Судьба Лии

I

Ранним июньским утром ко мне на дачу неожиданно приехал Анатолий Большаков, уже немолодой поэт. По тому, как он торопливо вытащил из кармана измятую пачку сигарет, хотя недавно бросил курить и очень этим гордился, по сосредоточенному взгляду, насупленным бровям я понял: он чем-то озабочен — и повел его к себе на веранду.

Внизу лежало море — сверкающая огненная чаша, а со стороны сада веранда была густо увита виноградом. Этот живописный уголок и бокал выдержанного домашнего вина должны были бы вернуть моему другу его обычное благодушное настроение.

Но он, отодвинув бокал, негромко промолвил:

— Я хочу поделиться с вами… — Он замолчал, потом решительно договорил: — Хочу рассказать нечто для меня очень важное.

— Мы здесь совершенно одни, никто нам не помешает. Я слушаю вас, Анатолий Александрович.

И Большаков не спеша заговорил:

— Месяца два тому назад хмурым, дождливым днем я возвращался с Большого Фонтана в город. Спешил в издательство, чтобы вовремя сдать рукопись нового сборника. Автобус, как всегда, был переполнен. Хлестал дождь. Прижатый к окну, я не без труда раскрыл папку и еще раз просмотрел стихотворение, которое мне очень нравилось, но не вызывало особого восторга редактора. Нет, все было на месте, все было как надо, и я захлопнул папку.

— Простите, могу ли я к вам обратиться? — услышал я приятный голос женщины и взглянул на нее. Это была немолодая, но еще очень привлекательная блондинка с глубокими серыми глазами. — Я все ждала, пока вы кончите читать, — спокойно продолжала она, поправляя тонкими пальцами русую прядь волос, упавшую ей на щеку.

Я все еще был поглощен мысленным спором с редактором и не сразу сообразил, что этой женщине нужно. Но на всякий случай поощряюще кивнул.

— Скажите, ваша фамилия… Большаков? — спросила она несмело.

— Да.

— Анатолий Александрович?! Значит, я не ошиблась?! — сказала она, как будто и сама этому удивляясь.

— Вы меня знаете? Откуда? — с любопытством спросил я.

Она замялась, но потом, словно что-то решив для себя, полушутя ответила:

— Я утащила из разбитой витрины вашу фотографию. Это было в начале войны.

— Зачем вам понадобилась моя фотография? — удивился я.

— Не мне понадобилась. Моей подруге… Она меня очень просила.

— Как зовут вашуподругу?

— Какое это имеет значение. Бы ее, наверное, уже не помните.

— Пока на память свою не жалуюсь. Прошу вас, скажите, кто же она, ваша подруга?

— Ее зовут… Лия.

— Вайнберг?

— Да.

Я был потрясен. Вдруг, совершенно неожиданно от чужого человека я услышал дорогое мне имя…

— Где она? Что вы знаете о ней? — Я старался, чтобы мой голос звучал спокойно и ровно.

Моя попутчица опустила глаза и как-то странно, с оттенком грусти взглянула на меня.

— Ради бога, что с Лией?

Ей явно не хотелось отвечать, и я понял: с Лией случилось что-то страшное.

— Что же вы молчите?! Я ведь прошу вас…

— Лучше бы вы не спрашивали. — Она прикусила губу и посмотрела в окно.

Автобус подходил к вокзалу.

— Вы должны мне все рассказать, — настаивал я. — Прошу вас.

— Сейчас я все равно не могу. — Она поднялась. — Тороплюсь на вокзал. Брат уезжает, надо проводить.

— Когда же мы увидимся, когда продолжим разговор? — боясь не услышать ответа, я протискивался за ней к выходу. — Завтра?.. Завтра вы сможете?

— Смогу.

— Где?

— Здесь, на автобусной остановке. В это же время…

II

Так и не доехав до нужной мне остановки, я сошел с автобуса и пошел пешком. Нужно было хоть немного справиться с нахлынувшими воспоминаниями. Дождь перестал, и я, озабоченный, шел вдоль свежеумытой улицы. Потом долго бродил по скверу, а когда наконец оказался возле издательства, то дверь была закрыта. Рабочий день давно кончился.

Домой я пришел поздно, но никак не мог уснуть. Перед моими глазами была Лия, такая, какой я увидел ее в первый раз, когда она со скрипкой стояла на летней эстраде Приморского парка. Ей долго аплодировали. Лия кланялась, и ее тугие черные косы почти касались земли. Эта тоненькая девушка в скромной батистовой блузке покорила всех.

Я должен был выступать после Лии. Очевидно, в тот раз я читал стихи лучше, чем когда-либо.

С концерта мы ушли уже вместе. Я и Лия. По крутому склону спустились к морю и долго бродили по берегу. Большая оранжевая луна повисла над самой водой. И море, там, вдали, было бесконечной золотой равниной.

Скала, на которую мы взобрались, была еще теплой, и к ней тихо ласкалась ночная волна.

Лия попросила почитать стихи. Я читал, а она смотрела на меня удивленными счастливыми глазами.

Потом рассказывала о себе. Отец у нее хороший, но очень строгий, а мама добрая, милая. Есть еще младшая сестренка и братик — совсем малыш. Лия уже понемногу помогает родителям. Это когда концерты платные.

Где-то среди скал вовсю цвели сады, и теплый ветер доносил сюда запах цветущей вишни.

Мне хотелось взять ее за руку, но я не посмел — Лия была еще такая молоденькая.

С моря потянуло свежестью, и мы снова побрели вдоль берега. А улыбающаяся луна следовала за нами.

С того вечера мы стали встречаться на Приморском бульваре, у Потемкинской лестницы.

Прошли лето и осень, наступила зима. Мы ждали друг друга и под дождем, и в ясные морозные вечера, и когда над городом, над портом бесновалась вьюга.

Однажды я застал Лию опечаленной, очень озабоченной. Она доверчиво взяла меня под руку и, едва сдерживая волнение, заговорила. Отец узнал, что она встречается с человеком, который намного старше ее. Он упрекал дочь за легкомыслие, стыдил. Мама плакала. Никто в это утро не завтракал.

Лия выглядела такой усталой, измученной, что больно было на нее смотреть. Я пытался ее успокоить, но мне это плохо удавалось.

— Мы не должны больше встречаться, — сказал я.

— Ты меня разлюбил? — испуганно спросила она.

— Нет, что ты, нет. Я люблю тебя. Но… твои родители… они, вероятно, правы…

— Как ты можешь так говорить? — Слезы показались у нее на глазах.

— Я же действительно намного старше тебя, и тут ничего не поделаешь.

— При чем тут: старше, младше… Я совсем не могу… без тебя.

— Это только сейчас так кажется. Но пройдет какое-то время, и все забудется.

— Нет! Нет! Нет! Всегда, всю жизнь буду любить только тебя, тебя одного.

— Лия, пойми, нам нельзя больше видеться.

— Во вторник я все равно буду здесь тебя ждать.

— А если я не смогу прийти?

— Так я буду ждать на следующей неделе.

— А если я и через две недели не смогу?

— Так через три, четыре, пять… Каждый вторник вечером я буду ждать тебя вот здесь.

Однако я твердо решил с ней больше не видеться. Ее отец прав. Ей надо учиться… И… первая девичья влюбленность еще не любовь.

«Не ходи, не калечь девочке жизнь, — твердил я себе. — Пусть отвыкнет».

Я очень тосковал по Лии. Мы не встречались. И вот однажды жарким июньским вечером, когда я вышел из радиостудии, под пышной акацией я увидел Лию.

— Что ты тут делаешь? — строго спросил я, чтоб она не заметила, как обрадовала и взволновала меня эта встреча.

— Услышала, что ты по радио читаешь стихи, и прибежала сюда, — растерянно пробормотала она, словно в чем-то провинилась. — Я должна была прийти попрощаться. Завтра мы уезжаем на Кавказ.

— Отдыхать?…

— Нет, с молодежной концертной бригадой. Мы вернемся только в начале августа, — с грустью сказала она. — Пройдемся? — и робко взглянула на меня.

Я не мог отвести глаз от ее бледного, опечаленного лица, чувствуя, что теперь эта девушка дорога мне больше, чем когда-либо.

— Идем, — повторила она.

— Куда?

— К морю. Туда, где мы впервые… где любовались… оранжевой луной,

И мы пошли.

Был такой же тихий теплый вечер, как в ту нашу первую встречу. Воздух был пропитан пьянящим ароматом цветущих акаций. И снова над морем была полная луна.

Мы забрались на «нашу» скалу, и внизу все так же лениво плескалась волна.

— Прохладно, — сказала Лия, прикрывая ладонями плечи.

— Тогда идем.

Она взглянула на меня и удивленно и обиженно. Мы вернулись в город.

— Ты будешь скучать… хоть немного? — спросила Лия, прощаясь, и, не дождавшись моего ответа, добавила — Через полтора месяца я буду ждать тебя возле Потемкинской лестницы. Помни об этом.

На рассвете я стоял у парапета на Приморском бульваре. Пойти в порт я не посмел. Ведь Лию провожали родители.

Медленно разворачивался в гавани белоснежный лайнер. Вот он уже обогнул маяк. Из-за горизонта поднималось солнце, и корабль, набирая ход, шел ему навстречу.

И я ведь мог быть на этом лайнере вместе с ней, если бы… И почему-то болезненно сжалось сердце…

А через два дня началась война. Улицы заполнили мобилизованные в новеньких, не помятых еще гимнастерках, встревоженные женщины, во дворах уже сражались мальчишки.

Не дожидаясь повестки, я пошел в военкомат. «Когда потребуется, вас вызовут», — одно и то же отвечал начальник осаждавшим его людям…

Над городом все чаще появлялись вражеские самолеты, протяжно выли сирены. Люди укрывались в бомбоубежищах, погребах или наспех вырытых щелях. С вокзала непрерывно отходили воинские эшелоны, поезда с эвакуированными женщинами и детьми.

Фронт приближался.

Хорошо, что Лия далеко, что она вне опасности, думал я, хоть и очень горько, что мы, вероятно, никогда больше не увидимся.

Работы у меня было по горло — статьи, зарисовки, очерки о героических защитниках города. В тот вечер я бежал в порт к катерникам, вернувшимся с боевой операции. И вдруг еще издали, возле Потемкинской лестницы, увидел Лию. Я даже глазам своим не поверил. Ведь она на Кавказе. Но это была Лия. Она бросилась мне навстречу и припала лицом к груди. Я обнял ее. Никто на нас и внимания не обращал, столько было в те дни неожиданных встреч, а еще больше — разлук.

— Как ты здесь очутилась? — спросил я, усаживая Лию на парапет. — Весь ваш ансамбль вернулся?

— Я приехала одна, боялась… — у нее перехватило дыхание, губы дрожали. — Боялась, что больше тебя не увижу. Вот… уже две недели сюда хожу, не знала, где искать, но была уверена — ты придешь. Ты непременно придешь!.. — Она положила руки мне на плечи. — И пришел! Наконец-то я увидела тебя!

Пронзительно завыла сирена. Над морем из-за туч вырвались фашистские бомбардировщики. Я схватил Лию за руку, и мы побежали, чтобы где-либо укрыться,

— Сюда, сюда! — кричала нам девушка с противогазом через плечо.

Мы оказались в пустой парадной и, прижавшись друг к другу, прислушивались. Ожесточенно били зенитки с кораблей. Грянул взрыв. Стены качнулись. Сверху посыпалось стекло, штукатурка. Только теперь мы заметили, что над нами стеклянная крыша. Черная стрела на стене указывала ход в бомбоубежище.

Тускло освещенный подвал был переполнен. Женщины, дети и старики сидели на узлах. Кому негде было сесть, стояли. Прижавшись друг к другу, мы шептались с Лией всю ночь. Зенитки то умолкали, то опять начинали строчить, отгоняя от города вражеские самолеты.

Только с рассветом утихла стрельба. Прозвучал сигнал отбоя.

Мы с Лией вышли из бомбоубежища. Над городом клубился густой черный дым. Улицы были засыпаны стеклом, щебнем, кусками штукатурки. Вдоль тротуара лежало вырванное с корнем дерево. На углу разрушенное здание: осталась только высокая крутая лестница, повисшая над грудой камней.

— Беги скорее домой, Лия, мама, наверное, страшно переживает, с ума сходит.

Еще в укрытии она рассказала, что на второй день войны мать проводила отца на фронт и осталась одна с маленькими детьми.

Я посоветовал Лии скорей отсюда с мамой и малышами уезжать,

— Как я могу уехать без тебя?

— Сейчас война, и ты должна позаботиться прежде всего о сестренке, о братике, о маме, о себе самой. Потом поздно будет, не выберетесь. Немец уже около Днестра. Уезжайте, пока еще есть возможность. Я постараюсь сегодня же достать вам талоны на пароход. Соберешь самые необходимые вещи. Что же касается меня, то неизвестно, где я буду завтра.

Лия слушала меня молча. Она была опечалена, но не могла возразить. На углу Прохоровской, где начиналась Молдаванка, Лия по привычке остановилась. Она жила где-то неподалеку. Но где, на какой улице, в каком доме — я так и не знал.

— Тебе надо идти, — сказал я.

— Не могу, я так боюсь, что никогда тебя не увижу.

— В три часа дня я буду тебя здесь ждать, — обещал я ей.

— Точно в три?

— Точно.

— Пожалуйста, ну, пожалуйста, не опаздывай…

— Я приду вовремя.

— Помни, без десяти три я уже буду здесь.

— Ну иди, иди, — поторопил я ее.

Она пошла, вдруг остановилась, оглянулась, помахала рукой и исчезла за углом дома.

Я постарался как можно быстрей справиться со всеми делами, а потом стал бегать из одного учреждения в другое. Я должен был помочь Лии и ее семье эвакуироваться. Наконец мне удалось достать талоны на пароход.

С чувством огромного облегчения поспешил я на Прохоровскую. Но Лии еще не было. С нетерпением поглядывал я на угол дома, из-за которого она вот-вот должна появиться. Какими томительными были эти минуты. Прошло уже четверть часа, а ее все нет. И вдруг — опять сирены. Налет. Женщины, подхватив на руки ребятишек, бегут к бомбоубежищу. У входа — крики, плач детей, толкотня. Улица быстро опустела. Но я не мог уйти. Земля дрожала, где-то рвались бомбы, а я все стоял.

Скоро воздушная тревога прекратилась. На улице снова появились люди. Теперь-то уж Лия придет.

Я ждал долго. Стало темнеть.

Лия не пришла.

Я возвращался домой удрученный, расстроенный.

Что случилось? Где ее найти, как отдать талоны на пароход? Ведь корабль с рассветом уходит. А я, столько времени встречаясь с ней, не узнал ее адреса.

В коридоре меня встретила соседка. Часа два назад принесли повестку: завтра в одиннадцать я должен явиться в военкомат.

Я успею… я еще успею узнать, где живет Лия. А пока нужно разобраться с рукописями, дописать очерк.

Рано утром я побежал в адресное бюро. Успею и на Молдаванку, и в редакцию, успокаивал я себя.

Если б еще сесть на трамвай. Но трамваи не ходили.

Почти весь квартал лежал в руинах. Лишь кое-где — уцелевшая стена с проемами окон и дверей, через которые видно было безмятежно голубое небо.

Не найти мне теперь Лии. Времени у меня в обрез.

Через несколько часов вместе с другими мобилизованными я уже был в переполненном эшелоне, который медленно отходил, оставляя на перроне плачущих, растерянных женщин. А вдруг и Лия… Но нет, здесь ее не могло быть.

Уже на фронте я услышал печальную весть. Город наш заняли гитлеровцы, и я со страхом думал о Лии. Где она? Удалось ли ей эвакуироваться…

Домой я вернулся уже после окончания войны. Город был разбит: разрушенные дома, горы щебня, взорванные мосты, братские могилы…

Может, в одной из них… Но я не хотел об этом думать и целыми днями ходил по городу, вглядываясь в лица женщин. Подолгу стоял на углу Прохоровской, где уцелело всего два дома, и каждый вторник ждал Лию на Приморском бульваре…

Шли годы, и я потерял всякую надежду когда-либо ее встретить. Потом женился на милой и доброй женщине своих лет… Она умерла от родов… Мы совсем недолго прожили вместе. И вот сегодня я услышал о Лии. Я считал часы, оставшиеся до встречи с почти незнакомой мне женщиной, подругой Лии.

III

К автобусной остановке я пришел задолго до назначенного времени. С привокзального сквера тянуло сладким ароматом распустившихся после дождя гладиолусов.

На улице было много гуляющих. Люди осаждали идущие к морю автобусы, шутили, весело смеялись, словно и войны не было. Меня стали одолевать сомнения — придет ли моя знакомая.

Она сошла с трамвая, высокая, стройная, и быстрым шагом направилась ко мне. В легком синем костюме и в белой кружевной блузке.

— Оксана Юхимовна! — представилась она, протягивая мне руку. — Извините за опоздание. Задержали в филармонии.

Мы прошли до угла и свернули на тихую, усаженную кустами сирени улицу.

— Что случилось с Лией? — решился я наконец.

— Хотите, чтобы я вам рассказала… все? — Она посмотрела на меня внимательно и серьезно.

— Все, конечно. Все, что вы знаете.

Оксана Юхимовна опустила голову и, глядя себе под ноги, продолжала идти вперед. Я чувствовал: ей трудно, что-то мешает начать этот разговор.

— Вы помните первый массированный налет на город? — сказал я, чтобы помочь ей начать рассказ. — В тот день я в последний раз виделся с Лией. Были до утра в бомбоубежище. Потом ждал ее на Прохоровской, но она не пришла.

— Знаю, я ведь жила рядом, — сдержанно сказала Оксана Юхимовна. — Когда Лия вернулась после той ночи домой, мать лежала в постели с тяжелейшим сердечным приступом и была уверена, что умирает, поэтому и не отпускала дочь никуда. Тогда Лия позвала меня, попросила побыть возле матери, а сама выскочила из дому. Но началась тревога, и усиленный патруль, всех отправлявший в укрытие, не пропустил ее. Лия вырвалась из убежища, бросилась бежать. Вот ее и забрали в милицию.

— А дальше? — спросил я с затаенной тревогой.

— Когда Лию наконец отпустили, она бросилась туда. К месту встречи. Но вас уже не было. Я с трудом увела ее домой. На другой день в три часа она ждала на углу Прохоровской, а вечером — у Потемкинской лестницы. И так каждый день, каждый день… По утрам она ходила в больницу ухаживать за ранеными, да и по ночам часто оставалась дежурить. Гитлеровцы рвались в Одессу. Город был отрезан. Оставалась одна дорога — морем. Я просила, умоляла Лию эвакуироваться вместе с нашей семьей. Но она не могла решиться, да и мать была все еще очень слаба… И мне казалось, Лия все надеялась, что вы придете.

Накануне, за день до того, как наши оставили город, мы все вместе должны были эвакуироваться. Лия привела в порт мать, братика и сестренку. Но при посадке началась страшная сутолока, и матери опять стало плохо. Они так и не смогли сесть на теплоход… — Оксана Юхимовна с трудом перевела дыхание. — А через несколько дней Лию, мать, детишек выбросили на улицу и без вещей, без еды погнали в гетто. Полковник-румын обратил внимание на очень красивую девушку и отправил к себе на квартиру. В тот же вечер Лию вынули из петли. Она разорвала простыню и попыталась на ней повеситься. Тогда полковник стал запирать ее в пустой комнате. Лия выбила оконное стекло и спустилась по водосточной трубе на улицу. Ее задержал полицай уже на Молдаванке. Утром девушку опять отвели в гетто. Сестру, братишку и мать она уже там не застала. Не застала почти никого из тех, кого загнали сюда. Ночью обреченных сожгли в казарме… Здесь, недалеко… на четвертой станции Черноморки. Это она узнала от тех, кто теперь дожидался и своего последнего часа. Лия долго лежала уткнувшись в черную землю. К вечеру в гетто приехал полковник. Забрал ее.

Я слушал все это, представляя, через какой ад прошла Лия.

— Вы хотите знать, что произошло дальше? — с горечью произнесла Оксана Юхимовна.

— Я хочу знать все.

— Потом ее видели разъезжающей с полковником в карете. Это было во время их праздника. На улицах висели фашистские флаги. А она сидела возле своего господина.

— Не может этого быть! Не верю! Это невозможно! — вскрикнул я. — Откуда вы знаете? Ведь вы-то эвакуировались.

— И я не хотела верить. Соседи видели. И кроме того… Но об этом позже… Вы сами просили рассказать все. Все, что мне известно…

— Да. Продолжайте, пожалуйста.

— После войны вернулся ее отец. На костылях, ногу ему ампутировали. В его доме уже жили чужие люди. От соседей он узнал, что случилось с женой и младшими детьми. И о ней, о Лии, ему тоже все рассказали. Кто-то, не пощадив несчастного отца, даже подбросил ему любительский снимок: Лия с полковником в карете. Отец разорвал фотографию и бросил в огонь. Вскоре он умер… — Оксана Юхимовна тяжело вздохнула и замолчала.

Молчал и я. Мое воображение рисовало страшные страдания, которые пришлось пережить этому чистому созданию. Разве могла она, такая честная, такая светлая душа, выжить после той страшной ночи и всего того, что потом с ней случилось. Осталась лишь внешняя оболочка прежней мечтательной девушки, игравшей ноктюрн на молодежном вечере в парке…

Да и кто знает, как, при каких обстоятельствах она очутилась в этой злополучной карете. Отец поверил, соседи. Оксана. А я не мог поверить в то, чему поверили другие. Я любил ее и потому знал Лию больше, чем они. Лия была мне настолько близка, настолько дорога, что, поверив в ее измену, я предал бы и ее и себя.

— Это все, что вы знаете? — спросил я. Мы пересекли какой-то сквер. Ноги у меня дрожали, наверное от усталости.

— Много, много лет я больше ничего о Лии не слышала, — ответила Оксана Юхимовна. — И вот прошлым летом была на гастролях в Италии. Выступали в Риме, в Милане и в других городах. Последний концерт наш струнный оркестр давал в Турине. Утром мы разбрелись по этому красивому городу. Времени было еще много. Самолет, которым мы должны были вернуться домой, отправлялся в пять часов дня. Я медленно шла по одной из центральных улиц, любуясь старинными зданиями и ультрасовременными витринами. И вдруг поймала себя на мысли, что, несмотря на все это, меня безумно тянет домой, очень хочется опять слышать родную речь, видеть знакомые лица.

Я собралась уже поворачивать назад к гостинице, как вдруг заметила на углу тумбу с пестрой афишей о нашем концерте. И мое фото — солистки. Пожилая, бедно одетая женщина, опираясь на метлу, которой она только что подметала тротуар, неотрывно смотрела на нашу афишу. Так странно было это пристальное внимание, что я подошла ближе и посмотрела в лицо женщине. «Лия!» — не удержавшись, выкрикнула я. Она испуганно оглянулась и протянула обе руки. Но тут же опустила их и разрыдалась. Я обняла ее, успокаивая; она долго и безутешно рыдала у меня на плече. Потом я повела ее в маленькое кафе напротив. В полутемном зале мы были одни. Лия с горечью рассказывала, что полковник силой увез ее с собой. Да она и не в состоянии была сопротивляться. Очевидно, Лия находилась в шоке, — от себя добавила Оксана Юхимовна. — Потом она попыталась отравить полковника. Ее судили. Она долго просидела в тюрьме, а когда вышла на свободу, никак не могла найти работу. Лишь недавно удалось устроиться помощницей дворничихи.

— А вас Лия о ком-нибудь спрашивала?

— Да, конечно. Спрашивала об отце, — ответила Оксана Юхимовна. — Но первые ее слова были: «Об Анатолии ты что-либо знаешь? Об Анатолии, — настойчиво повторила она, — чью фотографию ты вытащила для меня из витрины?» Я ответила, что вас не встречала. Она просила рассказать, как теперь выглядит наш город. Такой, как раньше, или еще красивей? И в глазах Лии опять слезы. «А море, а Потемкинская лестница, а бульвар? — спрашивала она. — Все, все это есть, только нет меня». Прощаясь, она попросила: «Ты, когда будешь там, пройдись по бульвару, постой хоть немножко вместо меня у Потемкинской лестницы и на углу Прохоровской». — Оксана Юхимовна замолчала.

Мы прошли несколько кварталов. И вдруг она остановилась.

— Видите, — указала она на старый двухэтажный дом. — Вот здесь жила Лия. На первом этаже. Третье окно справа. Это была ее комната.

Окна светились ярким розовым светом. «Любовь, любовь, любовь, пришедшая ко мне той весной…» — доносился высокий и ломкий мальчишеский голос.

На углу Прохоровской мы простились.

Анатолий Александрович умолк.

Я тоже молчал.

Он смотрел вдаль, на бушующее море. Потом тяжело поднялся, устало прошелся по веранде и произнес:

— Я зашел попрощаться. Достал туристскую путевку и уезжаю в Италию. Я непременно буду в Турине. Обязательно. Я должен… Я обязан ей помочь. И очень хочу ее опять увидеть… Лию…

1974

Content

Судьба Лии