История одной любви

Повесть

Я люблю путешествовать и всякий раз, собираясь в путь, испытываю радостное нетерпение. Увижу ведь новые места, познакомлюсь с интересными людьми. Никогда не предугадаешь, какие удивительные встречи подарит тебе дальняя дорога, какие правдивые, непридуманные истории услышишь от своих попутчиков. Нигде люди так быстро не сходятся, как в уютном купе, да еще во время продолжительной поездки.

Попробуйте-ка запросто спросить прохожего: «Откуда вы идете?» или «Куда вы идете?», «Где работаете?» или «Какая у вас профессия?», — всякий подумает, что у вас не всё в порядке, и ускорит шаг.

Иное дело в вагоне. Едва поезд трогается, а иногда и раньше, вы узнаете, откуда и куда едут ваши соседи, чем они занимаются. Иногда пассажиры настолько словоохотливы, что выкладывают о себе все, да еще с такими подробностями, о которых в других обстоятельствах, вероятно, не стали бы говорить. Нередко эти жизненные истории бывают и захватывающе интересны, и наивно трогательны, каких не встретишь ни в одном романе.

На этот раз мне предстояла поездка в Биробиджан, и я заранее предвкушал удовольствие от встречи с незнакомыми людьми, надеясь, что они будут не нытики или молчуны, а интересные, жизнерадостные собеседники.

Билет мне достался в международном вагоне, а, как известно, купе там двухместные. Значит, ехать предстоит семь дней и семь ночей вдвоем. Кто же будет моим спутником или спутницей на эти семь суток?

К поезду я приехал заблаговременно, придерживаясь золотого правила: лучше прибыть на полчаса раньше, чем на полминуты позже.

День был осенний, ненастный, и я с удовольствием вошел в свое теплое купе, сел на диван справа и, не закрывая дверей, стал поглядывать в коридор, дожидаясь пассажира, который займет место напротив.

Минут через десять — пятнадцать в вагоне показались рослые носильщики, тащившие большие кожаные чемоданы и тяжелые неуклюжие саквояжи, сплошь облепленные пестрыми наклейками. Позади шли импозантные пассажиры.

Через некоторое время я снова выглянул в коридор и увидел молодую красивую женщину, которая легкой, грациозной походкой приближалась к моему купе. Неужели она разделит со мной эту неделю пути? Но женщина остановилась, видимо дожидаясь высокого, средних лет генерала, который взглядом указал ей на купе рядом с моим. Потом с охапкой хризантем прошла якутка, сопровождаемая молодой девушкой с портативной кинокамерой, которая висела у нее через плечо. Теперь пассажиры шли один за другим: молодой человек в черных роговых очках со своим убеленным сединами спутником; монгольский военный летчик и его маленькая мадонна с младенцем на руках; молча прошагали два пограничника с туго набитыми портфелями, а за ними, оживленно болтая и смеясь, семенили две японки в черных кимоно, видневшихся из-под элегантных шубок.

До отправления экспресса оставались считанные минуты, все купе были уже заняты, а место рядом со мной все еще оставалось свободным. Неужто никто не придет и я останусь без попутчика? Я поглядывал на часы. Уже было без двух минут пять, без одной. Пять! Все!.. Поезд плавно тронулся. И тут, совсем неожиданно, в дверном проеме появился среднего роста пожилой мужчина. Тяжело переводя дыхание, едва кивнул мне Растрепанной седой головой, поставил на пол чемоданчик, растерянно оглянулся и водрузил его на полку. Не снимая короткого клетчатого пальто, он устало опустился на сиденье, сплел худые длинные пальцы и, опустив на руки голову, застыл. Человек этот, видимо, был чем-то очень расстроен.

Мне хотелось заговорить с ним, как-то успокоить его, может, чем-то помочь. Но не решился.

Стараясь не потревожить соседа, я осторожно вынул из чемодана газеты, которые еще не успел просмотреть, пижаму и комнатные туфли. Довольный тем, что нашел себе занятие, не торопясь переоделся и, придвинувшись ближе к окну, развернул газету.

Читая, я время от времени поглядывал на своего попутчика. Он сидел в прежней позе, тяжело опираясь локтями на столик.

Поезд мчался мимо подмосковных дач, утопавших и пожелтевших садах, мимо тронутых золотом и багрянцем рощ. К вечеру пошел мелкий дождик. Унылые струйки стекали вниз по стеклу широкого окна, и в куне становилось все темнее. Отложив газету, не зная, чем себя занять, я вглядывался в серую пелену за окном. Зажечь свет не решался, боясь потревожить соседа. Однако не сидеть же весь вечер в темноте, — и, тихо приоткрыв дверь, я вышел из купе. Во всю длину ярко освещенного коридора застлана пушистая зеленая дорожка, на окнах — туго накрахмаленные занавески, в золоченых рамках — дальневосточные пейзажи. И нигде ни души. Отполированные под орех двери купе были закрыты. Изредка то справа то слева доносились приглушенные голоса, смех, веселые возгласы. Каждое купе жило своей особой жизнью.

Им-то хорошо! Сидят на диванах, беседуют, шутят — словом, приятно проводят время. А я? Куда мне себя девать? Вот так и стоять в коридоре у иссеченного дождем окна и смотреть в ночную тьму?

Но возвращаться к своему нелюдимому, чем-то расстроенному спутнику тоже не хотелось. Однако другого выхода не было. Я потихоньку открыл дверь и увидел его лежащим лицом к стене.

«Вероятно, спит. А может, и нет. Скорей всего, не спит», — подумал я.

За окном все еще моросил дождь. Временами он усиливался, хлестко и сердито ударяя в темное стекло. Я лег, закрыл глаза, попытался уснуть и не мог. Чувствовал: сосед мой тоже не спит. Что его угнетает? Чем он так расстроен? Не заговорить ли с ним, отвлечь от горестных дум? Но и на этот раз я не решился его побеспокоить.

Задремал я перед самым рассветом. Проснувшись, как всегда, очень рано, увидел соседа, уже сидящего за столиком и с лихорадочной поспешностью что-то пишущего на листках почтовой бумаги. Порой он поднимал свою седую голову, тер длинными сильными пальцами высокий лоб и снова хватался за карандаш.

— Доброе утро, — обратился я к нему, усаживаясь на диване.

Он резко обернулся и растерянно спросил:

— Простите, — вы… вы что-то сказали? — В его черных, как смородины, глазах словно застыла боль.

— Доброе утро, — повторил я.

— Да… Спасибо… Здравствуйте, — тряхнув взлохмаченной головой, негромко ответил он и снова склонился к столику. Писал он быстро, прикусив губу, перечеркивал, рвал листок, задумывался, хватал новый и снова писал.

Мне и теперь неудобно было первым начать разговор — он был всецело поглощен своим занятием. Тихо, чтобы не помешать, я переоделся и отправился в вагон-ресторан, хотя привык завтракать гораздо позже. Там еще никого не было. Сев возле буфета за столик, я решил задержаться здесь как можно дольше. Постепенно ресторан наполнялся пассажирами. Но из международного вагона, кроме меня, никого не было. К нам, как мне потом стало известно, завтрак приносили прямо в купе.

Возвратившись, я застал своего соседа лежащим на застеленном диване. В мою сторону он даже головы не повернул. Усевшись напротив, я сложил газеты и посмотрел на него, ожидая, что он заговорит. Однако напрасно. Он по-прежнему молчал, сосредоточенно глядя в потолок. Я почувствовал себя так, словно был здесь лишним. Поднялся, вышел в коридор и, прислонившись к окну, стал смотреть в темное от туч небо.

Так простоял я очень долго, пока не поймал на себе Удивленный взгляд проводницы. Пришлось вернуться в купе. Облокотившись на подушку, я взял газету, но читать не мог. Безучастность соседа тяготила меня все больше. Если б он писал, читал, вообще был чем-то занят, то его молчание не действовало бы на меня так. Но то, что он лежит тут рядом с открытыми глазами и не говорит ни слова, было невыносимо, и дальнейшее пребывание в одном купе с этим мрачным молчуном стало для меня настоящей мукой. Конечно, я старался, чтобы он этого не замечал: вежливо здоровался с ним по утрам, иногда он отвечал, а иногда и нет. Вероятно, погруженный в свои мысли, ничего не слышал. Судя по страдальческому выражению лица, этого человека что-то мучило.

Так прошло пять томительных суток. Простить себе не мог, что взял билет в международный вагон, где пассажиры сидят в своих комфортабельных купе, как в крепостях, и трудно с кем-либо познакомиться, перекинуться несколькими словами.

Ехать мне оставалось еще два дня, тем не менее, вынув из чемодана содержимое, я стал складывать вещи, чтобы те, которые мне понадобятся по приезде, лежали под рукой. Книги, которые один московский приятель просил передать своему сыну (он должен был встретить меня в Биробиджане), я положил на столик. Это была литература по вопросам юриспруденции.

На следующий день с самого утра стал падать тяжелый, мокрый снег, застилая все вокруг ослепительно белой пеленой. Сосед, сидя за столиком, опять что-то писал, а я от нечего делать стал листать лежавший сверху «Справочник юриста».

Смеркалось. Вошла проводница, приветливая полная женщина с нарядной кружевной наколкой на голове и в белоснежном переднике. Она поставила на стол большой фарфоровый чайник, сахар и вазочку с печеньем.

— Вот несчастье… Никак успокоиться не могу, — уже направляясь к дверям, негромко проговорила женщина.

— Какое несчастье? — удивился я, не понимая, что она имеет в виду.

— Разве вы ничего не слышали? — воскликнула проводница, обернувшись. — Такая беда! В соседнем вагоне. Два часа назад. В половине четвертого. Спортсмен ранил невесту. Завтра они должны были отпраздновать свадьбу в Чите. У ее родителей. Представляете, как их там ждут. А тут такое несчастье!.. Он шутя, будучи уверенным, что вынул все патроны, направил на нее пистолет и… и… выстрел… Увезла ее «скорая помощь». А его… Жалко было на него смотреть… Растерянный, потрясенный… Его забрала милиция. Как преступника. И если разобраться, бедняга ведь не виновен. Невиновный преступник, — с сочувствием в голосе заключила она,

После ухода проводницы сосед отложил в сторону тугой конверт, в который втиснул пачку исписанных листков, поднялся и, шагнув к двери, вернулся.

— Невиновный преступник, так сказала эта женщина — неожиданно резко произнес он и обернулся ко мне. — Извините… Может быть… Я не помешал? — Он устало опустился на диван.

— Нет, нет, нисколько, — и я, обрадованный тем, что он наконец нарушил тягостное молчание, с готовностью придвинулся к нему поближе.

— Извините меня, пожалуйста… пять суток в одном купе — и не познакомились. Но не судите меня слишком строго, это были для меня тяжелые, очень тяжелые дни… Если не ошибаюсь, вы юрист? — произнес он с уважением, взглянув на книги, лежавшие на столике. — Вам, вероятно, приходится иметь дело со всякого рода житейскими трагедиями, семейными драмами, с преступниками, совершающими преднамеренные злодеяния, и с невиновными, как выразилась наша проводница. Но я глубоко убежден, что таких не бывает… — Он сцепил пальцы обеих рук и глухо проговорил: — Это имеет непосредственное отношение и ко мне лично… Верите ли, за всю жизнь никогда никому преднамеренно не причинил зла. Люди, которые меня знают, считают человеком честным, порядочным. Но тем не менее я — преступник… Да, да. Не смотрите так. Долгое время я сам не отдавал себе в этом отчета. Только теперь все понял, все осознал. Наказание за мое преступление не предусмотрено уголовным кодексом. Под суд не отдадут и приговор выносить не станут. Но я сам… сам себя осудил… и нет мне прощения.

Очевидно, настала минута, когда этому человеку нужно было выговориться, поделиться своей болью. Я не стал опровергать его предположение насчет моей профессии и сказал как можно мягче:

— Не слишком ли вы строги к себе?

— Нет, нет! Я совершил преступление. Теперь я в этом не сомневаюсь, — в голосе его звучала горечь.

— Поскольку кодексом ваше преступление не предусмотрено, в чем же оно состоит? — спросил я.

— В чем? — Он вздохнул, посмотрел на меня своими большими печальными глазами. — Это долго, очень долго рассказывать. История почти целой жизни.

Он задумался, как бы советуясь с самим собой, потом посмотрел на конверт и, подавив тяжелый вздох, проговорил:

— Если вас интересует, если хотите выслушать. Это, как я уже сказал, история целой жизни, и рассказывать надо с самого начала… Иначе невозможно. Вам еще далеко ехать?

Я ответил.

— А мне надо выходить в Чите. Поезд прибывает туда в половине второго ночи. Ехать вместе нам осталось часов шесть… Что ж, я расскажу вам самую суть.

Он налил чаю мне, потом себе, сделал несколько глотков и начал свою исповедь:

— Тогда мне было семнадцать. Да, всего семнадцать лет. И учился я в музыкальном училище. В Минске. На первом курсе. Жил в общежитии. Двадцать пареньков в одной комнате: виолончелисты, скрипачи, флейтисты. Жили бедно, но весело. Дискутировали, фантазировали. Славная, романтическая пора! Демонстрации. В латаных брюках, в рваных башмаках гордо вышагивали по городу, распевая: «Мы молодая гвардия…». Ведь будущее принадлежало нам.

Нэпманы — это был двадцать четвертый год, — обыватели сторонились нас, веселых голодранцев. Жили мы, как подобает коммунарам: все в одинаковых условиях. Все равны. Карманных денег ни у кого не было. Питались в студенческой столовой. Делились всем. Посылки из дому с продуктами отдавали в общий котел. Удавалось заработать несколько рублей, они шли в студенческую кассу. Мы презирали мелкобуржуазные собственнические чувства. Мечтали о мировой революции.

Учебный год закончился. Ребята разъезжались на каникулы — кто домой, к родителям, кто по заданию комсомола на стройку. Меня вызвали в комсомольскую ячейку, и секретарь спросил, где и как я собираюсь провести лето. Этого я еще и сам не знал. Ехать мне было некуда. Родители погибли во время пожара. Из всей семьи спасли меня одного. Отдали в сиротский приют. Затем, уже при советской власти, меня взяли в детдом.

— Что собираешься делать? — спросил секретарь. Я сказал, что был бы не прочь где-либо поработать.

— Отлично! Поедешь в подшефное местечко. Поможешь там комсомолии наладить культурно-массовую работу. Бухгалтерия выдаст тебе стипендию за два месяца и литер. Этих денег тебе хватит. Койденовским поездом доедешь до Негорелого. Оттуда до Карелиц верст десять. Местечко у самой польской границы. Что это значит, сам понимаешь, не буду объяснять! Одно слово — граница. Работы тебе там хватит..

Выехал я на другой день. По пути от станции до местечка я узнал от возницы, что в Карелицах всего лишь восемь комсомольцев. И секретарем у них славный парень, Пиня Швалб, один из первых комсомольцев района. Он же и председатель местечкового Совета.

В клубе я нашел Пиню Швалба, широкоплечего статного юношу с мягким русым чубом и проницательными, умными глазами. Он очень обрадовался, узнав, что я из музыкального училища и к тому же немножко умею рисовать.

— Такой культурный человек нам вот так нужен, — он полоснул себя ребром ладони по горлу. — Мы тут такое развернем — оркестр, стенгазету, плакаты… Но, — прервал он сам себя, сначала пойдем, устрою на квартиру.

Он отвел меня к симпатичной пожилой женщине, домик которой был по соседству с клубом.

С Пиней я подружился сразу. Был он на два года старше меня, веселый, прямой, вообще — добрая душа. Вернувшись в клуб, мы стали составлять план культурной работы. На второй день Пиня созвал комсомольское собрание. Особую радость у ребят вызвало сообщение, что теперь в местечке будет свой оркестр.

Однажды в тихий и теплый вечер после репетиции мы вместе с Пиней вышли погулять. С реки, что протекала за местечком, поднимался легкий, серебрившийся в лунном свете туман. В нем тонули деревья, кусты, даже дома принимали какие-то таинственные очертания. Откуда-то доносился нежный, сладкий запах маттиолы. Улица была безлюдна, шаги наши будто глохли в тумане.

— В Минске тебя, наверное, ждет любимая девушка? — негромко спросил Пиня.

— Нет… Я еще… ни в кого не влюблялся, — смущенно проговорил я, потому что такого вопроса от секретаря ячейки никак не ожидал.

— А я еще в школе влюбился… Теперь ей, Ехевед, семнадцать, и она студентка Ленинградского университета. Недавно приехала на каникулы. Если бы ты знал, какая она способная, какая красивая, умная, скромная… — продолжал Пиня говорить о Ехевед, которую любит больше жизни, но она непролетарского происхождения. В этом она, конечно, не виновата. Но вот ее отец — габе в синагоге — косо смотрит на комсомольцев. А он, Пиня, к тому же секретарь ячейки, председатель местечкового Совета, член райкома комсомола. Разумом Пиня понимает, что надо, обязательно надо подавить в себе любовь. Ни к чему хорошему это не приведет. Старался забыть Ехевед. И не может. Она стала еще красивей, еще милей. Он просто не знает, что теперь делать…

— Может, встретишь другую — забудешь… Но он не дал мне договорить. Такой, как Ехевед, не встретишь, другой такой нет и быть не может.

— Ты так говоришь потому, что не видел, не знаешь ее, — горячо продолжал он, — но я покажу тебе Ехевед, тогда ты меня поймешь и, может быть посоветуешь, как мне быть.

Мы условились, что в субботу вечером, когда вся молодежь выходит на главную улицу, Пиня зайдет за мной и мы отправимся на гулянье. Ехевед со своими подругами наверняка тоже будет там.

В субботу Пиня предстал передо мной в легкой сатиновой рубашке поверх шикарных новых галифе, в начищенных до блеска сапогах. Большой картуз с лакированным козырьком дополнял его парадный костюм. Я приводил в порядок библиотеку и, увидев Пиню, так и застыл с книгами в руках.

Очень довольный произведенным впечатлением, он улыбнулся и, поскрипывая сапогами, прошелся мимо меня. Я поспешно засунул книги в шкаф, и мы вышли из клуба.

Кажется, вся молодежь местечка высыпала на главную улицу. Небольшими пестрыми стайками прохаживались девушки, они негромко переговаривались, щелкали семечки и с деланным безразличием поглядывали на парней. Вдруг какая-нибудь не выдерживала, прыскала, прячась за спины подруг, и те подхватывали ее беспокойный веселый смех. Или кто-то из озорных ребят бросался в самую гущу стайки. Раздавался притворно испуганный визг. Девушки разбегались в разные стороны, чтобы через несколько шагов с громким щебетанием вновь соединиться.

Пиня оглядывался по сторонам, но Ехевед нигде не было видно.

Я коснулся его локтя. Навстречу шли две подружки в одинаково коротких юбочках с воланами, с одинаковыми розами на соломенных шляпках, надвинутых на самые брови, и в туфлях на каблучках.

Мой друг только досадливо поморщился. С унылым видом он еще раз оглянулся, и я понял, что сейчас мы повернем домой. Без Ехевед гулянье потеряло для него всякий смысл.

Вдруг из боковой улочки появились три девушки. Две из них — в пестрых ситцевых платьях — были коротко острижены «под мальчика», как тогда говорили, а у третьей блестящие золотистые волосы тяжелой волной падали на тонкие плечи. Взявшись за руки, они шли медленно, о чем-то оживленно разговаривая.

— Она! Ехевед! Та, что посередине. В голубом сарафане с белыми крапинками, — стискивая мне руку и замедляя шаг, взволнованно зашептал Пиня.

Если б даже он мне этого не сказал, я бы все равно заметил Ехевед. Она и впрямь была хороша, выделяясь среди подруг и своей фигурой, и легкой грациозной походкой, и одухотворенным лицом.

— Ну что? Ты ее хорошо разглядел? Понравилась? — продолжал взволнованно шептать Пиня, когда девушки прошли мимо.

— Разве может не понравиться такая красавица.

Пиня был от моих слов на седьмом небе. И с жаром стал опять перечислять ее достоинства: умная, хорошо воспитанная, скромная, даже не пудрится. Никаких бус и всяких там серег. Я чувствовал, что ему доставляет огромное удовольствие говорить о ней, без конца называть ее имя.

Ехевед со своими подругами ушла вверх по улице. Мы спустились под уклон к реке, мимо рыночной площади с закрытыми лавками и вскоре вышли за околицу. Там, окаймленная густым кустарником, протекала река. Ее левый берег был наш, советский, противоположный — Польша Пилсудского. Только эта узкая полоска темной воды разделяла два мира. Время было неспокойное. Керзон и Болдуин всячески натравляли панскую Польшу на наше молодое Советское государство. Каждый комсомолец местечка считал себя в те дни пограничником. И, шагая с Пиней вдоль реки, окутанной таинственной темнотой, мы горячо обсуждали будущее Польши, когда и там народ возьмет власть в свои руки.

Потом Пиня снова заговорил о Ехевед, о ее отце, которого несправедливо внесли в списки лишенцев только за то, что он был габе в синагоге. Это Зуся Суркис, заядлый безбожник, ему удружил. Отец Ехевед порядочный человек, всю жизнь честно трудился на лесном складе. Гнул спину на местного богача. А сейчас родителей Ехевед поддерживают замужние дочери.

Три старшие живут в разных городах. Причем муж одной из них, профессор, занимает высокое положение в Ленинграде. Поступив в прошлом году в университет, Ехевед поселилась у них.

Когда мы возвращались, молодежь все еще прогуливалась по главной улице. Но Ехевед с подругами уже ушли. После рассказов Пини я очень хотел еще раз посмотреть на нее.

Этот вечер еще больше сдружил нас с Пиней. Уж очень этот парень пришелся мне по душе своей искренностью и добротой. Прощаясь, Пиня пригласил меня к двум часам. Завтра выходной день, его сестрички непременно приготовят к обеду что-нибудь вкусное.

На следующий день с раннего утра я был в клубе. Сделал несколько карикатур на местных нэпманов. Нарисовал заголовок для комсомольской стенной газеты. Потом побрился, привел себя в порядок и направился к Пине.

Он жил далековато, на узенькой кривой улочке, в низком покосившемся домишке. Отец его, кузнец, в первые же дни советской власти пошел добровольцем в Красную Армию и погиб в боях с белополяками. Пиня остался старшим в семье. Мать тяжело болела, а две младшие сестры работали, одна швеей, другая в чулочной артели.

Когда вышел из клуба, я сразу почувствовал, что пахнет дождем. Ветер гнал по небу тяжелые, лохматые тучи. Редкие тяжелые капли упали на пыльную дорогу. Я прибавил шагу. Дождь все усиливался.

Заметив, что кто-то вбежал под навес пожарной каланчи, я тоже устремился туда и неожиданно наткнулся на Ехевед. Она стояла в том же самом голубом сарафане, в котором я ее видел вчера на гулянье, и тонкими загорелыми руками поправляла мягкие золотистые волосы. Растерявшись от этой неожиданной встречи, я сделал шаг назад, поскользнулся, едва не упал. Девушка удержала меня за руку, потянула к себе и весело рассмеялась. Вблизи она оказалась еще красивее. Только сейчас я разглядел, какие у нее удивительно синие глаза. Не голубые, а синие, как васильки

Мы познакомились. Оказывается, она заметила меня еще вчера на гулянье и от подруг узнала, что я студент музыкального училища. Она тоже очень любит музыку. В Ленинграде часто бывает на симфонических концертах и сама немного играет на фортепьяно.

Дождь лил все сильнее.

Она радовалась звонкому ливню, барабанившему по навесу, стремительным потокам воды, которые с веселым гулом неслись вниз по улице. А мне в этих звуках чудились фразы какой-то неведомой симфонии.

Вокруг не было ни души. Лишь мы стояли в нашем укрытии и любовались бушующей стихией, будто не замечая, что плечи наши соприкасаются.

Через несколько часов, когда дождь перестал, мы уже были друзьями. Она сказала, что завтра вечером пойдет с подругой на почту и, если я хочу, подождет меня там.

Как жаль, что дождь уже кончился. Вот если б он длился вечно, думал я. Мое знакомство с Ехевед произошло случайно, но очень смущала завтрашняя встреча…

— Можно мне прийти с Пиней? — спросил я, надеясь, что Ехевед согласится. Но она лукаво улыбнулась:

— Разве для этого нужен провожатый? Нет, пожалуйста, приходи один! Я буду ждать! — и убежала.

С той минуты началось и мое счастье, и мои страдания.

К Пине я, конечно, уже не пошел. Теперь я не мог к нему идти, хотя знал, что он, его мать и сестры ждут меня к праздничному обеду. Умолчать о встрече с той, Которую он любит, было бы нечестно, но и сразу же объяснить, как мы пережидали дождь, не хотелось. Лучше было подождать до следующего дня и тогда уже рассказать.

Однако утром я узнал, что Пиню срочно вызвали на семинар секретарей комсомольских ячеек, и он на рассвете уехал в район.

Целый день я не находил себе места. Стал рисовать плакат: комсомолец-пограничник на страже, — ничего не получалось. Взялся за статью, но и первой фразы придумать не смог. Начал готовиться к беседе с членами недавно организованного приместечкового сельскохозяйственного коллектива — и это отложил: не мог сосредоточиться. Ехевед стояла у меня перед глазами. Все время думал о предстоящей встрече. Не приснилось ли все это? Но в то же время меня мучила мысль, не совершаю ли я предательства по отношению к своему товарищу. Правда, из ее слов я понял — к Пине она совершенно равнодушна. Вчера там, стоя под навесом, я расхваливал его, Ехевед с досадой прервала: достоинства Пини ей известны, но они ее вовсе не интересуют. Значит, не моя в этом вина, что на пылкую любовь моего друга не отвечают взаимностью. И все же неприятный осадок остался. И совсем скверно становилось на душе, когда задумался, какое горе я невольно причиняю Пине.

Я уже не знал, идти мне на свидание или не идти. Конечно, не надо идти. Но так хотелось увидеть Ехевед, услышать ее голос.

«Иди, — молило сердце. — Ты ведь обещал. Она будет ждать. Иди, обязательно иди».

Но другой голос настойчиво твердил: «Нельзя. Пиня — твой друг — ее любит. Ты не смеешь становиться на его пути. Не имеешь права даже думать о ней!»

Я не знал, что делать. И наконец решил, хоть мне это было нелегко, не встречаться с ней, пока не увижусь с Пиней. Чтобы не передумать, я назначил на вечер репетицию молодежного оркестра.

Комсомольцы, местечковая молодежь: сапожники, портнихи, жестянщики, чулочницы из артелей и просто кустари, несколько юношей и девушек из местечкового сельскохозяйственного коллектива — заполнили вечером небольшую клубную сцену. Они шутили, беззаботно смеялись, а я им завидовал. Так скверно было на душе. Репетируя с оркестром, я не переставал думать о Ехевед. Представлял, как она стоит у почты, дожидаясь меня.

Во время короткой паузы я ненароком глянул в окно и вдруг увидел Ехевед. Не спеша прогуливалась она с подругами возле клуба. Очевидно, уже вернулась с почты. Я раскрыл оба окна и с большим подъемом продолжал репетицию. Марш Буденного своей мощной, зовущей силой залил вечерние улицы.

Репетиция затянулась дольше обычного. Я ушел последним и долго бродил по безлюдному, затихшему местечку.

На следующее утро возле клуба меня ждали празднично одетые пионеры в красных галстуках. На десять часов была назначена прогулка к реке.

С красным знаменем впереди, под дробь барабана, стройной колонной шагал пионерский отряд по оживленной главной улице — мимо местечкового Совета, рынка, синагоги вниз под гору. За местечком отряд свернул на протоптанную тропу, которая, извиваясь среди молодых березок, вела на зеленый луг. За этой березовой рощицей я увидел несколько девушек в легких платьях, идущих нам навстречу, — видимо, возвращались с купанья. Среди них была и Ехевед в розовом халатике и белой косынке, повязанной вокруг шеи. Ее влажные волосы рассыпались по плечам.

Мне неловко было перед ней. Ведь я не сдержал слова. Вместе с отрядом незаметно ускорил шаг и, отвернув голову, сделал вид, будто ее не замечаю. Она что-то сказала подругам и, оживленная, радостно улыбаясь, подбежала ко мне. От ее волос, обнаженных рук, от всей ее легкой фигурки веяло свежестью. Ехевед приветливо поздоровалась и сказала, что вчера вечером, прогуливаясь мимо клуба, слышала игру оркестра и поняла, почему я не мог прийти к ней. Завтра в восемь вечера одна, без подруг, она придет к пожарной каланче, к тому навесу, где мы прятались от ливня.

Улыбнувшись на прощанье, Ехевед стала догонять подруг. Шагая дальше с пионерским отрядом, я оглянулся и увидел ее уже среди девушек. Свежий ветерок играл ее розовым халатиком, четко обрисовывая ее тонкую фигуру. Через несколько минут я снова обернулся. Громко смеясь, девушки мчались наперегонки. Ехевед первая взбежала на пригорок, и вскоре все они скрылись в березовой рощице.

День был чудесный, солнечный, и на душе было светло и радостно.

Пионеры расселись полукругом на зеленом лугу лицом к границе. На той стороне вдоль реки шагал польский солдат в конфедератке. На нашей — стоял красноармеец.

Ребята дружно затянули:

«Вперед, заре навстречу…»

С польского хуторка на противоположном берегу потянулись взрослые и дети. Пионеры с еще большим задором пели одну песню за другой. Когда начались физкультурные упражнения, на той стороне уже собралась большая толпа. Под конец ребята замерли в высокой пирамиде, на вершине которой стояла девочка с поднятым над головой красным флажком.

Польский пограничник уже не вышагивал вдоль берега, а, стоя поодаль, тоже смотрел на юных гимнастов.

Очень довольные, под строевую песню, ребята к обеду вернулись в местечко. Отпустив их, я пошел узнать, вернулся ли Пиня. Теперь повидаться с ним было совершенно необходимо. Но он еще не приехал. Только вечером я узнал, что семинар продлится пятнадцать дней, следовательно, раньше и ждать его нечего.

В эту ночь я не сомкнул глаз. Лежал в темной комнате на узкой деревянной кушетке и думал о Ехевед, о Пине и снова о ней. Вспоминал ее лицо, ее смех, каждое ее слово и никак не мог понять, почему она выбрала меня, предпочла встречаться со мной, а не с ним. Правда, я играл на скрипке, тромбоне, рояле, немножко рисовал. Но ведь Пиня был чуть ли не первым человеком в местечке — вожак молодежи и председатель местечкового Совета. Я был крепкий, здоровый парень с копной черных волос, но и Пиня не мог пожаловаться на свою внешность. К тому же они знали друг друга с детства. Нет, я не мог понять, что она во мне нашла…

Под утро я наконец принял решение: написать Пине, рассказать ему все без утайки. Откровенно. Честно.

После полудня, оставшись один в клубе, я несколько часов просидел над письмом. Потом внимательно прочитал его и задумался. Получив это послание, Пиня, конечно, огорчится. Настроение будет у него испорчено, и, главное, он ведь все равно ничего не сможет предпринять. Не бросит же он семинар, чтобы приехать в местечко. А если б даже приехал, наверное, ничего от этого не изменится. Пожалуй, самое правильное — отдать это письмо, когда он вернется.

Когда стало смеркаться, я направился к пожарной каланче, которая возвышалась в центре местечка, недалеко от базара. На сердце у меня было неспокойно, и я шел быстро, чтобы ни о чем больше не думать.

Увидев меня, Ехевед подбежала ко мне. Лицо ее засветилось радостью.

— Пройдемся немножко.

Мы свернули с главной улицы на боковую, где не было гуляющих, и медленно пошли по деревянному шаткому тротуару. Очень хотелось взять ее под руку, но я не посмел. Мне было хорошо уже оттого, что она рядом, я слышу ее голос, ощущаю ее близость. Оживленно, почти с детским восторгом она рассказывала о красоте Ленинграда, об исторических памятниках чудесного города, об университете, в котором учится, об Исаакиевском соборе, оперном театре, Эрмитаже.

Я слушал ее, затаив дыхание, боясь перебить ее, и все же кое-что рассказал о своем родном городе Минске.

Мы так увлеклись, что даже не заметили, как вышли в поле. Здесь небо было как будто выше и звезды ярче. По одну сторону залитой лунным светом дороги покачивались круглые шапки подсолнухов, по другую — серебрились пышные султаны кукурузы, а откуда-то еще доносился аромат цветущего клевера. Мы долго гуляли, опьяненные тишиной летней ночи, тончайшими запахами теплой, щедрой земли.

Когда мы возвращались, ни в одном окне уже не было света. Я проводил Ехевед к дому ее родителей. Там, вероятно, тоже спали.

Она тихо поднялась на крылечко, села в уголке на узкую лавочку и поманила меня. Я бесшумно поднялся по ступенькам и опустился возле нее на выступ кирпичной кладки. Очевидно, дом собирались строить каменный, но по каким-то причинам раздумали, и выше уже поднималась обычная, как везде в местечке, деревянная стена.

По обеим сторонам крылечка шелестели клены, скрывая нас в своей тени. Мы сидели совсем близко друг к другу, тихо разговаривали и не могли наговориться. Начинало светать. Пора расставаться.

— Соля, я хочу тебе кое-что сказать, — шепнула она. — Ты очень, очень нравишься моим подругам. Все они в тебя влюбились. Это от них. — И она прикоснулась своими губами к моим и исчезла, тихо притворив за собой дверь.

Ошеломленный, счастливый, я брел прохладной утренней улицей. Отзвук моих шагов гулко отдавался б тишине. Местечко казалось мне сейчас необыкновенно красивым: живописные палисадники, резные крылечки, чистые деревянные тротуары — все, все, и особенно дом, о котором теперь находилась та, которую я полюбил горячо, всем сердцем, как может полюбить семнадцатилетний юноша первый раз в жизни.

Мы стали встречаться, хотя это удавалось не часто. Вечерами я репетировал с комсомольцами и пионерами концертную программу. И хотя это доставляло мне большое удовольствие, в душе я завидовал ребятам, которые с наступлением вечера выходили на главную улицу, где гуляла Ехевед со своими подругами. Эти девушки и еще несколько студентов, тоже приехавших на каникулы к своим родителям, держались обособленно. Отдельно собирались и комсомольцы — местечковая рабочая молодежь. Эти свысока поглядывали на разодетых по-городскому сынков и дочек бывшей местечковой знати.

Трудовая молодежь расходилась раньше, а приезжие обычно гуляли допоздна и уходили последними.

Репетируя, я видел из окна, как студентки, и Ехевед среди них, прогуливались возле клуба, иногда немного задерживались, переговариваясь с идущими навстречу, и снова медленно шли дальше.

Меня влекло туда, к ней, и в то же время я гордился, что занят делом и она это понимает. Однако репетиции я старался не затягивать и сразу же выходил к «гопкомпании», как они сами себя называли. К тому же и я ведь был студент, — мы гуляли уже все вместе, но Ехевед и я постепенно отставали, незаметно сворачивали в сторону и, довольные тем, что остались вдвоем, уходили темными переулками к ней на крылечко. Там никто не мешал нам. Мы сидели, прижавшись друг к другу, и она рассказывала о своих любимых предметах — физике и математике, о стихах Есенина и солнечной системе, о театре Мейерхольда и идеях Циолковского, от нее я впервые услышал о ракетах. Мне это представлялось лишь красивой фантазией, а она была убеждена, что эта мечта осуществится в недалеком будущем.

Слушать ее было очень приятно.

К полуночи становилось прохладнее. А так как я приходил в ситцевой рубашке, она сбрасывала свою вязаную кофточку и накидывала мне на плечи. Я тут же снимал вязанку и надевал на нее. Она опять набрасывала на меня. Игра продолжалась до тех пор, пока мы не прижимались друг к другу и кофточка не укрывала обоих. Тогда мы уже не разговаривали, сидели молча и смотрели друг другу в глаза.

Вокруг была тишина, такая тишина, что я слышал биение наших сердец. Своими нежными, трепетными пальцами она перебирала мои волосы, гладила лоб, шею. Глаза ее светились, как звезды, о которых она мне столько рассказывала. Мы целовались. Долго. Горячо. Но потом меня вдруг охватывала тревога — с кем она там, в Ленинграде, проводит свободное время. Я был уверен, что студенты не только физмата, но и всего университета влюблены в нее. Но я ни о чем не спрашивал.

После одной такой чудесной ночи, проведенной с Ехевед на крылечке, мы расстались, когда небо было уже озарено первыми лучами солнца. Я шел по умытой росой улице тихими, медленными шагами, словно боясь расплескать свое безмерное счастье, и думал, что еще две недели назад, когда я впервые увидел Ехевед, мне и в голову не могло прийти, что такая удивительная девушка обратит на меня внимание.

Возле дома моей хозяйки до меня вдруг донесся грохот колес. На устланной сеном двуколке с вожжами в руках восседал Пиня, а рядом — секретарь райкома комсомола Янка Мокаенок. Увидев меня, Пиня радостно воскликнул:

— Соля! Откуда в такую рань? — и придержал коня. — Где ты был?

Я растерялся, не зная, что ответить.

— Должно быть, только что распрощался с какой-нибудь хорошенькой девушкой! — улыбнувшись, сказал секретарь и подмигнул мне.

— Провести время с красивой девушкой вовсе не грешно, — добродушно проговорил Пиня, словно желая меня выручить.

— Смотри, как бы такой ладный парень у тебя подружку не отбил! — пошутил секретарь.

— Кого-нибудь другого я бы поостерегся, но на Солю можно положиться. К тому же красивых девушек у них в училище достаточно. Зачем ему наши? Нет, он не отобьет. Правда, Соля? — весело спросил Пиня.

У меня екнуло сердце.

Он шевельнул вожжами, и буланый пошел быстрее.

— В два часа закрытое комсомольское собрание, — обернулся ко мне Пиня. — Серьезный вопрос. Приходи пораньше, поболтаем. Уж очень по тебе соскучился.

Я сделал еще несколько шагов, хотелось сказать, что поговорить нам надо сейчас, не откладывая. Но не мог вымолвить ни слова. Взволнованный, растерянный, я смотрел ему вслед, пока двуколка не свернула в узкую улочку и не исчезла.

А я еще долго бродил по безлюдным улицам местечка, не зная, как быть. Почему я не сказал ему правду? Надо было прямо и честно ответить: от Ехевед! Сказать, что уже две недели встречаемся, что любим друг друга. Тогда я не услышал бы: «На Солю можно положиться!» От этих слов горит лицо сильнее, чем от пощечины. Неловко было при секретаре райкома. Да… Но я мог же отозвать его в сторону, рассказать, как все случилось. Он понял бы. Тогда хоть совесть моя была бы перед ним чиста. Если же Пиня узнает о моих встречах с Ехевед до того, как я с ним увижусь, будет совсем плохо. Это непременно случится. В маленьком местечке секретов нет. Что он подумает, узнав все от чужих людей? Какими глазами посмотрит на меня? Ни в чем уже веры не будет…

Может, только письмо, которое я тогда, после случайной встречи с Ехевед, написал, мне как-то поможет. Он будет хотя бы знать, что ничего скрывать от него я не собирался.

В состоянии душевного смятения я отправился в клуб, решив сразу же отдать Пине письмо, пусть прочтет, потом уже легче обо все поговорить.

Комсомольцы были в сборе. Небольшая группа ребят что-то горячо обсуждала, стоя на сцене, у стола президиума, покрытого кумачом, двое, примостившись на подоконнике, играли в шашки, остальные просматривали в боковой комнате брошюры и только что полученные газеты. Пини не было. Сказал, чтоб я пришел пораньше, а сам задерживается.

Ходики в боковушке показывали два часа. Пора было открывать собрание. Комсомольцы стали рассаживаться, и в эту минуту быстрым, решительным шагом вошел Зуся Суркис — уполномоченный райфинотдела. Он расстегнул кожаную куртку, с которой никогда не расставался, даже летом, потом строго оглядел близко посаженными глазами с белесыми ресницами собравшихся — нет ли посторонних — и сообщил: Пиня Швалб уехал с секретарем райкома по срочному делу и просил не расходиться.

Куда поехали, по какому делу, он многозначительно умолчал: секрет! Возможно, и сам не знал, но, как обычно, сделал вид, будто ему все известно. Он вообще был набит секретами и при каждом удобном случае давал понять, что ему доверено многое, чего другие не знают.

С первой минуты знакомства Зуся вызвал у меня чувство неприязни своими беспокойно бегающими глазками, брезгливо поджатыми губами, а главное, исключительной «революционностью».

На каждом комсомольском собрании он выступал первым. О самых обычных вещах говорил с таким пафосом, употреблял такие высокопарные выражения, что многие его не понимали. По каждому вопросу у него всегда была готова своя собственная резолюция. В высшей степени суровая. Требовал, например, вынесения строгого выговора комсомольцам, на несколько минут опоздавшим на политбеседу из-за проливного дождя. Настаивал на исключении из комсомола уборщицы бани Зойки за то, что не протестовала, когда во время похорон ее бабушки раввин произносил заупокойную молитву. Ясно, что Зойка потеряла классовую сознательность, попала под влияние клерикалов, предала идеи революции.

Когда Зуся горячился, ноздри его широкого носа раздувались, с синеватых губ брызгала слюна. Моя хозяйка рассказывала, что в большой праздник, в судный день, когда Пиня еще был на службе в Красной Армии, Зуся Суркис собрал детей и устроил демонстрацию. Он несколько раз во главе «демонстрантов» промаршировал мимо синагоги, распевая: «Долой, долой монахов, раввинов и попов…» Когда же молящиеся, привлеченные шумом, вышли из синагоги, подошел к ним и стал старательно мазать себе свиным салом губы. Свои действия Зуся расценивал как важнейший антирелигиозный акт, поскольку свиное сало запрещено обрядом. Поговаривали и о том, что он тайком посылает доносы в институты, где учатся дочери и сыновья «деклассированных элементов», чтобы при очередной чистке исключили и этих «вражеских лазутчиков».

Сам Зуся Суркис, как говорили, из семьи торговцев, но в анкете указал, что отец его кустарь. Но так как прислали Зусю из другого района, то в точности о его происхождении ничего не было известно. Все старались держаться от него подальше, в том числе и я. Он несколько раз останавливал меня на улице, пытался выяснить фамилию секретаря комсомольской ячейки училища и интересовался моей биографией. Я почувствовал, что сейчас он подойдет ко мне… Я это сразу понял. И я вышел из клуба, решив на улице дождаться Пиню.

Примерно через час к клубу подъехала тачанка. На тротуар спрыгнул начальник погранзаставы, за ним секретарь райкома комсомола и Пиня. Проходя мимо, он молча протянул мне руку. Я задержал ее в своей, дал письмо и попросил:

— Прочитай! Пожалуйста, прочитай.

— Зачем? — сухо спросил он и, возвращая письмо, поморщился. — Не надо оправданий… — И уже совсем другим тоном, гораздо мягче: — Что поделаешь. Я… Я понимаю. Прошу только… не обижай ее.

Мне показалось, что глаза его увлажнились.

Мы вошли в клуб. Пиня взбежал по ступенькам на сцену, где за столом президиума уже сидели оба приезжих.

Собрание началось.

Секретарь райкома комсомола сделал короткое сообщение о текущем моменте: говорил о ноте Керзона, о конференции Антанты, об империалистических провокациях против Советского Союза. Рассказал о новых диверсионных актах: в Минске подожгли кожевенный завод, в Орше — элеватор, в Мозыре — швейную фабрику. Нескольких диверсантов, переброшенных на нашу территорию, удалось задержать. Из их показаний стало известно, что сегодня ночью через границу будет переброшена еще одна группа. Есть предложение: всех комсомольцев, прошедших подготовку в ЧОНе, мобилизовать в помощь пограничникам.

Предложение было принято единогласно. Обсуждать было нечего — все ясно. Тем не менее Зуся Суркис потребовал слова. Решительным шагом он поднялся на сцену и, обращаясь к президиуму, выразил от имени всех собравшихся, хотя его никто и не уполномочил, пламенную благодарность за высокое доверие и поклялся, что каждый в отдельности и все вместе, не жалея крови, не жалея жизни, выполнят свой священный долг, проявят мужество, бесстрашие и самопожертвование как герои пролетарской резолюции.

В конце собрания Пиня объявил: через два часа, точно в шесть, всем комсомольцам-чоновцам быть у березовой рощи. Зуся Суркис предложил огласить фамилии тех, кому доверяется ответственная операция.

Пиня прочел список. Моей фамилии там не было. Я почувствовал себя незаслуженно обиженным, будто кто-то хотел меня нарочно унизить, и спросил, почему обо мне забыли:

— Я ведь тоже чоновец, прошел военную подготовку, в чем же дело? Я что, не заслуживаю доверия?

Пиня спокойно ответил, что не включили меня в список только потому, что задание серьезное, даже опасное, а я не состою на постоянном учете в их комсомольской ячейке. В другое время я бы, может, так не настаивал, но теперь чувствовал необходимость идти вместе со всеми, особенно с ним, с Пиней, на любую опасную операцию. И своего добился — в список меня включили.

Как только закончилось собрание и все разошлись, мои мысли, занятые до этого предстоящим заданием, вновь вернулись к Ехевед. Я вспомнил, что она будет ждать меня в десять вечера на крылечке. Если даже я задержусь, она не уйдет, пока я не приду. Как же предупредить мне Ехевед? Зайти к ней домой — невозможно. Записку передать не с кем. Оставалась одна надежда — случайная встреча.

Несколько раз прошел мимо ее дома, но Ехевед не показывалась. Было уже около шести. Больше задерживаться нельзя. Досадуя, что не смог предупредить Ехевед, я поспешил на сборный пункт.

Возле березовой рощицы собрались уже все комсомольцы, кроме Зуси Суркиса. Он, оказывается, часом раньше укатил в райфинотдел на совещание. «А почему бы ему не поехать?! — пошутил обычно молчаливый Берл Барбарош, конюх приместечкового сельскохозяйственного коллектива. — Он ведь своей пламенной речью уже выполнил свой священный долг». Кто-то еще что-то добавил — и раздался дружный смех.

Отделившись от ребят. Пиня закурил, подсел ко мне и снова стал отговаривать от участия в операции. Лучше всего, если я вернусь и проведу очередную репетицию с пионерами.

— На заставе уж как-нибудь без тебя обойдемся, — сказал он. — А вот на репетиции тебя никто не заменит.

Но я на эти уговоры не поддавался.

Наконец двинулись в путь. До пограничной заставы было километра четыре. Я шел рядом с Пиней по тропинке, которая вилась среди татарника и высокой, терпко пахнущей полыни. Он молчал, я тоже.

На место прибыли, когда солнце уже садилось, окропляя золотом кроны соснового бора, отражаясь яркими бликами в жестяных крышах домиков заставы. После короткой передышки пришел наш командир. Это был добродушный якут с узкими, очень живыми глазами и гладким смуглым лицом. Он подробно объяснил основную задачу и повел нас в чистенькую столовую. Потом каждому было выдано оружие, и командир объявил, что пока можно отдыхать.

Мы растянулись на сочной зеленой траве. Кто дремал, а кто негромко переговаривался с соседом. Я лежал, прислушиваясь к шепоту сосен, и представлял, как Ехевед сейчас сидит одна, в темноте, на крылечке, ждет, и чувствовал себя очень виноватым.

Неподалеку кто-то чиркнул спичкой и закурил. Это был Пиня, я придвинулся к нему. Некоторое время молчали. Потом он сделал несколько глубоких затяжек и задумчиво проговорил:

— Скоро я уеду. Надолго… Быть может, навсегда.

— Куда уедешь? — растерявшись, спросил я. — Зачем?

— Учиться. Сегодня после собрания говорил с секретарем райкома Янкой Макаенком, и он обещал дать путевку в военное училище.

Из темноты вынырнул командир и негромко приказал: строиться! Тоненький месяц едва-едва освещал опушку, а когда углубились в лес, стало совсем темно. Почти бесшумно занимали мы между соснами свои места. Глаза уже привыкли к темноте, и я различал справа лежащего с винтовкой Берла Барбароша, слева — Пиню. По легкому хрусту веток слышно было, как заняли позиции в цепи и пограничники. Все стихло. Казалось, сосны притихли, словно боялись помешать нам услышать шорох валежника под чужими крадущимися шагами.

Время тянулось медленно. Очень медленно.

И вдруг в лесу грянул гулкий выстрел. Стал слышен приближавшийся топот ног. Командир передал по цепи: бандитов подпустить поближе. В тыл им, отрезав дорогу назад, зашла оперативная группа пограничников. Диверсанты были уже совсем близко. Мы окружили их и дали залп в воздух. Пятеро подняли руки, шестой бросился бежать. Пограничники с правого фланга, наш командир и Пиня погнались за ним. Я тоже побежал. Никто не стрелял — приказано было взять бандита живым. Вдруг он обернулся и выстрелил. Пиня сделал шаг, другой, а потом, словно споткнувшись, упал. Командир уложил диверсанта, а мы бросились к Пине. Он был без сознания. Дыхание с хрипом вырывалось из его груди. Косоворотка с белыми пуговками набухала кровью. Командир быстро перевязал раненого. Мы подняли его на руки и понесли к заставе. Уже на тачанке Пиню отправили в районную больницу.

Ни одному диверсанту не удалось прорваться. Операция прошла успешно, но тяжелое ранение товарища нас удручало.

Рано утром, уже возвращаясь с заставы, ребята заметили у меня на рубашке запекшуюся кровь. Только теперь я почувствовал боль. Левый рукав был прострелен. Я сбросил рубашку: выше локтя оказалась небольшая царапина.

Мы очень тревожились за своего друга, поэтому вместе с Хомой, председателем артели жестянщиков, и Берлом Барбарошем взяли в приместечковом сельскохозяйственном коллективе подводу и втроем поехали в больницу.

К Пине нас не пустили. Доктор сказал, что пулю из легкого извлекли, но температура у раненого очень высокая.

Удрученные, мы молча вышли. Берл Барбарош и Хома уселись в телегу, а я вернулся в кабинет врача, чтобы узнать, когда разрешат повидать Пиню.

— Не раньше чем через неделю, — ответил хирург. — Да, кстати, не знаете ли вы, кто такая Ехевед? Сестра? Он звал ее в бреду.

Я пожал плечами. Не мог я чужому человеку рассказать то, что касалось только Пнин. Ничего не сказал и ребятам. Но Ехевед должна об этом знать. Хорошо, если бы она поехала со мной. Одно ее доброе слово Может облегчить его страдания. Но я подумал, что вряд ли это совместное посещение доставит ему радость…

Из больницы мы вернулись после полудня. Берл поехал в сельскохозяйственный коллектив отдать лошадь и телегу. Хома поспешил в свою артель. Я — к себе на квартиру.

Войдя в тесный дворик, увидел, как из комнаты хозяйки выскочила бледная, встревоженная Ехевед. Она замерла, глядя на меня с радостным удивлением, потом бросилась навстречу. Оказывается, в местечке пошел слух, что я тоже тяжело ранен, хотя на обработку полученной царапины медсестра потратила несколько минут.

Прошло две недели. Я не раз навещал Пиню. Чувствовал он себя гораздо лучше, расспрашивал, как проходят репетиции, успеем ли мы подготовить к годовщине со дня организации ячейки концерт.

Репетировали и днем и вечером. Работы было хоть отбавляй, и все же почти каждый вечер я виделся с Ехевед. Теперь она редко ходила на гулянье с подругами, а поджидала меня на крылечке.

О наших встречах в местечке уже знали и, конечно, об этом немало судачили. Студенты при встрече со мной мрачнели. Это меня не задевало, как не трогали и любовные записки подруг Ехевед. Кажется, в стихотворении поэта Бузи Олевского есть строчка: «из тысячи мне нужна одна…» Этой одной, единственной на всем свете была Ехевед. Только она, и никто больше.

Время бежало быстро. Каникулы подходили к концу. До концерта оставалось два дня. Всего два дня! Закончив репетицию, я вышел из клуба. Было уже темно. Над крышами домов нависли тяжелые тучи. Быстрыми шагами я двинулся вниз по улице. Сильный ветер дул в спину. Небо полоснула голубая молния. За тучами раскатистым гулом прокатился гром. Стал накрапывать мелкий холодный дождь. Я был в одной рубашке и, боясь вымокнуть, бросился бежать. А ветер становился все сильнее и сильнее. Раскаты грома следовали один за другим, и небо вспарывали ослепительные зигзаги молний. Чувствовалось: вот-вот хлынет ливень.

Я подумал, что напрасно тороплюсь. В такую погоду Ехевед и порога своего дома не переступит. И все же, задыхаясь, я продолжал, бежать. Я был уже совсем близко от ее дома. И тут яркая молния зажгла полнеба, осветила крылечко, и я увидел Ехевед. Она стояла возле клена, укутавшись в клетчатую шаль. Мы вместе поднялись на крылечко. Над головами загремел гром, хлынул дождь. Ехевед обхватила меня руками за шею и прильнула своим упругим теплым телом.

— В такую погоду — и ты пришел! — шепнула она.

— В такую погоду и ты вышла ко мне, — тихо ответил я.

— Если бы ты не пришел, я бы все равно ждала. Ждала бы до самой зари, — взволнованно шептала Ехевед. — Кроме тебя, мне никто не нужен. Как бы я хотела, чтобы мы всегда были вместе! — Она порывисто обняла меня, и наши губы слились в поцелуе.

Яростно бушевал ветер, раскачивая высокие клены, шумел в ветвях, срывая с них еще зеленую листву. Дождь стучал по железной крыше крылечка, тугими струями полоскал деревянный тротуар. Грозные молнии будто вонзались в тучи, рассекая их. Над головой гремело. А нам было так хорошо в нашем уютном убежище. Очень хорошо.

После полуночи дождь перестал. Ветер стих. На небе сначала робко, потом все ярче загорались звезды. Затихли умытые дождем клены, не шевелился ни один листик.

Когда начало светать, я поднялся, собираясь уходить.

— Побудь еще немного, — попросила Ехевед, не выпуская моей руки. — Смотри, как розовеет небо, сейчас взойдет солнце…

Мне тоже не хотелось с ней расставаться. Но где-то уже бренчали телеги, которые в это воскресное утро торопились к базарной площади.

Провожая меня, Ехевед уже на ступеньках крылечка вспомнила, что сегодня должен приехать из района фотограф. Ведь он обещал, что будет в воскресенье. Ей очень хотелось со мной сфотографироваться. Лучше возле пожарной каланчи, где мы впервые встретились.

— В двенадцать часов я буду там. Приходи обязательно. Точно в двенадцать. Хорошо? — Она наклонилась ко мне, и ее глаза были в эту минуту глубокими и темными, как лесные озера.

Я отошел на несколько шагов и, обернувшись, помахал ей рукой. И тут мне показалось, что за ее спиной в окне появилось чье-то лицо. Я обернулся еще раз. Нет. Вероятно, только показалось.

До двенадцати я успел и немного поспать, и помочь моей хозяйке, и написать плакат. В условленное время я отправился к месту встречи с Ехевед. В ушах все еще стоял ее шепот: «Как бы я хотела, чтобы мы всегда были вместе…» Почему я не ответил ей тем же?! Не сказал всех слов, что сотни раз повторял, думая о ней. Сегодня… Сегодня я все-таки скажу. Только бы поскорей ее увидеть.

Вот и пожарная каланча. Я остановился, удивленный: привык, что Ехевед всегда меня ждала. Видно, почему-то сегодня задержалась. Долго ходил я по узкому деревянному тротуару, глядя по сторонам. Замечая вдали какую-нибудь девушку, торопливо шел навстречу и, убедившись, что это не Ехевед, возвращался к каланче. И ждал, ждал…

Быть может, мы не поняли друг друга? Фотограф, приезжая из района, почти все время находился возле парикмахерской. Вероятно, она ждет там. Я помчался вниз по улице. Но и возле парикмахерской Ехевед не было. Теперь я убеждал себя — мы разминулись. Пошел к почте, мимо магазина. Даже заглянул на рынок. Тут я увидел двух ее подружек и бодро прошел вдоль рядов. Люди еще не разошлись, и, как на всяком местечковом базаре, стоял шум и гам. Кукарекали петухи, крякали утки, кто-то ожесточенно торговался, кто-то расхваливал свой товар. Густо пахло спелыми яблоками, огурцами, укропом, дынями — все это продавалось с подвод, спозаранку прибывших из окрестных деревень и хуторов. На столах красовались изделия местных артелей и кустарей-одиночек: картузы с твердыми блестящими козырьками, лат и, кирзовые сапоги, ведра, глиняные горшки, хомуты, кастрюли, веники.

Я быстро обошел весь рынок, но и здесь Ехевед не было.

Вечером, сразу после генеральной репетиции, я поспешил к ней. В это время она обычно уже ждала меня на крылечке. Я представлял себе, как весело мы посмеемся, выяснив, почему произошло недоразумение и свидание не состоялось. Вероятно, она ждала в одном месте, а я в другом.

Свернув на ее улицу, я невольно приостановился. Из всех трех широко открытых окон ее дома падали на тротуар снопы яркого света. Из-за занавесок доносился веселый шум. Кто-то под аккомпанемент фортепьяно пел.

Видимо, в доме были гости. Мне хотелось хоть одним глазком взглянуть, кто там в угловой комнате играет на пианино. Быть может, она, Ехевед? Прислонился к дереву и стал ждать. Но вот смолкла музыка, а Ехевед не показывалась. Долго, долго стоял в тени старого клена. Она не вышла.

На следующий день я узнал, что Ехевед утренним поездом уехала в Ленинград.

Это известие меня ошеломило. Я не мог постичь, что же произошло. Почему так неожиданно, не сказав ни слова, не попрощавшись, она уехала. Разве не она первая прошептала: «Кроме тебя, мне никто не нужен…»? И еще: «Я хочу, чтоб мы всегда были вместе…»? И вдруг этот отъезд. Непонятный. Неожиданный…

А ведь она знала, что сегодня концерт, который я с такой любовью готовил.

Я чувствовал себя обиженным, оскорбленным. Никуда не хотелось идти, никого не хотелось видеть. Лежал на кровати, отвернувшись к стене, и все думал, думал об одном и том же… Что произошло?

Ребята пришли за мной, с воодушевлением сообщив, что в зале людей набралось столько, что яблоку негде упасть.

В клубе было празднично. Все нарядно одеты. В первых рядах я увидел подруг Ехевед. Если б и она была среди них…

Каждое выступление встречали с восторгом. Ни я, ни участники концерта не ожидали такой бурной реакции, таких аплодисментов. Да, это был настоящий праздник, и только для меня он был омрачен отсутствием той, о которой я непрестанно думал, готовясь к сегодняшнему дню.

После ее отъезда местечко для меня опустело. Те же улицы, те же дома, то же небо. И все — иное. По вечерам на гулянье собирались студенты и ее подруги, но не было прежнего веселья, потому что не было ее.

Изнывая от тоски, я места себе не находил. Узнав, что из сельскохозяйственного коллектива подвода идет в райцентр, я поехал на ней в больницу к Пине. Мне теперь необходимо было повидаться с ним, и уже от одной мысли, что я встречусь с другом, стало немного легче на душе. Но в больнице был объявлен карантин и к Пине меня не пустили.

Еще более подавленный я вернулся домой и, собравшись с духом, написал Ехевед длинное письмо. В него я вложил все, что было у меня на сердце: свою любовь и обиду, тоску и боль. Написал, что если это не секрет, то очень хотел бы знать, почему она так неожиданно уехала и как понимать то, что она даже не нашла нужным попрощаться. Просил, если она найдет время мне ответить, то пусть напишет на адрес Минского музыкального училища. В местечке, где мне суждено было с ней встретиться, я сегодня последний день. Завтра рано утром уеду.

Вечером я отправился в клуб попрощаться с комсомольцами. За лето я успел сдружиться и с этими хорошими, простыми парнями и девчатами. Прошлись несколько раз по главной улице, громко, во весь голос распевая песню, которую сами сочинили к концерту:

Мы дети полей и заводов,

Прекрасной свободной земли…

Подруг Ехевед в этот вечер на гулянье не было.

Под утро со щемящей болью я покидал местечко.

Приехав в Минск, сразу же побежал на почту и отправил письмо в Ленинград. С этой минуты я с нетерпением стал ждать ответа. Студенты уже возвращались с каникул. Через неделю начались занятия, и в общежитии стало опять шумно и весело. А я старался подавить в себе тоску и обиду, твердо надеясь, что в своем письме Ехевед все объяснит.

Но время шло, а ответа не было. Лишь через месяц пришло коротенькое послание. Ехевед извинялась за то, что задержалась с письмецом, оправдываясь тем, что очень загружена учебой, и впредь не обещала вовремя отвечать. Я не представлял себе, что она может ответить так сдержанно, так холодно. Искал хоть одно теплое слово, хоть малейший намек на нежность — и не находил. Она не скучает, не тоскует, даже не просит меня написать, как идут занятия.

Я был потрясен и никак не мог понять, почему так изменилось ее отношение ко мне. Ведь не приснилась же мне та, последняя наша встреча, ее слова. И уже на другой день она не пришла на свидание, не попрощалась, и вот это письмо…

Мысли бередили мне душу. И все же я держал в руках ее письмо, и дорого оно мне было уже тем, что каждая буква была написана ею. Читал и перечитывал без конца и наконец пришел к выводу: я, я один виноват в том, что она так сухо ответила. Какое право я имел на упреки, тем более на иронию: «если это не секрет…»? Она дала мне столько радости, столько счастья, а я решил, что уже имею право возмущаться, укорять. Теперь надо извиниться. Я написал ей сердечное письмо, без всяких обид, просил, когда у нее будет настроение, черкнуть хоть несколько слов о себе: как идет учеба, что она читает, как проводит время и остается ли у нее когда-либо свободная минута, чтобы вспомнить те прекрасные летние вечера.

Отправив письмо, я снова с нетерпением каждый день ждал почты. Дни шли за днями, но ответа от нее все не было. Мне и в голову не приходило, что она вообще не напишет. Легче было думать: послание мое затерялось. Могли его просто ей не отдать. Мало ли что бывает.

Я тосковал, продолжал ей писать длинные пылкие письма, но не отправлял их. В зимние каникулы решил непременно на несколько дней съездить в местечко. Она, наверное, навестит родителей, вот тогда я с ней и повидаюсь. К встрече я начал готовиться заранее. Достал книги, о которых она мне говорила: «Неделю» Либединского, «Ташкент — город хлебный» Неверова, «Виринею» Сейфуллиной, стихи Есенина. Никогда я еще так много не читал, как в те дни. В свободное время занимался спортом, посещал лекции по астрономии. Готовился к свиданию с ней, как к серьезному экзамену.

И вот в тихий зимний вечер я снова приехал в местечко. По пути я узнал от возчика, что Пиню после больницы отправили в Крым. Берла Барбароша в местечке тоже нет. Где-то за Оршей он учится на сельскохозяйственных курсах. Зуся Суркис растратил крупную сумму государственных денег и сидит теперь в районной кутузке. В этот раз никто из студентов к своим родителям не приехал, кроме дочери Ицхока Певзнера — Ехевед. Она здесь. Уже с неделю. Радости моей не было предела.

Остановился я у своей старой хозяйки и сразу же отправился на главную улицу в надежде еще сегодня встретить Ехевед. Все вокруг занесено снегом: дома, крылечки, тротуары, заборы. Дул холодный ветер. Нигде ни души. Несколько раз я прошелся вверх и вниз по улице мимо почты, закрытого клуба, постоял возле пожарной каланчи, потом свернул на ее улицу — перебороть себя я был не в силах. Медленными, неуверенными шагами приближался к знакомому дому.

Через запорошенные снегом окна пробивался бледный свет и доносились приглушенные звуки музыки. Она играла…

Снег заметал «наше крылечко», как мы с Ехевед его прозвали, сыпал в лицо, а я, завороженный, не мог двинуться с места. Стоял, прислушиваясь к чарующим звукам, которым словно вторила метель.

Вес сыпал и сыпал колючий снег, я стоял и тогда, когда музыка оборвалась.

В окнах погас свет…

Вьюга бушевала всю ночь, а к утру ветер утих. Установились ясные дни, и вечера были тихие, светлые. Молодежь заполняла главную улицу, шумную от веселых возгласов ребят, катавшихся на санках и лыжах, игравших в снежки.

Ехевед я нигде не встречал. Только через неделю, потеряв всякую надежду, неподалеку от дома я вдруг увидел ее.

— Ехевед! — радостно воскликнул я.

Она остановилась, растерянно оглянулась и удивленно спросила:

— Соля?! Как ты здесь очутился?

— Я здесь уже почти неделю… Так хотел тебя увидеть… А ты… ты нигде не появляешься, никуда не выходишь, — взволнованно бормотал я.

— Да, я действительно выхожу редко. Много читаю, — пояснила она.

— Пройдемся немного…

— Сейчас не могу. Дома ждут… — тихо, как бы извиняясь, ответила она.

— Тогда завтра?

— Завтра? — переспросила она, сосредоточенно заправляя под белый пуховый платок выбившиеся из-под него золотистые пряди волос. — Завтра я уезжаю.

— Уже? Уезжаешь?! — Меня словно громом поразило это известие. — Каким поездом?

— Вечерним. Уже договорилась с возчиком Ошером. Это я от него иду.

— Если так, я тоже поеду завтра… Ты ничего не имеешь против? — спросил я полушутя-полусерьезно.

— Хорошо. Значит, поедем вместе, — улыбнувшись, сказала она и протянула застывшую ладошку.

— Подожди еще секунду, Ехевед. Я ведь так давно тебя не видел. Постоим еще немного, — попросил я.

— Не могу, — мягким движением она высвободила свою руку и взглянула мне прямо в глаза. — Завтра… Завтра мы ведь увидимся…

Она ушла.

Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду. Потом поспешил к возчику Ошеру, сказать, что завтра тоже еду вечерним поездом. Мы договорились, что сначала он заедет к Ехевед, а потом уже возьмет меня.

Всю ночь я не сомкнул глаз, представляя, как мы сидим с Ехевед близко-близко друг возле друга в санях, потом в поезде. Я держу ее руку в своей, вижу знакомую светлую улыбку на милом, родном лице. Мы разговариваем. Мне ведь надо так много ей сказать и еще больше узнать от нее.

В условленное время Ошер подъехал, но Ехевед, к моему большому изумлению, в санях не было. Шмыгнув в смущении носом, Ошер сказал, что она с ним не едет. Реб Ицхок Певзнер передумал, договорился с другим возчиком — Симхой Рыжим. Реб Ицхок тоже едет на вокзал провожать свою младшенькую. И ему, габе, не подобает, видимо, сидеть в одних санях с комсомольцем.

От этого известия мне стало не по себе, но я ничего не мог изменить и утешился тем, что хоть в поезде мы поедем вместе.

На полпути, неподалеку от запорошенного снегом соснового леса, я услышал позади быстрый топот копыт и скрип полозьев.

— Это они едут, — в сердцах бросил Ошер, осыпая проклятьями Симху Рыжего, который буквально вырывает у него изо рта кусок хлеба.

Я обернулся. В поравнявшихся с нами санях сидела Ехевед, а рядом с ней красивый старик с пышной седой бородой, ее отец. Сани с шумом пронеслись мимо, обдав нас облаком снежной пыли. Вскоре они свернули в лес и скрылись за высокими соснами.

На станцию мы приехали позже.

Когда я вошел в маленький, хорошо натопленный вокзал, там уже не было ни Ехевед, ни ее отца. Вероятно, взяв билет, они куда-то ушли. Я рассчитывал ехать с ней в одном вагоне, но раз так, то я взял билет в бесплацкартный вагон, чтобы потом перейти к ней.

В душном зале, кроме меня, никого не было. Хотелось выйти подышать свежим воздухом, но я опасался, как бы не подумали, будто я ищу Ехевед. Усевшись возле окна, через которое была видна платформа, я решил ждать, пока не подадут состав. С моего наблюдательного пункта будет видно, в какой вагон она сядет.

За окном посыпал снежок, устилая платформу белой, искрящейся пеленой. Вскоре я увидел Ехевед и ее отца. Они о чем-то беседовали, не спеша прогуливаясь под тихо падающим снегом, не приближаясь к вокзалу. Отец, видимо, не хотел, чтобы дочь встретилась со мной.

Я усмехнулся. Гуляйте, гуляйте себе на здоровье. Скоро вы попрощаетесь, Ехевед сядет в вагон, а как только поезд тронется, я сразу же перейду к ней.

Посапывая, к заснеженной платформе подошел поезд, и пассажиры устремились к вагонам. Ехевед в белой шубке и пуховой белой шапочке легко поднялась на ступеньки третьего вагона. Отец с чемоданом в руке последовал за ней. Я сразу же поспешил к своему пятому вагону и остался стоять в тамбуре, дожидаясь, пока вместе с провожающими выйдет и ее отец.

Дежурный по станции ударил в колокол, что висел у двери вокзала. Вскоре прозвучал двойной колокол, а затем и третий — тройной, последний. Раздался хриплый, простуженный гудок локомотива, и, лязгнув буферами, поезд тронулся.

Отец ее не вышел.

Вот этого я никак не ожидал и был вне себя от досады. Нас разделял всего один вагон, но пойти к ней я не мог, там был ее отец. Оставалась одна надежда: может, он выйдет на какой-нибудь ближайшей станции. Я знал, что где-то здесь жили их родственники.

Всякий раз, когда поезд останавливался, я выглядывал из тамбура, страстно желая, чтоб отец Ехевед на этой станции вышел, но он не показывался, и поезд шел дальше.

В Минск мы прибыли ночью. Вокруг было светло от снега, полнолуния и фонарей. Я с тоской смотрел, как из вагона вышла Ехевед, оглянулась, словно ища кого-то, и сразу же поспешила за отцом к ленинградскому поезду, который стоял у второй платформы. Я пошел за ними. Хотелось хоть бы издали видеть ее.

Состав уже был готов к отправлению. Она попрощалась с отцом, поднялась на ступеньки вагона, и поезд тронулся. Кажется, в это мгновение она меня увидела, помахала рукой и исчезла за спиной прыгнувшего на подножку проводника.

Какое-то время я торопливо шел за поездом, потом остановился и повернул назад. Возле вокзала я увидел ее отца. Усталый, как-то сразу постаревший, он, видимо, собирался дожидаться там утреннего поезда, чтобы вернуться в свой заснеженный домик.

К себе в общежитие я шел тихой, окраинной улицей, и именно тогда во мне созрело твердое решение: во что бы то ни стало переехать в Ленинград. Быть с ней хотя бы в одном городе.

К новому учебному году мое горячее желание осуществилось. Не просто было этого добиться. Я готовился днем и ночью. Сдал все экзамены и был зачислен в Ленинградскую консерваторию, на оркестровый факультет по классу виолончели.

Теперь я жил в одном городе с ней и был таким же студентом, как она.

Наше общежитие находилось на Большом проспекте, недалеко от университета. От одной мысли, что Ехевед всего в трех кварталах от меня, сердце радостно замирало. Когда оставалось немного свободного времени, я посещал Эрмитаж, музей Пушкина, Петропавловскую крепость, Смольный. Везде, где бы ни был, я все время озирался по сторонам, надеясь, что встречу ее. Специально проходил мимо университета, однажды даже зашел в актовый зал. Там было полно студентов и студенток, но Ехевед среди них я не видел.

Так прошло несколько месяцев. На случайную встречу я уже перестал рассчитывать, в справочном я узнал номер телефона ее сестры и решил позвонить. Корил себя за то, что раньше этого не сделал. В воскресное утро я спустился в комнату коменданта общежития и, откашлявшись, назвал телефонистке нужный мне номер.

Трубку взяла, вероятно, домработница. Она сказала, что Ехевед вот уже два месяца, как сняла комнату на Восемнадцатой линии и переехала. Женщина сообщила мне адрес.

Каждый день я собирался пойти к Ехевед и всякий раз откладывал. Не мог появиться перед ней в своей выгоревшей косоворотке. После получения стипендии, облачившись в новую рубашку и перелицованный костюм, я отправился на Восемнадцатую линию.

Дом, в котором жила Ехевед, находился в глубине большого двора. Поднявшись на третий этаж, я немного постоял, чтобы перевести дыхание, и позвонил. Только бы застать ее одну…

Дверь открыла хозяйка и, проводив меня по длинному, плохо освещенному коридору, указала на узкую дверь.

Я негромко постучал.

— Войдите, пожалуйста, — донесся из комнаты знакомый голос.

Я вошел. Увидел ее. Сделал неуверенный шаг и остановился.

Ехевед сидела за старинным столиком, обложенным книгами, слегка повернув голову с небрежно сколотыми на затылке золотистыми локонами; она посмотрела на меня так, словно впервые увидела, и вдруг, поднявшись, удивленно и без особой радости спросила:

— Соля?.. Ты?

Я стоял и растерянно смотрел на нее.

Ока подошла поближе, подала руку и довольно безразлично спросила, как я очутился в Ленинграде и от кого узнал ее теперешний адрес.

Я объяснил и сдержанно добавил, что с начала учебного года занимаюсь в консерватории, живу в общежитии на Большом проспекте. Очень близко отсюда.

— Вот как? — проговорила она. По ее тону, по выражению лица я понял, что все это ее мало интересовало. Однако она предложила мне сесть, указав на плетеное кресло, что стояло у круглого столика. Потом достала из шкафа белую скатерку, постелила на столик, поставила на него блюдце со струделем, присланным, видимо, из дому, и несколько антоновских яблок.

Хозяйничая, спросила, на каком я факультете, кто мой педагог и по какому классу. Оглянувшись на свои книги, пояснила, что готовится к сессии, поэтому просит ее извинить, и предложила мне последний номер журнала «Смена». Там напечатана интересная статья о поэме Иосифа Уткина «Рыжий Мотэле». Если я хочу, могу ее здесь почитать.

Было ясно, что Ехевед потеряла ко мне всякий интерес, и лучше всего сейчас же подняться и уйти. Уйти… Но это значило бы, что я обиделся, а выглядеть в ее глазах обиженным мне не хотелось. Пересилив себя, почти с энтузиазмом ответил, что статья о «Рыжем Мотэле» меня очень интересует, я с удовольствием воспользуюсь случаем и тут же ее прочту…

Ехевед с некоторой настороженностью, украдкой посмотрела на меня. Мне показалось, будто она почувствовала себя в чем-то виноватой. Но уже через минуту она снова углубилась в свои конспекты и вообще забыла обо мне.

Я полистал «Смену», нашел статью, но не в состоянии был прочесть ни строчки. Для вида держал перед собой журнал, а сам смотрел на нее, на мою счастливую и несчастную любовь. Ехевед была удивительно красива, обаятельна, как и тогда, когда я впервые увидел ее в пограничном местечке. Одета она была просто: белая батистовая блузка и синяя клетчатая юбка. Комната тоже очень скромно обставлена. Узкая деревянная кровать, застланная голубым одеялом, единственное окно до половины скрыто белоснежной занавеской; рядом с рабочим столиком этажерка с книгами, над ней круглое небольшое зеркало и два портрета: Циолковского и Есенина.

Времени уже прошло достаточно, но она ни разу не обратилась ко мне, ничего не спросила, ничего не сказала, как будто я и не сидел в двух шагах от нее. Я был ошарашен, удручен, никак не мог постичь, почему она так изменилась, стала такой отчужденной. Неужели все начисто забыла? Забыла те чудесные дни, колдовские синие вечера, которые мы проводили вдвоем, влюбленные друг в друга. Неужели ничего не осталось в ее душе от нашей неожиданной, радостной встречи в проливной дождь под навесом старой каланчи, от прогулки по серебрившимся в лунном свете полям, по зеленому лугу у берега реки? Неужели она забыла и ту грозовую ночь, шумящие клены и свой шепот: «Кроме тебя, мне никто не нужен!»

Все, все забыла?.. Удивительную красоту тех тончайших, нежнейших чувств, которыми мы были полны. И это забыто, выветрилось из памяти, испарилось из ее сердца? Ведь такое не забудешь через год или полтора. Не забудешь всю жизнь! В моей памяти это осталось навсегда, как самое прекрасное, со всеми красками, всеми звуками, всеми запахами. Я помню каждое ее слово, ее облик, ее смех, ее походку, ее спокойные, благоразумные суждения и пламенные вспышки. Мельчайшие детали, связанные с ней, все, что имело к ней малейшее отношение, все я запечатлел в своей памяти навечно, как бесценное сокровище, которое принадлежит мне, только мне, мне одному, и никому больше в целом мире.

Как долго, мучительно долго я мечтал, ждал этого дня нашей встречи. Так много нужно было сказать ей и столько услышать от нее. Что же случилось? Почему так неожиданно, даже не попрощавшись со мной, она уехала? Почему не ответила на мое второе письмо? Я ведь теперь от нее уже ничего не ждал, ни на что не надеялся, хотел лишь понять ее, узнать причину всего этого. Но с каждой минутой все больше убеждался, что никакого разговора у нас не получится. Она была поглощена книгами и, вероятно, даже забыла, что я сижу в ее комнате.

Я положил журнал и, вставая, подвинул кресло так, чтоб она услышала.

— Ты уже уходишь? — спросила Ехевед, с отрешенным видом взглянув на меня.

— К сожалению, пора. Тоже надо готовиться к сессии, — без малейшей обиды в голосе ответил я.

— Ты не находишь, что статья очень интересная? — с любопытством спросила она, будто ей очень важно было знать мое мнение, и поднялась.

— Я ее даже не начинал читать, — вырвалось у меня.

Она с некоторым изумлением приподняла тонкие брови.

— В таком случае, если хочешь, возьми журнал с собой. Все же со статьей стоит ознакомиться.

Я поблагодарил.

— Можешь держать журнал сколько захочешь. Мне он уже не нужен, — сказала она и пошла провожать меня по длинному темному коридору.

В этот вечер я и не брался за книги. Окоченевший, бродил по заснеженным городским улицам, с горьким сознанием того, что эти полтора года, прошедшие поело нашей встречи, я сам себя обманывал. Надо набраться мужества и забыть ее. Совсем забыть! Не ходить к ней больше!

Конечно, я не буду к ней ходить. Но журнал ведь надо вернуть. Зайду еще раз, один-единственный раз, на несколько минут, не больше, и все!

В общежитие я вернулся поздно вечером и сразу же прочел статью. Решил, пока она готовится к сессии, журнал не относить.

Лишь через несколько недель, после того как с успехом исполнил на виолончели Сонату ре мажор Мендельсона и получил высокую оценку профессора, окрыленный, радостный, я собрался на Восемнадцатую линию.

Но уже около ее дома меня охватило сомнение — заходить или нет. Лучше бы отослать журнал по почте. Раз я ее совершенно не интересую, пусть поймет, что и я не очень-то стремлюсь с ней повидаться. Однако выполнить это намерение у меня не хватило воли. Стараясь подавить волнение, я медленно поднялся на третий этаж.

— Ты принес журнал? — удивленно спросила она, когда я вошел. — Мог оставить его у себя. Я ведь прочитала его от корки до корки, — и, складывая книги на столе, предложила, если я не тороплюсь, присесть. В ее распоряжении еще минут пятнадцать, она и сама рада немного отдохнуть, предложила мне все то же плетеное кресло, а сама села на табурет у круглого столика.

— Что-то меня знобит, — проговорила Ехевед и надела поверх блузки голубую кофту. Ту самую вязанку, которой мы с ней прикрывали плечи, когда сидели в предутренние часы на крылечке.

Застегивая пуговицы, она очень спокойно, как с обычным знакомым, продолжала разговор. Расспрашивала, как мне нравится Ленинград, в каких музеях я уже побывал и на каких выставках. Потом перешла на литературу. Посоветовала прочесть новые стихи Михаила Светлова и «После всего» Давида Бергельсона. Книги эти у нее есть, и она может мне их дать.

Заговорили о театре. Ей бы очень хотелось посмотреть «Дни Турбиных», но даже на симфонический концерт некогда сходить, хотя без музыки она просто жить не может. Что поделаешь, ни минуты свободной. Не Успела разделаться с сессией, как надо подготовить доклад, трудный, но на очень интересную тему. Кроме того, много времени отнимают уроки по высшей математике, которые она дает хозяйской дочери и еще нескольким студенткам. Стипендии она не получает, а перейти на иждивение сестры не хочет. Не так уж много ей надо. Так что скромного заработка вполне хватает на жизнь, а иногда даже отправляет небольшую посылку родителям.

Я любовался ею, с удовольствием слушая ее бесхитростный рассказ. Она рассчитывает только на себя, на свои силы и не хочет никому ничем быть обязанной. Это было так на нее похоже. Меня радовало, что она запросто делится со мной своими заботами, сидит близко от меня, что дышу с ней одним воздухом. И эти мгновения, проведенные рядом с ней, были мне несказанно дороги.

Она рассказывала обо всем, но ни разу не вспомнила ни того светлого лета, ни того зимнего дня, когда мы на разных санях ехали к пограничной станции. Не вспомнила ни одним словом, как будто этого никогда не было.

Стук в дверь раздался для меня совсем неожиданно. Пришли ее взрослые ученицы. Я попрощался и сразу ушел, забыв взять стихи Светлова и томик Бергельсона. Мне казалось, что ее отношение ко мне немного изменилось: говорила со мной о житейских делах. И книги… если б не хотела, чтоб я приходил, не предложила бы взять их. Поэтому я время от времени, не очень часто, чтобы не быть назойливым, заходил к Ехевед, обычно после занятий в консерватории. Заставал ее всегда одну за книгами по таким предметам, о которых у меня было весьма смутное представление. Она приглашала меня посидеть, давала какие-нибудь журналы, извинялась и снова с головой уходила в свои конспекты и книги.

Проходил час, а иногда и больше, она не поднимала головы. А я, боясь ей помешать, лишь смотрел и смотрел на нее с тоской, терзая себя воспоминаниями о прошлом. Но заговорить, задать хоть один вопрос не решался.

Я бы сидел и сидел, если б не понимал, что пора и честь знать — нельзя же ей столько докучать.

Как ни прискорбно для меня это было, но я стал замечать, что принимает меня Ехевед все холоднее, ни о чем не спрашивает и сама ограничивается несколькими сухими фразами.

Да, все кончено. Я ей совершенно не нужен. Все. Конец. Довольно! Это было последнее посещение. Больше я к ней не пойду.

Но стоило покинуть ее дом, как я с нетерпением уже ждал того дня, когда опять смогу пойти к ней. Сердце ныло, не давало покоя. Меня тянуло и тянуло к Ехевед. Я боролся с собой, твердил: «Не думай о ней, у тебя есть твоя музыка, твоя виолончель…» Играл я днем идо позднего вечера. Играл с болью и радостью, с горечью и любовью. И видел ее, видел Ехевед, говорил с ней, открывал душу — все чувства, все мысли вкладывал в музыку, в игру на своей дорогой виолончели. Наконец-то я мог давать волю своим чувствам, поверять виолончели все то, чего не смел сказать в скромной и строгой комнатке Ехевед.

Все во мне как-то сплавилось — и моя любовь, и музыка, и страдания — и уже было неотделимо одно от другого.

Я был почти равнодушен к похвалам педагога. Ведь усилий я не прилагал никаких, чтобы так играть. Просто это была моя жизнь. И Ехевед тоже была моей жизнью, как бы она ко мне ни относилась. Я понимал: все, что было, — давно ушло. Но только для нее…

Мне незачем было к ней идти, но я шел. Мое ведь оставалось со мной.

В тот раз Ехевед даже не пригласила меня сесть. Она была очень оживлена, но не из-за моего прихода. Стол у круглого зеркальца, торопливо расчесывала волосы и небрежно, через плечо бросила, что сейчас уходит в парк кататься на коньках. Потом она надела пуховую шапочку и белую шубку, в которой я ее видел тогда на платформе, когда в ожидании поезда она прогуливалась с отцом на маленькой пограничной станции.

Из дома вышли вместе. Дул колючий, холодный ветер. Снег бил прямо в лицо. Было очень скользко, и я предложил ее проводить.

— Зачем? Нет, не надо, — сухо ответила она и, оставив меня на углу, побежала к остановке и вскочила в трамвай.

Больше я к ней не ходил. Не знаю, как бы я вынес эту разлуку, если б у меня не было моей музыки. Я играл без устали, без отдыха. Работал над каждой музыкальной фразой. Проигрывал без конца одни и те же пассажи. Работал над произведениями, которых не было в программе. Во мне бушевало неутолимое желание играть, играть и играть, проснулась та благословенная творческая сила, которую питала, как подземный родник, моя безответная любовь.

А в студенческих аудиториях тогда шумно обсуждали рассказы Пантелеймона Романова «Без черемухи» и «Луна с правой стороны» Малашкина, в которых затрагивались проблемы новых отношений среди молодежи. Горячо дискутировались моральные и этические вопросы, среди которых был и такой: «Что лучше — любить или быть любимым?» И когда с вопросом обратились ко мне, я ответил: «Очень хорошо, когда совпадает одно и другое. Но если выбирать одно из двух, то любить лучше…»

Такого же мнения я и теперь. Это касается всех, и особенно людей, посвятивших себя искусству. Тот, кто любит, способен созидать. Чем сильнее любовь, тем сильнее и творческий импульс. Если человек несчастлив в любви, много страдает, тогда импульс, пожалуй, еще больше.

На студенческом конкурсе музыкантов-исполнителей, к немалой радости моего педагога, я получил первую премию. Мне очень хотелось, чтобы об этом знала и она, быть может, единственная, которой я обязан был этим успехом. После долгих колебаний я решил пойти к Ехевед. Пусть увидит, что я нисколько не обижен. Но я не задержусь у нее, даже если она об этом попросит. Зайду на несколько минут, не больше.

Итак, на следующий день после получения премии я пошел на Восемнадцатую линию, поднялся на третий этаж, где уже давно не был, позвонил, но ее не застал.

Из соседней квартиры выглянула нарядно одетая молодая женщина, с приветливой улыбкой взглянула на меня, по-видимому, ждала, что я с ней заговорю. Но я медленно спускался вниз, остро завидуя тому, что женщина эта живет в одном доме с Ехевед, часто ее видит, возможно, даже каждый день.

Долгое время не встречался я с Ехевед. И только через несколько месяцев случайно увидел ее из окна своей комнаты, что была на втором этаже общежития. В белой пуховой шапочке и светлой шубке она неторопливо шла по направлению к университету.

Оказалось, что каждое утро в половине девятого она идет этой дорогой. У меня же, кроме пятницы, занятия начинались раньше.

Каждую пятницу, в половине девятого, я уже стоял окна, дожидаясь, пока она покажется на тротуаре. Я видел, как молодые люди с восхищением оглядываясь на нее. Но Ехевед не обращала на них никакого внимания. А я стоял, не спуская с нее глаз, пока она не сворачивала на набережную Невы. Это уже была большая радость, видеть ее, пусть даже издали. И счастьем было то, что она здесь, что она живет на свете.

Прошел год, другой, третий. За это время я несколько раз видел ее возле университета, на Невском проспекте, около Публичной библиотеки в шумной компании студентов. И однажды, в солнечный жаркий воскресный день, купаясь в Финском заливе, я неожиданно услышал ее голос. Резко обернувшись, я увидел ее совсем близко. Смеясь, она быстро плыла, обгоняя подругу. В воде ее рука коснулась моей, но Ехевед меня не заметила.

Снова начались занятия: у меня — в консерватории, у нее — в университете. И опять в определенное время я стоял у окна, ожидая ее появления, а потом долго смотрел ей вслед, пока она не скрывалась…

В середине зимы все это кончилось. Минула неделя, другая, третья, — этой дорогой она не ходила. Я несколько раз специально в половине девятого отправлялся на Восемнадцатую линию, смотрел по сторонам, надеясь, что увижу Ехевед. И там ее не было. Неужели заболела? Может, ей нужна помощь. Надо зайти, узнать, что с ней случилось.

Был ясный морозный день. Снег поскрипывал у меня под ногами. Возле четырехэтажного дома, где жила Ехевед, мне встретилась ее хозяйка, на санках катавшая ребенка, до самых глаз закутанного в платок. Она меня узнала, поздоровалась и спросила, куда я иду.

Я ответил.

— Неужели вы ничего не знаете? — удивилась она. — Ехевед у меня не живет. Ведь она вышла замуж. Он статный, красивый, вероятно, года на два-три старше ее, совсем еще молодой и уже военный инженер, занимает высокий пост. Отец его — академик, оставил им прекрасную квартиру на улице Лассаля, около филармонии. На днях я встретила молодых. Ехевед не узнать, вся сияет от счастья.

Чего греха таить, мне было больно, очень больно оттого, что я ее потерял навсегда. Даже изредка видеть ее не смогу. Но в это же время чувство умиротворения, какой-то неведомой радости наполняло мне сердце — она счастлива, ей хорошо. А разве это не главное для любящего человека?

«…Я вас любил так искренно, так нежно, как дан вам бог любимой быть другим». Да, я искренне желал ей большого счастья.

Вскоре я окончил консерваторию. Мне предложили остаться в симфоническом оркестре Ленинградской филармонии. Но я твердо решил уехать. И уехать как можно дальше. В Читу.

Первое время там было совсем нелегко. Незнакомый город, незнакомые люди. И быт свой я не очень-то умею устраивать. Словом, все было непросто, а главное — я тосковал по Ленинграду, по Ехевед.

Сразу же выписал «Ленинградскую правду», газету, которая всегда лежала у нее на столе, следил за всеми новостями города, где прошла моя юность. Постепенно я втянулся в свою новую жизнь. Вел курс по классу виолончели в музыкальной школе, часто выступал с концертами. Со временем мне дали небольшую комнату. Жил я одиноко. Встречались интересные девушки, и красивые, и умные, и способные, но ни одна из них не была такой, как Ехевед.

С кем бы из женщин я ни знакомился, невольно сравнивал их с Ехевед. И та, даже далекая, равнодушная ко мне, заслоняла, превосходила их…

Все свои чувства я и теперь отдавал виолончели, своим ученикам, юным музыкантам. Их успехи приносили мне большую радость.

Все чаще я участвовал в концертах. Выезжал с артистической бригадой на новостройки, выступал перед строителями гигантского Магнитогорского металлургического комбината, Уралмаша, Новокузнецкого завода. Играл в заводских цехах, в колхозных клубах, на открытых вагонных платформах, на палубе траулера, в общежитиях золотоискателей, в стойбищах оленеводов… Я видел свою страну во всей красе ее могучего возрождения, знакомился с удивительными людьми, которым все было по плечу. Мог ли я раньше представить себе, что в далекой-далекой Якутии оленеводы будут за сотни километров ехать из своих стойбищ послушать игру на виолончели, с восторгом воспринимая новую для них музыку. Надо ли говорить, какую огромную ответственность я чувствовал, как старательно готовил каждое выступление.

Однажды я совершенно случайно познакомился с очень милой девушкой, фармацевтом из местной аптеки, которая чем-то напоминала мне Ехевед. Это меня пленило, мы стали часто встречаться. Вскоре она переехала ко мне. Это была тихая, славная женщина, внимательная и преданная, но к музыке она была не то что равнодушна, а просто ее не понимала. Бывает же такая — врожденная, что ли, — глухота к музыке, поэзии. Не было в ней жадности к знаниям, остроты ума Ехевед. Ее мир ограничивался нашей комнатой, аптекой, заботами обо мне. Ничто больше ее не интересовало. И вытащить ее из этой скорлупы, из домика-улитки было невозможно. Сходство с Ехевед было лишь внешним.

Я всячески старался подавить в себе разочарование, прилагал все усилия, чтобы она ничего не заметила, — старался быть заботливым, предупредительным. Если б она от меня ушла, я был бы счастлив, хотя она ни в чем не была передо мной виновата. Оставил бы ей нашу новую квартиру и все наши приобретения, все, кроме виолончели. Но самому уйти было невозможно. Невозможно причинить боль беспомощной, одинокой женщине, да она просто этого не заслуживала. Росла сиротой — родителей расстреляли колчаковцы, тяжело болела. И после этого детей уже рожать не могла. Как же можно нанести ей еще один удар…

Казалось, что я уже готов смириться со своей судьбой. И вдруг — это было в начале тысяча девятьсот тридцать девятого года — меня пригласили в турне. Я с радостью его принял. Ведь концерты предстояли в Минске, Ленинграде, Одессе, Киеве, где я еще ни разу не выступал, в городах, которые славятся свой высокой музыкальной культурой. К тому же с Минском и Ленинградом у меня были связаны такие дорогие воспоминания.

Это был настоящий праздник. Концерты проходили при переполненных залах и, как отмечала пресса, с Успехом.

Последний день моего пребывания в Минске был свободным — поезд на Ленинград уходил вечером, и я не мог отказать себе в удовольствии съездить в пограничное местечко, которое находилось всего в нескольких часах езды, где когда-то так прекрасно провел лето. Порой мне казалось, что все это привиделось, что это лишь моя фантазия и нет вообще такого местечка.

Утро выдалось пасмурное, пахло дождем, но разве погода могла быть помехой.

Молодой шофер домчал меня на «эмке» до знакомых мест. Машину я попросил остановить в самом начале главной улицы, где когда-то собиралась молодежь, оглашая окрестность звонкими задорными песнями. Хотелось побродить одному, побыть наедине.

Утопающие в зелени домики. На крылечках молодые мамы с ребятишками на руках. Возможно, мои бывшие пионерки. Мог ли я их узнать? Ведь прошло с той поры пятнадцать лет. И они оглядывали меня, как незнакомого им человека. Однако главная улица выглядела такой же, как я ее запомнил. На том же месте — клуб, парикмахерская, местечковый Совет, рынок. Здесь, возле почты, на следующий день после нашей первой встречи меня ждала Ехевед. А я не пришел из-за Пини. По этой стороне улицы она прохаживалась мимо клуба со своими подругами, когда я репетировал, потом выходил к ней. На этом углу она и я, незаметно отстав от компании, сворачивали. Здесь, на склоне, я впервые увидел се… В голубом сарафане с белыми крапинками… Как хороша была она! Блестящие золотистые волосы тяжелой волной падали на тонкие плечи…

На каждом шагу мне что-либо напоминало о Ехевед, и сердце учащенно «билось.

Я прошел мимо пожарной каланчи, где мы укрылись от ливня, побывал у реки, на зеленом лугу и в березовой роще — во всех местах, где мы встречались, и, наконец, очутился на тихой улице, где жили ее родители.

Вокруг никого не было. Несколько раз я прошел мимо осевшего деревянного домика. И дом, и крылечко, казалось, стали меньше, зато клены разрослись, тесно сомкнув вверху свои пышные кроны.

На входной, давно не крашенной двери висел замок. Поддавшись непреодолимому желанию, я поднялся па крылечко, притронулся к перилам, которых когда-то касались руки Ехевед. И сел на выступ каменной кладки, где обычно сидел. Вот здесь — я, а вот здесь — она. Казалось, я снова слышу, как в последнюю нашу встречу, прижавшись ко мне, счастливая, улыбающаяся, Ехевед шепчет: „Как бы я хотела, чтобы мы всегда были вместе…“ „Вместе“… А я даже не знаю, где она сейчас, в эту минуту. Что делает? Как выглядит? Как ей живется? Девять лет ничего о ней не знаю. Вспоминает ли хоть иногда это крылечко? Помнит ли хоть что-либо связанное с тем летом?

…Поблизости раздались чьи-то шаги. Я поднялся, хотел уйти, но поздно? На крылечко поднялась еще стройная, несмотря на преклонный возраст, женщина с хозяйственной сумкой в руке.

— Вы к реб Ицхоку? — спросила она, внимательно меня оглядывая. — Сегодня день поминовения его дедушки, пусть ему земля будет пухом, реб Ицхок еще в синагоге, но скоро придет.

— Нет, нет, я только на минутку присел отдохнуть, — растерянно ответил я, узнав в этой приветливой женщине со следами былой красоты мать Ехевед.

— Почему же на крылечке, зайдите в дом, — радушно пригласила она, снимая с двери незамкнутый замочек. — Вы, я вижу, не из местных. Пожалуйста, заходите!

По правде говоря, я не имел особого желания сейчас встретиться с ребом Ицхоком, который в свое время приложил немало усилий, чтобы оградить от меня Ехевед и умышленно проводил ее в Минск, к самому ленинградскому поезду. Мне не хотелось, чтобы он и сейчас меня здесь застал. А как меня тянуло в этот дом, где прошли детство и юность Ехевед… И, кроме того, мне очень хотелось хоть что-либо узнать о ней.

Хозяйка провела меня через чистенькую прихожую в светлую просторную комнату.

Над круглым, покрытым белой скатертью столом висела большая лампа-молния. У одной стены стоял резной старомодный буфет, у другой — старенькое, с потрескавшимся лаком фортепьяно, на котором когда-то играла Ехевед. Ее гостеприимная мама пригласила меня сесть и стала добродушно расспрашивать, откуда я приехал, долго ли пробуду и какие дела привели меня в это забытое богом местечко на самой границе.

Я ответил, что задержусь всего несколько часов, много лет назад я здесь чудесно провел лето, — и спросил, знает ли она что-нибудь о Пине Швалбе, Берле Барбароше, Хоме Шалите и других моих знакомых тех давних дней.

Несмотря на мои протесты, хозяйка принесла мне большую чашку компота и, сев напротив, стала обстоятельно и с удовольствием делиться со мной местечковыми новостями. Пиня Швалб учился в Москве и вот уже несколько лет — председатель Дубровенского горсовета. Недавно приезжал на похороны своей матери. Его старшая сестра — директор Койдоновской трикотажной фабрики, младшая — хетагуровка, уехала на Дальний Восток, работает в Комсомольске и вышла там замуж за чуваша — командира Красной Армии. В их доме сейчас живет еврейская семья, бежавшая из Германии; им чудом удалось спастись… Хозяйка приложила к губам уголок платка и подняла глаза, в которых стояли слезы. Видно, во всех подробностях знала, каково пришлось там, в Германии, этим беженцам.

Справившись с волнением, она продолжала свой рассказ. Берл Барбарош — старший агроном района, женился на красивой белорусской девушке, учительнице. Хома Шалит, летчик, говорят, он сражался в Испании, был ранен, теперь учится в военной академии. Янку Мокаенка, это который был в районе начальником над комсомолом, его в тридцатом году кулаки убили. Подкараулили ночью, беднягу, и из обреза… Ну, а Ошер-возчик, Симха Рыжий и еще много других семей, те теперь в колхозе. И кто бы мог подумать: колхозным председателем стал Ошер. В большом ходит почете, А молодежь разъезжается. Всех тянет в большие города. Потом забирают к себе родителей. Старушка, которая жила рядом с клубом (она говорила о мое» хозяйке), переехала в Харьков к сыновьям. Они на тракторном заводе работают. В ее домике поселилась другая семья, тоже беженцы из Германии.

— Боже мой, боже мой, чего только мы не наслушались от немецких евреев. Откуда, скажите мне, взялся этот разбойник, этот Гитлер? Какая ведьма произвела на свет такого выродка?! Лучше бы он подох еще в ее утробе! — гневно воскликнула женщина. — Почему молчит мир?! Почему позволяют зверствовать кровавому Гомон-разбойнику?! — Она взглянула испытующе, знаю ли я эту мифологическую личность, собиравшуюся уничтожить всех евреев.

Я кивнул, и она гневно продолжала:

— Почему не наденут на него смирительную рубашку? Кто знает, на кого он теперь кинется. А мы живем у самой границы. Упаси бог, не началась бы война… Как вы думаете, он и на нас нападет?

Я ее успокоил, уверяя, что войны не будет. Сам я тоже тогда так думал.

— Дай бог, — покачала она седой головой. — Пусть наши дети и внуки не знают этого. Пусть они будут счастливы. Господь бог нас благословил четырьмя дочерьми. Все способные, у всех светлые головы. Если б вы их видели! Красавицы. И зятья, благодарение всевышнему, тоже славные, работящие. И внуки, дай им бог здоровья, тоже удачные, чудные дети. — И она стала оживленно рассказывать про каждую дочку отдельно.

— Старшая — юрист, живет с семьей в Москве, муж ее — архитектор, строит метро. Вторая дочка с семьей в Свердловске. Она геолог, муж работает на железной дороге, отличился на строительстве Турксиба. Теперь его направили строить новую дорогу на Урале. Третья — физик, в Ленинграде, муж ее — врач госпиталя. Ну, а младшенькая, Ехевед, тоже в Ленинграде. Только бы не сглазить, живет очень хорошо. Он конструктор, специалист по таким делам, что мне и не понять, а она работает в Пулковской обсерватории. И знаете, это у нее с детства, всегда про звезды выспрашивала… И лекции в том самом университете, где училась, теперь сама читает, ученое звание там получила. Муж ее обожает, не насмотрится, не надышится, души в ней не чает. И она его очень любит. А как не любить такого красивого, умного. И на скрипке хорошо играет. Совсем молодой — и уже два ордена. Но держится просто, напоказ себя не выставляет. И доченька у них — Суламифь… Ша!.. Вот я вам сейчас фотографию покажу. Недавно нам прислали. — Она поспешила в соседнюю комнату, где, как я заметил, горели две поминальные свечи, и через минуту с довольным видом возвратилась.

— Вот они, мои милые. — Она показала большое фото, с которого, счастливая, с чуть приподнятой головой, улыбалась Ехевед. Обняв ее одной рукой и держа на Другой ребенка, возле нее стоял высокий, статный, красивый мужчина.

Словно зачарованный, я смотрел и не мог насмотреться на фотографию, не мог выпустить ее из рук. Как бы между прочим, спросил:

— Приезжают ли они сюда?

— Ехевед давно уже не была. Бедная девочка всегда так занята, столько работает. Они очень просят, чтобы мы переехали к ним, квартира большая, хорошая.

Но как, скажите, как оторваться от этих мест?! Здесь похоронены наши деды и прадеды, здесь мы родились, здесь растили детей — вся жизнь прошла в этом местечке, душой к нему приросли. Как же можно все это оставить?

Я бы еще сидел, с удовольствием беседуя с симпатичной, милой женщиной, но пора было возвращаться в Минск. Спустившись с крылечка, я отломил зеленую веточку клена, который когда-то укрывал в своей тени нас с Ехевед, и пошел прочь.

Навстречу, опираясь на палку, приближался белый как лунь старик. С любопытством взглянув на меня, он молча прошел мимо. Очевидно, не узнал. Это был отец Ехевед.

На «эмке», которая ждала меня в конце улицы, я возвратился в Минск, в ту же ночь выехал в Ленинград.

Ленинград… Девять лет прошло с тех пор, как я покинул его, и за это время ни разу здесь не был. И все эти годы мечтал о том самом счастливом дне, когда достоин буду выступить с концертом в этом прекрасном городе, где открылся для меня чарующий мир музыки, где пережил много всего — радости, горя; в городе, где живет она, Ехевед…

Приехал я во второй половине дня и остановился в номере, который был для меня забронирован в «Астории», в самом центре города, недалеко от Невского проспекта.

В гостинице я задержался считанные минуты и сразу же ушел. До полуночи гулял один по городу. Стояла середина июня — пора белых ночей, ночей, воспетых поэтами. Бульвары, проспекты, многочисленные каналы ипричудливые мостики через них, парки, площади, памятники — все, все было залито мягким колдовским светом. Улицы, скверы были полны гуляющими, и она, Ехевед, возможно, была среди этих людей.

Конечно, и она могла в такую ночь выйти на прогулку, но попробуй угадай, где ее искать. Я побывал на Невском проспекте, прошел мимо бывшего студенческого общежития, свернул на Восемнадцатую линию; долга бродил по улице Лассаля. Дома были один красивее другого, я пытался угадать, в котором из них живет Ехевед. Из раскрытых окон порой доносились звуки музыки. Где же ее окна? А может, она уже не живет на улице, о которой девять лет назад мне сказала ее хозяйка, переехала совсем в другой район. Не мог себе простить, что не спросил у матери Ехевед, когда та рассказывала о роскошной квартире, в которой живет ее дочь, где же эта квартира.

В гостиницу я вернулся расстроенный. На следующее утро была запланирована репетиция с оркестром, вечером — первый концерт в Театре Ленсовета, затем во Дворце культуры имени Горького, в Большом зале филармонии, на Кировском заводе, в Кронштадте…

Не только теперь, но и всякий раз перед концертом я волнуюсь так, словно мне предстоит выступать впервые, и ничего не могу с собой поделать. Но, говорят, даже великий Шаляпин нервничал перед выходом на сцену, в эти минуты ему казалось, что он потерял голос.

Особенно я волновался, когда предстояло играть в новом городе, перед незнакомой аудиторией… А теперь и подавно сердце мое было не на месте — обширная программа, Большой зал филармонии и аудитория, которая слушала величайших музыкантов мира. К тому же сюда придут мои консерваторские преподаватели, может быть, и она… Вполне вероятно, что Ехевед заметила афиши, которые висят на улицах и площадях города. О встрече с ней я и не мечтал, но очень хотел бы, чтоб она присутствовала на моем концепте. Пусть придет не одна, а с ним, с мужем, пожалуйста, только бы хоть издали увидеть ее, знать, что она меня слушает. Я оставил бы для них билеты. Но как их об этом известить?!

Если бы я знал ее номер телефона, то позвонил бы и сказал всего два слова: приглашаю тебя с мужем на концерт.

На следующий день, сразу после весьма успешной репетиции с оркестром, я позвонил в справочное бюро. Мне ответили, что среди абонентов такая не числится, а фамилии ее мужа я не знал. Оставалась одна надежда — выяснить у сестры Ехевед. Номер телефона я помнил.

Трубку взял, видимо, сам хозяин и недовольным тоном спросил, кого мне нужно. Я извинился и попросил оказать любезность, сообщить номер телефона Ехевед Исааковны.

— Кто вы? — резко спросил он.

— Знакомый… давнишний, — неуверенно пробормотал я.

— Знакомый, тем более давнишний, сам должен знать, — буркнул он. Но тут же я услышал приятный женский голос. Видимо, трубку взяла сестра Ехевед. Она сказала, что Ехевед Исааковны сейчас нет в Ленинграде. Несколько дней тому назад она уехала.

Я поинтересовался, когда она вернется.

— Этого я не знаю. Всего доброго. — И в телефонной трубке раздались короткие гудки.

Настроение у меня окончательно испортилось. И надо же было так случиться, чтобы именно теперь, когда впервые за девять лет попал в Ленинград, когда буду здесь выступать, она уехала. Какое-то фатальное невезение. От моих надежд ничего не осталось. Вконец расстроенный, я долго гулял по набережной Невы.

Мои первые выступления — в помещении Театра Ленсовета и во Дворце культуры имени Горького — прошли намного успешнее, нежели я мог ожидать. И чем лучше они проходили, чем теплее меня принимала публика, тем больше я жалел, что Ехевед при этом не присутствует.

Первые выступления явились как бы прелюдией к главному — концерту в Большом зале филармонии, где должна была присутствовать музыкальная общественность Ленинграда.

Целый день моросил дождь, и это меня очень беспокоило. Климат, и без того влажный, очень влияет на голос виолончели. Этот инструмент чувствителен и к жаре, а особенно к сырости. Инструмент нужно оберегать от простуды, как маленького ребенка. Я держал виолончель завернутой в шелковое полотно и большую шерстяную шаль. И носил всегда сам. Единственная вещь, которую никогда никому не доверял.

Большой зал филармонии был переполнен задолго до концерта. Нигде ни одного свободного места. Это уже в известной мере предопределяло успех. Аншлаг придает артисту больше уверенности, поднимает настроение и вызывает прилив сил, творческой энергии. И публика воспринимает значительно лучше, когда зал полон. Получается как бы цепная реакция.

Я долго гулял перед тем, как отправиться в филармонию, стараясь обрести полное спокойствие и бодрость духа. Но когда вышел на сцену и, как в тумане, увидел море людских голов в огромном зале, смычок в руке дрогнул.

Первое отделение начал знаменитым Концертом для виолончели Дворжака. Играл по памяти и очень боялся что-то пропустить, разойтись с оркестром. На этом было сосредоточено все мое внимание. И тем не менее я всем своим существом почувствовал неодолимое желание посмотреть в зал, словно там кто-то ждал моего взгляда.

Обычно, когда актер выступает, он ориентируется на пару внимательных, увлеченных глаз в зале, следит, как они его воспринимают. Это придает ему мужества, поднимает настроение. В этом зале мне тоже нужны были такие добрые глаза. И, к своей радости, я сразу же увидел в третьем ряду сверкающие, полные восторга, удивительно знакомые глаза.

Сердце бешено заколотилось. Ехевед! Но она уехала. Ее нет в городе. И она здесь. Пришла… Моя первая, моя единственная любовь!.. И меня охватила неизведанная еще — ведь она слушала меня в первый раз — сила вдохновения. Все свои чувства, всю свою душу я вкладывал в игру. Я играл для нее. Только для нее. А она не сводила с меня счастливых глаз и улыбалась. Красивый мужчина, сидевший рядом с ней — в нем я узнал мужа Ехевед, — тоже горячо аплодировал.

Я был счастлив!

Во втором отделении все свои чувства, весь темперамент я вложил во Вторую сюиту для виолончели соло Баха, Сонату для виолончели с фортепиано Бетховена, адажио Шостаковича.

Ехевед сидела как зачарованная. Ее лицо светилось от восторга. После каждой пьесы они с мужем горячо аплодировали, и эти аплодисменты были для меня самыми дорогими, самыми желанными.

Когда концерт закончился, меня охватил страх. Неужели это было прощание, и, быть может, прощание навсегда…

Я готов был бежать за ней вслед в фоне, догнать, остановить, обменяться хоть несколькими словами. Но это невозможно. Ехевед не одна.

«Довольствуйся тем, что она тебя слушала, что ты видел ее, — сказал я себе. — Ты ведь и на это не надеялся. Неужели мало того счастья, которое ты только что получил?!»

Я стал переодеваться. И это заняло у меня гораздо больше времени, чем обычно. Только через полчаса вместе с товарищами по консерватории я вышел из филармонии и неожиданно увидел стоявших на тротуаре Ехевед с мужем.

— Соля! Ведь это ты!.. Это действительно, ты! — воскликнула она, сжимая мне руку. — Тот же самый Соля, что тогда… И другой… Ты меня узнал? Со сцены? Правда? Ах, какая радость! Такой триумф! Поздравляю тебя.

Я поблагодарил ее за добрые слова и с удовольствием отдал охапку цветов, которые бросали на сцену.

Эти скромные букетики гораздо милее моему сердцу, чем роскошные корзины, увитые лентами.

Ехевед прижала цветы к лицу. Она была тронута.

— Подумать только… Будто на празднике. Тебя засыпали розами… Когда мы шли на концерт, я и подумать не могла, что виолончелист Соломон Зоненталь — это тот молоденький комсомолец Соля, который репетировал с пионерами марш Буденного… Познакомься, пожалуйста, Соля, с моим мужем. Геннадий Львович тоже очарован твоей игрой.

Ее муж, высокий, широкоплечий, с умными черными глазами, крепко пожал мне руку и сказал, что Ехевед и он очень благодарны за наслаждение, доставленное такой своеобразной интерпретацией их любимых произведений. Они очень хотели бы видеть меня сегодня в их доме и просят не отказать в этой просьбе.

Такого я не ожидал, растерялся и, поблагодарив, ответил, что мне неудобно их беспокоить.

— Соля! Как ты можешь?! Своим присутствием ты доставишь нам огромную радость! — сказала она, решительно взяв меня под руку. — Идем к нам. Геннадий Львович, к твоему сведению, тоже сегодня именинник. Он награжден третьим орденом Трудового Красного Знамени. Вот мы все вместе и отметим твой успех и успех Геннадия! Пойдем, пойдем! Мы живем в двух шагах отсюда, на улице Лассаля.

Я извинился перед своими товарищами и, бесконечно счастливый, пошел с Ехевед и ее мужем.

«Вот он ей ровня, — подумалось мне. — Что я по сравнению с Геннадием Львовичем!»

— Какое счастье, что мы с тобой, Геннадий, не задержались в Москве, — радостно говорила Ехевед, — и что тебе удалось достать билеты на концерт. А то бы я даже не знала, что мой давнишний знакомый сейчас известный виолончелист.

Их просторная квартира на втором этаже красивого дома была обставлена со вкусом. Во всех комнатах стояли шкафы с книгами. В них были и старинные фолианты, и новые издания, монографии, литература по военным вопросам, по живописи и музыке, энциклопедии, справочники, словари, атласы…

Ехевед суетилась, словно не зная, как лучше принять гостя. Она была очаровательна, еще более очаровательна, чем прежде. Оживленно говорила, смеялась и не переставая радовалась моему успеху, будто в нем была и ее заслуга.

— А ты видел, Геннадий, какие красивые женщины преподносили Соле цветы?! С каким восторгом аплодировали. Ах, какой успех! Весь зал поднялся! Боже мой, как ты исполнил концерт Дворжака, а сюиту Баха… Какое кристально чистое, выразительное звучание, какая легкость, точность, ясность сложнейших пассажей! Геннадий такой тонкий ценитель музыки, и уж если он в восторге… Кстати, — перебила она сама себя, — я сейчас принесу «Известия» с Указом и поздравительные телеграммы, которые ты получил.

— Не нужно телеграмм, Ехевед. Нечего расхваливать мужа, — смущенно пробормотал Геннадий Львович.

— Я вовсе не мужа расхваливаю, — перебила Ехевед, — а инженера, изобретателя! Значит, мне нельзя, а твоим сослуживицам слать восторженные телеграммы можно? — лукаво спросила она.

Геннадий Львович рассмеялся и добродушно проговорил:

— Хватит, хватит, Ехевед, прошу тебя, — и, обняв жену за талию, усадил рядом с собой.

— А я хочу, чтобы Соля знал, вы ведь только что познакомились, вот я и представляю тебя! Геннадий Львович — руководитель крупнейшего завода, — обратилась она уже ко мне. — Нет, нет, я, конечно, об этом заводе ничего не знаю. У меня, Соля, от мужа нет никаких секретов, а у него есть! — весело воскликнула она. — Но я покладистая жена и ему это прощаю! А знаешь, какое звание в прошлом году присвоили Геннадию Львовичу?

— Конечно. Военный инженер первого ранга, — ответил я.

— Откуда ты это узнал? — она с изумлением смотрела на меня.

— Мне известно не только это, — продолжал я, очень довольный произведенным эффектом. — Известно, например, что ты защитила диссертацию, преподаешь к университете, ведешь большую научную работу в Пулковской обсерватории и что вашей дочурке уже пять лет и назвали ее библейским именем — Суламифь.

— Ничего не понимаю! Мы ведь столько не виделись… Откуда тебе все это известно? — она смотрела на меня своими синими широко раскрытыми глазами.

— Представь себе, из самого надежного источника. От твоей мамы.

Мой ответ еще больше удивил ее.

— Когда она тебе об этом могла рассказать? Где? Геннадий Львович, улыбаясь, прислушался к нашему разговору.

— В доме твоих родителей я был всего четыре дня назад. — И подробно описал ей свое путешествие в местечко.

— Ты слышишь, Геннадий, Соля разговаривал с мамой, видел отца. — Она обернулась ко мне. — Только человек искусства, только истинный художник способен на это! Если бы давали медали за душевную красоту, я бы настояла, чтобы тебе дали первую, Соля! Ты просто чудо! И ты сидел на нашем крылечке…

Мне показалось, что голос ее, глаза, лицо чуточку изменились. Но только на мгновение.

— Расскажи, расскажи подробно обо всем, — продолжала она уже с прежним оживлением. — Я так давно там не была. Как мама выглядит? А отец? А наш дом? И ты смотрел на клены? На мои клены у крыльца?

Ехевед пересела поближе и, подперев рукой подбородок, приготовилась слушать. Но молчание ее длилось недолго.

— Геннадий! Ты слышишь, Соля привез с собой даже веточку! Веточку с моего любимого клена. — Она была растрогана. — Это так… на тебя похоже, Соля! Тебе полагается две медали… — И сразу же переменила тему. — А как на границе? Спокойно? Но в местечке ничего не строят? Ты заметил? А кто такой Швалб, который теперь председателем в Дубровенском горсовете?

— Пиня. Пиня Швалб. Бывший секретарь комсомольской ячейки. Неужели не помнишь? Он ведь был безумно в тебя влюблен.

— Только он один? — кокетливо спросила Ехевед.

— Где там один?! Все лучшие парни! — шутливо отпарировал я.

— И ты? — Она лукаво посмотрела мне прямо в глаза.

— Ехевед, может, нам пора накрыть на стол? — обратился Геннадий Львович к жене.

Она легко поднялась и вдруг, словно ей пришла в голову счастливая мысль, спросила, где я завтра выступаю. Узнав, что в Кронштадте будет дан концерт для моряков Военно-Морского флота, радостно воскликнула:

— Я хочу и там тебя послушать. Поеду с тобой, Соля. Хорошо? Геннадий, ты не возражаешь? — обратилась она к мужу.

— Пожалуйста, — добродушно ответил тот. — Но ведь надо иметь специальное разрешение.

— Как жаль, — огорченно проговорила она.

Накрыв скатертью большой круглый стол, Ехевед позвала няню и, что-то ей сказав, отослала на кухню. Легко и грациозно двигаясь, она доставала из буфета бокалы, рюмки, тарелки. В самом центре стола, как самое дорогое, была поставлена ваза с букетом душистых цветов, которые я ей преподнес. Потом Ехевед внимательно осмотрела, все ли на месте, подошла к мужу, который со мной беседовал, извинилась, что перебивает нас, поцеловала его в лоб и сказала:

— Геннадий, будь так добр, сходи в дежурный магазин на углу и купи бутылку хорошего вина.

— Зачем это нужно? — Он посмотрел на жену влюбленными глазами. — У нас есть хорошее вино.

— Ах да, я забыла, — сказала Ехевед, заглянув в буфет. — Действительно, бутылка токая. Отличное вино, но очень крепкое, а Соля, вероятно, пьет только сухое.

— Посмотри хорошенько еще раз, дорогая, — улыбнулся Геннадий Львович. — Там найдется и сухое.

— Ты прав, — сказала она упавшим голосом. — Есть Цинандали. Соля, признайся, ты пьешь вино или иногда предпочитаешь коньяк?

Я чувствовал себя очень неловко из-за этой игры, в которую был невольно втянут. К тому же мне совершенно все равно, что пить: крепкое или сухое вино, коньяк или ликер. Честно говоря, я вообще предпочел бы ничего не пить, лишь бы Геннадий Львович, который с первой же минуты мне очень понравился, не почувствовал себя ущемленным.

Я растерянно пожал плечами и ничего не ответил.

— Вот видишь, Соля пьет только коньяк! — воскликнула она с радостью.

Но в запасах хозяина коньяк тоже нашелся.

Когда уже собирались садиться за стол, Ехевед вдруг вспомнила о нарзане. Вот нарзана в буфете не оказалось.

— Дорогой мой, ну как же можно без минеральной воды, — с виноватым видом обратилась Ехевед к мужу. — Чем же мы будем запивать этот ужасный коньяк? Возьми хоть пару бутылок. Больше не надо. В дежурном всегда есть. Только прошу тебя, не задерживайся.

Мне очень не хотелось своим посещением доставить Геннадию Львовичу даже малейшую неприятность, готов был пойти вместе с ним и, поднявшись, выразил это свое желание. Но он категорически запротестовал.

Ехевед проводила мужа. Заглянула на кухню, отдавая какие-то распоряжения няне, и легким шагом подошла ко мне.

— Соля, я очень хочу завтра встретиться с тобой, — взволнованно сказала она. — Завтра — воскресенье. Я свободна. Буду ждать тебя у Исаакиевского собора. В двенадцать часов. Я буду стоять возле второй колонны. Справа. Принеси с собой, Соля, веточку с моего клена. Хорошо? — спросила она и, не дожидаясь моего ответа, пошла в соседнюю комнату, где спала дочурка.

Скоро вернулся Геннадий Львович. Спокойным, уверенным шагом вошел он в столовую. Весело позвал Ехевед, поставил на стол несколько бутылок нарзана и сказал, что она не может себе представить, как ему повезло.

— Посмотри, что мне удалось купить, — и подал ей шоколадный торт.

Ехевед улыбнулась.

Геннадий Львович налил мне и себе коньяка, а в рюмку Ехевед всего несколько капель.

— Налей еще немного, — попросила она.

— Но ты ведь все равно не выпьешь, — сказал он, как бы извиняясь.

— А вот сегодня хочу выпить за тебя и за Солю, за ваши успехи. — И сама долила рюмку.

— В таком случае первый тост за талант музыканта — предложил хозяин. — В вашей, Соломон Елизарович, блестящей интерпретации произведений чувствуется глубокая, возвышенная человечность, кристальная чистота, эмоциональное своеобразие, а это мне и Ехевед очень по душе.

Чем лучше он отзывался о моей игре, тем сильнее я чувствовал себя виноватым за то, что у его жены и у меня есть общий секрет, который в какой-то мере сблизил нас, а от него отдалил.

Ехевед тоже выпила. Она шутила, смеялась, говорила без умолку, все время обращаясь ко мне, нисколько не скрывая этого повышенного внимания. Такой я ее видел впервые и прилагал все усилия, чтобы втянуть в разговор и ее мужа.

Геннадий Львович мне нравился. Он производил впечатление очень скромного, но в то же время знающего себе цену человека. Нравилось его энергичное, мужественное лицо с густыми черными, вразлет бровями и умными, выразительными глазами. Глубоко трогало внимательное отношение к Ехевед. Видно было, что он ее прямо-таки боготворит, гордится ею. Когда Ехевед вышла на кухню, он рассказал, с каким успехом она защитила диссертацию, а теперь по интереснейшей теме готовит докторскую. Работает день и ночь, света божьего не видит и к тому же может служить образцом материнской преданности, заботливости.

Мне было приятно все это слышать, но удивляло, что он не обращает ни малейшего внимания па ее возбужденное состояние, рассеянность, которые, насколько я знал Ехевед, не соответствовали ее характеру. Неужели это его не трогает или он умышленно не придает этому никакого значения, ставя себя выше таких пустяков?

Я подумал, что пора попрощаться и дать хозяевам возможность отдохнуть после дороги. Но Геннадий Львович вдруг вспомнил, что у них есть пластинка «Вариации на тему „Рококо“ для виолончели» Чайковского в исполнении… он улыбнулся, помедлил и заключил:

— В прекрасном исполнении Соломона Зоненталя. — Ехевед вспыхнула от радости. Быстро нашла пластинку и завела патефон. Ярко освещенная комната наполнилась звуками музыки.

— Ах, какое нежное, бархатное звучание, — прошептала Ехевед. — Какая гамма тончайших человеческих чувств. Геннадий, ты ощущаешь эту глубокую эмоциональность?

— Великолепно, — с чувством произнес Геннадий Львович, когда музыка стихла.

— Только настоящий художник может так тонко, так полно передать всю глубину произведений Чайковского. Сколько раз, Геннадий, мы с наслаждением слушали пластинку, и кто бы мог подумать, что Соломон Зоненталь — это тот скромный, застенчивый паренек, что время от времени приходил на Восемнадцатую линию. Я тогда уже была знакома с тобой и целиком поглощена большим миром науки, в который ты меня ввел. А паренек часами молча сидел в плетеном кресле. И вот он стал таким прославленным музыкантом.

Ехевед была счастлива, радуясь всем сердцем моему успеху, и это воодушевление делало ее еще привлекательней. Геннадий Львович с нежностью смотрел на жену, откровенно любуясь ею. А она все не могла успокоиться, не догадываясь, что этим и смущает и огорчает меня.

— Ах, сколько радости, Соля, ты доставляешь людям своей игрой. Какое это счастье! Настоящий художник — это богом благословенный человек, который несет людям радость. Я всегда с восхищением и глубокий уважением смотрю на истинного художника, писателя, композитора, которые своим искусством обогащают, украшают жизнь…

— Уже поздно, — сказал я, поднимаясь. — Вам пора отдыхать.

Геннадий Львович просил меня посидеть у них еще немного. Завтра ведь выходной день. Но я настоял на своем. Они вышли со мной в детскую, показали спящую Суламифь, а потом отправились меня провожать.

— Соля, ты ведь ничего не рассказал о себе, — по пути в гостиницу обратилась ко мне Ехевед. — У тебя, наверное, очень интересная жена. Кто она — актриса, балерина, поэтесса? Есть дети?

Я ответил, что живем мы с женой только вдвоем, детей нет и она не имеет никакого отношения к искусству, работает в аптеке фармацевтом.

— Наверное, она очень красивая? — спросила Ехевед.

Я промолчал, не мог же я сказать, что сошелся с женщиной только потому, что она показалась мне тогда похожей на Ехевед.

Некоторое время мы шли молча и возле гостиницы стали прощаться.

— Я очень благодарен Ехевед, — сказал Геннадий Львович, глядя на меня своими ясными глазами, — за это знакомство. Если найдете свободную минуту, пожалуйста, приходите к нам. Вы всегда будете желанным гостем.

В номер я вошел сам не свой, будто совершил что-то плохое, непорядочное.

«Идти к Исаакиевскому собору или не идти?» — думал я утром следующего дня. И повторилось то же, что было когда-то перед первым свиданием с Ехевед. Но тогда, переборов себя, я не пошел и все равно получилось так, как захотела она. Разве я не понимал, что не должен идти, не должен больше встречаться, а сердцем чувствовал — все равно пойду. Пойду, потому что пообещал и она будет меня ждать, а главное, потому, что очень хотелось ее хоть раз еще увидеть и наконец-то узнать, почему она тогда так неожиданно уехала, даже не попрощавшись со мной. Все это столько лет меня мучило.

Я не затаил обиды, я только хотел понять, что же тогда произошло,

В половине двенадцатого я вышел из гостиницы. Стоял чудесный солнечный день, и улицы были полны гуляющими. И так же, как в былые времена, твердил себе — не надо, твердил… и ускорял шаг. К Исаакиевскому собору я подошел, когда часы показывали ровно двенадцать. Ехевед, которую я еще издали заметил, ждала меня у второй колонны. Увидев меня, она поспешила навстречу. Синее крепдешиновое платье облегало ее стройную фигуру, белый воротничок оттенял легкий загар лица. Выглядела она гораздо моложе своих тридцати двух лет.

— А я боялась, что ты не придешь. Всю ночь не спала. В себя не могу прийти. Один бог знает, что со мной творится, Соля. Спасибо! Спасибо за то, что ты здесь, — взволнованно говорила Ехевед, и глаза ее светились радостью.

Мне стало тепло на душе.

— Чего ты так смотришь? Я изменилась? — спросила она. — Уже не такая, как прежде? Мне ведь было всего семнадцать…

— Сказать тебе правду? — как бы шутя спросил я.

— Только правду. — Она улыбнулась.

— Тогда ты действительно была очень милая, красивая…

— Тогда? — разочарованно переспросила она. — А теперь я тебе уже совсем не нравлюсь? Ни капельки?

— Ты была хорошая, красивая, как молодое деревце, а сейчас стала еще лучше — в полном цвету, в прекрасном и щедром цветении. И на всем свете нет тебе равной!.. — горячо вырвалось у меня.

Обрадованная, улыбающаяся, она подняла красивую голову, откинув назад свои золотистые локоны.

— Всю ночь я думала о тебе, Соля. Ты стал таким мужественным, как будто даже вырос, но, когда вышел на сцену, я тебя сразу узнала и чуть не крикнула: Соля! Ты меня тоже увидел? Среди тысячи людей узнал меня. Ты играл, а я все время смотрела на тебя, и казалось, что ты со мной разговариваешь, вспоминаешь те летние дни и вечера. Я чувствовала, что ты играешь для меня. Я всем сердцем чувствовала это…

И мужчины и женщины, проходившие мимо, с восхищением смотрели на нее.

— Сердце тебя не обмануло, — сказал я, коснувшись ее руки.

Она слегка вздрогнула.

— Соля, хочешь, поедем в Летний сад или, знаешь что, давай отправимся в Петергоф. Там так хорошо. Это доставит тебе удовольствие, и немного отдохнешь. Тебе обязательно надо отдохнуть перед концертом.

Я согласился бы с удовольствием побыть с ней эти несколько часов, если б она сохраняла душевное равновесие. Если б она не была в такой экзальтации. Поехал бы с ней, куда бы она ни пожелала. Но в таком состоянии, в каком она находилась, я не мог себе этого позволить.

— Ну, что ты раздумываешь? Пойдем, — сказала Ехевед.

— И что ты потом скажешь Геннадию Львовичу?

— Он мне доверяет. И я ему тоже. Если он задерживается, значит, ему так нужно. И если он мне не рассказывает, я даже не спрашиваю, так же и он.

— И у вас всегда так?

— Во всяком случае, до сих пор так было. И сегодня, перед тем как встретиться с тобой, я сказала ему, куда иду.

— Зачем? Зачем тебе понадобилось это говорить?

— За девять лет у меня не было от него секретов. Никогда, до… вчерашнего вечера. Это меня мучило. Вот утром и сказала. Я не могла иначе, Соля. Не могу обманывать.

— А он? Что он сказал? — спросил я, окончательно решив никуда с ней не ходить.

— Он?.. Геннадий Львович исключительный, редкий человек.

— Ты не думаешь, что это может его задеть?

— Но он же мне доверяет, — с чисто женской гордостью ответила Ехевед.

— А уверена ли ты, что и теперь заслуживаешь полного доверия? — осторожно спросил я.

— Не спрашивай. Не знаю. Теперь ничего не знаю. Ах, Соля, что-то со мной неладно… Зачем, зачем ты только приехал?!

Да, все теперь ясно. С ней вообще нельзя встречаться. Слишком дорога мне эта женщина, чтобы ставить под угрозу ее до сих пор счастливую семейную жизнь.

— Тем, что ты рассказала, — заметил я, — добра ты ему не сделала. Геннадий Львович человек тонкий, умный, он, пожалуй, тебе ничего не даст заметить, но в душе застрянет пусть совсем маленькая, и все же болезненная заноза.

— Возможно, — задумчиво проговорила Ехевед. — Однако иначе я не могла.

Мы прошли молча несколько кварталов, и тут я вспомнил, что должен позвонить профессору, моему бывшему преподавателю, узнать о состоянии его здоровья, и сказал об этом Ехевед.

Без особого удовольствия она подошла со мной к телефону. Я позвонил.

Жена профессора сообщила, что мужа вчера забрали в больницу. Она собирается его навестить, и если у меня есть желание и возможность, то мы можем поехать вместе. Я ответил, что буду у нее не позже чем через пятнадцать минут.

Лицо Ехевед сразу изменилось, стало грустным и немного растерянным.

— Ты уезжаешь и оставляешь меня?

— Но я должен. Это мой профессор. Человек тяжело болен, — оправдывался я.

— Ну, а если так, я тебя не задерживаю, — проговорила Ехевед, стараясь подавить чувство обиды. — А какая у тебя на завтра программа?

Я ответил: днем концерт на Кировском заводе.

— А вечером?

— Вероятно, вечер будет свободен.

— Если хочешь, Соля, позвони мне, хорошо?

Она поехала домой, а я в дом профессора. Чувствовал, что поступил правильно, но в то же время было досадно, больно, что я таким образом расстался с ней.

Вечером я выступал в Кронштадте перед краснофлотцами. На следующий день — перед рабочими завода. Концерты прошли с большим успехом. Преподнесли много цветов. Было жаль, что Ехевед при этом не присутствовала. И очень хотелось ее снова увидеть. Если б не свидание возле Исаакиевского собора, я бы, возможно, заехал к ним, тем более что Геннадий Львович меня приглашал. Но сейчас чувствовал себя в какой-то мере виноватым перед ним. Ехевед могла рассказать и то, что, когда он выходил в гастроном, мы условились о встрече. А это выглядело совсем уж некрасиво. И все же я решил позвонить. Несколько раз снимал трубку и снова клал на рычаг.

Вечер был свободен, я не знал, куда себя девать. Лучше всего пройтись, а заодно дать жене телеграмму. Давно не писал. Наверное, она беспокоится. Я сел к столу, чтобы набросать текст телеграммы, и никак не мог его составить. Никаких чувств у меня к ней не было. Притворяться не хотелось, а ограничиться несколькими холодными фразами не мог — она этого не заслужила. Сколько я ни думал, ничего придумать не мог. Написал только адрес, и тут мне показалось, будто кто-то постучал. Я прислушался, и снова — тихий, нерешительный стук в дверь.

— Войдите! Пожалуйста, войдите, — крикнул я, не представляя себе, кто бы это мог быть.

Дверь медленно приоткрылась, и мне показалось, что в номере сразу посветлело. Я увидел Ехевед. В белой шляпке, летнем светлом пальто и легких туфельках, она стояла, смущенная, побледневшая, на пороге, не закрывая за собой дверей.

— Ехевед! Ты? — Я вскочил. Сердце мое гулко стучало. — Что ты там стоишь? Входи!

Она не двигалась с места.

— Нет, нет, не зови меня… не впускай. — Голос ее дрожал. — Прогони меня, Соля. Прошу тебя, прогони, — повторила она с такой мукой, что меня охватила острая, щемящая жалость.

— Что ты говоришь, Ехевед? — растерянно пробормотал я. — Входи же, входи, — и попытался взять ее за руку.

— Нет, кет, не надо, — она отшатнулась. — Не надо. Я не войду.

— Ты так и будешь стоять на пороге?

— Нет… пойдем сейчас в театр, в оперный театр. Ведь вечер у тебя свободен? Вместе послушаем «Евгения Онегина». Пожалуйста, пойдем.

— Мы уже не успеем, — сказал я, взглянув на часы. — Не больше получаса осталось до начала спектакля, а билетов у нас нет.

— Достанем. У кого-нибудь достанем. Я достану. Непременно, — уверенно проговорила она, все еще стоя в проеме двери.

— А Геннадий Львович?

— Не беспокойся… Я тебе потом скажу. Идем…

— Ну хорошо. Присядь. Присядь, пока я оденусь.

— Нет, нет, я здесь подожду, — ответила она, не двигаясь с места.

Я быстро переоделся, и Ехевед, довольная, словно удалось избежать грозившей ей опасности, вышла со мной из гостиницы, и мы торопливо направились к Театральной площади.

— Что ты сказала Геннадию Львовичу, когда вернулась после нашей встречи? — спросил я.

— Все. Рассказала, что немного погуляли вокруг собора, но ты очень торопился, попрощался и уехал. Лгать я не умею. Никогда его не обманывала и теперь не могу. Он меня обнял и крепко, крепко поцеловал, как никогда. Ты даже себе не представляешь, как Геннадий Львович меня любит, а за что — сама не знаю. Как-то, гуляя в парке, это было еще до свадьбы, он спросил, что Для меня сделать. Я пошутила: влезть на самое высокое дерево. В ту же минуту главный конструктор большого завода сбрасывает с себя китель и на глазах у всего честного народа карабкается на вершину огромного дуба. Он и сейчас готов выполнить любое мое желание. Геннадий Львович вообще необыкновенный человек, преданный, сердечный. Ты заметил, он не замыкается лишь на своей специальности, а всесторонне образован. Уже много лет кропотливо собирает и изучает материалы о Спинозе: статьи, документы, фотокопии. Веришь ли, за все эти годы он ни разу не повысил голоса, не сказал ни одного резкого слова. — Она говорила о муже так, словно в чем-то хотела убедить саму себя.

— Ты должна была взять Геннадия Львовича с собой, — сказал я.

— У него очень важное совещание, и я оставила записку, что иду слушать «Евгения Онегина».

— Со мной?

— Но ты ведь сказал, что это ему может быть неприятно.

— А если он потом спросит, что ты ему скажешь?

— Он никогда не задаст вопроса, который может таить малейший признак ревности. Он считает унизительным даже думать о таких вещах.

К театру мы подошли за пять минут до начала спектакля. На закрытом окошке кассы красовалась табличка: «Все билеты проданы». Вместе с другими людьми мы толкались у входа, приставая к подходившим со стереотипным: «Нет ли лишнего билетика?» Ехевед волновалась, досадовала на то, что не догадалась заранее попросить Геннадия Львовича забронировать места.

С улицы было видно, как в фойе мигнул свет. Спектакль начался.

— Пойдем, — сказал я. — Стоять здесь уже бесполезно.

— Куда пойдем? — рассеянно спросила она.

— Куда скажешь.

— Мне хотелось вместе с тобой послушать эту опору, а теперь я уже сама не знаю… Мне все равно.

Мы медленно пошли по набережной Невы, и вдруг совершенно неожиданно, как это обычно бывает в Ленинграде, стал накрапывать дождик. Пришлось ускорить шаг. Но дождь все усиливался, и, спасаясь от него, мы вбежали в гостиницу.

Я помог Ехевед снять пальто и шляпку, которые уже немного намокли. Смущенная и озабоченная, стояла она передо мной. Усадив ее на диван и подложив ей под локоть темно-вишневую плюшевую подушку, я собирался сесть рядом. — Нет, нет, лучше вон там, — указала она на кресло.

Я не возражал.

Мы сидели друг против друга, смотрели друг другу в глаза и молчали.

— Соля, пятнадцать лет прошло, — тихо сказала она, — и вот снова… Так неожиданно, так… случайно. Если б мы не пришли на концерт, я бы даже не знала, что ты был в Ленинграде. Соля, ты совсем… забыл меня.

«Забыл… Если бы ты только знала, как все эти годы я тосковал по тебе, — думал я, глядя в ее глубокие синие глаза, — сколько ночей не спал, вспоминая каждое твое слово, твой взгляд, твою улыбку, каждое движение. Видел тебя и в голубом сарафане, и в короткой шубке, и в воздушном халатике с белой косынкой на шее… Ты являлась мне то смеющейся, то молчаливой, то близкой, то совсем чужой…»

— Что же ты молчишь? — прошептала она, низко склонив голову, и золотистые волосы упали ей на грудь.

— Нет, не забыл… Ничего не забыл, — ответил я и рассказал, как звонил ее сестре, чтобы узнать номер телефона и пригласить ее, Ехевед, вместе с мужем на концерт.

— Звонил? Это правда? — воскликнула она оживленно. — Ты не забыл, ты помнил меня и действительно хотел, чтобы я пришла на концерт? Раз так, то я хочу выпить за тебя. Идем, Соля, я приглашаю тебя в ресторан.

— Ресторан в это время обычно переполнен, туда не попадешь. Лучше уж здесь… — И, не дожидаясь ее согласия, я сделал заказ по телефону.

Вскоре появился официант и накрыл стол. — Ты не в обиде за этот неожиданный визит? — спросила она, когда официант вышел. — Я тебе не помешала? Скажи правду, что ты собирался делать перед тем, как я пришла?

Я ответил, что хотел пойти дать телеграмму жене.

— Очень ее любишь? Скучаешь? — сдержанно спросила она.

Я сказал ей правду: никаких чувств к своей супруге не питаю.

— Очень хочу быть вместе, — стараясь подавить волнение, сказал я. — Но все-таки надо ехать домой. Сейчас закажу машину.

— Нет, я останусь здесь, у тебя, с тобой, — умоляюще прошептала она. — Соля, неужели ты меня совсем не любишь?

— Единственная моя… Я слишком тебя люблю и только поэтому не могу искалечить твою жизнь, жизнь всей вашей семьи…

— Ты… ты… гонишь меня?

— Девочка моя, милая, ведь надо… Надо домой. Уже очень поздно. Больше нельзя задерживаться. Пойми, ты мне бесконечно дорога, и я хочу одного, чтобы тебе было хорошо. Чтобы глаза твои светились счастьем не один короткий миг, а всегда. Всю жизнь. Чтобы ты всегда была счастлива…

Я протянул руку, чтобы взять телефонную трубку, стол покачнулся, бутылка с коньяком опрокинулась на огромное блюдо, в котором стоял нетронутый ужин.

Заказав машину, я помог Ехевед одеться.

Часы показывали половину второго. «Эмка» уже ожидала нас у подъезда.

В волшебном сиянии белой ночи дома казались призрачными. Ажурные мостики, четкие шпили и башенки на фоне бледного неба — темные, немые. На улицах ни души. Окна многоэтажных домов были темны. Город спал. Затаенная тишина покоилась на кронах притихших деревьев, в пышных розариях, на синеватых газонах. Ехевед молчала. Я тоже. И вот «Эмка» свернула на улицу Лассаля, я сразу увидел и дом и на балконе второго этажа высокую фигуру мужчины.

Это был Геннадий Львович.

Машина пронеслась мимо и резко затормозила чуть дальше подъезда. Я спросил Ехевед, может, надо ее проводить.

— Не надо… — Она поцеловала меня и вышла из машины.

Я наблюдал, как медленно, очень медленно Ехевед шла к своему дому.

В гостиницу я вернулся с тяжелым сердцем. Ощущение было такое, будто своим поведением я глубоко оскорбил и очень виноват перед Ехевед и ее мужем. Действительно, как она вошла в дом? Что сказала Геннадию Львовичу? А как реагировал он? Не нужно было допускать, чтобы она задерживалась так поздно. Но так все сложилось, и ведь она сама… Сама хотела остаться…

Влюбленная женщина ни с чем не считается. Влюблена… Опять? Вдруг?.. Но кто объяснит, что такое любовь? Что пробуждает, воспламеняет вдруг сердце? Где обитает та сила, которая вызывает это удивительное чувство? В каких сферах? В сердце? В крови? Откуда оно берется, это чувство, и прекрасное и загадочное. Вдруг разгорается пламя. Ты радуешься и мучаешься, счастлив и несчастлив, болен от любви, страдаешь и не хочешь излечиться. Сердце ноет, а тебе сладко. Не спишь ночами, бродишь, как лунатик, места себе не находишь, сочиняешь, читаешь стихи. Тебя наполняет, бурлит в тебе могучий поток благословенной энергии, кажется, горы можешь свернуть и, как ребенок, плачешь, исходишь невидимыми слезами, тоскуя по ее взгляду…

Любовь… Откуда она берется? Почему любишь именно эту, только эту, а не другую? Кто объяснит? И разве можно кого бы то ни было, мужчину или женщину, обвинить в том, что он или она любит, даже тогда, когда причиняет этим боль другому, пусть даже близкому человеку — жене, мужу? Можно ли освободиться от этого колдовского чувства? Разве зависит от меня — любить или не любить? Пусть я сто раз скажу себе: не люби! Поможет ли мне это? Не ты господствуешь над чувством, а оно властвует и повелевает тобой.

И теперь, после этой встречи, я еще меньше понимал ее, никак не мог понять, что случилось с ней там, тогда и что произошло сейчас? Ехевед была и осталась для меня загадкой. Геннадий Львович боготворит ее. И ведь она его любит. Гордится им. Как же произошел вдруг такой перелом в ее чистой и честной душе? Что за огонь вдруг так вспыхнул и воспламенил ее? Надолго ли?

Не поймешь этих женщин. Многое воспринимают не так, как мы, мужчины, они эмоциональнее, решительнее, осторожнее и отчаяннее. Порой готовы на все, ничто их не остановит. И чем интереснее женщина, чем богаче ее внутренний мир, тем ей труднее приходится. Эти мысли не давали мне покоя.

После бессонной ночи я чувствовал себя разбитым, а днем предстоял концерт в консерватории. Надо было подготовиться, отдохнуть, но я все время думал и думал о Ехевед. Если б знать, что там у них происходит.

Я звонил. Несколько раз. Никто не отвечал. Даже няня. Не случилось ли чего с ним, с ней?

В удрученном состоянии я вынужден был выступать перед профессурой и студентами консерватории. Играл и почти не слышал, что играю. В конце моцартовского Концерта ре мажор смычок чуть не выпал у меня из рук.

Еще более подавленный, я вернулся в гостиницу. Портье вручил «Ленинградскую правду», в которой был напечатан положительный отзыв о моих выступлениях. Не дочитав рецензию до конца, я позвонил. Было уже семь часов вечера. В такое время они уже наверняка дома. Если раньше мне хотелось, чтобы трубку взяла Ехевед или, в крайнем случае, няня, то теперь я был согласен, чтобы к телефону подошел даже Геннадий Львович. Но никто опять не ответил.

В восемь часов надо было быть в аэропорту. Такси заказано, и в моем распоряжении всего полчаса. Я без конца звонил, и все напрасно. Тогда решил обратиться к ее сестре. Но там телефон был занят.

Такси уже ждало меня. Я попросил шофера проехать по улице Лассаля, решив зайти попрощаться и узнать, что там произошло.

Поднявшись на второй этаж, я позвонил раз, другой, третий. Никаких признаков жизни.

С тяжелым чувством приехал я в аэропорт и вошел в зал ожидания. До отправления самолета оставалось пятнадцать минут, и вдруг увидел Ехевед, бежавшую мне навстречу.

— Соля! Я здесь уже целый час. Сразу после лекций, — возбужденно говорила она, протягивая мне руку. — Прямо из университета. Искала тебя. Не знала, что и подумать. Утром звонила в филармонию, сказали, что ты улетаешь третьим рейсом.

— А я сто раз звонил тебе. Заезжал к вам, боялся, не случилось ли чего. Где Суламифь, Геннадий Львович?

— О, ты же ничего не знаешь! У нас такая радость: нарком дал вчера высокую оценку его проекту! — воскликнула она с нескрываемой гордостью. — Сейчас Геннадий с дочкой у сестры на именинах.

— Скажи, а ночью, что было ночью, когда ты вернулась?

— О, он, конечно, беспокоился, что так поздно меня нет. К тому же ему не терпелось поделиться своим успехом, своей радостью.

— А ты…

— Объяснила, что мы хотели послушать «Евгения Онегина» и не достали билетов. Потом из-за дождя пришлось зайти к тебе в гостиницу. Нам принесли прекрасный ужин, коньяк, шампанское, но я даже не попробовала, не пригубила. Рассказала все, как было…

— Так-таки все?

— Ну, почти… Ты ведь сам сказал, чтобы я не доставляла ему лишних огорчений. Видишь, Соля, я тебя послушала.

До вылета оставалось несколько минут.

— Соля, милый, прошу, очень прошу тебя, — она робко заглянула мне в глаза. — Не надо сегодня. Останься, хоть на несколько дней останься. Пожалуйста… И вообще, зачем тебе Чита? Что тебя там ждет? Твое место среди больших музыкантов. В интересной творческой среде. Переезжай в Ленинград. Здесь тебя уже знают. Обязательно приезжай! Хорошо? Приедешь? Прямо с вокзала позвони мне. Нет, лучше телеграфируй. Я тебя встречу. Буду ждать тебя. Хорошо?

— Хорошо, — ответил я растерянно. Все пассажиры были уже в самолете.

— Соля, скажи мне еще что-нибудь, скажи: «Я тебя люблю», скажи, я прошу… — прошептала она со слезами на глазах.

— Единственная моя, я люблю тебя, очень люблю. И твою Суламифь. И Геннадия Львовича. Не огорчай их… Будьте все здоровы и счастливы. — И я нежно ее обнял. — Прощай.

Самолет отделился от земли, сделал круг над аэродромом, и в иллюминатор я увидел Ехевед, машущую мне рукой.

Возвратившись в Читу, застал жену сильно изменившейся. Я испугался, уж не болела ли она в мое отсутствие. Но она успокоила: все хорошо — и, улыбнувшись, добавила: после замужества все болезни как рукой сняло.

Вероятно, она вовсе не изменилась, не подурнела, просто смотрел я теперь на нее другими глазами. Удивлялся, как это я находил в ней сходство с Ехевед. Если До моих гастролей в Ленинграде я был к жене равнодушен, то теперь в ней все меня раздражало: ее манера небрежно одеваться, глухой голос, угловатые движения и особенно ее назойливая, подчеркнутая забота. Этого я совсем не мог переносить.

Перед глазами все время стояла Ехевед, такая, какой я видел ее в Большом зале филармонии во время моего концерта, и такая, какой она была у меня в гостинице… Она неотступно сопровождала меня. Везде. Где бы я ни был. Я разговаривал с ней. Играл для нее. Писал ей письма, не отсылая, и снова писал.

К жене я испытывал лишь чувство жалости. Заботился о ней, но старался как можно реже бывать дома, разъезжая с концертами по различным городам.

С Ехевед мы не переписывались.

Через несколько месяцев, во второй половине августа, мне снова посчастливилось побывать в Ленинграде по случаю юбилея моего бывшего педагога, профессора консерватории. Остановился я в той же «Астории».

Первый вечер был свободен, но я колебался: позвонить Ехевед или нет. Очень хотелось услышать ее голос, к тому же она просила дать знать, когда я приеду в Ленинград.

Однако не хотелось причинять неприятности Геннадию Львовичу. Лучше не вмешиваться в чужую семейную жизнь. Так убеждал я себя и все же позвонил. Тут же. В первый же вечер. Сердце мое замирало, как у юноши перед первым свиданием с возлюбленной. Я так хотел поговорить с Ехевед, но трубку взяла няня.

— Кто у телефона? — спросила она.

Я назвал себя и попросил позвать Ехевед Исааковну.

Женщина вежливо ответила, что хозяйки нет, она сейчас в доме отдыха научных работников в Гатчине, и спросила, что передать.

Это сообщение меня огорчило, и, растерявшись, я попросил только передать привет. Няня наверняка скажет об этом звонке Геннадию Львовичу. Надо было попросить его к телефону или хоть для приличия спросить о его здоровье. Получилось некрасиво. Да что теперь поделаешь, поздно.

В сердце пустота. Приехать в Ленинград и не увидеть ее, не поговорить даже по телефону. Но если уж этого не получилось, то надо было хоть узнать ее адрес, выяснить, одна ли она там или с мужем, не собирается ли этими днями приехать домой.

Но звонить было неловко. Радость от пребывания в Ленинграде померкла.

Через несколько дней, когда я уже спешил к поезду, портье передал мне письмо от Ехевед. Сидя в такси, я осторожно вскрыл конверт. Она писала, что очень обрадовалась, когда няня передала по телефону мой привет. Счастлива, что я выполнил свое обещание и опять приехал, что не забываю ее, и очень сожалела, что я не сказал, где я остановился. Но она нашла выход: звонила во все гостиницы города, пока наконец, не узнала, что я живу в «Астории». Она стала звонить мне, но телефон не отвечал. Потом что-то случилось на линии, и телефон перестал работать, поэтому она мне пишет и очень просит непременно приехать. Она отдыхает с дочкой, а Геннадий Львович в заграничной командировке. В доме отдыха пробудет еще неделю. Места здесь сказочные. Сосновый бор. Прекрасный воздух. «Ты здесь отдохнешь, — писала она. — Скучаю по тебе. Жду тебя. Мне необходимо тебя увидеть. Приезжай обязательно. Как только получишь письмо, телеграфируй время приезда. Я встречу. Помни, я очень, очень жду. Многое надо тебе сказать, а для этого нам нужно увидеться…»

Прочитав письмо, я не знал, как поступить. Меня охватило непреодолимое желание немедленно поехать к ней, увидеть ее, узнать, как ей живется, и услышать то, главное, чего она не решилась доверить бумаге. Я уже готов был сдать билет, но вовремя опомнился. Именно сейчас, когда Геннадий Львович в командировке, ехать к ней никак нельзя. В последнюю минуту, когда поезд уже тронулся, я вскочил на подножку вагона.

Приехав в Москву, я сразу же с вокзала послал Ехевед телеграмму, сообщив, что слишком поздно получил письмо. Сейчас я уже, к сожалению, далеко от тех мест, где она отдыхает, но сердце мое всегда с ней. Когда телеграмма была уже отправлена, я, как это часто со Мной бывало, пожалел о своей несдержанности. Последних слов писать не следовало.

В Читу я вернулся первого сентября. В этот день по радио передали сообщение, что Гитлер напал на Польшу. Через несколько дней, вы это знаете, Англия и Франция объявили войну Германии. А я всего несколько месяцев назад уверял мать Ехевед, что войны не будет.

Фашистские орды захватывали один польский город за другим и с каждым днем приближались к нашей западной границе, к местечку, где родилась Ехевед… На сердце было неспокойно.

Облегченно вздохнул я только семнадцатого сентября, когда Красная Армия перешла тогдашнюю польскую границу, освободив Западную Белоруссию и Западную Украину.

Местечко, где жили родители Ехевед, как и все население бывшей пограничной полосы, было уже в безопасности.

В этот день мне припомнилось, как мы с Пиней Швалбом пятнадцать лет назад, ночью, тоже охраняли границу и, шагая в таинственной тишине вдоль пограничной реки, мечтали о том времени, когда народ Польши тоже станет свободным.

Было бы очень интересно побывать опять в тех местах, посмотреть, как сейчас выглядит бывшая граница без солдат Пилсудского и тихая река, разделявшая два мира, заглянуть в соседнюю деревушку и побеседовать с жителями, которые выходили на берег слушать пионерские песни.

Но все это оставалось мечтой. Я находился далеко и выезжал с концертами лишь в города Средней Азии. Там встречался со счастливо-несчастными евреями из Польши, Чехословакии, которым удалось спастись. Беженцам помогали. Я тоже отказался от гонорара за концерты в их пользу.

В ноябре я снова собирался побывать в Ленинграде, на встрече музыкантов-исполнителей, закончивших знаменитую консерваторию. Но отложили — началась война с Финляндией. Это были нелегкие для ленинградцев дни. Где бы я ни был, мои мысли, мое сердце были там, в дорогом и любимом городе, вблизи которого шли тяжелые бон.

День за днем с беспокойством следил я за сводками, и несказанно велика была моя радость, когда, выступая в воинской части, участвовавшей летом тридцать девятого в боях против японских милитаристов на Халкин-Голе, узнал, что в Москве подписан мирный договор с Финляндией. Это было в марте, а в апреле гитлеровцы захватили Данию и Норвегию, в мае — Голландию и Бельгию, в июне — Францию. Гитлеровская армия вошла в Румынию, Болгарию, Финляндию, вплотную приблизившись к границам Советского Союза.

Нападение Гитлера на нашу страну застало меня в Кишиневе. На адрес местной филармонии я получил телеграмму из Читы. Жена сообщала, что ее, как фармацевта, мобилизовали. В тот же день я отправился в военкомат и настоял на том, чтобы меня взяли в армию.

Вскоре группа артистов была уже в частях Южного фронта. Наша бригада, состоявшая из певцов, музыкантов, танцоров и чтецов, выступала в разных частях, иногда совсем близко от передовой. Однажды, зимой сорок второго, когда, расположившись в кузове открытого грузовика, я исполнял для минометчиков, заполнивших лесную поляну, адажио Шостаковича, мне не повезло. Осколок немецкой бомбы попал в левую руку, чуть повыше локтя. И надо же такому случиться, в то самое место, где остался шрам от пули диверсанта, которого мы, чоновцы, вместе с пограничниками ловили летом двадцать четвертого года.

Я недолго пробыл в тыловом госпитале. Но за это время успел связаться с женой. По закованному льдом Ладожскому озеру она вывозила раненых из осажденного города. Я написал ей, попросил, когда она будет в Ленинграде, зайти на улицу Лассаля и узнать о судьбе Ехевед Певзнер и ее семьи.

Все мы понимали, что творилось в осажденном городе. Ответа я не получил. Вообще писем от жены больше не было. Лишь год спустя я узнал, что она погибла в последний день боев при прорыве блокады Ленинграда. Это известие меня потрясло. Я чувствовал себя виноватым перед ней. Ведь порой я был не очень внимателен к этой скромной, тихой женщине.

Освобождая город за городом, наша армия продвигалась на запад. Вместе с войсками Первого Белорусского фронта шла и концертная бригада. Врачи хорошо потрудились, чтобы вернуть руке прежнюю подвижность. Мы миновали дымящийся Минск и через разбитую станцию Негорелое подошли к издавна знакомому мне местечку, где родилась и выросла Ехевед. Тихое, зеленое местечко было стерто с лица земли и превращено в огромное кладбище с прокопченными печными трубами, словно надгробиями погибшим. Гитлеровцы уничтожили все, все сожгли. Сохранилась лишь израненная осколками стена двухэтажного дома, где когда-то находился клуб, и «наше крылечко», единственное крылечко, которое спасла кирпичная кладка. На выступе этой кладки я когда-то сидел с Ехевед. Один клен был наполовину сломан, и его засохшие ветви мертвенно свисали, заметно припорошенные землей, засыпанные камнями и щебенкой. Второй, обгорелый, покалеченный, все же уцелел…

Возле тихой, безмятежно журчавшей реки, на лугу, где я когда-то проводил с пионерами веселые игры, гитлеровцы оставили высокий курган красной глины. Под ним лежали жители местечка, которых фашистские изверги живыми закопали в землю…

«Среди них, наверное, и родители Ехевед». Эта мысль не давала покоя.

В дни победы над фашизмом, когда затихли орудийные раскаты, мной с еще большей силой овладела тревога и беспокойство за судьбу Ехевед. Я ничего не знал о ней и о ее семье еще с тех пор, как началась война с Финляндией. Пережили ли они страшную блокаду, остались ли живы или разделили судьбу многих тысяч ленинградцев, погибших от голода, холода и бомбежек.

Из Берлина я написал короткое письмо. Просил Ехевед и Геннадия Львовича хоть в нескольких словах дать знать о себе.

Вскоре, к моему великому изумлению и радости, я получил одновременно и письмо и открытку. В письме, подписанном Ехевед и Геннадием Львовичем, они благодарили за то, что после такого тяжелого времени я сразу же черкнул им несколько строчек, не забыл их, желали скорейшего возвращения домой и новых успехов в музыке.

В открытке, подписанной только Ехевед, она сообщала, что за время, которое мы не виделись, в их семейной жизни важная новость, но какая — не сообщила. Просила меня при возвращении из армии непременно зайти к ним. «Живем в той же квартире, — писала она, — но улица переименована в честь Бродского — знаменитого художника, нашего земляка».

Хотя я уже не раз, особенно после той, самой последней встречи с Ехевед, давал себе слово не тревожить ни ее, ни его, но не смог пересилить себя и поехал домой через Ленинград. Правда, я должен был выполнить также свой долг перед погибшей моей женой. Разыскать ее могилу и почтить ее память.

Прибыв на место, я несколько дней искал ее могилу. Запрашивал различные организации, встречался с врачами санитарных частей, с солдатами, офицерами. Обошел те места, где двадцать седьмого января, в последний, решающий день операции, шли бои. Но, несмотря на мои старания, так и не удалось установить, где покоится ее прах.

Огорченный, разбитый, вернулся в гостиницу. Зажег, по обычаю предков, у себя в номере две большие свечи. Не ел, не пил, не переступал порога. Сидел с виолончелью, играл «Аvе Sаnctа Маriа» Баха и думал: возможно, если бы жена не встретила меня, жизнь ее сложилась бы счастливее. А впрочем, ведь она любила… быть может, так, как я люблю Ехевед…

На следующий день я позвонил на улицу Бродского. Ответила мне уже подросшая дочь Ехевед — Суламифь. Приятным, веселым голоском сказала, что мама через несколько минут придет и папа скоро будет.

Мне хотелось сначала встретиться с Ехевед, узнать, что за важную новость она собирается сообщить. Знает ли об открытке Геннадий Львович? Какие у них сейчас отношения? Остались ли у нее от мужа секреты? И как я должен себя держать…

Наскоро побрившись, я быстрым шагом отправился к Ехевед, чтобы успеть до прихода Геннадия Львовича поговорить с ней. Я шел по улицам Ленинграда, видел завалы и руины, раны, нанесенные этому городу, и сердце мое сжималось от боли. На стенах разбитых домов предупреждающие надписи: «Эта сторона опасна при артиллерийском обстреле», «Вход в бомбоубежище» и другие. На углу — старый плакат: «Что ты сделал для фронта?!»

Я подумал: они, ленинградцы, сделали все. Сделали больше, чем было в человеческих силах. И если я раньше любил этот город потому, что с ним были связаны лучшие годы моей юности, то сейчас он вызвал во мне чувство несоизмеримо большее, сокровенное, самое святое для меня.

Я готовился увидеть развалины и на улице Бродского, но она совсем мало пострадала. А дом, где жила Ехевед, выглядел почти так же, как до войны, если не считать перекрещенных наклеек на окнах и иссеченных осколками стен.

Я позвонил и, пожалуй, слишком долго задержал палец на кнопке звонка. Слышно было, как в квартире скрипнула дверь. Шаги. Она, Ехевед!.. И весь я подался вперед.

В дверном проеме стоял Геннадий Львович в генеральской форме. Он, словно не узнавая, холодно посмотрел на меня. С минуту мы молча глядели друг на друга. Он — генерал-лейтенант инженерных войск, в дорогой, с иголочки, форме, и я — демобилизованный рядовой в своих кирзовых сапогах и видавшей виды гимнастерке.

— Извините, — растерянно пробормотал я. — Может… не вовремя?

— Соломон Елизарович, если не ошибаюсь? — вымолвил он без особой радости. — Давно в Ленинграде? Специально или… ну, проходите, — сухо пригласил он, как бы что-то в себе переборов. — Присаживайтесь, если не очень торопитесь. Скоро должна и хозяйка прийти. Вероятно, задержалась в университете. Работы много. Она ведь заведует кафедрой. Перед самой войной защитила докторскую…Чувствовалось, что он не очень-то доволен моим неожиданным визитом. Нет, это был не тот, не прежний Геннадий Львович. В нем начисто отсутствовали радушие, простота, непосредственность. Появилась какая-то странная настороженность в том, как он держался, в разговоре, во взгляде. Говорил как бы нарочно только о Ехевед. Когда «юнкерсы» бомбили Пулковскую обсерваторию, она, будучи ранена, рискуя жизнью, спасала документацию наравне с мужчинами. Вообще все дни блокады держалась мужественно, была в отряде самообороны — сбрасывала с крыш «зажигалки», дежурила в госпитале.

Он как бы между прочим еще раз поинтересовался, сколько дней я уже в Ленинграде и долго ли задержусь. Я сказал, что приехал несколько дней назад, искал могилу жены, погибшей при прорыве блокады, но, несмотря на все мои старания, я так и не смог найти то место, где она обрела вечный покой. Больше мне здесь делать нечего, и завтра я собираюсь уехать.

Красивое лицо генерала, на котором застыла холодная вежливая улыбка, теперь слегка оживилось. Он стал расспрашивать, в каких войсках служила моя жена, когда пришло последнее письмо. Потом сказал, что и его два брата погибли на фронте. Старший — в боях под Сталинградом, младший — при штурме Берлина.

Сестру с пятью детишками мал мала меньше фашисты уничтожили в Бикерневском лесу под Ригой. Другая сестра с малышом тоже трагически погибла. Вместе с тысячами женщин и детей эвакуировалась на корабле из Одессы. Под Севастополем судно разбомбили. Отец — академик Рабунский — и мать в первый же год войны умерли в Ташкенте от тифа. Из всей их большой семьи только он один и уцелел, хотя все это время находился здесь, в Ленинграде. Был, правда, тяжело контужен, лежал в госпитале. Ехевед не отходила от его постели. Она и поставила его па ноги.

Мне хотелось узнать, живы ли родители Ехевед, но не спросил, чтобы лишний раз не называть ее имени.

Я видел, что настроение его все время меняется. А я испытывал к нему те же добрые чувства, что и прежде. Ведь он был мужем Ехевед, и частичку своей любви я перенес на Геннадия Львовича.

Из просторного коридора донеслось проворное топанье детских ножек, и в столовую, где мы сидели, вбежала красивая девочка, копия Ехевед, и за ней худенький большеглазый мальчик в коротких голубых штанишках на белых лямках. Девочка, это была Суламифь, поздоровалась со мной, поцеловала отца, сказала, что во дворе они уже наигрались, и ушла в детскую. Мальчик, коротко остриженный, очень живой, громко чмокнул отца в щеку. Геннадий Львович обнял его, потрепал влажный темный чубчик и поцеловал его в лоб.

— Суламифь уже совсем невеста, — заметил я. — Вся в мать. А кто этот малыш?

— Малыш? — переспросил Геннадий Львовнч, не глядя на меня, и снова его лицо приняло отрешенно-вежливое выражение. — Это наш сынок. Да, наш, — добавил он, как бы назло кому-то, и еще раз поцеловал его, словно искупая какую-то вину перед ребенком. — Шолом, подойди и поздоровайся с Соломоном Елизаровичем, — очень спокойно обратился он к сыну.

— Вот как! — радостно воскликнул я. — От всего сердца поздравляю с таким прелестным сыном и желаю вам, чтобы он рос, радуя всех своим умом, добротой, способностями… Иди же ко мне, малыш!

Я очень люблю детей, они каким-то образом это сразу чувствуют.

Шолом, улыбаясь, подошел. Я поднял его, посадил на колени и погладил по головке.

— Какой милый ребенок, и глазенки живые, умные. Очень похож на вас, — сказал я, желая доставить Геннадию Львовичу удовольствие.

— На меня? — с нажимом произнес Геннадий Львович, насупившись. — Вы ошибаетесь. — И, видимо желая прекратить этот неприятный для него разговор, спросил, остались ли у меня в Чите наследники.

Не понимая, зачем он это спрашивает, я ответил, что моя покойная жена еще до нашей свадьбы переболела и не могла иметь детей. А мне уже тридцать восьмой год. Остался один-одинешенек, без жены, без детей.

Покачивая Шолома на коленях, я спросил, сколько ему лет.

— Сколько лет? — лицо Геннадия Львовича снова омрачилось. — Сейчас вам скажу… Сколько прошло с тех пор, как вы выступали здесь с концертами и были у нас и гостях? — сухо спросил он. — Это было в июне тридцать девятого?! Шесть лет тому назад. В апреле этого года Шолому исполнилось пять…

С плохо скрываемой досадой он подозвал к себе ребенка, снова поцеловал и отправил к Суламифь в детскую.

Я почувствовал себя так, будто нанес Геннадию Львовичу незаслуженную обиду, хотя совершенно ни в чем не был виноват. Все же, сам того не желая, я отравлял ему жизнь. Не знал, что сказать, как себя вести. Холодный пот выступил на лбу. Но не стал его вытирать, чтобы Геннадий Львович не заметил и не сделал вывод: я и в самом деле в чем-то виноват. Ощущение у меня было такое, будто сижу на скамье подсудимых и не могу найти ни единого слова в свое оправдание.

В эту минуту я услышал знакомые шаги в коридоре, и вошла немного усталая Ехевед, внеся с собой нежный запах хризантем. Увидев меня, на мгновение застылл в изумлении, потом радостно воскликнула:

— Соля?! Каким образом? Ах, какой сюрприз! Какой гость!

Я поднялся ей навстречу, и она крепко пожала мне руку.

— Ты получил письмо, которое мы с Геннадием Львовичем написали? Когда же ты приехал? Где остановился? — как обычно, засыпала она меня вопросами. — Сколько лет мы не виделись? Пять лет. Нет, Шолому ведь уже больше пяти. Шесть. Да, шесть лет прошло. И какие трудные, страшные были годы… Соля, ты видел нашего сына? Что скажешь? Он ведь уже играет на скрипке. А Суламифь видел?.. А как ты? Как твоя жена?..

Своим приходом она меня просто спасла. Я с облегчением вздохнул.

— Ты уже давно у нас? Как жаль, что пришлось задержаться на кафедре, — продолжала Ехевед. — Ты, наверное, голоден? Геннадий, а ты будешь обедать дома или уже поел?

Геннадий Львович ответил, что он сыт. Я вежливо, но категорически отказался, пояснив, что в гостинице меня, должно быть, уже ждут.

За шесть лет, что мы не виделись, в золотистых волосах Ехевед появилась белая прядь. Но и седина ее красила, придавая очарование ее лицу. В моих глазах Ехевед была так же прекрасна, как и прежде. Вообще мне казалось, что она всегда, всегда будет красивой и молодой.

— Ты что, уже уходишь?! — огорченно спросила она. — Геннадий, воздействуй как генерал на рядового. Мы ведь еще ни о чем не успели поговорить. Завтра, Соля, ты придешь?

— Возможно. Если только не уеду, — ответил я.

— Задержись еще хотя бы на несколько дней. Можешь пожить у нас. В твоем распоряжении будет отдельная комната и все удобства. Геннадий, скажи ему. Всем вместе надо отпраздновать нашу победу. И поговорить о многом. Каждый из нас столько за это время пережил.

— Зайду, если выкрою время, — пообещал я, хотя был твердо убежден, что нахожусь в этом доме в последний раз.

Я поднялся, собираясь прощаться.

— Подожди одну минутку, я только причешусь и провожу тебя, — сказала Ехевед.

Мне не хотелось, чтобы она шла без Геннадия Львовича, и я предложил ему тоже пройтись с нами.

— Хорошо, — спокойно и вежливо ответил он. — Вы подождите меня в садике нашего двора. Я переоденусь и выйду.

— Геннадий, дорогой, не заставляй нас долго ждать, — попросила Ехевед.

Сразу же, как только мы вышли, я рассказал, как Геннадий Львович ответил на мой вопрос, сколько лег Шолому, и как реагировал на мое замечание, что мальчик похож на него.

— Я оказался в ужасном положении. Его слова меня просто ошеломили, — говорил я волнуясь. — Ну неужели он подозревает… Но ты ведь хорошо знаешь… Ты знаешь правду, что я ни в чем не виноват?

— Нет, ты виноват. Только ты, Соля, виноват, — усмехнулась она. — Да, да. Я ведь писала, что у нас новости. Вот это и есть та новость. В нашей семье появился ребенок. После твоего отъезда, Соля, со мной творилось такое, что невозможно передать. Теперь это уже прошло, но тогда я была сама не своя, старалась успокоиться и не могла, ничего не помогало. И тогда я поняла: спасти меня может только рождение ребенка. Так что напрасно не переживай, успокойся, Геннадий прекрасно знает, что Шолом его сын. Ты просто его неправильно понял.

Подошел Геннадий Львович. Он был в светлом костюме, прекрасно сидевшем на его высокой, статной фигуре.

Увидев мужа, Ехевед рассмеялась.

— Что случилось? Что такое? — словно взвешивая каждое слово, спросил Геннадий Львович.

— Я тебе потом… потом расскажу, — запрокинув голову, еще громче расхохоталась она. — Ну… идем.

— Куда? — спросил Геннадий Львович и обратился ко мне — В какой гостинице вы остановились?

Чувствовалось, что в ее присутствии он старается быть ко мне более внимательным.

Я сказал, что и на этот раз остановился в «Астории»,

— Ты один? В каком номере? — спросила Ехевед.

— Один. В восемнадцатом.

— Неужели? Рядом с шестнадцатым номером, который ты занимал в свой прошлый приезд?

— Ехевед, ты знаешь, — перебил я, — мне ведь снова довелось побывать в краях, где находилось ваше местечко.

— Что ты говоришь, Соля?! Когда? — воскликнула она.

Я подробно рассказал, каким образом я там оказался, про то, что там застал и что среди множества закопченных труб уцелели только стены бывшего клуба и наше крылечко.

— Оно уцелело?.. — спросила пораженная Ехевед. — Ты сам, своими глазами видел наше крылечко? И, обернувшись к мужу, умоляюще сказала: — Геннадий, я тоже должна там побывать. Соля, давай поедем вместе. Одной страшно…

— У тебя там кто-либо оставался? Что с твоими родителями? — спросил я осторожно.

— Ой, это ужасно… Еще в начале войны… — Она смахнула слезу платком и не могла продолжать.

Некоторое время мы шли молча.

— Ты не устала? — встревоженно спросил Геннадий Львович.

— Нет, — покачала она головой и, справившись с волнением, рассказала, что отец и мать за несколько дней до войны поехали в Харьков к старшей сестре. В местечко они уже не вернулись. Вскоре из Харькова их эвакуировали. В пути отец заболел. Им пришлось задержаться в Мариуполе. Через несколько дней гитлеровцы захватили город, и все там погибли.

— Была семья Певзнер, и не стало… Было местечко, и нет его, сожгли, уничтожили. И никогда, никогда уже такого местечка не будет… Как это страшно…

Мы подходили к гостинице. Она стала задумчива, рассеянна. Вероятно, нахлынули воспоминания. Не хотелось ей расставаться. Смотрела на меня с тихой грустью, как на давнего близкого друга, напомнившего ей о прошедших днях юности, которые никогда уже не вернутся.

— Приходи обязательно к нам завтра обедать, — сказала она, прощаясь, — и вообще не забывай нас, когда будешь в Ленинграде, непременно заходи.

Геннадий Львович тоже, правда более сдержанно, просил навещать их.

Я вошел в гостиницу и через стеклянную дверь вестибюля с тоской смотрел вслед Ехевед и Геннадию Львовичу, которые медленно возвращались домой, о чем-то разговаривая. Он, безусловно, доверяет жене. Но все же мимолетные подозрения, возможно, пробуждались в его душе и доставляли немало горечи. Мне стало больно за него. И я почувствовал свою невольную вину.

Когда Ехевед и Геннадий Львович свернули за угол и их уже не было видно, я рассчитался за номер, захватил единственное свое имущество, единственное богатство — виолончель, поспешил на вокзал и через несколько часов уехал.

Моя трехкомнатная квартира в Чите была занята. Уходя в армию, жена поселила в ней уборщицу из аптеки с четырьмя детьми. Муж этой женщины вернулся с фронта без руки. Хотя я имел все права на свою квартиру, но согласился взять другую — однокомнатную. Места было вполне достаточно, чтобы поставить стол, книжный шкаф, диван и, главное, виолончель. А больше мне ничего не надо было. Снова вернулся в музыкальную школу, много ездил. Жил один-одинешенек. От Ехевед никаких вестей не было. Часто хотелось самому написать или позвонить, но сдерживался.

Через несколько лет было решено провести наконец в Ленинграде встречу музыкантов-исполнителей, которая должна была состояться еще накануне войны. На этот раз я остановился в гостинице «Нева», довольно далеко от дома, где жила Ехевед. В свободное время, которое у меня бывало иногда, я собирался зайти на улицу Бродского, повидать ее, детей, Геннадия Львовича или хоть позвонить, узнать, как они живут. Но всякий раз твердил себе: «Нет, ты не должен идти, не должен звонить. Остуди свое сердце, погаси свои чувства. Не напоминай о своей привязанности к их дому, не мешай им. Дай этой семье возможность тебя забыть…»

Так убеждал я себя и не ходил, не звонил. Лишь одни раз, поздно вечером, подошел к их дому и долго смотрел на ярко освещенные окна, прислушивался к звукам скрипки, которые оттуда доносились, взглянул на балкон, где когда-то стоял Геннадий Львович, дожидаясь жену. За занавеской двигались тени, но не мог разобрать, кто находился там, в комнате. Ехевед, Суламифь, Шолом? Как все они были мне близки и как далеки от меня…

Если б Ехевед знала, что я здесь, под ее окнами, выбежала бы ко мне… Но лучше, что она и не догадывается о моем пребывании в Ленинграде.

Я ушел. Долго бродил по знакомым улицам и, усталый, вернулся в гостиницу. Утром меня пригласили в филармонию, предложили переехать в Ленинград, стать солистом симфонического оркестра. Об этом можно было только мечтать. И все же я отказался.

Встреча музыкантов-исполнителей, бывших студентов консерватории, продолжалась три дня. Последний вечер перед отъездом был у меня свободен, и мне удалось достать билет на спектакль «Тевье Молочник», поставленный гастролировавшим здесь Московским еврейским театром. Я немного опоздал и занял свое место в партере, когда уже подняли занавес и на сцене появился Михоэлс в роли Тевье. В зале гремели аплодисменты.

Потрясенный игрой этого прекрасного актера, я следил за каждым его жестом, ловил каждое слово и не замечал, кто сидит рядом со мной. Когда занавес опустился и зажгли люстры, очень знакомый голос окликнул меня, и я увидел в первых креслах бельэтажа Ехевед и Геннадия Львовича. Они пригласили меня к себе в ложу. Узнав, что я уже три дня в Ленинграде, Ехевед обиделась: «Как же так, не зашел, не позвонил!»

Геннадий Львович был в хорошем настроении, восхищался игрой Михоэлса и сказал, что еще раз пойдет в театр с детьми. Он хочет, чтобы Суламифь и Шолом увидели Михоэлса, Зускина и вообще еврейский театр. После спектакля мы вышли вместе. Ехевед и Геннадий Львович пригласили меня к себе посмотреть на детей, они за это время заметно выросли, послушать их сына Шолома, который прекрасно играет на скрипке. Мне и самому было бы приятно посидеть в этой семье, но я отказался, сославшись на то, что занят. Ехевед была огорчена моим отказом и, прощаясь, завела разговор о своем давнем желании посетить родные места. Побывать там, где стоял их дом, посмотреть на уцелевшее крылечко и посадить молодой клен на месте погибшего. Она упрашивала и меня поехать, всего лишь на день, не больше. Если не сейчас, то в другой раз. Она подождет…

В Читу я возвратился в приподнятом настроении — неожиданно встретил Ехевед и Геннадия Львовича и в то же время сдержал слово, которое дал самому себе, — не пошел с ними, не пошел, хотя меня радушно приглашали.

Не только творческий человек, но и каждый, кто увлечен своим делом, не останавливается на достигнутом. Я много играл, выступал, ездил по городам и селам…

И вот я снова в Ленинграде, Больше пяти лет прошло с тех пор, как я встретился с Ехевед и ее мужем на спектакле. Было воскресенье, и я надеялся увидеть их на первом же концерте. Но они не пришли. Не появились и на следующих выступлениях. Это меня обеспокоило. Однако я не звонил. Ожидал, что они придут на мой пятый, последний концерт, который состоится снова в Большом зале филармонии. Их не было. Тогда, не выдержав, я перед самым отъездом позвонил. Мне никто не ответил. Я и представить не мог, что случилось, и решил обратиться к сестре Ехевед. Она подошла к телефону и, когда я назвал себя, даже обрадовалась. Сказала, что много слышала обо мне от Ехевед, была даже на одном из концертов и в восторге от моей игры. Потом призналась, что виновата передо мной: письмо, которое я из Минска послал Ехевед, попало к ней и она не отдала его сестре. Та и до сих пор об этом не знает. Под конец она сообщила, что Ехевед и Геннадий Львович с детьми уже два года находятся за границей и пробудут там, вероятно, еще несколько лет.

Без Ехевед этот большой шумный город казался мне пустынным, и покидал я его с грустью — нет ее!..

Я побывал во многих городах — и в Риге, и в Одессе, и в Праге. Последний мой концерт был в Гаване и проходил в большом зале Национального театра. Все места были заняты. Я исполнял Пятую сюиту для виолончели Баха — одно из сложнейших произведений композитора.

Среди публики, которая после концерта поднялась на сцену и окружила меня, я вдруг неожиданно, словно произошло какое-то чудо, увидел ее, любовь моей юности, песнь всей моей жизни.

— Ехевед! — воскликнул я изумленно, направляясь к ней.

— Я дочь Ехевед — Суламифь, — улыбнулась и оглядывая меня синими сияющими глазами, сказала молодая женщина. — Неужели я так похожа на маму?

Суламифь познакомила меня со своим мужем, кубинцем. Рассказала, что после окончания института иностранных языков работает в советском посольстве на Кубе. Вышла здесь замуж за учителя. У них есть трехлетний сын Фидель. Родители уже вернулись из-за границы в Ленинград. Работают там же, на прежних местах. Шолом закончил консерваторию и играет в Ленинградском молодежном музыкальном ансамбле.

Суламифь и ее смуглый муж пригласили меня к себе. Но надо было завтра в семь утра улетать, а было уже поздно.

Приехав на другой день в аэропорт, я застал там Суламифь с мужем и маленьким Фиделем — черноволосым мальчиком, настоящим кубинцем с бабушкиными синими глазами. Они принесли мне красивую плетеную корзинку с апельсинами, бананами, виноградом и маленькую посылку родителям.

Прощаясь, я поднял на руки и поцеловал внука Ехевед, которого она еще не видела.

Уже из иллюминатора я смотрел на Суламифь, которая стояла на аэродроме и махала вслед лайнеру рукой, точно так же как когда-то ее мать провожала меня из Ленинграда.

Лайнер взял курс на Москву, а оттуда я вылетел в Ленинград. Теперь уже не надо было бороться с собой. У меня были законные причины повидать Ехевед — передать привет и посылочку с Кубы.

Устроившись в гостинице, я сразу же позвонил на улицу Бродского. Трубку взял, видимо, Шолом. Я попросил позвать Геннадия Львовича.

— Папа сегодня вылетел в Женеву, — сказал он и передал трубку матери.

Ехевед очень обрадовалась моему звонку, и особенно велико было ее радостное удивление, когда я передал привет от дочери, зятя и внука.

— Приезжай сейчас же! — потребовала она. — Не задерживайся. Я жду. И Шолом еще дома. Я хочу, чтобы ты повидался с ним.

Ехевед встретила меня уже у открытой двери. Мы расцеловались. Нежно, тепло.

— Ах, если бы ты пришел на несколько минут раньше. Только что Шолом ушел. У него через сорок минут концерт. Я бы так хотела, чтобы ты с ним поговорил… Но об этом после… Ну, рассказывай, рассказывай, — нетерпеливо попросила она, пододвигая мне мягкое кресло и усаживаясь напротив.

Она без конца расспрашивала меня о Суламифи, о зяте и особенно о внуке.

Я продолжал говорить, а она вся сияла радостью. Народная мудрость гласит: красивые девушки становятся потом красивыми женщинами, а красивые женщины — красивыми бабушками. Ехевед была очень красивой бабушкой. За годы, что мы не виделись, она, правда, немного постарела, но в то же время красота ее засияла каким-то новым блеском. В свои почти шестьдесят лет она все еще была очень стройна и подвижна. Синие глаза полны энергии, жизни. Лишь волосы утратили свой прежний цвет. Они были такими же густыми и пышными, но отливали теперь серебром. Однако для меня она по-прежнему была полна обаяния.

Я продолжал рассказывать. Ехевед несколько раз меня прерывала, прислушиваясь, не звонят ли. Очень волновалась, что до сих пор нет никаких известий от Геннадия Львовича. На рассвете он с членами государственной экспертной комиссии вылетел в Женеву, обещал сразу же позвонить или дать телеграмму.

— Мне очень не хотелось, чтобы он летел сегодня. Ведь была у него возможность побыть еще сутки дома. А я только вчера вернулась из Москвы. Из Звездного городка. Не успели даже поговорить. Подожди… кажется, звонят… Нет, показалось, — расстроенно сказала она.

Ехевед боялась, не случилось ли чего-либо с самолетом. Накануне террористы захватили аргентинский лайнер, в котором было больше ста пассажиров.

Несколько раз звонила в аэропорт и не могла дозвониться. Телефон был занят. Я старался ее успокоить, говорил, что сегодня она непременно получит добрые вести.

— Дай-то бог… Ну, рассказывай, что у тебя. Кое-что я, правда, знаю. Про твои успехи мне известно по пластинкам с твоими концертами. Мы их сразу же приобретаем. Ну, а во всем остальном? Ты все еще в Чите? Все еще один? — спросила она с участием. — До каких пор, Соля? Разве можно всегда жить так одиноко? Особенно в нашем возрасте… Неужели… — она хотела еще что-то сказать, но сама себя перебила: — Соля, может, ты позвонишь в аэропорт, а вдруг тебе посчастливится?

Она взяла с соседнего столика тюбик с валидолом и положила таблетку под язык. Вдруг в прихожей раздался продолжительный звонок. Побледнев еще больше, Ехевед вскочила, выбежала из комнаты и вскоре возвратилась, счастливая, с телеграммой в руках.

— Слава богу, от Геннадия, — радостно сказала она и, вынув изо рта еще не растаявшую таблетку, положила в пепельницу. — Приземлился благополучно…

Не только у нее, но и у меня словно камень свалился с плеч.

— Благополучно… — повторила она. — Больше ничего мне и не нужно. А я бог знает что передумала. Человеку без фантазии жить трудно, но с излишней фантазией еще труднее, — улыбнулась она. — Извини меня и расскажи, как выглядит Суламифь. В нее здесь были влюблены такие славные, интересные парни. Могла бы жить не в такой дали от нас. Я скучаю. Геннадий тоже скучает. Не может уже дождаться ее приезда. Хочется, чтобы она с мужем и нашим единственным внуком переехала сюда, надо ж иметь хоть немного радости от детей. С Суламифью давно не виделись, а Шолом… Она на мгновение замолчала, словно колебалась, говорить ли дальше. — Шолом доставляет нам огорчения… — Она пересела ближе ко мне. — Очень хотелось, чтобы ты его повидал. Он талантливый музыкант, красив, умен. Но ему пошел уже двадцать седьмой год, и ни за кем не ухаживает. Нет ни одной знакомой девушки, с которой бы он проводил время. О женитьбе и слушать не хочет. Так, бедный, разочаровался, — озабоченно говорила Ехевед. — Несколько лет Шолом дружил с Клементиной. Да что там дружил, они были влюблены друг в друга. Милая, скромная, красивая, она нравилась и мне и Геннадию Львовичу.

Из дальнейшего рассказа я узнал, что девушка эта стала своим, близким человеком в доме, особенно после того, как Шолома на год призвали в армию. Почти ежедневно бывала у них, ходила вместе с ними в театр, на концерты. Их до глубины души трогало то, что она каждый день писала Шолому в Венгрию, где он служил, нежные письма и каждый день получала такие же от него. И Ехевед, и Геннадий Львович относились к ней, как к родной дочери, — в Ленинграде у нее никого не было, родители жили в Ташкенте.

Уже договорились — как только Шолом вернется, они поженятся. Родители позаботились и о том, чтоб молодым было где жить. Однажды Ехевед и Геннадий Львович возвращались из универмага, где купили сыну и Клементине два красивых одеяла из верблюжьей шерсти, и увидели у Дворца бракосочетаний выстроившуюся шеренгу увитых лентами машин. Из первой выскочил жених в ярком клетчатом костюме, уже немолодой, сутулый человек, и протянул руку невесте. Придерживая длинное платье, на которое ниспадала фата, из такси вышла она… Клементина… невеста Шолома.

Ехевед и Геннадий Львович остолбенели. Не верили своим глазам. Ведь Клементина засыпала их сына любовными письмами, говорила и родителям, что умирает от тоски, ждет не дождется той счастливой минуты, когда он приедет…

Конечно, теперь Шолом травмирован. Травмирован настолько, что не верит ни одной девушке, ни с кем не встречается, замкнулся. А они, родители, это очень болезненно переживают.

— Что делать? — спрашивала Ехевед. — Может, ты поговоришь с ним? Ты для него более авторитетен, чем мы. Шойлик коллекционирует пластинки, на которых записаны концерты для виолончели в твоем исполнении. Кстати, в один из вечеров мы все в Звездном городке слушали по радио Пятую сонату Бетховена в твоем чудесном исполнении, и я вспомнила наш разговор у меня на крылечке, помнишь? Сколько лет прошло с тех пор? Более сорока. Я тебе тогда сказала, что уже наше поколение будет осваивать космос, что люди еще в этом столетии будут гулять, а может быть, и объясняться в любви не только под луной, но и на Луне. Ты не верил и смотрел на меня как на фантазерку. Еще увидишь, чего человек достигнет в ближайшем будущем! Он будет смотреть на наш мячик, на нашу Землю не только с Луны, но, очень возможно, и с Марса, и с других планет. Правда, заветное крылечко оттуда не увидишь… Ой, Соля, чуть не забыла! Угадай, с кем мы вспоминали наши места, наше крылечко? Ни за что не угадаешь, кого я встретила на Внуковском аэродроме! Твоего давнишнего друга. Пиню Швалба. С трудом узнала. Солидный. С лысинкой и брюшком. Он летел в Башкирию. Работает там на строительстве. А он меня узнал. Очень обрадовался. Рассказывал, что несколькими днями раньше побывал в нашем местечке, вернее, там, где оно было. На этом месте сейчас расположена огромная пасека, тьма разноцветных ульев. На том месте, где раньше жили люди, теперь — одни лишь пчелы. Наше крылечко стоит словно сторож. Над ним висит колокол. С крылечка видны поля цветущего клевера, которые окаймляют пчелиный городок.

Пиня поехал туда специально. Хотел отыскать могилу матери и не нашел. Не осталось даже и следа ни от старого местечкового кладбища, ни от страшного кургана на берегу реки. Везде клевер, клевер — для пчел. Там, где был клуб, живут пчеловоды. Из прежних жителей не осталось никого. Меня давно тянет к тому месту, где стоял наш дом, где я родилась. Соля, давай съездим туда. Я тебе уже говорила, надо посадить еще один клен, пусть будет как прежде. Мне очень хочется поехать с тобой. Не так будет больно. Я сейчас закажу билеты на самолет, утром вылетим в Минск. Прошу тебя, подари мне день. Один только день! Разве это такая уж жертва? Завтра как раз воскресенье. Первым рейсом вылетим, вечером вернемся. Прошу, сделай так ради меня. Всего один день. Ну, что же ты молчишь?!

Мне очень хотелось поехать, быть вместе там, где более сорока лет назад мы так чудесно провели летние месяцы. Но ответить сразу не мог.

В это время зазвонил телефон.

— Это он, Геннадий! — радостно воскликнула Ехевед, быстро поднялась и взяла трубку.

Она не ошиблась.

Оживленно сказала, что уже получила телеграмму, а до этого очень волновалась. Просила звонить по вечерам и почаще. Она всегда будет дома. Потом сообщила о живом привете от Суламифи, ее мужа и внука. И привет и посылочку привез их старый друг Соломон Зоненталь. Соля сейчас здесь. Добавила, что хочет с ним поехать хоть на день в родные места.

Потом говорил Геннадий Львович, а она все время повторяла одно и то же: «хорошо», «хорошо», «хорошо». Очень довольная, Ехевед положила трубку и сказала, что Геннадий Львович передает мне привет.

— За привет спасибо, но зачем нужно было говорить, что я сижу здесь? Он ведь не спрашивал.

— А что тут такого?! Почему я не должна была этого говорить? — она удивленно посмотрела на меня.

— Потому что он далеко, и это ему может быть неприятно… Мало ли что он подумает…

— Ой, не говори глупостей! — рассмеялась она. — Геннадий ничего не подумает. Тем более теперь, когда знает, что для этого нет никаких оснований.

— Ты думаешь так. А вот я, как мужчина, воспринимаю эти вещи несколько иначе.

— Иначе, иначе… Глупости! — Она поднялась, взяла с полки книжного шкафа томик стихов. — Смотри, я только что купила. До сегодняшнего дня не знала, что у евреев есть, вернее, был прекрасный поэт Самуил Галкин. Его стихи переведены и изданы на русском языке. Я достала два экземпляра. Один томик положу в посылочку для Суламифи. Хочу, чтоб мои дети, которые прекрасно знают и любят поэзию Твардовского, Вознесенского, Рыльского, Бажана, Расула Гамзатова, читали и знали талантливых еврейских поэтов — Гофштейна, Маркиша, Квитко, Харика. У меня есть их произведения на русском языке. Еврейского Суламифь и Шолом не знают. Пусть читают в переводе… — Она на мгновение замолчала и тут же, видимо вспомнив о прерванном разговоре, спросила: — Ты ведь не ответил, Соля, мы поедем?

Я сказал, что у меня уже в кармане билет. Вечером еду в Читу.

— Верни его. Я закажу другой на послезавтра. Пожалуйста, Соля, послушай меня.

— Билет, скажем, я верну. Но ведь и номер в гостинице надо освободить.

Ехевед задумалась.

— Жаль. Что ж делать?! Я так хотела, чтобы мы поехали вместе. Если б Геннадий был здесь, ты мог бы пожить у нас. Комната Суламифи свободна. Что ж девать? — озабоченно спросила она. — Может, устроить тебя у сестры? Она и ее муж будут очень рады. Я им сейчас позвоню.

— Нет, нет, — решительно проговорил я и пообещал в другой раз, когда Геннадий Львович будет в Ленинграде, поехать с ней.

— Ну хорошо, я буду ждать. Только не забудь своего обещания.

— Не забуду, — уверил я ее. — Но скажи мне, Ехевед, я уже давно хочу тебя спросить. Скажи, что тогда случилось? Почему ты вдруг уехала? Даже не попрощавшись.

— Смотри-ка, до сих пор этого не забыл! Вот посидим на нашем крылечке, я тебе все объясню. Иначе поступить тогда было невозможно… А сейчас не будем об этом говорить, пока не поедем туда, где было наше местечко. Хорошо?

— Хорошо, — согласился я и поднялся.

Мне не хотелось с Ехевед расставаться. И из этого дома уходить не хотелось. Все, что имело к ней отношение, все, что ее окружало, было мне дорого и мило. Даже ступени, по которым она ходила, даже деревья, которые росли около ее балкона и на которые она смотрела.

На прощанье Ехевед сердечно пожала мне руку, и я ушел.

Через некоторое время по пути в Финляндию я позвонил им за полчаса до отъезда. Ехевед и Геннадий Львович обижались, что я не захожу. Она с легкой укоризной напомнила строку Гамзатова: «Береги своих старых друзей». Я помнил друзей, но старался не беспокоить, все еще боялся доставить огорчения Геннадию Львовичу.

Прошло еще несколько лет, в течение которых я не видел ни Ехевед, ни кого-либо из ее близких.

Я очень соскучился и решил на предстоящих концертах обязательно с ней повидаться. А пока мне надо было вылететь с бригадой артистов во Вьетнам.

Возвращался оттуда обогащенный, полный впечатлений и глубокой симпатии к этому мужественному народу. Был в хорошем настроении от тех теплых встреч, которые нам оказывали, и от предвкушения предстоящей, которая должна была вскоре состояться в Ленинграде…

Основательно уставший после стольких концертов, которые мы дали за пять недель, я сидел в самолете и дремал.

Почему-то сны я вижу редко, а тут, как только задремал, мне приснилось, что я нахожусь не в обычном самолете, а лечу с неимоверной скоростью в ракете, стремительно проношусь мимо Луны, мимо Марса, Сатурна… Рядом со мной мчится еще ракета новой, странной конструкции, и я вдруг догадываюсь, что она имеет форму нашего крылечка. И тут я вижу на этой удивительной ракете совсем еще юную Ехевед. Голубой с белыми крапинками сарафан плотно охватывает ее гибкую фигурку. Голова склонена к виолончели, и волосы золотой волной падают на тонкие плечи. Она играет на моей виолончели Крейслера. В ее исполнении так прекрасно звучат «Муки любви». Мы летим с бешеной скоростью среди бесчисленных мерцающих звезд, голубых котлет, то удаляясь, то приближаясь друг к другу. А трогательная, волнующая мелодия разносится по близким, далеким и очень, очень далеким, отдаленным мирам вселенной и возвращается к нам из невидимых далей, из космического безмолвия торжествующим, праздничным эхом, Я хочу догнать на своей ракете Ехевед и не могу. Мы кружим, словно молнии, уже вокруг дальнего Урана, окутанного сиреневым сиянием. И вдруг я вижу Пиню Швалба в косоворотке с белыми пуговицами, галифе и до блеска начищенных сапогах. В руках у него винтовка, и целится он в удивительную ракету-крылечко, не замечая, что в ней сидит Ехевед. Я кричу ему, ей… Я зову: «Ехевед! Ехевед!..» Она не слышит. Она увлечена игрой. Хочу ее догнать, заслонить и не успеваю, Пиня нажимает курок. В немоте космоса раздается выстрел. Виолончель летит дальше, а крылечко, на котором сидит Ехевед, отделилось, закачалось и свисает на одной струне виолончели. Но и эта единственная струна обрывается, Ехевед вместе с крылечком начинает падать, все быстрее, все стремительнее, в бесконечность, в кромешную тьму, в пропасть, в черную бездну…

Виолончель с оборванными струнами мчит, словно комета, среди звезд и все еще играет. А я гоняюсь за ней, пока не врезаюсь в бесконечную тьму, наполненную страшными плотными тенями, ищу Ехевед, зову ее, кричу изо всех сил, задыхаюсь в безысходной тоске: «Ехевед! Моя Ехевед!..»

И вдруг толчок, Весь в холодном поту открываю глаза, растерянно оглядываюсь. Мой сосед, баянист Киевской филармонии, смущенно улыбается. Это он меня дружески толкнул и разбудил.

— Вы вскрикнули. Приснилось что-либо страшное? — спрашивает другой сосед, сидящий через проход справа от меня.

— Чепуха… какая-то… — растерянно ответил я, но на душе осталась тяжесть, какое-то скверное предчувствие,

Я не суеверен. Пусть пробегут перед концертом мимо меня тринадцать черных кошек, пусть тринадцать раз с пустыми ведрами тринадцать человек перейдут мне дорогу тринадцатого числа в понедельник — я лишь посмеюсь такому удивительному совпадению. Но от этого сна не проходило смятение, не покидала какая-то неосознанная тревога.

Самолет точно по графику прибыл в Читу, и я распрощался с артистами, которые летели дальше.

Дома я прежде всего, сам не знаю почему, стал просматривать газеты, которые собрались, пока я отсутствовал. Уже под конец, листая «Ленинградскую правду», я вдруг увидел большую черную рамку. Сердце больно сжалось. Пулковская обсерватория, университет, астрономическое общество выражали глубокое соболезнование семье по поводу трагической гибели Ехевед Исааковны Певзнер. Нет, нет, это ошибка… Не может быть… Потрясенный, я вчитывался и вчитывался в расплывшиеся скупые газетные строки. Трагическая гибель?.. Как?.. Как это случилось?..

Я схватил чемодан, помчался в аэропорт и первым же самолетом вылетел в Ленинград.

В пути я все время думал, к кому раньше обратиться. Понимал, что прежде всего надо позвонить или поехать к Геннадию Львовичу, и не в силах был сейчас его видеть… Легче как-то позвонить сестре Ехевед, Лиде Исааковне.

Я так и сделал, войдя в Ленинградский аэровокзал. Узнав мой голос, Лида Исааковна разрыдалась. Потом, придя немного в себя, сказала, что слегла после этого страшного несчастья, но, если я хочу, могу приехать. Я поблагодарил, чувствуя, что она оттягивает тяжелый разговор… Через силу она продолжала: Ехевед давно мечтала наведаться в родные места и все откладывала. И вот две недели назад, когда Геннадий Львович был в Москве, Ехевед приехала проведать ее, свою старшую сестру. Это было в субботу, и они условились пойти завтра, в воскресенье, на выставку в Эрмитаж. Но рано утром Ехевед позвонила из аэропорта и сказала, что через несколько минут вылетает в Минск, а оттуда поедет посмотреть, что осталось от их местечка. Сестра пыталась ее отговорить, советовала одной не ехать, тем более в такую ненастную погоду. Но Ехевед настояла. Не надо беспокоиться, она там не задержится. Пробудет несколько часов, вечерним рейсом вернется и из аэропорта приедет прямо к своей дорогой сестре…

Наступила долгая пауза. Я слышал сдержанные рыдания, тяжелые вздохи.

Она продолжала сквозь слезы, которые уже не могла сдерживать: днем принесли телеграмму, извещавшую о несчастье, с просьбой немедленно приехать. Геннадия Львовича не было, муж тоже отсутствовал, пришлось лететь одной. Добралась чуть живая. Вошла в бывший клуб, увидела на полу накрытое простыней тело и потеряла сознание.

Позже, когда пришла в себя, пасечница рассказала, как из «Жигулей» вышла изящно одетая немолодая женщина. Очень медленно пошла вдоль реки, потом поднялась на пригорок, где раньше было местечко, и остановилась возле крыльца, где висит колокол пчеловодческой бригады. Приезжая стояла так долго, что пасечница подошла и спросила, кто она и чем так опечалена. Женщина ответила, что тут был ее дом, жили родители, сестры. Здесь прошла юность. Возле крылечка росли ее клены. Их посадил отец, когда она родилась. Вот после войны остался только один, а ей очень хотелось, чтобы рядом зеленел и второй. Ведь это память о многом дорогом ее сердцу… Так надо… Эти слова очень растрогали пасечницу. Саженцев клена, да и многих других пород, у них в питомнике предостаточно; принесла деревцо, лопату, а сама пошла с ведром к колодцу — набрать воды, чтоб полить саженец. И вдруг услышала страшный взрыв, бросилась к ней… Видно, лопата задела старую мину, оставшуюся после войны… Несчастная лежала у крылечка вся залитая кровью… Едва слышно прошептала: сообщите сестре… и адрес. Как умели перевязали страшные раны и понесли ее в бывший клуб, а бригадир помчался на мотоцикле в район за врачом. Только все это было напрасно. Через несколько минут она умерла.

У сестры Ехевед перехватило дыхание, слезы душили ее. И я, стоя в тесной кабине, едва сдерживался.

Тело Ехевед сестра привезла в Ленинград и вызвала из Москвы Геннадия Львовича. О боже, как он убивался. Сидел, закрывшись в кабинете, не ел, не пил. Теперь он сам не свой. Не в силах видеть никого. Взял отпуск и каждый день ездит на кладбище, оно находится недалеко от Пулковской обсерватории, и часами простаивает у могилы Ехевед.

Узнав, что я звоню из аэропорта и еще не видел Геннадия Львовича, сестра сказала, чтобы я повидался с ним, немного поддержал. Он, вероятно, еще дома.

В ту минуту я пообещал поехать, но потом понял — это выше моих сил. Я чувствовал себя так, словно был виноват в смерти Ехевед. Нет, ехать сейчас к нему нельзя. Горя я его не облегчу, а, наоборот, еще больше растравлю незатянувшуюся рану.

С аэродрома я поехал на кладбище, купив у входа букет георгинов.

В конце аллеи, усаженной елями, я остановился у свежей могилы, покрытой цветами. На каждом венке было ее имя. На каждом венке черными буквами любимое имя: «Ехевед», «Ехевед», «Ехевед»…

Это была ее могила, и все же я не верил. Не мог допустить, что здесь, под этим холмиком, лежит она, бездыханная. Не мог себе представить, что ее нет в живых, что она не существует, не двигается, не смеется, не радуется… Нет, это невозможно, невероятно. Я стоял у могилы и видел перед собой Ехевед такой, какой встретил ее впервые на гулянье, — в голубом сарафане с белыми крапинками, с распущенными, падающими на плечи золотистыми локонами. Видел сверкающий взгляд ее милых, ласковых синих глаз, слышал ее голос, видел такой, какой она была в тот летний вечер, когда мы гуляли среди озаренных луной привольных полей, какой была в грозовую ночь на крылечке…

Мог ли представить себе, что она, Ехевед, погибнет у этого самого крылечка такой трагической смертью? И вот я стою у ее могилы. Нет больше Ехевед. Нет… Вот здесь, в земле, нашла покой любовь моей юности, любовь всей моей жизни. Моя радость. Моя мечта. Всем лучшим во мне я обязан ей… Никогда больше не увижу я милое лицо, не услышу нежный, мягкий голос… Все кругом живет, а ее нет…

По обеим сторонам могилы — белые и алые розы. В открытых чашечках цветов копошатся с тихим жужжанием пчелы, стебли чуть покачиваются, цветы источают чудесный аромат. Они живут, они дышат. Пчелы живут, жучки, муравьи живут. Они быстро, деловито двигаются между цветами. Шепчется листва на ветках деревьев. Они живут. Они будут шептаться здесь, у ее могилы, и через год, и через десять лет. Та же луна заглянет сюда, освещая своим бледным светом этот холмик. И то же солнце будет всходить и заходить над землей. И звезды будут смотреть с высоты… И ленинградские белые ночи будут радовать влюбленных. Город будет жить. Мужчины, женщины, дети, юноши и девушки будут ходить по улицам, по которым ходила она, люди будут жить в квартире на улице Бродского, где жила она, сидеть в ложе театра, где сидела она. Без нее уже откроют новые звезды, пошлют в космос новые ракеты. Будут справлять праздники. Жизнь будет продолжаться, мир будет существовать, но без Ехевед. Ее уже никогда не будет. Она не узнает, что принесет завтрашний день нашей планете, которая вращается день и ночь, без конца, вместе с ее, Ехевед, могилой, вокруг своей оси, вокруг солнца нашей галактики.

А все могло быть иначе, если б я поехал с ней. Она ведь так меня просила! Тогда и этого несчастья, быть может, не случилось бы. Я бы ее сберег, разве бы допустил, чтобы она копала землю. И не было бы этого холмика на кладбище, не было бы черной рамки в газете, не было бы этих венков с ее именем. Она бы жила, работала, творила, дождалась бы Суламифи с внуком и доставляла бы радость всем, кто ее знал, видел, встречал… Она ведь так много знала, столько унесла с собой, стольким могла поделиться… И для меня навсегда, навечно останется тайной, что тогда произошло, почему так резко изменилось ее отношение ко мне…

Только теперь я подумал, что, быть может, она тогда нарочно хотела задушить свою любовь, чтобы всю себя отдать своей мечте, как я себя — музыке. Не хотела никого делить… Геннадий Львович… Она как-то обронила фразу: «Когда ты, Геннадий, ввел меня в большой мир науки…» А я… отвлекал бы ее от главного, что было смыслом ее жизни. Тогда даже музыка могла ей помешать. «Я нигде не бываю, даже на симфонических концертах…» — это тоже сказала она, между прочим, потому что иначе быть не могло…

Геннадий Львович любил ее… совсем иначе, чем я. Прежде всего думал о ней, о ее духовной жизни. Он оставался в теки. А я всю жизнь думал только о себе, своих чувствах, думал о своей любви, не понимая, что любовь прежде всего самоотверженность и стремление понять каждое движение души любимого человека. Только трагедия эта натолкнула меня на мысль: я и не подумал сделать то, что она просила, не придавал ей особого значения, этой ее просьбе. Собственными ушами слышал, как Геннадий Львович, когда она по телефону сказала ему о поездке, тут же с ней согласился, не задумавшись, по душе ему это или нет. А я отговаривался: а что скажет, а что подумает он… Это для меня было важно, а не ее сокровенное желание, такое естественное для ее тонкой души. И был горд: устоял!.. Перед чем?

Горд тем, что не понял ту, которая столько дала мне, наполняя счастьем и горением всю мою жизнь…

Резкий ветер полоснул по моей непокрытой голове холодным дождем. Но это меня не трогало, лишь больно было смотреть, как безжалостно хлещет он по незащищенной могиле и вода проникает через рыхлую землю туда, к ней. Я быстро снял пальто и укрыл могилу.

Через некоторое время тучи рассеялись. Дождь перестал. Только с окружающих деревьев еще падали редкие прозрачные капли. С противоположной стороны кладбища доносились приглушенные звуки траурной музыки. А неподалеку женщина в черном кого-то оплакивала.

Неожиданно выглянуло солнце, и птицы на ветках запели. Птицы не плачут. Птицы всегда поют. А может, плачут и они, только мы не слышим, не видим. Мое сердце рыдало…

Задумавшись, я не заметил, как кто-то подошел. Но вдруг почувствовал, что я не один. Обернувшись, увидел справа от себя мужа Ехевед. Сердце у меня замерло. Геннадий Львович, бледный, поседевший, ссутулившись, как после тяжелой болезни, стоял неподвижно, словно окаменел от горя. Скорбными покрасневшими глазами смотрел на сырую могилу Ехевед. Под моими ногами хрустнула ветка. Он поднял седую голову и увидел меня. Исхудавшие, впалые щеки его дрогнули. Он посмотрел удивленно, испуганно. Но через мгновенье в его взгляде опять были лишь горечь и боль.

Надо объяснить, как я здесь очутился, и вообще высказать все, что меня давно мучило, и он поймет, почему я пришел сюда, почему стою в глубоком трауре возле могилы его жены.

Но я не мог вымолвить ни слова, словно преступник, пойманный с поличным, и нет уже смысла оправдываться и что-то объяснять. Я совершил ошибку. Надо было сначала повидаться с ним, хотя бы позвонить и прийти сюда вместе. Тогда это выглядело бы совсем иначе, а сейчас… Я готов был обнять его, прижать к себе, выплакаться. Готов был выслушать от него самые горькие упреки. Он имел на это полное право. Пусть бы излил на меня свой гнев, прогнал, запретил стоять у ее могилы. Тогда мне было бы легче.

Но он молчал. Ничего не говорил, ничего не спрашивал. Стоял, уничтоженный горем, весь ушедший в себя.

Долго. Пока не заметил на могиле свежий букет ярко-красных георгинов.

— Это вы? — тихо спросил он, отрешенно взглянув на меня.

Я молча кивнул.

— Как вы узнали? — Он нагнулся, взял георгины и положил в изголовье могилы.

Не трогаясь с места, я сказал, что не решился его беспокоить, поэтому позвонил сестре и она мне обо всем рассказала.

— Она говорила, что, вы приходите сюда каждый день. Вот мы и встретились. Но все же я сожалею, что сначала не позвонил вам и не зашел.

— Вы здесь задержитесь? — спросил он негромко.

— Нет. Сегодня уезжаю.

Мы еще долго стояли у могилы, потом вместе ушли. Медленно, молча миновали аллею. За кладбищем он остановился, посмотрел на меня с глубокой печалью и сказал:

— Может, зайдем к нам. Хоть ненадолго. Повидаетесь с Шоломом. Вы, вероятно, давно его не видели?

— Да. Давно, очень давно, — подтвердил я. — С сорок пятого года, когда возвращался из Берлина.

— Тридцать лет назад, — удивился он. — С тех пор не видели? Почему? А сейчас… вы не хотите с ним встретиться? Он очень способный, талантливый, блестящий музыкант. Но так одинок. Ему уже тридцать пять. Может, вы поговорили бы с ним. Я так беспокоюсь за него. Ну, пока я жив… А потом? Суламифь далеко, очень далеко. Он ведь останется совсем один. Как он будет жить без семьи? Сегодня вы могли бы еще с ним повидаться. Через несколько дней он уезжает с ансамблем на БАМ.

Мне очень хотелось увидеть Шолома, ведь он мне был особенно дорог. Хотелось еще раз посетить дом, где она жила и каждая вещь напоминала о ней. Хоть немного побыть в эти трудные минуты с ее мужем, которого я уважал и любил. Но понимал — этого делать нельзя. А вдруг это укрепило бы в нем напрасные подозрения, которые раньше, вероятно, временами закрадывались в его душу.

С кладбища я сразу же поехал в аэропорт и успел взять билет на Москву. Уже в самолете подумал, что ни Геннадий Львович, ни я за эти несколько часов, которые провели вместе, ни разу не произнесли дорогого нам имени «Ехевед». Как это получилось, я понять не мог. И тогда, находясь выше облаков, поднявшись на восемь километров над землей, которая вращалась вместе с могилой Ехевед, я со всей глубиной понял, что на протяжении многих, многих лет знакомства с Геннадием Львовичем я буквально ни за что его огорчал, доставлял ему много мук и страданий, которые он умело скрывал и от нее и от меня. Этого я себе никогда не прощу. Я преступник по отношению к нему и к ней… Преступник, как будто и невиновный. Но все же преступник…

Из Москвы в Читу я решил ехать поездом: чтобы прийти немного в себя, в течение шести суток пути обо всем поразмыслить. Буквально за несколько минут до отхода поезда я достал билет в международный вагон, к вам в купе.

Мой попутчик, Соломон Елизарович, говорил торопливо, без передышки, словно боясь, что не успеет высказать все, что наболело и что его мучило.

Поезд приближался к Чите. В ночной мгле бушевал сибирский ветер. Вьюга свистела, выла и зло хлестала снегом в стекла. От окна тянуло холодом. Мой попутчик, держа в руке пальто, стоя в слабо освещенном купе, торопливо продолжал:

— Пока она была жива, я не был одинок. От одной мысли, что она есть, пусть даже где-то далеко, но есть, уже было отрадно и спокойно на душе. Сейчас я остался совсем один. У меня нет никого в целом свете. Никто мне ее не заменит. Моим единственным другом остается виолончель. Даже мужа Ехевед, Геннадия Львовича, я никогда не увижу: И Суламифь, и Шолома. Никогда не войду в их квартиру на улице Бродского. Пусть они забудут обо мне. И главное, пусть забудет он, Геннадий Львович. Я никому не хотел причинить зла. И все же, не желая того, причинил. Не отдавал себе отчета в том, Насколько эгоистичной была, казавшаяся самоотверженной, моя любовь…

Поезд уже несколько минут стоял на станции. Проводница напомнила моему спутнику, что мы уже в Чите. Растерянный, он схватил чемоданчик и быстро вышел. Мне жаль было с ним расставаться. Уже по пути к выходу, в коридоре, я помог ему надеть пальто. Через открытую в тамбур дверь врывалась вьюга, осыпая нас колючим снегом.

Мой попутчик задержался, хотел что-то еще сказать, но проводница его торопила. Чуть не упав, он соскочил с обледенелых ступенек, а я, окоченевший, в одной пижаме, побежал за своим пальто.

На ковре, у самой двери нашего купе, я заметил толстый конверт, который он, видимо, второпях обронил. Я поднял конверт. Он был адресован в Ленинград на улицу Бродского, Геннадию Львовичу Рабунскому. Как бы мне хотелось знать, что он пишет мужу Ехевед.

Так и не надев пальто, в одной пижаме, я с пакетом побежал в тамбур. Сквозь снежную пелену я различил Зоненталя на пустой ночной платформе. Его растрепанные волосы были припорошены снегом. Он стоял с чемоданчиком в руке и растерянно смотрел на уже тронувшийся поезд.

Я громко крикнул. Но ветер унес мой возглас. Зоненталь не услышал. Я снова крикнул. Он оглянулся, увидел меня. Я вытянул руку, показывая конверт, и с силой бросил к нему на платформу. Ветер подхватил пакет, завихрил его вместе со снежной пылью, подбросил, затем швырнул вниз, на рельсы, по которым уже гулко стучали колеса…

А вьюга все кружила, а вьюга завывала, все более яростно и грозно…

1976

Content

История одной любви