Борис Чичибабин

Собрание стихотворений

«Наверное, это покажется старомодно-смешным, но для меня нет в человечестве звания больше, чем поэт, выше, чем поэт, нужнее людям, чем поэт. В стихах я иногда называю себя поэтом, когда мне необходимо через это название выразить какую-то важную мысль. Но только в стихах и только когда это нужно. В жизни — никогда, даже мысленно, даже в мечтах — никогда…

Поэт — это же не занятие, не профессия, это не то, что ты выбрал, а то, что тебя избрало, это признание, это судьба, это тайна».

Борис Чичибабин

Борис Чичибабин: обязательство жить

Поэту с чуднóй фамилией Чичибабин было недосуг задумываться о месте в ряду почтенных классиков. У его слова другой накал и резон. Гений русско-украинского приграничья, которое и внутри советской империи оставалось напоминанием о казацкой вольнице, он много десятилетий жил частным существованием, с детства ему памятным и привычным. Отсутствие литературных амбиций, сострадательное отношение к быту, тому, что принято называть мелочами жизни (в то время как жизнь порой вдохновлена именно этими мелочами), хранило Чичибабина от искушения славой. Он чуждался литературных баталий, и — вдали от столичной суеты — не рифмовал поэзии с властью (в той традиции высокого лицемерия, о которой у Мандельштама: «Сядь, Державин, развалися, ты у нас хитрее лиса, и татарского кумыса твой початок не прокис»; впрочем, и роль интеллектуального самодержца, демиурга Чичибабина не прельщала). Сам чернозем жизни был воздухом его свободы:

Я был простой конторской крысой,

знакомой всем грехам и бедам,

водяру дул, с вождями грызся,

тишком за девочками бегал…

И все-таки я был поэтом,

сто тысяч раз я был поэтом,

я был взаправдашним поэтом

и подыхаю как поэт.

В строках, где Чичибабин с непривычной простотой говорит о судьбе своего дара, столь же просто обнаруживает себя реальность смерти. Ведь в его стихах, где в духе народной поэзии персонифицированы Правда и Кривда, Добро и Зло, Жизнь и Смерть, последняя не смотрится трагической случайностью, ошибкой. Смерть соизмеряет, итожит и даже избавляет. Она, Смертынька (так в знаменитом стихотворении «Ночью черниговской с гор араратских…»), ждет в конце пути, чтобы унять страдания души и избавить ее от земных соблазнов. Вот и в годы «лжи облыжной» поэт — с францисканской нежностью — призовет ее, величая матерью… Опыт предстояния Смерти (а кончина в лагере, вдали от дома и близких, как и гибель от будничного насилия над словом, грозила Чичибабину не раз) определил чичибабинское недоверие к высокопарности, изрекаемым «сверху» истинам.

Чичибабин в русской поэзии — наследник Пастернака: по конкретности осязания, природному дару всматривания в частности жизни, любви к самой жизни, ее строю и ладу. «Подонки травят Пастернаков» — это о времени, производящем насилие над бытием. И вопреки этому насилию — торжество в его лирике воробьев, одуванчиков, одухотворенной ткани, производное от пастернаковского «лист смородины груб и матерчат». И знаменитая анаграмма, обращенная к учителю: «я весь помещаюсь в тебе, как Врубель в Рублеве» (Борис Полушин в Борисе Пастернаке, Борис в Борисе), — более чем остроумная игра слов. А именно: признание того, что борения духа, вся мощь человеческого гения легко окружаются жизнью, чудом творения, благодатью Божьей. «Ты — вечности заложник / У времени в плену», — говорит один Борис, а второй подхватывает: «Пока не в косных буднях, а в Вечности живешь». И лад в его лирике 60-х — освященный пир друзей, с радостью узнавания, с тайной женской красоты и любовного соучастия («женщины наших пиров»), как у Пастернака: «Для этого весною ранней / Со мною сходятся друзья, / И наши вечера — прощанья, / Пирушки наши — завещанья, / Чтоб тайная струя страданья / Согрела холод бытия». И неизменная водка на этих дружеских застольях — зелено вино, размыкающее злокозненное время, и борщ, приготовленный подругой, — волшебное варево, собирающее вокруг себя избранных гостей («а если есть меж нас Иуда — пусть он подавится борщом»). А вот и совсем уж мифическое: «А Бог наш Пушкин пил с утра и пить советовал потомкам» в «Оде русской водке» — все о том же незлобивом причастии жизни, упоении ее простотой. Не ответом ли на пастернаковское «Мне к людям хочется в толпу, / В их утреннее оживленье. / Я все готов разнесть в щепу / И всех поставить на колени» становится чичибабинское проповедничество, откровение о насущности добра:

Под ношей зла, что сердцу тяжела,

когда б я знал, что рядом ты жила,

как Бог, добра, но вся полна соблазна.

В твоих устах цвел сладостный ответ:

— Лицо любимой излучает свет,

а харя зла страшна и безобразна.

Об этом воплощенном добре будет позже написана поэма «Пушкин», которую Чичибабин считал едва ли не главной в своем творчестве. Потому что добро для него не безлико, но вдохновенно выразительно: деталями, чертами своей близости к жизни, порой нелепыми и смешными. Пушкин в поэме обезьянничает, куролесит, «как белка, прыгает на борт и ловко руки жмет матросам», но о нем же: «Ни разу Божие дитя не выстрелило в человека». Да, так, потому что заядлый дуэлянт ни разу не стал причиной чьей-то гибели — и нелепо гадать, был на то особый промысел, или случайно глазомер отказывал гению (да и до выстрела по обыкновению не доходило). Но добро не может выйти за рамки своей простоты, обозначенности как добра; «гений и злодейство — две вещи несовместные» — и все тут.

Для Чичибабина, поэта с литературной периферии (в то же время язык не поворачивается назвать его провинциальным поэтом — из-за насущной важности тем, весомости произнесенных слов), священен сам дух и смысл традиции. Он не был экспериментатором в том смысле, что не делал из эксперимента творческой задачи. За что и удостоился прозвища графомана (которое из уст тогдашних «классиков» принял, кажется, с гордостью):

Пребываю безымянным.

Час явленья не настал.

Гениальным графоманом

Межиров меня назвал.

Называй кем хочешь, Мастер.

Нету горя, кроме зла.

Я иду с Парнасом на спор

не за тайны ремесла.

Не за тайны ремесла. А за что? За полноту проживания, достоверность повседневных горестей и щедрот. Чичибабин не прятался за проблемы искусства, но, узнавая персонифицированное зло, называл его подлинным именем — и в этом наследовал Дон Кихоту, смешному разве что для тех, кто не осознает природы зла. У категории смеха в его мире вообще роль особая. Очень рано Чичибабин понял, что его кредо в поэзии — шутовство, словесное простодушие, порой граничащее с юродивостью. Поэтому «поэты прославляли вольность, а я с неволей не расстанусь», «как Маяковский, не смогу, а под Есенина не стоит»… Да и просто: «Не вижу проку в листопадах» (листопад здесь — устойчивый и даже всеобщий лирический мотив: от Пушкина до Бунина и Пастернака). Ведь поэзия — положительно заряженный воздух, длящееся творение, а уныние и увядание вне метафизики ее языка. Еще в 1946-м Чичибабин написал стихотворение с рефреном: «Я у мира скоморох, мать моя посадница» (и, переписав его спустя сорок с лишним лет, назвал «Песенкой на все времена»). Лирический герой представлен наследником вольной республики, где «улыбка дуралея стоит грусти мудреца». Легко, в незамысловатом ритме частушки, произносятся последние слова о дразнящей свободе, пустоте безблагодатного мира, открывающейся «со всех дорог». И так же просто, беспафосно, как в поэме «Пушкин», утверждается тождество жизни и добра: «Коль родились мы на свет, так уж будем добрыми». Таково кредо поэта, сделавшего традицию местом встречи с классиками — Пушкиным, Толстым, Мандельштамом — на обочине литературных канонов. И убежденного в серьезной роли смеха, атрибута свободы (кстати, именно «стихотворение с рефреном» было предъявлено юному поэту при аресте)… Пройдет несколько лет — и из Бориса Полушина возникнет Борис Чичибабин.

К середине 1950-х Чичибабин начал свой осознанный путь в поэзии — рукописными сборниками, в которых поражает открытость жизни, добровольное принятие ее тягот (и это после лагерных лет), как если бы автор говорил: не чурайтесь тюрьмы и сумы, но радуйтесь свету, воздуху — и любви в сердце. Уже здесь осуществляются подступы к его «ГЛАВНОМУ», тому, что впоследствии будет названо школой любви. Сегодня у нас есть возможность хотя бы отчасти приобщиться к этим книгам, убедиться, что в подборках, с момента создания обреченных на замалчивание (годы спустя появится у Чичибабина образ стихов на песке, осененных фигурой Сократа), нет жалоб на судьбу, тоски и — главное — самолюбования. Только готовность влюбляться в людей, сопереживать их бедам и чтить жизнь, как бы ни мудрила порой твоя отдельная судьба. Один из сборников называется «Ясная Поляна. Реалистическая лирика»: «реалистическая» — от «умной» любви к реальности и презрения к «дуре-фантастике». Это лирика повседневной жизни, перенимающая ее красоту. Другой носит эпиграф из Р. Роллана: «Не бывает мрачных времен. Бывают мрачные люди» — как будто проснувшийся внутри современника человек Возрождения возвещает миру об открытии внутреннего космоса. И — в эпоху тоталитарных режимов, в воздухе, отравленном идеологией, — звучит ребячески звонкое: «Жизнь моя — лучшее чудо на свете».

За рукописными — в начале 1960-х — последовали четыре изданные книги. Книги-неудачи, изуродованные цензурой до потери звука. Именно о них поэт позже скажет: «Четыре книжки вышло у меня. А толку…». Как будто отделит себя от них, сделав выбор в пользу безвестности, вернее, безымянности, потому что стихи его, расходясь в списках, продолжат жить подлинной жизнью — на площади, в гуще людей. Из этой гущи Чичибабин скажет о «воровских похоронах» Твардовского, пророческом явлении Солженицына («В Кремле артачатся вожди. Творит в Рязани Солженицын»), позорной депортации крымских татар… За неподконтрольные стихи его исключают из Союза писателей, окончательно отпустив в «графоманы» — по сути же в народные поэты. И, как уже бывало, отрыв от магистрального русла станет для него благодатным уходом: навстречу большой любви, внутренним вехам, о которых принято писать с заглавной. В конце десятилетия рождается один из бесспорных шедевров Чичибабина: сонеты Любимой (в окончательном своде их будет пятьдесят один). Вспоминая Данте, Петрарку, Шекспира, поэт провозглашает власть той, «что движет солнце и светила», выпрямляя, казалось бы, ссохшуюся ткань бытия. Эти сонеты — об отношениях, захвативших суть жизни, отразивших путь человеческого «я» к свободе: «Но счастлив тем, что в рушащемся мире тебя нашел — и душу сохранил». В них поселяются ребячливый Маршак (вечный ребенок, открывший тайну шекспировских сонетов), «божий пророк» Марина (Цветаева), ренессансный Эрнст Неизвестный, чье творчество заставляет склоняться перед неизвестной миру мощью:

И здесь был дух деянию опорой.

Не знали мы, ни день, ни час который,

и вышли в мир с величием в крови.

А там Москва металась и вопила,

там жизнь текла, которой сроду было

не до искусства и не до любви.

И вот уже не только поэт, но двое любящих смешны окружающим, «как умникам Исус, как Мандельштам и Надя», — смешны и, значит, верны себе.

В разгар застоя Чичибабин принял груз своего изгойства, сплетая это переживание с мыслями об уезжающих и остающихся, ищущих путей в неприспособленном для любви мире. Его стихи друзьям проникнуты состраданием и грустью — будь то окруженная давней нежностью Марлена Рахлина («Марленочка, не надо плакать…») или вечные спутники поэта — деревья («Деревья бедные, зимою черно-голой…»). Его кредо — мудреца, поэта, человека нездешней родины — теперь выражено предельно четко: «кто в наши дни мечтатель и философ — тот иудей». И счеты с земной родиной, с самим собой как здесь и сейчас живущим станут отважно просты: мы не можем любить безнравственное в своем отечестве, как всеми силами должны восстать против безнравственного в себе.

А я тебя славить не буду вовеки,

Под горло подступит — и то не смогу.

Мне кровь заливает морозные веки.

Я Пушкина вижу на жженом снегу, —

это о своей «морозной Элладе», неотступно любимой Руси… В лучших стихах зрелого Чичибабина — «Тебе моя Русь, не Богу, не зверю…», «Церковь в Коломенском», «Я почуял беду и проснулся от горя и смуты…», «Признание», «Московская ода» — тема России зазвучит с той редкой в двадцатом веке прямотой, к которой стремились Пушкин и Гоголь, о которой писал Чаадаев: «Больше, чем кто-либо из вас, поверьте, я люблю свою страну, желаю ей славы, умею ценить высокие качества моего народа, но… Я не научился любить мою родину с закрытыми глазами, с преклоненной головой, с запертыми устами. Я нахожу, что человек может быть полезен своей стране только в том случае, если ясно видит ее: я думаю, что время сильных влюбленностей прошло, что теперь мы прежде всего обязаны родине истиной». Об этой истине поэт будет печься до конца своих дней — под перекрестным огнем «патриотов» двух государств, каждое из которых оставалось его родиной…

Слава Чичибабина, вспыхнувшая в перестроечные годы, была тем долгим костерком, на который подул ветер. После выхода в 1989 году «Колокола» людям казалось, что они давно знали эти стихи, произносили «про себя», плакали над их правдой. Чичибабина не «открыли» — его узнали в лицо. Он же не переставал удивляться такому узнаванию, называя себя обыкновенным человеком, которому лишь волей случая выпало говорить от имени поэзии:

Все мнят во мне поэта

и видят в этом суть,

а я для роли этой

не подхожу ничуть…

Меняю призрак славы

всех премий и корон

на том Акутагавы

и море с трех сторон!

Догадывался, что в литературных святцах стоять ему немного сбоку — возле любимого Сковороды, сказавшего в эпитафии: «Мир ловил меня, но не поймал».

На первый взгляд, внешние черты творчества Чичибабина не позволяют числить его среди поэтов-новаторов. Но так ли это на самом деле? В его стихах, где работа со словом избавлена от искуса самодостаточности, слова образуют веселую вольницу, противящуюся всякому официозу, — как противилась огосударствлению земля родной Чичибабину Слобожанщины[1]. Волей и неволей оказавшись знатоком разговорной речи, южнорусского и вятского (опыт Вятлага) диалекта, Чичибабин порой делал то же, что Солженицын в «Словаре языкового расширения»: он вызывал, восстанавливал в правах редкие слова, дарил им новую общую жизнь. И его «шпыни да шиши» в «Смутном времени», «сычить» и «до устатку» в «Родном языке», и — куда деваться от реалий времени — «стибрили» и «вертухай» в «Лагерном», но и «каменья», «согбен», «младые» в «Я слишком долго начинался…», забытые «таилище» (со времен Радищева), «сопричастник», «тревожливый», малоупотребительные «листобой», «углышками» (у Лескова), «немотно» (у Вяч. Иванова), как и неологизмы поэтов-предшественников: паспортина, мошнастые (от Маяковского), треньбренькаю, врастяг (от А. Белого и Пастернака), нежбы (от Гоголя и Цветаевой), жеватели (от Цветаевой), казнелюбивых (от Мандельштама), безуста (от Хлебникова), показывают, сколько воздуха в легких его поэтического языка. Здесь, в его вольной слободке, легко зарождались совсем новые слова — их поразительно много: книгомолки (библиотекарши), мигалища (про глаза Достоевского), песчаный лебедин (верблюд), яснополянец (Л. Толстой), факельноокая (о древней Кафе), шкварчат (крик скворцов), одолюбы (подхалимы), всененужный, безгрошен, иконноглаза, древокрылое, встрадаться, совестеранящий, незатмимый, безусильно, обазарясь, стогибельный, горимость… Преимущественная область чичибабинского словотворчества — незримые следы нравственной жизни, которые и реалиями не назовешь. Для него же они — сама правда, ждущая от поэта имени.

Камертон индивидуального стиля Чичибабина — украинизмы, дающие ему нечто большее, чем колорит: особую интимность, совестливость, ограждающую эту поэзию от официоза и языковой поденщины. Его «ридный», «вирши», «панство», «лють», «хата», «треба», «селянских», «хлопчик», «батьку», «трошечки», «духмяней», «криниц», «невдалый», «кохаты», «далечь», «мавка», «Украйна», «Чумацкий Шлях» наследуют языку Гоголя и «мове» Шевченко (последний — «Дух-Тарас» — был для Чичибабина классиком на все времена и непререкаемым нравственным авторитетом наряду с Пушкиным и Толстым). «Украинскость» Чичибабина — в не прерванном диалоге с Киевской Русью; отсюда неприятие Петра и всех позднейших властителей, строивших жестоковыйную империю на крови своих соотечественников. Его скоморошеский мир, связанный с русским Средневековьем («Это после будет вор на воре, а пока живем по вольной воле»), прилеплен к малым заповедным местам — Чернигову, Суздалю, Пскову, Коломенскому, Херсонесу, Полтаве — и чуждается державных городов, будь то Санкт-Петербург или Львов. Натерпевшись от севера («добра от севера не жду»), Чичибабин от стихотворения к стихотворению сохраняет верность ландшафтам Слобожанщины. В центре его поэтического Эдема тополь и степь, вертикаль и горизонталь украинского мира. Неподалеку от Мирового Древа бродит «веселый украинский черт» — ведь в местном фольклоре черт зачастую предстает почти безобидным, нелепым персонажем, которого можно и следует оставить в дураках.

Один из любимых приемов Чичибабина — перелицовка пословиц, применение «народной мудрости» к собственной судьбе. Это и «вертеться с веком белкой в колесе», где фольклорный мотив суеты встречается с высокой поэтической темой века, и «в желтый стог уткнусь иголкой», воскрешающее в памяти мандельштамовское «чтобы нам уехать на вокзал, где бы нас никто не отыскал», и «просвещенный тюрьмой да сумой», где поэт говорит о выпавшей ему школе правды, и «катая в горле ком», соотносящееся одновременно с фразеологизмом «ком в горле» и полузабытой пословицей «что слово, то ком», и «песенка не спета», своеобразный залог бессмертия поэзии… Подобную игру, по воспоминаниям современников, любила Цветаева — однако пафос ее языковой рефлексии заключался в неприложимости всеобщих закономерностей к единичной судьбе Поэта, в то время как Чичибабин чувствует себя одним из всех и, даже иронизируя над народной мудростью, признает ее насущный (и от этого не менее трагический) смысл.

Тем ценнее, что «простонародность» сочетается в Чичибабине с любовью к книжной культуре, ориентацией на высокую письменную традицию. На память приходят средневековые «мандривнú дякú» (странствующие дьяки), примером которых вдохновлялся Сковорода: их неакадемический стиль мышления вкупе со знанием латыни, Священного Писания, занятиями поэзией и естественными науками[2]… Сквозной символ, давший название лучшей книге Чичибабина, — колокол — обусловлен событиями русской истории, народным вече, но и образом поэта-колокола у Лермонтова, мотивами «Странствующего колокола» Гете и «Песни о колоколе» Шиллера, журналом «Колокол» Герцена. Матерь Смерть, вызывающая фольклорные ассоциации и наводящая на мысль о чичибабинском францисканстве (ср. также «Солнце — брат мой, звезды — сестры…» в стихотворении «Ни черта я не пришелец…»), вместе с тем напоминает невесту-смерть Блока, сестру-жизнь Пастернака, не говоря уже о матери-природе Петрарки (об этом писал исследователь чичибабинских сонетов И. Лосиевский). Мотив пира у Чичибабина в конечном итоге восходит к самому Платону, образ царственного слова — к Ахматовой, а верблюд, олицетворенное долготерпение поэта, связывает его с Цветаевой и Тарковским. В реминисценциях и аллюзиях, к которым прибегает Чичибабин, прослушиваются Данте («та власть, что движет солнце и светила», «мы вызубрим ад до последнего круга», «оставьте навсегда отчаянье и страх, входящие сюда вы»), Аввакум («еще немного побредем»), Сковорода («попавши к миру в сети, раскаиваюсь в этом»), Грибоедов («хлебнули горя от ума», «а судьи-то кто», «родимый дым приснился и запах»), Пушкин («он к ушам моим приник», «как с судна на бал», «народ безмолствует» (и красноречивые варианты: «который век безмолвствует народ…», «народ… молчит, дерьма набравши в рот»), «молясь о покое и воле», «и грусть моя грешна», «изнемогая от духовной жажды» и др.), Лермонтов («а счастья суетною ловлей», «за все, за все тебя благодарю»), Тютчев («мы то всего вернее любим, что нам приносит боль и гибель», «не плоть, а души убивает ложь», «особенная стать», «мир сей посетил в минуты роковые»), Горький («умевшему летать к чемушеньки грести»), Блок («я весь добра и света весть»).

За пренебрежением к профанному времени стоит личностное — с годами все более осознанное — прочтение библейского текста: отречение от суеты сует (один из любимых фразеологизмов Чичибабина, выражающий его отношение к сиюминутному), но с тем, чтобы «от сути золотой отвеявши полову», возлюбить эту живую суть. А потом выйти к людям — «и жизнь отдать за худшего из них». В чем и состоит «одиночная школа любви», притяжение личности к духовной первооснове мира:

Детство в людях не хранится,

Обстоятельства сильней нас, —

Кто подался в заграницы,

Кто в работу, кто в семейность.

Я ж гонялся не за этим,

Я и жил, как будто не был,

Одержим и незаметен

Между родиной и небом.

Не раз бывая на обочине жизни, самом ее краю, Чичибабин открыл для себя условность земных границ — и принес в поэзию переживание метафизической встречи: человека с человеком, слова со словом, наречия с наречием. Это открытие сделало его незаменимым. Однажды Чичибабин услышал от Зинаиды Миркиной молитву, которую полюбил всем сердцем: «Господи, как легко с Тобой, как тяжко без Тебя. Да будет воля Твоя, а не моя, Господи». Он принял известные слова Христа с восторгом неофита, как сказанные сегодня и о сегодняшнем. И вправду: что встает перед внутренним взглядом, когда — живущие в обезбоженном мире — мы вспоминаем Его гефсиманскую ночь? К чему обязывает нас повторение Христовой молитвы? С Чичибабиным вернее догадываешься об ответе: обязательстве жить, приняв реалии нового дня и помня о пославшей нас воле. Отзываясь. Радуясь. Видя ее во всем.

Светлана Бунина

От составителя

В этой книге собраны под одной обложкой стихотворения Бориса Чичибабина (1923–1994), написанные с 40-х по 90-е годы прошлого века. При составлении книги учитывалось своеобразие биографического и творческого пути поэта. Он вошел в литературу в начале 60-х годов, на излете хрущевской оттепели. К этому времени за плечами у Чичибабина четыре года воинской службы (Закавказский фронт, 1942–1945 гг.), пятилетний срок в сталинских лагерях с 1946 по 1951 год. Только два года довелось ему учиться в Харьковском университете: год перед войной — на историческом факультете и год после войны — на филологическом. В июне 1946-го он был арестован по статье за антисоветскую агитацию. Хотя никакой антисоветской агитации, как говорил сам Чичибабин, быть не могло: разговоры, болтовня, стихи… Стихотворение «Что-то мне с недавних пор…», опубликованное в настоящей книге (см. «Стихотворения разных лет»), было предъявлено ему в качестве обвинения. Оказалось, что «хвост» тянулся еще с армии, и, вероятно, по этой причине его из харьковской тюрьмы отправили на Лубянку, в Москву. Там, сидя в одиночной камере, он написал стихотворение «Кончусь, останусь жив ли…», которое впоследствии считал началом своей творческой биографии. Осудили его на пять лет, срок по тем временам, как говорил Чичибабин, смехотворный. Около двух лет он провел в тюрьмах (Лефортово, Бутырской), остальной срок — в Вятлаге Кировской (ныне Вятской) области (Борис Алексеевич всегда испытывал чувство неловкости, когда говорили о его трудной судьбе, о лагерном прошлом, т. к. многим из его поколения выпало пройти через более страшные испытания).

Особенно тяжелый период, вспоминал поэт, пришлось пережить после освобождения из лагеря. Чтобы получить какую-нибудь специальность, он окончил единственно доступные для него как для бывшего зэка, сидевшего по политической статье, бухгалтерские курсы. Работал сначала бухгалтером в домоуправлении, потом в автотранспортном предприятии, вплоть до 1962 года. Этой внешней стороне жизни Борис Чичибабин не придавал решающего значения. Он как-то умел жить, всегда оставаясь самим собой. Главными были для него внутренний мир, его внутренняя свобода. В автобиографической прозе «Выбрал сам» он так писал об этом: «Хоть обстоятельства отучали заниматься литературным делом, отучить быть поэтом невозможно. Это так же, как со свободой. Если есть у человека внутренняя свобода — он будет свободен и в тюремной камере, где пять шагов в длину и шаг в ширину… и эту внутреннюю свободу никто у него не отберет — никакие лагеря, никакие тюрьмы, никакие преследования».

Работая в домоуправлении, он познакомился с Матильдой Федоровной Якубовской и перешел к ней жить, в маленькую чердачную комнату в самом центре Харькова (ул. Рымарская, 1). Во второй половине 1950-х постепенно образовался дружеский круг, состоявший из художников, поэтов, артистов и просто людей, любящих поэзию. По воспоминаниям друзей, пришлось выделить определенный день (среду), чтобы не слишком досаждать хозяевам. Об этих «чичибабинских» средах многие очевидцы сохранили яркие воспоминания. Бывали и приезжающие к родственникам в Харьков известные поэты: Борис Слуцкий, Григорий Левин, Григорий Поженян. Приглашенный на официальное выступление в Харьков, приходил знакомиться Евгений Евтушенко. Борис Слуцкий способствовал публикации стихотворений Чичибабина в журнале «Знамя» в 1958 году.

После выхода первых сборников в 1963 году, почти одновременно в Москве и Харькове, имя поэта стало известно не только в родном городе. Наконец он мог оставить бухгалтерскую работу и перейти на литературную. С 1964 по 1966 год Чичибабин руководил литературной студией при библиотеке Дома культуры связи. Студия пользовалась популярностью у харьковчан: возраст участников был от 16 до 70 лет, — но просуществовала она недолго. В начале 1966-го ее закрыли: поводом послужило занятие, посвященное Борису Пастернаку. Конечно, дух вольнодумства, царивший в студии, тоже сыграл свою роль. По странному стечению обстоятельств, после трехлетней волокиты, Чичибабина в этом же году приняли в Союз писателей. Но после закрытия студии, чтобы иметь какие-то средства к существованию, поэт был вынужден снова пойти на конторскую работу. Он проработал 23 года в Харьковском трамвайно-троллейбусном управлении, занимаясь документацией, деловыми письмами, отчетами в материально-заготовительной службе. Чичибабин всегда подчеркивал, что это была не бухгалтерская работа, которая отнимала бы у него гораздо больше времени и сил. На всех работах он числился под своей паспортной фамилией Полушин (фамилия усыновившего его отчима); Чичибабин — литературный псевдоним по фамилии матери.

В середине 1960-х Чичибабин издал еще две книги в Харькове, но свои «главные», как он сам говорил, стихотворения не мог туда поместить, так как они не прошли бы советскую цензуру; некоторые были напечатаны, но в искаженном виде. Он был недоволен этими книгами, временами даже стыдился их. «При желтизне вечернего огня / как страшно жить и плакать втихомолку. / Четыре книжки вышло у меня. / А толку?» («Уходит в ночь мой траурный трамвай…»).

Несмотря на все превратности судьбы, Борис Алексеевич старался сохранить веру в справедливость и человечность советского строя. Но пришедший на смену оттепели идеологический режим, реабилитация сталинизма, начавшиеся политические процессы выбивали почву из-под ног и не оставляли ни малейшей надежды на будущее. И в личной жизни наступает кризис: приходит конец взаимопониманию и терпению. Чичибабин тяжело переживает сложившуюся ситуацию. Едва ли не самые трагические стихотворения «Уходит в ночь мой траурный трамвай…» и «Сними с меня усталость, матерь Смерть…» написаны им в это время…

Наша встреча помогла ему выстоять и не сломиться. Случилась она осенью 1967 года: мы были немного знакомы по литературной студии, которую я посещала. С тех пор мы уже не расставались. Через какое-то время в одном из сонетов появятся такие строки: «…И сам воскрес, и душу вынес к полдню, / и все забыл, и ничего не помню. / Не спрашивай, что было до тебя». Чичибабин решает кардинально изменить свою жизнь. Из автобиографической прозы «Выбрал сам»: «И с тех пор (примерно с 1968 г. — Л. К.-Ч.) я перестал думать о печатании, стал писать, смею думать, лучшие мои стихотворения совершенно свободно, заранее зная, что они никогда не будут опубликованы…». Тем не менее, стихи Чичибабина иногда печатались в зарубежных изданиях, переданные туда его друзьями. В московском «самиздате» в 1972 году появился сборник стихотворений, изданный в машинописном варианте Леонидом Ефимовичем Пинским, известным литературоведом и поклонником творчества поэта.

В 1973 году в харьковском отделении Союза писателей вспомнили о 50-летнем юбилее поэта и устроили творческую встречу с ним. Писателей пришло немного — вероятно, были наслышаны о крамольных стихах Чичибабина. Не обошлось без представителей учреждения, бдительно следящего за моральным обликом «письменнишв». Чичибабин читал свои новые стихотворения: «Тебе, моя Русь…», «Больная черепаха…», «Проклятие Петру», «Памяти А. Твардовского» и др., звучавшие диссонансом к привычным для слуха в стенах «спiлки» стихам. Вскоре Чичибабину предложили принести стихотворения, которые он читал, и, как следовало ожидать, произошло унизительное для него разбирательство на правлении «спiлки», с исключением из СП. Сам Борис Алексеевич признавался, что давно потерял всякую связь с Союзом писателей. В автобиографической прозе написал: «А конкретным поводом для исключения были стихи о Твардовском, стихи „отъезжающим“, „С Украиной в крови я живу на земле Украины…“. То я — украинский националист, то я — сионист… Так и не разобрались, кто я на самом деле».

После исключения из Союза писателей в повседневной жизни ничего не изменилось, но явственнее стало чувствоваться «дыхание» КГБ. В апреле 1974 года Чичибабина вызывали в это учреждение — в ходе «беседы» звучали предупреждения и угрозы. Он даже был вынужден подписать бумаги о том, что не будет читать своих антисоветских стихов и давать людям самиздат. Поскольку в действительности Чичибабин не перестал этого делать, в случае доноса его легко могли привлечь к «уголовной» ответственности. Но, слава Богу, все обошлось. Правда, ему доставляло огорчение, что он лишился писательского билета, по которому мог посещать писательские книжные лавки в Москве, Ленинграде, Киеве.

При внешней оторванности от писательской среды, духовной изоляции Чичибабин никогда не испытывал. У него были замечательные друзья-единомышленники, с которыми он состоял в переписке и непрерывном творческом общении. Это философ, культуролог Григорий Померанц и поэт Зинаида Миркина, литературовед Леонид Ефимович Пинский, в доме которого он знакомился с новинками самиздата, поэт, драматург Александр Галич, любимый сказочник, прозаик Александр Шаров в Москве; Евдокия Ольшанская, Юрий Шанин, Гелий Аронов, Мыкола Руденко в Киеве. И многие другие в разных городах бывшего Союза. Был и харьковский круг друзей, помогавший выжить в глухие для поэта годы.

Об этом, почти 20-летнем, периоде своей жизни Чичибабин напишет: «Жил, спорил, радовался людям и думал, что жизнь так и пройдет, и кончится. Человек независимый, я выбрал свою судьбу сам, свыкся с ней. Свое дело сделал — написал стихи, а дальше… И вдруг — перестройка, гласность. Меня стали публиковать, восстановили в СП (с сохранением стажа)». На собрании разное было, кто-то произнес: «Что мы тут говорим — жизнь человека прошла».

Но жизнь прошла не бесследно для Бориса Чичибабина. Стихи, написанные десятилетия назад, пришлись впору перестроечному времени: регулярно публикуются подборки стихотворений в периодической печати, проходят творческие вечера в Москве, Ленинграде, Киеве и др. городах. В 1989 году в московском издательстве «Известия» выходит книга Бориса Чичибабина «Колокол», получившая Государственную премию в 1990 году. Книга была издана «за счет средств автора»: инициатива издания принадлежала нашему московскому приятелю Владимиру Нузову, он же профинансировал выход книги. Чичибабин включает в нее стихотворения, распространявшиеся в машинописных списках и читавшиеся только в кругу друзей. В предисловии к книге, названном «Кротость и мощь», Евгений Евтушенко написал так: «Думаю, что он (Чичибабин — Л. К.-Ч.) постепенно выработался в одного из крупных современных поэтов. Дело не только в таких шедеврах, как „Красные помидоры кушайте без меня…“, или „Сними с меня усталость, матерь Смерть…“. Без этих стихов невозможна отныне ни одна настоящая антология русской поэзии. Дело и в судьбе, соединившейся с даром. Судьбу я понимаю не только под фактами личных трагедий Чичибабина — он и сидел, и был исключен из Союза писателей за защиту им Твардовского, и жил долгое время в безвестности и полунищете. Основное слагаемое судьбы, гораздо большее, чем самые трагические обстоятельства, — это характер. Самое замечательное в Чичибабине — его характер. Характер очень русский, очень славянский, именно по восприимчивости к боли и бедам не только русского, но и всех других народов. Говоря словами Достоевского, „всемирный всеотклик“…».

В 1991 году в издательстве «Советский писатель» выходит второе издание «Колокола», более расширенное и отредактированное (рукопись пролежала в издательстве с 1987 г.). В Киеве в издательстве «Днiпро» в 1990 году опубликована книга «Мои шестидесятые». В нее поэт включает стихотворения из сборников 1960-х годов, отдавая дань своим политическим симпатиям (стихотворения, посвященные Ленину).

В 1994 году в Москве увидели свет две книги поэта: в издательстве PAN — «82 сонета и 28 стихотворений о любви»; в издательстве «Московский рабочий» — «Цветение картошки». В том же, последнем году жизни он собрал свою итоговую книгу «В стихах и прозе», изданную в Харькове в начале 1996 года. Очень больно, что Борис Алексеевич не держал в руках эту большую книгу, изданную в твердом переплете в замечательном художественном оформлении.

Настоящее издание представляет наиболее полное собрание стихотворений поэта. Книга содержит три раздела. В первый, основной раздел вошли стихотворения, опубликованные Чичибабиным в книгах, изданных в 80–90-е годы, составленных согласно его воле. Задача заключалась в том, чтобы выстроить эти стихотворения в хронологической последовательности. Поскольку Чичибабин, за редким исключением, не ставил даты под стихами, это оказалось не таким простым делом. По просьбе издателя поэт указал даты только в последней книге «В стихах и прозе» — и даже эту датировку пришлось частично корректировать, исходя из имеющихся биографических и архивных материалов. Зачастую под стихотворениями стоят приблизительные даты.

Второй раздел книги составляют стихотворения из сборников 1960-х годов. В свое время эти сборники доставили немало огорчений поэту, но все же и они дают представление о творческом пути, отражают его убеждения и привязанности тех лет. Они публикуются не полностью, т. к. часть стихотворений вошла в первый раздел, а некоторые исключены, учитывая объем книги. Как выяснилось в ходе работы, первоначальные варианты многих стихотворений были написаны Чичибабиным еще в 50-е годы и, как оказалось, входят в состав рукописных сборников 1950-х годов, которые стали поступать в Харьковскую государственную научную библиотеку им. В. Г. Короленко после смерти поэта (до тех пор эти раритетные книжечки хранились у друзей Чичибабина).

Третий раздел книги составляют стихотворения из вышеупомянутых рукописных сборников 50-х годов. Подробное описание этих сборников предложено в комментариях. В этот же раздел включены стихотворения разных лет из архива поэта, не публиковавшиеся при жизни.

В настоящем издании впервые представлены комментарии к стихотворениям Чичибабина, что свидетельствует о начале нового этапа в изучении творчества поэта. К сожалению, формат книги не позволил в полном объеме представить этот важный содержательный материал. Огромная благодарность доктору филологических наук Светлане Буниной за работу над комментариями, а также сотруднику издательства «Фолио» Владимиру Яськову и зав. отделом «Чичибабин-центр» Вере Булгаковой за помощь в составлении книги. Бесконечная благодарность издательству «Фолио» за публикацию книг Бориса Чичибабина, а также Фонду поддержки демократических инициатив Евгения Кушнарева за содействие в издании этой книги. Будем надеяться, что «Собрание стихотворений» послужит продолжению творческой жизни поэта.

Лилия Карась-Чичибабина

РАЗДЕЛ 1

Стихотворения их книг 1980–1990-х годов{1}

1946–1959

* * *

Кончусь, останусь жив ли{2}, —

чем зарастет провал?

В Игоревом Путивле

выгорела трава.

Школьные коридоры —

тихие, не звенят…

Красные помидоры

кушайте без меня.

Как я дожил до прозы

с горькою головой?

Вечером на допросы

водит меня конвой.

Лестницы, коридоры,

хитрые письмена…

Красные помидоры

кушайте без меня.

1946

МАХОРКА{3}

Меняю хлеб на горькую затяжку,

родимый дым приснился и запах.

И жить легко, и пропадать нетяжко

с курящейся цигаркою в зубах.

Я знал давно, задумчивый и зоркий,

что неспроста, простужен и сердит,

и в корешках, и в листиках махорки

мохнатый дьявол жмется и сидит.

А здесь, среди чахоточного быта,

где холод лют, а хижины мокры,

все искушенья жизни позабытой

для нас остались в пригоршне махры.

Горсть табаку, газетная полоска —

какое счастье проще и полней?

И вдруг во рту погаснет папироска,

и заскучает воля обо мне.

Один из тех, что «ну давай покурим»,

сболтнет, печаль надеждой осквернив,

что у ворот задумавшихся тюрем

нам остаются рады и верны.

А мне и так не жалко и не горько.

Я не хочу нечаянных порук.

Дымись дотла, душа моя махорка,

мой дорогой и ядовитый друг.

1946

ЛАГЕРНОЕ{4}

Мы не воры и не бандиты,

и вины за собой не числим,

кроме юности, а поди ты,

стали пасынки у отчизны.

Нам досталось по горстке детства

и минуты всего на сборы,

наградил нас угрюмый деспот

шумной шерстью собачьей своры.

Все у нас отобрали-стибрили,

даже воздух, и тот обыскан, —

только души без бирок с цифрами,

только небо светло и близко.

Чуть живой доживу до вечера,

чтоб увидеть во сне тебя лишь…

Лишены мы всего человечьего,

брянский волк нам в лесу товарищ.

Кто из белых, а кто из красных,

а теперь навсегда родные,

и один лишь у сердца праздник —

чтоб такой и была Россия.

Мы ее за грехи не хаем,

только брезгаем хищной бронзой, —

конвоирам и вертухаям

не затмить нашей веры грозной.

Наше братство ненарушимо,

смертный час нам, и тот не страшен, —

только ж нет такого режима,

чтоб держали всю жизнь под стражей.

Острый ветер пройдет по липам,

к теплым пальцам прильнут стаканы, —

я не знаю, за что мы выпьем,

только знаю, что будем пьяны.

1946

ЕВРЕЙСКОМУ НАРОДУ * [3]{5}

Был бы я моложе — не такая б жалость:

не на брачном ложе наша кровь смешалась.

Завтракал ты славой, ужинал бедою,

слезной и кровавой запивал водою.

«Славу запретите, отнимите кровлю», —

сказано при Тите пламенем и кровью.

Отлучилось семя от родного лона.

Помутилось племя ветхого Сиона.

Оборвались корни, облетели кроны, —

муки гетто, коль не казни да погромы.

Не с того ли Ротшильд, молодой и лютый,

лихо заворочал золотой валютой?

Застелила вьюга пеленою хрусткой

комиссаров Духа — цвет Коммуны Русской.

Ничего, что нету надо лбами нимбов, —

всех родней поэту те, кто здесь гоним был.

И не в худший день нам под стекло попала

Чаплина с Эйнштейном солнечная пара…

Не родись я Русью, не зовись я Борькой,

не водись я с грустью золотой и горькой,

не ночуй в канавах, счастьем обуянный,

не войди я навек частью безымянной

в русские трясины, в пажити и в реки, —

я б хотел быть сыном матери-еврейки.

1946

СМУТНОЕ ВРЕМЯ{6}

По деревням ходят деды,

просят медные гроши.

С полуночи лезут шведы,

с юга — шпыни да шиши.

А в колосьях преют зерна,

пахнет кладбищем земля.

Поросли травою черной

беспризорные поля.

На дорогах стынут трупы.

Пропадает богатырь.

В очарованные трубы

трубит матушка Сибирь.

На Литве звенят гитары.

Тула точит топоры.

На Дону живут татары.

На Москве сидят воры.

Льнет к полячке русый рыцарь.

Захмелела голова.

На словах ты мастерица,

вот на деле какова?..

Не кричит ночами петел,

не румянится заря.

Человечий пышный пепел

гости возят за моря…

Знать, с великого похмелья

завязалась канитель:

то ли плаха, то ли келья,

то ли брачная постель.

То ли к завтрему, быть может,

воцарится новый тать…

«И никто нам не поможет.

И не надо помогать».

1947

БИТВА{7}

В ночном, горячем, спутанном лесу,

где хмурый хмель, смола и паутина,

вбирая в ноздри беглую красу,

летят самцы на брачный поединок.

И вот, чертя смертельные круги,

хрипя и пенясь чувственною бурей,

рога в рога ударятся враги,

и дрогнет мир, обрызган кровью бурой.

И будет битва, яростью равна,

шатать стволы, гореть в огромных ранах.

И будет ждать, покорная, она,

дрожа душой за одного из равных…

В поэзии, как в свадебном лесу,

но только тех, кто цельностью означен,

земные страсти весело несут

в большую жизнь — к паденьям и удачам.

Ну, вот и я сквозь заросли искусств

несусь по строфам шумным и росистым

на милый зов, на роковой искус —

с великолепным недругом сразиться.

1948

* * *

Пока хоть один безутешен влюбленный{8}, —

не знать до седин мне любви разделенной.

Пока не на всех заготовлен уют, —

пусть ветер и снег мне уснуть не дают.

И голод пока смотрит в хаты недобро, —

пусть будут бока мои — кожа да ребра.

Покуда я молод, пока я в долгу, —

другие пусть могут, а я не могу.

Сегодня, сейчас, в грозовой преисподней,

я горшую часть на спине своей поднял.

До лучших времен в непогоду гоним,

таким я рожден — и не быть мне иным.

В глазах моих боль, но ни мысли про старость.

До смерти, любовь, я с тобой не расстанусь.

Чтоб в каждом дому было чудо и смех, —

пусть мне одному будет худо за всех.

1949

* * *

Твои глаза светлей и тише{9}

воды осенней, но, соскучась,

я помню волосы: в них дышит

июльской ночи тьма и жгучесть.

Ну где еще отыщет память

такую грезящую шалость,

в которой так ночное пламя б

с рассветным льдом перемешалось?

Такой останься, мучь и празднуй

свое сиянье над влюбленным, —

зарей несбыточно-прекрасной,

желаньем одухотворенным.

1950

* * *

И опять — тишина, тишина, тишина{10}.

Я лежу, изнемогший, счастливый и кроткий.

Солнце лоб мой печет, моя грудь сожжена,

и почиет пчела на моем подбородке.

Я блаженствую молча. Никто не придет.

Я хмелею от запахов нежных, не зная,

то трава, или хвои целительный мед,

или в небо роса испарилась лесная.

Все, что вижу вокруг, беспредельно любя,

как я рад, как печально и горестно рад я,

что могу хоть на миг отдохнуть от себя,

полежать на траве с нераскрытой тетрадью.

Это самое лучшее, чтó мне дано:

так лежать без движений, без жажды, без цели,

чтобы мысли бродили, как бродит вино,

в моем теплом, усталом, задумчивом теле.

И не страшно душе — хорошо и легко

сбиться с листьями леса, с растительным соком,

с золотыми цветами в тени облаков,

с муравьиной землею и с небом высоким.

<1948–1951>[4]

СЕВЕР{11}

Край родной, лесной, звериный, птичий,

полный красок, светлый от росы,

по тебе немало бродит дичи,

сердце мрет от мощи и красы.

Там — колосья спелые, литые,

тут — лесов колючие рога,

в темных водах зори золотые,

на болотцах пестрые луга.

До людского логова не близко.

Лес под ветром иглами шумит,

не смолкая, смолкою обрызган,

небесами белыми облит.

Низом шелест стелется осенний,

от берез исходит аромат,

и под их благоуханной сенью

отдыхают звери, задремав…

Затрещит валежник под ногами —

запоет в охотнике азарт…

А про ночи белые на Каме —

никому про то не рассказать.

Хорошо от всех рабочих мытарств,

от жары и пыли городской

в этих чащах досвежа умыться

золотой крестьянскою росой.

Я прошел по Северу веселый,

улыбался людям по пути,

полюбил леса его и сёла,

тишину осенних паутин.

И когда состарятся ладони,

и когда, утихнув и сомлев,

оплошает сердце молодое,

отгуляют ноги по земле,

помутятся очи — и шабаш им, —

я последним взором подыму

те озера с плёскотом лебяжьим

и деревья в дрёме и дыму…

На земле не жал я и не сеял,

но душа взойдет на небеса,

к Богу в гости, если Юг и Север

хорошо я людям описал.

Не позднее 1952

ВОСПОМИНАНИЕ О ВОСТОКЕ{12}

Чуть слышно пахнут вяленые дыни.

У голубых и призрачных прудов

поет мошка. В полуденной пустыне

лежат обломки белых городов.

Они легли, отвластвовав и канув, и

ни один судьбой не пощажен,

и бубенцы беспечных караванов

бубнят о счастье мнимом и чужом.

Верблюды входят в сонную деревню —

простых людей бесхитростный приют.

Два раза в год беременны деревья,

плоды желтеют, падают, гниют.

Мир сотворен из запахов и света,

и верю я, их прелестью дыша,

что здесь жила в младенческие лета

моя тысячелетняя душа.

Не позднее 1952

СТЕПЬ * {13}

Здесь русская тройка прошлась бубенцом,

цыганские пели костры,

и Пушкина слава зарылась лицом

в траву под названием трын.

Курчавый и смуглый промчался верхом,

от солнца степного сомлев,

и бредил стихом, и бродил пастухом

по горькой и милой земле.

А русые волосы вились у щек,

их ветер любил развевать…

И если не это, то что же еще

Россией возможно назвать?..

Шумит на ветру белобрысый ковыль,

и зной над лугами простерт,

и тут же топочет, закутавшись в пыль,

веселый украинский черт…

В румяной росе веселится бахча

под стражей у двух тополей.

Девчата болтают, идут хохоча,

и нету их речи милей.

И светлая речка, сверкая, течет,

и свежесть той речки, как дар…

И если не это, то что же еще

зовут Украиной тогда?..

Я сам тут родился и, радостный, рос,

и сил набирался, и креп,

и слушал ритмичную музыку кос,

и ел ее сладостный хлеб.

Тут чары смешались двух родин-сестер,

и труд их кипит, как душа,

и воздух, как перец, горяч и остер,

и этим я чудом дышал.

Не позднее 1952

ПРОСЬБА{14}

Соловей — птица Божия,

научи меня петь, как ты.

До последней сердечной дрожи я

полюбил земные сады.

Вечера в синеве и золоте.

Голосистых рассветов гам.

С тихим стуком падают желуди

к освеженным росой ногам.

И цветут сады в изобилии,

и на цыпочках ходит грех,

и встают лебедями лилии

над прозрачной душою рек.

Уголки, что манили из дому,

где с любимой вдвоем бывал, —

каждой песней моей неизданной

поклониться хотел бы вам.

Вот опять зазвучали и ожили

дорогие черты…

Соловей, птица Божия,

научи меня петь, как ты.

Не позднее 1952

СНЕГ НА КРЫШАХ И ВЕРШИНАХ{15}

Ко мне города оборачивались крышами.

Из окон моих даже днями морозными

мне улицы были сырыми и рыжими,

а крыши в снегу — как торт неразрозненный.

Прямо ешь этот снег, соси да похрустывай,

да хрустальные капли роняй на лацканы.

Я помню, я видел, шатаясь по Грузии,

такой же белый, чистый, неласканный.

Внизу он лежит завшивленным рубищем,

а там, рассверкавшись алмазными иглами,

горит по ночам заменяя любящим

лисицу небес, если та не выглянет.

Его, как корону, на темя воздев, звенеть

любо вершинам, светлеть — румяниться…

А почему он чем выше, тем чище и девственней?

А потому, что люди туда не дотянутся.

Не плюют на него и не мочатся,

не скребут его дворники совками-метёлками…

Мне там, на вершинах, замерзнуть хочется

под вечнозелеными елками.

Не позднее 1952

* * *

О человечество мое!{16}

Позволь бездомному вернуться

домой, в старинное жилье,

где все родное, все свое,

где можно лечь и не проснуться,

позволь глубин твоих коснуться,

в твое глухое бытие

душой смиренной окунуться.

Чтоб где-нибудь, пускай на дне,

познать паденья и победы,

ласкать подруг, давать обеты

и знать, что в новом сонме дней

еще шумней, еще мутней

клубятся страсти, зреют беды.

Там, на метельных площадях,

под золотым универмагом,

живет задумчивый чудак,

знакомый Богу и бродягам.

Проголодавшись и устав,

он бредит сладостной добычей:

к его истерзанным устам

струится розовый, девичий

пылающий и нежный стан.

Он знает: сто ночей подряд

одно и то же будет сниться.

Он — солнца сын, он бурям рад,

он проходимец, он мне брат,

но с тем огнем ему не слиться,

но, грозным вызовом заклят,

он поднимает жаркий взгляд

на человеческие лица.

Проходит ночь. Химера длится,

кружится вечный маскарад.

Там отличен бандит и плут,

они сидят у сытых блюд,

они потеют и блюют

и говорят одно и то же,

и тушат свет, и строят рожи,

морализируют и лгут,

и до рассвета стонет Блуд,

полураздавленный на ложе.

А между тем, внизу, вдали, —

чей дух живет в речах невнятных,

чей облик в саже и в пыли,

в рубцах стыда, в бессонных пятнах?

Не девочки, но и не жены,

не мальчики и не мужи,

проходят толпы отверженных,

их души просятся в ножи.

Дела идут, контора пишет,

кассир получку выдает.

Какой еще ты хочешь пищи,

о тело бедное мое?

За юбилеем юбилей

справляй, сутулься и болей,

но сквозь неправые проклятья,

скитаясь в зелени полей,

тверди, упрямый Галилей:

«А все-таки все люди — братья!..»

Так я, песчинка, я, моллюск, —

как ни карайте, ни корите, —

живу, беспечный, и молюсь

святой и нежной Афродите.

В губах таится добрый смех,

и так я рад, и так я светел,

как будто сам родил их всех,

что только есть на белом свете.

Не позднее 1952

* * *

А! Ты не можешь быть таким, как все{17}, —

вертеться с веком белкой в колесе,

пахать надел, мять молотом металл,

забыв о том, что смолоду летал,

валить леса, где плачет соловей,

да морды бить тому, кто послабей,

да дело знать, да девок обнимать,

да страшным байкам весело внимать?

Не можешь так? Чего ж бы ты хотел?

Низвергнуть плоть? Перелететь предел?

Нет на земле меж городов и сел

того клочка, откуда ты пришел.

Он на звезде, что ты назвал Душой,

а ты везде последний и чужой.

Не хватит в мире горя и тоски,

чтоб ты узнал, как жить не по-людски,

и как роптать, что дал тебе Господь

со дней Адама проклятую плоть.

Мир состоит из женщин и мужчин,

а ты забыл свой мужественный чин.

Им внемлет Бог, как травам среди трав,

а ты меж ними жалок и не прав.

Сокрой свой рай в таилищах лесных

и жизнь отдай за худшего из них.

Пусть светлый дождь зальет твой темный след.

Все остальное — суета сует.

<Начало 1950-х>

* * *

И нам, мечтателям, дано{18},

на склоне лет в иное канув,

перебродившее вино

тянуть из солнечных стаканов,

в объятьях дружеских стихий

служить мечте неугасимой,

ценить старинные стихи

и нянчить собственного сына.

И над росистою травой,

между редисок и фасолей,

звенеть прозрачною строфой,

наивной, мудрой и веселой.

1952

УТРО С ДОЖДЕМ И СОЛНЦЕМ{19}

Хорошо проснуться рано,

до зари глаза продравши,

чтоб, окно тряхнув за раму,

мир увидеть солнца раньше.

Город спит еще и снится

сам себе иным и лучшим.

Дремлют длинные ресницы.

Зори плавают по лужам.

Спят друзья под крышей каждой,

ровно дышится во сне им.

Быт господствует пока что,

эпос явится позднее.

Милый дождик, мелкий, меткий,

золотой, веселый, ранний,

сыплет звонкие монетки

на асфальтовые грани.

Вот он дымкой стал весенней,

до земли не долетевшей,

чтоб фонарики висели

на листве помолодевшей.

Капли с чашечек роняя,

где-то ландыши запахли…

Хорошо ль тебе, родная?

Все наладится, не так ли?..

Между тем взошло, взыграло

в нежном гуле, в алом блеске,

солнце ломится сквозь рамы,

ставни, шторы, занавески.

Солнце! Солнце! Сколько солнца

на полу, в углах, повсюду.

Все горит, звенит, несется.

Я смеюсь! Не верю чуду.

Как, смотря в людские лица,

гладя волосы у женщин,

всех обнять и всем открыться,

души радостью обжечь им.

Сколько их, полуодетых,

подымаясь под будильник,

трет глаза, балует деток,

наспех рвет шнурки ботинок.

И потом, фырча под краном

так, что мнится: ну конец им,

по плечам, бокам багряным

трет мохнатым полотенцем…

Солнце! Солнце! Все проснулись.

Вышли тысячи, которым

расходиться между улиц

по заводам, по конторам.

С лиц слетает беззаботность.

Плоть по делу заскучала.

Солнце! Солнце!

День зовет нас.

Можно все начать сначала.

Не позднее 1952

РОДНОЙ ЯЗЫК{20}

1

Дымом Севера овит,

не знаток я чуждых грамот.

То ли дело — в уши грянет

наш певучий алфавит.

В нем шептать лесным соблазнам,

терпким рекам рокотать.

Я свечусь, как благодать,

каждой буковкой обласкан

на родном языке.

У меня — такой уклон:

я на юге — россиянин,

а под северным сияньем

сразу делаюсь хохлом.

Но в отлучке или дома,

слышь, поют издалека

для меня, для дурака,

трубы, звезды и солома

на родном языке?

Чуть заре зарозоветь,

я, смеясь, с окошка свешусь

и вдохну земную свежесть —

расцветающий рассвет.

Люди, здравствуйте! И птицы!

И машины! И леса!

И заводов корпуса!

И заветные страницы

на родном языке!

2

Слаще снящихся музык,

гулче воздуха над лугом,

с детской зыбки был мне другом —

жизнь моя — родной язык.

Где мы с ним ни ночевали,

где ни перли напрямик!

Он к ушам моим приник

на горячем сеновале.

То смолист, а то медов,

то буян, то нежным самым

растекался по лесам он,

пел на тысячу ладов.

Звонкий дух земли родимой,

богатырь и балагур!

А солдатский перекур!

А уральская рябина!..

Не сычи и не картавь,

перекрикивай лавины,

о ветрами полевыми

опаленная гортань!..

Сторонюсь людей ученых,

мне простые по душе.

В нашем нижнем этаже —

общежитие девчонок.

Ох и бойкий же народ,

эти чертовы простушки!

Заведут свои частушки —

Кожу дрожью продерет.

Я с душою захромавшей

рад до счастья подстеречь

их непуганую речь —

шепот солнышка с ромашкой.

Милый, дерзкий, как и встарь,

мой смеющийся, открытый,

розовеющий от прыти,

расцелованный словарь…

Походил я по России,

понаслышался чудес.

Это — с детства, это — здесь

песни душу мне пронзили.

Полный смеха и любви,

поработав до устатку,

ставлю вольную палатку,

спорю с добрыми людьми.

Так живу, веселый путник,

простодушный ветеран,

и со мной по вечерам

говорят Толстой и Пушкин

на родном языке.

1951

ЯБЛОНЯ{21}

Чем ты пахнешь, яблоня —

золотые волосы?

Дождевыми каплями,

тишиною по лесу,

снегом нерастаянным,

чем-то милым сызмала,

дорогим, нечаянным,

так что сердце стиснуло,

небесами осени,

тополями в рубище,

теплыми колосьями

на ладони любящей.

1954

ДОЖДИК{22}

День за днем жара такая все —

задыхайся и казнись.

Я и ждать уже закаялся.

Вдруг откуда ни возьмись

с неба сахарными каплями

брызнул, добрый на почин,

на неполитые яблони,

огороды и бахчи.

Разошлась погодка знатная,

спохмела тряхнув мошной,

и заладил суток на двое

теплый, дробный, обложной.

Словно кто его просеивал

и отрушивал с решет.

Наблюдать во всей красе его

было людям хорошо.

Стали дали все позатканы,

и, от счастья просияв,

каждый видел: над посадками —

светлых капель кисея.

Не нарадуюсь на дождик.

Капай, лейся, бормочи!

Хочешь — пей его с ладошек,

хочешь — голову мочи.

Миллион прозрачных радуг,

хмурый праздник озарив,

расцветает между грядок

и пускает пузыри.

Нивы, пастбища, леса ли

стали рады, что мокры,

в теплых лужах заплясали

скоморохи-комары.

Лепестки раскрыло сердце,

вышло солнце на лужок —

и поет, как в дальнем детстве,

милой родины рожок.

1954

* * *

Любить, влюбиться — вот беда{23}.

Ну да. Но не бедой ли этой

дух человеческий всегда

пронизан, как лучами — лето?

К лучам стремящийся росток

исполнен творческого зуда.

Любимым быть — и то восторг.

Но полюбить — какое чудо!

Какое счастье — полюбить!

И это счастье, может статься,

совсем не в том, чтоб близким быть,

чтоб не забыть и не расстаться.

Когда полюбишь, то, ища

и удивляясь, ты впервые

даешь названия вещам,

творишь открытья мировые…

Дыши, пока уста слиты!

Не уходи, о дивный свет мой!..

И что за горе, если ты

любви не вызовешь ответной?

Идя, обманутый, во тьму,

ты все отдашь и все простишь ей

хотя б за музыку одну

родившихся четверостиший.

Не позднее 1957

* * *

Уже картошка выкопана{24},

и, чуда не суля,

в холодных зорях выкупана

промокшая земля.

Шуршит тропинка плюшевая:

весь сад от листьев рыж.

А ветер, гнезда струшивая,

скрежещет жестью крыш.

Крепки под утро заморозки,

под вечер сух снежок.

Зато глаза мои резки

и дышится свежо.

И тишина, и ясность…

Ну, словом, чем не рай?

Кому-нибудь и я снюсь

в такие вечера.

<1957>

* * *

Не то добро, что я стихом{25}

дышу и мыслю с детства, то бишь

считаю сущим пустяком в

се то, что ты, вздыхая, копишь.

Не то добро, что, опознав

в захожем госте однодумца,

готов за спором допоздна

развеселиться иль надуться.

Не то добро, что эта дурь,

что этот дар блажен и долог,

что и в аду не отойду

от книжных тумбочек и полок.

И если даже — все в свой час —

навеки выскажусь, неведом,

строкой случайной засветясь, —

добро опять-таки не в этом.

Добро — что в поле под лучом,

на реках, душу веселящих,

я рос, ничем не отличен

от земляков ли, от землячек.

Что — хоть и холоден очаг,

что, хоть и слова молвить не с кем, —

а до сих пор в моих вещах

смеется галстук пионерский.

Что в жизни, начатой с азов,

с трубы, с костра, с лесного хруста,

не токмо Пришвин и Бажов

меня учили речи русской.

Что, весь — косматой плоти ком,

от бед бесчисленных не хныча,

дышал рекой, как плотогон,

смолой и солнцем — как лесничий.

Что, травы горькие грызя,

и сам горячий, как трава, я

в большие женские глаза

смотрел, своих не отрывая.

Что, вечно весел и здоров

(желая всем того ж здоровья),

не терся у чужих столов я

и не выклянчивал даров.

Что, всей душой служа одной,

о коей сызмала хлопочем,

я был не раз и буду вновь

ее солдатом и рабочим.

Конец 1950-х

* * *

Ох, как мой край метели холят!{26}

У нас тепла полгода ждешь,

дождался чуть — и снова холод:

то чешет снег, то лупит дождь.

По наклонившимся колосьям

и оголившимся ветвям

приходит свищущая осень,

и начинается бедлам.

Ее туманами повиты,

не понарошку, а всерьез

все наши лучшие пииты

влюблялись в слякоть да в мороз.

А я до холода не падок.

Едва осиливши нужду,

не вижу проку в листопадах,

добра от севера не жду.

И хоть российские пииты

воспели вьюжные снега,

меня тем пойлом не пои ты:

я зимам сроду не слуга.

Меся подстуженную жижу

и не боясь ее угроз,

до одуренья ненавижу

хваленый музами мороз.

Конец 1950-х

* * *

Апрель — а все весна не сладится{27}.

День в день — не ветрен, так дождист.

Когда в природе неурядица,

попробуй на сердце дождись.

Блеснет — на миг — и тучи по небу,

и новый день не удался.

А все ж должно случиться что-нибудь,

вот-вот начнутся чудеса.

И что душе до вражьих происков,

что ей, влюбленной, боль и суд,

когда в лесу сине от пролесков

и пахнет почками в лесу?..

1958

* * *

Без всякого мистического вздора{28},

обыкновенной кровью истекав,

по-моему, добро и здорово,

что люди тянутся к стихам.

Кажись бы, дело бесполезное,

но в годы памятного зла

поеживалась Поэзия, —

а все-таки жила!

О, сколько пуль в поэтов пущено,

но радость пела в мастерах,

и мстил за зло улыбкой Пушкина

непостижимый Пастернак.

Двадцатый век болит и кается,

он — голый, он — в ожогах весь.

Бездушию политиканства

Поэзия — противовес.

На колья лагерей натыканная,

на ложь и серость осерчав,

поворачивает к Великому

человеческие сердца…

Не для себя прошу внимания,

мне не дойти до тех высот.

Но у меня такая мания,

что мир Поэзия спасет.

И вы не верьте в то, что плохо вам,

перенимайте вольный дух

хотя бы Пушкина и Блока,

хоть этих двух.

У всех прошу, во всех поддерживаю —

доверье к царственным словам.

Любите Русскую Поэзию.

Зачтется вам.

1959

ВОТ ТАК И ЖИВЕМ{29}

С тенями в очах

от бдений и дум

с утра натощак

на службу иду.

Ах, дождик ли, снег, —

мне все трын-трава, —

в непрожитом сне

спешу на трамвай.

Подруга моя,

нежна уж на что,

не хуже, чем я,

воюет с нуждой.

С зари до зари,

с работы домой —

картошку свари,

посуду помой.

А дома одно:

в вещах недочет,

на крышу окно

и стенка течет.

Устанем, придем,

тут лечь бы в тепле, —

хватает с трудом

на книги и хлеб.

Но лучшую часть

души не отнять:

потухнем на час —

и рады опять.

Ладонь на ладонь,

плевать, что озяб:

была бы любовь

да были друзья б!

Открытый для всех,

от зла заслонясь,

да здравствует смех

в каморке у нас!

Приходят от дел,

от мытарств дневных

и эти, и те,

и много иных.

И спор до утра

под крышей сырой

чуть-чуть не до драк

доходит порой.

И взоры синей

от той кутерьмы,

и много семей

таких вот, как мы.

С пустою мошной

любовь бережем, —

и все нам смешно,

и все — хорошо!

Конец 1950-х

ДИАЛОГ О ЧЕЛОВЕКЕ{30}

— Человек, человек,

божия коровка,

у тебя короткий век,

куцая головка.

— Хоть и мало годов

положила доля,

бьется на сто ладов

сердце молодое.

Голова — не изъян

с ликом ясноглазым.

Что не видно глазам,

то узнает разум.

— Человек, человек,

божия коровка,

сам ишачишь целый век,

а земля — воровка.

— Я — земной, голодал,

работящ и беден,

чтоб расти городам

и смеяться детям.

Ты хоть в небе виси,

коль породы звездной.

Я с землею в связи.

Разлучаться поздно.

— Человек, человек,

божия коровка,

духом слаб, телом ветх,

на ногах веревка.

— По болотам, по рвам,

городя и сея,

я их много порвал

мощью тела всею.

Я огонь высекал,

хоть и был опутан.

Грезил высью Икар.

Разин бился бунтом.

— Человек, человек,

божия коровка,

одному весь свой век

маяться ли ловко?

— Не велик — не беда,

да не так уж мал я.

Как у суши — вода,

У Ивана — Марья.

Я люблю. Отвяжись.

Я тружуся, братец.

Вот вам смерть.

Вот вам жизнь.

Сами разбирайтесь.

Конец 1950-х

ГЕОРГИЮ КАПУСТИНУ{31}

1

Простые, как бы хрустальные,

до смеху и ласк охочие

хорошие люди — крестьяне,

хорошие люди — рабочие.

Задумчивые — на севере

и бешеные на юге,

хорошие люди — все вы,

друзья мои и подруги.

И сад вашей плоти пышен,

и радость в нем бьет ключом…

А мы свои книги пишем,

как воду в ступе толчем.

А мы зато знаем лучше

в дни боя и в ночи ласк,

что главная революция

на свете не началась.

До старости не остынем,

до смерти душа юна,

пылающим и настырным

не будет покою нам.

Не будет нам крова в Харькове,

где с боем часы стенные, —

а будет нам кровохарканье,

вражда и неврастения.

Неприбранных и неизданных,

с дурацкой мечтой о чуде,

нас скоро прогонят из дому.

Мы — очень плохие люди.

2

Дружище Жорка,

поэт Капустин!

Какого черта

ты зол и грустен,

тяжел от жёлчи,

болтлив, издерган?..

А ты — позорче,

а ты — с восторгом —

на даль, на близь ли

хоть лет, хоть весен,

как солнце брызнет

сквозь бронзу сосен,

и вздрогнет встречный

от ветра всхлипа,

и в сонной речке

проснется рыба,

и, куртки скинув,

ряба от пота,

нагие спины

нагнет работа,

и, выйдя в сенцы

с лукавым жестом,

повеет в сердце

ночным и женским.

Задышут травы,

заплещут воды.

Слова корявы

в ушах природы.

Попробуй, молви,

чудес искатель,

о блеске молний,

о лете капель.

По лесу лазить,

на лодке мчаться, —

ведь ты ж согласен,

что это счастье.

Взгляни-ка зорко

под каждый кустик,

дружище Жорка,

поэт Капустин.

До зорь по рощам

броди и топай,

будь прост и прочен,

как дуб и тополь.

Уж если есть нам

чему молиться,

то птичьим песням

в лесах смолистых.

Октябрь 1959

* * *

Наш кораблик, — плевать, что потрепан и ветх{32}, —

он плывет в океане и мраке,

а команда на нем из двоих человек,

не считая кота и собаки.

Я опалой учен, мне беда нипочем,

и со мной одна беглая женка.

Золоты ее кудри над юным плечом,

пахнут волосы терпко и тонко.

Мы на острове Ласки сушились от бурь,

пили вина из многих бутылок.

Я, как пахарь и ухарь, пытаю судьбу,

мне любовь моя дышит в затылок.

Мы летим через горы, свистя и божась,

лебединую дрему тревожа.

На борту намалеван нехитрый пейзаж

и веселая русская рожа.

Нас волна смоляная не выдаст врагу,

с шаткой палубы в бездну не скатит.

Удалые друзья на родном берегу

волокут самобраную скатерть.

Об утесы вражды бились наши сердца,

только ты не показывай виду.

Ветру лирики нет и не будет конца,

а ханыгам споют панихиду.

Да поят нас весельем и доброй тоской,

да хранят наши души простые

красно солнышко — Пушкин, синь воздух — Толстой

и высотное небо России.

Конец 1950-х

КАК ПУШКИН И ТОЛСТОЙ{33}

Как Пушкин и Толстой,

я родом из России.

Дни сеткою густой

мой лик избороздили.

Шумлю в лесах листвой,

не выношу кумирен,

как Пушкин и Толстой,

бездомностью всемирен.

Как Пушкин и Толстой,

я всем, к чему привязан,

весельем и тоской

духовности обязан.

С блаженной высотой

мучительную землю,

как Пушкин и Толстой,

связую и приемлю.

Как Пушкин и Толстой,

я с ложию не лажу,

став к веку на постой,

несу ночную стражу.

В обители чужой,

не видя лиц у близких,

как Пушкин и Толстой,

распространяюсь в списках.

Как Пушкин и Толстой,

лелею искру Божью,

смиренною душой

припав к его подножью.

Гнушаясь суетой,

корысти неподвластен,

как Пушкин и Толстой,

я вечности причастен.

Как Пушкин и Толстой,

служу простому люду,

затем что сам простой

от роду и повсюду.

От сути золотой

отвеявши полову,

как Пушкин и Толстой,

служу святому слову.

Как Пушкин и Толстой,

люблю добро и прелесть,

земною красотой

глаза мои согрелись.

С крестьянскою росой

пью ливни городские.

Как Пушкин и Толстой,

Люблю тебя, Россия.

Конец 1950-х

ЛЕНИНУ БОЛЬНО{34}

Лениным звался, а только и славы, что вождь:

жил небогато, таскал на субботнике бревна.

С Лениным рядом в потомках поставишь кого ж?

Ленину больно.

Как умирал! Было мукой за мир спалено

мудрое сердце, натертое лямкой подпольной.

Веки закрыли, снесли в мавзолей, — все равно

Ленину больно.

Сколько соратников без вести кануло в ночь,

замертво падая, камеры жадные полня!

Бронзовым стать и народу в беде не помочь

Ленину больно.

Время-то справится, но каково Ильичу

ведать, что правда бесправна,

а власть непробойна?

Сталинской лапы похлопывание по плечу

Ленину больно.

С красной трибуны над правом

куражится мразь,

самовозносится праздных речей колокольня.

Хватит, подонок! Со свинством твоим не мирясь,

Ленину больно.

Ленину больно от низости нашей любой,

ложью и ленью мы Ленина раним невольно,

водку ли глушим или унижаем любовь, —

Ленину больно.

Боль миллионов взывает из вечных огней:

горстка кретинов грозит человечеству бойней.

Ленин прищурился. В Ленине ярость и гнев.

Ленину больно.

Все озареннее боли его резонанс:

Страхом и злом не мрачите высокого полдня!

Сделаем, люди, чтоб не было в нас же за нас

Ленину больно.

Конец 1950-х

КЛЯНУСЬ НА ЗНАМЕНИ ВЕСЕЛОМ{35}

Однако радоваться рано —

и пусть орет иной оракул,

что не болеть зажившим ранам,

что не вернуться злым оравам,

что труп врага уже не знамя,

что я рискую быть отсталым,

пусть он орет, — а я-то знаю:

не умер Сталин.

Как будто дело все в убитых,

в безвестно канувших на Север.

А разве веку не в убыток

то зло, что он в сердцах посеял?

Пока есть бедность и богатство,

пока мы лгать не перестанем

и не отучимся бояться, —

не умер Сталин.

Пока во лжи неукротимы

сидят холеные, как ханы,

антисемитские кретины

и государственные хамы,

покуда взяточник заносчив

и волокитчик беспечален,

пока добычи ждет доносчик, —

не умер Сталин.

И не по старой ли привычке

невежды стали наготове —

навешать всяческие лычки

на свежее и молодое?

У славы путь неодинаков.

Пока на радость сытым стаям

подонки травят Пастернаков, —

не умер Сталин.

А в нас самих, труслив и хищен,

не дух ли сталинский таится,

когда мы истины не ищем,

а только нового боимся?

Я на неправду чертом ринусь,

не уступлю в бою со старым,

но как тут быть, когда внутри нас

не умер Сталин?

Клянусь на знамени веселом

сражаться праведно и честно,

что будет путь мой крут и солон,

пока исчадье не исчезло,

что не сверну, и не покаюсь,

и не скажусь в бою усталым,

пока дышу я и покамест

не умер Сталин!

1959

1960–1967

АВТОБИОГРАФИЯ{36}

Поэты были

большие, лучшие.

Одних — убили,

других — замучили.

Их стих богатый,

во взорах молнии.

А я — бухгалтер,

чтоб вы запомнили.

В гурьбе горластых —

на бой, на исповедь, —

мой алый галстук

пылал неистово.

Побит, залатан,

шального норова,

служил солдатом,

работал здорово.

Тружусь послушно,

не лезу в графы я.

Тюрьма да служба —

вся биография.

И стало тошно —

стара история —

страдать за то, что

страды не стоило.

Когда томятся

рабы под стражею,

какой кто нации,

у них не спрашиваю.

Сам с той же свитой

в безбожном гулеве

брожу, от Свифта

сбежавший Гулливер.

Идут на убыль

перчинки юмора,

смеются губы,

а сердце умерло…

Пиша отчеты,

рифмуя впроголодь,

какого черта

читать вам проповедь?

Люблю веселых

да песни пестую,

типичный олух

царя небесного.

За счастье, люди!

Поднимем — сбудется.

За всех, кто любит!

За всех, кто трудится!

Начало 1960-х

* * *

Поэт — что малое дитя{37}.

Он верит женщинам и соснам,

и стих, написанный шутя,

как жизнь, священ и неосознан.

То громыхает, как пророк,

а то дурачится, как клоун,

бог весть, зачем и для кого он,

пойдет ли будущему впрок.

Как сон, от быта отрешен,

и кто прочтет и чем навеян?

У древней тайны вдохновенья

напрасно спрашивать резон.

Но перед тем как сесть за стол

и прежде чем стихам начаться,

я твердо ведаю, за что

меня не жалует начальство.

Я б не сложил и пары слов,

когда б судьбы мирской горнило

моих висков не опалило,

души моей не потрясло.

1960

* * *

До гроба страсти не избуду{38}.

В края чужие не поеду.

Я не был сроду и не буду,

каким пристало быть поэту.

Не в игрищах литературных,

не на пирах, не в дачных рощах —

мой дух возращивался в тюрьмах

этапных, следственных и прочих.

И все-таки я был поэтом.

Я был одно с народом русским.

Я с ним ютился по баракам,

леса валил, подсолнух лускал,

каналы рыл и правду брякал.

На брюхе ползал по-пластунски

солдатом части минометной.

И в мире не было простушки

в меня влюбиться мимолетно.

И все-таки я был поэтом.

Мне жизнь дарила жар и кашель,

а чаще сам я был не шелков,

когда давился пшенной кашей

или махал пустой кошелкой.

Поэты прославляли вольность,

а я с неволей не расстанусь,

а у меня вылазит волос

и пять зубов во рту осталось.

И все-таки я был поэтом,

и все-таки я есмь поэт.

Влюбленный в черные деревья

да в свет восторгов незаконных,

я не внушал к себе доверья

издателей и незнакомок.

Я был простой конторской крысой,

знакомой всем грехам и бедам,

водяру дул, с вождями грызся,

тишком за девочками бегал.

И все-таки я был поэтом,

сто тысяч раз я был поэтом,

я был взаправдашним поэтом

и подыхаю как поэт.

1960

ВМЕСТО ВЕНКА{39}

(Б. Пастернаку)

Когда умирают

борцы и пророки,

нам свет оставляют

на долгие сроки.

Их вид переменится,

а духу не вытечь…

А вот куда денется

Борис Леонидович?

Здоровью в убыток,

себе не к добру —

жалелыцик убитых

и руганым друг.

По смыслу ребенок,

по сути актер,

он чтил погребенных.

А судьи-то кто?..

Куда ни поеду,

куда ни пойду, —

большому поэту

везде как в аду.

Положим, не я ли,

не вы ль заодно,

что он гениален,

узнали давно,

что, молод и весел,

еще не простыв,

как Бог, куролесил

в стихах непростых,

что тех ли находок,

того ли добра

достало б на годы,

лишь брать бы да брать.

Ни капли не выдохлись

и не таятся

ни сердце, ни синтаксис,

ни интонация.

Тяжелые торбы

таскают ослы.

А надо быть добрым,

а лучше бы — злым.

Не добр и не зол ты,

упрямый Тристан,

не встретил Изольды

и зорю проспал.

Тут, как ни усердствуй

и как ни жалей,

не вместишь то сердце

ни в чей мавзолей.

Бросаться спасать бы,

да кто тебе он-то?

Добро бы писатель,

а то — член Литфонда…

Политик убогий,

большой говорун,

пришелся эпохе

не ко двору.

Умом не богаты

и сердцем черны,

«так вот чепуха-то» —

решили чины.

Для крика, для вопля

лоснящейся рожи

и премия Нобеля —

повод хороший.

По голову полон

неспетых поэм,

он так и не понял,

за что и зачем.

Тонки его руки —

не раб, не солдат —

соленые струйки

сбегают со лба.

На окнах шторы,

а жизнь нелегка.

Ждать чуда? Да что вы!

Откуда и как?

Словесная удаль —

не козырь для псов…

Он взял и умер.

Вот и всё.

<1960>

ВОСПОМИНАНИЕ ОБ ЭРЕНБУРГЕ{40}

От нечестивых отмолчится,

а вопрошающих научит

Илья Григорьевич, мальчишка,

всему великому попутчик.

Ему, как пращуру, пращу бы —

и уши ветром просвистите.

Им век до веточки прощупан,

он — озорник и просветитель.

Чтоб не совела чайка-совесть,

к необычайному готовясь,

чтоб распознать ихтиозавра

в заре светающего завтра.

Седьмой десяток за плечами,

его и жгли и запрещали,

а он, седой, все так же молод —

и ничего ему не могут.

Ему сопутствуют, как видно,

едва лишь путь его начался,

любовь мазил и вундеркиндов

и подозрительность начальства.

Хоть век немало крови попил,

а у жасмина нежен стебель,

и струйки зыблются, и тепел

из трубки высыпанный пепел.

И мудрость хрупкая хранится,

еще не понятая всеми,

в тех разношерстных, чьи страницы

переворачивает время.

И чувство некое шестое

вбирает мира темный трепет.

Он знает более, чем стоит,

и проговариваться дрейфит.

Я все грехи его отрину

и не презрю их по-пустому

за то, что помнит он Марину

и верен свету золотому.

Таимой грустью воспаривши

в своем всезнанье одиноком,

легко ли помнить о Париже

у хмурого Кремля под боком?

Чего не вытерпит бумага!

Но клятвы юности исполнит

угомонившийся бродяга,

мечтатель, Соловей-разбойник.

Сперва поэт, потом прозаик,

неистов, мудр, великолепен,

он собирает и бросает,

с ним говорят Эйнштейн и Ленин.

Он помнит столько погребенных

и, озарен багряным полднем,

до барабанных перепонок

тревогой века переполнен.

Не знаю, верит ли он в Бога,

но я люблю такие лица —

они святы, как синагога.

Мы с ним смогли б договориться.

1960

ПУШКИН — ОДИН{41}

А личина одна у добра и у лиха,

всё живое во грех влюблено, —

столько было всего у России великой,

что и помнить про то мудрено.

Счесть ли храмы святые, прохлады лесные,

Грусть и боль неотпетых гробов?

Только Пушкин один да один у России —

ее вера, надежда, любовь.

Она помнит его светолётную поступь

и влюбленность небесную глаз,

и, когда он вошел в ее землю и воздух,

в его облик она облеклась.

А и смуты на ней, и дела воровские,

и раздолье по ним воронью, —

только Пушкин один да один у России —

мера жизни в безмерном краю.

Он, как солнце над ней, несходим и нетленен,

и, какой бы буран ни подул,

мы берем его там и душою светлеем,

укрепляясь от пушкинских дум.

В наши сны, деревенские и городские,

пробираются мраки со дна, —

только Пушкин один да один у России,

как Россия на свете одна.

Так давайте доверимся пушкинским чарам,

сохраним человечности свет,

и да сбудутся в мире, как нам обещал он,

Божий образ и Божий завет.

Обернутся сказаньем обиды людские

на восходе всемирного дня, —

только Пушкин один да один у России,

как одна лишь душа у меня.

<1960, 1990>

* * *

Люди — радость моя{42},

вы, как неуходящая юность, —

полюбите меня,

потому что и сам я люблю вас.

Смелым словом звеня

в стихотворном свободном полете,

это вы из меня

о своем наболевшем орете.

Век нас мучил и мял,

только я на него не в обиде.

Полюбите меня,

пока жив я еще, полюбите!

За характер за мой

и за то, что тружусь вместе с вами.

Больше жизни самой

я люблю роковое призванье.

Не дешевый пижон,

в драгоценные рифмы разоткан,

был всего я лишен,

припадая к тюремным решеткам.

Но и там, но и там,

где зима мои кости ломала,

ваших бед маята

мою душу над злом поднимала.

Вечно видится мне,

влазит в сердце занозою острой:

в каждом светлом окне

меня ждут мои братья и сестры.

Не предам, не солгу,

ваши боли мой мозг торопили.

Пусть пока что в долгу —

полюбите меня, дорогие!

Я верну вам потом,

я до гроба вам буду помощник.

Сорок тысяч потов,

сорок тысяч бессонниц полночных.

Ну, зачем мне сто лет?

Больше жизни себя не раздашь ведь.

Стало сердце стареть,

стала грудь задыхаться и кашлять.

Не жалейте ж огня.

Протяните на дружбу ладоши.

Полюбите меня,

чтобы мне продержаться подольше.

1960

СЕРЕДИНА ДВАДЦАТОГО ВЕКА{43}

Я за участь свою ни слезы не пролью —

все, что есть, за Россию прольются.

Я крамолу кую в том безмерном краю,

на горючей земле революций.

От небренных ее октябрей и маёв

проложилась багряная веха

через сердце твое, через сердце мое —

середина Двадцатого века.

Я рожден в том аду в двадцать третьем году

и не в книгах прочел про такое,

а живу на виду, позовете — приду:

наши судьбы в одном протоколе.

Нам досталась одна то ль беда, то ль вина —

лжи державной соблазн и опека,

зоревая волна, мировая война —

середина Двадцатого века.

Сколько зим, сколько лет мы за павшими вслед!

Ложь и зло разбиваются об век —

ни тирана портрет, ни урановый бред

не затмят человеческий облик.

Людям горе сулит лютый антисемит

и судьбу проклинает калека,

но горит и звенит моей жизни зенит —

середина Двадцатого века.

Я, как с судна на бал, — в яркий сумрак попал,

а и я в нем сумел пригодиться,

и мой дух не упал от разрух и опал,

от опричников и проходимцев.

Пусть приходит за мной несвобода с сумой —

я в обиду не дам человека:

у меня за спиной — синий шарик земной,

середина Двадцатого века.

Начало 1960-х

ВЕЧНАЯ МУЗЫКА МИРА —

ЛЮБОВЬ{44}

Вечная музыка мира — любовь,

вечное чудо любви…

Льющимся пламенем в люльке лесов

славят весну соловьи.

Молодость-злюка, молю, замолчи!

Людям к лицу доброта.

Слышишь, нас кличут лесные ключи,

клены шумят у пруда.

Радостным утром с подругой удрав,

на золотом берегу

алгебру запахов учим у трав,

алую заповедь губ.

Жарко от шарфа шальной голове,

сбрось его с бронзовых плеч.

Светом и нежностью пьян соловей,

пчелам не жалить, не жечь.

Рядом с любимой, с ромашкой во рту,

всею судьбой прожитой

кланяюсь ласке, дарю доброту,

пренебрегаю враждой.

Доченька дождика, смейся и верь,

ветром в ладонях владей.

Сосны, как сестры, звенят в синеве.

Солнце вселилось в людей.

Плещутся желтые волны хлебов

в жаркие плечи твои…

Вечная музыка мира — любовь,

вечное чудо любви.

1960

* * *

Когда весь жар, весь холод был изведан{45},

и я не ждал, не помнил ничего,

лишь ты одна коснулась звонким светом

моих дорог и мрака моего.

В чужой огонь шагнула без опаски

и принесла мне пряные дары.

С тех пор иду за песнями запястий,

где все слова значимы и добры.

Моей пустыни холод соловьиный,

и вечный жар обветренных могил,

и небо пусть опустятся с повинной

к твоим ногам, прохладным и нагим.

Побудь еще раз в россыпи сирени,

чтоб темный луч упал на сарафан,

и чтоб глаза от радости сырели,

и шмель звенел, и хмель озоровал.

На свете нет весны неизносимой:

в палящий зной поляжет, порыжев,

умрут стихи, осыплются осины,

а мы с тобой навеки в барыше.

Кто, как не ты, тоску мою утешит,

когда, листву мешая и шумя,

щемящий ветер борозды расчешет

и затрещит роса, как чешуя?

Я не замерзну в холоде декабрьском

и не состарюсь в темном терему,

всем гулом сердца, всем моим дикарством

влюбленно верен свету твоему.

1961

* * *

Нет, ты мне не жена{46}.

Так звать тебя не надо.

Как старость, тяжела

семейная прохлада.

А мы до самых щек

теплы, как от пожара,

и стариться еще

нам не за что, пожалуй.

Еще не завелось

достатка и богатства,

и золото волос

пока что не погасло.

Нет, ты мне не жена.

Я слово слаще знаю.

Ты вся, как тишина, —

Телесная, лесная.

Наш дом открыт для всех,

лишь захоти остаться,

в нем не смолкает смех

и не скучает счастье.

О музыка и зной

тех слов, что ты мне шепчешь

пастушкою ночной

поступков сумасшедших!..

Нет, ты мне не жена,

бродяжка и бесенок,

ты вся отражена

в глазах моих бессонных.

Ты — пролесок лесной,

и медом дальних пахот,

дымящейся весной

твои ладони пахнут.

Коснись моей листвы,

кружись певучей пчелкой

и жизнь мою лишь ты

переправляй и черкай.

Я губ твоих желал,

как простоты и света.

Нет, ты мне не жена,

и песенка не спета.

1961

* * *

Во мне проснулось сердце эллина{47}.

Я вижу сосны, жаб, ежа

и радуюсь, что роща зелена

и что вода в пруду свежа.

Не называйте неудачником.

Я всем удачам предпочел

сбежать с дорожным чемоданчиком

в страну травы, в отчизну пчел.

Люблю мальчишек, закопавшихся

в песок на теплом берегу,

и — каюсь — каждую купальщицу

в нескромных взорах берегу.

Благословенны дни безделия

с подругой доброй средь дубрав,

когда мы оба, как бестелые,

лежим, весь бор в себя вобрав.

Мы ездили на хутор Коробов,

на кручи солнца, в край лесов.

Он весь звенел от шурких шорохов

и соловьиных голосов.

Мы ничего с тобой не нажили,

привыкли к всяческой беде.

Но эти чащи были нашими,

мы в них стояли, обалдев.

Уху варили, чушь пороли,

ловили с лодки щук-раззяв

и ночевали на пароме,

травы на бревна набросав.

О, если б кто в ладонях любящих

сумел до старости донесть

в кувшинках, в камышовых трубочках

до дна светящийся Донец!..

Плескалась рыба, бились хвостики.

Реки и леса красота,

казалось, вся в пахучем воздухе

с росой и светом разлита.

Скорей, любимая, приблизься.

Я этот мир тебе дарю.

Я в нем любил лесные листья

и славил зелень и зарю.

Счастливый, брошусь под деревья.

Да в их дыханье обрету

к земле высокое доверье,

гармонию и доброту.

1961

* * *

Желтые желуди{48},

зеленые заводи.

В соломенном золоте

солнце на западе.

Как вкусно запахло

скотным двором!

Сумка да палка

да мы вдвоем.

Свежо от купанья.

Костер. Перекур.

Да рокот комбайна

на том берегу.

Да капле уроненной

в листве шелестеть.

Моя ты родина —

лесостепь.

Начало 1960-х

* * *

А хорошо бы летом закатиться{49}

в лесную глушь — подальше от греха.

В сосновых рощах воздух золотистый.

Из пней прогнивших сыплется труха.

Пар от росы, как будто из дымарни.

Луга мокры. Болот не перебресть.

Куда ни глянь — цветы иван-да-марья,

резун-трава, ромашка и чабрец…

И ни тебе ни страсти, ни мороки.

Молчишь светло, и зло тебе в ползла.

В росе пасутся божии коровки,

одна из них на лоб тебе вползла.

Лежит пыльца на ягодах вкуснейших,

мошка в ноздрю забраться норовит,

треща и плача, прыгает кузнечик,

и суетятся мудро муравьи.

<1961>

* * *

По-разному тратится летняя радость{50}:

кому чего надо, кто чем увлечен.

А я вот, усталый, на травы усядусь,

в пахучие зори зароюсь лицом.

Меня закалила работа и служба,

я лиха немало хлебнул на веку,

и сладок мне отдых и весело слушать

мычанье скотины да квохтанье кур.

Вся в каплях, подруга пришла и присела,

огонь раздувает, готовит уху.

Не худо подумать про ужин, про сено.

«Ну что, хорошо?» Отвечает: «Угу».

Палил меня полдень, кололи колосья,

лишь под вечер стало свежей и сырей,

и в кои-то веки хоть раз довелося

пожить на досуге в колхозном селе.

Тут хаты пропахли полынью и хлебом.

А я хоть не пахарь, да свой промеж них.

Хлебаем сметану, толкуем про пленум,

и сам я по крови — казак и мужик.

Приходят девчата, поникнув плечами,

налипшую землю счищают с подошв.

Темнеет в дворах, наступает молчанье —

лишь лают собаки да плещется дождь…

Вот так и кочую, как ветры велели,

с котомкой и палкой брожу, полугол,

да слушаю речек сырые свирели

и гулкие дудки болотных лугов.

1961

БЕЛЫЕ КУВШИНКИ{51}

Что за беда, что ты продрог и вымок?

Средь мошкары, лягушечьих ужимок

протри глаза и в прелести омой,

нет ничего прекраснее кувшинок,

плавучих, белых, блещущих кувшинок.

Они — как символ лирики самой.

Свежи, чисты, застенчиво-волшебны,

для всех, кто любит, чашами стоят.

А там, на дне, — не думали уже б мы, —

там смрадный мрак, пиявок черных яд.

На душном дне рождается краса их

для всех, а не для избранных натур.

Как ждет всю жизнь поэзию прозаик,

кувшинки ждут, вкушая темноту.

О, как горюют, царственные цацы,

как ужас им дыханье заволок,

в какой тоске сподыспода стучатся

стеблями рук в стеклянный потолок!

Из черноты, пузырчатой и вязкой,

из тьмы и тины, женственно-белы,

восходят ввысь над холодом и ряской.

И звезды пьют из белой пиалы.

1961

ЯЛТА{52}

1

И свет, и море, и трава{53}

ярки по-ялтински.

Я глаз не в силах оторвать

от этой яркости.

Об этой Ялте с давних пор

немало наврано.

Она раскинулась у гор

и дышит лаврами.

Иным, на солнце разварясь,

в ней все наскучило.

А я приехал в первый раз

и то — по случаю.

Я с Севера, устав, как вол,

добра не чаючи,

пришел послушать рокот волн

и крики чаячьи.

Без модных платьев, без пижам

здесь встретить некого, —

я их симпатий избежал —

и в домик Чехова.

Смотрю сюда, смотрю туда,

задравши голову,

и говорю: «Вот это да!

Вот это здорово!»

А моря синь, а моря синь

ни с кем не дружится,

соленой пылью моросит,

валами рушится.

По вечерам в тепле луны

цикады тикают,

и все дворы оплетены

лозою дикою…

Клянусь быть сытости врагом,

но, тем не менее,

я здесь, крикун, смотрю кругом

в благоговении.

Я — ночь, я — берег, я — волна,

я — дух над шабашем.

Душа лишь вечности верна

в молчанье набожном.

Мои глаза мокрым-мокры,

они, смущенные,

не налюбуются на Крым,

на море Черное…

Не по карману нам пока,

в работу канувшим,

лежмя, пролеживать бока

на теплых камушках.

И я, набравшись добрых чувств

у древней осени,

на долгий срок не загощусь

в курортной просини.

Спускаюсь с кручи на бульвар,

у моря рыскаю

и рад, что у судьбы урвал

хоть осень крымскую.

2

Помню сердцем, вижу зримо{54},

даже в ссоре, даже в гневе,

как ты радовалась Крыму,

чайкам в море, солнцу в небе.

Как от всех дорог, от мытарств

ножки бедные разули

и послали их омыться

в нежной ялтинской лазури.

Как натруженные руки,

людям делавшие благо,

окунули по заслуге

в йодом пахнущую влагу.

В том краю, где краски ярки,

билась кровь, дышала грудка.

Это счастье наше в Ялте

было коротко и хрупко.

И опять, вернувшись к будням,

к бездне бед, к обиде стойкой,

ты зовешь меня беспутным,

я зову тебя жестокой.

Как ты русою русалкой

на камнях, притихши, грелась,

мне до слез сегодня жалко

понимать: за бегом — бренность…

Ну, а ты одна ль такая,

ну, а люди-полутени

чем-то лучше, привыкая

отдавать без получений?

Век их краток, жребий лют их,

скучен хмель, хмуры кануны, —

а ведь в этих самых людях

крылся замысел Коммуны…

Нам, пожалуй, не дождаться

в жизни трудной и дешевой

справедливого гражданства,

человечества большого…

Кабы мне за песен ворох

получить бы тысяч сорок,

я бы взял худых и хворых,

искупал бы в юга зорях.

Я бы их — от всех болячек,

от обид и голодовок —

под шатер лучей палящих,

к чаше моря голубого.

Начало 1960-х

КРЫМСКИЕ ПРОГУЛКИ{55}

Колонизаторам — крышка!

Что языки чесать?

Перед землею крымской

совесть моя чиста.

Крупные виноградины…

Дует с вершин свежо.

Я никого не грабил.

Я ничего не жег.

Плевать я хотел на тебя, Ливадия,

и в памяти плебейской

не станет вырисовываться

дворцами с арабесками

Алупка воронцовская.

Дубовое вино я

тянул и помнил долго.

А более иное

мне памятно и дорого.

Волны мой след кропили,

плечи царапал лес.

Улочками кривыми

в горы дышал и лез.

Думал о Крыме: чей ты,

кровью чужой разбавленный?

Чьи у тебя мечети,

прозвища и развалины?

Проверить хотелось версийки

приехавшему с Руси:

чей виноград и персики

в этих краях росли?

Люди на пляж, я — с пляжа,

там, у лесов и скал,

«Где же татары?» — спрашивал,

все я татар искал.

Шел, где паслись отары,

желтую пыль топтал,

«Где ж вы, — кричал, — татары?»

Нет никаких татар.

А жили же вот тут они

с оскоминой о Мекке.

Цвели деревья тутовые,

и козочки мекали.

Не русская Ривьера,

а древняя Орда

жила, в Аллаха верила,

лепила города.

Кому-то, знать, мешая

зарей во всю щеку,

была сестра меньшая

Казани и Баку.

Конюхи и кулинары,

радуясь синеве,

песнями пеленали

дочек и сыновей.

Их нищета назойливо

наши глаза мозолила.

Был и очаг, и зелень,

и для ночлега кров…

Слезы глаза разъели им,

выстыла в жилах кровь.

Это не при Иване,

это не при Петре:

сами небось припевали:

«Нет никого мудрей».

Стало их горе солоно.

Брали их целыми селами,

сколько в вагон поместится.

Шел эшелон по месяцу.

Девочки там зачахли,

ни очага, ни сакли.

Родина оптом, так сказать,

отнята и подарена, —

и на земле татарской

ни одного татарина.

Живы, поди, не все они:

мало ль у смерти жатв?

Где-то на сивом Севере

косточки их лежат.

Кто помирай, кто вешайся,

кто с камнем на конвой, —

в музеях краеведческих

не вспомнят никого.

Сидит начальство важное:

«Дай, — думает, — повру-ка».

Вся жизнь брехнею связана,

как круговой порукой.

Теперь, хоть и обмолвитесь,

хоть правду кто и вымолви, —

чему поверит молодость?

Все верные повымерли.

Чепухи не порите-ка.

Мы ведь все одноглавые.

У меня — не политика.

У меня — этнография.

На ладони прохукав,

спотыкаясь, где шел,

это в здешних прогулках

я такое нашел.

Мы все привыкли к страшному,

на сковородках жариться.

У нас не надо спрашивать

ни доброты, ни жалости.

Умершим — не подняться,

не добудиться ýмерших…

но чтоб целую нацию —

это ж надо додуматься…

А монументы Сталина,

что гнул под ними спину ты,

как стали раз поставлены,

так и стоят нескинуты.

А новые крадутся,

честь растеряв,

к власти и к радости

через тела.

А вражьи уши радуя,

чтоб было что писать,

врет без запинки радио,

тщательно врет печать.

Когда ж ты родишься,

в огне трепеща,

новый Радищев —

гнев и печаль?

1961

ЧЕРНОЕ МОРЕ{56}

Лишь закрою глаза —

и, как челн, меня море качает,

и садится на губы

нагая и теплая соль.

Не отцовством объят,

а от солнца я пьян и от чаек.

О, как часто мне снится

соленый и плещущий сон!

Дразнит прозу мою,

брызжет в раны веселый обидчик,

чья за мутью и зеленью

так изумительна синь.

То ли хлопья летят,

то ли птицы хлопочут о пище, —

то порхают барашки,

которых вовек не сносить.

Ну о чем бормотать?

Ну какого рожна кипятиться?

Я горю на огне.

Я — роса. Я ничем не гнетусь.

Я лежу на рядне.

Породниться бы нам, кипарисы!

Солнце плавит плоды

и колышет в ладонях медуз.

Разверзаются недра,

что вечно свежи и не дряблы.

Ходят нежные негры.

Здесь камень до ночи нагрет.

Пахнет йодом и рыбой.

И ёкает сердце над рябью,

где хохочущий повар

готовит чертям винегрет.

Отоспимся потом.

До потемок позябнем от зыби.

По ночам оно дышит,

как скинувший бурку джигит.

Море хлюпает в мол.

Море мокрые камешки сыплет.

Им никто не насытится.

Море и мертвых живит.

И смывает всю муть.

И смеется светло и ломяще.

И прозрачно слоится.

А может и скалы молоть.

И возьму я с собой

в свой последний отъезд из Ламанчи

вместо хлеба и книги

лохматой лазури ломоть.

1962

ГОМЕР{57}

Дело сводилось к осени.

Жар никого не радовал.

Пахло сырами козьими,

луком и виноградом.

Пахло горячей пазухой

ветреной молодайки.

Пахарю пахло засухой.

В море кричали чайки.

Рощи стояли выжжены.

Воздух был жгуч и душен.

Редкий дымок из хижины

напоминал про ужин.

В тонких колосьев лепете,

в шуме деревьев пряных

передвигался слепенький

в сером хитоне странник.

Старенький, еле дышучи,

хату свою покинув,

шел прародитель тысячи

уитманов и акынов.

Тут и случись неладное.

Вдруг запершило в горле,

скрючило — и сандалии

ноги ему растерли.

Сел, прислонившись к дереву,

губы тоской зашиты,

немощный, сирый, — где ему

в мире искать защиты?

Родина вся как нищая,

мучалась и говела,

только и было нынче ей

дела что до Гомера.

Он и на то не сердится,

зная свой меч и заступ,

может, всего лишь семьдесят,

может, уже и за сто.

Помнит ли кто, как с детства он

был в состязаниях первый,

как он дышал и действовал,

а не слагал напевы?

Лишь потерявши зрение,

взявшись больным за лиру,

смел он стихами зрелыми

век свой поведать миру.

Трогая лиру старую

пальцами рук усталых,

пели до сна уста его

для молодых и старых.

Рады или не рады,

гостя впустив под вечер,

спать его виноградари

клали в сарай овечий.

Там этот старый сказочник

тешился миской супа.

Свет его мыслей гаснущих

бился темно и скупо.

Рано вставал — и заново,

бос и от пота солон,

шел до конца до самого

к новым краям и селам.

Щеки, что были смуглыми,

стали от бурь рябыми.

Слушали слуги с мулами,

воины и рабыни.

Были слова не шелковы

для городского слуха,

не соловьями щелкали,

а рокотали глухо.

В них — не обиды личные,

не золотая шалость, —

целой земли величие

ширилось и вмещалось.

…Ну так обиды побоку!

Духом воспрял художник.

Враз набежало облако

и запузырил дождик.

Начало 1960-х

ЭТОТ МАРТ{58}

Разнообразны и вкусны

повествования весны.

Она как будто и близка,

а снегу сроду столько не было.

Иду по марту, как по небу,

проваливаясь в облака.

Еще морочат нас морозы,

но даль хрустально-голуба,

и, как от первой папиросы,

кружится дура-голова.

В моих глазах — мельканье марли.

Ну что ж, метелица, бинтуй.

Мы заблудились в этом марте.

Не угодить бы нам в беду.

Я сто ночей не отдыхаю.

Я слаще нежности не знал.

Во сне теснит мое дыханье

мокроволосая весна.

В ее святой и светлой замяти,

в капели поздней и седой

живу с открытыми глазами,

как мне повелено судьбой.

Сосулинки залепетали,

попались, звонкие, впросак,

и голубыми лебедями

сугробы плещутся в ручьях.

Я никуда отсель не съеду.

Душа до старости верна

хмельному таянью и свету,

твоей волшебности, весна.

Знать, для того и Север был,

и одиночество, и ливни,

чтобы в тот март тебя внесли мне

пушистой веточкой вербы.

Ну что мне выдумать? Ну чем мне

шаги веселые вернуть?

Не исчезай, мое мученье,

еще хоть капельку побудь.

Мир полон обликом твоим.

Он — налегке. Он с кручи съехал.

Он пахнет солнышком и снегом,

а в сердце буйство затаил.

<1962>

* * *

На мой порог зима пришла{59},

в окошко потное подула.

Я стыну зябко и сутуло,

грущу — и грусть моя грешна.

И то ли счастье, то ли сон

на мой порог, как снег, упали,

и пахнет милыми губами

мое горящее лицо.

Я жарюсь в чертовых печах.

(Как раз за лириков взялись там!)

Я нищетой до дыр залистан.

О, не читай меня, печаль.

Ты ж, юность, смейся и шали,

с кем хочешь будь, что хочешь делай.

Метелью праздничной и белой

во мне шумят твои шаги.

Душе и сладко, и темно,

ей не уйти и не остаться, —

и трубы трепетные счастья

по-птичьи плачут надо мной.

1962

* * *

Все деревья, все звезды мне с детства тебя обещали{60}.

Я их сам не узнал. Я не думал, что это про то.

Полуночница, умница, черная пчелка печали,

не сердись на меня. Посмотри на меня с добротой.

Как чудесно и жутко стать сразу такими родными!

Если только захочешь, всю душу тебе отворю.

Я твержу как пароль каждым звуком хмелящее имя,

я тревожной порой опираюсь на нежность твою.

Не цветными коврами твой путь устилала усталость,

окаянную голову северный ветер сечет.

Я не встречусь с тобой. Я с тобой никогда не расстанусь.

Отдохни в моем сердце, покуда стучится еще.

Задержись хоть на миг — ты приходишь с таким опозданьем.

Пусть до смертного часа осветит слова и труды

каждый жест твоих рук, обожженных моим обожаньем.

Чудо жизни моей, я в долгу у твоей доброты.

1962

* * *

Зову тебя, не размыкая губ{61}:

— Ау, Лаура!..

Куда ни скажешь, в пекло и в тайгу

пойду понуро.

Мне свет твой снится в дымке снеговой,

текуч и четок.

Я никогда, нигде и никого

не звал еще так.

Давным-давно, веселый и земной,

я верил в чудо,

но разминулось милое со мной.

Мне очень худо.

И не страшна морская круговерть,

не дорог берег.

Не на крутых камнях я встречу смерть,

а в добрых дебрях.

Исполню все, чего захочешь ты,

правдив и целен,

хоть Наши судьбы розны и чужды,

как юг и север.

Прими ж привет от бывшего шута

и балагура.

И пусть звучит у времени в ушах:

— Ау, Лаура!..

<1962>

ОДА{62}

Так-сяк, и трезво, и хмельно,

в кругу друзей сквозь жар и трепет,

на службе, если дело терпит,

в кафе, в троллейбусе, в кино,

пока душа не обреклась

ночному холоду и лени,

смотрю на женские колени,

не отводя упрямых глаз.

Земному воздуху верны,

округлы, розовы, хрустальны,

соблазна плод и парус тайны, —

пред ними нет моей вины.

Как на заморскую зарю —

не веря в то, что это худо, —

на жизни чувственное чудо

с мороза зимнего смотрю.

Сумы дорожные свалив,

как мы смеемся, что мы шепчем,

когда в колени ждущих женщин

роняем головы свои.

Весь шар земной, весь род людской,

шута и гения — вначале

колени матери качали

с надеждой, верой и тоской.

Природа женщины сама —

стыдливость, жертвенность и шалость —

в них упоительно смешалась,

сводя художников с ума.

Спасибо видящим очам!

Я в греховодниках не значусь,

но счастье мне дарила зрячесть,

и я о том не умолчал.

Не представляю слаще лон

и, как на чудо Божье, пялюсь,

как соком плод, как ветром парус,

они наполнены теплом.

Досталось мне и стуж, и гроз,

но все сумел перетолочь их,

когда, голея сквозь чулочек,

лучило нежное зажглось.

Пусть хоть сейчас приходит смерть,

приму любое наказанье,

а если выколют глаза мне,

я стану звездами смотреть.

Они мне рай, они мне Русь,

волчонком добрым льну и лащусь,

уж сорок лет на них таращусь,

а все никак не насмотрюсь.

1962

ПАСТЕРНАКУ{63}

Твой лоб, как у статуи, бел,

и взорваны брови.

Я весь помещаюсь в тебе,

как Врубель в Рублеве.

И сетую, слез не тая,

охаянным эхом,

и плачу, как мальчик, что я

к тебе не приехал.

И плачу, как мальчик, навзрыд

о зримой утрате,

что ты, у трех сосен зарыт,

не тронешь тетради.

Ни в тот и ни в этот приход

мудрец и ребенок

уже никогда не прочтет

моих обреченных…

А ты устремляешься вдаль

и смотришь на ивы,

как девушка и как вода

любим и наивен.

И меришь, и вяжешь навек

веселым обетом:

— Не может быть злой человек

хорошим поэтом…

Я стих твой пешком исходил,

ни капли не косвен,

храня фотоснимок один,

где ты с Маяковским,

где вдоволь у вас про запас

тревог и попоек.

Смотрю поминутно на вас,

люблю вас обоих.

О, скажет ли кто, отчего

случается часто:

чей дух от рожденья червон,

тех участь несчастна?

Ужели проныра и дуб

эпохе угоден,

а мы у друзей на виду

из жизни уходим.

Уходим о зимней поре,

не кончив похода…

Какая пора на дворе,

какая погода!..

Обстала, свистя и слепя,

стеклянная слякоть.

Как холодно нам без тебя

смеяться и плакать.

<1962>

ФЕДОР ДОСТОЕВСКИЙ{64}

Два огня светили в темень, два мигалища.

То-то рвалися лошадки, то-то ржали.

Провожали братца Федора Михалыча,

за ограду провожали каторжане…

А на нем уже не каторжный наряд,

а ему уже — свобода в ноздри яблоней,

а его уже карьерою корят:

потерпи же, петербуржец новоявленный.

Подружиться с петрашевцем все не против бы,

вот и ходим, и пытаем, и звоним, —

да один он между всеми, как юродивый,

никому не хочет быть своим.

На поклон к нему приходят сановитые,

но, поникнув перед болью-костоедкой,

ох как бьется — в пене рот, глаза навыкате, —

все отведав, бьется Федор Достоевский.

Его щеки почернели от огня.

Он отступником слывет у разночинца.

Только что ему мальчишья болтовня?

А с Россией и в земле не разлучиться.

Не сойтись огню с волной, а сердцу с разумом,

и душа не разбежится в темноте ж, —

но проглянет из божницы Стенькой Разиным

притворившийся смирением мятеж.

Вдруг почудится из будущего зов.

Ночь — в глаза ему, в лицо ему — метелица,

и не слышно за бураном голосов,

на какие было б можно понадеяться.

Все осталось. Ничего не зажило.

Вечно видит он, глаза свои расширя,

снег, да нары, да железо… Тяжело

достается Достоевскому Россия.

1962

* * *

Клубится кладбищенский сумрак{65}.

У смерти хороший улов.

Никто нам не скажет разумных,

простых и напутственных слов.

Зачем про веселье узнал я,

коль ужас мой ум холодит?

Поэты уходят в изгнанье,

а с нами одни холуи.

О, как нам жилось и бродилось

под русским снежком по зиме…

Смешная девчонка Правдивость,

ты есть ли еще на земле?

Да разве расскажет писатель

про тайны лукавых кулис,

что кесари наши пузаты

и главный их козырь — корысть?

Висит календарь наш без мая,

у кисти безумны мазки,

и девочки глушат, и смалят,

и кроют беду по-мужски.

На женщину, как на зарю, я

молился сто весен назад,

а нынче смотрю, озоруя,

на ножки твои да на зад.

Ворожит ли стая воронья,

пороша ль метет на душе, —

художник бежит от здоровья,

от нежности и кутежей.

При жизни сто раз умиравший,

он слышит шаги за спиной:

то снова наводит мурашки

жестокости взор жестяной.

Теперь не в ходу озорные, —

кому отливать перепуг,

когда Пастернака зарыли

и скоро помрет Эренбург?

Бродяга и шут из Ламанчи,

кто нес на мече доброту,

все ребра о жизнь изломавши,

дал дуба и где-то протух…

Немея от нынешних бедствий

и в бегстве от будущих битв,

кому ж быть в ответе за век свой?

А надо ж кому-нибудь быть…

1963

* * *

Одолевали одолюбы{66}.

У них — не скрипка, не рожок.

Они до хрипа дули в трубы,

где помолчать бы хорошо.

Одолевали водоливы.

Им лист печатный маловат.

Еще туда-сюда вдали бы,

а то под ухом норовят.

А правда не была криклива,

у правды — скромное жилье,

но вся земля ее прикрыла,

и все услышали ее.

1962

ЛЕШКЕ ПУГАЧЕВУ{67}

Обставляешь логово?

Тычешь в нос отцовством?

А ведь дело плохо —

жизнь не вытанцовывается.

Не вытанцовывается — ну и черт с ней!

Было бы живо искусство,

а чарку водки и коркой черствой,

как выяснилось, можно закусывать.

Люблю тебя, черта русского,

за то, что рожден шальным,

хоть и по разным руслам

мы плещем и шумим.

Тебе ль беду не каркали

скупые куркули? —

Не ставь души на карту.

Маститых не хули!

Нынче время тусклое,

паче для артистов:

упекут в кутузку,

«пальчики» оттиснув.

Замурзанные музы

на сцену волокут

героев кукурузы,

вождей по молоку.

Хочешь приятно

пожить-позабавиться?

Исполнись, приятель,

гражданского пафоса!

Ты им на это смачно

и весело ответил:

— Мечта у нас, как мачта,

подставлена под ветер.

А не лучше, парень,

взять и удавиться,

чем со сцены шпарить

из передовицы?

Все надо делать вкусно,

рискованно и зычно.

Кто создан для искусства —

тот язва и язычник.

Что диспуты, что деспоты

опухшим и шалавым,

коль из того же теста мы,

что Пушкин и Шаляпин?

К удачам недоверчивы,

с любовью не в ладу,

горим с утра до вечера,

а ночь у нас для дум.

Не вынесли и черти бы

тех горестей и тех радостей, —

аж пот закипал на черепе

и лился на лист тетрадочный.

Мы душ не мараем ложью,

как ваш перегнивший Рим,

шуруем во славу Божью

и ведаем, что творим.

Хмельны от питья веселого,

выкашливающие дым,

когда-нибудь мы еще здорово,

по-шаляпински пошалим!

Вот так ты сказал — и баста,

и душу всю распротак!

Люблю тебя, зубастого,

в забавах и трудах.

Пошлялись мы по свету,

поспорили с судьбой.

Другой России нету,

чем та, что мы с тобой,

с трагическим весельем,

спаленные дотла,

в сердца людские сеем,

чтоб чистою взошла.

Пускай в мошне не густо,

лишь песня шла б на лад.

Да светится искусство!

Да здравствует талант!

Начало 1960-х

ОДА РУССКОЙ ВОДКЕ{68}

Поля неведомых планет

души славянской не пленят,

но кто почёл, что водка яд,

таким у нас пощады нет.

На самом деле ж водка — дар

для всех трудящихся людей,

и был веселый чародей,

кто это дело отгадал.

Когда б не нес ее ко рту,

то я б давно зачах и слег.

О, где мне взять достойный слог,

дабы воспеть сию бурду?

Хрустален, терпок и терпим

ее процеженный настой.

У синя моря Лев Толстой

ее по молодости пил.

Под Емельяном конь икал,

шарахаясь от вольных толп.

Кто в русской водке знает толк,

тот не пригубит коньяка.

Сие народное питье

развязывает языки,

и наши думы высоки,

когда мы тяпаем ее.

Нас бражный дух не укачал,

нам эта влага по зубам,

предоставляя финь-шампань

начальникам и стукачам.

Им не узнать вовек того

невосполнимого тепла,

когда над скудостью стола

воспрянет светлое питво.

Любое горе отлегло,

обидам русским грош цена,

когда заплещется она

сквозь запотевшее стекло.

А кто с вралями заодно,

смотри, чтоб в глотку не влили:

при ней отпетые врали

проговорятся все равно.

Вот тем она и хороша,

что с ней не всяк дружить горазд.

Сам Разин дул ее не раз,

полки боярские круша.

С Есениным в иные дни

история была такая ж —

и, коль на нас ты намекаешь,

мы тоже Разину сродни.

И тот бессовестный кащей,

кто на нее повысил цену,

но баять нам на эту тему

не подобает вообще.

Мы все когда-нибудь подохнем,

быть может, трезвость и мудра, —

а Бог наш — Пушкин пил с утра

и пить советовал потомкам.

1963

* * *

В декабре в Одессе жуть{69}:

каплет, сеет, брызжет, мочит.

В конуре своей сижу.

Скучно. Мокро. Нету мочи.

В голове плывут слова.

Гололедица и слякоть.

Ты вези меня, трамвай,

чтоб в ладони не заплакать.

Что за черт? Да это ж Дюк!

А за что — забыла память.

И охота же дождю

по панелям барабанить.

До берез не доберусь:

на дорогу треба денег.

У меня на сердце грусть

от декабрьской дребедени.

День мой тошен и уныл —

наказание Господне…

До тебя — как до луны.

Что ты делаешь сегодня?

1963–1964

ОДЕССКИЕ СКВОРЦЫ{70}

Кому — сияла синева

и солнце шкуру красило, —

а я у моря зимовал,

раз не дорос до классика.

…Который час, который день

сижу в гостях у детства я?

Как солнце на сковороде,

шкварчат скворцы одесские.

Такого дива я не знал.

Зима, поди, недели две,

мороз сверкает, — а весна

беснуется на дереве.

Сюда с лесов их Север сдул,

согнал их стаю резвую.

Скворцов услышишь за версту.

Скворцы вовсю свирепствуют.

Мильоны правят ритуал

на теплый юг манящихся.

Обкакав с веток тротуар,

манежится монашество.

Бегут прохожие в обход,

не то они напустятся.

Скворцы встречают Новый год,

где банк стоит на Пушкинской.

На черта скворушке камин?

Ни служб, ни паспортин ему.

Я тоже холодом гоним,

я беден по-скворчиному.

Мне скверно спится от скворцов.

Вот загрустил о детстве я,

и все настойчивей сквозь сон

шкварчат скворцы одесские.

1963–1964

* * *

Весна — одно, а оттепель — иное{71}:

сырая грязь, туманов серый дым,

слабеет лед, как зуб, крошась и ноя,

да жалкий дождь трещит на все лады.

Ее приметы сумрачны и зыбки,

в ее теплыни, холод затаен,

и снег — не снег, и тает по ошибке,

да жалкий дождь клубится сатаной.

Все планы — в прах, все вымыслы повыбрось,

не доверяй минутному теплу.

Куда ни глянь — все мокрота да рыхлость,

да жалкий дождь стекает по стеклу.

И мы хмелеем, даром что тверёзы,

разинув рты на слякотную хмарь,

но молча ждут мордастые морозы,

да жалкий дождь бубнит, как пономарь.

1963

* * *

Нам стали говорить друзья{72},

что им бывать у нас нельзя.

Что ж, не тошней, чем пить сивуху,

прощаться с братьями по духу,

что валят прямо и тайком

на времена и на райком,

окончат шуткой неудачной

и вниз по лестнице чердачной.

А мы с тобой глядим им вслед

и на площадке тушим свет.

1963

МОЛИТВА{73}

Не подари мне легкой доли,

в дороге друга, сна в ночи.

Сожги мозолями ладони,

к утратам сердце приучи.

Доколе длится время злое,

да буду хвор и неимущ.

Дай задохнуться в диком зное,

веселой замятью замучь.

И отдели меня от подлых,

и дай мне горечи в любви,

и в час, назначенный на подвиг,

прощенного благослови.

Не поскупись на холод ссылок

и мрак отринутых страстей,

но дай исполнить все, что в силах,

но душу по миру рассей.

Когда ж умаюсь и остыну,

сними заклятие с меня

и защити мою щетину

от неразумного огня.

<1963–1964>

ТАРАС{74}

От стихов безликих ум зашел за разум,

а поэта жребий темен и тяжел.

Я призванье наше меряю Тарасом,

справедливей меры в мире не нашел.

Из тюрьмы Лубянской, из тенет застенка

возносили дух мой Гете и Бодлер,

только самый кровный был один Шевченко —

мне огонь и посох, образ и пример.

Над хромым шедевром млея от восторга,

парой парадоксов кто не козырял?

Ну, а ноздри жгло вам воздухом Востока,

а тюрьмою был вам душный Кос-Арал?

А плетьми вас драли панские сатрапы,

а случалось много ль в детстве голодать?

А за край свой ридный, за поля, за травы

на распятье душу сможете отдать?

Рифмачей продажных, Господи, отринь их!

Я ж воочью знаю, сам изведал встарь,

как в селянских хатах, в заповедных скрынях

с Библией хранился дедовский «Кобзарь».

В небе Украины шапки его клочья,

горем всех народов волос побелен.

Не поэт в крылатке, а холопский хлопчик

мыкался по свету вечным бобылем.

И, бунтарским духом высветлен и тепел,

над примолкшим станом хряков и проныр

в землю врос корнями, как могучий тополь,

молнии возмездья с неба обронил.

Тысячи вельможных шишек и каналий —

царь и шаромыжник, пентюх и фискал —

за прямую правду гения гоняли

по тюремным дырам, по сухим пескам.

Но не дался тлену, ни душевной травме —

в оттепели звонкой, в свежести лесной

с марта и до мая, с березня до травня

шествует Шевченко грянувшей весной.

Судится мятежно с панством окаянным,

словом путеводным побеждает тьму,

и народ рабочий аж за океаном

кланяется земно батьку своему.

Время — гордым думам, время — добрым чувствам

воплощаться в дело, праздником дарясь.

Поплывем, громада, морем Кременчугским

до горы Чернечей, где лежит Тарас.

Светом его сердца вся земля повита,

жаром его мысли мир весь озарен,

слышат все народы строфы «Заповита»,

головы склоняя перед Кобзарем.

<1964, 1990-е >

* * *

Неужто все и впрямь темно и тошно{75},

и ты вовек с весельем не знаком?

А вот костер — и варится картошка,

и пар плывет над жарким казанком.

Запасы счастья засветло пополни,

а злость и зависть сядут под арест.

О, что за снедь ликует на попоне:

редиска с грядки, первый огурец!

И мед земли поет в твоих ладонях,

сверкает, медлит, шелков и парчов,

и, курс держа на свой дощатый домик,

спешит семья стремительных скворцов.

Каким пером ту прелесть опишу я,

где взять слова, каких на свете нет,

когда над всем, блистая и бушуя,

царит и дышит яблоневый цвет,

и добрый ветер, выпрыгнув из чащи,

ласкает ветки, листьями звеня,

и добрый друг, так родственно молчащий,

сидит с тобой у доброго огня.

1964

ОДА НЕЖНОСТИ{76}

О, дай мне одой нежности побыть,

кувшинкой белой, дуновеньем мяты!

Я так боюсь заветное забыть!

Хоть на минуту вспомнишь ли меня ты?

Я повторю на тысячи ладов,

перетрублю сиянье лир и лютен,

что нет, не страсть, о нет, и не любовь,

но, нежность, ты всего нужнее людям.

Ты приходила девочкой простой,

вся из тепла, доверия и грусти —

как летний луг с ромашкой и росой,

как зимний лес в сверкании и хрусте.

Касалась боли холодом бинта,

на жаркий лоб снежинками снижалась,

и в каждом жесте мне была видна

твоя ошеломительная шалость.

Я помню пальцы твердые твои,

их волшебству вовеки не угаснуть.

Явись еще и чудо сотвори,

верни мою утраченную ясность.

Твой тихий шаг звучит едва-едва.

Зову, мечусь: да разве ж ты немая?

Я целый мир у зла отвоевал,

а твоего не вызвал пониманья.

Ни заслужить, ни вымолить нельзя,

чтоб соловьями волосы запели.

Ты — легкая. Ты — светлая. Ты — вся,

как первый снег и первый звон капели.

И только ты нас делаешь людьми.

Нам хорошо в твоей певучей власти.

О, сохрани несбыточность любви

от прямоты ожесточенной страсти!

Плесни в мой жар, о карая река,

омой мою струящуюся муку.

Живи со мной, как правая рука,

не торопись на вечную разлуку.

Ведь если я и вздор порой мелю

и если вдруг и потемнею ликом,

то это в легком праздничном хмелю,

а не в чаду удушливом и диком.

1964

ПРИГОТОВЛЕНИЕ БОРЩА{77}

Моя подруга варит борщ.

Неповторимая страница!

Тут лоб как следует наморщь,

чтоб за столом не осрамиться.

Ее глазенушки светлы.

Кастрюля взвалена на пламя,

и мясо плещется в компаньи

моркови, перца и свеклы.

На вкус обшарив закрома,

лохматая, как черт из чащи,

постой, пожди, позаклинай,

чтоб получилось подходяще.

Ты только крышку отвали,

и грянет в нос багряный бархат,

куда картошку как бабахнут

ладони ловкие твои.

Ох, до чего ж ты хороша,

в заботе милой раскрасневшись

(дабы в добро не вкралась нечисть),

душой над снедью вороша.

Я помогаю чем могу,

да только я умею мало:

толку заправочное сало,

капусту с ляды волоку.

Тебе ж и усталь нипочем,

добро и жар — твоя стихия.

О, если б так дышал в стихи я,

как ты колдуешь над борщом!

Но труд мой кривду ль победит,

беду ль от родины отгонит,

насытит ли духовный голод,

пробудит к будням аппетит?..

А сало, желтое от лет,

с цибулей розовой растерто.

И ты глядишь на Божий свет,

хотя устало, но и гордо.

Капуста валится, плеща,

и зелень сыплется до кучи,

и реет пряно и могуче

благоухание борща.

Теперь с огня его снимай

и дай бальзаму настояться.

И зацветет волшебный май

в седой пустыне постоянства.

Владыка, баловень, кащей,

герой, закованный в медали,

и гений — сроду не едали

таких породистых борщей.

Лишь добрый будет угощен,

лишь друг оценит это блюдо,

а если есть меж нас иуда, —

пусть он подавится борщом!..

Клубится пар духмяней рощ,

лоснится соль, звенит посуда…

Творится благостное чудо —

моя подруга варит борщ.

1964

* * *

Живем — и черта ль нам в покое?{78}

Но иногда, по временам,

с устатку что-нибудь такое

приходит в голову и нам.

Что проку добрым быть и честным,

искать начала и концы,

когда и мы в свой срок исчезнем,

как исчезают подлецы,

когда и нам закроют веки

и нас на кладбище свезут?

Но есть же совесть в человеке

и творчества веселый зуд.

Есть та особенная сила,

что нам с рожденья привита,

чтоб нашу плоть нужда месила,

чтоб дух ковала клевета.

И огнь прожег пяты босые,

когда и мне настал черед

поверить в то, что я — Россия —

земля, вода и сам народ.

В меня палили вражьи пушки,

меня ссылали в Соловки,

в моей душе Толстой и Пушкин

как золотые колобки.

Я грелся в зимние заносы

у Революции костров,

и на меня писал доносы

Парис Жуаныч Котелков.

В беде, в безвестности, в опале,

в глухой дали от милых глаз

мои тревоги не пропали,

моя держава сбереглась.

И вот — живу, пытаю душу,

готовлю душу к платежу

и прозаическую стужу

стихами жаркими стыжу.

1964

* * *

Когда с тобою пьют{79},

не разберешь по роже,

кто — прихвостень и плут,

кто — попросту хороший.

Мне все друзья святы.

Я радуюсь, однако,

учуяв, что и ты

из паствы Пастернака.

Но мне важней втройне

в разгаре битв заветных,

на чьей ты стороне —

богатых или бедных.

Пусть муза и умрет,

блаженствуя и мучась,

но только б за народ,

а не за власть имущих.

Увы, мой стяг — мой стих,

нам абсолютно плохо:

не узнаёт своих

безумная эпоха.

1964

* * *

Я не верю тебе, когда ты проклинаешь меня{80},

потому что душа не подвластна летам и болезням,

потому что люблю, потому что, когда мы исчезнем,

все стихи замолчат и не будет ни ночи, ни дня.

Понимаю до слез, как живется подруге поэта.

Ее доля не мед, особливо у нас на Руси.

И нужда, и вражда — хорошо, как на улице лето,

а ужо у зимы и на понюх тепла не проси.

Но зато и никто не увидит вовеки на дне нас,

где кичатся и лгут книжных княжеств хмельные князья.

Нам с тобой не к лицу их разгульная жизнь и надменность.

Этой трудной порой нам терять свою совесть нельзя.

Перед всеми клянусь, что с тобой никогда не поссорюсь.

Наши души просты. Им раздолье в краю грозовом.

Мы в сердцах навсегда поселим доброту и веселость

и немногих друзей на застенчивый пир позовем.

Мы — как соль и вода. Нас нельзя разлучить и поссорить.

Разве черная ночь отделима от белого дня?

Разве старится жизнь? Разве с дубом сражается желудь?

Я не верю тебе, когда ты проклинаешь меня.

<1964>

НА ЖУЛЬКИНУ СМЕРТЬ{81}

Товарищи, поплачьте один на свете раз

о маленькой собачке, что радовала вас,

что с нами в день весенний, веселья не тая,

перебирала всеми своими четырьмя,

и носик нюхал воздух, и задыхалась пасть,

и сумасшедший хвостик никак не мог опасть.

Мы так ее любили, не знали про беду.

Ее автомобилем убило на ходу.

Мне кажется все время, что это только сон,

как жалобно смотрели глаза под колесом.

А сердце угасает и горлышко пищит

и просит у хозяев живительных защит.

Как тягостно и просто тянулась эта ночь!

Ни ласкою, ни просьбой уже ей не помочь!

Ласкали и купали, на трудные рубли

ей кости покупали — а вот не сберегли.

И стали как культяпки и выпал из-за щек

четыре куцых лапки и бедный язычок.

Ребята озорные, от горя потускнев,

в саду ее зарыли, как будто бы во сне.

Проснемся рано утром, а боль еще свежа.

Уже не подбежит к нам, ликуя и визжа.

В земле, травой поросшей, отлаявшись навек,

она была хорошей, как добрый человек.

Куда ж ты улетело, куда ж ты утекло,

из маленького тела пушистое тепло?

До смерти буду помнить, а в жизни не найду:

стоит над нею холмик в Шевченковском саду.

Животик был запачкан, вовсю смеялась пасть.

Прости меня, собачка, что я тебя не спас.

Не хватит в мире йода. Утрат не умаляй.

По гроб в нутро мое ты царапайся и лай.

1964

ВЕРБЛЮД{82}

Из всех скотов мне по сердцу верблюд.

Передохнет — и снова в путь, навьючась.

В его горбах угрюмая живучесть,

века неволи в них ее вольют.

Он тащит груз, а сам грустит по сини,

он от любовной ярости вопит,

его терпенье пестуют пустыни.

Я весь в него — от песен до копыт.

Не надо дурно думать о верблюде.

Его черты брезгливы, но добры.

Ты погляди, ведь он древней домбры

и знает то, чего не знают люди.

Шагает, шею шепота вытягивая,

проносит ношу, царственен и худ, —

песчаный лебедин, печальный работяга,

хорошее чудовище верблюд.

Его удел — ужасен и высок,

и я б хотел меж розовых барханов,

из-под поклаж с презреньем нежным глянув,

с ним заодно пописать на песок.

Мне, как ему, мой Бог не потакал.

Я тот же корм перетираю мудро,

и весь я есть моргающая морда,

да жаркий горб, да ноги ходока.

1964

НАТАШЕ{83}

Кого люблю — так это домовых.

Чего боюсь — так это недомолвок.

Когда-нибудь, достав из книгомолок,

всю жизнь мою прочтут в стихах моих.

Уж верно там найдется след Наташин.

Но кто еще таинственней, чем ты?

И чадом рощ горчат твои черты,

и вздох из губ, как бусинки, протяжен.

Мы так легко судьбе проклятья шлём,

но в нас самих причина коренится

беды, когда теряется граница,

намеченная меж добром и злом.

О, как по чуду не истосковаться,

повинных рук в отчаянье не грызть,

коль с красотой якшается корысть,

с любовью — блуд и с верностью —

коварство!

Вот так и ты, угласта и резка,

о длинноножка, всюду ищешь риска, —

и ведаешь, что высоко, что низко,

да грань-то вся не толще волоска.

А меры нет метелям и наветам.

На ком еще, когда не на друзьях,

срывать всю злость попавшему впросак?

Не ты одна — мы все повинны в этом.

Как не дрожать от пяток до волос,

коль — шиш нам в нос и стенкой о плечо нас,

весь этот бред, бездомность, обреченность,

что нам сполна изведать довелось…

Такая ты. С давнишних вечеров я

такой тебя запомнил и храню.

Такой тебе у полдня на краю

шепчу стихами доброго здоровья.

Уста твои да не ужалит ложь,

но да сластит их праздничная чаша.

Ты тем вином натешишься ль, Наташа?

А старых дружб водой не разольешь.

Давненько мы души не отводили,

ох, как давно не сиживали мы

в тепле жилья, спасаясь от зимы

гореньем слов да бульканьем бутыли.

Разброд — меж нас — не к радости моей,

он люб врагам, а совести досаден.

Когда ж опять сойдемся и засядем

и я скажу: «Наташенька, налей»?

Пусть вяжут вновь веселье и стихи нас,

а зло уйдет, как талая вода.

Мне память дружбы до смерти свята.

Живу на свете, сердцем не щетинясь.

Влачу в лачуге старческие дни,

ханжей хожалых радостью шараша.

Но ты, как встарь, одна у нас, Наташа,

да ведь и мы-то у тебя одни.

<1964>

* * *

Вся соль из глаз повытекала{84},

безумьем волос шевеля,

во славу вам, политиканы,

вам, физики, вам, шулера.

Спасая мир от милой дури,

круты вы были и мудры.

Не то, что мы — спиртягу

дули да умирали от муры.

Выходят боком эти граммы.

Пока мы их хлестали всласть,

вы исчисляли интегралы

и завоевывали власть.

Владыками, а не гостями,

хватали время под уздцы, —

подготовители восстаний

и открыватели вакцин.

Вы сделали достойный вывод,

что эти славные дела

людское племя осчастливят,

на ложь накинут удила.

По белу свету телепаясь,

бренча, как битая бутыль,

сомненья списаны в утиль,

да здравствует утилитарность!

А я, дивясь на эту жуть,

тянусь поджечь ее цигаркой,

вступаю в заговор цыганский,

зову пророков к мятежу.

О чары чертовых чернильниц

с полуночи и до шести!..

А вы тем временем женились

на тех, кто мог бы мир спасти.

Не доверяйте нашим лирам:

отпетым нечего терять.

Простите, что с суконным рылом

втемяшился в калашный ряд.

Но я не в школах образован,

а больше в спорах да в гульбе.

Вы — доктора, а я — плебей,

и мне плевать на все резоны.

Пойду мальчишкой через век

сухой и жаркою стернею.

Мне нужен Бог и Человек.

Себе оставьте остальное.

<1964>

ПЕСЕНКА ДЛЯ ЛЕШИ ПУГАЧЕВА{85}

(Советской «интеллигенции» посвящается)

Были книги и азарт, поцелуи, чаянья,

а достался нам базар, преферансы с чаями.

Кто из нас не рвал, не жег, что писали в юности?

А на улице снежок, молодой и лунистый.

Падай, падай, пороши, на окошки сыпься нам!..

Подсчитаем барыши, почитаем Ибсена.

Мы еще не поддались, в коммунизм не наняты.

Вот чудак-идеалист, все витает на небе.

Хорошо нам и тепло, папа смотрит шишкою.

Разгорайся, наша плоть, на супругу пышную!

Нам ли, мямли, не до ласк? Вот что значит опытность.

Очень жизнь нам удалась: в землю ж не торопят нас.

Оттого и потому роем груди рылами,

в одеялах потонув, всех перемудрили мы.

Мы себя побережем для страны, для общества.

Лезь, кто хочет, на рожон, — ну, а нам не хочется.

Вы красивы как никто, только это лишнее…

А последний анекдот про евреев слышали?

Жизнь заели нам жиды. В рифмах видишь прок ли ты?

Будьте прокляты, шуты! Будьте вечно прокляты.

Середина 1960-х

* * *

Январь — серебряный сержант{86},

давно отбой в казармах ротных,

а не твои ли в подворотнях

снегами чоботы шуршат?

Не досчитались нас с тобой.

Мы в этот вечер спирт лакали.

Я черкал спичкой — и в бокале

являлся чертик голубой.

Мне мало северного дня

дышать на звездочки мозаик.

Ведь я — поэт, а не прозаик,

хранитель Божьего огня.

Хотя, по счастию, привык

нести житейскую поклажу,

но с братом запросто полажу,

рубая правду напрямик…

Ан тут хозяюшка зима,

чье волшебство со счастьем смежно,

лохмато, северно и снежно,

меня за шиворот взяла.

Ей не впервой бродяг держать,

ворча сквозь смех о позднем часе,

и пошкандыбал восвояси

январь — серебряный сержант.

Теперь морозцем щеки жги,

святой снежок в ладошах комкай.

В ночи, космической и колкой,

шуршат сержантовы шаги.

<1966>

* * *

Я слишком долго начинался{87}

и вот стою, как манекен,

в мороке мерного сеанса,

неузнаваемый никем.

Не знаю, кто виновен в этом,

но с каждым годом все больней,

что я друзьям моим неведом,

враги не знают обо мне.

Звучаньем слов, значеньем знаков

землянин с люлечки пленен.

Рассвет рассудка одинаков

у всех народов и племен.

Но я с мальчишества наметил

прожить не в прибыльную прыть

и не слова бросать на ветер,

а дело людям говорить.

И кровь и крылья дал стихам я,

и сердцу стало холодней:

мои стихи, мое дыханье

не долетело до людей.

Уже листва уходит с веток

в последний гибельный полет,

а мною сложенных и спетых —

никто не слышит, не поет.

Подошвы стерты о каменья,

и сам согбен, как аксакал.

Меня младые поколенья

опередили, обскакав.

Не счесть пророков и провидцев,

что ни кликуша, то и тип,

а мне к заветному пробиться б,

до сокровенного дойти б.

Меня трясет, меня коробит,

что я бурбон и нелюдим,

и весь мой пот, и весь мой опыт

пойдет не в пользу молодым.

Они проходят шагом беглым,

моих святынь не видно им,

и не дано дышать тем пеклом,

что было воздухом моим.

Как будто я свалился с Марса.

Со мной ни брата, ни отца.

Я слишком долго начинался.

Мне страшно скорого конца.

1965

* * *

Меня одолевает острое{88}

и давящее чувство осени.

Живу на даче, как на острове,

и все друзья меня забросили.

Ни с кем не пью, не философствую,

забыл и знать, как сердце влюбчиво.

Долбаю землю пересохшую

да перечитываю Тютчева.

В слепую глубь ломлюсь напористей

и не тужу о вдохновении,

а по утрам трясусь на поезде

служить в трамвайном управлении.

В обед слоняюсь по базарам,

где жмот зовет меня папашей,

и весь мой мир засыпан жаром

и золотом листвы опавшей…

Не вижу снов, не слышу зова,

и будням я не вождь, а данник.

Как на себя, гляжу на дальних,

а на себя — как на чужого.

С меня, как с гаврика на следствии,

слетает позы позолота.

Никто — ни завтра, ни впоследствии

не постучит в мои ворота.

Я — просто я. А был, наверное,

как все, придуман ненароком.

Все тише, все обыкновеннее

я разговариваю с Богом.

1965

* * *

Как стали дни мои тихи…{89}

Какая жалость!

Не в масть поре мои стихи,

как оказалось.

Для жизни надобно служить

и петь «тарам-там», —

а как хотелось бы прожить

одним талантом.

Махну, подумавши, рукой:

довольно бредней, —

не я единственный такой,

не я последний.

Добро ль, чтоб голос мой гремел,

была б охота,

а вкалывал бы, например,

безмолвный кто-то?

Всему живому друг и брат

под русским небом,

я лучше у церковных врат —

за нищим хлебом.

Пускай стихам моим пропасть,

без славы ляснув, —

зато, веселым, что им власть

мирских соблазнов?

О, что им, вольным, взор тупой,

корысть и похоть,

тщеславье тех, кто нас с тобой

берет под ноготь?

Моя безвестная родня,

простые души,

не отнимайте у меня

нужды и стужи.

В полдневный жар, в полночный мрак,

строкой звуча в них,

я никому из вас не враг

и не начальник.

Чердак поэта — чем не рай?

Монтень да тюлька.

Еще, пожалуйста, сыграй,

моя свистулька.

Россия — это не моря,

леса, долины.

С ее душой душа моя

неразделимы.

1965

* * *

Колокола голубизне{90}

рокочут медленную кару,

пойду по желтому пожару,

на жизнь пожалуюсь весне.

Тебя поносят фарисеи,

а ты и пикнуть не посмей.

Пойду пожалуюсь весне,

озябну зябликом в росе я.

Часы веселья так скупы,

так вечно косное и злое,

как будто все в меня весною

вонзает пышные шипы.

Я, как бессонница, духовен

и беззащитен, как во сне.

Пойду пожалуюсь весне

на то, что холод не уходит.

1965

* * *

Я по тебе грущу, духовность{91},

не робот я и не злодей,

тебе ж, духовность, охо-хо в нас,

и ты уходишь из людей.

Весь Божий свет сегодня свихнут,

и в нем поэзия одна,

как утешение и выход,

слепому времени дана.

Да не разнюхает начальник,

а и, разнюхав, не поймет,

о чем очей ее печальных

над повседневностью полет!

Эй, кто не свиньи и не волки,

кто держит небо на плечах,

давайте выпьем рюмку водки

за землю в травах и лучах,

за моря плеск и счет кукушкин,

за человеческую честь,

за то, что есть у сирых Пушкин

и Мандельштам у кротких есть!

Се аз храню на свете белом

свободных лириков союз,

не покорюсь грядущим бедам,

грядущей лжи не убоюсь.

Берите впрок мои тетрадки:

я весь добра и света весть,

не потому, что все в порядке,

а потому, что в мире есть

ПОЭЗИЯ.

<1965>

* * *

Про то, что сердце, как в снегу{92},

в тоски таинственном настое,

как Маяковский, не смогу,

а под Есенина не стоит.

Когда б вмешательством твоим

я был от горшего избавлен,

про все, что на сердце таим,

я б написал, как Чичибабин.

Да вот беда и канитель:

его нет дома, он в отлучке,

дверь заперта, пуста постель,

и жар-перо ржавеет в ручке.

1965

* * *

Есть поселок в Крыму. Называется он Кацивели{93}.

Среди сосен и скал там нам было на все начихать.

Там у синего моря цветы на камнях розовели

и дремалось цветам под языческий цокот цикад.

Мы забыли беду, мы махнули рукой на заботы,

мы сказали нужде: «Подожди-ка нас дома, нужда!»

Дома ссорились мы. Я тебе говорил: «Ну чего ты?»

И в глаза целовал, и добра ниоткуда не ждал.

Так уж вышло у нас. Ничего мы с тобой не сумели.

Я дымлю табаком, надо мной воздушок сине-сиз.

Есть поселок в Крыму. Называется он Кацивели.

Там мы рвали кизил и ходили пешком в Симеиз.

Бесшабашное солнце плыло в галактических высях

над просоленной галькой — обломышем древних пород…

Я от кривды устал, я от горнего голода высох,

не смеются глаза, и улыбкой не красится рот.

Убежим от себя — хоть на край, хоть на день, хоть на час мы.

Ну-ка платье надень, ну-ка ношу на камни свали —

и забудем о том, что запутаны мы и несчастны,

и в смеющейся влаге утопим тревоги свои…

Есть поселок в Крыму. Называется он Кацивели.

Он висел между скал и глаза нам лазурью колол.

Жарко-ржавые пчелы от сока живьем осовели,

черкал ящерок яркий. Скакал по камням богомол.

Там нам было тепло. А бывало, от стуж коченели.

Государственный холод глаза голубые гасил…

Есть поселок в Крыму. Называется он Кацивели.

Там шершава трава и неслыханно кисел кизил.

1966

* * *

Живу на даче. Жизнь чудна{94}.

Свое повидло…

А между тем еще одна

душа погибла.

У мира прорва бедолаг, —

о сей минуте

кого-то держат в кандалах,

как при Малюте.

Я только-только дотяну

вот эту строчку,

а кровь людская не одну

зальет сорочку.

Уже за мной стучатся в дверь,

уже торопят,

и что ни враг — то лютый зверь,

что друг — то робот.

Покойся в сердце, мой Толстой,

не рвись, не буйствуй, —

мы все привычною стезей

проходим путь свой.

Глядим с тоскою, заперты,

вослед ушедшим.

Что льда у лета, доброты

просить у женщин.

Какое пламя на плечах,

с ним нету сладу, —

принять бы яду натощак,

принять бы яду.

И ты, любовь моя, и ты —

ладони, губы ль —

от повседневной маеты

идешь на убыль.

Как смертью веки сведены,

как смертью — веки,

так все живем на свете мы

в Двадцатом веке.

Не зря грозой ревет Господь

в глухие уши:

— Бросайте все! Пусть гибнет плоть.

Спасайте души!

1966

* * *

Когда трава дождем сечется{95}

и у берез стволы сочатся,

одна судьба у пугачевца —

на виселице покачаться.

И мы качаемся, босые,

в полях обшмыганных и черных.

О нас печалится Россия

очами синими девчонок.

А ночь на Русь упала чадом,

и птицу-голову — на жердь вы,

хоть на плечах у палача там

она такая ж, как у жертвы.

А борода его смеется,

дымящаяся и живая,

от казака до инородца

дружков на гульбище сзывая.

А те дружки не слышат зова

и на скоромное не падки,

учуяв голос Пугачева,

у них душа уходит в пятки.

А я средь ночи и тумана

иду один, неотреченный,

за головою атамана,

за той отчаянной и черной.

1967

* * *

Сними с меня усталость, матерь Смерть{96}.

Я не прошу награды за работу,

но ниспошли остуду и дремоту

на мое тело, длинное как жердь.

Я так устал. Мне стало все равно.

Ко мне всего на три часа из суток

приходит сон, томителен и чуток,

и в сон желанье смерти вселено.

Мне книгу зла читать невмоготу,

а книга блага вся перелисталась.

О матерь Смерть, сними с меня усталость,

покрой рядном худую наготу.

На лоб и грудь дохни своим ледком,

дай отдохнуть светло и беспробудно.

Я так устал. Мне сроду было трудно,

что всем другим привычно и легко.

Я верил в дух, безумен и упрям,

я Бога звал — и видел ад воочью, —

и рвется тело в судорогах ночью,

и кровь из носу хлещет по утрам.

Одним стихам вовек не потускнеть,

да сколько их останется, однако.

Я так устал! Как раб или собака.

Сними с меня усталость, матерь Смерть.

1967

* * *

Не брат с сестрой, не с другом друг{97},

без волшебства, без чуда,

живем с тобой, как все вокруг, —

ни хорошо, ни худо.

Не брат с сестрой, не с другом друг,

еще смеемся: «Эка

беда!» — меж тем как наш недуг

совпал с бедою века.

Не брат с сестрой, не с другом друг,

а с женщиной мужчина,

мы сходим в ад за кругом круг,

и в этом вся причина.

Не брат с сестрой, не с другом друг,

и что ни шаг — то в бездну, —

и хоть на плаху, но из рук,

в которых не воскресну.

1967

* * *

Уходит в ночь мой траурный трамвай{98}.

Мы никогда друг другу не приснимся.

В нас нет добра, и потому давай

простимся.

Кто сочинил, что можно быть вдвоем,

лишившись тайн в пристанище убогом,

в больном раю, что, верно, сотворен

не Богом?

При желтизне вечернего огня

как страшно жить и плакать втихомолку.

Четыре книжки вышло у меня.

А толку?

Я сам себе растлитель и злодей,

и стыд и боль как должное приемлю

за то, что все придумывал — людей

и землю.

А хуже всех я выдумал себя.

Как мы в ночах прикармливали зверя,

как мы за ложь цеплялись не любя,

не веря.

Как я хотел хоть малое спасти.

Но нет спасенья, как прощенья нету.

До судных дней мне тьму свою нести

по свету.

Я все снесу. Мой грех, моя вина.

Еще на мне и все грехи России.

А ночь темна, дорога не видна…

Чужие…

Страшна беда совместной суеты,

и в той беде ничто не помогло мне.

Я зло забыл. Прошу тебя: и ты

не помни.

Возьми все блага жизни прожитой,

по дням моим пройди, как по подмостью.

Но не темни души своей враждой

и злостью.

1967

1967–1994

* * *

Тебя со мной попутал бес{99}

шататься зимней чащей,

где ты сама была как лес,

тревожный и молчащий.

В нем снег от денного тепла

лежал тяжел и лепок —

и стыли ножки у тебя

в ботиночках нелепых.

Мы шли По лесу наугад,

навек, напропалую,

и ни один не видел гад,

как я тебя целую.

Дышал любимой на виски

и молча гладил руки

и задыхался от тоски

и нестерпимой муки.

Нам быть счастливыми нельзя,

а завтра будет хуже, —

и лишь древесные друзья

заглядывали в души.

Да с лаской снежная пыльца,

неладное почуяв,

касалась милого лица

и горьких поцелуев.

1967

* * *

На сердце красится боль и досада{100}.

Милым лицом твоим весь озарясь,

только с тобою изыйду из ада,

Лиля Карась.

Прелесть примет твоих неуловима.

Ты во спасенье мое родилась.

С верой шепчу твое светлое имя,

Лиля Карась.

Жизнь твою стиснули робость и жалость

страхом беды повседневно казнясь,

тайной мечтанья в ночах освежалась

Лиля Карась.

В шуме вражды беззащитен и странен

лик твой иконный, но братством гордясь,

рады деревья в бору, что сестра им

Лиля Карась.

Кончатся сроки раздумий и странствий.

Хватятся правнуки: как ты звалась?

Встретимся травами. Шепотом: — Здравствуй,

Лиля Карась.

Только с тобой, — до последней одышки,

по бездорожию, злу не корясь, —

в шапочке вязаной, в старом пальтишке

Лиля Карась.

А как уйду, от разлуки избавлен,

горечью вея да прахом курясь,

будем вовеки: Борис Чичибабин —

Лиля Карась.

1967

* * *

В январе на улицах вода{101},

темень с чадом.

Не увижу неба никогда

сердцем сжатым.

У меня из горла — не слова —

боли комья.

В жизни так еще не тосковал

ни по ком я.

Ты стоишь, как Золушка, в снегу,

ножки мочишь.

Улыбнись мне углышками губ,

если можешь.

В январе не разыскать следов.

Сны холонут.

Отпусти меня, моя любовь,

камнем в омут.

Мне не надо больше смут и бед,

славы, лени.

Тихо душу выдохну тебе

на колени.

Упаду на них горячим лбом.

Ох, как больно!

Вся земля — не как родильный дом,

а как бойня.

В первый раз приходит Рождество

в черной роли.

Не осталось в мире ничего,

кроме боли.

И в тоске, и в смерти сохраню

отсвет тайны.

Мы с тобой увидимся в раю.

До свиданья.

1968

* * *

И вижу зло, и слышу плач{102},

и убегаю, жалкий, прочь,

раз каждый каждому палач

и никому нельзя помочь.

Я жил когда-то и дышал,

но до рассвета не дошел.

Темно в душе от Божьих жал,

хоть горсть легка, да крест тяжел.

Во сне вину мою несу

и — сам отступник и злодей —

безлистым деревом в лесу

жалею и боюсь людей.

Меня сечет Господня плеть,

и под ярмом горбится плоть, —

и ноши не преодолеть,

и ночи не перебороть.

И были дивные слова,

да мне сказать их не дано,

и помертвела голова,

и сердце умерло давно.

Я причинял беду и боль,

и от меня отпрянул Бог

и раздавил меня, как моль,

чтоб я взывать к нему не мог.

1968

КОЛОКОЛ{103}

Возлюбленная! Ты спасла мои корни!

И волю, и дождь в ликовании пью.

Безумный звонарь, на твоей колокольне

в ожившее небо, как в колокол, бью.

О как я, тщедушный, о крыльях мечтал,

о как я боялся дороги окольной.

А пращуры душу вдохнули в металл

и стали народом под звон колокольный.

Да буду и гулок, как он, и глубок,

да буду, как он, совестлив и мятежен.

В нем кротость и мощь. И ваятель Микешин

всю Русь закатал в тот громовый клубок.

1968

* * *

Когда взыграют надо мной{104}

весны трагические трубы,

мне вслед за ними поутру бы

и только при смерти домой.

Как страшно спать под мертвой кровлей,

а не под ласковой листвой,

и жить не мудростью людской,

а счастья суетною ловлей.

Но держат шоры грошовые,

служебно-паспортный режим,

чтоб я остался недвижим

и все мы были неживые.

Вот почему, как в жар дождя,

как ждут амнистии под стражей,

я жду шагов твоих с утра уже,

до крика к вечеру дойдя.

Свое дневное отработав

заради скудного куска,

мы — должники твои, тоска

пустынных лестничных пролетов.

Но уведи меня туда,

где мир могуч, а травы пряны,

где наши ноющие раны

омоет нежная вода.

Там ряска сеется на заводь

сквозь огневое решето,

и мы возьмем с собой лишь то,

что и в раю нельзя оставить.

Из всей древесности каштан

достоин тысячи поклонов,

а из прозаиков — Платонов,

а из поэтов — Мандельштам.

Там дышит хмель и каплет сок,

и, трав телесностью наполнясь,

ты в них вдохнешь свою духовность

и станешь легкой, как цветок.

Там все свежо и озаренно

и ничему запрета нет

навеянному с детских лет

новеллами Декамерона.

Там все, что лесом прожито,

хранит малюсенький кустарник,

он не слыхал стихов бездарных

и разговоров ни про что.

Там пир всемирного братанья,

и только люди — без корней.

Так уведи меня скорей

туда, где все — добро и тайна.

1968

Ф. Кривину

Я груз небытия вкусил своим горбом{105}:

смертельна соль воды, смертельна горечь хлеба,

но к жизни возвращен обыденным добром —

деревьями земли и облаками неба.

Я стер с молчащих губ отчаянья печать,

под нежной синевой забыл свои мученья.

Когда не слышно слов, всему дано звучать,

все связано со всем и все полно значенья.

И маску простоты с реальности сорвав,

росой тяжелых зорь умыв лицо и руки,

как у священных книг, у желтоглазых трав

играючи учусь безграмотной науке.

Из кроткой доброты и мудрого стыда

кую свою броню, трудом зову забавы

и тихо говорю: «Оставьте навсегда

отчаянье и страх, входящие сюда вы».

На благодарный пир полмира позову,

навстречу счастью засвечу ресницы, —

и ничего мне больше не приснится:

и ад, и рай — все было наяву.

1968

* * *

Как я ревную к мазку живописца{106},

разуму резчика!

Дай наготы твоей свежей напиться,

Лиличка-реченька!

Век мой безжалостный, век мой высокий —

дебри политики.

Ты ж из дождей, из одежд, из осоки,

щедрая, вытеки.

Чтобы рассудка насупленный берег,

вставши над бездною,

выдышал, вышептал в óблаках белых

нежность небесную.

Чтобы в разлуках не видеть ни зги бы —

памятью вычертясь,

снились твои волновые изгибы,

струй переливчатость.

Чтобы, оживши от снов светоносных,

чарами лечащих,

в сердце вбирать твой возвышенный воздух,

Лиличка-реченька.

1968

* * *

Трепещу перед чудом Господним{107},

потому что в бездушной ночи

никого я не спас и не поднял,

по-пустому слова расточил.

Ты ж таинственней черного неба,

золотей Мандельштамовых тайн.

Не меня б тебе знать, и не мне бы

за тобою ходить по пятам.

На земле не пророк и не воин,

истомленный твоей красотой, —

как мне горько, что я не достоин,

как мне стыдно моей прожитой!

Разве мне твой соблазн и духовность,

колокольной телесности свет?

В том, что я этой радостью полнюсь,

ничего справедливого нет.

Я ничтожней последнего смерда,

но храню твоей нежности звон,

что, быть может, одна и бессмертна

на погосте отпетых времен.

Мне и сладостно, мне и постыдно.

Ты — как дождь от лица до подошв.

Я тебя никогда не постигну,

но погибну, едва ты уйдешь.

Так прости мне, что заживо стыну,

что свой крест не умею нести,

и за стыд мой, за гнутую спину

и за малый талант мой — прости.

Пусть вся жизнь моя в ранах и в оспах,

будь что будет, лишь ты не оставь,

ты — мой свет, ты — мой розовый воздух,

смех воды поднесенной к устам.

Ты в одеждах и то как нагая,

а когда все покровы сняты,

сердце падает, изнемогая,

от звериной твоей красоты.

1968

ВЕСЕННИЕ СТАНСЫ{108}

1

Над всей землей — ласкающая высь.

Зато зимой я весь мольба: «Явись!»

Весна нисходит к любящим с высот

и всех живых от холода спасет.

2

Как с губ ребенка первые слова,

пробилась тонко первая трава,

спросонок почки щурятся с ветвей,

и самый свет становится светлей.

3

В последний раз мы печку разожжем.

Еще деревья дремлют нагишом,

но даже корни чувствуют весну —

и с ними я все ночи не засну.

4

В моей руке любимая рука.

Да будет ей любовь моя легка.

Возьми, весна, и нас в одно свяжи,

чтоб стали дни просторны и свежи.

5

Я прожил годы в горе и тоске,

бросал на ветер, строил на песке

и заплатил всей мукою земной,

чтоб в этот час она была со мной.

6

Цветами рощ, каменьями морей

пестро жилье возлюбленной моей,

скворечня муз, где прозы шум и лязг

нам не слышны среди стихов и ласк.

7

Лети, душа, за солнышком в зенит!

Пусть каждый шаг о радости звенит

и длится сон, и слышу горный зов

под белый звон святых колоколов.

8

Весна нисходит, землю веселя.

Ее призыв услышала земля.

О, как еще ей зябко по утрам,

но свет влечет, и смысл его упрям.

9

Так дай, о жизнь, безмерна и щедра,

сто раз коснуться милого бедра

и по весне морозною зарей

в блаженном сне на родине зарой.

1968

* * *

Еще недавно ты со мной{109},

два близнеца в страде земной,

молились морю с Карадага.

Над гулкой далью зрел миндаль,

мой собеседник был Стендаль,

а я был радостный бродяга.

И мир был только сотворен,

и белка рыжим звонарем

над нами прыгала потешно.

Зверушка, шишками шурша,

видала, как ты хороша,

когда с тебя снята одежда.

Водою воздух голубя,

на обнаженную тебя

смотрела с нежностью Массандра,

откуда мы, в конце концов,

вернулись в горький край отцов,

где грусть оставили назавтра.

Вся жизнь с начала начата,

и в ней не видно ни черта,

и распинает нищета

по обе стороны креста нас, —

и хочется послать на «ё»

народолюбие мое,

с которым все же не расстанусь.

Звезда упала на заре,

похолодало на дворе,

и малость мальская осталась:

связать начала и концы,

сказать, что все мы мертвецы,

и чаркой высветлить усталость.

Как ни стыжусь текущих дней,

быть сопричастником стыдней, —

ох, век двадцатый, мягко стелешь!

Освобождаюсь от богов,

друзей меняю на врагов

и радость вижу в красоте лишь.

Ложь дня ко мне не приросла.

Я шкурой вызнал силу зла,

я жил, от боли побелевший,

но злом дышать невмоготу

тому, кто видел наготу

твою на южном побережье.

1968

А. И. СОЛЖЕНИЦЫНУ{110}

Изрезан росписью морщин,

со лжою спорит Солженицын.

Идет свистеж по заграницам,

а мы обугленно молчим.

И думаем: «На то и гений,

чтоб быть орудием добра, —

и слава пастырю пера,

не убоявшуся гонений!..»

В ночи слова теряют вес,

но чин писателя в России

за полстолетия впервые

он возвеличил до небес.

Чего еще ему бояться,

чьи книги в сейфах заперты,

кто стал опорой доброты

и ратником яснополянца,

кто, сроки жизни сократив,

раздавши душу без отдарства,

один за всех — на государство,

казенной воле супротив?

Упырствуют? А ты упорствуй

с ошметком вольности в горсти

и дружбой правнуков сласти

свой хлеб пророческий и черствый.

Лишь об одном тебя молю

в пылу, боюсь, что запоздалом:

не поддавайся русохвалам,

на лесть гораздым во хмелю.

Не унимайся, сын землицын,

во лбы волнение вожги!

В Кремле артачатся вожди.

Творит в Рязани Солженицын.

И то беда, а не просчет,

что в скором времени навряд ли

слова, что бременем набрякли,

Иван Денисович прочтет.

<1969>

СОЖАЛЕНИЕ{111}

Я грех свячу тоской.

Мне жалко негодяев —

как Алексей Толстой

и Валентин Катаев.

Мне жаль их пышных дней

и суетной удачи:

их сущность тем бедней,

чем видимость богаче.

Их сок ушел в песок,

чтоб, к веку приспособясь,

за лакомый кусок

отдать талант и совесть.

Их светом стала тьма,

их ладом стала заметь,

но им палач — сама

тревожливая память.

Кто знает, сколько раз,

возвышенность утратив,

в них юность отреклась

от воздуха и братьев.

Как страшно быть шутом

на всенародных сценах —

и вызывать потом

безвинно убиенных.

В них роскошь языка —

натаска водолея —

судила свысока

Платонова Андрея.

(О нем, чей путь тернист,

за чаркою растаяв,

«Какой же он стилист?» —

обмолвился Катаев.)

Мне жаль их все равно.

Вся мера их таланта —

известная давно

словесная баланда.

Им жарко от наград,

но вид у них отечен,

и щеки их горят

от призрачных пощечин.

Безжизненные пни,

разляписто-убоги,

воистину они —

знамение эпохи…

Я слезы лью о двух,

но всем им нет предела,

чей разложился дух

скорей, чем плоть истлела

и умерло Лицо,

себя не узнавая,

под трупною ленцой

льстеца и краснобая.

<1969>

* * *

Жизнь кому сито, кому решето{112}, —

всех не помилуешь.

В осыпь всеобщую Вас-то за что,

Осип Эмильевич?..

1969

* * *

Цветы лежали на снегу{113},

твое лицо тускнело рядом, —

и лишь дыханием и взглядом

я простонать про то смогу.

Был воздух зимний и лесной,

как дар за годы зла и мрака,

была могила Пастернака

и профиль с каменной слезой.

О счастье, что ни с кем другим

не шел ни разу без тебя я,

на строчки бережно ступая,

по тем заснежьям дорогим.

Как после неуместен был

обед в полупарадном стиле,

когда еще мы не остыли

от пастернаковской судьбы…

Звучи, поэзия, звучи,

как Маяковский на Таганке!

О три сосны — как три цыганки,

как три языческих свечи…

Когда нам станет тяжело,

ты приходи сюда погреться,

где человеческое сердце

и под землей не зажило.

Чужую пыль с надгробья смой,

приникни ртом к опальной ране,

где я под вещими ветрами

шумлю четвертою сосной.

1969

* * *

Куда мне бежать от бурлацких замашек?{114}

Звенят небеса высоко.

На свете совсем не осталось ромашек

и синих, как сон, васильков.

Отдай мою землю с дождем и рябиной,

верни мне березы в снегу.

Я в желтые рощи ушел бы с любимой,

да много пройти не смогу.

Лишь воздух полуночи мой собеседник.

Сосняк не во сне ли возник?

Там серый песок, там чабрец и бессмертник,

там дикие звезды гвоздик.

Бросается в берег русалочья брага.

Там солнышком воздух согрет.

И сердце не вспомнит ни худа, ни блага,

ни школьных, ни лагерных лет.

И Вечность вовек не взойдет семицветьем

в загробной безрадостной мгле.

И я не рожден в девятьсот двадцать третьем,

а вечно живу на земле.

Я выменял память о дате и годе

на звон в поднебесной листве.

Не дяди и тети, а Данте и Гете

со мной в непробудном родстве.

1969

* * *

Тебе, моя Русь, не Богу, не зверю{115} —

молиться молюсь, а верить — не верю.

Я сын твой, я сон твоего бездорожья,

я сызмала Разину струги смолил.

Россия русалочья, Русь скоморошья,

почто не добра еси к чадам своим?

От плахи до плахи по бунтам, по гульбам

задор пропивала, порядок кляла, —

и кто из достойных тобой не погублен,

о гулкие кручи ломая крыла.

Нет меры жестокости ни бескорыстью,

и зря о твоем же добре лепетал

дождем и ветвями, губами и кистью

влюбленно и злыдно еврей Левитан.

Скучая трудом, лютовала во блуде,

шептала арапу: кровцой полечи.

Уж как тебя славили добрые люди —

бахвалы, опричники и палачи.

А я тебя славить не буду вовеки,

под горло подступит — и то не смогу.

Мне кровь заливает морозные веки.

Я Пушкина вижу на жженом снегу.

Наточен топор, и наставлена плаха.

Не мой ли, не мой ли приходит черед?

Но нет во мне грусти и нет во мне страха.

Прими, моя Русь, от сыновних щедрот.

Я вмерз в твою шкуру дыханьем и сердцем,

и мне в этой жизни не будет защит,

и я не уйду в заграницы, как Герцен,

судьба Аввакумова в лоб мой стучит.

1969

* * *

Больная черепаха{116} —

ползучая эпоха,

смотри: я — горстка праха,

и разве это плохо?

Я жил на белом свете

и даже был поэтом, —

попавши к миру в сети,

раскаиваюсь в этом.

Давным-давно когда-то

под песни воровские

я в звании солдата

бродяжил по России.

Весь тутошний, как Пушкин

или Василий Теркин,

я слушал клеп кукушкин

и верил птичьим толкам.

Я — жрец лесных религий,

мне труд — одна морока,

по мне, и Петр Великий

не выше скомороха.

Как мало был я добрым

хоть с мамой, хоть с любимой,

за что и бит по ребрам

судьбиной, как дубиной.

В моей дневной одышке,

в моей ночи бессонной

мне вечно снятся вышки

над лагерною зоной.

Не верю в то, что руссы

любили и дерзали.

Одни врали и трусы

живут в моей державе.

В ней от рожденья каждый

железной ложью мечен,

а кто измучен жаждой,

тому напиться нечем.

Вот и моя жаровней

рассыпалась по рощам.

Безлюдно и черно в ней,

как в городе полнощном.

Юродивый, горбатенький,

стучусь по белу свету —

зову народ мой батенькой,

а мне ответа нету.

От вашей лжи и люти

до смерти не избавлен,

не вспоминайте, люди,

что я был Чичибабин.

Уже не быть мне Борькой,

не целоваться с Лилькой,

опохмеляюсь горькой.

Закусываю килькой.

1969

ПРОКЛЯТИЕ ПЕТРУ{117}

Будь проклят, император Петр,

стеливший душу, как солому!

За боль текущего былому

пора устроить пересмотр.

От крови пролитой горяч,

будь проклят, плотник саардамский,

мешок с дерьмом, угодник дамский,

печали певческой палач!

Сам брады стриг? Сам главы сек!

Будь проклят, царь-христоубийца,

за то, что кровию упиться

ни разу досыта не смог!

А Русь ушла с лица земли

в тайнохранительные срубы,

где никакие душегубы

ее обидеть не могли.

Будь проклят, ратник сатаны,

смотритель каменной мертвецкой,

кто от нелепицы стрелецкой

натряс в немецкие штаны.

Будь проклят, нравственный урод,

ревнитель дел, громада плоти!

А я служу иной заботе,

а ты мне затыкаешь рот.

Будь проклят тот, кто проклял Русь —

сию морозную Элладу!

Руби мне голову в награду

за то, что с ней не покорюсь.

1970

ТАЛЛИНН{118}

У Бога в каменной шкатулке

есть город темной штукатурки,

испорошившейся на треть,

где я свое оставил сердце —

не подышать и насмотреться,

а полюбить и умереть.

Войдя в него, поймете сами,

что эти башенки тесали

для жизни, а не красоты.

Для жизни — рынка заварушка,

и конной мельницы вертушка,

и веры тонкие кресты.

С блаженно-нежною усмешкой

я шел за юной белоснежкой,

былые горести забыв.

Как зябли милые запястья,

когда наслал на нас ненастье

свинцово-пепельный залив.

Но доброе средневековье

дарило путников любовью,

как чудотворец и поэт.

Его за скудость шельмовали,

а все ж лошадки жерновами

мололи суету сует…

У Бога в каменной шкатулке

есть жестяные переулки,

домов ореховый раскол

в натеках смол и стеарина

и шпиль на ратуше старинной,

где Томас лапушки развел.

За огневыми витражами

пылинки жаркие дрожали

и пел о Вечности орган.

О город готики Господней,

в моей безбожной преисподней

меня твой облик настигал.

Наверно, я сентиментален.

Я так хочу вернуться в Таллинн

и лечь у вышгородских стен.

Там доброе средневековье

колдует людям на здоровье —

и дух не алчет перемен.

Сентябрь 1970

* * *

С далеких звезд моленьями отозван{119},

к земле прирос

и с давних пор живет в лесу литовском

Иисус Христос.

Знобят дожди его нагое тело,

тоскуют с ним,

и смуглота его посеверела

от здешних зим.

Его лицо знакомо в каждом доме,

где видят сны,

но тихо стонут нищие ладони

в кору сосны.

Не слыша птиц, не радуясь покою

лесных озер,

он сел на пень и жалобной рукою

щеку подпер…

Я в ту страну лесную и речную

во сне плыву,

но все равно я ветрено ревную

к нему Литву.

Он там сидит на пенышке сосновом

под пенье ос,

и до сих пор никем не арестован

смутьян Христос.

Про черный день в его крестьянской торбе

пяток сельдей.

Душа болит от жалости и скорби

за всех людей.

Ему б — не ложь словесного искуса,

молву б листвы…

Ну как же вы не видели Иисуса

в лесах Литвы?

1970

* * *

Месяц прошел и год, десять пройдет и сто{120}, —

дышит — поет внизу море в барашках белых.

Ласточкино гнездо, Ласточкино гнездо —

нежного неба зов, южного моря берег.

Прожитых дней печаль стихла и улеглась.

Чайки сулят покой. Звездно звенят цикады.

Близким теплом души, блеском любимых глаз

в Ласточкином гнезде так неземно тиха ты.

Наши сердца кружит солнца и моря хмель,

память забыла все горести и ненастья.

Почка лозы святой — пушкинская свирель —

путников вновь свела в замке добра и счастья.

Сладостно-солона вечная синева,

юность ушла в туман на корабле прошедшем.

«Ласточкино гнездо» — ласковые слова,

те, что не раз, не два мы в тишине прошепчем.

Как за волной волна, тайне душа верна.

Спят за горой гора в свете от кипарисов.

Давние времена, славные имена,

как ветровой привет и как заветный вызов.

Стань для меня с тобой памятью и звездой,

где, как веков настой, море шумит в пещерах,

Ласточкино гнездо, Ласточкино гнездо —

нежного неба зов, южного моря берег.

1970

* * *

Деревья бедные, зимою черно-голой{121}

что снится вам на городском асфальте?

Сквозь сон услышьте добрые глаголы,

моим ночам свою беду оставьте.

Взмахнув ветвями, сделайтесь крылаты,

летите в Крым, где хорошо и южно,

где только жаль, что не с моей зарплаты,

а то и нам погреться было б нужно.

Морозы русские, вы злее, чем монголы,

корней не рушьте, сквозь кору не жальте…

Что может сниться вам зимою черно-голой,

деревья бедные, на городском асфальте?

1971

* * *

Дай вам Бог с корней до крон{122}

без беды в отрыв собраться.

Уходящему — поклон.

Остающемуся — братство.

Вспоминайте наш снежок

посреди чужого жара.

Уходящему — рожок.

Остающемуся — кара.

Всяка доля по уму:

и хорошая, и злая.

Уходящего — пойму.

Остающегося — знаю.

Край души, больная Русь, —

перезвонность, первозданность

(с уходящим — помирюсь,

с остающимся — останусь) —

дай нам, вьюжен и ледов,

безрассуден и непомнящ,

уходящему — любовь,

остающемуся — помощь.

Тот, кто слаб, и тот, кто крут,

выбирает каждый между:

уходящий — меч и труд,

остающийся — надежду.

Но в конце пути сияй

по заветам Саваофа,

уходящему — Синай,

остающимся — Голгофа.

Я устал судить сплеча,

мерить временным безмерность.

Уходящему — печаль.

Остающемуся — верность.

1971

ПАМЯТИ А. ТВАРДОВСКОГО{123}

Вошло в закон, что на Руси

при жизни нет житья поэтам,

о чем другом, но не об этом

у черта за душу проси.

Но чуть взлетит на волю дух,

нислягут рученьки в черниле,

уж их по-царски хоронили,

за исключеньем первых двух.

Из вьюг, из терний, из оков,

из рук недобрых, мук немалых

народ над миром поднимал их

и бережно, и высоко.

Из лучших лучшие слова

он находил про опочивших,

чтоб у девчонок и мальчишек

сто лет кружилась голова.

На что был загнан Пастернак —

тихоня, бука, нечестивец,

а все ж бессмертью причастились

и на его похоронах…

Иной венец, иную честь,

Твардовский, сам себе избрал ты,

затем чтоб нам хоть слово правды

по-русски выпало прочесть.

Узнал, сердечный, каковы

плоды, что муза пожинала.

Еще лады, что без журнала.

Другой уйдет без головы.

Ты слег, о чуде не моля,

за все свершенное в ответе…

О, есть ли где-нибудь на свете

Россия — родина моя?

И если жив еще народ,

то почему его не слышно

и почему во лжи облыжной

молчит, дерьма набравши в рот?

Ведь одного его любя,

превыше всяких мер и правил,

ты в рифмы Теркина оправил,

как сердце вынул из себя.

И в зимний пасмурный денек,

устав от жизни многотрудной,

лежишь на тризне малолюдной,

как жил при жизни одинок.

Бесстыдство смотрит с торжеством.

Земля твой прах сыновний примет,

а там Маршак тебя обнимет,

«Голубчик, — скажет, — с Рождеством!..»

До кома в горле жаль того нам,

кто был эпохи эталоном —

и вот, унижен, слеп и наг,

лежал в гробу при орденах,

но с голодом неутоленным, —

на отпеванье потаенном

куда пускали по талонам

на воровских похоронах.

1971

СЕРГЕЮ ЕСЕНИНУ{124}

Ты нам во славу и в позор,

Сергей Есенин.

Не по добру твой грустен взор

в пиру осеннем.

Ты подменил простор земной

родной халупой;

не то беда, что ты хмельной,

а то, что глупый.

Ты, как слепой, смотрел на свет

и не со зла ведь

хотел бы славить, что не след

поэту славить.

И, всем заветам вопреки,

как соль на раны,

ты нес беду не в кабаки,

а в рестораны.

Смотря с тоскою на фиал —

еще б налили, —

с какой ты швалью пропивал

ключи Марии.

За стол посаженный плебей —

и ноги на стол, —

и баб-то ты любил слабей,

чем славой хвастал.

Что слаще лбу, что солоней —

венец ли, плаха ль?

О, ресторанный соловей,

вселенский хахаль!

Ты буйством сердца полыхал,

а не мечтами,

для тех, кто сроду не слыхал

о Мандельштаме.

Но был по времени высок,

и я не Каин —

в твой позолоченный висок

не шваркну камень.

Хоть был и неуч, и позер,

сильней, чем ценим,

ты нам и в славу, и в позор,

Сергей Есенин.

1971

* * *

До могилы Ахматовой сердцем дойти нелегко{125} —

через славу и ложь, стороной то лесной, то овражной,

по наследью дождя, по тропе, ненадежной и влажной,

где печаль сентябрей собирает в полях молоко.

На могиле Ахматовой надписи нет никакой.

Ты к подножью креста луговые цветы положила,

а лесная земля крестный сон красотой окружила,

подарила сестре безымянный и светлый покой.

Будь к могиле Ахматовой, финская осень, добра,

дай бездомной и там не отвыкнуть от гордых привычек.

В рощах дятлы стучат, и грохочет тоской электричек

город белых ночей, город Пушкина, город Петра.

Облака в вышине обрекают злотворцев ее

на презренье веков, и венчаньем святого елея

дышат сосны над ней. И победно, и ясно белея,

вечно юн ее профиль, как вечно стихов бытие.

У могилы Ахматовой скорби расстаться пора

с горбоносой рабой, и, не выдержав горней разлуки,

к ней в бессмертной любви протянул запоздалые руки

город черной беды, город Пушкина, город Петра.

1972

ФАНТАСТИЧЕСКИЕ ВИДЕНИЯ

В НАЧАЛЕ СЕМИДЕСЯТЫХ{126}

О Господи, подай нам всем скончаться за год

до часа, как Китай пойдет войной на Запад.

Для напасти такой, что вскорости накатит,

ни Дантов и ни Гой у вечности не хватит.

Исполнится с лихвой пророчество рязанца:

над Русью и Литвой удары разразятся.

Прислушайся к земле в ознобе и тревоге:

беда уже в седле и страх уже в дороге.

Нашествие скотин с головками из воска,

как будто бы с картин Иеронима Босха.

Голодная орда, чьи помыслы кровавы,

растопчет города греховности и славы.

Ничто не оградит от кольев и укусов

кричащих Афродит и стонущих Иисусов.

Когда свершится суд, под клики негодяев

в один костер пойдут и Ленин, и Бердяев.

Горами мертвых тел обрушится эпоха,

и тем, кто уцелел, равно придется плохо.

О дьвол, чем поишь? Никто так не поил нас.

В развалинах Париж, Флоренция и Вильнюс.

Весь мир пойдет на снедь для той орды бродячей,

да так, что даже смерть покажется удачей.

С изысканностью мук Европе спорить нечем:

слыхали, чтоб бамбук рос в теле человечьем?

В кишку воткни, ловчась, и боль навив мотками,

по сантиметру в час пойдет вгрызаться в ткани.

И желтый сатана с восточною усмешкой

поднимется со дна над жизнью головешкой…

Рекомая беда, венчающая сцена,

вот не скажу когда, но будет непременно.

А чтоб не думал ты, что я пекусь о малом,

свои — желтым-желты по нынешним журналам.

Там, кровью обагрен, шлет вязкие повестки

на дружеский погром Петруша Верховенский.

Воздев на шею крест и всю родню прирезав,

на гноище воскрес кровавейший из бесов.

История, тю-тю! Кончайте ваши пренья,

а умников — к ногтю, земле для удобренья.

Что сеял — то пожни: мы разве были добрыми?

О Боже, ниспошли хотя б скончаться вовремя.

О Господи, подай нам всем подохнуть за год

до часа, как Китай навалится на Запад.

1972

* * *

Улыбнись мне еле-еле{127},

что была в раю хоть раз ты.

Этот рай одной недели

назывался Саулкрасты.

Там приют наш был в палатке

у смолистого залива,

чьи доверчивы повадки,

а величие сонливо.

В Саулкрасты было небо

в облаках и светлых зорях.

В Саулкрасты привкус хлеба

был от тмина прян и горек.

В Саулкрасты были сосны,

и в кустах лесной малины

были счастливы до слез мы,

оттого что так малы мы.

Там встречалася не раз нам

мавка, девочка, певунья,

чье веселым и прекрасным

было детское безумье.

В ней не бешеное пламя,

не бессмысленная ярость, —

разговаривала с пнями,

нам таинственно смеялась…

С синим небом белый парус

занят был игрою в прятки,

и под дождь нам сладко спалось

в протекающей палатке.

Нам не быть с мечтой в разлуке.

На песок, волна, плесни-ка,

увлажни нам рты и руки

вместо праздника, брусника.

Мы живем, ни с кем не ссорясь,

отрешенны и глазасты.

Неужели мы еще раз

не увидим Саулкрасты?

1972

РИГА{128}

Как Золотую Книгу

в застежках золотых же,

я башенную

Ригу читаю по-латышски.

Улыбкой птицеликой

смеется сквозь века мне

царевна-горемыка

из дерева и камня.

Касавшиеся Риги

покоятся во прахе —

кафтаны и вериги,

тевтоны и варяги.

Здесь край светловолосых,

чье прошлое сокрыто,

но в речи отголосок

священного санскрита.

Где Даугава катит

раскатистые воды,

растил костлявый прадед

цветок своей свободы.

Он был рыбак и резчик

и тешил душу сказкой,

а воду брал из речек

с кувшинками и ряской.

Служа мечте заслоном,

ладонью меч намацав,

бросал его со звоном

на панцири германцев.

И просыпалась Рига,

ища трудов и споров,

от птиц железных крика

на остриях соборов…

А я чужой всему здесь,

и мне на стыд и зависть

чужого сна дремучесть,

чужого сада завязь.

Как божия коровка,

под башнями брожу я.

Мне грустно и неловко

смотреть на жизнь чужую.

Как будто бы на Сене,

а может быть, на Рейне

души моей спасенье —

вечерние кофейни.

Вхожу горбат и робок,

об угол стойки ранюсь

и пью из темных стопок,

что грел в ладонях Райнис…

Ушедшему отсюда

скитаться и таиться

запомнится как чудо

балтийская столица.

И ночью безнебесной

услышим я и Лиля,

как петушок железный

зовет зарю со шпиля.

Гори, сияй, перечь-ка

судьбе — карге унылой,

янтарное колечко

на пальчике у милой.

Да будут наши речи

светлы и нелукавы,

как розовые свечи

пред ликом Даугавы.

1972

БАХ

В ДОМСКОМ СОБОРЕ{129}

Светлы старинные соборы.

В одном из них по вечерам

сиял и пел орган, который

был сам похож на Божий храм.

И там, воспряв из тьмы и праха,

крылами белыми шурша,

в слезах провеивала Баха

миротворящая душа.

Все лица превращались в лики,

все будни тлели вдалеке,

и Бах не в лунном парике,

а в звездном звоне плыл по Риге.

Он звал в завременную даль

от жизни мелочной и рьяной

и обволакивал печаль

светлоулыбчивой нирваной.

И мы, забыв про плен времен,

уняв умы, внимали скопно,

как он то жаловался скорбно,

то веселился, просветлен.

Мы были близкие у близких,

и в нас ни горечи, ни лжи,

и светом сумерек латвийских

просвечивали витражи.

И развевался светлый саван

под сводами, где выше гор

сиял и пел орган, и сам он

был как готический собор.

1972

* * *

М. Рохлиной

Марленочка, не надо плакать{130},

мой друг большой.

Все — суета, все — тлен и слякоть,

живи душой.

За место спорят чернь и челядь.

Молчит мудрец.

Увы, ничем не переделать

людских сердец.

Забыв свое святое имя,

прервав полет,

они не слышат, как над ними

орган поет…

Не пощадит ни книг, ни фресок

безумный век.

И зверь не так жесток и мерзок,

как человек.

Прекрасное лицо в морщинах,

труды и хворь, —

ты прах — и с тем, кто на вершинах,

вотще не спорь.

Все мрачно так, хоть в землю лечь нам,

над бездной путь.

Но ты не временным, а вечным

живи и будь…

Сквозь адский спор добра и худа,

сквозь гул и гам,

как нерасслышанное чудо,

поет орган.

И Божий мир красив и дивен

и полон чар,

и, как дитя, поэт наивен,

хоть веком стар.

Звучит с небес Господня месса,

и ты внизу

сквозь боль услышь ее, засмейся,

уйми слезу.

Поверь лишь в истину, а флагам

не верь всерьез.

Придет пора — и станет благом,

что злом звалось…

Пошли ж беду свою далече,

туман рассей,

переложи тоску на плечи

твоих друзей.

Ни в грозный час, ни в час унылый,

ни в час разлук

не надо плакать, друг мой милый,

мой милый друг.

1972

КИЕВ{131}

Ю. Шанину

Без киевского братства

деревьев и церквей

вся жизнь была б гораздо

безродней и мертвей.

В лицо моей царевне,

когда настал черед,

подуло Русью древней

от Золотых ворот.

Здесь дух высок и весок,

и пусть молчат слова:

от врубелевских фресок

светлеет голова.

Идем на зелен берег

над бездной ветряной

дышать в его пещерах

святою стариной.

И юн и древен Киев —

воитель и монах,

смоловший всех батыев

на звонких жерновах.

Таится его норов

в беспамятстве годов,

он светел от соборов

и темен от садов.

Еще он ал от маков,

тюльпанов и гвоздик, —

и Михаил Булгаков

в нем запросто возник.

И, радуясь по-детски,

что домик удался,

строитель Городецкий

в нем делал чудеса…

Весь этот дивный ворох,

стоцветен и стокрыл,

веселый друг филолог

нам яростно дарил.

Брат эллинов и римлян,

античности знаток,

а Киев был им привран,

как водится, чуток.

Я в том не вижу худа,

не мыслю в том вины,

раз в киевское чудо

все души влюблены.

Ведь, если разобраться,

все было бы не так

без киевского братства

ученых и бродяг.

Нас всех не станет вскоре,

как не было вчера,

но вечно будут зори

над кручами Днепра.

И даль бела, как лебедь,

и, далью той дыша,

не может светлой не быть

славянская душа.

1972

НА СМЕРТЬ

ЗНАКОМОЙ СОБАЧКИ ПИФЫ{132}

Принесли в конверте

мизерную весть,

и о малой смерти

мне пришлось прочесть.

Умерла собачка —

не велик урон:

без печали спячка,

пища для ворон…

От какого тифа,

от какой беды

забежала Пифа

в горние сады?

Шерстяная, шустрая…

Горя не смирю,

и, как равный, чувствуя,

с равной говорю.

И в любви, и в робости

я тебе под стать

и хочу подробности

про беду узнать.

Ты была хорошею,

как свеча во мгле,

озорной порошею

стлалась по земле.

В человечьей гадости

лап не замарав,

от собачьей радости

проявляла нрав.

Дай мне лапы добрые

и не будь робка,

вся ты наподобие

светлого клубка…

Если встать, на корточки,

разлохматить прядь,

все равно на мордочке

дум не разобрать.

На кого надеяться?

Разлеглась, как пласт,

не облает деревца,

лапки не подаст.

Бедный носик замшевый,

глазоньки в шерсти, —

ах вы, люди, как же вы

не могли спасти?

Злые волки живы,

нет беды на злых,

а веселой Пифы

больше нет в живых…

Умерла собачка, —

не велик урон, —

так возьми заплачь-ка,

что и мы умрем.

Только я, счастливый,

мысль одну храню:

повстречаться с Пифой

в неземном краю.

Я присел на корточки,

чтобы в мире том

до лохматой мордочки

дотянуться лбом.

1972

* * *

Не от горя и не от счастья{133},

не для дела, не для парада

попросил хоть на малый час я

у судьбы тишины и лада.

И не возраст тому причиной,

он не повод для величанья,

но не первой моей морщиной

заслужил я черед молчанья.

Я хотел, никого не видя,

всех людей полюбить, как братьев,

а они на меня в обиде,

высоту тишины утратив.

Все мы с гонором, а посмотришь —

все сквалыжны в своей скворешне,

и достоин веселья тот лишь,

кто забыл о горячке прежней.

Желт мой колос, и отгого-то

я меняю для звездной жатвы

сумасшествие Дон Кихота

на спокойствие Бодисатвы.

Одного я хочу отныне:

ускользнув от любой опеки,

помолиться в лесной пустыне

за живущих в двадцатом веке.

И одна лишь тоска у сердца,

и не в радость ни куш, ни бляха, —

чтоб на поздней траве усесться

у колен Себастьяна Баха.

Был бы Пушкин, да был бы Рильке,

да была б еще тень от сосен, —

а из бражников, кроме Лильки,

целый мир для меня несносен.

Сколько раз моя жизнь ломалась

до корней, и за все такое

в кой-то век попросил хоть малость

одиночества и покоя.

Я ушел бы, ни с кем не споря,

чтоб не слушать хмельные речи,

с мудрой книгой на берег моря,

обнимая тебя за плечи.

Чтоб деревья шумели, дыбясь,

пела речка на радость эху

и, как братья, Толстой и Диккенс

перешептывались не к спеху.

Ничьего не ищу участья,

ничего мне от звезд не надо,

лишь прошу хоть на малый час я

у судьбы тишины и лада.

1972

ЦЕРКОВЬ В КОЛОМЕНСКОМ{134}

Все, что мечтала услышать душа

в всплеске колодезном,

вылилось в возгласе: «Как хороша

церковь в Коломенском!»

Знаешь, любимая, мы — как волхвы:

в поздней обители —

где еще, в самом охвостье Москвы, —

радость увидели.

Здравствуй, царевна средь русских церквей,

бронь от обидчиков!

Шумные лица бездушно мертвей

этих кирпичиков.

Сменой несметных ненастий и ведр

дышат, как дерево.

Как же ты мог, возвеличенный Петр,

съехать отселева?

Пей мою кровушку, пшикай в усы

зелием чертовым.

То-то ты с мл аду от Божьей красы

зенки отвертывал.

Божья краса в суете не видна.

С гари да с ветра я

вижу: стоит над Россией одна

самая светлая.

Чашу страданий испивши до дна,

пальцем не двигая,

вижу: стоит над Россией одна

самая тихая.

Кто ее строил? Пора далека,

слава растерзана…

Помнишь, любимая, лес да река —

вот она, здесь она.

В милой пустыне, вдали от людей

нет одиночества.

Светом сочится, зари золотей,

русское зодчество.

Гибли на плахе, катились на дно,

звали в тоске зарю,

но не умели служить заодно

Богу и Кесарю…

Стань над рекою, слова лепечи,

руки распахивай.

Сердцу чуть слышно журчат кирпичи

тихостью Баховой.

Это из злыдни, из смуты седой

прадеды вынесли

диво, созвучное Анне Святой

в любящем Вильнюсе.

Полные света, стройны и тихи,

чуда глашатаи, —

так вот должны воздвигаться стихи,

книги и статуи.

…Грустно, любимая. Скоро конец

мукам и поискам.

Примем с отрадою тихий венец —

церковь в Коломенском.

<1973>

ЛИТВА — ВПЕРВЫЕ И НАВЕК{135}

Одну я прожил или две,

неволен и несветел,

но я не думал о Литве,

пока тебя не встретил.

Сквозь дым и сон едва-едва

нашел единоверца.

А ты мне все: «Литва, Литва…», —

как о святыне сердца…

И вот, дыханье затая,

огнем зари облиты,

сошли как в тайну ты и я

на вильнюсские плиты.

Плыла, как лодочка, Литва,

смолою пахли доски,

в лесах высокая листва

шумела по-литовски.

Твои глаза под цвет лесов,

так сладко целовать их,

но рядом тысячи Христов

повисли на распятьях.

Я ведал сам и верил снам,

бродя по крестной пуще,

что наш восторг ее сынам

был оскорбленья пуще.

Пусть я из простаков простак,

но как нам выжить все же,

когда от боли на крестах

дрожат ладони Божьи?..

И мученическая смерть

ни капли не суровей,

чем о любви своей не сметь

проговориться в слове.

Сквозь боль пронесший на губах

озноб сосны и тмина,

Чюрленис — ты безумный Бах

из рощи Гедимина.

За нами гнался дикий век

своим дыханьем сжечь нас,

но серебром небесных рек

нам лбы студила Вечность.

И стали от веселых слез

у нас глаза туманны,

когда и нам пройти пришлось

у стен костела Анны.

Их тихий свет в себе храня,

их простотою мерясь,

мы не разлюбим те края,

где протекает Нерис.

Я перед той тоской винюсь,

какой никто б не вынес,

но знай, что я еще вернусь

к твоим ладоням, Вильнюс.

<1973>

ВЕНОК НА МОГИЛУ ХУДОЖНИКА{136}

Хоть жизнь человечья и вправду пустяк,

но, даже и чудом не тронув,

Чюрленис и Врубель у всех на устах,

а где же художник Филонов?

Над черным провалом летел, как Дедал,

питался как птица Господня,

а как он работал и что он видал,

никто не узнает сегодня.

В бездомную дудку дудил, как Дедал,

аж зубы стучали с мороза,

и полдень померкнул, и свет одичал,

и стала шиповником роза.

О, сможет сказать ли, кому и про что

тех снов размалеванный парус?

Наполнилось время тоской и враждой,

и Вечность на клочья распалась.

На сердце мучительно, тупо, нищо,

на свете пустынно и плохо.

Кустодиев, Нестеров, кто там еще —

какая былая эпоха!

Ничей не наставник, ничей не вассал,

насытившись корочкой хлеба,

он русскую смуту по-русски писал

и веровал в русское небо.

Он с голоду тонок, а судьи толсты,

и так тяжела его зрячесть,

что насмерть сыреют хмельные холсты,

от глаз сопричастников прячась.

А слава не сахар, а воля не мед,

и, солью до глаз ополоскан,

кто мог бы попасть под один переплет

с Платоновым и Заболоцким.

Он умер в блокаду — и нету его:

он был и при жизни бесплотен.

Никто не расскажет о нем ничего,

и друг не увидит полотен…

Я вою в потемках, как пес на луну,

зову над зарытой могилой…

…Помилуй, о Боже, родную страну,

Россию спаси и помилуй.

<1973>

ПУТЕШЕСТВИЕ К ГОГОЛЮ{137}

1

Как утешительно-тиха

и как улыбчиво-лукава

в лугов зеленые меха

лицом склоненная Полтава.

Как одеяния чисты,

как ясен свет, как звон негулок,

как вся для медленных прогулок,

а не для бешеной езды.

Здесь Божья слава сердцу зрима.

Я с ветром вею, с Ворсклой льюсь.

Отсюда Гоголь видел Русь,

а уж потом смотрел из Рима…

Хоть в пенье радужных керамик,

в раю лошадок и цветов

остаться сердцем не готов,

у старых лип усталый странник, —

но так нежна сия земля

и так добра сия десница,

что мне до смерти будут сниться

Полтава, полдень, тополя.

Край небылиц, чей так целебен

спасенный чудом от обнов

реки, деревьев и домов

под небо льющийся молебен.

Здесь сердце Гоголем полно

и вслед за ним летит по склонам,

где желтым, розовым, зеленым

шуршит волшебное панно.

Для слуха рай и рай для глаза,

откуда наш провинциал,

напрягшись, вовремя попал

на праздник русского рассказа.

Не впрок пойдет ему отъезд

из вольнопесенных раздолий:

сперва венец и капитолий,

а там — безумие и крест.

Печаль полуночной чеканки

коснется дикого чела.

Одна утеха — Вечера

на хуторе возле Диканьки…

Немилый край, недобрый час,

на людях рожи нелюдские, —

и Пушкин молвит, омрачась:

— О Боже, как грустна Россия!..

Пора укладывать багаж.

Трубит и скачет Медный всадник

по душу барда. А пока ж

он — пасечник, и солнце — в садик.

И я там был, и я там пил

меда, текущие по хвое,

где об утраченном покое

поет украинский ампир…

2

А вдали от Полтавы, весельем забыт,

где ночные деревья угрюмы и шатки,

бедный-бедный андреевский Гоголь сидит

на собачьей площадке.

Я за душу его всей душой помолюсь

под прохладной листвой тополей и шелковиц,

но зовет его вечно Великая Русь

от родимых околиц.

И зачем он на вечные веки ушел

за жестокой звездой окаянной дорогой

из веселых и тихих черешневых сел,

с Украины далекой?

В гефсиманскую ночь не моли, не проси:

«Да минует меня эта жгучая чара», —

никакие края не дарили Руси

драгоценнее дара.

То в единственный раз через тысячу лет

на серебряных крыльях ночных вдохновений

в злую высь воспарил — не писательский, нет —

мифотворческий гений…

Каждый раз мы приходим к нему на поклон,

как приедем в столицу всемирной державы,

где он сиднем сидит и пугает ворон

далеко от Полтавы.

Опаленному болью, ему одному

не обидно ль, не холодно ль, не одиноко ль?

Я, как ласточку, сердце его подниму.

— Вы послушайте, Гоголь.

У любимой в ладонях из Ворсклы вода.

Улыбнитесь, попейте-ка самую малость.

Мы оттуда, где, ветрена и молода,

Ваша речь начиналась.

Кони ждут. Колокольчик дрожит под дугой.

Разбегаются люди — смешные козявки.

Сам Сервантес Вас за руку взял, а другой

Вы касаетесь Кафки.

Вам Италию видно. И Волга видна.

И гремит наша тройка по утренней рани.

Кони жаркие ржут. Плачет мать. И струна

зазвенела в тумане…

Он ни слова в ответ, ни жилец, ни мертвец.

Только тень наклонилась, горька и горбата,

словно с милой Диканьки повеял чабрец

и дошло до Арбата…

За овитое терньями сердце волхва,

за тоску, от которой вас Боже избави,

до полынной земли, Петербург и Москва,

поклонитесь Полтаве.

1973

ЗАЩИТА ПОЭТА{138}

И средь детей ничтожных мира,

Быть может, всех ничтожней он.

А. С. Пушкин

С детских лет избегающий драк,

чтящий свет от лампад одиноких,

я — поэт. Мое имя — дурак.

И бездельник, по мнению многих.

Тяжек труд мне и сладостен грех,

век мой в скорби и праздности прожит,

но, чтоб я был ничтожнее всех,

в том и гений быть правым не может.

И хоть я из тех самых зануд,

но, за что-то святое жалея,

есть мне чудо, что Лилей зовут,

с кем спасеннее всех на земле я.

Я — поэт, и мой воздух — тоска,

можно ль выжить, о ней не поведав?

Пустомель — что у моря песка,

но как мало у мира поэтов.

Пусть не мед — языками молоть,

на пегасиках ловких процокав

под казенной уздой, но Господь

возвещает устами пророков.

И, томим суетою сует

и как Бога зовя вдохновенье,

я клянусь, что не может поэт

быть ничтожным хотя б на мгновенье.

Соловей за хвалой не блестит.

Улыбнись на бесхитростность птичью.

Надо все-таки выпить за стыд,

и пора приучаться к величью.

Светлый рыцарь и верный пророк,

я пронизан молчанья лучами.

Мне опорою Пушкин и Блок.

Не равняйте меня с рифмачами.

Пусть я ветрен и робок в миру,

телом немощен, в куче бессмыслен,

но, когда я от горя умру,

буду к лику святых сопричислен.

Я — поэт. Этим сказано все.

Я из времени в Вечность отпущен.

Да пройду я босой, как Басё,

по лугам, стрекозино поющим.

И, как много столетий назад,

просветлев при божественном кличе,

да пройду я, как Данте, сквозь ад

и увижу в раю Беатриче.

И с возлюбленной взмою в зенит,

и от губ отрешенное слово

в воскрешенных сердцах зазвенит

до скончания века земного.

1973

* * *

Не веря кровному завету{139},

что так нельзя,

ушли бродить по белу свету

мои друзья.

Броня державного кордона —

как решето.

Им светит Гарвард и Сорбонна,

да нам-то что?

Пусть будут счастливы, по мне, хоть

в любой дали, —

но всем живым нельзя уехать

с живой земли.

С той, чья судьба еще не стерта

в ночах стыда,

а если с мертвой, то на черта

и жить тогда?..

Я верен тем, кто остается

под бражный треп

свое угрюмое сиротство

нести по гроб.

Кому обещаны допросы

и лагеря,

но сквозь крещенские морозы

горит заря.

Нам не дано, склоняя плечи

под ложью дней,

гадать, кому придется легче,

кому трудней.

Пахни ж им снегом и сиренью,

чума-земля.

Не научили их смиренью

учителя.

В чужое зло метнула жизнь их,

с пути сведя,

и я им, дальним, не завистник

и не судья.

Пошли им, Боже, легкой ноши,

прямых дорог

и добрых снов на злое ложе

пошли им впрок.

Пускай опять обманет демон,

сгорит свеча, —

но только б знать, что выбор сделан

не сгоряча.

1973

* * *

Опять я в нехристях, опять{140}

меня склоняют на собраньях,

а я и так в летах неранних,

труд лишний под меня копать.

Не вправе клясть отчайный выезд,

несу как крест друзей отъезд.

Их Бог не выдаст — черт не съест,

им отчий стыд глаза не выест.

Один в нужде скорблю душой,

молчу и с этими и с теми, —

уж я-то при любой системе

останусь лишний и чужой.

Дай Бог свое прожить без фальши,

мой срок без малого истек,

и вдаль я с вами не ездок:

мой жданный путь намного дальше.

1973

* * *

С Украиной в крови я живу на земле Украины{141},

и, хоть русским зовусь, потому что по-русски пишу,

на лугах доброты, что ее тополями хранимы,

место есть моему шалашу.

Что мне север с тайгой, что мне юг с наготою нагорий?

Помолюсь облакам, чтобы дождик прошел полосой.

Одуванчик мне брат, а еще молочай и цикорий,

сердце радо ромашке простой.

На исходе тропы, в чернокнижье болот проторенной,

древокрылое диво увидеть очам довелось:

Богом по лугу плыл, окрыленный могучей короной,

впопыхах не осознанный лось.

А когда, утомленный, просил: приласкай и порадуй,

обнимала зарей, и к ногам простирала пруды,

и ложилась травой, и дарила блаженной прохладой

от источника Сковороды.

Вся б история наша сложилась мудрей и бескровней,

если б город престольный, лучась красотой и добром,

не на севере хмуром возвел золоченые кровли,

а над вольным и щедрым Днепром.

О земля Кобзаря, я в закате твоем, как в оправе,

с тополиных страниц на степную полынь обронен.

Пойте всю мою ночь, пойте весело, пойте о славе,

соловьи запорожских времен.

1973

ЛЬВОВ{142}

И статуи владык — и статуи Христа —

в сверкании колонн поникшие по нишам.

Не зря ты город львов. Твой лик жесток и пышен.

Грозны твои кресты. Державна красота.

И людно, и светло — а я один в тоске, вишь,

Мир весел и могуч — а я грущу по нем.

Да брось ты свой венок, дай боль твою, Мицкевич,

неужто мы с тобой друг друга не поймем?..

О бедный город лир, на что мне твой обман?

Враждебной красотой зачем ты нас морочишь?

Я верен нищете прадедовских урочищ.

Мне жаль твоей судьбы, ясновельможный пан.

Ты был милей в те дни, когда ты был горбат

и менее богат, но более духовен.

Есть много доброты в тиши твоих часовен.

Лесисты и свежи отрожия Карпат.

По бунтам и балам, шаля, пропрыгал юность,

сто лет сходил с ума по дьявольским губам, —

и бронзовый Иисус уселся, пригорюнясь,

жалеть, а не судить поверивших в обман.

Как горестно смотреть на кровли городские.

Я дань твоим ночам не заплачу ничем.

Ты праздничен и щедр — но что тебе Россия?

Зачем ты нам — такой? И мы тебе — зачем?

Твои века молчат. Что знаю я — прохожий,

про боль твоих камней, случайный и немой?

Лишь помню, как сквозь сон, что был один похожий,

на косточках людских парящий над Невой.

Так стой, разиня рот, молчи, глазами хлопай.

Нам все чужое здесь — и камни, и листва.

Мы в мире сироты, и нет у нас родства

с надменной, набожной и денежной Европой.

1973

ФЕЛИКСУ КРИВИНУ{143}

Я не пойму, где свет, где тьма,

не разберу, где мак, где вереск,

уж если вы, тишайший Феликс,

хлебнули горя от ума.

Дойдет ли до Карпат ущельных

дрожанье дружеских сердец

за Вас, застенчивый мудрец,

людей жалеющий волшебник,

циклоп и цыган злой поры,

чьи россказни на черном рынке,

как Солженицына и Рильке,

рвут у барыг из-под полы?

Немалый срок с тех пор протек,

как мы нагрянули в Мукачев,

своим визитом озадачив

гостеприимный городок.

Дойдет ли до Карпат ущельных

биенье любящих сердец

за Вас, застенчивый мудрец

и непоседливый отшельник,

кто, в человечности упрям,

там столько лет живет, как Пимен,

где от костров пахучих дымен

древесный воздух по утрам?

Нас тучи холодом кропят.

Так не пора ли нам обняться,

чтобы обнявшимся остаться

на светлом донышке Карпат?

1973

* * *

Н. Смирской

На Павловом поле, Наташа, на Павловом поле{144}

мы жили бок о бок, но все это было давно.

Мы стали друзьями, молясь о покое и воле,

но свет их изведать живым на земле не дано.

На Павловом поле, Наташа, на Павловом поле

живые деревья подходят к высотным домам,

и воздухом бора сердца исцеляют от боли,

и музыкой Баха возвышенно дороги нам.

На Павловом поле, Наташа, на Павловом поле

мы с милой гостили в задумчивом царстве твоем,

от рук твоих добрых отведавши хлеба и соли,

и стало светло нам, и мы побратались втроем.

На Павловом поле, Наташа, на Павловом поле

под дружеским кровом мы вдоволь попили вина.

Поставь нам пластинку, давай потолкуем о Бёлле.

Пусть жизнь твоя будет, как русские реки, длинна.

На Павловом поле, Наташа, на Павловом поле

мы пили за дружбу, но все это было давно,

и, если остался осадок из грусти и боли,

пусть боль перебродит и грусть превратится в вино.

На Павловом поле, Наташа, на Павловом поле

старинная дружба да будет легка на помин,

и в новые годы заради веселых застолий

сойдутся безумцы на праздник твоих именин.

На Павловом поле, Наташа, на Павловом поле.

1973

НА ЛЫЖАХ{145}

А. Черняку

Земля в снегу — как небо в облаках.

Замри, метель, не мни и не колышь их.

Что горевать о грозах, о врагах?

Идем на лыжах.

Все утро дуло, крышами гремя,

но стихло вдруг, и, с холоду поникши,

кой-как плетусь за храбрыми тремя

и набираюсь мужества по Ницше.

Мы вчетвером вползаем в зимний лес.

Как он велик! Как низко я зимую.

Как свеж покров, наброшенный с небес

на пестрый сор и черноту земную.

Бела дорога в царство лебедей.

А мы-то все трясемся и цыганим,

но весь наш мир бездушней и бедней

в соседстве с этим блеском и дыханьем.

И пусть неважный лыжник из меня,

а все ж и мне, сутулому, навстречу

бегут осины, ветками звеня,

дубы плывут — и я им не перечу.

И я, как воздух, вечен и крылат,

но свет еще добрей и беззаботней.

О, как у лыжниц личики горят!

Как светел дух под ласкою Господней!

Ни рвы, ни пни, ни черные стволы,

ни пир ворон на выгоревшем месте

не омрачат сверкающей хвалы,

не заглушат неуловимой вести.

Я никому из чутких не чужой,

но сладок сон: задумчиво-неспешно

скользить в снегах серебряной стезей,

чья белизна божественно безгрешна.

Скажу одно: блажен, кому дано

в морозный день, набегавшись по лыжням,

разлить по чарам зелено вино

и пить в любви к неведомым и ближним.

1973

СУДАКСКИЕ ЭЛЕГИИ{146}

1

Когда мы устанем от пыли и прозы,

пожалуй, поедем в Судак.

Какие огромные белые розы

там светят в садах.

Деревня — жаровня. А что там акаций!

Каменья, маслины, осот…

Кто станет от солнца степей домогаться

надменных красот?

Был некогда город алчбы и торговли

со стражей у гордых ворот,

но где его стены и где его кровли?

И где его род?

Лишь дикой природы пустынный кусочек,

смолистый и выжженный край.

От судей и зодчих остался песочек —

лежи загорай.

Чу, скачут дельфины! Вот бестии. Ух ты,

как пляшут! А кто ж музыкант?

То розовым заревом в синие бухты

смеется закат.

На лицах собачек, лохматых и добрых,

веселый и мирный оскал,

и щелкают травы на каменных ребрах

у скаредных скал.

А под вечер ласточки вьются на мысе

и пахнет полынь, как печаль.

Там чертовы кручи, там грозные выси

и кроткая даль.

Мать-Вечность царит над нагим побережьем,

и солью горчит на устах,

и дремлет на скалах, с которых приезжим

сорваться — пустяк.

Одним лишь изъяном там жребий плачевен

и нервы катают желвак:

в том нищем краю не хватает харчевен

и с книгами — швах.

На скалах узорный оплот генуэзцев,

тишайшее море у ног,

да только в том месте я долго наесться,

голодный, не мог.

А все ж, отвергая житейскую нехоть —

такой уж я сроду чудак, —

отвечу, как спросят: «Куда нам поехать?» —

«Езжайте в Судак».

2

Настой на снах в пустынном Судаке…

Мне с той землей не быть накоротке,

она любима, но не богоданна.

Алчак-Кая, Солхат, Бахчисарай…

Я понял там, чем стал Господень рай

после изгнанья Евы и Адама.

Как непристойно Крыму без татар.

Шашлычных углей лакомый угар,

заросших кладбищ надписи резные,

облезлый ослик, движущий арбу,

верблюжесть гор с кустами на горбу,

и все кругом — такая не Россия.

Я проходил по выжженным степям

и припадал к возвышенным стопам

кремнистых чудищ, див кудлатоспинных.

Везде, как воздух, чуялся Восток —

пастух без стада, светел и жесток,

одетый в рвань, но с посохом в рубинах.

Который раз, не ведая зачем,

я поднимался лесом на Перчем,

где прах мечей в скупые недра вложен,

где с высоты Георгия монах

смотрел на горы в складках и тенях,

что рисовал Максимильян Волошин.

Буддийский поп, украинский паныч,

в Москве француз, во Франции москвич,

на стержне жизни мастер на все руки,

он свил гнездо в трагическом Крыму,

чтоб днем и ночью сердце рвал ему

стоперстый вопль окаменелой муки.

На облаках бы — в синий Коктебель.

Да у меня в России колыбель

и не дано родиться по заказу,

и не пойму, хотя и не кляну,

зачем я эту горькую страну

ношу в крови как сладкую заразу.

О, нет беды кромешней и черней,

когда надежда сыплется с корней

в соленый сахар мраморных расселин,

и только сердцу снится по утрам

угрюмый мыс, как бы индийский храм,

слетающий в голубизну и зелень…

Когда, устав от жизни деловой,

упав на стол дурною головой,

забьюсь с питвом в какой-нибудь клоповник,

да озарит печаль моих поэм

полынный свет, покинутый Эдем —

над синим морем розовый шиповник.

3

Восточный Крым, чья синь седа,

а сень смолиста, —

нас, точно в храм, влекло сюда

красе молиться.

Я знал, влюбленный в кудри трав,

в колосьев блестки,

что в ссоре с радостью не прав

Иосиф Бродский.

Но разве знали ты и я

в своей печали,

что космос от небытия

собой спасали?

Мы в море бросили пятак, —

оно — не дура ж, —

чтоб нам вернуться бы в Судак,

в старинный Сурож.

О сколько окликов и лиц,

нам незнакомых,

у здешней зелени, у птиц

и насекомых!..

Росли пахучие кусты

и реял парус

у края памяти, где ты

со мной венчалась.

Доверясь общему родству,

постиг, прозрев, я,

что свет не склонен к воровству,

не лгут деревья.

Все пело любящим хвалу,

и, словно грезясь,

венчая башнями скалу,

чернелась крепость…

А помнишь, помнишь: той порой

за солнцем следом

мы шли под Соколом-горой

над Новым Светом?

А помнишь, помнишь: тайный скит,

приют жар-птицын,

где в золотых бродильнях спит

колдун Голицын?

Да, было доброе винцо,

лилось рекою.

Я целовал тебя в лицо —

я пил другое…

В разбойной бухте, там, где стык

двух скал ребристых,

тебя чуть было не настиг

сердечный приступ.

Но для воскресших смерти нет,

а жизнь без края —

лишь вечный зов, да вечный свет,

да ширь морская!

Она колышется у ног,

а берег чуден,

и то, что видим, лишь намек

на то, что чуем.

Шуруя соль, суша росу ль,

с огнем и пеной

лилась разумная лазурь

на брег небренный.

И, взмыв над каменной грядой,

изжив бескрылость,

привету вечности родной

душа раскрылась!

1974,1982

ЭКСКУРСИЯ В ЛИЦЕЙ{147}

Нам удалась осенняя затея.

Ты этот миг, как таинство, продли,

когда с другими в сумерках Лицея

мы по скрипучим лестницам прошли.

Любя друг друга бережно и страшно,

мы шли по классам пушкинской поры.

Дымилась даль, как жертвенные брашна.

Была война, готовились пиры.

Горели свечи в коридорных дебрях.

Там жили все, кого я знал давно.

Вот Кюхельбекер, Яковлев, вот Дельвиг,

а вот и Он — кому за всех дано

сквозь время зреть и Вечности быть верным

и слушать мир, как плеск небесных крыл.

Он плыл органом в хоре семисферном

и егозой меж сверстниками слыл…

Легко ль идти по тем же нам дорожкам,

где в шуме лип душа его жива,

где он за музой устьем пересохшим

шептал как чудо русские слова?

От жарких дум его смыкались веки,

но и во сне был радостен и шал,

а где-то рядом в золоте и снеге

стоял дворец и сад, как Бог, дышал…

И нет причин — а мы с тобою плачем,

а мы идем и плачем без конца,

что был он самым маленьким и младшим,

поди стеснялся смуглого лица

и толстых губ, что будто не про женщин.

Уже от слез кружится голова, —

и нет причин, а мы идем и шепчем

сквозь ливни слез бессвязные слова.

Берите все, берите все березы,

всю даль, всю ширь со славой и быльем,

а нам, как свет, оставьте эти слезы,

в лицейском сне текущие по нем.

Как сладко быть ему единоверцем

в ночи времен, в горячке вековой,

лишь ты и Он, душой моей и сердцем

я не любил нежнее никого.

А кто любил? Московская жаровня

ему пришлась по времени и впрок.

И всем он друг, ему ж никто не ровня —

ни Лев Толстой, ни Лермонтов, ни Блок.

Лишь о заре, привыкнув быть нагими,

над угольком, чья тайна так светла,

склонялись в ласке нежные богини

и все деревья Царского Села…

Уже близки державная опека

и под глазами скорбные мешки.

Но те, кто станут мученики века,

еще играют в жаркие снежки.

Еще темны воинственные вязы,

еще пруды в предутреннем дыму…

О смуглолицый, о голубоглазый,

вас переглушат всех по одному.

И по тебе судьба не даст осечки,

уложит в снег, чтоб не сошел с ума,

где вьет и крутит белые колечки

на Черной речке музонька зима…

Но знать не знает горя арапчонок —

земель и вод креститель молодой,

и синева небес неомраченных

ему смеется женской наготой.

В ребячьем сердце нежность и веселье,

закушен рот, и щеки горячи…

До наших лет из той лицейской кельи

сияет свет мальчишеской свечи.

И мы, даст Бог, до смерти не угаснем,

нам не уйти от памяти и дум.

Там где-то Грозный радуется казням,

горит в смоле свирепый Аввакум.

О, что уму небесные законы,

что град Петра, что Царскосельский сад,

когда на дыбе гибнут миллионы

и у казнимых косточки хрустят?

Молчат пустые комнаты и ниши,

и в тишине, откуда ни возьмись,

из глубины, но чудится, что свыше,

словами молвит внутренняя высь:

— Неси мой свет в туманы городские,

забыв меж строк Давидову пращу.

В какой крови грешна моя Россия,

а я ей все за Пушкина прощу.

1974

ГАЛИЧУ{148}

Когда с жестокостью и ложью

больным годам не совладать,

сильней тоска по Царству Божью,

недостижимей благодать.

Взъярясь на вралищах гундосых,

пока безмолвствует народ,

пророк откладывает посох,

гитару в рученьки берет.

О как в готовность ждущих комнат

его поющий голос вхож!

И что с того, что он, такой вот,

на мученика не похож?

Да будь он баловень и бабник,

ему от песен нет защит,

когда всей родины судьба в них,

завороженная, звучит.

Его из лирики слепили,

он вещей болью одарен

и веку с дырами слепыми

назначен быть поводырем.

Ему б на площадь, да поширше,

а он один, как свет в ночи,

а в нем менты, а в нем кассирши,

поэты, психи, палачи.

Еще ль, голубчики, не все тут?

О, как мутится ум от кар!..

В какие годы голос этот,

один за всех, не умолкал!

Как дикий бык, склоняя выю,

измучен волею Творца,

он сеет светлую Россию

в испепеленные сердца.

Он судит пошлость и надменность,

и потешается над злом,

и видит мертвыми на дне нас,

и чует на сердце надлом.

И замирает близь и дáлечь

в тоске несбывшихся времен,

и что для жизни значит Галич,

мы лишь предчувствуем при нем.

Он в нас возвысил и восполнил,

что было низко и мертво.

На грозный спрос в суде Господнем

ответим именем его.

И нет ни страха, ни позерства

под вольной пушкинской листвой.

Им наше время не спасется,

но оправдается с лихвой.

1974

* * *

Стою за правду в меру сил{149},

да не падет пред ложью ниц она.

Как одиноко на Руси

без Галича и Солженицына.

1974

* * *

Нехорошо быть профессионалом{150}.

Стихи живут, как небо и листва.

Что мастера? Они довольны малым.

А мне, как ветру, мало мастерства.

Наитье чар и свет в оконных рамах,

трава меж плит, тропинка к шалашу,

судьба людей, величье книг и храмов —

мне все важней всего, что напишу.

Я каждый день зову друзей на ужин.

Мой дождь шумит на множество ладов.

Я с детских лет к овчаркам равнодушен,

дворнягам умным вся моя любовь.

В душе моей хранится много тайн

от милых муз, блужданий в городах.

Я только что открыл вас, древний Таллинн,

и тихий Бах, и черный Карадаг.

А мастера, как звезды в поднебесье,

да есть ли там еще душа жива?

Но в них порочность опыта и спеси,

за ремеслом не слышно божества.

Шум леса детского попробуй пробуди в них,

по дню труда свободен их ночлег.

А мне вставать мученье под будильник,

а засыпать не хочется вовек.

Нужде и службе верен поневоле,

иду под дождь, губами шевелю.

От всей тоски, от всей кромешной боли

житье душе, когда я во хмелю.

Мне пить с друзьями весело и сладко,

а пить один я сроду не готов, —

а им запой полезен, как разрядка

после могучих выспренных трудов.

У мастеров глаза, как белый снег, колючи,

сквозь наши ложь и стыд их воля пронесла,

а на кресте взлететь с голгофской кручи —

у смертных нет такого ремесла.

1974

* * *

О, когда ж мы с тобою пристанем{151}

к островам с ворожбой и блистаньем,

где родная душе тишина

нежным холодом опушена?

У себя на земле, к сожаленью,

мы презрели божественной ленью

и не верим небесным дарам

под мучительный трам-тарарам.

Там стоят снеговые хоромы,

с ночи полные света и дремы,

и поземка в потемках шалит,

как безумное сердце Лилит.

С первым солнышком выйдем из дому

побродить по снежку молодому.

Дальний блеск, белизна, благодать, —

а нельзя ничего передать.

С добрым утром, царевна Ворона!

Где твоя золотая корона?

Черный бархат на белом снегу

никому подарить не смогу…

Напои ж нас грозовым бальзамом,

зимний рай, где остаться нельзя нам,

потому что и с музыкой зим

неизбежностью души казним.

1974

НА МОГИЛЕ ВОЛОШИНА{152}

Я был на могиле поэта,

где духу никто не мешал,

в сиянии синего света,

на круче Кучук-Енишар.

В своем настоящем обличье

там с ветром парил исполин —

родня Леонардо да Винчи

и добрый вещун из былин.

Укрывшись от бурь и от толков

с наивной и мудрой мольбой,

он эти края для потомков

обжил и наполнил собой.

Гражданские грозы отринув,

язычески рыжебород,

увидел в девчонке — Марину

и благословил на полет.

Художник, пророк и бродяга,

незримой земли властелин,

у вскинутых скал Карадага

со всеми свой рай разделил…

Со всей потаенной России

почтить его гордый покой

мерещились тени другие,

завидуя тризне такой.

Но пели усталые кости,

вбирая гремучий бальзам,

о том, что разъехались гости

и не было счастья друзьям.

На солнце кусты обгорели,

осенние бури лихи…

Не меркнут его акварели,

у сердца не молкнут стихи.

И я в этом царстве вулканьем,

с велением сердца в ладу,

ему на обветренный камень

угрюмые строки кладу.

Пожил богатырь да поездил,

да дум передумал в тиши.

Превыше побед и поэзий

величие чистой души.

У туч оборвалась дорога.

Вернулся на берег Садко.

Как вовремя… Как одиноко…

Как ветрено… Как высоко…

1975

ПАМЯТИ ГРИНА{153}

Шесть русских прозаиков, которых

я взял бы с собой в пустыню, это:

Гоголь, Толстой, Достоевский, Чехов,

Пришвин и — Александр Грин.

Какой мне юный мир на старость лет подарен!

Кто хочешь приходи — поделим пополам.

За верность детским снам о как я благодарен

Бегущей по волнам и Алым парусам.

На русском языке по милости Аллаха

поведал нам о них в недавние лета

кабацкий бормотун, невдалый бедолага,

чья в эту землю плоть случайно пролита.

Суди меня, мой свет, своей улыбкой темной,

жеватель редких книг по сто рублей за том:

мне снится в добрый час тот сказочник бездомный,

небесную лазурь пронесший сквозь содом.

Мне в жизни нет житья без Александра Грина.

Он с луком уходил пасти голодный год

в языческую степь, где молочай и глина,

его средь наших игр мутило от нагот.

По камушкам морским он радости учился,

весь застлан синевой, — уж ты ему прости,

что в жизни из него моряк не получился,

умевшему летать к чемушеньки грести,

что не был он похож на доброго фламандца,

смакующего плоть в любезной духоте,

но, замкнут и колюч, — куда ж ему сравняться

в приятности души с Антошей Чехонте.

Упрямец и молчун, угрюмо пил из чаши

и в толк никак не брал, почто мы так горды,

как утренняя тень он проходил сквозь наши

невнятные ему застолья и труды.

С прозрения по гроб он жаждал только чуда,

всю жизнь он прожил там, и ни минуты здесь,

а нам и невдомек, что был он весь ОТТУДА,

младенческую боль мы приняли за спесь.

Ни родины не знал, ни в Индии не плавал,

ну, лакомка, ну, враль, бродяга и алкаш, —

а ты игрушку ту, что нам подсунул дьявол,

рассудком назовешь и совесть ей отдашь.

А ты всю жизнь стоишь перед хамлом навытяжь,

и в службе смысла нет, и совесть не грызет,

и все пройдет как бред, а ты и не увидишь,

как солнышко твое зайдет за горизонт…

Наверно, не найти средь русских захолустий

отверженней глуши, чем тихий Старый Крым,

где он нашел приют своей сиротской грусти,

за что мы этот край ни капли не корим.

От бардов и проныр в такую даль заброшен, —

я помню, как теперь, — изглодан нищетой,

идет он в Коктебель, а там живет Волошин, —

о хоть бы звук один сберечь от встречи той!

Но если станет вдруг вам ваша жизнь полынна,

и век пахнёт чужим, и кров ваш обречен,

послушайтесь меня, перечитайте Грина,

вам нечего терять, не будьте дурачьем.

1975

ЧУФУТ-КАЛЕ{154}

ПО-ТАТАРСКИ ЗНАЧИТ «ИУДЕЙСКАЯ КРЕПОСТЬ»

Твои черты вечерних птиц безгневней

зовут во мгле.

Дарю тебе на память город древний —

Чуфут-Кале.

Как сладко нам неслыханное имя

назвать впервой.

Пускай шумит над бедами земными

небес травой.

Недаром ты протягивала ветки

свои к горам,

где смутным сном чернелся город ветхий,

как странный храм.

Не зря вослед звенели птичьи стаи,

как хор светил,

и Пушкин сам наш путь в Бахчисарае

благословил.

Мы в горы шли, сияньем души вымыв,

нам было жаль,

что караваны беглых караимов

сокрыла даль.

Чуфут пустой, как храм над пепелищем,

Чуфут ничей,

и, может быть, мы в нем себе отыщем

приют ночей.

Тоска и память древнего народа

к нему плывут,

и с ними мы сквозь южные ворота

вошли в Чуфут.

Покой и тайна в каменных молельнях,

в дворах пустых.

Звенит кукушка, пахнет можжевельник,

быть хочет стих.

В пустыне гор, где с крепостного вала

обзор широк,

кукушка нам беду накуковала

на долгий срок.

Мне — камни бить, тебе — нагой метаться

на тех холмах,

где судит судьбы чернь магометанства

в ночных чалмах,

где нам не даст и вспомнить про свободу

любой режим,

затем что мы к затравленному роду

принадлежим.

Давно пора не задавать вопросов,

бежать людей.

Кто в наши дни мечтатель и философ,

тот иудей.

И ни бедой, ни грустью не поборот

в житейской мгле,

дарю тебе на память чудный город —

Чуфут-Кале.

1975

ХЕРСОНЕС{155}

Какой меня ветер занес в Херсонес?

На многое пала завеса,

но греческой глины могучий замес

удался во славу Зевеса.

Кузнечики славы обжили полынь,

и здесь не заплачут по стуже —

кто полон видений бесстыжих богинь

и верен печали пастушьей.

А нас к этим скалам прибила тоска,

трубила бессонница хрипло,

но здешняя глина настолько вязка,

что к ней наше горе прилипло.

Нам город явился из царства цикад,

из желтой ракушечной пыли,

чтоб мы в нем, как в детстве, брели наугад

и нежно друг друга любили…

Подводные травы хранят в себе йод,

упавшие храмы не хмуры,

и лира у моря для мудрых поет

про гибель великой культуры…

В изысканной бухте кончалась одна

из сказок Троянского цикла.

И сладкие руки ласкала волна,

как той, что из пены возникла.

И в прахе отрытом все виделись мне

дворы с миндалем и сиренью.

Давай же учиться у желтых камней

молчанью мечты и смиренью.

Да будут нам сниться воскресные сны

про край, чья душа синеока,

где днища давилен незримо красны

от гроздей истлевшего сока.

1975

ЗИНЕ МИРКИНОЙ{156}

Душа родная, человек живой,

пророк Господень с незлобливым взглядом,

даривший нас миротворящим ладом,

смиреньем дум и гулкой тишиной.

Друг на земле и в Вечности сестра, —

вот Вы больны, вот мы от Вас далече,

но с нами — Ваши письма, наши встречи,

стихи в лесу, у Вашего костра.

Не Вы ли нам открыли свет глубин,

что есть во всех, но лишь немногим ведом,

и озарили тем блаженным светом

искус и мрак безжизненных годин?

Не Вы ли нам твердили о Творце,

о правоте Его сокрытой воли,

что нам нести без ропота и боли

и, вверясь ей, не думать о конце?

Не Вы ль учили: светел духа путь,

лишь тропы тела путаны и зыбки,

и скорби нет в звучанье горней скрипки,

но зовче зов и явственнее путь?

Спасибо Вам за то, что с той поры

и нашим снам светлее и свободней,

за смысл и тайну сказки новогодней,

за все, за все несчетные дары.

За негасимый праздник Рождества —

о, сколько душ он вырастил и поднял! —

за крестный путь, за каждодневный подвиг,

за кроткий жар и тихие слова…

Зачем же вдруг, склонясь на голос тьмы,

о бедный друг, в той горестной заботе,

устав от мук, Вы смерть к себе зовете,

забыв свои бессмертные псалмы?

Зачем Вы вдруг поникли головой,

«прости» всему и замолчали миру,

из рук роняя творческую лиру, —

душа родная, человек живой?

Да не умолкнет славящая песнь,

а нам дай Бог не упустить ни звука

из песни той. Что Вечности — разлука?

Что Духу — смерть? Что Сущности — болезнь?

Но если это нужно так Ему,

мой скудный век Ему на усмотренье:

пусть Вам оставит свет, восторг, паренье,

а мне даст тяжесть, терния и тьму.

О, дай мне Бог недолго быть в долгу,

средь дрязг и чар, в одеждах лживых Духа.

Дай Бог Вам сил, и радости, и слуха.

Так я молюсь — и лучше не могу.

1975

* * *

Из глаз — ни слезинки, из горла — ни звука{157}.

Когтями на душу собака — разлука.

А пала дорога, последняя в мире,

бессрочней острога, бескрайней Сибири.

Уже не помогут ни рощи, ни реки,

чтоб нам не расстаться на вечные веки.

За дебри и зори уводит дорога,

страшнее любого тюремного срока.

Заплачет душа по зеленому шуму,

но поздно впотьмах передумывать думу.

Мы вызубрим ад до последнего круга,

уже никогда не увидев друг друга.

Прощайте ж навеки и знайте, уехав,

что даже не Пушкин, не Блок и не Чехов,

не споры ночные, не дали речные,

не свет и не память — ничто не Россия.

Забудьте на воле наш холод холуйский,

но лучшее в доле зовите по-русски.

Тряхните над миром сумой переметной,

авось разрастется росток перелетный.

Крутое решенье, кромешная мука,

чтоб сердце до крови изгрызла разлука.

<1975>

* * *

Как страшно в субботу ходить на работу{158},

в прилежные игры согбенно играться

и знать, на собраньях смиряя зевоту,

что в тягость душа нам и радостно рабство.

Как страшно, что ложь стала воздухом нашим,

которым мы дышим до смертного часа,

а правду услышим — руками замашем,

что нет у нас Бога, коль имя нам масса.

Как страшно смотреть в пустоглазые рожи,

на улицах наших как страшно сегодня,

как страшно, что, чем за нас платят дороже,

тем дни наши суетней и безысходней.

Как страшно, что все мы, хотя и подстражно,

пьянчуги и воры — и так нам и надо.

Как страшно друг с другом встречаться. Как страшно

с травою и небом вражды и разлада.

Как страшно, поверив, что совесть убита,

блаженно вкушать ядовитые брашна

и всуе вымаливать чуда у быта,

а самое страшное — то, что не страшно.

1976

* * *

Зеленой палаткой{159}

в зеленом лесу

час радости краткой

от смерти спасу.

Спасу и помножу

на крест и мечту

и царскому ложу

его предпочту…

Лесного народа

немой хоровод

кровавого хода

времен не прервет.

Не шорохом хвойным

(он так поредел)

доносам и войнам

прядется предел.

Но разве не так ли

всесильный Господь

из роли в спектакле

не вызволит плоть?

Куда ж мы поденем

свой гонор и страх?

Не Божьим веленьем

живем в городах.

Себе для улова

нас путает бес

веселья земного

просить у небес.

От этой привычки

уводит бедняг

тропа с электрички

сквозь мелкий ивняк.

Час радости пробил

над веком забот,

и ангел меж ребер

в дорогу зовет.

Нет милости проще,

нет чуда святей,

чем свежие рощи

и дождик с ветвей.

Как были бы грубы

болезнь и любовь,

когда бы не трубы

берез и дубов.

Им ветки ломая,

с них лыко дерем, —

а кротость немая

нам платит добром.

Хлебнем для сугрева

и камушком в ларь,

что духом чрез древо

становится тварь.

Любимой и другу

как Вечности знак

органную фугу

играет сосняк.

Над речкой, над кручей,

над горем и злом

медвяно-колючий

колышется звон.

По влажным оврагам

цветет бузина,

и любящим благом

душа спасена.

Бессмысленным? Ой ли!

Лишь горечь и мрак

скрываются в пойле,

что стряпал дурак.

Неужто же эта

священная связь

не волей поэта

из тьмы создалась?

И лад из развала,

и праздник из зол

не мудрость воззвала,

не дух произвел?

То молвить могли бы,

листвой говоря,

осины и липы,

да нет словаря…

В терновую б заросль

враля и ханжу.

А что не сказалось,

уже не скажу.

Обугленной палкой

в костре вороша,

мне родины жалко

и жаль мураша…

Спросите у сосен

на их языке:

а что мы уносим

с собой в рюкзаке?

Что было случайным,

что стало родным,

доверие к тайнам,

цветенье и дым.

Дух горечи сладкой,

туман и росу —

с зеленой палаткой

в зеленом лесу.

1976

ЭЛЕГИЯ БЕЛОГО ОЗЕРА{160}

Давай засвищем, флейта, в лад

напевам осени,

авось отыщем чей-то клад

на Белом озере.

Туда, в заветные места,

на горе ворогу

айда чуть свет, моя мечта,

нагою по лугу.

Там сказка розовой земли

и школа Корчака,

где пьют амброзию шмели

из колокольчиков.

И, от невидимых болот

спасая узника,

поет всю Вечность напролет

лесная музыка.

Там можно душу уберечь

и песню выпасти

и растворить мирскую речь

в древесной тихости.

Когда из чащи лик живой,

дыша, просунется,

не испугается его

душа-разумница.

Пока наш взор следить готов

за вихрем беличьим,

всех наших бедствий и грехов

редеет перечень.

* * *

Еще не вторил листобой

напевам осени

в те дни, как жили мы с тобой

на Белом озере.

Над ним рыбак торчал упрям,

уду забрасывал,

читали сосны по утрам

стихи Некрасова.

Там сушь великая была,

с мольбою под небо

вся жизнь клонилась и ждала

дождя Господнего,

цепляясь ветками, маша

сухими листьями, —

как откровения — душа,

как разум — истины.

Так воздух сух, так поддень жжет,

так свет безоблачен,

был даже папоротник желт,

где я лесовничал.

Был зверем, древом поживу,

раскину ветви я, —

темна дорога к Божеству

сквозь кроны светлые…

* * *

«Тяжел черед» — зов ветра вслед

напевам осени,

где желт и розов бересклет

на Белом озере.

Скатилось лето колесом,

пожухли желуди,

и стал печальным карий сон

в дохнувшем холоде.

Поранишь душу об мороз —

поверишь в заповедь:

пора меж сосен и берез

мечту закапывать.

Собьют ли с ног, придет ли срок

напевам осени,

заройте зарево в песок

на Белом озере.

Ах, я не воин никакой,

игрок на лире я,

и пусть споет за упокой

речная лилия.

1976

С. СЛАВИЧУ{161}

Живет себе в Ялте прозаик,

сутулый и рыжий на вид.

Ему бы про рыб да про чаек,

а он про беду норовит.

Да это ж мучение просто,

как весь он тревогой набряк,

худущий да длинного роста,

смешной и печальный добряк.

Приучен войной к просторечью,

к тяжелым и личным словам,

он все про тоску человечью,

про судьбы содцатские вам.

Есть чудо — телесная мякоть

рассказа, где с первой строки

ты будешь смеяться и плакать,

и молча сжимать кулаки,

и с верой дурацкой прощаться,

и пить из отравленных чаш.

И к этому чуду причастен

прозаик чахоточный наш.

Он в Ялту приехал с морозца,

он к морю пришел наугад.

Удача ему не смеется.

Печатать его не хотят.

Я с ним не живал по соседству —

и чем бы порадовать смог

за то, что пришелся по сердцу

его невозвышенный слог?..

Мудрец о судьбе не хлопочет,

не ищет напрасных забот,

и сам продаваться не хочет,

и в спорах ума не пропьет.

Жена у него и сынишка,

а он свои повести — в стол,

до лучшего часа, и, слышь-ка,

опять с рыбаками ушел.

Он ходит по Крыму, прослыв там

у дельных людей чудаком,

не то доморощенным Свифтом,

не то за душой ходоком…

Житье непутевое это

пришлось бы и мне по плечу,

да темной судьбою поэта

меняться ни с кем не хочу.

1976

БЫЛИНА ПРО ЕРМАКА{162}

Ангел русской земли, ты почто меня гнешь и караешь?

Кто утешит мой дух, если в сердце печаль велика?

О, прости меня, Пушкин, прости меня, Лев Николаич,

я сегодня пою путеводную длань Ермака.

Бороде его — честь и очам его — вечная память,

и бессмертие — краю, что кровью его орошен.

Там во мшанике ночь и косматому дню не шаманить

над отшельничьим тем, над несбывшимся тем шалашом.

Отшумело жнивье, а и славы худой не избегло,

было имя как стяг, а пошло дуракам на пропой,

и смирна наша прыть, и на званую волю из пекла

не дано нам уплыть атамановой пенной тропой.

Время кружит в ночи смертоносно-незримые кружна,

с православного древа за плодом срывается плод.

Что Москва, что мошна — перед ними душа безоружна,

а в сибирском раю — ни опричников, ни воевод.

Две медведицы в лапах несут в небеса семисвечья,

и смеется беглец, что он Богу не вор и не тать.

Между зверем и древом томится душа человечья

и тоскует, как барс, что не может березонькой стать.

— Сосчитай, грамотей, сколько далей отмерено за день.

А что было — то было, то в зорях сгорело дотла.

Пейте брагу, рабы, да не врите, что я кровожаден,

вам ни мраку, ни звезд с моего кругового котла…

Мы пируем уход, смоляные ковши осушая,

и кедровые кроны звенят над поверженным злом.

Это — русские звоны, и эта земля — не чужая,

колокольному звону ответствует гусельный звон…

А за кручами — Русь, и оттуда — ни вести, ни басни,

а что деется там, не привидится злыдню во сне:

плахи, колья, колесы; клубятся бесовские казни,

с каждой казнью деньжат прибывает в царевой казне.

Так и пляшет топор, без вины и без смысла карая,

всюду трупы да гарь, да еще воронье на снегу,

и князь Курбский тайком отъезжает из отчего края,

и отъезд тот во грех я помыслить ему не могу.

Можно ль выстоять трону, сыновнею кровью багриму?

И на этой земле еще можно ль кого-то любить?

Льется русская кровь по великому Третьему Риму,

поелику вовеки четвертому Риму не быть…

А Ермак — на лугу, он для правнуков ладит садыбу,

он прощает врагу и для праздников мед бережет,

в скоморошьей гульбе он плюет на Малютину дыбу

и беде за плечами не тщится вести пересчет.

К Ермаковым ногам подкатился кедровый рогачик,

притулилась жар-птица, приластилась тьма из болот.

Ни зверью он не враг, ни чужого жилья не захватчик,

а из Божьих даров только волю одну изберет.

Под великой рекой он веселую голову сложит,

а заплачет другой, кто родится с похожей душой,

а тропы уже нет, потому что он сроду не сможет

ни обиды стерпеть, ни предаться державе чужой.

Из ковша Ермака пили бражники и староверы,

в белокрылых рубахах на грудь принимали врага,

а исполнив оброк, уходили в скиты и пещеры,

но и в райских садах им Россия была дорога.

Хорошо Ермаку. Не зазря он мне снился на Каме…

Над моей головой вместо неба нависла беда,

пали гусли из рук, расступается твердь под ногами,

но — добыта Сибирь, — и уже не уйти никуда.

1976

ЧЕРНИГОВ{163}

Воробьи умолкли, прочирикав.

А про что? Наверно, про Чернигов,

монастырский, княжий, крепостной.

С этим звездам впору целоваться.

Это воздух древнего славянства.

Это наше детство над Десной.

Нет еще московского Ивана,

и душе заветна и желанна

золотая русская пора.

Он стоит, не зная о Батые,

смотрят ввысь холмы его святые,

золотые реют купола.

Это после будет вор на воре,

а пока живем по вольной воле:

хошь — молись, а хошь — иди в кабак.

Ни опричнин нет, ни канцелярий,

но зато полно господних тварей,

особливо кошек и собак.

От земли веселия и лада

хорошо доплыть до Цареграда

и вкусить от грецкого ума, —

но нигде нет жен милей и кротче,

но хмельны таинственные рощи,

где гудут пчелиные дома.

Так живем в раденьях и забавах.

Шлют в наш Кремль послов своих лукавых

царь индийский да персидский шах.

Пишем во церквах святые лики,

и в Ерусалим идут калики,

и живут подвижники в лесах.

Тени душ витают на погосте,

и горят рябиновые грозди,

и течет под берегом река,

и покой от веры и полыни.

Никакой Империи в помине.

Это просто Средние века.

Для того чтоб речь была хорошей,

надо б горстку соли скоморошьей,

да боюсь пересолить в летах,

потому что — верьте иль не верьте —

будут жарить черти после смерти

скоморохов на сковородах.

И смотрю с холмов на храмы Божьи,

проклинаю все, что будет позже:

братний спор, монголов и Москву, —

и люблю до головокруженья

лепоту и мир богослуженья

и каштанов вещую листву.

1976

КИШИНЕВСКАЯ БАЛЛАДА{164}

Непоседушка я, непоседа,

еду вдаль, засыпаю под стук, —

глядь — стоит на задворках у света

город-пасынок, город-пастух.

Он торгует плодами златыми

и вином — но какого рожна

первобрага надменной латыни

в перебранке базарной слышна?

Сколько жил, не встречались ни разу,

да и с виду совсем как село.

Эким ветром романскую вазу

в молдаванскую глушь занесло!..

Весь в слезах от влюбленных наитий,

от бесовского пламени ал,

не отсюда ль повинный Овидий

кесарийские пятки лизал?

Это пылью покрылось степною,

виноградной повилось лозой.

В черной шапке стоит надо мною

терпкоустый слезящийся зной.

Не сулит ни соблазна, ни чуда,

не дарит ни святынь, ни обнов,

не кишеньем столичного люда

привлекает сердца Кишинев.

Как великий поэт, простодушен,

как ребеночек, трубит в рожок.

— Что сегодня у Бога на ужин?

— Кукурузная каша, дружок.

Европейцу, наверное, внове,

может быть, в первый раз на веку,

не прося, услыхать в Кишиневе

петушиное кукареку.

В этом пенье, в повозочном скрипе,

с деревенской небритостью щек,

он живет у дорог на отшибе,

мамалыжник, добряк, дурачок.

Доводящийся Риму с Парижем

как-никак речевою родней,

что он скажет пришельцам бесстыжим?

Промолчит, как за Божьей броней.

Но не надо особой натуги,

чтоб, уввдев, понять не спеша:

в каждом доме и в каждой лачуге

сохранилась живая душа.

На усатом и каменном лике

отразились труды и бои, —

это маленький Штефан Великий

охраняет владенья свои.

А владенья — зеленые скверы

да фонтаны со свежей водой,

где о чем-то «шу-шу» староверы,

как воробышки перед бедой…

Чаша с пуншем стоит недопита, —

Саша Пушкин — лицейский щегол —

от забав постоялого быта

за косматым искусом ушел.

Не сулила забвенья Земфира,

не шептала немыслимых слов,

только волю одну изъявила,

чтобы спал у холодных костров.

Сон бежит от лица песнопевца,

ночь — для тайны, для ночи — сверчок,

как молдавского красного перца

обжигающий сердце стручок.

Но и сердцу заветная пища,

но и радости нет золотей,

что о вечном поют корневища

под камнями его площадей.

Сколько улочек в городе этом

немощеных, в пыли да в листве,

где, наверно, поется поэтам

как в Эстонии или Литве.

И на каждом старинном порожке,

где старинные люди живут,

умываются умные кошки,

но в свой мир никого не зовут.

Золотушный, пастушеский, сонный,

ты уж в дебрях своих не взыщи,

что орехов ребристые звоны

в снежный край увезут москвичи.

И радушность твоя не таима,

и приветствовать путников рад —

как-никак, а Парижа и Рима

в скифской скуди потерянный брат.

1976

* * *

Пребываю безымянным{165}.

Час явленья не настал.

Гениальным графоманом

Межиров меня назвал.

Называй кем хочешь, Мастер.

Нету горя, кроме зла.

Я иду с Парнасом на спор

не о тайнах ремесла.

Верам, школам, магазинам

отрицание неся,

не могу быть веку сыном,

а пустынником — нельзя.

В желтый стог уткнусь иголкой,

чем совать добро в печать.

Пересыльный город Горький,

как Вас нынче величать?

Под следящим волчьим оком,

под недобрую молву

на ковчеге колченогом

сквозь гражданственность плыву.

Бьется крыльями Европа —

наша немочь и родня —

из Всемирного потопа

и небесного огня.

Сядь мне на сердце, бедняжка,

припади больным крылом.

Доживать свое нетяжко:

все прекрасное — в былом.

Мне и слова молвить не с кем,

тает снегом на губах.

Не болтать же с Достоевским,

если был на свете Бах.

Тайных дум чужим не выдам,

а свои — на все плюют.

Между Вечностью и бытом

смотрит в небо мой приют.

Три свечи горят на тризне,

три моста подожжены.

Трех святынь прошу у жизни:

Лили, лада, тишины.

1976

* * *

Сбылась беда пророческих угроз{166},

и темный век бредет по бездорожью.

В нем естество склонилось перед ложью

и бренный разум душу перерос.

Явись теперь мудрец или поэт,

им не связать рассыпанные звенья.

Все одиноки — без уединенья.

Все — гром, и смрад, и суета сует.

Ни доблестных мужей, ни кротких жен,

а вещий смысл тайком и ненароком…

Но жизни шум мешает быть пророком,

и без того я странен и смешон.

Люблю мой крест, мою полунужду

и то, что мне не выбиться из круга,

что пью с чужим, а гневаюсь на друга,

со злом мирюсь, а доброго не жду.

Мне век в лицо швыряет листопад,

а я люблю, не в силах отстраниться,

тех городов гранитные страницы,

что мы с тобой листали наугад.

Люблю молчать и слушать тишину

под звон синиц и скок веселых белок,

стихи травы, стихи березок белых,

что я тебе в час утренний шепну.

Каких святынь коснусь тревожным лбом?

Чем увенчаю влюбчивую старость?

Ни островка в синь-море не осталось,

ни белой тучки в небе голубом…

Безумный век идет ко всем чертям,

а я читаю Диккенса и Твена

и в дни всеобщей дикости и тлена,

смеясь, молюсь мальчишеским мечтам.

1976

МОЦАРТ{167}

У моря ветер камни сыпал горсткой,

ракухи лускал.

Откуда Моцарт осенью приморской

на юге русском?

Он был как свет, не ведавший обмана,

не знавший спеси.

А где еще и слушать «Дон Жуана»,

как не в Одессе?

Придет пора — и я тебе наскучу,

Господня шалость.

Здесь сто племен в одну свалилось кучу

и все смешалось.

Под вольный шум отчаянного груза,

хвальбу и гогот

по образцам отверженного вкуса

схохмился город.

Сбегали к морю пушкинские строки,

овечьи тропы.

Лег на сухом и гулком солнцепеке

шматок Европы.

Здесь ни Растрелли не было, ни Росси,

но в этом тигле

бродяги мира в дань ребячьей грезе

Театр воздвигли.

Над ним громами небо колебалось,

трубили бури,

лишь Моцарт был, как ангел или парус,

дитя лазури.

Он шел, свистя, по пристаням, по дюнам,

с волшбой приятья,

и я не зря о Пушкине подумал:

они как братья.

Я рад ему в налитой Богом сини,

хотя, наверно,

играл оркестр и пели героини

довольно скверно.

Я б не хотел классичнее и строже,

и слава Богу,

что здесь блистают статуи и ложи,

как в ту эпоху.

Душе скитальца музыка желанна,

как сон о лесе,

а где еще и слушать «Дон Жуана»,

как не в Одессе?

Пусть стаи волн кусты и камни мочат,

и гаснут зори,

и чарам жизни радуется Моцарт

на Черном море.

1977

ОДА ВОРОБЬЮ{168}

Пока меня не сбили с толку,

презревши внешность, хвор и пьян,

питаю нежность к воробьям

за утреннюю свиристелку.

Здоров, приятель! Чик-чирик!

Мне так приятен птичий лик.

Я сам, подобно воробью,

в зиме немилой охолонув,

зерно мечты клюю с балконов,

с прогретых кровель волю пью

и бьюсь на крылышках об воздух

во славу братиков безгнездых.

Стыжусь восторгов субъективных

от лебедей, от голубей.

Мне мил пройдоха воробей,

пророков юркий собутыльник,

посадкам враг, палаткам друг, —

и прыгает на лапках двух.

Где холод бел, где лагерь был,

где застят крыльями засовы

орлы-стервятники да совы,

разобранные на гербы, —

а он и там себе с морозца

попрыгивает да смеется.

Шуми под окнами, зануда,

зови прохожих на концерт!..

А между тем не так он сер,

как это кажется кому-то,

когда, из лужицы хлебнув,

к заре закидывает клюв.

На нем увидит, кто не слеп,

наряд изысканных расцветок.

Он солнце склевывает с веток,

с отшельниками делит хлеб

и, оставаясь шельма шельмой,

дарит нас радостью душевной.

А мы бродяги, мы пираты, —

и в нас воробышек шалит,

но служба души тяжелит,

и плохо то, что не пернаты.

Тоска жива, о воробьи,

кто скажет вам слова любви?

Кто сложит оду воробьям,

галдящим под любым окошком,

безродным псам, бездомным кошкам,

ромашкам пустырей и ям?

Поэты вымерли, как туры, —

и больше нет литературы.

1977

ЭЛЕГИЯ ФЕВРАЛЬСКОГО СНЕГА{169}

Не куем, не сеем и не пашем,

но и нас от тяжеб и обид

кличет Вечность голосом лебяжьим,

лебединым светом серебрит.

Вышел срок метелицам полночным,

и к заре, блистая и пыля,

детски чистым, райски непорочным,

снежным снегом устлана земля.

Не цветок, не музыка, не воздух,

но из той же выси, что и сны,

эти дни о шлейфах звездохвостых

в обновимом чуде белизны.

Это лес пришел к нам вместе с лешим,

опустилась свыше кисея,

чтоб, до боли тих и незаслежен,

белый свет девически сиял.

Это мир, увиденный впервые,

детских снов рождественская вязь.

Это сказка утренней Марии,

что из этой пены родилась…

Падай, снег, на волосы и губы,

холодком за шиворот теки.

Хорошо нам в этаком снегу бы

скоротать остатние деньки.

В сердце горько пахнет можжевельник,

и, когда за сто земель и вод

откочует брат мой Саша Верник,

как он там без снегу проживет?

Что мы есть без племени, без рода

и за что нас в этакий мороз

как родных приветствует природа

пуховыми ветками берез?

Знать, и нам виденья не случайны

и на миг забрезжит благодать,

знать, и мы достойны нежной тайны,

что вовек живым не разгадать…

Скоро мы в луга отворим двери,

задрожим от журавлиных стай.

Пусть весна вершится в полной мере,

только ты, пожалуйста, не тай.

Сыпься с неба, тихий и желанный,

и огню, и Вечности родня,

холоди немеркнущие раны

и холмы с оврагами равняй.

Скоро канешь, горний, станешь, свежий,

мерзлой кашей, талою водой.

Но ведь чудо было не во сне же

и во мраке, сложенном с бедой,

помоги нам выжить, святый снеже,

падай, белый, падай, золотой.

1977

* * *

Б. Я. Ладензону

Редко видимся мы, Ладензоны{170}, —

да простит нас за это Аллах, —

отрешенные, как робинзоны,

на тверезых своих островах.

Или дух наш не юн и не вечен,

или в мыслях не стало добра,

что сегодня делиться нам нечем,

как, бывало, делились вчера?

Я не верю в худые заклятья,

не хочу ни затворов, ни стен,

только не размыкайтесь, объятья,

только б не расставаться ни с кем.

И приду еще я, и разуюсь,

и, из дружеской чаши поим,

вновь покоем твоим залюбуюсь

и порадуюсь шуткам твоим.

Наши дни холодны и туманны,

наша кривда нависла тузом.

Не хватило мне брата у мамы.

Будь мне братом, Борис Ладензон.

Назови это вздором и чушью,

только я никогда не пойму,

где предел твоему добродушью,

где он юмору, где он уму,

где он той доброте некрикливой,

что от роду тиха и проста

и венчается русской крапивой

вместо терний Иисуса Христа.

И хоть стали нечастыми встречи,

и хоть мы ни на Вы, ни на ты,

эти встречи — как Божии свечи

в черноте мировой темноты.

Трижды слава таинственной воле,

что добра она к русской земле,

что не в сытости мы и не в холе,

а всего лишь во лжи да во зле.

Век наш короток, мир наш похабен,

с ними рядом брести не резон.

Я один на земле Чичибабин.

Будь мне братом, Борис Ладензон.

1977

* * *

Ночью черниговской с гор араратских{171},

шерсткой ушей доставая до неба,

чад упасая от милостынь братских,

скачут лошадки Бориса и Глеба.

Плачет Господь с высоты осиянной.

Церкви горят золоченой известкой.

Меч навострил Святополк Окаянный.

Дышат убивцы за каждой березкой.

Еле касаясь камений Синая,

темного бора, воздушного хлеба,

беглою рысью кормильцев спасая,

скачут лошадки Бориса и Глеба.

Путают путь им лукавые черти.

Даль просыпается в россыпях солнца.

Бог не повинен ни в жизни, ни в смерти.

Мук не приявший вовек не спасется.

Киев поникнет, расплещется Волга,

глянет Царьград обреченно и слепо,

как от кровавых очей Святополка

скачут лошадки Бориса и Глеба.

Смертынька ждет их на выжженных пожнях,

нет им пристанища, будет им плохо,

коль не спасет их бездомный художник,

бражник и плужник по имени Леха.

Пусть же вершится веселое чудо,

служится красками звонкая треба,

в райские кущи от здешнего худа

скачут лошадки Бориса и Глеба.

Бог-Вседержитель с лазоревой тверди

ласково стелет под ноженьки путь им.

Бог не повинен ни в жизни, ни в смерти.

Чад убиенных волшбою разбудим.

Ныне и присно по кручам Синая,

по полю русскому в русское небо,

ни колоска под собой не сминая,

скачут лошадки Бориса и Глеба.

1977

* * *

Я плачу о душе, и стыдно мне, и голо{172},

и свет во мне скорбит о поздней той поре,

как за моим столом сидел, смеясь, Мыкола

и тихо говорил о попранном добре.

Он — чистое дитя, и вы его не троньте,

перед его костром мы все дерьмо и прах.

Он жизни наши спас и кровь пролил на фронте,

он нашу честь спасет в собачьих лагерях.

На сердце у него ни пролежней, ни пятен,

а нам считать рубли да буркать взаперти.

Да будет проклят мир, где мы долгов не платим.

Остановите век — и дайте мне сойти.

Не дьявол и не рок, а все мы виноваты,

что в семени у нас — когда б хоть гордый! — чад.

И перед чванством лжи молчат лауреаты —

и физики молчат, и лирики молчат.

Чего бояться им — увенчанным и сытым?

А вот поди ж, молчат, как суслики в норе, —

а в памяти моей, смеющийся, сидит он

и с болью говорит о попранном добре…

Нам только б жизнь прожить, нам только б

скорость выжать,

нам только б сон заспать об ангельском крыле —

и некому узнать и некому услышать

мальчишку, что кричит о голом короле.

И Бога пережил — без веры и без таин,

без кроны и корней — предавший дар и род,

по имени — Иван, по кличке — Ванька-Каин,

великий — и святой — и праведный народ.

Я рад бы все принять и жить в ладу со всеми,

да с ложью круговой душе не по пути.

О, кто там у руля, остановите время,

остановите мир и дайте мне сойти.

<1977–1978>

* * *

Между печалью и ничем{173}

мы выбрали печаль.

И спросит кто-нибудь «зачем?»,

а кто-то скажет «жаль».

И то ли чернь, а то ли знать,

смеясь, махнет рукой.

А нам не время объяснять

и думать про покой.

Нас в мире горсть на сотни лет,

на тысячу земель,

и в нас не меркнет горний свет,

не сякнет Божий хмель.

Нам — как дышать, — приняв печать

гонений и разлук, —

огнем на искру отвечать

и музыкой — на звук.

И обреченностью кресту,

и горечью питья

мы искупаем суету

и грубость бытия.

Мы оставляем души здесь,

чтоб некогда Господь

простил нам творческую спесь

и ропщущую плоть.

И нам идти, идти, идти,

пока стучат сердца,

и знать, что нету у пути

ни меры, ни конца.

Когда к нам ангелы прильнут,

лаская тишиной,

мы лишь на несколько минут

забудемся душой.

И снова — за листы поэм,

за кисти, за рояль, —

между печалью и ничем

избравшие печаль.

1977

ПЕЧАЛЬНАЯ БАЛЛАДА{174}

О ВЕЛИКОМ ГОРОДЕ НАД НЕВОЙ

Был город как соль у России,

чье имя подобно звезде.

Раскатны поля городские,

каких не бывало нигде.

Петр Первый придумал загадку,

да правнуки вышли слабы.

Змея его цапни за пятку,

а он лошака на дыбы.

Над ним Достоевского очи

и Блока безумный приют.

Из белого мрамора ночи

над городом этим плывут.

На смерти настоянный воздух —

сам знаешь, по вкусу каков, —

хранит в себе строгую поступь

поэтов, царей, смельчаков.

Таит под туманами шрамы,

а море уносит гробы.

Зато как серебряны храмы,

дворцы зато как голубы.

В нем камушки кровью намокли,

и в горле соленый комок.

Он плачет у дома на Мойке,

где Пушкин навеки умолк.

Он медлит у каждого храма,

у мраморных статуй и плит,

отрытой строфой Мандельштама

Ахматовой сон веселит.

И, взором полцарства окинув,

он стынет на звонких мостах,

где ставил спектакли Акимов

и множил веселье Маршак.

Под пологом финских туманов

загривки на сфинксах влажны.

Уходит в бессмертье Тынянов,

как шпага уходит в ножны.

Тот город — хранитель богатства,

нет равных ему на Руси,

им можно всю жизнь любоваться,

а жить в нем Господь упаси.

В нем предала правду ученость,

и верность дала перекос,

и горько при жизни еще нас

оплакала Ольга Берггольц.

Грызет ли тоска петербуржцев,

свой гордый покинувших дом,

куда им вовек не вернуться,

прельщенным престольным житьем?

Во громе и пламени ляснув

над черной, как век, крутизной,

он полон был райских соблазнов,

а ныне он центр областной.

<1977>

ЛЕШКЕ ПУГАЧЕВУ{175}

Шумит наша жизнь меж завалов и ямин.

Живем, не жалея голов.

И ты россиянин, и я россиянин —

здорово, мой брат Пугачев.

Расставим стаканы, сготовим глазунью,

испивши, на мир перезлись, —

и нам улыбнется добром и лазурью

Христом охраненная высь.

А клясться не стану, и каяться не в чем.

Когда отзвенят соловьи,

мы только одной лишь России прошепчем

прощальные думы свои.

Она — в наших взорах, она — в наших нервах,

она нам родного родней, —

и нет у нее ни последних, ни первых,

и все мы равны перед ней.

Измерь ее бездны рассудком и сердцем,

пред нею душой не криви.

Мы с детства чужие князьям и пришельцам,

юродивость — в Нашей крови.

Дожди и деревья в мой череп стучатся,

крещенская стужа строга,

а летом шумят воробьиные царства

и пахнут веками стога.

Я слушаю зори, подобные чуду,

я трогаю ветки в бору,

а клясться не стану и спорить не буду,

затем что я скоро умру.

Ты знаешь, как сердцу погромно и душно,

какая в нем ночь запеклась,

и мне освежить его родиной нужно,

чтоб счастий чужих не проклясть.

Мне думать мешают огни городские,

и если уж даль позвала,

возьмем с собой Лильку, пойдем по России —

смотреть, как горят купола.

1978

ПОСОШОК НА ДОРОЖКУ

ЛЕШЕ ПУГАЧЕВУ{176}

С дорогой, Леша Пугачев,

и здравствуй, и прощай!

Кто знает, брат, когда еще

приду к тебе на чай.

Я ревновал тебя ко всем,

кому от щедрых крыл

ты, на похмелье окосев,

картиночки дарил.

А я и в праздничном хмелю —

покличь меня, покличь —

ни с кем другим не преломлю

коричневый кулич.

Твой путь воистину не плох,

тебе не пасть во тлен,

иконописец, скоморох,

расписыватель стен.

Еще и то дрожит в груди,

что среди прочих дел

по всей Россиюшке, поди,

стихи мои попел.

Тобой одним в краю отцов

мне красен гиблый край.

С дорогой, Леша Пугачев,

и здравствуй, и прощай!

Нам люб в махорочном дыму

языческий обряд,

но, что любилось нам, тому

пиши пропало, брат.

Пиши пропало, старина,

мальчишеской стране,

где пела верная струна

о светлой старине.

Пиши пропало той поре,

когда с метельных троп,

едва стемнеет на дворе,

а мы уже тип-топ.

И прозревает глубина

сквозь заросли морщин,

когда за чарочкой вина

в обнимочку молчим.

За то, что чуешь Бога зов

сквозь вой недобрых стай,

с дорогой, Леша Пугачев,

и здравствуй, и прощай…

Ты улыбнулся от души,

как свечечку зажег, —

и мы в ремесленной тиши

осушим посошок.

Хвала покинувшему брег,

чей в ночь уходит след,

кто сквозь отчаянье и грех

прозрел всевышний свет.

Еще немного побредем

неведомым путем,

а что останется потом —

не нам судить о том.

О нашей сладостной беде,

об удали в аду

напишут вилы по воде

в двухтысячном году.

Но все забьет в конце концов

зеленый молочай…

С дорогой, Леша Пугачев,

и здравствуй, и прощай!

1978

ИСКУССТВО ПОЭЗИИ{177}

А. Вернику

Во имя доброты — и больше ни во чье,

во имя добрых тайн и царственного лада, —

а больше ничего Поэзии не надо,

а впрочем, пусть о том печется дурачье.

У прозы есть предел. Не глух я и не слеп

и чту ее раскат и заревую залежь,

но лишь одной Душе — Поэзия одна лишь

и лишь ее дары — всего насущный хлеб.

Дерзаешь ли целить гражданственный недуг,

поешь ли хрупких зорь престольные капризы

в текучем храме рек, — все это только ризы,

и горе, если в них не веет горний дух.

Как выбрать мед тоски из сатанинских сот

и ярость правоты из кротости Сократа,

разговорить звезду и на ладошку брата

свести ее озноб с михайловских высот?

Когда, и для чего, и кем в нас заронен

дух внемлющей любви, дух стройности певучей?

Вся Африка — лишь сад возвышенных созвучий,

где рук не сводят с арф Давид и Соломон.

Прислушайся ж, мой брат, к сокрытой глубине,

пойми ее напев и облеки в глаголы.

Есть в мире мастера, течения и школы,

и все ж в них меньше чар, чем в хлебе и вине.

На ветрище времен обтреплется наряд,

и, если суть бедна, куда мы срам свой денем?

Не жалуйся на жизнь. Вся боль ее и темень —

ничто в сравненье с тем, что музы нам дарят.

Когда ж из бездны зол взойдет твой званый час

из скудости и лжи, негадан и неведом,

да возлетит твой стих, светясь глубинным светом,

и не прельстится ум соблазном выкрутас.

Прозаик волен жить меж страхов и сует,

кумекать о добре и в рот смотреть кумиру, —

а нам любовь и гнев настраивают лиру.

Всяк день казним Иисус. И брат ему — Поэт.

Лишь избранных кресту Поэзия поит.

Так скорби не унизь до стона попрошаек

и, если мнишь, что ты беднее, чем прозаик,

отважься перечесть Тарасов ЗАПОВIТ.

1978

* * *

Мне снится грусти неземной{178}

язык безустный,

и я ни капли не больной,

а просто грустный.

Не отстраняясь, не боясь,

не мучась ролью,

тоска вселенская слилась

с душевной болью.

Среди иных забот и дел

на тверди серой

я в должный час переболел

мечтой и верой.

Не созерцатель, не злодей,

не нехристь все же,

я не могу любить людей,

прости мне, Боже!

Припав к незримому плечу

ночами злыми,

ничем на свете не хочу

делиться с ними.

Гордыни нет в моих словах —

какая гордость? —

лишь одиночество и страх,

под ними горблюсь.

Душа с землей свое родство

забыть готова,

затем что нету ничего

на ней святого.

Как мало в жизни светлых дней,

как черных много!

Я не могу любить людей,

распявших Бога.

Да смерть — и та — нейдет им впрок,

лишь мясо в яму, —

кто небо нежное обрек

алчбе и сраму.

Покуда смертию не стер

следы от терний,

мне ближе братьев и сестер

мой лес вечерний.

Есть даже и у дикарей

тоска и память.

Скорей бы, Господи, скорей

в безбольность кануть.

Скорей бы, Господи, скорей

от зла и фальши,

от узнаваний и скорбей

отплыть подальше!..

1978

* * *

Я почуял беду и проснулся от горя и смуты{179},

и заплакал о тех, перед кем в неизвестном долгу, —

и не знаю, как быть, и как годы проходят минуты…

Ах, родные, родные, ну чем я вам всем помогу?

Хоть бы чуда занять у певучих и влюбчивых клавиш,

но не помнит уроков дурная моя голова,

а слова — мы ж не дети, — словами беды не убавишь,

больше тысячи лет, как не Бог нам диктует слова.

О как мучает мозг бытия неразумного скрежет,

как смертельно сосет пустота вседержавных высот.

Век растленен и зол. И ничто на земле не утешит.

Бог не дрогнет на зов. И ничто в небесах не спасет.

И меня обижали — безвинно, взахлеб, не однажды,

и в моем черепке всем скорбям чернота возжена,

но дано вместо счастья мученье таинственной жажды,

и прозренье берез, и склоненных небес тишина.

И спасибо животным, деревьям, цветам и колосьям,

и смиренному Баху, чтоб нам через терньи за ним, —

и прощенье врагам, не затем, чтобы сладко спалось им,

а чтоб стать хоть на миг нам свободней и легче самим.

Еще могут сто раз на позор и на ужас обречь нас,

но, чтоб крохотный светик в потемках сердец не потух,

нам дает свой венок — ничего не поделаешь — Вечность

и все дальше ведет — ничего не поделаешь — Дух.

1978

ДУМА НА ПОХМЕЛЬЕ{180}

В ночах мильонозвездых

под гнетом темных гнезд

не веет вольный воздух,

не видно светлых звезд.

В чаду хмельном и спертом,

в обители чумы

политикой и спортом

питаются умы.

Там платят дань заботам,

ведут обидам счет,

все меньше год за годом

нас истина влечет.

Холопам биографий

не снять с нутра оков,

хоть лживей и кровавей,

чем наши, нет богов.

Как желты наши лица,

как праздна наша прыть!

Самим бы исцелиться, —

ан тужимся целить.

Рабы тщеты и фальши,

с апломбом мировым

все с Родины подальше

податься норовим…

Меж тем, пока мы спорим,

так трогательно бел

зацвел по рощам терен,

соловушка запел.

Всей живности хозяин

измучился и сник,

что столько мы не знаем

из музыки и книг.

И маленькие дети

додумались уже,

что есть одно на свете

спасение душе.

Ни горечью сиротства,

ни бунтом, ни гульбой

свобода не берется,

а носится с собой.

Сам дьявол, хоть не скаред,

на пажити чужой

ее нам не подарит,

раз нету за душой…

Нас ангел не разбудит

в день Страшного суда,

но Вечность есть и будет

сегодня и всегда.

И бабочка ли, куст ли,

словесное ль витье —

в природе и в искусстве

знамения ее.

К твоим шагам, о путник,

да не пристанет ложь,

пока не в косных буднях,

а в Вечности живешь.

Хоть смысл пути неведом,

идти не уклонясь —

все дело только в этом,

да дело не про нас.

И, значит, песня спета,

коль сквозь табачный дым

мы дарственного света

увидеть не хотим.

Что боги наши плохи,

постигнувшим давно,

из собственной эпохи

нам выйти не дано.

На горе многим землям

готовый кануть Рим,

мы разуму не внемлем

и радости не зрим.

Лишь я, поэт кабацкий, —

вишь, глотка здорова, —

верчу заместо цацки

дурацкие слова.

1978

* * *

Благодарствую, други мои{181},

за правдивые лица.

Пусть, светла от взаимной любви,

наша подлинность длится.

Будьте вечно такие, как есть, —

не борцы, не пророки,

просто люди, за совесть и честь

отсидевшие сроки…

Одного я всем сердцем боюсь,

как пугаются дети,

что одно скажет правнукам Русь:

как не надо на свете.

Видно, вправду такие чаи,

уголовное время,

что все близкие люди мои —

поголовно евреи…

За молчанье разрозненных дней,

за жестокие версты

обнимите меня посильней,

мои братья и сестры.

Но и все же не дай вам Господь

уезжать из России.

Нам и надо лишь соли щепоть

на хлеба городские.

Нам и надо лишь судеб родство,

понимание взгляда.

А для бренных телес ничего

нам вовеки не надо.

Вместе будет нам в худшие дни

не темно и не тяжко.

Вы одни мне заместо родни,

павлопольская бражка.

Как бы ни были встречи тихи,

скоротечны мгновенья,

я еще напишу вам стихи

о святом нетерпенье.

Я еще позову вас в бои,

только были бы вместе.

Благодарствую, други мои,

за приверженность чести.

Нашей жажде все чаши малы,

все, что есть, вроде чуши.

Благодарствую, други мои,

за правдивые души.

1978

* * *

«Куда мы? Кем ведомы? И в хартиях — труха{182}.

Сплошные, брат, Содомы с Адамова греха.

Повырублен, повыжжен и, лучшего не ждя,

мир плосок и недвижен, как замыслы вождя.

Он занят делом, делом, а ты, едрена вошь,

один на свете белом безделицей живешь,

а ты под ветхой кожей один противу всех.

А может, он-то — Божий, а не Адамов грех?..»

Я — слышу и не слышу. Я дланями плещу —

а все ж к себе под крышу той дряни не тащу.

Истошными ночами прозрений и разлук

безбожными речами не омрачаю слух.

Вам блазнится — сквозь нехоть

в зажмуренной горсти —

куда-нибудь уехать, чтоб что-нибудь спасти.

Но Англия, Москва ли — не все ли вам равно?

Смотрите: все в развале — и все озарено.

Безумные искусства сексэнтээрных лет

щекочут ваши чувства, а мне в них проку нет.

Я ближним посторонний, от дальнего сокрыт,

и мир потусторонний со мною говорит.

Хоть Бог и всемогущий, беспомощен мой Бог.

Я самый неимущий и телом изнемог,

и досыта мне горя досталось на веку,

но, с Господом не споря, полвека повлеку.

Под хаханьки и тосты, под жалобы и чад

мне в душу светят звезды и тополи молчат.

Я самый иудейский меж вами иудей,

мне только бы по-детски молиться за людей.

Один меж погребенных с фонариком Басё,

я плачу, как ребенок, но знающий про все,

клейменный вашим пеклом и душу вам даря.

А глупость верит беглым листам календаря.

Вы скажете: «О Боже, да он — без головы?..»

А я люблю вас больше, чем думаете вы.

Пока с земли не съеду в отдохновенном сне,

я верю только свету и горней тишине.

Да прелесть их струится из Вечности самой

на терпкие страницы, возлюбленные мной.

И я скорблю и горблюсь, и в думах длится ночь.

А глупость верит в глобус. И ей нельзя помочь.

1978

ОДА ТОПОЛЯМ{183}

Что значит — жизнь и что за слово — смерть,

кто в мире мы, я спрашивал у Бога, —

и вот Господь мне повелел воспеть

летучий тополь — жертвенник Ван Гога.

Давно ль мы все из чувственной шерсти

и шумно дышим сумраком и бездной,

и лишь во снах дано нам дорасти

до невозможной нежности древесной.

Как ни замерзни, как ни запылись,

есть тополей нежгущееся пламя,

есть глубь и тишь, взмывающие ввысь,

соборы сна, светильники с ветвями.

Мы приникаем к звездам и кустам

за тем одним, чем душу б излечили,

но шерсть и кровь, приставшие к устам,

нам не изжить в земной своей личине.

Своим жестоким вымыслам молясь,

мы служим лжи, корыстны и ретивы.

Лишь тополя под окнами у нас

зовут куда-то как ориентиры.

Молчать бы мне в неведенье святом,

сказал «зовут», но всякий зов обманчив,

и высшей правды не было ни в том,

кто на кресте, ни в том, кто из Ламанчи.

Сказал «зовут», но свету где найтись?

И коль зовут — не вдаль, но в глубину лишь,

зовут, чтоб мы, как некогда Нарцисс,

в свою — сквозь плоть — божественность вглянулись.

Мы с детских лет похожи на волчат,

в нас доброта мгновенна и случайна,

нам свойствен шум, а тополя молчат,

полным-полны значенья и звучанья.

И многорукость прочного ствола

с индийским Богом схожа, и нежны в нас

листочком каждым, солнышку хвала,

их немота, надежность и недвижность.

Здесь, на земле, от ликов нет лекарств.

Делами злы и разумом убоги,

мы и молчим о судьбах государств,

а тополя — о Вечности и Боге.

Душа моя! На то и жизнь дана,

чтоб нам молить о нежности древесной.

Пока есть в мире тополь и луна,

все, что в нем есть, душа моя, приветствуй.

Приветствуй все и все благодари,

а зло и боль останутся поодаль,

пока есть в небе крохотка зари,

и есть трава, и есть луна и тополь.

Как род людской криклив и неуклюж —

и как стройны сошественники рая,

неправоту героев и кликуш

своим покоем кротко укоряя.

И пламень их не жарок, не багрян,

а свеж и зелен. Храмами во мраке

они полны звучанья, как орган,

и тайны тайн, как чистый лист бумаги.

В тебе и мне, в Нарциссе и Христе —

одна душа, и больше в тополях нас,

чем в нас самих. Ослепли в суете.

Найдись ручей — я сам в него шарахнусь.

Алчба и страх снедают нашу плоть,

а тополя добры и неподвижны.

Галдят пророки — но молчит Господь,

и — внутрь себя — тиха улыбка Вишны.

1978

* * *

Не говорите{184}

русскому про Русь.

Я этой прыти

до смерти боюсь.

В крови без крова

пушкинский пророк

и «Спас» Рублева

кровию промок.

Венец Иисусов

каплями с висков

стекает в Суздаль,

Новгород и Псков.

А тех соборов

Божью благодать

исчавкал боров

да исшастал тать.

Ты зришь, ты видишь,

хилый херувим,

что зван твой Китеж

именем другим?

Весь мир захлюпав

грязью наших луж,

мы — город Глупов,

свет нетленных душ.

Кичимся ложью,

синие от зим,

и свету Божью

пламенем грозим.

У нас булатны

шлемы и мечи.

За пар баланды

все мы — палачи,

свиные хамы,

силою сильны, —

Двины и Камы

сирые сыны.

И я такой же

праведник в родню, —

холопьей кожи

сроду не сменю.

Как ненавистна,

как немудрена

моя отчизна —

проза Щедрина.

1979

СТИХИ О РУССКОЙ СЛОВЕСНОСТИ{185}

1

Ни с врагом, ни с другом не лукавлю.

Давний путь мой темен и грозов.

Я прошел по дереву и камню

повидавших чиды городов.

Я дышал историей России.

Все листы в крови — куда ни глянь!

Грозный царь на кровли городские

простирает бешеную длань.

Клича смерть, опричники несутся.

Ветер крутит пыль и мечет прах.

Робкий свет пророков и безумцев

тихо каплет с виселиц и плах…

Но когда закручивался узел

и когда запенивался шквал,

Александр Сергеевич не трусил,

Николай Васильевич не лгал.

Меря жизнь гармонией небесной,

отрешась от лживой правоты,

не тужили бражники над бездной,

что не в срок их годы прожиты.

Не для славы жили, не для риска,

вольной правдой души утоля.

Тяжело Словесности Российской.

Хороши ее Учителя.

2

Пушкин, Лермонтов, Гоголь — благое начало,

соловьиная проза, пророческий стих.

Смотрит бедная Русь в золотые зерцала.

О, как ширится гул колокольный от них!

И основой святынь, и пределом заклятью

как возвышенно светит, как вольно звенит

торжествующий над Бонапартовой ратью

Возрождения русского мирный зенит.

Здесь любое словцо небывало значимо

и, как в тайне, безмерны, как в детстве, чисты

осененные светом тройного зачина

наши веси и грады, кусты и кресты.

Там, за ними тремя, как за дымкой Пролога,

ветер, мука и даль со враждой и тоской,

Русской Музы полет от Кольцова до Блока,

и ночной Достоевский, и всхожий Толстой.

Как вода по весне, разливается Повесть

и уносит пожитки, и славу, и хлам

Безоглядная речь. Неподкупная совесть.

Мой таинственный Кремль. Наш единственный храм.

О, какая пора б для души ни настала

и какая б судьба ни взошла на порог,

в мирозданье, где было такое начало —

Пушкин, Лермонтов, Гоголь, — там выживет Бог.

1979

ПУШКИН И ЛЕРМОНТОВ{186}

1

Никнет ли, меркнет ли дней синева —

на небе горестном

шепчут о вечном родные слова

маминым голосом.

Что там — над бездною судеб и смут,

ангелы, верно, там?

Кто вы, небесные, как вас зовут?

— Пушкин и Лермонтов.

2

В скудости нашей откуда взялись,

нежные, во свете?

— Все перевесит блаженная высь…

— Не за что, Господи!

Сколько в стремнины, где кружит листва,

спущено неводов, —

а у ранимости лика лишь два —

Пушкин и Лермонтов.

3

Детский, о Боже, младенческий зов…

Черепом — в росы я…

Здесь их обоих — на месте, как псов,

честные взрослые.

Вволю ль повыпито водочки алой,

пуншей и вермутов?

Рано вы русскою стали землей,

Пушкин и Лермонтов.

4

Что же в нас, люди, святое мертво?

Кашель, упитанность.

Злобные алчники мира сего,

как же любить-то нас?

Не зарекайтесь тюрьмы и сумы —

экая невидаль!

Сердцу единственный выход из тьмы —

Пушкин и Лермонтов.

5

Два белоснежных, два темных крыла,

зори несметные, —

с вами с рожденья душа обрела

чары бессмертия.

Господи Боже мой, как хорошо!

Пусто и немотно.

До смерти вами я заворожен,

Пушкин и Лермонтов.

6

Крохотка неба в тюремном окне…

С кем перемолвитесь?..

Не было б доли, да выпала мне

вечная молодость.

В дебрях жестокости каждым таясь

вздохом и лепетом,

только и памяти мне — что о вас,

Пушкин и Лермонтов.

7

Страшно душе меж темнот и сует,

мечется странница.

В мире случайное имя «поэт»

в Вечности славится.

К чуду бессуетной жизни готов,

в радость уверовав,

весь я в сиянии ваших стихов,

Пушкин и Лермонтов.

1979

СИЯНИЕ СНЕГОВ{187}

Какой зимой завершена

обида темных лет!

Какая в мире тишина!

Какой на свете свет!

Сон мира сладок и глубок,

с лицом, склоненным в снег,

и тот, кто в мире одинок,

в сей миг блаженней всех.

О, стыдно в эти дни роптать,

отчаиваться, клясть,

когда почиет благодать

на чаявших упасть!

В морозной сини, белый дым,

деревья и дома, —

благословением святым

прощает нас зима.

За все зловещие века,

за всю беду и грусть

младенческие облака

сошли с небес на Русь.

В них радость — тернии купать

рождественской звезде.

И я люблю ее опять,

как в детстве и в беде.

Земля простила всех иуд,

и пир любви не скуп,

и в небе ангелы поют,

не разжимая губ.

Их свечи блестками парят,

и я мою зажгу,

чтоб бедный Галич был бы рад

упавшему снежку.

О, сколько в мире мертвецов,

а снег живее нас.

А все ж и нам, в конце концов,

пробьет последний час.

Молюсь небесности земной

за то, что так щедра,

а кто помолится со мной,

те — брат мне и сестра.

И в жизни не было разлук,

и в мире смерти нет,

и серебреет в слове звук,

преображенный в свет.

Приснись вам, люди, снег во сне,

и я вам жизнь отдам —

глубинной вашей белизне,

сияющим снегам.

1979

ТОЛСТОЙ И СТИХИ{188}

Не отвечал я вам на первое письмо, потому что ваши рассуждения о Бальмонте и вообще о стихах мне чужды и не только не интересны, но и неприятны. Я вообще считаю, что слово, служащее выражением мысли, истины, проявления духа, есть такое важное дело, что примешивать к нему соображения о размере, ритме и рифме и жертвовать для них ясностью и простотой есть кощунство и такой же неразумный поступок, каким был бы поступок пахаря, который, идя за плугом, выделывал бы танцевальные па, нарушая этим прямоту и правильность борозды. Стихотворство есть, на мой взгляд, даже когда оно хорошее, очень глупое суеверие. Когда же оно еще и плохое и бессодержательное, как у теперешних стихотворцев, — самое праздное, бесполезное и смешное занятие. Не советую заниматься этим именно вам, потому что по письмам вашим вижу, что вы можете глубоко мыслить и ясно выражать свои мысли.

Лев Толстой. Из письма 14.01.1908 г.

Умер мой дядя (муж сестры моей матери) А. М. Жемчужников… Он был поэт. Л. Н. не признавал в нем никакого поэтического дара и даже самого примитивного понимания поэзии. Он считал, что все, что пишет Жемчужников, это зарифмованная, скучная и никому не нужная проза. Но я думаю, что Л. Н. тут, как с ним часто бывает, слишком строг и требователен. Л. Н. признает всего пять поэтов — Пушкина, Лермонтова, Баратынского (за его «Смерть»), Фета и Тютчева.

М. С. Сухотин. Запись в дневнике 11.03.1908 г.

Ну а кого ему еще

любить прикажете?..

Саднит у пахаря плечо

на Божьей пажити.

Балует солнце в бороде,

щекотку делая.

Идет по черной борозде

лошадка белая…

С потопом схож двадцатый век:

рулим на камешек.

А он пустил бы в свой ковчег

моих неканувших?

Сгодился б Осип Мандельштам

для «Круга чтения»?

Ведь вот кого он выбрал сам.

Мое почтение!..

Идет на мир девятый вал.

Мертво писательство.

Не зря стихов не признавал

его сиятельство.

А я родился сиротой

и мучусь родиной.

Тому ли спорить с Бородой,

кто сам юродивый?

Гордыне лет земных чужой

с их злом и ложию,

тоскую темною душой

по Царству Божию.

Лущу зерно из шелухи,

влюбляюсь, верую.

Да мерит брат мои стихи

толстовской мерою.

1979

ПОЭТЫ ПУШКИНСКОЙ ПОРЫ{189}

Поэты пушкинской поры

в своих сердцах несли сквозь годы

Ответственности и Свободы

неразделенные миры.

О тайной вольности восходы!

О веры вешние пиры!

В них страсть и вера, ум и совесть,

обнявшись, шли одним путем —

да разошлись они потом,

как Фет с Некрасовым, поссорясь.

Поэты пушкинской поры,

чья в царстве льдов завидна доля,

беспечны были и добры,

сады святынь растя и холя.

И нам бесценны их дары.

Как высота святой горы,

где свет, и высь, и даль, и воля,

пред низиной мирского поля, —

поэты пушкинской поры.

<Конец 1980-х>

* * *

Покамест есть охота{190},

покуда есть друзья,

давайте делать что-то,

иначе жить нельзя.

Ни смысла и ни лада,

и дни как решето, —

и что-то делать надо,

хоть неизвестно что.

Ведь срок летуч и краток,

вся жизнь — в одной горсти, —

так надобно ж в порядок

хоть душу привести.

Давайте что-то делать,

чтоб духу не пропасть,

чтоб не глумилась челядь

и не кичилась власть.

Никто из нас не рыцарь,

не праведник челом,

но можно ли мириться

с неправдою и злом?

Давайте делать что-то

и, черт нас подери,

поставим Дон Кихота

уму в поводыри.

Пусть наша плоть недужна

и безысходна тьма,

но что-то делать нужно,

чтоб не сойти с ума.

Уже и то отрада

у запертых ворот,

что все, чего не надо,

известно наперед.

Решай скорее, кто ты,

на чьей ты стороне, —

обрыдли анекдоты

с похмельем наравне.

Давайте что-то делать,

опомнимся потом, —

стихи мои и те вот

об этом об одном.

За Божий свет в ответе

мы все вину несем.

Неужто все на свете

окончится на сем?

Давайте ж делать то, что

Господь душе велел,

чтоб ей не стало тошно

от наших горьких дел!

1979

9 ЯНВАРЯ 1980 ГОДА{191}

И снова зажгутся, коль нам повезет,

на сосенке свечи,

и тихо опустится с тихих высот

рождественский вечер.

И рыжая киска приткнется у ног,

и закусь на блюде,

и снова сойдутся на наш огонек

хорошие люди.

Вот тут бы и вспомнить о вере былой,

о радостях старых,

о буйных тихонях, что этой порой

кемарят на нарах.

Но, тишь возмутив, окаянное дно

я в чаше увижу

и в ночь золотую набычусь хмельно

и друга обижу.

И стану в отчаянье, зюзя из зюзь,

стучать по стаканам

с надменной надеждой: авось откуплюсь

стихом покаянным.

Упершись локтем в ненадежность стола,

в обличье убогом,

провою его, забывая слова,

внушенные Богом.

О, мне бы хоть горстку с души соскрести,

в чем совесть повинна.

Прости мне, Марлена, и Генчик, прости,

и Шмеркина Инна.

Спокойно, друзья, отходите ко сну,

поверьте заздравью,

что завтра я с чистой страницы начну

свою биографью.

Но дайте мне, дайте мне веры в меня

хоть малую каплю…

Вот так я, хмельной, погоняю коня

и так я лукавлю.

А свечи святые давно сожжены

под серою сенью,

и в сердце волнуемом нет тишины,

и нет мне прощенья.

Не мне, о, не мне говорить вам про честь:

в родимых ламанчах

я самый бессовестный что ни на есть

трепач и обманщик.

Пока я вслепую болтаю и пью,

игруч и отыгрист,

в душе моей спорят за душу мою

Христос и Антихрист.

* * *

Я не знаю, пленник и урод{192},

славного гражданства,

для чего, как я, такому вот

на земле рождаться.

Никому добра я не принес

на земле на этой,

в темном мире не убавил слез,

не прибавил света.

Я не вижу меж добром и злом

зримого предела,

я не знаю в царстве деловом

никакого дела.

Я кричу стихи свои глухим,

как собака вою…

Господи, прими мои грехи,

отпусти на волю.

1980

* * *

Я нá землю упал с неведомой звезды{193},

с приснившейся звезды на каменную землю,

где, сколько б я ни жил, отроду не приемлю

ни тяжести мирской, ни дружбы, ни вражды.

Как с буднями, звезда, нездешним сердцем сжиться,

коль тополи в снегу мне в тыщу раз важней

всех выездов и смут, певичек и вождей,

а Моцарт и Паскаль отзывней сослуживца?

Что делать мне, звезда, проснувшись поутру?

Я с ближними в их рай не мечу наудачу,

с их сласти не смеюсь, с их горечи не плачу

и с ними не игрок в их грустную игру.

Что значу я, звезда, в день моего рожденья,

колодец без воды и дуб без желудей?

Дано ль мне полюбить косматый мир людей,

как с детства я люблю животных и растенья?

И как мне быть, звезда, на каменной земле,

где телу земляка люба своя рубаха,

так просто обойтись без воздуха и Баха

и свету не найтись в бесколокольной мгле?

Как жить мне на земле, ни с чем земным не споря?

Да будут сны мои младенчески чисты

и не предам вовек рождественской звезды,

откуда я упал на землю зла и горя.

1980

ДЕВОЧКА СУЗДАЛЬ{194}

О, Русь моя, жена моя…

А. Блок

Когда воплощаются сердца мечты,

душа не безуста ль?

А не было чуда небесней, чем ты,

ах, девочка Суздаль!

Ясна и прелестна, добра и нежна

во всем православье —

из сказки царевна, из песни княжна

и в жизни сестра мне.

Как свечи, святыни твои возжены, —

пестра во цветенье, —

не тронет старинной твоей тишины

Петра нетерпенье.

Но жизней мильон у Руси на кону —

и выси ли, бездне ль —

о, как она служит незнамо кому,

родимая безмерь!..

Ты ж дремлешь, серебряна и голуба,

средь темного мира

такой, как ремесленная голытьба

твой лик сохранила.

Ни грустного Пруста с собой не возьму,

ни Джойса, ни Кафку

на эту дарящую радость всему

зеленую травку.

В дали монастырской туман во садах,

полощется пашня, —

ах, девочка Суздаль, твоя высота

по-детски домашня.

Так весело сердцу, так празднует взгляд,

как будто Иисус дал

им этот казнимый и сказочный град —

раздольную Суздаль.

Как будто я жил во чужой стороне,

и вот мне явилось

то детство, какого не выпало мне,

какое лишь снилось.

Уйдут, ко святым прикоснувшись местам,

обиды и усталь, —

ты девочкой будь, ты женою не стань,

пресветлая Суздаль.

Какой ни застынь поворот головы —

и в смутах не смеркли, —

полетно поют со смиренной травы

рассветные церкви.

В воде отражается храм небольшой,

возросший над нею,

и в зареве улиц притихшей душой

к России роднею.

О, как бы любил я ее и, любя,

как был бы блажен я,

когда б мог увидеть, взглянув на тебя,

ее отраженье!

1980

ЭПИТАЛАМА, СВАДЕБНАЯ ПЕСНЬ{195}

О Гименей-Христос, о нежный Гименей!

Благослови двух душ бесстрашную единость,

наставь и укрепи, слепи, смешай, сведи нас

в убожестве Твоем — в духовности Твоей.

О скорбный Гименей, кто плотницким вином

стол бедных одарил в рассказе Иоанна,

чей образ обрастал одеждами обмана,

будь с нами, как тогда, во времени ином.

От нашей немоты, о ясный Гименей,

не пастырь наш, а брат, прими обет венчальный,

благослови обряд блаженный и печальный

средь попранных святынь, обобранных камней.

От бренности и лжи в мечте своей омой,

избави от стыда и, отрешив от странствий,

прощенным счастье дай друг другу молвить «Здравствуй»,

прижать к лицу лицо вернувшимся домой.

О сердце и чело, отвергнувшие злость!

О легкий Гименей, сквозь рознь благослови нас,

чтоб канула во тлен былая половинность

и Целое из нас собралось и зажглось.

Две тьмы преобрази в сияние одно,

благослови на жизнь, благослови на вечность,

дай любящим прозреть в конечном бесконечность,

испить в земных водах небесное вино.

О Гименей-Христос, о тихий Гименей,

открой нам нашу высь, чтоб, низости переча,

друг с другом и с Тобой увечненная встреча

в бессмертие вела средь смертоносных дней.

Да примем в брачный дар Твой жертвенный венец,

о кроткий Гименей, как в Кане Галилейской,

раскаявшихся душ ласкающею леской

из мертвых вод времен для вечности ловец.

Да с верой длань Твоя коснется наших лбов,

играющий с детьми и сам Дитя Господне,

чтоб Царствие Твое исполнилось сегодня

и вызрела в сердцах всемирная любовь.

И в терньях, и в цепях, свободный Гименей,

упрочь наш брачный дом, о бесприютный путник,

в стране берез и верб, где есть Толстой и Пушкин,

что сладостней, чем мед, и соли солоней.

А если станет в ней безлюдней и темней

и недостойный стон из недр во сне исторгнем,

да устыдимся уз, да будет даром долг нам,

о радостный Иисус, о светлый Гименей!

1980

* * *

О, дай нам Бог внимательных бессонниц{196},

чтоб каждый мог, придя под грубый кров

как самозванец, вдруг с далеких звонниц

услышать гул святых колоколов.

Той мзды печаль укорна и старинна,

щемит полынь, прощает синева.

О брат мой Осип и сестра Марина,

спасибо вам за судьбы и слова.

О, трижды нет! Не дерзок я, не ловок,

чтоб звать в родню двух лир безродный звон.

У ваших ног, натруженных, в оковах,

я нищ и мал. Не брезгуйте ж родством.

Когда в душе, как благовест Господний,

звучат стихи с воскреснувших страниц,

освободясь из дымной преисподней,

она лежит простершаяся ниц

и, слушая, наслушаться не может,

из тьмы чужой пришедшая домой,

и жалкий век, что ею в муках прожит,

не страшен ей, блаженной и немой.

И думает беглянка ниоткуда:

«Спасибо всем, кто дал мне их прочесть.

Как хорошо, что есть на свете Чудо,

хоть никому, хоть изредка, но есть.

А где их прах, в какой ночи овражной?

И ей известно ль, ведает ли он,

какой рубеж, возвышенный и страшный,

в их разобщенных снах запечатлен?

Пусть не замучит совесть негодяя,

но чуткий слух откликнется на зов…»

Так думает душа моя, когда я

не сплю ночей над истиной стихов.

О, ей бы так, на ангельском морозе б

пронзить собой все зоны и слои.

Сестра моя Марина, брат мой Осип,

спасибо вам, сожженные мои!

Спасибо вам, о грешные, о божьи,

в святых венцах веселий и тревог!

Простите мне, что я намного позже

услышал вас, чем должен был и мог.

Таков наш век. Не слышим и не знаем.

Одно словечко в Вечность обронив,

не грежу я высоким вашим раем.

Косноязычен, робок и ленив,

всю жизнь молюсь без имени и жеста, —

и ты, сестра, за боль мою моли,

чтоб ей занять свое святое место

у ваших ног, нетленные мои.

1980

ПРИЗНАНИЕ{197}

Зима шуршит снежком по золотым аллейкам,

надежно хороня земную черноту,

и по тому снежку идет Шолом-Алейхем

с усмешечкой, в очках, с оскоминкой во рту.

В провидческой тоске, сорочьих сборищ мимо,

в последний раз идет по родине своей, —

а мне на той земле до мук необъяснимо,

откуда я пришел, зачем живу на ней.

Смущаясь и таясь, как будто я обманщик,

у холода и тьмы о солнышке молю,

и все мне снится сон, что я еврейский мальчик,

и в этом русском сне я прожил жизнь мою.

Мосты мои висят, беспомощны и шатки —

уйти бы от греха, забыться бы на миг!..

Отрушиваю снег с невыносимой шапки

и попадаю в круг друзей глухонемых.

В душе моей поют сиротские соборы,

и белый снег метет меж сосен и берез,

но те, кого люблю, на приговоры скоры

и грозный суд вершат не в шутку, а всерьез.

О, нам хотя б на грош смиренья и печали,

безгневной тишины, безревностной любви!

Мы смыслом изошли, мы духом обнищали,

и жизнь у нас на лжи, а храмы — на крови.

Мы рушим на века — и лишь на годы строим,

мы давимся в гробах, а Божий мир широк.

Игра не стоит свеч, и грустно быть героем,

ни Богу, ни себе не в радость и не впрок.

А я один из тех, кто ведает и мямлит

и напрягает слух пред мировым концом.

Пока я вижу сны, еще я добрый Гамлет,

но шпагу обнажу — и стану мертвецом.

Я на ветру продрог, я в оттепели вымок,

заплутавшись в лесу, почуявши дымок,

в кругу моих друзей, меж близких и любимых,

о как я одинок! О как я одинок!

За прожитую жизнь у всех прошу прощенья

и улыбаюсь всем, и плачу обо всех —

но как боится стих небратского прочтенья,

как страшен для него ошибочный успех…

Уйдет вода из рек, и птиц не станет певчих,

и окаянной тьмой затмится белый свет.

Но попусту звенит дурацкий мой бубенчик

о нищете мирской, о суете сует.

Уйдет вода из рек, и льды вернутся снова,

и станет плотью тень, и оборвется нить.

О как нас Бог зовет! А мы не слышим зова.

И в мире ничего нельзя переменить.

Когда за мной придут, мы снова будем квиты.

Ведь на земле никто ни в чем не виноват.

А все ж мы все на ней одной виной повиты,

и всем нам суждена одна дорога в ад.

1980

НА ВЕЧНУЮ ЖИЗНЬ Л. Е. ПИНСКОГО{198}

Неужели никогда?..

Ни в Москве, ни в Белой Церкви?..

Победила немота?

Светы Божии померкли?

Где младенец? Где пророк?

Где заваривальщик чая?

С дымом шурх под потолок,

человечеству вещая.

Говорун и домосед

малышом из пекла вылез.

От огня его бесед

льды московские дымились.

Стукачи свалились с ног,

уцепились брат за братца:

ни один из них не смог

в мудрой вязи разобраться.

Но, пока не внемлет мир

и записывает пленка,

у него в гостях Шекспир,

а глаза, как у ребенка.

Спорит, брызгая слюной.

Я ж без всякого усилья

за больной его спиной

вижу праведные крылья.

Из заснеженного сна,

из чернот лесоповала

детских снов голубизна

к мертвой совести взывала.

Нисходила благодать.

Сам сиял, мальчишка-прадед.

Должников его считать

у дубов листвы не хватит.

Неуживчив и тяжел,

бросив времени перчатку,

это он меня нашел

и пустил в перепечатку.

Помереть ему? Да ну!

Померещилось — и врете.

В волю, в Вечность, в вышину

он уплыл из плена плоти.

От надзора, от молвы,

для духовного веселья.

Это мы скорей мертвы

без надежд на воскресенье.

Вечный долг наш перед ним,

что со временем не тает,

мы с любовью сохраним.

Век проценты насчитает.

Не мудрец он, а юнец

и ни разу не был взрослым,

над лицом его венец

выткан гномом папиросным.

Не осилить ни огнем,

ни решетками, ни бездной

вечной памяти о нем,

вечной жизни повсеместной.

Кто покойник? Боже мой!

Леонид Ефимыч Пинский?

Он живехоньким живой,

с ним полмира в переписке.

1981

ГЕНРИХУ АЛТУНЯНУ{199}

I

Стоит у меня на буфете

над скопищем чашек и блюд

с тоской об утраченном свете

стеклянный ногастик — верблюд.

— Скажи мне, верблюдик стеклянный,

с чего ты горюешь один?

— С того, что пришел я так рано

на праздник твоих именин.

Твой брат, что меня приготовил,

со мною к тебе не пришел.

Еще я от рук его тепел,

да крест его крив и тяжел.

— Мой бедный стеклянный верблюдик,

зачем ты не рад ничему?

— Затем, что любимый твой братик

попал вместо пира в тюрьму.

Меня сотворили двугорбым

накапливать умственный жир,

а он был веселым и гордым

и с детства по-рыцарски жил.

Его от людей оторвали

и потчуют хлебом с водой,

а он, когда вы пировали,

всегда был у вас тамадой.

Какое больное мученье,

какая горбатая ложь,

что вот он сидит в заточенье,

а ты на свободе живешь…

Выслушивать жалобу эту

не к радости и не к добру,

и я подбегаю к буфету,

верблюдика в руки беру.

Каким ты был добрым, верблюдик,

и как оказался суров!..

Затем, что уже не вернуть их,

мне грустно от сказанных слов.

И он своей грусти не прячет,

и стены надолго вберут

те слезы, которыми плачет

стеклянный сиротка — верблюд.

II

У нас, как будто так и надо,

коли не раб ты,

платись семью кругами ада

за каплю правды.

Теперь не скоро в путь обратный

из нети круглой.

Прости, прости мне, лучший брат мой,

прости мне, друг мой.

Придется ль мне о днях ненастных

твой лоб взъерошить?

Где меч твой, рыцарь курам на смех,

где твоя лошадь?

Уж ты-то, гордый, не промямлишь,

что ты не молод.

А праведниками тремя лишь

спасется город!

III

А знать не знаю ничего я:

беда незряча.

Возможно ли, чтоб дом героя

стал домом плача?

Ах, Дон Кихоту много ль счастья

сидеть на месте

и не смешно ли огорчаться,

что он в отъезде?

Отравы мерзостной и гадкой

хлебнув до донца,

ужель мы чаяли, что как-то

все обойдется?

Пока живем, как при Батые,

при свежей крови,

как есть пророки и святые,

так есть герои.

IV

Когда наш облик злом изломан

и ложь нас гложет,

на то и рыцарь, что рабом он

пребыть не может.

Что я рабом, измучась, рухну

в пустыне смрадной,

прости, прости мне, лучший друг мой,

прости мне, брат мой…

Вся горечь выпитой им чары

пойдет в добро нам.

Годны быть лагерные нары

Христовым троном!

Хоть там не больно покемаришь

без муз и граций,

но праведниками тремя лишь

спасется град сей!

<1980>

ГЕНРИХУ{200}

У всех твоих друзей глаза на мокром месте,

во мне ж ликует дух, восторгом обуян:

в безрыцарственный век ты страж добра и чести —

там горю места нет, где дышит Алтунян.

Подмога бедняку, за слабого заступник,

весельем добрых дел питающий молву, —

в глаза твои взгляну и вещих снов звезду в них,

от счастия смеясь, увижу наяву.

Душе не верит плоть. Москва слезам не верит.

Какой ты деловой, как ты в заботах рьян.

Но горю места нет, где дух Господний веет.

Да, места горю нет, где дышит Алтунян.

Посеявшего свет да не заботит жатва.

О ветер Воркуты, в глаза мои не вей!

И все ж сегодня я грущу о том, что завтра

я буду без тебя в Армении твоей.

Как знать, твоя беда грядущим озарится ль?

Пред подвигом души все знания — пустяк.

В безрыцарственный век воистину ты рыцарь,

чья доблесть и любовь у мира на устах.

А терния, а крест, — ну что ж, коль вышла карма?

Хоть горек наш удел, блаженны наши сны.

Над илом темных лет светло и музыкально

струится и журчит теченье тишины.

В наплывшую струю свои печали сбрось ты,

почувствуй и услышь, как ты не одинок.

К нам сходят по ночам рождественские звезды,

и Вечность нам плетет лазоревый венок.

И пусть твой добрый смех от наших глаз упрятан,

от смеха твоего со света спал туман.

Нет лучшего добра, чем быть герою братом,

и горю места нет, где дышит Алтунян.

<1981>

ПСКОВ{201}

Темных сил бытия в нас —

в каждом хватит на двух.

Чем униженней явность,

тем возвышенней дух.

Меркнут славы и стоны

на Господних весах.

На земле побежденный

устоит в небесах.

Милый, с небом в соседстве,

город набожных снов,

нам приснившийся в детстве

и отысканный Псков.

В эту глушь, в бездорожье,

в этот северный лес

к людям ангелы Божьи

прилетали с небес.

В русской сказке, в Печорах,

что народ сотворил,

слышен явственный шорох

гармонических крыл…

Дело было под осень.

И охота ж была

Берендеевым осам

шелушить купола!

В просветленье блаженном,

о любви говоря,

пахла снегом и сеном

синева сентября.

Чайки хлопьями пены

опадали, дремля,

на старинные стены

ветряного Кремля.

И, свой каменный ворот

раскрывая навек,

славил Господа город

у слияния рек.

Оттого ль, что с холмов он

устремлен к высоте,

в нем, лесном и холщовом,

столько неба везде.

В нем бродяжливым дебрям

предстоял по утрам

так небесно серебрян

тихой Троицы храм.

Все державные дива

становились мертвей

перед правдой наива

его кротких церквей.

Капли горнего света —

строгих душ образа.

Как не веровать в это,

если видят глаза?

Бог во срубе небесном,

тот, чьих сил не боюсь,

только с вольным и честным

заключает союз.

Хоть порою бывает,

что, исполненный сил,

он зачем-то карает

тех, кого возлюбил…

Этот город как Иов,

и, где ангел летал,

плакать бархатным ивам

по сожженным летам.

Пусть величье простое

неприглядно на вид —

побежденный в исторьи

в небесах устоит.

Мрет в луче благодатном

государева мощь,

и — ладошкой подать нам

до михайловских рощ!

<1981>

ПСАЛОМ АРМЕНИИ{202}

Ну что тебе Грузия? Хмель да кураж,

приманка для бардов опальных

да весь в кожуре апельсиновой пляж

с луной в обезьяновых пальмах.

Я мог бы, пожалуй, довериться здесь

плетучим абхазским повозкам,

но жирность природы, но жителей спесь…

А ну их к монахам афонским!..

А сбоку Армения — Божья любовь,

в горах сораспятая с Богом,

где боль Его плещет в травинке любой,

где малое помнит о многом.

Судьбой моей правит не тост тамады —

обитель трудов неустанных

контрастом тем пальмам, — а рос там один

колючий пустынный кустарник.

И камень валялся, и пламень сиял, —

и Ноем в кизиловом зное,

ни разу не видев, я сразу узнал

обещанное и родное.

О, где бы я ни был, душа моя там,

в краю потаенном и грозном,

где, брат непригретый, бродил Мандельштам

и душу вынашивал Гроссман.

Там плоть и материя щедро царят,

там женственность не деревянна,

там беловенечный плывет Арарат

близ алчущих глаз Еревана.

Там можно обжечься о розовый туф

и, как по делам ни спеши мы,

на место ожога минуту подув,

часами смотреть на вершины.

Там брата Севана светла синева,

где вера свой парус расправит, —

а что за слова! Не Саят ли Нова

влюбленность и праведность славит?

Там в гору, все в гору мой путь не тяжел, —

причастием к вечности полнясь,

не брезгуя бытом, на пиршестве сел

библейская пишется повесть.

Там жизнь мировая согласна с мирской,

и дальнее плачет о близком,

и радости праздник пронизан тоской

и жертвенной кровью обрызган.

Там я, удостоенный вести благой,

там я, просветленный и тихий,

узнал, что такое добро и покой

у желтых костров облепихи…

Не быть мне от времени навеселе,

и родина мне не защита —

я верен по гроб камнегрудой земле

орешника и геноцида.

де сладостен сердцу отказ от правот,

и дух, что горел и метался,

в любви и раскаянье к небу плывет

с певучей мольбой Комитаса…

Что жизнь наша, брат? Туесок для сует —

и не было б доли унылей,

но вышней трагедии правда и свет

ее, как ребенка, омыли.

1982

ВТОРОЙ ПСАЛОМ АРМЕНИИ{203}

Армения, — руша камения с гор

знамением скорбных начал, —

прости мне, что я о тебе до сих пор

еще ничего не сказал.

Армения, горе твое от ума,

ты — боли еврейской двойник, —

я сдуну с тебя облака и туман,

я пил из фонтанов твоих.

Ты храмы рубила в горах без дорог

и, радуясь вышним дарам,

соседям лихим не в укор, а в урок

воздвигла Матенадаран.

Я был на Севане, я видел Гарни,

я ставил в Гегарде свечу, —

Армения, Бог твою душу храни,

я быть твоим сыном хочу.

Я в жизни и в муке твой путь повторю, —

и так ли вина уж тяжка,

что я не привел к твоему алтарю

ни агнушка, ни петушка?

Мужайся, мой разум, и, дух, уносись

туда, где, в сиянье таим,

как будто из света отлитый Масис

царит перед взором моим!

Но как я скажу про возлюбленный ад,

начала свяжу и концы?

Раскроется ль в каменном звоне цикад

молитвенник Нарекаци?

До речи ли тут, о веков череда?

Ты кровью небес не дразни,

но дай мне заплакать, чтоб мир зарыдал

о мраке турецкой резни.

Меж воронов черных я счастлив, что бел,

что мучусь юдолью земной,

что лучшее слово мое о тебе

еще остается за мной.

1982

ТРЕТИЙ ПСАЛОМ АРМЕНИИ{204}

У самого неба, в краю, чей окраинный свет

любовь мою к миру священно венчает и множит,

есть памятник горю — и странный его силуэт

раздумье сулит и нигде повториться не может.

Подъем к нему долог, как приготовленье души,

им Шествуют тени, что были безвинно убиты,

в их тихой молитве умолкли ума мятежи

и чувством вины уничтожено чувство обиды.

Не в праздничном блеске и не в суете площадной

является взорам, забывшим про казни да войны,

тот памятник людям, убитым за то лишь одно,

что были армяне, — и этого было довольно.

Из братских молчаний и в скорби склоненных камней,

из огнища веры и реквиема Комитаса

он сложен народом, в ком сердце рассудка умней,

чьи тонкие свечи в обугленном храме дымятся.

Есть памятник горю в излюбленной Богом стране,

где зреют гранаты и кроткие овцы пасутся, —

он дорог народу и тем он дороже втройне,

что многих святынь не дано ни узреть, ни коснуться.

Во славу гордыне я сроду стихов не писал,

для вещего слова мучений своих маловато, —

но сердце-то знает о том, как горька небесам

земная разлука Армении и Арарата.

О век мой подсудный, в лицо мое кровью плесни!

Зернистая тяжесть согнулась под злом стародавним,

и плачет над жертвами той беззабвенной резни

поющее пламя, колеблемое состраданьем.

Какая судьба, что не здесь я родился! А то б

и мне в этот час, ослепленному вестью печальной,

как древнему Ною, почудился новый потоп

и белые чайки над высью ковчегопричальной.

1983

ЧЕТВЕРТЫЙ ПСАЛОМ АРМЕНИИ[5]{205}

Я всем гонимым брат,

в душе моей нирвана,

когда на Арарат

смотрю из Еревана,

когда из глубока

верблюжьим караваном

святые облака

плывут над Ереваном,

и, бренное тесня

трагедией исхода,

мой мозг сечет резня

пятнадцатого года,

а добрый ишачок,

такой родноволосый,

прильнув ко мне, со щек

облизывает слезы…

О рвение любви,

я вечный твой ребенок, —

Армения, плыви

в глазах моих влюбленных!

Устав от маеты,

в куточек закопайся, —

отверженная ты

сиротка Закавказья.

Но хоть судьба бродяг

не перестала влечь нас,

нигде на свете так

не чувствуется Вечность.

Рождая в мире тишь,

неслыханную сердцем,

ты воздухом летишь

к своим единоверцам.

Как будто бы с луны,

очам даруя чары,

где в мире не славны

армянские хачкары?..

Я врат не отопру

ни умыслу, ни силе:

твои меня добру

ущелия учили.

Листая твой словарь

взволнованно и рьяно,

я в жизни не сорвал

плода в садах Сарьяна.

Блаженному служа

и в каменное канув,

живительно свежа

вода твоих фонтанов.

О, я б не объяснил,

прибегнув к многословью,

как хочется весь мир

обнять твоей любовью!..

Когда ж друзей семья

зовет приезжих в гости,

нет более, чем я,

свободного от злости.

Товарищ Степанян!

Не связанный обетом,

я нынче буду пьян —

и не тужу об этом.

Я не закоренел

в серьезности медвежьей

и пью за Карине,

не будучи невежей.

А на обед очаг

уже готовит праздник,

и Наапет Кучак

стихами сердце дразнит.

1985

9 ЯНВАРЯ 1983 ГОДА{206}

Когда мне стукнуло шестьдесят

Пришли, пришли пропойцы-кемари,

не отчурались, черти, недосыпа!

На грядках дней пропольщики мои,

какое вам небесное спасибо!

Кто как сумел у чарочки присел, —

пои вас Бог, друзья-жизнепродувцы!

Пока далек положенный предел,

лета летят, а ниточки прядутся.

Спасибо всем, кто в этот час со мной,

кого я смог, кого не смог собрать я!

Ох, как я полон жизнию земной!

В ней нет чужих, все — сестры лишь да братья.

Чем тоньше нить, тем тише и светлей

в душе моей, и вся она — любовь к вам.

Ишь, летом вишен падает с ветвей,

а места нет счетам и недомолвкам.

Спасибо, жизнь, за то, что прожита,

за этот свет, что вы зовете «старость»!

Смотрю в себя: где горечь, где вражда?

И следу нет. Одна любовь осталась.

Ишь, воробьишки прыгают у ног, —

на свете роль нисколько не мала их.

Моя ж душа — воробышек и Бог,

и дуб в лесу, и Будда в Гималаях.

Мне в жизни сей хватало на харчи,

а по лихве печалиться не стану.

Простите все, кого я огорчил,

с кем в ссоре был, кого обидел спьяну.

Простите все, кого я не узнал, —

не из гордыни или басурманства.

Моя ж родня наполовину с нар,

да я и сам оттолева сорвался.

Окажем честь зеленому вину,

его еще останется на случай.

Прости мой долг, прости мою вину,

мой лучший брат за проволкой колючей.

За тыщу верст — пустили бы — пешком

прибрел к тебе копытами босыми.

Прости меня, барашек с петушком,

чью кровь опять прольют в Эчмиадзине.

Простите все. Мне высь моя к лицу.

С нее теперь ни на вершок не сниду.

Какое счастье — к отчему крыльцу

нести в себе вину, а не обиду.

Спасибо всем, случайным, как и я.

Я вас люблю светло и покаянно.

Как хорошо вернуться в океан

искавшей смысла капле океана.

Я высший дар несу не расплескав,

хоть и кажусь иному дурачиной.

Мне и теперь любая боль близка,

но все небесней свет неомрачимый.

Когда душа совсем уйдет от вас,

любовью к вам полна и осиянна,

мой грешный прах оплачет Комитас

в стране камней у синего Севана.

ЛЕСЯ В ЯЛТЕ{207}

Солгали греки, заповедав

«здоровый дух в здоровом теле», —

а в мире не было поэтов,

покамест люди не болели.

И затвердившим с детства сгусток

и перл языческой морали

где брать пророков златоустых,

когда б страдальцы не хворали…

На краткий срок на диких скалах,

горюя осторонь от мира,

сложила два крыла усталых

над синью волн сестра Шекспира —

больная женщина с Волыни.

Ей даль нашлась и отозвалась,

где горечь хвои и полыни

с морскою музыкой мешалась…

В Крыму ютились караимы,

заблуды-греки и татары,

туда ж слетались побратимы

на звон студенческой гитары.

И дальний гул казацкой славы,

как будто дань добру и силе,

его кустарники и травы

в своем дыханье доносили.

С зеленых гор сползала дымка,

сияло море отовсюду,

и чутко Леся Украинка

сквозь боль прислушивалась к чуду.

В краю, где Пушкин и Мицкевич

лучились музыкой недавней,

ее застенчивая девичь

цветком таинственным цвела в ней.

Распятая туберкулезом,

от волн ждала добра и лада

и кротко радовалась лозам

налившегося винограда.

Но, как цветы на сеновале,

у чатырдагского подножья

заброшенная сыновьями

лежала слава запорожья.

И сердце задыхалось в полночь,

рвалось на родину немую:

«Зачем зовешь меня на помощь?

Тебя ль в судьбе моей миную?

Я тем горжусь, интеллигентка,

что с детства девочкой степною

живу заветами Шевченко

и кровной близостью с тобою».

В ней пел напев, как степь, широкий,

стих возникал, певуч и четок.

В любви рождались эти строки,

и только любящий прочтет их.

Полям Волыни и Подолья

неслись в ночи ее молебны.

Во славу русского подполья

плела венок великолепный…

А мир был свеж, а жар был жесток,

и Крым был временной нирваной

для нервных ран, а самый воздух

шептал о вольности желанной.

Когда поэты занесутся

в своей провидческой замашке,

их почитают за безумцев

и запирают в каталажки.

Но Бог в душе, а не в железе.

Душа ж вотще в отчизну врыта…

За дар воздушный нашей Лесе

спасибо, южная Таврида.

<1983>

9 ЯНВАРЯ 1984 ГОДА{208}

Изверясь в разуме и в быте,

осмеян дельными людьми,

я выстроил себе обитель

из созерцанья и любви.

И в ней предела нет исканьям,

но как светло и высоко!

Ее крепит армянский камень,

а стены — Пущино с Окой.

Не где-нибудь, а здесь вот, здесь вот,

порою сам того стыдясь,

никак не выберусь из детства,

не постарею отродясь.

Лечу в зеленые заречья,

где о веселье пели сны,

где так черны все наши речи

перед безмолвьем белизны.

Стою, как чарка, на пороге,

и вечность — пролеском у ног.

Друг, обопрись на эти строки,

не смертен будь, не одинок…

Гремят погибельные годы,

ветшает судебная нить…

Моей спасительной свободы

никто не хочет разделить.

ПАМЯТИ ДРУГА{209}

1

В чужих краях, в своей пещере,

в лесном краю, в машинном реве

с любовью думаем о Шере

Израилевиче Шарове,

об углубленье и наитье,

о тайновидце глуховатом,

кто видел зло в кровопролитье,

но шел по замети солдатом,

о жизни лешего, сгоревшей

в писательской заветной схиме

плеч о плеч с Гроссманом, с Олешей

и отлетевшими другими,

о книжнике и о бродяге,

на чьей душе кровоподтеки,

об Одиссее на Итаке

и одиночестве в итоге,

о той тоске, что, как ни кличь я,

всегда больна и безымянна,

о беззащитности величья

и обреченности обмана,

о красоте, что не крылата,

но чьей незримостью спасутся,

сокрытой в черепе Сократа,

в груди испанского безумца,

о грустной святости попоек,

о крыльях, прошумевших мимо,

и — двое нас — о вас обоих

отдельно и неразделимо,

о все же прожитой не худо,

о человеке как о чуде,

а кто не верит в это чудо,

подите с наше покочуйте.

Пока сердца не обветшали,

грустя, что видимся нечасто,

мы пьем вино своей печали

за летописца и фантаста.

К Москве протягивая руки,

в ознобе гордости и грусти

сквозь слезы думаем о друге

в своем бетонном захолустье.

2

Но лишь тогда в Начале будет Слово,

когда оно готово Богом стать, —

вот почему писателя Шарова

пришла пора, открыв, перечитать.

Он в смене зорь, одна другой румянче,

средь коротыг отмечен вышиной,

был весь точь-в-точь, как воин из Ламанчи,

печальный, добрый, мудрый и смешной.

В таком большом как веку не вместиться?

Такую боль попробуй потуши!

Ему ж претит словесное бесстыдство —

витийский хмель расхристанной души.

Он тем высок, что в сказку быль впряглась им,

что он, глухарь, знал тысячи утрат,

но и в быту возвышенно прекрасен

в углу Москвы укрывшийся Сократ.

Зато и нам не знать мгновений лучших,

чем те, когда — бывало, повезет —

и к нам на миг его улыбки лучик

слетал порой с тоскующих высот…

Вот он на кухне в россказнях вечерних

сидит, ногою ногу оплетя,

писатель книг, неведомый волшебник,

в недобрый мир забредшее дитя.

Как принц из сказки, робок и огромен,

хоть нет на лбу короны золотой,

и не чудно ль, что мы его хороним,

а он, как свет, над нашей суетой?

И больно знать, что, так и не дождавшись,

наставших дней душа его ждала, —

так хоть теперь с нее снимите тяжесть,

пустите в жизнь из ящиков стола!

1973, 1984

НА ГОДОВЩИНУ СМЕРТИ Л. ТЁМИНА{210}

Леня Тёмин не помню забыл

у загробья не стану лукавить

а когда-то как брата любил

и стихи знал когда-то на память

а теперь чего нет того нет

все пропало в тумане и дыме

а что души бывают родными

можно ль верить на старости лет

киевлянин полез в москвичи

черт понес тебя в чертов Тбилиси

а твои стихотворные выси

где они поищи посвищи

как ты ерзал меж светом и тьмой

вечно болен повсюду бездомен

сноб и баловень Ленечка Тёмин

как надменничал, Боже ты мой.

Так меж приступов пьянок сует

человечески грешен ли слаб ли

жил да был настоящий поэт

на меня не похожий ни капли

не завидую и не сужу

и в нечаянный день поминанья,

хоть и выдадут чару вина мне,

ничего о тебе не скажу

вот и мой скоро кончится путь

и ни скорби о том ни печали

пусть за нас с тобой хлопнут по чаре

в некий час кто-нибудь с кем-нибудь.

1984

* * *

Ежевечерне я в своей молитве{211}

вверяю Богу душу и не знаю,

проснусь с утра или ее на лифте

опустят в ад или поднимут к раю.

Последнее совсем невероятно:

я весь из фраз и верю больше фразам,

чем бытию, мои грехи и пятна

видны и невооруженным глазом.

Я все приму, на солнышке оттаяв,

нет ни одной обиды незабытой;

но Судный час, о чем смолчал Бердяев,

встречать с виной страшнее, чем с обидой.

Как больно стать навеки виноватым,

неискупимо и невозмещенно,

перед сестрою или перед братом, —

к ним не дойдет и стон из бездны черной.

И все ж клянусь, что вся отвага Данта

в часы тоски, прильнувшей к изголовью,

не так надежна и не благодатна,

как свет вины, усиленный любовью.

Все вглубь и ввысь! А не дойду до цели —

на то и жизнь, на то и воля Божья.

Мне это все открылось в Коктебеле

под шорох волн у черного подножья.

1984

КОКТЕБЕЛЬСКАЯ ОДА{212}

Никогда я Богу не молился

так легко, так полно, как теперь…

Добрый день, Аленушка-Алиса,

прилетай за чудом в Коктебель.

Видишь? — я, от радости заплакав,

запрокинул голову — и вот

Киммерия, алая от маков,

в бесконечность синюю плывет.

Вся плывет в непобедимом свете,

в негасимом полдне, — и на ней,

как не знают ангелы и дети,

я не помню горестей и дней.

Дал Господь согнать с души отечность,

в час любви подняться над судьбой

и не спутать ласковую Вечность

со свирепой вольностью степной…

Как мелась волошинская грива!

Как он мной по-новому любим

меж холмов заветного залива,

что недаром назван Голубым.

Все мы здесь — кто мучились, кто пели

за глоток воды и хлеба шмат.

Боже мой, как тихо в Коктебеле, —

только волны нежные шумят.

Всем дитя и никому не прадед,

с малой травкой весело слиян,

здесь по-детски властвует и правит

царь блаженных Максимилиан.

Образ Божий, творческий и добрый,

в серой блузе, с рыжей бородой,

каждый день он с посохом и торбой

карадагской шествует грядой…

Ах, как дышит море в час вечерний,

и душа лишь вечным дорожит, —

государству, времени и черни

ничего в ней не принадлежит.

И не славен я, и не усерден,

не упорствую, и не мечусь,

и что я воистину бессмертен,

знаю всеми органами чувств.

Это точно, это несомненно,

это просто выношено в срок,

как выносит водоросли пена

на шипучий в терниях песок.

До святого головокруженья

нас порой доводят эти сны, —

Боже мой Любви и Воскрешенья,

Боже Света, Боже Тишины!

Как Тебя люблю я в Коктебеле,

как легко дышать моей любви, —

Боже мой, таимый с колыбели,

на земле покинутый людьми!

Но земля кончается у моря,

и на ней, ликуя и любя,

глуби вод и выси неба вторя,

бесконечно верую в Тебя.

1984

ДЕЛЬФИНЬЯ ЭЛЕГИЯ{213}

Как будто бы во сне повинном,

что не со всяким может статься,

я чувствую себя дельфином

на карадагской биостанции.

Зачем я дался людям глупым

и почему, хоть в скалах выбей,

мы то всего сильнее любим,

что нам приносит боль и гибель?

В бассейне замкнутом и душном,

где развернуться сердцу негде,

что в теле мне моем недужном

и в обреченном интеллекте?

Я разлучен с родимой бездной,

мне все враждебно и непрочно,

и надо мной не свод небесный,

а потолок цементно-блочный.

С тремя страдальцами другими,

утратив братьев и подругу,

плыву и прыгаю за ними

по кругу, Господи, по кругу!

Нас держат с котиками вместе,

и так расчетливо и дико

на мне сбывается возмездье

за поведенье Моби Дика.

Во славу трубящей науки,

что дуракам сулит бессмертье,

сношу бессмысленные муки

и не прошу о милосердье.

Спасибо, брат старшой, спасибо,

дитя корысти и коррупций, —

твоя мороженая рыба

не лезет в горло вольнолюбцу.

И вот — в пяти шагах от моря,

от неба синего, от рая

я с неразумия и с горя

никак не сдохну, умирая.

1984

ФЕОДОСИЯ{214}

В радостном небе разлуки зарю

дымкой печали увлажню:

гриновским взором прощально смотрю

на генуэзскую башню.

О, как пахнуло веселою тьмой

из мушкетерского шкафа, —

рыцарь чумазый под белой чалмой —

факельноокая Кафа!

Желтая кожа нагретых камней,

жаркий и пыльный кустарник —

что-то же есть маскарадное в ней,

в улицах этих и зданьях.

Тешит дыханье, холмами зажат,

город забавный, как Пэппи,

а за холмами как птицы лежат

пестроцветущие степи.

Алым в зеленое вкрапался мак,

черные зернышки сея.

Море синеет и пенится, как

во времена Одиссея.

Чем сгоряча растранжиривать прыть

по винопийным киоскам,

лучше о Вечности поговорить

со стариком Айвазовским.

Чьи не ходили сюда корабли,

но, удалы и проворны,

сколько богатств под собой погребли

сурожскоморские волны!

Ласковой сказке поверив скорей,

чем историческим сплетням,

тем и дышу я, платан без корней,

в городе тысячелетнем.

И не нарадуюсь детским мечтам,

что, по-смешному заметен,

Осип Эмильевич Мандельштам

рыскал по улочкам этим.

1984

ВОСПОМИНАНИЕ{215}

Ты помнишь ли, мой ангел строгий,

в кого я двадцать лет влюблен,

какой возвышенной дорогой

мы шли на мыс Хамелеон?

Как мы карабкались по кручам,

то снизу вверх, то сверху вниз,

в краю пустынном и горючем

на этот самый чертов мыс,

как в тихой бухте при заливе

мы отдыхали в добрый час,

меж тем как тучи грозовые

ползли прямехонько на нас,

как шли назад путем хорошим,

еще сухие до поры,

робея, что поэт Волошин

нас видит со своей горы,

как напрягалась туча злая

и капли падали уже,

пытаясь выжить нас из рая,

где столько радости душе,

а мы в качающемся дыме

под надвигающейся тьмой

между овсами золотыми

бежали весело домой,

как в темных молний пересверке

под шум дождя и моря шум

мы прятались с тобой в пещерке,

где поместиться только двум,

и под разверзшеюся твердью

нас тихо полнила любовь

друг к другу, к миру и к бессмертью

в сокрытой выси голубой.

Куда ушли, куда поделись,

ярмо вседневности неся,

тот день, тот путь, тот мир в дожде весь,

каких нам век забыть нельзя?

Да не осилит сила вражья

и да откликнемся на зов

свободы, радости, бесстрашья

меж золотящихся овсов!

1984

ПАУСТОВСКОМУ{216}

Не уподобившись волхвам,

не видя света из-за марева,

я опоздал с любовью к Вам

на полстолетия без малого.

Но что ни год от Ваших чар

все чаще на душу — о Боже мой —

нисходит светлая печаль

и свежесть вести неопошленной.

На море Черном, на Оке ль

мне Ваше слышится дыхание, —

седого юношества хмель

с годами все благоуханнее.

Места, что были Вам милы,

и я люблю безоговорочно:

святое из житейской мглы

выходит ярко и осколочно, —

и тех осколков чистота

все светоносней и нетленнее.

О Боже, как юна мечта

и как старо осуществление!

Мир дышит лесом и травой

как бы в прозрачности предутренней, —

нет зренья в прозе мировой

восторженней и целомудренней.

И мне светлее оттого,

что в скуке ль будня, в блеске ль праздника

я столько раз ни одного

не перечитываю классика.

1984

ЗА НАДСОНА{217}

Друг человечества…

Пушкин

А и слава, и смерть ходят по свету в разных обличьях.

Тяжело умирать двадцати пяти от роду лет.

Заступитесь за Надсона, девять крылатых сестричек,

подтвердите в веках, что он был настоящий поэт.

Он не тратил свой дар на безделки — пустышки мирские,

отзываясь душой лишь на то, что важнее всего,

в двадцать лет своих стал самым нужным певцом у России,

вся Россия в слезах провожала в могилу его.

Я там был, я там был, на могиле его в Ленинграде…

О, верни его, Родина, в твой героический круг,

возлюби его вновь и прости, и прости, Бога ради,

то, что не был пророком, а был человечества друг.

Я люблю его стих и с судом знатоков не согласен.

Заступись за него, галилейская девочка-Мать:

он, как сын твой Исус, так мучительно юн и прекрасен,

а что дар не дозрел — так ведь было ж всего двадцать петь.

Ведь не ждать же ему, не таить же врученный светильник,

вот за это за все и за то, что по паспорту жид,

я держу его имя в своих заповедных святынях

и храню от обид, как хранить его всем надлежит.

1984

РОЗЫ И СОЛОВЬИ{218}

Восточный Крым — страна цветущих роз,

что из полынно-выжженного лона

взошли с трудом и дышат утомленно

и славят тайну хором и вразброс.

Услада уст страдающей земли,

ее грехов отпетых отпущенье, —

когда в глухом и гулком запустенье —

какое чудо! — розы расцвели.

О сколько их, смиренных как заря,

задорно-алых, кремовых и белых,

сошло с холмов и ринулось на берег,

приютный мир за жизнь благодаря.

Сиянье роз — небесная капель,

отрадой глаз обрызгавшая землю.

Я их дыханью, вслушиваясь, внемлю,

а им полны Судак и Коктебель.

О свитки чар из света и тепла,

томящих снов бесхитростный талмудик, —

о только б раз коснуться и вдохнуть их, —

и не горька сума и кабала!

Пред ними стыдно жизни прожитой:

нам говорят безмолвные пророки

о том, что минут царствия и сроки

и мир спасется вечной красотой…

В июньской тьме, шалея от любви

к искусству пенья и впадая в ересь,

тех роз воздушно-чувственную прелесть

запойно славят птицы — соловьи.

Хоть я, признаться, в звуках соловьев

не слышу песни: как ты там ни пенься,

свисти, бульбулькай, щелкай — все — не песня,

коли в ней нет мелодии и слов.

Что наши судьбы, жесты, письмена,

все взмывы духа в рифмах и аккордах

пред светом роз, невинных и негордых,

чья красота учтива и смирна?

У тех тихонь венец земной тяжел:

из них жмут масло, делают варенье, —

а я сложил о них стихотворенье,

и эта блажь — не худшее из зол.

1984

НЕПРОЩАНИЕ С БАТУМИ{219}

Ну и гугняв же местный бес —

запустит дождик суток на шесть,

чтоб люди чувствовали тяжесть

непросыхаемых небес.

А мне он зла не причинял,

а я хлопот его не стою,

а мне бы стакнуться душою

с душой магнолий и чинар.

В недоуменье дух и плоть,

не разберу никак по думе, —

какой ты нации, Батуми,

и что напрял в тебе Господь.

Как ракушка — волной в ушах,

как дева — в лучевидной кроне,

о тыща и одном балконе,

о двух ажурных этажах.

И не во сне, а наяву

пестры под непогодью прыткой,

по-детски выложены плиткой

проспекты прямо в синеву.

Дано ль прочесть простым умам

узоры страхов и бесстрашии,

под звонко-розовою пряжей

прибрежья зелень и туман?

Вдруг кто-то в чащу шах-шарах!

А кто? Увидеть бы, узнать бы,

но немо щурятся усадьбы

из тьмы в оранжевых шарах…

Века с недвижностью в очах

реальней здесь, чем день текущий,

и я гощу с кофейной гущей

у сна в бамбуковых дворцах.

У сердца нет иных забот,

чем жить, от волн морских святея,

где медным голосом Медея

отмщенье божие зовет.

Потопным топотом дождя

тщета веков, как пыль, прибита,

и эвкалипты Еврипида

стоят, до краешка дойдя…

1985

ЭЛЕГИЯ О СТАРОМ ДИВАНЕ{220}

А все-таки стенам, пожалуй, когда-нибудь рухнуть.

О век мимолетный, безжалостный и деловой!

Из нового дома выносится старая рухлядь,

и в холод бездомья уходит бедняк Домовой.

Смешной старикашка, он так шкандыбает, сутулясь,

и шепчет проклятья и прячет отчаянный взгляд

от страшного мира, где режут беспомощных куриц

и желтые листья в полночные лужи летят.

О старом диване никто и словечка не скажет,

случайно достался и, в общем, совсем не кровать,

он с детством не связан, стараньями предков не нажит,

и вид затрапезен, и не о чем зря горевать.

О как он был жёсток, неласковым жребием выпав,

к нему привыкали, почти что не чувствуя ног,

но чье-то дыханье с его полусонных прогибов

летело по небу на чей-то безумный звонок.

На нем раскрывалась ромашка младенческой позы

и тот полуночник, бывало, подремывал днем.

Он знает все тайны, он помнит молитвы и слезы,

но вот незадача — клопы обнаружились в нем.

И он обречен, а на новом, должно быть, уютней.

Зайдем и заплатим — и время бежать по делам.

Поминок не будет, не слышно органа и лютни,

в шумливом безмолвье уносится старый диван.

А близится осень, и капли щемят дождевые,

и в нежном сиянье бездомная горечь листвы.

Простите, простите, простите меня, домовые,

я тоже — давно уж — собрался в дорогу, как вы.

О, мир этот камен, и милых не губ ведь, не рук ведь,

и ветры смеются над бренной диванной душой.

О грусть Домового! О бедная старая рухлядь,

на коей — о счастье — разляжется кто-то чужой.

О, мир этот камен, и, правду сказать, не в бреду ль я

с домашней заботой мешаю небесную высь,

и некому плакать, за вычетом Бога и дурня,

о старом диване, в котором клопы завелись.

1984

* * *

Не каюсь в том, о нет, что мне казалось бренней{221}

плоть — духа, жизнь — мечты, и верю, что, звеня

распевшейся строкой, хоть пять стихотворений

в летах переживут истлевшего меня.

1986.

* * *

Сколько вы меня терпели!..{222}

Я ж не зря поэтом прозван,

как мальчишка Гекльберри,

никогда не ставший взрослым.

Дар, что был нежцан, непрошен,

у меня в крови сиял он.

Как родился, так и прожил —

дураком-провинциалом.

Не командовать, не драться,

не учить, помилуй Боже, —

водку дул заради братства,

книгам радовался больше.

Детство в людях не хранится,

обстоятельства сильней нас, —

кто подался в заграницы,

кто в работу, кто в семейность.

Я ж гонялся не за этим,

я и жил, как будто не был,

одержим и незаметен,

между родиной и небом.

Убежденный, что в отчизне

все напасти от нее же,

я, наверно, в этой жизни

лишь на смерть души не ёжил.

Кем-то проклят, всеми руган,

скрючен, согнут и потаскан,

доживаю с кротким другом

в одиночестве бунтарском.

Сотня строчек обветшалых —

разве дело, разве радость?

Бог назначил, я вещал их, —

дальше сами разбирайтесь.

Не о том, что за стеною,

я писал, от горя горбясь,

и горел передо мною

обреченный Лилин образ…

Бас, избравших мерой сумрак,

вас, обретших душу в деле,

я люблю вас, неразумных,

но не так как вы хотели.

В чинном шелесте читален

или так, для разговорца,

глухо имя Чичибабин,

нет такого стихотворца.

Поменяться сердцем не с кем,

приотверзлась преисподня, —

все вы с Блоком, с Достоевским, —

я уйду от вас сегодня.

А когда настанет завтра,

прозвенит ли мое слово

в светлом царстве Александра

Пушкина и Льва Толстого?

1986

АЛЕКСАНДРУ ВОЛОДИНУ{223}

Поздравление с Новым, 1987 годом

Я невызревший плод на урочное блюдо кладу,

я еще не пришел, и явиться меня не зовите, —

Александр Моисеевич, здравствуйте в Новом году,

и да будет он годом хороших вестей и событий.

Я не знаю, как где, а в российской беде в кой-то век

захотели сойтись государственность и человечность.

Александр Моисеевич, добрый вы мой человек,

может, счастье-то все, чтобы в жизни почувствовать Вечность.

Как не верить в нее, когда сквозь тошноту бормотух

вечер, снег, Петербург ставят пьесу дворцов и каналов.

Александр Моисеевич, мудрый вы мой драматург,

неразгаданный брат неудачников и коммунаров.

Я еще не пришел, эти строки еще не сбылись,

как заря за окном, несвершенна, робка, новогодня…

Александр Моисеевич, я — Чичибабин Борис, —

я люблю Вас давно, еще больше люблю Вас сегодня.

1986

БУДДИЙСКИЙ ХРАМ В ЛЕНИНГРАДЕ{224}

1

Буддийский храм на берегах Невы

приснился ль вам, знавали ль в жизни вы?

Ни то, ни се — гадание годов.

Следы Басё меж пушкинских следов

найти нельзя на плане городском.

Поди, не всякий здешний с ним знаком.

Бог весть когда, Бог ведает при ком

примерз ко льдам улыбчивый дракон,

прожег звездой стогибельную тьму,

чтоб Лев Толстой откликнулся ему.

Я смел понять, что жизни светел круг.

Когда опять приедем в Петербург,

ужель найдем, коль миги не велят,

молельный дом калмыков и бурят?

Откуда здесь, где холодно зимой,

как чудо, весть премудрости иной?

Нет, я не мнил, душевно неуклюж,

уверить мир в переселенье душ.

Я Чудью был и лошадиным ртом,

встав на дыбы, кричащим под Петром.

На склоне лет и на исходе сил

нирваны свет мой дух преобразил.

Поэтов лень — достоинство и щит.

Грядущий день не нам принадлежит.

Его любить — даждь Бог мне на веку

подобным быть котенку и цветку.

Так мы с тобой из царства сатаны

немой судьбой сюда приведены,

и близок нам, покамест не мертвы,

буддийский храм на берегах Невы.

2

Тарáйра тарайрáм

от многих бед и бедствий

спаси нас свет тибетский

могучих далай-лам

тарáйра выпит рай

цела петрова палка

как мёртвому припарка

что хочешь выбирай

тарáйра тарайрáм

что было то забудьте

свое потопим в бунте

поставим Будде храм

тарáйра выпит рай

сияйло состоится

всея Руси столице

империи Петра.

То было в дни войны,

в разгар кровавой жатвы.

В покое Бодисатвы

прибавилось вины.

Мотай себе на ус.

Как жить, утратив мету?

Роднее братьев нету,

чем Будда и Исус.

1987

НЕВЕ{225}

Теки Нева прекрасная

сквозь веси и века

не белая не красная

а русская река

теки чрез дебри севера

меня с собой возьми

в поля что Русь засеяла

хлебами и костьми

теки Нева державная

в ночах которых жаль

текучая скрижаль моя

судьбы моей скрижаль

при городе невиданном

неслыханном как сон

что над тобой не выдуман

а въяве вознесен

теки пока не ринешься

в пределах городских

где век екатерининский

дворцы свои воздвиг

теки равно готовая

лелеять и ломать

как время то которое

нам не на что менять

не ветрена не вспенена

душой в гранит взята

теки чтоб город Ленина

смотрел в тебя всегда

всевидная всевестная

во весь Руси размах

теки Нева небесная

у Пушкина в глазах.

1987

МОСКОВСКАЯ ОДА{226}

Ах, Москва ты Москва — золота голова!

Я, раскóлов твоих темноту раскумекав,

по погубленным храмам твоим горевал

вместе с тысячью прочих жидов и чучмеков.

Мои ночи в сиянье твоих вечеров,

и московский снежок холодит мои веки,

искаженный твой облик целую в чело,

в твое красное с белым влюбляюсь навеки.

Мне святыни твои — как больному бальзам,

но согласья духовного нет между нами, —

поделом тебе срам, что не веришь слезам

и пророков своих побиваешь камнями.

Ты, со злой татарвой не боясь кумовства,

только силой сильна да могуча минутой,

русской вольности веси, ворюга, Москва,

прибирала к рукам с Калитой да с Малютой.

Ты на празднества лжи созывала детей,

оглашая полсвета малиновым звоном,

но в пределах твоих, но по воле твоей

с целым миром досель непривычно родство нам.

Отлетевший твой дух долго жить приказал,

да не хочется жить, как посмотришь на лица, —

у Василья Блаженного нет прихожан,

а в церкви на крови и негоже молиться…

Не один изувеченной вечности клад

ты хранишь, зажигая огни городские,

но тебе все равно, что твой брат Ленинград

быть давно перестал тем, что был у России.

Ты родне деревенской в куске отказав,

шлешь проклятья и кары взывающим музам,

и тебе все равно, что Рязань и Казань

спозаранку твоим обжираемы пузом…

Свои лучшие думы я выстрадал здесь,

здесь я дружбу обрел, сочинитель элегий,

но противна душе чернорусская спесь,

и не терпит душа никаких привилегий.

Я полжизни отдам за московские дни,

хоть вовек не сочту, сколько было их кряду, —

но у красной стены чутко спят кистени

и скучают во сне по Охотному ряду.

Стыдно в ступе толочь мутны воды пестом,

стыдно новой порой да за старую песню ж, —

образумься, родная, трудом да постом,

и, пока не покаешься, да не воскреснешь.

1987

МОЛИТВА ЗА МЫКОЛУ{227}

Молюсь — и молитва в листве сохранится

без фальши оттенка —

о том, чтоб не смог улететь за границу

Мыкола Руденко.

Ему ли в безвестие тесное кануть,

пойти на измену?

Коль это случится, на сердце и память

я траур надену.

Мы вместе годами сгорали от жажды,

хоть не были рядом.

О, как мне мечталось обняться однажды

с поэтом и братом!

Ведь, как нам ни тяжко и как нам ни тошно,

есть высшее нечто,

и дом наш не дом в Конче Заспе, а то, что

нетленно и вечно.

Для Бога несть эллина ни иудея,

все родины — майя,

но, людям о главном сказать не умея,

душа — как немая.

Молюсь, чтобы он до такого не дожил,

забыв свою мову,

а кто где родился, то там он и должен

взойти на Голгофу.

Что значили мы, то и станется с нами,

как стало сегодня,

а родина — это Господнее знамя

и воля Господня.

О близких молюсь, чтоб очнулись их души

от весточки братской,

что нету бездомья теснее и глуше

судьбы эмигрантской.

Я образ добра из отчаянья высек,

стал кротким и зрящим.

«О Боже, — молюсь, — вразуми и возвысь их

над злом преходящим».

Пока не престану молиться о том я,

Мыкола с Раисой

не бросятся в неть из родного бездомья,

с земли украинской.

1987

* * *

Вите Шварцу

Не идет во мне свет, не идет во мне море на убыль{228},

протираю глаза с камышовою дудкой во рту,

и клеймо упыря не забывший еще Мариуполь

все зовет меня вдаль за свою городскую черту.

И пойду я на зов, и доверюсь Чумацкому Шляху,

и постигну поселки, где с екатерининских пор

славил Господа грек, и молился татарин Аллаху,

и где тварь и Творец друг на друженьку смотрят в упор.

Жаркий ветер высот разметал бесполезные тучи.

Известковая скудь, мое сердце принять соизволь.

Эти блеклые степи предсмертно сухи и пахучи,

к их земле и воде примешалась азовская соль.

Я от белого солнца закутался Лилиной шалью.

На железных кустах не приснится ни капли росы.

В пересохших лиманах прощаю с виной и печалью

улетающих ласточек с Белосарайской косы.

Здесь кончается мир. Здесь такой кавардак наворочен.

Здесь прикроешь глаза — и услышишь с виной и тоской

тихий реквием зорь по сосновым реликтовым рощам.

Здесь умолкли цветы и судьбой задохнулся изгой.

Чтоб не помнили зла и добром отвечали на зло мы,

к нам нисходят с небес растворившийся в море закат,

тополиных церквей византийские зримые звоны

и в цикуте Сократа трескучая россыпь цикад.

Эти поздние сны не прими, ради Бога, за явь ты.

Страшный суд подошел, а про то, что и смерть не беда,

я стихи написал на песках мариупольской Ялты, —

море смыло слова, и уплыли они в никуда.

1988

* * *

Когда я был счастливый{229}

там, где с тобой я жил,

росли большие ивы,

и топали ежи.

Всходили в мире зори

из сердца моего,

и были мы и море —

и больше никого.

С тех пор, где берег плоский

и синий тамариск,

в душе осели блестки

солоноватых брызг.

Дано ль душе из тела

уйти на полчаса

в ту сторону, где Бело―

сарайская коса?

От греческого солнца

в полуденном бреду

над прозою японца

там дух переведу.

Там ласточки — все гейши —

обжили — добрый знак —

при Александр Сергейче

построенный маяк.

Там я смотрю на чаек,

потом иду домой,

и никакой начальник

не властен надо мной.

И жизнь моя — как праздник

у доброго огня…

Теперь в журналах разных

печатают меня.

Все мнят во мне поэта

и видят в этом суть,

а я для роли этой

не подхожу ничуть.

Лета в меня по капле

выдавливают яд.

А там в лиманах цапли

на цыпочках стоят.

О, ветер Приазовья!

О, стихотворный зов!

Откликнулся б на зов я,

да нету парусов…

За то, что в порах кожи

песчинки золоты,

избави меня, Боже,

от лжи и суеты.

Меняю призрак славы

всех премий и корон

на том Акутагавы

и море с трех сторон!

1988–1989

ПРИЗНАНИЕ В ЛЮБВИ{230}

За что, не знаю сам, я полюбил Донецк.

Не там родился я, не там мой дух возрос,

но я б хотел до звезд любовь к нему донесть:

он — город угля, да, но он и город роз.

Я свежестью дышал сквозь жар его садов,

он памятен уму и нравится очам,

а может, я его люблю еще за то,

что он Европы сын и европеец сам.

Донбасс, шахтерский край, мальчишеской порой

твой труд препоной стал державному вранью,

а клич твой «на-гора» был юности пароль —

просторна и звонка столица в том краю.

Донбасс, шахтерский край, твой род сметлив и смел,

нам Гроссман рассказал историю твою,

а прежде Блок тебя пророчески воспел —

просторна и звонка столица в том краю.

Приюта не свивал провинциальный дух

в тех гулких площадях, проспектах и садах,

и я люблю его сквозь тополиный пух

не то, чтобы за что, а попросту за так.

По молодости лет он — город без легенд,

он сам их создает и сны его стройны,

он — труженик и бард, бунтарь, интеллигент,

чьи митинги слышны во всех сердцах страны.

Он в праведной борьбе свой облик обретал

и слез не станет лить по русскому царю.

Я там стихи читал, меня любили там,

за позднюю любовь тот кров благодарю.

Там друг мой, Витя Шварц, свой жребий угадал.

Он был веселый враль и добрый человек.

От канувшего вдаль мне целый город в дар,

я был в нем только раз, а полюбил навек.

О будущем мечты прекрасны и просты,

да каждый шаг к нему тревожен и тяжел, —

молюсь, чтоб на дрожжах любви, а не вражды,

в нас Украины дух возвышенно взошел.

Ты ж в чертовых ночах сияешь и гремишь,

весь одухотворен хорошими людьми.

Империи — хана! Мы выстоим. Прими ж,

мое тебе, Донецк, признание в любви.

<1988>

ЦЕРКОВЬ СВЯТОГО ПОКРОВА

НА НЕРЛИ{231}

Мы пришли с тобой и замерли

и забыли все слова

перед белым чудом на Нерли,

перед храмом Покрова,

что не камен, а из света весь,

из Любовей, из молитв, —

вот и с вечностию сведались:

и возносит, и знобит.

Ни зимы меж тем, ни осени,

а весна — без мясников.

Бог растекся паром по земи —

стала церковь меж лугов.

Мы к ней шли дорогой долгою,

мы не ведали другой, —

лишь душа жужжала пчелкою

над молящейся травой.

Как подумаю про давнее,

сколько зол перенесли,

крестным мукам в оправдание

эта церковь на Нерли.

Где Россия деревенская

ниц простерлась, окружив,

жил я, родиной не брезгуя, —

потому и в мире жив.

Красоты ничем не вычислим:

в Риме был позавчера,

горд, скажу вам, и величествен

в Риме том собор Петра.

А моя царевна-скромница

всех смиренней, всех юней,

да зато и зло хоронится

перед радостною ней.

Дух восторгом не займется ль там,

в Божестве неусомним,

перед ней, как перед Моцартом, —

как пред Господом самим?

Что ж ты, смерть? Возьмись да выморозь —

да не выйдет ни шиша:

незатмимым светом вымылась

возлетевшая душа.

Лебедь белая, безмолвница,

от грехов меня отмой!

Кто в России не помолится

красоте твоей родной?

Горней радости учила ты:

на удар — в ответ — щеку б!

У тебя и мы — не сироты,

и поэт — не душегуб.

1988

ПОСМЕРТНАЯ БЛАГОДАРНОСТЬ

А. А. ГАЛИЧУ{232}

Чем сердцу русскому утешиться?

Кому печаль свою расскажем?

Мы все рабы в своем отечестве,

но с революционным стажем.

Во лжи и страхе как ни бейся я,

а никуда от них не денусь.

Спасибо, русская поэзия:

ты не покинула в беде нас.

В разгар всемирного угарища,

когда в стране царили рыла,

нам песни Александра Галича

пора абсурдная дарила.

Теперь, у сердца бесконвойного

став одеснýю и ошýю,

нам говорят друзья покойного,

что он украл судьбу чужую.

Я мало знал его, и с вами я

о сем предмете не толкую —

но надо ж Божие призвание,

чтоб выбрать именно такую!

Возможно ли по воле случая,

испив испуг смерторежимца,

послав к чертям благополучие,

на подвиг певческий решиться?

Не знаю впредь, предам ли, струшу ли:

страна у нас передовая, —

но как мы песни эти слушали,

из уст в уста передавая!

Как их боялись — вот какая вещь —

врали, хапужники, невежды!

Спасибо, Александр Аркадьевич,

от нашей выжившей надежды.

1988

* * *

Спокойно днюет и ночует{233},

кто за собой вины не чует:

он свой своим в своем дому

и не в чем каяться ему.

Он в хоровом негодованье

отверг и мысль о покаянье.

А я и в множестве один,

на мне одном сто тысяч вин.

На мне лежит со дня рожденья

проклятье богоотпаденья,

и что такое русский бунт,

и сколько стоит лиха фунт.

И тучи кровью моросили, —

когда погибло пол-России

в братоубийственной войне, —

и эта кровь всегда на мне.

1988

* * *

Скользим над бездной, в меру сил других толкая{234}, —

такое время на Руси, пора такая.

Самих себя не узнаем, а крику много, —

с того и на сердце моем тоска-тревога.

О, как бы край мой засиял в семье народов!

Да черт нагнал национал-мордоворотов.

Ох, не к добру нам этот клич — свободы недуг,

что всех винит, себя опричь, в народных бедах.

У них обида правит бал, внутри темно в них,

ужо такой у них запал — искать виновных.

Весь белый свет готовы клясть, враждой несомы.

Ох, как бы небу не попасть в жидомасоны.

Какой бы стяг ни осенял их клан и веру,

вот так же Гитлер начинал свою карьеру.

И слово замерло в зобу, простор утратив,

и ох как страшно за судьбу сестер и братьев.

Любви-разумнице плачу всей жизнью дань я

и не возмездия хочу, а покаянья.

И лгали мне, и сам я лгал и кривде верил,

но дух мой истины взалкал и зло измерил.

Среди всколыхнутых стихий народной драмы

мои плакучие стихи стоят как храмы,

да кто услышит их — спроси у мила-края.

Такое время на Руси, пора такая.

Сто раз готов оставить кров, лишиться жизни,

но только пусть не льется кровь в моей отчизне.

Зачем был Пушкин тамадой, зачем рождаться?

Ужели мало нам одной войны гражданской?

О, злая ложь! На что зовешь? В кого ты целишь?

Что человек тебе, что вошь. Так неужели ж

один за всех — на всю страну, на всю планиду —

я исповедую вину, а не обиду?

1989

ДУМА О КАРАБАХЕ{235}

Апшеронская нефть оплатила безвинные смерти.

В президентских ушах не гремит сумгаитский погром…

Я солдатом служил в бедном городе Степанакерте

в приснопамятном сорок втором.

В том горячем краю, маршируя под небом орлиным,

в деревенской молве я армянские слышал слова ж

и с тех пор полюбил, будто от роду был армянином,

на камнях испеченный лаваш.

Изнемогший, дремал под армянских шелковиц листвою,

с минометным стволом на армянские выси взбежав.

Я там жил наяву, — как же мне согласиться с Москвою,

что земля эта — Азербайджан?

Пусть Армении стон отдается в сердцах, как укор нам.

Как Христу на кресте, больно кронам ее и корням:

в закавказской дали, в том краю, в Карабахе Нагорном

каждый день убивают армян.

Перед крестной землей преклонюсь головою и сердцем.

Как там други мои? Сколько лет как ни вести от них.

И не все ли равно, кто грешней — Горбачев или Ельцин? —

все мы предали наших родных, —

не по крови родных, а по духу, по вере, по сути,

по глубинному свету евангельских добрых надежд.

Упаси нас, Господь, от немудрых и взбалмошных судей,

от имперских лжецов и невежд.

Чтоб за нашу вину нас в аду не замучили черти,

в каждой русской душе, стон Армении, будь повторен…

Я солдатом служил в бедном городе Степанакерте

в приснопамятном сорок втором.

<1988–1989>

* * *

О, злые скрижали{236},

чей облик от крови румян!

Всегда обижали

и вновь обижают армян.

Звериные страсти

и пена вражды на губах.

Безглавые власти

на смерть обрекли Карабах.

Там дети без крова,

там села огнем спалены,

а доброго слова

ни с той, ни с другой стороны.

От зла содрогнулись

старинные храмы в горах.

Дрожа и сутулясь,

над жертвами плачет Аллах.

От пролитой крови

земля порыжела на треть.

Армянам не внове,

да как нам в глаза им смотреть?

С молитвой о чуде

чего мы все ждем, отстранясь?

Ужель мы не люди,

и это возможно при нас?

Там души живые,

там лютого ада круги…

Спаси их, Россия,

и благом искупишь грехи.

<1988–1989>

* * *

На меня тоска напала{237}.

Мне теперь никто не пара,

не делю ни с кем вины.

Землю русскую целуя,

знаю, что не доживу я

до святой ее весны.

Изошла из мира милость,

вечность временем затмилась,

исчерствел духовный хлеб.

Все погромней, все пещерней

время крови, время черни.

Брезжит свет — да кто не слеп?

Залечу ль рассудка раны:

почему чужие страны

нашей собственной добрей?

У меня тоска по людям.

Как мы истину полюбим,

если нет поводырей?

Не дослушаться ночами

слова, бывшего в начале,

из пустыни снеговой.

Безработица у эха:

этот умер, тот уехал —

не осталось никого.

Но с мальчишеского Крыма

не бывала так любима

растуманенная Русь.

Я смотрю, как жаждет жатва,

в задержавшееся завтра,

хоть его и не дождусь.

Что в Японии, что в Штатах —

на хрена мне их достаток, —

здесь я был и горю рад.

Помнит ли Иосиф Бродский,

что пустынницы-березки

все по-русски говорят?

«Милый, где твоя котомка?» —

вопрошаю у котёнка,

у ромашки, у ежа.

Были проводы недлинны,

спьяну каждому в их спины

все шептал: «Не уезжай…»

А и я сей день готовил,

зрак вперял во мрак утопий,

шел живой сквозь лютый ад.

Бран был временем на измор,

но не сциклился с цинизмом,

как поэт-лауреат.

Ухожу, не кончив спора.

Для меня настанет скоро

время Божьего суда.

Хватит всем у неба солнца,

но лишь тот из них спасется,

кто воротится сюда.

1989

ПЕСЕНКА НА ВСЕ ВРЕМЕНА{238}

Что-то мне с недавних пор

на земле тоскуется.

Выйду утречком во двор,

поброжу по улицам, —

погляжу со всех дорог,

как свобода дразнится.

Я у мира скоморох,

мать моя посадница.

Жизнь наставшую не хай,

нам любая гожа, —

но почто одним меха,

а другим рогожа?

Ох, империя — тюрьма,

всех обид рассадница, —

пропадаем задарма,

мать моя посадница!

Может, где-то на луне

знает Заратустра,

почему по всей стране

на прилавках пусто,

ну, а если что и есть,

так цена кусается.

Где ж она, благая весть,

мать моя посадница?

Наше дело — сторона?

Ничего подобного!

Бей тревогу, старина,

у людей под окнами!

Где обидели кого,

это всех касается, —

встанем все за одного,

мать моя посадница!

Ни к кому не рвусь в друзья

до поры, до времени,

но, по-моему, нельзя

зло все видеть в Ленине.

Всякий брат мне, кто не кат,

да и тот покается.

Может, хватит баррикад,

мать моя посадница?

У Небесного Отца

славны все профессии:

кто-то может без конца

заседать на сессии.

Не сужу их за тщету,

если терпит задница.

Наше время — на счету,

мать моя посадница!

А роптать на жизнь не след:

вовремя — не вовремя, —

коль явились мы на свет,

так уж будем добрыми,

потому что лишь добром

белый свет спасается.

Как полюбим — не умрем,

мать моя посадница!

Не впервой, не сгоряча,

сколь чертям не тешиться,

наше дело — выручать

из беды отечество.

Нам пахать еще, пахать —

и не завтра пятница.

Все другое — чепуха,

мать моя посадница!

1989

ЕЩЕ О ПЕТРЕ{239}

Чудом вырос, телом крепок и душою бодр,

на Руси, как дуб меж репок, император Петр.

Вырос чудом, да недобрым, хоть за Прут уйти б:

и доныне больно ребрам от царевых дыб.

Этот бес своей персоной, злобой на бояр

да заботушкой бессонной всех пообаял —

оттого и до сегодня, на обман щедра,

врет история, как сводня, про того Петра.

Был он ликом страховиден и в поступках лют

и на триста лет обидел православный люд,

воля к действию была в нем велика зело,

да не Божеским пыланьем мучилось чело.

То не он ли для России, оставляя трон,

мнил, что смуты воровские кончены Петром?

Не с его ль руки разросся в славе и молве

по мечтам Растрелли с Росси город на Неве?

Не за то ль к нему хранится в правнуках любовь,

что свободных украинцев обратил в рабов?

Не его ль добра отведав, посчитай возьми,

русских более, чем шведов, полегло костьми?

Как обозами свозили мертвые тела,

так горой на том верзиле добрые дела, —

вот уж подлинно антихрист — и в шагу тяжел:

уж какие свет и тихость там, где он прошел!

А народ от той гнетущей власти-суеты

уходил в лесные пущи, в темные скиты,

где студеная водица, сокровенный мрак,

ибо зло от зла родится, а добро — никак.

От петровского почина, яростно-седа,

не оставила пучина светлого следа:

дух в разладе, край в разрухе, а как помер он,

коронованные шлюхи оседлали трон.

Я, конечно, у России даже не пятак,

но когда б меня спросили, я сказал бы так:

— Наше время — слава зверю, клетка для тетерь.

Я ж истории не верю, и никто не верь.

Все дела того детины, славе вопреки

я отдам за звук единый пушкинской строки.

Я отдам, да и не глядя, все дела Петра

ради в пушкинской тетради росчерка пера.

<1989>

ВОСПОМИНАНИЕ О ВОЛГЕ{240}

Отпевший память Стенькам и Емелькам,

в зените дней пред горем не смирясь,

я видел Волгу жаждая, но мельком,

давным-давно, единый в жизни раз, —

когда, в прозренье болестном и горьком

и никого за участь не коря,

я ждал этапа в пересыльном Горьком,

а путь мой был на север, в лагеря.

В те дни еще я не дорос до старца,

в крови не смолк горячечный порыв,

и Волги лик в душе моей остался,

на крестный путь ее благословив.

Я слушал сны, лицо в ладони спрятав,

меня томила яви нагота,

и снились мне Самара и Саратов,

которым я не снился никогда.

Свет волжских вод вбирал из-под угара, —

нам век с лихвой за вольность отплатил:

ведь Волга тоже с горя подыхала

под злым дерьмом каналов и плотин.

Заря во мрак спустила коромысло,

у мертвых вод застыли времена, —

как стать могло, что ум лишился смысла,

стихи в тюрьме и Волга пленена?

В безумный час душа ожглась о строчки

и в скорбной думе вымокла от слез:

по той ли шири странствовал Островский,

свою «Грозу» отсюда ли привез?

Смещался мир, спуск начинался в ад мой,

смыкалась тьма и не было кругов,

и думал узник с грустию невнятной,

что Ленин родом с этих берегов…

Добро, мой дух, что не сошел с поста ты

о той поре над рябью золотой,

а жаль — сгубили Волгу супостаты:

была царицей, стала — сиротой.

<1988–1989>

РИМ БЕЗ ТЕБЯ{241}

Я в Риме, где время клюет свои крохи с камней

седой голубицей, где в прелесть отлились просторы,

а римские ночи потемок московских темней:

у них на всех окнах прибожно опущены шторы.

На улицах грязно, но Риму и сор не в урон,

а русскому глазу он тем еще более близок,

ведь надобна ж снедь для воробышков и для ворон.

Как набожен сон мой, весь в пиниях и кипарисах!

Но сетует совесть, что снится он мне одному:

все горе с тобой не делил ли я поровну разве,

и разве сейчас я один без тебя подниму

все бремя восторга в наполненном чудом пространстве?

Мне грустно и горько, что здесь мне никто не родня,

что с кем я, ну с кем я аукнусь на улочках узких, —

нежданно-негаданно, да и всего на три дня

сюда я свалился в семерке писателей русских.

Тяжка наша участь, нам если не свой, то злодей,

а что у нас плохо, то все чужаки насолили,

а в Риме веселом, как всмотришься в лица людей,

никто и не помнит, что некогда был Муссолини.

Спешат работяги, и рот разевает чудак,

и ослик с тележкой хвостом говорит по-тбилисски,

и тянутся к небу на многих его площадях

египетские с иероглифами обелиски.

Я Рим императоров проклял с мальчишеских лет,

но дай мне, о Боже, как брата обнять итальянца.

Святые и гении высекли жертвенный свет,

и римским сияньем мильоны сердец утолятся.

Брожу и вбираю, обвитый с холмов синевой,

и русскому сердцу ответствует Дантова лира,

и вижу воочью, что разум прилежный с него

скопировал грады всего христианского мира.

Душой узнается, когда я брожу по нему,

то пушкинский Питер, то Вильнюс в Литве, то Одесса.

Я мрамор Бернини в молитвах святых помяну,

не молкнет во мне Микеланджело горняя месса.

И скорбная Пьетта в соборе Святого Петра

светлеет в углу, отовсюду слышна и всезрима.

Но как эта вечность по-детски родна и щедра,

как было бы миру пустынно и немо без Рима.

Хранящий святыни, но не превращенный в музей,

он дышит мне в щеки своей добротой тыщелицей, —

и что мне до цезарей, что мне до пап и князей?

В нем сердце любое Христовой любовью щемится.

О, если не всех, то хотя бы тебя привести

на холм Авентина, чтоб Рим очутился под нами

и стало нельзя нам пастушеских глаз отвести

от вечного стада с деревьями и куполами.

Нам ангел Мариин помашет на рынке рукой,

к нам дух Рафаэля с любовью прильнет на вокзале,

а площади Рима, где каждая краше другой,

расплещут фонтаны, чтоб мы в них монетки бросали.

Моя там осталась. Так, может быть, скоро с тобой

придем убедиться, что все наши ценности целы,

на улицах Рима смешаемся с доброй толпой

и Бога обрящем на фресках Сикстинской капеллы.

1989

* * *

В лесу соловьином, где сон травяной{242},

где доброе утро нам кто-то пропинькал,

счастливые нашей небесной виной,

мы бродим сегодня вчерашней тропинкой.

Доверившись чуду и слов лишены

и вслушавшись сердцем в древесные думы,

две темные нити в шитье тишины,

светлеем и тихнем, свиваясь в одну, мы.

Без крова, без комнат венчальный наш дом,

и нет нас печальней, и нет нас блаженней.

Мы были когда-то и будем потом,

пока не искупим земных прегрешений…

Присутствием близких в любви стеснена,

но пальцев ласкающих не разжимая,

ты помнишь, какая была тишина,

молитвосклоненная и кружевная?

Нас высь одарила сорочьим пером,

а мир был и зелен, и синь, и оранжев.

Давай же, — я думал, — скорее умрем,

чтоб встретиться снова как можно пораньше.

Умрем поскорей, чтоб родиться опять

и с первой зарей ухватиться за руки

и в кружеве утра друг друга обнять

в той жизни, где нет ни вины, ни разлуки.

1989

* * *

Мы с тобой проснулись дома{243}.

Где-то лес качает кроной.

Без движенья, без желанья

мы лежим, обнажены.

То ли ласковая дрема,

то ли зов молитвоклонный,

то ли нежное касанье

невесомой тишины.

Уплывают сновиденья,

брезжут светы, брызжут звуки,

добрый мир гудит как улей,

наполняясь бытием,

и, как до грехопаденья,

нет ни смерти, ни разлуки —

мы проснулись, как уснули,

на диванчике вдвоем.

Льются капельки на землю,

пьют воробышки из лужи,

вяжет свежесть в бездне синей

золотые кружева.

Я, не вслушиваясь, внемлю:

на рассвете наши души

вырастают безусильно,

как деревья и трава.

То ли небо, то ли море

нас качают, обнимая,

обвенчав благословеньем

высоты и глубины.

Мы звучим в безмолвном хоре,

как мелодия немая,

заворожены мгновеньем,

друг во друга влюблены.

В нескончаемое утро

мы плывем на лодке утлой,

и хранит нас голубое,

оттого что ты со мной,

и, ложась зарей на лица,

возникает и творится

созидаемый любовью

мир небесный и земной.

1989

РОЖДЕСТВО{244}

Да ну и что с того —

в Москве или в Нью-Йорке?

Сегодня Рождество,

и мы с тобой на елке.

Вся в звездах и огнях,

вот-вот взлетит, живая,

счастливцев и бедняг

на праздник созывая…

От крови и от слез

я слышу и не внемлю:

их столько пролилось

в отеческую землю,

что с душ не ототрет

уже ни рай, ни ад их, —

а нищий патриот

все ищет виноватых.

Вишь, умник да еврей —

губители России,

и алчут их кровей

погромные витии…

Но им наперекор,

сойдя с небес по сходням,

поет незримый хор

о Рождестве Господнем.

Поет, дары неся,

с уверенностью детской,

что Тот, кто родился,

сам крови иудейской.

Звучит хрустальный звон

для сбившихся с дороги:

уже родился Он

и мы не одиноки.

Идем со всех концов

с надеждою вглядеться

в безгрешное лицо

вселенского младенца.

Когда земная власть

с неправдой по соседству,

спасение — припасть

к Божественному детству.

Не зная наших уз,

свободный от одежки,

в нас верует Иисус

и хлопает в ладошки.

Рождественской порой,

как подобает людям,

мы Божьей детворой

хоть трошечки побудем.

Творится явь из сна

и, всматриваясь в лица,

Господняя весна

в нас теплится и длится.

Серебряной вьюгой

мир выстиран и устлан,

и Диккенс и Гюго

родней, чем Джойс и Пруст нам.

В нас радуется Бог,

что детская пора есть,

от творческих тревог

взрослеть не собираясь.

Нам снова все друзья

и брат горой за братца,

и нам никак нельзя

от елки оторваться.

Та хвойная весна,

священствуя и нравясь,

с Руси привезена,

а всей земле на радость.

Клубится пар от вод,

сияет мир от радуг…

А нищий патриот

все ищет виноватых.

1990

* * *

Смеженный свет солоноватых век…{245}

Земля в снегу, мы в середине круга.

Пусть он лежит — скажи ему, подруга, —

я не хочу, чтоб таял белый снег.

На темный мир, исполненный бесстыдства,

пролился свет в покое полусна.

О, как он юн! О, как ему блестится!

От всех болезней лечит белизна.

В такие дни нельзя, чтоб злом на зло мы.

Во весь простор по взмаху милых рук

плывут из вьюг рождественские звоны,

святят печаль и размыкают круг.

Присесть к столу, погреться бы не худо,

земную стужу стаивая с век,

но не хочу, чтоб так кончалось чудо,

нельзя никак, чтоб таял белый снег.

Затем нельзя, что в замяти рассвета,

когда крещусь в купели снеговой,

душа моя пред вечностью раздета

и с нами снег — и больше никого.

1990

* * *

Мне горько, мне грустно, мне стыдно с людьми{246},

когда они любят меня,

а нет в моем сердце ответной любви,

и я им ни друг, ни родня.

О, это — как будто на званом пиру

пред всеми явиться нагу,

и кажется мне, что у всех я беру,

а дать ничего не могу.

Ну вот я и роюсь в моей кладовой,

спешу, суечусь, бестолков:

ведь мне и отсрочка-то лишь для того,

чтоб не оставалось долгов.

Какой уж там образ, какой уж там звон!

Мечусь между роз и ромах:

скорей бы разделаться с ложью и злом,

нашарить добро в закромах.

Простите меня, что несладок, неспел

мой плод и напрасен азарт,

простите меня, кому я не успел

просимого слова сказать.

Я только еще потому и живой

и Божьему свету под стать,

что всем полюбившим обязан с лихвой

любовью и жизнью воздать.

1990

* * *

В лесу, где веет Бог, идти с тобой неспешно{247}…

Вот утро ткет паук — смотри, не оборви…

А слышишь, как звучит медлительно и нежно

в мелодии листвы мелодия любви?

По утренней траве как путь наш тих и долог!

Идти бы так всю жизнь — куда, не знаю сам.

Давно пора начать поклажу книжных полок —

и в этом ты права — раздаривать друзьям.

Нет в книгах ничего о вечности, о сини,

как жук попал на лист и весь в луче горит,

как совести в ответ вибрируют осины,

что белка в нашу честь с орешником творит.

А где была любовь, когда деревья пахли

и сразу за шоссе кончались времена?

Она была везде, кругом и вся до капли

в богослуженье рос и трав растворена.

Какое счастье знать, что мне дано во имя

твое в лесу твоем лишь верить и молчать!

Чем истинней любовь, тем непреодолимей

на любящих устах безмолвия печать.

1990

ПОЗДРАВЛЕНИЕ С АПРЕЛЕМ{248}

Поздравляю с Апрелем

землю в розовом зареве зорь, —

дав команду капелям,

солнце в небе — что твой ревизор.

То-то радость живому

пробиваться к нему из-под глыб!

Слава Божьему Дому, —

кто нашел его, тот не погиб.

Как жар-птицыным перьям,

свежим каплям светлеть и блистать,

поздравляю с Апрелем

всех, кому он пришелся под стать.

Поздравляю, прохожий,

просвещенный тюрьмой да сумой, —

я подумал про то же,

что и ты, разобщенный со мной.

То не сон, то не чудо:

под весеннего света свирель

мы свою, а не чью-то

протоптали тропинку в Апрель.

Поздравляю с Апрелем

пробудившийся к разуму край,

верю утренним трелям,

и земля первозданно мокра.

Как трава под Апрелем,

как росинки на почках куста,

может быть, подобреем —

и воспрянет распятый с креста?

Не чета пустомелям,

я в тревожной России живу, —

поздравляю с Апрелем

всех причастных сему торжеству.

Его синие очи,

слава Богу, теперь не одни

в эти зимние ночи

и почти уже летние дни.

Поздравляю с Апрелем, —

отстранись от него, экстремист, —

сядем, души согреем

бесцензурным дыханьем страниц.

1991

НА ПАМЯТЬ О ФРАЙБУРГЕ{249}

У Шварцвальдского подножия

нам с тобою в некий час

просияла милость Божия,

снизошедшая до нас.

Словно выкупавшись в радуге,

обрели тепло и свет

в городке старинном Фрайбурге

у родной Элизабет,

что, как будто больше некого,

даже плача из-за них,

любит Пушкина и Чехова

из писателей земных.

В нас, кого война, не мешкая

приучила с ранних лет

ненавидеть все немецкое,

той вражды пропал и след.

У Шварцвальдского подножия,

отыскав душе родню,

вдруг расправился под ношей я

и обрадовался дню.

Нас ютила многокомнатность,

где тревог российских нет,

где еще, быть может, помнит нас

милая Элизабет.

Ты была со мною рядышком,

когда я стихи читал

в университете Фрайбургском,

как залетный камчадал.

Нам заплакать было не во что

возле дома у дверей,

где жила Марина-девочка

до судьбы еще своей.

У Шварцвальдского подножия

за тебя и за себя

повторял одно и то же я,

всю Германию любя.

Пока вы друг с другом спорите,

обалдев от суеты,

здесь, в прилежном этом городе,

люди делом заняты.

Нас вели студентки за руки

с ними выпить заодно

на рождественском базарике

подожженное вино.

В тех краях, где Мартин Хайдеггер

был при райхе в ректорах,

нас любили — и нехай теперь

дома ждут тоска и страх, —

душу вытряхнул под ношей я,

и в нее пролился свет

у Шварцвальдского подножия,

где живет Элизабет.

1991

РЕСПУБЛИКАМ ПРИБАЛТИКИ{250}

Вы уже почти потусторонние.

Вам еще слышны ль мои слова,

Латвия моя, моя Эстония

и моя медвяная Литва?

Три сестры в венечном белоночии,

что пристало милым головам,

три беды мой стих уполномочили,

чтоб свечой над кровью горевал.

Я узнал вас запоздно да вовремя,

в середине избранной судьбы,

и о том, что вольность ваша попрана,

с той поры ни разу не забыл.

Перемогший годы окаянные,

обнесенный чашей, на пиру,

вольный крест вины и покаяния

перед вами на душу беру.

Слава вам троим за то, что первые

вышли на распутие времен

спорить с танкодавящей империей,

на века ославленной враньем!

Да прольется солнце светлым гением

к вам в окошки, в реки, в озерца!

Лишь любовью, а не принуждением

вяжутся и движутся сердца.

Только в ней останутся сохранными,

как строка, что в память возжена,

города граненые с органами,

моря шум и сосен вышина.

Я люблю вас просто, без экзотики,

но в чужом родное узнаю.

Может быть, свободой вашей все-таки

озарю под вечер жизнь мою.

Может быть, все как-нибудь устроится

и, святыни вечные суля,

нам с любимой, любящим, откроется

прибалтийской Троицы земля.

Сколько б ни морозилось, ни таялось,

как укор неверцу и вралю,

вы сошлись во мне и никогда я вас

не отрину и не разлюблю.

1991

* * *

Кто — в панике, кто — в ярости{251},

а главная беда,

что были мы товарищи,

а стали господа.

Ох, господа и дамы!

Рассыпался наш дом —

бог весть теперь куда мы

несемся и бредем.

Боюсь при свете свечек

смотреть на образа:

на лицах человечьих

звериные глаза.

В сердцах не сохранится

братающая высь,

коль русский с украинцем

спасаться разошлись.

Но злом налиты чаши

и смерть уже в крови,

а все спасенье наше

в согласье и любви.

Не стану бить поклоны

ни трону, ни рублю —

в любимую влюбленный

все сущее люблю.

Спешу сказать всем людям,

кто в смуте не оглох,

что если мы полюбим,

то в нас воскреснет Бог.

Сойдет тогда легко с нас

проклятие времен,

и исцеленный космос

мы в жизнь свою вернем.

Попробуйте — влюбитесь, —

иного не дано, —

и станете как витязь,

кем зло побеждено.

С души спадет дремота,

остепенится прыть.

Нельзя, любя кого-то,

весь мир не полюбить.

1991

СОВРЕМЕННЫЕ ЯМБЫ{252}

1

Не верю сызмала словам я,

тружусь, как пахарь, за столом.

Мы ж рушим мир до основанья

и ничего не создаем.

Звезда имперская погасла,

все стало задом наперед —

сидим без сахара и масла,

а президенты делят флот.

Уж так, Россия, велика ты,

что не одну сгубила рать, —

нам легче взлезть на баррикады,

чем в доме чуточку прибрать.

Одни дружки в Советах рады —

избыли совести рубеж,

для рыл престижные оклады

поназначав самим себе ж.

Как тут невежды и невежи

гуртом из дыр в поводыри!

А ты трудись, с утра не евши,

да их же и благодари.

Попал из безвести как раз ты

на погребение страны,

чьи социальные контрасты,

как в зоне нож, обострены.

Сидишь, не чуя ног разутых,

в конфорке газу не зажег и,

как мешается рассудок,

печально чувствуешь, дружок.

Во времена живешь не те ты —

гроша не стоят ум и честь,

сплошные суверенитеты

и очень хочется поесть.

2

О, быть бы заодно со всеми,

к харчам всеобщим приобщаться!

Но Богом брошенное семя

мне не сулит такого счастья.

Я верен Богу одиноку

и, согнутый, как запятая,

пиляю всуперечь потоку,

со множеством не совпадая.

Что нет в глазах моих соринок,

не избавляет от нападок.

Я всем умом моим за рынок,

но сердцем не люблю богатых.

Я не могу, живу покуда,

изжить евангельские толки

насчет иголки и верблюда,

точней, отверстия в иголке.

Зачем мне дан был дар певучий

и светопламенные муки,

когда повсюду мрак паучий

и музы, мрущие, как мухи?

Неужто ж так мы неумелы

в своих стараньях многосильных,

что есть у нас миллионеры,

но нет товара в магазинах?

Над нами, нищими у храма,

как от зачумленных отпрянув,

смеется сытая реклама

с глумящихся телеэкранов.

О, дух словесности российской,

ужель навеки отмерцал ты?

А ты погнись-ка, попросись-ка:

авось уважут коммерсанты.

Тому ж, кто с детства пишет вирши

и для кого они бесценны,

ох как не впрок все ваши биржи,

и брокеры, и бизнесмены!

Но пусть вся жизнь одни утраты —

душе житьем не налякаться,

с меня ж — теши хоть до нутра ты —

не вытешешь американца!

Да знаю, знаю, что не выйти

нам из процесса мирового,

но так и хочется завыти,

сглотнувши матерное слово.

3

Среди родного бездорожья,

как от голгофского креста,

на нас ниспала кара Божья —

национальная вражда.

В дарах вседневных не скудея,

равняя всех одним концом,

несть эллина ни иудея

пред человечества Отцом.

Мне каждой ночью лица снятся,

что красят вечности простор.

Я в чарах их не вижу наций,

но чаю братьев и сестер.

Мы пили плеск одной криницы,

вздымали хлеб одних полей, —

кто б думать мог, что украинцы

возненавидят москалей!

Но, как слепцы б нас ни разнили,

в той розни выплывет не раз,

что лучшими людьми России

из рабства вызволен Тарас.

Кого судьба с другими месит,

кто в общем нищенстве возрос,

тому и в голову не влезет

решать этнический вопрос.

Когда ко мне, как жар, нагая,

ты льнешь, ласкаясь и любя,

я разве думаю, какая

национальность у тебя?

Душа, свергая в перегрузках

шовинистический дурман,

болит за молдаван и русских,

азербайджанцев и армян.

Откуда ж пагуба такая

на землю тысячи племен?

Какому бесу потакая,

друг друга губим и клянем?

4

Всю жизнь страшась кровопролитий,

крещен тюрьмою да сумой,

я связан тысячами нитей

с простонародною судьбой.

Душе не свойственно теряться,

когда на ней судьбы чекан.

В России бунта и тиранства

я дух склонял к бунтовщикам.

Под старость не переродишься,

я сам себя не сочинил:

мне ближе Герцен и Радищев,

чем Петр Аркадьевич иным.

Еще не спала чешуя с нас,

но, всем соблазнам вопреки,

поэзия и буржуазность —

принципиальные враги.

Я ж в недрах всякого режима

над теми теплю ореол,

кто вкалывал, как одержимый,

и ни хрена не приобрел.

Как мученики перед казнью,

нагие, как сама душа,

стихи обходят с неприязнью

барышника и торгаша.

Корыстолюбец небу гадок.

Гори, сияй, моя звезда!

В России бедных и богатых

я с бедняками навсегда.

1991

ВМЕСТО РЕЦЕНЗИИ{253}

Хоть люб нам Дон Кихот, но кто он —

сам автор путался порой:

дразнящий разум псих и клоун

или всамделишный герой.

«Смеясь над милым, слезы лью, мол», —

признал всевидящий Отец,

и так родился в мире юмор

для восприимчивых сердец.

Печаль веселью не обуза,

смешит добро нас — мир таков:

легко представить Иисуса

меж диккенсовских чудаков.

И тот же Гоголь, тот же Чехов

небесно светятся в мозгу,

со смеха утреннего съехав

на предвечернюю тоску…

В любимом не ища изъянов,

но полюбивши всей душой,

считаю, это Эльдар Рязанов

в компаньи этой не чужой,

что, как над тем спины не горби,

никто не взвесит на весах

наличье нежности и скорби в

его обильных телесах,

что он, бесспорно, как намедни

в том убедиться удалось,

в своей комедии последней

до вышеназванных дорос…

Он из внимательных и щедрых,

чьи сны по воздуху плывут,

чей дар — благополучным недруг

и неудачникам приют.

Он сострадает бедным людям,

кто благороден и гоним,

и, если путь его и труден,

я все равно пойду за ним.

Над лбом его витают нимбы

и проступает благодать,

а мне сегодня надо с ним бы

о несказанном поболтать,

затем что — прямо как в романах —

я, хоть к такому не привык,

после «Небес обетованных»

его поклонник и должник.

1991

* * *

Нам вечность знакома на ощупь{254}.

Раскрытия тайны не жди.

И разве стихи для того, чтоб

во лжи уличались вожди?

Претит им гражданская слава,

в почете пиит иль гоним, —

они из другого состава

и заняты делом иным.

Душе, что от смуты раскисла,

певуче прикажут «Проснись!»

и жизни без воли и смысла,

напомнят про лад и про смысл.

Да только услышит-то кто их?

Уж верно, не зэк, не генсек.

Сидим у распивочных стоек,

не слышим, как падает снег.

Тому, кто о небо оперся,

встревоженный вестью с высот,

убийственна пошлая польза

и вряд ли в быту повезет.

Борению духа и плоти

еще не трубили отбой,

и, значит, поэзия против

того, что зовется судьбой.

О, ей бы хоть в ком-то из тысяч,

что низкой тщете предались,

сподобиться искорку высечь

огня, устремленного ввысь!

Но ежели душу задела

обугленным звоном строка,

то что ей при этом за дело

до Ельцина и Кравчука?

1991

ПЛАЧ ПО УТРАЧЕННОЙ РОДИНЕ{255}

Судьбе не крикнешь: «Чур-чура,

не мне держать-ответ!»

Что было родиной вчера,

того сегодня нет.

Я плачу в мире не о той,

которую не зря

назвали, споря с немотой,

империею зла, —

но о другой, стовековой,

чей звон в душе снежист,

всегда грядущей, за кого

мы отдавали жизнь.

С мороза душу в адский жар

впихнули голышом:

я с родины не уезжал —

за что ж ее лишен?

Какой нас дьявол ввел в соблазн

и мы-то кто при нем?

Но в мире нет ее пространств

и нет ее времен.

Исчезла вдруг с лица земли

тайком в один из дней,

а мы, как надо, не смогли

и попрощаться с ней.

Что больше нет ее, понять

живому не дано:

ведь родина — она как мать,

она и мы — одно…

В ее снегах смеялась смерть

с косою за плечом

и, отобрав руду и нефть,

поила первачом.

Ее судили стар и мал,

и барды, и князья,

но, проклиная, каждый знал,

что без нее нельзя.

И тот, кто клял, душою креп

и прозревал вину,

и рад был украинский хлеб

молдавскому вину.

Она глумилась надо мной,

но, как вела любовь,

я приезжал к себе домой

в ее конец любой.

В ней были думами близки

Баку и Ереван,

где я вверял свои виски

пахучим деревам.

Ее просторов широта

была спиртов пьяней…

Теперь я круглый сирота —

по маме и по ней.

Из века в век, из рода в род

венцы ее племен

Бог собирал в один народ,

но божий враг силен.

И, чьи мы дочки и сыны

во тьме глухих годин,

того народа, той страны

не стало в миг один.

При нас космический костер

беспомощно потух.

Мы просвистали свой простор,

проматерили дух.

К нам обернулась бездной высь,

и меркнет Божий свет…

Мы в той отчизне родились,

которой больше нет.

1992

В БЕССОННУЮ НОЧЬ

ДУМАЮ О ГОРБАЧЕВЕ{256}

Всю ночь не сплю. Все ночи, Бог ты мой,

душа вопит на плахе перекладин.

С ней плачут кошки — просятся домой,

а дома нет, дом кем-то обокраден.

И вот, бесовством общим не задет,

не столь по разуменью, сколь по зову,

поскольку он уже не президент,

шепчу сквозь боль спасибо Горбачеву.

Его бытье молвой не обросло,

без добрых слов прошла его минута.

Да был ли он? Молчат добро и зло.

Всем не до них, но надобно ж кому-то.

В ком брезжит свет, тот чернью не щадим.

Вот и сидим без света и без хлеба.

Влип Михаил Сергеевич один

в ту распрю зол,  как справа, так и слева.

Он мнил, что революционный дух

в сердцах людей еще не уничтожен,

меж тем как дух в соратниках протух

и стал, как смерть, всем россиянам тошен.

Не верить грех, что вправду он хотел, —

и верой той пожизненно блажен я, —

прозрев душой, от наших страшных дел

не разрушенья, но преображенья.

Когда в свой срок пришла его пора

и в суете подрастерялась челядь,

он выдал нам хоть толику добра,

а большего ему не дали сделать.

Да и не мог: хоть не о небе речь,

на холм и то без Бога не взобраться,

тем паче мир от войн не уберечь,

не превратить империи в собратство.

Но если мы нуждой обозлены

и за труды земные не почтенны,

в том нет его особенной вины,

он до того силком сошел со сцены.

Мы с той поры и дышим вполудых,

творим врагов, потворствуем угару,

как он пропал с экранов голубых

с Раисою Максимовной на пару…

Нам не дано в отеческой звезде

вообразить лампаду африканца,

но суждено невзлюбливать вождей

и от святынь кровавых отрекаться.

Всю ночь не сплю, раскаяньем томим,

вдыхаю дым непокарманной «Варны»,

под плач кошачий думаю: кто мы?

Так недобры и так неблагодарны.

Политика — бесовская игра,

и нас, объятых ею, коль почел он

безумцами, разрушившими храм,

кому о том поспорить с Горбачевым?

Не нам судить, — лишь боль разбередим, —

кто виноватей в роздури базара,

он перед нами, мы ли перед ним, —

но есть Судья, и по заслугам кара.

1992

А Я ЖИВУ НА УКРАИНЕ{257}

Извечен желтизны и сини —

земли и неба договор…

А я живу на Украине

с рождения и до сих пор.

От материнского начала

светила мне ее заря,

и нас война лишь разлучала

да северные лагеря.

В ее хлебах и кукурузке

мальчишкой, прячась ото всех,

я стих выплакивал по-русски,

не полагаясь на успех.

В свой дух вобрав ее природу,

ее простор, ее покой,

я о себе не думал сроду,

национальности какой,

но чуял в сумерках и молньях,

в переполохе воробьев

у двух народов разномовных

одну печаль, одну любовь.

У тех и тех — одни святыни,

один Христос, одна душа, —

и я живу на Украине,

двойным причастием дыша…

Иной из сытых и одетых,

дав самостийности обет,

меж тем давно спровадил деток

в чужую даль от здешних бед.

Приедет на день, сучий сыне,

и разглагольствует о ней…

А я живу на Украине,

на милой родине моей.

Я, как иные патриоты,

петляя в мыслях наобум,

не доводил ее до рвоты

речами льстивыми с трибун.

Я, как другие, не старался

любить ее издалека,

не жив ни часа без Тараса,

Сковороды, Кармелюка.

Но сердцу памятно и свято,

как на последние рубли

до Лавры Киевской когда-то

крестьяне русские брели.

И я тоски не пересилю,

сказать по правде, я боюсь

за Украину и Россию,

что разорвали свой союз.

Откуда свету быть при тучах?

Рассудок меркнет от обид,

но верю, что в летах грядущих

нас Бог навек соединит…

Над очеретом, над калиной

сияет сладостная высь,

в которой мы с Костенко Линой,

как брат с сестрою, обнялись.

Я не для дальних, не для близких

сложил заветную тетрадь,

и мне без песен украинских

не быть, не жить, не умирать.

Когда ударю сердцем обземь,

а это будет на заре,

я попрошу сыграть на кобзе

последнего из кобзарей.

И днем с огнем во мне гордыни

национальной не найдешь,

но я живу на Украине,

да и зароете в нее ж.

Дал Бог на ней укорениться,

все беды с родиной деля.

У русского и украинца

одна судьба, одна земля.

1992

РОССИЯ, БУДЬ!{258}

Во всю сегодняшнюю жуть,

в пустыни городские

и днем шепчу: Россия, будь —

и ночью: будь, Россия.

Еще печаль во мне свежа

и с болью не расстаться,

что выбыл я, не уезжав,

из твоего гражданства.

Когда все сущее нищо

и дни пустым-пустые,

не знаю, есть ли ты еще,

отечество, Россия.

Почто ж валяешь дурака,

не веришь в прорицанья,

чтоб твоего издалека

не взвиделось лица мне?

И днем с огнем их не достать,

повывелись давно в нас

твоя «особенная стать»,

хваленая духовность.

Изгложут голову и грудь

хворобы возрастные,

но я и днем: Россия, будь —

и ночью: будь, Россия…

Во трубы ратные трубя, —

авось, кто облизнется, —

нам все налгали про тебя

твои славоразносцы.

Ты ж тыщу лет была рабой,

с тобой сыны и дочки,

генералиссимус рябой

довел тебя до точки.

И слав былых не уберечь,

от мира обособясь,

но остаются дух и речь,

история и совесть.

В Днепре крестившаяся Русь,

чей дух ушел в руины,

я вечности твоей молюсь

с отпавшей Украины.

Ни твое рабство, ни твой бунт

не ставя на весы, я

и днем тебе: Россия, будь!

и ночью: будь, Россия!

В краю дремливом хвой и вод,

где меркнет дождик мелкий,

преображенья твоего

ждет Радонежский Сергий.

И Пушкин молит со свечой,

головушка курчава:

«Россия, есть ли ты еще,

отечество, держава?»

Вся азбука твоя, звеня,

мне душу жжет и студит,

но с ней не станет и меня,

коли тебя не будет.

Пусть не прочтут моих стихов

ни мужики, ни бабы,

сомкну глаза и был таков —

лишь только ты была бы…

В ларьках барышники просты,

я в рожу знаю всех сам,

смешавших лики и кресты

с насилием и сексом.

Животной жизни нагота

да смертный запах снеди,

как будто неба никогда

и не было на свете.

Чтоб не завел заемный путь

в тенета воровские,

и днем твержу: Россия, будь! —

и ночью: будь, Россия!

Не надо храмов на крови,

соблазном рук не пачкай

и чад бездумных не трави

американской жвачкой.

В трудах отмывшись добела

и разобравшись в проке,

Россия, будь, как ты была

при Пушкине и Блоке.

Твое обличье — снег и лед,

внутри таится пламя ж,

и Сергий Радонежский ждет,

что ты с креста воспрянешь.

Земля небес, не обессудь,

что, грусти не осиля,

весь мир к тебе — Россия, будь! —

взывает: будь, Россия!

1992

* * *

Я родом оттуда, где серп опирался на молот{259},

а разум на чудо, а вождь на бездумие стай,

где старых и малых по селам выкашивал голод,

где стала евангельем «Как закалялася сталь»,

где шли на закланье, но радости не было в жертве,

где милость каралась, а лютости пелась хвала,

где цель потерялась, где низились кроткие церкви

и, рушась, немели громовые колокола,

где шумно шагали знамена портяночной славы,

где кожаный ангел к устам правдолюбца приник,

где бывшие бесы, чьи речи темны и корявы,

влюблялись нежданно в страницы убийственных книг,

где судеб мильоны бросались, как камушки, в небо,

где черная жижа все жизни в себя засосет,

где плакала мама по дедушке, канувшем в небыль,

и прятала слезы, чтоб их не увидел сексот,

где дар и задумчивость с детства взяты под охрану,

где музыка глохла под залпами мусорных зим,

где в яростной бурке Чапаев скакал по экрану

и щелкал шары звонкощекий подпольщик Максим,

где жизнь обрывалась, чудовищной верой исполнясь,

где, нежно прижавшись, прошли нищета и любовь,

где пела Орлова и Чкалов летел через полюс,

а в чертовых ямах никто не считал черепов,

где солнцу обрыдло всходить в небесах адодонных,

где лагерь так лагерь, а если расстрел, ну и пусть,

где я Маяковского чуть ли не весь однотомник

с восторгом и завистью в зоне читал наизусть;

и были на черта нужны мне поэты другие,

где пестовал стадо рябой и жестокий пастух,

где странно звучало старинное имя России,

смущая собою к нему неприученный слух,

где я и не думал, что встречусь когда-нибудь с Ялтой,

где пахарю ворон промерзлые очи клевал,

где утро барачное било о рельсу кувалдой

и ржавым железом копало заре котлован,

где вздохи ровесников стали земной атмосферой,

винясь перед нами, а я перед ними в долгу,

где все это было моими любовью и верой,

которых из сердца я выдрать еще не могу.

Тот крест, что несу, еще годы с горба не свалили,

еще с поля брани в пустыню добра не ушел.

Как поздно я к вам прихожу со стихами своими!

Как поздно я к Богу пришел с покаянной душой!

1992

* * *

Взрослым так и не став, покажусь-ка я белой вороной{260}.

Если строить свой храм, так уж, ведомо, не на крови.

С той поры как живу на земле неодухотворенной,

я на ней прохожу одиночную школу любви.

Там я радость познал, но бывала и смертная боль же,

и отвечу ль в свой час на таинственный вызов Отца?

В этой школе, поди, классов сто, а возможно, и больше,

но последнего нет, как у вечности нету конца…

С Украины в Россию уже не пробраться без пошлин —

еле душу унес из враждой озабоченных лап.

Кабы каждый из нас был подобьем и образом Божьим,

то и вся наша жизнь этой радостной школой была б.

Если было бы так! Но какие ж мы Божьи подобья?

То ли Он подменен, то ль и думать о нем не хотим.

Взрослым так и не став, я смотрю на людей исподлобья:

видно, в школу любви ни единый из них не ходил.

Обучение в ней не прошло без утрат и падений,

без отчаянных вин, без стыда и без совести кар:

знает только Отец, сколько я отвечал не по теме,

сколько раз, малодушный, с уроков на волю тикал.

Но лишь ею одной, что когда-то божественной мнили,

для чьего торжества нет нигде ни границ, ни гробниц,

нет, спасется не мир, но спасется единственный в мире,

а ведь род-то людской и слагается из единиц.

Ну и что за беда, если голос мой в мире не звонок?

Взрослым так и не стал. Чем кажусь тебе, тем и зови.

Вижу Божию высь. Там живут Иисус и ягненок.

Дай мне помощь и свет, всемогущая школа любви.

1992

ОДА ОДУВАНЧИКУ{261}

В днях, как в снах, безлюбовно тупящих,

измотавших сердца суетой,

можно ль жить, как живет одуванчик,

то серебряный, то золотой?

Хорошо, если пчелки напьются,

когда дождик под корень протек, —

только, как ты его ни напутствуй,

он всего лишь минутный цветок.

Знать не зная ни страсти, ни люти,

он всего лишь трава среди трав, —

ну а мы называемся люди

и хотим человеческих прав.

Коротка и случайна, как прихоть,

наша жизнь, где не место уму.

Норовишь через пропасти прыгать —

так не ври хоть себе самому.

Если к власти прорвутся фашисты,

спрячусь в угол и письма сожгу, —

незлобив одуванчик пушистый,

а у родичей рыльца в пушку.

Как поэт, на просторе зеленом

он пред солнышком ясен и тих,

повинуется Божьим законам

и не губит себя и других.

У того, кто сломает и слижет,

светлым соком горча на губах,

говорят, что он знает и слышит то,

что чувствуют Моцарт и Бах.

Ты его легкомыслья не высмей,

что цветет меж проезжих дорог,

потому что он несколько жизней

проживает в единственный срок.

Чтоб в отечестве дыры не штопать,

Божий образ в себе не забыть,

тем цветком на земле хорошо быть,

человеком не хочется быть.

Я ложусь на бессонный диванчик,

слышу сговор звезды со звездой

и живу, как живет одуванчик,

то серебряный, то золотой.

1992

* * *

История давеча вскрыла следы{262}

Григория Саввича Сковороды,

и правда воспряла из праха,

что люди огадились в детском раю

и рай променяли на волю свою,

на землю корысти и страха.

В бессмыслице жизни, что сами творим,

дано ль нам пробиться к началам своим, —

придет ли при жизни пора нам

встрадаться в ту глубь, чей закон —

доброта, где в рай всененужный раскрыты врата, —

к прощенья пчелиным полянам?

<1992>

ЦВЕТЕНИЕ КАРТОШКИ{263}

Мы выбрались полоть

сорняк на огороде.

В нас радуется плоть

сочувственной природе.

В сей миг с тобой, со мной

по всей, поди, России

спасаются землей

семейства городские.

Она еще сыра,

по ней идешь, как в ластах,

от дождика, с утра

смочившего участок.

Рубахи поснимав,

в старании упорном

выводим письмена —

зеленые на черном.

Расправившись с травой,

сминаемой в охапку,

пройдешь рядок-другой

и очищаешь тяпку.

Пекут лучи златы,

прощенным рай распахнут,

и влажные цветы —

принюхаешься — пахнут.

Так нам клянется тут

день, поднебесно огнен,

что не напрасен труд

и с голоду не сдохнем…

А низится зенит,

замельтешили мошки,

нам думы веселит

цветение картошки.

Я с ней сейчас живу

в усилиях единых,

цветущую ботву

спасая от личинок.

Никак не угляжу, —

видать, не та сноровка, —

где колорадский жук,

где божия коровка…

Меж тем, как я готов

сослаться на усталость,

непройденных рядов

почти что не осталось.

Садимся в закуток,

как бабочка в свой саван,

заправиться чуток

шматками хлеба с салом.

Доверившись Отцу,

внимательному к людям,

макаем лук в сольцу

и мир вечерний любим.

Всезначащ каждый жест,

как будто жизнь решаем,

и если жук не съест,

то будем с урожаем.

1992

ЗЕМЛЯ ИЗРАИЛЬ{264}

Так и не понял я, что за земля ты —

добрая, злая ль.

Умные пялят в Америку взгляды,

дурни — в Израиль.

В рыжую Тору влюбиться

попробуй жалким дыханьем.

Здесь никогда и не пахло Европой —

солнце да камень.

Мертвого моря вода ядовита,

солоно лоно —

вот ведь какое ты, царство Давида

и Соломона.

Что нам, приезжим, на родину взяти

с древнего древа?

Книги, и те здесь читаются сзади,

справа налево.

Не дружелюбны и не говорливы

камни пустыни.

Зреют меж них виноград и оливы,

финики, дыни.

Это сюда, где доныне отметки

Божии зрятся,

нынешних жителей гордые предки

вышли из рабства.

Светлое чудо в лачуги под крыши

вызвали ртами,

Бога единого миру открывши,

израильтяне.

Сразу за то на них беды волнами,

в мире рассеяв,

тысячу раз убиваемый нами

род Моисеев.

Не разлюблю той земли ни молвы я,

ни солнцепека:

здесь, на земле этой, люди впервые

слышали Бога.

Я их печаль под сады разутюжу,

вместе со всеми

муки еврейские приняв на душу

здесь, в Яд-Вашеме.

Кровью замученных сердце нальется,

алое выну —

мы уничтожили лучший народ свой

наполовину.

Солнцу ли тучей затмиться, добрея,

ветру ли дунуть, —

кем бы мы были, когда б не евреи, —

страшно подумать.

Чтобы понять эту скудную землю

с травами злыми,

с верой словам Иисусовым внемлю

в Иерусалиме.

В дружбах вечерних душой веселея,

в спорах неробок,

мало протопал по этой земле я

вдумчивых тропок.

И, с Тель-Авивского аэродрома

в небо взлетая,

только одно и почувствую дома —

то, что Святая.

1992

КОГДА МЫ БЫЛИ В ЯД-ВАШЕМЕ{265}

А. Вернику

Мы были там — и слава Богу,

что нам открылась понемногу

вселенной горькая душа —

то ниспадая, то взлетая,

земля трагически-святая

у Средиземного ковша.

И мы ковшом тем причастились,

и я, как некий нечестивец,

в те волны горб свой погружал,

и тут же, невысокопарны,

грузнели финиками пальмы

и рос на клумбах цветожар…

Но люди мы неделовые,

не задержались в Тель-Авиве,

пошли мотаться налегке,

и сразу в мареве и блеске

заговорила по-библейски

земля на ихнем языке.

Она была седой и рыжей,

и небо к нам склонялось ближе,

чем где-нибудь в краях иных,

и уводило нас подальше

от мерзословия и фальши,

от патриотов и ханыг.

Все каменистей, все безводней

в ладони щурилась Господней

земля пустынь, земля святынь.

От наших глаз неотделима

холмистость Иерусалима

и огнедышащая синь.

А в сини той, белы как чайки,

домов расставленные чарки

с любовью потчуют друзей.

И встал, воздевши к небу руки,

музей скорбей еврейских — муки

нечеловеческой музей.

Прошли врата — и вот внутри мы,

и смотрим в страшные витрины

с предсмертным ужасом в очах,

как, с пеньем Тор мешая бред свой,

шло европейское еврейство

на гибель в ямах и печах.

Войдя в музей тот, в Яд-Вашем, я,

прервавши с миром отношенья,

не обвиняю темный век —

с немой молитвой жду отплаты,

ответственный и виноватый,

как перед Богом человек.

Вот что я думал в Яд-Вашеме:

я — русский помыслами всеми,

крещеньем, речью и душой,

но русской Музе не в убыток,

что я скорблю о всех убитых,

всему живому не чужой.

Есть у людей тела и души,

и есть у душ глаза и уши,

чтоб слышать весть из Божьих уст.

Когда мы были в Яд-Вашеме,

мы видели глазами теми,

что там с народом Иисус.

Мы точным знанием владеем,

что Он родился иудеем,

и это надо понимать.

От жар дневных ища прохлады,

над ним еврейские обряды

творила любящая Мать.

Мы это видели воочью

и не забудем днем и ночью

на тропах зримого Христа,

как шел Он с верными своими

Отца единого во имя

вплоть до Голгофского креста.

Я сердцем всем прирос к земле той,

сердцами мертвых разогретой,

а если спросите: «Зачем?» —

отвечу, с ближними не споря:

на свете нет чужого горя,

душа любая — Яд-Вашем.

Мы были там, и слава Богу,

что мы прошли по солнцепеку

земли, чье слово не мертво,

где сестры — братья Иисуса

Его любовию спасутся,

хоть и не веруют в Него.

Я, русский кровью и корнями,

живущий без гроша в кармане,

страной еврейской покорен —

родными смутами снедаем,

я и ее коснулся тайн

и верен ей до похорон.

1992

* * *

А. Вернику

Не горюй, не радуйся{266} —

дни пересолили:

тридцать с лишним градусов

в Иерусалиме.

Видимо, пристало мне

при таком варьянте

дуть с друзьями старыми

бренди на веранде.

Лица близких вижу я,

голосам их внемлю,

постигая рыжую

каменную землю —

ублажаю душеньку.

Дай же Бог всем людям

так любить друг друженьку,

как мы ныне любим.

Чую болью сердца я:

розня и равняя,

Муза Царскосельская —

всем нам мать родная.

Все мы были ранее

русские, а ныне

ты живешь в Израиле,

я — на Украине.

Смысл сего, как марево,

никому не ведом —

ничего нормального

я не вижу в этом.

Натянула вожжи — и

гнет, не отпуская,

воля нас — не Божия,

да и не людская.

1992

АБХАЗИЯ —

ПЕЙЗАЖ С РАСПЯТИЕМ{267}

Лежит и видит сны

над морем в кукурузке

Абхазия, Апсны —

страна души по-русски.

Ее здесь отковал

кузнец под жар и сырость,

чтоб в ней десятка два

народов разместилось.

От зла отторжена,

в рай двери отперевши,

небрежно тишина

стоит на побережье,

чтоб мы с тобой могли

часами слушать вдоволь

пальмоголовых лир

многоязычный говор,

чтоб хмелем тем дыша,

любовью не скудела

счастливая душа

Фазиля Искандера.

В сверкающих садах

грузина ли, абхазца

обрадованным как

глазам не разбегаться?

То тучками ягнясь,

то в ясное уставясь, —

такой с тобою в нас

Абхазия осталась…

Вдруг там стрельба и кровь,

и ярость перед схваткой,

и рушащийся кров

над детскою кроваткой,

и, кто был брат и друг,

с тем больше нет житья вам, —

и в человеке вдруг

проснулся зверь и дьявол.

Певучих лет хрусталь

страданьем лиц наполнен.

Да это те края ль,

что мы с тобою помним?

Как душами мертветь

живым над тем, что любим?

Скажи, Фазиль, ответь,

зачем все это людям?

Какой у них мотив,

чтоб убивать друг друга?..

А я совсем один,

лишь дум на мне дерюга.

С пристрастием молвы

как разобраться в шуме?

Не видно из Москвы,

что деется в Сухуми.

Мы ж видеть не хотим,

как распято добро там,

что делает один

народ с другим народом.

Кем считан трупов ряд,

растерзанные груди?

И это все творят

не кто-нибудь, а люди.

Зачем же я живу

в безжизненное время,

по смертному жнитву

вздымая смерти бремя?

Покуда я несу

распятие с пейзажем,

никто за ложь-посул

не снят и не посажен.

Да что ни говори,

а целы остаются

бесовства главари,

болталы-властолюбцы.

Где ж слово мне найти,

в какой словарь вопхаться,

чтоб словом тем спасти

грузина и абхазца?

Меж трупов и калек

взываю, неопознан:

опомнись, человек!

Опомнимся, да поздно.

Один я, и ничем

не рознюсь я со всеми.

Скажи, Фазиль, зачем

нас распинает время?

1992

ОРЛИНЫЕ ЭЛЕГИИ{268}

1

Чьи над миром крылья распростерты?

То ль безумны, то ли во хмелю вы —

снова пущен в лёт орел двумордый,

когтелапый и кровавоклювый.

И одна башка его на запад,

на восток таращится вторая, —

он убийством выкормлен и занят,

зенки вдаль прожорливо вперяя.

Тень его отечество покрыла.

Сто полей тревогу всколосили.

У меня ж всего рогатка — лира —

дар страдальный беженской России…

Оживлен охраною и свитой,

взмыл стервец, зловонный и зловещий,

как дракон из пьесы знаменитой,

вечно алча крови человечьей.

Ждет и бдит, злопамятлив и хищен,

мстлив и жирен, этакая нечисть!

Мы ж героя меж себя не сыщем,

да и вряд ли на такого меч есть.

Где ни сядет выходец из ада,

там все травы кровию кропимы,

и одна у несыти досада —

что достать не может Украины.

У него имперская закваска,

в желтых жорнах жалость не жилица,

он кружит над бездной закавказской,

жадно зырит, чем бы поживиться.

Чует кровь, черны его повадки…

Я шепчу меж тем, уж это слишком,

и в злодея целюсь из рогатки,

как дано лишь бардам да мальчишкам.

2

Волоса фелицат

величались иным грамотеем

я ж и сам волосат

и лежу травяным прометеем

пошумим поорем

поглядим ан хвалиться-то нечем

прилетает орел

и клюет мою певчую печень

его крылья тяжки

и клевала кровавей железа

у него две башки

и обое не слуги зевеса

не в империи зла

а при демократическом строе

его наглость взросла

и учуяла мясо сырое

византийский старик

в чьей крови не согласен стареть я

он владычить привык

залетев из чужого столетья

страшно думать не из

моего ли подполия вырыт

не оттуда ль без виз

происходит губительный вылет

а с имперских колонн

каплет кровь или сыплется тырса

то ль взаправдушку он

в моем темном уме угнездился

мне ль погибель принес

сам ли тужится к смерти готовясь

и пройдет ли гипноз

и проснется ль в отечестве совесть

еще грозный иван

с тем уродом любил целоваться

демократами вам

не пристало при нем называться

спокон веку казнят

тех кто божию весть принимает

кровопивец космат

и как дьявол из пекла воняет

был когда-то велик

да века поубавили спеси

в оба клюва двулик

расклюет меня в пыль поднебесий

ну и клюй ну и пусть

лучше нет для стихов матерьяла

лишь бы грусть наизусть

эти строки потом повторяла.

3

Хоть меня и не спросили,

не жалел и не журюсь,

что рожался не в России, —

Украина — тоже Русь,

имя чье по Божьей воле

у славянства не отнять:

Киев, дети учат в школе,

городов российских мать.

Та же честь и та же чара

в хрустале и серебре

и берет свое начало

от крещения в Днепре.

Та же Русь в росе и сини,

слово Игорево в ней —

распарившейся России

первозданней и древней.

Для меня ж в любой из жизней,

что пред Богом не лгала,

нет злодея ненавистней

двухголового орла,

чей разбой, что от России

страх имперский нагнетал,

снова где-то водрузили, —

хорошо, что я не там!

Русский сроду и доныне,

с тем двухглавцем не в связи,

я живу на Украине,

правды пращурской вблизи.

Мне иных героев ближе

враг орлам, а людям друг,

капли крови не проливший

вольнолюбец Кармелюк.

Русский я душой и речью,

русский кровью и судьбой,

но и с Запорожской Сечью,

с волей желто-голубой.

Всем орлам смеется в усладь

слобожанский воробей.

Украина — тоже Русь ведь,

только все же потеплей.

С Русью Русь, а не поладят,

не сведут никак концы:

был один у братьев прадед,

спанталычились отцы.

Но во мне Оку и Сороть

не затмит разрыва дым

и Тараса не поссорить

с духом Пушкина святым.

По живому, братья, рубим —

до добра не дорастем,

что одно, а порознь любим,

под одним кряхтя крестом.

В час креста от злых орлов нас,

безголовых и с двумя,

да спасет единокровность,

жизнью в жилушках шумя!

<1992>

* * *

Ефиму Вершину

Что-то стал рифмачам Божий лад нехорош{269},

что не чую в них больше его я,

и достались в удел им гордыня и ложь

и своя, а не Божия воля.

Наших дней никакой не предвидел фантаст.

Как ни долог мучительный выдох,

мир от атомных бомб не погиб, так Бог даст,

не погибнет от слов самовитых.

Можно верстами на уши вешать лапшу,

строить храмы на выпитом кофе,

но стихи-то — я знаю, я сам их пишу —

возникают, как вздох на Голгофе.

Конструировать бреды компьютерных муз,

поступившись свободой и светом,

соблазняйся кто хочет, а я отмахнусь,

ибо дар мой еще не изведан.

Не умеющий делать из мухи слона,

как же суть свою в жизни сыщу-то,

где не царственен стыд, и печаль не славна,

и не прибыльны тайна и чудо?

Сочинитель, конечно, не вор и не тать —

грех иной, да и слава не та, мол, —

но возможно ль до старости бисер метать

и с ума не сойти от метафор?

1992

* * *

Кириллу Ковальджи

Оснежись, голова! Черт-те что в мировом чертеже!{270}

Если жизнь такова, что дышать уже нечем душе

и втемяшилась тьма болевая,

помоги мне, судьба, та, что сам для себя отковал,

чтоб у жаркого лба не звенел византийский комар,

костяным холодком повевая.

Что написано — стер, что стряслось — невозможно назвать.

В суматоху и сор, на кривой и немытый асфальт

я попал, как чудак из романа,

и живу, как дано, никого за печаль не виня.

Нищим стал я давно, нынче снова беда у меня —

Лиля руку в запястье сломала.

Жаль незрячих щенят, одурели в сиротстве совсем:

знай, свой закут чернят, издеваясь, как черти, над всем, —

мы ж, как люди, что любим, то белим.

За стихов канитель современник не даст ни гроша.

Есть в Крыму Коктебель, там была наша жизнь хороша —

сном развеялся Крым с Коктебелем.

В городах этажи взгромоздил над людьми идиот.

Где ж то детство души, что, казалось, вовек не пройдет?

Где ж то слово, что было в начале?

Чтоб не биться в сети, что наплел за искусом искус,

суждено ль нам взойти в обиталище утренних муз,

добывающих свет из печали?

Есть в Крыму Коктебель, в Коктебеле — Волошинский дом,

и опять, как теперь, мы к нему на веранду придем,

до конца свой клубок размотавши, —

там, органно звуча, в нас духовная радость цвела,

там сиял, как свеча, виноград посредине стола

и звенела походка Наташи.

1992

ПОДВОДЯ ИТОГИ{271}

Покарауль наш дом,

а я пройду по свету:

быть может, там найдем,

чего в помине нету.

С подножий до высот

круг замкнут и изломан,

и снова не везет,

как вечно не везло нам.

Не тщась в потопе дней

возобновлять старинку,

мы снова всех бедней

при переходе к рынку.

В ответ на зов еще

треньбренькаю на лире,

но смутно и нищо

в сознании и в мире.

Откуда счастье нам?

Ведь мы ж не побирушки,

как бедный Мандельштам

говаривал подружке.

В чаду календаря

с прощеньем и виною,

вернее говоря,

оно у нас иное.

Как верилось душе,

когда я был мальчишкой,

но в гору лезть уже

приходится с одышкой.

Все книги, что люблю,

прочитаны в той рани,

и вечер тороплю

для пива и тарани.

О да, я был в аду

и прожитые годы

фундаментом кладу

для внутренней свободы.

Под тяжестью седин

я чувствую впервые,

что мир сей посетил

в минуты роковые.

Не надо, не туши,

не думай, что не время, —

веселием души

поделимся со всеми.

Уж срок тот недалек,

когда любовь и мудрость,

раздув свой уголек,

воздушно обоймут нас.

Да будет нам щитом

душевная отвага

отшельника, чей дом

стоит у Карадага.

1992

1 ЯНВАРЯ 1993 ГОДА{272}

Покамест я бессмертен и всесилен,

еще с утра

со всех концов зову на праздник Лилин

друзей добра.

Зову тихонь таимостей и странствий

и думных дрем,

а ты одна повелевай и властвуй

за сим столом.

А в полночь вдруг подумаю «да ну вас!»

и вспомнишь ты,

как в детстве хмуром льнула и тянулась

к теплу мечты,

как был сиротским присмерком искрошен

твой ранний цвет

и ветром сдут, безгрешен и безгрошен,

в колодец лет.

Боясь с мурой всеобщего устава

попасть впросак,

в больном пути скрывала, что устала

нести рюкзак.

Привыкла жить тайком, мечту свою ты

в быту храня,

и были б дружбы, дети и уюты,

не будь меня.

Не встреть меня, жила б себе в покое,

в дарах дорог, —

за что ж тебе казнилище такое

устроил рок?

В мой мерзлый мрак, с работы ли, с базара,

свой свет внесла

и жизнь мою безвестную спасала,

не помня зла.

Когда б не ты, я был бы нети отдан,

в когтях беды

давно став трупом или идиотом,

когда б не ты.

Жужжливым летом в памяти пахучей

медвяных крыл

ты мне дарила с воздухом созвучий

Литву и Крым.

Не нам с тобой мирить людей и нелюдь

ненастных дней, —

ты ж всем кругом добро б хотела сделать,

кто нас бедней.

Светлы тобой прельстительная чара

и тайный зов,

в тебе одной причина и начало

моих стихов.

Прожитых лет обузы и темноты,

тоску и гнет

прости мне в день рожденья твоего ты

под Новый год.

Присев к столу от кухонного газа,

от лжи обид,

ты улыбнешься мне, иконноглаза,

и Бог простит.

Еще не раз твои труды и брашна

меня спасут.

Когда любовь, то с ней идти не страшно

на Страшный суд.

Но даже там на спрос Судьи святого,

чтоб дух спасти,

я не смогу неведомого слова

произнести.

* * *

Виктории Добрыниной

Не празднично увиты{273},

а буднично тихи,

в меня вселились Виты

Добрыниной стихи,

что из полуподвалов

взошли на судный свет,

и в них не слышно жалоб

и обвинений нет.

Лишь молвят с горьким жестом,

катая в горле ком,

о неустройстве женском

в пейзаже городском.

Взялась — так не взыщи ты:

в быту, как на войне,

поэту нет защиты,

а женщине — вдвойне.

В истории, похоже,

не стоит ничего

с ободранною кожей

живое существо…

Она ж глядит, не хмурясь,

а пригоршни щедры —

и сердце всколыхнулось

от горечи сестры.

Я радоваться смею,

что, Божий нелюдим,

хожу, выходит, с нею

по улицам одним.

Не в поле, не от ветра,

а в лад календарю

из глаз моих ответной

слезой благодарю.

1993

ПОЭТЫ{274}

Тарасу Шевченко

в память и в подражание

Взяв трудом у Бога льготы,

с крыл-коня не слазя,

жил поэт немецкий Гете

при дворе у князя.

Краем дальше, часом позже

Китсу не пробиться:

чуть взошел на пожне Божьей —

и не стало Китса.

Грех стерег, шурша и пахня,

но спасала вера

в жаре зарев жоха-парня —

строгого Бодлера.

Как побитые пророки

на всемирном рынке,

были сроду одиноки

Гёльдерлин и Рильке.

Не переть же к вышней цели

сбродом, чохом, кошем.

Вот и Пушкин на дуэли

кем-то укокошен.

Всем поэтам в мире этом

жизни не хватило.

У иного под запретом

даже и могила.

Но, ни с мертвыми в траншее,

ни в камнях застенка,

не было судьбы страшнее

той, что у Шевченко.

Ни в Берлине, ни в Париже

найти не старайся:

нет душе родней и ближе

кобзаря Тараса,

кто, господской сукой-розгой

досыта заласкан,

дружбу свел с сумой сиротской

хлопчиком селянским,

кто, во цвете переехан

царскою коляской,

мукам мира вторил эхом

в пустыне Аральской,

кто, украдкой над тетрадкой,

как преступник, горбясь,

сохранил в юдоли краткой

высоту и гордость.

В жизнь-реку входил сто раз он,

не пытая брода,

аж пока не стал Тарасом

для всего народа.

Книжка-доченька, мокра ты —

строки жгутся раной.

В жизни ж нет ему награды —

женщины желанной.

Лишь во сне — у хаты вишня,

киця на приступке…

Дух-Тарас, благослови ж мя

на стихи-поступки!

Даст Господь, в четверостишьях

в души свет посею,

как мы выбрали бесстыжих

да себе ж на шею.

Мы ж свой крест никак не втащим —

тяжела деньжица.

Стало людям работящим

дома худо житься…

Уделите ж вы поэту

крохотку вниманья,

потому что в мире нету

высшего призванья.

От венчанья до скончанья,

если живы будем,

он не пан и не начальник,

а товарищ людям…

Не задумавшись, а сразу,

как с войны до дому,

я иду вослед Тарасу —

никому другому!

Вбок ведут, вихляя, тропы —

в дебри воровские

не обещанной Европы,

а больной России.

Никуда с нее не съеду —

прямиком до смерти

по Тарасовому следу,

по тернистой тверди!

Мне ж еще при строе старом,

что никак не сменим,

на всю жизнь примером стал он

и благословеньем.

1992

ЛИНЕ КОСТЕНКО{275}

1

Лина, вы горимостью святы —

знать, стихии дочь Вы,

чьи стихи — как ливень с высоты

на сухие почвы.

Ливень тот — всеслышимая часть

духотворной воли.

Вот и дивно мне, что Вы за власть —

ту, что вор на воре.

Не добро поэту защищать,

кто в чинах да в сане, —

Вы от них же, ставящих печать,

претерпели сами.

Ведь народ и пастыри — совсем

не одно и то же:

гляньте, кто в начальниках засел —

да все те же рожи!

Или все, что связано с Москвой,

Вам — как в горле костка,

и, хоть вор, хоть вывертень, да свой —

рассудили жестко?

Где ж просвет? Империи-то нет,

хлебушек-то дорог…

Лина, Лина, Вы ж таки поэт,

а не идеолог.

Разве, Лина, разных мы кровей?

Вам на губы перст мой!

Наша Русь природней и первей

царской да имперской.

Я при той в задышливой тоске,

не в зачет, что с риском,

зло клеймил на русском языке,

Вы — на украинском.

Тот и этот — как сестра и брат,

что роднее нету.

Оттого-то я, как дурень, рад

Вашему привету.

2

Кровный сын у матери Руси,

русско-украинской,

я ее крестительной росы

мускусом проникся.

Как же сыну матерь не любить —

что леса, что степи?

Во пиру ее да хмелем быть,

цветом шелестеть бы.

Щедротою житниц и криниц

напитавшись вдоволь,

перед милым ликом падать ниц,

как в Полтаве Гоголь.

Уж добро во мне обречено,

лишний час оттикав,

но светлы над нежностью речной

Киев и Чернигов.

Городами древними славна

Русь моя — Украйна,

а другая русская страна

растеклась бескрайно.

Ей земля у хаты не мила,

канув дымной горсткой —

к шири страсть она переняла

у орды монгольской.

За ту ширь свободой заплатив,

лепотой лебяжьей,

грозным царством встала супротив

самое себя же.

Соблазнилась Азиею Русь,

чтобы стать Россией, —

сколько помню, столько и молюсь:

Господи, прости ей!

Но, коль позовет на Страшный суд

кроткий счет кукушкин,

за царей ответ не понесут

ни Толстой, ни Пушкин.

На одно я в мире обопрусь —

на родное слово,

Украина, Киевская Русь —

русскости основа!..

Вот и значит, Лина, что на том,

что на этом свете,

мы один и тот же вспомним дом,

материны дети.

В доме том господствовать и клясть

чуждо горней воле.

Вот и дивно мне, что Вы за власть

ту, что вор на воре.

Все гордыни — суета сует,

да кому что мило.

Вы ж от Бога истинный поэт —

достоянье мира.

1993

* * *

Вновь барыш и вражда верховодят тревогами дня{276}.

На безликости зорь каменеют черты воровские…

Отзовись, мой читатель в Украине или в России!

Отзовись мне, Россия, коль есть еще ты у меня!

Отзовись, кто-нибудь, если ты еще где-нибудь есть, —

и проложим свой путь из потемок бесстыжих на воздух.

Неужели же мрак так тягуче могуч и громоздок!

А и при смерти жду, что хоть кем-то услышится весть.

Что любимо — то вечно и светом стучится в окно,

счастьем щурится с неба — вот только никак не изловим.

И смеется душа не тому, что мир темен и злобен,

а тому, что апрель и любимое с вечным — одно.

Пушкин шепчет стихи… Скоро я свой костер разожгу,

и дыхание трав, птичьи тайны, вода из колодца

подтвердят, что не все покупается и продается

и не тщетно щедры Бог и Вечность на каждом шагу.

Октябрь 1993

* * *

Исповедным стихом не украшен{277},

никому я не враг, не злодей.

За Кавказским отторженным кряжем

каждый день убивают людей.

Вся-то жизнь наша в смуте и страхе

и, военным железом звеня,

не в Абхазии, так в Карабахе

каждый день убивают меня.

Убивают людей, не считая,

и в приевшейся гонке годов

не держу перед злобой щита я

и давно уже к смерти готов.

Видно, без толку водит нас бес-то

в завирюхе безжизненных лет.

Никуда я не трогался с места —

дом остался, а родины нет.

Ни стихов там не слышно, ни мессы,

только митинга вечного гам,

и кружат нас мошнастые бесы

по истории бывшей кругам.

Из души нашей выжата воля,

к вечным книгам пропал интерес,

и кричу и не вижу того я,

кому нужен мой стих позарез.

И в зверином оскале и вое

мы уже не Христова родня,

и кричу и не вижу того я,

кто хотел бы услышать меня.

Не мои — ни пространство, ни время,

ни с обугленной вестью тетрадь.

Не под силу мне бренности бремя,

но от бесов грешно умирать.

Быть не может земля без пророка.

Дай же сил мне, — Кого-то молю, —

чтоб не смог я покинуть до срока

обреченную землю мою.

1994

Сонеты из книги

«82 сонета и 28 стихотворений о любви»{278}

Сонеты к картинкам{279}

1. ПАРУСА{280}

Есть в старых парусах душа живая.

Я с детства верил вольным парусам.

Их океан окатывал, вздувая,

и звонкий ветер ими потрясал.

Я сны ребячьи видеть перестал

и, постепенно сердцем остывая,

стал в ту же масть, что двор и мостовая, —

сказать по-русски — крышка парусам.

Иду домой, а дома нынче — стирка.

Душа моя состарилась и стихла.

Тропа моя полынью поросла.

Мои шаги усталы и неловки,

и на простой хозяйственной веревке

тряпьем намокшим сохнут паруса.

1960-е

2. ВЕЧЕРОМ С ПОЛУЧКИ{281}

Придет черед, и я пойду с сумой.

Настанет срок, и я дойду до ручки.

Но дважды в месяц летом и зимой

мне было счастье вечером с получки.

Я набирал по лавкам что получше,

я брился, как пижон, и, Бог ты мой,

с каким я видом шествовал домой,

неся покупки вечером с получки.

С весной в душе, с весельем на губах

идешь-бредешь, а на пути — кабак.

Зайдешь — и все продуешь до полушки.

Давно темно, выходишь, пьяный в дым,

и по пустому городу один —

под фонарями, вечером, с получки.

1960-е

3. НА СУМЕРЕЧНОЙ ЛЕСТНИЦЕ{282}

В вечерний час на сумеречной лестнице

стою, плечом о стенку опершись.

Где был — там нет. По лестнице не лезется.

В кармане руки. Злобен и ершист.

Ну что, приятель? — думаю. — Держись.

Все трын-трава, пусть сердце перебесится.

А на душе — хоть в пропасть, хоть повеситься.

Ночь, никого — и лестница. Эх, жизнь!

Ни добрых слов, ни красного денька.

Все — ничего, водилась бы деньга.

Была б деньга — пожить бы хоть с полмесяца.

Найти б себя, Поверить бы другим.

Смертельно грустно, как там ни прикинь,

в вечерний час на сумеречной лестнице.

1960-е

4. ПОСТЕЛЬ{283}

Постель — костер, но жар ее священней:

на ней любить, на ней околевать,

на ней, чем тела яростней свеченье,

душе темней о Боге горевать.

У лжи ночной кто не бывал в ученье?

Мне все равно — тахта или кровать.

Но нет нигде звезды моей вечерней,

чтоб с ней глаза не стыдно открывать.

Меня постель казенная шерстила.

А есть любовь черней, чем у Шекспира.

А есть бессонниц белых канитель.

На свете счастья — ровно кот наплакал,

и, ох, как часто люди, как на плаху,

кладут себя в постылую постель.

1960-е

5. ВОСКРЕСНЫЙ ДЕНЬ{284}

В воскресный день с весельем невезенье —

оно давно у нас отменено.

Наводит телек панику на семьи,

приелась вдрызг эротика в кино —

и, как всегда, все к водке сведено,

и уж нельзя взирать без омерзенья,

как мы проводим наши воскресенья.

Да сам-то я хоть чем-нибудь иной?

К чужим страну бездумчиво ревную.

Пойду вздремну, потом пойду в пивную.

Там воздух сиз от дыма и кощунств.

Грохочет рок. Ругают демократов.

Взял кружку впрок, печаль в нее упрятав,

и на пропащих девочек кошусь.

1990-е

6. ОСЕНЬ{285}

О синева осеннего бесстыдства,

когда под ветром, желтым и косым,

приходит время помнить и поститься

и чад ночей душе невыносим.

Смолкает свет, закатами косим.

Любви — не быть, и небу — не беситься.

Грустят леса без бархата, без ситца,

и холодеют локти у осин.

Взывай к рассудку, никни от печали,

душа — красотка с зябкими плечами.

Давно ль была, как птица, весела?

Но синева отравлена трагизмом,

и пахнут чем-то горьким и прокислым

хмельным-хмельные вечера.

1960-е

7. ЧТО Ж ТЫ, ВАСЯ?{286}

Хоть горевать о прошлом не годится,

а все ж скажу без лишней чепухи:

и я носил погоны пехотинца

и по тревоге прыгал в сапоги.

У снов солдатских вздохи глубоки.

Узнай, каков конец у богатырства, —

свистя душой, с высотки покатиться

и поползти за смертью в лопухи.

А в лопухах, служа червям кормежкой, —

лихой скелет с распахнутой гармошкой,

в ее лады запутался осот.

Тряся костьми и в хохоте ощерен,

в пустые дырки смотрит чей-то череп

и черным ртом похабщину несет.

1960-е

8. ДЕМОН ДЕМОКРАТИИ{287}

Я — демократ не на заморский лад

какой-то там ква-ква-адвокатуры.

Я — демократ и рыцарь диктатуры

в рабочей робе, красен и крылат.

Я — демократ и рад, когда корят

ее враги, корыстны и понуры,

но, свету сын, но любящему брат,

молюсь добру из-под звериной шкуры.

Себе ж на гибель гимн пою мечам,

вселившим страх в магнатов и мещан,

набитых злом, в невежестве чванливых.

Где Божий стан? Где войско палача?

Но, темный век по-свойски волоча,

сквозь строй врагов иду во тьму, свалив их.

1957, 1990-е

9. ХОРАЛ{288}

Дай заглянуть в глаза твои еще хоть.

Скажи хоть раз, что ты была не сном…

Под сапогами, черными, как деготь,

кричит заря в отчаянье смешном.

Святые спят. Их плачем не растрогать.

Перепились на пиршестве ночном.

Лишь чей-то возглас: «Господи, начнем!»

И детский крик. И паника. И похоть.

На небесах горит хорал кровавый.

Он сбрасывает любящих с кроватей.

Он рушит стены, грозен и коряв.

Кричит в ночи раздавленное детство,

и никуда от ужаса не деться,

пока гремит пылающий хорал.

1960-е

10. НЕ ВИЖУ, НЕ СЛЫШУ, ЗНАТЬ НЕ ХОЧУ{289}

Не вижу неба в петлях реактивных,

не вижу дымом застланного дня,

не вижу смерти в падающих ливнях,

ни матерей, что плачут у плетня.

Не слышу, как топочет солдатня,

гремят гробы, шевелятся отцы в них,

не слышу, как в рыданьях безотзывных

трясется мир и гибнет от огня.

Знать не хочу ни жалости, ни злобы,

знать не хочу, что есть шуты и снобы,

что боги врут в руках у палача.

Дремлю в хмелю, историю листаю, —

не вижу я, не слышу я, не знаю,

что до конца осталось полчаса.

1960-е

11. ЛЮДИ И БУМАГИ{290}

Не жди добра от множества бумаг.

В конце концов они своей лавиной

сомнут твой мир, задушат хваткой львиной,

и ложь и страх поселятся в умах.

Кто уцелеет, станет жить впотьмах,

без дум, без крыльев, нижней половиной,

забудет чудо тайны соловьиной

и средь бумаг состарится бедняк.

Он заслужил судьбу свою: вольно ж!

А ты не жди, а ты тревожь покой их.

Давно пора нагрянуть на вельмож,

на души их бумажные, у коих

рабочий класс не сходит с языка,

а на рабочих смотрят свысока.

1957, 1990-е

12. ПЛЕМЯ ЛИШНИХ{291}

Мы — племя лишних в городе большом

с дворами злыми, с улицами старыми,

где люди глушат водку и боржом,

и врут в глаза, и трусят, как при Сталине.

Сто стукачей к нам сызмала приставлены,

казенный дом на тысячу персон.

А мы над всеми верами поржем.

А сами вовсе верить перестали мы.

Мы — племя лишних в этой жизни чертовой,

и мы со зла кричим: «А ну, еще давай!»

Нас давит век тяжелый, как булыжник.

В ракетных свистах да в разрывах атомных

мы — племя лишних, никому не надобных.

И мы плюем на все. Мы — племя лишних.

1960-е

13. ДВА БОРОДАЧА{292}

Сидят и пьют Толстой с Хемингуэем —

тот бородач и этот бородач.

Им есть за что, покуда мы говеем,

теряя вкус тюремных передач.

Их стих застал в какой-то из кофеен,

доступной тем, кто волен и бродяч.

Они ушли от воздуха удач.

Их ратный пир огнем боев овеян.

За встречу пьют, о главном бормоча.

Беседе той не нужно толмача.

Ей движет хмель, который нам неведом.

В летах безбожных не оледенев,

им есть зачем побыть наедине,

бородачам, отверженцам, поэтам.

1960-е

14. СТАРИК-КЛАДОВЩИК{293}

Старик-добряк работает в райскладе.

Он тих лицом, он горестей лишен.

Он с нашим злом в таинственном разладе

весь погружен в певучий полусон.

Должно быть, есть же старому резон,

забыв лета и не забавы ради,

расколыхав серебряные пряди,

брести в пыли с гремучим колесом.

Ему — в одышке, в оспе ли, в мещанстве —

кричат людишки: «Господи, вмешайся!

Да будет мир избавлен и прощен!»

А старичок в ответ на эту речь их

твердит в слезах: «Да разве я тюремщик?

Мне всех вас жаль. Да я-то тут при чем?»

1960-е

15. СЕЛО{294}

На кой мне ляд проваливаться в ад?

Бродить по раю, грешный, не желаю.

Зато в селе всему, что помню, рад:

дымку печей, кудахтанью и лаю,

шатрам стогов и шаткому сараю,

где дышит хмель и ласточки шалят.

Страды крестьянской праведность и лад

в крови храню и совесть с ней сверяю.

До зорьки встать, быть к полдню молодцом,

разлечься на ночь к воздуху лицом,

охапку снов поклавши в изголовье.

Нет, сельский дух и в храме не изъян:

и красота корнями из крестьян,

ей и дерьмо коровье на здоровье.

1960-е

16. ЖЕНЩИНА У МОРЯ{295}

Над вечным морем свет сменила мгла.

Плывут валы, как птицы в белых перьях.

Всей красоты не разглядеть теперь их,

лишь пыль от них на камушки легла.

И женщина, пришедшая на берег,

в напевах волн стоит голым-гола,

как хрупкий храм. И соль на бедрах белых,

и славят ночь ее колокола.

Две наготы. Два неба. Два набата.

Грозна душа седого шалуна,

и, вся его дыханием объята,

как синева, хмельна и солона,

стоит у моря женщина ночная,

сама себя не видя и не зная.

1960-е

17. ВЕТЕР{296}

Дуй, ветер, так, чтоб нам дышать невмочь,

греми в ушах, перед глазами черкай,

прочней вяжи моих морозов мощь

с ее весной, мучительной и зоркой.

Не бойся ветра, нежная, как ночь,

ни буйства страсти, сумрачной и горькой.

Мы крещены бедой и черствой коркой.

И только ветер смеет нам помочь.

У жизни есть на всякого указки.

Но мы вступаем в заговор цыганский.

Возврата нет. Все брошено в былом.

Ладонь в ладонь! Черны или червонны —

любовь и ветер — больше ничего мы

в тревожный путь с собою не берем.

1960-е

18. СНЕГ{297}

А ну, любовь, давай в оконце глянем —

в душе разор, а в мире красота.

Что за зима, как будто в детстве раннем,

трескучим светом пышно разлита!

Белым-бело, а зорька золота.

И год пройдет, а в город не нагрянем,

к щеке щека прильнув к искристым граням,

не для людей отливы изо льда.

А Бог дохнет — и с неба хлынут хлопья

и белизну сияньем обновят.

Нет, Божий мир ни в чем не виноват.

Он бел и свеж до неправдоподобья.

Бездарна жизнь, но в двух вещах мудра:

есть огнь и снег, все прочее — мура.

1960-е, 1990-е

19. ВЕСЕННИЙ ДОМ{298}

Я помню дом один весною в городе.

Его за то я в памяти храню,

что по его карнизам ходят голуби

и снег лежит у крыши на краю.

Еще мокрынь, еще деревья голы те,

но, вся отдавшись нежному вранью,

горит девчонка в том весеннем холоде,

в мальчишеских ладонях, как в раю.

Взлетают неба синие качели.

А дом стоит, тяжелый от капели,

а льды звенят, а снег никак не стается.

Мне холода вовек не возомнятся.

Моим девчонкам всем по восемнадцать.

Я никогда не доживу до старости.

1960-е

20. СМУТА НА РУСИ{299}

Толкуют сны — и как не верить сну-то?

Хоть все потьмы слезой измороси.

Услышу: «Русь», а сердце чует: «смута»,

и в мире знают: смута на Руси.

А мы-то в ней, как в речке караси.

А всей-то жизни час или минута.

И что та жизнь? Мила ль она кому-то?

На сей вопрос ответа не проси.

А вот живу, не съехавши отсюда!

Здесь наяву и Чехов жил, как чудо,

весь мир даря вниманьем и тоской.

Есть смуте срок. Она ж неуморима,

моя Россия — Анна и Марина и

Божьи светы — Пушкин и Толстой.

1990-е

Политические сонеты{300}

1{301}

Давным-давно, как бог и атаман,

сидел в Путивле этакий Путята.

А нынче асы ходят по домам

и точат лясы в пользу депутата.

Но ведь возможность выбора отъята,

ведь не дано решать простым умам,

за кем идти, где — правда, где — обман, —

и, значит, все осталось, как когда-то.

И так же врет взобравшийся вожак —

и те ж при нем крадучие паяцы:

«Ура, народ!» Аж звон стоит в ушах.

Кому ж они довериться боятся?

Все тот же сброд с прадавнишних времен,

пока народ от власти отстранен.

1957, 1990-е

2{302}

Не верят зрячим, чувствующим, честным,

не верят умным, смыслу вопреки.

Кого нельзя разлить по формам тесным,

того немедля пишут во враги.

Силен соблазн ужиться с ними здесь нам.

Они бы рады. Нам-то не с руки.

Пускай крепки, как черти, старики,

да ведь и мы так просто не исчезнем.

Не век им врать да брать под подозренье

глядящих вдаль не с ихней точки зренья.

Всем директивам правды не заклясть.

Уж мы-то знаем, как их не подкупишь,

а вор и плут давно им кажут кукиш:

на то и власть, чтобы легче было красть.

1957, 1990-е

3{303}

С тех пор как мы от царства отказались,

а до свободы разум не дорос,

взамен мечты царят корысть и зависть,

и воздух ждет кровопролитных гроз.

Уже убийству есть цена и спрос.

Не духу мы, а брюху обязались

и в нищете тоскуем, обазарясь,

что ни одной надежды не сбылось.

Какой же строй мы будущему прочим,

где ходу нет крестьянам и рабочим,

где правит вор, чему барышник рад?

Но, коль уж чтец страстей новозаветных

на стороне богатых, а не бедных,

тогда какой он к черту демократ?

1990-е

4{304}

Анкетный черт, скорее рви и прячь их!

Я жил без них, о предках не тужа.

А как возник, узнай у русских прачек,

спроси о том умельца-латыша.

Во мне, как свет, небесна и свежа,

приемля в дар огонь лучей палящих,

смеется кровь прабабушек-полячек

и Украины вольная душа.

Чтоб жить с людьми, влюбляться и скитаться,

от трудовых корней не отрешен,

я б мог родиться негром иль китайцем.

Творить и думать — вот что хорошо.

А для анкет на кой мне черт рождаться?

Я — человек, вот все мое гражданство.

1957, 1990-е

5{305}

Моих друзей не стоит строить в ряд,

допытываясь: наш или не наш ты?

Изнемогая от духовной жажды,

любой из нас был с отрочества рад

служить добру, не требуя наград,

жизнь отдавать сполна и не однажды

за лучший мир, в котором был бы каждый

для каждого и каждой друг и брат.

От прожитых не отрекаясь дней,

чтоб торный путь был правнукам видней,

готовы свет им высечь из груди мы.

Слиты с минувшим, с будущим слиты,

всей нашей жизни зримые следы

останутся в веках неизгладимы.

1960-е

6{306}

Мне чужд азарт невежд и краснобаев,

цвета знамен сменивших на очах,

в чьих святцах были Ленин и Чапаев,

а стали вдруг Столыпин да Колчак.

Забыв, что сами родом из холопов,

рядятся скопом в бары да в князья,

по кудрям плачут, головы снеся,

царя сулят, империю прохлопав.

Во мне ж иной задаток повторен.

Я был хохлом, холопом, бунтарем.

Под цвелью царств — народа первозданность.

Тот крестный путь вменив себе в устав,

я красным был и, быть не перестав,

каким я был, таким я и останусь.

1991–1992

7{307}

И вновь сквозь кровь в две стороны глядит,

покрыв крыла жестокосердной славой,

с российского герба орел двуглавый —

урод темнот, убийца и бандит.

Взбрело ж кому-то с бесноватых круч

вернуть к житью имперской жути символ,

что, сверх того, что паки некрасив, мол,

как всякий хищник, злобен и вонюч.

Власть и народ полны несхожих вкусов.

А нам милей ягненок Иисусов,

друг Божьих игр, безгрешно наг и бел.

А мы ему добро свое протянем:

лишь он бы стал России оправданьем

на всенародно выбранном гербе.

<1993>

8{308}

За всех, кто в мир томительно влюблен,

кто в бездне бед оставил к счастью веху,

кто Божий облик брату-человеку

мечтал вернуть для будущих времен,

кем осиянна с четырех сторон

земная тьма, кто окрылил калеку

и сад взрастил, кладу земной поклон

ужасному, убийственному веку.

Мы в нем любили, верили, дерзали,

и, рождены в бессмысленной державе,

мы шли на свет и обретали дом,

чтоб революций страшная неправда

в добро и лад преобразилась завтра,

свой грех отмыв любовью и трудом.

1957, 1990-е

9{309}

Ты мне призывных писем не пиши

в заморский рай земного изобилья:

с моей тоски там как бы не запил я,

там нет ни в чем ни духа, ни души.

Мне лучше жить в отеческой глуши,

где каждый день вдыхаю Божью пыль я,

где степь ковылья да рысца кобылья,

где ляг в траву и дальше не спеши.

Я не сужу, я знаю, почему ты

оставил землю бедности и смуты,

где небу внемлют Пушкин и Толстой,

и проку нет с предавшим пререкаться.

Стихи — не довод для американца.

Я обойдусь любовью и тоской.

1990-е

10{310}

Пусть власть на деле будет у рабочих,

и пусть во всем, что видится вокруг,

сквозь тучи лжи проступит честный почерк

натруженных и бескорыстных рук.

Само собой не сделается вдруг, —

взгляни, как листья режутся из почек, —

но мир — не цирк, история — не трюк,

настал черед до творчества охочих.

Просохнет пот, расправится спина,

и всем мечтам исполниться сполна,

и всем словам несказанным сказаться.

Вельможа — что? Накрал — и был таков.

Но лишь народ от пашен, от станков

достоин встать у власти и хозяйства.

1957, 1990-е

11{311}

А жаль, что Бог со мной не совещался.

Я б той же глине лучший дал закал,

чтоб свет любви ни в ком не иссякал,

чтоб день труда веселием венчался.

Немало крови вылизал шакал.

Наш мир — дитя, он только лишь начался.

Ему поменьше б горя да начальства,

уж разве б так он в гору зашагал.

Проснется смех, забудутся обиды,

и всех живых на праздник позовут.

А кто в земле, замученный, убитый,

те никогда уже не оживут?

Не мучь ума и счастьем не смущайся:

душой и кровью плачено за счастье.

1957, 1990-е

Сонеты Любимой

(1969–1975, 1993){312}

1{313}

Как властен в нас бессмысленного зов,

как страшен грех российского развала.

Под ним нагнулись чаши всех весов,

и соль земли его добром назвала.

Безбожной бурей выплеснут из вала,

мир начинался голенький с азов.

Как Страшный суд, в нем шел отсев отцов:

духовность гибла, низость выживала.

Когда бы знал, никто б не стал рождаться

в позорный век позорного гражданства

с живой душой под мертвою стопой.

Рай нашей жизни хрупок и громоздок.

Страх духом стал. Ложь подменила воздух.

В такой-то век я встретился с тобой.

2{314}

Не спрашивай, что было до тебя.

То был лишь сон, давно забыл его я.

По кругу зла под ружьями конвоя

нас нежил век, терзая и губя.

От наших мук в лесах седела хвоя,

хватал мороз, дыхание клубя.

В глуби меня угасло все живое,

безвольный дух в печали погребя.

В том страшном сне, минутная, как милость,

чуть видно ты, неведомая, снилась.

Я оживал, в других твой свет любя.

И сам воскрес, и душу вынес к полдню,

и все забыл, и ничего не помню.

Не спрашивай, что было до тебя.

3{315}

У явного злодейства счет двойной,

проливший кровь будь первым наготове:

звереет боль, и собранные брови

грозят насилью мстительной войной.

И Вечности не жаль отмщенной крови.

Но ложь страшна бескровною виной.

Ей нет суда. Поймай ее на слове.

Всем хорошо, все сыты тишиной.

Добрей петля и милосердней нож.

Не плоть, а души убивает ложь,

до смерти в совесть всосанная с детства.

Словесомолы, неучи, ханжи,

мы — тени тел, приникшие ко лжи,

и множим ложь в ужасное наследство.

4{316}

За чашей бед вкусил и чашу срама.

Я жил на воле, нем и безымян.

У ног моих раскручивалась яма,

и дни мои засасывал туман.

Пятнадцать лет тянулся мой роман

с идеей лживой. Жалко и упрямо

я мнил себя привратником у храма,

чей бог — вражда, насилье и обман.

Пятнадцать лет я веровал в народ,

забыв про то, что он ворует, врет,

стращает жизнью нищенски-утробной.

Был стыд прозренья вызовом судьбе,

и я, не смея думать о тебе,

живой молил о милости загробной.

5{317}

А ты в то время девочкой в Сибири

жила — в тайге под Томском — за семью

ветрами — там, куда еще четыре

военных года заперли семью.

Едва оставив школьную скамью,

ты всей душой прислушивалась к шири,

но лиственницам темным, а не лире

несла тайком застенчивость свою.

Никто не знал про тайную печать,

зачем ты любишь думать и мечтать,

в кругу друзей грустишь, а не хохочешь.

И все тебе в те годы нипочем:

бродить в горах, ладони жечь мячом

и в поездах лететь, куда захочешь.

6{318}

В краю, чье имя — радости синоним,

на берегу зеленом и морском,

смутясь до слез и в трепете сыновнем,

мне говорить случилось с Маршаком.

Я час провел с веселым мастаком,

как сердце, добрым, вовсе не сановным.

Сияло детство щедрое само в нем

и проливалось солнечным стихом.

Седым моржом наморщенный Маршак

судил мой жар, стараясь быть помягче.

Бесценный клад зарыт в моих ушах.

Ему б — мой век, а мне б — его болячки.

И что мне зной, и что мне мошкара?

Я горд, как черт, что видел Маршака.

1962

7{319}

Заканчивала инженерный вуз,

ходила в горы, занималась спортом,

а жизнь писала новое на стертом

и подарила сердцу пенье муз.

Как будто бы в душе открылся шлюз,

внезапный дар затеял с веком спор там, —

и прежний мир уже смещен и сболтан,

и к новой тайне пробудился вкус.

Все начиналось с песен Окуджавы.

Как и во все концы моей державы,

они пришли в сибирские Края.

И лад в словах услышался впервые,

и потекла в тетрадки курсовые

нежданной страсти странная струя.

8{320}

За певчий бунт, за крестную судьбу,

по смертный миг плательщицу оброка,

да смуглый лоб, воскинутый высоко,

люблю Марину — Божию рабу.

Люблю Марину — Божия пророка

с грозой перстов, притиснутых ко лбу,

с петлей на шее, в нищенском гробу,

приявшу честь от родины и рока,

что в снах берез касалась горней грани,

чья длань щедра, а дух щедрее длани.

Ее тропа — дождем с моих висков,

ее зарей глаза мои моримы,

и мне в добро Аксаков и Лесков —

любимые прозаики Марины.

1980

9{321}

Иду на зов. Не спрашивай откуда.

На сердце соль. Тропа темна, трудна.

Но, если жар, ты и в аду остуда,

а близ тебя и смерть не холодна.

Ты в снах любви, как лебедь, белогруда,

но и слепым душа в тебе видна.

Все женщины прекрасны. Ты одна

божественна и вся добро и чудо,

как свет и высь. Я рвусь к тебе со дна.

Все женщины для мига. Ты одна

для вечности. Лицо твое на фресках.

Ты веришь в жизнь, как зверь или цветок,

но как духовен каждый завиток,

любовь моя, твоих волос библейских.

10{322}

Тебе в то лето снилась Лорелея,

и боль настигла, по сердцу скребя,

когда, безумным личиком мертвея,

звала отца, об умершем скорбя.

Земля Сибири приняла в себя

всю грусть и жалость пасынка-еврея,

телесный прах сугробинками грея

и о душе метелицей трубя.

Преодолевши материну нехоть,

ты в дальний путь заторопилась ехать,

сменив на риск сиротское жилье.

В те дни мы были оба одиноки,

но я не знал, что ты уже в дороге,

уже в пути спасение мое.

11{323}

— Ответьте мне, Сервантес и Доре,

почто так жалок рыцарь из Ламанчи,

зачем порок так царственно заманчив

и почему нет радости в добре?

Так вопрошал я в чертовой дыре,

боль вечных ран надеждой не занянчив,

у мертвых и живых ответа клянчив,

но был уклончив он о той поре.

Под ношей зла, что сердцу тяжела,

когда б я знал, что рядом ты жила,

как Бог, добра, но вся полна соблазна.

В твоих губах цвел сладостный ответ:

— Лицо Любимой излучает свет,

а харя зла темна и безобразна.

12{324}

Для счастья есть стихи, лесов сырые чащи

и синяя вода под сенью черных скал,

но ты в сто тысяч раз таинственней и слаще

всего, что видел взор и что рассудок знал.

Когда б мне даровал небесный аксакал

джорджоневский закал, заманчивый и зрящий,

то я б одну тебя бросал на холст горящий,

всю жизнь тебя для всех лепил и высекал.

Почто, из тьмы один, лишь я причастен к чуду?

Есть лучшие, чем я. С кем хочешь и повсюду

будь счастлива. А я, хвала твоим устам,

уже навек спасен, как Господом католик.

По капле душу пей томливыми, с которых

еще не отжурчал блаженный Мандельштам.

13{325}

Люблю твое лицо. В нем каждая черта —

от облачного лба до щекотных ресничек —

стесняется сказать, как ландышно чиста

душа твоя, сестра деревьев и лесничих.

Тому, кто чист душой, привычна нищета.

Для бывших бунтарей мы нищие из нищих.

Но ты, не помня зла, беспечностью казнишь их.

Перед лицом твоим не страшно ни черта.

Люблю в него смотреть с наивностью сектанта.

Когда читаешь вслух Гомера или Данта,

ты всей душою там, в их думах дома ты.

Но тихо льется ночь в древесные стаканы,

и ласк твоих труды медлительно-медвяны,

и прелести твоей не надо темноты.

14{326}

Не встряну в зло, не струшу, не солгу.

Есть карточка, где ты в горах на юге…

Учи меня мучительной науке,

как сладко быть у губ твоих в долгу.

Мне трын-трава проказы и разлуки,

но я забыть до смерти не смогу,

как ты, раскинув ласковые руки,

лежишь, как жар, нагая на снегу.

В любовной выси облачком соблазна.

И, если ты с влюбленным не согласна,

прости восторг, за радость не гневись,

и я, прощенный, нежностью наполнюсь.

В тебе ж, как сестры милые, духовность и

чувственность, грудь с грудью, обнялись.

15{327}

Уже бежать за поездом готов,

земле и небу шлю свои проклятья.

В неблизкий свет умчалась в легком платье

и сгоряча хлебнула холодов.

Но, как спины от горя не горбать я,

за сотни верст не протоптать следов.

Разлуки воздух горек и ледов.

Должно быть, скука в этом Закарпатье.

Служебный выезд радостью убог,

и ни тепла, ни друга. Дай-то Бог,

чтоб хоть один нашелся из кагала.

И я кого-то жалобно молю:

согрейте в стужу веточку мою,

развеселите, чтоб не тосковала.

16{328}

Твое лицо светло, как на иконе,

ты в зное снов святишься, как река.

Хвала тебе! Крылаты наши кони.

Как душен век! Как Вечность коротка!

Мне без тебя — ни вздоха, ни глотка.

О, сколько жара тайного в тихоне!

Стыдишься слов? Спроси мои ладони,

как плоть твоя тревожна и гладка.

Отныне мне вовек не будет плохо.

Не пророню ни жалобы, ни вздоха,

и в радость боль, и бремя — благодать.

Кто приникал к рукам твоим и бедрам,

тот внидет в рай, тому легко быть добрым.

О, дай Господь, всю жизнь тебя ласкать!

17{329}

Я о любви не верю злобным вракам,

хоть и слетали с вещего пера.

Какой мудрец до чар ее не лаком

и клясть ее чья песня не стара?

Мир сыт по гроб замужеством и браком,

в нем дух и плоть — не брат и не сестра.

А мы хмельны сочувствием и мраком,

и ты в хмелю покорна и щедра.

Бедна добром безродственность людская.

Давай умрем, друг друженьку лаская!

И не над нами небо, а внутри.

И ласк твоих одно воображенье

доводит дух до райского круженья,

и мир гордится сладостью сестры.

18{330}

Не заплывай в сомнительные сети

пустых забав, дозволенных утех.

Коль Бог для всех, не может быть,

чтоб эти уста и бедра были не для всех.

Равно светлы задумчивость и смех.

Ты так даришь, как балуются дети.

Ни с кем на свете, о, ни с кем на свете

с библейских лет так не был сладок грех.

В родном краю, где ветер и полынь,

лишь ты одна гонимых не покинь, —

и вот мы всех гонителей богаче.

Твоя любовь, как Божий дар, легка.

Пои бродяг, дремучая река,

бочоночек из погребов Боккаччо.

19{331}

Смиренница, ты спросишь: где же стыд?

Дикарочка, воскликнешь: ты нескромен!

И буду я в глазах твоих уронен,

и детский взор обиды не простит.

Но мой восторг не возводил хоромин,

он любит свет, он сложное простит.

Я — беглый раб с родных каменоломен.

Твоя печаль на лбу моем блестит.

Моим глазам, твое лицо нашедшим,

после тебя тоска смотреть на женщин,

как после звезд на сдобный колобок.

Меня тошнит, что люди пахнут телом.

Ты вся — душа, вся в розовом и белом.

Так дышит лес. Так должен пахнуть Бог.

20{332}

Когда б мы были духом высоки,

в любви достойны милого мерила,

с каким весельем ты б себя дарила,

всему стыду, всем страхам вопреки.

Ты и в алчбе чиста и белокрыла,

а мы и в снах от неба далеки.

В какую даль, округлы и легки,

зовут твои упругие ветрила?

Кто обоймет их трепетную прелесть?

Не накасались и не насмотрелись.

Как трудно жить! Хоть губы освежим.

Таи мечты под черною короной

и речью тела одухотворенной

влеки, влюбляя, к святости вершин.

21{333}

В полуде лжи, озябнув от потуг,

что, люди, вы любовию зовете?

И всю-то жизнь сердца у вас в заботе,

чтоб хоть обманный огонек не тух.

Беда — любить, когда любовь — недуг,

а с Лилей быть, как лебедю в полете.

Она не плоть, куда вдохнули дух,

но дух, принявший очевидность плоти.

— Откройте клад мой, — просит, — ибо есмь

свет, а не горечь, жизнь, а не болезнь. —

В ее дарах пронизанность морская.

И тот избегнет темени и зла,

кому она дары свои несла,

за тяжкий век жалея и лаская.

22{334}

Великая любовь душе моей дана.

Ей радостью такой дано воспламениться,

что в пламени ее рассыпались страницы,

истлела волчья шерсть и стала высь видна.

И я узнал, что жизнь без чуда холодна,

что правда без добра ловчит и леденится,

что в мире много правд, но истина одна,

разумных миллион, а мудрых единицы,

что мир, утратив стыд, любовью то зовет,

когда у божества вздувается живот

и озорство добра тишает перед прозой.

Исполненный тоски за братьев и сестер,

я сердце обнажил и руки распростер

и озарил простор звездой черноволосой.

23{335}

Черноволос и озаренно-розов,

твой образ вечно будет молодым,

но старюсь я, несбывшийся философ,

забытый враль и нищий нелюдим.

Ты древней расы, я из рода россов

и, хоть не мы историю творим,

стыжусь себя перед лицом твоим.

Не спорь. Молчи. Не задавай вопросов.

Мне стыд и боль раскраивают рот,

когда я вспомню все, чем мой народ

обидел твой. Не менее чем девять

веков легло меж нами. И мало —

загладить их — все лучшее мое.

И как мне быть? И что ты можешь сделать?

24{336}

В тебе семитов кровь туманней и напевней

земли, где мы с тобой ромашкой прорастем.

Душа твоя шуршит пергаментным листом.

Я тайные слова читаю на заре в ней.

Когда жила не здесь, а в Иудее древней,

ты всюду по пятам ходила за Христом,

волшбою всех тревог, весельем всех истом,

всей нежностью укрыв от разъяренных гребней.

Когда ж он выдан был народному суду

и в муках умирал у черни на виду,

а лоб мальчишеский был терньями искусан,

прощаясь и скорбя, о как забились вдруг

проклятьем всех утрат, мученьем всех разлук

ладони-ласточки над распятым Иисусом.

25{337}

Ты снилась нам, но втайне разумелось,

что ты отрады легкой не сулишь.

Забывши долг, с душой не пошалишь.

Тебя любили, в ком своя имелась.

В тебе ж царит заманчивая тишь,

ты от зари незримой раскраснелась,

и жажду ласк, и чувственную смелость

ты под покровом робости таишь.

И суть твою дано вдыхать немногим,

жнецам мечты, пытливцам одиноким.

Я боль и смерть из рук твоих приму.

Твой образ нежен, жалостлив и скорбен,

как лик Христа. Я вырвал душу с корнем

из чуждых недр и с ней припал к Нему.

26{338}

Наш общий друг, прозрев с позавчера,

любовью древней возлюбил Россию.

Любви иной ничем не пересилю,

хоть ей еще не срок и не пора.

Отрину бремя левого ребра,

раздую жар и зрение расширю,

и все, что прожил, брошу морю синю,

коли в нем нет духовного добра.

Я с детских лет не чту родства по крови.

Когда ж гроза все зримей, все багровей,

я мерой взял твой свет и доброту.

Великий грех — равнять людей и нелюдь.

Я стану всех одной любовью мерить,

и только с ней я братьев обрету.

27{339}

И мы укрылись от сует мирских

в скитах любви, где нежность — настоятель,

где ты, прижавшись, в небе ли, в объятье ль,

плыла сквозь жар в завороженный стих…

Вот сон другой: мы были в мастерских

у Эрнста Неизвестного. Ваятель

был с нами прост, как давнишний приятель,

но Бог дышал в мироподобьях сих.

И здесь был дух деянию опорой.

Не знали мы, ни день, ни час который,

и вышли в мир с величием в крови.

А там Москва металась и вопила,

там жизнь текла, которой сроду было

не до искусства и не до любви.

28{340}

Эрнст Неизвестный, будь вам зло во благо!

Моя ж хвала темна и бестолкова.

В сведенных мукой скалах Карадага

был тот же мрак, такая же Голгофа.

Кричат, как люди, глина и бумага,

крылатый камень обретает слово,

и нам, немым, вдвойне нужна отвага

живьем вдышаться в гения живого.

В его мозгу, что так похож на Дантов,

болят миры, клубится бой гигантов.

Биндюжник Бога, вечный работяга,

один, как перст, над ширью шквальной дали,

скажите, Эрнст, не вы ли изваяли

из лавы ада чудищ Карадага?

29{341}

Бессмыслен русский национализм,

но крепко вяжет кровью человечьей.

Неужто мало трупов и увечий,

что этим делом снова занялись?

Ты слышишь вопль напыщенно-зловещий?

Пророк-погромщик, осиянно-лыс,

орет в статьях, как будто бы на вече,

и тучами сподвижники нашлись.

«Всех бед, — кричат, — виновники евреи,

народа нет корыстней и хитрее —

доколь терпеть Иванову горбу?»

А нам еще смешно от их ужимок.

Светла река, и в зарослях кувшинок

веслом веселым к берегу гребу.

30{342}

Палатка за ночь здорово промокла.

Еще свежо от утренней росы.

Течет туман с зеленой полосы,

а я тебе читаю вслух Софокла.

В селе заречном редко лают псы,

а, кроме них, на свете все замолкло.

Под щебет птиц чуть движутся часы,

а я тебе читаю вслух Софокла.

Когда уйдем, хочу, чтоб ты взяла

с собою воздух леса и села

и старых ран чтоб кровь на мне засохла.

Нам век тяжел. Нам братья не друзья.

Мир обречен. Спасти его нельзя.

А я тебе читаю вслух Софокла.

31{343}

Дурные сны — худые времена.

Уже не жаль ни жизни, ни свободы —

была б душа. Добро, что в эти годы

в твоей любви моя сохранена.

Твоя любовь — заветная страна

нежбы и веры, берег Кинь Заботы.

Ты вся для всех и вся ни для кого ты,

соблазн добра, небесна и земна.

Ты вся для ласк, как соловей для песен,

и образ Божий сладостно-телесен,

как родничок, спасаешь и поишь.

Когда, как ввысь, смотрю в твои лесные,

знать не хочу ни мира, ни России.

Ты — мой Христос, мой Пушкин, мой Париж.

32{344}

Я никого на свете не кляну.

Мы простодушны и премноготерпны:

берущим дань не мстили за ущербы

и низость душ не ставили в вину.

Я лучше сам ушел от них теперь бы

в ту южную верблюжную страну,

где по песку ветвями шарят вербы

и от безводья воют на луну.

Там я забуду холод и вражду

и сто ночей шагов твоих прожду.

Ты сохни, рот, и вы, глаза, моргайте.

Там твари, травы, воздух и вино —

все к Лиле льнет и в Лилю влюблено,

и свет в ручьях, и камни в Самарканде.

33{345}

Какая ты — не ведает никто:

твои наряды жалки и случайны.

Ни волшебства, ни прелести, ни тайны

не распознать под стареньким пальто.

И так всю жизнь, и где ни обитай мы,

для благ земных дыряво решето.

Но без одежд, о, светлая, зато

как все черты твои необычайны.

Очей и губ святыня и услада,

кем любовалась мудрая Эллада,

чья чара ласк для нежных налита,

любовь бездомных, ласточка надежды,

когда в раю с нее сняты одежды,

о, как твоя ликует нагота!

34{346}

И у меня желание одно,

мне с ним не жаль в лепешку расшибиться.

Я мир пройду — добуду живописца:

пиши любовь, клади на полотно.

Чтоб все, кто чист, могли в нее влюбиться,

чтоб стало снам свершение дано,

пусть розовеет, светится, клубится,

уносит ввысь, как Божие вино.

Роднее брата будь мне тот художник.

Ведь жизнь полна ночей и дней порожних,

а красоту нельзя таить от глаз.

Смотрите, все тоскующие люди,

как нежно дышат маленькие груди,

как бедра ждут, белея и круглясь.

35{347}

Мой храм, как жизнь, всемирен и пространен,

он пуст и тих, и служба в нем проста,

но там возжен огонь любви, беспламен,

дышать свежо пред образом Христа.

Твоей души в нем веет красота,

я ей навек в монашье сердце ранен,

а поцелуй сквозь дрему утром ранним

стократ святей лампады и креста.

Мой Бог — добро, приявшее твой облик,

с которым я, изранив душу об век,

как с чудной вестью, по миру иду.

Душе не надо лучшего молебна.

Как целовать отрадно и целебно

твое лицо в Исусовом саду.

36{348}

Назвавший нас довольными, вольно ж,

потешь глупцов, кричи про это с крыш им.

Но если ты мозгами шевельнешь,

мы от тебя такого не услышим.

Довольны мы? Сам слово то вернешь.

Среди невежд с образованьем высшим,

подонков злобных, выспренных вельмож

живем в аду и адским дымом дышим.

Но рядом Лиля, девочка, античность.

Я всей тоской на снах ее оттиснусь,

всю боль зарою в ясные холмы.

От зла нельзя отгородиться снами.

Так не кори нас, друг, а лучше с нами

причастью к свету радуйся, как мы.

37{349}

Здорово, друг, читатель, ветеран

исканья смысла на мирских базарах!

Неведом нам, как светел ты и ярок.

Чем дышится тебе по вечерам?

О жажда лиц! Не прячь свое в чулан.

Мы заждались. При звоне щедрых чарок

яви его в изжажданный подарок,

родным открыт и алчущим желан.

Всмотрись в наш свет, кто нам готов быть братом,

за то, что — нет — не кончен счет утратам,

за то, что зорь без горестного дня

таким, как мы, при жизни не дождаться,

за меты тьмы, за то, что может статься,

ты любишь, близкий, Лилю и меня.

38{350}

«Смешно толпе добро», — такой припев заладя,

не я ли с давних пор мотал себе на ус

извечнейший, как жизнь, как солнышка с оладьей,

с застенчиво-смешным прекрасного союз.

И мы с тобой смешны, как умникам Исус,

как взрослому дитя, как Мандельштам и Надя.

Твоей душе молясь, твои колени гладя,

я над самим собой мальчишески смеюсь.

Устроено хитро, что нежность и величье

нам часто предстают в комическом обличье.

Так, может быть, и нас запомнят наизусть?

Вот скачет Дон Кихот — и хлоп с лошадки наземь!

Зачем же он смешон? Затем, что он прекрасен.

Смешны избранники. Тем хуже? Ну и пусть!

39{351}

В чем нет души, не может быть прекрасно.

Я весь в долгу у рук твоих, у рта.

Про чары зла слепцы твердят напрасно,

я в силу их не верил никогда.

О, как свята Эллады нагота,

с добром в ладу и с истиной согласна,

что и в лукавой прелести соблазна,

как белый бог, нетленностью горда.

Тот светлый хмель окутал облик твой.

Он веет небом, травами, Литвой,

в нем дремлет рек высокогорный рокот.

И больно мне, и эта боль сладка.

Ты — Мандельштама лучшая строка

в тетради той, что отыскать не могут.

40{352}

Бессмертна проза русская. И благо

земле, чьим соком кроны вспоены.

Ее плоды лишь истине верны,

и не вольны над ней костер и плаха.

Но как должны быть распределены

в одной душе и мера и отвага,

и страсть и ум у авторов «Войны

и мира», «Жизни и судьбы», «Живаго».

О, дай мне Бог, быть истинным и щедрым,

грянь в парус мой мирооблетным ветром,

пред коим ложь презренна и тиха.

Пока мой ковш серебряный не допит,

пусть русской прозы мужественный опыт

упрочит прелесть русского стиха.

41{353}

Услышь мое заветное условье.

Когда умру, зарой мой прах в глуби

моей Руси, где гульбища коровьи,

где небо землю молит «Не убий».

Поэтов русских помни и люби,

клади их сны в ночное изголовье, —

они полны духовного здоровья,

как русский лес и лето на Оби.

Храни наш рай во свете и в тиши,

но то, что есть, былым не заглуши

и новых дружб тоской не охлади ты.

Люби живых, с кем жизнь тебя свела,

и будь сама любима и светла,

с душой Христа и телом Афродиты.

42{354}

Издавнилось понятье «патриот».

Кто б не служил России, как богине,

и кто б души не отдал за народ?

Да нет ни той, ни этого в помине.

Прошли как жизнь. Дурак о них не врет.

Колокола кладбищенской полыни

поют им вслед, печалясь, как о Риме,

грустит турист у вырытых ворот.

Народ — отец нам и Россия — мать,

но их в толпе безликой не узнать,

черты их стерлись у безродной черни.

Вот что болит, вот наша боль о чем, —

к моей груди прильнувшая плечом, —

а время все погромней, все пещерней.

43{355}

В любое место можно взять билет,

есть дом у всех — Америка, Москва ли, —

а мы с тобой из безымянной швали,

а нам с тобой нигде приюта нет.

Не для того, чтоб через сотню лет

с тобой меня по имени назвали,

я взял билет на призрачном вокзале

и за сонетом выдышал сонет.

Не я писал. Моим пером водила

та власть, что движет листья и светила.

Ты диктовала в грусти вечеров.

Я был щепой в орфическом потоке.

Я все сказал, всему подвел итоги.

Я — твой диктант и Божий вещероб.

44{356}

Мне о тебе, задумчиво-телесной,

писать — что жизнь рассказывать свою.

Ты — мой собор единственный, ты — лес мой,

в котором я с молитвою стою.

Ты — всё, чем я дышал в родном краю:

полынь полей, мед пасеки небесной,

любовь к добру, и ужас перед бездной,

и в черный час презренье к холую.

Вся жизнь моя. Как мне вместить все это

в один пролет мгновенного сонета,

не пропустив, не предав ничего,

чтоб ты, как мир, воскресла белой ранью,

как божество, доступное желанью,

как вышних чар над бренным торжество.

45{357}

Ты, братец, враль. В тебе играет брага.

Ты мелешь вздор, не ведая управ:

«Природа — все, искусство ж, хоть и благо,

лишь вторит ей, ее же обобрав».

Так Дант был вор у моря и у трав?

И мудрый Бах пред пеньем сфер бедняга?

И Парфенон не стоит Карадага?

Ты, братец, враль. И все-таки ты прав.

Что Моцарт сам и сам Буонарроти

перед живым очарованьем плоти,

чей нежный хмель любим и вожделен?

Дурак зовет: «Поедем за моря, мол».

А мы с тобой на всей Эллады мрамор

не променяем Лилиных колен.

46{358}

Какое счастье, что у нас был Пушкин!

Сто раз скажу, хоть присказка стара.

Который год в загоне мастера

и плачет дух над пеплищем потухшим.

Топор татар, Ивана и Петра,

смех белых вьюг да темный зов кукушкин…

Однако ж голь на выдумку хитра:

какое счастье, что у нас был Пушкин.

Который век безмолвствует народ

и скачет Медный задом наперед,

но дай нам Бог не дрогнуть перед худшим,

брести к добру заглохшею тропой.

Какое счастье, что у нас есть Пушкин!

У всей России. И у нас с тобой.

47{359}

Еще не весь свободен от химер я,

еще от слов хмелеет голова.

Простится ль мне мое высокомерье,

дурацкий смех и праздные слова?

Но солнце жжет и трудится трава,

и бьется сердце, полное доверья.

О вечной жизни пели наши перья,

той, что свята, прекрасна и права.

Я невзлюбил традиций и нотаций,

я полюбил трудиться и мотаться

и светлых снов космическую ширь.

К моей звезде, таинственной, далекой,

иду на свет единственной дорогой,

слепого века строгий поводырь.

48{360}

Когда уйдут в бесповоротный путь

любви моей осенние светила,

ты напиши хоть раз когда-нибудь

стихи про то, как ты меня любила.

Я не прошу: до смерти не забудь.

Ты и сама б до смерти не забыла.

Но напиши про все, что с нами было,

не дай добру в потопе потонуть.

Гладишь — и я сквозь вечную разлуку

услышу их. Я буду рад и звуку:

дождинкой светлой в ночь мою стеки.

И я по звуку нарисую образ.

О, не ласкать, не видеть — но еще б раз

душой услышать милые стихи.

49{361}

О, если б всем, кто не спасется сам,

кому от мук дышать невмоготу,

чью боль поймут в двухтысячном году,

о, если б тем страдальцам, тем друзьям,

как болеутоляющий бальзам,

прижать колени Лилины ко рту,

о, если б их тоскующим глазам

по капле пить благую наготу!

Дари нам вечность, радуя и снясь.

Пусть гибнет мир от злобы и тоски,

но пусть спасут достойнейших из нас

небесных чаш апрельские соски.

Как сладко знать о прелести добра

за полчаса до взмаха топора.

50{362}

Когда уйдешь, — а рано или поздно

ведь ты уйдешь, затем что молода,

затем что рощи никнут в холода

и сухомять расшатывает десна, —

душа пребудет памятью горда,

и пусть проходит чисто и бесслезно

тех лет осиротелых череда,

что нам дано прожить с тобою розно.

О, будь счастливой в жизни без меня!

Возьми на память эти письмена,

что в дни любви душа моя кропала.

Как все живое — воду и зарю,

за все, за все тебя благодарю,

целую землю — там, где ты ступала.

51{363}

Не льну к трудам. Не состою при школах.

Все это ложь и суета сует.

Король был гол. А сколько истин голых!

Как жив еще той сказочки сюжет.

Мне ад везде. Мне рай у книжных полок.

И как я рад, что на исходе лет

не домосед, не физик, не геолог,

что я никто — и даже не поэт.

Мне рай с тобой. Хвала Тому, кто ведал,

что делает, когда мне дела не дал.

У ног твоих до смерти не уныл,

не часто я притрагиваюсь к лире,

но счастлив тем, что в рушащемся мире

тебя нашел — и душу сохранил.

* * *

А как же ты, чей свет не опечалю{364},

кому я друг, возлюбленный и брат?

«Живи, живи!» — твои мне говорят

глаза и я «не бойся» обещаю.

Налей мне лучше водки вместо чаю

(хотя и водке я уже не рад) —

и улыбнусь, и жить не заскучаю:

не собран вклад для поминальных трат.

Прозреть бы смысл, отринув злую чушь бы,

а там и ты, глядишь, уйдешь со службы

и поживем, весь свет растеребя.

Вся жизнь до сих прочлась, как телеграмма,

и в мрак уйти мне, в самом деле, рано:

так мало в жизни радовал тебя.

1993

Пушкин [поэма]{365}

Пишу по-русски слово «Пушкин»

и, в лад безнебным дням и снам,

все думаю под счет кукушкин

с тоской в душе: за что он нам?

За что нам этот свет и хмель?

Лицом не доживший до старца,

зачем он в нас, в тебе ль, во мне ль,

как Божий замысел, остался?

* * *

А он не у земных владык

мочил кадык, смеясь над саном.

А он любил подруг младых,

прильнувших робко в беге санном.

Как тьмы не знающая ночь,

хоть некрасивый, да прекрасный,

он будто все собрал соблазны,

дабы, вкусивши, превозмочь.

Задиристый и заводной,

мужал, уступчиво добрея,

один меж всех и в то же время

со всеми нами заодно.

И мы журнальные страницы

занять собою норовим,

но где ж нам с Пушкиным сравниться,

с тем дружелюбьем мировым?{366}

И мы шумим, и мы дерзаем,

но Богом вписано в журнал,

как на экзамене Державин{367}

его отечески признал,

как тут же царь, как Бог Адама,

услал подалее от глаз,

и бессарабская программа{368}

бесовским вихрем пронеслась,

как, схваченный девятым валом,

он все же не пошел ко дну,

как многих женщин целовал он,

но не обидел ни одну,

как, мир мечтою облетев,

не расставался с краем отчим

и как он был во зле отходчив

и постоянен в доброте.

* * *

Вот он в Михайловском, в опале,

на сельской ярмарке, с утра,

рубаху красную напялив,

хохочет, голову задрав, —

с ночного спора не остыл,

росою утренней обрызган.

Тригорское отсюда близко

и Святогорский монастырь.

День полон шума и мороки:

там цыган водит медвежат,

там девки, парни, скоморохи

толкуют, шутят и визжат.

Куды как солоны побаски

да побрехушки про царей:

записывай не без опаски,

чтоб голове побыть целей.

Но, как завьется сказки вязь,

шалун с очами голубыми

тихонько девушку обнимет,

заслушается, задивясь…

О, русских сказок склад и лад!

Откуда, кто привел на Русь их?

Мне в детстве бабушка: «Борюсик,

послушай» — тот открыла клад.

Услышать сказки эти все б нам,

чтоб возвелось добро в закон,

бог весть, чем более волшебным,

сюжетом или языком…

Пылят степенные стада

и воздух весь в звенящих пчелах,

но церкви дивные в Печорах

ему пригрезятся тогда.

И, ногти длинные грызя,

забредит рифмами тотчас он,

и вдохновением, как счастьем,

заблещут вещие глаза…

* * *

А то в Одессе, кровью бодр,

от моря свеж, как луг от рос, он,

как белка, прыгает на борт

и ловко руки жмет матросам,

кого поймает, всем подряд —

от земляка до итальянца.

Здесь каждый гостя видеть рад,

все души духом утолятся.

Кумир отчаянных команд,

не белоручка и не скаред,

он их смешит и зубы скалит,

присев на сваленный канат.

Да, здесь не амбры, что ни вякай,

а соли с йодом аромат,

и сердце полнится отвагой

при виде парусных громад.

Любовь к отечеству храня,

случись-ка только зацепиться,

он все про дальние края

повыспросит у очевидца.

И внемлет словно бы с ленцой,

и рад забаве этой новой,

чтоб хоть на миг забыть лицо

Елизаветы Воронцовой{369}.

А ветер треплет чуждый флаг,

а даль морская — что за чудо!

На мир обшедших кораблях

откуда взяться стукачу-то?

Вдруг распотешится как черт,

на влажных кудрях тюбетейка:

— Найди-ка тут меня, милорд,

ау, вельможный, попотей-ка!..

* * *

Ему ль, кто знал сады Лицея

и вод таврических родник,

смиренно стариться, лысея

и сплошь в отличьях наградных?

Нет, он властям не пригодится,

он чхать хотел на их устав,

за честь возлюбленной восстав

на пошляка и проходимца.

Но если заговор молвы,

а у мадонны ум коровы,

боюсь, не сносит головы

поюн — Боян{370}  негроголовый{371}.

На то и дан талант и вкус,

чтоб спорить с временем упрямо.

А он был ясен, как Исус,

с детьми играющий у храма.

Идя, как Тот, на тайный ужин,

то ли мудрец, то ли чудак,

он был смиренен, да не так,

веленью Божию послушен.

Бывает, что и в гроб сойдешь,

пока узнаешь у кого-то,

что Божья воля и свобода

на русский слух одно и то ж.

Родящий радость чародей,

всей плотью, сердцем и висками

он знал озноб и жар исканий

у лет в горючей череде.

Как солнышко в трудах осенних

свой край воскресно озаря,

от будочника до царя

был всем желанный собеседник,

кто нам воздвиг родной язык

в красе и силе молодецкой,

как няня пела в рани детской,

как пел о Разине ямщик.

Простой и легкою душой,

знать, одарил его Всевышний,

что он в любом кругу не лишний,

во всех застольях не чужой,

что, любопытен и умен,

под звон зурны и грай гармоник

он помнил множество имен

своих друзей разноплеменных.

Кто ветер пил в родных полях,

кто к синю морю бросил руки,

тому грузин, тому поляк

пребудут родичи и други.

О, как он жадно видел вас,

вся от росы бахча сырая,

и в снежной свежести Кавказ,

и белый прах Бахчисарая,

и царство в лопухах и в мошках,

которым правит Берендей,

с избушкой на куриных ножках,

с котом ученым перед ней!..

* * *

А Лев Толстой бровобородый{372},

глазища строги и мудры,

был существом другой породы,

но тоже с Пушкиным внутри.

Я враз узнал, изранясь об век,

уйдя от зла на свой чердак,

изящный, легкий, юный облик

в крутых и старческих чертах.

Я насмерть верен Льву Толстому,

он тоже гений и герой,

к себе домой сбежав из дому,

но после Пушкина второй.

У первого мне дорог стих

один — о воле и покое{373}.

Меж тем я слышал и такое

о нем от недругов людских:

какой, мол, Пушкин нехороший —

своих крестьяночек любил

и, сняв сапог с себя, по роже

кого-то в гневе им лупил, —

на нем и «Гавриилиада»,

и стансы льстивые царю.

Не надо, милые, не надо,

не надо, я вам говорю,

ну, грешник был, ну, был помещик,

ну, тратился на пустяки, —

а будь на нем грехов поменьше,

кто знает, были бы стихи?

В совестеранящие{374} ночи,

во тьме житейских гроз и ям,

он сам себя казнил жесточе

казнелюбивых россиян.

Но, если грех душою понят,

он выкупáется навек,

а тот, на ком ни одного нет,

тот самый страшный человек.

Кто ждал, кто звал его на Русь,

ту помесь тигра с обезьяной?

А я и всем его изъянам,

как добродетелям, молюсь,

затем, что в них души броженье:

он сам себя в себе смирял,

и с вещим замыслом сверял,

и праздновал преображенье.

Сто раз к барьеру выходя

под пули ветреного века,

ни разу Божие дитя

не выстрелило в человека.

Убийце смерть свою простив,

сей африканец белозубый

с травы и листьев пил росу бы,

чтоб в землю русскую врасти,

и, Вышней воле подчинен,

любил нас, — то ль еще не подвиг?

Вот почему в живых и в мертвых

нет лучезарнее, чем он…

* * *

О, время, погоди, помедли,

на шеи рыцарей надев

венки из роз и кудри дев,

а не веревочные петли!..

Как только схлынула страда

грозы двенадцатого года,

в казармах воинских тогда

таилась русская свобода.

Наш брат полмира обошел,

о Трое россказни утроив,

и крепостничества позор

стал нестерпимым для героев.

Искали смысла в суете

баловники и либералы, —

сейчас, увы, совсем не те

полковники и генералы.

Пред теми ж пал Наполеон, —

так можно ль рабство зреть под небом?

И если б с ними не был он,

то он и Пушкиным бы не был.

Хоть ведал, у печурки чадной

и в лапотки переобут,

как лют и страшен русский бунт,

бессмысленный и беспощадный{375},

но смело на вопрос царя,

не пряча совести под маской,

с кем был бы в смуте декабря,

ответил: с ними на Сенатской{376}.

В те дни, до смерти не смирясь

пред тем, что пятеро повисли,

он сам в себе гасил не раз

цареубийственные мысли.

Ночной бессонною порой,

чтоб разделить с друзьями горе,

сто раз он умирал с петлей

на запрокинувшемся горле.

Меж бедных рыцарей России,

народолюбцев и кутил,

не он ли сам себя впервые

певцом свободы ощутил?

Не он ли доблесть в них разжег?

Жандармский клан недаром взбешен:

почто на воле, не повешен,

гуляет Пестелев дружок?

Силен беду сулящий сумрак,

а гений силе не указ:

уж мы повыведем разумных,

ужо натерпишься у нас…

* * *

Но пусть за окнами осада,

пускай враги со всех сторон, —

всю ночь за письменным столом

он дышит грудью волосатой.

Теперь ему не до балов,

не до ухаживаний милых, —

воюет с пальцами в чернилах,

бессонницу переборов.

Ум переполнен и насыщен,

но в том-то, видно, и подвох,

когда стихи диктует Бог,

да сам-то Бог косноязычен.

Кружит и пышет голова,

как будто жаром от жаровен,

и в строки строятся слова,

да строй их темен и неровен.

И Пушкин, будто видит сон,

не смеет явью отвлекаться.

Что шепчут губы африканца?

Как взор пустынно-отрешен!

Каким векам он адресует

свою любовь, как Анне Керн?

Сидит, невидимый никем,

красавиц на полях рисует,

перо грызнет, рванет сорочку,

не успокоится никак,

все черкая в черновиках

слова, не влазяшие в строчку.

Теперь он, как душа, один,

и лик его взаправду чуден, —

он всем живым необходим

и только Господу подсуден.

О, нет, не просто, не легко

словам единственным слагаться,

чтоб донести сквозь даль веков

улыбку, полную лукавства!

Как вол влечет свою арбу,

как в поле трудится крестьянин,

у Святогора на горбу

весь мир изменчивый расставлен.

Очей тяжелых синева,

чело, блестящее от пота, —

победоносная работа

души, рождающей слова!

И, все за этот миг простивши,

встает и движется врастяг

флотилия четверостиший

на разрисованных листах.

До уголька весь пламень роздан.

Лишь жилка бьется о висок,

лишь кровь в ушах… А был он ростом

скорее мал, чем невысок…

* * *

В нем ожил мощный дух Петра

и ломоносовская зрячесть,

и перлы брызгали с пера,

граненой музыкой означась.

Героев славящий порой,

когда о чести пели чаши,

он сам — духовности герой,

среди известных величайший.

* * *

А он любил душою всей

резвистых девушек и деток,

веселье галок и гусей

весной деревьев неодетых,

церквей пасхальный перезвон,

лугов цветенье молодое,

пригретой кошки перед сном

мурчанье под своей ладонью,

тропу меж лип, в крапиве ль, в мяте ль,

с худым мостком через ручей,

в сиянье пламенных свечей

Владимирскую Богоматерь,

и няню с той же долей женской,

с клубком пушистым под рукой,

здоровье, праздность и покой

уклада жизни деревенской,

а в двух столицах умных женщин,

чья бренность прелестью права,

в чьи уши мы и ныне шепчем

им сотворенные слова,

застолье дружеского пира,

скитаний пыльную печаль,

звучанье моцартовских чар,

и Вальтер Скотта, и Шекспира{377},

пору осенних паутин,

когда и мы с тобой, подруга,

коль захотим, то полетим

в края им хоженного юга,

не тот беспамятный приют,

где вы гнездо свое совьете,

а — перед тем, как отпоют —

леса в прощальной позолоте,

невозмутимый воздух нив,

где и ветрам не погуляти,

и, вечность с отрочеством слив

в сухом и колком аромате,

смесь свежести и духоты,

когда лежишь, зарывшись, в сене,

и в рощах к ягодам ходы, —

короче, все, что любим все мы,

мороз и солнце, лед озер,

снежок, хрустящий у порога,

на окнах инистый узор,

метель над зимнею дорогой,

когда, забыв о ездоке,

ямщик поет от дум избытка

и в снежно-белом кипятке

пылит и плещется кибитка…

* * *

Он Божий мир любил за всех,

кто до него, и с ним, и после, —

вот и сейчас он где-то возле

страданий наших и утех.

Мы горе чарочкой зальем,

а он — добра и лада залежь,

и все спасенье наше в нем,

и на него надежда вся лишь.

Политикой отмерен пыл

шутов, раздувшихся в пророки, —

а кто из русских не любил

и облик пушкинский, и строки?

Читайте Пушкина, друзья!

Как жизни не было б без солнца,

так нам без Пушкина нельзя,

и только Пушкиным спасемся.

Не смыть водой, не сжечь огнем

стихи божественно-простые, —

и чуть кто вымолвит: Россия,

мы тут же думаем о нем.

1962, 1991

Посвящения

(из прижизненных изданий и публикуемые впервые)

СЛОВО О БУЛАТЕ{378}

Хвалюсь не языком,

не родом, не державой,

а тем, что я знаком

с Булатом Окуджавой.

Он скромен, добр и смел

и был на фронте ранен,

а в струнном ремесле

никто ему не равен.

Хоть суета сует

свои соблазны множит,

он — истинный поэт,

а врать поэт не может.

Когда лилась ливмя

брехня со всех экранов,

он Божьей воле внял,

от бренного отпрянув.

Во лжи срамных годин

(а дело не за малым)

из сонма он один

остался не замаран.

Не самохвал, не шут,

как многие другие, —

раскрытый парашют

у падавшей России.

Я чокнусь за него

с друзьями веком об век:

мне по сердцу его

интеллигентский облик.

Не шут, не самохвал, —

как воду из колодца,

он любящим давал

уроки благородства.

Не ластился к чинам,

не становился в позу,

а честно сочинял

свои стихи и прозу.

Не марево кадил —

лирическая малость, —

он с ней в сердца входил,

и жизнь переменялась.

Мы верили ему,

бродя по белу свету,

как верят своему

любимому поэту.

Гнездо разорено,

и брат идет на брата,

а мы-то, все равно,

поклонники Булата.

Я с песнями его,

любя, полжизни прожил, —

для сердца моего

нет музыки дороже.

Начало 1990-х

ГРУППОВОЙ ПОРТРЕТ

С ЛЮБИМЫМ АРТИСТОМ

И СКРОМНЫМ АВТОРОМ В УГЛУ{379}

По голосу узнанный в «Лире»,

из всех человеческих черт

собрал в себе лучшие в мире

Зиновий Ефимович Гердт.

И это нисколько не странно,

поскольку, не в масть временам,

он каждой улыбкой с экрана

добро проповедует нам.

Когда ж он выходит, хромая,

на сцену, как на эшафот,

вся паства, от чуда хмельная,

его вдохновеньем живет.

И это ни капли не странно,

а славы чем вязче венок,

тем жестче дороженька стлана,

тем больше ходок одинок.

Я в муке сочувствия внемлю,

как плачет его правота,

кем смолоду в русскую землю

еврейская кровь пролита.

И это нисколько не странно,

что он той войны инвалид,

и Гердта старинная рана

от скверного ветра болит.

Но, зло превращая в потеху,

а свет раздувая в костер,

он — выжданный брат мой по цеху

и вот уж никак не актер.

И это ни капли не странно,

хоша языка не чеша,

не слушая крови и клана,

к душе прикипает душа.

Хоть на поэтической бирже

моя популярность тиха,

за что-то меня полюбил же

заветный читатель стиха.

В присутствии Тани и Лили

в преддверье бастующих шахт

мы с ним нашу дружбу обмыли

и выпили на брудершафт.

Не создан для дальних зимовий

воробышек-интеллигент,

а дома ничто нам не внове,

Зиновий Ефимович Гердт.

1991

БЕЛЛЕ АХМАДУЛИНОЙ{380}

Простите, что с опозданьем.

Каким я добром казним!

Когда-нибудь сопоставим,

обдумаем, объясним!

Но в данную нашу бывность

у Господа меж людьми простите,

что не любил Вас,

упорствуя в нелюбви.

Простите мою виновность,

которой с души не снять,

надменнейшую готовность

не слышать и не узнать.

За то, что мы разны слишком

и разным идем путем,

влюбившись по первым книжкам,

я Вас разлюбил потом.

Наветами бед навьючась

и в свой же ступая след,

я Вашей струны певучесть

отверг на исходе лет.

Но верю, что в этом больше

несчастия, чем греха,

узнав лишь из кары Божьей,

как Ваша душа тиха…

Еще говорят, Вы пьете

и плоть не вольны бороть,

и спьяну в лихом полете

проветриваете плоть.

И брешут еще сладимей,

что Вы, разогнув тетрадь,

играете со святыней,

а с нею нельзя играть.

Мы рады причине всякой

унизить Господний свет:

ведь мерзостно быть писакой,

когда перед ним — поэт.

Начхать мне на все на это!

Духовность — не поле битв.

Не может поэт поэта,

услышав, не полюбить.

О девочка, русской ранью

к притихшему, словно тать,

ко мне прикоснитесь дланью,

чтоб рыцарем Вашим стать.

<1979>

АЛЕКСАНДРЕ ЛЕСНИКОВОЙ{381}

Пью за Хьюза, Хикмета и Гарсиа Лорку,

за бессмертную душу и черствую корку

вместе с добрым вином, чей крепителен норов,

спирт воловьей работы и бешеных споров.

За стихи, что от шпиков таились под спудом,

за пропавших во тьме и за выживших чудом,

за влюбленных пришельцев из лагерной школы,

чудаков с чердаков, чьи певучи глаголы,

за дарующих радость везде и всечасно,

за тебя, раз ты к этому делу причастна,

и, запомнив навек горячо и подробно,

за твою красоту, Александра Петровна!

Нас печали качали и грозы растили.

Хорошо, что мы — дети метельной России,

но не худо и то, что у солнца и сини

нам сподобилось жить на степной Украине.

От бедовых голов далека беззаботность.

Нас пугает покой, неизвестность зовет нас.

Но, волнуясь, не раз припаду и присяду,

и послушаю русскую Шехерезаду.

О, язычница Севера, ясное чудо!

В наши трезвые сны ты зачем и откуда?

Как поют нам твой голос, осанка и облик!

Ночь запутала хмель в волосах твоих теплых.

О тебе не умолкнут хмельные помины

в миллионах сердец россиян с Украины,

не забудет никто, перед памятью жалок,

как любили тебя в переполненных залах.

Неуклончивый друг мне судьбою подарен,

и за дружбу с тобой я судьбе благодарен,

и люблю твой талант, задушевный и вещий,

и свищу тебе в лад свои лучшие вещи.

<1965, 1990>

БОРИСУ НЕЧЕРДЕ{382}

Я в этом не участвовал,

не ведал добра там.

Лишь одно счастье,

что встретился с собратом,

что, злой и худой,

стихи мне читал

борец с нищетой

Борис Нечерда.

Не подал гроша черни,

не труся, не шепча,

напомнил про Шевченко —

поэта мужичья.

В комнате подвальной

хворые дерзали,

хворост подваливая

под державу.

Спичками чиркали,

купол проклюнув,

как будто из цирка

пара клоунов.

Ждали неуклончиво,

с кем бы силой меряться.

Не горюй, хлопче!

Всё перемелется!

Не траться по волынкам.

В народ себя оттисни.

Быть тебе великим

поэтом Отчизны.

31 декабря 1963

АКАДЕМИКУ А. Я. УСИКОВУ{383}

Во дни сомнительных торжеств

я славил разум человечий.

О, знал бы я, чего предтечей

окажется сей раб и лжец!

Но будет прок ли хоть на грош,

коль на него досаду выльем,

кому обязаны обильем

разврат, насилие и ложь.

Смирясь, над тем не зубоскаль,

пред чем века благоговели.

Однако ж, был умен Паскаль

и был умен Макиавелли.

Ведь как ни лют геенский мрак

тех лет, что нам на одре снятся,

а все же, надобно признаться,

что даже Сталин не дурак.

Сказать про главное нельзя,

и я молчанья не нарушу,

но ум опережает душу,

по грани опыта скользя.

Вся наша будущая тьма,

все наши бреды, наши муки —

плоды бессовестной науки

и бессердечного ума.

Мы не взываем и не ропщем,

нам остается водку пить

да в обалдении всеобщем

конец всемирный торопить.

1970

* * *

Александр Яковлевич{384},

милый человек,

Вам стоять на якоре

весь остатний век.

Вы — мудрец и праведник,

и душой дитя,

Вам поставят памятник,

лик позолотя.

В мире электроники

Вы из первых звезд.

А мои поклонники —

кто куда из гнезд.

Но сквозь всю зашарканность,

но сквозь всю муру,

почему так жалко Вас,

сам не разберу.

В тьме, хоть очи выколи,

после лютых гроз

Вы науку двигали,

а куда — вопрос.

Но, куда б ни метили,

юный и седой,

вышли в благодетели

при науке той.

В развеселом зареве,

в потайном аду

хорошо плясали Вы,

да под чью дуду?

Лучше в ночи царственной,

сердце затая,

с Дней Александровной

слушать соловья.

Ах, вчера ли, ноне ли,

да и то едва

Вы впервые поняли,

чем душа жива.

Не в плену палаты ли,

встав из-под ножа,

Вы лишь чуть поладили

с тем, чем жизнь свежа,

в той больной беспечности

ощутив впотьмах

дуновенье вечности

на своих щеках…

Академик Усиков,

говорю всерьез:

есть на свете музыка,

воробьи, Христос.

Перед рыжей белкою,

стрекозой с листа,

ах, какая мелкая

наша суета.

Я люблю Вас, мальчика

до седых волос,

с кем дружить заманчиво,

да не довелось.

Не делами жаркими

мудрость весела,

оттого и жалко мне

Вашего чела.

Лучше б Вы поездили

в мире, не спеша,

удивясь поэзии,

воздухом дыша.

Есть ли что исконнее

синевы небес,

городов Эстонии,

кафедральных месс?

Вы ведь тоже можете

вечность напролет

разбираться в Моцарте,

пить Платонов мед,

слушать речь кукушкину

и, служа добру,

поклониться Пушкину

в смоляном бору.

Я люблю Вас, рыцаря,

чей задумчив лоб,

жду Вас — в книгах рыться ли,

спорить ли взахлеб.

Да смешно надеяться,

что, пришедшись впрок,

голосок на деревце

пересилит рок.

Вам не сняться с якоря,

не уйти в побег,

Александр Яковлевич,

милый человек.

1975

НОВЫЙ ГОД С АЛТУНЯНОМ{385}

Я не видел выхода на лицах

и смотрел на берег сквозь туман,

где светился притчей во языцех

легендарный Генрих Алтунян.

Мы взялись, как братики за ручки,

и смеялись в добром забытьи,

когда ты вернулся из отлучки,

где тебя держали взаперти.

А пока прикладывался к пайке

и месил за проволокой грязь,

о тебе рассказывали байки

и молва на крылышках неслась.

Но не стоит мир своих пророков,

он под ребра холодом проник.

Для твоих рассчитанных наскоков

не осталось мельниц ветряных.

В душный век Освенцимов и Герник

с высей горных сходит Новый год.

За кого ж нам в бой помчаться, Генрих?

Что нам делать в мире, Дон Кихот?

На кого нам духом опираться?

Ни земли, ни солнышка вдали.

Разбежалось рыцарское братство,

сожжены мосты и корабли.

Разольют последнее по чаркам,

золотые свечи отгорят.

Ты затихнешь мудрым патриархом

с бородой, как снежный Арарат.

Но живут азарт и ахинея,

и веселье ходит вкруг стола,

и с любовью смотрит Дульсинея

на твои гремучие дела.

Не по мне хмельное суесловье,

но в начале пьянки даровой

за твое кавказское здоровье

я с усердьем выпью, дорогой.

1972

ИОСИФУ ГОЛЬДЕНБЕРГУ{386}

Там, где Оки негордый брег

погребся в гуще трав,

живет Иосиф Гольденберг,

по школьной кличке — Граф.

Глотая скудную еду,

какую Бог пошлет,

ни у кого ни на виду

он в радости живет.

Бывало, пер и на рожон,

латал забот костюм,

но, в чтенье книжек погружен

и в созерцанье дум,

живет, не славен, не высок,

в зеленом городке,

его серебряный висок

с добром накоротке.

И от него благая весть

по душам разлита

о том, что в мире темном есть

любовь и доброта.

О, что нам родина и век,

когда восходим вверх,

мой самый лучший человек —

Иосиф Гольденберг?

Течет, мерцая и звеня,

старинная стезя.

Какое счастье для меня

что мы с тобой друзья!

Постой под светлым сквозняком,

полнеба облетав.

Я столько лет с тобой знаком,

что счету нет летам.

Смотрю: ни капли не устал,

тоска — не по устам.

Ты сам судьбу свою создал

и ей владыка сам.

Труби ж в ворожущий рожок,

сзывай живых к себе,

смирёныш, мальчик, малышок

и граф своей судьбе!

Молюсь, чтоб Божий свет вовек

в твоей душе не смерк,

мой самый лучший человек —

Иосиф Гольденберг.

Да канут в даль злодей и враль,

зане кишка слаба,

и уведет достойных в рай

небесная нежба.

В сердцах заветное храня,

летим — ребро к ребру.

Какое счастье для меня,

что я тебя люблю!

1984

КОСТЕ ГРЕВИЗИРСКОМУ{387}

Что снится юношам Руси,

когда исполнилось шестнадцать?

Им города чужие снятся

и звезды жаркие вблизи.

Им снятся гордые царевны,

дороги, грозы, паруса,

и благодатный и целебный

над ними дождик пролился.

Добро, племянник Константин!

Не мальчик ты уже, а юнош,

со злом по-взрослому воюешь,

ветрами мудрыми студим.

Держись, чтоб в горе не поник,

как дуб за землю, ты за книги.

О, как несчастны горемыки,

не разумеющие книг!

Люби певучие слова,

учись добру, не бойся века:

роднее книг у человека

ни друга нет, ни божества.

Что молодым до холодов?

Им всё к лицу, им всё во благо:

и ум, и совесть, и отвага,

и к обездоленным любовь.

Шестнадцать лет — не трали-вали.

А всё ж, племяш, не забывай,

как мы когда-то открывали

боров пахучий каравай,

как было нас тогда четыре,

и мы не ведали беды,

и рощу пятками чертили

до родничка Сковороды,

как были мы в гостях у леших,

и как, не делая вреда,

варили с бульбами кулешик

у бабаевского пруда,

как мы у каждого куста

хватали воздух ртом и носом,

а впереди визжал и несся

веселый песик без хвоста,

как он пугал чужих мальчишек,

и как, презревши всех подлиз,

мы над костром из красных шишек

дружить до гроба поклялись.

С тех пор мы связаны обетом,

костра того не погасят.

Не забывай, племяш, об этом

ни в двадцать лет, ни в пятьдесят.

И дядька я, и книгодар,

а всё походы наши снятся.

Да будет нам всегда шестнадцать,

а паразитам — никогда.

4 октября 1966

* * *

Здравствуй, душенька с телешком{388}

и телешко с душенькой!

Здравствуй, Дусенька с Олежком

и Олежек с Дусенькой!

Оба мы, насупя брови

с окаянна горюшка,

шлем вам две свои любови

с окияна-морюшка.

Наше вечное спасибо,

из любви отлитое,

что живете в три погиба,

но с душой открытою.

Наше вечное спасибо,

пусть хоть мир обрушится,

за все ночи недосыпа,

доброты и дружества.

Толи круг нам очертили,

толи так положено, —

почему нас не четыре

на земле Волошина?

Хоть проводим жизнь с другими,

умствуя и шастая,

есть у нас святое имя:

Дусенька Ольшанская.

И, сбежав от тех попоек,

что с собой не возятся,

обнимаем вас обоих

и целуем во сердце.

Я молюсь, чтоб без усилий

хорошо жилося вам,

но притом не всё в России

мнилось в свете розовом.

От обиды и обузы

бытия лохматого

облегчи вам души, музы

и княжна Ахматова.

Жить вам век в ладу со словом

писаным и баяным

и скучать по встречам новым

с вашим Чичибабиным.

1984

* * *

От старых дружб ни славы, ни следа{389} —

так круг их редок,

а ты мне друг, пока течет вода

в сибирских реках.

Когда в тоске не думал ни о ком,

не звал кого-то,

светила мне плакучим огоньком

твоя забота.

И в черный час к звонку твоих дверей

гнала година,

и совпадала боль моя с твоей

бедой, Галина.

Так жили мы, с судьбою не мирясь,

и так молчали,

и только в рюмках чокались не раз

вином печали.

Теперь летишь к лебяжьим рубежам —

лети ж легко ты.

О, только б век тебя не обижал,

не гнули годы.

Последний круг страданий и забот

сполна изведан,

и ты мне друг, пока душа живет

добром и светом.

1980-е

* * *

Высох колодец. Не стало вина{390}.

Чаша пропала.

Что тут поделаешь? Наша вина,

Саша Хрупало.

Спать не дает нам ночная беда

в мире жестоком.

Вспять не польется речная вода

к первоистокам.

Все в этой жизни имеет конец —

худо и благо.

Брось хорохориться, щедрый скупец,

праздный деляга.

Враль ты ужасный и той же порой

правды искатель.

Кто нам в бессмертие скажет пароль?

Море — из капель.

Что ж теперь каяться? В бездне любой

небо таится.

Зло стережет нас, и только любовь

не повторится.

Близких дороги расходятся врозь,

Саша Хрупало.

Высох колодец. Вино пролилось.

Чаша пропала.

1980-е

ПАМЯТИ ШЕРЫ ШАРОВА{391}

Что мы добры, что воздух юн и вязок,

тому виной не Шера ли Шаров,

кто нам вчера переизданье сказок

своих прислал и пару добрых слов?

Он, в смене зорь, одна другой румянче,

средь коротыг отмечен вышиной,

он весь точь-в-точь мечтатель из Ламанчи,

печальный, добрый, мудрый и смешной.

В таком большом как веку не вместиться?

Такую боль попробуй потуши!

Ему претит словесное бесстыдство,

витийский хмель расхристанной души.

Зато и нам не знать мгновений лучших,

чем те, когда, — бывало, повезет, —

и к нам на миг его улыбки лучик

слетит порой с тоскующих высот.

Клянемся мира звоном и блистаньем,

листвой дубов, где нежится гроза,

что не разлюбим и не перестанем

смотреть в его прекрасные глаза.

Как говорит он про детей, про женщин!

Как ложь сердец душе его тяжка!..

Нельзя о нем во времени прошедшем!

Но черный час настал исподтишка.

И в этот час пришла беда такая,

что у меня и слова не нашлось

ее назвать, потере потакая,

и мир померк от Аничкиных слез…

А он, как мальчик, робок и огромен,

и нет на лбу короны золотой, —

и не чудно ль, что мы его хороним,

а он, как свет, над нашей суетой?

Поплачь, земля, и Аничка[6], поплачьте,

но, опустив повинные венки,

взовьется флаг на поднебесной мачте

и мир прочтет его черновики.

Хоть он попал не в царство доброй феи, —

какая жизнь! И что сказать о ней,

когда она, что день, то всё живее

и с каждым годом выше и юней?

Не прах, а Дух, — не смирен, не покоен.

Не был, но есть, — ни смерти, ни суда.

Вот он стоит, и видят все, какой он, —

печальный, добрый, мудрый, — навсегда.

Февраль 1984

ПАМЯТИ ЗАРЫ ДОВЖАНСКОЙ{392}

Зара Довжанская — множества жизней легенда,

звонкое имя, как зорюшка, зримое всеми,

свет и отдушина пасынка — интеллигента

в самое темное, самое затхлое время.

Юной и званной попала она в катастрофу —

выжила чудом и в чем только воля осталась.

Тут и смириться бы ей подобру-поздорову,

но для души не удел инвалидность и старость.

Ветром имперским ее до бессмертья продуло,

в жертвенных жилах тоска от базарного жира.

Стала судьбой ее русская литература,

сколько к ней душ приохотила, приворожила!

Помню жила она где-то, как птица, под крышей,

там и узнал, восхищеньем немым переполнен.

Так уж случилось, что тайны ее не открывши,

я разминулся с ее победительным полднем.

Нынче жалею, да что ж теперь, Господи Боже!

Не был чужим ей, а близким назваться не смею.

Лиля, любовь моя, с Зарой дружила, но позже

мы почему-то почти не встречалися с нею.

Синь Коктебель ее с заревом утра в заливе,

замыслы Зарины шепчет поэзия трав нам.

Въяве ж не встретим. Отмучилась. В землю зарыли.

Свеж ее дух, неподвластный болезням и травмам.

Слышу ее, отзываюсь ей, за словом шастая.

Не был ей другом, зато уж теперь не поссорюсь.

Зара Довжанская, — молвлю, — заря слобожанская,

вечны тобой благодарные память и совесть.

1993

РАЗДЕЛ 2

Стихотворения из книг 1960-х годов

Из сборника «Мороз и солнце» (1963){393}

Жизнь

РАБОЧИЕ{394}

Славлю людей, презирающих косность

жизни уютненькой,

чьими руками запущены в космос

первые спутники.

Солнце из стали расплавленной светит

в дерзкие очи им.

Самые смелые люди на свете

это — рабочие.

Миру как воздух — невысохший пот их,

едкий и каплющий.

Нами недаром грядущие годы

подняты на плечи.

В море бросая тяжелые сети,

руды ворочая, —

самые сильные люди на свете

это — рабочие.

Вечером выйдем под пенье частушек —

месяц поклонится.

В песне лихой раскрываются души,

в меткой пословице.

Любим навеки, смеемся как дети,

шутками потчуя.

Самые щедрые люди на свете

это — рабочие.

Дружба у нас никогда не изменит —

самая верная.

Смену твою обязательно сменит

смена вечерняя.

Кожа на мускулах разного цвета,

праздники — общие.

Самые дружные люди на свете

это — рабочие.

Те, что, вставая с неправдою драться,

падая временно,

в битвах ковали могучее братство —

партию Ленина.

Мира и счастья на вольной планете

зоркие зодчие, —

самые лучшие люди на свете

это — рабочие.

Не позднее 1962

* * *

Только с трусом одним ничего не стрясется{395}

.

Нет, не зря под ресницами тени легли:

было в жизни моей и мороза и солнца,

и забот и забав, и вражды и любви.

Я мальчишкой ступал на леса пятилетки,

ратный ветер мне в юности космы трепал,

и, как солнцу и воздуху отданы ветки,

я себя отдавал красоте и Трудам.

Чтоб ни жажда, ни жадность земли не терзали,

штопал раны и потные тропы топтал.

Если б не было в мире Советской державы,

для кого мне и жить и рождаться тогда?

Только ради нее я воюю со снами,

и смотрю на зарю, и стою несменен, —

и горит надо мной знаменитое знамя,

а иных я не знал и не знаю знамен.

Руки могут всю землю ощупать и взвесить,

вся вселенная чистому взору видна, —

но в груди моей сердце одно, а не десять.

Оттого-то и правда на свете одна.

Не позднее 1962

ЖЕНЫ МОИХ ДРУЗЕЙ{396}

Просто начнись, откровенная здравица,

чары на сердце просей.

Что-то по-новому стали мне нравиться

жены моих друзей.

Сердце само попросилось на исповедь,

в пальцах запело перо,

чтоб рассказать, как светлы и неистовы

женщины наших пиров.

Жаркое пламя по жилам струится их,

красного лета красней, —

смехом звенят на площадках строительных

жены моих друзей.

С детства им пала на плечики хрупкие

трудных годин полоса.

Глина с известкой плескалась об руки их,

ветер им сек волоса.

Легкие ноги о щебень исколоты,

юбки намокли в росе, —

но, как июньские молнии, молоды

жены моих друзей.

…К ночи сойдемся — накурим, натопаем, —

все приберут поутру.

Пусть же хоть солнце прольется на теплые,

ловкие руки подруг.

Дочери Солнца, вы сами как луч его,

что проблистал по грозе.

Я вам желаю всего наилучшего,

жены моих друзей.

Не позднее 1962

БЕТХОВЕН{397}

Как полюбить бы

такого большущего?

Нá поле битвы

с громами пошучивал.

Графским подлизам

колкости буркая,

весь он — как вызов

снобам и бюргерам.

Буйствуя в стычке,

в споре упорствуя,

жил на водичке

с коркою черствою.

Бешен и чертов,

в комнате заперся,

в гневе исчеркав

четкие записи.

Там по ночам он

в полном безмолвии

бредил началом

Девятой симфонии,

дерзкие замыслы

в нищенстве пестуя.

«Делом бы занялся,

сволочь плебейская».

Вздутые жилы,

волосы на плечи.

Так вот и жил он,

весь музыкой каплющий.

В дружбе с народом,

радуясь с вечера,

лоб благородный

счастьем просвечивал.

Сложный и дюжий, —

слыхали такого вот? —

мастер был души

людские выковывать.

Демон крылатый,

радость прославивший,

львиные лапы

бросает на клавиши.

Не позднее 1962

* * *

Я жил на комсомольской стройке{398},

не наблюдал, а просто жил,

дышал, обдумывая строки,

и не был праздным и чужим.

Но, резюмируя по пунктам,

ходил до полночи по ней,

с комсоргом трясся на попутной,

в солдаты провожал парней.

Я жил не в позе летописца,

мне труд друзей не трын-трава,

и для пустого любопытства

людей от дел не отрывал.

Лишь раз, осмелившись и сунув

свой нос, на вышку приходил,

где с толком действовал Изюмов —

орденоносный бригадир.

Я жил с дружищем в общежитье,

а общежитье — не салон, —

но вы, пижоны, не тужите:

мы вас с собой не позовем!

Обрызган маслом и подряпан,

я жадно слушал пыл и жар,

и шел без трепета по трапам,

и на площадках не плошал.

Я жил с открытою душою,

не погружал ее во зло,

и стройки зарево большое,

как солнце, в жизнь мою вошло.

Куда б я руль свой ни направил,

где б ни задумался о чем,

я меньше стать уже не вправе,

к ее величью приобщен.

Живу среди огней и шумов

и жить так — счастья не таю,

хотя прославленный Изюмов

нам так и не дал интервью.

Не позднее 1962

РЫБАЦКАЯ ДОЛЯ{399}

Да вправду красна ли, да так уж проста ли

рыбацкая доля, рыбачья беда?

Их лодки веками в раздолье врастали.

Их локти разъела морская вода.

Гремучие ветры их кости ковали,

плакучее пламя провялило плоть.

Им до смерти снятся бычки и кефали.

Им ходится трудно, им хочется плыть.

Их вольные души сгорят и простятся

на темной волне, не оставив следа.

Недаром в них кротость и крепость крестьянства

с рабочей красой необычно слита…

А вы вот бывали в рыбачьем поселке,

где воздух, что терен, от зноя иссох,

где воздух серебрян и густ от засолки,

где сушатся сети и мокнет песок?..

Шальные шаланды штормами зашвыривает.

Крикливые чайки тревожно кружат.

Крутая волна затекает за шиворот,

и весла, как пальцы в суставах, хрустят.

Я меры не знаю ночному старанью —

старинные снасти крепить на ходу,

чтоб утречком выплеснуть лодки с таранью

и бросить рыбеху рябому коту.

Не позднее 1962

* * *

Солнце палит люто{400}.

Сердце просит лёта.

Сколько зноя лито!

Здравствуй, жизни лето!

Отшумели весны.

Отгорели годы.

Опустились весла

в голубые воды.

Стали ночи кратки,

стали дни пекучи.

На поля, на грядки

каплет пот текучий.

В поле пляшут мошки,

небосвод распахнут,

и цветы картошки

одуряя пахнут.

О девичьи щеки,

что румянец жжет их, —

золотые пчелки

на колосьях желтых!..

А в ночи ветвями

заколышет ветер,

и еще медвяней

от полей повеет.

Говоришь, озябла?

Ну так ляг же рядом.

А с дерев, а с яблонь

так и сыплет градом…

Мы недаром стали

и сильней, и зорче,

и уста с устами

говорят без желчи.

Солнце палит люто.

Сердце просит лёта.

Сколько зноя лито!

Здравствуй, жизни лето!

Не позднее 1962

ПАМЯТНИК ИЗ СНЕГА{401}

Я рад, что мною не упущена

простая уличная сценка.

Из снега слепленного Пушкина

видали вы в саду Шевченко?

А я видал сию диковину,

стоял, глазел с подругой обок.

Как бы из мрамора откованный,

на нас смотрел любимый облик.

К нему сходилися паломники,

и, скрытый плотными плечами,

художник, строгий и молоденький,

свой труд заканчивал в молчанье.

Кто с нами там сегодня выстоял,

в который раз в уме итожил,

что молодость и бескорыстие,

по существу, одно и то же.

<1957>

* * *

Мы с народом родным обменялись сердцами давно{402}

.

Я доподлинно знаю, какого я роду и племени.

Мне с рождения в дар было знойное знамя дано,

где и молот, и серп, и звезда над колосьями

хлебными.

Я его, как святыню, с березовым светом берег.

Что б ни стало со мной, на какие просторы ни езди я, —

буду верен навек — меж дорог, что стучат о порог, —

лишь ему одному да еще твоим чарам, поэзия.

Я пророком не слыл, от гражданских страстей

запершись,

не бежал от людей за дверные затворы, засовы,

не роптал на ветра, не считал, что не ладится жизнь,

и в словах не плутал, и из пальца стихов не высасывал.

Но лукавым глазам попадался в певучий полон,

в шелестящих лесах задыхался от щебета пташьего,

пропотев домокра, огородное зелье полол,

на токарных станках золотистые трубы обтачивал.

Четверть жизни таскал за плечами мешок вещевой.

Все, что есть у меня, — заработано мною и добыто.

Я не верю стихам, за которыми нет ничего:

ни великой души, ни обильного пота, ни опыта.

И не верю браваде, брюзжащей от малой любви,

ни плаксивым гитарам, ни фокусам и ни пиликанью.

Но чем больше поэт, тем прочнее он связан с людьми,

тем он проще душой, тем он преданней делу великому.

Если верить кому — то строителям и мастерам,

бескорыстным рукам и биению сердца горячего,

тем, кто плавил металл и в домах потолки настилал,

кто хлеба убирал и сады молодые выращивал.

Знаешь, как я пишу? Будто черную землю пашу,

ни себя самого, ни друзей и ни близких не милуя.

А еще я пишу, как любовь в своем сердце ношу:

навсегда, навсегда, не забудь, мое солнышко милое!..

И пшеницы шелка, и сполоснутый ливнем асфальт,

и народные стройки, и на сердце нежность

незваная, —

я еще не могу, я не знаю, как это назвать,

я хожу по земле и всему подбираю названия.

Я ведь знаю и сам, что сердца не зажгутся от цифр.

Но какие дела возникают за нашими цифрами!

За сегодняшний день сединой заплатили отцы.

Так прими их наследье и плечи под знаменем

выпрями.

Признаюсь тебе, век: буду счастлив, чтоб стих

мой гремел,

чтобы стих мой сумел все на свете осилить и вынести.

У меня на всю жизнь лишь один образец и пример:

Это наш Маяковский — в своей непреклонной

партийности.

Не позднее 1962

* * *

Как жалость, тот день тяготил, и отнюдь{403}

ничто не казалось предвестьем дождя,

и к дощатому жались плетню

горящих ромашек созвездья.

Но туча явилась, длинна и тоща,

тащилась и падала навзничь,

и брызнули крупные капли дождя

на яркую прозелень пастбищ.

Потемками влажными небо свело.

Ну, что тут поделаешь, братцы?

Такая погодка, а мы, как назло,

с утра порешили купаться.

Сам Репин такого вовек не писал,

а был до язычества лаком.

Снимали штаны мы на срам небесам.

Никто не дрожал и не плакал.

Так весело пахла прибитая пыль!

А мы разбегались и плыли

под ливнем, и были под ним так теплы

заливы с лужайками лилий.

Река поднималась, как в страсти душа,

и так же дышала влюбленно,

и брызгали свежие капли дождя

на тихое водное лоно.

Штрихуя простор и листву решетя,

Клялись и ручались: «Мы любим».

Стучали прозрачные капли дождя,

как юности звончатый бубен.

Не позднее 1962

Родина

* * *

Я так люблю тебя, Россия{404}, —

Мое ты небо и земля, —

Люблю леса твои густые,

Твои пахучие поля,

Волной ласкаемые скалы,

Луга с речною синевой, —

Сижу ли заполночь усталый,

Иду ли далью полевой,

Слежу ли в дымах и туманах,

Когда ничто нейдет на ум,

Огни вокзалов безымянных

И городов далеких шум.

Там тьмы веселых, вольных, верных,

Великодушных сыновей

До пота трудятся на фермах,

С громами реют в синеве.

Там за учебою, за делом,

На подоконники присев,

Студенты тянутся всем телом

Навстречу солнцу и росе.

Там девушки смуглы и русы,

Ломают с хрустом качаны

Рыжеволосой кукурузы

Эпической величины.

Там поезда стоят у станций,

Где пахнет сеном и сосной,

И слышат путники: «Останься.

Побудь на станции лесной».

Там у прудов, степных и сонных,

Над их водою голубой,

За солнцем пламенный подсолнух

Индейской водит головой.

Там колыбельную колосьям

Лепечет лето, а засим

Огнем и далью дарит осень,

И листья падают с осин.

Там ныне я, по той же сини,

По той же воле колеся,

Смотрю в глаза моей России,

В твои метельные глаза.

И никому души не отдав,

Помимо радости твоей,

Я слышу звон твоих заводов

И аромат твоих полей.

До сладких слез, до смертной муки

Люблю — и счастья не таю

Любить твои родные руки

И душу чудную твою.

<1952, 1962>

КАМА{405}

В Рейн слезы Гейне канули,

Тарасов Днепр течет.

А нам сказать о Каме ли?

О чем же нам еще?..

Края ржаные вижу я,

там дух лесной медвян.

Смеются белки рыжие

и скачут по ветвям.

Наивны детства навыки,

на севере — вдвойне.

Придет мальчишка махонький,

наклонится к волне

и берег — там, где меленько —

ручонкою колуп.

Обрадуйся, Америка:

открыл тебя Колумб!

Ах, мама-Кама, Камушка,

лосиные рога,

до капельки, до камушка

ты сердцу дорога!

Не течь тебе по улочкам,

былое вороша, —

а просто ранним утречком

ты чудо-хороша

когда заря встречается

с зарею молодой

и белый чад качается

над черною водой.

И я не знаю грамоты,

чтоб высказать ту дрожь.

До самого Урала ты

крылами достаешь.

Растут электростанции

на гулком берегу.

Как с юностью, расстаться я

с тобою не могу.

Плоты таскать охочая,

лесам лизать бока,

мужицкая, рабочая,

артельная река.

Я песен не вымучивал

без устали черпал

от молота кующего

и жнущего серпа.

Ах, мама-Кама, Камушка, —

крутые берега,

до капельки, до камушка

ты сердцу дорога.

<1952, 1962>

ЛЕРМОНТОВ{406}

Над землею вдóвой,

рея и звеня,

на березах вдоволь

желтого огня.

Прямо в душу свет их

льется на Руси.

На прохожих с веток

дождик моросит,

да свежеет запад,

да из головы

не выходит запах

вянущей травы…

Только лес узнает,

сохранит навек,

до чего бывает

нежным человек.

Он идет сквозь август,

мальчик и кунак, —

пьяного вина вкус

на его губах.

Полежит в осоке

у глухих озер —

лоб его высокий,

удивленный взор.

Весь — единый мускул,

будто тянет ром

чуть припухшим, узким

под усами ртом.

И не вспомнит в прежнем

радости простой,

часу, чтобы брезжил

музыкой дроздов.

Если только были

у него друзья,

полегли, забыли,

их обнять нельзя.

Где ж вы, смех и радость,

слезы и любовь,

песенка и парус

в дымке голубой?..

Или вместо счастья

век ему дано

звать, не достучаться

в сердце ни в одно, —

в лихорадке, в пене,

в скрежете зубов,

ангельское пенье

слыша над собой, —

и про каждый случай,

прожитый душой,

говорить, что лучший

выпадет ужо?..

…Ну совсем, как мальчик,

засмеется вдруг,

станет меж ромашек,

поглядит вокруг.

Золотея житом,

брызгаясь росой,

вот он весь, лежит он,

край его родной.

Воздух густо-синий

полон паутин,

сосны да осины

стали на пути.

И душа не зябнет,

и тишает шаг, —

с падающих яблок

шорохом в ушах.

Ах, не я ль, не теми ль

зорями пьяним,

на чужбине в темень

мучился по ним?

И теряя разум,

вытянув ладонь,

свет и горечь разом

на душе младой.

Мать — земля родная,

петушиный гам,

до конца, до дна я

всё к твоим ногам.

<1952, 1962>

ЯСНАЯ ПОЛЯНА{407}

Я не был там, но знаю, не быв,

как будто видел наяву,

что там в лучах синеет небо,

садятся пчелы на траву.

В полях девичьи песни льются,

и, от забот не поостыв,

богатыри и жизнелюбцы

приходят встретиться с Толстым.

Как будто пыль седую сдунул

их юный пыл с аллей и троп.

Вот здесь он жил, писал и думал,

ладонью тер глазастый лоб.

Не их виденьем ли ведомый,

не той ли юностью взыграв,

бежал из собственного дома

седой ведун, мятежный граф?

Сшибая ветки сильным телом,

лесной росою орошен,

не с ними ль встретиться хотел он,

заре промолвить: хорошо?

Как догонял Толстой верхом их,

не скажут правнукам врачи.

Лишь солнце на могильный холмик

бросает братские лучи.

Клубится пар от их пыланья,

рассветы добрые суля…

Отчизна —

Ясная Поляна —

Моя любимая земля!

<1952, 1962>

СЕВАСТОПОЛЬ{408}

Не краю кремнистого Крыма,

где под ноги волна легла вам,

город есть, чья душа белокрыла.

У него сестра — Балаклава.

Вечно славен и вечно сказочен,

отстоявший весну у мрака.

И бессменно огнем негаснущим

полыхает курган Малахов.

А для нас у него есть отмель —

голубая, рыбачья, крабья.

Он над морем ступени поднял,

а оно в них как брызнет рябью!

Вот у этих-то грив поющих,

смуглолицый, присев на сваи,

дикой солью дышал поручик.

Лев Толстой — офицера звали.

И сегодня в ночах бессонных,

испытавши святую зависть,

на простреленных бастионах

я к следам его прикасаюсь.

Походи, посмотри, послушай.

Этот город один, как прежде,

охраняет матросской службой

прелесть южного побережья.

Белизной своих зданий льется,

строит счастье, штормами мечен.

Он — рыбак. Он — матрос. Он — лоцман.

Заменить его в сердце нечем.

Хорошеющий с каждым годом,

окруженный землей степною,

он поэзии русской отдан

и немножечко нам с тобою.

Не позднее 1962

ЗЕМЛЕПРОХОДЕЦ{409}

Нет, на месте никак не сидится ей,

неприкаянной русской душе, —

и уходит она с экспедицией,

за китайской границей уже.

Мандарины глазенки сощурили,

самураи встают на дыбы, —

но враждебней, чем тайны Маньчжурии,

англосаксов надменные лбы.

Не обидно ли им и не странно ли,

что у северных медленных рек

с детства бредил восточными странами

непонятной земли человек?..

— Благовонной и звончатой пасекой

те видения вьются во мне,

я коснусь без капкана за пазухой

азиатских песков и камней.

Я обрадую братьев обиженных,

ночники подозренья задув,

я войду в их забытые хижины

и пойму их сердец красоту.—

Так он скажет. И в сложной их грамоте

разбираясь, как в русском письме,

он увидит священные храмы те,

где бывать европеец не смел.

Согреваясь от добрых намерений,

пронесет по дороге любой

не расчетливый розыск Америки,

а горячего сердца любовь.

И полюбят пришельца косматого

с небывалых очей синевой,

и князья тех краев не казнят его,

потому что народ за него.

Коренастый, задумчивый, низенький,

сибиряк или вятский мужик,

с Чернышевским и высшею физикой

он продремлет в кочевьях чужих.

Развалясь под звериными шкурами,

от большого пути ослабев,

окруженный косыми и хмурыми,

будет слушать пастуший напев.

Вспомнит девочку в сереньком платьице,

в снежном блеске иных вечеров,

подивится, что слезы подкатятся

от чужих и неведомых слов.

В малярийном ознобе и пламени

он встряхнется и сляжет опять.

Коммерсанты, одетые ламами,

будут душу его покупать.

Будут пробовать ядом и золотом,

будут рады, в пути задержав.

Сами где ни пройдут они, голо там

от огня их пославших держав…

И когда померещится: долее

не сдержать напряжения рук, —

бесконечные степи Монголии

за плечами очутятся вдруг.

В полушубке дырявом и латаном

он наступит на снежный хребет

и увидит: со сладостным ладаном

поднимает ладони Тибет.

<1952, 1962>

КРАЙ РОДИМЫЙ * {410}

От бессонниц ослепнут очи,

смерть попросит: со мною ляг, —

млечной пылью средь черной ночи

закурится Чумацкий Шлях.

Это может случиться скоро.

Так ответствуй, степная синь:

разве я не тобою вскормлен,

или я не отчизны сын?..

Край родимый, ни в коей степени

в светлом дыме рассветных рос

не отыдет душа из степи.

Я там с детства бродил и рос.

Простелись, золотист и снежен,

колыбельный простор славян.

Сколько музыки в кличке «Нежин».

Как нежны у тебя слова.

Край родимый, в огне и дыме

знал ты горе, чернел и чах, —

но звонки кавуны и дыни

на твоих золотых бахчах.

Сквозь туман пламенеют маки,

плачут вербы, звенит лозняк, —

из могил встают гайдамаки,

поднимается Железняк.

Когда кровь моя будет литься,

черноземную пыль поя,

посмотри, справедливый лыцарь,

на две капли — одна твоя.

Цель иную теперь наметь-ка.

В переплавку пошли мечи.

Отстает от тебя Америка,

репутацию подмочив…

Если скажете мне: сыграй нам

сокровенную песнь души, —

я сыграю: «Я сам с Украйны!»

Только тем я и буду жив.

Украúна — Укрáина,

белобрысый ковыль,

улыбнись мне нечаянно

сквозь горячую пыль.

Улыбнись мне спросонышка

сквозь грачиный полет.

В росах мытое солнышко

над тобою встает.

Козаком-непоседою,

озорным кобзарем

я с тобою беседую

и тобой озарен.

Много в жизни я странствовал,

много весен прожил,

и работал, и праздновал,

и солдатом служил.

Если есть во мне сколь-нибудь

за душою добра —

не от рвения школьного,

а от батьки-Днепра…

Дождик тих на поля твои,

на леса моросит.

Крешут руки булатные

огневой антрацит.

Да проносятся издали

сокола-поезда.

Да бушует неистово

запорожская сталь.

О колхозная Таврия,

моря синего гул,

твои вечные лавры я

на душе берегу.

Сколько солнышка жаркого

и хороших ребят

от рабочего Харькова

до лесистых Карпат.

Тополями украшена,

в добрых пашен молве,

Украина — Украина,

будь здорова навек!

<1953, 1962>

* * *

Добро, мой город, жизнь моя!{411}

Над рощами, над парками,

над площадью Дзержинского

снежинки перепархивают.

Негаданно, нечаянно

их ветерок покруживает.

Морозными ночами

хорош мой город-труженик.

Студенты и рабочие, —

кого еще назвать бы? —

ступают озабоченно

на скользкие асфальты.

Звенит трамвай, качается,

спешащими унизан.

А год уже кончается.

Все ближе к коммунизму.

У каждого у города с

вой дух, свое лицо есть.

Наш славится рекордами,

работает на совесть.

Огромный он, раскиданный

и Родине известный,

и нового ростки в нем —

во всех районах есть они.

Дымком машинным дышачи,

афишами увешан, —

смотри, — уже он в Тысяча

девятьсот новейшем.

О, сколько ждет нас доброго,

и светлого, и жаркого, —

и это очень здорово,

что мы с тобой из Харькова!

Не позднее 1962

ПРОСПЕКТ ЛЕНИНА В ХАРЬКОВЕ{412}

Зимой непролазный свирепствовал снег там,

весной у подъездов стояла вода…

Вот этот пейзаж и назвали проспектом

упрямые люди. Да что за беда?

Там ливни стучали, туманы кадили,

и даже трамваи туда не ходили.

В неснятых лесах, незнаком старожилам,

продут сквозняками, в слепой наготе,

стоял он, и юности верно служил он,

и больше ни с кем он дружить не хотел,

и с выси щеглиной на камень и щебень

летел одуряющий высвист и щебет.

Его избегали пижоны и мямли,

лжецы и скупцы обходили вокруг, —

а мы там учились с тобой, и не там ли

смеялись нам ясные очи подруг,

и с нами дружили студенты-испанцы.

Доныне те ночи пылают и снятся.

И те, кто воистину жив и нетленен,

развеяв, как дым, философскую ложь,

задумчивый Маркс и взволнованный Ленин

навек повели за собой молодежь.

В лицо нам дышало суровое счастье,

но выпало нам с тем районом прощаться.

И в долгой ночи, окаянной и жаркой,

измучен железом, испытан огнем,

хрипел, задыхался, боролся наш Харьков,

а мы на войне горевали о нем…

Но я повторял, как студент и как воин:

— Студенческий город, ты будешь достроен!

Пусть жизнь нас ломала, и смерть нас косила,

и солон был пот наш, и путь — каменист, —

течешь ты немалый, цветешь ты, красивый,

единственный в жизни проспект в коммунизм!

И видят с любовью глаза Ильичевы,

что люди живут для труда и учебы.

<1941, 1952, 1962>

Любовь

* * *

Любовь — не Божья благодать{413},

что пахнет медом и корицей.

Любовь — земное бескорыстье:

все полюбить — и все отдать.

Она порой полна печали

и равнозначаща судьбе, —

но все прекрасное в себе

мы лишь любовью воспитали.

Она одна, в шелках блестя

и в деревенском сарафане,

и даже разочарованье

и ненависть — ее дитя.

Коснуться космоса ладонью,

сразиться с косностью любой,

в беде пожертвовать собой —

вот это я зову любовью.

Она нужней любых хлебов,

она реальна и волшебна.

Горенью, мудрости душевной

учи нас, матушка любовь.

Не позднее 1962

* * *

И не видимся-то мы пóчасту{414},

и встречаемся мы, кривясь, —

а уже: без вас одиночество,

а все радостнейшее — при вас.

А уже: на работе, дома ли

провожу по глазам рукой —

как легко мы друг друга поняли,

как забыть мне вас нелегко.

А уже: на душе забулькали,

побежали ручьи, звеня,

люди думают: «Не с Сабурки ли?»

и сторонятся от меня.

А уже: по ночам нелегкая

все куда-то меня несет,

и, как сокол, крича и екая,

сердце падает вниз с высот.

А уже: мне верить не хочется,

что коль пристальнее взглянуть,

и не видимся-то мы почасту,

и знакомы-то мы чуть-чуть.

Не позднее 1957

* * *

В непробудимом сне{415}

вижу твой светлый облик.

Тело твое — как снег,

только живой и теплый.

Слышу твой смех, смотрю

прямо в глаза, погибший.

Люб тебе с детства труд.

Рук твоих нету гибче.

Жилы обвей, напой

жизнью весенних пахот!

Пальцы мои тобой

обожжены и пахнут.

Ты золотей весны,

всех половодий звонче.

Губы мои возьми.

После стихи докончим.

Не позднее 1954

* * *

Такая во всем истома{416},

весна мне твердит: ты — мой.

И я выхожу из дома,

как будто иду домой.

Под музыку капель теплых

рисует лучом весна

смеющийся женский облик,

похожий на Вас весьма.

Уже потекло по склонам,

скамейки в саду теплы,

и лед, оголен и сломан,

по темной воде поплыл.

Сугробы темны и ветхи,

чернея, стоят бугры.

Иду, задевая ветки,

и веки мои мокры.

И в лепете клейких почек,

и в шуме людской возни

я вижу лукавый почерк

похожей на Вас весны.

Не позднее 1954

* * *

Говорю про счастье{417},

а в душе украдкою

повторяю часто

имя твое краткое.

На каменьях теплых

ночью самой темною

вижу милый облик,

очи твои помню я.

Говорю про счастье,

сам все время думаю,

что с тобой встречаться —

видно, на беду мою.

На крылечке стоя,

засмеешься, колкая, —

я ж не знаю, что я,

где я и поскольку я.

Говорю про счастье,

а в уме рисуется,

как домой сейчас ты

воротилась с улицы.

Пальчиками хрустнув,

голову повесила…

До чего ж мне грустно!

До чего ж мне весело!

Говорю про счастье

и горю от жажды я

за тобой бросаться

в дверь едва ль не каждую, —

чтобы, обняв шею

мне руками плавными,

никла б, хорошея

от шального пламени.

Не позднее 1952

* * *

Осень. Лучи. Деревья. * [7]{418}

Солнце идет на убыль.

Краску платком стерев, я

милой целую губы.

Так осмелел с чего я?

Ты мне скажи, подруга:

дружим ли мы с тобою,

любим ли мы друг друга?..

Счастье, куда нам деться?

Что это нам досталось?

То ли вернулось детство,

то ли приходит старость?

Радости ль нет отбою,

близится ль к сердцу мука?

Дружим ли мы с тобою,

любим ли мы друг друга?..

На желудях, на смолке

воздух лесной настоян.

Губы от счастья смолкли.

Не говори, не стоит.

Пахнешь сама смолою,

вся горяча, упруга…

Дружим ли мы с тобою,

любим ли мы друг друга?

Помнишь, как полночь нижет

нежную сеть созвездий?

Сколько чудесных книжек

мы прочитаем вместе!

Легкой ступай стопою

вдоль золотого луга, —

дружим ли мы с тобою,

любим ли мы друг друга.

Что б ни случилось с нами,

будет добро иль худо —

мы все равно узнали

лучшее в мире чудо.

Счастье трубит трубою

с севера и до юга, —

дружим ли мы с тобою,

любим ли мы друг друга?

<1953, 1962>

Из сборника «Молодость» (1963){419}

МОЛОДОСТЬ{420}

1

Ты — неистовая моя

хвала и ругань,

перелистываемая

далеким другом, —

если станет ему невмочь

на белом свете,

то не только беда и ночь —

и ты в ответе.

Чтоб не ладана сладкий дым,

а свет несла б им —

ясным, яростным, молодым,

вовек не слабым.

Чтоб лилась по полям, свежа,

по хлебной рати,

по цехам заводским, служа

добру и правде…

2

Ах, как молодость хороша!

Ах, как молодость знаменита!

Нараспашку — моя душа,

и ничем голова не покрыта.

В изумительных городах

под высоким и чистым небом

я отроду не голодал,

я ни разу печальным не был.

Как ты пахнешь, моя трава!

Как роса над тобою клубима!

Ввек бы взора не отрывал

от смеющихся губ любимой.

Жадно вижу полет земли —

в зорях, в бурях, в румяных звездах.

С добрым утром, друзья мои —

человечества свежий воздух!

Не позднее 1952

* * *

Прочь, отвяжись ты, * {421}

черная вычурность.

Я ведь из жизни

так просто не вычеркнусь.

Выдумка нищая,

жалостный лепет,

мне с тобой нынче

якшаться не следует.

Дни мои ленью

не обволакивай.

Сам что ни день я —

не одинаковый.

Хочу писать просто,

честно, без фальши,

так, чтобы просто

некуда дальше.

Радость и риск — у нас.

Я им учусь.

К черту изысканность

маленьких чувств!

(1953, 1962)

* * *

Знать не хочу ни угла, ни имущества{422}.

Мне бы еще раз пожить да помучиться.

Вот что люблю я, и вот что я знаю:

солнца красу,

сосны в лесу,

рыбу в реке,

книгу в руке

да Революции алое знамя.

Не позднее 1962

ПОЭЗИЯ — ВЕЗДЕ{423}

Ищу в миру и дома я,

в покое и в езде.

Она — как жизнь бездонная.

Поэзия — везде.

Плотинами бетонными

становится из волн.

В полуторках с бидонами

проносится под звон.

Задумчивая, смелая

и полная забот,

смеясь, с вечерней сменою

приходит на завод.

На воздухе, в молчании

небесной черноты,

поймешь ее случайные

и вечные черты.

Не только у божественных

Джульетт и Маргарит, —

не меньше их и в женщинах,

горячих от корыт.

Пути-дороги дальние,

земная кабала.

Со мной в тюрьме и в армии

поэзия была.

О, вечности ровесница,

неузнанная светится,

весенней веткой свесится,

заплещется в воде.

Она — у пашен в золоте,

она — в упавшем желуде,

она — в дожде и в желобе, —

поэзия везде.

Не позднее 1962

* * *

Ел я добрый хлеб отчизны, ночевал я в поле{424}

чистом,

обжигал на солнце плечи, мокрый шел по мху болот,

веселился за работой, пил вино по красным числам,

славил труд и красоту я — плоти пламенный полет.

Полюбил на дальних стройках жар и смех народных

сборищ,

апшеронских вышек шорох и уральских домен дым,

полымя пустынь соленых и полыни горной горечь,

свет небес над Араратом, аромат чарджуйских дынь.

Мне из жизни не исчезнуть, от людей не удалиться.

Хорошо я жил на свете, не остыл и не устал,

не был странником безродным, ни холодным

летописцем,

землю рыл, тесал булыжник, книги славные листал.

И смеялся я от счастья, и никем унижен не был

в том краю, где на березы, на звериную тропу

осыпается ломтями фиолетовое небо

и ложится белым снегом на зеленую траву.

Я хочу гореть в работе и в беде смеяться гордо,

приходить на помощь другу и сады растить на льду,

опьяненными губами целовать девичье горло

и шептать во сне о счастье: все равно тебя

найду.

Хорошо садить и строить. Хорошо дышать любовью,

быть открытым, щедрым, смелым, в бронзе нив,

в чаду морей

хорошо идти лугами, видеть небо голубое.

Будь же ты одна, о совесть, вечной музыкой моей.

(1952, 1962)

* * *

Тьмой и светом наполнены чаши. * [8]{425}

Так отведаем это питье.

Замолчишь ты, мальчишество наше?

О шуми, золотое мое!

И пускай под раскаты рассказа,

удалым ударяя челом,

виноградные горы Кавказа

засверкают над нашим столом.

И пускай, как всегда аккуратны,

чтоб душа не согнулась, дремля,

заиграют призывно куранты

на задумчивой башне Кремля.

И наполнится полночь огнями,

и осыплет с макушки до пят

злато злаков, посеянных нами,

и степные ключи закипят.

Среди споров азартных и зычных,

среди пестрых огней и гирлянд

будь как дома, знаток и язычник,

и вовсю веселись и горлань.

Пусть за далью, за далью степною,

в раскаленной и чистой пыли

зацветет под победной ступнею

вечно юное тело земли.

<1952, 1962>

ЖЕЛАНИЕ{426}

Не хочу на свете ничего я,

кроме вечной радости дорог,

чтоб смеялось небо голубое

и ручьи бежали поперек,

кроме сердца бьющегося, кроме

длинных ног и трепетных ноздрей,

ночевать при молнии и громе

и купаться в речке на заре.

Не желаю ничего на свете,

только пить прохладную росу,

трогать ветви, слушать звонкий ветер

и деревьев музыку в лесу.

Позабыв жестокие потери,

ни пред кем не чувствуя вины,

знать, что я лишь будущему верен,

как бывают прошлому верны.

<1952, 1962>

ПОДРУГЕ{427}

1

Будто старую книгу страстей и печали

я с волненьем душевным раскрыл, —

и сгустилася ночь за моими плечами,

и в ночи заплясали костры.

Будто книгу печали смущенно раскрыл я

и увидел, случайный колдун,

как поникли от бед лебединые крылья,

приморозилось сердце ко льду.

Нет, не книгу я взял в погрустневшие руки

и не повесть чужую прочел,

а гляжу я в глаза огорченной подруги

и к плечу прикасаюсь плечом.

Ты с бедою знакомилась не понаслышке,

не шутя добывала свой хлеб,

не просила ни милости, ни передышки

у недобрых у девичьих лет.

Горе было глубоким, а радость — короткой

среди скудных полей и корчаг,

где росла у чужих босоногой сироткой

на тяжелых крестьянских харчах.

Я-то знаю, как в темень ночей, не мигая,

смотрят с яростью, как, простонав,

от неотданной нежности изнемогая,

на холодных горят простынях.

А сама ты была и веселой и светлой

и в любви презирала обман.

Золотистые волосы вились от ветра,

улыбаться хотелось губам.

Что с того, что бывало нам горько и тошно,

что спирало дыханье в груди?

Ведь и все, что могли, отдавали за то, чтоб

свет коммуны горел впереди.

И за все твои долгие, гордые муки,

за тревожное, злое житье,

я целую твои справедливые руки,

справедливое сердце твое.

2

Пусть все загаданное сбудется,

пусть сердце в счастье не отчается,

моя единственная спутница,

трудов и дум моих участница.

Бывает, стих мой людям помнится,

тебя-то в нем не видно все-таки.

Ну покажись, ну выглянь, скромница.

Ты и не думаешь об отдыхе.

Вся суть твоя и все призвание

не в блеске глаз и не в тепле щеки.

Какая ноша с детства взвалена

на задохнувшиеся плечики.

Но нашей доле ты не рада ли,

что годы даром не потеряны,

что под замок добра не прятали,

не замыкались в темном тереме,

что ты от жизни не хоронишься,

а жадно дышишь паром пахоты,

что весь народ нам был за родича,

для всех людей сердца распахнуты?

Хватало нам с тобой поэзии.

Чего-чего не испытали мы:

и потрудились, и поездили,

и посмеялись над печалями.

Пока в груди моей колотится,

сто тысяч раз с твоим состукнется

омытая водой колодезной

моя любовь, моя заступница.

Клянусь, от боли, от обиды ли

твой лоб вовеки не поморщится, —

бессонный дух моей обители,

во всех делах моя помощница.

<1952, 1962>

* * *

Смотрю в глаза твои и впредь{428}

хочу в глаза твои смотреть,

хочу дышать, хочу трудиться,

хочу трудом своим гордиться.

Не страшно будет умереть,

а страшно было б не родиться.

Не позднее 1962

ВЫХОДНОЙ{429}

Жара, жара на улице,

жара, горожане!

Довольно в куртки кутаться,

айда голышами!

Шесть дней прошли в заботах,

отмаясь, отпылав.

Тем слаще будь нам отдых

среди лесных полян.

В работе смех помеха ли?

А смеха полон рот.

А ну, давай поехали,

товарищи Народ!

Бездельникам до смерти

то Грузия, то Крым, —

а мы с тобой, как черти,

без Крыма загорим.

С лица сметут усталость

веселье и загар.

Хорошие места есть

под станцией Эсхар…

Ну как возьмусь за прозу я,

когда лучом в глаза —

волнующая, бронзовая,

горячая краса?

Она смеется весело,

на солнцепеке лежа,

а ножки в речку свесила

с рассыпчатого ложа.

Кругом в зеленой пуще,

по золотому пляжу

играющие, пьющие

аукаются, пляшут.

Выкручивают трусики,

на солнце сушат волосы,

покуда песни русские

разгуливают по лесу.

Как грешники измучены,

и вот им за труды —

прозрачные излучины,

прохладные пруды.

А день багрян и сочен,

как спелый баклажан.

Меня б на тот песочек —

и я бы полежал.

Лежу, исколот об лес,

росою окроплен,

придумываю образ,

украинский Брюньон.

Харьковская область, Чугуевский район.

Не позднее 1962

МАРТ — АПРЕЛЬ * [9]{430}

Блестящие, быстрые, дымные тучи.

Мальчишки-ручьи рассыпаются с кручи.

И девушка-травка встает из-под снега

И слушает первое вешнее эхо.

Стыдливые тени. Ликующий шепот.

Весной где попало вдвоем хорошо быть.

С высот соловьиных на зелень, на щебень

Летит одуряющий высвист и щебет.

Уже о панели младенческий дождик

Ударился тысячью звонких ладошек,

И все, что расчет — от дубов до крапивы, —

Обильной и теплой росой окропило.

Уже, опьяняя, черемухи белой

В горячих садах молоко закипело.

Уже на полянах лесных горожане

Под солнцем румяным лежат голышами.

Уже раскрываются почки на ветхих,

На юненьких, тоненьких, голеньких ветках.

А ветки бывают различной погудки:

Одни — на затычки, другие — на дудки.

<1953, 1962>

ЗИМНИЕ СТИХИ{431}

1

Скажите, вы любите холод,

трескучий, крещенский и крепкий,

здоровья осанку и хохот,

как наши румяные предки,

полозья порхающих санок

и губы, раскрытые с негой?..

Скажите, вы любите запах

лохматого русского снега,

тончайшую роспись пейзажа,

застывших стихов закорюки,

с работы по льду пробежаться,

похукивая на руки,

а вечером — ежась и нежась —

небес голубое свеченье?..

Скажите, вы любите свежесть

дымящейся стужи вечерней,

когда в ожиданье тепла мы,

зевая, у печки скучаем,

и строим чудесные планы,

и греемся водкой и чаем?..

А утром — солнце и иней,

бодрящая душу погода?..

Скажите, вы любите имя

любимого времени года,

растущие снежные кучи,

морозца хрустящую поступь,

сверкающий, свежий и жгучий

отчизны отчетливый воздух?

2

Ворон ветки клюнул, каркнув,

зори землю обожгли,

и влюбленные из парков

охладелые ушли.

Горстку праздничной теплыни

под пальто проносим мы.

Город — в дымном нафталине,

в хрупком кружеве зимы.

Еле веки открывая,

на окошечки дыша,

в очарованных трамваях

будто спит его душа…

Но вглядись то там, то здесь ты:

нет, косматая, шалишь!

Дышат светлые подъезды

теплотой людских жилищ.

И, струясь румяным соком

новых весен, лучших лет,

льется золото из окон,

пахнет солнцем свежий хлеб.

Люди трудятся и любят,

лица светятся от дум.

С доброй речью в холод лютый

речка плещется во льду.

Так и я — в снега, в морозы, —

хоть и втиснуты в броню,

под броней прозрачной прозы

праздник лирики храню.

Не позднее 1962

* * *

Опять, как встарь, хочу бывать{432}

на берегах с тенистой чащей,

хочу усталый ночевать

в траве душистой и шуршащей,

за муравьями наблюдать,

шуметь опавшею листвою,

и рассекать речную гладь,

и видеть небо голубое.

Опять хочу в лесной росе,

мошкой докучливой бесимый,

на ствол поваленный присев,

елозить пятками босыми,

искать проходы меж дерев,

о ветки цепкие колоться

и пить, от жажды одурев,

с листочком воду из колодца.

Еще не пылью пахнет пыл,

еще далеко до развязки,

а я до смерти полюбил

земные запахи и краски.

Клубись, туман! Струись, вода!

Пой, жизнь, в лесах, в колосьях, в песнях!

Пусть древен мир. Поэт всегда

природе и земле ровесник.

<1952, 1962>

* * *

Доброй, видать, закваски я{433},

любы мне труд и риск.

Молодость закавказская,

вспомнись и повторись!

Снова пришла охота мне, —

жар еще не иссяк, —

свидеться с донкихотами

в бурках и при усах.

Снова запало в голову —

утром подняться в шесть

и за козлами горными

к тучам по кручам лезть.

Каменными громадами —

весел и безголов —

руки в лесах гранатовых

до крови исколов.

Стану, смеясь, над безднами,

яростный от кощунств,

тропами поднебесными

вниз на луга скачусь.

Там, у ромашек, канувших

в пенящийся поток,

сев на горячий камушек,

передохну чуток.

Мчится водичка, брызгая.

Пчелы летят домой.

Хлеб кукурузный с брынзою —

ужин дорожный мой.

Пусть на ходу от трения

туфли гормя горят.

Здравствуйте, годы древние!

Вас я увидеть рад.

Всех на земле богаче я,

губы мои в меду, —

чувственный как Боккаччио,

в юность свою иду.

Не позднее 1962

* * *

Гамарджоба вам, люди чужого наречья! * {434}

Снова и вечно я вашим простором пленен…

Холод и музыка в пену оправленных речек.

Говор гортанный высоких и смуглых племен.

Лихость на лицах, с которых веселья не сгонишь.

Мощные кедры, что в камень корнями вросли.

Горной полыни сухая и нежная горечь.

Шелест и блеск остролистых и бледных маслин.

Грузные розы, от сока прилипшие к окнам.

В небе хрустальном покрытая снегом гряда.

Город металла — Рустави, что, молод и огнен,

выстроен нами, любимый, во славу труда.

Знойные ливни и ветра внезапного козни.

Осени щедрой ломящие ветки дары.

Терпкой лозой опьяненные руки колхозниц.

Свет в проводах от курящейся утром Куры.

Низкий поклон виноградарям седобородым

и молодым, как веселье, владыкам огня.

Вечно горжусь, что одной из пятнадцати родин

светлая Грузия есть на земле у меня.

(1952, 1963)

КАХЕТИНСКИЕ КОЛХОЗЫ * [10] {435}

Попадете в Закавказье,

как жара отпировала,

побродите да полазьте

за Гомборским перевалом.

С теплых гор гремят грома там,

между гор пасутся козы.

Брызжут соком-ароматом

кахетинские колхозы.

Отягченным грузной ношей,

гнуться веткам не зазорно:

под прозрачно-смуглой кожей

можно счесть у яблок зерна.

Старики глядят из окон,

седоусы и кудрявы, как

тута исходит соком,

каплет сахаром на травы.

Винограда! Винограда!

Хоть бери его возами.

А чтоб наземь он не падал,

лозы к палкам подвязали.

Будто солнца сочный лучик

меж листвы висит, граненый, —

из плодов не знаю лучше

золотистого лимона.

Поутру, дымком повиты,

в город тянутся подводы.

В них важны и деловиты

восседают садоводы.

Брызжут речки. Веют выси.

Потны лица: полдень жарок.

А внизу шумит Тбилиси

на сверкающих базарах.

И, подняв свои корзинки

над нежнейшим в мире садом,

черноглазые грузинки

машут рыцарям усатым.

(1952, 1963)

КИЕВ{436}

Он весь в истории как в дымке,

но дымка эта не наврет.

В нем жили мощные владыки

и обитал простой народ.

Он был сто раз под корень сломан,

он был сто раз дотла сожжен.

Но — льются улицы по склонам,

этаж встает за этажом.

И, весь ликующий и теплый

от набережной до высот,

он человеческие толпы

в ладонях ласковых несет.

По всем бы далям раскричать их,

всю жизнь рассматривать в упор —

его причудливый Крещатик,

его Софиевский собор,

и рощи с птичьими хорами

на том и этом берегу,

и пестроту его керамик,

и электричек перегук,

и миг, что в сердце сохранится,

когда, обнявшись, с русским негр,

когда китаец с украинцем

выходят кручами на Днепр,

и, на мальчишестве попавшись,

под обаянием благим

глядят на киевских купальщиц,

как на языческих богинь.

Не позднее 1962

МИРОВОЗЗРЕНИЕ{437}

Хоть порой и ропщется,

На душе запенясь,

Никакого общества

Я не отщепенец.

Все мы, люди — выходцы

Из гнезда того же —

Целоваться, двигаться,

Умереть попозже.

Все тела, все отблески,

Все крупинки речи,

Ни любви, ни доблести —

Вне противоречий.

За триумфом — реквием,

После ласк — усталость.

Весь — во всем — вовеки я

На земле останусь.

Чтоб с лучами алыми

Заново рождаться,

Будет вечно мало мне

Жизни и гражданства.

Обойти опасности?

Нет! — преодолеть их.

Кто боится ясности,

Тот не диалектик.

Сердце мое, верное

Радости народной,

Тело мое нервное

И кричащий рот мой, —

Крепко поработали.

Жизнь уже не вся ли?

Сколько людям отдали! —

Ничего не взяли.

Вы мне деньги? óбземь их!

Я ж за власть рабочих.

А, проклятый собственник,

Узнаешь мой почерк?

Не устал мотаться я,

Не ушел от чаши.

Будь рекомендация —

В партию тотчас же.

Все дороги пройдены.

От работы — жарко!

Для друзей и родины

Ничего не жалко.

Не позднее 1954

* * *

Как для кого, а для меня{438}

есть притягательная прелесть

в словах, что сверстникам приелись

в громах гражданского огня.

О, как звучат свежо и юно,

как обжигают солью рот —

«любовь», а главное — «народ»,

«добро», а главное — «коммуна».

Я эти славные слова

не пресной прописью в тетрадях,

а красной кровью разливал,

в быту пытаюсь повторять их.

Читатель будущего века,

ты можешь быть неумолим

к словесным слабостям моим,

но разумей как человека.

Сквозь пелену добра и зла

увидь во мне мою основу —

краснодеревца, а не сноба,

гармонию, а не разлад.

Не позднее 1962

Из сборника «Гармония» (1965){439}

Из «Сонетов о коммунизме»

* * *

Есть вера, есть мечта, взрастившая крылато{440}

хлеба на целине, на пустыре — завод,

что пахаря бодрит и в бой ведет солдата,

ученого влечет, рабочего зовет.

Когда не в радость труд от мелочных забот,

и ложь слепит глаза, и злость ревет, мохната,

и лесть юлит лисой, — мы говорим: «А вот

построим коммунизм — и будет все, как надо».

Повсюду и всегда мы думаем о нем.

Той веры не затмить ни снегом, ни огнем,

в то слово будто в даль глядишь, глаза

раскрыв, ты.

Творя свой честный труд, под ветром

и дождем,

мы знаем: будет мир навек освобожден

от горя и войны, от нищеты и кривды.

1960-е

* * *

За всех, кто жил, в грядущее влюблен{441},

кто в бездне бед оставил к счастью веху,

кто отдал все на радость человеку

и честно пал, не выронив знамен,

кто путь наметил звездному разбегу,

познанья жаждой вечно опален, —

за всех друзей кладу земной поклон

жестокому и радостному веку.

Как мы любили! Как мы были строги!

Дни нашей были — школы, новостройки,

скитаний пыль и страшная война.

Враги, не смейте бомбами грозиться!

Мы чхали смерти в черные глазницы,

чтоб жизнь цвела, певуча и вольна.

<1957, 1960-е >

* * *

Наш день одет в спецовку и шинель{442},

он свеж и строг и все ж похож на праздник.

Для всех народов — желтых, черных,

разных —

он — трубный зов и видимая цель.

Свети, наш день, за тридевять земель,

в сердца людей, трудящихся и страстных,

сгони с них хмурь, пролей в их души хмель,

объедини под кроной стягов красных.

Чтоб стар и молод шли с неправдой драться,

чтоб серп и молот стали знаком братства

и озарили с ног до головы

бойцов великой армии труда.

Оставьте всякое отчаяние, — вы,

входящие сюда!

1960-е

* * *

Не в духоте семейного уютца{443},

не за столом, не в стенах четырех,

а в жарком гуле строек и дорог,

в кругу друзей все радости куются.

Иной всю жизнь судьбу свою стерег

и знать не знал, почайпивая с блюдца,

что где-то флаги вьются, песни льются

и дует в лица братский ветерок.

Я с тем дружу, кто смолоду, на счастье,

возненавидел символы мещанства —

сундук с добром да пышную кровать.

Кто дня не жил один, без коллектива,

тот может все, тому ничто не диво —

творить миры и тайны открывать.

1957

* * *

А также труд, что сроду не разлюбим{444},

и мир, и счастье, нужные для всех.

Сто тысяч лет все это снилось людям,

росло в полях, врывалось бурей в цех.

Мой друг и брат, кубинец или чех,

к добру и свету путь наш многотруден, —

но сообща любое лихо скрутим,

дабы не смолк свободы смелый смех.

За труд, за мир, за счастье встали дружно,

и жизни мы положим, если нужно,

и кровь прольем, и чистый пот прольем.

Глядим вперед, от трудностей не хнычем, —

и коммунизм, правдив и гармоничен,

нас осеняет радужным крылом.

1960-е

Реальность

* * *

Ну вот уже и книжки изданы{445},

и принимают хорошо, —

а я опять срываюсь из дому,

ветрами века окружен.

Все долговязые застенчивы,

а я к тому ж и сероглаз.

В таланты ладите… зачем же вы?

Душа гореть не зареклась.

Я — не в стихах, я — наяву еще,

я, как геолог, бородат,

я — работящий, я — воюющий,

меня подруги бередят.

На кой мне ляд писать загадочно,

чужую лиру брать внаем?

Россия, золотко, цыганочка,

звени в дыхании моем!

Да здравствуют мои заказчики —

строители и мастера!

Но и сирень держу в загашнике,

и алых капель не стирал.

Дарю любимой тело тощее,

иду тараном на врага, —

в стихах и днях — один и тот же я,

живые — сердце и строка.

Не позднее 1965

ГАРМОНИЯ{446}

Гармония бывает разная.

Еще чуть-чуть пожившим мальчиком

я знал, что знамя наше — красное,

что жизнь добра, а даль заманчива.

С тех пор со мной бывало всякое —

бросало в жаркое и в зябкое,

вражда не отличалась логикой,

да и любовь была не легенькой…

Сказать ли пару слов об органах?

Я тоже был в числе оболганных,

сидел в тюрьме, ишачил в лагере,

по мне глаза девчачьи плакали.

Но, революцией обучен,

смотрел в глаза ей, не мигая,

не усомнился в нашем будущем

и настоящего не хаял.

Пусть будет все светло и зелено.

Ведь, если солнце и за тучами,

его жара в росе рассеяна,

в осанке женщины задумчивой,

в чаду очей, что сердцем знаемы,

в ознобе страсти, в шуме лиственном,

ну, и, конечно, в нашем знамени,

в том самом, ленинском, единственном.

Я знаю в ранах толк и в лакомствах,

и труд, и зори озорные.

О нет, на жизнь не стоит плакаться,

покуда в землю не зарыли.

В беде и в радости ни разу я

доспехи не таскал картонные.

Гармония бывает разная.

Я выстрадал тебя, Гармония.

<1962–1965>

* * *

Сколько б ни бродилось, ни трепалось{447}, —

а, поди, ведь бродится давно, —

от тебя, гремящая реальность,

никуда уйти мне не дано.

Что гадать: моя ли, не моя ли?

Без тебя я немощен и нищ.

Ты ж трепещешь мокрыми морями

и лесными чащами шумишь.

И опять берешь меня всего ты,

в синеве речной прополоскав,

и зовешь на звонкие заводы,

и звенишь — колдуешь в колосках.

Твой я воин, жаден и вынослив.

Ты — моя осмысленная страсть.

Запахи запихиваю в ноздри,

краски все хочу твои украсть.

Среди бед и радостей внезапных,

на пирах и даже у могил

не ютился я в воздушных замках

и о вечной жизни не молил.

Жить хочу, трудясь и зубоскаля,

роясь в росах, инеем пыля.

Длись подольше, смена заводская,

свет вечерний, добрые поля.

Ну, а старость плечи мне отдавит,

гнета весен сердцем не снесу, —

не пишите, черти, эпитафий,

положите желудем в лесу.

Не впаду ни в панику, ни в ересь.

Соль твоя горит в моей крови.

В плоть мою, как бешеные, въелись

ароматы терпкие твои.

Ну так падай грозами под окна,

кровь морозь дыханием «марусь», —

все равно, покуда не подохну,

до конца, хоть ты мне и не догма,

я тебе — малюсенький — молюсь.

Не позднее 1965

* * *

Как Алексей Толстой и Пришвин{448},

от русской речи охмелев,

я ветром выучен и призван

дышать и думать нараспев.

О ритм реальности и прелесть!

Твои раздолье и роса

и мне до смерти не приелись,

и сам заказывал друзьям

идти, заглядывая в лица,

чем есть, с попутчиком делиться,

входить в колхозные дома,

смотреть багряные грома,

в трескучих рощах рыскать чертом,

веслом натруживать плечо

и обходиться хлебом черствым

да диким медом желтых пчел,

от русской речи охмелев,

сквозь ночь лететь на помеле

и кликать голосом охрипшим,

как Алексей Толстой и Пришвин.

Бери в товарищи того ты,

кто никому не господин,

чьи руки знают вкус работы,

чьи ноги знают вкус пути,

кто слов не толк в бумажной ступке,

а знает толк в лихом поступке,

кто любит запах хвой и вод

и сам из вольных воевод.

Я — сын Двадцатого столетья,

но перед будущим в долгу,

и ни отстать, ни постареть я

с друзьями рядом не могу.

Шумим листвой, капелью брызжем,

по рощам бронзовым и рыжим,

светлы от женщин и дерев,

близки своим и рады пришлым,

как Алексей Толстой и Пришвин,

от русской речи охмелев.

Не позднее 1965

Люди — радость моя

ГОРЯЧИЙ РЕМОНТ{449}

На цементном заводе

в печи получился прогар.

Были подняты на ноги

все мастера футеровки.

«Не полезу», — взмолился

один малодушный и робкий.

«Ну и брысь от греха!» —

бригадир его спатки прогнал.

Ночь стояла в степи

и казалась совсем нежилой.

Было очень темно.

Редко-редко снежинка порхала.

Печь сливалася с ночью.

Она разевала жерло.

Алым светом на ней

обозначилось место прогара.

Сто пятнадцать по Цельсию.

Тут уже не до дремот.

У стоявшего близко

спина на морозе взопрела.

Собирали народ.

Футеровщики были в сомбреро,

в куртках, в валенках все.

Ожидался горячий ремонт.

Для несведущих лиц

объясняю попутно и кратко:

печь — труба на опорах,

в ней вечно бушует циклон.

И когда от огня

кое-где нарушается кладка,

это пекло мостят

кирпичами и жидким стеклом.

Мастер обжига был

огорчен перерывом досадным:

вся работа насмарку,

а тут еще насморк схватил…

Но уже футеровщики

влазили тесным десантом,

и в густой черноте

разгоравшийся факел светил.

От косматого войлока

ставшие, как мексиканцы;

люди в жарком жерле

волочили кирпич на плече,

заливали стеклом,

чтоб тому кирпичу не ссыхаться,

и железные клинья

вбивали промеж кирпичей.

А потом выходили,

шатаясь от жуткого жара,

и водой из сифонов

плескали друг другу в тела.

И вся смена, вся степь

им ладони горелые жала.

И смеялись они,

и стояли в чем мать родила.

«Отвернитесь, девчата!» —

кричали и пламенем пахли.

И не раз, и не два

им дыханье в груди переймет.

Я б как заповедь взял,

отирая тяжелые капли,

что поэзия вся —

это тоже горячий ремонт.

Не позднее 1965

* * *

Мы с детства трудились, как совесть велит, * [11]{450}

скитались в солдатской шинели.

Акации пахли, и шпанки цвели,

и птицы на ветках звенели.

Бывало, проснешься и шасть на крыльцо, —

и, шалостью души затронув,

дышала речушка хмельцой-мокрецой,

и пахло сиренью со склонов.

И мне ни за что, никогда, никуда

от памяти этой не деться.

Мы честно прожили былые года,

друзья и товарищи детства.

Но падали бомбы, поля пепеля,

стонала земля пригорюнясь.

Прощайте, девчонки! Прощайте, поля!

Моя опаленная юность!

И не была наша печаль коротка

в казармах военных училищ.

Вернулись — и нет над рекой городка,

от школы одни кирпичи лишь.

А за морем снова на юность, на мир

гремучие грузы подъемлют.

Так пусть же получше посмотрят они,

вглядятся попристальней в землю,

которую Грозный пытал и рубил,

Батый опрокидывал на кол,

в которой Чайковский мечтал и любил

и Чехов смеялся и плакал,

где знали сомненья, от стужи сомлев,

и все ж не гнушалися долей,

предчувствуя в этой холодной земле

тепло материнских ладоней.

Так пусть они всмотрятся в наши черты,

в наш день, что надеждою светел,

и знают, что люди любовью горды

и пламенем платят за пепел.

<1953, 1965>

ОГОНЬ НА ПЛОЩАДИ{451}

Дороже всех сокровищ,

о город мой родной,

ты жизнь мою затронешь

той площадью одной,

где в память павших братьев,

погибнувших сестер,

мы будущего ради

навек зажгли костер.

Бессмертный дух партийцев

не может оскудеть.

Их подвигом гордится

рабочий и студент.

Их песни не умолкли,

хоть песенник уснул,

к ним стали комсомолки

в почетный караул.

Не может тот исчезнуть,

забыться и пропасть,

кто потрудился честно

и пал за нашу власть.

Добро, мой город, щедрый,

что слёз с лица не стер.

Пылает в самом центре

торжественный костер.

Бывает, что, минуя

чинушу и ханжу,

за помощью к нему я

ночами прихожу.

И видят магазины

и дальние дворы,

как свет неугасимый

на площади горит.

Горит, неостывающ,

ни летом ни зимой.

Сверни к нему, товарищ,

когда идешь домой.

Коль ты не гость случайный,

не высмотрщик пустой,

по-воински в молчанье

у пламени постой.

И пусть тебе не спится,

грядущее зовет.

Огня того частица

в душе твоей живет.

Не позднее 1965

ОДА ХЛЕБОРОБУ{452}

Хлеборобу с кем меняться долей?

Он с самой природою в ладу:

добрый дождь клевал с его ладоней,

дальний ветер запахами дул.

Он не ждет награды от кого-то.

С ним дружны пчела и соловей.

От его стекающего пота

вся земля родней и солоней.

Он давал названья и оценки,

применял приметы и права

и дарил Толстому и Шевченко

заповедно-вещие слова.

Нет почетней властвовать над почвой,

в светлом мае, в августе сухом

постигать таинственный и точный

урожаев будущих закон.

Добрый труд — грядущего основа.

От любви яснеет влажный лоб.

Хлебороб. Как свято это слово!

Для людей хлопочет хлебороб.

Нам, работе выученным с детства,

не забыть нигде и никогда,

что поденный подвиг земледельца

есть начало всякого труда.

Он от солнца высветлен и солон

и, заботой полон кодцовской,

зажигает в колыбелях зерен

золотые души колосков.

Не позднее 1965

К ДРУГУ-СТИХОТВОРЦУ{453}

Поэты шкур не берегут,

но и у риска есть различья:

упасть на бревна баррикад,

по пьяной лавочке разлечься.

Смотрели все Гомеру в рот,

а был он белый, как береза,

но — кто поэт и кто народ —

никто, поди, не разберется.

В страстях шершавых, как в шерсти,

прямой наследник Прометеев,

крестил нас радостью Шекспир

и стал шутом у грамотеев.

Громящий косность и корысть

непримиримо, по-бойцовски,

как мир, бескраен и горист,

клепал плакаты Маяковский.

Поэт — родня богатырю,

он движет мир и молньи мечет.

Я наши дни боготворю.

Так нам ли быть тусклей и мельче?

Иль от мальчишеских обид

в цинизм удариться за чаркой?

От тех стихов мозги снобит,

душе ж ни холодно, ни жарко.

И не такой уже простой,

возьмет читатель невзначай их

и спросит ласково: «Постой,

а что, бишь, это означает?»

Нет, если ты всего шутник,

то и цена тебе полтина

в базарный день. А в наши дни,

как жизнь, поэзия партийна.

Хвала героям и борцам

под сединою и загаром,

чей обжигающий бальзам

не для бездельников заварен.

Кто верен нашему костру,

кто ширь таежную облазил,

стоял у атомных кастрюль

и заставлял светиться лазер.

И если ты мне вправду брат,

коль ты доподлинно товарищ,

гори с людьми, их братству рад,

в работе будь неостывающ.

Будь дерзкий, с косностью воюй,

но, большелобый и рукастый,

гордись партийностью своей

и от святынь не отрекайся.

С утра трудись, как дровосек,

клонись, как сеятель, к тетрадям —

затем, чтоб стих твой был для всех,

но и обличья не утратил.

Не позднее 1965

Белые кувшинки Балаклеи

МОГУЩЕСТВО ЛИРИКИ{454}

Да здравствуют мир познававшие гении!

И все ж я величием их не подавлен.

Ручаюсь, что Пушкин, Шевченко и Гейне

не меньше, чем Ньютон, Эйнштейн или Дарвин.

К здоровому знанью оценим порыв мы,

героев бессмертных не станем порочить.

Но как торжествуют веселые рифмы,

когда революцией плещут на площадь!

По праву великим считается Линкольн,

все души горят перед ликом Толстого, —

но лирики тоже ведь шиты не лыком,

нет силы сильнее звенящего слова.

Нельзя без поэтов — а как же иначе?

Над чудом прекрасного кто б тогда замер?

Звенят над землей соловьиные ночи,

и море слагает гремящий гекзаметр.

О, жаркая кровь, исходящая горлом!

О, горечь и боль, что гармонией стали!

Есть что-то превыше законов и формул

в души человеческой остром составе.

Исчислить нельзя справедливость и нежность.

О чаша любви моей, весело пенься!

И лирика может спасти и утешить.

Нужны человечеству ласка и песня.

Не позднее 1965

СЕВЕРНОЕ СИЯНИЕ{455}

Придвигайтесь, россияне,

наполняйте чаши.

Рассказать вам про сиянье

Северное наше?

Ошибусь — так вы поправьте,

двиньте под бока-то.

Жизнь у нас, сказать по правде,

цветом не богата.

Сверху — синь, а снизу — зелень.

Но скажу теперь я:

если в землю что посеем,

так и лезут перья.

Тут краса нежней и диче,

тоньше, чем на юге.

Тут не молкнут стаи птичьи

да седые вьюги.

И на той земле снежистой,

по лесам-опушкам,

не нарадовались жизни

ни Толстой, ни Пушкин…

Золоченое перо дай:

похваляться станем

над холодною природой

вспыхнувшим сияньем.

Половина неба стала

голубой, а раньше

бледным пламенем блистала,

снег лежал оранжев.

Только цвет один рекою

набежит на лица,

как спешит уже в другой он

сразу перелиться.

Ты стоишь под обаяньем,

как отроду не был.

Над тобой поюн-баяном

полыхает небо.

То лиловое лилось там,

то зеленый свет там,

и не пьяный ты, а просто

тайное изведал.

Так бывает, если снится

или сердце любит.

Не отсюдова ль жар-птица

полетела в люди?..

<1952, 1965>

* * *

Под ветром и росой{456}

и я был верен сроду

гармонии простой

и русскому народу.

Но, из конца в конец

изъездивший отчизну,

лишь Северский Донец

в душе своей оттисну.

Искал его сосков

едва из колыбели.

Там воздух был соснов,

там воды голубели.

Под сводами лесов,

надвинутых на берег,

светло его лицо,

все-все в песочках белых.

Вовек не иссыхал,

от ночи холодея

(Чугуев и Эсхар,

Змиев и Балаклея),

течением граня

кручинистые кручи

(родимые края,

вас нет на свете лучше!).

Не знаю, где засну,

но с придыхом пою хоть,

кувшинок белизну

люблю в себе баюкать.

Где б ни был я, навек

грущу по крае отчем.

Таких красивых рек

в России мало очень.

Прославлена струя

и Волги, и Дуная,

у каждого — своя,

а у меня — иная.

И сердце радо несть

красу его большую,

и слово про Донец

по-своему сложу я.

Не позднее 1965

* * *

Я слыл по селам добрым малым{457},

меня не трогала молва, —

но я не верил жирным мальвам,

их плоти розовой не рвал.

Она, как жар, цвела за тыном,

и мне мерещились уже

над каждым шорохом интимным

свиные раструбы ушей.

Над стоном стад, над тенью улиц,

над перепелками в овсе

цветы на цыпочках тянулись,

как бы шпионили за всем.

Они подслушивали мысли

и — сокрушители крамол —

из-за плетней высоких висли,

чтоб смех за хатами примолк.

От них несло крутыми щами.

Им в хлев похряпать хорошо б.

Хрустели, хрюкали, трещали

и были хроникой трущоб.

Людские шепоты и вопли,

бессонница и полумгла

в их вязкой зависти утопли,

им долговязость помогла.

И мальвы кровью наливались,

их малевали на холстах,

но в их внушительность, в их алость

не верил ни один простак.

Цветочки были хищной масти,

на тонких ножках, тяжелы,

они ломались от ненастий

и задыхались от жары.

А в лютый час полдневных марев

у палисадников, у хат

что выкомаривали мальвы,

как рассыпались наугад!

Их бархат был тяжел и огнен,

ему дивился баламут.

А мы под окнами подохнем

и нас на свалку сволокут.

Не позднее 1965

* * *

Я не слышал рейнской Лорелеи{458}

и не видел волжских Жигулей.

Белые кувшинки Балаклеи

мне родней и потому милей.

В тех краях, в селе Гусаровке,

ради шумной жизни, ради ласк,

та, с кем я скитался, взявшись за руки,

в самой бедной хате родилась.

Там хмельны леса и перелески,

золотой листвы понастилав.

В них живут, горцы по-королевски,

урожайной силы мастера.

Солнцелюбам-хлеборобам

жить в трудах вовек не надоест.

Там и я, судьбой не избалован,

приходил подумать на Донец.

И земля стыдливо пахла солнцем,

и лилась неведомо куда —

вся в хлебах, да вся в дубах и соснах —

ветряная смуглая вода.

Не позднее 1965

* * *

Наша свадьба с тобой не сыграна{459}.

Нас пьянит ночей новизна.

И не все отбесились грозы-грома,

и не вся отсияла весна.

Сколько лет тебе пало под ноги!

Кто б подумал и кто б гадал.

А твой лоб, озорной и потненький,

юн и светел назло годам.

И волос не стареет золото,

и, весельем друзей дразня,

с любопытством глядят веселые

и большие, как мир, глаза.

Без тебя мне твой облик грезится,

мне везет, когда я с тобой,

нераскаявшаяся грешница,

неразвенчанная любовь.

Нам бы за руки жарко взяться,

попадая при всех впросак.

Мы венчались с тобой не в загсе,

а в качающихся лесах —

с ежевикой, с медком да и с иглами,

с уголками, где тишь да гладь…

Наша свадьба с тобой не сыграна.

Нам до гроба ее играть.

Не позднее 1965

* * *

Навеки запомни одесские дни{460},

зеленое море, где чайки и камни,

и как на судах зажигались огни,

и как ты желанна была и близка мне.

Навеки запомни одесские дни,

как вдрызг разлетелась разлука былая,

когда мы остались вдвоем и одни

в ночи и в палате, шепча и пылая…

Я завтра уеду — и дым по степям,

и рощам лететь, и туманам качаться.

Но мне все равно не пробыть без тебя

ни ночи, ни дня, ни единого часа.

Зачем же ты чистое хмуришь чело

и на сердце тенью садится досада?

На что тебе злиться и плакать с чего?

У жизни не счесть золотых вечеров,

а я без тебя — что садовник без сада…

Помощница счастья, сто лет не седей,

будь вечно со мною, добра мастерица.

Пусть праздничным ладом наполнится день

и ночь озорством твоих ласк озарится.

1963–1964

* * *

Листьев свеянная стайка{461}

шелестит о переменах…

Здравствуй, милая хозяйка

вечеров благословенных!

Не из шутки, не из лести,

не с обиды, не с удачи

посидим с тобою вместе,

помечтаем, посудачим

о бродягах, об изгоях,

об исканиях прекрасных,

о товарищах, из коих

только часть придет на праздник.

Чары срок вином наполнить.

Больше света, меньше пыла,

легче верить, легче помнить.

В сердце зрелость наступила.

В час осенний, в час вечерний

буду пить в его глубинах

за очей твоих свеченье,

за здоровье губ любимых,

за весну, что не иссякла

в наших взорах, в наших венах.

Здравствуй, милая хозяйка

вечеров благословенных!

Не позднее 1965

ГОРОДА АЛЕКСАНДРА ГРИНА{462}

Сухощавый и желчный циник,

неудачник, по мненью видящих,

а на деле — чудесный выдумщик,

жил душою в просторах синих.

В брызгах моря, чей воздух солон,

в карнавальном чаду веселом

возникали свежо и зримо

города Александра Грина.

Обходи стороной, священник,

нашу жизнь в кабаках вечерних.

Смех наш зычен и страсть тигрина

в городах Александра Грина.

Руки женщин простых и смуглых.

Сохнут сети у хижин утлых.

Ветер звонок и даль багрима

от зари Александра Грина.

Так за тех, кто услышать чает

смех пучины и крики чаек,

чья отрада — волна и глина —

города Александра Грина.

Не позднее 1965

* * *

На зимнем солнце море, как в июле{463}.

Я первый раз у моря зимовал.

Во рту пылали хвойные пилюли.

Светлым-светло сверкала синева.

Но в том сверканье не было отрады,

в нем привкус был предчувствий и потерь,

и было грустно с глиняной эстрады

смотреть в блиставший холодом партер.

Волна плескалась медленно и вяло,

лизнет песок и пятится опять,

как будто в лоб кого-то целовала

и не хотела в губы целовать.

1963–1964

Из сборника «Плывет „Аврора“» (1968){464}

* * *

Покуда в нас жар сердца не иссяк{465}

от жестких стуж, от лет необратимых,

нам снятся сны об алых парусах,

о бригантинах.

Но больше всех нам люб один корабль,

в хоромы зла метнувший гром орудий,

что в день восстанья праведно карал

владык и судей.

Матросский люд из русских мужиков

в трудах велик и в мятежах неистов.

И вся команда — за большевиков,

за коммунистов.

И океан борта его качал,

и от штормов на нем звенели снасти.

Он мстил за Стеньку и за Пугача

верховной власти.

Бунтарский дух рассчитанным огнем

слетел с него на шпили городские.

И грозно слава грянула о нем

за грань России.

От берегов насилия и лжи

он вдаль ушел, весь грозами исхлестан,

и в ночь и в бурю людям проложил

дорогу к звездам.

Он знал моря, но плыл в ту ночь Невой.

По всем краям он прогрохочет скоро.

Ему — дорога дальняя. Его

зовут «Аврора».

Не позднее 1966

ПАМЯТИ НИКОЛАЯ ОСТРОВСКОГО{466}

Иной писатель звонок и музыкой, и краской

и славится за это у мальчиков-невер.

А Николай Островский был для врагов

острасткой,

и десять поколений берут с него пример.

Иной писатель знает все книги, все подмостки

и спорит с мудрецами, качая головой.

А Николай Островский был парень шепетовский,

с рожденья побратался с рабочей голытьбой.

Иной писатель жаден до речи золотистой,

и пишет, словно дышит, и мед устами льет.

А Николай Островский не ручкой-самопиской,

а саблей и лопатой сражался за народ.

Иной писатель отдал всю жизнь свою Лауре

и золото сонетов — ей под ноги травой.

А Николай Островский стоял на карауле

Республики Советов, Коммуны мировой.

Иной писатель любит за рукопись усесться,

и сторожем Историю он ставит у дверей.

А Николай Островский писал горячим сердцем

и жизнью расписался под книгою своей.

Иной писатель пишет, а люди — хоть замерзни,

а ветер на страницы — повеял и замел.

А Николай Островский живет по-комсомольски

и будет жить, покуда бушует Комсомол.

Не позднее 1966

ТРИДЦАТЫЕ ГОДЫ{467}

1

Тридцатые годы, как вешние воды, —

раздолье для мыслей и чувств.

Страна моя строит полки и заводы,

а я еще в школе учусь.

А я на уроках девчонок щипаю,

в леса убегаю босым.

Мне душу тревожат бесстрашный Чапаев,

веселый подпольщик Максим.

Великая Родина вся под парами,

по рельсам составы гремят,

в сибирской тайге и на древнем Урале

возводятся стены громад.

И детскому сердцу, как праздник, отраден

дороги волнующий дым.

На школьном дворе ль, в пионерском отряде ль

никто из нас не был один.

Еще улыбаются веку и людям

и Постышев, и Косиор…

Мы — летом в палатках. Мы Ленина любим.

И я зажигаю костер…

2

Тридцатые годы — как воды в разливе.

Советская власть молода.

В бараках живет половина России

и строит себе города.

На полюсе белом знамена алеют,

и летчики в небе парят,

и Горький стоит на крыле Мавзолея

и смотрит на майский парад.

Мальчишечьи годы проносятся быстро.

Сады обрастают листвой.

Красавица города Ира Цехмистро

терзает мое существо…

Октябрьская буря! О как нам легко с ней!

О как ее слава свята!

И в жизнь нашу входит трибун Маяковский,

оставшийся в ней навсегда…

О если б добро и кончалось добром бы!..

Пока мы свой мир узнаем,

герр Гитлер готовит гремучие бомбы.

И — точка на детстве моем.

3

Тридцатые годы — весенние воды,

веселый набат вечевой.

Нас учат, что в жизни дороже свободы

и Родины нет ничего.

Над Азией — гулы военного грома,

старушка Европа мудрит,

и небо Мадрида темно и багрово,

врагу не сдается Мадрид.

Испания снится седым ветеранам

и грезится школьным дворам.

О, как по душе приходилось вчера нам

испанское «No pasaran!»

А мы никакому не верим подвоху,

какой бы ни вышел подвох,

и знаем, что делают нашу эпоху

не царь, не герой и не Бог.

Красавица города Ира Цехмистро

сквозь юность мою пронеслась,

но алого жара хоть малая искра

в душе у любого из нас…

Мы трудимся летом в колхозах подшефных,

и стих закипает во мне,

и я обнимаю друзей задушевных,

которых убьют на войне.

<1960-е >

ТРУЖЕНИЦА ЛЮБОВЬ{468}

Труженица любовь

гонит мой сон до солнца:

спящего лба коснется

любящая ладонь.

Скажет: «Вставать пора,

время за дело браться,

есть огневое братство

печки и топора».

Смотрит на мир открыто —

солнышко ей на бровь —

русская Афродита,

труженица любовь.

Труженица любовь

приняла позу прозы.

Брат ее позабросил,

грызла ее свекровь.

Не клевета, не зависть

выпили жар из вен.

Губы ее терзались

из-за моих измен.

Горе ее качало,

кривда студила кровь.

Сколько, любя, прощала

труженица любовь.

Труженица любовь,

шаг твой от бурь не шаток,

сколько в моих стишатах

милых твоих следов.

Там, где меж черных гряд

спеет твое хозяйство,

я, как мальчишка, рад

ласковых рук касаться.

Среди земных плодов

дышит в полотнах тканых

вместо царевн-вакханок

труженица любовь.

Труженица любовь —

воздух моей гортани,

сколько мы скоротали

пасмурных лет с тобой!

Сердце стучит о ребра

против дерьма и лжи.

Мир молодой и добрый

в теплой ботве лежит.

Ходит по жилам кровь.

Труд не дает поблажки.

С веком в одной упряжке —

труженица любовь.

<1960-е >

ПУШКИН{469}

Курчав и смугл, горяч, голубоглаз,

Смотрел и слушал. Влюбчива и зряча,

Его душа к великому влеклась,

Над чудом жизни радуясь и плача.

Он, был, как Русь, прекрасен без прикрас

И утомлен как загнанная кляча,

Когда упал, пред смертью глаз не пряча

На белый снег, весь кровью обагрясь.

Воспряв из мук, он к нам придет не раз,

Курчав и смугл, горяч, голубоглаз,

Какая жизнь в очах его таима!

С пером в руке, молясь ночным свечам,

Он светлый стих Авроре посвящал.

Ему, как нам, любезно это имя.

Не позднее 1966

СОСНЫ{470}

Деревья нам бывают тезками,

встают при встречах на дыбы.

Есенин бражничал с березками.

Дружили с Пушкиным дубы.

Одним их кроны душу тронули,

а кто-то волю дал ножу,

а мне созвучны сосны стройные.

Я к ним за счастьем прихожу.

Со школьных лет мне все в них нравится,

моей душою принята

колючесть их и склонность к равенству,

застенчивость и прямота.

Солнцелюбивы и напористы

и золотые, словно мед,

они растут почти на полюсе

и у тропических широт.

Корыстолюбцам в назидание,

себя на битвы обрекав,

неприхотливые создания

шумят верхами в облаках.

Плебейки, труженицы, скромницы,

с землей и воздухом слиты,

в их сердцевине солнце кроется,

на них чешуйки золоты.

У них не счесть врагов-хулителей,

чтоб вянул стан, чтоб корень сох, —

но тем обильней, тем целительней

их смоляной и добрый сок.

А наживутся да натешатся, —

их свалит звонкая пила

и пригодятся для отечества

литые теплые тела.

Не отрекусь и не отстану я,

как леший, в сосенки залез.

Их богатырство первозданное

стиху б сгодилось позарез.

Их жизни нет чудней и сыгранней,

и вечно чаю, безголов,

мешать свое дыханье с иглами,

до боли губы исколов.

Не позднее 1957

* * *

О жуткий лепет старых книг!{471}

О бездна горя и печали!

Какие демоны писали

веков трагический дневник?..

Как дымно факелы чадят!

Лишенный радости и крова,

по кругам ада бродит Дант,

и небо мрачно и багрово.

Что проку соколу в крыле,

коль день за днем утраты множит?

Ушел смеющийся Рабле

искать великое «быть может».

Все та же факельная мгла.

Надежда изгнана из мира.

И горечь темная легла

на лоб голодного Шекспира.

Белесый бог берет трубу,

метет метель, поют полозья, —

в забитом наглухо гробу

под стражей Пушкина увозят.

В крови от головы до пят,

как будто не был нежно молод,

встает, убитый, и опять

над пулями смеется Овод…

Ты жив, их воздухом дыша,

их голосам суровым внемля?

Молись же молниям, душа!

Пади в отчаянье на землю!

Но в шуме жизни, в дрожи трав,

в блистанье капель на деревьях

я просыпаюсь, жив и здрав,

ладонью образы стерев их.

Озарена земная мгла,

полно друзей и прочен строй их.

На солнце капает смола

с лесов веселых новостроек.

В пчелином гуле, в птичьем гаме,

встречая солнышка восход,

ты не погибнешь, мудрый Гамлет,

ты будешь счастлив, Дон Кихот!

Пускай душе не знать урона,

пусть не уйдет из сердца жар

ни от любви неразделенной,

ни от бандитского ножа.

И я не верю мрачным толкам

к не мрачнею от забот.

Веселый друг Василий Теркин

меня на улицу зовет.

И в толчее и в шуме мы с ним

идем под ливнем голубым

и о Коммуне — Коммунизме,

как о любимой, говорим.

<1953, 1966>

ДЕВУШКАМ ИЗ МАГАЗИНА «ПОЭЗИЯ»{472}

Есть в городе нашем такой магазин,

о коем не надо загадывать, чей он.

Всем правдоискателям, всем книгочеям

на долгую жизнь его свет негасим.

Зайдите, обрадуйтесь и удивитесь,

и всем раззвоните веселую весть

о юном уюте, что светится весь

во власти весны, под девизом девичеств.

Ожившей мечтой, исполнением снов

на редкость согласно и счастливо спелись

созвучий соблазны и женская прелесть

хозяек, влюбленных в свое ремесло.

Как дерево муз, всем сердцам он дарован,

и я перед всеми сказать не боюсь,

что этот — на целый Советский Союз

один, и нигде не найдется второго.

Давно ль, комсомолки, вы вышли из детства?

Как лестно в тех пальчиках книжкам листаться!

У полок шаманят ученые старцы.

Свиданья любви назначаются здесь.

С поэзией дружит душа заводская:

в цеха так в цеха — побывали и тут.

Зато к вам рабочие люди идут,

над светлым стихом головами свисая.

<1964>

ЮНОСТЬ{473}

Добрым и веселым,

с торбой и веслом,

я ходил по селам

юности послом.

В далях задремавших,

где никто не счел

на лугах — ромашек,

над лугами — пчел,

где, горяч и потен,

золотом пыля,

с-под ладони полдень

смотрит на поля,

где, отведав солнца

красный каравай,

угорая, полнится

звоном голова,

где, на пруд ли, в поле,

выйдя со двора,

трудится на воле

с детства детвора,

где в лукавой чаще

у хмельных излук

шепоток девчачий

обжигает слух.

Под пекучим небом

с легкою душой

никому я не был

дальний и чужой.

Долей не заласкан,

горя похлебав,

хлопчиком селянским

шмыгал по хлебам.

Зоревая память,

соловьиный чад, —

в поле под снопами

пригортал девчат.

В хатах под соломой

от тяжелых лет

капал пот соленый

на мужицкий хлеб.

Ввек не разлюблю вас,

хлебные моря.

Здесь осталась юность,

молодость моя.

Здесь, с хлебами вровень

да с ветрами вряд,

ходит брат Аврорин —

тракторный отряд.

Здесь, дымясь рубахами,

не смыкая век,

созидают пахари

изобилья век.

Смуглые и смелые,

на язык остры,

пионерской смены

высятся костры.

Друг меня не продал,

недруг не свалил,

я дышал народом,

был земле своим.

Добрым и веселым,

с торбой и веслом,

протрубил по селам

юности послом.

Не позднее 1966

* * *

Не мучусь по тебе, а праздную тебя{474}.

И счастья не стыжусь, и горечи не помню.

Так вольно и свежо, так чисто и легко мне

смотреть на белый свет, воистину любя.

За радостью печаль — одной дороги звенья.

Не слышимый никем, я говорю с тобой.

В отчаянье и тьме я долго жил слепой

и праздную тебя, как празднуют прозренье.

Туманы и дожди над городом клубя,

осенняя пора ничуть не виновата,

что в сердце у меня так солнечно и свято.

Как чудо и весну, я праздную тебя.

У милой лучше всех и волосы, и губы,

но близостью иной близки с тобою мы.

Я праздную тебя. Вновь помыслы юны —

сверкают, и кипят, и не идут на убыль.

Я праздную тебя, и в имени твоем

я славлю холод зорь, и звон бездольных иволг,

и вязкий воздух рощ, так жалобно красивых.

В назойливых дождях твой облик растворен.

Теперь не страшно мне, что встречи той случайной

могло бы и не быть. Врагов моих злобя,

как дивные стихи, я праздную тебя

и в нежной глубине храню свой праздник тайный.

Конька моей души над бедами дыбя,

я буду долго жить, пока ты есть и помнишь.

Ликую и смеюсь, спешу добру на помощь.

На свете горя нет. Я праздную тебя.

<1967>

ТОЛСТОЙ{475}

Всю жизнь — в пути, в борьбе с самим собой.

О совершенстве все его тревоги.

Порой глухой — то с книгой, то с сохой —

Прожил в трудах и умер на дороге.

— О человек, будь сам своей судьбой,

Люби добро и побеждай пороки, —

У золотого века на пороге

Он повторял, обросший и седой.

Ему любые царства — по плечо.

Он с горним богом спорил горячо

И был из тех, кто сам годится в боги.

И мы, плывя к багряным берегам,

Возьмем с собой, бровастый великан,

О совершенстве все твои тревоги.

Не позднее 1966

* * *

С рожденьем, снег! Какой ты белый!{476}

Ну радость, чем тебе не рай?

В снежки играй, на лыжах бегай,

но только — чур — не помирай.

Смеяться доблестней, чем плакать.

Еще далек ненастий гул.

Застыла грязь, замерзла слякоть,

и горе глохнет на снегу.

И рад, и счастлив целый день я,

что снег волшебней, чем вода,

что быстро старятся мгновенья,

а вечность вечно молода.

Я говорю зиме: «Здорово!

Мы скоро елочки зажжем».

Она, как школьница, сурова

и, как богиня, нагишом.

И я по-детски ей на ухо

шепчу, а сам не чую ног:

«А я, зимулечка-зимуха,

как раз на школьный огонек».

Я очень рад, что ты красива,

и быть хочу тебе под стать.

Меня, мол, юность пригласила

стихи на празднике читать.

Не позднее 1966

* * *

Мне сорок три отбахало вчера{477} —

еще в буфет не убраны стаканы.

Но я-то мудр и ветрен, как пчела.

И вот — стихи, наивны и чеканны.

Достатка нет? Подумаешь — пробел.

Я славлю жизнь, застенчивый верзила.

Хоть сам, бывало, киснул и робел,

зато строка смеялась и дерзила.

Дружу до смерти с верными друзьями.

Мне солнце дарит свежие лучи.

Меня Октябрь бесстрашью научил.

Смотрю на мир влюбленными глазами.

Хоть рок не раз меня по морде щелкал

и фамильярно хлопал по плечу,

тянусь, как встарь, к мальчишкам и девчонкам,

а с ворчунами знаться не хочу.

Не расстаюсь с мальчишескими снами.

Хочу хмелеть от девичьих волос

и чтоб за мной вздымалось и рвалось

над жалким злом хохочущее знамя.

В небесный свет взмывая из глубин,

как превращенный в лебедя утенок,

творю свой труд для всех, кто мной любим, —

для мастеров, рабочих и ученых.

Да упасусь от книжного балбеса,

от гордеца, от избранных натур,

они в моей работе ни бельмеса,

а я во всех их толках ни мур-мур.

Была б любовь, да лился б пот с чела,

да стыд и горечь сердца б не терзали.

Смотрю на мир влюбленными глазами.

Мне сорок три отбахало вчера.

1966

* * *

То не море на скалы плеснуло{478},

то не с веток посыпался снег, —

то веселая мудрость Расула,

то Василия Теркина смех.

С ними дружба моя не распалась,

не поникла душа от забот.

На щите моем — солнце и парус.

Не считай моих зим, счетовод.

Лишь одной я мечтой озабочен,

от нее и горяч, и суров:

пригодиться бы людям рабочим,

заслужить бы любовь мастеров.

Не ценю лотерейных даров я

и, покуда не глух и не слеп,

убежденный сторонник здоровья

в лучезарном своем ремесле.

Пусть же вровень с делами большими,

поднимаясь с народом в зенит,

не размениваясь, не фальшивя,

мое сердце усердно звенит.

Не позднее 1966

ПЛЫВЕТ «АВРОРА»{479}

Перед тобой дрожат цари,

враги не дремлют, —

богиней утренней зари

была у древних.

Твоя ликующая стать

от зорь багрова.

Что проку к берегу пристать?

Плывет «Аврора».

В летящей горечи морей,

в звенящих брызгах, —

о Революции моей

призывный призрак!

Смотрите все, в ком верен дух:

искать простора,

лечить истории недуг

плывет «Аврора».

За что нам в жизни тяжело,

судьбы подруга?

От кривды хмурится чело,

с харчами туго.

Я на сто бед рукой махну,

не шля укора:

надеждой к нашему окну

плывет «Аврора».

Сквозь дни в метелях и кострах,

что стали бытом,

на крах империям, на страх

антисемитам.

Как революционный клич,

решенье спора,

победно щурится Ильич,

плывет «Аврора».

Кто жил, любовию звуча,

те остаются,

но шанса нет у палача

и властолюбца.

От них ни тени, ни молвы

не станет скоро,

их смоет взмах одной волны:

плывет «Аврора».

Вельможа в ужасе вскочил

с тяжелых кресел,

подонка прыти научил

бессмертный крейсер.

Приборы не забарахлят

у командора.

Ага, боишься, бюрократ!

Плывет «Аврора»!

К своей судьбе на той волне

навек прикуйте

всех тех, кто сгинул на войне

и пал при культе.

Флажки сигнальные взвились,

как пенье хора, —

в межгалактическую высь

плывет «Аврора».

Мое гнездо на том борту —

матросский кубрик,

и соль соленая во рту,

чтоб таял сумрак.

Всю жизнь — за Лениным — отдам

без уговора,

когда по вспененным годам

плывет «Аврора».

Середина 1960-х

РАЗДЕЛ 3

Стихотворения из архива поэта{480}

(рукописных сборников, не публиковавшиеся при жизни Бориса Чичибабина)

Из рукописного сборника

«Ясная Поляна. Реалистическая лирика» (1952)

Книга 1. Север

* * *

У слабых вечно сильный виноват{481}.

Кто сердцем скуп, тех радость не касалась.

Есть чудаки, кому дорогой в ад

Тропа их лет чудесная казалась.

И кто из нас в героях не бывал,

Не корчил губ трагической гримасой,

Покуда, смехом ранясь наповал,

В конце концов не шлепался, промазав?

Я не хочу ничьих играть ролей:

Ни школяра, ни циника, ни Будду, —

Тем паче здесь, тем более при ней,

Кого любил и век любить я буду.

Такой как есть, не мал и не велик,

Я жил как все, трудился, как и каждый,

А хохотал, а пел за четверых

И был исполнен ярости и жажды.

Любил в полях цветение хлебов,

Здоровье, женщин, музыку и все то,

Что есть душа, что есть сама любовь:

Всю прелесть мира, собранную в соты,

И знать не знал про белые снеги,

Про пенье вьюг над плеском ополонок,

Как мяса клочья падают с ноги

И птицы в небе гибнут, захолонув.

Когда ж мой час единственный настал

Любви-судьбы, несбыточной и грозной,

Я бросил все, в те гиблые места

Бежал на лед, на ветер тот морозный.

Из десен кровь бежала по зубам.

Согрев нутро махоркою и песней,

Я серой солью хлеб мой посыпал

И засыпал под твердию небесной.

Пусть не нажил в скитаньях ни гроша,

Но не с кем мне меняться и делиться,

И жизнь была ясна и хороша,

Когда теплели лесорубов лица.

И сто соленых, рубленых раззяв

Ко мне тянулись и смотрели в рот мой,

И, улыбаясь найденным друзьям,

Стихи стояли крепко и добротно…

Как набивают ягодой бутыль

Для полученья славного настоя,

Так, в дыме вьюг, от счастья, от беды ль,

Я был такой бутылью непростою.

Чтоб людям в мире не было темно,

Чтоб милой ласке жечь, не остывая,

Сияй, мой свет высокий, надо мной,

Сердца и щеки смехом раздувая.

<1948–1951>

* * *

Когда почуют северные сосны{482}

Приход своей весны,

Я вспоминаю прожитые вёсны,

Приснившиеся сны.

Из весен тех, далеких и прекрасных,

Одна была такой,

Что свет ее сияет, не погаснув,

И светит далеко…

Облиты тьмой прохладные аллеи.

Одна к одной тулясь,

Стоят в цвету акации, белея,

И смотрит вниз Тарас.

А мы идем и счастья не скрываем,

Не разнимаем рук,

Полны любви к деревьям и трамваям

И ко всему вокруг.

Мальчишки чертят классы на асфальте,

Толкаясь и галдя,

И в волосах твоих сверкают капли

Чудесного дождя.

За этот дождь, за твой любимый лепет,

За ту, в цветах, зарю,

Благодарю за все, мой грешный лебедь,

Навек благодарю.

<1946–1951>

* * *

Я рад, что мне тебя нельзя{483}

назвать своею милой.

Я рад, что я тебя не взял

ни нежностью, ни силой…

Стрясись подобная беда,

давно б истлел в земле я,

сильней поплакала б тогда,

забыла б веселее,

забыла б голос мой и лик,

потом забыла б имя,

потом сказала б: «русский бык»

и спутала б с другими.

В объятьях многих и чужих

не вспомнила б до смерти,

что был один такой мужик,

длиной подобный жерди.

А так через десятки лет

в нечаянную полночь

найдешь на чем-нибудь мой след

и по-иному вспомнишь.

Назло трагическим ночам

и прописной морали

я рад, что ты была ничья,

когда меня забрали.

<1946–1948>

* * *

Мне без надежды в горе помнить легче{484}

Не то, что сердцу дорого навек,

А только стан твой, волосы и плечи,

Ярмо колен и боль закрытых век,

И горечь губ, которые вначале,

Стыдясь игры, на все кладут запрет,

И жар, и стыд, и долгими ночами

Горячий, нежный, сумасшедший бред.

Мне легче так. Но если бы могла ты

Понять, на сердце руку положа,

Какой тоске, чистейшей и мохнатой,

Обречена безумная душа,

Какая боль, ужасная на ощупь,

Родится в ней от малости любой,

Ото всего, что было нашим общим,

Что нас роднило больше, чем любовь,

Как страшно все, что не делю с тобой я,

Как жаль тех дум, и счастья, и нужды,

И милых книг, что мы читали двое,

И что теперь одна читаешь ты.

О, если б можно было все, что порознь

Прожили мы, как порванную нить

Собрать по часу, радуясь и ссорясь,

И каждый миг вернуть и разделить.

Когда ж случайно и на миг летучий

На грудь прильнет родная голова,

Я горькой лаской, темною и жгучей,

Перебиваю жалкие слова,

Чтоб снова руки нехотя сплела бы,

И волоса б упали на чело,

И губы губ, дыша, искали, лишь бы

Одной душе не помнить ничего.

<1948–1951>

* * *

Еще снега не стаяли{485},

Не выросла трава,

Под певчатыми стаями

Не стали дерева.

И словно теоретики

О страсти говорят,

Заладил дождик реденький

На сто ночей подряд.

Бегут, поют в снегу ручьи,

Звенят их голоса.

А у тебя снегурочьи

Заплаканы глаза.

Ах, ночи не легко тебе

Весною коротать,

Когда такая оттепель,

Такая благодать,

Что чуть ли не о севе ли

Брехня у горожан.

Весна у нас на севере

Безумно хороша.

И я, влюбившись по уши,

Неделю сгоряча

Бродил с утра до полночи

По рощам, по ручьям.

Божился, и допрашивал,

И, ревностью томим,

Дежурил под оранжевым

Окошечком твоим,

Пока, обнявши ночи ствол

С листвою из планет,

Гадала, с одиночеством

Расстаться или нет.

Наверно, скоро сбудется

Знакомая беда…

Ах, оттепель-распутица,

Веселая вода!

<1950–1951>

* * *

Снег да ветер… ели да осины…{486}

Белый пар над темною рекой…

Не такого счастья мы просили,

О судьбе гадали не такой…

Мне б навек красе твоей молиться,

До зари шатаясь по лугам,

Где костер, тревожный и смолистый,

Сквозь туман и темень полыхал.

Но сквозь горький чад очарованья

Сердце чует холод и метель.

Будет страшный праздник расставанья.

Ухожу за тридевять земель.

Но и там ручьями золотыми

Запоет сияющий родник:

Голубое, ласковое имя,

Свет очей, печальных и родных,

Трепет рук, натруженных и теплых…

Постарев от горя и обид,

Мне приснится весь твой милый облик,

Нестерпимой мукою облит.

Как тогда, измучась и озябнув,

В зареве горящих губ и щек,

Ты войдешь сиянием внезапным,

Музыкой, неслыханной еще.

А когда в душе наступит полночь,

Тишиной и ужасом даря,

Я один приду к тебе на помощь

Через реки, горы и моря.

Все равно, куда б ни убежала,

Сердцем я к рукам твоим приник,

Благодарной бурей обожанья

Обожгу потупившийся лик,

Насмешу, утешу и поверю,

Понесу по ягодным садам,

Не отдам ни лешему, ни зверю,

Ни беде, ни смерти не отдам.

<1950–1951>

* * *

Я верен темной речи хвой{487}

И тишине речных излучин,

И мне не надо ничего,

Чем я любимую измучил.

Я рад, что я России сын,

Что рос у леса в колыбели

Был только корень той красы,

Чьи ветви в небе голубели;

Что лишь начало написал

Из песни той, кем был я полон;

Что не из книжек небеса

И землю вычитал и понял;

Что был всегда веселью рад

И хохотал как ненормальный,

Когда стучали дождь и град

В лопатки родича норманнов;

Что в простоте чужих домов,

Среди различных лиц и наций

Мне было долею дано

с друзьями дружески обняться;

Что, став над бурею любой,

Над речью разъяренных станов,

Я стану нежность и любовь

Беречь и славить неустанно.

(1948–1951)

КАЙ[12]{488}

Названье будто римское,

О сладостный обычай.

По лесу волки рыскают

За чуемой добычей.

Гуляют девки по лесу,

Галдят у ополонок,

У вод, дыханьем полюса

Певуче опаленных.

Болота да овражины,

Овражины, болота…

А девки те отважные

Еще зовут кого-то.

Свежо березке тоненькой,

Дрожит без полушалка.

В моем дощатом домике

И то ничуть не жарко.

Как будто мыши белые

В моей унылой келье,

У ног по полу бегая,

Шершмя шуршат метели.

Тружусь, читаю Пришвина,

Не плачу, не бушую…

Зачем была ты призвана

На грусть мою большую?

<1948–1951>

* * *

Ни черта я не пришелец{489},

Не страдалец никакой,

Плотью слушал леса шелест,

Запах рек, полей покой.

Воды сонные синели,

Лик румянился земной,

Кошки, птицы, пчелы, ели

Крепко ладили со мной.

В седине и в блеске Север

Обступал меня вокруг,

Он на землю вьюги сеял,

Елки выросли из вьюг.

Я любил плоды и зерна,

Пыль дорог и даль над ней,

В глубине воды озерной

Видеть камушки на дне.

И в хохочущем полете,

Свечи вечера задув,

До зари дышал у плоти

В бело-розовом саду.

Щеки жалил холод зимний,

Были весны хороши.

Заползая под трусы мне,

Копошились мураши.

Я пугал веселых белок,

Нюхал зелень, Берендей,

Капал сок с березок белых,

Тек, липуч, по бороде.

Что мучения, Иосиф[13]?

Что обман очей иных?

Шел я в шелесте колосьев,

Был веселья ученик.

Солнце — брат мой, звезды — сестры.

Хорошо громам под стать

Шумной шуткой, солью острой

Хлеб насущный посыпать.

Чтобы сердце не скудело,

Не седела голова,

Нам давай живое дело,

А не мертвые слова.

Нам побольше пыла, жара,

Чуда жизни, чуда ласк,

Чтобы плоть не оплошала,

Чтобы радость удалась!

Пой, лесная Лорелея,

Низость смерти отрицай,

Что улыбка дуралея

Стоит грусти мудреца.

Не позднее 1952

ЛЕШИЙ{490}

Я — безумный и добрый леший.

У меня лесные глаза.

С волосатых моих предплечий

По ладоням течет роса.

Я люблю смоляные чащи

И березы в сиянье зорь,

И дареных обедов слаще

Черный хлеб и морская соль.

А в лесах запевают птицы,

И когда, потрудясь, поем,

Без смущения рву страницы

Знаменитых людских поэм.

Простираю до солнца лапы,

Ненавижу людской обман.

Не стыдясь, богатырь и слабый

Приникают к моим губам.

Все люблю и храню, а паче

Ребятишек наивный быт,

Запах детский да смех ребячий.

Никому не чиню обид.

Налетай, мой любимый ветер,

Раздувай нутряной костер!

Все мне братья на белом свете,

Исключая младых сестер.

И не мне, и не мне отпираться

От всего, чему сердцем рад,

От бессонницы, от пиратства,

От великих моих утрат.

Не позднее 1952

* * *

С благодарностью всем, кого любим{491},

Мы в певучие трубы вострубим.

Мы прославим как редкостный дар

Лесоруба удачный удар,

И торжественный труд земледельца,

Чтобы Север в колосья оделся,

И учителя в дальнем селе,

Чтобы людям жилось веселей, —

С благодарностью всем, кого любим,

С благодарностью северным людям,

Кто, с морозу на пальцы подув,

Как железо ломает беду,

Кто глухой и неласковый Север

Полюбил, приукрасил, засеял.

Не позднее 1952

Книга 2. Солнце на улицах

* * *

Я не служил унынию и лени{492},

Как Бог трудился, ширью мировой

Дышал и брел, о девичьи колени

Любил тереться русой головой.

И день настал, и вот сбираю дань я,

И перед сонмом дружественных лиц

Усталый смех труда и обладанья

Да прозвенит с отчетливых страниц.

Хвала мужам и женам человечьим,

Хвала рожденным в муках и крови,

Ночам и дням, утратам и увечьям,

Дыханью грез и чувственной любви!

Расти, душа, под шум лесной листвы,

Для новых дум, для нового труда.

Оставьте всякое отчаяние, Вы,

Входящие сюда.

Не позднее 1952

* * *

Трепет жизни, всю душу пронявший{493},

Свет весенний, хмельное питье,

Замолчишь ты, мальчишество наше?

О, шуми, золотое мое!

В честь того, чтоб случалось почаще,

Ради верных и радостных рук,

Подымайте зажженные чаши,

На колени берите подруг.

И под вольное пенье рассказа,

Словно музыка дум о былом,

Виноградные горы Кавказа

Засверкают над нашим столом.

И откроются пышные дали,

И воочью возникнут из тьмы

Все загадки, что мы разгадали,

Города, что построили мы.

И наполнится полночь огнями,

И осыплет с макушки до пят

Злато злаков, посеянных нами,

И лесные ключи закипят.

Среди тостов соленых и зычных,

Среди сочных колбасных гирлянд

Будь как дома, знаток и язычник,

Пробуй все, веселись и горлань!

О, дороги, покрытые пылью,

В звоне бури и в шелесте трав.

О, приблизься, заря изобилья!

О, побудь еще, юность, щедра!

Подымай благодарные взоры,

Золотая моя немота.

Мастера, оптимисты, обжоры,

Я пожизненно ваш тамада!

Пусть за далью, за далью степною,

Обнаженное, в звездной пыли,

Запоет под победной ступнею

Вечно юное тело земли.

Не позднее 1952

* * *

Не хочу на свете ничего я{494},

Кроме вечной радости дорог,

Чтоб смеялось небо голубое

И ручьи бежали поперек,

Кроме сердца бьющегося, кроме

Длинных ног и трепетных ноздрей,

Золотых ночлегов на соломе

И речных купаний на заре.

Не желаю ничего на свете,

Только пить румяную росу,

Слушать, как трещат сухие ветви

И гремят кузнечики в лесу,

До пупа порвать свою рубашку,

Сапоги отдать кому-нибудь,

Рыжих пчел и милую ромашку

Благодарным словом помянуть.

Ничего на свете не хочу я,

Лишь бы жить свободным и босым,

Под хмельными звездами ночуя,

Славя ту, чей свет неугасим.

В добром смехе голову закинув,

Каждой травке верен и знаком,

Пить вино из глиняных кувшинов,

Заедая хлебом с чесноком.

Не позднее 1952

КАВКАЗУ{495}

Я тебе не чужой человек.

Мы не просто большие друзья.

Мы сошлись и связались навек.

Нас нельзя разлучить и разъять.

И, быть может, в стотысячный раз

О тебе и грустим и поем,

Соколиное горло — Кавказ,

Неуютное счастье мое!

Ты мне звонко чихаешь в лицо

Неожиданным взрывом ветров.

Я тебе отвечаю, кацо:

Будь здоров — и я буду здоров.

Я целую вершины твои,

Как седую отцовскую прядь.

Если гибель почую в крови,

То к тебе возвращусь умирать.

Если трудной мне будет тропа,

Дай плечом прикоснуться к тебе.

Ты — могучий, ты жизнью пропах,

Помоги мне, отец мой, в борьбе.

Прямо в горы — из душных трущоб —

Мой веселый, мой яростный путь.

О, еще бы хоть раз, о еще б

Этим ветром до боли вздохнуть.

<1942, 1952>

* * *

Гамарджоба вам, люди чужого наречья!{496}

Снова и вечно я вашим простором пленен…

Холод и музыка в пену оправленных речек.

Говор гортанный высоких и смуглых племен.

Бешеный пыл первобытных попоек и сборищ.

Мощные кедры, что в камень корнями вросли.

Горной полыни сухая и нежная горечь.

Шелест и блеск остролистых и бледных маслин.

Знойные ливни и ветра внезапного козни.

Осени щедрой ломящие ветки дары.

Дивной лозой опьяненные руки колхозниц.

Свет в проводах от курящейся утром Куры.

Руды, и смолы, и пастбищ хрустящая зелень,

Уголь под пальмами, хлеб золотой и вино.

Мудрые люди долин и вершин и расселин,

Сердце мое в вашу землю навек влюблено.

Слава твоя бесконечно мила и близка мне,

Кров мой любимый, дитя неразлучной семьи.

Ах, как блестишь драгоценным, единственным камнем

Ты на груди у прекрасной невесты Земли!

<1942, 1950-е>

ГОРИЙСКИЕ СОВХОЗЫ{497}

Попадете в Закавказье —

Посетите город древний,

Не забудьте и облазьте

Близлежащие деревни.

Там под присмотром хозяек

На горах пасутся козы,

В буйной зелени лужаек

Там фруктовые колхозы.

Самый нежный, непримятый,

Прикорнувший у карнизов,

Брызжет соком-ароматом

Летний праздник дионисов.

Но не думайте о плате

Государственной монетой:

Нас там судят не по платью,

И не любят дармоедов.

Там внимательно и мудро

Пред лицом природы выстой.

Кукуруза перламутром

Блещет в ткани шелковистой.

Отягченным грузной ношей,

Гнуться веткам не зазорно.

Под прозрачно-смуглой кожей

Нам у яблок видны зерна.

Вьются женственные лозы.

Буйволы кричат у ясел.

Мальчуган черноволосый

Щеки вишнями замазал.

Абрикос желтеют груды.

Пчелы пьют у роз из чашек.

Груши спеют, точно груди

Здешних девушек тончайших.

Старики глядят из окон,

Седоусы и кудрявы,

Как тута исходит соком,

Каплет сахаром на травы.

А бахча нам души тешит

И черешни у колодца.

Это, может, богатейший

Заповедник садоводства.

Изобилья праздник весь тут, —

Груши, яблоки, румяньтесь!

Пьет из рога добрый деспот,

Сразу горец и фламандец.

Поутру, на зорьке божьей,

В город тянутся подводы.

Отпустив небрежно вожжи,

Проезжают садоводы.

И, подняв свои корзинки

Над нежнейшим в мире садом,

Девы робкие, грузинки

Машут рыцарям усатым.

Не позднее 1949

ЗИМА В КАХЕТИИ{498}

Где недавно осень пировала

Посреди застольной кутерьмы,

За крутым Гомборским перевалом

Я заслышал шорохи зимы.

Стала тьма протяжней и кромешней.

В этой тьме и повстречали мы

Первый день, нелепый и нездешний,

Закавказской чертовой зимы.

И уже сияет, и сквозит мне,

И грозит метелицей лихой

Первый день таинственный и зимний,

Ледяной, звенящий и сухой.

Из России, пахнущей морозом,

Волчьим калом, хвоей и огнем,

Он пришел, как стыд горяч и розов,

Он пришел, и я пишу о нем.

Стоит только пристально вглядеться

В этот день, прозрачный как стекло,

И увидишь родину и детство,

Все, что было, все, что протекло…

Как бы край наш ни был живописен,

Как бы дома вьюгам ни звучать, —

Мне теперь оттуда даже писем

Не придется больше получать.

Эх, вздохнуть с нечаянной досады,

Свысока плечами повести,

Затянуться крепким самосадом,

В матерщине душу отвести…

Здесь чужие и язык и округ,

Лица женщин, жесты, имена,

И мороз на камнях и на стеклах

Здесь чужие чертит письмена.

Но кого б на свете ни спросили,

Где б судьба ни стлала нам приют,

Всюду зимы пахнут нам Россией

И по-русски вьюги нам поют.

<1942–1945>

* * *

То отливая золотом, то ртутью{499},

А то желта, как старая слюда,

За гранью гор и за метельной мутью

Скользит, журча, куринская вода.

Изборожденной трещинами грудью

К ней берег слег, не причинив вреда,

И, вся сверкая ересью и жутью,

Скользит, журча, куринская вода.

Давным-давно, в минувшие года

Веселый Пушкин брел по сухопутью,

Играя жизнью, заглянул сюда.

Он вкус ее похваливал тогда.

И, памятью горда, под дымной мутью

Скользит, журча, куринская вода.

<1942–1945>

* * *

И вот дарован нам привал:{500}

Сидим и почиваем.

Здесь в прошлом Лермонтов бывал,

И мы теперь бываем.

Возможно, этот вот гранит

И этот вот песчаник

О нем предание хранит

В таинственном молчанье…

Однако ж, лютая жара.

Смотрю и вижу еле:

Стоит высокая гора.

Над ней века шумели…

…Трава, желтея и шурша,

Сгорит от зноя скоро…

На той горе лежит Шуша —

Великолепный город.

Как солнцем выжженный скелет,

В колеблющемся зное,

Она белеет на скале

Могильной белизною.

В ее глазницы заглянуть

Лишь звездочкам падучим.

Ах, до нее невесел путь:

Карабкаться по тучам.

Скажи, скажи мне, камень гор,

Единственному в свете,

Не здесь ли Лермонтова взор

По-доброму стал светел…

А на заре иных времян

Кровавым страшным летом

Здесь турки резали армян

По вражеским наветам.

Враги, сердечные, секлись

Калеными клинками,

И кровь с горы бежала вниз

И капала на камень.

<1942–1945>

* * *

Вечер в белых звездах был по праву{501}

Обалдело горд самим собой.

Ветер стих, и онемели травы,

Пала пыль на плиты мостовой.

Докурил и потушил, и сплюнул,

Подошел к окну — и обомлел.

Надвигалась ночь. И лунно-лунно

В этот вечер было на земле.

И таким он был тогда хорошим,

Что мгновеньем стал я дорожить,

Что казалось: как я много прожил, —

Так хотелось мучиться и жить…

Над росою стен Степанакерта

Ночь текла как музыка и бред.

Горы были вырезаны кем-то

На холодном лунном серебре.

Запахи тропических растений

Растворялись в белой полумгле.

Вперемежку отсветы и тени,

Воплотясь, бродили по земле.

И воспоминанием о детстве —

Бабушкины сказки про зверей —

Плакали шакалы по соседству,

Будто дети плачут у дверей.

Остывали от дневного жара

Плиты улиц. Просыхала грязь.

Под окошком целовалась пара,

Никого на свете не стыдясь.

Он пальто накинул ей на плечи,

Обнимал, на грудь свою клоня…

Я стоял, и я смотрел на вечер,

И они не видели меня.

Отошел, ругнувшись по привычке —

Шепотом, замечу между строк, —

Завернул цигарку, портил спички

О сырой и стертый коробок.

Мне не жаль, я в зависти не чахну,

Не горюю, старчески бубня.

Пусть для них сегодня травы пахнут,

Как когда-то пахли для меня.

Только жаль, что время слишком грузно,

Что ничем не в силах я помочь,

Что когда-нибудь им будет грустно

Вспоминать сегодняшнюю ночь.

<1942–1945>

* * *

Как мать судьбой дана сынам{502},

Ты мне навеки дан,

И я пою тебе салам,

Седой Азербайджан.

То вам салам, вершины гор,

Салам скупым полям,

За ветер, солнце и простор

И за любовь — салам!

Иду за каменную грань,

Весной твоей дыша.

Здесь песней славится гортань

И мужеством душа.

Зеленый вьется виноград

По стенам, по стволам.

Кто хмелю жизни вечно рад,

От тех тебе салам.

Куда тебя в зловещий дым

Тропа твоя вела?

Не ветхим древностям твоим

Звучит моя хвала.

Ты в ложный пафос не втяни

Души не по делам, —

Но звонким вышкам нефтяным

От всей земли салам.

Мой друг, людей боготвори,

Что встретишь на веку.

Коль есть еще богатыри,

Они живут в Баку.

Крепка рука, и точен глаз,

И правда весела.

Салам, друзья, рабочий класс,

Товарищи, салам.

Не экзотический Восток

В запыленных веках —

Здесь нежный пенится хлопóк

У девушек в руках.

И всем селениям глухим,

Заброшенным углам,

Я посвящаю дружбу им

И говорю салам.

Снега вершин от зорь алы

Как в сказке, право так,

И, как воробышки, орлы

Сидят на проводах.

Их чуткой дремы льется дрожь

По сложенным крылам.

А для охоты край хорош,

Охотникам — салам.

В бараньих шапках пастухи

Зовут к себе: «уважь»,

Нальют вина, прочтут стихи,

Спекут в золе лаваш…

Войди в поля,

У гор постой,

Послушай поселян.

Простым их душам от простой

Души твоей салам.

Пусть я пришел издалека,

Иной страной дыша,

Но вот тебе моя рука

И вот моя душа.

То вам салам, вершины гор,

Салам скупым полям,

За ветер, солнце и простор

И за любовь салам.

<1942–1945>

СТЕПЬ{503}

Здесь русская тройка прошлась бубенцом, —

цыганские пели костры,

И Пушкина слава зарылась лицом

В траву под названием трын.

Курчавый и смуглый промчался верхом,

От солнца степного сомлев,

И бредил стихом, и бродил пастухом

По горькой и милой земле.

А русые волосы вились у щек,

чтоб ветер их мог развевать.

И если не это, то что же еще

Россией возможно назвать?..

Шумит на ветру белобрысый ковыль,

и зной над лугами простерт,

и тут же топочет, закутавшись в пыль,

веселый украинский черт…

Гадючею кровью цветут будяки.

Там шлях изогнулся кривой.

Свернув самокрутки, седые дядьки

Решают вопрос мировой.

В румяной росе веселится бахча

под стражей у двух тополей.

Хохлушки болтают, идут хохоча,

и нету их речи милей.

Я сам тут родился и, радостный, рос

в душистой и сочной траве,

и слушал ритмичную музыку кос,

сбирающих пышный трофей.

Я — смелый боец, я с другими в цепи,

Но в сердце иная душа:

Мне нужно еще раз пройти по степи,

Душистым пожаром дыша.

Хотя б ненадолго, хотя бы на миг

На путь ненаглядный взглянуть,

Сияющей далью пойти напрямик,

В колючках по самую грудь,

Подумать, что где-то остались друзья,

Замкнуться в прозрачную грусть,

Настойчивый образ из сердца изъять

И Пушкина спеть наизусть.

Не позднее 1952

* * *

Дышит грудь благоуханьем пашен{504}.

Плоть весенним соком налита.

Не лета проходят по упавшим, —

Мы идем, ликуя, по летам.

Каждый миг единственен и вечен,

Бесконечна молодость твоя, —

И не нам ли, солнечным и вещим

Вся открыта мудрость бытия.

Мы глаза к земле не опустили,

Кровь ала и свет наш не погас, —

Да не сотворим себе пустыни

Из душевных бдений и богатств.

Не позднее 1949

* * *

О красавце железобетонном{505},

О его площадях и садах,

Я не знаю, чем станет потом он,

Но горюю в чужих городах.

Веселей невозможно упрочить,

Нашу связь расшатать нелегко,

Нас одна приютила жилплощадь,

Воспитало одно молоко.

Нашим будням, большим и бессонным,

Не ища ни названий ни мер,

Мы дышали гремучим озоном

Новостроек, садов и премьер.

Здесь бродил я, рассеян и кроток,

За душой не имея гроша,

С асфальтированных сковородок

Газированным солнцем дыша.

С общежитьями и гаражами,

С полыханьем неоновых жил,

Дорогие мои горожане,

Я как вы зимовал и дружил.

И зато, лишь сомкнутся ресницы,

В музыкальном и светлом дыму,

Он мне снится, как будто не снится,

А как будто иду по нему, —

После гроз, в электрических лужах,

В перспективе любимых аллей.

Даже ради славнейших и лучших

Мне его не забыть на земле.

Не позднее 1952

СТУДЕНТЫ{506}

На площадях, в трущобах и аллеях,

В печенку обжигающей пыли,

Назло векам бушует поколенье

Высоколобых юношей земли.

Поскольку речь зашла о благородстве,

Они на крепкий сделаны покрой,

У них на лицах есть особый отсвет,

Сердца пьянит их радостная кровь.

Им натощак любовь и слава снятся,

Они беспечной мудрости полны,

Филологи, биологи, физматцы,

Соль жизни, цвет и острота страны.

Ночь напролет обсасывая пальцы,

Забыв мечтать про скудные гроши,

Им суждено в учебниках копаться,

Черновики конспектов ворошить.

Ну, посудите сами, каково им

Над языками мертвыми корпеть,

Когда сияет небо голубое

И солнце душу лечит от скорбей?..

Но будет день, и как бы там ни рыкал

В пустынном храме бешеный декан,

Они подальше сунут свой матрикул

С профессорской мазнею по бокам.

И снова — ветер, и опять по сини

Земных ручьев, по зелени дорог

Пойдут пылить подошвами босыми

По той России вдоль и поперек.

Не позднее 1952

ОСЕНЬ{507}

Вечер — долгий, день — недолгий,

Ветер — дворник без метелки:

Только тронься либо дунь —

Липа в бронзе, дуб — латунь.

Над пустеющей пашней

Вьется пыль летучей башней.

Все живое гнется ниц.

На ветвях не слышно птиц.

С тучей ливенною в шалость

Тучка снежная смешалась,

Бьется дядька Водяной

В паутине ледяной…

А трамвайной лихорадки

Учащаются припадки,

При словах «вагон в депо» ж

Учиняется дебош.

У семейных нынче драмы,

Ладят печи, ставят рамы,

Точут пилы — топоры.

Умножаются воры.

Обнажаются березы.

Приближаются морозы.

Едет маршал Дрожжаков

На поверку пиджаков.

Не позднее 1952

* * *

Нечего выискивать{508}.

Бери, пока дают.

Высокий или низкий,

А все же свой уют.

Где лучше и где краше?

Неужто в небесах?

Ах, только глупый спрашивает,

А умный знает сам.

Ведь в доле самой узкой

Слышна как бы сквозь сон

Таинственная музыка —

Далекий перезвон.

То семь небес вращается,

Звеня, одно в одном,

И все в себя вмещает

Певучий этот дом.

Там скачет канареечка

По жердочкам своим.

Там бог в глубинах реет,

Клубящийся, как дым.

И хоть бы даже атомами

Ты бомбу начинил,

Не разорвешь охвата

Прозрачной той брони.

…Но жил же мальчик-с-пальчик?

Он жил, но жил давно.

Что год, то все обманчивей

Становится вино.

Не позднее 1952

* * *

И мне, как всем, на склоне лет дано{509},

Забыв, как песни вольные поются,

По выходным жену водить в кино,

Копить рубли и обрастать уютцем.

Привыкну пить какао по утрам,

Жирок — ей-ей — появится на морде,

Душа, заснув, излечится от ран,

И за тактичность поднесут мне орден.

И буду жить в уюте и тепле,

И свежий ветер горла не простудит.

Любимых много будет на земле,

Зато друзей не так уж много будет.

Но вдруг, однажды, в собственном авто

Под вечер мчась из города на дачу,

Я вспомню юность, распахну пальто

И — даже очень может быть — заплачу.

Не позднее 1952

ЕВРЕЙСКОМУ НАРОДУ{510}

Был бы я моложе — не такая б жалость.

Не на брачном ложе наша кровь смешалась.

Завтракал ты славой, ужинал бедою,

Слезной и кровавой запивал водою.

— Славу запретите! — отнимите кровлю! —

Сказано при Тите пламенем и кровью.

Отлучилось племя от родного лона,

Помутилось семя ветхого Сиона.

Не проникнуть в быт твой наглыми глазами.

Мир с чужой молитвой стал под образами.

Не с того ли Ротшильд, молодой и лютый,

Лихо заворочал золотой валютой?

Не под холостыми пулями, ножами

Пали в Палестине юноши мужами.

Погоди, а ну как повторится снова.

Или в смертных муках позабылось Слово?

Потускнели страсти, опустились плечи?

Ни земли, ни власти, ни высокой речи?..

Не родись я Русью, не зовись я Борькой,

Не водись я с грустью золотой и горькой,

Не ночуй в канавах, жизнью обуянный,

Не войди я навек каплей океана

В русские трясины, в пажити и в реки, —

Я б хотел быть сыном матери-еврейки.

1946

* * *

Прекрасно сказано, но — будем

возделывать наш сад.

Кандид

Родной, любимый, милый человек{511},

Сегодня мы прощаемся навек,

Сегодня ты печальная уйдешь,

И все следы зальет летучий дождь,

И все слова, рожденные в тоске,

Не возмужав, умрут на языке.

Ужели мы дожили до зимы

И никогда не улыбнемся мы?

Но есть же то, чего предать нельзя:

Любимый труд, уставшие друзья,

Больные дети, девушки в беде,

Похожие на белых лебедей,

И женщины под сеткою дождя,

Чью кровь и душу выпила нужда,

Прохожие дорогою большой,

Мечтатели с израненной душой.

Во имя тех, кто дышит горячо,

Во имя всех, неведомых еще,

Сквозь боль потерь, сквозь ненависть и тьму

Ты будешь жить наперекор всему.

Ты будешь жить, верна себе самой,

Не изменяя радости земной.

Под сенью тьмы, слабея от тоски,

Сегодня мы в последний раз близки.

В последний раз, коснувшись губ моих,

Ты возвратишься в мир друзей и книг,

К родному устью, в свой забытый сад.

Иди ж без грусти, не смотри назад.

И ты увидишь ярко, до черты,

Как могут быть сердца людей горды,

Как может счастьем одарить простор,

Как много может человек простой.

И тем теплом охвачена до пят,

Любить и жить захочешь ты опять,

Чтоб снова с неба нежное тепло

На городские улицы текло,

А улицы напоминали лес,

Где над асфальтом стелется навес

Раскидистых дубов и сладких лип,

Чтоб люди быть свободными могли б,

Чтоб каждый дом, блистая белизной,

Горел огнями в заросли лесной,

Чтоб, не ломая жизни за гроши,

Дух человека рос, несокрушим,

Чтоб в окна рвалась щедрая листва,

Чтоб, захмелев, кружилась голова,

Чтоб над Днепром, над Волгой, над Невой

Пропали дурни все до одного,

Чтоб первый встречный с девушкой любой

Сыграть бы мог в бессмертную любовь,

Чтоб, дописав, последнюю тетрадь,

Мне не хотелось больше умирать,

Чтоб ты смущенно, в золоте лучей,

Могла б уснуть у друга на плече.

Не позднее 1952

* * *

Когда враги меня убьют{512},

Друзья меня зароют.

Веселый рот землей набьют,

Холодною, сырою…

Осыплет желтою листвой

Мой сон, мой жар, мой юмор.

Но — посмотрите: я — живой,

Ни капельки не умер!

Гляжу на мир из-под камней.

Тяжка земля сырая:

Заклятый враг идет ко мне,

Ладошки потирая.

— Ты думаешь, что я убит,

А я не покорился

Твоей обители обид,

Неправды и корысти.

И там, где золото и снедь

Считаешь ты, убийца,

И там весне моей веснеть,

Душе моей клубиться!

Гляжу на мир из-под камней.

О гроб чешусь плечами.

Товарищ мой идет ко мне

В смущеньи и печали.

— Побереги мою ты песнь,

И пусть припевы льются

Во славу всех, какие есть

И будут, революций.

Душа не вкована в броню,

Суров житейский климат,

Но если радость оброню,

Друзья ее подымут!

Гляжу на мир из-под камней,

Былую чую силу.

Любимая идет ко мне

Поплакать на могилу.

— О, будь верна моей судьбе.

Не стоит волноваться.

Еще я выроюсь к тебе

Дружить и целоваться.

Пускай замучат и казнят,

А я, назло всем бедам,

Вернуся, красен и космат,

К твоим коленям белым!

1948–1951

* * *

Когда бы рок меня утешил{513}

Избраньем сроков бытия,

Я все равно бы выбрал те же,

В какие жил на свете я.

И пусть в слезах наполовину,

На четверть в келье из камней,

Я тот бы самый жребий вынул,

Который был назначен мне.

Один, под ружьями конвоя,

С одной любовью на уме,

С единой той, назвать кого я

Еще ни разу не умел.

Не узаконенные мерки,

Не бедра глиняных Венер,

А та, чьи краски не померкли,

Чей щебет ввек не отзвенел.

Полет пчелы, и песня Джильды,

И жизнь в румяной наготе, —

Вот так я жил, и снова жил бы,

И снова смерти б не хотел!..

…И если век у нас по коже

Провел похожие следы,

И если ты, как я, прохожий,

Отгадчик тайн, и если ты

Был жизни рад, с любимой нежен

И шел с приветом к людям всем, —

В какой бы ты эпохе не жил,

Я все ж тебе не надоем.

Душе смертельна атмосфера

Чужих времен, а наши дни —

С огнем, с бедой, с полынью, с верой —

Необычайны и одни.

Пока гроза не улеглась их,

Пылая, радуясь, любя,

Пусть для других я буду классик,

Но друг и тезка для тебя.

Не позднее 1952

«Моя исповедь»{514}

1. Что вы больше всего цените в людях?

Наличие духовной жизни. Способность к совершенствованию. Простоту, правдивость и веселость.

2. В мужчине?

Силу духа, способность к творчеству.

3. В женщине?

Нежность, целомудрие, доброту.

4. Недостаток, который вы охотней всего прощаете.

Рассудочность.

5. Недостаток, которого вы не прощаете.

Ложь. Жадность. Животность.

6. Ваше отличительное качество.

Полная житейская непрактичность, неприспособленность.

7. Ваше любимое занятие.

Совершать героические поступки.

8. Любимый герой.

Толстой. Бетховен. Жан-Кристоф.

9. Любимая героиня.

Аннета из «Очарованной души». Ирина[14].

10. Ваше представление о счастье.

Любить.

11. О несчастье.

Не имею ни малейшего представления.

12. Любимые прозаики.

Толстой. Пришвин. Сервантес. Бальзак. Роллан.

13. Любимые поэты.

Пушкин. Шекспир. Маяковский. Шевченко. Неруда.

14. Ваша антипатия.

Петр Первый.

15. Любимый цвет.

Зеленый.

16. Любимое блюдо.

Вареники с творогом, гречневая каша.

17. Любимый цветок.

Ромашка.

18. Любимое имя.

Борис. Ирина.

19. Любимое изречение.

Единственный героизм в жизни — видеть мир таким, как он есть, и все-таки любить его (Бетховен).

20. Любимый лозунг.

Кто ни в чем не кается,

Тот хороший малый.

……………

Все люди — братья.

<1948–1952>

Из рукописного сборника 1953 года[15]{515}

* * *

А нам взамен кровопролитных ласк{516},

Ревнивых ссор и чувственного зуда

Подарком был метелей милый лязг,

Разлив Донца и оттепелей чудо.

Как хорошо на темных площадях!

Вглядитесь же получше, горожане.

Там тает снег, туманясь и чадя,

Там тонет в лужах лунное дрожанье.

А коль случится вечер потемней,

Легко решить, что не осудят люди

Доверчиво прильнувшую ко мне,

И нежно трогать тепленькие груди.

Остановясь у помутневших луж,

Затрепетать над колдовской водицей,

Что я позорно груб и неуклюж,

Чтоб совершенным счастьем насладиться.

И не гадать, от счастья простонав,

То дружба ль светлая иль грешная влюбленность,

Сгорю ль с тобой на жарких простынях

Иль до колен любимых не дотронусь.

О, сколько скрытой радости хранят

Твои движенья, взоры и повадки,

Лукавость жестов, тонкий аромат

Волос и кожи, шелест каждой складки!

И как добра, спокойна и свежа

Душа моя под милыми глазами,

Как славно жить, как ничего не жаль,

Как много слов еще мы не сказали!..

Простить тебе упрямое «пора»,

Упасть за стол и за тобою следом

Строчить всю ночь, листы перемарав,

Чтоб разорвать еще перед рассветом.

Не позднее 1953

* * *

Прочь, отвяжись ты{517},

Дура — фантастика!

Сердце от жизни

Мое не оттаскивай.

Дни мои ленью

Не обволакивай.

Сам, что ни день, я

Не одинаковый.

Кто ты? Алхимия.

Книжника вымысел.

Землю ж своими я

Пятками вымесил.

Хочу писать просто,

Честно, без фальши,

Так, чтобы просто

Некуда дальше.

Ты ж уходи-ка

К плаксам и неучам.

Мне с тобой, тихой,

Беседовать не о чем.

Верить ли случаю?

Сам я в ответе.

Жизнь моя — лучшее

Чудо на свете.

Жадная юность,

Наивные навыки,

Как я люблю вас,

Дó смерти, нáвеки!

С жизнью, с Ириной

Слаще и проще мне

Шляться сырыми,

Теплыми рощами.

Шашни на улице,

Милая, вспомни, —

Солнышко, умница,

Дружба, любовь ли.

Плох я трудиться?

Придумаешь, рыжая ты.

Стоит родиться

Дважды и трижды!..

Прочь, отвяжись ты,

Дура — фантастика,

Сердце от жизни

Мое не оттаскивай.

Робкая, лживая,

С ротиком заячьим,

Брысь! — или живо я

Выдеру за уши.

Честное пионерское

Под салютом,

Ты мне мерзкая

Абсолютно.

Не позднее 1953

* * *

Что сочинил вам о жизни мошенник{518}

Про огорченья никчемных людишек?

Жить — это значит: до изнеможенья

Думать, работать, стонать полюбивши.

Встать на рассвете, как будто бы первым

Мир открывать и за радость бороться,

Дряблые мышцы и дряхлые нервы

Определяя как виды уродства.

Всунувши плечи в жестокую лямку,

Кланяясь в пояс земле тепловатой,

Черными глыбами брать ее, мамку,

И разворачивать острой лопатой.

Там, где одни великаны ступали,

Где рокотали дремотные трубы,

Биться насмерть с вековыми дубами

Метким и злым топором лесоруба.

Быть начеку у пылающей печи,

Самым веселым в литейной артели,

Чтоб, как чугун, пламенели бы плечи

И прометеевой болью твердели.

В смертной истоме, в хмелю непокорном,

Всё перетрогав, изведав, обнюхав,

Голым карабкаться к солнцу по горным,

По малярийным республикам Юга.

Злобно встречаясь сухими устами,

Переплетая безумные руки,

Биться и бредить над согнутым станом

Простоволосой и нежной подруги.

Кровью заслуживать право ревнивца, —

Самосожженьем, пустыней, трудами

Тщетно, но вечно стараться сравняться

С жертвенным трепетом женских страданий.

Жадно трезветь философской прохладой,

Буйно решать мировые вопросы

До лихорадок, до слез, до проклятий

Пить земляные румяные росы.

Жить — к целомудренно сжатым коленям

Милой сложить, чтоб навеки увлечь их, —

Не парфюмерию, не бакалею, —

Мир с миллиардом сердец человечьих.

Не позднее 1953

ГИМН МАТЕРИ-МАТЕРИИ{519}

Взор очей куда ни кинь я

(Блещут зори, льются реки), —

Мать-Материя, богиня,

Славься ныне и вовеки!

Опущусь в земные недра,

Подымусь под облака я, —

Всюду жизнь родишь ты щедро,

В тьму обличий облекая.

Верю слуху, верю зренью,

Мышцам губ и дырам носа.

Пепел крошится сиренью,

Ветерок в сады пронесся.

Звезды месяцем пасутся.

Дни бегут, разнообразны.

Мать, прости меня, безумца,

Что влюблен в твои соблазны.

Ты ж дала мне свет и разум,

Невзлюбила злых и косных.

Славлю все, что вижу глазом,

Чую, острое, на деснах.

Стаи пестрые видений,

Страсти все, что в нас трясутся, —

То лишь образы и тени

На душе твоих присутствий.

Наши думы — только дымы,

Только круги по воде лишь.

Мать-Материя, твои мы,

Ты нас в радугу оденешь.

Вечно — ты, везде и всё — ты:

Камни, травы и стихии,

Медом каплющие соты,

Груди девушек тугие,

Чайки чуткие в полете,

Свет ума в очах овчарок,

Жар души и трепет плоти,

Бег планет в громах и в чарах.

Мать всего, что есть на свете,

Твой закон жесток и нежен:

Спелый плод спадает с ветви,

Будто вовсе он и не жил.

Все течет, горя и старясь,

Попытайся, удержи нас.

О, хвала тебе за ярость,

Красоту и одержимость!

Срок всему — добру и худу.

Славлю в сердце жизни жало.

Мать-Материя, ты всюду, —

Нет конца и нет начала.

Славлю звезды и каштаны.

Славлю тела каждой мышцей,

Как от нежности нежданной

Ты, любовь моя, томишься.

Не позднее 1953

* * *

……………………………………………………………

Прощайте, деревья! Прощайте, поля!{520}

Моя опаленная юность!

Но не была наша печаль коротка

В казармах военных училищ.

Вернулись, — и нет над рекой городка,

От школы одни кирпичи лишь.

На самый малюсенький прошлого след

Смотрел я глазами сырыми…

И вот через многое множество лет

Мы встретились снова с Ириной.

Не легкою памятью школьных забав,

А только бедою одною,

И горькими муками в душу запав,

Ты стала мне самой родною…

Но выродки мира, у всех на виду,

От крови и золота пьяны,

Опять накликают огонь и беду

На наши зажившие раны,

На поздние наши счастливые дни,

На белые ветки акаций.

Так пусть же посмотрят получше они,

Попристальней в землю вглядятся,

Которую Грозный пытал и рубил,

Батый опрокидывал на кол,

В которой Чайковский мечтал и любил

И Чехов смеялся и плакал,

Где жили в нужде, от работы сомлев,

Сдыхали в босяцком притоне,

Предчувствуя в этой холодной земле

Тепло материнских ладоней.

Пускай они всмотрятся в наши черты,

В наш день, что надеждою светел,

И знают, что люди любовью горды

И дорого платят за пепел.

Не позднее 1953

* * *

Я часто бывал пред тобою не прав{521}

И счастья ценить не умел:

Ждать встречи с тобою с рассвета, с утра,

Дружить в городской кутерьме,

Лететь за тобой, выбиваясь из сил,

По улицам и этажам…

Как мало добра я тебе приносил!

Как редко тебя утешал!

Виновнее всех виноватых мужчин,

Я стою: возьми и убей, —

Но только другого меня не ищи,

Другого не будет тебе.

Тут все преступленья мои ни при чем.

Веселую душу губя,

Я Господом Богом навек обречен

Тревожить и мучить тебя —

Чертами, душой, тайниками чутья,

Ночами в греховном чаду.

Покойники в землю уходят, а я

В тебя после смерти уйду.

Не позднее 1953

* * *

Ты не смеешь вспоминать отныне{522},

Что с тобой не вечно мы вдвоем,

Что порой не думал я в помине

О существовании твоем.

Я не верю в то, что это было.

Просто есть какой-нибудь пробел.

Ты, должно быть, что-нибудь забыла —

Или я рассудком ослабел.

Придави к земле меня стопою.

Дай взлететь в космическую тьму.

Иногда мне страшно быть с тобою.

Я и сам не знаю почему.

Вечно вместе, радуясь и ссорясь,

Удивляясь миру и красе,

Только спим еще с тобою порознь,

Вызывая шутки у друзей.

Обжигая сладостною кожей,

Ты мне снишься, свет и духота,

Но и в снах таинственный и Божий,

Чудный знак в тебе предугадал.

И смотрю с волненьем и любовью,

Что как сон чудесна и остра.

Иногда мне страшно быть с тобою.

Что — и вправду ты моя сестра?

Не позднее 1953

* * *

А в нынешнем году, еще{523}

Неомраченном переменной,

Весна была до мокрых щек

Единственной и несомненной.

Земля не помнила про лед

И, как нечаянная милость,

Сияла ночи напролет

И по утрам росой дымилась.

А качества твоей семьи!

А губы нежные девичьи,

Которым впору бы самим

Свистать по-вешнему, по-птичьи!

И так легко за ветром вслед

К родному солнышку подняться!

Неужто нам по 30 лет?

Ты знаешь точно, не 15?

Спасибо милым небесам!

Давай зашлепаем по лужам,

Ты — девушка, а я — пацан,

Не Чичибабин, а Полушин.

Но ты твердишь свое «нельзя»,

И, как бы сердце ни щемило,

Угрюмо отведу глаза,

И руки опадут уныло.

И буду мерить этажи,

Болтать смешные небылицы.

Дожить бы только мне, дожить,

До срока не испепелиться!

Но я — не гордый, не скупой, —

Какое счастье на земле быть

С людьми, с деревьями, с тобой,

Моя сестра, царевна — Лебедь!

Не позднее 1953

* * *

Блестящие, быстрые, дымные тучи{524}.

Заики-ручьи рассыпаются с кручи.

И девушка-травка встает из-под снега.

И в чаще лесной просыпается эхо.

Стыдливые тени. Застенчивый шепот.

Весной где попало вдвоем хорошо быть.

Подруга-природа, мы в бликах и росах.

Я тоже из рода весеннеголосых.

Ужаснейшей смерти паду на рога я,

Чтоб только с тобой полежать, дорогая.

Чтоб буйную голову к небу закинув,

Наслушаться вдоволь пернатых акынов.

А в парке Шевченко уже горожане

На «Правде» вчерашней лежат голышами.

Уже раскрываются почки на ветхих,

На юных, на голых, на тоненьких ветках.

А ветки бывают различной погудки:

Одни — на затычки, другие — на дудки.

Не позднее 1953

РАШИД ОПТИМИСОВИЧ{525}

Там, где полюс порошит

И поля дымятся им,

Был со мной один Рашид

Адыгейской нации.

Ничего, что нищ и гол, —

Знали все, однако, мы —

Весь он весел, как щегол,

И до влаги лакомый.

Продырявлен на войне,

Привезен из Бельгии, —

Жили страсти в нем вдвойне,

И притом не мелкие.

За работой хохотал,

И ни днем, ни вечером,

Не видал я, никогда

Головы не вешал он.

Не удержится никто,

Так и лопнет заживо,

Коли сочный анекдот

Тот остряк расскажет вам.

Говорил он: «Не томись,

Плачем благ не вызовешь.

Был отец мой Утемис,

Я же — Оптимисович.

Многим тысячам друзей

Шибко тяжелее, чем

Нам с тобой, — в аду, в грозе,

Жизни не жалеючи.

Погляди на землю, друг,

Ни о чем не спрашивай.

Счастье — дело наших рук

И рассудка нашего.

Дружбой мужа дорожи,

Он душой расплатится…

А подруги хороши,

Когда снято платьице.

Хоть порой и тяжело

Бьет судьба, уродуя, —

В то, что стану пожилой,

Не поверю сроду я».

Говорил он так, чудак,

С нами о существенном,

Незаметно сочетав

Личное с общественным.

Мы расстались с ним давно.

Снегом годы пали те.

Хорошо, что мне дано

Чувство доброй памяти.

Где смеется, где грешит,

Знать не утомился, вишь,

Где он нынче, мой Рашид,

Милый Оптимисович?..

Не позднее 1953

ПЕСЕНКА БЕСА{526}

Вперед вперед в последний раз

в последний раз в четыре шага

в холодном небе топырит рога

в последний раз луна

живое мясо только нам

только нам никому другим

и сердце и хвост и четыре

ноги на этот раз для нас

сюда сюда попробуй теперь

попробуй теперь поспеши глупец

лишь в нужный час поймешь наконец

попробуй еще пока

земля кругла и округло-сладка

округло-сладка прижмись горячо

в последний раз попробуй еще

округло-сладка поверь.

<1948–1951>

* * *

Любимая, не видимо ль{527},

Под пытками, под карами,

Что я ничуть не выдумал

Тебя с глазами карими?

Что — сердце, как в бреду оно,

Ни отдыха, ни сна ему

От жизни непридуманной,

От нежности незнаемой.

Все деспоты, все изверги —

Пред нею жалкий хлам они.

Лета мои, вы, искорки,

Взлетайте в чадном пламени!

Не адская ли химия

Дарит такими язвами?

Почто полны стихи мои

Душой твоей всё явственней?

Искусство — куст ракитовый,

А ты еще святее, чем

Весна, во сне облитая

Своим сияньем девичьим.

Ты вся — лесная, жгучая,

И нет светлей и ласковей,

И жжешь мне душу, мучая,

Прищуренными глазками.

Люблю с руками голыми

Тебя в жаре и шуме я.

О, ближе, ближе, полымя,

Беснуйся до безумия!

Раскинься на ветру, секи,

Чтоб ярче жизнь была еще,

В твои ладони, в трусики

Упасть лицом пылающим!

Под белою акацией,

Под молниями гончими

Смогу ль еще ласкаться я

Иль все навеки кончено?

А мне судить грехи твои

На свете нет мерила,

Блестящие и хитрые

Глаза твои, Ирина.

Не позднее 1953

* * *

Ты дашь одеждам опуститься{528}

И станешь музыкой и бездной,

Земной и теплой — до бесстыдства,

До боли — милой и небесной.

Лишь перемешанные руки,

Как крылья самой смелой птицы,

Взлетят от нежности и муки

И станут корчиться и биться.

С дыханьем пламенным и частым

Прильну без памяти к сладчайшим,

К одним лишь мужеством и счастьем

Меня поящим белым чашам.

И всё безмолвней, всё безмолвней

Увижу ближе самых близких

Сквозь чад, веселое от молний

Твое лицо в соленых брызгах.

Губами, горлом, каждой мыщцей,

Ноздрями, зреньем, кожей пальцев

Я буду знать, как ты томишься,

И в наготе твоей купаться.

Свети до света станом светлым,

Пусти в любимое зарыться, —

И мы взлетим с росой и с ветром

Под солнце самое, царица.

Пока смешавшимся и сонным

Не протрубит свои призывы,

Не засмеется день в лицо нам,

Как ты, красивая, красивый.

Не позднее 1953

* * *

Солнце. Ручьи. Деревья{529}.

Ночи идут на убыль.

Краску платком стерев, я

Милой целую губы.

Весь я тебя не стою.

Ты мне скажи, подруга,

Дружим ли мы с тобою,

Любим ли мы друг друга.

Скоро прольются ливни,

Жизнь зашумит лесная.

Нет моих дум наивней.

Я ничего не знаю.

Что нам дано судьбою?

Поздно ль придет разлука?

Дружим ли мы с тобою?

Любим ли мы друг друга?

Что мне — на век, на час ли

День наш румян и светел, —

Буду до смерти счастлив

Тем, что ты есть на свете.

Легкой ступай стопою

Вдоль золотого луга.

Дружим ли мы с тобою?

Любим ли мы друг друга?

Помнишь, как полночь нижет

Цепи своих созвездий?

Сколько любимых книжек

Мы прочитаем вместе!

Как ты чиста душою!

Как твоя плоть упруга!

Дружим ли мы с тобою?

Любим ли мы друг друга?

Что б ни случилось с нами,

Будет ли в жизни худо, —

Мы навсегда узнали

Лучшее в мире чудо.

Пахни лесной смолою,

Нежности будь порука.

Дружим ли мы с тобою?

Любим ли мы друг друга?

Юность, твои ль вернулись

Годы капели дымной?

В шумном веселье улиц

Сладко с тобой идти мне.

Не была к нам скупою

Радость земного круга,

Дружим ли мы с тобою,

Любим ли мы друг друга.

Не позднее 1953

* * *

От бессониц ослепнут очи{530}.

Смерть попросит: со мною ляг.

Млечной пылью в татарской ночи

Заклубится Чумацкий Шлях.

Это может случиться завтра.

Так ответствуй, степная синь:

Разве я этой книги автор,

Человеческий глупый сын.

Эта книга — о самой светлой,

Самой сладкой из ста земель,

Эту книгу листали ветры,

Надышал на страницы хмель.

Край родимый, ни в коей мере,

В светлом дыме рассветных рос,

Не отыдет душа от прерий.

Я ж там с детства бродил и рос.

Простелись, золотист и снежен,

Колыбельный простор славян!

Сколько музыки в слове «Нежин»,

Как нежны у тебя слова!

Край родимый! В огне и дыме

Бедовал ты, хрипел и чах.

Но звонки кавуны и дыни

На твоих золотых бахчах.

Когда кровь моя будет литься,

Черноземную пыль поя,

Посмотри, запорожский лыцарь:

На две капли — одна — твоя…

…Если скажете мне: «сыграй нам

Задушевную боль души», —

Я сыграю: звени, Украйна, —

Толь тем я и буду жив.

Не позднее 1953

* * *

У меня такой уклон:{531}

Если дома — россиянин,

То под северным сияньем

Сразу делаюсь хохлом.

Никому души не сдам.

Школа. Молодость. Чугуев.

Десять тысяч поцелуев

Милым репинским местам.

Нету родины теплей.

Ни дышать, ни увлекаться

Нечем, нечем без акаций,

Без любимых тополей.

А украинский язык!

Мова наша золотая,

По тебе я голодая,

Душу всю твою постиг.

Там, где зори высоки,

Можно ль сердцу не кохаты

Наши беленькие хаты

И зеленые садки,

Нашу солнечную лень,

Нашу негу, нашу удаль, —

Ну, а песни — то не чудо ль?

Их полюбит и тюлень.

Мне ж тем более нельзя,

И по сердцу не пришлись бы

Ни бревенчатые избы,

Ни холодные глаза.

Не позднее 1953

Эпиграммы и шуточные стихотворения{532}

1950-е годы

РАЗГОВОР

О ГОНЧАРЕ

— Гончар{533} иным чета ли?

— Не Шолохов отнюдь.

— Трилогию{534} читали?

— Боимся утонуть.

— Чего беды бояться?

Всего воды по яйца.

* * *

Полевого{535} прочитали

И сказали:

«Хар-ра-ша!»

Паустовскому{536} ж не дали

Ни медали,

Ни шиша.

* * *

Промеж балок и ветвей

В лаврах воспарил

Волосатый соловей —

Симонов Кирилл{537}.

У него тарзаний

Облик и девиз,

Явно для терзаний

Млеющих девиц.

В орденах, картав, румян,

По усам — почет.

Скажут — сделает роман,

Пьеску испечет.

Сей пиит неистощим.

Он не из раззяв.

Что с Сережи не стащил,

То с Володи{538} взял.

* * *

Служить, жениться не на шутку,

Копить рубли, детей рожать —

Оно и весело и жутко:

Так душу можно отлежать.

* * *

Не сошел чуть-чуть с ума,

Сколько книг прочел напрасно!

А пришла — и стало ясно:

Вот — поэзия сама.

Что там мудрость и талант!

Сочинители!.. Толстые!..

Две руки твои простые

Больше радости таят.

Сколько слов не напиши,

Хоть на тысячу умножь их, —

А у милой между ножек

Больше смысла и души.

* * *

Лев Николаич, мысля строго,

Ждал разных благостынь от Бога.

А я, сомнений не тая,

Не жду от бога ни …,

Зане при Боговом обличьи

Не должно … быть в наличьи.

* * *

До чего ж я лаком

Милых ставить раком!

* * *

Золотое от росы

Поле жатвы,

Где, с подруги сняв трусы,

Полежать бы,

Где, на каждое плечо

Взяв по ляжке,

Не давать бы нипочем

Ей поблажки!

* * *

Как проведем с тобою досуг?

Я жив — и ты жива.

Вот перед нами пышный луг —

Немятая трава.

Но посмотри-ка вверх, мой друг,

Какая синева.

Как тучки там плывут легко

Одна вослед другой,

Как звезды скрыты глубоко

Завесой голубой,—

Ах, вот туда бы, высоко

Забраться нам с тобой!

И на земле не худо жить,

Но лучше, если б нам

В родную бездну плыть да плыть

К безвестным небесам.

И поцелуи, может быть,

Не нужны будут там.

* * *

Хороша, однако, ты

Снизу до волос.

Ягодицы — ягоды,

Сладкие до слез.

Вот бы их попробовать,

Хороши ль на вкус!

Век прожил я впроголодь

Без любимых уст.

Вьются у насмешницы

Волосы у щек,

Будто в мире нежности

Не было еще.

Все мое толстовство я

Заложу раз пять,

Только б удостоиться

С милой переспать.

* * *

Нету дыма

Без огня.

Без любимой

Нет меня.

Вечно, ссорясь

И дружа,

Ты мне совесть

И душа.

И соскучась

В сотый раз

Помню жгучесть

Умных глаз.

Милый говор,

Карий свет,

Без какого

Жизни нет.

* * *

Ты, подружка, не из горлиц.

Я от чар не отрешен.

Кабы мы с тобой потерлись,

То-то было б хорошо.

Исполняя сердца прихоть,

То-то с ночи и с утра

Было б весело попрыгать,

Ножки голые задрав.

* * *

Моим природным

Титулом

Поспорю я с любым

Высокородным

Идолом:

Любил.

Люблю.

Любим.

1970-е годы

ЭПИГРАММЫ

ПРОВИНЦИАЛА

1

На приемах Кремля,

во интимных пирах ли

блещет в роли враля

лучезарный Ираклий{539}.

Как он свеж и мастит,

рыцарь первого клича!

Палачей возвелича,

убиенным польстит.

Глядь — и слепится том{540}

с конъюнктурной натруской

пресловутым шутом

при словесности русской.

2

Я честь бесчестию воздам.

Способны русские пророки,

одной рукой казня пороки,

другой подыгрывать властям.

О, Разнесенский, Петушенко{541},

джамбулы{542} атомных времен,

между витийством и враньем

не ведающие оттенка!

С позором родины в родстве,

вы так печетесь о величьи,

но нет величия в двуличьи,

как нет геройства в шутовстве.

1970

ДРУЖЕСКИЙ ШАРЖ

(Г. АЛТУНЯНУ){543}

Мы «Генчик» всё да «Генчик»!

по-пьяному орем,

а ты — не буйный птенчик,

а дерзостный орел.

Тебе, интеллигенту,

возмезднику властям,

давно пора в легенду,

и я ее создам.

Среди хмельных и щедрых

бессмысленной порой

один молчишь ты, Генрих,

мыслитель и герой.

Припомнив все обиды,

даримые судьбой,

молчишь ты, как убитый,

поникнув головой.

Припомнив все удары

от родственных сердец,

молчишь, не тронув чары,

как истинный мудрец.

Я, может, больше стану

и в страхе замолчу,

тебя, забывшись спьяну,

похлопав по плечу.

Что веку свет забрезжил

сквозь темень и туман,

виной отнюдь не Брежнев,

а Генрих Алтунян.

На том сойдемся все мы,

и я еще спою

смиренные поэмы

во славушку твою.

<1970-е>

Стихотворения разных лет

ЗИМНЯЯ СКАЗКА{544}

1

С чего мне начать и с чего подступиться?

С того ль, что в декабрьскую стужу беда —

влюбиться? С того ль, что бездомною птицей

болтливый мороз на заре щебетал?

С того ль, что прозрачные звонкие латы

одели деревья? С того ль, что сама

в те ночи в серебряном пепле была ты

Снегурочка, Вьюга, Царевна-Зима?

С того ль, что явилась ты славы случайней,

с того ль, что покамест в глазах не темно,

ни людям, ни далям, ни счастью, ни тайне

тебя у меня отобрать не дано?

Ну, как мне подъехать? Ну, как описать

те снежные ночи, что в сердце дымятся?

Причина становится притчей, пейзаж

в насмешку мне странные строит гримасы.

А может быть, будет удобней и проще,

пейзаж и причину отринув к чертям,

опять за тобою бросаться на площадь,

пропащую голову враз очертя?

И громко шептать: Это я, Неизвестный.

Пусть новым Петраркой мне в жизни не быть,

я — юный и гордый, я — чуткий и честный,

попробуй за это меня полюбить.

Трудись и шали, и безумствуй, и празднуй,

пока не сорвусь и пока не паду,

хочу тебя видеть веселой и властной,

куда б ни послала, послушный, пойду.

И снова смешить тебя словом и видом,

и снова смешаться в стотысячный раз,

по хрупкому снегу хрустя деловито,

заглядывать в щелки смеющихся глаз.

И снова, над уханьем вьюги возвысясь,

с заждавшихся губ поцелуи срывать

и нашу короткую нежную близость

еще не придуманным словом назвать.

И снова, напившись почти допьяна

той близостью, в темень врываться с туману,

с воды — и святых Александра и Анну

в веселых молитвах своих поминать

2

В ресницах твоих — две синих звезды,

а ты смеешься, и ты — со мною.

Белая вьюга в ушах свистит.

Что я скажу про счастье земное?

Взоры твои заблудились во мне,

волосы — ночи весенней темней.

Белая вьюга, как белая птица,

в ноги твои отдыхать садится.

В ресницах твоих — две синих звезды,

голос звучит, как сама поэзия…

Страшно мне говорить Вам «ты»

и целовать в голубом подъезде.

3

Ну, расскажи, ну, каково тебе,

что с камнем шепчется капель?

Не о тебе ль вздыхает оттепель,

и дождь шумит не о тебе ль?

Ну, каково тебе, что в лепете

тумана, влаги и тепла

сугробы плещутся, как лебеди,

и в ночь оттаивает мгла?

Скажи сама, чем очарована

зима. С чего, — скажи сама, —

впотьмах под март замаскированный,

декабрь, сводящий всех с ума?

С чего весною пахнут улицы

и ходят слухи о ворах

и безнаказанно целуются

во всех подъездах и дворах?

Мне не в чем лгать и не в чем каяться,

и горечь не с чего срывать,

и в строки странные слагаются

мои случайные слова.

1945–1946

АННА АХМАТОВА{545}

Нахохлившись, стоит в очередях,

и видно, как над старою авоськой

………………………………………………………

ее лицо, отлитое из воска.

………………………………………………………

Ну вот и все: ни ямбов, ни статей…

Но как взревнуют праведные леди

к трепещущей и строгой простоте

в четверостишья стиснутых трагедий.

<1946–1948>

НИКОЛАЙ ГУМИЛЕВ{546}

Какой пассаж:

Со стеклышком в глазу

и с пафосом пророка,

под реквием сестер и реплики папаш,

как будто бы в давно

желанное Марокко,

отправился к чертям

«великолепный паж»…

Туда и дорога!

Я ненавижу Вас,

авантюрист и денди,

«изысканный жираф»,

но и в последний час

не побоюсь сказать,

что, хоть куда ни деньтесь,

мы все ведем свой род от Вас

и через Вас!

<1946–1948>

* * *

Что-то мне с недавних пор{547}

на земле тоскуется.

Выйду утречком во двор,

поброжу по улицам,

погляжу со всех дорог,

не видать ли празднества.

Я — веселый скоморох,

мать моя посадница!

Ты не спи, земляк, не спи,

разберись, чем пичкают:

и стихи твои, и спирт —

пополам с водичкою.

Хватит пальцем колупать

в ухе или заднице —

подымайся, голытьба,

мать моя посадница!

Не впервой нам выручать

нашу землю отчую.

Паразитов сгоряча

досыта попотчуем.

Бюрократ и офицер,

спекулянтка-жадница —

всех их купно на прицел,

мать моя посадница!

Пропечи страну дотла,

песня-поножовщина,

чтоб на землю не пришла

новая ежовщина.

Гой ты, мачеха-Москва,

всех обид рассадница:

головою об асфальт,

мать моя посадница!

А расправимся с жульем,

как нам сердцем велено,

то-то ладно заживем

по заветам Ленина!

Я б и жизнь свою отдал

в честь такого празднества,

только будет ли когда,

мать моя посадница?!

1946

* * *

Моей весны последнюю главу{548}

Я в памяти своей перебираю…

Но звуки тают, рифмы удирают

И строки расползаются по шву.

А мгла кружится, мутная, сырая,

К окну прильнет — и меркнет наяву.

…В такие ночи люди умирают.

Зачем же я, дурак, еще живу?

Смотрю во мглу, смотрю на мир сквозь слезы.

Идут с востока проливные грозы,

И ночь хрипит простуженной трубой,

На струнах ливня молнии играют…

…В такие ночи люди умирают…

Но надо жить. И я живу тобой.

<1946–1951>

* * *

Я отвык от хорошо одетых женщин{549},

Пахнущих нездешнею весной.

Светел месяц, путь мой неуменьшен,

Он печален, путь великий мой.

Завтра снова встану по подъему.

Будет дождь: недаром вечер сер.

Все на свете просто и знакомо.

Так о чем задумываться, сэр?

С жизнью я знаком не понаслышке.

У нее колючие рога.

В каждой грозовой тревожной вспышке

Мне ее походка дорога.

Я люблю ее не как платоник,

Как девчонку, мну ее собой,

Удержав навек в своих ладонях

Все, что мне ниспослано судьбой.

По каким ни шляться мне дорогам,

Из каких ни напиваться рек, —

Никогда не быть мне одиноким, —

Потому: веселый человек.

И пока еще заснуть нам рано,

В мире ночь и все мы влюблены,

Подымайте мутные стаканы

За мое здоровье, пацаны.

<1946–1951>

МАМЕ{550}

Стихи мои, в короткую дорогу

Я вас гоню, скучая и любя.

Путем любви, к домашнему порогу

Ступайте вы, у окон затрубя.

И там — прошу — с моей побудьте мамой,

Шепните ей сыновние слова…

Гуляют ветры за оконной рамой,

Шумят дожди и падает листва,

В осенний шум шарахаются звуки,

Сереют стены в копоти ночей…

Ты на колени опустила руки,

Усталые от пальцев до локтей.

А сколько ж мне добра они свершили.

Нигде, помимо этого добра,

(Пусть не всегда мы весело дружили)

Из рук твоих я ничего не брал.

И посейчас я вспоминаю, мама, —

Сквозь бред, сквозь лихорадочный огонь, —

На лбу своем, горячем и туманном,

Твою родную светлую ладонь…

Но гасли дни, и отгорали годы,

И шли дожди, и падала листва,

Чужие травы и чужие воды

Нам лепетали чуждые слова.

И вот ты ждешь, когда ж свершатся сроки,

И сын придет, и будет жить легко,

А я бродягой, вольным и жестоким,

Гуляю в мире где-то далеко.

А ты не знаешь, что я и зачем я

В пыли дорог тропу свою влачу.

Моих надежд опасное значенье

Давным-давно тебе не по плечу.

В родном краю, любимом и проклятом,

Ты чуешь дух кровавых мятежей!

То я стою со знаменем подъятым

На самом первом смертном рубеже…

…А ты наплюй, родная, на невзгоды.

Сядь, отдохни. Я сам их подыму.

Устала. Долго солнечной погоды

Судьба не стелет к дому твоему.

Теперь тебе и слова молвить не с кем:

Сиди одна, и старься, и седей.

Позволь же мне, по-давнему, по-детски,

Хотя б в молчанку рядом посидеть.

Правдивые, мы брезгуем словами,

Нам в стыд пустые красные слова.

Давай молчать. Пускай себе над нами

Стучат дожди и падает листва.

И дни твои, как ночи, пролетают,

И каждый новый, с властностью судьи,

Еще сединку новую вплетает

В число твоих несчитанных седин.

Когда б я мог оттаять их губами!

Но нет тепла в моих сырых губах.

Так хоть стихи возьми себе на память.

Вот это все, чем я богат в годах.

<1946–1951>

* * *

Может быть, тебе кажется, это пройдет, ничего{551},

не смертельно,

этот сон, что приснился нам в теплые зимние ночи,

то ли счастие, то ли печаль,

молчаливые наши прогулки по мокрому городу,

под порхающим снегом,

так чудесно он таял потом на ресницах твоих,

в волосах,

что лились наподобие темного, теплого ливня,

из-под шапочки с белой опушкой,

этот свежий, в кристалликах, запах зимы,

крепкий, с хрустом,

и вдруг — потепленье, капель,

с головой в небосвод мы уходим,

а ноги промокли, —

шепчет оттепель не о тебе ль? —

эта робость и радость влюбленности первой,

и отчаянья очи,

и ночи, что начертаны алым на черном,

ласки, ссоры, стихи,

и любимые книги: Сервантес, Рабле и Толстой,

Паустовский и Пришвин —

это все, что тогда называлось «навеки»,

все, что было дыханием, вечностью, чудом,

все, чем жил я, и все, чему верил,

и все, что пронес нерассыпанным

через мрак и тоску одиночек, в крови,

обливаясь слезами,

улыбаясь от счастья,

через многие годы и сотни смертей, по этапу, —

это все, тебе кажется, зыбко, обманчиво и постепенно

улетучится, перегорит, постареет,

станет призраком, ужасом, станет усталостью, скукой, —

да? ты думаешь так? Все пройдет, перемелется, канет?

Ничего не пройдет. Если кончится, только со мною.

Ты, наверно, не знаешь, какая бывает любовь.

Начало 1950-х

* * *

А я не стал ни мстителен, ни грустен{552},

Люблю веселье, радуюсь друзьям.

По золотым и затхлым захолустьям

Звенит моя блестящая стезя.

За каждый день, что мне судьбой подарен,

За боль потерь, что я на них учусь,

Я, благодарный, жизни благодарен,

И это чувство — лучшее из чувств.

Блаженных крох у жизни не воруя,

Мы с ней корнями свиты и слиты.

За Вашу дружбу жизнь благодарю я,

За чудный праздник Вашей красоты.

Навстречу счастью подыму ресницы,

На братский пир полмира позову.

И ничего во сне мне не приснится:

И ад, и рай — все было наяву.

Не позднее 1954

* * *

Что сказать Вам на прощание{553}

У пушистых тополей?

Мне понятнее печальные,

А веселые милей.

Но ни письменно, ни устно я

Ни в какой на свете час

Укрощенною и грустною

Не могу представить Вас.

Есть бутылки на столе еще,

Есть любовь и красота.

Радость жизни нестареющей

В пышных чашах разлита.

Вот проходят тучки по небу,

Сумрак рощи лиловат.

А у слабых вечно кто-нибудь,

Вечно сильный виноват.

Не желаю этой доли я

Никому, а паче — Вам.

Если б жил на свете долее,

Все равно б не почивал.

Пожелаю Вам усталости

После сладкого труда.

В наступленье Вашей старости

Не поверю никогда.

Всем лицом о чем-то думая,

Каждой клеточкой смеясь,

Оставайтесь, вечно юная,

Для людей не изменясь.

Улыбнитесь мне за проповедь,

Помашите, уходя.

Стоит жизнь беречь и пробовать,

И нелегкую хотя.

Нет грехов неискупимее

Равнодушья и уныния.

Ложь чиста и блуд румян

Рядом с этими двумя.

А и много ль надо мужества

Для того, чтоб жить и мучиться?

Не валяйте дурака.

Далеко до сорока.

Не позднее 1954-х

* * *

Любите пейзажи вы{554},

Краской написавши.

Я ж душою заживо

Ухожу в пейзажи.

Кто — в Коро, кто — в Рубенса.

Мы ж, полны гордыни,

От работы влюбимся

В зимние картины.

Молча руки за спину,

Снегом натерев их.

День стоит как заспанный.

Иней на деревьях.

Обхожу, исследуя,

Памятник Тарасу…

Где ты, радость светлая?

Не видал ни разу.

Назвалась по имени,

И опять мы — розно…

О, зима, пои меня

Прямотой морозной!

Прохожу ли парками,

Сердцу не согреться.

От вороньих карканий

Обмирает сердце.

Ошалело с холоду?

Лучше не брыкайся!..

Лижет щеки городу

Белая проказа.

Воздух полон лепетов,

Искорок и хруста.

Я смотрю, как Лермонтов,

Любяще и грустно.

На дома, на рытвины

Оседают хлопья,

Но сквозь них молитвенно

Вижу близкий лоб я.

Вижу чудо я еще

Милых, несмежимых

Глаз шальных, сияющих,

Нежных от снежинок…

Где ты, счастье?.. Прячется.

Тени за плечами.

Вечер полон зрячести,

Смеха и печали.

Не позднее 1954

МАРЛЕНЕ{555}

Лет четырнадцать назад

жизнь была совсем иная,

как, пьянея без вина, я

целовал твои глаза.

Без прощания расстаться

нам судилося — и вот

с той поры немало вод

улетучилось в пространство.

Жарким спорам, мукам крестным

подвела душа итог.

Кто-то предал, кто-то сдох,

кто-то заново воскреснул.

У меня светлеет темя,

голова твоя седа,

но такими же, но теми

мы остались навсегда.

Избегаем глаз начальства,

в спорах лезем на рожон,

в сердце детство бережем, —

а встречаемся нечасто.

Если спросишь: есть ли злость? —

я отвечу: да, конечно! —

оттого, что не пришлось

для тебя купить колечка.

Враг страданья стародавний,

мастер счастья нескупой,

в вечной ссоре я с тобой,

божество моих страданий.

Утоли мою вражду,

потуши мой жар угрюмый:

в жажде мщения и глума

я всю жизнь тебя прожду.

Но нигде не разлюблю

ни мечты твоей, ни сердца.

Мне до смерти в них смотреться

под «ха-ха» и «улю-лю».

Ну зачем тебе краснеть?

Это ж правда, а не трели,

что в глаза твои смотрели

одиночество и смерть.

Как бы ни было в начале,

что б ни сделалось потом,

я горжусь твоим путем,

всеми днями и ночами.

В век мучительного счастья,

возвышающих потерь,

жаль не кончиться, поверь,

жальче было б не начаться.

Мир нарушен, всё — по швам.

Не одна ли против ста ты

там, где прется в протестанты

обывательская шваль?

О, я знаю их давно

и словами не бросаюсь.

Из страстей людских дано

целых две им: страх и зависть.

Ну, а как ты мне близка,

мы с тобою знаем сами.

Нас, наверное, тесали

из единого куска.

Между сплетников ученых

и начитанных мещан

ты — тот лебедь, что вмещал

андерсеновский утенок.

В эти гордые-года

позабыть про серп и молот

те, другие, может, смогут, —

мы не сможем никогда.

Чем мучительнее тяжесть,

тем лучистей голова, —

и еще не раз ты скажешь

донкихотские слова.

И опять я разгорюсь

вопреки ветрам и снегу.

Так откуда ж эта, к смеху

примешавшаяся грусть?

Ты — в мечтах, а я бы рад

хоть сейчас с тобой под кустик.

Да под кустик нас не пустят —

засмеют, отговорят.

Враг мой милый, отвернись:

что-то ветер взоры студит.

Пусть же вечно мир наш будет

ветрен, пламен и волнист.

Шут с тобою, жажда ласк!

Стиснем зубы, потому что

невозможное — ненужно.

Нас работа заждалась.

Работяга и сержант,

и люблю, а не могу я

хоть на миг тебя, нагую,

сердцем к сердцу подержать.

Потому-то, а не вдруг,

от лукавого избавлен, —

с комприветом — Чичибабин,

самый лучший враг и друг.

Апрель 1959

* * *

Мне снится небо в молниях и клочьях{556},

и как в ладони плачут технари,

и льется дождь, и умирает летчик,

военный летчик Сент-Экзюпери.

Воздушный пахарь, ладивший с мотором,

дитя Парижа, весен и лесов,

он не дожил до возраста, в котором

мы представлять привыкли мудрецов.

В нем пели птицы нежности и ночи,

в наш быстрый век из вечности посол,

аристократ, он понял люд рабочий,

ламанчский шут, он в летчики пошел.

И стал бойцом, и принял бой с фашизмом

за жизнь людей, за души горемык,

и он лежал, обуглен и безжизнен,

в ночных обломках, дымных и немых.

И кто-то звал: «О всемогущий Боже!

Ты был всегда и Ты пребудешь впредь,

Ты благ и мудр, о Боже, отчего же,

чтоб стать бессмертным, нужно умереть?»

А он не знал, что он уже великий.

Он прахом стал, до смерти не дожив,

и с ним сгорели подвиги и книги,

любовь, и смех, и сны, и мятежи.

Зачем навек? Зачем так рано отдых?

Зачем не здесь, а в тучах он затих

меж мудрецов, как Бог, белобородых

и меж поэтов вечно молодых?

И он, кто был подругами ласкаем,

шутил забавно, он, никто другой,

уже обнялся с Жанной и Паскалем

и братом стал Толстому и Гюго.

А между тем над милой, над зеленой,

над золотой от сосен и зари,

кружит живой, смеющийся, влюбленный

и мудрый мальчик Сент-Экзюпери.

Начало 1960-х

КАК Я ВИДЕЛ ЛЕНИНА{557}

Тяжело, когда уходит женщина,

страшно знать, что без вести умру, —

но еще страшней, еще тяжельче

без вины попасть в тюрьму.

Лучше б мне убитому валяться,

чтоб от пули голос мой замолк:

именем советской власти

комсомольца взяли под замок.

Все равно, вышагивая в камере,

боль и горечь верою круша,

никуда мечты мои не канули,

страхом не унизилась душа.

Я ее не обижал скуленьем,

а когда пришлось погоревать, —

услыхав, пришел товарищ Ленин

и присел на узкую кровать.

До зари сидел со мной, беседовал,

руку клал, доверясь, на плечо…

Все учли опричники, а этого

ни один обидчик не учел.

Злобой пенясь да беря под ноготь,

по себе нас меряли, должно быть, —

ну, а мы учились жить у Ленина,

потому и смотрим вдаль уверенно.

Возвышайтесь, лгите, в душу влазьте, —

я смеюсь, всем козням вопреки:

у меня и у советской власти —

общие враги.

Конец 1950-х

ЧЕРНОЕ ПЯТНО{558}

Эшрефу Шемьи-заде

Я видел Крым без покрывала,

он был как высохший родник.

Хоть солнце горы нагревало,

но горем веяло от них.

Росли цветы на камне твердом

и над волной клубился пар,

но в девятьсот сорок четвертом

из Крыма вывезли татар.

Сады упали на колени,

земля забыла имена, —

была в неслыханной измене

вся нация обвинена.

И корни радости иссякли

и возродиться не смогли,

когда с землей сравняли сакли

и книги вещие сожгли…

Чтобы нам в глаза смотрели дети

без огорченья и стыда,

да будет всем на белом свете

близка татарская беда.

Их всех от мала до велика

оговорил и закатал,

как это выглядит ни дико,

неограниченный владыка

и генеральный секретарь.

Доныне счет их не оплачен

и не покончено со злом —

и чайки плакали их плачем

над уничтоженным жильем.

Они в слезах воображали

тот край, где много лет назад

их в муках женщины рожали

и кости прадедов лежат.

Не Русь красу его раскрыла,

он сам в легендах просиял.

Не отлучить татар от Крыма,

как от России россиян.

От их угрюмого ухода

повсюду пусто и темно.

Там можно жить кому угодно,

а им бывать запрещено.

Нельзя всем миром оболгаться,

нельзя быть телу без души.

Уже вернулися балкарцы

и воротились ингуши.

Постыдных дел в добро не красьте, —

живым забвенья не дано, —

скорей с лица советской власти

сотрите черное пятно!

Не удержать водою воду,

не загасить огня огнем, —

верните родину народу,

ее душа осталась в нем!

<1966>

АВТОЛАГЕРЬ «КИЕВ»{559}

Без дверей, без окон,

у Киева под боком

стоят жилища утлые —

народ не растолочь.

Еще не утро и

уже не ночь.

Смежив глаза, поеживаются

от холода полян

потомки запорожцев

и предки марсиан.

Не всякому подарится

ночь в лагере под Дарницей.

Отполыхали мальвы.

Отщелкал соловей.

Тело радо подремать бы,

да не спится голове.

Черт-те где куют кукушки,

жабы квакают в канавах.

Я верчусь на раскладушке

с боку на бок, с боку на бок.

Покой не наруша,

вылажу наружу.

Заберусь под сосну:

все равно не засну.

С добрым утром, муравьи!

Сто приветов, сосны!

У природы хмурый вид:

мир еще не создан.

Солнца нету и в помине,

но уже не задремать.

Ноздри сушит аромат

хвои да полыни.

Мало быть кому-то милым

и народу земляком.

Надо в вечность вместе с миром

литься звездным молоком.

Не боится леший Бога,

и пока не гаркнет кочет,

спит румяный лежебока

и вставать не хочет.

Ладно, солнце. Спи пока что.

Мир таится в капле каждой.

Отдых нужен и лучу.

Я маленько посвечу.

Начало 1960-х

* * *

Не хотите — не надо, себя не убью

Ни петлей, ни водой, ни так далее.

Я такого конца отродясь не люблю,

чтобы люди зазря пропадали.

Ни на левом боку, ни на правом боку

Не улягусь, чтоб черви впилися, —

Закурю табаку — и уеду в Баку

Или, лучше, уеду в Тбилиси.

Отложу я стихи до хороших времян,

И душа затоскует по меди.

Напишу потрясающий душу роман,

Сотворю-ка я пару комедий.

Я пожитки продам и рубаху отдам,

И голодных друзей соберу я,

И на зависть годам, как безумный Адам,

Заживу, веселясь и пируя.

Настоящие люди везде таковы.

Им любовь, что стихи — для забавы.

И покаетесь Вы, что такой головы

Не смогли удержать у себя Вы.

<Нанало 1950-х>

* * *

Черт дери басенки{560}

про Одессу ту еще!

По Дерибасовской

шествую, сутулящийся!

Я ее из Бабеля,

озорной и русый, —

а она избавила

ото всех иллюзий.

Никаких лютен.

И без них обходятся.

Люди как люди —

торгаши, обкомовцы.

Волочатся бойко,

не дают осечки.

Раньше шли в разбойники,

а теперь в газетчики.

На прохожих пялится

пара сук вялых

да богуют пьяницы

в «Парусах» в «Алых».

Да шепот из-под стоечки:

мол, слыхали, дескать,

какая забастовочка

была в порту Одесском.

Ну зачем про то вы?

В пиве полы вислые.

Город портовый

провонял провинцией.

1963–1964

* * *

Мне с тобой никогда{561}

не знавать ни беды ни печали.

С бубенцом твоих губ

я безбожной зимы избежал.

Как из лесу цветы,

твои белые ноги свисали

и с веселым лицом

ты лилась в мои ночи, свежа.

Перед милой тобой

все красавицы мира — неряшки.

Если был бы я Пушкин,

из ада пришел бы пешком.

У тебя от желанья

по телу проходят мурашки

и смеющийся рот

золотится веселым пушком.

Хорошо нам с людьми.

Но бывает, что нет моей мочи.

Среди белого дня

запираюсь с тобой, как сектант.

Ты снимаешь часы.

Твое сладкое имя — для ночи.

Мне его до конца

в твои жаркие щеки шептать.

Я беру твои бедра.

Венера сникает тряпичницей.

Ты черемухой пахнешь,

с тобою тягаться не ей.

Ты трепещешь и стонешь.

Ты вся в лихорадке тропической.

Ты — богиня погони.

Ты — женщина жизни моей.

Мы знакомую комнату

пламенем плоти колеблем,

и в горящих кудряшках

клубится твоя голова.

Мои губы бегут

по твоим колыхливым коленям,

и на горле горят,

и бесстыжие шепчут слова.

Кто тебя научил?

У кого свои чары ты черпала?

Заслони наготой

от грядущих смертей и неволь.

Красоту наших ласк

повторяет лукавое зеркало.

С любопытством шальным

мы, хмелея, косимся в него.

И пронзенные молнией,

полные сладкой истомой,

друг у друга в руках

отдыхаем, слабы и тихи.

Но уже к нам стучат.

Появляется кто-то бездомный,

ставит водку на стол

и читает плохие стихи.

О спасибо тебе

за твое торжество! О еще б раз!

О безумная щедрость,

что целого мира милей.

В каждом взоре моем —

твой огнем обрастающий образ,

твое светлое личико, —

женщина жизни моей.

<Нанало 1960-х>

* * *

Никто из нас не вечен{562},

Но в этом-то и соль…

Смотрю на майский вечер

С парадом сменных зорь.

Как будто бы прощаюсь

Я с тем, чем дорожил.

И снова возвращаюсь

К тому: «А так ли жил?»

В пути сбивался с курса,

Изрядно бедовал,

Но ненавидел труса,

Друзей не предавал.

Меня душили тосты

С лобзаньем под конец.

Боялся, как коросты,

Двуличия сердец,

Слащавости улыбок

И лицемерья слов…

Наделал я ошибок,

И наломал я дров.

В содеянном не каюсь

И с прошлым связь не рву.

Понять себя стараюсь,

А значит, я живу.

<Начало 1960-х>

* * *

Я поутру неспешным шагом{563}

Пройду знакомой стороной,

Где ручеек на дне оврага

Звенит натянутой струной.

Войду в аллею статных лип,

Нежданно их покой нарушу.

И буду осторожно слушать

Дыханье ровное земли.

Я позабуду, хоть на миг,

О шуме улиц, пыли комнат…

Полет шмеля и птичий крик

О чем-то светлом мне напомнят.

<Начапо 1960-х>

* * *

Сминаю снег в горсти{564}.

В душе — окаменелость.

О милая, прости

Мне боль и неумелость.

Но так прекрасен грех,

Что нам не страшно ада.

Такого ж, как у всех,

Нам до смерти не надо.

По росту был бы челн

Дешевый и дощатый.

Я знаю, что почем,

И не прощу пощады.

За горькую мазню,

Нашептанную мукой,

Я сам себя казню

Ознобом и разлукой.

<Середин а 1960-х>

* * *

История былой любви{565},

замешанной на черной гуще,

что на словах не станет лучше,

хоть как ее ни назови.

История беды, чье зло

при нас и с самого начала

припевом совести звучало,

что нам с тобой не повезло.

История ничьей вины,

переосмысленная в песне,

где, как в истории болезни,

черты смертельности видны.

История любви былой,

верней, того, что так назвалось,

что в страшном сне душе наспалось

ее тревожною порой.

<Середина 1960-х>

* * *

Берегите нас, поэтов,

Берегите нас…

Булат Окуджава

От подобной лекции

ни красы, ни проку.

Разве надо легче им,

Пушкину и Блоку?

Ведь стихотворение

это не нечаянно,

а преодоление

мути и отчаянья.

Позвеним, потрепемся,

чести не ронявши.

А что сердце вдребезги —

это дело наше.

И, с тобою спорячи,

прогадала б вечность,

если б стали сволочи

более беречь нас.

Не гляди ж так жалобно

на призванье это.

Нас беречь не надобно,

ибо мы — поэты.

Нам грустить не велено.

…А в Киеве осень.

Ах, улица Ленина,

дом шестьдесят восемь…

<1960-е>

* * *

Ах, какое надо мною бьется зарево{566},

когда я, освободясь от чепухи,

для тебя, моя загаданная, заново

переписываю старые стихи.

Не затем, чтобы хвалиться да куражиться,

прошлым горем душу жалобить твою.

Жар остынет, боль утихнет, жизнь уляжется, —

от стиха ж я ни таинки не таю.

Ничего я в них сейчас не переделывал:

ветер был и север был в моей судьбе.

Хочешь, буду водопадом, стану деревом,

если это больше по сердцу тебе?

Как сказать мне про тебя, чтоб не обиделась?

Как назвать мне, задыхаясь и томясь,

небывалость, неизбывность, необыденность

и несбыточность всего, что между нас?

Ну а свету-то на ветках, ну а дрожи-то!

Чудом вяжется разорванная нить.

Если б можно было все, что порознь прожито,

нам, нашедшимся, вернуть и разделить.

Как бессмысленно я душу разбазаривал.

Все, что было, мне казалось трын-трава.

Вот зачем я собираю в песню заново

разлетевшиеся по ветру слова.

Не смотри на них надменно и насмешливо,

не кори меня в мороз и в гололедь:

«мол, земного и небесного не смешивай,

не пытайся душу телом отогреть».

Мне отдельных от тебя вовек не надо снов,

лишь тобой они милы и высоки.

Все, что связано с тобой, светло и сладостно.

Ты прекрасней, чем деревья и стихи.

Сколько лет я шел к тебе с начала самого.

Прочитай меня, услышь меня, молю.

Для тебя, моя загаданная, заново

начинаю жизнь мою.

Нет ни чуда в ней, ни смысла несказанного,

все-то дни мои — такие пустяки.

С грустью переписываю заново

старые стихи.

Начало 1968

* * *

Пройдусь ладонью, как по клавишам{567},

по книг любимых переплетъям.

Спасибо всем, меня поздравившим

с моим пятидесятилетьем.

Я всем воздать не в состоянии,

кем скудный жребий мой завышен,

на многодальнем расстоянии

прослышавшим и не забывшим.

Да что нам в лирике стоической,

когда, не снизясь до угрозы,

метя одеждой кристаллической,

грядут крещенские морозы.

Уже затих застольной ночи звон,

и, как пустынник под оливой,

делюсь святыней с одиночеством,

устав от фальши говорливой.

Попавший из огня да в полымя,

речами шумными привечен,

томлюсь бедой, что в эту пору мне

на те слова ответить нечем.

Наполнен ленью и прохладою,

обязан призракам и теням,

навряд ли страждущих порадую

души случайным совпаденьем.

Во мраке века, там, где я не я,

безмерно, свято и упрямо

всем существом боюсь деяния,

как преступления и срама.

Но и всегда в долгу у помнящих,

рассеянных по белу свету,

благодарю душой за помощь их,

такую нужную поэту.

1973

СКАЗАНО В КИЕВЕ{568}

Сильней глаза раскрой,

не нужно звать провидца:

все чувствуют, что кровь

вот-вот должна пролиться.

Нас, может, то спасет

в борьбе живого с мертвым,

что с киевских высот

мы в поднебесье смотрим.

Не сгубит сей красы

ни патриот, ни деспот:

крещение Руси

происходило здесь вот.

1990-е

Список сокращений, принятый в комментариях

М. — Чичибабин Б. Молодость. — М.: Сов. писатель, 1963.

МиС — Чичибабин Б. Мороз и солнце. — Харьков: Харьк. кн. изд-во, 1963.

Гар. — Чичибабин Б. Гармония. — Харьков: Прапор, 1965.

ПА — Чичибабин Б. Плывет «Аврора». — Харьков: Прапор, 1968.

К89 — Чичибабин Б. Колокол. — М.: Известия, 1989.

М60 — Чичибабин Б. Мои шестидесятые. — Киев: Днипро, 1990.

К91 — Чичибабин Б. Колокол. — М.: Сов. писатель, 1991.

Кн. «82 сонета…» — Чичибабин Б. 82 сонета и 28 стихотворений о любви. — М.: PAN, 1994.

ЦК — Чичибабин Б. Цветение картошки. — М.: Московский рабочий, 1994.

ВСП — Чичибабин Б. И все-таки я был поэтом…: В стихах и прозе. — Харьков: Фолио, 1998.

ВСВ — Борис Чичибабин в статьях и воспоминаниях / Сост.: М. И. Богославский, Л. С. Карась-Чичибабина, Б. Я. Ладензон. — Харьков: Фолио, 1998.

РиП — Чичибабин Б. Кончусь, останусь жив ли…: Раннее и позднее. — Харьков: Фолио, 2002.

П — Чичибабин Б. Благодарствую, други мои…: Письма. — Харьков: Фолио, 2002.

ЯП — Рукописный сборник «Ясная Поляна». — Харьков, 1952.

Алфавитный указатель названий стихотворений

1 января 1993 года.

9 января 1980 года.

9 января 1983 года.

9 января 1984 года.

«А в нынешнем году, еще…»

«А жаль, что Бог со мной не совещался…»

«А как же ты, чей свет не опечалю…»

«А нам взамен кровопролитных ласк…»

«А также труд, что сроду не разлюбим…»

«А ты в то время девочкой в Сибири…»

«А! Ты не можешь быть таким, как все…»

«А хорошо бы летом закатиться…»

А я живу на Украине.

«А я не стал ни мстителен, ни грустен…»

А. И. Солженицыну.

Абхазия — пейзаж с распятием.

Автобиография.

Автолагерь «Киев».

Академику А. Я. Усикову.

«Александр Яковлевич…»

Александре Лесниковой.

Александру Володину.

«Анкетный черт, скорее рви и прячь их!..»

Анна Ахматова.

«Апрель — а все весна не сладится…»

«Ах, какое надо мною бьется зарево…»

Бах в Домском соборе.

«Без всякого мистического вздора…»

Белле Ахмадулиной.

Белые кувшинки.

«Бессмертна проза русская. И благо…»

«Бессмыслен русский национализм…»

Бетховен.

Битва.

«Благодарствую, други мои…»

«Блестящие, быстрые, дымные тучи…»

«Больная черепаха…»

Борису Нечерде.

Буддийский храм в Ленинграде.

Былина про Ермака.

В бессонную ночь думаю о Горбачеве.

«В декабре в Одессе жуть…»

«В краю, чье имя — радости синоним…»

«В лесу, где веет Бог, идти с тобой неспешно…»

«В лесу соловьином, где сон травяной…»

«В любое место можно взять билет…»

«В непробудимом сне…»

«В полуде лжи, озябнув от потуг…»

«В тебе семитов кровь туманней и напевней…»

«В чем нет души, не может быть прекрасно…»

«В январе на улицах вода…»

«Великая любовь душе моей дана…»

Венок на могилу художника.

Верблюд.

Весенние стансы.

Весенний дом.

«Весна — одно, а оттепель — иное…»

Ветер.

«Вечер в белых звездах был по праву…»

Вечером с получки.

Вечная музыка мира — любовь.

«Взрослым так и не став, покажусь-ка я белой вороной…»

Вместо венка (Б. Пастернаку).

Вместо рецензии.

«Вновь барыш и вражда верховодят тревогами дня…»

«Во мне проснулось сердце эллина…»

Воскресный день.

Воспоминание.

Воспоминание о Волге.

Воспоминание о Востоке.

Воспоминание об Эренбурге.

Вот так и живем.

«Все деревья, все звезды мне с детства тебя обещали…»

«Вся соль из глаз повытекала…»

Второй псалом Армении.

«Высох колодец. Не стало вина…»

Выходной.

Галичу.

«Гамарджоба вам, люди чужого наречья!..»

Гармония.

Генриху.

Генриху Алтуняну.

Георгию Капустину.

Гимн Матери-Материи.

«Говорю про счастье…»

Гомер.

Горийские совхозы.

Города Александра Грина.

Горячий ремонт.

Групповой портрет с любимым артистом и скромным автором в углу.

«Давным-давно, как бог и атаман…»

«Дай вам Бог с корней до крон…»

Два бородача.

Девочка Суздаль.

Девушкам из магазина «Поэзия».

Дельфинья элегия.

Демон демократии.

«Деревья бедные, зимою черно-голой…»

Диалог о человеке.

«Для счастья есть стихи, лесов сырые чащи…»

«До гроба страсти не избуду…»

«До могилы Ахматовой сердцем дойти нелегко…»

«До чего ж я лаком…»

«Добро, мой город, жизнь моя!..»

«Доброй, видать, закваски я…»

Дождик.

Дружеский шарж (Г. Алтуняну).

Дума на похмелье.

Дума о Карабахе.

«Дурные сны — худые времена…»

«Дышит грудь благоуханьем пашен…»

Еврейскому народу.

«Ежевечерне я в своей молитве…»

«Ел я добрый хлеб отчизны, ночевал я в поле чистом…»

«Есть вера, есть мечта, взрастившая крылато…»

«Есть поселок в Крыму. Называется он Кацивели…»

«Еще не весь свободен от химер я…»

«Еще не вторил листобой…»

«Еще недавно ты со мной…»

Еще о Петре.

«Еще снега не стаяли…»

Желание.

«Желтые желуди…»

Женщина у моря.

Жены моих друзей.

«Живем — и черта ль нам в покое?..»

«Живу на даче. Жизнь чудна…»

«Жизнь кому сито, кому решето…»

«За всех, кто в мир томительно влюблен…»

«За всех, кто жил, в грядущее влюблен…»

За Надсона.

«За певчий бунт, за крестную судьбу…»

«За чашей бед вкусил и чашу срама…»

«Заканчивала инженерный вуз…»

Защита поэта.

«Здорово, друг, читатель, ветеран…»

«Здравствуй, душенька с телешком…»

«Зеленой палаткой…»

Землепроходец.

Земля Израиль.

Зима в Кахетии.

Зимние стихи.

Зимняя сказка.

Зине Миркиной.

«Знать не хочу ни угла, ни имущества…»

«Зову тебя, не размыкая губ…»

«Золотое от росы…»

«И вижу зло, и слышу плач…»

«И вновь сквозь кровь в две стороны глядит…»

«И вот дарован нам привал…»

«И мне, как всем, на склоне лет дано…»

«И мы укрылись от сует мирских…»

«И нам, мечтателям, дано…»

«И не видимся-то мы почасту…»

«И опять — тишина, тишина, тишина…»

«И у меня желание одно…»

«Иду на зов. Не спрашивай откуда…»

«Из глаз — ни слезинки, из горла — ни звука…»

«Издавнилось понятье „патриот“…»

Иосифу Гольденбергу.

Искусство поэзии.

«Исповедным стихом не украшен…»

«История былой любви…»

«История давеча вскрыла следы…»

К другу-стихотворцу.

Кавказу.

Кай.

«Как Алексей Толстой и Пришвин…»

«Как властен в нас бессмысленного зов…»

«Как для кого, а для меня…»

«Как жалость, тот день тяготил, и отнюдь…»

«Как мать судьбой дана сынам…»

«Как проведем с тобою досуг?..»

Как Пушкин и Толстой.

«Как стали дни мои тихи…»

«Как страшно в субботу ходить на работу…»

Как я видел Ленина.

«Как я ревную к мазку живописца…»

«Какая ты — не ведает никто…»

«Какое счастье, что у нас был Пушкин!..»

Кама.

Кахетинские колхозы.

Киев («Без киевского братства…»).

Киев («Он весь в истории как в дымке…»).

Кишиневская баллада.

«Клубится кладбищенский сумрак…»

Клянусь на знамени веселом.

«Когда б мы были духом высоки…»

«Когда бы рок меня утешил…»

«Когда весь жар, весь холод был изведан…»

«Когда взыграют надо мной…»

«Когда враги меня убьют…»

Когда мы были в Яд-Вашеме.

«Когда почуют северные сосны…»

«Когда с тобою пьют…»

«Когда трава дождем сечется…»

«Когда уйдешь, — а рано или поздно…»

«Когда уйдут в бесповоротный путь…»

«Когда я был счастливый…»

Коктебельская ода.

Колокол.

«Колокола голубизне…»

«Кончусь, останусь жив ли…»

Косте Гревизирскому.

Край родимый.

Крымские прогулки.

«Кто — в панике, кто — в ярости…»

«Куда мне бежать от бурлацких замашек?..»

«Куда мы? Кем ведомы? И в хартиях — труха…»

Лагерное.

«Лев Николаич, мысля строго…»

Ленину больно.

Лермонтов.

Леся в Ялте.

Леший.

Лешке Пугачеву («Обставляешь логово?..»).

Лешке Пугачеву («Шумит наша жизнь меж завалов и ямин…»).

Лине Костенко.

«Листьев свеянная стайка…»

Литва — впервые и навек.

Львов.

«Любимая, не видимо ль…»

«Любите пейзажи вы…»

«Любить, влюбиться — вот беда…»

«Люблю твое лицо. В нем каждая черта…»

«Любовь — не Божья благодать…»

Люди и бумаги.

«Люди — радость моя…»

Маме.

Марлене.

«Марленочка, не надо плакать…»

Март — апрель.

Махорка.

«Мевду печалью и ничем…»

«Меня одолевает острое…»

«Месяц прошел и год, десять пройдет и сто…»

Мировоззрение.

«Мне без надежды в горе помнить легче…»

«Мне горько, мне грустно, мне стыдно с людьми…»

«Мне о тебе, задумчиво-телесной…»

«Мне с тобой никогда…»

«Мне снится грусти неземной…»

«Мне снится небо в молниях и клочьях…»

«Мне сорок три отбахало вчера…»

«Мне чужд азарт невежд и краснобаев…»

Могущество лирики.

«Моей весны последнюю главу…»

«Может быть, тебе кажется, это пройдет, ничего…»

«Моим природным…»

«Моих друзей не стоит строить в ряд…»

«Мой храм, как жизнь, всемирен и пространен…»

Молитва.

Молитва за Мыколу.

Молодость.

Московская ода.

Моцарт.

«Моя исповедь». Ответы на вопросы анкеты.

«Мы с детства трудились, как совесть велит…»

«Мы с народом родным обменялись сердцами давно…»

«Мы с тобой проснулись дома…»

На вечную жизнь Л. Е. Пинского.

На годовщину смерти Л. Тёмина.

На Жулькину смерть.

«На зимнем солнце море, как в июле…»

На лыжах.

«На меня тоска напала…»

На могиле Волошина.

«На мой порог зима пришла…»

«На Павловом поле, Наташа, на Павловом поле…»

На память о Фрайбурге.

«На сердце красится боль и досада…»

На смерть знакомой собачки Пифы.

На сумеречной лестнице.

«Навеки запомни одесские дни…»

«Назвавший нас довольными, вольно ж…»

«Нам вечность знакома на ощупь…»

«Нам стали говорить друзья…»

Наташе.

«Наш день одет в спецовку и шинель…»

«Наш кораблик, — плевать, что потрепан и ветх…»

«Наш общий друг, прозрев с позавчера…»

«Наша свадьба с тобой не сыграна…»

«Не брат с сестрой, не с другом друг…»

«Не в духоте семейного уютца…»

«Не веря кровному завету…»

«Не верят зрячим, чувствующим, честным…»

Не вижу, не слышу, знать не хочу.

«Не встряну в зло, не струшу, не солгу…»

«Не говорите русскому про Русь…»

«Не горюй, не радуйся…»

«Не заплывай в сомнительные сети…»

«Не идет во мне свет, не идет во мне море на убыль…»

«Не каюсь в том, о нет, что мне казалось бренней…»

«Не льну к трудам. Не состою при школах…»

«Не мучусь по тебе, а праздную тебя…»

«Не от горя и не от счастья…»

«Не празднично увиты…»

«Не сошел чуть-чуть с ума…»

«Не спрашивай, что было до тебя…»

«Не то добро, что я стихом…»

«Не хотите — не надо, себя не убью…»

«Не хочу на свете ничего я…»

Неве.

Непрощание с Батуми.

«Нет, ты мне не жена…»

«Нету дыма…»

«Неужто все и впрямь темно и тошно…»

«Нехорошо быть профессионалом…»

«Нечего выискивать…»

«Ни черта я не пришелец…»

Николай Гумилев.

«Никто из нас не вечен…»

Новый год с Алтуняном.

«Ночью черниговской с гор араратских…»

«Ну вот уже и книжки изданы…»

«О жуткий лепет старых книг!..»

«О красавце железобетонном…»

«О человечество мое!..»

«О, дай нам Бог внимательных бессонниц…»

«О, если б всем, кто не спасется сам…»

«О, злые скрижали…»

«О, когда ж мы с тобою пристанем…»

Огонь на площади.

Ода.

Ода воробью.

Ода нежности.

Ода одуванчику.

Ода русской водке.

Ода тополям.

Ода хлеборобу.

Одесские скворцы.

«Одолевали одолюбы…»

«Опять, как встарь, хочу бывать…»

«Опять я в нехристях, опять…»

Орлиные элегии.

Осень («Вечер — долгий, день — недолгий…»).

Осень («О синева осеннего бесстыдства…»).

«Осень. Лучи. Деревья…»

«Оснежись, голова! Черт-те что в мировом чертеже!..»

«От бессониц ослепнут очи…»

«От подобной лекции…»

«От старых дружб ни славы, ни следа…»

«Ответьте мне, Сервантес и Доре…»

«Ох, как мой край метели холят!..»

«Палатка за ночь здорово промокла…»

Памяти А. Твардовского.

Памяти Грина.

Памяти друга.

Памяти Зары Довжанской.

Памяти Николая Островского.

Памяти Шеры Шарова.

Памятник из снега.

Паруса.

Пастернаку.

Паустовскому.

Песенка беса.

Песенка для Леши Пугачева.

Песенка на все времена.

Печальная баллада о великом городе над Невой.

Плач по утраченной родине.

Племя лишних.

Плывет «Аврора».

«Под ветром и росой…»

Подводя итоги.

Подруге.

Поздравление с Апрелем.

«Пока хоть один безутешен влюбленный…»

«Покамест есть охота…»

«Покуда в нас жар сердца не иссяк…»

«Полевого прочитали…»

«По-разному тратится летняя радость…»

Посмертная благодарность А. А. Галичу.

Посошок на дорожку Леше Пугачеву.

Постель.

Поэзия — везде.

«Поэт — что малое дитя…»

Поэты.

Поэты пушкинской поры.

«Пребываю безымянным…»

Приготовление борща.

Признание.

Признание в любви.

«Про то, что сердце, как в снегу…»

«Пройдусь ладонью, как по клавишам…»

Проклятие Петру.

«Промеж балок и ветвей…»

Проспект Ленина в Харькове.

Просьба.

«Прочь, отвяжись ты…»

«Прощайте, деревья! Прощайте, поля!..»

Псалом Армении.

Псков.

«Пусть власть на деле будет у рабочих…»

Путешествие к Гоголю.

Пушкин («Курчав и смугл, горяч, голубоглаз…»).

Пушкин [поэма].

Пушкин — один.

Пушкин и Лермонтов.

Рабочие.

Разговор о Гончаре.

Рашид Оптимисович.

«Редко видимся мы, Ладензоны…»

Республикам Прибалтики.

Рига.

Рим без тебя.

«Родной, любимый, милый человек…»

Родной язык.

Рождество.

Розы и соловьи.

Россия, будь!

Рыбацкая доля.

«С благодарностью всем, кого любим…»

«С далеких звезд моленьями отозван…»

«С рожденьем, снег! Какой ты белый!..»

«С тех пор как мы от царства отказались…»

«С Украиной в крови я живу на земле Украины…»

С. Славичу.

«Сбылась беда пророческих угроз…»

Севастополь.

Север.

Северное сияние.

Село.

Сергею Есенину.

Середина двадцатого века.

Сияние снегов.

Сказано в Киеве.

«Скользим над бездной, в меру сил других толкая…»

«Сколько б ни бродилось, ни трепалось…»

«Сколько вы меня терпели!..»

Слово о Булате.

«Служить, жениться не на шутку…»

«Смеженный свет солоноватых век…»

«„Смешно толпе добро“, — такой припев заладя…»

«Сминаю снег в горсти…»

«Смиренница, ты спросишь: где же стыд?..»

«Смотрю в глаза твои и впредь…»

Смута на Руси.

Смутное время.

Снег.

«Снег да ветер… ели да осины…»

Снег на крышах и вершинах.

«Сними с меня усталость, матерь Смерть…»

Современные ямбы.

Сожаление.

«Солнце палит люто…»

«Солнце. Ручьи. Деревья…»

Сосны.

«Спокойно днюет и ночует…»

Старик-кладовщик.

Степь.

Стихи о русской словесности.

«Стою за правда в меру сил…»

Студенты.

Судакские элегии.

«Такая во всем истома…»

Таллинн.

Тарас.

«Твое лицо светло, как на иконе…»

«Твои глаза светлей и тише…»

«Тебе в то лето снилась Лорелея…»

«Тебе, моя Русь, не Богу, не зверю…»

«Тебя со мной попутал бес…»

«То не море на скалы плеснуло…»

«То отливая золотом, то ртутью…»

Толстой.

Толстой и стихи.

«Только с трусом одним ничего не стрясется…»

«Трепет жизни, всю душу пронявший…»

«Трепещу перед чудом Господним…»

Третий псалом Армении.

Тридцатые годы.

Труженица любовь.

«Ты дашь одеждам опуститься…»

«Ты мне призывных писем не пиши…»

«Ты не смеешь вспоминать отныне…»

«Ты снилась нам, но втайне разумелось…»

«Ты, братец, враль. В тебе играет брага…»

«Ты, подружка, не из горлиц…»

«Тьмой и светом наполнены чаши…»

«„Тяжел черед“ — зов ветра вслед…»

«У меня такой уклон…»

«У слабых вечно сильный виноват…»

«У явного злодейства счет двойной…»

«Уже бежать за поездом готов…»

«Уже картошка выкопана…»

«Улыбнись мне еле-еле…»

«Услышь мое заветное условье…»

Утро с дождем и солнцем.

«Уходит в ночь мой траурный трамвай…»

Фантастические видения в начале семидесятых.

Федор Достоевский.

Феликсу Кривину.

Феодосия.

Херсонес.

Хорал.

«Хороша, однако, ты…»

Цветение картошки.

«Цветы лежали на снегу…»

Церковь в Коломенском.

Церковь Святого Покрова на Нерли.

Чернигов.

«Черноволос и озаренно-розов…»

Черное море.

Черное пятно.

«Черт дери басенки…»

Четвертый псалом Армении.

Что ж ты, Вася?

«Что сказать Вам на прощание…»

«Что сочинил вам о жизни мошенник…»

«Что-то мне с недавних пор…»

«Что-то стал рифмачам Божий лад нехорош…»

Чуфут-Кале по-татарски значит «Иудейская крепость».

Экскурсия в Лицей.

Элегия Белого озера.

Элегия о старом диване.

Элегия февральского снега.

Эпиграммы провинциала.

Эпиталама, свадебная песнь.

«Эрнст Неизвестный, будь вам ало во благо!..»

Этот март.

Юность.

«Я верен темной речи хвой…»

«Я груз небытия вкусил своим горбом…»

«Я жил на комсомольской стройке…»

«Я на землю упал с неведомой звезды…»

«Я не верю тебе, когда ты проклинаешь меня…»

«Я не знаю, пленник и урод…»

«Я не служил унынию и лени…»

«Я не слышал рейнской Лорелеи…»

«Я никого на свете не кляну…»

«Я о любви не верю злобным вракам…»

«Я отвык от хорошо одетых женщин…»

«Я плачу о душе, и стыдно мне, и голо…»

«Я по тебе грущу, духовность…»

«Я поутру неспешным шагом…»

«Я почуял беду и проснулся от горя и смуты…»

«Я рад, что мне тебя нельзя…»

«Я родом оттуда, где серп опирался на молот…»

«Я слишком долго начинался…»

«Я слыл по селам добрым малым…»

«Я так люблю тебя, Россия…»

«Я часто бывал пред тобою не прав…»

Яблоня.

Ялта.

«Январь — серебряный сержант…»

Ясная Поляна.

Примечания

1

Слобожанщиной принято называть восточные области Украины: юг Сумской области, Харьковскую, Луганскую, Донецкую, восточные районы Полтавщины, север Днепропетровщины; заселение этих земель произошло в основном после восстания Б. Хмельницкого, когда переселявшиеся казаки и крестьяне стали основывать многочисленные «слободы».

2

Удалось установить, что в роду Чичибабиных (предков поэта по материнской линии), происходившем из Полтавской губернии, было несколько священнослужителей. Духовного звания был и его прямой прапрадед Савва Чичибабин.

3

Здесь и далее первоначальный вариант стихотворений, отмеченных *, см. Раздел 3.

4

Здесь и далее в скобках — приблизительные даты написания стихотворения.

5

Составители, чуть нарушив хронологию, решили объединить «Армянский цикл».

6

Анна Михайловна Ливанова — жена А. Шарова.

7

Первоначальный вариант см. с. 744 /В файле — Раздел 3; Из рукописного сборника 1953 года; «Солнце. Ручьи. Деревья.» — прим. верст./.

8

Первоначальный вариант см. с. 696 /В файле — Раздел 3; Из рукописного сборника «Ясная Поляна», Реалистическая лирика. 1952; «Трепет жизни, всю душу пронявший…» — прим. верст./.

9

Первоначальный вариант см. с. 737 /В файле — Раздел 3; Из рукописного сборника 1953 года; «Блестящие, быстрые, дымные тучи…» — прим. верст./.

10

Первоначальный вариант см. с. 700 /В файле — Раздел 3; Из рукописного сборника «Ясная Поляна», Реалистическая лирика. 1952; «Горийские совхозы.» — прим. верст./.

11

Первоначальный вариант см. с. 733 /В файле — Раздел 3; Из рукописного сборника 1953 года; «Прощайте, деревья! Прощайте, поля!..» — прим. верст./.

12

Название местности. Кайский район Кировской области.

13

Иосиф Гольденберг — друг поэта.

14

По-видимому, имя «Ирина» было дописано после возвращения из лагеря, т. к. он тогда встретил одноклассницу Ираиду Николаевну Челомбитько, которая для него стала близким человеком.

15

Лист с названием не сохранился.

Комментарии

Л. С. Карась-Чичибабиной и С. Н. Буниной

1

Стихотворения, опубликованные автором в период с 1989 по 1994 г. (из книг «Колокол» 1989 и 1991 гг., «Мои шестидесятые», 1990 г., «82 сонета и 28 стихотворений о любви», 1994, «Цветение картошки», 1994, «В стихах и прозе» (составлена поэтом в 1994 г., издана в 1996 г.) и периодических изданий.

2

«Кончусь, останусь жив ли…». Стихотворение (ст-е) написано в одиночной камере на Лубянке (Москва). Печ. по: К89. С. 9. Путивль — вотчина новгород-северского князя Игоря Святославича, героя «Слова о полку Игореве» (город принадлежал сыну князя Владимиру, однако роковой поход на половцев сводные войска начали именно из Путивля, там же осталась и жена Игоря Ярославна). Здесь: символ родных мест, от которых поэт был насильственно оторван (ср. пленение князя Игоря).

3

Махорка. Печ. по: К89. С. 10. Впервые: Гар. С. 55 с искажениями. Первоначальный вар. в ЯП. С. 35.

4

Лагерное. Печ. по альм.: Бурсацкий спуск. — Харьков. — 1992. — С. 19 (датируется по журн. публикации). Стибрили — украли (жарг.). …брянский волк нам в лесу товарищ. — «Волк или серый волк — одиночка, не связанный никакой мастью, умеющий постоять за себя; вольнонаемный, которого зэк осмелился бы назвать „товарищем“, обычно отвечает: „Волк в брянском лесу тебе товарищ, а не я!“» (Росси Ж. Справочник по Гулагу). Вертухай — надзиратель (жарг.).

5

Еврейскому народу (Народу еврейскому). Печ. по: К89. С. 13 (датируется по ВСП; в К89 указана ошибочная дата 1948). Первоначальный вариант (вар.) в ЯП. С. 125 (см. Раздел 3). Тит Флавий Веспасиан (39–81). — римский император; в 70 году, подавив восстание иудеев, захватил и разрушил Иерусалим. Ротшильд. — Здесь: Мейер Ансельм Ротшильд (1743–1812), родоначальник знаменитой династии банкиров.

6

Смутное время. Печ. по: М60. С. 27. (датируется по ВСП). Первоначальный вар. в ЯП. С. 45. Впервые опубликовано в ПА как часть ст-я «Былое и грядущее». Строки «И никто нам не поможет. / И не надо помогать» в итоговой книге «В стихах и прозе» Ч. взял в кавычки, так как обнаружил аналогичные в ст-и Г. Иванова «Хорошо, что нет Царя…». Шпынь — колкий насмешник (юж., зап. диал.), шиш — здесь: бродяга, вор (вят. диал.).

7

Битва. Печ. по: М60. С. 26. Впервые: Гар. С. 54 (датируется по ВСП). Существует в нескольких вариантах; первоначальный — в ЯП, С. 12. (См.: Яськов В. Битва. К истории одного стихотворения // Материалы Чичибабинских чтений. 1995–1999. — Харьков, 1999. — С. 86–101).

8

«Пока хоть один безутешен влюбленный…». Печ. по: М60. С. 40. Впервые: М. С. 15 (датируется по ВСП). (См.: Кукушкин Л. Религиозные истоки творчества Бориса Чичибабина // Чичибабинские чтения: Сб. материалов. — Харьков, 2006. — С. 36–44).

9

«Твои глаза светлей и тише…». Печ. по: М60. С. 43. Впервые: МиС. С. 69 (датируется по ВСП). Посвящено Марлене Рахлиной — другу Ч. со студенческих лет, самобытному поэту.

10

«И опять — тишина, тишина, тишина…». Печ. по: М60. С. 133. Впервые: М. С. 80. Аналогично в ЯП. С. 38, заменено одно слово: было «от тебя», стало «от себя». Дата, проставленная в ВСП (1962), уточнена: ст-е прислано из Вятлага в письме М. Рахлиной. Пчела принадлежит к числу основных мифологем Ч. «Высокая степень „организованности“ пчелы и меда (особенно сотового), олицетворяющих начало высшей мудрости, делает пчелу и мед универсальными символами поэтического слова, шире — самой поэзии» (В. В. Иванов, В. Н. Топоров).

11

Север. Печ. по: М60. С. 33. Впервые: М. С. 59. Первоначальный вар. в ЯП. С. 3 («Край родной, лесной, звериный, птичий…»), датируется по ЯП. Север — постоянный концепт чичибабинской лирики, символ изгнания и несвободы, противостоящий духу привычного для поэта южного (украинского) пейзажа; вместе с тем в этом ст-и противопоставление Севера и Юга служит осмыслению жизненных контрастов. Кама — река в европейской части России, левый приток Волги; в середине XX века входит в русскую поэзию в связи с лагерной темой (ср. ст-я Мандельштама «Как на Каме-реке глазу темно, когда…», «Я смотрел, отдаляясь на хвойный восток…» (1935)).

12

Воспоминание о Востоке («Чуть слышно пахнут вяленые дыни…»). Печ. по: М60. С. 70 (датируется по ЯП). Впервые: М. С. 75. Вар. в ЯП. С. 94. Во время воинской службы в Закавказье в 1944 или 1945 г. Ч. ненадолго приезжал к родным, эвакуированным в Чимкент.

13

Степь. Печ. по: М60. С. 60. Впервые: МиС. С. 50. Первоначальный вар. в ЯП. С. 98 (датируется по ЯП). Степь — сквозной символ лирики Ч., восходящий к ландшафту родной ему Слобожанщины (о значении топонима Слобожанщина см. «Предисловие»).

14

Просьба («Соловей, птица Божия…»). Печ. по: М60. С. 22. Первоначальный вар. в ЯП. С. 100 (датируется по ЯП).

15

Снег на крышах и вершинах («Ко мне города оборачивались крышами…»). Печ. по: ЦК. С. 23. Аналогичный текст в ЯП. С. 117 (датируется по ЯП). Ст-е написано в Закавказье, но первая строка передает вид из окна чердачной комнаты в Харькове (ул. Рымарская, 1), где он поселился гораздо позднее.

16

«О человечество мое!..». Печ по: М60. Первоначальный вар. в ЯП. С. 121 (датируется по ЯП). Написано после возвращения из лагеря. Галилей, Галилео (1564–1642) — итальянский ученый, один из основателей точного естествознания; в 1633 г. был подвергнут суду инквизиции за развитие учения Коперника о гелиоцентрической системе мира. Афродита — в древнегреческой мифологии богиня любви и красоты.

17

«А! Ты не можешь быть таким, как все…». Печ. по: М60. С. 31. Таилище (малоупотр., арх.) — здесь: заповедное место, хранилище.

18

«И нам, мечтателям, дано…». Печ. по: М60. С. 131 (датируется по ВСП). Впервые: МиС. С. 25.

19

Утро с дождем и солнцем. Печ. по: М60. С. 58. Впервые: Знамя. — 1958. — № 11. — С. 102. Первоначальный вар. в ЯП. С. 71 (датируется по ЯП).

20

Родной язык. Печ. по: М60. С. 49. Впервые: День поэзии. — 1962. — С. 241 (датируется по ВСП). Он к ушам моим приник… — Аллюзия к ст-ю Пушкина «Пророк»: «И он к устам моим приник, и вырвал грешный мой язык…»; в отличие от Пушкина, Ч. одушевляет сам язык, делая его спутником-вдохновителем героя. Сычитъ — здесь: сипеть, хрипеть (диал., арханг.). До устатку — до усталости (диал., арханг., вят.).

21

Яблоня. Печ по: М60. С. 44. Впервые: М. С. 43 (датируется по ВСП).

22

Дождик. Печ. по: М60. С. 45. Впервые: Новый мир. — 1962. — № 5 — С. 95. (датируется по ВСП).

23

«Любить, влюбиться — вот беда…». Печ. по: М60. С. 41. Впервые: МиС. С. 70 (датируется по рукоп. сб. без названия, 1957). Чудо — вмешательство Провидения (Божественной воли) в обыденную жизнь мира. Концепция любви как чуда — и тема чуда как таковая — роднит Ч. с Пастернаком и Тарковским. Ст-е отчетливо перекликается с текстом Пастернака «Любить, — идти, — не смолкнул гром…» (1920): влюбленный герой «теряет язык», чтобы потом обрести песню.

24

«Уже картошка выкопана…». Печ. по: М60. С. 135. Впервые: М. С. 55 (датируется по ВСП).

25

«Не то добро, что я стихом…». Печ. по: М60. С. 56. Впервые: М. С. 11. Пришвин М. М. (1873–1954) — выдающийся русский прозаик. Бажов П. П. (1879–1950) — русский писатель, автор замечательных «сказов».

26

«Ох, как мой край метели холят!..». Печ. по: М60. С. 128.

27

«Апрель — а все весна не сладится…». Печ. по: М60. С. 71 (датируется по ВСП).

28

«Без всякого мистического вздора…». Печ. по: М60. С. 97 (датируется по ВСП). В начальных строках угадываются аллюзии к программному ст-ю Ахматовой «Мне ни к чему одические рати…» (1940), опубликованному в журн. «Звезда» за 1940 г. (№ 3–4. С. 74) и сб. «Из шести книг» (1940) с вариантом второй строки «и прелесть элегических страстей».

29

Вот так и живем. Печ. по автографу Ч. в собрании Л. К,-Ч. Впервые: РиП. С. 85. Вар.: М60. С. 85.

30

Диалог о человеке. Печ. по: М60. С. 62. Диалог (или спор) о человеке — распространенный сюжет классической литературы; в трактовке Ч. дух-искуситель ведет диалог о человеке с самим человеком. Икар — герой античного мифа, поплатился жизнью за желание приблизиться к солнцу: воск на его крыльях растаял и Икар упал в море. Разин Степан (ок. 1630–1671) — донской казак, предводитель Крестьянской войны 1670–1671 гг.

31

Георгию Капустину. Печ. по альм.: Бурсацкий спуск. — Харьков. — 1992. — С. 20 (дата исправлена в соответствии с автографом Ч. в собрании Л. К.-Ч.). Капустин Георгий Александрович (1918–1990) — музыкант, литератор, друг Ч.

32

«Наш кораблик, — плевать, что потрепан и ветх…». Печ. по: М60. С. 90. …красно солнышко — Пушкин, синь воздух — Толстой… Пушкин и Толстой были для Ч. «писателями на все времена», олицетворявшими истинную, духовную сущность России. Поэтому в данном тексте Пушкин представлен солнцем, а Толстой — воздухом русской литературы, вдохновляющими ее на разрыв с профанным миром.

33

Как Пушкин и Толстой. Печ. по: М60. С. 92. От сути золотой отвеявши полову… — Аллюзия к притче Христа о пшенице и плевелах (Мат. 13:24).

34

Ленину больно. Печ. по: М60. С. 101. После разоблачения культа личности Сталина ему часто противопоставляли Ленина как государственного деятеля с человеческим лицом. В 1970-е гг. Ч. одним из первых начал высказывать нелицеприятные мысли о вожде и даже написал что-то вроде эпиграммы, начинавшейся «Рыжий, лысый, конопатый…», озорно подписав ее: «Борисава Чичибоку». К сожалению, он уничтожил эпиграмму, опасаясь обыска.

35

Клянусь на знамени веселом («Однако радоваться рано…»). Печ. по: К89. С. 24. Впервые: Лит. Россия. — 1988. — 14 окт. — С. 5. В отличие от Ленина, Сталин в стихах Ч. всегда предстает зловещей фигурой. …подонки травят Пастернаков… — Имеется в виду показательная травля Пастернака в связи с публикацией за рубежом романа «Доктор Живаго» и присуждением ему Нобелевской премии в 1958 году.

36

Автобиография. Печ. по: М60. С. 14. Впервые вар.: М. С. 13. Существует несколько вар. ст-я, один из них опубликован в РиП. С. 81. …от Свифта сбежавший Гулливер — Свифт Джонатан (1667–1745) — знаменитый ирландский писатель, автор романа «Путешествия Гулливера».

37

«Поэт — что малое дитя…». Печ. по: М60. С. 16 (датируется по ВСП). Впервые: Сельская молодежь. — 1988. — № 2. — С. 30. Поэт — дитя. В лирике Ч. совокупность черт с общим значением «детскости» (ребячливость, наивность, непосредственность, чистота души) выступает мерилом истинности поэта, что отражено в ст-ях, посвященных любимым поэтам-современникам: Пастернаку, Маршаку, Эренбургу и др.

38

«До гроба страсти не избуду…». Печ. по: К89. С. 11. Впервые: Гар. С. 90 с искажениями. В раннем вар. 1-я строка была: «До гроба злости не избуду…» (датируется по ВСП). О чичибабинском выборе свободы как «частности» существования (здесь возможно продуктивное сопоставление с концепцией поэта у Бродского) точно написал украинский поэт И. Дзюба: «Ч. никогда не героизировал свой выбор, а скорее наоборот — профанировал (в бахтинском понимании этого слова» (Дзюба И. Свобода и неволя Бориса Чичибабина // Чичибабинские чтения: Сб. материалов. — Харьков. — 2006. — С. 70–97).

39

Вместо венка (Б. Пастернаку). Печ. по: М60. С. 103. А судьи-то кто? — Реминисценция из знаменитого монолога Чацкого в комедии Грибоедова «Горе от ума». Тристан, Изольда — разлученные влюбленные, герои ряда произведений средневековой литературы Западной Европы.

40

Воспоминание об Эренбурге. Печ. по: ЦК. С. 98. Впервые: Аврора. — 1993. — № 1. — С. 130. Датируется по кн.: Почта Ильи Эренбур-га. — М., 2006. — С. 526. Илья Григорьевич, мальчишка… — Образ лежит в русле чичибабинских представлений о поэте как ребенке (подробнее см. коммент. к ст-ю «Поэт — что малое дитя…»). Марину — Цветаеву; в 1921 г. Эренбург помог ей разыскать мужа, заброшенного войной в Константинополь; благодарная Цветаева посвятила ему цикл ст-й «Сугробы». В 1960 г. Эренбург поместил воспоминания о Цветаевой во вторую кн. мемуаров «Люди, годы, жизнь» (в 1960–1965 гг. эти воспоминания публиковались в журнале «Новый мир»).

41

Пушкин — один (Один у России Пушкин). Печ. по: автографу Ч. в собрании Л. К.-Ч. Первоначальный вар.: Москва. — 1988. — № 10. — С. 5. Аналогичный вар. в М60. Светолетную — неологизм.

42

«Люди — радость моя…». Печ. по: М60. С. 175. Впервые: Волга. — 1989. — № 8. — С. 6 (датируется по ВСП).

43

Середина двадцатого века. Печ. по: ЦК. С. 29. …как с судна на бал… — Вариант выражения «с корабля на бал», восходящего к тексту пушкинского романа «Евгений Онегин» (ср. «Он возвратился и попал, / Как Чацкий, с корабля на бал»).

44

Вечная музыка мира — любовь. Печ. по: М60. С. 54 (датируется по ВСП).

45

«Когда весь жар, весь холод был изведан…». Печ. по: М60. С. 72 (датируется по ВСП). Ст-е посвящено Матильде Якубовской.

46

«Нет, ты мне не жена…». Печ. по: М60. С. 74 (датируется по ВСП). Посвящено М. Якубовской. Пчелкой. — Устойчивый символ поэтического слова в лирике Ч. В его Любовных ст-ях пчела нередко выступает спутницей героини (ср. связь пчел с женскими божествами — Деметрой, Персефоной, Великой Матерью, Девой Марией).

47

«Во мне проснулось сердце эллина…». Печ. по: М60. С. 136. Впервые: Гар. С. 64 (датируется по ВСП).

48

«Желтые желуди…». Печ. по: М60. С. 138. Впервые: МиС. С. 57.

49

«А хорошо бы летом закатиться…». Печ. по: М60. С. 141 (датируется по ВСП).

50

«По-разному тратится летняя радость…». Печ. по: М60. С. 142. Впервые (без последней строфы): МиС. С. 31 (датируется по ВСП).

51

Белые кувшинки. Печ. по: М60. С. 144. Впервые: Гар. С. 66 (датируется по ВСП).

52

Ялта. Печ. по: М60.

53

«И свет, и море, и трава…». С. 106.

54

«Помню сердцем, вижу зримо…». С. 108.

55

Крымские прогулки. Печ. по: М60. С. 110. Впервые: К89. С. 14 (датируется по ВСП). В 1944 г. была произведена насильственная депортация крымских татар. Ривьера — знаменитое живописными видами побережье Средиземного моря между Ниццой и Специей; образ Крыма как русской Ривьеры сложился в 1820-е годы. Север. См. коммент. к одноименному ст-ю.

56

Черное море. Печ по: М60. С. 114. Впервые: Гар. С. 79 (датируется по ВСП). Ламанча — район в Кастилии, родина Дон Кихота.

57

Гомер. Печ. по: М60. С. 37. Впервые: М. С. 35. Гомер (ок. VIII века до н. э.). Легендарный древнегреческий поэт, стоявший у истоков европейской литературы; изображался слепым старцем. Уитманов и акынов — Уитмен, Уолт (1819–1892) — великий американский поэт; здесь: олицетворение поэта. Акын — у казахов и киргизов поэт-импровизатор, певец, исполнявший свои произведения под аккомпанемент домбры; здесь: олицетворение всех безымянных поэтов.

58

Этот март. Печ. по: М60. С. 126. Впервые: МиС. С. 74 (датируется по СП).

59

«На мой порог зима пришла…». Печ. по: М60. С. 129. Впервые: Гар. С. 73 (датируется по ВСП). …и грусть моя грешна. — Антитеза пушкинскому «печаль моя светла».

60

«Все деревья, все звезды мне с детства тебя обещали…». Печ. по: М60. С. 132 (датируется по ВСП). Ст-е посвящено Ларисе Богораз. Ч. жил в Москве в доме Ю. Даниэля и Л. Богораз, когда готовил к печати первую книгу «Молодость». …черная пчелка печали… — О символе пчелы у Ч. см. коммент. к ст-ям «И опять — тишина, тишина, тишина…», «Нет, ты мне не жена…».

61

«Зову тебя, не размыкая губ…». Печ. по: М60. С. 134. Впервые: МиС. С. 66. Посвящено Ларисе Богораз. Лаура — Возлюбленная Петрарки (1304–1374), воспетая в его многочисленных произведениях; ассоциация вызвана близостью имен Лариса и Лаура.

62

Ода («Так-сяк, и трезво, и хмельно…»). Печ. по: М60. С. 68 (датируется по ВСП).

63

Пастернаку. Печ. по: М60. С. 149. Впервые: Лит. обозрение. — 1988. — № 11. — С. 52 (датируется по ВСП). Врубель в Рублеве — анаграмма. Врубель М. А. (1856–1910) — великий русский художник. Рублев Андрей (1360 или 1370 — ок. 1430) — святой, выдающийся мастер московской школы иконографии. …мудрец и ребенок… — О концепции «поэт — дитя» у Ч. см. коммент. к ст-ю «Поэт — что малое дитя…».

64

Федор Достоевский. Печ. по: М60. С. 151 (датируется по ВСП). Впервые: Гар. С. 58. (с корректировкой одной строки). Мигалища — неологизм. Петрашевец — Достоевский был членом кружка М. В. Петрашевского. Участники были арестованы по доносу в 1849 г., Достоевский приговорен к смертной казни, замененной каторжными работами.

65

«Клубится кладбищенский сумрак…». Печ. по: М60. С. 118. Впервые: К89. — С. 19 (датируется по ВСП). Бродяга и шут из Ламанчи… — Дон Кихот, герой произведения Сервантеса «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» (1605–1615); любимый литературный персонаж Ч.

66

«Одолевали одолюбы…». Печ. по: М60. С. 172. Впервые: Гар. С. 92 (датируется по ВСП). Одолюбы — неологизм.

67

Лешке Пугачеву («Обставляешь логово?..»). Печ. по: М60. С. 120. Леонид (Леша) Пугачев (1927–1987) — друг Ч. (см. «Сонеты к картинкам»). …ведаем, что творим. — Аллюзия к словам Христа, произнесенным незадолго до казни: «Отче! Прости им, ибо не ведают, что творят» (Лук. 23: 34).

68

Ода русской водке. Печ. по: ВСП. С. 93. Впервые: Апрель. — 1991. — Вып. 4. — С. 8. (см. коммент. на с. 827 к ст-ю «Поздравление с Апрелем»). Ч. воспевал водку как атрибут дружеского застолья, «пира», но выпивал только с гостями, для поддержания задушевного разговора. …а Бог наш — Пушкин пил с утра… — Получивший распространение миф о «пьющем» Пушкине находит обоснование разве что в лицейской лирике поэта — в действительности же, став взрослым, он не употреблял крепких напитков (изредка делая исключение для т. н. «жженки»), предпочитал шампанское, а утро начинал с чашки кофе.

69

«В декабре в Одессе жуть…». Печ. по: М60. С. 156 (дата уточнена по сравнению с ВСП). В декабре 1963 г. Ч. отдыхал в Доме творчества писателей в Одессе. Существует автограф Ч. с посвящением одесскому поэту Борису Нечерде, датированный 31 дек. 1963 г. (см. «Посвящения»). Дюк (от «дю Плесси») — прозвище Армана Эмманюэля дю Плесси, герцога де Ришелье, легендарного основателя Одессы.

70

Одесские скворцы. Печ. по: М60. С. 157. Шкварчат — здесь: издают звук, похожий на треск жарящихся кусочков сала — шкварок (укр.); образ возник из звуковой игры (скворцы шкварчат). Север. См. коммент. к ст-ю «Север». Пушкинская — одна из центральных улиц Одессы. Паспортина — неологизм, введенный Маяковским в «Стихах о советском паспорте».

71

«Весна — одно, а оттепель — иное…». Печ. по: М60. С. 167. Впервые: К89. С. 36 (датируется по ВСП).

72

«Нам стали говорить друзья…». Печ. по: М60. С. 168. Впервые: К89. С. 37 (датируется по ВСП). Эхо хрущевского разгрома творческой интеллигенции в Москве докатилось до Харькова. Чиновники от идеологии называли Ч. анархистом и подвергали его стихи грубой критике.

73

Молитва. Печ. по: М60. С. 94. Впервые: К89. С. 8, Ст-е. опирается на высокие образцы русской лирики, приравнивающие труд поэта к духовному подвигу (ср. «Молитву» («Дай мне горькие годы недуга…») Ахматовой, «Готовность» Волошина и др.).

74

Тарас. Печ. по: М60. С. 95. Впервые: Гар. С. 38 (вар.). Тарас — Т. Г. Шевченко (1814–1861). Гениальный украинский поэт, Кобзарь, получивший это прозвище по названию своей единственной прижизненной книга. Гете И. В. (1749–1832) — великий немецкий поэт и мыслитель. Бодлер, Шарль (1821–1867) — французский поэт. Кос-Арал — остров в северо-восточной части Аральского моря. Чернена гора (Тарасова гора) — гора возле Канева, место захоронения Шевченко. «Заповит» — «Завещание» (укр.), знаменитое ст-е поэта.

75

«Неужто все и впрямь темно и тошно…». Печ. по: М60. С. 123 (датируется по ВСП).

76

Ода нежности. Печ. по: М60. С. 124. Впервые: Гар. С. 51 (датируется по ВСП). Впервые: Смена. — 1989. — № 3. — С. 18.

77

Приготовление борща. Печ. по: М60. С. 76 (датируется по ВСП). Впервые было опубликовано в харьковской газете «Красное знамя», вызвав отрицательные рецензии и обвинения Ч. в мещанстве. Между тем дар одухотворения жизни в ее обыденных проявлениях делает поэта прямым наследником Пастернака. К Пастернаку же, по всей видимости, восходит и слово «подруга», представляющее жену или возлюбленную равноправным участником загадочного действа. Цибуля — луковица (укр.). До кучи — ко всему этому, в кучу (ср. укр. «до купы»). Духмяней — душистей (укр.).

78

«Живем — и черта ль нам в покое?..». Печ. по: М60. С. 80. Впервые: Лит. обозрение. — 1988. — № 11. — С. 50 (датируется по ВСП).

79

«Когда с тобою пьют…». Печ. по: К89. С. 34 (датируется по ВСП).

80

«Я не верю тебе, когда ты проклинаешь меня…». Печ. по: М60. С. 79. …застенчивый пир… — Ч. подхватывает тему пира, существующую в европейской культуре со времен Платона. В русской литературе мотив дружеского застолья был особенно популярным у поэтов пушкинского круга, однако не исчерпал себя и впоследствии (ср. у Пастернака: «Для этого весною ранней / Со мною сходятся друзья, / И наши вечера — прощанья, / Пирушки наши — завещанья, / Чтоб тайная струя страданья / Согрела холод бытия» («Земля» из «Стихотворений Юрия Живаго», а также его ст-е «Пиры»).

81

На Жулькину смерть. Печ. по: М60. С. 153 (датируется по ВСП). Шевченковский сад — парк им. Т. Г. Шевченко в центре Харькова.

82

Верблюд. Печ. по: М60. С. 155. Впервые: Радуга. — 1989. — № 6. — С. 25 (датируется по ВСП). Верблюд. — В русской поэзии XX века верблюд, известный своим долготерпением и выносливостью, неоднократно выступал олицетворением поэта — ср. образ верблюда у Цветаевой («И вот, навьючив на верблюжий горб…»), Тарковского («На длинных нерусских ногах…»). Верблюд Ч. выделяется «угрюмой живучестью» и «нежным презреньем» — ироническим отношением к своей судьбе.

83

Наташе. Печ. по: М60. С. 159. Посвящено Наталье Ивановне Смирской. Работая в библиотечном коллекторе, она могла радовать Ч. книжными новинками. Книгомолок — неологизм (ср. богомолок).

84

«Вся соль из глаз повытекала…». Печ. по: М60. С. 173. Впервые: Трезвость и культура. — 1989. — № 6. — С. 34. Ст-е написано на злободневную в шестидесятые годы тему: спор между «физиками» и «лириками».

85

Песенка для Леши Пугачева. Печ. по альм.: Бурсацкий спуск. — Харьков, 1992. — С. 21 (дата откорректирована). Ст-е существовало только как песня Л. Пугачева. Ибсен Г. (1828–1906) — знаменитый норвежский драматург.

86

«Январь — серебряный сержант…». Печ. по: М60. С. 88 (датируется по ВСП).

87

«Я слишком долго начинался…». Печ. по: М60. С. 161 (датируется по ВСП). Впервые: К89. С. 26. С середины 1960-х мотивы одиночества и изгойства все чаще звучат в поэзии Ч. Каменья, согбен, младые (устар., высок.). — Обилие архаизмов обусловлено темой стихотворения, герой которого не соответствует своей эпохе.

88

«Меня одолевает острое…». Печ. по: М60. С. 163 (датируется по ВСП). Впервые: День поэзии. — 1989. — С. 41. Тютчев Ф. И. (1803–1873) — русский поэт, автор замечательной философской лирики.

89

«Как стали дни мои тихи…». Печ. по: М60. С. 165. Впервые: К89. С. 31 (датируется по ВСП). …берет под ноготь — выражение, возможно заимствованное Ч. из лагерного жаргона; неоднократно употребляясь в лирике поэта, вступает во взаимодействие с идеями Достоевского (ср. мотив «человек-вошь» в романе «Преступление и наказание»). Монтень, Мишель де (1533–1592) — французский философ, создатель знаменитых «Опытов».

90

«Колокола голубизне…». Печ. по: М60. С. 169. Впервые: К89. С. 35 (датируется по ВСП). Фарисеи — религиозные фанатики, самая влиятельная во времена Христа прослойка иудеев; духовная атмосфера в СССР порой казалась зловещей карикатурой на события далекого прошлого (ср. строки Пастернака в ст-и «Гамлет»: «Я один, все тонет в фарисействе. / Жизнь прожить — не поле перейти»).

91

«Я по тебе грущу, духовность…». Печ. по: М60. С. 177. Мандельштам О. Э. (1891–1938) — великий русский поэт; для свободомыслящей интеллигенции — символ человеческого достоинства в тоталитарную эпоху. …я весь добра и света весть… — Аллюзия к строке Блока «Он весь — дитя добра и света» («О, я хочу безумно жить…»).

92

«Про то, что сердце, как в снегу…». Печ. по: М60. С. 171 (датируется по ВСП).

93

«Есть поселок в Крыму. Называется он Кацивели…». Печ. по: М60. С. 182. Впервые: К89. С. 29 (датируется по ВСП).

94

«Живу на даче. Жизнь чудна…». Печ. по: М60. С. 180. Впервые: Москва. — 1988. — № 10. — С. 4 (датируется по ВСП). А. Е. Полушин, отчим Ч., построил на своем участке небольшой дачный дом для Бориса. Малюта — Мал юта Скуратов-Бельский (ум. 1573) — сподвижник царя Ивана IV Грозного. …мой Толстой… — В отношении Ч. к Л. Толстому (1828–1910) всегда была особая доверительность, интимность, сочетавшаяся с высочайшим пиететом. Поэт ценил его моральное учение, которому во многом наследовал (см. также коммент. к ст-ю «Наш кораблик, — плевать, что потрепан и ветх…»).

95

«Когда трава дождем сечется…». Печ. по: М60. С. 179. Впервые: К89. С. 39 (датируется по ВСП). Пугачевец — участник восстания Емельяна Пугачева (1773–1775).

96

«Сними с меня усталость, матерь Смерть…». Печ. по: ВСП. С. 124. Впервые: Лит. газ. — 1988. — 24 авг. — С. 6. Матерь Смерть — одна из ярчайших мифологем Ч., вбирающая многовековой опыт человеческой культуры — от древних мифов (дающая жизнь и смерть «мать сыра земля») до новейшей литературы (ср. невесту-смерть у Блока, сестру-жизнь у Пастернака и др.). Образ носит на себе печать чичибабинского «францисканства», погруженности поэта в мир одухотворенной природы.

97

«Не брат с сестрой, не с другом друг…». Печ. по: М60. С. 184. Впервые: К89. С. 40 (датируется по ВСП). Событийная канва ст-я — расставание с М. Якубовской.

98

«Уходит в ночь мой траурный трамвай…». Печ. по: М60. С. 185. Впервые: К89. С. 40 (датируется по ВСП). Адресат тот же. Трамвай — один из важных символов поэзии Ч., друг и собеседник лирического героя. Работа в трамвайном управлении порой приносила неожиданные плоды — так, Ч. существенно обогатил «трамвайный миф» русской поэзии XX века (ср. «трамвай» Гумилева, Мандельштама, Г. Иванова, Ходасевича и др.).

99

«Тебя со мной попутал бес…». Печ. по: ВСП. С. 121. Впервые: К89. С. 44. Это и два последующих ст-я адресованы Лилии Карась.

100

«На сердце красится боль и досада…». Печ. по: ВСП. С. 123. …изыйду из ада… — Аллюзия к «Божественной комедии» Данте Алигьери (ср. мотив схождения в ад в ст-и «Не брат с сестрой, не с другом друг…»).

101

«В январе на улицах вода…». Печ. по: ВСП. С. 122. Впервые: К89. С. 45.

102

«И вижу зло, и слышу плач…». Печ. по: ВСП. С. 120. Впервые: Лит. газ. — 1988. — 24 авг. — С. 6.

103

Колокол. Печ. по: ВСП. С. 125. Впервые: Огонек. — 1987. — № 36. — С. 9. Ст-е написано после посещения Новгорода Великого. Колокол — один из символов России, ее духовности и культуры; в лирике Ч. — образ судьбы и предназначения русского поэта, ставшего голосом всенародной совести. Микешин М. О. (1835–1896) — русский художник, автор памятника на 1000-летие России в Великом Новгороде, выполненного в форме колокола.

104

«Когда взыграют надо мной…». Печ. по: ВСП. С. 126. Впервые: К89. С. 49. …а счастья суетною ловлей. — Аллюзия к строкам Лермонтова в ст-и «Смерть поэта»: «На ловлю счастья и чинов / Заброшен к нам по воле рока». Платонов А. П. (1899–1951) — выдающийся писатель, удивительный мастер языка и стиля.

105

«Я груз небытия вкусил своим горбом…». Печ. по: ВСП. С. 128. Впервые: Огонек. — 1987. — № 36. — С. 9. С писателем Ф. Кривиным Ч. познакомился в Киеве в 1971 г., гостил у него в Ужгороде (см. ВСВ. С. 151–159; П. С. 248–263). «Оставьте навсегда отчаянье и страх, входящие сюда вы». — Аллюзия к строке Данте Алигьери «Оставь надежду всяк сюда входящий» — так, по мысли Данте, выглядит надпись на дверях ада («Божественная комедия», «Ад», песнь 3).

106

«Как я ревную к мазку живописца…». Печ. по: ЦК. С. 66.

107

«Трепещу перед чудом Господним…». Печ. по: ВСП. С. 130. Впервые: Радуга. — 1989. — № 6. — С. 27. Посвящено Л. Карась.

108

Весенние стансы. Печ. по: ВСП. С. 144. Впервые: К89. С. 67.

109

«Еще недавно ты со мной…». Печ. по: ВСП. С. 224. Впервые: К89. С. 85. В первоначальном вар. в пятой строфе вместо «…сказать, что все мы мертвецы» было «…сказать, что чехи молодцы» (позорный ввод советских войск в Чехословакию); в шестой строфе первые три строки читались: «Как не стыжусь текущих дней / в них русским быть еще стыдней, / стога, березоньки — ату их…». Сопричастник — тот, кто совместно с другими причастен к чему-л.; соучастник (устар.). Поэт отказывается быть среди причастившихся (причастных!) кровавым жатвам века.

110

А. И. Солженицыну. Печ. по: К89. Впервые: Горизонт. — 1989. — № 7. — С. 38. «На то и гений, чтоб быть орудием добра…». — Развитие пушкинского тезиса «Гений и злодейство — две вещи несовместные» («Моцарт и Сальери»). Упырствуют — неологизм. …с ошметком вольности в горсти… — Ср. вольность как осевое понятие классической русской литературы (оды «Вольность» Радищева, Пушкина). …во лбы волнение вожги… — Аллюзия к строке пушкинского ст-я «Пророк»: «Глаголом жги сердца людей».

111

Сожаление. Печ. по: К89. С. 114. Впервые: Горизонт. — 1989. — № 7. — С. 38. Этим ст-ем не исчерпывается отношение Ч. к А. Толстому; см. также «Как Алексей Толстой и Пришвин…» (Раздел 2).

112

«Жизнь — кому сито, кому решето…». Печ. по: К91. С. 112. Впервые: Огонек. — 1988. — № 36. — С. 21. Неоконченное ст-е, посвященное Мандельштаму. По автографу Ч. уточнено слово «сито», иногда печаталось «сыто».

113

«Цветы лежали на снегу…». Печ. по: ВСП. С. 129. Впервые: Огонек. — 1988. — № 36. — С. 21. …как Маяковский на Таганке! — Имеется в виду спектакль Ю. Любимова «Послушайте!» (1967) по лирике Маяковского, вызвавший широкий общественный резонанс.

114

«Куда мне бежать от бурлацких замашек?..». Печ. по: ВСП. С. 132. Впервые: Новый мир. — 1987. — № 10. — С. 121.

115

«Тебе, моя Русь, не Богу, не зверю…». Печ. по: ВСП. С. 163. Впервые: Лит. газ. — 1988. — 24 авг. — С. 6. В последней строке в первоначальном вар. было: «…щепоть Аввакумова в лоб мой стучит». Левитан И. И. (1860–1900) — знаменитый русский пейзажист, в 1892 г. как некрещеный еврей был вынужден покинуть Москву — вернуться удалось лишь годы спустя благодаря ходатайствам друзей. Аввакум (ок. 1620–1682) — русский писатель, протопоп, глава старообрядчества и идеолог раскола в Русской православной церкви.

116

«Больная черепаха…». Печ. по: ВСП. С. 209. Впервые: К89. С. 135. …попавши к миру в сети… — Аллюзия к автоэпитафии Сковороды «Мир ловил меня, но не поймал». Лють — здесь: злоба (укр.).

117

Проклятие Петру. Печ. по: ВСП. С. 158. Впервые: День поэзии. — 1989. — С. 41. В письме к Г. Померанцу и 3. Миркиной Ч. признавал, что дал одностороннюю характеристику Петру: не мог простить палача, своими руками рубившего человеческие головы.

118

Таллинн. Печ. по: ВСП. С. 148. Впервые: Лит. обозрение. — 1988. — № 11. — С. 49. Первое посещение Прибалтики.

119

«С далеких звезд моленьями отозван…». Печ. по: ВСП. С. 157. Впервые: Юность. — 1989. — № 4. — С. 3.

120

«Месяц прошел и год, десять пройдет и сто…» (Ласточкино гнездо). Печ. по: ВСП. С. 79. Впервые: М60. С. 116. Ст-е написано по заказу: сочинить песню о «Ласточкином гнезде» в ритме вальса.

121

«Деревья бедные, зимою черно-голой…». Печ. по: ВСП. С. 222. Впервые: Моск. комсомолец. — 1989. — № 55. Деревья. — Сквозной образ лирики Ч., совопросники и собеседники поэта.

122

«Дай вам Бог с корней до крон…». Печ. по: ВСП. С. 211. Впервые: Знамя. — 1989. — № 5. — С. 33. Поводом к ст-ю послужил отъезд друзей в Израиль. Текст распространялся в списках и был предъявлен Ч. при исключении из. Союза писателей в 1973 г.

123

Памяти А. Твардовского. Печ. по: ВСП. С. 193. Впервые: Дружба народов. — 1988. — № 4. — С. 197. Ч. не присутствовал на похоронах Твардовского, но описал то, что было в реальности. Ст-е фигурировало при исключении из СП. При первой публикации в строке «…молчит, дерьма набравши в рот?» слово «дерьмо» заменили словом «воды». …народ… молчит, дерьма набравши в рот. — Аллюзия к ремарке Пушкина «Народ безмолвствует», завершающей драму «Борис Годунов».

124

Сергею Есенину. Печ. по: ВСП. С. 187. Впервые: Апрель. — 1991. — Вып. 4. — С. 12. Ч., безусловно, считал Есенина большим поэтом, но относился к нему неоднозначно и не принимал «есенинщины» в поведении и творчестве. …ключи Марии — так назывался трактат Есенина (1918); в примечании к нему сам поэт говорил, что на языке хлыстов Мария является обозначением души.

125

«До могилы Ахматовой сердцем дойти нелегко…». Печ. по: ВСП. С. 192. Впервые: Радуга. — 1988. — № 7. — С. 47.

126

Фантастические видения в начале семидесятых. Печ. по: ВСП. С. 159. Впервые: Лит. газ. — 1990. — 3 окт. — С. 8. Предчувствие поднимающего голову фашизма не покидало Ч. — символ Китая возник в связи с реалиями тех лет. Дантов, Гой. Данте Алигьери — см. коммент. к ст-ю «Куда мне бежать от бурлацких замашек?»; Гойя-и-Лусьентес, Франсиско Хосе де (1746–1828) — великий испанский живописец и гравер. …пророчество рязанца… — Ч. имеет в виду Солженицына, который после реабилитации в 1956 году учительствовал в Рязани. Петруша Верховенский — герой романа Ф. Достоевского «Бесы», «главный бес русской революции» (Бердяев).

127

«Улыбнись мне еле-еле…». Печ. по: ВСП. С. 154. Впервые: К89. С. 76. Отпуск на берегу Финского залива, в пос. Саулкрасты недалеко от Риги. Мавка — славянское мифическое существо; в восприятии Ч. образ обусловлен драмой Л. Украинки «Лесная песня» — отсюда интерпретация мавки как прекрасной девочки-певуньи.

128

Рига. Печ. по: ВСП. С. 152. Впервые: К89. С. 73. Посещение Риги в то же время. Райнис, Ян (наст, имя Янис Плиекшанс, 1865–1929), латышский поэт и драматург.

129

Бах в Домском соборе. Печ. по: ВСП. С. 156. Впервые: К91. С. 77. Иоганн Себастьян Бах (1685–1750) — гениальный немецкий композитор, органист, автор церковной музыки. Домский собор — памятник архитектуры XIII в., одна из главных достопримечательностей Риги.

130

«Марленочка, не надо плакать…». Печ. по: ВСП. С. 217. Впервые: К89. С. 148. Во время загородной прогулки между Ч. и М. Рахлиной произошла ссора. Марлена написала Ч. письмо, а он, стремясь загладить недоразумение, ответил ей ст-ем.

131

Киев. Печ. по: ВСП. С. 249. Впервые: Радуга. — 1988. — № 7. — С. 44. Юрий Вадимович Шанин (1930–2005) — филолог-классик, друг Ч. (см. П. С. 312–346). Золотые ворота. Главные ворота древнего Киева, сооруженные при Ярославе Мудром. …от врубелевских фресок… — Имеются в виду фрески Врубеля в Кирилловской церкви. Батыев. — Батый (1208–1255) — внук Чингисхана, с 1243 г. хан Золотой Орды. Булгаков М. А. (1891–1940) — русский писатель и драматург, с 1906 по 1919 г. жил в Киеве. Городецкий, Лешек (1863–1930) — киевский архитектор, автор знаменитого «Дома с химерами».

132

На смерть знакомой собачки Пифы. Печ. по: ВСП. С. 251. Пифой звали собачку Ю. Шанина.

133

«Не от горя и не от счастья…». Печ. по: ВСП. С. 219. Впервые: К89. С. 150. Ч. написал ст-е к своему 50-летию.

134

Церковь в Коломенском. Печ. по: ВСП. С. 168. Впервые: Лит. газ. — 1988. — 24 авг. — С. 6. Церковь Вознесения в Коломенском (1532) — первая каменная шатровая церковь в России. В ст-и звучит мотив Вознесения, явления духовной сути России. …мы — как волхвы… — Намек на евангельский эпизод — приход волхвов к младенцу Иисусу. Анне Святой. — Имеется в виду костел Св. Анны в Вильнюсе (1500–1580).

135

Литва — впервые и навек. Печ. по: ВСП. С. 150. Впервые: К89. С. 71. Чюрленис, Микалоюс (1875–1911) — выдающийся литовский живописец и композитор. Гедимин (ум. 1341) — великий князь литовский, легендарный основатель Вильнюса. Нерис — приток Немана в Литве.

136

Венок на могилу художника. Печ. по: ВСП. С. 161. Впервые: День поэзии. — 1989. — С. 42. Поводом к ст-ю послужил увиденный впервые альбом с репродукциями картин Филонова. Филонов П. Н. (1883–1941) — художник, один из лидеров русского авангарда первой половины XX в.

137

Путешествие к Гоголю. Печ. по: ВСП. С. 184. Впервые: Огонек. — 1987. — № 36. — С. 9. Ст-е стало результатом случайной поездки в Полтаву. Памятник Гоголю скульптора Андреева (в Москве) установлен во дворе дома Аксаковых, где скончался Гоголь. Ворскла — приток Днепра. …а уж потом смотрел из Рима… — Начиная с 1837 г. Гоголь проводил много времени в Риме, где была написана значительная часть поэмы «Мертвые души». Сервантес Сааведра, Мигель де (1547–1616). См. коммент. к ст-ю «Клубится кладбищенский сумрак». Кафка, Франц (1883–1924) — австрийский писатель, один из крупнейших представителей литературы XX века.

138

Защита поэта. Печ. по: ВСП. С. 207. Впервые: Дружба народов. — 1988. — № 4. — С. 197. Ст-е написано после исключения Ч. из Союза писателей. Поэт — дурак — постоянный мотив лирики Ч., опирающийся на образ фольклорного дурня, олуха царя небесного (ср. ст-е «Автобиография»).

139

«Не веря кровному завету…». Печ. по: ВСП. С. 212. Впервые: К89. С. 141.

140

«Опять я в нехристях, опять…». Печ. по: ВСП. С. 214. Впервые: К89. С. 145.

141

«С Украиной в крови я живу на земле Украины…». Печ. по: ВСП. С. 248. Впервые: Радуга. — 1988. — № 7. — С. 43. Древокрылое — неологизм. Сковорода Г. С. (1722–1794) — философ, поэт, педагог, с 1759 по 1769-й преподавал в Харьковском коллегиуме.

142

Львов. Печ. по: ВСП. С. 254. Впервые: К89. С. 88. По приглашению харьковского приятеля Александра Хрупало (см. «Посвящения») Чичибабины провели неделю во Львове. Мицкевич А. (1798–1855) — великий польский поэт; памятник Мицкевичу во Львове был открыт в 1904 году.

143

Феликсу Кривину. Печ. по: ВСП. С. 253. В сентябре 1971-го гостили у писателя Ф. Кривина в Ужгороде.

144

«На Павловом поле, Наташа, на Павловом поле…». Печ. по: ВСП. С. 258. Н. И. Смирская — друг Ч. (см. ст-е «Наташе»). …молясь о покое и воле… — Аллюзия к строке Пушкина «На свете счастья нет, а есть покой и воля…» («Пора, мой друг, пора…», 1834). Бёлль, Генрих. (1917–1985) — немецкий писатель, на момент написания ст-я — последний лауреат Нобелевской премии по литературе (1972).

145

На лыжах. Печ. по: ВСП. С. 278. Впервые (без последней строфы): Огонек. — 1988. — № 36. — С. 21. Ницше, Фридрих (1844–1900) — немецкий писатель и философ.

146

Судакские элегии. Печ. по: ВСП. С. 226. «Настой на снах в пустынном Судаке…». Впервые (вар.): Новый мир. — 1987. — № 10. — С. 122. Лерчем — гора в окрестностях Судака. Георгий. — Имеется в виду гора Ай-Георгий вблизи Судака, где в средние века располагался монастырь Святого Георгия. М. Волошин (1877–1932) — поэт, художник и мыслитель, певец Восточного Крыма; один из постоянных собеседников Ч. И. Бродский (1940–1996). — См. коммент. к ст-ю «На меня тоска напала…». Галицын Л. С. (1545–1915) — князь; в 1878-м купил имение Новый Свет, где основал завод шампанских вин.

147

Экскурсия в Лицей. Печ. по: ВСП. С. 177. Кюхельбекер В. К. (1797–1846) — писатель; Яковлев М. Л. (1798–1868) — сенатор и тайный советник; Дельвиг А. А. (1798–1831) — барон, поэт. Лицейские товарищи Пушкина. Черной речке — здесь: месте последней дуэли Пушкина. Давидова праща. — Согласно ветхозаветному преданию, Давид одолел Голиафа без меча, вооружась лишь пращей и камнем.

148

Галичу. Печ. по: ВСП. С. 197. Впервые: Искусство кино. — 1988. — № 10. — С. 89. Галич А, А. (1918–1978) — драматург, поэт, бард, в 1974 г. был вынужден эмигрировать во Францию. Далечь — даль (укр.).

149

«Стою за правду в меру сил…». Печ. по: К89. С. 144. В 1974 г. Солженицын был выдворен из СССР.

150

«Нехорошо быть профессионалом…». Печ. по: ВСП. С. 236. Впервые: Москва. — 1988. — № 10. — С. 5. В ст-и отражено отношение поэта к литературному официозу, одобренному свыше «профессионализму» — показательно, что текст перекликается со знаменитым ст-ем Пастернака «Быть знаменитым некрасиво…».

151

«О, когда ж мы с тобою пристанем…». Печ. по: ВСП. С. 221. Впервые: Радуга. — 1989. — № 6. — С. 25. Лилит — у древних иудеев женский демон ночи (ср. «лайла» — ночь); согласно одному из преданий Лилит была первой женой Адама. Царевна Ворона — в ряде мифов ворона скрывает в себе превращенную женщину.

152

На могиле Волошина. Печ. по: $СП. С. 200. Впервые: К89. С. 129. Кучук-Енишар — горный хребет вблизи Коктебеля, место захоронения Волошина. Леонардо да Винчи (1452–1519) — гениальный итальянский живописец, скульптор эпохи Возрождения. Марину. — Цветаеву. Садко — герой былин новгородского цикла, услаждавший игрой на гуслях Водяного царя и благополучно возвратившийся из подводного царства.

153

Памяти Грина. Печ. по: ВСП. С. 202. Впервые: Смена. — 1989. — № 3. — С. 18. Грин А. С., наст, фамилия Гриневский (1880–1932) — русский писатель-неоромантик. Бегущей по волнам и Алым парусам. — «Бегущая по волнам» (1928), «Алые паруса» (1923) — знаменитые произведения Грина. Антошей Чехонте. — Так подписывал ранние рассказы Чехов. Враль, алкаш, хамло, проныра… — Обилие в тексте разговорной (также просторечной, грубой) оценочной лексики символизирует «иную сторону жизни», жестокую реальность, которой противостоит фантастический мир Грина.

154

Чуфут-Кале по-татарски значит «Иудейская крепость». Печ. по: ВСП. С. 231. Впервые: К89. С. 157. На майские праздники Чичибабиным удалось совершить путешествие по Крыму. Кто в наши дни мечтатель и философ, тот иудей. — Ср. у Цветаевой: «В сем христианнейшем из миров / Поэты — жиды» («Поэма Конца»).

155

Херсонес. Печ. по: ВСП. С. 223. Впервые: Дружба народов. — 1988. — № 4. — С. 198. — См. коммент. к предыдущему ст-ю. Зевес — верховный бог древнегреческого пантеона. Троянский цикл — цикл древнегреческих мифов о завоевании Трои. …той, что из пены возникла — богиня любви и красоты Афродита, согласно мифу, родилась из морской пены.

156

Зине Миркиной. Печ. по: ВСП. С. 280. Впервые: К89. С. 194. Посвящено религиозному поэту и мыслителю, другу Ч.

157

«Из глаз — ни слезинки, из горла — ни звука…». Печ. по: К89. С. 143 (более полный вар. в К91). Посвящено Аркадию и Тамаре Левиным, уезжавшим в Израиль.

158

«Как страшно в субботу ходить на работу…». Печ. по: ВСП. С. 268. Впервые: Сельская молодежь. — 1988. — № 2. — С. 29. Ч. иногда приходилось принимать участие в субботниках, в проверке билетов в городском транспорте — некоторые харьковчане хранят надорванный им билет.

159

«Зеленой палаткой…». Печ. по: ВСП. С. 287. Впервые: Радуга. — 1989. — № 6. — С. 26. Выходные дни Чичибабины старались проводить на природе, иногда выезжали с ночевкой.

160

Элегия Белого озера. Печ. по: ВСП. С. 284. Впервые: К89. С. 200. …школа Корчака… — Корчак Я., наст, имя Г. Гольдшмит (1878–1942) — польский писатель, педагог, врач, директор «Дома сирот»; погиб со своими учениками в газовой камере концлагеря Треблинка. Листовой — сильный северо-восточный осенний ветер, срывающий листья с деревьев (устар., фолькл. — поэт.).

161

С. Славичу. Печ. по: ВСП. С. 205. Впервые: Радуга. — 1988. — № 7. — С. 46. Станислав Кононович Славич — бывший харьковчанин, входил в круг друзей Ч. Свифт. — См. коммент. к ст-ю «Автобиография».

162

Былина про Ермака. Печ. по: ВСП. С. 215. Впервые: К89. С. 146. Князь Курбский Андрей Михайлович — прославленный русский военачальник, публицист, бежавший в 1564 г. в Литву от угрожавшей ему расправы Ивана Грозного. Льется русская кровь по великому Третьему Риму… — Историософская доктрина «Москва — Третий Рим» лежала в основе государственной идеологии Московского государства в XV–XVII веках и подразумевала исключительную преемственность Москвы по отношению к истинному христианскому Риму (вопреки «отпавшему» Риму католическому).

163

Чернигов. Печ. по: ВСП. С. 242. Впервые: Новый мир. — 1988. — № 10. — С. 121. Оригинальное прочтение этого ст-я, уводящего в «утопическое измерение прошлого», предложено И. Лосиевским (Лосиевский И. Встреча с Петраркой. X., 2005. С. 92–110). По верному наблюдению исследователя, взятое из «доброго средневековья» слово лад — один из ключевых чичибабинских словообразов, а здесь еще и центральный символ, распространяющийся на весь художественный континуум ст-я. Ерусалим, Цареград — старорусские названия Иерусалима и Константинополя. Калики — старинное название для странников-слепцов, поющих духовные стихи.

164

Кишиневская баллада. Печ. по: ВСП. С. 255. Впервые: Дружба народов. — 1988. — № 4. — С. 200. …повинный Овидий… — Древнеримский поэт Овидий (43 до н. э. — ок. 18) в 8 г. был сослан императором Августом в Томы (соврем. Констанца, Румыния); традиция соотнесения этого сюжета с Кишиневым восходит к Пушкину, уподоблявшему свою кишиневскую ссылку изгнанию Овидия. Мамалыжник — прозвище молдаван, иногда румын (разг., от мамалыги — национального блюда из кукурузной муки). Земфира — героиня пушкинской поэмы «Цыганы».

165

«Пребываю безымянным…». Печ. по: ВСП. С. 233. Впервые: К89. С. 159. Межиров А. П. — известный русский поэт. Пересыльный город Горький. — Нижний Новгород издревле служил пересыльным пунктом из Москвы в Сибирь; Ч. также проследовал по этому пути (ср. ст-е «Воспоминание о Волге»).

166

«Сбылась беда пророческих угроз…». Печ. по: ВСП. С. 235. Впервые: Юность. — 1989. — № 4. — С. 3. Диккенс Ч. (1812–1870), Твен М. (1835–1910) — великие романисты; здесь подразумевается их роль в создании детской литературы.

167

Моцарт. Печ. по: ВСП. С. 246. Впервые: Радуга. — 1988. — № 7. — С. 4. Посещение Одессы в сентябре 1976 г. Моцарт В. А. (1756–1791) — великий австрийский композитор, с чьим именем связывается представление о всеобъемлющей, жизнеутверждающей гениальности. Растрелли Б. (1700–1771), Росси К. И. (1775–1849) — русские, архитекторы итальянского происхождения.

168

Ода воробью. Печ. по: ВСП. С. 240. Впервые: Лит. газ. — 1988. — 24 авг. — С. 6. Воробей — постоянный образ чичибабинской лирики, alter ego лирического героя. Символ простоты, естественности и своеобразной независимости (примечательно, что воробей является также христианским символом скромности и незначительности).

169

Элегия февральского снега. Печ. по: ВСП. С. 282. Впервые: Огонек. — 1988. — № 36. — С. 21. Саша Верник. — А. Верник — поэт, студиец Ч. Живет в Израиле.

170

«Редко видимся мы, Ладензоны…». Печ. по: ВСП. С. 276. Впервые: М60. С. 196. Борис и Алла Ладензоны — харьковские друзья Ч.; с 1997 г. живут в Израиле. Робинзоны. — По имени героя романа Д. Дефо «Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо».

171

«Ночью черниговской с гор араратских…». Печ. по: ВСП. С. 244. Впервые: Дружба народов. — 1988. — № 4. — С. 201. Поводом для ст-я послужил подарок Л. Пугачева: нарисованная им икона св. Бориса и Глеба. Борис и Глеб — первые канонизированные святые Древней Руси.

172

«Я плачу о душе, и стыдно мне, и голо…». Печ. по: ВСП. С. 262. Впервые: Горизонт. — 1989. — № 7. — С. 38. Посвящено известному украинскому писателю, руководителю украинской правозащитной группы Мыколе Руденко (1920–2004). Ванька-Каин — знаменитый русский разбойник XVIII века. Здесь: воплощение темной стороны русского духа, символ разложения русского народа.

173

«Между печалью и ничем…». Печ. по: ВСП. С. 290. Впервые: Знамя. — 1989. — № 5. — С. 31. Одно из программных ст-й поэта. Основано на аллюзиях к Новому Завету, где Христос призывает за собой немногих, готовых пожертвовать жизнью во имя добра.

174

Печальная баллада о великом городе над Невой. Печ. по: ВСП. С. 164. Впервые: К89. С. 80 (в К89: не «над Невой», а «на Неве»). В тексте перечислены известные деятели культуры Ленинграда: режиссер Н. П. Акимов (1901–1968), литературовед и прозаик Ю. Н. Тынянов (1894–1943), поэт О. Ф. Берггольц (1910–1975).

175

Лешке Пугачеву. Печ. по: ВСП. С. 166. Впервые: Волга. — 1989. — № 8. — С. 8 (см. коммент. к «Сонетам к картинкам»).

176

Посошок на дорожку Леше Пугачеву. Печ. по: ВСП. С. 238. Впервые: К89. С. 165. Ч. оплакивает отъезд друга в Петропавловск-Камчатский, где ему предложили работу в драматическом театре. Еще немного побредем… — Аллюзия к диалогу протопопа Аввакума с женой: «— Долго ли муки сия протопоп будет? — Марковна, до самыя до смерти. — Добро, Петрович, ино еще побредем» («Житие протопопа Аввакума»).

177

Искусство поэзии. Печ. по: ВСП. С. 329. Впервые: Лит. газ. — 1987. — 9 сент. — С. 6. Так назывался знаменитый трактат Аристотеля, положивший начало познаниям европейцев в области поэтики. «Заповiт» — гениальное ст-е Шевченко.

178

«Мне снится грусти неземной…». Печ. по: ВСП. С. 269. Впервые: Новый мир. — 1989. — № 7. — С. 83. Поводом к ст-ю к послужило присутствие Ч. на похоронах сотрудника. Он был потрясен тем, как упростился обряд захоронения; тяжелое впечатление совпало с душевными переживаниями. …тоска вселенская… одно из ключевых понятий романтической литературы (ср. нем. Sehnsucht).

179

«Я почуял беду и проснулся от горя и смуты…». Печ. по: ВСП. С. 271. Впервые в кн.: «Зона». — 1990. — С. 438. Ст-е создавалось в одно время с предыдущим — как преодоление отчаяния.

180

Дума на похмелье. Печ. по: ВСП. С. 259. Впервые: К89. С. 179. …пока не в косных буднях, а в Вечности живешь. В этих строках слышен отзвук ст-я Пастернака «Идет без проволочек…».

181

«Благодарствую, други мои…». Печ. по: ВСП. С. 274. Впервые: К89. С. 192. На Павловом поле (район Харькова) жили многие друзья Ч. Воспевая дружбу, поэт ориентируется на традицию, заложенную в лицейской лирике Пушкина.

182

«Куда мы? Кем ведомы? И в хартиях — труха…». Печ. по: ВСП. С. 296. Впервые: К89. С. 211. Адамов грех. — В Библии — грехопадение Адама и Евы, отдалившее человека от Бога. …сексэнтээрных лет… — неологизм (лет сексуальной и научно-технической революции). Басё, Мацуо (1644–1694) — классик японской поэзии, основатель традиции хокку.

183

Ода тополям. Печ. по: ВСП. С. 292. Впервые: Юность. — 1990. — № 1. — С. 3. Жертвенник Ван Гога. — Голландский художник Винсент Ван Гог (1853–1890) как никто постиг мистику устремленных ввысь деревьев (ср. «Аллею тополей в Ньюэнене» и др. работы, в частности, многочисленные изображения кипарисов, которые на полотнах Ван Гога напоминают пирамидальные тополя). Нарцисс — в греч. мифологии самовлюбленный юноша, сын речного бога. Вишну — в индуизме Бог-созерцатель, пребывающий в нирване.

184

«Не говорите русскому про Русь…». Печ. по: ВСП. С. 266. Впервые: К89. С. 184. Китеж — древний город; по народному поверью, ушел под землю во время нашествия Батыя; на его месте образовалось Святое озеро. Город Глупое — символический образ России в «Истории одного города» Салтыкова-Щедрина.

185

Стихи о русской словесности. Печ. по: ВСП. С. 180. Впервые: Дружба народов. — 1988. — № 4. — С. 199.

186

Пушкин и Лермонтов. Печ. по: ВСП. С. 182. Впервые в газ.: Лен. змiна. — Харкiв. — 1988. — С. 5. Алчники — ненасытные, алчные люди (перен., устар.).

187

Сияние снегов. Печ. по: ВСП. С. 331. Впервые: Лит. обозрение. — 1988. - № 11. — С. 49.

188

Толстой и стихи. Печ. по: ВСП. С. 333. Впервые: К89. С. 262. Несмотря на то что в последние годы жизни Л. Толстой пришел к полному отрицанию искусства и, в частности, поэзии (что отражено в эпиграфах к ст-ю), Ч. ценил прямоту и честность его позиции.

189

Поэты пушкинской поры. Печ. по: М60. С. 170. …как Фет с Некрасовым, поссорясь. — Имеется в виду идейное расхождение Фета с кругом журнала «Современник», издававшегося Некрасовым.

190

«Покамест есть охота…». Печ. по: ВСП. С. 272. Впервые: Новый мир. — 1987. — № 10. — С. 123. Ст-е стало популярным в перестроечное время, хотя было написано задолго до перестройки.

191

9 января 1980 года. Печ. по: ВСП. С. 299. Впервые: К89. С. 213. Марлена, Генчик, Шмеркина Инна. — Рахлина, Алтунян, Шмеркина — друзья Ч. …в родимых ламанчах… — Здесь: в родимых местах; от провинции Ламанча, родины Дон Кихота.

192

«Я не знаю, пленник и урод…». Печ. по: ВСП. С. 265. Впервые: К89. С. 235. Ст-е выполнено в жанре исповеди; в последней строке вместо традиционного отпущения грехов герой просит у Бога смерти, «отпущения» на волю.

193

«Я нá землю упал с неведомой звезды…». Печ. по: ВСП. С. 298. Впервые: Сельская молодежь. — 1988. — № 2. — С. 29. С конца 1970-х гг. Ч. все больше ощущал свое одиночество и непонятость. Паскаль, Блез (1623–1662) — французский ученый, писатель, автор знаменитых «Мыслей».

194

Девочка Суздаль. Печ. по: ВСП. С. 172. Впервые: К89. С. 94. Во время отпуска в мае 1980 г. Чичибабины посетили древнерусские города: Владимир, Суздаль и их окрестности. Пруст М. (1873–1922), Джойс Д. (1882–1941), Кафка Ф. (1883–1924) — классики литературы XX века.

195

Эпиталама, свадебная песнь. Печ. по: ВСП. С. 146. Впервые: Лит. газ. — 1990. — 3 окт. — С. 8. Эпиталама — в античной поэзии ст-е или песня в честь свадьбы. Гименей-Христос. — Образ обусловлен общими представлениями о Христе как Боге любви, однако соотносится и с конкретным библейским сюжетом: первым чудом Христа в Кане Галилейской.

196

«О, дай нам Бог внимательных бессонниц…». Печ. по: ВСП. С. 189. Впервые: Лит. обозрение. — 1988. — № И. — С. 51. Бессонница — устойчивый концепт лирики Цветаевой и Мандельштама, к которым в этом ст-и обращается Ч. Вместе с тем мотив бессонницы может быть рассмотрен в более широком контексте, начиная с Пушкина (см.: Юхт В. «Внимательные бессонницы» Бориса Чичибабина // Материалы Чичибабинских чтений. 1995–1999. — Харьков, 1999. — С. 78–85).

197

Признание. Печ. по: ВСП. С. 301. Впервые: Новый мир. — 1989. — № 7. — С. 84. Шолом-Алейхем, наст, имя Соломон Рабинович (1859–1916) — знаменитый еврейский писатель, родившийся в России и покинувший ее после погромов 1905 года. …жизнь у нас на лжи… Аллюзия к статье Солженицына «Жить не по лжи» (1974).

198

На вечную жизнь Л. Е. Пинского. Печ. по: ВСП. С. 263. Впервые: Знамя. — 1989. — № 5. — С. 4. Леонид Ефимович Пинский (1906–1981) — выдающийся литературовед, друг Ч. …у него в гостях Шекспир… — Одна из лучших книг Пинского посвящена Шекспиру («Шекспир. Основы Драматургии» (1971)). …из чернот лесоповала… — В 1951–1956 гг. Пинский отбывал срок в лагере.

199

Генриху Алтуняну. Печ. по: К91. С. 188. Ст-е посвящено харьковчанину, известному правозащитнику, другу Ч.

200

Генриху. Печ. по: К91. С. 232. См. коммент. к предыдущему ст-ю.

201

Псков. Печ. по: ВСП. С. 174. Впервые: Дружба народов. — 1989. - № 6. — С. 8.

202

Псалом Армении. Печ. по: ВСП. С. 305. Впервые: К89. С. 225. Путешествие Чичибабиных в Армению в сентябре 1981 г. Гроссман В. С. (1905–1964) — выдающийся русский писатель. В посмертном сборнике «Добро вам!» (1967) собраны его путевые заметки об Армении. Саят-Нова (наст, имя Арутюн Саядян, 1719–1795) — народный поэт Закавказья. Геноцид — массовое уничтожение и депортация армянского населения Османской империи в 1915–1923 гг. Комитас (наст, имя С. Г. Согомонян, 1869–1935) — великий армянский композитор и музыкант.

203

Второй псалом Армении. Печ. по: ВСП. С. 307. Впервые: Дружба народов. — 1989. — № 6. — С. 7. Матенадаран — научно-исследовательский центр в Ереване, содержащий крупнейшее в мире хранилище древнеармянских рукописей. Гарни — поселок неподалеку от Еревана; знаменит древним языческим храмом, напоминающим Парфенон. Гегард — монастырский комплекс, уникальное архитектурное сооружение. Масис — одно из названий Арарата. Молитвенник Нарекаци. Нарекаци, Григор (Григор Нарекский, 951–1003) — монах, армянский поэт и богослов. По-видимому, «молитвенником» Ч. называет его знаменитую «Книгу скорбных песнопений» (1002).

204

Третий псалом Армении. Печ. по: ВСП. С. 309. Впервые: Юность. — 1989. — № 2. — С. 74.

205

Четвертый псалом Армении. Печ. по: ВСП. С. 310. Впервые: К89. С. 231. Отуск 1985 г. по туристическим путевкам начинался в Ереване. Гостеприимный дом Степанянов приютил Чичибабиных в первый приезд в Армению в 1981 г. Карине — дочь хозяина дома — главный гид Чичибабиных в первый приезд. Хачкары — армянские средневековые памятники в виде вертикальных каменных плит с изображением креста. Сарьян М. С. (1880–1972) — армянский живописец. Наапет Кунак (? — ок. 1592) — армянский поэт.

206

9 января 1983 года. Печ, по: ВСП: С. 303. Впервые: К89. С. 222. С чувством вины Ч. вспоминает находящегося за «проволокой колючей» Генриха Алтуняна и незабываемую Армению. Эчмиадзин — религиозный и культурный центр Армении; в городе находится резиденция католикоса.

207

Леся в Ялте. Печ. по: Донбасс. — 1991 — № 1. — С. 6. В отпуске Чичибабины сняли жилье в Ялте неподалеку от памятника Лесе Украинке и, проходя мимо, всегда останавливались возле него. …женщина с Волыни. — Леся Украинка родилась на Волыни в городе Новоград-Волынском.

208

9 января 1984 года. Печ. по: ВСП. С. 313. Впервые: Моск. комсомолец (кн. в газ.). — 1989. — 5 марта. Пущино с Окой. — Летом 1983 года гостили у друга Ч. — Иосифа Гольденберга в Пущино (см. «Посвящения»).

209

Памяти друга. Печ. по: ВСП. С. 195. Впервые: К89. С. 118. Олеша Ю. К. (1899–1960) — замечательный прозаик. Об Одиссее на Итаке. — Итака — остров в Ионическом море, родина Одиссея.

210

На годовщину смерти Л. Тёмина. Печ. по: ВСП. С. 314. впервые: Юность. — 1990. — № 1. — С. 4. Тёмин Леонид (1933–1983) — поэт; в начале 60-х переехал из Киева в Москву, был в дружеских отношениях с Ч. Ст-е приурочено к годовщине со дня кончины Тёмина; прочитано на вечере его памяти в Киеве 25 мая 1984 г.

211

«Ежевечерне я в своей молитве…». Печ. по: ВСП. С. 323. Впервые: К89. С. 242. Первое из восьми ст-й (см. ниже), написанных в Коктебеле в мае — июне 1984 г. Первый пляжный день оказался роковым для Ч. Ночью поднялась температура, сопровождаемая сильным кашлем, по-видимому, он получил тепловой удар. Это состояние нашло отражение в ст-и. …о чем смолчал Бердяев… — Бердяев Н. А. (1874–1948) — крупнейший русский философ XX века, умерший в эмиграции. По-видимому, Ч. имеет в виду следующую мысль Бердяева в работе «Смысл творчества»: «Переживание своей вины — переживание силы; переживание рабьей обиды — переживание слабости».

212

Коктебельская ода. Печ. по: ВСП. С. 324. Впервые в альм.: Крым-90. — Симферополь. — 1990. — С. 3. Аленушка-Алиса — собирательный образ сказочной героини (ср. русские народные сказки, произведения С. Аксакова, Л. Кэрролла и др.). Киммерия — древнее название Восточного Крыма, встречающееся в текстах Гомера и Геродота и получившее новую жизнь благодаря Волошину.

213

Дельфинья элегия. Печ. по: ВСП. С. 321. Впервые: Огонек. — 1987. —№ 36. — С. 9. Ч. наблюдал за поведением животных в дельфинарии на Карадагской биостанции. …во сне повинном… — Мотив «повинного сна» звучал у Ч. и раньше (например, в ст-и «Признание»), …мы то всего сильнее любим, что нам приносит боль и гибель. — Аллюзия к ст-ю Тютчева «О, как убийственно мы любим…». Моби Дик — белый кит; персонаж одноименного романа Г. Мелвилла (1819–1891).

214

Феодосия. Печ. по: ВСП. С. 319. Впервые: К89. С. 240. Пэппи — Пэппи Длинный Чулок, героиня одноименного произведения Астрид Линдгрен. Айвазовский И. К. (1817–1900) — выдающийся художник-маринист, один из знаменитых феодосийцев.

215

Воспоминание. Печ. по: ВСП. С. 326. Впервые: К89. С. 260. Обращено к Л. Карась. Мотив общей памяти, обращения к общим заветам относится к числу классических мотивов русской любовной лирики (ср. «Ты помнишь, в нашей бухте сонной…» Блока, «Ты помнишь дворец великанов…» Гумилева).

216

Паустовскому. Печ. по: ВСП. С. 204. Впервые: К89. С. 244. В июньском отпуске 1984 г. Ч. перечитывал книги Паустовского и Надсона. …седого юношества хмель… — Как и ранее, Ч. особенно ценит в любимых писателях дар «невзросления» (ср. образы Маршака, Руденко и др.).

217

За Надсона. Печ. по: К89. С. 259. Впервые: Волга. — 1989. — № 8. — С. 10. См. коммент. к предыдущему ст-ю. …девять крылатых сестричек… — девять муз древнегреческой мифологии. …не таить же врученный светильник… — Аллюзия к Нагорной проповеди Христа.

218

Розы и соловьи. Печ. по: К91. С. 250. Впервые: Донбасс. — 1991. — № 1. — С. 8. Впечатления от посещения с экскурсией долины роз. …мир спасется вечной красотой… — Афоризм «мир спасет красота» принято приписывать Достоевскому, хотя в романе «Идиот» эти слова произносят его персонажи. Показательно, что Ч. тонко улавливает интенцию самого писателя: мир спасет не всякая, а «вечная» красота, воплотившая в себе идею добра.

219

Непрощание с Батуми. Печ. по: ВСП. С. 317. Впервые: К89. С. 238. Посещение Батуми по туристической путевке в 1985 г. Батуми (см. «Четвертый псалом Армении»). Медея — в греческой мифологии волшебница, дочь царя Колхиды и жена Ясона, убившая своих детей; героиня одноименной трагедии Еврипида.

220

Элегия о старом диване. Печ. по: ВСП. С. 294. Впервые: Сельская молодежь. — 1988. — № 2. — С. 30. …стенам… рухнуть — намек на библейский сюжет о падении стен Иерихона. …за вычетом Бога и дурня… — Дурень здесь — тот, кто не печется о земном благополучии, фольклорный дурак, в своей кротости угодный Богу.

221

«Не каюсь в том, о нет, что мне казалось бренней…». Печ. по: ВСП. С. 328. Впервые: К89. С. 248. Важная самохарактеристика поэта. Четверостишие может рассматриваться как реплика в рамках жанровой традиции «Памятника».

222

«Сколько вы меня терпели!..». Печ. по: ВСП. С. 335. Впервые: Новый Мир. — 1987. — № 10. — С. 124. …как мальчишка Гекльберри… — герой романа М. Твена «Приключения Гекльберри Финна». …с Блоком, Достоевским… — Здесь: писателями, одержимыми муками и соблазнами земли. …Пушкина и Льва Толстого. — Здесь: в противоположность Блоку и Достоевскому, писателей, познавших вселенскую гармонию.

223

Александру Володину. Печ. по: ВСП. С. 337. Впервые в журн.: Позиция. — Харьков. — 1991. — № 1. — С. 94. Встреча произошла в доме Володина в Ленинграде.

224

Буддийский храм в Ленинграде. Печ. по: ВСП. С. 391. Впервые: Звезда. — 1991. — № 2. — С. 33. …стогибельную — неологизм. …лошадиным ртом… — Имеется в виду конь под императором Петром на знаменитом памятнике Фальконе («Медном всаднике»).

225

Неве. Печ. по: Звезда. — 1991. — № 2. — С. 34.

226

Московская ода. Печ. по: ВСП. С. 315. Впервые: К89. С. 236. …с Калитой да с Малютой. Калита Иван (1288–1340) — великий князь, упрочивший связи Москвы с Золотой Ордой. Малюта — см. коммент. к ст-ю «Живу на даче. Жизнь чудна…». Здесь: жестокие и хитрые московские властители.

227

Молитва за Мыколу. Печ. по: ВСП. С. 338. Впервые: Донбасс. — 1991. — № 1. — С. 4. Ст-е посвящено украинскому писателю, правозащитнику М. Руденко (см. коммент. к ст-ю «Я плачу о душе, и стыдно мне, и голо…»). После освобождения из лагеря, не имея пристанища, Руденко с женой уехал в Америку. Впоследствии они вернулись и получили заслуженные почести от властей независимой Украины. …дом в Конче Заспе. — Конча-Заспа — пригород Киева, где жил Руденко до ареста. …несть эллина ни иудея… — Аллюзия к словам ап. Павла «…нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос» (Кол. 3, 11). Мову — язык (укр.).

228

«Не идет во мне свет, не вдет во мне море на убыль…». Печ. по: ВСП. С. 386. Впервые: Донбасс. — 1991. — № 1. — С. 10. Отдых на Азовском море в лагере Донецкого политехнического института. …клеймо упыря… — Здесь имеется в виду Жданов, имя которого город Мариуполь носил с 1948 по 1989 г. Чумацкому Шляху. — Млечному Пути (укр.). …в цикуте Сократа… — Великий афинский философ Сократ (ок. 470/469 — 399 до н. э.) был приговорен к смерти и умер от яда, который, вероятно, был соком цикуты. Возникновение образа Сократа в контексте ст-я (и вообще в творчестве Ч.) не случайно: как и древнегреческий мыслитель, превыше всего ценивший независимость и не записывавший своих сочинений, Ч. предпочитал быть вольным стихотворцем — отсюда мотив записанных на песке стихов и Чумацкого Шляха, уводящего в странствия за пределы города и социально детерминированного мира.

229

«Когда я был счастливый…». Печ. по: ВСП. С. 387. Впервые: Донбасс. — 1991. — № 1. — С. 10. См. коммент. к предыдущему ст-ю. …при Александр Сергейче… — Пушкине; поэт посетил Мариуполь в мае 1820 г. во время путешествия на Кавказ с семьей генерала Н. Раевского. Акутагава Рюноскэ (1892–1927) — выдающийся японский писатель.

230

Признание в любви. Печ. по: Донбасс. — 1991. — № 1. — С. 3. Гроссман В. С. (см. «Псалом Армении») в молодости работал в Донецке на шахте «Смолянка-II» (в 1934 г. опубликовал повесть из жизни шахтеров «Глюкауф»).

231

Церковь Святого Покрова на Нерли. Печ. по: ВСП. С. 170. Впервые: Лит. газ. — 1990. — 3 окт. — С. 8. …царевна-скромница… — Церковь Покрова Пресвятой Богородицы становится у Ч. символом вечной женственности (ср. также образ белой Лебеди).

232

Посмертная благодарность А. А. Галичу. Печ. по: ВСП. С. 199. Впервые: Искусство кино. — 1988. — № 10. — С. 101. В своем выступлении на вечере памяти Галича Ч. назвал его имя в одном ряду с именами Солженицына и Сахарова, с чем не все были согласны. Для большей убедительности он написал ст-е.

233

«Спокойно днюет и ночует…». Печ. по: ВСП. С. 345. Впервые: Лит. газ. — 1989. — 29 нояб. — С. 6. …русский бунт… — Аллюзия к известным словам Пушкина «Не дай Бог увидеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный» («Капитанская дочка»).

234

«Скользим над бездной, в меру сил других толкая…». Печ. по: ВСП. С. 346. …национал-мордоворотов — неологизм. Что человек тебе, что вошь… — Источник этого частого у Ч. сопоставления — мотив «человек-вошь» в романе «Преступление и наказание» Достоевского.

235

Дума о Карабахе. Печ. по: Лит. Армения. — 1991. — № 10. — С. 6. Ст-е написано в связи с событиями в Нагорном Карабахе (политический конфликт между Азербайджаном и Арменией). …сумгаитский погром… — армянский погром, произошедший в азербайджанском городе Сумгаит в 1988 году.

236

«О, злые скрижали…». Печ. по: ЦК. С. 137. Впервые: Звезда. — 1991. — № 2. — С. 37. См. коммент. к предыдущему ст-ю.

237

«На меня тоска напала…». Печ. по: ВСП. С. 349. Впервые: Огонек. — 1990. — № 47. — С. 16. Иосиф Бродский — великий русский поэт, лауреат Нобелевской премии; эмигрировал из СССР в 1972 г. В стихах Ч. нередко вступал с ним в полемику (ср. третье ст-е из цикла «Судакские элегии»).

238

Песенка на все времена. Печ. по: ВСП. С. 361. Впервые: Донбасс. — 1991. — № 1. — С. 6. Переработанный вар. ст-я 1946 г., ставшего одной из причин ареста молодого Ч. Вар. в сб. «Плывет „Аврора“» (см. «Былое и грядущее»). …мать моя посадница. — По всей видимости, Ч. имеет в виду знаменитую Марфу-посадницу, Марфу Борецкую, которая вместе с сыном а 1471 г. возглавила враждебную Москве партию новгородских бояр. Заратустра — пророк и учитель, основатель зороастризма.

239

Еще о Петре. Печ. по: ЦК. С. 11. Впервые: Апрель. — 1991. — Вып. 4. — С. 8. Ч. когда-то пообещал в письме Г. Померанцу написать ст-е о «хорошем» Петре, но так не смог.

240

Воспоминание о Волге. Печ. по: ЦК. С. 8. Впервые: Волга. — 1989. — № 8. — С. 4. В 1948 г. Ч. по этапу был переведен из тюрьмы в Вятлаг (Кировская обл.).

241

Рим без тебя. Печ. по: ВСП. С. 343. Впервые: Звезда. — 1991. — № 2. — С. 413. В сентябре 1988 г. Ч. был включен в состав писательской делегации, направлявшейся в Италию, это была его первая зарубежная поездка. …у них на всех окнах прибожно опущены шторы. — Ч. отдает дань Мандельштаму (ср. «Как ресницы на окнах опущены темные шторы» в ст-и «Золотистого меда струя в бутылки текла…»), в чьем творчестве образ Рима занимает исключительное место. Муссолини, Бенито (1883–1945) — глава итальянской фашистской партии. Бернини, Джованни Лоренцо (1598–1680) — итальянский архитектор, скульптор и живописец. Микеланджело Буанаротти (1475–1564) — итальянский скульптор, художник, архитектор и поэт. …Пьетта в соборе Святого Петра… — В соборе находится скульптура «Пиета» («Оплакивание Христа»), созданная Микеланджело. …холм Авентина — один из семи холмов, на которых был расположен Древний Рим. Рафаэль (Рафаэлло) Санти (1483–1520) — великий итальянский художник и архитектор.

242

«В лесу соловьином, где сон травяной…». Печ. по: ВСП. С. 385. Впервые в газ.: Красное знамя. — Харьков. — 1990. — 18 нояб. Ст-е составляет своеобразный диптих со следующим текстом, где также звучат мотивы ухода из мира «смерти и разлуки», венчания, небесных кружев и др.

243

«Мы с тобой проснулись дома…». Печ. по: ВСП. С. 412. Впервые: Лит. газ. — 1990. — 3 окт. — С. 8. Посвящено Л. Карась. См. коммент. к предыдущему ст-ю.

244

Рождество. Печ. по: ВСП: С. 340. Впервые: Звезда. — 1991. — № 2. — С. 36. Было прочитано на радиостанции «Свобода» в Мюнхене в декабре 1990 г. (см. коммент. к ст-ю «На память о Фрайбурге»). Суверенностью детской… — Тема Рождества позволила Ч. вновь обратиться к излюбленной мысли о «детскости» как мериле истинности жизни.

245

«Смеженный свет солоноватых век…». Печ. по: ВСП. С. 406. Впервые: Кодры. — 1991. — № 8. — С. 46. …рождественские звоны… — Мотив рождественского откровения объединяет этот текст с предыдущим.

246

«Мне горько, мне грустно, мне стыдно с людьми…». Печ. по: ВСП. С. 407. Впервые: Апрель. — 1991. — Вып. 4. — С. 12.

247

«В лесу, где веет Бог, идти с тобой неспешно…». Печ. по: ВСП. С. 405. Впервые: Кодры. — 1991. — № 8. — С. 45. В этом тексте, как и вообще в поздней любовной лирике Ч., ненавязчиво, но ощутимо присутствуют библейские мотивы: творение мира, предстояние перед Богом, конец времен.

248

Поздравление с Апрелем. Печ. по: ЦК. С. 107. Впервые: Апрель. — 1991. — вып. 4. — С. 7. В начале 1990-х в Москве было создано общественно-литературное движение «Апрель», которое объединило писателей-демократов. В 1993 г. Ч. стал лауреатом премии им. академика А. Д. Сахарова «За гражданское мужество писателя».

249

На память о Фрайбурге. Печ. по: ВСП. С. 389. Впервые в газ.: Вечерний Харьков. — 1992. — 29 окт. Приглашение посетить Германию Ч. получил от профессора-слависта Кёльнского ун-та В. Казака. Выступления Ч. прошли в ун-тах Майнца, Кёльна, Фрайбурга. Во Фрайбурге поэт познакомился с профессором Элизабет Шорре, большой поклонницей русской литературы. Она показала Ч. дом, в котором в 1904–1905 гг. жили сестры Марина и Анастасия Цветаевы. Шварцвальд — горный массив на юго-западе Германии. Хайдеггер, Мартин (1889–1976) — крупнейший немецкий философ XX века, один из основоположников экзистенциализма.

250

Республикам Прибалтики. Печ. по: ВСП. С. 347. Впервые: Московский комсомолец. — 1991. — 1 мая. Республики Прибалтики первыми объявили о выходе из состава СССР.

251

«Кто — в панике, кто — в ярости…». Печ. по: ВСП. С. 351. Впервые: Огонек. — 1992. — № 3. — С. 22. …что если мы полюбим, то в нас воскреснет Бог. — Аллюзия к словам из 1 Послания Иоанна: «Бога никто никогда не видел. Если мы любим друг друга, то Бог в нас пребывает, и любовь Его совершенна есть в нас» (4:11).

252

Современные ямбы. Печ. по: ВСП. С. 353. Впервые в газ.: Будем милосердны. — Симферополь. — 1992. — № 30. — С. 2. Ч. не мог оставаться равнодушным к происходящим событиям. Он обратился к древнему жанру ямбов, традиционно служившему «пламенной сатире». Что нет в глазах моих соринок… — Аллюзия к словам Христа «Что ты смотришь на соринку в глазу брата твоего, а бревна в твоем глазу не замечаешь?» …насчет иголки и верблюда… — Аллюзия к словам Христа «И еще говорю вам: удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие». …из рабства вызволен Тарас. — Тарас Шевченко был выкуплен из крепостного рабства в 1838 году усилиями поэта Жуковского и художника Брюллова.

253

Вместо рецензии. Печ. по: ВСП. С. 399. Впервые: Лит. газ. — 1992. — 1 июля. — № 27. — С. 16. Летом 1991 г. в Харькове состоялся премьерный показ картины Э. Рязанова «Небеса обетованные». Рязанов пригласил Ч. на просмотр. Не сумев выразить восхищение режиссеру после фильма, Ч. написал поэтическую рецензию, которую ему предложили напечатать в «Лит. газете».

254

«Нам вечность знакома на ощупь…». Печ. по: ВСП. С. 377. Впервые в газ.: Время. — Харьков. — 1992. — 14 нояб. Ельцин Б. Н. (1931–2007), Кравчук Л. М. (1934) — первые президенты России и Украины после распада СССР.

255

Плач по утраченной родине. Печ. по: ВСП. С. 365. Впервые: Лит. газ. — 1992. — 22 апр. — № 17. — С. 1. Это один из программных текстов, созданных поэтом в последние годы жизни. Благодаря ему Ч. приобрел как многочисленных сторонников, так и противников. Империя зла. — Это распространенное определение СССР впервые прозвучало в речи президента США Рейгана 8 марта 1983 г.

256

В бессонную ночь думаю о Горбачеве. Печ. по: ВСП. С. 363. Впервые: Дружба народов. — 1993. — № 1. — С. 16. …лампаду африканца… — Ч. имеет в виду гений Пушкина. «Варна» — популярные в годы перестройки «импортные» (болгарские) сигареты.

257

А я живу на Украине. Печ. по: ВСП. С. 368. Ч. тяжело переживал разлад между Украиной и Россией, разрыв культурного пространства между двумя близкими по духу народами. В первых строках ст-я раскрывается символика украинского государственного флага. Сковорода Г. С. — см. коммент. к ст-ю «С Украиной в крови я живу на земле Украины…». Кармелюк (Устим Кармалюк, 1787–1835) — народный герой, лидер крестьянского восстания на Правобережной Украине. …с Костенко Линой. — Лина Костенко (1930) — выдающийся украинский поэт, см. также коммент. к ст-ю «Лине Костенко». Кобза — старинный украинский струнный щипковый музыкальный инструмент.

258

Россия, будь! Печ. по: ВСП. С. 382. Впервые: Лит. газ. — 1993. — № 1–2. — 13 янв. Этим ст-ем, сам того не желая, Ч. настроил против себя украинских поэтов, в частности, почитаемую им Лину Костенко (см. коммент. к ст-ю «Лине Костенко»). …«особенная стать» — цитата из ст-я Тютчева «Умом Россию не понять…». …генералиссимус рябой… — И. Сталин. Преподобный Сергий Радонежский (1314–1392) — величайший святой России.

259

«Я родом оттуда, где серп опирался на молот…». Печ. по: ВСП. С. 27. Впервые: Новый мир. — 1992. — № 8. — С. 3. В итоговой книге «В стихах и прозе» Ч. поместил это ст-е первым, тем самым подчеркнув его значение.

260

«Взрослым так и не став, покажусь-ка я белой вороной…». Печ. по: ВСП. С. 409. Впервые: Новый мир. — 1992. — № 8. — С. 5. Из письма З. Миркиной: «…Это ст-е великой духовной правды»; из письма Гр. Померанца: «…Ваша школа любви — один из самых замечательных текстов, напечатанных за последние годы. Один из самых нужных…» В этом ст-и Ч. силой поэтического прозрения выразил мистическую суть христианской жизни, понимаемой в недрах церкви как школа любви, любовное следование Христу.

261

Ода одуванчику. Печ. по: ВСП. С. 380. Впервые: Дон. — 1993. — № 3/4. — С. 31. Ч. любил высокий жанр оды, но посвящал свои оды самым обыкновенным земным предметам: женским коленям, водке, воробьям. Эта ода — последняя. Одуванчик — один из символов благословенной простоты и кротости, столь близких Ч. (ср. «Одуванчик мне брат, а еще молочай и цикорий, / сердце радо ромашке простой» («С Украиной в крови я живу на земле Украины…»)).

262

«История давеча вскрыла следы…». Печ. по: ЦК. С. 160. Впервые: Благотв. газета. — Симферополь. — 1992. — № 30. — С. 2. Под Харьковом, вблизи пос. Научный, есть лесной массив и источник, где, по преданию, любил бродить Сковорода. Сковорода — см. коммент. к ст-ю «С Украиной в крови я живу на земле Украины…».

263

Цветение картошки. Печ. по: ВСП. С. 403. В начале 1990-х Чичибабины обзавелись огородом. Б. А. не участвовал в огородных работах, т. к. чувствовал себя неважно. Однажды решил помочь собирать колорадских жуков и через некоторое время сообщил, что придумал четверостишие: «Никак не угляжу, — / видать, не та сноровка, — / где колорадский жук, / где божия коровка…». А потом появилось всё ст-е, давшее впоследствии название книге.

264

Земля Израиль. Печ. по: ВСП. С. 392. Впервые: Вечерний Харьков. — 1992. — 29 окт. Это ст-е, как и два последующих, были написаны после посещения Израиля в сентябре 1992 г. Ч. был включен в состав украинской делегации, целью которой было налаживание культурных связей между Израилем и Украиной. Тора — пятикнижие Моисея, центральный документ иудаизма. Давид, Соломон (сын Давида) — великие цари и пророки Израиля (конец XI–X вв. до н. э). …вышли из рабства. — Имеется в виду описанный в библ. книге «Исход» уход евреев из Египта под предводительством Моисея. Яд-Вашем. — см. коммент. к ст-ю «Когда мы были в Яд-Вашеме».

265

Когда мы были в Яд-Вашеме. Печ. по: ВСП. С. 394. Впервые: Вечерний Харьков. — 1992. — 29 окт. В этом тексте Ч. развивает тему «всемирной отзывчивости» (Достоевский), «вселенскости» русского человека, для которого «на свете нет чужого горя». Слова «Всему живому не чужой» могут рассматриваться как квинтэссенция чичибабинского мироощущения. Яд-Вашем (Яд-ва-Шем) — Национальный мемориал Катастрофы (холокоста) и Героизма под Иерусалимом.

266

«Не горюй, не радуйся…». Печ. по: ВСП. С. 397. Впервые: Голос Украïни. — 1993. — 13 сiч. — С. 8. В ст-и описаны дружеские застолья на веранде израильской квартиры Александра Верника.

267

Абхазия — пейзаж с распятием. Печ. по: ЦК. С. 134. Впервые: Время. — Харьков. — 1992. — 14 нояб. Грузино-абхазский конфликт в августе 1992 г. привел к страшным жертвам с обеих сторон. В начале ст-я Ч. вспоминает мирную Абхазию, где отдыхал в 1982 г. Фазиль Искандер (р. в 1929 г. в Сухуми) — выдающийся русский и абхазский писатель.

268

Орлиные элегии. Печ. по автографу Ч. в собрании Л. К.-Ч. Впервые две элегии: Сельская молодежь. — 1993. — № 11–12. — С. 9. Ст-е отразило горькое разочарование Ч. политикой новой России.

269

«Что-то стал рифмачам Божий лад нехорош…». Печ. по: ВСП. С. 398. Впервые: Время. — Харьков. — 1993. — 11 янв. Ст-е посвящено поэту, журналисту Ефиму Бершину, с которым Ч. познакомился в Коктебеле в сентябре 1992 г. Их беседа была опубликована в «Лит. газ.» 28 окт. 1992 г. под названием: «Тайна Бориса Чичибабина, которую он так и не открыл Ефиму Бершину». …и своя, а не Божия воля. — Аллюзия к любимой молитве Ч.: «Господи, как легко с Тобой, как тяжко без Тебя! Да будет воля Твоя, а не моя, Господи!»

270

«Оснежись, голова! Черт-те что в мировом чертеже!..». Печ. по: ВСП. С. 408. Впервые: Время. — Харьков. — 1993. — 11 янв. Ст-е посвящено поэту Кириллу Ковальджи, с которым Ч. сблизился в сентябре 1992 г. в Коктебеле. Ковальджи тоже ответил ст-ем и успел подарить его в последний приезд Ч. в Москву в ноябре 1994 г. На веранде Волошинского дома читались стихи; тишину нарушал только стук каблучков экскурсовода (Н. Мирошниченко, теперь директора музея Волошина). …византийский комар… — Возможно, Ч. имеет в виду «жужжание» несвоей, мертвой речи — и находится в этом отношении под влиянием Мандельштама («Первые интеллигенты — византийские монахи — навязали языку чужой дух и чужое обличье, — писал Мандельштам в „Заметках о поэзии“. — <…> Поэтическая речь никогда не бывает достаточно „замирена“, и в ней через много столетий открываются старые нелады, — это янтарь, в котором жужжит муха, давным-давно затянутая смолой, живое чужеродное тело продолжает жить и в окаменелости. Все, что работает в русской поэзии на пользу чужой, монашеской словесности, всякая интеллигентская словесность, то есть „Византия“, — реакционна. Все, что клонится к обмирщению поэтической речи <…> — несет языку добро, то есть долговечность…»). …костяным холодком повевая. — Вновь аллюзия к Мандельштаму, на этот раз ст-ю «На каменных отрогах Пиэрии» («И холодком повеяло высоким / От выпукло-девического лба, / Чтобы раскрылись правнукам далеким / Архипелага нежные гроба»). …слово, что было в начале… — Отсылка к первой строке Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было с Богом и Слово было Бог». …до конца свой клубок размотавши… — Ср. древнегреческий миф о клубке Ариадны; возможно, также представления о Парках, ткущих нити человеческих судеб.

271

Подводя итоги. Печ. по: ВСП. С. 378. Впервые: Благотв. газета. — Симферополь. — № 30. — С. 2. Откуда счастье нам? Ведь мы ж не побирушки… — Очевидно, Ч. вспоминает слова Мандельштама, обращенные к жене: «Кто тебе сказал, что ты должна быть счастлива?». О том, что образ Мандельштама в это время Ч. не отпускал, можно судить и по предшествующему ст-ю. Перекличке способствовал Коктебель, сохранивший воспоминания о великом поэте. …мир сей посетил в минуты роковые. — Аллюзия к хрестоматийным строкам Тютчева («Цицерон»). …отшельника, чей дом… — Волошина.

272

1 января 1993 гада. Печ. по: ВСП. С. 410. Впервые: Время. — Харьков. — 1993. — 11 янв. Ст-е написано на день рождения жены Лили. Обилие в тексте неологизмов, по-видимому, подспудно связано с темой неведомого слова, которое лишь брезжит в сознании поэта (ср. раскрытие этой темы Мандельштамом в ст-и «Я слово позабыл, что я хотел сказать…»).

273

«Не празднично увиты…». Печ. по: ВСП. С. 401. Стихи написаны на день рождения харьковской поэтессы Виктории Добрыниной под впечатлением от ее новой книги стихов.

274

Поэты (Тарасу Шевченко в память и подражание). Печ. по: ВСП. С. 371. Впервые: Время. — Харьков. — 1992. — 7 марта. …скрыл-коня… — С крылатого коня, Пегаса; неологизм. Далее по тексту Ч. многократно использует эпитеты-приложения (жох-парень, сука-розга, жизнь-река, книжка-доченька), характерные для народной поэзии и широко распространенные в поэзии Шевченко. Ките Д. (1795–1821) — знаменитый английский поэт-романтик. Бодлер Ш. (1821–1867) — великий французский поэт; казалось, нарочно искал страданий, чтобы сублимировать их в искусстве. Гельдерлин И. Х. Ф. (1770–1843) — немецкий романтик, глубочайший поэт и мыслитель; оказался «темен» для современников, закончил жизнь безумным. Рильке Р.-М. (1875–1926) — великий австрийский поэт; стремление «жить среди толпы, но быть во времени бездомным» предопределило его отшельническую судьбу и бесприютность.

275

Лине Костенко. Печ. по: ВСП. С. 374. Впервые: Независимость. — К. — 1993. — 12 марта. В конце января в киевском Доме учителя состоялся творческий вечер, посвященный 70-летию Ч. Вечер вела Лина Костенко. После похвал в адрес Ч. она попросила у него разрешения сказать еще несколько слов. В довольно резком тоне поэтесса высказалась по поводу ст-я «Россия, будь!». Ч. был несколько обескуражен непониманием со стороны Костенко и пообещал ответить ст-ем.

276

«Вновь барыш и вражда верховодят тревогами дня…». Печ. по: Время. — Харьков. 1994. — 15 янв. Ст-е написано к творческому вечеру в «Останкино» в октябре 1993 г. С него Ч. начал свое выступление.

277

«Исповедным стихом не украшен…». Печ. по: ВСП. С. 414. Впервые: Время. — Харьков. — 1994. — 15 янв. Последнее ст-е, написанное Ч. …и давно уже к смерти готов. — Ч. повторяет известные слова Мандельштама («Я к смерти готов»), произнесенные им в феврале 1934 г. в разговоре с Ахматовой. Ахматова включила признание друга в первую главу «Поэмы без героя». Взавирюхе — в метели (укр.); ср. символ метели (вьюги) в классической русской поэзии, особенно в произведениях Блока, Волошина, где метель связана с социальными катаклизмами.

278

В 1994 г. в московском издательстве «PAN» вышла книга сонетов Чичибабина, названная им «82 сонета и 28 стихотворений о любви». Сонеты — один из любимых жанров поэта, он сочинял их в течение всей жизни. В нашем издании публикация этих текстов выполнена в соответствии с книгой, за исключением последнего сонета в цикле «Сонеты Любимой».

279

Так Чичибабин назвал цикл сонетов, сочиненных по мотивам рисунков Леонида Пугачева, человека разностороннего таланта. По специальности он был актером, хорошо разбирался в живописи и сам рисовал. Сочинял песни на стихи Чичибабина и других поэтов и исполнял их. Чичибабин посвятил Пугачеву ряд дружеских посланий. «Сонеты к картинкам» в основном написаны в начале 1960-х годов. Проблематика цикла построена вокруг драматических взаимоотношений «внутреннего» человека и внешнего мира, представленного как плоское изображение, зримая реальность. Чичибабин осмысляет различные аспекты этой драмы — от переживания загадки сознания как таковой («Женщина у моря») до переживания катастрофического разрыва с действительностью («Племя лишних») и конечности мира («Хорал»). Принцип построения цикла (произвольная прогулка между рисунками, которые наводят автора на широкие размышления), а также его заглавие говорят о близости «Сонетов к картинкам» знаменитым «Картинкам с выставки» М. Мусоргского (1874). Последние написаны по материалам графики В. Гартмана, умершего друга композитора.

280

1. Впервые: Моск. комсомолец. — 1989. — № 55. — 5 марта. Ч. использует романтический образ паруса, предоставляя герою с тоской вспоминать о былой свободе.

281

2. Впервые: Лит. Армения. — 1991. — № 10. — С. 9.

282

3. Впервые: Аврора. — 1993. — № 1. — С. 3.

283

4. Впервые: Лит. Армения. — 1991. — № 10. — С. 9. Эпиграфом к этому ст-ю можно было бы взять строку Ахматовой «Есть в близости людей заветная черта…» — Ч. показывает, что даже предельная близость не избавляет человека от метафизического одиночества.

284

5. Впервые: Аврора. — 1993. — № 1. — С. 7.

285

6. Впервые: Лит. Армения. — 1991. — № 10. — С. 9. Ч. обращается к осени как времени итогов, размышлений о бренности предпринятых ранее начинаний (ср. аналогичные мотивы в поэзии Баратынского, Пушкина и др.).

286

7. Впервые: Лит. Армения. — 1991. — № 10. — С. 10.

287

8. Впервые: Аврора. — 1993. — № 1. — С. 5.

288

9. Впервые: Лит. Армения. — 1991. — № 10. — С. 10.

289

10. Впервые: Лит. Армения. — 1991. — № 10. — С. 11. Ч. обыгрывает буддийскую идею отрешенности от неистинного («ничего не вижу, ничего не слышу, никому ничего не скажу»), которую символизируют три фигурки обезьян, прикрывающие рот, глаза и уши. Безотзывных — неологизм.

290

11. Впервые: Дон. — 1994. — № 6. — С. 5.

291

12. Впервые: Лит. Армения. — 1991. — № 10. — С. 10. В этом сонете Ч. развивает тему «лишних людей», осмысляя свой разлад с эпохой, — при этом поэт не идеализирует «бунтарство» разуверившейся советской интеллигенции (ср. ст-е «Интеллигентская песенка»).

292

13. Впервые: Дон. — 1994. — № 6. — С. 4. В ст-и звучит тема дружеского пира — в этом контексте естественно возникает мотив «главного», возвращающего жизни небудничный смысл. …бородачам, отверженцам, поэтам. — Аллюзия к строке Волошина «Изгнанники, скитальцы и поэты…», лейтмотиву венка сонетов «Corona astralis».

293

14. Впервые: Лит. Армения. — 1991. — № 10. — С. 11. Иронический образ Бога, «доброго» старика-кладовщика, — апофеоз размышлений Ч. о безразличии и невмешательстве.

294

15. Впервые: Новый мир. — 1992. — № 8. — С. 4. В этом сонете Ч. выступает последовательным толстовцем, ратующим за здоровое природное начало в жизни и искусстве. О концепте «лад» в творчестве поэта см. коммент. к ст-ю «Чернигов».

295

16. Впервые в кн.: «82 сонета…». — С. 30.

296

17. Впервые в кн.: «82 сонета…». — С. 31. В сонете звучит романтический мотив цыганщины, генетически восходящий к Пушкину.

297

18. Впервые в кн.: «82 сонета…». — С. 32.

298

19. Впервые в кн.: «82 сонета…». — С. 35. Мокрынь — неологизм.

299

20. 1990-е. Впервые: Дон. — 1994. — № 6. — С. 8.

300

Гражданская тема звучит во многих ст-ях Чичибабина, но наиболее злободневно — в его политических сонетах. Многие из этих текстов написаны в 60-е гг. и включены в сборники, опубликованные в то время. Долгие годы казалось, что Чичибабин больше не коснется политических реалий. Но наступили времена перестройки, обнажившие явления, на которые он как поэт и гражданин не мог не отреагировать. Сквозь все сонеты цикла проходит мотив противостояния народа и власти, неизменного во все времена, а в начале 90-х вылившегося в конфликт истинного народовластия и мнимой демократии.

301

1. Впервые: Дон. — 1994. — № 6. — С. 3.

302

2. Впервые: Дон. 1994. — № 6. — С. 4.

303

3. Впервые в газ.: Новое русское слово. — Нью-Йорк. — 1994. — 26–27 февр. Обазарясь — неологизм.

304

4. Впервые: Дон. — 1994. — № 6. — С. 6.

305

5. Впервые: Гар. — С. 20 (вар.). Изнемогая от духовной жажды… — Аллюзия к первой строке пушкинского ст-я «Пророк»: «Духовной жаждою томим…».

306

6. Впервые: Новый мир. — 1992. — № 8. — С. 4.

307

7. Впервые: кн. «82 сонета…». — С. 49.

308

8. Впервые: Гар. С. 12 (вар). Лад — важнейший символ мировой гармонии, «строя» в лирике Ч. (см. коммент. к ст-ю «Чернигов»).

309

9. Впервые: Новый мир. — 1992. — № 8. — С. 4.

310

10. Впервые: Гар. С. 19 (вар.).

311

11. Впервые: Гар. С. 18 (вар.).

312

Так Чичибабин назвал цикл сонетов, посвященных жене. Они вошли в книгу «82 сонета и 28 стихотворений о любви» (кроме последнего сонета, написанного в 1993 г.). О сонетах написано несколько литературоведческих работ: рецензия М. Копелиовича «Сонеты на жизнь Мадонны Лили» (Новый мир. — 1994. — № 10); совместная работа О. Оконевской и Н. Никипеловой «Высоким слогом вечного сонета…» (Сонет от Петрарки до Чичибабина на уроке литературы) (Рус. яз. и лит. в школах Украины. — 2002. — № 9); книга И. Лосиевского «Встреча с Петраркой: Из наблюдений над интертекстом в чичибабинской лирике» (Харьков, 2005). Первоначальное название включало имя адресата: «Сонеты Лиле».

313

1. Впервые: К89. С. 56. В первом сонете Ч. рисует апокалипсическую картину морального распада человечества. Именно на этом фоне возникает любовь — преодолевающее зло мира богоданное чудо. Тема века в этом и последующих ст-ях приобщает Ч. классической традиции от Баратынского до Мандельштама. Особенно выразительны аллюзии к ст-ю Тютчева «Наш век» («Не плоть, а дух растлился в наши дни…»), передающему состояние людей, лишенных веры.

314

2. Впервые: К89. С. 57. Образ круга зла в этом сонете заставляет вспомнить круги ада (от Данте) в текстах Ч. предшествующих лет. Любовь позволяет герою выйти за рамки круга.

315

3. Впервые: К89. С. 56. В этом сонете особенно сильны шекспировские мотивы, связанные в цикле с пониманием истории как арены действия злых сил (ср. в «Макбете»: «Но духи лжи, готовя нашу гибель, / Сперва подобьем правды манят нас, / Чтоб уничтожить тяжестью последствий», пер. Пастернака). Не плоть, а души убивает ложь… — Аллюзия к строке Тютчева «Не плоть, а дух растлился в наши дни» («Наш век»). Словесомолы — неологизм.

316

4. Впервые: «82 сонета…». С. 64. …я мнил себя привратником у храма… — Эта ритуальная ситуация, как и многочисленные библейские образы, служит здесь разоблачению коммунистической «религии».

317

5. Впервые: К89. С. 56. Сонет построен по контрасту с предыдущим: сознание мятущегося героя обнаруживает свою ущербность в сравнении с миром героини-девочки, растущей вдали от сует века. …в кругу друзей грустишь, а не хохочешь… — Портрет героини отсылает к образу пушкинской Татьяны (ср. «Дитя сама, в толпе детей играть и прыгать не хотела / И часто целый день одна / Сидела молча у окна»).

318

6. Впервые: Гар. С. 78 (датируется по ВСП). Сияло детство щедрое само в нем… — О концепции «поэт дитя» у Ч. см. коммент. к ст-ю «Поэт — что малое дитя».

319

7. Впервые: «82 сонета…». С. 67. И лад в словах услышался впервые… — Появление (неоднократное!) слова лад в «Сонетах Любимой» глубоко символично: именно поэтический «лад» даст героям прообраз истинных отношений.

320

8. Впервые: К89. С. 126. Ст-е посвящено Цветаевой, одному из любимых поэтов Ч. …с грозой перстов, притиснутых ко лбу… — Эта характерная цветаевская поза запечатлена не только на известном рисунке ее дочери, художницы А. Эфрон, но и — задолго до этого — в ее собственных стихах: «Но будешь ли ты — кто знает — / Смертельно виски сжимать, / Как их вот сейчас сжимает / Твоя молодая мать» («Ты будешь невинной, тонкой…», 1914). В ст-и также улавливаются аллюзии к цветаевскому циклу «Пригвождена». Аксаков и Лесков. — Аксаков С. Т. (1791–1859), Лесков Н. С. (1831–1895) — авторы классической русской прозы, тонкие мастера языка и стиля. Цветаева называет их своими любимыми прозаиками в анкете 1926 года, присланной ей Пастернаком.

321

9. Впервые: «82 сонета…». С. 69. Ты в снах любви, как лебедь, белогруда… — В любовной лирике Ч. не раз обращался к образу пушкинской царевны Лебедь, одному из символов Вечной Женственности.

322

10. Впервые: «82 сонета…». С. 70. Лорелея — один из центральных персонажей романтической поэзии; его мифологический прообраз — дева-чаровница, речная фея, героиня немецких народных легенд. По-видимому, для Ч. было актуально также мандельштамовское восприятие Лорелеи как одного из ликов России (в ст-и «Декабрист» (1917): «Все перепуталось и сладко повторять: Россия, Лета, Лорелея»).

323

11. Впервые: К89. С. 57. Сервантес. — См. коммент. к ст-ю «Путешествие к Гоголю». Доре, Поль Гюстав (1832–1883) — французский график и живописец, иллюстрировавший «Дон Кихота», Библию и «Божественную комедию» Данте.

324

12. Впервые: К89. С. 58. …джорджоневский закал… — Джорджоне (ок. 1477–1510) — итальянский живописец венецианской школы эпохи Ренессанса. …еще не отжурчал блаженный Мандельштам. — Намекая на прочтение героиней текста любимого поэта, Ч. заимствует его образы («по капле душу пей» в предыдущей строке — ср. «Всю смерть ты выпила и сделалась нежней» в ст-и «Когда, соломинка, не спишь в огромной спальне…» (1916), а также, возможно, первичное по отношению к нему ст-е Ахматовой «Как соломинкой пьешь мою душу…» (1911)). Сонет перекликается также с текстом Мандельштама «Есть иволги в лесах и гласных долгота…» — в обоих случаях объектом изображения становится «единственное», феноменальное переживание.

325

13. Впервые: К89. С. 59. Мотив иконописной прелести «лика» возлюбленной получит продолжение в других ст-ях цикла, в частности, «Твое лицо светло, как на иконе…».

326

14. Впервые: «82 сонета…». С. 76. …и я, прощенный, нежностью наполнюсь. — В этой и последующей строках слышны отголоски ст-я Мандельштама «Сестры тяжесть и нежность, одинаковы ваши приметы…».

327

15. Впервые: «82 сонета…». С. 77.

328

16. Впервые: К89. С. 59. Сонет передает молитвенное преклонение перед возлюбленной, в которой Ч., в традиции поэтов Ренессанса, узнает образ Мадонны.

329

17. Впервые: Огонек. — 1990. — № 47. — С. 16.

330

18. Впервые: Огонек. — 1990. — № 47. — С. 16. Боккаччо, Джованни (1313–1375) — итальянский прозаик, поэт, гуманист, автор знаменитого «Декамерона», воспевающего чувственность и радость жизни.

331

19. Впервые: К89. С. 60. В этом тексте слышны отзвуки «Сонета к Дженевре» Дж. Байрона («Ты так бледна и так мила в печали…» — ср. «Твоя печаль на лбу моем блестит», как и вообще мотив «блеска» духовной красоты, благоговейный трепет перед возлюбленной — «Серафимом» у Байрона, «душой» у Ч.).

332

20. Впервые: Огонек. — 1990. — № 47. — С. 16.

333

21. Впервые: «82 сонета…». С. 85. Полуда — тонкий слой олова, которым покрывают поверхность металлических изделий для предохранения от окисления; здесь — пелена (ср. укр. выраж. «полуда спала з очей»).

334

22. Впервые: К89. С. 60.

335

23. Впервые: К89. С. 61.

336

24. Впервые: К89. С. 61.

337

25. Впервые: «82 сонета…». С. 91.

338

26. Впервые: Лит. газ. — 1990. — 3 окт. — С. 8.

339

27. Впервые: Лит. газ. — 1990. — 3 окт. — С. 8. …в мироподобьях — неологизм.

340

28. Впервые: Лит. газ. — 1990. — 3 окт. — С. 8.

341

29. Впервые: К89. С. 62.

342

30. Впервые: К89. С. 63. Софокл (496–406 до н. э.) — знаменитый древнегреческий драматург.

343

31. Впервые: «82 сонета…». С. 101.

344

32. Впервые: «82 сонета…». С. 102. Премноготерпны, верблюжную — неологизмы. Об образе верблюда у Ч. см. коммент. к ст-ю «Верблюд».

345

33. Впервые: «82 сонета…». С. 105. …ласточка надежды… — Образ ласточки в этом цикле окрашен мандельштамовскими интонациями (ср. его знаменитую «Ласточку», где в подтексте задается присутствие Н. Я. (Надежды!) Мандельштам).

346

34. Впервые: «82 сонета…». С. 106.

347

35. Впервые: «82 сонета…». С. 107.

348

36. Впервые: «82 сонета…». С. 108.

349

37. Впервые: «82 сонета…». С. 109.

350

38. Впервые: К89. С. 64. …смешны, как умникам Иисус, как взрослому дитя, как Мандельштам и Надя. Дон Кихот — Этот смысловой ряд символизирует ориентацию поэта на разрыв с профанным миром, не принимающим чуда любви и самопожертвования.

351

39. Впервые: «82 сонета…». С. 113. Ты — Мандельштама лучшая строка… — Подводя итог многочисленным мандельштамовским «следам» в «Сонетах Любимой», необходимо признать прототипическую роль отношений О. Э. и Н. Я. Мандельштам для создания Ч. модели идеальной любовной пары. Глубинным подтекстом для такого сближения была любовь к поэзии Мандельштама Лили (о любви к ней самого Ч. уже не раз говорилось). Кроме того, с появлением Лили Ч. еще больше проникся метафизикой изгойства («еврейства»), обнаженной в его строке «кто в наши дни мечтатель и философ, тот иудей».

352

40. Впервые: «82 сонета…». С. 114. …у авторов «Войны и мира», «Жизни и судьбы», «Живаго» — Л. Толстого, Гроссмана, Пастернака, любимых писателей Ч. Мирооблетным — неологизм.

353

41. Впервые: «82 сонета…». С. 115.

354

42. Впервые: «82 сонета…». С. 116.

355

43. Впервые: Огонек. — 1990. — № 47. — С. 16. …та власть, что движет листья и светила. — Аллюзия к знаменитой строке Данте Алигьери «Любовь, что движет солнце и светила» («Божественная комедия»). Вещероб — неологизм.

356

44. Впервые: К89. С. 63. По справедливому наблюдению И. Лосиевского, «образ Любимой у Ч. предельно приближен к двоящемуся образу Бога-Природы: „Ты — мой собор единственный, ты — лес мой, / в котором я с молитвою стою, / Ты вся — душа, вся в розовом и белом. / Так дышит лес. Так должен пахнуть Бог“».

357

45. Впервые: «82 сонета…». С. 121. Парфенон (греч. Parthenyn, от parthēnos — дева). — Храм богини Афины Парфенос в Афинах, величайший памятник древнегреческого искусства (447–438 до н. э.).

358

46. Впервые: Пушкинский праздник (приложение к Лит. газ.) — 1988. — 25 мая — 7 июня. Который век безмолвствует народ… — Аллюзия к финальной ремарке «народ безмолвствует» в пушкинской трагедии «Борис Годунов»; одна из самых частых характеристик народа у Ч.

359

47. Впервые: «82 сонета…». С. 123.

360

48. Впервые: К89. С. 64.

361

49. Впервые: «82 сонета…». С. 125.

362

50. Впервые: «82 сонета…». С. 126. …за все, за все тебя благодарю… — Аллюзия к первой строке ст-я Лермонтова «Благодарность» («За всё, за всё тебя благодарю я…»).

363

51. Впервые: Лит. газ. — 1988. — 24 авг. — С. 6 Король был гол. — Аллюзия к сказке Г. Х. Андерсена «Новое платье короля».

364

«А как же ты, чей свет не опечалю…». Впервые: Новое рус. слово. — Нью-Йорк. — 1994. — 26–27 февр. С. 11.

365

Печ. по: ЦК. С. 167–179. Впервые (отрывки из поэмы) в газ.: Время. — Харьков. — 1993. — 5 июня. Из письма Чичибабина Копелиовичам, дек. 1991: «…Может быть, Миша помнит, у меня было когда-то что-то вроде поэмы о Пушкине, юношеское, в книжке „Мороз и солнце“. Я эту поэму переписал заново, сделал ее раза в два больше, это самое главное из того, что у меня сейчас написалось» (РиП. X., 2002. С. 379). Поэма, которой Чичибабин придавал столь большое значение, вызывает противоречивые оценки критиков — вплоть до полного неприятия этого произведения (при этом поэма никогда не становилась предметом вдумчивого анализа). На наш взгляд, для ее объективного прочтения следует учитывать несколько моментов:

1. Чичибабинская идеализация Пушкина осуществляется в рамках поэтической мифологии XX века (ср. «Мой Пушкин» Цветаевой, «Александр Пушкин» Булгакова, «Пушкинский дом» Битова и др.), не имея ничего общего с насаждавшимся официальным культом поэта. Частью «деканонизации» становится соотнесение Пушкина с народной смеховой культурой, привнесение в образ черт скомороха, шута, близких поэтике самого Ч. («рубаху красную напялив, хохочет, голову задрав», «как белка, прыгает на борт и ловко руки жмет матросам, кого поймает, всем подряд», «не белоручка и не скаред, он их смешит и зубы скалит», «хоть ведал, у печурки чадной и в лапотки переобут, как лют и страшен русский бунт»).

2. Творя свой миф о поэте-страстотерпце, Ч. одним из первых вернулся к теме духовного пути Пушкина, а следовательно, и духовности русского человека вообще (ср. высказывание Гоголя «Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится через двести лет»). Отсюда образ Пушкина, который «в тебе ль, во мне ль как Божий замысел остался…», «будто все собрал соблазны, дабы, вкусивши, превозмочь», «он сам — духовности герой, среди известных величайший». Найденная Ч. формула «и как он был во зле отходчив и постоянен в доброте» раскрывает тайну притягательности живого, мятущегося, но непрерывно устремленного к свету человеческого существа.

3. Наконец, поэма «Пушкин» обобщает многолетний опыт чичибабинского «пушкиноведения», подводит итог размышлениям о месте поэзии в мире — итог тем более важный, что Ч. не верил в самоценность творческих исканий, не подкрепленных поведением и поступками. Вот почему на каждом этапе своей жизни (в лагере; в вынужденной изоляции конца 50-х — начала 60-х; в одиночестве 70-х, когда поэт переживал «медленный отлив друзей» (Волошин), связавших тайну жизни с обретением политических свобод; наконец, в начале 1990-х, когда в распадавшейся стране не осталось места для «всемирной отзывчивости») Ч. обращался к Пушкину, заново создавая нетленную Россию и самого себя. В этом смысле итоговое место поэмы в его творчестве несомненно.

366

…дружелюбьем мировым. — Ср. слова Достоевского о «всемирной отзывчивости» Пушкина в его речи-очерке «Пушкин» (1880).

367

…как на экзамене Державин… — Ч. имеет в виду легендарный эпизод «благословения» Державиным юного Пушкина на лицейском экзамене в 1815 году.

368

…бессарабская программа… — Здесь: «южная ссылка» Пушкина (1820–1824 гг.).

369

Елизавета Воронцова — возлюбленная Пушкина в период его пребывания в Одессе, жена гр. Воронцова.

370

Боян — мифологический поэт-певец, известный по «Слову о полку Игореве». Его имя есть также в надписях Софии Киевской и в Новгородском летописце.

371

Негроголовый, бровобородый — неологизмы.

372

Негроголовый, бровобородый — неологизмы.

373

…стих один — о воле и покое — ст-е Пушкина «Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит…» (1834).

374

Совестеранящие — неологизм.

375

…русский бунт, бессмысленный и беспощадный… — слова Пушкина («Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!») в повести «Капитанская дочка».

376

…с ними на Сенатской — знаменитый ответ Пушкина на вопрос Николая I «Где бы вы были 14 декабря?» (во время аудиенции 8 сентября 1926 года).

377

…Вальтер Скотта, и Шекспира… — В заметке «О романах Вальтера Скотта» (1830) Пушкин признается в любви к Шекспиру, Гете и Вальтеру Скотту, которые «просты в буднях жизни, в их речах нет приподнятости, театральности, даже в торжественных случаях, так как величественное для них обычно». Это признание подтверждает достоверность пушкинского образа (в единстве великого и простого), созданного Ч.

378

Слово о Булате. Печ. по: ЦК. С. 100. Впервые в журн.: Позиция. — № 1. — Харьков. — 1991. Стихи Ч. в «Новом мире» (№ 10, 1987 г.) вызвали у Окуджавы желание позвонить в Харьков и поздравить автора. Чуть позже Ч. получил от него небольшое письмо. Очное знакомство произошло в ЦДЛ на собрании литературно-общественного движения «Апрель». В начале 90-х Ч. был в гостях у Окуджавы в Москве и в Переделкино. Окуджава посвятил Ч. ст-е «Я вам описываю жизнь…».

379

Групповой портрет с любимым артистом и скромным автором в углу. Печ. по: ЦК. С. 102. Впервые: Аврора. — № 1. — 1993. — С. 132. Ч. был приглашен на празднование 75-летия 3. Е. Гердта и написал это ст-е.

380

Белле Ахмадулиной. Печ. по: Апрель. — 1995. — Вып. 8. — С. 250 (вар. ст-я см. Раздел 3). Ч. и Ахмадулина не были знакомы, но по просьбе московского приятеля В. Нузова Белла написала Ч. письмо, спросив, чем она может помочь ему. Ч. попросил прислать некоторые книги и вскоре получил от Беллы посылку. Тронутый таким вниманием, он посвятил ей ст-е, но по какой-то причине не решился отправить. Белла великодушно помогла Ч. еще раз, предварив небольшой заметкой подборку его стихов в «Огоньке» (1987, № 37).

381

Александре Лесниковой. Печ. по: ЦК. С. 86. Впервые: вар. в Гар. С. 83. Ст-е посвящено другу, замечательной актрисе, мастеру художественного слова Александре Петровне Лесниковой. Хьюз Ленгстон (1902–1967), Хикмет, Назым Ран (1902–1963), Гарсиа Лорка, Федерико (1898–1936) — поэты XX века, чьи стихи читала Лесникова. Шехерезаду — рассказчицу сказок «Тысячи и одной ночи».

382

Борису Нечерде. Печ. по автографу Ч. из собрания Л. К.-Ч. Борис Андреевич Нечерда (1939–1999), украинский поэт, лауреат Шевченковской премии (посмертно). Ч. познакомился с ним во время отдыха в Доме творчества писателей в Одессе в декабре 1963 г. В ст-и он буквально предугадал творческую судьбу поэта.

383

Академику А. Я. Усикову. Печ. по альм.: Бурсацкий спуск. — Харьков. — 1992. — № 1. — С. 22. Усиков Александр Яковлевич (1904–1995) — директор Харьковского института радиофизики и электроники АН УССР. Познакомился с Ч. после выхода его книжек; они подружились семьями и совершили совместное путешествие по Крыму.

384

«Александр Яковлевич…». См. коммент. к предыдущему ст-ю.

385

Новый год с Алтуняном. Печ. по альм.: Бурсацкий спуск. — Харьков, 1992. — № 1. — С. 22. Ст-е посвящено другу, харьковскому правозащитнику Генриху Алтуняну, вышедшему на свободу после заключения.

386

Иосифу Гольденбергу. Печ. по автографу Ч. из собрания Л. К.-Ч. Иосиф Сухарович Гольденберг (по прозвищу Граф) — педагог, филолог, поэт. Был знаком с Ч. еще по харьковскому университету. Чичибабины отдыхали в Пущино, где живет И. Г., летом 1983 г.

387

Косте Гревизирскому. Печ. по автографу Ч. в собрании Л. К.-Ч. Ст-е написано ко дню рождения племянника.

388

«Здравствуй, душенька с телешком…». Печ. по автографу Ч. в собрании Л. К.-Ч. Шуточное ст-е посвящено киевской поэтессе Евдокии Ольшанской (1929–2003) и ее мужу Олегу Рычуну.

389

«От старых дружб ни славы, ни следа…». Печ. по: ЦК. С. 88. Посвящено друзьям, Галине и Саше Хрупало. Семейная жизнь их распалась, но каждый по-своему был дорог Ч.

390

«Высох колодец. Не стало вина…». Печ. по: ЦК. С. 89. См. коммент. к предыдущему ст-ю.

391

Памяти Шеры Шарова. Печ. по автографу Ч. в собрании Л. К.-Ч. Ст-е было прочитано на похоронах Шарова (см. ст-е «Памяти друга»).

392

Памяти Зары Довжанской. Печ. по: Время. — Харьков. — 1993. — 11 янв. Зара Тевелевна Довжанская (1923–1992) — талантливая актриса, режиссер, создатель и руководитель Народного театра чтеца в Харькове; в годы застоя ее театр был одним из неформальных центров духовной жизни города. Ст-е написано к вечеру памяти актрисы.

393

«Мороз и солнце», первая книга стихов Чичибабина, вышла в свет в Харьковском книжном издательстве в 1963 г., когда поэту было 40 лет. В заглавие вынесены пушкинские слова, открывающие знаменитое ст-е «Зимнее утро». У Чичибабина они выступают символом жизненных контрастов — и в то же время полноты бытия (см. ст-е «Только с трусом одним ничего не стрясется…»). Диалог с любимым поэтом продолжается в «Стихах о Пушкине», завершающих «Мороз и солнце»; впоследствии эти тексты в переработанном виде вошли в поэму «Пушкин».

394

Рабочие. Печ. по: МиС. С. 5. По-видимому, созданию ст-я способствовала командировка Ч. на тракторный завод в связи с работой над очерком «Ода тракторному». Впоследствии очерк был изъят из библиотек: заводское начальство усмотрело в нем данные, не подлежащие огласке. Во второй половине 1970-х ст-е читалось во время первомайского парада в Москве. Ч. услышал его по радио и был крайне удивлен, так как имя автора было изъято из официальной печати, а сам он был исключен из Союза писателей в 1973 г.

395

«Только с трусом одним ничего не стрясется…». Печ. по: МиС. С 9.

396

Жены моих друзей. Печ. по: МиС. С. 12. …женщины наших пиров. — О мотиве пира у Ч. см. коммент. к ст-ю «Я не верю тебе, когда ты проклинаешь меня…».

397

Бетховен. Печ. по: МиС. С. 14. Образ «большущего» Бетховена, бросающего вызов снобам и бюргерам, как будто списан здесь с лирического героя Маяковского. И неудивительно — ведь на нач. 1960-х пришелся пик увлечения Ч. тв-вом Маяковского (ср. в ст-и «Мы с народом родным обменялись сердцами давно…»: «У меня на всю жизнь лишь один образец и пример: / Это наш Маяковский — в своей непреклонной партийности»).

398

«Я жил на комсомольской стройке…». Печ. по: МиС. 20.

399

Рыбацкая доля. Печ. по: МиС. С. 22.

400

«Солнце палит люто…». Печ. по: МиС. С 26.

401

Памятник из снега. Печ. по: МиС. С. 28. Поэт Виктория Добрынина вспоминает, что была свидетелем этой сцены. В пяти-шестилетнем возрасте она видела в саду Шевченко человека, который наблюдал за работой скульптора: «Идет снег, а человек этот снял шапку, держит ее перед собой двумя руками, будто и впрямь в пятидесятых, в харьковском городском саду видит перед собой живого Пушкина». Этим человеком был Ч. Сад Шевченко. См. коммент. к ст-ю «На Жулькину смерть».

402

«Мы с народом родным обменялись сердцами давно…». Печ. по: МиС. С. 29. См. коммент. к ст-ю «Бетховен».

403

«Как жалость, тот день тяготил, и отнюдь…». Печ. по: МиС. С. 32.

404

«Я так люблю тебя, Россия…». Печ. по: МиС. С. 36. Первоначальный вар. в ЯП. С. 9 заканчивается строфой: «Любить тебя и ненавидеть / И помнить век одну тебя, / И ненавидя не обидеть, / Чтоб вознести опять любя». В тексте есть переклички со ст-ем Блока «Россия» (1908), к блоковской поэтике отсылает также эпитет «метельные».

405

Кама. Печ. по: МиС. С. 38. Первоначальный вар. в ЯП. С. 6. Ст-е написано в Вятлаге. См. коммент. к ст-ю «Север».

406

Лермонтов. Печ. по: МиС. С. 40. Вар. в ЯП. С. 17.

407

Ясная Поляна. Печ. по: МиС. С. 43. Первоначальный вар. в ЯП. С. 59. Об отношении Ч. к Л. Толстому см. коммент. к ст-ям «Наш кораблик, — плевать, что потрепан и ветх…», «Живу на даче. Жизнь чудна…».

408

Севастополь. Печ. по: МиС. С. 45. Изменения в последней строфе внесены рукой Ч. (экз. в собрании Л. К.-Ч.). Ст-е написано во время путешествия с акад. А. Я. Усиковым по Крыму (см. «Посвящения»). В тексте встречаются отсылки к биографии Л. Толстого, в 1854–1855 гг. участвовавшего в обороне города.

409

Землепроходец. Печ. по: МиС. 47. Первоначальный вар. в ЯП. С. 14. В архиве Ч. хранится письмо из редакции журн. «Огонек» от 1 июня 1949 г., где приведены строфы из этого ст-я.

410

Край родимый. («От бессонниц ослепнут очи…»). Печ. по: МиС. С. 52. Первоначальный вар. в рукоп. сб. 1953 г. С. 33. Чумацкий Шлях — Млечный Путь (укр.). Об образах степи, тополя у Ч. см. коммент. к ст-ю «С Украиной в крови я живу на земле Украины…». Кавуны — арбузы (укр.). Кармел к) к. — см. коммент. к ст-ю «А я живу на Украине».

411

«Добро, мой город, жизнь моя!..». Печ. по: МиС. С. 59. Площадь Дзержинского (ныне — площадь Свободы) — центральная площадь Харькова; считается одной из самых больших в Европе. Трамвай. — В ранних ст-ях поэта этот важный символ выступает одной из примет Харькова.

412

Проспект Ленина в Харькове. Печ. по: МиС. С. 61. Первоначальный вар. в юношеском архиве Ч. Вар. в ЯП. С. 105. Проспект Ленина — одна из основных магистралей Харькова; в 1940–1941 гг. Ч. жил в общежитии университета в начале строящегося проспекта.

413

«Любовь — не Божья благодать…». Печ. по: МиС. С. 63.

414

«И не видимся-то мы почасту…». Печ. по: МиС. С. 65. Из рукоп. сб. 1957. «Не с Сабурки ли?» — Здесь: т. н. Сабурова дача, 15-я Харьковская городская психиатрическая больница, расположенная на территории бывшей усадьбы харьковского генерал-губернатора П. Сабурова.

415

«В непробудимом сне…». Печ. по: МиС. С. 64. Первоначальный вар. в рукоп. сб. 1954 г.

416

«Такая во всем истома…». Печ. по: МиС. С. 67. Первоначальный вар. в рукоп. сб. 1957 г.

417

«Говорю про счастье…». Печ. по: МиС. С. 71 с восстановлением третьей строфы по ЯП. Первоначальный вар. в ЯП. С. 136. Опубликовано в РиП. С. 65.

418

«Осень. Лучи. Деревья…». (Солнце. Ручьи. Деревья…). Печ. по: МиС. С. 72. Первоначальный вар. в рукоп. сб. 1953 г. Опубликовано в РиП. С. 66.

419

Книга «Молодость» вышла в том же 1963 г., что и сб. «Мороз и солнце», в центральном московском издательстве «Советский писатель». В аннотации к сборнику говорилось, что он у Ч. первый и его автор — «харьковский рабочий. Последнее время он работал в таксомоторном парке». В значительной мере состав книг МиС и М. совпадает.

420

Молодость. Печ. по: М. С. 5. Первоначальный вар. в ЯП. С. 66.

421

«Прочь, отвяжись ты, черная вычурность…». Печ. по: М. С. 9. Первоначальный вар. в рукоп. сб. 1953 г. С. 9.

422

«Знать не хочу ни угла, ни имущества…». Печ. по: М. С. 19.

423

Поэзия — везде. Печ. по: М. С. 22. Изменения внесены рукой Ч. (экз. в собрании Л. К.-Ч.). Джульетт, Маргарит. — Здесь: героинь Шекспира и Гете, прекрасных образов литературы.

424

«Ел я добрый хлеб отчизны, ночевал я в поле чистом…». Печ. по: М. С. 28. Первоначальный вар. в ЯП. С. 76.

425

«Тьмой и светом найолнены чаши…». («Трепет жизни всю душу пронявший…») Печ. по: М. С. 30. Первоначальный вар. в ЯП. С. 74.

426

Желайте («Не хочу на свете ничего я…»). Печ. по: М. С. 32. Первоначальный вар. в ЯП. С. 78.

427

Подруге («Будто старую книгу страстей и печали…»). Печ. по: М. С. 39. Первоначальный вар. в ЯП посвящен И. Челомбитько. Ст-е расширено и посвящено М. Якубовской.

428

«Смотрю в глаза твои и впредь…». Печ. по: М. С. 42.

429

Выходной. Печ. по: М. С. 47. Эсхар — поселок под Харьковом на берегу Северского Донца; получил свое название от харьковской электростанции. Брюньон — герой повести Р. Роллана «Кола Брюньон».

430

Март — апрель. («Блестящие, быстрые, дымные тучи…»). Печ. по: М. С. 51. Первоначальный вар. в рукоп. сб. 1953 г. С. 21.

431

Зимние стихи. Печ. по: М. С. 56.

432

«Опять, как встарь, хочу бывать…». Печ. по: М. С. 61. Первоначальный вар. в ЯП. С. 49.

433

«Доброй, видать, закваски я…». Печ. по: М. С. 65. Молодость закавказская… — годы воинской службы Ч. в Закавказье (1942–1945).

434

«Гамарджоба вам, люди чужого наречья!..». Печ. по: М. С. 67. Первоначальный вар. в ЯП. С. 82. Гамарджоба — грузинское приветствие. Кура — самая большая река Грузии; упоминается в поэме Лермонтова «Мцыри».

435

Кахетинские колхозы. Печ. по: М. С. 69. Первоначальный вар. в ЯП. С. 83 («Горийские совхозы»). В архиве Ч. хранится письмо из редакции журн. «Огонек» от 1 июня 1949 г., где приведены строфы из этого ст-я.

436

Киев. Печ. по: М. С. 71, с добавлением последней строфы, внесенной рукой Ч. (экз. в собрании Л. К.-Ч.). Перегук — перекличка (укр.).

437

Мировоззрение («Хоть порой и ропщется…»). М. С. 84. Печ. по: рукоп. сб. 1954 г. Впервые опубл. в РиП С. 61.

438

«Как для кого, а для меня…». Печ. по: М. С. 86.

439

Сборник вышел в свет в 1965 г. в харьковском издательстве «Прапор». В биографической справке деликатно умалчивалось, что автор был незаконно репрессирован; он лишь «работал на лесоповале в Кировской области». Сам Ч. еще верит в величие коммунистического замысла (ср. в ст-и «А также труд, что сроду не разлюбим…»: «И коммунизм, правдив и гармоничен, / нас осеняет радужным крылом»).

440

«Есть вера, есть мечта, взрастившая крылато…». Печ. по: Гар. С. 11.

441

«За всех, кто жил, в грядущее влюблен…». Печ. по: Гар. С. 12. Вар. в «82 сонетах…». С. 50.

442

«Наш день одет в спецовку и шинель…». Печ. по: Гар. С. 13. Оставьте всякое отчаяние, — вы / входящие сюда / — Аллюзия к словам «Оставь надежду всяк сюда входящий», согласно «Божественной комедии» («Ад», песнь 3) Данте, написанным на дверях ада.

443

«Не в духоте семейного уютца…». Печ. по: Гар. С. 15. Почайпивая — неологизм.

444

«А также труд, что сроду не разлюбим…». Печ. по: Гар. С. 17.

445

«Ну вот уже и книжки изданы…». Печ. по: Гар. С. 22.

446

Гармония. Печ. по: М60. С. 35. Первоначальный вар. в М. С. 17; Гар. С. 23.

447

«Сколько б ни бродилось, ни трепалось…». Печ. по: М60. С. 64. Первоначальный вар. в Гар. С. 25 с изменением слова «марусь» (в Гар. — Марусь, Ч. был вынужден обманывать цензуру). «Маруси» здесь: машины для перевозки арестованных, называвшиеся еще «воронками». С 1930-х гг. этот образ входит в русскую поэзию, ср. в «Реквиеме» Ахматовой: «Звезды смерти стояли над нами, / И безвинная корчилась Русь / Под кровавыми сапогами / И под шинами чёрных марусь».

448

«Как Алексей Толстой и Пришвин…». Печ. по: Гар. С. 27.

449

Горячий ремонт. Печ. по: Гар. С. 31.

450

«Мы с детства трудились, как совесть велит…». Печ. по: Гар. С. 34. Вар. в рукоп. сб. 1953 г. С. 16. («Прощайте, деревья! Прощайте, поля!..»).

451

Огонь на площади. Печ. по: Гар. С. 36. Ст-е посвящено Харькову.

452

Ода хлеборобу. Печ. по: Гар. С. 42.

453

К другу-стихотворцу. Печ. по: Гар. С. 44. Снобит. Неологизм.

454

Могущество лирики. Печ. по: Гар. С. 53.

455

Северное сияние. Печ. по: Гар. С. 56. Первоначальный вар. в ЯП.

456

«Под ветром и росой…». Печ. по: Гар. С. 62. Северский Донец — крупная река, правый приток Дона. Чугуев и Эсхар, Змиев и Балаклея — населенные пункты в Харьковской области.

457

«Я слыл по селам добрым малым…». Печ. по: Гар. С. 67.

458

«Я не слышал рейнской Лорелеи…». Печ. по: Гар. С. 69. Изменения во второй строфе внесены рукой Ч. (экз. в собрании Л. К.-Ч.). Лорелея. См. коммент. к ст-ю «Тебе в то лето снилась Лорелея…» («Сонеты Любимой»). Балаклея, Донец — см. комммент. к ст-ю «Под ветром и росой…».

459

«Наша свадьба с тобой не сыграна…». Печ. по: Гар. С. 72. Вероятно, посвящено М. Якубовской.

460

«Навеки запомни одесские дни…». Печ. по: Гар. С. 74. В декабре 1963 г. Ч. отдыхал в Доме творчества писателей в Одессе.

461

«Листьев свеянная стайка…». Печ. по: Гар. С. 75.

462

Города Александра Грина. Печ. по: Гар. С. 77.

463

«На зимнем солнце море, как в июле…». Печ. по: Гар. С. 81.

464

Книга увидела свет в 1968 г. в харьковском издательстве «Прапор».

465

«Покуда в нас жар сердца не иссяк…». Печ. по: ПА. С. 5.

466

Памяти Николая Островского. Печ. по: ПА. С. 9.

467

Тридцатые годы. Печ. по: ПА. С. 14. Ирина Кузьминична Цехмистро (1921–1990) — одноклассница Ч., врач-рентгенолог. Подпольщик Максим — герой советской кинотрилогии «Юность Максима», «Возвращение Максима» и «Выборгская сторона». Постышев П. П. (1887–1939), Косиор С. В. (1889–1939) — крупные деятели ВКП (б) на Украине, погибли в результате сталинских репрессий. No pasaran! («Они не пройдут!») — лозунг гражданской войны в Испании 1936–1939 гг.

468

Труженица любовь. Печ. по: ПА. С. 22.

469

Пушкин («Курчав и смугл, горяч, голубоглаз…»). Печ. по: ПА. С. 27.

470

Сосны. Печ. по: ПА. С. 35. Первоначальный вар. в рукоп. сб. 1957.

471

«О жуткий лепет старых книг!..». Печ. по: ПА. С. 37. Первоначальный вар. в рукоп. сб. 1953 г.

472

Девушкам из магазина «Поэзия». Печ. по: ПА. С. 39. Магазин «Поэзия» в центре Харькова был открыт в 1960-е годы и сразу стал точкой общения интеллигенции. Он был первым подобным магазином в СССР, а площадь Поэзии, на которой он расположен, многократно становилась местом публичных выступлений известных писателей и правозащитников. Выступал там и Ч.

473

Юность («Добрым и веселым…»). Печ. по: ПА. С. 42.

474

«Не мучусь по тебе, а праздную тебя…». Печ. по: ПА. С. 47. Со слов М. Рахлиной, ст-е посвящено киевской приятельнице Изольде Андроповой, хотя на одном экз. Ч. сделал надпись: «Лиличке, ей же и писалось».

475

Толстой. Печ. по: ПА. С. 49. Об отношении Ч. ко Л. Толстому см. коммент. к ст-ям «Наш кораблик, — плевать, что потрепан и ветх…», «Живу на даче. Жизнь чудна…».

476

«С рождением, снег! Какой ты белый!..». Печ. по: ПА. С. 53.

477

«Мне сорок три отбахало вчера…». Печ. по: ПА. 1966. С. 66.

478

«То не море на скалы плеснуло…». Печ. по: ПА. С. 68.

479

Плывет «Аврора». Печ. по: М60. С. 82. Первоначальный вар. в ПА. С. 69.

480

После кончины Ч. в Харьковскую государственную библиотеку им. В. Короленко стали стекаться рукописные сборники, подаренные поэтом друзьям и близким. Написанные его аккуратным красивым почерком, бережно хранившиеся в домашних архивах, они кажутся составленными совсем недавно. Уцелели авторские сборники 1954 и 1957 годов, но наибольший интерес представляют два сборника, подаренные поэтом Ирине Николаевне Челомбитько (1922–2006), однокласснице по чугуевской школе, которую Ч. закончил в 1940 году. Один из сборников называется «Ясная Поляна. Реалистическая лирика» (1952 г.), второй не имеет названия, поскольку его титульный лист не сохранился (1953 г.). Именно эти рукописные книги дают представление о творческом развитии поэта в 1940-е — 1950-е годы.

В сборники включены ст-я, написанные во время прохождения воинской службы в Закавказье (1942–1945 гг.), в годы учебы в университете (1945–1946), в пятилетний период заключения в сталинском ГУЛАГе (1946–1951) и в первые годы после освобождения. Часть ст-й из этих сборников в несколько измененной редакции вошла в основной корпус произведений, изданных поэтом. Другие были впервые опубликованы в книге «Раннее и позднее» (см. 3-томное издание произведений Ч., X.: Фолио, 2002). Воспроизводя эти ранние тексты, мы стремились сохранить авторскую последовательность, однако сочли целесообразным выделить эпиграммы и шуточные ст-я в отдельный раздел.

481

«У слабых вечно сильный виноват…». С. 23. Впервые: РиП. С. 33. Первая строка содержит аллюзию к басне Крылова «Волк и ягненок».

482

«Когда почуют северные сосны…». С. 25. В этом и двух следующих ст-ях Ч. обращается к Марлене Рахлиной. Они познакомились в университете и полюбили друг друга, но годы заключения в ГУЛАГе разъединили их. В дальнейшем Марлена стала самобытным поэтом. Дружеские отношения между ней и Ч. сохранились на всю жизнь. Тарас — Ч. имеет в виду памятник Шевченко в Харькове.

483

«Я рад, что мне тебя нельзя…». С. 27. Впервые: РиП. С. 30.

484

«Мне без надежды в горе помнить легче…». С. 31. Впервые: РиП. С. 32.

485

«Еще снега не стаяли…». С. 35. Впервые: РиП. С. 36. Адресат — Клавдия Поздеева, вольнонаемная, начальница Ч. в последние годы лагерного срока. Певчатыми — неологизм.

486

«Снег да ветер… ели да осины…». С. 37. Впервые: РиП. С. 37.

487

«Я верен темной речи хвой…». С. 41.

488

Кай. С. 43. Впервые: РиП. С. 32. Кай — так называлась местность; где Ч. отбывал срок (Кайский район Кировской обл). У ополонок — у прорубей (укр.). Шершмя — неологизм, здесь усиливает значение следующего глагола.

489

«Ни черта я не пришелец…». С. 51. Впервые: РиП. С. 45. Берендей. — Здесь: сказочный царь; Иосиф (Гольденберг) — друг Ч. по харьковскому университету. (См. Раздел 1. «Посвящения»). Солнце — брат мой, звезды — сестры — так обращался к солнцу и звездам св. Франциск Ассизский; неизвестно, был ли Ч. знаком с наследием св. Франциска (например, «Гимном брату Солнцу») уже на начальном этапе своего творчества или воспринимал его опосредованно, но его мироощущение несет на себе следы этого учения. Лорелея — см. коммент. к ст-ю «Тебе в то лето снилась Лорелея…» («Сонеты Любимой»). Что улыбка дуралея стоит грусти мудреца. — О роли скоморошества, дурачества в поэтическом мире Ч. см. «Предисловие».

490

Леший. С. 55. Все люблю и храню, а паче… — О концепции поэт-дитя у Ч. см. коммент. к ст-ю «Поэт — что малое дитя». Налетай, мой любимый ветер, / Раздувай нутряной костер! — Образ ветра отсылает здесь к Блоку («Двенадцать»), а возможно, и к Волошину («Северовосток», ст-е распространялось в списках), символизируя связь поэта с историей и судьбой России.

491

«С благодарностью всем, кого любим…». С. 56.

492

«Я не служил унынию и лени…». С. 65. Впервые: РиП. С. 52. Оставьте всякое отчаяние, Вы, / Входящие сюда… — Аллюзия к строке Данте (см. коммент. к ст-ю «Я груз небытия вкусил своим горбом…»).

493

«Трепет жизни, всю душу пронявший…». С. 74. Впервые: РиП. С. 51.

494

«Не хочу на свете ничего я…». С. 78.

495

Кавказу. С. 80. Впервые: РиП. С. 21. Ст-я, посвященные Кавказу, предположительно написаны в годы воинской службы (Ч. было свойственно сочинительство по «факту»). Но поскольку неизвестна точная дата, указывается весь вероятный период времени с некоторой корректировкой. Кацо — форма обращения у грузин (прибл. «эй, друг!»).

496

«Гамарджоба вам, люди чужого наречья!..». С. 82. Впервые: РиП. С. 22. Гамарджоба — здравствуй (груз.). Кура — самая большая из кавказских рек. Воспета Лермонтовым в ст-и «Свидание» и поэме «Мцыри».

497

Горийские совхозы. С. 83. Впервые: РиП. С. 25. Ст-е упоминается в письме редактора журн. «Огонек» от 1 июля 1949 г. Ч., находясь в лагере под фамилией Полушин (по паспорту), по-видимому, попросил родителей отправить подборку ст-й в журн. «Огонек» под фамилией Чичибабин. Ответ редактора был прислан на адрес родителей. Письмо хранится в собрании Л. К.-Ч. Летний праздник дионисов. Дионис (Вакх) — античный бог виноделия, плодородия; в его честь проводились сезонные празднества (вакханалии).

498

Зима в Кахетии. С. 86. Впервые: РиП. С. 18.

499

«То отливая золотом, то ртутью…». С. 88. Впервые: РиП. С. 22. …куринская вода — вода реки Куры. Пушкин… заглянул сюда. — Пушкин был первым поэтом, по собственным впечатлениям представившим Кавказ русскому читателю. Он посетил Кавказ дважды: в 1820 и 1829 гг.

500

«И вот дарован нам привал…». С. 89. Впервые: РиП. С. 20. Здесь в прошлом Лермонтов бывал… — Если не считать юношеского посещения Кавказа в 1825 г., Лермонтов бывал на Кавказе дважды — во время ссылки 1937 и 1940 гг.; с Кавказом связаны его крупнейшие произведения. Шуша — город в Нагорном Карабахе.

501

«Вечер в белых звездах был по праву…». С. 91. Впервые: РиП. С. 19. Степанакерт — город в Нагорном Карабахе.

502

«Как мать судьбой дана сынам…». С. 95. Впервые: РиП. С. 23. И я пою тебе салам… — Салам — азербайджанское приветствие.

503

Степь («Здесь русская тройка прошлась бубенцом…»). С. 99 (вар. в М60. С. 60). Будяки — сорняки (укр.). Шлях — путь (укр.).

504

«Дышит грудь благоуханьем пашен…». С. 102. Впервые: РиП. С. 50. Да не сотворим себе пустыни из душевных бдений и богатств. — Ср. вторую из 10 библейских заповедей: «Не сотвори себе кумира…». Ч. призывает поэта возлюбить мир больше своего «я».

505

«О красавце железобетонном…». С. 103. Одно из первых ст-й Ч., посвященных Харькову. В финале поэт обещает хранить верность городу своей юности.

506

Студенты. С. 109. Соль жизни… — Аллюзия к словам Христа «Вы — соль земли», обращенным к ученикам. Пойдут пылить подошвами босыми… — Ч. с юности был последователем странствующих философов и поэтов, среди которых Ф. Ассизский, Сковорода, М. Басё (ср. в более позднем ст-и «Да пройду я босой, как Басё»).

507

Осень. С. 110. …маршал Дрожжаков. — Возможно, от старой армейской шутки: «Едет генерал Дрожжаков на проверку пиджаков».

508

«Нечего выискивать…». С. 115. Впервые: РиП. С. 43.

509

«И мне, как всем, на склоне лет дано…». С. 119. Впервые: РиП. С. 57.

510

Еврейскому народу. 1946. С. 125. Впервые: К89. С. 13. Это один из первоначальных вариантов, написанных в тюрьме. Анализ вар. ст-я см.: Милославский Ю. Шестидесятник: К 85-летию Бориса Чичибабина // Новая демократия. — Харьков. — 2008. — № 6. — 8 февр. — С. 1, 12.

511

«Родной, любимый, милый человек…». С. 126. Эпиграф взят из повести Вольтера «Кандид, или Оптимизм».

512

«Когда враги меня убьют…». С. 139. Ст-е было написано во время заключения (см. книгу «Письма». С. 170–171).

513

«Когда бы рок меня утешил…». …песня Джильды… — Джильда — героиня одноименного американского фильма (1946), певица из Нью-Йорка. В ее роли снялась замечательно певшая Рита Хэйворт.

514

Моя исповедь. Ответы на анкету. Со слов М. Рахлиной, анкета была прислана Ч., когда он находился в Вятлаге (судя по женскому имени, в 1952 г. анкета была откорректирована).

515

Большая часть ст-й этого сборника посвящена Ирине Челомбитько. Встреча с ней в Чугуеве, после возвращения поэта из Вятлага, стала радостным событием для обоих и очень скрасила их неустроенную жизнь. Этим сборником Ч. хотел поддержать Ирину, переживавшую личную драму. На первом листе сохранилось посвящение: «Любимым моим людям» (по-видимому, Ирине и ее маме) и эпиграф из «Кола Брюньона» Р. Роллана: «Не бывает мрачных времен. Бывают мрачные люди». Поскольку сборник предназначался близкому человеку, ряд ст-й имеет шуточно-интимный характер — эти тексты вместе с аналогичными ст-ями из сборника «Ясная Поляна» вошли в раздел «Эпиграммы и шуточные стихотворения».

516

«А нам взамен кровопролитных ласк…». С. 6. Город Чугуев расположен на живописной реке Северский Донец.

517

«Прочь, отвяжись ты…». С. 9. Жизнь моя — лучшее чудо на свете. — Декларируемый в ст-и отказ от «фантастики» перекликается с чичибабинской концепцией «реалистической лирики», т. е. лирики повседневной жизни, открывающей ее красоту (ср. подзаголрвок сб. «Ясная Поляна»).

518

«Что сочинил вам о жизни мошенник…». С. 12.

519

Гимн Матери-Материи. С. 14. Впервые: РиП. С. 40.

520

«…Прощайте, деревья! Прощайте поля!..». С. 16.

521

«Я часто бывал пред тобою не прав…». С. 17. Впервые: РиП, С. 67.

522

«Ты не смеешь вспоминать отныне…». С. 19. Впервые: РиП. С. 68.

523

«А в нынешнем году, еще…». С. 20. Моя сестра, царевна — Лебедь. См. коммент. к ст-ю «Ты мне час от часу дороже…».

524

«Блестящие, быстрые, дымные тучи…». С. 21. …акынов. — См. коммент. к ст-ю «Гомер». …в парке Шевченко… — в центральном парке Харькова, где установлен памятник Шевченко.

525

Рашид Оптимисович. С. 24. Впервые: РиП. С. 39 (машинопись из собрания М. Рахлиной).

526

Песенка беса. С. 27. Со слов М. Рахлиной, написано в Вятлаге.

527

«Любимая, не видимо ль…». С. 28.

528

«Ты дашь одеждам опуститься…». С. 29.

529

«Солнце. Ручьи. Деревья…». С. 30.

530

«От бессониц ослепнут очи…». С. 33. Чумацкий Шлях — Млечный Путь (укр.). Лыцарь — рыцарь (укр.). Украина — встречающееся в поэтической речи именование Украины (ср. «Заповiт» Т. Шевченко).

531

«У меня такой уклон…». С. 34. Кохаты — любить (укр.). Хаты — небольшие, преимущественно сельские, дома (укр.).

532

В этот раздел включены стихотворения, не публиковавшиеся при жизни Ч., но распространявшиеся им устно и получившие известность далеко за пределами круга друзей поэта (при этом многие харьковчане не догадывались об его авторстве) — Наиболее ранние тексты входят в состав рукописных сборников 1950-х годов, дополняя образ неподцензурного поэта-скомороха, сменившего нейтральную фамилию Полушин на забавный псевдоним Чичибабин. И злободневные эпиграммы, и шуточные стихотворения говорят о мере внутренней свободы Ч., ощущавшего себя поэтом провинции, простонародья — просто народным поэтом, подвергающим сомнению жизненные и литературные каноны. Об этом замечательно написал знавший его В. Яськов, чья статья «О чичибабинской „обеценной лирике“» будет опубликована в ближайшее время. Исследователь очень убедителен, когда показывает механизм «возвышения» низких жанров в шуточных любовных стихотворениях поэта, воспевающего жизненные проявления любви и «саму плодоносящую жизнь, чей соблазн, и красота, и сладость — первичнее и больше любой нашей литературы». Позволим себе усомниться лишь в одном тезисе В. Яськова: о том, что Ч. вряд ли осознавал степень своего новаторства в этих жанрах. Думается, осознавал — и свое новаторство, и особую роль этих жанров в собственном творчестве. Поэтому и размещал эти стихотворения в рукописных сборниках наряду с высокими образцами гражданской и любовной лирики. И, годы спустя оставаясь верен юношеской формуле «я у мира скоморох, мать моя посадница», подтверждал свою убежденность в серьезной роли смеха, формирующего территорию творческой свободы.

533

Гончар Александр Терентьевич (1918–1995) — украинский советский писатель, дважды лауреат Сталинской премии.

534

Под «трилогией» подразумеваются его обласканные властями и критикой «Знаменосцы» (1946–1948).

535

Полевой (Кампов) Борис Николаевич (1908–1981) — советский писатель, автор популярных романов «Повесть о настоящем человеке» (1946), «Мы — советские люди» (1948) и др. произведений.

536

Паустовский Константин Георгиевич (1892–1968) — мастер лирической прозы, автор рассказов, повестей и романов. Один из любимых писателей Ч., близкий ему не только направленностью творчества, но и гражданской позицией. В 1965 г. был номинирован на Нобелевскую премию, однако премию получил официальный классик Шолохов.

Шолохов Михаил Александрович (1905–1984) — прозаик, один из столпов советской литературы. Лауреат Сталинской и Ленинской премий, лауреат Нобелевской премии 1965 года за роман «Тихий Дон».

537

Симонов Константин (Кирилл) Михайлович (1915–1979) — поэт, прозаик, драматург, общественный деятель. Один из самых видных литературных апологетов Сталина и социалистического строя, Герой Социалистического Труда, шестикратный лауреат Сталинской премии. Не раз награждался орденами и медалями, среди которых три ордена Ленина. Послевоенная лирика автора прославленного «Жди меня» изобилует заимствованиями и риторическими идеологемами.

538

Сережи, Володи. — Ч. имеет в виду Есенина и Маяковского.

539

Ираклий. — Здесь: Ираклий Луарсабович Андроников (Андроникашвили, 1908–1990). Советский писатель, литературовед. Член КПСС, лауреат Государственной премии СССР 1967 года. Особую известность получил благодаря своим устным выступлениям, в том числе по телевидению и радио.

540

Под «томом», скорее всего, подразумеваются его популярные «Рассказы литературоведа» (1949, 1956, 1969).

541

Разнесенский, Петушенко. — Вознесенский, Евтушенко.

542

Джамбулы атомных времен. — Здесь: от имени знаменитого казахского акына Джамбула Джабаева (1846–1945), ставшего в конце жизни апологетом сталинского режима и воспевшего почти всех героев советского властного пантеона.

543

Алтунян Генрих Ованесович (1933–2005) — друг Ч., украинский правозащитник, один из основателей Инициативной группы по защите прав человека в СССР (1969).

544

Зимняя сказка (сокращ.). Печ. по автографу Ч. в собрании М. Рахлиной. Впервые: РиП. С. 27. Название ст-я отсылает к поэме Гейне «Германия. Зимняя сказка». Александра и Анну. — Здесь, очевидно, Блока и Ахматову.

545

Анна Ахматова (набросок). Печ. по: Начало (прил. к газ. «Новости недели»). — Тель-Авив. — 1997. — 9, 16, 23 янв. Публикация Ф. Рахлина, брата М. Рахлиной). Из собрания М. Рахлиной.

546

Николай Гумилев (набросок). Печ. по: см. коммент. к предыдущему ст-ю. «великолепный паж»…. Вероятно, неточная цитата из ст-я Гумилева «Старая дева» (1916), где есть строфа «В глубине Средневековья / Я принцесса, что, дрожа, / Принимает славословья / От красивого пажа». «Изысканный жираф»… Цитата из ст-я Гумилева «Жираф»; заглавие критической статьи И. П. Иванова-Разумника (Знамя. — 1920. — № 3–4). В статье говорилось, что Гумилева вовсе не волнуют «мировые катастрофы», что главное для него — экзотика.

547

«Что-то мне с недавних пор…». Печ. по: см. коммент. к предыдущему ст-ю. При аресте в июне 1946 г. ст-е было предъявлено в качестве обвинительного документа. В 1989 г. Ч. написал ст-е «Песенка на все времена» (см. Раздел 1), в котором сохранил многие строки, ритмику и рефрен давнего ст-я.

548

«Моей весны последнюю главу…». Печ. по автографу Ч. в собрании Л. К.-Ч. Впервые: РиП. С. 30. Написано в заключении.

549

«Я отвык от хорошо одетых женщин…». Печ. по автографу Ч. в собрании Л. К.-Ч. Впервые: РиП. С. 31. Написано в заключении.

550

Маме. Печ. по ксерокопии автографа Ч. в собрании Л. К.-Ч. (оригинал хранится у племянника Ч. Константина Гревизирского). Написано в заключении.

551

«Может быть, тебе кажется это пройдет, ничего, не смертельно…». Печ по машинописи в собрании М. Рахлиной. Впервые: РиП. С. 76.

552

«А я не стал ни мстителен, ни грустен…». Печ. по рукоп. сб. «Работа и Любовь», 1954. По словам М. Рахлиной ст-е прислано в письме из Вятлага в конце 40-х годов. Вар. последней строфы использован в ст-и «Я груз небытия вкусил своим горбом…» (см. Раздел 1). Впервые: РиП. С. 44.

553

«Что сказать Вам на прощание…». Печ. по рукоп. сб. «Работа и Любовь», 1954. Впервые: РиП. С. 73. А у слабых вечно кто-нибудь, вечно сильный виноват. — См. коммент. к ст-ю «У слабых вечно сильный виноват…».

554

«Любите пейзажи вы…». Печ. по рукоп. сб. «Работа и Любовь», 1954. Впервые: РиП. С. 69. Коро, Жан Батист Камиль (1796–1875) — французский художник-пейзажист. Рубенс Петер-Пауль (1577–1640) — знаменитый фламандский живописец. Памятник Тарасу… — памятник Шевченко в Харькове. Несмежимых — неологизм.

555

Марлене («Лет четырнадцать назад…»). Печ. по автографу Ч. в собрании М. Рахлиной. Впервые: РиП. С. 77.

556

«Мне снится небо в молниях и клочьях…». Печ. по автографу Ч. в собрании Л. К.-Ч. Впервые: РиП. С. 107. Сент-Экзюпери, Антуан де (1900–1944) — французский писатель и летчик. Жанна (д’Арк, ок. 1412–1431), Паскаль, Блез (1623–1662), Гюго Виктор (1802–1885). — Здесь: лучшие из детей Франции.

557

Как я видел Ленина. Печ. по: М60. С. 18. Единственное опубликованное ст-е, перенесенное составителями из основного раздела.

558

Черное пятно («Я видел Крым без покрывала…»). Печ. по автографу Ч. в собрании Л. К.-Ч. Впервые в газ.: Мераба. — Симферополь. — 1993. — № 2. — С. 5. Встреча с классиком крымско-татарской литературы Эшрефом Шемьи-заде (1918–1978) состоялась в Харькове в 1966 г. Шемьи-заде подарил Ч. свой сб. ст-й с надписью: «Борису Алексеевичу Чичибабину — лучшему другу многострадального крымско-татарского народа». Ст-е, по-видимому, явилось откликом на их беседу (возможно, оно было написано раньше, одновременно со ст-ем «Крымские прогулки», которое Ч. считал более совершенным).

559

Автолагерь «Киев». Печ. по автографу Ч. в собрании Л. К.-Ч. Впоследствии Ч. посвятил его Ю. Шанину (см. Раздел 1. Коммент. к ст-ю «Киев».). Дарница — район в Киеве, известный следами древних поселений.

560

«Черт дери басенки…». Печ. по автографу Ч. в собрании Л. К.-Ч. Бабель Исаак (1894–1940). Русский прозаик, автор знаменитых «Одесских рассказов». «Алые паруса». Так (по заглавию произведения А. Грина) называлось одно из первых молодежных кафе Одессы, открытое в начале 1950-х годов.

561

«Мне с тобой никогда…». Печ. по автографу Ч. в собрании Л. К.-Ч. Впервые: РиП. С. 117. Ст-е посвящено М. Якубовской.

562

«Никто из нас не вечен…». Печ. по машинописному вар. в собрании Л. К.-Ч.

563

«Я поутру неспешным шагом…». Печ. по машинописному вар. в собрании Л. К.-Ч. Впервые: Дружба народов. — 1997. — № 1. — С. 116.

564

«Сминаю снег в горсти…». Печ. по машинописному вар. в собрании Л. К.-Ч. Впервые: Дружба народов. — 1997. — № 1. — С. 176.

565

«История былой любви…». Печ. по машинописному вар. в собрании Л. К.-Ч. Впервые: РиП. С. 129.

566

«Ах, какое надо мною бьется зарево…». Печ. по автографу Ч. в собрании Л. К.-Ч. Впервые: РиП. С. 130. …ветер был и север был в моей судьбе… — О концепте севера в тв-ве Ч. см. коммент. к ст-ю «Север».

567

«Пройдусь ладонью, как по клавишам…». Печ. по автографу Ч. в собрании Л. К.-Ч.

568

Сказано в Киеве. Печ. по автографу Ч. в собрании Л. К.-Ч.

Content

Борис Чичибабин
Собрание стихотворений

Борис Чичибабин: обязательство жить

От составителя

РАЗДЕЛ 1 Стихотворения их книг 1980–1990-х годов

1946–1959

1960–1967

1967–1994

Сонеты из книги «82 сонета и 28 стихотворений о любви»

Сонеты к картинкам

Политические сонеты

Сонеты Любимой (1969–1975, 1993)

Пушкин

Посвящения (из прижизненных изданий и публикуемые впервые)

РАЗДЕЛ 2 Стихотворения из книг 1960-х годов

Из сборника «Мороз и солнце» (1963)

Жизнь

Родина

Любовь

Из сборника «Молодость» (1963)

Из сборника «Гармония» (1965)

Из «Сонетов о коммунизме»

Реальность

Люди — радость моя

Белые кувшинки Балаклеи

Из сборника «Плывет „Аврора“» (1968)

РАЗДЕЛ 3 Стихотворения из архива поэта (рукописных сборников, не публиковавшиеся при жизни Бориса Чичибабина)

Из рукописного сборника «Ясная Поляна. Реалистическая лирика» (1952)

Книга 1. Север

Книга 2. Солнце на улицах

«Моя исповедь»

Из рукописного сборника 1953 года

Эпиграммы и шуточные стихотворения

1950-е годы

1970-е годы

Стихотворения разных лет

Список сокращений, принятый в комментариях

Алфавитный указатель названий стихотворений

Примечания

Комментарии Л. С. Карась-Чичибабиной и С. Н. Буниной