Перед грозой

Роман

Перевод автора

Часть первая

Глава первая

Почти в девять вечера закончилось совещание, и Шефтл Кобылец в толпе съехавшихся со всего района бригадиров, взволнованный, возбужденный, вышел из гуляйпольского Дома культуры.

Вечерняя синева дохнула прохладой. Бригадиры торопливо расходились по мощеной улице: одни в Дом колхозника, расположенный за углом, возле клуба, другие — к жившим поблизости своякам и знакомым, где оставили распряженных коней и повозки.

Совещание затянулось, а так как близилась горячая пора уборки, бригадиры спешили разъехаться по домам. Но Шефтл Кобылец еще раньше решил, что задержится. Он хотел повидать Эльку.

О том, что Элька в Гуляйполе, он узнал от секретаря райкома Миколы Степановича Иващенко, когда тот месяца два назад, еще в апреле, заезжал к нему в бригаду. Элька, как рассказывал Иващенко, приехала не одна, а с дочкой. Надолго ли? Трудно сказать. За последние годы ей много пришлось пережить. Погиб ее брат на маньчжурской границе, и кроме того… Иващенко не договорил, а Шефтл не допытывался. Но держится она молодцом, все такая же энергичная, работает заместителем директора районного пункта «Заготзерно».

С той минуты, как Шефтл узнал, что Элька вернулась в Гуляйполе, он томился желанием повидаться с ней. Ведь они не виделись восемь лет.

Да… Много воды утекло… Многое с тех пор изменилось. За эти годы жена его Зелда родила ему четырех славных детишек. И хотя нет у него к Эльке того чувства, что прежде, и все же… С Элькой связано что-то очень для него дорогое. В ней как бы осталась частица его самого, частица его жизни.

И Шефтл все поджидал случая съездить в Гуляйполе. Однако случай не подвертывался, в поле кипела работа, никак нельзя было оставить бригаду.

Теперь наконец он сможет ее повидать…

В глубине души Шефтл надеялся, что Элька, узнав о совещании, сама придет сюда, и всякий раз, когда хлопала дверь, тревожно оглядывался. Но напрасно. Совещание закончилось, а Элька так и не пришла. Днем, во время перерыва, он мог бы сам зайти к ней в контору, но не решился — там слишком много людей. Лучше он повидает ее дома. Он пошел в райисполком и узнал Элькин домашний адрес. Оказалось, что она живет на окраине, за деревянным мостом, в новом двухэтажном доме.

На обратном пути из райисполкома Шефтл завернул в гуляйпольский универмаг. Там он долго стоял у прилавка с игрушками, пока наконец не выбрал красный с синими полосками мячик, свистульку, губную гармошку и две ярко раскрашенные жестяные коробочки с леденцами. Подарки, завернутые в плотную коричневую бумагу, он отнес на заезжий двор и спрятал в своей двуколке, а коробку с леденцами сунул в карман.

И вот он, взволнованный, возбужденный, торопливо идет по улице.

Не успел Шефтл дойти до угла, как его догнал приятель — бригадир из Веселого Кута.

— Браток! — окликнул он Шефтла. — Ну как, едем? Пора до хаты.

— Но я… мне тут надо еще… — смутившись, ответил Шефтл.

— Ну, тогда дай закурить.

Шефтл молча вынул из кармана светлого холщового пиджака, тщательно отутюженного Зелдой, надорванную пачку недорогих папирос и протянул бригадиру.

— Значит, не едешь? — спросил тот, закуривая. — Ну, смотри… Тут тебя так вознесли, а ты… — и вдруг подмигнул: — Смотри…

Он еще постоял, глядя вслед Шефтлу. Он хорошо знал своего соседа. Еще не было случая, когда кто-либо из бригадиров соседних колхозов заводил у себя что-нибудь новенькое, чтобы Шефтл тут же об этом не проведал. Приезжал, ходил по полям, присматривался, расспрашивал о каждой мелочи, запоминал. Нет, Шефтл не из тех, кто даром теряет время. Если остается в райцентре, значит, что-то пронюхал, хочет достать для колхоза какую-нибудь новую машину, пока не опередили другие.

На широкой центральной улице ярко горели электрические фонари. В парке громко играла музыка, и принаряженные парни и девушки, как обычно в канун выходного дня, гуляли по улице.

Шефтл шел быстро, держась края тротуара, затененного разросшимися акациями. На прохожих он не оглядывался — боялся встретить кого-нибудь из знакомых: не хотелось задерживаться, вступать в разговор.

Дойдя до здания райисполкома, он пересек центральную площадь, — по воскресеньям тут собирался большой шумный базар, — затем свернул на длинную тенистую улицу, с нее — на деревянный мост и наконец очутился в небольшом переулке. Здесь зелени почти не было.

Издали Шефтл увидел двухэтажный дом и почувствовал, что у него сильнее забилось сердце.

Здесь, в этом доме… Как она его встретит? Узнает ли?

При этой мысли ему стало не по себе. «А может, повернуть назад? — подумал он вдруг. — Запрячь коня и — до дому…» Но он чувствовал, что не сделает этого. Он к ней зайдет, а там — будь что будет.

У калитки стояла полная женщина в кричаще ярком халате и щелкала семечки. Шефтл спросил у нее, где здесь живет заместитель директора «Заготзерна». Женщина осмотрела Шефтла с головы до ног, затем показала на первый этаж.

Проходя мимо освещенного окна, Шефтл невзначай заглянул в него: сквозь полупрозрачную белую занавеску он увидел Эльку.

И снова, совсем как когда-то, забилось сердце. Ведь знал он, давно знал, что Элька вернулась, что она здесь, в Гуляйполе, а все же до этой минуты не верилось, что она так близко.

И вот он стоит у ее двери…

Шефтл тщательно вытер платком вспотевший лоб, поправил воротник пиджака и несмело постучал.

Ему не ответили. В комнате слышался шум, Элька — Шефтл узнал ее голос — громко, с ноткой раздражения бранила кого-то, видимо ребенка: «Сколько раз я тебе говорила, не трогай чернильницу! Ну что мне теперь с тобой делать!»

Плачущий детский голосок что-то пролепетал. Шефтл, собравшись с духом, постучал еще раз, сильнее.

— Кто там?

— Можно? — переступая с ноги на ногу, глухо спросил Шефтл.

В комнате стихло. Шефтл услышал шаги, легкие, быстрые. Дверь отворилась: на пороге, в светлом ситцевом халатике, стояла Элька. Лицо у нее было удивленное.

— Вам кого? — спросила она, вглядываясь в темноту. Шефтл совсем растерялся.

— Можно к вам… то есть не поздно ли?… — проговорил он неожиданно охрипшим, чужим голосом.

— Вы ко мне?

«Неужели она меня не узнает?» Но повернуться и уйти было невозможно. Подавляя смутную досаду, Шефтл шагнул, споткнулся о порог, еле удержал равновесие и, не помня себя от смущения, вошел в маленькую ярко освещенную комнатку. И тут Элька разглядела наконец гостя. На минуту замерла, как бы не веря своим глазам, потом воскликнула:

— Шефтл?!

И бросилась к нему. От неожиданности Шефтл попятился и неловко протянул ей руку.

Элька тоже смутилась. Но тут же овладела собой и крепко, несколько раз пожала протянутую руку.

— Шефтл, Шефтл… Это ты, Шефтл!.. А я — то тебя не узнала… Знаешь, ты стал какой-то совсем другой…

— Правда? — сказал Шефтл, слегка поведя плечом.

Нет, Элька никогда его себе таким не представляла: стоило ей о нем подумать, как перед глазами вставал заснеженный сад, разбитые сани с одной лошадью в упряжке и он сам — в старом рваном тулупе, в облезлой заячьей ушанке, в дырявых валенках, из которых торчала солома. Таким она видела его в последний раз, таким он ей запомнился — несчастным последним единоличником на хуторе… А теперь… Другой, совсем другой Шефтл! Он казался ей даже как-то выше, стройнее. И так опрятно одет. Элька втайне почувствовала гордость за него — ведь и она к этому как-то причастна.

— Как хорошо, что ты зашел, как хорошо… Я давно… Погоди, но что ж ты стоишь? Прости, в комнате такой беспорядок… А тут еще Светка чернильницу опрокинула… — Элька оглянулась на бледную заплаканную девочку в стоптанных сандалиях, которая виновато стояла в углу и с удивлением смотрела на Шефтла.

— Дочурка твоя? — спросил Шефтл, внимательно глядя на девочку.

— Единственная моя радость. Ну садись же, садись… Такой гость… Знать бы раньше… Дай я хоть немножко приберу… — Элька быстро начала убирать со стола. — Такой гость… — все повторяла она. — Когда ты приехал? А что на хуторе? Как у тебя дома? Подожди, я сейчас… Ты мне все, все расскажешь!

Стол она уже накрыла чистой, тщательно выглаженной скатертью и, вдруг вспомнив, что она в халате, смутилась, вытащила чемодан из-под кровати, взяла какие-то вещи и легкими шагами вышла в коридор.

Шефтл разглядывал комнату.

В чисто побеленной горнице у одной стены стоял диван, обтянутый голубеньким ситцем, у другой — опрятно прибранная железная кровать и детская, деревянная. Посередине — простой квадратный столик, две табуретки. В углу около окна — этажерка, над ней в резной рамке фотография молодого мужчины, с открытым, веселым и добрым лицом. Шефтл догадался, что это и есть муж Эльки.

— Иди сюда, ко мне иди, — позвал он заплаканную девочку, садясь на табурет.

Девочка с минуту колебалась, затем, словно решившись, подбежала к Шефтлу.

— А это мой папа, — сказала она с гордостью, показывая на фотографию.

Теперь Шефтл заметил, что она очень похожа на отца. Он легонько провел рукой по ее светлым мягким волосам.

— Как тебя зовут? — спросил он, сажая девочку на колени.

— Света.

— А фамилия?

— Орешина… Я не виновата, что скатерть запачкалась, — добавила девочка со слезами в голосе.

— Ну конечно, — согласился Шефтл, подбрасывая ее на коленях, — раз скатерть запачкалась, значит, скатерть и виновата.

— Нет, не скатерть. Это чернильница виновата. Она сама перевернулась.

— Сама? Вон оно что! Ай-яй-яй… Почему же это она взяла и перевернулась?

— Потому что не хотела стоять на одной ножке! — рассмеялась девочка.

— Вот как! — звонко прищелкнул Шефтл языком. — А ты умеешь прыгать на одной ножке?

— И даже до самого окна.

— Ну, если так, вот тебе подарок, — и, вынув из кармана пеструю коробку с леденцами, Шефтл дал ее Свете.

— Ой, какая хорошенькая коробочка! — закричала Света, соскочила с коленей и бросилась к матери, которая уже переоделась и, поправляя волосы, вошла в комнату.

Она надела белую блузку и синюю шевиотовую юбку, ловко облегавшую ее стройное тело.

— Мама, смотри! — весело трясла девочка жестяной коробкой.

— Я вижу, вы уже подружились, — грустно улыбнулась Элька. — Подожди еще минуточку, Шефтл… Света, пора спать! — строго сказала она и принялась стелить постель.

«Какая милая, — думал Шефтл, искоса поглядывая на Эльку. — Сколько лет прошло, а она все такая же красивая. Та же походка… Те же волосы золотистые… Только теперь они длиннее, почти до плеч, и вьются на концах…»

Наконец Элька уложила дочь и подошла к столу.

— Что, сильно изменилась? — спросила она, заметив, что Шефтл не спускает с нее глаз.

— Наоборот… Такой я тебя запомнил… Такой увидел в первый раз.

— А теперь ты видишь совсем другую Эльку, а, Шефтл?

— Почему? — сдавленным голосом спросил Шефтл, чувствуя, что краснеет.

Элька привычным легким движением откинула волосы назад.

— Ох, Шефтл, лучше не спрашивай, — сказала она грустно. — Столько пришлось пережить за это время…

Шефтл украдкой бросил взгляд на висевшую над этажеркой фотографию.

— Если б ты знал, какой человек Алексей, — продолжала Элька, словно угадав его мысли. — Трудно мне без него, очень трудно. Такая уж у него работа, что нынче он здесь, а завтра — за тридевять земель, на очередной новостройке. Он замечательный специалист, везде его требуют, что ему остается делать? Но мне-то каково одной с ребенком. А ему? Тоже нелегко, сам понимаешь, что это за жизнь. Мы со Светкой чуть не пол-Союза объездили вместе с ним, где только не побывали: в Чите, в Улан-Удэ, в Краматорске… Всякий раз берись за новую работу… а не работать я не могу, сам понимаешь… И вообще… Сколько можно? Ребенок его почти не видит, а ведь ребенку мало одной матери, отец тоже должен быть рядом… Как видишь, я решила пожить в Гуляйполе, в родных, можно сказать, краях, пока Алексей не кончит своей работы в Минске… Ох, прости, заговорилась я, — прервала себя Элька, — лучше ты расскажи о себе. Как живешь, что поделываешь? Кое-что я слышала от Иващенко. Как поживает Зелда? Все такая же красивая?

То, что Элька назвала Зелду красивой, было Шефтлу приятно. Он сдержанно улыбнулся.

— Хотелось бы мне повидать ее… И детишек… Представляю себе, как весело у тебя в доме. А сколько им?

— Старшему, Шмуэлке, исполнилось семь, почти парубок… Остальные мал мала меньше: Эстерке пять, Тайбеле три, а самому младшему, Шолемке, как раз в прошлую субботу год исполнился. Озорники ужасные, особенно Шолемке.

— Наверное, на тебя похож, — слегка улыбнулась Элька.

— Да нет, не похож. Девочки, те еще хоть чем-то в меня, а мальчишки все в Зелду.

— Ну, а мама твоя как?

— Маме, слава богу, уже за семьдесят. Но еще ничего. Помогает по дому.

— Меня она, должно быть, уже не помнит.

— Почему? Вот недавно Иващенко о тебе рассказывал, так она сразу вспомнила, как ты пришла и помогала ей зерно во дворе накрыть.

— Правда? — обрадовалась Элька. — Верно, верно, накрывала… Собирался дождь, а тебя не было. И той самой ночью в меня стреляли. Боже мой, кажется, вчера все это было, а сколько лет прошло…

— Но ты, видно, не очень по нас скучала… Три, да, три месяца, как ты в Гуляйполе, и ни разу… Хоть бы съездила посмотреть на хутор, на колхоз. Твой, можно сказать, колхоз. Теперь ты Бурьяновку не узнаешь.

— Давно собираюсь, но, веришь ли, свободной минуты не было. Теперь, правда, полегче. Непременно приеду. У нас собственная упряжка, двуконная бричка, хорошие лошади.

— Мама, я тоже хочу! — заныла Света, садясь в кроватке и не выпуская из рук коробку с леденцами.

— Ты почему не спишь? — Элька встала и подошла к кроватке.

— Не хочу, — захныкала девочка. — Хочу поехать с тобой…

— Ну, ну, только без слез!

— А чего плакать-то? — подошел к ней Шефтл. — Плакать-то зачем? Хочешь ехать, пожалуйста — поедем со мной. Хочешь?

— Хочу, — сказала Света, вытирая глаза кулачком. — А с кем я там буду играть?

— Ого, этого добра хоть отбавляй! Есть у меня такая же девочка, как ты, есть мальчик немного постарше, да еще одна девочка, поменьше, и еще один мальчик, Шолемке, совсем маленький. И кошка у нас есть, и собака, а на чердаке полным-полно голубей…

— А еще что?

— А на ферме индюки — голдер-голдер! — и утки, и гуси…

— А еще что?

— И поросята, и телята, и жеребята… Верхом умеешь ездить?

— Верхом?

— Ну да, гоп-гоп, на настоящей лошади? Не умеешь? Я тебя научу.

— Он правду говорит, мама? — голубые глазенки вопросительно уставились на Эльку.

— Повернись к стене и спи, — сдерживая улыбку, сказала Элька. — Если поеду, возьму и тебя с собой. Ладно?

— Ладно, — кивнула девочка светлой головкой. — Только я не хочу, чтобы дядя уходил. Пусть дядя останется у нас.

— Хватит! Сейчас же укройся одеялом и спи, — прикрикнула на нее Элька. — Уже поздно, тебе давно пора спать.

Она зажгла настольную лампу под зеленым абажуром, погасила верхний свет, и в комнате сразу стало уютнее.

— Славная у тебя дочурка, — сказал Шефтл.

Элька открыла окно. Легкая занавеска заколебалась, со двора потянуло свежестью. В парке оркестр играл какой-то знакомый вальс.

Они снова сели за стол. Смотрели друг на друга и молчали.

— Знаешь, Шефтл… — начала Элька и запнулась, будто сама себя оборвала. — Так говоришь, не узнать Бурьяновку? — продолжала она уже другим тоном. — А как там Хонця? А Калмен Зогот?

— Помнишь его сына, Вовку? Пионером у тебя был?

— Конечно, помню.

— Жених уже. Лучший тракторист у нас. Гуляет с Хонциной дочкой, с Нехамкой. Красивая девушка, золото. У меня в бригаде работает. Этой осенью, думаю, будем пировать на их свадьбе.

— Погоди… А этот, как его… Он жил против Юдла Пискуна, на самом краю хутора.

— Ты про Антона Слободяна? Он теперь механиком на электростанции. Помнишь ветряк? Теперь на том месте электростанция.

— А плотина осталась? — тихо спросила Элька.

Шефтл не ответил, а Элька не повторила своего вопроса. Только тряхнула волосами и снова принялась расспрашивать о Бурьяновке. Перебрала почти всех, под конец спросила про Долю Бурлака.

— Как он там? Он ведь, кажется, живет как раз напротив тебя, через улицу?

— Да, как раз напротив. Завтра у них золотая свадьба. Вот так-то… — Они снова помолчали. — Ну, а когда твой-то приедет?

— Должно быть, не скоро. Почему-то давно нет писем. Всегда писал часто, очень часто, а теперь… Боюсь, не случилось ли чего-нибудь.

— Мало ли что, бывает, письмо задерживается, — успокаивал ее Шефтл.

— Может, и так… Да, очень может быть, — оживилась Элька. — Однажды я сразу пять писем получила! Ой, — снова спохватилась она, — ты же, наверное, голодный? Сейчас я тебя накормлю.

— Что ты, не надо! — воскликнул Шефтл, хотя не ел с самого утра. — Правда, не надо.

Но Элька уже вышла в коридор и возилась с примусом.

— Особых разносолов нет, но кое-что найдется, — сказала она, возвратившись с тарелкой салата.

— Да мне совсем не хочется есть… — Обидеть хочешь?

Она поставила на стол салат, горшочек простокваши и синюю стеклянную солонку, потом снова вскочила и через несколько минут вернулась с яичницей, которая еще пузырилась на сковородке. Поставила сковородку на тарелочке перед Шефтлом, оглянулась, как бы припоминая, что еще у нее есть, затем спокойно села напротив.

— Знала бы я заранее, приготовила бы кое-что получше.

— Прости, а хлеба у тебя нет?

— Господи, совсем забыла!

Она принесла из прихожей буханку белого хлеба и начала резать.

Хлеб был мягкий, крошился под ножом, кусочек упал на пол. Шефтл отодвинул стул, поискал его глазами.

— Оставь, потом приберу. Ты ешь.

Но Шефтл, наклонившись, уже шарил рукой по полу и не успокоился, пока не нашел оброненный кусок. Поднял его, осмотрел и положил отдельно, на краю стола.

Элька чуть заметно усмехнулась.

— Давай ешь, Шефтл. Положи себе и салата! А редиску любишь?

— Я все ем… В еде я не разборчив.

— И конечно, все с хлебом, — рассмеялась Элька.

— Что поделаешь, — оправдывался Шефтл. — Я даже хлеб ем с хлебом.

— Ох, чуть не забыла! — воскликнула Элька. — У меня ведь есть еще варенье, свежее, из крыжовника.

— Да не надо…

Но Элька уже достала с подоконника баночку. Принесла чайник. Налила гостю и себе.

— Пей с крыжовником. И сахару положи.

— Спасибо, я уже положил. — Шефтл отодвинул баночку с сахаром.

— Постой, у меня ведь и мед есть.

— Да не надо!

Но Элька уже не могла остановиться: притащила и мед, и Шефтлу пришлось отведать всего, что стояло на столе.

— Курить у тебя можно? — спросил он через некоторое время, оглянувшись на открытое окно.

— Кури… — ответила Элька задумчиво. — Алексей много курил… Чего ж ты не куришь?

Шефтл долго мял папиросу, пока она не рассыпалась, и наконец бросил в окно.

— Прежде ты курил махорку.

— И сейчас люблю. Помнишь, как ты мне однажды принесла целую пачку из сельпо?

— Да, да, — рассеянно проговорила Элька. — У тебя что, дела здесь, в Гуляйполе?

— Да нет, никаких дел нету… — сказал он, вставая.

— Что так спешишь?

— Уже поздно. Двенадцатый час. Элька тоже встала.

— Где ты остановился? У тебя есть где переночевать?

— В Доме колхозника… Там у меня койка, — торопливо ответил Шефтл, хотя ночевать ему было негде: заранее он об этом не подумал, а Дом колхозника был переполнен курсантами. — В Доме колхозника теперь хорошо. Чисто, аккуратно… Полный порядок, — добавил он.

— Тогда подожди минутку. Я тебя провожу.

Причесавшись перед стоящим на этажерке зеркальцем и накинув на плечи шарф, она на цыпочках подошла к детской кроватке. Света спала, держа в руке коробку с леденцами. Щечки у нее разрумянились.

Шефтл тоже подошел тихонько и молча взглянул на девочку. Элька бросила на него быстрый ласковый взгляд. Затем погасила свет, и они вышли во двор.

Около калитки она остановилась, поправила шарф; Шефтл, взявшись за щеколду, тоже остановился.

— Ну что ж, наверное, пора… пойду.

— Подожди, я тебя провожу, — задумчиво откликнулась Элька.

Шли молча. Наконец Шефтл решился и осторожно спросил:

— С Алексеем… вы как… я имею в виду, ты давно с ним? — несмело спросил Шефтл.

— Давно. Через полтора года, ну да, уже после того, как в меня стреляли, я шесть месяцев училась на курсах в Москве. Там мы и познакомились. На маевке. Мы быстро подружились. Он — замечательный. Его родители были революционерами. Отец погиб на каторге, мать колчаковцы застрелили… Трудно было. Потом вроде бы все наладилось, но что за жизнь, я тут, он там… Нет, тяжело, тяжело…

Шефтл не проронил ни слова.

А ночь была синяя-синяя. И так сладко пахло свежим сеном, степными цветами и маттиолой.

На деревянном мосту остановились. Внизу журчала речка. Кое-где спокойное течение дробилось, распадаясь на струйки, и вода в лунном свете блестела, как серебряная чешуя.

Шефтл вынул папиросу, не спеша закурил. «Сейчас она уйдет, а я… А ведь все могло быть иначе».

— Какое небо, — прошептала Элька, запрокидывая голову и глубоко вдыхая свежий воздух. — Такие ночи напоминают мне о Бурьяновке. Мне кажется, когда я там жила, все ночи были такие. Правда, Шефтл? — она легонько, кончиками пальцев, дотронулась до его руки.

— Что? — вздрогнул Шефтл. — Ты что-то сказала?

— О чем ты задумался? — спросила она.

Шефтл бросил недокуренную папиросу и ничего не ответил.

На краю поселка одинокий девичий голос затянул песню.

— Шефтл… — Элька наклонилась к нему, словно опять хотела спросить о чем-то, но тут же выпрямилась. — Ну иди, иди, — тихо сказала она, подавая ему руку. Рука была теплая, мягкая.

— Может, постоим еще немножко, — нерешительно предложил он.

— Нет, поздно уже. Спасибо, что зашел… что вспомнил. Передай привет Зелде, детям… Ну, иди.

— А ты… В воскресенье — в будущее воскресенье — я… мы будем тебя ждать… Приедешь?

— Да, приеду, — откликнулась Элька, уже уходя.

— Не забудешь? — Не забуду!

— Я буду встречать тебя у плотины! — крикнул ей вслед Шефтл.

Глава вторая

С прошлой зимы, после того как у председателя Хонци умерла жена, хозяйкой в доме стала младшая дочь Нехамка.

Старшая, Крейна, вот уже второй год училась в Киеве, и Хонця очень ею гордился.

Не то было с младшей.

Кончив семь классов, она оставила школу и пошла работать в полеводческую бригаду к Шефтлу.

Степь — вот что она любила. Любила за то, что такая широкая, за то, что такая душистая, за то, что можно там петь во весь голос, и никто тебе худого слова не скажет, а в обед, когда солнце стоит над самой головой, можно, зажав платье меж колен, катиться с косогора по теплой, мягкой, пахучей траве — и хохотать, хохотать сколько душе угодно.

От домашних дел Нехамка отлынивала, а в степи была среди первых: работала споро, с огоньком — самой хотелось. И всегда ей было весело. Нравилось, что она среди первых, что даже Шефтл, самый строгий из бригадиров, ценит ее.

Пока жива были мать, Нехамка почти не занималась хозяйством. Приходила на закате, наскоро умывалась, хватала что-нибудь со стола на ходу, переодевалась — и айда! У калитки уже ждали ее подружки и Вова Зогот. Иоська Пискун, окруженный парнями, прикрыв глаза, наигрывал на гармони.

Гуляли до поздней ночи, жгли за ставком курай и прыгали через костры. Играли в горелки, с визгом и хохотом гонялись друг за другом по вытоптанной скользкой траве, пели любимые песни: украинскую «Галю» и еврейскую «Печаевские девушки», а когда никто не видел, целовались с Вовой.

Домой Нехамка возвращалась поздно, усталая, разгоряченная, счастливая, всякий раз с таким чувством, будто лучшего вечера, чем сегодняшний, еще не было за всю ее жизнь. Тихо сбросив у порога туфли, она на цыпочках прокрадывалась в дом, стараясь не разбудить отца. Отца она побаивалась с детства. Засыпала с улыбкой, прижавшись к прохладной подушке.

Ночи летом короткие — и вот она уже опять на ногах и, посвежевшая, полная предвкушения чего-то радостного, необычного, спешит в степь.

И дождливые вечера поздней осени, и зимние дни, когда работы в колхозе мало, Нехамка все больше проводила у подруг и в клубе.

Но все переменилось после того, как внезапно умерла мать и Нехамка осталась одна с отцом. С тех пор забота об осиротевшем доме легла на ее плечи. Отец никогда не умел о себе позаботиться: не раз случалось, что он уезжал на весь день в степь, даже не перекусив, а приехав поздно ночью усталый и запыленный, не раздеваясь ложился на жесткий топчан и так спал до рассвета.

Теперь Нехамка, вернувшись с поля, принималась за уборку, стирку и стряпню, ждала, когда приедет отец. И лишь поздним вечером, истосковавшись, бежала в клуб, где ее поджидал Вова.

С Вовой они гуляли с прошлой весны. Он был старше Нехамки на пять с лишним лет и до ухода на военную службу просто не замечал ее. Но когда вернулся из армии, младшим сержантом, в первый же вечер обратил на нее внимание. Все в ней было как-то по-особому мило: и шаловливый взгляд огненных глаз, поглядывающих со скрытой насмешкой, и играющая на губах улыбка, и перекинутая через плечо блестящая черная коса; каждым движением тела, каждой складочкой платья она словно звала, манила — «дотронься до меня, погладь меня», — и у Вовы от этого становилось сладко на сердце.

Нехамка, конечно, заметила, что он на нее смотрит, и ей это было приятно.

С того вечера все бурьяновские парни стали завидовать Вове, а девушки — Нехамке. Оба они это чувствовали, и им это нравилось.

Каждый свободный вечер они, не сговариваясь, встречались в клубе на танцах, или в молодом саду около новой школы, или у костра за ставком…

И хотя вокруг были парни и девушки, им всегда казалось, что они одни, и никто их не видит, и никто не знает, как им хорошо. Уже оттого, что видят друг друга, стоят рядышком и время от времени украдкой касаются их плечи.

Да, он ей нравился, ей в нем нравилось все: и веснушки на высоком лбу, и чуть вздернутый коричневатый от загара нос, и длинная шея, и то, что он такой высокий, и то, что он всегда острит, и что он вспыльчивый! вместе с тем такой добрый. Всякий раз, когда он брал ее за руку, Нехамка вздрагивала и смотрела на него снизу вверх сияющими испуганными глазами, как бы говоря: «Я тебя люблю… очень люблю…»

Вот уже три недели, как Вова в МТС ремонтировал тракторы к уборке. С тех пор как уехал, Нехамка никуда не ходила — ни в клуб на танцы, ни в сад на гулянье, ни к ставку, — она ждала Вову. Чтобы скорее шло время, Нехамка выискивала себе дела: обмазала снаружи хату и два раза побелила ее, обвела углы стен и низенькие окна синькой, а завалинку обмазала красной глиной, окопала вишенник и яблоньки в палисаднике, прополола разросшиеся мальвы и георгины под окнами.

Работала не покладая рук всю неделю. А в субботу пришла такая долгожданная и такая внезапная радость: сегодня возвращаются из МТС трактористы! За весь день Нехамка не присела. Солнце пекло, а сна ни на минуту не выпускала из рук сапки, торопилась скорее прополоть кукурузу, чтобы пораньше вернуться домой. Но как раз сегодня она вернулась позже, чем обычно. Шефтл, их бригадир, еще не приехал из Гуляй-поля, и Нехамке пришлось подменять его — записывать, кто сколько прополол рядков. От спешки она сбивалась со счета, несколько раз начинала сначала и страшно сердилась на бригадира — нашел когда просиживать штаны на совещаниях!

Было совсем темно, когда Нехамка, запыхавшись, прибежала домой. Умываясь и заплетая косу, она то и дело выглядывала в окно. Ей все слышались шаги на улице. Но никто к их дому не подходил. «А вдруг Вова уже был, не застал меня и ушел», — испугалась девушка. Она быстро надела ярко-синюю кофточку, которая очень шла ей, перекинула косу через плечо, бросила на себя взгляд в зеркало и, довольная, показала своему отражению язык.

Позабыв погасить свет, она вышла в палисадник и сорвала яблоко. «Для Вовки», — сказала себе Нехамка, засовывая яблоко в карман, и побежала к калитке. Там она остановилась в нерешительности. Куда идти? К Вове домой или в клуб? И вдруг Нехамка увидела, как вверх по улице кто-то идет. У нее сильно забилось сердце Она бросилась наперерез по тропинке. Но это был не Вова. Нехамка повернулась и, не раздумывая больше, быстро пошла к клубу. «Вова, должно быть, там, — решила она, — и ждет меня».

Раскрасневшаяся, улыбающаяся, она вошла в переполненный клуб с чувством, будто явилась на праздник, который нарочно устроили ради нее, — и сразу увидела Вову. Принаряженный, в белой рубашке, он стоял, окруженный девушками и парнями. Остановившись в дверях и еле сдерживая радостную улыбку, Нехамка смотрела на него, стараясь поймать его взгляд. Но Вова даже не обернулся.

Где она была до сих пор? Он ждал ее целый вечер, а она… Знала ведь, что он должен сегодня приехать. Интересно, кто это ее так задержал? И он сыпал шуточками направо и налево, стараясь не выдать своего волнения.

А Нехамка все ждала, удивлялась, почему Вова на нее не смотрит. И ее уже начинала разбирать досада. «Шуточки отпускает… Интересно, для кого он так старается?» Тут она заметила около Вовы молодую учительницу, которую недавно прислали из центра.

«Уйду», — в смятении подумала девушка, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Но не уходила. Закусив губу, она лихорадочно смотрела по сторонам. И вдруг у щита с экспонатами увидела парня из соседнего села; его фотография была напечатана в районной газете рядом с Нехамкиной.

— Зяма! — крикнула она, подбегая к парню. — Откуда? Какими судьбами?

Зяма покраснел, что-то пробормотал. Девушка громко рассмеялась. Она крепко пожала ему руку. Она была так рада, так рада, что видит его здесь! Ее черные глаза блестели, точно спелые вишни после дождя.

Вова по-прежнему шутил и смеялся, а на нее — не взглянул.

Да он что, не слышит? Нехамке захотелось подбежать к барабану, который стоял у стены, и изо всех сил стукнуть в него ногой. Или… Она уж и сама не знала, что делать. Не переставая болтать и смеяться, Нехамка взяла Зяму под руку и вытащила его на середину зала.

Почему не оглядывается? Почему не подходит? Она встала на цыпочки, зашептала что-то Зяме на ухо и, откинув голову, громко захохотала. Вова стремительно обернулся.

Зяма? А этот что тут делает? Хотя нечего и гадать, Зяме нравится Нехамка, это всем известно, и если он явился сюда, то, конечно, ради нее. Но она-то, она чего так хохочет? Ох, а какая она красивая сегодня… «Спокойно, спокойно», — уговаривал он себя и дрожащими пальцами торопливо доставал папиросу. Он уже направился было к Нехамке, как вдруг увидел, что девушка схватила парня за руку. Вову так и обожгло. Ему показалось, что все в зале заметили, как Нехамка жмет Зяме руку, и теперь смотрят на него, на Вову. Нет, раз так, он к ней не подойдет… Нет и нет, ни за что на свете…

Заиграла музыка. Вова бросил папиросу и растерянно оглянулся по сторонам. Взгляд его упал на учительницу, которая, задумавшись, стояла неподалеку, он лихо подхватил ее, и они закружили в стремительном вальсе.

Нехамка вспыхнула и отошла к окну. Смотреть, как Вова танцует с учительницей, было выше ее сил. Ошалевший от счастья Зяма подошел к ней и возбужденно стал что-то говорить, но Нехамка его не слушала. Ничего она не слышала, кроме шарканья ног. А сама спиной, затылком, шеей чувствовала, как Вова с учительницей проносятся мимо, с каждым кругом все ближе, ближе.

Пусть танцуют хоть до утра! Теперь ее заботило одно: только бы Вова и его веснушчатая красавица ничего не заметили. И она болтала без умолку, сама не очень понимая, что говорит. И смеялась. А в глубине души все надеялась, что Вова оставит учительницу и подойдет к ней. Вот они уже близко, сейчас он подойдет… Но парочка опять пронеслась мимо.

Нехамка до боли закусила губу. Не помня себя, выбежала из клуба. Подошла к шелковице, прижалась к ней. Прислушалась. Идет? А музыка в клубе играла, все танцевали, и никто оттуда не выходил.

— Ненавижу его! Он мне не нужен! — крикнула девушка. Оторвалась от дерева и пошла мимо палисадников по еле заметной тропинке — шла не глядя, а сердце ее разрывалось от боли. Учительница ему понравилась!.. А в МТС у него, наверное, еще какая-нибудь была…и в армии…и в Гуляйполе, на курсах… Всюду были, всюду…

Потом она стала жалеть, что ушла из клуба. Чего доброго, подружки заметили и посмеиваются над ней. Пожалуй, стоит вернуться. Мало ли что, вышла на минутку, в клубе жарко, захотелось подышать свежим воздухом. Нельзя, что ли?

И тут Нехамка услышала сзади быстрые твердые шаги. Вздрогнула. Это он… да, это он! И с новой силой в ней вспыхнула обида. Нет, теперь она ему покажет. Пусть зовет, пусть просит. Она не остановится, даже не обернется. Нехамка почти бежала. И в душе, ругая его, умирала от желания, чтобы Вова скорее догнал ее, схватил, крепко прижал к себе, просил прощения… Ведь он ее ждал. Ведь он любит ее, он ее так любит… А она — нет! Нет и нет. Она его даже слушать не хочет. Он ее обнимает, гладит по волосам… А она отталкивает его изо всех сил. «Уходи… пусти… не смей меня трогать!» И как ей хорошо слушать его бессвязные слова, отбиваться от сильных горячих рук…

Неожиданно она почувствовала, что шаги свернули в сторону. Оглянулась: вовсе не Вова! Кто-то из приезжих завернул во двор к Доде Бурлаку.

Она стояла, кусая губы, и со злостью наматывала косу на запястье. Ну и что теперь делать? Куда идти? Назад в клуб? Ни за что. Домой? Тоже нет. К подруге? Да нет, она никого не хочет видеть, она хочет быть одна.

И Нехамка, едва волоча ноги, побрела по улице, взбивая каблучками облако пыли. Вслед за нею тихо крадется луна. Нехамка идет по вытоптанной белой дороге, а луна прыгает с крыши на крышу, оставляя там белые пятна. Из темных печных труб идет дым… Нет, Нехамка не думает больше о Вове. Ее занимает дым, который клубами валит из труб…

Глава третья

Хутор готовился к торжеству. Завтра Додя Бурлак и его жена Хана празднуют золотую свадьбу. Всю ночь хуторские хозяйки хлопотали в своих кухнях: топили печи, пекли, варили, жарили, каждая стряпала к предстоящему пиршеству свое особенное, излюбленное блюдо.

И конечно, каждая готова была в лепешку разбиться, лишь бы перещеголять остальных. Жена Калмена Зогота, Геня-Рива, готовила слоеный кугель на желтках, приправленный корицей и залитый гусиным жиром; Зелда варила куриный бульон с пампушками; у Гиты Заики в печи стоял чолнт из молодой картошки с фаршированными шейками, у Слободянихи жарился индюк, у Добы Пискун тушился морковник с изюмом… А запеканки из лапши, а рубленые яйца, а тушеная фасоль, а фаршированная рыба, а кисло-сладкое жаркое… А тесто! С орехами, на меду, с маком — вертуты, струдели, хворост… О жареных гусях, утках, курах уж и говорить нечего. Катерина Траскун запекла молочного поросенка. В каждом дворе, у каждой хаты стоял свой, особенный и необыкновенный вкусный запах.

Еще с вечера съехалась к Бурлакам вся родня: четверо плечистых и черноглазых, как отец, сыновей с женами и детьми, три дочери с мужьями, внуки, правнуки, племянники, дяди, тети… Большинство жило в соседних селах и хуторах. Были среди них известные в районе доярки, кузнецы, комбайнеры, пчеловоды и конюхи, были и простые колхозники и колхозницы — все крепкие, здоровые евреи и еврейки с большими загрубевшими руками и докрасна загорелыми добродушными лицами. Некоторые приехали с ближних железнодорожных станций, где работали на элеваторах и на железной дороге, а иные — из дальних местечек и городов.

Дочь Маръяша, разряженная в пух и прах, с мужем-конструктором прибыли из Запорожья, младший сын Лазарь, техник, орденоносец, — из шахтерского поселка под Макеевкой; из Гуляйполя прикатила тетя Перл, депутат районного Совета, с двумя внучками, студентками животноводческого техникума, а из далекого Бреста прилетел на две недели в отпуск лейтенант пограничной службы, старший внук Зорах с хорошенькой белокурой женой Ксенией и трехлетней дочкой.

Как только приехали, все — дочери и невестки, сыновья и зятья — принялись за работу. Мужчины, сбросив пиджаки, пилили доски, отесывали столбы, копали ямы. Посреди двора, между колодцем и клуней, на том самом месте, где пятьдесят лет назад Додя и Хана справляли свою свадьбу, вырос большой балаган, а там — длинные столы и скамьи.

Женщины — старухи, молодухи и девушки — хлопотали на кухне. Одна нарезала душистый медовый пряник, другая разлизала по блюдам сдобренный чесноком студень, третья специальным зубчатым колесиком строчила тонко раскатанное яичное тесто.

Посреди комнаты стоял длинный, широкий стол — низкий и массивный, на устойчивых круглых ножках, за который когда-то вместе с отцом и матерью усаживалась вся семья — четверо сыновей, три дочери, дедушка, бабушка и прабабушка. Сейчас здесь в больших эмалированных чашках мыли посуду — неимоверное количество тарелок, глубоких и мелких, толстых и тонких, фарфоровых и фаянсовых, с синей и бледно-зеленой каемкой, белых и с цветочками; чайные блюдца и блюдечки для варенья, миски и супницы; разнокалиберные ложки и вилки, обычные алюминиевые и старомодные мельхиоровые, — словом, тут была вся бурьяновская посуда, которую Хана собрала у хуторских хозяек к завтрашнему дню.

На другом столе, у выходившего на улицу окна, дочери и невестки мыли рюмки и стаканчики; чистили мелом серебряные, вытирали полотенцами стеклянные — граненые и гладкие, высокие и пузатые, голубые, розовые и матовые, пасхальные, сохранившиеся еще от дедов и прадедов, первых здешних колонистов.

В боковушке, где за пестрой занавеской спала глухая девяностосемилетняя прабабка Ципойра, Ксения с Марьяшей утюжили шуршащие накрахмаленные скатерти. Все были заняты, хлопотали, бегали, сбиваясь с ног, и не умолкали ни на минуту, засыпали друг друга вопросами, советами, выкладывали друг другу последние семейные новости.

А виновники торжества, коренастый седоголовый Додя и его еще бодрая, зычноголосая Хана, Хана Трактор, как ее называли на хуторе, он — в белой рубахе и праздничном сюртуке, она — в темном шелковом платье, наблюдали за внуками и правнуками.

Ребятишки, шалуны, один отчаянней другого, уже успели перезнакомиться, и повсюду, в ярко освещенных комнатах, в темных сенях, в палисаднике и во дворе, слышался их веселый гомон, словно все вокруг, весь шар земной, все небо принадлежали им одним.

Была ночь, когда Доде и Хане кое-как удалось уложить ребят спать. Всем постелили на полу, девочкам в одной комнате, мальчикам в другой.

Только потом улеглись и взрослые. Кто не поместился в доме и в сенях, лег под выстроенным накануне балаганом, а то и просто под чистым небом, на траве или на свежем, еще не слежавшемся сене около клуни.

Глава четвертая

Нехамка и не заметила, как миновала пустой загон, ряды телег и жаток возле приземистой кузницы и вышла за околицу. У плотины остановилась.

В степи неутомимо трещали кузнечики. На могилках прокуковала кукушка, замолкла, потом опять начала. Время от времени с пастбища доносилось одинокое тоскливое ржание, ему вторил глухой лай хуторских собак. А в камышах звонко квакали лягушки.

Ночь полна была знакомыми волнующими звуками. Хорошо, что на лугу ржет кобылица, чего-то не хватало бы без ее ржания. Хорошо, что лают собаки, что над чьим-то колодцем скрипит ворот, что гудят провода и так дружно, заливисто стрекочут кузнечики…

Все вокруг до боли прекрасно. Небо темное, темно-синее, в ярких мигающих звездах, и кусочек его лежит внизу, в тихом, словно застывшем ставке. Камыши в воде отливают серебром… И так плавно поднимается в гору широкая, в спокойных извивах, дорога. А там вдали много-много крохотных огоньков — это Ковалевск. А над плотиной светит полная луна… От ставка веет свежестью, из степи — густым запахом созревающих хлебов.

Чудная ночь… И вот она проходит, а Нехамка одна… И все из-за него! Тут Нехамка вспомнила о яблоке, которое она для Вовы, для Вовы же и сорвала! Она вынула яблоко из кармана и прижала к горячей щеке. Яблоко было прохладное, от него шел кисловатый запах недозрелого плода. «И зачем только я таскаю его…»

Размахнувшись, швырнула его в ставок. Раздался плеск, темная гладь воды зарябила, круги расходились все шире, шире, пока наконец тихонько не коснулись насыпи.

У Нехамки слезы выступили на глазах. «Теперь все… кончена любовь…» — сказала она себе, всхлипывая и вытирая косой мокрые щеки. Плечи ее вздрагивали. Все как назло! А в клубе все еще играет музыка, а он — он там, с другой…

Но Вовы уже не было в клубе. Закончив танцевать, он огляделся и сразу же заметил — Нехамки нет. И Зямы тоже. Рубашка у Вовы вдруг прилипла к спине. Стараясь держаться как можно спокойнее, он вынул папиросу, извинился перед учительницей и неторопливо, печатая шаг, направился к двери. Но чем ближе он подходил к двери, тем трудней удавалось ему сохранить спокойный вид. «Значит, ушла… Ну ладно. Сейчас я их, голубчиков, накрою…»

Вова вышел во двор и вдруг растерянно остановился. Под акациями, на длинной деревянной скамейке, сидел Зяма. Зяма, а рядом — Иоська Пискун. Оба курили и, перебивая друг друга, увлеченно рассуждали о районной спартакиаде.

Он повернул и вышел на широкую тихую улицу. Куда же, однако девалась Нехамка? Обиделась? За то, что он танцевал с учительницей?… Дурочка! Да ему и самому досадно. Нужна ему эта учительница… Эх, глупо он себя вел, ничего не скажешь. Ну, опоздала она, и что? Сказали же девчонки, что Нехамка еще в поле, ну пошутили, подразнили его… а он, дурак, сразу вскипел… Стояла с Зямой, хохотала… эх, пустяки все это, вот ведь Зяма сидит с Иоськой, а Нехамка ушла куда-то одна.

Вова исчиркал с полдесятка спичек, пока наконец раскурил папиросу. Глубоко затянувшись, спустился вниз по улице, к Нехамкиному дому. Окна светились. Значит, дома! Он знал, что отец ее уехал под вечер на заседание сельсовета и должен вернуться только завтра. Нехамка, стало быть, одна.

Окно ее комнатки, выходившее во двор, было открыто. Вове хотелось неслышно подойти и заглянуть… А если Нехамка испугается? Лучше позвать.

— Нехама!

Из-под застрехи с шумом выпорхнула какая-то птица.

— Нехама! — позвал Вова еще раз и, сдерживая дыхание, стал ждать, когда наконец девушка откликнется и выглянет. Никто не отзывался. Что же это? Неужели она уже спит? Вова решительно подошел к окну и, приподняв занавеску, заглянул внутрь.

В комнате никого не было.

Этого Вова никак не ожидал. Вздохнув, он устало опустился на завалинку и полез в карман за папиросами. Вот так история… Черт знает что… И из-за чего, из-за чего?.. А ему завтра ехать обратно в МТС, и Нехамка об этом не знает. Как он уедет, не повидавшись? Вот так история… Ну что теперь делать? Оставалось одно — ждать. Курить и ждать. И Вова тянул папиросу за папиросой, и вот все на исходе, а Нехамки все нет и нет…

Уже и музыка в клубе перестала играть. Вова слышал, как по улице, громко переговариваясь и смеясь, проходили парни и девушки. Потом смех и голоса стихли.

Одно за другим гасли окна. За каких-нибудь полчаса хутор погрузился в непроницаемую тьму. Только у Шефтла Кобылеца мерцал свет, пробиваясь сквозь густую листву. Зелда, видно, не ложилась, ждала уехавшего в Гуляйполе мужа.

А Вова все сидел на завалинке и, замирая от волнения, прислушивался, не идет ли Нехамка.

«Что это, — думал он с горечью, не зная, на кого ему больше обижаться, на нее или на самого себя. — Почему мы причиняем друг другу столько огорчений? Все делаем назло? Вот он приехал на одни сутки, на один вечер, еле отпросился… И вот уже рассветает, а ее нет. Обиделась. И главное, из-за какой-то ерунды…»

Свет в Нехамкином окне вдруг погас. Вова вскочил на ноги. И в этот же миг окно с треском захлопнулось,

Пришла!

Вова приник лицом к холодному стеклу,

— Нехама…

В окне было темно, Вдруг он услышал, как что-то скрипнуло, не то стул, не то кровать…

— Нехама… — повторил он беспомощно. — Я тебя, наверное, уже три часа жду. Ну что ты молчишь? Сердишься? Хочешь, чтобы я ушел? Скажи, и уйду…

Ему по-прежнему не отвечали. Нехамка — она только сейчас вернулась, — в платье, в туфлях, лежала на своей узенькой железной кровати и, еле сдерживая рыдания, кусала подушку.

«За что, — беззвучно всхлипывала девушка, — за что мне такая обида… За то, что ждала его? Ни разу завесь месяц в клуб не ходила… А он… измучил, на посмешище выставил… А теперь, после всего, — явился…»

Соскочив с постели, она подбежала к окну и задернула занавеску.

Вова тихонько выругался. Сунул руку в карман, — ах, черт, папирос-то нет! Ах, черт… Дернула же его нелегкая танцевать с этой учительницей!

— Нехама… Ну хватит… сколько можно сердиться. Ну хорошо, я виноват, я… Но я ведь сразу же пошел за тобой, сразу! Искал тебя, здесь сколько времени просидел… Ну… Мне нужно тебе что-то сказать. Я завтра уезжаю. Слышишь? Уезжаю…

«И уезжай», — ожесточенно шептала девушка в подушку. Ласковые слова ее не трогали. Теперь ей нужно было одно: чтобы Вова хорошенько изругал учительницу, высмеял ее, унизил. Пусть скажет, что он ее терпеть не может, что сама ему на шею вешалась, дура набитая…

Вова и сам догадывался, как умилостивить Нехамку.

Но сделать этого он не мог. Учительница ни в чем не виновата.

— Нехама, ты слышишь меня? Последний раз спрашиваю — откликнешься? Или нет? Нет? Тогда я ухожу! — и он громко затарабанил в окошко. — Ухожу… Но помни — больше ты меня здесь не увидишь.

Нехамка даже головы не подняла с подушки, только крепче сжала губы. «Ничего, сейчас снова постучит. Сидит, наверное, на завалинке. Пусть посидит. Но почему так долго он молчит?» Не вытерпев, Нехамка тихонько поднялась, на цыпочках подошла к окну и осторожно откинула занавеску.

Уже светало. В рассветной тишине прожужжал ночной жучок, внизу шуршали листья георгинов.

Вовы не было.

Ушел? Вот как! «Ну хорошо. Теперь ты меня поищешь!» — прошептала Нехамка. Выхватила из комода платок и, повязывая его на ходу, выбежала на улицу.

Огородами, чтобы никто не видел, быстро прошла к Сухой балке. Было свежо, туман начал рассеиваться, мокрая от росы трава хлестала по ногам, туфли насквозь промокли.

Нехамка нарочно ступала по высокой и густой траве. Пусть, пусть он теперь ищет ее. Пусть бегает по хутору, пусть спрашивает. А она уйдет в степь, в кукурузу…

или в подсолнухи. И пробудет там весь день до позднего вечера, а он пусть ищет…

Сегодня воскресенье, выходной, никто, кроме нее, в поле не выйдет. И хорошо, Нехамка никого не хочет видеть. Он уезжает… И уезжай на здоровье, нечего пугать, она тоже может уехать. И уедет… Раньше отказывалась, из-за него не хотела, а вот теперь поедет. Теперь она поедет обязательно. Целый год в Гуляйполе, в районном центре, — разве плохо? А когда выучится, попросит, чтобы ее послали в другой колхоз. Куда угодно, но не в Бурьяновку. Пусть знает…

Глава пятая

Как только Шефтл уехал в Гуляйполе (а уехал он с вечера, чтобы поспеть к утру на совещание), Зелда занялась стиркой. Сняла занавески, скатерть, собрала все салфеточки и дорожки, постельное белье и замочила на ночь в большом корыте: Шефтл не любил, когда при нем разводили стирку, и вот она решила воспользоваться его отсутствием. Надо убрать и возле хлева, и у колодца и палисадника — словом, чтобы Шефтл был доволен.

Несмотря на восемь лет замужества и четверых детей, Зелда любила мужа, как в первые дни. Любила за то, что предан семье, заботится о ребятишках, любила его силу, его честность. Все восемь лет — она была уверена — Шефтл не солгал ни разу. Даже и то, что он, случалось, хмурился, ворчал, ей тоже не мешало. Быть может, в беззаветном чувстве Зелды была и маленькая капелька тщеславия: ведь Шефтл в колхозе от года к году рос на глазах, и вот он — знатный бригадир, с ним все считаются, советуются, и даже старые колхозники прислушиваются к его словам. Выбрали членом правления колхоза. Прошел единогласно! Зелда втайне гордилась, что портрет Шефтла уже второй год висит на Доске почета возле клуба. Проходя мимо, она всякий раз замедляла шаги и с удовольствием смотрела на него.

Она старалась угодить мужу во всем — тесто на хлеб ставила с таким расчетом, чтобы взошло к приходу мужа, убирая дом, следила, чтобы вещи стояли на привычных для мужа местах. Никогда не жаловалась, что ей трудно, никогда не бранила перед ним детей: знала, что муж приходит домой усталый и не надо его беспокоить, огорчать. Разобьет ребенок тарелку или чашку, Зелда уберет осколки и купит новую; когда Шмуэлке полез на вишню и порвал новую рубашку, Зелда тотчас ее зашила, так что Шефтл и не заметил; когда соседские куры, забравшись в огород, разрыли грядки с луком, Зелда выгнала их тихонько — и никто об этом и не узнал. Мужа она всегда встречала приветливой улыбкой, радостно и спокойно.

Поднималась Зелда рано, раньше, чем Шефтл. До зари успевала управиться в хлеву, напоить, подоить корову, протопить печь, приготовить еду и, едва рассветало, бежала с подойником на ферму, где на ее попечении было двенадцать коров. Подоив их, торопилась домой, а через два-три часа — снова на ферму. И так каждый день: три раза туда-назад. Соседи удивлялись ее неутомимому трудолюбию. А Зелда была счастлива.

Сегодня она особенно усердствовала. Белье выстирала и повесила сушить еще до ухода на ферму, часть выгладила днем, коров сдала пораньше сменщице, чтобы дома успеть управиться.

Накормила ребятишек — свою четверку и шестилетнего Курта; соседка, Эльза, оставила его на несколько дней, пока не вернется из больницы, затопила печь, согрела воды для свекрови, потом задвинула в печь горшки с борщом и картошкой и тут же, на чисто выскобленном кухонном столе, принялась доглаживать белье. Закончив гладить, постелила свежие простыни, переменила наволочки, повесила занавески — все быстро, впопыхах, только б успеть к приезду мужа.

Было поздно, когда Зелда, покончив с хозяйством, занялась последним, самым трудным делом. Натаскала из колодца воды и выкупала детей. Сначала девочек, Потом мальчиков. Курта — тоже, хотя он плакал и отбивался. На всех надела чистые рубашечки и не без труда уложила в постель. Шмуэлке и Эстерка ни за что не хотели ложиться, пока не приедет папа. Пришлось пообещать, что она их разбудит, как только услышит стук его двуколки. Только тогда они спокойно улеглись.

Зелда, задернув занавески, закрыв на всякий случай дверь на засов, стала мыться сама. Вымыла голову, потом разделась, выкупалась — и почувствовала себя свежей и бодрой. Надела чистую, приятно пахнущую, выутюженную рубаху.

Расчесав волосы и повязавшись косынкой, она надела платье, застлала выглаженной скатеркой стол на кухне, нарезала хлеба, поставила солонку и наконец, успокоившись, прилегла на топчан. Шефтл, по ее расчетам, должен был скоро приехать. Интересно, какие он привезет новости? Говорили ли на совещании о его бригаде?… Сегодня ей показали заметку о нем в газете. Как будто собирался повидаться с Иващенко… Жаль, не напомнила перед отъездом, чтобы разузнал об Эльке. Ведь Элька когда-то была ее пионервожатой.

Она задремала, В доме было очень тепло, даже жарко от печки. Только в приоткрытое окно чуть-чуть задувал свежий ветерок. В оконную створку легонько стукнула вишневая ветка. Зелда прислушалась. Еще стук. Зелда вскочила и, как была, босиком, выбежала во двор.

— Шефтл! — крикнула она, вглядываясь о темноту, Но Шефтла на было. В небе стояла одинокая бледная луна и, словно застыв от испуга, смотрела вниз, на хутор.

«Так поздно, а его все нет», — забеспокоилась Зелда, Она постояла, ожидая, не донесется лис дороги скрип двуколки и ржание лошади. Но слышно было только, как лягушки квакают в камышах за плотиной да трещат кузнечики.

«Хорошо еще, ночь светлая, — думала Зелда, — веселей ехать. Видно, где горка, где яма, где мостик через канаву… Тссс… будто бы колеса стучат?… Нет, показалось…»

От усталости Зелду знобило. Она вернулась в дом. За печкой похрапывала свекровь, на одной кроватке спали девочки, Эстерка и Тайбеле, на другой — Шмуэлке, просунув ноги сквозь прутья, рядом, на составленных стульях, — Курт. Все дышало тишиной, спокойствием. И Шолемке спит, раскинув ручки, рубашонка задралась, совсем раскрылся… Зелда укрыла маленького, качнула колыбельку, стоявшую около новой двуспальной кровати — постель с откинутым одеялом и двумя взбитыми подушками в изголовье уже ждала хозяина, — пошла к комоду взглянуть на часы. Они были ей особенно дороги, — Шефтл получил их от колхоза к Октябрьским праздникам. О господи… Так поздно. Она скова вышла во двор, постояла, растерянно озираясь, около завалинки. Если бы он сказал, что задержится, она бы не беспокоилась. Но он не предупредил. Да и какие у него в Гуляйполе могут быть вечером дела, ведь завтра воскресенье… Зелда снова взглянула на часы — скоро час ночи.

Тихо ступая по траве, застилавшей глиняный пол, Зелда подошла к колыбели — покачала, потом к Курту — поправила одеяло. «Чем бы заняться?» Снова подошла к окну, прислонилась головой к косяку, вглядываясь в темноту, прислушиваясь к каждому звуку. Но не видно было двуколки, не слышно было стука копыт.

Где же он? Почему не предупредил, что задержится?

Когда стрелки часов показали два, Зелда, забыв об упреках, простила уже Шефтлу все и с тревогой думала лишь об одном — живым бы вернулся. Он ведь и прошлую ночь не спал, провозился в степи с тракторами, днем вздремнуть не удалось, уехал усталый, могло сморить в дороге… И в воображении Зелды вставали картины одна ужаснее другой: навстречу двуколке мчится грузовик… Шефтл спит, не успевает свернуть… обливаясь кровью, лежит на земле…

В кроватке всхлипнул Шмуэлке. Зелда, едва переставляя ноги, шагнула к нему.

— Папа приехал? — спросил спросонья.

— Нет еще… спи, — тихо ответила Зелда. — Когда приедет, разбужу.

— А почему еще не приехал?

— Едет он, едет… — голос ее дрожал.

— А почему так долго?

— О господи, чего тебе-то от меня нужно! — Зелда отошла к окну. Так и стояла она, пока не рассвело.

Глава шестая

Когда Элька скрылась в темном переулке, Шефтл еще долго смотрел в ту сторону, прислушиваясь к легкому стуку ее каблучков. Наконец звуки стихли. Он словно очнулся; озабоченно взглянул по сторонам, закурил, жадно затянулся, прошелся взад-вперед по мосту, затем свернул на длинную, обсаженную деревьями улицу, что вела к центру, к Дому колхозника.

Было поздно. В домах давно погас свет, темно, тихо, пусто на улице. Лишь из одного окна падала на низенький вишенник бледная полоска света и слышался негромкий чистый голос скрипки.

Шефтл шел медленно, словно боясь спугнуть что-то очень близкое и дорогое. Он думал об Эльке. С нежностью и вместе с тем — с болью. Немало пришлось пережить за эти годы. Единственный брат погиб в боях с японцами, ни отца, ни матери. А муж постоянно в командировках. И впрямь нелегко ей одной с ребенком, совсем нелегко…

Было около двух ночи, когда Шефтл, усталый, подошел к Дому колхозника. Ворота в огромный пустой двор были распахнуты, бригадиры давно разъехались, оставив крепкий запах дегтя, свежего сена и подсыхающего конского навоза.

В стороне одиноко стояла двуколка Шефтла. Шефтл подошел к ней — домой, скорее домой! Он уже направился было за своим гнедым, но вспомнил, что не рассчитался с комендантом за постой, и поспешил в контору. Коменданта на месте не было. Сторожиха сказала, что он давно ушел и будет часам к четырем.

К четырем… Значит, еще целых два часа! И как это он не расплатился заблаговременно… Он пошел обратно во двор, принес воды из колодца, напоил гнедого, подсыпал ему овса, потом, забравшись на копну сена, попытался вздремнуть. Но не мог. В голову лезли мысли об Эльке, мысли разные, беспокойные. И все же ему было хорошо. Хотелось лежать, хотелось думать о ней. Однако он несколько раз вставал, смотрел на часы, прикидывал: если выедет ровно в четыре, то дома будет не позже двенадцати, как раз успеет к Бурлакам на «золотую свадьбу». По дороге надо бы еще заехать в Свято-духовку: там в больнице лежит соседка — Эльза. Две недели в больнице, а ни он, ни Зелда ее не навестили. Только нет, не выйдет в это воскресенье.

Ровно в четыре часа пришел комендант. Шефтл расплатился, запряг гнедого, подбросил в двуколку сена, чтобы помягче было, и, подумав, не забыл ли чего, выехал на тихую, туманную улицу. Застоявшаяся лошадь пошла бодрой рысью, цокая по булыжнику хорошо подкованными копытами. Шефтл, поудобнее устроившись на сиденье, придерживал гнедого, не хотел нарушать рассветную тишину.

А за поселком, где кончалась булыжная мостовая, неторопливо стегнул гнедого; тот, словно бы этого дожидался, весело заржал и, пригнув голову, легко понесся по знакомой дороге. Домой, в хутор!

Сколько раз Шефтл ездил этой дорогой — знал здесь каждый бугорок и каждую канавку, каждый подъем и спуск, даже кусты на обочинах и те, кажется, знал наперечет. И все-таки теперь он глядел вокруг себя с каким-то новым, щемящим чувством, словно только теперь его глазам открылось, как прекрасна просыпающаяся степь. Сколько раз Шефтл видел, как всходит солнце, рассеивается туман и вся степь, отсвечивая, сверкает росой, но никогда еще его не трогала так эта величественная красота. Волны созревающей пшеницы — до самого горизонта; два одиноких тополя вдали; поле цветущих подсолнечников на косогоре… Справа от дороги — ряды кукурузы, еще зеленой, но крепкой, высокой — хорошо уродилась в этом году. И овес в балках хороший, уже золотится. И вся степь тихо шумит, травы, листья, колосья — все буйно растет, напитавшись жирным, хорошо прогретым черноземом…

Двуколка, покачиваясь, проносится мимо хлебов по извилинам тихой дороги. Сыроватый утренний ветерок холодит разгоряченное лицо. «Что теперь делает Элька? — подумал Шефтл. — Должно быть, спит еще… а может, и не спит, так лежит в своей чистенькой, белой постели, волосы разметаны, светлые, мягкие волосы… И, может, она тоже думает о вчерашнем вечере. Не спит она: наверное, не спит», — решил Шефтл, и ему стало радостно от этой мысли.

Неожиданно он вспомнил, как Элька спросила: «Ну, а с Зелдой ты счастлив?» О чем она подумала? Может, ни о чем? Просто так спросила? Нет, не просто так, это что-то значило. А он даже не помнит, что ответил. Или она сама перебила его другим вопросом… А когда они стояли на мосту, она так тепло на него посмотрела, прямо в глаза. И тогда уж наверняка хотела что-то сказать, но вдруг передумала… Почему? Раньше еще, когда были у нее в комнате, она сказала, что он изменился… Это ведь тоже что-нибудь значит? Но если бы ей было неприятно, она не пошла бы его провожать. Он ведь ее не просил, сама пошла. А то, что она не предложила переночевать, даже лучше. Он бы все равно не остался.

Тут Шефтл поймал себя на мысли, что все время думает только об Эльке, и ему стало совестно. Зелда-то проснулась давно, это он знает наверняка. Возится, должно быть, на кухне, убирает, варит — его поджидает. А он?.. Но сколько Шефтл ни заставлял себя думать о доме, о семье, он, сам того не замечая, все снова и снова возвращался к Эльке. Обещала приехать в будущее воскресенье. Сегодня двадцать второе, — значит, двадцать девятого… Целую неделю ждать! А если она не приедет? Может, передумает или забудет? Или то воскресенье будет у нее занято — всякое может случиться… Если Элька не приедет, решил Шефтл, сам отправится в Гуляйполе, — все равно нужно там быть, и не позже чем через неделю. К тому времени в МТС должны поступить комбайны новой конструкции. Только скорее прошла бы неделя…

«Что же это со мной такое? — спрашивал себя Шефтл. — Люблю я ее? Так же, как тогда? А она, Элька?»

— Но, айда! — заорал он вдруг на гнедого и сильно хлестнул кнутом.

Двуколка, подскакивая на ходу, свернула к двум тополям. Навстречу, гудя и вздымая пыль, выскочила трехтонка-молоковоз с дребезжащими пустыми бидонами. Шефтл тотчас узнал белобрысого шофера с гуляй-польского молокозавода, шофер узнал Шефтла — и оба остановились.

— Из Гуляйполя? — спросил шофер, высовываясь из кабины. — Что там новенького?

— Да ничего, все по-старому. — Дождя не было?

— А здесь, что ли, был?

— Ночью собирался, да пронесло стороной.

— И там не было. Кому он теперь нужен? — Шефтл показал на высокую густую пшеницу. — К нам на хутор не заезжал?

— Вторым рейсом. У вас вроде гулянка сегодня?

— О, сегодня погуляем! Приезжай.

— Заскочу! — Парень с ухмылкой включил мотор. Через минуту машина исчезла за поворотом.

Что скрывать — Шефтл в эту минуту позавидовал шоферу. Через полчаса он будет в Гуляйполе и проедет по деревянному мосту, по той новой улочке, где живет Элька…

А в степи все еще было по-утреннему тихо. Но вскоре, сначала глухо, а потом все отчетливее затарахтели колеса, и из-за ближнего пригорка вереницей потянулись возы. Весело позвякивали привязанные к телегам ведра. Колхозники торопились в Гуляйполе, на воскресный базар. Они везли редиску и лук, а кое-кто — и молодую картошку; корзины с черешней, кадки с брынзой. Многих Шефтл узнавал. Были тут и Ковалевские, и назаровские, и святодуховские… Все они, и знакомые, и незнакомые, по деревенскому обычаю здоровались с Шефтлом и, пожелав доброго утра, проезжали мимо. Особенно сильно тарахтели и пылили последние оставшиеся телеги — хозяева их припозднились. А иные выбрались, должно быть, из дальних хуторов и деревень и теперь понукали лошадей.

Из-за косогора показалось солнце и сразу стало припекать. День обещал быть на редкость ясным и жарким. Шефтл отпустил вожжи, расстегнул пиджак и закурил. Возы проехали. Снова все стихло вокруг, только два жаворонка наперебой заливались в светлой синеве неба, словно подрядились веселить одинокого путника.

Крепче, забористей запахло дегтем от тележных колес, а от начищенной до глянца упряжи — горячим лошадиным потом. Сквозь густые теплые запахи пробивались тонкие, свежие — васильков, ромашки, душистого желтого катрана и других степных цветов, разросшихся по краям дороги и по ближним пригоркам.

Шефтлу давно не было так хорошо, как теперь. Развалившись па ворохе сена, он, довольный оглядывал высокую пшеницу на полях, принадлежавших соседнему колхозу. Ничего не скажешь, хороши хлеба, но у него в бригаде пшеница лучше, куда лучше. Что ж, видно, недаром на совещании упоминалось его имя.

Извечная крестьянская жилка, понуждавшая когда-то заботиться о своем дворе, о свеем хозяйстве, сказалась и теперь, заставляла его думать о всей бригаде, хозяйство его должно быть лучшим из лучших. Превозмогая усталость, Шефтл работал с рассвета до позднего вечера. С детства вставал рано. Но с тех пор как стал бригадиром, вскакивал с постели до первых петухов. Было совсем темно, когда он выходил из дому: проверить, сыты ли кони, осмотреть упряжь, машины. За всем нужен глаз да глаз. Он и ночью, и под дождем, небритый, в ватнике, в тяжеленных кирзовых сапогах, шагал за гудящим трактором по полю, по низинам и изгоркам, следя, чтобы везде земля была хорошо вспахана, запасался семенным зерном, очищал его перед посевом, загодя вывозил на поля удобрение и все лето посылал людей на прополку.

Да, работы хватало. И чем больше ее наваливалось, тем лучше он себя чувствовал. Эта напряженная, деятельная жизнь доставляла ему удовольствие, которого он раньше не знал.

Вчера на районном совещании Шефтл за весь день ни разу не поднялся с места, даже покурить не вышел, боялся пропустить самое главное. Он внимательно слушал других бригадиров, отмечал в памяти всякое нововведение.

Солнце стояло высоко, когда Шефтл издали увидел поля своего колхоза. Вспомнил о Зелде и тяжело, протяжно вздохнул.

«Да что я такого сделал? — оправдывался он перед собой, пытаясь заглушить виноватое чувство. — Ну, повидался с Элькой… Мне что, нельзя ее навестить? Посидели, поговорили… Нельзя уж и поговорить с человеком? Чем Элька хуже других людей?»

Но в душе он отлично знал, что сам себя обманывает. Элька была для него особенной — не как все остальные. С той минуты, как он ее увидел снова, она не выходила у него из головы. Однако ему очень хотелось уверить себя, что ничего не случилось, и он старался думать о Зелде, всеми силами возбуждал в себе доброе чувство к ней. Она ждет, беспокоится. Добрая, работящая, преданная… Понимает его с полуслова, предупреждает каждое его желание. Недавно он зря накричал на нее, обругал. А она ему и слова не сказала… Не заслужила она, чтобы обижал ее.

Как Шефтл ни старался думать о Зелде, только о ней, нарочно перебирая в памяти все ее достоинства, но против воли перед глазами снова и снова вставала Элька, вспоминались мельчайшие подробности их встречи…

«Шефтл, это ты, Шефтл?» — вскрикнула Элька и протянула к нему руки. Какая она была красивая! Как подбежала к нему, словно хотела обнять его. Только теперь, отъехав от Гуляйполя на добрых тридцать километров, Шефтл сообразил, что Элька хотела расцеловаться с ним. А он, дурак, растерялся. Вместо того чтобы обнять ее. поцеловать, подал ей руку… Ах, черт! Ведь она в самом деле хотела его поцеловать,

Вот и гуляйпольские могилки показались впереди… Шефтл гикнул на коня, гнедой, мотнув головой, пошел быстрее. Внезапно из-за холмика вынырнули двое ребят, мальчик и девочка, и, пыля босыми ногами, с радостным визгом побежали навстречу Шефтлу.

— Пап, это мы, пап!..

Шефтл, растерявшись, не сразу остановил коня.

— Что вы тут делаете? Как сюда попали? — спросил он строго, соскочив с двуколки.

— А мы тебя ждем, — ответил Шмуэлке, потупив взгляд и ковыряя землю босой ногой. — Встречаем тебя….

— И давно ждете? — усмехнулся Шефтл. Девочка, поймав его улыбку, весело подпрыгнула.

— Мы тут с самого утра, с самого, самого… Мы знаешь где спрятались — вон за тем холмиком, в пырее…

— А я тебя увидел первый! Ты был еще совсем далеко, когда я тебя увидел, — сказал Шмуэлке.

— А потом я увидела…

— А ты нас не видел…

— Скажи-ка, а мать знает, где вы?

— Она сама сказала. Велела ждать тебя возле плотины, — торопясь и захлебываясь объясняла Эстерка, — а мы… а мы прибежали сюда, потому что с могилок лучше видно… Видишь, а я в новом наряде, — похвалилась девочка и погладила себя по ситцевому, в синих цветочках, платьицу. — А Шмуэлке мама дала сегодня белую рубашку, ту, что перешила из твоей…

— Ну, раз так, полезайте в двуколку.

Шефтл подхватил сначала Эстерку, потом Шмуэлке, усадил их в двуколке, а сам уселся посередине, широкой рукой погладил по голове, посмотрел, надежно ли сидят, для верности прижал к себе — и взялся за вожжи. Гнедой взял сразу бодрой рысью, и двуколка, поскрипывая, плавно покатилась по дороге.

— Ну, а что там мать делает?

— Мама? Мама белье стирала, все-все перестирала, а потом мы убрали двор, и в доме тоже, и все так красиво, — запрокинув головку и щурясь на солнце, бойко щебетала девочка. — Мама повесила новые занавески и стол накрыла красивой скатертью, с кисточками, все-все чистое, а ночью мама варила обед. Тыквенную кашу,

мясо с подливкой, щавелевый борщ и еще что-то, все, что ты любишь. Мама сказала, что ты вот-вот приедешь, мы тебя так давно ждали, а тебя нет и нет.

— Почему — нет? — смущенно проговорил Шефтл и опять погладил детей по головкам. — Вот же я приехал…

— Да, теперь-то приехал, а раньше не ехал, — обиженно буркнул мальчик. — Все другие давным-давно приехали, один ты… поздно…

Шефтл промолчал. Ведь несмышленыши, не понимают ничего, а чувствуют, что неспроста он задержался. И Шефтлу захотелось сейчас же, не дожидаясь, пока доберутся до дома, порадовать ребят. Он резко потянул вожжи, остановил коня.

— А что я вам привез, — сказал он, доставая из-под сена сверток с подарками. Развернул бумагу и протянул в одной руке красную губную гармонику, в другой — синюю свистульку. — Ну как, нравится?

Увидев гармошку и свисток, дети забыли обо всем на свете. Они во все глаза уставились на новенькие, ярко раскрашенные игрушки, потом попробовали, приложили их к губам — и начался концерт, хоть уши затыкай! Шмуэлке, оттопырив мокрые губы, изо всех сил дул в свисток, а Эстерка усердно водила по губам гармошкой, извлекая из нее диковинные, тягучие звуки.

Они уже подъехали к плотине. Впереди зеленели палисадники. Сквозь зелень Шефтл увидел, что улица напротив Доди Бурлака полна людей. Мужчины, женщины, дети — точно весь хутор собрался. «Неужто к Бурлакам на пир?» — подумал Шефтл. И вдруг до него донесся многоголосый женский плач.

— Тише вы, погодите гудеть! — прикрикнул он на ребят. — Что там случилось?

Шефтл так хлестнул гнедого, что тот, закусив удила, пустился вскачь. Обогнув загон, Шефтл увидел — Зелда с ребенком на руках бежала ему навстречу.

Мысли одна страшнее другой пронеслись у Шефтла в голове.

— Ой, Шефтл, Шефтл!.. — стонала Зелда. Платок у нее сбился, волосы растрепались, глаза красные.

Шефтл резко натянул вожжи и на ходу спрыгнул с двуколки.

— Ой, Шефтл, несчастье-то какое… А тебя все нет и нет… Еле дождалась…

— Что тут случилось? — воскликнул Шефтл.

— Ты что, не знаешь? — остолбенев уставилась на него Зелда. — Ты ж едешь из райцентра.

— Так что с того? Да говори же!

— Война…

Зелда припала к нему и громко разрыдалась.

Глава седьмая

Кто мог подумать в это погожее воскресное утро, что над землей разразится гроза, страшнее какой не может быть на белом свете…

Был выходной накануне жатвы. Все работали у себя на дворах: кто крышу перекрывал, кто чинил покосившийся забор, полол на огороде картошку, ладил улей. У каждого было полно забот.

Шия Кукуй вдруг спохватился — его Белуха до сих пор не обгулялась. И он, ругая себя за ротозейство, накинул ей на рога веревку и повел на племенную ферму. Липа Заика все утро гонял с огорода соседских кур, кляня их на чем свет стоит — разорили лучшие грядки, У Друяна тоже была причина для огорчения — опоросилась его Чемберлениха и вместо восьми поросят, как он ожидал, принесла всего пять.

Были и другие нежданные печали. Калмен Зогот, сев завтракать и развернув областную газету, увидел вдруг статейку о бурьяновской молочной ферме. В статье хвалили самых слабых работников, а его, Зогота, хоть бы словом упомянули! Горячая картошка с квашеным молоком и даже блинчики с творогом так и остались на столе нетронутыми.

Старик Рахмиэл тоже был озабочен в это утро: единственное абрикосовое дерево в палисаднике начала ни с того ни с сего сохнуть. А у Риклиса, как назло, схватило живот; он чуть не плакал от досады — надо же, именно сегодня, когда Бурлак задает пир на весь мир!

А хозяйки беспокоились о своем: поднялся ли в печке медовый пряник, подрумянилась ли запеканка с курицей, достаточно ли наперчена фаршированная рыба и не мало ли сдобы в сладких пирогах и пряниках,

В двенадцать часов дня к Бурлакам, окруженные детворой, пришли деревенские музыканты — сутулый Генах-барабанщик со своим видавшим виды инструментом в заплатах, старший конюх Симха-кларнетист и рыжий Гавриэл, по прозвищу Капельмейстер, — скрипач. Хана вынесла на подносе графинчик домашней вишневки и по прянику. Музыканты пожелали друг другу здоровья, выпили за то, «чтобы не лопнули струны», а затем, повеселев, расположились во дворе, прямо напротив раскрытых окон. Капельмейстер мигнул товарищам и, выставив рыжую бороденку, закрыв молитвенно глаза, провел смычком по скрипке. Симха тотчас взялся за кларнет, Генах за барабан, и все услышали знакомые, любимые звуки еврейского «фрейлехс»[1].

На хуторе только того и ждали. В ту же минуту во всех дворах показались разряженные хозяйки, каждая с блюдом в руках, прикрытым чистым полотенцем, и направились к Бурлакам. Там, в просторном балагане, они, бахвалясь, стали сравнивать закуски, лакомства и расставлять их на длинных, накрытых белыми скатертями столах.

Хозяйские дочери и невестки, запыхавшись, носились взад-вперед, раскладывали вилки и ложки, расставляли недостающие тарелочки и рюмки. А сыновья и зятья вкатили большую бочку вина, только-только из погреба, поставили посередине, так, чтобы тамада, старший внук Доди, лейтенант Зорах, мог отсюда обозревать все столы.

Додя Бурлак, в белой накрахмаленной рубашке, в черном праздничном сюртуке, и Хана, с украшениями из блестящего стекляруса на груди — подарок еще со времен свадьбы, — вышли к воротам, встречая гостей, по старинному обычаю, медовым пряником и вином.

Кто-то, уже слегка навеселе, обнимался с Додей, желая хозяину и Хане здесь же, в этом же дворе, через двадцать пять лет отпраздновать бриллиантовую свадьбу.

Музыканты играли без устали, девушки и парни танцевали, галдели ребятишки. Двор был полон, все гости были в сборе. Ждали только Хонцю и Хому Траскуна, уехавших на заседание сельсовета. Да еще вот Шефтла не было — задерживается.

— Едет, едет! Хонця едет! — крикнул кто-то.

Гости увидели, как по хуторской улице бешено несется бричка бурьяновского председателя.

Все поняли: что-то неладно. Что-то случилось.

Взволнованные колхозники выбежали на улицу, окружили Хонцю. И тут они услышали страшные слова:

— Война! Гитлер на нас напал.

В первую минуту люди замерли. Словно не поняли, не поверили, так поразило их это известие. Наконец Калмен Зогот проговорил:

— Вот тут-то Гитлеру и конец.

И в этот момент Геня-Рива, стоящая рядом с мужем в праздничном шелковом платье, увидела своего единственного сына Вову, младшего сержанта запаса. Геня-Рива бросилась ему навстречу и, обхватив его, расплакалась:

— Не хочу! Не надо войны, не надо…

Глядя на нее, запричитали другие женщины, заплакали дети.

В таком смятенном состоянии застал их Шефтл. Из сельсовета вслед за ним прискакал на разгоряченном коне уполномоченный Хома Траскун. Привез повестки из военкомата. Лихо соскочил с коня, видно вспомнил партизанскую молодость, и, перебирая дрожащими пальцами повестки, начал вызывать, каждый раз тяжело вздыхая:

— Зогот Владимир Калменович!

— Пискун Иосиф Юделевич!

— Слободян Антон Антонович!

Люди не сводили глаз с розовых бумажек, слушали, холодея, как Хома Траскун называет все новые и новые имена.

Раздав повестки, Хома устало оглядел толпу и объявил: кто получил повестки, должны завтра быть в райвоенкомате.

Выезжать надо было сегодня же.

Уже спускаясь с крыльца, Хома увидел Додю Бурлака. Молча сунул руку в карман, вынул телеграмму и протянул Доде: лейтенанта Зораха Бурлака вызывали в воинскую часть.

«Значит, правда… Значит, в самом деле война…» Только теперь, держа в руках телеграмму, Додя Бурлак поверил, что это правда.

— Где ты, Хана? — проговорил он, беспомощно оглядываясь и расстегивая сюртук!

Ханы не было, ушла, видно, к детям. Двор Доди Бурлака, только что наполненный людьми и веселым праздничным шумом, вмиг стал неузнаваемым. Из окон доносились стоны, рыдания, причитания. Все бестолково суетились. Как будто ураган обрушился на них. Мужчины, перекрикивая друг друга, торопили заплаканных жен: каждого дома могла ждать повестка. Как и на чем отсюда уехать?

Когда Додя Бурлак, подавленный, с поникшей головой, вернулся во двор, его окружила толпа родственников. Все требовали наперебой, чтобы он немедленно сходил в правление колхоза: нужен транспорт, дорога каждая минута.

Додя вышел на улицу. За воротами его догнал внук, Зорах. Лейтенант обнял деда. Он не может ждать. Ксения с ребенком останутся здесь. Куда им ехать? На границу, в самое пекло? А он — он отправится пешком, по дороге, наверное, попадется подвода, а то и машина. Зорах крепко расцеловался с Додей и, придерживая планшет, побежал проститься с остальными.

Широкая деревенская улица опустела. Все разошлись по домам. Матери, жены, сестры, плача, шили мешочки, чинили белье, готовили мобилизованных в дорогу.

Одна Геня-Рива ничего не могла делать. Все валилось у нее из рук, она места себе не находила. Где Вова? Куда исчез? Она и поглядеть на него не успеет.

— Чего ты сидишь как в воду опущенный? — рыдая, крикнула Геня-Рива Калмену, который молча пришивал ушки к Вовиным кирзовым сапогам. — Остался какой-нибудь час, а его все нет… Ушел и ничего не сказал… «Ступай погляди, должно быть, он у нее»…

— Тсс, не шуми, вон он идет, — сказал Калмен, посмотрев в окно. — Идет, идет.

И действительно, по тропинке шел Вова. Он уже несколько раз заходил к Нехамке, побывал у всех ее подруг, заглядывал во все дворы — Нехамки не было. Никто не знал, где она, никто ее не видел.

Вон уже запрягают лошадей в подводы на колхозном дворе. Половина четвертого… Осталось полчаса, Что делать? Куда она запропастилась? Где ее искать? Как уехать, не повидавшись?

Тут Вова заметил идущего к колхозному двору Хонцю, догнал его и заплетающимся языком спросил, где Нехамка.

— А что такое? — не сразу понял Хонця. Он не знал, за что хвататься, сколько дел на него навалилось. Обеспечь транспортом мобилизованных, выдай подводы для гостей Доди Бурлака — понаехали, черт бы их подрал… Где взять столько лошадей, подвод? Голова идет кругом… Надо кем-то заменить тех, кто уходит в армию, отправить на сборный пункт лошадей, надо… Столько неотложных дел, а тут — на тебе, Нехамка! Да кто ее знает, куда она подевалась!

Глава восьмая

А Нехамка беззаботно дремала среди цветущих подсолнечников. Солнце сквозь густую листву грело ее обнаженные ноги. Девушка спала на боку, подложив руку под голову.

Было тихо. Только изредка подавала голос какая-нибудь полевая птичка, слышался свист суслика, высунувшего на минутку головку из норки.

После ночи, принесшей столько огорчений, сладко спалось на мягкой траве, в прохладной теки подсолнухов. Так легко дышалось, таким свежим и пьянящим был степной воздух. Грудь девушки спокойно и мерно вздымалась под тонкой тканью кофточки, иногда губы чуть-чуть шевелились в едва приметной улыбке. Она провела рукой по шее — щекотал заползший муравей — и, не просыпаясь, перевернулась на другой бок.

Солнце стояло высоко, когда Нехамка проснулась. Девушка села и удивленно повела глазами, не понимая, как она очутилась здесь. Но тут же глаза ее прояснились, она проворно вскочила на ноги и, отряхнув платье, выбежала на лужок. На душе у нее было покойно. Лужок весь зарос голубыми и розовыми колокольчиками, желтым катраном, одуванчиками. Нехамка смотрела и не могла насмотреться, словно видела полевые цветы первый раз в жизни. Как искусно природа разрисовала их, раскрасила в такие нежные тона. У каждого свои особенные краски, свой запах, а если пожевать, они и по вкусу различаются. Поди разберись — почему? Один цветок красный, а другой синий, откуда берутся у них разные запахи? Из земли? Но ведь земля для всех одинакова, а каждое растение устроено по-своему… И у людей то же самое, думает Нехамка, у каждого свое. Такое, что выделяет среди других. Взять Вову — он ни на кого не похож. Она и сама не знает, лучше он или хуже других, может, и хуже… Тогда почему она его любит? Не знает, а хотела бы знать. Почему любишь именно этого, а не другого? Нехамка, может, вовсе и не хочет любить Вовку, но разве это зависит от нее? Разве она любит, потому что ей так хочется? Вот она теперь совсем не хочет о нем думать, а ведь думает! Она сердится на него за вчерашнее, и вместе с тем ей так его жалко: наверное, бегает, ищет, а ведь в МТС ему ехать. Ищет, а ее нет, и никто не знает, где она. Ну и пусть ищет, пусть что угодно думает. А она будет здесь!

Но Нехамка чувствовала уже, что сильно проголодалась. С каким удовольствием она съела бы теперь свежего хлеба с холодной сметаной или тарелку зеленого борща с огурцами, ей еще, кажется, никогда так не хотелось есть, как сейчас. «Придумываешь, как бы пойти на хутор, потому что он там». И все-таки свернула на узенькую тропинку и потихоньку пошла.

От разогретой земли приятно пахло чабрецом. Наверно, нигде нет столько чабреца, как на пригорках и в балках вокруг Бурьяновки! Чем ближе подходила Нехамка к хутору, тем беспокойнее становилось у нее на душе. Ускорила шаг. А что, если Вова уже уехал? Что тогда делать? Теперь Нехамка жалела, что провела столько времени в степи. Нечего было убегать. Наоборот, надо было остаться. Надо было собрать вокруг себя всех подружек и прогуливаться по улице. И пусть бы Вова на глазах у всех к ней подошел!

Нехамка спустилась в Сухую балку. Ей не хотелось, чтобы ее сейчас видели. Почему — она и сама не понимала. То ли хотела скрыть, откуда идет, то ли стеснялась, что возвращается с поля одна, — словом, боялась, как бы ее не подняли на смех. А в балке Нехамку никто увидеть не мог, балка снизу доверху заросла лебедой, сурепкой и полынью.

Чтобы сократить путь к дому, девушке надо было, выйдя из балки, свернуть и пройти мимо домика Липы Заики, где снимала комнату учительница. Но со вчерашнего вечера голубенькая мазанка Липы стала Нехамке противна. Она нарочно сделала крюк, обойдя дом стороной. Вдруг краем глаза она увидела Вову. Он бежал вдоль полосы молодой кукурузы. Бежал прямо сюда, к ней.

«Ага, не уехал!» — обрадовалась девушка и, словно не заметив его, стала подниматься в гору. Теперь в ней снова проснулась обида. И она нарочно пошла быстрей.

— Нехамка, — хрипло позвал Вова

Она шла не оборачиваясь, гордо подняв голову, словно внимательно разглядывала верхушки деревьев.

— Нехама!

Вова, с трудом переводя дыхание, взбежал вверх по склону и догнал ее наконец.

— Нехама, подожди… Я тебя уже столько ищу… Подводы готовы…

Она не ответила, даже не оглянулась, точно парень не к ней обращался.

— Нехама, стой… подожди же! — закричал Вова. — Слышишь? Мне нужно тебе что-то сказать… Нехамка!

— Да? А я не хочу слушать, — не убавляя шаг, с вызовом ответила девушка.

— Ведь я уезжаю… Сейчас…

— Можешь уезжать.

— Вот как ты со мной разговариваешь?

— Да, вот так.

— А если… не дай бог, не увидимся больше? Ты об этом подумала?

— Мне все равно, — спокойно ответила девушка.

— Ну, если так… — Вова остановился и беспомощно развел руками. Сердце больно сжалось. В конце концов, Что он сделал, чтобы теперь, в последние минуты, так жестоко с ним обращаться? «Все равно…» — да как она могла выговорить такое? Но он на нее не сердился. Наоборот, никогда еще его не тянуло так к ней, никогда она еще не казалась ему такой красивой и милой; она теперь ему еще дороже, чем прежде.

— Нехамка! — крикнул он, глядя ей вслед. — Нехамка! — Он немного подождал и тяжелым шагом пошел к плотине.

А Нехамка свернула к себе. Не доходя до дома, она услышала женский плач.

Через несколько минут она бежала, держась за го-лову, вниз, через огородные грядки, к плотине. Коса раскачивалась, как маятник, била по плечам, девушка тряслась от беззвучных рыданий и беспрерывно повторяла: «Война… боже мой… война…» На бегу она потеряла платок и не заметила. Она даже не чувствовала, как колючки царапали ноги,

У самой плотины, где стояли окруженные толпой подводы, она его догнала.

— Вова! Миленький. А я как же? А я?

Нехамка теперь никого, кроме Вовы, не видела и обеими руками судорожно обхватила его шею.

— Вова, — шептала, — Вова… Я ведь не знала… Не сердись на меня…

— А я и не сержусь, — тихо ответил Вова, гладя девушку по волосам.

Нехамка порывисто поднялась на цыпочки, прижалась губами к его губам. У нее закружилась голова.

— Вова… Вова… — повторяла она сдавленным голосом.

Вокруг стало шумно, уже начали рассаживаться по подводам. То одна женщина, то другая выкрикивала, разражалась рыданиями. Хонця и Хома Траскун с озабоченными лицами расхаживали среди подвод, наставляли возниц, прощались с мобилизованными. А Додя Бурлак, все еще в праздничном сюртуке, молча стоял и на все отвечал лишь усталым кивком седой головы.

Несколько минут сутолоки — и вот все разместились. Один Вова все еще стоял с Нехамкой. Возницы тронули вожжи. Наконец Вова ласково отстранил от себя Нехамку и повернулся к родителям.

— Будь здоров, отец. Будь здорова, мама.

— Возвращайся, сынок, целый и невредимый, — Калмен Зогот, отвернувшись, вытер глаза рукавом пиджака. — Простись с землей, на которой ты родился. Здесь лежат твои деды и прадеды… Это святая земля. Бей Гитлера, бей фашистов безо всякой жалости!

— О господи! — громко разрыдалась Зоготнха, обнимая сына.

Подводы тронулись.

— Садись лицом к хутору, — всхлипывала Геня-Рива, — тогда ты, даст бог, вернешься целый и невредимый…

— Ладно, ладно, — потом… будьте здоровы… я немного пешком пройду, — крикнул Вова, держась рукой за подводу.

Народ кинулся следом, а подводы, растянувшись цепочкой, уже переезжали высокую насыпь плотины. — Ради бога, пиши! — плача кричала Зоготиха, — Хорошо, мама!

Провожающие постепенно отставали, но все еще махали руками и что-то кричали.

«Что было бы, если б я опоздала, — думала Нехамка. — Могла б не застать его…»

Вова время от времени оборачивался и махал ей рукой. Вот-вот он скроется за горой, и она не увидит его. Нехамка рванулась и побежала.

— Вова, не сердись на меня, — просила она. — Не сердись, — повторяла девушка совсем тихо и дрожащими пальцами застегивала воротничок его гимнастерки.

Вова на ходу вскочил на подводу и, усевшись повыше, лицом к Нехамке, долго махал ей рукой. Подводы все удалялись и вскоре вовсе исчезли за горой. Вовы уже было не видно. Нехамка не уходила. Она стояла у дороги, с мокрым, как от дождя, лицом, стиснув зубы, смотрела туда, вдаль…

Мимо нее, тарахтя, проезжали все новые и новые подводы — из окрестных сел и хуторов. И все они по извилистым проселочным дорогам направлялись к широкому Гуляйпольскому тракту. Парни шапками махали стоящей на обочине девушке.

А Нехамка все стояла одна-одинешенька и глядела вдаль, где за горой скрывались последние подводы, оставляя за собой розоватый хвост пыли.

— Не сердись на меня, — шептала она, — Не сердись на меня…

Глава девятая

Попрощавшись с Шефтлом, Элька торопливо перешла через мост и, не оглядываясь, повернула на узенькую утоптанную дорожку, которая вела вниз, к малозаселенной улочке. Она ступала легко, всем телом чувствуя, что Шефтл все еще стоит и смотрит ей вслед. И чем дальше она уходила, тем сильнее хотелось ей обернуться. Но она себя сдерживала и, постукивая каблучками, шла все быстрей.

Ничто не нарушало полуночной тишины. В домиках давно погас свет. Городок спал.

Может, надо было предложить ему остаться? В самом деле, почему она этого не сделала? Посидели бы, поговорили. Ведь о себе он почти ничего не рассказал… Вернуться? Пригласить? Донесся отзвук шагов. Элька прислушалась. Уж не Шефтл ли это? Сам к ней идет? Нет. Шаги удалялись. Это ее немного раздосадовало и вместе с тем — успокоило. Так лучше, решила Элька, откидывая волосы назад.

Теперь она шла медленней. Шла и вспоминала о нем и о себе самой, о времени, когда жила в Бурьяновке. Да, славное было время. За душой ни гроша, а ей хоть бы что. Могла спать в степи на сене или в КНС[2] на скамье. Платьице — одно-единственное, что на ней; за целый день съест несколько печеных картофелин, и ладно, а если надо было побывать в Гуляйполе, шла из Бурьяновки пешком, да и еще босая!.. И была счастлива. Все было для нее тогда так просто и так ясно — и бурные хуторские собрания, и раскулачивание, и организация колхоза… Неясными были только отношения с Шефтлом. Чего она хотела…. Она и теперь не знает. О себе она тогда совсем не думала, была захвачена работой. Как же она жила? Самой не верилось — она ли это? — ведь ей тогда было всего-то девятнадцать лет от роду, а смелости хватало организовывать колхоз, бороться с кулаками. В нее ль тогда стреляли в Ковалевской балке? И Элька сразу вспомнила о Шефтле, как подобрал ее там раненую и увез на своей телеге.

Элька невольно усмехнулась. Какой он был тогда упрямый. Держался за свою межу… Зачем он сейчас пришел?… Просто повидаться?… Так почему смутился? А что это он ей сказал, когда стояли на мосту? Неужели увидимся в воскресенье?

При этой мысли Элька повеселела. Она представила себе, как бричка везет ее вниз по извилистой гуляйпольской дороге. Вон уж видны знакомые могилки, насыпь плотины, зеленый, заросший очеретом ставок. И Шефтл стоит там. Он встречает ее… И Эльку охватила щемящая тоска по хутору. По низеньким вишневым палисадникам, густым старым акациям вдоль боковой тропинки, по многочисленным канавкам и пригоркам, заросшим калачиками и полынью… Как же она не собралась навестить милые, родные места, посмотреть, как выглядит хутор, колхоз. Повидаться с бурьяновцами — с Хонцей, Хомой Траскуном, — ох, им есть о чем вспомнить вместе, — с Калменом Зоготом, — а помнит ли, как оба чуть не замерзли ночью в степи? А ее бывшие воспитанники, пионеры — Вова Зогот, Нехамка, Иоська Пискун, — узнает ли она их? И главное — ей очень хочется побывать у Шефтла в доме, посмотреть, как он теперь живет…

Элька шла не торопясь, наслаждаясь тихой июньской ночью. Воздух был прозрачно-синий, небо чистое, без облачка. Крыши домов, верхушки деревьев и заборы бледно светились в лунном свете. Еще сильнее почему-то пахла маттиола. И Эльке стало так легко на душе. Она откинула голову и, закрыв глаза, глубоко вздохнула. Так бы ходила и ходила всю ночь напролет.

Глава десятая

Солнце село где-то за высокими хлебами. Быстро растаяли солнечные блики на окнах, померкли огненно-медные верхушки деревьев. Наконец погасло и закатное зарево, потемнело небо.

… Народ толпился на колхозном дворе, у сельпо, около темных палисадников. Никому не сиделось дома: за затемненными окнами было так неуютно. Каждого тянуло к людям.

Мужчины, пожилые, бородатые, курили без передышки и толковали о войне, о Гитлере. О зверствах в Польше, — говорят, он собирается уничтожить всех евреев… Всех, до одного… А женщины вздыхали, шептались, утирали заплаканные глаза.

Зелде тоже хотелось выйти на улицу, послушать, о чем говорят люди, и заодно узнать, где Шефтл. Вернувшись из Гуляйполя, он только на минутку забежал домой, почти ничего не успел рассказать и тут же убежал куда-то. У Зелды сердце ныло, так ей хотелось выйти, побыть среди людей. Но нельзя было оставлять свекровь.

Она сварила в маленькой кастрюльке бульон, вскипятила молока. Но старуха не хотела есть. Вот разве только немножко вишневки…

Зелда налила рюмку, бутыль пока поставила на комод. И отошла. Пока возилась, старуха задремала. Ну ладно. Пусть поспит.

Уснул и Шолемке в своей колыбельке.

Со двора донесся звонкий смех Курта. «Нехорошо поступила Эльза», — подумала Зелда. Две недели назад Эльза попросила взять мальчика к себе хоть на два дня, сама хотела съездить в больницу, доктору показаться, а до сих пор все нет ее.

Прошло не два дня, а две недели, третья идет. Эльзу, оказывается, положили в больницу, и кто знает, сколько она еще там пролежит. Свекровь ворчит, она не переносит Курта — такой неугомонный, весь дом вверх дном, и Шефтл, кажется, недоволен… «Хоть бы скорее приходил».

Она посмотрела, хорошо ли завешены окна, — не дай бог, щелочка… На всякий случай на окно повесила еще старую бурку Шефтла. Вышла на улицу.

Мимо в расстегнутой белой рубашке, разгоряченный, запыхавшийся, пронесся Курт. Припав к двери сарая, забарабанил обеими руками.

— Дыр-дыр-дыр-дэс — я здесь!.. Я здесь!.. — выкрикивал он, захлебываясь от счастья.

Тотчас из-за колодца выпрыгнул, точно козленок, Шмуэлке и, прежде чем Зузик — соседский сын, которому выпало водить, успел оглянуться, тоже оказался у сарая.

Зузик метался по двору из стороны в сторону, но никак не мог никого «застукать».

«Дети остаются детьми, — подумала Зелда, направляясь к калитке. — Отец Зузика ушел на фронт… Мать Курта лежит в больнице, а они знать ни о чем не хотят… играют в прятки».

Когда Зелда скрылась за калиткой, Зузик подкрался к дому и заглянул в темные сени. Эстерка выскочила из-за двери, вбежала в комнату и спряталась за комод.

— Дыр-дыр… Я тебя видел… Я видел твои ноги! — закричал Зузик. — Выходи, я уже все равно тебя застукал…

Но Эстерка притаилась за комодом. Зузик бросился к ней, со злостью схватил за косички и потащил. Девочка завизжала. Курт услышал это и, разъяренный, влетел в дом.

— Эй, ты! Ей больно!.. Так не играют…

И стал царапать Зузику руки. Взвизгнув от боли, тот перекинулся на Курта. Обеими руками толкнул Курта в грудь, но поскользнулся и боком наткнулся на комод. Вишневка грохнулась на пол. Зузик и Эстерка выскочили из дома, а Курт, обрызганный липкой вишневкой, остался.

Зелда влетела в комнату. Возле комода стояла свекровь, в нижней юбке, и не своим голосом кричала:

— Ой, несчастье!.. Ой, горе!.. Ой, какую вещь разбил, чтоб самого его разнесло в клочья!..

Увидев Зелду, старуха еще громче раскричалась:

— Ну чего стоишь? Смотри, что сделал этот разбойник!

В темно-красной луже лежала разбитая бутыль.

— Господи! Когда же это… Я ведь… Я только что вышла из дому… И как раз сегодня, в такой день…

— Нет, ты только посмотри, что натворил он… — охала старуха. — Новая напасть на мою голову. Вишневки захотелось… Только и знает, что жрет да пьет, чтоб его задавило… Вчера насыпала полную сахарницу, а сегодня и крупинки не осталось… — Забыв о своих болезнях, старуха ползала по полу и, кряхтя, собирала ложкой остатки злополучной вишневки. — Я тебя просила, не бери его! Так нет же, всех она готова пожалеть, всех, кроме меня.

Испуганный мальчик не мог двинуться с места. С затаенной надеждой он ждал, что Зелда заступится за него. Ведь днем никто не захотел, а он баюкал Шолемке, и она сказала, что любит его, потому что он такой послушный. Отчего же она теперь молчит? Почему не заступается?

Но Зелде было не до него, она и не заметила, какими умоляющими глазами смотрел на нее мальчик.

Зелда, со страхом поглядывая на дверь — не идет ли Шефтл, торопливо принялась собирать с пола осколки.

— Видишь хоть, что наделал!

Курт, широко раскрыв глаза, смотрел на Зелду. Как? И она тоже? Мальчик крепко сжал губы, чтоб не расплакаться. Она и не спросила, он ли разбил! А ведь он даже не дотрагивался до комода. Даже не видел, что на комоде стоит вишневка… Ведь он не виноват. Зузик с Эстеркой удрали, а он остался… Ну, пусть… Он все равно не выдаст Зузика. Не скажет. Но вот Эстерка… Удрала! А ведь он за нее же заступился. Раз так, он, Курт, тут больше не останется, он убежит к маме в больницу, пусть тогда Эстерка знает…

Курт кинулся к двери.

— Куда? — Зелда догнала его у самого порога. Не поднимая головы, мальчик старался вырваться из ее рук,

— Смотрите-ка, он еще сердится, а! Ты почему молчишь? Говорить разучился?

Курт перестал сопротивляться, но упрямо молчал. Скажи хоть слово, тут же расплакался бы. А он больше всего боялся, как бы Эстерка (наверное, стоит под окном!) не услышала, что он плачет.

Зелда насильно раздела его, влажным полотенцем вытерла руки и ноги и уложила на кушетку.

— Лежи, не дергайся! Натворил, так хоть лежи спокойно…

Кушетку она обставила стульями, — еще, чего доброго, удерет.

Старуха тем временем собрала с пола остатки вишневки и, кряхтя, потащилась с миской на кухню.

— Ты хоть умри, а завтра отвезешь его к матери в больницу… Больше я его здесь не потерплю.

— Ну ладно, ладно, — старалась Зелда успокоить старуху, — ложитесь, пора уже…

— Попробуй только не отвезти!.. Знаю тебя… Смотри! Я тут пока еще хозяйка.

— Да ладно, разве я спорю…

Зелда принялась за уборку. Прежде всего хорошенько вытерла пол, чтобы Шефтл ничего не заметил. Ему сегодня и без того тяжко. Шутка ли — такая война. Полхутора забрали… А кто знает, что еще будет. И Зелда сама удивилась, что разбитая бутыль с вишневкой в эти минуты заслонила от нее страшное горе, нависшее над страной, над ее домом.

Шефтл пришел поздно. Дети (все трое вернулись поодиночке, не поднимая глаз) уже спали. Старуха была у себя в боковушке. Зелда, поджидая Шефтла, еще возилась на кухне.

— Слава богу, — тихо сказала она, увидев мужа. — Такой день, а тебя нет… Где ты был?… Ты ведь устал, не ел.

— Я не хочу. — Шефтл устало опустился на скамью.

— Надо поесть, — Зелда прикрыла дверь, чтобы не разбудить детей.

— Да не хочу… — Он скользнул по ней отчужденным взглядом. Платье измятое, волосы не причесаны, на лбу морщины… «Как она изменилась… за одни сутки… постарела…» — подумал он с тоской и уныло опустил голову.

__ Нехорошо, — сказал он как бы про себя, — нехорошо, и все тут!

— А, что? — высунула голову из-за занавески старуха. — Что ты рассказываешь?..

— Да что рассказывать… Невесело. — Шефтл медленно обвел глазами кухню, словно уже прощался с домом. — Сегодня на рассвете немцы бомбили Киев и Одессу… Завтра они могут сбросить бомбу и на нас.

— Что ты говоришь?! — воскликнула Зелда, хватаясь за сердце.

— Это же звери, не люди. Они на все способны. Расстреливают невинных… Убивают маленьких детей…

— Мало ли что пишут в газетах, — успокаивала его Зелда. — Я не верю. Не может быть…

— Она не верит! — У старухи горько искривилось лицо. — Все беды от них только и идут, от немцев… Двух братьев потеряла я на той войне, муж вернулся калекой, и осталась я вскоре несчастной вдовой…

— Тише… хватит. — Шефтл тяжело поднялся, сделал несколько шагов, приоткрыл дверь в комнату и опять закрыл.

— Почему пахнет спиртом?

— Нахлебничек… Бутыль с вишневкой разбил! — мстительно отчеканила старуха. Наконец-то ей удалось свести счеты с невесткой!

— Бутыль с вишневкой?

Зелда заметила, что Шефтл покраснел, и промолчала — как всегда, когда он сердился.

— Себе не позволяли… Берегли черт знает для кого, — не унималась старуха. — Пусть его мать уплатит…

— Что творится тут, в моем доме? — возмутился Шефтл. — А ты где была? — повернулся он к Зелде. — Не могла за ним присмотреть?…

— Я только вышла узнать, где ты, — оправдывалась Зелда. — Откуда я знала, что он полезет к вишневке…

Шефтл в раздражении прошелся по кухне, огляделся, казалось думая о чем-то постороннем, своем. И резко вдруг остановился в углу, около печи.

— Страшную историю рассказал сейчас Хома… страшную… В польском городе это случилось. Еврейская девушка, певица, вышла замуж за местного немца. Красивая была, самая красивая девушка в этом городе. Они очень любили друг друга, и она родила от него ребенка. Когда пришли гитлеровцы, послали его рыть окопы, ночью он вернулся и тут же, в доме, застрелил жену и ребеночка.

— О господи, что ты говоришь! — воскликнула Зелда.

— Рассказывают еще и не такое… — Шефтл, опять заходил по кухне. — А что с этой… Эльзой? — спросил он, нахмурившись.

— Я не знаю, она ведь сказала… Может, завтра… должна же она вернуться, — растерянно бормотала Зелда.

Старуха опять хотела вмешаться, но Шефтл недовольно махнул рукой:

— Ну ладно, хватит. Пора спать…

Он снял запыленные туфли и направился было в комнату, но тут под окном послышались шаги. Постучали в дверь.

— Кто там? — спросил он.

— Это я, Гавриловна… Из больницы… Зелда бросилась на улицу.

Вернулась, стала у порога, будто боясь шагнуть в дом.

— Что там? — настороженно спросил Шефтл. Зелда прижала дрожащие руки к груди, молчала. — Что случилось? — повысил он голос.

— Эльза умерла…

— Умерла? — Шефтл посмотрел на нее так, словно не верил своим ушам. — Умерла? Когда?

— Вчера…

— Еще этой напасти не хватало! — схватилась за голову старуха. — А нахлебничек? Куда ты денешь эту немчуру?

Шефтл посмотрел на Зелду, потом на мать, сдвинул брови и, не сказав ни слова, ушел в темную комнату, где спали дети.

— Сами себе привязали камень на шею, — покачивая головой, причитала старуха. — Что с ним теперь делать?

— Не знаю, — растерянно ответила Зелда. — Теперь куда ж я его повезу?

— Куда хочешь!

— Ну что вы говорите, свекровь? — взвилась всегда ровная Зелда. — Это ребенок… Вы слышали — мать умерла. Неужели у вас совсем жалости нет?

— Жалости? — вспыхнула старуха. — Немца жалеть? А они нас жалеют? Теперь немца жалеть грешно!

— Какой он немец? Ребенок…. Что он знает? Кому зло причинил?

— Когда вырастет, зарежет и тебя и твоих детей. Духу его чтобы здесь не было!

Зелда изменилась в лице.

— Я ребенка на улицу не выгоню. И если хотите знать, для меня все дети равны. Дети ничего не знают. Дети ни в чем не виноваты и… не вмешивайтесь. Не ваше дело! У нас будет жить! Что с моими детьми, то и с ним будет. А вам говорю: не вмешивайтесь!

Задыхаясь от возбуждения, Зелда выбежала во двор. Когда она, немного остыв, вернулась, старуха уже ушла к себе за занавеску. Несколько минут Зелда стояла на кухне одна, потом тихонько вошла в комнату. Лампу она не зажигала, только сняла с окна одеяло и бурку, и от лунного света в комнате стало светлее.

Шефтл все еще ворочался, не спал. Зелда на цыпочках подошла к Курту, укрыла его, постояла, тихо вздохнула. Потом бесшумно подошла к постели, разделась и легла рядом с мужем. И прильнула к нему, благодарная, что он не бранил ее из-за Курта, что он здесь, с ней, с детьми. Боже, боже, а если бы и его сегодня призвали… Будь ему на год меньше, не тридцать шесть, а тридцать пять, был бы и он бог весть где. От этой мысли ей стало страшно. «И кто это выдумал войну? Зачем?… Почему люди должны убивать друг друга?» — думала она, прижимаясь к Шефтлу. Она ждала от него утешения, но он лежал чужой. Зелда взяла его руку и положила себе на грудь. Рука соскользнула, словно неживая.

— Шефтл, — позвала она тихо. Он молчал.

— Шефтл, — повторила она.

— Ну чего?… — ответил он недовольно.

— Тебе не низко? Может, дать тебе еще маленькую подушечку?

— Не надо.

— Может, съешь чего-нибудь?

— Спи. Не хочу. — И повернулся к ней спиной. Шефтл вздохнул. Никогда она еще к нему так не приставала. Ему было тяжело и противно, а почему — он и сам не знал. Он не мог с ней разговаривать. Плохо, конечно, особенно сейчас, но он ничего не мог с собой поделать, Ему хотелось одного — тишины.

О чем он думал? Только вчера он был в это время в Гуляйполе, сидел у Эльки в комнате, потом стоял с ней на мосту, и ни он, ни она даже не подозревали, как им хорошо, какие они счастливые. И не только они — все… Все люди без исключения, даже те, которые думали, что несчастливы. И вот прошли одни сутки — и все перевернулось. Сегодня он еще здесь, дома. Но надолго ли? Когда такая война, нельзя отсиживаться дома…

— Ну, Шефтл, — вновь попросила Зелда. — Ты же со мной еще и не поговорил толком. Как это было? Ты когда выехал из Гуляйполя, еще ничего не знал?

— Не знал.

— А что было на совещании? Иващенко ты видел?

— Давай спать, — огрызнулся Шефтл.

— Почему ты не хочешь со мной разговаривать?

— Ну, не видел, не видел, — ответил Шефтл, еле сдерживая раздражение. — Не было Иващенко.

С минуту он колебался, — может, сказать ей про Эльку? — но раздумал, закрыл глаза и ровно задышал, как будто засыпая.

Зелда, затаив дыхание, лежала рядом. Через некоторое время она услышала, как Шефтл похрапывает.

— Спи… Спи, дорогой, — прошептала она.

А Шефтлу снилось, что он и Элька сидят друг подле друга в его двуколке и гнедой стремительно несет их в гору. Элька держит вожжи, она правит и отчаянно погоняет коня. А вокруг цветут маки, высокие красные маки, и от этого красным кажется поле, красной кажется балка, и косогор, и даже небо. Дорога все круче поднимается в гору, Элька гонит коня, хлещет вожжами, и вдруг Шефтл слышит чей-то крик. Он оборачивается. Это Зелда. Бледная, босая, она бежит за двуколкой и плачет, кричит, просит ее подождать, но Элька еще сильнее гонит коня, и двуколка несется еще стремительнее, едва касается колесами земли…

Шефтл хочет сказать Эльке, чтоб она остановила лошадь, но не может выговорить ни слова. Он хочет соскочить на землю, но в эту минуту над головой, как бомба, разрывается бутыль с вишневкой и рассыпается по дороге огненными осколками. Зелда падает, поднимается, снова бежит, но Курт стреляет в нее из пугача. Она хватается за сердце и стремглав катится вниз. А внизу вода… Вот-вот она упадет в ставок и утонет.

Шефтл тяжело дышит, что-то кричит во сне. Зелде едва удается его разбудить.

— Шефтл… Что с тобой? Шефтл?

— А? — он с трудом открывает глаза и растерянно оглядывается.

— Тебе что-то снилось… Сплюнь через левое плечо. Ну, сплюнь же…

Он садится, напряженно морщит лоб и сплевывает.

— Ну что, Шефтл? — спрашивает встревоженная Зелда. — Что тебе снилось?

Он молчит, тяжело дышит и молчит.

— Что с тобой?… А?

— Ничего, — бурчит он и вдруг обнимает ее. Зелда прижимается к нему.

«Хорошо еще, что она меня разбудила», — думает Шефтл.

На душе у него тяжело. Он старается забыть о своем сне, гладит Зелду по голове, потом наклоняется и, закрыв глаза, целует ее.

— Спи, Зелда, спи…

С минуту Зелда лежит неподвижно, не дыша. Потом погладила его небритую щеку.

— Что будет, Шефтл? Такая война…

— Что со всеми, то и с нами. Время покажет… Спи.

И Шефтл засыпает, но Зелде не спится. Ей страшно, и хочет заснуть, да не может. Перед глазами — сегодняшние проводы у плотины. Она видит перед собой совсем еще молоденьких солдаток, заливающихся слезами, видит большой балаган, столы, заставленные блюдами с едой, к которой никто не притронулся, и Додю Бурлака в его праздничном сюртуке, и Хану… и Нехамку, как она бежит за подводами и кричит что-то Вове. И все это натворил Гитлер, думает Зелда и вспоминает об Эльзе: «Умерла Эльза… Нет Эльзы…»

Зелда закрыла глаза, повернулась па бок. Послышался тихий плач. Она осторожно, стараясь не разбудить Шефтла, поднялась, прислушалась.

Плакал Курт.

— Чего ты? — спросила она, наклонившись над мальчиком, и погладила его по голове.

— Я не виноват… Это не я разбил… Хочу к маме, — лепетал он, глотая слезы.

Зелда сама едва не расплакалась от жалости.

— Ну конечно же ты не виноват… Спи, мой мальчик, спи. Не надо плакать. Ты ведь знаешь, что я тебя люблю…

Она укрыла его простыней и снова погладила по голове.

И тут раздался оглушительный гул, Зелда вздрогнула, посмотрела в окно. Низко над хутором летел самолет. Зелде показалось, что он летит прямо сюда, к ее дому…

Глава одиннадцатая

Когда Элька пришла домой, она застала Свету спящей, с коробочкой леденцов в руке.

Девочка чуть улыбалась — ей, видно, снился хороший сон.

Элька наклонилась, тихо поцеловала ее и тоже легла.

Проснулась она поздно. Встала, выглянула в окно. Было тихо. Как всегда в день отдыха, никто не спешил вставать.

Элька умылась, причесалась, посмотрела на себя в зеркало.

Скрипнула Светкина кроватка.

— Ах ты маленькая моя соня… — улыбнулась Элька, подходя к ней. — Сколько же можно спать?

Светка потерла ладошками глаза и села.

— А где дядя? — спросила она, оглядевшись вокруг.

— Какой дядя? — лукаво спросила Элька.

— Тот, что дал мне вот это… — Светка показала коробочку.

— А… уехал.

— Почему он уехал?

— Начинается! Почему, почему… — Элька сделала вид, что сердится. — Уже поздно. Вставай!

Светка натянула на себя платьице, весело соскочила с постели и принялась надевать сандалии.

Позавтракав, она убежала во двор.

Элька осталась одна. Несколько минут сидела у стола, там, где вчера сидел Шефтл.

… Как все-таки хорошо, что он зашел. Славный он. Кто еще так поймет ее? Хорошо, что есть человек, с которым она может поговорить обо всем… А не съездить ли прямо сегодня на хутор? — мелькнула мысль. Успеет ли? Уже начало первого…

Громко постучали в дверь.

«Кто это?» — удивленно подумала Элька. Она никого не ждала. Не успела она сказать «войдите», как дверь шумно распахнулась и в комнату вбежала соседка со второго этажа. На ней лица не было.

— Вы уже знаете? Какой ужас! Война!

— Война? — Элька остолбенела.

… В это страшное воскресенье почти все гуляйпольские жители до ночи толпились на улицах. Стояли на углах под радиорупорами, напряженно ловили голос диктора, Элька тоже выбегала несколько раз, стояла, слушала вместе со всей толпой сводку.

Боже мой, враг бомбит наши города. И Минск! А Алексей в Минске. Если бы можно было связаться с ним. Но как?

Легла она поздно и долго не могла заснуть. Перед глазами неотступно стояло все, что пришлось пережить за последние сутки: люди на улицах, испуганные лица, Шефтл…

Утром, оставив Светку, как всегда, с ребятами во дворе, Элька пошла на работу. Было рано, но ей хотелось поскорее в контору, к сотрудникам, людям, быть может, не очень близким, но к людям. Несмотря на ранний час, во дворе и на улице, как и вчера, толпились прохожие, — казалось, гуляйпольцы этой ночью не сомкнули глаз. Проходя мимо группы мужчин и женщин, взволнованно обсуждавших последние известия, Элька услышала, как кто-то сказал: «Война скоро кончится. Наши расколошматят врага за несколько недель».

И ей стало радостно: незнакомые люди высказывали вслух то, что ей самой хотелось.

Когда Элька вошла в контору, радио повторяло утреннюю сводку. За ее столом сидел незнакомый пожилой, довольно плотный гражданин и рассеянно перелистывал стопку бумаг. Элька сняла пальто, повесила, как всегда, на деревянную вешалку, подошла к столу и стала ждать, когда незнакомец уступит ей место.

Вошел директор, очень озабоченный, с растрепанными седыми волосами. В ответ на Элькино приветствие он коротко кивнул, выключил радио, взял телефонную трубку и, явно нервничая, стал вызывать железнодорожную станцию. Станция была занята. Он бросил трубку и, недовольный, резко повернулся к пожилому человеку:

— Ознакомились? Все ясно? Сегодня, я думаю, вам надо заняться пятым складом.

Тот, словно лишь дожидался этого распоряжения, поднялся, взял бумаги и вышел.

— Кто это? — спросила Элька.

Директор поглядел на нее, с минуту помолчал, наконец тихо ответил:

— На ваше место, товарищ Орешина. Элька смотрела на него во все глаза.

— Как на мое место? А я?

— Вы будете работать теперь счетоводом. Без работы не останетесь.

«К майским праздникам райисполком вынес вам благодарность за хорошую работу, — горько усмехнулась Элька. — И вот — на тебе…»

На длинной мощеной улице, что вела к центру, собралось много людей. Провожали мобилизованных. Кто-то играл на баяне. В головной колонне, перекрикивая друг друга, пели: «Если завтра война». Женщины плакали. За каждой колонной бежали босые ребятишки. Несколько пожилых мужчин стояли в стороне под пышно разросшимися зелеными акациями и печально покачивали головами.

Элька смотрела на мобилизованных. Она сама пошла бы в военкомат просить, чтобы ее послали на фронт! Но дочь… на кого оставить ребенка?

На углу, против аптеки, на телеграфном столбе гремел радиорупор. Прохожие останавливались и озабоченно слушали последние известия.

«Что с Алексеем? Где он? Почему нет письма от него?»

Элька огляделась и только теперь увидела, что стоит одна на опустевшей улице. Радио замолкло. Солнце скрылось за крышами.

Надо было идти домой. Что-то сварить, покормить Светку. Дуся, соседка со второго этажа, могла и забыть. У нее тоже муж уходит на фронт.

Как на грех, Света, обычно очень чуткая, сегодня не замечала состояния матери. Шалила, хохотала, всю комнату перевернула вверх дном. Только поздним вечером Эльке удалось уложить ее.

Утром у скверика она издали увидела Иващенко. Ссутулившись, он медленно шел к зданию райкома партии.

«Возвратился с курорта… Раньше времени…» — подумала Элька.

Иващенко заметил ее и окликнул.

Тяжело ступая, он пересек улицу и подошел к ней.

— Я тебя еще вон откуда заметил, — он показал на угол улицы. — А ты думала, должно быть, что я все еще греюсь на солнышке, купаюсь в море. — Он тепло пожал ей руку. — Вот видишь, стоило мне в кои-то веки собраться на курорт, как Гитлер тут же начал войну… Тяжелая война… — сказал Иващенко грустно, не спуская с нее глаз. — Ну, о тебе… я знаю. Мне рассказали. Без работы не останешься. А пока…

— Спасибо, Микола Степанович, — у Эльки дрогнул голос. — Я пока ни в чем не нуждаюсь.

— Ну, ну… Вечером приходи, будем тебя ждать. И Светку возьми с собой. Я уж соскучился по ней.

— Не знаю… — сказала Элька.

— Если не придешь, Татьяна Гавриловна обидится. Слышишь! И я тоже. Будем ждать к ужину.

Глава двенадцатая

С каждым днем все больше доходило до хутора тревожных вестей. Красная Армия продолжала отступать. Двадцать третьего июня, на второй день войны, наши части оставили Ковно, Ломжу… Двадцать четвертого — Вильнюс… В сводках Совинформбюро упоминались новые направления: Шавловское, Барановичское, Луцкое, Львовское…

Враг наступал по всему фронту — от Балтийского моря до Черного.

Слушая эти известия, Шефтл все больше мрачнел. Он понимал, что при таком положении скоро будет призван и его год, и хотел до тех пор справиться, по крайней мере, с уборкой урожая.

Хлеба — пшеничный массив, тянувшийся от гуляйпольских могилок до самого горизонта, и на редкость высокий и густой ячмень в Ковалевской балке — почти поспели. День, другой, и можно будет начинать жатву.

Дорога была каждая минута. Это Шефтл знал с малых лет. Жнейки, арбы, упряжь — все нужно успеть подготовить заранее. К тому же до жатвы надо прополоть кукурузу в Кривой балке, свезти оставшееся в степи сено и кое-где перепахать пары.

Была у Шефтла и еще одна забота.

Тракториста Вову Зогота, который ушел на войну, заменила молодая невестка Доди Бурлака, курносая Ксения. Как раз накануне войны приехала в гости из Двинска, да так и осталась здесь. А Ксения вот уже три года — с тех пор, как родила ребенка, — на тракторе не работала. Надо помочь ей на первых порах, пока не освоится.

На многих участках, всюду, где вместо ушедших в армию мужчин работали женщины, старики или совсем зеленая молодежь, дела шли не так, как хотелось бы Шефтлу. Это его огорчало, не давало ему покоя. С рассвета до позднего вечера он был на ногах: то его видели в кузнице — не понравилось, как починили колеса старой жнейки, — то на стогу сена с вилами, то он шел по косогору за трактором, перешагивая через отваленные глыбы чернозема, то наравне с бабами и девками полол в Кривой балке кукурузу… Но чем бы ни занимался Шефтл, как бы ни был погружен в заботы, нет-нет да и стукнет сердце от беспокойного ожидания, не оставлявшего его с тех пор, как он побывал у Эльки. За эту долгую, хлопотливую и тревожную неделю он не раз загадывал — исполнит она свое обещание, приедет ли в воскресенье? Если бы не война, она, конечно, приехала бы, но теперь… в такое время…

Шефтлу очень хотелось, чтобы Элька приехала. И вместе с тем его мучила совесть. Думает о другой, а неизвестно, что будет с женой и детьми, где сам окажется завтра. Он пытался отогнать свои мысли об Эльке, но они его неотступно преследовали. Как надоедливые пчелы, чем упорней он гнал их, тем назойливей они возвращались. Он не в силах был истребить в себе чувство, которое пронизывало его. Он хотел одного — видеть ее. Теперь же. Именно теперь, когда никто не может сказать, что будет с ним завтра.

Он не верил, что Элька приедет, но все же с нетерпением ждал ее.

Как назло, в субботу к вечеру — перед тем всю неделю пекло солнце, а последние два дня были особенно жаркие и парные — небо над хутором потемнело и в воздухе запахло дождем. Шефтл совсем затосковал.

Было уже очень поздно, когда он, еле волоча ноги в тяжелых, запыленных башмаках, пришел домой.

В полутемной кухне еще возилась Зелда, с тревогой поджидавшая мужа.

Зелда жила теперь в постоянном страхе. Всякий раз, когда кто-нибудь направлялся к их дому, у нее падало сердце — а вдруг уже несут повестку. А тут еще Шефтл последнее время так поздно возвращается домой. Понимая, как ему трудно — столько односельчан ушло на фронт, — она старалась ничем его не беспокоить. Раньше Шефтл немного помогал ей — когда воды из колодца наносит, когда приберет в хлеву, — ко всю последнюю неделю, даже сегодня, хотя у нее сильно нарывал палец, Зелда все делала сама. И весь вечер беспокойно думала об одном: что случилось, зачем Хонця, председатель колхоза, спрашивал у нее, где Шефтл?

Услышав во дворе его шаги, Зелда залилась румянцем и начала торопливо накрывать на стол.

— Видела, как небо-то заволокло, — озабоченно сказал Шефтл, входя.

Он плотно закрыл за собой дверь, чтоб не выбилась в сени полоска света, устало спросил:

— Ну, что слышно?

— Ничего. Маме лучше, — тихо ответила Зелда. — Дети уже спят. Ждали тебя, не дождались… А у тебя что? — спросила она, с затаенным страхом ожидая ответа.

— Да что у меня… устал я.

Он хозяйским глазом окинул кухню, как бы удостоверяясь, все ли здесь в порядке, затем стал стаскивать с себя пыльную, выгоревшую рубаху. Закатал рукава широкой нижней рубахи и молча наклонился над тазом с водой, приготовленным на низкой табуретке в углу кухни.

Зелда незаметно бросила на него беспокойный взгляд. «Чего он такой хмурый? Не принес ли Хонця новых повесток из военкомата…» Но спросить она побоялась.

Шефтл вытер лицо серым холщовым полотенцем и, как был в нижней рубахе, сел за стол.

Зелда тут же подала тарелку зеленого борща со сметаной и блюдо горячих картофельных оладий, таких, какие любил он, хорошо прожаренных в масле, а сама присела напротив, не сводя с пего любящих глаз. Теперь она, как никогда, ценила минуты, которые он проводил с ней и с детьми.

Чувствуя на себе ее взгляд, Шефтл проглотил несколько ложек борща и отставил тарелку.

— Почему ты не ешь? — испугалась Зелда.

— Не хочу.

— Невкусно? Может, подбавить сметаны?

— Не хочу больше.

Зелда встала, засуетилась. Словно чувствовала себя виноватой, что Шефтлу не понравился борщ.

— Тогда съешь хоть оладий… Ты же ничего не ел.

Он машинально жевал оладьи, думая, сейчас ли сказать, что завтра, быть может, приедет Элька, или подождать до утра?

Шефтл всю неделю собирался рассказать Зелде, что он побывал у Эльки и она обещала приехать к ним в гости. И всякий раз откладывал. Но больше уж, пожалуй, откладывать нельзя.

— Послушай-ка… Зелда, — начал Шефтл.

— А? Что, Шефтл? — Зелда вздрогнула и прижала руки к груди. — Случилось что-нибудь? — спросила она упавшим голосом.

— Да ничего не случилось, — поморщился Шефтл.

— А Хонця… Зачем он приходил?

— Комбайн привез.

— Комбайн? Поэтому он тебя искал… — У Зелды камень с сердца свалился. — А я уж чего только не передумала… Ну, слава богу! И как раз в субботний вечер — это добрый знак. — Бог даст, вся неделя будет хорошая.

В бога Зелда никогда не верила, но с тех пор, как началась война, стала, сама того не замечая, суеверно поминать его на каждом шагу.

— Дай бог, вся неделя такая, — повторила она с облегчением. — Хорошая, спокойная неделя, Шефтл.

— Дай бог, — озабоченно ответил Шефтл. — Покамест что-то хмурится небо. А тут хлеб… пшеница…

— Хмурится, да не к дождю, — успокаивала его Зелда. — Слышишь — деревья шумят. Пронесет. К утру прояснится.

— Все может быть, — ответил он сдержанно, чтобы не спугнуть доброе пожелание. Затем вынул из кармана папиросы и, не глядя, протянул руку к шестку, где обычно лежали спички.

Зелда вскочила, взяла с плиты спички и подала ему.

— Ну, как твой палец?

— Вроде полегче, — сказала она, чтобы не огорчать мужа, хотя палец еще сильнее распух.

— На ферму завтра еще не пойдешь… Так, может, в доме маленько прибрала бы… и во дворе не мешало бы… А, Зелда?

— Я и сама хотела, да вот… Хорошо, приберу.

— Скажи ребятам, пусть помогут.

— Хорошо, Шефтл, — ответила Зелда, радуясь, что он думает о доме.

Шефтл тяжело поднялся и вышел во двор. Через минуту вернулся с недовольным лицом.

— Ты уже постелила? — спросил он и ушел в темную комнату. Он тихо подошел к кроваткам, где спали дети, постоял около них немного. Дети спали спокойно, только Курт что-то бормотал во сие. Шефтл укрыл его получше и лег в постель.

Ночью Шефтл не раз просыпался и прислушивался — нет ли дождя. Едва рассвело, как он уже был на ногах. Босой вышел во двор, — на него дохнуло туманом и сыроватой свежестью. Над хутором небо слегка прояснилось. Но над гуляйпольскими могилками еще чернели тучи, бросая сумрачную тень на поля. Ближе к Гуляйполю, видимо, шел дождь.

Шефтл, озабоченный, вошел в дом, оделся и, не сказав жене ни слова, направился к двери.

— Постой, куда ты, — окликнула его Зелда. Она уже разожгла под треножником огонь и разогревала оладьи. — Поешь!

— Не хочу, — буркнул Шефтл и вышел.

— Может, дать с собой? — крикнула вслед ему Зелда, выглядывая в дверь.

— Не надо… я потом… — отозвался Шефтл и быстро свернул на колхозный двор, где вокруг Нехамки уже собирались, с тяпками в руках, женщины. Подходя, Шефтл услышал, как они тихонько обсуждают последнюю сводку.

Шефтл еще раз оглянулся на Гуляйпольский шлях и с досадой тряхнул головой. Нет, не приедет она в такую погоду… И решил, пока нет дождя, надо идти с колхозницами в Кривую балку, полоть кукурузу.

Глава тринадцатая

А Элька в это время стояла у старого гуляйпольского моста и нетерпеливо высматривала машину на Бурьяновку.

Утро выдалось прохладное. Небо было покрыто тучами, надвигался дождь. Однако Элька надеялась, что дождя не будет. Она должна была съездить к Шефтлу во что бы то ни стало.

Трудно ей было в последние дни. Все ждала, надеялась, что вот-вот получит весточку — телеграмму от мужа. Минск, передавали по радио, уже был захвачен гитлеровцами. Где же тогда Алексей? Элька терялась в догадках. Мысли, что он мог там остаться, не допускала. Но если успел эвакуироваться или мобилизован, почему не дает о себе знать? А может, телеграфировал, но телеграмма не дошла? Все может быть в такое время. Возможно, еще и придет телеграмма. Однако это не успокаивало. Хотелось с кем-нибудь поговорить, облегчить душу. Тревожить своими волненьями Иващенко — теперь, когда на него свалилась такая гора забот, — Элька не позволила себе. Ну, а Шефтл, с ним она может всем поделиться. Тем более что и время есть у нее… Да, вот оно как бывает. Человек сызмальства привык к труду, в десять лет она уже телят пасла у богатого Ковалевского кулака и потом работала не переставая— а теперь… Война, война страшная — а она бездельничает! Стать счетоводом? Нет, если здесь нет для нее дела поважнее, тогда ее место в армии. Но Светка? На кого оставить Светку? И что, если бы Шефтл, во всяком случае, она хочет с ним посоветоваться.

От разросшейся под мостом осоки тянуло прохладой. Элька застегнула свое легкое пальтецо. Вскоре она услышала низкий гул грузовой машины. По звяканью бидонов, доносившемуся из кузова, она догадалась, что это машина районного маслозавода, и подняла руку.

Оказалось, что машина идет в Мядлоровские хутора, как раз мимо Бурьяновки, а на обратном пути заедет на бурьяновскую молочную ферму. Таким образом, Элька на этой же машине могла вернуться к вечеру в Гуляйполе. Все складывалось как нельзя лучше.

Экспедитор, седеющий худой старичок, хотел было уступить ей место в кабине, но Элька отказалась. Залезла в кузов, примостилась на пустом ящике из-под масла, который стоял среди бидонов; сдвинув на лоб, потуже завязала косынку.

Машина неслась, бидоны звенели, Элька жадно оглядывала милую, знакомую степь. Давно она здесь не была, а вот — все помнит: и широкий Гуляйпольский шлях, и эти холмики вдоль дороги, и два тополя там, на горке… И села, и хутора, раскиданные по степным балкам… И пахнет чабрецом и цветущим катраном — запахами ее детства…

Вспоминалось, как двенадцать лет назад она шла босиком по этой дороге в Гуляйполе, добиваться первого трактора для только что организованного бурьяновского колхоза. И как около подсолнухов ее нагнал Шефтл, она села к нему в телегу, и он погнал лошадей…

А вечером этой же дорогой возвращалась в хутор на тракторе. И когда она проехала плотину и зажгла фары, сбежались все бурьяновцы и уставились на трактор, как на заморское чудо.

Это был первый трактор в. округе. И она его пригнала.

Трехтонка шла быстро, от мелькавших по сторонам пшеничных, ячменных, кукурузных полей рябило в глазах. Вот машина прогремела по новому мостику, перекинутому через узкую зеленую балку, потом, взревев, стала карабкаться по крутым извивам дороги в гору. Отсюда Элька увидела старое немецкое село Блюменталь[3], лежавшее поодаль, слева от дороги. У Эльки дрогнуло сердце. Блюменталь!.. В самом начале коллективизации — ей было тогда девятнадцать лет — она приехала в это село проводить собрание. И блюментальские бабы напали на нее, разорвали на ней блузку и камнями в нее кидали. Она наверняка сбежала бы оттуда, если б не Микола Степанович Иващенко. Вовремя прискакал верхом на коне. Он тогда уже был секретарем райкома. «Только не поддаваться панике», — сказал он.

Элька повеселела. «С чего это я? — спохватилась она. — А…. Иващенко…» Стоит ей о нем вспомнить, и сразу становится легче на душе, и она чувствует себя крепче, увереннее.

Заморосил дождик. Элька плотнее запахнула пальтецо, с волнением вглядываясь в даль. Вон уже могилки виднеются. Отсюда начинаются бурьяновские земли. Где-то здесь неподалеку — только ее не видно — Дикая балка, бывший надел Шефтла, заветные две десятины. Как он тогда упрямился, как спорил с ней! А теперь…. Не узнать его, совсем другой человек…

Дождик прибил пыль на дороге и перестал. На минуту показалось солнце, выглянуло из-за лохматых туч и снова скрылось.

Машина проехала проселком к молочной ферме, стоявшей на холме по эту сторону плотины, и остановилась у длинного недавно побеленного хлева.

Ферму построили, когда Эльки уже здесь не было. Несколько длинных высоких коровников, крытых белой и красной черепицей. За коровниками виднелись силосные башни, а подальше — длинные низкие кошары. На стене склада висело красное полотнище, на котором большими белыми буквами написано: «Все для фронта!»

Старичок экспедитор оставил несколько бидонов и напомнил Эльке, что машина заедет на ферму через три-четыре часа.

У артезианского колодца стояло несколько колхозниц. Элька быстро пошла вниз, к плотине.

С каждым шагом ее охватывало все более глубокое волнение. Та же плотина… тот же ставок… Он, казалось, совсем не изменился, точь-в-точь такой же, как тогда… Вон там, у тех высоких камышей, она полоскала свою кофточку. А отсюда, с плотины, спустился тогда Шефтл… С любовью и печалью смотрела она на милые места.

От плотины дорога вела мимо низкой кузницы, мимо амбаров на высоком фундаменте из белых больших камней, затем, обогнув пустой загон, выводила на широкую, немного кривую деревенскую улицу. Элька свернула вправо, к ставку, и, пройдя по сырому берегу, вышла к огородам.

Перескочив через заросшую пасленом канаву, она стала подниматься вверх по тропинке. Тропинка вела через огород прямо во двор к Шефтлу. Издали она увидела сквозь листву молодого тополя беленькую хатку с ярко-синими углами.

С учащенно бьющимся сердцем вошла во двор. Сняла косынку, поправила волосы.

Из дома торопливо вышла Зелда в выцветшем платье, с пустым ведром в руке. Направилась к колодцу — и вдруг увидела Эльку.

— Товарищ Руднер!.. — вскрикнула она, уронив ведро. — Ой, какой гость!.. Заходите! Заходите, пожалуйста!

Не помня себя от радостного удивления, она завела Эльку в горницу, которую, к счастью, только что убрала, захлопотала, засуетилась, не зная, как лучше принять гостью.

— Раздевайтесь, раздевайтесь, — помогала она Эльке снять пальто. — Будьте как дома… А помните, товарищ Руднер, вы ведь были у нас пионервожатой. А теперь я, слава богу, уже мать четверых детей. Меня, должно быть, трудно и узнать… Но вы-то, вы… ничуть не изменились! Такая же, как тогда, точь-в-точь… Та же товарищ Руднер, — оглядывала Зелда Эльку сияющими глазами.

И действительно, никто, посмотрев на Эльку, не сказал бы, что ей уже тридцать один. В своей скромной темно-синей юбке и белой блузке она выглядела, как девушка.

Радость, с какой ее встретила Зелда, тронула Эльку.

— Спасибо, Зелда, спасибо. Да ты не беспокойся…

— А вы сядьте, чего вы стоите, — Зелда вытерла передником и без того чистую табуретку. — Небось устали с дороги… Может, молока выпьете? Пока еще будет обед… Такой гость… Ах, если бы Шефтл знал…

Элька хотела спросить, когда же придет Шефтл, но Зелды уже не было в комнате.

«И это Зелдка?» — подумала Элька. Она ее представляла себе другой: не такой располневшей и гораздо более красивой.

Элька осмотрела комнату. Широкая никелированная кровать с розовым покрывалом. В изголовье две большие подушки в свежих белоснежных наволочках. Детские кроватки и кушетка тоже чистенькие. Свежемазаный глиняный пол, пестрые грубошерстные половики.

В комнате пахло только что испеченным хлебом и свежим чабрецом. На стене, между выходившими на улицу окнами, — несколько грамот и большая фотография Шефтла, вырезанная из газеты. В уголке — белый пиджак, в котором он приходил к ней. Увидев этот пиджак, Элька почувствовала себя как-то уютнее.

Но где сам Шефтл? Он ведь говорил, что встретит ее…

Элька выглянула в окно. На тихой затененной улице не было ни души. Элька узнала домик Доди Бурлака… А это что? Там, где стоял дом Симхи Березина? Такое красивое высокое здание с большими окнами? Видимо, клуб. И еще один новый дом… И еще… Ого, сколько настроили!

Элька с удивлением обвела глазами подернутую голубоватым туманом широкую улицу. Значит, здесь она ходила когда-то? И по этой вот улице вела за собой возбужденную, шумную толпу хуторян на окраину, ко двору Якова Оксмана? И тогда же его раскулачили… Теперь ей все это казалось таким далеким-далеким…

— Извините, товарищ Руднер, — Зелда быстро вошла в комнату, держа в одной руке большой кувшин с молоком, в другой — чистый стакан. — Выпейте молочка, а то пока еще обед будет… Выпейте, я вас прошу, холодное, только что из погреба.

— Спасибо…. Хорошо тут у вас, — тихо сказала Элька.

— Конечно, хорошо, только вот если б не война… — вздохнула Зелда, складывая руки на полной груди. — Что же будет, товарищ Руднер? Вы-то должны знать…

— Я, Зелда, милая, знаю не больше, чем ты.

— Да как это может быть!

Зелда и теперь относилась к Эльке как в пионерские годы.

Когда-то до нее доходили слухи, будто Элька влюблена в Шефтла. Однако Элька была в ее глазах слишком большим человеком, и Зелда не могла поверить, чтобы на их хуторе ей мог кто-нибудь нравиться. Даже Шефтл ей не ровня.

— Ну, что ж вы не пьете? — она придвинула Эльке стакан с молоком. — Я вас прошу…

— Спасибо, — Элька все оглядывалась, словно ей было не по себе. — А где ребятишки? — спросила она. — Где дети?

— Играют во дворе. А Шолемке спит, у свекрови он. Сейчас я ее позову, — спохватилась Зелда, вскочила, подбежала к боковушке и отдернула занавеску — Свекровь, вы не спите? Поглядите-ка, кто у нас в гостях!

Свекровь, в измятом платье, с белым, в крапинку платком на голове, кряхтя, вошла в комнату и присела на табуретку.

— Гости, говоришь? — разглядывала она Эльку, щуря глаза, потом повернулась к Зелде: — Кто эта девушка?

— Разве вы не узнаете? — воскликнула Зелда. — Присмотритесь-ка получше.

— Нет, не узнаю, — покачала старуха головой.

— Да это ж товарищ Руднер… Элька Руднер…

— Элька Руднер, говоришь? Какая Элька? А, что когда-то была у нас? — удивилась старуха.

— Да, да, та самая, — сказала Элька. — Как поживаете? Как здоровье?

— Спасибо, — ответила старуха. — Ты уж не взыщи, я плохо вижу. Значит, ты та самая Элька? Это в тебя тогда стреляли в Ковалевской балке? Ну, а теперь ты как? Давно ты здесь не была… Должно быть, важная птица, а? Ты кто — секретарша или председатель? Замуж вышла, верно, и дети есть?

— Дочь.

— Дай ей бог долгой жизни. Сколько ей?

— Шестой год.

— Что ж вы, товарищ Руднер, ее с собой не взяли, — с сожалением сказала Зелда.

Она сняла с кровати одну из подушек, достала из комода чистую простынку и постелила на кушетке.

— Прилягте, отдохните немного. Сейчас вернется Шефтл, вместе и пообедаем.

И, взяв с полки горшочек с гусиным жиром, заторопилась на кухню.

Элька осталась вдвоем со старухой.

— А твой муж кто? Тоже, видно, большой человек? — продолжала расспрашивать старуха. — Директор какой-нибудь, а? На войну-то его не взяли? Ну, а к нам в колхоз ты зачем приехала? Будешь выступать на собрании? Сил вот не стало, а то бы я тоже сходила послушать. Наверное, будешь говорить о войне… Полхутора уже забрали… только бы уж больше не брали никого. Я ночей не сплю, один-единственный сын…

Свекровь сидела лицом к окну и не заметила, как Дверь открылась и вошел Курт. Босой, в белой рубашонке и коротких синих сатиновых штанишках с лямками, он несмело переступил порог но, увидев старуху, попятился. После печальной истории с вишневкой он боялся ее как огня.

— Поди сюда, — позвала его Элька. — Какой красивый мальчик — ваш старший, должно быть? Как тебя зовут? Ну, иди, иди ко мне…

Старуха обернулась и увидела Курта.

— Тьфу, чтоб тебе, — плюнула она. — Тут как тут! Уже учуял? Ступай, ступай нечего тебе здесь делать!

Курт побледнел, бросил испуганный взгляд на Эльку и выбежал вон.

— Зачем вы с ним так, — пожурила ее Элька. — Такой славный внучонок.

— Какой еще внучонок? Для кого внучонок, а для меня волчонок… Нужен мне этот немчик!

Старуха была довольна: наконец-то ей попался человек, с которым она может отвести душу. Опасаясь, как бы Элька не ушла, она суетливо подсела поближе и захлебываясь начала выкладывать всю историю с Куртом.

— Зелда сама во всем виновата; его и брать-то не надо было. Жалостливая… А кого тут жалеть, кого? Говорят, они режут всех подряд… Ну и этот как вырастет, такой же будет…

Элька слушала рассеянно, молча поглядывала в окно.

Зелда тем временем умыла детей, одела их в чистое. Хотела умыть, переодеть и Курта, но мальчик, обидевшись, убежал и спрятался во дворе за скирдой.

Зелда с детьми вошла в комнату.

— Вот, товарищ Руднер, — она взглянула на Эльку сияющими глазами, — вот мои достижения! Это — Шмуэлке, самый старший, он уже скоро в школу пойдет. А это Эстерка, а это Тайбеле. А самый маленький, Шолемке, спит…

Дети стояли, держась за руки, и большими, круглыми и черными, как маслины, глазами с любопытством смотрели на незнакомую тетю. Элька погладила по голове Тайбеле; девочка была удивительно похожа на Шефтла.

«А я ведь им ничего не привезла», — вдруг подумала Элька, и ей стало неловко. Отозвав Зелду в сторону, она напрямик спросила, нельзя ли здесь, в Бурьяновке, купить что-нибудь для детей.

__Что вы, — замахала на нее руками Зелда, — ничего не нужно! Спасибо, что сами к нам приехали, для нас это большая честь. А за детей не беспокойтесь. Им хватает…

Она вынула из верхнего ящика комода ярко раскрашенную жестяную коробку с леденцами и дала детям.

— Вот вам подарок от тети Эльки, — сказала она. При виде яркой коробки у ребят загорелись глаза, и они, все разом, протянули к ней руки.

— Ну-ка, что зам там привезли, покажите и бабушке, — вмешалась старуха.

Но ребята, заполучив коробку, убежали во двор.

— Не забудьте дать Курту! — крикнула Зелда в окно.

— Спасибо еще, что не велела все ему отдать, — проворчала старуха и, недовольная, ушла к себе.

— Старый человек… Что с нее взять, — тихо сказала Зелда, когда свекровь задернула за собой занавеску. — А вы, наверно, уже есть хотите?

— Нет, нет, я ничего не хочу, — Элька поднялась. — Я, пожалуй, пойду пройдусь немного.

— Никуда вы не пойдете! — воскликнула Зелда. — Шефтл должен вот-вот… А знаете что? — Она схватила платок и накинула на голову. — Ну-ка я за ним сбегаю…

— Не надо, — Элька взяла ее за руку.

— Так ведь он не знает, что у нас такой гость дорогой. Я мигом…

— Нет, нет…

Вдруг Зелда подняла голову, прислушалась, затем подбежала к окну. Вниз по улице, по разбитой пыльной дороге, мчался гнедой, запряженный в знакомую двуколку. Зелда издали разглядела Шефтла.

— Едет! — крикнула она радостно. — Вы его, наверное, и не узнаете, товарищ Руднер. Он так осунулся, особенно за последние дни. Сколько, как вы его не видели?

— Ну, сколько… неделю.

— Неделю? — Зелда смотрела на Эльку непонимающими глазами.

— Ну, восемь дней… Сегодня воскресенье, а у меня он был в ту субботу, вот и считайте…

— В позапрошлую субботу? — Зелда чувствовала, что у нее холодеет сердце.

— Как? Он разве не говорил?

— Да нет… говорил… конечно, говорил… Да, да, ведь он тогда ездил в Гуляйполе, — силилась улыбнуться Зелда, стараясь, чтобы Элька ничего не заметила. — Ну, я пойду, накрою на стол… Я сейчас… Сейчас будем обедать, — и, чувствуя, что больше не может сдерживаться, она выбежала на кухню.

Все в ней перевернулось в эту минуту. «Он был у нее, он был у нее… Там, в Гуляйполе… И ничего не сказал…. Не сказал даже, что виделись… скрыл от меня…»

Теперь она поняла, почему он вернулся не ночью, как другие бригадиры, а на следующий день.

От неожиданности, от потрясения Зелда даже не подумала, что, если Элька так просто говорит об этом, значит, ничего такого не было. А впрочем, что Элька, ей Шефтл был важен, он почему ничего не сказал?..

Шефтл оставил гнедого у плетня. Привязал вожжи к колышку, почистил рукой пыльную, выцветшую куртку и, невеселый, с озабоченным видом, вошел в дом.

— Дашь чего-нибудь поесть, а, Зелда? — устало спросил он с порога, на ходу расстегивая куртку. — А то мне сейчас же обратно… — и вдруг остановился как вкопанный.

— Элька? — вскрикнул он, и нельзя было понять, обрадовался он или испугался. — В такую погоду? — Он оглянулся, потоптался на месте, снова оглянулся, наконец подошел и нерешительно пожал Эльке руку.

— Ты недоволен, что я приехала? — смущенно спросила Элька.

— Почему? Просто не ждал… в такую погоду, — оправдывался Шефтл. Он заметил, что за эту неделю Элька похудела, побледнела — и стала еще красивее, милее, ближе… это его даже как-то испугало.

— А где Зелда? Она… уже видела тебя? — спросил он запинаясь.

— Зелда только что вышла.

Шефтл украдкой оглядел комнату — чисто ли хоть?

— Ну скажи, не угадал… Все небо еще с вечера в тучах… я думал, не приедешь. И утром небо прямо черное было… А дочурка твоя где?

— Дома.

— Надо было взять ее с собой.

— Ты когда уехал из Гуляйполя? — упавшим голосом спросила Элька.

— На рассвете. — А когда узнал, что война?

— Уже здесь, на хуторе. Зелда встретила меня этой новостью.

Осмелев, он посмотрел ей в глаза, словно хотел сказать: «Не об этом мы думали, когда стояли с тобой на мосту. Всего за два часа до того, как началось».

— Поди угадай, — сказал он, закуривая. — Прошла неделя, а сколько пережито. Сегодня вот снова плохая сводка…

Хмурясь, Шефтл приоткрыл дверь на кухню и позвал Зелду.

— Сейчас, — слабо донеслось оттуда.

Шефтл отошел, но дверь оставил открытой. Он не знал, рассказала ли Элька Зелде, что он был у нее, и это его смущало, сковывало.

— А дверь почему открыта? — спросила Зелда, входя с высоким караваем хлеба и тарелками.

Осторожно поставив тарелки на комод, она вынула чистую скатерть с бахромой и стала накрывать на стол, изо всех сил стараясь казаться спокойной.

— Пожалуйста, садитесь сюда, товарищ Руднер, — показала она Эльке место во главе стола. — Сейчас подам борщ…

— Ну, Зелда, как ты находишь Эльку? Узнала ее? — спросил Шефтл, придвигаясь со стулом к столу. Он чувствовал, что должен ей что-то сказать, быть с ней поприветливей. — Скажи, Зелда, а как твой палец? А, Зелда?

Ей очень не хотелось отвечать. Но она, поборов себя и ставя перед ним тарелку, тихо сказала:

— Ничего с ним не сделается…

— Но уже не так больно, а, Зелда? Может, я тебе, Зелда, помогу? — повторил он несколько раз ее имя, словно чувствовал себя перед ней виноватым.

— Не надо мне помогать… я сама.

Она подошла к комоду и начала нарезать хлеб.

Шефтл бросил на нее быстрый взгляд и, невольно сравнив с Элькой, удивился, Зелда выглядела старше Эльки, а ведь она была моложе ее на целых пять лет,

— Что у тебя с пальцем? — спросила Элька.

— Ничего… Поболит и перестанет.

Стараясь унять дрожь в руках, Зелда сложила нарезанный хлеб на тарелку и вышла на кухню за борщом.

— Шефтл, — сказала Элька торопливо, — Шефтл, слушай… Мне надо с тобой поговорить… Для этого я и приехала…

Заметив, что она то бледнеет, то краснеет, Шефтл сам изменился в лице.

— Боюсь, что Алексей застрял в Минске. А там ведь уже немцы. Я в отчаянии… Это было бы самое страшное…

С улицы послышались гудки. Элька вскочила, подбежала к окну, но, увидев, что машина не маслозаводская, снова села.

— Ты чего?

— Да вот боюсь пропустить машину.

— Как? — удивился он. — Разве ты не на бричке? Ты ведь говорила, что приедешь на бричке «Заготзерна».

Элька посмотрела ему прямо в глаза:

— Я ведь там уже не работаю. Уже целую неделю.

— То есть как это? — уставился на нее Шефтл.

— Да вот так… — тихо сказала Элька. — Только ты об этом никому не говори. Даже Зелде. Терпеть не могу, когда меня жалеют…

В эту минуту она решила о Свете пока не говорить. Все равно ответа из военкомата еще нет… а если понадобится, тогда… И не только с Шефтлом, а и с Зелдой надо будет обо всем договориться.

Дверь распахнулась, и в комнату вошла Зелда. Она была бледна, глаза ее болезненно блестели. Горшок с дымящимся борщом, который она несла, казалось, вот-вот выскользнет у нее из рук. Стараясь не глядеть на мужа и Эльку, она поставила горшок на край стола, открыла было рот, хотела, видно, что-то сказать и вдруг, круто повернувшись, вышла.

— Что с ней? — растерянно спросила Элька. Ей стало не по себе.

— Не знаю… Должно быть, палец разболелся, — угрюмо произнес Шефтл. — Зелда! — крикнул он, поднимаясь. — Ну, что же ты? Где ты?

Зелда не откликалась.

Шефтл направился было на кухню, но тут мимо дома, поднимая густую пыль, пронеслась машина с веселым звоном бидонов и свернула на пригорок к ферме.

— Ой, это моя! — воскликнула Элька и бросилась надевать пальто.

— Подожди! Пообедаем! Сейчас Зелда придет, — удерживал ее Шефтл.

— Ты что? Я не успею. Не станет же машина меня дожидаться…

— Успеешь, успеешь. Голодной мы тебя не отпустим. Пока еще погрузят сливки… Зелда! — крикнул он опять, открывая дверь на кухню.

— Нет, нет, — отказывалась Элька, хоть у нее и сосало под ложечкой. — Так где же Зелда? Попрощаюсь и побегу.

— На кухне ее нет, — растерянно пробормотал Шефтл.

Заглянул в боковушку. Там не было ни Зелды, ни свекрови…

— Куда она ушла? Нет, ты садись, садись, — бросился он к Эльке. — Поешь, я прошу тебя.

— Нет, нет, не могу… — Элька уже застегивала пальто. — Досадно, с Зелдой я, видно, так и не успею попрощаться… Поблагодари ее за меня. Скажи, что я торопилась. Пусть на меня не обижается… Ну, будь здоров, Шефтл, и если приедешь в Гуляйполе… — Она протянула ему руку.

— Я тоже пойду. Подвезу тебя.

— Не надо, Шефтл, не надо, прошу тебя.

— И не проси, — Шефтл вышел вместе с Элькой и направился к двуколке.

Дети, игравшие под шелковицей, увидели их и с радостным шумом бросились навстречу.

— Папа, посмотри, что нам подарила тетя, — Эстерка показала раскрашенную коробочку.

— Не видели маму? — рассеянно спросил Шефтл, отвязывая вожжи от колышка.

— Не знаю, — ответила Эстерка и убежала с коробочкой в руке.

— Скажи маме, что я сейчас вернусь, — крикнул ей вдогонку Шефтл, усаживаясь рядом с Элькой в двуколку, и стегнул гнедого.

Узкая двуколка неслась по краю дороги, подпрыгивала на кочках. Шефтл чувствовал Элькино плечо, ее горячую руку, упругую ногу, которая время от времени касалась его ноги, и со свистом взмахнул в воздухе кнутом, словно хотел заглушить в себе что-то…

У загона двуколка свернула к плотине. Из дворов выглядывали любопытные, которым не терпелось узнать, с кем это едет бригадир. Элька пониже надвинула на лоб косынку — сейчас ей никого не хотелось видеть.

Шефтл щелкнул языком, гнедой поднял уши и весело заржал.

— Странно все-таки с Зелдой, — сказала Элька, когда они подъехали к плотине. — Да, послушай, — вспомнила она, — а говорил ты Зелде, что был у меня?

— Нет, — Шефтл покраснел. — А что?

— Нехорошо получилось, — огорчилась Элька.

— Я не успел… не мог, — сказал он тихо и взял ее за руку.

Элька осторожно высвободила руку.

Нерадостно было у нее на душе. Она ехала сюда и так надеялась, что разговор с Шефтлом принесет ей облегчение, а может, что-нибудь посоветует… И вот разговора не получилось, да тут еще с Зелдой… Скрыл от жены, что был у нее. Зачем он это сделал? Нехорошо.

Шефтл натянул поводья. Они уже миновали высокую насыпь плотины, под которой переливались маленькие голубоватые волны ставка.

У молочной фермы, около склада, на котором висело красное полотнище с большими белыми буквами: «Все для фронта», грузили тяжелые бидоны со сливками на машину из Гуляйполя. Рядом стояло несколько пожилых колхозников и колхозниц, молодых и постарше, с сапками в руках. По дороге с поля они завернули на ферму напиться. Когда подъехала двуколка, все обернулись. Узнали Эльку и, словно увидели близкого человека, бросились к ней.

— Товарищ Руднер!..

— Да это ж Элька Руднер!..

— Товарищ Элька!..

«Не удалось уехать незаметно», — с сожалением подумала Элька.

— Вот так гостья! — Калмен Зогот протянул ей свою большую жилистую руку.

Все столпились вокруг двуколки и, отталкивая друг друга, старались протиснуться.

— Наконец-то вспомнила о нас! — Катерина Траскун обняла ее и расцеловала. — И такая же красавица… Сколько, как ты уехала отсюда?

— С тридцать третьего года, — тихо ответила Элька.

— Господи, восемь лет! — воскликнула Кукуиха. — Помнишь ли хоть меня?

— Помню даже, что вы не позволяли вашему мужу вступать в колхоз…

— Правда? — Кукуиха широко раскрыла глаза. Все вокруг захохотали, засмеялась и она сама.

— А меня вы помните, товарищ Руднер? — раздался звонкий голос Нехамки.

Элька обернулась, увидела пылающее девичье лицо, горячие черные глаза и неуверенно пожала плечами.

— Не узнаете? Это ж Нехамка, Хонцина дочка, председателя…

— Откуда товарищ Руднер может ее помнить? Сколько ей тогда было — лет восемь-девять, не больше.

— Я тогда уже была пионеркой, а товарищ Руднер нашей вожатой…

Элька взглянула на Нехамку. Какая стройная, какая красивая девушка!

— Ты когда приехала? — спросила Катерина. — Только что? Ну, пошли ко мне. Помнишь, ты у меня ночевала когда-то?

— Помню… Но я сейчас уезжаю…

— Что ты говоришь?

Все уставились на нее с удивлением.

— Как это — сейчас уезжаешь? — спросил Калмен Зогот. — Ты что же — не хочешь даже на наше хозяйство поглядеть?

— В другой раз… Я с попутной машиной.

— Жалко. Нашего колхоза сейчас не узнать. Как раз тебе не мешало бы посмотреть.

— Я спешу… Уезжаю на этой машине…

— Ничего не скажешь, — Додя Бурлак покачал седой головой, — жить бы можно. Можно бы жить, если б не война… Скажи, товарищ Элька, что ж это будет? Сколько это может продолжаться? Ты ведь знаешь больше нас…

— Я знаю столько же, сколько и вы.

— Ну, все-таки. Ты там с большими людьми… До каких же пор? Вон ведь уже до Минска дошли.

— Каждый день новое направление, — сокрушенно вставил Триандалис.

— Не дай бог, еще и до нас доберутся.

— Что же это за сила такая, что нельзя ее остановить?

— А я понимаю, — задумчиво сказал Калмен Зогот, снимая соломинку с бороды. — Я думаю, что мы их заманиваем в западню, и скоро им конец.

— Дай бог, дай бог, — поддакнула Катерина. — Ну, а ты-то как? Расскажи хоть, как ты живешь? Кто твои муж? Тоже гуляйпольский?

— Нет, с Урала.

— С Урала? — переспросила Кукуиха. — О, должно быть, большой начальник…

Элька чувствовала, что у нее кружится голова — может, и потому, что за весь день у нее маковой росинки во рту не было. Она нетерпеливо оглянулась на машину. Скорее бы уехать.

Бидоны заняли весь кузов. Шефтл с озабоченным видом стоял возле шофера и, разговаривая с ним, глядел издалека на Эльку. Юркий старичок экспедитор, отвечая, кивал и одновременно подписывал на крыле машины какие-то розовые квитанции.

Элька стала прощаться.

— Будьте здоровы… Кланяйтесь Хонце, Хоме, всем, всем, — говорила она уже на ходу.

— Я хочу вас о чем-то попросить, — тихо сказала Доба, следуя за Элькой. — Мне бы вот ссуду получить. Небольшую. Я одна… Замолвите за меня словечко в райисполкоме.

— Вам и так дадут, — ответила Элька.

— Ну хоть словечко, пожалуйста. С вашей просьбой они посчитаются.

— Напрасно вы так думаете, — сказала Элька с горькой усмешкой.

— Нет, я знаю, вы же в «Заготзерне» главный начальник. Ну, я прошу вас…

Шофер включил мотор, и Элька побежала к машине.

— Вот так, возомнят о себе и не хотят другому малейшего одолжения сделать, — ворчала Доба.

— Ну, едем! — умоляюще попросила Элька.

— Ум-гу, — ответил экспедитор, закуривая папиросу. Элька подумала, что, предложи он ей сейчас сесть

в кабину, она бы не отказалась. То, что придется сидеть среди бидонов, ее не смущало, но вокруг стояли колхозники и, главное, среди них был Шефтл, и было неприятно у всех на виду перелезать через борт кузова. Но экспедитор не предложил.

— Ну, Шефтл… — Элька подошла к нему, полола руку. Больше она ничего не могла сказать. Ухватилась за борт, стала ногой на колесо и, придерживая платье у колен, перелезла в забитый бидонами кузов. Все смотрели на нее. Растерянно улыбаясь, она махнула рукой.

В эту минуту мотор загудел, машина рванула с места, Элька покачнулась и упала на приплясывающие бидоны; зацепившись за проволоку, порвала пальто.

«И откуда, черт бы ее подрал, взялась эта проволока!» Элька с трудом протиснулась между бидонами ближе к кабине. Здесь хоть не так трясло. Оглянулась она, когда они были уже возле подсолнечников, и увидела издали, как двуколка Шефтла повернула обратно к хутору.

Шефтл ехал шагом. Давно у него не было так муторно на душе. Только что была здесь Элька, и вот ее уже нет. Уехала… Оставив двуколку около двора, он направился к дому. Переступил порог и остановился, широко раскрыв глаза: на Шмуэлкиной кровати лежала, зарывшись головой в подушку, Зелда и громко плакала. На полу молча сидели дети, только Курт стоял возле Зелды и робко гладил ее по ноге.

— Что случилось? — спросил Шефтл смущенно. Дети испуганно посмотрели на отца, а Зелда, услышав его голос, разрыдалась еще громче.

— Что? Сильно палец болит? — Шефтл подошел к кровати и нагнулся над Зелдой.

Она продолжала рыдать.

— Вы чего тут собрались? — прикрикнул он на детей. — Ну-ка, марш во двор!

Внезапно Зелда оторвала голову от подушки и села на кровати.

— Зачем ты гонишь детей? Пусть они знают, пусть… О господи, в такое время. Война… Завтра, избави бог, могут забрать… Оставит меня одну, с такой семьей… А он о чем: думает? Одно баловство на уме… О господи… Не хочу больше жить… Не могу…

Шефтл строго посмотрел на ребят, и те, опустив головы, вышли во двор.

Зелда снова упала на кровать и заплакала тихо, сдавленно, будто совсем обессилела.

— Зелда, ну что ты… ну что я сделал такого? — он осторожно присел рядом и погладил ее по плечу.

— Уходи от меня! Теперь я знаю, почему ты тогда задержался, — проговорила она сквозь слезы. — Я тут чуть с ума не сошла… не знала, что думать, а он у нее развлекается… Отец четверых детей… А эта… Как ей не стыдно! Ведь у нее муж, ребенок… Никогда бы про нее не подумала. Теперь все понятно. Это ты у нее ночевал в прошлое воскресенье. А сейчас она приехала к тебе. Выфрантилась… В такое время! Ведь война!

— Что ты говоришь, Зелда… Да что за глупости ты говоришь! — Шефтл почувствовал, что на нем взмокла рубаха. — Ну, а если я и зашел к ней? Нельзя, что ли?

— А почему ты мне раньше ничего не сказал, почему молчал целую неделю? Ведь с тех пор уже целая неделя прошла… Почему ты мне не рассказал, что ночевал у нее? — твердила Зелда, приподнявшись и глядя на Шефтла. Лицо у нее искривилось, глаза распухли, нос покраснел. Шефтл еще никогда не видел ее такой некрасивой.

— Да ты что? Кто ночевал? Сама не знаешь, что мелешь! Я заскочил к ней на минутку. А потом ушел в Дом колхозника! Вот где я ночевал.

— А зачем она к тебе приехала? О чем вы шушукались?

— Не кричи. Почему ты кричишь? Мы… Она хотела… Она должна была мне рассказать…

— С чего это она должна тебе что-то рассказывать? Кем ты ей приходишься?

— Как так — кем прихожусь?… Люди мы или нет? Ей теперь тяжело… у нее горе.

— Какое горе?

— Ну… — замялся Шефтл, — этого я тебе не могу сказать.

— Собственной жене не можешь сказать? Она тебе ближе, чем я! У тебя с ней секреты… Лучше бы я до этого не дожила! — И Зелда снова залилась слезами. — Уйди… Уйди от меня…

Шефтл беспомощно озирался по сторонам. Ну, что с ней делать? За всю жизнь у них ничего подобного не случалось.

Часть вторая

Глава первая

Только вчера Нехамка проводила Вову на фронт, а уже ждала от него писем. После всего, что произошло между ними, ей так важно было получить от него хоть несколько строчек…

С раннего утра и до позднего вечера работала она в степи. Дочерна обожженная солнцем, полола подсолнухи. Здесь, среди людей, она хоть немного забывалась. Но вечерами томилась, скучала. Опустевшим казался ей хутор без Вовы.

Клуб, в котором они так весело проводили время, закрыли. В больших окнах, выходящих на тихую улицу, было темно, даже странно казалось, что когда-то в них так ярко горел свет. Нигде не было слышно пения — ни в саду, ни на улице, ни у ставка.

И дома было пусто, одиноко. С тех пор как началась война, Нехамка почти не видела отца. Он уходил на рассвете и возвращался поздно вечером, когда она уже спала. До нее ли было председателю колхоза, до девичьих ли переживаний? И без того хватало забот.

Нехамка была уверена, что Вова ей напишет, как только приедет в Гуляйполе, и первое письмо рассчитывала получить не позже среды. Начиная с этого дня она нетерпеливо высматривала старого Рахмиэла, который каждый вечер приносил почту из сельсовета. Но вот уже и среда прошла, позади и четверг, и пятница, и суббота, а письма все нет. Нехамка не знала, что и думать.

Между тем кое-кто из хуторян уже получил первые весточки от своих. Это еще пуще взволновало девушку. Теперь вся надежда была на сегодняшнюю, воскресную почту.

В этот день Нехамка полола подсолнухи с особым усердием. Хотела успеть к часу, когда приходит почта.

Она первая закончила свою делянку и еще помогла своей лучшей подруге Басе, которая работала на соседней полосе. Еще не село солнце, а обе уже спускались к хутору.

По широкой зеленой улице возвращалось с пастбища стадо, разнося знакомый запах свежего сена, тепло-го молока и кизяка. Сытые коровы медленно, устало переставляли ноги, кивая тяжелыми головами.

Когда коровы разбрелись по дворам и улеглась пыль на дороге, в конце улицы, залитой красными лучами заходящего солнца, показался письмоносец Рахмиэл.

Все разом пришло в движение. Женщины бросили работу и, вытирая руки, как были, в передниках, выбежали ему навстречу.

Нехамка тоже пустилась было бежать — она бы всех теперь перегнала, но возле вишневого деревца остановилась. «А если и сегодня нет письма? Что тогда?» Нехамка боялась подумать об этом. Чтобы заглушить тревогу, она решила чем-то заняться и пошла к колодцу. Привязала к ведру веревку и с шумом отпустила ворот. Вытащила полное ведро воды и пошла в палисадник поливать крыжовник, украдкой поглядывая при этом на улицу.

Посреди улицы и возле палисадников стояли мужчины и женщины и читали только что полученные письма. А старый Рахмиэл, чуть сгорбившись, уже шагал по хутору дальше, останавливаясь почти у каждого двора, — видимо, много писем принес сегодня.

Нехамка только теперь заметила, что вылила всю воду не под кусты, а мимо, и снова пошла к колодцу. Сквозь редкие деревья она увидела, что почтальон уже недалеко от их двора.

Сердце у Нехамки заколотилось; боясь оглянуться, она напряженно ждала. Если есть письмо, Рахмиэл сейчас повернет сюда. Нагнувшись над колодцем, она так раскачала веревку, что ведро зазвенело. И тут она задумала: если вытянет полное ведро, не расплещет ни капли, значит, будет письмо от Вовы. Осторожно крутила она ворот. Бережно поставила полное ведро холодной воды на сруб, отвязала мокрую веревку и стала гадать, о чем может написать Вова в своем первом письме. И тут услышала, как Рахмиэл зовет ее. Нехамка вздрогнула. Ведро выскользнуло из рук и со звоном полетело вниз, несколько раз перевернулось в темной глубине колодца и шумно плюхнулось в воду.

— Ой! — вскрикнула она и со всех ног помчалась навстречу старому Рахмиэлу. Крепко прижала письмо к груди и, даже не поблагодарив старика, побежала в дом. Нехамка сияла от счастья. Сбросив туфли, взобралась с ногами на узенькую железную кровать, торопливо разорвала голубой конверт и всплеснула руками. Письмо было от старшей сестры Крейны.

Нехамка расплакалась. Она была так уверена, что письмо от Вовы!

Письмо было от 20 июня. Крейна писала, что скучает по отцу и по ней, своей единственной любимой сестре, что очень хочет видеть ее, но этим летом она на каникулы домой не приедет, потому что собирается вместе с группой студентов на экскурсию. Из Киева они поедут по Днепру до Херсона, побывают в Каневе, на могиле Шевченко, в Запорожье посмотрят Днепрогэс. От Евпатории до Алушты они пойдут пешком. На Ай-Петри встретят восход солнца над морем. Заберутся на самую высокую гору Роман-Кош, побывают в Кузьма-Демьяновском монастыре, в Никитском саду, в бывшем царском дворце в Ливадии… Больших расходов экскурсия не потребует. Спать они будут в брезентовых палатках, которые понесут в рюкзаках, сами будут готовить еду, но стипендии ей все же не хватит, и поэтому она просит тотчас по получении письма выслать ей немного денег…

Нехамка горько усмехнулась.

Только неделю тому назад Крейна мечтала об экскурсии, о палатках… А сейчас… Что с ней, где она?

С края хутора, где находилось правление колхоза, донесся глухой звон: ударяли по рельсу, привязанному к ветке старой акации.

«Что там еще?» — встревожившись, подумала Нехамка и соскочила с постели.

И чтобы никто не подумал, будто она горюет, не получив от Вовы письма, Нехамка нарядилась в голубое с цветами платье, переплела косу и надела новые туфли.

Когда она подошла к колхозному двору, там уже были все хуторяне. Пожилые колхозники и колхозницы стояли кружком около ворот. Иные сидели во дворе на дышлах возов и на длинных тяжелых скамьях в палисаднике. Говорили о последней сводке, об Эльке Руднер, которую видели днем возле молочной фермы, и, главное, о полученных письмах. Девушки, приодетые, собрались возле колодца, обступив молодую учительницу, которая имчто-то оживленно рассказывала. С визгом носились между возами и арбами ребята.

Нехамка хотела подойти к девушкам, но, увидев учительницу, стала в сторонке.

В общем гомоне она слышала, как переговариваются женщины:

— А Додя Бурлак сегодня спять четыре письма получил.

— А вы не получили?

— Мой написал, как приехал в Гуляйполе… в тот самый день.

— Я вот только одно письмо получила. Матерям часто не пишут.

— Если бы девушке, писал бы каждый день.

— Сегодня, слава богу, все получили…

«Все», — повторила про себя Нехамка. Сердце у нее ныло от зависти. «Есть ли письмо родителям Вовы? Наверное, и они не получили, — старалась она себя утешить. — Может, его письма затерялись?»

Кто-то положил ей руку на плечо. Она стремительно обернулась: возле нее стояла Бася, ее подружка.

— Привет тебе от Иоськи, — сказала она весело. — Получила письмо! Он в одной части с Вовой. А Вова что тебе написал?

— Ничего, — ответила тихо Нехамка.

— Как? — удивилась Бася. — А ведь Калмен Зогот сегодня получил…

— Откуда ты знаешь?

— Я сама видела.

Нехамка закусила губу. Вот как, значит. Им написал… Что ж, она заслужила…

— Ладно, ты уж не переживай. Еще получишь… Пойдем, сядем поближе. — Бася потянула ее за руку. — О чем собрание, не знаешь?

— Собрание? — рассеянно переспросила Нехама. — Нет, не знаю.

Из правления вышел Хома Траскун — уполномоченный сельсовета и парторг, — вместе с ним Триандалис, Друян и еще несколько хуторских коммунистов.

— Ну, давайте, товарищи, начнем, — громко сказал Хома, направляясь в палисадник.

Все двинулись вслед за ним. Уселись — кто на скамьях, кто на траве, а кто прислонился к дереву.

Хома занял место за вкопанным в землю столиком и, прищурившись, внимательно оглядел присутствующих.

— Давайте, товарищи, начнем, — повторил он, — Хонця в Санжаровке, на совещании райкома, так что дожидаться его не станем. Кобылец здесь?

— Дома. У него там веселье, — ухмыльнулся Риклис.

— Что вдруг за веселье? — хмуро спросил Хома, не любивший Риклиса.

— Откуда мне знать? Вы разве не слышали, как Зелда ревела? — сплюнул Риклис.

— Тише. Вон он идет, — показал Калмен Зогот на ворота.

Хома открыл собрание. Вынул из бокового кармана газету, не торопясь прочитал утреннюю сводку Информбюро, потом долго откашливался и наконец стал разъяснять, какие задачи теперь стоят перед колхозом. Надо снять урожай, срочно вывезти хлеб, который так нужен фронту, и усилить бдительность. Известны случаи, рассказывал Хома, когда фашистские самолеты сбрасывают ночью парашютистов, чаще всего в районе, где находятся немецкие колонии. Штаб дружины устанавливает два поста.

Сегодня ночью будут нести охрану в Ковалевской балке Никита Друян и Рисе Кукуй, а на гуляйпольской дороге, до немецкой колонии Блюменталь, — Додя Бурлак и Нехамка.

Нехамка была довольна: хоть сегодня ночью ей не придется сидеть дома одной.

Когда уже стали расходиться, она услышала, как Риклис кому-то сказал: если его назначат, он все равно не пойдет ловить парашютистов: он не хочет рисковать жизнью.

А Нехамке как раз и хотелось рисковать жизнью! Сейчас ее ничто не страшило. Послали бы ее в степь одну — и то бы согласилась с радостью.

Додя Бурлак пошел домой за буркой и посоветовал Нехамке тоже одеться потеплее. Но девушка не захотела. Словно кому-то назло, пошла в степь в том же нарядном платье, в каком была и на собрании.

Додя Бурлак ступал тяжело, опираясь на свою суковатую палку, устал после напряженной работы в кузне. Это не мешало ему подробно рассказывать Нехамке, что пишут сыновья, зятья и внуки в письмах. Все сейчас в действующей армии, и он очень гордился этим.

Темнело. Но изъезженная, серая дорога в степи была хорошо видна. Не спеша приблизились к делянке, граничившей с немецкой колонией Блюменталь. Остановились. Было тихо.

— Давай-ка присядем, доченька. Отдохнем немножко, — сказал Додя Бурлак.

Он сел под копной. Сено, согретое за день солнцем, пахло медом и хмелем. Уронив тяжелую голову на грудь, старик вскоре задремал.

«Пусть поспит», — подумала Нехамка. Она отошла к соседней копне, очень высокой, влезла на нее, как на башню, и начала смотреть во все стороны. Ей так хотелось, чтобы хоть что-нибудь произошло! Подняла голову, оглядела небо. Было по-прежнему тихо. Только кузнечики трещали в траве, невольно Нехамка заслушалась. И на душе от этого у нее становилось спокойнее.

Вдруг послышался гул. До боли в глазах Нехамка вглядывалась в небо — не летит ли самолет. Ничего не увидела. А гул приближался.

Она спрыгнула с копны и подбежала к старику.

— Дедушка, вставайте. Вставайте скорей… Вы слышите?

Додя Бурлак очнулся, встал, с минуту прислушиваясь, потом сказал сонным голосом:

— Это машина,

— А может, самолет?

— Самолет гудит не так… — Он поднял с земли свою палку. — Пойдем, доченька, посмотрим, кто там пожаловал к нам среди ночи.

Додя Бурлак и Нехамка уже вышли на дорогу, когда гул внезапно прекратился.

— Что это может быть? — тихо спросила Нехамка. — Тише… Подожди минутку.

— Вы слышите, — вроде кто-то говорит…

В самом деле, из-за пригорка доносились едва различимые голоса.

— Да, верно…

Они быстро поднялись на пригорок. Внизу стояла легковая машина. Рядом с ней темнела человеческая фигура. Подойдя ближе, они узнали Николая Степановича Иващенко, секретаря райкома.

— Кто там? — крикнул он, шагнув им навстречу.

— Бурьяновские… А мы уж думали, Микола Степанович, шпиона поймали, — пошутил Додя Бурлак и протянул Иващенко руку. — Видите — стоим на страже… Я вот и дочь Хонци, — он кивнул на Нехамку. — А что у вас случилось?

— Да вот мотор испортился, — ответил с огорчением Иващенко, — а я как раз тороплюсь. Совещание в Санжаровке. Там уже начали жать. А у вас?

— Тоже… приступаем… Микола Степанович, сколько может продолжаться эта война?

— Кто знает, — Иващенко пожал плечами. — Тяжелая война.

— Все четыре моих сына там, в огне…

— А у меня дочь, одна-единственная, — сказал Иващенко. — Добровольно пошла с третьего курса… Семен, — крикнул он, оборачиваясь, — как там, долго еще?

— Боюсь, что долго, Микола Степанович.

— Ну, тогда я пойду пешком. До сельсовета километров пять, не больше… Только вот тьма какая…

— Давайте я вас провожу, — предложил Додя Бурлак. — Пойдем вдоль баштанов, там есть тропка, так ближе будет.

— А девушка? — спросил Иващенко.

— Пока ваш Семен исправит мотор, я вернусь… Да и она у нас не из пугливых…

— Ну хорошо, — согласился Иващенко. — Семен, иди-ка сюда.

Шофер, молодой, красивый блондин в новом синем комбинезоне, прикрывая рукой фонарик, подошел к Иващенко, начал было что-то говорить, но вдруг, увидев Нехамку, так и замер.

— Нехама? Это ты? — пролепетал он наконец.

— Я вижу, наша молодежь уже знакома, — усмехнулся Иващенко. — Ну что же, пойдемте, товарищ Бурлак?

Они растаяли во тьме. А Нехамка и Семен все глядели и глядели друг на друга, словно не веря, что они и впрямь встретились здесь, в степи!

Глава вторая

Нехамке шел пятнадцатый год. Она училась в седьмом классе, когда Сеня, уже девятиклассник, впервые заметил ее. Она была худенькой, бледной девочкой с большими красивыми глазами и торчащими косичками, отчаянной непоседой, которая прыгала во время перемен через парты, вечно хохотала, озорничала и никого не боялась. И играла только с мальчишками — кроме него. Сеня видел, как мальчишки бегают за ней, хватают за косички, и завидовал. С другими школьницами он тоже играл, а случалось, и дрался, но к Нехамке не решался даже близко подойти. Стоило ей пробежать мимо, как у него замирало сердце.

Нехамка, казалось, ни о чем не догадывалась. Да и откуда?

На выпускном вечере старшеклассники беспечно кружили под звуки вальса, а Сеня томился, стоя в стороне. Вдруг она подбежала к нему и очень ловко, так, что никто не заметил, сунула в руку записочку и тут же убежала. Сеня несколько раз перечитал записку, не веря своим глазам. «Я жду тебя у тополя», — было там написано. Но Сене казалось, будто Нехамка издевается над ним. Все же он вышел во двор и увидел — стоит.

Разрумянившаяся, в новом платье с белым воротником, окаймлявшим ее тонкую шею, она была еще красивее.

— Сеня, — сказала она тихо, словно поверяя ему тайну, — я боюсь одна идти домой. Ты меня проводишь?

Он растерялся. Серьезно или шутит?

— Ты не хочешь? — спросила она испуганно, видя его замешательство.

— Что ты? — он покраснел.

Нехамка благодарно улыбнулась ему своими блестящими, озорными глазами и легко, словно на кончиках пальцев, пошла вперед. Сеня двинулся следом.

В школе все еще играл оркестр, там танцевали. Из окон доносился веселый шум. А Нехамка и Сеня уже спускались по вечерней, слабо освещенной улице, стараясь держаться в тени, боясь, чтобы их не заметили.

Вскоре они вышли в степь. По одну сторону склона, на котором раскинулся хутор, тянулись густые поля пшеницы и цветущие подсолнечники, по другую были кукурузные поля и баштаны. На скошенном лугу высились свежесметанные скирды сена, а вдоль дороги росли молодые акации. И на все это с высокого неба глядела большая белая луна, заливая окрестность мягким сиянием.

— Как красиво! — воскликнула Нехамка и вдруг бросилась бежать.

Сеня помчался за ней. Легко, как ночная бабочка,

Нехамка носилась между акациями, ловко увертываясь от Сениных рук.

— Не догонишь, — дразнила она его, — не поймаешь…

Но Сеня умел бегать не хуже Нехамки. На вершине холма он догнал ее, схватил обеими руками, притянул к себе. От неожиданного прикосновения Нехамка вздрогнула. Сама себя не понимая, прижалась, закрыв глаза, поцеловала… И тут же вырвалась. Спустя секунду она уже сломя голову бежала с холма по дороге, что вела в Бурьяновку.

Сеня стоял как в чаду. Что это было? Как могло это быть? Он ничего не понимал. Но на душе было радостно, светло.

В школу он в тот вечер не вернулся. Пошел домой, к себе в хутор.

А через две недели был объявлен набор комсомольцев на Дальний Восток. Мобилизовали и Сеню.

Перед отъездом ему очень хотелось повидаться с Нехамкой. Обрадуется ли она ему? Что она ему скажет? Но пойти в Бурьяновку он не решался. Та светлая, лунная ночь представлялась ему сном. А иногда казалось даже, что и сон этот он выдумал… Никогда не ходила она с ним в степь, не бегала там среди посеребренных луной акаций, не целовалась…

Он все-таки сходил бы в Бурьяновку, если бы нашел подходящий предлог. Нехамкин хутор был для него теперь самым красивым местом на свете. Там, казалось ему, все должно быть каким-то другим, особенным. Ему так хотелось посмотреть на дом, в котором живет Нехамка. И может, он нечаянно встретил бы ее на улице…

Но сколько Сеня ни ломал голову, он так и не придумал предлога, чтобы пойти в Бурьяновку. Не умел парень лгать, даже самому себе.

Три года работал Сеня далеко в тайге, в двухстах километрах от Комсомольска. И только недавно, после внезапной смерти отца, вернулся в Гуляйполе. В армию егопока не брали из-за искалеченного пальца на правой руке.

Иващенко на следующий же день после того, как мобилизовали его шофера, посадил Сеню на свою старую, разбитую «эмку».

… — А тот вечер… Выпускной вечер ты хоть помнишь? — спросил неуверенно Сеня.

Они стояли возле машины. Когда Иващенко и Додя Бурлак ушли, Сеня зажег фары; бледный свет падал на Нехамку, на ее загорелое лицо, голые руки, на черную косу, переброшенную через плечо. Сеня смотрел на нее с восхищением, все еще не веря, что это она — та, из-за которой он столько пережил, о которой так часто думал.

— Нехама… — сказал он тихо.

— Что?

— Ты меня, наверное, совсем забыла? Она молчала.

— А я помню все… Степь. Ту лунную ночь… акации у дороги… Я помню даже белый воротничок на твоем платье. И…

— Что — и? — с любопытством взглянула на него Нехамка.

За время, что они не виделись, парень стал выше ростом, шире в плечах. Нехамка поймала себя на том, что ей хочется протянуть руку и дернуть Сеню за кудрявую светлую прядь, лихо свесившуюся ему на лоб.

… Ну что ж, быть может, эта встреча, когда так тяжело на сердце, ей предназначена судьбой? Вова не пишет, должно быть сердится… не хочет и думать о ней. Что ж, теперь она может не думать о Вове. И все же ей было не по себе.

Нехамка встретила Сенин взгляд и смущенно отвернулась.

— Что же ты молчишь? — спросила она.

— Так.

— Не хочешь сказать?

— Сама знаешь… — он нерешительно взял ее за руку.

Нехамка почувствовала, что его пальцы дрожат и ей это приятно. Она быстро отняла руку.

— Говори же. Расскажи хоть о тайге.

Сеня огляделся, прислушался: не приближаются ли шаги, не возвращается ли старик, который провожал Иващенко? Ему хотелось, пока они вдвоем, спросить у Нехамки, почему она тогда удрала от него, он столько думал об этом с тех пор, так и не мог понять причины, а главное, не знал, захочет ли она теперь с ним встречаться.

— Почему ты молчишь?

— Вот что, Нехамка… Я хочу спросить у тебя…

— Погоди, — перебила его Нехамка, подняв голову. — Слышишь?

Нехамка увидела в небе быстро надвигавшуюся звездочку.

— Самолет, — воскликнула она, — он летит сюда… погаси фары, скорей!

— Это наш, — успокоил ее Сеня, но фары все-таки погасил.

Стало очень темно.

— А может, фашистский?

Гул все нарастал. Самолет пронесся над их головами по направлению к немецкому селу Блюменталь.

— Посмотри, он, кажется, спускается! — испуганно вскрикнула Нехамка и бросилась бежать.

— Куда! Нехама! Куда ты бежишь? Сеня догнал ее.

— Мне кажется, он сел… в балке…

— Да улетел он. Это наш.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

— А вдруг… Пойдем посмотрим.

— Ну пойдем.

Сеня готов был идти с Нехамкой хоть на край света. Все равно ему не починить мотор, пока не станет светло. Они прошли мимо высокой скирды соломы и, осторожно ступая по травянистому склону, спустились в блюментальскую балку.

Было тихо, одуряюще пахло степными травами. Нехамке захотелось посидеть на мягкой траве, но Сеня крепко схватил ее за руку. Она вырвалась.

— Уйдем отсюда… Сеня молчал.

— Ну идем! — повторила Нехамка.

— Подожди… — Он опустился на землю. — Послушай, что я тебе скажу… Сядь… Как тут хорошо…

Нехамка не слышала. Откинув голову, она задумчиво смотрела в темноту.

Погода вдруг переменилась. Похолодало. Налетел сильный порывистый ветер. В одну минуту небо покрылось черными тучами.

— Посмотри, что делается! — воскликнула Нехамка. Сеня неохотно встал,

Резкая короткая молния на мгновенье осветила небо, зажгла края набегающих туч. Прогремел гром.

— Быстрее, Сеня, — торопила Нехамка, — сейчас хлынет дождь…

Они побежали.

Ветер все усиливался, хлестал в лицо, трепал волосы, платье шлепало Нехамку по босым ногам.

Они были уже неподалеку от высокой скирды, когда сверкнула молния, грянул гром и с шумом обрушился па землю холодный ливень. Они бросились к скирде.

Там оказалось небольшое углубление. Тяжело дыша, Нехама и Сеня забрались поглубже в темную, душную нору.

Сверкали молнии, вспыхивали черные тучи, тяжелые раскаты грома следовали один за другим. С каждой минутой дождь все сильнее барабанил по скирде, сырой холод проникал и сюда, в нору. Нехамка плотно обернула платьем обнаженные ноги и придвинулась к Сене.

— Тебе не холодно? — спросил он тихо.

— Нет, нет… — Она обхватила себя руками и, затаив дыхание, слушала, как бушует в степи гроза.

«Ну и ливень, — думала Нехамка с огорчением. — Кукурузе-то ничего не сделается, а пшеница…»

Сеня был доволен, что их застигла гроза. Ему хотелось, чтоб дождь лил, лил без конца. Так хорошо было здесь, в темном, сухом укрытии, он чувствовал рядом Нехамку, вдыхал запах ее волос, они касались его щеки. Сидеть ему было не очень-то удобно, но он боялся пошевельнуться, чтобы она не отодвинулась от него.

Сколько Сеня мечтал о минуте, когда он снова встретится с Нехамкой. И вот они сидят вдвоем, так близко друг возле друга. Словно желая убедиться в этом, он к ней придвинулся поближе.

— Нехама…

Нехамка вздрогнула и отодвинулась.

Дождь хлестал. Иногда стихал на минуту, а затем принимался с новой силой. Тучи кипели от молний, набегали одна на другую, пока наконец не слились и не заполнили небо от края и до края. Над самой скирдой ударил гром.

— Сеня!.. — вскрикнула Нехамка. Он обнял ее и привлек к себе.

— Не надо.

Но Сеня уже не слышал. Охмелев, он гладил ее волосы и плечи, и каждое прикосновение его руки говорило ей больше, чем мог он сказать словами.

Сеня еще крепче прижал ее к себе и стал жадно целовать. На одно мгновение она, трепещущая и испуганная, потянулась к нему всем телом. Но, опомнившись, отстранилась.

— Пусти, Сеня… пусти… — просила она.

— Я тебя люблю… Я все время думал о тебе… Скучал по тебе… — лепетал он и, не помня себя, коснулся рукой ее груди. Словно огонь пробежал по телу девушки. Она задышала тяжело и часто, ловила воздух ртом, казалось, вот-вот задохнется. Наконец, собравшись с силами, резко оттолкнула Сеню, выскользнула из скирды, скинула туфли, схватила их и босая пустилась бежать под дождем по размытой дороге домой, к хутору.

Дождь стегал ее по лицу, мокрое платье липло к телу.

Время от времени в небе вспыхивала молния, но гром бушевал уже где-то далеко в степи… Ветер начал стихать.

Запыхавшись, насквозь промокшая, прибежала она домой. Светало. Но отца не было. С трудом стянув с себя платье и рубашку, Нехамка вытерлась простыней и как была, голая, быстро юркнула под одеяло. С минуту лежала, чувствуя телом тепло мягкой постели, потом уснула.

Проснулась, когда в окно заглядывало теплое солнышко.

Нехамка надела сухую рубашку и с распущенными волосами подошла к зеркалу.

— Ой, мамоньки! — вскрикнула она, закрывая шею руками.

На шее темнел круглый синяк. След поцелуя. Теперь все увидят, что с ней произошло…

Во дворе послышались шаги. Нехамка обернулась и увидела в окне старого Рахмиэла. Она выбежала во двор.

— Доброе утро. Я принес тебе еще одно письмо, — Рахмиэл вынул из бокового кармана толстый конверт. — Понимаешь, нашел среди газет…

Сердце у Нехамки замерло, Она схватила конверт, взглянула.

Письмо было от Вовы.

Глава третья

Людно и шумно было в эти дни на полях бурьяновского колхоза. Весело звенели жатки, бойко тарахтела молотилка, приглушенно шумели веялки, громыхали арбы и возы, все вокруг ходило ходуном.

Женщины и девушки — на ком платье в сборку, на ком пестрый сарафан — веяли зерно, метали стога. Обсыпанные соломой и половой, ловко орудовали вилами, широкими деревянными лопатами, граблями. К молотилке, покачиваясь, подъезжали одна за другой груженые арбы…

Нехамка любила золотые дни жатвы! В легком ситцевом платье, повязанная белым платком, который закрывал и голову и шею, она стояла на молотилке и бросала колосья вилами в барабан. Сверху ей было видно, как среди высокой пшеницы, поднимая за собой пыль столбом, двигался комбайн, а в долине, неподалеку от подсолнухов, бойко стрекотали жатки.

По желтой стерне ходили колхозники, сгребали колосья и складывали в копны. А за ними, на уже убранных участках, суетились пионеры — кто в соломенном брыле, кто в белой панаме, кто в бумажном колпаке, все с красными галстуками. Они бегали по полю с ведрами и выбирали из колючей стерни затерявшиеся колоски.

От комбайна время от времени отъезжали возы с зерном, а навстречу им, громыхая колесами, уже неслись порожние.

Нехамку захлестнули волнующие звуки степи; она невольно вслушивалась в них и в то же время с тревогой думала о Вове, — может, в эту самую минуту он идет в атаку…

За эти дни она получила от Вовы три письма, и в каждом он писал, чтоб она за него не беспокоилась: его надежно защищает танковая броня. Но стоило Нехамке о нем подумать, как у нее падало сердце. Кто знает, что с ним сейчас…

Внизу, возле горы зерна, Нехамка увидела Шефтла.

Холщовая куртка на нем была расстегнута, лицо небритое, недовольное. Он вырвал у Риклиса из рук деревянную лопату и быстро стал сгребать рассыпавшееся зерно на брезент.

Нехамка, зная, что бригадир терпеть не может

беспорядка, убрала свисавшие с мостика колосья. Краем глаза видела, как Шефтл, бросив лопату Риклису, хмурясь, отошел к куче половы, набрал полную ладонь и подул, проверяя, не осталось ли зерен. Затем выдернул из скирды горсть обмолоченных колосьев, растер в ладонях и наконец направился к молотилке.

— Ну как, поставить еще человека? — обратился он к ней, пытаясь перекричать грохот барабана.

— Не надо! — замотала Нехамка головой.

— Вы сколько уже арб пропустили?

Шефтл торопился снять урожай, пока не пошли дожди.

— Может, все-таки поставить еще одного, а?

— Сама управлюсь.

— Не трудно тебе?

— На фронте труднее, — зло откликнулась с арбы молодая солдатка.

Шефтл помрачнел. Он принял эти слова на свой счет. Не первый раз слышал такое.

— Чего ты так закуталась? — спросил он у Нехамки, собираясь уходить. Просто так спросил.

Девушка смущенно отвернулась.

— Да так… — И начала еще быстрее подбрасывать колосья в барабан.

«Почему он спросил?» — подумала Нехамка. Ведь даже лучшая ее подружка ни о чем не знает.

На другой день после ночной встречи Нехамка не отходила от Баси, все спрашивала, почему ей не сказала, что Бовина мать хотела ей дать прочитать письмо? Та клялась, что ничего не знает, но Нехамка не верила ей. Она нарочно рассорилась с Басей, чтоб не рассказывать, что случилось ночью в степи.

Стыдно ей было перед Вовиной матерью.

… Был полдень. Раскаленное добела солнце почти сливалось с небом, бледным от жары. С каждой минутой становилось все жарче. На горизонте зыбко дрожало марево.

Нехамке казалось, что там, на горизонте, где колосья смыкаются с небом, течет, струится прохладный светлый ручей. Она знала, что это не так, однако жадно поглядывала в ту сторону, словно надеялась, что оттуда и впрямь повеет прохладой.

«Пить, пить!» — просили ее пересохшие губы. Она хотела крикнуть работающим внизу девушкам, чтобы подали ей кружку воды из покрытой брезентом кадки, стоявшей на одной из телег, но, пока собиралась, телегу с кадкой угнали в балку за свежей водой. Зато к ним приближалась другая телега, на ней важно сидела Катерина Траскун, а это значило — едет обед.

Риклис тотчас начал колотить в ведро. Остановился комбайн, затихли жатки и молотилка. Стряхивая с себя полову и вытирая запыленные лица, все направились за скирду, где Катерина уже раздавала галушки с кусками вареной баранины.

Нехамка решила, что пообедает позже, когда ее подружки уйдут. После обеда девушки собрались на ставок. Нехамка тоже не прочь была выкупаться, только не с ними. Хотелось побыть одной.

Все уже пообедали и, пока спадет жара, прилегли отдохнуть на соломе, в тени высокой скирды.

Нехамка пообедала последняя, потом пошла по скошенному полю к подсолнухам. Зачем ей лежать на соломе — на свежей траве лучше.

Удивительно тихо было в полуденной степи. Редко, редко, словно очнувшись, прожужжит жучок, прострекочет кузнечик — и снова тишина. В жарком воздухе стоял густой запах сжатых колосьев, которые сохли в копнах, иногда сквозь него пробивался нежный аромат молодой зелени, поднявшейся после дождя на придорожных бугорках и в канавках.

Среди копен бегали ребятишки. Для них лето оставалось летом. Они искали птичьи гнезда и ежовые норки, ловили пестрых бабочек и стрекоз с большими, прозрачными, как стекло, крыльями, гонялись за ящерицами.

Нехамка подошла к подсолнухам; они кланялись жаркому солнцу, кивали и ей своими тяжелыми головами и осыпали душистой желтой пыльцой.

Внезапно в тишину ворвался шум мотора. За могилками поднялось облако пыли, и Нехамка увидела, как из-за поворота вылетает знакомая райкомовская машина. Нехамка остановилась в нерешительности, не зная, то ли бежать обратно, то ли спрятаться среди подсолнухов. Пока она раздумывала, запыленная «эмка», обдав ее ветром, пронеслась мимо и внезапно круто свернула с дороги на стерню. На скользкой стерне ее слегка занесло, она сделала круг и наконец остановилась, Из машины выскочил Сеня,

— Нехамка! Здравствуй, Нехамка! — закричал он радостно, подбегая к ней.

Нехамка испуганно покосилась на пыхтящую «эмку», но в машине никого не было. Она повернулась и пошла по полю назад.

— Нехамка… Нехамочка! — крикнул Сеня. — Я ж к тебеприехал!

— Ко мне? — девушка остановилась, недовольно глянула на него. — Почему ко мне?

— Я… ты только погляди, что я тебе купил, — и Сеня, краснея, вытащил из кармана нитку крупных голубых бус.

— Оставь свои бусы себе. Видеть тебя не хочу!

— Да ты что?.. Что с тобой?

Он так спешил к ней, даже не отпросился у Иващенко, полетел на «эмке» сюда, чтобы хоть посмотреть на нее, а она…

— Нехамочка, — начал Сеня тихо, — я так больше не могу… Что, если я попрошусь к вам в колхоз? Не могу я без тебя… Хочешь, я пойду к вам в трактористы…

Сеня был красивый парень, теперь он стал еще лучше, чем когда-то, в школьные годы. Мягкие светлые волосы, растрепавшись, падали на лоб, словно просились, чтобы их пригладили. Нехамка, поймав его просящий и вместе с тем нетерпеливый взгляд, круто повернулась и пошла в сторону, к току.

— Нехама, подожди! — Сеня не отставал от нее.

— Ну, чего ты за мной увязался, — крикнула Нехамка и ускорила шаг.

— Постой… погоди, — просил он ее.

— Не хочу с тобой стоять!

— Почему?

— Потому!

— Нехама, скажи, почему ты на меня сердишься? — Он преградил ей дорогу.

— Чего ты пристал ко мне? Мне из-за тебя и отдохнуть не удалось, а наши вон уже начали работать.

— Ну, так я вечером приду.

— Куда? — удивленно посмотрела на него девушка.

— Сюда. И буду тут ждать тебя. — Даже и не думай!

— Нехамочка, я прошу…

— Нет и нет, и не проси… Слышишь?

— Я все равно приду. Буду стоять тут всю ночь и ждать тебя.

— Нет, нет… Я к тебе не выйду! — крикнула Нехамка и, придерживая рукой косу, пустилась бежать.

Она прибежала на ток как раз в ту минуту, когда запустили молотилку. Проворно залезла наверх, на горячий от солнца мостик, обвязалась платком и начала орудовать вилами. И все же не удержалась, чтобы не оглянуться на подсолнухи. Сени там уже не было.

Одновременно с молотилкой заработали жатки, тронулся с места комбайн, и степь снова наполнилась шумом.

На разостланном брезенте провеивали обмолоченную пшеницу и тут же ссыпали чистое зерно в мешки. Полные мешки ставили на большие весы, потом укладывали на подводы.

Подводы были украшены красными флажками, а гривы лошадей — разноцветными ленточками. На головной подводе, прикрепленное к двум стоякам, трепыхалось красное полотнище, на котором белыми буквами было выведено: «Наш подарок фронту».

Отправляли первый обоз с зерном.

Уже десять доверху нагруженных подвод выстроились на дороге: ждали, пока подойдут остальные. На пузатых мешках сидели возницы — почти все женщины. На двух подводах поигрывали вожжами старшеклассники, гордые оказанной им честью. На одной, опустив на грудь голову в дырявом брыле, дремал Риклис.

Хонця, старый седой Хонця, шнырял между подвод, заботливо проверял, все ли в порядке. Особенно тщательно осмотрел он подводы, где сидели ребята. Но придраться было не к чему. Один только воз, на котором сидел Риклис, был весь забрызган засохшей грязью.

— Эй, Риклис! — окликнул его Хонця, еле сдерживая раздражение.

— А?.. Ты меня? — встрепенулся тот.

— Скажи-ка, работяга, — сердито глянул на него Хонця своим единственным глазом. — Ты что, думаешь на такой подводе хлеб везти?

— А что, а что такое? — стал петушиться Риклис.

— А ты слезь да посмотри.

— Нет, ты скажи!

— Нет, ты уж сам посмотри, собственными глазами!

Риклис неохотно слез и, почесываясь, осмотрел подводу.

— Не знаю, чего тебе надо. Вечно ты ко мне придираешься, недовольно проворчал он. — Ну, что тебе тут не нравится? Колеса не на месте или дышло на сторону сворочено?

— А что воз заляпан грязью — на это плевать? И не стыдно тебе, что люди скажут, а?

Риклис что-то буркнул, однако взял ведро и поплелся к кадке с водой.

Вскоре подводы, выстроившись гуськом, со скрипом двинулись по широкому Гуляйпольскому шляху. Нехамка смотрела с молотилки, как удаляется первый обоз. Она завела было песню, но смолкла, вспомнив о Вове.

Не одна Нехамка не позволяла себе петь сейчас. Почти у каждого из бурьяновцев кто-нибудь был на фронте — и вот в жатву, в самое веселое время, когда степь обычно звенела от песен, не слышно было ни одного поющего голоса.

Молодые девчата и те не пели, старались не шуметь, не задираться друг с другом. Только и было разговору, что о сводке да кто получил письмо с фронта.

За работой почти незаметно миновала вторая половина дня. Скошенное поле становилось все шире, комбайн и жатки уходили все дальше к горизонту.

Западный край неба, только что пылавший пожаром, начал меркнуть. Потускнели золотые пятна на стогах, на стерне и еще не скошенных полях, поголубел и стал свежее воздух. А потом на чистом, без единого облачка бледном небе засиял молодой месяц.

Поздно вечером кончили работу. Улеглись на соломе. Нехамка, одна, незаметно ушла на ставок.

Она разделась, закрутила повыше косу на голове и вошла в тихую, прохладную воду. Стоя по горло в воде, Нехамка почувствовала, как в тело ее проникает чудесная свежесть. На темном зеркале ставка играл месяц. Нехамка поплыла за ним. Вода встрепенулась, заволновалась, месяц разбился на мелкие кусочки дрожащего серебра.

Нехамка уже подплыла к камышам, когда увидела, что кто-то идет по плотине. Так и есть — Сеня! Она замерла, затаила дыхание. Сеня быстро прошел по плотине и спустился на берег,

«Ой, он тоже хочет купаться…» — с ужасом подумала Нехамка. Что делать? Где спрятаться?

Сеня остановился около ее одежды, лежавшей на примятой траве. Еще увидит, узнает, что это ее… Надо было раздеться подальше от плотины…

Черт его принес!

Нехамка задыхалась, ей все труднее было держаться на воде. «Ой, утону…» — подумала она с отчаянием и в ту же минуту услышала шаги. Осторожно повернув голову, Нехамка увидела, что Сеня вышел на белеющую в темноте дорогу и направляется к подсолнухам.

Как только он исчез в темноте, Нехамка тихо вылезла из воды и побежала к своим вещам, торопливо оделась. И вдруг ей захотелось догнать Сеню, сказать ему, чтобы не шел в подсолнухи, не ждал ее. К чему ему бродить там ночью одному… А что, если и правда выйти к нему на минутку? Ведь он пришел сюда ради нее, пешком шел от самого Ковалевска. Ну, любит он ее — что из того? Разве она должна сердиться на него за это?.. Нет, нет! Хочет ждать — пусть ждет. Ведь она ему сказала, что не придет, сказала, что не выйдет к нему.

Обуреваемая смутными чувствами, девушка, словно преодолевая встречную волну, которая отбрасывала ее назад, упрямо шла на ток.

«И думать не смей, — твердила она себе. — Я ему сказала, не приходи, — а там его дело». Подошла к скирде, забралась в свежую, непритоптанную солому и, обтянув подолом колени, легла. Пахло нагретым на солнце зерном.

В ночной степи царил покой. Лишь кукушка вдали куковала да на ближнем лугу фыркали лошади. А с проселочной дороги доносилось приглушенное тарахтенье груженых подвод. Колхозы днем и ночью везли зерно на элеватор.

Нехамка почувствовала, что месяц смотрит ей прямо в лицо. Она приоткрыла глаза. Высокое-высокое небо над ней было перечеркнуто серебристыми соломинками. Жалко было спать в такую чудную ночь…

Рядом послышался вздох. Кажется, это Вовина мать. Не спится ей, Наработалась, а заснуть не может…

Нехамка перевернулась на живот, зарылась поглубже в солому и закрыла глаза.

Вовина мать снова вздохнула, но Нехамка уже не слышала…

… Снилось, будто она, в пестром открытом сарафане, стоит у себя во дворе и тащит из колодца ведро. В ведре зерно — чистое, чистое. А с окраины хутора выезжает комбайн.

Комбайн мчится вниз по улице, и вдруг это уже не комбайн, а серо-зеленый танк. Танк сворачивает к ним во двор, и из него выскакивает Вова. У Вовы медаль на груди, левая рука перевязана. Нехамка бросается к нему, обнимает, целует…

— Посмотри, что я тебе привез, — говорит Вова и подает ей длинный гибкий стебелек, унизанный блестящими бусинками росы.

Нехамка осторожно, кончиками пальцев, берет стебелек с дрожащими серебристыми бусинками. Она хочет надеть бусы на шею, но вдруг ей вспоминается Сеня и ночь, когда была гроза, и ей становится страшно и стыдно.

— Надень, — просит Вова и так ласково смотрит на нее.

— Потом, — говорит она и краснеет.

— Эти бусы надо надеть сразу, — говорит Вова, — а не то они высохнут.

Но Нехамка знает, что у нее на шее синяк. Она вся дрожит. Она хочет что-то сказать Вове и не может. Что делать? Она так боится, что Вова заметит…

— Что с тобой, Нехамеле? — Воза нежно гладит ее по голове.

— Ничего… Вова, почему ты меня оставил одну? Ведь я так тебя просила, так ждала тебя…

— Сними с шеи платок.

— Не могу.

— Дай, я его развяжу.

— Нет, нет, Вова, не надо! — со слезами кричит Нехамка.

Но Вова смеется, он ничего не понимает. Он протягивает руку, срывает платок — и вдруг бледнеет.

— Что это у тебя? — спрашивает он и смотрит на нее испуганными глазами.

Она молчит. Что тут скажешь?

— Как же это, Нехамка, Нехамеле моя… Ты? Так то ты меня ждала?

— Вова, я не виновата, Вова!.. Я ждала, я люблю тебя, только тебя!..

— Почему же ты с другим пошла под скирду? — голос его дрожит от боли и обиды.

— А что я могла поделать? Нас ведь дождь захватил. Гремел гром…

— Я в это время шел в атаку. Вокруг меня рвались снаряды…

— Не говори так… — умоляет Нехамка.

— Я истекал кровью, вел свой танк в бой, а ты… — Вова… не надо.

— А ты валялась с ним под скирдой. Я стонал от боли, а ты…

— Перестань!.. Перестань! Прошу!..

— На фронт он идти не хочет, ждет тебя у подсолнухов… Сейчас я с ним рассчитаюсь!

И Вова пускается бежать. Нехамка хватает его за раненую руку, он ее отталкивает, она падает на землю и плачет, кричит не своим голосом, ей нечем дышать — вот-вот задохнется…

— Нехамка, а Нехамеле! — кто-то трясет ее за плечо. — Проснись, слышишь?

Тяжело дыша, Нехамка села, широко открыла глаза, огляделась, не понимая, где она, потом рукой коснулась шеи… И тут увидела перед собой Вовину мать. Девушка обеими руками обхватила ее, припала к ней и расплакалась.

Зоготиха ласково обняла ее и улеглась рядом.

… В жарком месяце июле долгие дни — короткие ночи. Люди только разоспались, не успели с боку на бок перевернуться, как уже начало светать.

Все вокруг — скирда, арбы, стерня — было покрыто чистой прохладной росой.

Вот уже заалел край неба, и не растаял еще молодой месяц, а из-за баштанов выстрелили первые бледные солнечные лучи.

Просыпались поля, подернутые розоватой дымкой. Колхозники умывались, завтракали: Катерина всех оделяла хлебом с брынзой и теплым молоком. Подмели ток, осмотрели решета, подкрутили, где надо, гайки. Солнце только-только вылезло из-за баштанов, когда комбайн, гудя, снова врезался в пшеничный массив. Снова затарахтели, замахали крыльями жатки на косогоре, а Нехамка, стоя на трясущейся молотилке, быстро-быстро стала бросать колосья в барабан…

Глава четвертая

26-го в сводке Совинформбюро впервые сообщалось о Минском направлении. Немец подошел к воротам города. 27-го спешно эвакуировались предприятия, учреждения. В многолюдной толпе тех, кто последним покидал Минск, был и Алексей Иванович Орешин.

За городом, на восемнадцатом километре, над ними пролетел немецкий самолет и обстрелял из пулемета. Поднялась паника. Внезапно Алексея ослепило огнем — рядом разорвалась бомба. Сильная воздушная волна оторвала его от земли и швырнула далеко в поле…

Светало, когда Алексей пришел в себя. Раскрыв глаза, он с удивлением увидел, что лежит среди колосьев. Он силился вспомнить, как очутился в поле. С минуту было очень тихо, потом послышались выстрелы. Где-то справа застрекотало сразу несколько пулеметов. Тогда Алексей все вспомнил, осмотрелся и понял с ужасом, что он остался один. Совсем один…

Что теперь делать? Куда идти? Сильно болела левая нога. В ушах шумело. Алексей озабоченно смотрел на запад. Небо над Минском было дымно-красное, город горел. Стрельба приближалась. Из-за пригорка с грохотом вырвалась колонна мотоциклистов и остановилась на шоссе. До Алексея донеслись хриплые выкрики, слова команды на чужом языке. Немцы.

Припав к земле, он из последних сил пополз к видневшейся за полем березовой роще.

Только бы не попасть к немцам, только бы выбраться, любой ценой добраться до своих!..

Вот уже пятые сутки Алексей Иванович Орешин пробирался лесом на восток, к своим. Шел весь день, с рассвета до поздней ночи, не позволяя себе присесть, хотя очень ослабел. Во время взрыва на шоссе, когда его отбросило в поле, потерялся вещевой мешок с продовольствием, и питался он главным образом кисловатой черникой, которую собирал в лесу. Его мучил голод. Но еще больше мучила его неизвестность: он не знал, где находится и сколько еще надо пройти, чтобы добраться до линии фронта.

Первые два дня с юго-востока, то отчетливо близко, то приглушенно, слышался гул артиллерийской канонады. На третий день Алексей уже не слышал стрельбы, — видимо, фронт передвинулся куда-то дальше. Время от времени по шоссе, пролегавшем слева от леса, грохотали танки, грузовые машины, мотоциклы. «Что там? — с тревогой думал Алексей. — Наши войска или немецкие?»

Дважды в день, всегда в одно и то же время, рано утром и под вечер, над лесом с воем и ревом проносились немецкие бомбардировщики с черными свастиками на крыльях. Советских истребителей не было видно. «Что случилось? Где наши самолеты?» — недоумевал Алексей и упрямо шел вперед. Пробирался сквозь заросли, перелезал через поваленные старые деревья, обходил болота… Надежда добраться до советских частей поддерживала его, придавала ему силы.

До тошноты хотелось курить. «Затянуться бы, — думал он с тоской, — может, и на душе бы полегче стало…»

В кармане плаща он нащупал коробок. В коробке оказалось несколько спичек. Будь вдобавок клочок бумаги, можно свернуть бы самокрутку, хоть из сухого мха. Алексей жевал березовые листья, их горечью заглушая тоску по куреву, и шел, шел без передышки, пока не наступала ночь. Если бы светила луна, он бы и еще шел. Но луна пряталась за тучами. Алексей разостлал под березой плащ, лег. Он почувствовал, что страшно устал. Ломило ноги, горели ступни. Но ботинки не снял — слишком трудно было опять сесть. С минуту он прислушивался к угрюмой тишине ночного леса, потом заснул.

Среди ночи он проснулся от громового залпа. За деревьями что-то сверкнуло. «Значит, фронт совсем близко», — подумал Алексей. Но тут же понял, что это просто-напросто гроза. Деревья качались и шумели. Снова вспыхнула молния, осветив лес, — над головой раздался оглушительный грохот. Хлынул дождь. Пересиливая боль, Алексей встал, накинул на плечи плащ и прижался к стволу березы.

Дождь скоро пробился сквозь листву. Холодными огромными каплями стал падать на голову, за шиворот. Зло выругавшись, Алексей натянул плащ на голову. Голова была защищена, зато промокли тонкие брюки. В ботинках захлюпала вода. Дождь все усиливался, временами сменяясь мелким колючим градом, который стучал по листьям, по веткам, по стволам, наполняя лес холодом. Вскоре вода просочилась сквозь плащ и потекла по шее; струйки, словно холодные юркие ящерицы, заскользили по спине. Алексея начало знобить. Он втянул голову в плечи, съежился.

Раскаты грома слышались реже, но дождь по-прежнему лил как из ведра.

Алексей уже давно промок насквозь. С волос, с густой белокурой бороды, выросшей за последнее время, стекала вода. Рубаха липла к телу, намокший плащ весил, казалось, не меньше десяти пудов. Больше так стоять Алексей не мог. «Лучше идти, — решил он, — на ходу погреюсь». И, собравшись с духом, сбросил с головы плащ.

Вокруг стояла непроглядная тьма. Не видно было даже соседних деревьев, только слышался их тревожный шум. Протянув, словно слепой, руку, Алексей ощупью двинулся вперед. Едва он прошел несколько шагов, как поскользнулся в луже, наткнулся на дерево и больно ушиб ногу. Что делать? Алексей почувствовал, что дрожит всем телом. «Ну, ну, ничего страшного, дождь скоро пройдет, не будет же он лить вечно… Главное — думать о чем-нибудь другом. А там, глядишь, и ночь к концу…»

Алексей сжал зубы, чтобы не стучали, обеими руками ухватился за дерево, около которого стоял, прижался, словно надеясь возле него согреться.

К рассвету лес наконец успокоился, ливень перестал. Только чуть моросило. Из серого тумана постепенно выступали темные силуэты деревьев. Можно было трогаться в путь. Алексей повел онемевшими плечами, вздрогнул от пронизывающего сырого холода и, еле двигая закоченевшими ногами, зашлепал по лужам. Шел медленно, время от времени уныло поглядывая на серое небо. Затянутое сплошной пеленой туч, оно, казалось, никогда не прояснится.

Постепенно лес начал редеть. Все чаще попадались пни, старые, почерневшие, и свежие, с еще совсем желтыми срезами. На недавно вырубленной делянке высились штабеля еловых, сосновых и березовых стволов — верный знак, что неподалеку деревня или поселок. Вскоре Алексею показалось, будто он слышит приглушенный лай. Он остановился. Да, так и есть. Где-то слева лает собака. Алексей повернул влево.

Не прошел он и полкилометра, как очутился на опушке. Сквозь серую завесу мелкого дождика он увидел на пригорке бревенчатую избу. За избушкой тянулись огороженные длинными жердями грядки, а за ними, среди реденьких садиков, стояло еще несколько домишек. Сердце у Алексея радостно дрогнуло: неужели через несколько минут он войдет в дом, окажется под крышей… Однако он не торопился. Из-за мокрых деревьев внимательно оглядывал хутор. Сначала надо было удостовериться, что там нет немцев.

Из стоящей на откосе бревенчатой избушки вышла женщина, достала воды из колодца и вернулась в дом. Больше нигде не было видно ни души. «Хутор маленький, — подумал Алексей, — и стоит около самого леса, вряд ли здесь расположились немецкие части». Кругом было так пусто, так глухо, что казалось — в хуторе, кроме этой женщины, никого нет. Алексей решительно вышел из-за дерева и зашагал по вырубке.

Навстречу выбежала кудлатая белая собачонка и звонко залаяла.

С трудом переставляя облепленные грязью ноги, Алексей сделал еще несколько шагов, дошел до низенького плетня и здесь остановился. Хозяйка увидела его в окно; накинув на голову шаль, вышла из дому.

— Не пугайтесь, она не кусается, только лает, — сказала женщина, отгоняя собаку. — Ой, ой, ой, да вы совсем промокли… Долго пробыли под дождем?

— Всю ночь, — ответил Алексей, стараясь унять дрожь.

— Господи! Да вы входите…

— Немцев нет?

— Нет. Их здесь и не было. А вы откуда идете?

— Из Минска… Ну да… Из Минска.

— Вчера здесь тоже минские проходили… Да вы входите, скорее ступайте в дом! Надо же так промокнуть… Я что-нибудь найду, переоденетесь…

Она гостеприимно распахнула низкую дверь и через кухню ввела Алексея в маленькую, полутемную комнатку. Пахло жареным луком и дымом.

Женщина проворно придвинула Алексею табуретку. Наклонилась над большим сундуком, который стоял в углу, и начала в нем рыться.

Алексей понимал — она ищет для него одежду, и ему стало неловко: свалился как снег на голову, заставляет хлопотать. Но отказаться он был не в силах.

Хозяйка вынула полотенце, пару мужского белья, положила на кушетку и снова наклонилась над сундуком.

— Вы сами родом из Минска? — спросила она.

— Нет… Не из Минска, — несколько принужденно ответил Алексей, глядя, как она шарит рукой в сундуке. Он с нетерпением ждал блаженной минуты, когда сможет наконец сбросить промокшую одежду.

— А откуда? — полюбопытствовала женщина.

— Издалека…

— Приехали в гости или в командировку, — сказала женщина. Она наконец нашла то, что искала: старые солдатские штаны и гимнастерку.

— А ваша семья не знает, где вы, — сочувственно заметила хозяйка.

— Ага…

— И куда вы теперь?

— Хочу пробраться к своим.

— Понимаю… понимаю…

Она помолчала; видимо, хотела еще что-то спросить, но передумала.

— Ну ладно, переодевайтесь. Я выйду. Все лежит на кушетке, и полотенце тоже. — Подойдя к окну, она задернула занавеску и вышла на кухню.

Алексей с трудом стащил с себя мокрую, прилипшую к телу одежду, хорошенько растерся полотенцем и, покряхтывая от удовольствия, надел сухое.

Мокрые вещи сложил он в уголке, на табуретке, ботинки перевернул подошвами вверх и поставил сушиться. Потом натянул штаны и гимнастерку, придвинулся к теплой от плиты стене, прислонился к ней спиной, закрыл глаза и тут же задремал. Голова тяжело упала на грудь.

— Вы устали и хотите спать, — сказала хозяйка, входя в комнату и ставя на стол тарелку горячей мятой картошки, от которой вкусно пахло жареным луком. — Поешьте. Я вам дала немного. Сразу много нельзя… Но это надо съесть все. А потом ляжете.

— Что вы, спасибо… Я и так затруднил вас…

— Да что вы! — тихо сказала женщина, она взяла с застланной постели подушку в розовой наволочке и положила на кушетку.

Поев и выпив горячего, крепкого чаю, Алексей совсем разомлел. Не в силах языком пошевелить, он лег на кушетку, накрылся байковым одеялом и мгновенно заснул.

А хозяйка, взяв мокрые вещи, тихонько вышла на кухню.

Глава пятая

Когда Алексей проснулся, сквозь окошко заглядывала луна, наполняя комнатку слабым светом. Было очень тихо. Алексей чувствовал, что в комнате, кроме него, никого нет. Но вскоре послышались легкие шаги, дверь приоткрылась, и вошла хозяйка.

— Не спите? — прошептала она, стоя у порога.

— Нет, нет! — живо откликнулся Алексей и сел.

— Ну, как вы себя чувствуете? Отдохнули немного?

— Прекрасно отдохнул и чувствую себя отлично. Большое вам спасибо! Вы меня просто спасли… Но уже, должно быть, поздно? Который час?

— Скоро десять. Вы проспали одиннадцать часов, я уже успела побывать в школе. Вы, наверно, проголодались… Сейчас дам вам поесть.

Она зажгла маленькую керосиновую лампу. В комнате посветлело. Только теперь, очнувшись от сна, Алексей заметил, что женщина молода и красива: стройная, с тяжелой рыжеватой косой, свернутой узлом на затылке, с белой шеей и большими темными печальными глазами.

Оттого что они были одни в комнате — только он и она, да ночь за окном, — Алексею стало тревожно. Он уже столько времени не видел женщин.

Он не мог, хоть и старался, отвести от хозяйки глаз. Ему показалось, что она это заметила. Проходя мимо него к шкафу, ускорила шаги, как-то неприветливо посмотрела на него.

«Наверно, хочет, чтобы я поскорей ушел, — виновато подумал Алексей. — Только сказать стесняется: сам, мол, соображай… Что ж, понятно… Она здесь одна, деревушка крохотная. Еще оговорят…»

Он встал.

— Ну, я пойду…

Хозяйка, начав накрывать на стол, опустила руки и с удивлением взглянула на него:

— Куда вы пойдете? Ночь на дворе!

— Скажу вам правду, — поглядел он ей в глаза. — Не хочется вас стеснять. Мне кажется…

— Глупости… Переночуете, и все, — спокойно сказала женщина и вышла на кухню.

Алексей снова сел на кушетку. Сердце у него тревожно заколотилось от мысли, что он останется ночевать в одной комнате с этой женщиной.

Скоро она вернулась, неся тарелку с супом и несколько сухарей.

— Ешьте, — сказала она, присаживаясь в сторонке.

— А вы?

— Я ужинала.

Алексей по-прежнему не сводил с нее глаз. Что-то в ней невыразимо трогало его, он даже сам не знал что: улыбка ли ее печальная или мягкое спокойствие…

«Не смей, — приказывал себе Алексей, — не касайся ее даже в мыслях… Не думай, что, если она оставила тебя ночевать, значит… Просто она очень хорошая женщина. Возьми себя в руки и не смотри на нее так… она ведь чувствует, что ты все время на нее смотришь…

Стараясь овладеть собой, он начал расспрашивать ее о последних сводках.

— Рассказывайте, рассказывайте, — просил он, боясь, что она вот-вот встанет и уйдет на кухню. Пусть бы просто сидела, как сидит теперь, напротив него, чтобы он мог на нее смотреть, видеть ее темные глаза, слышать, как она дышит… — Ну, рассказывайте, — повторил Алексей, придвигаясь к хозяйке.

— Что я могу вам рассказать? Мы ведь здесь как на необитаемом острове… что мы знаем? Уже восемь дней не получаем газет. Ведь от нас до железной дороги пятьдесят три километра… До шоссе тоже далеко, кругом лес…

— А… старых газет у вас нет? Не сохранились?

— Я их беженцам отдала, на курево. Вот когда проходили… на Оршу.

— Значит, в Орше наши?

— Так они говорили.

Алексей покачал головой, как бы сожалея, что не встретился с беженцами и теперь ему придется идти в одиночку.

— Сколько отсюда до Орши?

— Сто двадцать километров, если по шоссе.

— А лесом? Не ближе?

— Пожалуй.

— Вы здешняя?

— Да, — ответила женщина. — Я здесь давно живу.

— А раньше? — спрашивал он, подавляя желание коснуться ее руки.

Женщина промолчала, словно раздумывая, стоит ли продолжать разговор.

— Да в Орше же, — проговорила она наконец. — А вы не хотите еще поесть?

— Спасибо, я сыт…

Алексей машинально сунул руку в карман, нащупал коробок с несколькими спичками и смущенно улыбнулся.

— Вот закурить бы… — проговорил он.

— О, это пожалуйста! — воскликнула женщина, оживившись, и проворно подошла к шкафу. — Пожалуйста, вот вам махорка, — сказала она, подавая Алексею жестяную коробку. — Курите, курите, я просто истосковалась по табачному дыму… Уже почти полгода, как никто не курит в этом доме.

— А раньше курили? — спросил Алексей, глубоко затягиваясь крепким махорочным дымом.

— Муж курил.

— Понятно. Он что, на фронте?

— Сама не знаю. Его еще зимой взяли на годичные военные курсы в Ровно. Теперь там, должно быть, фронт. Писем-то нет, — уголки ее маленьких полных губ дрогнули.

— Да… война, — задумчиво произнес Алексей. — Так и живете здесь одна? — спросил он сочувственно.

— Да… Работаю в соседнем колхозе, учительницей. А что будет дальше — не знаю.

— Да, да, война, — повторил Алексей. Ему вдруг стало нестерпимо жаль эту женщину. Сколько их теперь, одиноких, беспомощных… И Элька среди них… Ну, Элька, положим, умеет за себя постоять. Хорошо, что она далеко отсюда. А эта… — Уехать бы вам отсюда… Как вас зовут?

— Люба. Любовь Михайловна. Уехать? Куда? Как? У нас что-то пока об этом не говорят… А вас как зовут? — спросила она, сдвигая брови.

— А я Алексей… Алексей Иванович Орешин. — Он наклонился и осторожно взял ее руку.

С минуту хозяйка сидела не шевелясь. Ее губы снова дрогнули, по ним пробежала слабая улыбка, от которой удивительно просветлело ее лицо. Потом она слегка отодвинулась, встала.

— Засиделись мы, — сказала она тихо и подошла к кровати.

Алексей торопливо свернул новую папиросу, закурил и шумно выдохнул дым. Он боялся, чтобы хозяйка не заметила, как неровно, взволнованно он дышит.

— На ночь думаю вас здесь уложить, — сказала хозяйка, взбивая подушки.

— А вы? — спросил Алексей как можно спокойнее.

— А я на кухне пересплю. Там топчан есть. Алексей вскочил.

— Что вы! Я ни за что не позволю!

— Ложитесь, ложитесь. Вам завтра еще шагать и шагать, а я-то здесь остаюсь. Успею выспаться.

Расправив на постели одеяло и захватив с собой одну из подушек, она направилась к двери.

— Нет, так не годится, — преградил Алексей дорогу хозяйке, пытаясь остановить, но она мягко увернулась и вышла из комнаты.

Алексей растерянно развел руками. Постоял немного, глядя на дверь, походил по комнате, остановился около сверкающей, чистой постели и недоуменно покачал головой. Затем он снова подошел к двери, попытался открыть. Дверь не поддавалась. Очевидно, была на крючке. Он постучал.

— Что такое? — услышал он приглушенный голос хозяйки.

— послушайте, Любовь Михайловна. Это все-таки не дело. Вы ставите меня в неловкое положение. Прошу вас, давайте поменяемся местами.

— Алексей Иванович, не морочьте голову, не мешайте мне спать, — сухо ответила хозяйка.

— Ну пожалуйста, я прошу вас… — Я уже легла, уже сплю, мне рано вставать. Спокойной ночи!

Стало тихо. Не слышалось даже скрипа. „Может, все-таки еще раз постучать, — подумал Алексей, не решаясь отойти от двери. — Может, все-таки дверь откроется?“ И вдруг почувствовал ужасную усталость. Пошел и лег. Несколько минут пролежал с каким-то неприятным чувством досады, не то на себя самого, не то на женщину. Потом его отпустило. Он усмехнулся. А все-таки хорошо, что она не открыла. Хорошая женщина. Есть хорошие женщины на свете. И его Элька такая же. С этой мыслью, от которой стало тепло на душе, он уснул.

Когда проснулся, хозяйки не было дома. В кухне на столе он увидел пакет с лепешками, вареными яйцами, а рядом — записка: „Спешу в школу. Возьмите с собой пакет и вещи! Ваши мокнут в корыте. Желаю счастливого пути“.

Ушла. Значит, и попрощаться он не сможет, не поблагодарит ее. Алексей был огорчен и вместе с тем испытывал некоторое облегчение. Как-то неловко ему было бы перед ней.

Он не стал задерживаться. Миновав огороды, над которыми еще стлался белый ночной туман, он зашел в первый попавшийся домик на краю хутора и спросил, как пройти лесом к Орше.

Хозяйка, низенькая старушка, все подробно ему объяснила.

Прощаясь со словоохотливой хозяйкой, Алексей у самого порога увидел газету, которой было накрыто стоявшее у окна ведро с водой. Газета была в пятнах, истершаяся на сгибах. Все же Алексею удалось кое-что разобрать. Он узнал, что вражеские войска продолжают наступать на Шавловском, Гродненско-Волковысском, Кобринском, Владимиро-Волынском и Бродском направлениях. Это было восемь дней тому назад, а теперь?

На опушке леса Алексей приостановился и оглянулся на стоявшую в стороне избушку, в которой провел эту ночь. Что-то дрогнуло в нем. Он вздохнул и, ускорив шаги, углубился в лес.

Глава шестая

На третий день Алексей встретил в лесу группу красноармейцев, которые шли на восток. Он присоединился к ним.

Чем дальше они шли, тем больше чувствовалась близость фронта. На рассвете они вышли из леса и вскоре оказались в расположении части, занимавшей оборонительные позиции западнее Орши.

После регистрации, которую провели в ближней деревушке, Алексея вместе с другими его спутниками зачислили в третий взвод. К вечеру они уже были в окопах, на передовой.

„Надо немедленно написать Эльке“, — подумал Алексей. Он досадовал на себя. Почему он последнее время мало писал? Правда, он был перегружен работой, но все равно — раз они привыкли получать от него частые письма… А теперь? Эльке, конечно, известно, что Минск захвачен гитлеровцами. А где он, что с ним — ведь они не имеют ни малейшего представления. Надо написать. Пусть пока несколько слов. А когда получит ответ, тогда напишет подробнее.

В окопе от тесноты и нагретой за день земли было жарко, душно. Алексей взял винтовку, вылез наружу и растянулся на траве.

Неподалеку, в темноте, разговаривали два красноармейца.

— Долго нас тут не продержат, — услышал Алексей.

— Думаешь?

— Уверен, что отведут в тыл.

— Откуда ты знаешь?

— А вот увидишь.

Алексею стало не по себе. Эту возможность он как-то не принял в расчет. Повернувшись в ту сторону, где лежали красноармейцы, он стал напряженно прислушиваться. Но они уже толковали о другом, один рассказывал, как ночевал недавно у солдатки, другой сдавленно хихикал. Алексей резко отвернулся.

А когда наступил рассвет, взвод по команде подняли. Командир, совсем молоденький лейтенант, объявил, что получен приказ любой ценой захватить хуторок, находящийся у железнодорожной линии, в четырехстах Метрах отсюда. Взвод должен незаметно продвинуться по заросшей балке до деревянного мостика, там открыть огонь, ворваться в хутор с юго-запада и укрепиться в нем.

Стояла тишина, не слышно было ни одного выстрела. Припав к земле, взвод по-пластунски пополз по низине. Алексей держался среди первых. Они уже были у мостика: отсюда до хутора, состоявшего всего из нескольких избушек, оставалось не больше ста шагов.

— За мной! — командир вскочил и, пригибаясь, побежал вперед. В то же мгновение поднялись и бойцы. Из хутора начали стрелять. Лейтенант, с пистолетом в руке, продолжал бежать, красноармейцы — за ним. Стрельба усилилась. Откуда-то застрочил пулемет. Вдруг лейтенант словно споткнулся, пробежал еще немного и упал ничком. Упали еще несколько бойцов. Остальные прижались к земле. Некоторые начали ползти назад. Алексей услышал, как у самого уха просвистела пуля. Припав к земле, напряженно прислушивался, присматривался, и ему стало ясно, что пулемет обстреливает их справа. Да, вон из того дома, что стоит на отшибе. Алексей приподнялся. Над головой засвистели пули. Согнувшись, побежал через кустарник, туда, где была немецкая огневая точка. Что-то обожгло плечо. Он упал. Но тут же снова вскочил — он был уже около дома, где находился пулемет, — рванул с пояса гранату, изо всех сил размахнулся и швырнул ее прямо в окно. От взрыва дрогнула земля. Через секунду деревянный домик охватило пламенем и густым черным дымом. Пулемет замолк. Из горящего дома выскочил высокий худой гитлеровец с автоматом. Алексей, закусив губу, выстрелил. Гитлеровец взмахнул руками и опрокинулся навзничь.

Взвод поднялся в атаку. Алексей сделал несколько шагов и вдруг заметил, что гимнастерка залита кровью.

… После короткой схватки взвод занял хутор.

Алексея, бледного как полотно, доставили в полевой госпиталь. Госпиталь размещался в здании школы в большом селе, расположенном на правом берегу Днепра.

Алексей потерял много крови, но рана была не опасной. Вместе с другими ранеными его уложили в просторной комнате на застланном соломой полу.

Сильно пахло йодом, спиртом, лекарствами. От этих запахов у Алексея закружилась голова.

На следующий день после завтрака санитар принес газеты и раздал раненым. Алексею досталась дивизионная. Напервой странице была сводка— невеселые новости: бои шли уже на Островском, Борисовском, Бобруйском, Новгород-Волынском направлениях. На второй странице Алексею сразу бросился в глаза заголовок: „Подвиг красноармейца Алексея Орешина“. „Обо мне?“ — неприятно удивился он. В заметке описывалось, как красноармеец Алексей Орешин в критический момент, когда атака на хутор захлебнулась, проявил инициативу и отвагу, добравшись под градом пуль до вражеского пулемета, взорвал его гранатой и помог, таким образом, успешно выполнить боевую задачу.

„Вот те на! Кто мог подумать? Попал в герои! А что, если послать эту газету Эльке?“

Усмехнувшись, Алексей сунул газету под подушку.

Глава седьмая

Прошло больше недели с тех пор, как Элька побывала на хуторе, а Зелда все никак не могла прийти в себя. На лбу появились новые морщинки, глаза красные, опухшие от слез.

Как всегда, с утра до позднего вечера она была на ногах. Три раза в день ходила на ферму доить коров. Не покладая рук работала дома, во дворе, ухаживала за детьми. За последние дни они совсем отбились от рук. Варила, убирала, стирала, делала все быстро, даже быстрее, чем обычно. За последнее время она не сказала мужу ни слова.

Осунувшееся лицо жены печалило его, и, может быть, поэтому он бывал теперь дома еще меньше, чем прежде. Еще раньше уходил в степь, а возвращался, когда уже все спали.

Обедать Шефтл не приходил. С утра до ночи, черный от солнца, небритый, весь в пыли и полове, хлопотал на току, где молотили пшеницу. Следил, чтобы зерно было чисто провеяно, чтобы хорошо была заскирдована вымолоченная солома, чтобы обед для колхозников был готов вовремя, а в кадке всегда была свежая вода. Да и кроме этого хватало дел. Здесь, в бригаде, Шефтл забывал о домашних неприятностях.

Только поздно ночью, измотанный, приходил он домой и в одиночестве садился за кухонный стол; там, прикрытый чистым полотенцем, ждал его ужин.

Зелда спала теперь отдельно, на короткой жесткой кушетке, без подушки, без перины; подстилала тонкий соломенный тюфячок и ложилась не раздеваясь, укрывшись старой шалью свекрови.

С каждым днем Зелда выглядела все хуже.

Сегодня Шефтл решил вернуться домой пораньше. Сегодня он с ней поговорит. Хватит!

Но пришлось опять отправлять обоз на элеватор, и, когда Шефтл пришел с поля, Зелда уже лежала, скорчившись на короткой кушетке у открытого окна, и дремала.

Шефтл хотел подойти к ней, сказать: „Да ложись ты, дуреха, в постель, хватит мучить себя и меня“, но побоялся, что она расплачется, поднимет крик и разбудит детей. Он немного постоял, затем, вздохнув, начал раздеваться.

Одному на широкой мягкой постели было неуютно. Несмотря на усталость, Шефтлу не спалось. Он слышал, как Зелда стонала во сне, и при каждом ее стоне страдальчески морщился.

„Ну что я ей сделал, — оправдывался он перед самим собой. — Не рассказал про Эльку, и из-за этого так убиваться…“ Но одновременно он чувствовал, что кривит душой, что все-таки виноват перед Зелдой, обидел ее. То, что он не рассказал жене об Элькином горе, — ладно, это одно, но ведь он видел ее, был у нее — об этом он должен был рассказать. И почему он этого не сделал? Он и сам не знает. Может, и рассказал бы, если б Зелда его тогда не встретила страшной новостью о войне. А так — все откладывал на потом, и вот… Знать бы, что из этого выйдет! Шефтл сел. Зелда все еще постанывала, но тише, чуть слышно, словно из последних сил.

Он слез с постели, босиком подошел к кушетке и осторожно присел на самый краешек.

Зелда повыше натянула шаль и повернулась лицом к стене.

С минуту Шефтл сидел молча, потом тихо позвал:

— Зелда…

Зелда ответила вздохом.

— Зелда, — повторил Шефтл.

Она продолжала молчать, даже не пошевельнулась.

— Зелда, я ведь говорю с тобой, — сказал он с досадой и притронулся рукой к ее волосам.

Зелда вздрогнула. Она уже давно этого ждала. Ждала, чтобы он подошел к ней, попросил прощения, все объяснил и не надо было бы больше страдать и отравлять себе жизнь подозрениями. Но что-то мешало ей отозваться.

— Ну, Зелда, ну чего ты зря мучаешься… Пойдем, ляг в постель.

Она еще больше съежилась, прижала руки к груди и молчала.

Шефтл не знал, что делать. За все восемь лет их совместной жизни он ни разу ее такой не видел и не подозревал, что она может так заупрямиться.

— Ну пойдем, Зелдка, — попробовал он обнять ее.

— Уходи! Уходи от меня!

— Да что я тебе такого страшного сделал? — Шефтл тоже разволновался, но говорил тихо, чтобы не услышала мать.

— Мало тебе? Мало?

— Да о чем ты говоришь? Я ведь даже не знаю, о чем ты говоришь! — вспыхнул Шефтл.

— Он не знает! Нарочно остался на ночь в Гуляйполе… Остался, чтобы переночевать у нее… Красиво, очень красиво… Отец четверых детей…

— Да кто ночевал? Плетешь, сама не знаешь что.

— А тогда почему ты молчал? Почему даже не вспомнил, что видел ее? Почему ты это скрывал от меня?

Шефтл поежился. Правду сказать он не мог, а ничего другого как-то до сих пор не придумал. Да и что тут можно было придумать?

— А зачем она к тебе приезжала?

— Как это — зачем? — поднял Шефтл голову. — Ей что, нельзя к нам приехать?

— Не к нам она приезжала… она приезжала к тебе! О чем вы секретничали? О чем?

Сердце у Зелды билось тревожно. Теперь, казалось ей, от его ответа зависит все — ее жизнь, жизнь детей, всего дома. Она требовала, чтобы он сказал ей правду, и в то же время так этой правды боялась!

Вся сжавшись, тяжело дыша, Зелда ждала. Сейчас ей нужно было немного, хоть два слова, которые бы ее успокоили. Пусть скажет только, что ничего между ними не было. С нее и этого будет достаточно.

Но Шефтл, опустив голову, молча сидел на краю кушетки, и Зелда почувствовала такое отчаяние, что хоть с жизнью прощайся.

— Молчишь? — крикнула она. — Сказать нечего? Она резко поднялась, схватилась за оконный косяк, но тут силы оставили ее, она снова опустилась на кушетку и, уткнувшись лицом в тюфяк, глухо зарыдала. Шефтл встал и вышел во двор.

„Ну что тут скажешь, — бормотал он растерянно. — В такое время… На свете творится бог знает что, а она… Лучше бы уж я к ней не подходил“.

В одном белье он бродил по двору, боялся войти в дом. Как бы Зелда не разревелась во весь голос — соседи услышат, сбегутся, тогда хоть на хуторе не показывайся. Шефтл не знал, что делать, и шагал взад-вперед, от колодца к палисаднику и обратно.

„Если бы Элька видела, как я тут топчусь! Если бы только знала она, что началось в доме после того, как она побывала здесь“.

В последнее время Шефтл меньше думал об Эльке. То ли хватало огорчений из-за Зелды, то ли вообще было не до нее.

Шефтлу до смерти надоело без толку шататься по двору. Он подошел к окошку посмотреть, не перестала ли Зелда плакать.

В эту минуту в небе послышался нарастающий гул. Шефтл задрал голову. Гул становился все громче, пока наконец не превратился в оглушительный рев. Низко над хутором пронеслось несколько истребителей.

Шефтл наморщил лоб. Все, что его только что мучило, мигом вылетело из головы.

Куда они? Что случилось? Может, где-то близко воздушный бой?

Шефтл влез на сарай, но и оттуда ничего не увидел. Истребители были уже далеко, гул утих. Шефтл слез с сарая и пошел в дом. Зелда все еще плакала.

„Да что это она, в конце концов! Что она вбила себе в голову!“ Зелдины переживания и обиды казались ему сейчас глупыми и ничтожными. Он вдруг по-настоящему на нее рассердился: война идет страшная… сколько оставили городов, деревень… сколько земли и всякого добра… А он сидит здесь и жену ублажает! Шефтл решительно подошел к Зелде.

— Ты хоть слышала? Слышала, говорю, сколько самолетов пролетело? — сказал он сурово. — А у тебя что в голове? Кровь льется, каждый день гибнут тысячи людей… Говорят, на вокзалах, на станциях полно беженцев. Уже из Киева эвакуируют. Не знаешь, что завтра будет, поговаривают о новой мобилизации, а ты…

При других обстоятельствах он ей этого не сказал бы, особенно насчет мобилизации, поберег, пожалел бы ее. Но теперь это было его единственным оружием.

Зелда, услышав эти слова, так и обмерла. Как ни горько ей было в последние дни, еще горше был страх, что Шефтла заберут на войну.

Она перестала плакать. Села и испуганно схватила мужа за руку.

Шефтл уже ругал себя за свою вспышку. Ему так жалко было жену, что он решился и рассказал ей об Эльке, о том, что Элька теперь осталась без работы. А другой подходящей пока нет. А она ведь не одна — с ребенком. И где муж ее теперь, неизвестно. Был в Минске, а там уже немцы.

— Ох, бедняжка, как мне ее жалко! — горячо воскликнула Зелда. — Почему же ты тогда ничего не рассказал мне? Я бы дала ей с собой, недели на две для нее и для девочки… Может, кто-нибудь поедет, тогда пошлем, пусть передадут ей, ладно? — и Зелда прижалась к мужниной груди.

Шефтл почувствовал ее жаркое дыхание. Он взял ее на руки и отнес на кровать.

После ссоры и сердечных обид, в эту первую минуту примирения, и в нем вспыхнуло живое чувство. Ему захотелось сказать жене что-нибудь хорошее, чего он давно, а может, и никогда не говорил. Но слова не шли на ум, и он только гладил широкой ладонью ее волосы, голову, шею, плечи.

— Шефтл, Шефтл… — тихо вздыхала Зелда. Светало.

Шефтл встал, босиком прошлепал по кухне, по комнате, внимательно оглядывая спящих еще ребятишек.

Скоро встала и Зелда. Радостно, оживленно, как человек, очнувшийся после долгой болезни, разговаривала она с мужем, а Шефтл, сев у окна, начал бриться. Она нарочно говорила громко, ей хотелось, чтобы дети проснулись, пока отец не ушел в поле. Ничего, пусть сегодня встанут пораньше. Пусть поглядят на отца — вот он, дома, — ведь не видели его целую неделю.

Но дети сладко спали, даже и не думая просыпаться. Зелда ушла на кухню готовить для Шефтла завтрак.

Шефтл быстро сбрил бороду — он не брился с тех пор, как здесь побывала Элька, — потом отправился к колодцу и, вытащив полное ведро воды, хорошенько умылся.

Позавтракал наспех, торопился в поле. А Зелда стояла у стола с виноватым видом.

— Послушай… Приходи сегодня обедать, — тихо сказала она.

— Ладно, — коротко ответил Шефтл.

— Приходи пораньше… хоть сегодня. Пообедаем вместе с детьми.

— Я сказал — приду. — Шефтл встал, надел свою выгоревшую кепку и ушел.

Зелда проводила его до калитки.

Она озабоченно смотрела вслед мужу. Что-то ее беспокоило, но она не могла вспомнить что. И вдруг вспомнила: ведь Шефтл говорил о новой мобилизации! „Не буду об этом думать“, — сказала себе женщина, но уже ничего не могла с собой поделать. „Спрошу хоть, от кого он это слышал“.

— Шефтл! — сделав усилие, окликнула она мужа.

— Что? — обернулся Шефтл.

— Нет, нет, ничего… — и Зелда поспешно ушла во двор.

Шефтл видел, что она что-то хотела сказать, но больше не оглядывался и не переспрашивал.

Ночью, когда они помирились, он готов был сделать все, что угодно, лишь бы успокоить Зелду. Но теперь, когда все было позади, и ссора, и примирение, жена стала его раздражать; даже то, что она так о нем заботится, тяготило его. И в мыслях невольно опять появилась Элька.

Что с ней? Вот уже неделя, как он ее не видел…

На колхозном дворе Шефтл запряг в двуколку гнедого иноходца и поехал в степь, где сегодня кончали молотить пшеницу.

„А не подъехать ли завтра с обозом в Гуляйполе“, — подумал он, глядя с холма на Гуляйпольский шлях. — Все равно надо побывать в МТС… тогда можно бы на минутку и к Эльке завернуть, узнать, как она там…»

Взволнованный этой мыслью, он безотчетно оглянулся и вдруг увидел внизу, под горой, Зелду. С подойником в руке она шла мимо ставка на ферму. Смешавшись, словно его поймали с поличным, Шефтл что было сил стеганул кнутом пританцовывающего гнедого, дернул вожжи и укатил в степь.

Глава восьмая

Покончив с первой, утренней дойкой, Зелда нарвала на лужайке, около фермы, полный передник чабреца и других душистых трав. Шефтл любил, когда пол в доме устлан свежей травой; ей очень хотелось успеть прибраться до того, как он придет обедать.

Еще на ферме, когда процеживали молоко, Зелда, стараясь не выдать беспокойства, осторожно спросила у доярок, не слыхали ли они о новой мобилизации.

Ни одна ничего такого не слышала, и Зелда успокоилась. С легким сердцем она возвращалась домой. У нее было чувство, будто сегодня, после стольких тревог и волнений, ее ждет какая-то неожиданная радость.

Вышло, однако, по-другому. Едва переступив порог, Зелда услышала крики. Свекровь худыми трясущимися руками стаскивала с плачущей Тайбеле мокрое платьице и на чем свет стоит проклинала Курта.

— Этакая дрянь… выродок несчастный, пропади он пропадом… сел на мою старую больную шею, чтоб ему высохнуть с Гитлером вместе… Вот тебе, радуйся! Видишь, что он сделал с ребенком?

— Что с тобой, Тайбеле? — Зелда взяла девочку на руки. — Что тут стряслось?

— Это Курт… он сделал дождик, поливал меня… — всхлипывая, ответила девочка, напуганная бабушкиными криками.

— Да зачем он тебя поливал? — сердилась Зелда, вытирая ее полотенцем.

— Потому что… потому что я хотела поскорее вырасти.

— Это еще что такое? Говори толком, что случилось?

А случилось вот что.

Когда Зелда ушла на ферму, дети забрались в палисадник и стали играть около мальв.

— Отчего они стали такие высокие? — спросила Тайбеле, задрав головку и глядя на бледно-розовые и белые цветы.

— От дождя, — сказала соседская девочка. — Дождь недавно шел.

— А разве у дождя есть ноги? — рассмеялась Тайбеле.

— Ты не понимаешь, — вмешался Курт. — Шел — значит лил, и от этого они выросли.

— А если дождик на меня польет, я тоже быстро вырасту?

— Ого, еще как! Я всегда становлюсь под дождик, потому и расту.

— Я тоже хочу! — заявила Тайбеле. — А где дождик? Нету дождика…

— Я сам могу сделать дождик. Хочешь?

— Ага.

Курт проворно выкопал ямку, поставил туда Тай беле, засыпал ее босые ножки землей, как делают, когда сажают деревья, затем набрал из кадки кувшин воды и, подставив под него старый дуршлаг, начал лить воду девочке на голову.

— Видишь? Настоящий дождик!

— Ой! — вскрикнула Тайбеле, когда вода потекла по телу. — Ой-ой!

— Стой, двигаться нельзя! А то не вырастешь!.. Да это что, это маленький дождик, сейчас я сделаю больше…

Он все набирал и набирал воду из кадки и кувшинами выливал на Тайбеле.

Тайбеле уже насквозь промокла. Красное в белую горошину платьице облепило ее худенькое тело, намокшие косички обвисли, с них струилась вода, словно девочка и вправду была под дождем.

— Я уже немножко выросла? — спросила она, пытаясь вытащить мокрую ножку из грязи.

— Погоди, вот я еще полью, — и Курт опрокинул на нее полный кувшин.

Тут старуха, выглянув случайно в окно, подняла отчаянный крик. Перепуганные дети разбежались во все стороны. Одна Тайбеле продолжала стоять, увязнув в мокрой земле. Бабушка схватила ее за руку и увела в дом.

— Сил моих больше нет, — причитала старуха. — Говорила тебе, у него в Блюментале есть тетя. Почему ты его не отвезешь к тетке? Чего вы от меня хотите? Дайте мне спокойно умереть…

— Случится попутная подвода, тогда и отвезу, — ответила Зелда. Она переодела Тайбеле в чистое платье и отпустила играть во двор.

— До каких пор ты будешь ждать этой подводы?

Пока меня на кладбище не отнесут? Да что я говорю… Кто обо мне беспокоится? Никому и дела нет…

— Да отвезу я. Ведь до Блюменталя не меньше тридцати верст… Потерпите еще два-три дня. Будет подвода, так отвезу его, — успокаивала старуху Зелда.

Но та не унималась. Ходила за невесткой по пятам и не переставая ворчала:

— Так ведь сколько дней, как я узнала, слава тебе господи, что у него есть тетка. Отвезите его к ней! Отвезите вы этого немчуру, сколько можно держать нахлебника, который жрет за троих! Вот сегодня полную миску картошки слопал… А ты на него работай, копай, сажай… Я себе куска лишнего не позволяю, а он…

Старухино брюзжание раздражало Зелду, она еле сдерживалась. Подумаешь, ну съел мальчик несколько картошин, а у нее сразу: «полная миска» да «себе лишнего куска не позволяю». А почему не позволить? Нету, что ли? Или не дают ей? Надо же такое придумать…

Зелда почувствовала, что вот-вот сорвется и наговорит лишнего. Но, как всегда в таких случаях, только крепко закусила губу.

Шефтл приехал в самую жару.

Зелда, увидев в кухонное окно, как он заворачивает ко двору, обрадовалась, словно в первые дни после свадьбы. Она быстро вытерла передником руки и выбежала навстречу.

Шефтл молча вошел в дом. Лицо у него было усталое, красное, воспаленное, все в пыли, губы пересохли и потрескались.

— Сразу подать на стол или сперва отдохнешь? — спросила Зелда, протягивая мужу кувшин с водой.

— А? — отозвался он рассеянно.

Шефтл был не в духе. Час назад, проезжая мимо тока, он сказал Лее-Двосе, чтобы поставила грабли на место, а не бросала их где попало. А та в ответ;

— Ишь ты, он меня еще учит, куда грабли класть… Куда хочу, туда и кладу! Мой муж на войне кровью исходит, а он тут в начальниках, бабами командует…. Отправляйся на фронт, там и командуй!

Слова глупой бабы больно ранили Шефтла, как острые камни. И ему в эту минуту казалось, что не только она бросает в него эти камни, а все оставшиеся без мужей женщины, все солдатки.

Но Зелда не заметила его угрюмого вида. Она вышла во двор и увидела в подсолнухах детей.

— Папа приехал! — весело крикнула она.

Эстерка и Тайбеле, запыхавшись, тотчас вбежали в дом и повисли у отца на шее.

Все эти дни, пока тянулась семейная ссора, Шефтл не видел детей и сильно по ним соскучился. А теперь, после истории на току, ему особенно хотелось побыть с ними. Он устало опустился на стул и, пошире расставив ноги, усадил обеих девочек на колени.

— Папа, — обняла его Тайбеле, — знаешь, папа, а мама сказала, что, когда ты приедешь, мы будем обедать все вместе!

— Ладно, ладно, — сказал Шефтл. — Ну, а где Шмуэлке?

— Сейчас придет.

— А Курт где?

Тайбеле быстро переглянулась с Эстеркой.

— А ты знаешь, папа, что сегодня мама сварила, — громко затараторила она, — зеленый борщ, и морковник, и вареники с вишнями…

— И мы все тебя ждали, — прижалась к отцу Эстерка.

Зелда, запыхавшаяся и сияющая, словно сегодняшний день был самым счастливым в ее жизни, торопливо накрывала на стол.

— Ну, иди, Шефтл… идите, ребята, садитесь, — позвала она, вытирая скамейку передником.

Шефтл встал.

— А мама? — спросил он. — Она уже обедала?

— Конечно! Пообедала и отдыхает.

— Где же Шмуэлке?

— Пойду позову его.

— Позови заодно и Курта.

— Знаешь, Шефтл, — смущенно сказала Зелда. — Я думаю на днях отвезти его в Блюменталь, к тетке. У него ведь есть тетка… Мама, пожалуй, права….

— Опять что-нибудь случилось?

— Нет, почему… ничего не случилось, — еще больше смутилась Зелда, жалея, что затеяла этот разговор, и начала подавать обед.

Шефтл чувствовал, что жена чего-то недоговаривает, но допытываться не стал и хмуро уселся за стол между Тайбеле и Эстеркой. Ему было тяжело. Слова той бабы засели в нем, как заноза. Даже есть ему не хотелось. Однако, чтобы не огорчать Зелду, он придвинул к себе тарелку с холодным борщом и, не дожидаясь Шмуэлке и Курта, взялся за ложку. Надо было поторапливаться, домой он заехал всего на час, пока колхозники отдыхали после обеда в степи.

Пообедали. Шефтл встал из-за стола. И тут увидел на пороге Шмуэлке. Мальчик был весь в синяках. Нос распух, вздутые губы кровоточили. Новая рубашка, которую Зелда сегодня на него надела, разорвана сверху донизу.

— Ой! — вскрикнула Зелда. — Что с тобой, сыночек? Что случилось? — Она схватила полотенце и, смочив в ведре, подбежала к Шмуэлке.

— Постой, — легонько отстранил ее Шефтл, подходя к мальчику. — Это кто же тебя так разукрасил? — спросил он угрюмо.

Шмуэлке опустил голову.

— Говори, с кем дрался, ну!

Мальчик молча шмыгал распухшим носом.

— Я кого спрашиваю? Ты где был? С кем дрался? Отвечай! — вскипел Шефтл и отвесил сыну пощечину.

Зелда всплеснула руками:

— Что ты делаешь? Ребенок чуть жив, пожалел бы, а ты…

— Не лезь! — огрызнулся Шефтл, все больше выходя из себя. — Пожалеем тогда, когда вырастет из сына хулиган, вот когда пожалеем! Молчишь? — обратился он к сыну. — Так и будешь молчать?

Он схватился за ремень.

— Шефтл, прошу тебя… Лучше меня!

Но Шефтл уже потерял власть над собой.

— Отвечай! Кто?… С кем ты дрался? — он занес руку с ремнем.

— С Зу… зиком… — еле шевеля распухшими губами, пролепетал Шмуэлке.

— С Зузиком? А ты зачем с ним драться полез? — Шмуэлке уставился в землю и не отвечал.

— Почему, спрашиваю! — заорал Шефтл вне себя и хлестнул мальчика ремнем. — Говори, не то шкуру спущу!

— Успокойся, Шефтл, что ты делаешь… — взмолилась Зелда, пытаясь поймать ремень.

— Я сказал, отстань! — крикнул Шефтл, и Зелда отступила. — Ну? Почему полез драться? — последний раз спрашиваю.

— Потому… — буркнул Шмуэлке, не поднимая головы.

— Почему — потому?

— Потому что… потому что… он меня дразнил. — А если дразнил, так сразу в драку?

— Он про тебя… он над тобой… он говорил, что его папа на фронте, а ты… а ты… — с трудом выдавил из себя Шмуэлке и разрыдался.

Шефтл побагровел и, не сказав ни слова, вышел во двор. Он готов был сквозь землю провалиться. Стыдно было перед детьми, больно за Шмуэлке, которого он напрасно обидел.

Не заходя домой, Шефтл сел в нагретую солнцем двуколку и покатил в степь. Ехал, опустив голову, пока поросшая травой хуторская улица не осталась позади. Он чувствовал, что виноват перед всеми. И перед Зузиком, и перед другими ребятишками, чьи отцы были там, на войне.

«Надо скорее кончать с молотьбой, — озабоченно думал Шефтл. — И если к тому времени не призовут, я сам… добровольцем пойду».

Солнце жгло вовсю. Было душно. Похоже, собирался дождь.

И правда, к вечеру небо заволокли тучи. Стемнело, заморосил дождик. Мелкий-мелкий, тихий дождичек, как видно, зарядил надолго.

Молотилку остановили, накрыли пшеницу брезентом и отправились на хутор, торопясь поспеть к тому времени, когда старый Рахмиэл обычно разносит почту.

Те, что ушли раньше, уже стояли в дверях, под застрехами и у окошек, и нетерпеливо поглядывали на улицу. С тех пор как началась война, старый Рахмиэл стал для всех самым дорогим и долгожданным гостем. Одна Зелда каждый вечер дрожала от страха — не повестку ли Шефтлу несет старый Рахмиэл?

Зелда с трудом разыскала спрятавшегося в стогу Курта, за руку отвела домой и накормила обедом. Сменила Шмуэлке холодный компресс на лице, потом с опаской подошла к окну. На улице увидела Рахмиэла, окруженного людьми, — несмотря на дождь, они не расходились.

Накинув старый пиджак мужа, Зелда выбежала из дому.

Люди стояли понурые, с печальными лицами и тихо переговаривались.

— Что случилось? — Зелда с трудом перевела дыхание.

— Ох, лучше не спрашивай… — всхлипнула Геня-Рива. — Похоронная… Добиного Иоську убили на войне, Иоську Пискуна… Такой парень! Наплачется мать, ой наплачется…

— Иоську? — вскрикнула Зелда, хватаясь за сердце.

— Тсс, вон Доба идет…

— Она еще не знает?

— Откуда ей, бедной, знать…

Старик Рахмиэл, весь мокрый от дождя, растерянно оглянулся и засунул похоронную поглубже в сумку. Своими руками отдать Добе похоронную? — нет, об этом он и думать боялся. Никогда никому, сколько живет на свете, не приносил он дурных вестей. Может, кто из колхозников согласится? Но охотников сообщить матери страшную весть не нашлось.

Всю ночь моросил дождь, и от этого становилось еще тоскливее.

Никто, кроме Добы, не спал в ту ночь. Только она одна во всем хуторе не знала, что пришла похоронная, в которой было написано, что ее единственный сын, Иосиф Юделевич Пискун, пал смертью храбрых на поле боя.

Через несколько дней, семнадцатого июля, когда до хутора дошло известие, что немцы захватили Смоленск и Кишинев, Шефтл втайне от всех написал заявление и отдал представителю Гуляйпольского райвоенкомата. Он просил, чтобы его взяли в армию добровольцем и послали на фронт.

С этой минуты он начал готовиться. Стараясь скорее управиться с важнейшими работами в бригаде, между делом приводил в порядок и домашнее хозяйство. Дома работал урывками, рано утром, до ухода в поле, или поздно вечером, при свете луны. Обшил колодезный сруб новыми досками, починил наружную дверь, чтоб закрывалась плотнее и не пропускала зимой снега в сени. Расчистил погреб, приготовил место для картофеля, бураков, моркови, заботясь, чтобы Зелде всего хватило до будущего урожая.

Давно он так не заботился о доме! Зелда радовалась, не зная, что Шефтл со дня на день ждет повестки из военкомата.

Глава девятая

Старуха последние дни не вставала с постели. Лежала у себя в боковушке и, чуть шевеля сухими губами, жалобно шептала:

— Умираю…

Зелда, измотанная, молча ухаживала за больной свекровью. «Надо сказать Шефтлу, чтобы все отложил и завтра же съездил за доктором», — подумала она.

Она переменила свекрови холодный компресс на груди и поправила подушки.

Зелда услышала шаги. Кто-то шел к дому. Она забеспокоилась. Последнее время она боялась, как бы не принесли повестку Шефтлу из райвоенкомата.

В темные сени, пригибаясь под притолокой, втиснулась старшая сноха Смекунов, рябая Шейна, которую в хуторе прозвали Каланчой. Худая, длинная, и впрямь как каланча, она всегда знала все хуторские новости. Шейна торопилась — у нее варился фасолевый суп на треноге, и к Зелде она забежала на минутку, занять ложку соли (вечно она занимала всякие мелочи), и все же не могла отказать себе в удовольствии, поделилась новостью:

— Слыхали? Вчера в Ковалевск пришло три похоронных! Председательский сын убит, кузнец и бригадир. Бригадиру еще и тридцати не было… Оставил жену и троих маленьких детей…

Зелда совсем разволновалась. Шейна уже ушла, а она все думала о вдовах и осиротевших детишках, о том, как горько, должно быть, плачут в тех домах…

Чтобы отделаться от невеселых мыслей, она принялась готовить ужин, хотя Шефтл должен был прийти не скоро. «Нажарю-ка я блинчиков, — решила Зелда, — Шефтл любит блинчики со сметаной». Только она сняла с полки крынку простокваши и подошла к столу замесить тесто, как вдруг увидела в открытое окно, что по улице, прямо к их дому, идет посыльный из сельсовета с какой-то бумажкой в руке.

У Зелды упало сердце. Тяжелая крынка покачнулась, и простокваша выплеснулась на стол.

Не успела Зелда прибрать со стола, как вошел посыльный — пожилой, однорукий человек, инвалид войны.

— Добрый вечер, — он снял кепку и вытер вспотевшее лицо. — Хозяин дома?

— А что? — чужим голосом спросила Зелда.

— Да вот, повестка ему… Шефтл Кобылец — правильно? Или, может, я не туда попал?

— Повестка? — У нее подкосились ноги.

— Он дома? Позовите его!

— В поле он, — растерянно сказала Зелда.

— Тогда вы распишитесь, — посыльный протянул ей повестку.

Зелда кое-как расписалась.

Посыльный ушел. Зелда, с повесткой в руке, подошла к окну. С трудом разбирая пляшущие перед глазами буквы, чувствовала, как земля уходит у нее из-под ног.

Завтра, двадцать первого июля, Шефтл Кобылец должен явиться в Гуляйпольский райвоенкомат.

Зелда бессильно опустилась на скамью.

Завтра…

Она с первого дня войны втайне готовилась к этой страшной минуте и все-таки не думала, что Шефтла возьмут так скоро. Ведь совсем недавно мобилизовали столько людей. И вот на тебе — опять… Не могли пока без него обойтись? Четверо детей, да еще пятый, чужой… И больная мать… Как она одна справится с такой семьей?

«Чего я сижу? — спохватилась Зелда и, сделав над собой усилие, встала. — Надо бежать, искать Шефтла. Он-то еще не знает. Задержится допоздна, я и наглядеться на него не успею…»

Она уже выбежала в сени, когда услышала, что за стеной кряхтит свекровь. Пришлось зайти к ней.

— Кто это был? — прохрипела старуха,

— Никого не было, — как можно спокойнее ответила Зелда.

— Я же слышала, ты с кем-то разговаривала.

— Это я сама с собой… Сейчас приду…

— Куда ты? Не уходи, дай мне чайку… Где Шефтл? Мне что-то так нехорошо…

— Сейчас, свекровь, сейчас… Сию минуту дам вам чаю.

Зелда не могла оставить свекровь одну. Пришлось разжечь примус. Все валилось у нее из рук. На минуту она все-таки выбежала за ворота посмотреть, не идет ли Шефтл. Спросила у прохожих, но без толку — один видел его на току, другой — около силосных ям, третий — на перелоге.

Зелда места себе не находила. Уже столько времени, как принесли повестку, а Шефтл не знает! Она то и дело выглядывала в окно — скорей бы уж он пришел… И вместе с тем с ужасом думала, как она ему об этом скажет.

Старуха выпила полчашки чаю и задремала. Взяв на руки Шолемке, Зелда побежала на колхозный двор. Шефтла там не было.

— Что случилось? — спросил Шия Кукуй, стоявший у конюшни с газетой в руках.

— Свекровь захворала. Будьте так добры, когда Шефтл придет, скажите ему, чтобы шел скорее домой.

А когда уже закрывала калитку, ее нагнали дети. Они возвращались с пруда.

— Мама, где ты была?

— Мама, давай кушать!

— Кушать! — обступили они ее со всех сторон и, толкаясь, теребили за рукава, за подол.

— Будет вам, чего вы так расшумелись, — устало сказала Зелда. — Папа завтра уходит на войну.

— На войну? — обрадовался Шмуэлке. — Правда? Нет, мама, правда?

То, что отца Зузика и отцов других хуторских ребят взяли на войну, а его отца — нет, было для Шмуэлке большим огорчением. Мальчишки его дразнили, часто не хотели с ним играть, а если уж принимали в игру, то только в тех случаях, когда не хватало игрока.

Теперь, гордый и веселый как никогда, Шмуэлке сидел за столом и уплетал за обе щеки. Вдруг он заметил у матери слезы на глазах и притих.

Поужинав, дети еще посидели за столом, надеясь, что отец вот-вот придет. Но стало совсем темно, а Шефтла все не было. Ребятишки, не раздеваясь, один за другим прилегли на кровать — на минутку, а через минутку все уже спали крепким сном.

Зелда, завесив окно, зажгла лампу и вышла за ворота.

«Где он? — томилась она, шагая взад-вперед по тропинке. — Где его искать? Ах, надо было сразу, как только принесли повестку, в ту же минуту бежать в степь… он и собраться-то не успеет… Что делать?»

И вдруг она увидела в ночной синеве Шефтла.

— Шефтл! — крикнула Зелда, бросаясь к нему.

— Зелда, ты? — удивился Шефтл. — Что ты здесь делаешь?

— Я… я…

— Что случилось? С матерью что-нибудь? — испуганно спросил Шефтл, ускоряя шаг.

— Нет, нет, ничего… Мама спит. Почему ты так поздно? Где ты был до сих пор?

— Как это — где? — Шефтл пожал плечами, успокаиваясь. — Я только с поля. Перевозили молотилку на новое место. С рассвета начинаем молотить ячмень в балке.

Войдя в дом, Шефтл первым делом заглянул в боковушку, прислушался. Мать спала. Он осторожно задернул занавеску, снял с себя пыльную куртку и только тут увидел спящих на кровати детей.

— Это еще что за новости? — поморщился он.

— Они тебя ждали, — ответила Зелда жалобно.

— А что? Говори уж! — снова встревожился Шефтл.

— Да вот… были из сельсовета, — Зелда всхлипнула.

— Ну? Не понимаю… Кто был?

— Этот, как его… ну, безрукий, — голос у нее задрожал, как ни старалась она сдержаться. — С повесткой…

— С повесткой? — переспросил Шефтл, словно не веря.

Он ждал этого, ждал каждый день с тех пор, как отдал свое заявление представителю райвоенкомата, — и все же теперь, в первую минуту, растерялся.

«Значит, завтра…» Он крепко потер лоб. Закурил, прошелся по комнате, потом озабоченно оглянулся на бледную Зелду, которая стояла у стола, на детей…

— Ты за нас не беспокойся, Шефтл, — Зелда подошла и несмело провела рукой по его курчавым черным волосам. — И за маму… я съезжу за доктором. Помни… — голос ее дрогнул, — помни, знай — для нас ты всего дороже.

Когда Шефтл писал свое заявление, он не представлял себе в полной мере, как трудно им будет без него. Теперь все свершилось. И так быстро. Он уходил и оставлял Зелду с четырьмя детьми, мал мама меньше, с больной матерью да с чужим ребенком в придачу. Семь ртов, один работник… Как она справится без него?

Он обнял Зелду и высказал ей все, что его мучило.

— Что ты, Шефтл, — ответила Зелда, тронутая его заботой. — Разве одна я остаюсь с малыми детьми? Возвращайся только живой-здоровый.

Слова Зелды немного успокоили Шефтла. Он сел на скамью, снова закурил и озабоченно подумал — сколько у него еще дома дел! Но сначала надо сбегать в контору и передать бригаду. От этой мысли у Шефтла тоскливо екнуло сердце. Он встал и потянулся за курткой.

— Куда ты? — испуганно спросила Зелда.

— Я на минутку, в контору.

— Теперь?

— А когда? Раздень ребят, уложи их спать.

— Ты и не поел… Остались считанные часы… Мы и не побыли друг с другом…

— Так что, не идти мне в контору?

— Иди… Только не задерживайся.

— Я сейчас.

Когда Шефтл ушел, Зелда прислонилась головой к стене и тихонько, чтобы никто не слышал, горько заплакала.

В конторе Шефтл застал Хонцю, Хому Траскуна и Калмена Зогота. Все трое, услышав, что Шефтл уходит в армию, крепко задумались. Особенно Хонця.

Пока Шефтл руководил бригадой, о работах в поле можно было не беспокоиться. Председатели соседних колхозов завидовали Хонце. «С Шефтлом вам повезло», — слышал он постоянно. Но что делать теперь? Кого поставить вместо Шефтла? Разве только Калмена Зогота… Да, придется ему оба воза тащить — и ферму, и полевую бригаду.

Как Шефтл ни торопился, пришлось ему задержаться в конторе: все вчетвером они составили план первоочередных полевых работ.

Было за полночь, когда Хонця, Хома и Калмен Зогот проводили Шефтла.

Рано утром отправляли зерно на элеватор. Чтобы не гнать в Гуляйполе лишнюю подводу, Шефтл решил ехать с обозом.

— Спокойной ночи…

— Спокойной ночи, — ответил Шефтл и вошел в дом.

— Что так долго? — тихо спросила Зелда, отходя от печи. Щеки ее горели. В доме вкусно пахло сдобным тестом. Дети, раздетые, спали в своих кроватках.

— Поешь?

— Нет, не хочу.

— Ты же не ел ничего.

— Не хочу, потом.

Зелда посмотрела на него с беспокойством:

— А что? Что-то еще случилось?

— Да ничего… В шесть утра уезжаю.

— В шесть часов? Так рано?

— С обозом.

— Ну и что, если с обозом? Нельзя его попозже отправить? Ты ведь, я думаю, не один… Кто еще едет-то?

— Чего? — переспросил Шефтл, словно не расслышав.

— Кто, говорю, еще повестку получил?

— Повестку? Не знаю… нет, я что-то не слыхал. Будто бы больше никто.

— Один ты?

— Один, не один, не все ли тебе равно?… Ты что затеяла?

— Коржики тебе в дорогу.

— Какие еще коржики! Не надо.

— Тогда что же тебе дать с собой?

— Хлеба, огурцов, соли щепотку, и все. Больше ничего не давай, все равно не возьму.

— Извести меня хочешь?

— Хочу, чтобы ты отдохнула.

— Как я буду отдыхать, если завтра, в это время… — Зелда быстро отвернулась, вытерла незаметно глаза, потом, снова повернувшись к мужу, сказала, утешая не то его, не то себя: — А может, война скоро кончится и ты сразу вернешься. А, Шефтл?

— Может… — ответил Шефтл, хотя мало в это верил. Сводки со дня на день приходили все хуже, немцы наступали на всех фронтах.

Шефтл устал, его тянуло в постель, но, пока Зелда хлопотала у печи, он не решался. Прикорнул на жесткой деревянной кушетке. Закурил.

— Зелда, а Зелда? Картошкой, я думаю, вы обеспечены. На зиму хватит. Топливо вроде тоже есть. Ну, а остальное — это уж колхоз… Главное, себя береги, слышишь? За ребятами присматривай… ну, и за мамой. Ты ей уже сказала?

— Чего спешить? Еще успеет наплакаться.

— Верно. А все же…

Шефтл задумался. Не говорить? Уйти на войну, не простившись с матерью? Не зная, увидишь ли ее когда-нибудь еще…

— Нет, надо сказать. Нехорошо. — Он снова закурил, потом, с недокуренной папиросой в руке, задремал.

А Зелда продолжала хлопотать. Напекла коржиков, зажарила курицу, сварила яйца, затем начала укладывать мешок, сшитый для Шефтла. Положила две пары нового, недавно купленного в сельпо белья, простыню, полотенце, две пары портянок, катушки ниток, иголки, бритву, мыло, еще кое-какие мелочи. Отдельно сложила завернутое в пергаментную бумагу масло, несколько сочников, курицу. Мешок был почти полон, а она все подкладывала. Уместились еще яйца, кулек сахара, булка и только что испеченные коржики. А ведь надо еще положить горшочек куриного жира, баночку меда, свежих огурцов, яблок… она отдала бы Шефтлу все, что есть в доме!

Погасшая папироса выпала у Шефтла из руки. Он открыл глаза и увидел на столе пузатый, плотно набитый мешок.

Шефтл встал, взял мешок в руки.

— Ого! — крякнул он. — Ничего себе торбочка! — и высыпал все на стол.

— Что ты делаешь? — вскрикнула Зелда.

— Ну скажи сама, что ты мне тут наложила?

— Шефтл… я тебя прошу…

— Не проси, все равно не возьму. На что это мне? Приеду туда, и меня сразу возьмут на довольствие.

— Такой еды тебе там не дадут. Я тебя прошу… Ну, хоть ради меня… мне будет легче, если я буду знать, что ты ешь то, что я приготовила.

— Нет, нет, — отмахивался Шефтл.

Ему в самом деле не хотелось ничего брать с собой. Пусть лучше ей, Зелде, останется, детям, матери. Теперь, когда он уходит на фронт, каждый лишний кусок в доме пригодится.

— Ну что ты меня мучаешь, — сказала Зелда дрожащим голосом, и Шефтл почувствовал, что она вот-вот расплачется.

— Ну ладно, ладно… А белье зачем?

— Так для тебя же покупала. Ты его еще ни разу не надевал.

— Надену, когда вернусь.

— Дай бог, — тихо вздохнула Зелда, — возвращайся скорей.

Зелда снова уложила мешок, умылась, погасила свет. Легли.

Немного погодя Зелда, гладя Шефтла по голове, шептала:

— А завтра в это время… ох, Шефтл, где ты завтра будешь?

— Откуда я знаю? — Завтра в это время, пожалуй, еще будет в Гуляйполе. Он обнял Зелду и поцеловал.

— Давай спать, Шефтл. А то ведь уже и вставать скоро.

— Давай, Зелда.

— Спи… — она поцеловала его тихонько.

Шефтл старался заснуть, но в голову лезли неспокойные мысли. Жаль, он не успел обмолотить ячмень… и не заложил силос в пяти ямах… Не пробороновали перелог в Дикой балке, уже, должно быть, бурьян полез. Не забыть бы сказать завтра Калмену Зоготу, что надо решета переставить в молотилке… Ну, а дома? «Встану чуть свет, — решил Шефтл, — и еще раз все осмотрю. Нелегко ей придется, Зелде», — снова и снова думал он озабоченно и вдруг рассердился на себя за то, что не сказал ей, что идет добровольцем, — не надо было скрывать от нее. Шефтл готов был ей сказать тут же, но пожалел — пусть спит, она здорово сегодня намучилась.

Но и Зелда не спала. Она лежала, уткнувшись лицом в подушку, а сердце ныло, плакало без слез. Вот он лежит рядом, она слышит его дыхание, а завтра? Уже не надо будет ни завтрак ему готовить, ни к обеду ждать, ни стирать и гладить его рубахи, заботиться, каждую минуту думать: а не нужно ли ему чего? Как без этого жить? Вдруг ей вспомнилась ночь, вскоре после свадьбы, когда они вдвоем уехали на арбе в степь. Они лежали под свежей, дышавшей теплом копной, пока не взошло солнце… Ни одной минуты не мог он быть без нее. И она не могла. Ей никогда и в голову не приходило, что они должны будут разлучиться. И вот осталось всего несколько часов…

Когда Шефтл проснулся, только начало светать. Он встал и вышел из хаты. Поеживаясь от предутренней свежести, обходил заросший травой двор, выискивал, что бы еще наладить, привести перед отъездом в порядок. Ему не понравился недавно сметанный стог — рыхлый, может развеять ветром, он влез на него с вилами и до тех пор уминал сено, пока оно не улеглось равномерно и плотно. Потом наскоро накрыл бурьяном сухой кизяк, чтобы не намочило дождем. Окопал пышно разросшиеся вишни, наполнил кадку, что стояла у колодца, водой и два ведра занес на кухню.

— К чему ты это, Шефтл, — укоризненно сказала Зелда, забирая у него ведра. Она уже успела сходить на ферму и снова разжигала печь.

— Я еще два ведра принесу.

— Не надо, отдохни, посиди минутку. Дай я хоть погляжу на тебя… Ох, забыла соль положить, — спохватилась Зелда и начала шарить за занавеской.

— Ну ладно. Не ищи, у кого-нибудь возьму.

— Пусть у тебя будет все свое. Я ведь вчера приготовила. — Зелда нашла узелок с солью и затолкала его в мешок. — А курево у тебя есть?

— Есть.

— А спички?

— Спички тоже есть.

— Вспомни, Шефтл, что тебе еще нужно. Может, дать одеяло?

— Может, и перину в придачу? — пошутил Шефтл.

— Перестань… — Она помогла ему завязать битком набитый мешок, при этом напоминая, где что лежит, во что завернуто, еще раз наказала съесть все до крошки.

— Ладно, ладно… Ребята еще спят? Я на минутку сбегаю на колхозный двор. Не задержусь, туда и назад.

— Шефтл, всего какой-нибудь час остался, — взмолилась Зелда.

— Я сейчас. Сейчас вернусь. Разбуди покамест ребят.

Шефтл торопливо вышел из дому и чуть не бегом пустился к колхозному двору. Теперь, перед самым отъездом, он особенно сильно почувствовал, как ему трудно расставаться с домом, с детьми, с Зелдой, с матерью, с бригадой, с хутором — со всем, что его окружает. Он как будто впервые увидел, какое здесь все красивое — длинная, плавно изгибающаяся улица, густые ряды акаций по сторонам, беленые домики с синими и зелеными углами, серые петли дороги, трава в канавах… Все здесь было ему дорого, до боли мило: и запах степных трав, который доносил сюда ветерок, и свежая молодая листва в палисадниках, и знакомые узкие стежки… Под ногами — земля родная, единственная на свете! Даже небо над хутором, казалось ему, только здесь такое высокое и голубое…

В колхозном дворе было шумно. Из центрального амбара выносили мешки с очищенной и подсушенной пшеницей и погружали их на длинные, широкие возы, отправляющиеся на элеватор. Распоряжался уже новый бригадир, Калмен Зогот. Увидев Шефтла, подошел к нему. Вместе осмотрели хозяйство, и Шефтл еще раз перечислил, что нужно сделать в первую очередь. Потом сели в двуколку, поскакали в степь, на новый ток, где сегодня должны были молотить ячмень из балки. Вместе с Калменом Зоготом Шефтл переставил на молотилке решета и отрегулировал барабан. Потом съездил на скошенное ячменное поле, к подсолнухам и на перелог. Хотел, чтобы новый бригадир все при нем осмотрел и принял хозяйство из рук в руки.

Когда Шефтл вернулся домой, до отъезда оставалось совсем немного. Зелда была вне себя, металась, не знала, за что взяться: в колыбели плакал Шолемке, свекровь в своей боковушке охала, жаловалась, разговаривала сама с собой, она уже знала — Шефтл уезжает. Расшалившиеся дети бегали и скакали, точно в доме готовилась свадьба. А у ворот собрались хуторяне — по дороге в степь они зашли попрощаться со своим бригадиром.

— Сядешь ты когда-нибудь? — просила Зелда. — Поешь, а то ведь подводы придут!

— Сейчас, — Шефтл зашел к матери.

Вышел оттуда расстроенный, молча сел за стол. Его тут же, шумя и толкаясь, окружили дети. Все: и Шмуэлке — он успел уже сообщить хуторским мальчишкам, что и его отец сегодня уходит на фронт, — и Эстерка, и Тайбеле, и Курт, — все хотели сидеть рядом с ним.

Зелда поставила на стол блюдо картофельных оладий, шипящую на сковороде яичницу и по стакану холодной простокваши — все, что Шефтл особенно любил.

— Садись же и ты, наконец, — позвал ее Шефтл.

— Ешь, ешь, мне спешить некуда. — Она снова убежала на кухню, принесла кастрюлю душистого ячменного кофе с молоком и только после этого присела на краешке скамьи, напротив Шефтла.

— Говорят, в лавке скоро будут учебники, не забудь купить для Шмуэлке букварь, — сказал Шефтл, придвигая к детям яичницу. — Через месяц ему в школу… Перешей старое мое пальто для него на зиму. Теплое будет. Ну, что еще? Как будто обо всем сказал… Да, не забудь про тополек, что я нынешней весной посадил против окна. И пиши… А если что понадобится, скажи Хонце или Хоме.

— Ладно… Ладно… — кивала Зелда, незаметно поглядывая в окно и молясь в душе, чтобы задержался обоз, с которым должен уехать Шефтл. Пусть еще посидит, хоть недолго, пусть лишнюю минуту побудет дома, с детьми…

Подводы показались скорее, чем надеялась Зелда. Услышав грохот колес, она вскочила и бросилась к окну. Напротив их дома остановился высокий воз, на котором громоздились мешки с пшеницей, за ним еще воз, и еще, и еще…

Ноги у Зелды стали ватные. Только теперь она по-настоящему поняла, что Шефтл оставляет ее, что он уезжает, сейчас, сию минуту.

— Видишь, обоз уже ждет. — Шефтл порывисто встал. — Значит, пора… Где мой пиджак, Зелда?

Сдерживая набегающие слезы, она подала мужу пиджак, помогла надеть.

Шефтл спрятал в нагрудный карман повестку, военный билет и пошел в боковушку попрощаться с матерью.

А на улице собиралось все больше людей. Все сгрудились у ворот, вокруг первой подводы с транспарантом «Все для фронта!». Были там пожилые мужики, дети, но больше — женщины, солдатки. Те же бабы, которые вчера злословили между собой, судачили, что вот, мол, муж Зелды дома сидит, когда их мужья кровь проливают, теперь стоял: понуро и утирали слезы.

Мужики курили и обсуждали положение на фронтах.

— Плохие новости, ох плохие, — качал плешивой головой Шия Кукуй.

— Завтра всего месяц, как началась война, а немец вон уже куда допер… До Смоленска…

— В Смоленске он еще шестнадцатого был.

— Плохи дела, что и говорить, совсем плохи.

Вышел Шефтл, в пиджаке, в юфтевых сапогах. На руках он держал Шолемке, остальные ребята толклись вокруг. Сзади Зелда несла мешок.

— Шефтл, скажи напоследок… может, еще что нужно? — спросила она упавшим голосом.

— Да нет, как будто все…

Шефтл медленно, нехотя закрыл за собой калитку.

— Ну, давайте прощаться, — сказал Хонця. Он торопился в поле.

Зелда закинула мешок на первую подводу, ближе к передку, где сидел Додя Бурлак, и взяла у мужа ребенка.

Шефтл простился с председателем, с Хомой Траскуном, с Калменом Зоготом, с остальными, Подошел он и к Лее-Двосе, стоявшей в стороне, у забора, и протянул ей руку:

— Будьте здоровы и не сердитесь на меня.

— Да теперь чего уж, на что сердиться…

Шефтл по очереди поцеловал детей, а Тайбеле взял на руки.

— Слушайся, доченька, маму, — он погладил ее по головке, — ладно?

Тайбеле молчала.

— Обними папу, обними… Поцелуй его, — тихо сказала Зелда. — Бог знает, когда мы его увидим.

— Папа, не надо, — вдруг расплакалась девочка, — не надо уезжать, не уезжай! — Она обхватила отца ручонками, прижалась к нему.

— Вот тебе и на! Да я же скоро вернусь, — громко, с деланной веселостью воскликнул Шефтл. — А ты будешь меня ждать, озорница? Будешь?

— Буду… — Тайбеле потерлась о его плечо головкой и чмокнула в щеку.

Не успел Шефтл опустить Тайбеле на землю, как к нему несмело, бочком придвинулся Курт. Босой, в коротких серых штанишках, он стоял перед Шефтлом и, подняв на него голубые глаза, ждал, когда же и с ним попрощаются.

Шефтл улыбнувшись смущенно, взял мальчика на руки, тот обнял его, прижался головкой, точь-в-точь как Тайбеле Шефтл растроганно похлопал его по худенькому плечику, поцеловал, поставил на ноги и подошел к Зелде. Она стояла как вкопанная, с Шолемке на руках.

Шолемке в новой пестрой рубашонке едва приметно улыбался.

Шефтл посмотрел на младшего сына, порывисто поцеловал его и, чувствуя, что теперь будет самое трудное, торопливо обнял Зелду.

— Ну, будь здорова… Смотри за собой, за детьми, за мамой..

— За нас, Шефтл, не беспокойся, — слезы душили ее, но она крепилась изо всех сил. — Пожалуйста, не беспокойся… Я тебя, Шефтл, очень прошу, пиши нам хоть раз в неделю. Ты слышишь? Хоть раз… — у нее перехватило дыхание.

— Да, да…

— Хоть два слова, но каждую неделю, помни.

— Ладно. Буду писать. Ну, все… — Он еще раз поцеловал ее. — Ступай в дом. Мать там одна. Ну, будьте здоровы, будьте здоровы…

Он повернулся и быстрым шагом пошел к подводе. Толкнул Бурлака — пора!

— В добрый час, — встрепенулся Додя и потянул вожжи.

Подвода тронулась.

Зелда обессиленно прислонилась к стволу шелковицы, что росла у плетня.

— Возвращайся живой и здоровый, целый, невредимый, — шептала она, провожая взглядом удалявшуюся подводу, где на самом верху сидел Шефтл. Кони сразу пошли резвой рысью, и вот уже весь обоз — двенадцать подвод с красным полотнищем впереди — с грохотом спустился вниз по улице и, свернув мимо загона к плотине, начал подниматься в гору.

Колхозники постояли немного, потом стали расходиться. Наконец ушла и Зелда с детьми. Шмуэлке позвал с собой Зузика. Он был доволен — теперь он ни в чем ему не уступает!

… Когда подвода взобралась на гору, Шефтл обернулся и посмотрел на хутор. Отыскав глазами свой дом, он увидел, что Зелда с детьми все еще стоит во дворе и, запрокинув голову, смотрит ему вслед.

«Вернусь ли? Увижу ли их когда-нибудь?» — думал Шефтл.

Подвода, бренча и громыхая, понеслась вниз по косогору, и белая хатка, двор, весь хутор со ставком и плотиной исчезли…

Глава десятая

Уже проехали чуть не половину пути, а Шефтл, ничего не замечая вокруг, понуро сидел на высоком возу, и все его мысли, все чувства были там — дома, на хуторе. Сердце ныло: дети… Зелда… Только теперь, уезжая, он по-настоящему понял, какую добрую, преданную жену послала ему судьба. Он все еще видел перед собой Зелду, окруженную детьми, с маленьким Шолемке на руках. Что она теперь делает? Должно быть, ушла на ферму доить коров. А ребята? Ребята, наверно, как всегда, бегают во дворе, играют… А доктора он так и не привез матери, не успел… Чего еще он не сделал? Окна забыл замазать, собирался и забыл, совсем из головы выскочило. Придется уж Зелде самой. Ей все теперь придется делать самой… И как это вылетело у него из головы? Еще забыл сказать Калмену Зоготу, что в новом амбаре лежит набор ножей для жатки. Хотя Хома знает. Что он ему сказал, Хома, возле подводы? Да, что Катерина повезла трактористам завтрак и поэтому не могла прийти попрощаться. С кем он еще не простился? Кроме Катерины, как будто со всеми… А, вот еще с Добой Пискун. Лежит больная, только вчера узнала про похоронку… Надо было зайти. Интересно, где это Юдл застрял. Что-то он долго не едет. И Басю жалко. На нее прямо страшно смотреть, она так любила Иоську… Если бы не война, осенью бы они поженились. Уезжал Иоська веселый, все играл на своей гармони, из рук не выпускал… И от Вовы уже две недели нет писем… Нелегко будет Калмену Зоготу хозяйничать и на ферме и в полевой бригаде… Как они там без него, без Шефтла, справятся?… Шефтл даже вздохнул, так ясно ему представился новый ток, тарахтящая молотилка… Стучат решета, арбы с ворохами колосьев тянутся гуськом через балку, вилы ярко отсвечивают на солнце… только его, Шефтла, там нет.

Но чем больше удалялся обоз с зерном от хутора, от родных бурьяновских мест, приближаясь к районному центру, к Гуляйполю, где Шефтл сегодня же должен явиться в военкомат, тем упорнее и беспокойнее думал он о себе самом, о том, что его ждет.

Солнце уже садилось, не так пекло, из балки тянуло запахом скошенного ячменя, который еще подсыхал в копнах. От колес попахивало дегтем, а от полных, набитых мешков — свежей, только что обмолоченной пшеницей.

Шефтл жадно вдыхал милые, знакомые, запахи, словно хотел, прощаясь надолго с родной стороной, удержать их в себе.

«Гляди, гляди, — как бы говорил он себе, — запомни эти зеленые балочки, эти холмы и склоны, эти поля с подсолнухами и те два тополя. И тебя пусть запомнит эта земля и это небо, потому что завтра ты уже ничего такого не увидишь, и кто знает, когда еще поедешь этой дорогой».

Уставшие лошади покачивали из стороны в сторону головами, но все еще резво бежали по широкой, укатанной дороге. Доде Бурлаку, сидевшему впереди, чуть ниже Шефтла, не надо было хлестать их и понукать. Он тоже, свесив голову, всю дорогу молчал. От Зораха, любимого внука, не было до сих пор ни одного письма.

Старая Хана совсем извелась. Ксения таяла на глазах. Один Додя, пересиливая тревогу, бодрился и успокаивал женщин.

— Мало ли что, — говорил он им. — Может, Зорах в спешке неправильно написал адрес. Или письмо затерялось. А он ждет ответа, потому и не пишет. А может, задержалось письмо, и мы его завтра-послезавтра получим.

Успокаивая Ксению и Хану, Додя понемногу успокаивался и сам. Но теперь, когда ему никого не надо было уговаривать, он понял, что обманывал и их и себя. С Зорахом что-то случилось. Может, он тяжело ранен… Может, его, не дай бог, уже и на свете нет, а может, — этого старый Бурлак страшился больше всего — он попал к гитлеровцам в плен. Невеселые мысли мучили Бурлака всю дорогу. Время от времени он оглядывался на Шефтла и всякий раз тоскливо думал: «Вот и этот туда же… и кто знает, вернется ли…»

Он хлестнул лошадей. Проехали мимо недавно построенного кирпичного завода, глиняных ям и свернули к старому мосту. Тяжелый воз затарахтел по мостовой, круто поднимающейся в гору.

Это была окраина Гуляйполя. За первой подводой потянулись и остальные, и в зеленых двориках вдоль всей улочки залаяли собаки.

Вдали, на тропинке, Шефтл увидел женщину в белой блузке и от неожиданности потянулся вперед всем телом: ему показалось, что это Элька. Нет, не она. Но он уже не мог успокоиться.

Как же это? Вот он здесь, в Гуляйполе, и Элька тоже здесь, а он с ней не повидается? Теперь, когда он уходит на фронт? Надо ведь узнать, что с ней… может, что-нибудь узнала об Алексее. Если прямо из военкомата не отправят в часть, забежит к ней. Хоть на несколько минут, но забежит непременно. Она ведь живет возле почты, а ему все равно надо там побывать, послать открытку домой.

Первая подвода, на которой ехал Шефтл, уже свернула на длинную улицу, ведущую к элеватору. Райвоенкомат находился правее, на площади.

На углу Додя Бурлак остановил лошадей. Шефтл соскочил с подводы. Простился с Додей и с остальными колхозниками. Немного постоял, провожая взглядом удалявшийся обоз, потом вскинул на плечо свою тяжелую торбу и зашагал к военкомату.

Окна одноэтажных, а кое-где и двухэтажных домой выходили на улицу. Шефтл только теперь заметил, что все стекла крест-накрест заклеены узкими полосками бумаги. Точно так же исчерчены и высокие окна одноэтажного кирпичного дома, где когда-то жил пристав, а теперь помещается райвоенкомат.

Около военкомата толпился народ. Шефтл направился к военкому. Поздоровавшись, тот взял у него повестку, военный билет и приказал немедленно пройти медицинскую комиссию.

— Зачем? — удивился Шефтл. — Я здоров. Вполне здоров.

Все-таки ему пришлось раздеться и показаться врачам. Осмотрели, сказали: «Годен».

Шефтл вышел во двор. «Сколько людей собралось», — подумал он.

Одеты были по-разному: кто на военный лад, в старой гимнастерке или галифе, кто по-будничному, в старом пиджаке и стоптанных ботинках, а кто в своем лучшем костюме и в новых блестящих сапогах. У всех вещмешки, за спиной или в руках. Сейчас призывали тех, кто не мог своевременно явиться: одних задержала болезнь, другие находились в отъезде, третьи имели кратковременные отсрочки по семейным обстоятельствам.

Неожиданно Шефтл увидел в толпе своего старого знакомого, бригадира веселокутского колхоза Олеся Яковенко, с которым соревновался вот уже несколько лет. Олесь был старше Шефтла, у него было трое ребят, и председатель колхоза выхлопотал для него броню. Но от брони он отказался и пошел добровольцем. Оба обрадовались встрече и уговорились держаться вместе. Обоим хотелось, чтобы их определили в одну часть.

Ждали военкома. Не терпелось узнать, кто куда зачислен и когда, каким поездом будет отправлен к месту назначения.

В ожидании прогуливались по двору, курили; кто уселся на ящике с песком, кто стоял у входа в военкомат, развязывал мешок и закусывал. Неподалеку от ящика стояла бочка с заплесневелой водой, над ней висел большой, выкрашенный в красный цвет щит, к которому крепились лопаты, ломы и прочий инструмент, предназначенный для тушения пожара во время бомбежки. Повсюду, а особенно вокруг ящика с песком, валялись зеленые огуречные корки, яичная скорлупа, недоеденные красные помидоры, селедочные головки и хвосты, окурки.

Шефтл вместе с Олесем, как и другие мобилизованные, прогуливались по двору, ожидая военкома. Когда их отправят — от этого и зависело, успеет ли он забежать к Эльке, военкомата до улочки, где жила Элька, было не очень далеко, но уйти без разрешения он уже не мог. Внезапно раздалась команда:

— Стройся!

Кто сидел — вскочил, кто курил — бросил папиросу, — все быстро выстроились во дворе.

Вышел военком — высокий, худой, с портупеей, опоясывающей впалую грудь; с ним еще какой-то, низенький, плотный, в очках.

— Кто это? — тихо спросил Шефтл у стоящего справа Яковенко.

— Новый секретарь райкома.

— А Микола Степанович? — удивился Шефтл.

— Микола Степанович в больнице. Сердце.

— Что ты говоришь? Когда это случилось? — Яковенко хотел ответить, но тут послышалась команда «смирно!».

Военком объявил, что вся группа, состоящая из двадцати шести человек, будет направлена в одну часть. Старшим назначается Антон Иванович Шелестов, бывший буденовец и секретарь местной колхозной партийной организации.

Затем военком дал слово секретарю райкома. Шефтла так взволновало известие об Иващенко, что он ничего не слышал и не заметил даже, как секретарь кончил свою речь. Военком подозвал к себе Шелестова, одетого в старую буденновскую форму, дал ему большой запечатанный пакет и сказал, что через час все должны быть на вокзале, у военного коменданта, так как в восемнадцать ноль-ноль отправляется поезд.

«Через час? — встрепенулся Шефтл. — А Элька?» По команде Шелестова шеренга перестроилась по четыре в ряд. И снова команда:

— На-пра-во! Шагом арш!

Колонна слегка дрогнула, промаршировала по двору и свернула на шоссе, ведущее мимо водонапорной башни, прямо к железнодорожной станции.

Этого Шефтл никак не ожидал, был уверен, что хоть на полчаса они все-таки задержатся. Но теперь он ничего не мог поделать. Шагая по мостовой, он беспокойно оглядывался на тротуары, надеясь увидеть среди прохожих Эльку.

Если бы она знала! Она бы наверняка, хоть издали, простилась с ним. Но откуда ей было знать?

Улочка, на которой жила Элька, была теперь совсем близко, в каких-нибудь ста шагах от колонны. От этого Шефтл еще больше разволновался. Он почти у ее дома…

В первом ряду затянули песню. Колонна зашагала быстрей. Элькина улочка осталась позади.

«Все. Теперь я ее не увижу».

На станцию, вспотев от жары и ходьбы, явились в назначенное время. Шелестов отправился к коменданту. Там он узнал, что поезд на Синельниково придет с опозданием на час.

Шефтл не помнил себя от досады. Ведь он мог провести этот час там! Поди знай.

Шелестов разрешил отдохнуть, но строго приказал: ровно в девятнадцать ноль-ноль собраться у дверей военной комендатуры.

Шефтл тут же побежал к киоску, купил открытку и, прислонившись к каменной ограде, черкнул несколько слов Зелде. Написал, что встретил в военкомате своего старого приятеля из Веселого Кута, Олеся Яковенко, и что их обоих отправляют в одну часть. Так что они будут вместе.

Шефтл знал, что Зелда обрадуется и это ее немного успокоит.

Он с трудом втолкнул открытку в переполненный почтовый ящик и зашагал по перрону.

На перроне и в привокзальном сквере он увидел множество женщин с маленькими детьми и стариков. Стоял шум, в общем гомоне звучали украинские, молдавские, еврейские, русские слова…

Все это были эвакуированные из Ровно, Львова, Тирасполя, Черновиц. Утром их высадили из эшелона, и теперь они ждут подвод из соседних колхозов. Там, как им сообщила районная власть, их должны расселить.

Шефтл с состраданием смотрел на усталых угрюмых людей. Они сидели на узлах или лежали на скамейках и на земле, подстелив под себя кто одеяло, кто пальто. Беженцы…

У каждого недавно был дом — и вот они очутились с маленькими детьми под открытым кебом. Сколько же разрушено очагов…

Раздался протяжный свист локомотива; мимо вокзала пронесся состав с запломбированными пульмановскими вагонами и длинными открытыми платформами, на которых стояли токарные и фрезерные станки, моторы, подъемные краны, всякое заводское оборудование.

А навстречу ему мчался другой состав. Из теплушек выглядывали молодые красноармейцы, под брезентовыми чехлами угадывались стволы орудий, ящики со снарядами… Один поезд мчался в тыл, другой — на передовые линии.

Шефтл искал в толпе Олеся. Снова загудели рельсы. Прибыл санитарный поезд. Возле одноэтажного красного здания вокзала паровоз в последний раз пропыхтел, выпуская густые клубы пара, звякнули, стукнувшись, буфера. В окнах вагонов показались перевязанные головы, бледные лица. В тамбурах стояли раненые — иные на костылях, у иных болтались пустые рукава.

Все, кто был на перроне, побежали к эшелону с ранеными. Местные и приезжие, крестьяне из соседних колхозов и эвакуированные, отталкивая друг друга, толпились у вагонов. У каждого кто-нибудь был на фронте — отец, сын, брат, и каждый в эту минуту надеялся найти среди прибывших кого-нибудь из своих. Взволнованные женщины бегали вдоль эшелона, от которого несло йодоформом и карболкой, и выкрикивали фамилии:

— Карабутенко! Петр Карабутенко!

— Бограчев!..

— Рябцев!

— Рабунский!

— Кубланов Наум…

— Данченко!

— Мееров Михаил!

Шефтл, с мешком за плечами, стоял в стороне и смотрел.

«Каждый из них уже побывал в огне, — думал он взволнованно о раненых. — Видел смерть…»

Когда эшелон с ранеными ушел, Шефтл снова стал искать Яковенко и обнаружил его возле почтового ящика. Яковенко тоже отправил открытку домой. На вокзальных часах было без десяти семь. Они двинулись к месту сбора.

Скоро пришел их поезд. Он был переполнен солдатами, даже буфера были забиты до отказа. Шелестов со своим отрядом ходил за комендантом по пятам, требовал, чтобы тот посадил их на поезд.

— Да куда, куда я вас посажу? — орал комендант. — Верхом из колеса? Подождите! Через три часа придет еще поезд…

«Через три часа! — обрадовался Шефтл. — Если так — успею…»

Отпросившись у Шелестова на полтора часа и оставив свой мешок Олесю, он вышел на шоссе.

Часть дороги удалось проехать на подножке грузовика. Вечер был тихий, и с площади доносился голос радиодиктора, передававшего последнюю сводку Совинформбюро:

«В течение 20 июля продолжались напряженные бои на Псковском, Полоцко-Невельском, Смоленском и Но-воград-Волынском направлениях».

Неподалеку от площади Шефтл соскочил с подножки. Внезапно послышался крик:

— Шпион!

— Шпиона поймали!

Прохожие с обеих сторон улочки бежали к быстро увеличивавшейся толпе, которая теснилась вокруг высокого человека с рыжей бородкой и в пенсне.

— Поймали голубчика!

— Где тут вокзал, спрашивает…

— Ты смотри, бородку себе приклеил!

— А ну-ка, сорвите с него бородку!

— Говорит, будто он из эвакуированных…

— А вы думали, он скажет: «Я шпион»? Посмотрите на его окуляры, сразу видно, что за птица!

— Тише, вон идет милиционер! — крикнула пожилая женщина.

Как Шефтл ни торопился, не мог не задержаться на минуту. Широким пружинистым шагом подошел милиционер. Увидев человека с рыжей бородкой, он сердито плюнул:

— Тьфу, черт, опять поймали… Отпустите его! Это же эвакуированный.

«Зря потратил время», — с досадой подумал Шефтл и торопливо зашагал к Элькиному дому. Он был уже совсем близко. «Только дома ли она? — забеспокоился Шефтл. — Что, если я ее не застану?»

Подойдя, он увидел, что окно ее комнаты открыто. Значит, дома.

В коридоре Шефтл остановился, чтобы перевести дух, и в эту минуту из комнаты донеслась залихватская, беззаботно веселая песня:

У самовара я и моя Маша…

От неожиданности Шефтл постучал в дверь громче, чем хотел.

Патефон тотчас смолк. Дверь открылась, и Шефтл увидел перед собой молодую женщину в ярком платье с большим вырезом на груди, с подведенными глазами и густо накрашенным ртом.

— Вам кого? — кокетливо посмотрела она на Шефтла.

Шефтл ничего не мог понять. Неужели он ошибся?

Нет, дверь та…

— Я к товарищ Руднер, — проговорил он нерешительно, через плечо женщины заглядывая в комнату. Стены были увешаны коврами. Странно, комната совсем не та, не Элькина.

— Что же это вы нас беспокоите, — недовольно сказала женщина, — эта ваша… товарищ здесь уже не живет.

— А где? — испуганно спросил он.

— Откуда я знаю? — Женщина хотела уже закрыть дверь, но передумала. — Павлик, ты не знаешь, где она теперь живет, ну та, что здесь снимала?

— На Цыганской улице, там, где конский базар, — ответил из комнаты сытый мужской голос. — Во дворе, что против кузницы.

Шефтл повернулся и, не поблагодарив их, быстро ушел. Патефон в комнате снова лихо запел про самовар и про Машу.

Он побежал на Цыганскую улицу. Времени у него было в обрез.

Громкоговоритель на площади снова передавал сводку:

«В течение 20 июля продолжались напряженные бои на Псковском, Полоцко-Невельском, Смоленском и Новоград-Волынском направлениях».

На углу около летнего сада старушка приклеивала большую афишу:

Гастроли Запорожского театра

«Гибель эскадры»

«Почему она переехала? — думал встревоженный Шефтл. — Бог знает, что с ней тут было за эти три недели…»

Торопясь изо всех сил, он свернул на немощеную, пыльную Цыганскую улицу и вошел в тесный, неряшливый дворик напротив кузницы.

Среди детей, забравшихся в разбитый, поваленный па бок фаэтон, он увидел Светку и позвал ее. Девочка проворно выпрыгнула из фаэтона и подбежала к нему.

— Вы к нам пришли, а, дядя? — радостно обхватила она его обеими ручонками. — Мама только что ушла на мельницу. Вы знаете, где это? Это там, за рекой, далеко.

— Зачем она туда пошла?

— А мама работает там приемщицей, в ночную смену.

Шефтл хорошо знал старую мельницу. Развалина, державшаяся на честном слове, шум там стоял неописуемый и воздух был насквозь пропитан мучной пылью. Все же он вздохнул с облегчением. Хорошо, что работает. Это, конечно, не мед, но хорошо хоть так.

Идти на мельницу? Нет, не успеть ему. Ну что ж, ом хоть посмотрит, как они живут, какую комнату она теперь снимает. Через сенцы, превращенные в кухню, Светка ввела его в комнатку, где, стиснутая двумя стенами, стояла кровать, а рядом — столик и одна табуретка. Вот и вся мебель. На стене, напротив перекошенной узкой двери, висела фотография Алексея в красивей резной рамке.

Шефтл подошел ближе и с минуту смотрел на открытое, доброе лицо Элькиного мужа.

У двери стояла Светка в старых сандалиях, очень похожая на отца. Шефтл поднял ее, посадил на плечо, похлопал по ножкам, потом поставил на землю.

— Ну, — сказал он, открывая дверь, — скажи маме, что я заходил.

— Не уходите, дядя, — тихо попросила Светка.

— Надо, деточка, ничего не поделаешь.

— А вы сказали, что научите меня ездить верхом. И поросяток покажете. Помните?

— Помню, — смущенно кивнул Шефтл, — как не помнить… А ты обещала, что будешь слушаться маму…

— А я слушаюсь. Во что мне мама оставила на ужин, — девочка приподняла полотенце, которым была прикрыта тарелка. На тарелке лежали два ломтика хлеба, огурец и яйцо. — Только я еще не хочу есть, я потом поем, когда проголодаюсь.

— А от папы… от папы-то есть письма?

— Нет. Писем нету. Не пишет папа. Мама каждый день ждет почтальона, а почтальон не приносит. Нехороший, плохой почтальон

Шефтл наклонился, поцеловал ее и вышел. Светка побежала за ним.

— А вы еще придете?

— Приду, приду…

Пройдя с полсотни шагов, Шефтл оглянулся. Светка все еще стояла в воротах. Он махнул ей рукой, чтобы она возвращалась во двор.

Грустно ему было. Больно за Эльку, за ее девочку. Обидно, что он не мог прийти раньше. Чуть раньше — и он застал бы ее.

Темнело. Небо из голубого стало иссиня-серым. Шефтл зашагал быстрее. Он чувствовал, что устал, но не жалел потраченного времени. Эльку он, правда, не повидал, но все-таки кое-что узнал о ней, увидел ее ребенка. Надо было оставить записку. Ведь Элька понятия не имеет, что он уходит на фронт. Как это он не подумал!

Шефтл торопливо свернул на деревянный мост.

Вдруг он остановился. Здесь, на этом мосту, они тогда стояли с Элькой. На этом самом месте, около перил.

Как раз месяц тому назад, двадцать первого июня, в субботу вечером. Могли ли они знать, что их ждет…

Он коснулся рукой перил, словно прощаясь с Элькой.

А по мосту уже шагала рота солдат. Все в новом обмундировании, с винтовками за спиной. И вскоре грянула могучая песня:

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой.

С фашистской силой темною,

С проклятою ордой!

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна.

Идет война народная,

Священная война…

Шефтл зашагал в такт песне. Он спешил к своим. Скоро они сядут в поезд, который доставит их в воинскую часть.

В стороне, на дороге, ведущей к элеватору, громыхали возы с зерном, им навстречу, позвякивая, катились подводы, на которых развозили по колхозам эвакуированных. В кебе грозно прогремели, один за другим, несколько истребителей, а с железнодорожной станции донесся тревожный гудок паровоза.

Шефтл был уже недалеко от вокзала. Он шагал широко, а в ушах все еще звучали слеза песни:

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна.

Идет война народная,

Священная война…

Часть третья

Глава первая

Ранним утром, когда Юдл Пискун еще лежал на верхних нарах в бараке, его вызвали в канцелярию лагеря и объявили, что он освобожден.

Начальник спецотдела, пожилой, флегматичный, видавший виды старшина, пожал Пискуну руку, поздравил и пожелал никогда сюда не возвращаться. Ему выдали справку и уже приготовленный для него билет на проезд в общем пассажирском вагоне до станции Гуляйполе и деньги. Денег было на семь суток пути — из расчета, что за неделю он доберется до дома.

Более шести лет Юдл Пискун с трепетом ждал этого дня. Порой ему даже не верилось, что день этот действительно когда-нибудь настанет. А когда в лагере узнали, что началась война, он и вовсе потерял надежду. Кто-то пустил слух, будто теперь, в военное время, никого не будут освобождать. Сосед Пискуна по нарам, еще молодой и крепкий мужик — его посадили за то, что он разбавлял вино, которое возил из колхоза на рынок, — даже радовался этому слуху, предпочитал перебыть войну здесь. Но Юдл Пискун не боялся фронта. Ему уже перевалило за пятьдесят, у него была двусторонняя грыжа, да и вообще его и в первую войну с Германией не взяли в армию, выдали белый билет, потому что он сызмальства сильно косил на левый глаз. По расчетам Юдла, срок его должен был выйти только черезполтора месяца. Оказалось, однако, что ему засчитали дни работы на кирпичном заводе.

Выйдя из бухгалтерии, Юдл вытер рукавом мокрое от пота, все в резких морщинах лицо и вынул из кармана справку. Он прочел ее несколько раз, слово за словом. Потом сложил вчетверо, старательно завернул бумажку в последнее письмо жены, засунул поглубже в нагрудный карман, пришитый к изнанке куртки, и побежал в барак, укладывать вещи, хранившиеся в изголовье.

В бараке не было никого, кроме плешивого дневального, который возил шваброй по мокрому полу. Все остальные были на работе.

— Зачем тебя вызывали? — не переставая орудовать шваброй, спросил у Юдла дневальный.

Юдл промолчал, притворился, будто не слышит. Ему не хотелось, чтобы узнали о его освобождении, пока он не выйдет за пределы зоны. Мало ли что может случиться… Взобравшись на верхние нары, он поспешно начал складывать в мешок пожитки: полотенце, пару заскорузлых портянок, сэкономленные пайки хлеба и остатки полученной от Добы посылки — свиное сало в граненом стакане, несколько домашних коржиков, сахар, халву, махорку. Второпях Юдл просыпал немного махорки и, когда собирал ее по крупинке с плоского соломенного матраса, вдруг вспомнил про Кондрю, соседа по нарам. Он ведь дал Кондре три полные баночки махорки, за что тот обещал поменяться с ним ботинками. Как раз несколько дней назад Кондря получил пару новых ботинок, тяжелых, правда, но крепких. Что же теперь делать? Где сейчас искать Кондрю? Юдл больно дернул себя за ус. «Сразу надо бы, дурак набитый, — выругал он себя с досадой, — сразу, как узнал, что освобождают, сбегать бы в барак, и Кондря бы от тебя не ушел». Уж он эти ботинки у Кондри зубами бы вырвал. Три полные баночки махорки отсыпал ему! Подарил, можно сказать, ни за что! От волнения, от злости все валилось у Юдла из рук, и он снова просыпал щепотку махорки, которую только что собрал с матраса.

Юдл все еще возился на верхней наре, когда вошел надзиратель по кличке «Рябой» и хриплым голосом окликнул его:

— Пискун Юдель!

Юдл дрогнул. «Что-то случилось!» — пронеслось у него в голове.

— Эй, Пискун! — снова крикнул Рябой.

— А? Что? Что такое? Я здесь… вот я… — отозвался Юдл заикаясь.

— Чего копаешься? — хмуро спросил надзиратель. — Освободили тебя, ну и нечего тут рассиживаться! Сдавай матрас и катись!

«Да пропади он пропадом, Кондря, вместе с ботинками», — подумал Юдл и соскочил с нар.

Через полчаса он был уже за пределами зоны.

Маленький, щуплый Юдл, с мешком под мышкой, сгорбившись, шагал вверх по глинистому откосу к ближайшей проезжей дороге на Караганду. Но шагал он нетвердо. Его все еще одолевали сомнения: а вдруг ошибка, а вдруг вернут!..

Только поднявшись по откосу и выйдя на дорогу, Юдл отважился оглянуться. Наклонился, поднял с дороги ссохшийся комок земли и швырнул вниз, туда, где виден был лагерь. Такое было поверье: если бросишь камень или комок земли, значит, больше туда не вернешься.

Теперь Юдл пошел быстрей. Спустившись с пригорка, он еще раз оглянулся. Лагерь уже скрылся из виду. Дорога была пуста. На ходу Юдл время от времени снова и снова нащупывал бумажный пакетик за пазухой — справку и билет до Гуляйполя.

До последнего времени, пока не началась война, Юдл Пискун не думал возвращаться домой. С какой стати он поедет в Бурьяновку, где каждый встречный враг ему, даже его собственный, единственный сын… Но когда Юдл услышал, что гитлеровские войска занимают один город за другим, в нем шевельнулась надежда: а почему бы немцам и Бурьяновку не захватить? А если так, то есть расчет туда вернуться. Именно туда, в родную Бурьяновку, где Хонця, Хома Траскун и Элька Руднер, гадюка, издевались над ним, засудили за несколько мешков пшеницы, зарытых у него в хлеву, и сослали, на шесть с половиной лет сослали в этот богом забытый край! Думали, вечно будут верховодить, — вот он и поглядит, вот он и послушает, как они теперь запоют! Пройдя километров пять, Юдл Пискун увидел массивное кирпичное здание завода, окруженное множеством высоких жилых корпусов: это был новый поселок, выросший за последние годы среди голой степи. «Вот где наш пот и наша кровь», — подумал Юдл. Скосив левый глаз, он злобно разглядывал завод, вспоминая, как и ему иногда приходилось выделывать и обжигать для «них» кирпичи, и мысль, что здесь и он вкалывал, пробуждала в нем лютую, бессильную ярость. Как ему хотелось, чтобы случилось невероятное, чтобы какие-нибудь злые чары смели с лица земли возведенные ими строения. Он ненавидел здесь все: этот завод, эти жилые дома, молодые деревца около домов, даже траву, что росла на обочинах дороги, саму землю и небо над ней.

Сопя и отдуваясь, Юдл вымахал на своих кривоватых ногах порядочное расстояние, когда вдруг услышал сзади автомобильные гудки, смех и какие-то восклицания.

«За мной…»

Он вжал голову в плечи, пригнулся. Гудки и голоса становились все громче. Весь в холодном поту, Юдл шел не оглядываясь. Спустя минуту машина с грохотом промчалась мимо. В кузове тесно сидели женщины, работницы кирпичного завода. Они что-то крикнули Юдлу, помахали ему и, смеясь, бросили несколько крупных румяных яблок.

— Черт их несет, чтоб им провалиться, — выругался Юдл, поднимая голову. Он собрал с дороги запыленные яблоки, затолкал их, не вытирая, в мешок и пошел быстрее. Ему не терпелось добраться до станции— только когда он сядет в вагон и поезд тронется, он поверит наконец, что вырвался отсюда.

Жаркий сухой ветер, прилетевший из раскаленной степи, поднял пыль на дороге, хлестал Юдла по лицу.

Было уже далеко за полдень, когда Юдл добрался до станции. Оказалось, что поезд отправляется не скоро. Надо было ждать. Делать Юдлу было нечего. Людей вокруг было немного — несколько мужчин, больше казахов с редкими бородками, и женщин в пестрых платьях беспорядочно сидели с тюками и кошелками в привокзальном скверике. На платформе стояла группа железнодорожников — о чем-то между собой разговаривали. В стороне прохаживался высокий худой милиционер. Юдл озабоченно оглядывался, искал глазами уголок поукромнее, чтобы не торчать у всех перед глазами. Ему все казалось, что люди посматривают на него с подозрением. Завидев поодаль каменное здание туалета, он поспешил туда, решив, что здесь-то ему никто не помешает переждать до отхода поезда. Но немного погодя туда вошел один из железнодорожников, и Юдл покинул свое убежище. Прихрамывая, он направился в сквер. Сел на лавочку под засохшей акацией, прислонился спиной к стволу, опустил голову, прикрыл глаза. Так он долго сидел неподвижно, но не спал, прислушивался. Его уши, чуткие как у зверя, вздрагивали при каждом шорохе.

Наконец стемнело, и Юдл вздохнул с облегчением. Почувствовав себя увереннее, он вышел на платформу, уже запруженную пассажирами. Где-то совсем близко раздался свисток паровоза. Ну, теперь уже недолго…

На платформе становилось все людней, женщины перетаскивали с места на место свои корзины, иная водружала корзину на голову и так шла среди толпы.

Едва поезд подошел и остановился у платформы, как Юдл, пробившись сквозь густую толпу, вскочил в последний вагон. Там он, обливаясь потом, залез на самый верх, на третью полку, лег и всем телом прижался к стене. Хоть бы уж скорей отправили поезд…

В слабо освещенном вагоне было тесно, со всех концов доносился разноголосый и разноязычный гомон. Втискивались всё новые и новые пассажиры, и каждый старался захватить себе место. Наконец все разместились, разложили свои узлы, корзины, и в вагоне стало спокойнее.

«Почему не отправляют поезд? — волновался Юдл. — А может, поезд нарочно задерживают? Из-за меня?…» Но тут дрогнул вагон, поезд тронулся. «Все… Гора с плеч… Вырвался, будь они прокляты…»

Насторожив хрящеватые уши, он жадно прислушивался к торопливому перестуку колес.

Кто-то толкнул его в бок. Юдл испуганно обернулся: снизу на него смотрел, задрав голову, узкоглазый проводник-казах:

— Почему, любезный, на третью полку забрался? Тебе там не жарко? А ну, покажи свой билетик.

С перепугу Юдл не сразу нашел билет во внутреннем кармане. Проводник долго и недоверчиво рассматривал билет, потом вернул его Юдлу, посоветовав слезть и занять нижнюю полку, которая скоро должна освободиться. Но Юдл, прикинувшись, будто не понял его, повернулся лицом к стене и нарочно громко захрапел. Проводник махнул рукой и ушел.

Вагон мягко покачивался. Пассажиры вскоре уснули, стало тихо. В тишине вагона был особенно слышен стук колес и короткие свистки паровоза. Юдл прислушался к быстрому ходу поезда. Едем, значит… Едем! Домой, в Бурьяновку… Кто его там теперь дожидается, в хатке на самом краю хутора? Одна Доба…

В письме, которое он получил вместе с последней посылкой, жена сообщала, что проводила Иоську на фронт. Юдлу это было только на руку. Хорошо, что Иоськи нет в хуторе. Ведь это он, родной сын, донес на отца, выдал его, можно сказать, с головой. Побежал сообщать — кому? Коммунистке Эльке Руднер, порадовать ее — мол, в отцовском хлеву зарыта пшеница… Полжизни отнял, подлец…

За все шесть с половиной лет Юдл ни разу не справился в своих письмах об Иоське, и Иоська ему тоже не писал.

Поезд замедлил ход и через минуту остановился. Это была большая железнодорожная станция. В окно вагона падал слабый свет фонаря. Среди ночной тишины Юдл услышал близкий голос громкоговорителя. Передавали сводку Совинформбюро. Четырнадцатого сентября советские войска оставили город Кременчуг…

Юдл даже закряхтел от удовольствия. Лучшего подарка ему и сделать не могли.

Поезд снова пошел. Снова монотонно застучали колеса, снова мягко покачивался вагон. Но Юдл и не думал спать.

«Как немцы-то прут… Ох, прут…» Теперь его одолевали новые страхи. Успеет ли он хоть доехать до Бурьяновки? Юдл, правда, слышал, будто гитлеровцы особенно жестоко обращаются с евреями, уничтожают их. Но, конечно, это касается только коммунистов, советских активистов. Ему, Юдлу, ничто не угрожает. Наоборот, он еще будет у немцев в чести. Мало принял он мук от советской власти? С первого дня жилы из него тянули. А теперь еще и лагерь, у него об этом и справочка имеется, а лучшего документа немцам не надо…

Рано утром Юдл слышал, как на нижней полке переговариваются пассажиры.

— Кременчуг оставили… Какой город!..

— Господи, что же это такое? До каких пор наши будут отступать?

— Теперь его должны остановить, — уверял мужской голос, — вот увидите, дальше он не пойдет…

«Типун тебе на язык!» — пожелал Юдл, сразу почувствовав ненависть к невидимому пассажиру.

Весь день Юдл пролежал на верхней полке, под пышущей жаром крышей. Обливался потом, задыхался, но не слезал.

Только на вторую ночь, когда погасили свет и в темном вагоне послышался храп пассажиров, Юдл осторожно спустился и, сжимая зубы, торопливо заковылял в конец вагона, в уборную. Вернувшись, он не сразу полез на верхнюю полку. Тихо подошел к синеющему во мраке окошку, долго и пристально вглядывался в ночную тьму, наблюдал за редкими рассеянными огоньками. Вскоре огоньки замелькали чаще, поезд, усиленно пыхтя, приближался к станции.

Когда поезд остановился у слабо освещенной пустой платформы, Юдл навострил уши, надеясь снова услышать сводку. Но на вокзале царила обычная для позднего часа тишина. Радио молчало. На пустой платформе печально прозвучал слабый звонок. Паровоз ответил протяжным свистком, и поезд тронулся.

На этот раз Юдл не получил ожидаемого удовольствия.

Весь следующий день он снова пролежал у себя на полке, а ночью простоял у окна.

Однажды не дотерпел до ночи, пришлось вставать среди белого дня. По его виду соседи сразу догадались, откуда едет этот пассажир; некоторые качали рыться в корзинах.

Когда Юдл вернулся и, ни на кого не глядя, вскарабкался на свою полку, он нашел там полбуханки хлеба, несколько яиц и яблок, аккуратно разложенных на бумаге.

Юдл принял все это с горестными, протяжными вздохами, стараясь, чтобы их услышали сидящие внизу пассажиры.

Пожилая удмуртка, спешившая в Омск к сыну, раненному и теперь лежавшему в госпитале, сочувственно вздохнула в ответ и, вытащив из корзины большой кусок баранины, протянула Юдлу.

— Берн, бери, — сказала сна. — Свое, не покупное..

Юдл не заставил себя долго упрашивать. Снова громко вздохнув, взял мясо. Всю провизию спрятал в мешок, где еще хранились Добины коржики и сало. Теперь он мог не экономить на еде. Набив рот мясом, он жевал в кулак и думал, должно быть, не так уж бедно живется этой колхознице, будь она проклята, если в военное время отвалила такой кус баранины.

Станции следовали одна за другой, пассажиры менялись, одни высаживались, другие садились, а поезд все шел и шел, и колеса стучали, стучали, стучали…

Всякий раз, когда поезд подходил к станции, Юдл напряженно прислушивался. Сводку! Услышать плохую сводку — вот чего он жаждал до судороги в сердце. Он по-прежнему спускался ночью вниз, стоял один у окна в темном вагоне и, кося левым глазом, вглядывался — скоро ли станция. Нигде не видно было огоньков. Все кругом было погружено во мрак.

В Воронеже ему повезло. Ожидая на переполненной людьми платформе поезд, на котором он должен был ехать дальше, Юдл услышал голос радиодиктора: двадцать первого сентября после упорных боев наши войска оставили Киев…

Радостно возбужденный, Юдл с аппетитом съел кусок жареного мяса и закусил яблоком.

Вскоре подошел пассажирский поезд, Юдл схватил свой мешок и побежал. Попытался сесть в вагон, но проводник не пустил его, тогда он кинулся к другому — и в эту минуту услышал:

— Пискун!

Юдл оглянулся. С другой стороны платформы, где стоял длинный военный состав, к нему бежал солдат с автоматом. Втянув голову в плечи, Юдл замер: за ним?

— Пискун!.. Юдл! Как вы сюда попали? — воскликнул солдат по-еврейски и протянул руку. — Вы что, не узнаете меня?

Это был Шефтл Кобылец. Он торопился. Через десять минут отходил эшелон, с которым он возвращался на фронт. Около месяца ему пришлось провести в госпитале в первом же бою осколок бомбы попал ему в правый бок, под ребро. Хоть Шефтл Юдла никогда не любил, но обрадовался, увидев его: все-таки земляк, односельчанин, а это кое-что значит в военное время. А тут еще выяснилось, что Юдл едет в Бурьяновку, — значит, можно передать с ним привет домой…

О ранении Шефтл просил Зелде не говорить, просто передать, что Юдл видел его и он здоров. И вот еще что — Шефтл вынул из холщового мешочка выданный ему на дорогу паек: две банки тушенки и пачку сахара — и протянул Юдлу.

— Одну банку возьмите себе, в дороге пригодится, а другую и сахар, прошу вас, передайте Зелде с ребятишками.

Затем Шефтл повел Юдла в конец поезда, к последнему вагону, и кивнул проводнику — пропустите, мол.

— Ладно, — махнул рукой проводник.

— Кланяйтесь Добе, она, должно быть, вас уже поджидает… — сказал Шефтл, прощаясь, и осекся. Испугался, что Юдл спросит про сына, он ведь мог не знать, что Иоська убит на войне. Смутившись, Шефтл махнул Юдлу рукой — тот уже проталкивался в дверь битком набитого вагона — и, придерживая автомат, торопливо зашагал к своему эшелону.

Как только поезд тронулся, Юдл открыл банку консервов и съел всю тушенку за один присест. Другую — отложил на завтра. Все шло как нельзя лучше. Когда поезд проезжал Запорожье — город горел. Небо над ним было красное. Юдл лежал на полке и сосал сахар.

В Гуляйполе Юдл приехал на рассвете. Еще более грязный и помятый, чем в начале пути, он вылез из вагона и сквозь белый холодный туман, стелившийся над землей, увидел хорошо знакомый вокзал из красного кирпича.

«Отсюда меня тогда увезли, и вот я здесь! Вернулся… и как раз вовремя!»

Обойдя кругом по-утреннему тихий вокзал, Юдл свернул влево, к дороге, ведущей в Бурьяновку. Но пошел не дорогой, а по заросшей бурьяном канаве, по боковым тропкам. Только под вечер, весь в колючках, добрался он до гуляйпольских могилок, откуда уже видны были хуторские крыши и верхушки деревьев. Юдл оглядел окрестность. На чисто убранных полях было пусто, только с пригорка, где чернели давно отцветшие подсолнухи, доносились женские голоса. Там, видно, еще работали.

Юдл решил подождать, пока они кончат.

Было уже совсем темно, когда, выбравшись из зарослей полыни, Юдл направился к хутору. По высохшей балке, огибавшей картофельные огороды, мимо толоки он вышел на другой край хутора.

Хоть и было темно, Юдл сразу узнал свою хатенку на отшибе — там, где хуторская улица спускается с поросшего чабрецом бугра.

Тихо…

Прокравшись мимо старого, покосившегося забора, Юдл вошел в свой двор. Огляделся по сторонам и увидел бледную полосу света, падающую из завешенного изнутри окна. Бесшумно подошел, поднялся на цыпочки, заглянул в щелку. Доба, грустная, поникшая, стояла около знакомой деревянной кровати и концом платка вытирала глаза.

Юдл тихонько проскользнул в сени. Но тут он наткнулся на грабли у стены, свалил их и сам чуть не упал.

— Опять он здесь, чертов пес… Повадился, будь он неладен… Пошел вон! — крикнула из комнаты Доба плачущим голосом.

В эту минуту Юдл открыл дверь.

— Кто там? — Доба в испуге отступила к завешенному окну и вдруг остановилась как вкопанная. — Юдл! Это ты?

Глава вторая

Посадив Юдла на поезд, Шефтл тут же, на платформе, у газетного киоска, написал письмецо домой, опустил в почтовый ящик и побежал к своему эшелону, уже лязгавшему буферами. Шефтл ловко вскочил на высокую железную подножку закопченного вагона, подтянулся, шагнул в душную теплушку и остановился у широко раскрытой двери, все еще взволнованный неожиданной встречей с Юдлом. Повезло ему, ничего не скажешь. Не каждому удается в такое время передать домашним привет и еще посылочку вдобавок. Мало, конечно… Надо бы еще что-нибудь, хоть пару тетрадок и карандаши… Шмуэлке, должно быть, уже ходит в школу… Жаль, не было под рукой, одни только консервы да сахар… Но хорошо, хоть это послал. Шефтл знал, что и Зелде, и матери, и ребятишкам подарок доставит радость. «Как они там без меня, — думал он с тоской, — как там Зелда справляется одна… А мать старая, больная…» Во всех письмах Зелда пишет одно и то же: о нас не беспокойся, дети и мать, слава богу, здоровы, все хорошо. Но Шефтл знал Зелду — знал, что, если и трудно ей, если даже беда случится, она не напишет, не захочет его огорчать. Несмотря на хорошие письма, Шефтл все же был в постоянной тревоге. Стоя у открытой двери теплушки и глядя на голые поля, мимо которых проносился поезд, Шефтл представлял себе свой двор, хату с обведенными синькой углами и вишенник напротив окон… все стояло перед глазами, как наяву. Но как он ни напрягал воображение, не мог увидеть Зелду. Уже в который раз ему снился один и тот же сон: идет дождь, не дождь — ливень, заливает весь хутор и его двор, а во дворе с детьми стоит Элька, тихо улыбается и машет ему рукой, точь-в-точь как Зелда, когда провожала его на войну… Почему ему снится один и тот же сон? Почему он среди своих детей всякий раз видит не Зелду, а Эльку? Что это значит? Может, дома что-то случилось? Шефтл с тяжелым сердцем отошел от двери, остановился посреди вагона, осмотрелся. Вагон был набит битком, сержанты, старшины, все бывалые солдаты, успевшие и повоевать, и ранение получить, и вылечиться. В основном — молодые ребята, гораздо моложе Шефтла. По разговорам, по тому, как они держались, по всем их ухваткам и тону Шефтл видел, что народ это холостой, свободный от тех забот о доме, о семье, какие мучили его. Среди всей этой зеленой молодежи, которая без умолку смеялась, зубоскалила, пела песни и рассказывала любовные истории, в вагоне был только один красноармеец его лет, может даже постарше. Он держался в стороне, почти не разговаривал. «Должно быть, семейный», — подумал Шефтл, и от одной этой мысли служивый стал ему как-то по-особому близок. Захотелось подсесть, расспросить, кто да откуда, где семья, что пишут из дому, и вообще поговорить, отвести душу.

Шефтл подошел к скамье, на которой сидел незнакомый красноармеец.

— Закурим? — спросил он, протягивая вышитый Зелдой кисет.

— Только что курил, — ответил красноармеец. Но, увидев протянутую руку и просительную улыбку на скуластом смуглом лице, все-таки взял щепотку и свернул самокрутку.

Шефтл сел. Не спеша закурил и начал расспрашивать: где, в каком лежал госпитале, на каком фронте воевал, куда ранило?

Красноармеец отвечал неохотно.

Это был Алексей Орешин. Настроение у него было подавленное. Он не получил до сих пор ни одного письма от Эльки.

Получилось черт знает что. Первые три недели июня, до самого начала войны, Алексей был загружен работой в одном из районов Минской области. Эльку еще до этого просил писать ему в Минск, до востребования. А 26 июня, когда немцы бомбили город, он заскочил в Минск за письмами. Но весь квартал был уже разгромлен, горел. С трудом выбрался из города. Тогда писать Эльке не было никакой возможности. Написал уже из госпиталя, просил тут же, немедленно ответить. Но через две недели письмо вернулось назад с надписью на конверте «Адресат выбыл».

Алексей не знал покоя, думал и передумывал, что могло с ними случиться, где семья? Он терялся в догадках. У кого узнать? Где искать их?

Погруженный в свои мысли, он вяло поддерживал разговор с подсевшим солдатом. Но тот не смущался.

— Ну, а в госпитале? Долго лежали? — допытывался Шефтл, попыхивая толстой козьей ножкой.

— Месяц с чем-то… Да, около пяти недель, — рассеянно ответил Алексей.

— А я только двадцать три дня. Еле дождался, пока выписали. Лежишь, ничего не делаешь… и все время думаешь о доме. Что с ними? Как они там без тебя? Лишь бы не было беды, лишь бы были здоровы — больше, кажется, ничего не нужно. Не то что эти… Хорошо им, — Шефтл показал на компанию молоденьких красноармейцев, окруживших круглолицего сержанта, который стоял посреди теплушки и, покачиваясь на каблуках, шпарил на гармони. — Ни забот, ни хлопот. Что они знают? А у меня всегда неспокойно на сердце. Дома жена и четверо ребят мал мала меньше… И старуха мать вдобавок… А у вас? Тоже, должно быть, есть семья, — полюбопытствовал Шефтл, придвигаясь к Алексею.

— Да… есть, — тихо ответил тот.

— Так я и думал, — оживился Шефтл. — Я сразу подумал, как только вас увидел. А вы сами? То есть откуда, вы, хотел я спросить?

— Издалека… — уклончиво ответил Алексей.

— Ну, что значит — издалека?

— Из Читы, — нехотя проговорил Алексей. — Слыхали?

— Чита… Чита… — пробормотал Шефтл, морща лоб, и вдруг вспомнил: «В Чите ведь жила Элька!» — Ну конечно, слышал! — воскликнул он. — Там жила одна моя знакомая.

— Она и сейчас там живет? — быстро спросил Орешин.

— Да нет… А что?

— Ничего… Просто так…

— А вы что, до войны работали там? — не унимался Шефтл.

— И там, и не только там… в разных местах. Пойдем покурим, попробуем теперь моей махорки.

— Давайте, — охотно согласился Шефтл. Собеседник, хоть и оказался неразговорчивым, по-прежнему чем-то нравился ему.

Подошли к раскрытой двери вагона.

Курили и смотрели на тянувшийся вдоль железнодорожной линии лес; каждый думал о своем.

Кроме горьких мыслей об Эльке и дочери Алексея угнетало непрерывное отступление советских войск. Фронт все ближе и ближе к Москве — почему? В чем причина? — спрашивал он себя.

… Эшелон, стуча колесами, мчался на запад, все ближе к фронту. Лес неожиданно кончился. Перед глазами промелькнул маленький картофельный огород, потом одинокий двор с красивым деревянным домиком посредине. Узкая песчаная насыпь, на которой было выложено белыми камешками: «Наше дело правое!» Потом снова потянулся густой сосновый лес. Стройные, прямые, как мачты, сосны стояли неподвижно. Из лесного сумрака веяло терпким запахом сосновой смолы.

— Тут все лес да лес… Кругом лес… — задумчиво проговорил Шефтл. — А у нас — кругом степь. Простор. И такие вот сосны или ели у нас не растут.

— Это где же — «у нас»? — вежливо спросил Алексей.

— Как где? В Запорожье!

— Вы из Запорожья? — воскликнул Алексей.

— Не из самого Запорожья. Я из хутора.

— Как называется?

— Бурьяновка.

— Гуляйполе от вас далеко?

— Гуляйполе? — обрадовался Шефтл. — Так ведь это наш райцентр! До него всего тридцать шесть километров… Откуда вы знаете Гуляйполе? У вас там есть знакомые?

— А что? — взглянул на него Алексей.

— Может, я кого-нибудь из них знаю? — не отставал Шефтл.

Алексей колебался — сказать об Эльке или нет? Если он из Гуляйпольского района, то мог слышать о ней, она ведь там работала в райкоме. Но что толку, если он и слышал? Ведь когда это было…

— Да нет, навряд ли… Похоже, дождь собирается, — показал Алексей на лес, который темнел с каждой минутой.

— Не будет дождя, — покачал головой Шефтл. — Ласточки высоко летают, видите? А самому вам довелось бывать в Гуляйполе?

— Довелось. — Алексей глубоко затянулся. Перед ним вдруг встала чистенькая комнатка Эльки, где он провел несколько дней после того, как расписались.

— Подумать только! Вы, значит, были у нас, — воскликнул Шефтл. Его черные, как смородины, глаза блестели. — Вот так говоришь, говоришь, да и договоришься… А в какое время?

— Давно… Еще в тридцать третьем.

— Ого, в тридцать третьем… целых восемь лет назад, — как будто досадуя, проговорил Шефтл. — Теперь бы вы Гуляйполе не узнали… Я там был как раз накануне войны. Кто мог знать… Такая тихая ночь была… Чудесная ночь… — Шефтл вздохнул Он вспомнил, как стоял тогда с Элькой на мосту и внизу, у деревянных свай, чуть-чуть серебрилась речка. — Кто мог ожидать, что через несколько часов нападет Гитлер…

«А может, спросить? — подумал Алексей. — А вдруг? — Но тут же передумал. — Нет, откуда он может знать о ней? К райкомовскому кругу он явно не принадлежит».

Тем временем эшелон подошел к станции и остановился у разрушенного вокзала. От здания остались лишь стены с черными дырами вместо окон. Платформа была запружена военными.

— Видно, фронт совсем недалеко, — сказал Шефтл. — Хорошо бы, нас определили в одну часть. Ехали вместе, вместе бы и воевали… Один друг у меня уже там есть, Олесь Яковенко, вот и будем втроем…

Алексей хотел ответить, но вдруг услышал, как кто-то на платформе крикнул: «Орешин!» Приглядевшись, увидел напротив двери невысокого старшину.

— Орешин, Алексей Иванович! — снова прокричал старшина.

— Я! — откликнулся, выпрямляясь, Алексей.

— К комиссару! В пятый вагон, где штабисты… Живо, раз-два!

Алексей поспешно затянул ремень, одернул гимнастерку, растерянно оглянулся на Шефтла и выскочил из вагона.

Глава третья

В это утро Элька возвращалась домой позже обычного. Усталая после ночной смены, с головной болью, она шла медленно, с трудом передвигая ноги.

Не о такой работе мечтала она, но не вышло. В райкоме, в райисполкоме не с кем было переговорить: в эти напряженные дни все ответственные лица были в разъездах — кто в колхозах и совхозах, кто на заводе, на железной дороге, на призывном пункте…

Узнав, что на старой мельнице мобилизован приемщик, Элька устроилась там. Она сроду не умела сидеть без работы, тем более невозможно это было сейчас, во время войны. Все, что угодно, все, что в ее силах, лишь хоть чем-нибудь помочь стране, фронту.

Когда она вернулась домой, из ворот с визгом и смехом выскочила Светка.

— А вот и я, мама, а вот и я! — весело прокричала девочка, приплясывая с жестянкой из-под леденцов, которую подарил ей Шефтл.

— Ты давно встала, доченька? — Элька наклонилась и поцеловала Свету в лоб. — Позавтракала?

— Некогда было, — серьезно ответила девочка, покачав светлой головкой.

— Почему некогда? — слегка улыбнувшись, спросила Элька.

— Потому что я тебя ждала.

— А я ведь тебе говорила: как только встанешь и умоешься, садись за стол. Я все приготовила.

— Без тебя мне и есть не хочется…

— Опять не слушаешься, — сказала Элька с досадой. — Знаешь ведь, как я переживаю, когда ты не ешь вовремя.

— Ладно, больше не буду, — тихо сказала Светка. — Но зато я с самого, самого утра стояла тут у ворот.

— Ну и зачем же ты тут с самого, самого?

— Говорю же тебе: тебя ждала.

— Разве ты не знаешь, что я прихожу позже?

— А я хотела немножко утречком подождать, а зато я теперь меньше ждала.

— Ах ты глупышка моя, — Элька обняла дочку, и они вошли в комнатку. Не выпуская Светкиной руки, Элька опустилась на кровать. Светка искоса на нее поглядывала.

— Мама, почему ты такая грустная?

— Устала я. Сейчас позавтракаем, и я прилягу. А ты поиграешь во дворе.

— Нет, лучше я с тобой побуду. Мама, а к нам приходила тетя.

— Какая тетя?

— Старенькая. Смотри, вот что она принесла, — Светка показала на стол, где лежал завернутый в мятую газету пакет. — Тетя велела тебе это отдать, как только ты придешь.

Девочка потянулась за пакетом. Сердце у Эльки сжалось от предчувствия. Она вскрикнула:

— Дай сюда! — и выхватила пакет у Светы из рук. В одно мгновение газета была развернута и на стол

посыпались письма. Письма, добрый десяток писем, письма, которых она так ждала, письма от Алексея.

— Света, Светонька, это от папы! Все, все, все от папы! — воскликнула она радостно, быстро перебирая конверты.

Опершись на подоконник, Элька торопливо пробегала глазами одно письмо за другим, затаив дыхание, лихорадочно искала среди строк самую важную, главную — о том, где он, Алексей. И вот уже просмотрены почти все письма, а строчки этой она не нашла… Ни единого слова про то, что теперь волновало ее больше всего. Письма, как оказалось, были высланы давно, на ее прежний адрес, и там пролежали столько времени… Еще из Минска… Осталось последнее, отлетело в сторону, поэтому Элька не сразу заметила маленький треугольник. Она вскрыла его трясущимися руками.

— Светик, миленькая, ты знаешь, где сейчас наш папа? Наш папа в армии, в Красной Армии! — крикнула она взволнованным голосом.

Поглаживая дочь по головке, Элька, не отходя от окна, снова и снова перечитывала полустертые карандашные строчки, еле видные па пожелтевшем листке бумаги.

Это было первое короткое письмо Орешина, написанное им перед боем.

Радостный подъем, охвативший Эльку, прошел, едва сна обратила внимание па дату. Оказалось, что письмо из армии было послано еще в июле. Около трех месяцев тому назад. И с тех пор — ничего, ни единого слова… У Эльки упало сердце. Не случилось ли с ним, сохрани бог, беды! На ум приходили мысли одна страшнее другой. Стены тесной комнатки давили ее, она чувствовала, что должна немедленно, сию минуту что-то предпринять. Элька переоделась, письмо с номером полевой почты засунула в кармашек кофточки и, сказав дочери, что скоро вернется, быстрым шагом направилась в райвоенкомат.

Оттуда Элька вышла несколько успокоенная. Она встретилась там с солдатками, которые точно так же, как и она, долго не получали писем. А спустя месяц, иногда и больше почтальон приносил сразу целую пачку.

— Много писем сейчас пропадает в дороге, — сказал комиссар, успокаивая Эльку. — Враг бомбит железнодорожные пути, бывает, разбомбит и почтовый вагон. Потерпите, и очень может быть, что в ближайшее время получите хорошее письмо.

Он все-таки записал номер полевой почты и пообещал связаться с командованием части, в которой служил Алексей Орешин, а затем сообщить ей о результатах.

Светку Элька снова застала у ворот. Девочка с радостным визгом бросилась к матери.

— Поиграй еще во дворе, — сказала Элька, — а я на часок прилягу.

Однако заснуть ей так и не удалось. Когда стало смеркаться, она, несмотря на головную боль, поднялась, позвала дочку, умыла и накормила ее, уложила в постель, затем переоделась в рабочее платье и отправилась на старую мельницу, в дальним переулочек у самой реки.

Глава четвертая

Всю ночь мимо Бурьяновки шли воинские части. На проезжей дороге без передышки ревели моторы, громыхали колеса, захлебываясь гудели автомашины; трещали мотоциклы, ржали лошади, время от времени слышался приглушенный гомон человеческих голосов.

Советские войска отступали.

Всю ночь бурьяновцы, встревоженные, не смыкали глаз.

Утром Хонця, измученный, обросший редкой седой щетиной, прискакал верхом со срочного совещания в сельсовете и тут же созвал всех бурьяновцев в клуб, который с начала войны был на замке. Там он объявил им невеселую весть: немцы уже в Запорожье.

— А через несколько дней они, может, уже и сюда дойдут, — добавил он упавшим голосом. — Вот, братцы, какое положение… Есть указание — эвакуироваться. Что можно — взять с собой, конечно самое необходимое, а остальное — сжечь, уничтожить, утопить… Главное — ничего не оставлять немцу.

Бурьяновцы ждали и надеялись, что немца в конце концов остановят. Как всегда, обрабатывали свои поля, поднимали зябь, сеяли озимые, заготавливали силос для скотины. И вдруг на тебе: эвакуируйся! Завтра же? Куда? Нежданно-негаданно срывайся с места…

Поднялась суматоха, женщины заплакали, запричитали. Солдатки окружили Хонцю, который от усталости и недосыпания еле держался на ногах, стали его осыпать упреками, как будто он, и только он, был виноват во всем.

— Что же, вот прямо так и бежать? — кричала невестка Доди Бурлака, Лея-Двося. — А раньше где вы были, почему раньше ни о чем не думали? Вы же говорили, что немец сюда не дойдет? До последней минуты надеялись…

Зелда вернулась домой сама не своя. Завтра, сказал Хонця, ехать, а у нее стирка, надо приготовить еду в дорогу, уложить, увязать вещи… Что с собой взять? Всего не возьмешь, дают одну подводу на две семьи, а у нее у одной, слава богу, семь душ… Что делать с вещами, которые придется оставить? Закопать? И как справлюсь одна… да еще и на ферме полно дел. Когда только она все это успеет?

И вдруг услышала, как в спальне Шолемке заорал в своей зыбке благим матом. Зелда схватила мальчонку на руки и выбежала на кухню. Там стояла свекровь, маленькая, сухонькая, повязанная старым выцветшим платком, и белила печь.

— Господи, что это вы затеяли, — с досадой воскликнула Зелда. — Не слышите, что ли, — ребенок кричит! На хуторе такое творится, а вы…

— А что? Что творится на хуторе? — недовольно уставилась на нее свекровь.

Как ни сердилась Зелда на старуху, что та не подошла к ребенку, а ей не хотелось огорчать ее таким ужасным известием. Но что было делать? Пришлось.

Выслушав невесткины новости, старуха, как была, с мокрой кистью в трясущейся руке, опустилась на забрызганную известкой табуретку, тоскливо обвела взглядом стены, потолок, глиняный пол… Оставить дом? Дом, где она родилась и выросла? Здесь ее замуж выдавали; здесь она родила Шефтла, отсюда проводила своего мужа в последний путь… Каждая вещь, каждая мелочь были ей здесь дороги и милы. Как она может все это оставить?

— Никуда я не поеду, — сказала она.

— То есть как это не поедете? — растерянно посмотрела на нее Зелда.

— Куда я потащусь на старости лет? Только переступи порог, и голову негде будет приклонить. Видела я, видела беженцев, проезжали мимо нашего хутора. Гитлеру бы так… Чем где-то в чужом месте помирать, так уж лучше дома, на своей постели. Нет, нет, никуда я не поеду.

— Да что это вы говорите, — взволновалась Зелда. — Ведь все эвакуируются, весь хутор, не останется ни одного человека!

— Пускай себе эвакуируются. Я дом не оставлю.

— А что будет, если придут немцы? Об этом вы хоть подумали?

— Э, пока еще не пришли, — махнула рукой старуха.

— Да вы слышали, они уже в Запорожье! Они могут быть здесь через каких-нибудь два дня! Вам что, дом дороже, чем жизнь?

— А что мне жизнь без своего угла? — в сердцах воскликнула старуха. — Вечно жить все равно не буду. Здесь, в этом доме, я родилась, здесь и умру, когда придет мой час.

— Не пойму я вас, — недоумевала Зелда.

— Еще бы!.. Легко сказать… Бросай все и беги куда глаза глядят, — проворчала старуха, кладя кисть на пол. — Ей что… Она, что ли, этот дом строила..

Зелда, с мальчиком на руках, ушла в полутемную комнату и стала шагать из угла в угол. Слова свекрови ранили ее в самое сердце. И в то же время жалко было ее оставлять одну. Еле дышит, что с нее взять? Но как же быть? Как оставить старого, слабого человека, а самой с детьми уехать? Или остаться всей семьей, а там будь что будет… Прямо голова кругом… И так хватает забот с тех пор, как Шефтл ушел на войну, а тут еще это… Присев на жесткую кушетку, Зелда уложила мальчика в колыбель и стала качать, легонько толкая ее рукой.

«Как быть? Что делать?» — неотвязно стучало в голове.

И вдруг услышала отчаянный крик:

— Зелда, Зелда! Где ты, Зелда? Скорей иди сюда! Зелда вскочила и бросилась на кухню. Распахнув дверь, она увидела, что свекровь стоит у порога.

— Что случилось? Почему вы так кричите?

— Скорей, скорей! Погляди, какой пожар! — Зелда выбежала во двор.

На другом берегу ставка горели амбары с колхозным зерном, а немного выше, на косогоре, пылали две большие скирды сена. К. небу поднимался, клубясь, густой розовый дым.

— Чего ты стоишь? Спасать же надо! Скорее, беги на помощь! — накинулась на нее старуха.

— Спасать? Для кого? Для гитлеровцев, для фашистов? Ведь сами же и подожгли, нарочно… Ох-ох-ох… Вон, видите? — показала Зелда на плотину, по которой быстро шагали Хонця, Додя Бурлак и Триандалис. — Это они… Остальное тоже сейчас будут жечь.

— Боже милостивый, сами, своими руками… Жечь собственное, потом заработанное добро… Господи, лучше бы мне не дожить, — горько зарыдала свекровь.

Между тем пожар разгорался все сильней. Небо побагровело, словно тоже было объято пожаром, редкие облака пылали пламенем. Во дворах испуганно лаяли собаки. По пыльной улице тарахтели возы, нагруженные кукурузой, которую спешно свозили к ставку и сбрасывали в воду. Возницы, злобно ругаясь, гнали коней, а за возами с криком бежала босая детвора. Среди запыленных, чумазых ребятишек Зелда разглядела Эстерку и Курта. Подойдя к калитке, она окликнула их. Дети неохотно остановились, переглянулись, потом побежали к ней.

— Мама, мама, мы тоже поедем? Зузик сказал, что поедут все… Ой, мама, посмотри, как горит! — подпрыгивая, кричала Эстерка.

— Тише, чего ты скачешь… Тоже мне, нашла чему радоваться, — вспылила Зелда. — Где вы оставили Тайбеле? Где Шмуэлке?

— У Зузика. Зузик говорит, что мы тоже поедем… Мы правда поедем? Ну скажи, поедем? — допытывалась Эстерка, обхватив мать обеими ручонками.

— Не знаю, ничего не знаю… — растерянно ответила Зелда, приглаживая растрепанные черные косички дочери.

— Почему не знаешь? Все едут, и мама Зузика, и сам Зузик… И я тоже хочу. Они уже укладываются. И я хочу укладываться.

— Я тоже хочу, — тихонько сказал Курт, глядя Зелде в глаза.

— Ну что я могу поделать, — словно оправдывалась Зелда перед детьми. — Бабушка не хочет. Как мы можем уехать без нее?

— Пусть бабушка останется здесь! Пусть она не едет, а мы поедем! — звонко крикнул Курт.

Зелда с опаской оглянулась на свекровь, по-прежнему стоявшую около завалинки. К счастью, свекровь ничего не расслышала. Качая головой, она смотрела на пожар. Уже горела кузница, новая сыроварня. Старуха что-то шептала. С желтых морщинистых щек капали редкие слезы, падали на сухие, морщинистые руки, молитвенно сложенные на груди.

По улице не переставая грохотали подводы. Гудя, промчалась автомашина МТС. Из кузова выглянула Нехамка.

— Куда? — крикнула Зелда.

Нехамка показала рукой куда-то в сторону.

В ту же минуту за шелковичными деревьями раздался грохот. Взорвали колхозную электростанцию. Из ворот колхозного двора вылетели два всадника, Калмен Зогот и Никита Друян, и, оставляя за собой клубы пыли, понеслись к ферме.

«Чего я стою, — спохватилась Зелда, — надо же коров подоить… Сейчас их угонят бог знает куда…» Велев Эстерке и Курту присмотреть за малышом, она сняла с забора чистый высушенный подойник и быстро зашагала по боковой дорожке, выводившей прямо к плотине. В палисадниках, у зеленых калиток, около низких завалинок и в открытых дверях домов стояли с внучатами на руках старики и старухи и, моргая слезящимися, покрасневшими глазами, смотрели, как горит их добро.

Глава пятая

А в хатенке, что на самом краю хутора, стоял у полузавешенного окошка Юдл Пискун и, потирая дрожащие от возбуждения руки, тоже смотрел на пожар.

«Стоило… Стоило мучиться, грызть зубами землю, чтобы дождаться их погибели… Они думали, советская власть вечная… А теперь вот свои же амбары жгут… Ничего, еще и сами сгинут в огне… Скоро, скоро им будет конец…»

Когда раздался взрыв, Юдл, насторожившись, долго прислушивался к его отзвукам, к звону дрожащих стекол. «Не стреляют ли? Может, немцы уже близко?» Юдлу до смерти хотелось, чтобы немцы пришли как можно скорей, сегодня же. Если немцы не займут хутор сегодня, бурьяновцы могут уехать, а ему хотелось, чтобы они остались, все до одного. Вот когда он им покажет, чего стоит Юдл Пискун! Думали: все, Юдл больше не вернется, там окочурится… Шесть с лишним лет гноили его там, а сами в это время разлеживались на мягких перинах… Домов себе понастроили… Ничего, теперь им все боком выйдет… От мысли, что немцы приближаются и сегодня же могут занять хутор, в нем еще сильнее разгоралось мстительное чувство. Он дрожал от желания рассчитаться со всеми, кто измывался над ним. Главное — с Хонцей. Это Хонця тогда из него жилы тянул, а теперь он потянет… По жилочке… По полоске с живого станет кожу сдирать, все ему припомнит, все, от начала до конца. Жаль, нет второго праведника, Хомы Траскуна, в армию ушел. А еще жальче, что нет Эльки Руднер, коммунистки проклятой… С ней, попадись она ему теперь в руки, он по-особому поговорил бы, — Юдл со злобным наслаждением дернул себя за ус, — он бы ей показал, что такое коллективизация… он бы ее поучил коммунизму…

В сенях послышались шаги. Юдл испуганно отпрянул от окна. Вошла Доба, усталая, пришибленная. Лицо и волосы измазаны сажей. Она грузно, всем своим болезненно тучным телом опустилась на скамью.

— Ну? Что там опять? — покосился на нее Юдл. Доба, ничего не отвечая, тихо всхлипывала.

— Говори! Что? — топнул Юдл ногой.

— А сам ты не видишь? Старались, работали… и все дымом по ветру… А он, — Доба подняла вспухшие от слез глаза на Иоськину фотографию, которая висела на стене, — он эту пшеницу сеял, работал день и ночь, с трактора не сходил… так радовался, когда пшеница зацвела… так надеялся… А теперь? Где теперь лежат его кости…

— Ну, хватит, хватит… — Юдл терпеть не мог, когда при нем упоминали об Иоське. Даже мертвому, он не мог простить сыну того, что тот выдал его когда-то Эльке Руднер.

— За что мне эта кара? Чем я так согрешила? — глотая слезы, причитала Доба. — На что мне жизнь без моего сыночка? Чего ты на меня кричишь? Почему не укладываешься? Видишь ведь, я с ног валюсь… Делай что-нибудь…

— Не погоняй, успеется, — буркнул Юдл. — Как это — успеется? Когда успеется?

— А что, завтра, что ли, уже и ехать?

— Завтра, а то когда же? Завтра. Днем. Оглянуться не успеешь, как подадут подводы…

— Вот так история… — Юдл не мог скрыть растерянности. — И к чему такая спешка? Такая гонка…

— Да ты что, обалдел? Хочешь немцев дождаться? Тогда уже не уедешь. Завтра к двенадцати часам, сказал Хонця, тебе надо быть в конюшне, ты у нас за возницу. Мы с Зелдой едем на одной подводе.

— С какой еще Зелдой?

— Зелду не помнишь? Жена Шефтла.

Юдл тотчас подумал о встрече с Шефтлом, о банке мясных консервов и пачке сахара, которые тот просил передать Зелде, и обозлился на Добу за то, что она напомнила ему об этом. Да отвяжитесь вы все, в конце концов! Что он, обязан таскать для кого-то подарки?

Нашли себе холуя…

— Не помню… Не знаю… — буркнул Юдл. — И что это Хонця так распоряжается? Теперь он надо мной не хозяин! В возницы определил… Запрягать я им буду… править… Хонця что, не знает, что я больной, на ногах не стою, — горячился Юдл, чувствуя близкую опасность и лихорадочно соображая, как избежать ее. — А ты сама? Слепая, что ли, не видишь, что я чуть живой? То в холод кидает, то в жар… все так и горит внутри… Ох, голова кружится… Ох, скорее! — закатил он вдруг глаза. Оскалившись, повалился на пол, опрокидывая стоявшую рядом табуретку.

— Господи! — вскрикнула Доба, поднимаясь и спеша на своих опухших ногах к мужу. — Что с тобой? Ни с того ни с сего… Юдл! Юдл! — тормошила она его, стараясь поднять. Кое-как она втащила Юдла на кровать и укрыла ватным одеялом.

Юдл тяжело дышал и трясся как в лихорадке.

— Тише, тише, сейчас пройдет, — успокаивала его Доба, кладя поверх одеяла старую бурку.

В комнате было жарко, Юдл исходил потом. Свесив голову набок, он попытался сбросить с себя бурку.

— Лежи спокойно, тебе надо хорошенько прогреться, — и, поправив бурку, Доба положила ему на ноги большую пуховую подушку.

— Чего ты валишь на меня это барахло? — ощерился Юдл своими гнилыми зубами. — Мне душно, нехорошо, меня тошнит…

— Ничего, ничего, потерпи, надо хорошенько пропотеть. С потом вся болезнь выйдет, и ты сможешь ехать.

— Что? — вскинулся Юдл как бешеный. — Хочешь, чтобы я больной ехал? Похоронить меня хочешь? В придорожной канаве похоронить? На-ка, выкуси! Не дождешься! И никто не дождется! — Он схватил подушку и с остервенением швырнул ее на пол.

— Уже нашло на него! Кидаться начал! — закричала Доба. — Чистая наволочка, только выстирала, только надела…

Послышались шаги под самым окном. Юдл побледнел как смерть и замахал на Добу руками:

— Ш-ш-ш… Ш-ш-ш…

Доба, сердито бормоча что-то, подняла подушку. Дверь распахнулась, и в комнату вошла Шейна-каланча. Юдл громко захрапел.

— Слышали уже про несчастье, что у Хонци случилось? — зачастила каланча прямо с порога.

— Господи, что там еще? — Доба замерла на месте с подушкой в руках.

— Дочку его, Нехамку, чуть не убило… Только что привезли домой на подводе, еле живую…

— Что вы говорите! Нехамку? Дочку Хонци-председателя? Да я ее только что видела в эмтээсовской машине! Каких-нибудь полчаса назад… Господи помилуй, да что же с ней случилось?

— Мотором трактора придавило.

— Мотором? Как она попала под мотор?

— Что вы задаете такие вопросы? Значит, суждено было, и все! Черт пригнал эту эмтээсовскую машину… За мотором приехала, от сломавшегося трактора, сам Хонця и вызывал, не хотел этот мотор оставлять…

— А Нехамка-то, Нехамка как под мотор попала? — не понимала Доба.

— Так я же вам про это и рассказываю! Взяли мотор от сломанного трактора, поднимали в кузов. А он, мотор этот, возьми да и выскользни, и прямо на нее, на Нехамку. Придавил…

— Господи!.. — Доба бессильно опустилась на табурет.

— И ведь какая девушка! Какая красавица! Одно удовольствие было смотреть на нее, — Шейна оплакивала Нехамку, словно той уже не было в живых. — А ловкая, а проворная, золотые руки… Все знала, все умела… Земля горела у нее под ногами…

— Какой же это дурак, прости меня боже, послал ее за мотором… — выходила из себя Доба. — Разве эхо для девушки работа?

— А никто не посылал, она сама напросилась, хотела помочь. На тракторе-то на этом Вова раньше работал. Теперь вам понятно?

Доба вздохнула и начала вытирать глаза.

— А Хонця? — спросила она. — Где был Хонця в это время?

— Лучше не спрашивайте. Прибежал, когда ее уже положили на подводу. Страшно было на него смотреть. Черный, как земля. Пойдемте посмотрим хоть, что там делается… Пусть себе спит, — кивнула Шейна на Юдла.

Чуть только за Добой и Шейной закрылась дверь, Юдл скинул одеяло и бурку и, распаренный, слез с постели.

«Раз так, значит, завтра они не поедут, — снова забегал он по комнате. — А больше мне ничего не нужно. Главное — задержаться. Хоть на один день».

Глава шестая

Напрасно надеялся Юдл.

Под вечер, когда Калмен Зогот и Никита Друян, взяв с собой семьи, погнали колхозный скот, в хутор из ближайшей воинской части прискакали два конника и передали приказ командования: чтобы к завтрашнему дню к 6.00 в хуторе не осталось ни одного человека.

Хоть бурьяновцы и готовились в дорогу, приказ этот застал их врасплох. Каждый толковал его по-своему. «Должно быть, Бурьяновку превратят в укрепленный пункт», — предполагали одни. «А может, здесь будет большое сражение», — гадали другие. «А может…» Перебрали много возможностей, но решить ничего не могли. Так или иначе, люди были напуганы и начали поскорее укладывать и увязывать вещи.

Старуху, мать Шефтла, эта новость совсем ошарашила. Она не переставала стонать, всхлипывать, ломала Руки, проклинала все на свете. Но выхода не было. Надо было скрепя сердце готовиться в дальний и неизвестный путь.

— Теперь можешь радоваться. Твоя взяла, — ядовито говорила она Зелде, ковыляя по тесно заставленной комнате и не зная, за что раньше взяться. — Ну и люди! Бросают дом и бегут… Лучше бы мне до этого не дожить… А что будет с вещами? Мы же едем, говоришь, на одной подводе с этим выродком, с Юдкой Пискуном… Всю жизнь по нему тосковала… И как же мы поместимся на одной подводе?

— Возьмем, что сможем, — сдержанно ответила Зелда.

— Хорошее дело! Как это — что сможем? Я тебе наперед говорю: ничего не оставлю! Все с собой возьму.

— Ну что вы, свекровь, говорите? Нас семеро душ, а дали всего полподводы.

— Как так семеро? Ты что, нахлебника тоже потащишь с собой?

— А что мне с ним делать? Не оставлять же его здесь одного.

— Ох, что ей с ним делать! — желчно передразнила невестку старуха. — Мало у меня горя, так на тебе, новое несчастье на мою голову. Она его не оставит… Немцы, говорят, уничтожают евреев… Евреев они убивают, разбойники!.. Но он-то немецкий ублюдок!

— Не кричите так! — Зелда с тревогой выглянула в окно, под которым играли дети.

— Ну и услышит! Пока еще, слава богу, я его не боюсь. Подожди, вот он вырастет, чтоб ему не дожить, вот когда я буду его бояться! — еще громче раскричалась старуха. — Слыханное ли дело! Тут бросают дом и двор, все нажитое, кровное, душу, сердце свое оставляют и бегут неведомо куда, от немцев спасаться, а она еще хочет тащить с собой немчуру! Да это же бог знает что!

— Ну тише, тише, не кричите, прошу я вас, — успокаивала Зелда старуху. — Я отвезу его к тетке, и дело с концом.

— Ты еще когда говорила, что отвезешь. А сейчас? Как ты можешь его сейчас отвезти? Как?

— А мы будем проезжать мимо Блюменталя, там я его и оставлю. Тетка-то в Блюментале живет, вы забыли?

— И за что только бог меня наказывает?… Господи милостивый, об одном прошу, освободи ты меня от него! Помни, Зелда, если ты его там не оставишь… за себя не ручаюсь… Ну чего ты на меня уставилась? Чего ты стоишь сложив руки? Где наша большая корзина? Еще, чего доброго, ночью придется ехать… Ну скорее, скорее… — теперь старуха уже сама подгоняла Зелду.

Зелда принесла со двора большую корзину, и вдвоем со свекровью они начали укладывать белье. Зелда невзначай поглядела в окно — и обмерла. На улице стоял почтальон Рахмиэл.

Она тут же все бросила и, как была, непричесанная, с непокрытой головой, выбежала на улицу. Старый Рахмиэл, принесший сегодня почту в последний раз, стоял среди колхозниц и раздавал письма. Зелда подбежала и стала в стороне, боясь спросить, нет ли письмеца и для нее. Но старый Рахмиэл, взглянув поверх сдвинувшихся на кончик носа очков, тотчас заметил Зелду и, порывшись в своей сумке, протянул ей с довольным видом треугольничек. Зелда трясущимися руками схватила его, развернула и посмотрела на число. Письмо было написано 23 сентября. Только тогда, отойдя на несколько шагов, она начала читать, быстро пробегая глазами неровные строчки:

«Дорогая моя Зелда и милые детки, Шмуэлке, Эстерка, Тайбеле и Шолемке! И мама, дай ей бог здоровья! Спешу написать вам пока хоть несколько слов. Пишу на платформе, стоя, через несколько минут уходит эшелон. Только что передал привет и посылочку для вас, то, что было при себе. Ешьте на здоровье. Как приеду на место, сразу сообщу свой адрес. Целую вас всех вместе и каждого в отдельности много, много раз. Ваш Шефтл».

От волнения Зелда не сразу поняла все, что было написано в письме. Довольно было одного.

«Лишь бы жив… — Лишь бы здоров…» — шептала она.

— Письмо от Шефтла! — крикнула Зелда, едва переступив порог.

— Ну-ка покажи! — встрепенулась свекровь. — Да ты прочти, прочти… Что он пишет?

Зелда присела на краешек кушетки, где громоздилась куча белья, и начала читать письмо во второй раз. Снова взглянула на число и задумалась: прошло уже одиннадцать дней…

— Ну чего ты остановилась? — нетерпеливо спросила свекровь. — Читай дальше!

— Это все, — тихо ответила Зелда.

— Все? Так ведь он пишет, что послал посылку. С кем послал? Посмотри, может, ты пропустила?

— Нет, я ничего не пропустила.

— Как же это? Почему он не пишет, с кем отправил посылку?

— Торопился и, видно, забыл.

— Как можно забыть такое? — кипятилась старуха. — Поди теперь угадай, с кем он послал и что он послал… Посылает и не пишет, через кого…

Зелда досадливо повела плечом. Ее заботило совсем другое. Прошло уже одиннадцать дней, кто знает, что случилось за это время? И как будет дальше? Писать он станет сюда, — значит, письма его пропадут. Как же быть, как ей жить без его писем? И ему она не знает, куда писать, он не будет даже знать, где они и что с ними…

— Надо же, не написал, с кем посылает, — ворчала старуха. — Прямо хоть плачь…

Зелда вышла во двор посмотреть, где дети.

Было уже темно. За ставком догорали остатки хозяйственных строений, в воздухе пахло гарью. Как и прошлой ночью, с Мариупольского шляха доносились частые тревожные гудки машин и тяжелый, неумолкающий грохот колес.

Глава седьмая

Этой ночью Зелда, как и все бурьяновцы, не прилегла, не присела. Задернув в доме занавески, всю ночь готовилась в путь. Коптящая керосиновая лампа, от которой уже давно отвыкли, слабо освещала вещи, разбросанные по столам, табуреткам, кушетке, по полу. Купленная к майским праздникам широкая никелированная кровать и детские кроватки, одна меньше другой, были тесно составлены вместе, а вся постель — перины, одеяла, подушки — увязана в узлы и сложена в углу около двери. На этих узлах вповалку, одетые и неумытые, спали усталые дети. Только поздно ночью Зелде удалось уложить их. Вся мебель была передвинута, стол со стульями и кушетка поменялись местами, коричневый шкаф стоял посреди комнаты с открытыми дверцами; в комоде были выдвинуты ящики. Убрали вышитые салфетки, сняли грамоты и фотографии со стен, и там, где они висели, теперь белели пятна и торчали ржавые гвоздики. От этого беспорядка в доме, от неряшливого, беспризорного вида детей, спавших на узлах в одежде, а главное, от мысли, что вот приходится уезжать, не дождавшись письма от Шефтла с новым адресом, у Зелды сердце кровью обливалось. Но она крепилась изо всех сил, не хотела выдавать себя перед свекровью, которая и так все время охала и причитала. Еле двигая слабыми, высохшими ногами, старуха бродила по дому, собирала то, что еще осталось: бельевой валик, тяпку, ступку и кухонную доску, подсвечники, которые ей еще к свадьбе подарили, тяжелый медный ковшик, привезенный покойным мужем с ярмарки, когда родился Шефтл… Ей дорога была каждая вещичка в доме, каждая о чем-то напоминала, была частью жизни, частью ее самой. С этими вещами, чувствовала старуха, она еще что-то значит, а без них? Что она без них? С полки, висевшей на стене боковушки, она кряхтя сняла старые запыленные молитвенники, что лежали там с дедовских времен, вытащила из чулана ухват и кочергу, собрала все горшки и крынки.

— Куда вы все это тащите? Мы самое нужное и то не можем взять. — устало произнесла Зелда.

У нее уже не было сил препираться со свекровью. Обвязав бечевкой сверток с едой, она опустилась на узлы рядом с детьми, на минутку закрыла глаза…

— Нашла время дрыхнуть, — ворчала свекровь. — Ей что… Хоть все оставляй, ей не жалко… О нахлебничке, о немчике, вот о ком она беспокоится.

Старуха возилась, пока не стало светать. Тогда она вспомнила, что надо же еще на кладбище сходить, проститься с могилой мужа, с могилами отца и матери, деда и бабки, с землей, где похоронены первые бурьяновские колонисты. Заросшее травой кладбище лежало по ту сторону плотины. Старуха накинула на голову темный платок и вышла из дому. Сквозь голубоватый рассветный туман она увидела идущего мимо их двора председателя.

— Доброе утро, — поздоровалась она, ускоряя шаги. — Ну, как там?

— Вещи, вещи выносите, — ответил ей Хонця на ходу— Через пятнадцать минут подъедет подвода. Поторапливайтесь! — крикнул он, удаляясь. — Нам нельзя задерживаться ни на минуту.

Услышав эти слова, старуха опрометью бросилась в Дом. С криком, словно горела крыша над головой, она стала будить Зелду и детей.

— Чего вы спите! Подвода сейчас придет! Скорей! Скорей!

Зелда, вскочив, первым делом схватила на руки Шолемке, который с перепугу залился отчаянным плачем. Шмуэлке с Куртом, а за ними и Тайбеле с Эстеркой, протирая глаза, побежали во двор. Не прошло и пяти минут, как на улице в самом деле показалась подвода, которая стала заворачивать к их двору. Дети с радостными криками побежали ей навстречу.

Выкрашенная в зеленый цвет подвода уже была наполовину загружена узлами и утварью. Спереди, с хмурым видом, свесив короткие ноги на дышло, сидел Юдл Пискун. Одет он был в ту же засаленную куртку и вытертые узкие штаны, в каких приехал. Доба, бледная, пришибленная, съежившись, сидела сзади. У распахнутой настежь двери дома подвода остановилась. Доба молча слезла и пошла в дом помогать выносить вещи. Юдл, прикусив тонкий ус и щуря глаза, продолжал, не отпуская вожжей, сидеть на возу. Он простить себе не мог, что допустил такую страшную, такую дикую глупость. Надо же ему было вернуться в хутор как раз к эвакуации! Разве не мог он остановиться где-нибудь неподалеку, на станции или в чужом селе, где его не знают, и переждать? Дождаться, пока придут немцы, если бы он мог сейчас исчезнуть… Но куда бежать, где спрятаться? Надо было ночью. Но откуда он мог знать? Да нет, свалял дурака, понадеялся, что немцы займут хутор, прежде чем бурьяновцы соберутся и уедут. «Что делать? Как спастись? — ломал себе голову Юдл и ничего не мог придумать. Его поддерживала лишь надежда, что немец перережет им дорогу. — Так и будет, — утешал он себя. — Иначе и быть не может. Далеко мы все равно не уедем…»

Приободрившись, он с затаенным злорадством оглянулся на Зелду и старуху, которые, притащив тяжелый тюк, взваливали его на подводу. Прибежавшие следом дети, босые и растрепанные, громко спорили.

— Я первый! Я сяду раньше всех, — кричал Курт, прыгая у подводы.

— А я еще раньше, я прямо сейчас влезу! — и Шмуэлке уцепился сзади за грядку.

— Я тоже хочу.

— И я! И я! — зашумели девочки.

Юдл искоса посматривал на них. И вдруг ему захотелось вот так, ни за что ни про что, огреть их кнутом. «Шефтлово отродье… Пока я там пропадал в лагере, он тут с женой спал, детей плодил… Целый табун!» — с ненавистью думал Юдл.

Зелда из последних сил поднимала на подводу огромный узел, завернутый в пестрое рядно.

«Хоть бы помог ей, нет, сидит как истукан, — Доба с раздражением посмотрела на мужа. — И не почешется…» А ведь ей они еще как помогали все эти годы, пока его не было, — и Зелда, и Шефтл. Но сказать ему она не решалась. Боялась. И так уж она натерпелась от него за те дни, что он дома. Доба только вздохнула, влезла на подводу и, тяжело дыша, начала разбирать и складывать сваленные там вещи.

Когда подвода была нагружена доверху домашним скарбом — старыми корзинами, малыми и большими. узлами, подушками, перинами и ящиками с посудой, — Зелда посадила детей: Шмуэлке, Тайбеле, Эстерку и Курта, а под конец подала Добе Шолемке. Потом влезла на подводу сама.

— Ну, все уже? — спросила Доба, придвигаясь к Зелде.

Зелда не ответила. Она смотрела на свой дом, на завалинку, где они с Шефтлом коротали летние вечера, на палисадник с низенькими вишнями, на куст хризантем против окон, на тополь посреди двора — тень от него тянулась до самого порога, — и от мысли, что сейчас, сию минуту придется все это оставить, она чуть не зарыдала от отчаяния. Здесь она прожила с Шефтлом свои лучшие годы. И сейчас, в последние минуты, она особенно сильно чувствовала, как тяжело со всем этим расставаться. Но — надо было. И, собравшись с силами, Зелда позвала:

— Свекровь, где вы? Пора садиться! Все уже на подводе!

Но старуха не слышала. Она стояла одна в своей опустевшей боковушке и прощалась с голыми стенами, с домом.

— На кого я тебя оставляю, — шептала она, — как я жить без тебя буду…

Зелда снова ее позвала.

Сгорбленная, еще больше высохшая, старуха вышла, сделала несколько шагов и остановилась. Всем своим слабым, худым телом она прильнула к стене, обхватила руками угол дома, точно это было живое существо, и лицо ее искривилось — она горько заплакала.

Их дом был самый старый на хуторе. Построил его старухин прадед, один из первых колонистов, когда полтора с лишним века назад обосновался па этой, тогда еще дикой земле. Потемневшая от времени крыша, низенькая длинная лежанка, где в зимние вьюжные вечера сушились семечки, скрипящие двери — все здесь ей было дорого, как жизнь, и, как с жизнью, трудно было со всем этим расставаться.

Старуха медленно опустилась на завалинку.

— Свекровь… — в третий раз позвала ее Зелда. Старуха не двигалась с места.

Зелда слезла с подводы и подошла к ней:

— Что с вами, вы же нас задерживаете… Идемте, садитесь наконец…

— Подожди, не гони меня… — чуть слышно ответила старуха.

Дети ерзали на подводе; они ужасно боялись, что бабушка передумает и не захочет ехать. Доба тоже забеспокоилась. Один Юдл радовался в душе.

В воротах показался Хонця.

— Выезжай! — крикнул он Юдлу. Голос у него был хриплый, измученный.

Юдл вздрогнул. Нехотя взялся за вожжи, косясь украдкой на Гуляйпольский шлях, откуда он ждал и не дождался гостей. Пара сытых буланых резво тронула с места. Обозленный, Юдл круто повернул подводу, и она, описав дугу, с разгона наехала на цветущие кусты хризантем.

Заметив это, старуха побледнела.

— Изверг! — закричала она не своим голосом, хватаясь за голову. — Он мне все хризантемы передавил! — и, поднявшись с завалинки, с неожиданной прытью пустилась к перееханному кусту, начала поднимать и расправлять сломанные и раздавленные стебли. — Что он с ними сотворил, — причитала она. — Цветики мои… Ох, увидел бы это Шефтл… Он их так любил… Надо же, такую красоту погубить…

— Ну тише, тише, ну успокойтесь же, — упрашивала ее Зелда. — Есть несчастья и пострашней… Сами видите, что творится… Ну идемте же, идемте… — Она взяла старуху под руку, подвела к подводе и уже хотела, подсадить, как вдруг старуха всплеснула руками:

— Постой!.. Хорошо, что вспомнила! Мы ведь забыли медный таз для варенья! Такой таз! Он на чердаке лежит… Погоди, сейчас… я за ним схожу.

Не успела Зелда слово сказать, как старуха поспешно заковыляла к дому. Уже около самых дверей она внезапно остановилась. И вдруг схватилась одной рукой за грудь, другой как-то странно взмахнула в воздухе и упала на землю.

— Свекровь!.. Что с вами? — подбежала к ней испуганная Зелда.

Старуха лежала на земле. Из-под подола выглядывали худые ноги.

— Что с вами?… Почему вы не отвечаете? — растерянно повторяла Зелда.

Старуха не шевелилась.

Зелда приподняла ее голову, странно тяжелую, повернула к себе, увидела тусклые полоски белков, темную дыру беззубого рта, скривившегося, казалось, в насмешливой улыбке, и в ужасе разжала руки. Голова глухо стукнулась о землю. Зелда зарыдала.

Спустя несколько минут двор наполнился людьми. Сбежалась вся Бурьяновка. На подводах, которые уже выстроились гуськом на широкой изогнутой хуторской улице, остались только дети и лежавшая на возу больная Нехамка. Хвост обоза скрывался за поворотом.

Старуха, накрытая Зелдиной шалью, лежала там же, где упала, а Зелда сидела возле нее и тихо плакала. В палисаднике Хонця советовался с мужиками. О том, чтобы отложить погребение, не могло быть и речи. Что делать? Везти старуху на кладбище? Времени нет. С собой везти? Но как? И куда…

— Знаете, что я думаю, — сказал Додя Бурлак. — Пускай нас старуха простит и Шефтл пусть уж не взыщет — ничего не поделаешь. Придется похоронить ее тут, во дворе. Тут она родилась, тут, видно, суждено ей и упокоиться.

Под плач и причитания женщин Липа Заика, Шия Кукуй, старик Триандалис и Додя Бурлак взялись за лопаты.

Когда уже засыпали могилу, со стороны Ковалевской балки прискакал на молодой горячей лошади Сеня. Лицо у него было опалено, волосы прилипли к мокрому лбу. Среди выстроившихся вдоль улицы возов он мигом отыскал глазами подводу, на которой лежала Нехамка, и подъехал к ней.

Нехамка, бледная, полулежала, опершись на подушку, и тоскливо глядела на суетившихся во дворе людей. Ей было грустно и досадно, что она не может, как все, проститься с матерью Шефтла и вообще, вместо того чтоб помогать, сама доставляет хлопоты в такое время.

Увидев перед собой Сеню, она смущенно и даже недовольно опустила глаза, поправила упавшую на грудь косу.

— Нехама… Не сердись, что я приехал, — быстро заговорил Сеня. — Я на одну минутку, думал, может… скажи, как ты себя чувствуешь.

— Ничего, — сдержанно ответила Нехамка.

— Хорошо, Нехама, хорошо, что ты уезжаешь… Немцы уже около Гуляйполя… Может, еще свидимся когда-нибудь, — Сеня покраснел. — А я… — Он быстро оглянулся и, понизив голос, сообщил, что остается здесь, в подполье. Сеня хотел еще что-то добавить, но тут из двора повалили люди и бегом пустились к своим подводам. — Будь здорова, Нехама…

Сеня повернул коня. Через несколько секунд он уже скакал по дороге, что вела к Дибровскому лесу, единственному в этих местах. Когда Нехамка, чуть погодя, оглянулась, она увидела на краю хутора лишь облако пыли.

Подводы, на которых тесно сидели женщины, дети и пожилые мужики, надсадно скрипя, тронулись с места и одна за другой покатили по широкой, чуть изогнутой хуторской улице, вниз по откосу. Миновали последний дом с заколоченными окнами, свернули к Мариупольскому шляху, и вот уже хутор и двор Шефтла со свежей могилой остались далеко позади…

Глава восьмая

Весь день двадцать с лишним бурьяновских подвод, скрипя всякая на свой лад колесами, гремя вальками и пустыми ведрами, подвешенными с боков и сзади, медленно тянулись по пыльному шляху.

Подвода, которой правил Юдл Пискун, шла в самой середине обоза. Юдл был в бешенстве. Он чувствовал себя в ловушке — впереди враги и сзади враги, и все следят, не спускают с него глаз. «Спастись!.. Как спастись?…» — эта мысль ни на минуту не оставляла его. За весь день он не вымолвил слова, только покусывал свой тонкий ус. Зелда и Доба тоже молчали. Зелда сидела на самом краю подводы, с уснувшим Шолемке на руках, и печально поглядывала на остальных детей: те шалили как ни в чем не бывало. Она еще не оправилась после неожиданной смерти свекрови и со стесненным сердцем думала о том, что Шефтл еще ничего не знает… Не знает, что мать умерла и в палисаднике остался только маленький могильный холмик… Не знает, что Зелда с детьми покинула хутор и едет на одной подводе с Юдлом Пискуном неизвестно куда… А сам он? Где он теперь, в эту минуту, когда она думает о нем? Если б можно хоть одним глазом издали посмотреть на него, увидеть, что он делает… Только бы цел был, только бы здоров… больше ей ничего не надо. И письмо. Хоть два слова. И новый адрес. Жаль, не получила она того привета, может, было б спокойнее… Уж она бы того человека обо всем расспросила: где встретились, на какой платформе, куда направлялся эшелон… Разузнала бы, как Шефтл выглядит, как одет, что рассказывал о себе. И может, удалось бы узнать, в какую часть его перевели. Но где этот человек и кто он? Почему не пришел, не передал привета? А если и приедет еще — где он будет ее искать?

В стороне, среди узлов, понуро сидела Доба и грустно покачивала головой. Всего за несколько недель до начала войны она ехала по этой дороге в МТС, к сыну, к Иоське, который ремонтировал в МТС тракторы. Будто вчера это было… Веселый, красивый, вот он бежит ей навстречу, обнимает ее и не знает, как лучше принять ее, куда раньше повести — то ли к себе в общежитие, то ли в столовую, то ли в мастерские. Так и стоит он перед ее глазами… А теперь? Знать бы хоть, был ли кто около него в последние минуты, может, звал ее… За что, за какие грехи суждено ей пережить единственного сына? Нет, если люди не могут жить в мире, ни к чему рожать детей. «Кто знает, что этих-то еще ждет», — с тоской подумала Доба, посмотрев на Зелдиных малышей.

Дети, пригревшись под теплым осенним солнцем, убаюканные мерным движением подводы, уже тихо сопели во сне. Не спал один Курт. Он сидел наверху, на большом узле, привязанном к подводе толстой веревкой, и беспечно болтал загорелыми голыми ножками. Никогда еще не было ему так хорошо. Он так волновался, пока подвода не тронулась с места! Теперь хутор где-то далеко, его уже давно не видно, кажется, будто совсем и не было никакого хутора. А лошади бегут, мотают головами, фыркают. Колеса скрипят, ведра звякают, подвода то катится вниз, в балку, то въезжает на холм, кружит среди зеленых полей, среди черных паров, где вороны с громким карканьем прыгают с кочки на кочку, роются клювами в земле, ищут зерна. А он, Курт, сидит на самом большом узле, выше всех, и ему все видно. Вся степь перед ним. Голубеют холмики, темнеют балки. То тут, то там виднеются живописные села и хутора, блестят ставки. И стоят высокие-высокие тополя, вот один, вот другой, третий… Курт еще никогда не видел столько неба и столько земли. И ему теперь хорошо. Он едет. А старая бабка не едет — ему еще лучше! Всегда она к нему придиралась, все валила на него, только он был во всем виноват, что бы ни случилось. Кто съедал весь сахар? Курт. Кто крошил хлеб? Курт. Кто выпивал молоко? Курт. А он вовсе и не любит молока. Когда бабка сидела за столом, он боялся и подойти к нему близко. И называла она его не иначе как «нахлебник», да «горе мое», да «немчура». Никакой он не «немчура»! Раньше был, правда, Чуть-чуть. Но больше не хочет. Пусть Зузик будет немчурой. Зузик дерется, бросается колючками. Эстерка и Тайбеле его не любят. Вот пусть Зузик и будет немчурой. А Курт, когда вырастет, станет красноармейцем. С настоящим ружьем и гранатой. Он сядет в большой танк и оттуда застрелит Гитлера.

Курт запрокинул голову и звонким своим голоском затянул:

— Зузик-шмузик, карапузик.

— Поглядите-ка на него, ему весело, — простонала Доба.

— Пусть… чем он вам мешает, — заступилась за мальчика Зелда.

— Вот именно… Чем он мне мешает… У меня сердце кровью обливается, а он распелся. Почему ваши дети не поют? Почему они не веселятся?

И чем громче Курт пел, тем сильнее Доба ненавидела его. Сама чувствовала, что не права, — в конце концов, это только ребенок, — и ничего не могла с собой поделать, Довольно было того, что его звали Куртом.

Вся ее ненависть против немцев обратилась на мальчика. Немцы убили ее сына, — не этот Курт, так другой… За что? Что ее мальчик сделал плохого?

Подводы катили вниз по откосу, колеса и ведра стучали, гремели еще громче, и Курт, возбужденный, еще звонче запел: «О-ля-ля, о-ля-ляаа!..»

У Зелды сжималось сердце от жалости. «Он еще не знает, что мы сегодня расстанемся», — думала она, глядя на мальчика. Вот они поднимутся сейчас на гору, а оттуда уже виден Блюменталь. Там она и оставит его. Но пока она ему ничего не скажет. Зачем его огорчать? Он так привязался к ней, к детям… Да и она, и ребятишки тоже к нему привязались, чего уж там, своим стал… Эстерка его больше любит, чем Шмуэлке… И Тайбеле… Да… Нелегко будет с ним расстаться. А что делать? Дорога перед ними тяжелая, дальняя… Зелда слышала, что ехать им до самой Астрахани. Значит, не меньше двух-трех недель. Кто знает, что ждет их на этом долгом и трудном пути, сколько придется намучиться, пока туда доберутся, пока в незнакомом, чужом месте найдут хоть какой-нибудь кров…

У них выбора нету, им надо спасаться. Но Курт? Он немецкий ребенок, его немцы не тронут. Зачем же тащить его с собой? И ведь Зелда дала слово свекрови-покойнице, что дальше Блюменталя Курта не повезет. Так что делать нечего, придется оставить его у тетки. Может, надо было ему раньше сказать, подготовить как-то, он, чего доброго, и не знает, что у него в Блюментале есть тетка… С тоской глядя на Курта, Зелда думала о том, какой тут поднимется плач и рев, когда придется разлучить его с детьми. И ей захотелось обнять мальчишку и прижать к себе.

А Юдлу, сгорбившемуся, сидевшему понуро с вожжами в руках, до смерти опостылели и Зелда, и дети, и Доба, и лошади, и подвода, на которой он ехал, и все остальные подводы, ехавшие сзади и впереди него. С каждой минутой его все дальше увозили от линии фронта, и это была его теперь единственная и нестерпимая мука. Погруженный в свои мысли, он не заметил, как Дорога круто пошла под гору. Подвода покатилась быстрее, вальки на упряжке, раскачавшись, стали бить лошадей по задним ногам, и кони, задрав морды, бешено понеслись по обочине дороги. Подвода подпрыгивала, кренилась то вправо, то влево, каждую секунду грозя перевернуться. Юдл, бросив вожжи, то и дело растерянно оглядывался, на всякий случай готовясь соскочить.

— Останови! Останови лошадей! — кричала не своим голосом Доба.

Подвода еще несколько раз подпрыгнула и наконец, докатив до откоса, стала медленно подниматься в гору.

— Господи! Ты ж чуть подводу не перевернул, — не могла успокоиться Доба.

«И жаль, что не перевернул. Тогда бы уж дальше не поехали, — подумал Юдл, неохотно подбирая вожжи. — А ты, дурак, чего дожидался? Надо было спрыгнуть и бежать», — укорял он себя и, срывая злобу, изо всех сил хлестнул лошадей по ушам.

Зелда старалась успокоить испуганных детей. Подвода тем временем уже взобралась на гору и приближалась к Блюменталю[3]. Поселок не случайно так назывался, он весь утопал в цветах. В палисадниках среди деревьев, под окнами добротных, аккуратно побеленных домов, в просторных чистых дворах и вдоль зеленых заборов буйно росли огромные бархатные темно-красные георгины, бледно-розовые и белые, с серебристой изморозью, хризантемы и астры самых разных оттенков. Острый запах хризантем смешивался с винным, сыроватым ароматом вянущих листьев, которыми обильно были засыпаны уличные канавы. Золотистые, нежно-желтые, красные и коричневые листья носились в воздухе, как разноцветные бабочки, и тихо падали на прохладную, осеннюю землю.

Посреди села, у артезианского колодца, бурьяновцы остановились напоить лошадей. Зелда слезла с подводы и пошла узнать, где живет тетка Курта. Первый же двор, в который она зашла, оказался пустым. В соседнем дворе она тоже никого не застала. В третьем, в четвертом — всюду ее встречали замки на дверях. Зелда быстро переходила от одного двора к другому — село словно вымерло. Нигде ни души, даже собаки не лаяли. Зелда не понимала, что это значит. Неужели их тоже эвакуировали? Но, возвращаясь к подводам, она встретила проезжего крестьянина, который рассказал ей, что всех немцев из Блюменталя и из других окрестных сел прошлой ночью вывезли на станцию и отправили куда-то. Так. И что теперь делать с Куртом? — подумала Зелда. Куда его деть? Права была свекровь-покойница, давно надо было отвезти мальчишку к тетке… А теперь она же перед ним виновата. Ничего не поделаешь, придется взять с собой.

И снова бурьяновцы тронулись в путь. Они озабоченно поглядывали на чисто подметенные, пустые дворы, на дома с закрытыми ставнями и думали, должно быть, что точно таким же, брошенным и пустым, выглядит сейчас и их хутор…

— Такое село, такая красота… — с сожалением покачала Зелда головой. — И никого не осталось, никого…

— Никого не осталось? — звонким своим голосом переспросил Курт. — А почему? Разве они тоже евреи? — Он задумался на минуту и вдруг, обернувшись к Зелде, быстро спросил: — Евреи…. евреи… А что это такое — евреи?

Глава девятая

Влажный октябрьский ветер кружил остатки черной, сожженной бумаги, покрывая ими кусты и деревца на центральной площади Гуляйполя. Ночью районные учреждения уничтожили свои архивы и спешно эвакуировались — кто на машинах, еще оставшихся в распоряжении района, кто на подводах, а кто верхом. Спешная эвакуация была вызвана угрожающим прорывом вражеских войск — фронт быстро приближался.

Элька узнала об этом только утром, вернувшись с ночной работы на мельнице. Услышала также, что железнодорожная линия Гуляйполе — Пологи отрезана, поезда не ходят. В первую минуту Элька совсем растерялась. Как же это? Ей никто ничего не сказал! Неужели вся районная власть успела уехать? Не может быть! Кто-то, должно быть, задержался. Велев Свете не выходить из комнаты, она побежала на центральную площадь с надеждой присоединиться к кому-нибудь из отъезжающих. Но никого не нашла. Двери кабинетов были заперты, иные даже заколочены гвоздями. Задыхаясь, Элька побежала назад, домой. На улицах, где вчера еще толпилось столько военных, она не встретила ни одного красноармейца. Ясно, что здесь нельзя ей оставаться. Выход один — идти пешком. Как выдержит такое путешествие Света — об этом Элька старалась не думать. Дома она переоделась, нарядила и Свету в свежее платьице и торопливо отобрала то, что могло пригодиться в дороге. На остальное она махнула рукой. Через час они уже шли по проселочной дороге, что вела из Гуляйполя к Розовке. Элька держала Свету за руку. Заплечный мешок с вещами клонил к земле. У девочки за плечами тоже был небольшой мешочек. Туда положили, завернув в вышитое полотенце, самое драгоценное — папину фотографию в резной рамке, которую Элька сняла со стены. В правой руке Света держала пеструю коробку из-под леденцов, подаренную Шефтлом. В коробке лежало несколько пуговиц и ракушек, с которыми девочка ни за что не хотела расставаться. Элька кроме мешка несла еще сверток с едой. Шли медленно. Но уже на четвертом километре, когда спускались в балку, Света начала жаловаться, что у нее болят ножки.

— Давай все-таки еще немножко пройдем, — попросила Элька. — Вон там горка, видишь? Там мы отдохнем.

— Хорошо, — кивнула Света.

Элька озабоченно посмотрела на дочь. Уже сейчас ей трудно идти, что же будет дальше? Взять бы ее на руки… Но Элька понимала, что с двойной ношей ей самой далеко не уйти, и так подкашиваются ноги. Неожиданно она услышала сзади гудки приближающейся автомашины.

— Светка! Машина!.. — крикнула она. — Может, подберет нас…

Обе застыли на краю дороги: Элька с большим узлом за плечами, Света — с маленьким. Элька подняла руку. Глядя на нее, и Света замахала ручонкой. Так они стояли, подняв руки, смотрели на приближающуюся машину. Ждали, что вот-вот она остановится и им позволят сесть. Но грузовик даже не замедлил ход. С шумом и ветром он пронесся мимо. Кузов был набит шкафами, кроватями, столами и стульями, среди которых, прижавшись друг к другу, сидело несколько человек.

Одного Элька узнала — это был Юхим Харитонович Гольдман…

«До последней минуты укладывал вещи… Из тех, кто ничего не оставит…» — с негодованием подумала Элька. Ей было ужасно неприятно и стыдно за этих людей, которые видели на дороге ребенка и не остановились.

— Пошли, доченька, — она взяла Свету за руку, и они отправились дальше.

Когда начали подниматься в гору, сзади послышались гудки. Элька не решилась поднять руку. Она только отступила в сторону и, тяжело дыша, поправляла свой мешок. Зато Света, даже не оглянувшись на мать, сама подняла руку. И машина, приблизившись к ним, замедлила ход и остановилась.

— Садитесь, — сказал, выглядывая из-за своих воспитанников, заведующий районным детдомом Олейниченко.

И вот уже Элька и Света в машине.

Это была большая, почти невероятная удача. К вечеру, надеялась Элька, они уже будут в Розовке, а там как-нибудь сядут на поезд. Но примерно на половине дороги им встретился летевший сломя голову мотоциклист, от которого они узнали, что поблизости высадился немецкий парашютный десант и путь на Розовку отрезан. Свободна лишь дорога, ведущая к Симферополю. Не долго думая, Олейниченко велел шоферу переменить направление. Машина круто развернулась и помчалась другой дорогой — на юг.

«Повезло… просто повезло…» — мысленно повторяла Элька, прижимая к себе дочь, заснувшую на руках.

Чем дальше они ехали, тем больше попадалось беженцев. Машина обгоняла подводы, на которых сидели женщины с детьми и старики.

Утром на другой день прибыли в Симферополь. Здесь Олейниченко решил задержаться на несколько дней. Ему надо было решить ряд вопросов, связанных с эвакуацией детского дома. Элька мечтала как можно скорее добраться до Ялты и сесть на пароход. Им со Светой снова повезло: тут же подвернулась машина, которая шла в Ялту и захватила их с собой.

Элька никогда не была раньше в Крыму. Не отрываясь, с детским восхищением смотрела она на красочный южный ландшафт. Горы — далекие и близкие; ярко-белые, в ослепительном сиянии солнца поселки; высокие стройные кипарисы. Бахчисарай с его старинными минаретами; зеленые пятна лугов у самой верхушки Ай-Петри… И дорога, дорога, вьющаяся вокруг горы, — то она взлетает вверх, до самого синего неба, то ползет вниз, по краю обрыва, то снова взмывает ввысь…

А в мыслях одно и то же: Алексей. Что с ним? За день до внезапного отъезда из Гуляйполя она снова, в который уже раз, зашла в райвоенкомат. Ответа на запрос комиссара не было. Что это значит? Неужели… неужели… Нет, Алексей не мог погибнуть, в это она не верит, не верит… И вот Элька увидела внизу кусок синевы, еще более густой, чем небо.

— Море!..

В Ялту они, раскрасневшиеся от солнца и дорожного ветра, приехали уже за полдень. В порту стояли два больших корабля — «Чапаев» и «Дунай», на которых из окруженной Одессы привезли эвакуированных и раненых. В шумной толпе, запрудившей порт, Элька узнала, что оба корабля, не задерживаясь, отправляются в Новороссийск. Оставалось получить разрешение у уполномоченного по делам эвакуации. Пробиться к нему было трудно. Но и здесь удача сопутствовала Эльке: в последнюю минуту она все-таки получила разрешение. Уполномоченный выдал ей два посадочных талона на «Чапаев». Держа Свету за руку, с мешком за плечами, она быстро направилась к пароходу. Трап, ведущий на палубу, был мокрый и качался под ногами. Элька поскользнулась. К счастью, ее подхватил какой-то растрепанный пожилой мужчина в очках. Он взял у нее мешок и помог ей и Свете подняться на пароход. Палуба была запружена людьми. Неожиданный помощник отыскал для них свободное местечко. Кое-как устроились.

— А теперь познакомимся, — сказал пожилой мужчина, сняв очки и протирая их уголком пиджака, — Моя фамилия Левандовский. Уполномоченный Одесского станкостроительного завода. А тебя как зовут, шалунья? — наклонился он к Свете, уже сидевшей на мешке.

— Меня зовут Света, — приветливо ответила девочка.

— А фамилия?

— Орешина.

— Очень хорошо. Ну вот мы и знакомы. Если что-нибудь нужно будет, не стесняйтесь, я всегда к вашим услугам. — И, пообещав скоро вернуться, Левандовский ушел,

«Чапаев» тем временем медленно отчаливал. Железный настил палубы чуть заметно подрагивал под ногами. Откуда-то снизу, из глубины громадного корабля, по-видимому из машинного отделения, доносился глухой напряженный шум. Между кораблем и берегом образовалась синяя полоса воды; она становилась все шире и шире. Все смотрели на берег. Вместе со всеми и Элька не могла отвести глаз от берега, от порта, от красивого южного города, раскинувшегося на склоне горы. Над Ялтой садилось солнце, отражаясь в окнах санаториев, белевших среди зеленых садов…

«Неужели немцы и сюда дойдут?» — подумала Элька с тревогой.

— Мама, а мама! Элька подошла к дочери.

— Что такое?

— Смотри! — сидя на мешке, девочка подняла ножки в длинных чулках. На одной ноге не было сандалии.

— Где же вторая? — спросила Элька.

— Не знаю. Я только что посмотрела, а ее уже нет,

— Ты, наверно, сама сняла.

— Нет, я не снимала.

— Куда же она девалась?

Сколько Элька ее ни искала, вторая сандалия так и не нашлась. Видимо, девочка потеряла ее еще в порту.

— Я тебя не понимаю, — сердилась Элька. — Потеряла сандалию и даже не почувствовала… Как ты теперь будешь ходить?

— А я не буду ходить, я буду прыгать на одной ножке, — рассмеялась Света.

Неожиданно все заботы отступили назад, самым главным стало: где достать для Светы пару башмаков. Странно, но Элька не могла сейчас думать ни о чем другом.

— Знаешь что, — сказала она вдруг, — я тебе завтра утром сошью из чего-нибудь тапочки.

— Хорошо, — согласилась Света. — Мама, смотри, а вон тот дядя идет.

Действительно, к ним подходил Левандовский.

— Вы, может быть, хотите переселиться в трюм? — спросил он, приглаживая упавшие на высокий лоб волосы. — Там, правда, темно и жарко, но…

— Нет, спасибо, мы лучше останемся на палубе… А скажите, это за нами не «Дунай» идет? — Элька показала на судно, следовавшее на некотором расстоянии за «Чапаевым».

— «Дунай», «Дунай». Хорошо, что вы попали на «Чапаев». «Дунай» старая калоша, и кто знает, когда он дотащится до Новороссийска. Повезло вам.

— Еще как повезло, — оживленно подхватила Элька, подвинувшись, чтобы освободить своему собеседнику место. — Ведь стоило нам приехать в Ялту на какой-нибудь час позже… — И она начала рассказывать о своих дорожных удачах. — Сама удивляюсь, — пожала ока плечами. — Давно уже мне так не везло, как в эти два дня.

Левандовский спросил, ездила ли Элька морем.

— Нет, — ответила Элька, — не случалось. — Не боитесь морской болезни?

— Не знаю… Могу только сказать, что на качелях меня подташнивало.

— Ну, раз так, — добродушно улыбнулся он, — вам и здесь повезло. Море сегодня хорошее.

Море в самом деле было на редкость спокойное, даже не чувствовалось движения корабля. Берег уже исчез из виду, кругом была вода. Вдали виднелся лишь белый корпус «Дуная», плывшего в том же направлении.

— Нравится тебе море? — спросил Левандовский у Светы.

— Нравится, — шаловливо кивнула девочка. — А рыбки в море есть?

— Конечно. В море много рыбы.

— А почему я их не вижу?

— Как же ты можешь их видеть? Ведь они под водой.

— Все время? А почему они не тонут?

— Так уж они устроены.

— Почему они так устроены?

— Может, хватит, — вмешалась Элька. — Вырастешь — узнаешь.

— А я теперь хочу знать, не хочу ждать, пока вырасту… Дядя, а рыбы спят? — не унималась Света.

— Конечно.

— Где они спят?

— В море.

— Как они могут там спать, — удивилась Света. — Им же мокро,

— Они любят, когда им мокро. Ты разве не знаешь, что рыба любит воду? Без воды она не может жить.

— Почему не может?

И так без конца. Каждое слово Левандовского вызывало новое «почему», на которое ему не всегда легко было ответить. Тем не менее болтовня Светы доставляла ему искреннее удовольствие. Девочка понравилась ему с первой минуты, да и Света удивительно быстро освоилась. Под конец она ему рассказала, что папа ее — инженер, строит большие, очень большие машины и скоро к ней приедет…

Элька молча стояла рядом.

На палубу опускался прохладный синий сумрак. Вскоре стало совсем темно, ничего не видно, только слышно было, как о бок корабля тихонько плещет вода. В воздухе пахло свежестью — скумбрией, йодом, чем-то соленым. Люди стали устраиваться на своих узлах. Укладывались тесно, чуть не вповалку, но, усталые, сразу засыпали. На мешках с пробкой Элька устроила что-то вроде постели и уложила Свету. Левандовский сходил в трюм, принес одеяло.

— Дядя, вы будете мне еще рассказывать? — спросила девочка, когда он укрывал ее.

— Буду, но завтра. Завтра утром, когда ты проснешься. Договорились?

— Договорились, — улыбнулась Света. И заснула, сжимая в руке коробку из-под леденцов.

Левандовский не уходил. Ему не хотелось спускаться в трюм. Он рассказывал Эльке о себе. Семья его — жена и двое ребятишек — были уже в Кустанае. Эвакуировались полтора месяца назад вместе с ядром Одесского станкостроительного завода. Сам он остался в Одессе, Демонтировать некоторые цеха и вывозить оборудование. И вот только теперь с огромным трудом удалось погрузить на корабль машины и семьи рабочих завода — несколько сот человек.

— Вы хоть знаете, куда едете, — сказала Элька, вздохнув.

— Да, конечно. Нас уже ждут. Монтаж завода на полном ходу. Не позднее чем через месяц мы должны начать выдавать продукцию фронту… А вы куда предполагаете направиться из Новороссийска?

— Пока ничего не предполагаю, просто еще не знаю.

— Если хотите, вы можете поехать с нами, — быстро предложил Левандовский. — И знаете, это хорошая мысль. Одной ведь трудно, очень трудно… А с нами, с заводским коллективом, вам будет легче во всех отношениях. Не придется таскаться с ребенком по вокзалам — ведь на поезд сесть трудно. В Новороссийске мы получаем эшелон, уже есть распоряжение. Доедем до самого Кустаная. Ну, а там… Думаю, что найдется и работа, и жилье… Как со всеми будет, так и с вами.

— Но ведь я не имею никакого отношения к вашему заводу, — задумчиво отозвалась Элька.

— Ну так будете иметь, не беспокойтесь. Это я беру на себя. Это даже мой долг, если хотите знать. Заехать вы можете к нам. Моя жена получила там комнату.

— Зачем я буду вас стеснять…

— Ничего вы нас не стесните. А если и придется потесниться, так скажите, пожалуйста, кто с этим считается в такое время? Ведь и моих, пока они не получили жилья, приютили люди. Пусть это все вас не смущает. Моя жена будет вам рада, увидите. Она у меня славная. Любит людей. И ребятишкам лучше будет вместе… Значит, договорились? Едете с нами?

— Мне еще надо подумать.

— Что ж, подумайте.

— Утром я вам скажу. Помолчали.

— Вам не холодно? — спросил Левандовский, видя, что Элька поежилась и застегивает свой жакет.

— Нет, ничего.

Погода менялась. Откуда-то налетел северный ветер, нагнал тучи. Море почернело и заволновалось.

— Хотите, я вам принесу из трюма что-нибудь теплое?

— Спасибо, не надо, — мягко отказалась Элька. Заботливость этого человека, внимание, которого она так давно была лишена, чрезвычайно трогали ее. — Не слушали вечернюю сводку?

— Слушал. В кают-компании.

— Ну, ну, и что передавали?

— Одесса держится… Ожесточенные бои на Вяземском и Брянском направлениях… — невесело перечислял он. — Вы знаете, у меня сердце падает, — вырвалось вдруг у него, — когда я думаю, что Гитлер всего в нескольких сотнях километров от Москвы…

— До Москвы он не дойдет, — тихо сказала Элька… — Вы думаете? — он посмотрел на нее с такой надеждой, как будто все теперь зависело от ее ответа.

— Уверена в этом. Под Москвой Гитлер шею себе поломает. Вот увидите! Верно сказано: наше дело правое, мы победим. И так будет.

— Но когда?

— Будет.

— И придет время, когда мы на корабле, на этом или каком-нибудь другом, будем возвращаться домой?

— Непременно.

Они еще долго стояли и разговаривали. Собственно, говорил больше Левандовский. Рассказал, что, как только началась война, он подал заявление в военкомат, хотел идти на фронт, но ничего не вышло. Не пожелали снять с него броню. Он до сих пор мучается этим, хотя и понимает, конечно, что специалисты заводу нужны, особенно теперь, когда надо работать для фронта…

— А все-таки… Я вот и теперь думаю — может, все-таки… Ну, хватит… — перебил он себя. — Вы, должно быть, уже спать хотите.

— А который час?

— Уже больше двенадцати.

Элька наклонилась к Свете, которая разметалась во сне, и поправила на ней одеяло.

— Чудесная у вас девочка, — с искренним восхищением сказал Левандовский. — Мои тоже славные, очень славные ребята, но ваша какая-то особенная.

— Особенная, — повторила Элька, не скрывая радости. — Конечно, особенная, — прибавила она ворчливо, — потеряла с ноги сандалию и даже не заметила.

— Где же это?

— В Ялте, должно быть, в порту.

— А других башмачков у нее нет?

— Утром сошью ей пару тапочек. Думаю, что успею. Мы когда должны быть в Новороссийске?

— Точно не скажу, но, по-моему, в полдень будем на месте, — медленно ответил Левандовский.

Он смотрел не на Эльку, а на облачное небо, к чему-то прислушиваясь.

Элька тоже подняла голову. Откуда-то сверху слышался невнятный гул. Через минуту она увидела крохотную светлую точку, которая сквозь разорванные облака опускалась к ним.

— Самолет? — спросила Элька с тревогой.

— Да… самолет.

У Эльки дрогнуло сердце. Ей вспомнилась страшная история, которую рассказывали не то в порту, не то уже здесь, на палубе, она уже и не помнила где. О том, как несколько дней назад неподалеку от Севастополя фашистский самолет сбросил бомбу на пароход и утонуло несколько тысяч пассажиров.

— Чего ж мы стоим? — растерянно спросила она.

— Успокойтесь, — он взял ее за руку. — Это, вероятно, наш.

— Почему вы так думаете?

— Их авиабаза далеко.

— Ну и что же? Вы видите? Он летит сюда… Видите…

Левандовский не успел ответить. Гул в ночном небе стал стремительно нарастать. Самолет нагнал судно и с оглушительным ревом сделал круг над палубой. Элька бросилась к Свете, схватила ее, еще спящую, на руки и изо всех сил прижала к себе. В ту же минуту близко, казалось — перед самыми глазами, вспыхнул ослепительный огонь и раздался взрыв. Бомба взорвалась в воде — в корабль не попала. На месте ее падения ударил мощный, высокий фонтан, верхушка которого обрушилась на палубу. Только теперь стали слышны крики пассажиров. Те, кто был на палубе, рвались в трюм, из трюма старались выбраться на палубу… Началась паника. В это время фашистский стервятник снова сделал круг над кораблем.

— Мама, мамочка, мне страшно, мне холодно, — всхлипывала Света, судорожно обнимая Эльку за шею.

Элька увидела Левандовского, который проталкивался к ним. Он махал руками и что-то кричал, но слов Элька не разобрала. Она понимала, что сейчас, в эту минуту, должно произойти самое страшное, но она гнала от себя эту мысль, на что-то еще надеялась. И тут снова вспыхнул ослепительный свет. Эльку с невероятной силой ударило в бок. Воздушная волна вырвала из ее рук ребенка, оторвала ноги от палубы, понесла и швырнула за борт. Что случилось со Светой, она уже не видела. Инстинктивно протянув руки вперед, Элька летела вниз головой в море. Вместе с ней падали люди, с плеском шлепались тяжелые ящики, станки, машины, весь находившийся на палубе груз.

Следующая бомба, третья по счету, попала в машинное отделение. Горящий корабль, быстро наполняясь водой, лег на бок и начал тонуть.

Со всех сторон неслись отчаянные вопли:

— Спасите!

— Спасите!

Элька пыталась бороться с бушующими волнами. Закидывая голову, из последних сил, звала срывающимся голосом:

— Света! Деточка!.. Све-е-та!.,

Ей казалось, что среди воплей, несущихся к небу, она слышит плачущий голос дочери. Света зовет ее… Но где она? Элька плыла туда, где ей слышался крик ребенка, и сама кричала не переставая:

— Света!.. Све-точ-ка!..

— Спасите!.. Спасите!.. — отвечали ей сотни голосов.

Горящий корабль быстро погружался в воду. Вскоре он скрылся среди кипящих волн. Стало совсем темно. Поглотив корабль, море словно обезумело, с того места, где затонул «Чапаев», хлынули высокие пенистые волны, захлестывая тонущих людей. Крики становились все слабее и реже.

Элька чувствовала, что теряет последние силы. Тело в мокрой одежде отяжелело, не хватало дыхания. Еще минута, казалось ей, — и конец… «Не поддаваться… — твердила она себе, до крови кусая дрожащие губы, — только не поддаваться…» Собрав всю свою волю, она взмахнула ослабевшими руками и устремилась вперед. Удалось вырваться из-под высокой, сильной волны.

Открыв рот, она хотела было набрать воздуха, но тут накатила другая волна и точно молотком ударила по голове. Рот, горло, грудь — все полно соленой воды, отвратительной соленой воды, Элька захлебывается, давится, ее рвет… Она хочет открыть глаза и не может… Теперь все, пришел конец, ее тянет ко дну…

Неожиданно что-то толкнуло ее в плечо. Элька инстинктивно протянула руки и ухватилась за твердое. Это была одна из досок утонувшего корабля.

— Све-та!.. — простонала Элька. — Све-та-а!

В шуме моря уже не слышно было человеческих голосов. Из нескольких тысяч пассажиров лишь немногие еще как-то боролись с беспощадной стихией.

«Дунай» подоспел к месту катастрофы, когда фашистский самолет исчез и море почти успокоилось. Из-за разрозненных пухлых облаков испуганно выглядывала бледная луна, бросая слабый свет на воду, откуда время от времени доносились крики. Одна из спущенных с «Дуная» спасательных шлюпок натолкнулась на доску, за которую судорожно уцепилась Элька.

Эльку подняли на палубу. Она была без сознания. Среди пассажиров «Дуная» нашлось немало добрых людей. Около Эльки мигом выросла гора одеял, подушек, теплых пальто… Кто-то принес спирт, кто-то — валерьянку. С трудом стащили с нее мокрое платье, рубашку, чулки, насухо вытерли дрожащее, окоченелое тело, хорошенько натерли спиртом, завернули в одеяло и укрыли подушками. Наконец Элька тихо застонала и открыла глаза.

С минуту она тупо глядела на склонившиеся чужие лица, потом испуганно вскрикнула:

— Света… Светочка, доченька моя…

Хлопотавшие вокруг нее люди пытались ее успокоить, мол, ребенок внизу, в каюте, а сами поминутно поглядывали на небо и прислушивались, не летит ли опять вражеский самолет…

Около четырех часов дня «Дунай» благополучно прибыл в Новороссийский порт. Эльку, как и других пострадавших с «Чапаева», осторожно вынесли с корабля на носилках. Она лежала с закрытыми глазами и, не переставая, плакала. «Света, Светик мой, доченька… Почему мы не приехали в Ялту позже на час… Зачем мы застали этот пароход… Почему мы сели на „Чапаев“, а не на „Дунай“… Но кто мог знать… Кто мог знать…»

В порту уже ждала машина «скорой помощи», которая увезла Эльку в больницу.

Глава десятая

Когда низенький старшина крикнул с платформы хрипловатым баском: «Орешин, Алексей Иванович!» — у Шефтла екнуло сердце. В ту минуту, однако, он еще не понял, и, лишь когда Алексей, спрыгнув с подножки, пошел вдоль состава к штабному вагону, что-то вдруг вспыхнуло в его сознании. «Орешин…. Орешин… Алексей Орешин…» Шефтла даже в жар бросило. Так ведь это же… Да! Это же Элькин муж! Он отлично помнит: тогда, в Гуляйполе, когда в первый раз пришел к Эльке, он спросил у девочки, как ее фамилия, а она плачущим голоском ответила: «Орешина» А он еще сказал, что это красивая фамилия. Имя ему тоже хорошо запомнилось. И вот — Алексей Иванович Орешин… Шефтл шумно перевел дыхание и широкой ладонью вытер вспотевший лоб. Неужели это муж Эльки? Но как он оказался здесь? Нет, должно быть, все-таки не он… Мало ли Орешиных на свете… Да, но он сказал, что жил в Чите… И в Гуляйполе тоже бывал… Ну, допустим, не один в Чите Орешин, но если он был и в Гуляйполе… Нет, не может быть, чтобы это был другой, очень уж все сходится… Шефтл волновался все сильней. Непослушными пальцами он свернул папиросу, глубоко затянулся. Новые сомнения одолевали его. Неужели Элька не знала бы, что ее муж в армии? Неужели он ей не написал? Опять выходит что-то не то… Шефтл поминутно выглядывал из теплушки, рыскал глазами, нетерпеливо ждал, когда наконец тот вернется. «И почему я не спросил у него фамилию?» — простить себе не мог Шефтл. Но кто мог знать? А теперь вот сиди жди. Куда это его вызвали? К комиссару? Зачем? Почему его одного? Шефтл даже не докурил, бросил окурок и сразу свернул другую папиросу. Снова закурил, снова и снова высовывал голову и смотрел в сторону штабного вагона, ждал, когда покажется Орешин. Но Орешин не выходил. Шефтл уже подумывал, не отыскать ли ему старшину, расспросить, может, что-нибудь скажет, — но тут почувствовал, как вагон дрогнул и эшелон тронулся. «Не вернулся», — с огорчением подумал Шефтл, глядя на проплывающую пустую платформу. Что же это такое? Как это понять? Что могло с ним случиться?

А случилось вот что.

Войдя в вагон, Алексей Орешин остановился перед столиком, за которым сидел комиссар… У комиссара, уже седеющего, средних лет, было строгое, чисто выбритое лицо. Кроме него в вагоне находилось несколько младших чинов. Алексей приложил вытянутые пальцы к пилотке:

— Орешин Алексей Иванович прибыл по вашему приказанию.

Комиссар надел очки, лежавшие перед ним на столе, и пристально посмотрел на Алексея.

— Вы, значит, и есть Орешин, — произнес он, оглядывая его с ног до головы. — За отвагу и самоотверженность, проявленные в бою с фашистскими захватчиками, — сказал он торжественно, — вы награждаетесь орденом Красной Звезды.

Слегка нагнувшись, он пристегнул к гимнастерке Алексея орден и выпрямился.

— От имени командования еще раз поздравляю вас, товарищ Орешин, с высокой правительственной наградой, — закончил он, все так же торжественно стоя перед Алексеем.

— Служу Советскому Союзу! — с воодушевлением ответил Алексей.

Когда он вышел из вагона, эшелон уже тронулся. Он понял, что до своей теплушки не добежит, она уже миновала платформу, мелькали последние вагоны. Надо было садиться немедленно. Набрав в легкие воздуха, Алексей прыгнул на первые мелькнувшие перед ним ступеньки. Встречный ветер сильно толкнул его в грудь, точно хотел отбросить назад. Алексей шагнул в тамбур — там было значительно тише — и вздохнул свободнее. Хорошо, что он не растерялся, еще немного — и мог бы отстать. А на первой же станции он перейдет в теплушку. Его новый знакомый, славный такой мужик, поджидает, должно быть…

А ведь, должно быть, указ о наградах будет напечатан в газетах. И Элька прочитает… Хорошо бы!

Локомотив дал несколько хриплых свистков. Алексей выглянул из тамбура — ему уже надоело стоять одному на пыльном ветру, хотелось скорее в теплушку, к красноармейцам, к своим… Станции не было видно. Поезд вырвался из леса и с шумом пронесся по небольшому мосту. За мостом потянулись луга, потом огороды, — видимо, по ним гнали большие гурты скота. Вскоре Алексей увидел у железнодорожного полотна вереницу коров, — вытянув шеи, они тоскливо мычали вслед поезду.

С шумом и ветром промчался встречный поезд. Когда он пролетел мимо, вдалеке показался поселок. Вскоре эшелон остановился у маленького пустого полустанка. Алексей соскочил на деревянную платформу и, придерживая на груди орден, побежал к теплушке. Шефтл уже махал ему оттуда. Когда Алексей подбежал, он протянул ему руку и помог взобраться на высокую ступеньку.

— А я уж думаю, куда это делся мой попутчик, где загулял… Скажите, — спросил Шефтл негромко, — ваша фамилия Орешин? Я не ошибаюсь?

— А что?

— Пойдемте лучше туда. Присядем, — и Шефтл шагнул в дальний угол вагона, где никого не было.

Сели. Шефтл помолчал, словно прислушиваясь к стуку колес, потом нерешительно заговорил:

— Я вас ждал, ждал, думал, вы уже не придете… Я хотел… может, это и не так, но… Мне кажется, я вас знаю… то есть не вас, только… Вы ведь Орешин? Алексей Иванович? Так?

— Да. Именно так. — Алексей внимательно посмотрел на Шефтла, стараясь припомнить, при каких обстоятельствах они могли видеться. — Откуда вы меня знаете?

— Да нет, не вас, а… Вы ведь говорили, будто жили в Чите? — лишний раз хотел удостовериться Шефтл.

— Да, жил. Жил в Чите. — И были в Гуляйполе?

— Совершенно верно.

— А… дочь вашу случайно не Света зовут? Алексей побледнел и встал.

— Вы видели мою дочь?

— И ее видел, и жену вашу.

— Давно?

— Трех месяцев не будет. Перед уходом на фронт. Я был у них в Гуляйполе и могу передать вам живой привет…

— Когда? Когда вы их видели? — взволнованно воскликнул Алексей.

— Воздух! — вдруг послышался крик.

Началась суматоха. Шефтл и Алексей, схватив автоматы, вместе с остальными устремились к распахнутой двери. В небе чернело несколько «юнкерсов». Они приближались, они летели сюда. Локомотив настойчиво свистел, предупреждая об опасности.

Красноармейцы с ружьями и автоматами в руках, толкаясь в дверях теплушек, спрыгивали на желтую песчаную насыпь.

Шефтл, соскочив вслед за Алексеем, скатился под насыпь, быстро вскочил на корточки и поискал глазами попутчика. В эту минуту земля под ним содрогнулась — где-то неподалеку взорвалась бомба.

Красноармейцы пустились бежать к ближнему лесу Втянув голову в плечи, Шефтл устремился туда же. Ему казалось, что справа в нескольких шагах от него бежит Алексей. Однако в лесу Алексея не было видно.

«Юнкерсы» бесновались. Около железнодорожных путей взорвалась вторая бомба, затем еще одна.

— Огонь! По фашистским стервятникам огонь! — раздалась чья-то команда.

В ту же минуту лес огласился звуками беспорядочной пальбы.

Сбросив еще несколько бомб, «юнкерсы» повернули на запад и исчезли из виду.

Локомотив, выдыхая клубы белого пара, свистел, торопил поскорей занимать места в теплушках.

Красноармейцы подбирали раненых и вносили в вагон, откуда уже доносились сдавленные стоны. Убитых, одного за другим, укладывали в последнем вагоне.

Шефтл с озабоченным видом бежал вдоль эшелона, заглядывал в теплушки, искал Алексея Орешина. Вдруг у него упало сердце, ему показалось, что в последний вагон вносят Алексея. Шефтл припустил было туда, но тут поезд тронулся, и он бросился назад, едва успев вскочить в теплушку.

Глава одиннадцатая

А бурьяновцы на своих тяжело нагруженных подводах ехали и ехали по Мариупольскому шляху. Все уже изрядно устали. Сидели тесно, локтем к локтю или спиной к спине, ни растянуться, ни повернуться. Счастлив был тот, кому удавалось, кое-как умостившись, ненадолго заснуть. Женщины кричали на детей, бранились между собой. Причин для этого было предостаточно. Кое-кто с горькими вздохами жаловался на судьбу господу богу, проклиная последними словами Гитлера с его матерью-ведьмой которая родила его в недобрый час на горе всему миру.

На первой подводе ехал, как положено, председатель колхоза Хонця, вместе с ним Нехамка, еще очень слабая и бледная. Там же сидели Катерина Траскун и почтальон Рахмиэл со своей старушкой. Вещей на этой подводе было совсем немного.

На другом возу разместились Додя Бурлак, его жена Хана, глухая девяностосемилетняя прабабка Ципойра о которой между собой говорили: «Старуха, должно быть, забыла помереть», и две невестки с детишками — Ксеня с трехлетней дочкой и Лея-Двося со своим вечно исцарапанным Зузиком.

Третью подводу, которая особенно громко тарахтела немазаными колесами, занимали Риклис с Риклисихой, длинная Шейна и Шия Кукуй с семейством. За ними тянулись возы с остальными бурьяновцами, а в самом хвосте, в пыли, тащилась подвода, которой правил Юдл Пискун.

Бурьяновцы изо всех сил погоняли усталых лошадей. Надо было как можно скорее поспеть к переправе через реку, потому что немец грозил перерезать дорогу. Это тревожило каждого, а больше всех Хонцю, который за всех отвечал. За те дни, что оставили хутор, Хонця почернел, как земля. Он выглядел гораздо старше своих неполных шестидесяти лет; заросшие седой щетиной щеки ввалились, шея страшно похудела, кожа вся — в морщинах, а пиджак висит на плечах, как будто человек встал после тяжелой, долгой болезни. Бурьяновцы не узнавали своего председателя, обычно не отличавшегося излишней мягкостью и чувствительностью. Он не мог прийти в себя после того, как ему пришлось собственными руками сжечь амбары со всем колхозным добром. Не меньше мучила его мысль и об оставленных на произвол судьбы полях с озимой пшеницей. Ну и семейных забот хватало: беспокоила и Нехамка, и судьба старшей дочери, Крейны, от которой, с тех пор как началась война, не было ни одного письма.

По пути бурьяновцев обогнала воинская часть. Гудя, неслись зеленые, замаскированные ветками машины, а по обочинам, запыленные и изможденные, шли рассыпанным строем красноармейцы. Шагали молча, опустив головы, словно чувствовали вину перед всеми теми, что сидели на возах, что должны были с малыми ребятами и убогими пожитками тащиться в неизвестные края.

Нехамка, приподнявшись на подушке, жадно вглядывалась в хмурые и усталые лица красноармейцев. Девушка надеялась увидеть среди них Вову. Писал ведь он в последнем письме, что его часть находится где-то неподалеку от родных мест. Она перебирала глазами всех, не пропуская ни одного. И вдруг увидела высокого худого красноармейца с забинтованной головой; из-под повязки выглядывали светлые волосы. Забыв, что ей приказано лежать спокойно, Нехамка рванулась вперед.

— Вова!.. — крикнула она дрожащим голосом. — Вова!..

Ни красноармеец с забинтованной головой, ни другие бойцы не обернулись на оклик Нехамки. С удивлением посмотрел на нее отец, да Катерина покачала головой.

В тот же день к вечеру бурьяновцы услышали отдаленный гул канонады. Хонця заторопил своих гнедых. Лошади сопротивлялись, им давно пора было отдохнуть, но Хонця гнал их все быстрей. Он чувствовал свою вину перед земляками за то, что запоздал с эвакуацией. «Надо было в тот же день, в тот же час, когда пришло распоряжение из района, садиться на подводы и ехать. Нельзя было откладывать на завтра», — грыз он себя. Однако как ни гони, а меньше чем за полсуток до переправы не добраться, и что будет, если немец в самом деле перережет дорогу?

Юдла тоже тревожили эти полсуток, только он боялся другого — что немец не успеет перерезать дорогу. Если им удастся переправиться на тот берег — плохи его дела. С лихорадочным возбуждением, охватившим его при звуках канонады, он снова и снова обдумывал, как поступить. Спасаться, спасаться, пока не поздно… Ждать больше нельзя, сегодня же ночью, когда все уснут, он должен исчезнуть. До утра его — не хватятся, а там — ищи ветра в поле… Через три-четыре дня он будет в Бурьяновке. И тогда, тогда… Он украдкой дотронулся до кармана за пазухой, где хранилось бесценное сокровище, его надежда — выданная лагерем справка.

Да. Сегодня ночью.

Юдл сгорбился и громко вздохнул.

«Сколько ему, бедняге, пришлось натерпеться, — с состраданием думала Зелда, глядя на его согбенную спину. — Засудили, сослали невесть куда, и за что? За какие-то пять-шесть мешков зерна. А теперь сами, своими руками сожгли столько хлеба…» Зелде вспомнился суд над Юдлом, который тогда устроили в колхозе. Он сидел один, отдельно от всех, с опущенной головой, по бокам — два милиционера. Элька Руднер выступила с обвинительной речью и так говорила, что весь клуб ей аплодировал. И Зелда вместе со всеми. Плакала одна только Доба, приютившаяся в углу с мокрым полотенцем на голове. Теперь Зелде жалко, что она тогда хлопала. С Юдлом поступили слишком жестоко. Что значили для колхоза эти несчастные мешки? Странно даже, а ведь тогда она так не думала… Каким жалким выглядит Юдл, каким пришибленным… Всю дорогу молчит. Ни с кем не разговаривает, даже Добе редко скажет слово, да и то в ответ… Зелде захотелось сказать ему что-нибудь, потолковать с ним. Она несколько раз окликнула Юдла, пока тот наконец не услышал ее.

— А? Что? — обернулся он, всполошившись.

— Говорю, может, сюда сядете? — показала Зелда на место около Добы, которая дремала, положив голову на мешок. — Садитесь сюда, а я править буду.

— А зачем это? — подозрительно покосился на нее Юдл.

— Отдохнете немного. Я ведь вижу, вы плохо себя чувствуете…

— А-а… Ну конечно, что и говорить, — прокряхтел Юдл. — Но что делать. Я уж как-нибудь… Лишь бы… лишь бы уж сидеть на подводе…

Дети, с самого начала невзлюбившие Юдла за его молчание и неприветливый вид, теперь смотрели на него с удивлением.

— А что, и впрямь чудо, что вы тут с нами сидите, — сказала Зелда, придвигаясь к Юдлу. — Просто счастье, что вы успели вернуться в хутор до эвакуации. Просто счастье…

— Ну конечно… Еще бы… Что и говорить, — бормотал Юдл, про себя посылая бабу ко всем чертям. Ему было куда спокойнее сидеть лицом к лошадям, но, пока она с ним разговаривала, отвернуться нельзя было и приходилось терпеть.

— Приехали бы позже на несколько дней — даже не узнали бы, где мы. Где нас искать? Как нас найти?… Теперь бы вот еще благополучно переправиться через Реку…

— Через реку? А, да, да, что говорить… Переправимся, еще как переправимся…

— Дай бог, дай бог… — покачала Зелда головой. — А вы… Я вот что хотела… Вы на нас не обижайтесь. Что было, то было, а теперь мы вам зла не желаем… Да и тогда… Мой Шефтл, к примеру, еще никогда никому не сделал ничего дурного. Где-то он теперь, что с ним, — вздохнула Зелда. — Вы подумайте, должен был прийти от него человек, передать привет — и не пришел.

Юдл уставился на нее, словно понятия не имел, о чем она говорит.

— А?… Какой человек? — спросила Доба, просыпаясь.

— Разве я вам не говорила? — удивилась Зелда. И, радуясь случаю облегчить сердце, стала подробно рассказывать, как получила, уже перед самым отъездом, с последней почтой, письмо и как Шефтл писал в нем, что вот посылает им привет и подарок.

— Впервые слышу. И что он вам прислал? — полюбопытствовала Доба.

— Да откуда я знаю? Говорю же вам, я того человека не видела, так он и не пришел.

— Наверное, себе оставил, чтоб ему подавиться, — буркнула Доба.

— Бог с ним, с подарком, — с сердцем сказала Зелда, — но привет… когда я теперь получу письмо от Шефтла?

«С чего она вдруг завела этот разговор? — злобно подумал Юдл. — Привет ей понадобился… Теперь ей привета этого долго ждать, муженек, может, лежит уже где-нибудь в яме под холмом…» Воспользовавшись молчанием, он повернулся к лошадям. Те устало мотали грязными хвостами и еле переставляли ноги. Час был поздний. Нежаркое, закатное солнце уже исчезало за далекой горкой, и край неба пламенел. Вскоре огненно-алые краски сменились оранжевыми, потом фиолетовыми, постепенно и эти поблекли, пока, наконец, по всему небу не разлилась ровная матовая синева. Незаметно наступил вечер. Головная подвода, на которой ехал Хонця, свернула с дороги в балку, за ней потянулись остальные. Под высокими тополями, окружавшими степную криницу, подводы остановились.

Люди слезли с подвод, и тотчас началось оживленное движение. Распрягли лошадей и, напоив их, отводили попастись на траве, набирали, звеня ведрами, холодную воду из криницы, тащили с откоса охапки кукурузныхбудыльев на подстилку, чинили упряжь, поправляли разболтавшиеся повозки. Женщины занимались детьми, умывали их и, вынув из кошелок и торбочек остатки запасенной еды — черствый хлеб, твердый сухой сыр, пожелтевшее масло, — кормили их. Спорили из-за лучшего места около подводы, вспоминали давние обиды, препирались, мирились и все хором проклинали Гитлера.

Юдл Пискун слез с подводы последним. Он долго кряхтел, пока выпряг наконец лошадей, потом, скрючившись, медленно опустился на дышло.

— Что с тобой? — спросила жена, волоча к подводе ворох кукурузных будыльев.

— Ох… Нехорошо мне, — весь перекосившись, простонал Юдл. — Постели мне, я лягу…

— С чего это вдруг? — растерянно посмотрела на него Доба.

— Поясница… поясницу ломит. Еле сижу… Постели мне… я лягу…

— Сейчас, сейчас… — Торопливо, боясь, как бы Юдл не раскричался, Доба разровняла сваленные около повозки будылья, постелила рядно.

Когда Юдл улегся, она укрыла его старой буркой.

— Съешь чего-нибудь? — спросила она, стоя над Юдлом со скрещенными на груди руками.

— А?… Даже и не знаю, — прохрипел тот слабым голосом.

— Да чего уж, сейчас подам.

Пока Доба возилась с Юдлом, Зелда успела накормить детей. Затем она сняла с подводы узлы с одеялами и подушками, развязала, хорошенько вытряхнула их и устроила под тополем одну постель для всех сразу.

К вечеру повеяло прохладой и сыростью. Едва Зелда уложила Шолемке, как забрался под одеяло и Курт, пожелавший захватить местечко ближе к Зелде. Началась возня, толкотня, борьба, — раз так, то и Тайбеле, и Эстерке, и Шмуэлке — все дети захотели лежать рядом с мамой. Зелда пыталась угомонить их — ничего не помогало. Тогда она взяла к себе спящего Шолемке, и все успокоились.

Вскоре подошла и Доба со своим узлом.

— Ну, как он себя чувствует? — спросила Зелда. — Спит.

— Вот и хорошо. Говорят, болезнь сном проходит.

— Дай бог. Он ведь и раньше был не из силачей. А теперь и вовсе никуда.

— Ничего удивительного, — сочувственно откликнулась Зелда.

Мимо проходил Хонця. Остановился, прислушался.

— Что случилось? — спросил он устало. — Где Юдл?

— Да вот плохо ему, — пожаловалась Доба, — Поясницу схватило. Лег, спит.

Хонця промолчал. Пробираясь между разостланных вокруг ряден и одеял, он пошел к своей подводе: оттуда, из темноты, доносился молодой, звонкий голос Нехамки.

Юдл, лежа под буркой, с затаенным дыханием прислушивался к каждому звуку. Услышав, как Хонця спрашивает о нем у Добы, он вздрогнул. Правда, Хонця тут же ушел, но Юдл уже не мог успокоиться. Зачем Хонця спрашивал о нем? Что ему нужно? А что-то ведь нужно было… Иначе бы он не спрашивал… Неужели догадывается? Юдл даже вспотел, когда подумал со этом. Замер и долго боялся пошевельнуться. Гомон постепенно стихал, и вскоре слышен был только протяжный, свистящий храп усталых людей.

Табор спал.

Глава двенадцатая

С первыми проблесками рассвета Хонця был на ногах. Переходя от подводы к подводе, он хриплым, простуженным голосом будил людей, торопил в дорогу: сегодня еще надо успеть к парому и переправиться на другой берег.

Закоченевшие от ночного холода, недовольные, что их вырвали из сладкой предутренней дремы, люди вылезали из-под отсыревших одеял, старых тулупов и бурок и, с трудом разминаясь, шли запрягать лошадей. Женщины потеплее закутывали плачущих детей, увязывали вещи, снова складывали их на подводы.

Доба, — ноги, спина, голова — все у нее так болело, что на свет не хотелось смотреть, — поднявшись, первым делом пошла проведать мужа. У подводы его не оказалось. «Слава богу, обошлось, — с облегчением подумала женщина. — Раз встал, значит, ему полегче. Пошел, должно быть, к лошадям».

Но вот уже все остальные упряжки были готовы, можно было трогаться, а Юдл не появлялся.

«Чего он там копается», — недоумевала Доба.

Она стала пристально вглядываться в туман, поднимавшийся над соседним лужком, но сумела различить лишь смутные тени двух лошадей. Юдла около них не увидела. «Может, ему там снова стало плохо», — встревожилась Доба и пошла к лошадям. Юдла там не было. Не зная, что и думать, она непослушными пальцами распутала лошадей и погнала их к табору.

Додя Бурлак, Шия Кукуй, Риклис и другие возницы стояли с кнутами в руках и, недовольные, ждали. Хонця спросил:

— Где Юдл?

— На лугу его нет… — ответила Доба, растерянно глядя на окружающих. Ей казалось, что они что-то знают, но не хотят ей сказать. Те, однако, знали ровно столько, сколько она сама.

— Да-а, — протянул Додя Бурлак. — Вот так история. И никто ничего не слышал, не видел…

— Нет, я слышала, — отозвалась Зелда. — Я слышала шум на дороге, топот — Курт закашлялся и меня разбудил. Шло войско, большое войско. Может, Юдл с ними ушел, с военными, — прибавила она.

— Вы думаете?

— А ведь вы говорили, что Юдл заболел, — недоверчиво поглядел на Добу Хонця.

— Да вот… жаловался, что поясницу ломит…

— Тогда как же он мог уйти?

— Господи, откуда я знаю…

— Да-а, история… — задумчиво повторил Додя Бурлак.

С минуту все стояли молча, ломая голову над этой историей, но так ничего и не придумали.

— Ну, хватит, — хмуро проговорил Хонця. — Нечего время терять. Садитесь на подводы и поедем.

— А я? — взмолилась Доба. — Без него? Как я без него поеду?

— Так чего вы хотите? Здесь, что ли, останетесь?

— Ну а что же мне делать? Как ехать, если я не знаю, что с ним и куда он делся…

— А если останетесь, так узнаете, да? — бросил ей Хонця, стараясь сдержать раздражение, и быстро пошел к подводе, стоящей возле колодца. Другие тоже направились к своим подводам. Одна Зелда осталась около Добы.

— Пойдем и мы, — сказала она мягко, подхватывая Добу под руку. — Не мучайте вы себя. Могу побожиться чем хотите, что мы его найдем у переправы. Скажите сами, ну куда еще мог он уйти? Те вот, что здесь проходили, взяли его с собой, попросили, должно быть, показать дорогу… Наверняка так оно и было. Вот увидите, он будет нас ждать у парома…

— С первого дня никакой жизни от него нет, — пожаловалась Доба, — только горе и горе…

Охая, она влезла на подводу. Дети, давно уже сидевшие посередине, на сыроватом от рассветной росы рядне, ежились и жались друг к другу. Было холодно. Солнце только-только выглянуло из тумана и еще не грело. Зелда, с Шолемке на коленях, примостилась спереди, там, где раньше сидел Юдл Пискун, и дернула вожжи. Лошади, дремавшие с опущенными головами, вздрогнули, подняли уши и неохотно тронулись в путь.

Шли воинские части. Из окрестных сел и хуторов и из дальних местечек сюда стягивались и вливались в общий поток фуры, арбы, мажары с беженцами. Все повозки скрипели под непомерным грузом. Некоторые по-цыгански были покрыты старыми домоткаными коврами, пестрыми плахтами, иные — брезентом. И отовсюду слышались стоны старых людей и плач ребятишек. В стороне от заполненной народом дороги со скрежетом двигались колхозные тракторы, тащившие за собой новые жатки. Вперемежку с колхозными повозками ехали военные с фуражом, с полевыми кухнями, санитарные машины, передвижные радиостанции и небольшие фургончики с ранеными. По ярким пятнам крови, которые проступали сквозь бинты на головах, плечах и свисающих ногах, видно было, что раны совсем свежие. В этом столпотворении бурьяновцы все же держались вместе. Подводы шли впритык одна за другой, и наконец, уже далеко за полдень, поднявшись на гору, бурьяновцы увидели внизу широко разлившуюся реку.

Берег был черным от людей, осаждающих подход к парому. Шум стоял невообразимый.

Бурьяновские подводы остановились немного в стороне, и Хонця пошел на разведку. Сидя на высоком возу, Доба и Зелда вглядывались в толпу, гудящую словно огромный улей, надеялись — а вдруг покажется Юдл. Внезапно раздались испуганные крики:

— Парашютисты!.. Парашютисты!..

Еще ничего не понимая, женщины увидели Хонцю, который изо всех сил бежал назад. Лицо у него было бледное, рот широко раскрыт, в глазах застыл ужас.

— Что случилось? — крикнула Зелда, испуганная его видом.

— Немецкие парашютисты… На том берегу… Дорога — перерезана…

— Отец! Тату-у!.. Сюда!.. Скорее… — кричала Нехамка со своей подводы.

Но Хонця вдруг остановился. Подняв седую голову, он смотрел в небо. Там, вырвавшись с оглушительным ревом из-за гряды туч, летели три бомбардировщика. Летели низко, как будто знали, что им ничто не угрожает. Сохраняя боевой порядок, они неслись прямо к парому. Паром, полный счастливцев, которым удалось пробиться и погрузиться на него, был посередине реки. Мгновение — и бомбардировщики настигли его. Еще мгновение — и все вокруг дрогнуло от ужасающего, леденящего душу взрыва. Тотчас отовсюду послышались отчаянные крики, вопли женщин и детей. Все, что было на берегу, стремительно хлынуло прочь от реки. Телеги наезжали одна на другую, сцеплялись колесами, сталкивались задранными дышлами; шоферы без умолку сигналили протяжными тревожными гудками, моторы ревели, возницы, чертыхаясь и щелкая кнутами, яростно стегали лошадей, а лошади, с испуганным ржанием, дико взбрыкивали задними ногами или становились на дыбы, метались из стороны в сторону…

Самолеты сбросили в реку еще три бомбы. Паника усилилась…

Спустя неделю бурьяновские подводы, конвоируемые несколькими эсэсовцами, приближались к своему брошенному хутору. С низкого, неприветливого серого неба Уже третьи сутки подряд моросил мелкий, въедливый Дождь. Все то, что находилось на подводах, насквозь промокло. От измученных, отощавших лошадей шел густой пар. Заросшие, усталые колхозники понуро брели за своими возами, и куски грязи из-под задних колес летели им прямо в лицо. Никто не проронил ни слова. Женщины на подводах сидели с застывшими лицами, крепко сжав губы. Не плакали испуганные дети.

Обоз напоминал похоронное шествие.

Вот так, под дождем, под хмурым небом, въехали они в пустой хутор.

Никто не отворял им ворот; дома стояли с заколоченными ставнями, лишь кое-где в поредевших палисадниках, среди бурых, увядших кустов и черных деревьев, вспыхивали поздние красные георгины. А у Доди Бурлака во дворе по-прежнему стоял большой, просторный балаган, построенный к его золотой свадьбе…

1963–1955

Конец первой книги

Примечания

1

«Фрейлехс» — «веселая» (евр.) — название традиционного свадебного напева.

2

КНС — Комитет незаможных селян (укр.).

3

Блюменталь — долина цветов (нем.).

Content

Перед грозой

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Примечания