Рустем Адельшевич Кутуй

Тауфик и Резеда

— Корову бы завести, — мечтал Тауфик, поглаживая лоб. — Утром в Лядской сад вывел, привязал к дереву — и хоть что делай. Садовник цветы нюхает, корову обижать ему ни к чему. Зато молоком залейся.

— Ну и додумался! Кто же тебе разрешит: в городе — корова! Ну и голова у тебя! — оборачивалась от корыта мать. К стене прислонялась занемевшей спиной. — Теперь не война, макароны выделяют. Без каши и масла не живешь. Сахар во рту тает. Проголодался, что ли?

— Без коровы плохо, — сказал Тауфик. — Не хуже лошади.

— Лошадь телегу возит. Городской, а языком за коровой ходишь. Далась она тебе, ненаглядная. Руки, ноги с ней потеряешь, молоку не возрадуешься. По камням колеса бегают, не копыта.

Тауфик съездил на санях в деревню, вот и заговорил о корове. В базарный день нагрянули родственники — развязали платки, почаевничали, обсуждая новости, и увезли его на побывку в деревню Марясово. Только полозья завизжали по морозному снегу. А там — корова Резеда паром дышит, сосульки вокруг нее слезами текут. В заголубевшем глазу влага не остывает, на костистой голове солнце пляшет. Было морозно, а тут вдруг весна снежным комом с крыши упала. В животе коровы теленок толкается. Навоз в углу преет. Тауфик прижался ухом к вздымающемуся боку коровы, услышал, как погуживает, томится там, в потемках, в тесной замкнутости, неизвестная жизнь, и будто стукнулся своим сердцем о ее сердце, крупно призывающее из мрака, живое, теплое, непомерное. Отзывалось оно громкими толчками, всплывая, уплывая, могучее, как колокол, звучащий над тишиной поля, — коровье сердце, без устали разгоняющее кровь по необъятному телу. И тогда удивился Тауфик, приняв слухом наружный гомон деревни, пронзило его блескучей иглой бесконечное течение нескудеющей жизни на земле — белизна снега за воротами, кудрявый дым над крышами, одинокое дерево у колодца. Жизнь выходила шумным потоком из ноздрей коровы, из нутра ее, жуткого и тайного, присоединяясь к звукам мира теплом и запахом. И каждый день — утро ли, вечер — гладил Тауфик корову Резеду по голове, угощал корочками хлеба. Корова была покорная, терпеливая, задумчивая.

С тем теплом и вернулся в город, и словно корова Резеда пришла за ним на веревочке по весенним булыжникам. И никуда больше не захотела уходить.

Вроде безделица, как сон навязчивый, а прижилась корова в его непрояснившейся душе, продышала через глубокий снег окошко…

Бегал Тауфик в школу, наискосок пересекая улицу, шалел на ветру враспашку, а корова Резеда вела за ним зеркальными глазами — жила и жила всегда поблизости, дожидаясь травы, а свету уже было много, лучи ударялись о всякое стеклышко, отскакивали к лицу, обжигаясь, а сугробы оседали, подмокали помаленьку, открывая камни.

И обычно произносил он вечером, когда спадал бестолковый шум дня и двор за окнами притихал, готовясь к ночи:

— Сарай есть, корова могла бы поместиться. Травы сколько хочешь в парке, накосил бы на зиму. Завались травы.

— Ты косу-то не видел.

— Габдулхай показывал, да снег был, а то бы и покосили. Выучусь, не бойся. Стыдно мне, что ли?

Братишка спал, разбросавшись. Печка излучала мягкий жар старинными, потресканными изразцами. Тауфик всю войну согревался о сияющие, не до конца постаревшие камни с завитками и птицами на гладкой поверхности. Любил печку, обхватывал ее руками. А теперь вот полюбил корову Резеду и запах помнил сомлевшего сарая — запах широкого тела коровы, соломы в льдинках и сырой ременной кожи по стенам.

Мать сливала воду, развешивала белье, а он не слышал — утонул в траве, а то взбегал на облысевший пригорок и разворачивал кнут над головой. Свист настилался понизу лощины, как испугавшийся зверь, обдираясь о кусты орешника… Тауфик встряхивался и присоединялся к братишке.

Так из ночи в ночь и перетекало время белой молочной струйкой.

Утром стучал ладошкой по окну дружок Азат, вспотевшая челочка вылезала из-под малахая.

— Эй, засони! — Крупные зубы, как белые фасолины, лезли наружу. Язык облизывал стекло. Рот Азата распахивался розовым сундучком. — Открывай! Сам спишь, а я, может, мерзну…

Садились на кухне. Намазывали хлеб маслом и пили чай.

— Вкуснее твоего кипятка на свете нет, — похваливал Азат. — Сахар голубой, кусай не откусишь, пока сам не согласится растаять. Про масло язык не может говорить, все время наслаждается.

— Мать из буфета приносит. Буфет у них на аэродроме. Летчикам и шоколад полагается. Может, плитка целая или две. А разве съешь столько-то? Куда-а-а… Я тебя угощу, погоди, устанешь жевать.

— Не устану, — зажигался Азат и видел себя перемазанным в шоколаде: «До чего красиво!» — У меня не задержится.

— Без масла тоже никак нельзя, зрение портится, — поучал Тауфик. — Полетай-ка! В небе все по-другому: молния ударит — хвост отрубит. За ней уследить надо.

— Птица без шоколада все видит, где ей масла взять, — начинал сомневаться Азат. — Ласточка вон какая быстрая.

— Много ты понимаешь! А мы с тобой кем станем?

— Я петь буду, — сразу отвечал Азат.

— Значит, и тебе без масла нельзя. Голос смазывать полезно, по утрам хотя бы. Не охрипнешь тогда, пой без остановки. Если бы у меня была корова Резеда, я из тебя, знаешь, какого певца сделал! Соловья почище. Лопал бы и лопал масло.

— Но коровы нет, — улыбался Азат.

— А я про нее все знаю, как будто она в сарае живет.

— Большущая, — подсказывал Азат. — В ушах моих мычит.

— Болтай, да не заговаривайся, — как старший, приказывал Тауфик. — Бычка и то в глаза не видел. Испугаешься.

— Ты сам мне про корову заливаешь, я и привык.

Азат помладше, а потому и сговорчивей. Улыбок у него полные щеки. Да ненамного Тауфик старше — всего на кончик коровьего хвоста, на два месяца каких-то, и то в которых по волоску не хватает: февраль-март.

— Ну-ка, давай мускулы померим, — говорил после чая Тауфик.

Они сгибали локти друг против дружки, щупали вспухшие яблоки мышц, давили пальцами по очереди.

— У тебя крепче, — соглашался Азат. — Я не обижаюсь.

— Зато ты ах, какой красивый! Девушки любить будут.

— Ска-ажешь, — покрывался испариной Азат.

— Учительница пения на тебя засматривается. Девушка!

— Дурацкие разговоры у тебя, — отворачивался Азат. В карманах начинал рыться. — Платок дома забыл. Налей еще чаю.

— Куда тебе, вспотел. Молока попей, а я братишку разбужу. Заспался, бессонница у него — снов не видит…

На катке как-то вздумали их побить ребятишки с Подлужной, кружили, кружили вокруг, задевая исподволь. Пристали к Азату.

— Ты почему это щеки свеклой мажешь?

Тауфик тотчас понял, на что ухмыляющийся «заводила» палец слюнявит, а исподтишка коньком за конек цепляет. Примеривается. Слегка отодвинул его плечом Тауфик, примкнул спиной к спине Азата и кулаки выставил. Азат тоже напружинился, сообразил ошалевшей головой что к чему. Получилась маленькая крепость, со всех сторон защищенная: не подступись!

Бились до «первой кровянки». Потом утирались снегом, посмеивались.

— Погрелись малость.

— Больше не полезут.

— Кровь из носа маленько вытекла.

Обидчики рядом охлаждали пыл, тоже красный снег откидывали в сторону, разогнавшееся сердце успокаивали. Петушки и только.

И разъехались по разным концам ледового поля. Больше их не задирали.

А после того, как съездил Тауфик в деревню на санях и послушал, как бьется сердце коровы Резеды, он уговорил Азата прогуляться до Подлужной: весной там в каждом дворе замечательно пахло коровой. Теплым казался воздух от этого запаха.

До самой речки Казанки дошли.

— Чуешь, как пахнет? — спрашивал Тауфик. — Ты без шума вдыхай, будто чай пьешь с блюдечка.

— Вроде бы деревней пахнет, — отзывался Азат.

— Вот-вот, сладостью, Резедой коровой. Опять я как в Марясово побывал. Там плетни из сугробов лезут.

И стояли как зачарованные, просветляясь от весенней благодати. Скинули шапки ненадолго, чтоб ветерком обдуло голову.

А на всходе горы ребятишки поджидали у ворот, старые знакомые: откуда и проведали. Целый табунок образовался.

— Батюшки, кого к нам занесло? Куда путь держите?

— Не дрейфь! — шепнул Тауфик. И громко добавил: — Здорово!

— Здрасте, здрасте!

— Наше вам…

Заулюлюкали ребятишки, снежки приготовили.

— Приятель что же не здоровается?

Тауфик дернул за рукав Азата.

— Привет! — заорал тот.

— То-то… Вежливые!

И прошли, не сбиваясь с шага. Пряменько прошли, не поскользнулись. В гостях побывали, блинов поели. А снежки все же достали, безобидные, хрупкие, мелькнули и пропали.

— Дру-узья! — донеслось издали. — Как приклеенные…

— Боксу обучимся! — говорил Тауфик на ходу. — Силенок накопим. Не больно война живот стягивает, обучимся. Кашу пшенку есть будем. Овса и гречки обещали из деревни. Когда тебя девушки соберутся любить…

— Хватит издеваться! — бурчал Азат.

— Голова! Их же защищать надо, а не только под ручку держать. Учительница пения вон какая худая…

Вечно он, Тауфик, про учительницу пения разговор заводит. Азат, конечно, догадывается. Догадывается Азат, что голосок ее захлебывающийся нравится Тауфику. Тот сам признался однажды: «Слова из нее, как колокольчики, вылетают. Песня! Заслушаешься… Мария Ромуальдовна — имечко!» А что она Азата хвалит, это не в счет: он всякую ноту возьмет, не поперхнется. «Соловей-соловушка ты у нас, — восторгается Мария Ромуальдовна. — Жалко, не до этого сейчас, хоть и война кончилась. Вот залечимся окончательно, не так запоешь. Шуточное ли дело, голос иметь…» А про «девушек» подначивает Тауфик, точно это поговорка такая, прибаутка, со взрослых слов аукается, из книжек про любовь и другие таинства…

Попивал Азат молоко, улыбался близким, промелькнувшим событиям, нет-нет да и оборачивался на голос Тауфика.

— Вставай без промедления! Снова скажешь, ничего не снилось? Сам кино бесплатное глядел. Носки раскидал. К умывальнику в трусах иди, не простудишься, полотенцем растирайся. Раздул сопелки. И живо, а то дохляк дохляком! Поторапливайся, не мух ловишь. Я из тебя Степана Разина сделаю! Ну-ка, вдарь меня, не жалей! Во! Мужичок, хоть и с ноготок. Давай, давай. И губа висит, слюни подбери. О-от, подарочек!

День набирал силу.

Дом Тауфика был большой, звонкий, и звуки по нему метались, как мячи, от стены к стене. Два кресла и стол из темного дерева, низкая кровать не мешали перелетать звукам. Здесь было хорошо петь, кричать и смеяться. Другую комнату занимали книги, там стояла кабинетная полутьма. Мать пристраивалась на ночь в одиночестве, шелестела, вздыхала. Кабинет стал ее спаленкой. Плотная штора скрадывала свет. Вечерами колпак настольной лампы был похож на седую голову, прикрытую ладонями. Сюда дети заходили тихими, ничего не нарушая. Садились на гладкий диван и глядели на серьезный портрет отца. Белая фарфоровая пепельница с фигуркой сидящей собаки была необыкновенной сияющей чистоты. Тауфик прикасался к ней, как к живой, задерживал руку, ощущая приятный холодок.

Но в гостиной всегда было шумно. Никаких тебе соседей.

А тут еще привалила удача: появились боксерские перчатки. Тауфик их выцыганил у Хорунжия, старшего вожатого. Тот страдал фурункулами, показывал, наклонив голову, изрытую воронками шею, и бедные руки показывал, произнося одно и то же: «Вулканы одолели, выть хочется…» Тауфик спроворился притащить ему топленого молока. Хорунжий моментом освободил кувшин, выглотал за милую душу и вытер подбородок. Неделю он пил без передышки по утрам топленое молоко, как приговоренный. Можно было подумать, что Тауфик и вправду обзавелся коровой Резедой. А попросту это была дневная норма братишки — худенького Атиллы. Тауфик и Атилла договорились: коричневая пенка остается в чашке. Близорукий Атилла снимал очки и ел пенку, присыпая сверху сахаром, а Тауфик мчался через дорогу — там находилась школа — потчевать Хорунжия, спасать бледного, рыжего человека от въедливых фурункулов. Хорунжий успевал еще и студентом числиться в университете, собирался стать судьей или даже прокурором. Как от такого напряжения не заболеешь… И боксерские перчатки сами собой перекочевали из школы в дом. На лето. Не держать же их в бесполезности под замком в шкафу. Но до этого Хорунжий приобрел вроде бы румянец, паленый волос на голове серебристо заблестел. Нет-нет да вспыхнет. Рецепт Тауфика подоспел вовремя: получилось, что он доктор, а не «хиляк с мозгами набекрень», как обозвал его однажды Хорунжий.

Взгляд Тауфика черный, сверкающий, грустный. Он мог безмятежно стоять и глядеть, а человек принимался почесываться, суетиться и вздрагивать. Не по себе становилось человеку, беспокойство охватывало его — и руку прикладывал к сердцу, и карманы ощупывал. И когда Хорунжий припадал к кувшину, Тауфик неподвижно следил за его кадыком, точно бы считал крупные, сочные глотки, и видел, как молоко прокатывалось по горлу, и падало вниз под мощную, краснозвездную пряжку ремня Хорунжия, пока тот не утирался веснушчатой рукой и не передыхал жадно, сбрасывая напряжение. Хорунжий расслаблялся и отдыхая несколько минут, помалкивая. Весь как бы уходил в глубь себя, где перетекали молочные реки.

Но неделя кончилась, и Тауфик пришел без кувшина. Сказал:

— Корова ждет теленка.

— И ладно! — согласился Хорунжий. — Я, кажется, наладился. А ты чистый знахарь, татарские твои глаза. Приколдовываешь помаленьку. Каникулы! А? Каникулы!

— Объедимся солнцем, — сказал Тауфик.

— Где же ты корову держишь?

— В сарае, делов-то. Сам дою, не бодается. Резеда…

— Чего?

— Да звать ее так.

— Чудно, не корова словно. А пасешь за городом, что ли? Ей же травка нужна. Не напасешься так-то.

— В саду. Там по раннему свету никого нет. В Лядском саду. С четырех до шести гуляет, жует и хоть бы хны. А я книжку читаю на лавочке, приглядываю. Уроки все же.

— Какой смышленый, поспей-ка всюду.

— Поспеваю. Пока другие спят, я воздуху нахлебаюсь, жареных котлет не надо. Еще на новенькую дачу вожу мимо трампарка. Резеда у меня гладкая корова, травы хватает.

— Ну, ты даешь! Хозяин, как управляешься только. То-то, я чую, запах идет от тебя сытный. От чего бы, думаю, а ты коровой пахнешь, с ума сойти. И меня подлечил.

Тауфик потрогал пальцами стекло — за ним, в глубине, притаились боксерские перчатки. Долго он к ним подбирался.

— Дай, Валя, на лето!

— Отчество мое забыл? Предупреждал, Петрович я. Как звучит-то: Валентин Петрович Хорунжий!

— Ладно, Петрович, все равно пылятся, дай! Целенькими верну. Ежели с коровой управлюсь, с перчатками вреда не будет. Хочется, руки даже чешутся. Ты пьесы пишешь, знаю.

— Откуда же? — просиял Хорунжий. — И при чем тут пьесы?

— Знаменитым станешь. — помечтал Тауфик.

— Ловко ты распорядился.

— Пришел как-то, в щелочку посмотрел, а ты руками машешь — туда-сюда. Потом записываешь… Я, ей-богу, никому! У тебя — пьесы, у меня — корова Резеда, разве я не понимаю… Пришел, глянул только: театр изображаешь. Уборщице ведро помог тащить на другой день. Она пол мыла, а я листок прочитал. Пьеса… Фамилия… «Звезды не гаснут» называется. Вечные, значит.

— И что же?

— Твоя. Пи-исатель…

— Какой к чертям писатель! Из головы брось и разотри… Но предложил, предложил. Изучают, — приободрился Хорунжий. — Комиссия…

— Я сразу билет куплю.

— Разбежался, скорый ты, однако.

Хорунжию стало завлекательно-светло принимать на лицо прохладный воздух из окна. Он подошел к Тауфику и взял его за плечи.

— Это, братец мой, голубая мечта, а я-то — рыжий, — развеселился вдруг. — Рыжие всегда с секретом. Понимай!

Достал из пистончика брюк маленький ключ и распахнул шкаф.

— Забирай да гляди, чтобы не рассохлись, вазелином смазывай.

Подышал на перчатки Тауфик, щекой потерся о теплую кожу. Просторную сетку выволок из-под ремешка, как запасливый мужичок.

— Поберегу, поберегу, — зашептал. — В школе теперь пусто. Писать тебе можно, пока голова не заболит.

— Так и быть! — сказал Хорунжий. — Мяч забери баскетбольный. Сам накачаешь. Осенью команду соберем. Отдыхай от коровы, пускай теленка рожает. С толковым человеком и поговорить приятно.

«И надо же! — удивился Тауфик. — И судьей хочет стать, и писателем! Измучается смертельно, не сто рук-ног…»

Ходил Хорунжий в гимнастерке, где и раздобыл. Для школы поверх низкого ворота красный галстук повязывал. Значков цеплял на грудь штук пять: он и парашютист, и ворошиловский стрелок, и еще бог знает кто. Видочек прямо-таки головокружительного гражданина, поспевающего за весенним ветерком. У него на самом деле кружилась голова: страдал малокровием. Бледнел по пустякам, горячась и постанывая, стучал кулаком по столу, как по барабану, бегал из угла в угол. Должно, уставал от бесконечной занятости, недосыпал, жиров-углеводов не добирал. К тому же театром заболел и на пьесу грудью ложился, сминая листы. Разобраться, был он беден — двух сестер и горестную, подслеповатую мать обеспечивал жизнью. Неспроста и засыпал, привалясь к столу, просыпав рыжие волосы на бумагу. Но спохватывался моментально: снимал горн со шкафа, кусал губы и чистый, оскальзывающийся в воздухе звук достигал сторожа на нижнем этаже. У того звякала ложка в кружке, сахарный песок просыпался с хлеба. «Ну, Валентин! Истинно артист!» — всегда одинаково восхищался старик.

Мать Тауфика Сююмбике исчезала из дома, как ранняя птица, а возвращалась к намечающимся сиять звездам. Молодая, сильная, она не тяготилась жизнью, не жалобилась, — успевала. Тело томилось без ласки. Муж пропал без вести, потерялся на большой земле. Ее вызвал какой-то начальник, мрачный, с желваками на скулах, показал испугавшейся женщине помеченные печатями бумаги. Она поняла одно: муж ее Абдразяк нигде не значится, сгинул и следа не оставил. Начальник сказал, что это не редкость, но всегда предполагается сомнение, как правило, со временем себя оправдывающее. Он выразился очень туманно: слова его точно замерзали на лету. Да и сам он поеживался, растирал посиневшую кожу на руках, хотя по кабинету ходило волнами тепло и табачный дым улетучивался в форточку. Сююмбике ловила каждый звук, как в беспамятстве, гулко и пусто было под сердцем, жалкие обрывки мыслей постреливали в голове, точно разорванные пружинки, ударяя то в виски, то в затылок, и ничего не могла она понять своим бабьим опрометчивым умом, сжимала и разжимала кулачки, бестолково суетясь.

«Может, и объявится где?» — метнул взгляд начальник.

«Помоги ему, господи», — сказала жена потерявшегося человека.

«Из огня заново не слепишь. Свидетели отыщутся. Ладно бы сгорел! — страшно улыбнулся начальник. — Человек не солома…»

«Куда же деться-то ему?»

«Дорог много. Живи да оглядывайся. А вдруг заявится тишком?»

«Он? О, аллах! Свет не мил без него».

«Он бо-ольшой специалист был, а не углядели, — сказал начальник. — Тебе не знать. Где работаешь?»

«Буфетчицей на аэродроме».

«Переведись, так будет лучше. Другое место сохраннее».

«Уговаривают в зоопарк».

«Вот-вот, подальше от машин. Понимать должна…»

Потом вызывали по жилью: «Квартира большая!»

Женщина Сююмбике в три дня заострилась лицом, потемнела глазами. Черная мысль завязалась узлом в голове: «С корня сорвут!» Но вскоре о ней будто забыли — и ладно, и ладно, затолкали, может, бумажки в угол, а то и вовсе потеряли: тут человек пропал на войне, а бумага, что же, вечная разве, ее и ветер унесет, и вода зальет…

Летом она уже обмахивалась веточкой в зоопарке. Не хуже, не лучше работа. А страх перед неведомой силой, способной сокрушить гнездо, не истребился. Царапал сердце. Чудилось среди ночи, что кто-то легонько притрагивается к окну, зовет — душа холодела и падала. Как птица, кружила над спящими детьми, а по окнам свет набирал силу, и двор не казался глубокой ямой. Сююмбике улыбалась сама себе, видя отчего-то давнее лицо старухи, изъеденное оспой: «А ты везучая, чертовка! С виду пришибленная, а кровь в тебе густая, как мед…» Откуда и взялась эта старуха, ни имени, ни рода, вошла в память и нашептала. По тревоге явился ее образ.

А тут еще Тауфик пугал ее по вечерам коровой, подкрадывался к душе с непонятной тоской своей. Корова… Здесь человека, в которого она готова кровь до капли перелить, сыскать не могут, а сынок его о корове Резеде поет песни, словно умом повредился.

Кричать Сююмбике не умела, слезы высыхали под веками.

— Изнуряешь ты меня скотиной, — сказала, не вытерпев. — На что и думать. Тянешь и тянешь, без коровы а то не проживешь. Самих могут выселить.

— Кто? — подобрался Тауфик.

— Полно людей начальственных, не отобьешься. Домоуправ опять же, хоть плешивый — Абросим. Красную звезду не снимает, чтоб видели: боец. Я же не подношу ему стаканчик. При деле он, при деле. Люди не попорченные, люди хорошие. Да у всякой дороги поворот есть, то овраг, а то пень случайный. Абросим сам как ошпаренный.

Подошел к матери Тауфик, прислонился головой.

— Еще маленько подрасту. С коровой не пропали бы. Я ж так про нее, вроде сказочки. Белая с черными пятнами. Как географическая карта, живая — острова на боках, моря-океаны.

— Помечтай, помечтай, — просветлела мать. — О другом пока знать тебе рано. Я тоже училась, а вышло вот — буфетчица. С отцом о себе не помнила. Да перетерпим, ты у меня помощник.

— В техникум пойду. Как отец, самолеты строить.

— Жалко, не увидит он тебя.

— Ты к волкам близко не подходи, они железо перегрызут запросто, они ж хитрые, а злоба в горле скопилась. Животина от них шарахается. Габдулхай говорил, у коровы Резеды молоко перегорелым стало, как волки повадились шастать. Воют, а леса, считай, не видно. Им обязательно мясо живое подавай. В зоопарке мослы, наверное, не разживешься больно-то.

— Ты как крестьянин говоришь. От деда, что ли, в тебе. Два лета пожили в деревне, а кровь задумалась. Чудеса! Ученье не забрасывай. Осенью и Атилла соберется в школу. И его поднимать надо.

Мягкобровая Сююмбике не ожесточилась против жизни, устойчивым добром согревалась душа еще не до конца погибшей надеждой, что вернется ее Абдразяк бесшумной ночью — в ночь ушел, из ночи и выйдет, не погребенный, не рассеянный по ветру пеплом, — и терпеливая печаль настигала ее в одиночестве.

Домоуправа Абросима Тауфик остановил у ворот.

— Здравствуйте! — сказал, но тут же сбился. — На мать руками нечего махать! — Напрягся голосом. — Не ворона.

— Ишь взбеленился! — достал платок и вытер красную шею Абросим. — Милиция по таким скучает.

— Гляди, дяденька! — сказал Тауфик.

— Цыц! — потемнел домоуправ. — Женилка не выросла, а грозишься. Танков не боялся с крестами.

— Мать не трожь. Вырасту — ответишь.

— Дурак! — сказал Абросим с сожалением. — Слыханное ли дело, пацанчик на рожон лезет, как вражина какая. Мать твоя смертью отца заговоренная. Не лезь куда не следует.

— А на мать все равно не замахивайся. Мельница, что ли…

— Шпаной нехорошо быть…

И поковылял домоуправ, оберегая хромую ногу.

«На что привязался к инвалиду, — укорил себя Тауфик. — Из окопа чуть живой вылез, перекосило», — пожалел Абросима.

Дни сшибались друг с дружкой, как резвые козлята. До стадиона «Трудовые резервы» рукой подать, ворота всегда открыты. Бегали, прыгали, мяч гоняли. Атилла в траве кузнечиков ловил для обещанной рыбалки. Кружили с Азатом по дорожкам стадиона, дыхание обгоняли. Планка звенела алюминиевая на малой высоте, поднималась помаленьку выше, карабкалась — коленки посбивали об нее, так старались: на глазок прикинуть — метр тридцать одолели. Отряхивали песок с волос. Потом купались на Казанке до полудня — саженками, саженками, жаль, речка неширокая, шибкой волной не поднимет, но зато в песне про нее поется: «Вдоль да по речке, вдоль да по Казанке сизый селезень плывет…» Лежали на подогревшемся берегу лицом к небесам, не заслоняясь от солнца, звон стоял в голове, словно множество птиц били клювами о стекло. Атилла тянулся за ними, бесстрашно входя в воду.

Обедали то у Тауфика, то у Азата — где глянется: не густо, но и не пусто. Спали, как богатыри. Дневной сон — в силу.

И снова бежали без оглядки уже к новенькой даче, местечку при городском парке, к поляне лютиковой. Боксерские перчатки болтались в сетке. Спешили жить взахлеб. Азат был левша. Тауфик работал правой — на каждого по перчатке. Бились без пощады и до крови, пока не выдыхались вконец. Со стороны поглядеть, изводили почем зря силешку. Но это — «со стороны», а руки будто удлинились, грудь расширилась, сердце билось с нарастающим гулом. И горячо было, и замечательно — огромно от прибывающей ярости. Густым светом текла по жилам кровь, так казалось в темноте, когда ночь обволакивала мир, а сон не шел, одна картина сменяла другую, и прожитый день озарялся короткими яркими вспышками.

И баскетбольный мяч приручили.

Удалось лето на славу. Точно негритята, сидели они рядком перед Сююмбике, она и горевать отвыкла, освещенная их глазами.

Мелькал в саду ли, в парке ли Хорунжий с тонкой девушкой. Однажды и поговорить успели в тенечке. Девушка Соня мороженое ела.

— Как поживает корова Резеда? — весело спросил Хорунжий.

— Три доски копытами вышибла, прямо бешеная.

— Ну?

— Теленка-то роди попробуй, — хлопал себя по животу Тауфик. — Черненький народился, а голова белая. Хоть на выставку вези.

— Вот, Соня, какие пионеры у меня. Не кроликов, а крупно-рогатый скот выращивают в городских условиях.

— Не может быть! — чуть не роняла мороженое Соня. — Это он тебя молочком поил, как младенца?

— Он, конечно. Кувшинами таскал. И вылечил ведь! Повторим сеанс осенью, чтобы покончить раз и навсегда с болезнями?

— Поглядим, — уклонялся Тауфик. — Теленок бы подрос.

— Они быстрые, ты мать отгороди оглоблями, что ли. Перемучается, когда рядышком, теперь ей отдых требуется, — поучал Хорунжий.

— Да уж позабочусь, не чужая.

— В комсомол тебя примем, некоторые пораньше вступили. Почему не поторопился? Да там у тебя что-то с родителями, — вспомнил Хорунжий. — С отцом, кажется.

— Что? — спросил Тауфик.

— Не помню. После войны полно историй.

— Историй… — повторил Тауфик.

— К корове не больно привязывайся. Корова — частная собственность все-таки. С ней в комсомол не войдешь. Ну вот скажи, к примеру, взять и провести пионерский сбор на тему «Пионер и его корова»? Прикинь, какие страсти начнутся…

— А молоко любишь, — сказал Тауфик. — Молоко тебе каждый день подавай. Хлеб с маслом, сметану.

— Ладно, ладно. Здоровенький стал, жилистый.

— Я же творогу по два килограмма съедаю, маслом натираюсь. Что-то афиши не вижу, жду, — сделал пируэт Тауфик.

— Секрет не разглашай, — нахохлился Хорунжий.

— Кто его не знает, твой секрет, — сказала девушка Соня.

— Ах, ах! — засмеялся Тауфик.

— Перчатки не потеряй, — сказал на прощание Хорунжий и взял девушку под руку, чтобы продолжить приятную прогулку.

Дома при свете настольной лампы Тауфик осторожно подсел к матери. Портрет отца переместил поближе.

— Про отца мне расскажи.

— Нет его, что же…

— Расскажи.

— На земле больше он не появится. Бумагу прислали вчера: пал смертью храбрых. По-геройски, так понимать надо.

— А раньше?

— Раньше без вести пропал. У кого сомнение было, у кого — надежда. Теперь все. Смертью храбрых, и точка. Не сомневайся, не надейся, к шороху за дверью не прислушивайся. Пособие нам будет, сынок, честь по чести. И с квартирой в покое оставят. Не обездоленные.

— У каждого своя доля. И у нас с тобой есть, и у Атиллы. На земле живем, стало быть, и доля есть.

— Корова Резеда… — начал было Тауфик и улыбнулся, вспомнив Хорунжия. Продолжил: — Один человек только мне поверил, что у меня есть корова Резеда.

— Смешной ты, и не надоело?

— Она отелилась, — сказал Тауфик.

— Кто? — округлила мать глаза.

— Теленок весь черный, а голова белая, — спокойно сказал Тауфик. Улыбался, как взрослый, проживший предостаточно человек.

— Сказочка опять, — вздохнула мать. — Спать давай ложись, пастух. Атиллу везде таскаешь. Он вроде покрепче стал. Косточки у него затвердели, не вихляется. Бычок!

С тем и укладывались, поторапливая другой день.

Август постучал несильно дождями и затих в безоблачной купели. Подсушенная солнцем и мягким ветром земля приготовилась ловить листья. Березняк отпускал их бесшумными стайками. И воздух словно вызолачивался. Дни стояли светлые, слегка приглушенные сухостью и безветрием. И было непонятно, каким сумасбродным движением сносит с берез листья, а они вспархивали неожиданным потоком, кружили недолго, обтекая прохожих, и ложились под ноги спокойным огнем.

Тауфик поджидал на углу Азата. Задумался глубоко, следя за пролетающими вспышками листьев, и тут на удивление ему перелез через ограду Лядского сада всегда дисциплинированный Хорунжий, точно и его, как ненужную кожуру, откинула береза. Потому ли, что позади желтели ветви, он показался Тауфику особенно рыжим, беспокойным, со всех сторон окруженным воспламенившимися деревьями.

— Ты-то мне, братец, и нужен позарез. Привет!

— Привет!

— Редко видимся, а по одной дороге ходим. Соседи вроде. Скрытно живешь, и коровы твоей не слышно.

— Я ей мешок на шею привязываю, жует траву и помалкивает, — засмеялся Тауфик. Уж очень день был замечательный.

— Ждешь кого?

— Жду.

— Секреты хранить умеешь?

— Давай попробуем.

— И ни одной душе?

— Ладно, валяй.

— Это, если хочешь, пионерско-комсомольское поручение. И так можно сказать. Так: я тебе даю адресок, ты туда являешься — и наше вам почтеньице. Вручаешь записку — секрет, значит. Все понял? Уточняю, чтобы никаких неясностей. Разворачиваешься, уходишь. Слов лишних не надо, ответов-приветов. Простенькая задача, для тебя раз плюнуть без задумчивости.

— Рыжие всегда с секретом, сам сказал, — усмехнулся Тауфик. «Рано началась осень», — подумал, как вздохнул. — Кому вручать?

— Соне, ты же видел ее, небось, не спутаешь.

— Пиши адрес.

Хорунжий извлек из нагрудного кармана гимнастерки прибереженную бумагу. Покопался и нашарил карандаш с мизинец. Мелко-мелко на лоскутке вывел адресок, оттопырив губу, как прилежный ученик.

— Получай. Здесь неподалеку.

— Что же не сам?

— Ситуация, — сказал Хорунжий. — Выполнишь?

— Как в аптеке. Была бы дома.

— А ты вечерком, она любит на скамейке сидеть. Корову подоишь и отправляйся, какой труд.

— Ясно.

— Заглянешь потом в школу, доложишь. Я допоздна там, скоро сбор заиграем. А ты подрос! Как за уши тебя вытянули. И глядишь по-другому, попристальнее, что ли.

— Забот прибавилось с теленком, — сказал Тауфик. — Да и к зиме пора готовиться, сарай утеплять.

— Ну, трудись, трудись.

«А я и вправду подрос», — светло подумал Тауфик и посмотрел вдаль и выше за деревья. Хорунжий удалялся, засыпаемый листьями. Они чиркали по его спине. — «И липы желтеют. Мелкий лист скорее сгорает. Веткам, поди, не больно, новые народятся… Подрос, а! — пощупал грудь Тауфик. — Сам не заметил, Хорунжий теперь не сможет глядеть сверху вниз. Он-то как будто приуменьшается, а? И Абросим утречком глазами взбежал, как по ступенькам…» И так хорошо сделалось Тауфику, ощутил он свою крепость, твердость напряженных мускулов, ремешок стянутый ощутил, свежесть в горле и свет, проливающийся по коже оголенных рук. — ощутил ясность, пробежавшую под рубашкой внезапным холодком, и сердце вздрогнуло, приблизившись к руке, задержалось точно на краткий миг, прослышивая шорохи и всплески наружного мира, и вдруг ударило полно, широко, разгоняя гул по телу. И еще, и еще через обмирающие паузы вздоха. Это было ни с чем не сравнимое, небывалое ощущение собственного роста, упругости выпрямленного стебля, острого взгляда ястреба, спружиненной мощи тигра и свободного слуха летящей птицы одновременно. Вот какая невероятная сила просияла в нем желанием жизни. Его будто подбросило от земли — он не успел напрячься, сорвало словно. Замелькали мимо деревья, вспорхи листьев, прутки ограды, — он и глазом не приметил, как миновал проулок до перекрестка на одном вдохе и выдохе, полоснул по нему, как сам легонький листок, и, развернувшись, принял на лицо солнце, обжегся об него, но не зажмурился — и опять оказался на прежнем месте, точно и не отрывался со старого следа.

— И-их ты! За кем гнался? — подоспел сзади Азат. — Я гляжу, мчишься, как паровоз, что это с тобой?

— Сам не знаю, будто поджег меня кто. Порох вот здесь вспыхнул.

Тауфик расправил ладонь на груди.

— А на спине крыло вытянулось. Потрогай.

Взялся Азат крыло выискивать и защекотал по ребрышкам ошалевшего дружка. Заливаются оба, не удержать.

— У меня секрет есть, — сказал Тауфик.

— Вот ты и разогнался.

— Не мой секрет.

— Чей же тогда?

— Хорунжия.

— Он давно засекреченный, пожар на голове.

— Вечером передадим, — сказал Тауфик. — Не станет секрета. И больше не спрашивай, придержи любопытство.

— Как хочешь, — хотел обидеться Азат, но полненькие щеки его лопнули, и на свет появилась еще одна улыбка. — Конечно, я секреты люблю. Кто их не любит. Хорошо свой секрет иметь, а не чужой. На что мне…

Душистый табак окружал Соню робкими стеблями. Белые головки цветов приподымались к ночи, как будто радовались наступившей тишине. Они скорее были похожи на маленькие граммофончики, так бы определила Соня, если бы ее кто-то спросил о цветах. Последнее время она засиживалась на лавочке, совсем как старушка, ослабев руками. Набрасывала платок от сырости.

Вечерний попив был обильным, и земля влажно чернела, потому запах никуда не уходил, а стоял в воздухе низким облачком, клубясь холодным паром. Облачко постоянно насыщалось, струилось душистым запахом, и сама Соня, надышавшись, пахла этой легкой вечерней свежестью. Точно так же, как невидимые струи, восходили и мысли Сони из глуби ее озябшего существа. Она перестала пугаться темноты, вслушиваясь в нечто большее, чем своя привычная жизнь.

Кто-то встал за калиткой, отогнув нависший куст шиповника. Соня подождала немного и спросила:

— Кого-нибудь ищете?

— Тут вам записка. Велено передать.

— Вот как!

Они узнали друг друга.

Засветив фонарик. Соня вычертила лучом фигуру мальчика.

— Это, кажется, у тебя корова Резеда?

— У меня. Берите записку, и я пойду.

— Погоди. Присядь ненадолго. Может, и ответ потребуется.

— Не потребуется, — сказал Тауфик. — Передать только.

Но прошел к скамейке и послушно сел.

Она читала, прислонившись к пучку света. Он видел освещенную белую руку, подрагивающую бумагу.

Фонарик погас.

— Отказывается, — сказала Соня. — Не надо ему. — Опустилась рядом. — Посиди, — остановила движение мальчика, — все душа живая поблизости. — И вздох прошелестел. — Без нужды что же случается? Без нужды и жизни другой нет. Как же иначе. Под сердцем она трепыхается, дышит. И как цветы пахнут, слышит, а что они такое, не ведает.

— Про кого это вы?

— Про ребеночка, — просто сказала Соня. — Как не понять. Отказываться разве можно? От другой жизни. Взять и выдрать цветы с клумбы, что будет? Одна земля. Пои тогда ее, пустую, лей почем зря воду.

Отчего-то всплыла из мрака через кусты жующая корова Резеда, встала перед Тауфиком — и он услышал ее большое бьющееся сердце. Слова Габдулхая прозвучали заново: «Теленком задумывается, пар сытный идет…» И глаз коровы Резеды, как луна, поглядел с неба.

— А я его молоком отпаивал, — сказал Тауфик.

— Хорошая у тебя корова. И кто ей имя такое дал — Резеда, — задумчиво сказала девушка Соня.

…Они сидели на ступеньках крыльца школы. Сидели молча, поделив боксерские перчатки: Тауфик зашнуровывал правую, Азат — левую. Ждали Валентина Хорунжия. Ждали, когда погаснет свет в окне верхнего этажа. Горн не заливался.

Content

Рустем Адельшевич Кутуй
Тауфик и Резеда