Школьники играли марш

Любимому внуку Саше

В вагоне было шумно. Громче всех звучали голоса школьников; они перекликались, шутили, смеялись, укладывая на верхнюю полку музыкальные инструменты.

По соседству устраивались студенты, студентки, моряки. Иные оглядывались на малолетних попутчиков, надеясь, что ребята в пути развлекут их музыкой.

Но школьники об этом и не думали. Кроме смуглой, миловидной вожатой Анки, никто из них еще не бывал в том большом приднепровском городе, куда везет их сейчас, весело постукивая колесами, поезд. Ребят, возбужденных поездкой, не особенно смущали теснота и жара в накаленном солнцем вагоне.

Когда, покончив со своими делами, ребята уселись на нижней полке, к ним подошел морячок в новенькой, с блестящим якорем фуражке.

— Что ж вы, ребята, свои флейты попрятали?! Сыграли бы нам какой-нибудь марш или полечку, — сказал он, облокотясь на верхнюю полку и с улыбкой глядя на школьников. — С музыкой веселей и дорога короче покажется.

— Вообще-то мы, конечно, могли бы… — начал шустрый паренек и неуверенно взглянул на вожатую.

— Ты, Саша, всегда готов терзать свой барабан, а заодно и уши соседей, — смеясь, ответила Анка и, повернувшись к моряку, пояснила, что они перед поездкой дали слово директору школы не играть в поезде. — Неудобно как-то… в вагоне, — добавила она.

— Жаль, очень жаль, — проговорил морячок и, сняв фуражку, вытер платком лоб, пригладил мягкие светлые волосы.

А поезд все набирал и набирал скорость, будто торопился умчаться от палящего солнца. Но жаркие лучи его по-прежнему заливали вагон, а тугой ветер, врываясь в открытые окна, обдавал пассажиров горячим дыханием знойной степи. Но вот впереди, словно оазис в пустыне, показались невысокие серебристые тополя, полукольцом опоясывающие небольшую, тихую станцию. И казалось, заприметив тень и прохладу, поезд замедлил ход.

Школьники с шумом повалили к тамбуру. Им тоже хотелось поскорее укрыться в тени топольков, и они нетерпеливо топтались на площадке в ожидании станции. Проводник, однако, разочаровал их, сказав, что поезд стоит здесь всего несколько минут.

Пассажиров на платформе было немного. Они сразу же бросились к вагонам, и только обрюзгший человечек в соломенной шляпе замешкался, согнувшись под тяжестью двух огромных фанерных чемоданов. Тревожно поглядывая на локомотив, он ковылял на своих толстых коротких ногах к тамбуру, из которого, наседая друг на друга, выглядывали улыбающиеся ребята.

И вдруг шагах в пяти от состава пассажир споткнулся. Один из чемоданов выскользнул у него из рук и, с грохотом ударившись об асфальт, раскрылся. По платформе покатились крупные яблоки-скороспелки.

— Беда! Ох, беда какая! — кричал он, поворачивая голову в сторону вагона, и стал ползать на коленях, собирая яблоки.

Школьники один за другим повыпрыгивали из тамбура и стали помогать пассажиру.

— Ой спасибочко вам, деточки дорогие, — кряхтя причитал тот, бросая косые взгляды на своих помощников, будто опасался, как бы кто-нибудь из них, воспользовавшись суматохой, не сунул яблоко в карман. — Быстрее, быстрее, голубчики. Вот спасибочко… Экая напасть! Вон там, там, смотрите, куда закатилось! — и пассажир в соломенной шляпе указал под вагон.

— Я сейчас! — Саша собрался было спрыгнуть с платформы, но его остановил испуганный возглас Анки;

— Не смей! Не смей под колеса! Назад!

Чемодан, снова набитый яблоками, ребята закрыли и, подхватив под руки незадачливого пассажира, посадили в свой вагон.

Лицо его с набрякшими веками, все иссеченное розовыми прожилками, было покрыто потом. Еще не оправившись от волнений, попутчик стал подыскивать себе место, не выпуская, однако, чемоданов из рук. Все нижние места были заняты, и он, отдуваясь, топтался в проходе со своим тяжелым грузом.

Анка оглянулась на ребят, и они сразу же сдвинулись, освобождая новому пассажиру место. Тот поспешно уселся на полку к самому окну, а потом долго возился с чемоданами, подтаскивая их поближе к себе.

— Вот так хорошо, детки, тут и воздуха побольше, — похвалил он ребят, блаженно распрямляя спину и вытирая мокрое лицо. — Молодцы! Кабы не вы, загорать мне до самого вечера на этой проклятой станции. — Он немного отпустил черный шнурок с кисточками на рубахе.

Однако через несколько минут он снова заворочался и недовольно запричитал:

— Теснота-то какая! И чего ради напихали такую уйму людей. Совсем дышать нечем. — Потеснив ребят, сел боком, положив одну ногу на полку.

Ребята дружно рассмеялись, потому что один из них, сидевший на самом краешке полки, свалился на пол.

— Сидите, сидите, голубчики, не тревожьтесь, — будто ничего не заметив, продолжал умиленно причитать новый пассажир. — Как-нибудь поладим, поместимся. — И стал медленно умащивать на полку и вторую ногу.

Некоторое время он полежал, свернувшись калачиком, потом, кряхтя, стал поудобнее вытягиваться на полке.

Сдвинутые пыльными, грязными башмаками к самому краю ребята поднимались и отходили к окну.

Поезд несся вдоль высоких хлебов. Слабый ветерок колыхал тяжелые колосья и гнал ленивые пологие волны до самого горизонта.

Вместе с ребятами и Анка любовалась бескрайним пшеничным полем и негромко рассказывала им о восковой спелости колоса, прикидывала, сколько центнеров снимут тут люди с гектара и сколько приблизительно гектаров от железной дороги вон до той рощицы, что синеет у самого горизонта.

А пассажир между тем сунул себе что-то в изголовье, занял всю полку, надвинул на лицо старомодную соломенную шляпу и захрапел.

Анка обернулась, с досадой подумала: даже пыль с башмаков не вытер. Ребята стоят, а ему хоть бы что!

Морячок, не дождавшись от пионеров маршей и полек, снял с крючка, где висел его рюкзак, гитару, пробежал проворными пальцами по струнам. Искоса взглянул на Анку и заиграл.

Новый пассажир нервно заерзал на полке. Бодрый, веселый мотив был ему не по нутру, мешал спать.

— Отдохнуть людям не дадут. Хуже детей, ей-богу! — Он повернулся на бок, зло глянул на моряка и возмущенно продолжал: — Мальцы и те понимают, не дудят, посовестливей тебя… Нахальство какое! Ему хочется дрынькать, а я слушай! Безобразие. Мне вовсе не так весело, чтобы музыка играла. Не терплю ее.

Притихшие ребята окружили морячка. Анка попросила уважить уставшего пассажира. Они-то очень любят музыку и сами не прочь поиграть. Сейчас едут на областной смотр художественной самодеятельности сельских школ. И даже надеются занять там не последнее место. Но…

— Ладно уж, уступим… — с плохо скрытым неудовольствием проговорил морячок и снова повесил гитару рядом с вещевым мешком.

Наступило время обеда, и школьники стали извлекать из своих портфелей, чемоданчиков и узелков все то съестное, что родители дали им в дорогу. Угощая друг друга, они оживленно болтали о том, что ждет их в большом незнакомом городе.

Почуяв дразнящий запах домашней колбасы, мяса и других аппетитных яств, пассажир сдвинул шляпу с запотевшего лица и повернулся к школьникам.

Крепкий веснушчатый паренек с сочувствием оглянулся на пассажира и добродушно сказал:

— Присоединяйтесь к нам, дяденька, чего там…

— Спасибочко, большое спасибочко, — пробормотал пассажир, глотая слюну. — Уж я потерплю, а то неохота возиться, чемодан открывать.

— Так подсаживайтесь к нам, — пригласили его и другие ребята.

Плотоядно чмокнув губами, пассажир поднял глаза на вожатую, ожидая, что она скажет.

— Пионеры приглашают, так садитесь, кушайте, — сдержанно проговорила Анка.

— Не стоит, ей-богу, не стоит, ни к чему, — отнекивался пассажир, усаживаясь на полке. — Вот огурчик, чтобы вас не обидеть, я, так и быть, попробую.

Он выбрал самый свежий, пупырчатый огурец и, не спеша, с удовольствием съев его, взял второй, прихватив ломтик колбасы, а затем и мясо.

На полке уже ничего не осталось, а аппетит, как назло, разыгрался, и пассажир нагнулся к чемодану, где лежала взятая в дорогу провизия, но передумал. Придется угощать ребят яблоками, а каждое яблочко…

— Ну и жара. Такая духота и пылюка, что и есть неохота. — Обмахиваясь соломенной шляпой, он придвинулся ближе к окну.

Неожиданно в окно ударил резкий порыв ветра. Впереди над зубчатой кромкой леса показалось темное облако.

— Дождичка бы!.. — мечтательно произнес пассажир, задрав голову к небу.

Школьники посмотрели в окно.

Ветер усилился, стал резким, порывистым. Степь заволокло пылью. А облако, все разрастаясь, неслось навстречу, заволакивая небо.

— Сюда… сюда… — будто обращаясь к нему, самозабвенно шептал пассажир.

Мрачная тень легла на бушующее пшеничное поле.

— Вот хорошо! Польет, польет сейчас, сразу мы оживем, детки, — восторженно произнес пассажир.

Плечистый паренек, который его угощал, теперь с удивлением, даже с неприязнью взглянул на пассажира и отвернулся. А тот, не сводя жадных глаз с тяжелых нависших туч, нудно сопел:

— Эх, дождика, дождика давай!..

— Дождь-то теперь вовсе ни к чему, — не выдержал Саша. — Он только колосья прибьет.

— А-а, пустое. Скорей бы только, скорей!..

— Нет, не пустое, — поддержала мальчика вожатая, глядя на тяжелые колосья, которые яростно трепал ветер. — Полям теперь дождь не нужен.

— Посмотрите-ка на нее! — презрительно хмыкнул пассажир. — В вагоне не продохнуть. Мне дышать нечем, а ей дождь не нужен.

— Гражданин, — дрожащим голосом сказала Анка, — вы тут заняли места школьников. Освободите их сейчас же!

Где-то совсем близко загрохотал гром, заглушая ее слова. Но дождя все не было. Степь стала светлеть.

Ветер, изменив направление, гнал теперь тучи к востоку, разрывая их в клочья и рассеивая мелкими островками по небу.

Анка весело подмигнула ребятам.

Постепенно улеглась пыль. Приглушенно шумели, распрямляясь, колосья.

Анка снова повернулась к пассажиру, и лицо ее стало строгим,

— Пожалуйста, освободите места, — настойчиво произнесла девушка.

Пассажир и глазом не моргнул. Он сдвинул к стенке чемоданы, вытянулся во весь рост и прикрыл глаза,

Возмущенная Анка следила за каждым его движением… Ведь мальчишки устали за дорогу.

И тут она вспомнила о музыкальных инструментах. Поднялась на носки, взяла свой кларнет и, не скрывая торжества, обратилась к школьникам:

— Ребята, а ведь наш пассажир, кажется, очень любит музыку. Давайте уважим его, сыграем!

— Помогите мне… барабан! — радостно воскликнул Саша, подбежав к полке.

Школьники живо расхватали инструменты. Кто взял фагот, кто флейту, а кто тарелки. Анка поднесла к губам кларнет, зазвенели литавры, ударил барабан, и оглушительный марш наполнил бодрыми звуками вагон.

— Безобразие! — прошипел пассажир. — Нет такого закона! Эй, огольцы, прекратите! Не потерплю этого!

Его никто не слушал.

А поезд неудержимо мчался вперед, легко раскачивая вагоны. На чистом небосводе ярко сияло солнце.

— Я требую! Я буду жаловаться! — вопил разъяренный пассажир.

Торжествующие голоса труб рвались в открытые окна, звенели литавры, флейты. Сначала запели студенты, а потом знакомый напев подхватили и другие пассажиры.

К Анке подошел морячок с гитарой.

— Вот я действительно пожалуюсь вашему директору, что скрывали такие таланты, — сказал он улыбаясь.

Анка только озорно сверкнула карими глазами. Пассажир со злостью нахлобучил на голову свою старомодную шляпу и рванул с полки чемоданы.

— А еще пионеры! — брызжа слюной, кипел он. — Вот вам воспитание. Настоящие дикари. В вагон бы их не пускать! Грубияны!

Замусоленная шляпа съехала набок. Он споткнулся и, с трудом держась на своих коротких ногах, проталкивался с чемоданами к тамбуру.

— Мне все равно сейчас выходить! — успел прокричать он.

1974

Content

Школьники играли марш