Где Эсфирь?

Она прекрасно играла на фортепьяно. Так выразительно, с таким чувством, что неизменно очаровывала его, ничего, как ему казалось, не понимавшего в музыке. И смехом своим, искренним, мягким, словно околдовала. Никогда ему раньше не встречалась девушка, которая бы так смеялась. И вообще она была такая симпатичная, милая, такая хорошенькая в свои неполные двадцать два года, что всякий, кто слышал ее речь, встречался с ее умными, живыми глазами, мог бы в нее влюбиться.

Эсфирь училась в консерватории. Он заканчивал архитектурный институт и был на три года старше ее. Родился он в живописном местечке на Подолье. Она была родом с Волыни. Каждую субботу вечером он приходил в ее чистенькую комнату, расположенную на первом этаже большого старого дома. Она узнавала его шаги и выбегала, широко распахнув дверь.

— Вениамин… Я только что думала о тебе!

Что она думала, он не спрашивал. Его не забывали, помнили, и этого было достаточно.

В тот памятный день лицо Эсфири, когда она открыла дверь, будто светилось, радостно блестели продолговатые черные глаза.

— Вениамин, я приготовила тебе сюрприз!

— Сюрприз?! — Он был несказанно обрадован ее вниманием.

— Я написала сюиту… О моем детстве. Хочешь послушать?

Хочет ли он?! Нужно ли об этом спрашивать!

Он сел у открытого окна, она — к фортепьяно и на несколько мгновений замерла. Потом ее длинные, тонкие пальцы коснулись клавишей.

Звуки волнующей мелодии, казалось, пришли откуда-то издалека, навевая что-то знакомое, очень дорогое, похожее на ту колыбельную песнь, что пела мама.

Все шире, ярче море звуков, и вдруг привиделось крылечко родного дома, всходит солнце в молочно-розовой дымке, слышится плеск колес водяной мельницы, бренчанье жестяных бидонов на деревенских подводах, переправляющихся через шаткий мосток. И аккомпанементом — перезвон молота в кузне, словно бодрая веселая песня юности. И песня эта вырывалась в открытое окно на улицу, в предвечернюю синь, где шумел город, большой город в белом цветении акаций.

— Я… не нахожу слов, — проникновенно произнес он, когда она устало опустила руки. — Эсфирь…

Она поднялась и подошла к нему.

Оба остановились у открытого окна. Ему так много нужно было ей сказать. И в то же время он был счастлив уже тем, что Эсфирь стоит рядом, что можно смотреть на нее, повторять ее имя.

— Эсфирь!..

Она ласково, открыто смотрела ему в глаза.

— Да, это было прекрасно, — сказал он, не решаясь добавить, что всегда хочет слушать ее музыку, и они больше не должны расставаться.

— Вениамин, через два месяца ты ведь заканчиваешь институт, — с улыбкой проговорила Эсфирь.

— А через год ты — консерваторию.

— И будешь строить клубы, дворцы, — продолжала она мечтательно.

— А ты их наполнишь звуками музыки.

Под самым окном буйно цвела акация, усыпая белыми лепестками землю, подоконник, пол. А они, вдыхая ее сладкий аромат, мечтали о будущем. Весь мир был для них открыт. Большой светлый мир, полный солнца, музыки, счастья…

…В ту же ночь с рассветом загрохотала война. На город обрушились металл, огонь, смерть…

А в полдень прямо из военкомата, по дороге к сборному пункту, Вениамин свернул на знакомую улицу. Он быстро шагал — времени было в обрез, но он должен был увидеть Эсфирь, высказать то, в чем не отваживался признаться прежде. Именно теперь, когда над городом рвались бомбы, он должен был ей все сказать.

Но он не застал Эсфирь. Вероятно, в эти минуты она разыскивала его. Занавеска на окне была опущена… А лепестки акации тихо падали и падали на землю,

Город тревожно шумел, будто подгоняя время…

Если б можно было ее увидеть хоть на секунду, сказать только одно слово!.. Но он ушел, не дождавшись Эсфири, — не имел права опаздывать. Через несколько часов воинский эшелон увозил его из родного города.

С фронта он послал Эсфири письмо, указав номер полевой почты, и с нетерпением ждал ответа.

Однако не прошло и недели, как его перевели в авиационную часть. Эсфирь, возможно, тут же ответила, но письмо до него не дошло. Снова дал о себе знать, сообщил новый адрес. Однако после ожесточенных боев в его родной город, где каждая улица, каждый камень были ему дороги, где празднично цвели акации, где жила Эсфирь, ворвались фашисты.

Где теперь она? Успела ли эвакуироваться? Он был уверен, что Эсфирь уехала. Но куда? Раньше он надеялся, что получит весточку. Теперь надежды не было.

Через полгода Вениамин стал летчиком бомбардировочной авиации. Перед первым вылетом в глубокий тыл врага он достал из планшета блокнот и тут же на аэродроме, возле самолета, написал: «Сейчас я вылетаю на задание. Кто знает, увидимся ли мы когда-либо. Но я солдат и думаю о жизни. Лишь теперь я понимаю, как счастливо мы жили. Вспомни…» — и остановился. Он не мог не написать Эсфири, но куда отправить это письмо?..

По аэродрому разнесся знакомый сигнал.

Вениамин сунул блокнот в карман и через несколько минут был уже в воздухе.

…Это случилось на двадцать втором вылете. Осколком ранило правую руку, — Вениамина отправили в куйбышевский госпиталь. Рана оказалась опасной, и его трижды оперировали. Потом дело пошло на поправку.

Он знал, что в городе много эвакуированных, и стал просить увольнительную.

Вениамин бродил по улицам, жадно вглядываясь в лица прохожих. Быть может, вот так, случайно, он встретит Эсфирь. Разве это невозможно? Всякий раз, возвращаясь в госпиталь, он думал: в следующий раз, вдруг в следующий раз…

У него появилась привычка: заговаривать даже с малознакомыми людьми. Расспрашивал: не слыхал ли кто случайно, есть ли в Куйбышеве кто-либо из его родного города? Он ищет Эсфирь Левенсон.

Ему сочувствовали, обещали узнать. Но все тщетно. Эсфири он не нашел. Уезжая из госпиталя, Вениамин, на всякий случай, оставил номер полевой почты, возвращался он в прежнюю часть, к старым товарищам.

Раненая рука еще побаливала, и первое время ему разрешили летать только на «У-2» — связным между штабом фронта и тылом. Вениамин досадовал на судьбу, но успокаивал себя тем, что вскоре непременно вернется на бомбардировщик.

Пролетая на своем тихоходе над каким-либо городом, думал: ведь очень, очень возможно, что война забросила сюда и Эсфирь, и она где-то здесь. Быть может, идет сейчас по улице, видит самолет в небе и не знает, что это летит он, Вениамин. Смотрел с высоты на маленькие фигурки людей, словно мог ее разглядеть.

Когда внизу через поля и леса мчался поезд, Вениамин испытывал знакомое беспокойство: вдруг Эсфирь стоит у окна одного из этих вагонов…

Вскоре его вернули в эскадрилью бомбардировщиков.

До войны он так мечтал строить красивые здания, а теперь неистово уничтожал вражеские мосты, склады, заводы. Ненависть к фашистам у него была велика, и Вениамин первым вызывался на самые опасные операции. Он мстил за то, что у него отняли Эсфирь, за свой родной город, за тех, кому уже не познать радости победы…

Об Эсфири он запрашивал Бугуруслан, где были зарегистрированы все эвакуированные. В тех списках значилось много Левенсонов, много женщин, молодых и старых, носивших имя Эсфирь, но не было той, которую он искал.

В жизни бывают странные совпадения. Ровно через три года после того памятного дня, когда он последний раз виделся с Эсфирью, его родной город был освобожден. Вениамин жадно искал в газетах дополнительных сведений, надеясь что-либо узнать о судьбе Эсфири.

И тут же, на всякий случай, написал на ее довоенный адрес письмо. Пока всего несколько строк.

Время шло, прошли даже самые последние, по подсчетам Вениамина, сроки, а ответа все не было. Его друзья, летчики, видели, как осунулся Вениамин, оживляясь только тогда, когда приходила почта, и посоветовали написать соседям Эсфири. Не может быть, чтобы кто-либо из них не откликнулся.

И снова он ждал. Ждал терпеливо. Теперь-то обязательно должен прийти ответ.

Шли яростные бои со смертельно раненным, но все еще сильным, отчаянно сопротивлявшимся врагом. Страна стояла у радиорупоров. Наша армия освобождала город за городом, и люди выходили наконец из своих укрытий, возвращались из лесов. Кто знает, может, среди этих измученных людей находилась и та, которую отторгла от него война.

В одну особенно тяжелую ночь он вторично летел на боевое задание. У самого подхода к объекту на него напали четыре вражеских самолета. Увертываясь от одного истребителя, попадал под огонь другого, а третий уже заходил в хвост, чтоб наверняка поразить. Снаряды рвались со всех сторон.

Вениамин почувствовал острую боль в груди. Перед глазами кругами пошли огненные вихри, их захлестывала черная пелена… это все… Все кончено… Вдруг в эти последние мгновения — глубокие молящие глаза Эсфири. Глаза, которые ему уж никогда не увидеть… Нет!.. Нет!.. Он должен жить… Не одолеют… не одолеют…

Невероятным усилием воли он вырвался из огня, сбросил бомбы, дотянул до аэродрома и, истекающий кровью, посадил свой бомбардировщик.

Несколько дней летчики обсуждали это событие. Невероятным было возвращение полуживого человека, да еще на подбитой машине.

Но Вениамин не слышал восхищенных возгласов этих видавших виды людей. Не знал, что звонили из штаба, запрашивали о его здоровье. Уже после операции его поздравили с высокой наградой — орденом Красного Знамени. Передали письма боевых друзей… Среди всей корреспонденции был потрепанный конверт с пометкой, сделанной красным карандашом: «Адресата нет».

Адресата нет… Что это значит? Неужели никого из соседей не осталось?

Знали о переживаниях Вениамина его товарищи. Знало командование о его безуспешных поисках, и, когда он поправился, ему дали две недели отпуска. В тот же день Вениамин выехал в свой родной город. Там на месте, решил он, все выяснит.

Дороги были забиты эшелонами. Одни шли на восток, другие на запад. И все переполненные. Для Вениамина, привыкшего к скоростям своего бомбардировщика, это путешествие было нестерпимо медленным. Когда эшелон останавливался, а останавливался он часто, хотелось спрыгнуть, бежать, только бы добраться побыстрее туда, где он теперь все узнает о судьбе Эсфири. А может быть… может быть даже…

Он подавлял это жгучее нетерпение, не оставлял эшелона, хорошо зная: не настолько еще окреп, чтобы трястись на грузовиках.

К разбитому вокзалу поезд подошел ночью. Резкий ветер гнал едкую пыль по щербатому, изрытому воронками перрону.

Вениамин в раздумье остановился на темной привокзальной площади. Куда сейчас пойдешь среди ночи? Лучше бы подождать до утра. Но ждать негде, и, забросив за плечо свою сумку, Вениамин быстро зашагал по темному городу, словно бы ветер подгонял его.

Еще несколько кварталов, и он увидит перед собой знакомый четырехэтажный дом, войдет во двор. На первом этаже, справа от парадной двери, — ее комнатка. Он постучит в окно, зажжется свет и… Ведь такое может быть, должно быть — он услышит голос Эсфири. Вот уже эта улица, только повернуть за угол…

Сердце его свело судорогой. Он остановился, чувствуя, что нечем дышать. От дома, в котором жила Эсфирь, остались только щербатые стены с пустыми глазницами окон. От соседних домов не уцелели даже стены… Развалины, развалины — весь квартал в развалинах. Угрюмо свистел ветер, звеня искромсанной ржавой жестью…

Вениамин перебрался через груды битого камня и вошел во двор. Справа от дверного проема, под обломками лестницы, была ее комнатка… Глыбы камней, куски штукатурки, и вдруг он увидел акацию. Израненную, изломанную, но живую…

Бросив на землю сумку, Вениамин в изнеможении опустился на камень. Больше ему некуда идти. Некуда и незачем… Он столько повидал разрушенных городов и разбитых домов, как же ему не пришло в голову, что в руинах может лежать и этот четырехэтажный дом?

Приходило и это в голову. Но не смел он об этом думать, гнал от себя страшные видения, не хотел верить даже тогда, когда получил назад свое письмо с красным, будто кровью выведенным: «Адресата нет»…

Он смотрел в черный проем окна — пустой и мертвый. Возле этого окна он слушал сюиту Эсфири. И был синий летний вечер. И молодо шумел большой, красивый город. Прекрасными были нежные благоухающие соцветия над окном, мелодия далекого детства, но прекрасней всего была она — Эсфирь…

«Еще два месяца, и ты закончишь институт…»

Он тяжело вздохнул и поднялся. Рана в груди ныла от холода. Плечи, руки совсем онемели. Вениамин поднял ставшую непомерно тяжелой сумку, сделал несколько шагов и вернулся обратно. Куда идти? Некуда идти.

В горестном раздумье долго шагал по узкой тропинке вдоль разрушенного дома. Туда и назад, туда и назад. И стук каблуков гулко отдавался в безлюдной ночной тишине.

Решил дожидаться здесь утра. Потом он пойдет в консерваторию.

Сырой, промозглый туман наползал на город. Вениамин шел медленно, с трудом узнавая улицы. Нарочно сделал круг, чтобы не видеть театра, которым всегда любовался. Боялся, что и его уничтожили…

Консерватория помещалась в небольшом старом здании. Теперь, когда Вениамин увидел одинокий портик — все, что осталось от дома, он опять почувствовал почти физическую боль. Вспомнилось, каким уютным был этот двухэтажный дом, с наивной, трогательной претензией на изящество. Здесь, под этим портиком, он однажды в дождь долго дожидался Эсфири. Тогда она готовилась к своему первому настоящему концерту…

Сюда он шел без особой надежды что-либо узнать,

стоит ли так уж сильно расстраиваться? Вениамин пытался хоть как-то себя успокоить. Главное, на что больше всего рассчитывал, — адресное бюро. Может, через час у него в руках уже будет адрес Эсфири.

Он долго ждал ответа в переполненном коридоре. Завидовал тем, кто, отойдя от окошка, шумно радовался, сочувствовал другим, кто никак не мог отойти, все еще на что-то надеясь. Узнав, что Эсфирь Левенсон в городе не живет, он тоже не сразу оторвался от окошка. Ушел опустошенным…

С передовыми частями освобождал Вениамин от врага разрушенную Варшаву. Его с цветами встречали жители златоглавой Праги. Вместе с другими советскими воинами спешил открыть ворота концентрационных лагерей. Воинов-освободителей со слезами на глазах обнимали и целовали узницы — русские, украинки, чешки, польки. Он вглядывался в их изможденные, серые лица с глубоким волнением. Каждая была ему дорога, как родная сестра. И каждая напоминала ему Эсфирь.

Где же она? — с тоской и болью думал он. Быть может, и ее уже освободили.

Демобилизовавшись, Вениамин возвращался домой. Бывший его преподаватель, видный архитектор, с которым он случайно встретился, предложил поехать в Москву. Но Вениамина тянуло в родной город. И опять с вокзала он пошел на ту улицу, где жила Эсфирь. И снова город был неузнаваем: возбужденно шумели люди, звенели трамваи, громыхали по разбитой мостовой грузовики. Все это наполняло сердце надеждой, и казалось, будто здесь его ждут.

Обогнув знакомый угол, он остановился. Остановился, радостно удивленный. На том месте, где два года назад стояли израненные стены, теперь высился отстроенный четырехэтажный дом. Двери балконов были широко раскрыты. Розовый, зеленый, оранжевый свет лился из окон на улицу. Этот свет казался символом вновь обретенных домашних очагов, напоминал о прежней мирной жизни. На улицу доносился шум, смех, музыка, где-то заплакал ребенок, а на втором этаже под аккомпанемент гитары пела девушка.

Охваченный радостным волнением, с надеждой, почти уверенностью, Вениамин заглянул в окно первого этажа. В комнату, где раньше жила Эсфирь.

Сквозь опущенную на закрытое окно занавеску просвечивал большой сиреневый абажур, вырисовывался на его фоне чей-то профиль.

Ему показалось, что это Эсфирь. Бросившись к дверям, Вениамин нетерпеливо постучал. Прошла целая вечность, пока хозяйка возилась с замком.

— Эсфирь! — задыхаясь прошептал он.

В полутемном коридорчике стояла незнакомая женщина с ребенком на руках и удивленно смотрела на него.

Он был настолько потрясен, настолько растерян, что даже не сразу извинился за свое вторжение. Женщина, очевидно, все поняла и, не дожидаясь расспросов, сказала, что сюда они переехали всего неделю назад. Оба, и она, и муж, из Сибири. Он кадровый военный, получил назначение в этот город…

А через несколько дней Вениамин уже знакомился с проектами городского строительства. Ему поручили восстановление консерватории на том же месте, где она находилась до войны. Он сам попросил дать ему этот объект. Теперь он заново строил консерваторию, ту, в которой училась Эсфирь.

Работа захватила все его мысли, все его время. С утра до позднего вечера он был на строительстве и радовался тому, как быстро растут стены нового здания. Но, возвращаясь домой, с надеждой вглядывался в лица женщин и с тоской думал: что могло случиться? Найдет ли он когда-нибудь свою Эсфирь?!..

1946

Content

Где Эсфирь?