Олег Рой

Фамильные ценности, или Возврату не подлежит

Памяти моего сына Женечки

посвящается

© Резепкин О., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Не подлежат возврату или обмену…

…Изделия из драгоценных металлов, с драгоценными камнями, из драгоценных металлов со вставками из полудрагоценных и синтетических камней, ограненные драгоценные камни.

(Перечень утвержден Постановлением Правительства Российской Федерации от 19.01.1998 № 55 (ред. от 27.01.2009))

– Скоро все будет в шоколаде! – Лана гибко потянулась всем своим соблазнительно пышным телом, вздохнула мечтательно, скосила глаза – фу. Темное дерево старинного гардероба ни черта не отражало! Так, смутные тени какие-то. Вот сколько раз упрашивала хотя бы в спальне нормальную мебель поставить – да хоть бы итальянскую! Чтобы зеркала, а вокруг белое и золотое, как у каких-нибудь французских королей, Людовиков, что ли, все блестит, сверкает, искрится – красота! Не то что эта рухлядь унылая, как будто со свалки приволокли, ей-богу! Типа антиквариат! Раз антиквариат, ему место в музее, среди таких же унылых экспонатов – скукотень! А придурок ни в какую! Сам такой же нудный, как этот гардероб! То ли дело – Дэн! Как глянет – прямо фейерверк внутри зажигается! И бабочки, бабочки, бабочки порхают! А красавец какой! Ну, прямо как на журнальных картинках, честное слово!

Господи, какое счастье ей подвалило! А будет еще лучше, будет вообще все сказочно прекрасно! Это же совершенно ясно. Не то что эти туманные тени в глубине темного дерева. Наверное, все-таки не стоило дома свидания устраивать, мало ли что, середина дня… Ай, ладно! Придурок уверен, что купил Лану со всеми потрохами, что она на него только что не молится. Уж так уверен, так уверен – где ему о чем-то догадаться! И в голову не придет!

Дэн лениво закинул руку за голову, и от его движения шелковая простыня стремительно поехала куда-то вниз, на пол, открывая смуглую гладкую кожу, длинные мышцы, поджарый живот, и сыто, как опустошивший миску сливок кот, прищурился:

– Ты уверена?

Еще бы! Уж Лана лично потрудилась над тем, чтобы все вышло как нужно. Если хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо, сделай это сама.

Света ощущала триумф, который хотелось отпраздновать. Именно поэтому она и позвала Дэна прямо сюда, в свое гнездышко. Так хотелось рассказать Дэнчику о том, что дело с браслетом улажено и теперь все в шоколаде, или даже лучше – в бриллиантах… Но язычок все-таки прикусила. Ну как бы прикусила. Она, конечно, ничего бы от Дэна не скрыла. Но пока нельзя. Не потому, что не доверяет – ни в коем случае! Вы с ума, что ли, сошли, кому и верить-то, если не ему? Такая любовь раз в жизни случается, и то не у всех, только в кино показывают. Вон сколько раз он говорил, что хорошо бы свалить куда-нибудь подальше от всех насущных проблем – куда-нибудь в тихий уголок возле теплого моря. И Лана будет выходить из ласковых волн, озаренных лунным серебром, как богиня – нагая и прекрасная! Ну красиво же, действительно как в кино!

Но лучше пока ничего не говорить, чтоб не сглазить. А главное – Лана сейчас кто? Ну красивая, круче всякой телезвезды, ну любит Дэн ее – так что дух захватывает. Но…

Она нырнула в шелковое озеро постели, прижалась к длинному, гладкому, обжигающе прохладному телу… Богиня, надо же!

Но этого же мало!

Вот если все сложится, она ж прям реальная богиня будет! Ну или волшебница, например. Что-то в этом роде. Все очень просто, надо только немного подождать, потерпеть. В кино перед влюбленными всегда возникают какие-то ужасные препятствия – иначе какая ж это особенная любовь? А потом они вдвоем на палубе роскошной яхты пьют шампанское, и он тихо-тихо шепчет: «Ты – мое чудо, без тебя ничего этого бы не было, ты подарила мне целый мир!» А яхта плывет…

Может быть, она тогда и имя сменит? Или не стоит? Имя она себе придумала очень даже ничего. Лана. Почти как Лорен или Ванда. Да и без почти. А уж по сравнению с той слащаво-пошлой банальностью, которой ее наградила оставшаяся где-то в далеком прошлом мамуля, так и вообще. Тем более она же будет не просто Лана, – она искоса взглянула на смуглый профиль на фоне подушки, – а Лана Май… Да, достаточно. Переезжая в цивилизованные страны, многие же «обрубают» свои фамилии. И Дэн наверняка так сделает. И будет она… Лана Май. Мр-р. Очень красиво.

Лана повернулась, чтобы разглядеть висящие над резным навершием гардероба часы – не пора ли им собираться – и не закончила движения…

Горло перехватило так, что нельзя было больше сделать ни одного вдоха. Или это сам воздух вдруг стал непригодным для дыхания? Стал холодным, колючим, как ледяная крошка, которая остается после прогрохотавшего по замерзшей луже грузовика. Острые осколки весело искрятся, переливаются, сверкают ярким, режущим, бриллиантовым блеском – но дышать ими нельзя, они царапают горло, впиваются, застревают, их не протолкнуть дальше, туда, где обезумевшие, горящие легкие кричат в ужасе: воздуха! Воздуха! Только бы вдохнуть…

Глава 1

Память сердца

Прошлое живо, пока

Не умер последний из тех,

В чьей памяти живо оно.

Вергилий

Снег не падал – парил в стеклянном заоконном пространстве. Небо за ним клубилось бледно-оранжевое, розоватое, персиковое.

Как будто не дымный мрачноватый мегаполис внизу, а сказочный замок.

Она чуть прихмурилась, вглядываясь в серебряные снежные искры. Да, правильно. Серебряные. Серебряная звездчатая сетка-паутинка на розовом родоните. Впрочем, нет, родонит грубоват. И не орлец. И чароит не подойдет. Быть может, лунный камень – адуляр? Тоже нет, слишком «холодный», почти голубой. Вот розовый опал, пожалуй, будет хорош или розовый гранат – родолит. И среди сердоликов наверняка нужный оттенок найдется. Серьги? Ожерелье? Брошь? Да, брошь – хорошо. И браслет. И, может быть, диадема. Никакой симметрии, разумеется. Для ВИП-варианта можно в серебряную паутинку еще мелких-мелких бриллиантиков добавить, буквально бриллиантовой крошки.

Она словно видела перед собой текучие зыбкие линии и цвета будущих драгоценностей. Можно не зарисовывать. Она не забудет.

Кто сказал, что старость – это склероз? И тем более, кто сказал, что семьдесят с хвостиком – это старость? Смешные люди.

Ну да, разумеется, в семьдесят все не так легко, как в двадцать.

Все гораздо легче. Вот ведь штука какая.

И – нет, пожалуй, бриллиантовая крошка окажется лишней. Перебор. Чересчур резко, почти вульгарно. А если кто-то из «особо важных» решит, что сердолики в серебре – слишком дешево… ну и леший с ними!

День ото дня она все яснее понимала справедливость дедовского завета: не дороговизной самоцветов определяется истинная ценность произведения ювелирного искусства. Одно из самых красивых яиц Фаберже – «Ландыши», эмаль и жемчуг – без увенчивающей его бриллиантово-рубиновой короны выглядело бы куда изящнее и пронзительнее.

Как вот этот абажур, семейная реликвия. Бронзовый, чеканный, но такой кружевной, такой ажурный, словно плетеный или хотя бы кованый. Но ковкая бронза – это уже что-то из древней истории, сегодня бронзу не куют. Да и сто лет назад тоже… Сердолики в окошечках прихотливого, потемневшего от времени узора взблескивали веселыми разноцветными огоньками – должно быть, сто лет назад, когда лампа под абажуром была керосиновой, они переливались не так ярко. Простенькие ведь камушки, а какая красота! Как елочная гирлянда среди черных октябрьских ветвей. Серебро было бы ажурнее и светлее, но… Будь абажур серебряным, он, пожалуй, не казался бы столь красивым. Да и вряд ли серебряный абажур дожил бы до сегодня. Три революции, две войны, ну и прочие жизненные повороты. Да что там – абажур, уму непостижимо, как дом-то удалось отстоять.

Ничего, подмигнул огоньками абажур, вы справились. И ты – справилась. И дальше справишься, чего бояться?

Кэт, так же хитро подмигивая, называет ее Королевой Самоцветов. Хотя какая она королева? Вот разве что царевна…

Счастливая Царевна – так она, всегда любившая не только игру камней, но и игру слов, переводила свое имя. Царевна – потому что Васильевна. Василий – обрусевшее греческое «басилевс» – в переводе означает «царь». Ну а Васильевна получается Царевна, правильно? И если кто-то там думает, что царевна – это непременно что-то такое юное, пусть себе думает. Царевна – она и в семьдесят царевна. Тем более что… ну какая, ей-богу, разница, какие там цифры в паспорте нарисованы? Внутри-то, в душе, так и бурлят… ну не семнадцать, конечно, а… пожалуй, двадцать семь, двадцать восемь. Приблизительно. Когда уже не тычешься в жизнь полуслепым кутенком, а – понимаешь. Понимаешь все, что видишь. И – радуешься, радуешься этому всему. Каждому дню, каждому часу, каждому мгновению. Это и есть счастье.

Да, она счастливая.

Счастливая – потому что Аркадия. А что? Очень может быть. В конце концов, древнегреческая Аркадия на протяжении десятков веков служила символом некоего пасторального, идиллического покоя и безмятежного счастья. Вряд ли реальная пелопонесская провинция и впрямь была таким уж райским уголком, но символ-то существует! Если уж проживание в Аркадии считалось гарантией счастливой жизни, то и имя должно ведь что-то такое приносить, правда?

Ну да, очень может быть наоборот, и она все это себе придумала, ну и что? Ей нравилось так думать – и о своем имени, и о себе.

Счастливая Царевна.

Аркадия Васильевна.

Аркадия Вторая, если уж совсем точно.

Вторая – это же не обязательно хуже, чем первая. Кто, кроме историков, помнит русскую императрицу Екатерину Первую? Подумаешь, жена Петра Первого! Мелочь, в общем. А вот Екатерина Вторая – это да, это фигура. Просто за здорово живешь прозвание Великая никому не дают. А ведь – вторая.

Она привычно погладила браслет, как всегда, подивившись безукоризненному изяществу его линий и отметив: это он приносит счастье, не только имя.

Браслет и, быть может, еще дом.

Аркадия Васильевна нахмурилась, прислушиваясь: ходит, что ли, кто-то наверху? Татьяна? Впрочем, Татьяну, даже когда ее радикулит терзает, или когда Миша заезжает мать навестить, отсюда не услышишь. Перекрытия тут, говорил прораб ремонтников, ого-го какие, до второго пришествия простоят. Ну и звукоизоляция – тоже.

Показалось. Или, как говорят дети, оно само.

Аркадия Васильевна улыбнулась.

Может, и само. Дом был старый и иногда вздыхал. Не от плохого самочувствия, ни в коем случае, здоровью особнячка могли позавидовать многие новостройки, – скорее, просто от воспоминаний. Она тоже вздохнула – глубоко, длинно, сладко. Потянулась, сильно прогнув спину. Усмехнулась, покачала головой, вспоминая квохтанье врача, которого по-свойски – все-таки сын старинной подруги, практически на глазах вырос – называла Вадиком. Аркадию Васильевну ужасно веселили его ахи и охи:

– Голубушка моя, ведь возраст же! Нужно себя поберечь, не напрягаться, режим соблюдать, резких движений не допускать, гимнастику – только щадящую, а то далеко ли до беды.

Про щадящую гимнастику было особенно смешно. Кто бы говорил! Вадик в свои неполные сорок обладал уже изрядным брюшком и даже на второй этаж, к Татьяне, поднимался с придыханиями. Аркадия же в свои «за семьдесят» на третий, чердачный этаж, не сбив дыхания, взлетает, а на Вадиковы намеки – мол, недурно бы особнячок лифтом оборудовать, вы же, голубушка, вполне обеспечены, чтобы должный уровень комфорта себе создать – только головой качает да фыркает. Нет уж. Навидалась. Едва начнешь себя щадить, комфортом окружать и все такое – а попросту говоря, потакать собственной лени, – тут же в старуху дряблую и превратишься. А то и похуже. Вон как мать Вадика. Рыжая Ритка, которая во времена их общей молодости слыла одной из самых отвязных авантюристок, второй год лежит, разбитая инсультом, даже говорит с трудом. Все потому, что после пятидесяти рукой на себя махнула: подумаешь, дескать, двадцать лишних кило, ну тридцать, ну сорок, возраст же, что ж, и тортиком себя не побаловать? Вот и добаловалась. Аркадия Васильевна навещала бывшую подругу редко – очень уж тяжело чувствовать собственное бессилие, все кажется, что ты в чем-то виновата, может, была бы в увещеваниях понастойчивее, и трагедии такой не случилось бы. И сколько ни убеждай себя, что твоей вины тут нет – но помочь-то уже невозможно, тяжело ужасно.

Да хоть и без трагедий – ведь стыдоба, как на некоторых поглядишь. На большинство, если уж честно.

Старики. Настоящие старики.

Даже те, кто еще хорохорится…

Вон Коленька Горностаев, что давеча третий раз уже звонил, напоминал – мол, юбилей грядет, не забудь старого друга. Друга, как же! Даже смешно.

Ах, какой у них был роман! Весь московский бомонд, затаив дыхание, наблюдал за разворачивающимися вживую «мексиканскими страстями». Нынешние, кстати, мексиканские сериалы и прочие «мыльные оперы» в подметки их тогдашним безумствам не годятся. Толпы поклонниц после каждого спектакля забрасывали байронического красавца роскошными букетами, а он швырял цветы в директорскую ложу, откуда, по его протекции и настояниям, глядела на сцену она, Аркадия. Коленьке ужасно нравилось ее имя: моя Аркадия, твердил он, закатывая глаза и даже как бы слегка задыхаясь, точно на сцене очередное чувствительное объяснение разыгрывал, моя Аркадия, мое счастливое прибежище. Когда директорская ложа бывала занята каким-нибудь особо почетным гостем, Аркадию усаживали в первом ряду, и швыряние цветов к ногам прелестницы становилось еще более эффектным. Прелестница же принимала «вещественные знаки невещественных отношений» как должное, с поистине королевской невозмутимостью. Куда только, бывало, девалась та невозмутимость, когда они швыряли друг в друга посуду ресторана ВТО, а то и «Метрополя», скандаля так, что от яростных криков звенели хрустальные подвески дорогущих люстр, а бесстрастные, как английские лорды, официанты даже менялись в лице! Как страстно они мирились – уже не публично, а… да, как правило, вот прямо здесь, в этом особнячке, не всегда даже успевая добраться до спальни.

Друг, надо же такое сказать, усмехнулась саркастически Аркадия Васильевна.

Но вот старый – что да, то да, хоть и бодрится Коленька, и к массажистам ходит, и может быть даже, страшно подумать, к пластическим хирургам, и молоденьких инженю соблазняет, точно доказывает кому-то, что никакой он не старик, а совсем даже наоборот – брав и бодр. Смешно. Инженю-дебютантки и студенточки из его семинара уж точно не из-за этой мифической бравости пачками в его объятия готовы валиться, только дозволь. Мэтр! Мэтр-то он мэтр, но – увы. Ладно бы седина, многим она только значительности придает. Вон как шел Коленьке седой парик, надеваемый для роли Адуева в «Обыкновенной истории»! Но ведь что седина! Отяжелел Коленька, обрюзг, от углов рта недовольные складки повисли, как у пожилого спаниеля. И как бы ни старались виртуозы портновского мастерства, из-под их шедевров животик-то выпирает, уже не спрячешь.

Идти к Горностаеву на юбилей или ну его? Чтоб не расстраиваться, на руины былых героев глядя…

Лелик, которым ее Кэт вечно поддразнивает – вон, говорит, глянь, как ни ткнешься в телевизор, все он, не сегодня завтра вице-премьером станет. Пробросалась, подруга, сейчас была бы за ним, как за каменной стеной, как сыр в масле бы каталась. Ну-ну. Вице-премьером Лелик то ли станет, то ли нет, а вот бочонком сала стал уже давным-давно. Головкой сыра в масле, да-да-да. Он и в молодости-то Аркадии не нравился – мелкая тщеславная душонка, насквозь пропитанная амбициями, – хоть дьяволу продаться, а только бы залезть повыше. Он, кажется, и за Аркадией-то ухаживал не из-за каких-то там чувств, даже не из-за примитивной похоти (женщину ж не обманешь: не хотел он ее ни капельки, ни капелюшечки; он вообще ничего не хотел, кроме близости к власти), а из тяги к престижу: заполучить в любовницы эту независимую красотку было бы более чем лестно. Да и не только в любовницы, он и замуж ее звал, правда, не слишком настойчиво. Аркадия тогда ни на мгновение не задумалась: замуж?! Вот за «это»?!! Это даже и не смешно, это попросту мерзко… Хотя тогда Лелик выглядел более-менее пристойно. А уж теперь-то – фу, даже глядеть тошно.

Вот знаменитый адвокат Рудольф Михайлович до сих пор хорош, один из немногих, на кого и сегодня приятно посмотреть. А уж поговорить – и вовсе! Их роман когда-то начался именно с разговоров: о живописи итальянского Возрождения и юридических казусах в литературных произведениях, о сложностях перевода и техниках манипуляции массовым сознанием, о сплаве Востока и Запада в русском искусстве и философских школах античности. Обо всем. С ним было ужасно, ужасно интересно. И вовсе не из-за его известности. На адвокатскую – да и любую другую – славу Аркадии, по правде говоря, было наплевать. Рудольф Михайлович потом, когда их роман уже более-менее благополучно завершился, сделал себе имя в громком процессе Соколова – проворовавшегося директора Елисеевского гастронома. Спасти одиозного клиента адвокатам тогда не удалось, но рейтинг, как теперь это называют, участвовавших в деле адвокатов взлетел, разумеется, до небес.

Да, вздохнула Аркадия Васильевна, этот роман, в отличие от большинства прочих, имел все шансы завершиться маршем Мендельсона. Ох, мог бы. Если бы не специфически адвокатский цинизм пылкого влюбленного. Пылать-то Рудольф Михайлович вполне пылал, однако попутно – просто на всякий случай, нельзя же складывать все яйца в одну корзину – отвешивал авансы и Кэт.

Нет, Аркадия не обиделась – на что тут обижаться, каким уродился, таким и помрет, черного кобеля не отмоешь добела, что выросло, то выросло. Надо быть полной идиоткой, чтобы надеяться на «женится – переменится». Кем-кем, а уж идиоткой она не была никогда. Но перспективного, быть может, самого перспективного из всех, поклонника быстренько перевела «на скамью запасных». Откуда, если честно, назад, «в игру», никто не возвращается, постепенно переходя в разряд «старых друзей».

Кстати, улыбнулась она, дружба-то до сего дня сохранилась – и очень может быть, что это куда лучше, чем неслучившийся брак. Поженились бы, шлялся бы Рудольф налево, она бы страдала, потом и до развода с битьем горшков дошло бы наверняка. А сейчас они встречаются хотя и не слишком часто, но всегда с удовольствием. Он ей на жен своих жалуется – уже третья, кажется? или пятая? – на детей, теперь вот о внуках вздыхать начал:

– Старшая-то моя напрочь в компьютерное приложение превратилась. Знаешь, Арчи, – он до сих пор называл ее этим придуманным когда-то давным-давно именем, – я уж и ума не приложу, как ее от ящика этого оторвать. Не поверишь, целыми днями, как приклеенная, сидит, носа из дому почти не кажет. И ладно бы делом занималась, а то так, обезьяньи радости. Нет, я не против технического прогресса, сам пользуюсь: почта там, поиск всякого нужного, новости законодательства и всего прочего, работа такая, надо руку на пульсе держать. Опять же электронные архивы куда удобнее бумажных: и места не занимают, и систематизировать одно удовольствие, и не чихаешь от них. Но Сонька-то никаким таким делом не занимается, только время убивает – типа с друзьями переписывается. Фоточками котиков меряются – у кого больше плюсиков соберет. Назвать это перепиской – все равно что вазу с гипсовыми яблоками на стол поставить, кушайте, гости дорогие! Родители даже психолога вызывали, а толку? Нет бы взяли ее да в поход какой-нибудь отправили, чтоб реальной жизни понюхала, или по Европам бы прокатили… Да хоть бы и силой! Но нет, они ж заняты ужасно… Ей-богу, лучше бы она по дискотекам, или как там они сегодня называются, бегала. Там, конечно, тоже не подарок, наркота в каждом клубном туалете, мне ли, модному адвокату, не знать?.. Но наркота – все же не обязательный элемент, а потенциальный риск. А так – какая-никакая живая жизнь. Помнишь, как мы…

Аркадия печально улыбнулась, вспомнив не «как мы», а собственного внука. Балька вон тоже часами в своем компьютере висит. То говорит – материалы учебные ищет, как с университета приноровился, так и теперь, в аспирантуре, теми же методами пользуется, то – вроде бы даже и подрабатывает. Ну может быть, может быть. И как приклеенный у монитора все же не сидит, «в свет» вылезает. Хотя как-то все по развлекушечкам. Да, пора, пора его в… как это Рудольф сказал? Пора Бальку в «живую жизнь» возвращать. Фамильное достояние должно попасть в надежные руки. Дверь пещеры Али-Бабы не всякому открыть можно, ох, не всякому. Даже если он внук родной.

Так что да, хорошо, наверное, что Рудольф Михайлович так и не превратился из любовника в мужа. Зато у Аркадии Васильевны есть хороший – надежный, что удивительно при его любовном легкомыслии – друг.

Забавно все-таки, что они с Кэт ни разу не поссорились из-за поклонников. Делить – делили, передавать друг дружке – передавали, иногда и вовсе, запав вдруг на одного и того же, мирно договаривались: ладно, этого бери себе, тебе он больше подойдет. Как будто о платьях речь шла, честное слово!

Так идти к Горностаеву на юбилей или… С Коленькой и впрямь давненько не виделись, но на подобном торжестве с виновником особо-то не пообщаешься. А значит, придется толкаться в наизусть знакомой тусовке, разглядывать наряды и драгоценности, перебрасываться фразами разной степени вежливости. Толстая Вика, супруга кого-то из «культурных руководителей», будет шипеть сквозь зубы: хорошо тебе, ты вон какая стройная, повезло с генетикой, ни килограмма с возрастом не прибавила, а другим никакие диеты не помогают, пухнет тело, как на дрожжах, и все тут, вон, говорят, от плавания хорошо худеют, так вранье все, если уж от природы заложено, то в бассейне хоть утопись, а вес не согнать.

Диеты ей, видите ли, не помогают. Видала Аркадия, как она пирожные трескает – а после глазки кругленькие, удивленные: я даже чай, говорит, без сахара пью, и все равно толстею, ужас!

Правда, в бассейн Аркадия Васильевна отродясь не ходила. И сейчас не станет. Не любила она бассейны. Не любила, как нынче модно говорить, от слова совсем. На курортах – будь то «бюджетная» Анталья или «элитные» Мальдивы с персональным бассейном (почему-то всегда в форме стоматологического лотка, вроде изогнутой для изящества фасолины) при персональном (ВИП! а как же!) коттедже – купалась только в море. Где упрямая, настоящая, неожиданная – живая! – вода не гладит тебя бессильными ладошками, а властно заявляет свои на тебя права. То в плечо со всего маху толкнет, как расшалившийся щенок – размером со слона, – то с головой накроет, то покачает нежно, успокаивая, убаюкивая, расслабляя, то, внезапно расшалившись, окатит обильными брызгами. Отплевываешься от горькой соленой влаги – и хохочешь от восторга.

Может, слетать на недельку в какое-нибудь Гоа? Где температура и воды, и воздуха круглый год плюс двадцать восемь. Или на Гавайи, к примеру? Вот прямо отложить все намеченное – и слетать, а? Похулиганить. Поучиться стоять на верткой доске, которую качает на своей тяжелой спине самый большой на Земле океан?

Вот только откладывать намеченное – дурная примета. Пути не будет. Так что вот прямо сейчас слетать к соленой воде не выйдет. И почему это около Москвы нет никакого океана? Или хотя бы моря. Только бассейны с их искусственными течениями и мармеладной водой. Ровно в мертвом корыте плещешься. Хотя многим вроде нравится. А у нее вот такой каприз: что бы там ни говорили о пользе бассейнов для поддержания пресловутой формы, не любит она их. Не лю-бит. И никогда не любила.

Зато пешком всегда ходила много. И спортзалом не пренебрегала. И в особнячке, когда ремонт делала, что-то вроде того оборудовала: шведская стенка, три-четыре тренажера, зеркало во всю стену с балетным станком. Ну и сауна рядом, и душ – циркулярный, жестокий, из трех стен сверху донизу струи лупят. Очень, знаете ли, тонизирует.

Так что в чем-то Вика права: ни килограмма Аркадия Васильевна с возрастом не прибавила. Да и не в килограммах самих по себе дело – в подвижности. Ее же до сих пор со спины «девушкой» окликают: подтянутая, стройная, шаг легкий, летящий. Ну, с лицом и шеей, конечно, не так все лучезарно. Когда-то, помнится, о подобном несоответствии говорили: сзади лицей, спереди музей. Впрочем, ей-то самой до «музея» еще далеко. Физические нагрузки в комплекте с контрастным душем очень, знаете ли, неплохо «консервируют». Вбухивать безумные деньги в косметологов, как любимая подруга Кэт, Аркадии всегда казалось… не совсем уместным, что ли. Ухоженность – это да, но чтобы без фанатизма. В конце концов, в их возрасте уже не губками пухленькими да щечками гладенькими внимание привлекают, а обаянием. Оно у Аркадии, может, и не такое сногсшибательно блескучее, как у Кэт, которая вся – фейерверк, растворенный в бокале шампанского, – но вполне, вполне. Очень даже обаятельное обаяние. Толпы поклонников, может, и нету, но двое-трое всегда наготове. И не какие-нибудь замухрышки или, паче чаяния, альфонсы малолетние.

Ох, надо бы все-таки Кэт как-то образумить. Этот ее, как она называет, «малыш» – не дело это, ох, не дело. Ведь почти что во внуки ей годится. И с места ее не сдвинешь – любовь, говорит, вот и весь сказ!

Когда Кэт называли легкомысленной, она только посмеивалась довольно: ну я же графиня Бобринская, еще бы не быть легкомысленной – при такой-то родословной! Действительно.

Первый-то из графов Бобринских вообще был, как известно, плодом того, что называется «преступной страстью». Впрочем, у венценосных особ «преступных» страстей не бывает – только неофициальные. Да и Екатерина Вторая при всей своей, так сказать, любвеобильности была дамой абсолютно прагматичной. Амурничала вроде бы напропалую, однако ж последствия сего лишь однажды случились, видать, не стала матушка-государыня императрица избавляться, пожалела. Все-таки Григорий Орлов, папочка незаконного отпрыска, был орел не только по фамилии и уж тем более не только в альковных игрищах. «Последствия» назвали Алексеем Григорьевичем, одарили графским титулом и соответствующим имением.

Кэт утверждала, что унаследовала любвеобильность и веселый нрав от самой Екатерины и даже как будто гордилась своим легкомыслием.

* * *

– Ну, ты тоже, знаешь, не верх благоразумия. – Кэт смешно наморщила все еще очаровательный носик и махнула узкой ладошкой, подзывая официанта – мол, еще кофе, пожалуйста. – Эта твоя затея – авантюра чистой воды. Браслет-то не жалко? Я думала, он для тебя как часть тебя самой. Амулет. Талисман. Оберег. Как можно от собственного оберега отказаться?

Ресторанчик этот Аркадия обнаружила лет восемь, а то и десять назад – в начале двухтысячных. Ювелирный магазин «Аркадия Привалова» (почти на Тверской! хотя чего это стоило, вспомнить страшно), пройдя через все положенные трудности становления, уже заработал репутацию, доход стал вполне стабильным, и можно было наконец приняться за реконструкцию изрядно обветшавшего особнячка. Хотелось и безукоризненного быта, и чтобы не испортить. Как говорила – почти не в шутку – сама Аркадия: чтоб домовой, обидевшись на перемены, не сбежал. Но дело было, конечно, не только в домовом. Страшно было утратить привычную атмосферу семейного особняка, превратить его в безукоризненно комфортный и абсолютно безликий новодел. Но вроде все получилось.

С инженерно-технической точки зрения самой сложной частью неожиданно оказался водопровод. Отчаивалась она. Отчаивались мастера. Отчаивались – и вновь принимались за превращение древней, почти заросшей паутины труб в… ну, в водопровод, собственно. И когда наконец во всех кухнях и ванных особнячка заработали раковины, смесители, душевые кабины – это было как начало какой-то новой жизни. Вода стала хрустально-прозрачная, голубоватая, как в Женевском озере, словно бы даже сладкая. Аркадия Васильевна и джакузи в свою личную ванную поставила! По настоянию Кэт, которая всегда обожала всевозможные эдакие штучки. Джакузи – это было, разумеется, очень приятно, спору нет. Но все-таки главным сокровищем стала роскошнейшая, с миллионом сверкающих ручек и рычажков, похожая на космический корабль душевая кабина! Аркадия стояла под колючими струйками, ощущая стареющей кожей каждую из них – и это было такое острое, такое юное, телесное счастье, что все остальное выглядело смешными, незначащими пустяками. Какая старость, о чем вы, когда можно хоть по десять раз на дню принимать такой душ!

Симпатичный, как елочная игрушка, итальянский ресторанчик в десяти минутах ходьбы от особнячка оказался тогда, во время ремонтных «катаклизмов», очень кстати. Столкнувшись с очередной «неразрешимой дилеммой», Аркадия вызванивала Кэт, и они часами сидели над вкуснейшим капучино, обсуждая, в какую сторону двигать ремонт дальше. Место было не проходное, посетителей не толпы, сидеть было уютно и спокойно. Аркадия Васильевна опасалась, что ресторанчик, затерянный в паутине тихих переулков дальнего Замоскворечья, долго не протянет. Но нет, не разорился, даже разросся немного – теперь летом можно было посидеть в спрятанном за основным залом «итальянском дворике». Заплетающий решетчатую стену плющ лениво шевелил резными листьями. На плиточном полу играли в догонялки шустрые солнечные зайчики. Пахло нагретым камнем и даже, кажется, морем. Впрочем, почему «кажется»? Может, и в самом деле морем. Есть же, наверное, какие-нибудь специальные ароматизаторы? С морской солью, например, с экстрактами водорослей и всяким таким, что сплетается в сложный, но абсолютно узнаваемый «морской» аромат.

В основном – «зимнем» – зале пахло хвоей, лимоном, полиролью, свечным воском и, разумеется, кофе.

Аркадия Васильевна сделала крошечный глоток, погладила браслет одним пальцем:

– А знаешь? Не жалко. Да и оберег это не мой, строго говоря.

– Но ты же всегда говорила… – Кэт недоуменно прихмурила идеальные брови. – Фамильный, дескать, талисман…

– И сейчас то же скажу. Фамильный. Не мой персональный, понимаешь? Твою-то семейку без всяких амулетов прямо ангелы-хранители берегут, может, сама Екатерина Великая за вами с небес присматривает. Ну а мы, Приваловы, люди земные, вот и оберег у нас вполне материальный. Да ему сто лет всего. Мое дело – чтоб этими ста годами его работа не исчерпалась, чтобы род не пресекся.

Насчет ангелов-хранителей Аркадия Васильевна подметила точно. Фамилию Бобринских – ну, по крайней мере, ту ее ветвь, на которой расцвела в итоге Кэт – почти не затронули никакие исторические катаклизмы, на которые так богат был ХХ век. Ее бабушке, выходившей замуж в его начале, ужасно не нравилось имение мужа. И тот, готовый ради обожаемой супруги хоть луну с неба достать, не то что усадьбу, какую пожелается, устроить, моментально кинулся исполнять каприз своей, как он говорил, повелительницы. Имение благополучно продалось, а пока подыскивали подходящее, молодые путешествовали по Европе. Ну как – путешествовали, больше развлекались. Настроение несколько подпортила начавшаяся вдруг Первая мировая война, но война – она ведь где-то там, далеко, правда? В Швейцарии тихо, да и легкомысленный Париж ни о чем таком ужасном, в общем, не вспоминал. В начале семнадцатого года до молодых супругов стали доходить слухи о каких-то волнениях в России. Чуть ли не революция, ужас какой, право слово. Мало им было пятого года! Покупку имения решили отложить до более спокойных времен, капиталы на всякий случай перевели в Швейцарию. Так что, когда после Февральской революции грянула Октябрьская, дела молодой семьи были куда лучше, чем у подавляющей части русского дворянства. А уж когда у по-прежнему страстно влюбленных супругов родилась маленькая Софи, все стало и вовсе прекрасно. Какая война, какая революция, что вы! У нас все замечательно, а если у кого-то не очень, то… ну, знаете, очень жаль, конечно, но мы-то тут при чем?

Софи выросла прелестной и своенравной до упрямства: стриглась коротко, романтическим платьям предпочитала уже и не слишком порицаемые мужские костюмы, боролась за права всевозможных угнетенных, всячески приветствовала женское равноправие и замужество называла пережитком.

Но…

Князь Алексей Воротынский, встреченный не то на автомобильных гонках, не то в богемном кафе, был так хорош, так хорош – закончил Сорбонну, стажировался у самого Нильса Бора (что, впрочем, юную графиню Бобринскую не слишком интересовало) и совсем-совсем не возражал против равноправия, представляете? И Софи не устояла. Даже возражения против формального замужества моментально куда-то улетучились. В мэрии регистрируемся? Да, дорогой. Венчаться? С радостью, ненаглядный! Единственное, на чем Софи настаивала – сохранить фамилию. Воротынский – это, разумеется, звучит. Но она-то – Бобринская, это вам не жираф чихнул! В чем проблема, нежно улыбнулся влюбленный князь, будешь Воротынская-Бобринская. Хочешь – графиней зовись, хочешь – княгиней, как тебе больше нравится. А дети, не унималась Софи, вдруг дети? В чем вопрос, дорогая, продолжал безмятежно улыбаться князь, и дети тоже будут Бобринские-Воротынские, чай, не девятнадцатый век на дворе, высочайшего соизволения Его Императорского Величества для удвоения фамилии не требуется.

Но безмятежность безмятежностью, а Европу плотно накрывала коричневая фашистская чума, и через пару лет после свадьбы, в самом конце тридцатых годов свежеиспеченная графиня-княгиня заявила, что ей тут душно. И вообще старушка-Европа – это ужас как скучно, все насквозь плесенью пропахло, а вот в Советской России – размах, простор и новые горизонты. И березки! Берез вообще-то и возле Парижа хватало, но разве могут хлипкие французские, ну или швейцарские березки сравниться с русскими? Русские даже шелестят музыкальнее, вот. И вообще. Известно же, что даже Среднерусская возвышенность – самая возвышенная из всех возвышенностей.

«Хочу домой», – заявила упрямая Софи.

И они вернулись.

Пусть год был не тридцать седьмой, а сороковой, велика ли разница? По всей исторической логике, аристократическим, аж с двумя титулами на семью, супругам полагалось сгинуть если не в лубянских подвалах, то как минимум в недрах ГУЛАГа.

Но историческая логика не всесильна. Трудно сказать, что их спасло. Обширные ли связи Алексея Воротынского среди советского дипкорпуса помогли, начавшая ли уже складываться его научная репутация, ведь авторитет Нильса Бора в СССР был более чем велик, и не только как ученого, но и как антифашиста, или уж и впрямь фамилию Бобринских оберегала «с той стороны жизни» сама Екатерина Великая – но супругов не коснулась даже тень неизбежных, казалось бы, репрессий. Даже грянувшая вскоре Великая Отечественная не принесла им по-настоящему серьезных тягот и лишений.

Князь, о титуле которого, разумеется, забыли, которого не взяли ни в армию, ни даже в ополчение, преподавал на физфаке. Софи переводила какую-то бесконечную, довольно бессмысленную, на ее взгляд, документацию, не то научную, не то техническую, смеялась над убогостью быта и помогала ближайшему госпиталю. Работала самоотверженно, презрительно дергая плечиком и на усталость, и на нехватку привычного комфорта – только плакала тихонько от жалости к искалеченным «солдатикам». Тайком, чтоб не расстраивать несчастных еще больше.

Кэт родилась в сорок пятом. Счастливые родители надышаться на свою кровиночку не могли. Баловали ее, названную, разумеется, в честь великой прапра… прабабки, и баловали, как царевну. Ну как – баловали? Больше вниманием – никаких «отстань, не до тебя» маленькая Катя никогда не слышала. Два иностранных языка с колыбели – нянька Глаша говорила с малышкой по-русски, папа по-английски, мама по-французски. Танцы – непременно, для правильной осанки, рояль – как же без этого, нельзя же «царевне» не музицировать. Ну и прочее в том же духе – noblesse oblige, положение обязывает. Не в поле обсевок – Воротынская-Бобринская. Впрочем, задирать нос перед теми, кому судьба отсыпала не так щедро, не дозволялось. Да Катюше это и в голову бы не пришло, с колыбели усвоила: кичиться тем, что ты в чем-то выше других – в образованности, внешности, достатке, тем более в социальном статусе – фи, неприлично, недостойно, попросту стыдно. У тебя новое платье, а у соседского Петьки, мама которого приходит помогать Глаше со стиркой, дыра на штанах? Возьми иголку с ниткой и помоги зашить. Не получается – учись.

Шить, кстати, Кэт любила куда больше, чем танцы или даже пирожные, которые мама иногда приносила из какого-то скучного министерства, где служила архивным переводчиком. На круглом столе являлся пузатый чайник с чуть сбитым носиком («А ведь в Париже из севрского фарфора не так вкусно было, правда, Сонюшка?» – пошучивал папа), два коричневых эклера гордо лежали на тарелочке и пахли чем-то сладким и немного цветочным. Мама говорила, что это называется «ваниль». Оба эклера разрезали пополам, каждому – маме, папе, Кэт и Глаше – доставалось по половинке.

После завершения торжества Софи устраивалась в уголке дивана и командовала дочери: «Ну показывай, что напридумывала!» Кэт разрисовывала платьями для кукол все тетрадки. Мама внимательно разглядывала, качала головой: нет, невозможно, для такого платья и материалов-то не бывает, а вот это – очень может быть, только длину юбки ты не угадала, видишь, две половины как будто разваливаются? Одобренные эскизы превращались в настоящие наряды. Старые платья, блузки и даже папины пиджаки отдавались Кэт «на тряпочные фантазии». А что, усмехалась Софи, в девочке бьется явственная модельерская жилка, может, и толк выйдет, в конце концов половина парижских модных домов руками наших эмигранток созданы. Правда, вряд ли это нужно здесь и сейчас, но если подумать…

Абсолютный расцвет Катюшиных «фантазий» случился после Всемирного фестиваля молодежи и студентов, когда Москву заполнили толпы улыбающихся, хохочущих, шумных, дружелюбных парней и девчонок в странных, нередко как будто сошедших со страниц этнографической энциклопедии костюмах. Двенадцатилетняя Кэт жадно вслушивалась в их веселую болтовню, всматривалась, рисовала, изобретала новые кукольные платья, которые становились все более экзотическими…

А потом вдруг – как отрезало. Кэт вспоминала тысячи ярких – и таких разных! – нарядов, и собственные «придумки» казались ей… не то чтобы скучными, но какими-то необязательными. Ну сочинит она еще сто, двести, тысячу платьев – это же капля в море. Быть каплей в море не хотелось. Кэт пошила еще немножко – по инерции – и бросила. В жизни сразу образовалась какая-то пустота, как будто не хватало чего-то. Ни учебы, ни книжек, ни музыки для заполнения пустоты не хватало.

Но тут запустили спутник. Даже не так – запустили Спутник. Туда, в космос, с ума сойти! Кэт немножко и «сошла». А голова у нее, при всем кажущемся легкомыслии, была светлая. Если полетел спутник, сосредоточенно прихмурясь, рассуждала девочка, значит, и люди полетят? Разницы-то ведь никакой, правда? Только сложнее. А если люди, значит… значит… значит, и я могу?

Софи после фестиваля как-то внезапно бросила надоевшую переводческую «лямку» и устроилась в ателье. Такое, очень закрытое, для «партийных элит». Начав простой швеей, она как-то очень быстро доросла до одного из ведущих модельеров. Не столько из-за того, что недалеким в основном женушкам номенклатурных работников было лестно обшиваться у «княгини», сколько благодаря ее «парижскому» вкусу. Время от времени Софи обсуждала с дочерью очередной эскиз: «Как на твой взгляд, тут вот так или эдак лучше пустить?» Кэт отвечала не задумываясь и утыкалась в очередную книжку. В космос-то ведь не кого попало будут брать, надо хотя бы оценки, что ли, приличные. Правда, математика с физикой Кэт не давались, но она особенно не расстраивалась: ну не обязательно же понимать все эти зубодробительные формулы, чтобы «туда» полететь? И учебники очень быстро сменились фантастикой. Сперва – Беляев с Ефремовым, потом отец начал приносить «американцев», радуясь, что дочь улучшает английский.

Полет Гагарина стал для Кэт очередным разочарованием. Ну, то есть она радовалась, конечно, как и все вокруг, но лететь «туда» самой как-то внезапно расхотелось: зачем, если уже летают? Лучше уж, в самом деле, кино посмотреть, погулять или хоть книжку почитать – да мало ли в жизни веселья. Над кем-то из поклонников подшутить, в конце-то концов. Поклонников вокруг жизнерадостной, остроумной и очень, очень симпатичной Кэт крутилось изрядно. Что в школе, что в МГИМО, куда она поступила как-то очень легко – сработали и родительские связи, и практически «родные» английский с французским, да еще после Московского фестиваля испанский немножко поучила, романтики ради.

Среди однокурсников выделялся неулыбчивый худощавый красавец – сын легендарного советского военачальника. «Чьих-то» детей в самом престижном вузе страны, разумеется, хватало, но девчонки косились на «сына», обмирая от восторга, словно бы рядом сидел не обычный, в сущности, парень, а сам его знаменитый отец.

На втором курсе Кэт, увлекшись романтическим ореолом, выскочила за «сына» замуж. Но мрачноватый красавец при ближайшем рассмотрении оказался живым воплощением поговорки «на детях гениев природа отдыхает». На маршальском отпрыске она «отдохнула» от всей души, с юморком, переходящим в сарказм. Внешне отсыпала парню щедро: взглянешь – герой, практически Александр Македонский. А на деле – вялый, безвольный, скучный. Никакой. И не улыбался он не от погруженности в глубокие благородные мысли, его просто ничто не задевало – ни радость, ни печаль. Ничего. Пустышка. Только «обертка» красивая.

Протерпев «красивую обертку» года два, Кэт быстренько развелась, благо детей они с «отпрыском» не народили, быстренько доучилась, немножко поработала в МИДе – на какой-то мелкой должности вроде третьего помощника пятого секретаря – и быстренько вышла замуж за красавца-дипломата лет на двадцать себя старше. Не по какой-нибудь страстной любви, скорее по дружбе. С Кириллом Леонидовичем – Кэт называла его Кир, как знаменитого древнего царя, и говорила, что в ее жизни настал «кировский» период – было ужасно интересно. Не потому, что ухаживал красиво – хотя ничего более изящного и увлекательного и представить было нельзя – но вот интересно, и все тут. Дипломат он был не особо высокого ранга, но оно и к лучшему. Ну да, на сторонний взгляд, приятно жить при парижском или лондонском посольстве. А если в какой-нибудь Уганде? Год, два, десять лет. С ума сойдешь. Впрочем, за десять-то лет даже и Париж, и Лондон надоедят хуже Малаховки. Катин же муж занимал какую-то невысокую, но сложную должность и вечно ездил со всякими делегациями – то в Индонезию, то на Кубу, то в Италию, то в Японию. Ну и Кэт, которую моментально оформляли одним из официальных переводчиков, – с ним.

В начале семидесятых не стало ее родителей – обоих сразу. Алексей, у которого в последнее время начала часто побаливать голова, согласился лечь на обследование. Ничего, кроме слегка повышенного давления, так и не нашли, но за два дня до выписки он внезапно умер. И Софи, дежурившая по ночам в его палате, вместе с ним. К шести утра, когда санитарки принялись за утреннюю уборку, а медсестры загремели лотками и шкафами, готовясь к процедурам, тела уже остывали.

Мертвая Софи сидела у постели мужа, нежно держа его неподвижную руку: оба слегка улыбались, и – невероятно! – лица их были безмятежно счастливыми. Патологоанатом только руками разводил: да что вы, ни тромбов, ни, боже упаси, ядов каких – у обоих «просто остановилось сердце». Они жили долго и счастливо и умерли в один день – и так, знаете ли, бывает. Хотя и удивительно, да.

Еще удивительнее было то, что Кэт почти не горевала. Ну похороны, ну люди какие-то соболезнуют, ну кладбище – но к маме с папой это же не имеет никакого отношения! Они просто не здесь, а где-то, откуда письма не доходят – так мы и так в последние годы не переписывались. Ну, может, за руку я теперь их взять не смогу – но поговорить-то никто не мешает, надо только свет в комнате пригасить, и чтоб не заходил никто. Это же очень просто, даже странно, что никто не понимает.

Муж, однако, лелеял «осиротевшую» Кэт с удвоенной энергией. Как будто она была не взрослой женщиной, а удочеренной сироткой, в самом-то деле. А лет через пять и сам он скоропостижно скончался от инфаркта. Скоропостижно – не то слово. Вот только чайную чашку поставил, газетную страницу перевернул, принахмурился, глаза чуть расширились, словно в удивлении, – и обмяк в кресле.

Кэт осталась молодой прекрасной вдовой. Небедной, кстати, вдовой. Весьма небедной. Немногочисленные приятельницы люто ей завидовали – вот за что, за какие такие достоинства этой фифе все прямо в руки плывет? И ведь не за достоинства – просто так! Ведь свинство же это, граждане – некоторым все, а другим ничего! Три смерти самых близких почти подряд – это у нас теперь называется «все», да-да. Но тем, кто роняет слюни, облизываясь на чужое «благоденствие», такие мысли в голову не приходят.

Не завидовала, пожалуй, только Аркадия, с которой Кэт познакомилась где-то между двумя своими замужествами. Начавшаяся было дружба в «кировский» период почти сошла на нет, но, возвращаясь между дипломатическими поездками в Москву, Кэт звонила Аркадии непременно. Единственной, не поедавшей ее завистливыми взглядами. Вот чего, в самом деле, эти «светские» дамочки так злобятся? Кэт искренне не понимала. Чему завидовать-то? Не феей же она в воздушных замках обитает, вполне земная жизнь. Ну деньги, да, и что? Богатством Кэт и впрямь не слишком дорожила. Путешествовать чисто ради поглазеть на достопримечательности – фи, какая скука. Да и насмотрелась, признаться, за «кировский»-то период и прекрасных пейзажей, и достопримечательностей разной степени значимости. Наелась. Как и «вхожести» в какое-то там «высшее общество», кстати. Да и ей ли, Воротынской-Бобринской, стремиться к «высшему» обществу? Она и так оттуда, просто по праву рождения. Вот если бы нужно было «наверх» своих потомков проталкивать, может, она бы и засуетилась. Но детей у нее так и не было. В первом браке – уф, обошлось. А для Кирилла Леонидовича ребенком, пожалуй, была она сама.

Так что деньги и статус – это, конечно, прекрасно, усмехалась Кэт, но не будет, тоже не беда, уйду в портнихи или переводами прокормлюсь, очень интересно может выйти.

В портнихи она, впрочем, не ушла, хотя, овдовев, было дело, заскучала, почти затосковала от открывшейся вдруг неприкаянности. Но ненадолго.

Родительское наследство, благополучно дожидавшееся ее в подвалах швейцарских банков (вообще-то на счетах, разумеется, но «в подвалах швейцарских банков» звучало куда романтичнее), за десятилетия, в течение которых к нему никто не касался, изрядно выросло. И теперь Кэт была не просто обеспеченной, а богатой. Очень богатой. До Ротшильдов с Рокфеллерами далеко, но все же, все же.

Бог велел делиться, усмехнулась Кэт и, подключив кое-какие связи, накопившиеся за «дипломатические» годы, основала благотворительный фонд. Сперва слепым котенком тыкалась – непонятно было, с какой стороны за это браться – потом потихоньку, полегоньку дело пошло. Даже в «лихие девяностые», когда за полсотни тысяч долларов похищали, а то и убивали, Кэт никто не тронул. Не то потому, что фонд был все-таки швейцарский, и основные дела она предпочитала вести из Лозанны. Не то благодаря покровительству МИДа. Не то потому, что шубами и бриллиантами Кэт налево и направо не размахивала. А может, и впрямь императрица Екатерина берегла с того света свою «наследницу и продолжательницу», кто знает.

Аркадия Васильевна иногда поддразнивала подругу: мол, тщеславие тобой движет, не помощь нуждающимся тебя волнует, а собственные амбиции – ах, благотворительный фонд княжны Бобринской-Воротынской, все в восторге, оркестр играет туш, аплодисменты переходят в несмолкающие овации, ура! Кэт отбивалась: ну даже если так, что в том дурного? Почему не возродить славу хороших фамилий? Вон Толстой, один из многочисленных потомков Льва Николаевича, «Ясную Поляну» чуть не из руин поднимает. И Вяземские, и Головины, и Уваровы, и прочие, помельче, кусочки былых поместий выкупают и восстанавливают. А на мне сразу две фамилии, неужто так их и отпустить в полное забвение? Раз уж детей у меня не случилось, сделаю, что смогу.

Постепенно Кэт освоилась с новой деятельностью и увлеклась ей изрядно. Выделяла стипендии талантливым молодым художникам и музыкантам, помогала отысканным в разных глубинках одаренным детям и детским домам. Да не просто деньгами – просто деньги давать глупо, разворуют, и не потому, что люди такие плохие, а потому что бедность развращает куда сильнее богатства – помогала «со смыслом». Небольшому алтайскому детдому, наполовину кормившемуся с «приусадебного хозяйства», подарила трактор и грузовичок. В другом, под Смоленском, оборудовала такую спортивную площадку, что любому стадиону на зависть. Директриса, чуть не плача, рассказывала, что детишки не только болеть куда реже стали, но почему-то даже успеваемость резко повысилась. От упражнений на воздухе, что ли? Или просто от того, что делом стали заниматься, а не слоны слонять?

Самой Кэт слоны слонять было решительно некогда. Жить стало опять, как в «кировский» период, очень интересно, а работы обнаруживалось столько, что за три жизни не переделаешь. Встречаясь с Аркадией «за рюмкой кофе», Кэт смешно округляла глаза и шевелила тонкими пальцами: рук, дескать, не хватает на все. Правда, на косметологов, массажистов и прочих мастеров «индустрии красоты» она времени не жалела, как, впрочем, и на серьезные до суровости занятия фитнесом и йогой: если сама себя в медузу дряблую превращаешь, никакие косметологи и массажисты тебя наливным яблочком не сделают. Но даже романы, случавшиеся время от времени, Кэт проворачивала «в жанре спринта», недосуг, мол.

И вот теперь – нате вам, молодой любовник. Не то беда, что молодой, инструкторы на пляжах Ибицы и моложе случались, а то беда, что как-то очень уж надолго этот «малыш» при Кэт задержался. Бог знает, что за персонаж. Аркадия Васильевна хмыкнула. Тихонько, почти про себя, но Кэт, разумеется, услышала:

– У Екатерины тоже, знаешь, не все фавориты семи пядей во лбу были, вспомни Ланского, болван болваном, зато красавец редкостный. Так что мой малыш, который, кстати, совсем не тупица, можно сказать, вполне в семейной традиции.

– Да на что он тебе вообще сдался? – недоумевала Аркадия Васильевна. – Ну видный, да, вполне себе Брэд Питт или кто там нынче самый модный секс-символ? Ну и что?

– Цветы каждый день приносит, представляешь? – Кэт мечтательно закатила глаза.

Брови Аркадии Васильевны вскинулись вверх так стремительно, точно их кто-то дернул за специальные ниточки.

– Да уж… впечатляет… Ты впечатляешь, – пояснила она, скептически поджимая губы. – Можно подумать, ты серая мышка, которой в жизни никто никогда самой занюханной гвоздички не преподнес, Золушка-замарашка, всю жизнь просидевшая в самом темном и дальнем углу. Да цветов, которыми тебя осыпали – и, насколько мне известно, продолжают осыпать, не только ж «малыш» тебе букетики таскает, – этой флоры вполне достаточно, чтобы собственный цветочный магазин открыть.

– Ну… дарили… – Кэт пренебрежительно дернула худеньким плечиком. – Только мне все как-то, знаешь, мимо было. Нет, ну приятно, конечно, но как-то так… А как его с цветами увижу – и тепло сразу, и звезды вспыхивают, и я такая легкая-легкая… Как воздушный шарик… вот прямо так и улетела бы в небеса…

– Да он, подруга, не дури ли какой-то в букеты свои добавляет? – забеспокоилась Аркадия. В шутку, конечно, но все-таки. Воздушный шарик она, извольте радоваться. Надо же!

– Ага, – подмигнула Кэт, подхватывая шутку. – И вообще систематически меня всякими разными экстази опрыскивает, точно-точно. Что там – цветы! Он едва за руку меня берет, и я тут же таю, таю, таю… Я, знаешь, влюбилась, наверное… на старости лет… впервые в жизни. Впервые в жизни что-то такое почувствовала.

– Н-да? – все так же скептически уточнила Аркадия Васильевна. – А пляжные инструкторы на курортах? Не? Не было? Сон приснился? Или так, между делом?

– Ну… пляжные мальчики, – недовольно протянула Кэт. – Ну милые, но это ж чистая физиология, как в море искупаться. Для здоровья очень полезно. А сейчас… сейчас, представляешь, мне даже в койку не обязательно нырять, я и без того вся в непрерывном экстазе. Хотя в постели… – Кэт облизнулась.

– Сделай милость, избавь меня от сочных подробностей, – сухо перебила ее Аркадия. Впрочем, сердиться на Кэт было невозможно.

– Да ла-а-адно, – протянула та. – Подумаешь, какие строгости! Что уж мне, и влюбиться, что ли, теперь нельзя?.. Я влюблена! Влюблена! Влюблена, и что тут делать? – тихонько пропела она на мотив «Пять минут» из «Карнавальной ночи». – И вообще – ну что б мне не покуролесить на старости-то лет? Ведь не молокососа какого-нибудь семнадцатилетнего пригрела, малыш – он же только для меня «малыш», а вообще-то вполне взрослый господин, и мой фонд очень неплохо консультировал, и бизнесмен успешный.

Аркадия Васильевна скептически подняла бровь:

– И где бы этот успешный бизнесмен был без твоих денег?

– Да ой! Там же и был бы, не с моими, так еще с какими-нибудь. С полного нуля никто же не начинает. Ну вложилась я, и что? Клуб-то вполне доходный получился. Хотя, конечно, специфический. – Она, хмыкнув, покрутила головой. – Практически та самая «Голубая устрица». Из какого это фильма, не помнишь? Ну да ладно, не важно. Важно, что надо бы куда-то все это дело сворачивать, а то пронюхает кто – неприлично выйдет. Мне-то самой и наплевать бы, но репутации фонда это может изрядно навредить. Да малышу как-то все жалко эту «Голубую устрицу» бросить, вроде там не только доходы, но и связи немаленькие завязываются. Ну да это все временно. – Хитровато прищурясь, она махнула рукой.

– Ну да, жизнь вообще штука временная, – не особо вдумываясь, почти механически ответила Аркадия Васильевна. – Хотя, по-моему, стоило бы к «малышу» твоему повнимательнее приглядеться. Впрочем, тебе советы давать – только воздух колыхать. Да и удачи у тебя столько, что авось и в этот раз обойдется. Может, судьба вообще любит легкомысленных?

– Да ладно, – протянула Кэт, – уж кто бы пенял на легкомыслие! Эта твоя авантюра – даже не легкомыслие, это какая-то запредельно безумная лотерея. А если…

Аркадия Васильевна задумчиво покачала головой:

– Не думаю. Вспомни, как сказочные братья невест себе искали: куда стрела упадет, там и судьба твоя.

– Вот-вот! – Кэт энергично закивала головой. – Я, как о плане твоем услыхала, сразу про «Царевну-лягушку» вспомнила. Глупость же невероятная просто!

– А по-моему, наоборот – очень мудро там все устроено. Ну подумаешь, на танцульках девушку подцепить! Ну или на царском балу. – Аркадия Васильевна усмехнулась. – Все пляшут, улыбаются, приукрашены по самое не могу. Так что одна, другая, пятая – никакой разницы, в сущности. Вот и сходятся-расходятся по пять раз в год. А если ради избранницы семь пар башмаков железных стопчешь, тогда уж точно ценить станешь. Да, кстати, и кого там, в этой тусовке, подцепить можно? Таких же мотыльков? Светская жизнь, тьфу! Нормальные девушки – ну, те, с кем имеет смысл семью строить, а не в облаках плясать – эту самую светскую жизнь не жалуют. Блеск блеском, но под ним-то помойка. Да и Балька в этих клубах клубится не так чтоб с большим восторгом, просто ничего другого ему в голову не приходит. А если подсунуть это самое «другое»… Тем более, ты ж знаешь, Балька при всей своей пока еще бесхарактерности – такой романтичный, в сущности, мальчик. Для него всякие указки судьбы – самое оно. В конце концов, почему он до сих пор холостякует?

– Удобно, вот и холостякует. Инфантильный он просто. Такие до старости наивными щенятами скачут, должность главы семьи им только в страшных снах снится.

– Вот и пора ему повзрослеть, – довольно сухо резюмировала Аркадия. – Я при всей своей бодрости вряд ли могу на вечную жизнь рассчитывать. И как-то не слишком хочется, чтобы после моей смерти фамилия рассыпалась и исчезла. Первый Привалов был практически легендой, тезка мой сто лет назад возродил утраченную было славу, и вот теперь у меня примерно то же стало получаться. Третий раз, говорят, волшебный. Вряд ли судьба выдаст Приваловым четвертый шанс. Так что нынешний по ветру пустить нельзя. Да даже если бы и не третий – волшебный. Шансы вообще по ветру нельзя пускать. Грех это. Судьба обидится. Вот поэтому я все и затеяла. Думаю, талисман как надо сработает.

– Ну… может быть, – задумчиво протянула Кэт. – А если вдруг его выберут… ну… подарком любимой супруге на золотую свадьбу?

– Там поглядим. Но вряд ли. – Аркадия Васильевна уставилась на браслет, точно видела его впервые. – Я ему, знаешь ли, верю. Он меня еще ни разу в жизни не обманывал. – Она опять покачала головой и прижалась лбом к запястью. Сильно, так что на гладкой не по возрасту коже красновато проступила словно бы узорная печать – след браслетных изгибов и завитков.

– А ты не слишком торопишься? – довольно безразлично спросила Кэт, не отрываясь от раскопок в сумочке, где срочно понадобилось найти пудреницу. – Ну… с этой своей… авантюрой?

– Ну сколько ж еще тянуть? – Аркадия Васильевна сделала знак официанту: мол, счет, пожалуйста. Впрочем, могла и не делать, их тут знали и «посиделки» могли спрогнозировать до секунды, наверное, и такси для Кэт уже у крыльца дожидается. – Можно, конечно, на после Нового года, а то и на март отложить…

– Вот-вот, – энергично согласилась Кэт. – Весна для любовных историй как-то лучше приспособлена. И подарки в феврале – марте более, как бы это сказать, любовные выбирают. Новый год – праздник в первую очередь семейный, а вот Восьмое марта и четырнадцатое февраля – самое оно, по-моему.

– Да, пожалуй… Подумаю. Хотя, может, и все наоборот…

– Ну как знаешь. Балька – вполне большой уже мальчик, не рассыплется от твоих экспериментов. Даже романтично, в самом деле.

Цокая трехдюймовыми каблучками, Кэт сошествовала с полукруглого ресторанного крылечка. Хотя чего там сошествовать – полторы ступеньки. Но она именно сошествовала – элегантно, горделиво, словно шедевр мирового искусства и эталон изящества неся себя, прекрасную. Вот как у нее это получается? Случившиеся окрест мужчины, завидев эдакое, всем скопом кидаются – руку подать, поддержать, да хоть бы и плащ под ноги швырнуть. Ибо грешно такими ножками да с такой походкой по обыкновенному тротуару ступать. И впрямь ведь – шедевр и эталон. И никакой возраст тут ничего не изменит.

Сейчас, однако, улочка была пуста. Некому кидаться. И плащи швырять – некому.

По сторонам мраморного крылечка (может быть, даже каррарского мрамора, Аркадии Васильевне очень нравилось это словосочетание – «каррарский мрамор») расположились две кадки, из которых торчали трогательные кустики пиний. Ну да, какие же еще деревья могут охранять вход в итальянский ресторанчик! Она ласково потрепала длинные, будто лохматые иголки: что, ребята, не холодно вам в нашей Москве после итальянского солнца? Узкие плотные иглы упруго тыкались в ладонь: нет, мол, не холодно, нам даже нравится.

– Вчера тут неподалеку таку-ую шубку видела! – ни с того ни с сего сообщила вдруг Кэт. – Вот тут так, а потом сюда и сюда. – Обтянутые лайковыми перчатками узкие ладони показали «так» и «эдак». – С ума сойти, какая красота! Пойдем мерить? Ну, А-а-адичка, ну поехали, – почти жалобно, как выпрашивающий мороженое ребенок, протянула она.

– Ну, ты же знаешь мое отношение к шубам, – мягко возразила Аркадия.

– Тьфу на тебя! – Кэт энергично махнула ладошкой. – Так и будешь, как бомжиха, с одним-разъединственным несчастным манто сидеть?

Аркадия Васильевна представила себе бомжиху в собольем манто и расхохоталась:

– Буду, Катюш!

– Ну и пожалуйста! Ну и сиди! Вот наказали небеса подругой. – Вопреки сердитому голосу, глаза Кэт смеялись, сияя голубыми, как снег, искорками. – Ну и где это такси? – капризно фыркнула она.

Словно подслушав, из-за угла вырулила машина. Остановилась точно возле крылечка, гостеприимно распахнула дверцу, принимая Кэт в теплое, залитое желтым уютным светом нутро. Как по мановению. Да и почему «как»? С Кэт всегда так было: она еще и пальцами не щелкнет, а все уже прыгают.

Княжна и графиня в одном лице, никуда не денешься!

Мелкие снежинки остро взблескивали в жидком фонарном свете. Странно, подумала Аркадия Васильевна, провожая глазами габаритные огни увозящего Кэт такси, зимой из фонарей льется что-то голубовато-серебряное, а летом и осенью – янтарно-желтое. А небо – ночное небо – наоборот: летом сизое, немного в желтизну, а зимой – персиково-розовое. Забавно.

Поглядела еще немного, подумала – все так же ни о чем. Эх, вот стоять бы так и стоять, растворяться в кружеве снежных искорок.

Аркадия Васильевна вздохнула – легко, беспечально, никуда это снежное кружево не денется, а дело есть дело – и быстро зашагала к леденцово сияющему на соседнем перекрестке газетному киоску. Видел бы Вадик, как она шагает, неделю бы квохтал: разве можно, голубушка, так бегать, зимой надобно ходить медленно, аккуратненько, гололед – травматическая эпидемия, а в вашем возрасте кости хрупкие делаются, нельзя быть такой неосторожной. Зануда он все-таки. Правильный, методичный, заботливый зануда. Спору нет, осторожность нужна, падать да кости ломать – не подарок. Но чего тут падать-то? Тротуары – слава работящим таджикам! – чистые, почти сухие, только чуть-чуть припорошены снежной пылью. Сапожки удобные, каблучок два дюйма всего, аккуратненький такой, стаканчиком, самый устойчивый. Это Кэт все со шпилек не слезает, а Аркадии и так хорошо.

После расслабляюще уютного ресторанного тепла легкий морозец – градусов десять, не больше – не кусался, а только бодрил. Освежал. Аркадия Васильевна полюбовалась своим отражением в темной витрине закрытого магазина тканей – легкая, стройная, концы модного длинного шарфа взметаются, как крылья, над дорогущим вигоневым пальто – и подмигнула сама себе.

Пальто она привезла из Колумбии, куда летала на закрытую – только для «своих» – «изумрудную» конференцию. Ее магазин, пусть и с мастерской, по размаху, конечно, не шел ни в какое сравнение с ювелирными гигантами, так что не бывать бы Аркадии Васильевне в числе «своих», если бы не Рудольф Михайлович, регулярно консультировавший парочку этих самых «гигантов» и по старой дружбе устроивший ей приглашение.

Ее заместитель (практически правая рука, чье умение решать финансово-экономические вопросы не уступало ее собственному маркетологическому – что «пойдет», что «не пойдет» – чутью) Эдуард Родионович с головой погрузился в деловую программу конференции: семинары, переговоры, совещания, объемы, скидки, сроки поставок. Аркадия Васильевна тем временем бродила по местным магазинам. В основном по ювелирным, конечно – мало ли какие идеи попадутся – на другой-то стороне земного шарика. Но и «обычные» лавки вниманием не обделяла.

Этот магазинчик попался ей совсем неподалеку от занятой под конференцию гостиницы. Магазинчик как магазинчик, услада жадных до экзотики невзыскательных туристов. Таких лавчонок «для приезжих» в любой точке мира, куда дотянулись щупальца разнообразных «бюро путешествий», десятки, если не сотни.

Но… Среди пестроты вышитых блуз, полосатых пончо, деревянных ожерелий, «самых настоящих» индейских амулетов с предательским Made in China на «изнанке» и прочей этники благородно сиял стенд с вигоневыми пальто. Шесть штук. Немного разного покроя и разных оттенков: от топленого молока до почти кофейного. Ценники выглядели, мягко говоря, шокирующе. За одно пальто можно было скупить, пожалуй, весь остальной здешний ассортимент.

Впрочем, оно того, безусловно, стоило. Довольно толстая ткань была настолько мягкой и нежной (как щечка младенца, подумала Аркадия Васильевна и недовольно фыркнула сама на себя за банальность сравнения), что словно примагничивала ладонь. Стоило едва коснуться теплой, словно живой, поверхности, и оторваться было уже невозможно: хотелось гладить ее и гладить. Лучший индийский кашемир, может, и не показался бы рядом с этим чудом дерюгой, но совершенно точно проигрывал в нежности.

В одном из читанных ею недавно детективов Дика Френсиса дед главного героя, пожилой миллионер, носил исключительно такие пальто. И все сразу видели – очень, очень богатый человек. А уж Дик-то Френсис, чуть не всю жизнь проведший в мире английских скачек, наверняка понимал, что пристало миллионерам.

Весь простенок возле стойки занимала огромная фотография: высокогорное пастбище с четырьмя пасущимися на нем альпаками.

Казалось: только шагни – и окажешься там, в прозрачном до хрустального звона воздухе, на неправдоподобно зеленой лужайке, огражденной вздымающимися ввысь серыми скальными зубьями, под тонкими пуховыми облачными прядями, прихотливо разбросанными по высокой синеве. Окажешься рядом с диковинными пуховыми «зверями», совсем непохожими на своих «братьев» верблюдов, скорее уж на волшебный гибрид жирафа и пасторально-кучерявой овечки. Но больше всего они напоминали не жирафов и не овечек, а спустившиеся на лужайку облачка. Казалось, если посмотреть подольше, «облачка» переступят длинными, неожиданно тонкими ногами, повернут высокие стройные шеи, и можно будет заглянуть в громадные, очень темные, казавшиеся из-за этого почти бездонными глазища.

Смуглые продавщицы с такими же огромными глазами помогали выбирать пальто, ахали «bella, bella», но взгляды их вопреки веселому щебету казались печальными. Наверное, из-за того, что ни у одной из них никогда в жизни не будет такого пальто, думала Аркадия, оглядывая себя в зеркалах: вот это, цвета крепкого чая с молоком? или то, что посерее? или вон то, бледно-кофейное?

Одна из девушек на ломаном английском уверяла, что альпака не пачкается. Как потом выяснилось, говорила чистую правду: швырять одежку в грязь Аркадия Васильевна, конечно, не пробовала, но после первой для пальто московской зимы с приятным удивлением обнаружила, что в чистке оно, в общем-то, не нуждается, чудеса, да и только. И еще почему-то все время повторяла «севен, севен» – семь, семь – и еще «шипс». Корабли? При чем тут корабли? В конце концов Аркадии удалось понять, что «у-уо» рядом с загадочной семеркой – это «вул», то есть шерсть, и, значит, речь не о кораблях, а об овцах: девушка заверяла, что альпака в семь раз теплее овечьей шерсти.

Действительно, даже под кондиционером в вигоневых пальто было жарко. Что там индийский кашемир! Коза – она и в Тибете коза, хотя и горная. Кашемировый палантин у Аркадии Васильевны был. Ну мягкий, ну нежный, такой, что в кольцо, как положено, проходит, ну приятный, ну, в общем, теплый. Но с этими «жирафо-верблюдиками» никакого же сравнения! Тем более что они такие очаровательные!

Еще бы девочкам не быть печальными – конечно, ни одна из них никогда такого пальто себе не купит. И не потому, что дорого. Жизнь большая, в ней всякое случается, и даже внезапное богатство. Но к чему в экваториальной Колумбии, где «около нуля» бывает только на тех самых высокогорных пастбищах, пальто из теплейшей «верблюжьей» шерсти?

Вот в северной, как ни крути, Москве – в самый раз.

Шуб Аркадия Васильевна действительно не любила. Это сколько же соболей, норок или куниц надо убить ради одной-единственной шубки? Да ясно, ясно, что пушное зверье нынче разводят в клетках, и никакой другой судьбы им не видать. Да и дикие, мех которых куда лучше, чем «клеточный»: и прочнее, и блеск ярче, и носится дольше, если на них не охотиться, расплодятся так, что начнут сами собой повально дохнуть. Попросту от бескормицы. То есть охотники их в некотором смысле спасают от вымирания. И защитники прав животных вызывали у Аркадии разве что скептическую усмешку своим феерическим, как правило, невежеством. И уж тем более никогда ей не пришло бы в голову отказываться от отбивной из-за того, что, дескать, корову жалко. Но все же, все же, все же. Надеть на себя «красоту», ради которой расстались с жизнью два-три десятка живых существ, – это было как-то… неприятно. Глупость, конечно, или как минимум непоследовательность, но человек – существо сложное, а красивым женщинам капризы и даже некоторые глупости вполне к лицу.

Единственное ее соболье манто тоже было «к лицу». Но висело в гардеробе на случай «протокольных» мероприятий, на которых меха – хочешь не хочешь, нравится не нравится – обязательны. Высвобождая нежную шубку из фирменного чехла, Аркадия Васильевна всегда вспоминала, как Юлия Борисова в фильме «Посол Советского Союза» «оперировала» кроличий полушубок, превращая его в «положенное по статусу» манто. И улыбалась насмешливо, как не умел, кажется, больше никто из актрис, и подмигивала своей помощнице: не мех, мол, придает важности персоне.

Светочка, Мишина жена, глядя на соболий мех, восторженно поскуливала с умильной тоской в глазах: «И не жалко вам, Аркадия Васильевна, такую красоту в шкафу держать?» И неизменно добавляла: «Я бы эту прелесть каждый день носила!» Может, намекала, что не отказалась бы от подарка, а может, просто болтала, не особо вдумываясь в то, что говорит. Привилегия молодости. Аркадия Васильевна только улыбалась типично юношеской самовлюбленности «невестки», убежденной, кажется, что все «прелести» и богатства этого мира существуют специально для ее, Светочкиного, удовольствия. И манто надевала только по «особым» случаям, когда и впрямь иначе нельзя. Как нельзя на вручение нобелевки явиться в шлепанцах.

«Настоящая» шуба у нее имелась только одна – сшитая на заказ доха из полярного волка, похожая на диковинную, очень лохматую дубленку, шерсть на «дубленке» была настолько длинная, что Аркадия иногда, развлекаясь, заплетала по отворотам капюшона и рукавов косички. Потому что волк против человека – это честно. Если волчьи стаи не прореживать, не отстреливать, так по зимней бескормице и до беды недалеко. Историки пишут, что в России после отмены крепостного права, когда традиция помещичьих охот сошла почти на нет, волки расплодились так, что вырезали бывало целые деревни. Сегодня до такого, разумеется, не доходит, но все же без контроля волчьего поголовья не обойтись. Ну и, разумеется, егеря, занятые отстрелом, всегда рады продать добытые шкуры. Отлично выделанная, вышитая по мягкой замше тонкими кожаными шнурками, доха была очень мягкая, но настолько тяжелая, что Аркадия Васильевна, надевая ее, чувствовала себя не то средневековым рыцарем в кованых латах, не то Ермаком, покоряющим Сибирь, не то Шуриком из «Операции «Ы», когда он, в овчинном тулупе и расхлябанном треухе, подменял складскую сторожиху. Правда, у Аркадии Васильевны, вместо раздрызганной заячьей ушанки, был настоящий алтайский малахай, но, глядя на все это великолепие в зеркало, она насмешливо качала головой: ну точно – Шурик, только очочков да берданки не хватает. Ну, или не Шурик, а овечка в волчьей шкуре.

Впрочем, московская зима нечасто давала возможность надевать «волчью шкуру» – жарковато в ней было.

Она вдруг вспомнила, как в конце семидесятых годов, когда зима выдалась «как в сорок первом», а по утрам вдоль некоторых улиц можно было увидеть вереницы грузовых фур, под днищами кабин горели костерки – водители разогревали моторы, ей довелось однажды «зависнуть» в гостях где-то неподалеку от Пушкинской площади. И уже на ночь глядя срочно понадобился не то хлеб, не то кефир, а может, и что покрепче. Единственным «поздним» гастрономом был «Елисеевский». И вот, уже прижимая к груди сумку с продуктами, она пробегала мимо троллейбусной остановки, к хлипкой стенке которой прижался, пытаясь защититься хотя бы от ветра, худенький невысокий негр в тощем драповом пальтишке и смешной фуражке с отворотами. С другой стороны к остановке как раз подходил здоровенный краснорожий мужик в ушанке набекрень и желтом овчинном тулупе, распахнутом на мощной груди, – мужику было явно жарко. В морозном воздухе отчетливо, почти зримо повис аромат лука и свежего перегара. Мужик, по-собачьи наклоняя голову то вправо, то влево – шапкины уши смешно, как будто и впрямь он был гигантским, вставшим на дыбы псом, болтались над желтыми замшевыми плечами, – поразглядывал приникшего к остановке негра, тот был вдвое примерно мельче, и дружелюбно поинтересовался:

– Шо, змерз, Маугли?

– С-сам-м т-ты Т-таб-бак-ки! – на чистейшем русском языке парировал тот, заикаясь от холода, шагнул в подъехавший троллейбус и умчался вместе с ним в синеватую морозную мглу.

Мужик, оставшийся остолбенело стоять на остановке, крутил башкой и что-то недоуменное про себя хмыкал. А прошмыгнувшая мимо Аркадия долго еще хихикала над «сюрпризами большого города».

Возле сиявшего теплым желтым светом газетного киоска, к которому она сейчас подходила, тоже была остановка. Две женщины неопределенного возраста, ведь зимой таких большинство, одеваются-то все более-менее одинаково разнообразно, и не разберешь толком, молодая ли мамаша перед тобой или прабабка с внуком наперевес, ждали маршрутку. Одна сокрушенно мотала головой в сине-белой «финской» шапке с вязаным орнаментом и длинными ушами, плескавшимися, как уши спаниеля или бассета, и жаловалась на рынок недвижимости. Только, мол, собралась продать дачу, а цены встали как вкопанные. Ведь постоянно росли, а тут на тебе! Даже снижаются, ужас!

– Ну и погоди чуток, – дергала серебристым плечом пуховика вторая, – сейчас конец света пройдет, и рынок двинется. Осталось-то всего ничего. Может, до Нового года еще продать успеешь. А то сейчас все с этими майя как с ума сошли.

– Ты думаешь, это из-за майя? Ну глупость же. – Узорчатые шапочные уши перестали мотаться туда-сюда.

– Ну… глупость не глупость, а похоже на то. Звонит мне давеча Жека, ну эта, с пирсингом, чего, говорит, с Новым-то годом? А у меня сейчас как раз работы полный завал, так что времени нет – ну вот совсем. Ну давай, говорю, числа двадцать первого состыкуемся, решим, что, где, кого и так далее. Она прям в ужасе: как двадцать первого? Конец же света будет! Давай в другой день! Представляешь? Она ждет конца света и попутно готовится встречать Новый год, который, на минуточку, через десять дней после этого самого конца света. Ничего так?

– Ну… Жека… – «Финская шапка» пренебрежительно махнула сине-белой, с таким же, как на шапке, орнаментом, перчаткой.

– Думаешь, она одна такая? – пожала плечами ее спутница. – Народ, может, и не верит, но мыслишка какая-то бродит – а вдруг все-таки чего-нибудь? Вот и не лезут в крупные покупки. Не боись, пройдет эта фигня, и двинутся твои недвижимые цены, – завершила свои утешения женщина в серебристом пуховике, влезая за подругой в подошедшую маршрутку.

Какие милые, улыбнулась Аркадия Васильевна. Нет, господа журналисты, охотники за сенсациями, балаболы вы все и ничего не понимаете в жизни. А потому страстно, до сладкой дрожи и восторженно-пьяного сверкания глаз обожаете всех пугать. Последнюю крупную волну всеобщей паники вы, делатели новостей, пытались поднять, кажется, на стыке веков: мол, две тысячи лет – предсказанный срок, грядет Страшный суд, так в Библии написано. Потом передрались из-за того, откуда считать эти самые «две тысячи лет» – от Рождества или от Вознесения. Громче всех, ясное дело, вопили сторонники первой версии – она сулила Страшный суд вот прямо чуть не завтра. Потом передрались и эти: летоисчисление, оказывается, неправильное, и Христос родился не то на пять лет раньше, не то на шесть лет позже точки, обозначенной как «от Рождества Христова». Изрядно растерянные «провозвестники» расползлись по углам, прочей публике оставалось только посмеяться. Самым смешным, впрочем, тогда были не споры о том, когда родился Иисус, а яростная полемика вокруг «когда заканчивается двадцатый век и начинается двадцать первый». Причем большинство крикунов защищали в качестве начала нового века двухтысячный год: дескать, последний год двадцатого века – девяносто девятый, хоть лопните.

Аркадия Васильевна вспомнила, как готовились к встрече этого самого двухтысячного в ее салоне. Спор – вешать ли плакат «Здравствуй, XXI век!» – вспыхнул точно сам собой. Чуть до драки не дошло, фигурально выражаясь, конечно. Спорили до тех пор, пока один из охранников, угрюмый, никогда не улыбавшийся Руслан, похожий одновременно и на Сильвестра Сталлоне, и на Клода Ван Дамма, и даже на Арнольда Шварценеггера, не вытащил на середину два ящика привезенного для новогодней вечеринки вина.

– Считай! – буркнул он самому рьяному спорщику.

Вино было какое-то привозное, ящики странные, в России таких вроде и не делают – узкие, длинненькие, два ряда по пять бутылок в каждом.

– Раз, два… десять. – Спорщик в растерянности взглянул на Руслана.

– Дальше считай, – скомандовал тот, подвигая второй ящик.

– Одиннадцать…

– Достаточно. С какой бутылки начинается второй ящик?

– С… с одиннадцатой.

– А если бы в ящик помещалось не десять бутылок, а сто – с какой бутылки начинался бы второй ящик? Можешь на пальцах посчитать: первая бутылка, вторая… ну?

– С… со сто первой…

– Всем понятно? – Руслан утащил ящики назад в служебную столовую – обеденную зону Аркадия Васильевна устроила сразу, с момента открытия салона – нельзя же, чтоб люди давились бутербродами по углам, а бегать обедать по окрестным кафе не каждого устроит.

Спор завял на корню. Она тогда так восхитилась этой эффектной демонстрацией, что потихоньку удвоила Руслану полагавшуюся к Новому году премию.

Руслан не работал в салоне уже лет шесть, с того Нового года прошло и вовсе вдвое больше, но Аркадия Васильевна все еще помнила эту смешную и очень показательную историю. Сколько ни запутывай людей, сколько ни пугай их, а простой житейский здравый смысл – вот как у Руслана или у тех милых женщин на остановке – пробьется сквозь любой туман. Ну а пока в людях жив здравый смысл – а он, судя по всему, все еще вполне здрав – все у нас будет в порядке. Какие бы страшилки ни валили на нас господа борзописцы. И если даже что-то сломается – починим. И будем жить дальше. Невзирая ни на какие катаклизмы. И нечего нас пугать.

Она купила свежую газету и поморщилась: как же, не пугайте – и тут грядущий конец света на первой полосе, что за наказанье! Впрочем, газеты – ну то есть бумажные газеты – ей вообще не нравились, все-то казалось, что они мятые, как будто их уже сто человек лапали. И пахнут – фу. Вот книги почему-то пахнут вкусно, может, их как-то по-другому печатают?

Боже-боже, о чем я думаю, хмыкнула она, закинула за плечо своевольный шарф и решительно свернула в переулок: еще один поворот – и она дома.

Свой дом – это очень, очень важно. Быть может, это вообще самое важное.

Дом. Обновленный, но по-прежнему вздыхающий – от воспоминаний. Ему есть что вспомнить. Когда-то в его стенах бурлила жизнь, игрались свадьбы, смеялись дети. А сейчас на весь дом остались две старухи – она да Татьяна. Ну вот Михаил еще заезжает, но заезжать – это же совсем не то.

Аркадия Васильевна усмехнулась: экое кокетство – называть себя старухой, да про нее такого даже самые пристрастные завистницы сказать не могут. Бодра, весела и подвижна. Не то что Татьяна. Вроде и практически ровесницы, а у той и ноги отекают, и одышка, и радикулит регулярно прихватывает. Ладно, хоть Михаил навещает мать достаточно часто. Может, еще и потому, что вырос здесь, сжился с этим домом, сроднился. Когда он приезжает, Аркадии кажется, что дом как будто улыбается, как будто дышать в нем легче становится, теплее как будто. Теплее – это, конечно, не про отопление. Просто очень приятно, когда чувствуешь неподалеку человека, который любит то же, что и ты. Этот дом, к примеру.

Вот жена Мишина, Светочка, так тут и не прижилась, настояла на покупке собственных апартаментов в огромном многоквартирном «муравейнике». Аркадия не спорила, холодно пожав плечами: отдельно так отдельно. Может, оно и к лучшему: вторая жена Михаила была ей не слишком симпатична.

Впрочем, первый его брак тоже не вызывал у нее восторга. Ну, в самом-то деле, что за капризы – жениться в восемнадцать лет? И ладно бы избранница была сногсшибательной красоткой, вокруг которой штабеля отвергнутых поклонников валяются – хватай, пока другие не опередили. Или оказалась бы какой-нибудь умницей запредельной, юной обладательницей «Оскара» или победительницей «Евровидения». Или уж, на худой конец, внучкой президента. Лучше французского. Впрочем, про внучку президента – это, конечно, смешно. Как и все остальное. Почти все. Ведь действительно: если уж кидаешься жениться, едва вскочив со школьной скамьи – должны же у невесты быть какие-то невероятные достоинства? Иначе ради чего, плюнув на все соблазны, которые щедрой рукой рассыпает молодость, лезть вместо этого в семейное ярмо? Которое, при всех прелестях и приятностях жизни вдвоем, все-таки ярмо. Так ради чего?

Наташа не была ни Мисс Вселенной, ни даже первой красавицей класса: ну симпатичная, ну волосы роскошной русой волной, ну фигурка тоненькая. Но, в общем, ничего особенного. Не была она и внучкой президента, хоть какого-нибудь, хоть самого завалящего. Она даже не была умницей: аттестат средненький, ни в олимпиадах, ни в поэтических или, к примеру, спортивных турнирах не светилась. Собственно, у нее вообще не имелось никаких особенных талантов. Кажется, единственное, что эта девочка умела – это любить.

Мишу она любила, кажется, с первого класса и продолжала любить, верно и преданно, до самого выпускного. Но – издали и молча.

Ему всегда нравились девушки яркие, броские, лидеры и заводилы, вокруг которых создаются компании и клубится веселье. Ну а поскольку он и сам был парень не их последних – симпатичный, юморной, на удивление воспитанный, даже галантный, джентльмен, в общем, – то и проблем с «закадрить» очередную кукольно-очаровательную красотку не возникало. Не то чтобы девушки вешались на него гроздьями, но романов в школе Михаил успел прокрутить немало. Правда, после недолгой романтической эйфории всегда оказывалось, что, кроме собственно любовного угара, ему, Михаилу, нужно еще что-то – ну хотя бы поговорить. Красотки же интересовались все больше модными брендами и нашумевшими голливудскими премьерами, а прогулкам в парке предпочитали размножающиеся, как грибы, ночные клубы. И Михаил начинал скучать. Это, впрочем, было вполне взаимно, так что очередной умопомрачительный роман, едва сверкнув, быстренько гас – едва ослабевало это самое помрачение ума. Весна идет, гормон играет, ехидно шутил Михаил и начинал высматривать следующую красотку.

И только на выпускном балу Наташа отважилась пригласить его на «белый» танец. На следующий «медляк» Михаил пригласил ее уже сам. И еще на один. И еще. Потом они сбежали. Выпускное веселье понемногу «поднимало градус». На столах было только шампанское, да и то немного, но кого и когда это останавливало? Сперва бегали «добавлять» к туалетам или хоть за коридорный угол, после и скрываться перестали, передавая очередную бутылку по кругу, как трубку мира. Курили уже в открытую, голоса становились все громче, шутки все непристойнее и тупее. А за порогом была целая Москва – ночная, просторная. Не пустая, конечно, полная усиленных полицейских патрулей и гуляющих выпускников, таких же, как они, но – чужих. То есть, в общем-то, пустая. Одна на двоих.

Провожая Наташу домой – над Москвой уже поднималось бледное, точно заспанное, солнышко, – Михаил уже был стопроцентно уверен: это – Она. Та, о которой он мечтал.

Как ни странно, Роман Века не помешал Михаилу поступить в автодорожный – это был давний выбор, машины он любил всегда. Так что, куда поступать, и вопроса не возникало. Только в МАДИ. Возле которого на «бревенчатом» постаменте стоит легендарная полуторка, ходившая по Дороге жизни и поднятая после войны со дна Ладожского озера. Не просто «как настоящая», а самая настоящая! В отличие от колеса под ногой стоящей неподалеку скульптуры «автостудента», которое, с точки зрения Михаила, выглядело непропорционально маленьким, словно от детского автомобильчика, ей-богу. Впрочем, он и на детском автомобильчике бы не посчитал зазорным прокатиться. Лишь бы ездить, лишь бы крутить баранку. А уж проектировать машины – элегантные легковушки, неправдоподобно мощные грузовики, заковыристо-сложную спецтехнику – это ж и вовсе счастье! Или все-таки ездить лучше?

Жизнь показала, что для него лучше, приятнее – все-таки ездить. Но это было совсем потом. А пока он, с честью выдержав в промежутках между свиданиями с Наташей, которая с готовностью гоняла его «по билетам», все экзамены, отпраздновал зачисление недельными «каникулами» на подмосковной турбазе, порадовал домашних новеньким студенческим билетом и… сообщил, что женится.

Вот так вот, господа и дамы.

Сказать, что в доме после этого известия началась буря – это ничего не сказать. Как?! Молоко на губах не обсохло, а уже жениться? Давно ли еще в штаны писал? Мало ли, что уже восемнадцать! Какое там «уже» – «всего-то» восемнадцать! Сопляк! Да-да-да, и она такая же соплячка, какая может быть семья! Скандалы, слезы, ссоры, выяснения отношений – будь еще жив Шекспир, он наверняка создал бы из этого еще одну великую трагедию. Но трагедии хороши на сцене или хотя бы на телеэкране: поглядели, попереживали за героев, убедились, что зло, как всегда, наказано, а добро, как всегда, восторжествовало, вздохнули облегченно – и пошли пить чай. Если же «шекспировские страсти» разыгрываются прямо в собственном доме, жить становится… неуютно. Зло должно быть повержено, а добру полагается восторжествовать? Так поди еще разберись, где тут зло, а где добро. И единственное, чего начинает хотеться – не победы справедливости (для кого эта справедливость?), а чтобы поскорее все закончилось. Чтобы стало тихо, и можно было уже пойти спокойно выпить чаю.

Михаил был непреклонен – сейчас, и никаких гвоздей! – и свадьба все-таки состоялась. Молодым даже подарили вскладчину крошечную однокомнатную квартирку «на краю географии». Не из щедрости, а по принципу «с глаз долой – из сердца вон». Чтобы не глядеть ежедневно «на это безобразие», не переживать попусту. Ну, женились и женились, а мы и не глядим на них, мы лучше чаю попьем.

Нюра пыталась тогда Михаила защищать. Но где уж было ей – тихой, задумчивой, всегда погруженной в собственные размышления – противостоять неукротимому валу материнской энергии. Сердце, как всегда, когда Аркадия Васильевна вспоминала дочь, остро кольнуло. Нюры нет давным-давно, а вина все грызет, все саднит – и прощения уже не попросишь. Разве что там, за порогом, где встречаются все.

Вот в самом-то деле – и чего она тогда так вскинулась? Уж точно не потому, что мечтала, чтобы Михаил женился на ее Нюре, чтобы Приваловы и Матвеевы породнились окончательно. Уж кто-кто, только не она. Его-то родители еще, может, и могли бы строить такие планы – дети подрастают, у тебя девочка, у меня мальчик, не разлей вода, чего ж и ждать в финале, как не свадебных колоколов? Но Аркадии-то такое и в голову, разумеется, прийти не могло.

Ну, так и что тогда она была так недовольна союзом Михаила и Наташи?

Сейчас Аркадия Васильевна уже удивлялась себе тогдашней и жалела, что так энергично восставала против той свадьбы. Если бы она тогда бодренько сказала что-нибудь вроде: подумаешь, какая беда – слишком молоды, это пройдет, повзрослеют, – сказала бы, и Мишенькины родители наверняка тоже не стали бы возражать. Ну поворчали бы немножко, и все. Но раз Аркадия была против – а ведь с чего, собственно? – то и они не унимались. Грызли, грызли молодую семью… и догрызли.

Михаил начал понемногу завидовать своим холостым приятелям – они-то гуляют напропалую, веселятся, с кем хотят. А у него – жена. Улыбчивая, покладистая, любящая. Готовая принять любое решение, любой каприз обожаемого мужа. И сегодня. И вчера. И завтра. И послезавтра. Да сколько ж можно жрать эту пресную кашу без соли! Ну и старшее поколение вздыхало сочувственно: когда ж и погулять, как не в молодости, а вместо этого приходится семейную лямку тащить…

В общем, Единственной На Всю Жизнь Любви хватило на три года. Может, если бы Наташа родила, старшее поколение утихомирилось бы, прекратило бессмысленную грызню – кто им, в самом-то деле, дал право судить, кому на ком жениться и когда. Но детей у них не случилось, вот и вышло то, что вышло. Молодые тихо развелись, и Миша вернулся домой.

Но он ведь, в сущности, по складу своему семейный мужчина. Погуляв после развода, понаслаждавшись вольной волюшкой, он насытился свободой довольно быстро. Он же не из бобылей, ему женщина в доме нужна. Вполне можно было предположить – Аркадия Васильевна вздохнула, – что он опять женится. Он ведь даже Наташу вскоре – ну как вскоре, года через два, что ли, или через три – кинулся разыскивать. Но квартиру, которую Михаил оставил ей после развода, она поменяла, причем по какой-то сложной схеме, так что нынешние хозяева знать не знали, где искать предыдущую. Пропала Наташа.

Впрочем, вряд ли, думала Аркадия Васильевна, Михаил разыскивал «бывшую» из-за того, что считал, она – его Единственная и из-за какой-то там безумной любви. Скорее уж просто холостяковать надоело. Хотелось собственного дома, горящего в ночи окошка, пыхтящего на плите борща – ну да, и борща, ведь это же так здорово, когда подходишь к своей двери, а оттуда тянет теплыми, вкусными домашними запахами. А если мужик нацелен на создание семьи, если по-настоящему к этому стремится, жадно выискивая в толпе свою будущую супругу – то в конечном итоге он будет готов увидеть черты избранницы в ком угодно.

В ком попало.

Вот и попало.

Светочка к тому моменту работала в салоне «Аркадия Привалова» уже с полгода. Принимала ее Аркадия Васильевна с сомнением: приезжая, правда, из Подмосковья, не совсем уж из Тьмутаракани, комнату снимает, работала в ювелирной лавчонке в каких-то дальних курмышах, чуть не за МКАДом, а до этого, кажется, и вовсе на рынке бижутерией торговала. Нет, эта не задержится. Выглядит, конечно, прилично и за речью следить старается, но что-то в ней не то. Слишком яркая красота, слишком броская, почти вульгарная. Но, с другой стороны, разве это такой уж недостаток? Золото на фоне платины или серебра тоже нередко выглядит несколько вульгарным. О крупных камнях и говорить нечего. Как ювелир Аркадия Васильевна отлично знала: яркая красота бывает двух типов. Либо безупречная до полной бездушности ледяная Снежная Королева, либо брызжущая жизнью Мэрилин Монро. Яркая, сверкающая, неодолимо притягательная и – чуточку вульгарная. Собственно, потому и притягательная.

Как ни странно, в почти аристократической атмосфере салона «Аркадия Привалова» Светочка не просто задержалась, а – прижилась. И вообще всячески старалась «соответствовать». Она оказалась очень толковой ученицей. Выбросила жвачку, безжалостно выкорчевала из речи «пригородные» словечки, сменила жуткие блестящие юбочки и топики на скромные платья, впрочем, с ее формами даже строгое «маленькое черное платье» выглядело чуть ли не соблазнительнее, чем самое откровенное бикини, и прекратила лить на себя парфюмерию литрами. Даже улыбаться стала как-то вроде бы по-другому, не столь беззастенчиво зазывно. Аркадии Васильевне, правда, казалось, что новые манеры Светочки несколько отдают Голливудом, но опять же, с другой стороны, а что такого? Голливуд – это «Оскар», «Оскар» – это красная ковровая дорожка, а красная ковровая дорожка – это драгоценности. Тургеневским девушкам место за книжным прилавком, а в ювелирном салоне и Голливуд вполне подойдет.

А уж как эта девица запоминала все, что хозяйка рассказывала во время своих регулярных лекций и мастер-классов – все бы так! Еще и записывала! И «легенда» любой вещицы в салоне у Светочки буквально от зубов отскакивала: какой мастер делал, откуда, в каком стиле, какие металлы и камни использовались, какие предания с камнями связаны, с чем, куда и когда это можно носить, как ухаживать – и так далее, и тому подобное. Образцовый продавец-консультант.

Михаил увидел «образцового продавца», когда подвозил Аркадию Васильевну на работу, и зачем-то она попросила его подождать.

Увидел – и прикипел.

Ну, что и говорить, Светочка производила впечатление на всех посетителей мужского пола. Простовата, конечно, но все мы тут, в конце-то концов, не графья и даже не нобелевские лауреаты. Михаил, по сути, несмотря на высшее образование, просто шофер и автомеханик. Ну, так и почему бы нет?

В общем, если по большому счету, то никаких оснований для недовольства Светочкой у Аркадии Васильевны не было. То есть совсем никаких. И мила, и дружелюбна, и по работе к ней никаких претензий, как продавец-консультант она прекрасно вписалась в атмосферу ювелирного салона «Аркадия Привалова» и, выйдя замуж за человека, хозяйке весьма близкого, работала по-прежнему, поблажек для себя не только не просила, а и не ожидала. Безупречна, в общем. Но… Как будто стенка между ними какая-то. Абсолютно, до полной невидимости прозрачная и звуки пропускает – вроде бы и нет никакой стенки. Но Аркадия Васильевна чувствовала ее постоянно. Бог знает, что там эта «стенка» перекрывает – запахи, мысли, флюиды какие-нибудь – но каждый разговор со Светочкой казался тщательно упакованным в хрустящий целлофан: вроде и видно все до мельчайших деталей, и слышно, а не прикоснуться. С Михаилом вот все совсем по-другому. Родной человек. Свой. Чуть ли не более родной, чем даже Татьяна. Хорошо, конечно, что наезжает он часто, да и в магазине постоянно бывает, но все равно жаль, что живет отдельно.

Да и внук Балька, поглядев на «великое переселение народов», как он назвал переезд Михаила с молодой женой, вдруг заявил, что ему надоело жить под вечным присмотром. Он, дескать, свободная самодостаточная личность, взрослый, в конце-то концов, человек, не нуждающийся ни в чьей опеке. Дом прекрасен – хотя бы воспоминаниями о проведенных здесь детстве и юности – но птенцы, подрастая, должны покидать теплое гнездо, это же естественный ход вещей. Аркадия тогда, смешно сказать, даже обрадовалась этой жажде самостоятельности: действительно, мальчику пора становиться мужчиной, пора учиться строить собственную жизнь и отвечать за нее, чтобы потом сумел отвечать и за других. Она, при всей своей бодрости, не вечна, так что именно ему, Бальке, быть главой семьи. Впрочем, про «главу семьи» Аркадия Васильевна тогда говорить не стала, но квартиру внуку купила. Небольшую, однокомнатную – в Строгино. Не самый престижный район, и вообще не ближний свет, но места там хорошие: светло, просторно. Лети, птенец, в вольную взрослую жизнь!

Вот только «птенец», хлебнув воли, как будто захмелел, и, вместо ответственности, Аркадия Васильевна с досадой, а то и некоторым страхом видела растущую разболтанность. Как неумелый водитель крутит руль «во все стороны», так и Балька хватался за что попало – все больше за развлечения. Довольно невинные пока что, но ведь лиха беда начало. Как такому семейное дело-то передавать? Ведь стоит ему остаться одному – тут же набегут-налетят-наползут хищники и хищницы, окружат-заморочат-облапошат, обведут вокруг пальца, как лиса Алиса и кот Базилио облапошили наивного доверчивого Буратино. Не хватало еще, чтобы после всех усилий, уловок, хитростей, а то и унижений, все, что она – опираясь на выстроенный предками фундамент – складывала по камешку, по кирпичику, что возводила так бережно, так старательно, чтобы все это в одночасье разлетелось клочьями, рассыпалось в прах и пыль, пропало в никуда и в нигде. Ну уж нет. Этому не бывать. Она не допустит. Она пока еще жива. Хотя… сколько ей еще осталось? Она ведь не молодеет. Ох, не молодеет, часы уже восьмой десяток начали отсчитывать.

Когда отгремели торжества по поводу ее семидесятилетия, когда были произнесены все поздравления, вручены все подарки, отзвенели все тосты и особнячок, ласково помигав окнами вслед разъезжающимся гостям, притих, она увела внука в кабинет и усадила напротив:

– Мальчик мой, ты живешь отдельно уже не первый год. Тебе скоро стукнет четверть века. Взрослый, в общем. Вроде бы взрослый. А на деле? Попойки с друзьями, пустоголовые девицы, игрушки компьютерные… Положи телефон! – скомандовала она, не скрывая раздражения. – Не наигрался еще? Не пора ли уже задуматься о чем-то более серьезном, чем вся эта, – она замялась на мгновение, подбирая слово поточнее, но чтоб не обидеть, – елочная мишура?

– Бабуль, ты чего? – искренне удивился Балька. – Я ж не бездельник, как некоторые. У меня аспирантура, и, кстати, я там, мягко говоря, не в худших рядах. Вот закончу – чуть-чуть ведь осталось – диссер защищу, а там уж… Ну, после то есть…

– Диссер! – Аркадия Васильевна хмыкнула почти презрительно. – Даже в этом никакой серьезности. Про остальное и говорить-то неприятно. После, надо же! Ладно, не обижайся, я не об этом. В аспирантуре ты молодец, диссертация и степень – тоже отлично. Не повредит во всяком случае. Но вся эта… тусовка… Болото ведь. А из болота чем дальше увязнешь, тем тяжелее выбираться. Ты интересный неглупый молодой мужчина, а общаешься сплошь с пустышками, это еще мягко говоря. Не задумывался о том, что где-то есть нормальные девушки? Причем «где-то» – не на другой стороне земного шара, а, в общем, неподалеку, достаточно только выскочить из всей этой развлекательной мишуры. И где-то среди них – та, с которой ты сможешь прожить всю жизнь. Семья – это ведь не только родительский дом, собственную семью каждый и строит собственноручно. Не пора ли хоть кирпичики для этого строительства начать выбирать?

– Бабуль, да какая еще семья? – Балька, хвативший во время празднества не только шампанского, но, кажется, и коньячку, поначалу был весел и безмятежен, как щенок на лужайке: кузнечики стрекочут, стрекозы прямо на нос садятся, солнечные зайчики пляшут. А тут вдруг на тебе, изволь добычу вынюхивать или дом сторожить, или даже упряжку тащить. В блестящих карих глазах заплескалось недоумение. – Небось, когда дядя Михаил сразу после школы решил жениться, вы тут такой вой подняли, словно он папу римского убить намеревался. Думаешь, я не в курсе? А со мной, значит, все наоборот? Давай-давай, быстренько подставляй шею и делай постное лицо, пора-пора-пора. Подумаешь, четверть века! Много, что ли? Вполне можно и погулять еще. Чего ты меня, молодого веселого мальчонку, – он смешно вытаращил глаза, – в семейный хомут пихаешь?

– Молодого мальчонку?! Погулять? – Аркадия Васильевна шлепнула ладонью по подлокотнику пухлого кожаного кресла – не то изумленно, не то возмущенно, не то обреченно-безысходно. – Четверть века ему не возраст! Ты до пятидесяти, что ли, в веселых мальчонках бегать собираешься? Все бы тебе игрушечные машинки коллекционировать, по клубам пропадать да в компьютере стрелять. Раньше люди в твои годы уже дело собственное построить успевали и кучу детишек вдобавок нарожать.

– Опять на деда намекаешь? – Балька явно собрался обидеться. – Только я – не он! Раньше, подумаешь! Знаем мы эти ваши «прежние времена», в школе учили: чуть ли не в пятнадцать лет женили и замуж выдавали, да еще и не спрашивали, нравится – не нравится, всем по фигу, сказано – под венец, иди под венец с кем велено. Тебе вот это нравится? Ты мне и невесту уже небось подобрала? С самой лучшей родословной, да? Как в племенном хозяйстве – чтоб потомство было наилучшее, да? Ну хоть познакомь, что ли! А то, знаешь, как-то меня не восхищает перспектива знакомиться с собственной невестой уже в ЗАГСе!

Балька сердито дернул плечом, моментально став похожим на встрепанного двенадцатилетнего пацана.

Какой же он, в сущности, еще мальчишка! Аркадия Васильевна растроганно улыбнулась и потрепала внука по взъерошенным вихрам.

Невесту ему она тогда и впрямь начала уже присматривать, благо круг знакомых был весьма широк, так что дочек, внучек и племянниц в этом кругу подрастало множество – хорошенькие и не очень, умницы-разумницы и простоватые, не в родителей, фефелы, хулиганистые непредсказуемые сорванцы и романтические красотки – только выбирай.

Впрочем, больше она этот разговор не возобновляла. Отчасти смутившись проницательностью внука – все-таки Балька у нее очень, очень неглупый мальчик. Отчасти потому, что он был прав, припомнив историю вокруг первой женитьбы Михаила. Экий ведь поросенок сообразительный! Отчасти опасаясь с «поросенком» рассориться – вот уж лишнее, право слово. Да и жаль мальчишку строжить: без родителей остался рано, она у него одна. Но главное – Аркадия Васильевна отодвинула тему в дальний угол, рассчитывая на то, что брошенное зерно начнет прорастать. Мысль в вихрастую голову внука уже попала, а Балька совсем не такой поверхностный, как иногда кажется.

Да и не стоит, в самом-то деле, такие серьезные вещи решать, что называется, «в лоб». Аркадия и у влюбленных в нее мужчин никогда ничего не просила. О нет! Просить – это так грубо и, честно говоря, неумно. Зато всегда можно создать ситуацию, которая подтолкнет «объект» к нужным эмоциям, а затем и к поступкам. Если это удавалось с поклонниками, почему эта стратегия не должна сработать с Балькой – хоть и очень неглупым, но зато очень молодым, достаточно неопытным и потому неискушенным в высоком искусстве интриги мальчишкой? Кто сказал, что интрига – это непременно дурно? Главное – все придумать и продумать, чтобы все двигалось в правильном направлении.

Разумеется, она придумала.

И, что бы там ни говорила несколько шокированная Кэт, придумала очень даже неплохо.

Нет, в самом деле. Потому что очень хочется, чтобы осиротевший, опустевший дом вновь зазвенел голосами, смехом, разговорами. Жизнью.

Не так, как сейчас, когда в доме, над ведущей к крыльцу мощеной дорожкой светится единственное окошко на втором этаже. Впрочем, подумала она, доставая ключи, единственное живое окошко – это лучше, чем вовсе ни одного. Намного лучше.

Вешая пальто на плечики, Аркадия Васильевна на мгновение прижалась щекой к пушистой, еще пахнущей снегом ткани. Даже глаза прикрыла от удовольствия.

Та конференция оказалась удачной и в деловом смысле. Даже более чем удачной. Конечно, крупные изумруды им «ни туды, ни в Красную гвардию», как говаривал Эдуард Родионович. Но мелочь отдавали по ценам совершенно смешным, на вес, россыпью, как кое-где опалы и сердолики продают. Ну или гранаты, скажем. Не любые, конечно. Не «уральский изумруд», уваровит (вероятно, именно эти гранаты украшали роковой купринский браслет), и не зеленый же демантоид, что «играет» сильнее бриллианта, но и встречается исчезающе редко, так что и цены на него заоблачные. Нет, «обычные» гранаты – красные альмандины да пиропы. Именно они, кстати, идеально «совпали» с колумбийской изумрудной мелочью. Аркадия Васильевна со своими мастерами месяца два после той конференции возились с камнями, как привороженные, и оторваться от придумывания не могли: и так хорошо выходило, и эдак, и еще вот эдак. В золоте красно-зеленые россыпи приобретали почти варварскую пышность, серебро смягчало и привносило в украшения аристократическую элегантность. В итоге запустили две серии: кольца, серьги, браслеты, ожерелья. Разлетались украшения – ну как пресловутые горячие пирожки, ей-богу. А еще говорят, что ювелирка – неходовой товар, смеялась Аркадия Васильевна. И вспоминала, что именно об этом писал в своем дневнике дед. На самом деле он приходился ей прапрадедом, но ей нравилось говорить «дед», это словно бы приближало тогдашнего Аркадия Привалова к ней, ставшей в итоге наследницей и продолжательницей семейного дела. По словам деда, невелика хитрость «Кохинором» воображение поразить, а вот из обычных, недорогих материалов красоту создать – вот где художник скажется.

Собственно, коричневую тетрадь – толстую, здоровенную, скорее альбом, а не тетрадь – можно было назвать дневником с большой натяжкой. Вот твердая рука Аркадия Привалова – многочисленные рабочие заметки: расчеты, замыслы, рисунки и схемы. Вот сухой, далеко не полный перечень семейных событий: даты рождений и крестин, отъезды-приезды, свадьбы и похороны родных и знакомых – в основном меленьким витиеватым прапрабабкиным почерком. Дальше шел колючий, угловатый почерк бабки, тоже Аркадии, два-три раза прерванный ее собственными, Аркадии Васильевны, которую тогда называли Адичкой и – ужас, ужас – Арой, детскими каракулями: про «наша кошка родила вчера котят, котята выросли немножко, а пить из блюдца не хотят», про почетную грамоту «За отличные успехи в учебе» (первый класс!), про высаженную собственноручно грядку маргариток…

Какой уж там дневник – скорее летопись. Но все по привычке называли ее дневником. Или просто – тетрадью. Даже – Тетрадью, выделяя интонацией заглавную букву. Аркадии Васильевне казалось, что, когда она раскрывает «дневник», плотные желтоватые страницы становятся если не окошком в те дальние времена, то как минимум – киноэкраном, на котором со всеми подробностями разворачивается живая история семьи. В малолетстве – она хорошо это помнила – ей нередко приходилось слышать, как спор о времени или обстоятельствах какого-нибудь семейного события завершался неопровержимым аргументом: «Посмотри в тетради», – как обращение к истине в последней инстанции.

После визита в газетный киоск давешний азарт несколько схлынул. Может, Кэт права в своем скепсисе? Может, это никакая не мудрость, а дурость старческая уже играет? Или, может, все-таки отложить задуманное – ну, до февраля, к примеру? Впрочем, отложить – не отложить, а начать все равно можно уже сейчас… Медлить нельзя. Она чувствовала, что время пришло. Нет, дело было не в здоровье, а скорее в каком-то не до конца осознанном чувстве, которое передалось ей через поколения – прямиком от деда…

Глава 2

Ювелирная работа

Если сомневаешься в человеке, не веди с ним дела, а если ведешь – не сомневайся.

Китайская пословица

Солнце, который день висевшее на пронзительно холодном небе сверкающей, вполне апокалиптической ледяной каплей, вдруг словно бы опомнилось: ой, что это я, мне же вроде тепло излучать полагается, а не космический мороз. Нежданная оттепель прошлась по московским крышам влажными лапами, развесила по карнизам гроздья сверкающих сосулек – грозу пешеходов, головную боль коммунальных служб и намек на то, что весна все-таки будет. Пусть не завтра, но уж точно не через сто лет. Раскаленный холодами добела, до стеклянного хруста, воздух шевельнулся, сдвинулся, ожил, и в нем даже вроде бы и впрямь пахнуло весной.

«Похоже, конец света откладывается, – весело подумала Аркадия Васильевна, вспоминая давешних женщин на остановке. – Вот и славно, вот и повеселимся».

Она вытащила из кармана телефон, привычно поругивая себя за то, что никак не приучится носить его в сумочке, потыкала в виртуальные кнопки.

– Привет, ба! – хрипло отозвался Балька. Неужели простыл? Хотя скорее…

– Да ты никак спишь еще? – Она подпустила в голос строгости. – День на дворе, а ты дрыхнешь, ай-яй-яй. – Вообще-то часы показывали половину одиннадцатого, что скорее следовало считать утром, пусть и довольно поздним. Но что это он, в самом-то деле, до полудня, что ли, валяется? Совсем распустился, паршивец!

– Монографию готовил, у меня ж предзащита скоро, – довольно невнятно пробурчал «паршивец».

– Монографию, значит? И как ее зовут? – съехидничала Аркадия.

– Ну, ба-а, – недовольно протянул он. – Я правда всю ночь в архивах копался, ладно, хоть не в бумажных. Как люди в докомпьютерную эру ухитрялись с документами работать, это ж свихнуться можно. А ты что, решила моим моральным обликом заняться, что ли? Будешь каждую девушку, с которой я, – в трубке хмыкнули, – провожу время, проверять – достойна ли? Тебе их как для проверки представлять, списком или поштучно?

Она рассмеялась:

– Да нет, всех не надо. Ни поштучно, ни тем более списком. На что мне твои девицы? Лучше скажи, ты еще не готов представить мне свою будущую жену?

Балька в трубке аж застонал:

– Бабуль, ты опять, что ли? И, главное, какое прекрасное ты для этого выбрала время.

– Опять – что? – довольно сухо отрезала Аркадия Васильевна. – А что касается времени, то у меня на то есть свои причины. Ты давай прекращай огрызаться, вот еще взял моду. Вообще-то я задала простой вопрос, на который хотела бы получить простой ответ: да или нет. Ну, или, если ты будешь совсем добр к своей старой бабке, с минимальными уточнениями: например, знакомить не готов, но процесс идет.

Балька расхохотался:

– Нет, бабуль. И не готов, и, честно говоря, даже процесс не идет. Какие-то они все… одинаковые, что ли… Неинтересно, в общем.

– Понятно, – уже мягче сказала она. – В таком случае жду тебя сегодня часам к восьми.

– Что?! – завопил внук с такой внезапной энергией, точно его собирались немедленно съесть, причем заживо. – Ты никак меня сватать собралась? Ну ба-а, не начинай, а?

– Сватают, к твоему сведению, девушек. – Она старалась говорить построже, но получалось плохо, смех ее не просто разбирал, он рвался наружу совершенно неудержимо. – Но ты можешь приезжать совершенно спокойно, я гарантирую тебе полную безопасность, моральную и физическую. От потенциальных невест, во всяком случае.

– Уф. – Облегченный выдох прозвучал в трубке так шумно, словно с той стороны находился средних размеров кит, а не ее собственный внук, вполне спортивный молодой человек, отродясь не страдавший никакими одышками. – Бабуль, ты больше меня так не пугай.

– Постараюсь, – пообещала она, улыбаясь все сильнее. – Ты приезжай, договорились?

– Угу, – буркнули в трубке. – Эй, бабуль, а чо такое? Случилось что-то? Ты как вообще?

Ну, слава богу, сообразил, что не грех здоровьем собеседника поинтересоваться, особенно если собеседнику за семьдесят. Нет, не такой уж Балька легкомысленный, как кажется. Просто заносит его по молодости, но это мы поправим.

Аркадия Васильевна продолжала улыбаться – настроение, и без того вполне бодрое, улучшалось стремительно.

– Я в полном порядке, – отрапортовала она в теплое телефонное нутро. – И вообще, и в частности. Разговор есть. Точнее, дело. Приезжай, короче говоря. – И отключилась.

Разговор с Михаилом вышел куда короче: да-да, нет-нет, пост сдал – пост принял, понял, буду к восьми.

В начале седьмого Аркадия Васильевна вдруг поняла, что страшно волнуется. Просто ужас какой-то. Хуже, чем перед экзаменами, честное слово! В животе холодно, коленки дрожат, руки ледяные, словно в снежки без варежек играла.

Нет, господа, так дело не пойдет, прикрикнула она сама на себя. И вовсе не потому, что важные разговоры надо начинать с холодной головой, а не с дрожащими и ледяными от волнения руками. Но такие вот бессмысленные адреналиновые атаки совсем не полезны для сердца, которое у нее мало того что одно, так ведь уже и не юное. Раз атака, два атака, а потом возьмет и взорвется, как бомба. Впрочем, как известно, на любую бомбу есть свой саперный прием. На адреналиновую – спортзал. Зря, что ли, она его обустраивала? Хоть маленький, зато свой, и ходить никуда не надо.

Позанимавшись минут сорок: немного разминки, немного йоги, немного беговой дорожки – все, как учил тренер, главное – аккуратно разогреть себя до пота – и постояв под пробивающими чуть не до костей струями циркулярного душа, Аркадия почувствовала себя в порядке. Да что там в порядке – хоть на тигра с голыми руками идти, и бровь не дрогнет, не то что коленки.

Оба – и Михаил, и даже, что удивительно, Балька – явились минута в минуту, практически столкнувшись у дверей. Точнее, на выложенной фигурными плитками тропинке. Аркадия Васильевна из окна кабинета глядела, как они подходят к крыльцу – такие разные, но чем-то неуловимо схожие – и сочла «одновременность» хорошей приметой. Все получится. У нее всегда все получалось.

Пока раздевались, пока устраивались – Аркадия Васильевна предупредила, что разговор предстоит серьезный – Балька суетился, с типично юношеской нетерпеливостью пытаясь «бежать впереди паровоза»:

– Ба, чего случилось-то?

– Не гони коней, – улыбалась она, – сейчас все поймешь. Оба поймете.

Михаил молчал, но и на его лице явственно сквозило недоумение: дела семейные, а я-то тут при чем?

За окном, за тонкой кружевной занавеской и хрустальной плоскостью стекла, висели синие зимние сумерки. Собственно, это был уже настоящий вечер, рассыпавший по черному небу пригоршни голубовато сверкающих звезд. Но ей подумалось именно так – синие зимние сумерки. Так было… уютнее, что ли? Толстый чайник исходил густым вкусным паром, в чашках рубиново светился чай. Настоящий домашний вечер. Теплый, добрый, семейный. Общий.

– Как вы помните, Петр Привалов, с которого, по сути, началась наша фамилия, был человеком более чем незаурядным и настоящим ювелиром. Он чувствовал камни, как никто другой, и именно он вот на этом самом месте основал ювелирный дом Приваловых, – начала Аркадия Васильевна.

– Когда это было? Почти сто лет назад, верно? – уточнил Балька. – Помним, как же. Кстати, бабуль, а фотографий от деда – ну или сколько там пра – фотографий не осталось?

Усмехнувшись, Аркадия Васильевна потянулась к полке за своей спиной и не глядя вытащила альбом. Старинный, солидный, в потертых, когда-то изумрудно-зеленых, а теперь светло-бирюзовых бархатных крышках. Протянула внуку:

– Любуйся. Ты забыл, что ли? Маленьким-то часто рассматривал.

– Точно! – охнул Балька. – Ух ты! – не переставал восклицать он, переворачивая плотные, почти картонные страницы. – Эх, если бы еще не только дедовские и семейные, а – магазинов, мастерских… А? Ты представляешь, какая это будет реклама? Фурор будет! Сегодня же все как с ума сошли по всякой там исторической традиции. Открывают рестораны – так непременно чтоб «по рецептам моего прадеда, знаменитого дореволюционного ресторатора Фердипюпкина». Даже если никакого прадеда-ресторатора вовсе никогда не существовало. Ну и всякое такое. И знаешь, при прочих равных выходит очень эффективным плюсом. – Он даже пальцами прищелкнул для убедительности. – Ну вот то есть если два более-менее равнокачественных ресторана, а у одного есть в описании этот самый дореволюционный Фердипюпкин – пойдут к Фердипюпкину. Черт знает почему, но это работает. Модный тренд. Вот все и сочиняют себе прадедов. А у нас-то не какой-нибудь Фердипюпкин, у нас-то самый настоящий дореволюционный ювелир! Можно такую кампанию забабахать, фурор будет, народ в очереди выстраиваться начнет… Больше одного ожерелья в одни руки не отпускать! А вы куда лезете, вас тут не стояло! – вдруг смешно прогнусавил Балька, копируя классическую реплику «из очереди». – Это ж почти Фаберже, ты что! Даже если просто витрина со сменяемой экспозицией… Или несколько витрин… Или…

Балька, сощурившись, уставился на что-то, видимое только ему.

С ним бывало.

Может, вовсе он и не такой уж легкомысленный и инфантильный, неожиданно подумала Аркадия Васильевна. И юрфак прекрасно закончил, чему она очень радовалась: собственный юрист любой фирме пригодится, тем более в таком специфическом деле, как ювелирное. Ну да, она рассчитывала, что Балька станет у нее в салоне… ну, например, начальником юридического отдела. Даже если весь отдел будет из него одного состоять. Ведь умненький мальчик-то, и аспирантура вон, и диссертацию готовит. Ну, или говорит, что готовит. Она вздохнула тихонько. Вся эта юриспруденция для него словно бы не всерьез, будто в игрушки играет. По поверхности скользит. А углубляется, только когда речь о каких-нибудь рекламных штуках заходит. Хлебом не корми, в ночные клубы не пускай – дай «Ночь пожирателей рекламы» посмотреть. Имена Котлера[1] и Огилви[2] с придыханием и священным трепетом произносит. Маркетинг! Технологии привлекательности! Фердипюпкина какого-то сочинил вдруг. С ума сойти.

Нет, она не возражала, конечно, даже должность ему при салоне «Аркадия Привалова» придумала – заместитель по PR. Но ей, воспитанной в советских традициях, всякие такие штуки казались… ну не глупостью, но… пустяками, в общем чем-то вроде мыльных пузырей. Вроде и блестят, и переливаются, а на деле – пшик. Ведь жалко же на такое время тратить, правда? Красота есть красота, чего тут привлекать, чего рекламировать, какие такие паблик рилейшен и кампании по продвижению? И так ясно: вот это – красота, а вон то – не очень. Салон у нее в самом центре – это да, это правильно, как иначе. Но чего ж еще?

Но в то же время… Что-то такое в этих Балькиных «технологиях привлечения» было, ох, было. И способности к этому делу у него явно есть, одобрительно подумала Аркадия Васильевна. Вон какую витрину – голографическую! – для салона придумал. Чтоб ювелирные гарнитуры «живьем» показывать. Ей самой, привыкшей к скучной советской «ящичной» выкладке, такое в голову бы никогда не пришло. Слева от входа (Балька почему-то очень настаивал на «слева», вроде бы как в движении человеческих глаз есть какие-то там закономерности) теперь стоит эдакая стеклянная колонна. Просто стеклянный столб, внутри пустой. И «кнопочки» на панели управления. Если кнопочки понажимать, в стеклянной пустоте возникают – нет, не фотографии, а как будто самые настоящие девушки-модели. Некоторые в рост, но в основном – плечи и голова, как цветок на стройном стебле. Ну и рука еще шаловливо губ касается, демонстрируя браслеты и кольца. Гарнитуры ювелирные всегда же на бархатном планшете выставляли, да? А тут – «живые» девушки. В диадемах, ожерельях, серьгах, кольцах и так далее – в зависимости от того, какой гарнитур демонстрируется.

И украшения – прав мальчишка оказался – тоже оживают. Уж это Аркадия Васильевна очень хорошо понимала. Как и то, насколько привлекательнее они становятся. Продажи-то после того, как витрину эту установили, и впрямь выросли.

Так что, может, легкомыслие-то Балькино оттого играет, что за «главное» еще не зацепился? Ни в «личной» жизни, ни в жизни вообще? Ну, насчет личной жизни она вроде бы неплохо выдумала, должно сработать. А в остальном… да тоже! Вон глаза-то разгорелись – наследственность, никуда не денешься.

– Вот бы еще какие-то из дедовских работ отыскать и выставить… – задумчиво произнес внук.

Ну да, теперь – пора. Теперь – главное.

– Ты прав. – Аркадия Васильевна выпрямилась в кресле. – Браслет, который ты привык видеть у меня на руке, разумеется, – не единственный образец его работы. Представление о масштабе таланта получить можно, но…

Она выложила на стол пачку – два десятка – фотографий. Все собранные к этому моменту «аркадии». В «сокровищнице» их сохранилось тринадцать. Еще семь были «добыты» за последние десять лет. Кольца, броши, браслеты… Серьги в «русском» стиле – немного напоминающие серию «а ля рюс», что готовил Фаберже к трехсотлетию дома Романовых, – но легче, изящнее. Ожерелье «Морской прибой» без единого синего акцента – серебро, янтарь и малахит. Гарнитур «Незабудки» – белое золото, бирюза и три бледно-желтых топаза. Топазы, что называется, некондиционные: неравномерный цвет, «плавающая» прозрачность. Но в сумме – невероятное изящество, словно пороки камней были задуманы мастером изначально. Из «порочного» же сапфира – брошь «Сад сновидений»: из трещины самоцвета выплескивается филигранное золотое кружево с тонкими перламутровыми вставками. «Незабудками» и «Садом» Аркадия Васильевна особенно гордилась. Собственно, гордилась она всеми собранными за эти годы «аркадиями»: именно ради них в ее салоне с самого открытия работал отдел скупки. Большинство изделий отсюда отправлялось в «антикварную» секцию, но если приносили приваловскую вещь – совсем другое дело, эти шли в «сокровищницу». Это было как возвращение домой. А в случае с «Садом» и «Незабудками» – словно бы вдвойне. Их эскизы Аркадия видела в Тетради, и дотронуться до живого воплощения дедовских мыслей – это было… как там говорила бабушка? Протянуть ниточку меж временами? Да, приблизительно так. Словно сам Аркадий Привалов стоит возле и одобрительно кивает головой.

– Конечно, собрана пока лишь малая часть, но даже сейчас это вполне можно назвать «приваловской коллекцией».

Балька с горящими глазами перебирал фотографии: раскладывал так и эдак, всматривался в каждую, отодвигал в сторону, опять хватал и вглядывался, вглядывался, вглядывался…

– С ума сойти, какая красота! И это все дед? Это ж выставлять надо! Это ж на весь мир прогреметь может…

Аркадия Васильевна наблюдала за восторгами внука с одобрительной улыбкой: все-таки она в нем не ошиблась, он – истинный Привалов.

И, словно отвечая на ее мысли, он вдруг задумчиво протянул:

– Даже жалко, что я не Привалов… Никогда не задумывался об этом, а сейчас вдруг как-то обидно стало.

Фамилия Бальки была Алькин. Нюра, дочь Аркадии, выходя замуж стремительно и словно бы с досады, взяла фамилию мужа. Как будто торопилась отрезать себя от матери. Впрочем, может быть, и не думала она ничего такого, просто традиции приходят и уходят, такая же мода, как и на все остальное: нынче вон все меняют фамилию в браке, вот и Нюра поменяла. «Скоропостижный» муж после развода быстренько исчез с горизонта и… пропал. Аркадия Васильевна некоторое время следила за его жизнью, опасаясь, не предъявит ли папаша права на сына. Но папаша, не сумев приспособиться к «новым» временам, предпочел посвятить себя тому, чтобы с утра до вечера проклинать «эту страну», которая «не ценит», и предаваться воспоминаниям о «светлом» прошлом. Воспоминания, ясное дело, сопровождались возлияниями: сперва в компании таких же «тонко чувствующих и презирающих мир чистогана» приятелей, потом и в одиночку. Воспоминания отставленного супруга и отца становились все бессвязнее, возлияния – все обильнее, и в какой-то момент Аркадия Васильевна потеряла «папашу» из вида. А разыскивать уже не стала – опасности он больше не представлял. Где он сейчас? Небось помер от цирроза или от какого-нибудь стеклоочистителя. Что они там пьют, «презирающие мир чистогана» и «предпочитающие свободу творчества»?

Внук же так и остался с фамилией Алькин. Борис Алькин, вот как его на самом деле звали. В школе приятели быстренько переименовали его сперва в Балькина, а после и просто в Бальку. Прозвище было забавное, и внук не возражал. Ему вроде бы даже нравилось. Впрочем, ему вообще нравились прозвища. Например, Матвеева он, вместо того чтоб называть дядей Мишей, еще в детстве, открыв для себя такое таинственное явление, как отчества, окрестил МихМихом. И по сей день так его зовет.

– Вообще-то, – начала Аркадия Васильевна, собираясь сказать, что совершеннолетнему дееспособному гражданину сменить фамилию – не проблема.

Но Бальку уже захватила другая мысль.

– Фантастическая коллекция, – повторил он и почему-то вздохнул, явно расстроенный. – Только как это выставлять? Даже если ко всем этим вещам, что на фотографиях, у тебя есть доступ. Это ведь уже не магазинный уровень, скорее музейный, ну – галерейный. Одна охрана в немалую копеечку выльется. А реклама? Да и… ты же сама говоришь, что тут малая часть. Значит, надо их как-то собирать… это ж какие деньги надо…

Аркадия Васильевна вдруг совсем развеселилась от Балькиной наивности.

– Где деньги взять, говоришь? Ты никогда не задумывался, откуда наш достаток? Немаленький, кстати, достаток. Или, к примеру, как удалось сохранить этот особнячок? Сколько взяток пришлось рассовать? А ремонты и переустройства? На какие, пардон, шиши? И на какие, пардон, шиши, мы так неплохо жили и живем? Тебя ведь никто никогда не гнал кусок хлеба зарабатывать? Почему бы это?

– Ну… – Балька нахмурился, соображая. – Так магазин-то вроде процветает? Доход приносит…

– И давно ли он процветает, магазин? – Она почувствовала, что начинает сердиться. Как будто какой-то рычажок внутри передвинули: только что он стоял на «смешно» и вдруг сразу перескочил на «фу, безобразие». Ну почему, почему люди так неохотно «включают мозг»? Ведь все же очевидно, а Балька, взрослый парень и не дурак вроде, какие-то глупости несет. – И на какие, пардон за повтор, шиши я этот самый магазин открыла?

Он пожал плечами:

– Ну… кредиты, наверное…

– Ох, Балька, тебе же главой семьи после меня оставаться, а ты как младенец, честное слово! Хотя даже младенец уже двадцать раз догадался бы, что деньги в семье есть. И в первую очередь благодаря прадеду. Наше сегодняшнее благосостояние – его заслуга.

– Но ведь он работал с поделочными камнями… Ну или, как их там, полудрагоценными? Он же все-таки был не Фаберже… Ты же сама говорила…

Аркадия Васильевна строго, в стиле «Опять двойка?!», сдвинула брови.

– Я никогда не говорила, что он работал только, – она проговорила это слово с нажимом, – только с полудрагоценными и поделочными камнями. При таком-то размахе дела? Что за глупая мысль? Мог бы, кстати, и сам догадаться.

– Но…

– Но – это ты правильно сказал. Но – это как раз главное. Привалов – это не Фаберже, это верно. Но, знаешь ли, так про кого угодно можно сказать. Ты же не думаешь, что все, кто не Фаберже, занимались починкой сломанных сережек? Просто есть придворный ювелир, а есть все остальные. И вот среди «остальных» наш прадед занимал очень и очень высокое положение. Ну и, разумеется, богат был изрядно. Даже если бы он в самом деле работал только с… ну, скажем, недорогими украшениями – что неправда, ты и сам видел – даже в этом случае доход получался солидный.

– Но…

– Вот именно. Точнее даже «и». Он не только продавал – он покупал. И покупал, сам понимаешь, не пустяковые финтифлюшки.

– Коллекционировал? – Балька оживился. Коллекционирование – это было понятно, даже если речь идет не о спичечных этикетках, а о драгоценностях.

– Ну… и так можно сказать, – усмехнулась Аркадия Васильевна. – В некоторой степени. Но вообще-то – элементарная предусмотрительность. Драгоценности – это ж беспроигрышное вложение капиталов.

– Ага, беспроигрышное, как же! Две мировые войны, революция, комиссары, экспропр… экспри…

– Экспроприация, – сухо подсказала Аркадия Васильевна. – Мне иногда кажется, что ты, раз вставив в голову некое представление о чем-нибудь, дальше уже относишься к своему представлению, как к чему-то незыблемому, и мысли не возникает, что представления о явлениях – еще не сами явления. Не говоря уж о том, что и явления отнюдь не что-то незыблемое. Да, в семнадцатом году все российское устройство рухнуло. Прадед все это, насколько я могу судить, предвидел. И подготовился. Драгоценности – не просто беспроигрышное вложение, это еще и наиболее удобное вложение. Места почти не занимают, а в цене не падают практически никогда. Вот, любуйся.

Она почти швырнула на стол следующую пачку снимков. «Аркадии» она фотографировала около года назад, после того как коллекция пополнилась «Незабудками» – последним на сегодня «фамильным» приобретением. Фотографировала по всем правилам ювелирной съемки: на шелковых и бархатных фонах, в коробе с матовыми стенками, с правильной подсветкой.

А эта вот пачка куда свежее – Аркадия и распечатала-то снимки только вчера, решив, что так они будут убедительнее, чем на экране компьютера. На фотографиях – без всякого бархата и тем более фотокороба – жарко пылало содержимое «сокровищницы». Не все, но более-менее. Россыпь золотых николаевских червонцев – немного их осталось, не больше трех десятков, но все-таки. Самые ликвидные из «вложений». Идут чуть не по цене драгметалла, но золото есть золото. Два настоящих «империала» – в состоянии не идеальном, но приличном – вполне аукционная нумизматическая ценность. Ну и полсотни разнообразных драгоценностей: кольца, броши, подвески, ожерелья, зарукавья – все больше старинные, неизящные, даже грубоватые, зато массивные и с прекрасными камнями.

Фотографировала Аркадия «сокровища» не чтобы красоту показать – красоты особой там не было, – а чтоб «обозначить наличие».

– Оно… оно еще есть? – Балька так опешил, что даже начал заикаться. – В-вот п-прям сейчас?

– Вот прям сейчас, – передразнила Аркадия Васильевна. – На дату посмотри. И руку мою, надеюсь, узнаешь?

Фоном к «сокровищам» она выложила газету – так, чтобы были видны число и месяц, чтоб не возникало подозрений в подлинности даты снимка. Мало ли что там можно с этими цифровыми штуками намудрить, а настоящая газета – это настоящая газета. Газету – чтобы не совсем уж вульгарно выглядело – наполовину прикрыла листом бумаги. И еще придерживала очередное «сокровище» так, чтобы рука с браслетом в кадр попала.

– Г-гд-де эт-то? – Балька хлопал глазами, точно спросонья.

– Не важно, – сухо отрезала Аркадия Васильевна. – Важно другое. Где бы это все ни было, это должно по наследству перейти к тебе. Не прямо сегодня, а – когда меня не станет. Ну, или когда я смогу убедиться, что ты – достойный продолжатель нашего рода. Да, я наблюдала, как ты дедовские работы рассматривал, как у тебя глаза горели, вижу – ты настоящий Привалов. Это меня радует. Но вот легкомыслия в тебе пока что многовато. И вот это меня смущает. Ну а вдруг меня прямо завтра на небеса возьмут? Как я могу все бросить на человека, в которого не верю?

– Бабуль, да я… да ты… Ты же молодая еще, чего ты вдруг про наследство? Ты же не можешь всерьез говорить про «завтра на небеса»!

– Беда не в том, что человек смертен, беда в том, что он внезапно смертен, – усмехнувшись, процитировала[3] Аркадия Васильевна. – Мне не хочется отравлять свои последние дни – даже если этих последних дней хватит еще на двадцать лет – не хочется проводить их в беспокойстве о будущем нашего рода. Хотелось бы уже сейчас убедиться, что мне есть кому все семейное достояние передать. В общем, так…

Аркадия Васильевна положила ладонь чуть повыше запястья – на браслет, сильно, точно прощаясь, сжала теплые завитки – и решительно щелкнула замочком. Изящный обруч лег на столешницу с легким стуком. Она глядела на него, словно видела впервые в жизни – удивительная все-таки вещь. Ажурная цепочка сложного плетения, увитая не то листьями и цветами, не то морскими звездами и водорослями из сада подводной царевны, не то фантазиями на тему арабской письменности. Слишком изящный, чтобы украшать запястье Шехерезады, и слишком материальный, чтобы оказаться сонным видением. Знакомый до каждой своей мельчайшей черточки – и всегда немного другой.

Она подтолкнула браслет в сторону Бальки:

– Я подготовила завещание. Ты получаешь все, если выполнишь условие. Решишь поставленную перед тобой задачу. Задача будет такая. Браслет выставляется на продажу. Не задорого. Собственно, ценность его больше семейная. Весит он не слишком много, камней и вовсе нет, ну работа, конечно, изумительная, но без соответствующей исторической легенды или хотя бы клейма Фаберже даже самая искусная работа не так уж много стоит. Поэтому продаваться он будет за вполне доступную цену. Но… браслет этот непростой. Та, кому он достанется, будет носить его всегда. И вовсе не потому, что по соответствующему закону не подлежат возврату, – чуть усмехнувшись, она процитировала наизусть знакомый любому товароведу перечень товаров, не подлежащих возврату и обмену, – «изделия из драгоценных металлов, с драгоценными камнями, из драгоценных металлов со вставками из полудрагоценных и синтетических камней», ну и так далее. Все это так, и в то же время совсем не так. Этот браслет почти сто лет хранил нашу семью, и теперь он опять должен проявить свои волшебные свойства. Когда он будет выставлен на продажу, ты на некоторое время встанешь за прилавок. Михаил тебе поможет. Девушка, которой достанется этот браслет, должна через месяц стать твоей женой… ну или хотя бы невестой, – чуть нахмурившись, уточнила Аркадия Васильевна. – Род Приваловых должен продолжаться. И браслет в этом поможет.

– А если браслет купит мужчина? – довольно скептически хмыкнул Балька.

Аркадия Васильевна пожала плечом:

– Вообще-то ты будешь стоять за прилавком, и вполне в твоих силах сделать так, чтобы браслет не ушел в мужские руки. Но даже если… Браслет женский. Значит, покупатель кому-то его подарит. Твоя задача усложняется, только и всего. Тебе придется отбить у него эту женщину. Что тут непонятного?

– Да не, все понятно, – недовольно хмыкнул Балька. – Вот прямо всю жизнь мечтал разбить чью-нибудь семью. Ну да ладно. Когда-то надо попробовать себя в роли Дон Жуана. А если у меня не получится?

– Если за месяц условие выполнено не будет, сработает следующий пункт завещания – наследником становится Михаил. – Она подняла руку, которая без браслета казалась странно пустой, и остановила начавшего подниматься Мишу, жестом призывая к молчанию. – Полным наследником.

Балька вздохнул:

– Куда ни кинь, всюду клин. А третьего варианта не предусматривается? Ну, бывает же форс-мажор. Вдруг я завтра ногу сломаю?

– Есть и третий вариант. Форс-мажорный. Если вдруг браслет так и не будет продан или вернется в салон – хотя драгоценности возврату не подлежат, но мало ли как повернется – все состояние уйдет в благотворительный фонд Катерины Бобринской-Воротынской. Точка. Кстати, при втором варианте развития событий браслет тоже должен вернуться в семью. Как вы – да, оба, и ты, Балька, и ты, Михаил, – как вы его вернете, роли не играет. Отыщете и выкупите у нового владельца. Да хоть украдете. Тебе что-то еще неясно или тебя что-то не устраивает? – Она повернулась к внуку.

– Не, я ничего, но… – Балька покрутил головой. – Просто дико как-то. И условие это, и вообще. И при чем тут МихМих? Он-то каким боком к роду Приваловых? Да и, если уж говорить о каких-то там продолжениях, детей у него тоже вроде бы нет.

– При чем тут Миша или ни при чем, не тебе решать. Мы одна семья, мог бы привыкнуть за столько лет. А детей… Думаю, прибавления долго ждать не придется. Так ведь, Мишенька?

– Н-не з-знаю… – пробормотал ошеломленный Михаил.

– Да ладно тебе! Не знает он! – Аркадия Васильевна подмигнула. – Однако же вернемся к нашим баранам. Итак, дорогой мой внук. Условия я обозначила, дальше ты уж сам думай и действуй. Да и, собственно, что тебя так уж пугает? Я же не загоняю тебя непосредственно в ЗАГС, тем более не обязываю завершить исполнение условия на пороге роддома. Хотя, разумеется, это было бы неплохо, но не будем требовать невозможного. Впрочем, за месяц ты и в ЗАГС-то разве что заявление подать успеешь, все равно там какой-то срок на размышление дают. Срок, конечно, тоже можно обойти, это лишь вопрос цены. Но я не стану подталкивать тебя к бессмысленному нарушению закона. И однако же. Не больше чем через месяц ты представишь мне свою невесту – ту, которой достанется браслет. Отнесись к этому, как игре, почему нет? Как это там у вас нынче называется? Квест? Вот тебе квест: исходя из предложенных условий, найти себе невесту, то есть познакомиться и завести роман – достаточно серьезный роман, не на один день – с девушкой, которую выбрала судьба. Разве не интересно?

– Хм. Интересно. А если у судьбы окажется специфическое чувство юмора и браслет купит, – он хихикнул, – какой-нибудь гомосексуалист? Не, я против них ничего не имею, но в собственной личной жизни, знаешь, как-то предпочитаю девушек.

– Значит, расширишь собственный опыт, – сделав предельно серьезное лицо, сообщила Аркадия Васильевна.

– Ты шу-утишь, да? – обиженно протянул Балька.

– Ну, шучу, – согласилась она. – У меня тоже… специфическое чувство юмора. Впрочем, думаю, у судьбы оно куда менее специфическое.

– Ну ладно. А если браслет купит старенький дедуля для своей старенькой женушки – к золотой свадьбе? Такое-то точно может случиться.

– Может. Почтенная пара накануне золотой свадьбы? Почему нет? Наверняка у них найдутся внучки или там внучатые племянницы. Иначе тебе придется отбивать у дедули его бабулю.

– Ну… а если…

– Балька, я понимаю, что ты аспирант на хорошем счету, почти отличник, без пяти минут кандидат наук, поэтому в твоем умении молоть языком я ни капли не сомневаюсь. Но сейчас ты, по-моему, просто сочиняешь лазейки.

– Не-а. – Он сморщил нос. – Определяю граничные условия. Если уж это квест, я должен знать, под каким камнем флакон с «живой водой», а под каким огнедышащий и вдобавок смертельно ядовитый монстр. Ну и заодно – какие кустики можно выкорчевать, если вдруг они преградят дорогу, какие обойти, а от каких сразу сворачивать.

– Ну ладно, – смилостивилась Аркадия Васильевна. – Какое у тебя еще «если»? Последнее. Больше и слушать не стану.

– А оно и есть последнее. Если браслет купит кто-то в подарок возлюбленной… или даже нет… в подарок невесте, на которой он через неделю женится?

– Значит, расстроишь свадьбу и уведешь невесту. Чем это «если» отличается от самого первого? Это ж очевидно.

– Ну, бабуль, ты даешь! А дальше? Ну… если у меня все получится?

– Вот дальше и поглядим.

Глава 3

Та самая тетрадь

Любовь к родине начинается с семьи.

Фрэнсис Бэкон

Оставшись одна, Аркадия еще долго стояла у окна.

Получится или нет? А вдруг… Нет, она уже не имела права на раздумья. Механизм запущен. Дед тоже умел рисковать, она – его наследница. Как и Балька, которому выпало продолжить их ветвь. И Аркадия чувствовала, что эта ветвь живая, настоящая – не просто условная ветвь генеалогического древа, а та, в которой течет сок, приносимый корнями… Их корнями…

Она подошла к старинному ореховому бюро.

Затейливый ключик тихо щелкнул, поворачиваясь в узкой замочной скважине. Прихотливо изогнутая крышка скользнула вверх, открывая таинственные темные недра, полные странного сложного аромата. Аркадии всегда думалось, что это запах безвозвратно ушедшего времени. И – если аромат чувствуется до сих пор – значит, «то» время ушло вовсе не безвозвратно!

Она задумчиво покачала крышку бюро, мягко и легко, с почти неслышным шелестом скользившую в своих столетних пазах. Умели же делать старые мастера! И у тетради, извлеченной из темных глубин, за сто лет не порвалась ни одна ниточка, не ослаб ни один стежок в корешке. Только углы страниц скруглились, бумага пожелтела да кожаный переплет потемнел и немного потерся. Что, впрочем, не только не портило его, а наоборот – украшало, облагораживало. Говорят, старинные скрипки с возрастом обретают все более и более богатый звук, словно собирают в себя эхо времени. Ну и коньяк, как известно, чем старше, тем лучше. Интересно, какого цвета столетний коньяк?

Аркадия Васильевна нежно провела кончиком пальца по прихотливым линиям браслета, причудливые тонкие завитки которого переливались разными оттенками золота – от бледно-розового до янтарно-коньячного. И открыла «дневник» – освежить в памяти знакомые чуть не наизусть записи.

* * *

Аркадий Владимирович Привалов никогда, ни разу в жизни ни на полкарата не завидовал Фаберже. Ни отошедшему уже от дел Густаву, ни даже сыну его Карлу-Петеру – тому самому, что сумел сделать семейную фирму одной из самых знаменитых ювелирных компаний мира. Потому что как приглядишься, – он тронул поднятую на лоб ювелирную лупу, но опускать не стал, – так ли велика та слава? Ну, Ротшильды, говорят, изделия Фаберже покупают, ну так Ротшильды всегда чуяли, что есть хорошее вложение средств, а на красоту им наплевать было. Ну, почтили Карла званием мастера Парижской гильдии ювелиров, даже орденом Почетного легиона наградили. Ну так нельзя же не почтить фирму, изделия которой лежат в сокровищницах европейских королевских домов – и в Британии, и в Дании, и в Греции. Но короли, принцессы да герцоги не сами же себе эти вещицы выбирали да покупали, всё – подарки от российской императорской семьи.

Что и говорить, великий почет – быть Придворным ювелиром Его Императорского Величества. Но с чего ведь началось-то? Императрица Мария Федоровна – в девичестве-то ведь Дагмара, с детства помнит одну из датских королевских драгоценностей – золотое яичко с курочкой и короной внутри. Вряд ли Александру III хоть когда-то было дело до ювелирных и прочих красот, но порадовать супругу любимую – это ж совсем другое дело, на это никаких денег не жаль. Когда Карл-Петер сделал первое яичко – подарок Александра Марии Федоровне к Пасхе, практически копию того, датского, – Ее Величество была в полном восторге. И зачем, значит, еще что-то выдумывать? Пасхальное яйцо – традиция из традиций. Так и повелось: каждый год десяток-полтора мастеров трудятся над очередным императорским подарком. Ну а после уж и сын Александра III Николай традицию перенял.

Ну и само собой, слава Фаберже взлетела до небес. Мастеров-то Карл Густавович со всем тщанием выбирал, это уж конечно. Да только большинство покупателей не красотой и искусностью изделий соблазнялись – а клеймом. Каждому ведь лестно заполучить вещицу работы аж Императорского ювелира. Чтобы погордиться: вот, мол, на яйца пасхальные в жемчугах да рубинах у нас, конечно, достатку недостанет, это ведь только Кельх-миллионщик может своей супруге, прямо как императрице, почти такие же каждый год дарить, но и мы не лаптем щи хлебаем, и в нашем доме настоящий Фаберже имеется. А какой там настоящий! Фамилия на клейме – и только. Карл-то Густавович ох мало к чему руки да голову свою прикладывает, глава фирмы все-таки, а простых ювелиров и без него хватает.

Вот и трудятся десятки мастеров и сотни подмастерьев над портсигарами, шкатулочками да подстаканниками. Это не считая тех самолучших виртуозов, кто для императорской семьи всякие штуки придумывает да выделывает.

Мастерство в тех поделках, спору нет, великое. Вот только глядишь – и вместо того, чтобы душевно радоваться красоте – только и думаешь: как же это все искусно изготовлено. А сердце не замирает, и дух не перехватывает.

Велика ли мудрость платиновый паровозик с бриллиантовыми фарами смастерить? Старания в нем да тщания, конечно, немерено. Да только, будь этот паровозик стальным или там бронзовым, искусности уж никак не меньше бы потребовалось, а вот ахать восхищенно никто и не стал бы. Вот и выходит, что только и радости в нем, что платина да бриллианты с рубинами. Баловство, чисто чтоб пыль в глаза пустить.

Натюрморт, вишь, недавно сделали: кирпич, на нем водки стаканчик, да рыбки закусочные, да яишня, да вилочка. И все как есть из драгоценных материалов, ладно хоть не бриллианты там, а серебро да янтарь с хрусталем. Кунштюк, и ничего больше!

Это вроде как у модного нынче французского романиста Александра Дюма герой его, Монте-Кристо себя называвший, из цельного изумруда велел себе бонбоньерку выточить. Да как его молнией на месте не поразило за такой перевод материала! Как у гранильщика, что бонбоньерку-то точил, руки не отсохли да сердце с ходу не остановилось от жалости! Ведь что за мастер, если он материала не чувствует, не жалеет? Варвар, как есть варвар.

Мастера Фаберже, грех напраслину возводить, материал эдак вот не портят. Но ведь и показать не больно-то стараются. Бриллиантовые фары куда как замечательно!

Притом что ведь и сам Карл Густавович, и «верхние» его мастера понимают ведь красоту-то, понимают. Вон Мишенька Перхин, Михаил Евлампиевич. Не токмо искусник великий, а и художник с душой поющей. На его работы яичко «Ландыши» как глянешь – и тонкость, и чистота в нем, и сердце восторгом замирает, ведь как будто поет вещица-то!

Одна лишь беда – красуются эти «Ландыши» на полочке, и ни на что больше не пригодны.

А ведь драгоценности-то надобны, чтоб с живой красотой перекликаться, разве нет? Браслетик самый распрекрасный, если он не на руке, половину красоты своей теряет, мертвый делается.

Сам Аркадий Владимирович тоже ведь «Ландыши» делал. Граф Штильберг к первому балу дочки своей заказал. Сам-то граф из мелкопоместных, на Фаберже у него доходов недостанет, а доченьку любимую порадовать и украсить все едино хочется. Вот Привалов и расстарался. Одна-единственная ландышевая веточка на трех паутинных цепочках белого золота – с несколькими вставками в виде ландышевых листьев. Никаких, разумеется, бриллиантов – только на одном из листьев три малюсенькие опаловые «слезки», точно роса. Да и сами ландыши не жемчужные, как у Перхина, а белого нефрита. Дебют юной графини выпал на святки, а графский садовник к этому дню ухитрился еще и свежие ландыши вырастить. И – редкий, наиредчайший случай – живые цветы и каменные не «поссорились», а словно бы дополнили, усилили друг друга. Ее сиятельство явилась на свой первый бал со свежими ландышами в прическе, и на поясе простого белого платья, и в «ландышевом» колье. При зеленых глазах юной графини, а ведь Привалов долго подбирал оттенки для входящих в колье листьев, фурор вышел потрясающий. Всем дамам тут же захотелось чего-нибудь эдакого. Делал потом Аркадий Владимирович вместе со своими мастерами и ландышевые вариации, и незабудки бирюзовые, и стрекозок хрустальных.

Но подлинный успех пришел, когда он понял: не копировать природу нужно, а надобно только намек дать. Век модерна наступал уже вольно и властно, традиционные, строго симметричные драгоценности, тяжеловесная пышность которых напрочь застилала красоту тех, кто их носил, начали казаться аляповатыми, почти грубыми. Потому и стали мастера «под природу» подделываться. Но глупо ведь, глупо топазовых птичек да изумрудных лягушек вырезать. Хоть точь-в-точь копируй, да все одно – мертвые они, как ни старайся. А вот если с умом да с душой подойти…

Вот, скажем, трещиноватый сапфир. Ежели в традиции, то его резать надо да грань наводить. А если не резать? Да и не гранить привычными «маркизами» да «принцессами»? А вот отшлифовать как есть. А из трещины пусть филигранное серебряное или золотое кружево выплескивается – тонкое, ажурное, легкое. Это ж какой красоты брошь получится! Или заколка шляпная, к примеру. Или даже серьга – некоторые дамы начали моду по одной сережке носить – мол, так изысканнее.

Вот то-то же.

Да и обычные цепочки – они ведь тоже совсем даже не простые. Из одних цепочек – без всяких камней, но разных, да с коваными, резными да чеканными вставочками – сказочной прелести колье-ожерелье выйдет. Ну или браслет там, или подвеска бальная навроде аксельбанта.

Конечно, делали у Привалова и портсигары, и подстаканники черненого серебра, и рамочки для дагерротипов, и обложки филигранные для молитвенников, и письменные приборы да шкатулочки из уральского камня. В первую голову, о чем речь, из малахита – сказочный камень, что и говорить. Но не только малахитом причудливым Урал богат. Даже из совсем простого змеевика, коли с умом его подать, в серебряном наборе, а то и в сталь оправить – благороднейшего вида вещи выходят. А уж как хорош розовый с угольно-черными прожилками орлец – пожалуй, даже царственному малахиту не всегда уступит. А нефритово-зеленый авантюрин? А дымчатый кварц – раухтопаз? Про яшмы всевозможные и говорить нечего – только с душой подойти, и элегантнейшие поделки из них выходят. А уж с душой подойти и Привалов, и мастера его умели.

Но пуще всего – пуще шкатулок, подсвечников и бонбоньерок – славились все ж таки дамские украшения. Легкие, прихотливые, то в плавно текучих, то в неожиданно изломанных линиях, меняющие свой облик при каждом повороте, ни на что не похожие. Дамы вскорости окрестили своеобразные драгоценности аркадиями – по имени на вывеске: «Аркадий Привалов и К».

«К» – компания – выходила, по правде сказать, не так чтоб большая. Против пятисот работников Фаберже (две дюжины ведущих мастеров плюс подмастерья, гранильщики, начальники мастерских и все прочие, одних картонажников, что фирменные коробки делают, десятка два) у Привалова лишь пятеро ювелиров работали, ну еще, конечно, резчики да гранильщики. И помощников-подмастерьев пара-тройка дюжин.

На, что называется, хлеб – и даже с маслом – всем хватало. И не только на хлеб. Аркадий Владимирович не жалел денег ни на инструменты самолучшие, ни на прочее всякое оборудование для мастерских. То станочки новейшие для гранильщиков с Парижской выставки привезет, то прокатные вальцы многоступенчатые – драгоценную проволоку для цепочек и финифти тянуть, то горн ювелирный со специальным поддувом, то еще что. Новинку – электрическое освещение – чуть не первым среди «заводчиков» в своих мастерских наладил – чтоб мастера, вглядывающиеся в прихотливую ювелирную тонкость, не теряли зрение, не слепли от усердия.

Можно было бы уже и мастеров побольше набрать, чтоб не три, а, к примеру, десять мастерских под вывеской «Привалов» работали. Но Аркадий Владимирович за большим не слишком тянулся – только потянешься, а душа ан и уйдет. Перед предками стыдно будет. Только в одном ведь он и «побеждал» Фаберже, да и то без всякой личной заслуги. Нет ведь никакой заслуги в том, чтоб родиться в семье, где уж шестое поколение ювелирным делом промышляет.

Первый из Приваловых – Петр Димитриевич – был личностью без всякого преувеличения легендарной. Не жизнь, а прямо роман этого самого Дюма.

Граф Петр Борисович Шереметев, любитель изящных искусств, балетоман и создатель знаменитого крепостного театра, его сын даже женился на одной из певиц, Прасковье Жемчуговой, знаменитая была история, внебрачным отпрыскам своим давал обычно фамилию Реметевы. Но с Петром, пращуром Аркадия Владимировича, вышло по-другому. К матери его Анфисе, одной из графских «танцорок», неровно дышал художник шереметевского театра, тоже крепостной, разумеется, Димитрий Привалов. Но тут на юную прелестную, а других в графский театр не отбирали, танцорку обратил свое светлейшее внимание сам его сиятельство. Когда «последствия» графского внимания к Анфисе стали уже явственно заметны, художник кинулся барину в ноги: отдай за меня Анфису, ребенка своим признаю, помилосердствуй, батюшка! Петр Борисович «помилосердствовал», хотя счастья молодым отпущено было судьбой не щедро – хрупкая Анфиса умерла родами. Младенца окрестили Петром и отдали на выкармливание кому-то из дворни. Но неудавшийся супруг «сына» не возненавидел, даже и не забыл. Едва тот чуть подрос, забрал к себе в подмастерья – кисти подавать, краски смешивать, помогать, в общем. Мальчонка оказался с понятием, тут уж на него и сам Шереметев внимание обратил, отправил способного юношу учиться – прямо в столицу, в Академию художеств. В Санкт-Петербурге судьба свела молодого Петра Привалова с Луи Дювалем – ювелиром самой матушки-государыни Екатерины Великой. Кисти и краски были едва ли не забыты: любовь к ювелирному делу вспыхнула в юноше мгновенно, учился он у Дюваля с почти нечеловеческой жадностью, забывая про сон и еду. И быть бы ему, наверное, придворным ювелиром, но… победила любовь к свободе. Даже не окончив Академии, Петр, страстно мечтавший не только творить драгоценные шедевры, но и повидать мир, и при этом отлично понимавший, что ему, крепостному, одна судьба – корпеть всю жизнь в шереметевской или иной придворной мастерской, исполняя барские капризы, бежал.

Да, бежал из России и десять лет скитался по Европе, пристраиваясь подмастерьем к не слишком знаменитым ювелирам. Варшава, Венеция, Цюрих, Париж, Лондон…

Впрочем, до Лондона он не добрался: из-за шторма корабль сбился с курса и был захвачен алжирскими пиратами-работорговцами. Петр Привалов попал в Касбу, где точно так же, правда, на двести лет раньше, был рабом Мигель де Сервантес, и полтора года провел в рабстве у главного местного ювелира. Выкупил талантливого мастера какой-то английский купец. Поработав некоторое время на своего спасителя, Петр Привалов решился вернуться в Россию – разумеется, под вымышленным именем – и, назвавшись французом Пьером Ривалем, в 1776 году открыл в Санкт-Петербурге собственную ювелирную мастерскую. Стал весьма популярен, даже разбогател, но подлинное свое имя открывать опасался. Только через пятнадцать лет, уже после смерти графа Петра Борисовича Шереметева, отважился обратиться к его сыну Николаю Петровичу, рассчитывая на его милосердие, – о любви его сиятельства к крепостной своей актрисе Параше поговаривали уже вовсю. Петр Привалов готов был заплатить за себя немалый выкуп, но Николай Петрович от денег отказался и вольную дал «так», попросив только сделать для Параши полный жемчужный убор: диадему, серьги, ожерелье, браслеты, подвески. Петр Привалов исполнил требуемую работу с восторгом и с не меньшим восторгом сменил вывеску над мастерской. Быть выдуманным французом ему не нравилось. Он всегда хотел быть только собой. Даже, что уж говорить, в смерти: не в мягкой постели умер, погиб, оставив после себя единственного, правда, уже взрослого, сына, при пожаре Москвы двенадцатого года. Как его, уже старика, в Первопрестольную занесло?

Аркадий Владимирович предком искренне гордился: дело ведь не в снисканном богатстве – в имени. Многие ли сумели свой след в веках оставить? А Петр Данилович Привалов смог.

Правда, после Петра-основателя ничего особенно выдающегося в их фамилии не было – от отца к сыну, а то и к племяннику передавались крошечные лавчонки-мастерские, в которых и занимались мелочью всякой. Все больше починкой или переделкой старых украшений промышляли, колечки по размеру подгоняли, изредка изготавливали что-нибудь простенькое. Только Аркадий Владимирович и заставил фамилию вновь зазвучать, превратив семейное ремесло в настоящее искусство.

Он вздрогнул, словно отряхивая задумчивость, провел по желтоватому от времени листу раскрытой на столе тетради две линии. Чего-то еще не хватало…

Тетрадь – или скорее альбом – хранила его заметки, наброски, рисунки. Весь накопленный опыт, все придумки – а сколько невоплощенных! Эх, эти бы заметки да по наследству бы передать! Сыну… Сердце привычно кольнуло. Сын Сергей, на которого Аркадий Владимирович возлагал столько небезосновательных надежд, умер совсем молодым, «сгорев» в одночасье от случайной недолеченной простуды и оставив после себя безутешную вдову и трехлетнюю дочь. Аркадий Владимирович, затосковавший после смерти единственного сына так, что белый свет не мил стал, в конце концов решил переехать вместе с семьей в Москву – слишком уж многое в Санкт-Петербурге напоминало об утрате. А в Первопрестольной как раз ждали дела. Недавно открытый московский филиал требовал неусыпного внимания и присмотра. Каждому ведь ясно: за тем, как идут дела в новом отделении, лучше всего приглядывать лично.

Невестка Аркадия Владимировича безутешной оставалась не слишком долго. Только-только в Москву переехали, еще и двух лет не прошло, как она вышла замуж за столоначальника Горбунова, что квартировал по соседству с новым особняком Приваловых на Остоженке, и, встречая гуляющую с маленькой дочерью молодую вдову, преисполнился к ней всяческих чувств. Богатства жених был невеликого, но будущее ему прочили изрядное: раз уж к неполным сорока годам успел дослужиться до надворного советника, значит, коли не оступится на карьерной лестнице, коли не обойдут с повышениями, вполне может и наследственное дворянство заслужить[4].

Аркадий Владимирович и Зинаида Модестовна невестку, впрочем, не осудили: живое к живому тянется, что уж тут. Лишь настояли, чтобы дочь ее – Сергеевна как-никак – осталась при бабушке с дедушкой. Ты, дескать, молодая, у тебя в новой семье еще детки народятся, Горбуновы, а малышка пусть уж Приваловой остается, нам в старости утешение. Ну и наследство будет кому оставить. Жаль, конечно, что вы с Сереженькой нам мальчика не родили, но уж как судьба распорядилась, так тому и быть.

Ждали-то ведь и впрямь мальчика. Назвать намеревались, само собой, Аркадием. Аркадий Сергеевич Привалов, продолжатель славного и знаменитого дела. Но родилась девочка, и, чуть повздыхав, ее окрестили Аркадией.

Аркадия Сергеевна Привалова.

Аркадия первая.

Мальчишеское, в сущности, имя, казалось, наделило малышку и мальчишескими же пристрастиями. Аркадий Владимирович, очень горевавший после смерти сына, тому не препятствовал, даже наоборот. Разумеется, девочку учили, как положено, всевозможным дамским премудростям – но это зимой. Танцы, французский и английский языки, рукоделие, кухонные хитрости – ведь даже десяток кухарок не обеспечит достойного стола, если ты не знаешь, как, что и из чего готовится, управление штатом прислуги и прочие полагающиеся благородной барышне навыки. Аркадия впоследствии не раз благословляла свое – специфически, казалось бы, «буржуйское» – воспитание. Если умеешь вышивать тончайшие кружева, штопка носков и починка прохудившихся галифе не станет для тебя проблемой. Если умеешь варить «царскую» уху, то и «суп из топора» приготовить сможешь. А уж каким полезным оказался навык управления прислугой, и сказать нельзя. Ничего, что никаких горничных и лакеев не осталось, люди-то не изменились: уж если ты умеешь с ними управляться, то уж умеешь. Но все это проявилось значительно позже, а пока ее просто учили всему, что положено знать и уметь девочке – будущей женщине.

Летом же выезжали на дачу. «Именьице» Аркадий Владимирович прикупил вскоре после переезда в Москву – в Подольском уезде, чтоб зелено, но неподалеку от Первопрестольной, чтоб от дел не отрываться. Именьице было небольшое, полсотни десятин и домик комнат на десять – двухэтажный, с мансардой. Тут стремительно подрастающая Аркадия с восторгом осваивала верховую езду не только в дамском седле, но и по-мужски, и даже «охлюпкой» – вовсе без седла, плавание в местной речушке со смешным названием Конопелька, училась стрелять из егерской берданки и подаренного дедом лука. Осенью, когда приходила пора возвращаться «в город», грустила и сердилась дня три.

Впрочем, и в городе куклам, нарядам и даже сказкам, а читать она выучилась рано, года за четыре до гимназии, предпочитала рассказы деда. Аркадий Владимирович, лично знакомый с Алмой Пил, впоследствии очень прославленной, а пока молодой, но очень, очень талантливой барышней из семьи потомственных финских ювелиров, не считал, что ювелирное дело – «не дамское», и с удовольствием рассказывал внучке обо всем, что знал. Раз уж суровая судьба так распорядилась, что Приваловы остались без наследника, почему бы семейное дело не возглавить Аркадии. Даже если из нее не вырастет мастера-виртуоза, голова-то у девочки светлая, и в камнях малышка понимает. Внучка и впрямь проявляла немалые способности: моментально запоминала все дедовские рассказы, восторженно сияя глазами, училась пользоваться лупой и весами, умела видеть готовое изделие в невзрачном необработанном камешке. Даже сама на игрушечной наковаленке выковала изящный серебряный крестик. Намучилась с ним, правда, изрядно: переделывала то так, то эдак, все выходило что-то не то. Но в итоге даже Аркадий Владимирович уважительно покачал головой – можешь.

Крестик, как полагается, освятили, и Аркадия Первая носила его, не снимая, до самой смерти да, собственно, и после нее: похоронили Аркадию Сергеевну в этом самом крестике.

Браслет Аркадий Владимирович загодя приготовил к шестнадцатилетию внучки, но подарил только на свадьбу. Привалов практически видел его, словно не россыпь непонятных закорючек на плотной бумаге, а готовая вещица таинственно поблескивает, переливаясь – браслет выходил сложный, тут тебе и ковка, и резьба, и чеканка, но легкий, воздушный. Аркадий Владимирович улыбнулся самым краешком губ. Он точно продумал, где и какой оттенок золота переходит в другой, где… А! Вот оно! еще перламутром тронуть – совсем чуть-чуть, в трех-четырех местах, почти незаметно, если не приглядываться. Да, вот так.

Внучка еще мала для таких драгоценностей, но к первому ее балу, к шестнадцатилетию, будет подарок. А до тех пор браслет – раз уж все продумано, сделать будет нетрудно – полежит в сейфе, дожидаясь торжественного дня.

Надо бы еще Михаилу наброски показать. Он хоть и не ювелир, но в деле очень даже понимает, и на красоту у него глаз наметанный. Еще бы! Столько лет – правая рука и главное доверенное лицо. Без него, пожалуй, фирма «Привалов и К» вряд ли заработала бы такую славу.

Матвеевы были рядом с Приваловыми испокон веку. Степан Парамонович, служивший при малолетнем Аркадии Владимировиче дядькой, водил его в училище, летом присматривал за ним в гатчинской усадебке, учил подопечного верховой езде, рыбной ловле и прочим драгоценным для любого мальчишки премудростям. Сын Степана Парамоновича Михаил был изрядно младше Аркадия, и это делало обучение и веселее, и увлекательнее. Да и полезнее, что греха таить: когда показываешь малолетнему несмышленышу «как правильно», и у самого не в пример лучше начинает получаться. Жена Степана Парамоновича, степенная, рассудительная Алена Дмитриевна, исполняла в приваловском доме роль экономки. Ко времени переезда в Москву «малолетний несмышленыш» Михаил успел не только повзрослеть, превратившись из личного камердинера в главного по дому, но и жениться, и, увы, схоронить обоих родителей. Так что хозяйство в приваловском доме на Остоженке вела его тихая улыбчивая Люба.

Дочка их Анюта, чуть постарше Аркадии, была едва ли не лучшей ее подружкой, так что Аркадия, раз Матвеевы переезжают вместе с ними, по Санкт-Петербургу не горевала. Наоборот – даже радовалась: все такое новое, интересное, необыкновенное. Впрочем, и мала она еще была, чтобы сильно-то огорчаться. Даже смерть отца прошла словно бы мимо нее. Маленькие дети легко принимают перемены и привыкают к ним.

Аркадий Владимирович вздохнул, закрывая тетрадь. Но тут же вновь ее открыл, вместо карандаша взял из письменного прибора перо. Новомодных ручек, которые не нужно макать в чернильницу, потому что запас чернил у них внутри, Привалов не любил – что там ни усовершенствуют, а ручки все равно текут – писал по старинке, ручкой-вставочкой, с самым лучшим «золотым» пером. Письменный прибор был не малахитовый, как можно было бы ожидать, а из мрачного, почти черного лабрадора, что зовут еще черным лунным камнем за вспыхивающие в глубине яркие голубые искры.

Перевернул страницу и задумался.

Браслет браслетом, но жизнь настойчиво требовала куда более важных решений.

Может, все же зря они в Москву-то переехали? Ведь на самом-то деле он сорвался – и всех, и семью, и Матвеевых сорвал с места – вовсе не из деловых соображений. Сердце его гнало. Сердце, а вовсе не голова. Правильно ли это было? Может, все-таки – напрасно? Или наоборот – так и надо?

Оно, конечно, в столичном Санкт-Петербурге дело налажено давно и потому идет как бы само собой, а здесь все еще глаз да глаз нужен. Да и очень уж резво тут, в Первопрестольной, дело пошло, спрос до сих пор как на дрожжах растет. Щедрее размашистая купеческая Москва чопорного делового Петербурга. Но с другой стороны… Вот, скажем, когда можно будет открыть филиал в Париже, а ведь парижский магазин – свидетельство высочайшего статуса для любой фирмы, выше только статус Придворного ювелира, что ж тогда, во Францию переселяться? Фаберже-то поближе к своему французскому филиалу не собирается переезжать.

Впрочем, парижские планы пока точно в долгий ящик откладываются. Да и рациональность переезда в Москву теперь-то что обдумывать – уже перебрались, не назад же ворочаться. То есть можно бы, конечно, и назад, но как-то не выглядит это разумным. Пожалуй, все-таки нет. Вдобавок, как посмотришь, все-таки правильно, что переехали, и нечего рассуждать про «если бы да кабы». Тут и сердце не так болит, и дело идет. Да и беспокойный девятьсот пятый год в Первопрестольной был все же не столь ужасен, как в Петербурге.

Революция, надо же!

И не ждал никто, и не предвидел. И вдруг – хлебные бунты, забастовки, стачки, лозунги, шествия, а потом и баррикады, и стрельба на улицах. Словно бы далекая война с Дальнего Востока докатилась внезапно до «исторического центра» страны. Только воевали уже не Россия с Японией, а вовсе непонятно – кто и с кем. И уж совсем непонятно было, на чьей стороне правда.

Заводы и фабрики словно бы ни с того ни с сего останавливали производство, рабочие, разгромив пару ближайших трактиров, принимались бесчинствовать, чего-то требовать, ломали заборы и фонари – строили баррикады.

Аркадий Владимирович, впрочем, иногда думал, что, может, все эти беззакония и не совсем неправильны. Не секрет ведь, что многие фабриканты обращались со своими рабочими хуже, чем со скотиной. У него-то самого, в «Аркадий Привалов и Компания», отношения были совсем другие. Во-первых, мастеров и подмастерьев в компании было куда меньше, чем на какой-нибудь ткацкой фабрике: все-таки ювелирный промысел – не слишком массовое производство. Даже серебряных подстаканников – уж на что ходовой товар – и то требуется гораздо меньше, чем, скажем, рубашек. И люди у него работали «штучные» – профессионалы, мастера своего дела. Аркадий Владимирович знал каждого из них, знал, у кого семеро по лавкам, у кого дочь на выданье, у кого домовладелец квартирную плату до небес решил поднять, у кого племянник учиться рвется. Да и как иначе? Нельзя же создавать красоту, если голова занята мыслями о голодных детях или жадном квартирном хозяине. Чтобы люди хорошо работали, они должны хорошо жить, это же так очевидно. Он мог запросто зайти в мастерскую – не только чтобы поглядеть, как движется работа, но – чтобы «домашними» делами работников поинтересоваться или поздравить с именинами или с крестинами. И о подарках – небольших, но не пустяковых, непременно нужных – никогда не забывал.

И жалованье он всегда назначал по справедливости и платил исправно, и молодежь талантливую примечал и поощрял всячески. Приваловским мастерам не на что было жаловаться. Но уважали и любили они своего хозяина не только – и даже не столько за то, что «ни копеечки не зажилит» и «коли беда какая, всегда поможет». Аркадий Владимирович был для своих «художников» непререкаемым авторитетом как мастер, не просто досконально, до малейших тонкостей знающий общее дело, но и «придумщик» на голову выше каждого из них. При этом – всегда открытый, всегда готовый выслушать любое предложение, любую идею – принятые поправки к эскизам, тем более отдельные «придумки» отмечались отдельными премиями, и немалыми.

В Петербурге, конечно, после его отъезда все стало не так «по-домашнему». Оставленных «на хозяйстве» управляющих иногда заносило: то собственный карман чересчур широко распахнут, то подчиненных не по делу строжить примутся. Но Аркадий Владимирович наезжал в столицу регулярно, так что совсем распоясаться управляющие не успевали. Да и побаивались: знали, что за «обиду» мастеров «сам», если узнает, тут же уволит. Поэтому и в Петербурге девятьсот пятый год приваловскую компанию почти не затронул. Ну, разбили пьяные демонстранты витрину в одном из магазинов, так рабочие из занимавшей соседний дом мастерской тут же остановили «бесчинство», разбитое стекло тут же заделали досками и дежурили по очереди, пока витрину не починили.

Но вот уже и революция эта непонятная вроде завершилась, а все как-то неспокойно. Дарованные Высочайшим соизволением «свободы» не удовлетворили бунтовщиков, а словно бы только раззадорили. Или мало им показалось, или уж разбойничать так понравилось? Бомбисты какие-то в стране развелись, то губернатора взорвут, то полицмейстера застрелят. Молодежь совсем распоясалась, вместо того чтоб делом заниматься, буйствуют, ровно как бандиты какие. Однако разбойниками себя почему-то не считают – мы, мол, за свободу. Ну какая свобода, скажите на милость? Хочу и убью? Ведь каждую неделю в газетах чуть не десяток сообщений про очередные «акты». При императорской семье вошел в немереную силу невесть откуда появившийся бородатый «юродивый» Гришка, которого государыня числила «божьим человеком» и «Другом». Тьфу, мерзость!

Словно бы привычный уклад заскрипел, зашатался, все закачалось, стронулось с положенных мест, вот-вот – и рассыпаться начнет, сдвинется, покатится во все стороны, никого не пощадит. Даже царский трон – основа основ российской государственности – перестал выглядеть незыблемым оплотом.

Неспокойно. Жутковато даже. Надо было что-то предпринимать. А сперва придумать – что.

Аркадий Владимирович придвинул было раскрытую на чистой странице тетрадь, но, нахмурившись, опустил тяжелую кожаную крышку. Нет, записывать своих планов он не станет. Опасно.

Основное, однако, ясно: расширять дело пока нельзя, времена уж больно смутные. Лучше переждать. Можно даже сократиться немного, а доход не вкладывать в развитие дела, как он привык, а собирать в кубышку. Да не деньгами или там акциями какими-нибудь, не банковскими вкладами – ненадежно все это, чуть что, чуть дунет какая перемена, и любые «ценные» бумаги превращаются в пустые незначащие бумажки. А вот драгоценности вечны. Золото, камни, украшения. И, разумеется, нужно верное хранилище. Безопасное и доступное.

Он, быть может, размышлял бы о надежном укрытии еще долго. Но тут подошел четырнадцатый год. Поначалу он ничем не отличался от предыдущих: казалось, что полиция постепенно переловит бомбистов и прочих бандитов, что царь прогонит самозваного «святого» Гришку, что все наладится, устроится, успокоится. Во всяком случае, очень хотелось на это надеяться. Аркадий Владимирович тоже надеялся. Отложив на неопределенное время «парижские» планы, он почти перестал интересоваться европейскими делами. Даже не знал толком, кто такой этот самый австрийский эрцгерцог Франц Фердинанд. В Европе небось три десятка стран, в каждой – король или там князь, у каждого – наследники. Что ж, всех помнить, что ли? Точно своих забот мало.

А потом этого самого Фердинанда застрелил какой-то ненормальный студент.

Не прошло и месяца, как уже чуть не вся Европа воевала.

Санкт-Петербург переименовали в Петроград – нечего, мол, нам столицу по-вражески, по-германски называть. Будто от того, по-каковски называется столица, что-то менялось. Газеты печатали победные реляции с фронта, но каждый, у кого на плечах была голова, а не головешка, понимал: к Рождеству война не закончится. Да и к следующему тоже. И во что это выльется – страшно подумать. В воздухе плотно висела тревога – душная, давящая, грозящая сгуститься во что-то совсем уж чудовищное. Не то австрияк с германцем в Москву войдет, как когда-то узурпатор Наполеон Буонапарте, не то страна изнутри полыхнет, как в девятьсот пятом. Уж как далека казалась русско-японская война – где Москва, а где та Япония – а вишь, какие из нее беспорядки выросли – целая революция. А уж теперь, когда воюют не в какой-то там Маньчжурии, а совсем неподалеку…

Аркадий Владимирович даже подумывал вовсе закрыть пока магазины – и война, и вообще время смутное, не до украшений людям – но как быть с «художниками»? Куда девать мастеров, подмастерьев, продавцов и всех прочих? На улицу? Чтоб голодали? Нет уж. Как-нибудь продержимся. Да и оказалось вдруг, что людям в это время очень даже «до украшений», выручка не только не падала, наоборот – росла. Видать, не он один полагал золото и прочие драгоценности своего рода страховкой на «черный день». Неизвестно, что там завтра будет, бумажкам веры нет, а колечки-сережки, глядишь, и прокормят.

В Москве, впрочем, пока было вполне тихо. Только в воздухе все сгущалась тревога да люди глядели куда угрюмее, чем раньше. Это было особенно заметно, когда Михаил выводил Аркадия Владимировича на променад. Эти прогулки он ввел в традицию, когда после смерти сына и треволнений вокруг переезда в Москву у хозяина – хоть и совсем еще не стар, и крепок, как дуб, – начались головные боли. Не сильные, как модная у нервных дамочек мигрень, но нудные, утомительные. Вот Михаил Степаныч и придумал тогда эти самые прогулки. Вреда точно не будет, а польза может быть немалая. А то что ж все в кабинете-то рассиживать.

Сперва Аркадия Владимировича приходилось уговаривать «проветриться», но вскоре он и сам полюбил эти неспешные путешествия, не отказавшись от них и тогда, когда головные боли сначала отступили, потом и вовсе прекратились.

Гуляя, было удобно обсуждать дела или просто молчать, поглядывая вокруг. Особенно хорошо – вольно, просторно, тихо – было на окраинах. Рогожская слобода, Хамовники, Лефортово, Сокольники, Якиманка. Тут было куда спокойнее, чем в шумном, пестром, крикливом центре. В центре и Аркадий Владимирович, и сопровождавший его Михаил как-то особенно остро чувствовали себя петербуржцами. Чужаками. Хотя, казалось бы, не первый год, как в Первопрестольной обосновались, разве что «акать» по-московски еще не приучились, а в остальном – прижились, ровно всегда тут были. И однако же. А вот тут, в узких, нередко немощеных проездах и переулках, где из-за то глухих, добротных, то ветхих заборов безудержно выплескивалась буйная садовая зелень, а в пыли, вольно разлегшейся от забора до забора, «купались», гомоня, шустрые воробьи, тут над крышами висела ленивая тишина, и казалось, что все тревоги и проблемы остались где-то далеко-далеко…

* * *

Светочка заученно улыбалась. Просторный – три обширных зала – пронизанный ярким «профессиональным» светом салон начинал ее потихоньку раздражать.

Не то чтобы она ненавидела свою работу. Нет-нет. Скорее работа ей даже нравилась.

Ну… если работа вообще может нравиться. Что, разумеется, полная глупость. Кто это вообще до такой чуши додумался? Нравиться может, например, какой-нибудь актер. Ну или курорт: вы с ума сошли, в вашей Анталье такая толпа, что ногу некуда поставить, нет, отдыхать я предпочитаю на Лазурном Берегу! Правда, на Лазурном Берегу Светочка не бывала, может, там тоже толпа, ступить некуда. Зато какая толпа! Там же все эти знаменитости расслабляются: вот идешь, а тебе навстречу княгиня Монако шествует. С крошечным йоркширским терьером на руках. И вся в бриллиантах. Даже ошейник у собачки в бриллиантах, и в ушках собачкиных бриллиантики. Очень красиво. Да и вообще. Даже название – и то сказочное.

Лазурный Берег… Море синее, как сапфиры. Или не княгиня Монако навстречу, а… Джордж Клуни, вот! А на белой ресторанной террасе Кристен Стюарт – вся тоже в белом, воздушном, прямо как в «Сумерках». Или Бритни Спирс. Прихлебывает мелкими глоточками топазовое шампанское и кушает какой-нибудь сложный десерт. Вот, кстати, десерт тоже может нравиться: что вы предпочитаете – сандэ или тирамису?

Но – работа? Что тут хорошего? Любить ее – извращение чистой воды.

И все-таки сверкающие драгоценности за чистым до невидимости стеклом витрин, теплое дыхание кондиционеров, мелодичный, деликатный перезвон дверного колокольчика – это приятно. Гораздо приятнее, чем продуваемая всеми ветрами рыночная палатка с развешанными по стенам убогими произведениями вьетнамских иммигрантов, а то и, боже упаси, с «помидор самый свежий, хурма самый сладкий» в занозистых ящиках и крикливым хозяином, уверенным, что продавцы принадлежат ему душой и телом: попробуй не «дай», тут же вылетишь. А то и что похуже: припишут недостачу, считай – в рабство попала. Давняя подруга Анжелка так попала, ужас просто.

Сама-то Светочка «на фруктах» никогда не стояла, повезло, сразу на бижутерию пристроилась. А уж потом ее в соседний торговый центр приняли, в ювелирный отдел. Денис ее хозяину порекомендовал – и взяли. А что? Охранник – это вам не какой-нибудь продавец, у охраны авторитет. Отдел, по правде сказать, был крошечный, зато в торговом центре тепло, ни дождя, ни ветра, ни солнца палящего. После рыночной-то палатки прямо рай. Ну а уж когда удалось сюда, в салон, устроиться – вообще сказка! Самый центр Москвы, солидное место, не какая-то там лавчонка на трех квадратных метрах. Ну и клиентура солидная. Абы кто сюда не придет.

Так что ювелирный салон «Аркадия Привалова» должен был стать первой ступенькой в настоящую жизнь. Надежной такой ступенькой, на которую раз вступить, а дальше уж только шагай безо всяких хлопот. Какие хлопоты, если там дальше – и Лазурный Берег, и синее, как на открытке, море, и яхты, и белые террасы дорогих ресторанов, и услужливые официанты склоняются в низком поклоне перед холеными беспечными женщинами и успешными, богатыми, уверенными мужчинами – хозяевами этой самой «настоящей жизни». Попасть туда не так уж сложно – надо только, чтобы один из этих денежных мешков обратил на Светочку внимание. Плевое дело! На нее все мужики всегда западали – только мигни. А еще лучше – взгляд из-под длинных ресниц бросить, губы чуть облизнуть и вздохнуть, чтобы грудь обозначилась. И все, бери его тепленьким!

На рынке-то, наоборот, горбиться приходилось и глаза прятать, а то не отобьешься от тамошних хозяев. А тут, в салоне, «хозяева» настоящие, совсем другое дело. Ну богатые, не в пример тем, с рынка, так что это меняет – мужики есть мужики, все на одно и то же ловятся. Поначалу-то Светочка надеялась, что и месяца не пройдет, как она сумеет подцепить одного из тех, кто может стать проводником в шикарную жизнь. Ну место-то вон какое, где и ловить, если не здесь, ведь правда же?

Вот только хозяйка здешняя, едва заметила, как Светочка глазки клиенту строит, тут же отвела ее в столовую и скандал закатила. Ну то есть как – скандал? На «вы», не повышая голоса, предельно вежливым, но абсолютно ледяным тоном стала объяснять, что «так себя вести непозволительно». Полчаса, наверное, объясняла. Светочка краснела и бледнела, опускала глаза, даже слезу пустила – вот как испугалась, что выгонят.

А ведь что такого-то? Можно подумать, она клиенту нагрубила – так ведь совсем же наоборот! Клиентам-то небось и самим приятно, когда им красивая девушка эдак многообещающе улыбается. Светочка же не идиотка, тем мужикам, что при женах, никаких авансов не делает. Но одиноким-то! Им же правда в удовольствие! А хозяйка говорит – непозволительно. У нее-то самой, у владелицы здешнего великолепия, все в шоколаде, а другим как в жизни устраиваться?

Хотя вообще-то Аркадия Васильевна – тетка неплохая. Без толку не ругается, дурное настроение на продавцах не срывает. И похвалить не забудет, и премии, не скупясь, выписывает. И зарплаты тут очень даже хорошие.

А только что – зарплата! Что ж, Светочке всю жизнь за прилавком простоять, чужим дядям для чужих теть брюлики и золотишко продавать? А себе? Ни единого камушка? Никогда?!

Разбираться-то в драгоценностях она тут научилась, и это очень хорошо и правильно. Девушки, пробившиеся в шикарную жизнь, должны разбираться во всяких таких вещах: знать наизусть все модные дома, быть в курсе светских сплетен, разбираться в драгоценностях и сортах вин. Впрочем, в сортах вин, наверное, не обязательно, всегда можно сделать мордочку воспитанной девочки: ах, я совсем ничего в этом не понимаю, помогите, пожалуйста, выбрать – и любой мужик кинется на помощь. Еще и счастлив будет, что ему дали возможность показать себя в истинно мужском деле. Но драгоценности – совсем другое, не разбираться в них светской даме никак нельзя. Неприлично.

Когда Светочка попадет наконец в «настоящую жизнь», приобретенные в салоне знания очень пригодятся. Когда… Вот именно. Не «если», а именно «когда». Ничего такого невероятного в этом нет. Вон эта Водянова аж за английского лорда замуж выскочила, а кто она такая? Рыночная девчонка откуда-то там с Поволжья! Супермодель и замуж за лорда! За какие такие достоинства? Ну красивая эта Водянова – так ведь и Светик ничем не хуже. Может, еще и лучше. Она ведь даже подумывала о модельной карьере… Но, во-первых, они ж там только дылд километровых берут, девушкам нормального роста в модели путь заказан. Во-вторых, туда надо пробиваться с юных лет, а что делать двадцатилетним, к примеру? В-третьих, эти самые модели «а-ля жираф» только на обложках и хороши, а на самом деле – тощие вешалки, ни груди, ни задницы, сплошные мослы. Нет уж, Светочка свой бюст и попочку кругленькую ни на какой подиум не променяет. При этом она ж не толстая ни грамма! Талию чуть ли не ладонями обхватить можно – настоящие «песочные часы», мужики слюной захлебываются! Ну и главное – в этом самом модельном бизнесе такая толкучка! Затопчут и, как звать, не спросят. Ну выскочила эта Водянова за лорда, а остальные? На всех-то лордов не напасешься! Да и лорд вроде оказался не совсем лорд, а так, сбоку припека. А по слухам, вообще чуть не алкоголик.

Слухи обильно поставлялись глянцевыми журналами, которые Светочка штудировала очень старательно, чтоб и в курсе светских новостей быть, и модные тренды изучить – какая фирма чего стоит, какой бренд «крут», а какой – так, для быдла. Про драгоценности там тоже писали, но как-то очень мало. Так что работа в салоне «Аркадия Привалова» свою пользу принесла, все, что можно было изучить, Светочка изучила. Для будущей шикарной жизни понадобится.

Ужасно было жалко, что с клиентами не пококетничаешь, но ведь некоторые экземпляры и без завлекательных улыбочек бывают готовы к ногам пасть. Светочка даже мечтала иногда: вот выходит она после работы из высоких темных дверей с блестящими стеклами в жарко горящих, прямо как золотые, латунных переплетах (вообще-то выходить полагалось со служебного входа, но правило это соблюдалось не слишком строго, а появление из главного было гораздо эффектнее)… Выходит, даже вокруг не глядит. А возле припаркованного рядом «Бентли», ну ладно, ладно, пусть будет хотя бы «Мерседес», стоит кто-то из сегодняшних покупателей. Подает Светочке руку и вручает фирменную коробочку салона с купленным часа три назад ожерельем…

Но поклонников «с первого взгляда» все не наблюдалось и не наблюдалось, и постепенно мечты поблекли. Да и ну их! Экземпляр на «Бентли» – это, конечно, здорово. Но Светочка и сама не лыком шита, она и без лордов обойдется. У нее будет собственная шикарная жизнь, уж как-нибудь разберемся, с кем этой жизнью наслаждаться.

Потом оказалось, что у хозяйки внук есть. Ничего так мальчик, симпатичный. Очень бы могло складно выйти – бабка-то померла бы когда-нибудь, а ему бы все досталось. А потом внучка и побоку можно было бы. Он бы мог, к примеру, на машине разбиться… Или бы его хулиганы побили… до смерти… Что у нас, хулиганов мало? Ну и вообще… бывают всякие случаи… несчастные.

Но внучок оказался какой-то… нетемпераментный, что ли. Светочка ему раз улыбнулась, другой, а он ноль внимания. Улыбалась-то она не слишком откровенно, мало ли, увидит хозяйка – и впрямь выгонит. Так что бабушкин внучек на нее даже не взглянул толком. Она совсем было отчаялась: клиентам глазки строить ни боже мой, с внучком хозяйкиным тоже не выгорело, хоть плачь!

Но тут на нее хозяйкин водитель запал. То есть это Светочка думала, что он водитель, а оказался – чуть не родственник. И повелся сразу, ей даже «тяжелую артиллерию» включать не пришлось. Повелся, как теленок на веревочке. Когда обнаружилось, что он вовсе не водитель, а ближайший друг, Светочка вздохнула и решила, что синица в руках лучше бесконечных мечтаний о синем море. Надо брать, что подворачивается. На первое время хотя бы. А там дальше видно будет.

Ясно было, что Михаил – вариант сугубо временный. Уж он точно не в состоянии отвести Светочку в «настоящую жизнь». Хотя вроде и на руках готов носить, и ноги целовать. Когда она, почти сразу после ЗАГСа, намекнула, что жить в приваловском доме ей… неловко, Михаил подсуетился моментально. Нашел квартиру – правда, неподалеку от хозяйкиного особнячка, но все-таки отдельное жилье – это совсем другое дело. И вообще ради одного Светочкиного ласкового взгляда готов луну с неба достать.

Вот-вот. Готов. Только кишка у него тонка – луну доставать. Ничего он не может. Вроде и так все прекрасно, всем доволен, аж сияет. Благородный идиот.

С браслетом этим ведь как классно могло бы получиться! Очень просто было бы сделать, чтобы внучок хозяйкин пролетел, как фанера над Парижем. И все тогда Михаилу бы досталось. Все! А он…

Вернулся тогда от «самой» – глаза квадратные, весь в полном шоке. Ну, ясен пень, все Светочке тут же и рассказал. Хозяйка-то небось думала все в секрете сохранить. Держи карман шире! Нет такого секрета, чтобы из мужика нельзя было вытащить. Если, конечно, умеючи за дело взяться. Так что все Мишенька выложил, все, как на духу. И про завещание, и про браслет, и про условие дурацкое.

Условие и впрямь дурацкое. Женись на той, у кого браслет окажется. Сбрендила бабка на старости лет. Чудит. Но… Вот то-то и есть, что есть «но». Если внучок вовремя новую владелицу браслета не найдет, не соблазнит, все Михаилу должно достаться! Интересно, кстати, почему? Уж не было ли в истории этих чертовых Приваловых каких-то тайных постельных делишек? Ну в самом деле: не оставляют все наследство чужому человеку, будь он хоть трижды старый друг. Вон своему заместителю, Эдуарду Родионовичу, небось ничего не отписала, а муженьку Светочкиному – пожалуйста! Наверное, да нет, просто-таки наверняка Михаил Привалов не чужой. А значит, и наследство – его по праву. Интересно, можно ли это как-то проверить? Ну там всякие генетические экспертизы, вон по телевизору каждый день показывают, как у богачей то тут, то там родственники объявляются: дети, внуки, племянники… Надо потихоньку утащить какую-нибудь хозяйкину вещицу – да хоть носовой платок – и что-нибудь взять у Михаила, ну это проще, вон зубная щетка в ванной. Пригодится. Спрятать, а ему новую купить.

Муженек вроде продолжал еще что-то бухтеть, но Светочка уже не слушала. Чего там он может еще сказать, тюфяк недоделанный? И так все ясно. Есть бабкино наследство – и это не только ювелирный бизнес, дом и счета. Там, если тюфяк ничего не перепутал, а бабка не соврала, еще на десять бизнесов и двадцать домов припрятано в закромах. И все это должно достаться внучку ненаглядному… если выполнит бабкино условие. А если не выполнит, то все достанется Михаилу! А значит – ей, Светочке! Михаил – явление, как любой муж, временное. Ему ж не двадцать лет, вполне может помереть. От сердечного приступа, к примеру. Ну или еще от чего-нибудь, будущее покажет. А пока…

Светочка аж задохнулась от предвкушения разворачивающихся перед ней возможностей. Наконец-то судьба смилостивиться изволила, вроде как вознаградить Светочку за все былое нищенство, за мужа дурацкого. Который, получается, вовсе и не дурацкий, вроде бы как и правильно, что она за него замуж-то вышла. Вон какие перспективы открываются!

Ну да, как же. Перспективы.

Михаил, оказывается, не просто теленок, а какой-то невероятный теленок. Ну кто в такой ситуации отказался бы от будущего наследства? А он говорит – Бальке нужно помочь. Бальке! Тьфу! И сам парень – дурак (а как же не дурак, раз на Светочкины прелести не клюнул, судак мороженый, и больше никто!), и имечко дурацкое. А ему самому вроде как даже и нравится. Ну придурок! И Михаил ничуть не лучше! Нате вам, надо мальчику помочь! Нет бы о себе позаботиться! Или, раз ему самому ничего не нужно, раз он готов из себя благородного нищего разыгрывать, хотя бы о супруге молодой и красивой подумал.

Светочка оглядела свое отражение в вертикальной витрине – хороша!

Скосила глаза к соседнему прилавку, за которым стоял «внучок». В костюмчике, с бейджиком «Мастер-консультант», лицо серьезное, глаза горят – умора, в общем.

Третий день – вот как браслет на продажу выставили – в салоне сплошной цирк с конями. То один внучок, вот как сегодня, то вдвоем с Михаилом суетятся. Смешно смотреть, ей-богу. Прям из штанов выпрыгивают: то выкладывают браслет под стекло, то в нижний ящик прячут, когда мужского пола клиенты подходят. На покупательниц потенциальных зыркают, перешептываются: вот эта, нет, вон та, эх, жалко, не подошла… Ну и прочее в этом духе.

Вот опять: внучок, оглядевшись, сунул браслет в нижний ящик и скрылся за служебной дверью. Что-то он сегодня каждый час бегает. Живот у него, что ли, прихватило? Или так, нервничает?

Ага. Вон почему он сбежал. Женщин – потенциальных покупательниц – не видно, а потенциальный покупатель – вот он, подходит.

Очень, кстати, ничего себе покупатель. Такой… немножко мачо, но нежный. Просто красавец с рекламной обложки. Но не сопляк двадцатилетний, а постарше, лет тридцать пять, наверное. Хорош экземплярчик. Но что толку? Не для себя же он украшение покупает. Ох, как жаль, что нельзя оставить браслетик себе. Он ведь не очень-то и дорогой – без камней, только золото разных цветов да три-четыре капельки перламутра – но тянет, завораживает, увлекает. Света незаметно покрутила запястьем, представляя, как на нем смотрелся бы узорный обруч. Э-эх! Если бы все немножко иначе сложилось…

Однако оставить вещицу себе было никак нельзя. Ну вот совсем никак. Невозможно. Как невозможно стать победительницей конкурса «Самая длинная коса». Ну то есть вообще-то можно – лет через сколько-то. А за день или даже за неделю – никак. Хоть из платья выпрыгни, а коса за неделю не отрастет. Вот и с браслетом этим дурацким та же история. Если бы знать заранее да заранее с Михаилом развестись, а потом Дениса настропалить, чтоб он покупателем в салон явился да браслетик для Светочки приобрел… А теперь придется все делать по-другому.

И продать браслет хорошо бы именно сейчас, пока внучок хозяйский на место не вернулся. И побыстрее. Покупатель-то вон какой впечатляющий, девушки на него небось пачками вешаются. Балька на его фоне щенок. И черта с два у такого, как этот клиент, можно подружку отбить! Интересно бы поглядеть, для кого он подарок выбирает…

Впрочем, это не важно, наверняка же не себе, а… может, жене – это было бы идеально, тут у хозяйкиного внучка никаких шансов не будет. Любовнице? Невесте? Ну… лучше бы жене, но и невесте – тоже ничего.

– Вам помочь? – Светочка изобразила на лице самую профессиональную (никаких завлекалок, я тут только консультант!) из всех возможных улыбок. – Выбираете для себя или для дамы?

– Для дамы, – с некоторой запинкой согласился «мачо».

Ага, догадалась Светочка. Все-таки не первый день она тут работает, научилась определять. Не для жены. И вряд ли для невесты, хотя…

– Подарок просто от сердца или к празднику? – продолжала она «давать профессионала».

– Ну… скорее от сердца. Что-нибудь не запредельно дорогое, но пооригинальнее.

Что-то он словно бы смущается, подумала Светочка. Странно. Не похож он на подкаблучника. И на рохлю, первый раз попавшего в шикарное место и смущенного окружающей роскошью – тоже. Ой. А вдруг он для мальчика покупает? Для бойфренда, ха-ха-ха! Вот цирк-то будет! Ох, только бы внучок хозяйкин вернуться не успел!

Она улыбнулась еще дружелюбнее:

– Что бы вы хотели? Может быть, колечко? Если размер не подойдет, можно будет у нас же подогнать, это бесплатно.

– Кольцо? – Он как будто испугался. – Нет-нет, кольцо не надо. И размер я не знаю, и как-то… подгонять потом… нет, не нужно кольцо.

Вон оно как! Не хотим мы кольцо! Ясненько. Кольцо – подарок не простой, со «значением». Не хочет господин хороший даже намекать на возможность свадьбы.

– Тогда, может быть, серьги? Ожерелье? Впрочем, вы хотели не слишком дорого. И, наверное, что-то, чтобы ваша дама могла каждый день носить? Или для торжественных случаев? Подвеску? Браслет?

– Серьги… кажется… нет, точно. Не надо серьги. А вот браслет… Не слишком роскошный, на каждый день, да.

– Прекрасно. Значит, чтобы не слишком броско, но изящно. Вот, посмотрите. – Она выдвинула ящик под витриной и выложила перед «нежным мачо» спрятанный Балькой браслет. – Вещь уникальная, можно сказать, историческая. Настоящий шедевр. А цена буквально смешная. Потому что ювелир малоизвестный. Ну то есть это сегодня он малоизвестный, потому что его изделий очень немного сохранилось. А до революции очень знаменитый был. Ну не как Фаберже, конечно, но очень, очень популярный мастер. Многие вещи у него даже красивее, чем у Фаберже. По крайней мере, элегантнее. Вот как этот браслет.

– Действительно, очень изящная вещица, – согласился клиент. – Вроде бы на первый взгляд ничего особенного, но очень, очень недурно. Спасибо вам за консультацию! Беру.

Оформляя и упаковывая покупку, Светочка хмыкала про себя: «недурно», надо же! Свысока эдак. Как будто сам – герцог английский, и драгоценности, как галстуки, выбирает. Хотя… черт его поймешь! Может, и перебирает…

* * *

Стоя в дверях, ведущих в служебные помещения салона, Балька тупо смотрел, как Светочка укладывает браслет в фирменную коробочку, как опускает ее в фирменный пакет и подает покупателю с дежурной – «фирменной» – улыбкой.

Наверное, нужно было подбежать и…

И – что? Бежать к покупателю? Выдирать у того из рук маленький, аккуратный, вкусно хрустящий фирменный пакет? Бормотать что-то невразумительное? Скандал ведь будет. Кроме этого покупателя, в салоне еще человек восемь. И продавцы. И охрана. Стыд и позор.

Да и как подбежишь, если ноги словно к месту приросли. Вот просто отказываются служить, и все.

Впрочем, не только ноги. В голове тоже – полный вакуум. Только обрывки мыслей мечутся, как перепуганные тараканы.

Что вообще происходит? И что теперь делать?

Но делать же что-то надо! И немедленно!

Черт! Ну как она могла?!

– А что такое? – Светочка взирала на него огромными своими очами, в которых плескалось самое искреннее изумление. – Он выбрал, я продала. А в чем дело-то?

– Но… Как? Как это – выбрал? Браслет же в нижнем ящике лежал, под витриной.

– Чего это – в нижнем? – Светочка недовольно дернула прелестным носиком. – На витрине лежал, как и все. А если нельзя продавать, то и нечего было выкладывать. – Тут ей вдруг подумалось, что Балька может нажаловаться Михаилу, а тому уже не навешаешь лапшу, мол, знать не знала, ведать не ведала, браслет и браслет. Михаил-то сам ей все рассказал, перед ним незнайкой не прикинешься. А, ладно. Если Балька и нажалуется, она как-нибудь сумеет муженька своего недотепистого заморочить – мол, перепутала, сглупила, Балька сам забыл браслет спрятать, а она растерялась, когда покупатель… В общем, насмерть стоять: браслет лежал на витрине, а Света просто растерялась. А если муженек не поверит, что «просто растерялась», можно и в атаку пойти – мол, ради нашей же семьи старалась, ради детишек будущих… Ну и приласкать пожарче – всему поверит. Она умеет врать очень, очень убедительно. Вон внучок сразу поверил, что сам забыл браслет с витрины убрать. Или сомневается еще? Да нет, где ему! Светочка отвернулась.

На витрине? Балька напрягся, пытаясь вспомнить. Нет, ну он ведь каждый раз, отходя с «рабочего места», убирал браслет в нижний ящик. Каждый раз… Бойтесь автоматических действий, говорят психологи. Неужели забыл? Неужели ушел, оставив браслет на витрине? Не могла же Светочка его вытащить – зачем бы ей?

Впрочем, это все не имеет никакого значения. Покупатель уходит. Уже ушел! И браслет – вместе с ним! Где его потом искать?

Вперед! За брандахлыстом!

Балька сам не знал, откуда вдруг у него вылетел этот «брандахлыст». Слово было бабушкино, так она называла тех, кто, по ее мнению, «окончательно потерял человеческий облик». А еще – безмозглого соседского пса, который вечно кидался на забор и лаял так, что с ближайших деревьев валился снег. Что слово означало на самом деле, Балька даже и не знал, но от злости и бессилия – ведь из-под носа браслет увел! – хотелось припечатать дядьку посильнее. Хотя какой он «дядька»! Бальки, конечно, постарше, но не слишком. И с «человеческим обликом» у него все в порядке: подтянутый, ухоженный, что называется, лощеный. И вообще, пожалуй, даже красивый. Нет, не так. Красавчик. Хоть и средних лет. Лощеный красавчик с журнальной обложки. Женщинам такие нравятся. И все равно – брандахлыст! Нате вам, приперся, как черт из табакерки!

Балька вылетел из салона, поперек крыльца пестрой молнией метнулась кошка – трехцветная, «к счастью» – ага, уж такое «к счастью», едва не кувыркнулся через нее со всего маху. Но устоял. И даже успел увидеть, как чертов «брандахлыст» садится в серебристую «Мазду».

На бегу щелкнул брелочной кнопкой – Балькин «Форд», сменивший старенькую «Ниву», которая ездила, и, надо сказать, довольно шустро ездила, исключительно стараниями МихМиха, мигнул фарами, радостно приветствуя хозяина. Балька плюхнулся на сиденье и двинул по газам, срывая машину с места, как на каких-нибудь гонках. Обычно-то он ездил куда спокойнее, но сейчас на кону стояла судьба.

Вот прямо так пафосно, чего он никогда не любил, и подумалось вдруг: на кону – судьба.

Из-под колес «Форда» летела обычная московская зимняя каша – грязная серо-коричневая вода пополам с подтаявшей ледяной крошкой. Сверху неслись такие же серо-коричневые длинные облачные полосы. Может, они и вовсе не двигались, но Бальке казалось, что и облака несутся вместе с ним – помогают догонять. Как в кино.

Впрочем, никакой такой киношной погони не получилось. «Брандахлыст» ехал аккуратно, солидно, ряд не менял, в обгоны не лез. Ехал себе и ехал.

Ага, мигнул, притормаживает. Приткнулся к тротуару, вывеска над которым сообщала, что тут находится такое-то отделение такого-то банка, «Брандахлыст» щелкнул пультом – «Мазда» мигнула, закрываясь, – и скрылся за темными стеклянными дверями.

Вернулся он, однако, быстро, и десяти минут не прошло. Деньги, что ли, в банкомате снимал? Впрочем, не имеет значения.

Еще минут через пять «Мазда» опять притормозила, Балька припарковался чуть поодаль, втиснувшись между замызганной «десяткой» и не менее замызганной серой «газелькой». На этот раз целью «брандахлыста» оказалось небольшое кафе. В дверях он вежливо пропустил перед собой подошедшую откуда-то справа девушку в бежевом пуховичке с капюшоном, из-под которого сбоку торчал забавный вихор – то ли хвостик косы, то ли просто… хвостик.

Свидание? Да нет, вряд ли. Ни под локоть не поддержал, ни поздоровался – просто посторонился, пропуская перетянутый широким поясом пуховичок внутрь. И девушка даже не кивнула: мол, благодарю. Прошла мимо, и все. Не похоже на встречу влюбленных. Или хотя бы знакомых. Просто двое посетителей столкнулись в дверях. Кафе-то, видать, не из дорогих, посетителей может быть много.

Точно подтверждая Балькины мысли, почти следом за «брандахлыстом», ну, максимум минуты через две, в кафе впорхнули еще две девушки – небось пообедать из какого-нибудь окрестного офиса прибежали. Потом зашел мужчина – постарше «брандахлыста», в синей куртке «пилот». За «пилотом» явилась женщина в коричневой дубленке неопределенного возраста. Неопределенным был возраст как дубленки, так и ее владелицы – может, шестнадцатилетняя девчонка, может, бодрая пенсионерка. Следом в двери протиснулась дама, которой бы хватило на три «дубленки». Потом парень в черном пальто, из-под которого свешивался гигантский пестрый шарф…

Балька нетерпеливо забарабанил по рулевому колесу.

Зеркальные окна кафе не позволяли разглядеть, что происходит внутри.

Может, все-таки зайти? Но если просто встать в дверях, чтобы осмотреть зал, «брандахлыст» же заметить может. А если изобразить обычного клиента – ну там усесться, чашку кофе заказать – вдруг этот хмырь уже уходить будет? И что тогда делать?

Зайти или не зайти? Зайти или не зайти?..

Глава 4

Из глубины

Всякий раз, когда стоишь перед выбором, будь внимателен: не выбирай то, что удобно, комфортно, респектабельно, признано обществом, почетно.

Выбирай то, что находит отклик в твоем сердце.

Выбирай то, что ты хотел бы сделать, невзирая ни на какие последствия.

Ошо

Неширокая улочка, скорее даже переулок на самой окраине Замоскворечья, рядом с Малой Серпуховской улицей, неподалеку от Серпуховской заставы, могла бы вполне быть частью какого-нибудь деревенского захолустья. Только булыжная мостовая напоминала, что тут все-таки город. Табличка с названием улицы стерлась до полной нечитаемости, у одного из заборов выщипывала жесткую осеннюю траву пегая коза с обломанным рогом, возле бочки с дождевой водой дремал толстый грязный гусь. Деревня, как есть деревня, подумал Михаил.

За непременным кабаком, глядевшим на улочку подслеповатыми, лет, наверное, десять не мытыми окнами, и бакалейной лавчонкой с кривым крылечком виднелась облупившаяся жестяная вывеска, сообщавшая о том, что тут продаются ткани и платья «из Парижа». Как бы в подтверждение этого за грязным окном, служившим витриной, виднелось два манекена: один в сюртуке и полосатых брюках, другой в платье с турнюром. Справа от «турнюра» торчали два рулона зеленого сукна и серого. Под манекенами красовалась невысокая пирамидка из цинковых ведер, к которой прислонилась кочерга. Прогорает купчишка-то, подумал Михаил, видать, мануфактуру не больно покупают, приходится чем попало торговать. Не из Франции же эти ведра да кочерга, в самом-то деле. Охотников до «парижского» товара и впрямь не наблюдалось.

Через улицу от «парижского» магазина ряд домов словно немного проваливался – один из особнячков, в отличие от выставивших на улицу фасады соседей, словно спрятался в глубине двора, за несколькими старыми яблонями и ветхими сарайчиками. Дом, насколько можно было разглядеть, нуждался в ремонте, но выглядел еще крепким.

Привалов приостановился у калитки напротив «парижских платьев», вглядываясь в притаившийся за сарайчиками и яблонями дом.

– Пойдемте, Аркадий Владимирович? Стемнеет скоро, – поторопил хозяина Михаил. – Что там такого интересного?

– Погоди-ка, мил-человек, – чуть сощурился Привалов. – Чуется, что этот домик – в точности то, что мне надобно.

– Да на что вам эта рухлядь? – изумился Михаил, но, почувствовав хозяйское волнение, осекся, примолк. Ему вдруг подумалось, что не просто так, не наугад пришел сюда хозяин. Ишь ты, даже «мил человеком» назвал, а это присловье для особо важных случаев, не на каждый день.

Аркадий Владимирович похлопал его по плечу:

– Ничего, позже поймешь, – и улыбнулся как-то хитро, словно шутку какую готовил. – Давай-ка сперва зайдем, узнаем. – Он повел головой в сторону калитки.

Нацарапанные на неровной, точно обгрызенной дощечке кривоватые буквы уже порядком расплылись, но надпись еще читалась: «Здаеца нижний етаж».

– Да зачем же это, Аркадий Владимирович? – продолжал недоумевать окончательно растерявшийся Михаил. Он привык, что хозяйские распоряжения бывают и неожиданными – хотя и всегда, как потом выяснялось, продуманными – но сейчас происходило что-то вовсе несусветное.

– Ты, мил человек, не удивляйся пока, – остановил его Привалов. – И потом тоже не удивляйся. Все объясню, надо только сперва с хозяевами пообщаться. Если сговоримся, ты с семьей сюда переберешься…

– Да как же это? – опешил Михаил. – Неужто из дому меня гоните? Да за что же? Чем я…

– Не пугайся, – мягко успокоил его Аркадий Владимирович, – что ты всполошился, прямо как Прасковья. – Прасковьей звали помогавшую по хозяйству мать Любы, старуху и впрямь заполошную, беспрерывно охающую. То про «пришествие антихриста», которое непременно должно произойти по причине строительства железных дорог, то про «великую сушь», если дождей не случалось хотя бы неделю-две, грозящую всем голодной смертью («Побираться пойдем, а никто ни корочки заплесневелой не подаст, все сами помирать станут!»), то про чертей, которые «прыгают в лепестрических свечках». – Никто тебя не гонит, – улыбнулся хозяин. – Время-то, вишь, какое. Неспокойное. Вот я и мыслю, как бы… – Он покачал головой. – Задумка есть одна. Только без твоей помощи ничего не выйдет. Да и сам знаешь – без тебя я как без рук. Потерпи немного, после все как на духу расскажу, а пока пойдем с хозяином потолкуем.

За калиткой открылась тропочка, вьющаяся меж корявых яблоневых стволов к крыльцу, неожиданно крепкому и даже недавно покрашенному. Хоть и дешевой блекло-зеленой краской, но все же.

У крыльца конопатая молодуха в подоткнутой юбке выжимала над торчащим из-под стены смородиновым кустом половую тряпку. Привалов учтиво приподнял шляпу:

– В этом доме проживаете, голубушка?

– В этом, в этом, – закивала девушка, с любопытством разглядывая гостей, – в прислугах тут. Хозяина кликнуть? Наверху он, как раз с магазину вертался, повечерять сидают.

– Погоди, милая, – остановил ее Привалов. – Нижний этаж он не сдал еще?

– Ни, – она сильно замотала головой, так что из-под косынки вывалилась тощенькая белобрысая косичка, замотанная на конце тряпочкой. – Нема жильцов.

– Что там за комнаты, знаете?

– Ну дык как же не знать-то? Семь комнаток, чистенькие такие, сама убирала, кухня, знамо дело, кладовка еще. Ну погреб. Половина хозяйская, половина жильцам, если снадобится.

Аркадий Владимирович на минуту задумался, потом улыбнулся:

– Ну тогда беги докладывай.

– Куда докладывай? – Девушка на мгновение запнулась. – А! Хозяина кликнуть? Я мигом!

За хлопком двери последовало затихающее, уходящее куда-то вверх шлепанье босых ног.

– Мещеряков Ипполит Поликарпович, купец, – уверенно, даже несколько высокомерно отрекомендовался не первой молодости, чуть плешивый господин в потертом халате поверх сюртука. И гораздо тише и невнятнее добавил: – Третьей гильдии. – Затем приосанился и с первоначальной бодростью поинтересовался: – С кем имею честь? – Впрочем, оценив костюмы и манеры визитеров, особенно старшего, как-то съежился, словно увял, и поправился: – Чем могу служить?

– Да вот, – повел плечом Привалов, – хотел бы обсудить с вами покупку первого этажа, что вы сдавать изволите.

– Желаете мастерскую здесь разместить? – Ипполит Поликарпович, похоже, узнал известного ювелира. – Ну так… вы понимаете… это же шум, суета, а у меня семья наверху, ребенок маленький. Да и продавать я не намеревался. Мне бы лучше обычных жильцов подыскать…

– Вы их, похоже, уже давненько подыскиваете, – усмехнулся Аркадий Владимирович, поведя рукой в сторону калитки, словно намекнул на удручающе облезлое состояние дощечки с «объявлением». – Да и коли подыщете… приличные-то на таких задворках не захотят ведь жить, так что будут непременно какие-нибудь пьяницы, станут безобразничать, гулять, на гармошках играть да дебоширить, замучаетесь околоточного выкликать. Да еще не ровен час пожар устроят.

– Правда ваша, – почесал в затылке Ипполит Поликарпович, – жильцы, они всякие попадаются. А только… вам-то все ж для каких надобностей? На мастерскую не сговоримся, увольте.

Привалов покачал головой:

– О мастерской речи не идет, не извольте беспокоиться. Но этаж я у вас, мил человек, хочу купить, а не снять. – Он немного помолчал, как будто в раздумье. – Как выкуплю, сделаю ремонт невеликий, по надобности, мебелишку какую-никакую завезу, это уж непременно, дворик обустроим, цветочки посадим, чтоб глаза радовались… А жить тут станет, – он чуть отступил в сторону, – вот этот вот человек, Михаил Степанович, помощник мой, с семьей своей. Люди они тихие, степенные, покой ваш ничем не нарушат. Ну как, подходит вам такое предложение?

Незадачливый купец опять почесал затылок:

– Ну… коли люди тихие… можно и потолковать.

После тщательного осмотра первого этажа немного поторговались. Но больше для приличия: Аркадий Владимирович назначенную Мещеряковым цену сильно сбивать не стал, на все условия согласился. Только подвал себе выторговал, ну да «купец» не слишком и стремился его себе оставить, вроде как без надобности, разве что хлам сваливать, а так и незачем вовсе. Ударили по рукам и через неделю оформили официальную купчую – на имя мещанина Михаила Матвеева.

Домашним ни Михаил, ни сам Аркадий Владимирович не обмолвились о грядущих переменах ни единым словечком. Однако, выправив купчую и все прочее, без промедления принялись за ремонт. Благо каменщиков, плотников и прочих маляров на заработки в Первопрестольную приезжало изрядно, москвичей Привалов не хотел приглашать все по тем же понятным соображениям: чтоб не сболтнули где лишнего – только выбирай. Ну а выбирать толковых работников Аркадий Владимирович умел, как никто другой.

Когда «купец третьей гильдии» увидел результат досаждавшей ему две недели ремонтной «стукотни», едва не остолбенел. Первый этаж и до того выглядел вполне прилично, но тут и сравнения никакого: новые просторные окна, переложенные печи, освещение, правда, керосиновое, но самое лучшее, современное – в общем, чистота, красота и простор. Рабочих Привалов вознаградил так щедро, что они только крякали одобрительно: ну, хозяин, Бога за тебя молить станем, вот как удивил!

А уж как удивились домашние, и сказать нельзя. Что это? Как это? Дядя Миша вдруг переселяется со всей семьей куда-то на край географии?! Что за притча? И как же мы-то теперь будем? Аркадий Владимирович «бунт на корабле» даже и подавлять не стал, только плечом повел: мол, спорьте не спорьте, все уже решено. Впрочем, Зинаида Модестовна, поахав денек, с мужем согласилась – как всегда соглашалась. Даже порадовалась, что ворчливая Прасковья не станет больше каждый день очередной конец света пророчить. Аркадия же погоревала немного из-за переезда верной Анюты, но не слишком: ее уже куда больше занимали подружки гимназические и вообще «школьные» заботы.

Сам же «дядя Миша» вроде бы никуда и не делся, оставаясь все тем же бессменным и верным помощником Аркадия Владимировича, так же бывал на Остоженке, так же исполнял поручения, так же обсуждал с хозяином текущие дела. Но теперь и сам Привалов регулярно бывал у Серпуховской заставы: присматривался к соседям, наблюдал, думал.

Дела вокруг шли все хуже и хуже. Война тянулась третий год. Восторженные газетные реляции сменились длинными списками убитых и раненых: казалось, желтоватая их бумага вот-вот начнет сочиться кровью. Продукты дорожали – понемногу, но непрерывно, – потом их стало попросту не хватать. Должно быть, купцы придерживали муку, керосин и тому подобные «первоочередные» товары, чтобы, дождавшись, когда все окончательно вздорожает, набить мошну поплотнее.

Все это начинало напоминать девятьсот пятый год и даже хуже.

Забастовки и стачки, сперва единичные, но постепенно все более и более частые, проходили уже не ради повышения зарплаты, а под антивоенными, а то и антиправительственными лозунгами. К концу зимы бастовали уже практически все заводы и фабрики.

Из Петрограда новости доходили и вовсе пугающие. Там было совсем неспокойно.

А четвертого марта газеты вышли с оглушительными заголовками: Его Императорское Величество Помазанник Божий и прочая, и прочая, и прочая Николай II отрекся от престола. И великий князь Михаил Александрович, вместо того чтобы подхватить падающую корону – тоже отрекся, призвав всех граждан России подчиниться Временному правительству.

Наконец-то! – дружно выдохнула Россия.

Можно сколько угодно говорить о германских шпионах и британских агентах влияния, но факт остается фактом. Николай, человек, по сути, очень мягкий и добрый, оказался никудышным правителем, ухитрившись за годы своего правления так настроить против себя народ – весь, от измученного войной крестьянства, лишенного большей части кормильцев, до недовольной слабостью власти аристократии, – что весть о падении трона вызвала восторг без преувеличения единодушный. Отречение царя приветствовал даже Святейший Синод!

В общем, всенародное ликование выглядело очень искренним и очень дружным. Ура, ура, Россия наконец стала свободной, ненавистного царя свергли, и теперь уж точно прямо завтра настанет всеобщее счастье. Ну или по крайней мере послезавтра. Хотя для кого самодержец был в самом деле ненавистным – это еще вопрос, да и всеобщесть ликования при более пристальном рассмотрении выглядела уже не настолько всеобщей. Трезвые головы понимали, что у ликующих гораздо больше шансов достичь полного хаоса, нежели всеобщего счастья, но сколько их бывает, трезвых-то? Революционная эйфория опьяняет даже самых устойчивых покрепче любого спирта. Вдобавок новая власть, освобождая «томившихся в застенках кровавого режима светочей народной борьбы», заодно с политзаключенными выпустила и обычных уголовников, что совсем не способствовало упорядочиванию разраставшегося хаоса.

Ну да, как бы там ни было, фарш назад не провернешь, ликование ликованием, а нужно было приспосабливать собственную жизнь к новым условиям. Когда настанет обещанное благоденствие и кто его обеспечит – неизвестно, а вот о безопасности надобно заботиться сегодня и – лично. Пьяные толпы, даже если это опьянение благородными идеями, а тут к идеям добавлялось вполне материальное содержимое активно разграбляемых винных складов и «монополек[5]», опасны своей предсказуемой непредсказуемостью.

Аркадий Владимирович понимал все это очень хорошо. Ясно было, что «черный день», на который он готовил свое укрытие, похоже, настал. Да, возможно, все и успокоится, и наладится, но – скоро ли? Лучше перестраховаться и нырнуть в заранее вырытую норку. Вылезти, если предвидение обманывает, никогда не поздно.

Он закрыл магазин и мастерские, рассчитался с «художниками», подмастерьями и продавцами, выдав каждому что-то вроде выходного пособия, и пообещал: если беспорядков не будет, всех соберу, все восстановлю. Распустил прислугу – тоже с щедрым выходным пособием и довольно правдоподобными объяснениями: дела, мол, уезжаем надолго, так что горничные и кухарки пока не надобны, а уж когда вернемся, тогда посмотрим.

Съездил в Петроград, где, по слухам, было еще хуже, чем в Первопрестольной. Поехал один, категорически отказавшись взять с собой Михаила: нельзя же, в самом деле, было бросить беззащитных женщин совсем без мужского присмотра…

Просторные витринные окна магазина «Аркадий Привалов и К» на углу возле Невского проспекта зияли темными пустыми провалами. Собственно, чего-то в этом роде Аркадий Владимирович и ожидал, беспокоясь больше за людей, нежели за имущество. Постояв у разгромленных витрин (эх, вернется ли когда-нибудь былое их великолепие?), он двинулся к лучшему своему мастеру – Никодим Спиридонович жил неподалеку, в небольшом флигельке, прятавшемся в глубине темноватого, не по-петербургски обширного двора.

– Батюшки-светы! – Никодим Спиридонович всплеснул руками и споро втянул хозяина в дом. Высунул наружу голову, огляделся – вроде никого, и плотно затворил дверь. – Беда-то какая, Аркадий Владимирович, вот ведь всем бедам беда!

– Беда? – переспросил Привалов, боясь услышать самое худшее.

Но мастер, похоже, прочитавший написанные у него на лице страхи, замотал головой:

– Нет-нет, не извольте тревожиться, все живы. Гриню чуток подранили, бандитов прогнать хотел, в драку кинулся, да где там!

Аркадий Владимирович даже не сразу вспомнил, кто такой Гриня, только через минуту в памяти возникло конопатое щекастое лицо, круглые, как у совы, глаза. Подмастерье. Еще ученик, из самых молодых.

– Сильно ранен?

– Нет-нет, – опять замотал головой Спиридоныч, – плечо зашибли. Отшвырнули – ладно, не стрельнули, – когда он к сейфу конторскому их не допустить пытался. Да ништо, небось зажило уже. А сейф они так и раскурочили. «Аркадии» все подчистую забрали, ну и прочее. Нам бы раньше все прятать начинать, ничего ж не успели, э-эх!

– Да ладно, Спиридоныч, оно того не стоит, что ты, в самом деле! – Аркадий Владимирович вдруг почувствовал, как у него, много пожившего и повидавшего человека, в горле заворочался колючий комок. – Все живы и почти целы – это ж главное, – выговорил наконец он. – А прочее наживем, не журись, мил-человек.

– Ну, про главное-то – это верно, – с расстановкой промолвил старый мастер. – Да только как это – «не стоит»? Мы все ж тоже не без понятия, хотя и поздненько спохватились. А чужого нам не надобно. – Он развернулся и полез в темный угол за шкафом, заскрипел там чем-то, затрещал, зашуршал и наконец выложил на столешницу небольшой грязноватый сверток.

Распотрошил мятую, в масляных пятнах газету, распеленал серую холстинку – в желтом керосиновом свете тускло блеснули золото и камни. Блеснули – и пропали: старый мастер тут же запаковал сверток заново.

– Вот. – Он подвинул сверток к Привалову. – Сколько успели, сберегли. Ваше, честь по чести.

Аркадий Владимирович медленно покачал головой, не в силах вымолвить ни слова. Но – он чувствовал, как молчание с каждым мгновением становится все тяжелее, словно воздух наполняется вязкой давящей густотой – нужно было что-то говорить.

Прошло, должно быть, не больше трех секунд, но Привалову они показались бесконечно долгими. Наверное, так растягивается время, когда стоишь перед эшафотом…

Он сглотнул, кашлянул:

– Нет, Никодим Спиридонович. Не так. Не по чести так-то. Раздашь людям, кому нужнее. Грине этому, у Матвея Степаныча семеро по лавкам, тебе тоже семью кормить надобно… Ну да ты сам все про всех знаешь, сам и решишь. Сторожись только, не ровен час прознает кто… недобрый. Убьют ведь и, как звать, не спросят. Хотя что это я. – Он вдруг улыбнулся. – Тебя, мил-человек, учить – только портить, ты сам кого хошь выучишь. Давай, Спиридоныч, поддержишь людей, ну а я… ну… как оно дальше будет, сам черт не скажет. Да и Бог, пожалуй, тоже. Будем молиться, авось еще наладится все. Ну а я уж вас всех не забуду.

Старый мастер не возразил ни слова. Только смотрел на хозяина – на бывшего хозяина, чего уж там – со странным выражением: эвона оно как!

– Господи, господи, господи, – почти неслышно шептал Привалов, выходя на Невский и торопливо шагая к Московскому вокзалу: авось поезда еще ходят, сюда-то доехал же. Впрочем, даже если не ходят, как-нибудь доберусь, это все такие пустяки, такие пустяки. Господи! Какое там золото, какие жемчуга и бриллианты! Да рядом со Спиридонычем любой бриллиант дешевой тусклой стекляшкой покажется! И ведь не один он такой, Спиридоныч. Какие люди! И вот на эдаких-то людей черт знает что обрушили! Зачем? За что?

До переворота, который позже назовут Великим Октябрем, оставались считаные дни.

Едва вернувшись из радостно ощерившегося матросскими штыками и бандитскими ножами Петрограда, Аркадий Владимирович скомандовал: переезжаем, а то как бы поздно не было.

– А как же гимназия? – искренне огорчилась Аркадия. – Дядя Миша далеко ведь живет, как оттуда добираться? Занятий, правда, пока нет, всех почему-то распустили, но обещали, что совсем скоро опять начнутся.

– Эх, девочка, вряд ли они начнутся. – Дед ласково потрепал ее по голове. – Ничего, поучишься пока дома, бабушка Зина с тобой позанимается французским, ну и всем прочим, чем сможет. И пусть это будут самые большие наши проблемы.

Собрались споро – дед велел брать только самое необходимое. Оказалось, что «необходимого» совсем немного, все уместилось в одну ломовую телегу. Телегу с лошадью раздобыл где-то дядя Миша. Аркадия вспомнила, что, когда заканчивались занятия в гимназии и семейство перебиралось «на дачу», на переезд нанимали не меньше четырех телег да еще пролетку, в которой ехали сами. А теперь…

– Давай, пигалица, забирайся сбоку, а то нешто рядом потопаешь? – Михаил в извозчичьем картузе и длинном выцветшем армяке казался совсем незнакомым дядькой.

Привалов – тоже в армяке, только поновее – покосился на Матвеева и одобрительно улыбнулся: до чего же расторопен и хваток, вон как кнутом щелкает, заправский ломовой извозчик. Да уж, с таким помощником не пропадешь!

В чистых стеклах остоженского особняка играло закатное солнце, и казалось: в оставленных – навсегда! навсегда? навсегда! – комнатах бьется яростное неукротимое пламя. Неукротимое? Нет-нет, сейчас, сейчас загремят пожарные телеги, бравый брандмайор станет зычно выкрикивать команды, из сверкающих красной медью брандспойтных носов ударят жесткие, неотвратимые водяные струи – и жадный, плюющийся искрами огонь отступит, стихнет, пропадет. И надо будет только отмыть почерневшие от копоти стены, побелить, развесить новые веселые занавески – и можно жить дальше, лишь мельком, поеживаясь, вспоминая налетавшую когда-то беду. Или не вспоминать: спаслись, победили, отогнали – и нет ее! Нигде и никогда! Нет и не было!

Но не дудел пожарный рожок, не кричал зычно усатый брандмайор в блестящей каске – да и брандмайора никакого не было. Совсем не было. Потому что это пламя ни из какого брандспойта не потушить. Р-революция! Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем! Господи, страшно-то как, спаси и сохрани!

За полуоткрытой парадной дверью Аркадия увидала забытую в прихожей куклу. Девочка метнулась в дом, стараясь не глядеть по сторонам – внутри все было как всегда: ажурная каслинского литья корзинка для зонтиков, красного дерева трюмо с подносом для визитных карточек, бархатная штора на двери в гостиную – схватила куклу и, прижав к самому сердцу, опрометью кинулась назад.

Она давно уже не играла в куклы – ну разве что совсем-совсем редко, все-таки большая уже, гимназистка – но как бросить свою Дашу? В магазине кукла именовалась Долли, но круглое, румяное, лупоглазое лицо ее так не вязалось с французским именем, что уже через неделю Долли стала Дашей. А потом Аркадия решила помыть ей голову, и вместо блестящих белокурых локонов, уложенных в сложную «бальную» прическу, на Дашиной голове образовалась серая комковатая пакля. Просто чучело какое-то! «Кукольный доктор», а именно так было написано на вывеске над мастерской, куда Аркадию вместе с «чучелом» отвезла Зинаида Модестовна, приклеил Даше-Долли другой парик – с двумя симпатичными смешными косичками, и кукла окончательно стала Дашей. Разве бывает Долли с крестьянскими косичками? Конечно, Даша. Своя, родная. И разве можно ее было оставить в «горящем» доме?

Впрочем, Аркадию никто не остановил, не одернул. Дед кивнул, бабушка Зина всхлипнула беззвучно.

Благословясь, тронулись.

Ехали сторожась, избегая шумных «прешпектов» и площадей. Но все равно было страшно. Часто встречались пьяные – р-революционэры! – на отворотах шинелей и грязных поддевок красовались кумачовые банты, уже изрядно обвисшие. У некоторых «р-революционэров» из-за плеча торчала винтовка. Аркадия только крепче прижимала к себе Дашу – та словно согревала ее, успокаивала. В горле почему-то першило, как будто что-то где-то и впрямь горело.

– Провиантские склады, похоже, громят, – буркнул Михаил.

Провиантские – дед говорил «Интендантские» – склады располагались совсем недалеко от их дома на Крымской площади. Иногда Аркадия с бабушкой Зиной ходили в ту сторону гулять. Она помнила гладкие бледно-серые стены с редкими, наглухо закрытыми окнами – разве можно такие «громить»? Туда же и войти-то не войдешь… Как странно… Странно и страшно.

Откуда-то с соседней улицы донеслось нестройное пение: «…мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим…» – и затихло в стороне.

Никто не знал, что – и, главное, когда – начнут строить «товар-рищи р-революционэр-ры», но разрушали они основательно, рьяно, всласть, с каким-то жадным остервенением.

Один из «разрушителей» – с черным не то от грязи, не то от недельной щетины лицом, в расхристанной – на плечах топорщились лохмотья из-под вырванных «с мясом» погон – шинели и замызганных сапогах – остановился, пошатываясь, задел локтем афишную тумбу, хрипло выругался. Зинаида Модестовна, не терпевшая расхлябанности, тем более не допускавшая в своем присутствии сквернословия – дворнику частенько от нее доставалось за «безобразия» – сейчас только покрепче прижала к себе дрожащую внучку. Шинель распахнулась еще шире, солдат покопался под ней, хмыкнул, из-под шинели на тумбу зажурчала невидимая в сумеречной полутьме струя – и вдруг саданул прикладом в соседнее окно. Стекла обрушились по стене бледно сверкающим водопадом, а он ткнул грязным носом сапога в груду осколков и хрипло захохотал. Смех был больше похож на уханье филина – Аркадии вспомнилось, как на даче, в ближнем лесу каждый вечер что-то ухало, и дядя Миша говорил, что это филин вылетает на охоту.

«Солдат», пошатываясь, подскочил к телеге и потащил к себе один из мешков. Михаил что-то заорал непонятное Аркадии, но Зинаида Модестовна неодобрительно покачала головой, и он взмахнул кнутом. Нападавший попытался отскочить, Привалов выставил ногу – и незадачливый грабитель грохнулся о мостовую, нещадно ругаясь. Пока он, поскальзываясь, шатаясь и падая, пытался подняться, они были уже далеко.

Когда телега, громыхая по булыжникам, подъехала к дому «купца третьей гильдии», стояла уже глубокая ночь. Мешки, свертки и прочее имущество особо разбирать не стали, разгрузили телегу, свалив все кучей в углу дальней от входа спальни. Михаил вывел лошадь со двора, буркнул через плечо:

– Только подводу отгоню и сразу назад. Вернуть надоть, а то неловко, да и найти могут, – и уехал.

Люба сноровисто вздула самовар, шмыгающая носом – не то от простуды, не то с расстройства – Анюта собрала на стол немудрящую снедь.

Уснули все, поужинав на скорую руку, как убитые, но спали беспокойно и недолго. Поднялись до рассвета, по осеннему времени, впрочем, позднему. Начали обживаться: Приваловы на первом этаже, Матвеевы перебрались на второй – опустевший.

Мануфактурная лавка с «парижскими» товарами тоже стояла нарасхлебень – пусто, только перекошенная дверь на стылом октябрьском ветру хлопает. «Купец третьей гильдии» сгинул куда-то, пока Аркадий Владимирович ездил в Петроград.

– На Кубань вроде, говорил, подадимся, там посытнее должно быть, и родня какая-никакая вроде имеется, – пояснил, пожимая плечом, Михаил. – Да и то, посытнее. Жена-то у него и впрямь хворая, чуть не ветром шатает, в чем душа держится. И дитенок маленький совсем, едва ходить начал. Тут бы они с голоду померли. Ну а там, глядишь…

– Ну на Кубань так на Кубань, – покачал головой Привалов. – Коли вернутся, мы, само собой, комнаты их освободим, а пока что… Да и вряд ли вернутся. Времена-то смутные. Может, и убили по дороге. Ну, авось! Бог милостив! Живые ж души, жалко. Да только нам теперь главное – свои уберечь.

Аркадия помогала Любаше и Анюте готовить обед, Зинаида Модестовна разбирала на стопки привезенную с собой одежду: свою, внучкину, Аркадия Владимировича. Парадный сюртук тонкого, шелковистого голубовато-серого сукна положили, должно быть, по ошибке: куда его теперь носить-то? Да и придется ли хоть когда-то еще надеть такое? Но память, память… Она бережно, едва сдерживая слезы, сложила «память о прошлой жизни» – и вздрогнула: в дверях стоял высокий осанистый мужчина. Вроде бы смутно знакомый – но в скудном свете лица было не различить, да и кто сюда может добраться? Все знакомые остались там, в «прошлой» жизни, никому они ничего не сообщали, некому визиты наносить.

А значит…

Сердце облилось холодным страхом.

– Кого изволите… – Голос ее предательски дрогнул, осекся, не давая договорить.

– Что ты, Зина? – «Незнакомец» шагнул в комнату. – Напугал я тебя?

– Святые угодники! – Она всплеснула руками и осторожно, точно опасаясь, что видение исчезнет, коснулась лица мужа. Без бороды и усов лицо было каким-то голым и словно бы чужим.

– Ну что ты, право? – Аркадий Владимирович прижал к себе испуганную жену. – По-другому нельзя было. Слишком многие знают в лицо ювелира Привалова. А сейчас… Если уж даже ты меня не признала. – Он улыбнулся, но как-то печально.

– Так это все… надолго? – Зинаида Модестовна говорила тихо, едва слышно.

Он пожал плечами:

– Ну это нам неведомо. Коли ненадолго, так и сокрушаться не о чем: борода – не голова, отрастет. – Он усмехнулся, но все так же невесело.

Обедать сели за общим столом, без разделения на «бар» и прислугу. Какие уж теперь баре!

Люба немного смущалась, зато Анюта вовсю шепталась с заново обретенной подружкой, гордясь тем, что и ей есть чем похвастаться: у Аркадии гимназия, зато у Анюты жених есть! Самый настоящий! С соседней улицы, Степой зовут, шорник он, ну то есть помощник шорника. В прошлом году его на войну забрали, но не в пехоту, слава богу! Он же шорник, вот и взяли в кавалерийский обоз, в обозе же не убьют, правда? А когда германца победим, Степа вернется, и они сразу поженятся, вот святой истинный крест!

Зинаида Модестовна даже шикнула на разболтавшихся девчонок. И эдак довольно сурово шикнула-то: неприлично за столом шептаться. Да и рано еще внучке о женихах-то сплетничать, мала еще, нечего!

Привалов обвел глазами сидящих за столом:

– Сколько нам тут предстоит жить, никому не ведомо. Времена сами видите какие. Поэтому что бы ни случилось, кто бы что ни выспрашивал, запомните все крепко-накрепко. Мы из Тамбовской губернии. Михаил и Люба переехали в Москву раньше, снимали в этом доме комнаты. Купец-владелец сбежал, бросив дом. А мы, – он показал на себя, Зинаиду Модестовну и Аркадию, – бежали из-под Тамбова от голода и холода. Своего хозяйства у нас не было, а купить стало ничего нельзя, ни хлеба, ни дров. Вот мы и двинулись в Москву, к дальней родне. К вам. – Он повернулся к Матвеевым: – Михаил, тут и врать не придется, мастеровой человек, плотник и всякое прочее. Ну и я за мастерового сгожусь. И плотничать могу, и по металлу, само собой, и каменщик я не из последних. – Он хмыкнул, вспомнив некстати, как устраивал «сокровищницу». Ту самую «кубышку», хранилище припасенных «на черный день» ценностей. Надежное хранилище, настоящая пещера Али-Бабы. Впрочем, думать сейчас об этом нечего, не время и не место. – Может, и про ювелирное мастерство придется признаться, но пока – молчок. Все запомните мои слова, как «отче наш». И ты, Аркадия Сергеевна, язык за зубами держи, лишнего не болтай. И вообще не болтай, мало ли кто и что услышит. Недобрых людей вокруг… – Привалов вздохнул. – Времена смутные, опасные. Нам, главное дело, на глаза никому не попасться, внимания не привлечь.

Пять пар глаз глядели на Аркадия Владимировича с самым пристальным вниманием, какое только может быть, – понимали. Старая Прасковья выглядывала из-за двери и, как всегда, невнятно бубнила себе под нос всякие ужасы: бу-бу-бу, грядет Антихрист, бу-бу-бу, прячьтесь, люди добрые! И впервые ее дикие пророчества не казались глупыми и смешными.

Замаскироваться, затаиться, притвориться маленьким и незаметным, никому не интересным – это была единственная возможность спастись или хотя бы просто выжить, пересидеть страшные времена.

Хитро прищуренный картавый вождь придумал лозунг: грабь награбленное! И – кинулись! Все, что душеньке – даже у самого жадного жадюги есть ведь какая-то душа, хоть и скудная? – угодно, теперь стало доступно. Пойди и возьми!

Хочешь сапоги новые – разуй первого встречного, кто побогаче одет. Хочешь диван, «как у князей» – пожалуйста! Княжеские да графские дворцы в твоем распоряжении – бери, чего вздумается, никто тебе препятствовать не может. Экспроприация называется.

Надоело ютиться в двух темных комнатушках? Присмотри себе особняк, выгони хозяев, ведь наган, тем более винтовка – аргументы неоспоримые – и заселяйся в «буржуинские» хоромы. Будя, пожировали, теперь наше время!

Оставалось только молиться и надеяться, что сюда, на край московской географии, погромы и грабежи не докатятся. А если и докатятся, то кому придет в голову грабить бедняков?

Ремонтируя окраинный домишко, Аркадий Владимирович снаружи постарался оставить его в первозданной невзрачности – как будто предвидел грядущую бурю. На окна повесили блеклые ситцевые занавесочки, из-под которых выглядывал треснутый горшок с чахлой геранью – цветком рабочих окраин, наборные дубовые полы прикрыли домоткаными половичками, и не разберешь, дуб там али сосна самая дешевая. Крылечко немного расшатали, по торцам досок прошлись ручной пилой и дня два поливали теплой водой, куда щедро добавляли огородной земли – крепкие, солнечно сияющие доски моментально состарились, еще вчера новенькое крыльцо стало выглядеть ветхим от старости. Ну а заборчик и калитка и без того держались на честном слове: серая покосившаяся хлипкость, и ничего больше.

В общем, какой там «буржуйский» особняк! Так, убогий, одна радость, что двухэтажный, домишко бедных, почти нищих мещан, из тех, кто при «старом режиме» промышлял обедами вразнос и тому подобной мелочью. Ну или таких же, «вразнос» мастеровых, кому, акромя мелкой починки, никакой другой работы никогда не доставалось. Что с таких возьмешь?

Вообще-то «взять» было что. Кормились в основном тем, что удалось припасти: в подвале были припрятаны несколько мешков муки, картошки, здоровенная бутыль постного масла, соль (на нее, как будто это были деньги, меняли другие продукты, и не только продукты), керосин и всякое прочее. Страшно было, что придут, отыщут спрятанное и отнимут.

Время от времени в особнячок действительно заявлялись «экспроприаторы» – грубые, громогласные – искали «затаившихся буржуев», а главное – «буржуйские» богатства. Найти не получалось, что очень искателей сердило.

За пару царских червонцев Аркадий Владимирович раздобыл несколько серых справок с расплывающимися фиолетовыми печатями. Червонцев он в «сокровищнице» запас изрядно: одинаково безликие, они были самым безопасным «вложением». Справки, в общем, помогали. Хотя больше все-таки защищала явная невзрачность и внешняя убогость жилища. Таких, как они про себя рассказывали, переселенцев в Москве скопились тысячи и тысячи, все занятые только одной мыслью – как-то прокормиться.

Газеты еще выходили, но никого уже не интересовали. Однако вечерами у типографий собирались настоящие толпы – темные, мрачные, молчаливые. Люди ждали очередных списков убитых и раненых, смигивая непрошеные слезы, шарили по расплывающимся строчкам – есть? пронесло на этот раз?

Анюта теперь ходила смотреть списки каждый вечер, искала своего Степу. Не обнаружив любимой фамилии, возвращалась почти счастливая – опять обошлось. Бог милостив, может, и завтра обойдется.

Не обошлось.

Войдя в дом, она долго разматывала покрывавший голову серый платок – так долго, словно он был бесконечным, как турецкий тюрбан, – а вытаскивая ноги из промокших, обледенелых башмаков, едва не упала. Но не проронила ни слезинки, ни слова. Молчала весь вечер, и назавтра тоже, и послезавтра, молчала день за днем. Она вся как будто почернела, сгорбилась, став похожей на собственную бабку, и сильно спала с лица. И как-то вьюжной январской ночью, тихо-тихо, не скрипнув половицей, не стукнув дверью, ушла из дому – в сестры милосердия, как было нацарапано на приколотом к подушке бумажном лоскутке. Больше о ней не слышали. Погибла ли она, вытаскивая с поля раненого, или была убита при обстреле санитарного поезда, или попала в плен – кто знает.

Весной, когда речной лед уже потемнел, но еще и не думал трогаться, схоронили старую Прасковью. Перед смертью она, похоже, совсем спятила, но проповедовать, к счастью, перестала: тихо сидела в углу, что-то совсем беззвучно бормотала и мелко-мелко крестила воздух перед собой. А однажды вдруг охнула, завалилась набок, вздохнула хрипло – и все.

Вскоре после этого Аркадий Владимирович сказал за скудным обеденным столом:

– Надо устраиваться на службу. Хоть на какую-нибудь. Не на завод, конечно, к станку – да и стоят заводы-то. А вот в какое-нибудь из учреждений… А то не ровен час и до нас ведь доберутся: не надобно ли вас, господа хорошие, экспроприировать? Домишко-то убогий, да по лицам видно, что не голодаем. И хорошо, если только ограбят или в застенок кинут, а то ведь скорее всего постреляют всех.

– Да где ж ее найти, службу-то, везде пролетарии сидят, – хмыкнул Михаил. – А мы – старорежимная сволочь, которую только к стенке.

– Пролетарии, конечно, теперь главные, – задумчиво согласился Аркадий Владимирович, – только ведь и работать надобно уметь. Особенно головой. Знающие дело люди всякой власти надобны. – Он вздохнул и твердо подытожил: – Надо искать.

От знакомого, с которым столкнулся на рынке, где удачно сменял золотой червонец на полмешка гречки (мешок, по правде говоря, был невелик, но золото есть не станешь), услыхал об управлении – а может, это называлось комиссариат, не разберешь эти дикие р-р-революционные наименования – не то по распределению, не то по оценке и учету реквизированных у «буржуинов» и «богатеев» ценностей. И по рассказу понял: там, как, впрочем, в большинстве новых учреждений, такая неразбериха, что сам черт ногу сломит. Специалистов-то поразгоняли, а сами – новое то есть начальство – в этих делах, как свинья в апельсинах, разбираются.

И решил рискнуть…

* * *

– Прости… – Глеб накрыл узкую Дашину ладошку своей – смугловатой, с длинными сильными пальцами – улыбнулся краешком чеканного рта и, перегнувшись через стол, легко поцеловал ее куда-то в угол глаза.

Детский сад прямо. Как там было в модной песенке? «За столиком в любимой кафешке разреши поцеловать тебя в щечку»? Так нынче даже школьники не ухаживают. Как бы робко, как бы невзначай.

Впрочем, Даше это скорее нравилось. Совсем не то что сверстники – шумные, нахрапистые, без всякого повода лезущие лапать, тьфу! Беседу нормальную поддержать ни один не в состоянии, только и разговоров, как они «вчера по пивасику в спортбаре, а там эти подвалили, а этот, а тот, ну ваще круто оттянулись». Правда, на их факультете мальчиков раз-два и обчелся, психология – специальность женская. Да и вуз так себе, заштатный. Ни в университет на Ленгорах, ни даже в педагогический, бывший «имени Ленина», пройти не удалось. Вот и пришлось довольствоваться этим, из тех, что раньше заборостроительными именовали, а теперь к каждому непременно факультеты психологии и менеджмента приделали. Да и ладно. Диплом есть диплом.

– Прости, – ласково повторил Глеб, – что вот так встречаться приходится. Моя бы воля, я тебя бы в самые модные места водил, всем бы хвастался, какую я себе девушку отыскал. – Он печально вздохнул. – Но пока не стоит дразнить гусей. Потерпи, Дашенька!

– Ну что ты, Глеб!

– Ах да! У меня для тебя подарок есть! А то день рожденья твой так как-то мимо прошел…

День рожденья прошел чуть не месяц назад. Глеб собирался повести Дашу в «очень, очень недурной» ресторан – тебе непременно там понравится, обещаю! – но что-то у него не сложилось. «Не складывалось» у него часто, Даша привыкла.

– Да мне, в общем, и без подарков…

– Никак нельзя без подарков, – перебил ее Глеб, дурашливо мотая стильно постриженной головой. Выудил откуда-то небольшой, вкусно похрустывающий пакетик с «фирменной» надписью, из пакетика – шелковую коробочку… – Прошу! – Он защелкнул на узком Дашином запястье ажурный, мягко поблескивающий золотой обруч и, скромно опустив глаза, добавил: – Фаберже. Если уж выпало мне счастье заполучить самую прекрасную девушку, значит, у этой девушки все должно быть тоже… самое-самое. Нравится?

Господи! Этого только не хватало…

Даша понимала, что принимать подарок нельзя.

Пока еще все было, как говорится, в рамочках: он ухаживает, она… ну, не возражает.

Ну да, Глеб ей нравился и даже очень. Неглупый, из себя очень даже ничего, да что там, прямо готовый романтический герой из фильма «про любовь». Ну старше ее, но это как раз хорошо. Намного лучше, чем ровесники – сопливые мальчишки, которые ничего еще в жизни не понимают и двух слов связать не в состоянии. Не старик ведь, а взрослый сложившийся мужчина. Но при этом веселый, а не какой-нибудь надутый индюк. Ухаживает красиво, беседу поддержать умеет. На работу устроил. Хорошая работа, постоянная, и платят хорошо, не то что в каком-нибудь «Макдональдсе», не говоря уж о разовых рекламных акциях, которые то есть, то нет. И вообще симпатичный. И ласковый, и нежный. Два-три раза после совместного ужина Даша оставалась у него ночевать. Ну и что? В двадцать первом веке живем, не в девятнадцатом. Она ж не потому оставалась, что… ну… не через силу, в общем.

Но это все пустяки, на самом деле, ничего серьезного. Он говорил, что женат, но они давно уже чужие люди, держит их вместе только общий бизнес, но он непременно разведется, как только сумеет разрешить «деловые» вопросы. Поэтому и встречались они тайком, и ужинать Глеб водил ее не в самые модные рестораны, а в те, что не на виду. А то мало ли, заметит кто, доложит супруге, старуха ж без штанов его по миру пустит. И на работе старался ничем не выделять Дашу, как будто не отличал ее от других официанток, – по тем же причинам.

Она, конечно, не слишком верила в разговоры про «вот-вот разведусь» и «жена – старуха». Все так говорят. А потом выясняется, что жена вовсе не старуха, а какая-нибудь вполне молодая девица. Может, и страшная, зато папаша – миллионер. Кто ж разводится с дочками миллионеров? Только другие миллионеры.

Собственно, Даша вообще не слишком вдумывалась в то, что Глеб о себе рассказывал. Больше ловила случайные обмолвки и оговорки. Но никаких обмолвок типа «а вот на днях наш младшенький» никогда не случалось, а рассказы были не слишком информативны, зато сегодняшние никогда не противоречили позавчерашним, а значит, скорее всего, враньем не были.

Да и вообще. Вряд ли Глеб – добропорядочный семьянин, который просто решил чуть-чуть развеяться, сбегав «налево», пока милая симпатичная женушка обихаживает пятерых чудесных детишек. На такого персонажа он не походил ну совсем. Но она не удивилась бы, узнав, что он, несмотря на «скоро разведусь», вовсе не женат. Может такое быть? Запросто. Просто не хочет торопить события. Он же не знает, какова Даша, правда? Вдруг она из тех ушлых девиц, что свободного мужика моментально стараются окольцевать. А уж что там на самом деле – будущее покажет.

Как бы там ни было, планов на будущую жизнь с Глебом Даша пока не строила, предоставив все течению времени. Да, быть может, когда-то потом, позже, все это перерастет во что-нибудь. Или наоборот, так ничем и не завершится. Но пока… пока ведь совсем еще ничего!

Но вот такой подарок…

Она же не содержанка его. И не собирается ею становиться.

Ей вообще не очень нравились все эти «мужчина должен обеспечить», «лучшие друзья девушки – это бриллианты» и прочее в этом духе. Именно так о «как правильно себя с Ним поставить» щебечут многочисленные красотки, нимало не сомневаясь в собственном праве на все на свете, главное – найти мужчину, который это самое все «обеспечит». Ну а как иначе? Разумеется, он должен. Вопрос «почему, собственно, должен» ставит их в тупик. Как это – почему? Да просто по жизни. Иначе – а зачем вообще мужчины-то? Откройте любой глянцевый журнал – там очень доходчиво изложено. Они ведь, красотки, такие прекрасные, чем же еще мужчине заниматься, как не заботиться и не лелеять? Украшать тонкие пальчики и розовые ушки бриллиантиками, желательно покрупнее, укутывать хрупкие плечики новой норковой шубкой – и получать в награду признательную улыбку нежной красотки.

Ну… не только улыбку, конечно… Но об этом глянцевые журналы не пишут, а «приличные» красотки как-то не щебечут. Вздыхают разве что о мужской меркантильности – мало им, видите ли, признательных улыбок и счастья просто от осознания того, что им позволено красотку холить и лелеять. Таких, кому «достаточно», ах, вовсе не осталось, ах, вымерли благородные рыцари, а нынешним надобно что-нибудь поматериальнее. Иначе никаких бриллиантиков и норковых шубок. Ну что поделать, грубая изнанка жизни.

Не то чтобы Даше не нравилось, когда о ней заботятся. Нравилось, разумеется. Это всем нравится, будь ты юная девушка или почтенный старец. Это же так естественно: заботиться о человеке, к которому хорошо относишься, да? Но модная «глянцевая» логика естественные отношения между мужчиной и женщиной как-то странно превращала в исключительно товарно-денежные. Он мне – бриллиант, я ему… гм, признательную улыбку. Вот как у них получалось.

Ни в бриллиантах, ни в норковых шубах нет ничего дурного, но разве они – непременное условие… отношений? Ну пусть даже любви. Если любит – значит, должен? Почему? Почему обязан-то? Какая-то в этой логике любовь получалась… односторонняя.

В конце концов, она, Даша, не инвалид ведь и не дитя малое, чтобы ее нужно было на ручках носить. И в институт сама поступила, и подрабатывать сразу начала – стипендии, даже повышенной, хватало разве что на оплату общежития да на самые дешевые макароны. Без ничего, как говорила соседка по общаге, шумная, никогда не унывающая Ника.

Прошлой зимой, почти сразу после первой Дашиной сессии, Ника притащила откуда-то замерзшую ворону – обычную, серую, довольно крупную, с подбитым крылом. Птичка оказалась живучей, отогревшись, стала шарить по углам в поисках «чего бы покушать» и вообще быстро оправилась. Через месяц никто не мог бы сказать, которое крыло было не в порядке.

Назвали спасенную, естественно, Кларой. Раза три в неделю она устраивала себе разминку, нарезая круги вокруг висящего в центре потолка унылого зеленого плафона. Крылья задевали потолок, срывая с него потрескавшуюся штукатурку, и после разминки Клара долго чистилась, недовольно, очень по-кошачьи фыркая. В остальное время летать она отказывалась.

Суровая комендантша Марина Викторовна, которую за глаза называли Мандрагорой (должно быть, из-за зычного голоса: как известно, крик мифической мандрагоры, выдергиваемой из земли, способен убить человека), время от времени устраивала обходы «вверенных помещений» на предмет обнаружения «безобразий». Что в ее представлении было безобразиями, сказать сложно: обходы обычно завершались с нулевым результатом. Хотя и пугали всех до нервной трясучки. Умная Клара, моментально выучившись различать звук монументальной комендантшиной поступи, пряталась от обходов в узкий встроенный шкаф. Шкаф был крошечный, тесный, но ворона ухитрялась так зарыться в шмотье, что обнаружить «нелегалку» было совершенно невозможно. Когда тяжелая поступь Мандрагоры затихала вдали, дверца шкафа приоткрывалась, и в щели посверкивал хитрый птичий глаз: ну как, отбой или еще посидеть?

Очень может быть, что прятать Клару не было никакой необходимости: при всей своей суровости и громогласности Мандрагора отличалась изрядной сердобольностью, регулярно подкармливая окрестных бродячих кошек и особо оголодавших студентов, откуда-то всегда точно зная, кто позавчера доел последнюю картошку. Но «прятки», похоже, были для вороны дополнительным развлечением, так что все продолжало идти однажды заведенным порядком. Иногда Клара сидела в шкафу просто так, для удовольствия: тихо, тепло, как раз то, что нужно уважающей себя вороне. Из шкафа доносились шорохи, скрипы и совсем уж непонятные звуки – Клара устраивала гнездо, для которого девушки жертвовали ей старые махровые носки. Особенно охотно жертвовала боявшаяся мышей Ника. Однажды она даже заявила, что в шкафу есть дыра, и если бы не Клара, мыши давным-давно повылезали бы и съели бы все сапоги и туфли. Может, оно и вправду было так.

На летние каникулы Ника отвезла Клару к себе домой, в маленький приуральский городок, а вернувшись, рассказывала с хохотом:

– Представляешь, не нужна ей на фиг никакая свобода! Я-то думала: частный дом, сад, до леса километра три, улетит – только ее и видели! Найдет себе пару, станет молодое поколение воспитывать. А вот дудки! Разминку вокруг старой яблони устраивала, а так все лето на терраске просидела. Бабка меня чуть не прокляла: забери, говорит, свою сатанинскую птицу! Ну я чего? Нам тут с ней веселее, правда? Какая же она сатанинская, если она серая?

Ворона довольно быстро выучилась выговаривать свое имя и нечто вроде «ам». Когда холодильник начинал, как шутила та же Ника, «урчать от голода», Даша с ней отправлялись по соседям – просить «на прокорм вороны». В каждой комнате ворона презрительно оглядывала помещение, щелкала клювом, представлялась:

– Клар-ра… – и требовала: – Клар-ре… ам!.. Клар-ре… ам!

Все все понимали, много ли нужно «на прокорм вороны», но давали щедро. Кто картошки пару кило отсыплет, кто сыру кусок, кто макарон полпачки, кто тортиком поделится.

Впрочем, просить ходили совсем нечасто: стипендия плюс всякие там раздачи рекламных листовок обеспечивали им с Никой вполне приличное существование, даже на обновление гардероба хватало, особенно если ловить распродажи. Ника была старше на два курса и всегда знала, «где в этом городе максимально эффективно потратить свой небольшой рубль, а главное – где его честно заработать». Собственно, именно она притащила Дашу на ту промо-акцию, где Даша познакомилась с Глебом. Ну, точнее, это он с ней познакомился, но какая разница, правда?

Ну да, Глеб устроил ей место официантки в этом странном клубе. Но в этом не было еще… покупки. Ну помог, да. Но свою официантскую зарплату она отрабатывает честно – сами попробуйте, это, знаете ли, совсем не легкие деньги. Когда он хотел снять для нее квартиру, Даша отказалась, даже не раздумывая – нет, нет… Только добавила, смягчая отказ: может быть, когда-нибудь потом. А сейчас пусть идет, как идет.

И вот теперь браслет… Золотой… Да еще и Фаберже, с ума сойти…

Нельзя. Это ж не какой-то пустяковый сувенир, который ни к чему не обязывает…

И не взять – нельзя. Не потому, что Глеб может обидеться. Уж конечно, Даша сумела бы отказаться от подарка мягко, чтобы не задеть, не ранить…

Беда была в другом: отказаться от этого подарка было совершенно невозможно. Да нет, не мечтала Даша никогда о том, как кто-то – ну пусть даже Глеб – станет дарить ей «положенные» бриллианты, ну или вообще драгоценности. Не в драгоценностях же дело!

Но вот именно этот подарок…

Браслет был такой… Нет, не красивый, нет. Ну то есть красивый, конечно, очень красивый, но дело было совсем не в этом. Он был… свой.

Даше почему-то вдруг вспомнился Винни-Пух, преподносящий в подарок ослику Иа-Иа его собственный хвост. Ужасно глупое и совсем неуместное воспоминание. Но…

Но.

Браслет обнял ее руку так естественно, точно она носила его всю жизнь. И, может быть, даже в какой-то прошлой жизни. Как будто когдатошний мастер (Фаберже? ну пусть будет Фаберже, хотя какая разница!) делал его специально для Даши. И пусть ее тогда и на свете еще не было – а мастер уже знал, что когда-нибудь родится… Даша. Фаберже? Да какая разница! Тем более что он же был вроде бы просто глава фирмы, сам ничего такого не делал. Но, честное слово, это ведь не имеет никакого значения! Это ведь не важно!

Или… важно? В словах «браслет работы Фаберже» было что-то изысканное, очень красивое… и в то же время что-то неуловимо неприятное… Как будто чужой зачеткой хвастаться принялась. Или утащила в соседней комнате новые туфли – пофорсить. Неприятное ощущение было смутным, почти неуловимым. Наверное, неловкость чувствовалась из-за того, что браслет-то и впрямь слишком для нее дорогой… Но такой красивый, такой…

– Спасибо, Глеб! Я… даже не знаю, что и сказать-то… – Даша действительно чувствовала какую-то странную неловкость.

– Ничего не нужно говорить, – улыбнулся он. – Все будет хорошо.

* * *

Балька уже истерзался в сомнениях и почти собрался зайти в кафе, в котором скрылся «брандахлыст», когда оттуда выскочил парень в пестром шарфе, за ним следом – две «офисные» девицы. Вскоре появился бежевый пуховичок с капюшоном, а еще минут через пять наконец-то нарисовался «брандахлыст». Серебристая «Мазда» мигнула фарами: я открылась, можно ехать.

Балька весь подобрался, приготовившись к длительной слежке, но через три-четыре поворота «Мазда» свернула на стоянку возле какого-то «очень злачного» заведения. Узкие колонны по обе стороны блистающего хромом и черным стеклом крыльца сообщали о том, что все это великолепие именуется «клуб – бар – ресторан». Балька поморщился. Он не любил вертикальных надписей. Все-таки основная задача текста – нести информацию, оригинальность – дело двадцать восьмое. А такие вот выверты… Вроде и стильно, и модненько, но почему-то хочется тому, кто это… накреативил, руки повыдергать. Он накреативил, а прочитать-то как?

Над козырьком крыльца сияла бело-голубым неоновым светом прихотливая, но все же читаемая надпись «В стиле blues». Очень мило. Очень современно. Очень опять же креативненько. Ну а как же! Не совместил в надписи кириллицу с латиницей – считай, работа псу под хвост. Ну… так считается почему-то. Мода у них!

Красавчику «брандахлысту» черно-зеркальное крылечко, однако, подходило гораздо больше, чем приличное, но абсолютно невзрачное кафе. Он и дверь открыл эдак… по-хозяйски.

Странно как-то, подумал Балька. Зачем заходить в кафе перед тем, как идти в ресторан? Пусть даже этот ресторан вдобавок бар и клуб. Зачем? Пообедать подешевле в кафе, а в заведении подороже выпить кофе? Или «брандахлыст» таким образом деловые встречи устраивает? И что теперь? Опять ждать? Или все-таки зайти?

Балька вылез из машины, обошел вокруг, постучал по колесам, огляделся… Стоянку, где припарковалась серебристая «Мазда», торопливо, поскальзываясь и поддерживая друг друга, перебежали две девушки. Перебежали – и нырнули в невзрачную дверь с краю торцевой стены «заведения». На одной из девушек был перетянутый широким поясом бежевый пуховик с капюшоном.

Вообще-то такие пуховики пол-Москвы носит, одергивал себя Балька, мало ли! И рост у девушки – ну… обычный, средний. На входе в кафе из-под капюшона выглядывала русая прядь, а сейчас вроде нет. Обуви он не разглядел – ни возле кафе, ни сейчас. Короче, совпадение и ничего больше. Но все-таки…

И он двинулся к клубной автостоянке, где откровенно скучал – разве что не зевал в полный рот – высоченный плечистый охранник. Прямо не человек, а целый шкаф. Двинулся Балька не целеустремленно, а наоборот – неторопливым таким шагом. Как будто ему все безразлично, и все на свете клубы и их стоянки – в первую очередь.

– Слышь, парень, – остановился он возле «шкафа», – а сейчас мужик зашел, машину вон в сторонке поставил, что за чел? Он как-то так по-свойски зашел, похоже, часто тут бывает. Может, знаешь его? А то я гляжу, вроде знакомый, а вспомнить не могу. Ну чтоб не соваться, если посторонний, а то неловко может выйти.

– Знако-омый? – с какой-то непонятной, не то удивленной, не то осуждающей интонацией протянул охранник. – Если знакомый, может еще неудобнее получиться. Если только… – Парень внимательно оглядел Бальку с головы до ног. – Да не, ты ж вроде не из этих.

– Из каких… этих? – опешил Балька.

– Да ты чего, вовсе тюлень, что ли? – Охраннику было скучно и хотелось поговорить, хоть какое-то занятие. – Дети малые, и те нынче все понимают. На вывеску глянь!

– Ну… «В стиле блюз». Джаз, наверное, в зале…

– Джа-аз! – Охранник чуть не расхохотался. – Ну ты даешь! Там – да, джаз! Такой джаз, что… Балда! Ты откуда такой взялся-то? Ну прям, ей-богу, как младенец несмышленый. Правда, что ль, не врубаешься?

Балька только головой помотал – нет, мол. Хотя какие-то ассоциации в голове клубиться начали.

– Не очень, – признался он. – Блюз – это ведь джазовый стиль вроде. Я не спец в музыке.

– В му-узыке? – протянул охранник все с той же странной интонацией. – Чо, и в английском не сечешь?

– В английском?.. Блю – синий, блюз… синие… ч-черт! Сразу и не дошло… Их по-английски так и не зовут. Только по-русски…

– Ну насчет чертей не скажу, – реготнул парень, – и насчет английского тоже, но «голубятня» московская тут чуть не вся тусуется. Правильно сообразил, хоть и не сразу. Да не, они ничо так ребята. Когда ко мне пристают, я вежливо объясняю, в каком направлении им отправляться… ничего, русский язык понимают. Не наглые. Нервные только немного.

– А мужик этот? – Балька с ужасом подумал, что, несмотря на бабулину убежденность в здравомыслии судьбы, чувство юмора этой капризной особы, кажется, оказалось вполне… специфическим. Что, если браслет куплен в подарок бойфренду? Если уж тут такой клуб, значит…

– А мужик этот – вроде хозяин, заправляет всей этой лавочкой, – объяснил охранник и, заметив на Балькином лице откровенный ужас, добавил: – Не, сам он вроде не из них, хотя… черт его разберет, может, и не только с девочками развлекается, может, и с мальчиками тоже. С клиентами я его ни разу не замечал, врать не стану. Правда, я тут недавно, так что…

У Бальки отлегло от сердца. Не совсем, но все-таки хоть какая-то надежда на «добропорядочное» развитие ситуации появилась.

– Погоди, но вроде… я же видел, как туда только что девушки заходили. Правда, с той стороны. – Он мотнул головой, указывая за спину охранника. – Там, наверное, служебный вход или что? Но точно девушки были. Или это не ваша дверь?

– Глазастый, – парень одобрительно кивнул. – А дверь наша, да. Официантки это.

– А разве… Ну… – Балька замялся, не зная, как поточнее сформулировать свою мысль. – Если клиенты заведения предпочитают мужчин, почему официантки, а не…?

– Ну дык именно поэтому. Сперва-то гарсоны были. Это еще до меня, я не видел, но рассказывали. Молодые, красивые, как из журнала прям. Ну и понеслась! Клиентура-то у нас, я ж говорю, нервная. То один своего… товарища приревнует, то другой. Скандал за скандалом! Не успевали посуду новую покупать. Кино, короче! Ну хозяин на это дело посмотрел и вместо гарсонов девчонок завел. И больше никаких скандалов. Нашим-то на официанток плевать, лишь бы на глаза не очень лезли да обслуживали пошустрее. Ну и девки старательнее работают. В других-то кабаках, сам видел, чуть не соревнуются – у кого декольте глубже, типа, от этого чаевых больше достается. А обслуживают клиентов спустя рукава, только глазками стреляют. Ну а нашим-то гостям на любые декольте по фиг. Ну и чтоб нормально сверх счета получить, надо обслужить грамотно. Вот и стараются. Никаких декольте. – Он опять реготнул. – Хотя девочки тут ничего себе. Правда, худенькие все, я попышнее предпочитаю, чтоб подержаться было за что. Но это хозяин так решил: дескать, чтоб совсем уж клиентов не раздражать, девочки на мальчиков должны быть похожи. Ну и униформа опять же: джинсы, рубашки и жилетки свободные, под которыми никаких сисек не разглядишь. Как это нынче называется, унисекс. И ни боже мой рубашку ниже второй пуговки расстегнуть – тут же штраф влепит.

– Круто у вас, – уважительно подытожил Балька. – А почему «клуб», если это ресторан? Шоу, что ли, какие-то показывают? Мужской стриптиз?

– Не, стриптиза не держим, у нас все прилично. Включая комнаты для отдыха, поэтому и клуб… Ну, это если кому приспичило или больше негде. Понимаешь? – Охранник подмигнул.

– Ну… вроде бы… – Балька почувствовал, что «допрос» затянулся, что его любопытство начинает выглядеть неправдоподобным, пора сворачивать. – А кормят-то тут как? – сменив тон с праздно-равнодушного на заинтересованный, живо спросил он.

– Что, передумал знакомого опознавать? – ухмыльнулся парень.

– Да это, может, и не знакомый вовсе, чего-то я сомневаться начал. А жрать, честно говоря, охота, с утра по делам мотаюсь, маковой росинки во рту не было, даже кофе ни одна собака не налила. Перекусить бы…

– Повар тут суперский, так что жратва – высший сорт, – со знанием дела сообщил охранник. – Только смотри, у нас недешево.

– Да ну, не дороже денег, – пренебрежительно отмахнулся Балька. – А то с голоду помру.

– Не помрешь. – Парень разулыбался во весь рот, теперь уже дружелюбно и даже по-свойски. – Накормить – отлично накормят. Как раз пока… основного контингента еще нет, они ближе к вечеру сползаться начнут, дым коромыслом и все дела. Так что давай!

– Ага, – Балька помахал рукой словоохотливому охраннику. – Удачи тебе!

Так, соображал он, открывая тяжелую стеклянную дверь, раз «брандахлыст» тут хозяин, значит, можно у крыльца не ждать. Нужно зайти, заказать что-нибудь, а там уж по обстоятельствам.

В обстановке «заведения», несмотря на его специфичность, а может, и наоборот, как раз вследствие оной, не было ничего экзотического или вычурного. Просто, солидно, достойно. Приглушенный свет, темное дерево столов и отделочных панелей, темные кожаные кресла и диваны.

Очень удобные, убедился Балька, устраиваясь на одном из них и начиная оглядываться. Из-за полумрака помещение казалось очень просторным, хотя на самом деле было не особенно большим. В глубине зала возвышалась барная стойка – то же глуховатое темное дерево, чуть «приправленное» блеском узкого стального канта – с залитой теплым желтым светом батареей разнообразных бутылок. За стойкой царила мужеподобная, наголо бритая красотка с крошечным золотым колечком в правой ноздре. Валькирия! Такое же колечко украшало левую мочку «валькирии».

Неподалеку от стойки клубилась стайка официанток. Они действительно были одеты «под мальчиков»: узкие джинсы и прямые жилетки поверх просторных мужских рубашек с как бы небрежно подкатанными рукавами. Унисекс, в общем.

У одной из официанток немного выше запястья поблескивал знакомый обруч!

Какая удача!

Как бы еще исхитриться и познакомиться… Ну да ладно, можно и вечером девушку дождаться, выяснить только, до которого часу она работает.

Но удача так и продолжала ему сопутствовать – к его столику подошла именно официантка с браслетом! На бейджике у нее было написано «Даша».

– Какой у вас интересный браслет, – равнодушно-заинтересованным тоном заметил Балька, заказав что-то почти наугад. – Редкая вещица, надо сказать…

– А вы в этом разбираетесь? – Девушка недоверчиво хмыкнула, левая бровь взлетела вверх, придавая лицу выражение насмешливое и лукавое.

– Ну… есть немного.

Девушка покрутила запястьем.

– Наверное, редкая. Все-таки Фаберже… – Даша и сама не знала, почему у нее вдруг вырвался этот «Фаберже». Не похвастаться же перед клиентом захотелось, вот еще!

– Не хотелось бы вас огорчать, только это не Фаберже, – улыбнулся тот. – Хотя вещь того же периода, начало двадцатого века. Известный, кстати, ювелир делал. Стиль очень узнаваемый.

– А вы в этом разбираетесь, – повторила девушка уже с совершенно другой интонацией: удивленной и уважительной одновременно.

Балька подчеркнуто равнодушно пожал плечами:

– Да вы можете сами посмотреть. Там с изнанки клеймо должно быть. Если Фаберже, то так и будет написано. Ну еще личное клеймо мастера может стоять. Но я думаю, там будет вензель трехбуквенный – А, В и П.

Девушка неуверенно щелкнула замочком и прищурилась, вглядываясь в «изнанку» браслета. Действительно, возле самой застежки отчетливо различалось сплетение трех заглавных букв: А, В и П.

Увидев обещанный вензель, Даша даже не удивилась. Но почему-то обиделась. Глеб так гордо уверял ее, что это работа Фаберже…

Обманул. Почему обманул – понятно: покрасоваться хотел, в каждом мужчине живет некоторая толика павлина. Отсюда и тяга к брендовым шмоткам, и фотографии на фоне клыкастой кабаньей туши с тяжелым (специальное! только одна фирма такие делает!) ружьем наперевес. Или опершись на это самое ружье – вроде как отважный охотник отдыхает возле «собственноручно» заваленного зверя. Хотя кабана, чья туша служит фоном для отважного охотника, завалил, скорее всего, нанятый для сопровождения егерь. Егеря же не спросишь. Где его искать? Да и незачем.

Все это по-человечески очень и очень понятно. Хотя и глупо. Вранье – это вообще глупо. А сейчас… сейчас еще почему-то и обидно. Фаберже!

Даша покачала «фаберже» на ладони, но надевать уже не стала, сунула в карман джинсов. Ей на миг показалось, что браслет «не хочет» в карман, а «хочет» по-прежнему прижиматься к ее коже – ну хотя бы к ладошке. Что за дикость?! Уж будто ювелирная поделка может чего-то хотеть или не хотеть!

И еще ей казалось, что все это как-то… неправильно. Вот только непонятно – что.

Наверное, она просто устала. Да. Ей нужно отдохнуть. Отдохнуть и – главное – подумать.

Переодеваясь после смены в «свои» джинсы, вместо форменных, и перекладывая браслет в собственный карман, поглубже, чтоб, не дай бог, не выронить, Даша опять поймала себя на двойственных ощущениях. С одной стороны, браслет на руке лежал так тепло и естественно, словно именно для нее и существовал. Но, с другой – надевать его… не хотелось почему-то. Нет, уж конечно, не потому что раз не «фаберже», то и носить его не стоит. Но…

«Маленькая ложь рождает большое недоверие[6]», – говорил персонаж старого советского сериала. Неужели Глеб считает ее дурочкой, которой можно наболтать любой чуши, и она все проглотит, даже не вдумавшись. Ведь, рассматривая браслет, она наверняка обратила бы внимание на клеймо. Сама задумалась бы. Даже если этот сегодняшний посетитель… симпатичный такой мальчик, совсем на здешнюю публику не похож, но и приставать не пытался… даже если бы его совсем не было…

Обычно после работы Даша шла в сторону метро, старательно высматривая серебристую «Мазду». Когда позволяли обстоятельства, Глеб перехватывал ее по дороге. Обстоятельства, правда, «позволяли» редко, чаще он бывал занят, и Даша добегала до метро, утешая себя: ну, значит, в следующий раз.

Сегодня же ей почему-то хотелось, чтобы «обстоятельства» опять «не позволили» Глебу ее встретить. Затягивая пояс бежевого пуховичка, она даже подумала, не пойти ли другой дорогой… Но – нет уж. Не будет она прятаться. Если Глеб ее встретит, значит, так тому и быть. Вот она и спросит про «фаберже»… Нет. Не спросит. Язык не повернется. Нельзя о таком спрашивать: ну я же знаю, милый, что ты мне соврал, ну скажи – зачем? Тьфу, гадость какая! Нет. Спрашивать она ни о чем не станет. Но и другой дорогой не пойдет. Пусть все будет, как обычно.

Но «как обычно» не получилось.

Не успела Даша отойти от клуба и двадцати шагов, как рядом тормознул синий «Форд-Фокус». С водительского сиденья выскочил давешний посетитель – тот, что обратил внимание на браслет. Шустро обежав машину спереди, он распахнул перед остановившейся от удивления Дашей пассажирскую дверь и склонился в дурашливом поклоне:

– Карета подана! И, честное слово, она не превратится в самый ответственный момент в тыкву! Ну… – парень по-собачьи склонил голову набок и смешно нахмурился, – по крайней мере, раньше за ней таких склонностей не замечалось…

Даша замялась. Вообще-то ей хотелось спокойно пройтись и подумать, попытаться расплести мешанину бушевавших внутри противоречивых чувств…

– Ах да! – Он хлопнул себя по лбу. – Мне показалось, я вас немного расстроил своей непрошеной ювелирной лекцией. Компенсация!

И протянул ей неизвестно откуда появившийся букетик…

Ландыши?!!

На фоне голубоватого снежного сияния их фарфоровая белизна казалась удивительно теплой.

– Б-боже! Откуда?

– Да ладно! Тоже мне, бином Ньютона! – Парень хмыкнул. – Очень соблазнительно сказать, что я откопал их в темном лесу из-под снежного сугроба, который оказался крышей медвежьей берлоги, и пришлось благородному рыцарю выдержать за цветочки настоящий бой… это я – благородный рыцарь, если что… но на самом деле – никаких медведей. Просто купил в цветочном магазине.

– Зимой?

– Ну да. Их, оказывается, выращивают в каких-то специальных теплицах. Прям как огурцы. Чистый бизнес. Очень скучно, и никакой романтики. – Парень печально шмыгнул носом и скорчил уморительно унылую рожу.

Сзади забибикали: «Форд» стоял с распахнутыми дверцами, явно мешая проезду. Парень прикрыл «свою» и приглашающе покачал пассажирскую:

– Ну что? Куда вас отвезти?

Даша не отвечала, одновременно и желая, чтобы у незваного «извозчика» кончилось терпение, и он уехал бы, и – боясь этого. Опять сплошное противоречие, да что же это со мной сегодня!

– Или, – моментально перестроился «извозчик», – может быть, вам после рабочего дня хочется прогуляться? Вы, по-моему, направлялись к метро? Вы позволите вас проводить? Должен же я хоть как-то компенсировать, что огорчил вас. Ну да, – парень закивал, как китайский болванчик, точно подчеркивая сказанное, – я балбес! Но не безнадежный! – Он воздел указательный палец. – В хороших руках я бываю очень, очень… надежный.

Парень был преуморительный. Он молол какую-то ерунду, и Даша, в изумлении прислушиваясь к себе, едва ли не воочию видела, как исчезает, испаряется, рассеивается дурное настроение, всего десять минут назад черным дымом клубившееся в глубинах души.

– Ох, я точно балбес, причем дурно воспитанный, – спохватился вдруг «извозчик». – Вы же не можете идти бог знает куда – даже если это ближайшая станция метро – с подозрительным незнакомцем. Все незнакомцы подозрительны по определению. А поскольку камердинера, чтобы доложить по всем правилам, не наблюдается, – он огляделся, точно в поисках «камердинера», Даша прыснула, – позволю себе представиться самостоятельно. Борис меня зовут. Точнее, Борисом меня когда-то назвали. А зовут меня все Балька. Это как-то повеселее.

– Д-даша, – с запинкой произнесла она.

У дальнего перекрестка, кажется, мелькнула серебристая «Мазда». Или это снег искрился? Впрочем, какая разница? Черт с ней, с «Маздой»!

Балька кому-то позвонил, попросив забрать машину, «брошенную возле ужасного, ужасного заведения с ужасной, ужасной вывеской, я тебе после все расскажу, да, к бабуле поставь, я завтра заеду», после чего сообщил Даше: «Это мой, ну, вроде дядьки, чудный, чудный мужик, я вас как-нибудь познакомлю». И они пошли к метро.

Дошли до ближайшей станции, откуда Даша обычно ехала «домой», в общагу то есть. Потом дошли до следующей. К третьей они были уже на «ты», к четвертой Даше казалось, что этого смешного парня с забавным именем Балька она знает всю жизнь. С ним можно было говорить обо всем, даже о самых странных мыслях – и ему они почему-то не казались странными, вот ведь какая штука!

– Когда мы в школе проходили Чехова… – вспомнила вдруг Даша. – Все-таки странно. Чехова, Пушкина, Булгакова, ну или даже правило рычага по физике – проходят. Как будто мимо проходят, да? В общем, когда проходили Чехова, там у него персонаж такой в «Вишневом саде» с какой-то смешной фамилией, кажется, Епиходов. А прозвище у него – «двадцать два несчастья». Я тогда думала, что это странно, даже несправедливо как-то: двадцать два несчастья может быть, а двадцать два счастья – нет.

– Точно! У Заходера, ну смешной такой детский поэт, мне бабушка читала, когда я маленький был, есть стишок, называется «Из русской грамматики»: «Несчастий много на моей земле, А счастье – лишь в единственном числе», – продекламировал Балька. – У слова «счастье» даже множественного числа нет!

– Грустно. – Она покачала головой.

– Почему грустно? Наоборот! – Балька замотал головой. – Ты что? Наоборот, здорово! Вот смотри. Во-первых, оно есть. Ну совершенно же точно есть, да? А что «в единственном числе», ну это… ну вроде Солнца, что ли. Ну или… нет, не хочу про бриллиант «Орлов», ну его. Но вот даже человек – он ведь тоже в единственном числе, если подумать. Люди – это что-то совсем другое. Люди и люди. А человек – ты, я, мальчик Петя, бабушка какая-нибудь – только кажется, что все одинаковые. А на самом-то деле каждый человек – он один такой на всем свете, и другого такого больше нет. Значит, и счастье – одно. Потому что собственное. Чужое можно примерить, но не подойдет ведь. Тут жмет, тут тянет, тут висит. Не-ет, счастье должно быть свое. Ну или на двоих еще, говорят, бывает…

– Бывает, – согласилась Даша. – Только редко.

Глава 5

Время быстрых решений

Чтобы ты жил в эпоху перемен!

Китайское проклятие

Аркадия закрыла глаза. Тетрадь под рукой была теплая, словно живая.

Это их история. Это ее семья, чьи традиции будет продолжать внук – Балька, а значит, родовое дерево не засохнет. Вот еще бы фамилию сохранить, но что уж об этом мечтать, если не сложилось…

Привалову, бывшему «буржуину» и «богатею», повезло просто сказочно. Впрочем, как известно, везет тем, кто сам себя везет. Вот Аркадий Владимирович и взялся за дело сам. В надежде, что пресловутая кривая авось вывезет. Сочинив какой-то более-менее правдоподобный предлог, он отправился в это самое управление (а может, комиссариат) по реквизициям.

В длинных коридорах клубился и галдел разнообразный люд, двери кабинетов стояли нараспашку, возле редких закрытых тянулись длинные хмурые очереди. На заплеванных полах хрустела подсолнуховая шелуха, из кабинетов доносился неровный, словно неумелый, стук пишущих машинок, в очередях время от времени возникали потасовки. И над всем этим хаосом сизыми клочьями стлался едкий махорочный дым.

Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем!

В одной из очередей мелькнуло знакомое лицо. Привалов приостановился, перебирая воспоминания. Откуда он этого парня знает? Черт, даже имени не припомнить. Гриня вроде бы? Нет, про Гриню Никодим Спиридонович рассказывал, тот в Питере, молодой подмастерье, которому плечо погромщики повредили. А этот здешний. Точно! При московской мастерской всякую подсобную работу делал – плотник он, точно, плотник. Верстак соорудить, рамы починить, лестницу скрипучую укрепить. Ваня? Федор? Может, вовсе Евстигней? Не вспомнить.

Парень мазнул взглядом по лицу бывшего хозяина. На мгновение взгляд остановился, стал каким-то бессмысленным, как бывает, когда человек пытается поймать ускользающую мысль, Аркадий Владимирович почувствовал, как сердце ухнуло куда-то в сапоги – сейчас узнает! И отворачиваться поздно уже, подозрительно выйдет, – но взгляд уже скользнул дальше. Не узнал.

Не узнал!

«Голое», без привычной бороды и усов, лицо действительно изменило внешность совершенно. Уф-ф. А то мало ли что Зина его тогда не признала – в полутемной-то комнате! Зато теперь ясно: «новое» лицо скрывает его надежно. Даже если кто и заподозрит – так звиняйте, обознались, господин хороший, мало ли похожих людей!

Успокаивая бешено скачущее сердце и сбившееся дыхание, Привалов торопливо зашагал прочь.

В тупиковом ответвлении одного из коридоров обнаружился кабинет, обитатель которого выглядел чужеродным и одновременно несчастным – примерно как медведь на зеркальном паркете бального зала. Обтянутые черной кожаной тужуркой плечи горбились над заваленной бумагами столешницей, коротко стриженные волосы топорщились между обхвативших круглую голову пальцев – как шерсть на загривке насторожившегося зверя. Он глухо мычал и слегка раскачивался, словно от нестерпимой головной боли.

С похмелья, что ли, мается, опасливо подумал Привалов. Но отшагнуть от двери не успел.

– Вы к кому, товарищ? – «Медведь» поднял голову и взглянул на посетителя неожиданно ясными, но совершенно измученными, покрасневшими, в темных кругах глазами. – Если к Терентьеву, – он мотнул головой в сторону стола напротив, – через час будет. Можете тут подождать.

Уйти теперь было бы неловко. Аркадий Владимирович скромно присел на стул, искоса присматриваясь к хозяину кабинета, который вытаскивал из кучи то одну, то другую бумагу, сведя брови, шевелил губами, точно читал по слогам, и бормотал под нос:

– Чего «де-бет»? Куда, на хрен, «кре-дит»? Какого черта эти цифры? Тут столбик, и тут столбик… Неужто нельзя эти несчастные три мешка муки разделить без этих чертовых бумажек? На хрена вся эта писанина вообще, когда у меня люди голодные, а бойцы разутые?

Под тужуркой мелькнула застиранная до блеклости тельняшка.

С силой вцепившись в собственные волосы, точно пытаясь их выдрать, матрос изнеможенно откинулся на спинку стула. Повел плечами, уронил крупные, с обломанными ногтями руки на ворох бумаг, две или три из которых, шелестя, поехали в стороны, и с тоской уставился на своего посетителя:

– Вы к Терентьеву, да? А у меня тут… лучше б контру штурмовать куда послали, все легче, чем бумажки эти проклятые! А военком требует и требует: дайте сводку, дайте сводку! Чтобы все учтено было – кто, что, сколько и почем, чтоб излишки туда, это сюда, а это… Какие излишки, откуда?! Тут своих бы накормить да обуть! Какие сводки, когда я даже понять не могу, что все эти столбики цифирные значат!

– Быть может, я могу вам как-то помочь? – осторожно предложил Привалов.

– А ты что, разбираешься в этом? – Матрос яростно, как, должно быть, орудовал штыком, ткнул потемневшим от въевшейся грязи пальцем в бумаги.

Аркадий Владимирович смущенно «признался»:

– Обучались, было дело. А документация, она ведь завсегда нужна, не только при старом режиме. И Ленин сказал же: «Социализм – это учет». – Он скромно кашлянул и замолчал.

Матрос оглядел посетителя, как будто только что его увидел: сквозь удивление на его лице начала проступать надежда и нечто вроде уважения:

– Ну… попробуй… те. – Он покрутил головой. – Погляди… те, какая тут у меня полундра. – И вылез из-за стола, уступая место гостю.

Привалов принялся разбирать бумаги. Ему ли, опытному дельцу, бояться бухгалтерских книг, счетов и прочей «цифири»?

Матрос с все возрастающим интересом наблюдал, как ловко гость управляется с бумагами: это сюда, это туда, а вот отсюда надо кое-что выписать – потом даже сбегал куда-то и притащил внезапному помощнику стакан чая. Чай был скверный, но Аркадий Владимирович выпил с удовольствием: от бумажной работы першило в горле. Разобрав документацию, он принялся объяснять матросу, что и куда записывать. Тот слушал, крутя головой, а потом вдруг хлопнул сам себя по руке и взмолился:

– Слышь, братишка, а ты завтра с утра не мог бы прийти? Помог бы чутка? А я уж не обижу, махры подкину, хлебца или, мож, деньжат. – Он окончательно перешел на «ты». Не пренебрежительно, а точно принимая в «свои».

– Ну… – Привалов сделал вид, что раздумывает, хотя о чем тут раздумывать, судьба выдернула из колоды козырного туза, теперь главное – не профукать его попусту, и рассудительно сообщил: – Работы-то нынче не богато. Я бы помог, коли нужно. – Он старался говорить как можно более простонародно, дабы не выходить из образа «бедных тамбовских родственников». Пока матрос ни о чем таком его не спрашивал, но лучше не внушать подозрений.

На следующее утро Аркадий Владимирович занялся бумажными завалами вплотную. Груды на столе были лишь малой их толикой. Бумаги торчали из ящиков, слоями копились на полках шкафов, неустойчивым холмом высились на широком подоконнике. Солнцев – так звали матроса – восхищенно хлопал внезапно обретенного помощника по плечу, уважительно величал Аркадием Владимировичем, хотя и на «ты», что звучало довольно забавно, называл спасителем, угощал скверным чаем, а вечером приносил кусок колючего черного хлеба. Хлеб был влажный, липкий и отчетливо пах махоркой.

Привалов, не поднимая головы, работал с документами, стараясь не обращать внимания на бушующие в кабинете бури. Солнцев командовал являющимися к нему «орлами» так, словно находился на палубе ведущего бой эсминца. Раздавал указания, устраивал разносы и «классовые чистки», все это – на повышенных тонах. Говорить тихо он, похоже, не умел. Словно был не совсем человеком, а неким воинственным божеством, воплощением стихии – громкой и неплодотворной.

А тем временем на полках кабинетных шкафов, словно сами собой, появлялись аккуратные папочки с бумагами: подписанные, пронумерованные, расставленные по алфавиту, рассортированные по срочности, важности и «направлениям». «Направления» были собраны в отдельные списки: «мануфактура», «продукты питания», «одежда», «инвентарь», «транспорт» и прочие учетные наименования. На приведение бумаг в полный порядок ушло недели три. Когда удалось окончательно «свести дебет с кредитом» (это выражение матроса почему-то ужасно смешило), Солнцев сиял от удовольствия. Даже побрился в честь «праздника». Вообще он брился от случая к случаю: некогда, дескать, а начальству все равно, что на морде, ему главное – что в докладе.

Докладывать же он прямо-таки полюбил. То, что раньше было мукой мученической, теперь стало предметом гордости: все цифирки учтены, все бумаги налицо, все делопроизводство – хоть на выставку. До выставки, правда, дело не дошло, но в пример другим «передового хозяйственника» ставили часто. Нарком допытывался: как ему удалось так быстро и грамотно наладить порученное дело. Матрос сперва мялся, потом признался нехотя: мол, помогает один спец – из старорежимных. Но, словно оправдываясь, доложил Солнцев – сочувствующий, даже Владимира Ильича читал!

К удивлению воинственного матроса, нарком не только не разнес его за «контрреволюционное классовое попустительство», но даже похвалил:

– Это ты молодец, Солнцев, это правильно сделал, все бы так. Если уж не дали нам буржуи выучиться как следует, значит, к работе надобно привлекать тех, кто соображает. Откровенных контриков не надо, конечно, нагадят, пока мы ничего не понимаем, потом век не разберемся. А сочувствующих – это правильно, это дельно. И учиться у них, не вечно ж нам… Это ж ни капли не зазорно – поучиться уму-разуму у тех, кто дело знает. А то! И Владимир Ильич говорил – учиться, учиться и еще раз учиться! Так что ты, Солнцев, молодец, правильную инициативу проявил. И ты это, подкорми там спеца своего, с голодухи-то много не наработает. Да еще небось и семья где-нибудь. Мы ж не как буржуи-мироеды, мы по справедливости: работаешь на благо революции – революция тебя накормит.

Одобрение начальства позволило Солнцеву официально оформить Привалова своим помощником «по канцелярской работе». Сам он, несмотря на приваловские объяснения, так и не сумел разобраться в «бумажной цифири», и вообще «канцелярская премудрость» повергала его в растерянность и панику:

– В бою все понятно: тут свой, тут чужой, руби, стреляй, чужого не пропусти, своего прикрой. А тут. – Он с отвращением тыкал в расплывающуюся цифровую кашу – лент для пишущих машинок не хватало, использовали до последнего, да и сами машинки успели разболтаться, так что уже пятая копия читалась с трудом. – Одну какую-нибудь закорючку не туда сдвинешь, люди голодными останутся. Как я им в глаза посмотрю? Это если меня самого после такого за контрреволюцию не шлепнут. А если и не шлепнут, жить-то как, зная, что революции подножку подставил?! Ночи ведь не спал, поверишь ли, Аркадий Владимирович? Боялся, что по дурости своей наворочаю тут что-нибудь… и придется самого себя к высшей мере приговорить – за предательство! А я ж за революцию… э-эх! – Солнцев гулко бил кулаком в широченную свою грудь и крутил взъерошенной башкой. – Спас ты меня, Аркадий Владимирович, натурально спас! Что нарком хвалит – это полдела. Да ведь наш отдел теперь так учитывает и распределяет, что даже излишки появились незнамо откуда, можно их нуждающимся перебросить. И поручают нам теперь, гляди, какие важные дела! Э-эх, побольше бы нам таких, как ты, спецов!

Да и домочадцам «спасителя» можно было облегченно перевести дух, теперь до их источников дохода не мог бы докопаться самый упертый «проверяющий». Включая тех, кто, в соответствии с лозунгом «грабь награбленное», искал чем поживиться. Комиссариат по реквизициям и распределению был конторой серьезной, так что «экспроприировать» его сотрудника вышло бы себе дороже. К тому же, послушав некоторое время солнцевские вздохи про «побольше бы таких, как ты», Аркадий Владимирович осторожно порекомендовал тому Михаила. Матвеева взяли сперва простым учетчиком, но моментально начали продвигать по служебной лестнице: и в бумагах понимает, и толковый, и вполне свой. Хоть на баррикадах бок о бок с «товарищами» не сражался, но трудится на благо революции – любо-дорого поглядеть. Впрочем, это было не сразу.

А вот «важные» дела становились все более и более важными с чуть ли не пугающей скоростью. А иногда – и в пугающих обстоятельствах.

Как тем утром, когда Привалов, явившись, как водится, в комиссариат, не смог попасть в их с Солнцевым кабинет. Дверь не открывалась.

Что за притча!

Аркадий Владимирович нажал еще раз – все равно, что на стену давить.

В подвздошье завозился предательский холодок. Порядки – точнее, чтоб их, беспорядки – нынче такие, ни за что ручаться нельзя. Ни за что и ни за кого. Ни за чье будущее. Мало ли, что вчера еще матрос Солнцев был «на коне». Времена такие, что за одну ночь что угодно может случиться.

Однако мятый машинописный листок, криво прилепленный к наизусть знакомой двери, по-прежнему сообщал: «Начальник отдела – Солнцев Н. А.», матроса-то звали Николаем Александровичем, прямо как императора низринутого.

Значит…

Значит, это его, приваловский, ключ не подходит? И лучше бы уйти отсюда потихонечку, пока не схватили да не предъявили чего-нибудь? Да ну, бред. Замок явно тот же, да и – Аркадий Владимирович чуть не стукнул себя по лбу за беспамятность – вошел же ключ нормально, и не заперто было, точно не заперто. Нет, замок в порядке, значит, и ему самому наступившей внезапно немилости можно пока не пугаться.

Из-за двери меж тем доносились какие-то звуки: не то двигали там что-то, не то роняли. И голос… да, точно, привычные солнцевские ругательства себе под нос.

Привалов приналег со всей силы – дверь чуть подалась. На полвершка, не больше, но подалась. И – все. Точно ее с той стороны шкафом подперли. Но к чему?

– Это ты, что ли, Аркадий Владимирович? – донеслось из кабинета. – Погодь, сейчас…

Послышался душераздирающий скрежет, невнятные ругательства, опять скрежет…

Дверь приотворилась. Едва-едва. На пол-аршина, а то и меньше. В проеме показалось побагровевшее от натуги лицо Солнцева. Точнее, половина лица, больше не помещалось.

– Заходи, – предложила половина.

Привалов боком, обдирая почти новое пальто, которое только третьего дня на стакан соли на Сухаревке выменял, протиснулся внутрь. И тут же пребольно ударился коленом о стоявший поперек дороги ящик. Солнцев охнул сочувственно:

– Ты осторожнее давай, я уж тоже весь побился-поцарапался. Видишь, что на нас навесили?

Аркадий Владимирович оглядел знакомый до последней детали кабинет. Сейчас комната выглядела чужой из-за властно и широко разместившихся везде громоздких ящиков – не столько больших, сколько неуклюжих, вроде тех, в которых перевозят винтовки.

В этих, однако, были не винтовки.

На солнцевском столе громоздился ящик уже вскрытый: все его нутро было забито неаккуратными мешковинными свертками. Грубая ткань кое-где сползла, обнажая содержимое. Вот по колючим дерюжным складкам стекают золотисто поблескивающим ручейком несколько спутанных между собой цепочек. Из соседнего кулька торчит золотой портсигар – явно из мастерских Фаберже. Привалов прищурился: да, точно, вон и клеймо на дне виднеется – орел двуглавый и буковки «К. Фаберже». Значит, из московских мастерских вещица, на питерских изделиях имя полностью штампуют. Под выпяченным портсигарным углом виднеется что-то рубиновое… или, может, это красные афганские турмалины, так навскидку не разобрать.

Однако же.

Аркадий Владимирович даже присвистнул от удивления.

Словно свист стал неким сигналом, приоткрытая дверь, скрежетнув, захлопнулась.

Он вздрогнул. Солцев нахмурился:

– Слышь, Аркадий Владимирович, давай мы его… помоги?

Ящиков на самом деле было не так уж много – пять или шесть. Но казалось больше – оттого что составили их как попало, точно в спешке или, может, от пренебрежения. Возле самой двери два ящика стояли «стопкой», но верхний, водруженный на свой «пьедестал» наискось, съехал, уперевшись торцом в дверную створку.

– Не стоит дверь закрытой держать, – хмуро буркнул Солнцев, когда они, кряхтя, перетащили мешающий ящик на приваловский стол, бывший терентьевский, самого владельца, которого матрос упомянул в самый первый день знакомства, Аркадий Владимирович так никогда и не увидел. – Не ровен час, подумают, что мы тут, ну… Народ-то всякий… Некоторые вон под видом патрулей или чего еще вламываются, грабят – вот просто грабят, себе в карман, а говорят – реквизируем на нужды революции. Да ты слыхал небось про эдакие мерзости. Э-эх, – он энергично сплюнул. – Своими бы руками таких гадов в расход пускал! Чтоб не позорили славное дело!.. Но с ходу-то ведь не угадаешь, у кого гнильца внутри завелась. Вроде свой в доску, за рабочее дело кровь проливал, а увидел буржуйские богатства – и готово, спекся, о рабочем деле забыл, о голодных и разутых забыл, только и мыслей в башке, как бы себе в карман чего стянуть. Ну и про других так же думает. – При всем своем ужасающем невежестве Николай постоянно демонстрировал редкую проницательность, изрядное знание людей и недюжинную практическую сметку. – Так что пусть уж открыта будет. А то они же небось ценные? – Он вытащил из-под портсигара массивное ожерелье. – Тяжесть какая! Ты глянь!

Привалов глянул. Да, точно – никакие это не афганские красные турмалины. Рубины. Густо-красные, как выдержанный кагор. Похоже, бирманские. Э-эх, лупу бы сейчас и весы, а так, на скорый взгляд много не скажешь. Алмазная осыпь. Темное золото. Старая вещь, не современная. Чья-то, должно быть, фамильная.

– Подкинули, вишь, нам барахла буржуйского, – продолжал сердито бубнить Солнцев. – Оценить, дескать, нужно. Какого черта мне-то этим заниматься? У меня мука, амуниция, снаряды, в конце концов! Мне делать больше нечего? Привлеки, говорят, специалистов, ты ж умеешь. А где я возьму этих самых специалистов? Как все это описывать и оценивать? Вот кабы по торпедным аппаратам братишек надо было найти, так я пожалуйста. А тут – полундра полная! Цацки-шмецки да бабьи побрякушки. Как это носили? – Он покачал на мощной ладони рубиновое ожерелье, ссыпал на стол, точно это была горсть семечек.

– Ну… вряд ли это часто носили, – не удержался Привалов. – Вещь старинная, скорее всего, фамильная. Такие только по большим торжествам надевали, да и то… Камни отличные, а само ожерелье… как бы это сказать… прабабушкино. На украшения ведь тоже мода есть, как и на одежду, к примеру.

– А ты, Аркадий Владимирович, хорошо в этом разбираешься, как я погляжу. – Матрос прищурился, словно пытаясь разглядеть в собеседнике что-то доселе не замеченное.

Привалов сообразил, что, увлекшись, наболтал лишнего, надо как-то выкручиваться:

– Ну да, есть такое дело. – Он улыбнулся, стараясь, чтоб вышло смущенно. – Я ж говорил… или не говорил? Ну да ладно, не важно. Мы в Москву-то из Тамбовской губернии приехали, когда там совсем стало не прокормиться. Вроде и места самые хлебные, богатые, а все всё попрятали, и хоть забор грызи. У кого свое хозяйство, те, конечно, не голодали, а я-то ж у ювелира работал. Так-то я много чего могу – и плотником, и каменщиком, и слесарю немного, хотя и не то чтоб прям мастер. Но золотишко – это ж сытное дело, да? Ну, думал, заработаю, отделюсь, сам себе хозяин стану. Прославиться хотел, как тезка мой знаменитый. Привалов же известный ювелир… был. – Аркадий Владимирович сокрушенно покрутил головой. – Мы когда в Москву-то собрались, я даже мечтал: вот вдруг познакомлюсь тут с тезкой своим знаменитым, может, и работать у него пристроюсь. Фаберже-то вроде сразу после Февральской революции сбежал: как царь-то отрекся, так и придворный ювелир ни к чему стал, вот он в Швейцарию и перебрался. Ну, говорят так. А тезка мой… ну я думал… А его, оказывается, тоже куда-то унесло: магазины закрыты, в мастерских пусто. Жалко. – Аркадий Владимирович даже носом шмыгнул – совершенно, надо сказать, искренне: ему и вправду было очень жалко пропавшего дела. – Он ведь не только богатый был, он мастер, у которого поучиться за счастье бы всякий почел. Не зря знаменитый-то!

– Не слыхал, – досадливо отмахнулся Солнцев. – Вот еще, больно мне надо всяких богатеев по фамилиям знать. Ты лучше скажи, как это вышло, что вы от голодухи бежали? Неужто, раз у ювелира работал, неужто себе ничего не прикопил?

– Да прикопил, конечно. Только не сказать, чтоб много, да и… – Привалов вздохнул, окончательно вжившись в роль мифического помощника мифического тамбовского ювелира. – Хозяин-то мой раньше еще сбежал, еще весной, не то в начале лета, прихожу как-то в мастерскую – а там никого и ничего, голые стены да верстаки. Выгреб он, ясное дело, все подчистую. Вообще жук был тот еще, вот как нынче говорят – кровопивец. Точно. Как есть кровопивец и был. И платить норовил копейки, и дела в руки старался не давать, так, по мелкому ремонту держал. Ну да, что-то у меня было припасено, как без того. Но вот как пошла вся эта кутерьма, как Временное правительство начало указы клепать да деньги свои печатать и всем совать, так и продать или сменять стало… да никак и ничего. Все на своих подвалах сидят и трясутся: нет-нет-нет, сами чуть не голодаем, и весь сказ. А золото, хоть ценность и имеет, а есть его всяко не будешь. А у меня семья, что ж. Вот и подались в Москву. Ну а тут… Что было припасено, прожили, начал работу искать, а куда ткнешься, я ж, кроме ювелирного дела, ну и цифири бухгалтерской, ничего ж толком не умею. Плотничаю, слесарю там помаленьку, но не так, чтоб заработать. Да и нет ее, работы-то, где искать, все ж вверх дном, никому ничего не нужно. Ну а потом на вас, Николай Александрович, наткнулся. Повезло мне.

– Ты брось меня Николаем Александровичем звать, – нахмурился вдруг Солнцев. – Прямо как царя бывшего, тьфу на них на всех, век бы не слыхать! Зови Колей, а? Я-то тебя с отчеством, потому что ты меня старше чуть не вдвое, так? Ну и человек ты опытный, с понятием, с головой, знаешь эвона сколько. Что на «ты», не обессудь, я уж не отучусь, это вроде как мы ж свои. Но – со всем моим уважением. А ты меня Колей кличь, ладно? Если уж на «ты» тебе несподручно, пусть на «вы», но попроще, Колей. Так мамка звала… – Николай вдруг крепко, так, что аж костяшки пальцев побелели, вцепился в край стола. – Ее пьяный пристав зашиб, я тогда пацаненком совсем еще был. Вот бы ей… – Солнцев выдернул из дерюжного кулька тонкую серьгу – от изящной швензы[7] с французским замком три мелкие жемчужины стекали цепочкой к узким бледно-золотым листьям, обнимавшим ограненный «слезкой» голубовато-зеленый аквамарин. – Горбатилась всю жизнь ни за грош, полы в чужих людях мыла да обноски чужие чинила, а себе так ничего и не выработала. А она ж красивая была… Понимаешь?

– Да… Коля, – кивнул Привалов, сам удивляясь, чего это так растрогался.

Впрочем, чего удивляться. Он давно уже чувствовал к Солнцеву самую искреннюю симпатию. Этот примитивный, нередко косноязычный, чудовищно невежественный, упертый, разговаривавший лозунгами грубиян иногда попросту пугал своей неколебимой убежденностью в том, что все проблемы решаются «просто, и нечего цирлих-манирлих разводить», почти звериной ненавистью к «кровопийцам» и готовностью рубить направо и налево. Но при этом в нем не было… злобы. Совсем. Ни капли. И лозунги, которыми он разговаривал, были не заученными, не вытверженными, а шли точно из самого сердца.

Во всей своей «идейности» матрос был невероятно, неправдоподобно искренен. Он в самом деле считал, что революция творится «ради счастья народного», и действительно не помедлил бы ни минуты, если бы понадобилось «отдать правому делу всю кровушку, до капельки». Это тоже пугало, но это было… настоящее. И сам матрос был настоящий, не плакатный.

Он не притворялся. Ходил все в одной и той же тужурке, тельняшек у него имелось, кажется, две, во всяком случае, Аркадий Владимирович так заметил въедливым своим «ювелирным» глазом: у одной разошедшийся на плече шов был зашит черными нитками, у другой ворот слева чуть махрился от потертости, в одних и тех же штанах и в единственной паре сапог. Настолько пожилых, что в один прекрасный день правый развалился.

Солнцев тогда приковылял в комиссариат с опозданием, плюхнулся на стул и, сокрушенно мотая головой, долго разглядывал раззявленную пасть над оторвавшейся наискось подметкой – размышлял, бурча под нос, как же это безобразие теперь чинить. Чинить там было нечего, конечно. Привалов смотрел на своего начальника в полном недоумении: человек, распределяющий сотни, если не тысячи пар реквизированной по разным складам обуви, чуть не плачет над пришедшим в негодность сапогом. В это невозможно было поверить – но это было правдой. Матрос не притворялся.

Аркадий Владимирович тогда молча вытащил папку со списками «по распределению нуждающимся» и молча же ткнул Солнцеву чуть не в нос. После минутного недоумения до того наконец дошло, что и он – тоже «нуждающийся». Звонко шлепая на каждом шаге отваливающейся подметкой, он ускакал в «соответствующий» отдел. Вернулся через полчаса – в новых сапогах и весь пунцовый, прямо как те кумачовые банты, что любили нацеплять на себя «товар-рищи р-революционэр-ры». Кстати сказать, «революционного» банта на солнцевской тужурке Привалов не видел ни разу. Может, в самые «бунташные» дни матрос такой и носил, но теперь, похоже, чувствовал несоответствие броского символа и этой нудной утомительной канцелярской работы.

Вообще чутье на фальшь у него было тончайшее, вот как у музыкантов бывает абсолютный слух. И таким же почти абсолютным был его здравый смысл. Во всех своих вариациях – практическая сметка, сообразительность, хватка и удивительное знание людей – матрос видел мотивы и подоплеку человеческих поступков буквально насквозь. Привалов изумлялся: как эта почти невероятная проницательность уживается с идеей «счастья народного», фактически сливающей, сплавляющей таких разных людей в единую безликую массу? Но – уживалось как-то. Уживалась же с преданностью примитивнейшим лозунгам готовность учиться, узнавать – и признавать! – новое, чего ни в каких лозунгах не предусмотрено!

– Эх, Аркадий ты мой Владимирович, – почти мечтательно протянул Солнцев, приподняв рубиновое ожерелье и, как маятник, его раскачивая, – раз ты в этих цацках понимаешь, ты ведь революции ого-го какую пользу можешь принести! Ты хоть представляешь, сколько этого добра по всей стране? Это, – он сунул ожерелье обратно в дерюжный кулек и махнул здоровенной ладонью на ящики, – это что, это так, по верхам. Только начали ведь кубышки буржуйские трясти. Но и то, – матрос, уже более уважительно, повел на ящики мощным плечом, – немало… натрясли. И всему же опись нужна, оценка. Это ж не просто цацки. Так глянешь – барахло, в тарелку не положишь, на ноги не обуешь. Но! – указательный палец, до сих пор грязноватый, с въевшимся машинным маслом и орудийными ожогами, назидательно возделся над сжатым кулаком с расплывающейся татуировкой «Балтфлот». – Барахло-то барахло, но денег стоит. И немалых, ты сам сказал. Его же можно заграничным буржуям продать! – Его глаза радостно сверкнули. – И зерна купить или там сапоги и винтовки. Чтоб людей накормить, одеть – фабрики-заводы стоят, управляющие вместе с хозяевами сбежали, да и сырья для фабрик-заводов нету. На железных-то дорогах вон что творится. Но главное – хлеб. Не собирают же ничего, а где собирают, по подвалам прячут. Мы за это в революцию пошли? За это народ за нами пошел? Чтоб голодать пуще, чем при царе? Деньги нужны. Настоящие деньги. Вот это, – он пнул ногой стоявший на полу ящик, – и есть революционные деньги. Заграничные буржуи эти цацки еще как купят! Но они ж в этом понимают, а мы – откуда? А продать надо с умом, чтоб не облапошили, чтоб за настоящую цену. Понимаешь?

Привалов кивнул. Чего уж тут не понять. На Сухаревке за полбуханки гадкого мокрого липкого хлеба можно бобровую шубу выменять. Ржавая селедка чуть не деликатесом числится. За стакан соли… э-эх!

– Слышь, Аркадий Владимирович, ты человек с понятием, но и я не вовсе дурак. Я ж тоже понимаю, у тебя семья, а своя рубашка к телу ближе. Сейчас-то, хоть нарком и похвалил, что, дескать, правильно старых спецов привлекать, но на тебя пока эдак косо глядят. Переведут меня куда-нибудь – и тебя, не посмотрят, что полезный спец, тут же выкинут в одночасье, а то и похуже. Но если мы как следует со всеми этими цацками разберемся, дело другое. Тут уж ты будешь не просто бумажный помощник, а ценный кадр. Вон даже полицейских из бывших – и то к работе привлекают. Ну, ясно дело, тех, кто не замарался и к революции правильно относится. Что раньше было – быльем поросло, мало ли кто кем был при старом режиме. Если есть от человека помощь революционному делу, если он за справедливость – так его и уважать станут, и если кто под такого полезного спеца копать вздумает, значит, он и есть самая контра.

– Или дурак, – усмехнулся Аркадий Владимирович.

Солнцев вздохнул:

– Ну… бывает. Но я тебя везде самолучше отрекомендую, в обиде не останешься.

В обиде…

Горько, ох, как горько было видеть, как уходят за границу подлинные раритеты – десятками уходят, сотнями, тысячами. Не только драгоценности – картины, древние книги, антиквариат. Сердце кровью обливалось. Это ж как если бы Царь-пушку продать. Или Покрова Пресвятой Богородицы собор[8], что на Рву, разобрать по камушку и увезти в какой-нибудь Лондон, чтобы там на него люди дивились. Ох, тяжко.

Возвращаясь домой, Привалов бормотал себе под нос:

– Да что же это? Да как же так можно? Да что же будет-то?

Но тверди не тверди, а жизнь не может не продолжаться. Когда Аркадий Владимирович подходил к спрятавшемуся в глубине заросшего двора домишке, уныние уже немного отпускало. Над головой неслись облака, то опалово-прозрачные, то закатно-розовые, как нежный турмалин, то мрачно-сизые, какими бывают сапфиры. Меж булыжников пробивалась упрямая, то бледно-хризолитовая, то сочно-изумрудная трава, где-то взбрехивали собаки. Как будто время повернуло вспять, как будто ничего не было, никаких переворотов, никаких революций, как будто жизнь совсем – совсем! – не изменилась.

В некотором смысле так оно и было.

Вечерами садились пить чай. И пусть скатерть была не кружевная, как когда-то на Остоженке, пусть угощение вокруг дешевенького, помятого под самой «короной» самовара не поражало изобилием, пусть, вместо «императорского» фарфора, бледно-коричневый кипяток, отчетливо отдававший сеном, плескался в толстых дешевых стаканах, стиснутых решеткой тусклых «жестяных» подстаканников. Но самовар пыхтел, заволакивая своим дыханием бедную, почти убогую картину и придавал ей благородную туманность старинного полотна. Но все сидели – как когда-то! – вокруг общего стола, и была в этом какая-то обнадеживающая уверенность: все будет хорошо. Да, мир сошел с ума, все полетело кувырком, вверх дном, не оставив камня на камне ни от рухнувшей в одночасье империи, ни от привычного уклада, перемалывая в пыль, в грязь, в хаос и людей, и традиции, и саму жизнь. Но самовар, пусть и самый дешевый, какой и в дворницкую стыдно было поставить, собирает всех вокруг себя, и чай, пусть и самый скверный, одно название, что чай, другого-то все равно нет, дышит теплом. Каждый вечер! Как раньше. Как всегда было!

Правда, веселой когдатошней болтовни за общим чаепитием уже не случалось. Аркадий Владимирович был все больше мрачен, тяжкие мысли одолевали и посреди семейного тепла, а домашние опасались потревожить его хмурый, но все же покой.

Утешал себя Привалов тем, что «потерянные» произведения искусства – не вовсе потерянные.

Несколько раз к ним с Солнцевым заходил рьяный мужичок, громко оравший, что они слишком долго возятся, что он их под революционный трибунал подведет – за саботаж:

– Что, жалко буржуйские богатства? Ровно червяки дохлые ползаете. Это что? О-опись? – Брезгливо и презрительно он расшвыривал бережно разложенные бумаги. – Вы эдак, по одной штучке, до морковкина заговенья возиться будете. Чего уж проще? Камешки повыдирать, золото переплавить – и на продажу. Золото есть золото, чего тут описывать? Ну… на камешки небось тоже покупатели сыщутся, да только когда еще, а золотишко быстро уйдет. Революции деньги нужны, а вы копаетесь! А это… это что за опиум для народа? – Он выдергивал из «готового» ящика икону семнадцатого века с тончайшего узора золотым чеканным окладом. – Деревяшку – вон, золотишко ободрать и в переплавку. А то развели, понимаешь, контрреволюцию!

Привалов пытался объяснить, что ценность «золотишка» значительно меньше, чем изделия в целом – мужичок и слушать не желал:

– Все это байки старорежимные!

Пару раз Николай пригрозил рьяному гостю сам – наганом. Но вытолкав «командира» за дверь, сидел, пригорюнясь:

– Ох, не было бы беды. Он ведь, Аркадий Владимирович, из тех, кто Зимний брал, Временное правительство арестовывал. В большой силе он. Если что, как знать, кого нарком послушает: его или меня.

В очередной визит горлопана Привалов тишком «уронил» в карман его бушлата только что описанную пару серег. Умелые пальцы ювелира провернули операцию безукоризненно, борец за светлое дело революции, продолжавший орать, ничего не приметил. Солнцев, стоявший чуть обочь, видел, конечно, все – но ничего не сказал. Только зрачки чуть расширились в изумлении да скула дрогнула.

– Ты чего, Аркадий Владимирович, – вскинулся он, когда «контролер» наконец ушел. – Неуж ты думаешь, что он… Да он даже сапог новых себе до сих пор не добыл! Будет таскать, пока, как у меня, на ногах не развалятся. Бушлат, видел, какой выношенный? Честнее его не найти!

– Честный дурак может быть хуже явного вора, – сухо пояснил Привалов. – Таких не переубедишь, они, пока носом не уткнутся сами, не поймут. Подождем немного.

Ждать и вправду пришлось совсем недолго. Ближе к вечеру проверяющий прибежал – весь красный, с выпученными глазами.

– Что это?! – заорал он, неловко вывалив на заскорузлую ладонь знакомые сережки.

Привалов невозмутимо сверился со списком.

– Сережки из гарнитура купчихи Зарядьевой, – проговорил он наконец. – Достояние республики, записанное под номером триста восемьдесят семь. А как оно попало к вам, товарищ?

Незваный гость из красного стал лиловым.

– Да я… Да вас… – Он поперхнулся.

– Так! – Солнцев, включившись в игру, хлопнул по столу рукой так, что столешница заходила ходуном. – Что это происходит?

– Ничего страшного. – Аркадий Владимирович примирительно улыбнулся. – Ящики открытые, зацепиться запросто можно. Случайность. Вы же, – обернулся он к задыхающемуся проверяльщику, – скачете по комнате, как бешеный заяц, хватаетесь за что ни попадя. А тут материальные ценности. Ответственность… Хорошо, что недостача обнаружиться не успела, и нарком не в курсе.

– Но я… – Вся спесь и желание орать неожиданно исчезли.

– Так мы вас и не обвиняем, товарищ. – Привалов заговорщицки покосился на Солнцева. – Только вы бы поаккуратнее в другой раз, ну на всякий случай.

Мужик яростно засопел, словно буйвол перед атакой. На его шее заходили желваки, однако он не сказал ни слова. Бросил пару серег на стол и вышел, хлопнув дверью.

– Ну ты, Аркадий Владимирович, дока, – восхитился Солнцев. – Кажется, проняло!

Все и вправду сложилось лучшим образом.

Борец за дело революции больше их не беспокоил, но все же, все же… Может, и впрямь лучше, что шедевры за границу уходят? Целее будут. Тут их, не ровен час, и впрямь какой-нибудь особо рьяный товарищ может в переплавку пустить. А уж оклады драгоценные со старинных икон ободрать – и вовсе запросто. Такие мысли помогали смириться с тем, что приходилось делать.

Были, впрочем, в этой работе и хорошие стороны. Аркадия Владимировича все больше ценили как специалиста, а постепенно и всерьез зауважали – как «искренне примкнувшего». Даже в первые, самые голодные годы обе семьи были при хорошем пайке, в доме не переводились ни мука, ни картошка, ни вечная «солдатская» ржавая селедка. Не выменянные – сторожко, с оглядкой и вечными опасениями – на очередной царский червонец или часть стремительно убывающих запасов соли, а совершенно легальные. И оклад – а деньги понемногу возвращались в обиход, превращаясь из пустых бумажек в реальную ценность – положили очень и очень приличный. Да еще помогли окончательно оформить на две семьи – Приваловых и Матвеевых – домишко у Серпуховской заставы. И Михаила, уже успевшего дослужиться от учетчика до заместителя начальника какого-то из многочисленных подотделов, в конце концов, удалось перевести под начало к матросу. Стоило Аркадию Владимировичу заикнуться, что Матвеев – не просто «с понятием человек», а мог бы и в их тяжких трудах изрядно помочь, как Солнцев моментально перетащил его к себе.

– Ух, – рассказывал он, крутя коротко стриженной лобастой башкой, – целую баталию выдержал! Не отдают ценного кадра – и весь сказ! Ну я им показал – не отдавать!

С Солнцевым действительно считались. И считались все сильнее и сильнее. Но и становясь понемногу «видным партийным деятелем», как это назовут позже в советских энциклопедиях и учебниках истории, он не порывал связей с Приваловым, готовый всегда, если что, прийти «старому соратнику» на помощь.

Хотя и сам бывало жаловался:

– Вот скажи, Аркадий Владимирович, откуда столько контры всякой повылезло? Смотрит на меня оловянными глазами – и ни тпру, ни ну! Не нравится, говорит, иди к наркому, пусть он разрешает, а у меня – циркуляр. Циркуляр у него! Загнал вагон с матрасами черт знает куда, и ухом не ведет, а у меня детдомовцы на голых топчанах спят. И топчаны-то ведь сами сколотили, тот вагон с досками так же выбивать пришлось – чуть до стрельбы не дошло. И что, мне из-за каждого такого мелкого контрика с циркулярами к наркомам ломиться?

Привалов, понимающе вздыхая, кивал в сторону «неописанных» ящиков. Выбирали цацку для «контрика», Солнцев матерился сквозь зубы, бормотал: «Пристрелить бы его, а не одаривать», и уносился решать очередные «вопросы распределения и снабжения», бросив напоследок:

– Ну ты, Аркадий Владимирович, если тебе какая контра станет препятствовать или там еще что, ты давай тоже, не таись. Мы с Балтфлота, мы своих не бросаем.

Надежным матросским «тылом» Аркадий Владимирович старался не злоупотреблять. Хотя на их особнячок покушались не раз и не два. И даже наркомовская «охранная грамота» не всегда помогала: что, дескать, мало ли что бумажка, люди до сих пор в подвалах ютятся, а вы в отдельном доме «жируете». Против жаждущих «провести уплотнение» хорошо помогали все те же царские червонцы. Украшения отдавать было жалко, да и что эти нынешние понимают в драгоценностях, золотые монеты выглядят куда понятнее и доходчивее. Упоенные собственной властью мелкие и не очень аппаратчики тут же становились сговорчивыми, моментально соглашались с серьезностью «охранной грамоты», закрывали глаза на «недопустимую роскошь», виртуозно перебрасывали «дело об уплотнении» из папки в папку и «забывали» о нем. На какое-то время. Потом все начиналось заново.

Да, давать взятки было противно. И что? Вообще говоря, это было противно и при той, прежней власти. Но если тогда от самодуров «четырнадцатого класса[9]» – коллежских регистраторов и тому подобных фендриков – спасало солидное положение вкупе с установившимся порядком вещей (кто осмелится препятствовать, протягивая мохнатую лапу за «барашком в бумажке», если знаменитый ювелир Привалов надумает купить помещение для новой мастерской?), то сейчас не было ни устоявшегося порядка, ни сколько-нибудь солидного положения. Собственно, солидного положения теперь не существовало вовсе. Зато существовало множество всевозможных советов, комиссий, комитетов и подотделов, и понять, какой из них чем и как занимается, было зачастую не легче, чем «разрушить до основанья, а затем» построить заново. Все распределялось в соответствии с тысячей противоречивых декретов, указаний, циркуляров и распоряжений – а нередко лишь по воле сидящего за нужным столом «распределителя». Раздобывать что-то сверх распределяемого было опасно, нередко – смертельно опасно.

И что же – покорно согласиться с обстоятельствами? Примириться с «уплотнением», а то и с выселением? Аркадий Владимирович, когда доходил до этой стадии морально-этических размышлений, только хмыкал раздраженно: не мы же устроили революцию и прочий хаос!

Ну а люди… люди не меняются, хоть двадцать революций устрой.

Он и Солнцеву то же говорил:

– Вы же умный человек, Коля, вы же понимаете, что революция-то к светлому будущему ведет, вот только люди-то не могут в одночасье перемениться. Пока еще новые народятся да вырастут… А те, что были, те и остались, со всеми своими… ну да вы сами видите.

– Да я вижу, – невесело соглашался матрос. – Только не понимаю. Вот зачем, зачем одному – столько? Зачем золота двадцать фунтов? Ну ладно, золотишко еще продать можно, потратить на что-то. Но десять шуб на себя же не взденешь? И в четырех кроватях спать не сможешь. А уж в могилу с собой точно не возьмешь. Спорил тут намедни с одним таким. Он мне талдычит, как попугай, одно и то же: кто был ничем, тот станет всем, вот и весь сказ. Довольно, говорит, кровушки нашей попили, теперь я на их кроватях буду мягко спать и на их сервизах вкусно есть. Хотя чего там вкусно – кроме селедки да хлеба из отрубей, все равно ж нет ничего. Зато сервизы у него какого-то царского фарфора! И, главное, глядит на меня, как будто это я контра: за что я, говорит, кровь в революцию проливал? Чуть ажно в драку не лезет. А сам шестую шубу к себе волочет. А кровь-то ведь за счастье народное проливали, разве не так? Неужто ж счастье – это шестую шубу притащить? Не понимаю. – И он горестно вздыхал, крутя стриженой лобастой башкой.

Привалов тоже вздыхал в ответ, потому что тоже не понимал.

Когда при Наркомфине было организован очередной комитет, коему надлежало организовывать, налаживать и контролировать изготовление и сбыт ювелирных изделий, Привалову – хоть и «из бывших», но свой – предложили его возглавить. Но Аркадий Владимирович, поразмышляв для приличия дня три, категорически отказался, сославшись на возраст, нелады со здоровьем и необходимость «растить молодые, истинно революционные кадры». Его поуговаривали, но чересчур настаивать не стали. В общем, пронесло и на этот раз.

«Размышлял» Привалов и впрямь для приличия, слишком скорый отказ мог вызвать подозрения: с чего это человек так вдруг от хорошего сытного места открещивается? А так-то, конечно, тут и думать нечего было. Держаться в тени уже не просто вошло в привычку, а стало частью натуры или, как сказали бы в конце века, стилем жизни. Не буди лихо, пока спит тихо. Не высовывайся. Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь. Ну да, он был в «учете реквизиции» на хорошем счету. На очень даже хорошем. Но оставался маленьким, незаметным служащим. А руководящая должность, тем более такого уровня… А ну как кто-то узнает ювелира Аркадия Привалова? Все ж он был хоть и не Фаберже, но личность весьма небезызвестная. Узнает кто, докопается – и что тогда? Даже бритое лицо, может, и не спасет, коли прицепятся. Тогда никакие «заслуги перед революцией», включая «реквизицию и учет», не спасут. Бог знает, что ему тогда может грозить. И что тогда станется с близкими? Что будет с верной Зинаидой Модестовной, никогда ни в чем не упрекнувшей мужа – как жена из старой сказки «Что муж ни сделает, то и хорошо»? С верным Михаилом и тихой Любой, у которой вся домашняя работа точно сама собой делается, а улыбка такая, что в комнате светлее становится, – что будет с ними? С Аркадией, совсем уже взрослой? С ее мужем, в конце-то концов. Будь он хоть трижды красный командир, а женитьбы на дочке бывшего «буржуя, миллионщика и кровопийцы» ему не простят. Господи, да как же это вышло, что крошечная, что называется, от горшка два вершка внучка – уже чья-то жена?

Замуж Аркадия Первая вышла рано.

Когда переехали в домик на окраине Замоскворечья, она поскучала немного по гимназическим подружкам, но здесь была Анюта – уже почти совсем взрослая, по-взрослому рассуждавшая о том, «как они со Степой поженятся», это было ужасно интересно – а гимназия осталась где-то далеко-далеко, в прошлой жизни. Да и скучать, по правде говоря, было некогда. Черная, слегка расцвеченная кумачовыми транспарантами, но от того еще более мрачная революционная осень вдруг сменилась зимой – скользкой, вьюжной, морозной. Навалились непривычные заботы. Вдруг оказалось, что все, что в доме на Остоженке решалось как будто «само собой», требует сил и времени. Аркадия на пару с Анютой и воду таскала, и дрова колола, и обед готовить помогала. А потом Анюта пропала, и работы еще прибавилось.

Весной стало легче, удавалось даже погулять и поиграть с местными ребятами. Поначалу они косились на «новенькую» подозрительно, однако вскоре не только признали ее «своей», но и зауважали. Аркадия отлично бегала, великолепно лазала по деревьям и заборам, умела рассказывать «истории»: почему бы не развлечь приятелей вольным изложением «Пятнадцатилетнего капитана» или «Отверженных», которых она читала для практики во французском языке и о которых «пролетарские» мальчишки и слыхом не слыхивали, если что и читали, то лишь грошовые выпуски Ната Пинкертона, чуть не лучше всех стреляла из рогатки и совершенно не боялась собак.

На одной из соседних улиц жил пес неизвестной породы – черный, злющий, громадный, настоящее «баскервильское чудовище». Прозывалось чудовище совершенно неподходящим именем – Бобик. Ничего себе – Бобик, целая бомба с клыками! Даже хозяева подходили к нему с опаской. Однажды Бобик ухитрился выдернуть «ерш», которым крепилась к стене его цепь, и, перемахнув ветхую калитку, помчался по улице, щерясь и оглядываясь. Цепь волочилась за ним, грохоча и вздымая тучи пыли.

Аркадия как раз пересказывала рассевшейся вокруг компании «Таинственный остров», когда из конца переулка появилось «баскервильское чудовище». Компания рассыпалась кто куда. На месте осталась одна Аркадия. Презрительно дернув подбородком, она спокойно глядела на приближающееся «чудовище».

Поравнявшись с девочкой, Бобик аж присел от изумления на задние лапы: как? почему «это» не убегает? А она, пристально, глаза в глаза, глядя на него, дружелюбно, но довольно сухо сказала:

– Ты как себя ведешь? Стыдно.

Бобик нахмурился… и вдруг опустил голову и лег, уткнувшись мордой в передние лапы. Как будто ему и в самом деле стало стыдно.

Авторитет Аркадии после этого случая взлетел поистине до небес. Только посмотрела, а он – бряк, и все, перешептывались восхищенные мальчишки.

Впрочем, точно так же она смотрела и на тех, кто от восхищения пытался перейти к активным ухаживаниям: дружелюбно, но несколько свысока, правда, у нее это почему-то получалось совсем не обидно. Она помнила дедовский наказ – не болтать лишнего. Но и о том, что она – Привалова, не в поле обсевок, не забывала ни на миг. Noblesse oblige[10]. Нужно «держать марку», и никакая смена власти, никакие перевороты изменить этого не могут.

А потом, заглянув как-то к деду в комиссариат, она встретила там беседовавшего с Солнцевым блестящего красного командира, улыбчивого ясноглазого красавца Ивана Быстрова, ближайшего соратника Михаила Тухачевского. Аркадия влюбилась не только в самого Ивана, ей ужасно нравились все они, его друзья и сослуживцы – молодые, веселые, рисковые парни, и до «тридцать седьмого года» еще было далеко. Ее неудержимо пленял и притягивал дух постоянно витавшей вокруг них опасности.

Свадьбу сыграли, не дождавшись даже двадцатилетия Аркадии. Впрочем, какая там свадьба, не свадебные были времена, совсем не свадебные. Тихо «записались» у ведавшего свадьбами, рождениями и смертями хмурого чиновника, Аркадия даже фамилию менять не стала, так многие тогда делали, да в особнячке у Серпуховской заставы устроили небольшое застолье. Ни белого платья, ни фаты, ни, разумеется, Мендельсона…

Аркадия Привалова вздохнула и отложила дневник. Вот бы на Балькиной свадьбе погулять, вот только сложится ли?.. События стремительно завертелись, и ей оставалось только наблюдать за ними издалека. Внук должен справиться сам, доказать, что он истинный Привалов. Пусть не по имени, но по духу, что, конечно, гораздо важнее.

* * *

Если бы только она не называла его «малышом»!

Ну какой он, к черту, «малыш»?

Может, когда-то, пятнадцать лет назад, когда он, юный самоуверенный провинциал, ступил на заплеванный перрон Казанского вокзала, – может, тогда он и был «малыш». Но теперь-то! Теперь он взрослый, даже, можно сказать, солидный мужчина, практически хозяин жизни. Ну или по крайней мере – модного, очень не дешевого «заведения». Мало ли, кем он был когда-то!

Фамилия Штерн досталась Глебу от прадеда – сосланного в среднеазиатские степи поволжского немца, одного из многих таких же. И прозрачно-светлые глаза – должно быть, от него же. Хотя цвет глаз вполне мог быть и русским. Или латышским. Черт их разберет, предков. Там, похоже, целый интернационал отметился. Вот высокие скулы, широко и чуть косо поставленные глаза и такие же – взлетающими к вискам крыльями – брови, да смугловатая плотная кожа – это, наверное, от казахских предков. Или от башкирских.

Вообще-то Глеб не особенно интересовался своей родословной. Какая разница, кто и каких кровей в нем намешал! Зато результат нравился ему чрезвычайно. И, выходя из вонючего плацкартного вагона, где в трех отсеках орали дети, а еще в двух гуляла дембельская компания, он был убежден: Москва покорится ему прямо завтра. Она ведь женщина, разве нет? Ну так женщины на него всегда пачками вешались – начиная от одноклассниц и заканчивая преподавательницами соседнего института, куда он всю последнюю школьную зиму ходил на подготовительные курсы.

Ну да. Москва, можно сказать, покорилась. Хотя далеко не с той легкостью, о которой мечталось под ор пьяных дембелей.

В Плехановку Глеб, конечно, не попал. Ну и ничего удивительного – там же все схвачено и все куплено. Да и ничего страшного, что не попал, подумаешь! Чего-чего, а экономических и тому подобных факультетов навалом, практически на каждом углу. В Плешке еще и пахать бы пришлось, как проклятому, чтоб на должном уровне учиться, одной сообразительностью и хорошей памятью не обойдешься. А так еще и время для подработки оставалось. Ну а как без этого – денег не хватало катастрофически.

Курсе на третьем он очень удачно пристроился в какую-то контору. Фирмочка была так себе, типа «Рога и копыта», зато работа практически по специальности. Удачно, ага. Владелец конторы сразу как-то странно стал на него поглядывать, и вообще. Отыскивая документы в шкафу, вставал вплотную, по плечу трепал одобрительно – и если бы только по плечу. Глеб, все-таки он был не совсем дикий, понял все быстро. Да и раздумывал недолго. В конце концов, если бы владелицей конторы была баба, которая так же начала бы тянуть его в койку – разве он упирался бы? Ну так и какая разница?

После владельца «Рогов и копыт» появился еще кто-то. Потом еще кто-то. Вить веревки из, так сказать, мужчин оказалось ничуть не труднее, чем из падких на его сексапильную физиономию баб. А что? Грызть гранит науки, а после медленно, обдирая в кровь ногти и шкуру, карабкаться по карьерной лестнице, чтобы сдохнуть в пятьдесят лет от язвы желудка в должности пятого референта второго вице-директора какого-нибудь третьеразрядного банка?

Ну уж нет. Если все так устроено, что дорога наверх лежит через чьи-то постели, а его природа наградила внешностью, которая вполне годится в качестве «платежного» средства, то пусть о морали талдычат те, кому жизнь все на блюдечке подносит. А ему, Глебу, знаете ли, сызмальства красную дорожку под ноги не стелили – все сам. А значит, все средства хороши.

Он бы, может, предпочел, чтобы на его пути появился какой-нибудь, к примеру, модельный продюсер – все было бы, наверное, то же самое, только с журнальных обложек все же доходов побольше. Но вместо продюсера попадались всякие-разные. Например, владелец клуба с идиотским названием «В стиле blues». Оно раздражало его до сих пор, но раз уж клубешник приобрел известность именно под этим названием, теперь менять незачем.

А потом появилась «старуха», и клуб перешел в его, Глеба, собственность. Ну… почти в собственность. Фактически. Юридически владелицей стала старуха. Это Глеб ее так про себя называл. Никакая она, конечно, была не старуха. Массажисты, косметологи, черт знает что еще – но выглядела она не старше «сорока с хвостиком» даже при ярком свете. Подтянутое во всех смыслах, мысленно издевался он, тело, неприлично гладкое ухоженное личико, молодая улыбка. Ничего так бабка, в общем. Иначе он, наверное… не смог бы. Или надо говорить «не мог бы»?

Вон как тот эстрадный мальчик, что сперва в потомки знаменитого певца набивался, после кормился возле вышедшей в тираж актрисы, которую тупые журналисты величали секс-символом СССР, а теперь и вовсе присосался к страшной, как все семь смертных грехо, вместе взятых, бизнес-леди. Причем страшная она скорее всего была и в двадцать лет, а уж сегодня, когда пенсионное удостоверение у нее прямо на лице нарисовано – бр-р-р. Еще и толстая, ко всему прочему. Как этот «мальчик» с ней в постель ложится – уму непостижимо. С такой Глеб бы точно… не смог. Его-то «старуха» как раз очень даже ничего. Совсем даже не противная. И заставлять себя, в общем, не приходится. И «старухой» он ее мысленно называет чисто в отместку – за «малыша».

Ну какой он, черт бы ее побрал, «малыш»?!

Или еще выдумала – Глебчик. Как будто птичку себе завела, ей-богу. Глебчик! Тьфу, пропасть!

Ну ничего, все это – не навсегда.

Дашу он завел себе, как многих до нее, – чтоб от старухи отвлечься, чтоб не чувствовать себя совсем уж полным альфонсом. И как-то словно… привязался, что ли?

Она была как будто билетом в другую жизнь. В ту, где не им властвуют, а он будет властвовать. Все, как полагается: сильный мужчина и нежная девочка, с трепетом внимающая каждому его слову.

Вот только разделаться с миллионом опутавших его обязательств, да еще «старуха» взяла моду талдычить, что от клуба нужно избавиться, а то неприлично, сил уже не хватает ее убалтывать, местечко-то супервыгодное – и начать жизнь с чистого листа. Мало ли что там в прошлом было.

Глеб не знал, как он будет «разделываться с обязательствами», но был уверен: что-нибудь непременно придумается. Или даже случится. Почему бы и нет? Например, старуха внезапно помрет. И солидный адвокат в аккуратном костюме, раскрыв толстую кожаную папку и представившись душеприказчиком покойной, согнется в почтительном поклоне: «Достопочтенный Глеб Георгиевич, извольте вступить в права наследования». Хотя достопочтенный – это, кажется, из какой-то другой оперы. Но так ведь может быть?

И машину он сразу себе другую купит вместо надоевшей «Мазды», какой-нибудь спорткар навороченный. Открытый – ну чтобы крыша открывалась. Двухместный. Чтобы летом лететь где-нибудь по автобану, и чтобы ветер трепал длинные волосы красивой девушки (Даша вполне подойдет) на пассажирском сиденье, и чтоб встречные водители от зависти лопались!

Скучная «Мазда» скучно стояла посреди скучного, как всегда зимой, московского дня. Ни ветра в лицо, ни девушки на соседнем сиденье, ни завистливых взглядов из встречных машин…

От скуки он начал листать брошенный «старухой» на пассажирском сиденье журнал. Журнал назывался почему-то «Деловые связи». Деловые, как же. Глянцевые снимки элегантных интерьеров и прочих дизайнерских шедевров, без которых, разумеется, никакая красивая жизнь немыслима, перемежались советами, как правильно устроить эту самую красивую жизнь. «Деловыми», и то с натяжкой, можно было назвать разве что пару-тройку затесавшихся среди рекламных красот интервью – с теми, кто уже, что называется, достиг вершин успеха.

Фотографии «успешных» глядели с блестящих страниц как-то особенно надменно.

Величавая, как Галина Вишневская, дама горделиво восседала в «императорском» кресле. Спинка кресла увенчивалась позолоченной резьбой, очень напоминающей какую-нибудь корону. Ножки изображали собой львиные лапы, подлокотники завершались львиными головами. Надпись под снимком сообщала, что зритель имеет счастье лицезреть «Аркадию Васильевну Привалову, владелицу известного ювелирного салона (адрес салона был набран чуть более мелким шрифтом)». Возлежавшую на подлокотнике царственную руку украшал золотой браслет…

Не может быть!

Что за черт?!

Глеб помотал головой, потер виски и еще раз поглядел на снимок. Браслет никуда не делся.

Что за?..

Он и в салон-то этот за подарком для Даши явился, потому что наслушался про Королеву Самоцветов. Зря, наверное. Не подумал. Могла ведь сама хозяйка его там заметить – вот был бы цирк, если бы она «старухе» наболтала. Они ж вроде лучшие подруги.

Ладно, проехали. Никто там на него и внимания не обратил. Но вот браслет… Продавщица уверяла, что вещь уникальная, существует в единственном экземпляре. А на журнальном снимке тогда что? Глюк? Вот продавщица-то, кстати, точно существует в единственном экземпляре – ох и смачная девка! Вот такую бы… И на теплое море – на недельку-другую. В качестве постоянной подруги девица… что там у нее на бейджике было написано?.. ах да, Светлана! Для долгих отношений – тем более в жены – эта Светлана, конечно, не годится. Слишком простая – типичная «лимита», хоть и навела столичного лоску – слишком яркая, слишком вызывающая. И наверняка – жадная, как старуха из «Сказки о рыбаке и рыбке». Зато в качестве курортной сопровождающей – в самый раз.

Ну да черт с ней, с продавщицей. Зачем она лапшу вешала про уникальность браслета? Он повнимательнее пригляделся к фотографии. Да точно все, такой же.

– Заждался, Глебчик? – Пассажирская дверь распахнулась, впуская благоухающую парикмахерскими ароматами «старуху». – О, ты Адичку разглядываешь? Правда, хороша? Настоящая Королева Самоцветов. И как это я вас до сих пор не познакомила? Она такая интересная! Как начнет рассказывать – заслушаешься. И не только рассказывать. Недавно знаешь, что выдумала? Ей внука женить надо – единственный наследник, а невесту себе все никак не выберет, ну легкомысленный, как все нынче. Так Адичка… ну это вообще как в сказке! Она свой браслет – вот этот, что на фото, он у них вроде семейного амулета – на продажу выставила. А внуку условие поставила: жениться на той, к кому браслет попадет. А если вдруг что не так пойдет, ну, например, браслет вернут, хотя вообще-то ювелирку не возвращают, ну или вовсе не купят, так и никакого, говорит, тебе наследства, все в фонд Кэт отдаю. Мне, представляешь? Я уж ее отговаривала – ну куда мне! Тем более что… Ладно, это потом, а то сглазить боюсь… Но она уперлась – это ж, говорит, не тебе, а на благие цели! Завещание оформила, все чин по чину. Сумасшедшая, говорю же! Ну… в хорошем смысле сумасшедшая. Внуку-то и впрямь пора за ум браться… Ну что, мы сегодня куда-нибудь едем?..

* * *

– МихМих, ты где? – Балька, казалось, сейчас выпрыгнет из телефонной трубки, столько энергии было в его голосе. – Можешь сейчас подъехать… – Он назвал кафе неподалеку от Трубной.

– Да, могу, – буркнул Михаил, выруливая с магазинной стоянки, – если ненадолго, а… Чего стряслось-то?

– Увидишь! – таинственно и гордо сообщил Балька и отключился.

Неужели отыскал девчонку, догадался Михаил. И, видать, не просто отыскал – вон голос-то какой, можно разливать по бутылкам и продавать в аптеках в качестве сверхсильного тонизирующего. Ну… поглядим.

Девушка ему понравилась. Конечно, не такая красотка, как его Светочка, но тоже очень даже ничего себе. И косметики немного, никаких тебе «Эллочка-людоедка на тропе войны». Но и не «мышь серая». Сперва-то скромничала: да-да, очень приятно познакомиться, глазки в стол, тишком-тишком. Но освоилась быстро: и улыбаться начала, и реплики к месту подавать, и шутки шутить. А уж как над Балькиными хохочет – прямо колокольчик! Ну а тот и рад, соловьем разливается. Чего-чего, а повеселиться наш Балька любит. Вот и пусть они друг друга смешат – хорошо ведь, когда в доме весело?

Михаил вдруг отчего-то почувствовал себя очень старым. Что за мысли, в самом деле? Как будто он древний дед, которому только и счастья – на веселье молодежи порадоваться.

– Ладно, мне пора. – Он поднялся. – У нас со Светочкой сегодня годовщина свадьбы. Она вроде даже отгул в салоне взяла. Ну там всякие косметички, парикмахеры и прочие стилисты. Хотя, по мне, так они все ей ни за каким чертом не сдались, и без них такая красотка, что в глазах темно. Но женщины почему-то считают, что все эти специалисты по красоте им нужны. Типа, для улучшения собственной внешности. Глупость, правда? Из Бабы Яги все равно красавицу не сделаешь, а красавицу чего улучшать? Я вот думаю, может, женщины просто так расслабляются? Ну вроде как мужики на футболе или там на рыбалке? А? – Он повернулся к Даше.

Она улыбнулась и пожала плечами:

– Не знаю. Я как-то всегда без… специалистов обходилась. Нет, ну без парикмахера, пожалуй, нельзя, но я и в парикмахерской уж и не помню, когда была в последний раз. – Даша перебросила на грудь довольно длинную русую косу. – А все остальное… Маникюр и то сама делаю.

– Вот и я про то же! Ладно, побегу, а то время уже… Мне еще шампанского купить нужно, вкусностей всяких. Ну и вообще по магазинам пробежаться, может, что-то симпатичное на глаза попадется. Вообще-то подарок я приготовил уже. – Он вытащил из внутреннего кармана коробочку, повертел в воздухе, но открывать не стал, убрал назад. – Это я ей за ужином вручу. Но это же мало! Она у меня такая красивая… Таких надо с головы до ног подарками осыпать. Я-то рядом с ней просто старый пень.

– С ума сошел? – Балька вытаращил глаза. – Какой же ты старый? Тем более пень. В зеркало давно смотрелся? Ну так приглядись, чтоб глупости в голову больше не лезли.

В простенках между столиками висели зеркала, из-за них небольшое кафе казалось гораздо просторнее. Узкие, высокие, в кованых рамах из черных плоских завитков. Михаил встал перед ближайшим, пригладил волосы – вроде как по делу решил посмотреться, а то как-то неловко выходит: взрослый, чуть не пожилой мужик в зеркало пялится.

В темном стекле отразился симпатичный мужчина, чей возраст выдавала, пожалуй, только седина на висках, да и то – мало ли у кого виски седые? Все остальное – очень даже ничего: стройный, подтянутый и на лицо… ну да, симпатичный. Но Светочка-то – красавица!

Он печально улыбнулся своему отражению и помахал рукой парочке за столиком. А Бальке из-за спины еще и большой палец показал – мол, вперед, одобряю!

И заторопился – действительно, еще шампанское купить, да домой пораньше бы успеть, все-таки праздник у них сегодня…

Глава 6

Большая игра

Каждый человек стоит ровно столько, сколько стоит дело, за которое он печется.

Эпикур

Революционный матрос Солнцев стал для их семьи спасением. Недаром ее нынешний заместитель – Эдуард Родионович Солнцев – прямой потомок того самого человека, благодаря дружбе с которым и уцелел в те смутные времена их пращур.

Да, Солнцевы были рядом с Приваловыми всегда, почти так же близко, как Матвеевы.

Аркадия Васильевна очень хорошо помнила, как еще маленькая – пятилетняя, пожалуй, кажется, это было вскоре после Победы – она проснулась от шума подъехавшего к дому автомобиля. Не очень хорошо спросонок соображая, она зачем-то выглянула в окно, сквозь тюлевую штору которого в детскую проливались дробные лунные лучи – как струйки. Из остановившейся у крыльца машины вышел дядя Родион – Родион Петрович Солнцев – который нередко заезжал к ним «на чаек». Маленькой Аркадии очень нравилось его длинное кожаное пальто, оно тихонько скрипело и очень вкусно пахло, а в кармане непременно обнаруживался для нее какой-нибудь гостинчик – конфета, мандарин или шоколадка. В лунном свете знакомое пальто казалось серебристым, как сказочный волшебный плащ. Может, дядя Родион теперь волшебник, подумала, потерев глаза, Аркадия. Только волшебники же не носят шляп. А он, как всегда, в шляпе. Или все-таки носят? Интересно, а что он мне принес на этот раз? И, наверное, он хочет чаю, нахмурившись, подумала тогда она, только разве ночью пьют чай? И почему он не заходит? Наоборот, из дома вышла бабушка, коротко кивнула и взяла у дяди Родиона небольшую коробку. Может, в коробке гостинец для нее, для Аркадии? Или подарок на день рожденья? Ботинки, наверное. В таких коробках бывают ботинки. Правда, до дня рождения еще далеко… А, наверное, это для папы, догадалась девочка, у него день рожденья как раз скоро.

Бабушка, прижимая к себе коробку и кутаясь поверх нее в шаль, вошла в дом. По потолку метнулся свет фар отъехавшего автомобиля.

– А ты мне ботинки покажешь? – спросила она за завтраком.

– Какие ботинки? – удивилась бабушка.

– Дядя Родион приезжал ночью, ботинки привез. Я сперва решила, мне, но мой день рожденья еще не скоро, а папин скоро. Значит, папе, – объяснила Аркадия, подумав, что бабушка какая-то странная: неужели она думает, что Аркадия слишком маленькая и не умеет хранить секреты? Она давно большая и ни за что не проболтается, она же понимает, что такое секрет. – Я видела в окошко. Он тебе их отдал. В коробке, – пояснила она – вдруг бабушка забыла, она же старенькая уже, ей даже больше чем сорок лет, ужас.

– Что ты выдумываешь, – почему-то рассердилась бабушка, – никто к нам не приезжал. Что за фантазии – ночью? Ботинки?

– Ну я же видела! – Аркадия уже тогда была упрямой.

– Значит, тебе приснилось, – строго сказала бабушка. – И не выдумывай так больше. И, пожалуйста, никому этот сон не рассказывай, что за глупости! Поняла?

Всегда ласковая, бабушка почему-то разговаривала очень сердито, как будто Аркадия сделала что-то очень плохое. Даже если это был сон, почему нельзя о нем рассказывать? Что такого? А если не сон, то почему бабушка говорит, что это все выдумки? Впрочем, взрослые ей уже объясняли, что в жизни есть много разных вещей, которые детей не касаются. Это называется «нос не дорос». Аркадия иногда трогала свой нос – растет? И докуда он должен вырасти? Вроде бы у мамы, папы или бабушки носы не такие уж большие… Но, пока нос «не дорос», его нельзя совать, куда не разрешают. Она вздохнула – все-таки взрослые очень странные люди – и уткнулась в тарелку.

Но выводы сделала. Замечая что-то, с ее точки зрения, странное в поведении окружающих, она больше ни о чем не спрашивала, а пыталась сама додуматься, разобраться, что к чему. И у нее даже получалось. Постепенно стало ясно: кроме обычной жизни – игры, прогулки, французский и английский язык, манная каша на завтрак и ненавистные белые гольфы по праздникам – есть еще одна. Спрятанная. Как тигр на картинке. У нее была книжка с такими картинками: смотришь – лес, а внимательно приглядишься, из ветвей вдруг складывается тигриная морда, хвост, лапы… Ну или не тигриная, смотря что за картинка. Вот и у взрослых так. Они почему-то боятся, что кто-нибудь «увидит тигра» вместо деревьев, которые видны сразу. И еще они почему-то боятся каких-то лагерей. Разве лагерей можно бояться? Аркадия, когда пошла в школу, ездила летом в лагерь. Лагерь назывался пионерский, но туда возили даже октябрят. Ничего, в общем, особенного. То же самое, что в детском саду, только в детском саду это называлось «на дачу».

Аркадия Васильевна, выныривая, как из ласкового зеленого моря, из детских воспоминаний, вдруг подумала: вопреки расхожей поговорке об «отдыхающей на детях» природе, отпрыскам и потомкам лихого матроса передались и его хватка, и энергия, и здравый смысл, и проницательность, и способность управлять людьми. Не руководить, а именно управлять, убеждением или иными способами подталкивая их в нужном себе направлении. В этом, если не переходить некоторых границ, нет ведь ничего дурного, тем более – унизительного. Разве унизительно, например, для жены, если муж хвалит ее стряпню? Наоборот: в следующий раз, чтобы понаслаждаться похвалой, супруга еще лучше приготовить постарается. А если глава семьи безразлично (ну как в ресторане) съедает приготовленный женой обед, в следующий раз ей и к плите-то подходить не захочется. В общем, такого рода похвала – чистой воды манипуляция. Но – и это очень важно – манипуляция, от которой никому не плохо, а всем, наоборот, приятно и хорошо. Такие «способы управления» совсем не редки, и у потомков лихого матроса способности к этому – не самому элементарному – искусству были заложены, похоже, на генетическом уровне. Все Солнцевы всегда делали очень неплохую карьеру – то в строительстве, то в торговле, то в административных органах. Но никогда – блестящую. Не зря же говорят, что лучшая работа – заместитель министра: зарплата практически та же, а ответственность – на начальстве.

Как бы по наследству передавались в клане Солнцевых и хорошие отношения с Приваловыми-Матвеевыми – так, посмеиваясь, называли обитателей замоскворецкого особнячка потомки революционного матроса.

* * *

Честолюбивый и энергичный, Михаил Николаевич Тухачевский командовал армиями, фронтами и штабом РККА, пытался проводить военные реформы, а мечтал, судя по всему, о должности Главнокомандующего Рабоче-Крестьянской Красной Армией. Иван Быстров следовал за своим начальником везде: он был рядом в Симбирске и в Челябинске, на Кавказе и на Кубани, в Польском походе и в лесах восставшей Тамбовщины, в боевых операциях и на учениях. Аркадия поначалу везде ездила вместе с мужем, ничуть не тяготясь неустроенной походной безбытностью.

Так что в особнячке между Садовым кольцом и Серпуховской заставой на какое-то время стало совсем тихо: двое пожилых уже Приваловых да двое Матвеевых, тоже не первой молодости. Как вдруг дом озарила радостная новость – тихая миловидная (словно ее не касались ни пролетающие годы, ни бытовые тяготы) Люба вновь понесла.

Михаил, изрядно горевавший после побега Анюты, очень хотел, чтобы Люба родила еще ребенка, и хорошо бы – вот было бы счастье-то! – сына. Наследника, продолжателя фамилии (пусть и не такой звучной, как у Приваловых, но все же)! Но время шло, и мечты о наследнике таяли, таяли, таяли… И вот – почти уже нежданно и уж точно негаданно! Михаил буквально светился от счастья:

– Теперь все, все наконец наладится. Всякого нам досталось, но теперь-то, – улыбался он, собираясь в очередную командировку.

В командировки приходилось ездить частенько: то в качестве эксперта-оценщика (иногда вместе с Приваловым, иногда и в одиночку), то курьером. Ценности перевозились немалые, поэтому в каждой такой поездке – всегда в отдельном купе – Михаила сопровождали двое вооруженных охранников.

Так было и на этот раз: в его портфеле «ехали» из Ярославля в Москву килограмма четыре золотых украшений и замшевый мешочек с россыпью камней – в основном бриллианты, но были и сапфиры, и топазы, и рубины.

Ростов Великий проехали уже за полночь. Вокзал вырисовывался на темном небе гигантской буквой «Ш» – два двухэтажных деревянных флигеля и причудливая каменная башенка посередине, соединенные низенькой галерейкой. Почти полная луна обливала острые крыши серебряным светом, превращая скромную постройку в подобие сказочного замка.

– Ну вот, еще сто верст – и Александров. Часа три, а по ночному времени, может, и за два добежим, – устало проговорил один из охранников. – Что за…

Договорить он не успел.

Дверь купе рухнула под несколькими мощными ударами снаружи. Охранники выхватили наганы и начали стрелять уже после первого – гулко, как рявкает очень крупная собака. Но «лай» с «той» стороны звучал сплошным грохотом, как будто не из револьверов стреляли, а из «максима». Оконное стекло, мгновенно разлетевшись вдребезги, осыпалось на окровавленный пол бриллиантово сверкающими осколками. Стылый мартовский ветер ворвался в купе с яростным свистом, почти таким же громким, как свист пуль.

Михаил захлебнулся первым же выстрелом – пуля угодила прямо в горло, и начал сползать вниз. Следующая пуля разворотила ему висок. Охранник, подсчитывавший, сколько осталось до Александрова, свалился на пол с пробитой грудью и двумя пулями в животе. Второму «повезло» чуть больше: получив две пули, в шею и в бок, он от массированной кровопотери почти сразу потерял сознание, и налетчики сочли его мертвым. Забрав портфель и «стволы» охранников, они на ходу спрыгнули из тамбура. И хотя не только вся местная народная милиция была поднята на ноги, даже из Москвы на подмогу прибыли люди, бандитов так и не нашли. Как, впрочем, бывало достаточно часто. Ценности же, вероятно, тут же «ушли» за границу, по крайней мере, ни одна из вещиц, ни один из камешков так никогда больше нигде и не всплыл.

Это была не первая смерть в тихом доме у Серпуховской заставы. Но когда умерла старая Прасковья, все словно бы вздохнули с облегчением. Ну да, ну да, грешно радоваться чужой смерти – тем более смерти близкого, в общем, человека – но старуха и себя запугала, и окружающих замучила своими страшилками хуже горькой редьки, честное слово. А теперь… Теперь все как будто потускнело, поблекло и угрожающе накренилось – вот-вот рухнет. Вдруг оказалось, что не Аркадий Владимирович, а именно Михаил был тем самым стержнем, той опорной колонной, вокруг которой строилась домашняя жизнь. И что теперь? И как? Да еще и Аркадия где-то со своим красным командиром по полям скачет, не докличешься, не дождешься.

Люба даже плакать не могла, будто закаменела – так же, как застыла, заледенела, закаменела Анюта перед своим побегом. Точно навалившаяся на Москву упрямая, никак не желающая сдаваться зима решила напомнить про «тогда». Да, март в России – месяц вполне зимний, но обыкновенно хоть как-то близкой весной попахивает, хоть сугробы на солнцепеке чернеют, хоть сосульки бахромой с крыш повисают. А тут – ничего подобного, зима и зима. Ночи стояли морозные, словно декабрь, а не март. Но и днем снег вовсе не собирался таять или хотя бы темнеть на солнечной стороне. Какая уж там солнечная сторона, серое небо висит так низко, будто никакого солнца и вовсе в природе нет. Ни за тучами, ни где бы то ни было. И весны, разумеется, никакой не будет.

Но недели через три после похорон, когда все сидели за завтраком, Люба вдруг вскрикнула тихонько, прижала руку к животу и… улыбнулась. Медленно, неуверенно, точно забыв, как это делается, но – улыбнулась. Аркадию Владимировичу почему-то вспомнилось, как граф Толстой в романе своем описывал улыбку возвращающейся к жизни Наташи – «как будто открывалась заржавленная дверь». Люба улыбнулась так же. Изумление плескалось в ее глазах настолько явственно, что, казалось, оно сейчас выльется и зальет все вокруг: и стол с самоваром, и домотканые половики, и сгрудившиеся в углу дрова.

– Любушка! – Зинаида Модестовна догадалась первая. – Неужели? Уже бьется? Ласточка моя!

И серая пелена за окном, столько дней напролет заменявшая небо, вдруг рассеялась, раздалась в стороны, пропуская в комнату веселый солнечный луч – как знамение, как приветствие движению новой жизни, впервые толкнувшейся в Любином чреве.

Малыш родился в середине августа.

Крестили в церкви Иоанна Воина, что на Якиманке. До храма Вознесения Господня за Серпуховскими воротами было поближе, но Михаил погиб, как настоящий воин, и сына его решили крестить у Иоанна Воина. Длиннющая Мытная улица проходила совсем неподалеку от их дома, выводя почти к самому «Иоанновскому» храму. Душная летняя жара уже сменилась приятным теплом ранней, еще даже не «золотой» осени, так что пройти полторы версты было совсем не в тягость.

Назвали мальчика, разумеется, Михаилом, в честь погибшего отца. Да и священник не возражал: по святцам, по старому стилю, как раз выходил день чуда Архистратига Михаила в Хонех.

Аркадий Владимирович быть малышу крестным почему-то отказался.

– Не могу, – сказал, – сердце останавливается. Как будто заново Михаила хороню. И вообще…

Пригласили Солнцева. При всей своей идейности революционный матрос вполне лояльно относился к религии и даже к церкви, резонно замечая, что батюшки, мол, тоже разные бывают: некоторые чуть с жиру не лопаются, под золотыми наперсными крестами еле стоят от тяжести, а некоторые всех голодных в своем приходе привечают, если не куском хлеба, так хоть добрым словом да советом помогают. И крестик под тельняшкой носил, не особо скрываясь, – маленький, серебряный, «память от маменьки, до самого гроба не сниму».

Недели через две после крестин «младшего Миши» вернулась домой Аркадия – еще стройная, но уже с тем особым сиянием глаз, что бывает только у беременных женщин.

Следующим летом к раздающемуся на весь дом басовитому, какому-то очень «взрослому» голосу маленького Миши добавились еще два звонких требовательных голоса – Аркадия родила двойню. Мальчика окрестили, ясное дело, Аркадием, девочку, после долгих споров, – Анной. Это уж Аркадия настояла, в честь пропавшей в Великой мировой войне – тогда ее еще не называли Первой мировой, знать не зная, что скоро явится Вторая, еще более жестокая и смертоносная – подружки Анюты. Люба эту идею не поддерживала, но и не возражала, только крепче прижимая к себе маленького Мишу, который уже пытался делать первые неуверенные шаги.

Иван, потетешкав на руках «наследников», опять куда-то умчался. Он вообще бывал дома нечасто. Когда все-таки ухитрялся вырваться с непрерывной своей службы, жизнь в доме начинала напоминать праздничный фейерверк. И главным устроителем и распорядителем праздника был шумный, веселый, вкусно поскрипывающий ремнями портупеи бравый красный командир Иван Быстров. Он возился с детьми (со всеми троими сразу, не отделяя «своих» близнецов от «матвеевского» Мишеньки), водил их в синематограф, катал на лодке, даже парады показывал. Дети его обожали.

Но приезжал Быстров редко. Его начальник, Михаил Николаевич Тухачевский, то оказывался в фаворе у Сталина, то попадал в опалу. Иван ничего не рассказывал о служебных своих обстоятельствах, но Аркадия, видя, что происходит в стране, с каждым годом тревожилась все сильнее и сильнее. Аресты шли за арестами, люди бесследно исчезали, нередко вместе с семьями, и серый густой страх, как жесткое колючее одеяло, накрывал всех.

Аркадия сжимала подаренный дедом браслет и молча, без слов молилась, не зная – кому: за детей, за всех своих близких и покой своего дома. Но главное – за мужа. Потом она не раз думала: что его уберегло – браслет или ее «молитвы»? Потому что спасение Ивана можно было объяснить только вмешательством высших сил. Когда «брали» руководителей, ближайших их подчиненных и соратников гребли частым гребнем. А когда в тридцать седьмом схватили, стремительно осудили «за шпионаж, измену Родине и подготовку террористических актов» и тут же расстреляли только что переведенного в командующего войсками Приволжского округа Тухачевского (не обошлось, ох, не обошлось тут без почти всесильного Ворошилова), Быстрова, одного из ближайших его помощников, почему-то не тронули. Потому ли, что не сочли его достаточно значимой фигурой, или потому, что незадолго до ареста Тухачевского Ивана перевели в другой округ – трудно сказать. Но так или иначе, а репрессии его миновали. Напротив. Ему даже предоставили внеочередной отпуск: за блестящие успехи вверенного подразделения на учебных стрельбах.

Поэтому Иван оказался дома, когда грянула беда. Грянула, откуда не ждали.

По-юношески бескомпромиссный, мечтавший хоть что-то сделать ради торжества мировой справедливости, Аркаша собрался с приятелями «воевать за Испанию». Мальчишки – во все времена мальчишки, их хлебом не корми, только пусти кого-нибудь спасать и совершать подвиги. Но до подвигов не дошло. Героическое путешествие завершилось на станции Москва-Сортировочная. Шныряя между вагонами, команда «юных друзей испанских республиканцев» безуспешно искала какой-нибудь танковый или зенитный эшелон, в котором можно было бы, спрятавшись, добраться до испанского «фронта», когда один из стоявших на станции товарняков неожиданно тронулся. Двое «вояк» отделались ссадинами и ушибами, один сломал ногу, а Аркадий погиб на месте.

Анна, рвавшаяся на «испанский фронт» вместе с братом, рыдала не переставая: «Почему, почему я не полезла под этот вагон вместе с ним? Как я без него буду? Уж лучше бы сразу оба!» Старший Привалов почти не выходил из своего кабинета. Иван метался между обезумевшей дочерью и постаревшей на двадцать лет Аркадией. Матвеевы, само собой, помогали, как могли, но чем тут поможешь?

Отплакав на похоронах правнука, слегла Зинаида Модестовна. Слегла – а однажды утром просто не проснулась. Похоронили ее на Рогожском кладбище, среди суровых старообрядческих надгробий с пугающе простыми крестами.

– Ну вот, значит, и мне пора, – неожиданно спокойно сказал не проронивший над могилой жены ни слезинки Аркадий Владимирович. – Думал, до девяноста доскрипим, но, видно, небеса по-другому рассудили.

Вручил внучке знаменитую Тетрадь и долго сидел с ней в кабинете, «передавая бразды правления»: рассказал в подробностях историю семьи, объяснил все о тайной «сокровищнице» и строго-настрого наказал заботиться о Матвеевых «наравне с Приваловыми», особо подчеркнув, что в «сокровищах» есть их законная доля. Рассказывая, дед кашлял, отводил глаза, ежеминутно хватался за стакан с остывшим чаем и тут же ставил его на тумбочку. Все это было совсем на него не похоже. Объяснения – странные, путаные – тоже совсем не походили на всегдашнюю его манеру изъясняться, четкую и внятную: а, б, в, и так хоть до «я», если бы требовалось. Но Аркадия поняла. И приняла. Раз дед так говорит, значит, так тому и быть.

Умер он так же тихо, как и опередившая его всего на несколько месяцев Зинаида Модестовна, и похоронили его рядом с женой, вскрыв свежую еще, хотя и успевшую промерзнуть могилу.

Сильно сдавший Солнцев, да и то сказать, шестой десяток лихой матрос отсчитывал, стоял над могилой, сгорбившись, и, когда пришло время говорить памятные слова, долго откашливался и, как показалось Аркадии, смахивал слезы.

Анна впала после смерти брата в беспросветное отчаяние и никак не могла смириться с потерей – точно ей самой отрезали половину сердца. Разве можно жить с половинкой сердца? Вранье, что время лечит: боль не стихает ни через неделю, ни через месяц, ни через три. На похоронах прадеда Анна хмурилась и все время оглядывалась направо, как будто надеясь, что тот, кто стоял там всю ее жизнь, опять каким-то чудом возникнет из небытия.

Но за поминальным столом вдруг наклонилась к Аркадии и очень серьезно сказала:

– Я теперь точно знаю, они не уходят совсем. Я не хотела замуж, но теперь понимаю – надо. Выйду замуж, рожу мальчика и назову Аркадием. И они вернутся. Оба. Понимаешь?

Аркадия едва сдержалась, чтоб не разрыдаться.

А в сорок первом Анна родила не мальчика.

Появилась девочка. Аркадия. Аркадия Вторая….

* * *

Осознав значение браслета, Глеб кинулся названивать Даше. Черт побери, ведь если его «старуха-молодуха» не врет и не путает, в случае форс-мажора – например, возвращения цацки на прилавок – все «сокровища» отойдут ее фонду, а значит, окажутся в его, Глеба, прямой досягаемости. Но на работе Даша не появлялась – якобы по причине подготовки к сессии, а на самом деле – черт этих девок поймет. Может, и впрямь – сессия, а может…

Глеб звонил и звонил, но – тщетно. Либо механический голос на двух языках сообщал, что «телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети», либо номер был занят. Не то ему катастрофически не везет, не то тупая овца посеяла телефон. Ну или в сортире утопила.

Всего отвратительнее была мысль, что, может быть, Дашенька от него скрывается. Записала его номер в черный список – и привет, ищи ветра в поле! Классическое «динамо». Да нет, не может быть! Такая милая, нежная девочка, такая уступчивая, такая послушная, не капризная совсем, Глеб так рассчитывал, что она станет достойным украшением его новой жизни. Нет, не может быть. Она и слова-то такого не знает – «динамо»…

Ладно, успокаивал он себя, может, у нее просто телефон украли. Тоже дура, выходит, конечно, но зато хоть не он дурак.

Он даже дозвонился ей в общагу. Какая-то безмозглая шамкающая бабулька-вахтерша пробурчала что-то вроде «да ой, да нет никого, да и не будет, сессия ж у них, и нечего названивать, учатся деточки, некогда им по телефонам балаболить».

Нет, говорите, никого? Ну что же. Если гора не идет к Магомету – то пусть она идет к такой-то матери.

Ладно, вправить девчонке мозги он еще успеет. Главное – вернуть браслет. Не факт, что она носит его каждый день. Вполне может прятать где-то дома. Ну если эту ободранную общагу можно назвать домом.

Наврав что-то двум клубным вышибалам про услугу приятелю, Глеб отправил их обыскать комнату «проклятой девки». Мог бы, кстати, и не врать – ребята были тупы до изумления, так что им было плевать, что за девка да кому она насолила или у кого чего-то сперла. В их мозгах такие сложности просто не помещались. Собственно, там вообще не помещалось ничего, кроме самых доступных вещей: адрес, найти, вещь выглядит так-то.

Парни, однако, вернулись ни с чем.

– Ну, Глеб Георгиевич, – оправдывались они, – мы даже металлоискателем прошлись. Либо там вовсе нет ничего, либо она цацку в какую-нибудь трубу запихала, там этих труб, как на трубном заводе. Чо, батареи надо было курочить? В вентиляционке сверточек с заначкой нашли. И все. Но заначку мы не трогали, да там и денег-то кот наплакал, как у бабки какой-нибудь.

Вот что с такими делать?

Глеб пошатался немного по Дашиному институту, высмотрел Дашу, поглядел издали, как она ходит из аудитории в аудиторию, как списывает что-то с вывешенного возле деканата расписания предэкзаменационных консультаций. Рукава свитерка, когда Даша писала, отбрасывая за ухо мешающие волосы, поднимались почти до локтей.

Браслета не было ни на правой, ни на левой руке.

Чтобы не «светиться» лишнего, Глеб дождался ее на улице, возле ворот.

– Что ты себе позволяешь? Играть со мной вздумала?

Даша почему-то на его грубость не обиделась, а как будто растерялась:

– Прости… Сессия… и вообще… Ну, понимаешь… Я… И так ведь было ясно, что ты со мной временно.

Как же забрать браслет? Просто потребовать? А то, мол, подарки готова принимать, а потом – в кусты? Динаму крутить? Вот далась ему эта «динама»! Так и не говорят уже давным-давно. И что она там плетет про «временно»? Неужто завела кого?

– У тебя кто-то появился? – Глеб уставился на нее, чувствуя странную досаду.

Девушка смутилась так явно, что на место досады пришла злость.

– Наверное, я должна вернуть твой подарок… ну браслет… Это, конечно, не обручальное кольцо, но все же… Как-то иначе нехорошо это выглядит, слишком дорогой подарок, – пробормотала она, не ответив на прямой вопрос.

Но и без этого все было предельно ясно. У нее все на лице написано.

– Да, пожалуй, – сухо согласился Глеб. Черт с ней. Ну и пусть, что, он себе другую не найдет?.. Сколько угодно! Идеалистка, блин! Думает, что истинную любовь встретила. Еще не факт, что у нее с ее новым чувством сложится, а чувства – пшик, Глеб знал это гораздо лучше других. Чувства руками не пощупаешь… в отличие от денег, стильных шмоток и прочих благ. – А может, все-таки останешься со мной? – вдруг, вопреки логике, вырвалось у него. – Я тебе квартиру сниму хорошую. И с деньгами проблем не будет, вот увидишь…

А она покачала головой и улыбнулась:

– Не в этом дело. Ну только не сердись… пожалуйста… Мне и правда ужасно неловко. Нам с тобой было хорошо, правда-правда. Но… это ведь жизнь. Тем более у тебя своих забот выше крыши – кроме меня. Бизнес, жена… сам ведь говорил… Все равно у нас ничего не получилось бы… А он особенный, какой-то настоящий, и я с ним себя настоящей чувствую… Извини… Браслет я тебе обязательно верну. Только не знаю, когда я смогу… Сейчас бежать нужно: сессия, зачет на зачете сидит и зачетом погоняет… Я позвоню…

Настаивать – поедем и заберем прямо сейчас – он не стал, побоялся спугнуть удачу.

Где же, черт бы ее побрал, она эту финтифлюшку запрятала, раз в комнате ничего найти не сумели?

* * *

Подарки – это хорошо, но роль примерной жены изрядно надоела Свете. К тому же есть Дэнчик. Страстный, по-настоящему сексуальный. От одной мысли о нем по телу сладкая истома. Вот с кем хотелось бы засыпать и просыпаться. Но сначала нужно уладить дельце с браслетом. Если все приваловские деньги достанутся тюфяку, все будет в шоколаде, считай, они уже у нее в кармане. И – свобода! И райская жизнь с Дэном!

Итак, теперь требовалось отыскать девицу. Внучок-то, как знала Света от Михаила, уже ее разыскал и подбивал к ней клинья.

Света взяла отпуск на работе и вплотную занялась слежкой. В первый же день она засекла свидание влюбленных. М-да, подумала она, нужно поторапливаться, а то этот шустрый паренек того и гляди бабкино условие выполнит. Ишь, как он за ней ухлестывает: в глаза заглядывает, на ушко шепчет, тьфу, глядеть противно. Надо срочно – срочно, срочно! – их поссорить.

Наблюдение за девицей дало результаты. Та жила в затрапезной общаге. Сразу видно, птица невысокого полета. Кажется простушкой, но кто знает, что у нее на душе. Встречалась же с богатеньким, а теперь, вероятно, в Бальке мажора разглядела. Что, если споются? Прощай тогда бабкино наследство и мечты о райской жизни.

Вскоре терпение было вознаграждено.

Света торжествовала. Ох, не зря она проследила за девицей и торчала на улице! Весь разговор с красавчиком, которому Светочка продала браслет, прошел практически при ней. Эти двое оказались слишком заняты собственными переживаниями и, конечно, не обратили внимания на припаркованную поблизости машину. Опустив стекло, Света жадно ловила каждое слово.

Похоже, девица идеалистка и дура. «Он настоящий», «она настоящая»… Глупости какие! Да кому это нужно? Думает, на страницы дамского романчика попала. Но тем лучше. Грех не пользоваться наивностью других, разве откажешься, если жизнь сама на блюдечке с голубой каемочкой тебе подарок преподносит?! Бескорыстие говорите, истинная любовь? В эту точку бить и станем.

* * *

Зачет у грымзы Серафимы Даша – совершенно неожиданно – получила автоматом. Вообще говорили, что с грымзой это бывает: явится в группу, ткнет в список – вот ты, ты и ты, зачетки на стол, остальные готовьтесь. В этот раз ткнула в Дашу. Ужасно странно. На грымзиных семинарах Даша никогда не блистала, да и вообще, по правде говоря, не блистала, попробуйте сами учиться и работать! И чего это Серафиме в голову взбрело? Вот разве что…

В сентябре Даша наткнулась возле деканата на зареванную Милу. Та всхлипывала, подвывала и только повторяла сквозь слезы: «Ну где я ему деньги возьму? Третья пересдача! Опять вы-ыгонит!» Обычная история. Некоторым преподавателям «за автограф в зачетке» приходилось платить. Отличников чаша сия миновала, но Мила не была отличницей. Впрочем, и безнадежной тупицей – тоже. Но, как известно, докопаться можно и до телеграфного столба, было бы желание, и «середнячки» в этом смысле – золотое дно, еще лучше записных двоечников. Когда Даша пыталась Милу утешать, хотя какие уж тут утешения, мимо прошествовала грымза Серафима, которой, разумеется, до всего было дело. Мила попыталась юркнуть на лестницу, а Даша, внезапно почувствовав себя Бэтменом и Суперменом в одном лице, в двух словах объяснила грымзе ситуацию. Действительно в двух словах. Стоило ей произнести «Степан Викентьевич», как Серафима, хмыкнув и дернув бровями, велела не двигаться с места и скрылась в деканате. Появилась она через три минуты, рука об руку еще с одним преподавателем:

– Ну вот, – сухо сообщила она, но Даше показалось, что грымзины глаза улыбаются, – мы вполне сойдем за комиссию. Сейчас можете сдавать? Как вас… – повернулась она к Миле, которая закивала головой так, словно хотела ее оторвать. – Ну вот и отлично. Пойдемте… ну хотя бы ко мне на кафедру, – скомандовала она, одарила Дашу царственным кивком и ехидной усмешкой и увела заплаканную, но уже счастливую Милу.

Часа через два та позвонила Даше – снова рыдая, но на этот раз уже точно от счастья: «комиссия» поставила ей четверку!

Неужели Серафима, удивлялась Даша, поставила ей зачет за ту историю? Она фамилий-то студентов никогда не помнит, вообще, кажется, никого не различает. Удивительное дело!

Даша раз десять заглядывала в зачетку – убедиться, что ничего не приснилось. Нет, вот оно, «отлично» и резкая, рубленая грымзина подпись. Чудеса!

С Балькой они договорились встретиться «на полдороге»: в кафе «Секрет», расположенном приблизительно посередине между Дашиным институтом и его аспирантскими делами. Времени – спасибо Серафиме! – образовалось лишних два часа. Даша с удовольствием прогулялась пешком, но все равно явилась раньше назначенного часа. Ну что ж, можно и тут подождать, чашка горячего кофе будет очень кстати.

За соседним столиком расположилась влетевшая следом за Дашей яркая красотка с прижатым к уху телефоном. Плюхнулась в кресло, бросила шубку на соседнее, а сумочку на столик и, потребовав у официанта зеленого чаю, продолжила телефонную болтовню:

– …у меня тут цирк почище твоего. Вот, я устроилась, сейчас халдей кофе притащит, хоть отдышусь, а то убегалась вусмерть… А?.. Нет, цирк не у меня, а вокруг… Да, рассказываю. Короче, у нашей хозяйки есть внучок, и она задумала его женить. Сперва, значит, подсовывала ему племянниц и внучек своих приятелей, ну чтобы девушка из приличной семьи, все дела. Но не прокатило, видать. Ну да, я тебе рассказывала… Ну, конечно, знаю, он иногда к бабке в салон заходит, и вообще… Да ты слушай, это только предисловие… Да. И теперь бабка устроила полный цирк. Поставила на продажу фамильный браслет, а внучок должен жениться на той, у которой этот браслет окажется! Не, ты прикинь, как богатые развлекаются! Ну да, богатые, бабка на сундуке с золотом сидит. А если внучок не успеет жениться, то сундук с золотом бабка в могилу заберет… Ой, ну не знаю! Может, еще кому завещает… ну да, приюту для кошек…. Ага, сейчас этот шнырь скачет по всей Москве, девку нужную ищет, а там, может, и нет никакой девки… А! Ну да! Я, что ли, не сказала? Да, купили браслет. Ох, прикинь, такой кадр купил, я прям чуть из лифчика не выпрыгнула. Такой, знаешь, красавчик, в духе тайских модельных мальчиков, только постарше, посолиднее. И глаза светлые. Улет, короче! Я бы сама с таким… да ну! Разве у нас подцепишь! Это не то что в твоей забегаловке, фу-ты ну-ты! У нас все сурово. Никаких декольте, никаких мини-юбок, костюмчик английский, блузка с галстучком, типа, как у стюардесс… не… улыбки исключительно американские. Не-не-не, выгонят в момент!.. А, ну да… И вот такой вот красавец покупает этот самый браслет… да откуда я знаю, для кого? Может, для жены, он мне не докладывал, знаешь ли!.. Он покупает, а внучок кидается его выслеживать, прикинь! Ну, типа, кому тот браслетик-то подарит. А он, может, вовсе и не для подружки купил… такой красавчик… может, он вообще «голубой» и подарок купил бойфренду… ой, цирк, да-да-да!.. а внучок…

Господи! Ювелирный салон, смуглый, но светлоглазый красавец… браслет… и – внук хозяйки салона… и – условие! Этого не может быть! Не допив кофе, Даша бросила на стол купюру – многовато, да черт с ними, с деньгами, не до того сейчас! – и бросилась к выходу, на ходу натягивая пуховик.

Светочка с сытой кошачьей улыбочкой поглядела ей вслед, отняла от уха телефон – выключенный, разумеется, чистая декорация, но какая убедительная! – благодарно погладила теплую пластмассу и бросила «декорацию» в сумочку. Все получилось! У девицы-то – сто пудов! – тут с внучком свидание было назначено, личико восторженное, счастливое… и как переменилось, когда Светочкин «разговор» услыхала! Ха-ха-ха! Теперь-то она внучку такой от ворот поворот даст – до самых Мытищ, не останавливаясь, лететь будет! И никакой любви, и тем более – никакой свадьбы! И все бабкино наследство Михаилу достанется! Она с удовольствием потянулась – торчавший неподалеку халдей во все глаза пялился на соблазнительно волнующийся пышный бюст – поманила «наблюдателя» пальчиком и заказала коньячку. Удачу следовало отметить.

Дверь кафе хлопнула за Дашиной спиной с оглушительным грохотом.

Как будто не дверь хлопнула, а что-то обрушилось. Обрушилось. Надежды на счастье рухнули. Вот идиотка доверчивая, настроила себе воздушных замков! Оказывается, воздушные замки – штука вполне материальная. По крайней мере, грохот от их разрушения слышен очень даже.

Она не успела отойти от «Секрета» и на десять шагов…

– Данюша, что? Что такое? На тебе лица нет! – Балька схватил ее в охапку, прижал, близко, глаза в глаза – там, в его глазах, плескалась жаркая тревога.

Даша выдиралась, выкручивалась из его объятий яростно, как выворачиваются из болотной трясины, не вывернешься – погибнешь.

– Пусти! Пусти же! Почему ты мне не сказал?

– Что?

– Ничего! Жениться срочно понадобилось, а то наследство мимо носа уплывет?

– Откуда ты… но…

Все.

До последней фразы она еще на что-то надеялась, что все это – идиотское недоразумение, злая гримаса судьбы, черт знает что еще! Но он сказал «откуда ты…». Откуда ты знаешь, хотел он спросить! Значит – все правда!

– От верблюда! – выкрикнула, как выплюнула, Даша. – Не подходи ко мне! Гадость какая! Ты… ты…

Давясь неотвратимо подступающими слезами, оскальзываясь на подмороженном асфальте, так что каждый шаг превращался в прерванное падение, и зажимая варежкой рот – как будто слезы должны были вылиться изо рта, а вовсе не из глаз – она побежала прочь. Прочь. Прочь. Прочь.

– Тебя тут искали! – крикнула в спину сонная дежурная, но Даша, не останавливаясь, пролетела дальше.

Общага была «гостиничного» типа: вдоль каждого этажа тянулся бесконечный коридор с бесконечной же чередой хлипких фанерных дверей. Вдали, как пресловутый свет в конце тоннеля, виднелось небо: замыкала коридор стеклянная балконная дверь, систематически забиваемая намертво теми, кто боялся воров и сквозняков, и столь же систематически взламываемая любителями свежего воздуха. Начинался же коридор небольшим «лифтовым» холлом. Кроме лифта, в холле находилась вечно хлябающая дверь на лестницу и две комнаты вообще безо всяких дверей: общая кухня и еще одна, непонятного назначения. Над ней красовалась полустертая надпись «Сушилка», но постирушки все сушили в «номерах», так что в пустующей комнате обычно отдыхали от непосильного труда дежурные, чей стол – действительно, как в гостинице, – царил в центре холла. На столе размещалось главное сокровище – телефон. Мобильники мобильниками, но стационарный телефон иногда очень даже выручал. В обязанности дежурных входило следить за порядком и по необходимости звать к телефону тех, кому вдруг позвонили. Иногда дежурными бывали студентки: работы, считай, никакой, а зарплата, хоть и крошечная, все-таки есть. Но чаще – разнообразные пенсионерки: сиди себе, вяжи внукам носки, а прибавка к пенсии капает.

Многочисленные двери, при всей своей хлипкости, открывались далеко не с первого раза: общага была старая, все конструкции успели изрядно обветшать и перекоситься, так что каждую дверь нужно было открывать на свой манер – тут нажать, тут приподнять, а тут и вовсе подергать. Сладив с дверью, посетитель попадал в тамбур, возомнивший себя прихожей – пятачок серо-зеленого линолеума, огражденный четырьмя дверями. Одна из дверей вела в крошечный санузел: душ с вделанным в плиточный пол квадратным поддоном, налезающий на него умывальник с надколотой слева раковиной и – тоже впритирку – унитаз, из-за которого вырастал целый лес древних, как советская власть, труб. За второй дверью располагался встроенный шкаф, в котором ничего не помещалось и про который Ника говорила, что там водятся мыши. То есть водились бы, если бы у них не было Клары. Как обходятся другие обитатели общаги, не осчастливленные присутствием в доме вороны, задумываться не хотелось.

Третья дверь вела в комнату – узкий «пенал», все пространство которого занимали две койки, стол – такой маленький, что, занимаясь вдвоем, они с Никой вечно бились друг о друга локтями, а Кларину клетку приходилось составлять на пол, два задвинутых под него стула, тумбочка (одна!) и… и, в общем, все. Ну еще полки по стенам, иначе вовсе жить было бы негде. В изножье одной из кроватей удалось втиснуть купленный вскладчину холодильник.

Посередине комнаты оставался проход, о котором Ника шутила, что это лучшее средство для желающих похудеть: чуть лишнего растолстеешь, непременно застрянешь. Как Винни-Пух в кроличьей норе: «Это потому, что у кого-то слишком узкие двери! – Нет! Это потому, что кто-то слишком много ест!» Единственным достоинством комнаты был подоконник: такой глубокий, что практически квадратный, он вполне годился на роль дополнительного стола. Ну или сиденья. Весной или осенью, до холодов, очень хорошо было сидеть на широком теплом подоконнике, глядеть в небо и мечтать…

Четвертая дверь была входная. Закрыв ее за собой, Даша прислонилась к косяку, а потом и вовсе опустилась на серо-зеленый линолеум. Силы как будто кончились. Совсем.

– Др-ра! – поприветствовала ее Клара.

Даше послышалось: дуррррра!

Конечно, дура! Размечталась о большой любви и о том, как в жизни все теперь будет хорошо!

В окно кто-то стукнул… Она вздрогнула и опять прикрикнула на себя: дура, это просто ветка! Кто может стучать в окно? Четвертый этаж, гладкая стена. Никого нет, просто ветка, чего испугалась?

Бояться она начала… Погоди, когда же это было?

С месяц назад у Ники завертелся сумасшедший роман с каким-то не то трубачом, не то театральным художником, не то мотогонщиком – когда Ника рассказывала, понять было практически невозможно. Ой, Дашка, стонала она, прижимая ладони к щекам, там, Дашка, такая мама, ты не представляешь! Я бы из-за одной мамы за него замуж вышла – чтобы у меня была такая свекровь!.. Ну замуж не замуж, но Ника перебралась жить к своему художнику-мотогонщику. Хотя бы до конца сессии, размышляла она вслух, а там как фишка ляжет. Клару она пока оставила «на Дашу». Собственно, сперва она хотела и ворону забрать, но без шумной, никогда не унывающей Ники в комнате стало как-то совсем пусто, и Клару решили оставить «дома».

Потом… потом Глеб подарил ей браслет.

Потом Даша познакомилась с Балькой.

А через несколько дней – или, может, через неделю? – из-за этого чертова Бальки у нее все в голове перепуталось! – ее комнату кто-то взломал. Ограбить вроде не ограбили, но обшарили качественно, ни уголка не пропустили. Вентиляционная решетка, за которой они с Никой обычно хранили свои небогатые сбережения, болталась на одном шурупе, шмотки были засунуты в шкаф одним перепутанным клубком, книги воткнуты на полки как попало. Заначку за вентиляционной решеткой, кстати, не тронули.

Все это было очень странно и очень… страшно.

Даша поменяла замок и пару дней, возвращаясь, вздрагивала. Потом перестала. Ни бояться, ни думать было особенно некогда. Хотя подумать, наверное, стоило.

Что искали, если ничего не взяли?

В прошлом году одна из дежурных пенсионерок спятила: ходила по комнатам, устраивала самые настоящие обыски – искала шпионов фашистской Германии. Выловили бабку после пятого, кажется, обыска. Может, и сейчас кто-то из дежурных… шпионов ищет?

Или… все-таки… браслет?

Беда была в том, что Даша сама никак не могла его отыскать. Не после того обыска, а еще до.

После того как обнаружилось, что «фаберже» – совсем не «фаберже», надевать браслет ей не хотелось. Но куда деть такую ценную вещь в почти пустой общажной комнате за хлипкой фанерной дверью? Сперва Даша спрятала его в «обычный» тайник – за вентиляционной решеткой. Потом засунула в поддон Клариной клетки, все равно ворона эту клетку не признавала, заходила туда только сунуть нос в поилку, а гадить предпочитала в умывальник. Потом Даше показалось, что браслет в поддоне гремит, и она сунула его в морозильник, в пакет с пельменями. Еще некоторое время спустя собралась варить пельмени и браслет из них вытащила… И куда дела его после этого? Как раз позвонил Балька, и она, похоже, забыла все на свете…

Если искали именно браслет, то, судя по результатам, не нашли: если бы нашли, то хоть часть комнаты осталась бы в… как это сказать… нетронутом виде. Но искали явно везде. Даже пыль из-за батареи лежала возле плинтуса неровными черными клочьями. И постели – не заправлены, а так, прикрыты. И книги…

Сказать Глебу, что его подарок украли?

Стыдно.

Нет, с Глебом – все. Поэтому браслет нужно вернуть. Это ясно. Но…

Да, надо все-таки попытаться его найти. Даша каким-то не то шестым, не то двадцать шестым чувством ощущала его присутствие. Он где-то здесь. Неподалеку.

Но где, черт побери?

Она еще раз залезла в тайник за вентиляционной решеткой, прощупала там все – нету, только дохленький сверточек со «сбережениями», дальше шла вертикальная вентиляционная шахта.

Спицей от сломанного зонта, которой они закрывали шторы, пошарила за батареей – глупость, разумеется. Балансируя на краю подоконника, попыталась заглянуть в трубу, по которой ездили шторные кольца – труба была с обоих концов заткнута черными пластиковыми заглушками. Если бы она прятала браслет в шторном карнизе, вряд ли могла бы об этом забыть.

Холодильник. Полки. Пакет с хлебом. Пакет с картошкой. Подсохший сыр. Бутылка кефира. В морозилке хвост трески и две сосиски.

Поддон Клариной клетки.

С книжной полки издевательски ухмылялся полуоткрытый пакет с прихотливой вязью «Аркадия Привалова». Рядом приткнулась коробочка. Даша зачем-то заглянула внутрь, где, разумеется, не было ничего, кроме шелковой подкладки.

Стоп. Надо подумать. Ведь если она забыла, куда сунула браслет – ну да, Балька же позвонил! – значит, сунула его в какое-то более-менее доступное место. Ну то есть в первое попавшееся, иначе запомнила бы.

Может… но это глупость уж вовсе запредельная. Но мало ли…

Она перерыла обе постели – нет, тоже ничего.

– Клар-ре… ам!

Даша, улыбнувшись, вытащила из холодильника сыр, отрезала ломоть – довольно большой, пусть хоть птица порадуется.

– На! Клар-ре – ам!

И снова уселась на кое-как прикрытую постель – думать.

Ворона, отклевав с треть сырного куска, подозрительно покосилась на Дашу – можно ли тебе доверять, не слопаешь ли ты мой вкусный обед? – и, видимо, решив, что доверие доверием, но, как говорят на Востоке, на Аллаха надейся, а ишака привязывай, потащила остаток куда-то в прихожую.

– Клара! Ну зачем? Тебя не кормят, что ли? Забудешь, потом не найдешь…

Ворона дернула спиной – сама, мол, все знаю, не учи ученую! – скрылась за дверным косяком и, судя по звукам, начала закапывать сыр где-то в шкафу, возле своего «гнезда».

Лишь бы в ботинки не засовала, подумала Даша, закуталась в плед, свернулась клубочком и закрыла глаза. Может, хоть во сне удастся вспомнить, куда девался этот проклятый браслет?

– Ур-ра! – раздалось у нее над ухом, и на шею упало что-то скользкое и теплое.

– Клара! С ума сошла? Что за… – Даша подскочила, как подброшенная пружиной, и осеклась.

Возле подушки, в ямке от ее плеча лежал браслет…

Однажды Клара принесла ей кусок копченой колбасы. Высохший до каменного состояния, почти черный. В доме как раз не оказалось никакой еды – деньги-то были, вот ведь смех, но Даша забыла забежать в магазин, а выходить еще раз решительно не было сил. Никаких. Она сидела, грызла завалявшуюся в холодильнике горбушку и жалела себя. Клара, поглядев на это безобразие, пошуршала в своих «закромах» и притащила скукоженный колбасный хвостик – на, мол, нечего тут вселенской грусти предаваться.

Схватив браслет, Даша заметалась по комнате. Сумка. Одеться… Где эти чертовы джинсы?.. Да что же это такое?! Ах да! Она так и пристроилась подремать – как была, не переодеваясь, только пуховик и сапоги сбросила. Джинсы были на ней – прекрасные, купленные с Никой на какой-то распродаже, про которые Глеб говорил, что Даша в них – прямо звезда последней коллекции «Армани». Или «Луи Виттон»? Или… Забыла.

Глеб.

Нужно позвонить Глебу – пусть приезжает и забирает уже этот проклятый браслет!

Она схватила телефон, но, занеся палец над кнопкой быстрого вызова, замерла.

Нет.

Она не станет звонить Глебу. По крайней мере – не сейчас. Сперва она должна понять, что вообще происходит. Может быть, телефонная болтовня незнакомой красотки в кафе «Секрет» никакого отношения не имела ни к Даше, ни к «красавчику» Глебу, ни… ни… она шмыгнула носом… ни к Бальке. Ну просто вот так все совпало – бывает ведь такое? Мало ли что имел в виду Балька своим «откуда ты…», да и даже если… может быть, как на загадочной картинке в детской книжке, там, где она видит злого волка, на самом деле бодро шагает героический охотник? Главное – посмотреть на картинку под правильным углом.

Подарок, разумеется, нужно вернуть, но… но что-то во всем этом не так. Не так, как выглядит.

Можно еще, наверное, вернуть браслет туда, где он был куплен. А Глебу вернуть деньги. А что? В конце концов, ему-то браслет точно не нужен. Значит, ему тоже придется его возвращать в магазин. Даша вполне может избавить его от этих забот. Вполне.

Вообще-то возвращать вместо подарка уплаченные за него деньги – гадко. Оскорбительно. Ну и пусть. Почему-то эта идея не выглядит столь гадко, как мысль передать браслет в руки Глеба…

На фирменном пакете под названием магазина буковками помельче был обозначен и его адрес…

Даша устроила браслет в коробочке, закрыла крышку… сунула во внутренний кармашек сумки… вытащила, завернула коробочку вместе с фирменным пакетом в носовой платок, быстро, словно боясь передумать, застегнула молнию кармашка…

Нет.

А если у нее по дороге украдут сумку? Вот налетят и вырвут из рук. Запросто. Или бритвой разрежут где-нибудь в метро или в троллейбусе – еще проще…

Браслет обнял руку так нежно, так ласково – словно соскучился.

Даша почти не помнила, как добралась до центра – шумного, яркого, пестрящего вывесками и объявлениями о распродажах. Над крыльцом салона «Аркадия Привалова» никаких «Спешите поймать падающие цены!», разумеется, не было. Просторные витринные окна, обведенные темными деревянными рамами, бесстрастно изливали мягкий уверенный свет, тяжелая дубовая дверь поблескивала гранеными стеклами в частом переплете и набалдашниками массивной длинной ручки. Ничего вычурного, все очень просто, очень спокойно, очень… буржуазно. Точно не буйная, крикливая Москва за спиной, а какая-нибудь Швейцария.

Внутри салон оказался неожиданно просторным. Даша представляла себе ювелирный магазин как маленькую лавочку с длинным прилавком, за которым щурится лысенький старичок в бухгалтерских нарукавниках и с лупой на шнурке. А тут… Три обширных, заполненных неизвестно откуда льющимся светом зала. Сверкающие чистотой мраморные полы. Слева от входа как будто стеклянная колонна, из которой – Даша даже вздрогнула от неожиданности – улыбалась сказочно прекрасная девушка в еще более прекрасном колье и серьгах. Через несколько секунд девушка сменилась другой, не менее прекрасной, но такой же живой…

Даша прикусила губу и двинулась вперед.

В дальнем от входа зале царила дама средних лет с добрым, очень русским лицом. Справа располагалась витрина с бесчисленными цепочками, которые, казалось, издают еле слышный звон, как будто где-то вдали колокольчик поет. Возле цепочек скучала коротко стриженная девушка.

Но как-то сразу было понятно, что и цепочки, и девушка тут не главные, а главное – витринная рамка вокруг дамы. Простой бейджик на лацкане строгого английского костюма сообщал, что дама – «Мастер-консультант Марина». За спиной «мастера-консультанта» на большом экране сменялись фрагменты живописных полотен: жемчужные подвески, серьга с неправдоподобно крупным изумрудом, запястье с широким, не очень подробно прописанным, словно смазанным, браслетом, чей-то чистый, очень знакомый лоб с бриллиантовой «слезкой» на тонкой цепочке, рукоятка веера, рассыпающая цветные искры, еще один браслет… Браслет!

– Добрый день! Чем я могу вам помочь? – улыбнулась дама застывшей в растерянности Даше.

Очень хотелось крикнуть – ничем! Ничем вы мне не поможете! Никто не может мне помочь! И бежать, бежать из этого царства света, искр, бликов… мишуры!

Никто не может помочь, если ты запуталась. Нужно самой.

– Простите, я… я ищу… Нет, не ищу, но… У вас работает девушка, мне нужно… только я не помню, как ее зовут. – Вдохнув глубже, Даша попыталась описать давешнюю красотку из «Секрета». – Мне нужно, – повторила она.

Но дама-консультант покачала головой:

– Боюсь, что не смогу вам помочь. Она не работает.

– Не работает? Но как же…

Даша повернулась, чтобы уйти (ну точно – это какое-то дурацкое злое совпадение!), но оказалось, что это еще не все.

– Она… Светлана Матвеева… взяла отпуск. На три недели. – Дама бросила мгновенный взгляд в сторону витрины с цепочками и скучающей возле нее девушки.

– Отпуск? – Вот теперь-то Даша словно увидела, как бездна отчаяния разверзается прямо под ногами. Вот прямо посреди этого блистающего чистотой мраморного пола – черная, страшная, гибельная. Раз «уволилась», значит – работала. И значит, все – правда…

И нужно выпить эту правду до самого донышка… Или и так уже – довольно?

– Может быть, – продолжала дама-консультант, – вы мне скажете… Она вас обслуживала? Или что-то личное?

– Да… Нет… Не знаю. – Даша окончательно растерялась.

– Погодите, – довольно строго сказала дама с добрым лицом. – Если это касается нашей работы…

– Не знаю, – повторила Даша. – Наверное…

Дама стала еще суровее, но почему-то это не пугало, а наоборот – успокаивало. Как будто суровость «мастера-консультанта» была не против Даши, а – за нее:

– У вас какие-то претензии?

– Нет, что вы! – Даша даже руками всплеснула. Из-под рукава пуховика выскользнул «кусочек» браслета. Лицо мастера-консультанта Марины дрогнуло. Совсем чуть-чуть, на капельную секундочку. Но Даша заметила. И решилась. – Понимаете, вот это, – она тряхнула рукой, так что браслет скользнул к запястью и стал виден весь, – это из вашего салона. У меня и коробочка ваша, и пакет есть… только чека нет. – Она сунулась в сумку, дабы быстрее, быстрее предъявить коробочку и пакет. – Вот…

Дама-консультант остановила ее жестом:

– Не нужно. Да, это наша коробочка, и пакет наш. Но… вы говорите – чек. Вы хотели вернуть украшение?

– Да! – Даша выпалила это единым духом, как в ледяную воду бросилась. Ну – все. Теперь ходу назад нет. – Потому что… ну на самом деле не важно… просто нужно…

– Это действительно не имеет значения. – Дама ободряюще улыбнулась, и как-то сразу стало заметно, что ей на самом деле вряд ли больше тридцати. – Но… дело в том, что, – она махнула рукой в сторону висевших на стене «Правил торговли», – ювелирные изделия не возвращаются.

– Да?

– Да, – подтвердила дама. – Так что даже если бы у вас сохранился чек, это ничего бы не изменило. Впрочем, если вы непременно хотите… нет, вернуть проданное украшение невозможно, но салон не только продает драгоценности, но и покупает. Производится оценка, и… но это не так важно. Раз вещь из нашего салона, можно просто посмотреть записи… И я даже…

Но Даша ее уже не слушала.

Мимо цепочек, мимо сверкающих витрин, мимо охранника с черной коробочкой рации на поясе…

Почему-то ей казалось, что за тяжелой дубовой дверью должен висеть глубокий вечер, почти ночь: темно-синее небо, колючие маленькие звезды, желтая от фонарного света тротуарная плитка…

На улице, однако, все еще был день – серенький, уже слегка приправленный синевой подступающих ранних зимних сумерек – но это был все еще день. От морозного воздуха у Даши защипало в носу и в глазах. Да, да, да, именно от холода, ни от чего больше…

Ажурные чугунные перила, ограждающие крыльцо салона, на фоне бледно-зеленой, как будто тоже замерзшей стены казались очень черными.

Мимо, цокая каблучками по тротуарной плитке, прижимая к уху телефон и хмурясь, пробежала девушка:

– …сегодня… да… ладно… только не потеряй… чего, чего – не потеряй! Вот балда! Говорю – не-по-те-ряй, – по слогам повторила девушка и скрылась за поворотом.

Не потеряй. Не потеряй. Не потеряй.

Даша нахмурилась, с недоумением обвела глазами вздымающиеся вокруг стены, ледяную крошку у тротуарного бордюра, жужжащий вдалеке снегоочиститель. Из-за снегоочистителя торчал светофор, сияющий теплым янтарным светом. Мигнул – и переключился на зеленый…

Глава 7

Крах

Мальчишки побивают лягушек камнями ради забавы, но лягушки умирают по-настоящему.

Плутарх

Деда своего – красного командира Ивана Быстрова, погибшего под Сталинградом, – она не помнила. Совсем. Бабушка и мама рассказывали, что он еще успел покачать ее, новорожденную, на руках – перед самой войной. Но она-то этого, разумеется, помнить не может. Она же не Лев Толстой, который писал, что помнит собственные крестины: скользкие края лохани и даже, кажется, запах церковных свечек. Ну-ну.

Зато отца, Василия Ивановича Тихонина, помнила очень хорошо. Дочку он обожал и готов был исполнить любую ее прихоть. Даже в войну. В армию его не взяли не то из-за какой-то хитрой болячки, не то из-за «министерской» брони. Хотя, может, брони никакой и не было: служил отец в Пищепроме на мелком каком-то посту и всю войну «перекладывал бумажки» – так он отвечал, когда Аркадия спрашивала его про работу. Она, совсем еще кроха, представляла тогда, как папа сидит возле бумажной кучи, вытаскивает из нее листочек и, серьезно нахмурив брови, кладет рядом. Потом другую – до тех пор, пока куча не переместится. Наверное, это очень важная работа, думала тогда Аркадия. Аркадия младшая. Аркадия Вторая.

Вообще же войны она почти не помнила – слишком мала еще была. Помнила, как бабушка, Аркадия Первая, стряпая «студень из лошадиных мослов», а в памяти почему-то застряло именно это выражение, а уж что там было на самом деле, бабушку уже не спросишь, бодро приговаривала: «Подумаешь! Вот во время гражданской потруднее было, хоть заборы грызи!» Впрочем, действительно ощутимых лишений Великая Отечественная в их дом не принесла. Все-таки и бабушка, и мама были связаны с торговлей. Да и «сокровищница», как она потом поняла, помогала: на черном-то рынке продукты были – если было, на что их выменивать. А у них – было.

Так что от войны остались в памяти только черные шторы затемнения да вечерние игры с отцом. Благодаря ему Аркадия младшая даже читать выучилась очень рано – кажется, еще до Победы. Большое дело, что и говорить.

Хотя вообще-то Василий Иванович Тихонин ни к каким «большим» делам отношения не имел. Не по плечу они ему были. Легендарного комдива – того, что с шашкой наголо, в бурке и папахе – отец не напоминал ни на волос. Лучше бы, наверное, его не Василием Ивановичем звали, а как-нибудь попроще, не так звучно, чтоб не путаться. Зато фамилия Тихонин подходила ему идеально. Тихий, почти бессловесный – никакой. Ни карьеры, ни зарплаты, ни хоть каких-нибудь иных талантов. Тихоня. Рохля, безжалостно констатировала бабушка, совсем не то что Иван мой, светлая ему память, тот настоящий мужик был, орел, не то что этот – и она презрительно хмыкала.

Матвеевы – и постаревшая Люба, и взрослый уже «младший» Михаил – тоже относились к мужу Анны сдержанно, чтоб не сказать больше. С этакой прохладной «дипломатической» вежливостью, которая, по правде сказать, бывает тяжелее открытого раздражения. Да пусть бы даже ненависть – все хоть какие-то чувства, а безразличное «да-да, нет-нет, передайте, пожалуйста, соль» превращает человека в пустое место. Даже Аркадия, точно заразившись общим настроением, заботливость отца и всегдашнюю готовность исполнять ее прихоти воспринимала не то чтобы холодно, но словно бы как должное. Ничего особенного. Удивительнее всего, что сам Тихонин не предпринимал ни малейших попыток сломать эту отстраненность. От робости? От неуверенности в себе? Или от, страшно сказать, безразличия?

Потому что «пустым местом» он точно не был. Равно как тихоней и рохлей.

Аркадия перешла в шестой класс, еще не устала гордиться «пятерочным» табелем и наслаждалась каникулярным бездельем, когда однажды утром услышала сквозь приоткрытую кухонную дверь непривычно твердый отцовский голос:

– Алименты – само собой, буду платить, как полагается, аккуратно. И вообще буду… помогать. С дочерью буду видеться регулярно. И прошу не пытаться мне в этом препятствовать.

Никто и не пытался «препятствовать» – и смысла в том не видели, и, главное, слишком велико было изумление. Этот человек прожил с ними бок о бок больше десяти лет – и остался тайной за семью печатями.

– Правду говорят, что в тихом омуте черти водятся, – недоуменно ворчала бабушка Аркадия. – Ну не сильно его в нашем доме привечали, это да. Ну не стерпел… хотя так и не могу представить, чтобы у такого могло терпение кончиться… но допустим. Но ведь мы ж вообще ничего не разглядели, получается? Как будто не из того угла на него глядели. Ладно бы к кассирше какой-нибудь ушел – мелочь к мелочи. Но чтоб к замминистра… И не старая совсем. Даже наоборот, очень даже ничего себе дама. Симпатичная.

Новая отцовская жена все-таки была не замминистра, но пост – да-да, разумеется, в той самой конторе, где он «перекладывал бумажки» – занимала немаленький. Не так уж сильно бабушка и преувеличивала. А по поводу внешности «дамы» – и вовсе нисколько. Скорее уж преуменьшала.

Анна, немного поплакав, попыталась было «помириться» с мужем или хотя бы, как это называлось, «сохранить семью», даже, как тогда было принято, потыкалась в профкомы и месткомы, но – тщетно. Василий проявил совершенно неожиданную твердость и абсолютную непреклонность. Долго Анна, впрочем, не горевала, махнув рукой: насильно мил не будешь, а что ни делается – все к лучшему.

На первых порах Аркадия виделась с отцом не просто регулярно, а даже часто, чуть не каждую неделю. Потом чуть реже, потом еще немного реже… А потом новая жена родила Василию сына, моментально захватившего все внимание отца. Так что ненаглядная Арочка отошла на второй план, словно бы поблекла. Алименты приходили исправно, подарки к Новому году и к дню рождения – тоже, два-три раза за год он выводил дочь куда-нибудь в театр или на концерт… И все! Все? Все!!!

Сейчас-то, с высоты прожитых лет, Аркадия Васильевна понимала, что в этом постепенном удалении, отстранении, охлаждении ее отношений с отцом немалую роль сыграла его новая супруга:

– Ушел, значит, ушел. Началась новая жизнь, а старую нужно оставить в прошлом. Алименты платишь, и достаточно. Девочка уже большая, должна понимать, что у тебя жена и маленький ребенок, не до ее капризов. Она не бедствует, у нее вполне обеспеченная семейка, так что нечего оглядываться.

Аркадия этого, конечно, не слышала, она и «новую»-то видела всего несколько раз, и то издали, но представить подобный монолог могла во всех подробностях: все эти сентенции были написаны на лице отца во-от такими крупными буквами, даже слепой бы прочитал! А «слепой» она не была.

Ко всему прочему, «новый» ребенок оказался слабеньким и болезненным, к нему цеплялись все мыслимые и немыслимые детские хвори. Из простуды он перепрыгивал в свинку, потом у него случался очередной понос (фу, гадость какая!), потом обнаруживался сколиоз или еще что-нибудь. Зиму Василий с супругой таскали отпрыска по «светилам» педиатрии, летом увозили то в пансионат «с целебным сосновым воздухом», то на грязи в Евпаторию, то просто на море.

Аркадия скучала.

Не столько по отцу, сколько по неизменно создаваемой им атмосфере обожания и восхищения. Она уже привыкла быть принцессой и практически пупом земли – хотя бы для одного отдельно взятого человека – и тут вдруг нате! Да еще в тринадцать лет…

Можно сколько угодно говорить, что переходный возраст на то и переходный, что проходит, не оставив ни облачка от раздиравших душу бурь. Но жить-то внутри этих бурь ой как несладко! Некоторое время девочка размышляла над тем, чем же она провинилась, в чем же она оказалась «плоха» – раз уж ее перестали обожать, значит, тому была же, должна была быть какая-то причина? Поняв, что в ней самой ничего – ну просто ничегошеньки! – не изменилось, Аркадия обиделась. Сперва на отца, а следом – и на весь мир. Ведь несправедливо же!

Ну а раз мир несправедлив, значит…

Значит, никакой такой справедливости вообще не существует, и никаких правил – тоже, и наплевать на всех! На всех! Они все уроды, и их можно только ненавидеть! Мать, наградившую ее самым идиотским имечком, какое только может быть – видите ли, в честь какого-то древнего дедули и погибшего по собственной дурости дядюшки. Будто мало в семье одной Аркадии! А она, значит, Аркадия вторая? С самого рождения вторая?! Бабушку, Аркадию первую, которая вечно делала замечания, требуя «держать себя в рамках», как будто не во второй половине двадцатого века, а в «кисейном» благовоспитанном девятнадцатом живем, и проела все мозги тягомотными историями о великом роде Приваловых, к которому она, ах и ах, имеет честь принадлежать! Да кому нынче нужна эта ваша родословная? Ненавидела даже Матвеевых, которые «вообще тут никто, а лезут во все, как будто самые главные».

Отца – о, его ненавидеть было особенно сладко! До страстной дрожи! Как он посмел лишить ее, свою принцессу, того, что ей принадлежало! Теперь Аркадия не только не звонила ему и не искала встреч – куда более того! Подарки сперва выбрасывала, затем стала с мерзким садистским наслаждением раздирать, разламывать, крошить на мельчайшие клочки и кусочки. Если он вдруг приходил, она закатывала истерики и выгоняла его вон с воплями «Предатель!» и «Ненавижу! Чтоб вы все сдохли!».

Пропадите вы все пропадом! – вот было основное настроение тех лет.

Но пропала скорее она сама. За спиной шептались: такая приличная семья и такая пропащая девка, кошмар. Ну и пропащая, ну и ладно! Она прогуливала школу, скандалила, попадала в детскую комнату милиции… Пятерки сменились четверками, затем тройками, затем и тройки приходилось «натягивать». Учителя готовы были закрывать глаза на многое – ради бабушки. Старший товаровед «Государственного универсального магазина», вновь открытого после долгого перерыва в пятьдесят третьем году, – это вам не какой-нибудь занюханный директор Большого театра!

Но даже бабушка была не всесильна. В девятом классе Аркадию были вынуждены оставить на второй год. Робко намекнули: может, все-таки в ПТУ (после восьмого класса эту тему как-то удалось замять, в девятый ее общими усилиями взяли)? Но бабушка, разумеется, встала на дыбы: никаких ПТУ, только полноценный аттестат!

Сама Аркадия своему второгодничеству, смешно сказать, почти обрадовалась. В этом была некая извращенная избранность. Чем хуже, тем лучше! Вот вам всем! И, кроме того, ее совсем не радовало неотвратимо приближающееся окончание школы. С одной стороны, вроде бы окончательная свобода, а с другой – тогда ж наверняка придется что-то делать, что-то решать, куда-то двигаться. Не институт, так работа хоть какая-нибудь. А «лишний» школьный год – очень даже замечательно. Тем более что программа знакомая, какие-никакие тройки можно не напрягаясь получить. И гулять без забот. Быть может, она и вовсе бросила бы проклятую школу – ну не приволокут же ее туда на цепи! – но это было непонятно почему стыдно. А вот на второй год – самое то! И пусть любящий папочка порадуется на свою «принцессу»-второгодницу!

Папочка, однако, не «порадовался». Непонятно даже, расстроился ли. Во всяком случае, никаких душеспасительных бесед с окончательно отбившейся от рук дочерью проводить не стал – ему было, как всегда, не до того. Домашние же и вовсе давно разуверились в спасительной силе убеждений.

Пару раз ее пробовали запереть. Ха! Один раз Аркадия выломала замок, в другой – выбила стекло, благо ее комната была на первом этаже. И, освободившись, удалялась каждый раз неспешным шагом, гордо декламируя засевшее когда-то в памяти: «Отворите мне темницу! Дайте мне сиянье дня!»

Возвращалась она – если вообще возвращалась – когда «сиянье дня» сменялось глубокой ночной тьмой, а то и рассветными сумерками. Не очень твердо стоящая на ногах, воняющая табаком и дешевым портвейном, расхристанная, иногда босиком. Тем более что зима вновь сменилась весной, и даже босиком было не так уж чтоб очень некомфортно. Да и в сентябре – тоже ничего. Уже выпускной класс? Да подумаешь! Как-нибудь обойдется.

Бабушка, стоя в прихожей, щурилась на Аркадию, как на диковинное, но неприятное насекомое, вроде гигантской мокрицы. Мать до синевы прикусывала посеревшие губы. Это тоже было не слишком комфортно, но – хоть нравоучений больше не читали, и то хлеб. Да и плевать!

В тот раз Аркадия вернулась довольно «рано», еще и солнце не вставало, только рассвет разбелил темный, уже морозный воздух до невнятной серости.

– Догулялась? – Бабушка, как всегда, встретила ее в прихожей. Но почему-то одетая, словно бы собиралась выходить из дома. Странно. На работу ей точно еще рано. И почему мать не вышла – как же без закусывания губ и укоризненных взглядов?

Но бабушка собиралась не на работу. Обогнув пошатывающуюся внучку, как столб – без слова, без взгляда, – она уехала дежурить в больницу. Анну ночью увезли с инфарктом, сухо объяснил Матвеев, когда за бабушкой закрылась дверь. Люба, уже сильно постаревшая, только вздыхала сокрушенно, прижимая к груди неизменный клубок с воткнутым в него крючком и свисающим лоскутом начатого вязанья. В последние годы она вязала почти беспрерывно: то кружева к кухонным занавескам, то скатерть какую-то необыкновенную. Вот, приговаривала, я уйду, а вы станете на этой скатерти чай пить и меня вспомните. Аркадию эта сентиментальная пошлятина почему-то не раздражала, а словно бы успокаивала. Даже вот сейчас прижатый к все еще пышной Любиной груди клубок выглядел успокоительно обыкновенным. Как будто все, как всегда, и завтра будет как всегда, и вообще все будет в порядке, все наладится.

Сперва казалось – действительно, все наладится, и Анна выкарабкается. И врачи обнадеживали – мол, молодая все-таки, а инфаркт – ну что инфаркт, и после инфаркта люди живут. Потом они начали прятать глаза. А через два дня ее не стало.

На вскрытии обнаружился недиагностированный врожденный порок сердца – ну да, так бывает, объяснял седой кардиолог – потому, видимо, и инфаркт такой ранний, потому и спасти не удалось.

Но это, разумеется, ничего не объясняло и уж тем более ничего не оправдывало. Жила же она как-то с этим самым «пороком» почти сорок лет, думала Аркадия, – значит, и дальше могла жить. Могла бы. Если бы не любимая доченька.

Преисполнившись отвращения к самой себе, Аркадия попыталась тоже умереть. Незачем ей жить, раз она такая мерзкая. Наглоталась каких-то таблеток – не глядя, выгребла все, что нашла в аптечке: от аспирина до Любиной ношпы. Морщась от мерзкого привкуса во рту, запила горсть таблеток двумя стаканами воды и отрубилась, не добравшись даже до постели.

А толку-то?

Бабушка даже «Скорую» вызывать не стала. Не понадобилось. Отхлестав по щекам, привела впавшую в сонную одурь Аркадию в сознание, промыла желудок, практически силой заливая в нее мерзкую теплую воду и раз за разом заставляя извергать выпитое.

А потом снова отхлестала по щекам, сухо цедя сквозь зубы:

– Дура! Как только трудности видишь, сразу лапки складываешь? Стыдоба! Позорище! Ты хоть понимаешь, что следом за тобой и я в могилу лягу? Решила все кладбище Приваловыми унавозить? Меня-то за что?

– П-прости… б-бабуля… – рыдала Аркадия.

– Простить? – надменно переспросила бабушка. – Как будто чашку с буфета уронила? Пожурили, простили, и можно забыть и жить дальше? Ты, дорогая моя, не чашки колотишь, ты жизни разбиваешь. И тебе, знаешь ли, уже давно не пять лет. Ах, простите-простите, я больше не буду. Нет уж. Большая уже. А взрослый человек не только совершает поступки, но и живет потом с ними и с их последствиями. Всю жизнь. Сколько отпущено, все наше. Не знаю – и знать не хочу! – сколько твоей, именно твоей вины в Аниной смерти, – она точно споткнулась на полуфразе, но справилась, продолжила все так же сухо, – но теперь тебе с этим жить. Не казнить себя с утра до вечера и с вечера до утра – а жить. Ну а если ты решишь и дальше по сточным канавам валяться – ну что же, ты взрослая, имеешь право и на такой выбор. Сточная канава – тоже жизнь. Правда, я бы это так не назвала, но мое мнение – это мое мнение. У тебя может быть свое. – Схватившись за угол стола, она поднялась и непривычно тяжело, словно бы с трудом переставляя ноги, медленно вышла из комнаты.

Аркадия, чувствуя, что не в силах уже и пальцем шевельнуть, подумала: наверное, я сошла с ума.

Да, точно. На несколько лет сошла с ума. А теперь наконец выздоровела, вздохнула она и прикрыла глаза. Спасительный сон накрыл ее нежно и властно, утишая боль, утешая, успокаивая и освежая.

Едва проснувшись, она принялась за генеральную уборку. Мыла, стирала, скребла, пылесосила, чистила – и безжалостно выбрасывала все, что могло напомнить о «сумасшедших годах». Учебники и справочники, извлеченные из ящиков и углов, выстроились на полках аккуратными рядами. «Сумасшедшие» годы нужно было наверстывать.

Разумеется, она наверстала.

Очень прилично, хотя и не блестяще сданные выпускные, институт (разумеется, Плехановский, знаменитая «Плешка», по бабушкиным стопам), распределение в престижный «Елисеевский» (тут уж не обошлось без бабушкиной протекции, использовавшей свои многочисленные знакомства), стиснутые зубы: я могу, я должна, раз я должна, значит, я могу. Я все смогу. Как будто кому-то что-то доказывала, почти не замечая ничего вокруг.

Михаил, шутивший, что он пожизненный бобыль, вдруг привел молодую жену. Действительно, молодую – Татьяна была моложе его чуть не на двадцать лет, даже Аркадия была чуть постарше «молодой». Благословив сына, тихо умерла старая Люба. А Аркадия все «доказывала» неизвестно что и неизвестно кому.

А года через полтора после окончания «Плешки» она родила.

Никогда и никому, даже верной Кэт, Аркадия не говорила – от кого. Отшучивалась: ветром, мол, надуло. Потому что… потому что неловко было рассказывать. Слишком уж банальная история: профессор и студентка. И пусть она не была уже студенткой, а с «ним» случайно столкнулась на улице полгода спустя после окончания института. История от этого не меняется: самый блестящий профессор факультета, по которому сохли чуть не все студентки, и пусть не самая блестящая, но уж точно самая красивая девушка курса. После случайной встречи и нескольких комплиментов он пригласил ее на ужин, предсказуемо и неотвратимо переросший в завтрак…

Роман их был страстным, ошеломляющим, фантастическим…

И продолжался ровно две недели. День в день. Аркадия, впрочем, сразу понимала, что для «него» все это не более чем мелкое, незначащее, хотя и приятное приключение. Подумаешь, самая красивая студентка курса! Да у него таких «красавиц»… И, очень может быть, даже из какой-нибудь Сорбонны. Кстати, именно в Сорбонну он потом и уехал преподавать. Она же в момент краткого их романа чувствовала себя так, словно ее причислили к сонму богов, и упивалась каждым мгновением. Но даже мысленно старалась не называть «его» по имени, точно предчувствовала: как бы безымянного «его» вытеснить из памяти будет легче. По крайней мере, не придется вздрагивать и холодеть, услышав, как тем же именем окликают совершенно постороннего человека. Незачем это. А «он» – это словно бы нечто не совсем реальное. Сон, морок, видение. Просыпаясь, мы ведь иногда вздыхаем печально: эх, жалко-то как, что это был всего лишь сон! И ничего, живем дальше.

Потом, через несколько лет «его» очень напомнил Аркадии блестящий адвокат Рудольф Михайлович – то же обаяние, то же мастерство рассказчика, тот же тонкий юмор, та же обворожительная галантность. Вот только она сама была уже постарше, уже растеряла юную восторженность. И вообще, усмехалась Аркадия, у меня теперь иммунитет на мужское обаяние. Ну и Эдуард зря, конечно, за двумя зайцами пытался гоняться. Впрочем, все к лучшему, на Кэт она не в обиде. Да и ни при чем тут Кэт, строго говоря.

Впрочем, все это было уже гораздо, гораздо позже завершения того безумного, неправдоподобно ослепительного романа.

«Он» уехал на очередную конференцию, и ясно было, что после конференции даже не позвонит, а Аркадию по утрам начало выворачивать наизнанку. Дрожащими ледяными пальцами она цеплялась за скользкий белый фаянс и пыталась хоть немного утихомирить разбушевавшийся желудок: тише, тише, только бы бабушка не услыхала, не заметила.

Бабушка заметила, конечно. Но, как ни странно, одобрила:

– Не вздумай избавляться, – довольно сухо, по-деловому сказала она однажды утром, когда Аркадия, до зелени бледная после очередного «сеанса» утренней рвоты, выползла на кухню не в силах не то что отпираться, а и вообще соображать. – Не вздумай, говорю, избавляться, – повторила бабушка, подсовывая внучке чай с лимоном. – Не спрашиваю, собираешься ли ты замуж, тем более не спрашиваю, кто отец. Все это не имеет значения. Просто рожай, и все. Воспитаем. Аннушка покойная еще и институт закончила, невзирая на горшки и пеленки. А тогда, если ты забыла, война была. И ничего, справились. А ты уж и с учебой закончила, самое время родить нового Привалова. Татьяна с Михаилом, кстати, тоже прибавления ждут. Ну вот, будет два новорожденных. Не велика обуза.

У Аркадии хватило сил лишь на то, чтобы кивнуть.

В бабушкины слова она почти не вслушивалась. Ей и в голову не приходило, что от «этого» можно… избавиться. Дичь какая!

Ведь это же невероятная, сказочная удача, что так все повернулось! Во время феерического их романа она витала где-то в небесах, даже не задумываясь о… о последствиях. Может, если бы задумывалась, ничего бы и не было. Но как же прекрасно, что она не задумывалась!

«Он», ясное дело, никогда больше не позвонит. И на встречах выпускников, где профессура произносит прочувствованные речи и демократично чокается с бывшими студентами, скорее всего не обратит на нее ни малейшего внимания. Ладно еще, если хотя бы поздоровается, а то ведь, может, и вовсе не узнает.

Ну и пусть.

Зато у нее будет свой маленький «он»! Свой собственный!

И плевать на утреннюю тошноту, на «чугунные» ноги, на мятое отечное лицо в безобразных розовато-коричневых пятнах – хоть к зеркалу не подходи, ужас просто. Да плевать! Все это пройдет совсем скоро, и у нее, у Аркадии, родится собственный «он». Собственный. Которого можно будет любить – и ему будет нужна ее любовь! Который никуда не денется. Уж для него-то она не будет «вторая», тем более – «одна из»! Она совсем не боялась приближающихся родов, наоборот, считала дни и торопила часы – ну скорее, скорее, ну когда уже?

Когда акушерка радостно сообщила: «У вас девочка, такая здоровенькая, что просто чудо, красавица-раскрасавица, вся в мамочку!» – Аркадия даже не поверила сперва. Ослышалась она, что ли? Или акушерка глупость сморозила? Начала переспрашивать: «Вы хорошо посмотрели? Как это – девочка? Совершенно точно должен быть мальчик!»

Но это была девочка.

Это поразило Аркадию глубже сердца и стало самым, кажется, крупным – гигантским! – разочарованием в ее жизни.

Медсестра послеродового отделения каждые три часа привозила в палату разболтанную каталку – как будто стол на колесиках. На «столе» лежали одинаковые продолговатые свертки.

– Обед! – бодро заявляла медсестра даже ранним утром. – Мамочки, разбирайте деточек! – И раздавала свертки.

Аркадия каждый раз надеялась, что ее «сверток» неким чудесным образом превратится в мальчика. Но увы. Чуда все не случалось и не случалось, а чмокающее у груди существо вызывало все большее и большее раздражение. К выписке Аркадия «существо» почти возненавидела.

На крыльце роддома ее встречал Михаил.

– А где… бабушка? – Аркадия вдруг почему-то испугалась.

Он покачал головой:

– Дома. Там Татьяна с ней. Поехали.

– А почему… почему не здесь? – теребила его Аркадия. – Что значит «Татьяна с ней»? Что…

– Не смогла она, – выдавил Михаил. – Плохо себя чувствует.

Плохо себя чувствует? Бабушка?! Которая все и всегда переносила «на ногах»? Которая любую слабость называла «позорищем»? Да этого просто не может быть!

– К-как это? – Аркадия не верила своим ушам, даже заикаться начала. – Она же… она же молодая еще… Ей до семидесяти, как до Китая!

– Ну… – Михаил пожал плечами. – Жизнь-то у нее была… не курортная. Как Аркадия Владимировича не стало, весь дом на ней держался. Поехали уже?

Аркадия Сергеевна ждала ее в кабинете.

– Ну, показывай правнучку! – Осмотрев девочку, она одобрительно подытожила: – Хороша! Наша порода, приваловская. Ну вот и славно. А то я уж и не чаяла дождаться.

– О чем ты? – Аркадия ничего не понимала. Выглядела бабушка вроде бы как обычно, но говорила какие-то странные вещи. – Что значит «дождаться»? И…

Аркадия Сергеевна покачала головой:

– Вот видишь, даже из роддома не смогла тебя встретить. Не обессудь. Ноги не держат. – Она сердито хмыкнула. – То есть сами-то ноги ничего, но как поднимусь, в глазах темнеет, ну и вообще…

– Так врача же надо! – Аркадия вскинулась было бежать, чтобы хоть что-нибудь сделать, но бабушка ее остановила:

– Да был врач, был. И не один раз, и не один врач. Да что уж там… – Она бессильно махнула рукой. – Сядь. Нет, погоди. Татьяну кликни, пусть девочкой займется, разговор у меня к тебе не на две минутки будет.

Рассказывала она, впрочем, не слишком долго. Когда речь зашла о Солнцевых, Аркадия вспомнила давний ночной визит «дяди Роди», но переспрашивать не стала – ясно же, почему бабушка тогда так ее пристрожила. Незачем малолетке совать нос во взрослые дела. В завершение Аркадия Сергеевна достала из старинного секретера знаменитую Тетрадь в кожаном переплете и положила перед внучкой:

– Вот. Тут тоже много… написано. В секретере еще письма есть и другие бумаги. Почитаешь. Теперь это твое. И это. – На коричневую кожаную крышку лег золотой браслет. Впервые в жизни Аркадия видела его не на бабушкиной руке. – Дед его для меня к первому балу готовил, да жизнь так пошла, что какие уж там балы. Наденешь – и не снимай. Это не просто украшение. Это амулет, который нашу фамилию оберегает.

– Ну да, как же, оберегает! – не удержалась Аркадия. – Что ж он маму от моей дурости не уберег? И… и брата ее? – Она прикусила губу, мысленно казня себя за вырвавшиеся в запальчивости слова.

Но бабушка только покачала головой и совершенно спокойно, точно внучкина бестактность ее и не коснулась, сказала:

– Ты не понимаешь. Оберег – не нянька, он не защитит людей от их собственной дурости. Впрочем, от собственной дурости даже ангел-хранитель не защитит. А это всего-навсего амулет. Но все же… Нас ведь вообще не должно было на свете остаться. Времена-то были… э-эх, тяжкие. Однако ж род Приваловых жив, не пресекся. Сейчас все тебе передам. Пришло время. Все, над чем дед покойный старался. Ты ведь понимаешь, что браслет – не единственное наше сокровище. Теперь все будет в твоих руках. Вот только с силами соберусь: встать бы мне нужно, не только рассказать, показать тебе все, а то как же… Но ты должна знать и помнить, что такое Приваловы. И тебе теперь – протянуть эту ниточку дальше. И не только протянуть… Может быть, тебе удастся…

Странно, но бабушка совсем не боялась умирать. Только об одном и пожалела – что правнучку крестить не успеет…

Дочь Аркадия назвала Нюрой. Ну то есть Анной, конечно, но в мыслях – да и вслух иногда прорывалось – девочка оставалась для нее Нюрой.

Все были уверены, что она назвала ее в память о покойной матери. Как же!

Назвала не в честь матери, тем более не в честь пропавшей в Первую мировую Анюты. Ничего похожего.

В честь козы.

Соседская коза Нюра была самым страшным воспоминанием ее детства. Она даже не могла точно сказать: было ли это в войну или уже после Победы, и какие это были соседи – возле особнячка или «на даче». Но коза была ужасна: здоровенная, с кривыми, угрожающе нацеленными вперед острыми рогами (один был немного обломан, и от этого коза выглядела еще страшнее), злющая, как целая свора цепных собак. Аркадия боялась ее панически, как буку, милиционера, дворника и знаменитую Черную Руку из детских страшилок вместе взятых. Боялась, правда, недолго. Коза вскоре куда-то делась. Должно быть, ее съели, дело было все-таки в войну. Ну да, если коза – небольшое, в сущности, животное – казалась ей огромной, значит, сама Аркадия должна была быть совсем маленькой. Но как бы там ни было, коза Нюра на всю жизнь осталась воплощением всего самого неприятного и пугающего.

И вот в честь этой козы она назвала дочь, которую невзлюбила с первого мгновения, с того самого момента, когда акушерка радостно сообщила: «У вас девочка!» Девочка, а никакой не собственный «он».

Ладно хоть хватило мозгов никогда об этом не проговориться. Ни дочери, ни еще кому бы то ни было. И без того стыдобища. Аркадия Васильевна укоризненно и вместе с тем сокрушенно покачала головой.

Она настолько не любила зачем-то появившееся у нее маленькое, вечно орущее существо, что даже молоко пропало. В роддоме еще было, а бабушку похоронили – и все, ни капли. Хотя, может, и не от нелюбви пропало, а попросту от нервов. Впрочем, у Татьяны, родившей тремя неделями раньше, молока было в избытке, «хоть ферму открывай», шутила она. Выкормить двоих малышей вместо одного? Да запросто! А позже – какие ясли? какой детский сад? Вот еще! Что я, с двумя не справлюсь? Дома-то детишкам точно лучше!

Аркадия же тем временем изо всех сил делала карьеру. Нет, она бросила кому-то что-то «доказывать», но работа была куда интереснее скучных домашних хлопот. И она работала – старательно и с удовольствием. Ну и светской жизни тоже… не чуралась. С чего бы? Это ведь совсем не то, что ее школьное «сумасшествие». Ну вечеринки, ну веселье, но люди-то, люди-то совсем другого уровня!

Примерно тогда она познакомилась с Кэт, как раз «отдыхавшей» после дурацкого своего первого замужества, и на какое-то время девушки стали почти неразлучны. Вообще-то, конечно, женщины, но сами они себя называли исключительно девушками. Женщины – это что-то такое серьезное, почти скучное, а девушки – молодость, бесшабашность, веселье.

Веселились они вовсю. От всей души. Словно отчаянно старались о чем-то забыть. Впрочем, почему «словно»? Действительно старались. Кэт – о неудачном браке. Аркадия – о смерти бабушки и… Ну да, разумеется о «нем». Не рыдать же теперь в подушку всю оставшуюся жизнь! Нужно было вытеснить тот «божественный» роман на самые задворки памяти, а лучше и вовсе стереть, как будто его и вообще не было. Ребенок? А, пустяки! Ребенок сам собой появился. Случайность. Ветром надуло. Не было в ее прошлом никаких «божественных романов». Не было и не было. Совсем даже не трудно себя в этом убедить. Главное – не вспоминать и не думать. А когда развлекаешься, ничего такого и не думается, и не вспоминается. И никаких слез по ночам – вот еще глупости! По ночам и без того есть чем заняться. И, главное, кем. Поклонники чуть не дуэли устраивают за благосклонность яркой красавицы. Ну и у Кэт примерно та же история.

За всей этой сумасшедшей, как будто невзаправдашней круговертью Аркадия даже словно бы забывала, что у нее есть ребенок. Вроде и есть, а вроде бы и нет. Все заботы взяла на себя Татьяна. В конце концов, где один, там и двое, разница невелика. Аркадии же куда проще было взять на себя заботы «мужские» – материальные. Матвеев-старший, хоть и избег как ценный специалист фронта (должен же кто-то был делать танки, пушки и самолеты, чтобы солдатам было чем воевать), работал в войну буквально на износ и, наверное, просто надорвался, так что добытчик из него был не бог весть какой, а по инвалидности платили сущие копейки. Аркадия же зарабатывала много и денег на детей никогда не жалела. На обоих, разумеется. А как иначе? И у ее дочери, и у Матвеева-младшего всегда было все самое-самое. Ну, по крайней мере, из того, что можно купить за деньги или «достать». В эпоху тотального дефицита второе было даже важнее. Ну а возможности «доставать» у «елисеевского» товароведа, разумеется, были. Она даже добыла для малышей «двойную» коляску, невероятная по тем временам редкость, – гэдээровскую, сказочной красоты, с миллионом всяких полезностей от держалок для бутылочек до лестничной «шагалки», сверкающую хромом и вообще больше похожую на диковинный космический вездеход, чем на коляску. Сходство с вездеходом усиливалось толстыми «внедорожными» шинами и шириной «экипажа», рассчитанного на двоих «пассажиров». Собственно, Аркадия вообще все покупала в двойном количестве: пинетки и распашонки, ботиночки и курточки, а потом пришла пора тетрадок и учебников. В школу Мишенька и Нюрочка пошли, что называется, рука об руку – разумеется, в один класс. Их некоторое время даже считали двойняшками, удивляясь только, почему фамилии разные, и немного опасались: там, дескать, мамочка не простая – «шишка» из «Елисеевского», это вам не кто-нибудь. Потом, однако, попривыкли: в отличие от типичных «блатных» детей, Миша и Нюра были совсем, совсем не балованные, сверху вниз на сверстников не глядели и «через губу» не разговаривали. Дети как дети, в общем.

Хлопотливая, насквозь домашняя Татьяна была абсолютно счастлива, что может целиком посвятить себя детям и вообще дому. Маленькая Нюра даже начала называть ее мамой, что почему-то сильно уязвляло Аркадию. Она удивлялась сама на себя: вроде бы ей ведь все равно? И дочь ей, если честно, безразлична. И все-таки слышать, как та называет «мамой» чужую женщину, было почему-то очень обидно. Впрочем, Татьяна и Михаил приложили все усилия, чтобы объяснить девочке, что мама «кормит семью», поэтому ей приходится очень много работать, поэтому у нее так мало времени, чтобы бывать с дочкой. Ну и сама Аркадия, хоть и чувствовала себя за Татьяной, как за каменной стеной – Татьяна «на вахте», а значит, с детьми все будет хорошо, – стала стараться находить время и для дочери. Поговорить, рассказать сказку, помочь накормить детей ужином или выкупать их. Иногда она, изыскав два-три часа, выводила детишек на прогулку. И сама себе неожиданно нравилась в этой роли: красивая, элегантная, со вкусом одетая молодая женщина ведет по парковой аллее двух очаровательных малышей. Хоть картину с них пиши!

Впрочем, работа и светская жизнь оставляли для таких красот не слишком много времени.

А потом Кэт вышла за своего дипломата, и Аркадия как будто заскучала. Работа по-прежнему была интересной, но стала какой-то… рутинной, что ли? Одно и то же изо дня в день. Вечеринки и вовсе утомили своим, как ни крути, однообразием. Хи-хи, ха-ха, шампанского дамам, позвольте на тур вальса, ах, голова закружилась. Много-много лет спустя Аркадия услыхала галичскую «Клавочку»: «Клавочка, вам водочки? Или помидорчик? Клавочка, позвольте вас на разговорчик! Как сомы под сваями, вкруг твоей юбчонки крутятся да вертятся лысые мальчонки». Это было безжалостно точное описание всех тогдашних вечеринок сразу. Разве что «мальчонки» вокруг нее и Кэт крутились не лысые. Ну, по крайней мере, не все. И, знаете, думала она, никакой разницы нет, какая обстановка вокруг: сияющий зал «Метрополя», полная антиквариата гигантская «академическая» квартира, «министерская» дача или, как в школьные времена, заброшенный сарай или грязноватая котельная. Никакой разницы, поверьте! Как там у Галича? «В этом диком и смешном, как автогонка, увлекательном и жутком кураже»? Ничего там нет, в этом кураже. Ни-че-го. Сплошная скукотень.

И тут – словно дожидались, когда она созреет – в памяти Аркадии слово за словом, картинка за картинкой с неудержимой и неправдоподобной яркостью стали возникать бабушкины предсмертные рассказы. В них была неодолимая, завораживающая притягательность. Как это она до сих пор ничего не вспоминала?

Аркадия от корки до корки – от доски до доски – проштудировала «дневник» в потертом кожаном переплете. Сперва подряд, потом вразбивку, выбирая запомнившиеся места, потом и вовсе наугад. Она изучала Тетрадь с изумлявшей саму себя сосредоточенностью, словно искала в ней какую-то тайну. Очень нужную, без которой жизнь – не жизнь. Читала и перечитывала почти не поблекшие за столько лет «дневниковые» записи, письма и прочие бумаги, рассматривала оставленные прадедом «сокровища».

И вспоминала. Бабушка тогда строго-настрого запретила звать кого-нибудь на помощь, и Аркадии пришлось вести ее самой. Сильно ослабевшую, задыхающуюся при каждом шаге, чуть не теряющую сознание, но непреклонную в своем стремлении добраться до «сокровищницы» и «передать внучке бразды правления».

Передала. Успела.

Разглядывая драгоценности – вот приваловской работы, вот Фаберже, вот вовсе старинные, – Аркадия начала ловить себя на странном, удивительном ощущении. Всматриваясь в прихотливые золотые завитки, в завораживающую игру камней, словно живущих своей собственной жизнью, она как будто слышала мысли тех мастеров, что склонялись когда-то над этими кольцами, брошами, ожерельями. Давным-давно никого из этих людей нет в живых, а мысли – вот они. Драгоценности говорили с ней, Аркадией. Говорили ясно и внятно.

Когда-то давным-давно она читала в какой-то книжке, кажется, это была купринская «Олеся», как умирающая ведьма передает «наследнице» свой дар: не столько словами, сколько прикосновением. Аналогия, конечно, выходила очень отдаленная, но все же что-то в этом было. Пробудившийся вдруг в ней интерес к ювелирному делу был не просто типично дамской любовью к драгоценностям, отнюдь. Аркадию не обуревали мечты о том, как приятно было бы носить вон те или эти серьги или кольца. Ее притягивало именно ювелирное дело. Вряд ли Живанши или Диор мечтали носить свои шедевры, хотя бы потому, что шедевры они производили преимущественно «для дам», – нет, они мечтали одеть в свои платья «весь мир». Ну, условно говоря, «весь мир». Им нравилось видеть, как придуманные ими шедевры делают прекрасных женщин еще прекраснее. Аркадия чувствовала теперь что-то подобное.

Это было очень странное чувство. Немного похожее на самое-самое начало пылкого романа. Когда романа еще и нет, только искра какая-то в глазах, да смутное, но острое предчувствие. И тяга. Неудержимая тяга. Потому что это была именно тяга. Иррациональная, почти мистическая. Как будто бабушка перед смертью передала ей наследственную «ювелирную жилку». Правда, проявилась эта жилка лишь спустя изрядное время, но ведь и зерно, брошенное в землю, прорастает не за одну секунду и даже не за один день.

Она записалась в Ленинку, по уши погрузившись в специальную литературу. И профессионально ювелирную, и историческую. Ей равно интересны были и «биографии» знаменитых драгоценностей, как будто на каждой из них оставались невидимые следы прежних владельцев: королей, пиратов, герцогинь – и секреты работы с металлами и камнями. Секреты, пожалуй, были даже интереснее.

Больше всего Аркадию поразили фотографии необработанных самоцветов: это – алмазы? изумруды? сапфиры? Да это же просто гравий или еще какая-то каменная мелочь. Блеклые, невзрачные, никакие. Да и золотые самородки были не лучше. Ну блестят слегка – и все. Самородная сера тоже блестит, и галька речная блестит. Никакой в этих самородках привлекательности нет! В «Алмазном фонде» она разглядывала и знаменитый «Мефистофель», и другие самородки – ну ничего же особенного. Привлекательны примерно настолько же, насколько привлекательны латунные отливки.

Перечитав всю доступную литературу, Аркадия поняла, что знаний «вприглядку» ей мало. Просто-таки оскорбительно мало. Как будто в душе проснулся буквально волчий голод, и утолить его жалкими книжными крохами было совершенно невозможно.

Специальность «изготовление и проектирование ювелирных изделий» обнаружилась почему-то в текстильном институте. На факультете прикладных искусств. Ну, текстильный так текстильный. В приемной комиссии, едва увидев предъявленный Аркадией диплом Плехановского, ей разве что ковровую дорожку не расстелили и оркестр не привели. И на вступительных зачли «Плехановские» результаты, и факультативное посещение разрешили, и вообще включили «режим максимального благоприятствования».

Училась Аркадия с жадностью. И не только училась. Пробивалась на закрытые выставки и конференции, обзаводилась связями в ювелирной среде, заслужила постепенно уважение и даже авторитет и среди мастеров, и в торговле, и среди коллекционеров и ценителей. Большинство «ценителей» составляли жены высших партийных бонз. У них были деньги, возможности и страстное желание заполучить не фабричную «массовку», изготавливаемую сотнями и тысячами экземпляров, а нечто «эдакое», уникальное – и при этом, как правило, абсолютно отсутствовал вкус. Так что, раздобыв правдами и неправдами вожделенный «раритет», они чуть не бесились, ловя на себе скептические взгляды «добрых» подруг. А все потому, что «раритет», прекрасный сам по себе и, разумеется, очень, очень дорогой, владелицу зачастую совсем не красил. С драгоценностями ведь все обстоит так же, как и с одеждой: нужно уметь и выбирать, и носить.

Аркадия – умела. Вкус у нее был безупречный, знания – обширные, чутье – фантастическое. Стоит ли удивляться, что она начала стремительно обрастать своего рода «клиентурой»: высокопоставленные дамочки, супруги и дочери высокопоставленных советских чиновников готовы были платить щедрые комиссионные, когда деньгами, когда услугами, за консультации и помощь в отыскании «чего-нибудь эдакого, чтоб Софья Петровна от зависти поперхнулась». «Софьи Петровны», поперхнувшись от зависти, разумеется, жаждали реванша и шли к ней же, к Аркадии.

Ах, как пригодились ей все эти контакты через двадцать лет, когда, выйдя на пенсию практически посередине «лихих девяностых», она вздумала открыть собственный ювелирный салон. И чтобы непременно в самом центре, «в двух шагах от Тверской». Меньшим обойтись Аркадия просто не могла. Как не могла и отказаться от этого проекта или хотя бы отложить его. Не могла. Это было сильнее ее. Даже выбор места для магазина был не случаен: непременно там, где почти сто лет назад висела вывеска «Аркадий Привалов и К». Того дома, правда, уже не существовало, но Аркадия отыскала место, максимально близкое к «историческому». Претендентов на помещение «в самом центре» было, разумеется, множество. Сколько баталий пришлось выдержать, сколько денег потратить, сколько связей «включить». Одними деньгами, конечно, ничего бы сделать не удалось. Могли сжечь, могли разгромить и разграбить, могли просто убить. Но… в общем, могли-то могли, да не смогли. Слишком солидные у Аркадии были тылы, слишком высоко сидели люди, обеспечившие ей «поддержку».

Да, она запросто могла бы и прогореть: сколько из тех, кто начинал в девяностые, сохранил свой бизнес? Аркадия Васильевна – сохранила. Не только не разорилась, а почти сразу начала получать хоть небольшую, но все же прибыль. И это, разумеется, был уже результат не каких-то всесильных покровительств, а ее собственных способностей. Первый свой ассортимент Аркадия собрала, смешно сказать, по ломбардам, которые всегда рады продать невыкупленные заказы. Ну а чутье у нее всегда было отменное. Отобранные ею украшения не только быстро нашли своих покупателей, а большинство из них запомнили крошечный тогда еще магазинчик как «интересное, перспективное место». Многие наведываются и по сей день, зная, что ассортимент ее салона способен удовлетворить самый взыскательный вкус.

А фундамент успеха, если вдуматься, закладывался в далекие семидесятые, когда ни о каких собственных магазинах ни у кого еще и мыслей возникнуть не могло.

На закрытой вечеринке у Соколова, в то время над головой всесильного директора «Елисеевского» еще не только не начали сгущаться тучи, а и тени облачка не мелькало, Аркадия познакомилась с самой Галиной Брежневой. И не просто снискала расположение генсековской дочери, но и подружилась с ней. Ну подружилась не подружилась, но отношения у них сложились вполне приятельские. Аркадия консультировала Галину Леонидовну при выборе драгоценностей, отыскивала для нее уникальные раритеты, продала даже две-три вещицы из дедовской «сокровищницы». Платила Брежнева более чем щедро – и не только деньгами. Вскоре Аркадия стала обладательницей двухкомнатной квартиры в самом центре Москвы и вдобавок двух автомобилей – без всяких очередей и записей. Одну из машин Аркадия отдала Матвеевым. Может, именно поэтому Миша-младший на всю жизнь влюбился «во все, что на колесах».

Постаревший, но отнюдь не потерявший живости ума «дядя Родя» – Родион Петрович Солнцев – был уже на пенсии, но связи «в соответствующих кругах» сохранил. Знал он куда больше того, что мог рассказать, но предупреждал Аркадию довольно настойчиво:

– Связи в верхушке – дело хорошее, – ворчал «дядя Родя», когда она заглядывала «на рюмку чая». – Только гляди в оба и держи нос по ветру. Сильно во всякие эти дружбы не встревай. Когда осколки полетят, лучше подальше быть. А осколки полетят, помяни мое слово. Старый-то совсем из ума выжил, все побрякушки на себя цепляет, уже места на пиджаке не осталось, скоро на штаны вешать станет, все пыжится. Был зоркий орел, никто его в аппаратных играх переиграть не мог, стал павлин надутый. А Галька с Чурбановым своим и вовсе стыд потеряли, все им, вишь ты, позволено. Не станет старика, от них только пух и перья полетят, попомни мое слово.

Аркадии мрачные пророчества Солнцева казались старческим брюзжанием отставного аппаратчика – у них там у всех чуть не паранойя на почве «кто кого подсидит» развивается. Кто это, интересно знать, сможет пустить «пух и перья» из таких людей. Ведь самая же верхушка, выше только английская королева, да и то еще бабка надвое сказала. Да и чего дядя Родя пугает, у нее-то, у Аркадии, с Галиной Леонидовной отношения больше деловые, нежели приятельские. Хотя та и скакала по жизни «без удил», и любила ради пущего эпатажа демонстрировать, что она-де «своя в доску» где и с кем угодно, однако выносить рядом с собой такую яркую красавицу, тем более на десять лет себя моложе, ни одна женщина не согласится. А Галина Леонидовна была в первую очередь женщиной. Взбалмошной, самовластной, дерзкой, временами истеричной – то есть обычной, по сути дела, женщиной. Просто высокое положение и, как следствие, полное отсутствие каких бы то ни было тормозов, абсолютное «все позволено» превращало довольно распространенные женские особенности в почти карикатуру, ну или как минимум очень ярко их высвечивало. А поскольку поддакивать и «подавать восхищенные реплики» Аркадия никогда особенно не любила, ближе требуемого она к Галине старалась не подходить.

Правота Солнцева вместе со всеми его «глупыми страшилками» впервые стала ей очевидна, когда на смену Брежневу, после промелькнувшего на политическом небосклоне Черненко, явился Андропов, и почти сразу, следом за директором «Березки» и его женой, арестовали Соколова («жена из «Березки» была его непосредственным заместителем). Услыхав об этом, Аркадия почувствовала, как в подвздошье образовался тяжелый ледяной комок. Все-таки Юрий Константинович, хоть и благоволил к «прекрасному во всех отношениях товароведу», оставался всегда фигурой недосягаемой, из «небожителей». И если уж «берут» таких людей, значит… значит, дядя Родя был прав! Страх жесткими ледяными пальцами гладил по позвоночнику, вцеплялся в горло, сжимал сердце. Господи, молилась она, сжимая браслет, какое счастье, что Соколов не успел сделать ее начальником алкогольного или деликатесного отдела! А сейчас – подумаешь, товаровед, заместитель начальника бакалейного! Это только со стороны кажется – ох, шишка какая, в «Елисеевском» начальница. Начальница, как же! Над мукой и макаронами. В масштабах «Елисеевского» – мелочь. И это давало надежду.

Ох, только бы пронесло, только бы пронесло!

Таскали тогда всех, весь персонал. На допросе, который корректно именовался беседой, Аркадия сразу «включила дурочку». Мол, мы люди маленькие, ничего не знаем, какими там тысячами наверху ворочали. Знать она и вправду ничего не знала: замначальника не самого престижного отдела рыбешка и впрямь не из крупных. Догадываться, конечно, догадывалась, но об этом следователю можно было и не докладывать. Тем более что следователь был молодой, маститых-то «зубров» небось на допрос больших начальников бросили. А она, Аркадия, мелкая сошка и вообще в торговле не так чтоб очень, сюда ее бабушка покойная пристроила, к себе под теплое крылышко.

Когда следователь уже подписывал пропуск на выход, она, жалобно глядя еще прекрасными в свои «чуть за сорок» глазами, робко поинтересовалась, будут ли ее еще вызывать. И, вместо того чтобы, как полагалось, сухо ответить: мол, если понадобитесь, вызовем, следователь зачем-то спросил: «А что такое?» Аркадия, изображая крайнюю степень смущения, «объяснила», что у нее проблемы со спиной, а тут подвернулась путевка «на грязи». Следователь просмотрел еще раз ее скудные показания и махнул рукой: дескать, езжайте в ваш санаторий.

Через знакомых она моментально раздобыла какую-то путевку, оформила отпуск, приплюсовав еще два, за предыдущие годы, и уехала в Сочи, строго-настрого наказав Татьяне: если что-то случится, тут же мне сообщайте, и сама, мол, буду звонить каждый вечер. Ничего, разумеется, не случилось. Да и что могло произойти – дети в ее заботах не нуждались, как и весь дом, собственно. Впрочем, они и раньше без нее отлично обходились. А уж теперь-то, когда они практически взрослые, и вовсе.

Правда, Нюра-Анна, принимая равнодушие матери как должное, видимо, все-таки тяготилась им. Категорически отказавшись от Плехановского, она закончила истфак и пошла работать в архив. Тихая, молчаливая, незаметная. Такая же, как ее уже забытый всеми Приваловыми-Матвеевыми дед Василий Иванович Тихонин. И, как оказалось, такая же несгибаемая. Кремень. Тихо, ни с кем не советуясь, ни у кого не прося «благословения», сразу после защиты диплома вышла замуж и…

Едва родив Бальку, «вернула старый долг», поступив ровно так же, как когда-то поступили с ней.

Стремительно разведясь, Нюра оставила маленького сына Аркадии Васильевне, как та когда-то спихнула ее саму в руки Татьяны, заботливые, но, как ни крути, не родные.

И – это было как гром с ясного неба! – ушла послушницей в небольшой монастырь, один из тех, что начали понемногу возрождаться в меняющейся России. Затем приняла полный постриг, а через несколько лет, простудившись при исполнении взятого на себя особо сурового обета, тихо угасла, счастливая и умиротворенная.

Ну, по крайней мере, так рассказывали «сестры»: мол, благость на нее перед смертью снизошла, радовалась она, всем сердцем радовалась. Вряд ли монашки врали. Зачем бы им?

Но Аркадия Васильевна все равно чувствовала себя виноватой перед дочерью. До сих пор чувствовала.

* * *

…повернулась, чтобы разглядеть висящие над гардеробом часы – и не закончила движения…

Горло перехватило так, что нельзя было больше сделать ни одного вдоха. Или это сам воздух вдруг стал непригодным для дыхания? Стал холодным, колючим, как ледяная крошка, которая остается после прогрохотавшего по замерзшей луже грузовика. Острые осколки весело искрятся, переливаются, сверкают ярким, режущим бриллиантовым блеском – но дышать ими нельзя, они царапают горло, впиваются, застревают, их не протолкнуть дальше, туда, где обезумевшие, горящие легкие кричат в ужасе: воздуха! Воздуха! Только бы вдохнуть…

Михаил смотрел на парочку в постели – в его собственной постели! – и не мог не то что взгляд отвести, сморгнуть – и то не мог.

Гладкий смуглый красавец лежал полуотвернувшись и Михаила не видел. Зато Светка – Светик, Светочка, его Светланочка! – уставилась на появившегося в дверях спальни мужа, как… Как на призрак отца Гамлета? Как на инопланетное чудовище? Как на ожившую статую Командора, готовую увлечь грешницу в гостеприимно разверзшуюся перед ней преисподнюю? Черт его знает, как!

Полуоткрытый рот некрасиво перекосил любимое – любимое? чушь какая! – лицо, превратив его в смешную, почти уродливую маску.

Михаил брезгливо поморщился, развернулся беззвучно и вышел. К черту! Куда угодно, только не видеть этого отвратительно застывшего оскала!

Вернулся он ближе к ночи, опасаясь истерики, воплей о «случайности» и тому подобного цирка. Но в квартире было тихо и темно. Ну что ж, оно и к лучшему. Михаил глянул на часы – рабочий день давным-давно уже закончился, но не беда, за двойную ставку нынче можно получить необходимое хоть посреди ночи – и потянулся к телефону.

Светочка явилась домой едва ли не на рассвете – и то потому, что зимой светает поздно – специально, чтоб он поволновался, так легче мириться. Нет, ну надо же было так проколоться! И именно сейчас, когда она фактически обеспечила семейное благосостояние, провернув блестящую операцию и устроив для дурочки показательный концерт. Правда, тюфяку это не расскажешь – не оценит. По сути, он еще и поблагодарить ее должен был, а он, ишь ты, Отелло из себя строит! Ну ничего, все еще можно наладить…

Когда Михаил появился в дверях супружеской спальни, у него было такое лицо и такой мертвый взгляд, что Светочка уже чуть не с жизнью простилась – ведь прибьет сейчас, просто прибьет, и все! И ее прибьет, и Дэна. Но – не прибил же, а значит, ничего непоправимого не случилось, все можно назад открутить. Придумать, к примеру, что ей угрожали. А что такого? Потупить глазки виновато, изобразить ясноглазую невинность – ну право, разве на такую прелестную кошечку можно сердиться? ну мало ли что в жизни бывает – пару-тройку соблазнительных поз… и готово. Мужчины – такие предсказуемые создания.

Сценарий, однако, пошел наперекосяк с самого начала. Ключ застрял в замке. Точнее, он вообще не хотел туда лезть. Матерясь сквозь зубы (что, вообще говоря, ясноглазой невинности не полагалось бы, но что за фигня, в самом-то деле!), Светочка пригляделась: замок был новый. Вот зар-раза!

Звонок в тишине ночного подъезда раскатился почти оглушительно. Фу, гадость какая!

Сверля взглядом дверь – ну открывай же, не делай вид, что спишь, не верю! – Светочка старательно изобразила мордочку расстроенного котенка. Но приготовления пропали втуне: замок щелкнул, но дверь перед проштрафившейся – ну случайно же, ей-богу, случайно! – красоткой не распахнулась. Светочка толкнула ее плечом – хм, открыто. Но сходящего с ума от беспокойства мужа за дверью не оказалось. Мужа, исполненного ледяного презрения и деланого безразличия – тоже. Даже разгневанного – и то не было. Только в глубине коридора мелькнула спина этого самого мужа. Мелькнула – и скрылась.

И что теперь, на коленях к нему ползти, что ли?

Ну ладно, если что, можно и на колени грохнуться, фигня делов! Прокололась она все-таки серьезно, значит, и ластиться придется по максимуму. Надо же, как его проняло – замок новый врезал!

В кабинете зашумел принтер.

Светочка скинула сапожки, дубленку, дернула плечиком и отправилась на кухню. Раз придурок решил ее демонстративно мариновать якобы безразличием – о’ кей, пусть. И пусть сам теперь разговор начинает, а она будет пока вести себя как будто ничего – даже смены замка – не случилось. Молчать изволим – ну ладно, давайте помолчим. Он же не сможет молчать вечно? А когда заговорит – с чего бы ни начал – уж она найдет что ответить.

Но она не нашла.

Только-только накапала на пол кухни валерьянки – типа так переживает, что аж сердце прихватило! – только стакан воды налила да тушь под глазами размазала – типа так расстроена, что вся в слезах! – как придурок заявился на кухню. Положил на стол какую-то бумагу, пристукнул ее ручкой:

– Подписывай.

Светочка скосила глаза:…Российской Федерации… форма номер… заявление о расторжении… Подтверждаем взаимное согласие… Что?!!

– Что?! Какое еще взаимное согласие? – Она подскочила с табуретки.

– Подписывай, – сухо повторил Михаил. – Если не хочешь по взаимному согласию через ЗАГС, можно через суд. Но тебе это дороже встанет, обещаю.

– Миш, ты чего? – Она захлопала липкими от мокрой туши ресницами.

– Подписывай, – повторил он. – Так я тебе денег немного дам. На первое время. И барахло свое сможешь забрать. Иначе… смотри сама.

– Мишенька…

Вот ведь черт! Ее же стараниями на него вот-вот наследство свалиться должно, а он… «Что же делать?» – закрутились в голове мысли.

– Все. Решай сейчас. Подписывай. Хочешь через суд…

Она схватила ручку и размашисто, почти остервенело подписала там, где он показывал.

– Сегодня можешь здесь переночевать. – Михаил усмехнулся, покосившись на начинающее светлеть окно. – Завтра… ну то есть уже сегодня соберешь вещи, и чтобы я тебя больше не видел. Если хочешь, можешь тоже в ЗАГСе поприсутствовать, когда развод будут регистрировать. Но я и без тебя все отлично сделаю. Рудольф Михайлович наверняка охотно мне поможет. Как, не хочешь поучаствовать в процессе? Я так и думал. Ну, значит, позвоню, когда все оформят, скажу, где сможешь забрать свидетельство о разводе. Все понятно?

Чего уж тут не понять!

Собираться она начала сразу. Вот еще радость – ночевать тут! Не до сна. Да и утро уже. Так, что-то она еще хотела… Ах да, зубные щетки! Пригодятся! Все пригодится – для экспертизы. Она еще поборется. И деньги – хотя мало отстегнул, пожадничал – и прочее разное. А подписанная бумага – подумаешь, бумага! Ничего-ничего, яростно думала она, швыряя в сумки все подряд, всегда можно потом сказать, что это не ее подпись или что он ей угрожал! Ничего, мы еще поглядим, кто кого! Но каков придурок! Она-то думала – тюфяк тюфяком, а он, значит, вон какой… вулкан.

Выволакивая из дома тяжеленные сумки – все-таки на подарки тюфяк не скупился, одних дубленок три штуки, жалко, что самого ценного совсем чуть-чуть, всего десяток побрякушек, их Светочка бережно сложила во внутренний карман надетого под меховую куртку бархатного пиджачка, она проклинала собственную беспечность – ну что стоило им с Дэником пораньше разбежаться? Или вовсе не лезть в «супружескую» постельку? А, ну и ладно! Зато теперь они с Дэником смогут кучу времени вместе провести. Так что, может, все еще к лучшему!

А потом, когда Михаил поостынет, явится к нему с повинной. Лучше всего беременной. Он к этому времени, ее стараньями, деньги получит… А дальше… Уж дальше Светочка постарается не повторять прежних ошибок.

Да бог с ним, об этом можно подумать и завтра. Сегодня – приятное.

Ненаглядный, похоже, еще спал. Номер квартиры на домофоне пришлось нажимать аж три раза, пока в динамике не раздался хриплый недовольный голос:

– Кого там… ни свет ни заря?

– Дэник, это я! – заулыбалась Светочка, словно он мог ее видеть.

– Кто – я? – буркнул динамик. – Кого принесло?

– Ну я же, Лана, ты что?

– Чего?.. – Динамик похрюкал немного, гукнул, словно застонал. – Ладно, погоди.

Вместо того чтобы пропиликать стандартный перелив «открыто», динамик, еще раз хрюкнув, умолк. Она еще раз нажала на «вызов», домофон послушно завывал, но ничего больше не происходило. Свой ключ (от их с Михаилом подъезда) не помог, на табло загорелось «err» – ошибка. Говорят, иногда и чужие «таблетки» подходят, но – не повезло.

Как же войти-то? Она ведь когда еще намекала, чтобы он ей ключи от своей квартиры выдал, надо было не намекать, а давно самой дубликаты сделать. Стой тут теперь! Наверное, Дэник прилег на минуточку и опять заснул. Он такой соня, может даже сидя заснуть. Начал штаны надевать и заснул, очень даже просто… И что теперь? Ждать, когда кто-нибудь будет входить или выходить?

Когда она совсем было отчаялась, подъездная дверь наконец приотворилась. В щель проскользнул сонный, недовольно сморщившийся Дэник в дубленке на голое тело, джинсах и расшнурованных берцах.

– Ой, Дэник, зачем же ты спускался? – Она так обрадовалась, что даже немного подпрыгнула на месте. – Открыл бы, и все. Правда, у меня сумки тяжелые… ты догадался, да? Помочь хотел? Ой, ты такой забот…

– Какие еще сумки, чего выдумала? – перебил «заботливый».

– Ну… нас же придурок мой вчера видел, ой, он вечером такое мне устроил, ща поднимемся, расскажу! А то я прям замерзла уже, зубы стучат, щас чайку горяченького… и с коньячком! Надо отметить мое освобождение! А придурок еще пожалеет! Зато я здесь! Все к лучшему, да, любимый?

– Ты… это… – Взгляд «любимого» как-то любовью не светился. – Ты… ну… ко мне нельзя, короче.

– Как это – нельзя? – Она не поверила своим ушам.

– Ну мне тоже свою жизнь надо устраивать… на меня хозяйская дочка глаз положила. Если не упущу, они меня в бизнес возьмут, не век же мне в охранниках ходить. Так что… это… извини… ты… это… ну… позвони как-нибудь… ну… потом, короче. Давай, пока!

И, так же едва-едва приоткрыв железную дверь, Дэник – ее Дэник! – шмыгнул в подъезд. Дверь лязгнула, захлопываясь.

Как же это? Что это? Этого не может быть!

И холодно, в самом-то деле…

Еще одно такси довезло Светочку до подружки, с которой они делили квартиру в «рыночные» времена и которая согласилась приютить ее «ненадолго, на пару деньков, ну, может, на недельку, да я заплачу даже, вот совсем некуда ткнуться, мужики, сволочи, остервенели совсем». В машине она продолжала трястись не то от холода, не то от злости. Как же это?!

Вернуться к «тюфяку»? Нет уж. Его надо будет использовать потом. А Дэник – черт, вот обидно-то! ведь такая любовь была! – Дэник еще локти себе будет кусать, что ее упустил ради какой-то «хозяйской дочки». Потом, когда Светочка все-таки ухватит себе кусок бабкиного наследства! А лучше – все наследство! Чтобы все не только от зависти – от досады полопались!

* * *

– Ади, Адичка моя, он… он… – Голос Кэт в трубке дребезжал, разламываясь на отдельные звуки, и казался очень старым, как будто жизнерадостная, «вечно молодая» Кэт внезапно обрушилась в свой паспортный возраст, а то и дальше. – Я ведь думала… я хотела… я тебе не говорила… я дом купила… на Владимирщине… такой чу… чудный… и сад, и лошадки… у соседей лошадки… соседи такие чудесные… фонд во внешнее управление передала… ну в этот, как его, государственный чего-то там… не помню… Дом купила, – повторила она и шмыгнула носом. – А он… он сказал…

– Кто сказал? – Аркадия вклинилась в сумбурный монолог подруги, чтобы хоть что-нибудь понять. – Продавец?

– Ма-а-алыш! Глебчик! Он… Он сказал… сказал, что я… что я выжившая из ума старуха… и чтоб я сама в своей деревне пасла гусей… там мне самое ме-е-есто… Он, представь, мерзавцем оказался! Мало того что за моей спиной романы крутил, еще и в твою историю вмешался. Ну ту, с браслетом… Мне на него ваша Светка глаза открыла. А я ведь ничего не знала, честное слово!

И она разрыдалась.

– Что случилось? Рассказывай подробности! – потребовала Аркадия, но из трубки доносились только всхлипы. – Так, – довольно сурово подытожила она. – Ты дома? Отлично. Сиди смирно и жди меня. Сейчас приеду…

Перед глазами вдруг поплыла какая-то мутная серая пелена, уши заложило, трубка выскользнула из почему-то влажных, враз похолодевших пальцев…

* * *

День сегодня был не «свадебный», так что возле ЗАГСа царили тишина и спокойствие. Опушенные густым инеем кусты боярышника возле крыльца напоминали гигантские белые кораллы.

Ни машин, разукрашенных лентами, кольцами и куклами, ни веселых разноголосых толп сопровождающих, ни задыхающихся, покусывающих губы невест в пальто и шубах поверх кринолинов. Ни преувеличенно серьезных женихов, на лицах которых сквозь «специальную» сосредоточенность явственно читается растерянное: что происходит, и как мне себя вести? Наверное, такое выражение лица должно быть у сороконожки, которая впервые попыталась сообразить, в каком порядке переставлять ноги – и, разумеется, застыла на месте, запутавшись.

Выражение лица сороконожки, надо же! Что-то мне сегодня всякие глупости в голову лезут. И вообще, зачем меня сюда понесло? Документы о разводе еще через сколько выдадут…

Задумавшись, Михаил чуть не столкнулся с невысокой стройной женщиной.

– Наташа?! – опешил он. – Что ты… что ты тут делаешь?

Она немного нахмурилась, точно припоминая – кто это перед ней? Оглянулась зачем-то на троллейбусную остановку за своей спиной – там клубилась небольшая, но довольно шумная толпа: в соседнем офисном здании завершался рабочий день.

– Здравствуй, Наташа! Так неожиданно… Ты откуда? Что ты тут делаешь? – повторил Михаил.

Она, все так же хмурясь, смотрела куда-то мимо него. Словно за его спиной показывали что-то очень интересное. Хотя ничего там не было, кроме входа в ЗАГС. Дверь ежеминутно хлопала, выпуская наружу не то посетителей, не то завершивших сегодняшний рабочий день женщин. Интересно, почему в ЗАГСах работают одни женщины, подумал вдруг Михаил. Во всяком случае, он никогда не видел там мужчин. Ну если не считать электриков или сантехников.

– Здравствуй… Миша, – с запинкой, без улыбки ответила Наташа. – Я тут. – Она осеклась. – У меня тут дела… были…

Она еще раз оглянулась – подоспевший троллейбус проворно заглатывал офисную публику – и, бросив «извини, я тороплюсь», нырнула в отверстое железное чрево.

Хлюпнув дверями, троллейбус неожиданно шустро отъехал.

Михаил растерянно огляделся. Машину он бросил довольно далеко, в одном из соседних переулков, такси тоже не наблюдалось. Синий троллейбусный тыл виднелся уже в самой дали, у следующего светофора. Безнадежно.

Наташа. Надо же.

Она немного пополнела – совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы не выглядеть пятнадцатилетней девочкой – но в остальном совсем, совсем не изменилась. Тот же высокий серьезный лоб, тот же узел тяжелых русых волос, тот же внимательный, точно внутрь себя обращенный взгляд.

Наташа.

Господи, какой же он был идиот!

Она сказала, что у нее тут дела… Дела… Михаил задумался. Офисное здание возвышалось угрюмым серым айсбергом или даже скорее «Титаником», насмешливо подмигивая стеклопакетами всех своих восьми этажей. Муравейник. Может, начать завтра с утра обходить все тутошние офисы, спрашивая, не заходила ли к ним вчера симпатичная блондинка Наталья… м-да, с неизвестной фамилией. В школе она была Красовская, потом он, злясь сам на себя, усмехнулся, потом Матвеева, а сейчас – да кто ж ее знает! Вполне могла еще двадцать раз фамилию сменить. Нет, ну двадцать вряд ли, но, к примеру, три – запросто. Да, собственно, и одного раза довольно. Глупо думать, что после их развода Наташа больше не вышла замуж. Такая красивая женщина… Идиот! Такая домашняя, идеальная жена, мечта любого мужчины… Трижды идиот! И четырежды, раз сам себя убеждает, что – нет, ни в коем случае Наташа не могла больше ни за кого… Самовлюбленный дурак. Ах да, она же так его любила… Вот то-то и оно: она любила, а он так ее обидел. И втройне глупо надеяться, что она его помнит, потому что она «не такая», потому что вернее и преданнее человека на всем белом свете нет. Да ладно! Что он знает о силе ее обиды? Что он знает о самой Наташе? Да, если на то пошло, что он вообще знает о женщинах? После давешнего Светочкиного… как бы это помягче… кульбита приходится признать, что о женщинах он не знает ничего.

Зато точно знает одно: сегодняшняя встреча – не случайность. Судьба решила подарить ему еще один шанс. Ведь он же все эти годы Наташку вспоминал – только боялся признаться себе, что глупость тогда сделал. Как можно! Ну вот хоть теперь признался. Да, глупость несусветная. Но… может быть… в конце концов, они же встретились сегодня? Хотя Москва – гигантский город. И вообще Наташа могла двадцать раз уже отсюда уехать. Например, в Австралию. Или в Аргентину, почему нет? Но не уехала же!

Шанс.

Михаил внимательно оглядел возвышающийся слева серый «Титаник». Интересно, сколько в том здании офисов? Восемь этажей, даже если по двадцать на этаже… Эдак можно до будущего года ходить, причем сотрудники успеют сто раз забыть давнюю посетительницу.

Надо подойти к делу как-то более… рационально. Михаил любил рациональность. Ну ладно, ладно, развод с Наташей рациональным не назовешь, но сейчас-то можно «разум включить»? Все-таки большой уже «мальчик». Э-эх, как жалко, что Аннушки, дочки Аркадии Васильевны, уже нет давным-давно, она точно бы что-нибудь посоветовала. Она даже в шестнадцать лет рассуждала, как… И как ее угораздило до монастыря додуматься…

Все, хватит. Надо порассуждать, действительно. Попытаться как-то минимизировать усилия, чтоб не пришлось в самом деле до следующего Нового года обходить здешние конторы.

Наверняка внизу есть список всех офисов. Для начала можно попытаться исключить те, куда она точно не могла бы зайти. Ну, скажем… в охранное агентство. Хотя… может, ей квартиру – или даже дом – нужно на охрану поставить. Или… в представительство Ханты-Мансийской буровой компании. Да уж. Или… в мужскую парикмахерскую. Очень смешно. Да, вряд ли среди двухсот, или сколько их там, контор найдется много «чисто мужских», вроде мужской парикмахерской. Тем более что туда можно не ради стрижки зайти, а, например, с подругой поболтать. Может же Наташина подруга работать в мужской парикмахерской?

В озадаченном непривычными размышлениями мозгу стремительно, как форель в горном озере, мелькнула какая-то мысль. Мелькнула – и пропала.

Михаил нахмурился, пытаясь поймать ускользнувшую «форель». Перед этим я думал, что Наташа могла зайти даже в мужскую парикмахерскую – просто поболтать с подругой, так? Да. Но она ведь сказала «дела». Вряд ли дамскую болтовню можно отнести к делам. И потом… «форель», круто развернувшись, пронеслась через мозговые извилины еще раз. Кажется, она ехидно ухмылялась. Если, конечно, форели умеют ухмыляться. Врешь, нечего тут… ухмыляться! Мы тоже не лаптем щи хлебаем!

Он торжествовал: на этот раз «форели» ускользнуть не удалось.

Откуда он взял какую-то подругу в мужской парикмахерской? Почему бы Наташе самой там не работать? Ну не обязательно в мужской парикмахерской, но – вообще, в одной из контор. Да, она сказала: «У меня тут дела». Но – вот оно! – сперва она сказала: «Я тут…» – и замолчала. А после, поправившись, сказала про «дела». «Я тут» – это же скорее всего значит, что она тут работает! А это меняет дело! Да еще как меняет! Надо вычислить все конторы, которые заканчивают работу… он посмотрел на часы и не понял, что на них нарисовано. Кажется, часы показывали что-то несусветное. Впрочем, не имеет значения. Искать нужно место работы, а место потенциального визита – вторично. Может быть, даже тут у кого-нибудь есть какие-нибудь списки вообще всех, работающих в здании – ну у службы внутренней безопасности, они же охранники. Надо спросить, выделить всех Наташ… а вдруг у нее и фамилия осталась… Спросить. Причем прямо сейчас.

Должно быть, он произнес последнюю фразу вслух, потому что рядом неожиданно раздалось:

– Даже и не думайте, – это заявила женщина, обогнувшая Михаила, так и стоявшего столбом посреди ступенек, ведущих в «царство рождений, смертей и браков». – Вот еще моду взяли, чуть что, сразу разводиться. Вам сейчас кажется, что ваша семейная лодка разбилась окончательно. Но поверьте, это вам только кажется, все еще можно починить, нужно только приложить совсем немного усилий. Поверьте, – женщина улыбнулась, – я знаю, что говорю, я тут, – она махнула рукой назад, на дверь ЗАГСа, – полжизни отработала. Завтра или через неделю сама мысль о разводе вам сущей глупостью покажется. Не торопитесь. Тем более что и рабочий день уже, в общем, закончился.

Она еще раз улыбнулась, помахала Михаилу рукой и сбежала по ступенькам навстречу вылезшему из синего «Шевроле» плечистому, чуть седоватому мужчине.

Рабочий день уже почти закончился…

Не только в офисах люди работают! Точнее, офисы-то разные бывают! Он же сам вот почти только что удивлялся: почему в ЗАГСах работают сплошь женщины?

Это была еще более гениальная мысль, чем та, про какую-то там мужскую парикмахерскую.

Михаил еще раз взглянул на серый офисный «Титаник», оглянулся на ЗАГС, из которого вышел… десять минут назад? А кажется – десять лет. Он развернулся на затоптанной ступеньке и решительно потянул на себя тяжелую стеклянную дверь.

Глава 8

Круг замкнулся

Если любишь – отпусти, если оно твое, то обязательно вернется, если нет – то никогда твоим и не было.

Гарсия Маркес

Белый нефрит знаменует чистоту помыслов, справедливость и мудрость, оберегает от дурного глаза, дарует долголетие и семейное благополучие.

«Книга камней»

Домофон пропиликал два раза и умолк. Балька поморщился – вот еще не хватало, чтобы кто-нибудь заявился! Не хочет он никого видеть! А хочет лежать, уткнувшись носом в шершавую диванную спинку. «Неделю! Не меньше!» – вспомнилась наставительно-ехидная реплика мультипликационного Кролика.

Если высунуть нос из диванной спинки и повернуть голову, взгляд упрется в окно. За окном – небо. Еще светлое. А в комнате уже висит сумеречный полумрак. Кажется, так только зимой бывает: снаружи еще день, а в комнате уже вечер. Наверное, в этой комнате теперь всегда будет вечер. И зыбкий бесцветный полумрак будет поедать вещи и краски, размазывать их, размывать, как бесформенный, бестелесный, но оттого особенно жуткий дракон. Снаружи может быть яркий синий полдень, может, даже капель забренчит, забормочет, или даже упрямые, беспощадно зеленые травинки вылезут из согретого пригорка, и веселые дети будут радостно вопить, швыряя друг другу ослепительно-разноцветный мяч. А тут, внутри, будет все бесцветно-серое, блеклое, почти невидимое. Потому что зима. И всегда теперь будет зима. Серый сумрак и холод.

Он хотел подтянуть плед, чтобы поплотнее закутаться, но не успел – в уши грянул дверной звонок.

Не буду открывать.

Ну их всех. Пусть хоть до послезавтра названивают.

Но звонок молчал. Вместо него раздался стук – тихий-тихий, едва слышный. Как будто тот, кто стучал, был не совсем уверен – а надо ли…

Подняв себя с дивана, Балька поплелся в прихожую, не спрашивая, кто там, отщелкнул замок, потянул на себя дверь – не глядя…

– Можно?

Балька наконец поднял глаза… и не поверил им.

– Можно? – робко повторила Даша. – Я домофон нажала, а там как раз мальчишка какой-то выбежал, и я зашла…

Балька, как завороженный, глядел на ее ладошку, которую пересекал соскользнувший из-под пуховика браслет. Заметив взгляд, Даша робко, неуверенно улыбнулась:

– Я его сдать хотела… а говорят, что ювелирные изделия…

– …возврату не подлежат, – закончили они хором. Даша – тихо, почти шепотом, Балька – непривычно высоким от волнения, почти звенящим голосом.

Дашина улыбка, казалось, осветила захламленную прихожую.

– И я подумала… наверное, я просто чего-то не знаю, не понимаю… нельзя так… сгоряча, с маху… вспомнила, как ты про счастье говорил. Ну, что оно – в единственном числе. И, значит, оно тоже…

– …возврату и обмену не подлежит! – завопил Балька опять в один голос с ней. – И дело не в браслете! Это же судьба! Она тоже – в единственном числе! И – ты… Это же ты – драгоценность! Вряд ли можно тебя вернуть, и уж совершенно точно – ты не подлежишь обмену! Ясно? Круче всех драгоценностей Британской короны, вместе взятых! И беречь я тебя буду, чтоб никто не посягнул – у как! Из рук не выпущу! Никогда, ясно?

Он подхватил Дашу в охапку – прямо с сумкой и пуховиком – закружил по комнате, зацепился за что-то и с хохотом рухнул на диван, все так же крепко прижимая к себе свою «драгоценность».

* * *

Белый потолок.

Господи, ужас какой! Неужели… инсульт? Как у матери Вадика, рыжей Ритки? Второй год уже пластом лежит… Господи!

Аркадия Васильевна прикусила губу. Больно. Но раз прикусила – значит, не совсем паралич? Подвигала челюстью – вроде в обе стороны ходит. Пошевелила пальцами: правая рука, левая рука, правая нога, левая… Ура!

– Вот и хорошо, вот и славно. – Голос, нежный, негромкий, раздавался сверху и немного сзади.

– А что со мной? – Аркадии показалось, что язык у нее обложен наждачной бумагой, не повернешь.

В поле зрения появился белый халат, над которым сияло приветливое девичье лицо. Медсестричка, должно быть. Или санитарка.

– Давление резко упало, ну и тахикардия тоже, – все так же негромко и ласково сообщила «медсестричка или санитарка». – Поволновались, наверное? Ну ничего, кардиограмма у вас отличная, прямо не по возрасту. А такой резкий спазм и у молодых бывает, поддержим ваше сердечко, ничего страшного, все хорошо. Так… Посмотрим… Ну давление еще низковатое, надо бы тонизировать…

– А без этого само не нормализуется? – Кроме обложенного наждаком рта, все остальное, кажется, было в порядке. Аркадия Васильевна еще раз пошевелилась – да, вполне в порядке. Только на левой руке что-то мешалось. Как будто бульдог прицепился и не отпускает. Не больно, но как-то странно. Откуда тут взяться бульдогу? Должно быть, складка простыни…

– Что, лекарств не любите? – улыбнулась девушка.

– Терпеть не могу! Все равно что добровольно на костыли встать. Ну всякое бывает, но сейчас-то не крайний ведь случай? Или…

– Совсем даже не крайний. – Девушка продолжала улыбаться. – А знаете что? Раз вы так отлично в себя пришли… нет, в самом деле, я вам как врач говорю, я же вас смотрела, у вас в отличном состоянии организм, вы молодец прямо. И костыли, в смысле лекарства не любите – это тоже правильно. А то некоторые растекутся киселем – лечите меня, а им не лечение нужно, а движение, но они ж пальцем не шевельнут, дайте таблеточку, да пилюльку, да укольчиков посильнее. Знаете, что я вам предложу? Попробуем без укольчиков? Вам сейчас очень хорошо будет чашка чаю – это уж точно лучше, чем кофеин из ампулы. Хотите чаю?

Она куда-то исчезла и сразу вернулась, держа в руках веселую оранжевую кружку. Очень быстро вернулась. Как будто кто-то стоял за дверью, держа наготове эту веселую кружку, над которой струится белесый тонкий парок. И запах… ошеломительный.

И не санитарка это вовсе. Даже не медсестра. На бейджике крупная надпись: «Дежурный врач». Дина Ви… Би… Ба… Не разобрать. Да ладно, не важно. Важно совсем другое…

Господи! Кэт!

Наверное, она сказала это вслух, потому что Дина как-ее-там-по-батюшке-«дежурный врач» вопросительно нахмурилась:

– Кэт? Это ваша подруга?

– Да, да! Она же там… Мне срочно…

Да как же слезают с этой чертовой кровати?!

– Погодите, – улыбнулась докторша. – Не так резко.

– Но мне срочно нужно к ней, понимаете? Вопрос жизни и смерти!

– Понимаю. Но все-таки не так резко. Давление еще низковатое. Но немного чая, и, думаю, все наладится. И не нужно никуда бежать. Хотя, – она обернулась к монитору, переливавшемуся разноцветными кривыми, огоньками и цифрами, – особых препятствий к выписке не вижу. И тем не менее бежать не стоит. Если ваша Кэт – это такая элегантная дама с голубыми глазами…

– Да, да!

– Я ее сейчас приведу. – И, заметив недоумение пациентки, пояснила: – Она уж бог знает сколько тут у нас сидит. Сперва плакала и твердила, что это из-за нее вам плохо, что это она во всем виновата, еле успокоили. Но сейчас все нормально, с ней там такой импозантный мужчина…

– Мужчина? Импозантный? – Аркадия Васильевна подумала было, что «малыш» таки прибежал назад и они помирились, но… Нет, он, конечно, на вид красавец, но вряд ли кому-то придет в голову назвать его импозантным. Молод слишком.

– Ну да, очень, – подтвердила докторша. – Его иногда по телевизору показывают, он, кажется, адвокат известный или что-то в этом роде.

– Батюшки! Рудольф?! Он-то тут откуда взялся? – Аркадия Васильевна все порывалась подняться.

– Погодите, я вам помогу. Осторожно, у вас датчик на руке, не нужно пока снимать, пусть повисит. Вот, садитесь. Сейчас я позову вашу подругу. Только чаю все-таки выпейте. И кофеин, и глюкоза вам сейчас очень показаны. Не торопитесь, – улыбнулась Дина, глядя, как Аркадия Васильевна приникла к кружке. Чай был удивительно вкусный.

Кэт влетела в палату словно с разгона и, как будто посередине стояла невидимая стена, вдруг остановилась:

– Ой, Адичка, бедная моя, прости меня…

– Катюш, не болтай глупостей! – строго оборвала ее Аркадия Васильевна. – Пустяки какие! Вон и доктор говорит, что совсем ничего страшного, просто давление упало внезапно, даже с молодыми такое бывает. А ты уж напридумывала себе невесть что…

– Да ты же не знаешь ничего! Не волнуйся только, удалась твоя задумка, на сто процентов удалась, кто бы там козни не пытался строить…

– Ну… ты вроде все рассказала. Что «малыш» твой мерзавцем оказался…

– Да пусть его! – Кэт отмахнулась. – Но… Адичка… понимаешь… Рудольф Михайлович мне предложение сделал, – потупившись, сообщила она и покраснела – как будто ей было семнадцать лет, право слово. – Ты не будешь на нас сердиться? Мы вот здесь, у тебя, встретились и… как-то так получилось… само собой…

Рудольф Михайлович возвышался за ее плечом, изображая лицом какую-то сложную гамму чувств: и радость, и виноватость, и даже как будто неловкость от того, что он, серьезный взрослый человек, знаменитый адвокат, демонстрирует столь неприличное мальчишество.

– Предложение? – туповато переспросила Аркадия Васильевна и замотала головой. – Ну вы, ребята, даете! Но погоди, ведь…

– Нет-нет, с Тамарой, как ее, Владиславовной он, оказывается, еще в прошлом году развелся. А нам ни словечка, негодник! – Кэт погрозила адвокату пальчиком. – Говорит, что ему теперь до Генриха Восьмого еще одной жены не хватает. У Генриха ведь шесть жен было, даже Шекспир про это писал. Или не Шекспир? Или это кино такое было? Ну неважно. Главное, что пять жен у Руди было, Тамара как раз пятая была, а чтобы совсем по-королевски, нужно шесть. Вот. А я уж постараюсь, чтобы никаких седьмых на горизонте не замелькало… Хватит с него! Ну… Адичка! Ты не будешь сердиться? Ты моя душенька! И ты, и ты тоже. – Она повернулась к смущенному, гм, жениху. – Представляешь, этот… душенька даже готов жить со мной во Владимирской губернии! Подумаешь, говорит, если вдруг какой-нибудь ну о-о-очень важный процесс затеется, до Москвы рукой подать, невелик труд в суд приехать. А вообще, говорит, надоела эта адвокатура хуже горькой редьки, хочу быть пенсионером. Пенсионером, представляешь?

– Ну почему же, – улыбнулась Аркадия Васильевна и шевельнула пальцем, на котором висел бульдог, оказавшийся каким-то нужным датчиком. – Вполне представляю. Тем более, насколько я понимаю, там есть куда сбежать, если твоя болтовня начнет его утомлять. Я-то привыкла, а свежему человеку… Так что, Руди, ты можешь заранее себе в тамошних лесах выкопать земляночку… или берлогу…

– Арчи! – Он картинно сложил руки перед грудью. – Это просто счастье! Я всю жизнь говорил сам, работа такая. Говорил, говорил и говорил. А теперь я буду молчать и слушать Катюшину болтовню. Это же рай на земле!

– Адичка, – нетерпеливо перебила его Кэт, – там еще Балька в коридоре мается, надо бы его тоже к тебе пустить. А то парень аж с лица спал, так за тебя переживает. И, – она хитро-хитро прищурилась, подмигнула озорно, – там с ним девушка… Такое сияние от них – можно лампы не включать, электричество экономить…

* * *

– Ну что, мальчики? – Аркадия Васильевна после больницы выглядела неправдоподобно бодрой, даже вроде бы словно помолодела. – Пора вам заглянуть в семейные закрома?

«Мальчики» – Михаил с Балькой – переглянулись.

– Что, или забыли? Пора, пора. А то как бы не опоздать. Я, конечно, намереваюсь как минимум еще лет тридцать проскрипеть и даже постараюсь, но говорят: хочешь рассмешить Бога – расскажи ему о своих планах. В этот раз – ложная тревога оказалась, а что там завтра – кто знает. И останетесь вы «над златом чахнуть», а меня-то уже и не спросишь, где оно, злато. – Она вдруг подмигнула. Да и голос, несмотря на мрачноватую тему, звучал очень весело, словно Аркадию после пережитого страха разговоры о смерти не пугали, а забавляли. Собственно, так оно и было, она сама на себя удивлялась. – Ну что, двинулись?

В подвале было сухо и прохладно. Три висящие по разным углам лампочки бросали на потемневшую от времени кирпичную кладку диковато пляшущие тени. Занимавший целую стену винный стеллаж, казалось, покачивается, готовый завалиться то влево, на яблочный ларь, то вправо, на три составленных друг на друга сундука, небольших, но внушительно старинных.

– Помогайте. Я и сама могу, но лучше вы.

Поснимали и сдвинули сундуки – неожиданно легкие.

Нагнувшись, она пошатала несколько нижних кирпичей, вытащила из-под винного стеллажа прихотливо изогнутый железный прут, сунула, казалось, прямо в сплошной кирпичный ряд, прут при этом погрузился довольно глубоко, на пару ладоней, не меньше, повернула туда-сюда, потом еще и еще, вверх, вниз, в разные стороны, словно собиралась провертеть в закаменевшем растворе дырку.

Но нет – остановилась, выпрямилась и, словно вдруг устав, оперлась на стену…

Часть кирпичной кладки повернулась, хищно скалясь выступающими «зубами» крайних кирпичей…

В неярком свете тускло блеснул синевато-черный металл…

Сейф был старинный, с наборным кодовым механизмом, похожим на рукоятки первых радиол. Небольшой, среди подвальных теней, он казался, однако, очень внушительным. Кроме рукояток с окошечками, сбоку виднелись две замочные скважины. Аркадия Васильевна вставила в них два неизвестно откуда извлеченных ключа, повернула, покрутила черные рукоятки наборного механизма – быстро, небрежно, словно как попало, – и потянула на себя тяжелую стальную дверцу…

* * *

Небо накрыло город высоченным лазурным куполом. Или, может, яшмовым. Бывает такая яшма – почти чисто голубая, с редкими белесыми прожилками. Небесная. Вот и купол был такой же: по глубокой лазоревой выси кое-где скользили легкие пуховые облачные пряди.

И оттуда, из этой лазурной высоты-глубины, валился снег: крупный, лохматый, очень белый. Хлопья, искрясь и сверкая в ослепительном солнечном сиянии, падали медленно – казалось, в воздухе их удерживают невидимые нити солнечных лучей.

Так не бывает.

Если и бывает, только летом, в июле, например. Яркое солнце, чистое небо и вдруг – дождь. Теплый, веселый, сверкающий на солнце. Такой дождь обычно называют «слепым», но есть у него и еще одно название – «царевна плачет».

Не самое редкое природное явление – дождь при ясном солнечном небе. Но – снег?!!

Последний, быть может, снег этой зимы. Как будто она решила на прощанье показать себя буквально во всей красе.

С кухни доносился голос Татьяны, вразумляющей приглашенных из ресторана помощников. Голос был сердитый. Сперва она вовсе уперлась: что это вы за фокусы выдумали? Чтоб чужие люди на моей кухне хозяйничали – да не бывать такому! Нешто я праздничный стол устроить не сумею? Еле-еле Аркадия Васильевна ее уговорила: мол, не в том дело, что не сумеешь, а только так положено, и почету больше. Да и подать на стол должен же кто-то. Тебе-то за этим столом почетное место уготовано, а подавать-то нужно? Вот пусть ресторанные официанты и побегают, постараются. Поворчав, Татьяна все-таки согласилась на помощников.

Стену между столовой и гостиной сдвинули в стороны, сложив навроде ширмы – предусмотрителен, ох, предусмотрителен был Аркадий Владимирович Привалов! – получилась настоящая банкетная зала.

Аркадия Васильевна опять подошла к окну, за которым небесная синева сыпала и сыпала невероятный, неправдоподобно сверкающий снег… Может, зря она осталась дома всех дожидаться? Может, надо было…

Телефонный звонок показался оглушительным.

– Аркадия Васильевна. – Голос Марины из отдела скупки звучал неуверенно, точно она сомневалась, правильно ли поступает. – Простите меня, бога ради, вам сейчас не до этого, но вы говорили, что если… что сразу вам сообщать…

– Что такое?

– Ну вы показывали приваловские клейма и велели, если вдруг кто-то будет продавать – брать, не торгуясь. Ну, если, конечно, не какой-нибудь подстаканник или в этом роде.

– Ну почему же. Подстаканники тоже разные бывают. Были серии, были и одиночные экземпляры. Впрочем, я нисколько не сомневаюсь в вашей способности отличить стоящую вещь. Вы звоните, потому что принесли что-то с приваловским клеймом?

– Да… Простите, пожалуйста, что звоню так не вовремя, но…

– Да почему же вдруг «простите»? Вы правильно сделали. Только я не понимаю… Давно договорились: мы берем все приваловские вещи. Ну, если не, как вы выражаетесь, подстаканники. В смысле, если вещь делалась не в единственном экземпляре, а образец серии у нас, например, уже есть. Сейчас-то в чем проблема? Из-за пустяка вы не стали бы звонить, значит, что-то штучное принесли. Надо выкупать, конечно, это ясно. Что там такое? Клеймо сомнительное или что? Вы в чем-то не уверены?

– Наоборот. Но… просят дорого очень. По-моему, чересчур. Ладно бы бриллианты были или сапфиры звездчатые.

– Ну не дороже денег. – Она улыбнулась, подумав, что еще одно изделие «Привалов и К» именно сегодня – отличная примета, значит, и дальше все будет прекрасно, и хорошо, что она дома осталась, и правильно. – А что за вещь?

– Ох, Аркадия Васильевна, я… я даже не знаю, как сказать… я такого вообще никогда в жизни не видела. Разве что в «Оружейной палате». Такая красота, что дух захватывает.

– Ну так что там – кольцо, серьги, диадема – что? – поторопила Аркадия Васильевна. – Или лучше… Ты не догадалась фото сделать? – От охватившего вдруг волнения она даже обратилась к Марине на «ты», чего обычно себе не позволяла, изначально приняв в отношениях с персоналом подчеркнуто уважительный тон. Вон в девятнадцатом веке даже кухарок на «вы» называли, и очень жаль, что традиция теряется.

– Щелкнула, да! – Марина, кажется, хозяйкиной обмолвки даже не заметила. – Сейчас я вам сброшу…

Гос-с-споди!

На экране царили… ландыши! Те самые приваловские «Ландыши»! То самое колье, которое и колье-то назвать язык не поворачивается – такая в нем легкость, такая жизнь! Первая «аркадия»!

– Сколько за него хотят?

Марина назвала сумму. Немаленькую. Но, по правде говоря, вовсе не запредельную. Собственно, с чего там запредельной-то сумме возникнуть? Белое золото, нефрит, эмаль… ну и руки мастера конечно. Гениальные руки ее прапрадеда, Аркадия Владимировича Привалова.

– Так, Марина… Сделаем вот как…

Аркадия Васильевна едва успела все организовать и провернуть, пока…

– Го-орько! – загремело на крыльце.

Приехали!

В доме сразу стало шумно, весело и многолюдно. Хотя на самом деле гостей было совсем немного. Но когда люди радуются, их почему-то сразу становится как будто больше.

А уж Бальки – очень красивого в «жениховском» своем костюме, сияющего восторгом, чуть не прыгающего до потолка – его одного вполне могло бы хватить на десятерых человек. Счастье хлестало из него не то что фонтаном – водопадом. Живым, искрящимся, щедрым – счастье заливало всех вокруг, заставляя глаза сиять, а губы – сами собой складываться в широченные улыбки. Ну невозможно было не улыбаться, глядя на Бальку.

– На, читай! – Он сунул ей красивую бумагу, которую в прежние времена называли, кажется, гербовой.

– Да на что мне оно? – добродушно отмахнулась Аркадия Васильевна. – Что я, никогда в жизни свидетельства о браке не видела?

– Не-ет! – Балька заскакал вокруг нее дурашливым козликом. – Ты прочитай! А то неинтересно! Ну, бабу-уленька-красотуленька, ну свет наш Аркадия Васильевна!

– Фу, отцепись. – Вздохнув, она взяла плотный желто-розовый лист… и не поверила своим глазам. – Что?! Как это «присваивается фамилия Привалова»? – Аркадия Васильевна растерянно обернулась на стоявшую поодаль Дашу.

– По мужу, по мне то есть. – Внук гордо выпятил грудь и приосанился. – Я теперь у нас муж. Ясно?

– Но погоди… я ничего не понимаю. Невеста берет фамилию супруга – это мне ясно. Но ты-то Алькин… – Она бессильно опустилась в кресло.

– Фигушки! – Балька завопил так, что звякнули подвески на старой, «дедовской», люстре. – При-ва-лов, – гордо проскандировал он, размахивая выдернутым из кармана паспортом. Даже издали обложка документа сияла первозданной новизной. – Ну, бабуль, ну, прости. – Внук опустился перед ней на колени и умильно, как ластящийся щенок, заглянул в глаза – снизу вверх. – Ну я еще когда заявление подавали, там с тетенькой загсовской посоветовался, мол, так и так, семейные традиции, то да се, надо бы соответствовать, ну она сказала, что до регистрации я вполне успею. Объяснила, куда идти, чтоб фамилию поменять. Неделю назад новый паспорт получил. А тебе не говорил, хотел сюрприз сделать.

– Обормот ты! – Аркадия Васильевна ласково потрепала его по голове. – А если бы у меня инфаркт сделался?

– Это от радости, что ли? Да ни в жизнь! Ты еще правнуков переженишь и замуж повыдаешь!

– Обормот, – повторила она, не в силах сдержать улыбку. – Подай-ка мне… там, на столе, в кабинете…

Балька в полсекунды принес плоский кожаный футляр размером с небольшую книжку.

– Дашенька, подите сюда…

Дрогнувшими от волнения пальцами она защелкнула на стройной шее замочек колье и чуть отодвинулась, оценивая…

Не глянцевая красотка, которую, сколько ни украшай, не оживет, а обычная, в сущности, девушка, которая вдруг стала невероятной красавицей. Не пышная садовая роза, а, что называется, цветок полевой, чью прелесть не всякий разглядит, а разглядев, на «розы» уже и не обернется… В конце концов, ландыш ведь тоже – цветок потаенный…

К нежному тонкому Дашиному лицу «Ландыши» шли изумительно. Даже голубовато-серые глаза вдруг зазеленели, точно отразив цвет эмалевых листьев.

– Дед писал в Тетради, что делал эту вещь к первому балу юной графини Штильберг. Видимо, она была на тебя похожа. – Аркадия Васильевна покачала головой. – У него было фантастическое чутье на… в общем, чтобы украшение подходило конкретному человеку. Но там он пишет еще кое-что. Прическа дебютантки была украшена живыми ландышами, и колье с ними не, как это называется, не поссорилось.

– Какая романтическая история! – донеслось от двери. – Почему ты мне никогда этого не рассказывала?

– Господи! Кэт? Ты откуда?

– Из заповедных и дремучих страшных муромских лесов, – пропела она деланым басом, слегка переиначив Высоцкого. – Ну не совсем дремучих и не совсем муромских, и даже не совсем из лесов, но все-таки. – Да вот старика моего за какими-то надобностями в Москву потянуло. Хотя, скажу тебе по секрету, врет он про надобности, просто бесплатный банкет почуял. Какой же адвокат откажется выпить-закусить на дармовщинку? – Кэт повела плечиком в сторону стоящего чуть за ней Рудольфа Михайловича.

Вот уж кого стариком назвать было точно нельзя. Он, кажется, даже помолодел. Да нет, не кажется, точно помолодел. Ну надо же!

– Катюш, ты его там молодильными яблоками, что ли, откармливаешь? – пошутила Аркадия Васильевна, расцеловавшись со свежеприбывшими – неждаными, но очень желанными – гостями.

– Да ну, скажешь тоже! – замахала руками подруга. – Он сам себя… омолаживает. Скачет по полям и весям, за молодыми поселянками гоняется, все ему, черту старому, неймется. – Она озорно подмигнула. – Пока я в трудах и в заботах… вот прямо аки пчела! Да-да-да, тружусь, не разгибая спины!

– Это над чем же? Ты ж фонд под внешнее управление передала, там и без тебя теперь дела отлично идут. А ты говоришь – не разгибая спины, тружусь. Над чем это? Тем более – в муромских лесах…

– А я, душа моя Аркадия, мемуары, видишь ли, затеяла писать. Вспомнить-то ведь есть что, а? И, главное, есть – кого! Издатели уже зашевелились. Соображают, стервятники! – Кэт звонко, по-девчоночьи, расхохоталась. – Денег сулят немерено! Мемуарчики-то скандальные должны получиться… Ну, это издатели так думают… а я, ты ж знаешь, девушка скромная, тактичная, что ж я живых-то людей на посмешище выставлять стану?

Когда отгремел шампанский салют, когда отзвучали главные тосты, когда все налюбовались на первый вальс новобрачных – места в «банкетной зале» было не слишком много, но как же без первого вальса? – за окном уже поплыли ранние сумерки. Легкие, зыбкие, колдовские. Кто-то из молодежи вдруг заявил, что сегодняшний снегопад – неспроста, и нужно срочно слепить снежную бабу. Непременно! А то ведь до следующей зимы, наверное, больше уже не удастся. Идея вызвала в массах восторг и общее бурление – шампанское играло в крови, и хотелось веселья! Больше, больше веселья! Еще больше, чтоб весь мир радовался!

Двух снежных баб, завопил кто-то, свадьба же! Кэт азартно включилась в обсуждение: как лучше изобразить жениха – пожертвовать снежной бабе какой-нибудь костюм или чем-нибудь покрасить? Да ладно, не может такого быть, чтобы снег нельзя было покрасить!

Ну, Кэт – это Кэт, она всегда будет своей в любой компании, даже если компания младше ее втрое! Неисправима! Да и нужно ли это «исправлять»?

Аркадия Васильевна ушла в кабинет – отдохнуть. Оказывается, от счастья тоже можно устать, вот дела!

Минут через пять в кабинет тихонько зашел Михаил. Почему-то она совсем не удивилась.

– Аркадия Васильевна, – начал он неуверенно, запинаясь и пряча глаза, – я понимаю, что праздник у всех сегодня, не ко времени разговор. Да и условие Балька выполнил, так что все это уже не имеет значения. Но я все думаю и думаю. Почему вы тогда такой странный вариант обозначили: если не найдет невесту, все… – Михаил замялся. – Все наследство на меня… Сейчас-то, наверное, и не важно уже, но… Не подумайте, я не из-за того, что… Мне никакого такого наследства не нужно… Но…

Он окончательно смешался.

– Но тебе нужно понять. Да? – Аркадия грустно улыбнулась. – Ну что тебе сказать…

– Правду. Я думал, думал… Я – Привалов? Аркадий Владимирович…

Она кивнула:

– Твой прапрадед и мой дед. Люба… ну да что нам их судить? Муж ее погиб… что уж теперь…

– Да я не сужу, что вы! А отец… знал? Ну… что он… что Аркадий Владимирович ему…

– Не знаю, Мишенька. – Она вздохнула. – Если дед ему и признался, мне ни тот, ни другой об этом не говорили. Мне бабка Аркадия – Аркадия Сергеевна – рассказала перед смертью. А ей Аркадий Владимирович признался. Тоже перед смертью. И строго-настрого наказал заботиться о Матвеевых наравне с Приваловыми. А она уж мне тот же завет дала…

– Не нужно никому об этом знать. Мы ведь все равно как одна семья.

– Ну тебе виднее. Может, и так. Одна семья… Семья… Жалко, что ты опять в бобылях.

Но Михаил вдруг заулыбался:

– Да я не… не хотел раньше времени…

– Батюшки! – Аркадия Васильевна всплеснула руками. – Уже успел еще кого-то присмотреть? Ну ты… Ой, смотри у меня! Мало тебе Светочки!

Он помотал головой:

– Да нет, с тем покончено. Она, представляете, Аркадия Васильевна, даже из ванной все выгребла. Подчистую. Даже мою бритву и зубную щетку. Как будто назло.

– Назло? – задумчиво повторила Аркадия. – Ну… может быть, и назло. Поглядим. Она вчера в салон заходила, догадалась по собственному желанию уволиться. Девочки говорят, злая была ужасно и всклокоченная, как помойная кошка. Да бог с ней. Избавились – и хорошо. А тебе что, мало показалось? Опять на юную красотку запал?

– На красотку… – Михаил мечтательно улыбнулся. – Правда, не совсем юную. Но это не важно.

– Как это – не важно? Если уж мы – одна семья… Ну-ка давай, выкладывай. – Она погрозила ему пальцем, как когда-то в детстве.

– Да нечего пока выкладывать… Когда Балька мне по телефону чуть не плакал, ну когда они с Дашей поссорились… И потом, когда все вдруг наладилось… Я как будто в судьбу уверовал. Зачем-то вокруг ЗАГСа начал ходить – ну где я развод оформлял, а Балька сегодня женился. Вот сам не знаю, чего меня туда понесло. И… Аркадия Васильевна, вы не поверите!

И он рассказал о встрече с Наташей на ступеньках районного ЗАГСа.

– …и представляете, Аркадия Васильевна, она в тот же день уволилась. Я тогда ткнулся, а рабочий день тю-тю уже. Ну я назавтра пришел, но тоже почти вечером… Да, говорят, работала такая. Наташа Матвеева. Наталья Алексеевна. Вот утром уволилась, сказала, что обстоятельства внезапные. И вроде как они адреса не знают. Но я ее найду. Ведь раз она по-прежнему Матвеева, значит… Уж теперь-то точно найду. Ни за что не упущу. Это ж мой последний шанс. Понимаете?

– Понимаю, – одобрительно кивнула Аркадия Васильевна и улыбнулась. – Похоже, скоро у нас тесновато станет. Наверное, как снег сойдет, придется к дому флигель пристраивать…

Примечания

1

Филип Котлер (р. 1931) – американский экономист и философ, первым в мире собравший воедино и систематизировавший все, что относится к маркетингу. Фактически создатель маркетинга как специальности.

2

Дэвид Огилви (1911–1999) – сформулировал и разработал на практике основные тенденции рекламной индустрии, внедрил в рекламу научный подход (некоторое время был директором Института исследований аудитории, работал вместе с Гэллапом), создал множество обучающих программ для молодых специалистов. Автор знаменитых «огилвизмов» («Вы не можете принудить людей покупать ваш товар, вы можете лишь заинтересовать их в покупке»). Считается «отцом рекламы». Командор Ордена Британской империи.

3

Аркадия Васильевна цитирует приблизительно. Точные слова Воланда из булгаковского романа: «Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус!»

4

Начиная с манифеста 1845 года личное дворянство получал чиновник, дослужившийся до IX класса (титулярный советник) по «Табели о рангах», право на потомственное дворянство давал V класс (статский советник). Надворный советник – чин VII класса, полагавшийся столоначальникам (низший «начальственный» уровень в дореволюционных государственных учреждениях).

5

Монополька (разг.) – в дореволюционной России государственная винная (даже скорее водочная) лавка.

6

«Маленькая ложь рождает большое недоверие, Штирлиц!» – говорит Шелленберг («Семнадцать мгновений весны»).

7

Швенза – металлическая основа серьги, кольцевой или дугообразный элемент (в отличие от пуссеты – «ювелирного гвоздика»), вставляемый в мочку уха.

8

Собор Покрова Пресвятой Богородицы обычно (по пристроенной к нему в 1588 году церкви) называют Храмом Василия Блаженного (Красная площадь).

9

Четырнадцатый – нижний класс в дореволюционной «Табели о рангах».

10

Noblesse oblige (фр.) – положение обязывает.

Content

Олег Рой
Фамильные ценности, или Возврату не подлежит

Не подлежат возврату или обмену…

Глава 1 Память сердца

Глава 2 Ювелирная работа

Глава 3 Та самая тетрадь

Глава 4 Из глубины

Глава 5 Время быстрых решений

Глава 6 Большая игра

Глава 7 Крах

Глава 8 Круг замкнулся

Примечания