Зов сердца

БЫЛЬ

Под низким сводом недорогого ресторана маленькой копенгагенской гостиницы звучал разноязычный говор. То за одним столом, то за другим голоса становились громче, возбужденнее. С тревогой обсуждалось очень важное, а для большинства трагическое событие — война между вильгельмовской Германией и Россией, вспыхнувшая четыре дня назад.

Несмотря на то, что хозяйке удалось втиснуть в маленький зал еще несколько длинных столов, мест не хватало.

Русским беженцам из Германии уже довелось хлебнуть немало горя, и они, чувствуя себя в безопасности, с возмущением рассказывали об унижениях, которым их подвергали, о том, с какими трудностями было сопряжено бегство, жалели об утраченном имуществе.

В самом углу зала, несколько поодаль от соседей, сидела молодая черноволосая и черноглазая миловидная женщина с бледным, худеньким мальчиком лет пяти-шести. Мягкий льняной чубчик малыша прилип к высокому круглому лбу, а из больших голубых глаз катились слезы. Мальчик негромко всхлипывал, а женщина, обняв его за плечи, пыталась успокоить и не могла.

Завтрак в тарелках, стоявших перед ними, оставался нетронутым.

Женщина беспокойно оглянулась на споривших, потом встала и направилась к буфету, в надежде купить для ребенка сладостей и хоть этим его утешить.

Вернувшись, она, удивленная, замерла. Мальчик, громко смеясь, стоял на стуле и тянулся руками к смешному ушастому зайцу, которого сосед по столу, видно, только что смастерил из своего носового платка.

Человек этот, так легко успокоивший ребенка, был средних лет; длинные русые волосы и добрые, будто лучившиеся улыбкой глаза на приветливом спокойном лице как-то выделяли его из общей массы взволнованных, взбудораженных людей.

Мальчик никогда так радостно не смеялся, как теперь, хотя длинные ресницы его были мокры от слез.

— А теперь давай кушать, — сказал незнакомец.

— Сядь, Витя, — несмело проговорила женщина, словно боялась что-то нарушить.

— А когда ты все съешь, — продолжал незнакомец, — я расскажу еще очень интересную сказку.

Витя стал есть, а мужчина умолк, словно вслушивался в разговоры за соседним столом.

Время от времени мальчик поднимал голову и смотрел на своего соседа.

«Удивительно, как быстро этот человек завоевал доверие ребенка, — подумала женщина. — Ведь Витя так боится людей, а с соседом вдруг сразу сблизился, будто тот был его давним старшим другом».

— Это ваш ребенок? — вежливо спросил незнакомец, обращаясь к женщине. — И далеко ли путь держите? Ведь в этой гостинице почти все — только проездом.

Мягкий, участливый тон, приветливая улыбка расположили женщину к этому человеку, и она ответила:

— Нет, не мой… А едем домой, в Россию.

— В Россию… — повторил незнакомец, будто обрадовавшись. — А чей же он?

— Наших друзей… Но… об этом долго рассказывать.

— И все-таки расскажите… Ребенок тоже из России?

— Да. В Сибири родился.

— В Сибири? — Незнакомец придвинул свой стул ближе к женщине, выжидающе взглянул на нее, будто услышал привет от родных.

— Мать этого ребенка, еще совсем молоденькой, принимала участие в революционном движении, — заговорила женщина. — Была членом Одесской организации РСДРП. Вскоре после замужества ее выследили, судили и сослали в Сибирь. Там у нее и родился Витя. Через несколько лет ей удалось бежать за границу.

— Где же она теперь?

— Где она… — женщина вздохнула. — Бедняжка еще в Сибири тяжело заболела. Почти год промучилась. Недавно умерла.

— Пройти через все испытания, вырваться на свободу и умереть. Да еще совсем молодой, — проговорил он с такой горечью, с таким сочувствием, словно несчастье случилось с очень близким и дорогим ему человеком. — А где же Витин отец?

— В Сибири. Он ведь тоже был сослан.

Эта история глубоко взволновала незнакомца. Он с грустью посмотрел на Витю.

— Куда же вы везете ребенка? Витя встал из-за стола.

— К родителям его матери в Одессу. Незнакомец взял мальчика за руку, и тот доверчиво прижался к его коленям.

Оглянувшись, женщина вдруг заметила, что вокруг них собираются люди и все они, кто с любопытством, кто с уважением и любовью, смотрят на ее собеседника.

— А кто вы? — растерявшись и пытаясь скрыть смущение, спросила женщина.

— Я тоже из России.

— Из каких мест?

— Из Переяслава, Касриловкн, Воронково, Одессы, Гайсина, Боярки, Киева, Лубен, Хащеваты… — улыбаясь перечислял он.

— Тогда кто же вы, кто? — пробормотала женщина.

— Неужели вы не читали Шолом-Алейхема?! — отозвался за ее спиной кто-то.

— Ну как же не читала?! Читала, конечно, читала! — воскликнула она, пристально глядя на своего соседа. — Так вы — Шолом-Алейхем! — И, взволнованная этой приятной неожиданностью, горячо продолжала: — Вы знаете, меня и ее, Витину маму, так захватила в Сибири ваша книга. Прекрасная книга «Тевье Молочник». Мы так гордились мужеством Годл и, поверите ли, обе плакали над страданиями героини, будто мы заново пережили всё, и тяжелое и светлое. В Годл мы узнавали самих себя. А разве такие самоотверженные борцы, как Перчик, не были рядом с нами? Как точно, как жизненно, как правдиво описаны их чувства, их борьба, их ссылка в Сибирь!

Словно к родному внуку, привязался Шолом-Алейхем к Вите. Всякий раз, входя в холл гостиницы, он приносил мальчику подарки, придумывал игры для него, рассказывал веселые сказки, начиная их словами:

— Сказки должны быть веселыми. Лучше смеяться, чем плакать. Даже доктора говорят: смеяться детишкам очень полезно…

Шли дни. Женщина с мальчиком ждала парохода, которым собирались ехать на родину.

Писатель тоже оставался в гостинице. К нему должен был после лечения вернуться старший сын Михаил, болевший туберкулезом. Шолом-Алейхем очень волновался, дожидаясь Михаила, чувствовал себя совсем разбитым, часто подходил к столу, брал графин и наливал полный стакан воды.

— Почему вы так много пьете? — спросила его как-то женщина.

— Это все моя болезнь, — ответил Шолом-Алейхем. — Меня мучает жажда. Я пью столько, что, кажется, целого моря было бы мало. — И, словно смутившись оттого, что невольно жалуется, тут же продолжил шутливым тоном: — Одно могу сказать: хотя судьба забросила меня в чужую страну, в чужой край без всяких средств к существованию, я уверен, что с голода не умру. Умру я от жажды. А это лучше. Пусть не говорят: «Шолом-Алейхем умер от голода…» Фи!.. От жажды — гораздо оригинальней. Голодной смертью умирает множество евреев, от жажды только один — Шолом-Алейхем. — Он улыбнулся, подошел к буфету и попросил налить стакан воды со льдом.

К вечеру стало известно, что прибыл наконец пароход и женщина с ребенком завтра отъезжают в Россию. Шолом-Алейхем, сильно взволнованный, почти не отходил от Вити. Втроем пошли погулять к гавани.

— Видишь пароход, Витя? — грустно сказал Шолом-Алейхем. — На нем ты завтра от меня уедешь.

— Я не поеду! — отчаянно выкрикнул мальчик, вцепившись ручонками в плащ Шолом-Алейхема, и потянул его назад, в город, подальше от порта.

— Ты обязательно должен ехать, Витя! И я тоже скоро туда приеду. Вот увидишь, какая это чудесная страна. Там много дремучих лесов, широких привольных полей, смотришь, и конца-краю не видно. Там большие, шумные города и тихие села, утопающие в вишневых садах. На крышах хатенок живут важные аисты, а небо… о… совсем не похожее на это, что сейчас у нас над головой, — оно там яркое, даже больно смотреть, и в этом голубом небе носятся ласточки! — Шолом-Алейхем говорил с такой щемящей тоской и с такой любовью, что мальчик завороженно смотрел на него, инстинктивно чувствуя и восторг, и боль своего большого друга.

Некоторое время шли молча.

Поеживаясь от влажного, пронизывающего ветра, женщина тихо, с грустью проговорила:

— Там, я слышала… опять погромы.

— Не печальтесь, — встрепенувшись, словно опомнившись, обернулся к ней Шолом-Алейхем. — Вы увидите, возродится из пепла Россия, станет свободной. Я убежден, скоро взойдет солнце над нашей страной, над ее истерзанным народом, над всеми нами.

Он говорил так искренне, так убежденно, что ей стало легче на душе.

…Утром они, как обычно, встретились в холле. Увидев своего дорогого старшего друга, Витя бросился ему навстречу. Шолом-Алейхем подхватил мальчика на руки.

Женщина растроганно смотрела на них. Она понимала, какой тяжелой будет разлука.

— Меня очень тревожит ваше предстоящее путешествие, — обратился к ней Шолом-Алейхем. — Дорога не безопасна. Как бы чего не случилось… Что тогда будет с мальчиком?

— Ничего не поделаешь. Я должна ехать. У меня задание… Да и ребенка…

— Ребенка пока оставите у меня. Пройдет это лихолетье, и мы с ним вместе вернемся.

— Нет. Это невозможно, — ответила женщина. — Покойная взяла с меня слово, что я сразу же отвезу Витю к ее родителям.

Шолом-Алейхем усадил мальчика на диван и, озабоченный, принялся ходить из угла в угол, что-то обдумывая. Потом остановился, круто обернулся к женщине и воодушевленно проговорил:

— Раз вы непременно должны взять Витю с собой, то я кое-что придумал.

Он подсел к подоконнику, вынул блокнот и принялся писать.

— Это письмо? — спросила женщина.

— Нечто похожее. Если с вами что-либо случится, — а в вашем положении, вы сами прекрасно понимаете, это не исключено, — Витя может остаться где-то в дороге совершенно один. Вот и пишу к незнакомым людям, которые окажутся рядом. Письмо с деньгами мы положим в карман его куртки.

— Отлично, прекрасно задумано! — сказала женщина, до глубины души тронутая этой необычайной чуткостью и добротой.

Шолом-Алейхем, сидя у окна, старательно выводил большие четкие буквы. Письмо он писал на четырех языках: еврейском, русском, немецком и английском.

В своих посланиях незнакомым людям он просил: если они найдут одинокого ребенка в порту, или на железной дороге, или еще где-либо, пусть помогут добраться к нему, писателю Шолом-Алейхему.

В конверт с письмом он вложил сто франков.

Женщина плотно застегнула карман Витиной куртки на две пуговицы и строго-настрого приказала, чтобы он к карману не прикасался. Да он и не смог бы без посторонней помощи расстегнуть тугие петли.

Своей выдумкой писатель остался очень доволен. Он даже повеселел.

…Под вечер Шолом-Алейхем провожал женщину с мальчиком к пароходу. И снова глаза его были печальны. Ни на шаг не отпускал от себя ребенка. По дороге Шолом-Алейхем купил букетик гвоздик и дал их Вите.

— Отвези эти цветы к нам на родину, — сказал он, с таким глубоким волнением всматриваясь в синюю даль, будто видел свой родной край, который так беззаветно любил. Словно перед ним открылась земля, по которой ходил его Тевье и по которой с запада на восток, до самой Сибири, шли в ссылку его Годл и Перчик. Ему представились зеленые холмы и сочные луга, где встречался он с юной, очаровательной Бузей. Где они гуляли, зачарованные лунной украинской ночью. И, вспоминая родную свою землю, свое Воронково, где каждый уголок был ему знаком и дорог: поросший камышом ставок, колодезь, возле которого ненароком встречались девушки и парни, — чувствовал себя моложе душой. Если б он мог вот сейчас сесть на пароход вместе с женщиной и ребенком и поехать домой! Если б он мог повиноваться только зову своего сердца…

Но он должен дождаться Михаила. А того все нет и нет. Неужели болезнь прогрессирует?..

У трапа столпились пассажиры. Женщина выжидающе взглянула на Шолом-Алейхема. А он, не в силах противиться охватившей его печали, взял ребенка на руки и, шепча ему ласковые слова, уверяя, что скоро, очень скоро они встретятся, гулял с ним по причалу, бережно заслоняя от ветра.

Этот голубоглазый ребенок, родившийся в Сибири, куда сослали его Годл, мог быть ее сыном. Да он и был сыном таких людей, как Годл и Перчик: судьбе угодно было тесно связать его героев с подлинной жизнью, с людьми такими же, как эта женщина и мальчик.

Пароход уже готовился к отходу, и мерный гул его машины стал слышен на причале. Густой дым повалил из трубы к розоватому небу — там, вдали, уже касаясь оранжевым краем неспокойного моря, садилось солнце.

Пассажиры стали подниматься по трапу.

— Вам пора на корабль, — сказал Шолом-Алейхем женщине и крепко прижал к себе малыша.

Этот мальчик был ему ближе родного. В нем виделось ему продолжение тех прекрасных, благородных людей.

И еще многие другие чувства, ради которых писал, для которых жил, волновали в эти минуты Шолом-Алейхема. Но все сокровенное оставалось сейчас в душе, а говорил он спокойно и буднично:

— Я вам завидую… Завидую… несмотря ни на что, вы возвращаетесь на родину.

И женщина, понимая, как много скрывается за этими скупыми словами, мягко коснулась руки писателя. Тогда он сказал:

— Я надеюсь… Нет, я уверен, что за Россией будущее. А с ней и будущее нашего народа. Минуют беды и горе, рассеются черные тучи. И солнце непременно над нами взойдет! И я скоро вернусь…

Пароход отошел от причала.

А там вдали все еще полыхал пожар. Горело небо, бросая кровавый отблеск на свинцовые волны, которые гнал по морю яростный ветер.

На опустевшей пристани одиноко стоял Шолом-Алейхем. Ветер парусом раздувал его плащ, полоскал длинные русые волосы, а он все махал рукой, с глубокой тоской глядя на удаляющееся судно.

И оттуда, с парохода, тоже смотрели на него, и казалось, невидимые нити тянулись с этого берега к другому, такому далекому и такому уже близкому.

1938

Content

Зов сердца