Марк Хелприн

Солдат великой войны

Посвящается Александре и Оливии

Mark Helprin

A Soldier of The Great War

Copyright © 1991 by Mark Helprin.

All rights reserved.

© Вебер В., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Глава 1

Рим в августе

Во второй половине дня девятого августа 1964 года Рим спал под ярким солнцем, слепящим колесом катившимся над его крышами, низкими холмами, золочеными куполами. Город застыл, разве что у нескольких сосен чуть качались кроны, в синем небе плыло одно заблудившееся облачко, да одинокий старик спешил пересечь парк Виллы Боргезе. Хромал по дорожкам, выложенным камнем, постукивал тростью на каждом шагу, пересекая хитросплетения солнечного света и тени, которые ложились ему под ноги золотистыми кружевами.

Пышные седые волосы Алессандро Джулиани — высокого, с прямой спиной — падали на плечи и плыли над его головой, точно пенный гребень волны. Возможно, потому, что он давно жил без семьи, в одиночестве, олени в заповеднике, а иногда и в лесу позволяли ему погладить их пятнистые бока и даже морды. И на горячих терракотовых полах в садах на крыше, и в других, самых разных местах, пусть это и может показаться случайностью, голуби садились ему на руки. Смотрели на него круглыми серыми глазами, а потом улетали, женственно шелестя крыльями. Зрелище это он находил прекрасным не только за изысканность и грациозность, но и за звук, плавно переходящий в полнейшую тишину.

Спеша по парку Виллы Боргезе, он чувствовал, как бурлит кровь, а пот щиплет глаза. Он шел по длинным зеленым тоннелям, птицы распевали на разные голоса при его приближении, но замолкали, когда он проходил под ними, словно он притягивал и вбирал в себя их гипнотический щебет, будто океанская волна, вливающаяся в устье реки. Седовласый, с густыми, тоже седыми усами, Алессандро Джулиани мог бы сойти за англичанина, если бы не кремовый костюм определенно римского покроя и тонкая бамбуковая трость, никак англичанину не соответствующая. Торопливо, со срывающимся дыханием, постукивая тростью, он вышел из парка Виллы Боргезе на длинную широкую дорогу, которая поднималась на холм. С обеих сторон к ней подступал ряд умиротворенно застывших зданий, от чьих черепичных крыш солнечные лучи отражались в разные стороны, словно вода, падающая с высоты на камни.

Посмотрев вверх, он увидел бы ангелов света, танцующих над сверкающими черепичными крышами — в завихрениях, блуждающих огоньках, золотистых клубах, — но голову он не поднимал, сосредоточившись на одном: добраться до конца дороги к тому месту, где он сможет сесть на троллейбус, который к вечеру увезет его далеко-далеко в сельскую местность. Он в любом случае сказал бы, что лучше добраться до конца пути, чем увидеть ангелов, потому что их он видел уже много раз. Их лица сияли на картинах, их голоса звучали в долгих и проникновенных ариях, они спускались с небес, чтобы забрать тела и души детей. Они пели с ветвей деревьев, резвились в прибое и горных речках, вдохновляли танцующих, присутствовали в правильных и святых сочетаниях слов в поэзии. Поднимаясь на холм, он думал не об ангелах и их появлении в этом мире, а о троллейбусе, последнем, который в воскресенье идет из Рима этим маршрутом. Алессандро боялся на него опоздать.

* * *

Дорога поднималась на вершину практически по прямой, а спускалась уже зигзагом, причем, в отличие от многих других горных дорог, на поворотах располагались чашевидные фонтаны. Зигзаги также соединялись вырубленными в скале ступенями, и Алессандро Джулиани спускался быстро и не обращая внимания на боль. Постукивал тростью по каждой ступеньке, отчасти празднуя, отчасти противодействуя, отчасти используя их как метроном, потому что давным-давно обнаружил: чтобы победить боль, надо отделить ее от времени, самого надежного союзника боли. Чем ниже он спускался, тем легче ему шагалось, и когда до перекрестка, где он намеревался сесть на троллейбус, оставалось совсем ничего, Алессандро оказался в заросшем зеленью овраге с десятью пологими пролетами ступенек и площадками между ними. Сквозь переплетенные кроны деревьев, образующих длинную темную галерею, через равные интервалы разрываемую слепящим солнцем, он видел бледный круг света, к которому и держал путь.

Подходя ближе, он знал, спасибо откинутому синему навесу, что кафе, предназначенное исключительно для тех, кто ждет самый удивительный в Италии троллейбус, открыто, в отличие от едва ли не всех подобных заведений Рима. Он не удосужился купить подарки для внучки и ее семьи, но теперь знал, что сможет им что-нибудь привезти. И хотя его правнучка не считала еду за подарок, она бы уже спала к его приезду, а утром он мог сходить с ней в деревню и купить игрушку. Сейчас же он намеревался купить прошутто, шоколад и сухофрукты, надеясь, что их примут с той же благодарностью, как и более значимые подарки. Однажды он привез мужу внучки дорогое английское ружье, в других случаях привозил вещи, которых от него ждали: раньше он долгие годы получал деньги, которые не мог потратить на себя.

Столы и стулья на веранде кафе занимали люди и вещи. Провода над головой не вибрировали и не скворчали, указывая, что Алессандро Джулиани мог сбавить шаг, купить провизию и что-нибудь выпить. На этом маршруте провода начинают петь за десять минут до появления троллейбуса: так далеко передавалась вибрация, пока тот огибал холм.

Лавируя среди частокола стульев, Алессандро смотрел на людей, с которыми ему предстояло ехать к Монте-Прато, хотя большинство покинуло бы троллейбус до последней остановки, а кто-то даже до того, как водитель опустит токоприемную штангу, переключившись на дизельный двигатель, и продолжит путь в те далекие края, куда не дотягиваются провода с городских улиц. Наличие резиновых шин и пантографа превращало это транспортное средство в нечто среднее между троллейбусом и автобусом, поэтому водители называли его мулом.

Рабочий-строитель в шапке, сложенной из газеты, сунул правую руку в ведро, пытаясь расшевелить вялого кальмара, которому — Алессандро это знал, — предстояло умереть в течение часа от недостатка кислорода. Заголовок, бежавший вдоль края шапки, скорее запутывал, чем что-то объяснял: «Греки строят мосты из золота до конца 1964 года». Возможно, это как-то соотносилось с кипрским кризисом, но Алессандро предположил, что заголовок каким-то образом связан со спортом, сферой человеческой деятельности, о которой не имел ни малейшего понятия. Двое датчан, юноша и девушка в сине-белых студенческих фуражках, сидели рядом с немецкими армейскими рюкзаками, почти такими же большими, как и они сами. Шорты обтягивали их ноги, будто хирургические перчатки, и они так плотно и беззастенчиво обнимали друг друга, что не представлялось возможным отличить его гладкокожие и безволосые конечности от ее.

Несколько бедно одетых женщин из Рима, возможно, уборщиц или судомоек из столовой, сидели со стаканами чая со льдом и время от времени разражались истерическим смехом, вызванным усталостью и тяжелой работой. Иногда они получали несколько выходных и возвращались в родную деревню, где сразу превращались в сильфидоподобных маленьких девочек, разительно отличающихся от послушных, одетых в шерстяные кофты толстух, какими стали. Когда Алессандро проходил мимо, они понизили голоса: его аристократичный вид, возраст, осанка и необычайная уверенность в себе разбудили воспоминания других времен. Они смотрели на свои руки, вспоминая режим не нынешней работы, а детства.

За другим столиком сидели пятеро мужчин в расцвете сил. Водители грузовиков, все в солнцезащитных очках, полосатых рубашках и выцветших армейских штанах. С могучими бицепсами и большими кулаками. С огромными семьями, работавшие не покладая рук, они думали, что знают мир, потому что ездили через высокие альпийские перевалы и проводили время с блондинками в немецких борделях. Машинально Алессандро превратил их в солдат давно закончившейся войны, которую вскорости могли благополучно забыть, но потом, одумавшись, демобилизовал.

— Еще не приехал, так? — спросил он у хозяина кафе.

— Нет, не приехал, — ответил хозяин, навалился на медный прилавок, чтобы посмотреть на провода, вибрации которых заменяло ему расписание. — Еще далеко. В ближайшие десять минут точно не приедет. — И все-таки ты припозднился, — продолжал он. — Вижу, что тебя все нет и нет, я и подумал, что ты наконец-то сдался и купил автомобиль.

— Ненавижу автомобили, — ответил Алессандро бесстрастно. — И никогда не куплю. Они уродливые и тесные. Лучше уж поеду на чем-то просторном и открытом или пойду пешком, в автомобиле у меня голова начинает болеть. При движении меня там частенько мутит, хоть до рвоты и не доходит. И выглядят они так дешево, что даже неприятно на них смотреть. — Движениями губ он имитировал плевок. В обычных обстоятельствах он бы никогда себе такого не позволил, но здесь он говорил на языке человека, который стоял за прилавком, ветерана Альпийской войны, как и сам Алессандро. — Эти автомобили, — Алессандро словно с неохотой признавал существование нового слова, — прямо везде, как голубиный помет. За последние десять лет я не видел ни одной площади без автомобиля. Их ставят где попало, так что пройти невозможно. Когда-нибудь я вернусь домой и наткнусь на автомобили у себя на кухне, в чуланах и в ванной.

Рим создавали не для того, чтобы по нему ездить, а чтобы он был красивым. Самым быстрым здесь положено быть ветру, а деревья, гнущиеся и качающиеся, предназначены, чтобы его притормаживать. Теперь он как Милан. Теперь гибнут даже самые ловкие, самые шустрые дворовые коты, потому что не успевают перебежать улицы, на которых — и я это помню, — корова могла спать всю вторую половину дня. Атмосфера какая-то исступленная, бешеная, все постоянно куда-то идут, говорят, едят, трахаются. Никто, кроме меня, уже не сидит спокойно и тихо.

Он глянул на ряд медалей, выставленных под стеклом над батальоном бутылок со спиртным. У Алессандро тоже были медали. Он держал их в сафьяновой папке, которая лежала на верхней полке креденцы в его кабинете. Папку не открывал уже много лет. Знал, как в точности выглядят медали, за что его ими наградили, но смотреть на них не хотел. Каждая, потускневшая или блестящая, возвращала его в то далекое время, которое он считал одновременно и слишком мучительным и слишком прекрасным, чтобы вспоминать, ему не хотелось превратиться в одного из множества стариков, которые, точно люди, пристрастившиеся к абсенту, с головой ушли в грезы. Если бы ему принадлежало кафе, он бы, наверное, тоже вывесил все свои медали над стойкой бара, бизнесу это только на пользу, но, пока оставалась такая возможность, он предпочитал держать определенные воспоминания под замком.

— Позволь тебя чем-нибудь угостить, — сказал хозяин. — За счет заведения.

— Благодарю, — ответил Алессандро. — Тогда стакан красного вина. — Выражение «за счет заведения» всегда ассоциировалось у него с чем-то огромным, в двадцать или пятьдесят раз больше кафе, в котором он сейчас находился: с казино, или курортным отелем, или островом, где толпились немки в мини-купальниках.

Взяв бутылку, хозяин спросил:

— Что-нибудь поесть? Хлеб? Сыр?

— Да, но за это я заплачу, — сказал Алессандро.

Быстрый взмах руки говорил: «Я, по крайней мере, предложил, но рад, что ты хочешь заплатить, потому что, хотя сводить концы с концами еще удается, в последнее время делать это все труднее и труднее». Потом, когда Алессандро уже начал есть, хозяин придвинулся и, понизив голос, сказал:

— Видишь эту парочку? — он бросил короткий взгляд на любвеобильных датчан. — Погляди на них. Все, что они могут, так это есть и трахаться.

— Жаль, что я не могу.

На лице хозяина отразилось недоумение. Он видел, как Алессандро энергично откусывает то сыр, то хлеб.

— Что это ты делаешь?

Алессандро проглотил, встретился глазами с хозяином.

— Я могу сказать, чего я не делаю.

— Да, но это все, на что они способны.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я, если бы следовал их примеру, не смог бы делать ничего другого, понимаешь?

— Если бы ты делал то же самое, что и они, ты бы умер, — с абсолютной уверенностью заявил Алессандро. — Знаешь, что они делают? Я тебе скажу. Они обедают, а потом идут к себе в отель и двенадцать часов занимаются физическими упражнениями, вжимаясь друг в другу, чтобы заполнить все впадины. Днем они спят в автобусах и на пляжах. Ночью они Паоло и Франческа.

— Это омерзительно.

— Вовсе нет. Ты завидуешь их блаженству, потому что в наши дни о таком и не мечтали.

— Да, но я в их возрасте гонял мулов, настоящих мулов!

Алессандро ждал продолжения.

— Перегонял караваны мулов через перевалы в разгар зимы. Животных нагружали под завязку, лед был таким крепким и гладким, что иногда они гибли. Соскальзывали с тропы и падали в пропасть, всегда без единого звука, а мы шли дальше. Снег слепил, над нами высились обледенелые скалы, а если лед таял, перевал затягивало туманом.

— Они-то здесь при чем? — спросил Алессандро, глянув на молодых датчан.

— Они ничего этого не знают, и меня это возмущает. Я им завидую, есть такое, но я гордый.

— Если ты был погонщиком мулов, возможно, я тебя видел, — предположил Алессандро, — возможно, говорил с тобой полвека тому назад.

Они не стали развивать эту тему, хотя, разумеется, их пути могли пересечься: на севере линия фронта растянулась лишь на несколько сотен километров. Несомненно, они могли бы вспомнить, что им тогда пришлось пережить, но оба понимали, что не стоит говорить об этом в те несколько минут, что остались до прихода троллейбуса.

— Когда-нибудь поговорим об этом, — нарушил молчание хозяин кафе, — но… — Он замялся. — Говорить об этом — все равно что исповедаться в церкви.

— Понимаю. Тоже никогда об этом не говорю. Хочу купить кое-что из еды, прежде чем подойдет троллейбус. Принесешь?

Хозяин сновал между прилавками и шкафами, когда запели провода и люди на веранде принялись оглядывать свои вещи, чтобы убедиться, что они не отправились на прогулку или их не украли ловкие и невидимые воры. Перед Алессандро Джулиани уже лежало с полдюжины аккуратных свертков, и он убрал их в тонкий кожаный «дипломат».

Провода пели точно послеполуденные цикады. То и дело один из них натягивался так сильно, что издавал пронзительный визг, конкурируя с самым худшим сопрано в самом жарком городе Италии.

— Сколько? — спросил Алессандро. Он уже заспешил, заранее зная, что ему будет не так-то легко взобраться на высокую ступеньку троллейбуса, а потом придется еще доставать деньги, опираясь на трость и пытаясь не уронить «дипломат» и бумажник в трясущемся и болтающемся из стороны в сторону троллейбусе.

Хозяин не ответил. Троллейбус огибал поворот. Гремел, точно передвижной металлообрабатывающий цех.

— Сколько? — повторил Алессандро. Люди уже покинули веранду и ждали у дороги.

Хозяин поднял правую руку, словно хотел остановить транспортный поток.

— Что? Опять? — спросил Алессандро.

Хозяин покачал головой.

— Мы уже не солдаты, — тихим голосом напомнил Алессандро. — Это было в прошлой жизни. Теперь все изменилось.

— Да, — кивнул хозяин, — но когда-то, пусть и в прошлой жизни, мы были солдатами. Иногда все это как нахлынет, и у меня щемит сердце.

* * *

Стоимость проезда до Монте-Прато возросла с 1900 до 2200 лир. Это означало, что Алессандро не мог, как он рассчитывал, просто отдать две купюры по тысяче лир, положить в карман сдачу и пройти в салон. В результате пришлось держать в руках так много вещей в просторном троллейбусе, который неистово мотало из стороны в сторону, да еще и щуриться от бьющего в глаза солнца. С трудом ему удалось вытащить из бумажника купюру в пятьсот лир, но, возможно, не оторвись юный датчанин от своей прекрасной и загорелой возлюбленной, чтобы взять «дипломат» Алессандро и поддержать его локоть, совсем как сын, помогающий отцу, все равно ничего хорошего бы не вышло.

Алессандро поблагодарил юношу, обрадованный тем, что распущенность в поведении не сопровождается отсутствием уважения к старшим.

Лучшее свободное место оказалось рядом с человеком в шапке из газеты и с кальмаром.

— Добрый день, — поздоровался Алессандро и с человеком, и с кальмаром. Подозревая подвох, рабочий-строитель хмуро отвернулся к окну.

Несколько минут спустя он посмотрел в ведро и ткнул в кальмара пальцем. Потом поднял голову и взглянул на Алессандро, будто хотел возложить вину на него.

— Умер, — в голосе слышались обвиняющие нотки.

Алессандро пожал плечами.

— В воде недостаточно кислорода.

— Вы это о чем?

— Чтобы дышать, ему нужна насыщенная кислородом вода.

— Бред какой-то. Рыбы не дышат. Они живут под водой.

— Нет, они дышат, дышат. В воде есть кислород, и они извлекают его с помощью жабр.

— Так почему же этот не извлекает?

— Он извлекал, но потом кислорода не осталось, и тогда он умер.

Рабочий-строитель предпочел найти другую причину.

— Эти мерзавцы из Чивитавеккьи продали мне больного кальмара.

— Если вам хочется так думать…

Рабочий-строитель задумался.

— Он бы жил, если бы я вдувал в воду воздух через соломинку?

— Вероятно, нет, потому что вы вдували бы больше углекислого газа, чем кислорода. Куда вы едете?

— В Монте-Прато.

— Никаких шансов. — Алессандро на несколько секунд прикрыл глаза, чтобы подчеркнуть весомость своего вывода. — Слишком жарко. Ведро следовало наполовину наполнить льдом.

— Откуда вы все это знаете? Мне кажется, вы ошибаетесь.

— Я знаю, потому что это очевидно.

— У вас что — рыбный рынок?

— Нет.

Строитель посмотрел на него с подозрением.

— Если у вас нет рыбного рынка, что вы делаете?

— Я профессор.

— По рыбе?

— По курам, — ответил Алессандро.

— Тогда вы мало что знаете о рыбах.

— Дело в том, — Алессандро назидательно поднял палец, — что кальмар — не рыба.

— Не рыба?

— Ну да.

— А кто же это?

— Разновидность курицы, морская курица.

Строитель выглядел таким раздавленным, что Алессандро стало его жалко.

— Я не профессор по курам, насколько мне известно, таких просто нет, но то, что я сказал про кислород, — правда. Сожалею, что ваш кальмар умер. Он уже прошел долгий путь от Чивитавеккьи, а до того его вытащили из моря, в котором он жил, и он долгие часы страдал в трюме рыболовной шхуны, пока та возвращалась в порт по августовской жаре. Не выдержал тягот этого путешествия.

Рабочий-строитель кивнул.

— А чего вы профессор?

— Эстетики.

— А что такое эстетика?

— Наука, изучающая красоту.

— Красоту? Зачем?

— Красоту. А почему бы и нет?

— А зачем ее изучать?

— Ни за чем. Она везде, в огромном количестве, и всегда будет. Прекрати я ее изучать, она никуда не уйдет, если вы про это.

— Тогда почему вы ее изучаете?

— Она меня завораживает и всегда завораживала, поэтому я ее и изучаю… хотя иногда надо мной смеются.

— Я над вами не смеюсь.

— Знаю, что не смеетесь, но другие говорят, что это занятие для женщин или считают его бесполезным. Для кого-то, возможно, так и есть. Но не для меня.

— Поймите меня правильно, я не считаю, что вы похожи на женщину. — Строитель отстранился, всматриваясь в него. — Вы крепкий, упрямый старикан. Похожи на моего отца.

— Спасибо, — поблагодарил Алессандро, чуть встревоженный.

Все препятствия на пути к Монте-Прато позади. Оставалось только впасть в легкий и приятный транс путешествия, смотреть на длинные ряды деревьев вдоль дороги, наблюдать, как далеко за полями появляются горы, как всходит большая круглая луна, как сверкают звезды за окнами троллейбуса, сравнивать урчание двигателя с хором цикад, умиротворенно наслаждаться маленькими прелестями жизни. Он рассчитывал, что оставшиеся часы пройдут без происшествий, что он отдохнет и его оставят в покое, свободным от воспоминаний, которых не выдерживает сердце.

* * *

Прежде чем выбраться из города и набрать скорость, троллейбус проехал множество улочек, не таких приятных, как та, что огибала холм там, где Алессандро Джулиани поднялся в салон. Они несколько раз пересекали реку Аниене, проезжали мимо пустынных тенистых бульваров с металлическими оградами. У каждой церкви привратницы осеняли их крестным знамением, желая счастливого пути, а замечая новый немецкий грузовик или строительную технику, попутчики-шоферы обязательно оборачивались, и кто-нибудь из них сообщал, сколько это стоит и как много лошадиных сил в двигателе.

Приближаясь к остановкам, водитель смотрел в зеркала заднего вида, оглядывая и салон, и улицу, чтобы понять, хочет ли кто-нибудь его задержать, намереваясь выйти или войти. Хотя никто не взял билета на столь малое расстояние, иногда люди меняют планы и отказываются от дальней поездки, а потому приходится быть начеку. Но Рим едва шевелился, и ни единая душа не пыталась замедлить его движение. Троллейбус набрал хороший ход и границу города пересек раньше положенного срока. Водителя это радовало. Проскакивая мимо остановки, он прибывал к следующей еще раньше, все сильнее опережая график и уменьшая шансы увидеть там ожидающих посадки пассажиров. Таким образом ему удавалось превратить тягуче-медленный маршрут в рейс экспресса. Он ненавидел тормозить, ненавидел отсчитывать сдачу, и каждая остановка, которую он миновал, не снижая скорости, приносила ему чувство глубокого удовлетворения: сидя за рулем троллейбуса, он реализовывал мечту стать жокеем, а может, и лошадью.

На территории, которая уже не была Римом, но еще и не стала сельской местностью, где поля пшеницы и кукурузы перемежались с лесопилками и фабриками, а вдали виднелась скоростная магистраль с разноцветными автомобилями, сверкающими под солнцем, троллейбус, точнее, уже автобус, потому что электрическую тягу заменил дизельный двигатель, вроде бы свернул к пустой остановке, но проехал мимо, не только не остановившись, но даже не сбросив скорость. Алессандро уже начал дремать, но краем глаза уловил резкое движение, которое тут же его разбудило. Справа к шоссе полого спускалась проселочная, вся в рытвинах, дорога. И по ней бежал человек, перепрыгивая через рытвины и отчаянно размахивая руками.

Алессандро более всего хотелось и дальше погружаться в сон, но то, что он заметил краем глаза, не позволило. Он повернул голову. Человек, который бежал по дороге, хотел сесть в автобус и кричал, умоляя водителя остановиться. И хотя Алессандро его не слышал, смысл слов легко угадывался в движениях рук, которые чуть дергались при каждом крике.

— Там кто-то, — Алессандро не говорил — шептал. Откашлялся. — Там человек! — крикнул он. Поскольку бегуна больше никто не заметил, другие пассажиры не понимали, о чем речь. Но их не удивляло, что старик, даже такой благообразный, может нести чушь в жаркий день. И если не считать одной уборщицы, которая глупо улыбалась, остальные предпочли проигнорировать его, не удостоили и взглядом. Автобус ускорялся на прямом шоссе, держа курс на юго-восток.

Алессандро вскочил.

— Водитель! — закричал он. — Там человек, который хочет сесть в автобус!

— Где? — прокричал в ответ водитель.

— Сзади.

Водитель повернул голову. Никого не увидел.

— Вам показалось. — Они отъехали уже достаточно далеко от перекрестка проселочной дороги с шоссе. — А кроме того, — продолжил водитель, — я никого не подсаживаю между остановками.

Алессандро сел. Посмотрел назад, тоже никого не увидел. Он считал несправедливым, что водитель открывал двери только на остановках, особенно если речь шла о последнем рейсе. Алессандро начал сочинять возмущенное письмо руководству транспортной компании. Оно получилось коротким, и он принялся шлифовать каждую фразу. За это время автобус проехал километр или два, но водителю пришлось сбросить скорость и тащиться за огромным грузовиком, который перевозил какой-то непонятный агрегат, возможно, что-то электрическое, размером с дом.

— Эй, посмотрите, — обратился строитель к Алессандро.

Тот повернулся, чтобы посмотреть, на что указывает рабочий. Человек с проселочной дороги преследовал их, пробежав два или три километра, но скорее не догонял, а отставал все больше. Он уже не просил водителя остановиться, не размахивал руками, словно решил экономить силы, чтобы добраться до нужного ему места самостоятельно, раз на автобус надежды нет никакой.

— Я скажу водителю, — Алессандро поднялся и направился в переднюю часть салона. — Синьор, — в голосе появились умоляющие нотки, — посмотрите назад. За нами кто-то бежит.

Водитель посмотрел в зеркало. Увидел бегуна.

— Слишком поздно. Следующая остановка через пятнадцать километров. Ему столько не пробежать.

— А почему бы не взять его? — спросил Алессандро, возвысив голос.

— Я уже говорил. Мы не подсаживаем пассажиров между остановками. Пожалуйста, сядьте.

— Нет, — возразил Алессандро. — Я хочу выйти.

— У вас билет до Монте-Прато.

— Я хочу выйти сейчас.

— Я не могу вас выпустить.

— Почему?

— Здесь? Здесь ничего нет! Мы не разрешаем людям выходить здесь.

— Это мои поля. Все эти поля — мои. Я хочу проверить состояние пшеницы.

Автобус, сбрасывая скорость, подкатил к обочине, дверь открылась.

— Хорошо. — Водитель смотрел в зеркало заднего вида. — Проверяйте вашу пшеницу.

— Одну минутку, — ответил Алессандро. — Только возьму «дипломат». — И очень медленно двинулся к своему месту.

Водитель начал злиться.

— Одну секунду, только одну секунду. — Добравшись до места, Алессандро сказал: — Я кое-что уронил.

Водитель закрыл дверь и тронулся с места, но упорный преследователь заметно сократил расстояние. Алессандро посмотрел в заднее стекло и увидел, что за автобусом бежит юноша лет восемнадцати-девятнадцати. В тяжелых кожаных рабочих ботинках, казалось, будто он вот-вот умрет от перенапряжения. Мокрые от пота волосы прилипли ко лбу. Дышал он широко раскрытым ртом. Лицо цветом напоминало созревший сладкий перец.

— Он уже здесь! — крикнул Алессандро.

Водитель смотрел прямо перед собой, но юноша предпринял последнее усилие, поравнялся с дверью, вскочил на подножку и вцепился в ручки. Он тяжело дышал, наклонив голову, по лицу катился пот.

Алессандро, с «дипломатом» под мышкой, постукивая тростью, прошел в переднюю часть автобуса и ударил тростью в потолок.

— Синьор, — заговорил он на удивление сильным и властным голосом, — как я понимаю, у вас пассажир. — В этот самый момент юноша, более всего напоминающий дикого сицилийца, принялся колотить рукой по стеклу. Умением добиваться своего он напомнил Алессандро собственное упорство, свойственное ему в другие времена, и он ощутил любовь и гордость, словно этот юноша приходился ему сыном.

Водитель резко нажал на тормоз. Алессандро бросило на лобовое стекло, но он смягчил удар руками и «дипломатом» и удержался на ногах. Юношу ударило о дверь автобуса, но с подножки не сбросило.

Когда дверь открылась, оба, Алессандро и юноша, решили, что победа за ними, но тут водитель поднялся, и они увидели, что он — великан. Алессандро вскинул голову, чтобы взглянуть на него.

— Я и представить себе не мог… — начал он. Потом посмотрел на кресло водителя и только тут заметил, что оно утоплено относительно пола.

Водитель направился к раскрытой двери, и юноша попятился.

— Если ты еще прикоснешься к моему!.. — от ярости у водителя перехватило дыхание.

Алессандро спустился по ступенькам, спрыгнул на землю.

— Если вы не позволите ему войти в салон, я тоже не поеду. Я старик. Это может вам стоить работы.

— Срал я на эту работу, — рявкнул водитель, возвращаясь в автобус. — Я всегда хотел быть жокеем. — Закрыл дверь, и автобус-троллейбус, он же мул, тронулся с места.

Алессандро потрясенно наблюдал, как строитель смотрит в стекло, за которым он сам только что сидел в удобном кресле. Строитель вскинул руки, сетуя, что ничего не может поделать. Потом передумал и рванул в переднюю часть автобуса, но его уговоры, похоже, не помогли, потому что автобус не остановился, и лица шоферов грузовиков, женщин-уборщиц и молодых датчан смотрели на старика и юношу как бесстрастные луны.

— Семьдесят километров до Монте-Прато, — пробормотал Алессандро, глядя вслед удаляющемуся автобусу.

— Через несколько часов мимо проедет другой автобус — но уже в Рим, — поделился с ним юноша, его дыхание после долгого забега еще не восстановилось. — Может, и раньше.

— Я только что из Рима, — ответил старик. — Какой мне смысл туда возвращаться? Мне надо в Монте-Прато. А тебе?

— В Сант-Анджело, за десять километров до Монте-Прато.

— Знаю.

— Еду к сестре. Она живет в тамошнем монастыре.

— Монахиня?

— Нет, стирает там. Они ужасно чистоплотные, но не могут делать этого сами.

Алессандро оглянулся и увидел, что дорога, оставив город позади, стала прекрасной. Справа и слева под опускающимся к горизонту солнцем золотились поля, и высокие деревья по обе стороны дороги сверкали и колыхались под ветром, шуршащим в кронах.

— Вот что я тебе скажу, — предложил он. — Я буду добираться вместе с тобой до Сант-Анджело, а потом дальше, в Монте-Прато.

— Не знаю, подвезут ли нас вдвоем, — ответил юноша. — Все равно автомобилей нет. На этой дороге они вообще редкость, а уж сегодня и надеяться не приходится: святой день.

— Думаешь, я собираюсь стоять на обочине и просить, чтобы меня подвезли? — негодующе воскликнул Алессандро.

— Я сделаю это для вас.

— Нет, не сделаешь. Эти ноги служат мне уже семьдесят четыре года, и я знаю, как их использовать. Кроме того, — он постучал тростью по дорожному покрытию, — у меня есть и это. Она поможет. Длинная, как пенис носорога, и в два раза тверже.

— Но вы не сможете пройти семьдесят километров. Даже я не смогу, — ответил юноша.

— Как тебя зовут?

— Николо.

— Николо, однажды я прошел сотни километров по ледникам и снежным полям, без отдыха, и меня пристрелили бы, если бы обнаружили.

— Это было на войне?

— Разумеется, на войне. Я иду в Монте-Прато, — объявил Алессандро, подтянул брюки, запахнул пиджак, расправил усы. — Если хочешь, составлю тебе компанию до Сант-Анджело.

— К тому времени, как я туда попаду, если идти пешком, мне придется разворачиваться и отправляться в обратный путь.

— Неужели такая мелочь тебя остановит? — спросил Алессандро.

Глядя на стоявшего перед ним старого льва, Николо промолчал.

— Ну, остановит? — Лицо Алессандро вдруг стало таким жестким и требовательным, что Николо испугался.

— Нет, конечно, нет, — ответил тот. — С какой стати?

* * *

— Первое, что надо сделать, — сказал Алессандро, — так это провести инвентаризацию и наметить план действий.

— Какую инвентаризацию, какой план? — легкомысленно возразил Николо. — У нас ничего нет, и мы идем в Сант-Анджело.

Старик ничего не ответил. Они промолчали сотню шагов.

— Что вы подразумевали под инвентаризацией? — полюбопытствовал Николо. Не получив ответа, он двинулся дальше, глядя прямо перед собой, решив, что и он будет молчать, раз старик не желает с ним говорить. Но Алессандро знал, что юношу хватит лишь на десяток шагов.

— Я думал, инвентаризация — это то, что делают в магазине.

— Так и есть.

— А при чем тут магазин? — удивился Николо.

— Владельцы магазинов проводят инвентаризацию, чтобы понять, какой есть товар на текущий момент, и планировать стратегию на будущее. Мы можем сделать то же самое. Прикинуть в голове, что у нас есть, какие препятствия могут встретиться на пути.

— Зачем?

— Предвидение — мать мудрости. Если ты собираешься пересечь пустыню, ты должен предвидеть, что тебе захочется пить, и взять с собой воду.

— Но это дорога в Монте-Прато, и по пути встречаются города. Вода нам не нужна.

— Тебе когда-нибудь доводилось пройти пешком семьдесят километров?

— Нет.

— Вероятно, они дадутся тебе с трудом, а мне наверняка будет очень трудно. Я несколько старше тебя, и, как видишь, еще и хромой. Если мне это удастся, то лишь на пределе, а потому я должен точно все рассчитать. Для меня это обычное дело. Что ты взял с собой?

— Ничего.

— У тебя нет еды?

— Еды? — Юноша подпрыгнул и сделал в воздухе полный оборот, показывая, что ничего не скрывает. — Я не ношу с собой еду. А вы?

Старик сошел с обочины и присел на валун.

— А я ношу. — Он открыл «дипломат». — Хлеб и по полкило прошутто, сухофруктов и полусладкого шоколада. Нам понадобится много воды. Жарко.

— В городах, — предположил Николо.

— По пути лишь несколько городов, но между ними будут родники. Мы найдем воду, как только доберемся до холмистой местности.

— Нам не нужна еда. Как только придем в город, сможем поесть там.

— До ближайшего города пятнадцать километров, — возразил старик, — и хожу я медленно. Когда мы туда придем, на небе уже появятся звезды, а все окна и двери мы найдем плотно закрытыми. Хотя мы не сможем поесть в городах, этой еды нам вполне хватит. Ты бы удивился, узнав, как много калорий сгорает при ходьбе.

— А где мы будем спать? — поинтересовался Николо.

— Спать? — переспросил Алессандро, и одна кустистая седая бровь поднялась так высоко относительно другой, что на миг возникло впечатление, будто он попал в автомобильную аварию, да так до конца и не поправился.

— Мы что, не будем спать ночью?

— Нет.

— Почему нет?

— На семидесятикилометровом марше нет необходимости.

— Необходимости, может, и нет, но почему бы не поспать? Кто говорит, что не надо спать?

— Если ты спишь, значит, настроен недостаточно решительно. Тебя унесут сны, ты пропустишь грезы и просто оскорбишь дорогу.

— Не понимаю.

— Смотри, — Алессандро сжал запястье Николо. — Если я решаю, что иду в Монте-Прато, в семидесяти километрах этот город или нет, я иду в Монте-Прато. Ничего нельзя делать наполовину. Если любишь женщину, так любишь всем сердцем и душой. Отдаешь все. Не сидишь в кафе, не занимаешься любовью с другими женщинами, не принимаешь ее как само собой разумеющееся. Понимаешь?

Николо помотал головой, показывая, что нет. У него возникло ощущение, что совместного похода со стариком, скорее всего, не получится, что старик, возможно, сбежал из дурдома или, что еще хуже, каким-то образом до сих пор избегал дурдома, где ему самое место.

— Бог одаривает все свои создания, — продолжал Алессандро, — независимо от их положения и обстоятельств их жизни. Может дать невинность безумцу и небеса — вору. В отличие от большинства теологов, я всегда верил, что даже у червей и ласок есть души, и спасение касается их в полной мере. Бог не дает только одного, того, что надо заработать, того, о чем человек ленивый никогда даже не узнает. Называй это пониманием, благодатью, возвышенностью души… называй, как хочешь. Это приходит только с работой, жертвенностью и страданием. Ты должен отдавать все, что у тебя есть. Любить до изнеможения, работать до изнеможения, шагать до изнеможения. Если я хочу дойти до Монте-Прато, я иду в Монте-Прато. Я не топчусь на месте, как какой-нибудь говнюк с десятком чемоданов, который едет на воды в Монтекатини. Такие люди постоянно подвергают душу смертельной опасности, представляя себе, что они вправе это делать, тогда как в действительности единственная смертельная опасность для души — слишком долго оставаться без нее. Этот мир полон огня.

Поучения Алессандро принесли результат: Николо начал проникаться идеей. Внезапно подхваченный вихрем эмоций и мечтами, он за пару минут определился со своей судьбой и заявил, что пойдет в Сант-Анджело, и в Монте-Прато, и готов идти даже вдвое, втрое дальше, пока не загонит себя чуть ли не до смерти. Его лицо, смуглое, широкое, с волчьими глазами, изогнутыми губами и острым носом, напряглось от решимости.

Алессандро отпустил его запястье и поднял палец.

— Конечно, нельзя забывать об отдыхе. — Тень проскользнула по лицу юноши, его словно выбросило из транса. — Существует время для сна, бездельничанья, мечтаний, недисциплинированности, даже летаргии. Ты сам узнаешь, когда это заслужишь. Такое время обычно наступает, когда ты уже совершенно разбит. Я говорю о беспомощном спокойном состоянии перед великим пришествием зари.

— Зари?.. — в недоумении повторил Николо.

— Да, — кивнул Алессандро, — зари. Скажи, какие у тебя стопы?

— Стопы?

— Да, стопы, которыми заканчиваются твои ноги.

— У меня обычные человеческие стопы, синьор.

— Разумеется, но существует два типа стоп. Каждая армия это знает, но не признает из страха потерять призывников. Ты можешь быть высоким, красивым, умным, элегантным и одаренным, но, если у тебя стопы отчаяния, ты все тот же карлик, который чистит обувь на виа дель Корсо. Стопы отчаяния слишком нежные и не могут дать отпор. При долгой атаке сдаются. Кровоточат. Инфицируются и распухают за какие-то полчаса. Я видел, как люди снимали высокие ботинки после марша, продолжавшегося менее дня, и их стопы напоминали окровавленную губку, мягкую и бесформенную, прямо как тушки освежеванных животных. И есть стопы неуязвимости. Самый яркий пример — крестьяне, живущие в горах Южной Америки. Стороннему наблюдателю может показаться, что на них старые запылившиеся сапоги, но на самом деле они ходят босиком. Стопы неуязвимости уродливые, но они не страдают, и их ничто не берет: они возводят укрепления, когда их атакуют, меняют цвет, форму, перестраиваются, пока не обретут сходства с бульдогами. Они не кровоточат и не чувствуют боли. В первые же дни, попав в армию, ты осознаешь, что люди делятся на два класса, какими бы ни были их отличия. Так какие у тебя ноги?

— Я не знаю, синьор.

— Сними ботинки.

Николо уселся на землю и развязал шнурки. Снял ботинки, потом носки, улегся на спину и поднял ноги, чтобы Алессандро мог осмотреть его ступни.

Старик сначала сосредоточился на подошве, коснулся кожи у пятки, перешел к пальцам.

— Если объективно, стопы у тебя отвратительные и неуязвимые. Обувайся.

— А ваши стопы, синьор? Неуязвимые?

— Чего спрашивать?

Николо действительно мог бы и не спрашивать, потому что заметил, что у Алессандро шрамы даже на ладонях.

Потом Алессандро провел инвентаризацию «дипломата». Первые предметы Николо совсем не порадовали: это были лямки, которые цеплялись к «дипломату», чтобы нести его на спине, как ранец.

— Возьми. — Голос Алессандро звучал буднично, без просительных интонаций. — Понесешь до Сант-Анджело. Ты молодой. — Затем появился карманный нож, очень острый и очень старый, с кремнем в рукоятке. — Кремень, как видишь, вынимается, — пояснил Алессандро. — Если ударить им по торцу рукоятки, высечется искра. На время отдыха нам, возможно, понадобится костер, чтобы не замерзнуть.

— В августе? — удивился Николо.

— Чем выше поднимаешься в горы, тем холоднее, даже в августе.

За свертками с едой последовала карта. Алессандро пояснил, что наличие карты местности, куда он направляется, давно уже стало для него навязчивой идеей. Ему нравится знать, в какой точке мира он находится и что его окружает. Карта, заявил он, для него что Библия для священника, книга для интеллектуала и т. д.

По карте среди гор, рек, равнин и поселений, слишком маленьких, чтобы их названия попали на карту, они нашли четыре города, расположенных вдоль дороги, которые могли послужить для них маяками. Алессандро знал, что ночью они будут сверкать и сиять. В кромешной тьме их редкие огни, простые и чистые, будут приносить куда больше пользы, чем объединенная фосфоресценция мегаполиса.

Здесь, стал он показывать по карте, они смогут остановиться и поесть, если проголодаются и не поедят раньше. Отсюда увидят Рим, оставшийся далеко позади, расположенный ниже и сверкающий огнями. Тут не увидят городков, не увидят спрятанного горными склонами Рима, будут смотреть только на звезды и на луну, которая не просто взойдет в эту ночь, но будет сиять во всей красе, потому что сейчас полнолуние. А здесь они свернут с шоссе и по горной дороге направятся к Сант-Анджело и к расположенному еще дальше Монте-Прато.

Алессандро сказал, что идти им предстоит всю ночь, весь следующий день, еще одну ночь и начало утра. Погода обещала быть ясной, и луна послужит им фонарем.

Для Николо Сант-Анджело и Монте-Прато уже превратились в нечто большее, чем горные городки на маршруте троллейбуса-автобуса. Теперь они казались далекими, прекрасными и загадочными. Прежде чем добраться до них, Алессандро Джулиани с Николо предстояло долго-долго шагать, миновав по пути Ачерето, Ланчиату и, возможно, еще пять-шесть городов с красивыми названиями, окруженных плодородными полями и рощами деревьев, кроны которых будут покачиваться на фоне голубого неба. Они двинулись по пустынной дороге и, возможно, потому, что мир вокруг них затих, тоже молчали.

* * *

Алессандро Джулиани был убежден: если в путешествии все гладко и хорошо, побудительная сила и спокойствие пешего хода или поездки затеняют то, что осталось позади или ждет впереди. Отсутствие задержек само по себе повод для эйфории.

Однажды на лекции он мимоходом озвучил эту мысль и нарвался на резкий вопрос студента, который хотел знать, считает ли уважаемый профессор, что человек, приговоренный к смерти и совершающий последний путь к виселице, может ощущать эйфорию.

— Не знаю, — ответил тогда Алессандро. — Обычно путь к виселице недостаточно долог, чтобы считаться путешествием, но давайте предположим, для примера, что приговоренного к смерти везут из одного конца страны в другой, где его должны казнить, и его путешествие займет несколько дней или даже недель.

— Такое бывает? — спросил студент.

— Да, — кивнул Алессандро. — Да, такое бывает. И в этом случае, — продолжал он, — человек может ощутить самую сильную эйфорию и самое жестокое отчаяние… то есть, до того как обрести вечность в раю или аду, он получит представление и о первом, и о втором.

— Не понимаю. Эйфория у человека, приговоренного к смерти?

— Радость, безумная радость, видения, эйфория… — Последовала долгая пауза, студенты застыли, словно их взяли на мушку невидимые стрелки, а профессор не мог продолжать лекцию из-за нахлынувших воспоминаний, заставивших его забыть, где он и что делает.

Даже прогулка по городу приносила маленькие радости и горести, которые, правда, не шли ни в какое сравнение с тем, что он испытывал в путешествии, длящемся дни или недели, но тем не менее как-то с ними соотносились. Масштаб мог меняться, но характер этих радостей и горестей — нет. Николо ожидал, догадался Алессандро, что этот пеший поход станет в общий ряд сложностей жизни. А почему бы и нет? Несмотря на разнообразие впечатлений, личный опыт раз двадцать показывает четырнадцатилетнему подростку, что жизнь ошеломительная и сложная, и только он, этот опыт, является великой силой, которая движет его вперед и придает энергию, которая потребуется ему до конца жизни, и обеспечивает необходимую стойкость к ударам судьбы, к которым приводит юношеская глупость и неумеренность. Николо бежал бы за автобусом не только до Ачерето, но, если бы не догнал его там, до Ланчиаты, а, возможно, и до Сант-Анджело. Он полагал, что мир совершенно однороден.

Николо бы горько разочаровали промедления и затруднения, но Алессандро научился любить их, пожалуй, даже сильнее, чем любил быстроту и легкость. Ему казалось, что первые не так уж далеко отстоят от вторых, более того, они заключили тайный союз и пожимают друг другу руки под столом.

Николо еще не мог знать всего этого и, скорее всего, тревожился бы все сильнее по мере того, как дорога становилась темнее и круче. Алессандро не нравилось, что они отправились в путь, окруженные таким великолепием: чуть покачивающимися деревьями, напоминающими океанские волны, яркими в предвечернем освещении цветами, когда садящееся солнце превратило восток в лишенное тени совершенство ровно пульсирующего света, легкой дымкой, какая появляется с приближением вечера, сухой и обещающей прохладу пшеницей, которую ветер шевелил медленно, будто корабль в арктических водах, нахлынувшими воспоминаниями, вызванными этой красотой, звенящей и поющей, пока внезапно во всем своем исступленном множестве не растворились в невероятно ярком свете, смотреть на который было уже просто невозможно.

Николо понятия не имел, что все не так уж и хорошо. Он не ожидал ничего, кроме прекрасной погоды, ровной дороги, солнца, бившего в спины. Его удивляло молчание Алессандро, он с самого начала предполагал, что дорога будет устлана словами, раз уж старик вышел из автобуса ради него. Да и с первых фраз он разжег любопытство Николо, упомянув про поход по ледяным полям. А старики, хотя и перескакивают с одного на другое, да и капризны, иногда рассказывают отличные истории. И этот, с гривой роскошных седых волос, в отлично сшитом костюме, с тонкой бамбуковой тростью и благородной осанкой, какую Николо видел только… ладно, никогда не видел… несомненно, мог бы много чего рассказать.

Ему хотелось, чтобы Алессандро говорил без остановки и потчевал его историями, которые произошли до его появления на свет. Он бы слушал с живым интересом, и не потому, что представлял себе, о чем старик будет вещать. Наоборот, он понятия не имел, что можно услышать от этого человека, который хромал рядом с ним по дороге в Сант-Анджело и Монте-Прато.

Николо и не подозревал, что Алессандро знал, чего именно ждет от него молодой человек, и (до того, как Николо каким-то образом намекнул на свои пожелания) счел эти ожидания оскорбительными.

В конце концов, Алессандро Джулиани заплатил более чем достаточно за право говорить и писать, когда ему самому захочется. С чего это юноша решил, что он будет болтать без умолку? Почему он думает, что старик, столько повидавший, всю жизнь сражавшийся с великими силами и доживший до столь почтенного возраста, тонко чувствующий и познавший красоту как природы, так и женщин, вообще захочет что-то ему говорить? Так что много километров они прошагали по прямой дороге в абсолютном молчании.

* * *

Николо с трудом верилось, что Алессандро не может идти быстрее, возможно, потому что мельтешение трости и подпрыгивающая походка создавали иллюзию, будто идет он быстро-быстро. На продвижение вперед Алессандро тратил столько энергии, казалось, мог обогнать газель. На самом деле он шел медленно.

Николо, от которого ходьба вообще не требовала усилий, хотелось бежать или карабкаться по отвесному склону.

— Что это? — спросил он, указав на земляной холм посреди поля. И тут же помчался к нему с «дипломатом» за плечами, перепрыгивая через ирригационные канавы. Потом вернулся по маленькой дамбе, у которой плескалась вода.

— К чему отклоняться от курса? — поинтересовался Алессандро.

Николо пожал плечами.

— Знаешь, когда-то у меня была собака, — продолжал старик. — Большой черный английский пес по кличке Франческо. Всякий раз, когда я брал его на прогулку, он пробегал раза в три больше, чем я.

— Зачем вы мне это говорите? — удивился Николо.

— Сам не знаю, — ответил Алессандро и всплеснул руками, как бы демонстрируя недоумение. — Вдруг вспомнилось.

— Этот пес до сих пор у вас?

— Нет, это было очень давно. Он умер, когда я жил в Милане, но иногда я думаю о нем, а на занятиях часто привожу в пример.

— Вы учитель? — спросил Николо, которому стало явно не по себе: в школу он никогда не ходил, а учителей считал опасной разновидностью монахов.

Алессандро оставил вопрос без ответа. Солнце висело совсем низко, окрасив мир в теплые золотистые тона, а от Ачерето их все еще отделяли десять километров. До наступления темноты оставалось не так уж много времени. Старик не хотел растрачивать энергию, он начал согреваться, ощущая силу и спокойствие. И не хотел их спугнуть, потому что спокойствие понесло бы его вперед, будто он находился в трансе.

Они шли молча, пока Николо не начал пританцовывать.

— У тебя так много энергии, что ты не можешь сдержаться, да?

— Не знаю.

— Превосходно. Мне бы твою силу, так я объединил бы Европу за полторы недели.

— Вы тоже были молодым, — напомнил Николо. — Почему же тогда не объединили Европу?

— Слишком много времени отнимали мысли о девушках и еще альпинизм.

— И где вы лазали по горам?

— В Альпах.

— С веревками и все такое?

— Ну да.

— И как вы это делали? Однажды я видел фильм, в котором парень упал. Вы бросали веревку, чтобы зацепиться за скалу, или как?

— Нет. Все было иначе, но, если я попытаюсь объяснить, начну задыхаться при ходьбе.

— Вы учитель. Учителя должны объяснять.

— Только не на длинном марше.

— А чему вы учите?

— Эстетике.

— А кто они такие? — спросил Николо. Ему послышалось «эстетики», и он предположил, что это послушники в каком-то монашеском ордене.

— Ты хочешь спросить, что это. Второй человек задает мне сегодня этот вопрос. Ты уверен, что хочешь услышать ответ? Если я скажу, твой кальмар умрет.

Николо снова подумал, что старик тронулся умом.

— Его привезли аж из Чивитавеккьи. — Алессандро повернулся к юноше и встретился с ним глазами. — Марко… водяная курица.

— Не надо рассказывать мне о Марко, водяной курице, — перебил его Николо. — Что такое эстетика?

— Философия и наука о красоте.

— Что?

— Что? — эхом отозвался старик.

— Этому учат?

— Я этому учу.

— Глупость какая-то.

— Почему же глупость?

— Во-первых, чему тут учить?

— Ты спрашиваешь или утверждаешь?

— Спрашиваю.

— Я объяснять не стану.

— Почему?

— Уже ответил, в книге. Купи ее и оставь меня в покое. А еще лучше, почитай Кроче[1].

— Вы написали книгу?

— Да, и не одну.

— О чем?

— Об эстетике, — ответил Алессандро, закатывая глаза.

— Как вас зовут?

— Алессандро Джулиани.

— Никогда о вас не слышал.

— И тем не менее я все еще существую. А кто ты?

— Николо Самбукка.

— И чем ты занимаешься, синьор Самбукка?

Николо ответил нервно, точно новичок, которому еще предстоит долгая учеба:

— Я делаю пропеллеры.

Алессандро остановился и глянул на Николо Самбукку.

— Пропеллеры. Естественно! Я собираюсь пройти семьдесят километров с мальчишкой, который делает пропеллеры!

— А что плохого в пропеллерах? — удивился Николо.

— В пропеллерах ничего плохого нет, — ответил Алессандро. — Они нужны, чтобы поднимать в воздух самолеты. И где же ты их делаешь, позволь узнать? Уж разумеется, не дома.

— На АЗИ. Правда, сам я их не делаю, только помогаю. В следующем году стану учеником, а пока только помощник. Подметаю опилки, стружку, поддерживаю порядок в инструментах, приношу обед, перевожу от станка к станку большие рамы для транспортировки пропеллеров. На изготовление одного пропеллера уходит много времени. Его надо испытать. У нас есть аэродинамические трубы. Мне пока не разрешают прикасаться к пропеллерам. Даже пальцем.

— Ты закончил школу?

— Даже не начинал, — признался юноша. — Когда я был маленьким, мы переехали сюда из Джирифалько — это в Калабрии. Когда подрос, стал продавать сигареты.

— А что делает твой отец?

— Устанавливает сушилки для белья со стальными стойками, ну, вы знаете, такие, около дома.

— Полезная вещь.

— Я вас совсем не понимаю, — воскликнул Николо.

— И правильно. Мы только сегодня встретились, совсем ничего друг другу не рассказали. Я рад, что меня окружает аура загадочности.

— Да, но вы учитель.

— И чего ты не понимаешь?

— Не сходится.

— Что не сходится?

— Многое, и учителя этого не делают.

— Чего не делают?

— Не ходят по снежным полям, укрываясь от вооруженных солдат.

— На войне многие делают то, что делать не привыкли.

— Вы воевали с англичанами?

— Иногда, но они были на нашей стороне.

— Я думал, мы воевали с ними и американцами. Нет, мы любим американцев, но они были на другой стороне.

— Ты говоришь про Вторую мировую войну. Для нее я был слишком стар. Мог только сидеть на земле, пока меня забрасывали снарядами и бомбили. Я знал, как это делается: напрактиковался на предыдущей.

— А что, была еще одна? — удивился Николо.

— Да, — кивнул Алессандро, — была.

— Когда же? Впервые об этом слышу. С кем мы воевали? Вы уверены?

— Как ты думаешь, почему Вторая мировая война называется Второй?

— Логично. Может, я глупый, но о Первой я ничего не знаю. Большая была война? Долго длилась? Что вы там делали? Сколько вам лет?

— Ты сразу задал слишком много вопросов.

— Ну да.

— Если я начну отвечать, тебе придется слушать до самого Сант-Анджело. Не могу я одновременно идти и все объяснять. Дыхания не хватает. Эти холмы слишком круты для меня, чтобы читать лекцию на ходу. Есть много книг о Первой мировой. Если хочешь, я дам тебе список.

— А есть книга о вашем участии в этой войне?

— Разумеется, нет. Кто стал бы писать книгу обо мне на той войне? С какой стати кому-то захочется об этом знать, и да и кто что может знать? — Алессандро с неодобрением глянул на юношу. — Скажем там, я и сам знаю о себе недостаточно, чтобы написать автобиографию, а если бы кто-то попытался, я бы ему сказал: «Забудь обо мне, расскажи историю о Паоло, Гварилье и Ариан».

— Кто это такие?

— Неважно.

— Вы говорите со мной, синьор, как в цеху, где делают пропеллеры. Здесь не цех.

Алессандро посмотрел на него и улыбнулся.

Почти стемнело, шагая по дороге, они едва различали лица друг друга. Вновь замолчав, они слушали постукивания трости Алессандро и наблюдали, как на темном небе появляется звездный авангард, прокладывая путь для более скромных звездочек, которым в самом скором времени предстояло вспыхнуть и улыбнуться этому миру.

Они видели искры от костров, на которых сельскохозяйственные рабочие, занятые на уборке урожая, готовили ужин. А большое число падающих звезд в августе, по словам Алессандро, компенсировало отсутствие дождя.

За несколько километров от Ачерето, когда они не могли еще видеть огней города, Алессандро вновь нарушил молчание:

— Мы поедим у фонтана в Ачерето. Может, найдем какое-нибудь открытое кафе и выпьем горячего чая, но я что-то сомневаюсь.

Они шли и шли.

— Чтобы понять Первую войну, надо немного знать историю. Ты знаешь?

— Нет.

— И чего я спрашиваю? Ты же tabula rasa[2].

— Я что?

— Неважно.

Они молчали еще минут десять. Потом Алессандро повернулся к Николо, как поворачивался уже, когда Николо упомянул о пропеллерах.

— Или все-таки важно. Может, я смогу все коротко суммировать.

— Мне без разницы, — ответил Николо. — Я лишь надеюсь, что мы выпьем чая или кофе в Ачерето. Можно мне сейчас взять кусочек шоколада, чтобы продержаться до того времени, когда мы поедим?

— Во-первых, — начал Алессандро, не обращая внимания на вопрос Николо, — во-первых, ты должен понимать, история является результатом как правильного, так и ошибочного истолкования проявления чувств. Что я под этим подразумеваю. Это сложно, но, возможно, тебе стоит послушать.

* * *

— Я не историк. Мои коллеги, возможно, почувствуют себя оскорбленными до глубины души из-за того, что гуманитарий вторгся на их поле, и будут лаять, как собаки, выгоняя меня на мою территорию.

— Точно так же и на АЗИ, — вставил Николо. — У нас был инженер, Гвидо Кастильоне. Возглавлял отдел технического контроля и пытался контролировать все, проводя проверки везде, во всех цехах. Это, конечно, правильно, вылавливать ошибки на самой ранней стадии. Но начальники цехов, вроде Кортезе из корпусного или моего босса из пропеллерного, Гаравильи, устроили против него заговор. Нельзя отнимать хлеб у другого, так мой отец говорит. Короче, Гвидо Кастильоне больше не работает на АЗИ. То же самое с помощниками. Если кто-то должен подметать и увидит другого с метлой, заказывай панихиду.

— Да, и мы такие же, — кивнул старик, — только у нас панихида — слова, которые говорят за спиной. У историков свой метод, как в любой профессии, и они ревниво его оберегают, однако «Илиада» посрамит любую историю Греции, а Данте на голову выше всех медиевистов, вместе взятых. Разумеется, медиевисты этого не знают, в отличие от всех остальных. Как путь, ведущий к истине, точность и методология по большому счету в подметки не годятся проницательности и вдохновению. Я не собираюсь утверждать, что мои слова — истина в последней инстанции, история — не моя профессия, но у меня есть кое-какие представления о временах, свидетелем которых я стал. Прости меня, если я буду говорить не столь мудрено и тонко, как бы мог.

— Что? — переспросил Николо.

— Это было вступление, предупреждающее, что данная тема лежит за рамками моей профессиональной компетенции.

— Вы с ума сошли! Перестаньте извиняться, — воскликнул Николо. — Вы не сделали ничего плохого. Просто расскажите мне историю. Я так и вижу, как вы заказываете хлеб и кофе. Подходите к человеку, стоящему за прилавком, и говорите: «Простите. Я не пекарь и приехал не из Бразилии. Более того, я не работаю в ресторане, но, хотя я и не принес с собой микроскоп, пожалуйста, вы можете дать мне капучино и рогалик?»

Алессандро кивнул.

— Ты прав. Причина моих колебаний — не мои академические манеры. Я никогда не придавал значения академическим манерам. Все потому, что однажды события обрушились на меня гигантской волной, лавиной, и долгое время я находился словно в забытьи, не мог ни двигаться, ни говорить, а мир проходил мимо меня. Но теперь это позади. Я просто расскажу тебе историю войны. Не буду отклоняться от цели. Обо мне в ней не будет ни слова.

— Хорошо, — кивнул Николо. — Я слушаю. Начнете, когда сочтете нужным.

— Хотя Италия с трех сторон ограничена морем, а на севере — горами, — начал Алессандро, — и хотя наша древняя история — иллюстрация к успеху централизованной власти, эта страна — пример разделения и раздробленности. Конечно же, для искусства и развития души нет ничего лучше множества отдельных и неприступных замков. Разнообразие, чувство перспективы, наблюдательность, характерные для такой среды, привели к достижениям, каких не сыскать нигде в мире. Но вот политический аспект — совсем другое дело.

Николо слушал внимательно, изо всех сил пытаясь понять. Никто и никогда не говорил ему ничего подобного.

— Парадоксально, но страны с открытыми и уязвимыми границами — Франция, Германия, Польша, Россия, Венгрия, — где население не было однородным по языку, национальности, религии, нашли в себе силы и средства, чтобы объединиться и действовать как нации, гораздо раньше, чем мы. Возможно, потому что их подталкивали к этому именно различия, которые им пришлось преодолевать. Мы были и остаемся политически слабыми. Их политика в отношении других стран оставалась достаточно постоянной в силу внутренней политической гармонии, мы же всегда напоминали семью, которая ждет гостей, а ее члены ссорятся до того самого момента, как эти гости постучат в дверь. А если гости приходят с дурными намерениями? Как ведет себя семья перед лицом угрозы? Если гости с мечом в руке, семья забывает про внутренние раздоры и сражается как единое целое. Девятнадцатый век, однако, по праву считается веком дипломатии. Сложилась прекрасная система — или могла бы сложиться, если б не рухнула в девятьсот четырнадцатом, — когда никто ни на кого не шел с мечом. Государства действовали тоньше. Входя в дверь, они осматривали все, что есть в доме, но вели себя как воры, нацелившиеся на драгоценности, а не как вандалы. В атмосфере международной корректности мы находились в крайне невыгодном положении, потому что не было сколько-нибудь серьезных угроз, способных отвлечь нас от внутренних распрей.

К этому моменту, несмотря на все его попытки вникнуть в смысл, глаза Николо начали стекленеть, но Алессандро бесстрашно сгибал зеленую трость, зная, что она едва ли сломается.

— Помни, происходило это — даже если ты не согласен, — по двум причинам. Во-первых, фракционный паралич ослаблял Италию на международной арене. Во-вторых, он усиливал нашу несостоятельность в решении внутренних проблем. Ты следишь за моей мыслью?

— Да, — отозвался Николо.

— Хорошо. Основная причина, почему сохранялся мир в Европе после Венского конгресса[3], в том, что европейские державы занялись завоеванием колоний и управлением ими. Это смягчало многие острые моменты, которые в другой ситуации могли привести к войне, и обеспечивало ресурс благосостояния и пространства, снижавший внутреннюю напряженность в Европе. Кое-какие маленькие войны привлекали внимание общественности — благодаря экзотическим местам, где они происходили, но на настоящие войны они не тянули. Знаешь, если возникает ссора с другом и дело доходит до кулаков, первым делом устанавливают правила, по которым пойдет драка. Никаких ударов в лицо, никакого оружия и обязательно на улице, чтобы не поломать мебель в доме. Так вот обстояли дела в девятнадцатом веке. Ведущие государства установили четкие и ясные правила, и Европе хватало места вне дома — для этого был весь остальной мир, — чтобы драться, не круша обстановку. Италия в этом участия не принимала. У нас под боком были собственные слаборазвитые регионы — на юге страны. Все попытки копировать Англию, Францию, Германию, Голландию и даже Испанию выглядели жалкими. Смешными. В начале двадцатого века Италия отчаянно пыталась вернуть утраченные территории. Начиная с восемьсот девяностых годов мы начали мстительно поглядывать на Африку. Построили военно-морские базы в Аугусте, Таранто и Бридзини и ждали случая восстановить свой престиж в Европе захватом кокосовых орехов и алмазов. Почему бы и нет? В древности вся Северная Африка принадлежала нам. Наши колониальные неудачи заставили нас почувствовать себя вечно опаздывающими на пароход. В следующий раз мы не могли позволить себе опростоволоситься. Нет, в следующий раз, как бы опасно это ни выглядело, какой бы от этого не веяло глупостью, мы намеревались победить. В следующий раз мы хотели поквитаться за Кустозу, Лиссу и Адуву.

— Это что? — спросил Николо.

Алессандро с негодованием вспоминал такие давние унижения, что Николо даже не слышал о них.

— Это сражения, которые закончились нашим поражением. В Кустозе — в горах, у Лиссы — на море, а в Адуве, что в Эритрее, нас разгромила толпа африканцев.

— Хотел бы я там оказаться, — вздохнул Николо.

— Правда? — спросил Алессандро. — Ты мог бы помочь нам и в Капоретто[4].

— Просто расскажите мне о войне.

— Нет смысла рассказывать о войне, если ты не знаешь, как она началась.

— Это скучно.

— Только для человека, который ничего не знает. Когда становишься старше, любые битвы не так интересны, как причины, которые к ним привели, и их влияние на дальнейший ход событий. Я знаю, знаю. У меня три копыта на пастбище, а одно уже в могиле, но мне есть что сказать, прежде чем я отправлюсь в адское пламя. Тройственный союз, когда-нибудь слышал о нем?

— Естественно, нет.

— Это был наш союз с Австро-Венгрией и Германией, в котором мы подошли к балансу сил в Европе со своими мерками, опробованными внутри страны, взяли на себя роль слабака с непомерными амбициями. С одной стороны, мы оставались в Тройственном союзе, с другой — заигрывали с Францией, Англией и Россией, создавая впечатление, будто итальянский хвост виляет большими собаками Европы. Урок, который мы могли выучить по нашей внутренней политике, по истории, по человеческой природе, остался неусвоенным. Если ты играешь то на одной стороне, то на другой, рано или поздно наступит момент, когда эти стороны, объединившись, тебя раздавят. В конце концов, нам надоело это лавирование, потому что оттяпать Альто-Адидже у австрийцев нам хотелось больше, чем Корсику у французов. Действительно, на что нам эта Корсика? У нас хватало проблем и с Сардинией. Позволь мы нашей культуре амортизировать удары дурной политики, и нам удалось бы удержать нестабильность под контролем. Почему нет? Мы же не Гренландия. Тысячу лет мы подменяли политику культурой, и ведь получалось. Но в годы, предшествующие девятьсот пятнадцатому, мы вели себя как все. Отсутствие твердых этических норм, соответствующих тому периоду человеческой истории, развитие техники, закат романтизма, закончившего свое долгое и плодотворное существование… кто знает? Какие бы факторы тут ни повлияли, в какую бы комбинацию они ни сложились, в итоге все пришли к убеждению, что наши верования ложные, все разваливается, Бог нас покинул и во всем мире не осталось ничего прекрасного. Полдесятилетия разлада, и философы всех мастей принимаются утверждать, что свет мира угас навсегда. Все это прошло мимо меня, потому что в молодости я ни на миг не сомневался в доброте мира, его красоте и абсолютной справедливости. Даже когда меня сокрушали, как иногда сокрушают людей, даже когда я падал, я всегда поднимался, более сильный, чем прежде, и красота, если можно так все это назвать, которую я так любил, потускневшая при моем падении, сверкала еще сильнее. Чуть ли не каждый раз после того, как я падал и тьма окутывала меня, она упрямо представала передо мной, уже не такая, как прежде, а гораздо ярче. Словно забыв, что история — это постоянная череда темного и светлого, люди исполнились отчаяния и пессимизма, а такие моменты — благо для безумцев и дураков. Напоминает тебе фракционную политику и Тройственный союз? Это одно и то же. Когда крупные игроки бездействуют, маленькие фракции учиняют бучу. Как и в других деморализованных странах, безумцев у нас хватало. Движение «футуристов» возглавлял натуральный псих по фамилии Маринетти[5]. В девятнадцать лет, прочитав его манифест, я пришел в ужас. А ведь ужаснуть девятнадцатилетнего юношу практически невозможно. Тебя что-нибудь ужасало?

— Нет, — покачал головой Николо.

— Какие-то отрывки я до сих пор помню. Могу процитировать: «Мы намерены воспеть любовь к опасности. Мужество, отвага и бунт — элементы нашей поэзии… Мы за агрессивное движение, лихорадящую бессонницу, смертельные прыжки и удары кулака… Наша хвала человеку у руля… Теперь красота может быть только в борьбе. Ни одно произведение, лишенное агрессивности, не может быть шедевром, и, таким образом, мы прославляем войну». Лихорадящая бессонница? Смертельные прыжки? Может показаться смешным, если отбросить их влияние на страну. Когда люди пишут на городских стенах ожесточенную дикость, город тоже становится ожесточенным и диким. Ты, вероятно, незнаком с одами Фольгоре[6] углю и электричеству, да тебе это и ни к чему. Можно представить, что кто-то способен написать пристойную оду углю или электричеству, но эти лишены даже тени юмора, какие-то маниакальные, ужасающие примеры поэзии, правда, они хорошо согласуются с соцреализмом другой стороны политического спектра.

Тут Николо вытянулся во весь рост, покраснел и с видом полицейского агента в мелодраме, открывающегося группе диверсантов, объявил:

— Я коммунист.

Он вроде бы и гордился этим, но одновременно и чувствовал себя униженным.

Алессандро прошел еще несколько шагов, гадая, почему же его прервали, и посмотрел на юношу с мягко насмешливым выражением, таким же, как и после заявления Никколо о желании принять участие в проигранных сражениях, как будто оно могло принести победу Италии.

— Господи, ты хочешь сказать что-то еще, или я могу продолжать?

— Нет, но сказанное вами… это некрасиво. Пожалуйста, помните о том, что я социалист.

— Я думал, ты коммунист.

— Разве есть разница?

— Ты член партии?

— Да нет.

— Молодежной организации?

— Играю в футбольной команде завода.

— Тогда почему ты утверждаешь, что ты социалист… или коммунист?

— Не знаю. Просто я так считаю.

— Так ты голосовал?

— Я еще слишком молод.

— Как ты будешь голосовать?

— Встану в очередь, мне дадут лист бумаги. Потом я отнесу его в такое место, где смогу…

— Я не про это. За кого ты будешь голосовать, за какую партию?

— Откуда я знаю?

— Тогда откуда ты знаешь, кто ты по политическим убеждениям?

— Я же сказал. Просто знаю.

— И что с того? — возмущенно спросил старик, внезапно рассердившись, что его прервали.

— А вы коммунист? — спросил Николо, предположив, непонятно по какой причине, что Алессандро скорее не коммунист, а христианский демократ.

— Нет.

— А кто?

— Какая разница? Изменится для тебя что-то от того, кто я? Нет. Так что позволь мне продолжить. Были и другие. Они плодились как кролики. Папини[7], этот сукин сын, хотел предать огню все библиотеки и музеи. Он утверждал, что дебилы — самые глубокие философы, и к этому выводу его могло привести только самовосхваление. Добавь к этому кампанию Маринетти против спагетти, желание ди Феличе научить каждого ребенка убивать животных и всякие оды и симфонии углю, сверлильным станкам, кинжалам и ювелирным булавкам, и ты получишь школу. А в сочетании с Д’Аннунцио[8] — движение.

— С каким Д’Аннунцио?

— Что значит, с каким Д’Аннунцио? — переспросил Алессандро.

— Фамилия показалась знакомой.

— Я не могу объяснять тебе все и вся. Мне следовало это знать. Разве можно ожидать, что ты поймешь теорию, понятия не имея, о чем речь. Я ошибся, углубившись в подробности. Позволь начать снова, максимально все упростив. Это была великая, разрушительная война. Она бушевала в Европе с девятьсот четырнадцатого по девятьсот восемнадцатый. Италия оставалась в стороне до весны девятьсот пятнадцатого. Потом, главным образом позарившись на Южный Тироль, Альто-Адидже, мы вступили в войну против Австро-Венгрии, и погиб почти миллион человек.

— Вы участвовали в той войне?

— Я участвовал в той войне.

— Расскажите, какой она была.

— Нет, — ответил Алессандро. — Помимо прочего, у меня просто нет сил.

Они уже шли по улочкам Ачерето. Даже в десять вечера город спал, закрыв окна ставнями. В центре города находилась площадь с фонтаном посреди. Они присели у фонтана.

* * *

Не горело ни единого огня, луна еще не поднялась, но света звезд хватало, чтобы различать силуэты окружающих площадь домов и всего, что на ней двигалось. Вода била из фонтана мощной струей и мягко падала в бассейн. Иногда брызги долетели до Алессандро Джулиани и Николо Самбукку.

Алессандро положил руки на набалдашник трости. Днем его могли бы принять за землевладельца, мэра или врача, отдыхающего у фонтана после посещения пациента. Болело в бедре и чуть выше колена. С течением времени все больше давала о себе знать одна из ран, но боль его только радовала. Боль неизбежна, и он знал, что в борьбе с ней победа в итоге останется за ним. Вернувшись с фронта зимой в унылый и деморализованный Рим, он частенько чувствовал, как сильно ему не хватает войны, об окончании которой он раньше мечтал. То же происходило и с болью.

Возможно, из-за возраста спутника Алессандро чувствовал себя молодым, и его пугало, что к нему могут вновь вернуться воспоминания юности. Некоторые из его коллег и студентов заявляли, что их так тронула та или иная книга, что они перечитывают ее снова и снова. Что с ними происходило? О чем они думали? Они лукавили? Возможно, его следовало назвать дураком, но он придерживался мнения: если книга действительно хороша, достаточно прочесть ее один раз, чтобы она тронула тебя, изменила, сделала другим. Стала бы частью тебя и уже никогда не уходила, персонажей ты любил бы так, словно сам их и создал. Кому охота пахать и без того идеально вспаханное поле? Перечитывать такую книгу все равно, что заново переживать свою жизнь, а это обычно невероятно больно. По работе ему приходилось перечитывать книги, но никакого удовольствия он от этого не испытывал — только раздражение и злость.

Он посмотрел на Николо, который, лежа на боку, ухом на каменном бортике фонтана, и доверху закатав рукав рубашки, шарил рукой по дну, пытаясь достать лежащую там монету.

— Думаешь, оно того стоит? — спросил Алессандро.

Николо промолчал, решив, что лучшим ответом станет поднятая в воздух, поблескивающая от воды монета в сто лир.

Нащупав монету, он с облегченным вздохом выпрямился, достал из кармана коробок спичек, зажег одну левой сухой рукой.

— Что это? — спросил он Алессандро, который видел в мерцающем свете спички, что рука юноши стала более бледной от пребывания в холодной воде.

— Дай посмотреть.

Николо зажег еще одну спичку.

— Монета греческая, — сообщил ему Алессандро.

— И сколько она стоит? — напряженно спросил Николо. Как и многие люди, нашедшие иностранную монету, он подозревал, что она очень и очень ценная.

— Примерно лиру, может, и меньше, — ответил Алессандро.

— Лиру? Одну?

Алессандро утвердительно кивнул, прежде чем спичка погасла.

— Как это может быть?

— А ты чего ожидал? Думаешь, люди разбрасываются золотом? Из фонтана выгодно вытаскивать деньги, когда дно усыпано монетами. Я и сам это делал.

— Но вы ведь были богаты?

— И что с того? Я был еще маленьким. Мы добывали деньги на мороженое, залезая в фонтаны.

— Разве отец не давал вам денег?

— Не на мороженое.

— Почему?

— Он знал, что я добываю деньги на мороженое из фонтанов.

— Какой он был умный.

— Его ум проявлялся не в этом. Сколько тебе лет, Николо? Выглядишь ты на восемнадцать.

— Семнадцать.

— Николо, в девятьсот восьмом, более пятидесяти лет назад, я только-только начал учиться в университете. Однажды проходил мимо фонтана и увидел, что дно усыпано серебряными монетками. Я знал, что поступаю неправильно, но снял пиджак, закатал рукав и начал доставать монеты со дна. Почему неправильно, сказать не мог, но это имело какое-то отношение к достоинству. Потом появился полицейский и намекнул, очень настоятельно, как они умеют намекать, что мне следует бросить монеты обратно в воду. Сказал, что для такого, как я, подобные поступки недостойны, что монеты я должен оставить детям. К достоинству это никакого отношения не имело. Защитить собственное достоинство невозможно. Оно или есть, или его нет. Речь, вероятно, следовало вести о справедливости. И осознав, что все дело в справедливости, о достоинстве я больше не тревожился. Понимаешь, о чем я?

— Но монета греческая, синьор, — запротестовал Николо.

— Разве она не порадовала бы маленького мальчика? — спросил старик.

Николо согнул руку, чтобы бросить монету на середину фонтана.

— А как же он ее достанет? — спросил Алессандро. — Ты хочешь, чтобы он утонул?

— Пусть доплывет, — фыркнул Николо.

— Нет, — последовал ответ. — Монета для маленького мальчика.

Николо бросил монету у края и раскатал рукав. Ему не хотелось расставаться даже с одной лирой.

— Весь этот дурацкий город спит. Представляете, ни одного огонька, ни единого…

— Я видел один, когда мы вошли в город, на перекрестке.

— Но не в самом городе. Не могу поверить. Только десять вечера. Сейчас на виа Венето жизнь только начинается, — заявил он с таким видом, будто появлялся там каждый вечер.

— Ты завсегдатай виа Венето? — спросил Алессандро.

— Иногда бываю.

— И что ты там делаешь?

— Смотрю на женщин, — признался Николо и так покраснел, что даже в темноте Алессандро пробормотал: «Pomodoro»[9].

— Неплохое местечко, чтобы смотреть на женщин, — согласился Алессандро. — Их там множество, а ты с ними знакомился?

— Не совсем… — Голос Николо упал до хриплого шепота.

— Ты когда-нибудь спал с женщиной?

— Еще нет, — стыдясь, признался Николо.

— Не переживай, — успокоил его Алессандро. — Переспишь. Ты, вероятно, даже не знаешь, что женщинам хочется переспать с тобой не меньше, чем тебе с ними.

— Правда?

— Это правда, но я знаю, что ты мне не поверишь. Я бы в твоем возрасте тоже не поверил. В любом случае, это нечто такое, чего нельзя принимать полностью. Если такое случится, это трагедия, означающая, что ты стал павлином. Ты даже не начнешь соображать, что к чему, пока не станешь гораздо старше. Будь только уверен, что все получится. Ты молодой, серьезный, у тебя хорошая работа. Я думаю, женщин наверняка будет тянуть к тому, кто делает пропеллеры.

— Вы так думаете?

— Да. Это почетно, необычно, интересно, перспективно. Конечно, это не медицина и не юриспруденция, но кто посмеет утверждать, что ты, проявив упорство и трудолюбие, не сможешь стать инженером, а то и возглавить АЗИ.

— АЗИ? — скептически переспросил Николо, как человек, чьи тайные мечты частенько обгоняют возможности. — Я? Никогда. На АЗИ работают сто двадцать тысяч человек.

Алессандро такое неверие в себя не понравилось.

— Послушай, дурачок. — От этих слов краснота сошла с лица Николо, уступив место бледности. — Так высоко подняться тебе будет нелегко. Судьба, обстоятельства, другие люди иногда почти сокрушат тебя. Ты сможешь превзойти их при условии, что не присоединишься к ним и с самого начала не потеряешь веру в себя. Если ты сам не будешь верить в себя, то кто будет? Я не буду. Не стал бы тратить на это время, и никто бы не стал. Понимаешь? Ты сможешь возглавить АЗИ. Ты еще достаточно молод, чтобы стать папой.

— Папой? Они никогда не выберут папой такого молодого, как я.

Алессандро обреченно вздохнул.

— Ты еще достаточно молод, чтобы стать папой.

— Для этого я сначала должен стать священником?

— Я думаю, это самое малое, да.

— У меня нет желания становиться папой.

— Я и не предлагаю тебе стать папой, дурачина! Я просто говорю, что ты еще достаточно молод, чтобы попытаться.

— Зачем мне это надо?

— Сейчас тебе кажется, что не надо, но твоя юность — магический инструмент, с помощью которого ты можешь достичь всего.

— Каждые две секунды вы говорите, что я дурак. Почему?

— Потому что каждые две секунды ты его напоминаешь. Ты попусту тратишь то, что у тебя есть.

— Вы говорите, как наш тренер по футболу, и мы проигрываем всем. Мы всегда проигрываем «Оливетти». Мы проигрываем даже профсоюзу музыкантов. Команда «Авиационных заводов Италии», производителя самолетов, проигрывает лысым парням, пиликающим на скрипочках.

— Я не хочу идти до самого Сант-Анджело с… с человеком, который обрекает себя на поражение еще до начала игры, — отчеканил Алессандро. — Я хочу сказать тебе кое-что. Не знаю, поймешь ты или нет, но я хочу, чтобы ты запомнил мои слова и время от времени повторял их, пока в один прекрасный день наконец-то не поймешь.

— Запоминать много?

— Нет.

— Давайте.

— Николо, — начал Алессандро.

— Николо, — повторил Николо.

— Суть жизни — не доходы.

— Суть жизни не доходы.

— И не роскошь.

— И не роскошь.

— Суть жизни — это движение.

— Движение.

— Цвет.

— Цвет.

— Любовь.

— Любовь.

— И самое главное…

— И самое главное…

— Если ты действительно хочешь наслаждаться жизнью, ты должен упорно работать и смиренно осознавать свои заблуждения насчет собственного величия.

— Но у меня их и нет.

— Начни ими обзаводиться.

Николо решительно покачал головой.

— Я понимаю, синьор. Я понимаю, что вы говорите. Да. Мне кажется, понимаю.

Алессандро что-то буркнул.

Оба молчали, пока Алессандро выкладывал еду: прошутто, сухофрукты, шоколад, а потом они с Николо принялись за еду, время от времени наклоняясь к фонтану, чтобы зачерпнуть холодной, до ломоты зубов, воды.

— Ты ешь, как животное, — указал, констатируя факт, Алессандро. Николо на мгновение застыл, вновь шокированный, с набитым прошутто ртом. Не мог ответить и подозревал, что старик нарочно выбрал такой момент для замечания. Так что ему пришлось слушать с чуть раздутыми, как у белки, щеками. — Ты не должен бубнить, когда ешь — хотя животные этого и не делают, — потому что это подразумевает некоторую степень врожденного слабоумия. Никто не собирается отнимать у тебя еду, поэтому ты можешь резать ее на куски или разламывать, прежде чем класть в рот. Не дыши так яростно: можно подумать, что ты сейчас взорвешься. И незачем так громко чавкать, когда жуешь. В кафе на виа Венето полно людей, которые следуют перечисленным мною правилам. Поверь, хорошо одетые женщины не удостоят взглядом человека, который ест, как шакал в Серенгети. И еще, когда ешь, глаза не должны бегать из стороны в сторону. Это уже половина дела.

— Я никогда не слышал о Серенгети, — подал голос Николо, после того как усилием воли проглотил огромный комок пищи, который мог застрять в горле и задушить его. — Это улица или площадь?

— Это территория площадью в половину Италии, населенная львами, зебрами, газелями и слонами.

— В Африке?

— Да.

— Я бы хотел поехать в Африку. — Николо отправил в рот еще один большущий кусок прошутто.

— Есть места получше Африки, — заметил Алессандро. — Гораздо лучше.

— Где?

— Здесь. — Старик указал на северо-северо-восток, на великие горы, которые находились далеко-далеко, укутанные тьмой: на Альто-Адидже, на Карнийские Альпы, на Юлианские, на Тироль.

Николо повернул голову туда, куда указывал Алессандро, но увидел только подсвеченные звездами здания, которые даже в темноте передавали столь привычное для Италии ощущение обветшалости.

— А что там такого великого? — спросил Николо. — Даже огней нету.

— Я говорю не про то, что перед глазами, — Алессандро думал о снежных вершинах и будоражащем прошлом. — Я о том, что далеко-далеко. Словно ты улетел в ночь как во сне, высоко поднялся и почувствовал, как ветер бьет в лицо, звезды влекут к себе, а под тобой непроглядная мгла. Я внезапно перенесся в горы, — добавил он, — хотя никогда туда не возвращался из опасения встретить себя, каким я тогда был.

— Там больше нет воюющих людей. Когда-то это было, но уже закончилось, и все.

— Нет, — покачал головой Алессандро. — Случившееся остается навсегда. Я никогда об этом не говорил, потому что верю, что события эти никуда не делись независимо от того, буду я упоминать о них или нет. Я не боюсь умереть, потому что знаю: все, что я видел, не уйдет вместе со мной, когда-нибудь вырвется во всей красе из кого-то, еще не родившегося, кто знать не знал ни меня, ни мое время, ни тех, кого я любил. Я это знаю наверняка.

— Откуда?

— Потому что есть душа, и солдат ли ты, ученый, повар или ученик на заводе, твоя жизнь и работа со временем убедят тебя в ее существовании. Разница между твоей плотью и оживляющей силой внутри ее, которая дает возможность чувствовать, понимать и любить, в таком вот нарастающем порядке, откроется тебе десятью тысячами разных проявлений десять тысяч раз.

— Вы когда-нибудь видели душу? — спросил Николо.

— Видел миллионы, — ответ удивил даже самого Алессандро, который теперь уже не вполне себя контролировал. — Миллионы мертвых, марширующих в небо по лучу света. А теперь послушай. — Он наклонился к юноше, ударил кулаком в ладонь. — Если ты обойдешь все музеи мира, чтобы взглянуть на картины, на которых такой луч света связывает небеса и землю, знаешь, что ты обнаружишь? Ты обнаружишь, что независимо от времени, независимо от страны, независимо от художника угол наклона этого луча более-менее одинаков. Случайность?

— Мне надо посмотреть. Надо измерить. Не знаю.

— Измерить?

— Транспортиром.

— Такое ты можешь измерить и глазами, и потом, когда приходит день Страшного суда, транспортиров не будет даже у марксистов.

— У меня будет. Всегда ношу в кармане. Смотрите. — Николо достал маленькую коробочку из красного пластика, в которой лежали линейка, транспортир, маленький контурный трафарет, циркуль и штанген-циркуль, словно приготовленные для показа Алессандро Джулиани. — Вы просто не знаете. Когда работаешь с машинами и должен что-то сделать, все приходится мерить и перемеривать, чтобы не допустить ошибки. Машина не терпит ни ошибок, ни оправданий. Ее не интересует, что ты хочешь и на что надеешься. Ты все должен сделать правильно, или она не будет работать. — Эту тираду он произнес так искренне и уверенно, что заставил старика замолчать. — Что такое? — спросил Николо, чтобы вернуть Алессандро в разговор.

— Твой довод прекрасен и удивителен, Николо, — ответил Алессандро. — Короче, ты прав. Ты должен мерить и перемеривать, чтобы все сделать правильно. И мне стыдно. Потому что я не измерял все эти лучи света.

— Синьор, что там с вами случилось?

И тут, возможно, потому, что долгая прогулка пешком утомила и вымотала его, старик наклонил голову, ткнувшись подбородком в кулак левой руки.

Николо наклонился и сочувственно посмотрел на старика, показывая, что со временем станет мудрым и сострадательным человеком. Николо не стал извиняться за то, что утомил Алессандро, потому что именно Алессандро повел их в этот поход, но тем не менее почувствовал привязанность к этому старику, который, пусть и хромой, учил его ходить.

* * *

Покинув Ачерето, они ускорили шаг. Вероятно, отдых и еда прибавили Алессандро сил.

— Бог всегда вознаграждает тебя, — сообщил он своему спутнику. — Ты не можешь упасть, не рассчитывая, что поднимешься. Называй это колесом или уроком Антея, как хочешь, но после падения сила вливается в тебя. Может, сказывается близкий восход луны, или причина в шоколаде, или во втором дыхании. Скажи мне, если захочешь идти медленнее.

— Думаю, что смогу за вами угнаться, — не без сарказма ответил Николо.

Но следующие час или два придерживаться взятого Алессандро темпа оказалось для юноши не так-то просто. Он тяжело дышал и даже начал подумывать, а может, у него нелады с сердцем, потому что едва поспевал за стариком, который при каждом шаге опирался на трость и наклонялся, так что создавалось впечатление, что он вот-вот упадет.

Они забирались все выше. Дорога от Ачерето до Ланчиаты иногда круто поднималась — к гребню хребта, который с крыш Рима казался Альпами, а потом ныряла в долины, где паслись стада овец, которые в лунном свете выглядели пятачками оставшегося после зимы снега.

Они проходили по краю ущелий, где белая обочина дороги обрывалась в пустоту. На поворотах Алессандро держался в опасной близости от пропасти. Иногда казалось, что, едва он убирал ногу, земля бесшумно обрушивалась за ним. Он не замечал этого, да его это и не волновало, словно набранная им сверхъестественная скорость гарантировала безопасность. Николо казалось, что они соревнуются, пытаясь выяснить, кто первым поднимется на самый высокий гребень, где громада луны висит над безмолвным миром.

Сам Николо к краю не приближался, и Алессандро это забавляло.

— У альпинизма есть много достоинств, — поведал он ночи, скалам и воздуху, потому что юноша все-таки держался в нескольких шагах позади. — И одно из них, едва ли не самое ценное, заключается в том, что он учит не бояться высоты. Мальчиком, поднимаясь в горы с отцом и проводниками, его знакомыми или нанятыми, я страшно боялся пустоты пропасти, и мои пальцы так вцеплялись в скалы, что костяшки белели. А проводники садились на самый край и беспечно болтали ногами. Они могли встать на самый пик, курить трубку, сматывать веревку, разбирать снаряжение. Или бегать вверх-вниз по козьим тропам, иной раз отвесным, как Колонна Трояна.

После нескольких дней в горах мой отец уже не обращал внимания на глубину пропасти, над которой стоял каблуками на скале, а остальной частью подошвы — в воздухе. Не помню, в какой именно момент я расстался со страхом, и, возможно, потому, что боялся я очень долго, потом страх уже никогда ко мне не возвращался. После войны я в горах не бывал, но высоты не боюсь. И в дальнейшем — на утесах Капри, поднимаясь на собор Святого Петра, залезая на крышу, чтобы заменить или поправить черепицу, я убеждался, что эта часть меня остается молодой. — Говорил он легко, не задыхаясь, прямо-таки юный бегун во время пробежки в хороший день. — Хочешь, чтобы я притормозил? — поинтересовался он у Николо.

— Нет, — отозвался Николо, тяжело дыша, — но, может, все-таки стоит, ведь мы идем в гору.

— Обо мне не беспокойся, — заверил его Алессандро. — К утру я все равно вымотаюсь, что бы ни делал, поэтому для меня лучше идти быстрее, пока есть такая возможность. Мир, Николо, полон маленьких и не всегда приятных сюрпризов. Вот я, семидесяти четырех лет от роду, бегу в гору, и тебе стыдно, потому что в свои семнадцать ты дышишь, как девяностолетний старик. Ничего страшного. Через несколько часов тебе, возможно, придется меня нести, а пока окажи любезность, немного попотей, не отставай.

— А если вы так и будете идти до самого Сант-Анджело? — в отчаянии вырвалось у Николо.

— Тогда у тебя прибавится времени для общения с сестрой, а меня похоронят в Монте-Прато. Но лучше быть похороненным там, чем в одном из этих мраморных пеналов в Риме.

— Вы что, не боитесь смерти?

— Нет.

— А я боюсь.

— Ты с ней просто не сталкивался.

— И я не такой смелый.

— Смелость тут совершенно ни при чем. Смелость нужна для другого.

— Да, но умерших как-то недостает.

— Это я знаю.

— Но ведь с этим ничего не поделаешь, так?

— Нужно вести себя так, будто они живы.

— И вы так делаете?

— Именно.

— Да ладно!

— Их можно удержать живыми не умением, не искусством, не воспоминаниями, а только любовью. Когда ты это поймешь, у тебя пропадет страх смерти. Но это не означает, что ты пойдешь к своей смерти как клоун. Смерть, Николо, эмоциональна.

— Как и жизнь.

— Надеемся на это.

— Послушайте, синьор, вы, пожалуйста, не умирайте на дороге, когда пойдете дальше один, и не умирайте сейчас, пока я с вами, понимаете?

— Моя внучка захочет похоронить меня рядом с моей женой. При жизни нас связывали такие крепкие узы, что не имеет значения, вместе нас похоронят или врозь. На самом деле разделить нас невозможно.

— О, — только и вымолвил Николо, потому что на большее дыхания не хватило.

— Это правда. В любом случае смерть привлечет адвокатов. Им будет чем заняться после того, как я уйду. Я оставил точные, напечатанные на машинке инструкции. Даже указал, что делать с моими костюмами, бумагами, безделушками, которые стоят на моем письменном столе. Почти все должно быть сожжено. Мы живем не вещами, которые накапливаются за жизнь, и не работой, которую мы делаем, а душой, и ее пути и дела нам не дано ни контролировать, ни предвидеть. Все мои вещи и все мои бумаги сожгут в сосновой роще, которая растет за моим домом. Там у меня стоит металлическая бочка, не позволяющая разлетаться большим искрам, которые могут поджечь что-то еще. Муниципальный кодекс Рима запрещает жечь мусор в черте города, но я об этом позаботился. У меня есть два письма, для местного инспектора и его начальника. И то и другое — оды, написанные терцинами. В них я умоляю о единственном исключении. Когда я осознал, что моя поэзия, возможно, их не проймет, я добавил в конверты двадцать пять тысяч лир для инспектора и сорок тысяч для начальника.

— Десяти тысяч вполне хватило бы. Зачем так много?

— Потому что инфляция для этой страны не в диковинку, и я могу прожить дольше, чем ожидаю. А вот почему я этого хочу — загадка. Я такой осторожный и добросовестный, что умереть мне совершенно не страшно. Если я умру на этой дороге, ты просто иди дальше. Меня найдут. И все устроится как надо.

— Вам кажется, что вы можете умереть? — пробормотал Николо между жадными вдохами. — Это мне кажется, что я вот-вот умру.

— Не волнуйся, — ответил Алессандро, внезапно рассердившись. — Я в хорошей форме. Думаю, ты неправильно истолковал мою походку. После войны я, конечно, не могу ходить так же быстро, как и до нее, но в последнее время я освоил трость. — Он постучал ею по дороге. — И я сорок лет плаваю на гребной лодке по Тибру, исключая только время, когда река разливается или пересыхает. Я гребу и в жару, и в дождь. Меня таранили катера, на меня нападали лебеди. Я видел армии завоевателей, маршировавшие по мостам надо мной, а потом, несколькими годами позже, они отступали по тем же мостам. Случалось, я греб под снегопадом и слышал, как шипит снег, падая в воду. Казалось, я вовсе не в Риме, а в Англии. Я стараюсь не переусердствовать, но я не такой слабак, как многие в моем возрасте.

— Я это и сам вижу, — ответил Николо, его лоб блестел от пота. — Впечатление от вас другое, — продолжал он. — Ваша манера одеваться… вы выглядите, как сахарный торт.

— Что ты хочешь этим сказать? — удивился Алессандро, оглядывая свой костюм.

— Он такой белый. И волосы у вас седые. Вы выглядите как священник летом… или как человек-мороженое.

— Человек-мороженое!

— Ну, что вам больше нравится. Вы кажетесь таким хрупким, и я думал, что вам лет девяносто, может, даже сто.

— Сто! — Такая лесть не пришлась Алессандро по душе. — Через двадцать шесть лет, когда тебе будет сорок три, я, возможно, и отмечу столетний юбилей. И костюм не белый. Он светло-кремовый. Видишь?

— Мне он кажется белым.

— При свете звезд трудно отличить эти цвета. Подожди, пока взойдет полная луна.

— Откуда вы знаете, что она будет полной?

— Помимо прочего, прошлой ночью она была полной, кроме тоненькой полоски. Этой ночью она станет идеально круглой. Вот почему я иду так быстро.

— Вы так быстро ходите, когда луна полная?

— За Ачерето проходит высокий хребет. Там. — Он указал вперед и направо, на темный холм, который поднимался выше остальных. — Вечером, если бы меня не вышвырнули из автобуса, с него я смог бы увидеть, как солнце садится в море… хотя на таком расстоянии море — полоска на горизонте, тонкая и синяя, словно пробный акварельный мазок. И оттуда можно увидеть Рим, если горят его огни, сначала слабо, а потом создается впечатление, будто город горит. В сумерках волнообразное движение огней создает впечатление, будто это море. Если не сбавим темп, успеем попасть туда до восхода луны. Сначала она будет оранжевой и янтарной, как Рим на другой стороне, светясь, словно угли большого костра. Какие-то мгновения янтарная луна за востоке и янтарный город на западе будут казаться зеркальными отражениями, и с высоты холма мы будем наблюдать, как они смотрят друг на друга, словно два кота по разные стороны забора. Потом, когда луна взойдет в десяти тысячах цветов, мы сможем попить и съесть шоколад. Зрелище будет почище любого фильма.

— Наверху есть вода? — спросил Николо. — Мне уже хочется пить, потому что вы идете так быстро.

— Нет, воды там нет. Слишком высоко. Но я нашел бутылку из-под вина и наполнил водой. Так что на вершине холма мы сможем выпить холодной воды Ачерето. Она нам потребуется, потому что мы уже потратили и еще потратим много сил, чтобы туда добраться.

— Где она?

— В «дипломате» у тебя за спиной. Это одна из причин, почему ты так тяжело дышишь.

— Вы нашли бутылку с пробкой?

— Я нашел только бутылку, без пробки.

— Откуда вы знаете, что она не вылилась?

— Я внимательно следил за тобой, — ответил Алессандро. — С того самого момента, как мы ушли из Ачерето, ты ни разу не перевернулся с ног на голову. Так что не ходи на руках.

— Хорошо, — пообещал Николо. Его друзья и на заводе знали, что он может ходить на руках.

— Это удивительное зрелище — восход луны, — сменил тему Алессандро. — Особенно полной. Она такая нежная, такая круглая и такая яркая. Всякий раз, когда я вижу восход полной луны, я думаю о своей жене. Ее лицо было таким ярким и прекрасным, без единого изъяна. Казалось, такое совершенство недостижимо, особенно когда она была молодой. Я иду быстро, потому что хочу увидеть восход луны. И я хочу увидеть восход луны, потому что… я тебе уже сказал. Пошли, она не будет нас ждать, просто взойдет, и все.

Они шли и шли. Николо освоился, дышал уже не так тяжело. Аккуратно заправил рубашку в брюки и зачесал волосы назад, словно его собирались кому-то представить. И пока они шли, он время от времени напоминал себе, что не должен ходить на руках.

* * *

— Ни единого облачка, — отметил Алессандро, когда они уселись на плоском камне на вершине холма, к которому шли. — Можно повернуться на триста шестьдесят градусов, обшарить взглядом весь небосвод и прийти к выводу, что облака еще не изобрели.

Темнота окружала их со всех сторон. Белела лишь дорога, огибающая вершину и уходящая по гребню. От дороги они поднимались на вершину всего минуту-другую. И теперь лицезрели окружающий мир.

— Это Рим, — указал Алессандро. — Цвета тлеющих углей, но сверкающий, как бриллиант. Темная лента, которую ты там видишь, это Тибр. Он разрезает светлую зону, а белые пятнышки, похожие на вкрапления слюды, большие площади. Если посмотришь на запад, прямо за холмами увидишь ровную линию. Это Средиземное море. Ее можно отличить от неба, хотя они одного цвета, потому что на ней нет звезд. Надо, конечно, приглядываться, потому что атмосфера «гасит» звезды, когда они приближаются к горизонту, но отличить все-таки можно.

— Я не вижу, — заявил Николо. — Не вижу там звезд, только наверху. — Он вглядывался и щурился, вертя головой.

Радуясь, что обогнал луну в гонке к вершине холма, и найдя удобное место, чтобы наблюдать за ее восходом, Алессандро мог бы и пропустить мимо ушей признание Николо, что он не может разглядеть звезды у горизонта, но полувековая привычка растолковывать и разъяснять не позволила.

— Смотри прямо перед собой, — скомандовал он.

— Куда?

— Туда. — Он указал на Ригель, свою любимую звезду. — Сосчитай звезды, которые видишь в круге, диаметром с монетку.

— Не могу.

— Почему?

— Они наползают друг на друга.

— Как это — наползают?

— Слишком расплывчатые.

— Для тебя они не выглядят яркими точками?

— Нет, они выглядят так, будто кто-то расплескал краску.

Старик достал из кармана пиджака жесткий кожаный футляр, левой рукой открыл заученным движением.

— Ну-ка надень. Может, резкости добавится.

Николо взял очки в золотой оправе с бархатной подстилки, на которой они лежали, и надел. Вновь повернулся к Ригелю и впервые увидел звезды.

— Скорее всего, они тебе не подходят, — заметил Алессандро, — но с ними точно лучше.

— Да! Звезды такие яркие, я все их вижу!

— Ты никогда не носил очки?

— Нет. Они мне не требуются. — Он помолчал. — Нет, требуются.

— Ты не носил их, потому что они слишком дорогие?

— Нет. В поликлинике мне бы выдали их бесплатно. В них видно лучше, но девушки их не любят.

— Кто это тебе сказал?

— Все говорят.

— Я выяснил, что все как раз наоборот, а мнение, что девушка не такая симпатичная, если носит очки, годится только для обезьян. Много раз очки с толстыми стеклами у молодой девушки становились крючком, на который она ловила мое сердце. Даже сейчас меня зачаровывают близорукие, которые сидят в первых рядах и смотрят на меня сквозь концентрические круги сверкающего стекла. А если девушка еще слегка косит, вообще красотища.

— Вы чокнутый.

— Чудесное изобретение, полностью совместимое с природной красотой.

— Их что, кто-то изобрел?

— А ты думал, они выросли на дереве?

— Кто же их изобрел?

— Флорентиец, Алессандро ди Спина. У очков есть даже небесный покровитель, святой Иероним, потому что на его портрете, выполненном Доминико Гирландайло, они балансируют на краю стола, как самая обыденная вещь. Знаменитыми их сделал Рафаэль своим портретом папы Льва Десятого, этого четырехглазого сына Лоренцо де Медичи, того самого, который отлучил от церкви Мартина Лютера.

— Я никого из них не знаю, — пробормотал Николо.

— Ничего удивительного. Я тоже.

— Кроме святого Иеронима. Святых я знаю.

— Это хорошо. Чей сегодня день?

— Не знаю.

— Я думал, знаешь.

— Нет, так не знаю. Вы думаете, папа знает?

— Готов поспорить.

— Так какого святого?

— Я не папа, но сегодня девятое августа. День святого Романа[10], если не ошибаюсь. Он из Византии.

Николо, который никогда не слышал слово «Византия», пробормотал:

— Это очень плохо.

— Где вода? — спросил Алессандро. — И шоколад.

— Мой отец говорит, если есть много шоколада, станешь черным.

— Это, безусловно, правда, — кивнул Алессандро. — В конце концов, шоколад привозят из Африки, а африканцы черные. А как насчет Свизерленда?[11] Много шоколада привозят из Свизерленда?

— И что?

— Швейцарцы черные?

— А что, нет?

— Как ты думаешь?

— Не знаю, — ответил Николо, похоже, в полном замешательстве. Доставая бутылку с водой из «дипломата» Алессандро и осторожно ставя ее на плоский камень, спросил: — Свизерленд в Африке?

— Ты имеешь в виду Свазиленд?

— Свизерленд, — возразил Николо.

Алессандро почувствовал, как сердце заколотилось в груди. Медленно выдохнул.

— Что ты сказал? — переспросил он.

Николо пытался представить себе карту мира.

— Океан около Африки или Перу?

— Давай начнем с чего-нибудь, более близкого к дому, — предложил Алессандро. — Назови страны Европы.

— Какие?

— Об этом я тебя и спрашиваю.

— Спрашиваете о чем?

— Какие страны в Европе?

— Разные, — ответил Николо.

— Назови.

— Италия, разумеется…

— Великолепно.

— Франция.

— Правильно.

— Германия, Испания, Ирландия и Махогения[12].

— Махогения?

— Есть ведь такая страна? Кажется, в Бразилии.

— Нет, но продолжай.

— Германия — это страна?

— Да, но ты ее уже называл.

— А еще есть?

Алессандро кивнул.

— Есть страна, которая называется Большой Дейн?[13]

— Когда вернешься в Рим, тебе стоит посмотреть на карту, — посоветовал Алессандро. — Ты что, никогда не видел карты мира?

— Нет, видел, но не знаю, что на ней показано. Я же не умею читать.

— Совсем не умеешь?

— Нет, не могу прочитать даже свое имя. Я же говорил, что никогда не ходил в школу.

— Ты должен научиться читать. На заводе тебя научат.

— Они говорят, что я должен научиться читать, прежде чем стану учеником, и еще говорят, что научат меня. Я должен ходить в одно место в Монте-Сакро. Это нормально. Я умею считать. Я очень хорошо считаю. Смотрите! Луна.

Алессандро обернулся к востоку. Его трость стукнула о скалу, когда он увидел медленно поднимающийся из-за самой дальней гряды холмов крошечный оранжевый сегмент, столь непохожий на восходящее солнце.

Сегмент быстро и бесшумно превратился в полукруг, уставившийся на них старым и изможденным лицом. Чувствовалось, что его обладатель чрезвычайно занят, словно движение по орбите требовало его неусыпного внимания.

— Весь мир замирает, когда поднимается эта потрясающая танцовщица, — воскликнул Алессандро, — и ее красота заставляет краснеть от стыда все наши сомнения.

«Она и правда похожа на танцовщицу», — подумал Николо, когда идеально круглая луна легко всплыла над холмами и осветила землю.

— Такая плавная.

— Молчанием она говорит так много, — продолжал Алессандро. — В этом смысле она лучше солнца, которое ломится вперед и бьет тебя как дубиной.

Благодаря очкам Алессандро Николо мог разглядеть лунные горы и моря. Такая внезапная встреча с луной, столь близкой и круглой, проплывающей над ним будто огромный воздушный корабль, пробудила любовь, которая осталась с ним до конца его дней. Возможно, впервые в жизни он словно отстранился от себя и своих желаний, глядя на гигантский блестящий диск, с легкостью смог забыть и о времени, и о земном притяжении, все его тело наэлектризовалось, и напряжение этого внутреннего поля нарастало и нарастало, пока луна, поднимаясь все выше, меняла цвет с оранжевого и янтарного на перламутровый и белый. Потом душа его, отправившаяся в свободное плавание, вернулась в тело, в котором сердце билось, точно у птички, только что присевшей на ветку после долгого и быстрого полета.

— Что это было? — спросил он, содрогнувшись всем телом.

— В твоем возрасте я уже умел сжимать испытанное тобой в молнии.

Николо не знал, что и думать, поэтому смотрел прямо перед собой.

— Когда что-то великое возникает перед тобой, чтобы потрясти, борись с этим. Оно захватит тебя, это естественно, но держи глаза открытыми, и ты сможешь выковать увиденное, точно раскаленную сталь, в лучи света. Раньше я подолгу гулял по городу, и когда мог попасть в перекрестье прекрасных образов, загорался, как и ты. У этого явления много имен, и это одна из главных движущих сил истории, но при этом оно предпочитает прятаться, как очень скромное. Мой любимый трюк, от которого я давно отказался, состоял в том, чтобы сконцентрировать выплескивающуюся из тебя энергию на лошадей карабинеров, заставляя их вставать на дыбы и ржать. Лошади очень чувствительны к человеческим чувствам, и когда они знают, что ты чем-то сильно тронут, часто сочувственно реагируют.

— Как вы это делали?

— Это несложно. Мне только требовалось завестись, но в молодости я и так напоминал грозовой шторм. Сосредотачивался на лошади, как на символе и воплощении всех лошадей, которые когда-либо существовали и будут существовать, а потом буквально пронзал ее взглядом. Лошадь поворачивала ко мне голову и подавалась назад, ее глаза округлялись. Потом начинала дрожать, словно ее внезапно накрыла волна холода. В этот момент я открывал шлюзы, и поток энергии устремлялся к лошади. Она вставала на дыбы и ржала, как поступают все лошади, и этот звук пронзал барабанные перепонки. Мне никогда не забыть изумление карабинеров, шуршание их одежды, удары ножен о металл сбруи, когда карабинеры поднимались на стременах, чтобы не упасть. Они никогда не злились. После того как лошади опускались на все четыре ноги, они и их всадники смотрели друг на друга с благоговением. Очень часто, проходя мимо, я слышал, как карабинер спрашивал возбужденное животное: «Что на тебя нашло? Что тебя так взволновало?» И похлопывали лошадей по шее, успокаивая. Больше я так не делаю. Не уверен, что получится. Но луна — такая красивая. Одного взгляда на нее достаточно, чтобы осчастливить меня. Лицо моей жены, особенно в молодости, было бы идеальным — как у кинозвезды, — если бы глаза не переполняла любовь. Улыбаясь, — Алессандро указал на сияющий диск, взбирающийся все выше по небосклону, — она выглядела такой же прекрасной.

— Поэтому вы никогда ее не покидали, — ввернул Николо.

Алессандро коротко поклонился, на мгновение прикрыв глаза.

— Поэтому и по многим другим причинам, но дело не только в этом. Мои символы, мои параллели, мои открытия не могут воздать ей должное и не могут ее вернуть. Самое большее, что я могу, так это сделать все, что в моих силах, чтобы память о ней сияла. Поэтому осторожно, очень осторожно я ищу все самое нежное, потому что и она была нежной. А теперь взгляни на это противостояние. — Он выпрямился во весь рост и продолжил: — С одной стороны луна, с другой — Рим. Рим и сейчас выглядит как катакомбы огня и будет сиять янтарным светом всю ночь, только к утру добавится белых огней, а янтарными останутся только цепочки уличных фонарей. Но луна, поднимаясь все выше, уже несколько раз сменила цвет. Сначала напоминала костер фермера на поле, рубиново-красная. Потом прошла через множество оттенков оранжевого, янтарного и желтого. И такое ощущение, что она становится все легче и легче, а когда ее цвет уже между кремовым и перламутровым, где-то на полпути к апогею, она напоминает клуб дыма, который вот-вот унесет ветер. Знаешь, что происходит после этого?

Николо замотал головой.

— Она становится белой и крепкой, как лед. Она ослепляет, и ты едва можешь смотреть на нее, и вес возвращается, теперь она напоминает люстру в оперном театре или каком-нибудь правительственном дворце, подвешенную под потолком, сверкающую, тяжелую, под которой люди стараются не стоять. Когда город с одной стороны, а луна прямо над головой, я надеюсь, что не хожу, скособочившись, как датская молочница с одним ведром на конце коромысла, а другим — на голове. В темноте ты видишь два больших источника света: один неподвижный, а второй перемещающийся по дуге. Только утром, когда восходит солнце, ты видишь целых три источника, а позже, когда солнце поднимается выше, два из них гаснут.

— Неправда, — возразил Николо. — Посмотрите. Вот третий. Он еще и шумит.

Алессандро повернулся, увидел огни, движущиеся по извилистой дороге. Идеальное противостояние луны и Рима нарушилось неожиданным прибытием колонны грузовиков и легковушек. В кузове одного грузовика, освещенного фарами другого, ехал духовой оркестр.

— Вот почему Ачерето выглядел покинутым, — догадался Алессандро. — Они помогали Ланчиате. Это место расположено выше и там холоднее. Они, вероятно, работают все вместе на уборке урожая. И везут с собой оркестр.

— Они проедут мимо, — заявил Николо.

— Естественно. Это дорога.

— И что нам делать?

— А что бы ты хотел сделать?

— Так и будем здесь сидеть?

— Если только ты по какой-то причине не захочешь их остановить, — ответил Алессандро.

— Они нас даже не увидят.

— И что? Мы-то их видим.

— Мы будем в темноте. Они проедут мимо.

— И что в этом плохого?

— Не знаю. Получится, что нас не существует, что мы словно умерли.

Алессандро кивнул.

— Я бы выбежал на дорогу и помахал им руками.

— Имеешь право, если тебе так хочется.

— Мне не хочется быть парой глаз в темноте.

— Честно говоря, не понимаю, в чем проблема. — Алессандро пожал плечами. — Скажи мне, минутой раньше Рим и луна сверкали меньшим великолепием из-за того, что ты не мог выбежать на дорогу и помахать им руками?

Николо уже смирился с тем, что им придется наблюдать за проезжающей колонной из темноты.

— Нет. Великолепия у них не убавилось.

— Если на то пошло, — продолжал Алессандро, — расстояние — наше преимущество. Меня это вполне устраивает: наблюдать за колонной из темноты. Пусть проезжают. Наоборот, да простит меня Бог, они проедут, а мы останемся, увидев все, что у них есть.

* * *

Ветер уже доносил до них отдельные слова и строки песни, которые обрывались, как разговор по неисправной телефонной линии, но с приближением грузовика с оркестром и всей колонны музыка стала связной, разрывы исчезли. Оркестранты, игравшие на старых инструментах, мало репетировали, зато выпили несколько больше, чем следовало. Каждый полагал себя виртуозом и выводил свою партию без оглядки на остальных. И хотя дирижер энергично и при этом элегантно размахивал руками, значения этих жестов он так и не удосужился уяснить, и если даже сам он что-то и понимал, то его оркестранты — нет.

Однако музыка завораживала благодаря случайной гармонии, вдруг возникающей в общем диссонансе. Кларнет и металлофон, сами того не ведая, на мгновение или два составляли дуэт, который пристыдил бы оркестрантов Ла Скалы, но потом шли каждый своим путем. Тем не менее все эти звуки, усиленные горным эхом и зачастую несочетающиеся, завораживали старика, который знал, что такие духовые оркестры с незапамятных времен играли на площадях сельских городков при большом скоплении народа.

На скамьях, временно поставленных в кузовы грузовиков, которые обычно использовались для перевозки сена, сидели десятки уставших фермеров и их жены. Один грузовик тянул за собой прицеп, набитый инвентарем, сверкающим в лунном свете. Когда колонна проезжала мимо Алессандро с Николо, сидевших на плоской вершине холма, они увидели человека, который встал, уцепившись за борт.

— Утром ты поднимешь меня вовремя, Бернардо, или пойдешь домой, сукин ты сын.

— Что я могу? — донесся ответ с другого грузовика. — Полная луна сбивает счет времени.

— Эй, что это? — спросил первый мужчина, указывая на плоскую вершину, где сидели залитые лунным светом Алессандро Джулиани и Николо Самбукка. Слово передавалось от грузовика к грузовику, колонна остановилась, оркестр перестал играть. Слышалось только урчание дизельных двигателей.

— Что бы они ни говорили, не отвечай, — шепнул Алессандро Николо, едва шевеля губами. — И не двигайся.

— Почему? Зачем? — запротестовал Николо.

— Чтобы обогатить их фольклор.

— Вы сумасшедший!

— Заткнись.

— Привет! — крикнул кто-то с грузовика. — Мы вас приветствуем.

Когда ответа не последовало, все сгрудились у бортов с одной стороны, и грузовики накренились.

На несколько мгновений фермеры и их жены застыли, как и те двое, что вызвали их неподдельный интерес. Один из мужчин спрыгнул на землю и взобрался на вершину. К Алессандро и Николо он приближался с большей опаской, чем к злому быку. И хотя казалось, что на шаг вперед он делает два назад, каким-то образом он оказался от них всего в пяти шагах.

— Чего вам надо? — спросил он с таким видом, будто они чем-то оскорбили его.

Поскольку ни Алессандро, ни Николо ничего от них не хотели, оставить этот вопрос без ответа не составило труда.

Фермер какое-то время смотрел на них, бормоча что-то себе под нос, потом убежал. Спустившись на дорогу, поделился увиденным:

— Там старик, одетый по-городскому, и юноша. Они ничего не говорят! Точно окаменели!

Народ загудел.

— Направьте на них свет! — крикнул кто-то.

Один грузовик начал разворачиваться, чтобы осветить фарами две загадочные фигуры. Они смотрели на свет, по-прежнему не шевелясь.

— Видите! Я вам говорил! Говорил, так? Все, как я говорил.

— Эй, вы! — крикнул кто-то. — Кто вы? Вы призраки или кто?

Одна женщина заголосила. Скоро к ней присоединились и другие. Грузовик, развернувшийся поперек шоссе, занял положенное в колонне место, и фермеры уехали, истово крестясь.

— Этот случай будут помнить и через тысячу лет, — проговорил Алессандро. — К тому времени мы станем ангелами, дьяволами или огнедышащим драконом… но благодаря нам эта скала обзавелась историей, которая будет передаваться из уст в уста.

— И что в этом хорошего?

— Нам от этого пользы никакой, если ты об этом. Однако так приятно забросить ниточку в будущее, пусть и такую тонкую. Кто знает, может, она не оборвется до самого Судного дня. Это, знаешь ли, лучше, чем просто жить и умереть, чтобы тебя похоронили в мраморном пенале рядом с химическим заводом. Или тебе хочется просто работать на своей фабрике, пока не помрешь? Николо, озорство — это важно. Но стоит ли мне говорить такое тебе? В твоем возрасте это должно быть в крови, даже если ты и не знаешь почему. Причина в том, что нам не дано знать всего. Поэтому иногда правильно нарушить запланированное и пойти туда, где нас вроде и быть не должно. И потом, не их это дело. Почему ночью мне должны устраивать допрос? Это наше путешествие — не их.

Оркестр заиграл вновь.

— Они пришли в себя, — продолжил Алессандро, — но заставят меня заплатить.

— Заплатить? Как это они заставят вас заплатить?

— Их музыка. — В голосе слышалась слабость. Он закрыл глаза.

— Чем я могу помочь? Хотите воды? — спросил Николо.

— Нет. — Старик отмахнулся. — Все будет хорошо. Просто оставь меня в покое, и скоро мы двинемся в путь.

Николо отодвинулся. Услышал вздох Алессандро, увидел, что старик опустил голову на руки. Более странного человека Николо в своей жизни не встречал.

Иногда его поведение казалось необъяснимым, но Николо, хотя и не понимал Алессандро, точно знал: происходящее с ним соответствует его собственному сценарию, независимо от событий на дороге, пусть даже они и казались определяющими.

Алессандро же утянуло в прошлое. Пред глазами, словно наяву, возникло металлическое колесо, силуэт которого четко прочерчивался на фоне безоблачного неба. Оно равномерно вращалось, прокручивая по ободу стальной трос. Алессандро наклонил голову и прикрыл глаза от солнечных лучей, бьющих сквозь спицы. Колесо — верхняя точка канатной дороги, протянутой над широкой и глубокой пропастью.

* * *

Июль 1899 года, Южный Тироль, окруженное коровами с колокольчиками и ровными пахотными землями маленькое поселение Фёльс на плато у подножия крутого горного склона с пастбищами и лесами, переходящего в отвесные скалы. Двумя километрами выше, часто облака проходили под ним, на неприступном плато, где даже летом дул ледяной ветер и не росли деревья, построили «Шлернхаус». Большинство подобных сооружений в других европейских странах назывались «Hutten»[14], но только не это — таким оно было огромным. Чтобы доставить на плато камень, древесину и черепицу для строительства, а потом и все необходимое для поддержания жизнедеятельности, горцы использовали невероятно крепкие канаты, а последний из них (его движение обеспечивалось паровым двигателем, который они по частям принести на своих плечах) заменили сверкающим стальным тросом.

Колесо вращало трос уже более десяти лет, когда римский адвокат Джулиани впервые привез своего сына в горы, и мальчик девяти лет от роду побежал к нему по скалистому лугу. Силуэт колеса чернел на фоне неба, синевой не уступавшему небу Венеции.

Колесо с четырьмя спицами казалось легким как воздух. И казалось, обладало собственной волей: иногда проворачивалось, преодолевая сопротивление торсионного тормоза, или вращалось в обратную сторону, то замедлялось, то ускорялось или замирало, чтобы потом начать вращаться вновь, вело себя как заблагорассудится. Алессандро поразило, что тонкий трос и элегантное вращение колеса обеспечили и строительство «Шлернхауса», и его жизнедеятельность.

— Сандро! — позвал отец и стал смотреть, как мальчик возвращается к нему по лугу, перепрыгивает с камня на камень, точно молодой козлик.

Алессандро не просто измерил комнату взглядом, он потрогал все стены, покружил по ней, точно струя воды, льющаяся в пустой бассейн, или резиновый мячик, отскакивающий от обшитых деревянными панелями стен. Кровати в спальне оказались такими высокими, что ему пришлось воспользоваться вбитыми в стену колышками, чтобы забраться на одну, а потом он прыгал с одной на другую через узкий зазор между ними. Из маленького окошка открывался вид на серебристо-белые горы, от которых он просто не мог оторвать глаз. В первый же день, еще до обеда, Алессандро забрался на подоконник, чтобы открыть окно. Справился со шпингалетом, и в комнату ворвался такой яростный ветер, что сбросил мальчика на кровать. Когда адвокат Джулиани вернулся из ванной, где брился, с фарфоровой чашкой в руке, он нашел сына тепло одетым и сидящим, словно кот, на наружном подоконнике. Завывал ветер, а Алессандро всматривался в него, словно только сейчас узнал о его существовании.

Днем они отправлялись в горы, веревка привязывала Алессандро к отцу — так поводок удерживает собаку, — когда они карабкались по скалистому склону или преодолевали снежные поля. Они поднимались на сам Шлерн, на пик Ротера (который называли Чима Росса) и на Миттаскофль. Спускались в Сейзер-Альм — на бескрайние пологие луга, уходящие за горизонт. Уходили на восток до Креста Неры, где увидели только двух других альпинистов и с десяток косматых молочно-белых козлов, неведомо как забравшихся на выступы скал. Бродя по горам в дневное время, адвокат Джулиани и его сын научились любить холодный ветер, и вскоре он уже был им в радость. С высоты мир открывался им на огромные расстояния, горы успокаивали и освобождали их души, они видели разницу между прошлым и настоящим. Через день или два после отъезда из Рима они не могли сидеть на снежной равнине, наслаждаясь тишиной и солнцем, а через неделю уже спокойно сидели, их тянуло к заснеженным полям, гребням, долинам, которые они проходили, двигаясь бесшумно, как горные козы.

Однажды вечером они возвращались в «Шлернхаус» уже в темноте. Окна светились сквозь холодное облако тумана, точно огни маяка. В гостинице угрюмые поварята в голубых фартуках и бело-голубых армейских кепи лихорадочно работали на огромной кухне, влажной и жаркой, как парная, то и дело выглядывая в обеденный зал, словно надеялись увидеть там какую-нибудь женщину.

В разгар лета растапливались только печи на кухне, а остальные помещения гостиницы не обогревались, так что, проведя по двенадцать-четырнадцать часов на снежных равнинах и на ветру, многие из обедавших дрожали от холода.

Алессандро это тоже не нравилось: бродить по плато при минусовой температуре, а потом хлебать суп в комнате, где чуть более тепло, чем на заиндевевших лугах, с которых они только что ушли. Каждый день в сумерках его охватывала тоска, он скучал по маме, дому, летнему Риму. Отец в это время также становился необычайно тихим и часто заговаривал о том, чтобы сократить их пребывание в горах на несколько дней. Но однажды вечером, вернувшись в «Шлернхаус», они обнаружили, что все резко изменилось.

У парадного входа стояли два солдата из Lebregiment, императорской гвардии Габсбургов. Как военные из элитных частей любого государства, выглядели они так, словно радовались возможности простоять на посту всю ночь, а толстые меховые плащи говорили о том, что они, возможно, получили именно такой приказ. В огромных помещениях «Шлернхауса», даже на верхних этажах, куда редко кто заглядывал, вдруг стало тепло и сухо. Огонь пылал в каждом камине, с балок свисали флаги, вход на один этаж перекрыли бархатным канатом. У прохода застыли еще два гвардейца, габаритами даже крупнее стоявших внизу.

Алессандро переоделся и спустился в необычно теплый обеденный зал. Адвокат Джулиани подошел к столу, за которым сидели шестеро венцев и на безупречном немецком спросил, почему везде тепло, у двери часовые, поварята на кухне в чистой, новенькой униформе, а сама кухня заставлена подносами с пирогами, запеканками и жареным мясом.

Австрийцы переглянулись. Адвокат Джулиани был итальянцем, а Италия имела виды на эти самые горы, и вот теперь австрийцам, находящимся на своей территории, приходилось отвечать на вопросы итальянца, которому хватило наглости сюда заявиться. Тем не менее Джулиани ответили, холодно и коротко, двумя словами: «Eine Furstin». Действительно, в 1899 году в Южном Тироле это было исчерпывающим объяснением.

Алессандро активно учил немецкий, но его учителя упустили последнее слово.

— Что это? Что? — спросил он, ерзая на стуле, ноги у него не доставали до пола, но отец спросил проходящего официанта, почему на столе нет хлеба.

— Никто не приступает к еде, пока она не спустится, — ответил официант, — но ожидание будет вознаграждено тем, что вас будут кормить так же, как и их: оленина, фазан, пироги, блюда, которые я никогда не видел. С ними прибыли два шеф-повара, и гондола целый день доставляла провизию, одну гондолу заполнили только необходимым для выпечки.

— Что он сказал? Что он сказал? — спрашивал Алессандро, сгорая от любопытства. — Что такое «еine Furstin»?

Словно опасаясь, что его родной язык сочтут отвратительным и вызывающим, адвокат Джулиани наклонился через стол и ответил, понизив голос:

— Eine Furstin e una principessa… Eine Furstin — принцесса.

Алессандро замер. Само слово «принцесса» заставило его проглотить язык, и теперь он сидел, как завороженный, с остекленевшим взглядом и открытым ртом. Он читал о принцах и принцессах гораздо больше, чем следовало, можно сказать, ad nauseam[15], а тут замок на вершине горы, солдаты в меховых плащах и настоящая принцесса. Внезапно в обычно холодном зале, где они ели суп и котлеты, его мечты стали явью, и он чувствовал себя так, будто ему по лицу ударили собольей перчаткой.

Встревоженный странным выражением лица сына, адвокат Джулиани протянул руку и потряс его за плечо.

И тут же они услышали мелодичный звон маленького серебряного колокольчика, и настоящий, профессиональный лакей в напудренном парике вплыл в обеденный зал и прокричал хорошо поставленным голосом:

— Прошу всех встать!

Все встали. Даже адвокат Джулиани, поборник равноправия и республиканец, возможно, потому, что знал: старые хрычи и умирающие империи яростно настаивают на соблюдении этикета.

Так и не вспомнив про необходимость дышать, Алессандро вскочил на стул, зажав салфетку в руке. Издалека он казался высоким мужчиной с очень маленькой головой. По лестнице спускались какие-то люди. От волнения Алессандро чуть не упал со стула. Потом, как он и ожидал, в зал вошла девочка лет одиннадцати с таким видом, будто жила здесь с рождения. Хрупкая, изящная, с идеальными чертами лица, светловолосая и с румянцем во всю щеку, в платье с облегающим лифом и широкой юбкой из черного бархата, расшитым золотой нитью.

Сердце Алессандро разом взорвалось, разбилось, раздулось, застучало ударами парового молота, застыло, замерло и упало к ногам девочки. Он низко поклонился, клетчатая салфетка прошлась по столу. К счастью для него, никто этого не заметил, потому что все ждали принцессу, которая еще не добралась до двери. Девочка была дочерью кого-то из свиты.

Принцесса вошла медленно, опираясь на две трости из черного дерева. Двое слуг сопровождали ее, держась чуть позади, готовые поддержать, если она вдруг споткнется. В черном платье, с плотной черной вуалью на лице, она выглядела такой хрупкой, что не вызывало сомнений, каким образом она попала в Шлернхаус: или ее принесли на руках солдаты Leibregiment, или подняли на плато в открытой грузовой гондоле.

Она оглядела альпинистов и туристов, которые с безмерной радостью поклонились или сделали реверанс. Она была их зеркалом. Кланяясь ей, они просто отдавали дань уважения себе, чтили мир, который создали, подтверждали, что все в нем хорошо. Напрасно или нет, но они верили, что нет лучшей защиты спокойствия на земле, чем империя. Многие столетия Габсбурги правили и оберегали эти тихие долины, бескрайние равнины, величественно-высокие горы, обеспечивали мир в своих огромных и, казалось бы, открытых для вторжения врага владениях.

Когда принцесса села, остальные последовали ее примеру. Девочку с заплетенными в косички волосами посадили в самом конце стола принцессы. Ее ноги тоже болтались, но на меньшем расстоянии от пола, чем у Алессандро. Она нервно играла с ножом, дав повод адвокату Джулиани заметить, что люди обычно выбирают нож, если возникает желание покрутить в руках что-то из столовых приборов.

Официанты, выходя из кухни, в первую очередь подходили к принцессе, но она отказывалась практически от всего. В итоге на ее тарелке оказались девять или десять горошин, лист салата и кусочек мяса размером с пескаря. Наполненный бокал вина она выпила залпом. Его тут же унесли и поставили другой, с шампанским или пивом — точно никто сказать не мог, — и из него принцесса пила уже мелкими глотками.

Пока официанты разносили оленину, тушеные овощи и жареный картофель, появился духовой оркестр Фёльдса. Музыканты расположились перед большой кафельной печью до потолка высотой. Из восьми музыкантов шестеро страдали избытком веса, и все они поднялись в гору пешком. Чтобы нагреть большой зал, печь буквально раскалили. Стоять радом с ней не представлялось возможным, особенно в куртке из козьей шерсти. У трубача пылало лицо. Оно вполне могло заменить собой красный сигнал железнодорожного семафора. Однако, когда оркестр начал играть, он не отстал от коллег. Некоторые кивали, узнав мелодию «Landesschützen», гимна тирольских стрелков, им хотелось, чтобы остальные поняли, что они в курсе. Все шло хорошо до конца второй песни «Die lautlose Bergziere (Бесшумный горный козел)», когда трубачу стало совсем плохо.

Он стал задыхаться и, чтобы это скрыть, улыбался, сжав зубами мундштук. Потом рухнул на колени, стал заваливаться набок и упал на спину, а вывалившаяся из его рук труба грохнулась на пол.

Принцесса выразила озабоченность, положив вилку на тарелку. Из кухни вместе с офицером гвардии выбежал управляющий отелем. Они расстегнули пуговицы на шее трубача и вынесли его из зала. Управляющий тут же вернулся, чтобы спросить: «Есть здесь врач? Есть среди вас врач?» Врачей не оказалось. Тем не менее управляющий, один из самых знаменитых покорителей горных вершин, пристально оглядывал сидящих за столами, совсем как альпинист, ищущий точку опоры. Будто полагал, что доктора просто прячутся, но он их, конечно же, отыщет. Наконец его взгляд остановился на Алессандро.

— Я? — безмолвно спросил Алессандро, ткнув пальцем себе в грудь. Управляющий продолжал на него смотреть. Алессандро повернулся к отцу, чтобы тот заверил, что он не врач и не медсестра. Адвокат Джулиани не отрывал глаз от управляющего, пытаясь догадаться о его намерениях. Он не понимал, что происходит. Знаменитый альпинист, человек здравомыслящий, которому требовался врач, по какой-то причине заинтересовался Алессандро.

— Ему только десять лет, — сообщил адвокат.

Управляющий развернулся на каблуках и вышел. Алессандро облегченно выдохнул. Принцесса посмотрела на него и улыбнулась. Он улыбнулся в ответ, и она рассмеялась, потому что его по ошибке приняли за врача. Потом наколола горошину и положила в рот, после чего и остальные гости принялись за еду, а музыканты вновь заиграли «Die lautlose Bergziere», в той версии, которая не предусматривала партию трубы.

Скоро музыка захватила даже оркестрантов и, казалось, убедила всех, что с их коллегой все будет хорошо. Подъем из Фёльдса дался нелегко, за ним последовало долгое ожидание на холоде, а потом жар от раскаленной печи и волнение, вызванное выступлением перед принцессой. Беспокойство о внезапном недомогании коллеги уходило, они играли с нарастающим энтузиазмом. Пламя в каминах мерцало в такт музыке. Алессандро набросился на кусок оленины, который положил ему на тарелку взмыленный официант, вместе с горой жареного картофеля и тушеными овощами. На столе стоял кувшин с пивом, но ни адвокат, ни его сын к нему не притрагивались.

У Алессандро возникла было мысль попросить отца разрезать ему мясо, но потом он решил, что не может пойти на такое в присутствии девочки-блондинки, которую поначалу принял за принцессу. Он уже отрезал кусок сам и собирался положить его в рот, когда в зале опять появился управляющий и направился к их столу.

Принцесса заинтересованно смотрела на управляющего, свиту интересовало то, что интересовало ее, поэтому зал притих.

Алессандро положил вилку на тарелку.

— Нам нужен мальчик, — сказал управляющий адвокату Джулиани, на итальянском.

— Зачем? — последовало в ответ.

— Я объясню вам, когда мы выйдем отсюда.

Втроем мы прошли на кухню. Под громадным медным колпаком вращался над огнем насаженный на вертел олений бок. Капли жира падали и шипели, пожираемые пламенем. В котлах кипело варево, выплескиваясь на стенки. Поварята работали у столов, срезали корочки, наполняли супницы. Посреди кухни на полу стояли носилки с музыкантом, втиснутые между столом для пирожных и корзиной с луком. Солдат склонился над больным и ритмично надавливал ему на грудь, словно месил тесто.

Алессандро знал, что он не доктор. Неужели они ждут, что он вылечит этого человека? Пока он мог прописать только одно лекарство: горячий чай с медом и лимоном, когда болел он сам, мать пекла шоколадные пирожные и сидела у его кровати, наблюдая за ним час за часом. Ничего другого по части медицины он знать не знал.

— Я думаю, у него инфаркт, — объявил управляющий отелем, — но он еще жив, и, возможно, выживет, если мы спустим его вниз и доставим к доктору в Фёльдсе. О докторе я говорю в широком смысле этого слова, но внизу его найти, конечно же, проще.

— Вы правы, — кивнул адвокат Джулиани, — но какое отношение все это имеет ко мне?

— Не к вам — к нему. — Управляющий указал на Алессандро. — Он единственный, кто может его спасти.

Алессандро подумал, что управляющий здорово ошибается.

— Сердце жертвы надо массировать, иначе оно остановится. В гондоле нет места для двух взрослых мужчин.

— Абсолютно невозможно! — услышал Алессандро голос отца. — Вы с ума сошли? Вы хотите отправить его в этой штуковине, в этой, этой штуковине с умирающим?

— Он будет в полной безопасности. Мы его привяжем. Он не выпадет из гондолы. А если и выпадет, вниз не упадет.

— Я даже думать об этом не хочу. Эта канатная дорога не предназначена для перевозки людей, — отчеканил адвокат Джулиани. На итальянском последняя фраза прозвучала даже лучше, чем на любом другом языке.

— Совершенно верно! — воскликнул управляющий. — Она предназначена для перевозки камня и черепицы, балок весом до тысячи килограмм, а это в десять раз больше их общего веса. Трос проверяют каждую неделю. Он с легкостью выдержит полностью загруженную гондолу, даже железнодорожный вагон…

— Термы Каракаллы?

— Да, один камень зараз. Я многие годы ездил в гондоле. Когда заболела моя дочь, я отправил ее этим же самым путем. — Он отвел старшего Джулиани в сторону и прошептал: — Только никому не говорите, но сегодня принцесса прибыла сюда в гондоле. И осталась вполне довольна.

— Если мой сын согласится, вы поставите свою жизнь на благополучный исход. Пока он будет в гондоле, я буду держать вас на мушке. Если с ним что-то случится…

Несколько секунд было слышно только шипение горящего жира и бульканье кипящей воды. Да еще доносилась музыка из-за двери: оркестр в обеденном зале продолжал играть.

— На мушке?

— Пусть один из солдат даст мне винтовку. Таковы мои условия. Только так я буду уверен, что вы говорите правду. Я не блефую и убью вас, если с ним что-нибудь случится.

— Хорошо.

— И только, если он согласится.

— Естественно.

Адвокат Джулиани отвел Алессандро в сторону.

— Сандро, если не хочешь, не соглашайся. Управляющий — великий альпинист. Люди каждый день доверяют ему свои жизни. Всякий раз, когда мы едем на поезде или стоим на балконе, мы точно так же доверяем другим. Что скажешь?

— Мы можем завтра уехать домой, если я это сделаю?

— Мы можем уехать завтра, даже если ты этого не сделаешь.

— Я согласен. Почему бы и нет?

— Найди толстую овчину, — приказал управляющий кому-то из поварят, — и наполни термос горячим чаем.

После того как Алессандро и его отец тепло оделись, они и еще с десяток мужчин вышли в холодную ночь. Оркестранта несли на носилках. Сквозь туман они прошли к верхней точке канатной дороги. Солдат продолжал «месить» грудь трубача, время от времени сообщая остальным, что тот еще жив.

Управляющий надежно привязал Алессандро к стальной штанге, которой деревянная гондола крепилась к тросу. Он и адвокат Джулиани несколько раз проверили прочность узлов и ремни.

— Даже выпав из гондолы, ты просто повиснешь рядом с ней, — успокоил управляющий отеля Алессандро. — У тебя двойная страховка. Я поднимал людей на Мармоладу куда в более сложных условиях. Волноваться не о чем.

Адвокат Джулиани взял винтовку у одного из солдат. Злясь на собственное недоверие к знаменитому альпинисту, которое немцы наверняка сочли чрезмерной итальянской впечатлительностью, он знал, что ему придется выполнять поставленное условие. И хотя он не стал брать управляющего на мушку, винтовку все-таки зарядил, и управляющий услышал безошибочный лязг затвора, загоняющего патрон в ствол.

Алессандро застегнул пуговицы пальто.

— Не хочешь надеть капюшон? — спросил отец.

— Нет, хочу видеть, что будет вокруг.

Его посадили в гондолу, и он устроился на овчине, в которую по пояс укутали трубача. Ему объяснили, что делать, к спине прикололи записку и дернули за деревянный рычаг, вызывающий звон колокола на нижней станции.

— Не останавливайся, пока кто-нибудь тебя не сменит, — предупредил управляющий. Через несколько минут трос тряхнуло, и гондола поплыла вниз.

— А это зачем? — прокричал Алессандро, заметив термос, который засунули между полушубком и деревянным бортом гондолы.

— Лекарство от холода. Выпей на обратном пути, — прокричали ему, перекрывая ветер, но после «холода» он уже ничего не услышал, проплывая сквозь облако, плотное, как вата.

Он надавливал на толстую замшевую рубашку музыканта, как прежде это делал солдат. Ничего не видя вокруг, он знал, что еще движется над плато на вершине, но скоро гондола минует край пропасти.

Он мог почувствовать пропасть, как слепой чувствует присутствие моря, которым обрывается берег. Наконец плато осталось позади, и по спине пробежал холодок, подсказавший, что под гондолой бездна. Хотя привязь спасла бы его, если б он вывалился из гондолы, на месте она его не держала. Он мог приподняться, упираясь ногами в борта гондолы.

Прошло меньше минуты, и они покинули облако, лежавшее на плато, и поплыли в чистом воздухе. Звезды светили повсюду, даже внизу, гондола покачивалась, вызывая тошноту. По темным силуэтам пиков Алессандро прикинул, что он на высоте тысячи метров и рядом нет ни единого уступа скалы. Куда бы он ни потянулся, его руки схватили бы только пустоту. А слышал он лишь поскрипывание колесиков, которые катились по тросу.

Внезапно тело под ним зашевелилось. Однако он продолжал нажимать на грудь трубача, как ему и велели.

— Мари! — вдруг прокричал музыкант, похоже, в полном замешательстве. Алессандро надеялся, что его усилия помогут больному осознать, что с ним произошло.

— Что ты делаешь? — на местном диалекте немецкого прокричал трубач, с выпученными как у разъяренного угря глазами.

Алессандро местного диалекта не понимал, но догадался, что мужчина спрашивает, который час.

— Сейчас ночь, — ответил он, не зная точного времени. Он чувствовал, что лучше занять больного разговором. — Нет ни луны, ни соловьев, но все хорошо, и барсук у себя в норе.

Тонкий итальянский голос, густой запах овчины, покачивание гондолы, шипение воздуха, темнота, боль и растерянность сломали простого оркестранта из Фёльса: он запаниковал. Решил, что это кошмарный сон и его жизнь висит на волоске, а спасение зависит только от одного: удастся ли ему избавиться от маленькой горгульи, которая сидит на нем, сложив крылья за спиной, будто летучая мышь, и то и дело давит на грудь. Эти дьявольские существа все знают и отличаются невероятной жестокостью, потому что боль в сердце приносит наибольшие страдания.

— Waldteufel! — прокричал он. — Лесной дьявол! — Сел и потянулся к Алессандро. Обеими руками, большими и толстыми, с пальцами-сосисками схватил тонкую шею мальчика и сжал мертвой хваткой, показав тем самым, что он не только жив, но, судя по всему, еще и вполне здоров.

Когда Алессандро почувствовал, что голова его наливается кровью, он вспомнил, что случилось с ртутным термометром, который он положил в кухонную духовку. Если бы он смог дотянуться, то дернул бы трубача за уши, или ударил кулаком в зубы, или вырвал бы ноздри, да только руки его хватали воздух перед лицом нападавшего.

— Грязная тварь! Отвратительное создание! А-а-а! Мразь! Мразь! — ревел трубач.

В поисках оружия Алессандро нащупал термос. Переложил из левой руки в правую. Затем ударил своего мучителя. После удара и звона разбившегося стекла ничего не произошло, разве что руки на горле мальчика сжались еще сильнее.

Зная, что долго ему не протянуть, Алессандро из последних сил пытался открутить крышку. Поваренок, который ее наворачивал, не подумал, что открывать термос придется мальчику. Но все-таки Алессандро ее отвернул, и крышка полетела в пропасть. Из горлышка поднимался пар, обжигая руки.

— Отпусти меня, — скорее подумал, чем произнес он, потому что воздуха в легких уже не осталось. Толстый трубач отреагировал на жалкие хрипы Алессандро еще сильнее сжав пальцы, и мальчик понял, что шея у него сейчас просто сломается, но в следующее мгновение ощерился и швырнул открытый термос в лицо душителя.

Раскаленный чай и осколки стекла попали точно в цель. Трубач закричал, разжал руки и повалился на спину. Ударился затылком о деревянный пол и потерял сознание. Забыв, где он находится, Алессандро метнулся в сторону и перевалился через борт в пустоту, но, как и говорил управляющий отеля, привязали его крепко, так что он просто повис в воздухе рядом с гондолой.

— Мама! — закричал Алессандро, едва не рыдая, но потом понял, что ведет себя глупо, поскольку рядом никого нет и он сам должен сделать то, что, по его мнению, необходимо.

И хотя Алессандро боялся посмотреть вверх (а вниз — уж тем более), он поднял руки и нащупал край гондолы. Помогая себе ругательствами, почерпнутыми, главным образом, в четвертом классе Академии Святого Петра в Риме, сумел забраться в гондолу.

Трубач недвижно лежал на овчине. Возможно, и мертвый, но умер он или нет, Алессандро поручили массировать ему сердце. И он вновь начал ритмично нажимать на грудь трубача. Изредка прерываясь, чтобы выбросить из гондолы сначала термос, а потом осколки стекла.

Трубач не умер. Он шевельнулся. Ветер стих, и теперь, проплывая над вершинами сосен, Алессандро слышал шум двигателя, работающего чуть ниже гондолы.

На обратном пути Алессандро улегся на овчину. В тепле и безопасности, испытывая отвращение к случившемуся, гадая, как это трубачу удалось выскочить из гондолы на нижней станции канатной дороги и убежать. Но он знал, что наверху его все равно встретят как героя. Этого не избежать. Его отведут в дом и будут приветствовать полчаса, пока он не закончит обед. Покончив с этим, он поднимется не в свою комнату, а в комнату блондинки в бархатном платье. Она пригласит его в свою постель, где они и проведут всю ночь в темноте, вдвоем, прижимаясь друг к другу, не шевелясь. Их сердца сольются навеки, а потом они поженятся. Конечно, встанет вопрос, где они будут жить: в Риме или Вене. А может, в Париже — хороший компромиссный вариант. Он решил, что ее зовут Патриция.

Алессандро услышал приветственные крики, когда гондола поднялась над плато, уже очистившееся от облаков, но не столь громкие и бурные, как он ожидал. Значения это не имело, потому что главный прием ждал его в обеденном зале. С оркестром, ярким светом, флагами и пылающими каминами.

Адвокат Джулиани передал винтовку солдату и наблюдал, как управляющий отеля отвязывает мальчика. Обед закончился, сказали Алессандро, но ему что-нибудь приготовят и обслужат на кухне. Он захотел только десерт. Пусть и худой как щепка, он предполагал, что, наевшись, станет слишком толстым, чтобы улечься в кровать Патриции.

В обеденном зале «Шлернхауса» его встретила темнота. Все поднялись наверх, за исключением нескольких солдат и проводников, которые сидели вокруг жаровни с тлеющими углями в комнате проводников и говорили о войне. Сверху доносились звуки цитры: кто-то играл для принцессы.

Никто его не приветствовал. Проводники посмотрели на него лишь потому, что вышагивал он очень уж торжественно, а поваренку, оставленному, чтобы обслужить его, не терпелось уйти к себе, потому что вставать предстояло в четыре утра.

— Расскажи, — попросил адвокат Джулиани, — как все прошло. Почему разлился чай? В записке, которую они прислали с тобой, указано, что герр Виллгис пробежал всю дорогу к дому. Это меня поражает… Хорошо, — продолжал отец Алессандро. — Я понимаю, почему сейчас тебе не хочется говорить. Я иду спать. Если хочешь, завтра мы можем уехать домой.

Алессандро кивнул.

Поваренок поставил на стол кусок шоколадного торта «Захер», снял фартук и направился к комнатам для обслуги, пробормотав на прощание: «Грязные тарелки поставь в раковину, чтобы крысы не шмыгали по столам». Оставшись на кухне в одиночестве, чувствуя, как мужество начинает его покидать, Алессандро решил, что должен разыскать Патрицию до того, как страх возьмет над ним верх. Ему хотелось улечься в кровать, но образ прекрасной, застенчивой, белокурой девочки заставил подняться. Его так трясло, когда он ставил грязную посуду в раковину, что вилка позвякивала о тарелку, а чашка — о блюдце, будто нес их не мальчик, а немощный старик. Затем походкой человека, идущего к виселице, Алессандро двинулся к лестнице. Ему хотелось обнимать девочку, целовать, вдыхать ее дыхание, он нащупал в темноте перила и начал подъем на верхние этажи.

Днем солдаты Leibregiment загораживали путь к номерам, занятым принцессой и ее свитой, и никто в мире, даже крошечный июльский комар не проскочил бы мимо них, но ночью они по непонятной причине вышагивали взад-вперед, обходя отель через равные промежутки времени, так что мальчику в шерстяных носках не составило труда проникнуть в закрытое для посторонних крыло, где ему осталось только выбрать нужную дверь из двадцати, расположенных по обе стороны коридора.

Шансы найти ее до того, как обнаружат его самого, были невелики: двери, не отличающиеся одна от другой, темнота, времени в обрез, потому что солдат мог вновь появиться в коридоре в любой момент.

Выбрав наугад дверь посередине, он уже собрался взяться за ручку, когда изнутри до него донесся скрипучий голос: «…Гизелле! Но Германна раскусят за неделю. Через год я стану фаворитом при дворе, и тогда они все у меня попрыгают. С другой стороны, никто еще не разбогател, подливая чернила осьминога в стакан для питья, и император любит фон Шафтаузена… напрасно, разумеется…» — Мужчина за этой дверью определенно не собирался спать и никак не мог быть Патрицией.

Алессандро двинулся к двери в конце коридора. Медленно, осторожно повернул ручку, приоткрыл дверь, заглянул в комнату. В свете луны, выглянувшей из-за облаков, лежала огромная, раздувшаяся женщина, со щелями между зубами, толстыми мясистыми губами, свиным носом и ушами, напоминающими рог для пороха. То ли служанка, то ли несчастная родственница императорской семьи, которой предстояло всю жизнь прятаться на верхних этажах дворцов и гостиниц.

Закрыв дверь, Алессандро уже смирился с мыслью, что Патриции ему не найти, но глаза его привыкли к густому сумраку, и он увидел, что около каждой двери стоит пара туфель или сапог. Обычно никому не разрешалось ходить в обуви по «Шлернхаусу», и ее оставляли в специальных ячейках под лестницей, но туфлям и сапогам придворных дозволили спать рядом с их хозяйками и хозяевами.

По обуви не составляло труда определить, кто за дверью, дама, кавалер или слуга (последних выдавали характерные пряжки). У одной двери обувь отсутствовала: вероятно, принцесса имела право подходить к кровати обутой. Одну пару туфель, безусловно, женских, не поставили аккуратно, а просто бросили, как будто их владелице хотелось побыстрее добежать по холодному полу к теплой кровати. Алессандро приблизился к этим туфлям, как к священной реликвии. Они валялись перед последней дверью в конце коридора, около окна, напротив той двери, за которой в лунном свете почивала уродина. Его зачаровала и небрежность, с которой их сбросили, и сами туфли, чуть поблескивающие в лунном свете. Он даже задался вопросом, сможет ли он любить Патрицию так же сильно, как ее волнующие случайные следы.

В дальнем конце коридора показался солдат. Поставленный перед выбором: любовь или смерть, юный Алессандро повернул ручку и нырнул в комнату, бесшумно закрыв за собой дверь.

Патриция лежала под серебристым атласным одеялом, залитая лунным светом. Она выглядела иначе, без косичек, с золотыми волосами, разметавшимися по подушке. Открыла глаза, когда он вошел, и не отрывала от него взгляда, пока он приближался к кровати. Сама не двигалась, но на лице не читалось испуга.

Он приложил палец к губам. Ее рука появилась из-под одеяла, и она повторила его жест. Это была игра, но и нечто большее, чем игра.

— Ты говоришь на итальянском? — прошептал он.

— Да, — ответила она, тоже шепотом. — Мы ездим в Италию каждую весну.

— Ты меня помнишь?

— По Италии?

— Нет, по сегодняшнему вечеру.

— Нет, — солгала она.

— О! — Он сразу расстроился. — Я видел тебя в обеденном зале.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Алессандро Гарибальди, — ответил он.

— Ты родственник Гарибальди? — Большинство людей, которых она знала, были родственниками тех, о ком она где-то слышала.

— Я его самый младший сын.

— Но он же давно умер!

— Да. Не забивай себе этим голову. Он был отцом моего брата, а дядя его жены был братом бабушки моего кузена. Что за странная женщина спит в комнате напротив?

— Ты заглядывал во все комнаты? — спросила девочка в удивлении и, к радости Алессандро, с ревностью.

— Случайно открыл дверь.

— Это Лорна. Моя кузина. Она прячется, потому что такая страшная. Это так печально, но она милая, и я ее люблю. Она мне читает.

— Посмотри, что делают облака, когда закрывают луну. От этого у меня кружится голова.

— Ты замерз? — спросила она, и любой, кроме мальчика, который отчаянно хотел сделать то, что она ему предлагала, трактовал бы этот вопрос однозначно.

— Нет, — ответил он, дрожа не от холода, а от возможности отказа и ужаса согласия.

— Ты можешь залезть сюда, — предложила она, хотя эти слова дались ей нелегко. — Если хочешь… — Она приподняла одеяло, и он запрыгнул в постель.

В кровати было тепло. Больше, чем тепло. Пуховая перина, ее фланелевая ночная рубашка, толстое одеяло, его шерстяная одежда, носки из альпаки, он попал прямо-таки в духовку.

Алессандро не знал, что и делать. Когда она положила голову ему на грудь, в его сердце разразилась буря эмоций. Он поцеловал ее волосы. Как сладко они пахли и на ощупь были такими мягкими!

Но моменты предельного совершенства так же уязвимы, как и зеркальная поверхность озера на заре. Внезапно и против желания ему стало тревожно, потому что отец не знал, где он. Может, адвокат Джулиани спустился вниз, обнаружил пустую кухню, вышел из отеля, чтобы спросить у поварят, живших в отдельной пристройке, где Алессандро, и заблудился в тумане и холоде. Мальчик поморщился, представив, как отец, ничего не видя перед собой, идет по лугу, в опасной близости от края пропасти. А может, просто лежит в кровати, думая и вспоминая, в такие моменты он всегда казался сыну ужасно грустным.

У Алессандро не оставалось выбора, кроме как возвращаться к себе. Конечно, сейчас он блаженствовал — и чувствовал, что рожден именно для того, чтобы оказаться в постели Патриции, но понимал, что его долг — оставить Патрицию и вернуться к отцу, который не мог похвастать столь же ангельской внешностью, учитывая козлиную бородку римского адвоката, толстые руки и намертво въевшийся запах трубочного табака. Но этот крепкий мужчина ранимостью превосходил девочку, лежавшую рядом с Алессандро. Он знал даже в этот момент, что мир находит способы помучить адвоката Джулиани, какие его сын и представить себе не может. И если кто может противостоять миру, так это дети. От девяти до одиннадцати лет.

Размышления Алессандро прервал резкий скрип поворачивающейся дверной ручки. Кто-то не считал необходимым прятаться за бесшумностью шагов в носках из альпаки.

Он нырнул под одеяло. Что бы ему теперь ни грозило, он мог только приветствовать появление нового персонажа. Теперь, когда он забился под атласное одеяло, Патриция нежно прижимала его к себе, обещая полную защиту. Алессандро млел от прикосновения ее рук, которые поглаживали его, пока она разбиралась с незваным гостем, точнее, гостьей. Именно такое грезилось Алессандро, когда он думал, что их сердца сольются в одно.

Лорна стояла у порога, сложив руки на груди, подняв голову навстречу льющемуся в окно лунному свету, жалкая, неуклюжая, уродливая. Но при этом добрая душа, осужденная на вечные страдания в теле, запретном для любви, отгороженным от нее неприступной стеной. И сейчас она стояла в спальне своей кузины, охваченная экстазом, напоминая одного из трех поросят, который собрался помолиться, глядя на лунный свет печальными коровьими глазами.

— Мне приснился чудесный сон! — воскликнула она. — Ich traumte, ich tanzte mit einem Schwan! Er hatte die wunderbarsten flauschigen Polster an dem Fussen, und er war auf einem Mondstrahl in mein Zimmer gekommen… Мне снилось, что я танцую с лебедем! У него были такие удивительные белые пушистые подушечки на лапках, и он вплыл в мою комнату на луче лунного света.

— Боже мой, — выдохнула Патриция, вспомнив о привычке Лорны: когда той снилось что-нибудь удивительное, она залезала в постель к кузине, чтобы рассказать этот сон в мельчайших подробностях. — Лорна, дорогая моя, а нельзя ли рассказать этот сон утром? Завтра нам рано вставать, ведь мы спускаемся в Сейзер-Альм, и я так устала!

— Конечно же, нет! — Лорна проявила немыслимую бездушность. — Ты же знаешь, если я буду ждать до утра, то забуду подробности, а ты обожаешь именно их.

— Но Лорна…

— Такой худенький лебедь с оранжевым клювом, оранжевым, как в радуге, и он меня любил. Я спросила, как ему удается путешествовать на луче лунного света, и он ответил мне, спев золотистую песню… Подвинься. — Она приподняла одеяло и одним прыжком плюхнулась на кровать — всем своим немалым весом. «Шлернхаус» тряхнуло.

Патриция, которую, конечно же, звали не Патриция, встревожилась. Она потеряла Алессандро, который целиком оказался под Лорной. Мог ли он дышать? А если он закричит?..

— Золотистая песня ласкала слух. Однажды я слышала в поместье моего деда в Клагерфурте, как точно так же пела птица… Что это? Это твоя нога?

Словно давая отрицательный ответ, Алессандро, второй раз за ночь лишившись возможности двигаться и дышать, яростно укусил одну из необъятных ягодиц Лорны.

В сравнении с воем, сорвавшимся с губ толстой молодой женщины, золотистая песня воображаемого лебедя звучала так же буднично, как репертуар уличного певца. В нем чувствовалась сила и мощь паровозного гудка. И его наполнял такой ужас, что проснулся весь «Шлернхаус». Альпинисты, поварята, адвокат Джулиани, придворные все разом сели в кроватях, словно громом пораженные. Вскрикнула даже маленькая Патриция.

— Was ist es! Mach es tot! Mach es Tot![16] — проорала Лорна и вновь взвыла.

Никогда еще лампы «Шлернхауса» не зажигались одновременно и так быстро. Со стороны, из тумана могло показаться, что в доме сработала громадная вспышка фотографа или выстрелило орудие, так быстро озарились все окна. Четверо солдат в тяжелых сапогах, с примкнутыми штыками прибежали по коридору. От волнения им и в голову не пришло повернуть ручку. Они просто высадили дверь, которая упала на пол с грохотом взорвавшейся бомбы. Придворные, рожденные и воспитанные на страхе перед покушениями и убийствами, дружно застонали.

Алессандро свернулся в клубок под одеялом. Патриция плакала. Лорна, навалившись спиной на кроватную стойку, замолчала. Ее вытянутый палец указывал на выпуклость под одеялом.

— Что это? — спросил офицер гвардии, выхватывая саблю. — Какое-то животное?

— У него ужасные зубы! — прокричала Лорна.

Алессандро осторожно выглянул из-под одеяла. Солдаты на несколько мгновений замерли, наблюдая, как он откидывает одеяло, слезает с кровати и направляется к двери, с тем, чтобы вернуться в свою комнату. Впрочем, Алессандро сомневался, что ему позволят уйти.

И действительно, два сержанта схватили его за уши и потащили по коридору. Он понимал, что они унижены, поскольку он обманул их бдительность и сумел пробраться в святая святых, а еще ему мстят за то, что он итальянец. «Папа!.. Папа!.. Папа!..» — закричал он, испугавшись, что его убьют. Мир рухнул, по щекам медленно потекли слезы. Возлюбленный Патриции или сын Гарибальди исчезли, остался только главный преступник империи Габсбургов, убийца, животное с острыми зубами.

— Что вы делаете? — вскричал адвокат Джулиани вооруженным солдатам, хотя выскочил из своей комнаты в халате и ростом они превосходили его вдвое. — Отпустите его!

Алессандро видел в своем отце весь свет этого мира, но солдаты по-прежнему держали его.

— Вы с ума сошли? — спросил римский адвокат гвардейского офицера. — Так вы обращаетесь с детьми?

— Наши дети приличные, опрятные и хорошо воспитанные, — прорычал офицер с такой яростью и ненавистью, что старший Джулиани и его сын разом замолчали. Офицер принялся рассказывать собравшимся свою версию случившегося. Алессандро дрожал, пусть и понимал лишь отдельные слова.

Появилась принцесса, хмурая от злости, трясущаяся рука плясала на бедре.

— Этот ребенок пытался надругаться над моей внучкой, — объявила она. И, трясясь, добавила: — В другие времена я бы приказала его расстрелять.

Адвокат Джулиани побледнел. Испугавшись за жизнь Алессандро, взял инициативу на себя.

— Сандро, это правда? — спросил он.

Алессандро не понял обвинения, но уловил тон и знал, что лучше объятия Патриции в жизни ничего быть не может.

— Нет, — ответил он.

Однако отец поднял руку и отвесил Алессандро оплеуху. Звук разнесся по коридорам, а Алессандро упал на пол.

Потом адвокат Джулиани поднял сына.

— Мы уезжаем утром. — И унес мальчика в их комнату.

Там сразу уложил Алессандро в постель и укрыл одеялом. Говорили они шепотом.

— Все в порядке, — успокоил отца Алессандро.

— Это была не моя рука, — извинился его отец. — Я испугался того, что они могли с тобой сделать. Они не такие, как мы.

— Я знаю, — ответил Алессандро.

— Ты должен понять, — в голосе отца слышалась мольба. — Я никогда не бил тебя прежде и не буду бить в будущем. Солдаты были вооружены. С примкнутыми штыками. Эти люди сурово наказывают своих детей. Я не хотел тебя бить…

— Я знаю, — ответил Алессандро, прикоснувшись к лицу отца, как отец часто прикасался к его. И хотя он смотрел на адвоката Джулиани, перед его глазами в солнечном свете вращалось колесо — почти по собственной воле.

— Папа, когда мы завтра уедем, колесо будет вращаться, да?

— Какое колесо?

— Канатной дороги.

— Да, оно постоянно вращается.

— Даже если мы этого не видим? Даже если нас здесь нет?

— Разумеется. К нам оно не имеет никакого отношения.

— Даже если мы умрем?

— Да.

— Тогда, папа, я не боюсь смерти, — заявил Алессандро.

* * *

— С вами все в порядке? — спросил Николо. — Мы здесь уже не один час. Луна начала садиться. Может, нам лучше пойти, если только вы не хотите поспать.

— Помоги мне встать, — попросил старик, — и мы пойдем.

— О чем вы задумались? — спросил Николо, когда они спустились на дорогу. — Я видел, что вы не спите.

— Да, я не спал. Думал о том, что случилось давным-давно.

— О чем именно?

— О том, как история, география и политика влияют на любовь. И как она, в свою очередь, влияет на них.

— Звучит как-то расплывчато. Я хочу сказать, на эту тему есть не одна сотня историй, правда?

— Правда.

— И тут даже не надо ничего особо выдумывать, так?

Алессандро закрыл один глаз, наклонил голову почти как бык.

— Пожалуй, синьор Самбукка.

— А какова настоящая история? Я спрашиваю, о чем вы думали, а вы говорите мне про историю, географию, политику, любовь. Я же хочу знать, что случилось и с кем. Разве этого недостаточно?

— Достаточно, если тебе семнадцать и большая часть жизни впереди, а когда остается гораздо меньше, чем уже прожито, пытаешься докопаться до сути. Иногда удается, иногда — нет. Я думал о своем отце. Мне следовало больше и чаще его успокаивать. Однажды он ударил меня на глазах австрийских солдат и ужасно огорчился, не только тогда, но и до конца жизни. Он считал, что предал меня. Я так и не смог его переубедить.

— Они его заставили?

— В каком-то смысле.

— Вам следовало их убить.

— Я и убил. Только чуть позже.

— Как вы это сделали?

— Сделал что?

— Убили.

— Стрелял по ним из винтовки, а в ближнем бою пускал в ход штык.

— Господи! — У Николо округлились глаза. — Как-как вы это делали? Как вы их убивали?

— Боюсь, не смогу утолить твое любопытство.

— Почему? Вы же не единственный, кто воевал.

— Ты все говоришь правильно, но я выжил. И это ставит меня на более низкую ступеньку.

— Более низкую?

— Более низкую в сравнении с теми, кто погиб. Это была их война — не моя. Я сумел вернуться, оставить ее за спиной. Хотя Бог уберег меня, лучшие истории — их, но они оборваны. Настоящая история войны — совсем и не история: тьма, горе, молчание. Все эти истории о дружбе и доблести вызваны тем, что их-то и недоставало. В армии меня всегда окружали тысячи людей, и при этом я постоянно ощущал одиночество. Все мои друзья погибали. Если описывать увиденное на войне, ты узнаешь ее с точки зрения выживших, а это только малая часть правды. В полной мере правду оценили лишь те, кто не вернулся.

— Тогда расскажите хоть малую часть правды, — попросил Николо. — Иначе я не узнаю ничего.

— Времени, за которое мы дойдем до Сант-Анджело, не хватит даже на малюсенькую часть правды, — отрезал Алессандро.

Они спускались в вытянутую долину. Полная луна опустилась к самому горизонту, чуть ли не цеплялась за иззубренный горный гребень, светилась перламутром, отливающим голубизной, словно предвещая рассвет.

И хотя луна вскоре исчезла за гребнем, большую часть мира она продолжала освещать, хотя путники теперь шагали в полной темноте. Алессандро начало трясти от усталости. «Как глупо, — подумал он, — отправляться в такую экспедицию». Силы заканчивались, а Николо шел быстрым шагом, не догадываясь, как сложно старику держать такой темп. И все-таки, возможно, благодаря тому, что мир над ними заливал мягкий белый свет, он держался, надеясь, что силы вольются в него, пусть он этого и не заслуживает, как уже неоднократно с ним бывало.

Если это произойдет, решил он, если милость Божья снимет усталость и боль, он расскажет Николо все, что тот хочет знать. Идти до Сант-Анджело оставалось не так и долго, и в оставшееся время он мог рассказать простую историю, опустив опасности потерянного или разбитого сердца, хотя знал: воспоминания более могущественны и опасны, чем само событие. Откуда взялась эта непомерная гордыня, убедившая его, что он способен еще раз пройти по горам, днем и ночью, словно молодой солдат?

И тут же он ответил на вопрос, который сам себе задал. В жизни у него случались периоды отчаяния, но он выбирался из них, чтобы подняться с той же скоростью, с какой падал. Это случалось на маршах, когда он вдруг оживал, словно новорожденный после шлепка по ягодицам, и легко брал на себя бремя лидерства. Это случалось при восхождениях, когда он внезапно превращался из испуганного новичка в аса, который мог танцевать на обрыве. Однажды это случилось на защите докторской диссертации, когда молодой Алессандро, только что дрожащий и испуганный, одним махом превратился в экзаменатора своих экзаменаторов.

— Хотите отдохнуть? — спросил Николо перед самой зарей, когда они уже двинулись на юг по долине длиной в двадцать или тридцать километров, где был возделан каждый доступный кусочек земли. — Скоро утро. Мы шли хорошо, но теперь вы едва передвигаете ноги. Мне кажется, если мы отдохнем, то сможем идти быстрее. Я знаю, вы можете ходить очень быстро. В горах я едва угнался за вами. Но, как вы и говорили, утром будет сложнее.

— У меня ноет сердце, — признал Алессандро. — Мне трудно дышать. И я боюсь, что тело задеревенеет, и я не смогу двинуться дальше, если мы остановимся. Сбавь шаг, если я тебе еще не надоел, пока я не приду в себя. Эта часть ночи всегда самая трудная. Если мне удастся дотянуть до рассвета…

Над оросительными канавами поднимался легкий белый туман. Расползался по полям и безуспешно пытался подняться по насыпи по обеим сторонам дороги. Небо уже достаточно просветлело, чтобы растворить звезды и планеты. По мере того, как ночь переходила в утро, все птицы центральной Италии, казалось, начали петь и танцевать, наполняя звуком сельскую глубинку. Кроны деревьев ожили, расшевеленные прыжками птиц с ветки на ветку, сорванные листья планировали на землю. И вскоре под напором ветра, тепла и света туман растаял, уполз с полей. Яркие цвета все больше теснили рассветную серость. И когда ветер пролетел над дорогой, поднимая пыль, Алессандро понял: что-то происходит. Вздрогнул, увидев, как лишенный души и безжизненный мир задвигался, а мертвое затанцевало.

Солнце поднималось по левую руку от них, и гладкие листья тополей засверкали так ярко, что грозили ослепить. Блеск их слегка померк, лишь когда они закачались под легким ветерком.

Алессандро чувствовал, как мир вспыхивает огнем. Его сердце пришло в норму, и он буквально летел над землей между освещенными зарей деревьями. Издалека вдруг донесся раскат грома. Через пятьдесят с лишним лет он собирался вновь заглянуть в прошлое. Не волнуясь из-за того, что оно может с ним сделать. Ему просто захотелось туда вернуться. И он вернулся.

Глава 2

Галопом к морю

Сад адвоката Джулиани делился на квадраты, и даже много лет спустя после отъезда из дома Алессандро прекрасно помнил, что и где там находилось. Первый квадрат занимали яблони, и садовникам приходилось постоянно ими заниматься — обрезать лишние ветки, что-то прививать, рыхлить землю вокруг буйно растущих деревьев. Все сорок яблонь год за годом обильно плодоносили: яблок хватало и семейству Джулиани, и садовникам, которые уносили полные корзины на плечах или увозили на велосипедах. Второй квадрат отвели под огород, урожайность которого не уступала небольшой ферме. Даже в январе повар каждый день собирал урожай из полдюжины различных видов зелени плюс маленькие букетики белых маргариток, которые садовники предпочитали не выпалывать, потому что только они зимой и цвели. В третьем квадрате росли всякие цветы, а в четвертом вызревал виноград. Джулиани круглый год пили собственное вино.

Усыпанная гравием дорожка делила сад пополам: с одной стороны — огород и яблоневый сад, с другой — цветы и виноградник. Дорожку окаймляла живая изгородь, такая высокая, что Алессандро и в двадцать лет лишь с трудом мог через нее перепрыгнуть. Расположенные по одну сторону дорожки квадраты разделялись зелеными лужайками, а ряды сосен и финиковых пальм, посаженные по периметру, создавали впечатление, что сад разбит на вырубке. Пальмы, хотя и достаточно высокие (они росли на вершине холма Джаниколо неподалеку от Виллы Аврелия и попадали в поле зрения тех, кто гулял по территории Виллы Боргезе), урожая не приносили. Плоды никогда не вызревали и по осени их не трогали даже птицы, которых тут хватало.

Хотя часть скромного богатства семьи Джулиани досталась отцу Алессандро по наследству, остальное ему приходилось зарабатывать тяжким трудом. Те, кто получил большие деньги или располагал необходимым капиталом с рождения, посматривали на трудолюбивого адвоката свысока. Те же, кто разбогател только благодаря собственным усилиям, тоже его не жаловали, потому что он все-таки получил наследство. Ну и те, кто не разбогател и ничего не унаследовал, разумеется, терпеть его не могли. Но семья Джулиани плевать на это хотела, а Алессандро в свои двадцать лет ничего об этом не знал. Им принадлежал дом, и им принадлежал сад.

Сад тянулся по направлению к Остии и к морю. Последнее, естественно, увидеть из фасадных окон было невозможно — слишком далеко, зато с вершины холма открывался прекрасный вид на Рим. Панорама города и Тибра так глубоко впечаталась в память Алессандро, что усилием воли он мог в любую минуту увидеть ее мысленным взором. И, оказавшись в лабиринте улиц под холмом, он всегда мог сказать, где он, как пройти в нужное ему место, словно смотрел на город с одного из тех облаков, которые часто замирали в небе над Римом, словно не желая продолжать путь.

Из окон открывался вид не только на Рим, но и на далекие Апеннины. Летом их вершины и гребни сверкали белым. На закате луч, отраженный от Гран-Сассо, добирался до застекленной картины в раме, висевшей на восточной стене комнаты Алессандро. На картине был изображен Маттерхорн, но отсвет Гран-Сассо как бы подсказывал, что жизнь куда лучше и ярче самого прекрасного изображения.

* * *

Как-то апрельским утром, перед тем как спуститься к завтраку, Алессандро стоял у окна в коридоре, застегивая пуговицы рубашки. Он ненадолго вернулся, оторвавшись от учебы на севере, и наслаждался пребыванием дома. Утреннее солнце так ярко освещало западную сторону сада, что Алессандро мог разглядеть каждую мелочь. И в середине когда-то сплошной каменной стены он вдруг обнаружил железную калитку, сквозь которую виднелись окна дома по другую сторону стены.

Кто-то пробил брешь в стене и теперь мог видеть частный парк Джулиани и даже заглядывать в окна дома. Даже наблюдать, как Алессандро застегивает пуговицы рубашки.

Он сбежал по лестнице вниз, где отец, уткнувшись в газету, механически поглощал завтрак. Адвокат Джулиани практически и не заметил прихода сына. В углу в белом фартуке стояла Лучана, младшая сестра Алессандро. Она собиралась уходить и уже взялась за завязки фартука, но волнение, написанное на лице брата, заставило ее опустить руки.

— Что это там в садовой стене? — спросил Алессандро с таким видом, будто надеялся услышать от отца, что никакой калитки нет и в помине, и, посмотрев еще раз, Алессандро, обнаружит прежнюю глухую стену.

— Ты о чем? — переспросил отец, оторвавшись от статьи о непрекращающейся политической нестабильности в Марокко.

— О проломе в стене, который закрыт калиткой.

— А что такое?

— Откуда она взялась?

— Не знаю, — ответил отец, которому не терпелось вернуться к статье. Газеты всегда его завораживали.

— Как это понимать, что ты не знаешь? — не отставал Алессандро.

— Раз это калитка, следовательно, она для того, чтобы другие люди могли входить в сад. — Адвокат Джулиани закончил чтение и откусил кусочек гренка.

— Другие люди? Какие еще другие люди? Кто именно?

— Люди, которые живут по ту сторону калитки. Их фамилия Беллати.

— Зачем им заходить в наш сад? — спросил Алессандро.

— Это не наш сад. Это их сад.

Алессандро с изумлением вытаращился на отца.

— Я продал им сад, но у нас аренда на двадцать лет. Пока все остается как прежде, только они могут пользоваться садом, как и мы. Мы пополам оплачиваем садовников, урожай тоже делим пополам, они дают нам знать, когда у них гости, мы извещаем их о наших гостях и так далее и тому подобное. Это очень выгодное соглашение.

— А что мы будем делать через двадцать лет?

— Вот тогда и будем думать.

— Они могут построить здесь дом. Или даже универмаг! Сотни людей будут толпиться под нашими окнами! — вскричал юноша.

— Алессандро, — возразил адвокат Джулиани. — Использование земли регулируется законом, и в наш договор я внес условие: даже если закон изменится, сад должен оставаться садом еще пятьдесят лет. Это будет тысяча девятьсот шестидесятый год, Алессандро. К тому времени уже будут построены гигантские, плавающие в океане города, Европа объединится в одно государство, а тебе будет семьдесят лет. Чего сейчас-то волноваться?

— Но зачем ты это сделал? — В голосе Алессандро слышалось такое отчаяние, смешанное с изумлением, что отец сложил газету и отодвинул в сторону чай и недоеденный гренок.

— Все просто, — к такому тону адвокат Джулиани прибегал, когда собирался сообщить что-нибудь удивительное. — Ты знаешь виа Людовичи?

— Нет.

— Никто не знает. Это маленькая улица рядом с Виллой Медичи.

— И что в ней особенного?

— Речь о маленьком треугольнике земли между Виллой Медичи, Боргезе и самой виа Людовичи, которая служит основанием этому треугольнику. В треугольнике поля, тропинки, несколько зданий. А теперь я скажу тебе, о чем я думаю. А думаю я вот о чем.

Энтузиазм отца захватил Алессандро точно так же, как захватывал судей, перед которыми он выступал, зарабатывая на жизнь.

— Рим — город руин. Очень тихий, как и положено древнему городу. Проблемы с экономикой, с транспортом, со всем остальным. Английские туристы приезжают сюда, чтобы посмотреть развалины, и им хочется, чтобы Рим оставался деревней.

— И что?

— Так будет не всегда. Дни, когда стада овец гоняют по площади Навона, сочтены, скоро все изменится, и Рим станет напоминать Париж, Лондон, Берлин. Город разрастется. Собственно, он уже разрастается. — Старший Джулиани нацелил палец на сына, как бы говоря, что сейчас последует самый важный тезис. — Вопрос в том, как он будет разрастаться.

— А ты знаешь?

— Я исходил из обоснованной догадки. Я побывал во всех главных городах Европы и заметил кое-что общее, кое-что очевидное. Модные районы, где живут богачи, расположены около парков. Пасси, Буа де Булонь, Гайд-Парк и Мейфлауэр, Бельведер в Вене. Земля там всегда самая дорогая. И такой она будет со временем около Виллы Боргезе, причем оптимальный вариант — юг, склон, который обращен к центру. Предугадав такое развитие событий, я купил один и семь десятых гектара земли в вышеупомянутом треугольнике, этого достаточно, чтобы построить десятки зданий. И после того, как я умру, твоя мать — возможно, но уж ты и Лучана — наверняка, и все ваши дети, будете получать с этого доход. Вам этих денег хватит.

— Меня эти деньги не волнуют, — запротестовал Алессандро.

— В твоем возрасте меня тоже не волновали деньги. Я знаю, что волнует тебя сейчас, и плачу за это. В юности я был таким же, как ты, но все изменилось, и все меняется, даже если ты пока этого не знаешь. Я продал этот сад с тем, чтобы через полвека и через сто лет Джулиани могли делать все, что им захочется, а не просто выживать. Это игра, и сейчас на карту поставлено все. Я занял денег под залог дома и продал сад Беллати, у которого те же мысли, что и у меня, но он не был в Париже или ему просто хочется быть поближе к природе.

* * *

Беллати был управляющим в Банке Италии. Его сын, на десять лет старше Алессандро, служил в армии в звании капитана и носил шпагу. Когда королю Италии хотелось поговорить о деньгах, он приглашал Беллати ко двору. Они говорили исключительно о величине процентной ставки, соотношениях валют и достоинствах того или иного предприятия. Королю Италии не хотелось, чтобы кто-нибудь знал, что он может говорить на столь низменные темы, как деньги, поэтому он уводил Беллати в тихое место, где их не могли подслушать, но все видели, и беседовал один на один, вызывая к нему всеобщую зависть. Беллати заработал целое состояние на одних людских предположениях, его постоянно приглашали на званые обеды, где он никогда не упоминал короля, укрепляя всеобщее мнение, что они с королем закадычные друзья — ну прямо неразлейвода.

Беллати обожали вращаться в свете, Джулиани — наоборот. Адвокат Джулиани полагался на свое мастерство в суде, а не на связи, он хотел идти своим путем, предпочитая общественной жизни поездки в горы. Вечера он и его семья проводили дома, и свет в окнах горел допоздна. А вот в доме по другую сторону стены свет горел до восьми вечера, после чего гас, чтобы вспыхнуть лишь в час или два ночи, когда обитатели дома возвращались со светского раута. Горел недолго: Беллати скоро укладывались спать.

Изучая эстетику и философию, пытаясь понять, чем одно отличается от другого, Алессандро сразу обратил на это внимание. За те десять дней, что он провел дома, он заметил и кое-что еще, чему немало обрадовался: эти люди ни разу не появились в саду. Алессандро вновь начал воспринимать сад как собственный и, гуляя там, опять пускал фантазию в свободный полет и говорил сам с собой, как делают безумцы и студенты университетов, сгибающиеся под тяжестью навалившихся на них красот и противоречащих друг другу истин.

Этому он и предавался однажды вечером, уже в сумерках, пока желудок не взял верх над интеллектом, и Алессандро решил прервать изыскания в эстетике ради поджаренных на открытом огне телячьих отбивных. Он уже было направился к дому, когда заметил лопату, прислоненную к зеленой изгороди, вероятно, оставленную кем-то из садовников. Он взял лопату, перемахнул через изгородь и зашагал к сараю. Сумерки сгустились, но небо еще ярко сияло, напоминая розовый шелк, каким обивали изнутри старинные кареты.

Беллати отправлялись обедать на другой берег Тибра, как, собственно, и почти каждый вечер. Их сын вместе со своим подразделением находился на борту боевого корабля, пересекающего Адриатику, а дочь вышла в сад нарвать букет цветов, который они собирались подарить хозяйке дома, где их ждали к обеду. Она слишком долго одевалась, уже стемнело, но отец сказал, что в сарае для инструмента есть фонарь новой модели, так что она может не опасаться перепачкаться как трубочист.

Подходя к сараю с лопатой в руке, Алессандро подумал, что садовник мог оставить ее специально, а потому лучше всего прислонить ее к двери, не занося в сарай.

Там же, в кромешной тьме, Лиа Беллати вытащила из кармана бархатного плаща коробку финских спичек. Достала одну, зажгла и огляделась. Новенький фонарь свисал с балки. Пусть и с идеальной фигурой, росточка Лиа была небольшого, и иногда ей приходилось подпрыгивать, чтобы достать нужную вещь, однако лишь убедившись, что ее никто при этом не видит. В возрасте двадцати двух лет, еще незамужняя, она не могла позволить себе выглядеть посмешищем. А как знать, кто мог войти на кухню или в библиотеку и увидеть, как она, вытянувшись будто кошка, прыгает за тем, что ей понадобилось.

Балка была далеко вверху, садовники были парнями высокими, по крайней мере, по сравнению с Лиа Беллати. Они держали фонарь за днище и цепляли проволочной ручкой за гвоздь. Спичка наполовину сгорела, когда Лиа начала оглядываться в поисках какой-нибудь подставки. В углу стояла бетономешалка, но слишком тяжелая, чтобы Лиа сумела перетащить ее под фонарь. Вдоль стены лежали лестницы, которыми пользовались садовники, когда обрезали яблони. Самая короткая уперлась бы в крышу. Спичка догорела.

Алессандро прислонил лопату к двери. Звук напугал молодую женщину, находившуюся в сарае. Но она решила, что дверью хлопнул ветер, и зажгла вторую спичку.

Уже поворачиваясь уходить, Алессандро краем глаза заметил свет, вспыхнувший в щелях между досками. Он знал, что садовники давно ушли. И решил, что в сарай забрался вор. Старинные лестницы из прочного дерева с бронзовым крепежом стоили дорого. Бетономешалка тоже могла принести кругленькую сумму, только едва ли ее удалось бы быстро катить по улице. Он приник к щели.

Посреди сарая элегантно подпрыгивала девушка, держа спичку в одной руке. В сарае она находилась достаточно долго, чтобы снять плащ и положить его на лестницу. Плащ, как и юбка, были из очень дорогого черного бархата. На блузке сверкала бриллиантовая брошь. И хотя Алессандро подумал, что камни слишком велики, чтобы быть настоящими, Лиа стекляшек не носила. Светло-каштановые волосы выгорели на солнце и в свете спички отливали золотом. И тут спичка догорела и погасла.

Алессандро продолжал всматриваться в темноту, гадая, не привиделась ли ему эта пританцовывающая на месте девушка, и надеясь, что представление не закончено. Так и вышло. Вспыхнула еще одна спичка. Девушка смотрела вверх, тяжело дыша, и что-то бормотала. Потом подпрыгнула. Алессандро это так удивило, что он ткнулся носом в стену сарая, но ему хватило ума не выдать свое присутствие вскриком.

Небольшой рост только подчеркивал ее гибкость и, как она только что продемонстрировала, спортивность. И хотя в профиль под некоторыми углами ее лицо казалось несколько перекошенным, в анфас оно выглядело великолепно. Когда девушка вновь принялась подпрыгивать, у Алессандро появилась возможность приглядеться к ней более внимательно. Шелковистая кремовая блузка плотно облегала тело, которое выглядело бы соблазнительным, будь оно даже высеченным из мрамора и выставленным на Вилле Дориа Памфили. Но девушка еще и двигалась, и, когда она подпрыгивала, на ее грудь сила притяжения действовала меньше, чем на остальное тело, и по пути вниз она слегка зависала в воздухе. Благодаря наследственности, а может, занятиям плаванием и гимнастикой, в ее фигуре были и красота, и пышность.

Алессандро не догадывался, что она пытается достать фонарь. Он видел только, что она подпрыгивает и разговаривает сама с собой в садовом сарае. Спичка опять погасла.

Чиркнув еще одной, женщина подошла к бетономешалке и, чтобы понять, удастся ли ее сдвинуть, сильно тряхнула. Алессандро открыл дверь. Девушка обернулась и высоко подняла спичку. Он по-прежнему не видел фонаря, но внезапность играла ему на руку.

— Куда-то собрались? — осведомился он.

Она густо покраснела, и от прилива жаркой крови к лицу и шее волна аромата ее духов растеклась по сараю. Если бы Алессандро впервые увидел ее именно в этот момент, то влюбился бы без памяти. Однако он спросил:

— Что это вы делаете?

— Не ваше дело, — нервно ответила Лиа.

Алессандро улыбнулся, чем смутил ее еще больше.

Она схватила плащ и бросилась к двери мимо него.

Он уже подумал было, что никогда больше ее не увидит, но, поравнявшись с ним, она сунула ему в руку коробок финских спичек и велела следовать за ней.

Он последовал за ней. Дойдя до живой изгороди, она бросила на нее плащ и прошла в цветник. Алессандро — за ней, сокрушенный ароматом ее духов и запахами цветов. Он опаздывал к обеду, но ему это было уже безразлично.

— Зажигайте спички, — распорядилась она.

— Все сразу?

— Разумеется, нет, что за глупость. По одной.

Когда он зажег первую и поднял, она в первый раз посмотрела на него и не сводила с него глаз, пока та не догорела.

Когда Алессандро зажег вторую, она наклонилась к цветам. Пока же горела первая, она не могла оторвать от него взгляда, потому что внезапно ее осенило: именно за такого она могла бы выйти замуж. Богатые мужчины, мужчины, старше ее на десять или пятнадцать лет, хотели жениться на ней, но она им отказывала. Слишком много дольче стил нуово[17], говорил отец, слишком много Петрарки, слишком много независимости. «И за кого же ты выйдешь замуж? — спрашивал он. — За тренера по теннису? За пастуха?» Всякий раз, когда отец это говорил, два десятка банкиров и промышленников мечтали о том, чтобы она выбрала кого-то из них. Она и правда намеревалась выбрать мужа сама.

— Вы, должно быть, оттуда, — Алессандро указал на дом ее отца.

Она собрала охапку цветов и выпрямилась, повернулась к нему лицом.

— Да.

— Как вас зовут?

— Лиа Беллати. А вы — Джулиани.

— Алессандро.

Она протянула руку за спичками, и он отдал ей коробок. Потом подошла к живой изгороди и взяла плащ.

— Позвольте проводить вас до калитки, — предложил он. — Я достаточно хорошо знаю сад, чтобы найти дорогу в темноте.

Она взяла его под руку. Пусть и чопорно, но он почувствовал идущее от нее тепло, и глубоко вдохнул только от того, что они соприкоснулись.

— Сколько вам лет? — спросил он уже у калитки.

— Достаточно много, чтобы мне не задавали таких вопросов, — ответила она. Хотела уколоть, и ей это удалось.

— У меня есть лошадь, — вырвалось у него, когда она уже вышла за калитку. — Вы ездите верхом? Я уже знаю, что вы прыгаете.

— Да, я езжу верхом, — ответила она. — И что? — А потом, не оглядываясь, пошла к своему дому.

Алессандро повернулся, чтобы уйти по тропе, разделявшей квадраты сада. Его руки пахли ее духами и серой спичечного коробка. Ему хотелось найти способ еще раз ее увидеть. Если она не захочет отправиться с ним на прогулку верхом, придется придумать что-то другое, а он и понятия не имел что, потому что чурался всех приемов или вечеринок.

* * *

Алессандро сидел у окна и поджидал Лиа. Каждую минуту, а то и чаще, отрывался от книги, которую читал, чтобы взглянуть, не вышла ли она в сад. Он часами гулял в Монтеверди и на Вилле Дориа, надеясь столкнуться с ней, и через неделю безуспешных попыток начал писать первое из множества писем, отправившихся затем в камин. В большинстве было не больше одной-двух строк, поскольку его страсть и непонятное возбуждение рождали фразы, вроде этой: «Сердце разрывается, на душе мрак, я не могу шевельнуться».

Чтобы противопоставить что-то стыду, который он испытывал от столь сильных чувств, Алессандро представлял себя одним из молодых офицеров Лермонтова, который, осушив стакан фруктового бренди, приставлял револьвер к виску, улыбался и нажимал на курок, показывая, что все ему до фонаря. Читая Лермонтова и других русских писателей, мучаясь без сна до четырех утра, Алессандро не раз говорил себе:

— Мне нужна только одна ночь с тобой, а потом пусть меня хоть выпотрошат.

Однажды ясным утром, когда небо сияло синевой, а солнце обжигало с того самого мига, как выглянуло из-за гор, Алессандро вышел из дома пораньше. В надежде встретить Лиа на улице или на Вилле Дориа. Он как раз миновал конюшню, расположенную около Порта Сан-Панкрацио, когда оглянулся и увидел, что она направляется к нему из сада. В сапожках и особых брюках, которые женщины надевают для верховой езды: при ходьбе они кажутся платьем. Он думал, что они называются котильоны, но на всякий случай называл их mezzi pallonetti или полукружья. В левой руке она держала кожаный хлыст.

— Вы собрались на верховую прогулку. — В его голосе слышались обвиняющие нотки.

Она посмотрела на свой костюм. Потом на него.

— Исаак Ньютон.

— Вы очень огорчитесь, если я составлю вам компанию?

Она улыбнулась и пошла к конюшне.

— Мне надо переодеться, я догоню. — И он бросился домой.

Распахнул входную дверь с такой силой, что все выскочили из своих комнат, решив, что случилось что-то ужасное. За секунду взбежал по лестнице. За следующую разделся. Натянул брюки для верховой езды, рубашку поло и (с проклятиями) кавалерийские сапоги. Схватил с комода бумажник, достал деньги, остальное бросил. Прополоскал рот зубным эликсиром, причесался и выскочил за дверь. Вернулся за хлыстом. Жутко гремя сапогами, спустился по лестнице.

— Ты выглядишь таким симпатичным, — крикнула мать, когда он исчезал за входной дверью.

Он помчался к холму. Лиа исчезла. Вероятно, ее уже ждала оседланная лошадь.

Она выехала минут на двадцать раньше, но он еще мог ее нагнать. Любил быструю езду, да и жеребец у него был потрясающий. Лошадь купил ему отец, он же оплачивал ее содержание, потому что хотел, чтобы Алессандро увидел страну не из окна скорого поезда, а на медленном ходу, в подробностях, как в свое время знакомился с ней он сам.

— Если будешь ездить в Болонью и обратно верхом, то в этих путешествиях узнаешь больше, чем от всех профессоров, вместе взятых, — сказал адвокат Джулиани и, конечно же, оказался прав. И на этот раз Алессандро прискакал из Болоньи верхом, через Флоренцию и Сиену. Дорога заняла восемь дней. Он ориентировался по компасу, дорогами практически не пользовался, особенно на равнине с озерами к северу от Рима. Отец купил ему охотничью лошадь, молодую, но хорошо обученную, цвета приклада дорогого ружья, сложенную как чистокровный скакун, но с более крепкими и сильными ногами. Этот жеребец мог бежать весь день, преодолевать высокие изгороди и развивать огромную скорость. Он переплывал реки и, если не было сильной волны, входил в море.

Хотя Алессандро взбежал на холм и добрался до конюшни взмыленный, внутрь он вошел ровным шагом и положил седло на спину лошади с таким видом, словно собирался на краткую прогулку в парк. Но седло взял охотничье, так что жеребец, его звали Энрико, сразу напрягся.

— Лиа Беллати давно уехала? — спросил Алессандро у конюха, подтянув седло и приподняв стремена, готовясь к скачке.

— Полчаса назад, — бесстрастно ответил конюх. — Направилась к морю, в Лаурентину.

— Я ее догоню. — Он закрепил уздечку.

— Не думаю, — засомневался конюх.

— Почему? Ты же знаешь Энрико. Знаешь, с какой скоростью он может скакать.

— Синьора Беллати отличная наездница. Ее брат — кавалерист, и она взяла его лошадь.

— Я думал, он моряк.

— Едва ли. При нем всегда шпага.

— Они все со шпагами.

— У него длинная шпага, понимаете, такой можно достать до лежащего на земле человека, сидя на лошади. Напоминает косу, которая может разрубить тебя пополам.

— К черту его шпагу. Ты разбираешься в лошадях. Чья лучше?

Конюх промолчал.

— Понятно, — кивнул Алессандро. — И все равно я ее догоню. Энрико перелетает изгороди, как птица. Я догоню ее в лесу, прежде чем она выедет к морю.

— Расскажите, если вам это удастся. — И конюх вывел лошадь из стойла.

От яркого света Энрико встал на дыбы и замотал головой. Как только опустился на все четыре ноги, Алессандро вскочил в седло, тоже на мгновение ослепленный солнцем.

— По городу не гоните, — предупредил конюх. — Карабинеры бросятся в погоню.

— Мне надо спешить, — ответил Алессандро. — Она не оставила мне выбора. — И пришпорил Энрико, который галопом припустил по склону холма.

Они пересекли Тибр по Понте Авентино в такую рань, что на мосту еще не появились рыбаки, чтобы на нехитрых приспособлениях опустить в воду квадратные сетки. Уровень реки уже начал снижаться, но в апреле вода еще оставалась чистой и пахла свежестью, на берегах зеленела травка, а дорожки отмыли мартовские ливни.

Алессандро огляделся по сторонам, посмотрел вперед: никаких карабинеров. Его это не удивляло, потому что в конной полиции не любят раннее утро. То есть по городу он мог скакать быстрее, чем решилась бы Лиа, и сократить имеющуюся у нее фору минут на пять.

Человеку с седыми усами, в белом костюме не понравилось, как Алессандро пронесся мимо его кареты. Он высунулся из окна и прокричал:

— Обезьяна! Кретин! Дурак! Кто дал тебе право так носиться?

Алессандро повернулся в седле. В двадцать лет оскорбления слетали с языка сами.

— Такому тупому, как ты, лучше молчать в тряпочку. Животное, слизняк, развратник, прохиндей, плесень.

Улицы становились шире, расстояния между домами увеличивались. Алессандро вновь пустил Энрико в галоп. Ведь конные карабинеры крайне редко появляются на окраинах Рима, не столь густонаселенных, как центральные. Он вдавил каблуки в мощные бока Энрико. И хотя они не преследовали ни лису, ни зайца, жеребец удлинил шаг, и лошадь с всадником обогнули угол дома по широкой дуге, забыв обо всем, кроме скорости, синего неба над головой и лежащих впереди сельских просторов.

Два карабинера ехали в ряд на резвых гнедых лошадях, возвращаясь в город. В отутюженной синей форме, высоких черных сапогах. Пуговицы блестели, широкая белая перевязь пересекала грудь, у бедра покачивались сабли. Из кобуры торчали рукоятки больших револьверов, а из специальных чехлов, притороченных к седлам, — приклады и блестящие затворы армейских винтовок. Патроны они везли в аккуратных кожаных подсумках, которые висели на ремнях и крепились к седлам. Фуражки с тяжелой кокардой опоясывала красная лента. Дополняли наряд белые перчатки.

Алессандро часто задавался вопросом, может ли человек в подогнанной по фигуре форме, весь в нашивках, пряжках, перевязях, подсумках, в фуражке, с саблей, револьвером, в белых перчатках, с винтовкой, да еще вынужденный не терять достоинства, скакать во весь опор и сражаться.

Он догадывался еще с тех пор, как мальчишкой лазил по горам, что сражаться крайне затруднительно, если одежда неудобна, не дает согнуться, сковывает движения, да еще ты с ног до головы обвешан амуницией.

Даже будь карабинеры просто символами, разъезжай они по улицам и паркам, не предназначенным для той работы, которую эти люди делали в более опасных местах и в более обыденной одежде, заставили бы их гордость, боевая подготовка и опыт забыть о том, что они всего лишь сидящие в седлах павлины, убедили бы мчаться, как ветер? Прачки и портнихи, которые работали в их тщательно охраняемых крепостях, с радостью зашивали дыры в форме и крахмалили ее. Однако столь сильно нагруженные, разве могли они наслаждаться и скачкой, и боем? Ему бы никогда в жизни не выиграть заезд, не наслаждаясь скоростью. А им?

Энрико выходил из поворота огромными шагами, бежал прямо-таки, как кот, изгибаясь всем телом.

Они буквально наткнулись на карабинеров, чьи лошади прянули в стороны и назад. Человек мог галопом промчаться мимо них, на собственный страх и риск, но только не между ними. Такого они стерпеть не могли.

Алессандро не собирался проскакивать между карабинерами или пугать их лошадей, но теперь, чтобы принять решение, у него осталось лишь пять секунд.

Сдаться, натянуть поводья и поклясться, что лошадь понесла, потому что ее укусил шершень или она испугалась паровозного гудка? В этом случае его ждало не такое уж суровое наказание и приемлемый штраф. С другой стороны, если хлестнуть разгоряченного Энрико, пригнуться к шее жеребца и мчаться как ветер, можно было попробовать избежать позора, штрафа, заключения, а заодно и получить ответ на вопрос, насколько хорошо карабинеры умеют скакать и сражаться. Кроме того, удалось бы догнать Лиа Белатти. Но если б его поймали, ему бы грозило гораздо более суровое наказание. Более того, карабинеры могли спешиться, достать винтовки и просто пристрелить его.

Хотя, скорее всего, стрелять бы они не стали. А вдруг это новичок, у которого лошадь внезапно понесла, или псих, или слабоумный, который работает уборщиком в конюшне. Но даже если бы они решили его подстрелить, подумал Алессандро, им пришлось бы здорово постараться. Из револьверов можно попасть только с близкого расстояния, чуть ли не в упор, а на открытой местности, пока они спешатся, успокоят лошадей, достанут винтовки, прицелятся и выстрелят, они с Энрико, с огромной скоростью несущиеся по неровной земле, отчего их бросало из стороны в сторону, окажутся слишком далеко для точного выстрела карабинеров. К тому же он уже очень быстро двигался в нужном ему направлении и сомневался, что красивые лошади карабинеров смогут перемахивать изгороди или огибать кусты и деревья так же, как Энрико. Опять же подсумки и сабли карабинеров замедляли движение, тогда как Алессандро оделся так, чтобы лететь как ветер. Перспектива погони показалась ему заманчивой. Ему захотелось, чтобы за ним погнались. Захотелось, чтобы он не просто догонял Лиа, но чтобы его еще и подгоняли. Страх, радость и молодость смешались в опасный коктейль: он подхлестнул Энрико и пригнулся к шее жеребца. Энрико никогда еще не хлестали. Он был очень умен и, конечно же, сразу все понял и рванул во весь опор.

Но и карабинеры не зря ели свой хлеб. Не обменявшись ни единым словом, даже не переглянувшись, они просто натянули фуражки поглубже, глубоко вдохнули, смирились с тем, что форма помнется, и пришпорили лошадей. Возможно, Алессандро принял бы иное решение, знай он, что оружие и подсумки карабинеров сконструированы и закреплены так, чтобы не мешать при скачке ни всаднику, ни лошади, а всадники всецело подготовлены к тому, чтобы мчаться как ветер и сражаться даже в такой вроде бы неудобной форме.

Он несся по дороге, тянувшейся вдоль разрушенного акведука. Арки пролетали мимо него, точно зазоры между вагонами товарного поезда, мчащегося в противоположном направлении. Дорога была чистой, ровной и сухой. Он опережал карабинеров как минимум на километр и чувствовал, что расстояние между ними увеличивается. Он мчался так быстро, что все, мимо кого он проскакивал, оборачивались, но на ровной прямой дороге лошади карабинеров каким-то образом стали превосходить в скорости Энрико с его мощными и сильными ногами, совсем как у лошадей, соревнующихся в конкуре.

Через пять минут погони Алессандро услышал два револьверных выстрела. Оглянулся. Карабинеры заметно сократили разделявшее их расстояние. Револьверы они держали в руках. Он даже мог разглядеть серебристые кокарды на красных околышах фуражек.

У него сжалось горло, но он сделал ставку на то, что лошади карабинеров устанут быстрее, чем Энрико, хотя бы потому, что и сами карабинеры весят больше, чем он, и седла у них массивные и тяжелые. Дорога поворачивала направо, ныряя в одну из арок акведука, потом вновь налево, а далее шла параллельно железнодорожным путям. С левой стороны тянулась канава, заполненная желтоватой водой, дальше начиналось поле, отделенное изгородью из колючей проволоки высотой по грудь. На другой стороне поля дорога и железнодорожные пути вновь шли параллельно. Этой «излучиной» Алессандро и намеревался воспользоваться, чтобы сократить расстояние до Лиа, и логично предположил, что может выбрать этот путь не только для того, чтобы догнать красотку, которая опережала его на двадцать минут, но и чтобы удрать от карабинеров. Поэтому, вместо того чтобы свернуть к аркам, он направил Энрико через канаву.

Жеребец обожал прыгать. Канаву он перемахнул с большим запасом, а потом буквально перелетел через изгородь. Карабинеры знали, что их лошади прыгать через изгородь не обучены. Они продолжили путь по дороге и исчезли за арками акведука. За первой изгородью последовала вторая. Потом третья, и только тогда Алессандро позволил себе оглянуться.

За спиной никого не увидел и понял, что карабинеры остались на дороге. Когда Энрико пересек поле и вновь вернулся на дорогу, они отставали уже на добрых два километра. В жарком мареве солдаты казались большой черной каретой, летящей по воздуху.

Алессандро услышал полдесятка револьверных выстрелов. Он знал, что теперь его судьба зависит не от принципов или уровня подготовки карабинеров, а от степени их злости, и понял, что из-за них ему придется как минимум год не показываться в Лаурентине, и в Рим предстояло возвращаться кружным путем, переплыв Тибр около Остии, где река широка и глубока, чтобы въехать в город с севера. Но об этом следовало подумать позже, потому что карабинеры не отставали. Когда же их лошади выдохнутся? Оставалось надеяться, что скоро, учитывая вес, который им приходилось нести на себе. Впрочем, значения это не имело. Алессандро мчался к лесу, где их ждали овраги, канавы, каменные стены, изгороди, где лошади приходилось вилять из стороны в сторону, а всаднику постоянно быть начеку, чтобы не наткнуться на толстые, как анаконда, ветви с острыми сучьями.

Если Энрико удастся сохранять лидерство еще несколько километров на прямой дороге, потом они исчезнут в лесу и карабинеры потеряют их навсегда. Конечно, они могут сделать несколько выстрелов наугад, но поймать беглеца им уже не удастся. А избавившись от карабинеров, Алессандро сможет неспешно, под шелест листвы и сосновых крон, добраться до берега, где на белый песок пустынного пляжа мерно накатывают волны, а ветерок охладит его взмокшую лошадь.

Образ волн и дующего с моря ветра заставили Алессандро сощуриться, в теле закололо, как от электрических разрядов. Дрожь пробежала и по Энрико, который понесся, словно ужаленный.

Но едва Алессандро попытался прикинуть, насколько они опережают карабинеров, за спиной раздался жуткий рев, и от неожиданности всадник едва не перелетел через голову лошади. Он обернулся и увидел гигантское яркое пятно, висящее в воздухе. Потребовалась пара секунд, чтобы осознать, что это прожектор паровоза, который мчится по железной дороге. Миг спустя паровоз поравнялся с Энрико. Вращались колеса, взад-вперед ходили штоки, из котла вырывался пар, все гремело и лязгало, чтобы состав мчался по сверкающим рельсам.

Два человека в кабине и один в угольном ящике улыбались ему и махали руками. Они не знали, что он догоняет Лиа Беллати, а за ним самим гонятся карабинеры. Они просто радовались хорошей погоде. Гордились своим паровозом. И хотели посостязаться в скорости.

И почему бы и нет? Алессандро всмотрелся сквозь клубы пара и дыма, которые окутывали паровоз, и вскинул правую руку с оттопыренным кверху большим пальцем. Черный локомотив рассекал воздух и стучал по серебристым рельсам. Кочегар принялся подбрасывать уголь в топку, машинист и его помощник перестали улыбаться. Скорость поезда увеличилась, колеса вертелись как бешеные, их вид притягивал Алессандро к себе, как черный омут засасывает под мост. Ему пришлось бороться с желанием направить Энрико к паровозу.

Время от времени они проносились мимо изумленных людей, стоявших на дороге. Если бы путь загородили две телеги, он бы через них просто перепрыгнул. Он сомневался, что сможет обогнать поезд, и не обогнал бы, если бы скачка чуть затянулась, но они приблизились к лесу, и жеребец, почуяв его, прибавил прыти, словно его подгоняли невидимые звуковые волны локомотива.

Когда скачка закончилась, их уже со всех сторон окружала зелень. Лес, как и рассчитывал Алессандро, принял их в свои прохладные и нежные объятья. Они растворились в его тенях и постепенно сбросили скорость. Энрико непринужденно гарцевал, лавируя между деревьями и кустами.

* * *

Если Лиа направилась в Лаурентину, рассуждал Алессандро, она бы пересекала лес по тропе, которая идет вдоль речки. Во-первых, самый прямой путь, во-вторых, самый красивый, да и после купания в море есть возможность тут же смыть с себя соль и согреться. Несмотря на то что стояла ранняя весна, температура воды в речке не уступала теплой ванне.

Почему она собиралась плавать одна, да еще выбрала для купания такое далекое место, он не имел ни малейшего понятия. И пусть окрестности Рима не идут ни в какое сравнение с Сицилией или Калабрией, едва ли одинокая девушка может чувствовать здесь себя в безопасности. Тут он едва не лишился чувств от мысли, что она могла приехать сюда для встречи с любовником. В этом случае все впустую: и попытка догнать ее, и бегство от карабинеров, и состязание с паровозом. От стыда ему не осталось бы ничего, кроме как эмигрировать в Аргентину. Он уже начал раздумывать об Аргентине, и не без удовольствия, но до отъезда ему хотелось доехать до того места, где речка впадает в море и увидеть Лиа и ее любовника среди дюн. Каким пронзительным взглядом он их окинет. А выражение лица у него будет как у спешившегося всадника в будапештском кафе, который, перед тем как пустить пулю в лоб, смотрит на любимую женщину и улыбается. Он все простил, потому что вокруг все такое сладкое. Даже в двадцать лет Алессандро знал, что его завораживает величие Пушкина, потому что, несмотря на оперные арии, итальянцы куда более практичны в таких вопросах, чем жители Центральной Европы, которые носили эполеты и шапки из медвежьих шкур, стреляли в себя и прыгали из окон с игральными картами в руках. В конце концов, многие итальянцы, включая Гарибальди, уезжали в Аргентину. А потом возвращались, умудренные опытом, дальновидные, с поседевшими усами, с лицами, изборожденными морщинами: встреча с Андами им пошла только на пользу.

Энрико пил теплую воду из речки, а Алессандро планировал строительство гасиенды в пампасах, когда на гребне дюны появилась Лиа. Ее поразило, что Энрико пьет воду, вытянув шею и широко расставив ноги, а Алессандро, что казалось почти невозможным, с головой ушел в свои мысли. Ему бы прыгать от радости, ведь он сумел обогнать ее, хотя она и выехала гораздо раньше, но он выглядел таким несчастным, и оттого нравился ей еще больше.

Когда ее кавалерийский скакун, чуть скользя по песку, спускался вниз, Алессандро в удивлении повернулся.

— Ты, должно быть, летел, — воскликнула Лиа. — Я все время гнала лошадь.

— Мы проехали через лес. — Он посмотрел на Энрико. — Он считает, что его долг — прыгать через изгороди и стены, продираться сквозь кусты и деревья и без устали бегать на длинные дистанции… а я никогда его не разуверял.

— Так принято ездить в Аргентине.

— В Аргентине? — В голосе Алессандро послышалось изумление.

— Мой отец курировал строительство железной дороги из Баия-Бланки в Буэнос-Айресе.

— Я думал, твой отец банкир.

— А кто, по-твоему, дает деньги на строительство железных дорог?

— И долго ты там жила?

— Два года. Побережье там красивее. — Ветер, прилетавший с волнами, играл ее волосами. — Никого на десятки километров. Я плавала в море без всего, даже без кольца.

У нее покраснели лицо, шея и, хотя он не мог этого видеть, грудь и плечи тоже. Потом жар начал спускаться даже по спине, но, к счастью, ветер охлаждал тело.

— А это не опасно? — спросил Алессандро. Они уже шагали, ведя за собой лошадей, на юг, к Анцио.

— Волны там высокие, но течения медленные.

— В смысле, без одежды.

— Я была не одна.

Алессандро почувствовал себя камнем, брошенным в морскую пучину. Познал забвение, представив себе еще одного ее любовника.

— Со мной была лошадь.

— А если бы кто-нибудь пришел?

— Кто?

— С дурными намерениями.

— Там вообще никого нет, куда ни посмотри.

Алессандро кивнул. Однако не мог не злиться на вызывающее поведение Лиа, которое, женись он на ней, выставило бы его в неприглядном свете. Что-то определенно не так, если такая прекрасная молодая женщина ведет себя столь беззаботно.

— А если бы все-таки кто-то пришел? — спросил он. — Если бы в дюнах прятался мужчина? Никто бы не смог помочь, кроме твоей лошади.

— Моей лошади вполне бы хватило.

— Она обучена кусаться? — с нескрываемым сарказмом спросил Алессандро.

— Она обучена не убегать и не уносить мои переметные сумы, в которых я держу вот это. — Она сунула руку в одну, вроде бы не аргентинскую, но определенно не итальянскую. Достала тяжелый револьвер, подняла стволом вверх. Чувствовалось, что обращаться с оружием она умеет. — Это английский, «Уэбли-энд-Скотт».

Полчаса они гуляли по берегу, ведя за собой лошадей, говорили об Аргентине, баллистике и море. Хотя море еще недостаточно прогрелось для купания, у Алессандро перед глазами то и дело вставала картина — плавающая Лиа. А уж когда представил себе, как они купаются вместе, напряг как-то забылся.

Но все мысли на сей счет как рукой сняло, когда Алессандро увидел, что над Тирренским морем поднялся шторм и быстро движется в их сторону. Они услышали еще далекие раскаты грома, черные тучи все больше занимали небо.

Прошло еще немного времени, и грозовой фронт растянулся от мыса Анцио до горизонта. Желтые зигзаги молний вырывались из угольно-черных туч и вонзались в море, зеленое, как изумруд. Поднялся ветер, взбив пенные гребни на волнах, спешащих к берегу. Свет над ними менялся от серого к пурпурному и золотому.

Лиа повернулась к Алессандро.

— Я могу успеть в Рим быстрее грозы, — сказал он.

— Ерунда, не сможешь.

— Смогу.

— Чушь. — Она пожала плечами.

— Нет. Я знаю свои возможности. Всегда знаю, когда шансы хорошие, и это тот самый случай. — Он положил руку на крепкую шею Энрико.

— Хотела бы я на это посмотреть. Потом расскажешь, успел ты до дождя или нет.

— А почему бы тебе не составить мне компанию?

— У меня нет охоты состязаться с грозой или пытаться ее обогнать, и уж тем более нет желания сопровождать того, кому такое взбредет в голову. Не получится. Никогда не получалось, и не получится.

* * *

Если бы Алессандро знал, что в тот день Лиа пришла в сад ни свет ни заря, он бы ежедневно поднимался в пять утра, чтобы случайно встретить ее. Апрель подходил к концу, и он не видел ее уже несколько недель. И не получал от нее никаких известий. При этом не знал, как подступиться к ней. Не имея навыков светского общения, он не мог пригласить девушку в театр или оперу, о случайной встрече на каком-нибудь званом обеде и речи быть не могло, ведь его самого никуда не приглашали. Только и оставалось, что валяться в кровати.

Как-то рано утром, еще до того, как лучи солнца проникли в комнату, к нему вошел отец и тряхнул за плечо.

— Я хочу спать.

— Нельзя.

— Что значит нельзя?

— Сегодня ты мне нужен. Умберто болен и не выходит на работу уже три дня, мы отстаем с подготовкой документов, и Орфео вчера сказал, что не будет работать, если я не найду замену Умберто. Ты знаешь, какой он, этот Орфео. Брейся и одевайся. Мы опаздываем.

— Ты что, не можешь нанять писца? — сердито спросил Алессандро.

— Писцы — не мотыльки, — возразил отец. — Они осторожны и неповоротливы. Я никого не смогу нанять меньше чем на три месяца, да и на поиски уйдет еще два.

— У меня какая-то беда с рукой, — пожаловался Алессандро. — Стоит немного пописать, и она вдруг холодеет или становится очень горячей. Мне кажется, это паралич или начало какой-то ужасной болезни…

— Скорее всего, с наконечника пера стерлось золото. Принеси-ка ручку. Орфео посмотрит: он специалист.

— Но сегодня я хотел поехать в Браччано и поплавать в озере.

— Сегодня ты должен заменить Умберто.

— Я бы предпочел как-то этого избежать.

— У тебя нет выбора.

— И все-таки я бы предпочел избежать.

Отец вышел из комнаты.

— «У тебя нет выбора! У тебя нет выбора!» — повторил Алессандро. И хотя первый раз он надел штаны задом наперед, за пять минут успел умыться и побриться, после чего спустился вниз, одетый как адвокат: костюм, галстук, жилетка.

— Завтрак! — воскликнул он, когда отец повлек его к двери.

— На работе, — отрезал адвокат Джулиани. Они спустились с Джаниколо по лабиринту троп, улочек, лестниц. И скоро добрались до Трастевере и продолжили спуск по крутым и крошащимся лестницам, погибели для стариков, стылым январским утром они могли отправить в мир иной даже таких осторожных и проворных созданий, как дворовые коты.

Алессандро с отцом быстро спускались по склону, прислушиваясь к эху своих шагов, и чуть не бежали на ровных участках в Трастевере. Миновав мост через Тибр, влились в поток мужчин, спешащих на работу и не обращающих внимания на утренний свет, расцвечивавший мраморные дворцы, заливающий парки и идеально спланированные площади.

— О чем ты думаешь, когда идешь по городу утром? — спросил Алессандро отца.

— О многом.

— Ты думаешь о самом городе?

— Нет. Раньше думал, но у меня есть работа, и она давно уже моя хозяйка. Работа — это огромная змея, которая обвивает тебя с головы до ног. И как только это произойдет, вся твоя жизнь — борьба, о беззаботной юности можно забыть. К примеру, нет времени подумать о городе, даже когда идешь по нему.

— Если только он не становится твоей профессией.

— Тогда ты архитектор и все время думаешь о том, как найти клиентов.

— А если выбранная тобой профессия — смотреть на вещи, которые окружают тебя, видеть их красоту, видеть их сущность, находить в мире наполняющую его истину.

— Тогда тебе надо быть богатым.

— А как насчет профессорской кафедры?

— По какой дисциплине?

— Эстетике.

— Эстетике? Это нелепо. Ты будешь двадцать пять лет жить рабом. Советую выбрать церковную карьеру.

— Лучше умереть, чем жить без женщин, — возразил Алессандро.

— Как насчет армии? — спросил его отец. — По мне, так университеты — та же армия. Разница лишь в том, что там офицеры не носят знаков отличия на форме: они пишут их после фамилии и объявляют, если собираются произнести помпезную, сладкозвучную и занудную речь.

— Армии? — переспросил Алессандро. — Армия убивает людей!

Адвокат Джулиани пристально посмотрел на сына.

— Прошли какие-то реформы, о которых я не слышал? Или ты не знаешь, что армия убивает только тех, кто в ней служит? Наша армия в последнее время состоит исключительно из святых и мучеников. Они идут в бой и не возвращаются, а противник удерживает свои позиции. Обвинять их в убийстве — клевета.

— Брат Лиа служит в армии. Вроде бы компетентный офицер.

— Лиа?..

— Лиа Беллати.

— Понятно. И сколько ей лет?

— Моего возраста, плюс-минус.

— А сколько лет ее брату?

— Тридцать.

— В каком он звании?

— Капитан.

— Впечатляет, — кивнул адвокат Джулиани. — Он носит шпагу и ходит в великолепной форме. — Адвокат остановился посреди улицы — кареты объезжали их с обеих сторон, — и посмотрел сыну в глаза. — Ты можешь уважать капитана, но представь его себе в залитой кровью форме, посиневшим трупом, брошенным на поле боя. И чего ради? Обычно по ничтожному поводу, а то и вовсе без повода. В любом случае в армию идти нельзя. Это ясно?

— Я и не собираюсь в армию! Это ты сказал, что армия лучше университета.

— Лучше.

— Так что же мне делать, становиться адвокатом?

— А ты не хотел бы быть преуспевающим адвокатом?

— А ты? — мгновенно вырвалось у Алессандро. С намеком, что о его успехах говорить не приходится. Алессандро хотелось уколоть отца, и он своего добился, но отец сразу же его простил, зная, что себя Алессандро может не простить никогда.

В административном здании, где располагались адвокатские конторы, они поднялись по бесконечным лестницам, огибая огромный атриум. Шли молча, но сердце адвоката пело, потому что сын затронул тему, пусть и вскользь, едва ли не самую важную для любого адвоката.

Повернули ручку огромной деревянной двери, цветом точь-в-точь масть Энрико. Пол за ней был вымощен мраморными плитами, отполированными до такой степени, что идти приходилось предельно осторожно, как по льду. Просторные помещения фирмы, где адвокат Джулиани занимал должность главного партнера, окнами выходили на Рим и словно правили им. Везде царила безмятежная тишина, за исключением комнаты писцов, где перья скрипели по бумаге. Звуки напоминали те, что доносятся из амбара, который наводнили мыши, или из курятника с сотней скребущихся кур.

Прежде чем приняться за работу, Алессандро хотелось позавтракать. Прекрасный деревянный стол стоял у окон кабинета главного партнера. Они сели. Появился официант в белом пиджаке. Адвокат Джулиани поднял палец: это означало: «как всегда» — то есть бриошь и капучино. Официант повернулся к Алессандро.

— Четыре чашки горячего шоколада, пять бриошей и пять корнетти[18].

— Это все? — поморщившись, спросил отец Алессандро.

— Я не голоден, — ответил тот.

Они слышали шаги официанта на лестнице: тот спускался в кондитерскую за заказом. Десять минут спустя Алессандро наливал первую чашку шоколада, густого и горячего, как лава: густота, похоже, помогала сохранить тепло. И выглядел шоколад как лава — из-за медленно движущихся пузырьков и неровной поверхности. Алессандро начал резать и намазывать маслом бриоши и корнетти. На некоторые добавлял джема.

— Ты же не собираешься намазывать масло и джем на все? — спросил адвокат Джулиани.

— А почему нет? — ответил Алессандро, заметив, что люди, проходившие мимо открытой двери в кабинет, останавливались, чтобы посмотреть на него. Благодаря официанту он уже стал легендой.

— Позволь спросить, — нарушил молчание адвокат Джулиани.

— Что именно?

— Эта Лиа…

— Да?

— Ты с ней знаком?

— Разумеется, я ее знаю.

— Ты хорошо ее знаешь?

— И да и нет.

— Что это значит — и да и нет?

— А чего ты так заволновался?

— Ты… уже… она… Она вроде бы сумасбродная, но, возможно, у нее есть сестра. Кто-то намекал, что она аморальна.

— Возможно, этот человек влюбился в нее, а она в него — нет, — уверенно отрезал Алессандро. Корнетти закончились.

— Я предупреждаю тебя строго…

— Ты предупреждаешь меня строго? Что за странный порядок слов?

— Ты не знаешь, куда может завести такое поведение. Это будет катастрофа.

— Какое поведение? Я ничего не говорил.

— Я о том, чтобы вставить это в бутон.

— Вставить в бутон что?

— То, что порождает маленьких человечков! — вскричал отец.

— Я не собираюсь порождать маленьких человечков, — ответил Алессандро.

Адвокат Джулиани наклонился вперед, опираясь обеими руками на стол.

— Только не делай глупостей.

— Не буду, — ответил Алессандро, пятясь к двери.

— Веди себя благоразумно.

— Разве я когда-нибудь вел себя иначе?

Лицом адвокат Джулиани напоминал человека, который только что поджег фитиль, ведущий к пороховой бочке.

— Папа, — Алессандро закрыл глаза. — Она плавает в море голой. Возит с собой револьвер. От ее духов у меня голова идет кругом. Иногда я подхожу к садовой калитке и нюхаю ручку, потому что их аромат остается, если она к ней прикасалась.

Адвокат Джулиани не сводил с него глаз.

— Держи себя в руках, — отчеканил он.

— А тебе это удавалось?

— Не всегда. Поэтому я знаю, что говорю.

* * *

Алессандро принял Орфео, король амбарных мышей, командир скребущихся кур, и подвел к столу рядом со своим. Из окна открывался роскошный вид на Рим.

— Сегодня уж слишком солнечно, — отметил Орфео. — Приятно быть под крышей и в тени.

Алессандро всмотрелся в густую соблазнительную синеву, закрыл глаза и увидел огромную пенистую волну, сверкающую на солнце, а на гребне ее летели он и Лиа Беллати, оба в чем мать родила, неподвластные гравитации, с мокрыми поблескивающими телами, окруженные пеной.

— Подумай обо всех этих бедолагах, которые сейчас на жаре, — продолжал Орфео, — с тяжелой ношей на спине, потеющие, как мулы. — Старик Орфео начал работать писцом вскоре после того, как XIX столетие перевалило за середину, но у него еще не поседел ни один волос. Возможно, он красил всегда блестящие волосы угольным дегтем или какой-то иной черной субстанцией. Его рост и фигура вызывали на улице тысячи споров, когда люди проходили мимо него и пытались понять, карлик он или нет, горбун или нет. Если на то пошло, невысокий и сгорбленный, он не был ни карликом, ни горбуном, но его могли принять и за того, и за другого в зависимости от степени его волнения и градуса негодования. Лицо Орфео вполне могло подойти и гораздо более высокому человеку, да только его сдавили прессом для выжимки оливок. Все было на месте, но на очень маленьких расстояниях. — Гораздо лучше быть джентльменом, работать не на солнце. — Этим он надеялся расположить к себе сына начальника.

Алессандро кисло улыбнулся, сидение под крышей его не радовало, но Орфео принял выражение его лица за злость или раздражение. Не следовало давать ему понять, что у него и сына адвоката Джулиани один статус — джентльмена. Будь мальчик на год моложе, тогда, возможно, но теперь Алессандро наверняка пересек невидимую черту — с того самого момента, как перестал есть со слугами, хотя ему это не могло не нравиться. Орфео, впрочем, не считал, что попал в сложное положение. А если и попал, то существовала тысяча выходов из него. Он выбрал первый попавшийся и затараторил:

— Джентльмены бывают разные. Одни, как твой отец и ты, обязаны этому своим положением. Возможно, не самым высоким: Бог и ангелы, и Его благословенный святой Сын, разумеется, куда выше, но есть солнце и Сатурн. А есть спутники, которые вращаются вокруг них. Так что есть много разных уровней, ниже самого высокого, как любой спутник ниже самой планеты, а лунные горы — ниже луны. Они стоят на ее поверхности, высокие и неприступные, возможно, если ты и твой благородный отец — луны, которые плывут в радужных кольцах Сатурна, то я всего лишь дерево, но гордое дерево, растущее на лунной горе, стоящее прямо под холодным светом благословенного защитника, чей шелковый плащ — наполненная сиянием мантия, наброшенная на звезды, и, с точки зрения собаки, которая бежит по этому божественному морю пространства, это величие безмерно, она лишь старается лакать этот благословенный светящийся сок.

Один из писцов, молодой, усатый парень, поймал взгляд Алессандро. Указательный палец его левой руки был направлен на голову, тогда как правой он продолжал писать.

Орфео принялся расписывать особенности этого «благословенного светящегося сока, который капает, как кровь Христа с дерева в долине меж белоснежных вершин, формирующих круг на луне», а Алессандро достал из кармана жилетки прекрасную перьевую ручку, которой он писал все и вся: эссе по эстетике, экзаменационные работы, любовные письма замужним женщинам в Болонье, на которые те не решались ответить, счета, инструкции для конюхов, подробно разъясняющие, как, чем и когда кормить его лошадь, послания (всегда остающиеся без ответа) премьер-министру Италии. Это был самый дорогой из принадлежащих ему инструментов, включая и его пенис, хотя, надо признать, именно ручку он полагал незаменимой.

— Отец посоветовал показать ее вам. Когда я начинаю писать, где-то минут через десять теряю контроль над рукой, она начинает дрожать и болеть. Становится горячей от прилившей крови. Но в остальном все со мной вроде бы в порядке.

— Позвольте взглянуть, синьор. — Орфео взял ручку, схватил увеличительное стекло, всмотрелся в кончик пера. — Вы болван! — вскричал он. — Вы держите ручку неправильно! Левая сторона совершенно стерта, на ней не осталось золота. У хорошего писаря ручка скользит по странице. А ты, мой мальчик, ею царапаешь. Это не дело. Твоей ручке требуется новое перо. Убери ее обратно в карман. Идем со мной. Я дам тебе новую.

Алессандро покорно последовал за Орфео к низкому комоду, который стоял у окна, выходящего на север. Орфео выдвинул невероятно длинный и широкий ящик, который при этом даже не скрипнул. В нем лежали десятки, даже сотни авторучек.

— Это богатство, это сокровище, — прокомментировал Орфео, — принадлежит твоему отцу. Но он доверил его мне. Я дам тебе лучшую. Большинство как черное дерево. Но не эта. Смотри.

Он достал из ящика идеально гладкую, матово-черную ручку. Тяжелое острие блестело даже в северном свете.

— Твой отец позволил мне заказать ее в Англии. Корпус керамический… это «Уэджвуд». Ее нельзя ронять. Она идеальная, пишет гладко и ровно, прохладна на ощупь, а острие такое массивное, но при этом и гибкое, как кнут. Сейчас я наберу в нее чернил для тебя. Специальных чернил, пузырек стоит в два раза больше литра обычных. — Он наполнил ручку и вытер острие чистым льняным полотенцем, висевшем на крючке.

— Теперь за работу, — продолжал он, когда они заняли свои места. — Вот третья часть португальского контракта. Твоя копия для архива. Это не представительская копия, поэтому можешь особо не стараться, но она должна быть чистой. Приступай. Через два часа придут певцы, и работа пойдет веселее.

— Какие еще певцы? — спросил Алессандро.

— Певцы приходят за час до полудня, — ответил усатый писец, не отрываясь от работы. — Они поют, пока мы не уходим домой на ланч.

— Хорошо поют?

— Как ангелы, — ответил Орфео, глядя в потолок. — Две женщины и мужчина, голос которого эхом отражается от стен.

— Если они так хороши, почему же они поют на площади? — удивился Алессандро. — И кто им платит?

— Все просто. Они из Африки, вот почему они поют на площади, и никто им не платит, хотя они поют как ангелы и должны быть в Ла Скала. Разумеется, туда им не попасть. Они здесь уже месяц. Вероятно, покинули Африку, потому что там сезон дождей или потому что у них сдохли козы. Надеюсь, они никогда туда не вернутся. После каждой песни на площадь сыпется серебряный дождь. Вот увидишь. Из каждого окна, из каждой конторы.

В ожидании певцов они принялись за работу. Копируя португальский контракт, Алессандро обнаружил, что массивное золотое острие пера ручки «Уэджвуд» словно обладает разумом. Если требовались чернила, они поступали. Если Алессандро делал паузу, они уходили внутрь вместо того, чтобы вылиться на бумагу. В итоге перо плавно скользило по бумаге, точно фигурные коньки — по льду, выписывая буквы-фигуры. Если не считать того, что контракт был на португальском, никаких трудностей он не вызывал: речь шла о валютном арбитраже при покупке скота, соленой рыбы и масла.

Время от времени подходил Орфео, чтобы проверить работу временного ученика.

— Рука джентльмена. Летает и катается как на коньках.

— Так у вас тоже летает и катается.

— Да, но обрати внимание, всегда одинаково. Фирменный знак старого опытного писца — единообразие. Каждая буква всегда одинаковая. Джентльмены носятся на своих лошадях по полям и прыгают через изгороди, как им заблагорассудится. Писцы двигаются по трамвайным путям. И однако дисциплина приносит удовлетворение. Та же история, что с луной, всегда движущейся по одной орбите, или с танцами животных…

— Скажите, — перебил Алессандро, опасаясь, что Орфео опять начнет распинаться про светящийся сок, — если писцы так ценят единообразие, почему бы не пользоваться одним из этих новых устройств, пишущих машинок, тогда каждая буква всегда будет одной и той же?

Орфео перестал писать.

— Позволь, я тебе кое-что объясню, синьор, — с жаром заговорил он. — В этой конторе мы идем в ногу со временем. Мы используем все чудеса, которые Господь соблаговолил нам дать. Перьевые ручки, пузырьки с наворачивающимися пробками, стулья, у которых поднимается и опускается сиденье. Мы идем в ногу с прогрессом. Если бы пишущая машинка, о которой ты говоришь, приносила пользу, мы бы без колебаний пустили ее в дело. — И он откинулся на спинку стула с довольной, веселой улыбкой.

— Так пользы от нее нет?

Едва сдерживая смех, Орфео покачал головой.

— Разумеется, нет! Все учреждения, которые покупают эти машинки, обречены! Их никогда не станут использовать в конторах, никогда! Это я тебе гарантирую. Они слишком безликие. Не позволяют понять, что стоит за словами. При этом изначально все надо написать от руки. Я работаю писцом пятьдесят лет. И готов умереть на месте, если скажу хоть слово лжи. Эти машинки никогда не будут широко использоваться. Слишком непрактичные. Мне жаль изобретателя. Мне жаль пользователей. Мне жаль продавцов.

— Не знаю, — Алессандро пожал плечами. — Когда их конструкция улучшится…

— Да что там можно улучшить? — вскричал Орфео.

— Скажем, снабдить их мотором.

— Мотором? — Орфео расхохотался. — Паровым двигателем?

— Нет, электрическим мотором, чтобы лучше отпечатывались буквы.

— Невозможно! Всякий раз, как ты будешь к ней прикасаться, тебя будет бить электрическим током. А если найдут способ обезопасить тебя… скажем, оденут в резиновый костюм или закрепят на пальцах пластинки из слоновой кости, или посадят на резиновый трон, тогда электричество не будет знать, что ему делать. Как электричество может знать, что ему делать? Человеческие пальцы! Человеческие пальцы! Они созданы для того, чтобы выписывать красивые буквы, а не стучать по клавишам.

— А как же пианино?

— При чем тут пианино?

— Музыка такая красивая, а создают ее стуча по клавишам.

— Немцы — да, но не мы.

— Итальянцы не играют на пианино?

— Есть разные степени сочувствия. — В голосе Орфео слышалась паника, тело и лицо дергались. — Вдруг они ворвутся сюда, лопоча на своем варварском языке, словно мартышка, давящаяся апельсином. Иногда мне снится, что немец смеется надо мной, потому что я такой коротышка. Смотрит на меня и тычет пальцем, а его рот сворачивается, как свиток. «Ты такой низенький! — говорит он. — Какой у тебя рост, один метр?» Но я все держу под контролем. Просто не обращаю внимания. Полностью владею ситуацией. Я вижу этот сон каждую ночь. Эти люди высокие, но они безумцы. Поэтому они говорят так, будто им делают операцию без наркоза.

— Мне не кажется, что у них ужасный язык, — возразил Алессандро. — Он такой же красивый, как наш, ну, почти.

— Не отдавай Венецию этим выпивохам.

— И не собираюсь.

Орфео согнул руки, сжал кулаки.

— Будешь сражаться?

— Сражаться с кем?

— С немцами, вот с кем!

— Войны не будет.

— А если все-таки случится?

— Никаких немцев, кроме туристов, здесь никогда не будет!

— Из-за таких людей, как ты… — В голосе Орфео слышалось неприкрытое отвращение. — От Рима остались одни руины. И так уже тысячи лет.

— Почему? Потому что я не убиваю туристов?

— Нет, из-за слонов.

— Слонов?

— Римляне чувствовали себя в безопасности, потому что слоны жили по другую сторону моря, но Ганнибал оказался умнее. Он кормил слонов виноградом и медом, пока они не раздулись, как бочки, а потом в Сеуте заманил их в воду, говоря: «Давайте немного поплаваем», — и течение отнесло их к Испании, где они вышли на берег. — Он повернулся к усатому писцу. — Разве это неправда?

— Не знаю. Меня там не было, — ответил писец.

— Ах! Вы оба трусы. — Орфео покачал головой. — И вот для двух трусов два факта. Они уже покорили Италию: Милан, Венецию, Фиренцу, Болонью и Геную. Осталось только официально это признать. И люди, которые смогут их побить, — это те, кто прошел необходимую подготовку и готов сражаться до последнего.

— Это три факта, — встрял в разговор еще один писец.

— И что? Кто ты такой, чтобы придираться к цифрам? Я не могу разобрать твои пятерки: они все кажутся шестерками.

Писцы заспорили. Алессандро вернулся к португальскому контракту, думая о слонах, выбирающихся из моря на южное побережье Испании. Австрийцы, конечно, располагают боевыми кораблями в Средиземном море, впрочем, они могли бы просто спуститься из Тироля без всяких слонов, но сейчас царит мир, можно не думать о войне, никто не требует от него погибнуть во цвете лет. История осчастливила его таким подарком, и он испытывал глубокую благодарность, отказываясь даже представить себе войну. Ничто не ограничивало его свободы, и он это знал.

В одиннадцать появились певцы. Не африканцы. Не ангелы, но пели они хорошо, и время до перерыва на обед пролетело незаметно. Ровно в час дня, когда женщина закончила последнюю арию, двери и окна, выходящие на площадь, открылись, и на брусчатку посыпался быстрый и шумный серебряный дождь.

* * *

Вся жизнь Алессандро прошла в лоне семьи, и любой выход в свет был для него серьезным испытанием. Никчемные разговоры, пустая болтовня, беседующие люди, чьи глаза при этом бегают по комнате, словно у охотников на птицу, мучительная тяжесть иерархии, богатства, манер, необходимая, чтобы вечер прошел без неприятных инцидентов, утомляли и ужасали, точно битва. И хотя в битве Алессандро никогда не участвовал, он тем не менее знал, что предпочел бы ее воротнику и галстуку, стягивающему шею, танцам с уродливыми женщинами и сахарной пудре, усыпавшей брюки.

Приглашение было запечатано сургучом и перевязано шнурком, вроде тех — конечно же, более толстых, — которыми в дорогих отелях подвязывают гардины в обеденном зале. Бумага напоминала белую кожу, на лежащей внутри карточке приглашение было напечатано выпуклыми черными, золотыми и красными буквами и украшено гербом Габсбургов. Синьора Джулиани целый день боролась с собой, чтобы не вскрыть конверт.

— Что это? — спросил Алессандро.

— Вскрой, — потребовала мать.

— Позже, — отмахнулся Алессандро, которому иной раз нравилось все делать наоборот.

— Наверное, это письмо твоему отцу. Если ты его не вскроешь, это сделаю я. Наверно, тут что-то важное.

— Вскрою попозже, если позволишь, — ответил Алессандро. — Я весь день писал — португальский контракт на тридцати шести страницах — и устал. Письмо подождет до утра. Нет сомнений, там нет ничего экстраординарного.

Он вошел в свою комнату, спокойно закрыл дверь и вскрыл письмо с такой скоростью, словно в нем содержался последний глоток живительного воздуха, остававшийся на Марсе. Его превосходительство барон Золтан Кароли, полномочный представитель и чрезвычайный посол Австрийского императора, выражал желание видеть Алессандро на званом обеде через неделю во дворце Венеции, где размещалось посольство Австро-Венгрии.

Почему его?

А почему бы и нет? Если на то пошло, посол сделал правильный выбор. Многие годы Алессандро читал Цицерона и английские парламентские дебаты, не давая выхода своему ораторскому мастерству, растрачивая его разве что на других студентов, которые не могли оценить по достоинству модуляции голоса, которыми овладел Алессандро. В последнее время он еще и внимательно читал газеты и жаждал хоть какой-нибудь возможности продемонстрировать нарождающийся политический талант. Конечно же, не каждому из сотен гостей на приеме в посольстве предоставляется шанс произнести речь, но Алессандро вполне хватило бы пятнадцати минут беседы со вторым секретарем, скажем, бельгийского посольства, а уж в том, что она состоится, молодой человек не сомневался.

Ему потребовалось два дня, чтобы купить красивую почтовую бумагу, сочинить изящный ответ, по смыслу равнозначный короткому «да», и убедить Орфео написать текст с множеством завитушек, без которых сам Алессандро предпочитал обходиться. Конверт он положил в кожаный мешок, вскочил на Энрико и поехал к дворцу Венеция. У ворот стояли два гренадера, так красиво одетые, что могли дать сто очков вперед бразильским птицам из зоопарка, которые каждую зиму дохли, как мухи, потому что зимой Рим для них был все равно что Арктика.

Черные кожаные сапоги, облегающие ноги, белые рейтузы, зеленые кители, расшитые золотом, красные ленты, погоны, галуны, белая перевязь для шпаг, шапки из медвежьих шкур, плюмажи, высокие красные воротники, кушаки, медали, кожаные подсумки, шпаги в ножнах с кисточками… оставалось удивляться, что солдаты еще могли двигаться.

— Kurier fur den Botschafter[19], — с этими словами Алессандро протянул письмо одному из солдат.

— Grazie[20], — ответил тот.

Отъезжая, Алессандро подумал о том, как будет стоять во дворе посольства совсем один в мире, который совершенно не знает. Два раза, пока тянулась неделя, он чуть было не дал задний ход: первый раз на примерке вечернего костюма, второй — когда полировал седло и сбрую, но все-таки, едва дыша, спешился во дворе дворца Венеция, где лакей, одетый как обезьяна, принял у него лошадь.

На дрожащих ногах он направился к парадному входу. Огни дворца, где находилось посольство, сияли так, будто кто-то научился доставать с неба зимние звезды. Из-за дверей доносилась громкая музыка, Алессандро видел, как пролетают белые платья, ведомые в вальсе черными костюмами с кушаками от плеча до бедра. Сто человек вальсировали, образовав круг в огромном белом зале, который казался пространством внутри свадебного торта, остальные толпились по углам, вероятно, пользуясь возможностью поговорить.

Один Алессандро явился на прием без кушака и медали. Бросались в глаза яркие широкие пояса слуг, ленты, украшавшие белые платья девочек в красных туфельках. Женщины сверкали тканями, плотью, драгоценностями. Кружась в вальсе, они казались привлекательными и желанными, особенно в сравнении с высохшими и согнутыми старухами в бриллиантовых тиарах, двигавшимися с величайшим трудом, чья кожа посерела от возраста и болезней.

Музыка прибавила громкости: ударник вошел в раж, имитируя звуки поющих птиц. Чем больше птиц, тем лучше. Тем более что пели они прекрасно. Огни канделябров и люстры умножались хрустальными подвесками, и зал с белыми колоннами сверкал, точно горная деревня в снегу.

Перед Алессандро возник мужчина, который выглядел как военный атташе: начищенные сапоги, алые рейтузы, белый мундир с золотым воротником, красно-белый кушак. И множество медалей.

— Извините, мне представляется, что мы не встречались, — признался атташе.

— Джулиани, Алессандро.

— Ах! — выдохнул атташе, для которого появление Джулиани стало полным сюрпризом, как если бы тот выпрыгнул из головы Зевса. — Мы так рады, что вы смогли прийти. Надеюсь, вы хорошо проведете время. Почему бы и нет? Вы тут самый молодой. — После этих слов он попытался подмигнуть. — Здесь множество незамужних женщин, и вам не составит труда увлечь любую на танец, пока их компаньонки стоят по углам и клюют носом, будто совы. Побольше кружите их. От этого они теряют голову. А потом можно и пригласить девушку прогуляться по саду.

Алессандро обрадовался, что в таком месте нашелся человек, с которым он мог говорить не таясь. Очевидно, потому, что тот был солдатом. И, поскольку Алессандро не знал ни одного из гостей, он схватил атташе под локоть и отвел в сторону.

— Послушайте, я никогда не бывал на таких приемах. По мне лучше скакать на лошади. Что мне делать?

— Когда?

— Вообще.

Атташе обдумал вопрос:

— Вы нервничаете?

Алессандро покачал головой. Теперь, когда у него появился друг, он нервничал гораздо меньше, но все равно чувствовал себя крайне неловко.

— Ни о чем не тревожьтесь. Я за вами пригляжу.

— Можно мне сесть рядом с вами за обедом?

— Гостей рассаживают согласно протоколу.

На лице Алессандро отразилось разочарование.

— Не волнуйтесь. Просто гуляйте в толпе. Возьмите бокал шампанского и найдите человека, лицо которого вам понравится. Время и естественный ход событий сделают все остальное.

— А если я встречу посла, как мне его называть: ваше сиятельство, ваша светлость, барон?

— Нет.

— А как же?

— Никак его не называйте.

— Но если мне придется обратиться к нему? — Алессандро чувствовал себя более уверенно: как-никак прошло всего десять минут, а он уже освоился в непривычной обстановке. Более того, создавалось ощущение, что все с интересом смотрят на него, но возможно, у него просто разыгралось воображение.

— Если вам придется обратиться к нему, называйте его Золтан. Это его имя.

— Меня вышвырнут за дверь.

— Вы думаете? Он обычный человек. У него сын вашего возраста. И он тоже когда-то был студентом. Называйте его Золтан.

Алессандро наклонился к уху своего друга.

— Золтан — такое странное имя. На итальянском звучит нелепо, как имя персидского бога или компании, которая изготавливает электромоторы.

— Знаю, знаю. Но почему бы вам не пройти в зал и не найти красивую девушку? Мне надо встречать гостей. Увидимся позже.

Теперь уже более уверенно Алессандро двинулся к кругу танцоров, ловко подхватил бокал шампанского с подноса, который на поднятой руке проносил официант. И в то самое мгновение, когда его пальцы сжались на тонкой ножке бокала, рядом с ним возникла огромная женщина в сверкающем платье. Как минимум на голову выше его, с челюстью, срисованной с носа триремы. Но при этом с прекрасными светло-карими глазами, длинным прямым носом и крепкими белыми зубами. Более того, хорошо сложенная, пропорционально росту. Платье с декольте в три четверти обтягивало так сильно, что можно было наблюдать не только вдохи и выдохи, но и удары сердца. В руках она держала две бутылки шампанского.

— Позволь мне угадать твою национальность. — Она прижала его к столу с закусками с таким видом, будто собиралась арестовать. Ее быстро поднимающаяся и опускающаяся грудь покачивалась на уровне его лица. Алессандро чувствовал себя человеком, вышедшим в штормовой день на вдающийся в океан мыс и чувствующим, что волна может сбросить его в воду. — Ты чех!

Алессандро покачал головой.

— Англичанин!

Он опять покачал головой.

— Ты от меня не спрячешься, я тебя нашла. — Она прижалась к нему нижней половиной тела, словно рабочий-строитель, что-то крепящий к стене. — Я не курочка, но ты полностью меня покорил. Ты со мной одной крови, болгарин.

— Я итальянец.

Она моргнула.

— Правда ли, — спросила она таким тоном, будто речь шла о политике, — что молодые итальянцы до свадьбы не занимаются любовью с женщинами?

— Занимаются, но только вверх тормашками.

Недоумение уступило место рычанию, и она наклонилась к нему.

— У женщины, которая в два раза тебя старше, — прорычала она, — может возникнуть желание несколько дней не выпускать тебя из своей постели. — Она игриво посмотрела на потолок. — Я обычно встаю в час или в два.

— Пополудни?

— Мой муж в Триесте, а я на виа Массимо, дом сто сорок.

В следующее мгновение она ушла. Наткнувшись на группу людей, которых, несомненно, видела на прошлой неделе десяток раз, приветствовала их так, будто случайно столкнулась с ними на Северном полюсе.

Алессандро вновь подумалось, что все не так и плохо, ведь он всего полчаса в непривычной обстановке, а уже обрел двух друзей. С тем и повернулся к столу, к которому его только что прижимали.

Выпив несколько бокалов шампанского, съев пятьдесят креветок и два десятка птифуров, он отправился на поиски лица, которое бы ему понравилось. Теперь он лучше понимал, как можно вести отрывочные разговоры, как мужчины могли танцевать с засохшими на корню вдовами, а женщины — с мужчинами, раздувшимися, будто бочонки с турецким оливковым маслом.

Он подслушивал, пробираясь по периметру вдоль круга танцующих. Вокруг говорили о местах, где он никогда не был, о вещах, которые он не мог себе позволить, о людях, о которых он никогда не слышал, о достижениях, в которые не верилось. Герцогини и дипломаты сплетничали, точно рабочие в таверне. Алессандро вспомнил слова отца: «Из всех людей на земле лишь купцы говорят правду, но только когда говорят друг с другом, да и то не всегда».

Слуга в парике прорезал толпу, позвякивая серебряным колокольчиком. Оркестр умолк, гости двинулись к обеденному залу.

И хотя музыканты отдыхали, ударник все не мог остановиться, продолжал выбивать на своих инструментах птичьи трели, так что гости напоминали колонну охотников, идущую где-то в густых зеленых лесах Уччелло. Двое слуг, стоявших по сторонам двери, держали большие обтянутые кожей доски со схемой стола и карточками, приколотыми к каждому месту.

К ним подошла пожилая неаполитанская пара.

— Ди Феличе, — представился старик.

— Onorevole Dottore Fabio De Fеlice[21]… — слуга указал место, достаточно близкое к жене посла, которая сидела у одного конца стола, — e la signora[22]. — И указал место на другой половине стола, на расстоянии от посла, равном расстоянию мужа от жены хозяина дома.

— Джулиани, — представился Алессандро, не веря, что они помнят его фамилию и место.

— Il Signor Alessandro Giuliani[23], — монотонно пробубнил слуга и указал на карточку по центру длинного стола.

— Здесь написано «Ди Санктис, Мария», — удивился Алессандро.

Слуга наклонился, чтобы оглядеть карточки, читая их вверх ногами. В панике произносил фамилии, напоминая растратчика, который перечисляет шаги, сделанные, чтобы замести следы.

— Er war eine Veranderung, — вмешался второй слуга, указал на карточку с фамилией Алессандро. — Pardon[24].

Алессандро посадили по левую руку от посла, напротив посла Франции.

— Это ошибка, — пробормотал он.

Слуги проверили карточки.

— Нет, синьор, — ответил один. — Баронесса сама передвинула карточку.

— Это невозможно, — вырвалось у Алессандро.

Правый глаз одного слуги начал непроизвольно подмигивать, а левый уголок рта завалился внутрь.

Когда Алессандро подошел к нужному концу стола, он не слишком удивился, обнаружив, что посол — тот самый дружелюбный военный с золотым воротником в белом мундире.

Слева от Алессандро сидела Лиа Беллати. С забранными наверх волосами, в изумрудном ожерелье, а ее платье своей голубизной навевало на Алессандро мысли об Атлантическом океане. Он думал, что мир создан совсем не таким, а раз уж все так обернулась, значит, удача точно повернулась к нему лицом.

— Золтан! — произнес он приятным, сочным, твердым и уверенным голосом, но далось ему это с таким трудом, что он едва не упал со стула.

Посол пожал руку Алессандро.

— При нашей последней встрече все было иначе.

Потом он представил Алессандро французскому послу, который очень встревожился, ничего не зная о молодом человеке, который сидит напротив, наверняка принце или музыкальном виртуозе. Французский посол лихорадочно рылся в памяти, пытаясь понять, кем мог быть этот Алессандро. На ум, увы, ничего не приходило, хотя мозг уже напоминал растревоженный улей.

Алессандро повернулся к Лиа и вдруг осознал, что ему придется собрать всю волю в кулак, чтобы удержаться и не поцеловать ее. Глаза Лиа сверкали, изумрудное ожерелье и платье цвета морской волны так шли к ее лицу, что он и забыл о представителях великих государств.

— Как ты это сделала? — спросил он.

— Через брата. — Она бросила взгляд на молодого человека в военной форме Италии, который сидел по другую сторону стола, ближе к середине. Алессандро отметил, что лицо у брата Лиа доброе, но более волевое, чем у него. Возможно, причина в том, что ему пришлось пройти через более серьезные испытания. Одного взгляда на него хватало, чтобы понять, что он не только отменный стрелок, но еще и из тех, кого на войне пуля обычно обходит стороной. — Он устроил приглашения, но мы понятия не имели, что ты знаком с послом. Его жена, как он мне только что сказал, вопреки протоколу, сразу посадила тебя слева от него.

— Да разве в этом счастье? — вырвалось у Алессандро.

Слуга в ливрее убрал тарелку с золотой каемочкой, на которой лежала карточка Алессандро, и поставил перед ним точно такую же. Алессандро стал ломать голову, почему слуга просто не убрал карточку.

— У этих карточек грязные углы, — пояснила Лиа, наблюдая, как меняется выражение лица Алессандро.

Столовые приборы и посуда перед ним напоминали маленький город, позади которого поднимался миниатюрный хрустальный хребет: пять вилок, три ножа, полдюжины ложек, три салфетки, четыре бокала для вина, один — для воды, бокал для шампанского. Перед каждым гостем стояло по три графина: с красным вином, белым и с водой. Так устраивала приемы императорская семья.

Когда подали суп, оркестр (перебравшийся в нишу за спиной баронессы) принялся наигрывать веселые венские вальсы, которые помогали Алессандро уплетать закуски. Он начал покачиваться, но, осознав, что музыканты всего лишь создают звуковой фон, перестал, стремясь избежать роковой ошибки. Он ощущал все большую уверенность, и облегчение, которое он испытывал, выдержав столь серьезную социальную проверку, привело его в состояние восторга.

— Что это за суп? — прямо спросил он посла. — Никогда не ел такого вкусного супа.

— В нем один особый ингредиент, — ответил посол.

— Какой же?

— Шампанское, которое вы выпили за последний час. — Он наклонился к Алессандро и прошептал, чтобы не услышал ни французский посол, ни кто-то еще. — Я ничего не пью, чтобы сохранять способность говорить о политике и не выбалтывать секреты, поэтому, с позиции трезвости, не могу признать этот суп таким уж хорошим. На армейских маневрах суп подавали получше, и все знают, что в армии не суп, а конская моча.

Алессандро подавился супом.

— Поделитесь и со мной, над чем вы смеетесь, — подал голос французский посол.

— О, нет.

— Почему же?

— Не хочу спровоцировать инцидент.

— Золтан, — повернулся французский посол к австрийскому, возвращаясь к прерванному разговору, — единственные инциденты, которых нам следует опасаться, это те, что происходят между нашими друзьями, немцами и итальянцами.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Алессандро, пользуясь тем, что в этой компании являлся самым высокопоставленным итальянцем.

— Бедные немцы, — изрек французский посол с идеальным галльским сарказмом, — жить не могут без колоний. Мы видели, как они пытались зацепиться за Северную Африку, видели, как они потерпели неудачу. И в обозримом будущем у них ничего не получится из-за отсутствия военно-морских баз на Средиземном море. Вероятно, они не станут развязывать войну в Европе ради приобретения колоний. По этой самой причине они не возьмут верх над нами, и у них нет шансов против англичан. Если они и смогут чего-то добиться, так это против вас.

— Меня?

— Италии.

— Как?

— В Киренаике и Триполитании.

— Нет, я так не думаю, — покачал головой барон Кароли. — У немцев нет интереса к тамошней пустыне. А кроме того, это вызовет наше безмерное неудовольствие.

— Сейчас, может, интереса и нет, но, если они будут прощупывать побережье, а мы — держаться за Марокко, Алжир и Тунис, точно так же, как англичане — за Египет, куда им податься?

— Но они не прощупывают.

— Немецкие военные корабли вчера прошли Гибралтар, — заметил французский посол. — Разумеется, возможно, они хотят, чтобы моряки получше загорели.

— И кто же об этом сообщил?

— Англичане. В прессе этого пока нет. Но будет. Мы и сами их заметим. Я хотел спросить сегодня, известно ли вам об этом что-нибудь, раз уж они ваши друзья.

— Впервые слышу.

— Они не собирались зайти в один из ваших портов, скажем, в Триест или Дубровник?

Посол Австро-Венгрии покачал головой.

— Я бы об этом знал.

Потрясенный тем, что оказался участником разговора, в котором мечтал поучаствовать, Алессандро вставил:

— Похоже, это инцидент, касающийся Германии и Австрии, а не Германии и Италии.

— Нет, — покачал головой французский посол. — Италия отреагирует, боясь за Киренаику и Триполитанию: слабые звенья на североафриканском побережье. Это может спровоцировать войну между Италией и Турцией.

— Турцией? — переспросил Алессандро.

— Италии придется завладеть Ливией, чтобы защитить свои интересы, — заявил барон Кароли. — Думаю, еще в этом году вы объявите войну султану.

— Не объявим, если я смогу высказаться на этот счет, — возразил Алессандро.

Возможно, потому что послы привыкли к разговорам с равными себе, они автоматически подумали, что Алессандро говорит от имени Италии. И вместо того, чтобы указать ему его место, сказав: «Но вы не сможете», — французский посол спросил: «Но почему?»

— Ничего из того, что есть в Ливии, не стоит войны, — владение риторикой плюс сильный голос наконец-то привели к тому, что все разговоры за столом смолкли.

— Это не так, — заговорил брат Лиа. — Италия многие годы участвует в развитии Ливии. Там большие месторождения полезных ископаемых, у страны огромный сельскохозяйственный потенциал, который позволит переселиться туда избыточному населению с юга Италии. Не говоря уже о нашей чести, о нашем законном праве иметь колонию в Африке, нашей истории, проблемы с доступом к каналу и абсолютной неприемлемостью немецкой военной базы у наших берегов.

Алессандро ответил, подстегнутый вниманием столь многих людей.

— Капитан, — в голосе слышалось уважение, — Ливия — территория Оттоманской империи. Мы там гости, и все наши усилия по развитию Ливии за последние десять лет вполовину меньше нового строительства на виа дель Корсо. Вы правильно упомянули о наличии месторождений полезных ископаемых, но следовало сказать, что их добыча требует особых методов, потому что месторождения находятся глубоко под землей, которые пока не созданы. Что же касается сельскохозяйственного потенциала… насчет этого есть определенные сомнения. Во всяком случае, факты говорят о том, что там ничего не растет. Если настанет день, когда итальянцы с Юга начнут покидать свою сухую и каменистую почву ради ливийского песка, тогда, возможно, война с султаном и станет мудрым решением. Но эти люди уезжают в Америку, и будут уезжать, независимо от того, начнем мы войну с Турцией или не начнем, а при таком раскладе эта самая война с Турцией становится совершенно бессмысленной. История же у нас такая, что мы не можем объявлять кому-то войну, ссылаясь на наши давнишние владения. Иначе придется воевать не только с Турцией из-за Ливии, но и с Британией, Испанией, Германией, Францией, Австрией и Карфагеном. Возможно, нам удастся предотвратить появление немецкой военной базы на юге, не объявляя войну Турции — это какой-то очень уж кружной путь, — а просто проинформировав Германию, что это casus belli[25]. Что же касается нашей чести, то честь — дело тонкое и важное, и наилучший способ служить ей — поступать правильно.

— Лучше воевать с Германией позже, чем с Турцией сейчас? — спросил брат Лиа.

— Лучше вообще не воевать.

— Лучше рискнуть войной с Германией позже, чем победить в войне с Турцией сейчас? — напирал капитан.

— А кто сказал, что мы победим?

— Заверяю вас, победим, и я не стал бы давать таких гарантий относительно Германии.

— Как мне это представляется, гораздо благоразумнее позволить немцам построить военно-морскую базу в Ливии, если им того хочется, а самим построить три базы на каблуке Италии, чтобы обеспечить превосходство в силе. Тогда и тревожиться будет не о чем, и мы не прольем кровь и не потратим деньги на войну.

— Маневренность, — указал капитан, — гораздо важнее массы и баланса. Вы пренебрегли маневренностью ради уравнения. На войне и в конкуренции между государствами позиция — это все.

— Да, конечно, — вмешался какой-то англичанин на безупречном немецком. — Дайте мне точку опоры, и я переверну мир!

Поскольку никто не мог точно сказать, почему англичанин выбрал именно этот момент, чтобы съязвить, те, кто поддерживал Алессандро, решили, что англичанин насмехается над братом Лиа, а сторонники капитана не сомневались, что этот аргумент в его пользу.

Баронесса воспользовалась паузой и инициировала полдесятка разговоров на разные темы. Оставив в покое Средиземное море, послы заговорили о России.

Алессандро откинулся на спинку стула, и его лицо налилось кровью, приобретя цвет сливы. Сокрушенный гордостью и смущением, по молодости он еще не понимал, что вопрос так и остался открытым: он-то думал, что решил его раз и навсегда.

Потом он обнаружил, что на дипломатических обедах подают много блюд, и пожалел о том, что не последовал примеру Лиа и послов, которые только притрагивались к еде, положенной на тарелку. Он же, в восторге от собственного триумфа, съедал практически все, и после четырнадцати блюд и трех десертов ощутил себя настолько отяжелевшим, что засомневался, выдержит ли Энрико его вес.

Еда и шампанское вынудили его сидеть на стуле в компании стариков и наблюдать, как Лиа кружится в вальсе, который, казалось, длился целую вечность. Он уже понял, что есть надо ровно столько, чтобы не потерять способность подняться после обеда и пригласить даму на танец. Лиа вальсировала с военным. Алессандро решил, что потанцует с ней позже. Теперь же он любовался ею со стороны и чувствовал, хотя точно знать не мог, не имея достаточно опыта, что оно и к лучшему. Лия танцевала божественно, и он мог не составить ей достойную пару.

* * *

Лиа с братом покинули дворец Венеция в половине двенадцатого. Стоя на брусчатке двора и наблюдая, как они садятся в карету, Алессандро задавался вопросом, не жениться ли ему на ней. Он боялся, что видит в Лиа только утонченную изысканность и слеп ко всему остальному, его тянет к ней слабость, так что страсть, которую он испытывает, с изъяном. Слишком хорошо зная, какую глубокую благоговейную любовь способны испытывать итальянские поэты к женщинам, которых они мельком видели на улице, он опасался, что его влюбленность в Лиа — недостаточная основа для союза, который заключают мужчины и женщины перед Богом.

Он очень хорошо знал, что любовь сродни самому прекрасному пению, она может заставить забыть про смерть, может быть такой сильной и чистой, чтобы преобразить вселенную. Он это знал и стремился к такой любви, а сам стоял во дворе дворца Венеция, наблюдая за разъездом дипломатов, всем довольный, ибо подозревал, что, поддавшись самой сильной любви, в итоге можно навлечь на себя даже больше страданий, чем от ее отсутствия.

Однажды высоко в Юлианских Альпах они с отцом наблюдали, как стая птиц разлетелась в разные стороны при появлении орла. Орел летел неестественно медленно, словно огромный броненосец, рассекающий волны вдали от берега, а птицы торопились увести от орла своих птенцов, и отец сказал: «Их души не ведают страха, и орел для них ничто. С ними Бог, который заменяет то, чего им недостает».

Его размышления были прерваны возвращением жеребца, который радовался, что покинул незнакомую конюшню. Алессандо запрыгнул в седло, и Энрико легким галопом через ворота выбежал в теплую весеннюю ночь.

В эту среду, как и в любую другую, в Риме царили тишина и покой. По виа дель Корсо они добрались до Народной площади, но, вместо того чтобы пересечь Тибр и поехать домой, Алессандро направил Энрико на Виале дель Муро Торто и через Порта Пинчиана к маленькому треугольнику земли, ради приобретения которого адвокат Джулиани продал сад. Глядя на пустыри и ничем не примечательные строения, Алессандро вдруг осознал, что женитьба на Лиа позволила бы ему сохранить сад. Если бы этот союз снял все проблемы с садом на Джаниколо, тогда, возможно, и все прочее уладилось бы наилучшим образом.

Когда Алессандро уже возвращался домой вдоль территории Виллы Медичи, в ставшем прохладным ночном воздухе, под звездами, которые сияли ярче, чем в любом другом большом городе Европы, он услышал оркестр. Всего несколькими часами раньше его бы это поразило: оркестр, играющий на открытом воздухе. Подъехав ближе, он услышал еще и пение. В саду Французской академии оркестр аккомпанировал трио певцов, исполняющих «Ма ди…» из оперы Беллини «Норма». Алессандро привязал Энрико к железной решетке окна, вмурованной в кладку, и воспользовался ею как лестницей, чтобы перебраться через стену.

Хотя до полуночи оставалось совсем ничего, ни певцы, ни оркестранты не выказывали усталости. К тому времени, когда Алессандро спрыгнул в сад, невидимый в черном парадном одеянии, они закончили одну арию и тут же перешли к следующей. Если австрийцы могли доводить себя до экстаза, восторгаясь Штраусом, французы точно так же воспринимали «Норму», хотя в обоих случаях певцы и музыканты были итальянцами. За «Нормой» последовала «Эрнани», потом «Ecco la barca»[26] из «Джоконды», и под этот аккомпанемент сотни людей прогуливались по парку. Возможно, потому, что он носил имя Французской академии, здесь было полно прехорошеньких женщин. В этом отношении дворец Венеция (если исключить Лиа) безнадежно проигрывал. Алессандро задался вопросом, почему вместо званого обеда он сразу не пришел сюда. И музыка лучше, и обстановка менее формальная, да и возрастом академики и их гости не так уж и отличались от него. А когда певцы под аккомпанемент оркестра запели «Gia nella notte densa…»[27], любовный дуэт из «Отелло», Алессандро почувствовал, как завибрировала ночная прохлада.

Хотя широкие дорожки Виллы Медичи освещались мерцающими факелами, фонтан заливал еще и свет полдесятка электрических фонарей. Где-то за зданием невидимый двигатель вращал генератор, который вырабатывал электрический ток, обеспечивающий свет. В паузах между музыкой, прислушавшись, можно было уловить его мерное гудение.

Если вальсы в австрийском посольстве доставляли Алессандро безмерное удовольствие, то пение в саду Виллы Медичи подтолкнуло его к глубоким раздумьям. Он медленно шел среди гостей Французской академии, отыскивая якоря для своих бегущих мыслей: темная покачивающаяся ветвь с вощеными листьями, звезды в просветах крон, девушка, отбрасывающая назад волосы и покачивающая головой в такт музыке, гармония цветов в свете факелов, череда женщин в шелковых платьях…

У фонтана, вне поля зрения Алессандро, стояли три девушки, которые вполне могли бы послужить моделями Фрагонару, одному из покинувших этот мир членов академии, — они не только отражали свет, но каким-то образом удерживали его, а возможно, даже генерировали.

Будучи самыми молодыми из гостей, они не очень-то понимали, что им делать. Разговаривали, красуясь, даже когда находились слишком далеко от других, чтобы их услышали, чувствуя, пока только интуитивно, какую им положено играть роль.

Первой в ряду, когда они встали у фонтана, чтобы глянуть на свои отражения, была Жанетт, младшая дочь одного из членов Академии, за ней Изабель, дочь второго секретаря французского посольства, и последняя — Ариан, дочь итальянского врача и француженки. Она могла переходить с французского на итальянский и обратно с той же легкостью, с какой ласточка меняет направление полета, и знала латынь, греческий и английский достаточно хорошо, чтобы не делать ошибок.

Самая младшая красотой выделялась среди остальных. В детстве те самые физические характеристики, которые позднее превратили Ариан в красавицу, настолько отличали ее от других детей, что она выглядела чуть ли не дурнушкой. Только опытный человек мог разглядеть захватывающую дух красоту, которая дремала покуда в катастрофически смещенных чертах: широкие щеки и лоб, глаза, выражение которых никак не связывалось с лицом, удивительно прекрасный изгиб бровей, улыбка, даже на расстоянии, даже в воспоминании способная наполнять любого, кто видел ее, любовью и парализующим наслаждением.

С юных лет она привыкла считать себя уродиной, и хотя время доказало, что выводы в корне неверны, она не могла с ними расстаться, и став прекрасней, чем любая из женщин, которых Алессандро довелось видеть в жизни, на картинах, на фотографиях, все еще жила в убеждении, что она дурнушка, и на людях вела себя так, будто стеснялась своей внешности. Она так до конца и не поверила, даже потом, множество раз услышав уверения в обратном, что люди таращатся на нее не потому, что полагают страшненькой, а потрясенные ее красотой.

Жанетт, Изабель и Ариан двинулись вкруг фонтана, очень медленно, останавливаясь на каждом шагу, разговаривая с таким энтузиазмом, словно все вокруг слушали их, вышедших на ярко освещенную сцену. Говорили они об Экс-ан-Провансе. Послушав их, любой бы подумал, что Экс-ан-Прованс не просто столица Франции или даже Европы (по меньшей мере, Священной Римской Империи), но какая-то французская Вальгалла.

В такой же манере юные парижанки говорили о Довиле, Биаррице или Ницце, юные девицы из других мест — о Париже, но этим девушкам, не бывавшим в Париже, пришлось остановиться на Эксе. Говорили они и заговорщически, и привлекая внимание, стараясь убедить себя и других, что тема крайне важна. Иногда понижали голос до шепота, в другие моменты прибавляли громкости, пытаясь найти нужную тональность.

Когда Жанетт описывала день, проведенный у водопада, от ее рассказа веяло эротизмом. Юноши и девушки задались целью поймать руками сверкающую форель, плававшую в неглубокой, по пояс, заводи, которая образовалась у водопада, и вошли туда прямо в одежде. Сначала по колено, потом по пояс, принялись нырять за рыбой, выскакивали на поверхность с мокрыми волосами, вода, поблескивая на солнце, стекала по лицам. Летние платья девушек прилипали к телам, подчеркивая грудь и соски. Парни сняли рубашки. Они потеряли ощущение времени, говорила Жанетт, вот что с ними произошло, и скоро начали обниматься и вальсировать прямо в холодной воде, прижимаясь друг к другу в поисках любви и тепла.

— Все могло зайти гораздо дальше, — утверждала Жанетт, если кому-то наконец не удалось бы поймать форель и тем разрушить чары.

— Ты наблюдала за этим с берега? — спросила Ариан.

— Нет, — ответила Жанетт, признаваясь, что позволила себе такую нескромность. — Я тоже была в воде, — солгала она. — В чьих-то объятьях.

— В чьих? — спросила Изабель, сгорая от любопытства. Жанетт отвечать не стала, побоялась врать дальше.

Высокая, с россыпью веснушек на лице, Изабель догадывалась, что со временем станет похожей на свою мать, станет хозяйкой дома, а не мужа. Она мечтала о поместье на вершине холма, с яблоневым садом и виноградником. Когда-нибудь, говорила Изабель, она все там переделает, и описывала комнаты, обои, обивку мебели с таким видом, будто сердце ее разрывается при мысли, что все это заменит любовь. Но при этом добавляла, что дом будет стоять у реки, дети будут в ней купаться, и жизнь у них будет идеальной.

Когда Изабель и Жанетт дважды вспомнили пекарню и три раза кафе, в котором сидели с подругами и пили вино, они повернулись к Ариан, чтобы та напомнила им о чем-то еще, доказав, что Экс — превосходный город, достойный того, чтобы они вновь и вновь вспоминали о том, как пребывали в нем.

Ариан пыталась, но безрезультатно.

— Мне нравится освещение в Эксе, — наконец нашлась она, но голосу недоставало эмоций. — И поля. В последнее лето мы с отцом гуляли по полям каждый день… почти каждый день.

Обычно молодежь не касалась родителей в разговоре. Их вспоминали лишь затем, чтобы солгать об их мифических подвигах в молодости или чтобы вскользь намекнуть на их богатство и знаменитостей, с которыми они на короткой ноге.

— И о чем же вы говорили? — поинтересовалась Жанетт.

— Обо всем, — ответила Ариан, ей было всего шестнадцать, и, хотя она понимала все, что понимал Алессандро, сформулировать многое у нее еще не получалось. И вообще, болтать она не любила, становилась разговорчивой, только переходя с языка на язык.

— Например? — спросила Изабель.

— О моей матери, — ответила Ариан.

Зная, что мать Ариан умерла, Жанетт и Изабель поняли, что зашли в тупик.

Они шли дальше, все трое отчаянно отыскивая тему для разговора, и в этом Ариан не отставала от подруг. Любовь к матери переполняла ее и теперь, как это часто бывало: досужие разговоры, прогулка вокруг фонтана, платье, устремления, честолюбивые замыслы, — все, чего она хотела от жизни, казалось предательством. В случайной проверке верности любовь к матери вытеснила все, ослепила по отношению ко всему остальному.

Она чувствовала, как мир отступает, и знала, что он может исчезнуть окончательно, а она останется лишь с любовью к женщине, которая умерла четыре года назад, а умирая, горевала, что покидает свою семью навсегда, но при этом и радовалась, что умирает именно она, а не муж или дочь.

Алессандро огибал фонтан с той же скоростью, что Изабель, Жанетт и Ариан, поэтому они друг друга не видели: точно Земля и ее двойник, движущиеся по одной орбите по разные стороны Солнца. Но в тот момент, когда три голоса певцов слились в один, еще более прекрасный, он вдруг развернулся на каблуках и зашагал в обратном направлении.

А когда поднял голову, увидел, что перед ним стоит юная девушка в слезах.

* * *

В январе 1911 года в библиотеке в Болонье, где по большей части занимался Алессандро, часто стоял такой холод, что изо рта шел пар. Однажды во второй половине дня, где-то за час до наступления темноты, лишь несколько студентов еще оставались в читальном зале, таком огромном, что большая печь, топившаяся дровами, согревала лишь воздух под потолком. Поджав ноги, чтобы сохранять тепло, и застегнув воротник доверху, Алессандро склонился над шестью книгами, разложенными на длинном столе. Он часто читал одновременно полдюжины книг — не потому, что ему так нравилось, но чтобы сравнивать аргументы и выводы, потому что, как выяснялось, и шесть субъективных, иногда в чем-то противоречащих друг другу точек зрения укладываются в рамки истины, и если аргументы заканчивались у одного, падающее знамя подхватывали другие. Алессандро изучал книги, как показания свидетелей, и, хотя ему приходилось постоянно листать страницы туда или обратно, чтобы сопоставить те или иные утверждения, эта техника приносила немалые дивиденды, и итог от сложения зачастую оказывался больше суммы.

Но чтобы читать шесть книг одновременно, требовалось с головой уходить в учебу, и на светскую жизнь времени просто не оставалось. Друзей он мог пересчитать по пальцам, а если о нем вспоминали, то полагали эксцентриком. Собственно, он постоянно балансировал на грани исключения из университета. Он никогда не стеснялся вступить в спор с профессором, исполненный уверенности, что главный довод — истина, а не статус участника дискуссии. «Если хочешь высоко подняться, у тебя есть единственный шанс, — говорил отец. — Держись обособленно, ничего не бойся и трудись в поте лица».

— Вы Джулиани? — донесся голос с другой стороны раритетного стола, за которым работал Алессандро, но такой тихий, что Алессандро его не расслышал.

— Джулиани?

Алессандро поднял голову. Напротив сидел человек, который выглядел как англичанин, но говорил на безупречном итальянском.

— Да.

— Вы знакомы с Лиа Беллати?

— Да.

— Между вами что-то большее?

— Большее, чем что?

— Не спрашивайте о том, что и так знаете. Одному человеку в Болонье, знакомому с ее семьей, грозит беда. Поможете? Друзей у него мало, и новый друг может оказаться весьма кстати.

— Я не знаю, кто он, и я не знаю, кто вы.

— Я пришел к вам, потому что слышал про то, как вы однажды сражались с двумя карабинерами.

Алессандро положил ручку.

— Они просто гнались за мной.

— Они стреляли, а вы и не подумали остановиться.

— Полагаете, это достижение?

— Большинство людей застыло бы на месте после первого выстрела.

Алессандро вскинул руки.

— Чего вы от меня хотите?

— Среди здешних студентов много монархистов.

— Разумеется, много. Они не учатся: маршируют, расклеивают плакаты, устраивают дуэли. Признаюсь, я их не понимаю, учитывая, что нами и так правит король.

— Они хотят превратить его в бога.

— Он слишком низкорослый.

— Их это не остановит.

— Может, и нет, но из-за всех этих кровосмешений, мне кажется, он выглядит как карлик с холмов Калабрии. Ничего у них не выйдет.

— Но хлопот от них хватает.

— И что?

— Они организовали фехтовальный клуб. И двадцать членов этого клуба прознали, что на факультете юриспруденции учится еврей.

— Учитывая, как много евреев на факультете юриспруденции, невелика заслуга.

— Они собираются его убить.

— Почему?

— Он из Венеции. Его мать немка. Они считают, что он предатель.

— И кого же он предал?

— Италию.

— Такое практически невозможно. А он предал?

— Нет. Он аполитичен, а если бы увлекался политикой, то ничем не отличался бы от остальных.

— Почему вы сами не хотите ему помочь?

— Если один еврей приходит на помощь другому, смысла в этом мало.

На лице Алессандро отразилось недоумение. Облачко его дыхания растаяло в воздухе.

— Они могут взять нас числом, и знают это, но христианин… Мой друг живет на виа Пьяве, дом номер шестнадцать, верхний этаж. Вечером они собираются вытащить его на улицу и избить.

— А полиция?

— Я ходил к ним. Они уже знают об этом, но им до фонаря.

— При чем тут Лиа? Вы ее знаете, и он знает ее, и вы знаете друг друга… Она еврейка?

— Да. Нашего друга зовут Рафаэлло Фоа. Они думают, что его отец — банкир, связанный с австрийцами.

— А он и правда банкир? — спросил Алессандро, закрывая по две книги сразу.

— Он мясник.

— Тогда почему Рафаэлло не скажет это монархистам?

Студент улыбнулся с такой горечью, какую Алессандро никак не ожидал увидеть на лице столь молодого человека.

— Это ничего не изменит.

Парк застыл под падающим снегом. Недалеко от дома, где жил Алессандро, находился оружейный магазин. Алессандро часто разглядывал револьверы, ружья и охотничье снаряжение, выставленное в витринах. Однажды видел, как продавец достает из витрины револьвер, просунув руку между прутьев защитной решетки, даже не потрудившись ее открыть.

С наступлением темноты улицы опустели, ставни закрылись. Снег разогнал всех по домам, к печам и каминам. Из сотен труб валил дым, и в воздухе сладко пахло хвойной древесиной, которую привозили из России и Финляндии.

Алессандро слишком боялся долго стоять перед магазином. Боковое зрение пустилось наутек, увлекая за собой сердце, когда, подняв ногу, он пнул стекло каблуком сапога. Окно с грохотом разлетелось, Алессандро показалось, что его было слышно аж в Неаполе. Он вытащил револьвер через прутья решетки и сунул в карман пальто.

— Иди ровным шагом, — приказал он себе. На улицу никто не выскочил.

Скрывшись в парке, он все еще боялся, зато теперь у него был шанс защитить Рафаэлло Фоа, которому следовало или самому иметь револьвер, или оставаться в Венеции. До развязки оставалось не так много времени, а потом, если все закончится благополучно, ему можно будет пойти домой, улечься под стеганое одеяло и лежать там как минимум четырнадцать часов. А на следующий день солнце окончательно растопит снег, от которого останутся только мокрые пятна на брусчатке.

Дом номер 16 по виа Пьяве, темный и неприветливый, встретил Алессандро закрытыми ставнями. И пока он стоял перед домом, до него донесся далекий раскат грома. Снег и гром не очень-то вязались между собой, но мысль о молниях, сверкающих в холодном сером воздухе, заставила Алессандро поднять голову. На небе вспышек не оказалось, слышались только далекие погромыхивания, которые, казалось, каждым ударом заставляли вибрировать грудь Алессандро. Долетая до него сквозь снег, они словно звали и самого Алессандро, и его поколение к чему-то столь удивительному и неожиданному, что никто из сверстников Алессандро ничего подобного и представить себе не мог. Но при этом погромыхивания доносились из такой дали, что казались нереальными.

Под раскаты грома он поднялся по лестнице, сначала на ощупь, но потом света стало прибавляться: над верхней площадкой находился световой люк, припорошенный снегом, дребезжащий под порывами ветра и от раскатов грома.

Дверь открыл высокий молодой человек тех же лет, что и Алессандро, с выступающими скулами и такими раскосыми глазами, что Алессандро вспомнил о Тамерлане. Рост молодого человека (ему пришлось пригнуться, чтобы не удариться головой о притолоку) и выражение лица заставили Алессандро задаться вопросом, почему ему, Алессандро, вздумалось его охранять. Выглядел Рафаэлло так, что мог с легкостью противостоять всем монархистам и анархистам Италии, вместе взятым.

— Вы итальянец? — спросил Алессандро.

— Да, итальянец. А вы?

— А выглядите словно уроженец Золотой Орды.

— Венгерская кровь, — ответил Рафи Фоа, — немного немецкой, немного русской и полным-полно еврейской, если вы к этому клоните и даже если не клоните.

— Ни к чему я не клоню.

В комнате Рафи в маленькой глиняной печке горели дрова. На большом библиотечном столе между двух керосиновых ламп лежали книги и блокноты. В углу стояла кровать. Обстановку дополняли стул и книжная полка.

— Можешь присесть на стул, — предложил Рафи после того, как они познакомились.

Он ничего не слышал о монархистах, и, хотя со всей серьезностью отнесся к словам Алессандро, не испугался и не удивился.

— Ты его знаешь? — спросил Алессандро про посредника. — У него голубые глаза, прямые каштановые волосы и красное лицо. Похож на англичанина.

— Не знаю такого. Может, он монархист.

— Откуда ты знаешь Лиа?

— Познакомился с ее братом несколько лет назад, когда его часть стояла под Венецией. Мы включили его в наш minyan[28]. Как-то раз я останавливался у Беллати в Риме, когда он был там, и еще раз, когда он отправился на Сардинию. Военные все время в разъездах.

Они услышали шаги поднимающихся по лестнице людей.

— Что ты будешь делать? — спросил Алессандро. — У меня есть вот это. — Он достал из кармана охотничий револьвер с длинным стволом и тяжелой рукояткой. — Он не заряжен, но они этого не знают.

— Возможно, у них тоже есть, — Рафи пожал плечами. — Возьми его с собой. Иди на лестницу, которая ведет на крышу.

— А как же ты?

— Бог поможет.

— Бог? — в изумлении переспросил Алессандро. Те, что поднимались по лестнице, были уже слишком близко от лестничной площадки верхнего этажа, чтобы Алессандро мог ускользнуть незамеченным. — Они думают, что твой отец заодно с австрийцами.

— Мой отец?

— Да. Они думают, что он банкир.

Из ящика стола Рафи достал талес и набросил на плечи. Раньше Алессандро видел молящегося еврея только на гравюрах. Зрелище поразило его не меньше, чем приближение монархистов.

— Мой отец — мясник, — ответил Рафи. — Он заодно с домохозяйками Венеции.

— Ты не собираешься сопротивляться? — спросил Алессандро.

Рафи открыл молитвенник, выпрямился в полный рост, поцеловал книгу. И в тот самый момент, когда забарабанили в дверь, начал молиться, раскачиваясь взад-вперед. Алессандро отступил за портьеру, которая служила дверью в стенной шкаф.

Выломав железную защелку, пятеро молодых парней ворвались в комнату. В мерцающем свете керосиновых ламп по бокам, бормочущий молитвы, возвышающийся над ними, Рафи напугал их больше, чем они — его, но они пришли с заранее намеченной целью и собирались, переборов страх, наброситься на него и избить по полусмерти.

— Ты Рафаэлло Фоа? — послышался вопрос, как будто положительный ответ на него мог служить оправданием их действий. Продолжая молиться, Рафи и не думал им отвечать.

Алессандро знал, что они начнут крушить вещи, прежде чем наброситься на человека. Сорвут с него талес и кипу, а уж когда он станет таким же, как они, перестанут бояться и накажут за то, что он нагнал на них страха.

Они стали разбрасывать книги и рвать их в клочья. Потом кто-то схватился за талес и сдернул его. Рафи продолжал не смотреть на них, даже когда они начали его бить. Они набирали полную грудь воздуха и лупили со всей силы. По его груди, рукам, голове.

Он стоял столбом. Повторяя одну и ту же фразу. Прижатый к столу, он не мог упасть. Его лицо заливала кровь, и когда его били, брызги крови летели на стены. Он били его по спине, почкам, ребрам, гениталиям. Пинали его ногами. А он все не падал.

— Еврейские банкиры управляют страной! — крикнул один. — Но мы положим этому конец!

Рафи продолжал бормотать, закрыв глаза, когда один из избивавших достал из-под пальто саблю в ножнах и начал тыкать в него, словно в холщовую грушу, свисающую с балки в зале для фехтования. Рафи развернулся, выплевывая кровь, и рухнул на стол между керосиновых ламп, не переставая бормотать.

И когда студент взялся за саблю обеими руками и начал медленно поднимать ее, Алессандро вышел из-за портьеры у него за спиной и рукояткой пистолета ударил по голове, рассекши кожу и свалив его на пол.

Держа револьвер обеими руками, Алессандро обошел стол. Когда взвел курок, щелчок эхом отразился от стен и потолка.

Он думал, что они уйдут, но один из студентов сунул руку под пальто и тоже достал револьвер. Алессандро не знал, что делать. За стенами гремел далекий гром, ветер завывал, ломясь в окна.

— Евреи объединились с…

— Заткнись! — рявкнул Алессандро и напрягся, делая вид, будто сейчас нажмет на спусковой крючок. — Проблема с евреями именно в том, что они ни с кем не объединяются, ясно?

Громыхнул гром. Алессандро и понятия не имел, что гром, приглушенный валящим снегом, ничем не отличается от артиллерийской канонады. Он по-прежнему держал монархистов на мушке, потому что ничего другого ему не оставалось, они попятились к двери и покинули комнату.

* * *

Молодые неопытные певцы и матерые, но с плохим голосом, часто попадали в Болонью, в театр с мощными потолочными балками и каменными стенами. Украшения фасада потрепали ветер и вода, так что дьяволы остались без зубов, горгульи без лиц, карнизы местами обрушились, но в Италии всегда хватало зданий, которые, кажется, вот-вот рухнут, и болонский театр благополучно дожил до отъезда Алессандро из города.

Трижды в неделю Россини и Верди силой и красотой затыкали рты студентам и заставляли их слушать музыку и не отрывая глаз следить за происходящим на сцене. Певцы Ла Скала полагали, что это естественное состояние человечества. Когда один певец говорил другому о предстоящем выступлении в Болонье, обычно следовал вопрос: «И на какое время ты рассчитываешь очистить небо?» Под этим подразумевалось, на сколько минут своей арии он сможет удержать зал от запуска бумажных голубей, которые в огромных количестве летали и сталкивались над оркестровой ямой. Они могли летать на десяти, а то и на двадцати уровнях, кругами, зигзагами, просто парили, целой сотней, а то и больше, в итоге планируя на музыкантов.

Все следили за траекторией собственного голубя или на фаворита. Но певцы видели не только голубей, но и почти тысячу голов, которые, точно на каком-то безумном теннисном матче, поворачивались в разные стороны, не только вправо-влево, но еще и постепенно опускаясь вниз. Певцам казалось, будто они выступают в клинике нервных болезней.

Порой один или даже несколько студентов, знавших слова и обладающих мощными голосами, вскакивали на стулья и соперничали с тем, кто пел на сцене. Не имело значения, хотели они поддержать певца или унизить. Результат от этого не менялся. Еще хуже было шуршание нескольких сотен газет, свидетельствующее об оскорбительном безразличии. Не раз и не два на сцену летели яйца и овощи, а то и ботинок, приземляющийся рядом с перепуганной обладательницей сопрано.

Но если молодой певец, собравшись с духом, продолжал петь, и пел хорошо, тысяча юношей, неуправляемых, как звери, и непокорных, как необъезженные лошади или накачанные кофеином быки в праздничный день, внезапно замирала. В зале нарастало напряжение, на тысяче лиц отражались печаль, страсть и желание, у некоторых блестели глаза, а у кого-то от чувств по щекам текли слезы, сверкающие в отсвете софитов. И когда ария заканчивалась, спустя несколько секунд полной тишины студенты устраивали бурю восторга, какой не знавал ни один из самых знаменитых оперных театров мира.

После живой увертюры, обусловленной тем, что театральные импресарио с давних пор знали, что молодежь можно утихомирить только охотничьими рогами, занавес поднялся, смяв несколько бумажных голубей. Красивейший задник словно светился. Синева Джотто и тени Караваджо объединились в этом тихом лесу, отражая не время суток, а состояние души. Увертюра в сочетании с мечтательной синевой, темной зеленью облаков, изображающих кроны деревьев, и движущимися тенями, угомонила студентов, которые затихли, словно мертвые.

Но едва группа полнотелых «охотников» вышла из-за деревьев и начала петь, Алессандро заметил, что с самого верхнего яруса порхнули бумажные голуби. В оркестровой яме, пренебрегая правилами противопожарной безопасности, двое студентов поставили мангал и жарили на открытом огне кусочки мяса. Алессандро облокотился на обитый бархатом барьер второго яруса и улыбнулся. Он думал о девушке, которую встретил в парке Виллы Медичи. О той молоденькой француженке, чьего имени он не знал и которую окружали подруги-хранительницы, встреча больше напоминала сон, но ему казалось, что он знает ее всю жизнь. Когда их взгляды встретились, он почувствовал, как его с невероятной силой повлекло к ней, словно пятьдесят лет сжались в две секунды. Он не влюбился в нее без памяти, а просто полюбил, и хотя сначала ему казалось, что он скоро ее забудет, от одной мысли об этом его любовь только росла, заставляя вспомнить, что самые сильные бураны начинаются с нескольких плавно опускающихся на землю снежинок.

Ее отсутствие Алессандро компенсировало множество вещей, которые, благодаря одной своей красоте, становились ее союзниками: синева декораций, залитых светом, грациозность кошки, повернувшей маленькую мордочку в ответ на движение человека, разожженная печь в глубине кузницы или пекарни, которую он заметил, проходя мимо, пение церковного хора, зачаровывающее прихожан, снег, сдуваемый с горной вершины голубым ветром, идеально бесхитростная улыбка ребенка. На этих наблюдениях, одаривающих его красотой во всех ее проявлениях, он и начал выстраивать свои эстетические принципы. И хотя в систему они сформировались не сразу и особого порядка в них не наблюдалось, он верил, что со временем все сложится в единую картину.

Закончив петь, охотники разочарованно ушли за кулисы. Потом последовало несколько сцен, которые не захватили зрителей, и они ерзали в креслах, напоминая леопардов, нервно кружащих по клетке в зоопарке.

Алессандро наклонился вперед, его взгляд впился в подсвеченный задник. Когда воздух колебал пламя свечей софитов, по лесу пробегали тени.

— Я уже минуту хлопаю тебя по плечу, — услышал он голос Рафи.

Алессандро повернулся, сощурился, вглядываясь в темноту.

— До тебя трудно достучаться, когда ты слушаешь музыку.

— Ты уже поправился? — спросил Алессандро.

— Да. Даже играл в теннис. Можем мы здесь поговорить? — спросил Рафи, словно находился в обычном театре.

— Мы можем устроить дуэль, и никто не заметит, — ответил Алессандро, — но давай лучше выйдем.

Они присели на белую мраморную ступень длинной лестницы, с которой открывался вид на окружающую Болонью сельскую местность, и Алессандро спросил:

— Почему ты не стал сопротивляться?

Рафи уже был на последнем курсе университета и умел развернуть диалог в любое русло.

— Я сопротивлялся. Я боролся изо всех сил, и на мне раны от этой борьбы.

— У них ран нет.

— Это их проблемы.

— Странный способ борьбы.

— Это связано с моими внутренними исканиями.

— Вероятно, связано, — кивнул Алессандро, — вот только не окажись я рядом с револьвером, который украл, разбив витрину, твои искания в этом мире могли и оборваться.

— Это верно, — с гневом подтвердил Рафи.

— Почему же ты не научился давать сдачи?

— Как тебе, наверное, известно, улицы в Венеции — это каналы. Драки там очень короткие, потому что через несколько секунд один из драчунов обычно бултыхается в воде. В юности меня несколько раз сбрасывали в воду с мостов и набережных.

— Послушай, я могу тебе показать, как надо вести себя в рукопашном бою, — заявил Алессандро, который не участвовал ни в одной уличной драке. Он оглядел Рафи. — Ты высокий, но, похоже, не очень сильный. Габариты сами по себе не важны. Тебе надо накачивать мышцы. Чего улыбаешься?

— Видишь ли, силы мне как раз хватает.

— Ох, что-то сомневаюсь, — Алессандро покачал головой.

— Шесть месяцев в году я изучаю юриспруденцию, но другие шесть работаю у отца.

— Нарезая котлеты, Геркулесом не станешь.

— У моего отца нет магазина со стеклянной витриной и прилавком. Он оптовый торговец. Его склад размером с Арсенал, и у него сто пятьдесят работников. По большей части, рубщиков. Поскольку рубка мяса требует навыка, а я учусь на адвоката, никто и не собирался показывать мне, как разрубать туши, поэтому я только таскал и развешивал мясо.

— В каком виде?

— Четвертушками.

— И сколько весит одна четвертушка?

— Сто килограмм и больше. Ты надеваешь синюю куртку с капюшоном. Прежде чем взяться за мясо, накидываешь капюшон, чтобы не испачкать кровью волосы. Снимаешь четвертушку с крюка, взваливаешь на спину и несешь. Если она в трюме океанского корабля, до склада идти минут десять. Потом поднимаешь четвертушку на плечо, крепко держишь и вешаешь на крюк. Мясо могут также складировать на земле. Тогда ты поднимаешь четвертушку и взваливаешь на плечи.

— Тогда почему же ты не схватил этих монархистов и не сбросил их с лестницы?

— Я бы никогда такого не сделал.

— Позволь мне показать тебе, что к чему.

— Хорошо, — кивнул Рафи, — покажи.

— В выходные, — пообещал Алессандро, — если будет хорошая погода.

Они пожали друг другу руки.

* * *

Поскольку Алессандро понятия не имел, что показывать, следующие дни он провел в размышлениях, как же все-таки поднять боевой дух Рафи Фоа, и в воскресное утро оба стояли у железнодорожных путей, по которым в лучах зимнего солнца на них надвигался поезд. Чтобы машинисты их не увидели, они прятались в кустах.

— И что мы будем делать? — спросил Рафи.

— Сначала мы запрыгнем на поезд, — ответил Алессандро. — Заберемся на крышу и побежим к служебному вагону.

— Зачем?

— Чтобы люди из служебного вагона бросились за нами в погоню по крышам вагонов движущегося поезда.

— А если нас поймают?

— Не поймают: в этом и есть наша цель.

— Как мы сможем убежать от них, оставаясь в движущемся поезде?

— В десяти километрах железнодорожный мост через реку. Представляешь, как они удивятся, когда мы спрыгнем?

— Представляю, как удивлюсь я, когда мы спрыгнем. Сейчас январь.

— Просто повторяй за мной.

— А раньше ты такое делал? — поинтересовался Рафи, предчувствуя недоброе. Паровоз, грохоча, пронесся мимо, отчего их голоса завибрировали.

— Разумеется, — ответил Алессандро.

Они побежали вдоль поезда и поравнялись с вагоном для перевозки скота.

— Забирайся, как по лестнице, — крикнул Алессандро, перекрывая шум колес. Они лезли, цепляясь за доски, пока не добрались до скользкой закругленной крыши, где ухватиться было вообще не за что.

— А теперь как? — прокричал Рафи.

— Двигаемся к углу, — импровизируя на ходу, приказал Алессандро. Они двинулись к углу. — Цепляйся за край вагона и подтягивайся наверх, опираясь ногами на перекладину.

— Как мне поставить туда ногу? — прокричал Рафи, раскачиваясь в воздухе. — Перекладина слишком мала, да и высоко очень.

— Ничего, хватит с тебя. Подтягивай ноги, — возразил Алессандро. Неровный край металлической крыши резал ему руки. Он напрягался изо всех сил, чтобы не упасть в зазор между вагонами. Рафи следовал за ним.

Шум оглушал: гремели пустые вагоны, проскакивая стыки рельсов, сталь колес скрипела по стали рельсов, клацали сцепки вагонов.

Дым и копоть летели над поездом. Половину времени Алессандро и Рафи приходилось не открывать глаз, вторую половину глаза слезились. Они едва могли дышать. Провались они между вагонами, их бы порезало и размочалило в куски.

Алессандро посмотрел на Рафи, лицо которого застыло от напряжения.

— Забирайся наверх.

— Мне не за что ухватиться, — в отчаянии ответил Рафи. — Слишком высоко. Я упаду.

Алессандро не знал, сумеет ли он сам забраться на крышу. Ладони и пальцы стали скользкими от пота и крови.

— Сможешь. Хватайся руками за крышу. Вот так. — И он начал подтягиваться.

Руки скользили, но он цеплялся за металл, как кошка, и в конце концов забрался наверх. Потом ухватил Рафи за запястье и помог ему проделать то же самое. Вскоре они лежали лицом вниз, тяжело дыша, потные, грязные, руки в крови. Дым то и дело накрывал их черным, вызывающим тошноту облаком.

— И часто ты такое проделываешь? — спросил Рафи.

— Когда выпадает возможность, — ответил Алессандро, сплевывая золу и грязь.

— Ты чокнутый! — прокричал Рафи.

— Знаю.

— А как же тоннели?

— Тоннелей надо остерегаться, — ответил Алессандро, мысленно поблагодарив его за напоминание. — Завидев тоннель, сразу спускаешься между вагонами. Иначе тебя скинет с крыши. Но в здешних краях тоннелей не так и много. — Он встал. Ветер, дым, шатание товарного вагона из стороны в сторону — все пыталось сбросить его вниз. Не вышло.

Рафи встал, когда Алессандро изготовился перепрыгнуть на крышу вагона, который ехал следом.

— Что произойдет, если ты упадешь? — прокричал Рафи.

— Не падай! — прокричал в ответ Алессандро, а в следующий миг без малейшего колебания оттолкнулся и взлетел в воздух. Приземлился на правую ногу и даже не оглянулся, зная, что Рафи последует за ним. Тут объяснения не годились: он мог лишь наглядно показать, как и что делать.

Когда он набрал скорость, перепрыгивать с одного вагона на другой стало гораздо легче. Его охватила радость, которую он запомнил до конца дней. Когда позади остались пять или десять вагонов, страх совершенно его покинул, и он бежал навстречу ветру и дыму. Горячая копоть обжигала шею. Алессандро слышал шаги Рафи за спиной.

Они пробежали сорок вагонов, перепрыгивая с одного на другой, раскидывая руки словно крылья, пытающиеся поймать воздушный поток. Чем дольше длился полет, тем счастливее они чувствовали себя, и вот уже они застучали каблуками по крыше служебного вагона.

Трое мужчин выскочили на открытую площадку в хвосте служебного вагона. Один с бутылкой вина, второй — с сэндвичем. Когда увидели на крыше двух парней с безумными лицами и в окровавленной одежде, принялись кричать и жестикулировать, а тот, что держал в руке бутылку, размахивал ею как револьвером.

— Этот поезд идет в Рим? — прокричал Алессандро, сложив ладони рупором. — Где вагон-ресторан? Можно привести с собой пуделя, если я вставлю пробку ему в зад?

Алессандро и Рафи расхохотались, железнодорожник швырнул в них бутылкой. Промахнулся, она разбилась, ударившись о крышу. Второй со всей силы швырнул сэндвич, но его разметал ветер, и ломоть ветчины шмякнулся у ног Рафи. И когда Рафи попытался объяснить жестами, что он еврей и не ест свинины (начал с показа, что он обрезан), Алессандро схватил его за плечо.

— Мост! — крикнул он.

Мост отделяло от воды расстояние в два раза больше высоты вагона, течение было быстрое. У железнодорожников отвисли челюсти, когда сначала Алессандро, а за ним и Рафи прыгнули с крыши, долго-долго летели по воздуху и как камни ушли под воду.

Их словно ударило током от погружения в холодную воду. Она остановила кровотечение и смыла с них кровь, пот и грязь. Когда они вынырнули на поверхность, ледяная вода заливала глаза, дыхание перехватило, но течение вынесло их к повороту, где они подплыли к песчаному пляжу и вылезли на берег.

Пустились бежать по полям, чтобы не умереть от холода, их переполняло ощущение, что для них нет ничего невозможного.

— Большинство людей такого не делают, — изрек Алессандро, — но именно это и спасает. Проверяешь, чего ты стоишь.

— Такое необходимо только для войны.

— Я практически уверен, что воевать нам не придется. Маловероятно, что начнется война в Европе, а если такое и случится, еще менее вероятно участие Италии в этой войне, но я хочу быть готовым ко всему. И эта проверка не только для войны: для всего.

* * *

Однажды вечером, вернувшись домой, Алессандро обнаружил письмо на великолепной бумаге, написанное уверенным и изящным почерком. Он снял мокрое от дождя пальто, зажег лампы и камин. Оно из тех писем, подумал он, после которых жизнь делает неожиданный поворот. Когда в комнате потеплело, он вскрыл конверт.

«Высокочтимейший господин, — начиналось письмо. — Моя жизнь человека в этом мире тигров катится к завершению. Семьдесят мучительных лет меня бросало из стороны в сторону в попытках заработать на жизнь, содержать семью и продолжать двигаться по избранному пути.

В молодости я верил, что благодаря терпению стану кем-то вроде короля. Не сомневался, что буду почивать в спальне метров пятьдесят в ширину, где потолок будет на высоте пятиэтажного дома, что поведу за собой армии, что судьба забросит меня в коридоры власти, где жизнь так волнующа и прекрасна.

Но удача обходила меня стороной. Самый высокий пост из всех, какой мне удалось занять, — главный писец в адвокатской конторе Вашего отца. Другие главные писцы относятся ко мне с почтением, но это совсем не то, чего я ожидал, учитывая, что мне они не подчиняются.

На этой неделе я испытал жестокий удар. Во вторник Ваш отец принес в контору машинку, которая, насколько я понимаю, называется „пишущей“. В тот же день Антонио, молодой человек с небрежным корявым почерком, предал свою профессию и принялся стучать на этом чудище, точно косоглазая курица, печатая контракты первостепенной важности. Он может напечатать две страницы за час! Такая удивительная скорость мне не по плечу.

Мало того, что на этой — а может, и еще на одной — машинке можно печатать самые важные документы, так дьявол, который привез их в контору, появился в четверг с пачкой грязной черной бумаги, которая, вставленная между листами, позволяет получить до пяти копий исходного документа.

Хотя результат отвратительный, все идет гораздо быстрее, и работы у нас теперь только для трех писцов и трех машинок. Ваш отец собирается оставить лишь одного старого писца, чтобы вести протоколы, писать письма и сопровождать его в суд. Моя рука уже не так быстра для подобной работы. Как Вы знаете, она нелегка.

Мне придется выйти на пенсию, но я не могу себе этого позволить. Все свои деньги я потратил на сок.

Поскольку к пишущим машинкам у Вас отношение такое же, как у меня, умоляю о содействии. Помогите мне предпринять последнюю попытку.

Я должен стать профессором теологии и астрономии в университете, где Вы сами учитесь. Я долгие годы изучал и формулировал идеи и теории, которые откроют загадку этой тягостной жизни. Я не прошу много денег, только компенсацию расходов на сок.

Вы должны устроить мне эту должность. Если она уже занята, я готов помогать тому, кто ее занимает, в выполнении его обязанностей, если необходимо, то и бесплатно, потому что скоро я начну получать небольшую пенсию. Собственно, если необходимо, я готов внести сумму, необходимую на содержание профессорской должности, при условии ее получения.

Я приеду в середине следующей недели, чтобы предпринять последнюю попытку. С наилучшими пожеланиями, искренне Ваш — Орфео Кватта».

На следующий день, когда Алессандро вернулся с последней лекции, Орфео уже ждал у дверей.

— А это что? — спросил Алессандро, указав на огромную круглую стянутую ремнями сумку, сшитую из настоящих шкур.

— Это мой чемодан, — ответил Орфео с таким видом, будто Алессандро сморозил глупость.

— Но… но ведь тут шерсть. Никогда не видел чемодана с шерстью на боках.

— Недубленые шкуры самые крепкие, — объяснил Орфео. — Такими чемоданами пользуются американцы, но они оставляют головы и хвосты.

— А чья это шкура?

— Коровья.

Алессандро пригласил Орфео остаться у него в надежде, что сумеет отговорить его от «последней попытки» и отправить в Рим с письмом к отцу, в котором намеревался, воззвав к человеколюбию, упросить взять старого писца на прежнее место.

Но Орфео на уговоры не поддавался.

— Орфео, — прямо заявил Алессандро, когда они уселись у горящего камина, — ничто в мире не заставит университет дать тебе должность профессора или даже позволить просто ему помогать. Ни на день, ни на минуту, ни на секунду. Если ты поедешь обратно в Рим с письмом, которое я напишу, твоя жизнь вернется в исходное состояние.

— К Адаму и Еве.

— Можно и так сказать.

— Висячие сады Вавилона.

— Я не знаю, как скажешь, Орфео.

— Нет, — с самодовольной улыбкой отказался Орфео. — Если там услышат про благословенный сок, который я открыл во всех купелях, меня точно пригласят на кафедру.

— Не думаю.

— Нет, пригласят. Уверен, что пригласят. Все теоретические рассуждения здесь. — Он постучал пальцем по виску. — Гравитация, время, цель, свободная воля, что ни возьми. Боль всего мира исследована.

— Ладно, хорошо. Я отведу вас к человеку, который решает такие вопросы, и вы все расскажете ему сами.

— Нет, — покачал головой Орфео. — Так ничего не выйдет. — Алессандро молчал. — У меня нет никаких дипломов. Меня никто не знает. Мне потребуются долгие годы, чтобы стать профессором.

— Именно про это я и говорил.

— И эти люди могут не знать ни о неотступной кричащей боли вселенной, ни о благодатном соке.

— Уверяю вас, даже если и знают, ни за что не подадут вида.

— Мы должны их перехитрить. Открой мой чемодан.

Алессандро осторожно развязал ремни волосатой бочки, которую сам занес по лестнице в комнату, и вытащил удивительную академическую мантию и шляпу, каких ему еще не доводилось видеть. Отделанную пурпурными лентами и мехом. Розочка из рыжего лисьего меха украшала грудь, петля золоченой цепи — одно плечо. Шляпа напоминала боевой корабль четырнадцатого столетия, который реинкарнировался в пурпурную подушку.

— Что это? — изумился Алессандро.

— Мантия президента Университета Тронхейма в Норвегии. Никто о нем ничего не слышал, к тому же он умер.

— Ты ограбил могилу?

— Все знают, что муж моей сестры — портной в Гамбурге. Много лет назад, когда ректор Тронхеймского университета приезжал в город, он отдал мантию моему брату, чтобы тот расставил ее. Ему предстояло произнести речь, а он располнел. Наверно, слишком налегал на норвежские оладьи, которые называются jopkeys. И неожиданно умер, а его жена сказала моему зятю, что мантию он может оставить себе. Зная о моих честолюбивых мечтах, зять прислал ее мне.

— И как вы собираетесь ее использовать?

— Разве непонятно? Ректор университета Тронхейма, проездом в Болонье, решил выступить с важной лекцией.

— Но вы же не знаете норвежского языка!

— Никто не знает норвежского. К тому же я говорю на чистейшем итальянском, так что никаких проблем нет.

— А если на лекцию придет норвежец?

— Ему я скажу, что я — венгр, который едет в Норвегию, чтобы занять пост ректора, и если он хочет со мной поговорить, пусть выбирает любой из трех языков: венгерский, латынь и итальянский. Как думаешь, какой он выберет? Ха!

— Надеюсь, вы придумали имя, которое может быть похоже и на норвежское, и на венгерское. Если такое вообще возможно.

— Орфлас Торвос, — без запинки отбарабанил Орфео.

Взгляд Алессандро лихорадочно заметался: он искал выход из тупика, в который его загнал Орфео.

— Все, что от вас требуется, — продолжал тот, — так это выяснить, когда пустует лучшая лекционная аудитория, и помочь мне расклеить афиши.

— Какие афиши?

Офрео опять запустил руку в волосатую бочку.

— Эти. — Он достал пачку прекрасно отпечатанных афиш, извещающих о его лекции: «Астрономия, теология и благословенный сок, который объединяет вселенную». Пустые места, оставленные для места, даты и времени, ожидали, когда он заполнит их своим изумительным почерком. К своей последней попытке Орфео подготовился основательно.

В один из последних январских дней, когда газовые канделябры освещали похожий на пещеру зал театра «Барбадосса», а прилетевший из Швейцарии холодный ветер морозил итальянцев в их постелях, Орфео сделал решительный шаг. Как часто случается в судьбоносные моменты, человек, который ставит на карту все — в данном случае Орфлас Торвос, — выглядел спокойным и собранным.

* * *

Этот удивительный фальсификатор в великолепной мантии и пурпурном головном уборе вышагивал взад-вперед по высокой сцене. Ему хотелось, чтобы на его лице читались скука, раздражение и самодовольство, свойственные лекторам-академикам, достаточно самоуверенным и жестоким, чтобы стараться унизить сразу несколько сотен человек.

Несколько секунд Орфео смотрел на свои карманные часы. Потом закрыл их, подождал, и когда последний из тысячи или около того слушателей, которые пришли на лекцию, уселся в дальнем ряду старинного зала с газовым освещением, откашлялся и поднялся на трибуну.

Орфео оглядел огромную пещеру театра «Барбаросса» и чуть не подался назад от страха и вдруг подступившей тоски. Вид тысячи человек, уставившихся на него, как дети, которые хотят, чтобы их взяли на руки, его напугал. Тоску навеяли воспоминания о родителях: они всю жизнь провели перед зрителями в свете факелов или софитов. Умерли очень давно, и их оставили где-то у дороги в вырытых наспех могилах. Деревянные таблички, отмечающие место, где они упокоились, четырехлетний Орфео увидел из одного из цирковых фургонов, караван которых направлялся туда, где должно было пройти следующее представление.

Орфео не исполнилось и десяти, когда директор цирка, усевшись под яблоней, подозвал его и сказал:

— Орфео, придется тебе нас покинуть. Ты недостаточно уродлив и становишься уж слишком высоким.

— Где похоронены мои родители? — спросил он.

— Не помню. Кажется, где-то в Румынии.

— Где?

— Где-то у дороги.

— Это я знаю. Но где именно?

Директор цирка покачал головой.

— Достаточно далеко от Черного моря, иначе я бы вспомнил.

— Спасибо.

Следующие десять лет он провел с цыганами, торговцами живым товаром, которые использовали его как писца. Когда он уже мог жениться, они оставили его в Триесте, потому что не считали своим. Оттуда он добрался до Рима, где полвека проработал писцом: его взяли в первую же расположенную у вокзала адвокатскую контору, куда он обратился.

Теперь его освещали софиты и факелы, и это казалось справедливым, потому что все в этом мире движется по кругу, а круг означает, что ты должен вернуться в то самое место, где разбилось твое сердце. Орфео всегда верил, что зарабатывал право на возвращение каждой тщательно выписанной буквой, каждой страницей без клякс. И теперь выполнял возложенную на него миссию.

— Мне недостает моего дома в Тронхейме, — начал он удивительно сильным, сочным, вызывающим доверие басом. — Недостает арктических ветров, сдувающих сосульки в пещерах, недостает грохота, с которым они разбиваются о каменный пол, напоминая бомбу, взорвавшуюся в стеклянном городе.

Зрители замерли, ловя каждое слово. Они не знали, что его душа, покуда он зачаровывает их своим сочным басом, раскачивается под цирковую музыку.

— Вы ничего не знаете о соке, — продолжал он. — Вы ничего не знаете о благословенном соке, самом благодатном соке, заполняющим белую, как кость, долину луны.

Его слушатели сидели, чуть наклонившись вперед, их брови сходились у переносицы, они пытались вникнуть в суть того, что он говорит.

— Вы просто выскочки, бабуины. Вы похожи на обезьян на Гибралтарской скале.

Их сердца колотились, они чувствовали, как кровь пульсирует в висках, напрягались всем телом. Он же продолжал, все более расслабляясь, у них же так никогда не получалось.

— Всю свою жизнь я страдал от своего изъяна, в то время как вы сидели на уютных кухнях ваших родителей, набивая забальони[29] свои великолепные тела… Девушки, загорелые и зеленоглазые, с толстыми косами, падавшими на их сильные спины… юноши, идиоты с гранитными челюстями, вдвое выше меня, опьяненные своей красотой, играли в теннис, ели и наслаждались собственной наготой с этими прекрасными, идеально сложенными девушками. Даже до того, как возникло это желание, я знал, что оно будет корявым и узловатым, черным и жестким, деревом, которое никогда не принесет плодов, рыбой, которая никогда не поплывет, кошкой, которая никогда не мяукнет. Вся моя жизнь — горечь и сожаление, горечь и сожаление. И однако, — он на мгновение закрыл глаза, — я мог представить себе нежность и сладость любви.

Движением, достойным классического актера, он подпер голову правой рукой, и все в театре «Барбаросса» услышали его дыхание. Он посмотрел наверх и вновь заговорил — ровно и даже как-то монотонно.

— Замороженный благословенный сок, восхитительный благодатный сок разморозится, и мир охватит огонь. Если говорить о ступенях размораживания, то первая — остановка всего движения на самом глубинном уровне. Всеблагой Господь смотрит на белизну полюсов. На второй ступени медленно движущийся сок падает, как лава с внешнего уровня, и так далее и так далее, пока благословенный сок десятой ступени, физически неотличимый от того, что называется… — тут он умолк, словно от боли, — светильным газом… это истинный сок, самый благодатный сок, составляющий главную его часть. Можно прыгнуть на него, можно спрыгнуть с него. Это похоже на прыжки на птичьем перышке или на танец надутых животных на дне пересохшего ручья. Возьмите, к примеру, трон, который стоит в роще. Кислород из ослепительно-белой долины молчаливой луны переворачивает все с ног на голову. Ты закрываешь глаза. Слушаешь цикад в ночи. Твоя мать гладит тебя по голове, а фургон катится и катится. И неважно, что ростом она — всего полметра. Она любит тебя. Любовь матери и ребенка — этого достаточно даже для недомерков, чей рост всего полметра, потому что дети этого не знают. Они любят, и они любимы. Тогда в чем трагедия? Трагедия в следующем, но что вы об этом знаете, толпа невежественных сопляков? Еще до того, как родились ваши отцы, моя рука направляла потоки благословенного сока через белые океаны пергамента, которые — будь у моих хозяев воображение и смелость, — могли бы изменить мир, как будто моя рука держала сотни королей. Когда реки белого океана проходили через мою ручку, я записывал противоположный образ благодатного сока в формах, от которых замирало сердце. Мы располагали нужными печатями, или я мог их достать. Приказы, которые я писал, собранные вместе, обладали силой, способной двинуть горы. Моя воля пела правильную песню, но сок был черным, как кровь. Я начал изучать свойства противоположностей, чтобы, разобравшись в них, выделить благодатные и направить их по пергаменту. После многих лет я последовательно выделил десять ступеней божественного благословенного сока и смешивал их во всех мыслимых пропорциях. Я стоял на пороге открытия, которое позволило бы трансформировать ступени, чтобы вернуть сок в исходное состояние, вылить на пергамент и окрасить его черным, то есть превратить благодатный сок из черного в белый, а потом обратно в черный. Мои приказы какое-то время светились бы белым, и их сияние изменило бы мир. Но отец этого юноши, — прогремел он, хотя (за что Алессандро остался вечно ему благодарен) и не указав ни на кого конкретно, — в самую последнюю секунду струсил и отнял у меня мое господство над соком. Уничтожил систему, которую я тщательно выстраивал долгие годы, чтобы подчинить сок. Знаете, что он сделал? Я расскажу вам, что он сделал!

Орфео сошел с трибуны, чтобы грозно оглядеть передние ряды. Все затаили дыхание.

— Он купил машинки для письма, так называемые пишущие машинки, более шумные, чем спусковой бачок в туалете. И выглядят отвратительно, и пишут разным людям письма, которые не отличишь друг от друга. Совершенно одинаковые, мертвые. Машины лишены благородства. Они не могут вывести завитушку, не могут изменить толщину линии, не могут помучить читателя красивым, но неразборчивым почерком. Человек, владеющий пером, может создавать реки, бегущие к морю, реки, дикие и бурные, как те, что мчатся по ущельям в Альпах, переменчивые, как Изарко, широкие и спокойные, как Тибр в Остии, глубокие, как По при впадении в Адриатику. А так называемая пишущая машинка? Она противостоит святому благословенному соку, который все связывает между собой. Это палач. Механическая и быстрая, мертвая, как сталь, как орудия, выстреливающие по сотне пуль зараз, она убила мою жизнь, сломала прекрасные линии, набросилась на само время и искалечила его. Старый мир мертв, теперь, как известно, машинки снабжают мотором, и придется сидеть на резиновом стуле или надевать резиновый костюм, чтобы не погибнуть от удара электрического тока. Руки закрепят над клавишами, и ты будешь просто сидеть на резиновом стуле под электрическим светом, который режет глаза, и в жизни ничего больше не останется. Вы что, не понимаете? Совсем не понимаете?

Он закончил. В полной тишине прошел по центральному проходу. Ему вслед оборачивались, но никто не встал и не последовал за ним. Когда же он покинул зал театра «Барбаросса», послышался гигантский общий вздох облегчения, но ни один человек не произнес ни слова, пока слушатели выходили на холодный ночной воздух. Несколько выпускников университета Тронхейма растворились среди узких улочек, с тревогой гадая, что принесет завтрашний день.

Вернувшись домой, Алессандро не обнаружил ни Орфео, ни его круглого чемодана. Он бросился на вокзал и успел к отходу последнего поезда на Рим. Заметался по платформе в поисках Орфео, но нашел его не сразу, потому что Орфео сидел в туалете, боясь спускать воду, пока поезд стоит у платформы. Наконец, он сдался и прошел в свое купе, где Алессандро и увидел, как он старается закинуть круглый чемодан на багажную полку.

Алессандро остановился у купе, пытаясь отдышаться. Орфео открыл дверь, чтобы они могли поговорить.

— И что вы теперь намерены делать? — спросил Алессандро.

— Вернусь в Рим и умру, — ответил старый писец.

— Я поговорю с отцом. Постараюсь убедить его избавиться от печатных машинок или, по крайней мере, предоставить работу вам, пока вы сами не надумаете уйти. Вы будете писать контракты, как и прежде, словно ничего не изменилось.

— Бессмысленно, — ответил Орфео. — Я просто обманывал себя. Этих машинок как собак нерезаных. Теперь их используют везде. Они появились десять лет назад, а я просто не хотел этого признавать. Когда в контору приносили рекламные проспекты, рассказывающие, что могут делать эти машинки, я их выбрасывал. — Он покачал головой. — Все кончено.

— Я напишу отцу.

Поезд тронулся и начал набирать ход, Алессандро двинулся рядом.

Орфео опять покачал головой.

— Спасибо, не надо. Все кончено.

Он потянулся, чтобы закрыть дверь, посмотрел на молодого человека, который бежал, не отставая от поезда, и на его лице отразилась бесконечная жалость. Когда дверь захлопнулась и поезд умчался от платформы в зимнюю ночь, Алессандро вспомнил, как Орфео тыкал ему пальцем в грудь и говорил: «Если святой благословенный сок не будет удерживать единство мира, тогда что его удержит?»

* * *

Несколько недель в июне 1911 года выдались такими жаркими, что коты в саду Джулиани лежали на ветвях, словно тигры. В тот самый момент, когда солнце поднималось над Апеннинами, город превращался в пекло — даже на вершине Джаниколо, где ветерок покачивал кроны сосен.

Алессандро с Лиа гуляли в саду. Трава стала белой с редкими прожилками золота и серебра, спасибо солнцу, день за днем палящему с безоблачного неба, и горячему сухому ветру, который, казалось, дул со всех сторон, но пока что жара, сухая и золотистая, не вызывала раздражения. В начале месяца, когда еще не прошли воспоминания о зимних дождях, была даже в радость, хотя к августу отношение могло измениться.

Когда Лиа глубоко задумывалась, ее лицо темнело, делая ее похожей на снайпера, которому предстоит сделать сложный выстрел. Зато когда она смеялась, в этом принимали участие не только лицо и голос, но даже плечи и руки. Всплеск радости передавался даже пальцам, которые, расслабляясь, чуть загибались.

Алессандро сжигала страсть. Иногда он сосредотачивался на каких-то особенностях ее тела, на какой-то маленькой детали, на которую сама Лиа, возможно, никогда не обращала внимания. Скажем, на изгибе шеи там, где она переходит в плечо, или микроскопическом участке губы, чем приводил ее в приятное изумление. Она могла говорить с ним, чуть повернув голову, и вдруг замечала, что он глаз не сводит с изгиба ее верхней губы. Поначалу ей хотелось уйти от его восхищенного взгляда, но для этого нужно было отвернуться. В итоге она постепенно возбуждалась, чувствуя, как верхняя губа начинает неметь, потом ощущение растекалось по всему телу, более приятное, чем поцелуй, потому что длилось долго и не теряло своей силы, как случается при поцелуе.

То, что он мог, даже не говоря ни слова, вызвать у Лиа сексуальное возбуждение, отчего ее щечки начинали алеть, точно маки в парке Вилла Дориа, очень порадовало бы университетских профессоров, которых так презирал адвокат Джулиани, поскольку им удалось научить Алессандро восхищаться красотой.

Ястреб приземлился с безоблачного неба на вершину сосны. Лия быстро посмотрела вверх, ладонью прикрывая глаза от солнца, и в этот самый момент из дома Джулиани вышел Рафи Фоа в деловом костюме и с кожаным портфелем в руке. И начал подниматься на холм. Выглядел он как солдат на маневрах в пустыне, но не ослабил узел галстука и не снял пиджак, потому что костюм жил своей жизнью, и если уж Рафи надел его по собственной воле, то не хотел ни в чем его ущемлять.

— Как же с ним сложно, — заметил Алессандро, глядя на приближающегося Рафи. — Конечно, в последнее время прогресс налицо, но даже в такой день он все равно надевает костюм.

Рафи сел на выгоревшую траву и бросил портфель перед собой. Учебу он закончил с отличием и теперь обходил дворцы и министерства, чтобы получить достаточно высокую должность, но, в силу специфики государственной службы и потому, что душа у него к тому не лежала, все никак не мог найти работу. Даже охранники и швейцары чувствовали его неуверенность, а судьи и помощники министров сразу видели, что им движет что-то более высокое, чем закон, что-то живое и священное.

— У меня была встреча с начальником протокольной службы Верховного суда, — сообщил Рафи, вытирая пот. — В его годы уже пора думать о преемнике. На него произвели впечатление мои успехи в учебе, и он спросил, как у меня с французским. Я ответил, что знаю его прилично, так он начал кричать на диалекте уроженцев Савойи — аостийском[30] итальянском, как мы называли его в школе, — да еще с такой страстью и так пискляво, что я не удержался от смеха.

— Не следовало тебе смеяться, — пожурил его Алессандро. Он гордился успехами Рафи и хотел, чтобы тот получил максимально высокую должность.

— Ничего не мог с собой поделать. Он задал множество вопросов, из которых я понял только половину, и не делал паузы между ними. Думаю, стремился доказать, что французского я не знаю, хотя я утверждал обратное.

— А ты что?

— Так ему и сказал.

— Так и сказал? — переспросила Лиа.

Рафи кивнул.

— И еще сказал… я сказал: «Вероятно, вы думаете, что говорите по-французски, но речь у вас как у деревенского дурачка». Он покраснел и начал издавать какие-то звуки.

— И что произошло потом?

— Потом? Я вышел из кабинета. Наверно, я не гожусь для работы в Верховном суде.

* * *

Когда Алессандро с Рафи верхом приехали из Болоньи, добравшись до Рима за неделю, синьора Джулиани первым делом отвела Рафи в маленькую комнату, выходящую окнами в сад. Показав ему ванную, она на цыпочках вышла и приложила палец к губам.

— Пожалуйста, не шуми, а не то разбудишь Лучану. Завтра она с одноклассницами уезжает на экскурсию в Неаполь по случаю завершения учебного года. Когда ты завтра проснешься, ее уже не будет.

— Кто такая Лучана?

— Моя младшая сестра, — ответил Алессандро.

— Ты никогда не говорил о ней.

Алессандро пожал плечами.

Синьора Джулиани молча закрыла дверь в комнату Лучаны на защелку и начал наполнять водой огромную ванну на египетских ножках[31].

— Горячей воды у нас много, — заверила она Рафи.

Оставшись один, он снял грязную одежду и улегся в роскошную ванну. С головой погрузился в воду, вынырнул с всплеском, но потом старался не шуметь. Когда закончил, перед тем как выключить свет и позволить ванне исполнить арию вытекающей воды в темноте, заметил на полке чашку. На бумажке, приклеенной к чашке, прочитал надпись женским почерком: «На предмет одежды». Чашку наполовину наполняли монеты. По почерку чувствовалось, что писала еще не взрослая женщина, но уже и не ребенок.

Спал Рафи крепко, а когда проснулся, Лучана уже уехала в Неаполь. Несколько дней за обедом он сидел на ее месте. В разговоре адвокат Джулиани часто называл дочь Лучанеллой. Рафи ничего о ней не спрашивал. Она еще учится в школе, ребенок, но каждый вечер, возвращаясь с обхода дворцов и министерств, Рафи подходил к маленькой чашке с запиской от руки и внимательно изучал почерк.

* * *

Адвокат Джулиани сказал Рафи, что лучше встретиться с помощником министра юстиции, чем с самим министром, потому что именно помощник ведает приемом на работу.

— Джулиани не говори, — сказал ему отец Лиа, — но сначала повидайся с министром. Если ты ему понравишься, он сам отведет тебя в кабинет помощника, чтобы тот оформил тебя на работу… если сложится.

— Сложится что?

— Все будет зависеть от конкретной ситуации, которая сложится на тот момент в турецком улье, как мы называем министерство юстиции. Возможно, подчиненные министра контролируют каждый его шаг. Если он дурак, то слишком уж на них полагается, и они будут узурпировать его власть, пока, если ему повезет, не растранжирят преимущество в борьбе между собой.

— И какова сейчас ситуация в министерстве юстиции?

— Не знаю.

— Адвокат Джулиани — друг помощника.

— Тогда ты должен решить, к кому идти. Если хочешь, могу устроить тебе встречу с министром. Просто дай мне знать. Моя жена говорит, что брат его любовницы женат на венецианке. Определяйся, в общем.

В тот вечер, когда Лучана вернулась из Неаполя, Рафи, Алессандро и Лиа с братом пошли на концерт будапештского оркестра. Рафи поразило, что слушать музыку мешали десятки яростных споров о дипломатии Австро-Венгрии. В Венеции музыку забивала болтовня о любовных похождениях и деньгах.

В ресторане, расположенном в Трастевере, куда пошли после концерта, выяснилось, что Рафи, как и большинство адвокатов, считает политику неинтересной. Алессандро придерживался прямо противоположного мнения и отстаивал его со всем присущим ему красноречием. Он продолжал читать книги по дипломатии и проглатывал несколько газет, которые приносили на заре. У него все было перемешано — буржуазные взгляды, логика, энтузиазм, риторика, и часто из мухи он делал слона.

Вернулись они в полночь, и Рафи заметил, что чашка Лучаны исчезла, а защелка на двери открыта. Наутро он отправился на встречу с чиновником, который, не слушая и не давая себя прервать, говорил исключительно о требованиях, которые он предъявляет к своим сотрудникам. Перед выходом Рафи надел носки и брюки и с болтающимися подтяжками, без рубашки, пошел в ванную побриться. Когда одна половина лица была уже свободна от пены, а вторая ждала своей очереди, дверь в комнату Лучаны открылась. Держа в руке бритву, готовую пройтись по второй щеке, Рафи обернулся.

Забыв, что в доме гость, Лучана пошла в ванную, едва проснувшись, и теперь стояла перед ним в короткой ночной рубашке, остолбенев и едва дыша. Его эта встреча изумила не меньше, чем ее, не само появление Лучаны, а обманчивая внешность. Золотистые нерасчесанные волосы падали на плечи. Длинные и тонкие руки-ноги не позволяли делать вывод о ее возрасте, точно так же, как и в случае почерка, хотя, если бы он повнимательнее всмотрелся в написанное, выявленные противоречия позволили бы ему точно определить, сколько ей лет.

Слишком высокая для ребенка, чуть ли не вдвое выше Лиа Беллати, держалась она уверенно и, похоже, больше расти не собиралась. С другой стороны, для женщины она выглядела слишком худенькой. Тонкость ее конечностей доказывала, что просуществовали они не так долго, чтобы набрать полноту.

Рафи мало знал о женщинах, но по праву мог считаться хорошим наблюдателем. Поскольку она смотрела на него не просто удивленно, а широко раскрыв глаза, словно впервые увидела человеческое существо, он сразу догадался, что Лучана носит очки. Догадался, что она снимает их при первой же возможности — из тщеславия, и, хотя он не смог бы объяснить почему, ему это понравилось.

Она и ее одноклассницы много плавали на Капри, она загорела, а волосы, и без того светлые, выгорели. Миниатюрность ночной рубашки стала для Рафи приятным сюрпризом, но он не мог отвести глаз от лица Лучаны.

Хрупкая как тростинка, она буквально остолбенела, увидев огромного, голого по пояс мужчину, склонившегося над раковиной. Подставка, в которую ее установили, доходила ему до середины бедра, в верхней части зеркала отражались плечи и шея. Чтобы побриться, ему приходилось нагибаться. Будь он полностью одет, его черные волосы и сверкающие киргизские глаза заворожили бы ее, теперь же мощная фигура, которую вылепили годы тяжелой физической работы, напомнила ей мраморную статую, и ей было не только приятно смотреть на нее, но она ее еще и смущала. Несколько секунд спустя, когда к ней вернулся дар речи, она сказала: «Пожалуй, я вернусь к себе». С того момента воспоминания о ней долго мешали Рафи заснуть.

За обедом она решалась взглянуть на него лишь мельком. В школьной форме, запинаясь едва не на каждом слове, при первой возможности она встала из-за стола. Он же являл собой образец сдержанности.

Мог бы уехать в Венецию, но остался.

* * *

Алессандро услышал звон в ушах, когда они с Рафи вышли из поезда на гравийную насыпь у станции в Барренматте. На высоте двух тысяч метров воздух казался таким разреженным и спокойным, что прямо блестел на свету. Звук разносился иначе, менее резко. Тело, вынужденное экономить запас кислорода, двигалось более плавно, замедленно, августовское солнце стало не таким жарким. Они взяли рюкзаки из единственного багажного купе, поставили рядом с рельсами и присели на свернутую палатку.

В полдень на небе не было ни облачка. Слева на горном уступе располагалась деревня. Из пяти зданий, включая станционное, самым высоким был отель: четыре этажа и чердак. У каждого окошка красовались ставни и ящик с неизменной геранью. Единственная улица вела на холм и возвращалась к станции. Собственно, весь Барренматт и состоял из скал, улицы, домов, железной дороги и лугов. Последние пустовали, потому что коровы ушли еще выше, где нервно позвякивали оловянными и медными колокольчиками. Звон таких колокольчиков слышен издалека, но даже когда коровы рядом, по звучанию создается впечатление, что они где-то далеко-далеко.

Состав проехал еще несколько метров и остановился, чтобы несколько женщин могли осторожно спуститься по наружным ступенькам. Расстояние между этими женщинами и двумя молодыми людьми с альпинистским снаряжением равнялось расстоянию между грузовой и пассажирской станциями, но их мог разделять и океан. И прибыли они на горном поезде, который тащил маленький, но мощный паровозик с усиленными цилиндрами и штоками. Он тянул за собой только два вагона, меньшего размера, чем обычные железнодорожные, оба — из ароматической древесины, которая поскрипывала на каждом повороте. Окна в пассажирских купе были из хрустального стекла, тяжелого, прозрачного и толстого, с едва заметным лиловым отливом, и скалы, которые они видели за окном, выглядели резко и четко, словно под увеличительным стеклом. Пар лениво стелился по земле, а потом исчезал у ног железнодорожного рабочего, который подтягивал гайки, пока дамы спускались из его прекрасно сделанной игрушки.

Если бы такие поезда ходили в Риме, в окружении других творений рук человеческих, их отличия растворились бы в городской суете. В Риме они казались бы больше, но на высоте двух тысяч метров и под открытым небом поезд казался таким же малюткой, как коровы на высокогорных пастбищах, едва различимые на таком расстоянии. И поезд, и маленькие домики будто съежились, оказавшись среди бескрайних открытых пространств. Они не казались эфемерными: цвета яркие и приятные глазу, прочность и надежность не вызывала сомнений, но, как и любая вещь, сделанная рукой человека и попавшая в горы, они не могли выйти за некие четко очерченные пределы. Красота швейцарских часов — в их точности, а точность берет начало в скромности. Они не должны быть воплощенной в часовом механизме моделью Солнечной системы или часами на башне, как поющему йодлем необязательно выступать с симфоническим оркестром, и такое признание собственной ограниченности открыло конструкторам легкий путь к совершенству.

Алессандро считал — причина в том, что люди, живущие в горах, знают: истинно великое уже создано. Им не требовалось представлять себе лестницы, ведущие на небеса, или что-то грандиозное, способное покорять сердца, потому они видели все это вокруг себя, да еще в таком объеме, что перебраться из одного селения в другое стоило немалого труда. Высокие горы даже солнцу отказывали в праве светить везде, преграждая путь его золотым лучам сверкающими ледяными пиками и непостижимой белизной снега.

Под ярким полуденным солнцем масштаб окружающего мира потрясал, и все, кроме гор, казалось карликовым. Само небо отдавало треть своего пространства громадам из камня и льда, и хотя до горного массива оставалось еще полдня пути, у Алессандро и Рафи было полное ощущение, что до гор рукой подать.

И не было ни конца, ни края серебристым расщелинам, сверкавшим между бастионов цвета бычьей крови, ледникам, сползавшим по склонам, лугам, таким просторным, что легко могли вместить мегаполис. На головокружительной высоте громоздились сверкающие шпили, башни, замки, от которых эхом отражался гром, в которые били молнии, не нанося им никакого урона.

Привалившись к рюкзакам, Алессандро и Рафи смотрели на горы. Прикрыв ладонью глаза, склонив головы набок. Едва поезд ушел, солнце зашло за вершину, и хотя они скоро очутились в холодной тени, кафедральные соборы над головой продолжали сиять.

* * *

На следующий день они дважды поднимались к своему лагерю у верхнего края широкого луга, где начинался сосновый лес. В первый раз отнесли снаряжение, во второй — продукты на десять дней. Перед вторым марш-броском поели в ресторане отеля. Подъем с полной выкладкой давался нелегко, и к тому времени, когда они добрались до лагеря во второй раз, уже стемнело. Они бросили рюкзаки под деревом и заснули как убитые.

Палатку они взяли достаточно большую, чтобы стоять в ней в полный рост, и развесили альпинистское снаряжение на распорках: веревки, оттяжки, стальные крюки и закладки, чтобы вставлять их в трещины скал, карабины, ледорубы, кошки, солнцезащитные очки. Алессандро поднял мешок болтов с крюком и кольцом и встряхнул. Болты звякнули.

— В мире больше людей, охотящихся на китов или дрессирующих слонов, чем умеющих пользоваться вот этим.

— И что? — спросил Рафи.

— В шоу уродов больше людей, чем есть на свете тех, кто умеет этим пользоваться.

Рафи бесстрастно смотрел на него.

— Больше людей, — продолжил Алессандро, — обедали с королем Англии.

— Но с королем Англии обедают сотни людей.

— Это правда. Однако королем он стал недавно[32].

— К чему ты все это говоришь?

— К тому, что мы практически одни, и во многих местах, где мы собираемся побывать, еще не ступала нога человека… со времен оных. Ты сам почувствуешь, когда мы доберемся. Таких ощущений ты еще не испытывал.

Левая половина палатки отошла Рафи, правая — Алессандро. Провизию они сложили по центру. Кухню соорудили у входа: обложенный камнями очаг, стол, бревна-скамьи. Воду брали из водопада, там, где река текла горизонтально, прежде чем упасть на пятьдесят метров вниз — в каменную лохань, над которой всегда стояло облако брызг. В этом огромном, как поезд, быстром и мощном вздувающемся потоке — сбоку — можно было увидеть свое отражение. Ни одна капля не могла оторваться от этой холодной как лед струи. Чтобы добыть воду, они просто прикасались к ней пальцем, и по нему вода стекала в ведро.

— Это расточительство — не закрывать воду после того, как она тебе больше не нужна, — сообщил Рафи миллионам тонн воды, протекающей мимо.

В первый вечер они сварили суп из сушеной говядины, картошки, грибов и зелени на чистейшей воде, какая только существует в мире. С собой они принесли четыре бутылки пива и выпили его под суп, глядя на огни Барренматта. Если не считать слабого розового отсвета на западном небосклоне, возможно, над далекой деревенькой другого света они не видели. Звезды еще не высыпали, вечер выдался теплым, и они чуть захмелели от пива и высокогорья. В этот день Алессандро десять часов рассказывал о снаряжении и его использовании.

— Я могу говорить и говорить. — Он покачивался в темноте. — Мы можем сидеть день за днем, ты будешь запоминать узлы, технические приемы, способы работы с веревкой, но уже при первом восхождении узнаешь больше, чем я сумею рассказать за месяц: ведь твоя жизнь будет зависеть от того, как ты завяжешь узел. Вобьешь скальный крюк, стравишь веревку.

— Иногда, Алессандро, ты говоришь, как рабби.

— Никогда ни одного не слышал. Они поют?

— Поют другие.

— Тебе не страшно? В ночь перед первым восхождением многих охватывает ужас, хотя они называют свой страх тревогой. Я тяжело дышу, когда иду по пастбищу к отвесной скале, но едва начинаю думать исключительно о самой скале и маршруте, по которому буду подниматься, страх уходит.

— Нет, не боюсь, — заверил Рафи.

— Почему?

— Если предстоит умереть завтра, какой смысл бояться этого сегодня?

К десяти вечера у них слипались глаза. Отмыв дочиста котелки и посуду, они забрались в палатку и упали на одеяла.

Алессандро попытался поднять голову, чтобы увидеть лунный свет, льющийся на горы, луга, разреженный воздух, но не мог пошевелиться. Когда его глаза закрылись, он усилием воли открыл их, но через два вдоха они закрылись вновь. Еще один — и он уже спал.

* * *

На следующий день они забрались на стометровую стену. Находилась она неподалеку от водопада, и они слышали рев воды внизу и шум ветра, посвистывающего в скалах высоко над головой. Рафи спросил, зачем они взяли дождевики. Подъем по отвесной скале и без того казался непростым, учитывая вес веревок и металлического снаряжения, который приходилось нести на себе.

— А если дождь? — вопросом на вопрос ответил Алессандро. — Если температура упадет и поднимется ветер? В этот момент ты уже можешь преодолеть семьдесят пять метров и до цели будет оставаться двадцать пять. Нельзя замерзнуть или промокнуть.

— Но взгляни на небо!

Алессандро взглянул. Несколько облачков чинно плыли в бездонном океане синевы.

— Огромное грозовое облако может прятаться за хребтом. — Он по-прежнему не отрывал глаз от неба. — Десять секунд, и дождь будет лить, как из ведра, а молнии будут такие, каких ты никогда не видел. Первое наше восхождение относительно простое. — Алессандро уже разматывал одну из альпинистских веревок. — Я начинаю подъем первым, а ты страхуешь меня снизу. Поднимаясь наверх, я вставляю в щели колышки или вбиваю крюки. Потом закрепляю на них страховочную петлю и цепляю к ней карабин. Веревку я пропущу сквозь ушко карабина. В этом месте она будет закреплена на скале, и если я упаду, то пролечу мимо карабина, веревка натянется, и ты почувствуешь, как ее дернет вверх. Позволь ей скользить вдоль тела и по рукам, останавливай ее движение постепенно, чтобы прервать мой полет. Видишь эти уступы и деревья? Первый на высоте сорока метров, второй — на тридцать выше?

Он указал на два островка растительности на нависающей над ними чуть ли не отвесной стене. На лице Рафи читалось сомнение.

— Деревья?

— Карликовые сосны. Ствол раза в три толще твоей руки, но может выдержать вес пятидесяти человек. Корни достаточно крепкие, чтобы крошить гранит, и проникают глубоко в скалу. Сама сосна гибкая и прочная. Сегодня это будут наши страховочные пункты. Ими воспользоваться проще, чем долбить скалу. Добравшись до первого уступа, я привяжусь там и подниму тебя. По мере подъема ты будешь вытаскивать крюки и вынимать колышки, снимать карабины и оттяжки. Упасть не упадешь. Я буду держать тебя на веревке весь подъем. На первом страховочном уступе ты привяжешься к дереву, передашь мне все, что собрал по пути, и я полезу выше. Мы повторим то же самое. Расстояние между страховочными точками называется веревка. Здесь у нас три веревки. — Алессандро посмотрел вверх, прикрыв ладонью глаза. — И мы наверху.

— А если ты упадешь?

— Я мог упасть на расстояние, вдвое превышающее отрезок между последней точкой крепления и местом, откуда я начну падать. Точки крепления будут частыми, поэтому если я и упаду, то ненамного. Потом соберусь с духом и начну подниматься вновь, как паук.

— А если ты получишь травму или потеряешь сознание?

— Тогда ты опустишь меня вниз.

— До первого дерева метров сорок…

Алессандро отступил на шаг, прикидывая расстояние. Создавалось впечатление, что в горах голова у него всегда откинута назад и он постоянно щурится.

— Примерно так.

— Длина веревки пятьдесят метров. Как я смогу опустить тебя вниз? Мне понадобится еще сорок, или ты повиснешь в воздухе, а я не смогу до тебя добраться.

— Это одна из причин, почему второй альпинист тащит еще и вторую веревку, не ту, которая связывает его с первым. К тому времени, когда он доберется до страховочного пункта, он тащит и всю веревку, которая привязана к нему. Зачем нагружать первого второй веревкой, если вероятность его падения больше, поскольку его не страхуют сверху, как второго?

— Тогда мне надо их связать?

— Якорным узлом, двойным якорным узлом, если угодно, разумеется, прежде чем отвяжешь первую веревку с себя.

— Замысловатая система, — пробормотал Рафи.

— Прекрасная система, — уточнил Алессандро. — А в тонкостях еще лучше. К примеру, я не завязываю веревку на поясе. Вместо этого использую страховочные петли и подсоединяюсь к веревке узлом-восьмеркой и карабином. Подожди, пока мы начнем спускаться. Просто полетим.

— Я надеюсь, все будет не так, как с кафедральным собором, Алессандро.

— На кафедральном соборе схватиться было практически не за что. Я не мог забивать крюки, и нам пришлось лезть на него в темноте.

— Знаю.

— Здесь не выбегут священники, чтобы прогнать нас криками, потому что эти горы возвел Бог, а не церковь. Я начинаю подъем. Не тяни за веревку, а не то сбросишь меня со скалы. Следи за мной. Если я упаду, ты увидишь это раньше, чем почувствуешь по веревке. И должен быть готов остановить мой полет.

Рафи выглядел предельно сосредоточенным.

— Увидимся у первого дерева. — Алессандро шагнул к стене, перебросив за спину мешок с карабинами и крюками. Широкая трещина шла чуть ли не до первого страховочного пункта. На полпути исчезала, уступая место уступам, которые вполне могли послужить надежными опорами, потом появлялась вновь, обрываясь на метр или около того ниже дерева. Склон там казался идеально гладким, и Рафи не понимал, как Алессандро сумеет одолеть это препятствие.

Алессандро начал подъем плавно и медленно. Сначала дышал тяжело, понимая, что расстояние до земли увеличивается. Но по мере подъема забыл о земле, забыл о дыхании, забыл обо всем, кроме маршрута и стратегии подъема.

Поднявшись метров на десять, остановился, чтобы вбить крюк. Широкая и глубокая трещина позволяла находить точки опоры, и он преодолел эти метры достаточно быстро.

— Вбиваю крюк, — прокричал он, загоняя металл в узкую трещину, которая шла параллельно большой, — потому что держаться все сложнее, и я уже достаточно высоко, чтобы подстраховаться. — Когда удары альпинистского молотка по металлу стали уж очень звонкие, Алессандро повесил его на ремень и зацепил за крюк карабин. — Страховочной петлей я здесь не пользуюсь, — прокричал он вниз. — Трещина относительно прямая, и даже без оттяжки веревка пойдет вертикально. Как раз то, что нужно. При зигзагах веревка будет тереться на перегибах, и придется прилагать больше усилий, вытаскивая ее за собой. Когда точка опоры смещается вправо или влево от прямой линии, ты пользуешься страховочной петлей, чтобы веревка шла как можно прямее. Это понятно?

— Да, — крикнул снизу Рафи.

Алессандро пропустил веревку через карабин.

— Теперь, если я упаду, то пролечу только двойное расстояние между мной и крюком. Поднимаюсь дальше! — крикнул он и полез дальше, но лишь после того, как поднял голову и посмотрел, что его ждет и как он туда доберется. Опоры для рук становились опорами для ног, и он поднимался уверенно и быстро, в каждое мгновение точно зная, что следует делать.

Алессандро лез вдоль трещины, в которую свободно входила половина его тела, от головы до пяток, он мог закрепиться в ней, просто согнув колено и подавшись назад, и спокойно заниматься своими делами: вбивать крюк, отдыхать, оглядывать каменную стену над головой. Но трещина сузилась, в нее теперь влезала только ступня, и пришлось искать опору для левой руки, тогда как правая продвигалась по трещине. Но он все равно еще мог отдыхать, привалившись к стене, вставив в трещину обе ступни. Так он и сделал, когда забивал крюк, и еще потом, пятью метрами выше, вставляя закладку уже в саму трещину. В закладке — металлическом штыре — было просверлено несколько отверстий, чтобы уменьшить его вес без потери прочности. Закладка вставлялась в узкую щель и для блокировки поворачивалась, через нее пропускалась страховочная петля, к ней цеплялся карабин, ушком которого защелкивалась веревка. Когда трещина начала сходить на нет, ближе к уступам, Алессандро поставил закладку и объяснил Рафи, что и зачем делает.

Потом полез по уступам, как по лестнице, к началу следующей трещины. Достаточно рано вбил крюк и скоро оказался под последним уступом, в каком-нибудь метре ниже дерева.

Вид у него был самый дружелюбный. Как часто случается с деревцами, растущими на отвесных склонах, оно изогнулось вниз буквой «U», прежде чем начать расти вверх. Словно тянулось ему навстречу. Да и находился он на расстоянии вытянутой руки.

Но Алессандро отделяла от дерева совершенно гладкая скала. С земли ему казалось, что он сумеет найти какую-нибудь зацепку для руки, незаметную издалека. Ничего особенно прочного ему и не требовалось. Минимальная опора, чтобы потом одним движением рвануть вверх и ухватиться за ствол.

Но стена была без единого изъяна.

— Я в метре от дерева, — крикнул он вниз, — но камень гладкий, как стекло. Я придумал одну штуку, другого выбора нет. Я не собирался сегодня показывать тебе нестандартные способы подъема. Но теперь придется.

Он всунул обе ступни в трещину, держась левой рукой, в тридцати пяти метрах над землей и вытащил из мешка крюк.

— Постараюсь забить его как можно выше.

Левая рука дотянулась до конца трещины. Правой он приставил крюк к скале, надавил, чтобы острие угнездилось в гладкой поверхности, поддержал его вытянутым указательным пальцем левой руки.

Осторожно достал молоток и стал бить по крюку, потом убрал от него левую руку, чтобы и ею держаться за скалу. После чего принялся бить по крюку со всего размаха, загоняя его все глубже, пока не раздался характерный звон.

— Сидит крепко, — заключил он, проверив крюк еще несколькими боковыми ударами. Убрал молоток, достал из мешка карабин, зацепил за отверстие в крюке, пропустил веревку в ушко карабина. — Теперь безопасность обеспечена, но у меня по-прежнему остается задача подняться, поэтому я возьму еще один карабин и подсоединю его. — Он достал две страховочные петли, переплел их так, чтобы получилась, как это называют французы, etrier[33], и зацепил один конец карабином.

Поднялся по двухступенчатой лестнице согнувшись, поскольку продолжал держаться за крюк, который теперь находился чуть выше его левой ноги. Оказался в столь неустойчивом положении, что боялся посмотреть вверх. Рафи затаил дыхание.

Медленно-медленно насколько можно выше вытянул правую руку, но та на целых две ладони не доставала до изгиба ствола. Все так же медленно он задрал голову кверху, замер, закатив глаза, чтобы видеть ствол.

А потом просто выпрямился, словно стоял где-нибудь в кафе в Трастевере, и ухватился за ствол, точно воздушный гимнаст за трапецию. И через две секунды уже сидел на уступе, занимаясь снаряжением.

Привязавшись к дереву, натянув веревку, для страховки обернув ее вокруг талии, крикнул Рафи:

— Поднимайся.

В тот самый миг, когда его руки коснулись скалы, Рафи понял, что все изменилось. Из-за вершины выглянуло солнце, воздух сразу стал теплым, даже горячим. Он почувствовал запах сосновой смолы, который вместе с шумом водопада приносил ветерок. Мир и синее небо остались у него за спиной, а он лез по трещине, словно та превратилась в лестницу. Его тело била взволнованная дрожь, и он боялся поверить тому, что испытывал в те мгновения. Похоже, он родился не для того, чтобы быть мясником или адвокатом, а чтобы делать именно то, что делал сейчас. Сила рук и ног, сила кистей и пальцев, экстраординарное и только что открытое чувство равновесия помогали Рафи пройти первую веревку. Вдавливаясь в расщелину, чтобы вытащить отлично расположенные крюки Алессандро, он не дрожал, как часто случается с альпинистами-новичками. Подъем вызывал у него ощущение счастья. Он не спрашивал совета, его не волновало натяжение веревки, он поднимался вдвое быстрее, чем ожидал Алессандро, а на последнем отрезке у дерева совершенно поразил своего учителя.

Вместо того чтобы воспользоваться etrier и оставить на крюке, он сдернул ее с крюка, сунул в мешок и посмотрел вверх.

— Что ты задумал? — спросил Алессандро. — Мне надо затащить тебя сюда.

— Нет, — возразил Рафи и полез, используя почти невидимые неровности. Когда руки достигли конца узкой трещины, он стал подтягивать вверх ноги и скоро изогнулся, как натянутый лук, а его пальцы и стопы непостижимым образом цеплялись за края узкой щели.

— Все в порядке, — бросил он Алессандро, который в изумлении наблюдал за ним. И в следующую секунду повторил трюк Алессандро — выпрямился в полный рост, одними ногами упираясь в негостеприимную щель в скале, а не стоя на надежно закрепленной etrier.

Начал падать, но в последний миг уцепился за ствол кончиками пальцев и скоро сидел на выступе скалы рядом с Алессандро.

За десять дней ученик начал опережать учителя, и уже первым проходил самые трудные и опасные веревки, где приходилось применять нестандартные методы. Потому что зацепки для рук и ног отсутствовали. Именно на таких склонах альпинисты демонстрируют недюжинную силу, забивая до пятидесяти крюков в день.

Над пятисотметровой пропастью Рафи чувствовал себя как рыба в воде, без устали прокладывая путь наверх по едва заметной трещине.

С вершин они спускались на веревке, почти летели. Расстояние, на которое уходил целый день трудного подъема, весело преодолевали за час. Поднимались по льдам и снегу, добирались до самых высоких пиков, где отражение казалось таким же четким, как скала. Выбирали опасные траектории для спуска, многие километры скользили по нетронутому снегу.

И хотя ели они много и с аппетитом, оба теряли вес, потому что высота и большие физические нагрузки отнимали много сил. Спать они ложились до темноты и вставали до рассвета. Когда солнце только начинало садиться, они возвращались после очередного подъема, мылись, наедались несколькими пачками печенья, сыром и сушеным мясом и проваливались в сон. Ничего им не снилось, и каждое утро они вскакивали, когда луна уплывала в Швейцарию, полные энергии, более сильные, чем вчера, чтобы добежать по лугу до мира вертикалей, подниматься все выше и выше и в середине дня увидеть ястребов, лениво кружащих далеко внизу.

По мере того как Рафи набирался опыта, его страсть к альпинизму менялась. Теперь его интересовало расширение пределов возможного, ему хотелось сделать то, что не делал ни он, ни кто-то другой, а поскольку в альпинизме предел по определению сама опасность, Рафи все больше и больше рисковал.

Ему нравилось стоять на самом краю пропасти, иногда касаясь камня только каблуками, как это делают опытные скалолазы, чтобы произвести впечатление на клиентов, или смотреть в пропасть, такую глубокую, что, упади он в нее, Алессандро без телескопа не смог бы разглядеть, где именно он обрел покой, а без микроскопа — отыскать сами останки. Они бросали булыжники с высоты и много секунд спустя, если смотрели в правильном направлении, видели беззвучное облачко дыма.

Рафи уверял, что металл, который он забивает в скалу, и веревка, гибкая и прекрасная, когда спускаешься по ней с вершины, куда интереснее индексов и цитат, и Алессандро его понимал, ибо знал, что прелесть альпинизма может воодушевлять как ничто другое, и возвращение скалолаза в лагерь иной раз сравнимо со скольжением ангела, спешащего на небеса.

Горы идеально подходили Рафи. Когда они проверяли его на прочность и выматывали донельзя, душа оставалась свободной и приближала его к тому Рафи, каким он хотел быть. Безопасность его не волновала, и он все меньше и меньше обращал внимание на нюансы, которые для Алессандро играли главную роль в увлечении альпинизмом. Алессандро нравился запах растений, растущих на отвесной скале. Раздавленные ногой или веревкой, они источали сладкий и смолистый аромат, который прилипал к одежде, и когда Алессандро разжигал костер, ароматный дым проникал во все его вещи и оставался с ним целый день. Утреннее солнце, отражающееся от гигантских скал, громоздящихся высоко над ними, подсвечивающее облака и туман, безмерно радовало и глаза, и сердце. Но ничто не могло сравниться с громом.

В последний день они встали в три утра и отправились к подножию вертикального пика высотой в тысячу метров, так изрезанного трещинами, что казалось, для восхождения найдется тысяча путей, но, как часто бывает, чем выше они поднимались, тем сложнее давался им каждый метр, и последний пик не стал исключением.

Гораздо ниже вершины уступы закончились, расщелины сошли на нет, нависающие выступы встречались все чаще и чаще, а обходные пути — реже и реже.

К четырем пополудни они уже совсем вымотались, но по-прежнему были еще далеко от вершины. А поскольку до темноты оставалось лишь несколько часов, решили спускаться. Они понимали, что обратный путь займет больше времени, потому что везде пришлось вбивать крюки только в скалы, а не цеплять веревки за деревья и валуны. Им предстояло спускаться, используя крюки, которые они только что сами забили, а при этом требуется немалая осторожность.

День подходил к концу, погода портилась. Если они и сомневались в необходимости отступления, то собирающиеся облака рассеяли эти сомнения. Решение они приняли, когда оба стояли на etriers, закрепленных на крепком крюке. Привязанные за запястье, они отдыхали, зависнув над семьюстами метрами пустоты.

К спуску они готовились с предельной осторожностью. Отцепи не тот карабин — и последует долгий полет на встречу со смертью. Их жизнь зависела от веревок, карабинов и тяжелого крюка, который Рафи вбил в скалу. Пять минут вколачивал его молотком, изрядно вспотев, но теперь пот уже высушил усилившийся ветер.

Нагруженный железом, которое он собирал, поднимаясь вторым, Алессандро готовился спуститься, чтобы забить следующий крюк, когда порыв ветра перевалил через пик первую огромную черную тучу и взвыл над их головами.

Черные тучи, медленно, без всякой спешки, наползали на альпинистов. Но первым на них набросился ветер, такой яростный, что прижал к щекам бороду Рафи, и тот вдруг стал похож на козла. Вместе с ветром обрушились дождь, снег, град, моментально сменяя друг друга, и тут же холодный ветер высушил их одежду, одновременно пытаясь ее сорвать.

Они натягивали на себя дождевики, когда зазмеилась первая молния, держа путь ко дну пропасти, а волосы у них встали дыбом. Все вокруг побелело, их бросило на скалу, точно рыбацкие плоты. Тут же прогремел гром, взрывая их черепа, и эхо с минуту отражалось от гор. Даже когда все стихло, в ушах звенело, а глаза ничего не видели.

Когда зрение вернулось, черные тучи поднялись выше, уплывая к сосновым лесам на соседних склонах. Чудесным образом они оставили в покое двух альпинистов, висящих на отвесном склоне пика, так им и не покорившегося.

Молнии под громовые раскаты продолжали врезаться в крутые склоны, словно секли горы, замедлявшие движение туч, но каким прекрасным выглядело это наказание. С широко раскрытыми глазами, глубоко дыша, захваченные буйством природы, Алессандро и Рафи ошарашенно болтались на веревках. Гром грохотал так громко, молнии сверкали так ярко, ветер дул так сильно, что им оставалось только гадать, каким чудом они остались живы. Возможно, оказались слишком малы в сравнении с мощностью взрывов, которые раздавались со всех сторон. Будь они большими, как горы, наверняка бы почувствовали боль, а так их совсем не задело. Даже когда молнии ударяли, казалось, совсем рядом, и возникало ощущение, что Рафи и Алессандро болтаются перед дулом стреляющего орудия. Так или иначе, с их голов не упало ни единого волоса.

* * *

В начале зимы Алессандро опубликовал большую статью, аргументированно осудив войну с Турцией, которая началась в октябре 1911 года. Хотя он уже многократно выступал на эту тему, в тишине своей комнаты он добавил много значимых фраз, не приходивших в голову во время выступлений. Рождение им даровал союз руки и пера.

Статья увидела свет в римской газете после того, как Алессандро заставили переписать ее раз двадцать, наполовину снизив первоначальный эффект. Он получил множество писем. В некоторых монархисты, гарибальдийцы и боевые офицеры ставили под сомнение его патриотизм. Несколько пришло от простых людей: кто-то его осуждал, кто-то соглашался. Большинство же приходило от тех, кто жил в выдуманном им самим мире, надеясь, что тот внезапно станет реальностью. Они хотели использовать Алессандро в своих целях, считая, что прекращение войны с Турцией станет первым шагом на этом долгом пути. Собственно, плевать они хотели на войну, Турцию и многое другое, потому что ставили перед собой некую задачу, решению которой подчиняли все.

По сравнению с тремя четвертями из этих людей Орфео Кватта являл собой образец здравомыслия. Они ненавидели Италию, армию, государство, капитализм, лошадей, шпаги и энциклопедии. Последние они ненавидели потому, что читали в них о заговорах, не только отличающихся от их собственных, но еще и эффективных. Нелюбовь к капитализму и шпагам Алессандро не удивляла, но он не мог взять в толк, почему они ненавидят лошадей.

Прекрасно знакомый с достижениями нескольких философских школ, еще в самом начале учебы в университете он осознал, что при всех заслугах каждой из них, ни одна не способна в достаточной степени объяснить жизнь в этом мире. Собственно, даже в совокупности философские теории и близко не подходили к реальности. Он терпеть не мог марксизм, юлианизм, социализм и другие теории, которые не только тщились объяснить все и намеревались перестроить и заменить собой все, что появилось в мире, несмотря на тысячу философских учений, десять тысяч теорий и многие тысячелетия естественности, необходимости, случайности.

Алессандро не испытывал ненависти ни к Италии, ни к шпагам, ни к лошадям, ни к энциклопедиям и считал войну в Ливии не логически обусловленным результатом, а отклонением от нормы, но при этом получал благодарности от странных итальянцев, влюбленных в турецкую империю. Даже какие-то римляне, жившие неподалеку, пребывали в воображаемом мире, в маленьких комнатах с обитыми бархатом стенами, кисточками и мавританским орнаментом. Когда-то обученные смотреть на мир сквозь призму ислама, они не смогли вернуться на запад и напоминали юных пленников, находящихся во вражеской стране, которым не остается иного выхода, кроме как по-новому строить отношения с окружающим миром.

В холодный январский день, когда миллионы ласточек оккупировали деревья, растущие вдоль Тибра, и вдруг разом поднимались в воздух черными облаками, закрывающими небо, Алессандро наблюдал из окна отцовского кабинета, как тысячи людей шли по продуваемым ветром улицам к площади Кампидольо. Они несли плакаты, пели хором и вразброд, требовали положить конец войне, протестовали против того, как эта война ведется. Их самым сильным союзником была тупиковая ситуация в ливийской пустыне, где холера и тиф уничтожали итальянский экспедиционный корпус.

Протестующие заполняли залитые дождем улицы, многочисленные, как камни брусчатки. Чтобы они ни говорили, само их пение заводило Алессандро, и ему захотелось присоединиться к ним.

— Иди, — предложил отец, не отрывая глаз от бумаг. — Тебе это не повредит. Может, даже поможет.

Алессандро уже шел к двери, когда отец добавил:

— Позволь только кое о чем тебя предупредить.

— Насчет шпаг карабинеров?

— Я знаю, что тебе достанет ума держаться от них подальше и ты будешь скептически вышагивать молча и с краю толпы.

— Тогда о чем же?

— Ты уже представляешь себе, как произносишь речь.

— Ну что ты!

— Да, представляешь. Я это вижу по тебе. На Кампидольо ты выступишь вперед и внезапно превратишься в Цицерона. Но, Алессандро, тебе этого не позволят. А если и позволят, ты будешь обращаться к тем, кто и сам все знает. У каждого собственный путь через ужас и скорбь этого мира, и все хотят поделиться своими предложениями, чтобы набрать побольше сторонников. В детстве отец рассказал мне историю об одной части армии Наполеона в России. Численностью в десять тысяч человек. Они и представить себе не могли, что их победит холод. Десять тысяч душ, в конце концов, целый город, а города не замерзают до смерти. Казалось, вместе они сила, их было так много, они чувствовали себя в безопасности, рассчитывая друг на друга… но все замерзли до смерти, потому что заблудились в снегах. Бренность — тот же снег. Ее не изменишь ни хитростью, ни солидарностью, и в конце концов ты окажешься на коленях, потрясенный и изумленный, и тогда у тебя останется только один меч, только один щит, и еще одна вещь, чтобы тебя поддержать.

Алессандро ждал, ожидая услышать, что он имеет в виду, но отец больше ничего не сказал.

— Если ты не узнаешь этого сам, тогда мои слова — всего лишь проповедь.

В толпе началась драка. Анархисты принялись колотить людей древками своих черных флагов, и конные карабинеры принялись оттеснять их в боковые улицы.

— Видишь, — указал адвокат Джулиани, — ничего общего у них нет, да они и не пытаются достичь единения.

— Я смогу их объединить.

— Это глупо, Алессандро. Если они поддержат тебя или хотя бы выслушают, произойдет это в одном случае: если ты упростишь себя и свои идеи до такой степени, что в них не останется ничего высокого и благородного.

— А если я выскажу все, что у меня на душе, зажгу их, и они пойдут за мной?

— Ты превратишься в демагога, пустослова. Почему, по-твоему, великие лидеры и великие речи совпадают с войнами, революциями, основанием или разрушением государств? Общие интересы настолько очевидны, что произнести речь не составляет труда, но в настоящее время ни фактическая ситуация, ни ее последствия недостаточно однозначны, чтобы превратить речь в закон. Такие войны продолжаются долго и выставляют дураками как их сторонников, так и противников.

Толпа редела.

— И вот что еще. — Адвокат говорил, продолжая работать, правя какой-то документ, уверенный, что разношерстность толпы отвратит от нее сына. — Ты знаешь, как овец гонят через Рим осенью и весной? Все движутся с одинаковой скоростью, у них есть пастухи и вожаки, время от времени они блеют, но делают по существу только одно: ходят туда-сюда с одного пастбища на другое, и больше для них ничего не меняется. Ты можешь предложить людям что-то большее, чем шерсть и отбивные на ребрышках? Не иди в толпу, если не можешь ее возглавить, и не пытайся возглавить толпу, пока не потребуешься ей.

— А что мне делать до этого?

Адвокат поднял голову.

— Разве в этом мире тебе нечем заняться?

— Есть, конечно, но я о выводе войск из Ливии.

— Напиши еще одну статью.

— Я уже сказал все, что хотел.

— Если ты думаешь, что уже все сказал, поговори с оппозицией, — предложил отец.

* * *

Сперва Лиа казалось, что она победила Алессандро, словно действие служило доказательством, словно объявление войны свидетельствовало о ее правоте, точнее, о правоте брата, утверждавшего, что война необходима. Алессандро, однако, не сдавал позиции только потому, что некоторые высокопоставленные мужи приняли неправильное решение. В первом раунде ни он, ни Лиа никаких неприятных последствий не ощутили. Пока не начались боевые действия, ничего не могло считаться доказанным, все зависло в состоянии неопределенности. Элио, брат Лиа, писал с севера Италии, где находилась его кавалерийская часть, что война, похоже, будет выиграна короткой бомбардировкой и он так и не увидит Африку.

Чем больше Алессандро спорил с Лиа, тем сильнее его тянуло к ней. В спорах он забывал, что говорит, и у него голова шла кругом от самых разных желаний: физических, обыкновенных, эфемерных. Временами, даже когда они находились среди других людей, он хватал Лиа за руку, доказывая свою точку зрения, и их разногласия тут же исчезали. Иногда они дразнили друг друга, иногда говорили серьезно: призывали на помощь историю, логику, статистику, но, поскольку война оставалась номинальной, они тоже обходились без сражений. А где-то в октябре, уже после объявления войны, когда от их споров полетели искры, они начали целоваться.

Они отмерили по саду кругов сорок, поднимая головы и глядя, как на фоне серых облаков кружат ласточки и воробьи. В сумерках окна их домов уютно светились мягким желтым светом. У калитки Лиа повернулась к нему.

— Мне очень жаль, Алессандро, что наши взгляды не совпадают.

Под прикрытием темноты, стены и расстояния от дома, он притянул ее к себе, и сначала они оказались близко, как в танце, когда вальсировали в посольстве, но потом его рука скользнула по бархатному плащу вниз до талии, а потом притянула ее к себе. Она ответила на объятие, и они впервые прижались друг к другу, с головы до пальчиков ног, да так крепко, что почувствовали бурление крови. Он целовал ее губы, эту сладкую розу, ее грудь вдавливалась в него, и на полчаса они прилипли к стене. Оторвались друг от друга разгоряченные, с пунцовыми лицами, тяжело дыша. Политика и война, похоже, легко забывались.

В ноябре поля пустовали. В окрестностях Авентино не составляло труда найти сосновый лесок с мягкой хвойной подстилкой или копну сена. Лошади дали бы знать, появись поблизости фазан или охотник, но никто никогда не приближался посмотреть, какие сцены разыгрываются под соснами или на сене.

Но маленькая война не желала оставить их в покое. Элио перевели в Венецию, где он и его бригада тайно погрузились на корабль в предрассветной тьме. Семья не знала, что он в Ливии, до десятого декабря, когда он провел там уже практически месяц.

Эти тридцать дней научили его, что жизнью он обязан прежде всего случаю, а уж только потом — собственным способностям. Судя по тону письма, он словно писал из тюрьмы, зная, что тюремщик обязательно прочитает письмо… но при этом надежда его не покидала.

Они задались вопросом, а что же он там увидел, и начали выяснять. Газеты не только предсказывали близкую победу и писали о наборе добровольцев. Оказалось, что корабль Мальтийского ордена забрал сотни больных холерой и поспешил в Неаполь, оставшись лишь на день, чтобы пополнить запасы воды и продовольствия. Хватало и некрологов. Нашлось место и паническим слухам, источниками которых называли власть имущих.

Итальянские войска застряли на берегу, едва справляясь с болезнями, косившими их ряды. Они недооценили силу врага, полагая, что ливийцы объединятся с ними в борьбе с турецким владычеством, но ливийцы предпочли отойти в пустыню и не сражались как джентльмены. И если итальянцы терпели поражение в бою, солдаты знали, что выжившим отрубают руки и ноги, а потом и голову. Пришла зима, и мало кто в Риме имел представление о том, как тяжела ситуация в Ливии.

* * *

Рафи с Лучаной вели вежливые и осторожные разговоры. Иногда она смеялась, когда он рассказывал о своих попытках найти место в министерствах, набитых бюрократами, но смех быстро стихал, и они принимались разглядывать друг друга. Ни один не знал, что другой в курсе, но однажды, когда она подошла к парадной двери, чтобы открыть ее, их взгляды в изумлении встретились, и с этого момента каждый знал о чувствах другого.

Во дворе испанской синагоги в Венеции был маленький садик, в который редко заглядывало солнце. Седобородый старик узкой киркой прокладывал сложную сеть ирригационных канавок вокруг нескольких финиковых пальм. Его рубашка промокла от пота, и, работая, он говорил сам с собой.

Рафи вышел из-за пальмы — в пиджаке и при галстуке. Рабби поднял голову.

— Похороны или свадьба?

Рафи покачал головой.

— Почему ты так одет? Это для тебя естественно?

— Это привычка, которую я приобрел, когда ходил по государственным учреждениям. Рабби на месте?

Старик посмотрел на небо.

— Все зависит от того, что ты подразумеваешь под местом.

— Вы рабби.

— Ты ищешь работу?

— Могу я поговорить с вами?

— Зачем спрашивать разрешения на то, что уже делаешь?

— Из вежливости.

— Вежливость хороша вначале, а мы уже в середине. Я не цыган и не провидец. Если хочешь поговорить со мной, тебе придется использовать слова.

— Это трудно, — признался Рафи.

— Люди путают понятия времени и трудностей.

— Я влюбился в девушку.

— И что в этом плохого?

— Она слишком молода.

— Насколько молода?

— Еще не женщина.

— Как ты ее любишь?

— Как?

— Да. Ты любишь ее фактически, плотски?

— Нет.

— Почему?

— Она к этому не готова.

— Ты любишь ее как дочь?

— Нет, она для этого слишком велика. Или я слишком молод.

— Так о чем мы говорим? Что там у вас, год разницы в возрасте?

— Восемь.

— Ну, это, конечно, разница, но не такая уж и большая. Ты любишь ее как сестру?

— Нет.

— Почему?

— Я люблю ее слишком сильно.

— Пока все очень хорошо. Именно поэтому ты чувствуешь то, про что сказал «трудно». Без этой трудности вы с ней оказались бы в ужасной беде. По тому, как ты говоришь, мне понятно, что ты очень ее любишь, насколько мужчина может любить женщину. Ты любишь ее достаточно сильно, чтобы прийти ко мне. Ты хочешь знать, что тебе делать. Ты не первый мужчина, который пришел, чтобы задать такой вопрос, и, я должен добавить, не первая женщина. Самым первым спросил себя об этом я сам, и даже тогда знал ответ, давным-давно, когда едва ли вообще хоть что-то знал… как и ты сейчас знаешь ответ.

— Я не задавал вопроса, — возразил молодой адвокат.

— Все зависит от того, что ты подразумеваешь под понятием «задать вопрос». По моему разумению, ты его задал. Ты красный, как хурма, глаза у тебя широко открыты, дышишь ты медленно, застыл, как олень. По мне, это и называется «задать вопрос». Я знаю ответ, как знаешь его и ты: ждать.

— Сколько?

— Три года.

— Три года?

— К тому времени она не будет благоговеть перед тобой, и у нее появится возможность тебя отвергнуть. А у тебя — доказать себе, что ты любишь ее не только такой, какая она сейчас, но и такой, какой она только станет. Чем ты зарабатываешь на жизнь?

— Я адвокат.

— В таком случае ты без труда найдешь, чем занять себя в ближайшие три года.

— Могу я с ней видеться?

— Разумеется, ты можешь с ней видеться. Ты должен с ней видеться. И ты можешь дать ей знать, но вам придется подождать. Это, вероятно, будет трудно. Учиться любить — трудно. Полагаю, она тоже любит тебя. Нам придется начать сначала, если не любит. Но она любит, любит. Да, я это вижу по твоему лицу. Прекрасно! У тебя вид, как у христианского святого, на которого сошла благодать. — Рабби забыл спросить, еврейка ли она. А может, заранее предположил, что еврейка, а, возможно, просто почувствовал, что это не имеет никакого значения.

* * *

Одним августовским днем, ближе к вечеру, Рафи играл с Лучаной в шахматы в саду. Остальные прятались в тени или в доме, обезумевшие от сирокко. Алессандро — так тот читал в ванне с холодной водой.

Не обращая внимания на жару, Рафи с Лучаной сидели на парусиновых стульях в яблоневом саду, шахматная доска стояла на перевернутом ящике для фруктов. Волосы Лучаны цветом напоминали белое золото, лицо и руки покрывал ровный загар, а глаза лучились полярной синевой.

Главным образом из-за нее шахматными часами они не пользовались. На каждый ход у нее уходило пять-десять минут, и она легко терялась. Стоило ей пойти, как Рафи тут же, без паузы, делал ответный ход. Ни разу не задумался. Он просчитывал партию на много ходов вперед, держал в голове несколько вариантов развития игры и разглядывал ее, пока она изучала глазами доску. Ему нравилось наблюдать, как ее взгляд перемещается по полю битвы, разворачивающейся на ящике из-под фруктов. Он был убежден, что она всегда прекрасна, но еще прекрасней она становилась, когда не подозревала, что за ней наблюдают.

— Какие у тебя планы на будущее, Лучана? — поинтересовался Рафи. — В твоем возрасте я решил, что буду изучать юриспруденцию. Вот такая беда…

— Я не хочу изучать юриспруденцию, — ответила она таким тоном, будто хотела сказать: «У меня нет желания превращаться в таракана».

— Семья, конечно, важнее всего, — продолжал Рафи, — но порой надоедает играть по правилам. Я и подумал, а вдруг ты мечтаешь о чем-то таком, что выходит за рамки семейных традиций.

— Например?

— Ну, не знаю. Стать пианисткой. Сбежать в Южное полушарие…

— Нет, но и о замужестве не мечтаю, возможно, потому, что не могу представить, кто будет моим мужем. — Она покраснела и опустила голову. — Как я могу мечтать о замужестве, если не знаю, за кого выйду?

— Тогда как ты представляешь свое будущее?

— Я никому не говорила, но… — Она огляделась, но поблизости не было никого, кроме котов, спавших на нижних ветвях яблонь. — Я не хочу жить в Риме. Я не честолюбива, и мне не нужен честолюбивый муж, который собирается посвятить свою жизнь карьере. И деньги меня не интересуют.

Рафи не знал, от матери это, от отца или от обоих сразу, но дети Джулиани в этом были похожи, как две капли воды.

— Я хочу уехать на север, — продолжила Лучана. — В горы.

Рафи чуть не упал со стула.

— Я еще не продумывала в деталях, но когда-нибудь я туда уеду. Наверно, сперва будет трудно… но как-нибудь все устроится. Не так это и далеко, летом мы часто ездили в Альпы.

— А ты согласилась бы выйти за проводника, или егеря, или местного чиновника… за того, у кого нет таких возможностей, как у жителя столицы, словом… за провинциала?

— Да какая разница! Мне всегда казалось, что нет ничего лучше, чем жить в горах на ферме, с овцами, козами, виноградниками. Ну, то есть выйти за фермера, так? Мне кажется, чем ближе стоишь к кулуарам власти, тем больше ускользает от тебя смысл жизни.

* * *

Рафи нашел комнату в верхнем этаже одного из домов в Трастевере. Маленькую, требующую почти альпинистских навыков, чтобы добраться до нее, поэтому платил он за нее сущие гроши. Другой в его положении мог позволить себе тратить деньги на рестораны, театр, одежду, извозчиков и бесполезные атрибуты, вроде тростей и часов, а Рафи ел с железнодорожными рабочими, одевался скромно и в любое нужное ему место добирался пешком.

Деньги он откладывал на покупку дома на холме, у подножия которого раскинулась альпийская деревушка. Окна его комнаты выходили на Джаниколо, по вечерам он видел светящиеся окна Джулиани и раз в неделю, иногда чаще, приходил туда обедать.

Время шло, объявили войну, деревья сбросили листья, и после Рождества пошел снег. Однажды он привел на обед друга, миланца, а миланец нанял карету, чтобы доставить их на вершину холма и отвезти обратно. Выйдя из дома и сев в карету, Рафи оглянулся и увидел Лучану в окне комнаты Алессандро.

— Подожди минуточку, — попросил он миланца. — Я забыл одну вещь.

Побежал к дому и поднялся по ступенькам. Запыхавшись, влетел в комнату Алессандро. Лучана повернулась к нему, но осталась у окна. Он же застыл у двери.

— Лучана, не знаю, как сказать. Твои родители внизу и решат, что я сошел с ума. Лучана, я тебя люблю.

Ее ответ проявился сначала на лице, потом в дыхании.

— Ты подождешь меня? — спросила она.

— Нам придется ждать два года. Этого достаточно.

Лучана покачала головой, словно журила его, потом подняла правую руку с вытянутым указательным пальцем.

— Один. Что кто подумает, что кто скажет, значения не имеет.

* * *

В феврале 1912 года, когда в Неаполь потянулись корабли с ранеными, больными и умирающими, в Риме зарядили дожди. В раскатах грома и вспышках молний стало понятно, что отбывшие в Африку в солнечном октябре прошлого года попали в ад. Те, кто что-то в этом смыслил, могли определить меру страдания и боли по рассказам о подвигах. Не составляло труда отличить журналистов, которые действительно там побывали, от тех, кто оставался на кораблях и смотрел в бинокль, ведь побывавшие приводили массу деталей. Кто-то написал, что нет ничего печальнее полного ведра воды, когда не остается никого, кто мог бы из него напиться. Кого-то потрясли электрические огни на кораблях, перевозивших раненых. Когда корабли пересекали в шторм Средиземное море, винты то и дело показывались из воды и огни мигали, как бы посылая божественный сигнал тем, кому предстояло здесь умереть.

Сидя один в своей комнате в Болонье — в печке трещал огонь, небо обложили серые облака, — Алессандро не мог оторваться от очерка одного журналиста об артиллерии: «Услышав грохот пушек, вблизи или издалека, ты навсегда поверишь в то, чего никогда не знал в мирной жизни. Это не гром, каким бы громким и угрожающим он ни был, потому что гром доносится сверху и следует за молнией. Хотя артиллерийские залпы иной раз превращают ночь в день, грохот идет с земли, великий и ужасный звук, не имеющий отношения к небесным катаклизмам, с которым он обычно ассоциируется. Нет, артиллерийский грохот доносится снизу, и хотя — если расстояние велико — он напоминает шум прибоя, он низвергает душу в океан тьмы».

С начала нового года имя Алессандро Джулиани стало появляться под статьями в нескольких ведущих газетах страны. Он не был ни лучшим, ни наиболее известным, ни самым эффективным критиком войны, но занимал в их ряду особое место: его материалы отличались необычайной силой и полным отсутствием горечи. Статьи противников войны зачастую звучали так воинственно, что никто не верил, что они ратуют за мир. Алессандро же приводил только аргументы против войны, не пытаясь найти ошибки, никого не обвиняя, не требуя наказать. Он хотел одного: чтобы все делалось правильно и на благо Италии, а не человечества, турок или социализма. Эта четкая позиция и соблюдение некоего баланса привели к тому, что у него появились сторонники, и читатели считали, что он как минимум вдвое старше. В январе его поддержка росла, доводы становились все яснее, и он научился не бояться их повторять, наслаждаясь вновь обретенным влиянием — пусть пока малым — на политическую жизнь страны, которое обретал, сидя на стуле с ручкой в руке, пытаясь открыть истину.

В конце месяца, когда стаи ласточек все еще пребывали в постоянном движении над бульварами, вдоль которых выстроились лишенные листвы деревья, он вернулся домой, прихватив с собой свои статьи в нескольких газетах и журналах. Знал, что родители будут им гордиться, и надеялся, что статьи понравятся Лиа, пусть даже она с ним и не согласится.

Домой он прибыл, когда в Риме только начинало темнеть. Отец вернулся рано, и Алессандро, еще не сняв пальто, положил пачку статей на обеденный стол. Адвокат Джулиани казался уже стариком. Произошло это совершенно незаметно, словно никто не обращал на него должного внимания. Он достал очки для чтения, включил свет, начал читать.

— Рафи сегодня придет? — спросил Алессандро.

— Рафи в Париже, — ответила Лучана.

— Что он там делает?

— По делам фирмы, — ответил отец Алессандро, оторвавшись от статьи. — Итальянское судно, перевозившее уголь, получило повреждения в гавани Шербурга. Мы подали в суд на владельцев французского судна, которое с ним столкнулось.

Мать Алессандро посмотрела на него, и выражение ее лица подсказывало: речь пойдет о том, что только она могла воспринять серьезно, скажем, о его появлении перед профессором в рваной рубашке.

— Ты не получил мое письмо? — спросила она.

— Не получил, — ответил он с искренностью человека, действительно не получившего отправленного ему письма.

— Значит, ты не знаешь.

— Не знаю чего? — По спине Алессандро пробежал холодок, он почувствал, будто оказался на краю бездны. На глаза Лучаны навернулись слезы, отец оторвался от передовицы, которую читал, с таким видом, будто не собирался к ней возвращаться.

— В чем дело? — спросил Алессандро, вставая со стула. Он должен был знать немедленно. — Кто-то умер? Кто?

Синьора Джулиани закрыла глаза и опустила голову.

— Кто? — повторил Алессандро уже мягче.

— Элио Беллати.

Лучана заплакала, и Алессандро не мог понять почему. Ее трясло, будто она видела это собственными глазами.

Когда мать подошла, чтобы успокоить ее, отец поднялся, снял очки, посмотрел на сына.

— Алессандро, его тело разорвали на куски…

Алессандро плюхнулся на стул.

— Откуда ты знаешь?

— Написали. Не только его. Многих.

— А Лиа? Ты ее видел?

— Думаю, тебе придется привыкать обходиться без нее, Алессандро.

— Почему?

— Потому что так устроен мир.

Некоторое время спустя Алессандро вышел в сад, устланный мокрыми и гниющими листьями. Хотя в доме Беллати горело всего несколько окон, он открыл железную калитку. К двери подошел слуга, которого он никогда раньше не видел, старик, который, похоже, устраивался на временную работу в дома, где держали траур. Он знал, как сгладить эмоции и мягко отказывать в просьбах. Если б его попросили принести газету, он бы ответил: «Минуточку. Пойду и посмотрю, доставили ли ее».

Алессандро представился. Слуга ушел, вернулся.

— Может, вы оставите визитную карточку?

— Нет у меня визитки, — ответил Алессандро. — Я живу по ту сторону сада.

Слуга скорбно покачал головой.

— Вас не смогут принять.

Глава 3

Его портрет в молодости

В октябре 1914 года Алессандро верхом, молодой, в прекрасную погоду, возвращался в Рим из Болоньи, а в Европе шла война. И хотя Италия оставалась нейтральной, Алессандро не сомневался, что недавно объединенная страна не устоит перед искушением пройти проверку боем, так что передовой ему не избежать. В безумные августовские дни адвокат Джулиани внезапно высказал настоятельное желание, чтобы сын немедленно уехал в Америку, но Алессандро отверг попытки отправить его в безопасное место, заявив, что до защиты докторской остается несколько месяцев и без его присутствия на последних экзаменах не обойтись.

— Ты можешь потом вернуться, — настаивал отец.

— Зачем уезжать, если придется возвращаться? — спросил Алессандро, а потом процитировал Горация: «Изгнанник новые находит небеса, но остается прежним сердце».

Думал он не о прозе жизни и не о латинских стихах, а о девушке с Виллы Медичи. Если бы он знал ее имя, или случайно встретил на улице, или мог из окна видеть ее дом на другом берегу Тибра, его жизнь могла бы кардинально измениться. Он часто представлял себе, что видит свет ее лампы среди десяти тысяч ламп, которые зажигались каждый вечер, такой далекий, что он мерцал, как звезда.

Он ехал с самого утра, когда еще царила прохлада и луна отказывалась выйти из игры, зависнув над поросшим соснами холмом, робкая словно олень и такая же неподвижная. На самой высокой точке хребта, который по диагонали пересекал Тоскану, он спешился, погладил Энрико и привязал поводья к ветви сосны, липкой от смолы. Несколько шагов вывели его из тени на открытое место, к самому обрыву, с которого открывался вид на широкую равнину. Только далеко на севере земля начинала подниматься к цепочке гор.

Он нагнул голову и всмотрелся в свет над горизонтом. К северу воздух колыхался как над огнем и искажал контуры. Там была Франция, далеко-далеко, и там шла война. Алессандро застыл, словно фермер, наблюдающий, как пожар уничтожает лес на границе его полей.

Мир разрывало. Разрыв прошел по многим семьям, но в конечном счете захватывал все. Со смертью многих мужей и сыновей умирали все мужья и сыновья. В хаосе и страдании законам Божьим предстояло проявиться во всей их красе, жестокости и несправедливости. Если Алессандро суждено выжить, ему предстоит начать новую жизнь, но он не был уверен, удастся ли ему даже подумать о чем-то новом, если не останется ничего знакомого, никого из тех, кого он любил.

Алессандро оглядывал простирающуюся перед ним равнину, словно слепец, которому вернули зрение не в маленькой комнате клиники, а на вершине господствующей над равниной горы, откуда видно полмира: зеленые пологие холмы, плывущие облака, река, сосны, далекая линия гор. В лесу слышалось только щебетание птиц, но до него доносилась музыка, которую он вызывал в памяти, и смешивалась с шумом ветра в деревьях. Округлые контуры облаков, дуги, которые в небе выписывали ласточки, солнечные блики на реке рождали сонаты, симфонии, песни.

В полной безопасности, окруженный зеленью леса, под синевой неба, Алессандро наблюдал, как мимо сгустками цвета проносятся птицы, но что-то за горизонтом заставляло колыхаться воздух, не давая грезить наяву. И хотя Алессандро чувствовал приближение конца — конца привычного мира и присущей ему красоты, смерть семьи и свою собственную, — он верил, что даже в надвигающейся ночи основополагающие для него понятия набросят сверкающие мантии и останутся живы. Запоет то, что всегда молчало, и, погибнув, возродится вновь, поднявшись из бездны ввысь. За страданием обязательно следует искупление. В этом Алессандро не сомневался.

* * *

Неделя пути привела к тому, что Энрико похудел и начал проявлять норов. Когда они пересекали Тибр, Алессандро с трудом удавалось его сдерживать, потому что жеребец знал дорогу и прибавлял шагу после каждого знакомого поворота. Почувствовав, что конюшня у Порта Сан-Панкрацио совсем близко, на вершине Джаниколо, где он родился и помнил тамошний воздух, Энрико вынес Алессандро на вершину второго по высоте римского холма, словно не заметив подъема.

Однажды, вернувшись домой после нескольких недель на пыльных дорогах, Алессандро не известил о своем прибытии выстрелом из револьвера. На этот же раз просто постучал в дверь.

Его встретила мать, и он заметил, что от присущей ей энергии не осталось и следа. Она повела его в приемную и плотно прикрыла дверь.

— Почему ты приехал? — прошептала она.

— А что такого? Я не могу приехать домой?

— Твой отец нездоров. Ему нельзя волноваться. Тебя исключили?

— Как меня могли исключить? — спросил Алессандро, удивляясь, что мать, не имевшая никакого образования, может не понимать, что исключение соискателя докторской степени — затяжной процесс, похожий на то, чтобы умертвить дерево, а не срубить его, и занимает не менее пяти, а то и десяти лет. — А что с ним?

— С сердцем неважно, — ответила мать, прижав руку к своему сердцу. — Ему надо месяц отлежаться и не подниматься по лестницам.

— Он сможет вернуться к работе?

— Да.

— Как он там будет, ведь контора так высоко?

— Доктор говорит, что он сможет подниматься туда, когда выздоровеет, но только медленно.

— Насколько серьезна болезнь?

— Он поправится. И он продолжает руководить фирмой. Каждый день в половине шестого приходит Орфео, чтобы записать указания отца и написать письма.

— Орфео!

— Да.

— Я думал, он не вернулся.

— Отец расскажет тебе, что произошло, но я хочу знать, почему ты приехал так рано.

— Университет временно закрылся из-за войны, — солгал Алессандро.

— Мы не воюем, — возразила мать.

— Половина студентов — французы и немцы, как и многие профессора, да и многие итальянцы ушли в армию. Война коснулась всех и вся.

Он не счел нужным упомянуть, что и сам поступил в военно-морской флот.

Спальня родителей занимала большую часть второго этажа, из полдюжины окон открывался вид на Рим, при необходимости комнату согревали два камина, установленные в противоположных концах. С кровати виднелись Апеннины, залитые вечерним светом, город лежал внизу, там и сям среди изгородей и крыш высились пальмы, а сами крыши напоминали озера из охры и золота. У северной стены, напротив дивана, окруженного столиками и книжными полками, стоял большой письменный стол.

Дверь оставили приоткрытой. Алессандро вошел и остановился у порога. Отец спал, сложив руки на животе.

— Папа, — прошептал Алессандро. Глаза старика открылись.

— Алессандро.

— Почему ты не в постели? — спросил Алессандро, заметив, что кровать не разобрана и отец укрыт толстым шерстяным одеялом.

— Я просто немного вздремнул. И полностью одет. — Действительно, Алессандро увидел, что отец в рубашке, воротнике, галстуке, брюках, подтяжках и жилетке.

— А зачем тебе быть одетым?

— Я не болен, просто отдыхаю. Терпеть не могу валяться в постели весь день. Скоро придет Орфео, чтобы я продиктовал письма ему и инструкции, потому что я продолжаю работать. Когда он приходит, я надеваю пиджак. Не хочу, чтобы он видел меня без пиджака.

— Он тридцать лет видел тебя без пиджака.

— Не в моей спальне.

— Поэтому книги убраны, бумаги сложены, а все карандаши поставлены в карандашницы?

— Нет, это сделали раньше на случай, если я умру. Мне было совсем плохо. Я потерял сознание, и меня привезли домой в карете «Скорой помощи».

Алессандро смотрел на отца, отказываясь представить его себе таким беспомощным.

— Я хотел, чтобы мне не мешала всякая ерунда. Хотел, чтобы последнее, что я увижу, был золотой свет, заливающий Рим, снег на горах, гроза, а не карандашница. Унеси их отсюда.

— Ты уже выздоравливаешь.

— Неважно. Унеси.

Алессандро собрал со стола карандашницы.

— Эта красная некрасивая. — Он поднял одну. — А вот черная прекрасна — как ручка «Уэджвуд» в конторе. — Он вынес карандашницы в коридор и вернулся.

— Знаю, — кивнул отец. — Черная — из набора. Я купил его в Париже в семьдесят четвертом. Принеси ее обратно и поставь на стол. — Алессандро принес. — Действительно, красивая. — Я оставил только ее, потому что… Уже не помню почему, но набор смотрелся не очень. Ручку в карандашнице держать нельзя, чернила высыхают.

— А с остальными что делать? Которые в коридоре?

— Те только захламляют комнату. А почему ты дома?

Алессандро повторил свою выдумку про временное закрытие университета.

— Это ложь, — сказал отец.

— Мне велели тебя не расстраивать.

— Ложь меня всегда расстраивает.

— Я завербовался на военно-морской флот.

— Куда? — вскричал отец.

— На военно-морской флот.

— На военно-морской флот? И давно ты на службе?

— С прошлой недели.

Адвокат Джулиани приподнялся на подушках и натянул на себя одеяло.

— Ты дурак! Зачем?

— Это азарт, но решение здравое.

— Отказаться от звания профессора, чтобы завербоваться на военно-морской флот Италии, которая наверняка вот-вот вступит в войну! — вскричал отец. — Это решение здравое?

— Позволь мне закончить. Прежде всего профессором я могу стать лишь теоретически. Начинать придется лектором, и меня будут ненавидеть на кафедре, потому что я на многое смотрю иначе, чем они.

— Тогда почему же тебя взяли?

— Чтобы потом выгнать.

— Алессандро, на военную службу накануне войны поступают только те, кто хочет умереть. Примера Элио Беллати тебе недостаточно?

— Папа! — Алессандро назидательно поднял указательный палец. — Я ценю свою жизнь. И не люблю людей, которые летят на пламя войны затем, чтобы сгореть. Я этого делать не собираюсь.

— Не собираешься?

— Разумеется, нет. Ты думаешь о локальных войнах, вроде последней. Это — другая. Ты читал про сражения, про потребность в живой силе, про то, как быстро она расходуется. Во Франции и Германии идет мобилизация. Асквита[34] переизберут, если он начнет ее в Англии. Если Италия вступит в войну, мобилизация начнется и у нас. С учетом моего возраста и физического здоровья меня прямиком отправят в окопы, где уровень смертности чудовищный. Военно-морской флот — совсем другая история. На флоте целью является оружие, тогда как на суше — человек, который это оружие несет. Понимаешь? Если Италия не вступит в войну, я буду служить на флоте в мирное время. Правда, я убежден, что мы в этой войне участие примем. Я иду на риск, на который другие не решаются. Предпочитают надеяться на лучшее, но, если все обернется к худшему, они окажутся в ужасном положении. Именно потому, что я не хочу умереть в бессмысленной войне, я впервые в жизни поступил расчетливо. Пришлось наступить на горло собственной песне, но я на это пошел. Возможно, ради того, чтобы сохранить эту песню живой.

— Когда тебя забирают? — спросил адвокат Джулиани.

— Первого января.

— Не так скоро, как могли бы, — его отец, похоже, смирился.

— Знаю. Я приехал домой, чтобы привести дела в порядок… совсем как ты.

— Ливорно?

— Венеция, учебные курсы, но до того, как начать службу, я собираюсь в Мюнхен.

— Почему в Мюнхен?

— Взглянуть на одну картину, пока еще есть такая возможность.

Оба обернулись на три резких стука в дверь. Перед ними стоял низенький и крепенький, похожий на пингвина, ректор университета Тронхейма с портфелем в одной руке и карандашницей в другой.

Следом за Орфео вошла Лучана. Проскользнула в комнату так тихо, что брат не сразу заметил, какой она стала красавицей. Худоба ушла, прежнюю хрупкость сменили грациозность и сдержанность. Она надела желтое платье, а волосы, перехваченные желтой лентой, выглядели так, будто сами являлись источником света, который играл на них, напоминая прямые солнечные лучи, отражающиеся от поверхности реки.

— Синьор. — Орфео слегка поклонился адвокату Джулиани и взглядом показал, что заметил присутствие Алессандро. — Когда я поднялся на Джаниколо в гармонии с благословенным полуденным соком, который просачивается сквозь вселенную и осаждается на пальмах, я подумал о том, чей плащ, deliciae humari generis[35], скользит по долине луны. Ни Артемида, ни Афродита, сокрушенные чувством благодатного сока…

— Пожалуйста, Орфео, — перебил адвокат Джулиани. — Мы договорились, что ты будешь воздерживаться от упоминаний как благодатного сока, так и благословенного, учитывая мое состояние.

— Простите меня. — Орфео всплеснул руками, а потом уставился в потолок. — Колесницы благословенного так близко! Они мчатся по небу в золотых всполохах. Мне трудно не петь, но я знаю: сердце. Сердце — это колесо ликования, которое может вращаться так быстро, что разваливается на ходу. В нашем возрасте, — добавил он, — следует соблюдать осторожность, иначе нас сокрушит благодатный сок, и мы умрем, прежде чем обретем его.

— Это правильно, — кивнул адвокат Джулиани, решив, что теперь Орфео готов к работе. — Можем приступать?

— Да, я готов.

— Ты спокоен?

— Да, я спокоен, — подтвердил тот. — Но великолепие! — тут же вскричал он, и тело его напряглось, завибрировало, волны радости и безумия прокатились по нему. — Великолепие и радость благословенного и благодатного сока! Свет! Свет!

— Орфео, Орфео, — взмолился бывший работодатель. — Сердце. Хрупкое сердце.

— Ах, да. — Орфео попытался взять под контроль свое трепещущее тело. — Синьор, — продолжил он, тяжело дыша, — миры, которые я иногда вижу!

— Давай вернемся на землю, — предложил адвокат Джулиани.

Орфео кивнул.

— Хорошо. К малому, Орфео, к малому, скажем, к маслу на воде. Тихие радости, милые и приятные.

Орфео закрыл глаза.

— Дерево, отбрасывающее прохладную тень, — продолжал адвокат, пытаясь успокоить писца. — Тарелка минестроне. Тихая скрипка. Птица. Кролик…

Орфео, уже успокоившийся, открыл портфель и передал адвокату бумаги на подпись и листы с вопросами по работе фирмы. Пока больной медленно читал, Орфео на каблуках, по-пингвиньи, повернулся к Алессандро.

— Я делаю это из роскоши. Я больше не работаю у твоего отца.

На лице Алессандро отразилось недоумение.

— Я тебе скажу, — продолжил Орфео, подходя и понижая голос, чтобы не мешать адвокату. Знаком он предложил Лучане тоже приблизиться. — Я сделал невероятный прыжок… — он описал дугу левой рукой, следуя за ней взглядом, — и пролетел над страшным зверем, который собирается пожрать этот век. Вы знаете, работы для меня в конторе вашего отца не осталось. Эти так называемые пишущие машинки… — Он состроил несколько гримас. Последняя изображала, что он плюется. — Пустившись в свободное плавание, я спасся, хотя и случайно. Ваш отец предложил мне работу, но я отказался от его милостыни. Прошло несколько недель, и я вернулся домой, готовый ухватить этот сок. Сюрприз из сюрпризов: к моей двери подъехала карета. Ваш отец подумал о ситуации, в которой я оказался, и вместе с синьором Беллати нашел для меня место. Моя профессия вымирала, и в юриспруденции необходимость в писцах отпадала. И вот меня, писца старой выучки, поставили во главе сотни писцов новой выучки и тысячи этих отвратительных штуковин, которые называются пишущими машинками.

— Где? — спросил Алессандро, думая, что Орфео описывает сон.

— В военном министерстве. С наращиванием армии им требуются писцы, чтобы писать прокламации, поручения, зажигательные обращения. Им понадобился писец старой выучки, чтобы наставлять молодых писцов.

Отец оторвался от бумаг.

— Скоро он двинет ручкой, и земля содрогнется.

— В январе я поступаю на флот, — поделился новостью Алессандро.

— На флот! Я все делаю для флота. Назначаю адмиралов, спускаю на воду корабли, создаю новые базы. Чего ты хочешь? Только скажи.

— Произведите меня в адмиралы, — с улыбкой сказал Алессандро.

— Хорошо, — кивнул Орфео. — Завтра принесу бумаги. — Он говорил совершенно серьезно.

— Орфео, вы не сможете этого сделать, — не поверила Лучана.

— Разумеется, смогу. Воспользуюсь одной из королевских печатей и дам указание военному министру произвести тебя в адмиралы. Напишу директиву от министра флота, подготовлю соответствующие документы. Проведу по всем книгам и так далее и так далее. На это уйдет три или четыре часа, но, как только я закончу, ты станешь адмиралом.

— Что-нибудь может выдать его, Орфео, — указал отец Алессандро. — К примеру, возраст.

— Я не несу ответственности ни за что, кроме документов. Потом я умою руки. Такое уже случалось.

— Как насчет чего-то менее честолюбивого? — спросил Алессандро, идея ему явно понравилась.

— Менее честолюбивое можно сделать быстрее. Хочешь командовать кораблем?

— Не знаю как, но вот что я тебе скажу. Когда я закончу офицерские курсы, мне хотелось бы получить под свое начало эскадру катеров на Адриатике.

— Сколько тебе надо катеров?

— Двадцать.

— Тебе хотелось бы иметь собственную базу? Я могу дать тебе маленький остров, в том самом море.

— Как насчет какого-нибудь из архипелага Тремити?

— Мне надо ознакомиться с подробностями. Продвинуть тебя по службе. Но я издам приказ, по которому ты получишь и людей, и технику. Назови дату окончания офицерских курсов, а остальное предоставь мне. Я не пожалею ни сургуча, не лент, так что тебе понадобится тачка, чтобы увезти все приказы.

— Нет, — вмешался адвокат Джулиани, — ты этого не сделаешь, Орфео. И тебя, и его, — он указал на сына, — могут за это расстрелять. Я запрещаю. Выброси это из головы.

— Как скажете, — ответил Орфео.

Пусть и разочарованный, Алессандро почувствовал облегчение.

— Ты сосчитал ступени? — спросил у Орфео адвокат Джулиани.

— Да, — ответил Орфео. — Семь лестничных пролетов, четырнадцать, если принять во внимание разделительные площадки. Двадцать ступеней в каждом пролете. Всего сто сорок ступеней. Я считал их по одной, как поднимаясь, так и спускаясь. Получилось одно и то же число.

— Меня это не удивляет. — Адвокат Джулиани достал из кармана жилетки золотые часы с луной в разных фазах на фоне звездного неба цвета индиго. — Если у меня будет уходить по пять секунд на каждую ступеньку, а сделать это будет легко, потому что часы проградуированы соответственно, подъем займет семьсот секунд или примерно двенадцать минут.

Адвокат Джулиани начал диктовать Орфео, Лучана ушла, чтобы помочь с обедом, а Алессандро присел на диванчик у окна. Когда солнце опускалось за Джаниколо, его лучи прорывались сквозь кроны пальм и сосен, растущих на вершине холма, и часть Рима, золотая и охристая, обретала зеленый оттенок, характерный для городов Востока.

Орфео работал час, а потом надел на перьевую ручку колпачок. Адвокат Джулиани вновь наказал ему не повышать Алессандро в чине, Орфео согласился. Уходя, в темном коридоре он обернулся и посмотрел на Алессандро, который недвижно сидел у окна. Алессандро заснул, но из-за полумрака могло показаться, что он бодрствует — голова опиралась на руку, словно он о чем-то глубоко задумался. Орфео убедился, что адвокат погружен в бумаги. Он вновь бросил взгляд на Алессандро и, думая, что тот смотрит на него, подмигнул.

Следующие пятнадцать минут многие из прислуги, находившиеся в тот момент в кухнях домов, расположенных на склоне, отрывались от кастрюль и сковородок, чтобы взглянуть на человека в черном плаще, похожего на летучую мышь, который сбегал по ступеням, громко смеясь и повторяя слова, напоминающие заклинания. Никто не понимал, что это значит, но все отчетливо слышали:

— Камбринал Окситанский, Окситан Локситанский, Локситан Окситанский.

* * *

Обед подали на втором этаже, где обретался отец Алессандро. Еду, тарелки, столовые приборы принесли в гостиную с маленьким камином. Обычно в это время года Джулиани обедали в саду, но теперь, даже если бы у адвоката не было проблем с сердцем, их загнал бы под крышу необычно холодный и на удивление ветреный октябрь. В кафе уже занесли столы и стулья, улицы опустели, листья начали засыпать дороги на Джаниколо. И хотя ноябрь еще мог напомнить о лете, октябрь слишком походил на зиму. Прохожие на темных улочках у площади Навона видели оранжевые солнца, пылающие в магазинах и ресторанах: в печах сгорала ароматная древесина яблони и дуба.

— Кто хочет со мной в Германию? — обратился Алессандро сразу ко всем, когда они принялись за суп. Мать, отец, Лучана и Рафи, который только что пришел с холода, продолжали есть, не поднимая головы. — Кто хочет со мной в Германию? — повторил Алессандро, словно подумал, что его не услышали.

Наконец Рафи поднял голову.

— Никто, — ответил он, отправляя в рот очередную ложку супа.

— Почему нет? — спросил Алессандро с характерной для него настойчивостью.

— Никто и никогда не хочет ехать в Германию, Алессандро, — стал объяснять Рафи. — Особенно итальянцы. Тебе это должно быть известно. А зимой людей уж тем более не тянет в Германию. Не забывай и о том, что Германия воюет.

Лучана весело рассмеялась.

— Я же не предлагаю ехать туристами. — Алессандро раздражало, что его лучший друг превратился в раба младшей сестры.

— А что, предлагаешь вторгнуться туда завоевателями? — спросил Рафи.

— Возможно, так в самом скором времени и будет, но я не об этом. Я еду в Германию, и подумал, что кто-нибудь составит мне компанию, но, похоже, я обращаюсь к отшельникам, так что поеду один.

— Алессандро, будь осторожен, — воскликнула мать. Он ее не услышал, потому что она говорила это всегда, что бы он ни делал, куда бы ни собирался.

— Неплохая мысль, — заметил Рафи.

— Какая? — заинтересовался адвокат Джулиани.

— Вторгнуться в Германию.

— Все, что для этого нужно, — послать Орфео, — хихикнула Лучана.

— Негоже пинать безумную лошадь, — повернулся к ней отец. — Он прожил тихую, спокойную жизнь, и страдания ему выпали несоразмерные.

— А почему он сошел с ума, папа? — спросила Лучана.

— Не знаю.

— Алессандро, — продолжила она, — а зачем ты едешь в Германию?

— Посмотреть рафаэлевский портрет Биндо Альтовити.

— Ехать в Германию, чтобы посмотреть одну картину? — удивился Рафи.

— Ехать в Антверпен, чтобы посмотреть вмятину на судне? — огрызнулся Алессандро.

— Нам за это платят.

— Может, и так, но вот о чем не стоит забывать.

— О чем же?

— Вмятина — она вмятина и есть.

* * *

Хотя Алессандро купил билет второго класса, на вокзале ему сказали, что спальные вагоны второго класса более не используются.

— И что же мне делать? — спросил он. — Я не хочу сидеть целые сутки, чтобы прибыть в Мюнхен похожим на мешок с грязным бельем. Я заплатил за спальное место.

— Ничего не могу поделать, синьор, — ответил кассир. — С удовольствием отправил бы вас первым классом…

Алессандро приободрился.

— …но в первом классе все занято.

В душе Алессандро уже сдался, но тут его ждал новый сюрприз.

— Есть только одно свободное место, но, боюсь, тогда вам придется делить купе с пассажиром противоположного пола.

— Вы имеете в виду женщину? — спросил Алессандро, его сердце учащенно забилось.

— Да, — кивнул кассир, проглядывая листы. — Купе на двоих. Пустует до Венеции, а потом одно место занято женщиной. Но я не могу посадить вас в одно купе с женщиной.

— Я готов помучиться. — Алессандро надеялся, что женщина, которая сядет в Венеции, не албанская вдова с опухшим лицом, тремя кожными заболеваниями и собакой, которую постоянно тошнит.

— Я не могу посадить вас в купе, в котором едет женщина, — упорствовал кассир.

— Почему? Всем нужно спать… мужчинам, женщинам, всем.

— У меня будут неприятности.

— Теперь — нет. — Алессандро продолжил голосом, который задействовал при редких выступлениях в театре «Барбаросса». — Этот поезд идет в Мюнхен. Мюнхен в Германии. Германия воюет с Францией, Англией и Россией. Сотни тысяч людей умерли, миллионы еще могут умереть. Вы думаете, по прибытии поезда в Мюнхен кто-то из администрации узнает по запаху в пустом купе, что кассир в Риме перепутал пол пассажира? Вы думаете, кого-то это будет волновать?

— Мы говорим о правилах, — возразил кассир, — и мы говорим о немцах.

— Но вся страна воюет! — взмолился Алессандро. Позади него стояла семья из Калабрии, транзитом едущая на север. Двое из трех сыновей держали деревянные клетки с курами: необычными — цвета глины, тощими, мускулистыми курами. Бойцовыми курами Катанзаро. Кассир заерзал, чувствуя, что время поджимает.

— Я бы хотел знать, синьор, вас действительно интересует комфортабельные условия поездки или привлекает идея насильственной и случайной близости? — побагровев от негодования, взорвался кассир, но, учитывая, что семья из Калабрии возмущалась все громче, Алессандро загнал его в угол. Однако ответил правдиво, потому что слова «насильственная и случайная близость» вызвали приятное возбуждение во всем теле.

— Честно признаться, идея провести шестнадцать часов наедине с женщиной в тесном купе с постелью завораживает меня…

Одна из кур громко закудахтала.

— Хорошо, — перебил его кассир, — но помните, я вам билет не продавал. Я продал его женщине, которая приходила вместо вас. Четвертый путь.

Когда Алессандро садился в седло, его чувства обострялись до предела, а вот поездка на поезде вгоняла в тибетский транс. Верхом на Энрико ему приходилось постоянно принимать решения и делать выбор, он двигался как танцор, то пригибаясь, то отклоняясь, а в поезде он превращался в манекен, у которого живыми оставались только глаза, неотрывно следящие за ландшафтом, маленькими кусочками мира, которые мелькали за окном. Даже входя в огромное здание вокзала с железными воротами, чем-то напоминающими изящные решетки испанских кафедральных соборов, он уже начал ощущать, как у него поднимается настроение.

Вокзал напоминал вазу с пышными цветами. В золотистом свете сыроватого октябрьского утра цвета казались на удивление насыщенными, а лучи солнечного света словно выискивали пылинки, плавающие под сводчатым потолком. Свет падал и на подразделение усталых солдат с запыленными вещмешками и сумками. Винтовки со штыками торчали среди них, точно столбик на винограднике. Их форма в золотистом свете, нечто среднее между желтым и красным, сияла, как тюльпаны, а когда солдаты склоняли головы от усталости и держали каски в руках, их вид брал за живое даже куда-то спешащих прохожих. Магазинчики и рестораны по боковым сторонам центрального зала были заполнены людьми, они что-то покупали, куда-то с этим бежали или поднимали стаканы и чашки, закрывая при этом глаза. Носильщики с недовольными физиономиями катили поскрипывающие тележки, по большей части пустые. Одна особенно запомнилась Алессандро: огромная, из дерева и стали, на ней стояла одинокая оплетенная бутыль с вином.

Прежде чем выйти на перрон, Алессандро купил полдесятка рогаликов и две бутылки фруктового сока. После того, как его билет прокомпостировали, он миновал барьер и зашагал вдоль сверкающих вагонов. Пришел рано. Лишь несколько человек двигались по перрону, внезапно исчезая, когда добирались до нужного вагона, словно мухи, проглоченные рыбой. Все шли с правой стороны, вдоль поезда, за исключением одного старика в белом костюме, который плелся слева у пустого железнодорожного пути. Сделав несколько шагов, он останавливался, тяжело опираясь на трость. Поднимал голову, смотрел сначала на свет, льющийся снаружи, потом на почерневшую от сажи крышу, наконец, на сам поезд. Упирался взглядом в перрон и трогался с места.

В левой руке старик с превеликим трудом тащил небольшой чемодан. Алессандро предложил помочь.

— Вам придется идти со мной десять минут, — предупредил старик, — а так вы доберетесь до своего вагона за минуту.

— Я люблю ходить медленно, — ответил Алессандро, подхватывая чемодан.

— Вы знаете, почему в старости человек ходит медленно? — спросил старик.

— Нет, — честно признался Алессандро.

— Потому что с возрастом он получает дар торможения. Чем меньше времени остается, тем больше ты страдаешь, тем больше чувствуешь, тем больше замечаешь и тем медленнее течет для тебя время, хотя и мчится вперед.

— Не понимаю.

— Еще поймете.

— Времени меньше, но больше торможения, трудностей, вязкости. Время растягивается. Правильно?

— Да.

— И в конце, когда времени не остается, оно тянется так медленно, что кажется, будто вообще не движется.

— Верно.

— Выходит, в момент смерти время вообще останавливается?

— А что такое, по-вашему, смерть? — спросил старик, сделав еще несколько шагов. — В смерти время замыкается. Старики на смертном одре зовут своих отцов не потому, что боятся. Просто они видят, как время закольцовывается.

— Откуда вы это знаете? — вежливо полюбопытствовал Алессандро.

— Я не знаю наверняка. В вашем возрасте меня отличали скепсис и быстрота. Я отметал мифы о небесах и аде, не сомневался, что за пределами этого мира нет ничего. С годами увидел, что в мире все сбалансировано и одно компенсируется другим. Чем тяжелее ноша и чем ближе к концу, тем более вязким становится время, и ты, как в замедленном движении, видишь признаки вечности.

— Например?

— Колонны света, птиц, взмывающих ввысь.

— Птиц, взмывающих ввысь?

Старик остановился.

— Звучит безумно, но когда видишь взлетающих птиц, которых внезапно вспугнули, они словно замирают в своем грациозном полете. И их песня в момент испуга, быстрая и резкая, тянется одной долгой нотой до выстрела охотника. Я видел это много раз. Они летят по дуге. Дуга застывает — навсегда. Если здесь есть голуби, — старик посмотрел вверх, — и если раздастся паровозный гудок и они разлетятся во все стороны, вы сами это увидите, если сосредоточитесь в момент гудка.

Старик повернулся к Алессандро.

— Вы думаете, я сумасшедший.

— Нет.

— Думаете. Ладно, помогите мне подняться по ступенькам.

Они пересекли перрон, и Алессандро помог старику подняться в вагон.

— Что на обед? — спросил старик.

— В вагоне-ресторане?

— Да.

— Не знаю.

— Почему?

— Я не работаю на железной дороге.

— С каких это пор?

— Никогда не работал.

— Ох, — вырвалось у старика, не от раздражения, а от замешательства.

— Но я могу узнать, если хотите.

— Нет-нет. В этом нет необходимости. Иногда я все путаю. — Он рассмеялся. — Иногда забываю, где я. Но это нормально, молодой человек, потому что иной раз становится легко и свободно, если забываешь, где ты находишься.

* * *

Ближе к полудню, когда поезд подкатил к залитому солнцем вокзалу Болоньи, Алессандро купил бутылку минеральной воды и поставил на столик у окна. Пригнулся к окну, когда поезд тронулся с места, глядя на черепичные крыши города, который так долго служил ему пристанищем. Поезд набирал ход, двигаясь на север среди желтых и золотистых полей, уже скошенных или дожидающихся своей очереди, пока Болонья растворилась в синеве. Черная лента дыма тянулась за поездом, а ближе к полудню вновь застрекотали цикады, и их песня летела к бездонному небу.

Пока поезд мчался по долинам По и Адидже, Алессандро не сводил глаз с октябрьских пейзажей сельской глубинки. Его взгляд находил все новые и новые красоты, а движение поезда стало музыкой, синхронизировавшейся с ландшафтом. Вновь эта музыка шла от неживого, первичного, мертвого, словно во все вдохнуть могла жизнь. Сам ландшафт являл собой все новые и новые мазки сочных цветов, время от времени перемежающиеся белесыми перекатами реки или темными провалами.

Когда же они въехали в болота перед Венецией, он откинулся на спинку, обожженный ветром и выдохшийся, заметил стоящую на столике бутылку с минеральной водой и вдруг восхитился ее голубоватым отливом, чистотой и прозрачностью, каких, казалось, никогда не видел. Окружающий мир отражался в ней четко, но приглушенно и спокойно. Поля, обрамленные камышами, сами камыши, зеленые и желтые, покачивающиеся на ветру, вода, удивительно синяя под северным солнцем, все фиксировалось и сохранялось. И если бутылка с минеральной водой могла умиротворить свет гор, полей и моря, какие еще удивительные открытия могли в ней обнаружиться? Даже смерть, думал Алессандро, уступает красоте — если не в реальной жизни, то в умопостроениях, — и все великие вопросы не составляет труда найти в такой простой форме, как песня: даже если она ничего не объясняет, по крайней мере, хотя бы предостерегает.

Поезд сбавил скорость, проезжая по мосту над венецианской лагуной. Арка за аркой, мысли Алессандро поднимались и занимали свои места, словно при строительстве кафедрального собора, и к тому времени, когда они были уже на середине моста, ему в голову пришла мысль, подтвердить которую могла только целая жизнь, посвященная ее проверке.

Он поправил бутылку, затянул узел галстука, убедился, что рубашка не вылезает из брюк, и стал ждать. На платформе кондукторы в темно-синей форме важно вышагивали взад-вперед в ожидании сигнала к отправлению. Паровоз выпустил клуб пара, зависший в зеленом свете, испуганные голуби бросились врассыпную, но крыша из стекла и стали не позволила им взлететь так же высоко, как под открытым небом. Венеция казалось такой бодрой и жизнерадостной, что у Алессандро возникло сверхъестественное ощущение: если он сейчас выйдет из поезда, то сумеет победить время, соединив концы его дуги в кольцо, о котором говорил старик. Но даже если бы такое и правда произошло, если бы, сдав билет и сойдя с поезда так рано, он покорил бы время, Алессандро все равно не стал бы этого делать, потому что будущее манило его, и он чувствовал: чем упорнее он будет стремиться к захватывающим дух перспективам, тем большего ему удастся достичь.

* * *

Обшитая деревянными панелями дверь купе первого класса открылась и закрылась быстрее затвора фотокамеры, и внезапно перед ним оказалась высокая женщина с небольшим чемоданом.

— Купе семь-си? — спросила она.

Алессандро пожал плечами. Он не помнил номера купе после того, как его нашел, и всегда стремился как можно быстрее выбросить билет. Женщина поставила чемодан, развернула билет, открыла дверь, чтобы посмотреть на табличку с наружной стороны.

— Семь-си. — Она закрыла дверь и добавила, уже обращаясь к Алессандро: — Может, вы сели не в то купе?

Села напротив и посмотрела на него в упор.

— Мне кажется, вы сели не в то купе. — Она натужно, намеренно неискренне улыбнулась, как бы добавляя: «Вы идиот».

Алессандро медленно покачал головой, а потом посмотрел в окно на тележки с сандвичами, которые продавцы быстро катили по платформе. Эта необычная женщина завораживала. Высокая, как англичанка, она без труда могла бы найти себе мужа, если б захотела. При этом стройная и изящная, словно затянутая в корсет. Но покрой ее черно-красного шелкового платья говорил о том, что никакого корсета нет, и плоть у нее крепкая и упругая, как у крестьянки. Одежда не указывала ни на богатство, ни на праздность, скорее свидетельствовала о том, что женщина работает. Алессандро отметил, что ногти ее покрыты лаком, а кисти длинные и сильные, но уточенные.

— Ну? — спросила она.

Все еще пытаясь определиться с ее внешностью, он не ответил, но встретился с ней глазами. Рыжие волосы окаймляли лицо, усыпанное огромным количеством веснушек. Итальянки таким похвастать не могут, и он начал склоняться к выводу, что она ирландка.

— Негодяй, — буркнула она себе под нос. — Вы умеете говорить?

Он продолжал смотреть на нее. Ее рот чуть приоткрылся в ожидании ответа. Кожа сильно обтягивала лицо, а между губ хищно выглядывали белые зубы. Он еще не знал, смягчит ли улыбка северную заостренность черт и написанную на лице ярость, превратив его обладательницу в писаную красавицу.

— Не только мужчина, — пробормотала она, просматривая билеты, — но еще и глухонемой.

— Друзья уверяют, что я могу заболтать улитку до умопомрачения.

На миг она застыла, точно громом пораженная, но ответила на безупречном итальянском:

— Что ж, как сказала одна улитка другой, я езжу на этом поезде последние десять лет. И уверена, что вас посадили или вы сами вошли не в то купе. Купе спального вагона. Вы мужчина. Я женщина. Купе спальное.

Он развернул билет и протянул ей. Она взяла его, внимательно изучила.

— Семь-си, — вздохнула она. — Ошибка при продаже билета[36].

— Да, — он наклонился вперед. — Такое случается, когда покупаешь билет на поезд в монастыре.

Поезд тронулся, и половина состава уже выползла на солнце.

— Я не покупаю билеты в монастыре, премного вам благодарна.

— Про вас не знаю, а я покупал, — ответил он. — Монахи не жульничают.

— Я турагент. Никогда о таком не слышала.

— Вы бывали в Риме?

— Естественно.

— Знаете дворец Сан-Рафаэлло?

— Нет.

— Там живут сорок пять тысяч монахов. У них есть цирюльни, пекарни, часовые мастерские, писчебумажные магазины, все. Даже агентство по продаже железнодорожных билетов. А почему бы и нет? Они постоянно путешествуют.

— Вполне возможно. — Она замолчала и уставилась на него.

— И какие путевки вы продаете? — спросил он.

— Я работаю в компании «Нидерланды-Ллойд», — последовал ответ. — Отправила десятки тысяч английских и скандинавских туристов в Ливан. Они там осматривают руины, а потом останавливаются в Греции, чтобы насладиться солнечным светом. Он их гипнотизирует, всех до одного, после этого они готовы выдержать еще один сезон темноты.

— Скажите мне вот о чем…

— Да?

— Ваше турбюро… где оно расположено?

— На площади Сан-Марко, за колоннами. Мы всегда в тени, так что даже в летние дни у нас горит свет.

— Вы прожили в Венеции десять лет?

— Шесть. Сначала работала в Афинах.

— Вы говорите на греческом?

— Да.

— Так же хорошо, как на итальянском?

— Нет. Греческий сложнее.

— Но, допустим, вы на работе, и приходит женщина, чтобы купить билет в…

— В Александретту.

— Усаживается напротив вас.

— Я стою за стойкой.

— И смотрит на вас. Она забронировала каюту, но вы говорите ей, что свободных кают не осталось.

— Да? — Поезд набирал ход, переезжая мост, по которому Алессандро, такой серьезный, ехал полчаса назад.

— Получается, она должна добираться до Александретты четвертым классом.

— Мы такого никогда не допускаем!

— Ситуация гипотетическая.

— Продолжайте.

— Она возмущается.

— Разумеется.

— «Я не поеду четвертым классом. Я имею право на каюту». Но у вас есть только одно место в каюте, где второе место куплено мужчиной. Ваши действия?

— Я никогда не отправлю их вместе.

— Даже если эта женщина кажется взволнованной, очаровательной и добродетельной, женщиной, которая любила, женщиной, которую всегда в чем-то ограничивали, женщиной, которой путешествие в Александретту с мужчиной, возможно, поможет выносить эти ограничения, как-то их оправдает? Что бы вы сделали, окажись в таком положении одна из ваших сестер?

Теперь поезд мчал через болота. Ирландка, ее звали Дженет Маккэфри, не ответила Алессандро прямо, но ее хищное, красное, обтянутое кожей прекрасное лицо осветилось очаровательной улыбкой.

— Монахи привыкли иметь дело с подобными ситуациями, — добавил Алессандро.

— Что я такого сделала, что в моем купе оказался мужчина? — проговорила она.

— У нас два спальных места, — напомнил он, отметив про себя, что платье у нее обтягивающее, отчего она выглядит еще более соблазнительно. — А что до вашей вины, так в моей профессии, как и в сельском хозяйстве, нет места ни вине, ни невинности.

Поезд вновь летел среди золотых полей. Бутылка воды то и дело стукалась о стекло. Снаружи светило солнце, но в затененном купе царила прохлада.

— В моей тоже. И, позвольте добавить, я знаю, что у нас два спальных места.

— Я понимаю, — кивнул Алессандро. Он представил себе долгий, медленный, возбуждающий ритуал раздевания перед сном. Он закроет глаза или будет смотреть в окно. А она будет раздеваться в полуметре от него, с шорохом одежды, более возбуждающим, чем сотня сладострастных обнаженных женщин. Каким-то образом ему тоже удастся забраться в постель, а потом он наклонится над проходом, чтобы поговорить, и она позволит ночной рубашке раскрыться чуть больше, чем положено. Так они и будут мчаться сквозь ночь, каждый в своей постели, под своим одеялом, глядя друг другу в лицо, желая прикоснуться…

* * *

Длинный состав включал два паровоза, два угольных вагона, четыре спальных, восемь пассажирских, два вагона-ресторана, почтовый вагон и личный полувагон какого-то аристократа, прицепленный сзади, с купе и открытой платформой, на которой он и восседал в темно-бордовом смокинге. Когда поезд огибал поворот, из окна купе они видели оба паровоза, без устали мчавшихся вперед, точно обезумевшие коты, которые гоняются в саду за полевкой.

Теперь они набрали крейсерскую скорость, позволяющую любоваться ландшафтом и отдыхать душой, но Алессандро куда больше занимала Дженет Маккэфри, и все его мысли вращались вокруг нее. В железнодорожных поездках ей обычно встречались мужчины, которым она казалась странной: не похожа на итальянку, своей англо-ирландской угловатостью напоминает птицу, но Алессандро всегда любил необычное. Первым делом он собирался вывести ее из равновесия, чтобы насладиться глубиной ее переживаний. Он наклонился к ней и спросил:

— Скажите, раз уж нам теперь ехать вместе, зачем вам в Бухарест?

Она прижала к груди правую руку, побледнела, замерла. Встала, чтобы дернуть за какой-то шнур, в отчаянии откинулась на спинку полки, потому что она собиралась из Венеции попасть в Мюнхен, а выходит, с каждым часом на семьдесят километров приближалась к Бухаресту.

— Я сказал, Бухарест? — повторил он. — Какая дурацкая ошибка. Извините.

Она закрыла глаза, левой рукой провела по лбу, облегченно выдохнула.

— Я имел в виду Будапешт!

— Господи! — воскликнула она, теряя надежду.

— Не волнуйтесь, — подбодрил ее Алессандро. — Мы едем через Мюнхен.

Она не рассердилась, но держалась настороженно. Гадала, кто он, и чувствовала, что нравится ему.

— Полагаю, точность — не самая сильная сторона вашей личности, — изрекла она и одарила его точно такой же улыбкой, как и в тот момент, когда обозвала глухонемым: такой вызывающей, такой дерзкой, такой манящей.

— Возможно, — признал он, имитируя огорчение. — Будапешт, Бухарест, Мюнхен, Прага, Барселона — для меня все едино. Я постоянно в дороге. Все большие города для меня на одно лицо, учитывая, что посещаю я их с одной миссией.

Он намеренно замолчал и повернулся к окну. С тем, чтобы она задала очевидный вопрос. Она и задала, мягко и с осторожностью.

— И какова же ваша миссия?

— Я продаю зубные щетки, — ответил он, роясь в сумке. Она разочарованно откинулась на спинку, а он тем временем с жаром продолжал: — Мы создали революционный инструмент для чистки зубов, очень элегантный, которым пользуются главы королевских домов. Он еще не представлен широкой общественности. Этот инструмент, пусть и довольно дорогой, создан из наилучших материалов, может служить всю жизнь, накладывает зубную пасту нежно и при этом эффективно, не портит эмаль и не причиняет неудобств при использовании. — Его рука нащупала в сумке щетку для расчесывания хвоста Энрико, дубликат которой он рассчитывал найти в Мюнхене. Это придуманное и изготовленное в Вене устройство длиной в два раза превосходило человеческую кисть. Половину занимали торчащие во все стороны щетинки, толщиной со спагетти и длиной в палец. С конца свешивались зловещего вида крючки, чем-то напоминающие ятаган, которые придавали хвосту Энрико особую пышность. Щетинки покрывал блестящий черный лошадиный ланолин, к которому прилипало все лишнее.

— Я хожу от аптеки к аптеке, — гнул свое Алессандро. — Это трудно. Некоторые отвергают современный дизайн, они не доверяют прогрессу, но я сообщаю им, что именно этим чистит зубы король Англии.

Он широко улыбнулся и достал из сумки щетку для расчесывания конского хвоста.

Она какое-то время смотрела на щетку, перевела взгляд на него, на дверь. Наклонилась вперед.

— Скажите мне, — проговорила она с жаром, — когда вам удалось удрать, и чего вы хотите? — Вновь откинувшись на спинку, добавила, сухо, как могла сказать только ирландка, десять лет продававшая билеты нетерпеливым английским аристократам: — Можете называть меня сестра Дженет.

Алессандро рассмеялся, и она присоединилась к нему. Пассажиры в соседнем купе постучали в стену, и до них донесся приглушенный строгий немецкий голос:

— Во время войны смех неуместен!

— Знаете, я никогда не слышала, чтобы итальянец смеялся над собой. Вы действительно итальянец? Что произошло с вашей гордостью?

— Моей гордостью, — повторил Алессандро. — Моей гордостью. Давайте поглядим. Ее с самого начала-то было немного. Как-то не хватало на это времени. Слишком многое хотелось увидеть, вокруг столько прекрасного. — Он замялся. — А потом я сознательно собрал всю свою оставшуюся гордость и отвел на бойню.

Ее зеленые глаза ярко сверкнули. Казалось, она танцевала.

— Почему?

— Мой отец задавал тот же самый вопрос.

Она кивнула, ожидая продолжения.

— Война, — ответил он. — Как животное, вынужденное менять свой образ жизни от сезона к сезону, смену которых оно понять не способно, я чувствую необходимость сбрасывать кожу, танцевать, валяться в грязи, вести себя как дурак. Не знаю почему, но что-то говорит мне: «Оставь свою гордость, брось, утопи, расстанься с ней, дурачься, будь раскованным, забудь о стыде». Я этого не понимаю, но позыв очень уж сильный, и приходится подчиняться.

— Вы намерены выжить, — уточнила она.

— Возможно, мне не удастся избежать окопов, но я собираюсь измениться в той степени, которая потребуется, чтобы выбраться оттуда. Есть у меня такое намерение.

Она откинулась на спинку, всматриваясь в случайного попутчика. Ее уже не беспокоило, едет ли она в Бухарест и едет ли туда он.

— Как вас зовут? — спросила она.

— Алессандро Джулиани, — ответил он, и тут же послышался долгий паровозный гудок.

* * *

Поезд миновал большие и маленькие города, держа путь к горам. Жатва, солнце и октябрьский свет превратили Италию в череду полей, желтизна и спокойствие которых нарушалось поездами, но как только состав скрывался вдали, покой возвращался — точно так же холодная голубая вода заполняет впадину, оставленную веслом.

В Больцано австрийскому Schlafwagenmeister предстояло сменить проводника-итальянца. Тот чувствовал, что его значимость вот-вот сойдет на нет, а потому сверлил Алессандро и Дженет бегающим и настороженным взглядом, который мог бы принадлежать и хорьку. Эффект усиливали островерхая фуражка и напомаженные усы. Перед ним были мужчина и женщина детородного возраста в отдельном купе, неженатые и, возможно, даже незнакомые между собой.

— Кто-нибудь хочет воспользоваться правом подать жалобу? — спросил он.

Они бесстрастно смотрели на него.

— Я имею право произвести необходимые изменения ради удобства и сохранения достоинства пассажиров в период движения поезда к станции Больцано.

Ответа вновь не последовало, он прокомпостировал их билеты, нервно поклонился и попятился за дверь, толкнув при этом толстую австрийку, которая в этот момент проходила по коридору.

— А чем вы занимаетесь, когда не продаете зубные щетки и не делаете географических ошибок? — спросила Дженет, когда они проезжали через деревню, где звенели колокола и птицы кружили у колоколен, дожидаясь, когда звон смолкнет.

— Если бы не военная служба, я бы занял должность лектора в университете Болоньи. Объяснял бы студентам, одновременно пытаясь понять это и сам, что есть прекрасное и почему. Разумеется, ни мне, ни кому-то еще это не под силу, но я тоже имею право попытаться, а для этого нужно знать все эстетические теории — от Аристотеля и до наших дней. И я надеюсь создать собственную до того, как умру.

— Что ж, это красивая зубная щетка.

— Спасибо. Я могу продемонстрировать один из многих законов эстетики — закон контекста и контраста. Например, в сочетании с седлом кавалериста, винтовкой, штыком и скребницей, написанная в коричневых и золотистых тонах, висящая на обшарпанной двери в стойле, с изящным силуэтом лошади на краю холста и кавалеристом в яркой форме, стоящим по центру, эта щетка действительно может казаться прекрасной, а вот, к примеру, рядом с вашими рыжими волосами, белыми зубами, невероятно красивыми губами и обнаженными плечами она выглядит отвратительно. Но это верно лишь по отношению к нам с вами. Возможно, свежий взгляд воспринял бы все иначе. Осьминог — мерзкое, пузатое, склизкое существо. Что в нем самое гадкое: твердый клюв, спрятанный в складках мягкой плоти, выпученные глаза, живот-мешок или пупырчатые щупальца? Некоторые считают эту тварь доказательством того, что вселенную создал вовсе не Бог. Но посмотрите с некоторого расстояния, как ловко он плывет в воде, грациозный, словно балерина. А как красиво смотрятся его срезы под микроскопом! И для осьминога противоположного пола или даже для молодого кальмара, которому нужен образец для подражания, осьминог может быть не просто красивым, но прекрасным. Добавьте к этому древних греков и римлян, усильте, поднажмите, чуть отступите и определяйтесь, докажите, что, несмотря на контекст, позицию и восприятие, на самом деле нет ничего относительного, вся красота абсолютна. И вот вам готовые тезисы лекции. Именно этим я и занимаюсь.

— Это же совершенно никому не нужно, — удивилась она.

— Никто не знает лучше меня, что это не требует ни объяснений, ни толкований… нужно просто уловить. То, что мы видим из окна поезда, меняет наше восприятие и воздействует на нас через различные цвета и формы. Свет в этой бутылке воды, гармония стука колес, облака, которые несет ветер, вы сами, сестра Дженет, все ваше тело, целиком, отдельные его части, при свете, в темноте, ваша улыбка, движение глаз, привычка опираться на руку, ваши волосы и платье в тон к ним, ваш прикус, блеск зубов от слюны, ваши длинные пальцы, прижатые к ладони, словно полоски на раковине наутилуса, частота вашего дыхания. Сладость, я предполагаю, вашего дыхания. Вкус ваших губ. Именно поэтому, а я коснулся только поверхности, моя профессия незаменима, я знаю это наверняка.

— Запри дверь, — попросила она.

Он потянулся к двери и щелкнул замком.

Словно сговорившись, они одновременно встали, чтобы пересесть на другую полку, и тут же столкнулись. Вагон покачивался из стороны в сторону, проходя поворот. Сначала ее бросило на него, потом его — на нее, и наконец, центробежная сила прижала другу к другу, усиленная движениями их рук.

Они так и стояли, пока поезд взбирался на холмы, целовались чуть ли не до потери сознания. Потом сели, едва касаясь друг друга, и целовались еще с час. Она вынырнула словно из водоворота. «Это все война, да?» — только и успела спросить, и он утянул ее обратно. Они застыли на гребне высокого хребта между войной и миром, и их, точно альпинистов, потрясло великолепие открывающегося оттуда вида.

Они потеряли счет времени, но после смены паровозов в Больцано, где они опустили шторку, начало темнеть. На севере, в стране, которую Алессандро так хорошо знал, горы окрасились в розовато-золотистые тона, а пики Доломитовых Альп, вздымающиеся над лугами, погруженными в сумерки, пылали алым. Поезд поднимался в царство ледников, а Алессандро и Дженет пылали огнем страсти. Их глаза остекленели, волосы разметало ураганом, с губ слетали звуки, не похожие на слова.

Луна еще не встала, когда кто-то постучал в дверь, и стук донесся к ним словно из далекого далека. Проводник-австриец, который заступил на смену в Больцано, когда они пребывали в полузабытьи, сообщил, что обед готов.

Когда они вошли в вагон-ресторан, головы повернулись к ним. Выглядели они так, будто провели несколько часов на солнце, вошли они вместе, так что не составляло труда угадать, как они провели время до обеда.

* * *

Меню предлагало только десять видов шницелей.

— И что мне делать? — спросила Дженет. — Я не люблю яйца, не люблю панировку и не люблю телятину.

— Как же ты выживала в Венеции эти шесть лет? — полюбопытствовал Алессандро.

Подошел официант с наброшенной на руку — на манер мулеты — салфеткой.

— К сожалению, вынужден сообщить, что в связи с войной у нас нет Венского шницеля, Зальцбергского шницеля, Загадочного шницеля, Швейцарского шницеля, Праздничного шницеля, Змеиного шницеля, Гвоздичного шницеля, Оригинального шницеля, Идеального шницеля и Волшебного шницеля.

— А что у вас есть?

— Курица и картофель.

— Как вы готовите курицу?

— На огне, сударь, — сухо ответил официант.

— На открытом огне?

— Нет, сударь. В кастрюле с heisses Wasser[37].

— То есть это вареная курица?

Официанта раздирали противоречивые чувства: воинственность, отвращение, стыд и гордость.

— На фронте гибнут люди.

— Сожалею, — ответил Алессандро. — Принесите нам то, что есть. А что идет с вареной курицей?

— Картофель, сударь, как я уже указывал…

Дженет вскинула руку с поднятым указательным пальцем и зло улыбнулась, но официант не понял, что на самом деле он не указывал на картофель, а лишь упомянул его.

— …небольшой салат. Много минеральной воды. Десерт на ваше усмотрение… пирог с ревенем или фестивальный торт. Пирог с ревенем говорит… — проходивший мимо метрдотель вагона-ресторана положил руку ему на плечо и что-то прошептал на ухо, оставив Алессандро и Дженет переваривать последние слова официанта: «Пирог с ревенем говорит…»

— И фестивальный торт, — со вздохом продолжил официант, — это сахар, тесто и щепотка какао.

— Мы возьмем говорящий пирог.

— Итальянская свинья, — пробурчал официант себе под нос, но Дженет его услышала.

— Я ирландка, — заявила она.

После столь неприкрытого проявления агрессии Алессандро уже не чувствовал за собой вины из-за того, что собирается пообедать, когда люди гибнут на фронте. Вспомнил, что скоро ему предстоит то же самое, по крайней мере, он собирался сам убивать этих людей.

— Принесите нам фестивальный торт, — распорядился он.

После его ухода Дженет повернулась к Алессандро.

— В Англии он бы справил нужду в наш суп.

— Он немец, а я итальянец, — напомнил Алессандро. — Он это уже сделал.

— Слава богу, Ирландия сохраняет нейтралитет.

— На чьей стороне?

— Англии.

— Италия, возможно, вообще не вступит в войну, — сказал Алессандро. — Это не в наших интересах. Да, мы громко шумим, но мы всегда громко шумим, и из этого редко бывает прок. Если мы решимся воевать — против держав Центральной Европы или Антанты, — произойдет это в самом конце, возможно, следующей весной. Мы отправим военный флот в море и несколько раз пальнем из пушек перед самым перемирием. Таков уж итальянский характер.

— Это не английский характер, — заметила Дженет. — И уж точно не немецкий.

— И не русский, — добавил он, поигрывая ножом. — Миллионы русских могут принести огромный урон, главным образом, не себе.

На подъезде к Инсбруку поезд сбавил скорость до пешеходной, минуя проход в огромной баррикаде из колючей проволоки и въезжая на территорию военной базы. Алессандро поднялся с места, удивленный, что гражданскому поезду дозволили проехать через военный лагерь. За составом пристально наблюдали охранники, прятавшиеся в укрытиях из мешков с песком. Лучи прожекторов, направленных на ходовую часть вагонов, странным образом подсвечивали окна, создавая иллюзию, что под ними не рельсы и гравийная насыпь, а портал в другой мир.

Малая скорость поезда позволяла Алессандро внимательно рассмотреть лагерь императорской армии. До самых гор, образующих западную стену долины Русбах, тянулись ряды палаток, фургонов и артиллерийских орудий, а в проходах между рядами горели костры.

Десятки людей толпились у каждого, не меньше сотни пылало в каждом проходе, а по ходу движения поезда продолжали появляться все новые и новые: двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят… Алессандро сбился со счета, а они все не кончались. Алессандро предположил, что в этом лагере сто тысяч человек, а то и больше.

Он почувствовал холодок в спине, словно через окно заглядывал в будущее. А когда холодок прошел, он повернулся к противоположному окну. За ним находился точно такой же мир, еще сто тысяч человек в городе палаток и костров.

Большинство солдат были юноши, чуть моложе его по возрасту. С коротко стриженными волосами, с большими угловатыми лицами лесорубов, или проводников из альпийской деревни, или сыновей бакалейщиков из городков, достаточно больших, чтобы иметь площадь и церковь. Часовые, наблюдавшие за поездом, который проходил через лагерь, выражением лиц напоминали шахтеров, выглядывающих их темноты. И не потому, что их слепили отблески лучей прожекторов. Просто их вырвали из мира, который они знали, и перебросили в другой. В серых шинелях и высоких ботинках, с винтовками и амуницией, они казались немыми, обреченными и странными.

Костры уходили так далеко, что возникало ощущение, будто земля разверзлась и призрачный белый свет идет из ее глубин.

Потом по вагону-ресторану прошел армейский офицер с револьвером в кобуре. Хотя он инспектировал вагон изнутри, взгляд его то и дело взлетал к потолку, подчиняясь шагам того, кто шел по крыше, невидимый для находившихся в вагоне.

Они пересекли противоположную границу лагеря и въехали в Инсбрук, где не увидели ни одного солдата.

* * *

Более ста лет назад портрет Биндо Альтовити — «когда он был молодым» — кисти Рафаэля на повозке, запряженной мулами, перевезли из Флоренции в Мюнхен. Во время дождей в долине Адидже грязная серая парусина, натянутая над повозкой, во многих местах протекла, но картина находилась в водонепроницаемом деревянном ящике: швы законопатили, и на Биндо Альтовити не упало ни капли. На перевале Бреннера после короткого снегопада один из мулов поскользнулся на припорошенном снегом льду и едва не свалил повозку с высокого обрыва. В остальном путешествие прошло без происшествий: если не считать того, что важная часть души Италии оправилась на север, обретя новое место жительства в Старой Пинакотеке. То, что немцы числили этот кусок холста с нанесенными на него красками ценой в несколько пфеннигов среди своих главных сокровищ, а итальянцы в его отсутствие ощущали пустоту в душе, многое говорило о тех принципах, которые пытался понять Алессандро Джулиани и которыми в совершенстве владел Рафаэль.

Алессандро хотел попасть в Мюнхен, чтобы не только изучить картину, но и взглянуть в глаза молодого Биндо Альтовити и увидеть человека, которого сила искусства пронесла сквозь время и сохранила неизменным. Он стоял рядом с Дженет в тихом зале, где пахло свежей масляной краской, нанесенной на холст несколько веков назад. Как такое могло быть, он не знал, но тени, огромное пространство темного паркетного пола и покрытые снегом вершины гор, которые виднелись за окнами, казалось, сговорились поднять и удерживать картины на колоннах воды или света. Если бы полотна просто висели на стенах, а не покоились на гребне волны из солнечного света и теней, им не удавалось бы притягивать взгляд со столь невероятной силой.

Дженет отошла, чтобы взглянуть на гигантское полотно средневековой битвы. Лошади, крутобокие и раздутые, точно воздушные шары, красные мартигалы, золотые уздечки. Лошади, шарообразные, застывшие, плывущие во времени, оскаленные, точно собаки, в то время как враги или союзники спокойно вознеслись в мир иной, где и исчезли, оставив их в этом мире.

Сам не зная почему, без всяких причин, Алессандро верил, что портрет Биндо Альтовити — «il ritrarto suo quando era giovane», его портрет в молодости — такой же живой, как свет, который говорит нам, что и мы живы. Его глаза могли видеть, руки — осязать, и он дышал. С его плеча ниспадал шелк, а за изумрудной стеной, на фоне которой он стоял, расцветал майский Рим.

Молодой Биндо Альтовити, глядя сквозь время, идеально сочетался с горами, небом и высокой рыжей женщиной, которая слегка наклонилась, разглядывая картину давно закончившейся битвы. Алессандро представлял себе, как Биндо Альтовити говорит, наполовину с грустью, наполовину с радостью: «Я увлекался многим, многое захватывало меня, многое я любил. Когда цвет заполнял мой взор, я не знал покоя и двигался, понимая, что цвет — не просто цвет, а то, что я стремлюсь увидеть. Теперь же я неподвижен и передаю тебе свою любовь к жизни и саму жизнь, чтобы ты нашел для себя увлечение, как когда-то нашел его я, и хотя ты должен бороться, превозмогая себя и вырываясь за пределы своих чувств, помни, что заканчивается все полным покоем, и ты станешь таким же неподвижным и умиротворенным, как я, для кого века — короче, чем секунды».

Потрясающий образ Биндо Альтовити сохранился в веках, и сейчас не составляло труда разглядеть его в юношах, которые работали в кафе на виа дель Корсо или возили туристов по боковым улочкам Рима, где кареты едва протискиваются между домами. Если Биндо Альтовити смог пережить века, не только продолжая жить на своем портрете, который хранился в немецком музее, но и работая в пекарнях Рима, то и у Алессандро был шанс шире взглянуть на историю, представить общую картину с удивительными повторами и необъяснимыми сходствами, которые соединяли многие поколения отцов и детей.

Во взгляде Биндо Альтовити Алессандро видел мудрость и удивление, он знал, почему люди, запечатленные на картинах и фотографиях, смотрят из прошлого так, словно обладают даром ясновидения. Даже у жестоких и вспыльчивых, застывших во времени, на лицах вдруг появлялось невероятное сострадание, словно фотографии и картины передавали квинтэссенцию их раскаяния. В каком-то смысле они по-прежнему жили. Биндо Альтовити, сам того не зная, перевоплотился в молодежь на улицах Рима, которая тоже об этом не знала. Знали бы — приехали, чтобы увидеть его портрет, но это не имело значения, что бы они ни сделали, это не имело ровным счетом никакого значения, поскольку время трещало по швам и рвалось над их короткими жизнями оглушительной бомбой. Да, только теперь Алессандро видел идеальное равновесие страсти и цвета и по храбрости и высокомерию, отражавшихся на лице Биндо Альтовити, понял, что тот собирается жить вечно.

* * *

Окна Старой Пинакотеки задребезжали от далекого грохота. Вибрации отдались в груди Алессандро, его легким.

— Что это? — спросил он старого музейного сторожа.

— Не волнуйтесь, — ответил сторож по-итальянски, хотя вопрос прозвучал на немецком. — Это неукоснительно происходит каждое утро в одиннадцать с самого начала войны. Проверяют новые артиллерийские орудия.

— И где это происходит? — Из-за эха, отражающегося от стен, Алессандро не мог определить направление, откуда шел грохот.

— Не знаю.

Алессандро и Дженет вышли из музея и тогда смогли определить, что пушки стреляют на востоке. Остановили карету и попросили извозчика отвезти их туда.

Примерно час ехали по тихим узким улочкам, пересекли железнодорожные пути, потом продолжили путь среди лесов и полей, пока не выехали к огромному плацу.

Кольца колючей проволоки перегородили проселочную дорогу, отделяя территорию военного лагеря. Орудия, штабеля зарядных ящиков и грузовики расположились на когда-то зеленых полях, а на низком холме выстроился длинный ряд орудий числом не меньше сотни. Стреляли они по очереди, передавая эстафету друг другу вдоль по ряду.

— Ка-бум! — говорило первое, после того как, содрогнувшись, подавало назад, выплевывало облако огня и дыма, а двумя секундами позже ему вторило следующее: «Ка-бум!»

Но извозчика и двух пассажиров завораживала не удивительная точность паузы между выстрелами, а сам звук. Алессандро подумал, что никогда не привыкнет к нему, сколько бы раз ни услышал. Он ошибался.

Подписью каждого выстрела служил мощный грохот, который одиноко звучал десятую долю секунды, после чего к нему присоединялся металлический стук, словно за сценой били по стальному листу, имитируя гром. «Ка-бум! Ка-бум! Ка-бум!» Металлический звук не совпадал с начальным грохотом, начинался на долю секунды позже и на долю секунды позже заканчивался, а потом на Алессандро обрушивались беззвучные волны. Следовавшие за каждым выстрелом беззвучные волны сотрясали все его тело, главным образом грудь и горло, но также конечности, лоб и через челюсти и щеки внутреннюю полость рта. Природный гром не отличался такой силой и резкостью, и хотя Алессандро вырос в Риме, где грозы бывают чаще, чем в любой столице мира, он никогда не слышал, чтобы раскаты гремели столь одинаково и долго, потому что даже грому требуется отдых.

Лошадь нервничала. Чуть впереди, на поле, змея из ста сегментов гремела и гремела, и от каждого разрыва карета слегка дергалась и скрипела.

— Меня от этого уже трясет, — объявила Дженет, дрожа не только от переживаний, но и колебаний воздуха, который заставлял вибрировать ее губы, грудь, мышцы ног и рук.

Звуки разрывов скатывались вниз по склону и разносились по полям. Маленькие фигурки в сером без промедления бросались к орудиям и перезаряжали их. Влюбленность Алессандро в Дженет перебивала мощь орудий, способных заглушить гром. «Ка-бум! Ка-бум! Ка-бум!» Именно этот звук на Западном фронте начал заглушать музыку мира. И Алессандро не сомневался, понимая почему, что для некоторых музыки мира уже не существовало. Но только не для него. Холодок пробежал по спине, и он задрожал, не от потрясения, а от того, что по-прежнему слышал сонаты, симфонии и песни. С ними грохот орудий справиться не мог.

Глава 4

Девятнадцатая бригада речной гвардии

Сентябрь 1916 года… Десяток солдат прятался в тоннеле, кто стоял, кто присел на корточки, чуть наклонившись вперед, опираясь на винтовки. Они вошли в тоннель, чтобы скрыться от палящего солнца и насладиться прохладным ветерком, который дул из глубины тоннеля. Из-за кустов, маскировавших вход в тоннель, появился пехотный лейтенант. Он двигался быстрым шагом, левая рука на ремне, в правой он держал короткую трость. За ним следовал низенький и толстый курсант военно-морского училища, сгибающийся под тяжестью вещмешка. Винтовка била его по боку.

Солдаты в тоннеле начали было вставать, но тут же уселись обратно, едва лейтенант взмахом руки дал понять, что они могут не обращать на него внимания. Тем не менее те, кто курил, вынули сигареты изо рта и почтительно держали их перед собой, дожидаясь, пока лейтенант пройдет мимо.

— Это военно-морская база? — спросил кадет, когда они вошли в тоннель, расположенный в сотне километров от моря. — Здесь какая-то ошибка.

— Положи вещмешок и отдохни. — Лейтенант остановился рядом с деревянной тележкой, стоявшей на рельсах, уходящих в глубь тоннеля.

Рыжеволосый кадет со щербинкой вместо переднего зуба радостно положил вещи на тележку и вместе с лейтенантом принялся ее толкать.

— Я был на море, — заявил он с ноткой протеста в голосе.

— Если появится грузовой поезд, идущий в любом направлени, тележку придется убрать, — предупредил лейтенант. — Возьмем ее с двух сторон и перенесем. Поезда идут быстро, но и слышно их издалека.

Они прошли еще минут десять под тусклыми электрическими лампами и деревянными балками, и только тогда лейтенант ответил на вопрос курсанта. Не прямо, словно точность не имела для него значения или он полагал, что это неважно.

— Не волнуйся. Теперь здесь не так плохо. В море ты был бы не в большей безопасности.

— Безопасности? Я был на «Эвридике».

— На том самом крейсере?[38]

— Да, синьор, на том самом. Поднялся на борт вечером, в четыре утра мы вышли из Бридзини, в два пополудни налетели на мину, а в два десять начали тонуть. Почти все могли бы спастись, но нас преследовала субмарина. Она поднялась на поверхность и воспользовалась тем, что крейсер уже здорово накренился. Мы не могли опустить орудия с правого борта, чтобы выстрелить по ней. Снаряды пролетали над рубкой, крен увеличивался, а стволы задирались все выше. Я видел их капитана. Он произвел три выстрела в упор по нашему борту. От первых двух корабль лишь качнуло. Третий угодил в склад боеприпасов, и крейсер разорвало на дюжину частей. Я находился на посту наблюдения и связи, и меня через дверь выбросило в море. Я был в воздухе, когда увидел, что на меня летит стена. Догнала меня, и я опять проскочил в дверь. Сначала упала в море она, потом я — прямо на карты. Они смялись, и я очутился в воде. Обо что-то ударился головой, наглотался воды, но вынырнул на поверхность и плыл, пока не схватился за полуутопший стул.

— Стул?

— Мне кажется, это был капитанский стул, но наверняка не скажу. Точно не сигнальщика, тот был слишком тяжелый. Я сел на него и час истекал кровью, пока меня не подобрал один из наших миноносцев. Я держал голову над водой, пока стул не перевернулся, а потом снова залез на него и попытался удержаться. Рана у меня на лице, как видите, и в этом мне повезло. Если б зацепило ниже, она бы оказалась в воде, и кровь вытекала бы из меня, пока я не умер бы, как было со многими другими. Когда субмарина шла по обломкам, я думал, что экипаж мучает совесть, ведь раненые, потеряв последние силы, шли ко дну… но они смеялись. Мерзавцы.

— Сколько человек погибло?

— Когда крейсер выходил из порта, нас было тысяча двести сорок два. Миноносец выловил из воды сто пятьдесят семь.

Лейтенант покачал головой.

— Мне дали медаль. Пробыл на борту меньше дня и в глаза не видел морских сигналов. Я получил медаль за то, что удержался на стуле.

— Каждый день, — сказал лейтенант, — с той стороны прилетают снаряды, если попадают, солдаты взлетают на воздух. На спасительные стулья рассчитывать не приходится.

Время от времени они проходили мимо солдат, движущихся к выходу из тоннеля. Среди них встречались и раненые, которые шли своими ногами.

— Сейчас спокойно, — пояснил лейтенант курсанту. — С середины августа мало что изменилось, а это наверняка означает, что осенью нам достанется по полной.

— А что, существуют какие-то циклы?

— Это как с погодой.

— Мы в тоннеле уже полчаса.

— Он в длину четыре километра. Мы выйдем на берегу реки. Это единственный способ пробраться к окопам и уйти из них, не попав под артиллерийский обстрел. Мы спускаемся не потому, что уходим все глубже под землю. Просто над нами склон, ведущий к реке. Мы же постоянно на глубине восьми метров, пока находимся под холмом. Земля мягкая, это тебе не камень. Саперы пробили тоннель меньше чем за месяц.

— Синьор, я служу на флоте. — Курсант остановился с таким видом, будто отказывался идти дальше.

— Я тоже.

— Вы тоже? — изумился курсант. Потрепанная зеленая форма однозначно указывала, что перед ним пехотинец.

— Да. Или ты полагаешь, что будешь носить эту идиотскую форму, когда мы поднимемся наверх? Если сегодня же ты ее не снимешь, в синем тебя тут же подстрелят. Ты будешь слишком заметен.

— И что, форму можно сменить прямо в окопе?

— Ну да, естественно. Возьмешь у солдата, которого только что убили. А его похоронят в твоей военно-морской синей форме, ты постираешь его зеленую, зашьешь дырки, и вам обоим будет хорошо.

— Понятно. Нам обоим будет хорошо. А почему моряки воюют в окопах? — полюбопытствовал курсант. Несмотря на случившееся с ним на «Эвридике», он полагал службу на море более безопасной и рассчитывал вновь попасть на корабль.

— Мы — речная гвардия, — ответил лейтенант. Остановился, чтобы достать сигарету. Тоннель казался бесконечным, и курсант размышлял, снится ему все это или он умер. — Река — это вода, так? В начале войны никто не думал, что все будет так плохо, вот и отвели этот участок флоту.

— Когда я поступал на службу, такого не было.

— Просто ты пошел на флот в неудачное время. Раньше все было иначе. Все умные говнюки шли на флот, чтобы избежать окопов, а оказались здесь.

— Да, но что мы здесь делаем?

— На севере существует постоянная угроза австрийского наступления, но, поскольку рядом горы, у нас есть возможности для маневра. Настоящая пехота воюет на юге, а мы удерживаем водную преграду. Кто-то решил, что флот будет гордиться тем, что воюет на суше, и нас назвали речной гвардией. — Они двинулись дальше. — Река течет с гор. — Тростью лейтенант указал, откуда. — В десяти километрах к северу, на хребтах, фронт держат альпийские стрелки. Там такие крутые склоны, что ничего особенного не происходит. Мы занимаем западный берег Изонцо — от гор до точки в десяти километрах к югу от нас. Река выполняет большую часть работы за нас, но приходится постоянно быть начеку. Видишь ли, они не Иисус Христос. По воде ходить не умеют, так что мощное наступление нам не грозит, но приходится иметь дело с лодками, пловцами, мостами. Почему они идут на верную смерть? Чехи? Венгры? Откуда я знаю? Думаю, им просто не говорят. Они садятся в лодки, перебираются вплавь. Даже ночью большинство из них гибнет, не добравшись до этого берега. В наши окопы попадают только те, которые преодолевают реку вплавь безлунной ночью, как индейцы, и внезапно прыгают в наши окопы, чтобы убивать нас штыками.

— Такое случалось?

— Такое случается каждую неделю. Это делается вроде бы для поднятия боевого духа. Их, разумеется, потому что наш должен падать. Я знаю, на нас эти вылазки действуют угнетающе, но если на то пошло, им редко удается вернуться на свой берег. Я тебе говорил. Добровольцы. Идиоты. Самоубийцы. Та же история и с нами.

— С нами?

— Мы должны поступать аналогично.

— И мне тоже придется в этом участвовать? — Голос курсанта дрогнул.

— Сколько раз тебе повторять? Все это добровольцы, странные люди, мнящие себя индейцами, то есть теми, кто решает, что кому-то пришло время умереть.

Впереди показалось белое пятнышко света. Приблизившись, они услышали приглушенный треск пулемета.

— Пока все тихо, но есть одна проблема, — сказал офицер.

— Какая?

— Нет дождей. Река пересыхает. Еще две надели, и ее можно будет перейти вброд.

— Господи!

— Да и людей у них прибавляется. За последний месяц число костров для приготовления пищи удвоилось. Не знаю, что они едят, но по запаху — дерьмо.

— Мы делаем то же самое, так?

— Едим дерьмо?

— Нет, перебрасываем сюда подкрепления.

— Мы криком кричим, требуя подкреплений, и нам наконец-то их прислали.

— Сколько человек?

— Пока тебя одного.

Они добрались до выхода из тоннеля, где, как и при входе, стояла группа солдат, прятавшихся от жары.

— Маловато, конечно, — продолжал лейтенант, — но я знаю, ты нас усилишь.

Курсант никогда не слышал, как строчит пулемет, а окопов не видел даже издали.

— Ладно, сейчас выйдем наружу, и я отведу тебя в Девятнадцатую. — Он напрягся, револьвер уже держал в руке. — Голову не поднимай. — И они двинулись по лабиринту окопов, раскаленных как ад и залитых чересчур ярким светом. Тележка осталась в тоннеле, теперь курсант нес вещи на себе, потел и тяжело дышал. Хотя уже много месяцев стояла сушь, окопы делали в расчете на дождь. На земле лежали грубо сколоченные мостки из неровных досок, приходилось перепрыгивать зазоры между мостками, переступать через доски, вставшие торчком, огибать кучи осыпавшегося песка, которые никто не удосужился убрать. В тех местах, где стены были укреплены досками, курсанту приходилось перелезать через распорки или подныривать под них. Как выяснилось, он не мог пройти ни один поворот, не задев за угол вещмешком, винтовкой, локтем или головой. Кое-где лейтенант давал команду пригнуться ниже, бежать или проделывать и первое, и второе одновременно. Пот заливал глаза, и курсант вымотался донельзя, у него даже возникло ощущение, что сейчас отвалятся и руки, и ноги. Даже лейтенант, у которого был лишь револьвер и короткая трость, тяжело дышал, а под мышками на форме появились темные круги.

— Где солдаты? — спросил курсант. — Мы прошли несколько километров под открытым небом, но я увидел лишь нескольких, которые шли к тоннелю.

— Это вспомогательные окопы, используются для передвижений, — ответил лейтенант, не останавливаясь. — Когда попадем на передовую, станет тесно. Так что радуйся, что пока нам никто не мешает.

До передовой они шли молча. Наконец попали в более широкую траншею, уходившую в обе стороны на несколько десятков метров, прежде чем скрыться из виду за поворотом. Человек пятьдесят сидели, привалившись к стене, стояли на приступках для стрельбы или смотрели в телескопические перископы, чтобы знать, что творится вокруг.

Никакой тени, солнце пекло нещадно, и курсант попросил разрешения попить воды.

— Когда доберемся до Девятнадцатой.

— Далеко еще?

— Большую часть пути мы уже проделали. Хочешь, кое-что покажу?

Курсант не ответил, но обрадовался возможности передохнуть.

— Мы уже на передовой, так что пора познакомить тебя с суровой реальностью. Дай мне каску и винтовку.

Курсант достал из вещмешка каску, протянул офицеру, потом отдал винтовку.

— Отлично, — лейтенант надел каску на зачехленный штык. — Смотри.

Он поднял каску чуть выше уровня земли и тут же опустил, на все ушло меньше секунды. Когда каска уже опускалась, загремели выстрелы, в траншею посыпалась земля.

— Они только пристреливались. Пули пролетели далеко. Теперь смотри. — Он вновь поднял каску и покрутил на винтовке.

Загремели пулеметные и винтовочные выстрелы, небо потемнело от песка и земли, поднятых пулями в воздух. Когда лейтенант опустил каску, курсант увидел на ней две отметины.

— Австрийцы стреляют лучше нас, — пояснил лейтенант. — Они дисциплинированнее и ответственнее. Голову надо всегда держать ниже уровня земли — ночь исключение. Ночью можно смотреть на реку. Она прекрасна, особенно когда на поверхности отражается лунный свет. Нас им не видно даже в полнолуние. Некоторые психи из Девятнадцатой купаются по ночам. Утверждают, что это безопасно, если держаться близко к нашему берегу. Они могут утверждать, что угодно.

— Чокнутые, — согласился курсант.

— Да. — Лейтенант уже сунул револьвер в кобуру, пригнулся и двинулся дальше. — Только представь себе, сидишь по горло в ледяной воде, голый, а на другом берегу десять тысяч винтовок и пулеметов.

— Я не плаваю без стула, — ответил курсант, продемонстрировав в улыбке отсутствие переднего зуба: ему понравилась собственная шутка.

— Не выпрямляйся в полный рост, идиот. Тебе прострелят голову. И надень каску.

Они шли по траншее мимо сотен людей, десятков пулеметных гнезд, круглых выемок, к которым вели зигзагообразные отводные окопы. Там стояли минометы и складировались мины. Предполагалось, что при попадании в такую выемку вражеского снаряда, зигзаг окопа смягчит удар, но, находись в выемке полный боекомплект, сила взрыва разнесла бы не только отводной окоп, но и саму траншею на участке в добрых двадцать пять метров, уничтожив всех, кто там находился, и бросив на землю солдат, которые стояли в отдалении.

Вдоль стен траншеи висели полусгнившие камуфляжные сети.

— Почему вы не используете их, чтобы создать тень? — спросил курсант.

— Попробовали однажды, — ответил лейтенант. — Показав, куда надо целиться.

— А почему не прикрыть все?

— Сетей недостаточно, и в них можно запутаться, вскакивая, чтобы открыть огонь.

Лейтенант еще несколько раз останавливался, чтобы переговорить с солдатами, несущими вахту, потом они подошли к окопу, который уходил на северо-восток под углом в тридцать градусов от основной траншеи.

— Он ведет к твоему посту, который находится в сотне метров впереди на обрыве над рекой, — сказал лейтенант. — Мы называем его Колокольней из-за открывающегося оттуда вида. Смотри. — Он пнул два заизолированных провода, закрепленных на стене окопа. — Это телефонные провода. Один в штаб батальона, расположенный по другую сторону тоннеля, которым мы прошли, второй — в штаб дивизии. Разговаривая по этому телефону, никогда не знаешь, а вдруг слушает сам Кадорна[39], поэтому надо быть аккуратнее в выражениях.

— Я что, буду говорить с Кадорной?

— На хрен Кадорну. Ты будешь передавать донесения, когда освоишься, и я просто тебя предупреждаю. Ты также должен знать, что нельзя находиться в коммуникационном тоннеле между траншеей и Колокольней.

Внезапно началась стрельба из винтовок, пулеметов, даже минометов.

— Что это? — нервно спросил курсант.

— Что — что? — переспросил лейтенант.

— Эта стрельба.

— Не знаю. — Лейтенант пожал плечами. — Ерунда. Никто не задерживается в этом окопе. Он слишком уязвимый и неглубокий, расположен под углом к передовой. Как ты сам можешь убедиться, не защищает от летящих с той стороны снарядов. Ты должен знать пароль на обоих концах окопа, иначе тебя пристрелят. Днем обычно смотрят, кто идет, прежде чем открывают огонь, но лучше на это не рассчитывать. Ночью стреляют сразу. Пароль надо произнести достаточно громко, чтобы тебя услышали часовые, но и не слишком громко, чтобы не услышали на том берегу.

— И какой же пароль?

— Раньше был банка с маслом, а теперь Vittorio Emanuele, Re d’Italia[40]. Но это очень длинно, сам видишь, поэтому мы говорим «Верди».

— А если я забуду?

— Не забудешь.

— А вдруг? Слова так легко вылетают из головы.

— Скажи им, кто ты, произнести слова на итальянском как можно быстрее и молись.

Они двинулись по коммуникационному окопу. Лейтенант взвел курок револьвера, словно ожидал столкнуться с врагом. Через несколько минут они прибыли к Колокольне и обнаружили, что на них смотрит дуло пулемета.

— Пароль?! — услышали они, прежде чем увидели того, кто задал вопрос.

— Верди! — ответили они хором, возможно, это слово они произнесли более отчетливо, чем любое другое, ранее слетавшее с их губ, а потом прошли в Колокольню.

Услышали, как свистит ветер, словно они действительно поднялись на колокольню, причем не в большом городе, а на побережье, где постоянно дует ветер, посвистывая среди балок под ржавой железной крышей. Они увидели амбразуры, врываясь через которые ветер заставлял стволы винтовок и пулеметов петь как флейты. Однако в Колокольне царила жара, прохладный ветер не мог справиться с жаром солнца, заливающего лучами открытые пространства и через крыши нагревающего блиндажи.

— Я привел нового человека, — объявил лейтенант солдатам, которые стояли у входа в Колокольню. Потом повернулся и ушел, не сказав больше ни слова, даже не взглянув на курсанта, который боялся, что лейтенант его невзлюбил. Тот даже не спустил курок револьвера, помчался по окопу, напоминая кролика, боявшегося поднять голову. Завернул за угол и исчез.

— На сегодня он работу закончил, — проговорил один из солдат. — Теперь поест жареного мяса по-пьяченски и будет дрыхнуть, пока не наступит ночь.

— И что с того? Мы пойдем купаться, — ответил другой. — Ты кто? — Он указал на курсанта.

Кадет почувствовал себя маленьким и испуганным, и, поскольку он на самом деле был маленьким и испуганным, решил показать солдатам, похоже, закаленным войной, что тоже не лыком шит, и ответил: «Я был на „Эвридике». С этого момента его только так и звали, пусть это было и женское имя, — даже после смерти.

* * *

Колокольня являла собой круглый железобетонный дот размером с арену для корриды в провинциальных городках. По периметру cortile[41] диаметром метров восемь располагались девять бункеров. Внутренний двор обычно использовали, чтобы позагорать и подышать свежим воздухом. Снаряды, попавшие в середину двора, убили бы всех вокруг, если бы его не отделяла от бункеров крепкая кольцевая стена из мешков с песком. Австрийцы каким-то образом прознали об этом, так что оставили попытки положить снаряд точно во двор.

Бункеры были бы разного размера, если бы их проектировали те, кто их впоследствии использовал. В Колокольне жили двадцать человек, Эвридика стал двадцать первым. В трех, служивших казармой, койки стояли почти вплотную. Бинокли, шинели, оружие, вещмешки висели на гильзах, вбитых в доски обшивки и потолочные балки. В центре каждого бункера располагался стол, на котором стоял фонарь. У стен под амбразурами для стрельбы стояли стулья, винтовки, ящики с патронами. В каждом помещении спали по семь человек. Как минимум семь всегда несли вахту, наблюдая за позициями австрийцев через амбразуры в семи бункерах. Временами четырнадцать человек, а то и все двадцать один стреляли, перезаряжали винтовки, перемещались из одной части укрепления в другую, таская с собой все три пулемета. При атаке противника, которой они опасались, их число следовало удвоить, чтобы каждую амбразуру обслуживали два человека: один стрелял, второй заряжал или мог занять место первого, если бы тот устал или выбыл из строя. Еще в одном бункере находились карты и телефоны, в другом — кухня, в трех хранились амуниция и боезапас. Лазаретом Колокольня похвастаться не могла, поскольку врач отсутствовал: носилки, хирургические инструменты и перевязочные материалы держали в одном бункере с картами. Самое сильное впечатление, конечно же, производил последний, девятый бункер, отведенный под отхожее место.

Очевидно, здесь заканчивался мир — на двух рядах грязных досок, лежащих над переполненной выгребной ямой. Многие предпочли бы умереть, чем дышать, слушать или смотреть в этом бункере. Любое животное, справляющее нужду в открытом поле, будь то лошадь, поднимающая хвост на бегу, или медлительная и бесстрастная корова, выглядело куда пристойнее, чем два десятка морщащихся, дергающихся, стонущих существ с бритыми головами и гнилыми зубами, которые изо всех сил пытались не свалиться в отвратительную массу, объем которой они же и увеличивали. Алессандро учился выживать в таких условиях, но процесс шел трудно. Он брал протирочную фланель у минометчиков, чтобы очищать доски, на которых приходилось балансировать, наклоняясь чуть вперед, чтобы не опрокинуться в выгребную яму: именно такая судьба постигла двух неаполитанцев, которые пытались дрочить друг дружке. Он заворачивал голову в одеяло, чтобы не видеть, не слышать, не обонять, чтобы его самого никто не видел. Когда Алессандро страдал на мостках, отчаянно пытаясь удержать равновесие, он представлял себе прогулку по Вилле Боргезе в прохладный ясный осенний день: он в лучшем костюме, под ногами тихо шуршит палая листва, чистый воздух бьет в лицо, словно мимо несется курьерский поезд. Некоторые солдаты пели, другие кричали от боли, кутаясь в шерстяные шлемы, изобретенные Алессандро. В этом месте слепота служила подспорьем, но и несла с собой немалый риск. Если кто-то затаил на тебя зуб и хотел отомстить, одного толчка бы хватило, чтобы отправить тебя вслед за неаполитанцами.

Эвридика положил вещмешок на койку, которая стояла рядом с койкой Алессандро.

— Что это за книга? — спросил он. Выпускник лицея и военно-морской курсант, он полагал себя единственным, кто умеет читать на этом берегу реки. Присмотрелся внимательнее. — Это греческий. — В голосе послышалось удивление. После полутора лет службы Алессандро выглядел мрачным, накачал мышцы, загорел дочерна. Эвридике он казался бывалым солдатом, а кроме того, был на шесть или семь лет старше. — Ты умеешь читать по-гречески?

Алессандро кивнул.

— Вот это да, просто потрясающе. — Эвридика указал на раскрытую страницу. — В лицее я учил только латынь и немецкий, никакого греческого.

— Знаю, — ответил Алессандро, возвращаясь к чтению.

— Откуда ты знаешь? — спросил Эвридика.

Алессандро оторвался от книги.

— Потому что это арабский.

Эвридика развязал вещмешок, начал доставать свои нехитрые пожитки.

— Ни одного толстяка, — поделился он своими наблюдениями, заметив, какие поджарые все солдаты.

— Кроме тебя, — едко вставил кто-то.

— Ни одного толстяка, — согласился Алессандро, не отрывая глаз от книги.

— Почему?

Алессандро повернул голову.

— Много нервничаем.

— Я хочу похудеть. На флоте еда слишком вкусная.

— Только не получи пробоину от пуль. Перестанешь быть водонепроницаемым.

— Водонепроницаемым?

— Я держу свои вещи под твоей койкой, — Алессандро по-прежнему не смотрел на курсанта. — Когда идет дождь, крыша протекает.

В бункер вошла кошка, животом приникая к полу. Оглядевшись, запрыгнула на койку Алессандро, принялась вылизывать лапки.

— Это что? — спросил Эвридика, глядя на кошку.

— Кошка.

— Да вижу, но что это на ней?

На кошку была надета какая-то штука из кожи и металла, то ли медицинское приспособление, то ли какой-то военный аппарат.

— Ее ранило осколком, — ответил Алессандро. — Вырвало кусок мяса из спины. Рана заживала полгода, а без этой накладки она рвет рану зубами. — При этих словах кошка изогнулась, чтобы вылизать спину. Добраться не могла, так что лизала воздух.

— Как ее зовут?

— Серафина.

— Чем она питается?

— Макаронами и крысами.

Алессандро отложил книгу, взял буро-рыже-белую кошку на руки.

— Самое печальное не то, что ее ранило, а кое-что другое. Если бы она хотела, давно бы смылась отсюда. Ты знаешь, какие шустрые кошки, как быстро могут бегать, как высоко прыгают. Она могла уйти куда угодно, подальше от фронта. Скажем, в какой-нибудь городишко в Апеннинах, ловила бы мышей под оливами и никогда не слышала выстрелов, разве во время охоты фермеров на птиц. — Он посмотрел на Эвридику. — Но она этого не знает. Остается с нами.

* * *

Две ночи спустя, когда луна едва проглядывала сквозь плотные серые облака, они пошли купаться. Солдаты Колокольни были согласны с тем, что плавать в Изонцо опасно, но считали, что купаться в реке это нормально, даже логично, при условии, что купаться идут группой из трех человек, ни больше и ни меньше.

При таких вылазках ни разу никого не подстрелили, даже не засекли. Первый раз они спустились к воде втроем, лавируя между расставленных мин, и в дальнейшем ночные купания неприятностей не приносили. Если людей больше, уверяли они, не заметить их невозможно. Движение такой группы не может не привлечь внимания, глаз часового за что-нибудь да зацепится. Такой же эффект возникал и в случае с двумя людьми и даже одним — они смотрелись инородным телом. Миниатюрный лигуриец уверял, что тех, кто перемещается под покровом ночи, можно разделить на три категории: точки, полоски и пластины. Пластины, группы числом больше трех человек слишком велики и тревожат глаз. Точки, группы меньше трех человек слишком малы и тревожат глаз. А вот полоски (и все знали, что полоска — аккурат три человека) никакого раздражения не вызывают, практически невидимы для часовых и наблюдателей, сливаются с ландшафтом, их движение не кажется чем-то странным и не вызывает тревоги. Все в это верили, даже Алессандро, который до конца все-таки не верил, но не хотел признаваться в этом даже самому себе. Лигуриец, которого они прозвали Микроскопом, утверждал, что у него есть доказательства. Однажды он оказался в роли точки, когда полз к австрийским позициям, чтобы вытащить раненого друга (Микроскопа выбрали из-из того, что миниатюрность может позволить ему остаться незамеченным), и темнота не защитила его: австрийцы открыли шквальный огонь. Спасся он лишь потому, что в эту ночь дикий кабан кормился мертвечиной. Выстрелы его напугали, и он помчался по нейтральной полосе, отвлекая австрийцев от Микроскопа, который потащил тело мертвого товарища в другую сторону. Кабана, конечно же, убили, потому что и он был точкой, из чего напрашивался вывод, что по линии огня передвигаться незаметно могут только полоски.

Веселый флорентиец, которого прозвали Гитаристом — он скрашивал классическими песнями их долгие вечера, — отказывался верить в теорию полосок. Остальные подвергли его остракизму. Когда он входил в отхожее место, они уходили. Когда говорил, не обращали внимания на его слова. Он попытался поквитаться с ними, повесив гитару на стену, но отсутствие музыки приносило больше страданий ему, чем другим, и неделя их тирании сломала его. Согласившись, что теория полосок верна, он вновь принялся играть по вечерам.

Алессандро спустя какое-то время сказал ему, что эта теория — чушь, но сплачивает всех. И правильным следует полагать то, во что верят все. Потом, в следующую пару дней, все, даже Микроскоп, улучили момент и сказали Гитаристу то же самое.

Днем стояла такая жара, что пехотинцы снимали гимнастерки и закатывали штаны до колен. Жирные, отъевшиеся летние мухи едва шевелились. Если куда-то садились, то стремились остаться там навечно, и многие оставались, находя свою смерть. Кошка лежала на спине и не возражала, если ее поливали холодной водой. Даже пулеметы стреляли медленнее, хотя это, разумеется, только казалось.

После полуночи Алессандро, Эвридика и римский шорник по фамилии Гварилья отправились к реке. Без оружия, в трусах цвета хаки. Вражеский патруль, наткнувшись на них в таком одеянии, не стал бы стрелять, а увел с собой, а плен, насколько им было известно, не грозил смертью. Брови Гварильи — высокого, смуглого, бородатого — срослись на переносице, образуя черный валик.

Троица спустилась по когда-то травянистому склону, ведущему от Колокольни к реке, замирая и прячась за валунами, когда сквозь облака пробивалась луна. Широкая полоса земли у самой воды простреливалась с итальянских позиций и не минировалась. Они вылезли через стальной люк из тоннеля и проползли под тремя рядами колючей проволоки. Ту проволоку, что когда-то установили на самом берегу, давно уже смыло. Шли они по мягкой земле, не опасаясь ни колючек, ни крапивы. Получали удовольствие, даже прижимаясь к валунам, когда луна грозила выглянуть из-за облаков, ведь они несли прохладу, а сине-зеленый лишайник на северной стороне пах чем-то сладким. Их передвижения определялись луной, валунами и силой притяжения, они спускались бесшумно, словно сами были частью холма.

Хорошо вооруженный враг окопался на противоположном берегу. Трое полуголых солдат находились в пределах досягаемости пятисот винтовок и полудюжины пулеметов. Могли стать мишенью для минометов и огнеметов. Осветительные мины могли превратить день в ночь. Их могли забросать гранатами. А за вражескими траншеями стояли орудия, и склон мог вспучиться от разрывов снарядов.

Но на самом деле весь этот арсенал не представлял собой реальной опасности. Бояться следовало вражеских лазутчиков, вооруженных томагавками, штыками, молотками, чтобы убивать без лишнего шума. Этих могло разжалобить разве что практически полное отсутствие одежды.

Они уже добрались до кромки воды, когда в нескольких сотнях метров к северу австрийцы запустили осветительную мину.

— Не шевелиться, — прошептал Алессандро, и все замерли среди белесых скал, словно превратились в их близнецов-братьев.

— Почему мы шепчем? — шепотом спросил Эвридика. — Вода журчит достаточно громко, чтобы заглушать наши голоса.

— Ради собственной безопасности, — ответил Алессандро. — Мы ничего не слышим, потому что находимся рядом с рекой, а если бы стояли чуть дальше, услышали бы. Один из их патрулей допустил именно такую ошибку, мы выпустили несколько осветительных мин по низкой траектории. Фосфор разорвал ночь. И хотя мины быстро тухли, теней не было, и мы всех их перестреляли.

Холодный белый свет приблизился, стал ярче — ветер относил маленький парашют с подвешенной осветительной миной на юг.

— Он еще здесь? — спросил Эвридика.

— Кто? — переспросил Алессандро.

— Австрийский патруль.

— Они погибли, — ответил Гварилья.

— Но они все еще здесь?

— Нет, — прошептал Алессандро. — Это было достаточно давно. Вода поднялась и унесла тела.

Эвридика спросил, сколько их было.

— Шестеро, мы всех убили, — ответил Гварилья. — Пластина, — говорил он с абсолютной уверенностью. Потом добавил: — Заткнись, пока не пролетит осветительная мина. — И они замерли среди скал.

За исключением песчаной дельты, где вода достаточно прогревается перед тем, как попасть в Адриатическое море, воды Изонцо и ее притоков всегда остаются холодными, особенно на севере, напоминая о том, что река берет начало из ледников. Но сентябрь хранит летнее тепло точно так же, как март бережет лед на поверхности озер. За лето река сильно обмелела, жара не желала сдавать позиции, и в заводях и на мелководье вода была теплой.

В заводи они не могли позволить себе нарушать водную гладь, плыли бесшумно, словно в масле, не приподнимая рук над водой, а то и просто гребя под водой. Зато там, где течение быстрое, а у камней, торчавших над поверхностью, вода бурлила, они давали себе волю, энергично работали и руками и ногами, стараясь удержаться на месте, борясь с течением.

Через какое-то время их все-таки снесло к белесому бревну, застрявшему в камнях. Вода переливалась через него серебристым валом. Схватившись руками за бревно, они подставили лица волне. Вода стаскивала с бревна, пытаясь утащить с собой. Они сопротивлялись, чувствуя, как ноют уставшие мышцы, крепко держались за бревно, глядя на луну и звезды, появляющиеся из-за разбегающихся облаков. В какой-то момент Алессандро вдруг понял, что небо практически очистилось. Везде, куда ни глянь, ярко сверкали звезды.

— Облака рассеялись, — поделился он наблюдениями с Эвридикой и Гварильей. — Смотрите сами. Небо чистое.

— И что же нам делать? — спросил Гварилья.

— Можем обождать, пока опять набегут облака, — предложил Алессандро, но небо сияло чистотой, какой славятся летние ночи в южной Италии.

Гварилья помотал головой.

— Нет.

— Какой же я дурак, что согласился пойти с вами, — вырвалось у Эвридики.

— К чему ты это сказал?

— Нас заметят, — со злостью выкрикнул Эвридика. — Они нас убьют.

— И что? — спросил Гварилья. — Ты считаешь смерть недостойной себя или как?

— Господи! — воскликнул Эвридика, едва не выпустив из рук бревно.

— Заткнись, гребаный трусливый говнюк, — бросил ему Гварилья.

— Подождите, — прошептал Алессандро. — Зря кипятитесь. Нас никто не видел. Давайте просто вернемся, пока они не начали стрелять. Волноваться пока не о чем.

— Скажи мне, что ты не боишься, — потребовал Эвридика.

— Разве он говорил, что не боится? — спросил Гварилья. — Он сказал, что не волнуется. Это другое. Мы всегда боимся, но мы не волнуемся…

— Это верно, — подтвердил Алессандро.

— Пока что они не начали стрелять. И не надо так бояться смерти, говнюк, а не то из-за тебя убьют и всех нас.

— Так, значит, такое бывает? — язвительно фыркнул Эвридика.

— Да! — подтвердил Гварилья. — Ты не пробыл здесь и десяти минут, паршивый щербатый трусохвост. Ты ничего не знаешь. Я воюю уже год. — Лицо Гварильи окаменело. — Именно так все и происходит.

— Никто не знает, как и что происходит, — вставил Алессандро. — Двигаем.

Они поплыли влево, против течения, в ряд, работая руками и ногами, рассекая бурлящую воду, быстро продвигаясь вперед, удивляясь собственной силе, и когда добрались до заводи, не сказали друг другу ни слова: все и так знали, что тут шлепать руками по воде нельзя. С уставшими от борьбы с течением мышцами, они гребли под водой, осторожно выныривая, чтобы набрать полную грудь воздуха, вновь медленно уходили под воду и плыли дальше. Алессандро вел их сквозь тьму. Они могли следовать за ним, потому что чувствовали завихрения воды от его гребков, а иногда, у самой поверхности, видели, как лунный свет отражался от его пяток. Потом ползком по мелководью добрались до того места, где входили в воду.

— Почему бы просто не побежать? — спросил Гварилья. — Когда они спохватятся, мы уже будем на середине подъема, а пока выпустят осветительные мины, мы уже будем в безопасности.

— Не нужны им осветительные мины. В том-то и дело. И потом, если мы побежим, нас точно заметят. Может, и придется бежать на второй половине подъема, но пока пойдем тихо.

— Поползем? — полюбопытствовал Эвридика.

— Зачем? — спросил Алессандро. — На склоне мы как на ладони. Разницы никакой. Держись подальше от валунов. Пригибайся, словно ты тоже валун. Замирай на подольше. Ну, понимаешь, играй в индейца.

Едва с губ Алессандро слетело последнее слово, они услышали минометный выстрел.

— Бежим! — крикнул Алессандро, вопреки тому, что он сам только что сказал. Они бросились бежать, перескакивая через валуны, ударяя ноги, прислушиваясь к посвисту мины. — Не останавливайтесь, пока она не взорвется. Поначалу она их ослепит.

Эвридика выполнял указания. Осветительная мина залила реку и склон ярким дневным светом.

— Прячься! — крикнул Алессандро. Он и Гварилья спрятались за валуны в начале подъема. Эвридика тоже, но чуть позже. Они услышали пальбу на севере и на юге: беспорядочные выстрелы, свидетельствующие, что пока стреляют наугад.

— Они нас видят! — прокричал Эвридика.

— Нет, не видят, — возразил Гварилья.

Последовал еще один минометный выстрел, потом третий, четвертый, определенно в их направлении.

— Видят, — согласился Алессандро.

— Почему бы нам не остаться за валунами? — спросил Эвридика, срываясь голосом на фальцет. — Мы тут в укрытии.

— Это ты так думаешь, чертов говнюк. — Гварилья говорил так быстро, что слова сливались в одно. — Если бросят разрывную мину выше по склону, нам хана.

— Бежим, — приказал Алессандро.

Они снова побежали, когда три осветительные мины еще посвистывали над головой. Потом они вспыхнули, одна за другой. От слепящего света они едва не остановились. Четыре осветительные мины превратили ночь в ясный день, так что им не оставалось ничего, кроме как прибавить скорости.

Солдаты с Колокольни воздерживались от ответного огня, не хотели злить австрийцев, которые могли ударить по склону всей огневой мощью, но враг уже заметил три одинокие фигурки. В десяти метрах от колючей проволоки склон взрыла пулеметная очередь. Пришлось остановиться. Они опять спрятались за валунами, но размер последних оставлял желать лучшего. Осколки пуль и каменная крошка летели со всех сторон и во все стороны.

Что-то ударило Алессандро в шею, под самым кадыком. Потекла кровь, но он мог дышать. Эвридика закричал.

— Не ори, выдохнешься, — бросил ему Гварилья, с трудом выдавливая слова.

Алессандро поднял голову и увидел, как что-то летит из Колокольни, вращаясь в воздухе, закрывая звезды.

— Гениально! — прокричал он. — Гениально! Они собираются ослепить их фосфором. Приготовьтесь…

Двадцать фосфорных гранат перелетели через парапет. Миновали троицу и взорвались на склоне, ослепив всех, кто смотрел на них. Австрийские пулеметчики прекратили огонь на десять или пятнадцать секунд, а когда зрение к ним вернулось, купальщики уже миновали заграждения из колючей проволоки и вернулись в Колокольню.

Узкий тоннель привел их в cortile, где они обнаружили, что у Алессандро глубокая рана на шее, и грудь залита кровью. Гварилья получил пулю в бедро. Он испугался, что она по-прежнему в ране, торопливо осмотрел ногу, нашел выходное отверстие, и на лице отразилась безмерная радость. Он напоминал человека, который только что выиграл деньги на ипподроме.

Эвридика страшно гордился собой.

— Я не умер, — воскликнул он. — Я опять не умер.

— Теперь они знают, что мы купаемся, — пожаловался Алессандро, пока один из сбежавшихся солдат прижимал марлевую салфетку к его ране.

— Может, и нет, — возразил Микроскоп. — Может, они думают, что мы просто ходим гулять полуголыми.

— Надеюсь на это, — Гварилья согнулся от боли. — Надеюсь, что именно так они и думают, это гребаные говняные австрийцы.

— Больше никаких заплывов! — скомандовал Гитарист.

— Это уже и неважно, — заметил Алессандро. — Холодновато становится для купания.

* * *

На солнце, в укрытых от ветра местах жара еще чувствовалась, но в тени солдаты уже надевали гимнастерки. И хотя полдюжина мужчин, голых по пояс, еще сидела во внутреннем дворе, ловя последнее летнее солнце, Алессандро, Эвридика и Гитарист, находившиеся в бункере, где хранились карты, надели шерстяные свитера. Сумрак бункера усиливал яркость дневного света, и они ясно и отчетливо видели далекие горы.

Амбразуры смотрели на север. Из них открывался прекрасный вид на оба берега до самого поворота русла, который находился так далеко, что до него не долетела бы пуля из трофейного «Маузера-98» Алессандро, более точной и удобной винтовки, чем итальянские «Мартини»[42]. Укороченный штык существенно повышал ее эффективность в ближнем бою. Алессандро никогда не использовал штык и надеялся, что до этого и не дойдет, но, согласно приказу, его следовало держать примкнутым и зачехленным, что усложняло перемещение в тесноте как в бункере, так и в окопах.

Хотя Алессандро предпочел бы греться на солнышке, он получил приказ наблюдать за северным сектором с шести утра до позднего вечера. Сидел на плетеном стуле у центральной бойницы и всматривался вдаль. Нижняя часть бойницы была уже верхней. Винтовка лежала на дне бойницы, пристрелянная на расстояние двести метров, штык Алессандро снял и приставил к стене. На треноге, установленной на прикладе, на уровне глаз крепилась подзорная труба. Линзы диаметром восемьдесят миллиметров обеспечивали двадцатикратное увеличение, позволяя любоваться далекими горами.

Далеко на севере лежала снежная белизна Тироля, сердца Австрии. То, что даже вражеская страна может выглядеть столь чистой и прекрасной, вселяло в Алессандро надежду. Практически каждый ясный день он приходил в бункер полюбоваться далекой красотой, и его сердце переполняла радость.

Эвридика сидел на койке. Никто не может пялиться в подзорную трубу всю долгую вахту. Требовался сменщик, даже такой, как Эвридика, который слишком мало еще находился на передовой, чтобы понимать, что он видит. Да и открывающееся зрелище так завораживало его, что он забывал о враге. Алессандро забавляло, что солдатам Колокольни, не имеющим специальной подготовки, доверили наведение на цель большей части размещенной в этом районе итальянской артиллерии. Иногда приезжал артиллерист, чтобы сверить координаты, записывал все в блокнот, объясняя, что теперь артиллерия работала главным образом по ночам, и людям, которые обслуживают орудия, не требуется видеть, куда они стреляют: вполне хватает записей.

Во второй половине дня горы ослепляли белизной. Повар принес три котелка pasta in brodo[43]. Хотя на этот раз они получили слишком много brodo и минимум pasta, в другие времена им приносили много pasta и каплю brodo. Следом за поваром вошла Серафина, села в ожидании, с жадностью глядя на три котелка с едой, стоящие на столе с картами.

— Pasta in brodo, — возвестил повар, прежде чем уйти, до глубины души оскорбленный тем, что никто не взглянул в его сторону, кроме кошки, а ведь из отпускаемых ему продуктов он делал все, что в его силах.

Обеспокоенная, серьезная, голодная, гордая и жалкая одновременно, кошка сидела, не шевелясь, даже не мигала, застыла, словно дипломат, превращенный в сову.

— Ешь быстрее, Эвридика. — Алессандро оглядывал северные окопы австрийцев. — Я голоден.

Эвридике указания есть побыстрее не требовалось. Все еще толстый, он сметал все, до чего мог дотянуться. Пока они с Гитаристом ели, иногда скармливая кусочки макарон кошке, Алессандро все пристальнее вглядывался в подзорную трубу.

— Свяжись с батальоном, — приказал он Гитаристу. — Вижу активное движение у траншеи на границе сектора три. — Гитарист крутанул ручку телефонного аппарата, чтобы вызвать штаб батальона. — Подразделение численностью с бригаду спустилось в передовую траншею на южной границе сектора три, — доложил Алессандро. Гитарист в точности передал его слова.

— Можешь сказать, какое подразделение? — озвучил Гитарист вопрос офицера на другом конце провода.

— Заостренные каски.

— Плюмажи?

— Не думаю, но слишком далеко, чтобы утверждать наверняка.

— Подожди…

Алессандро наблюдал, как иной раз каска поднималась под траншеей, то ли на высоком солдате, то ли на том, кто выпрямлялся в полный рост, огибая угол траншеи, дожидаясь ответа итальянцев. И минуты через полторы дождался. Послышался гром орудий, а поскольку день выдался ясный и округу заливал солнечный свет, Алессандро буквально видел падающие снаряды. Гигантские разрывы, резкие и яркие, сотрясли землю по обе стороны траншеи.

Прилетели еще две дюжины снарядов, разметали песчаную почву.

— Попадание точно в цель, — доложил Алессандро, — но результата никакого.

Гитарист передал.

— Приказывают продолжать наблюдение и поддержать винтовочным огнем, если возникнет необходимость.

Алессандро подкорректировал прицел винтовки, прицелился и выстрелил в угол траншеи, где видел каски. Выбрасывая гильзу и двинув затвором, чтобы загнать в казенную часть следующий патрон, он ничего не слышал от звона в ушах, а из амбразуры на него пахнуло сгоревшим порохом. В тот же угол он выпустил еще пять пуль и перезарядил винтовку.

— Ну вот, поддержали винтовочным огнем. — Он по-прежнему ничего не слышал. А руки дрожали от отдачи. — Мне нравится вентилировать почву. Похоже на пахоту.

— Не понимаю. — Эвридика, продолжая есть, покачал головой. — Почему австрийцы не сосредоточат артиллерийский огонь на Колокольне и не уничтожат ее?

— Так они и поступят при наступлении, — ответил Гитарист.

Эвридика перестал есть.

— Почему?

— Как ты можешь спрашивать почему, если только что ты спрашивал, почему нет?

— Я хочу знать почему, вот и все, и чем почему отличается от почему нет?

— В таком случае, — ответил Гитарист, — если ты знаешь, почему нет, ты знаешь, и почему.

— Как это? — спросил Эвридика.

— Вычеркни нет, — добавил Алессандро, вновь приникнув к подзорной трубе, — и, пожалуйста, доедай.

Эвридика торопливо доел суп, безмерно огорчив кошку.

— Ты хочешь сказать, что при наступлении они сровняют Колокольню с землей?

— Должны, — сказал Гитарист. — Слишком хороший наблюдательный пункт и огневая позиция, даже если при полномасштабном наступлении удержать Колокольню не удастся.

— А что будет с нами?

— Когда бункеры начнут рушиться, те, кто сможет, вернутся в основную траншею.

— А кто не сможет?

— Останутся.

— Умирать?

— Эвридика, к тому времени, когда бункеры начнут рушиться, коммуникационный окоп уже завалит. Бежать придется поверху, по своим же минам, по открытой местности. Возможно, стрелять по тебе будут с обеих сторон. Так какая разница?

— Все умрут, — впервые осознал Эвридика.

— Совершенно верно, — подтвердил Алессандро, отворачиваясь от амбразуры.

— Позвольте задать еще один вопрос, — не отставал Эвридика.

— Скоро тебе придется нам платить, — усмехнулся Гитарист.

— Когда начнется наступление?

— Когда река станет достаточно мелкой для переправы вброд.

— И когда это случится?

— Через неделю, две. Все зависит от дождя.

— Дождя нет и в помине.

— Вот именно.

— Но у нас нет полной уверенности, что они начнут наступление, даже если река пересохнет полностью, — заявил Эвридика.

— А почему бы им не начать?

— Есть более важные участки фронта.

— Какие?

— Герцеговина, Босния, Черногория…

— Эвридика, — перебил его Гитарист, — самый важный участок фронта здесь. Это война между Австрией и Италией, на другом берегу стоит австрийская армия, а здесь — ты, я, он — итальянская.

— Я служу на флоте.

— Мы тоже.

— Почему нас не отправят обратно в море?

— Почему ты спрашиваешь об этом нас?

Эвридика пребывал в печали до вечера. Потом закат окрасил горы в золото и багрянец, и, как и другие задолго до него, он смирился с тем, что ему предстоит умереть.

* * *

Хотя обитатели Колокольни считали солдат регулярных армий людьми низшего сорта, они восторгались ими за их самоубийственные попытки как на Западном, так и на Русском фронтах. Эти люди вылезали из окопов и шли на стену пулеметного огня. Иногда на отрезке меньше километра пять тысяч человек одновременно поднимались в атаку. За несколько минут тысяча умирала на месте, тысяча получала смертельные ранения и оставалась умирать на земле. Добавьте к этому тысячу тяжело и тысячу легкораненых. Еще тысяча оставалась физически невредимой, но душевное потрясение не отпускало их до конца жизни, которой порой предстояло оборваться в ближайшие недели.

Такая бойня происходила только на некоторых участках фронта, но слухи расползались повсюду. Речные гвардейцы узнавали об этом во время ночных встреч в проходном окопе, в разговорах с мучающимися бессонницей обозленными пехотинцами, которых переводили сюда с более южных участков фронта, где шли ожесточенные бои. Если некоторые из речных гвардейцев были на грани нервного срыва, то многие пехотинцы эту грань уже перешли. Особенно беспокоили моряков новости о том, что в итальянских войсках начались расстрелы, призванные обеспечить дисциплину, и итальянские генералы, беря пример с французских, казнили каждого десятого за преступления, которых эти люди не совершали. Из строя могли выдернуть любого взрослого мужчину, обремененного семьей, или зеленого юнца и расстрелять из-за того, что совершили люди, которых они и в глаза не видели.

Однажды в ясный день на Колокольню прибыл майор медицинской службы, совсем не похожий на военного, и сообщил солдатам, которые считали, что их ждет очередная бесполезная (в увольнительную никого не отпускали) лекция о профилактике венерических заболеваний, что ему нужны добровольцы.

Разумеется, поначалу никто не вызвался, а потом Алессандро, особо не задумываясь, шагнул вперед, предположив, что добровольцев армия расстреливать не намерена. Гварилья последовал его примеру, то ли из дружеских побуждений, то ли рассуждая подобным же образом. «Мне нужны только двое», — подвел черту военврач, и они отбыли, сами не зная куда, а вслед им остальные солдаты зудели как комары, предположив, что эти двое станут участниками эксперимента по излечению малярии.

— Это опасно для жизни? — поинтересовался Алессандро, когда они втроем шли по проходному окопу.

— Нет, но на сыр и помидоры рассчитывать можете.

— Синьор?

— Я про обед.

— Это что, эксперимент по питанию?

— При чем тут эксперименты? Просто следуйте за мной.

Миновав тоннель, они забрались в кузов грузовика, который покатил в горы. Через пару часов два десятка охваченных тревогой и молчаливых солдат, сидевших в кузове, выпрыгнули на залитый солнцем альпийский луг, покрытый цветами. Дул холодный ветер, но ближе к земле воздух хорошо прогревался.

Врач и шофер расстелили клетчатые скатерти, выложили на них хлеб, сыр, помидоры, бутылки вина и шоколад, которые достали из ящика, закрепленного на борту грузовика. Когда доктор предложил поесть, никто ни к чему не притронулся, боясь, что еда и вино отравлены.

Врачу пришлось перепробовать все, и лишь убедившись, что он не умер, солдаты принялись сметать еду со скатертей, нервно поглядывая из стороны в сторону в ожидании негаданной беды.

— Они собираются нас пристрелить, чтобы исследовать наши мозги, — предположил сицилиец с сеточкой для волос на голове.

— Маловероятно, — возразил Алессандро.

— Это почему же? Ты что, думаешь, нас пригласили на пикник?

— Скоро узнаем, чего от нас хотят.

После обеда собрали столовые приборы и винные бутылки. Стряхнули скатерти и вновь расстелили.

— Вы видите эти синие цветочки, — врач вертел один в пальцах правой руки. Они кивнули. Им казалось, что он рехнулся. — Следующие пять часов вы будете их собирать, оставляя целым стебелек, и складывать на скатерти.

— Нас хотят пристрелить, — принялся за свое сицилиец.

— Заткнись, — бросил ему Гварилья.

— Синьор? — позвал Алессандро. — Позвольте спросить, зачем они нужны?

— Не позволю. Просто принимайтесь за работу.

Пять часов они собирали цветы. Медленно, очень медленно кучки лепестков со стебельками росли, смешиваясь между собой, превращаясь в груды, и тревога отпустила солдат. Шофер работал наравне со всеми, а вот врач спал, накрыв лицо газетой и положив голову на батон хлеба.

— Зачем это? — спрашивали они шофера.

— Не знаю. Мы проделываем это каждый день с весны. Набираем добровольцев по всей линии фронта.

— А что делают с этими цветами?

— Ссыпают в коробки и поездом отправляют в Милан.

— У этого сукиного сына парфюмерная фабрика! — воскликнул сицилиец.

— Не думаю, — возразил Гварилья. — Понюхай.

Сицилиец поднес к носу пучок цветов, который держал в руке, и отпрянул.

— Воняет говном.

— Точно, — кивнул шофер.

— И всегда собирают именно эти цветы? — спросили его.

— Да.

Они разговаривали, не отрываясь от сбора цветов. Сицилиец, который работал в бакалейном магазине, рассказал о своей мечте, которая настолько глубоко в нем засела, что последовала за ним из магазина в Мессине на залитый солнцем горный луг с чистым и прозрачным воздухом. Он говорил два часа, снова и снова перечисляя то, что хотел получить от жизни. Он намеревался приобрести виллу на берегу Тирренского моря, автомобиль «Бугатти», картину Караваджо, яхту с отделкой из красного дерева и тика и квартиру в испанской Севилье. Вилла ему требовалась в тысячу квадратных метров, «Бугатти» — зеленый, Караваджо — со сценой распятия, яхта — кеч, а квартира — рядом с кафедральным собором. Подробные описания вкупе со стоимостью раздражали, потому что он талдычил это, словно попугай.

— И что? — спросил Алессандро.

— Если все это у меня будет, если все это у меня будет…

— Ну?

— Мне потребуется вся жизнь, чтобы это приобрести.

— И?

— Я буду счастлив, когда приобрету все это.

— А если бы ты получил это сейчас, вернулся на фронт и погиб, что тогда? — полюбопытствовал Алессандро.

— Не знаю, но я их хочу.

— Ты потратишь всю жизнь, чтобы приобрести это, так что разницы никакой.

— Ты просто завидуешь.

— Я не завидую. Перед лицом смерти ты обратился за утешением к материальному, но чем больше ты будешь на него полагаться, тем сильнее будут твои страдания.

— Да пошел ты. — Сицилиец вывалил охапку цветов в одну из куч. — Я не страдаю. А ты? У меня все хорошо. У меня все отлично. Я знаю, чего хочу. Жизнь у меня простая и ясная. Я не думаю о смерти.

— Разумеется, не думаешь.

— Так чего мне волноваться?

— Увидишь, — заверил его Алессандро. — Твой материализм принесет тебе очень большие страдания не только в самом конце, но и по пути.

— Придет день, — возразил сицилиец, — когда я буду лежать в мраморной ванне, глядя на звезды сквозь световой люк под музыку из «Кармен», под рукой у меня будет пицца, и тогда я вспомню тебя. — Довольный собой, он рассмеялся.

— В каком-то смысле я тебе завидую.

И Алессандро вернулся к сбору цветов.

Им так и не сказали, что именно они делают, но тот день они не забыли.

* * *

В начале октября небо затянули облака, плоские и синевато-серые, точно шифер, воздух стал сухим и холодным. Лето закончилось, и они вновь привыкали жить в темноте. Остановить наступление мог только проливной дождь, но с неба не падало ни капли.

Настроение пехоты изменилось. Начала накапливаться раздражительность, которая раньше сгорала от жары и яркого света. Потолок в бункере вдруг стал заметно ниже. У многих начали болеть зубы, а дантисты находились достаточно далеко, путь к ближайшему занимал полдня, а записываться следовало за три месяца. Но никто не решался искушать судьбу, заглядывая так далеко в будущее.

Еда становилась все хуже, а ее количество уменьшалось. Выстиранное белье сохло дольше, после душа приходилось два часа дрожать от холода, за исключением тех редких случаев, когда солнце выглядывало из-за облаков, подтверждая тем самым, что на сильный дождь рассчитывать не приходится. Только вши чувствовали себя прекрасно.

Армия на другом берегу Изонцо затаилась. Практически не стреляла, по ночам прибывали фургоны с людьми и снаряжением. Хотя итальянцы пытались артиллерийским огнем внести хаос в ночное пополнение запасов и наращивание людской силы, остановить процесс не удавалось.

И однако с каждым днем росла надежда, что методичную подготовку противника к наступлению, который только и ждал момента, когда реку можно будет перейти вброд, сорвет проливной дождь, который будет лить с утра и до вечера.

— Это не имеет значения, — утверждал Гварилья. — Они начнут атаку, как только пойдет дождь. Будут выжидать, пока уровень воды максимально снизится, чтобы ударить наибольшим числом.

— Начнется все с артподготовки, — добавил со своей койки Микроскоп, вскинув руки. — Шесть часов непрерывного обстрела. Потом тысячи людей одновременно полезут из траншей. Поднимутся на ноги, прибавят шагу, побегут. Форсируя реку, многие падут, но тысячи взберутся на холм. Сколько именно доберется до наших траншей, это уже другой вопрос. Некоторые доберутся, и мы встретимся с ними лицом к лицу. В этот момент они будут перевозбуждены, а некоторым покажется, что они — боги. Они будут стрелять и пустят в ход штыки.

— Австрийцы владеют штыком лучше нас, — сказал Бьондо, молчаливый механик из Турина, который подался на флот в полной уверенности, что его услуги окажутся востребованными в машинном отделении.

— Почему? — спросил Эвридика.

Ответ был очевиден, но никому не хотелось облекать его в слова. Наконец кто-то сказал: «Они выше ростом», — и на мгновение всех замутило от предчувствия беды.

Вечерами приходилось разжигать огонь в бочке из-под нефти, приспособленной под печку, потому что с засыпанных снегом гор дул холодный ветер. Большую часть дров составляли доски, оставшиеся от строительства окопов и укреплений, но каким-то образом в Колокольню попала целая груда яблоневых поленьев. Так что каждый вечер парочка отправлялась в печку.

Безобразие, конечно, поскольку по сучкам и коре можно было определить, что дерево приносило плоды, когда его спилили, и могло приносить их еще лет двадцать, а теперь они наслаждались только запахом.

Всю неделю перед наступлением Алессандро нес вахту днем и мог спать по ночам. В предыдущую неделю ему выпала ночная вахта, которая вымотала его до такой степени, что он испугался, выдержит ли сердце. Со временем он пришел в себя, силы начали прибавляться, и он уже мог видеть сны. Снился ему Рим.

После ужина они мылись, широко открывали амбразуры, чтобы обеспечить приток холодного ночного воздуха, бросали в печь несколько яблоневых поленьев, гасили фонарь и заворачивались в шерстяные одеяла. Сон приходил легко под свист ветра в амбразурах и потрескивание поленьев в печи. Каждый видел в пламени то же, что и в сердце. Для Алессандро картинка оставалась неизменной: солнечный день на Вилле Боргезе, где тени под деревьями такие густые, что в них проглядывает какая-то краснота. В кипарисовой роще ветви колыхались под ветром, множество отраженных солнечных лучиков, пробиваясь сквозь тень, создавали некое подобие фосфоресценции, а между кронами проглядывало небо такого густого синего цвета, что дух захватывало.

Из фонтанов Виллы Боргезе била чистая и холодная вода. Взлетала к солнцу, сверкала в его лучах и падала в бассейн, взбивая пену, окруженная радужным туманом, колыхалась над усыпанным желтыми камушками дном.

Отец, мать и сестра сидели на скамейке в тени, а сам Алессандро, в белоснежном костюме, стоял у фонтана, почти ослепленный ярким светом, и, прикрыв ладонью глаза, вглядывался в тени. Лучана болтала ногами, смотрела по сторонам, искала какую-нибудь девочку, с которой можно поиграть. Родители Алессандро сидели в той самой одежде, в какой он видел их на фотографиях девятнадцатого века, когда им и в голову не приходили мысли о смерти, будто они рассчитывали, что 1900 год послужит щитом, о который разобьется гейзер времени, опадая вниз каскадом брызг.

* * *

На следующий день Алессандро сидел, привалившись спиной к стене cortile в Колокольне. Винтовку с примкнутым штыком он прислонил к стене рядом с собой. По небу сильный ветер гнал облака. Серые, тяжелые, с черным брюхом. Хотя между ними иной раз прорывалось солнце и солдаты прикрывали глаза от ярких лучей, по большей части на Колокольне лежала серая, холодная тень.

Быстрый бег облаков, спешащих с севера, приковывал взгляды даже тех, кто не мог объяснить, почему от них не оторвать глаз.

— Дело в том, что они плывут с севера, — Алессандро повернулся к Гитаристу. — Они пролетели над Веной, пронеслись вдоль Дуная, проплыли над военными лагерями и военным министерством. А теперь прибыли сюда, чтобы взглянуть на нас. Они не хотят принимать в этом участия и спешат к Адриатике. Пересекут море и уплывут в Африку, точно оторвавшиеся воздушные шары. Они ничего не слышат. Плывут над безмолвными пустынями и сражающимися армиями, словно одни ничем не отличаются от других. Мне хочется быть таким же, как они.

— Не волнуйся, — ответил Гитарист. — Когда-нибудь станешь.

— Ты правда в это веришь?

Гитарист задумался.

— Ты хочешь знать, есть ли что-нибудь помимо этого мира?

— Да.

— Не знаю. Логика говорит, что нет, но моя жена только что родила мальчика: я никогда его не видел. Откуда он взялся? Из космоса? Это совершенно нелогично, так чего уповать на логику?

— Требуется немалая сила воли, чтобы рискнуть надеждой, так?

— Так. Есть ощущение, что меня уже наказывают за самонадеянность, но мне уже не повезло в том, что я музыкант и солдат, поэтому, возможно, удача повернется ко мне лицом. Музыка, — продолжал Гитарист, и голос переполняла нежность, — именно она раз за разом говорит мне, что Бог есть и Он заботится о людях. Почему, по-твоему, ее играют в церквях?

— Я знаю, почему ее играют в церквях, — сухо ответил Алессандро.

— Музыка не от разума. Музыку нельзя потрогать. Так что же это? Почему механические вариации ритма и высоты тона говорят на языке сердца? Как может быть песня такой прекрасной? Почему она укрепляет желание верить… даже если я едва свожу концы с концами?

— А быть солдатом?

— У этой войны, Алессандро, если одно достоинство, и то относительное: она учит соотношению между риском и надеждой.

— Ты учишься рисковать и имеешь дерзость верить, что однажды поплывешь, как облако.

— Если бы не музыка, — сказал Гитарист, — я бы поверил, что любовь смертна. Если бы я не был солдатом, не научился бы держаться, невзирая на обстоятельства. — Он глубоко вдохнул. — Что ж, все это хорошо, но правда в другом: я не хочу, чтобы меня убили до того, как я увижу своего сына.

Эвридика и Микроскоп перекидывались футбольным мячом на внутреннем дворе. Всегда неуклюжий, Эвридика слишком низко опустил мысок, а чтобы компенсировать это, слишком высоко поднял ногу. В итоге мяч взлетел в воздух. Все наблюдали, как он несется вверх, к облакам, надеясь, что он не перелетит через стену. И все же он перелетел и был уже метрах в пяти от стены, когда ветер отбросил его назад, в пространство внутреннего двора. Мяч ударился о низкую стену, отскочил и остановился на дорожке, которая шла по периметру заросшей травой крыши Колокольни.

Все пристально наблюдали за мячом. «Хороший мяч», — вырвалось у кого-то. Половина солдат, которые сидели, привалившись к стене, поднялись, чтобы посмотреть за развитием событий. Алессандро и Гитарист остались сидеть: им и так все было видно.

— Я его туда забросил. — Эвридика двинулся к стене.

— Не надо туда лезть, — предупредил Гварилья, когда Эвридика взялся за скобу, чтобы забраться на стену.

— Почему? — спросил Эвридика, он все еще был новичком.

— Мяч на дорожке, — ответил Гварилья. — Дорожка пристрелена.

— Но если я быстро, ползком, просто схвачу мяч и отползу назад, они не успеют выстрелить.

— Я бы не стал этого делать, — поддержал Гварилью Бьондо.

— Но у нас нет другого мяча, — упорствовал Эвридика.

— Пусть его достанет Микроскоп, — крикнул Гитарист.

— Да пошел ты, — откликнулся Микроскоп, которого уже тошнило от того, что из-за миниатюрности его все считают невидимым. — Почему бы тебе самому его не достать?

— Я его туда не забрасывал, и я не пигмей.

— Тогда и не лезь с советами, — огрызнулся Микроскоп.

Эвридика уже поднялся на заросшую травой крышу.

— Стой! — крикнул Гварилья. Алессандро и Гитарист поднялись. — Спускайся. Подожди до наступления темноты. Не надо сейчас. Мяч того не стоит.

Но Эвридика, вжимаясь в траву, уже полз к мячу. Остановился, оглянулся.

— Тут так красиво. И мне надо лишь протянуть руку.

Алессандро подошел к стене, крикнул со злостью:

— Эвридика, не дури! Немедленно возвращайся.

Несколько секунд Эвридика не шевелился. Повернул голову, посмотрел на свое тело, будто оно принадлежит не ему. Как смотрели на него другие солдаты.

— Ладно. Заберу позже.

Все вздохнули с облегчением, но тут же по причине, которая так и осталась загадкой, может, потому, что мяч был совсем близко, может, потому, что все на него смотрели, может, потому, что с тех пор, как он сюда прибыл, еще никто не погиб, а может, он просто забыл, где находится, и решил, что по-прежнему в школе, Эвридика протянул руку, чтобы достать мяч.

И при этом поднял голову. Солдаты в cortile замерли, надеясь, что импульсивность Эвридики послужит ему ангелом-хранителем, но, прежде чем рука коснулась мяча и покатила его назад, голова дернулась, а в следующее мгновение правая рука взлетела в воздух, потащив за собой тело. Он перевернулся и упал со стены во внутренний двор. Да так и остался лежать.

Они уже научились узнавать смерть с первого взгляда, поэтому молча стояли, глядя на Эвридику. А над ними неслись на юг молчаливые облака.

* * *

Дорогие мама и папа, — начал Алессандро. — Я писал нечасто, потому что, хотя мы ничем особо не заняты, свободного времени практически нет. Жизнь моя слегка напоминает жизнь егеря, поэтому вы можете подумать, что я наслаждаюсь покоем. Двенадцать часов в день я смотрю на холмы и горы, а потом свободен. Можно предположить, что, располагая таким количеством времени на раздумья, я могу писать блестящие эссе и письма, но нет. Слишком велико напряжение, и все вокруг несчастны. Если мне дадут короткую увольнительную, я поеду в Венецию и выпью три бутылки вина.

Сегодня я видел удивительную вещь. Смотрел на юг через амбразуру — в подзорную трубу. Дело было вечером, и свет падал с северо-запада. Над окопами появилось черное облако, оно меняло направление и скоростью не уступало аэроплану, только размерами могло потягаться с дворцом. Оно крутилось, опускалось, поднималось, снова опускалось, сверкая, точно кольчуга или платье с блестками. Этим облаком были скворцы или ласточки, которые кормятся трупами, лежащими на нейтральной полосе между окопами. Гварилья, который нес вахту рядом со мной, говорит, что они прилетают каждый вечер и порхают над мертвыми. Не знаю, что об этом и думать, но зрелище одновременно гротескное и прекрасное.

Мы постоянно ждем, что австрийский лазутчик появится ниоткуда, бросит гранату, сделает несколько выстрелов, воткнет штык в ничего не подозревающего бедолагу, выходящего из уборной. Из-за этого напряжение не отпускает двадцать четыре часа в сутки. Так же действуют и снаряды. В среднем восемь-десять за неделю попадают в Колокольню, но ты понятия не имеешь, когда он прилетит. Когда такое случается, тебя сбрасывает с койки, если ты спишь, сбивает с ног, если стоишь, поднимает на ноги, если сидишь. Эти снаряды не любят status quo[44]. Они меняют все. Земля сыплется с крыши, стены дрожат, вещи падают на пол.

Нам постоянно приходится следить, не подтащили ли они орудие к нашей позиции. Врагу хотелось бы стрелять в упор, по прямой, в амбразуры. Если снаряд влетит в одну из них, Колокольне придет конец, поэтому, увидев орудие, мы открываем по нему огонь из винтовок и пулеметов, вытаскиваем во внутренний двор миномет и нацеливаем на орудие, вызывая на него огонь нашей артиллерии. Даже если замечаем оптический прибор или деревянную рамку, мы уже предполагаем, что они стараются заранее определить координаты амбразур, чтобы подвезти орудие ночью, и обрушиваемся всей огневой мощью. Если кто-то пытается поставить крест или установить сушилку для белья, он навлекает на себя наши пули и снаряды, вероятно, даже не понимая, в чем причина.

Я каждый день стреляю по двадцать-тридцать раз, оттого и почерк такой неровный. И слышу я не так хорошо, как раньше. Не знаю, смогу ли вновь пойти в оперу, потому что едва ли услышу, что поют: барабанная перепонка правого уха уже загублена моей собственной винтовкой.

Еще одна причина напряжения — отсутствие личной жизни. У большинства солдат, которые служат здесь, никогда не было отдельной комнаты, как у меня, и поскольку рядом с ними всегда кто-то есть, они научились жить без размышлений и раздумий. Если я в одной комнате, к примеру, с Гварильей, шорником из Рима, и ухожу в свои мысли, он это чувствует, от этого ему становится не по себе, и он делает все, что в его силах, чтобы отвлечь меня или втянуть в разговор. Уединение здесь невозможно вовсе. Самый лучший вариант — пойти в один из складских бункеров, где компанию тебе будут составлять только два человека, которые ни на секунду не отходят от амбразуры: следят за врагом и стреляют.

Хотя пишу я нечасто, по крайней мере, реже, чем раньше, я бы хотел кое-что объяснить, или попытаться объяснить, пока еще есть такая возможность. Я чувствую, что уже прожил все отпущенное мне время, и мы больше никогда не увидимся. Такое случается со мной не впервые, но сейчас что-то изменилось. Во всяком случае, увольнительные, которые могут мне дать, слишком коротки, чтобы я успел приехать домой, и мне не удастся вовремя предупредить вас, чтобы вы смогли встретиться со мной в Венеции. Возможно, я приеду домой на Рождество… не знаю. Сейчас мы в безопасности, более или менее. Последним убитым стал юноша, который вылез на открытое пространство, чтобы достать футбольный мяч при свете дня, не дожидаясь наступления темноты. Никто не знает, что может произойти, но мы ожидаем наступления в самое ближайшее время.

Я говорю о местном наступлении, потому что маловероятно, чтобы австрийцы ударили по всей линии фронта, но возможно и такое. В это лето дождей практически не было, и уровень реки сильно понизился. Мы частенько плавали в ней по ночам, и в последний раз обнаружили, что в самом глубоком месте вода доходит только до груди. Потом последовало еще несколько недель засухи, а в горах перестал таять лед. Так что теперь река достаточно мелкая, чтобы перейти ее в десятке мест. Еще через несколько дней не составит труда перейти ее везде. Даже если сегодня вечером пойдет дождь, он уже опоздал, вот почему я вам и пишу.

Могу пообещать следующее. Я буду отважно сражаться, я постараюсь остаться в живых и сосредоточусь скорее на первом, чем на втором, потому что наилучший способ остаться в живых — проявлять решимость и рисковать. Мне плевать на наше владение в Альто-Адидже, поэтому мне сражаться не за что, как, впрочем, и всем, но не в этом дело. В кошмарном сне нет логики, но ты стараешься пройти испытания, даже если это и означает, что играть придется по его правилам. Я полагаю, что это кошмар — играть по правилам, не имеющим смысла, ибо цель совершенно чужда, а у тебя нет возможности контролировать ни свою судьбу, ни свои действия. Пока у меня будет хоть какое-то подобие контроля, я буду делать все, что смогу. К сожалению, на войне до такой степени правит случай, что человеческие действия теряют значение. Солдат расстреливают не за кражу или дезертирство, но порой вообще просто так. Уверен, после этой войны еще долгое время, может, до конца века, эти деяния будут нам аукаться, но подобные размышления я приберегу до возвращения домой. Мы будем сидеть в саду и говорить об этом, потому что я выкуплю сад, если вернусь домой. Я хочу вырывать сорняки, косить траву, поливать деревья. Чтобы все оставалось, как и прежде. У меня есть силы, есть воля и, впервые за всю мою жизнь, терпение.

Я хочу сказать вам, как сильно я вас люблю, вас всех, и я всегда пренебрегал общением с Лучаной, но теперь я ею очень горжусь, такой она стала умницей и красавицей. Не волнуйтесь обо мне, что бы ни случилось. Мы тут нервничаем, но не боимся. Мы все так или иначе заглянули в наши души и готовы умереть, если придется. Единственное, что осталось сказать: я вас люблю.

Алессандро.

* * *

К концу месяца лето ушло окончательно, и зима начала устанавливать в Венето[45] свои порядки: облака, закрыв небо, неспешно плыли в Африку, горы покрылись снегом. Когда далеко на севере голубое пятно неба разрослось до таких размеров, что солнечные лучи стали достигать земли, Альпы засверкали вновь обретенной белизной, завораживая любого, кто это видел.

В Колокольню прибыли еще тридцать пехотинцев, которые с самого начала войны участвовали в боях, только южнее. Циничные, вспыльчивые, воинственные, они полностью уничтожили цивилизованный порядок военно-морского контингента, шумели, пакостили в отхожем месте, дрались между собой, играли в карты, пили, блевали, лупили друг друга по спине зачехленными штыками.

Речные гвардейцы оказались в их власти, потому что с ними прибыл сержант, который установил свои порядки и указывал всем, что делать. Их грубый смех, заросшие щетиной щеки, кожные болезни, сифилис, жажда убивать казались такими же отвратительными, как сама война.

Их высылали в ночные патрули, включая в состав каждой группы людей, способных видеть в темноте, обратно они возвращались с добычей — диким кабаном или свиньей, а однажды даже принесли оленя, который сдуру спустился с гор по почти пересохшему руслу реки. По возвращении каждого патруля шел пир горой — мясо, вино, — но изобилие еды и питья лишний раз подсказывало речным гвардейцам, что они обречены.

В какой-то момент облака перекрыли доступ уже не греющим солнечным лучам, и надежда вспыхнула вновь, но вскоре опять выглянуло солнце, а следом за ним показалась вражеская кавалерия. Держалась она достаточно далеко, за артиллерийскими позициями, поднимая облака пыли. Чтобы определить местонахождение конницы, подзорной трубы не требовалось. Конечно, фургоны, которые подвозили провиант и амуницию, тоже поднимали пыль, но кавалерия пылила так, будто дымит паровоз. Всадники без устали перемещались вдоль линии фронта.

— Жаль, что я не в кавалерии, — признался Алессандро Гварилье. — С детства езжу верхом. Всю жизнь учился и верховой езде, и владению саблей.

— Что ты такое говоришь! — воскликнул Гварилья. — Наши пулеметы только и ждут этих ублюдков и их бедных лошадок. Они и минуты не протянут.

Солдаты знали, что грядет, чуяли нутром.

— Они здесь, потому что наступление вот-вот начнется, — говорили они друг другу, глядя на далекую кавалерию. — Пехота прорвет нашу оборону в нескольких местах, а потом эти ворвутся к нам в тыл. Лошади — это тебе не люди. Они не умеют терпеливо ждать. Лошадей приводят непосредственно перед атакой. Уровень воды в реке совсем упал. Надо ждать их у нашего порога дня через два, максимум, три.

Весь фронт ожил, и в окопах прибавилось солдат, пусть и не столько, как на другом берегу реки, где окопы так и распирало от новых касок и штыков. В Колокольню завезли такое количество снаряжения, что в бункерах едва хватало места. Пехотинцы прорубали новые амбразуры, устанавливали новые мины, натягивали ряды колючей проволоки.

— Вы, морские засранцы, не умеете воевать. Вам бы лучше вернуться в море, чего вам тут делать? — спросил один пехотинец, с дискообразным шрамом на месте большей части подбородка.

— Выпиши мне билет, — предложил Бьондо.

Они издевались над Микроскопом, пока тот не объяснил им, почему попал на флот. Его призвали, чтобы чистить трубы и паровые котлы. «Потому что я такой маленький, — объяснил он. — Могу через трубу проползти в котел. И не стоит хвалиться храбростью, пока не заползал в паровой котел и не выбирался оттуда. Если застрянешь, тебе конец. Никто не станет разбирать боевой корабль из-за трубочиста, а застрять там — сущий пустяк. Так что не нужен мне ваш билет. Уж лучше останусь здесь». — Разумеется, он врал: до Колокольни он служил помощником пекаря на военном транспорте.

В день, когда началась артподготовка, из-за гор показались огромные тучи. Точно огромные глыбы, они медленно двигались на юг, прокладывая путь белыми и желтыми щупальцами молний.

Итальянская артиллерия активно трудилась последние недели, чтобы помешать австрийцам создать ударную группировку, а теперь австрийцы нанесли ответный удар, сжатый по времени с сумерек до зари. Снаряды свистели над головой по несколько штук в минуту. Наблюдатели им не требовались — огонь вели по всей площади, уничтожая все подряд.

Когда Алессандро стоял у полигона в Мюнхене, зрелище потрясло его до глубины души.

Теперь же стреляли не сто орудий, а десять рядов по сто, стреляли непрерывно, по сто одновременно, без пауз, не давая расслабиться ни на секунду. Когда снаряд попадал в Колокольню, а такое в ту ночь случалось десятки раз, все падали на землю, надеясь, что крыша не рухнет им на головы.

— Интересно, прикажут ли нам подниматься в атаку, — время от времени говорил пехотинец, стоявший у амбразуры между Алессандро и Гварильей. — Вроде бы такой приказ не поступал, но все может быть. — И смеялся. Повторял это всю ночь. В четыре утра, когда все уже оглохли от взрывов и дрожали всем телом, он повернулся к Гварилье и спросил: — Ты ведь не скажешь им, кто я, правда?

— А кто ты?

С болью и ужасом в голосе, пехотинец признался:

— Сын короля.

— А что ты тогда здесь делаешь? — удивился Гварилья.

— Отец отправил меня сюда умирать.

— И кто же твой отец? — спросил Алессандро, едва слыша собственный голос.

— Король.

— Король какой страны?

— Италии.

— Хотелось бы мне перекинуться с ним парой слов после войны, — фыркнул Гварилья. — Мне есть что ему сказать.

— Все так говорят, — возразил солдат, — но как только оказываются рядом с ним, обнаруживают, что потеряли дар речи.

— Ты ведь там будешь, правда?

Солдат, у которого помутился рассудок, покачал головой.

— Меня убьют.

— Логично, — согласился Алессандро. Страх заставил принца развернуться и броситься в отхожее место. — Ничего страшного, — крикнул ему вслед Алессандро. — Попадешь на небеса. Королевские отпрыски всегда попадают на небеса.

В пять утра, перед самым рассветом, артиллерия замолчала. Чуть позже, когда австрийцы полезли из окопов, итальянская артиллерия обрушила на них всю свою мощь, но пока царила тишина. Никто ничего не соображал. Взрывы снарядов до такой степени нарушили привычные связи с окружающим миром, что понадобилось минут пятнадцать, чтобы понять: артиллерия молчит.

Начался дождь, и за ночь уровень воды в реке поднялся — благодаря ливням в горах. Ветер сек Колокольню, капли дождя влетали в амбразуры. Каждые несколько секунд сверкали молнии, сопровождаемые громовыми раскатами, но после какофонии взрывов гром просто ласкал слух. По воздуху разливался запах виски. Речные гвардейцы вслушивались в успокаивающий шум дождя, барабанящего по крыше, и думали о доме.

* * *

Гитарист сидел в связном бункере и в четверть шестого крикнул, что провода перерезаны. В коммуникационный окоп пробрался лазутчик.

Речные гвардейцы озабоченно посмотрели на пехотинцев, которые ответили им презрительными взглядами.

— Это не наш опорный пункт, — сказал один.

— Давайте, — равнодушно добавил другой. — Принимайте гостя.

Все посмотрели на Гварилью, самого крепкого, самого высокого, но понимали, что это несправедливо. Все знали, что у него есть дети, словно жили по соседству, и слышали, с какой любовью он о них рассказывает. Кроме того, ему уже не раз случалось выполнять трудные и опасные задания. Взгляды переместились на Гитариста, который еще ничем не отличился, но он уставился в пол — что с него взять, музыкант, человек мягкотелый, еще и женатый к тому же. Микроскоп был слишком мал. Бьондо стоял у амбразуры. Остальные находились в других бункерах.

С гулко бьющимся сердцем Алессандро стал расчехлять штык. Чехол царапнул стену и упал на пол. Миг спустя Алессандро с винтовкой в руках выскочил за дверь, пересек cortile, миновал пулеметчика и вбежал в коммуникационный окоп.

Выбегая из бункера, боялся, но с каждым шагом нарастала злость, подавляя и вытесняя страх. Уже в окопе, огибая повороты, он снял винтовку с предохранителя и выставил перед собой штык. Чувствовал себя невесомым, превратился в две сильные руки, крепко державшие хорошо смазанную винтовку с примкнутым к стволу сверкающим штыком. Ему хотелось только одного: убить лазутчиков, посмевших перерезать провода.

«Они не могли вернуться назад: слишком опасно, — подумал Алессандро. — Они в окопе». И не ошибся.

Из-за очередного поворота в него выстрелили. Пуля пролетела мимо, ударила в стену окопа. Выстреливший в него вражеский солдат отпрянул, торопясь перезарядить винтовку.

Алессандро рванул вперед. И в тот момент, когда австриец, молоденький парнишка с нежным лицом, загнал в казенную часть следующий патрон и собирался уже вновь поднять винтовку, Алессандро вонзил штык ему в грудь, навалившись всем телом, убивая врага. Тут же прогремели еще два выстрела.

Два других лазутчика, пробравшиеся в коммуникационный окоп вместе с парнишкой, которого убил Алессандро, выстрелили в него. Одна пуля пролетела мимо. Вторая чиркнула Алессандро по плечу, отбросив назад, на песчаную стенку окопа. Винтовку он из рук не выпустил. Штык выскользнул из тела убитого.

Австрийцы стояли на коленях, возясь с затворами. Прицелиться Алессандро не успевал. Направил дуло на австрийцев и выстрелил. Один рухнул на землю. Второй выстрелил и опять промахнулся. Видя, что его друг недвижим, а Алессандро перезаряжает винтовку, и опередить итальянца он уже не может, последний оставшийся в живых австриец бросил оружие и поспешно выбрался из окопа.

Алессандро смотрел на оставшихся в окопе австрийцев, застывших в лужах крови. С каменным лицом повесил винтовку с окровавленным штыком на правое плечо и, зажимая правой рукой рану на левом, пошел обратно в Колокольню.

Когда он вошел в бункер, голова слегка кружилась. Те, кто сидел, встали. И уставились на его окровавленную руку, зажимающую рану, на безумные глаза.

Даже пехотинцы обошлись без шуточек. Один отвел Алессандро к койке. Второй взял винтовку и принялся чистить штык. Такое у них было ремесло. С этим не рождаются, этому учатся, и такая учеба не требует семи пядей во лбу. Ножницами для бинтов быстро разрезали гимнастерку Алессандро, словно опасались, что, если промедлят, он может умереть, потом отступили на шаг.

— Ничего страшного, — сказал один из пехотинцев.

— Пуля содрала кожу с плеча, только и всего, — успокоил Гварилья, прикладывая пропитанную спиртом тряпку к ране, которая выглядела как после удара саблей. От резкой боли Алессандро заорал во всю глотку.

— Они пошли, — прокричал кто-то из пехотинцев, и бункер наполнил леденящий душу звук: крик двадцати тысяч людей, бросившихся в атаку.

По всей длине траншеи тысячи австрийцев и немцев лезли из земли, выпрямлялись, бежали к реке, набирая скорость. Тысячи, десятки тысяч, и все кричали. Итальянцы, стоявшие на приступках для стрельбы, поднимались над окопами и стреляли. С обеих сторон грохотали минометы. Мины косили ряды как атакующих, входивших в реку, так и обороняющихся, головы которых виднелись над окопами. Тяжелая артиллерия замолчала лишь после того, как десять минут долбила Колокольню, обрушив на нее сотни снарядов.

Кошка Серафина, уже пострадавшая от артобстрела, в ужасе забилась в дальний угол связного бункера. Алессандро лежал на койке, перевязанный, еще не пришедший в себя от шока.

Поначалу никто не двигался, но от разрывов все сотрясалось, и людей бросало по бункеру, точно игральные кости в стаканчике.

Потом, словно пробившись через волну прилива, подобно которой накатил на них крик атакующих — слова разобрать не представлялось возможным, но зато отчетливо слышались злость и решимость, — пехотинцы и речные гвардейцы стали возвращаться к амбразурам. Взрывная волна валила их с ног, с потолка сыпалась земля и падали доски, они задыхались от пыли, сталкивались друг с другом, но некоторым все-таки удалось добраться к стене и пробитым в ней амбразурам. Крича и ругаясь, они поднимали оружие.

Ничего не видя и не слыша, ослепленные дымом, задыхаясь от пороха, они стреляли в сторону реки из винтовок, из пулеметов, крепко сжав зубы, словно сражались мечами и пиками. Пехотинца, который стрелял через центральную амбразуру, отбросило от стены. Его голова превратилась в кровавое месиво: снаряд взорвался у самой амбразуры. И тут же другой пехотинец поспешил к амбразуре, чтобы занять место убитого, но пулемета уже не существовало.

Когда Алессандро встал, чтобы заменить еще одного павшего пехотинца, взорвался один из бункеров. Под жуткий грохот оставшиеся в живых бросились бежать, потому что амбразуры снаружи завалило. А австрийцы, потеряв несколько тысяч в реке, уже добрались до проволочных заграждений. Алессандро покинул бункер последним.

Убитый Бьондо лежал во внутреннем дворе. Гитарист карабкался по груде обломков. Пулеметчика, который занимал позицию рядом с коммуникационным окопом, убило, пулемет исковеркало. Гварилья оказался прав: коммуникационный окоп засыпало.

Пока Алессандро, выбравшись из внутреннего двора, бежал к итальянским окопам, он видел только с десяток человек, оборонявших Колокольню. Кошка мчалась так быстро, что опережала всех. Одним прыжком перемахнув траншею, желанную цель для всех остальных, понеслась дальше, к полям Венето.

Артиллерия молчала, но минометы продолжали обстрел. Несколько человек упало. Никто не оглянулся посмотреть, живы ли они: тысяча австрийцев преодолела проволочные заграждения и наступала на пятки.

Алессандро добрался до траншеи и спрыгнул в нее. Итальянцы, над головами которых он пролетел, стреляли как бешеные и, скорее всего, даже не заметили его.

Грохот их выстрелов оглушал, весь мир, казалось, взрывался. Алессандро закрыл глаза, а когда открыл, увидел перед собой привалившегося к стене Гитариста. Тот улыбался, и Алессандро механически улыбнулся в ответ. По крайней мере, они выбрались из Колокольни. Потом присмотрелся. Лицо Гитариста застыло, глаза остекленели.

— Кто еще остался? — прокричал Алессандро.

И оглядел траншею. Микроскоп стрелял по австрийцам. Несколько пехотинцев из Колокольни поливали их свинцовым дождем из пулемета. В клубах дыма он мог разглядеть только тех, кто был совсем рядом. Алессандро поднял винтовку, которая лежала на дне траншеи. Положил ее на мешок с песком, встал на приступку для стрельбы и начал хладнокровно палить по надвигающимся рядам вражеских солдат. Некоторые сумели добраться до траншеи и схватились с итальянцами в рукопашной. Алессандро уже ничего не соображал, тело само делало свое дело. Он просто стрелял и перезаряжал винтовку, стрелял и перезаряжал.

Глава 5

Костры под луной

Весной 1917 года остатки Речной гвардии собрали в Местре и реорганизовали. К удивлению морских пехотинцев, они попали в армию, а их часть даже не получила названия. Хотя они предпочли бы сохранить привилегии военно-морского флота, все же почувствовали облегчение, став наконец теми, кем по существу и были с самого начала: обычными пехотинцами. Они думали, что путаницы от этого уменьшится, не подозревая, что скоро отправятся к морю.

Весь март они провели на территории базы сборки мин в Местре. На другой стороне бухты сверкала Венеция, золотистый сосуд, вобравший в себя все прекрасное и благородное, чего их лишили на столько лет, но их не выпускали за колючую проволоку, а родственники не знали, где они находятся. Им также не сообщали, сколько продлится изоляция и почему их тут держат. По утрам они занимались боевой подготовкой, по нескольку раз в день разбирали и собирали винтовки, трижды в неделю на специальном поезде их возили на стрельбище среди дюн, где они совершенствовали меткость и окончательно добивали слух, от зари до зари стреляя из винтовок, револьверов и пулеметов.

Даже весной в Местре преобладал серый цвет, по крайней мере, в сравнении с роскошными водяными лилиями лагуны. В полдень трезвонили церковные колокола, днем и ночью слышались паровозные гудки: пехотинцы отправлялись на фронт или прибывали обратно. Паровозы фыркали, точно испуганные быки, а воздух наполняло лязганье металла о металл.

Алессандро лежал на соломенном тюфяке в огромном ангаре, где раньше хранились взрыватели для мин, которые в начале войны поставили широкой дугой в лагуне, блокируя подходы к Венеции. Мины годами покачивались на волнах, иногда их срывало с якоря, и они вплывали в Большой канал, к великому ужасу гондольеров.

— Не стоит тебе снова к нему идти, Алессандро, — убеждал Гварилья. Из всех речных гвардейцев, оборонявших Колокольню, только они двое и остались в живых. Микроскопа убило еще зимой, когда австрийцев выбивали с плацдарма перед мостом, который те захватили осенью. — Ты уже целый месяц ходишь к нему каждый день, и ответ всегда один и тот же.

— Я с января не получаю писем от семьи, — сказал Алессандро, словно не отличал Гварилью от лейтенанта, к которому ежедневно обращался. — Почему я не могу съездить на поезде в Рим? Всего-то и нужно три дня.

— Нас не отпускают даже в Венецию, — напомнил Гварилья. — Мы можем полюбоваться на нее только сквозь щелку в заборе.

Помимо них в ангаре на серых одеялах лежали еще полторы сотни человек, они смотрели на мощные деревянные стропила, поддерживающие крышу из терракотовой плитки. В бесчисленные дыры и щели просвечивало солнце. Войдя сюда в первый раз, Алессандро сразу заметил, что свет в тех местах, где лучи проникают в ангар, молочно-оранжевый, совсем как у апельсинового мороженого, какое продавалось в римских парках.

— Здесь лучше, чем в Колокольне, — продолжал Гварилья. — У меня щемит сердце, что я не могу увидеть детей, но я молюсь о возвращении к ним. И не трачу время на бесполезные просьбы, да и тебе не советую.

— Я просил родителей писать Рафи. Мне нужно в Венецию всего на несколько часов.

— Если перелезешь через ограду, тебе конец.

— Расстреливают только на передовой.

— Если бы, Алессандро. В поезде, когда мы ехали сюда, я высунулся из окна и перебросился парой слов с сержантом на станции Тревизо. Он сказал, это правда, что они приговаривают целые подразделения, или одного из десяти, или первых пятерых, а он и близко не подходил к передовой. Они хотят, чтобы любой знал, что его могут расстрелять просто за неповиновение. Это может привести к революции.

Алессандро повернул голову, не отрывая ее от подушки. Гварилья продолжал разглядывать стропила.

— В тот день, когда мы пойдем в караул, все остальные уедут на стрельбище…

— Они еще только на букве «Эс», — напомнил Гварилья. — Пока доберутся до «Джи»[46], нас, возможно, уже отправят отсюда.

— Куда?

— Кто знает?

— Но если мы еще будем здесь…

— Ты не можешь знать, будут ли в тот день отправлять на стрельбище.

— Если отправят, я сбегу в Венецию и вернусь раньше их. Что может случиться?

— Что может случиться? Даже если ты вернешься раньше их, офицер может прийти во время твоего отсутствия.

— Офицеры, все до единого, всегда едут на стрельбище. Если кто-то и придет, тебе надо будет просто сказать, что меня нет. Расстреляют меня, а не тебя.

— Нет у тебя терпения, Алессандро. Ты слишком привык делать все, как тебе хочется.

— Гварилья, если бы Гитарист дезертировал, за ним бы до сих пор гонялись, но он был бы жив.

— Сейчас мы в безопасности. Зачем испытывать судьбу?

— Чтобы перед смертью провести день в Венеции.

* * *

После кучи «Эс», немалого числа «Тэ», нескольких «Эр» и множества «Би», «Си» и «Ди», пришла очередь двух «Эф», потом двух других «Джи», Гастальдино и Гарзатти, которые стояли в списке впереди Джулиани и Гварильи. По мере того как уходили апрельские дни, Алессандро тщательно сверял с календарем список личного состава в алфавитном порядке.

Две недели их кормили, главным образом, салатом и минестроне (без фасоли), в этот период они каждый день ходили из импровизированной казармы на плац, где раньше хранились мины. Боевая подготовка занимала шесть часов в день: час на заре, утром, в полдень, во второй половине дня, после обеда и перед сном. Порядок никогда не менялся. Сначала маршировали с винтовками. Потом, держа винтовку перед собой, пятнадцать минут бегали по периметру плаца. Быстроту и отсутствие недовольства гарантировала стратегия, придуманная лейтенантом, к которому понапрасну обращался Алессандро. Сержант выдавал хлебные палочки всем, кроме тех десяти, которые прибегали последними. Если у них вырабатывалась привычка проигрывать, скоро они становились такими тощими, что начинали побеждать. Солдатам вечно хотелось есть, хотя они получали говядину или курятину по воскресеньям и сыр на завтрак в те дни, когда ехали на стрельбище.

Там каждому солдату выдавали по двести патронов для винтовки и по сто для револьвера. Примерно столько же патронов многие из них использовали на передовой за полчаса, отражая атаку противника, но здесь им казалось, что это пустая трата боеприпасов, тем более что они уже настолько сжились с оружием (винтовками — револьверы выдавали только на стрельбище), что могли с пятидесяти метров попасть в сигарету. Мишени стояли на дюнах, и попадание в десятку скоро стало обычным делом. Патроны и револьверы приносили из ближайшего арсенала. Если выяснялось, что у винтовки есть дефект, ее калибровали заново или даже растачивали ствол. Если и это не помогало, отправляли обратно на завод. Речные гвардейцы стреляли медленно, тщательно целясь. После каждых двадцати четырех выстрелов приносили мишени, которые внимательно изучались офицерами. На стрельбище солдатам разрешалось брать только по бутылке воды, никакой еды они до возвращения на базу не получали. К концу месяца стало так припекать, что у всех обгорели лица и руки.

Дни проходили на стрельбище, на плацу или в казарме, где оранжевый свет напоминал цвет апельсинового мороженого, которое ели на Вилле Боргезе, и вот наконец выдался случай, когда Алессандро мог осуществить задуманное. Их назначили часовыми в ясный и ветреный апрельский день, а всех остальных речных гвардейцев повезли на стрельбище. Пока они рассаживались по вагонам маленького поезда, который должен был доставить их к дюнам, Алессандро смотрел в узкие окна под самым потолком и видел горные хребты и скользящие по небу облака, цвет последних варьировал от нежно-голубого до грязно-серого. Хотя, начав спуск к Адриатике, такие облака могли разразиться оглушительным громом и обрушить на землю множество молний, пока они находились еще очень высоко, а потому могли только плыть.

Алессандро пересек пустую казарму. Подошел к Гварилье, с винтовкой на плече стоявшему у двустворчатой двери в дальнем конце казармы. За ней был двор с железными воротами, по бокам которых росли высоченные буки. Деревья только-только покрылись листвой, но ветер сбросил часть листьев, словно глубокой осенью.

— Мы одни. — Слова Алессандро разнеслись по пустой казарме. Курчавый Гварилья, который позволил себе раскурить сигару, улыбнулся.

— Как ты доберешься до Венеции, Алессандро? — спросил он. — В городе полмиллиона военных полицейских, а у нас нет знаков отличия.

— Воспользуюсь опытом Орфео.

— Кто это?

— Это все его рук дело.

— База сборки мин?

— Нет.

— Война?

— Нет.

— Тогда что?

— Все.

— Он что — вроде Сатурна или Зевса?

— Он — источник хаоса и обретается в Риме.

Гварилья несколько раз затянулся сигарой.

— Хотел бы я с ним познакомиться.

— Может, когда-нибудь и познакомишься. Он бы вышел сухим из воды, и я тоже выйду.

Алессандро зашел в каморку лейтенанта, которая располагалась за низкой перегородкой. Взял батальонную курьерскую сумку, перебросил через плечо.

— И что? Батальонный курьер должен знать пароль и иметь знаки отличия, как все.

Алессандро отцепил один из золотых эполетов лейтенанта от парадного мундира, который висел на перегородке. Прикрепил к фуражке на месте кокарды, и золотые кисточки засверкали, точно электрическая лампочка.

— Ты рехнулся, — подытожил Гварилья.

* * *

В Венеции Алессандро проходил мимо настоящих посыльных с батальонными курьерскими сумками и плюмажем, но ни они, ни кто-либо еще не удостоил его и взглядом. Перейдя Большой канал, он принялся жадно впитывать в себя все, что не имело никакого отношения к армии. Его взгляд ухватывал каждую веточку каждого растения, каждый изгиб резьбы по камню или кованой решетки, разнообразие цветов, женщин в свободных или облегающих платьях, ресторанные кухни, где кипела работа, детей — некоторых из них он поднимал и целовал, потому что больше года не видел ни одного ребенка.

Он хорошо знал Венецию. Воспоминания возвращались к нему, пока он шел по улицам. Потом ему пришло в голову, что неплохо бы перекусить. И хотя инстинкт самосохранения подсказывал, что лучше всего обойтись пекарней, он решил зайти в «Эксельсиор».

В одиннадцать утра ресторан «Эксельсиор» пустовал. Только несколько английских офицеров зашли на ранний ланч. Алессандро направился к столику у большого окна, выходящего на канал. Хрусталь и серебряные столовые приборы на розовой скатерти приковали его внимание, когда он клал на стул кожаную курьерскую сумку и снимал фуражку.

— Вы были на фронте. — В словах официанта не слышалось вопросительных ноток.

— Два с половиной года.

— И хотите съесть все, что только существует в мире.

Алессандро согласился.

— Нельзя. Вас стошнит. Поешьте вкусно, но не перегружая желудок.

— И что вы мне посоветуете?

— Я принесу.

— Только никаких хлебных палочек и минестроне.

— О чем вы говорите! — ответил официант, уже повернувшись к нему спиной.

И прежде чем двери кухни перестали качаться, он уже вернулся с салфеткой на руке и подносом, на котором стояли три тарелки и графин вина. Одна с раскаленным рыбным супом, вторая — с помидорами и рукколой, третья — со спагетти с мидиями.

— Порции маленькие, но это только первая перемена блюд.

Алессандро ел и попутно напевал и говорил сам с собой. Официант убрал со стола опустевшие тарелки, принес копченую семгу, бифштекс из вырезки и жареные белые грибы, еще один графин вина и бутылку газированной минеральной воды.

— Все это по-прежнему существует, — обрадовался Алессандро.

— Да-да-да, — подтвердил официант. — Только стоит дорого.

— Деньги у меня есть.

Далее последовали телятина под соусом из тунца, яйцо по-флорентийски и речная форель. Когда Алессандро покончил и с этим, официант принес кувшин горячего шоколада, фруктовый салат, шоколадное мороженое и кусок орехового торта со взбитыми сливками.

— Я наелся, — признался Алессандро, справившись с десертом.

— Но это еще не все. — И официант поставил на стол стаканчик персикового бренди и блюдечко с мятными карамельками с очень резким вкусом.

— Где вы их берете? — полюбопытствовал Алессандро.

— С тех пор, как началась война, их делают из нитроглицерина, — пошутил официант.

— По вкусу нитроглицерина в них нет, — возразил Алессандро.

— Вы что, пробовали нитроглицерин?

— Если стреляют часто, воздух настолько пропитывается нитроглицерином, что его привкус надолго остается во рту.

За обед Алессандро отдал четырехмесячное жалованье, а когда вышел из отеля, направился в пекарню и купил батон только что выпеченного хлеба. Часы показывали двенадцать, и он решил немного прогуляться, прежде чем идти к родителям Рафи.

На площади Сан-Марко красивая полнотелая молодая женщина с падающими на плечи светлыми волосами и синими-пресиними глазами держала в руке маленький красный зонтик и на немецком поучала группу полных старушек. Ее фигуру отличали идеальные пропорции, но казалось, что она создана не из плоти и крови, а выкована из железа, и каждым жестом, каждым движением она напоминала рыцаря, размахивающего каким-то смертоносным оружием. Ее рука, толще, чем на картинах Рубенса, но не менее возбуждающая и в тридцать раз более сильная, казалось, могла сокрушать каменные колонны, и жестикулировала она яростно. Когда она рассказывала о достопримечательностях, грудь ее, обтянутая хлопчатобумажной блузкой, колыхалась, а волосы летали из стороны в сторону, если она поворачивала голову.

Алессандро подошел к ней. Она опустила зонтик.

— Извините меня, — обратился он к женщине. — Вы говорите по-немецки.

— Да, я говорю по-немецки, — ответила она на чистейшем, без малейших признаков акцента, итальянском.

— Почему? — спросил он. — Вы же итальянка, так?

— Я — да, но они — нет, — ответила она, посмотрев на старушек, которые терпеливо ждали.

— Немки?

Она ответила утвердительно.

— Мы с ними воюем, — сказал он. — Не так далеко отсюда мы убиваем друг друга. Мы убиваем их сыновей и внуков, а их сыновья и внуки убивают нас.

— Они пожилые женщины, — ответила экскурсовод. — Приехали полюбоваться достопримечательностями Венеции.

На лице Алессандро отразилось изумление.

— Эти старые женщины никому не причиняют вреда. Никто не обращает на них внимания. Они могут приезжать и уезжать.

— Дайте мне ваш адрес, — попросил Алессандро.

— Зачем?

— Хочу когда-нибудь зайти к вам в гости.

— Вы с ума сошли.

— Разве вы не хотите, чтобы я зашел к вам в гости?

Она оценивающе оглядела его.

— Да, хочу, но я живу в Париже, и во второй половине дня мы уезжаем в Верону.

— Когда-нибудь я приду к вам в Париж. Мы займемся любовью. Такое случается.

— Случается, — подтвердила она с улыбкой.

— Что он говорит? Что он говорит? — спросила одна старушка на немецком.

Гид повернулась к ней и ответила на правильном, отменном немецком:

— Он говорит, что придет ко мне в гости в Париже.

Старушки одобрительно закивали.

Алессандро густо покраснел.

— После войны, — вставил он.

— Или во время войны, если сможете. Я живу в проезде Жана Нико. Спросите там, как меня найти, но приходите до того, как я выйду замуж, и до того, как состарюсь.

Она наклонилась вперед, взяла его за руку и поцеловала.

— А-а-а-х! — дружно выдохнули старушки, а потом гид подняла красный зонтик, развернула своих подопечных к Дворцу Дожей и повела туда, по пути объясняя, что они видят перед собой.

* * *

Для человека, приехавшего в Венецию без карты, центр города — лабиринт, из которого никогда не выбраться. Как и сама жизнь, дома и лачуги тех, кто живет в глубине, в переулках и тихих местах, никогда не попадают на карту, хватает каналов, больших и малых, и улицы поворачивают так плавно, что человек даже не замечает. В конце концов оказывается, что ты сделал круг, хотя вроде бы шел в одном направлении. Вот и Алессандро, пытавшийся добраться до Гетто[47], оказался в Академии[48].

Студентом он часто бывал здесь, но теперь никого не знал, никто не знал его, и он чувствовал себя лишним. Пустующие музеи служили даже более красноречивым свидетельством войны, чем его два года на фронте, где не приходилось встречаться с фрагментами прошлого.

По заполненным сокровищами искусства залам Музея он шествовал практически в гордом одиночестве, сняв фуражку, наслаждаясь не только картинами, но самим зданием. Слишком долго он жил в узком и тесном мире окопов и бункеров. Здесь его окружали пространство, высота, трогающие душу пропорции, волшебные детали отделки.

В конце одного зала в луче солнечного света перед картиной Джорджоне «Буря» стоял человек. Даже рядом с великой картиной чувствовалось, что мнения о себе он самого высокого, и Алессандро видел, что человек этот целиком погружен в себя и не хочет, чтобы ему мешали.

Наверняка, решил Алессандро, он получает стипендию, пишет статью, думает о продвижении по карьерной лестнице. Как он сумел увильнуть от войны? Выглядел он ненамного старше его самого. Высокие ботинки Алессандро стучали по половицам, точно молотки, заколачивающие гвозди в деревянный ящик, и, когда он приблизился, ученый раздраженно глянул на него, всем своим видом демонстрируя собственное превосходство.

— Подвиньтесь, — потребовал Алессандро. — Вы закрываете собой картину.

Ученый не решился словами выразить недовольство, но снисходительно улыбнулся.

— Извините.

— Она потемнела с тех пор, как я видел ее в последний раз.

— Потемнела?

— Да. Я не видел ее три или четыре года.

— Картина остается неизменной многие столетия, — возразил ученый, — и не может потемнеть за несколько лет. Вам просто кажется, что она стала темнее.

— Нет.

— Нет?

— Картина потемнела. Я это вижу.

— Тогда ваше зрение на удивление чувствительное и точное. — В голосе ученого явственно прозвучал сарказм.

— Оно служило мне, когда я нуждался в его услугах.

— В стрельбе?

— В стрельбе, оценке, анализе.

— Чего?

— Живописи. Главным образом живописи. И знаете почему? Потому что она так доступна. И все у тебя перед глазами, в отличие от музыки или языка, на котором ты можешь солгать обычному человеку только потому, что не помнишь, как все было, и не можешь знать, что будет. Картина всегда перед тобой и непосредственно воздействует на сердце и душу.

Ученый поправил очки.

— Чем вы занимались до войны? — спросил он. В конце концов, если Алессандро тоже был ученым, он имел полное право оскорбиться от такого отношения к себе, но только в этом случае.

— Работал тренером лошадей.

— Тренером лошадей?

— Для охоты. Понимаете, скачешь по полям и лесам, а колючки втыкаются тебе в зад. А еще я написал четыре статьи об этой картине. — Он протараторил заголовки статей и названия журналов, где они были опубликованы. — Дат я не помню, но, если вы пишете статью о Джорджоне, наверняка наткнетесь на них.

Ученый уже натыкался и вспомнил.

— Но, если наткнетесь, — продолжал Алессандро, — не обращайте на них внимания. Там все неправильно. Я знаю, рассудочная критика не может быть неверной, но я ошибался, уступая тирании, по законам которой живут искусствоведы, и следуя дорогой, которой следуют они, потому что, насаждая свои правила, при анализе работ они руководствуются только разумом, а те велики как раз духом. Вас ждет наказание, если вы нарушите границы, — гремел он, — но я больше не боюсь порицания коллег или пребывания вне Академии, потому что я вышел из нее сам и, возможно, никогда туда не вернусь. И знаете почему? — спросил Алессандро, шагнув к незнакомцу. — Академия — это мышиное гнездо, и, чтобы жить в ней, надо быть домовой мышью. Я не хочу быть домовой мышью в мышином гнезде.

— Вам досталось в боях. — В голосе ученого проскользнуло сочувствие.

— Не так, как другим, — ответил Алессандро, — но да, досталось, и я стал одновременно терпеливым и нетерпеливым. Хотя война разрушила все, на что я когда-то опирался, я ничего не потерял. Потолок по-прежнему на месте, только теперь он синий и со звездами.

— Понимаю, — ответил ученый, сожалея, что Алессандро не может ясно выражать свои мысли.

— Для вас мои слова не имеют смысла, так? — спросил Алессандро. — Пока они не имеют смысла и для меня. Смысл я найду через полвека, если проживу, и буду стараться понять почему. Если все во мне и разбито, сам я не разбит. И картине я дал неверную оценку. Как и все остальные, не стал вникать. Сказал: «Мы никогда ничего не узнаем о „Буре“, это загадка». Я ограничился визуальными элементами, техникой, ее странной, противоречащей истории мощью. Я думал, это сон, потому что в картине чувствуются прозрачность восприятия и свобода сна, легкость сна и присущая сну правдивость.

Ученый согласился.

— Я тоже думаю, что это сон, великий сон, с… как вы сказали… прозрачностью восприятия, свободой, легкостью и правдивостью сна.

— Нет, — покачал головой Алессандро, — хотя картина может показаться сном, на самом деле это не так. Теперь я точно знаю, что это такое, и я знаю источник ее силы.

— Так, может, скажете? — спросил ученый, только отчасти с сарказмом, надеясь, что этот потрясенный войной солдат все-таки скажет нечто важное, а он использует его мысли в своей статье о Джорджоне.

— Я знаю, о чем вы думаете, но тем не менее скажу, а вы поступайте с этим как угодно. Мне без разницы, будь вы хоть президентом Академии. Я все равно вернусь на фронт. Мою кровь, возможно, смоет в Адриатику еще до того, как высохнут чернила на страницах вашей гребаной статьи. Это не имеет значения. Быстрее, чем вы можете себе представить, вы присоединитесь ко мне в том месте, где нет академий и иллюзий, где правда — единственная архитектура, единственный цвет, единственный звук… где то, что мы чувствуем сейчас лишь по воле случая, возносящее нас до небес и открывающее возможность взглянуть на истинную красоту, которую мы любим, течет глубокими реками и парит в небе, как облака.

Он сделал шаг к картине. Ему, похоже, было просто приятно стоять с ней рядом.

— Я уверен, что Джорджоне писал эту картину на заказ, и начал ее, следуя привычными для того времени критериям. Посмотрите, что-то от этого на картине осталось: приподнятая площадка с видом на реку и город. Мост многократно повторяет площадку. Река уходит влево. Это вид из окна: городские здания обрамлены деревьями, отчасти ими закрыты, но художник смотрит на город не из леса. На площадке женщина кормит младенца. Фламандское влияние, стандартный вариант. Но как объяснить солдата, вроде бы совершенно здесь неуместного, такого отстраненного, такого лишнего, и при этом выступающего центральной фигурой полотна? И как объяснить надвигающуюся грозу?

— Это не солдат, — возразил ученый. — Это пастух.

— Черта с два он пастух. Пастухов не изображают такими чистенькими и хорошо одетыми. Пастух держал бы в руке палку с крюком, а не посох. Посмотрите ему в глаза? Вы не видели глаз солдата? Не видели глаз пастуха? Я скажу вам, откуда взялось это странное сочетание. — Алессандро понизил голос до шепота. — Джорджоне собирался написать обычную картину. Голову даю на отсечение, на переднем плане он намеревался изобразить другие пасторальные фигуры, возможно, еще одну обнаженную женщину, или сатира, или кого-то еще, кто знает? Для меня солдат выглядит так, будто его пририсовали позже. Когда Джорджоне работал над картиной, помня об Академии и своих заказчиках, разразилась гроза. Сильная и необычная, как он и запечатлел. К счастью для него, потому что нельзя понять историю, не увидев ее мощной бурей, которая только-только закончилась. Свет и звук в этот момент особенно ясные и чистые, словно все иллюзии сметены, и осталась одна лишь истина. Облака поднялись, уходя к зеленовато-серым горам, деревья согнулись в предчувствии беды, молния такая мощная, крепкая и молодая, и понятно, что перед тем, как ударить куда-то в город, она играла в облаках и освещала мир, точно молодой конь, который мчится по лугу, чтобы почувствовать ветер. И когда мир стал темнеть и поднялся ветер, Джорджоне почувствовал свою смерть и смерть всех и всего, что ему дорого. Увидел руины и ночь. Увидел будущее процветающих и гордых городов, арок, мостов, высоких крепостных стен. Эти разбитые колонны — его видение Академии с ее правилами, соперничествами, мнениями. Яркий цвет только у молнии и на переднем плане. Женщина и солдат крадут свет и цвет у всего, что лежит в руинах. Обнаженная и беззащитная, с младенцем на руках, она невольно бросает вызов буре. Понимаете? Это — его единственная надежда. После увиденного, только она и младенец могут сбалансировать мир. И тем не менее солдат отстранен, отгорожен, далек от нее. Все говорят, что он отстраненный. Это правда, потому что он побывал в гуще бури, его сердце разбилось, а он об этом даже не подозревает.

* * *

Гондольер, который повез его в Гетто, хотел плыть по прямой, чтобы избежать долгого пути по Большому каналу. И они добирались туда чередой узких и мрачных каналов, где ему часто приходилось подавать назад, чтобы пропустить другие лодки, а чтобы протиснуться под некоторыми низкими мостами, им с Алессандро приходилось перебираться с одного конца гондолы на другой, сгибались в три погибели, наклоняя таким образом нос или корму. Несколько раз они проплывали прямо через затопленные здания, тогда гондольер зажигал фонарь.

В последнем из них, длинном и темном, Алессандро начал орать на гондольера, осыпая его всеми возможными ругательствами — от идиота до импотента, на что гондольер спокойно сказал:

— Я знаю, что это единственный прямой путь по Венеции, и твои ругательства не пристыдят и не разозлят меня.

Синьор Фоа и его супруга оказались дома, только что закончили завтракать. Ростом отец Рафи, похоже, в два раза уступал сыну, зато силой в два раза превосходил. А синьора оказалась женщиной высокой, австрийской еврейкой с серебристо-белыми волосами. Тяжелая золотая цепь висела на бычьей шее отца Рафи, которую назвать шеей не поворачивался язык. Куда больше она напоминала опору моста.

— Что это? — спросил Алессандро, указав на цепь.

Синьор Фоа подумал, что Алессандро указывает на него.

— Я отец Рафи.

— Я про цепь.

— Это? Это цепь. — Он полностью вытащил цепь из-под рубашки. — А на ней это. Знаешь, что это такое?

— Разумеется, знаю.

— Звезда Давида. Она обозначает, кто я такой, а цепь поможет повесить меня, когда это выяснится.

— И что произойдет, если это сделают? С вашей-то шеей?

— Вероятно, буду висеть много дней.

— Это правда, — добавила его жена. — Однажды он оказался на мясном конвейере, и его с веревкой на шее протащило метров двадцать — до палубы корабля. Потребовалось еще полчаса, чтобы его освободить, и все это время он расспрашивал о корабле и откуда они прибыли.

— Рафи худой, как вы, синьора. — Алессандро повернулся к ней.

— Это плохо, — покачал головой синьор Фоа. — Он мог бы быть гораздо сильнее.

Мать Рафи принесла поднос с маленькими белыми вафлями, вкус которых Алессандро запомнил на всю жизнь, но больше никогда не видел.

— Венецианские? — спросил он.

— Нет-нет, — ответила синьора. — Это мой собственный рецепт, из Клагенфурта. Мы называли их турецкие… что-то там. Турецкие плитки или кирпичики, уже не помню.

— Вкусные, — похвалил Алессандро, словно оправдываясь, почему съел большую часть. — Вы приготовите полтонны на свадьбу Лучаны?

— При условии, что Рафи на нее попадет, — ответила она, обиняком напомнив, что никто не знает, останется ли он в живых.

— По крайней мере, сможете сообщить рецепт моей матери.

Синьора Фоа бросила взгляд на мужа и вздохнула, но Алессандро этого не заметил, потому что как раз наклонился к серебряному подносу. Когда выпрямился с пятью или шестью турецкими вафельками в руке, увидел, что на глазах хозяйки блестят слезы. Никто не прерывал молчания, и он положил вафли обратно на поднос.

— Скажите мне правду, — попросил он. — Пожалуйста.

— Алессандро… — синьора Фоа подалась вперед.

— У вас есть для меня письмо? — перебил Алессандро. — Я просил отправлять письма сюда, потому что не мог получать их на севере. Как Рафи?

— С Рафи все в порядке, насколько мы знаем, — торопливо добавила синьора. — Он служит в альпийских стрелках.

— Я знаю.

— У меня есть для тебя письмо, Алессандро, — подал голос синьор Фоа. — От твоего отца. Мы думали, ты знаешь, Алессандро. Твоя мать в декабре умерла.

* * *

Однажды утром в начале мая речных гвардейцев разбудили в три часа. Бреясь и одеваясь в ночной прохладе, они гадали, что их ждет: рейд в Далматинские Альпы, сражение с немцами в Восточной Африке, десант на какой-то из островов в Адриатике. Кто-то, далеко не самый умный, но с богатым воображением, предположил, что их отправят на субмаринах вверх по Дунаю, чтобы захватить Вену. Никто, даже офицеры, не знали, куда они едут и почему у них нет ни знаков отличия, ни названия части.

К четырем часам их собрали на плацу с вещмешками, винтовками за спиной, подсумками на ремнях, с примкнутыми и зачехленными штыками. Тут же стояла и двадцать одна тележка с полевыми кухнями, палатками, тремя охлаждаемыми водой пулеметами, сигнальным оборудованием, амуницией.

Они являли собой отлично подготовленную элитную часть, которая провела в окопах достаточно много времени, чтобы не раз и не два обагрить себя кровью. Поджарые, физически сильные, они так привыкли к ежедневной муштре, что без нее уже чувствовали себя не в своей тарелке, и гордились тем, как громко и звонко щелкают их каблуки, когда они вытягиваются по стойке «смирно».

Их утренние мысли подпитывались бурлящей в них энергией и свежестью только что пробудившегося разума. Света не было, ничто не помогало отличить время сна от времени бодрствования, яркий свет солнца не разгонял грез, не упорядочивал биение сердец.

После построения их пересчитали, как принято в армии, сверили со списком. Потом лейтенант положил список в конверт, запечатал его, сунул в курьерскую сумку, протянул дивизионному посыльному, который взял ее и ускакал. Лейтенант достал второй список и вновь прошелся по нему, на этот раз называя только имена.

— Вы обратили внимание, — сказал он, дойдя до конца списка, — что в каждом взводе есть несколько человек с одинаковыми именами. Эти люди должны подобрать себе прозвища или найти другой способ отличаться от других. С этого момента вы никогда не будете упоминать город или деревню, где вы жили, забудете свои фамилии и места, где родились ваши друзья. Отныне вы знаете только свое имя и обращаетесь к другим солдатам и офицерам только по имени или по званию. Ясно?

Лейтенант поднял голову. Высокий, сухопарый, с орлиным носом и усами, благодаря которым он выглядел одновременно и старомодно и очень современно. На гражданке он был химиком. Звали его Джованни Валторта, но называли исключительно Лейтенантом. Два младших лейтенанта делали вид, будто им известно, чем вызван этот приказ, и на их лицах отразилось раздражение, когда лейтенант отреагировал на недоумевающие взгляды своих подчиненных словами:

— Несомненно, это приказ командования, и мы будем его выполнять. Не спрашивайте меня, почему так, потому что я и сам этого не знаю. — Он отошел на пару шагов, оглядел речных гвардейцев. — Одну минуту можете смеяться и ругаться.

Солдаты злились. Они давно не виделись со своими семьями, не имели возможности встретиться с родителями, братьями и сестрами, не говоря уже о женах и любимых и дорогих детях, более месяца не получали от них ни весточки, а теперь им велели забыть даже фамилии. Когда ругательства и смех стихли. Кто-то спросил:

— И что с нами будет?

Вопрос показался всем таким важным, что на плацу повисла мертвая тишина.

— Не знаю, — ответил лейтенант. — Поживем — увидим.

Потом отдал приказ: «Смирно!» — И они вытянулись в струнку и щелкнули каблуками, понимая, что этот этап жизни закончился, а впереди — неизвестность.

Они двинулись на юго-запад — по проселочным дорогам, вдоль железнодорожных путей, через железнодорожные пути, по полям, мимо фабрик. Полтора часа шагали в темноте. Когда начало светать, вышли к протоке, каких хватает в Венецианской бухте. Шли вдоль нее, пока не добрались до деревянного пирса, который имел направление строго на восходящее солнце. У пирса стояли три небольших парохода, готовые к отплытию. Обычно погрузка военных частей занимает много времени, но речные гвардейцы, умелые и хорошо подготовленные, действовали быстро и слаженно, и в пять минут поднялись на борт вместе с тележками и всем остальным.

Гварилья обратился к матросу, который стоял у румпеля парохода, на котором оказались они с Алессандро.

— Мы поплывем к броненосцу? — спросил он.

— Нет, — ответил матрос, — вы поплывете к ведру с говном.

— Не понимаю. — Гварилья покачал головой, подумав, что, возможно, матрос просто не любит свой корабль.

— Я тоже, — фыркнул матрос, — и мне запрещено разговаривать с вами.

Три транспорта отвалили от пирса, миновали спокойную дельту, вышли в море. Хотя речные гвардейцы не знали, куда их везут, их радовало, что идти уже никуда не надо. Сушу с подъемами и спусками заменила серая череда волн, но они не взяли курс на морские просторы. По какой-то причине корабли плыли к Венеции. Приближались к ней с каждой минутой. Солнце, которое вставало с другой стороны города, пробивалось сквозь зазоры между зданиями и било в глаза. Подсвеченная его лучами, Венеция казалась огромной и угрожающей, пока они не вошли в Большой канал.

За исключением Алессандро, в последние месяцы никто из них не бывал в этом городе, и они настороженно вглядывались в каждую деталь. Молодые солдаты, не имеющие понятия о формах (за исключением женских), смотрели на венецианские дворцы, словно архитекторы, которых ведут на казнь. Когда официант в сером сюртуке и накрахмаленном фартуке подошел к каналу и выплеснул ведро мыльной воды, они пристально следили за движениями его рук и спины. Гондолы пытались пройти как можно ближе, из одного из домов донеслись звуки пианино. Они плыли по Большому каналу с винтовками за спиной и мечтали о том, чтобы остаться здесь навсегда.

Вышли они из Большого канала так же быстро, как и вошли. Солнце окрасило Сан-Джорджо Маджоре в теплые цвета — оранжевый, охряный, белый, — над головой нависла бездонная синева неба с редкими облачками, подсвеченными золотом. Они вытянулись друг за другом, словно ветви ивы.

Волны усиливались по мере того, как солнце двигалось к зениту. Речные гвардейцы проплывали мимо кораблей, стоявших на якоре. Носы транспортов поднимались и опускались, иногда разбивая волну и окатывая палубу брызгами.

* * *

В тот момент, когда колокола в Венеции истерично звонили шесть утра, три транспорта обходили старое ржавое судно для перевозки скота, стоявшее между миноносцем и крейсером. Поначалу гвардейцы думали, что высадятся на крейсер, потом — на миноносец. Но транспорты остановились у ржавой посудины, и гвардейцы громко застонали.

— У нее даже нет названия, — воскликнул кто-то. — Разве бывают корабли без названия?

— Почему бы и нет? У нас же теперь нет фамилий.

— И что напишут, если в нас попадет торпеда?

— Не волнуйся. Торпеды слишком дороги, чтобы тратить их попусту. Кому вздумается топить коров, овец да коз?

— А если они заметят нас?

— Я об этом и толкую.

— Вы знаете, что я говорю? — прокричал Гварилья, достаточно громко, чтобы его услышали на всех транспортах. — Я говорю, у меня нет фамилии. Родом я ниоткуда, семьи у меня нет, я не знаю, куда направляюсь, что делаю и когда вернусь. И знаете, что я говорю? Я говорю… да пошли вы все!

— Я знаю, куда нас везут, — подал голос обычно молчаливый солдат. — Нас везут на юг.

— Может, только потому, что корабли не могут перемещаться по суше.

— Мы отправляемся завоевывать Турцию.

— По мне лучше уж воевать с ними, чем с немцами.

Тут они вспомнили войну 1911 года, и кто-то возразил:

— А по мне — нет.

На борт скотовоза они перебирались в хорошем настроении, поднимали тележки на борт с помощью кранов, которые обычно использовались для подъема или спуска перепуганных лошадей и коров. Транспорты отошли, тележки упрятали в трюм, и скотовоз готовился к отплытию. На носу открылся люк. Появились два матроса, чтобы поднять якорь. Скоро они уже шли по морю под крики кружащих над ними чаек и среди белых барашков, то и дело появляющихся на волнах.

Два матроса в изношенной форме без знаков отличия принесли большой металлический контейнер, весь в капельках воды. Как выяснилось, с ванильным мороженым и клубникой.

— Подарок с крейсера, — сказали они, — и оно скоро растает. Холодильника у нас нет.

— Куда мы направляемся? — спросили их.

— Сами не знаем. Капитан тоже не знает. Ему, естественно, дали конверт с названием следующего порта и временем прибытия. Там дадут следующий конверт. Такой порядок с начала войны.

С мостика спустился лейтенант. Он знал.

— Сначала плывем на военно-морскую базу в Бриндизи, где к нам присоединится полковник и скажет, что нам делать.

— Лейтенант?

— Да?

— Полковник?

— Вы что, не слышите меня?

— На три взвода? Полковники командуют бригадами.

— Первым делом найдите места для ночлега на палубе, — приказал лейтенант.

— На море сильная роса, — заметил кто-то из солдат. — Мы промокнем насквозь.

— Нет. У этого судна малая осадка, потому что оно спроектировано с тем, чтобы проходить над рифами на островах, куда доставляют скот. Капитан говорит, пойдем вдоль берега. По ночам ветер дует с суши, и он сухой. Мы будем держаться так близко к берегу, что вам покажется, будто вы едете на поезде.

Съев мороженое, Алессандро и Гварилья устроились на палубе. По правому борту в средней части корабля. Котелки они вымыли, опуская в воду, потом легли на импровизированные койки из одеяла и вещмешка. Устроились поудобнее и от усталости быстро заснули, проспав всю жару, изредка открывая глаза, чтобы взглянуть на чаек, летающих над кораблем.

* * *

Ближе к вечеру их форма стала заскорузлой и белой от соли.

— Однажды я видел человеческий пепел, — поделился с Алессандро Гварилья. — Он серо-белый, того же цвета, что и складки на твоей гимнастерке.

— Не так уж это и плохо, — заявил Алессандро. — Когда понимаешь, что люди не очень-то отличаются от того вещества, которое указано на этикетке бутылки с минеральной водой, со смертью примириться легче.

— Почему такого не пишут на винных бутылках? — спросил Гварилья.

— Потому что в вине слишком много всякого дерьма, и если на бутылке воды микроскопическим шрифтом пишут так много, то к каждой бутылке вина придется прилагать целую книгу.

— Мой брат, когда был мальчишкой, пытался изготовить вино из птичьего помета, — вспомнил Гварилья.

— Получилось?

— И да и нет. «Вино» он налил в бутыль из-под «Кьянти» и обошел местные кафе. Никому не понравилось, но многие покупали по стакану или два.

— Два?

— Хотели порадовать мальчонку. По большей части, старики.

Солдаты выстраивались у анкерков и жадно пили теплую, чуть мутноватую воду, которая казалась им вкуснее той, что вытекала из альпийского родника. Они лили воду на головы и смачивали гимнастерки.

Когда солнце, все еще желто-белое, сблизилось с вершинами гор, один из матросов вылез из трюма, пошатываясь под тяжестью четверти говяжьей туши. Вокруг нее вилось такое количество мух, что поначалу многие подумали, будто он тащит огромную виноградную гроздь.

— И мы должны это есть? — спросил кто-то из гвардейцев.

— Вам понравится, — ответил матрос. — Это хорошее мясо, и его прокоптили.

— До или после рождества Христова?

— Не отравитесь. Мы только это и едим.

Маленькая толпа, включая Гварилью и Алессандро, собралась вокруг матроса, когда он открыл рундук и достал длинную веревку с крюком на конце. Насадил на крюк четверть туши, привязал второй конец веревки к крепильной утке и бросил тушу в море. Она плюхнулась в соленую воду и заскользила по поверхности, подпрыгивая на волнах, поднимая перед собой пенный бурун. Мухи исчезли, мясо обрело приятный глазу цвет.

Пока мясо «купалось», кок воспользовался коротким штыком, чтобы порубить несколько сеток моркови, картофеля и лука и бросил все в огромный котел. Его отнесли к крышке люка, наступив на которую один из гвардейцев обжег ноги. Кок откинул крышку люка рукоятью штыка.

— Главная паровая труба, — объяснил он, опуская котел на специально сконструированное для него гнездо. — Принесите мне два ведра морской воды.

Четверть туши подняли на борт. Теперь она выглядела как мясо, которое выставляют в витринах дорогих мясных лавок на виа дель Корсо. Кок принялся рубить мясо штыком. Куски бросал в котел, чтобы они варилось в кипящей морской воде с овощами.

Пока солдаты мыли палубу, запачканную морской водой, стекшей с туши, он исчез, а потом появился вновь с двумя огромными, оплетенными соломой бутылями и связкой чеснока на шее. Головки чеснока раздавил на палубе каблуками. Бросил в котел, добавил в варево молотого перца, два литра оливкового масла и пять — вина.

— Один час, — объявил он. — Вторая бутыль для вас. Два больших глотка каждому… но не очень больших.

После того, как бутыль прошла по кругу, и каждый приложился к ней, солдаты расселись по импровизированным койкам и наблюдали, как солнце опускается за горы. Хладнокровные и сухие, голодные как волки, потерянные, недоумевающие, знающие, что пока они в полной безопасности, речные гвардейцы сидели, привалившись к вещмешкам, слушали шум двигателей и моря, наблюдали за проплывающим мимо берегом.

Само побережье пустовало, но в отдалении они видели то крестьянина на поле, то запряженную волами телегу на дороге, бегущей вдоль моря. Идеально ровные ряды оливковых деревьев и ряды каменных стен выглядели так, словно находились здесь с самого сотворения мира. Даже напоминающие крепости деревни, взгромоздившиеся на выступы скал, казались покинутыми, но лишь до сумерек, когда в окнах зажглись огни. Появились и большие костры на берегу, указывающие на военный лагерь и время обеда.

— Почему мы не могли так воевать? — спросил Гварилья. — Я бы с удовольствием провел всю войну на берегу, ловил рыбу, разжигал костер, без единого выстрела.

— Это для стариков из гражданской гвардии, — ответил Алессандро.

— Среди них должны быть боеспособные части.

— Зачем?

— А если вторгнутся австрийцы? Рим рядом, за горами.

— И как же это они могут вторгнуться? — спросил Алессандро. — Ты знаешь, что все людские резервы, которые у них есть, там. — Он указал в сторону Изонцо. — Если кого-то оттуда снимут, мы захватим Вену.

Гварилья раскурил сигару. Дым тянуло на Алессандро, но тот не возражал.

Поля, ровные и золотистые, тянулись от берега к горам. Днем белый дым стеной поднимался по всему побережью, закрывая его как занавес. Фермеры сжигали стерню на полях, готовясь ко второму посеву, в некоторых местах огонь полыхал так, что они видели его при ярком солнечном свете. И хотя тысячи рук и глаз разжигали огонь и следили за ним, людей морские гвардейцы не видели, и издалека казалось, что на полях бушует стихия. Когда солнце опустилось за горы, дым стал темным, а огонь прибавил яркости. Наконец, дым растворился в темноте, лишь в некоторых местах напоминал о себе, закрывая звезды, и речные гвардейцы увидели силуэты Апеннин, у подножия которых растекались озера оранжевого пламени. Ветер, дующий с суши, приносил запахи травы и дыма. Возвращал их к мирной жизни.

— У меня ощущение, что я вновь на гражданке. — Гварилья повернулся к Алессандро. — Этот запах пробуждает воспоминания. Иногда я получал большой заказ из какого-нибудь поместья. Работал несколько месяцев, а потом сам отвозил товар. Лошадей выстраивали на пастбище у изгороди, и я надевал упряжь на каждую, подгонял ее. Конюхи пользовались возможностью, чтобы вытаскивать клещей и бросать их в костер. Не думаю, что я когда-нибудь ощущал себя более счастливым, чем стоя на пастбище и надевая упряжь на красивых породистых лошадей. Мне это нравилось даже больше работы в мастерской. Говорят, что Бог везде, но я думаю, для красного словца. Он наверняка предпочитает открытые пространства.

— Гварилья. — Алессандро смотрел на горы.

— Что?

— Ты умеешь плавать?

Гварилья кивнул.

— Естественно, умею.

— Триста метров проплывешь?

— Три тысячи.

— До Рима девяноста километров через горы.

— Нас поймают и расстреляют.

— Горы пустынны, и я их знаю.

— Там нас искать не будут. Подождут, пока мы доберемся до дома.

— А кто сказал, что нас будут искать?

— Рим будет стоять и после войны.

— Мы можем уехать в Америку.

— Я думал, ты хочешь попасть в Рим.

— Мы останемся в Риме на пару лет.

— Понятное дело.

— Прыжок за борт, — размышлял вслух Алессандро, — заплыв по морю, темный берег, марш-бросок через поля и озера огня, на заре — горы, а через несколько дней Рим.

* * *

После того, как они поели, капитан направил прожектор в трюм, открыл окно рубки и бросил вниз футбольный мяч, который запрыгал от переборки к переборке. Но еще до того, как он перестал прыгать, речные гвардейцы разбились на две команды. Играли без правил, так что многие получили синяки и ссадины, ударяясь о стены.

— Почему ты не играешь? — спросил Алессандро Гварилью, помня по играм во внутреннем дворе Колокольни, что Гварилья мог посрамить многих молодых.

— Не хочу разбить голову о стальную балку, нет уж, благодарю покорно. Подростком, когда я играл в футбол и получал ссадину, мать била меня веником. Помню, как она гонялась за мной вокруг кухонного стола. Я перерос ее уже в восемь лет, но она по-прежнему гоняла меня. Я думал, она чокнутая — бить меня за то, что я и так ударился, но потом начал избегать синяков и шишек только для того, чтобы она меня не била, и понял, что она как раз рассуждала здраво. У меня это вошло в привычку. В мастерской мои помощники часто резали пальцы, вгоняли иглы и шила в руки и ноги, словно работали пьяными. — Он гордо ткнул себя в грудь. — Но не я. Никогда. Я никогда не позволял себе пораниться до крови. — Он облокотился на вещевой мешок. — И все из-за веника.

— Этот аспект воспитания моя мать оставляла отцу. — Алессандро усмехнулся. — А он не знал о существовании веников.

— Чем же он пользовался? Хлыстом для верховой езды?

— Он ударил меня всего два раза, и один раз можно не считать, потому что у него не было другого выбора.

— Тогда кто же тебя бил?

— Никто. Однажды я случайно вышиб несколько спиц из колеса кареты. Потом попытался восстановить симметрию — топориком. Мои старания привели к тому, что без спиц остались все четыре колеса.

— Тогда тебе и досталось?

— Только в тот раз. Он бегал за мной по саду. Когда я полез на яблоню, дождался, пока моя задница не поднимется на удобную для удара высоту и отделал меня, как ковер, выбивалкой.

— Твоя мать что, никогда не била тебя веником?

— Нет.

— Разве она тебя не любила?

— Не знаю, — ответил Алессандро, продолжая глядеть на костры.

— Как ты можешь не знать?

— Я никогда ее не знал. Она родилась в Риме в восемьсот шестьдесят восьмом и умерла в Риме в девятьсот шестнадцатом. Я всегда воспринимал ее как свою мать. Просто как мать, ничем не отличающуюся от стены дома: всегда здесь, всегда такая же, не возникало необходимости подумать о ней.

— Я не знал, что она умерла.

— В тот раз, когда я ездил в Венецию, я узнал, что в декабре она умерла. Армия сообщила, что связаться со мной нет никакой возможности.

— Ублюдки. — Гварилья бросил сигару в море.

— Я все думаю, как она выглядела в молодости. У нас есть одна ее фотография, у отца на столе. Ей лет семнадцать, но увидеть ее практически невозможно. Фотография коричневая, она застыла как доска, волосы какими-то кудельками — по тогдашней моде. Я хочу понять, какой тогда у нее был голос. Отец знает. Он ее любил, и эти воспоминания останутся с ним, пока он жив.

— Когда-нибудь война кончится, Алессандро. Ты поедешь домой, и больше тебя не призовут. На следующую войну заберут какого-то другого сукиного сына, а ты сможешь сидеть в кафе и читать в газете о каждом наступлении.

Алессандро не слушал. Он смотрел на костры, пылающие на фоне гор.

— Гварилья, что будет, если ты опустишь руки, если силы покинут тебя и ты погрузишься в тьму, где ни ты, ни кто-то еще ничего не смогут сделать, как ни старайся. Может, именно тогда, когда не останется ни гордости, ни сил, ты и будешь спасен и получишь невообразимо великую награду?

— Я так не думаю, — ответил Гварилья.

— Ты в это не веришь?

— Нет.

— Святые верили.

— Святые ошибались.

Когда игра закончилась и прожектор погас, речные гвардейцы возвратились к своим импровизированным койкам, а полная луна взошла и повисла над горами. Половина солдат спала, половина — нет. Суша приблизилась, тут и там пылали костры. За волнами, за берегом, по другую сторону гор находился Рим. Возможно, из-за белоснежного лунного света страсть к городу, напоминающая тоску неразделенной любви, успокаивала Алессандро.

* * *

Они вошли в надежно защищенную бухту Бриндизи, пройдя под дулами береговых батарей. Перед ними расстилался ослепительно-белый город, поднимающийся к вершине холма. Выглядел Бриндизи таким горячим и ярким, что человек мог ослепнуть, если бы долго смотрел на него, за исключением колонны Вергилия, все в городе казалось угловатым и плоским, словно здания вырубили из соли. На военно-морской базе, построенной в расчете на боевые операции в Африке и теперь выступающей тюремщиком флота Габсбургов, господствовал серый цвет. Но в бухте, где в основном стояли на якоре боевые корабли, гигантские ярко-алые полотнища развевались над баржами, нагруженными взрывчатыми веществами.

Речные гвардейцы, побрившись и помывшись, стояли у леерного ограждения, не отрывая взглядов от берега, их лица раскраснелись от ветра и солнца. Только обогнув мыс Гаргано, они унюхали запах, скорее моря, чем земли: густую смесь соли, йода и моллюсков, разлагающихся на солнце. Бриндизи располагался на стыке Адриатического и Средиземного морей, где никогда не стихали ни ветер, ни волны.

— Ах! Мы неплохо выглядим, верно? — воскликнул Фабио, молодой солдат, писаный красавчик. Он всем нравился, в его присутствии все улыбались. Он мог похвастаться тысячей друзей и тысячей женщин, он всегда был счастлив, но боялся оставаться в одиночестве.

— Это ты к чему? — спросил Гварилья, лысеющий и бесформенный. С правой стороны зубы были короче, чем с левой, а нос напоминал Африканский Рог. Фабио работал официантом в модном кафе неподалеку от шорной мастерской Гварильи, но до армии они никогда не встречались.

— Это ты к чему? — повторил Гварилья.

— Что?

— Что ты сейчас сказал.

— Что я сказал?

— Ты сказал: «Ах! Мы неплохо выглядим, верно?»

Фабио заморгал.

— Я просто гадал, есть ли женщины в Бриндизи.

— В большом городе не может не быть женщин, — вставил Алессандро.

— Я имею в виду, женщины, — пояснил Фабио. — Я пойду в кафе. Я знаю, какие женщины приходят туда, чтобы их увели, и я никогда не выглядел лучше, чем сейчас. Через полчаса я буду в постели с женщиной, у которой грудь размером не уступит Маттерхорну.

Они в изумлении уставились на него.

— Что с тобой, Фабио?

— Со мной? Я в полном порядке. На мне белый пиджак и начищенные туфли. Я коплю деньги на автомобиль. Что с тобой, Гварилья? Ты сидишь в грязном фартуке, втыкаешь толстые иголки в куски кожи. Иногда четыре или пять женщин за один день хотят переспать со мной. А ты, ты счастлив, если лошадь пернет тебе в лицо.

— Но, Фабио, ты же просто перо, — заметил Гварилья.

— Я перо?

— Страусиное перо. Мужчина не должен быть страусиным пером.

Фабио пригладил волосы и одернул гимнастерку.

— Ты просто завидуешь, Гварилья. Ты на десять лет старше меня, а я переспал с тысячью четыреста шестнадцатью женщинами. А со сколькими спал ты?

— Ты что, считаешь? — удивился Алессандро.

— Записываю в книжку. Так со сколькими, Гварилья?

— Только с одной, моей женой.

— Тогда мне не о чем с тобой разговаривать, Гварилья! — торжествующе воскликнул Фабио.

— Она меня любит, — сообщил Гварилья волнам.

После того как скотовоз пришвартовался к длинному пирсу военной базы, неподалеку от красных флагов, речные гвардейцы сошли на берег и по каменистому холму поднялись к навесу, под которым на столбах висели гамаки. Когда они ели, Фабио пустил слух, что их на несколько дней отпустят в город. Даже сам в это верил, пока им не сказали, что для разминки они могут побегать вверх-вниз по склону, но уплывут к вечеру, когда прибудет полковник.

Алессандро вызвали в угол навеса, где обосновались офицеры.

— Алессандро, пойдешь к полковнику и доложишь о нашем прибытии. Говоришь ты хорошо, и я уверен, что произведешь на него должное впечатление, — услышал он от лейтенанта.

— Необходимо произвести, — добавил младший лейтенант. — Для нас большая честь служить под командованием полковника. Я думаю, тебе следует знать, почему мы посылаем тебя, и я готов быть откровенным.

— Я готов быть Алессандро, и уже знаю.

— Знаешь?

— Вы хотите, чтобы я сыграл роль громоотвода.

— Только потому, что ты достаточно умен, чтобы знать, как это делается.

— А вы — нет.

— Если пойдет кто-то из нас, он отнесется к нам, как к капралам. Если мы отправим тебя и он увидит нас рядом с нашими солдатами, возможно, отнесется как к майорам. В конце концов, он привык иметь дело с майорами. Скажешь ему, что мы здесь и готовы. Он в отеле «Монополь». Естественно, мы не знаем его фамилии, но сколько полковников могут остановиться в одном маленьком отеле?

— И что я скажу насчет того, кто мы?

— Просто мы.

— Но кто мы?

— Мы сами не знаем, Алессандро, а если бы и знали, ты же понимаешь, что не имели права сказать тебе.

— Я не могу сказать, что мы — речная гвардия?

— Нет. Я думаю, он знает, кто мы, хотя даже мы сами этого не знаем.

— А если не знает?

— Вот почему мы и выбрали тебя, Dottore[49].

Выйдя за территорию базы, Алессандро оказался среди скотобоен и кладбищ, за которыми скрылся Бриндизи. Добравшись до самого города и прежде чем пойти к отелю «Монополь», он купил килограмм прошутто, попросив разделить на три части, одну для Гварильи и две — для себя.

В отеле «Метрополь», который находился напротив отеля «Монополь», портье сказал Алессандро, что полковник занимает номер сорок три на четвертом этаже.

Алессандро поднялся на четвертый этаж, остановился у окна, посмотрел на город и море. Постоял на истертом персидском ковре, лежащем на лестничной площадке, впитывая в себя яркие цвета. Как и всегда, в самые жаркие часы город отдыхал, тишину нарушало лишь гудение двигателей да паровые свистки, доносившиеся из порта. По правую руку он видел не боевые корабли, а бесчисленные крыши, пальмы, вспаханные поля на полуострове, вдающемся в бурлящее море. Алессандро прислушался к сухому посвисту ветра.

Он повернулся, услышав шаги, и увидел женщину, спускавшуюся с верхнего этажа. Плохо выкрашенные волосы цветом напоминали апельсин, а синее платье, явно сшитое не по фигуре, уменьшало одни части тела и увеличивало другие. Ростом она была чуть выше карлицы, а на лице читалось вечное недоумение. Увидев Алессандро, она вдруг начала странным образом покачиваться, продолжая спускаться.

— Где твоя мама? — спросил он.

— Дома, — ответила она.

— А папа?

Она вроде бы не поняла, тупо уставилась на него.

— Твой папа.

Она ничего не отвечала.

— Иди домой! — приказал ей Алессандро, словно собаке, которая увязалась за ним на проселочной дороге, и она побежала вниз.

Он нашел номер полковника, одернул форму, вытянулся в струнку, резко постучал. Не услышав ответа, постучал вновь и продолжал стучать, пока не услышал нетерпеливый голос:

— Что такое?

— Посыльный.

— Черт побери! — Для рядового такое раздражение в голосе не сулило ничего хорошего. — Подожди минуту.

Алессандро по-прежнему стоял навытяжку, прислушиваясь к приглушенному разговору за дверью. Хлопали ставни, открывались двери, задвигались ящики. Через десять минут Алессандро отдал себе команду «вольно». Через полчаса начал мерить шагами коридор. Через час сел на пол, вытянув ноги на ковровую дорожку, достал один кусок прошутто и начал есть.

Потом услышал, как открываются замки. К тому времени, когда полковник отпер все, Алессандро уже вскочил, пытаясь завернуть остаток прошутто, но не получалось, поэтому, буквально перед тем, как распахнулась дверь, он решил съесть остаток, хотя кусок был слишком велик. Даже не влез в рот, щеки раздулись, но немалая часть торчала чуть ли не до ключицы. Дверь открылась.

Женщина в шляпке, с зонтиком и в драгоценностях проскочила мимо Алессандро к лестнице. Выглядела как жена какого-нибудь известного в городе человека.

Полковник вышел в парадной форме, при всех регалиях, страшно злой. Протянул руку, словно в нее требовалось вложить конверт. Увидел раздутые щеки Алессандро, торчащую изо рта ветчину, и его передернуло от отвращения.

— Это что такое?

Алессандро поднес руку ко рту, выплюнул слюнявый кусок прошутто. Вновь вытянулся в струнку и щелкнул каблуками, спрятав прошутто за спину.

— Господин полковник!

— Заткнись! — прокричал тот. Указал на курьерскую сумку, которую Алессандро захватил с собой, чтобы положить в нее покупки. — Давай мне донесение и вали отсюда к чертовой матери!

— Господин полковник, я…

— Заткнись! — заорал полковник. Схватил сумку, порвав лямку и оставив ссадину на шее Алессандро. Раскрыл ее, вытащил два свертка. Мгновение подержал их в руках. Потом развернул один. Когда полковник увидел прошутто, Алессандро подумал, что его сейчас убьют.

— Донесение не письменное! — выпалил он.

— Не письменное? — повторил полковник, закрыв один глаз и прищурив второй, сжимая ветчину в кулаке.

— Да, господин полковник!

— Что за донесение? — Дышал полковник тяжело, словно находящийся при смерти больной.

— Мы здесь.

— Кто мы?

— Мы, господин полковник.

— Кто это, мы?

— Моя часть, господин полковник.

— Какая часть, идиот?!

— Не могу сказать.

— Не можешь сказать или не знаешь? — спросил полковник. — Кто тебя послал? У тебя нет знаков отличия. Почему ты не в форме?

— Меня послали лейтенанты, господин полковник.

— Какие лейтенанты?

— Со скотовоза.

— Я тебя убью, — пообещал полковник, — но сначала я хочу знать, что ты задумал. Какое название твоей части?

— Вы должны его знать, даже если я и не знаю.

— Как фамилия лейтенанта, который послал тебя?

— У него нет фамилии, и вам это известно!

— А ты? У тебя есть фамилия?

— Разумеется, нет! — прокричал Алессандро.

— И у твоей части нет названия?

— Нет.

— И вы не носите знаков отличия.

— Нет.

— Ты служишь в армии?

— Да.

— Так чего ты хочешь от меня?

— Мне приказано передать вам, что мы прибыли.

— Откуда?

Алессандро подумал, что полковник или идиот, или разыгрывает его.

— Я знаю, что вы знаете, что я не знаю, а вы знаете.

— Где размещается твоя часть? Ты удрал из госпиталя? — Полковник определенно опечалился.

— Мы нигде не размещаемся. Мы на плаву. Я рядовой, но предупреждаю вас, не надо надо мной смеяться. — Полковник моргнул. — Мы ждем вашего прихода.

— Зачем мне к вам приходить?

— Чтобы принять командование.

Полковник был боевым офицером. Ленточки свидетельствовали о ранениях в бою. Он отступил за порог, с обидой посмотрел на Алессандро и захлопнул дверь.

— Прошутто! — вскричал Алессандро. — Верните мне мою ветчину. — Услышал не ответ, а щелканье закрывающихся замков. Принялся молотить кулаками по двери. — Моя ветчина! Верни мне мою ветчину, ублюдок! Моя ветчина! — Женщина, проходившая по коридору к лестнице, торопливо прижалась к стене.

Алессандро бросился вниз, по пути оттолкнув ее к перилам. Он скрипел зубами всю дорогу до вестибюля. Его трясло. Он чувствовал себя униженным и оскорбленным. Переложив недожеванный кусок прошутто из левой руки в правую, швырнул изо всей силы в портье. Тот нырнул за стойку, и ветчина влетела в одну из ячеек для ключей на стене за стойкой. Ключи, лежавшие в других ячейках, звякнули. Портье выпрямился, протянул руки, словно спрашивая: «Что такое?» — но Алессандро уже вылетел за дверь.

А ступив на тротуар, увидел вывеску на противоположной стороне улицы: «ОТЕЛЬ МОНОПОЛЬ».

* * *

Они отчалили около полуночи, миновали мысы Отранто и Санта-Мария-ди-Леука и по Ионическому морю шли на юг под жарким, синим, безоблачным небом, по воде того же цвета. Во второй половине дня ветер стих, остался только бриз, который происходил от движения скотовоза. Все разделись до пояса и заменили брюки армейскими шортами, которые, воюя в Венето, надевали только для плавания. Несмотря на жару, приходилось оставаться в высоких ботинках: иначе сожгли бы ноги о раскаленную палубу.

— После выхода из Бриндизи мы ни разу не повернули, — заметил Фабио.

— Откуда ты знаешь? — спросил Алессандро. — Тут же нет неподвижных точек привязки.

— Что такое точки привязки?

— Неважно.

— Да пошел ты. Мы ни разу не поворачивали.

— Мы идем строго на юг, — пробормотал Гварилья. — В Африку.

— Ты знаешь, что делают турки, Гварилья? — спросил сталелитейщик по имени Рикардо. — Я скажу тебе, что они делают.

— Я знаю, что они делают…

— Они режут тебя на тысячи кусков, пока ты еще жив.

На лице Фабио отразился ужас.

— Что такое, Фабио? Ты все равно останешься красавчиком, даже когда тебя порежут на тысячу кусков. Может, даже станешь в тысячу раз красивее, и подумай только, сможешь спать одновременно с тысячью женщин… если они любят шиш-кебаб.

— Фабио предпочтет смерть увечьям, так, Фабио?

— Да, — кивнул Фабио. — Увечье — самое худшее. Не могу представить ничего ужаснее.

— Все потому, что ты — перо, — хмыкнул Гварилья.

— Нет, потому что я хочу умереть, зная, что все мое при мне. Что в этом плохого?

— Не волнуйся, ты можешь утонуть, — успокоил его Алессандро.

— Говорили же, что никто не станет тратить торпеду на скотовоз.

— Сейчас мы в открытом море. Субмарина может всплыть и потопить нас выстрелами из пушки.

— Как они доберутся до пушки? Когда выбегут на палубу, мы их перестреляем. Нас сто пятьдесят человек.

— У них люк около пушки, которая защищена броней.

Жара не располагала к чтению, да и две книги, которые лежали в вещмешке Алессандро, следовало читать не под летним солнцем, а зимним вечером в теплой библиотеке, поэтому он смотрел на длинные волны, которые катились одна за другой, не разбиваясь и не сталкиваясь. Вода, пронизанная светом, казалась прозрачной. Уходящая в глубины синева завораживала.

Вечером им дали хлеб, сыр, воду, много воды. После того, как они полюбовались заходом солнца, их собрали в большом трюме.

Их настоящий полковник распорядился включить прожектор. Луч бил над их головами в переднюю переборку, словно в сценический задник. Полковник сидел на парусиновом стуле у ржаво-оранжевой металлической стены.

Это был неаполитанец лет пятидесяти, его звали, хотя они этого и не знали, Пьетро Инсана. Невысокий, полный, он производил впечатление доброго дядюшки. Он всегда думал перед тем, как что-то сказать, и пользовался непререкаемым авторитетом. Алессандро сразу понял, в чем причина: полковник знал, что надо делать. Показал себя настоящим политиком, говорил мягко, и хотя они предполагали, что он понятия не имеет, как стрелять из винтовки или бросать гранату, вся власть была в руках именно у него.

— Добрый вечер, — начал он, когда все успокоились. Его голос было едва слышно за шумом двигателей, а на стуле он сидел так расслабленно, словно находился в своем доме в Неаполе и слушал, как дочка пиликает на скрипке. Его ноги не доставали до пола, в паузах между словами и даже произнося что-нибудь, он иной раз смотрел в небо, где начали появляться звезды. — Я ваш полковник, возможно, вас не удивит, что я не могу назвать вам свою фамилию.

Солдаты переглянулись и закатили глаза.

— Вам кажется, это какое-то безумие, да? Вам приказано не называть фамилий. У вас нет знаков отличия, ваша часть не имеет названия, мы на корабле, который, по вашим предположениям, идет в Африку, и у вас на три взвода — полковник, и полковник этот даже не военный. Что из этого следует? Итак: вы не просто не должны называть друг друга по фамилиям, вы должны их забыть. Вы должны забыть как фамилии ваших друзей, так и ваши собственные фамилии.

Несколько человек нервно засмеялись.

— И это еще не все. Ты! — Он обратился к солдату в первом ряду. — Откуда ты родом?

— Из Санта-Роза-делле-Монтанье, — ответил солдат, с тоской подумав о родном доме.

— Нет, — возразил полковник.

— Нет? — неуверенно переспросил солдат.

— Ты из Милана.

— Но, полковник, я правда из Санта-Роза-делли-Монтанье, — не согласился солдат. — Я там родился. Мои родители там…

— Нет, — оборвал его полковник, — ты из Милана. Отныне ты из Милана. — Он оглядел всех и добавил: — Милан очень большой город.

— Ах-х-х! — выдохнули все, как один человек.

— Под страхом смерти, — отчеканил полковник.

— Под страхом смерти, — повторил солдат.

— Вы хотите, чтобы ваших близких убили?

Тут все взгляды обратились к полковнику.

— Я считаю, это ошибка, собрать вас после того, как вы познакомились друг с другом, но армия считает, что вы подходите для этого дела: морская пехота, сто пятьдесят человек, оставшихся в живых, которым больше нечего делать. Вас слишком мало, чтобы создать из вас отдельную часть, и слишком много, чтобы раскидать по разным частям. На войне опасно быть опытными, закаленными в боях и малочисленными, потому что вы одновременно и нужны, и легко заменимы. Мы хотели закрыть вас еще до того, как вы покинули Местре. Возможно, вам трудно в это поверить, но никто не знает, где вы… ни армия, ни флот. Вы не можете отправлять письма, и вы не будете их получать. Не потому, что мы хотим лишить вас связи с домом. Просто нам не нужны никакие ниточки, ни к вам, ни от вас.

Он уселся поудобнее и посмотрел в ночное небо, которое пересекала полоса дыма.

— Почему? — вопросил он совсем как философ. Танцующие куртизанки не сумели бы так захватить внимание речных гвардейцев, как полковник в те долгие секунды, пока он обдумывал ответ на собственный вопрос. — В армии гораздо больше дезертиров с передовой, чем известно общественности. Если на то пошло, десятки тысяч. В большинстве случаев армия полагается на полицию, карабинеров или военную полицию. Не так сложно поймать дезертира, если знаешь, где он. Сопротивляются они редко. Если же все-таки сопротивляются, достаточно двух-трех человек, чтобы справиться с одним, и это у полиции получается лучше всего. Но у армии есть другая проблема. Дезертиры очень разные, непохожи друг на друга, совсем как сперматозоиды, пытающиеся добраться до яйцеклетки. В большинстве случаев это слабые и напуганные люди, и их ловят еще до того, как они успевают покинуть Венето. Некоторые попадают в Рим или Милан, и тут у нас начинаются сложности. Но самые отчаянные и опасные стремятся на Сицилию. Сицилия — яйцеклетка. Там они уже не желают оставаться просто дезертирами. Многие ушли в горы и организовали банды. Не одни, вместе с мафией. До войны я был судьей. Мы уже начали прижимать мафию. Половина мафиози сбежала в Америку, мы ломали их структуры, но когда началась война, они ожили, особенно в глубинке, потому что армия больше не может помогать в борьбе с ними. Людей у нас нет. Все заняты на северном фронте. Мы не знаем, насколько тесны у них связи с городскими бандитами, но предполагаем, что они работают рука об руку, и усилили свое влияние и там. Несколько сотен дезертиров ушли в горы в пяти или шести местах, и теперь они правят округой, выполняя приказы бандитов, у которых раньше были только ножи и гладкоствольные ружья. Война снабдила их многозарядными винтовками, гранатами, штыками и даже пулеметами. На все это мы могли бы закрыть глаза, но прошла информация, что некоторые из этих банд начали снабжать оружием австрийцы. Доставляют его на субмаринах. Мы попытаемся сделать то, что оказалось не под силу карабинерам и местным военным гарнизонам. Наша задача уничтожить эти банды, тактика — внезапное нападение. Мы должны захватить в плен как можно больше дезертиров и привезти на север, где их будет судить трибунал. На Сицилии вы не должны никому говорить свои фамилии, если вам дороги ваши близкие. — Он вновь изменил позу. — Не стоит расстраиваться. Они не знают о нашем прибытии, не знают, кто мы, наше появление станет для них сюрпризом. Мы ударим с суши и моря и, взяв пленных, еще летом уплывем обратно на материк.

* * *

Они уходили в море по широкой дуге, чтобы их не видели с суши. Не думали, что кто-либо на Сицилии ждет подхода скотовоза со ста пятьюдесятью элитными солдатами, но хотели вообще избегать суши, словно опасались, что и у пустынных гор есть глаза. Со всех сторон скотовоз окружало Средиземное море, простирающееся на юг до самой Африки. Однажды они увидели английский миноносец, который двигался параллельным курсом. Полдня оставался на виду, потом повернул, постепенно уменьшаясь до точки, превращаясь в мираж, наконец, исчез из виду, и вновь их окружала одна лазурь.

Они находились вне торговых путей, вне войны, и тишина нарушалась только гулом работающего двигателя да плеском волн. Нигде не видно было поднимающегося из трубы дыма далекого корабля, и небо синело той же пустотой: ни облаков, ни птиц.

Гварилья и Алессандро стояли на плавно покачивающемся носу корабля.

— Смотри. — Гварилья обвел горизонт рукой. — Вокруг одна синева. Мы ничего не можем с этим поделать. И не можем этого понять.

— Синева за пределами нашей досягаемости, — кивнул Алессандро. — Она важна. Мы — нет.

— Мы не можем даже прикоснуться к ней. — Гварилья вглядывался в бесконечность синевы. — И все-таки, если бы не моя семья, я бы мог остаться в море навсегда.

— Гварилья, тебе не захочется быть в море в шторм.

— Даже в шторм на глубине оно спокойное. Я не против того, чтобы утонуть. Я бы лишился тела, веса, превратился бы в кусок синевы… Гварилья синий.

Капитан скотовоза знал один маленький островок с источником пресной воды. Перед началом войны он вывез оттуда на материк последнего пастуха и стадо. Теперь, по его словам, там осталось только несколько одичавших овец, а вода из источника ручейком стекала в море. Они также могли набрать там дров, чтобы сэкономить уголь. Еще он говорил, что с верхней точки островка видна Сицилия и им надо подойти с юга, чтобы островок находился между ними.

Они вошли в маленькую бухту, бросили якоря, матросы спустили на воду две шлюпки. Когда полковник увидел три своих взвода, сгрудившихся у леерного ограждения и не сводящих глаз с залитого солнцем островка, он разрешил всем высадиться на берег. Те, кто умел плавать, попрыгали за борт, тут же сбросив ботинки.

Алессандро прыгнул с кормы. После недели на море наконец-то оказался в воде. В одних лишь трусах летел, казалось, долгие часы. Раскинув руки, глубоко вдохнул, вращался в воздухе, точно сорванный с ветки лист. Наконец разбил гладкую поверхность фонтаном брызг, провалился глубоко-глубоко, пока запасенный воздух не потащил его вверх, к ветру. Другие солдаты падали в воду, как артиллерийские снаряды. Алессандро вновь нырнул, закрыл глаза, принялся кружиться под водой, наслаждаясь состоянием невесомости. А солдаты продолжали прыгать за борт, входили в воду, словно ангелы — в атмосферу.

Что-то заставило всех, а их было больше сотни, изо всех сил спешить к узкой полоске пляжа. Они напоминали стадо мигрирующих бурых дельфинов. Когда вылезли из воды, принялись обследовать холмы. Их босым ногам не грозили ни колючки, ни острые камни: землю покрывал толстый, пружинистый слой сосновых иголок, который формировался несколько тысячелетий.

Они поднялись на хребет, уставились на север, где в жарком воздухе виднелись вершины сицилийских гор. Островок окружало совершенно пустынное море. Солдаты стояли, прикрывая глаза ладонью от слепящего солнца. Одно слово перекатывалось по их неровной шеренге, звучало, как магическое заклинание: «Сицилия».

* * *

Они пошли на запад и несколько дней курсировали вдоль белоснежных пляжей Туниса, пока наконец в три часа ночи под сверкающими звездами не миновали городок Сан-Вито-Ло-Капо, в котором не светилось ни единого огонька, и не высадились на восточной стороне самого северного мыса Сицилии. Скотовоз развил максимальную скорость и заглушил двигатель, чтобы подойти к берегу в тишине. В полной темноте — все фонари предусмотрительно погасили, — корабль выполз носовой частью на песок, словно бревно, принесенное морем.

— Как же вы отойдете от берега, не включая двигатель? — спросил Фабио одного из матросов.

— Скоро начнется прилив, а течение здесь от берега. К рассвету мы будем достаточно далеко, чтобы запустить двигатель, не разбудив в городе ни единой живой души, — ответил матрос.

Повозки и ящики с припасами краном вытащили из трюма и поставили у борта. Речные гвардейцы, с винтовками и набитыми вещмешками, спускались в воду на веревках, погружаясь по пояс. Шли к берегу, подняв над головой винтовки и патроны. Повозки опустили в воду и выкатили на берег по легкому прибою. Ящики с амуницией перевезли на двух шлюпках, загружая их под завязку.

Когда скотовоз разгрузили, он, как и предсказывал матрос, приподнялся в воде. И скоро его понесло в море — с неработающим двигателем и потушенными огнями.

На холме, господствующем над пляжем, где они высадились, и в нескольких километрах к северу от спящего городка высилось несколько зданий, окруженных массивными каменными стенами с парапетом. Когда-то это была тюрьма, но теперь здания пустовали. Они направились туда, стараясь не шуметь, обходя несколько домов, темнеющих неподалеку. На створках ворот висели щиты, предупреждающие, что посторонним вход воспрещен, а нарушителей ждет суровое наказание. На двух скобах, приваренных к створкам ворот, висел здоровенный замок. Один из речных гвардейцев предложил перелезть через стену и затащить повозки и ящики на веревках.

— Слишком много шума, — ответил полковник, роясь в курьерской сумке. — У меня есть ключ.

Облюбовавшие тюрьму кошки в ужасе разбежались, когда речные гвардейцы вошли на просторный двор и закрыли за собой ворота. Впотьмах они не видели ничего, кроме теней. С обращенной к морю стороны cortile не слышалось шума прибоя, зато можно было разглядеть горы, поднимающиеся в глубине острова. Полковник приказал разбить лагерь на стороне, противоположной от моря.

— Никаких костров, — предупредил он, — и никакого шума. Составьте винтовки в пирамиды — и спать. Мне нужен один часовой у ворот и один на крепостной стене у парапета. Как только начнет светать, с крепостной стены часовой уходит, а окошко в воротах закрывается. Чуть-чуть освоимся и решим, как быть с домашним хозяйством, хотя я надеюсь, что дома мы много времени проводить не будем.

— Господин полковник? Не будем? — переспросил солдат в очках, выглядевший как кукла, но при этом один из лучших стрелков в Европе благодаря отличной винтовке, крепким нервам и прошлому на гражданке: он вырос в семье оружейных дел мастера и с детства приобщился к стрелковому оружию.

— Тебе нравятся пешие прогулки, так? — спросил полковник.

— Я их просто обожаю, господин полковник, — ответил солдат-кукла.

Они составили винтовки в пирамиды, положили на землю вещмешки, улеглись сами. Несколько секунд Алессандро смотрел на звезды. Теперь они не покачивались и за ними не приходилось следить глазами, как на корабле, зато видимость ограничивали темные стены. Он не думал, что его мать бродит сейчас среди звезд, но их незыблемость, недоступность и непостижимость навели его на мысль, что он, возможно, не прав.

* * *

Они оставались в тюрьме несколько недель. Каждый получил камеру, где держал снаряжение, которое инспектировалось дважды в день, чтобы убедиться, что речной гвардеец в любой момент готов к выходу на задание: сухой паек, патроны и вода уложены в рюкзак, висевший на двери камеры. В дневные часы никто не подходил к окнам.

Порядок отличался от заведенного в Мерстре разве что тишиной. Они занимались боевой подготовкой, отмеряли круги по внутреннему двору, чистили оружие и маршировали в полной тишине. Команды отдавались шепотом. Как и в Местре, ели они мало. До того, как взойдет луна, и после того, как она зайдет, им разрешалось ходить купаться в полосе прибоя за тюрьмой — группами по пять человек. Они спускались вниз по веревке с крепостной стены и бросались в волны. Тут и обнаруживалось, какими сильными они стали, как быстро могли плыть, не сбивая дыхания. И обратно по веревке они не взбирались, а буквально взлетали.

— Эти сукины дети, за которыми мы сюда приехали, наверняка уже наели огромные животы, — уверял Фабио. — Наверняка целыми днями жрут и пьют вино. Когда мы начнем гоняться за ними по холмам, в жару, с оружием и водой, кто, по-вашему, победит?

— Они, — отрезал солдат-кукла. — Спрячутся в кустах, а когда мы пойдем мимо, уложат выстрелами в спину.

— Нас сто пятьдесят, — напомнил Фабио.

— Не уложат, если мы будем там, где нет кустов и деревьев, — добавил Алессандро.

— А что мы будем есть?

— Не знаю, но, думаю, то же, что и всегда: финики, инжир, спагетти, вяленое мясо. Что, по-твоему, ждет нас там? — Он указал на горы, высившиеся над тюрьмой. — Рестораны?

Ночью Алессандро лежал в своей камере с распахнутой дверью, слушая море. Когда-то он жаждал того, что помнил, прилагал столько усилий, чтобы максимально точно вспомнить эпизоды прошлого, цвета, ощущения, меняющийся свет. Когда-то он думал, что все вернется на свои места, как только он покинет армию и доберется до дома, но теперь понял: можно выкупить сад, вырвать сорняки, обрезать фруктовые деревья, посадить овощи, вернуть на прежние места шезлонги, кошек, воду в фонтане, но это не будет прошлым. Оно ушло навсегда, воспоминания могут утешить только тех, кто не очень-то понимает, что он любил.

Глядя в закругленный потолок камеры. Алессандро решил, что выбросит все фотографии матери и отца, если по возвращении у него возникнет искушение положиться на память. Воскрешения не добиться планированием или мыслительными усилиями, и если прошлое может ожить, это должно стать полным сюрпризом, в сравнении с которым поблекнут образы и ритуалы памяти.

Мимо камеры прошел кто-то из лейтенантов.

— Вставай. Идем в горы.

* * *

После того как они выстроились во внутреннем дворе, из них случайным образом выбрали пять человек, которые должны были остаться в тюрьме, чтобы охранять пулеметы и другое тяжелое снаряжение. Полковник тоже остался, но лейтенанты получили от него точные и подробные инструкции. Они выходили из крепости пятерками, пересекали пустынную дорогу и начинали подъем. Местом сбора определили вершину, где предстояло разделиться на более мелкие группы. Часы показывали пять утра.

Дорогу они пересекли, никому не попавшись на глаза, хотя последним пришлось улечься в траву и дожидаться, пока проедет крестьянин на осле. Осел учуял их и заревел, за что ему врезали по бокам, словно он дурно себя вел. Как только дорога опустела, мужчины вскочили, подхватили винтовки и побежали к склону.

Он оказался настолько крутым, что им пришлось поддерживать друг друга. Трава скользила под ногами, они зарывались пальцами в землю, хватались за выпирающие камни, которые часто вываливались из земли и катились вниз, за пучки травы, напоминающие конские хвосты. Ругаясь и поскальзываясь, они добрались до скал, на которых ничего не росло, и продолжили подъем, уже не столь трудный, пока все не собрались на вершине, примерно в тысяче метров над уровнем моря.

Те, кто ждал отстающих, смотрели в сторону дома. В городке Сан-Вито-Ло-Капо не горело ни огонька, луны не было, лишь свет звезд помогал разглядеть границу воды и суши и само море. Иногда волны отражали свет яркого созвездия и отбрасывали его в сторону горы.

В группу Алессандро вошли Гварилья, Фабио и солдат-кукла, ценное приобретение, благодаря его меткости. На стрельбище он смотрелся отлично, чуть ли не все его пули попадали в десятку. И на передовой он был грозой австрийцев, поражал маленькие, далекие, быстро движущиеся цели. Никто не мог потягаться с ним и в скорострельности.

Лейтенант отдал приказ: шесть маленьких глотков воды, один сушеный инжир, одно печенье. Они уяснили еще на передовой: хочешь продержаться подольше на взятых с собой запасах еды, ешь часто и помалу, а не редко и много. Конечно, для этого требовалась высочайшая самодисциплина, но с этим у них проблем не возникало.

Офицеры сверили карты. Информатор, выдавший координаты первого лагеря, на который они собирались напасть, сейчас находился в море, где-то между Италией и Аргентиной, надеясь прожить там весь отпущенный ему Богом остаток жизни. К лагерю вела дорога из Трапани, но полковник боялся, что могла ждать засада. Вместо этого им предстояло подойти к лагерю с севера, продвигаясь вдоль хребта, по столь труднопроходимой местности, что, кроме пастухов и коз, там никто не бывал. Чтобы выйти на исходную позицию, требовалось три дня. Зато они подошли бы к лагерю в глубокой, заканчивающейся тупиком долине не по дороге, где их могли встретить огнем, а с противоположной стороны, совершенно неожиданно для дезертиров.

— Три дня? — возмутился Фабио. — Мы будем лазить по горам три дня?

— Если хочешь сэкономить два дня и войти в долину по дороге, — ответил ему Гварилья, — тебя похоронят без единой царапины на ногах.

— В зоопарке на Вилле Боргезе, Гварилья, есть бабуин…

— Да, я знаю, — перебил Гварилья. — После того, как директор зоопарка заглянул ко мне в мастерскую, он бегом вернулся назад, чтобы дать бабуину имя Адонис.

— Идите по самому высокому хребту, — приказал лейтенант, — и помните, что любой звук разносится в горах очень далеко. На эту позицию вам надо выйти до рассвета. — Он указал место на карте. Если не успеете, останьтесь там, где находитесь, остальные подождут вас до следующей ночи. Имеющуюся у вас провизию разделите на три дня. Воду найдете по пути. Если кого-то встретите, уводите с собой.

— А если встретим пастуха и стадо?

— И что?

— Козы разбегутся.

— Со временем он их найдет и соберет. Естественно, никаких костров. Выполняйте.

С моря дул влажный ветер. Даже в темноте горный массив впечатлял своими огромными размерами. Как и на море, над ними ярко сияли звезды, только теперь их иной раз закрывали черные тени грядущих дней.

На двое суток они растворились на склоне хребта, пробираясь по зеленым лесам, пересекая луга с белыми и желтыми цветами, где царствовала безмятежность, и время, казалось, остановилось. Они пересекали открытые места, прикрывая друг друга, и, только приглядевшись, могли засечь другие группы гвардейцев, пробирающихся среди скал и кустов. Жители прибрежных городков заметить их не могли. Они оставляли за спиной седловины и долины, их сопровождал только ветер. Если бы не тяжелые винтовки, патроны и гранаты, они могли подумать, что исчезли из самой истории.

Пока они пробирались по горам, Алессандро то и дело спрашивал себя, а может, дезертиры поступили правильно, сбежав в это тихое и спокойное место. И ответ, как он ни старался подобрать другие, выходил утвердительным.

Вспоминались ему и слова Гварильи, произнесенные вскоре после отплытия из Туниса: «Некоторые из этих людей сбежали на передовую не потому, что струсили. Просто не могли смириться с мыслью, что никогда больше не увидят своих детей. Если так, разве можем мы ловить их с чистой совестью?»

«Совесть тут ни при чем, — возразил тогда Алессандро. — Полковник хочет бороться с мафией, генералам надо удержать солдат от побега, а наше дело — выполнять приказ. Если мы не будем охотиться, тогда охотиться будут на нас».

«А если все откажутся?»

«Армия развалится, и австрийцы через полмесяца будут в Риме».

«А стоит ли умирать, чтобы не пустить их туда?»

«Да».

«Почему?»

«Потому что ты все равно умрешь быстрее, чем думаешь. Помимо того, что австрийцам, вышагивающим по городу со шпагами и в плюмажах, в Риме вообще не место, нас с тобой они могут после этого отправить завоевывать Францию и Грецию, а если мы не воспротивимся, нас будут преследовать и в конце концов пристрелят. В истории, Гварилья, всем правит иллюзия, а успех долго не длится. В тот краткий период времени, который нам отпущен, мы должны делать все, что в наших силах. Если начнешь переделывать мир, закончишь убийством людей из-за революционного нетерпения жажды победы».

«Так что будем убивать дезертиров».

«Да. Если присоединимся к ним, умрем вместе с ними».

* * *

Зарю третьего дня они встретили на вершине холма, с которого открывался вид на долину с крутыми склонами, поросшими лавром и можжевельником. В глубине долины, где земля чуть поднималась, а деревья росли по берегам узкой речки, стояло полсотни белых палаток.

Когда за спиной взошло солнце, на палатки навели бинокли, и речные гвардейцы разглядели во вражеском лагере женщин, мулов, сушащееся на веревках белье, ямы для жарки мяса, возвышение, напоминающее сцену, и часовых, как минимум десять, стоявших на проселочной дороге, которая вела в лагерь. Еще десять патрулировали периметр лагеря. Они сделали запруду, чтобы черпать воду для огородов. Из лагеря просматривалась вся долина.

— Это итальянцы, — вырвалось у кого-то из речных гвардейцев. Это было сказано о людях, на которых они готовились напасть, но утренний ветер унес эти слова.

Когда лагерь проснулся, западный ветер понес запах свежеиспеченного хлеба и кексов вверх по склону, туда, где затаились среди камней полуголодные речные гвардейцы, дожидавшиеся полудня, чтобы сделать шесть глотков воды и съесть кусочек вяленого мяса, пять крекеров и один сушеный инжир.

Лейтенанты отвели своих людей с гребня в лес, где дикие кабаны спали в своих логовах, дожидаясь ночи. На гребне осталось только трое наблюдателей с биноклями и блокнотами. Им приказали рассредоточиться и не высовываться, чтобы не попасться на глаза обитателям лагеря. В их числе оказался и Алессандро, и лучшего выбора, хотя лейтенанты этого и не знали, быть не могло, потому что в доме на Джаниколо он с детства пользовался подзорной трубой, разглядывая Рим, горы, высящиеся за городом, высокие облака, и замечал подробности, доступные только тренированному и терпеливому глазу.

Когда вечером три обожженных солнцем солдата докладывали об увиденном, выяснилось, что первые двое, конечно, собрали кое-какие сведения о лагере и дезертирах, но качество информации стало понятно, лишь когда заговорил Алессандро.

— В лагере по меньшей мере двести пятьдесят человек, — начал он.

— Откуда ты можешь это знать? — спросил один из наблюдателей. — Они же все время перемещались, приходили, уходили.

На лице Алессандро отразилось презрение.

— По палаткам. Определил, сколько человек в каждой, перемножил с учетом того, что у командиров палатки отдельные.

— Они же все время входили и выходили. Мы поняли, что нет никакой возможности подсчитать, сколько человек в одной палатке.

— Я подсчитал.

— Как?

— Запомнил, кто входил и кто выходил.

— Как ты их различал? — спросил один из лейтенантов.

— По одежде, особенностям фигуры, цвету волос, походке и тысяче других признаков.

— И ты можешь держать все это в голове?

— Да, — кивнул Алессандро. — В каждой палатке по шесть человек.

— Продолжай.

— Из двухсот пятидесяти только две трети бывшие военные. Треть никогда не служила.

— Как ты об этом узнал? — спросил второй наблюдатель.

— Повторяю последний раз, — сердито ответил Алессандро. — Это несложно определить по тому, как человек держится, как сидит или двигается в группе, как разжигает костер, как завязывает узел… по одежде, манере поведения, снаряжению… Например, если человек служил в армии, он немного напрягается, когда кто-то обращается к нему, как ты сейчас. Другие опускают голову. Обычные бандиты не чистят ботинки, не складывают вещмешки в ряд… Послушай, хочешь верь, хочешь — нет.

— Продолжай, Dottore, — попросил лейтенант Валторта.

— Хорошо. Они нервничают, чувствую себя виноватыми. Они не ждут именно нас, но вообще ждут. Их часовые наблюдают за дорогой и рассыпаны по периметру лагеря. Они в кустах на полпути к склонам долины. Один в каких-то четырехстах метрах от нас. Он из Чивитавеккьи[50] и поет арии из «Чинчинделлы».

Два других наблюдателя не выдержали.

— Мы его видели, — кивнул один, — но не слышали, чтобы он что-то пел. И как ты узнал, что он из Чивитавеккьи?

Алессандро сурово глянул на них.

— Я тоже его не слышал, но понял, что он поет, по губам, и наблюдал, как двигаются его плечи. — Оскорбившись, он повернулся и пошел прочь.

— Вернись, — приказал лейтенант. — Не обращай внимания на этих идиотов. Что еще?

Алессандро продолжил:

— Они вооружены «манлихерами» и патронов у них предостаточно, но нет ни мин, ни колючей проволоки. Смена часовых у них организована, но оборонительного плана нет. В лагере с полдесятка женщин — проститутки из Палермо. Детей нет. Мулы постоянно ржут, потому что в кустах бродят дикие кабаны. Поздно вечером и рано утром шума от них особенно много. Никто не обратит внимания на наше приближение, если только наши винтовки не будут ударяться о камни.

— Кто у них главный?

— Не знаю. Возможно, он на вилле в Мессине.

— Числом они нас превосходят, но территория большая и местность пересеченная, — сказал лейтенант.

— Вот что я еще могу добавить, господин лейтенант. У них мало часов, потому что часовые не доверяют сменщикам: они не хотят сидеть на скале и петь «Ла Чинчинделлу», в то время как сменщики будут спать или купаться в реке, вместо того чтобы вовремя заступить на пост, поэтому они берут часы с собой. Каждый пост — отдельная система, они не связаны между собой, мне кажется, это обычное дело для тех, кто не в ладах с дисциплиной. Ближе к концу смены они то и дело достают часы из кармана и смотрят на них. Поскольку сменщик не знает, когда начинается смена, часовые оставляют свои посты и идут в лагерь, чтобы их вызвать. Это очень глупо, учитывая, что мы можем перехватить их по пути.

В тот вечер речные гвардейцы доели последние запасы еды с тем, чтобы утром пойти в бой за хлеб. Они собирались захватить часовых в плен или оглушить ударом приклада по голове, что позволяло избежать криков. Потом гвардейцы вошли бы в лагерь и штыками перерезали растяжки палаток. Практически все оказались бы в палатках и в ловушке. Те, кто попытался бы вылезти из осевшей на землю палатки, увидели бы перед собой ствол винтовки.

Никто не надеялся, что план сработает, учитывая, что речных гвардейцев так мало, а дезертиров — так много. Были сомнения, что всех часовых удастся нейтрализовать без шума, да и не все дезертиры могли находиться в палатках. А удери хоть один человек, об операции узнает вся Сицилия.

Гварилья предложил поставить блокпост на дороге и разместить людей по гребням, но лейтенанты уже выделили на это десять человек и сказали, что после пленения дезертиров сотня речных гвардейцев прочешет долину, вылавливая беглецов.

Ночью они выдвинулись к часовым. Шум их не выдал, потому что дикие кабаны, которых они потревожили, пробегали рядом с часовыми и даже забегали на территорию лагеря. Загрохотали выстрелы. Пули свистели, срезали листья, разбивали камни.

Когда все закончилось, речные гвардейцы уже заняли исходные позиции. Пятьдесят готовились нейтрализовать часовых, восемьдесят — ворваться в лагерь, если кому-то удастся поднять тревогу. Когда гремели выстрелы, раздавались крики, часовые покинули посты, а группы безоружных дезертиров тащили через кусты подстреленных кабанов, все хотели атаковать, и все знали, что такое желание снедает всех, но они уже рассыпались по территории и не могли получить общий приказ. Темнота способствовала атаке, но уменьшала шансы захватить дезертиров в плен и удержать их, поэтому они ждали рассвета с примкнутыми штыками на случай, что дикие кабаны вздумают напасть и на них.

— Подумаешь, — сказал солдат-кукла Гварилье и Алессандро, когда те примкнули штыки. — Если кабан нападет, я его пристрелю. Потом закричу: «Я убил свинью! Я убил свинью!» На том все и закончится. — Тем не менее штык он тоже примкнул — против подсвинков, не таких осторожных, как матерые самцы, очень агрессивных и более быстрых.

Лежа в пахучей траве, слушая, как птицы объявляют о приближении зари, они чувствовали, как учащенно забилось сердце. В шесть утра уже рассвело, и солнце освещало горы, но долину еще окутывал сумрак. Часовые начали покидать посты. Один, с винтовкой на плече, наткнулся на отряд из десяти речных гвардейцев. Они нацелили на него штыки. Он поднял руки, закрыл глаза, затаил дыхание.

Другие часовые вернулись в лагерь, и еще до того, как их сменщики продрали глаза, речные гвардейцы заняли их посты и затаились. Все вспотели, большинство от напряжения, кто-то от страха. Они привыкли к окопам, колючей проволоке, минам и артиллерии. Ожидали свистков и вспышек ракет — сигнала к атаке. И хотя война на передовой была гораздо опаснее той, которую они вели сейчас, с первой они уже свыклись.

Новые часовые шли к постам, волоча ноги, еще окончательно не проснувшись, ничего не подозревающие, беспечные. Десять минут неспешным шагом, которые требовались, чтобы дойти от лагеря до поста, тянулись ужасно долго, но на полпути сменщики внезапно остановились. Миг спустя речные гвардейцы подняли головы, прислушиваясь. Звук двигателей наплывал на долину, отражаясь от крутых склонов.

План рухнул, когда сменщики побежали обратно в лагерь, сдергивая с плеч винтовки, а остальные дезертиры уже выскакивали из палаток. Два биплана появились над гребнем и пролетели прямо над Гварильей, который отчаянно махал им каской, убеждая развернуться. Но они пролетели над долиной, стреляя из пулеметов по палаткам.

И ушли на восток, исчезли за гребнем, оставив лагерь в полном хаосе. Раненые мужчины, перепуганные часовые, голые, босоногие женщины, прижимающие к телу одежду, метались по территории, пока оставались силы, а потом усаживались на землю. Все кричали. Когда самолеты появились вновь, строча из пулеметов, речные гвардейцы встали, грозя им кулаками.

Пули взрывали землю, прошивали палатки, убивали ревущих мулов. Рев двигателей, казалось, поглотил все остальные звуки.

Сотни полураздетых вооруженных людей разбегались по кустам.

— Кто послал эти самолеты? Кто послал самолеты? — кричал лейтенант Валторта, пока не охрип. — Сомкнуть ряды! Сомкнуть ряды! — Но выполнить приказ не представлялось возможным, потому что все рассыпались вокруг лагеря. Появившись в третий раз, самолеты сбросили бомбы, которые при падении рвали палатки. Прогремели четыре мощных взрыва.

Все это время птицы продолжали громко петь. То ли потому, что не обращали никакого внимания на стрельбу, то ли именно из-за стрельбы. В любом случае это было достойно изумления. Начались стычки — между маленькими группами и один на один. Дезертиры сражались, как запаниковавшие лошади. Поначалу речные гвардейцы сдерживались, потому что не хотели убивать итальянцев. Но после того как их нерешительность стоила нескольким из них жизни, они начали сражаться, как сражались бы с австрийцами или немцами, применяя штыки и приклады. Стреляли во врагов, кололи штыками, разбивали головы прикладами.

Когда все закончилось, солнце палило немилосердно, и выжившие думали, что они умрут, если не доберутся до речки. И многие в этом не ошиблись.

* * *

Хотя ноги полковника Пьетро Инсаны не доставали до земли, когда он сидел на складном парусиновом стуле, решимости у него хватало. Как только речные гвардейцы вернулись в тюрьму со своими ранеными и пленными, он кардинально все поменял.

Приказал поднять флаг над тюрьмой, выставил у ворот часовых, отправил в город людей за провизией. Так много людей убежало из долины, где находился лагерь дезертиров, что теперь вся Сицилия знала о речных гвардейцах, которые, чтобы уберечься от отравления, едва начав, перестали покупать еду и полагались теперь только на собственные запасы да на пойманную рыбу. Теперь они патрулировали холмы и дороги, спускались в Трапани, на востоке доходили чуть ли не до Палермо — только для того, чтобы показать, что они здесь.

Речных гвардейцев засекретили до такой степени, что мало кто знал об их существовании, тем более на Сицилии. Бипланы направило совсем другое начальство, их появление над лагерем в тот день оказалось роковым совпадением, и они практически сразу вернулись в Венето. Но их прилета хватило для разговоров, что армия намерена навести на Сицилии порядок самолетами, пулеметами и артиллерией. И хотя никакой бойни заранее не намечалось, смерть более ста человек заставила задуматься многих сицилийцев. В альпийских окопах далеко на севере, где даже в середине июля итальянские солдаты клали винтовки на снежные брустверы, бой в тупиковой долине получил название Рейда на гору Спараджо. Большинство не сомневалось, что все участники рейда обречены, но, разумеется, они ошибались. Никто не знал фамилий тех, кто обосновался в Капо-Сан-Вито. Списков при себе не держали, а отправленные в военное министерство в Риме там же и уничтожили.

Прибыл военный корабль, чтобы забрать пленных. В кандалах и наручниках их перевезли на моторных шлюпках на закамуфлированный миноносец, который тут же и отбыл.

К августу речные гвардейцы страстно мечтали вернуться на север, что представлялось вполне естественным для людей, которые большую часть лета провели в каменной крепости на Сицилии, выходя из нее лишь для того, чтобы отправиться на патрулирование гор и долин. За это время лишь несколько событий внесло хоть какое-то разнообразие в рутину их жизни. В июле через стену бросили бомбу. Грохота хватило, и она убила несколько кур. На берегу за северной стеной неожиданно появились две блондинки и полезли купаться голышом. Заподозрив ловушку, полковник приказал всем покинуть крепостные стены, но уже после нескольких драк из-за биноклей, которых на всех не хватало. Женщины, преподавательницы одного из скандинавских университетов, полагали, что итальянцы сексуально зажаты, и пребывали в полной уверенности, что на пустынном берегу их никто не видит. И когда сто пятьдесят мужчин таращились на двух голых купающихся блондинок, поначалу никто не обратил внимания на одинокий голос, который доносился из внутреннего двора. Солдат, прозванный Сосунком, выкрикивал привычную проповедь: «Подумайте о всех проблемах и мерзости в своей жизни, грехе, страданиях, грязи, которые может принести нам этот маленький шланг и причиндалы, болтающиеся между ног, подталкивающие к возбуждающему и отвратительному. Поблагодарите Господа, — вещал он тонким, пронзительным голосом, — за чудеса современной хирургии. Простая, безболезненная, совершенно безопасная процедура может привести нас к более чистой жизни. Напряжение исчезает. Возбуждение уходит, уступая место непоколебимому спокойствию». Никто даже не повернулся. Тот, кто обратил его, должно быть, был гением, но теперь он ловил новообращенных в пустоте. Вскоре после появления обнаженных шведок через стену бросили еще одну бомбу. Несколько осколков попали в ногу одному парню, который закричал от боли, но быстро поправился. Бомбометателя застрелили, когда он убегал от тюрьмы-крепости, и оставили непохороненным. Речные гвардейцы с отвращением наблюдали за медленным, но неотвратимым разложением тела на расстоянии. Ночами до них доносился запах. Но к подобным запахам они привыкли, а неделя жары и прожорливость птиц привели к тому, что от тела остались только кожаные ботинки, выбеленные кости и черное пятно на земле. В середине июля достаточно далеко от берега проследовал французский флот. Он выглядел красивым и мощным. Алессандро рассказал остальным, что Наполеон в совершенстве владел итальянским, а бегло говорить по-французски так и не научился, и это им очень понравилось, потому что они знали Наполеона и хотели зачислить его в свои. Вскоре после прохождения флота они поймали огромного тунца, которого почистили, сняли кожу и зажарили с травами на огне. В начале августа видели мощные метеоритные дожди. Речные гвардейцы лежали на спине и наблюдали, как с неба сыплются белые и серебристые звезды. Все происходило в полной тишине, и падающие звезды казались игривыми, как девушки весной. Они сияли, улыбались, а потом исчезали.

Как-то вечером в начале сентября полковник собрал всех и приказал построиться.

— Никаких радостных криков, никаких ахов и охов, — начал он. — Мы возвращаемся на север. Не знаю, что нас ждет после возвращения. Мне ничего не сказали.

Солдат, который обычно молчал, попросил разрешения задать вопрос.

— Как вы это узнаете? В крепость никто не приходил.

— У меня есть маленький песик, — ответил полковник. — Его зовут Малатеста. Он умеет говорить, плавать и даже летать. Он — моя единственная связь с окружающим миром, через него я узнаю все и сообщаю обо всем.

Алессандро не смог сдержаться.

— Господин полковник? — спросил он.

— Да?

— Вы когда-нибудь слышали о благословенном соке, который льется с плаща Всевышнего, восседающего на эвкалиптовом троне в глубокой тени белой безвоздушной долины на луне?

Полковник ничего не ответил.

— Отбываем сегодня ночью, — продолжал он. — Скотовоз прибудет через час. Мы все помним скотовоз. По пути на север мы совершим рейд. Ударим по восточной части острова, чтобы дать знать, что мы можем ударить где угодно и когда угодно. Несколько банд дезертиров засели около Катаньи.

— Из армии? — спросил кто-то.

— Да. Они не очень хорошо организованы, но достаточно сильны, чтобы собирать налоги в Риндаццо и Адрано. Никто не пытался с ними разобраться, потому что затаились они в горной местности, рядом с вулканом. Но мы появимся внезапно — на этот раз никаких самолетов не будет — и, разбившись на маленькие группы, выследим их и уничтожим. Конечно, местность они знают лучше нас, но инициатива будет на нашей стороне.

— Мы попадем в Катанью?

— Да, попадем, но вам не захочется там оставаться. По завершении операции мы поведем пленных по улицам Катаньи. Рим на этом настаивает, хотя по нам могут стрелять из окон.

— Не сможем даже остановиться, чтобы поесть сладкого? — спросил Фабио.

Скотовоз заглушил двигатели, и течением его понесло к берегу. Невидимый в темноте, он быстро приближался к ним.

* * *

Еще раз они прошли вдоль белых песчаных пляжей Туниса и забрались так далеко на юг, что вновь оказались отрезанными от всего мира. Словно вращаясь по орбите вокруг солнца-Сицилии, они шли по жарким пустынным просторам, а в какой-то момент повернули на север. Нос скотовоза взрезал волны, которые снова и снова обдавали палубу белой пеной. Вернувшись к Сицилии, они подошли к пустынному берегу с заглушенным двигателем через несколько часов после захода солнца. Выбрались на берег, на этот раз без тяжелого снаряжения и повозок, захватив только винтовки и вещмешки. По левую руку, достаточно далеко, на вершине холма пылал большущий костер.

Лейтенант и полковник сверились с картой. Они высадились в километре от заданной точки, и теперь им предстояло форсировать реку, к счастью, в это время года практически пересохшую. Скотовоз уже относило от берега течением, когда они перевалили через дюны и вошли в огромный цитрусовый сад, по которому отшагали в темноте несколько миль. Им хватало времени, чтобы есть апельсины и стоять на открытых местах между деревьями, слушая пение птиц, которых не заглушили ни появление речных гвардейцев, ни наступление ночи. Ночная прогулка доставила им немалое удовольствие, но деревья зачастую росли не в ряд, так что иной раз кто-то из солдат бился о них головой.

К железнодорожной насыпи они вышли там, где не было поблизости ни деревни, ни городка. Ели апельсины, сидели или лежали на гравии в ожидании поезда, смотрели на рассыпанные по небу звезды.

— Когда попадем в Катанью, — сказал Фабио, — я зайду в кафе и закажу пять капучино.

— Ничего не выйдет, перо, — возразил Гварилья. — Тебе придется бежать по улицам, как и всем остальным, наставив винтовку на наших пленников, и надеяться, что тебя не уложат выстрелом в затылок.

— Нет, — упорствовал Фабио. — Капучино. Пять чашек.

— Ты совсем отощаешь, когда спустишься с вулкана, — сказал Алессандро, — если, разумеется, вообще спустишься, и твое тело не примет или не узнает капучино. У тебя исчезнет потребность и в еде, и в кафе, Фабио. Ты станешь крепким как сталь и аппетитом сравняешься со штыком.

Фабио моргнул.

— Я уже крепкий как сталь. Мы все такие.

— Горные солдаты знают свое дело, — продолжил Алессандро, сжимая в кулаке несколько камушков, пока один не треснул. — Когда мы с ними покончим, тебе не захочется в кафе.

— А если захочется? — не сдавался Фабио.

— Ты будешь пить мочу и разбивать скалы, ты станешь бойцом.

— Я два года провел в окопах, — запротестовал Фабио. — Я уже боец.

— Ты никогда не ел землю.

— Это точно, — кивнул Гварилья. — И никогда не ел камни.

— Ох, да пошли вы, — фыркнул Фабио и принялся за очередной апельсин.

Далеко на западе появился свет. Поначалу крошечный лучик, прямо-таки звезда, затерявшаяся в саду, но она росла и прибавляла яркости, пока не превратилась в мощный, ослепляющий прожектор, медленно движущийся над железнодорожными путями. Лейтенанты приказали всем, за исключением Гварильи, уйти под деревья, а ему — встать на путях и раскурить сигару.

И хотя Гварилье это не понравилось, спорить он не стал: очень уж любил кубинский табак. Стоял между рельсов, удовлетворенно попыхивая, в какой-то момент спросил у офицеров, затаившихся под густой кроной апельсинового дерева: «А зачем?»

— Поезд должен нас ждать, — шепотом ответил полковник, хотя необходимости в шепоте не было никакой.

— Понятно, — кивнул Гварилья.

— Увидев огонек твоей сигары, он остановится.

— Это хорошо, — ответил Гварилья и выпустил ароматное облако дыма, на несколько мгновений закрывшее ему звезды.

Свет приближался, отклоняясь из стороны в сторону — вместе с паровозом, который покачивало на вроде бы ровных рельсах. Состав полз медленно, словно стесняясь своего опоздания, но тем не менее расстояние до солдат, ожидающих под деревьями, сокращалось.

Когда он приблизился настолько, что стали видны движущиеся штоки и слышно шипение пара, напоминающее шипение змей, Гварилья отошел с путей и помахал сигарой.

— Не маши сигарой, — услышал он голос полковника, доносившийся из темноты. — Мы не нищие. Эти люди действуют согласно приказу.

И хотя паровоз был относительно маленький и тянул только три вагона, вблизи он показался Гварилье огромной железной башней.

— Мне нужно забрать людей, — сказал машинист. — Где они?

— Сначала позволь мне заглянуть в вагоны, — ответил Гварилья.

— Валяй.

— Идите сюда, — крикнул Гварилья, убедившись, что вагоны пусты. — На борту никого нет.

С обеих сторон из-за деревьев появились солдаты и забрались в вагоны. Времени на это ушло совсем ничего, и офицеры поднялись в кабину паровоза. Через несколько минут полковник вышел на открытую площадку в задней части паровоза. Перекрывая шипение пара, рев горящего в топке угля и плеск воды из охладителей и протекающих баков, обратился к своим людям:

— Машинист просит прощения за опоздание. Его дочь сегодня выходила замуж, и он никак не мог уйти с торжества. Кроме того, это выглядело бы подозрительно. По крайней мере, он не врет, не несет чушь насчет ремонта путей или замены колеса… Он говорит, что до вулкана далеко, о чем мы и так знаем, но он успеет доставить нас туда до рассвета. Как бы ни выглядел этот паровоз, скорость он может развить очень приличную.

— Браво! — воскликнул кто-то из солдат.

Машинист неожиданно появился на площадке рядом с полковником.

— Солдаты, мой поезд очень быстрый. Ехать на предельной скорости опасно. — Он улыбнулся молодым, вооруженным до зубов парням. — Но мы на войне.

* * *

Они расселись, привалившись к бортам открытых вагонов, поставив рядом винтовки, примкнутые зачехленные штыки торчали над стальными шпангоутами и позвякивали на ветру. Один Гварилья устроился на ящике в первом вагоне. Курил новую сигару и с наслаждением наблюдал, как ветер уносит пепел. Запах табачного дыма доносился до последнего солдата в последнем вагоне. Гварилья, закинув голову, любовался звездами, словно сидел на веранде какого-нибудь летнего курорта.

Лежа справа от Гварильи, Алессандро тоже смотрел в ночное небо. Ему хотелось есть. На обед пришлось довольствоваться одними апельсинами, а они, конечно же, насытить не могли. Поезд набирал скорость, и возникало ощущение, что они не едут по земле, а летят высоко-высоко среди созвездий. Алессандро любил звезды за их недостижимость и верил, что каждая — его союзница. Словно все они были его сокровищами, а он сам — совсем другим человеком, их созерцание приносило ему ни с чем не сравнимую радость. И пусть война могла превратить солдата в ничтожество, он имел полное право радоваться тому, что они всегда ставили войну на место.

Машинист не кривил душой. Судя по скорости поезда, а вагоны немилосердно мотало из стороны в сторону, он выпил две бутылки виски и бил по регулятору молотком. Металлические части гремели и стучали. Вагоны стремились оторваться один от другого, сцепки жалобно стонали, но держали. Когда они поднялись на плоскогорье, ветер усилился, там не росло ни единого дерева, чтобы хоть как-то ослабить его. Когда дорога пошла вверх, скорость упала, и все облегченно вздохнули, решив, что машинист внял голосу разума, но, преодолев перевал, они так помчались, что у многих закружилась голова. Их сдерживала лишь сила трения, и машинист ругался, подгоняя поезд, заставляя его мчать все быстрее и быстрее.

В кромешной тьме они на огромной скорости вылетели на огромную равнину, распластавшуюся под бескрайним небом. Их взглядам предстал метеоритный дождь. Метеориты, точно трассирующие пули, сверкали в непосредственной близости от земли и, казалось, прижимали к ней небо. В темноте, без фонарей и костров, под небом остались только животные: люди попрятались в спальнях. И свет звезд говорил с этими животными, испуганными, страдающими и лишенными дара речи, говорил так отчетливо, что они его понимали, не просто говорил, но обещал освободить от тягот, одарить душой и даром речи. Солдат в вагонах, которые мчались среди тех же полей, под теми же звездами, в это соглашение тоже включили. Им обещали искупление грехов, любовь и возвращение домой.

* * *

Их высадили несколькими группами у подножия Этны. Пока офицеры разбирались с картами, многие речные гвардейцы завалились спать прямо на поле.

— Я думал, это будут такие же горы, как вокруг Рима, а тут огромная территория. Как мы узнаем, где их искать? — спросил Фабио у Валторты.

— Мы сами не знаем, — ответил лейтенант. — Придется прочесать весь сектор. Если они здесь, мы их найдем. Если нет — не найдем. Начнем отсюда и будем идти зигзагом, пока не поднимемся на вершину.

— Потребуется миллион лет, чтобы прочесать всю эту территорию, — запротестовал Гварилья.

— Нет, если растянемся по одному, — ответил Валторта, глядя на облака, зацепившиеся за вершину конуса чуть не в тридцати километрах от них. Подхватил вещевой мешок. — Так не воюют, но это и не война. С таким количеством одиночных патрулей им от нас не ускользнуть.

— А если кто-то из нас наткнется на целый десяток из них? — спросил Алессандро.

— Начинай палить по ним. Мы будем достаточно близко, чтобы услышать выстрелы.

— Возможно, вы подойдете только через час.

Лейтенант рассовывал по карманам запасные патроны.

— Что тебя беспокоит? У тебя хорошая винтовка и много патронов. Не подпускай их близко. И все у тебя будет в порядке.

— Они разбегутся.

— Мы их окружим. Переловим по одному, а потом отведем на равнину.

— Умные залягут и подождут, пока мы пройдем мимо, — сказал Гварилья. — А потом спустятся на равнину без нашей помощи.

— Не думаю, — покачал головой Алессандро. — Скорее они попытаются укрыться в чаще леса или в густом кустарнике — как животные, на которых охотятся. Полковник наверняка охотник.

— Охотник, — подтвердил лейтенант. — А ты?

— Нет, но у меня была лошадь, выдрессированная для охоты. Иногда мы преследовали дичь и к вечеру всякий раз оказывались далеко в лесу или на вершине холма.

* * *

Стояло все еще раннее утро, когда Алессандро с Гварильей, посланные обследовать соседние сектора, наткнулись на фермерский дом. Увидели амбары, мельницу, пруд. Две женщины что-то стирали в желобе — вода лилась с таким же напором, как в Альпах. При виде вооруженных до зубов солдат они замерли, точно олени, но слегка успокоились, когда Алессандро спросил, где мужчины.

— Здесь только мой отец, — ответила младшая, и тут же прижала руку ко рту, словно подписала себе смертный приговор.

— Не бойся, — улыбнулся Гварилья. — Мы хотим только поесть и искупаться.

Она убежала в сад, чтобы позвать отца.

— Зачем вам столько воды? — спросил Алессандро другую женщину.

— Мы ее продаем.

— Нам немного продадите?

— Почему же нет?

Менее чем через полчаса Алессандро и Гварилья плавали в пруду, а отец одной из девушек читал им лекцию о патриотизме и короле. Он воевал в Африке, видел других солдат, бредущих по полям, и подозревал, что Алессандро и Гварилья охотятся на дезертиров, скрывавшихся на склонах вулкана. Он настоял, чтобы они помылись и поели задаром, но они все равно отказывались отвечать на его вопросы из опасения, что он не тот, за кого себя выдает.

— Откуда нам знать, — прошептал Гварилья, с усов которого капала ледяная вода, — что он не расстреляет нас в пруду?

— Он давно уже любуется нашими винтовками, — ответил Алессандро, указав на крестьянина, который с нежностью крутил одну в руках, — и пока не пристрелил нас, правда? А кроме того, только ветераны так относятся к оружию. — Алессандро нырнул. В кромешной темноте погружался все глубже, пока давление на барабанные перепонки не заставило его повернуть назад. Как можно быстрее он вынырнул на поверхность, выпуская по пути серебристые пузыри, и стал жадно хватать ртом воздух.

— Какая тут глубина? — спросил он крестьянина.

— Не знаю, — ответил тот. — Это часть горы. Иногда вода начинает булькать, но нечасто. Мы ее пьем. Еще никому не удавалось достать до дна. Когда я был маленький, отец принес катушку с проволокой в тысячу метров. Грузик до дна так и не достал. Можно мне взглянуть на штыки?

— Конечно, — нервно ответили они.

Крестьянин снял чехлы, наблюдая, как свет играет на смазанных лезвиях.

— Он же идиот, — прошептал Гварилья, плывя к берегу.

— И спорить не буду, — согласился Алессандро.

Они вылезли на берег, побрились с горячей водой, надели только что выстиранную, влажную форму. Затем прошли на крутую веранду, положили винтовки на вещмешки и сели, чтобы поесть. Женщины, чьи мужья долгие годы воевали на севере — они подглядывали за Алессандро и Гварильей, пока те плавали, — совсем потеряли контроль над собой. Их словно поразила какая-то нервная болезнь: губы, языки, глаза, руки, пальцы шевелились странным образом, хотя значение всех этих жестов угадывалось безошибочно.

Сидевший за столом напротив Алессандро и Гварильи старик рассуждал об австрийцах и африканцах. Время от времени стучал кулаком по столу, не замечая, что глаза у дочери остекленели, а невестка, стоявшая у него за спиной, вдруг положила обе руки на грудь, облизала языком верхнюю губу, закрыла глаза, начала крутить бедрами и застонала, как волчица.

Алессандро и Гварилья не знали, что и думать. Они разинули рты и выпучили глаза, но старик решил, что они так зачарованы его рассказом о войне в Эритрее и он вдохновил их на боевые подвиги.

Та, что стонала, как волчица, распахнула ставни и, держась за них, чтобы закрыть, если тесть вдруг оглянется, стянула платье до талии. Алессандро и Гварилья откашлялись, вздохнули, присвистнули и набросились на отбивные.

— Это правильно! — закричал старик. — Гребаные турки! Мы знали, что нам с ними делать!

Когда трапеза закончилась, невестка повернулась, сунула под платье огромный сицилианский хлеб и убежала на кухню.

— Ну, и что теперь, парни? — спросил старик.

— Пожалуй, мы немного вздремнем, — ответил Алессандро. — Всю ночь на ногах.

— И потеряете светлое время? Господи! Когда я служил, мы каждую ночь совершали марш-броски, а днем сражались. Идите скорей! Поймайте этих ублюдков!

— Выспавшись, мы будем лучше сражаться! — взмолился Гварилья.

— Чушь! — Старик вскочил на ноги. — И да благословит вас Бог! — Он вынес их винтовки и вещмешки. Втроем они двинулись вверх по склону холма, за которым высился вулкан. Тут крестьянин благословил их еще раз и зашагал к своим полям.

Алессандро и Гварилья чуть отошли и обернулись на дом. В окнах верхнего этажа виднелись две женщины — они танцевали.

— Они же голые, — выдохнул Гварилья.

— Сам вижу.

— Давай вернемся.

— Он смотрит.

Гварилья повернул голову.

— Он машет рукой. Этот сукин сын машет нам рукой. Будет следить за нами, как сторожевой пес, пока мы не уйдем.

— Настоящий патриот.

— Погоди-ка. — Гварилья схватил Алессандро за рукав. — А это еще кто?

С другой стороны, скрытый от глаз крестьянина постройками, к дому подходил солдат с винтовкой. Постучал в дверь, и женщины, точно гончие, опрометью бросились вниз.

— Кто это? — вскричал Гварилья.

— Ты и сам знаешь кто, — ответил Алессандро. — Посмотри, как он стоит, одергивая гимнастерку и приглаживая волосы. Кто еще это может быть? А?

— Я его убью, — пообещал Гварилья.

Они разделились и начали зигзагами подниматься на Этну. Солнце стояло уже высоко, форма просохла, они изнывали от жары и продолжали путь только потому, что знали: наверху дует прохладный ветерок.

* * *

Алессандро шатало под тяжестью вещмешка. Сто пятьдесят патронов, больше чем он мог израсходовать, теплая одежда, запас еды на несколько дней, вода. А еще высокие ботинки, ремень, обоймы, кожаные подсумки, винтовка, штык и чехол, револьвер, патроны для револьвера и масса каких-то вещей, рассованных по карманам. Весило все это больше, чем он сам.

В четыре он остановился на поляне, окруженной молодыми каштанами. Лето еще не закончилось, но листья уже начали желтеть: не от жары, как везде, а от холода на большой высоте.

Лес, который был перед Алессандро выше по склону, больше подходил для Северной Европы, чем для Сицилии — темный, явно не знающий недостатка в воде, он выглядел как лес в средневековой Франции или как Вилла Боргезе в начале декабря. Тревожно-веселое щебетание птиц, как будто бы говорило, что здесь не ступала нога человека, хотя это никак не могло быть правдой, потому что крестьяне поднимались на Этну собирать каштаны. Возможно, птицы просто никогда не видели солдата.

Алессандро положил на землю вещмешок и винтовку. Теперь, когда они не оттягивали плечи, он почувствовал себя ангелом, которого тянет к небесам. Много часов он поднимался по склону — через лес, кусты, виноградники, поле, пересекал черные потоки лавы, которые обдирали ботинки и оставляли синяки на лодыжках. Форма потемнела от пота, промокла даже та сторона вещмешка, которая прижималась к спине.

Дважды он натыкался на Гварилью, но больше ни на кого, и они пришли к выводу, что никого не найдут, потому что глаза щипало, а шли они, опустив голову, согнувшись под тяжестью ноши, ничего не замечая вокруг. «Не приходится сомневаться, — отметил Гварилья, — что они видят и слышат нас».

Глубины речушки с ледяной водой, которая текла через поляну, вполне хватало, чтобы Алессандро мог погрузиться целиком, когда лег на дно. Уже задувал холодный ветерок, и Алессандро знал, что ночь будет холодной, но рассчитывал найти Гварилью, поохотиться с ним вместе, а потом поджарить добычу на костре.

Он выбрался из речушки, стряхнул воду с волос, оделся и присел на вещмешок. Далеко-далеко море сверкало под жаркими солнечными лучами. И что-то в этой холодной и спокойной синеве, что-то у самого горизонта помогло Алессандро забыть обо всех тревогах и полностью расслабиться, живя одним этим мгновением.

Он наклонился, схватил винтовку за ствол у штыка, приставил к дереву. В море медленно двигался корабль — по полоске синего белая исчезающая точка. Алессандро поднял каштан и понюхал. Он напомнил об осеннем Риме, о виа Кондотти, если смотреть на нее в сумерках с площади Тринита-деи-Монти, когда загораются огни в ресторанах, расположенных вдоль Тибра, и на фоне оранжевого неба видны четкие силуэты королевских пальм на Джаниколо. Он сожалел, что никогда не брал мать на прогулки по Риму, который с каждым годом узнавал все лучше. А теперь она уже никогда не увидит его, они никогда не гуляли по городу вместе: она ходила медленно, а у него не хватало терпения подстраиваться под нее.

Внезапно его резко бросило вперед, словно в спину его боднул бык. Он пролетел полполяны, и буквально перед тем, как удариться о сваленное дерево, его развернули спиной к нему. Тот, кто его толкнул, проделал путь к дереву вместе с ним, а теперь развернул, и он видел только синеву неба.

Когда они приземлились, из легких Алессандро вышибло весь воздух, да еще ему изо всей силы врезали в лицо. Он не мог шевельнуться, не мог ответить. Сперва вообще ничего не соображал. Потом огромный, лысеющий синеглазый мужчина поднялся, оставив его лежать на земле, и не спеша направился к винтовке Алессандро. Схватил ее, рывком сдернул со штыка чехол, отбросив в сторону, повернулся и двинулся на Алессандро.

Штык, которым он когда-то сам убил человека, теперь приближался к нему, точно собака-ищейка, только более плавно и уверенно. Лицо человека оставалось безмятежным, словно он собирался вонзить лопату в кучу земли перед тем, как приняться за завтрак.

Не отрывая глаз с серебристого, хорошо смазанного острия, Алессандро глубоко вдохнул. У него был выбор. Я могу умереть, думал он, и это острие будет последним, что я увижу, а могу за долю секунды до удара рвануть в сторону и попытаться удрать, пусть он еще не знал, как ему это удастся.

Впоследствии он и сам не мог объяснить, как это вышло, но мышцы словно взорвались, и он прянул в сторону. Штык вонзился в мягкую землю, разрубив валявшуюся ветку.

Алессандро сделал кувырок назад, в кусты, и покатился по склону, а его плоть и форма рвались о камни и ветки. Чтобы увеличить скорость, он отталкивался руками и ногами, если к чему-то прикасался, катился и катился, пока не замер, тяжело дыша, у маленького, заросшего травой холмика.

Он мог проследить свой путь, на удивление длинный, поднял голову, чтобы посмотреть, не преследуют ли его. Ветер едва шевелил листву, а лысеющий блондин уходил вверх по языку лавы с пугающей скоростью, унося с собой винтовку и вещмешок Алессандро.

Ни о чем не думая, сперва даже не поднявшись, Алессандро устремился за ним.

* * *

Он не хотел потерять дезертира из виду, стараясь сам не попасться ему на глаза, поэтому держался у края языка лавы, укрываясь за кустами и деревьями. Царапины на лице кровоточили, черная пыль, которой он дышал, оседала на ссадины, и он с десяток раз подвернул ногу, хотя со временем дыхание выровнялось, а кровотечение прекратилось.

Приходилось двигаться как можно тише, ведь он находится совсем близко от дезертира. Тот шел по языку лавы легко и уверенно, словно альпинист, держа путь к жерлу вулкана. Алессандро преследовал его уже два часа, держась в сотне метров справа и немного позади, и за все это время дезертир ни разу не оглянулся, но когда солнце начало садиться, а тень падала с востока, остановился и оглядел склон, оставшийся ниже. Алессандро распластался среди камней.

Дезертир стоял, расправив плечи, высокий, подсвеченный со спины солнцем. Вечерний ветерок подхватил его волосы, взбил, создавая впечатление, что на нем золотой шлем. Дезертир застыл среди поля желтой травы, которая в низинах еще оставалась зеленой. За его спиной по небу не плыло ни единого облачка. Температура падала, и Алессандро видел свои винтовку и вещмешок на плече дезертира, а в мешке лежали еда, вода, патроны и теплые вещи.

В темноте Алессандро подкрался ближе. Ветер дул в его сторону, так что он слышал звуки, которые издавал дезертир, тогда как тот его услышать не мог. Иногда он замечал силуэт мужчины на фоне фиолетового вечернего неба, а позже видел, как дезертир закрывал собой звезды.

Время от времени Алессандро слышал выстрелы, доносившиеся снизу. Настолько тихие, что он не мог сказать наверняка, то ли и в самом деле их слышит, то ли они звучат в его воображении. Если ветер дул в ухо, он слышал только шаги дезертира, громкие, точно удары молота.

В десять вечера дезертир остановился на краю кратера. Алессандро, которому оставалось только думать и мерзнуть, наблюдал, как дезертир забирается на огромный валун и устраивается на вершине, словно библейский отшельник. Он не пойдет дальше до рассвета, догадался Алессандро, потому что не хочет спускаться в кратер в темноте. Потом двинется на северо-восток, в сторону Мессины, и исчезнет. Или укроется в пещере, где будет в полной безопасности.

Алессандро нашел участок мягкой травы, прижал ноги к груди, обхватил руками лодыжки, свернулся в клубок. Не очень удобно, зато теплее, чем стоять или сидеть. Вскоре он уснул.

Проснулся в полной тишине в четыре утра. Даже ветер стих, горный воздух застыл, звезды и Млечный Путь, очень яркие и, как почему-то решил Алессандро, злые, нависли над самой головой. Совсем тоненький месяц виднелся над морем, держа путь к другой стороне мира.

План действий Алессандро уже составил: выждать пару минут после того, как дезертир тронется в путь, бодрый, хорошо отдохнувший, сытый и убежденный, что он в полной безопасности, забывший об Алессандро, уверенный, что его не преследуют. Вот тут Алессандро и нанесет удар, когда оба могли бы восхищаться восходом, таким прекрасным на большой высоте.

Пройдя вперед, он нашел тропу, которую еще до войны протоптали туристы и натуралисты по краю кратера. Другого пути для того, кто огибал гору, не было. Алессандро полез напрямки, и времени на это у него ушло больше, чем он ожидал. Далеко внизу, в кратере, где-то возникали у него на глазах, где-то кипели озера огня, где-то их покрывала отвратительная красная чешуя и струпья, словно он смотрел на засыхающую кожу какого-то мифического зверя. Время от времени столб огня взлетал в воздух и падал обратно. Лава при этом выплескивалась из озерца. Воздух в кратере, непригодный для дыхания, пах серой. Озера на дне, светящиеся в ночи, пылали много тысяч лет, разведчики великой войны, бушующей в недрах земли. На поверхность долетали только ее отголоски.

Алессандро шагал по тропе, пока не обнаружил кучу валунов с восточной стороны. Забрался на нее, потом вновь спустился, чтобы найти камень с острой и зазубренной кромкой, удобно ложащийся в руку. И когда первые, бледно-розовые лучи солнца добрались до того места, где спал дезертир, там как будто вспыхнул маленький костерок, аккуратный, точно круг от луча фонаря.

Когда он потух, Алессандро охватил ужас. В Местре его обучили рукопашному бою, но ни одно упражнение не могло подготовить его к тому, что он собирался сделать. В момент откровения инструктор сказал им, что нет шансов взять верх, если противник гораздо крупнее, чему бы он их ни научил. А если Алессандро чему-то и научился, то половину уже точно давно забыл. Он помнил скорость и ловкость, с которой дезертир схватил его винтовку, сдернул чехол со штыка и наставил на него острие. Помнил, с какой уверенностью тот атаковал. Даже дыхание не участилось. Алессандро пытался унять спазмы в желудке, глядя на камень под ногами и не шевелясь. Восходящее солнце выдавило из кратера темноту, и теперь краснели только озерца лавы, которые оставались в тени. Но чем выше поднималось солнце, тем меньше Алессандро боялся.

Дезертир шел по тропе, и Алессандро дрожал всем телом. Опасался, что не сможет выбрать наиболее удачного момента для атаки, пропустив дезертира вперед: прыгнет слишком рано или слишком поздно.

Алессандро уже не злился, во всяком случае, не думал, что злится. Ему хотелось только одного: выжить. «Почему не дать ему пройти? — думал он. — Просто дать пройти. Тогда я точно останусь живым. Потому что этот сукин сын отнял у меня винтовку и одежду. И подходя ко мне с моим же штыком, собирался меня убить. Потому что для него это пустяк».

Он стиснул зубы и сжал камень в правой руке. Теперь солнце прямо-таки слепило, поднявшись над краем кратера огненным шаром.

Алессандро подумал о льве на скале, поджидающем добычу. Лев не боялся и не злился, но, когда прыгал на спину животного, которое собирался убить, казался злым. Рычал, выпускал когти. Как и у льва Венеции, солнце высвечивало пыль на его гриве. Как и у льва Венеции, морда у него была грубая и мудрая, и он позволял Богу и природе направлять его полет.

И Алессандро оставалось надеяться только на Бога и природу, потому что время на раздумья иссякло. Он уже слышал быстрые шаги. Появился дезертир. Он и не подозревал, что кто-то его поджидает. Шел вперед, как бывалый турист.

В ту самую секунду, когда Алессандро оторвался от скалы и прыгнул, страх исчез. Он собирался поквитаться и спикировал на дезертира, как ястреб. Дезертир повернулся, и Алессандро попытался ударить его камнем в лицо, но сила тяжести сработала против него, и удар пришелся в бок.

Оба упали, вещмешок отлетел в сторону, винтовка покатилась по камням. Мгновение ни один не шевелился. Потом Алессандро ударил и почувствовал, что кулак угодил в зубы, но в следующий миг подошвы ботинок уперлись ему в живот. Не просто ударили, а с силой толкнули и отбросили на валун. Камень выпал из руки.

Дезертир метнулся за винтовкой. Нагнулся, схватил и уже собрался повернуться, когда Алессандро врезался в него, как таран, сбросив с края тропы вниз. При падении дезертиру, конечно, досталось. Алессандро остался невредим, но винтовка тоже свалилась с тропы. Дезертир медленно поднял ее, передернул затвор и направил на Алессандро. Но тот так быстро отпрыгнул с тропы, что выстрела не последовало.

Когда Алессандро выглянул из-за скалы, дезертир, который пытался проткнуть его штыком, хромал ко дну кратера, держа винтовку в руках, и постоянно оглядываясь, словно никак не мог решить, в какую сторону идти.

Алессандро развязал вещмешок. Дезертир не знал о револьвере на дне левого внутреннего кармана, завернутом в ремень. Алессандро опоясался ремнем. Выпил воды и поел вяленого мяса, крекеров и сухофруктов, рассматривая вещи дезертира: порванный свитер, французский нож с деревянной рукояткой, политический манифест социалистов, датированный маем 1915 года, банка с джемом, открытка с изображением Сикстинской капеллы. Открытку написала женщина по имени Берта, в ней говорилось, что она возвращается в Данциг, а адресатом указывался Джанфранко ди Риенци из батальона альпийских стрелков. Алессандро знал, что они асы по части гор, которые сражались в снегах долгие годы.

Из-за того, что теперь Алессандро знал имя дезертира, прежнее место его службы и оказался в курсе сложных отношений с Бертой — она не любила его, а он ее любил, — у него отпало желание убивать Джанфранко, даже брать в плен, но его совершенно не устраивало, что он остался без винтовки. Алессандро повязал свитер, как патронташ, допил воду и вновь двинулся за дезертиром. Шагая по тропе, достал револьвер, снял с предохранителя, вернул в кобуру и вдруг почувствовал необъяснимый прилив энергии: такое иногда случается с солдатами, которые не спали всю ночь.

К тому времени, когда Алессандро добрался до дна кальдеры, ему очень хотелось пить, но он знал, что Джанфранко пить хочется еще больше. Солнце пекло, и от огненных озер шел жар. Воздух над головой дрожал и временами становился похожим на воду.

Поскольку озерца магмы могли подстерегать человека, затаившись под тонкой корочкой, которая не выдержала бы его веса, дезертир тыкал в землю прикладом винтовки. Совсем как конькобежец, проверяющий толщу льда коньками.

Вдруг Джанфранко повернулся, поднял винтовку и выстрелил в сторону Алессандро. Когда докатился грохот выстрела, он опустился на одно колено, но пуля уже пролетела.

Второй выстрел получился более прицельным. Алессандро хватило времени, чтобы распластаться на земле, и он услышал, как пуля просвистела над головой, но укрытие оставляло желать лучшего. Джанфранко выстрелил еще дважды, пули просвистели совсем близко от лица Алессандро, отщепив кусочки от камней, и количество оставшихся в обойме патронов сократилось до трех.

Алессандро совершенно перестал бояться, потому что у Джанфранко ди Риенци осталось только три попытки, три маленькие пульки. На Колокольне и в тамошних окопах пули сыпались градом, так что три пули на огромном пространстве его не пугали, и он бросился вперед, перепрыгивая через узкие протоки, которые тянулись от озерца к озерцу, и таки заставил Джанфранко, когда расстояние сократилось до пятидесяти метров, выстрелить еще раз. Ему посчастливилось разминуться с пулей. Осталось только два патрона, и Джанфранко принял решение, на которое и рассчитывал Алессандро: пустить в ход штык. Он осторожно снял чехол, повесил на ремень и метнулся к Алессандро.

Тот выхватил из кобуры револьвер, отбросил ремень и нырнул в расщелину, пряча оружие за спиной. Когда Джанфранко появится на краю расщелины в ореоле солнечных лучей, в желтоватых от серы клубах дыма, он попытается пристрелить Алессандро или, приблизившись, проткнуть штыком. Зная, что Джанфранко захочет поберечь два оставшихся патрона, Алессандро просто сидел на валуне, упираясь подошвами в землю.

Джанфранко в клубах серного дыма возник у Алессандро за спиной. Мог бы застрелить его, но они уже почти целый день выживали только благодаря ошибкам друг друга, то же произошло и теперь. Джанфранко не решился потратить два последних оставшихся патрона. И начал спускаться в расщелину.

Услыхав шум катящихся камушков, Алессандро вскочил и обернулся.

Джанфранко не сомневался, что деваться тому некуда.

— Зачем ты преследуешь меня, идиот? Я взял у тебя то, что мне требовалось, и дважды сохранил тебе жизнь. Дважды. Ты что, не можешь позволить жить мне?

— Нет.

— Почему?

— Ты дезертир.

— Ты не любишь дезертиров? Ты что, монархист? Дурак!

— Я не монархист, — ответил Алессандро, когда Джанфранко оставалось еще десять шагов, чтобы вонзить в него штык. — Просто не люблю дезертиров.

— Почему?

— Из-за Гварильи. У Гварильи жена и дети. Сбежав из окопов, сукин ты сын, ты уменьшил его шансы на выживание.

— Может, вам с Гварильей тоже имело бы смысл бежать?

— Нет, потому что там остались другие, такие же, как я и Гварилья.

— Может, и им стоило дезертировать?

— Чтобы австрийцы искали их, а не итальянцев? Ты знаешь, что в этом случае произойдет. Дезертиры соберутся вместе, чтобы воевать с австрийцами, и станут армией.

— Я тебе обещаю, — ответил Джанфранко, — что и в той армии появятся дезертиры.

— А я тебе обещаю, что такие люди, как я, будут отлавливать и тех дезертиров.

— Это плохо, потому что ситуация патовая. У нас обоих веские аргументы, но винтовка у меня. Он выставил винтовку перед собой, нацелив штык в грудь Алессандро, и двинулся на него. Правая рука сжимала ложе, указательный палец более не касался спускового крючка.

Алессандро хватило времени отступить на шаг, схватиться за пистолет, вытащить из-под гимнастерки. Курок он взвел, поднимая револьвер, чтобы нацелить его в голову Джанфранко ди Риенци. Если бы дезертир продолжал идти на него или изменил положение правой руки, он бы выстрелил.

— Сейчас получишь пулю в голову! — прокричал Алессандро. Указательный палец правой руки прижимался к спусковому крючку. Но Алессандро не был уверен, что сможет выстрелить.

Если бы Джанфранко сдался, дожил бы до трибунала. И, поскольку вперед он идти не мог, Джанфранко отбросил винтовку, отпрыгнул назад, развернулся и побежал, рассчитывая, что Алессандро не хватит духу нажать на спусковой крючок.

* * *

Среди семи пленников, которых доставили на скотовоз, было трое раненых. Закованные в кандалы, они лежали на палубе под парусиновым навесом. Не получившим ран хотелось, чтобы корабль наскочил на мину: тогда с них сняли бы кандалы, и они попытались бы уплыть, но раненые на это надеяться не могли — доплыть до берега сил бы не хватило, а в воде они истекли бы кровью.

Джанфранко ди Риенци лежал с перевязанными плечом и ногой. Лицо оставалось бесстрастным. Алессандро наблюдал за ним, когда они шли маршем по Катанье. Его глаза вбирали в себя все и ничего не выдавали. Он ехал на телеге вместе с двумя другими ранеными под мокрым от дождя одеялом. Катанья расположен на равнине, но создается впечатление, что сама равнина — высоко над морем. Все магазины закрылись, на город словно набросили серое покрывало. Когда они проходили мимо ресторана, Фабио нырнул в открытую дверь и попытался заказать капучино. И хотя его заставили вернуться в строй, он пробыл в ресторане достаточно долго, чтобы вдохнуть запах жарящегося барашка и горячего масла. Речные гвардейцы маршировали быстро, катили по камням мостовой большую двухколесную телегу. Дождь лил как из ведра. Промокли форма, ботинки, вещмешки, все содержимое. Стволы винтовок блестели от воды.

Время от времени в каком-нибудь окошке загорался свет, и женщина или ребенок выглядывали в щель между занавесками, чтобы взглянуть на колонну солдат. Вода рекой текла по улицам, потому что в Катанье ливневая канализация отсутствовала напрочь. Это Лондон или Зальцбург строили так, чтобы дожди не нарушали привычной жизни. Катанья же рассчитывала исключительно на синее море и безоблачное небо.

На лице Джанфранко ди Риенци не отражалось никаких эмоций, но его взгляд метался от воды на мостовой к потемневшим фасадам домов и к покачивающимся под ветром пальмам. Он всматривался в город, напоминая мать, в последний раз в жизни касающуюся лица своего ребенка.

Они молча погрузились на скотовоз. Пленные изумились и огорчились, увидев эту посудину, словно думали, что им будет гораздо лучше, если их повезет на казнь новенький миноносец с надраенными палубами и полированными медными патрубками. Впрочем, одного взгляда на скотовоз, сидящий в воде так низко, что он напоминал человека, у которого болтается ремень в районе колен, хватило, чтобы понять, что их меланхолия в каком-то смысле оправдана, особенно в дождь и туман. А когда скотовоз отвалил от пристани и двинулся сквозь туман, пленники впали в глубокое отчаяние. Двигатели, прожектора, движение вперед не сулили ничего хорошего. Если уж современный мир намеревался их казнить, почему он ничего не сделал, чтобы найти им хоть какое-нибудь занятие? Но нет, их оставили мокнуть под дождем, что раненых, что целых и невредимых, а скотовоз все дальше уносил их в плоское, серое море. С другой стороны, едва ли это имело хоть какое-то значение, потому что вся жизнь солдата на пороге смерти, и когда смерть приходит или только собирается прийти, солдат отчасти испытывает облегчение.

Когда они пересекали залив Таранто, погода заметно улучшилась. Ближе к полудню небо вновь стало синим, а море засверкало впервые за несколько дней, и Алессандро навестил своего пленника.

— Спасибо тебе, что не раздробил мне кость в ноге, — услышал он от Джанфранко ди Риенци. — Я так благодарен, что ты попал мне в задницу.

— Я попал в верхнюю часть бедра.

— Это и есть задница.

— Я не пытался не попасть в кость. Вообще об этом не думал.

— Все равно, спасибо. Уверен, моя казнь доставит тебе наслаждение.

— Кто сказал, что тебя казнят? Тебя будут судить. Может, отсидишь несколько лет. А потом тебя выпустят.

Джанфранко смотрел на Алессандро, который опустился рядом с ним на колени.

— Ты правда так считаешь? — спросил он.

— Нет.

— Вот и я тоже.

— А что там у тебя в послужном списке?

— Я хорошо воевал. Убил много немцев. Еще убил военного полицейского.

Алессандро поднял голову.

— На виа Кардано в Павии[51] — на глазах сотни людей. Выстрелил ему в грудь из армейского револьвера. В тот момент я понял, что уже труп. Потому и удрал на вулкан.

— Ты нас ждал?

— Пять месяцев.

— Мы пришли не именно за тобой. Просто прочесывали местность.

— Мне следовало тебя убить.

— Ты пытался.

Джанфранко улыбнулся.

— Как тебе удалось тогда так отпрыгнуть? Ты что, таракан? Человек так прыгать не может.

— Ты когда-нибудь видел приближающийся к тебе штык?

— Видел.

— И что ты сделал?

— Выстрелил.

— А я отпрыгнул.

— Если б я мог, — сообщил Джанфранко практически рассеявшемуся туману, — разбил бы кандалы и уплыл бы в Африку.

— И в воде истек бы кровью.

— Я готов рискнуть. Распили цепь. — Другие пленники замолчали, прислушиваясь к их разговору.

Алессандро не собирался распиливать цепь.

— Почему нет?

— Меня расстреляют.

— Пойдем с нами.

— В Африку? Даже если бы я не думал, что ты истечешь кровью, — Алессандро поднялся, — все равно не стал бы освобождать тебя от кандалов, потому что хочу вернуться к моей семье.

— Армия действительно держит тебя за яйца, — заявил Джанфранко.

— Армия всегда держала меня за яйца, — ответил Алессандро. — С самого первого дня, и я знал это с самого начала, но… знаешь что? Нас вышибли с позиций в Венето, и я выжил. Мне повезло, и я не хочу спугнуть удачу, пока она на моей стороне.

— Посмотри на меня, — потребовал Джанфранко. — Посмотри на меня.

Алессандро посмотрел.

— В этом мире я не задержусь. И жду этого чуть ли не с облегчением. Но вижу будущее. Сейчас я ясно его вижу. — Последовала театральная пауза, которую Джанфранко прервал торжественным голосом. — И тебе не удастся пережить войну.

* * *

Когда скотовоз миновал пролив Отранто и повернул на север, пленники, находившиеся у правого борта, видели только бескрайнее море и понятия не имели, что до Южной Италии всего несколько сотен метров, и с левого борта можно наблюдать, как мимо медленно проплывает суша.

Один из пленников, худой, с выпученными глазами, безумно нервный музыкант военного оркестра, которого захватили, когда он стирал одежду, беспрерывно просил, чтобы к нему привели священника.

— Нет у нас священника, — отвечали ему. — Это не боевой корабль.

Тогда он задавал тот же вопрос кому-то еще:

— Могу я поговорить со священником?

— Зачем тебе священник? — спросил Джанфранко.

— Чтобы помочь спокойно встретить смерть.

— А что будет, если у тебя не получится спокойно встретить смерть?

— Мои внутренности свихнутся, — ответил оркестрант.

— И что?

— Я потеряю контроль над сфинктером. Я бы этого не хотел. А ты?

— Не знаю, что ты называешь сфинктером, но значения это не имеет, потому что закончится все мгновенно.

Оркестрант посмотрел на Джанфранко так, словно тот сам был расстрельной командой.

— А потом ты окажешься в потустороннем мире. Если его нет, нас всех ждет разочарование, но заранее этого не узнать. А если есть, считай, что в тебя стрельнули из пушки.

— В меня никогда не стреляли из пушки, но я часто задавался вопросом, а каково это, умереть, — нервно ответил оркестрант.

— Что ж, скоро узнаешь, — пообещал Джанфранко.

— Ты не боишься?

— Я напуган до смерти, но ставлю на то, что потусторонний мир есть.

Алессандро и Гварилья слушали их с узкой палубы наверху.

— Почему? — спросил Алессандро.

Джанфранко поднял голову.

— Ты… да пошел ты, — ответил тот. — Всю жизнь я знал о потустороннем мире по тысяче признаков, но полной уверенности у меня нет, поэтому я просто рискую. Скоро, спасибо тебе, меня поставят перед расстрельной командой. Когда они нажмут на спусковые крючки, я собираюсь отправиться на небо.

Алессандро подлез под леер и спрыгнул на палубу, где находились пленные. Гварилья спустился по трапу.

— Именно это случилось с военным полицейским в Павии? — спросил Алессандро. — Он теперь в раю? Или в земле, мертвый и разлагающийся? Хотелось бы мне знать, что произошло с ним после того, как твоя пуля пробила ему грудь и остановила сердце. Разве кровь струей не выплеснулась из него? Именно эта струя и забросила его в рай?

— Надеюсь на это, — ответил Джанфранко. — Если это правда, я буду счастлив, а если нет, умру, как и он.

— Ты не утолил мое любопытство, — не унимался Алессандро. — Ты сказал, что знаешь о потустороннем мире по тысяче признаков. Назови хоть один.

— Не могу сказать. Это появляется, как призрак.

— Я знаю, что это появляется, как призрак, черт бы тебя побрал. Поглядите туда, — обратился он к другим пленникам, обводя рукой горизонт. — Вы видите только синюю воду. На севере, востоке и юге горизонт пустой. Скажите мне, что на другой стороне?

— То же самое, — ответил кто-то из пленников.

— Нет, — покачал головой Гварилья. — Мы идем вдоль берега. У нас плоское дно, и мы можем оставаться на мелководье, чтобы избежать встречи с субмаринами. С левого борта виден берег, ракушки, доносятся даже запахи плодовых деревьев, и на левом борту не слышишь, когда тебе что-то говорят, потому что слова заглушает шум прибоя. Дым от горящих полей пропитывает одежду, горы близко, и на Гаргано[52] они очень высокие.

— Перетащите нас на ту сторону, — попросил Джанфранко.

* * *

Пройдя мимо Гаргано, где высокие горы и густые леса казались раем на земле, они повернули на север и пошли против ветра, отчего Адриатика превратилась в ухабистую дорогу. Даже после Этны ветер казался холодным, потому что дул с ледников и снежных вершин Альп. Море теперь напоминало стиральную доску, тошнота и холод навалились на них, едкий дым от двигателя скотовоза, вылетев из трубы, стелился по палубе, его уже не уносил ветер, и он донимал и пленников, и тюремщиков.

Они получили по армейским меркам отличный обед: сыр, помидоры, красное вино, свежий хлеб. Вид суши, скользящей мимо, успокаивал пленников, словно все, что они видели, неизменно зачислялось на их счет.

Они думали, что далекие холмы, и тени перед ними, и огонь на полях, и луна, и загадочные и отвлекающие внимание птицы, поднимающиеся из зарослей кустов и с деревьев и зависающие, как черный солнечный свет, останутся с ними навсегда.

Ветер дул сквозь леерное ограждение, прибой шумел, словно предрекая чудо, яркий свет звезд пронизывал темноту.

Они забыли все, что им когда-то говорили, отказались от своих мнений, отбросили ожидания. Речные гвардейцы держались от них подальше, потому что этот путь был для пленников последним, скоро им предстояло отправиться в мир иной, и они более не нуждались ни в жалости, ни в понимании.

Хотя Алессандро хотелось побольше узнать о Берте, которая отправила открытку с Сикстинской капеллой, и о том, кем был Джанфранко ди Риенци до войны, он предпочитал искать ответы в воображении, а не нарушать умиротворенность, которая окутывала скотовоз, прокладывающий себе путь навстречу ветру.

— Почему ты дезертировал? — спросил он Джанфранко еще в заливе Таранто.

— Устал от армии, — ответил Джанфранко. — Прикинул, что мои шансы выжить выше, если я не останусь в бригаде, а спрячусь в какой-нибудь дыре, пока не закончится война. Мы наступали. Все вокруг умирали.

Приближаясь к редким огням Пескары, они начали устраиваться на ночь. Жителям приморских городов полагалось соблюдать затемнение, чтобы не стать жертвой бомбардировки с моря, но правило выполнялось далеко не всеми. Над холмами плыла ослепительно-яркая луна.

Солдаты расстелили одеяла. Приспособили вещмешки вместо подушек. Винтовки, штыки и прочие атрибуты войны лежали под рукой. Речные гвардейцы стали таким сплоченным боевым подразделением, что приказ им особо и не требовался. Они сами могли разбить лагерь и сняться с места, развернуться для атаки, организовать оборону, погрузиться на корабль, натянуть маскировочные сети, все невероятно быстро и слаженно. Улеглись они меньше чем за пять минут, и тут же затихли.

Алессандро и Гварилья расстелили одеяла на соседних люках, подальше от остальных, потому что их ждала поздняя вахта. Зная, что через несколько часов их разбудят, они никак не могли угомониться и решили прогуляться. По пути к носовой части проходили мимо пленников на нижней палубе. Облокотившись о поручни, оставаясь незамеченными, они смотрели вниз под кремовым светом луны. Никто из пленников не спал. Все повернулись лицом к берегу. Глаза заливал отсвет от поверхности моря.

— Послушай, — прошептал Гварилья. И действительно кое-что расслышать было можно. Словно ветер переменился и не так глушил слова. Кто-то монотонно что-то бубнил.

Шевеля губами и покачивая головой, Джанфранко ди Риенци повторял и повторял одно и то же слово:

— Глория, глория, глория, глория…

* * *

— Мне он не нравится, — признался Алессандро Гварилье, когда они улеглись на одеяла, положив головы на вещмешки.

— А кто сказал, что он должен тебе нравиться?

— Мне почему-то кажется, что было бы лучше, если бы он мне понравится.

— Ты псих?

— Гварилья, я убил многих, кто-то из них, несомненно, был много лучше Джанфранко ди Риенци, но я никого не вез на казнь.

— Ты не можешь его освободить. Два охранника несут вахту круглые сутки. Даже Фабио застрелит тебя.

— Мы заступаем на вахту в полночь.

— Ты точно псих. Если он удерет во время нашей вахты, расстреляют нас.

Алессандро улыбнулся.

— Он убил военного полицейского, Алессандро, а сколько раз он пытался убить тебя?

— Дважды.

— Разве этого недостаточно?

— Думаю, нет.

— Этого тебе мало.

— Похоже на то. — Алессандро повернулся на бок и заснул. Гварилья какое-то время смотрел на него, а убедившись, что тот спит, прочитал привычную молитву, в которой просил Бога позволить ему еще раз увидеть жену и детей.

* * *

Не обращая никакого внимания на желания солдат, скотовоз полз вперед. Будь они галлюцинирующими дезертирами или ответственными офицерами, он не принимал во внимание их желания и ничего не хотел знать об их делах. Просто шел против ветра, ничего не замечая вокруг.

Лицо Алессандро в ярком лунном свете напоминало перламутр, переливаясь оттенками серого, серебристого и даже золотого. Тот же свет падал и на Гварилью. Его голова лежала на подушке из свитера, губы изогнулись в полуулыбке. Гварилья спал, Алессандро видел сны.

Он был на берегу между Остией и Анцио, где бывал сотни раз, во все времена года, где впервые научился плавать на спине отца, когда они качались на волнах.

Во сне он сидел на песке у самой воды. Поднялся ветер, надвигались громады облаков. У земли сероватый оттенок воздуха говорил об осени, и как только Алессандро сел на песок, море начало вздыматься волнами. Зеленые с белыми вершинами горы, гладкие и холодные, одна за другой накатывали на берег, высокие, с пенным гребнем.

От Остии до Анцио море отступало, чтобы вернуться стеной воды. Сперва Алессандро боялся, что стена будет подниматься и подниматься, пока не рухнет, чтобы залить водой всю равнину до самого Тибра. Но нет, всякий раз она разрушалась, бросаясь на берег обычной волной.

Открыв глаза, он увидел огромный, невероятно яркий диск луны.

— Гварилья, — позвал он, повернувшись к другу. — Гварилья.

Гварилья проснулся.

— Который час?

Гварилья посмотрел на часы.

— Половина двенадцатого. Ты разбудил меня, чтобы спросить, который час?

— Кто на вахте?

— Фабио и Императоре.

— Давай сменим их пораньше.

Гварилья посмотрел на палубу, потом на воду вокруг.

— Зачем? — спросил он, уже зная ответ. По другую сторону Апеннин лежал Рим.

* * *

Гварилья никогда не пытался загадывать, что с ним может случиться, справедливо полагая, что это может быть только смерть. Как и Алессандро, он решил отправиться домой, даже если это означало, что придется идти через горы, пусть ему совершенно этого не хотелось.

И хотя шансы Алессандро остаться в живых на передовой были, скорее всего, не выше и не ниже, чем в попытке ускользнуть от военной полиции, его тянуло в Рим все, что он любил. Он думал о поездах, вырывающихся из Тибертины, об их громких свистках, о серых голубях, кружащих над высокими куполами и растворяющихся в бледно-синем небе, о Тибре, выходящем из берегов при сильных дождях, о молчаливых улицах и звездах, проникшихся неожиданным сочувствием к смертным, за которыми они наблюдали из поколения в поколение, о грозах, умывающих город и оставляющих его чистым и сверкающим на солнце. Он хотел вернуться к своей семье.

Вместо того чтобы надеть высокие ботинки, они с Гварилья, тихо связав шнурки, повесили их на шею.

В каждом пехотном подразделении были тяжелые ножницы для резки колючей проволоки. Могли они перекусить и наручники, и ножные кандалы. Чтобы это знать, не требовалось быть механиком. Ножницы хранились в деревянном ящике с сигнальным оборудованием и боевыми флагами, но, когда Алессандро и Гварилья подошли к ящику, они обнаружили, что крышка откинута, а ножниц для резки проволоки нет.

Они спустились на главную палубу, шли, чуть покачиваясь, потому что не привыкли ходить босиком. Кто-то стоял у леерного ограждения, где раньше сидели пленники, прикованные к палубе. Они подумали, что это Фабио, но поняли, что перед ними оркестрант. Он смотрел на горы и берег, наручники и ножные кандалы валялись рядом.

То место, где недавно лежал Джанфранко, пустовало. Исчезли и остальные дезертиры.

— Я не умею плавать, — сообщил им оркестрант, словно объяснял, почему его не взяли на военную службу.

— Где они? — спросил Алессандро, уже зная ответ.

Оркестрант указал на горы.

— Где Фабио?

— Кто такой Фабио?

— Тот, кто вас охранял.

— Официант?

— Да.

— Он перерезал оковы, — ответил оркестрант. — И прыгнул в воду вместе с остальными.

— Со всеми пленниками? — спросил Гварилья.

— Со всеми, — ответил оркестрант.

— Что значит, со всеми?

— Со всеми.

— Пленниками.

— Со всеми. Если не веришь, пойди и сам посмотри. Или вы не знаете, что случилось? Кто-то убил вашего полковника.

— Джанфранко?

— Фабио перерезал оковы, официант.

— Это он убил полковника?

— Я не знаю.

Они поспешили к трапу, потом отпрянули. Полковник лежал на палубе с перерезанным горлом. Рана была широкой и темно-бордовой, палуба — липкой от крови. Они поднялись на палубу, где лежали расстеленные одеяла, словно на них спали невидимые люди. Не оставалось ничего, кроме как вернуться к оркестранту.

— Я не умею плавать, — повторил он, — а они собирались кого-то расстрелять. Поэтому я в первую очередь и дезертировал, — со смешком добавил он. — Расстрелять могли любого, а мне умирать не хотелось. Но потом я передумал. Этого все равно не избежать, так лучше раньше, чем позже.

— Воспользуйся спасательным кругом.

— Их тут нет. Да и неважно все это. Меня поймают, я знаю, что поймают. Вы же поймали, так?

Скотовоз продолжал движение, они смотрели на оркестранта. В холодном лунном свете птичьи черты его лица стали резче, и оба подумали, что в справедливом мире он, к собственному удивлению, получил бы достойную награду: мягко поднимая и опуская руки, взлетел бы как птица, поднимался бы все выше и выше над горами, пока не исчез в лунном свете.

— Ты умеешь плавать? — еще спросил Алессандро Гварилью только из-за его внешнего вида. Алессандро никак не мог поверить, что тот может плавать.

Гварилья глянул на него с презрением.

— А как, по-твоему, я добрался до того острова, а потом вернулся?

— Я просто хотел убедиться.

— Алессандро, — сухо спросил Гварилья, — ты думаешь, я слишком уродлив, чтобы уметь плавать?

— Не вижу связи.

— Пусть мне этого и не хочется, но нам нужно добираться до Рима врозь, — продолжил Гварилья. — Леса будут кишеть дезертирами. Подожди несколько минут, чтобы добраться до берега севернее.

— Мы можем остаться, Гварилья.

— Нет. Расстреляют всех. Без вариантов. Час будут допрашивать, а потом поставят к стенке. Пошли они все. Я хочу увидеть своих детей. — Он перелез через ограждение. Может, у нас получится.

Гварилья прыгнул с корабля. С грохотом ушел в воду и исчез в волнах. Вынырнул уже лицом к берегу и поплыл, энергично работая руками и ногами. Он напоминал Алессандро зверя, плывущего по вздувшейся от дождей реке, которая затопила его дом.

Оркестрант пошел на корму, разговаривая сам с собой, точно пациент сумасшедшего дома.

Алессандро стоял, держась за ограждение. Он не знал, как измерить время. Если бы стал считать, мог начать частить. Если бы попытался отмечать движение луны от пика к пику, мог засмотреться. Поэтому он просто подождал, пока скотовоз поравняется с широкой и ровной полосой пляжа.

Море уже не напоминало стиральную доску, луна словно выгладила его, так что скотовоз почти скользил по поверхности. Алессандро залез на ограждение, сел.

Посмотрел вниз. У борта, подсвеченная луной, вода пенилась, обтекая железо. Скоро луне предстояло уйти за горы, а ему — лавировать между кругами огня. Он шагнул в пустоту и почувствовал, как прекрасный лунный свет с любовью ласкает его. Он даже не думал, что лунный свет, такой холодный и призрачный, может так много обещать. Когда он падал, ему казалось, что пальцы хватаются за белые искорки, рассыпанные в воздухе, но то были звезды.

Глава 6

«Звезда морей»

Море оказалось теплым, а прибой необычайно высоким для Адриатики в это время года. Ветер дул с суши, сухой, полный дыма и, похоже, подгоняемый луной. Он сшибал с волн пенные гребни, словно они были из света или снега. В такой красивой воде у пловца могло возникнуть желание утонуть, раствориться, покачиваться вместе с ней, вновь и вновь встречаться с ветром и опадать, участвуя в бесконечной беседе, вобравшей в себя всю мудрость мира.

Почти уснув от мерного рокота волн, Алессандро перестал грести, но в тот самый момент, когда мысленно уже согласился на уход из этого мира, волна подхватила его и шмякнула о песок. Так кусок мяса шмякался на мраморный прилавок в дорогой мясной лавке.

У него перехватило дыхание, но он поднялся, борясь с волной, которая хотела утащить его обратно в море. Пошатываясь, выбрался на пустынный берег под теплый ветер, который высушил его одежду еще до того, как он надел ботинки, и обещал высушить ботинки, прежде чем он пересечет первую полосу огня.

Шагалось легко. Пшеницу собрали, но поле еще не успехи перепахать, и золотистые стебельки устилали землю мягким ковром, который поблескивал в лунном свете. Оливы подрезали, так что между ними он проходил, как по садовой тропе.

Через полчаса он приблизился к первой линии огня. Со скотовоза эти линии казались красными поперечными полосками. Создавалось впечатление, что не составит труда перепрыгнуть их сквозь черный дым, поднимающийся над медленно горевшей стерней.

Оказалось, что языки пламени поднимаются выше человеческого роста и полоса горения очень широкая. Вдалеке Алессандро видел людей, которые что-то делали с медленно движущимся пламенем. Насколько он понял, не столько контролировали, как помогали его продвижению, потому что в руках у них были факелы.

Линия огня выглядела на удивление прямой по той причине, что дул устойчивый ветер. Близко подойти Алессандро не мог: не позволяли яркость пламени и идущий от него жар.

Он подумал: если можно провести пальцем через огонек свечи, не обжегшись, наверное, можно пересечь пламя, оставшись целым и невредимым. Попытался подойти к огню, прикрывая глаза руками, но невыносимый жар и ветер, плюющийся огнем, отогнали его прочь.

Понаблюдав, что делают крестьяне, он обратил внимание, как время от времени один из факелов на большой скорости приближался к пламени и исчезал в нем, а иногда стена выплевывала каплю огня — факел, который держал в руке человек.

Набрав полную грудь воздуха, Алессандро разбежался, прыгнул в пламя, чтобы через секунду выскочить на другой стороне. Он не почувствовал боли. Его одежда не загорелась. Он даже не ощущал жара, пока находился в пламени, — пекло, только когда он приближался и выскакивал из него.

На другой стороне поле уходило к горам. Хотя земля обуглилась и ее покрывала зола, шагалось по ней легко. Впереди, где-то в получасе ходьбы, он видел еще одну стену огня, которую предстояло преодолеть точно так же, как он преодолел первую. Каждый штурм огненной стены прибавлял ему сил и решимости, не говоря уже о том, что приближал к темной горе, которая служила ему ориентиром. Поначалу луна висела прямо над ней, но теперь значительно сместилась вправо. Некоторые из речных гвардейцев, предположил Алессандро, не знали, как пересекать открытую местность, они могли ориентироваться по луне и в результате сильно уклонились в сторону.

Последняя линия огня проходила по каменистому пастбищу уже на склоне горы. Поскольку земля здесь была не такой ровной и выглаженной, как на равнинных полях, линия огня разрывалась, и Алессандро мог бы воспользоваться одной из брешей. Но он отыскал самую высокую огненную стену, которую едва мог разглядеть, потому что солнце уже поднялось за спиной и скрывало огонь, а потому оставался только дым. На этот раз он прошел сквозь стену словно призрак, даже не закрыв глаз. Теперь от Рима его отделяли только горы.

* * *

В Гран-Сассо д’Италия[53] вершины не достигают и трех тысяч метров. Ни в какое сравнение с Альпами они идти не могут, хотя достаточно высоки для того, кому предстоит перевалить через них без еды и одеяла. Хотя Алессандро пришлось пересечь больше дорог и железнодорожных путей, чем он ожидал, людей он не встречал, за исключением крестьян, медленно бредущих рядом с волом или ослом, которых он видел издалека и не мог сказать, приближаются они или удаляются. Однажды по ржавым рельсам проехал поезд, громыхая пустыми платформами. Паровоз выглядел так, будто его наполовину разобрали. Алессандро подмывало запрыгнуть в пустой вагон, потому что поезд шел на запад, но он знал, что половина речных гвардейцев ухватилась бы за возможность облегчить себе путь. Знал он и другое: военная полиция с особым вниманием следит за товарняками.

С гребней нескольких холмов он видел деревни, но спускаться за едой не стал. Около одной деревеньки, расположившейся на скале с крутыми склонами, которая беглому солдату показалась агрессивно настороженной, пекари как раз закончили работу, и запах горячего свежего хлеба едва не заставил Алессандро забыть об осторожности, но он все-таки продолжил путь.

Он огибал озера, расположенные у отвесных гранитных стен, поднимался на каменистые холмы, спускался в заросшие лесом ущелья, куда, возможно, еще не ступала нога человека. Его единственным спасением была чистейшая, вода, от которой ломило зубы, ручейками вытекавшая из озер. Когда донимал голод, он опускался на колени и пил, пока чувство голода не уходило. Заставлял себя пить дальше, отрывался от ручья, лишь когда раздувало живот. Потом мог идти несколько часов, не думая о еде. Постепенно он поднимался все выше и выше, и этот марш-бросок по горам вызывал у него такой же восторг, как в далеком прошлом — поездка верхом из Рима в Болонью или обратно.

Когда он шел по Гран-Сассо, ему все сильнее хотелось женщину. В женских объятиях он нуждался ничуть не меньше, чем зверь — в соли. Слишком долго он был один, и теперь тело требовало своего. Временами он буквально плыл над горами, с головой погрузившись в воспоминания о тех женщинах, которых познал, о картинах с обнаженной натурой, которые видел, о волнующих встречах на улицах и в парках, в театрах и лекционных залах, где видишь женщину, для которой рожден. А потом ощущаешь резкую, сокрушающую боль, потому что обстоятельства уносят ее от тебя: надо успеть на поезд, или тебя ждут к обеду, или магазин, где продается нужный тебе предмет кухонной утвари, закрывается через полчаса.

Утром третьего дня без еды Алессандро пересек Гран-Сассо и сидел на лесной подстилке из опавших сосновых иголок над небольшим озером. В кронах деревьев шумел ветер, Алессандро пил родниковую воду и смотрел на воду. Сидел и ждал, что какая-нибудь красавица появится из ниоткуда и обнимет его. Поэтому не удивился, услышав за спиной мягкие шаги и позвякивание, как ему показалось, браслетов. Глубоко вдохнул и закрыл глаза, а потом из леса появились тысяча овец и полдесятка собак. Овцы чесались о стволы и глодали несъедобные сосновые шишки. Они столпились вокруг Алессандро, и скоро его окружала только шерсть.

* * *

Луга нетронутой травы лежали по обе стороны ручья, питавшего озеро. Большие луга, на них могла разместиться целая деревня, и ни одна овца не подходила к нему целый год. Собаки наблюдали за стадом, улегшись на скалах точно сфинксы, пастухи разбили лагерь на берегу озера, дожидаясь, когда овцы нагуляют вес.

Из тысячи овец четыреста они собирались отогнать в Рим на бойню. Три пастуха не один месяц спорили, как это лучше сделать. Надо ли уйти двоим, оставив одного приглядывать за шестью сотнями. С другой стороны, одному пастуху невозможно провести четыреста овец по горам, не растеряв половину или больше. По всему выходило, нужен еще один человек.

Они не знали Алессандро, с трудом понимали его речь, и он признался, что ничего не знает об овцах, но согласился помочь им пригнать овец на римскую скотобойню. Потом, выпив стакан вина со своим напарником и получив свою долю выручки, Алессандро оставалось только перейти Тибр, чтобы оказаться дома.

— Не нравится мне эта идея, — поделился сомнениями самый старый пастух с двумя другими, сидя у костра, пламя которого доставало человеку до пояса. Половина сентября уже прошла, и им предстояло уйти через несколько дней. На высоте двух тысяч метров ночами уже выпадал легкий снежок, а утром таял под жаркими лучами солнца.

— Мы говорили об этом сотню раз, Куальальарелло, — возразил Роберто, того же возраста, что и Алессандро, которому предстояло идти с ним Рим. — Втроем нам не справиться.

— Но он дезертир.

Взгляд Алессандро перебегал с одного лица на другое над пламенем костра.

— И что с того? Он отвоевал два года. А что делал ты?

— Мы выращиваем овец для армии.

— Мы выращиваем овец, потому что это наша работа.

Старый пастух огляделся. Он терпеть не мог спорить, потому что другие соображали быстрее, чем он, и всегда находились с ответом.

— Мы выращиваем овец, потому что это наша работа.

— Я так и сказал, — фыркнул Роберто.

— Что ж, это наша работа.

— Ладно, Куальальарелло. Он отвоевал два года. Что делал ты?

— Выращивал овец. Потому что это моя работа.

— Что важнее, защита страны или работа?

— Ты хочешь меня запутать.

— Ответь, что важнее. Мне без разницы.

— Работа. Работа гораздо важнее.

— Так он и поможет нашей работе.

— Но он дезертир.

— И что?

— Что важнее — работа или защита страны?

— Ты мне и скажи, — ответил пастух помоложе.

— Работа!

— Тогда почему ты спрашиваешь?

— Потому что он дезертир.

— И что?

— Так что важнее — работа или защита страны?

— Работа, — ответил Роберто. — Ты так сказал.

— Я так сказал.

— Да.

— Но он дезертир.

— И что?

— Так что важнее… — Они ходили по кругу, пока костер совсем не прогорел, и третий пастух, немой по имени Моданьо, подбросил в него несколько поленьев.

Как только они разгорелись, Куальальарелло сдвинул брови и повернулся к Роберто.

— Мне это не нравится.

— Почему? — спросил Роберто.

— Потому что он дезертир.

Роберто писал письмо сестре. Продолжал писать, пока спорил с Куальальарелло.

— И что? — механически ответил он.

— Что важнее? — спросил Куальальарелло.

— Работа или защита страны? — продолжил Роберто.

— Работа.

— Правильно.

— Но он дезертир.

— И что? — Роберто начал следующую страницу. Спор с Куальальарелло особого труда не составлял, если хватало терпения, и ты мог произнести его имя.

Алессандро залез в спальный мешок из овчины и отвернулся от костра. Они стояли лагерем на небольшой песчаной косе, вдававшейся в озеро, и когда костер угасал, колеблющийся теплый воздух и дым не мешали любоваться звездами. Спор между Роберто и Куальальарелло затихал, пока не превратился в ритуальные заклинания, ветер дул сухой и холодный.

* * *

Спускаясь с гор к Риму, двигались они со скоростью овец, а овцы двигались со скоростью облаков, покачивания деревьев и всего того, что существует в природе, за исключением молнии.

Красота озер, леса, спокойного синего неба мягко выдавливала из Алессандро армию. Недели он не слышал ничего, кроме шелеста ветра, блеяния овец и постукивания копыт о камешки, которые овцы выворачивали из земли.

Ястребы кружили в вышине, но никогда не решались спикировать, если видели охраняющих стадо пастухов. Алессандро так настроился на звуки ветра и малейшие их изменения, что услышал бы ястребов, попытайся они спикировать, знал бы, где они собирались приземлиться. И держал бы палку наготове.

Только раз Роберто и Алессандро разошлись во мнениях. Случилось это, когда они подошли к маленькому озеру далеко за Л’Акуилой[54]. Алессандро хотел остановиться на восточной стороне, но Роберто повел овец на западную. Хотя находились они слишком далеко, чтобы переговариваться через озеро, спор шел о том, как смотреть на мир при восходе солнца. Алессандро хотел увидеть, как все засверкает, когда солнечный свет зальет озеро, почувствовать его жар на лице, раствориться в его сиянии, а Роберто хотел, чтобы солнце не ослепило овец, когда его свет прорисует каждый изгиб поверхности холмов. Он стоял, наблюдая за чайками на озере. Они казались ему белее альпийского снега. В звездах, облаках и ветре Алессандро надеялся вернуть все, что утратил, потому что под грязью и кровью войны оставались чистота, надежда и любовь.

Чем ближе они подходили к Риму, тем чаще приходилось обходить деревни и фермы, чтобы овцы могли пощипать травку на уже скошенных полях и не идти по узким улицам. Если они не могли провести стадо вдали от селений, потому что путь преграждала река, приходилось пересекать ее по мосту в деревне или рядом, и все четыре сотни овец бежали впереди, словно знали дорогу.

Однажды они вышли из леса на гребень холма и внизу увидели Рим, оседлавший Тибр, свежий, белый, невесомый. В льющемся с востока свете десять тысяч крыш пламенели чешуйками огромной рыбы, только что вытащенной из моря.

Они спустились вниз мимо Субьяко[55], Сан-Вито-Романо и Галликано-нель-Лацио[56] и вошли в город с юга. Хотя овец часто гоняли по улицам Рима, мужчины не надеялись удержать такое большое стадо и опасались, что овцы разбегутся по лабиринту маленьких улиц. Но по виа Ардеатина они довели их до Стены Адриана и продолжили путь на запад, остановившись спросить у солдата, который нынче день.

— Пятое, — ответил солдат со стены, на которой стоял с винтовкой на плече.

— Октября?

— Откуда вы взялись?

На этот вопрос они не потрудились ответить, но задали свой:

— Какой день?

— Я же сказал.

— Не число, день недели.

— Пятница, — ответил он, гадая, откуда взялись эти олухи.

— Придется платить за корм до понедельника, — вздохнул Роберто.

Теплый и мягкий воздух пах сосновыми иголками, костром и горячим оливковым маслом.

Они погнали овец по Виале-дель-Кампо-Боарио, потом на территорию протестантского кладбища. Обогнув Монте-Тестаччо, где паслись козы, они вышли к скотобойне и загнали овец в широкие ворота. Как только животные попали на просторный двор с отдельными загонами, они поняли, что их предали. И хотя в этой день забой уже прекратился, голоса тех, кто ушел, оставались, как и запах смерти, и овцы заблеяли от ужаса. Глаза округлились, словно они уже видели, что их ждет, но животных окружали заборы, слишком высокие, чтобы перепрыгнуть, и слишком прочные, чтобы проломить. Сердца овечек разбились: жить их ягнятам осталось недолго.

* * *

Алессандро постарался выбрать самый прямой путь по извилистым улицам Трастевере. Углы, где хулиганы собирались со времен Калигулы, пустовали. Они служили в армии, сидели в тюрьмах, умерли или прятались на холмах. Время от времени он проходил мимо молодых солдат с мученическим выражением на лице, означавшим, что увольнительная подошла к концу. Они смотрели на бороду и одежду из овчины, на посох пастуха, блестящие глаза, которые говорили о том, что всю жизнь он проводит на открытом воздухе, и завидовали ему.

Поднимаясь по тысяче ступенек на Джаниколо на сумрачном октябрьском закате, он вдыхал запах листьев, чувствовал холодный воздух над камнями, его умиротворял крутой склон, на котором он знал каждый поворот, каждый камень, каждый металлический поручень.

Он даже верил, что, поднявшись на Джаниколо, пройдя все ступени и обогнув все углы, запустит маятник каких-то гигантских часов, которые начнут правильный отсчет. В такие вечера отец подкладывал поленья в камин, а мать занималась подготовкой к обеду, спорила с Лучаной, как лучше накрыть на стол и надо ли еще что-то приготовить. В окнах горел свет, над трубами поднимался дым. Опавшие листья уже сгребли, дорожки подмели. В сумерках дом напоминал большой фонарь.

Поднимаясь по лестнице, Алессандро молился со всей страстью души, чтобы в доме он все нашел таким, как и прежде, когда полагал, что иначе просто не может быть.

* * *

Вернувшись домой без четверти одиннадцать, Лучана открыла парадную дверь, вошла, закрыла за собой и задвинула засов. Потом в темноте дошла до стены у лестницы, где отыскала выключатель. Когда зажегся свет, она постояла, прислушиваясь, подозрительно огляделась, посмотрела на лестницу.

Хотя дом стоял пустой и холодный, Алессандро просидел в гостиной пять часов. Одежда из овчины не давала замерзнуть, и он сидел в темноте, почти не шевелясь, глядя на смутные тени на потолке. Он обошел все комнаты, но они пустовали, и он не понимал, куда все подевались.

В каминах не пылал огонь, лежала холодная зола. Свежей еды на кухне он не обнаружил. На его кровати стояло несколько коробок с почтой, в том числе и пакет с письмами, которые он посылал с Колокольни. Среди них он нашел и письмо из Вероны, адресованное семье Джулиани. В нем указывалось, что «Алессандро Джулиани из 5-го батальона 19-й бригады речной гвардии направлен на выполнение специального задания и будет недоступен для связи до последующего уведомления». В конце высказывалась просьба: «Пожалуйста, какое-то время потерпите».

Алессандро стал представлять, что все отправились куда-то на обед, а потом вернутся в карете. Отец будет долго вылезать, потом они пройдут по дорожке. Даже если свет в доме не зажегся одновременно во всех комнатах, в каминах не пылал огонь, а в комнатах не пахло свежими цветами, это не имело бы значения при условии, что они вернутся.

А вдруг мать тяжело и долго болела, но все-таки не умерла. Он никому не готов был верить, кроме отца и Лучаны.

Войдя в спальню родителей, он почувствовал себя маленьким ребенком, которого пригнали сюда раскаты грома или бегущая по крыше белка. Он помнил, как лежал, бывало, между отцом и матерью, испугавшись привидений или молнии.

Слабый свет падал в окна, выходящие на город. Кровать, похоже, не использовалась, покрывало лежало летнее, но картины не сдвинулись ни на миллиметр, и вся мебель стояла на прежних местах. Он задержал дыхание, когда открывал шкафы с одеждой. Увидел знакомые банные халаты. Костюмы, платья, шлепанцы. Одежда матери благоухала ее духами, от костюмов отца пахло трубочным табаком.

Он подошел к длинному письменному столу отца, который изменился только в одном: фотография матери Алессандро, запечатлевшая ее в далекой молодости, переместилась. Теперь улыбающаяся девушка семнадцати лет — из 1885 года — красовалась в центре стола. В лунном свете он не мог разглядеть ее лица, но видел, что стоит вокруг рамки. Вроде бы все то же самое, а потому одной фотографии в центре было мало, чтобы он окончательно потерял надежду.

Уже выходя из комнаты, он остановился как вкопанный. Голова поникла, он повернулся. Никак не мог найти выключатель. Наконец нащупал, и внезапно вспыхнул такой яркий свет, что какое-то время ему пришлось простоять с закрытыми глазами. Потом взгляд обшарил всю комнату, избегая лишь письменного стола. Картины, окна, кровать, книги… но краем глаза он все же заметил то, что боялся увидеть, и причина не смотреть отпала. Рамка фотографии молодой женщины была теперь другая. Черная.

Когда глаза Лучаны привыкли к яркому свету, брат позвал ее, но она не услышала.

— Лучана, — сказал он тихонько, чтобы не испугать.

Она прижала руки к груди, отступила на шаг.

— Рафи? — спросила она.

— Прости, — и Алессандро вышел на свет.

* * *

По субботам утро на Джаниколо проходило так спокойно, будто время остановилось. За час, а то и дольше могло не проехать ни одной кареты, за весь день можно было не услышать ничьих шагов. Если шел дождь, в доме было слышно, как капли падают на землю не только с карнизов, но и с перил. Если светило солнце, в дом проникал запах сосновой хвои, а лучи падали на мягкую землю под симметричными рядами деревьев.

Алессандро долго лежал в собственной постели. Открыв глаза и увидев чудесный утренний свет на потолке и стенах, он вдруг поймал себя на ощущении, что ничего не изменилось. В этот холодный октябрьский день он думал о скачке к морю, о прогулке верхом по полям и мимо костров, в которых жгли ветви олив, срезанные при сборе урожая, но день разгорался, и он вспомнил.

Теперь он понимал, какая неслыханная роскошь иметь отдельную комнату и спать в собственной кровати — в тишине, под теплым темно-синим шелковым одеялом. Картины и статуи в коридоре, холодный серый свет, падающий через стеклянную крышу над лестницей, огромный дом — все приносило безмерное наслаждение. Он провел рукой по длинному старинному письменному столу из вишневого дерева, который стоял у стены в его комнате. Помимо прочего, он уже два года не видел полированного дерева. Ему казалось странным, что его отец в больнице по-соседству, тяжело болен, мать умерла (Лучана удивилась, когда Алессандро спросил, правда ли это: со смерти матери прошло уже больше года), да и его, скорее всего, ждала смерть, но он получал удовольствие, проводя рукой по гладкой поверхности стола или передвигая бронзовый письменный прибор. А почему бы и нет? Когда Джанфранко ди Риенци думал, что на следующий день его расстреляют в Венеции, он до такой степени сосредоточился на луне, звездах и кострах, что, казалось, растворился в их свете. И неважно, что это было безумие. Иной раз оно оправданно.

Алессандро постучал в дверь спальни Лучаны.

— Заходи, — ответила она.

В комнате по-прежнему преобладал синий цвет, мебель закрывали белые чехлы в синий горошек. На книжных полках стояли ряды учебников, японские куклы, флаконы духов.

— Который час? — спросил он. — У меня теперь нет часов. Никогда не знаю время.

— Без десяти девять, — ответила она, наклоняясь к прикроватному столику, чтобы взглянуть на лежащие там миниатюрные женские часики.

— Как ты можешь это определить по таким маленьким часикам? Циферблат-то не различишь.

Она приподнялась на подушках. Вчера вечером выглядела уставшей и осунувшейся, с мешками под глазами и бледными щеками. Алессандро тронула ее внешность, она уже перестала быть маленькой девочкой, на лице отражалась тревога.

Но у юности есть и свои плюсы, всего одной ночи хватило, чтобы красота вернулась. Теперь щечки розовели, синие, как и всегда, глаза сверкали, длинные светлые волосы на подушке светились изнутри.

— Ты поправилась, — заметил он.

— Да, после смерти мамы прибавила в весе.

Ее лицо, плечи, руки изменились.

— Ты стала красавицей.

— Ох, — ответила она, словно хотела сказать, что значения это не имеет, все впустую.

Чтобы подбодрить ее, он решил уточнить:

— Руки у тебя уже не такие костлявые. У тебя руки длинные, и раньше они напоминали лапки кузнечика. А плечи… теперь округлились, но в меру… угловатость осталась… — Он замолчал, осознав, что руки и плечи, если не считать тонких лямок ночной рубашки, голые, а он переступил черту, которой раньше не существовало.

Она же проявления теплых чувств нисколько не застеснялась.

— И тут у меня прибавилось. — Она накрыла груди руками, словно молодая мать, довольная тем, что у нее есть молоко. — Внезапно появилось, и много.

— Это правда, — согласился Алессандро, разделяя ее гордость и отгоняя собственные дурные предчувствия. — Лучана, я пришел, чтобы кое-что тебе сказать. Рано или поздно, если я не уеду в Америку, меня поймают. Я еще не решил, что мне делать, но я никуда не поеду, пока отец не поправится.

— Как ты сможешь от них прятаться?

— Есть способы. Во-первых, буду одеваться, как банкир…

— Раньше ты этого не делал, — перебила она.

— Дезертиры делают все, чтобы их не замечали. Всегда смотрят в землю, стараются выглядеть незаметными. Но лучше всего для этого — идти от противного. До больницы рукой подать, мы можем ходить через калитку в стене, чтобы никто не видел, как мы входим или выходим из дома. Если зайдут в дом, я спрячусь. Только мы знаем о нише за гардеробом в спальне для гостей.

Лучана откинула одеяло и встала с кровати. Хотя проделала это очень буднично и тут же надела халат, он увидел ее практически всю, когда ночная рубашка задиралась вверх или обтягивала ее тело. Его это смутило — прежде всего потому, что она, похоже, видела, какое впечатление на него производит.

— Я буду готов без десяти десять, — сказал он. — Хочу прийти, когда начинают пускать посетителей. С ним все в порядке, так ведь?

— Врачи говорят, что на этой неделе он точно не умрет, — ответила Лучана.

* * *

Из сада они вышли через проход в Стене Аврелиана. А когда появились среди высоких сосен Виале делла Муры, любой прохожий подумал бы, что они пришли от Порты Сан-Панкрацио, потому что стена казалась сплошной. Полиция могла хоть десять лет следить за парадной дверью дома, и никогда бы не догадалась, что Алессандро может приходить и уходить через улицу, которая находится чуть ли не в другой части города.

Виале делла Мура пустовала до Вилла Сциарры, где им встретились домохозяйки, идущие на рынок, и авангард стариков, каждый день приходивших в парк поиграть в домино. Алессандро побрился и надел лучший костюм. За время, проведенное в горах, волосы у него отросли до нормальной длины, и утром он помыл их шампунем, о котором в армии и не слыхивали. Он загорел и шел, чуть прихрамывая, так что люди думали, что его отпустили с фронта после ранения. К нагрудному карману он прицепил четыре медали. Не побрякушки, которые солдаты получали на передовой, посидев какое-то время в окопах, а заслуженные в Колокольне. Откуда он и отослал их домой. У большинства дезертиров таких медалей не было, да им бы и в голову не пришло надеть их в Вилла Сциарре в субботу.

— Я бываю у него каждый день, — во второй или третий раз сообщила ему Лучана. — Прихожу в десять или в половине одиннадцатого и ухожу после обеда. Возвращаюсь в пять и сижу где-то до десяти или одиннадцати. Иногда он спит, иногда садится и кажется таким же здоровым, как и всегда. Мы играем в шахматы. Я читаю ему, но часто мы просто молчим. Смотрим в окно.

— Тогда почему он в больнице?

— У него вдруг начинаются дикие боли. Несколько дней назад мы обедали… болтали…

— Там приносят два обеда?

— Если заплатишь. Я ела за маленьким столиком у окна. Внезапно папу бросило вперед, словно кто-то воткнул нож ему в спину. Тарелки и полный стакан вина перевернулись сначала на кровать, потом на пол. Сестры услышали, прибежали, сделали ему укол. Мне велели уйти. После этого он большую часть времени спит, но вчера бодрствовал достаточно долго, и я ему почитала.

— Это сердце?

— Да. Они уверяют, что ему надо полежать в больнице.

— И сколько ему там еще находиться?

Лучана вскинула руки. От легкого ветерка по ее платью шля рябь, точно по поверхности маленького озера.

— Никто не знает.

— И что же ты ему читаешь?

— Газеты. Его интересуют исключительно военные новости. Он ищет тебя. Заставляет меня прочитывать статьи и заметки обо всех операциях и всех частях. Иногда ему вдруг приходит в голову, что он нашел что-то про тебя.

— Почему?

— Не знаю, по каким признакам он это определяет, но когда ему кажется, что речь о тебе, скрывающемся под всеми этими номерами и фамилиями, он заставляет меня снова и снова перечитывать статью.

Когда они проходили по Вилла Сциарре, частному парку, но открытому для публики большую часть дня, Лучана взяла брата за руку.

Его сокрушили чувства, такие острые и ясные, что он мог хладнокровно смотреть даже на перспективу собственной смерти, ощущая внутреннюю удовлетворенность от того, что по прошествии стольких лет в окружающем его мире чуть ли не все осталось прежним.

Проснувшись утром, он провел рукой по простыне. Это шуршание, едва слышное, произвело неизгладимое впечатление. И чувство тяжести тоже невероятно радовало, сам факт, что он может вытянуть руку, потом согнуть, и она все такая же сильная, сложный аппарат, состоящий из мышц, суставов, связок, сухожилий и костей, который, собственно, и представляет собой руку, работает четко, как система блоков, поднимающая колонну.

На минутку они остановились на открытой площадке, вымощенной гладкими камнями. Дети играли в углах, маленькие мальчики перекидывались футбольным мячом, девочки пытались накинуть кольца на камни, что казалось им чрезвычайно сложным.

Лучана стояла рядом, достаточно близко, чтобы время от времени он чувствовал ее бедро через ткань своего костюма и шелк ее платья, ярко-синего с разбросанными по нему белоснежными горошками. Ее волосы блестели в рассеянном утреннем свете, как и глаза цвета сапфира. Поскольку она была его сестрой, он полагал, что может наслаждаться ее красотой точно так же, как наслаждался красотой всего, что его окружало. Журчание фонтана на другой стороне могло продержать Алессандро на месте много часов. Холодная черная вода изливалась между двух постоянно влажных, черных камней. Караси цвета металла зависали в воде чуть выше покрытого мхом дна бассейна. Из бассейна вода текла дальше, через весь город, где-то соединялась с другими ручейками, и в конце концов попадала в Тибр. Каждый лист на дорожке, рыжий или бурый, мокрый или сухой, привлекал внимание Алессандро. Он чувствовал влажность рядом с ползучими растениями на стенах, которые задерживали больше дождевой воды, чем те, что росли на земле, а теперь эта вода испарялась мягкими, невидимыми облачками, которые холодили воздух.

— Погоди минуту, Лучана, — Алессандро по-прежнему держал ее руку. — Я хочу посмотреть на небо.

— Зачем? — спросила она, подумав, что в этот момент интонациями он на удивление напоминает отца.

Он повернулся к ней, чтобы ответить, пробежал взглядом по ее глазам, а потом по ней всей, прежде чем просто улыбнуться. Вновь откинул голову, глядя вверх, и она сделала то же самое, сощурившись от яркого света, падающего сверху.

Казалось, они смотрели на самолет или воздушный шар, и одна из матерей, гулявших в Вилла Сциарре с детьми, прикрыла глаза ладонью, чуть ли не отдавая честь, и принялась вглядываться небо.

В отличие от яркой синевы над Тирренским морем, здесь небо казалось бледным и мягким. Низкие облака, где-то грязно-серые, где-то розоватые, где-то золотистые, безмолвно неслись, подгоняемые ветром с моря.

* * *

В монументальных коридорах больницы святого Мартино было полным полно солдат, как выздоравливающих, так и умирающих. Каждый мог смотреть вверх на свет, врывающийся в окна под потолком мощными лучами, в которых танцевали пылинки. В начале и конце каждого двойного ряда железных кроватей стоял большой стол, заставленный цветами. Некоторые посетители уже прибыли и стояли у кроватей своих сыновей.

Алессандро с Лучаной поднимались по широкой мраморной лестнице от площадки к площадке, от этажа к этажу.

— Ему пришлось подниматься по этим ступеням? — спросил Алессандро.

— Его несли на носилках, — ответила Лучана. — Держали ровно. Тот, кто шел первым, опускал свой край, а последний поднимал. На лестничных площадках они разворачивались. Папа стеснялся того, что его несут.

— Когда-то он мог взбежать по такой лестнице, даже не запыхавшись.

— Я бы не стыдилась своей слабости, — воскликнула Лучана с молодым задором.

— Я тоже, — согласился с ней брат.

Угловая палата адвоката Джулиани находилась на самом верхнем этаже, окна выходили на юг и восток. Из четырех высоких окон открывался вид на город и горы, видневшиеся за вершинами деревьев на Вилле Сциарры. Дверь оставили открытой, и Алессандро через маленькую прихожую увидел отца. Адвокат Джулиани сидел на железной койке, миниатюрная фигурка в океане белоснежных простыней и подушек. Алое одеяло, аккуратно подоткнутое, укрывало ноги и живот. Десятки желтых роз стояли в двух вазах на столике у кровати, и он смотрел, как на них падает утренний свет.

Алессандро на миг охватил ужас, когда он увидел, каким хрупким стал отец за два года их разлуки. И хотя волосы у старика оставались той же длины, на фоне похудевших лица и шеи они казались гораздо длиннее. И ноги, хоть укрытые одеялом, казались палками с атрофировавшимися мышцами.

Отец теперь отрастил бороду, элегантную, аккуратную римскую бородку цвета серебра, но кое-где с оттенками серого.

Лучана вошла в палату, сразу же направилась к кровати и поцеловала отца. Она знала, что Алессандро остановился у двери, но не сделала ничего, чтобы привлечь к нему внимание отца.

— Прекрасное платье, — тихо сказал отец. — И прекрасный цвет. — Его руки двигались по простыне, словно он что-то искал, пальцы сжимались и разжимались, словно отправившись в независимое путешествие. — Я видел это платье раньше?

— Разумеется, — сказала Лучана. — Много раз.

— Я его не помню.

— Я надевала его в оперу.

— В какую оперу?

— Когда мы ходили с судьей из Пизы, его женой и его уродливым сыном.

— Такой милый юноша, — возразил адвокат Джулиани.

— По мне, нет. Грубый и противный.

— Потому что его обидели.

— Обидели?

— Да.

— И кто же его обидел? — воскликнула Лучана.

— Ты.

— Я?

— Как только он увидел тебя, — заявил адвокат Джулиани, забывая, как легко он устает, — обида заполнила его сердце, потому что ты была такая прекрасная, а он — такой урод. Он знал, что у него нет ни единого шанса.

— Я бы не обратила на него внимания, как бы он ни выглядел, — запротестовала Лучана.

— Он слишком восхищался тобой, чтобы это осознавать. Невеликого ума, он просто не знал, что ему делать со своей влюбленностью, не измучив себя.

Лучана скорчила гримаску.

— Измучив себя? Папа, ты с ума сошел?

— Я не сошел с ума. Прекрасно помню, как бедняжка страдал каждую минуту, пока длился «Танкред».

— «Набукко».

— Без разницы. Он сидел в темноте, весь красный, униженный, раздраженный, охваченный стыдом. Испытывал даже более сильную физическую боль, чем довелось выносить мне.

— Откуда ты все это знаешь?

— Просто помню, — ответил отец. — Почему ты надела сегодня это платье?

Лучана улыбалась, но в глазах у нее стояли слезы.

— Сюрприз.

— Какой еще сюрприз?

— Папа, смотри. — И указала на дверной проем, на Алессандро.

— Алессандро? — переспросил отец. — Это ты, Алессандро?

Алессандро закрыл глаза.

— Вчера, — каждое слово давалось отцу с большим трудом, — над городом пролетела эскадрилья военных самолетов. Я их отчетливо видел. — Он поднял голову. — Видел пилотов, видел сигналы, которые они отдавали руками. Десяток самолетов летели строем. — Он помолчал. — И я подумал, а вдруг они привезут мне сына?

* * *

Алессандро обнаружил, что попал в ситуацию, когда постоянно нужно что-то описывать, он был посетителем, который подходит к окну и рассказывает пациенту о том, что тот увидеть не может. Обычно это разные мелочи: лестница цвета охры, ведущая с холма, маленький кусочек моста, остальная часть которого скрыта пальмами, не самая интересная часть парка, бурый навес, запряженная лошадью телега, преодолевающая проход в Стене Аврелиана.

Они говорили о еде, о времени, когда ее должны приносить, о том, что разносчицы всегда опаздывают, хвалили палату. Да, ванная комната маленькая, но в остальном больничная палата адвоката Джулиани — хорошее место для выздоровления: всегда тихо, и потолки высокие.

В первый день часы текли медленно, и они пытались скрыть друг от друга все, кроме ритуального оптимизма, в который могла поверить только одна Лучана, если б не видела, как тревожатся ее отец и брат, словно собираются подняться на корабль, который увезет их в некое место, где они останутся навсегда, где у них отберут все вещи и одежду, где улицы запружены людьми, говорящими на другом языке.

Они боялись, что у них отберут не только вещи, но также чувства и воспоминания. Боялись стать такими легкими, что происходящее с ними можно будет описать только одним словом: вознесение. Боялись, что скоро будут знать все, присутствовать в телах всех мужчин и женщин, им станет доступна каждая мысль и каждое исчисление, они будут слышать, как под ветром пересыпаются песчинки, будут плыть с речной водой, сидеть на дне морском в темноте, обрушиваться на берег волнами холодных зимних штормов. Соперничество, которое они выдержали, честолюбивые помыслы, которые лелеяли, ужасы, которые видели, желания, которые заставляли сердце биться быстрее, теперь, если не вовсе забытые, казались второстепенными. И однако часы тянулись медленно, поскольку они не решались сказать того, что знали, и часто говорили о таком странном и неожиданном, что на лице Лучаны отражалось изумление. Но поделать она ничего не могла, и только сидела, сложив руки на коленях. Адвокат Джулиани на стене своей палаты видел море в разрезе. Иногда называл его водопадом. Улыбался, наблюдая за движением волн, указывал на рыбу, плавающую в море, штормы, пенные гребни, словно его дети могли видеть все, что открывалось ему.

Во время обеда отец поднял стакан с вином и посмотрел сквозь него на свет.

— Какое же оно красное.

Глаза Лучаны метнулись к брату.

— Лестницы темные и холодные внизу, — продолжил адвокат Джулиани, — а верхние пролеты полны света. На этих лестницах теперь никого не встретишь, особенно летним днем, когда приходишь туда, как охотник, реагируя на каждый звук быстрее, чем на жаркой улице… Почему врачи всегда иностранцы? — спросил вдруг адвокат Джулиани.

— Что ты хочешь этим сказать? — обеспокоилась Лучана. Когда отец терял связь с реальностью и из его речи уходил здравый смысл, в ней нарастало раздражение, рожденное страхом.

— Мой лечащий врач — голландец, — ответил отец.

— Возможно, из-за войны, — предположил Алессандро.

— Не думаю. Когда мой отец умер, его врач, не постоянный врач, а тот, что находился рядом, когда он умирал, был испанцем. Испанцы — дикари, устраивающие бои быков, но произошло это в августе, в воскресенье, когда все наши уважаемые итальянские врачи спали в шезлонгах. Врач отца, лечивший его пятьдесят лет, уехал на Капри, и мы не смогли с ним связаться. — Адвокат Джулиани задумался. — Не уверен, что он успел бы вернуться, даже если бы нам удалось с ним связаться. Говорят, он прожил восемьдесят лет, и ему повезло, что ему выпала такая долгая жизнь. Говорили так о человеке, который умирал в муках и, возможно, с не меньшим страхом, чем восемнадцатилетний… да только стариком умирать хуже: ты уже видел, как такое случалось с десятками людей, и ты знаешь. И если женщина умирает после пятидесяти, никто, кроме мужа и детей, не горюет. Когда умерла твоя мать… твоя мать была молодой. Я помню ее в девятнадцать, и она не сомневалась, что будет жить вечно. Когда она умерла, практически никто не выразил нам соболезнования. Разве не странно? Их это не волновало. Умирая, я буду обнимать ее, только молодую, в твоем возрасте, Лучана, когда вы были еще крошками. Вы и представить не можете, как я любил вас маленькими. В полете сквозь тьму я буду держаться за этот образ: мы вчетвером, ваша мать в двадцать с небольшим, и вы, еще не научившиеся ходить. И мой отец. — Голос отца вдруг стал пронзительным и слабым. — Когда я увижу его, я должен сам стать ребенком. Нельзя мне оставаться стариком. Алессандро, могу я быть ребенком ради моего отца и отцом ради моих детей? Бог это позволит?

— Я не знаю, — сказал Алессандро.

— С чего такая неуверенность?

Чтобы не разочаровывать его, Алессандро пустился в объяснения:

— Я не знаю наверняка, но не могу представить себе, что Бог, который приветствует теплые отношения родителей и детей, захочет столь жестоко их разделить. Возможно, на самом деле все иначе. Возможно, я всего лишь заблуждаюсь. Я не знаю, но верю, каким бы это ни казалось необычным, что все будет, как ты и говоришь.

— И тебе без разницы, что думают другие, так?

— Да, папа меня это никогда не волновало.

— Такое возможно, если веришь.

— Да.

— И как Бог говорит с тобой?

— Языком всего, что прекрасно.

Алессандро смотрел на одеяло, прикрывающее отцовские ноги. Медицинская сестра вошла в палату, стремительная и деловая. Вкатила тележку. Когда открывала дверь, занавески выпорхнули в окна, словно хотели улететь.

* * *

Пусть слабый и уставший, адвокат Джулиани не выглядел больным, не было ощущения, что его жизни грозит опасность, и Алессандро казалось, что отец приговорен к постельному режиму за неспособность подняться по лестнице или сразу вспомнить название столицы какого-то протектората в Аравии. Но скоро он вернется домой, к весне будет сидеть в заброшенном саду и размышлять о казни сына. Несмотря на частое упоминание смерти, его дети не верили, что конец близок, но следующим вечером, когда они пришли, он спал, и разбудить его не удалось.

— Раньше такое случалось? — спросил Алессандро Лучану, вернувшуюся с сестринского поста.

— Да.

— И через сколько он просыпался?

— Один раз через час. В другой раз пробыл в таком состоянии два дня.

— Как фамилия врача?

— Де Рос. Они говорят, что он заходил сегодня, сразу после нашего ухода.

— Почему мы его не видели?

— Я видела. Обычно он совершает обход после ухода посетителей. Он сказал, что по сравнению со многими другими пациентами папа в добром здравии.

— Но, Лучана, здесь полно солдат с ранами в живот, целый батальон. Они умирают.

— Почему же они не кричат?

— Когда умирают, не кричат. Смерть тихая. Она даже не говорит — шепчет. Каждый день здесь умирают, наверное, десять или двадцать человек.

— Господи.

— И как выглядит доктор?

— Твоего возраста. Носит галстук-бабочку и курит тонкие сигары.

Алессандро нашел врача, когда тот как раз выходил из помещения архива, и в разговоре быстро почувствовал, что вежливость и обстоятельность доктора — не ширма, которой тот отгораживается от людей.

— Чем могу помочь? — спросил доктор Де Рос.

Представившись, Алессандро попросил:

— Пожалуйста, объясните мне все про отца. Ничего не скрывая. Ни у него, ни у меня, похоже, нет времени на околичности, мне пора обратно на фронт.

В белом халате и галстуке-бабочке, с жестяной коробкой сигар в боковом кармане и стетоскопом на шее, обхватившем ее точно кот, привыкший лежать на плечах хозяина, доктор казался знающим специалистом. Его диагноз не вызывал сомнений. Он ничего не упускал, не делал глупых ошибок. Во всем старался разобраться.

— В случае вашего отца надежд у меня больше, чем в случаях со многими другими пациентами. Есть шанс, что он вернется домой.

— Вы делаете все возможное, чтобы это произошло?

— Нет. Нам не хватает персонала. Нет нужных лекарств в необходимом количестве. Когда ваш отец не получает требуемого препарата, он впадает в кому. Если он умрет, то лишь потому, что не выйдет из нее.

— Какого именно?

Де Рос произнес слово, которое Алессандро толком не разобрал.

— Повторите, пожалуйста.

Де Рос повторил, медленно, но, заметив, что Алессандро все равно не понимает, достал листок бумаги, ручку и записал слово так быстро, что Алессандро и моргнуть не успел. Название лекарства на бумаге — на латыни — напоминало переплетение ветвей в дремучем лесу. Алессандро ничего не разобрал, но взял листок и сунул в нагрудный карман.

— В армии это лекарство есть. — Де Рос закашлялся, потом ударил ладонью по жестянке с сигарами, словно наказывая табак. — Его применяют, чтобы стабилизировать работу сердца при хирургических операциях, которых сейчас проводят больше, чем за всю историю человечества. Мы получаем его совсем мало, но я слышал, что батальоны солдат прочесывают альпийские луга в поисках растения, экстракт которого нужен для его изготовления.

По спине Алессандро пробежал холодок.

— Можно найти его на черном рынке?

Де Рос задумался.

— Вероятно, нет. Большинство заявок выполняется. У армии своя закрытая система снабжения. Его не хватает лишь старикам, но не думаю, что черный рынок ориентирован на их потребности.

— Но эта больница отчасти и военный госпиталь.

— Для солдат, которые уже не вернутся в армию. Вся хирургия проводится на севере. Сюда их направляют выздоравливать или умирать. И примерно семьдесят процентов умирает.

— Ничего себе. Посетители, похоже, этого не знают.

— Посетители всегда выглядят встревоженными.

— Да, но стараются сдерживать эмоции и всегда одеваются очень хорошо.

— Все правильно, но ближе к концу дают волю чувствам.

— Вы не оперируете, чтобы спасти умирающих?

— Мы дренируем раны, иногда очищаем полости от гноя. Это все-таки не хирургия. Во всяком случае, армия так не считает, если судить по тем препаратам, которые они нам поставляют.

Алессандро достал из кармана сложенный листок.

— Сколько вам нужно? — спросил он.

— Мы берем все, что дают.

— Когда вы будете осматривать отца в следующий раз?

Де Рос посмотрел на часы.

— Вероятно, около полуночи. Трудно назвать точное время. Если хотите, я напишу записку, и вас пустят в больницу, чтобы вы присутствовали при осмотре.

— Спасибо.

— Около полуночи, плюс-минус час.

— Я только отведу сестру домой. И сразу вернусь.

Де Рос что-то писал все тем же нечитаемым почерком.

— Она тоже может прийти.

— Вы обратили на нее внимание?

— Как я мог не обратить на нее внимания? — Алессандро казалось, что доктор уходит от прямого ответа, пока тот не добавил: — Она безумно красива. — Так и сказал, полностью владея собой, словно ставил диагноз. Сложил второй листок и протянул Алессандро.

— Спасибо, огромное вам спасибо.

— Нет, — покачал головой Де Рос, — не надо меня благодарить. Родственники пациента благодарят врача, словно он Господь Бог. Это нехорошо, и если пациент умирает, это горе не только для них, но и, представьте себе, для меня. До встречи.

Алессандро поднялся по лестнице. По крайней мере, он сделал хоть что-то, чтобы увеличить шансы отца на выздоровление. Два листочка бумаги, казалось, возносили его над землей, словно его подцепили к аэростату. Отец иногда прибегал к такому сравнению, значение которого Алессандро не понимал, потому что, в конце концов, такого быть не могло.

* * *

Лучана спала в своей постели, когда Алессандро прошел через калитку и побежал к Вилле Сциарре. Если бы карабинеры наткнулись на него в столь поздний час, попросили бы показать документы. Ворота Виллы Сциарре он обнаружил запертыми. Перелез через них, спрыгнул, двинулся вперед в темноте: лишь скрип гравия под ногами, журчание ручейков и фонтанов служили ориентирами. И хотя он ничего не видел, быстро продвигался вперед: все органы чувств помогали ему в этом.

— Хорошо, — кивнул Де Рос, когда Алессандро вошел в палату отца. Молодой врач, подошедший только что, встряхивал градусник. — Помогите мне повернуть вашего отца лицом к вам.

Алессандро увидел, что отец очнулся.

Адвокат Джулиани, дезориентированный, но в здравом уме, кивнул и попытался повернуться. Не получилось. Алессандро обнял его и повернул. Держал крепко, словно они находились на краю пропасти, хотя на самом деле отца повернули на бок лишь для того, чтобы доктор мог вставить градусник в прямую кишку.

— Видишь, Алессандро, к чему все пришло? — спросил адвокат Джулиани, его глаза остекленели.

— Папа, прости меня, — ответил Алессандро.

— За что? — Голова отца лежала на плече Алессандро, и он с силой прижимал его к себе. — Потому что ты молодой, а я старый?

— Да.

— За это я прощать тебя не хочу. — Отец выдохнул, потому что доктор вытащил термометр, откинулся на спину и взглянул на сына. — В этом мое спасение.

— У вас повышенная температура, — громко сказал Де Рос в правое ухо адвоката Джулиани, — из-за воспаления сердечной мышцы. Слабость вашего сердца позволяет воспалению нарастать, еще сильнее ослабляя сердце, и так далее. Если удастся стабилизировать состояние сердца, мы сможем обратить процесс вспять.

— Хорошо, — ответил отец, словно тот ничего не понимал, словно доктор был дураком, не знающим, что ждет впереди.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Алессандро, подхватив серьезный тон Де Роса.

Во взгляде отца подозрительность смешивалась с удивлением.

— Не то чтобы хорошо, — слабым голосом признался он.

— У вас что-нибудь болит? — спросил Де Рос.

— Нет.

— Вы боитесь?

— Нет.

— Хорошо. Отдыхайте, синьор. Если пойдете на поправку, выйдите отсюда без посторонней помощи.

— Если пойду на поправку, — как эхо повторил адвокат Джулиани тем же самым голосом, каким просил обратить внимание на туманный параграф контракта.

Де Рос отвел Алессандро в сторону, и они заговорили в деловой манере людей, перед которыми стоит задача контролировать события, которые они не до конца понимают, а потому не могут знать, что они неконтролируемы. Адвокат Джулиани это понимал, за жизнь не меньше десятка раз столкнувшись с подобной ситуацией. Он не ставил им в вину их усилия. Наоборот, его пленяла надежда, которая так легко захватила и их. Он знал: чтобы прокладывать маршрут в кромешной тьме, чтобы смотреть в лицо неведомому, чтобы находить правильное решение, не зная, что делать, они — даже доктор — должны изображать уверенность. Видя, как Алессандро пытается добиться невозможного, он понимал, что сыном движет любовь. Алессандро знал, хотя и не хотел знать, что скоро они расстанутся навсегда. На это указывала сама манера разговора Алессандро с врачом. Для адвоката Джулиани не составляло тайны, почему сыну пришлось идти на такое: когда-то давным-давно от него самого обстоятельства потребовали того же.

* * *

Алессандро не пошел к Орфео домой, потому что этот бедный человек, снедаемый честолюбием, мог ненавидеть свой дом, как ненавидел многое другое, давившее на него. Вместо этого он направился в напоминающее дворец здание военного министерства, где Орфео сидел на возвышении, контролируя работу сотен писцов, машинисток и ставящих печати клерков, которые не покладая рук множили документы, подпитывающие войну.

Орфео, склонившись над огромным столом, что-то писал на развернутом листе пергамента, прижатого по всем четырем углам тяжелыми королевскими печатями. Ноги его не доставали до пола, одет он был как денди, и с первого взгляда могло показаться, что он не просто переписывает текст, а сочиняет его, потому что странное лицо Орфео пребывало в непрерывном движении, указывающем на муки творчества, он мурлыкал себе под нос какую-то мелодию, ритмом соответствующую его прозе.

Минутой позже уже в его личном кабинете, где одну стену занимали массивные дверцы сейфового хранилища, а другую — окно, через которое он то и дело поглядывал на подчиненных, Орфео безумным шепотом проговорил:

— Естественно, писцы всегда правят тексты своих хозяев, добавляют запятую там, дефис здесь. Ну и орфографию, об этом и говорить не стоит. Если тебе предложено написать слово «переосведетильствовать», хотя надо — «переосвидетельствовать», или «анус» вместо «аниса», а такое иногда случается, что еще остается делать, не оставлять же как есть?

Его голос уже звучал громче, и Алессандро понял, что к концу разговора Орфео будет рвать и метать.

— А теперь прибавь деепричастия, неправильно использованные предлоги, и пошло-поехало. Мы это исправляем. Должны. И презираем наших хозяев, если они не сильны в грамматике. Ах, именно здесь и происходит великий скачок! Я тебе скажу. Это случается, когда благословенный вливает в тело писца достаточно сока, который течет по белым, как кость, долинам луны… — Орфео внезапно подпрыгнул, словно в него воткнули булавку. — И Марса! — извиняющимся тоном добавил он.

— Что?

— Да, великий скачок — дар святого благодатного сока от благословенного.

— Я не понимаю, Орфео.

— Это означает, что я пишу, как считаю нужным!

— Ты пишешь?

— Да. Вчера, к примеру, батальон бельсальеров[57] собирались перебросить в новый сектор на реке Изонцо, но я отправил их в лагерь в долину реки По, забрал пулеметы и выписал им кучу говядины.

— Почему?

— Потому что, — со всей серьезностью ответил Орфео, — когда наступит конец света, плащ благословенного прикроет долину реки По.

— Господи, Орфео, — выдохнул Алессандро.

— Это еще ерунда! Думаешь, сам король избежал моей движимой соком редактуры? Ни единое из его слов, которые проходят через меня, не остается без изменений: разумеется, я все делаю тонко, но мне необходимо оставить свой след в истории, поэтому я все разбираю на части, а потом складываю воедино.

— Все революционеры так думают, Орфео, — возразил Алессандро, — но у них никогда не получается хорошо сложить то, что они успели разобрать.

— Я не революционер, — покачал головой Орфео. — Я проводник, резервуар, кран, из которого льется благодатный сок из белых, как кость, долин луны. Сок этот позволяет птицам летать. Благодаря ему трели исторгаются из их сердец, как струи — из фонтана.

— Орфео.

— Когда возникает необходимость отправить взрывчатые вещества с завода Тринадцать в Пизе на завод Шесть в Вероне, чтобы их заложили в артиллерийские снаряды, я направляю их в Милан для использования в сигнальных ракетах. Я веду войну так, как считаю нужным, и получается хорошо, потому что я избран благословенным, вливающим в меня огромные порции благодатного сока. Благословенный привел меня на это место, потому что моя судьба — поднять дух армий и освободить мир от диких кроликов и баранов. И хотя иногда мне хочется резко остановиться, остановить все вместо того, чтобы бороться и сражаться как Камбринал Окситанский и Окситан Локситанский, я смотрю на небо и прошу Господа забрать меня к себе и показать, что есть великое, и больше не заставлять меня ждать. Я смогу летать. Моя спина больше не будет согнутой. Горб исчезнет. Я стану красивым. Я стану легким. Я стану высоким. — Он улыбнулся, а потом коснулся носа: писец за одним из длинных столов попросил разрешения отлучиться в туалет и получил его от Орфео.

— Орфео, моему отцу необходимо это лекарство. — Алессандро развернул листок с названием препарата, записанным доктором Де Росом.

— Кто это написал?

— Врач.

Орфео медленно покачал головой.

— Мир и в самом деле рушится. Завтра я отправлю ему сто тысяч доз. Почему вы все время просите об одолжениях?

— Каких одолжениях, помимо этого?

— Я все время оказываю вам услуги.

— Вы?

— А как, по-твоему, ты очутился в речной гвардии. Девятая бригада, так?

Алессандро охватила ярость. Он едва мог говорить.

— Вы? — только и удалось ему вымолвить.

— Я, мужской род, единственное число.

— Почему?

— Тебя собирались отправить на «Эвридику», вот почему. У меня возникло дурное предчувствие, поэтому я перевел тебя в речную гвардию. И сколько выжило на «Эвридике»? Знаешь? Так что я не ошибся. Я буду оказывать вам услуги из уважения и благодарности, но чувство благодарности не вечно. Я хочу отвернуться от прошлого к благодатному соку. Честное слово, Алессандро, мне уже надоело оказывать услуги Джулиани. Теперь я большая шишка. Не заштатный писец. Я главный писец. В моей власти касаться пальцами открытого глаза монстра, который пожирает этот век. Камбринала Окситанского, Окситана Локситанского, Локситана Окситанского. Я говорил тебе, что однажды ехал на его спине. Теперь я его хозяин, хозяин миров. Ты привел меня сюда, так называемая пишущая машинка привела меня сюда. Политики и короли страдают агонией запора. Но не я. Мне достаточно просто опустить перо в святой, благодатный сок, и мои приказы выполняются до последней буквы, безо всяких последствий для меня, потому что я абсолютно анонимен. Но я не просто анонимен, я избранник благословенного, я всемогущий, я купаюсь в соке.

Не взглянув на Алессандро, Орфео вышел из кабинета и поднялся на возвышение. Тяжело дыша, устремил взор к невидимому горизонту и объявил писцам и клеркам, сидящим вокруг:

— Я молния! Я лев!

* * *

— Орфео совершенно безумен, — поделился Алессандро с сестрой. За окнами ее комнаты грохотала гроза, мощные порывы ветра загоняли воду в трещины, которые раньше казались герметичными. — Он сидит на возвышении, окруженный сотнями писцов. Ему следует копировать приказы и манифесты, но он изменяет их по своей воле и сочиняет новые, следуя своим прихотям… всегда в должном стиле, правильно оформленные, со всеми необходимыми печатями.

— Разве нельзя кому-то сообщить? — наивно спросила Лучана.

— А кто это сделает?

— Кто-нибудь из писцов.

— Писцов? Они запуганы до предела. Поднимают руки, чтобы спросить разрешения выйти в туалет.

— Как такое может быть?

— Они молодые. Если он их уволит, им прямой путь в окопы. Он это понимает. Дело не в том, что он злой. Просто убежден, что это его миссия.

— Благодатный сок?

Алессандро кивнул.

— Алессандро, ты должен кому-то сказать.

— Я? Мне с трудом удалось войти в военное министерство. Если я обвиню одного из сотрудников, там первым делом захотят знать, кто я такой. Уж лучше тогда застрелиться прямо сейчас.

— Давай я сообщу.

— Они тебе не поверят, да, вероятно, это ничего и не изменит. Завтра должны прислать препарат в больницу. Давай пока не мутить воду.

— Это как-нибудь выяснится. Он выдаст себя.

— Он занимается этим два года, и пока ни разу не было никаких проблем.

Порывы ветра рвали туман, наползавший на сад. Лучана повернула голову, прислушиваясь к ветру, и Алессандро залюбовался ее длинной шеей. Лучана стала, как выразился Де Рос, безумно красивой. Алессандро изо всех сил старался отводить от нее взгляд. Поначалу это получалось легко и естественно, но потом ему требовалось или переключить внимание на что-то еще, или сосредоточиться на чем-то, выбросив из головы все мысли о ней. Ему хотелось прикасаться к ней, целовать ее, и пусть желание было неправильным — с тем же успехом он мог хотеть подложить под дом бомбу, — он никак не мог отделаться от образа изящных рук, ясных синих глаз, волос цвета белого золота.

Ради отца, умирающего на больничной койке, ради матери, которая уже умерла, он не поддавался притягательности сестры, зову персиково-розовой плоти, ее природному обаянию. После ареста его держали бы в камере, чтобы однажды утром вывести во двор и поставить у щербатой стены. Он бы знал, что его жизнь подошла к концу. Гадал, будет ли он в тот момент думать о Лучане, и надеялся, что нет.

— Нам пора спать. — Алессандро встал и повернулся, чтобы уйти. Она словно оскорбилась, но дверь в ее комнату, когда он шел по темному коридору, закрылась, как и всегда.

Алессандро сел на кровати, прислушиваясь к дождю. Не отрывая ног от пола, лег на бок, словно обнимая кого-то невидимого. Прижал руки к груди, на глаза навернулись слезы. Он беспомощно прошептал:

— Папа.

* * *

Его разбудили раскаты грома, такие громкие, что грозили разбить стекла. Дождь хлестал так, что вода переполняла сливы и лилась с крыши полотнищами, которые при вспышках молний превращались в серебро. Дождь этот очищал улицы от всего, превращая город в безжизненную копию самого себя. Тибр уже вздулся, если кто и оставался на улице, так только часовые у дворцов и министерств, но даже у них были маленькие будки, годные разве что для оловянных солдатиков.

Алессандро подошел к длинному столу, наклонился к прямоугольным бронзовым часам с ручкой наверху, которые всегда заводила Лучана, даже в его отсутствие, даже когда мать умирала от гриппа. Заводя часы, она переходила из комнаты в комнату, с позвякивающими в руках часами. Он слышал, как они тикают, хотя шум дождя напоминал грохот гравия, падающего на металлические листы, но стрелок не видел. Повернулся, чтобы смотреть на них краем глаза, но все равно ничего не разглядел, а тиканье становилось все громче. Он не знал, как долго простоял на коленях перед часами, глядя на них, но ничего не различая, слыша лишь тиканье механизма.

Затем молния ударила в Джаниколо где-то совсем близко, и циферблат осветился так ярко, что надолго отпечатался в памяти Алессандро. Часовая стрелка указывала точно на середину между цифрами «2» и «3», минутная, сдавшись силе тяжести, отдыхала, не дойдя одну черточку до получаса. Теперь Алессандро полностью проснулся, надел непромокаемый плащ и спустился вниз, охваченный неудержимым желанием выйти в ночь.

Лило с такое силой, что вода побежала по шее и вымочила воротник рубашки. Он вышел в сад, уже превратившийся в неглубокий бассейн, поверхность которого бурлила. В одном месте Алессандро остановился, нагнулся, положил ладонь на белый гравий дорожки, словно на дно ручья. Порывы мокрого ветра секли его со всех сторон, деревья и живая изгородь стонали под напором непогоды.

* * *

Следующий день выдался солнечным, ясным и необычайно тихим. Рим иногда становился таким безмолвным, будто его покинули все жители. Слышался лишь шум легкого ветерка в листве и камышах, а небо обрело цвет глубокой океанской синевы. Дети сидели в темных классах, клерки в холодном полумраке выписывали колонки цифр, вершины деревьев сверкали на солнце, точно блестки.

Алессандро с Лучаной сидели у окна больничной палаты, прислушиваясь к дыханию отца во сне. Солнце врывалось в палату яркими лучами, заливая светом кроваво-красную герань в оконном ящике для цветов. Герань отбрасывала четко очерченную черную тень на подоконник цвета сливочного масла.

Ожидая, когда отец проснется, они не разговаривали, но иногда встречались глазами. Медсестрам они казались парочкой образцовых молодых людей, здоровых и сильных, одетых как патриции. Внешность отца тоже производила впечатление, он хорошо говорил, умел расположить к себе и, очевидно, обладал значительными средствами. В тот прохладный октябрьский день Джулиани, казалось, контролировали свою судьбу.

Медсестры сразу же подходили по вызову адвоката Джулиани. Никто ничего не забывал, все, что требовалось, выполнялось незамедлительно, Де Рос и другие врачи, которые делали обходы — специалисты по воспалениям, болезням сердца и рентгенологии, — обстоятельно беседовали с Алессандро, поэтому он получал гораздо больше информации, чем другие посетители, приходившие навестить близких.

Алессандро думал, что, заплатив и потребовав больше внимания, он сможет найти какое-то упущение в лечении или побудить врачей и сестер отнестись к отцу с большим вниманием, и это станет той малостью, которая окажется решающей для сохранения его жизни в столь критической ситуации. Такое он видел тысячи раз в речной гвардии: образцовые, осторожные, методичные солдаты выживали чаще или хотя бы делали все для того, чтобы выжить, но, разумеется, иногда и их разносил в клочья упавший с неба снаряд.

Он стукнул ногой по белому чулку Лучаны. Когда она посмотрела на него, прижал палец к губам, как бы говоря: слушай. Не обладая терпением, которому научился ее брат, два года прислушиваясь к вражеским солдатам, пытающимся добраться до их позиции, она вернулась к своим грезам.

Он ткнул ее еще раз, потом указал куда-то вниз, к подножию холма. И правда, до нее донесся какой-то необычный звук с улиц, спускающихся к Тибру.

— Лошадь тащит зарядный возок[58].

— Откуда ты знаешь?

— Два года прожил с этим звуком.

Следующие пять минут Алессандро вслушивался в цоканье копыт армейской лошади и далекому поскрипыванию возка. Когда они поднялись на вершину холма, залитые солнечным светом, он увидел их сквозь красно-зеленые заросли герани, почувствовал ветер, который приносил с собой эти звуки.

К больнице подошла лошадь, которой правил солдат с какими-то замедленными, точно у лунатика, движениями. Солдат сонно посмотрел на вывеску на кованых воротах. Печальным лицом он смахивал на пирата, которого оставили на берегу нести гарнизонную службу. Ему бы махать абордажной саблей, так нет, лучшие годы приходится тратить на рутинную работу. Он откинул крышку возка, достал большую посылку.

Лучана уже выглядывала в окно, ее волосы факелом сияли в солнечном свете.

— Возможно, Орфео и не так безумен, как мы думаем.

— Не в этом дело, — покачал головой Алессандро. — Орфео может дать лекарство одним умирающим солдатам, потому что забрал его у других умирающих солдат.

— Это не безумие. Это нейтралитет.

— Никакого нейтралитета, Лучана. Насилие и безумие.

Адвокат Джулиани проснулся, дыша так, словно только что пробежал немалую дистанцию. Его взгляд сначала нашел голые стены, потом солнечный свет, наконец, своих детей. Хотя и проснувшись, он еще не пришел в себя. Дыхание оставалось затрудненным и шумным, глаза остекленевшими, он едва мог пошевелиться.

— Ты слышал ночную грозу, папа? — спросила Лучана.

Адвокат Джулиани повернул голову к дочери, ожидая объяснений. По его лицу чувствовалось, что никакой грозы он не помнит.

— Она прошла мимо меня, — прошептал он.

— Какая же это была буря! — воскликнула Лучана с таким энтузиазмом и живостью, что Алессандро улыбнулся. — Десятки молний ударяли вокруг дома так часто, что я испугалась, как бы он не рухнул мне на голову. Меня охватила такая беспомощность, как бывает в море, если лодка маленькая, а волны очень большие.

— Это ширма, — ответил отец.

— Что — ширма? — переспросил Алессандро.

— Воспоминания о бурном море или грозе.

— А мне нравится. — Алессандро улыбнулся. — Ты и представить себе не можешь, как мне это нравится.

— Алессандро, в воспоминаниях события, предметы и чувства просто подменяют людей, которых ты любишь. — Ему пришлось прерваться, чтобы восстановить дыхание. Через какое-то время он продолжил: — Если лет шестьдесят или семьдесят назад я и мечтал о грозе в Риме, о ливне, беспорядочных ударах молний, мокрых деревьях, которые гнет ветром, то не из-за дождя, или покоя в доме, или тиканья напольных часов в коридоре — я все помню, — а из-за моих отца с матерью, обнимавших меня у окна, когда мы смотрели на грозу.

— Папа, — в голосе Алессандро слышался уверенный оптимизм, — лекарство сегодня утром прибыло. В зарядном возке. Его прислал Орфео. В больнице его не было, но теперь твое сердце смогут стабилизировать. Ты сможешь бороться с воспалением. Победишь его, и через неделю или десять дней мы перевезем тебя домой.

— Сандро, какие у меня глаза?

— Нормальные, — сказал Алессандро, хотя глаза оставались затуманенными и тусклыми.

— Ты понимаешь, что происходит?

— Когда?

— Ты предаешь своих родителей.

— Папа, ты говоришь какую-то чушь.

Адвокат Джулиани покачал головой, показывая, что не согласен, и продолжал:

— Когда родители умирают, Алессандро, тебе кажется, что ты их предал.

— Почему? — спросила Лучана.

— Потому что ты начинаешь больше любить своих детей. Мои отец и мать превратились для меня в фотографии и почерк на письмах, и когда я оставил их ради вас, самое грустное заключалось в том, что они были не против. Даже сейчас, собираясь к ним, я больше всего сожалею о том, что должен покинуть вас.

— Ты ни к кому собираешься, — заверил его Алессандро. — Все эти проблемы мы скоро решим.

— Алессандро, — голос отца звучал почти весело. — Ты не понимаешь. Это особенная проблема: у нее нет решения.

* * *

Тем же утром, чуть позже, Де Рос вошел в палату со шприцом в руке, держа его, словно дуэльный пистолет. С конца иглы медленно стекала капелька. Адвокат Джулиани бесстрастно смотрел на него.

— Мы получили лекарство, — объявил Де Рос. — Сто тысяч доз. Нам этого хватит на несколько месяцев, и это здорово. С этим препаратом, синьор, — он энергично растирал тоненькую руку адвоката Джулиани ваткой, смоченной в спирте, — ваше сердце станет таким же здоровым, как и у молодой лошади. Не таким сильным, — добавил он, вонзая иглу в вену, — но биться будет ровно и устойчиво. А если сердце не будет замедлять или ускорять бег и не будет пропускать удары, сами увидите, как все наладится. — Он схватил руку адвоката Джулиани, пожал, быстро отпустил. — Теперь у вас хорошие шансы на выздоровление, синьор. Очень хорошие.

— Надеюсь на это, — ответил адвокат Джулиани, провожая взглядом уходящего Де Роса. — Я буду очень рад, — он повернулся к детям, — если на этот раз удастся выкарабкаться, но, Алессандро, пообещай мне, что ты будешь рядом, когда пробьет мой час.

— Буду, — пообещал Алессандро, — если раньше не умру сам.

— Дом… — начал адвокат Джулиани, словно хотел справиться о нынешнем состоянии дома, который уже и не ожидал увидеть еще раз, но его прервало появление группы санитаров и медсестер, которые вкатывали в палату кровать с лежащим на ней без сознания солдатом.

На Джулиани они внимания не обращали, вели себя так, будто в палате никого нет. Лучана почувствовала, как гулко забилось сердце. Алессандро спросил, не ошиблись ли они палатой.

— Нет, — ответил один из санитаров. — Сейчас привезем еще одного.

Адвокат Джулиани лежал молча. Умирающий солдат с закрытыми глазами и побелевшими губами рассказал ему о его шансах на выздоровление гораздо больше, чем врач.

— Нам нужна отдельная палата! — Алессандро повернулся к Лучане. — К этой он привык. Равновесие очень хрупкое. — И отправился на поиски врача, а Лучана подошла к отцу, чтобы хоть как-то утешить и успокоить его.

В коридоре санитары катили одну кровать за другой, словно переезжала вся больница. Пациентов из огромных коридоров первых этажей перемещали в маленькие палаты наверху. По лестницам санитары в сопровождении медсестер несли раненых на носилках. Они проходили сквозь колонны света, в которых плясала пыль.

Прижимаясь к перилам, чтобы не мешать санитарам с носилками, Алессандро спустился вниз.

— Что случилось? — спросил он доктора Де Роса, когда удалось его разыскать.

— Приказано увеличить количество коек втрое.

— Что, сразу?

— Ко второй половине завтрашнего дня.

— Почему?

— Немцы и австрийцы прорвали фронт на Изонцо.

— Где? — спросил Алессандро.

— Везде.

— Везде? Это невозможно.

— Говорят, целый миллион обращен в бегство.

Алессандро поспешил наверх, не зная, что и делать. Может, они с Лучаной смогут поухаживать за отцом дома? А может, если отступает целый миллион, ему следует вернуться в речную гвардию, возможно, армия объявит амнистию, чтобы вернуть дезертиров и попытаться остановить врага, который уже в Италии?

Он вновь почувствовал себя солдатом. Когда встретил на ступенях военного посыльного, тут же спросил, где прорван фронт.

Посыльный, взглянув на его медали, проникся к нему братской любовью, как бывает, когда военные встречаются в мире штатских.

— В Капоретто, — ответил он, — но говорят, отступление идет по всему фронту. Может, они смогут перегруппироваться.

Поднимаясь по ступеням вместе с медсестрами, санитарами и смертельно раненными на носилках, Алессандро строил планы на будущее. Он увезет отца домой, вытащит из палаты, которая теперь превратилась в пристанище для умирающих, даст ему возможность вновь насладиться солнечным светом и покоем. Отцу шел восьмой десяток, и он заслужил уединение и комфорт. А когда отец поправится, он вместе с Гварильей и Фабио вернется в Девятнадцатую бригаду речной гвардии. Отец поправится, его самого простят. Зима будет тяжелой и опасной, но потом придет весна.

Он вошел в палату отца, и его пронзила острая жалость к Лучане: в палате лежали уже три солдата, все без сознания, и хрупкая Лучана, положив локти на покрывало, пыталась отгородить отца от зрелища смерти.

Алессандро подошел к кровати.

— Папа, я поговорил с доктором Де Росом, и поговорю с ним еще раз. Возможно, мы заберем тебя домой, обеспечим тебе личную медсестру.

— Алессандро, не бойся за меня, — ответил отец.

— Я хочу забрать тебя домой.

— Ты должен понимать, Алессандро, что я твой отец. В этот мир я пришел раньше тебя, и первым должен проложить тропу в мире последующий. Это естественно, и ты не должен бояться, потому что в положенное время ты последуешь за мной, так что все нормально.

— Я пойду к доктору Де Росу.

Алессандро опять спустился вниз и привел доктора, который тщательно осмотрел пациента.

— Возможно, вы знаете что-то, чего не знаю я, — сказал Де Рос отцу, — но мне так не кажется. Не вижу непосредственной опасности. Еще несколько дней, и подумаем о том, чтобы отпустить вас домой.

Адвокат Джулиани приподнял руку, улыбнулся и уснул.

— Я побуду с ним, — Лучана повернулась к Алессандро. — А ты иди по своим делам.

И Алессандро отправился в свою — он это осознавал, — возможно, последнюю прогулку по Риму. Солнце сияло в прохладном воздухе, город лежал перед ним, наполовину золотой, наполовину — синий.

* * *

Листва с деревьев на берегах Тибра еще не опала, ветер шелестел в кронах, шуршал подсохшими листьями и поднимал в воздух фантастические черные облака — Рим оккупировали миллионы птиц, которые сидели на каждой ветке, пели, словно пытались согреть ветер, а потом внезапно срывались с места. Сюда слетелись скворцы, славки, вьюнки, ласточки со всей Северной Европы, с Балтики и Скандинавии, собираясь пересечь Средиземное море по пути в Африку, к пустыням и саваннам, Конго, мысу Доброй Надежды.

Они так стремились улететь, что даже на отдыхе не знали покоя, взмывали в воздух при любом движении и звуке, даже не несущем в себе опасности, просто из любви к полету. Когда под деревом кто-то просто хлопал в ладоши или мимо проезжал грузовик, случался яростный порыв ветра, они вспархивали веселым облачком, которое зависало над деревьями шаром черного дыма, а затем превращалось в крыло, разворачивающееся то так, то этак. Но и крыло разрывалось на сотню тысяч одиночных хаотических комет, и воздух бурлил от птиц, которых разносили во все стороны ветры катастрофы.

Птички поменьше поднимались с оглушающим шумом. Иногда всю их колеблющуюся массу ветер смещал, точно черный воздушный шар, но одна за другой они возвращались на ветки, планируя к месту посадки с серьезностью молодых пилотов, потом подпрыгивали и чирикали, пока не взлетали вновь.

Когда славки и вьюнки взмывали в небо, люди смотрели на кружева, которые птицы плели над их головами, и чувствовали, как поднимается настроение и отступают повседневные тяготы. От скворцов ничего хорошего не ждали, чем-то они напоминали летучих мышей, хотя летали быстрее. Скворцы сбивались в стаи, которые, будто облаком, закрывали солнце и отсекали воздух, зависая над вздувшимся Тибром. Хотя летали они, казалось, с великой легкостью, наблюдая за ними, Алессандро обнаружил, что каждый движется по траектории, которая невероятно сложна и красива, если удается за ней проследить, если хватает терпения и глаза достаточно зоркие, чтобы выделить одного и не терять его из вида при всех его захватывающих дух поворотах и кульбитах.

Но из всех птиц, рассевшихся по деревьям на берегу Тибра в конце октября, никто не летал так лихо, не кричал так громко и не накрывал землю такой плотной тенью, как ласточки. Они летали большими кругами, набирая и набирая скорость, поднимаясь, словно листья в смерче. Забирались все выше и выше, и уже летали среди плотных тяжелых облаков, исчезая в их мягких, подсвеченных розовым стенах, чтобы внезапно вырваться обратно. И хотя они почти скрывались из виду, потому что на такой высоте превращались в точки, не вызывало сомнений, что и там они сохраняют прежние красоту и энергию, иначе зачем они тратили столько усилий, взмывая к облакам и так долго оставаясь среди них.

Перелетая от облака к облаку в розовом свете, они отрывались от всего земного, наслаждаясь чистотой, высотой и светом. Воздушные течения над облаками гипнотизировали их сильнее, чем морские волны. Свет менялся от розового к золотому, цвет неба — от густо-синего — к белесому, который окружал солнце.

И однако, пусть их подхватывал ветер, и они кружили в облаках как золоченые конфетти, где могли бы и остаться, они спускались, пикировали вниз, свистели, как ракеты, падая к земле. Они выбирали возвращение, словно не имели выбора, и Алессандро завораживали скорость и решимость их падения. Это было не беспомощное падение, потому что они боролись с воздухом, иной раз останавливались на промежуточной высоте, летели вправо или влево, описывали некое плато, а потом вновь падали камнем, до следующей остановки на новом плато.

Казалось, они летели быстрее, чем могло представить себе воображение. Поворачивали необычайно резко. Нарезали идеальные круги. Воздух пел там, где они проносились сквозь него.

А когда полет заканчивался, эти маленькие птички, которые совсем недавно были золотыми блестками на невероятной высоте, куда поднимались исключительно по своей воле, рассаживались по веткам и начинали насвистывать простую и прекрасную песню.

* * *

Мастерская Гварильи находилась в полуразрушенном здании. На толстых деревянных балках и железных стержнях висели упряжи и уздечки. Два десятка седел покоилось на коротких бревнах, торчащих из стен.

Без формы Гварилья выглядел иначе, не лучше и не хуже. И хотя его изношенный кожаный фартук предполагал, что он знает свое дело (и он знал), не возникало ощущения, что у его мастерской хорошие перспективы. Когда Алессандро вошел, на лице Гварильи отразилась тревога. Он подошел к двери, запер ее, повесив табличку «Перерыв на обед». Алессандро заметил, что Гварилья тоже носит свои медали. Холодок пробежал на спине Алессандро, когда ему в голову пришло, что все дезертиры выбирают одинаковую тактику. Гварилья еще и хромал, но не изображал хромоту: ниже колена левая нога стала деревянной.

— Что случилось? — спросил Алессандро.

— Шорнику ноги не нужны. И рук достаточно.

— Кто это с тобой сделал?

Когда Гварилья направился вглубь мастерской, Алессандро увидел его детей, освещенных жаровней: мальчика лет пяти и девочку — трех. Они забились в угол с маленькими кожаными лошадками в руках, боясь шевельнуться.

— Все хорошо, — сказал им Гварилья. Взял обоих по очереди на руки и опустил, после чего они стали продолжать игру. Обнимал он их словно в последний раз, прижимал к груди, глубоко вдыхал, на секунду-другую закрывая глаза.

— Как ты можешь так жить? — спросил Алессандро, когда дети вновь пустили своих лошадок галопом по полям и лесам на полу.

— У меня нет выбора.

— Не понимаю, почему ты пошел на такое. Господи, это же твоя нога!

— Ни на что я не пошел, — твердо сказал Гварилья. — Шорникам иногда приходится работать с очень толстой и неподатливой кожей. Ты когда-нибудь вырезал седло? Шорник никуда не годится, если не умеет резать кожу. У нас есть необходимые инструменты и опыт, и мы режем кожу, медь и железо целыми днями.

— Это сделал шорник? Тебе повезло, что ты не умер. Кто это сделал?

Гварилья улыбнулся, смущенно, но и гордо одновременно. Когда молчание Алессандро затянулось, казалось, на вечность, ответил:

— Я сам это сделал ради них. — Он посмотрел на детей. — Не так это было и трудно, потому что я все время думал, зачем я это делаю.

— Как тебе удалось оставаться в сознании?

— Силой воли. Я надолго перетянул ногу выше колена. Она онемела, и крови в ней почти не осталось. Я все чисто вымыл, выпил полбутылки бренди. Протер ногу спиртом, и у меня были все необходимые инструменты. Не найду слов, чтобы описать боль. Справился за час. Тот еще час. Рану я прижег, неделю болтался между жизнью и смертью, потом выздоровел.

Алессандро потерял дар речи.

— Когда я прохожу мимо военной полиции, они отдают мне честь. Как тебе это нравится? У меня никогда не спрашивали документы, ни разу. В моем возрасте, да с этим, — он похлопал по деревянной ноге, — с медалями… Скоро мы уедем на юг. Я возьму себе другое имя. После войны, когда все успокоится, вернемся домой. Алессандро, я убил восемь австрийцев, это я знаю точно. Я провел в окопах больше двух лет. Я внес свою лепту. Они забрали меня от нее, — он посмотрел на девочку, — когда ей и года не было.

— Тебе нет нужды оправдываться передо мной, Гварилья. Я сам подал тебе идею.

Гварилья покачал головой:

— Нет, не ты. Я думал об этом с самого первого дня. Скорее это я подал тебе эту идею.

— Полиция просто придет и заберет тебя.

— Мы скоро уедем, — возразил Гварилья. — Пока мне деваться некуда. Мы живем наверху, так что на работу мне ходить не нужно. Пройдут месяцы, прежде чем они доберутся до нас, а если они придут, я скажу им, что это не я, а мой кузен. Что-нибудь придумаю. Они увидят мою ногу.

— Тебе нужны деньги?

— Мне всегда нужны деньги, но только те, которые я сам зарабатываю. Я узнаю, когда они придут, потому что первым возьмут Фабио.

— Почему?

— По алфавиту. Адами раньше Гварильи. Он работает на соседней улице, между моей мастерской и пиццерией, в кафе на углу. Медали не носит, потому что слишком молодой и знает, что с ним этот фокус не пройдет. Его интересует только одно: оприходовать англичанок, которые приходят в кафе.

— Ему бы понравились американки. В Америке много женщин, хотя он, возможно, этого и не знает.

— Не такой уж он и тупой, Алессандро, просто он красавчик. Ему лицо затеняет мозг, если ты понимаешь, о чем я. Пока его не взяли, я могу спать спокойно. А если за ним придут, есть место под землей, где я могу провести несколько дней.

— Катакомбы?

Гварилья кивнул.

— Там, наверное, тебя начнут искать прежде всего.

— Они боятся. Спускаются туда, лишь когда их гонят офицеры.

— Откуда ты знаешь?

— Я там бывал. Алессандро, как минимум десять тысяч дезертиров живет сейчас под городом.

— Их выкурят. Количество не спасает. Это слишком большой куш, чтобы пройти мимо.

— Ты не знаешь катакомб. Там тысячи входов и выходов. Под землей Рима больше, чем на земле.

— Как они питаются?

— Через рот.

— Да ладно тебе.

— Воруют. Убивают коров и овец, которых находят на полях… тоннели уходят далеко за городские стены. Им помогают люди, такие как я.

— Я собираюсь вернуться, — признался Алессандро.

— Тебя расстреляют.

— Только не сейчас, — возразил Алессандро.

— Из-за этого прорыва?

— Именно.

— Теперь они будут расстреливать столько людей, что им не хватит пуль, — не согласился с ним Гварилья.

— Нет. После перегруппировки им потребуются живые.

— Ты чокнутый.

— Не хочу, чтобы за мной пришли, когда я буду сидеть у постели отца. Он болен. Его это убьет. У меня такое странное чувство, что он будет жить, если я скажу правду. Поэтому я собираюсь сказать ему, что должен вернуться, и вернусь.

— Как видишь, — в голосе Гварильи прозвучала нотка горести, — даже согласившись с тобой, я не смогу ничего сделать.

— Знаю.

— Но ты прислушаешься к моему предупреждению, так?

— Он, возможно, и легкомысленный, но он для меня важнее твоего предупреждения, и он заслуживает шанса на спасение.

— Тот еще шанс.

— Это будет его решение.

— Естественно, это будет его решение. И он пойдет с тобой. Он так молод и так глуп, что пойдет. Они возьмут вас обоих и поставят к стенке.

— Возможно.

Гварилья подошел к детям, которые играли у жаровни.

— Посмотри на них. Я знаю, для тебя они, наверно, не так прекрасны, как для меня…

— Они прекрасны, — перебил его Алессандро.

— Нет, — настаивал Гварилья, — не такие они и прекрасные, но для меня, Алессандро, лучше них никого нет. Я этого не знал, пока не увидел их. Странное дело, как только ты теряешь веру, у тебя появляются дети, и жизнь начинает снова.

Девочка подняла голову.

— Папа, папа! Когда ты сделаешь мне еще одну лошадку? — спросила она.

— Я буду вспоминать о тебе, — с этими словами Алессандро ушел. Гварилья запер дверь и повернулся к детям.

* * *

К тому времени, как Алессандро добрался до кафе, облака рассеялись, и небо синело до самого горизонта. Хотя стало жарко и солнце слепило глаза, в кафе царили прохлада и полумрак, так что официантам приходилось щуриться, когда они смотрели на улицу через большие окна. Посетителей было еще мало, но кофеварки уже пыхтели, как паровозы. Они сверкали начищенной медью, бронзой и сталью, а резервуары наполняла кипящая под давлением вода, готовая выплеснуться в армии чашек, стоявших рядом с армиями блюдец и бригадами сверкающих ложек. Под стеклом расположились торты и пирожные, на мраморных прилавках между сахарницами и молочниками — мраморные подносы с поленницами бутербродов с маслом. Ароматы кофе, пирожных и горячего шоколада бились друг с другом в воздухе, точно истребители. Все, что могло сверкать, сверкало. Вода булькала, официанты, в основном старики, выстроились вдоль стойки из красного дерева с медной отделкой в ожидании наплыва клиентов.

Восемь пар глаз следили за каждым движением. Если кто-то поворачивался на стуле, человек с полотенцем на согнутой руке тут же возникал рядом, чтобы выполнить любую прихоть посетителя. Официанты читали мысли. Могли предугадать, остановится велосипедист у кафе или проедет мимо, и что он или она закажет.

Когда Алессандро вошел под навес, пожилой официант шепнул человеку, стоявшему за стойкой:

— Один горячий шоколад, очень черный, очень горячий и три бутерброда с маслом.

— Чай и два бутерброда, — высказал свою версию бармен, и они поспорили.

Фабио уже выходил из дверей. Этого хватило, чтобы понять, что пришел друг Фабио, и о споре забыли. Как бы то ни было, оба знали, что не пройдет и часа, как в кафе набьется столько народу, что не услышишь собственного голоса.

— Хорошо выглядишь, Алессандро. Мы прорвались! — Фабио склонился над меню, словно объяснял что-то посетителю, которого видел впервые.

— Ты можешь присесть? — спросил Алессандро.

— В принципе?

— Я про сейчас.

— На мой коксикс?

— Чего?

— Глютеус максимус? Обтуратор интернус? Пириформис?[59]

— Что на тебя нашло?

— Я теперь интеллектуал.

— Зачем это?

— Нынче женщины предпочитают интеллектуалов, особенно женщины с большой грудью, поэтому пришлось стать интеллектуалом.

— Правда?

— Будь уверен.

— И можешь поддержать беседу о Платоне и Джордано Бруно?

— Это мужчины.

— А как насчет Малларме?

— Изобретатель велосипеда[60].

— Ты все такой же.

— Нет, я другой.

— В чем же? Можешь принести мне горячий шоколад и несколько бутербрдов?

Фабио выкрикнул заказ.

— Ты мне не веришь. Думаешь, я псих.

— Нет, конечно. Учитывая, где мы побывали.

Фабио сдвинул брови, насупился. Потом улыбнулся и рассмеялся, да так, будто смеялся над собой.

— Мне неудобно говорить.

— Да брось ты.

— Ну… — Он долго молча смотрел на Алессандро. Оба чувствовали себя идиотами. — Я хочу вернуться. Это безумие, но я не хотел уходить. Пришлось, сам знаешь.

— И что же?

— Я говорил с Гварильей. Он работает… — Фабио понизил голос и чуть ли не спрятался за меню. — Он работает за углом.

— Я только что от него.

— Он тебе не сказал? Это перекусил цепи Джанфранко. Потом он сам взял ножницы и стал освобождать остальных. И тут на верхней палубе появился полковник. Как только увидел нас, бросился за револьвером. Джанфранко метнулся на верхнюю палубу и помчался за ним. Убил теми самыми ножницами. Потом попытался отрезать голову. И тут же прыгнул в воду, даже не оглянувшись, как дикий зверь. Полковник был очень приятным человеком. У него осталась дочь. Сам видишь, правота на стороне армии. Джанфранко — дерьмо, и он, вероятно, будет жить вечно. С этого все и пошло. Чем больше людей прыгало за борт, тем больше народу хотело последовать их примеру. Даже лейтенанты прыгнули раньше меня. Никому не хотелось брать вину на себя. Я и подумал, что уж лучше побуду дома перед тем, как меня расстреляют, чем получу пулю в лоб сразу по прибытии в Венецию, но теперь я хочу вернуться. Наверное, я чокнутый.

— А я как раз по этому поводу и пришел.

— Гварилья вернуться не сможет. Он отрезал себе ногу.

— Знаю.

— Давай прямо сегодня. Нас, конечно, могут расстрелять, но что-то подсказывает, что не расстреляют.

— Мне тоже так кажется, что теперь точно не расстреляют.

— Или мы можем двинуться к передовой и попасть под перегруппировку. Никто никогда ничего не узнает.

— Очень возможно.

— Так идем?

— Сейчас не могу, — ответил Алессандро и объяснил, в чем дело. Он сможет пойти, когда отец достаточно окрепнет, чтобы можно было перевезли его домой, где-то через неделю или дней через десять. Готов Фабио подождать? Фабио согласился. Помимо прочего, еще и потому, что в кафе начала частенько захаживать одна женщина из Новой Зеландии.

— Из Новой Зеландии?

— Точеный нос, каштановые волосы, зеленые глаза, грудь вот такая, — он отодвинул меню на расстояние вытянутой руки.

— Ладно, — кивнул Алессандро. — Ты обделываешь свои дела, а я свои. И будем надеяться на лучшее.

— Естественно, — ответил Фабио. — Интеллектуалы всегда надеются на лучшее. Это называется цинизм. — Потом он принес Алессандро серебряный кувшинчик с горячим шоколадом и три бутерброда с маслом. — За счет заведения, — и вернулся к стойке.

Алессандро оглядел просторный полупустой зал. Фабио стоял среди пожилых официантов с полотенцем на руке. Выглядел абсолютно на своем месте в красивом пиджаке официанта и в брюках с высоким поясом, но одновременно казался здесь и совершенно инородным объектом, ведь Алессандро помнил молодого солдата с винтовкой, которая смотрелась на плече совершенно естественно, как продолжение тела.

* * *

На следующий вечер, через полчаса после того, как Алессандро ушел в больницу святого Мартино, к дому приблизилось четверо солдат в полевой форме. Один вошел в сад с боковой улицы и занял позицию за деревом. Загнал патрон в казенную часть и положил винтовку на ветку, прицелившись в дверь черного хода. В сгущающихся сумерках напряженно ждал, словно из кухни намеревались атаковать немцы. Другой расположился на улице. Он имел возможность застрелить любого, кто попытается выйти через парадную дверь, но стрелять ему определенно не хотелось, поэтому винтовка висела у него на плече, стволом вниз, а сам он сидел на бочке и болтал ногами, как мальчишка.

Оставшиеся двое с двух сторон подошли к парадной двери, вытащили револьверы и позвонили. Пять минут спустя, убедившись, что никто не открывает, они принялись рассматривать один из четырех возможных вариантов, с которыми сталкивались постоянно. Или в доме никого не было, или беглец уже ускользнул потайным ходом, или спрятался где-то в доме, и тогда есть возможность его убить, обшарив комнату за комнатой.

Пока один наблюдал за окнами, держа их на мушке, второй занимался замком. У него ушло двадцать минут, но в результате замок открылся бесшумно, словно адвокат Джулиани воспользовался своим ключом. Они открыли дверь и заглянули в дом. Потом вбежали, тяжело дыша, их взгляды обшаривали каждый угол, оба держали револьверы двумя руками, готовые стрелять при малейшем движении, которое уловит глаз. Потом обошли дом, ни на миг не расслабляясь. Некоторые из коллег позволяли себе расслабиться, осмотрев большую часть дома, и это приводило к печальным последствиям: до зубов вооруженный дезертир поджидал их в последнем бельевом шкафу, а то и в винном погребе, и опережал с первым выстрелом.

Поэтому они не убрали оружие, даже когда осмотрели все комнаты и позвали в дом двух других солдат, поскольку не могли решить, а вдруг дезертир все-таки не убежал, а затаился в укромном месте, чтобы внезапно выскочить и расстрелять их в спину. Человека уже ничего не сдерживает, если его загнать в угол в собственном доме.

После того как парочка ожидавших на улице поднялась наверх, чтобы взглянуть на белье Лучаны, небрежно брошенное на неубранной постели, все четверо разошлись по первому этажу. Одного вида розового шелка и запаха духов хватило, чтобы всех охватило неистовое желание. Когда они заметили в углу пару остроносых женских туфель и поняли, что именно в этой комнате, где они сейчас находятся, спала, а потом одевалась женщина, как минимум на пару минут они выбыли из строя. Потом присоединились к другой паре, чтобы устроить засаду на, как они думали, любовника этой женщины.

Они не курили, зная, как далеко распространяется запах табачного дыма. Тихонько затаились в гостиной, столовой, на лестнице. Несколько минут говорили нормальными голосами, но голоса становились все тише и надолго замолкали по мере того, как шло время и приближался момент возвращения Алессандро.

В какой-то момент один нарушил очередную паузу:

— Как думаете, он будет сопротивляться? Богачи сопротивляются?

— Обычно, нет, — донесся ответ с лестницы. — Они не знают, что спастись можно только здесь. Не понимают, что произойдет. Думают, все как-нибудь образуется.

Раздался щелчок.

— Что это?

— Я снял винтовку с предохранителя.

— Держал ее на предохранителе? Дурак.

— Мне казалось, что снял.

— Заткнись.

— Сам заткнись.

— Просто сиди тихо. — И все последовали этому совету. Ждали, полусонные, в чистенькой зеленой форме с кожаными ремнями, не выпуская из рук винтовку или прижимая к груди револьвер.

— А если его здесь нет? — Голос солдата, который сидел в гостиной, прозвучал как-то слишком громко.

— Он здесь. Кто-то его видел.

— А если он уже ушел?

— Тогда мы его не возьмем, — ответил другой, с лестницы. — Но не волнуйся, они всегда приходят домой. Именно для этого и бегут с фронта.

— Мне такая работа не нравится.

— Можешь попроситься на передовую.

* * *

Алессандро знал, что отец умирает, но в то же время и не хотел этого знать. Однако жизнь старика подходила к логическому завершению, об этом свидетельствовали не вызывающие сомнений признаки. Даже Лучана понимала, что происходит. Отец иногда изумлялся, случалось, пугался, его переполняло сожаление, но обдурить его не представлялось возможным.

Алессандро же видел то, чего и в помине не было, и одновременно не желал замечать очевидного. Всем известно, что если перед глазами двоится, очень трудно определить, какой из двойников настоящий. От Алессандро не укрылись и нарастающая слабость, и временные, пусть и ненадолго, уходы в другой мир, и затрудненное дыхание, и дрожь во всем теле, и движения руки, ползущей по простыне в поисках чего-то, существующего в другом измерении. После долгих лет уверенности в себе и внутренней уравновешенности, мудрости, власти и самоконтроля, адвокат Джулиани теперь все забывал, смеялся невпопад, не понимал, где находится. Ради неуправляемых полетов он оставлял даже дочь, которую любил больше всех и всего на свете, — и детям казалось, что в места, откуда открывается вид на другой мир, его водит ангел. Он не хотел уходить, боялся, но ангел убеждал, что ничего страшного в этом нет, готовил к путешествию в царство тьмы, света и вечности.

Алессандро не знал, как проживет в этом мире хотя бы полсекунды без отца. Не все родители любят детей больше всего, и часто связь между родителями и ребенком куда менее прочна, чем с некоторыми совершенно чужими людьми или принципами, и только после смерти одного другой осознает свою любовь или вновь путает ее с понятием, принципом или сожалением, но между Алессандро и его отцом такая связь уже была установлена еще раньше, возможно, когда отец обнимал сына или говорил с ним в моменты великой грусти или страха. Вероятно, истинная любовь, не нуждающаяся в прикосновениях, заверениях и восхищении, безмерная любовь адвоката Джулиани к детям вызывала и безмерную любовь детей к отцу.

Все потуги и усердие Алессандро основывались на надежде и силе воли. Он не мог позволить отцу умереть. Он сохранял здравомыслее и не позволял себе распускаться в разговорах с доктором Де Росом или со специалистами, которые появлялись очень редко, точно троллейбусы в дождливую погоду. Он все делал, все замечал, помогал в меру сил, когда медсестрам требовалась помощь, демонстрировал недюжинную силу, если возникала необходимость поднять адвоката Джулиани. Чрезвычайно почтительно держался с монахинями, тянулся к ним всей душой, так что им было приятно подходить к кровати его отца. Хорошо одевался, всегда выглядел чистым и аккуратным. Проводил долгие часы, стараясь найти какое-нибудь упущение врачей. Он знал, как мягко надавить на них, если обнаруживал, что они вроде бы чего-то не сделали, а потом тотчас же извиниться, осознав собственную неправоту.

Казалось логичным, что именно теперь оборона итальянцев рухнула, словно адвокат Джулиани и миллионы солдат сражались на одной проигранной войне, только на совершенно разных фронтах, хотя на самом деле все было не так. Речь шла о разных войнах. Его отец участвовал в великой войне, где главную роль играла не борьба, а тайна. Война была невидимой, молчаливой и абсолютной. Побеждали в той войне, на которой сражался его отец, только верой и воображением, да и то никто не мог точно сказать, действительно ли это были победы.

Один из солдат умер, и его кровать пока пустовала. Лучана сидела рядом с отцом, лицом напоминая Алессандро солдата, пытающегося определить, с какой стороны противник ведет огонь. Кожа адвоката Джулиани обрела землистый оттенок, поэтому все белое и серебристое на этом фоне просто сияло. Он вновь потерял сознание, и, учитывая его общую слабость, они не пытались привести его в чувство.

— Где ты был? — спросила Лучана брата. Хотя она собиралась вложить в вопрос раздражение и злость, но слишком устала для этого.

— Ходил к специалисту, но его не оказалось на месте. Уехал в армейский госпиталь Виченцы.

— Какого специалиста?

— По сердцу.

— Но один у нас уже есть.

— Может, этот знает больше. Кто хуже, бесхребетный сукин сын, который говорит тебе, что проигрывает сражение, или уверенный в себе сукин сын, который сохраняет у тебя надежду, что итогом все-таки будет победа? Не понимаю, как врачи могут быть такими самодовольными. У них же постоянно умирают пациенты. Казалось бы, они должны быть смиреннее всех в мире, так нет же, держатся, точно генералы.

— А почему генералы держатся, точно генералы? — спросила Лучана. — У них все время гибнут солдаты. Будь они бизнесменами, давно бы обанкротились. Почему потеря душ влечет меньшую ответственность, чем потеря денег?

— Я знаю, Лучана, — ответил Алессандро, не поднимая на нее глаз. — Я видел это своими глазами. — Он подошел к кровати. — Папа? — позвал он, хотя и знал, что ответом ему будет лишь хрипловатое дыхание, которое теперь иногда прерывалось тишиной, заставлявшей их взглянуть на отца, даже если они клевали носом. — Он теперь такой маленький. Посмотри на него. Просто не могу поверить. Это же наш отец. Он совсем белый и серебристый, как выбеленная солнцем травинка.

— Не говори так.

— Это правда. Посмотри, каким он стал. Я помню, как он возвышался надо мной — с черными волосами, загорелый и сильный.

— Когда он перестал заниматься греблей? — спросила Лучана.

— У него не было времени. С возрастом ему становилось все сложнее спускать лодку на воду и бороться с течением, когда оно сильное. Он сейчас такой хрупкий, словно сублимируется.

— Что такое сублимироваться?

— Переходить из твердого состояния в газообразное, минуя жидкое, словно снег на солнце. Исчезает прямо на глазах.

Один из солдат застонал во сне. Похоже, он умирал. Застучал зубами.

— Позови медсестру, — попросил Алессандро, и Лучана выбежала из палаты.

Алессандро опустился на колени и прижался щекой к подушке отца.

— Папа, — прошептал он на ухо старику, — заканчивай с этой ерундой, поднимайся, начинай жить снова, хватит умирать. — Отец внезапно открыл глаза, заставив Алессандро отпрянуть назад, а когда адвокат Джулиани нашел взглядом сына, выглядел он на удивление отдохнувшим и в здравом уме.

— Алессандро, где мы?

— В больнице.

— Какой больнице?

— Святого Мартино.

Адвокат Джулиани огляделся.

— Когда я сюда попал?

— Месяц назад.

— Месяц?

— Да.

— С чем?

— С сердцем.

— Мне кажется, я сплю, но я ведь не сплю, да?

— Ты начинаешь поправляться. Теперь у нас есть лекарство, которое тебе необходимо. Орфео добыл его через армию. Температуры у тебя уже нет.

— Я и не знал, что у меня повышалась температура.

— Как ты себя чувствуешь?

— По ощущениям у меня нет тела. Я плаваю, и мне это не нравится. Я же не пьяный?

— Нет, — подтвердил Алессандро.

— Я такой легкий, словно у меня остались одни глаза… даже не глаза, как будто я стал точкой, из которой могу все видеть. Я же не летаю, правда?

— Ты в кровати. Тело у тебя есть, — Алессандро легонько сжал руку отца. — Чувствуешь?

— Мне давали какие-то таблетки?

— Да, может, дело в них.

— Я не против того, чтобы летать, но скажи им, чтобы больше не давали.

— Хорошо. Скажу.

— Где мама?

Алессандро опустил голову. Потому что на глаза у него навернулись слезы.

— Ее сейчас нет. Она спит. Мы по очереди дежурим у твоей кровати. Лучана здесь, вернется через минуту.

— Лучана, — повторил отец, закрывая глаза. А когда снова открыл, спросил: — Где Лучана?

— Здесь. Вышла в коридор.

— Я думал, ты в армии, Алессандро.

— Так и есть. Приехал ненадолго.

— Обычно никого не отпускают.

— Я должен вернуться. Скоро.

— Я думал, ты умер.

— Папа, я здесь.

Вошла Лучана, за ней — медсестра, которая направилась к солдату, отгородилась ширмой и начала делать то, что положено, невидимая.

— Он очнулся, — порадовал Лучану Алессандро. Отец позвал ее, она его поцеловала. — Папа еще не полностью пришел в себя, но я рассказал ему, что происходит: ему лучше, температура спала, он сможет вернуться домой.

— Который час? — спросил отец.

— Уже вечер, папа, около девяти. Мы побудем с тобой, пока у тебя не пройдет ощущение, будто ты летаешь.

— Это не обязательно.

— Мы так хотим, — ответила Лучана.

— Лучана пойдет домой немного поспать, а я останусь с тобой.

— Я тоже останусь, — возразила Лучана.

— Ты провела здесь весь день.

— Вот что я тебе скажу. Иди-ка домой, немного поспи и возвращайся к полуночи сменить меня. Мне не сложно побыть здесь еще несколько часов, а если ты собираешься не спать всю ночь, тебе надо отдохнуть. Потом проводишь меня домой и вернешься.

— Ладно, — согласилась она. — Позволь мне только умыться перед уходом. — Она повернулась к отцу. Он лежал с полузакрытыми глазами, веки трепетали, словно стали невесомыми. — Я только на минутку.

Оставшись наедине с отцом, Алессандро на секунду замялся, потом нагнулся к нему.

— Папа, ты меня слышишь?

— Да, — отозвался адвокат Джулиани так тихо, что Алессандро повторил вопрос.

— Папа, ты меня слышишь?

— Да, я тебя слышу, — в голосе отца послышалась нотка раздражения, и Алессандро это понравилось: это показывало, что он не сдался болезни.

— Я хочу сказать… — начал Алессандро и замолчал, смутившись. — Я хочу, чтобы ты знал… помнишь, ты читал мне книжку про немецких кроликов, когда мне было два года?

— Каких кроликах?

— Детскую книжку про семейство кроликов в поле… как за ними гнались охотники, их приключения и все такое?

Адвокат Джулиани кивнул.

— Я сидел у тебя на коленях, привалившись к твоей груди. Иногда я засыпал.

— Да, помню.

— Ты читал ее мне, когда возвращался с работы. Еще в рубашке и пиджаке, до обеда. Я прижимался головой к рубашке, и от нее пахло трубочным табаком. Я хочу сказать… Не знаю, как выразить… Это лучшие воспоминания в моей жизни. Таким счастливым я никогда больше себя не чувствовал. Мир казался идеальным.

Алессандро заплакал. Слезы потекли по щекам, как он ни старался сдержаться. Отец протянул руку и сжал руку Алессандро, лежащую на кровати.

* * *

Во всех документах, уведомлениях и приказах огромная крепость из камня и бетона, возведенная на утесе над морем к югу от Анцио[61], проходила как Четвертая военная тюрьма или ВТ-4, но те, кто находился там, называли ее исключительно «Звездой морей». Она, казалось, плыла над морем, как в ясную ночь звезды плывут над водой и ветром. В загадочной и увлекательной беседе — в потрескиваниях, шипении и прочих вроде бы бессвязных звуках пены, волн и ветра — звезды, казалось, обменивались с морем невероятными секретами, делились открытиями, до которых еще никто не додумался. Звезды и волны обменивались невероятными объемами информации, поступающей мощным и быстрым потоком, непостижимым для человеческого разума, ее передавали бесчисленные голоса, разговаривающие с бесчисленными огнями. Солдаты, которых отправляли в «Звезду морей», потерявшие честь, лишенные желаний и надежды на спасение, знали душу ночного моря. Ничего другого у них не осталось.

Алессандро привезли в «Звезду морей», расположенную неподалеку от Рима, после пяти или шести остановок в других местах. Армии потребовалось четыре дня и печати с подписями на полусотне страниц, чтобы препроводить его из собственного дома в крохотную камеру над морем.

Последние несколько километров он прошел пешком в колонне людей, прокованных за кольцо на левой лодыжке к общей цепи. Охранники то и дело пересчитывали их, словно не верили ни собственным глазам, ни прочности стали. Заключенных переодели в военную форму, чтобы они вспомнили армейскую дисциплину и с большей готовностью подчинялись приказам.

В Анцио они спустились на пляж и двинулись к «Звезде морей», которую видели издалека. В это ноябрьское утро солнце светило так же ярко, как весной или летом, и о том, что на дворе осень, можно было догадаться только по черным теням. Море волновалось. Высокие волны обрушивались на берег, ветер далеко разносил брызги, так что у солдат, которые носили очки, линзы покрылись тонким слоем соли. Но и без брызг им приходилось нелегко: солнце жарило так, что они обливались потом. Они шли под грохот прибоя, на гимнастерках оливкового цвета проступали темные пятна, цепи блестели от воды.

Хотя Алессандро радовали волны и ветер, который гнал их на берег, каждый шаг, увеличивающий расстояние от Рима, причинял невыносимую душевную боль. Он находился у моря, шел под ярким солнцем, а его отец и Лучана оставались вдвоем в палате на верхнем этаже больницы. Несомненно, и над больницей синело безоблачное небо, а в ящике на окне цвела герань, красная, точно кровь, но холодный камень улиц и площадей, деревья, теряющие листву, уступали тому, что открывалось его глазам, когда он шел к «Звезде морей».

Если бы раньше все пошло по-другому, Джулиани всей семьей могли бы проводить этот день на берегу. Пришли бы с завтраком в корзинке, и Алессандро с отцом полезли бы в воду, гордясь тем, что не столь чувствительны к холоду, как синьора и Лучана, которые притворялись бы, что приходят в ужас, видя мужчин, которые лезут в Тирренское море в ноябре.

Алессандро не сомневался, что Лучана приложит все силы, чтобы отец поправился, но боялся, что потрясение его убьет, если ему скажут, что Алессандро расстреляли. И это будет конец для них всех. А может, он все-таки выживет. А если нет, может, выживет Рафи, Лучана родит ребенка, и у адвоката Джулиани появится внук с золотыми волосами. Возможно, его назовут Алессандро — или Алессандра, если это будет девочка.

* * *

Алессандро посадили в узкую камеру с маленьким окошком во внутренний двор, где проводились казни. По другую сторону двора за высокой стеной шумело море. Окно перегораживали два толстых стальных прута, а стекла не было. В воздухе стоял запах кухни, на которой постоянно что-то готовили, чуть сладковатый, как у ванильного крема. Второй заключенный постоянно мерз от сырого морского ветра, врывающегося в окошко, и сидел на койке, завернувшись в два одеяла, будто индеец.

Правда, индеец в очках со стальной оправой и лицом интеллектуала. При появлении Алессандро он явно опечалился, тяжело вздохнул и сбросил одно одеяло.

— Это твое.

— Мне оно ни к чему, — сказал Алессандро, все еще разгоряченный после прогулки на солнце.

— Еще понадобится, когда остынешь, особенно ночью. И двух-то мало. Теперь мы оба замерзнем.

— Как тебя зовут? — спросил Алессандро, предварительно представившись.

— Лодовико.

— А фамилия?

— Просто Лодовико.

— Почему так? — удивился Алессандро.

— Потому что я коммунист, — поморщившись, ответил Лодовико.

— У коммунистов что — нет фамилий?

— Когда они являются членами тайных организациях, нет. Если армии удастся составить вместе еще несколько элементов этого пазла, моих товарищей схватят и расстреляют.

— Ты не дезертир?

— Дезертир.

— Тебя расстреляют как дезертира или как коммуниста?

— Это одно и то же, но слишком сложно объяснять, когда так холодно.

— Значения это не имеет, мне без разницы.

— Я думаю, причина в том, что ты веришь в юридическую систему, которая будет нас судить.

— Да, я верю, что нас признают виновными и расстреляют.

— По вере вашей воздастся вам.

— Неужели? В последние годы такого не наблюдалось.

— Что-то не хочется мне с тобой говорить. — Лодовико встал, подошел к окну. — Ты не ученый и не материалист.

Алессандро оттолкнул его, чтобы выглянуть во двор. Квадрат двадцать пять на двадцать пять метров, у противоположной стены десять столбов высотой чуть меньше человеческого роста. Все в щербинах и выбоинах, словно линейные монтеры неделями лазали по ним. И стена вся выщерблена. За стеной синело море. Волны катились к берегу, бликуя на солнце, белые барашки то и дело появлялись на гребнях, напоминая цветы.

— Здесь расстреливают, — догадался Алессандро.

— Каждый день, — подтвердил Лодовико. — При коммунизме такого не будет.

— Естественно.

— Это правда.

Алессандро покачал головой:

— Индеец Лодовико, испокон веков мир видит империи, теократии, рабовладельческие государства, анархию, феодализм, революционные правительства, все, что только можно придумать, но, какой бы ни была власть, костры, гильотины и лобные места неизменно остаются.

— Научный социализм от этого откажется.

— При научном социализме убийства станут научными и социалистическими.

— Действительно, поначалу может возникнуть необходимость ликвидации врагов революции, — признал Лодовико.

— Да, я знаю. Расстрельные столбы очень пригодятся. Поэтому их никто никогда и не убирает.

— Ты совершаешь огромную ошибку, — заявил Лодовико, — утрачивая веру в совершенство человека в угоду мечтам о граде Божьем и Боге, существование которых доказать невозможно.

— Град Божий, в который я верю, Лодовико, невозможно продемонстрировать. Это вопрос веры и откровений, а не логических доводов. Ты, однако, заявляешь, что продемонстрировать твой Град Божий можно, но, разумеется, это не так.

— При нашей жизни.

— Доказательств у тебя, так же, как и у меня, нет. Разница в следующем: чтобы доказать, что твоя попытка может принести миру, ты должен согнуть этот мир в бараний рог. По крайней мере, мои грезы не требуют от человечества подстраиваться под них.

— Ты, вообще, кто? — спросил Лодовико. — Иезуит?

— Нет.

— Откуда ты столько знаешь о политических системах?

Алессандро сел на нары, заменявшие койку.

— У меня был удивительный конь.

— Ты от него узнал о политических системах?

— Да.

— От коня?

— Да. Его звали Энрико. Когда началась война, его забрали в кавалерию. Насколько я его знаю, он наверняка еще жив, хотя и не так молод, как прежде. Я его отлично выдрессировал. Мы устраивали гонки с поездами и побеждали, и я научил его одному трюку. Так вот и узнал все насчет политических систем. Мы часто ездили на Виллу Дориа Памфили. Иногда парк открывали для публики, иногда — нет, но лошади это не объяснишь. Лошади как коммунисты: им не нравится принцип частной собственности, и Энрико хотелось скакать по Вилле Дориа, даже когда ее запирали на замок. С северной стороны, рядом с воротами, была железная решетка в человеческий рост с острыми штырями. И Энрико следовало перепрыгнуть через нее так, чтобы не задеть живот, задние ноги и гениталии. Мы это делали. На самом деле. Не один раз — часто.

— И какая тут связь с политическими системами?

Алессандро наклонился вперед.

— Дело в том, индеец Лодовико, что интеллектуальные проблемы, в том числе и политические вопросы, это пазлы и лабиринты, в которых ты можешь пробродить до смерти, поворачивая туда-сюда, пока у тебя не закружится голова, и тебе останется только признать, что ты ничего не понимаешь в происходящем. Стены в этих лабиринтах — это железные решетки с острыми штырями, они обрекают мыслителей на вечное странствие, и, лишь перепрыгнув через эти решетки, мыслитель может увидеть, как выглядит правильно сложенный пазл. После решетки, через которую мы прыгали с Энрико, проблемы политических систем уже не кажутся мне неразрешимыми.

— Ты чокнутый, — покачал головой Лодовико.

Алессандро назидательно поднял палец.

— При всем том я, по крайней мере, могу назвать тебе мою фамилию, а когда меня поведут к столбу, мои грезы только начнутся, тогда как твои, по твоему собственному определению, должны подойти и подойдут к бесславному концу.

— Ты обманываешь себя. Твои иллюзии разобьются перед самым концом. Пользы они тебе не принесут. Увидишь.

Алессандро встал и прошел к окну. Послеполуденный туман окутал море почти до самого горизонта, где оставалась сверкающая полоса синего и белого света.

— Ты бы позволил лошади раз за разом переносить тебя через острые штыри, сохраняя уверенность, что они не проткнут ей живот?

Лодовико ответил, что нет.

— Да, — продолжил Алессандро, — это было опасно, безрассудно — прыгать через такую высокую решетку. Даже когда мы еще приближались к ней, я не до конца верил, что Энрико сможет ее перепрыгнуть.

— Тогда почему ты это делал?

— Я доверял его силе и уверенности больше, чем собственной слабости и сомнениям. Это всегда срабатывало. Я получил хороший урок.

— А если бы не сработало?

Алессандро улыбнулся.

— Ну, значит, не сработало. — Он привалился к стене. — Ладно, синьор Индеец, о чем мы поговорим завтра?

— О еде. Могу только сказать, я рад, что ты неверующий. Когда верующих ставят к стенке, они начинают сползать на землю, их охватывает страх, и они молятся Богу. Лучше бы уж молчали.

— Но я верующий.

— Не из тех, кто хнычет.

— Да, не из тех.

* * *

Внезапно глубокой ночью Алессандро нарушил тишину:

— Теперь я еще лучше осознаю разницу между мужчиной и женщиной.

— Ты про что? — в полусне спросил Лодовико.

— Будь ты женщиной, даже совершеннейшей незнакомкой, мы бы лежали в объятиях друг другу уже через пятнадцать минут после захода солнца.

— Но я не женщина.

— Это я знаю, но с твоей сестрой все было бы иначе.

Лодовико подпрыгнул, словно огромный пес, разбуженный крепким пинком.

— Оставь мою сестру в покое, а не то умрешь до того, как тебя выведут во двор! — рявкнул он.

— Представь себе, что твою сестру приговорили к смерти. Стал бы ты возражать, если б перед расстрелом она утешилась в моих объятиях?

— Не знаю.

— Я бы нежно обнимал ее. Прижимался лицом к ее щеке и шее. Согревал. Это были бы невинные объятия. Я бы любил ее, Лодовико, пусть и не знал раньше. И не имело бы значения, хорошенькая она или нет. Не в этом дело. Разницей между мужчиной и женщиной, — продолжал Алессандро, — я наслаждался так часто. Хотелось бы наслаждаться еще больше, да только половина этого наслаждения вызывалась сдержанностью и скромностью… и с этим лучше не перебарщивать, как случилось со мной. А может, я все делал правильно, даже если думал, что недостаточно смел. Не знаю, но здесь, когда жизнь подходит к концу, я вижу: самое прекрасное, что может быть между мужчиной и женщиной, не физическое завершение их любви, а взаимное уважение друг к другу.

— Возможно, так и есть, но, вероятно, ты не можешь этого знать, пока тебя не приговорят к смерти.

— Ты всегда приговорен к смерти. Это лишь вопрос времени.

— Есть что-то особенное в том, что тебе осталось всего одна или две недели, так? — спросил Лодовико. — Жалко, что здесь не расстреливают женщин, потому что тогда женщины пришли бы в наши камеры, согрели бы нас и осчастливили, а мы бы вели себя очень скромно.

— Совсем не обязательно их расстреливать. Можно было бы просто приводить их сюда.

— Верно, — Лодовико улыбался безумно, как Чеширский кот. — Почему бы тебе не сказать им про это, когда тебя будут судить?

— В отличие от тебя, я не альтруист.

— Все потому, что ты не коммунист.

— Сколько тебе лет, Лодовико?

— Двадцать два.

— Ты прощен.

— А тебе?

— Двадцать семь.

— Ты не вправе меня прощать. Я умру коммунистом.

— Знаю.

— Чем ты вообще занимался в жизни?

— А что?

— Подозреваю, что ты социальный паразит.

— Собирался стать профессором эстетики.

— А-а-а-а! Видишь! Ты ничего не делаешь, ничего не созидаешь! Неудивительно.

Поначалу эти слова пролетели сквозь разум Алессандро как пулеметные пули, рассекающие воздух над окопом. Его знания, никуда не девшиеся, внезапно вспыхнули ярким пламенем: все греки, разумеется, Декарт, Локк, Шефтсбери, Лейбниц, Вико, Гердер, Шиллер, Кант, Рильке, Китс, Шеллинг и сотня других. Заряженные в орудие, они вот-вот могли выстрелить. Алессандро уже готовился изложить принципы интуиции, аналогии, гармонии, историзма, интеллектуализма, спиритизма, отношения материалистического к эстетическому, различных школ теологии… Но тут же понял, что это все разговоры, ласкающие слух разговоры, не имеющие никакой силы. В конце концов, красота необъяснима и воспринимается скорее душой, чем рассудком, как песня.

— Ты прав, Лодовико. — И у него защемило сердце.

Десять минут морской ветер гнал влажный туман в окно, и они дрожали от холода.

— Подожди до утра, когда начнутся расстрелы, — предупредил Лодовико. — Это тебя потрясет. Вышибет землю из-под ног. Я видел это уже много раз.

— Я тоже видел, как люди умирают в окопах, — ответил Алессандро.

— Тут совсем другое дело.

* * *

Завтрак принесли до рассвета, когда в длинных коридорах между рядами камер догорали свечи. Под присмотром надзирателей толком еще не проснувшиеся заключенные получили по чашке молока и куску хлеба.

— Ешь не очень медленно, но и не очень быстро, — предупредил Лодовико.

Алессандро спросил, почему.

— Будешь есть слишком медленно, расстрелы начнутся еще до того, как закончишь, и тебя вырвет. Если слишком быстро — вырвет, как только начнут стрелять.

— Так с какой скоростью надо есть?

— Бери пример с меня, — ответил Лодовико. Алессандро никогда не видел, чтобы кто-нибудь ел так быстро, и едва он закончил, как ворота во двор отперли и распахнули.

Первыми появились солдаты расстрельной команды, все с отменной выправкой, в начищенных сапогах, в отглаженной форме. Они смотрели прямо перед собой и обращались с винтовками, как солдаты почетного караула, которым никогда не приходится стрелять.

— Это их единственное дело, — пояснил Лодовико. — Причем всегда одни и те же. Потом не смогут жить с тем, что делали, но и бунтовать — не про них.

Стоя у окна, Алессандро наблюдал, как сверкают надраенные пуговицы, когда на них попадает свет.

— Они лучше других знают, что с ними будет, если взбунтуются, — заметил он.

— Можно убежать.

— Все, кого они расстреливают, пытались убежать.

Алессандро схватился за прутья решетки, когда во двор вывели десять человек, которых сопровождали три священника с раскрытыми Библиями. Неподалеку стоял с десяток охранников. Оковы и цепи с приговоренных снимали только после казни. Могильщики ждали слева с двухколесными тележками, от одного вида которых некоторым приговоренным к смерти становилось худо.

Священники начали читать Библию. Иногда поднимали глаза на лица приговоренных, одетых в форму, похожих друг на друга. Некоторые стояли, не выдавая никаких эмоций. Другие покачивались взад-вперед. Один плакал, согнувшись, словно судорогой свело живот.

— Запах чувствуешь? — спросил Лодовико Алессандро. — Это говно. Срут в штаны. И ты насрешь.

— Черта с два, — ответил Алессандро. — Не собираюсь представать перед Господом измаранный дерьмом.

— Кто-то это уже говорил, — ответил Лодовико. — Сказал, потом подумал, посмотрел на меня и добавил, что значения это не имеет. Мол, «Бог омоет меня перед тем, как я предстану пред Ним».

Два офицера с документами в руках с важным видом вошли во двор. Спокойными, ровными голосами зачитали каждому его приговор, отступили назад. Один отдал приказ, и приговоренные направились к стене, выстроились у столбов. Шли медленно, подволакивали ноги, плакали.

Алессандро зачаровала шаркающая, прихрамывающая походка обреченных на смерть солдат. Семнадцатью или восемнадцатью годами раньше родители поддерживали их, когда они пытались делать первые шаги. А он видел их последние шаги. Осторожные и неуверенные. Словно они вновь учились ходить — точно совсем маленькие дети.

Они встали перед столбами. Привязывать их никто не стал, да и зачем: они и сами знали, что бежать некуда. Один упал на колени. Два священника, стоявших ближе, подошли, чтобы поднять его на ноги, но он лишился мужества, поэтому пришлось подходить двум охранникам, которые зацепили наручники за крюк на столбе. Столбы не удерживали приговоренных на месте, служили лишь для того, чтобы они оставались в вертикальном положении.

«Как они могут это делать?» — спрашивал себя Алессандро. Эти люди провинились только в одном: их не оказалось в определенном месте в определенное время. Если б им дали еще один шанс, они сражались бы как гуркхи, но если бы солдаты на передовой узнали, что единственное наказание за дезертирство — возвращение на фронт, передовая просто перестала бы существовать.

И хотя Алессандро с трудом верилось, что привычки, обычаи, культура настолько сильны, что могут заставить десять человек самих идти к месту казни, он знал, что, даже когда культуры, обычаев и привычек еще не существовало, казни все равно были, пусть проводились не столь формально и без особых предупреждений.

Священники в черных сутанах, с четками в руках — некоторые из приговоренных пытались их схватить — кружили среди ожидавших смерти, успокаивали, как могли. К тому времени, когда они отошли в сторону, большинство из этих людей смотрело на облака и небо, по которому разливалась заря нового дня, для них — последнего.

Половина расстрельной команды опустилась на одно колено. Офицер выхватил шпагу и поднял ее. Прозвучал приказ, но Алессандро пребывал в таком смятении, что не услышал его. Солдаты одновременно подняли винтовки. Лязг затворов, досылающих патрон в магазин, эхом отдавался от стен. Алессандро всегда нравился этот звук. Он свидетельствовал о защищенности и готовности к бою. Даже долетев до Колокольни, предвещая атаку тысячи австрийцев, он успокаивал, прогонял страх, но теперь превратился в звук отчаяния.

Солдаты прицелились. Они стояли достаточно далеко, и представлялось маловероятным, что их пули попадут в сердца людей, стоявших к ним лицом, а требовалось именно это… как будто они могли знать, где находятся сердца этих людей.

— Сейчас! — воскликнул Лодовико.

Офицер опустил шпагу.

* * *

Став свидетелем нескольких рассветных казней, Алессандро узнал о расстрелах куда больше, чем ему хотелось. Когда заключенных приводили во двор, солнце касалось только верха западной стены. Когда они шли к столбам у северной стены, оно освещало уже верхушки столбов. А когда священники отходили от тех, кому предстояло умереть, солнечные лучи ползли к расстрельной команде, подсвечивая бежевую пыль. Создавалось впечатление, что расстрельная команда стреляет по надвигающемуся свету, чтобы не видеть то, что увидели приговоренные к смерти, которые моргали и щурились. Когда с тел снимали оковы, а сами тела укладывали на тележки, у людей, выполнявших эту работу, рубашки быстро темнели от крови.

В хмурые дни, когда солнце не светило приговоренным в глаза, их ничего не отвлекало, и, похоже, они страдали еще сильнее. Алессандро ужасно злили могильщики, которые с пренебрежением укладывали тела на свои тележки. Отсутствие уважения выливалось в непроизвольные движения тел: конечности болтались, головы откидывались, рты открывались. Его мутило, когда рука падала с charrette[62] и чуть скрюченные пальцы волочились по пыли.

Если было ясно, во второй половине дня, когда море становилось таким синим и ярким, что глазам было больно, Алессандро частенько всматривался в него и задавался вопросом, почему он не воспользовался одним из множества шансов спустить на воду маленькую лодку и оставить сушу за спиной. Ведь куда лучше умереть среди волн, чем в четырех стенах. И удары холодного прибоя, конечно же, предпочтительнее пуль неграмотных стрелков, которые еще не вычистили из зубов остатки съеденных на ужин морских улиток.

Строили «Звезду морей» из расчета на четыреста заключенных. Теперь в ней находилось восемьсот, а в скором времени число заключенных собирались довести до тысячи двухсот. И если на день приходилось только десять расстрелянных, дело было не в недостатке кандидатов, а в необходимости суда и в сложностях с доставкой документов в Рим и обратно. На севере расстрельные команды действовали с куда большей эффективностью. По слухам, там использовали пулеметы, а военные трибуналы обходились без бумаг. В Риме общественность такого бы не потерпела. Ее держали в неведении насчет общего количества расстрелянных, в самом Риме число казней сводили к минимуму: там находилось правительство, и любые волнения среди горожан были нежелательны. Охранник сказал Алессандро и Лодовико, что при более налаженной связи «Звезды морей» с бюрократией, число расстрелянных возросло бы до шестидесяти в день. Так что они до сих пор живы лишь благодаря медлительности курьеров и склонности чиновников проводить теплые осенние дни не в кабинетах, а на морском берегу.

Тем не менее убытие десяти человек в день в течение двух недель означало появление в «Звезде морей» новых заключенных, потому что пустые камеры, точно так же, как пустые номера в отеле или пустые полки в магазине, указывают на неэффективность работы управляющего. Когда итальянские войска в ноябре сумели перегруппироваться и остановить продвижение австрийцев, у заключенных появилась надежда, что армия, с учетом стабилизации положения на фронте, проявит милосердие, и одновременно они пришли в отчаяние, понимая, что их палачи остаются на прежних местах. Переход от надежды к отчаянию, как и всегда, был более болезненный, чем само отчаяние, и эмоционально более мощный, чем надежда, но все волнения угасли сами по себе, когда стало понятно, что для «Звезды морей» итальянская победа ровным счетом ничего не значит и расстрелы продолжаются.

Сотню новых заключенных, тяжело дышащих после марш-броска по песку, оставили примерно на час на внутреннем дворе, прежде чем разбить на группы и развести по камерам. И хотя Лодовико обычно не радовался бедам других, тут он не мог сдержать улыбки, глядя на лица новичков, которые по прошествии какого-то времени осознали, что означают эти столбы и выщербленная стена.

— Ты должен посмотреть на их лица, Алессандро. Не знаю, почему это так смешно, но есть как есть. Они так удивлены, что со стороны можно подумать, будто здесь они по ошибке. Погляди сам.

Алессандро всмотрелся во вновь прибывших. В их лицах не увидел ничего нового для себя, форма потемнела от пота. В армии все выглядят одинаково. Но в юго-западном углу стоял солдат, опиравшийся на палку. А с другой стороны его поддерживал друг. Алессандро прижался к прутьям решетки. Тут кто-то позвал этих двоих. Им всем давали прозвища на марш-броске по пляжу, а может, и раньше, по дороге из Рима. Хромоногого и того, кто ему помогал, звали Бруто и Белло[63].

Едва Алессандро услышал их прозвища, он вспомнил детей Гварильи, и успокаивающий эффект «Звезды морей» и самого моря, который начал облегчать боль и готовить к смерти, как ветром сдуло.

* * *

Алессандро окликнул одного Гварилью, подумав, что его примут за чирикающую птицу, крикни он: «Фабио, Гварилья, Фабио, Гварилья».

Они немедленно повернулись на голос, пересекли двор, встали под окном камеры Алессандро. Алессандро и Фабио нервно улыбнулись, Гварилья выглядел так, будто вот-вот разрыдается, но пытался сохранить серьезное выражение лица.

— Не вышло, — сказал он, подняв голову. — С катакомбами. Я ушел туда и скоро оторвался от них в темноте. Когда преследовавшие меня солдаты повернули назад, я уже подумал, что спасся, но несколько часов спустя над головой проехал троллейбус, и потолок обвалился. К счастью, земля была легкой и сухой. Я выбрался на поверхность и ушел в другой тоннель. Несколько минут шел на ощупь, потом сел. Пробыл там час или два, выплевывая грязь изо рта и пытаясь дышать, и тут увидел приближающийся фонарь. Метнулся в противоположную сторону и нарвался на отряд военной полиции. Сбил нескольких с ног, когда столкнулся с ними, так что они принялись бить меня прикладами винтовок. Думаю, там бы я и нашел свою смерть, но им хотелось быстрее выйти на воздух и свет, так что они остановились.

— Трое мужчин в штатском вошли в кафе и сели, — подхватил, в свою очередь, Фабио. — Несколько дней назад. Спросили меня. Мне бы сразу рвануть через черный ход, но я подумал, что могу рассчитывать на большие чаевые, поэтому обслужил их. Поверишь ли, они заказали эспрессо и песочные пирожные с шоколадной крошкой. — Он улыбнулся. — Просидели полчаса, а потом арестовали. Я сглупил, да.

— Умным тебя не назовешь, — согласился Алессандро.

— У них есть карты катакомб, — сообщил Гварилья. — Они посылали под землю топографов и сделали карты! Только тогда смогли очистить их от дезертиров. Почему они не умеют так же хорошо воевать?

— Теперь это не имеет значения.

— Нас расстреляют, да? — спросил Фабио.

— Да, — подтвердил Алессандро из окошка камеры.

— У этих столбов.

Алессандро кивнул.

— Ну и ладно, — сказал Фабио.

Гварилья закрыл глаза.

— Алессандро, — с жаром воскликнул Фабио, — как думаешь, на небесах есть красивые женщины?

Гварилья застонал.

— Миллионы, но с чего ты взял, что попадешь туда?

Лицо Фабио расплылось в широкой улыбке.

— Мне мама сказала, — ответил он. — По ее словам, что бы ни случилось, я попаду на небеса. Она обещала.

Алессандро пожал плечами.

— Как здесь кормят? — спросил Фабио. — Пристойно?

— Иногда дают яйцо, — ответил подошедший к окну Лодовико.

— Что?

— Иногда дают яйцо, — повторил Лодовико.

— Кто это? — спросил Фабио.

— Это индеец Лодовико. Фамилии у него нет, потому что он коммунист.

— Адами, Фабио, — представился Фабио, чуть ли не кокетливо, — а это Гварилья. — Гварилья смотрел в землю. — Он настоящий ветеран, но сейчас несчастлив.

На внутреннем дворе появился офицер и приказал заключенным построиться. К этому они привыкли, и буквально через несколько секунд стояли ровными рядами, но без оружия и амуниции, а потому не производили впечатления боевой части.

Офицер в очках с железной оправой тоже напоминал студента. Зычным голосом он обратился к заключенным:

— Это военная тюрьма номер четыре, которую мы называем «Звезда морей». Убежать отсюда нельзя, кто попытается, будет застрелен на месте. Вам положено три яйца и два апельсина в неделю, стрижка и баня каждые две надели. Насчет еды не жалуйтесь, она такая же, как и в других тюрьмах, или даже лучше. Мы до последнего поддерживаем военную дисциплину, хотя вас выводят отсюда на расстрел. Все спрашивают, почему, и я вам скажу. Это единственное, что у вас есть. Вы едва ли ни с первого дня жизни знаете, что вам предстоит умереть, так? Но вы бреетесь, играете в бочче, полируете дверные ручки, отращиваете усы. Все напрасно теряют время. То же самое происходит и в «Звезде морей». Вы по-прежнему в армии и должны поддерживать армейскую дисциплину до самой смерти. Вам от этого будет только лучше. Если не будете поддерживать, превратитесь в желе, будете слишком много страдать, а в конце насрете в штаны. Вы все скоро умрете. Я тоже. Мне уже вынесен приговор. Первого января я уйду первым. Следуйте моему примеру. Смотрите, что я делаю. Держитесь прямо, пока пуля не пробьет грудь. Это единственный путь. Вольно! Выстроиться в ряд у ворот.

— Кто это такой? — спросил Алессандро у Лодовико.

— Разве ты не слышал его речи?

— Нет, и бани тоже не было. Он говорил правду?

— Он убил полковника, который начал стрелять по своим солдатам. Его должны расстрелять первого января. Обычно происходит это на следующий день после суда, но ему дали время, чтобы он обо всем подумал.

— Его не сломили.

— Пока нет.

— Как насчет бани?

— Сегодня вечером. И стрижка.

— Я не хочу стричься.

— Не повезло. Подозреваю, что они продают волосы. На матрацы.

— Мерзость какая.

— Да нет. Может, на этом матрасе будет спать ребенок. Мне идея нравится.

* * *

Цирюльники прибыли во второй половине дня. Невысокие толстяки, почти все лысые, они балансировали на ящиках из-под патронов и быстренько убирали шевелюру с голов солдат, ожидавших в длинных очередях.

Заключенных выводили из камер группами по пятьдесят человек по сложной схеме, привязанной к этажам и тюремным блокам. Их собирали в большом зале, где цирюльники уже стояли на ящиках с электрическими машинками в руках, провода змеились по полу и исчезали в дыре, пробитой в одной из стен.

Потом группами по пять заключенных вели в душевую с полом из терраццо[64], где обычные солдаты окатывали их ведрами мыльной воды, а потом поливали из шлангов для мойки скота, позаимствованных на скотобойне. Смывали с них мыло и сталкивали в мелкий бассейн с горячей водой, где им разрешалось пробыть несколько минут. После бассейна вели по длинным коридорам, и они обсыхали на ветру. В конце последнего коридора они получали свою влажную, только что выстиранную форму. Все это они называли стиральной машиной.

Алессандро и Лодовико оказались в конце своих очередей так же, как один незнакомый солдат, Фабио и Гварилья. Всех торопили, и хотя разговаривать им не разрешали, они пренебрегали запретом.

Они не узнали имя этого солдата и никогда больше его не видели. Ему оставалось два дня до расстрела, и отчаяние сделало его ужасно разговорчивым. В мирной жизни он, вероятно, был физиком.

— Дерьмо! — воскликнул он. — Черт! Я не могу умереть. Не могу. Я должен выжить. Для разработки моей теории нужно сорок лет. Господи, я не могу умереть.

— Какой теории? — спросил Фабио.

— Гравитации, — ответил тот. — Я раскусил гравитацию. Я знаю, что такое гравитация и магнетизм, а меня собираются убить до того, как я разработаю теорию. Меня не слушают. Я пытался все объяснить, но они не слушают. Никакой силы притяжения нет. Это толчок всепроникающей силы, но сила всегда движется по прямой и отбрасывает тень, потому что не может обойти массу. Она проходит сквозь нее и поглощается. С другой стороны, второй объект ускоряется, двигаясь к первому, из-за недостатка давления между ними, поскольку гравитационные лучи, уравновешивающие его, ослабевают или просто отсекаются возникшей на их пути массой. Идеальное излучающее тело — идеальный поглотитель гравитационной силы, поэтому все притягивается к нему и ничего не отдаляется, через него не проходит ничего такого, что может уменьшить эффект притяжения на противоположной стороне. Изменения гравитации — всего лишь функция возникшей массы. Масса — это функция молекулярного сопротивления гравитации, и значение тут имеет не общепринятый детерминант массы, а скорее протяженность и сила атомарных и молекулярных связей. Магнетизм — это устранение гравитационной силы из зазора между двумя телами, поэтому они сталкиваются как в вакууме. Электрическая энергия — высвобождение напряжения от нарушения этого состояния, преобразуемое по желанию в ее возобновление. По вселенной летают не частицы и волны, а некий эфир, и что получаем экспериментально, так это открытие и закрытие ворот. Свет существует при открытых воротах. Поэтому он не воздействует на себя, его скорость постоянна независимо от относительной скорости исходной точки, поэтому два луча, направленные лоб в лоб, не уничтожают друг друга. Господи, я могу все это свести. Я придумал сотню экспериментов для доказательства. Я вижу уравнение, связывающее свет, магнетизм, электричество и гравитацию, и эта теория с легкостью объясняет инерцию. Для экспериментов мне потребуется вся жизнь, но я смог бы вывести это уравнение.

Он повернулся к цирюльнику.

— Вы должны им это сказать. Пожалуйста. Вы должны им сказать. Ради Бога, скажите им, что я могу связать ньютоновскую механику с теорией относительности. Скажите им, что здесь у них физик. За час я смогу все объяснить. Позовите офицера. Скажите офицеру.

Цирюльник понятия не имел, о чем толкует этот физик.

— Если подумаешь как следует, — ответил он, — то поймешь, что все это уже пришло в голову и кому-то еще. Не волнуйся. — Он нажал кнопку включения, электричество побежало по проводу, чтобы влиться в магниты, которые вращали ось и через систему шестерней передавали движение на лезвия, срезавшие волосы с головы физика, готовя его к казни. В моторчике вспыхнула синяя искра, запахло озоном.

Цирюльники брили наголо, иногда задевали кожу, и тогда текла кровь. Они только начали, но стояли уже по щиколотку в волосах, а жужжание машинок напоминало какой-то улей механических пчел.

— Уже темнеет, а они устали, — сказал Алессандро Гварилье. — В конце концов их привезли сюда после рабочего дня.

— Надеюсь, мои дети никогда не узнают, что перед расстрелом мне обрили голову.

— Если и узнают, они будут еще больше тебя любить.

— Я так скучаю по ним. Они не вспомнят меня.

— Обязательно вспомнят.

— Нет, — покачал головой Гварилья. — Воспоминания растают. Они еще слишком маленькие.

Алессандро, Лодовико, Фабио и Гварилья встали перед ящиками из-под патронов. И пока цирюльники брили им головы, их волосы падали вниз, смешиваясь с волосами других солдат, которые чуть раньше подверглись той же процедуре. Потом они двинулись дальше и разделись, у каждого из маленьких порезов текла кровь.

— Как нам вернут нашу форму? — поинтересовался Фабио.

— Никогда не был в примерочной? — спросил Алессандро.

Лодовико объяснил, что тут есть солдат, который с первого взгляда определяет твой размер и лезет в один из трех коробов.

— Бросает форму тебе. Не смотрит на нее, не смотрит на тебя, потому что, бросая форму, он уже определяет размер следующего.

— Заткнись, — бросил охранник, стоявший у стены.

— Такая примерка… — начал Фабио.

— Заткнись, — бесстрастно повторил охранник.

— …едва ли подойдет королю Испании.

В душевой пахло плесенью и солью, ярко горела единственная лампочка, отбрасывая на стены четкие тени нити накаливания. Белые тела солдат контрастировали с загорелыми лицами, шеями, предплечьями. С обритыми головами и капающей на плечи кровью они казались животными, которых ведут на убой. Алессандро не мог смотреть на култышку Гварильи, закругленную, в свежей рубцовой ткани, еще воспаленную.

Из шлангов по солдатам ударили струи ледяной морской воды. Гварилья повалился на пол, Алессандро упал на колени. От ударов струй захватывало дух, на голове вскрылись порезы и потекла кровь, Гварилья пытался подняться, но струи не дали.

— Морская вода! — воскликнул кто-то. Холодная как лед, она обжигала. Два солдата вылили на них ведра с такой же холодной мыльной водой. Они словно попали в сильный прибой. И тут же на них снова обрушились струи бьющей под давлением морской воды.

— Господи! — воскликнул Фабио, и потому, что в его голосе слышалось возмущение, один из солдат направил струю ему в челюсть. Фабио отбросило на стену. Когда помывка закончилась, он держался на ногах так же неуверенно, как Гварилья.

Пошатываясь, они побрели по коридору, спустились на несколько ступенек, и их буквально столкнули в бассейн с теплой водой.

— Что это? — спросил Алессандро.

— Плавательный бассейн, — ответил Лодовико.

— Он слишком мелкий.

Они так и не поняли, что это такое, просто сидели в воде и слушали завывания ветра, доносящиеся с моря.

— Это ванна с воздушным поддувом, — наконец изрек Фабио, держась рукой за челюсть. После этого несколько минут все молчали.

— Алессандро, у тебя ведь есть деньги, так? — спросил Гварилья.

— У меня нет. Но мой отец человек обеспеченный.

— Так говорят все богатенькие сынки, — пробормотал Лодовико.

— По сравнению со мной ты богач, — продолжал Гварилья.

Лодовико напоминал пойнтера в птичьем заповеднике, потому что для него богатство однозначно означало только зло.

— Если выберешься отсюда, позаботишься о моих детях? — попросил Гварилья. — Помоги им… их матери будет очень тяжело.

— Я не выберусь отсюда, Гварилья…

— Ты напишешь письмо?

Лучане хватало проблем. Больной отец требовал постоянного ухода. Алессандро не знал состояния финансов семьи Джулиани, не считая того, что сад продан ради приобретения участка земли около Виллы Боргезе. Он не знал, сколько стоит эта земля, могут ли они платить за нее налоги. Если Рафи ранили или убили, Лучане потребовались бы все деньги, которые она смогла бы наскрести. И однако Гварилья был шорником, и у него оставалось двое маленьких детей. Их невинность красотой превосходила все, что Алессандро видел с начала войны.

— Здесь разрешают писать письма? — поинтересовался Алессандро у Лодовико.

— После суда у тебя целая ночь для написания писем. Тебе дают бумагу и ручку, и письма не проходят через цензуру.

Алессандро повернулся к Гварилье.

— Я напишу. Мы не так и богаты, но у нас есть деньги. Я попрошу отца сделать это ради меня. Обещаю.

Гварилья наклонял голову, пока лицо едва не коснулось воды.

* * *

Выбравшись из бассейна, они не сразу пришли в себя после струй ледяной воды. В конце длинного коридора солдат бросил им форму, а после того, как они оделись, их вывели на большую площадку на крепостной стене между башнями. Фабио тут же глянул вниз и доложил, что любому, кто захочет прыгнуть, уже не придется вставать под пули расстрельной команды.

Алессандро огляделся в поисках цепей, веревок, проводов, лиан, чего угодно, что годилось бы для спуска. Перегнулся через парапет в надежде увидеть какие-нибудь скобы, но нет, вниз уходила идеально гладкая стена. Они отошли в угол, дожидаясь, пока их разведут по камерам.

Уже почти стемнело, но солнце освещало верхушки огромных облаков, которые плыли со стороны моря. Они напоминали холмы, черные снизу и с розово-белыми вершинами. На бледно-голубом небе у самого горизонта уже показалась луна.

— Посмотрите на облака. — Алессандро вскинул руку. — Они плывут так медленно и так спокойно, но совершенно неотвратимо. Кто-то сказал, что это — спасательные плоты для душ.

— Мне бы такое подошло, — отозвался Гварилья. — Я бы предпочел остаться где-то неподалеку и смотреть вниз, проплывая над Римом. Все лучше, чем болтаться на звездах. Там ведь нечем дышать, и ты будешь или слишком ярким, или слишком темным. А вот на облаке — это да, хорошо.

— Конечно, — добавил Фабио. — Ты увидишь своих детей. Будешь проплывать над Римом, проверяя, как они.

— Я собираюсь написать детям письмо и сказать, чтобы они искали меня на облаках, — Гварилья вздохнул. — Хоть это и неправда, зато они будут помнить обо мне. Несколько дней назад моя младшая, ей два с половиной года, отказывалась спать. Так разрыдалась, что начала задыхаться. Жена велела не обращать на нее внимания, иначе она вырастет избалованной. Но я в криках дочери слышал ее боль. Поднял на руки, прижал к себе. Ничего не мог с собой поделать. Да и как мне проявлять к ней строгость, если я не видел дочь в первые два года ее жизни. Прошло минут пятнадцать, прежде чем она перестала хватать ртом воздух. А потом все сначала. Она покраснела, лицо раздулось, и она стала молотить кулачками по моей груди. Она была ужасно горячая — спит в таком подобии мешка, сшитого моей женой, и в нем очень тепло, — я вынес ее на крышу, и она сразу перестала плакать, думаю, она никогда не видела ночного неба. Я сказал ей, что идет война, но небо все равно здесь, как и звезды. Они ей понравились, правда понравились, и пока она обнимала меня за шею и смотрела на небо, прошло полчаса. Я буквально слышал темные облака, проплывающие над головой, и точно знаю, что-то говорило оттуда с душой моего ребенка, поэтому Алессандро, возможно, и прав. Очень может быть, что облака — спасательные плоты для душ.

Они наблюдали облака в тающем свете дня, пока площадку не заполнили солдаты, прошедшие через стиральную машину, а потом их развели по камерам. В тот вечер помимо хлеба, воды и макарон с овощами каждому дали по апельсину и крутому яйцу. После того разговора у них в ушах еще долго стоял стрекот машинок для стрижки волос, а когда Алессандро проснулся около четырех утра, он услышал только завывания дующего с моря ветра.

* * *

Теперь, чтобы грезить, он мог и не спать, а просто уходил в себя и словно попадал в ситуации, которые скользили в памяти, не оставляя следа. Сны наяву приходили и уходили, словно какие-то предметы, покачивающиеся на волнах. Он видел корабль, со всех сторон сразу, плывущий по воде, воздуху, сквозь время. На палубе ни души, но на корме горел огонь, и когда корабль уходил в темный океан, огонь уплывал вместе с ним. Он не знал, куда движется корабль, как найдет путь в темноте, но маленький фонарь двигался с постоянной скоростью, пока не растворился в ночи.

Внезапно темнота сменилась светом сотен электрических лампочек детского карнавала на площади Навона за несколько дней до Рождества. Лампы чередовались с игрушками, шум толпы казался чем-то средним между тишиной и шумом прибоя, издалека доносились пронзительные крики играющих детей.

Мимо, расплываясь перед глазами, проносились люди в пальто и шляпах, но Алессандро был слишком близко, чтобы понять, что происходит. Не понимал он и другого: как люди могут так быстро проноситься мимо него, словно вода в горном потоке. Они горбились, сбившись в кучки, и мчались по кругу. Он отступил назад и с удивлением понял, что гирлянды лампочек над их головами движутся вместе с ними. Взрослые мужчины и маленькие дети сидели в маленьких автомобилях, которые ехали по закольцованной трассе. Каждый автомобиль крепился к деревянной спице, торчащей из ступицы, и вся конструкция вращалась со скоростью, от которой у детей голова шла кругом. Отцы делали вид, что сидят за рулем настоящих автомобилей.

Алессандро без труда последовал за одним отцом и его ребенком. Мужчина, наклонившийся над маленьким мальчиком, был в коричневом пальто и серых брюках, но без шляпы. Он снял ее и оставил матери мальчика, чтобы ее не унес декабрьский ветер. В этом мужчине Алессандро узнал своего отца, а шляпу держала мать, стоя за ограждением и наблюдая за ними. Гравитация и центробежная сила мешали Алессандро смотреть на них, словно он катался на карусели, а не они.

Мальчика нарядили в шерстяное пальто и кепку-ушанку. Он поворачивал руль вправо-влево — автомобиль на эти движения, естественно, не реагировал, — иногда дергал за веревку, привязанную к колокольчику, который крепился над капотом. Пытался нажать и на резиновую грушу гудка на рулевой колонке, но сил не хватало, и тогда отец протягивал руку, чтобы помочь ему.

Алессандро попытался войти в этот сон. Он видел серебряные волосы адвоката Джулиани, сверкающие в электрическом свете, и на одно восхитительное мгновение оказался между мужчиной и мальчиком, почувствовал, что заключен в их объятии. Ощутил радость отца, обнимающего своего маленького ребенка, и радость сына, которого крепко обнимали. Они кружили и кружили, надеясь, что карусель никогда не остановится.

* * *

Алессандро уже потерял счет дням, но во вторник, в половине восьмого утра, его вывели из камеры и повели по длинным холодным коридорам, которые, как ему показалось, тянутся до самого Рима. Они пришли в учебное помещение, переделанное под зал суда. В одном конце на возвышении за длинным столом сидели три полковника. Полковник в центре держал в руках молоток председателя, но в остальном они были похожи как капли воды — наверное, их не смогли бы различить и собственные матери, — все росточком с тринадцатилетнего мальчика. Казалось, им всем лет по семьдесят, узкие розовые лица заканчивались козлиной бородкой, скрывающей невыразительный подбородок, а напомаженные усы, закрученные вверх, как у короля, смотрели в разные стороны. Кители украшали галуны, цилиндрические воротники подпирали голову. Наряд дополняли фуражки, высокие сапоги, шпаги и галифе. Они пытались до мельчайших подробностей копировать короля, но выглядели клоунами на манеже.

На скамьях перед судьями сидели речные гвардейцы из Девятнадцатой бригады, четыре пары: Алессандро и Гварилья, Фабио и солдат-кукла, и еще четверо, так неожиданно встретившиеся в одном месте. Хотя им не дозволялось разговаривать, их глупые улыбки и сверкающие глаза рассказывали обо всем. Кого-то схватили на работе, кого-то дома, кого-то на улице, одного на железной дороге, одного в борделе. Они были уверены, что для других речных гвардейцев в других военных тюрьмах, разбросанных по стране, все шло по такому же сценарию, или уже закончилось, или закончится в обозримом будущем, но каким бы ни был исход войны, какие бы меры ни принимала армия, они знали, что некоторые из них все равно спасутся и будут жить после того, как поиск дезертиров прекратится, и эта мысль пусть немного, но радовала.

Они ничего не ждали от этого суда, знали, что им предстоит умереть, но думали о том, как забавно видеть перед собой трех коротышек-полковников, сидевших с прямыми, как доска, спинами за столом, на котором лежали папки и стояли графины с водой, накрытые перевернутыми стаканами.

Говорил по большей части один, с молотком в руке. Сначала он называл каждого: все были речными гвардейцами, но один с этим не согласился. Солдат из Милана, всегда угрюмый и хмурый. По какой-то причине никто не хотел знакомиться с ним поближе, никто и не познакомился. Они не помнили его имени и фамилии, пока председатель суда не произнес их.

— Гриджи, Алонсо. — Да, вот как его звали этого депрессивного сукиного сына, Алонсо Гриджи.

— Нет, — своим ответом Алонсо Гриджи удивил всех. — Я не Гриджи, Алонсо.

— Нет?

— Нет.

— Тогда кто же ты?

— Я Моданьо. Джанкарло Скарлатти Моданьо.

— У тебя есть удостоверение личности? — спросил председатель суда.

— Разумеется, нет.

— Почему нет?

— Я оставил его в борделе.

— А что ты делал в борделе?

— А что, по-вашему, делают в борделе? — спросил Гриджи к безмерной радости речных гвардейцев. — Что люди делают в борделе? Что вы делаете в борделе? Мило беседуете о пустяках? Как поживаете? А вы? Я в порядке, благодарю вас. Меня даже не взяли в армию. — И он раздраженно всплеснул руками.

— Почему?

— Сказали, что я дурак. Я записался добровольцем, поэтому они и сказали, что я дурак. Я хотел, но меня не взяли. Это не моя вина. Не расстреливайте меня. Я другой человек.

Председатель суда спросил у остальных речных гвардейцев, известно ли им, что этот человек — Алонсо Гриджи. Естественно, никто в нем Алонсо Гриджи не признал, поэтому его увели из зала суда обратно в камеру. Так что остались только семь гвардейцев — все с торжествующими улыбками на лице.

Судья, сидевший по правую руку от председателя, отчитал подсудимых. Качая головой, изрек, что все усилия тщетны. «Он выгадает неделю, не больше».

Секретарь зачитал обвинения: нарушение воинского долга, оставление поста во время войны, кража государственной собственности, заговор и убийство. И пока слова слетали с губ секретаря, речные гвардейцы осознавали, что конец близок.

— Обычно у нас нет такого набора преступлений, — заявил председатель суда. — Вы признаете себя виновными в совершении этих преступлений или настаиваете на невиновности? — Все понимали, что нет никакой возможности найти оправдание речным гвардейцам, которые и сами знали, что виновны во всем, кроме убийства.

Алессандро поднял руку, и ему разрешили высказаться.

— Один из арестованных, Джанфранко ди Риенци, убил полковника. Никто из нас не имеет к этому никакого отношения, а когда мы увидели, что произошло, то попрыгали в воду.

— Почему? — резко спросил председатель суда, на лице читалось искреннее недоумение.

— На передовой аж до Капоретто людей расстреливали как собак. Мы прыгнули в воду, чтобы выиграть время.

— Но вы не могли знать наверняка, что вас расстреляют.

— Может, и так, но нам сказали, что мы возвращаемся на передовую. С учетом нашего уровня потерь, мы не могли рассчитывать, что нас простят.

— Вы признаете свою вину?

— Разумеется, — ответил Алессандро. Его переполняло негодование, и он чувствовал моральную поддержку остальных гвардейцев. — Неужели вы думаете, что после нескольких лет на передовой и нашей экспедиции в Сицилию мы намерены показать себя трусами и отрицать очевидное? Или вы считаете, что мы сделали это из-за недостатка мужества? Каждый из нас, прыгая за борт, знал, что в итоге мы окажемся здесь. Мы решили отнять у вас несколько дней и недель, чтобы повидаться с семьями. Как если бы мы шли в бой. Ощущения те же. Логика та же. Я хочу сказать, что война сделала нашу армию достаточно храброй для того, чтобы выражать свою волю. Мы не дезертировали — мы взбунтовались.

— Это обвинение даже более серьезно, чем убийство.

— Но по нему больше шансов на оправдание.

— Скажите, отчего у вас возникла столь необычная мысль? — спросил председатель суда.

— Наш бунт показывает, что вы можете нам поверить, когда мы говорим вам то, что хотим сказать.

— Пожалуйста, скажите, что вы хотите нам сказать, — подал голос ранее молчавший судья.

— Поручите нам дело.

— Какое?

— Сражаться с врагом.

— Это вам уже поручали, — заметил председатель суда.

— У меня сложилось впечатление, что вы не спрашивали нашего согласия.

— У меня сложилось впечатление, что мы не нуждались в вашем согласии.

— Но на самом деле — нуждаетесь. Это вам не нужно, чтобы посадить нас в тюрьму или расстрелять, но совершенно необходимо, если нам предстоит сражаться.

— Ерунда, — отмахнулся председатель. — Условия не могут выдвигаться нижними чинами, тут двух мнений быть не может.

— Наоборот, — возразил Алессандро. — Вы перехитрили нас, и мы предлагаем вам наше согласие, потому что вынуждены на это идти.

— Нет, вас вынудили к этому изначально, вы поняли, что в противном случае чьим-то решением вы будете расстреляны. Этот метод работает, и нет никакой необходимости делать исключения из правил.

— Наш случай — тот самый, когда можно сделать исключение.

— Из-за поражения?

— Армия отступает. Мы можем принести пользу.

— У нас новая линия обороны, и она, похоже, сдерживает противника, — указал председатель суда.

— Мы обещаем, что будем сражаться как дьяволы, когда вернемся в окопы. Восемь закаленных солдат.

— Семь.

— Ладно, семь. Не пускайте нас в расход. Мы никогда не боялись сражаться.

Судьи стали совещаться. В отличие от гражданского суда решение они принимали быстро, прямо на месте. Только Гварилья питал надежду, что их проймет просьба Алессандро, но и он держал ее глубоко в себе.

Когда судьи закончили, председатель суда начал речь, глядя в стол и качая головой, но в остальном сказанное им никого не удивило.

— В периоды наивысшего напряжения правила, установленные государством, становятся средствами его сохранения, и их важность особенно возрастает, когда решение принимать сложно. Мы держимся за них не только потому, что верим в их мудрость. Нам просто необходимо опираться на что-то крепкое и неизменное. Более того, этот суд не вправе делать исключений. Единственное, что мы можем, так это признать вас невиновными, но и здесь идти против фактов для нас недопустимо. Мы записали вашу просьбу, и мы вам сочувствуем, но сейчас, когда родина в опасности, мы прежде всего должны хранить верность государству. Суровые правила в сложившейся ситуации прибавляют нам уверенности и укрепляют наш дух. Мы отмечаем гуманизм вашей просьбы, но на войне гуманизм неуместен. Это вы уже знаете.

Он помолчал. Возможно, у него был сын. Потом перечислил их имена и закончил:

— Я приговариваю вас к смертной казни. Приговор будет приведен в исполнение расстрельной командой в обычное время во дворе этой тюрьмы через неделю, начиная с этого дня.

— Почему через неделю? — спросил Фабио так хладнокровно и отстраненно, точно клиент банка, желающий знать, почему он не может забрать собственные деньги.

Председатель суда не стал возражать на столь бесцеремонное вмешательство в заведенный порядок, поскольку наказание назначил достаточно суровое, чтобы покрыть все правонарушения, прошлые, настоящие и будущие, какие только можно себе представить. Ответил дружелюбно, даже ободряюще:

— Нам нужно немного времени для вашего друга Гриджи.

Тут солдаты Девятнадцатой бригады речной гвардии, уже приговоренные к смерти, начали хохотать, и председатель стукнул молотком по столу.

* * *

Дни до вторника тянулись медленно, но, вспоминая их, Алессандро думал, что они были самыми короткими и быстротечными в его жизни. Каждая минута с восхода понедельника становилась такой частью дня, которую ему не удастся увидеть еще раз, стрелки часов двигались уже не по кругу, а по спирали. В полузабытьи, когда облака собирались в белые горы и проплывали над головой, держа курс на восток, он представлял себе, как заменяет все часы Европы более совершенным механизмом, трехмерной спиралью, который показывает не только приход и уход дня и ночи, но и то, что больше не будет ни еще единого дня, ни еще одной ночи.

Индейцу Лодовико сообщили, что он предстанет перед судом в четверг вместе с четырнадцатью другими солдатами его бригады. Судебная машина работала без перебоев: в «Звезду морей» уже везли сотни новых заключенных, и камеры требовалось освобождать.

Лодовико тем временем начал какие-то расчеты, словно предчувствовал, что сможет примириться с уходом в вечность, лишь досконально разобравшись с нюансами экономического развития. Но экономика и вечность соотносились так плохо, что ему приходилось считать все быстрее и быстрее, а ничего путного не выходило.

— Ты не унесешь с собой марксизм в иной мир, — предупредил его Алессандро, а потом спросил: — Как ты можешь искренне верить в описательную систему, да еще такую несовершенную? Не могу представить, что я безоглядно верю в тригонометрию или бухгалтерский учет, а ты выбрал путеводной звездой для своей души экономическую теорию.

— Меня она не подведет. Я в этом уверен точно так же, как и в том, что твоя подведет тебя.

— У меня нет никакой системы.

— Теология — это система.

— Только не моя.

— А что же она такое?

— Что? Захватывающее сочетание всего, что я видел, чувствовал и не мог объяснить, все то, что всегда со мной, что вновь и вновь гонит меня к вере, в которой я не уверен, и вера эта столь привлекательна, потому что ее не под силу описать столь несовершенному существу, как человек. В отличие от марксизма, ее не выразить словами.

— Ну, социализм тоже словами не выразить, — возразил Лодовико, — именно поэтому он мне и нравится. Это реальность. В нем нет домыслов. Возможно, он не такой всеобъемлющий, зато честный, твердо стоит на земле, и его можно доказать. Я уверен, что могу за него держаться.

— Почему бы тебе не держаться за туалет?

— Лучше держаться за туалет, чем верить в несбыточные мечты.

— В таком случае тебе действительно нужно только одно: раздобудь себе туалет, и ты разрешишь все загадки вселенной. Это не так и сложно, обеспечить каждого в смертный час туалетом или дать ему фарфоровый амулет, и мир станет идеальным. Мужья не будут горевать о женах, жены — о мужьях, дети не будут страдать из-за ухода родителей, пока производство будет регулироваться, а рабочие — контролировать экономику.

— По правде говоря, Алессандро, — воинственно заявил Лодовико, — меня не волнует, что произойдет после смерти, поскольку я убежден, что не произойдет ничего. Меня волнует лишь то, что возможно при жизни, а на остальное плевать. Смертный миг это секунда. Зачем тратить время, тревожась об этом?

— Ответ прост.

— У церкви на все простой и бездоказательный ответ.

— Мне без разницы, что говорит церковь. Этот простой ответ идет из моего сердца. Я видел и пережил много такого, что, по моему разумению, никак не может быть только проявлением материального. Все это так очевидно выходит за пределы земного, что у меня нет никаких сомнений: оно может заткнуть смерть за пояс.

— Например?

— Если бы ты прожил со мной, Лодовико, последние двадцать семь лет, я бы показывал тебе эти проявления одно за другим. Они везде. Они просты, как мать, кормящая дитя, как музыка или ветер. Нужно только правильно на это посмотреть. А может, я и не смог бы ничего показать. Вопрос в том, а нужно ли мне тебе это показывать? Почему ты сам ничего не видел?

— О чем ты, собственно, говоришь?

— Я говорю о любви.

— Ты меня не убедил.

— А я не пытался тебя убеждать. Я сейчас так спокоен, что не вижу необходимости кого-то в чем-то убеждать.

— И будешь спокоен перед расстрельной командой?

— Не знаю. Завтра увидим. Ты сможешь увидеть все из окна. — И Алессандро подмигнул Лодовико, показывая, что его не тревожит завтрашняя казнь.

— По тому, как ты мне подмигнул, — в голосе Лодовико послышались обвинительные нотки, — становится ясно, что ты религиозный фанатик.

— Извини, — ответил Алессандро. — Я пытался подмигнуть как правоверный марксист.

* * *

Ближе к вечеру новый охранник открыл дверь камеры. Алессандро внутренне напрягся.

— У меня есть время до завтрашнего утра.

— К тебе посетитель, — сообщил охранник.

— В «Звезду морей» посетителей не пускают.

— К тебе пустили.

Когда Алессандро шел по длинным, плохо освещенным коридорам, его переполняли грусть и сожаление. Он ощущал такую усталость, что с удовольствием лег бы на пол и уснул, свернувшись калачиком у стены. Посетитель, кто бы это ни был, мог нарушить душевное равновесие и ввергнуть его в панику.

Его привели в маленькую комнату с окном на восток, откуда виднелись деревья и поля. За столом, сцепив руки, сидела Лучана. Даже в темноте он видел синеву ее глаз.

— Где лампа? — спросил он.

Чуть повернув голову, она сказала, что лампы нет.

Алессандро сел напротив.

— Моя камера на другой стороне. Окно выходит на море. Там гораздо теплее, если нет ветра.

Лучана не нашлась, что сказать.

— Как ты меня нашла?

— Орфео.

— Я думал, Орфео больше не оказывает услуг Джулиани.

— Он сказал, это последняя.

— На прошлой неделе был суд. Завтра собираются казнить.

— Я тогда приезжала, Алессандро. Но меня завернули. Как завернули десятки женщин… матерей… жен…

— Они расстреливают сыновей и мужей и хоронят их. — Алессандро встал и отошел к окну. — Я хочу посмотреть на деверья. На морской стороне я и забыл про деревья. Наверное, никогда их больше не увижу, не буду плавать, спать, читать, не гляну на ребенка, животное, поле.

— Что мне на это сказать?

Алессандро оглядел желтеющие тополя, листья которых чуть поблескивали в уходящем свете дня, и спросил:

— Как папа?

Лучана закрыла глаза, думая, что Алессандро ее не видит, забыв про отражение в стекле приоткрытого окна. Света хватало, чтобы заметить изменившееся выражение лица.

— Хорошо, — ответила она с самообладанием, о котором не подозревала. Алессандро по-прежнему смотрел на поля, и она продолжала ровным, спокойным голосом, выпрямившись на стуле. — Последние несколько недель он поправляется и скоро переедет домой. Теперь он в полном сознании. Уже не говорит об ангелах и водопадах.

— Надеюсь, обо мне ты ему ничего не сказала, — Алессандро обращался к ее отражению в стекле.

— Нет. Он думает, ты вернулся в армию, чтобы участвовать в боях на севере. Он, как и прежде, читает новости с фронта. Я сказала ему, что ты отправился в часть Рафи, Орфео обеспечил тебе перевод и вы служите вместе. Об этом я, во всяком случае, умоляла Орфео. — Она закрыла глаза. — Даже сказала ему, что готова с ним переспать, но его это не заинтересовало.

Алессандро, который по-прежнему смотрел в окно, передернуло.

— Почему ты говорила все это отцу, если правда совсем другая?

— Ты бы хотел, чтобы он узнал правду?

— А почему бы и нет? Из-за его слабого сердца?

— Да, ему стало бы хуже.

— Но правда не убила бы его. Не убила бы, так?

— Он имеет право дожить до конца дней, не получив такого удара, — ответила она.

Звезды засияли в небе над холмами, и, вбирая в себя последние остатки дневного света, Алессандро увидел, что глаза Лучаны начали наливаться слезами.

— Ты говоришь, он больше не говорит ни про ангелов, ни про водопады.

— Больше нет.

— Когда я был маленький, еще до твоего рождения, он говорил мне, что птицы — это ангелы, которые падают на небо сверху, а потом они просто летают, а летать в воздухе для них все равно что плавать в море для нас, ведь воздух гораздо плотнее эфира. Говорил, они посланы, чтобы наблюдать за нами и давать нам повод смотреть на небо. И я сказал, папа, но ведь они умирают. Как Бог может позволить ангелам умирать? А он ответил, это печально, но даже Бог вынужден позволять ангелам умирать. Я и поверил ему и, конечно же, не поверил, но сейчас мне греет душу, что у нас есть птицы. Потому что ангелы падают на небо, как мальчишки прыгают в реку. И мне кажется, как это просто восхитительно. Когда я вижу птиц, летающих в вышине, эти малюсенькие точки среди облаков, мне приятно представлять себе, что они только-только спустились с небес и учатся летать в воздухе, в надежде подняться и вернуться на небеса. Лучана, теперь вся надежда на тебя, на твоих детей. Даже если Рафи не вернется домой, ты должна родить.

— От кого? От молочника? — В голосе Лучаны слышалась несвойственная ей горечь.

— Да хоть от молочника, — без запинки ответил ее брат, но тут же дал задний ход. — Ты такая красивая. У тебя будет выбор.

Потом рассказал о детях Гварильи и попросил, чтобы она давала им немного денег, пока будет возможность и пока они будут в этом нуждаться. Лучана пообещала.

— Я перекладываю это бремя на тебя, Лучана, не только потому, что завтра умру. Я должен говорить еще и за наших родителей. Я всегда восхищался тобой, даже когда ты была совсем маленькой.

— Правда? — удивилась она.

— Да. Мне казалось, ты во всем превосходишь меня.

Охранник открыл дверь и заглянул в комнату. Электрический свет, который раньше казался таким тусклым, ослепил их.

— Пожалуйста, заканчивайте, — сказал он.

Лучану трясло, когда она поднималась из-за стола. Из глаз катились слезы.

— Я люблю тебя, Лучана, как брат любит сестру.

У нее слов не нашлось.

Они стояли по разные стороны стола, глядя друг на друга.

— Ты похоронишь отца рядом с матерью? — спросил он.

— Да, — пообещала Лучана.

* * *

В десять вечера пришел офицер и спросил, хочет ли Алессандро побыть до утра один. С извиняющимися нотками в голосе Алессандро ответил, что очень хочет. Повернувшись к Лодовико, пояснил:

— Я, вероятно, все равно буду всю ночь говорить сам с собой или петь, и не дам тебе заснуть, в частности, потому, что петь я не умею.

Они обменялись улыбками. Лодовико взял Алессандро за руку, сжал локоть.

— Спасибо, Лодовико. Желаю тебе всего наилучшего.

Потом Лодовико собрал свои немногие вещи. Глядя в пол и в ужасе понимая, что скоро окажется на месте Алессандро, вышел из камеры. Дверь захлопнулась, ключ повернулся в замке, Алессандро остался один.

Его предположения не оправдались. Он не говорил сам с собой и не пел. Ночь не припасла для него ни слов, ни мелодий, но выдалась безумно ясной и холодной, словно уже наступила зима.

Никогда раньше Алессандро не приходилось щуриться от света звезд, но в эту ночь звезды ослепляли, и порой он прикрывал глаза. Они сияли слишком ярко, чтобы оставаться неподвижными, поэтому иной раз срывались с места, прочерчивая короткую полосу. И хотя полоски исчезали почти мгновенно, глаз их запоминал, удерживая свечение. Будь они более ослепительными и протяженными во времени, зависая белой линией на черном небе, настроение Алессандро не поднималось бы всякий раз, когда он их видел. Но они исчезали быстрее, чем легкие клубы дыма, их след был тоньше волоска, а световая вспышка растягивалась только в памяти.

* * *

Еще до рассвета ключ повернулся в замке и дверь распахнулась. Офицер, два солдата и священник изумились, увидев крепко спящего Алессандро. Один из солдат подошел и тронул его за плечо. Потом пришлось его потрясти.

— Ты что, спал всю ночь? — удивился офицер.

Алессандро чувствовал себя бодрым и отдохнувшим.

— Да, и отлично выспался.

— Видать, нервы у тебя железные, — отметил офицер.

Алессандро отбросил одеяло, встал и направился к двери. Они остановили его и сковали руки за спиной, и его даже удивило, а зачем такие меры предосторожности.

Пока они шли, священник, старик из маленького городка, спросил, верующий ли Алессандро.

— Да, — ответил Алессандро, — но я не нуждаюсь в ваших словах, которые прямиком отправят меня в руки Господа. Если Бог согласится меня принять, он это сделает и без официального представления.

Они вышли в cortile, когда заря только начала тушить звезды, а небо на востоке было светло-голубым. Восемь солдат Девятнадцатой бригады речной гвардии знали эту особенность армейской жизни: люди, которых собирают вместе до рассвета, говорят шепотом, винтовки давят на плечи, тело бьет дрожь. Всегда, и на учениях, и перед атакой, винтовки четким черным силуэтом выделялись на фоне неизменно ясных небес. Даже в туманные дни воздух на заре выглядит прозрачным, и хотя никто и не может видеть звезды, все чувствуют, что они висят над головой.

Появление двадцати солдат расстрельной команды, в чистенькой наутюженной форме, еще полусонных, с тяжелыми винтовками на плече, вызвали у речных гвардейцев ощущение, будто они вновь в окопах — ранним утром, когда еще велик шанс остаться в живых.

За ними следовали четыре священника, каждый читал отрывок из Библии, механически, но искренне. Слова великих истин, которые они слышали с рождения, появляясь на свет Божий, казалось, идеально подходят последним минутам жизни, и архаичные библейские стихи, звучащие как переходящие одна в другую песни, добавляли речным гвардейцам храбрости, хотя они и так не жаловались на ее недостаток. Никто из восьмерых не плакал и не стонал. После стольких лет боев с жестоким противником в самых тяжелых условиях такое просто не могло прийти в голову.

Два офицера пытались прочитать полученные ими приказы при звездном свете и проблесках зари. Алессандро слышал, как кто-то из расстрельной команды говорил о своей девушке, и хотя ни описания внешности, ни имя до него не долетели, по интонациям, а особенно по тому, как произносилось слово «она», он понял, что девушка совсем молоденькая.

Гварилью трясло.

— Держись, — Алессандро тихим шепотом одернул своего друга. Гварилья глубоко вдохнул, со всхлипом, словно больше не мог сдерживаться, но хотел, чтобы Алессандро знал, что он держит себя в руках. — Держись, — повторил Алессандро. — Твоя жена и твои дети должны знать, что ты умер достойно. Если узнают, они будут тобой гордиться.

— Кто им скажет? — спросил Гварилья.

— Кто-нибудь скажет, — заверил Алессандро. — Они узнают. Гварилья, вчера вечером приходила моя сестра. Я сказал ей о твоих детях и попросил помогать, пока им будет требоваться помощь. У нее никаких проблем не будет. Ее не бросят в товарный вагон и не закуют в кандалы, не поставят к столбу и не расстреляют. Она позаботится о твоих детях. Считай, что они под защитой святого. Понимаешь?

Ответом Гварильи стали слезы, и в них растворилось знаменитое самообладание речных гвардейцев.

— Конечно же, им нужен ты, — добавил Алессандро, — но теперь у них будет все необходимое, и твоя любовь навечно останется с ними.

Гварилья кивнул.

— Не только я люблю их, но и они любят меня. Будь я в десять раз уродливее, они бы любили меня ничуть не меньше. Когда они смотрят на меня, то видят что-то прекрасное, и, клянусь Богом, они сами прекрасны.

Третий офицер вошел в cortile, и речных гвардейцев повели к столбам.

Они чувствовали себя совершенно опустошенными. У Алессандро возникло ощущение, что его ноги горят огнем, что он бредет по колено в густой грязи, но с каждым вдохом находил в себе силы бороться с этой напастью. Словно у солдата в последние мгновения перед боем, к его страху присоединилось непомерное желание сопротивляться, и он представлял себе, как сила пуль будет высвобождать яростных ангелов скорости, быстроты и света.

— Мне не нравится, что никто не запомнит нас, — пробурчал Фабио, когда они приблизились к столбам.

— Они запомнят меня, — ответил солдат-кукла. — Они вспомнят, что я был лучшим стрелком во всей их гребаной армии.

Дойдя до столбов, они оборвали разговоры и встали, выпрямившись в полный рост. Никто не упал на колени. Никто не попросил завязать глаза.

Священники жужжали как мухи в летний день. Перед тем как отойти, сказали каждому: «Христос пребудет с тобой». Эту фразу они произносили много раз, но всегда с чувством.

Заняв позицию, солдаты расстрельной команды не снимали винтовки с плеча до получения приказа. Ждали, вытянувшись в струнку, пока офицеры совещаются над бумагами. Один зажег спичку, и они вновь всмотрелись в документы.

— Здесь так и написано, — сказал офицер, который пришел последним.

Они пересекли двор, подходили к каждому из приговоренных, называли его фамилию. Когда дошли до Алессандро, назвали его фамилию дважды, а потом еще и переспросили: «Ты Алессандро Джулиани?»

— Да.

— Рим смягчил тебе приговор.

— Рядом со мной человек, у которого двое детей, — без запинки сказал Алессандро. — Я их видел. Совсем еще крошки. Очаровательные крошки. Он не должен умереть. Вы этого не понимаете, но им необходим отец. Пожалуйста, дайте ему мое имя, а я возьму его. Никто не узнает.

Прежде чем ответить, старший офицер, майор, задумался.

— Такое возможно на севере. На фронте каждый может делать все, что вздумается, но не в «Звезде морей». «Звезда морей» слишком близко от Рима. Мы такие же бесправные, как ты. — И он приказал одному из охранников отвести Алессандро.

Алессандро отказывался уходить. Со скованными за спиной руками стоял, как скала.

— Врежь ему как следует, — приказал офицер, словно постоянно сталкивался с такой ситуацией.

Солдат перехватил винтовку и врезал Алессандро по затылку. Тот упал лицом в землю. Два охранника подхватили его, оттащили за спину расстрельной команды и бросили, точно куль с картошкой.

Священники подошли вновь. Алессандро не мог ни двигаться, ни говорить, но все видел. Ему хотелось прокричать речным гвардейцам, что он будет помнить все до конца своих дней, но удар по затылку лишил его дара речи. Он слышал, как молятся священники: «О Звезда над Зыбью, Матерь Бога Слова, ты во веки Дева, дверь небес Благая…»[65] — и наблюдал, как они отходят.

— Снять винтовки, — приказал один из офицеров. — Заряжай. Целься.

Алессандро сокрушил грохот передергиваемых затворов, но потом все затихло, и в тишине, предшествующей выстрелам, он услышал голос Гварильи:

— Бог позаботится о моих детях.

Глава 7

Солдат на передовой

Тысяча солдат копошилась в белой чаше карьера в Апеннинах, вырубая мраморные плиты для надгробий. В начале войны несколько сотен военных заключенных отправили сюда, чтобы они трудились под началом кадровых рабочих каменоломен, но время и череда сражений значительно увеличили их число. Когда светового дня перестало хватать для удовлетворения нужд мертвых, работающих разделили на группы и смены, и они продолжали работу при свете факелов, прожекторов, ярких электрических лампочек. Двигатели никогда не замолкали. Если один останавливался, другие занимали его место, поставляя электрический ток, тягу, вращающий момент, обеспечивая бесперебойную работу механизмов, необходимых, чтобы вырубать, придать форму, а потом полировать надгробные плиты, пока они не станут белее костей, чью память им будет суждено увековечить. Когда механики выключали один генератор и подключали другой, на какие-то мгновения лампы и прожектора прибавляли яркости, получая энергию от двух источников, а потом все приходило в норму.

Несколько бухгалтеров и счетоводов, которые затесались среди революционно настроенных фабричных рабочих и апатичных крестьян, могли бы провести нехитрые расчеты, показывающие следующее: если бы один человек каждый день выдавал одно надгробие — такого, естественно, не получалось, поскольку каждый камень приходилось вырубать из вертикальной стены, доставлять вниз, обтесывать, делать фаски, полировать и перевозить на склад, — им пришлось бы работать много лет, чтобы поставить такие надгробия на могилы всех погибших на этой войне.

Учитывая масштабы предприятия — люди, как муравьи, ползали по строительным лесам, подвешенным над пропастью, бригады вырубали, резали, выравнивали, поезда, сновавшие взад-вперед, возили глыбы, напоминающие куски сахара, — казалось невероятным, хотя на самом деле так и было, что камень добывали по всей Италии.

Алессандро привезли глубокой ночью. Две сержанта, вооруженных револьверами, встретили его на маленькой станции в нескольких километрах от каменоломни.

— Ты один? — спросили его.

— Да, — подтвердил он.

— Мы думали, пришлют целый взвод.

— У вас сложилось неправильное впечатление.

Поскольку отнесся он к ним без должного уважения, они погнали его быстрым шагом по освещенной луной дороге, вьющейся между скалистых холмов, не позволяя отдыхать после подъемов. И только когда поднялись на гребень, с которого открывался вид на каменоломню, они остановились, но не по доброте душевной, а чтобы произвести на него впечатление размахом работ.

Из каменоломни лучи света поднимались под острыми углами, словно минеральные кристаллы, а дно карьера купалось в ярком сиянии. Иногда лучи смещались, выискивая новые цели среди звезд. Сотни людей работали внизу, и окружавшая их яркость создавала ощущение, что это кусок луны, перенесенный на землю. Казалось, они добывали не камень, а белый свет, и когда белая глыба плыла в пространстве, подвешенная на невидимых цепях, выглядело это так, будто они работают со светом, уплотняют его, нарезают на куски и транспортируют из глубоких пещер в магических утесах.

Огромные бесформенные глыбы белого мрамора плыли друг мимо друга словно по невидимым дорожкам, внезапно появляясь из сумрака, попадали под ослепительные лучи прожекторов, вновь уходили в сумрак, опять освещались, пока не добирались до стальных рам, где их распиливали уже при ярком свете.

Грохот молотов, ударяющих по камню и стали, не прекращался ни на минуту. Сверху казалось, что внизу бьют тысячи часов, которые избавили от необходимости показывать время и научили говорить. И разговоры они теперь вели страшно оживленные, выбивая слова из мраморных стен.

Колеса вращались, гипнотизируя, между спицами мелькали блики, в открытый огонь, кузнечные горны, топки подбрасывался уголь или дрова, горение усиливалось мехами. Ряды машин, окруженные механиками и смазчиками, тянули удивительную сеть кабелей. Шкивы стояли на всех возвышениях, да и на ровной поверхности тоже. Из шлангов цвета глины десятки людей поливали пилы, которые медленно врезались в мрамор. На широкой площадке на дне каменоломни снимали фаски и полировали мраморные плиты. Работали четко и уверенно, прямо как на военном предприятии. В рядах палаток, которые стояли чуть дальше, никто не спал, потому что Алессандро прибыл перед началом смены, и в проходах между палатками мужчины натягивали на себя одежду. На полевых кухнях дымились котлы с бульоном и макаронами. До Алессандро долетали запахи кофе, чая, только что испеченного хлеба. Рабочая смена ела перед тем, как лечь спать. Смена, которая спала, ела перед тем, как начать работу.

— Здесь все едят много, — сказал один из сержантов. — У нас не посидишь на заду, как бывает на фронте. Ты работаешь. Каждый человек — это чертов двигатель, а двигателям нужно топливо.

Алессандро не знал, что и сказать, но есть хотелось.

— Разве у тебя нет вещей? — спросил разговорчивый сержант. Хотя ему не нравилось, что Алессандро старается его игнорировать, молчать он не мог.

— Каких вещей?

— Миски, ложки, одеяла. У тебя же ничего нет, так?

— Нет, — ответил Алессандро, когда его повели вниз по тропинке, срезающей путь в отличие от дороги, где ездили автомобили. — У меня забрали все перед расстрелом и ничего не вернули.

— Не повезло. А почему тебя не расстреляли?

— Не знаю, — признался Алессандро.

— Не переживай. За два месяца здесь ты изготовишь могильные камни для всех, кто собирался тебя расстрелять. Нам нужны люди, которые будут махать молотом. Ты, похоже, был достаточно силен, пока не расслабился в «Звезде морей», а за пару недель станешь еще сильнее. Таким сильным ты еще никогда не бывал. Будешь махать десятикилограммовым молотом по шестнадцать часов в день, и это чистая правда. Полных шестнадцать часов, и не сможешь украсть у нас даже минуту.

Они спустились на дно каменоломни, в свет и шум.

* * *

Солдаты, работавшие в каменоломне, бурчали, стонали и что-то напевали себе под нос, пока ели хлеб и суп. Половина оставались голыми по пояс, несмотря на холодный ночной ветер. Под кожей вздувались мышцы, казалось, крепкие как сталь. Венам и артериям не оставалось места между жесткими мышцами и эластичной кожей, и они напоминали вьюны, оплетающие дуб.

Алессандро впервые видел людей, которые выглядели так странно. Он не жаловался на недостаток сил, особенно когда лазал по горам, но эти мужчины были в три или четыре раза сильнее силачей, выступавших в цирке. По сравнению с ними те, кто поднимал тяжести на манеже, казались толстыми женщинами. Тягаться с ними могли разве что древние, которые позировали для натуралистических рисунков и статуй. Сотни родившихся обыкновенными людьми, некоторые небольшого росточка, официанты, портные и прочие слабаки, стали такими же сильными, как рабы на галерах. Процесс, превративший их мышцы в камень, заморозил им языки и наделил невероятным аппетитом. Черноволосый здоровяк, который сидел рядом с Алессандро, ел горячий суп, пока не начал потеть на холодном ветру, а потом на глазах Алессандро отправил в рот четыре ломтя хлеба.

— Ты всегда так ешь? — спросил Алессандро.

— А-г-г-р-р! — последовало в ответ, и длинная рука протянулась, казалось, за тем, чтобы ухватить его за горло, но, как выяснилось, за одним из двух ломтей хлеба, все еще лежащих перед Алессандро на мраморной плитке рядом с недоеденным супом.

— Бери, конечно, — разрешил Алессандро, но уже после того, как большая часть ломтя исчезла во рту здоровяка. — Хочешь и второй? Я все равно не съем. Вот. — Здоровяк бросился на хлеб, точно форель на муху. — Для меня столько хлеба — это чересчур. Я служил на передовой, где едой особо не баловали. А потом, в тюрьме… полагаю, там все голодают.

Лицо здоровяка указывало: говори что хочешь, но подожди, пока не увидел, что заставляет меня съедать столько хлеба. Их молчаливое общение прервал один из молотобойцев, который громко пернул, вызвав цепную реакцию у всех остальных: словно зарокотал пулемет.

Алессандро, который чувствовал, что ему нечего терять, обратился к молотобойцам:

— Я не хочу становиться таким же, как вы. Не хочу быть одним из мускулистых, пожирающих хлеб болванов, которые пердят хором.

— Что ты делал на передовой, убивал? — спросил чернявый молотобоец, похожий на обезьяну.

— Естественно, — ответил Алессандро. — А что еще там можно делать?

— Больше работы для нас, — ответил пожиратель хлеба.

— Я попал в компанию пацифистов?

Они заулыбались, у кого-то зубов не осталось, кто-то мог похвастать половиной, но встречались и такие, у кого их было, казалось, не тридцать два, а гораздо больше.

— Меньше работы, — пояснил один.

— Как я понимаю, тебя волнуют те солдаты, которых убивают, только из-за объема работы, которую из-за них приходится выполнять.

— Мы их не видим, — ответила обезьяна.

— Стыдитесь, — сказал им Алессандро. — Я их видел. Стыдитесь.

— Скажешь это нам после того, как помашешь молотом.

— Скажу, — отрезал Алессандро. — И я не буду есть по шесть ломтей хлеба в один присест. От этого становишься обезьяной, если ты с самого начала не обезьяна.

— Не все тут обезьяны, — сказал солдат, который выглядел идеальной моделью для статуи Персея.

— Ты, по крайней мере, умеешь говорить.

— Мы все умеем говорить, но бережем силы.

— Я провел в окопах два года, — сказал Алессандро, объясняя свою позицию и при этом оправдываясь.

— То не передовая, — ответил Персей, — а нечто совершенно иное. Это блаженство.

* * *

Шагая в колонне из трехсот или четырехсот человек по круто поднимающейся тропе, которая вела через террасы и уступы каменной стены, Алессандро ощущал удивительную умиротворенность. Подъем в гору вызвал внутреннее ликование, которое — возможно, потому, что ему преграждали выход навыки и осторожность, необходимые, чтобы не свалиться вниз, — вращалось, будто сверкающий сердечник электромотора, и стабилизировало душу альпиниста не хуже гироскопа. Однажды Алессандро поделился этой мыслью с Рафи, когда они стали невидимыми для мира: облака надежно упрятали их в расщелинах отвесной стены. Рафи не только понял, что удивило Алессандро, знавшего, сколь далек Рафи от метафизики, но и отреагировал мгновенно, сказав Алессандро, что истинная красота движения вперед проявляется, именно когда все остальное не движется — ни вокруг, ни наверху, ни внизу… вроде колес поезда или телеги, поршней и пропеллеров самолета, корабельного винта или, в случае шагающего человека, его кости, сухожилия, сердца.

Громоздкий, плохо сбалансированный, более тяжелый, чем винтовка, молот сбивал с шага, придавливая к земле, и Алессандро задавался вопросом, откуда у него возьмутся силы махать им по шестнадцать часов в день. Но для других молот казался легким как пушинка.

Группы людей отделялись от колонны на выступах и площадках на разных уровнях, но Алессандро, находившийся в хвосте колонны, поднялся на самый верх, на площадку в сотне метров над дном каменоломни. Его и еще с десяток человек подвели к лесу железных стоек, служивших для разных целей. Их забивали в мрамор, чтобы отделять глыбы, на них крепили кабели, лебедки и крюки, образно говоря, они убивали девственный мрамор, как гарпуны убивают кита, прежде чем его порежут на глыбы мяса.

— Вставай к этой, — сержант подвел Алессандро к стойке, которая доходила ему до пояса. — Работай с ней, пока из тебя не вытечет достаточно крови, чтобы ты потерял сознание.

— Что-что? — переспросил Алессандро.

— Обморок — это счастье, и не волнуйся, тебя отнесут вниз.

— Не понимаю, — признался Алессандро.

— Руки. Кожа слезет с рук.

— Почему бы не использовать рукавицы?

— Лучше без них, — ответил сержант. — С рукавицами это отнимает больше времени, ты сильнее вымотаешься, потому что еще не готов к этой работе, да еще начнется какое-нибудь заражение. Рукавицы прилипают к тканям, которые под кожей.

Алессандро сержанту не поверил, полагая себя достаточно сильным, чтобы загнать в мрамор и эту стойку, и другие, не причинив вреда рукам.

— Все зависит от того, как держать молот, — ответил он сержанту.

— Именно. Чем подвижнее рукоятка, тем быстрее ты сломаешься. Поэтому держи ее крепче, — с этим и отбыл.

Алессандро посмотрел на железную стойку. Верх чуть расплющился и расслоился, но изменения формы от множества ударов молотом, похоже, только повысили прочность верхушки.

Он взмахнул молотом, и при ударе раздался приятный слуху металлический звон, влившийся в хор других ударов по всей мраморной стене. Первые удары даже доставили удовольствие, как и следующий десяток или два, но за первые десять минут стойка углубилась в мрамор лишь на несколько миллиметров.

Зная, что отдыхать не положено, Алессандро стал наносить удары медленно, с расстановкой, надеясь, что это поможет. Через полчаса кожа на ладонях и пальцах порозовела, на ней вздулись волдыри. Если бы он проделывал все это в саду, пошел бы в дом за лимонадом.

Он прервал работу. Волдыри не болели, но уже полностью покрывали ладони и пальцы. Пока он смотрел на стойку и надеялся на лучшее, вернулся сержант с другим сержантом. И теперь Алессандро особо отчетливо видел револьверы на их ремнях.

— Чего стоим? — поинтересовался новый сержант.

— Волдыри, — ответил Алессандро, заранее зная ответ, и не ошибся, причем в голосе сержанта сквозило полное безразличие.

— Волдырь-другой не причина для остановки.

— У меня все ладони в волдырях.

— Стойка едва двинулась.

— Ладно, раз так должно быть. — И он знал: должно.

Волдыри не лопались, пока он еще раз двадцать не ударил по стойке, а когда лопнули, жидкость стояла между ним и болью еще двадцать ударов.

— Продолжай, — приказал сержант.

Когда руки высохли и рукоятка молота стала горячей, каждый удар сдвигал кожу и отрывал ее, пока она не слетела на землю. За пятнадцать минут его ладони стали цвета розы, через полчаса начали кровоточить, из них сочилась еще и какая-то липкая белая жидкость, появились трещины.

Пальцы и ладони болели даже от соприкосновения с воздухом. Прикоснуться к чему угодно казалось невозможным, взять тяжелый предмет — безумием, размахивать молотом и наносить удары — невообразимым, и все-таки он все это проделывал, зная: когда от кровопотери потеряет сознание, его унесут вниз.

Он удивил их тем, что бил и бил молотом по стойке. Им даже пришлось отойти подальше, потому что капли крови летели во все стороны, оставляя на земле линии. Иногда казалось, что идет красный дождь. Сержанты ждали, когда Алессандро упадет. А он все не падал. Вместо этого лупил молотом по стойке со всей силы, уже верил, что держит в руках кусок солнца и должен использовать его, чтобы отколоть мраморную глыбу, точно так же, как Гварилья отпиливал себе ногу. Мышцы напрягались и расслаблялись, руки летали, гибкие, как эластичные ленты, удары молота обрушивались на стойку. Стойка уходила в мрамор, пока исчезла в нем.

Одежда Алессандро намокла от пота и крови, ресницы прилипли к векам, капельки крови забрызгали все лицо. Он бросил молот, повернулся к сержантам.

— Вы этого добивались? — спросил он и рухнул.

* * *

Трое суток спустя он очнулся, лежа на спине в палатке, через ткань которой и солнце и синее небо казались белесыми. Ветер давил на парусиновые стены, раскачивая стойки цвета красного дерева.

Он увидел, что руки его замотаны чистым бинтом, отчего он напоминал себе детскую игрушку. Под бинтами он боли не чувствовал, только жар. После трех суток сна он открыл глаза спокойным и умиротворенным, будто лежал в палатке на берегу моря, где проводил отпуск.

В палатку вошел Персей.

— У тебя есть лишь несколько минут.

— Нет, — ответил Алессандро. — У меня в той или иной форме впереди целая вечность и еще вагон времени.

— До того, как ты начнешь работу, гораздо меньше.

— И как я должен работать? — поинтересовался Алессандро, подняв забинтованные руки.

— Руки заживут через десять дней, — ответил Персей, — и ты снова начнешь махать молотом, но сперва не шестнадцать часов: дойдешь до этого постепенно.

— Десять дней — не несколько минут, или Орфео изменил время?

Персей понятия не имел, кто такой Орфео.

— Пока не возьмешь в руки молот, будешь носить. Потом попеременно работать молотом и носить. Когда руки достаточно загрубеют, только работать молотом.

— И что я буду носить?

— Стальные стойки.

— Есть же краны, — запротестовал Алессандро. — И если теперь мне позволят махать молотом не все шестнадцать часов, а постепенно приучая к этому руки, почему с этого не начали? Хотели посмотреть, а вдруг у меня кожа какая-то особенная?

— Нет, хотели довести до такого состояния, чтобы ты мог только носить, но не работать молотом.

Алессандро покачал головой, не веря своим ушам.

— А почему сразу не определили меня в носильщики?

— Если бы это сделали сразу, то потом не смогли бы перевести в молотобойцы. А теперь надо всего лишь вернуть тебя на исходную позицию. Так проще.

— Ты тоже прошел через этот маразм?

— Мы все прошли.

— Почему же не предупредили меня?

— Если б ты узнал заранее, было бы только хуже.

— Что делают с теми, кто отказывается работать?

— Бьют прикладом.

— А если все равно отказываешься?

— Пристреливают. Знаешь, как много могил нам приходится рыть? — спросил Персей. — По моим прикидкам, мы самые нужные люди в Италии. Кадорна оказался ничтожеством и фатом. Его скоро забудут, а наши надгробия простоят тысячу лет.

— Во дворе моего дома есть античные каменные фрагменты. Нет в них ничего примечательного, кроме возраста. Старая прачка, стирающая блузки в жестяном корыте, в сто раз интереснее. Сосна, гнущаяся под ветром, или взлетающая птица дадут им сто очков вперед, и я знал, что означают эти фрагменты, потому что отец перевел выбитые на них надписи и рассказал мне. После обеда он обычно водил к ним гостей, показывал. Я уже в юном возрасте выучил наизусть эти записи, но они интересовали меня в гораздо меньшей степени, чем служанка, проходившая по коридору на толстых ногах, в синем платье, измятом везде, за исключением той части, что обтягивала ее внушительный зад.

— Почему?

— Живое, — пояснил Алессандро. — Я восторгаюсь живым точно так же, как бедняк — жизнью богача.

— Да уж, это большой шаг вперед по сравнению с любованием задом служанки. Вероятно, ты образованный.

— Как и ты.

Персей слегка поклонился.

— Факультет философии, Рим, год тысяча девятьсот шестнадцатый… доучиться не дали.

— Болонья, тысяча девятьсот пятнадцатый, — сказал Алессандро. — Факультет эстетики. Доучиться не дали.

Запах горячего хлеба проник сквозь парусиновые стены палатки: по словам Персея, открылись дверцы духовок.

— Ты не ел трое суток. Тебе надо набраться сил.

— Как я смогу есть? — спросил Алессандро, поднимая забинтованные руки.

— Не говорили глупости, ты без труда удержишь ломоть горячего хлеба. Ты похож на кенгуру, но сможешь есть все, что захочешь. Даже поднять миску раскаленного супа, как казак.

— Подожди. Прежде чем ты уйдешь… Рим по-прежнему прекрасен. Пропорции те же, цвета, свет, тени.

Персей, уже направившийся было к выходу, обернулся.

— Знаю. Недавно там побывал. О нем будут заботиться женщины, так? Им придется взять на себя обязанности хранительниц, потому что многие из нас умерли или умрут. — Алессандро кивнул. Мысль ему понравилась. А Персей добавил: — Это логично, что мы любим их, и они будут окружены прекрасным, а потом у них народятся дети.

* * *

Съев несколько ломтей хлеба и наслушавшись дружеских шуток о лапках кенгуру, Алессандро приступил к работе. Ему нацепили на спину носильную раму, а потом нагрузили ее так, что коленные сухожилия едва не лопнули. Казалось, он не выдержит такого веса. Его начало шатать при первых шагах, он тяжело дышал уже в самом начале подъема, ему приходилось контролировать каждое движение на поворотах, потому что усталость и инерция на пару могли столкнуть его с ничем не огороженного края тропы.

Кое-где столбы и натянутые между ними тросы ограничивали этот край, но хватало мест с выступами, о которые ударялась ноша, отталкивая его к бездне.

Хотя каждый шаг вызывал боль, вскоре он поймал ритм, начал узнавать путь, выпрямился и даже грезил наяву.

Когда забинтованные руки оказывались перед глазами, порой он взмахивал ими, чтобы сохранить равновесие и не упасть, ему хотелось пожалеть себя. Еще бы, он выглядел таким несчастным. Однажды во время войны они схватили добрую панду, совершенно одинокую, и наматывали на ее толстые лапы бинт, пока она уже никому не могла причинить вреда. Потом заставили таскать железные стойки по крутым лестницам, выматывая донельзя. Они были плохими, а она — хорошей. Она всегда знала, как поступать правильно, а они всегда знали, что поступать надо неправильно. И все из-за деревянной куколки со скрипучими шарнирами, поставленной начальником, которая сидела, болтая ногами, на высоком стуле в военном министерстве и писала приказы, которые все переворачивали с ног на голову. Злая деревянная куколка смеялась и качалась взад-вперед на своем стуле, в то время как панда носила и носила, но со временем панда дала себе слово, что снимет повязки, приедет на поезде в Рим и разнесет эту деревянную куклу на тысячу кусочков.

Сперва мысль убить Орфео не воодушевляла. Алессандро не страдал жаждой убийства и задавался вопросом, а сможет ли он заставить себя убить… но понимал, что без этого не обойтись. Не вызывало сомнений, что Европа погрузилась в хаос и миллионы умерли не из-за взаимодействия великих исторических сил или случайностей судьбы, нескольких пуль в Сараево, колониального соперничества или чего-то еще. Все произошло, потому что Офрео потерял место в конторе адвоката Джулиани, и его, словно закупоренную бутылку с дерьмом, несло потоком, пока не забросило на возвышение в военном ведомстве, где его лихорадочная рука и больное воображение заставляли целые страны приносить огромные жертвы благословенному и дарованному им благодатному соку.

Так он сидел, лишенный шеи, с сексуальными чувствами ночного горшка, правой ногой отбивая ритм руке, которая красивым почерком с завитушками писала приказы и декреты, и выглядели эти завитушки точно отростки лозы или орнамент кованых ворот. Возможно, если бы ноги у него доставали пола, если бы лицо не покрывала россыпь родинок, если бы он не прилизывал волосы оливковым маслом, Европа не лежала бы сейчас в руинах. Но последнее значения не имело. Орфео следовало убить, и это бремя предстояло взвалить на себя Алессандро.

Теперь он знал, как убивать. Точно знал, как это делается: вонзить штык под углом сорок пять градусов в грудь Орфео — у основания шеи. Для этого пришлось бы положить левую руку на затылок Орфео, словно от большой любви, чтобы удержать маленького писца на месте.

Он поднимался по ступеням, нагруженный невероятной ношей, не ощущая тяжести и с ясными глазами, ибо сознавал: судьба Европы зависит от его мужества и решимости. Тысячи, десятки тысяч, миллионы могил будут вырыты и заполнены, если он даст слабину. Прекрасные юные женщины в бессчетных темных домах лишатся мужчин, для которых были рождены и которые были рождены для них.

Алессандро прекрасно понимал, что в тот самый момент, когда он убьет эту чернильную тварь, война не прекратится, солдаты не бросят винтовки и штыки. Маховик войны, точно гончарный круг, какое-то время будет крутиться сам по себе, но если ведущий подшипник разрушен, то и вращение маховика будет замедляться, пока совсем не остановится.

Он знал, увидев его, состарившегося на двадцать лет и покрытого шрамами, шагающего по длинному проходу между рядами клерков, Орфео спрыгнет на пол и исчезнет. Как ртуть. Даже может выхватить револьвер и начать стрелять в Алессандро, сидя за столом, а его ноги будут дергаться при каждом выстреле. Но значения это не имело, Алессандро вбирал бы в себя каждую пулю — как дуб или дыня. Да, брызнет кровь, он ослепнет на один глаз, почувствует, как что-то разрывается внутри, но только прибавит шагу, проскакивая мимо курносых писцов, по-прежнему строчащих приказы, достанет штык и покончит с карликом.

Эти мысли доставляли безмерное удовлетворение, даже радость, когда он работал в каменоломне быстро катящимся к закату зимним днем. Определившись, что это необходимо, он почувствовал, как возвращаются силы, потому что наконец-то понял, каким образом разбить белый лед, сковавший синее озеро Европы.

Охранники поражались тому, как быстро приспособился новичок. У него не срывалось дыхание, не колотилось сердце, и через положенное время, не такой уж и потный, он возвращался за очередной ношей, которую относил вверх по тропе, словно вьючное животное или альпинист с крепкими, мощными, точно ствол небольшой пушки, бедрами.

* * *

Он вновь начал забивать стойки, которые носил, по пять минут, потом по десять, пятнадцать и так далее, и через три недели после того, как с него сняли бинты, и уже руки не напоминали лапы панды, кожа на пальцах и ладонях стала такой мозолистой, что он без всякого ущерба мог бы доставать угли из костра. Восемь или десять часов восхождений по крутой тропе с семьюдесятью килограммами на спине, шесть-восемь часов махания молотом изменили его физически, превратив в совсем другого человека. В первые несколько дней его минимальная жировая прослойка исчезла без следа. В ее отсутствие он начал есть по четыре ломтя хлеба в один присест, хотя раньше утверждал, что такому не бывать.

Сердце и легкие этого двадцатисемилетнего солдата поначалу напрягались до такой степени, что грозили разорваться, но скоро пришли в норму, привыкнув к новым нагрузкам. Он воспринимал себя двигателем. Чтобы питать топливом эту невероятно крепкую и мощную мускулатуру, требовались отличные меха и первоклассный насос, и они у него были. Он поднимался и спускался и махал молотом, как древние, о которых читал: фригиец в копях, пленник Кносса, или раб в сиракузских каменоломнях.

Быстро поев, Алессандро мылся под струей ледяной воды и бежал в палатку. Десять секунд, чтобы расшнуровать и снять высокие ботинки, еще десять — расстегнуть пуговицы, пять — поправить одеяло и соорудить подушку из запасной одежды. Он отключался, едва голова касалась импровизированной подушки, проваливаясь в черноту, которая покачивала его, как на качелях, и на восемь часов дарила свободу.

Даже во сне Алессандро каким-то образом знал, что это его лучшее время, что ему надо зарыться в него как можно глубже, а при пробуждении, без разницы, днем или ночью, подняться удастся с огромным трудом, словно весил он тысячу килограмм или возвращался из страны мертвых.

По полгода Тибр представлял собой болотную жижу с камышами, всегда грязную и мутную, так что с прозрачной водой у молодежи Рима ассоциировались, скорее, фонтаны. Однажды, уйдя из дома после юношеской пробы отцовского долготерпения, Алессандро побил все свои предыдущие рекорды, проведя семь часов у круглого бассейна в маленьком парке нового пригородного квартала на юге, и если правда, что ничего не забывается, у него в памяти запечатлелись образы и координаты сотни миллионов траекторий, прочерченных неспешными водяными каплями, на которые разлетались подсвеченные солнцем струи в самой высшей точке полета. Если правда, что ничего не забывается, воспоминаний об этих разлетающихся брызгами струях, вероятно, хватало, чтобы подсознание делегировало в его сны невероятное бурление воды, и это он, пребывая во сне, за неимением лучшего слова, называл фонтаном.

Возможно, снилось ему все это ради отчаянной борьбы, которая велась в ярком свете на вершине водяной дуги. Там, достигнув высшей точки, струя начинала рассыпаться, словно взрывалась, разлетаясь на отдельные капли. Природа вдыхала в них оптимизм и надежду, и, выбирая собственный путь, они радостно кувыркались, стремясь набрать высоту.

Несмотря на все старания, большинство капель падало вниз и исчезало, но Алессандро наблюдал достаточно много фонтанов в течение достаточно долгого времени, чтобы знать, что исчезают не все. На самом верху бурлящей массы, в круговерти и буйстве, вода превращалась в туман, и воздух тащил этот туман вверх, растягивая в сверкающую пленку. Некоторые капельки сливались, другие делились. Те, что сливались, ускоряясь, падали вниз. Разделившиеся продолжали покачиваться, вися в воздухе и сверкая.

Иногда воздушный поток с большой скоростью уносил их в небо. Они уменьшались, становясь невидимыми, и улетали с ветром на край земли.

Сны Алессандро забрасывали его на самый верх, где он наблюдал за делением струй, борьбой с гравитацией, а падение капель вниз напоминало ему отступающую армию. Сам он не поднимался с туманом, но видел, как поднимается туман, и его не оставляла надежда.

Потом вода превращалась из движущихся капель в неподвижную поверхность, жесткую и гладкую как лед, и Алессандро тащило по ней, а солнце отражалось в волнах под ним. Двигатели гидросамолета ревели, звук бил по ушам, тревожный, как бесконечная катастрофа. Алессандро ощущал вкус свежей озерной воды, ладони обжигал жар двигателей гидросамолета. Поплавки, скользящие по поверхности, стремящиеся оторваться от нее, были из розового дерева, цветом более насыщенные, чем заря. На ощупь напоминали сиденья для гребцов в гоночной лодке, но были тяжелее и жестче и неслись точно сани по затвердевшей поверхности озера.

Двигатели давно уже достигли максимальной мощности. Их рев не менялся, но самолет продолжал ускоряться, и не потому, что возрастала тяга. Нет, падало сопротивление. Когда он взлетел с застывшего озера, эхо, отдающееся от горных склонов, тут же пропало.

— Ты провалился, — заявил человек, сидевший между двумя другими за столом, покрытым зеленым сукном. Все трое были в роскошных мантиях, отороченных пурпурными галунами, украшенных лентами, красными помпонами, лисьими хвостами, цепочками, ключами и мехом горностая. Алессандро стоял перед ними весь в черном, над плоским воротником белело только лицо.

— Я? — переспросил Алессандро, полностью сознавая, что у них лисьи хвосты.

— Ты, да, ты, — ответил один из двоих, сидевших по краям, ассистентов профессора: они привыкли произносить исключительно односложные слова, приберегая остальное до того момента, как сами станут профессорами, и у них появится шанс блеснуть красноречием.

— Почему? Я пытался увидеть истину во всем.

— Но не показал себя умным.

— В детстве я был умным. Умел все: запоминать, анализировать, спорить, пока мои оппоненты не впадали в ступор, но испытывал стыд, когда все это проделывал.

— Стыд? — спросили профессора, сердито и изумленно.

Алессандро на миг ушел в себя, стоя в огромном зале, где стеллажи с книгами поднимались к сводчатому потолку в пять этажей высотой, а окна из цветного стекла в каждом конце создавали впечатление, будто ученые погружены в тропическое море и намерены обсудить схоластику в теократическом государстве. Резкий голос инквизитора вернул его в реальность:

— Стыд? Из-за чего?

— Легко быть умным, но трудно смотреть в лицо Господа, к которому проще прийти благодаря не уму, а молчанию.

— Тогда почему столько людей верят в Бога?

— Если идиот видит солнце, означает ли это, что солнца не существует?

— Почему ты выбрал академическую карьеру?

— Мой отец хотел, чтобы я стал адвокатом, но я видел, как он страдал от необходимости быть умным. Это ставило преграду между ним и его душой, не давало ему ничего, кроме средств к существованию. Он говорил, что проводит большую часть времени, почесываясь от пыли. Я думал, что в избранной мною карьере меня обяжут искать истину. Я приношу извинения, что ошибся.

— Тебе следовало идти в церковь.

— Нет. Церковь отдает доказательства и анализ на откуп небесам.

— Но ты мог жить на каменном столбе в пустыне или в монастыре, где дают обет молчания.

— Итальянцы не годятся в отшельники.

— Ты провалил экзамен, потому что не смог в должной мере проявить свой ум, продемонстрировать понимание.

— Продемонстрировать кому?

— Нам.

— У меня не было желания что-то вам демонстрировать.

— Значит, ты знал, что провалишься?

— Надеялся проскользнуть. Моя страсть — не анализ, а описание.

— Описывать может любой.

— Анализировать может любой. Вы просто работаете в большом продуктовом магазине, где на полках множество товаров. Вы укладываете и перекладываете их, но описание чего бы то ни было — это приближение к сути, как пение. Я объяснял это вам, когда написал об Одериси да Губбио и Франко Болоньезе[66]. Сам Данте обратил внимание на смиренномудрие миниатюристов, которые пытались самыми простыми, максимально компактными мазками передать сущность того, что они видели, и их не интересовали логические интерполяции, самомнения или завораживающие речи, доказывающие, как много они знают и что умеют. Им хватало и этой простоты, чтобы произвести впечатление на заказчиков.

— Одериси да Губбио не оправдывает твоего провала.

— Я думал, вы можете по ошибке принять за ум мою любовь к красоте.

— Такая фраза уместна во Франции, где путают мудрость с пониманием, но не в Болонье, где мы воюем с идеальным миром, который создал Бог. Наша страсть не менее сильная, чем твоя, — проникнуть внутрь и взорвать. В этом смысле мы, скребущие в пыли, сорвиголовы и бандиты, и жизнь наша полна приключений.

— В конце концов, — заявил Алессандро, — вашу мастерскую завалят отдельные части, которые бесконечно меньше целого, а вы даже не будете знать, что вы разобрали, не говоря уже о том, чтобы собрать вновь. У вас останутся одни только усилия, которые испарятся, точно теплое пиво, а я буду смотреть на мир и принимать его таким, какой он есть, то есть более цельным и многогранным, чем теплое пиво.

— Ты признан виновным.

— Лучше утонуть в волнах, чем томиться на платформе посреди моря.

Потом раздался грохот ружейного залпа, который, как звуки артобстрела или ось, вокруг которой вращались сны Алессандро, он не мог с достаточной точностью ни описать, ни запомнить. Острота и удар, как рев громадных двигателей, всегда что-то теряли в воспоминаниях.

Алессандро стоял в залитой солнцем роще на склоне холма через полвека после войны. Старик с седой шевелюрой и седыми усами, он пришел, чтобы увидеть мемориал битвам, погибшим и миру.

Он видел себя со стороны, как возможно только во сне. Ему перевалило за семьдесят, фигура стройная, волосы роскошные, пусть и седые. Сила тяжести уменьшила его рост, и только Бог знает, благодаря какому несчастному случаю или медленно прогрессирующей болезни ему приходилось опираться на трость с золотой рукояткой, которую он сжимал худыми узловатыми пальцами.

Из всех, кто собрался у мемориала в тот осенний день, никто не имел для этого больше оснований, чем старик, в рубашке с высоким воротником и сюртуке, легком как пушинка, вглядывающийся в длинный ряд белых надгробных камней. Он напрягал зрение, чтобы увидеть себя, и чувствовал, как что-то давит на грудь, словно он наткнулся на ограду.

Еще два старика в форме времен Великой войны, один — с ампутированными ногами, сидели справа от него, склонив головы. За ними стоял мужчина помоложе, который не мог видеть войну, но скорбь на лице указывала, что видел: вероятно, политик или осиротевший сын. На столике, который поставили на траву, лежала груда белых благоухающих цветов.

Ряды надгробий с именами, датами и названиями сражений, выгравированными на стальных табличках, тянулись к самому горизонту, напоминая дивизию, марширующую одной колонной. Только эти ряды, строгие и неподвижные, предназначались для тех, кто уже прибыл.

Ветер, играющий в кронах сосен, заставлял ветви рисовать что-то на безоблачном синем небе, у первого ряда надгробий три солдата почетного караула залпами стреляли в воздух. Тот же ветер, что водил ветками, трепал атласные флаги на высоких шестах и над головой толпы, уносил маленькие клубы дыма, появлявшиеся над поднятыми стволами.

И пока молодые солдаты с каменными лицами, как и требовала ситуация, стреляли, оба ветерана, сидевшие по правую руку от Алессандро, склонили головы, признавая свое поражение. У Алессандро тоже возникло много вопросов относительно того времени, он пытался разобраться в воспоминаниях, которые не желали укладываться в общую картину.

Перед толпой две девочки девяти-десяти лет, одна в синем шерстяном пальто и шляпке, вторая одетая более легко, в платье и шляпку с цветами, вышагивали вдоль кромки травы. Их макушки едва доставали локтей стрелявших солдат. Девочка в пальто зажимала уши при каждом залпе, а та, что была в шляпке с цветами, — подпрыгивала, обе удивлялись грохоту выстрелов. Наверное, они немного боялись и наверняка не могли понять, как люди могут стрелять из винтовок, чуть ли не прижимая их к себе, и при этом даже не морщиться.

* * *

В последний рабочий день перед освобождением, когда огонь под машинами радовал, потому что давал тепло, пошел снег. Никто не видел каменоломню в снегу.

И когда рано утром повалили первые хлопья, все бросили работу и уставились на них. На миг все затихло, слышался только шум двигателей, но и они работали сами по себе, потому что механики подняли головы к небу, чтобы почувствовать, как снежинки падают на лицо и тают.

Ко второй половине дня снег заметно усилился, белый мрамор укрыло белое покрывало, ноги солдат растаптывали белизну, медленно падающую с неба.

Ночью лучи прожекторов прорезали снег, и в этих лучах снежинки, казалось, то ускоряли, то замедляли полет, порой возникало ощущение, что они пикируют на землю, как сбитые самолеты, а порой они словно застывали в холодном воздухе, а то и снова поднимались к небесам, с которых падали.

Ослепленные переплетениями света и звука, которые прибавляли интенсивности и вызывали все большее замешательство, солдаты работали все с большей скоростью, чтобы не отстать от падающего снега и спешащих поршней, и Алессандро, вслушиваясь в тысячу ритмов, казалось, летел. Десятки глыб плыли по воздуху, появляясь и исчезая в дыму, свете, снеге, пересекая каменоломню под грохот молотов и визг пил. Музыка собственного сердца и дыхания, снежные вихри, которые то слепили, то радовали, печальные паровые свистки, грохот паровозов, проезжающих по хлипким рельсам… все это порождало вибрации настолько мощные, что они поднимали бесплотные души, оказавшиеся среди них, и те плавали, будто в воде. Вибрации жили своей жизнью, но жизнь их внезапно разлетелась вдребезги, когда сквозь снег молния ударила, целя в железо, которое забивали в самые высокие точки. На полчаса сотни лишившихся дара речи солдат оказались в коконе грома и света, который озарял каждую снежинку и ослеплял их, обжигая мраморные утесы своей яркостью. Гром сотрясал мощные двигатели, а в сравнении с молниями огонь под ними казался тусклым и холодным.

В промежутках между бомбардировками солдаты слепли, но при ударе молнии видели самые мельчайшие подробности, словно молнии наделяли их безжалостной ясностью, и эта вакханалия света и звука срывала все покровы, обнажая подлинную сущность мира.

* * *

Поезд, идущий на север, сделал остановку в Риме на сорок минут, двери товарных вагонов открылись, людям разрешили выйти. В полной уверенности, что они возвращаются на Изонцо, большинство бросились искать проституток и рестораны, расположенные вокруг железнодорожного вокзала.

— Тем из вас, кто желает посетить музеи и библиотеки, советую не забывать, что опоздание, скорее всего, закончится расстрелом, — предупредил саркастичный молодой офицер.

Немногие решились покинуть вокзал. Те, кто на это пошел, удалились лишь на квартал или два, где провели полчаса, прыгая на женщине в постели или наслаждаясь изысканной трапезой, о чем позже рассказывали своим товарищам по покачивающемуся товарному вагону.

Но Алессандро промчался по Риму быстро, как конь. Редко по тротуарам, больше по мостовой. Бумаги и пропуск держал в левой руке, штык спрятал под гимнастеркой.

В это время дня народу на улицах хватало, поэтому он отвел пятнадцать минут на дорогу к военному министерству. При условии, что его не задержат, еще пятнадцать требовалось на обратный путь. С учетом трудной, а может, и вовсе неисполнимой задачи попасть в здание министерства и найти Орфео — если он там еще работает, — получалось, что на все про все у него десять минут.

Если бы замена паровозов, наполнение цистерн водой и загрузка продовольствия и снаряжения занимали на двадцать минут больше, Алессандро забежал бы домой, чтобы повидаться с Лучаной, но времени стоянки хватало только на то, чтобы убить старого писца.

В этот день ветер дул с северо-востока, где властвовали война и зима. Город то и дело припорашивало снегом, который, правда, быстро таял, но холод оставался. Люди были в теплых пальто и мехах. Солдат хватало: они прогуливались по тротуарам, маршировали строем, спешили с донесениями, ехали на подводах. На Алессандро никто внимания не обращал.

Пробегая по улицам и площадям, мимо переулков и парков, подступающих к ним со всем сторон, он вдыхал ароматы шоколада, кофе и молока, долетающие из баров, рыбы, жарящейся на оливковом масле, мяса, готовящегося на открытом огне, свежего хлеба. Если открывались двери кожаного, галантерейного или канцелярского магазина, он улавливал запахи этих товаров и вспоминал радости мирной жизни. Больше всего он любил Рим, когда задувал холодный ветер, а площади пустовали. Тогда, если хорошенько прислушаться, до слуха долетала песнь города, вобравшая в себя все прожитые им века. Алессандро бежал со всех ног, но иногда на несколько секунд замирал, когда в проеме между домами открывался вид на другие районы Рима, и в какой-то момент он увидел Джаниколо и собственный дом, стоящий на вершине безжизненным продолжением скалы. Ни одно окно не светилось.

В военное министерство не пускали без пропуска или приглашения, и полдесятка внимательных охранников контролировали поток входящих и выходящих. Пропуска тщательно проверяли, приглашенных задерживали до получения подтверждения по телефону. Алессандро подходил к огромному зданию в надежде отыскать неохраняемый вход или участок забора, через который можно перелезть. У одной из дверей на заднем фасаде под разгрузкой стояли грузовики. Помня об Одиссее, привязанном к животу барана, Алессандро поднялся по пандусу, на котором стояло несколько грузовиков. На разгрузочной платформе решил помочь таскать привезенные товары, необходимые для министерства, или просто пройти мимо двух сонных охранников. В конце концов, на нем была форма солдата итальянской армии, и он имел полное право войти в здание военного министерства. Проходя мимо грузовика, который привез вино, Алессандро заметил деревянные башмаки под передними колесами, и убрал их.

В кузове стояли пятилитровые бутыли с «кьянти». Грузовик покатился вниз по пандусу, врезался в каменную колонну, перевернулся, обрушив бутыли на каменную стену. Разбивались они с глухим грохотом.

Никто не мог устоять перед искушением взглянуть поближе на перевернувшийся грузовик. Охранники бросились к нему, держа винтовки за ствол. Приклады покачивались как маятники. Алессандро миновал строй поваров, высыпавших из дверей, чтобы посмотреть на катастрофу. И через минуту уже шагал по коридорам, ничем не отличаясь от любого клерка или посыльного.

Сумрачный зал для писцов был наполовину пуст. Через высокие окна проникал серый свет и быстро таял. Под потолком горели газовые люстры, но большинство писцов выключило настольные лампы и разошлось по домам. Оставшиеся склонились над пятнами приятного глазу желтого света посреди стола. Поскрипывали перья, иногда кто-то двигал стулом, Алессандро расслышал и спокойное дыхание писцов, приличествующее аудитории, где принимают письменный экзамен, но в этом месте, где, будто на небесах, решалась судьба сотен тысяч людей, не чувствовалось ужаса и нетерпения университетской аудитории, хотя там на кону стояли сущие пустяки. Скрип перьев напоминал звуки, которые издают насекомые, грызущие листья или зерно, тогда как на письменных экзаменах в Болонье звуки были похожи на треск пламени, пожирающего дом.

Лампа Орфео горела, но его самого за столом на возвышении не было.

— Где синьор Кватта? — спросил Алессандро у первого попавшегося писца.

— Начальника на месте нет, — ответили ему.

— Это я и сам вижу. А где он?

— В другом месте.

— Где именно?

— Его нет.

— Извините, — сказал Алессандро, немного поразмыслив. — Вас не затруднит подсказать, где здесь туалет?

— Разумеется, нет, — ответил писец. — Идите по центральному проходу, и за дверью налево.

Пара остроносых черных сапог для верховой езды зависла над полом, каблуки упирались в фаянсовый унитаз, угол между мысками составлял добрых девяносто градусов. Над низкой дверцей кабинки виднелся край газеты. Дым поднимался белым столбом, и время от времени горький смешок отдавался от мраморных стен закрытой на щеколду кабинки. Алессандро яростно забарабанил в дверцу.

— Что такое? Занято! — закричал Орфео, но Алессандро так отчаянно тряс дверцу, что шурупы начали вылезать из мрамора. — Занято! Занято! Занято!

Тут Алессандро принялся пинать дверцу.

— Что такое? — Сапоги встали на пол. Когда щеколда не выдержала и дверца распахнулась, Орфео уже затянул ремень и застегивал пуговицы ширинки.

Алессандро шагнул к нему со штыком в руке, который поблескивал машинным маслом, стекавшим по канавке для крови.

— Он грязный! Он грязный! — взвизгнул Орфео. — Начнется заражение!

— Не успеет, — ответил Алессандро.

— Я спас тебе жизнь.

— Зато погубил всех остальных.

— Кто они тебе? Если б ты дал мне знать, я бы их спас. Мне это и в голову не пришло.

— Ты писал приказ о расстреле?

— Разумеется. Мы все должны делать быстро. Если промедлим, стопка расстрельных бланков на складе канцелярских принадлежностей станет выше, чем остальные, возникнет асимметрия. Поэтому на каждый перевод, на каждые десять реквизиций, пять увольнений со службы, и так далее, и так далее, toga virilis[67], мы должны писать один расстрельный приказ.

Алессандро смотрел на Орфео, не веря своим ушам, драгоценное время шло, а вода в канализационных трубах шипела, будто певцы в дурдоме. Он вспомнил, как умер Гварилья, толкнул Орфео в глубь кабинки и закрыл за собой дверцу.

— Я должен был это сделать! Должен был! Нельзя допускать асимметрии. Если ты что-то делаешь, надо делать правильно… тотус-поркус, фокус-покус, диплодокус, как сказал бы шутник!

— Господи! — воскликнул Алессандро.

Орфео протиснулся за унитаз. Поставил на него ногу.

— Ради Бога, не убивай меня в туалете!

Тяжело дыша, Алессандро отступил на шаг, прижался к дверце спиной.

— И где же мне тебя убить?

Орфео откашлялся.

— Мне бы хотелось, чтобы меня убили… в белоснежной, как кость, долине на луне, где благодатный сок сгущается, как алебастр, и течет похожим на тесто потоком. Я бы хотел, чтобы меня убили в пределах слышимости облаченного в сверкающее золото благословенного, который срывает атмосферы с малых планет и озаряет неизменное русло святого благодатного сока. — Он замолчал. — Мне бы не хотелось, чтобы меня убили штыком, — добавил он с улыбкой.

— Не хотелось бы?

— Нет. И ему бы не понравилось.

— Кому?

— Великому хозяину святого благодатного сока, владыке, чьи ноги попирают солнце, кто направляет и толкует посредством моей руки неровный поток святого благодатного сока. Сок его самых дальних капилляров играет с землей, потому что в линиях и изгибах — коса судьбы. От того, как сок ложится на бумагу, зависят жизнь и смерть. Ничто не ударяет сильнее, чем благодатный сок, подсыхающий на пергаменте.

Алессандро опустил штык, привалился к дверце.

— Мои писцы восхищаются мною, — продолжал Орфео, не снимая ноги с унитаза. — Они чистят мои сапоги, гладят пиджак, приносят обед на серебряном подносе. Когда я рассказываю о благодатном соке, слушают все. Асимметрия возникает, если сок не льется. Благословенный приближается, окутывая все пред собой покровами сока, точно американский богомол. Я никого не убиваю. Я сижу здесь со своим соком. Я больше не пишу приказы сам. Давно с этим завязал. Они не помогали доброй симметрии сока.

— Сейчас ты просто переписываешь приказы?

— Именно, за исключением одного. Я меняю местами цифры. Сто семьдесят восемь саперов в Падуе становятся восемьсот семьюдесятью одним. Десятое мая — пятнадцатым ноября, и так далее.

— Удивительно, что мы до сих пор не проиграли войну.

— Наоборот, — возразил Орфео, погрозив пальцем, — война идет прекрасно, и меня это не волнует. Я воздействую на войну точно так же, как дождь — на регату. Меня интересует только сок. Все остальное значения не имеет. Все равно что с клетками, в которых сидят обезьяны. Какая утонет — всем, за исключением обезьян, без разницы. Результат тот же. Чего ты от меня хочешь? А! Я тебя предупреждал. И всех предупреждал. Ты был слишком напряженным и слишком высоким. Думал, что жизнь приятна и такой останется, что ты никогда не услышишь таких людей, как я, но теперь музыку заказывают такие, как я — и не потому, что к этому стремились. Мир обезумел, ничего больше. Валяй, убей меня. Я умру в экстазе. Я стою в белой как кость долине луны. Мои ноги в желобах, по которым течет благодатный сок. Сердце поет в груди болью всех маленьких людей, и я торжествую в тоске, печали и соке.

— Как же мне тебя убить? — в отчаянии вскричал Алессандро.

— После стольких лет ты не знаешь, как убивать? Ты убивал? — Алессандро кивнул. — И все-таки не можешь меня убить. Почему? Потому что я отвратителен. Да. Я как протухшая дохлая рыбка, покрытая слизью. Таких рыбаки сразу же выбрасывают обратно в море. Когда мать увидела мои скрюченные ноги и огромную голову, даже ей захотелось меня убить, но она не смогла, так ей было противно. И меня оставили жить, чтобы приобщить к соку. Я всю жизнь страдал. Не знал ни минуты покоя. Ни секунды счастья. Жил то в сверкании молний, то в могильной тьме.

— У меня тоже проблем хватало, — заметил Алессандро. — И не только в последнее время. Но я умру до того, как обезумею, не то что ты.

— Это твой выбор, — Орфео пожал плечами. — Я, и это совершенно понятно, сумею дождаться благословенного сока. Буду ждать в дождь, в туман, на вершине горы, но дождусь, и благословенный сок придет, и знаешь, что он сделает? Я тебе скажу. Он уничтожит пишущую машинку.

Потрясенный этими словами, Алессандро с трудом выдавил:

— Я видел пишущие машинки в зале для писцов.

— Никто и не говорил, что битва будет легкой. Они мучают меня своим стрекотом. Целыми днями тук-тук, тук-тук, тук-тук, динь! Тук-тук, тук-тук, тук-тук, динь! Кто бы ни изобрел эту машинку!.. — В глазах Орфео полыхнула ярость.

* * *

Когда двери товарного вагона заперли, и все, кроме нескольких отставших, покатили на север к полям сражений, все принялись рассказывать об удовольствиях, которыми успели насладиться в Риме. Рассказы о плотских утехах оказались такими яркими, образными и подробными, что некоторым пришлось из скромности подтянуть колени к груди или прикрыть пах газетой. Положение облегчало лишь то, что рассказы о сексе перемежались историями об итальянской кухне: «Сначала мне принесли миску рыбного супа. Пока я ел, на гриле жарили стейк и варили макароны. По левую руку стояла тарелка с зеленью и помидорами…»

К тому времени, как очередь дошла до Алессандро, в буржуйке горел огонь, а в котелке грели воду для чая. Ночной воздух за пределами вагона становился все холоднее, а внутри — теплее, и он говорил с людьми, освещенными пламенем свечей, а также с темнотой, сгустившейся за их спиной.

— Я не ел, не предавался утехам с женщиной и не пошел домой. Что я делал? Стоял в туалетной кабинке военного министерств и обсуждал с самим собой, убивать или нет карлика, который прилизывает волосы чернилами, смешанным с оливковым маслом. Он поставил ногу на унитаз и разливался соловьем о том, что он называет благодатным соком.

— Ты его убил? — спросил солдат, лицо которого в пламени свечи окрашивалось в три цвета: желтый, оранжевый и черный.

— Нет.

— Почему нет?

— Твой вопрос слишком сложный. В данный момент я, наверно, вообще на него не могу ответить.

Алессандро радостно пил раскаленный чай из большой жестяной кружки. Холодный ночной воздух свистел за стенами вагонов, когда поезд проскакивал тоннели в Апеннинах, а ночная тьма напоминала кафедральный собор. Алессандро поднял взгляд к бесконечно высокому потолку, и, хотя он ничего там не обнаружил, его не оставляло ощущение, его везут не к смерти, поджидающей на севере, а на свидание с ожившей красотой и с теми, кто уже умер. И когда поезд вырвался на равнину, прорезая плотный холодный воздух и мчась наперегонки с зимней луной, Алессандро чувствовал умиротворение ребенка, уютно устроившегося на руках матери.

* * *

Где-то за Болоньей и не доезжая Феррары поезд свернул на запасной путь, и двери открылись. Солдаты сложили одеяла и выпрыгнули из вагона, чтобы идти по залитому водой полю и дышать свежим воздухом. Зимний день быстро катился к вечеру. Небо затянули плотные серые облака, иногда сочащиеся дождем.

Шагая по кочкам, которые слегка выступали над водой, поверхность которой под ветром рябила, Алессандро нюхал воздух и вспоминал о других зимах и других сумрачных местах, где, после того как он вернулся с холода, битва уже закончилась. Армейская жизнь отличается от гражданской прежде всего тем, что жить приходится на природе. Ветер и холод пробираются под стены палатки, через полог, сквозь парусину и швы. Иногда ветер так силен, что не просто проникает в палатку, но и продувает ее насквозь.

Солдат, который несколько лет провел под открытым небом, становится в чем-то похожим на оленя. О грядущем он узнает по свисту ветра, окрестным видам, запахам в сосновом лесу, каплям дождя. Охотник, возвращающийся ноябрьским вечером с раскрасневшимся лицом и замерзшим носом все чувствует так же остро, как и звери, которых он убил. Та же история с солдатами на войне, только с ветром и холодом они живут годами.

Алессандро развернулся у колючих кустов и через поле вернулся к поезду. Несколько тысяч человек сидели вокруг костров. Время от времени порывы ветра брызгали на солдат водой, но на холодном и сухом ветру она почти сразу же испарялась.

Высокий солдат с такой черной и густой бородой, что он выглядел персом, шепотом попросил другого, остававшегося в вагоне, дать ему винтовку. Он заметил оленя, который решил устроиться на ночлег в кустах того же цвета, что и его шкура. Но винтовки хранились под замком. «Зови офицера», — ответил ему солдат из вагона.

Не сводя глаз от места, где он вроде бы заметил оленя, Перс шел вдоль путей, пока не нашел офицера. Сразу же заинтересовавшись, офицер отомкнул стойку с винтовками, и Перс растворился в вечернем сумраке, оставив офицера гадать, вернется ли он.

Десять минут спустя прогремел выстрел, и все повернулись на звук. Потом появился Перс: сначала маленькая точка, у которой потом возникли руки, и руки эти призывали остальных помочь. Скоро оленя принесли — с повисшей рогатой головой и еще блестящим носом. На буром мехе чернела лишь дырка от пули.

— Надо слить кровь, на это уходит день, — заметил кто-то.

— Кровь сливают в мирное время, а нам просто нужен мясник, — ответил Перс.

Кликнули мясников, и нашлось два, которые освежевали и разрезали оленя на куски штыками, несколько раз прервавшись, чтобы подточить их на бруске, которые носили с собой. Алессандро догадался, что мясники захватили их с собой из гражданской жизни точно так же, как он сам взял томик о творчестве Джорджоне.

За свои труды мясники получили по куску вырезки, а остальное досталось солдатам вагона Алессандро. Перс и готовил мясо, и раздавал его. Костер оказался слишком маленьким и уже прогорел, поэтому они взяли газовый баллон из служебного вагона и направили в костер пламя для сварки, яркий, точно золотой флаг в полуденном солнце.

Решетку сделали из шомполов, разложили на ней куски мяса, водили под ним пламенем, равномерно поджаривая. Когда скворчащее мясо раздавали солдатам, с севера, сотрясая землю, в темноте прогрохотал поезд и последовала команда: «По вагонам».

Алессандро вернулся к своим одеялам с большущим куском мяса, слишком горячим, чтобы есть. В буржуйке вновь развели огонь, двери захлопнулись, поезд тронулся. Но к тому времени, когда он вернулся на главный путь, остановился забрать стрелочника и вновь начал набирать скорость, солдаты уже уплетали мясо, и, хотя приготовили его без соли, трав и вина, лучшего Алессандро никогда не ел. Он старался не думать о голове и рогах, оставшихся в поле, — в одиночестве, в полной темноте, под ветром и дождем, то и дело начинавшим моросить в эту ночь.

* * *

Поезд мчался по железной дороге, то и дело покорно сворачивая на запасной путь, чтобы пропустить экспресс с генеральским вагоном. После убийства оленя солдаты выходили из вагонов только в темноте, на холодные поля или в мокрые леса, и их костры казались блуждающими огоньками.

Но однажды утром солдаты настороженно застыли, когда поезд остановился и запоры на дверях загремели. До того, как дверь отъехала в сторону, солдат родом из Пизы воспользовался паузой и сказал:

— Воздух разреженный. Мы в горах.

Алессандро расправил плечи и поднял голову. Горы, непредсказуемые в своей мощи, всегда были сердцевиной его воспоминаний, и он знал, что пизанец прав. Знал об этом давно — по металлическому грохоту, с которым поезд пересекал бесчисленные мосты, и по реву воды, несущейся под этими мостами, стекая с горных круч.

Двери открылись, и горы явились перед ними в своей величественной красе. Они, казалось, наступали на железную дорогу, угрожая раздавить грязные деревянные стенки вагонов. Ослепительно белые, такие огромные и холодные, что заставляли в изумлении раскрывать глаза. В пятидесяти километрах сверкали льдом пики, освещенные утренним солнцем. Долина, заваленная глубоким снегом, уходила в бесконечность, по склонам виднелись зеленые пятна лугов и сосновых лесов, над ними высились серые стены, с выступов которых свисали ледяные наросты и лились потоки воды. Но до земли вода не долетала: замерзала, превращаясь в туман, вспыхивала золотом на солнце и исчезала с ветром.

От вида гор у солдат из товарного вагона голова пошла кругом, а Алессандро это зрелище вернуло в детство. Летом, когда он выходил из густого леса, ему вдруг открывался залитый солнцем пик, или он наблюдал с высоты, как туман стелется по долине чуть ли ни с человеческой нежностью. «Долина усталая и больная, — говорил отец. — Облака и туман — одеяло, под которым она отдыхает». В десять лет Алессандро не знал всех оттенков слов «отдыхать» и «покой», теперь-то, конечно, знал, но понимал, что ему никогда не познать горы во всех их ипостасях и со всеми чарами.

Лейтенант, откативший дверь, велел роте взять с собой вещмешки и оружие и построиться. Когда солдаты спрыгивали на землю, винтовки били их по спине и напоминали, кто они и чем занимаются. Винтовка, как давно понял Алессандро, неотъемлемая часть пехотинца. Без нее он просто не может жить, как газель без ног или носорог без рога. С винтовкой он знает свое местечко во вселенной и понимает, что оно остается за ним, покуда он жив.

Паровоз, который тащил поезд на альпийской заре, продолжал пыхтеть, над короткой трубой поднимался ароматный сосновый дым. Солдаты строились, подгоняли лямки и ремни, проверяли винтовки, расправляли плечи. Две тысячи человек, все без завтрака, наконец-то встали навытяжку, разбившись на группы по пятьдесят.

Младшие офицеры проверяли, упрашивали, отчитывали, готовя к двум событиям. Во-первых, солнце намеревалось выйти из-за гор на юго-востоке, залив ослепительными лучами территорию, и без того полную света, во-вторых, должен был приехать генерал. Никто не знал, в какой последовательности эти события произойдут, мало кто понимал, что более важно.

— Господи, — пробормотал себе под нос человек, стоявший рядом с Алессандро.

— Что такое? — спросил он.

— Генералов можно дожидаться целый день.

— Однако они приезжают, и все улыбаются.

— Это верно, — кивнул солдат. — Но почему?

— За это и производят в генералы, — ответил Алессандро. — Есть у них одна удивительная способность. Стоит им появиться, и любое количество сукиных сыновей начинают улыбаться, точно идиоты в дурдоме. Даже я, зная об этом все, превращаюсь в благодарного и обожающего пса.

— Да-да, это правда. Как они этого добиваются?

— Я думаю, все дело в феодальном прошлом. Когда хозяин замка собирал смердов, они едва не задыхались от счастья, причину которого не могли ни понять, ни объяснить, и почему-то счастье это исчезало с его уходом.

— А что ты делал до войны? — спросил солдат, судя по выговору, миланец.

— Был сардиной, — ответил Алессандро, глядя прямо перед собой. — Голубовато-золотой сардиной в Средиземном море. — Алессандро искоса глянул на миланца, похоже, еще одного представителя умственного труда, лицо которого оставалось совершенно серьезным. — Я работал управляющим компании, которая украшала «русские горы».

— Экономика богата и разнообразна, но у нас много общего, — сказал миланец.

— В смысле?

— Я тоже занимал пост управляющего в компании, которая украшала «русские горы», и работал исключительно по ночам.

— Может, мы работали в одной компании? Где она была?

— А твоя?

— В Риме.

— А моя в Остии.

— У нас в Остии был филиал.

— Тогда твоя конкурировала с моей.

— Правда, чисто номинальный.

— Наш тоже.

— Заткнитесь! — гаркнул офицер. В армии, сотрясаемой бунтами, подобные разговоры расценивались обменом зашифрованной информацией, и если офицер не знал шифра, оснований прервать этот обмен только прибавлялось.

— Тебе следует быть более точным, — тихонько добавил миланец, и только Алессандро смог расслышать его слова.

— Чего ты хочешь от сардины?

— Точности. Сардина — точная рыбка. Посмотри, как они укладываются в банку. Не вповалку, а ровненько. Потому что у них нет головы. И нам следует быть такими же.

— А мы такие и есть, — Алессандро скупо улыбнулся миланцу, который ответил тем же. Тут все застыли, глядя прямо перед собой, слушая пыхтение паровоза и наблюдая, как солнечные лучи захватывают горный хребет, лицом к которому они стояли.

Послышался шум приближающегося автомобильного двигателя. Офицеры принялись охорашиваться, некоторые забегали взад-вперед. Все это напоминало происходящее на сцене перед поднятием занавеса и появлением слона в «Аиде».

— Собаки, — пробурчал кто-то, судя по всему, про офицеров, но тем не менее — даже без приказа — солдаты вытянулись еще сильнее и застыли.

Штабной автомобиль катил по узкой извилистой дороге, уже миновал альпийскую деревню и остановился перед последним крутым и засыпанным снегом подъемом. Алессандро никогда не видел, как автомобиль поднимается по заснеженному склону. У этого на ведущие колеса надели цепи, и они вгрызались в утрамбованный на дороге снег.

Несмотря на молодость, генерал воевал в горах уже много лет, и его интересовал не антураж, а пополнение. Они стояли по стойке «смирно», но в людях все равно чувствовалось замешательство и недоумение. С другой стороны, он давно привык к великолепию горных пиков.

Поняв, что придется кричать, чтобы перекрыть шум работающего двигателя, он дал команду водителю выключить его. Теперь кроме редкого шипения локомотива остался только вой ветра. Над ними пролетал ястреб, и генерал заговорил, лишь когда птица скрылась из виду, указав тростью в то место на небе, где только что парил ястреб.

— Вы его видели? — он имел в виду ястреба. — Это любопытно. Множество ястребов по-прежнему живут здесь. Они не кормятся мертвечиной. Летают над нами, словно мы недостойны их внимания, и в их мире, где время течет иначе, так, наверное, и есть. Невозможно поверить, но в горах скоро настанет тишина. Мы с нашими винтовками и пушками уйдем, как и пришли, а ветер и деревья останутся до скончания веков. Этот бело-серебристый, который летал над нами, отправился на север, вверх по долине. Там подумают, что это я его послал, потому что именно туда я собираюсь послать вас. — Он повернулся на север, вытянул руку, а потом на три четверти развернулся обратно. Получилось эффектно, он словно показывал, что понимает суть парадоксов и противоречий.

— Этот хребет, на западе, — он указал на белые вершины над деревьями, — тянется до самого Инсбрука. — Между ним и таким же на востоке, чуть дальше к северу, расположен Бреннеро. Кто-то из вас мог проезжать Бреннеро по пути в Мюнхен или Варшаву. Мы направляемся в ту же сторону, в сторону Инсбрука, потому что никакого другого пути просто нет. Если мы пойдем через долину, нас встретят огнем, но, к сожалению, мы можем идти только прямо с минимальным полем для маневра. Я бы и сам предпочел обойти их c фланга, через Норвегию или Черное море, но мы не англичане, и такой возможности у нас тоже нет. Для нас существует только прямая дорога вверх по спине верблюда и вниз по его шее. Они знают, что мы идем, и перегородили этот маршрут окопами, минными полями, огневыми позициями. Все это достаточно сложные произведения искусства, по крайней мере, когда дело касается немцев. Если они строят окоп, то позади него появляется много окопов, точно струны на цитре. Если вы видите проволоку, она означает, что это мины. И их никогда не устроит один ряд проволоки. Они предпочитают много рядов. В конце концов, именно они изобрели торт «Захер», правда? Вы можете задаться вопросом, почему я могу посылать вас умирать, прорываясь через их слоеный торт, особенно если мы знаем, что в горах снова воцарится тишина, что бы мы ни делали. И почему я отдам приказ расстрелять вас, если вы откажетесь выполнять это бессмысленное задание? Все достаточно просто. Если я сам откажусь от этого неприятного дела, меня тоже расстреляют. И так идет с самого верха, и вы знаете не хуже меня, что первых лиц государства, если они сдадутся, расстреляют те самые люди, которых они приказывали расстреливать за сдачу. Этот ребус легко решить, стреляя только в людей на другой стороне. Именно по этой причине война продолжается и продолжается. Хотя весь мир может сойти с ума, мы сохраним наше душевное здоровье, делая все медленно и постепенно. Я прошу вас идти в Инсбрук. Каждый метр будет защищаться, и за каждый метр кто-то умрет, но мы сохраним наше душевное здоровье, придавая каждой частичке земли искусственную стоимость. Человечество в своей истории это уже проходило. Купцы измеряли свои жизни числами, и их всегда отличала большая разумность по сравнению с теми, кто искал правду. Как купцы, мы будем измерять нашу разумность искусственными стандартами: занятой землей и прожитыми днями. Я отвечаю перед Римом за захват территории, и этого я изменить не могу. Я несу ответственность перед вами за сохранение ваших жизней, и это я менять не хочу. Я делаю все возможное, чтобы сохранять равновесие между первым и вторым. Мы не устраиваем таких мясорубок, какие случаются внизу. Это горы, разреженный воздух, и по количеству нас меньше. И север не бесконечен. Там, где заканчиваются горы, начинается Германия. Если вы выживете, то будете помнить, что побывали там. Вспомните об этом через пятьдесят лет в каком-нибудь тихом месте, окруженные детьми, и ни один не будет знать той глупости, которая выпала на вашу долю, но все будут готовы начать все заново.

Он помялся.

— А если вы навсегда останетесь в этом месте… Что ж, воздух здесь чудесный, так же, как и резкий приход темноты, равно как и холод. Днем, при свете, с меняющимся небом, не найти другого такого места, где так бурлит жизнь. Ночью или в бурю кажется, что это тоннель к смерти. Поймите меня правильно. Я хочу, чтобы враги забили этот тоннель так, чтобы для нас не осталось свободного места, но, если уж вам не удастся вернуться к столику в кафе на площади, лучшего места для смерти в этом мире нет. И я хочу сказать, что вы практически у ворот.

Через три часа марша они свернули с дороги в заваленный мокрым снегом сосновый лес, за которым начинались луга, в конце концов приводящие к Инсбруку. Впереди они видели итальянские фортификационные сооружения и траншеи, дальше — австрийские.

В лесу оказалось тесновато: среди деревьев уже расположились тысяч двадцать солдат, и, судя по всему, находились они здесь достаточно давно. Алессандро видел палатки, поленницы, крытые галереи вокруг обустроенных кострищ. Но солдаты не срубили ни единого дерева, потому что они скрывались от вражеских наблюдателей и уменьшали урон, который могли нанести снаряды.

Бригаду Алессандро разделили на батальоны, роты, взводы и выдали палатки из парусины песочного цвета. Солдаты привязывали растяжки, при необходимости удлиняя их, к стволам и ветвям, чтобы как можно больше поднять и натянуть крышу. В итоге густонаселенный лес, полностью лишенный кустов, превратился в лабиринт извилистых дорожек, которые прокладывались в обход паутины растяжек вокруг каждой палатки.

Полевые кухни и отхожие места располагались в неприятной близости друг от друга на маленьких полянах. Полевая кухня Алессандро работала на полную мощность, чтобы накормить всех tortellini in brodo[68]. Гварилья говорил, что Италия вступила в войну только по одной причине: чтобы увеличить производство тортеллини. И хотя бульон мог быть водянистым, а в тортеллини хватало посторонних примесей помимо мяса, еда всегда была горячей, а в горах все горячее ценится высоко.

Алессандро облюбовал себе место в углу десятиместной палатки. Ни с кем не хотел знакомиться, слишком устал, да и знал, что это напрасный труд: они погибнут или исчезнут, как все, с кем судьба свела его на фронте. Хотя он и поболтал с миланцем, произошло это случайно. Миланец выглядел как Алессандро, но тот полагал, что миланец круче, более заматерелый, старше годами, дольше прослуживший в армии. Не отдавая себе отчета, каким стал он сам, Алессандро ошибся. Говорили они с легким презрением друг к другу и излишне многословно.

Когда все выстроились в очередь за супом и хлебом, пошел снег. Почти первые в очереди, Алессандро и миланец, независимо друг от друга, съели суп, убрали хлеб в карман и побежали в сортир. Сквозь шипение снега из-за парусиновой перегородки донесся голос: «Как логично, что два парня, знающие толк в украшении „русских горок“, быстро съедают суп и кладут хлеб в карман, но, даже если на гражданке у нас была одна профессия…»

— Побочное занятие, — перебил Алессандро. — Для меня это было всего лишь хобби.

— Естественно, — ответил миланец, какое-то время спустя, благодаря взрывному характеру армейской еды, больше он говорить не мог.

Вымыв миски и ложки, они направились по снегу к палатке, где нашли только молоденького паренька, который слишком плохо себя чувствовал, чтобы есть. Вытащили свитера из вещмешков, засунули вещмешки обратно под койки и улеглись поспать. Холода поначалу не чувствовали, но, когда ушло тепло бульона, начали дрожать и достали одеяла.

— Мясной бычок, — внезапно объявил миланец. — Я был мясным бычком.

— Что? — переспросил больной юноша с затуманенными глазами, приподнявшись на локте и повернувшись к нему.

— Не такая плохая жизнь, если все делать правильно, — заметил Алессандро.

— Совсем не плохая, — согласился миланец.

— Скажи-ка, — спросил Алессандро, — как ты узнал, что надо встать в начало очереди, быстро поесть, сбегать в отхожее место и отдыхать?

— А сам как думаешь?

— Ветеран передовой.

— Так же, как и ты.

— А что ты делал в каменоломне?

— А что ты там делал?

— Слишком серьезное дело, — ответил Алессандро, подумал о своем отце, Фабио, Гварилье. — И печальное.

— Тут мы разнимся, — сказал миланец. — Для меня — слишком фривольное.

— В армии? Как тебе это удалось.

— Мне почти стыдно. Я покинул окопы… если угодно, дезертировал… из-за неконтролируемой страсти.

— К чему?

— Мне стыдно.

— Скажи уж.

— К канцелярским принадлежностям.

Алессандро изумленно вытаращился на миланца, зная, что тот говорит правду. Больной улегся на спину, вздохнул, как во сне, а миланец продолжил исповедь:

— Чего только война ни делает с людьми. Мне всегда нравились хорошая бумага и конверты, дорогие ручки, ящики, полные маленьких медных скрепок, наклейки, пузырьки с чернилами… ну, сам понимаешь. И скоросшиватели. И я всегда был неравнодушен к папкам, портфелям, почтовым открыткам. Они… они успокаивают. Это как подарки на Рождество. Моя страсть к ним безмерна. Я люблю даже резиновые штампы.

— А почтовые марки? — полюбопытствовал Алессандро.

— Я люблю почтовые марки. Они вселяют уверенность.

— Чем занимался твой отец?

— Он умер, когда мне было семь лет. Ему принадлежал писчебумажный магазин, — ответил миланец. — А почему ты спрашиваешь?

— Просто так.

— Ничто так не придает уверенности, как хорошие скрепки для бумаг. Если они лежат в маленьких кожаных коробочках, ты чувствуешь себя Чезаре Борджа.

— И ты дезертировал, чтобы купить канцелярские принадлежности? — изумился Алессандро.

— Не купить. Быть с ними. Они предназначались для того, чтобы сохранить мне жизнь.

— Как это?

— Просто. Дома, в письменном столе, у меня было все необходимое. Писчая бумага высшего качества, конверты, письменные принадлежности, марки, что ни возьми. Венецианская бумага, флорентийские папки, марок хватило бы на двадцать лет… если б я их прожил. Если б не умер от болезни печени, или от удара, или от чего-то еще. Я тратил на них все свои деньги и наслаждался ими.

— Как они могут сохранить тебе жизнь? — спросил больной юноша, который уже и не казался больным.

— Мои книги протираются от пыли, стоят в алфавитном порядке, занесены в каталог. Каждую неделю моя мать заводит часы. В камине лежат дрова, остается лишь чиркнуть спичкой. Поступающая ко мне корреспонденция складывается в ящик из орехового дерева. Лампы полируются.

— Но как все это может сохранить тебе жизнь?

— Пока все это поддерживается в идеальном порядке, — по голосу чувствовалось, что миланец свято верит в свои слова, — меня окружает защитная аура. Со всех сторон, как кокон. Пули будут облетать стороной, пока мой кабинет готов принять меня в любой момент.

— А если твоя мать войдет и все там разобьет? — спросил юноша.

Миланец улыбнулся:

— Тогда я умру.

Алессандро отвернулся.

— Сколько времени ты провел на передовой?

— Полтора года, — ответил миланец.

— Они на тебе сказались, знаешь ли.

— Возможно, но я по-прежнему жив. А ты сколько был на передовой?

— Два года.

— Только не говори мне, что на твой разум война совершенно не повлияла.

— Разве я говорил что-то подобное?

— Намекал. Где ты воевал?

— Главным образом на Изонцо. А ты?

— Прямо здесь, — печально сказал миланец.

— В этом лесу?

Миланец кивнул.

— В этом лесу, в каждом его уголке и в окопах на том холме. Я знаю каждый, и австрийские тоже, потому что раньше это были наши окопы.

— Нехорошо это — возвращаться в то же место.

— При мне моя аура.

— Твоя аура распространяется на несколько метров от тебя? Не может аура обтягивать, как шелковый чулок.

— Нет, может. Обтягивает сильнее, чем шелковый чулок. С аурой все просто. Рядом с тобой человека может разнести в клочья, а ты сам остаешься цел и невредим. Извини. И есть еще кое-что, о чем стоит беспокоиться, если у тебя нет ауры.

— И о чем же?

— У нас нет артиллерии. И пулеметов тоже. Нет мортир, гранат и сигнальных ракет. Только по четыре обоймы на каждую винтовку.

— А что может произойти между сегодня и завтра? — спросил Алессандро.

— Могут атаковать.

— Но окопы… Мы в резерве. Ты же не думаешь, что сегодня вечером они поднимутся из окопов?

— В горах окопы неглубокие и не защищают как должно. Поэтому мы здесь, чтобы рвануть вперед, если австрийская оборона даст слабину, или сдержать врага, если он прорвет нашу оборону, позволить выдвинуться вперед стратегическим резервам, расположенным в нашем тылу. На западном краю леса мы в наиболее опасном положении. Нам нужна артиллерия. Ее следовало подвезти до нашего прихода сюда.

— И такое случалось? — спросил Алессандро. — Они добирались до этого лагеря?

Миланец с жалостью посмотрел на Алессандро.

— Раньше это случалось дважды в неделю.

Другие солдаты начали заходить в палатку. Стряхивали с себя снег, доставали одеяла, дрожа, ложились под них в сумрачном свете второй половины дня. Пока солдаты спали, все больше облаков наплывало из-за гор, ползло по сосновому лесу, смешиваясь с дымом затухающих костров. В этой части леса часовых не выставляли. Хотя вражеские позиции находились близко, их отделяли от палаток бригады десятки тысяч солдат других частей. Снег падал на парусину и соскальзывал с нее, облака стали такими черными, что, казалось, наступил вечер.

* * *

Алессандро проснулся в пять вечера, ледяной дождь барабанил по палатке, словно вода, прорвавшая дамбу. Алессандро чувствовал себя больным. Не замерз, отдохнул, не промок, не ощущал усталости, но тем не менее словно заболел тифом. Тело отказывалось двигаться, сил не было, и он весь горел.

Лекарство в таких случаях предлагалось одно: встать с койки и походить. Чашка чая, несколько глубоких вдохов, разговор, может, какая-то работа сделали бы свое дело. В палатке он был один. Надел высокие ботинки, сложил одеяло и поплелся к выходу из палатки. Как только вышел на свежий воздух, ему немного полегчало, но оставалась слабость и кружилась голова.

В центре большой поляны, вокруг которой квартировала бригада, пылал огромный костер, на полянах поменьше дымили батальонные кухни. И в какую бы сторону он ни посмотрел, везде видел темный лес и множество костров, горевших как близко, так и далеко. Заснеженный лабиринт деревьев и костры создавали ощущение то ли ада, то ли летней ночи в полях, над которыми кружатся светляки. Половина солдат куталась в одеяла, но Алессандро знал, что это ошибка: одеяла промокнут и запачкаются.

Пахучий дым не отличался от тумана ничем, за исключением того, что туман — на самом деле низкое облако — оставлял после себя влагу, которая блестела при свете костра, а дым — запах, который каждому солдату предстояло помнить до конца его дней. Вьючные мулы, стоявшие неподалеку, били копытами и ржали. Солдаты других бригад проходили по лагерю, направляясь к своим палаткам или от них, к окопам, к штабу, к дороге.

Огромный костер окружали люди, которые медленно поворачивались, чтобы согреться. Все места в первом ряду были заняты и ревностно охранялись. Оставались только проходы: по ним подносили сосновые поленья, такие тяжелые, что нести их приходилось как крест.

Алессандро уже отчаялся найти миланца в полутьме и тумане среди полутора тысяч людей, одетых в военную форму — половина еще и куталась в одеяла, — поэтому направился к палатке за миской и кружкой.

Когда положил руку на приклад винтовки, чтобы она не зацепилась за полог, услышал басовитый грохот, который в последний раз долетал до его ушей чуть ли не год назад, но все равно знакомый и ужасный звук. Ночь осветилась вспышками разрывов. Десятки орудий стреляли одновременно. Он знал, что летят снаряды в его сторону, чувствовал, как разрывы отдаются в груди — глухие металлические удары, нечто среднее между громом, цимбалами и бомбами, — и увидел, как свет врывается в палатку, словно обстрел предназначался для того, чтобы на армейской парусине запрыгали тени.

Младшие офицеры уже бежали по извилистым дорожкам, проложенным в лесу. Вскоре по ним потянулись цепочки солдат. Многие даже не успели зашнуровать ботинки, но, возглавляемые офицерами, куда-то спешили по утрамбованному снегу.

Офицеры бригады Алессандро отсутствовали: их вызвали на инструктаж в штаб, а сержанты и унтер-офицеры хорошо понимали, что люди плохо вооружены. Да и не могли они бросить в бой солдат только что сформированной бригады, если никто не знал в лицо своего сержанта, и не существовало плаца, где они могли познакомиться и притереться друг другу. В результате все суетились, и никто не знал, что делать.

В палатку вернулся миланец.

— Не лучшее время для боя. — Он завернулся в одеяло.

— Почему? — спросил Алессандро. В темноте он уже не видел миланца, только слышал чуть приглушенный голос.

— Моя мама будет заводить часы завтра, а мне не нравится сражаться, когда часы заведены не полностью.

— Не волнуйся, — задумчиво сказал Алессандро. Большие хлопья снега падали, точно вулканический пепел.

— И пушки. Никогда не слышал так много пушек.

— В некоторых секторах на Изонцо, — прокомментировал Алессандро, все еще стоя на коленях, — собирали тысячи орудий.

— Послушай, — продолжил миланец, — сейчас австрийцы прорывают оборону, и они всегда добираются до леса. К этому времени они звереют, а у меня только двадцать патронов. У всех нас по двадцать патронов, а я успеваю выстрелить тридцать раз, прежде чем они начинают отступать. И что мы будем делать, когда патроны кончатся? Опять же, не люблю сражаться в тумане. Со звездами еще терпимо, в холодном воздухе они сходят с ума. Такие яркие, прыгают точно блохи, горят как магний. Если тебя убивают в такую ночь, ты сразу отправляешься на небеса.

— Сколько доберется до леса?

— Все, кого не убьют на поле и на гребне. Они никак не могут смириться, что этот лес наш и защищает от артиллерии. Это так глупо. Просто безумие. До атаки меньше часа. Поспи, и когда пушки замолчат, проснешься бодрым.

— Как ты можешь спать?

— Я думаю о девушке, с которой познакомился в университете. Не было шанса с ней закрутить, хотя я был одним из тех, для кого она создана, да и ее создали для меня. Она вышла замуж за другого. Думая о ее лице, я сразу засыпаю, потому что она такая красивая, и я так ее люблю, что грусть выталкивает меня из реальности в сон.

— А как же твои канцтовары?

— Жалкий заменитель.

Алессандро завернулся в одеяло и попытался уснуть. Он не чувствовал усталости, и, хотя снаряды пролетали выше, взрывы сотрясали землю под палатками. Со временем он, правда, уснул. Во сне говорил себе, что спит крепко, и это нехорошо. То и дело принимался себя ругать, что не просыпается, и ему не хватит времени, когда прозвучит команда «примкнуть штыки». Он спал, пока не прекратился обстрел. Тогда они с миланцем вскочили, словно тишина превратилась в артиллерийский снаряд, взорвавшийся у них в ушах.

— Теперь идем на линию огня и расстреляем наши обоймы, — предложил миланец.

Они обшарили палатку в поисках патронов, но ничего не обнаружили. Вышли в темноту под деревья и увидели, что ветер разорвал облака и забросил на большую высоту. В просветах появились звезды, отчего эти участки неба напоминали океанские лайнеры, которые внезапно выплыли из темного моря.

— Похолодало, — заметил Алессандро. — И почти сухо.

На гребне, где кроны деревьев обрубало пролетающими снарядами, солдаты лежали на земле, выставив перед собой винтовки. Широкий луг спускался к северо-востоку, уходя вниз сразу перед окопами. Они ждали, что земля изменит цвет, если австрийцы начнут массированную атаку. Сержантам удалось добыть несколько ящиков патронов у бригады, расположившейся восточнее, и дополнительные обоймы выдавали с неохотой, точно ростбиф или деньги. Одному пулеметному расчету удалось заполучить пулемет, но только с двумя коробками лент.

Кто-то спросил, почему окопов нет на лугу. Коренастый сержант с лицом, изрытым оспой, ответил, что под тонким слоем дерна камень, и когда снег тает или летом идет дождь, луг превращается в желоб для стока воды.

— Где наша артиллерия?

— Зачем тратить снаряды? — последовал саркастический ответ.

Дальнейшие шутки оборвало появление темной массы у подножия склона. Слишком медленной и однородной, чтобы быть тенью облака, но луна еще не вышла, а света звезд не хватало, чтобы разогнать темноту.

Разговоры смолкли. Роты слева и справа открыли огонь, но тут же минометы врага ударили, точно гигантская волна по тихому берегу, сразу же заглушив их. Амбразуры для стрельбы завалило, и теперь они могли стрелять, лишь поднявшись над бруствером, а тем временем австрийцы выплеснулись из окопов на открытое пространство.

Тень у подножия холма изменила форму — более пяти тысяч до того ползущих человек поднялись и побежали в атаку.

На неукрепленных итальянских позициях передергивали затворы. Звук напоминал сброс монет в металлический накопитель. Там и сям начали молиться, но молитвы быстро стихли, потому что началась стрельба. Сержанты принялись ругать тех, кто открыл огонь слишком рано, когда противник был еще слишком далеко, но их слова тонули в грохоте выстрелов, да и австрийцы открыли огонь. Стреляли уже все, дыма и шума прибавилось, так что уже никто ничего не видел и не слышал. Они палили туда, где видели австрийцев в последний раз, но у них сосало под ложечкой, потому что они знали: на самом деле враг гораздо ближе.

Порыв ветра унес дым. Теперь компактная масса австрийцев поредела, они двигались сразу во всех направлениях. В итальянской линии обороны выкрикивали приказы. Группы солдат внезапно вскакивали и перебегали на другие позиции. Бригада Алессандро, только номинально поделенная на подразделения, без офицеров, без патронов, запаниковала. И когда австрийцы разделились, чтобы окружить холм и проникнуть в лес, где стояли палатки, часть бригады осталась на гребне, а остальные отступили под деревья.

Алессандро с миланцем оставались, пока не расстреляли все патроны. Они не торопились стрелять, пока не смогли различать каждого солдата, и валили их точными выстрелами, но большинство составляли люди необученные, которые едва ли не всю обойму потратили впустую, когда австрийцы находились далеко, и могли попасть в кого-то разве что несколькими последними патронами. Вражеские солдаты были уже совсем близко и приближались бегом.

Когда бригада услышала дыхание австрийцев и увидела, как они появились из дыма, не осталось ничего другого, как бежать под деревья, что они и сделали, бросившись врассыпную, как куропатки.

Алессандро с миланцем держались вместе даже на бегу и оказались на поляне, где раньше горел большой костер, вместе с тысячью перепуганных солдат. Несколько офицеров, которые сумели вернуться из штаба, выкрикивали приказы, пытаясь построить солдат и навести какое-то подобие порядка, но скоро поняли, что это бесполезно. «Стреляйте из-за деревьев! Стреляйте из-за деревьев!» — закричали они, когда появились австрийцы и открыли огонь.

— У нас нет патронов! — жаловались солдаты.

— Примкнуть штыки! Прячьтесь среди деревьев! — командовали офицеры, зная, что на открытой местности всех перебьют.

Алессандро с миланцем примкнули штыки и укрылись за соснами. Пули стучали по стволам, точно дятлы, ветки падали, словно сотня лесников работала высоко над землей, подрезая кроны. К ним присоединился третий солдат. «И что нам делать?» — спросил он. Не получив ответа, ушел.

Времени на ответ не оставалось. Думая, что итальянцы настолько дисциплинированы, что воздерживаются от стрельбы из-за укрытия, австрийцы тоже прекратили стрельбу и ринулись в атаку с примкнутыми штыками и окопными дубинками. Даже самые неопытные среди итальянцев, продавцы и мальчишки только-только из дома, поняли, что теперь у них появился шанс.

Практически все австрийцы габаритами превосходили итальянцев и носили варварские шинели и полушубки, от которых итальянцев, привыкших к красивому крою, просто воротило. Алессандро подумал, что он в своей форме кажется совсем хрупким в сравнении с островерхими капюшонами, рогатыми касками и овчинными жилетами врага. И когда австрийцы бежали между деревьями, перерезая мешающие палаточные растяжки штыками и кинжалами, надвигались на него, поднимая руки с дубинками или выставляя вперед штык, Алессандро подумалось, что вся итальянская армия одета на манер официантов. Ему хотелось одновременно смеяться и плакать, но, обнаружив, что не может ни того, ни другого, он рассердился.

К нему приближались трое. Он помнил их до конца своих дней. У левого, в меховой шапке, шея практически отсутствовала, тяжелый подбородок лежал на груди. В правой руке он держал палицу на длинной рукоятке со стальными шипами и четырьмя блестящими бронзовыми пластинками на головке, в левой — короткий меч. Солдат в центре, в каске и меховом жилете, готовился нанести удар штыком. У правого, рыжебородого, на ремне поверх шинели висели кожаная кобура и ножны. Он поднял винтовку, готовясь выстрелить.

Миланца Алессандро не видел, но бежать было некуда. Хотя непосредственную угрозу для него представляли только эти трое, другие австрийцы тоже ворвались в лес и окружили всех. Не сомневаясь, что сейчас умрет, Алессандро наблюдал, как прицеливается рыжебородый.

— Вы одеты не по форме, — крикнул Алессандро, думая, что эти бессмысленные слова станут для него последними, но, к его удивлению, все трое смотрели уже не на него. Что-то грохнуло, рыжая борода задралась вверх, самого стрелка отбросило назад. Пуля, предназначавшаяся Алессандро, ушла в небо: указательный палец мертвеца конвульсивно нажал на спусковой курок, но ствол «маузера» смотрел вверх.

— Я сберег патрон, — миланец выступил из-за дерева. — Мне он не требуется. У меня аура.

Австриец в стальной каске и овчинном жилете по-прежнему бежал вперед, выставив перед собой штык. Сталь приближалась к груди Алессандро, но он не раз и не два сталкивался с подобной ситуацией на занятиях по фехтованию, которые прерывали долгие часы сидения над древнегреческим и латынью, и в тренировочном лагере речных гвардейцев. Он не сдвинулся с места, парировал удар, сместив нацеленный на него штык влево. Но и австриец был не новичком. Развернул винтовку с тем, чтобы прикладом врезать Алессандро в челюсть.

«Каски у меня нет», — подумал Алессандро, поднимая винтовку, чтобы парировать удар. Винтовки с треском ударились друг об дружку, солдаты отступили назад, выставили вперед штыки и вновь двинулись друг на друга. Но если австриец пер по прямой, то Алессандро шагнул влево и сбоку ударил штыком по винтовке противника. Штык австрийца проскочил мимо, а Алессандро отступил назад и вогнал штык в укрытый овчиной бок австрийца.

Австриец дернулся, и его штык, не задев кости, взрезал левое предплечье Алессандро, совсем как нож мясника режет вырезку, но сила уже ушла из его рук. Штык смотрел в сторону, когда Алессандро вторым ударом пронзил солнечное сплетение австрийца. Острие достигло позвоночника, австриец содрогнулся и рухнул на снег.

Разговаривая сам с собой, постанывая, хватая ртом воздух, Алессандро выдернул штык. Обернувшись, увидел, что миланец прижат спиной к дереву, обеими руками держит винтовку перед собой, отбиваясь от оставшегося австрийца, который махал палицей, словно средневековый рыцарь. Удары расщепили дерево приклада, отшибли рукоятку затвора, оставили вмятины на стволе. Досталось и рукам миланца, которые залила кровь, но винтовки он не отпускал.

Австриец бил палицей все сильнее, и Алессандро бросился к нему. Очередной удар оставил миланца без пальцев левой руки. Винтовка выпала из рук, голова миланца склонилась набок, и палица, словно машина, обладающая разумом, пошла вниз, с силой и быстро ударила по лицу и черепу, пробив кожу в двадцати местах, превратив половину головы в отбивную. Щеки миланца втянулись, воздух вышел изо рта.

Алессандро, стиснув зубы, направил штык в меховую шапку варвара. Варвар сражаться умел. Левой рукой вскинул короткий меч, чтобы отбить штык Алессандро, правой махнул палицей, направляя удар в центральную часть винтовки, чтобы выбить ее из рук Алессандро.

Алессандро била дрожь, и он сумел удержать винтовку лишь потому, что его переполняла ярость. Шипы палицы застряли в ружейном ложе и не желали вылезать. При каждом движении мужчины выли или рычали, будто иначе воздух не мог выйти из легких.

Алессандро дернул винтовку на себя, вырвав палицу из руки австрийца, у которого после этого остался только короткий меч, как на занятиях по фехтованию.

И Алессандро мог предсказать каждое движение. В университете поединок бы прервали, чтобы подобрать итальянцу более достойного соперника.

— Физическая подготовка! — пояснил Алессандро, легко тесня противника. Оскалив зубы, как того требовало слово, округлив глаза, яростно перевел эту фразу на немецкий: — Erzienhung! Erzienhung! Erzienhung!

Он выбил короткий меч из рук противника и вогнал в него штык. Австриец отскочил назад, но Алессандро рванул вперед. Услышал какой-то звук, будто разломили напополам яблоко. Австриец еще не умер, но умирал, и Алессандро отвернулся от него.

Рука болела. Зажимая рану, чтобы остановить кровотечение, он упал на колени и пополз к миланцу. Тот сидел с открытым ртом, язык вывалился наружу, из горла сочилась кровь. От половины головы мало что осталось. Правый глаз вышибло из глазницы, и он валялся на снегу между ног. Левая рука так и осталась поднятой, застыв в том положении, когда он защищался винтовкой, пока не оторвало пальцы. Миланец выглядел так, словно его тело пролежало в окопах не один день, но умер он всего пару минут назад.

Алессандро так и не узнал его имени. Глядя на труп, он представлял себе женщину, которая входит в уютный маленький кабинет и заводит часы.

* * *

Алессандро нашли без сознания — он стоял на коленях, привалившись плечом к дереву, с открытым ртом. И сразу направились к нему, потому что выглядел он как человек, собирающийся встать. Сердце билось с частотой двадцать ударов в минуту, и санитар, который перевязывал рану, был уверен, что он не жилец.

Деревня, куда привезли Алессандро, раньше называлась Грюнзе — Изумрудный пруд, но теперь получила название Витторио: итальянская армия, самоутверждаясь, переименовывала все альпийские деревни, которые захватывала.

Три четверти населения убежало, из оставшихся половину посадили. Пятьдесят пустующих домов, три маленьких отеля и два общественных здания приспособили под армейский госпиталь. Впервые с тех пор, как он бежал по улицам Рима из туалетной кабинки в военном министерстве к железнодорожной станции, Алессандро увидел женщин: не только хмурых немецких матрон, которые остались приглядывать за скотиной и маленькими детьми, но много армейских сестер милосердия и волонтеров, не только итальянок, но и француженок, англичанок, американок и скандинавок. Они ходили поодиночке и маленькими группами, и раненым солдатам, доставленным с передовой, мир открывался с совершенно новой для них стороны.

Когда Алессандро привезли в Грюнзе в кузове грузовика, вид этих женщин потряс его больше, чем атака одетых в овчину австрийцев. Их мягкость, робость и красота создавали ощущение, что ему все это снится. Некоторые были в серой форме, другие — в серых пальто поверх белой формы. В горном воздухе светлые волосы приобретали металлический отблеск, превращаясь в белое золото, а темные прибавляли насыщенности цвета. Свет, отражающийся от далеких вершин и ледников, озарял лица этих женщин сиянием, превращая в ангелов.

Перед тем как остановиться, грузовик проехал мимо аптеки. Молодая сестра в белом халате стояла в дверях, глядя на горы. Хрупкая, светловолосая, с прекрасными, идеальными чертами лица. Накрахмаленный чепец медсестры обрамлял волосы тонкой белой границей, словно нимб. Ее обычный сестринский фартук скреплялся на шее белой эмалевой застежкой с красным крестом, такой же крест краснел на белой повязке на ее левой руке, и фартук ниспадал вниз, перетянутый на талии кушаком из хлопчатобумажной ткани. Руки она сцепила за спиной. Покачиваясь с пятки на носок, взгляд не отрывала от гор. В сером свете, отраженном от заснеженных склонов, в ее карих глазах появлялась толика серого и зеленого. Будь глаза синими, золотистые волосы не излучали бы такого тепла. Никогда в жизни он не видел более красивой женщины.

* * *

После того как санитар оставил Алессандро в коридоре «Амбулаторной клиники 2», сестра — с черными кудряшками и белоснежными, точно лед в горах, зубами — отвела его в смотровой кабинет. Очки увеличивали ее яркие глаза, которые еще и блестели, словно влажные. Когда она отрезала его окровавленный рукав, ее фартук немного отвис, и он увидел ее грудь. И хотя ее тело практически касалось его, Алессандро смотрел на горный хребет, отделявший Грюнзе от поля боя. Свет таял, но образ медсестры, залитой лучами предвечернего солнца, не шел из головы.

Гимнастерка Алессандро превратилась в лохмотья, повязка, наложенная медсестрой в очках, пропитывалась теплой кровью. Он наблюдал, как горы становятся золотыми, потом обретают цвет семги, а свет тает и тает, и задуть его легко, как огонек свечи. Холодный дождь поливал долину, хлестал по полям Грюнзе, а сверкающие горы, казалось, величественно плыли на облачных баржах.

Алессандро не удивился, что пришлось так долго ждать. В армии говорили: если входишь в лазарет с простреленным сердцем, приходится дожидаться своей очереди как минимум четыре часа, а по слухам, циркулировавшим после Капоретто, солдату, который пришел в полевой госпиталь с отрубленной головой в руках, предложили зайти попозже.

Когда врач наконец-то снял повязку с руки Алессандро, сделал он это крайне грубо, что свидетельствовало о чем-то еще, помимо усталости. Холодная и неприятная боль отдалась во всем теле. Разрез начинался у самого локтя и тянулся чуть не до запястья. Отсутствие чувствительности, сопровождающее боль, словно говорило, что плоть умерла или умирала.

— Никакого намека на гангрену. Циркуляция нарушена, отсюда и ощущение, что плоть мертвая. Смотри! — хирург расширил рану, готовясь продезинфицировать ее… и чуть не убив пациента. — Она пурпурная. Мышца едва затронута, и то по центру. Как ты ее получил?

— Штык, — ответил Алессандро, морщась от боли.

— Чей? — агрессивно поинтересовался врач.

Едва услышав обвинительные нотки, Алессандро ощутил поднимающуюся волну презрения.

— Я не знал его имени, а после того, как я его убил, он умер, так что спросить никак не мог.

Хирург сунул большой клок ваты в спирт. Потом провел им по ране.

— Я это делаю не только, чтобы очистить рану, иначе ты умрешь от заражения крови, — но и потому, что ты разговариваешь с офицером неподобающим образом.

У Алессандро не нашлось слов. Он пытался представить себе, что рука уже не часть его тела, а этого сукиного сына, который звался врачом, здесь нет.

— Некоторые солдаты сами наносят себе раны, чтобы их вывезли с передовой, — говорил доктор, заканчивая дезинфекцию. — Они не затрагивают жизненно важных органов, но добиваются, чтобы раны сильно кровоточили. Наверное, воображают себя хирургами. Но ума им все-таки недостаточно, и треть умирает от заражения крови.

— Но здесь другой случай, — продолжил он, осматривая рану. — Точность ювелирная. Такое ощущение, что ты кому-то заплатил.

— Я не платил.

— Платил ты или нет, тебе придется выпить перед тем, как я начну зашивать. Надо наложить всего лишь двадцать-тридцать неглубоких швов, но некоторые захватят мышцу.

— Выпить что?

— Граппы. — Врач прошел к шкафу, налил граппу из пятилитровой бутыли в лабораторную мензурку, протянул Алессандро.

— Выпить все? Этого хватит? — спросил Алессандро.

— Я тебе помогу. — Доктор отпил из мензурки. — Если допьешь все, что осталось, не сможешь ходить. Эти таблетки положи в карман. Позже, когда тебе станет нехорошо, брось одну или две в воду. Выпей, когда растворятся.

Алессандро с неохотой взял стакан.

— Пей, сколько сможешь.

Алессандро раньше пил только вино, обычно не больше стакана в день, разбавленное водой, словно ему было десять лет, а тут, задержав дыхание, разом осушил мензурку. Граппа обожгла горло, но этот жар неприятных ощущений не вызвал. Лицо наливалось кровью, пока не сравнялось цветом с бархатом в дорогих ложах оперного театра или гостиных в египетском борделе.

— Не вздумай блевануть, — предупредил хирург. — Я вернусь через десять минут. Не упади со стула. Представь себе, что ты на корабле. Когда я буду тебя зашивать, ты не поймешь, что происходит. Руку чувствуешь?

— Да.

— После того как я закончу, сестра отведет тебя в палату. Так чувствуешь?

— Да. Монахиня?

— Что значит, монахиня?

— Отведет меня в палату.

— Сестра — не монахиня. Здесь нет монахинь.

— А какая медсестра?

— Не знаю.

— Попросите ту, что с прекрасным лицом.

— С прекрасным лицом?

— Красавицу.

— Для солдат, которых привозят с передовой, они все красавицы, — сказал хирург.

Оставшись один, Алессандро стал развлекать себя речами. В какой-то момент заговорил так громко и эмоционально, что к нему подошла медсестра, приложила палец к губам и произнесла: «Ш-ш-ш!» — очень медленно и с сочувствием.

Уютно покачиваясь в маленьком коконе, Алессандро не сомневался, что его душа покинула тело и плавает под потолком смотрового кабинета, но отказывался поверить в то, что свободное плавание принесет ему вечную радость, и держал глаза открытыми.

Хирург вернулся в сопровождении двух санитаров. Они подошли очень быстро, по-деловому, и, прежде чем Алессандро сообразил, что им нужно, подняли его и положили на стол, который стоял посреди кабинета. Привязали лодыжки, здоровую руку и только одно бедро, потому что ремень для второго порвался. Один санитар держал запястье левой руки, второй — голову.

Поначалу эти действия не казались ни угрозой, ни насилием. Тела у Алессандро не было. Душу, с любопытством наблюдавшую сверху, происходящее внизу вроде и не касалось.

Потом хирург начал готовить иголки, изогнутые, разной длины и толщины, сверкающие в свете керосиновой лампы, разгонявшей тьму в кабинете. «О, нет», — выдохнула душа Алессандро, когда хирург выложил свой игольный арсенал. Словно прыгун в воду, которому предстоит нырнуть с пугающей его высоты, хирург долго оглядывал рану. Потом правой рукой взял первую иглу, а левой — пропитанную спиртом марлевую салфетку.

Всякий раз, когда хирург протыкал одной из стальных игл плоть Алессандро, тот кричал, и тело, удерживаемое ремнями, выгибалось. На каждый стежок приходилось три или четыре толчка иглы, и при каждом Алессандро дергался, точно лягушка Гальвани[69]. После того как игла выходила наружу, нитка завязывалась, и Алессандро дрожал от страха перед следующим стежком. Через полчаса санитары отвязали его и положили на стол другого пациента, который спал на носилках в коридоре. Скоро кричал уже он, да так, что его крики могли разбудить солдат, которые умерли в Альто-Адидже. Пусть и пьяный, Алессандро оставался в ясном уме. Он знал, что его тело еще несколько недель будет помнить полчаса, которые он провел на операционном столе, но пока оно лишь пыталось понять, что с ним случилось, он мог наслаждаться собственным самообладанием.

— Как насчет обеда? — спросил Алессандро окружающий воздух. Когда никто не ответил, почувствовал раздражение.

Скоро та же медсестра, которая прикладывала палец к губам и говорила: «Ш-ш-ш!» — опять пришла, чтобы отвести его туда, где ему предстояло спать. Вновь он услышал: «Ш-ш-ш!» Подумал, что она, возможно, так дышит, что у нее эмфизема, а может, принадлежит к какому-то индуистскому культу. Такие существовали до войны, там учили людей правильно дышать и смеяться. Но на самом деле все они ставили целью перехитрить смерть, и достойные доверия индусы, которые приезжали в Италию, богатели на глазах.

Алессандро не мог увидеть, как выглядит медсестра, потому что на ней был серо-зеленый плащ с капюшоном, который скрывал лицо. Она вывела его на улицу и в темноту, где рассмотреть лицо стало еще сложнее. И хотя Алессандро пытался, он мог лишь сказать, что она высокая и тощая, прямо-таки цапля.

Время от времени он поворачивался, чуть не валясь в снег, стараясь заглянуть под капюшон.

— Не пытайся меня поцеловать, — предупредила она. — Это запрещено правилами, и я не целуюсь с кем попало.

— Я хочу увидеть твое лицо, — объяснил Алессандро. — Ты индианка?

— Никаких поцелуев, — последовал ответ. А вообще, говорила она не переставая — что-то о парикмахерах на курортах с минеральными водами, о том, как после войны она будет то ли работать у такого парикмахера, то ли выйдет за него замуж, то ли сама станет парикмахером, а может, речь шла о первом, втором и третьем сразу, потому что после войны на этих курортах яблоку негде будет упасть, так их заполнят раненые и военные… и их жены.

Перед тем как войти в шале, где ему предстояло спать, Алессандро еще раз попытался увидеть ее лицо.

— Из того, что ты говоришь, я не понимаю ни слова. Не знаю, зачем тебе это, и почему парикмахеры кажутся тебе такими привлекательными, может, потому, что сам никогда им не был. Что они из себя представляют?

— Ах-ах-ах, — ответила она, входя с ним в дверь. — Никаких поцелуев. — Говорила она это, потому что медсестры прикасались к мужчинам целый день, мужчины окружали их, они купали мужчин, носили и иногда, если рядом никого не было, целовали пациентов и разрешали им целовать их самих… даже взасос. В госпитале, где даже дурнушки считались красавицами, такое случалось сплошь и рядом.

Вместе с крепкого сложения молодой сестрой она помогла ему подняться по двум лестницам, широкой и узкой.

— Нужен тебе WC? — спросили они.

— Что там мне нужно? — не понял Алессандро.

— Это ты там бормочешь?

— Швабра, штык, шляпа, что там такое?

Они ничего не поняли и просто повели его в кровать.

— Нет! Откройте окно, — запротестовал он. — Я люблю свежий воздух.

Они открыли.

— Тебе понадобится шесть одеял.

— Двух хватит, если одно сложить в два слоя.

Они укрыли его одеялами, а голову уложили на подушку в белой прохладной наволочке, так накрахмаленной, что поначалу Алессандро подумал, а не деревянная ли она.

Размерами комната не слишком отличалась от чулана, и в ней находился он один. Дверь не запиралась, то есть он точно знал, что это не камера. Стены были обшиты кедровой доской. Раньше здесь жил ребенок, на это указывала слишком маленькая для Алессандро кровать, но подушка компенсировала все остальное: он почти три года, если не считать короткого пребывания дома, не спал, положив голову на подушку.

Свободный и в одиночестве, наконец-то сняв высокие ботинки, и с перебинтованной рукой, которая горела огнем, Алессандро лежал под тремя слоями шерсти, дыша чистейшим воздухом, который напоминал льющуюся с ледника реку, и утопая головой в белоснежной подушке.

Он ждал, пока луна подсветит облака призрачным серебром, но подозревал, что к тому времени, когда ее свет зальет комнату, заснет. Он улыбнулся, восхищаясь горами, хотя пробыл с ними всего два дня, связи формировались и разрушались с удивительной быстротой, словно всякий раз, пока солнце и луна прятались за облаками, чтобы потом выйти вновь, создавался новый мир. Он видел такое и раньше — на большой высоте. Время там сжималось и растягивалось. Воздух, вливающийся в окно, наполняли послания, которые Алессандро уже не понимал. И разбиваясь миллионами, как гребни волн, они нарушали умиротворенность комнаты и восстанавливали ее в ритме, который укачивал и убаюкивал раненого солдата, погружая его в сон.

* * *

Проснувшись, Алессандро подумал, что уже наступило утро, но ошибся, хотя поначалу этого не понял: он открыл глаза тем же вечером, только позже. До него долетели запахи готовящегося обеда, которые не только вызвали отвращение, но и совершенно сбивали с толку. Нигде, это он знал, и тем более в армии, не едят на завтрак жареное мясо.

У него поднялась температура, и ему казалось, что он куда-то мчится. Тело приятно горело, словно от ветра, а лицо, по ощущениям, обгорело от многочасового пребывания на солнце. Устойчивый жар указывал, что сама природа поддерживает в нем огонь, а хранитель этого огня сидел рядом и наслаждался пламенем.

Алессандро поднял правую руку с одеяла и коснулся носа, в отличие от остального тела, ледяного. Если, как ни странно, ему предстояло умереть от не такой уж тяжелой раны, самой безболезненной была смерть от лихорадки. Он что-то бормотал себе под нос, ему это нравилось, даже казалось, что он говорит чуть ли не стихами: «Возможно, что пройти через ворота смерти все равно что войти в ворота пастбищной изгороди. Миновав их, ты продолжаешь идти без необходимости оглядываться. Никакого потрясения, никакой драмы, просто поднимаешь доску или две и ступаешь на пустошь. Ни боли, ни потоков света, ни громких голосов, ты молча пересекаешь луг».

Уже давно стемнело, и даже ястреб не смог бы отличить белую нитку от черной. Алессандро попытался повернуть голову от окна к двери, но шея затекла, и это никак не удавалось. Он подумал, что это первый признак смерти, и хотя он уже согласился умереть, ему хотелось уйти с иллюзией тепла и света.

Должно быть, эти слова он произнес громко и отчетливо, потому что женщина, которая сидела в углу на стуле с плетеным сиденьем из камыша, ответила на вопрос, который он на самом деле не задавал.

— Ты не умрешь.

Он рассердился из-за того, что она все время находилась рядом, а он об этом понятия не имел.

— Откуда ты знаешь? — спросил Алессандро.

— Этот дом предназначен для другого.

— Нехорошо подслушивать меня, не предупредив о своем присутствии, — возмутился Алессандро.

— Обычно я не вижу необходимости предупреждать о своем присутствии, особенно тех, кто без сознания. Я не знала, что ты очнулся.

— Я тоже. Разве ты меня не слышала? — спросил он.

— Слышала, как кто-то говорил во сне или в забытьи. Ты и сейчас бредишь.

— Я бы не говорил, если бы знал, что ты здесь.

— Я так устала, что не могла подняться со стула только затем, чтобы предупредить тебя о своем присутствии.

— Я тебя не вижу, — в голосе промелькнула злость. — Не могу повернуться, и темно.

— Зачем тебе меня видеть? — спросила она.

— Чтобы знать, с кем я говорю. Почему бы тебе не подойти к окну, чтобы я мог тебя видеть?

— Потому что мне вполне удобно на стуле. Мне тепло, я в пальто. Я здесь для того, чтобы убедиться, что с температурой ты справляешься, принести тебе еду, если ты захочешь есть, и у меня нет никакого желания подходить к окну, чтобы ты увидел мое лицо. Зачем тебе мое лицо?

— Зачем у тебя лицо? Зачем у тебя тело?

— За тем же, зачем и у всех. Чтобы жить в этом мире.

— Тогда почему бы не показаться мне, чтобы я мог жить в этом мире?

— Когда солдат привозят с передовой, после того как они пробыли без женщин несколько месяцев или даже год…

— Или целых два года.

— Они влюбляются в первую же женщину, которую видят. Ты можешь ничем не отличаться от ножа для масла, но они все равно влюбляются в тебя. Это не так и приятно, но происходит постоянно, и мне уже надоело. Даже ослепшие, с изуродованными лицами влюбляются в голос, хотя и представить себе не могли, что смогут еще раз. А что я могу им дать? Ничего. Я всего лишь женщина. Я не конец войны, не конец страданий, не магическое высшее существо, которое сотрет из памяти все, что они видели.

— Ты знакома с творчеством Джорджоне? — спросил Алессандро, попытался сесть, но упал обратно на подушку. — Джорджоне написал картину, которая противоречит твоим словам. На картине женщина утихомиривает бурю, и она — единственная надежда солдата. Тебе, возможно, не нравится эта идея, для тебя это чересчур, но то, что ты отрицаешь, а Джорджоне утверждает, — истина. Я знаю, что некоторые солдаты возвращаются с передовой, прямо одержимые сексом. Я слышал мужчин, которые говорят как животные, даже о своих женах. Они отправляются домой в увольнительную и трахают жен, пока не стирают там все до крови.

— Стирают у кого? — спросила она, гадая, почему позволяет мужчине говорить с ней подобным образом.

— У обоих. Они словно жаждут крови. Трахаются до крови, а то и дальше.

— Откуда ты знаешь?

— Они откровенно об этом рассказывают. Самые грубые думают, что это чистая механика: слишком много дней без секса, простая арифметическая теория трения, вода за дамбой, как ни назови. А потом они говорят так, словно другие солдаты, которые смотрят на них, сидя на земле, более важны, чем жены, оставшиеся дома. Они напоминают котов, которые бросают задушенную мышку у твоих ног.

— Ну не знаю…

— Зато я знаю. Это как-то связано с идеей аккумулированного желания, и многие солдаты чувствуют, что ими движет нечто менее грубое, чем они думают, но у кого есть время в этом разобраться?

— У тебя.

— Только потому, что ты заставила меня думать и говорить. Если бы позволила взглянуть на себя, слова стали бы излишни.

Она ничего не ответила. Это его обнадежило.

— Ладно, тогда придется продолжать говорить… и мне нравится говорить с тобой. Когда солдаты возвращаются домой, их первое желание, знают они об этом или нет, иметь детей, потому что дети — единственное противоядие от войны. На картине Джорджоне женщина и ее дитя спокойны, они — центр вселенной. Солдат может сбиться с пути, река выйти из берегов, но мать и дитя будут спасать мир снова и снова.

— Какое это имеет отношение ко мне? Я ведь тебе сказала. На моем месте могла оказаться любая женщина.

— Это правда. И на моем месте в окопе мог оказаться любой мужчина, дрожащий, раненый. Низведение к изначальному — это не бесчестие. Никто не узнает тебя лучше, чем тот, кто познал тебя, когда с тебя сорвано все наносное. Никто не познает тебя лучше, чем такой, какая ты сейчас, сидящая на стуле в пальто в этой холодной, темной комнате, голодная и уставшая.

— Ты не видишь меня, — ответила она. — Ты не знаешь меня. Мы не видели лиц друг друга. Мы можем испытывать определенное влечение, потому что, возможно, у нас сходное прошлое, и теперь мы барахтаемся в этом месте, но после войны все это исчезнет. Для двух людей на спасательном плоту в море появление корабля меняет все.

— Все зависит от того, сколько времени они провели на плоту, — возразил он.

— Ты не сдаешься?

— Пока нет.

— Ты один из миллиона солдат. Я каждый день говорю с сотней. Половина влюблена в меня. Это ничего не значит.

— Я ни о чем не прошу, — сказал Алессандро.

— Ты думаешь, что покорил меня?

— Нет.

— Тогда откуда такая уверенность?

— Уверенность в чем?

— Отстраненность.

— Во мне никакой отстраненности нет. Я только уверен, что прикоснулся к истине.

— Откуда ты знаешь, что я вернусь? Я без проблем могу поменять тебя на кого-то еще. Кроме того, нас переводят в другие места так же, как и солдат. Завтра я могу оказаться в Тренто. А ты даже можешь умереть.

— Тогда я не в том доме.

— Извини. Температура — это хороший признак. Ты в том доме.

— Почему я не могу повернуться? Чувствую себя парализованным?

— Когда у тебя температура и ты спишь в одном положении на холодном воздухе, такое бывает.

— Не вернешься, значит, не вернешься, это будет означать, что ты не та женщина, которую я себе представляю. Я-то думал, что ты такая. У тебя прекрасный голос. И однако неважно, исчезнешь ты или нет, потому что останутся другие.

— Ты бредишь, — сказала она.

— Это точно.

— Когда я вернусь через несколько часов, если ты проснешься, если не будешь бредить, у тебя не будет необходимости чувствовать себя неловко.

— Любовь ставит в неловкое положение только тех, кто не может любить. Кроме того, я не говорил, что влюбился в тебя. Ты говорила.

— Хотя я тебя не видела, не буду говорить, что меня не влечет к тебе, но, думаю, через день-другой я смогу тебя забыть. Здесь это обычное дело. Нельзя узнать человека за пять минут. Нельзя влюбиться за пять минут.

— Пожалуйста, возвращайся, — попросил он.

* * *

На следующее утро похожая на цаплю медсестра, индианка, пришла, чтобы померить Алессандро температуру, сменить повязку, принести завтрак. Когда меняла повязку, ее прикосновения были очень нежными и информативными. Он понял, что тот, кто женится на ней, будет наслаждаться ее умом, благодарностью и добротой до конца своих дней и, возможно, узнает нечто, даже более завораживающее, чем романтическая любовь.

— Когда ты вернешься? — спросил Алессандро.

— К обеду.

— Как насчет вечера?

— Вечерняя смена — не моя.

— А чья?

Цапля пожала худыми плечами.

— Чья-то еще.

— Ты ее знаешь?

— Нет. График работы постоянно меняется.

Алессандро замолчал, но медсестра сжалилась.

— Я могу выяснить, — предложила она, — и сказать тебе завтра, если сегодня она не вернется.

— В этом нет необходимости, — ответил он. — Мне только хотелось узнать, кто принесет обед.

После ее ухода Алессандро заснул, но в середине дня его разбудила артиллерия: эхо залпов отдавалось от гор, правда, стреляли далеко, в полудне пути. Звучало оно как далекий гром, хотя не такое раскатистое, и обрывалось не как гром, да и никогда в жизни гром не гремит через столь равные промежутки. Приподнявшись, Алессандро вслушался в раскаты грома и вновь упал в теплую постель. Спал до сумерек, а потом лежал, дожидаясь ее прихода.

В шале находилось еще человек десять легкораненых на различных стадиях выздоровления. В скором времени им предстояло вернуться в расположение своих частей, но пока они играли в настольные игры и разговаривали у камина. Кто-то играл на цитре. Алессандро не мог представить себе итальянца, играющего на цитре. Возможно, играл один из оставшихся жителей деревни, раненый австриец, каким-то образом затесавшийся среди итальянцев, или кто-то из коллаборационистов, помогавших итальянцам осваивать вновь захваченные территории. Кем бы он ни был, в его музыке слышалась грусть. Алессандро задумался, как песня может быть одновременно веселой и грустной, но слышалось в ней и первое, и второе.

Вероятно, причина заключалась в том, что у мира была собственная жизнь. Если зиму оставляли в покое и лишь наблюдали за ее смертью, она постепенно переходила в лето. Чудеса и парадоксы, возможно, обуславливались независимыми друг от друга причинами, а настоящая красота отчасти объяснялась тем, что это не просто соединение, но и разложение. После того как нити сплетены и связаны, их можно расплести и развязать, и каждая вновь пойдет своим путем. А поезда, въезжающие на станцию в облаках пара, конденсирующегося в холодном ночном воздухе, потом проследуют в положенных им направлениях и исчезнут. Эффект боя часов невозможен без тишины, которая играет роль и предисловия, и эпилога. Музыка — это цепь, половина звеньев которой тишина, а половина — звук. Любовь ничто без желания и утраты, и если бы в начале времени не было отсутствия времени, если бы отсутствие времени не предшествовало времени, тогда не существовало бы и причинно-следственных связей.

В этой метафизике, если брать одну только метафизику, не имело значения, придет она или нет. Алессандро закрыл глаза и попытался вспомнить, как она выглядела в свете, отражающемся от ледников. Хотя видел он ее только мгновение и издалека, он помнил, как лямка фартука сползала с плеча, как выделялась красно-белая эмалевая застежка, словно на картине, и над ней поднималась шея идеальных пропорций. Он вновь увидел свет на ее лице, когда она подставляла лицо ветру, который нес с собой прохладу снежных полей. А когда грузовик повернул за угол, он увидел ее уже сбоку: подсвеченные волосы, сцепленные сзади руки, покачивание с пяток на носки. Она навеки запечатлелась в его памяти. Могла и не приходить. Но она пришла.

* * *

Когда дверь открылась и закрылась, а ножки стула с плетеным сиденьем скрипнули по полу, от волнения Алессандро едва мог говорить.

— Когда встает луна? — наконец спросил он так буднично, словно интересовался у кассира на станции о времени прибытия поезда.

— Что-что?

— Луна.

— А что луна?

— Когда она встает?

— Не знаю. У меня нет часов. Иногда я даже не знаю, какой нынче день, не говоря уже о времени восхода луны.

— Я думал, ты знаешь.

— Медсестры должны знать, когда встает луна?

— Да. В Риме каждая медсестра знает, когда встает луна.

— Как ты, безусловно, слышишь, я римлянка, — ответила она, — и ты знаешь, что я медсестра. И я не знаю, когда встает луна, понятно тебе?

— За кого ты меня принимаешь? — спросил Алессандро. — За ученого идиота?[70] Она своенравна до безумия. Встает и заходит повсюду в разное время. Никогда не знаешь, что она учудит. Иногда не появляется вовсе. Иногда маскируется, превращаясь в бледный серп, иногда появляется во всей красе в дневное время. Солнце не светит ночью, так?

— Во всяком случае, в Европе.

— Только представь себе, что солнце, как и луна, делает все, что ему заблагорассудится. Только ученый идиот, одурманенный логарифмами и железнодорожными расписаниями, может знать, когда встает луна.

— Ты знаешь? — спросила она.

— С точностью до часа.

— Ты ученый идиот.

— Я почти стал ученым идиотом, но успеха все-таки не добился. В школе я мог запомнить триста французских слов в минуту. Вот как близко к этому подошел.

— Меня это не впечатляет, — сказала она.

— Почему? Сколько французских слов ты можешь запомнить за минуту?

— Все.

— Все?

— Да, — подтвердила она. — До единого.

— Как это может быть?

— Я француженка.

— Я тебе не верю. У тебя совершенно нет акцента.

— Мой отец был итальянец.

— Был?

— Он погиб на Изонцо.

— Очень сочувствую.

— Спасибо, — медленно проговорила она.

— А твоя мать?

— Француженка. Умерла от гриппа, когда я была еще маленькой. — Он услышал, как дрогнул ее голос. — Я стала медсестрой.

— Ты приехала сюда из-за отца?

— Да. В начале войны я попала на Сомму. Я очень любила отца. Он был римлянином, который говорил как флорентиец. Был таким же, как ты.

— Откуда ты знаешь, какой я?

— Ты образованный человек, который родился в Риме и умрешь здесь, — ответила она.

— Ты права. Я родился в Риме и заучился чуть ли не до смерти. Как было на Сомме? — спросил он. — Сколько бы тысяч ни умерло здесь, мы всегда чувствовали, что мы только притворяемся, а настоящая война идет там.

— Настоящая война там, — подтвердила она. — Когда она прекратится там, то прекратится и здесь. Пока будет продолжаться там, будет продолжаться и здесь. Франция — сердце войны. Франция всегда сердце войны.

— Почему?

— География, иллюзия, а может, потому, что французы считают себя центром мира. Страна так прекрасна, что мир, покончив с делами, смотрит на Францию, чтобы увидеть то, что любит. И если все головы поворачиваются туда, значит, там и центр. Я могу это сказать, потому что я не француженка, потому что я итальянка.

— Ты мыслишь широко.

— Иногда.

— Ты медсестра.

— Да, я медсестра. — И после короткого колебания, она решала бросить ему вызов: — Ты удивишься, если узнаешь, что я прочитала книгу по экономике?

— Полагаю, должен удивиться.

— А как насчет двадцати?

— Двадцати?

— Да, по экономике: история, теория, цены, инфляция, что ни назови. Это правда.

— Ты не можешь, будучи женщиной, зарабатывать на жизнь знаниями по экономике.

— Я в курсе.

— Я глубоко потрясен женщиной, которая прочитала двадцать книг по экономике исключительно потому, что ей это интересно.

— Но я перестала о ней читать.

— Почему?

— Хотелось чего-то более живого. Первой книгой, которую я прочитала после экономических, стало описание Тихого океана. С небесной синевой на каждой странице.

— Позволь взглянуть на тебя.

— Нет.

— А если в этот дом попадет снаряд? — спросил он.

— Pouf, au revoir, прощай, — ответила она. — Ты думаешь, такое возможно?

— Нет.

— Тогда ты думаешь, что тебе стоит обернуться?

— Нет.

— Скажи мне, почему?

— Потому что я всего лишь один солдат из многих тысяч, встреченных тобой, не считая ослепших, которые влюблялись в тебя только по голосу.

— Да какое это может иметь значение?

— Потому что ты прекрасна.

— Может, да, а может, и нет, если на то пошло, я не знаю. Не оборачивайся.

— Это трудно.

— Тогда, возможно, ты будешь вознагражден.

— Я не знаю твоего имени.

— Не думаю, что мне стоит его говорить. Чем больше проходит времени, пока ты не знаешь ни моего имени, ни чего-либо обо мне, да еще и не видишь меня, тем лучше ты меня узнаешь. Это твоя гипотеза, но я тебе верю.

— Что ж, это хорошо.

— Но разве ты не разочаруешься, если в какой-то момент узнаешь меня, мое имя, возраст, лицо?

— Я знаю твой возраст.

— Знаешь? Откуда?

— По твоему голосу. Тебе двадцать три.

Она изумилась.

— И когда у меня день рождения?

Вместо того чтобы думать об этом, гадать, бояться ошибиться, Алессандро ответил без запинки:

— В июне. — И попал в яблочко. — Ты родилась в Риме, в июне, мне тогда было четыре года, и я обожал кататься на карусели и в возках, запряженных пони. Несколько лет как минимум мы прожили в Риме, не подозревая о существовании друг друга, хотя, возможно, наши пути пересекались десяток раз. Рим был для меня вселенной. Маленькие дети видят все в мельчайших подробностях, хотя и скоро их забывают.

— Но не ты.

— Надеюсь.

— Ты знаешь меня по моему голосу.

— Это в число моих талантов не входит, но говоришь ты очаровательно.

— Le refus de la louange est un desir d’etre loue deux fois[71], — ответила она.

— Я не должен это переводить, — указал он. — Только во Франции от раненых требуют говорить по-французски, но и это требование не из легких, потому что жизнь трудна и без необходимости произносить слова правильно. Ты улыбаешься?

— Чуть-чуть.

— Скажи мне твое имя.

— Нет. Я возмущена тобой. Я возмущена тем, что ты можешь видеть меня, даже не посмотрев на меня. Я возмущена тем, что ты можешь влюбиться в меня, даже не увидев. Я возмущена тем, что ты лежишь здесь раненый и твой ум царствует в этой комнате.

— Ты не позволяешь мне взглянуть на тебя, — возразил он, — но я тебя видел. В нашем разговоре ты не моя подданная. Мы с тобой на равных.

— Да, но ты раненый!

— А ты уставшая. Мы совершенно равны, до самой последней цифры в длиннющей десятичной дроби, и так будет всегда. Баланс идеальный, и ты это знаешь.

— Если это и правда, то несправедливо.

— Почему? — спросил он.

— Потому что тебе придется вернуться на передовую. — Ее халат зашуршал под пальто, когда она поднялась со стула. Потом вышла из комнаты.

Алессандро лежал на кровати и смотрел на лунный свет, выбеливающий оконные стекла и заливающий небо серебром. Он чувствовал, как от температуры нагреваются одеяла и горит лицо. Терпеливо ждал, готовясь ждать дольше.

Прошло полчаса, достаточно времени, чтобы она дошла до дома и вернулась обратно. С ее изяществом он мог и не услышать, как она поднимается по лестнице. Особенно при колебаниях на каждом шаге.

Теперь он видел полную луну в открытом окне, идеально круглую и яркую. Хотя она все не возвращалась, он не намеревался ограничивать ожидание какими-то рамками, был не готов примириться с тем, что оно закончится разочарованием. Хотел прислушиваться к ее шагам, пока остаются силы. Луна ползла поперек окна, и ее свет уступил темноте ту часть комнаты, на которую падал в самом начале. Часы в деревенской церкви отбивали четвертушки, половинки, часы. Покрытые снегом улицы, купавшиеся в белизне и сверкавшие льдом, пустовали, и часовые на окраине деревни наверняка бы заснули, если бы не ослепительный лунный свет, который дарил им чудесные грезы наяву.

В это время не приходят и не уходят, но Алессандро услышал, как открылась дверь. Она вернулась. Заговорила отрывисто и с чувством:

— Я легла в постель, потом встала и опять оделась. Не могла оставаться. Меня зовут Ариан. Твое имя, Алессандро, написано на карте.

* * *

На следующий день Ариан пришла в половине шестого вечера. Когда Алессандро увидел ее, стоявшую в дверях аптеки, левой рукой прикрывшую глаза от яркого света, отражающегося от ледников, почти салютуя, она думала о том, что хочет мужчину, пусть даже и не самого приемлемого. Не видела особого греха в том, чтобы принять мужчину, возможно, чуть грубоватого, не из своего социального круга, который потом оставит ее, или окажется бабником, или умрет, так и не покинув эти горы. Души уплывали к небу в таком количестве, что Бог, конечно, простил бы ее, если б она удержала одного мужчину внизу и прижала к себе в тепле собственной постели. Она хотела мужчину, который видел тела, уложенные рядами, изорванные в клочья, бесконечные колонны уставших солдат, плетущихся от одного места к другому, трупы, повисшие на проволоке. Она бы не знала, как говорить с человеком, который ничего этого не видел, в отличие от нее, и уж конечно едва ли полюбила бы его, а здесь все знали то же, что знала она.

Одной из мелких потерь этой войны стала ее надежда найти кого-то в обстоятельствах, более радостных, чем лазареты Грюнзе: на обеде, балу, пикнике, скачках, на террасе особняка на мысе Антиб в окружении герани и пчел. Ей казалось, что любовь приходит под голубыми небесами, где-то в начале июня в образе молодого человека со светлым будущим и из хорошей семьи. Возможно, даже богатого, симпатичного и при этом сильного. Ее не интересовали высокие здоровяки с квадратной челюстью на властном лице, воспитанные, как жеребцы, похожими на лошадей женщинами. Она хотелось встретить человека с тонкими, как у нее самой, чертами лица, мужчину, который не кичился бы своей силой, но щепетильного и скромного.

После месяцев бессонных ночей и изнуряющих дней в заваленной снегом деревне, куда привозили с передовой раненых, ее уже не интересовал мужчина, которого принесло бы к ней легким ветерком в прекрасное время года. И пусть она нуждалась в любви, ей приходилось от нее отказываться. Едва ли здесь мог появиться человек, даже ранее женатый, который не столь отчаянно нуждался в любви, как она сама, а симметрия всякий раз запечатывала ее сердце. Юноши, искалеченные и умирающие, взглядом просили о любви, но она не могла полюбить их, и ее это медленно убивало.

Поначалу она задержалась в комнате Алессандро, потому что замерзла и устала. Их взгляды еще не встретились, оценок другу другу они еще не дали, и проверка терпения случилась не на террасе отеля на мысе Антиб, а в этой маленькой деревушке, словно то немногое, о чем она грезила, мистическим образом переплелось с более сильными чувствами, которые тянули мужчин к женщинам, а женщин — к мужчинам в таком месте, как это, в одном шаге от поля боя.

— Это Ариан, — сказала она, входя в комнату.

На него всегда производило впечатление самообладание тех, кто представлялся подобным образом, словно говорил о ком-то еще.

— Мне надо побывать в нескольких местах. Я буду уходить и приходить весь вечер.

Алессандро сел, разгладил больничный халат.

— Если ты собираешься приносить мне обед и мерить температуру, игра может и закончиться.

— Это не игра. — Она закрыла за собой дверь. Щелкнула задвижка.

Она не сняла плащ, правой рукой взялась за золотую цепочку, которая удерживала его у шеи. Прошла к открытому окну. Резко закрыла, повернулась на каблуках.

Не двигалась, не говорила, покраснев, как роза. Ее подсвечивало со спины темнеющее вечернее небо, и вновь, как у двери в аптеку, она чуть покачивалась с пятки на носок. Не потому что замерзла: сердце гнало кровь такими мощными толчками, что они раскачивали ее тело.

Сидя на кровати, глядя на стоявшую у окна Ариан, Алессандро влюбился в нее так глубоко, так сильно и так быстро, что даже ее молчание не служило помехой. Расстегнув цепочку и положив плащ на подоконник, она предстала перед ним в широкой, плиссированной юбке, униформе медсестры.

— Мой отец говорил, — продолжала она, — что я должна искать человека, способного управлять яхтой в бурном море, быть настоящим профессионалом в своем деле и любить детей. И еще он говорил, что я должна искать человека, который сможет отвести меня в хранилища дорогого ювелира и показать мне бриллианты и изумруды. Он не подразумевал богатство этого человека — как я понимаю, имел в виду сотрудника этого ювелира, — но его терпеливость, благонадежность, чуткость и утонченность.

— Я вспыльчивый, — вставил Алессандро.

— Не со мной, — ответила она. — Со мной — никогда.

Он наклонил голову и на короткое время закрыл глаза, словно давал клятву.

— С тобой — никогда.

Не зная, что и сказать, она спросила, хочет ли он, чтобы она принесла ему обед.

— Почему мы должны есть так рано?

— По той же причине, почему ты ешь рано на передовой: чтобы людям не пришлось слишком долго работать в темноте.

— Я сейчас думаю не об обеде.

— Нет?

— Нет.

— А о чем же ты думаешь?

— Я думаю о тебе, — ответил Алессандро. — Я забыл, каково это, прикасаться к женщине, я забыл, как это делается, но больше всего на свете я хочу целовать тебя и обнимать. Ты простишь меня, если поначалу я покажусь тебе неуклюжим?

— Да.

— Ты простишь меня, если поначалу я покажусь тебе холодным?

— Да.

— И то, что сейчас у меня только одна здоровая рука?

— Да.

Ариан подошла вплотную к кровати. Ее взгляд скользнул по ногам, и она скинула туфли. Губы сжались, она подняла голову, встретившись глазами с Алессандро.

* * *

Несколько часов спустя Ариан пришла в дежурку, чтобы расписаться в сестринском журнале, — с раскрасневшимся лицом и растрепанными волосами, с одного взгляда можно было понять, что причина этого художественного беспорядка — не подушка и не ветер. Глаза сияли, она словно плыла в лунном свете. Старшая медсестра, шведка, которая даже в пятьдесят могла заплетать светлые волосы в косу и выглядеть молодой, резко встала из-за маленького столика, за которым что-то писала в блокноте, подошла к Ариан, положила ладонь ей на лоб. Когда увидела, что шея, грудь и плечи молодой женщины розово-красные, волосы спутаны, а одна прядь дугой падает на лоб, касаясь правой брови, убрала руку и отступила на шаг.

— Нельзя так бросаться в глаза. Нельзя появляться на людях в таком виде, — отчитала она ее на французском.

Ариан покраснела.

— Совершенно очевидно, что или у тебя тиф, или последние три часа ты занималась любовью. Ариан, даже во Франции в таком состоянии ты вызовешь переполох.

— Все будет зависеть от благоразумия, мадам.

— В любом случае здесь не Франция. Постарайся держаться скромнее. Если тебя прижмут, приходи ко мне. Я скажу, что у тебя температура, и все образуется.

Ариан благодарно улыбнулась.

— Ариан.

— Да?

— Война под многим подводит черту. Нельзя ожидать, что после нее все будет как прежде, но ты выйдешь замуж за этого человека?

Ариан сжала губы, потом втянула нижнюю, как обычно делала, если сталкивалась со сложным вопросом.

— Надеюсь, мадам, что его не убьют.

* * *

Высоко в горах зима и лето круглый год тасуются, словно карты, и в последние дни перед выпиской Алессандро в Альто-Адидже заглянуло лето. В чистом неподвижном воздухе солнце сияло от зари и до зари, прибавляя яркости спокойным тонам зимы, птицы распевали во весь голос, а жара выманивала выздоравливающих солдат на снежные поля, сверкающие бриллиантами, хотя сам воздух был теплым.

Как-то утром Алессандро вошел в казарму медсестер, чтобы разбудить Ариан, которая лежала за занавеской, отделявшей спальную часть от столовой и кухни.

Другие женщины, которые полуодетыми стояли у гладильных досок, пили чай из кружек или сидели на койках, шнуруя ботинки, застыли, глядя, как Алессандро опустился на колени рядом с Ариан. И когда просунул левую руку ей под голову, правую положил на плечо и осторожно разбудил, никто не шевельнулся. Наблюдали, словно от этого зависело будущее мира, пока она скромно не натянула одеяло до подбородка. После этого вернулись к своим делам.

Ожидая на улице, привалившись к оштукатуренной стене, уже нагретой солнцем, Алессандро думал о женщинах, которые жили в шале с Ариан. Его тянуло к доброте, которую он в них видел, умиротворенности, безопасности. Даже пальцы у них были прекрасны… и голоса, и как они расчесывали волосы, и как шнуровали ботинки, наклоняясь вниз, а волосы не падали на лицо, а каким-то волшебством удерживались в прическе. Несколько дней назад, когда Ариан сняла платье, Алессандро наблюдал, как поднимается и опадает грудь, видел движения ребер, едва заметных под кожей, изменения цвета кожи, сопровождаемые звуками ровного дыхания. И хотя ни он, ни даже Ариан еще этого не знали, она уже носила его ребенка.

Когда она вышла из казармы, такая свежая после сна, Алессандро спросил:

— Как думаешь, сможешь спуститься вниз до Адидже?

— Смогу, — ответила она. — Насчет тебя не уверена.

— Мне не надо ходить на руке. И потом, если возникнут проблемы, ты меня донесешь.

* * *

Склон от Грюнзе до Адидже сверкал идеальной белизной. Алессандро и Ариан добрый час скользили по нему — то вниз, то наискосок. Упав, только удивлялись — никакой боли: снег был таким сухим и рассыпчатым, что холода они не чувствовали. Хотя белизна слепила глаза, а лица быстро обгорали, они ощущали себя ангелами, населявшими холодный воздух над горным ущельем, которые только и делают, что поют, и их сладкие голоса успокаивают и гипнотизируют бегущую по дну ущелья реку.

На берегу они нашли широкую скалу, верхняя часть которой напоминала обращенную к югу вогнутую линзу. Там они и оставались, пока их согревало солнце, любили друг друга, потерянные для окружающего мира. Иногда волосы Ариан свешивались со скалы, и их подхватывал холодный ветерок, дующий над Адидже. Внизу ревела река, а на гранитном возвышении так припекало яркое солнце, что порой они свешивались вниз, зачерпывали ладонью ледяной воды и пили.

— Как называется та картина? — спросила Ариан, словно внезапно поняла, что не помнит названия.

— Она называется «Буря», находится в Венеции, в Галерее Академии. Ведутся спорят, что это все означает — обнаженная женщина с младенцем, солдат, стоящий неподалеку, вроде бы никак с женщиной не связанный. Но я точно знаю, что Джорджоне хотел выразить этой картиной. Сегодня я видел прекрасное зрелище: медсестры, завязывающие шнурки, расчесывающие волосы, надевающие сережки. Будь я художником, мне бы хотелось это нарисовать. Но вернемся к Джорджоне. Он намеревался восславить природу и показать солдата на пороге возвращения. Меня не удивляет, что ни искусствоведы, ни критики не понимают этой картины. Джорджоне жил во времена чумы, а искусствоведы и критики по большей части прекрасно обходятся без чумы и войны, и многое воспринимают как само собой разумеющееся. О чем эта картина? Она рассказывает о любви. Рассказывает о возвращении домой.

Алессандро направили в бригаду альпийских стрелков, которая держала оборону далеко к северу от Грюнзе.

— Когда война кончится, — он обнял ее, исполненный надежд, — мы поженимся, будем жить в Риме и у нас будут дети.

Она заплакала.

* * *

В то утро, когда Алессандро уезжал, эскадрилья из шести австрийских бипланов прогревала двигатели на заснеженном поле неподалеку от Инсбрука. Сильный ветер на большой высоте, нисходящие потоки воздуха, восходящие, завихрения у пиков таили в себе немало опасностей, но эти бипланы весом и мощностью двигателей значительно превосходили не только большинство самолетов, на которых сорвиголовы летали над этими горами до войны, но и истребители, взлетающие с аэродромов для разведывательных полетов или чтобы потревожить итальянцев в траншеях и укрепрайонах. Учитывая обширность территории Альп, по большей части опасность от таких самолетов была не больше, чем от насекомых. Но эти бипланы могли нести до четырехсот килограммов бомб. И с помощью двух тысяч четырехсот килограммов взрывчатых и зажигательных веществ даже такая маленькая эскадрилья, если пилоты знали свое дело, могла уничтожить железнодорожный состав, взорвать склад боеприпасов, нанести немалый ущерб колонне на марше, разнести мост или понтонную переправу.

Даже просто полет над Альпами, где приземлиться не представлялось возможным, требовал отчаянной смелости. Спуск с парашютом на ледник или горный склон грозил смертью, но по сравнению с полетом в зимний ветер и буран, которые поднимались над горными склонами, как солдаты, вылезающие из окопов, казался детской забавой. Но когда бипланы стояли на аэродроме с ревущими двигателями, поднимая с земли тучи снега, пилоты забывали все свои страхи: рев и вибрация машин звали их в небо.

Один за другим самолеты катили по пурпурному на заре снегу, разгонялись на взлетной полосе и взмывали в небо. Одетые в кожу и меха пилоты брали с собой бутыли с горячей водой, которые выбрасывали из кабины, как только вода охлаждалась, термосы с горячим чаем, бутерброды с мясом. Хотя полет длился не так уж долго, мерзнуть они не любили, а холодный воздух разжигал у них аппетит.

Они оставили долину позади и вскоре уже летели над горами, видя под собой только лед, снег и скалы, никакой зелени или признаков цивилизации. В тенях под ними голубовато-серые хребты перемежались ледниковыми полями цвета кожи у человека, замерзшего до смерти. Они повернули на запад, какое-то время летели над Швейцарией, а потом вдоль широкого левого берега реки, который привел их к итальянским позициям с тыла. Солнце светило им в спину. Лица уже начали обмерзать на ветру, когда они выбросили за борт бутылки уже с холодной водой, показывая руками, что отбомбились на ледники. Внизу лед, все еще укрытый от солнца тенями, оставался синим.

Но к тому времени, когда солнце поднялось достаточно высоко, чтобы залить мир желтизной и золотом, они уже летели над Италией. Открыли термосы с чаем, достали бутерброды. Так ценили тепло, что получали наслаждение от раскаленного чая, хотя он и обжигал горло. На высоте нескольких тысяч метров над заснеженным плато пар, поднимающийся над термосом, тут же уносил ледяной ветер, пронизанный солнечными лучами.

* * *

Поднявшись в три часа утра, как часто случается с армейскими подразделениями на марше, отряд итальянских улан сворачивал лагерь при ярком свете звезд. Час понадобился, чтобы одеться, умыться в черной, грохочущей Адидже и разжечь костры для приготовления завтрака. Вода в реке была такой холодной, что воздух над ней напоминал утренний воздух Рима поздней весной. Вдох тумана, висящего над порогами, будил в мгновение ока.

Костры разожгли быстро, дрова весело потрескивали, оранжевые искры взлетали к звездному небу. Тысяча улан ела хлеб и пила кофе у десятков костров. Почти все молчали, думая о своих семьях. Ранним утром такие воспоминания особенно греют душу. Тишина и покой навевали мысли о том, что война закончилась, они одержали победу и скоро разъедутся по домам.

Когда затеплилась заря, место стоянки осталось далеко позади, о ярко горящих кострах напоминали островки чуть теплой золы. Колонна из тысячи человек и почти двух тысяч лошадей, фургонов и установленных на повозках пулеметов медленно продвигалась на север к Бреннеро, не уходя далеко от реки. Теперь черная вода бежала так быстро, что под звездным светом казалась голубой, а то и белой — там, где кипела над камнями. Пробираясь между огромными валунами, она змеилась арками с серебристым подбрюшьем. Седла и упряжь от времени давно уже потемнели, стали мягкими и не скрипели, зато позвякивали металлические части уздечек, лошади всхрапывали и ржали, слышался скрип колес фургонов и постукивание сабельных ножен о бока лошадей. Далеко над поверхностью воды разносились команды, пронзительно выкрикиваемые офицерами, а когда колонна проходила поворот и на нее обрушивались порывы холодного ветра, пики и флаги издавали что-то похожее на свист.

Они продвигались на север по засыпанной снегом дороге, потому что какой-то генерал, внимательно изучавший карту в Риме, обратил внимание на длинные, узкие долины, протянувшиеся с юга на север, и решил, что для победы необходимо использовать кавалерию. Конечно, в горах возможность маневра сводилась к минимуму, но небольшая кавалерийская часть с пиками наперевес могла нащупать брешь в обороне противника, прорвать ее и отбросить австрийцев к следующему далекому укрепленному району.

Кавалеристы в горах чувствовали себя не в своей тарелке, а их офицеры плохо знали местность. Лошади привыкли к густому сладкому воздуху ферм, расположенных на уровне моря, их пугали и нервировали яркий свет, разреженность атмосферы, громкое эхо. Они не обратили внимания на отвесные стены и высокие горные пики, но становились ужасно пугливыми на серпантине с резкими поворотами.

Около десяти утра уланы добрались до плато, на котором располагалась деревня Грюнзе. Первые ряды колонны остановились у развилки. Правая дорога вела сначала вниз, а потом снова вверх, левая тянулась через Грюнзе к более высоким плато, куда и направлялись уланы. Они находились на марше уже шесть часов, и меньше всего им хотелось спускаться, чтобы потом опять подниматься, поэтому выбор пал на левую дорогу.

* * *

Часть альпийских стрелков, к которой приписали Алессандро, воевала далеко на севере, у отвесных склонов Чима-Бьянки. Пытаясь отбить высоты этого горного массива у австрийцев, альпийские стрелки несли тяжелые потери, и им требовались люди, чтобы стрелять из пулеметов, нести караульную службу, валить лес, оборонять изолированные аванпосты.

Любой автомобиль казался огромным в сравнении с крохотной кабиной водителя и грузовым отсеком грузовика, который прислали за Алессандро, и Алессандро не удержался от вопроса, почему так. Ему объяснили, что грузовик предназначен для перевозки артиллерийских орудий по горным дорогам, так что большой кузов ему ни к чему. А он, Алессандро, поедет на подножке.

Он поглядел на ребристые диски, бросил вещмешок в грузовой отсек и, пока мотор работал на холостых оборотах, пошел попрощаться с Ариан. Хотел сказать, что любит ее, и уехать, словно они могли встретиться на следующий день. Он знал, что ему делать, и собирался вернуться живым.

Легкой походкой двинулся через луг к Грюнзе. Солнце прибавляло яркости, поднимаясь все выше, приближалось лето. Когда-нибудь он может превратиться в старика, сидящего у фонтана в Риме, постукивающего палочкой по бордюру, отгоняя мух, прикрывающего глаза ладонью и ожидающего осени, когда жгут поля и легкий ветерок несет через Тибр запах гари, заполняющий округу.

В сотне метров от лазарета, где в это утро работала Ариан, Алессандро заметил колонну улан, входящую в деревню. Колонна уже миновала первые дома, когда из одного выбежали два врача, размахивая руками, как бы говоря: «Поворачивайте, прохода нет». Грюнзе являлась медицинской территорией, где появление военных подразделений не допускалось.

Спор между ними и полковником, который возглавлял колонну, не затянулся. Он не мог развернуться на узкой дороге и повести уставших улан и их лошадей обратно к развилке, чтобы добраться до заснеженной равнины, расположенной в нескольких километрах за деревней, которая и была его целью, другим путем. Колонна продолжила путь, острия пик парили в воздухе на высоте окон верхних этажей шале.

Медсестры, санитары и пациенты стояли у окон, наблюдая за этой массой людей, лошадей, фургонов, все металлическое блестело на солнце. Алессандро увидел Ариан, выглядывающую из окна второго этажа, ее волосы блестели в солнечных лучах.

С высоты Грюнзе казалась точкой на склоне гигантского заснеженного холма. За ней, далеко на севере, стеной поднималась Чима-Бьянка, розовая у основания и белоснежная на вершине. За долиной Адидже и к западу в сторону Швейцарии высились другие горы, их ледники отражали солнечные лучи и отбрасывали гигантские тени. Самолеты подлетали к Грюнзе с юга, направляемые сюда расположением гор и движением солнца.

Приблизившись, пилоты увидели черную полосу, которая протянулась через деревню с севера на юг. Сперва она напоминала петлю для пуговицы с пуговицей посередине. Потом стала напоминать хлыст погонщика мулов, брошенный на снег. И наконец, когда пилоты подлетели достаточно близко, чтобы разглядеть, что полоса не цельная, а состоит из множества движущихся частей, они поняли, что наткнулись на заветную цель.

Когда они натянули перчатки и закрепили привязные ремни, выражение лиц изменилось. Командир подал сигнал выстроиться друг за другом и сбросить бомбы вдоль всей вражеской колонны. Бомбы они собирались бросать на бреющем полете, проходя над колонной сначала в одну, а потом в другую сторону. На обратном пути солнце светило бы им в глаза, но дорога, проложенная между домами и лугами, просматривалась четко, колонна была зажата в узком пространстве, так что прицелиться было несложно. Командир эскадрильи первым повел самолет на снижение. Остальные, зная маневр, незамедлительно последовали за ним. Каждый пилот легонько прикоснулся к рычагу бомбометателя, чтобы убедиться, что в нужный момент рука найдет его сама. Так водители прикасаются к ручке переключения скоростей, когда предстоит сложный маневр. И правда, при бомбардировке от пилота требуется виртуозное мастерство. Ошибка при сбросе бомбы приводит к тому, что взрывная волна может сбить вниз сам самолет, так что бомбы следует сбрасывать одновременно с обоих крыльев, ибо нарушение баланса на низкой скорости и высоте накреняет самолет, и он может врезаться в землю.

Первым заметил самолеты молодой офицер, который развернул лошадь и собирался скакать в хвост колонны. Он устремил взгляд к окнам верхнего этажа, где надеялся увидеть лицо красавицы, чтобы вызвать его в памяти перед битвой. Но вместо этого увидел черные точки, которые четким строем приближаются к колонне. На миг остолбенел. Натянул поводья, останавливая уже было взявшую в галоп лошадь. Та недовольно всхрапнула и начала пятиться боком. Офицер прищурился. Сомнений не осталось, и он закричал.

Полковник обернулся. Увидеть самолеты прямо против солнца сумел не сразу, поэтому услышал их раньше, чем увидел. Издалека их стрекот напоминал каких-то насекомых. Сперва он слышал каждого в отдельности, но с приближением все слилось в нарастающий рев.

На дороге колонна оказалась в ловушке, никто не мог найти укрытия. Поэтому полковник приказал своим людям спешиться и стрелять. «Пулеметчики! Пулеметчики!» — крикнул он, но слишком поздно.

Приказ пролетел по колонне с немыслимой скоростью. Прежде чем самолеты оказались над головой, большинство улан уже спешилось, а некоторые успели вскинуть винтовки и передергивали затворы. Лошади запаниковали, бросались из стороны в сторону, вперед и назад, вставали на дыбы, ломали дышла фургонов, ударяли в стены домов, которые дрожали как при землетрясении. Некоторые стояли смирно и тихонько ржали, словно комментируя происходящее. Другие сверкали зубами и выкатывали красные глаза, пытаясь порвать упряжь и рвануть с дороги. Кое-кто из улан, сброшенных на землю, смеялся, потому что и они сами, и их друзья выглядели ужасно глупо.

Алессандро не мог взять в толк, что происходит. Но потом услышал самолеты и, застыв столбом, увидел их. А когда упали первые бомбы, уже со всех ног бежал к лазарету.

Самолеты летели строго над колонной, выше труб разве что на длину пики. Рев двигателей просто оглушал. Отбомбившись, самолет тут же уходил влево или вправо, набирая высоту под грохот разрывов.

Лошадей подбрасывало в воздух на гейзерах крови вперемешку с грязью в клубах дыма, переворачивало, и на землю они падали уже спиной вниз — мертвыми. Людей разрывало на куски, превращало в ничто или ударной волной вколачивало в землю. Некоторые, кому осколком пробило щеку или плечо, пошатываясь, брели в поле, но многие, даже раненые, поднимали винтовки и палили по самолетам.

Окровавленные лошади метались по снегу. Некоторые волокли за собой убитых всадников, чьи ноги застряли в стременах. Другие хромали, тяжело дыша. Когда мимо проскакала лошадь, таща за собой убитого улана, Алессандро увидел, как второй с конца самолет сбрасывает бомбы. Они камнем полетели вниз и пробили стену лазарета, в окне которого секундой раньше он видел Ариан. Дом начал складываться, полетела белая пыль, и тут бомбы взорвались. Дом в три раза вырос в размерах, разлетелся на части, а на его месте возник шар оранжевого огня, который завис в воздухе на невероятно долгое время. Но все-таки схлопнулся, и языки пламени заплясали уже у самой земли. Там, где только что стояло здание в два с половиной этажа, теперь остались яростно пылающие руины высотой в какой-то метр. Алессандро пришлось прикрыть руками глаза, чтобы защитить их от слепящего жара.

Самолеты, вновь на бреющем полете, возвращались назад. Летели вдоль колонны, поливая из пулеметов в тех, кто остался в живых. Пули ударяли в землю, в мертвых лошадей, в стены. Только теперь пулеметные расчеты сумели изготовиться и открыли огонь.

Алессандро охватила невероятная скорбь. Наказание было слишком велико. Оно заключалось в том, что Бог бросил его на поле боя и тем самым избавил от смерти.

* * *

Грузовик для перевозки орудий с маленьким грузовым отсеком полз по залитым солнцем лесам, крутым серпантинам дорог, через зеленые долины, где горные речки спешили на встречу с Адидже. У дороги, по которой то и дело провозили гаубицы или маршировали колонны пехоты, деревья пели на ветру и раскачивались из стороны в сторону, не замечая происходящего.

Алессандро стоял на правой подножке. Ветер и солнце обжигали лицо. И хотя он скользил над самой землей, у него создавалось ощущение полета, а когда они проходили крутые повороты серпантинов, он зависал над пропастью глубиной в добрые пятьсот метров, не видя ничего, кроме тяжелых перламутрово-серых облаков. Сосредоточенно вглядываясь вперед, водитель в больших защитных очках удерживал машину на дороге. Время от времени боковым зрением видел пассажира, стоявшего на подножке и ухватившегося руками в меховых рукавицах за никелированный кронштейн зеркала заднего обзора.

Когда они подъехали к лесу, где погиб миланец, Алессандро повернулся, чтобы оглядеть деревья. Бригады сменили диспозицию, лес опустел. Трактор проехал по временному мосту, проложенному поверх австрийских окопов, и, натужно ревя двигателем, начал подниматься на гребень. Дальше, если не считать нескольких пригорков, где летом, защищенные от ветра, росли дикие цветы, территория оставалась ровной до самой Чима-Бьянки. Они неспешно продвигались вперед, а впереди сверкала снежная шапка самой Чима-Бьянки. Но некоторые вспышки на нижних отрогах горы не имели никакого отношения к солнцу: определенно то было делом человеческих рук.

— Что это за вспышки ниже уровня снега? — спросил Алессандро.

Водитель повернулся, с радостью ухватившись за возможность поболтать.

— Какого уровня снега? Тут снег везде.

— Тогда под уровнем ледников, — уточнил Алессандро.

— Вспышки из орудийных дул, — прокричал водитель. Силой ветра половину его слов уносило обратно в легкие. — Австрийцы стреляют из орудий прямо, и снаряды падают на наши укрепления. Траектория та же, что и при стрельбе на ровной местности, только здесь не ствол орудия направляется вверх, а земля идет под наклоном.

— Понятно, — кивнул Алессандро.

— Скажем так, не орудие поднимается, а цель опускается. Орудия стреляют прямо, поэтому с такого расстояния мы смотрим в дуло. Им нравится стрелять во время обеда. У них обед раньше нашего, это всего лишь перекус, вот они и стараются испортить нам аппетит. Обстрел продолжается минут пятнадцать, потому что они не могут позволить себе тратить много снарядов. Сам понимаешь, как сложно доставить снаряды на такую высоту.

Алессандро слушал вполуха, но водитель продолжал.

— В общем, они стреляют раз в несколько минут — просто чтобы не давать нам покоя. В бинокли они видят нас как на ладони, знают, когда мы едим, и целятся в наши полевые кухни, но мы заказали в Больцано трубы и теперь отводим дым от тех мест, где готовится еда. Австрийцы стреляют по дыму, а мы едим без помех. Я проголодался. Неподалеку есть хорошее местечко для остановки. У тебя есть еда? — Алессандро не ответил, и водитель переспросил, уже громче: — У тебя есть еда?

— Да. Бутерброд и термос с чаем.

Они остановились на поле, укрытом от ветра и заваленном мертвецами. Водитель развернул свой завтрак и присел на подножку, Алессандро разлил чай из термоса. Взял кружку с дымящимся чаем, отхлебнул. Потом поставил кружку на капот, надел рукавицы. Под легким ветерком вышел на середину поля.

Из-под снега торчала желтая трава, которую никто не скосил прошлым летом. Трупы в форме — после боя не прошло и двух недель, — лежали по одному и группами. Немцы, австрийцы, венгры, итальянцы. Некоторые погибли в рукопашном бою, но большинство — от пуль, когда бежали по полю к окопам на каждой стороне или от осколков артиллерийских снарядов. Они лежали в неестественных позах. Спящий не мог бы принять такой позы: изогнув шею, ссутулив плечи, зарывшись головой в снег. Даже те, кто лежал на спине, не выглядели спящими, потому что смотрели в небо широко раскрытыми глазами с отвисшими от изумления челюстями.

Три сотни отцов, братьев, сыновей лежали на этом поле. Их семьям сообщили, что они пропали без вести. Если бы близкие знали, что с ними произошло, каждый труп увезли бы, нежно омыли водой, грязные щеки целовали бы, руки гладили бы родители, дети, жены. Но они лежали под открытым небом и разлагались, как ветки.

* * *

Хотя регулярная армия все еще оставалась на равнине у подножия Чима-Бьянки, и по ее частям стреляли орудия, не давая солдатам спокойно поесть, альпийские стрелки вгрызлись в восточный склон и начали войну среди гор.

Здесь, в разреженном воздухе и на голой, без единого деревца, земле, где одно неосторожное движение могло стоить жизни, шла другая война. Это на уровне моря, где в воздухе хватало кислорода, воюющие державы использовали миллионы солдат, которые ни в чем не знали нужды, да им еще помогали чудовищные машины, которые ездили по рельсам, летали над землей, плавали по воде. Здесь все сводилось к считаным единицам, которым приходилось затаскивать на большую высоту охапки дров и вещмешки с амуницией. Чтобы доставить один снаряд для мортиры, выстрелить который — секунда, а вероятность попадания в цель чуть ли не нулевая, одному сильному мужчине целый день приходилось карабкаться в гору.

Жилые помещения зачастую балансировали над пропастью, а то и просто подвешивались на тяжелых цепях, которые приносили команды альпинистов. Каждый погонный метр доски, ложка сахара и капля керосина доставлялись по железной дороге, в кузове грузовика, на спине мула, в вещмешке человека. Окопы вырубали в доломите вручную — на холоде и в таком разреженном воздухе, что вновь прибывшие поначалу едва не теряли сознание. Но, пусть в воздухе и ощущался недостаток кислорода, ветра хватало с лихвой. Иногда он набирал такую силу, что аванпосты в прямом смысле сдувало в пропасть. Ветер мешал и меткой стрельбе, но это как раз значения не имело: враг находился на очень уж большом расстоянии, и огонь вели лишь для того, чтобы показать, что та или иная высота или гребень достигнуты или заняты. Война здесь велась не столько между армиями, сколько между каждой армией и территорией, и проверка заключалась в умении не победить противника, а добраться до него.

Восточный склон Чима-Бьянки являл собой нагромождение гребней, вершин, долин — прямо-таки неземной ландшафт, который еще и выглядел обманчиво, не давая определить точное расстояние до того или иного места. Отвесные стены, уступы, небольшие ледники, белые от снега плато казались то очень уж близко, то вдруг невероятно далеко. Даже постоянная сверка с картой не останавливала землю от непрерывных изменений. Едва начинало казаться, что ты определился с взаимным положением двух ориентиров, и ты отходил на другое место, все разом становилось иным. Точность карт оставляла желать лучшего, и суждение, вынесенное при сравнении указанного на карте и увиденного глазами, обычно оказывалось таким же неверным, как и сделанное на основе только виденного.

В мирное время изменчивость горного ландшафта имела какое-то значение лишь для заблудившихся групп спортсменов: им приходилось растягивать запас пищи на несколько лишних дней, которые уходили на обратную дорогу. Иногда альпинисты выбирали неправильный маршрут и теряли кого-то из своих под лавиной или от холода, но такие трагедии случались редко.

Война все изменила. Героические усилия требовались для того, чтобы захватить ту или иную вершину, а когда битва заканчивалась, солдаты, которые шли вперед, вдруг обнаруживали, что на самом деле они отступали или они и их друзья страдали и умирали, чтобы оставить за собой бесполезный клочок земли, далекий от любой стратегической цели. И битва затихала от осознания, что все происходящее слишком напоминает сон, ибо горстки людей, сражавшиеся за вершины и долины, не просто выполняли волю Рима или Вены, но становились игрушками времени, пространства и альпийского воздуха.

Когда Алессандро прибыл в штаб бригады, чтобы узнать, где ему назначено сражаться с врагом, ему пришлось ждать у бункера, где майор, которому предстояло решить его судьбу, определял судьбы людей, прибывших раньше. Он просидел на скамье рядом с вещмешком пять или шесть часов под яркими лучами солнца, которые отражались от каменной стены за его спиной. Такое тепло он ощущал только в Сицилии.

Каждые полчаса появлялся штабной сержант и говорил Алессандро, что надо подождать еще полчаса. Наконец, после десяти таких заявлений, ни в одно из которых Алессандро не поверил, сержанту стало неудобно, и он решил проявить дружелюбие.

— Хочешь покажу кое-что интересное? — спросил он и двинулся в обход бункера. Алессандро подхватил вещмешок. — Нет, оставь здесь. Это рядом.

Они поднялись по лестнице на обложенную мешками с песком огневую позицию, где вахту нес туповатый часовой, которого солнце прожарило до цвета копченого бекона. Он едва шевельнулся, даже когда на позиции появились двое посторонних.

В круге мешков с песком стояла мортира и две тяжелые металлические стойки. На одной крепился зенитный пулемет, на другой — бинокль в рост Алессандро. Сержант снял металлические колпачки с окуляров и передних линз, развернул бинокль в нужную сторону, потом отступил на шаг и предложил Алессандро взглянуть. Бинокль был нацелен на гребень, расположенный в трех-четырех километрах от штаба бригады.

Прильнув к окулярам, Алессандро, словно по волшебству, увидел группу людей на бруствере окопа. Одни ели, другие разговаривали, третьи разглядывали долину в обычный бинокль и подзорную трубу, установленную на треноге. Все в меховых плащах, словно принадлежали к одному монашескому ордену, а когда они ходили вдоль окопа, ветер раздувал полы. С винтовками за спиной, с лицами, скрытыми глубокими капюшонами, они не выглядели живыми людьми.

— Это враг, — объяснил сержант приникшему к биноклю Алессандро.

— Почему они так закутаны? — спросил Алессандро.

— Они располагаются выше, а там холоднее.

— Это немцы?

— Немцы, венгры, болгары, кто их знает, но ты можешь поглядеть на них вблизи.

— На кого?

— На врагов.

— Думаешь, они так близко?

— Можно разглядеть даже пальцы у них на руках.

— Ты соприкасался хоть с одним из них? — спросил Алессандро.

— Соприкасался? Разумеется, нет. Так близко к ним не подберешься.

— А мне случалось. Их кровь окатывала меня, точно теплый душ. Я знаю, как они пахнут, видел пломбы у них в зубах.

— Ты что — дантист? — изумился сержант.

— Нет, — сказал Алессандро. — А ты?

* * *

Майор выглядел аристократом. Алессандро подумал, что он мог быть сыном поклонника Мафусаила, который жил на вилле, чудом уцелевшей при потопе. На стенах висели картины, в библиотеке хранились книги на латыни и древнегреческом. Майор читал их и впитывал знания, дистанцируясь от большей части человечества, пока все-таки не влился в него. И теперь сидел перед ним, богатый, утонченный, великолепный, в зеленой, с красным перышком, фуражке альпийских стрелков и просматривал какие-то бумаги в бункере на высоте двух тысяч метров над уровнем моря.

Будучи ветераном многих поединков, Алессандро не мог не спровоцировать оппонента.

— Сколько десятков пыльных томов на греческом и латыни вы прочитали, пока вокруг колыхалось болото, насекомые жужжали над мраморными мавзолеями, а моль ела твидовые охотничьи куртки вашего отца? — спросил он, не удосужившись отдать честь.

Рот майора открылся. Он словно всасывал холодный воздух, чтобы принести облегчение только что обожженному языку.

— Чего? — переспросил он, забыв про военный устав точно так же, как и рядовой, вошедший в бункер с видом генерала, командующего этим сектором.

Зная, что майор слышал каждое слово, Алессандро сел, не отрывая от него глаз, и продолжил:

— Вы стреляли по тарелочкам из английского ружья, так? Вы научились пить аквавит и читаете Апулея. Ваш отец все время тревожился, что фундамент виллы разваливается, а у него нет сил сгрести опавшие листья. Он был убежден, что они могут послужить причиной отравления, если гниль попадет в источник воды.

— Мой отец?

— Седые baffi[72] и выпученные глаза. Он носил халаты и писал ручкой из черного дерева и золота. Вы не помните? На болоте.

— Мой отец был инженером, — защищаясь, ответил майор, его голос начал набирать силу. — Мы жили в квартире на виа Колы ди Риенцо. Какая еще моль ела его твидовые охотничьи куртки? Не было у него никаких твидовых охотничьих курток.

— Откуда мне знать гардероб вашего отца? — негодующе вопросил Алессандро. — Или вы видите во мне его портного?

— Ты первым упомянул про твидовые охотничьи куртки.

— Я высказал догадку, основываясь на доступных мне сведениях.

— Каких еще сведениях?

— Вашем лице.

— Ты кто вообще такой? — удивленно спросил майор. — Ты даже не отдал честь. Сидишь тут на моем стуле.

— Та моя часть, что находится повыше ног и пониже талии, со стороны спины, разделенная на две половинки и круглая, устала, — ответил Алессандро.

— Ты понимаешь, — спросил майор, наклоняясь над столом, — что людей расстреливали и за меньшие нарушения субординации?

— Нет, я этого не понимал, но в «Звезде морей» они дохли у меня на глазах, как мухи. Постоянно. — Прежде чем продолжить, Алессандро откашлялся. — Меня тоже пытались расстрелять, но промахнулись, или меня в последний момент вывели из строя. Как это случилось? Не имеет значения. Я узнал слишком поздно, понял после того, как уже ничего не мог изменить, что я неуязвим. Это, конечно, не аура, а комическая неуязвимость.

— Комическая неуязвимость?

— Да. Это шутка. Мне выдан laissez-passer[73], и я наблюдаю, как других разносит в клочья. Это все дело рук этого ублюдка, этого карлика Орфео. Он за всем этим стоит.

— Не понял.

— Вы думаете, Джолитти[74] и кайзер ведут эту войну? Франц-Иосиф?

— Не они?

— Всем рулит карлик, от первого выстрела до последнего, карлик Орфео Кватта. Если бы я только знал! Вы и представить себе не можете, сколько он подписал несправедливых, неоправданных, произвольных приказов на расстрел. Он бросал в костер целые бригады. Я не верил ему, когда сидел рядом с ним, переписывая португальский контракт, но он, скорее всего, говорил правду. Он говорил мне, что один из писцов моего отца, туринец по фамилии Сандуво, нашел способ заставлять кур откладывать по семь яиц в день. Курам играли на клавесине какое-то рондо и натирали их несмываемыми чернилами. Орфео собирался украсть этот способ и начать разводить кур, но боялся, что Сандуво, узнав об этом, его убьет, поэтому Орфео решил первым делом убить Сандуво. Разумеется, Сандуво шутил, но, думаю, это не остановило Орфео.

— И убил?

— Сандуво выловили из Тибра. Он ударился головой и утонул. Хотя, скорее, по голове его ударили.

— Какое это имеет отношение…

— Мне следовало убить Орфео еще тогда. Просто не пришло в голову. Когда он высунулся из окна, чтобы бросить монетки мнимым оперным певцам из Африки, я мог его столкнуть. Мир бы сохранился, и все, кого я любил, остались бы живы. Я бы ходил с вечеринки на вечеринку, переспал бы с четырьмя сотнями иностранок, как Фабио, и плавал бы на весельной лодке по Тибру. Читал книги и старел, наслаждаясь едой и питьем. Осенью прогуливался бы по виа Колы ди Риенцо в твидовых охотничьих куртках вашего отца с проеденными молью дырами.

Поскольку майор не знал, что и думать, он достал сигарету из алюминиевого, выданного армией, портсигара. Предложил Алессандро, получив отказ, щелкнул армейской зажигалкой, закурил и задумчиво уставился в потолок бункера.

— Пол его стенного шкафа, пусть и обшитого кедровыми досками, усеивали катышки моли, — добавил Алессандро.

— Почему ты насмехаешься над моим отцом? — спросил майор.

— Я любил вашего отца, — ответил Алессандро. — Он был таким же, как мой собственный. Как я же могу насмехаться над ним? Я насмехаюсь только над собой.

— Почему?

— Почему? Потому что, стоит мне к кому-нибудь привязаться, как этот человек умирает.

— Даже свежее пополнение, которое мне присылают, испытывает усталость от войны.

— Нет у меня никакой усталости от войны, — рявкнул Алессандро. — Меня воспитывали и готовили для битвы. Я больше двух лет на передовой. Я не устал. Я не боюсь. Я не лишен здравого смысла. Наоборот. Я причина смертей, и не только в сражениях. Если уборщица умирает в своей постели в Трастевере, солдат гибнет при разрыве артиллерийского снаряда, африканский вождь умирает от заражения крови, вызванного укусом страуса, все это одно и то же, так? Зачем проводить разграничения? Сомневаюсь, что это дело рук Бога. Для туриста в Пинакотеке Брера все картины одинаковы, как бы они туда ни прибыли, на поезде, на лошади, в автомобиле. Я не устал. Просто негодую из-за всех этих смертей.

— Это плохо. И что ты намерен делать? Ты не можешь оживить мертвых.

— Знаю. Пытался.

— Не понял. Ты пытался?

— Что ж, дело ясное, — кивнул Алессандро. — Полагаю, вы думаете, это иррационально. Так и есть. Но рациональное в ходу только в материальном мире. Но почему я должен ограничивать себя рациональным?

— Потому что тебя не поймут, если не ограничишь.

— Наоборот. В любом случае благоразумие иррационально, и те, кто рационален, на самом деле иррациональны, как и все остальные.

— Что?

— Вы человек современный. Наверняка. Вы признаете теорию эволюции, так?

— Ну да.

— Естественно, это основа вашего мышления. И теория энтропии, вы ведь с ней знакомы?

— Да, знаком, — подтвердил майор.

— И тоже признаете ее?

— Не знаю.

— Большинство признает. Они думают, что то, что справедливо для реальных физических процессов, можно приложить и к космологии.

— Что приложить?

— Только это. Вы верите в теорию энтропии, которая утверждает, что все процессы стремятся перейти на более низкий уровень организации и энергии, и в эволюцию, заявляющую, что история жизни — переход от простого к сложному, то есть с точностью до наоборот. Такие люди, как вы, верят в обе эти теории. Это de rigueur[75]. Такое благоразумие рационально? Я говорю, да пошли вы. Всю жизнь я посвятил возвращению мертвых только для того, чтобы понять, насколько это бессмысленно.

— Что ты делал, устраивал сеансы? Ты мистик?

— Я учился концентрировать силы и чувства и пытался соединять их, как музыку, как песню, с собственной жизнью, превращать во что-то новое. Это и песня, и не песня, нечто, имеющее собственную жизнь, движущееся в своем направлении и утягивающее тебя за собой. Я не играл на музыкальных инструментах, но изучал теорию музыки и знаю постулаты Аристотеля[76], и музыка невероятно меня трогает. Я не играю ни на чем, за исключением барабанов, на которых может сыграть каждый, и не сочиняю музыку.

— Ох, — прервал его майор, обмяк на стуле, застыл.

— Я критик. Я пишу эссе о произведениях искусства. Это то же самое, что быть евнухом в гареме, но безответная любовь самая сладкая, и я держу положенную дистанцию. Я могу вбирать в себя критерии красоты, которые меня учили находить, запасать их, а потом усилием воли выдавать со скоростью пулеметного огня в любой угодной мне последовательности. Образы, тысячи, сотни тысяч образов. Мое поле деятельности — эстетика живописи. Из уважения к ней я держу в голове образы, сжатые в крошечные квадратики, такие, как миниатюры Одериси да Губбио и Франко Болоньезе, словно маленькие почтовые марки. Каждая сияет. Все равно, как вы смотрите в огневую камеру через глазок или в одно из этих пасхальных яиц с картинками внутри или наблюдаете за ярко освещенной и далекой частью города в телескоп с искрящимися линзами. В каждой рамке густо-красное, зеленое, темно-синее, цвета, которые итальянцы не научились смешивать так же хорошо, как англичане и датчане, хотя мы в совершенстве овладели всеми другими цветами. Когда я прокручиваю их перед мысленным взором — «Портрет Биндо Альтовити», «Бурю», птиц, другое, дарованное мне не только художниками, но и солнцем, когда оно садится или светит на здания цвета шафрана, виды идеально спланированных площадей, галерей, внутренних двориков — я вижу нечто живое, как песня, и в песнях, которые поднимаются в моей памяти, будто вращающиеся столбы дыма, из темноты оперных залов в свет прожекторов, чтобы вращаться в пустом пространстве наверху, я вижу лица людей, которых люблю, лица моих родителей, Гварильи и Ариан… и они почти живые.

— Но они не живые.

— Нет.

— Почему?

— Мои образы не годятся для воскрешения мертвых. У искусства нет предела, кроме этого. Вы можете подойти завораживающе близко, можете сжаться под его ударами, но вернуть мертвых в мир живых вам не удастся. Бог словно высвободил силы искусства, чтобы человек мог подойти вплотную к Его владениям, оказаться на грани понимания Его намерений, но в самый последний момент Он захлопывает дверь тебе в лицо и говорит, оставь это мне, а все, что тебе открылось, это урок. Увидеть красоту мира все равно что положить руки на направляющие, которые тянутся, не прерываясь, сквозь жизнь и смерть. Прикосновение к ним дает надежду, что, возможно, кто-то по ту сторону, если та сторона существует, тоже касается их.

— Кто такая Ариан? — спросил майор.

Алессандро словно не услышал. Повернулся к двери, посмотрел на прямоугольник синего неба в дверном проеме. Майор выдвинул ящик стола и достал револьвер в кобуре, обмотанный кожаным ремнем.

— Ты не офицер, — сказал он Алессандро, — но, пока ты будешь служить под моим началом, можешь носить личное оружие. Это кольт.

— Почему? — спросил Алессандро.

— Из-за того, куда я собираюсь тебя послать. Надеюсь, что там ты будешь меньше думать об искусстве и больше — о войне, чтобы ты смог пережить войну и провести остаток жизни, думая об искусстве. После того как привыкнешь к высоте после долгих маршей и спусков в долину, я собираюсь послать тебя в такое место, где ты станешь самым далеко продвинутым на север итальянским солдатом на всей линии фронта. Никто не будет воевать выше тебя, и никому не будет так одиноко.

— Почему?

— Потому что, — ответил майор, — именно этого ты и хотел. Пришел сюда, чтобы просить меня об этом.

* * *

Возможность видеть из одной точки весь мир, такой огромный и такой синий, поражала. Небо вокруг синевой и глубиной ничуть не уступало небу над головой, а внизу облака, бегущие к горизонту, напоминали белый пол. Алессандро казалось, что он на небе, а не под ним. Поэтому, хотя и не только, чуть ли не постоянно у него было ощущение полета — он чувствовал не головокружение и не непрерывное движение, а какую-то ауру легкости, отъединенности и покоя. От голубого льда отражался холодный и ослепительный свет. Сливаясь со светом неба, он приковывал внимание и вызывал восторг, и казалось, что привычный мир канул в небытие, а он, Алессандро, перешел на другой, более высокий уровень, где даже свет не такой мягкий и теплый, как внизу.

Тридцать человек вместе с Алессандро разбудили в темноте, в час ночи, и собрали на плоском снежном поле у лагеря. Разбившись на группы по пять, они привязались друг к другу веревками и проверили амуницию. Помимо необходимого для скалолазания, взяли с собой дневной запас еды, керосин, оружие. Некоторые получили дополнительный груз в виде электрических фонариков, мотков веревки, колец и крюков на случай, что ранее вбитые в скалу потребуют замены. И, разумеется, каждый нес винтовку, штык, ледоруб, петли, альпийский молоток и кошки.

Алессандро при подъеме никогда не тащил на себе такой вес. Отдельную лепту вносила, конечно, винтовка, которая вместе со штыком, лямкой и пятьюдесятью патронами весила пять килограмм. На солдатских шапках крепились шахтерские лампы с толстыми свечами. Горели они на удивление ярко и не оставляя копоти, поэтому полированные отражатели оставались чистыми.

Алессандро проснулся, предчувствуя встречу с холодом и ветром. Почти всегда в горах утро бывает холодным и сырым, потому что ветер тащит наполненные влагой облака через скалы и снежные поля. Начинать подъем в завывающей тьме, наверное, самое неестественное занятие для человеческого существа, но утро, когда Алессандро забрался на «Пост 06», выдалось теплым и сухим. Казалось невероятным, что небо, обычно бурлящее, точно горящий фосфор, было тихим, а ведь обычно выдавало гром, взрывы и шум моря. Звезды светили ярко и призывно, словно еще до восхода луны освободились от всего, что увидели за день, когда не могли говорить. Но теперь разыгрались, и их свет заливал снежные равнины.

Снаряжение проверяли, перчатки приходилось снимать и надевать десятки раз, пока солдаты подтягивали веревки, закрепляли пряжки, завязывали узлы. Один солдат подходил к каждому с маленьким факелом, все наклонялись, а он зажигал свечу в шахтерской лампе. После того как были зажжены все, каждый опустил стеклянный щиток, распрямил спину и вонзил кошки в снег, готовый к выходу на задание.

Все шесть групп построились в одну колонну, Алессандро оказался в хвосте. Он наблюдал, как огоньки движутся по леднику, словно звезды на марше. Каждая лампа не просто светилась точно маленькое желтое солнце, но и создавала круг желтого света, который метался из стороны в сторону перед человеком, у которого она крепилась на голове. Процессия светящихся точек и кругов продвигалась по снегу ползущей змеей, ее многочисленные сегменты все время подрагивали. Скоро они подошли к растрескавшейся части ледника. Солдаты прыгали через расщелины, иной раз балансируя на краю, чтобы не упасть, вгоняли в лед ледорубы и только благодаря этому не падали вниз.

Потом колонна пошла на штурм крутого серого склона, обращенного к югу, с которого солнце согнало почти весь снег. Кошки скользили по камням и вгрызались в мелкозернистую землю. Было впечатление, будто идешь по песчаной дюне, а на тебя сыплются камни из-под ног тех, кто впереди. Камни скользили по лодыжкам, но некоторые взлетали в воздух, ударялись о другие камни, вновь отскакивая, набирая скорость. Где-то впереди раздавался крик, все сразу опускали головы, чтобы камень не попал в лампу, и он со свистом пролетал мимо, будто артиллерийский снаряд. Потом лучи шахтерских ламп вновь устремлялись вперед, и подъем продолжался.

Луна взошла и села, а они все шли и шли по ледникам, крутым склонам, плоским озерам чистого льда, где можно было скользить как на коньках. Когда останавливались перекусить, быстро замерзали на ветру, и их начинало безудержно трясти, когда продолжали путь, им скоро становилось жарко. Воздух становился все более разреженным, они жадно хватали его ртами, а когда взошло солнце, уже сидели на заснеженной площадке на тысячу метров выше основного лагеря.

Рубашки затвердели от соли, дышали солдаты точно раненые, никто не разговаривал. Вместе с солнцем поднялся ветер, такой холодный и резкий, что замораживал воду во фляжках. В небе не было ни облачка за исключением белого ковра у самого горизонта. Солнце продолжало подъем, ветер стих, воздух заметно прогрелся. Перестав дрожать, они поели. Те, кто забыл задуть свечи, сделали это, и они двинулись дальше, на этот раз уже по снегу, поднимаясь по невероятно крутому горбу к высокой каменной стене.

Шли несколько часов, снег хрустел под кошками, мерное металлическое позвякивание вгоняло в гипнотический транс. В столь разреженном, готовом совсем улетучиться воздухе до ноздрей Алессандро уже долетал запах его одежды. Ее только недавно постирали, но костры в окопах основного лагеря пропитали материю дымным солоноватым запахом, похожим на запах смолы, и хотя здесь не росли никакие деревья, Алессандро вдруг представил себе, что находится в лесу.

Когда солнце поднялось достаточно высоко, колонна остановилась на слепящем снегу, в него вогнали ледорубы, чтобы они послужили вешалками для курток с капюшонами, пока солдаты снимали свитера и заталкивали их в уже набитые рюкзаки. Потом надели куртки, поели сухарей, запивая их ледяной водой из фляг. Когда собрались вновь тронуться в путь, уже поднявшись на пятьсот метров от заснеженной площадки, где останавливались на долгий привал, далеко внизу вдруг начали стрелять австрийские пушки.

Сначала они видели вспышку, потом долетал грохот выстрела, за ним повторяющееся эхо, постепенно затухающее. Стреляли три или четыре орудия, по выстрелу в минуту, так что эхо одних выстрелов накладывалось на эхо других, создавая ощущение грохочущего потока воды.

— Сейчас не время обеда, — поделился Алессандро с солдатом, который шел впереди. — Почему они палят?

— Они палят по нам, — ответил тот.

— По нам?

— Да. Но достать нас не могут. Снаряды падают на ледник западнее, и мы даже не видим, как они взрываются. Они заметили нас в свои телескопы, и им не нравится, что мы зашли так далеко им в тыл. Они бесятся из-за того, что они у нас как на ладони. Когда мы еще только строили этот наблюдательный пункт, они послали отряд, чтобы нам помешать, но мы уничтожили его артиллерийским огнем еще до того, как он пересек ледник. Понятно, что их это злит. Взрыв снаряда на льду — все равно что в зеркальном зале. Убивают осколки льда, он же и становится могилой.

— Скажи, а почему они стреляют, зная, что нас не достать.

— Хотят вызвать лавину. Пятнадцать наших солдат похоронены у этого горба.

— А пятнадцать спаслись?

— Никто не спасся. Тогда вахту несли по две недели. Мы увеличили этот срок, чтобы снизить риск попасть под лавину. Не волнуйся, снега сейчас не так и много, и он сухой. А кроме того, три четверти склона позади, то есть наиболее опасный участок мы уже прошли. Чем выше мы поднимаемся, тем меньше будет лавина, и тем больше наши шансы на выживание.

На отвесной стене торчали выступы самых разных размеров. По мере приближения на снегу прибавлялось и камней, и валунов. Похоже, австрийцы оказали итальянцам услугу: обстрелом организовали камнепад до того, как они сюда добрались.

Подножие стены высотой в несколько сотен метров и край снежного горба длиной в два километра, встретившись, образовали ледяной рубец, который, словно палец, улегся в узкую расщелину между ними. Столь миниатюрное соединение двух огромных масс навеяло Алессандро воспоминания о береге моря. Пока солдаты отдыхали у стены, более тихие, чем обычно, в голову лезли мысли о том, как легко здесь сорваться, Алессандро стал рассказывать о многообразии Атлантики. Он видел снимки домов во Франции и Испании, которые спокойно стояли себе метрах в пяти от границы набольшего прилива, возвышаясь над ней всего метра на два. То есть фактически расстояние до моря составляло менее пяти с половиной метров. Округлив это расстояние до шести, он поделил полученное число на двенадцать тысяч километров открытого водного пространства — до юга Аргентины — и сделал вывод, что вся эта масса воды невообразимого веса и объема никогда не поднимается более чем на свою двухмиллионную часть, то есть невероятно стабильна, из чего следовало, что границы океана так же миниатюрны и неподвижны, как тонкая полоска льда между снегом и каменной стеной.

— И какой ты из этого следует вывод? — с ноткой враждебности в голосе спросил солдат, сидевший рядом.

— Что мир природы бесконечно более надежен, чем мир человека, — ответил Алессандро, — и в нашу короткую жизнь мы должны прямо-таки летать, а то не узнаем, что такое движение. Если бы нам было отпущено больше времени, мы могли бы стать более степенными и счастливыми.

— Ты псих.

— Естественно. А ты?

— За дело, — скомандовал офицер. — Разбейтесь на шесть пар. И побыстрее, чтобы мы могли убраться отсюда. У австрийцев с лавиной не получилось, но послеполуденному солнцу такое по силам.

Хотя для доставки припасов в это место требовалось тридцать человек, последние пятьсот метров рюкзакам, передаваемым от команды к команде, предстояло путешествовать по веревкам. На наблюдательном пункте, по-прежнему невидимом на поверхности каменной стены, ждали одного лишь Алессандро. Другие распределялись по маршруту, на скальных выступах или держась за вбитые крюки, протаскивая груз с помощью веревок и блоков.

Алессандро и солдат, который рассказал ему про лавину, были головной парой. Солдат пристально посмотрел на Алессандро.

— Ты уверен, что знаешь, как это делается?

— Я уже несколько лет по скалам не лазил, поэтому поначалу буду тормозить с etriers, но, если крюки уже вбиты, справлюсь. Я трижды забирался по западной стене Чима-Бьянки. В третий раз шел первым.

Его слова произвели должное впечатление.

Алессандро добрался до первого крюка и быстро закрепил etrier. Скоро, поднимаясь быстрее, чем от них могли ожидать, оба солдата оказались в ста метрах над снежным горбом. Мир казался страшно далеким. Вновь все стало простым и понятным: если закрепить карабин на крюке, безопасность гарантирована. Движение дальше вызывало определенный страх, но очередной щелчок карабина приносил облегчение, и эта повторяемость циклов страха и облегчения приносила огромное удовлетворение. Добравшись до широкого уступа, где они закрепились за более мощный крюк, чем все остальные, Алессандро просиял, пусть всего на секунду. Он ощущал такую же радость, которую, несмотря на все потери, болезни, разочарования, испытывают старики, находя безмерное счастье в малом: сидеть под деревом, наблюдать за скачущими с ветки на ветку птичками, пить чай из фарфоровой чашки с золотым ободком.

— Все как до войны, — поделился он со своим напарником по связке.

Второй солдат вдыхал сладковатый запах горного лишайника.

— Да, — согласился он. — Подумай, как хорошо, когда час проходит за часом, а в тебя никто не стреляет, и так из года в год. Не жизнь, а мечта.

— И никто этого не ценит, — сообщил Алессандро окружающей пустоте.

— Кроме нас, да и хрен с ними.

В двадцати пяти метрах над ними появилось радостное бородатое лицо. Тут же исчезло в наблюдательном пункте, а в следующее мгновение к ним полетели две веревки с петлями на концах. Ударились еще об один выступ на полпути вниз и медленно заскользили дальше. Вскоре зависли перед лицом Алессандро.

— Счастливо оставаться, — попрощался с ним второй солдат. — Он объяснит тебе, что от тебя потребуется.

— А что он собирается делать? — спросил Алессандро, глядя на две покачивающиеся петли. — Повесить нас?

— Затащит тебя наверх.

— Без страховки?

— Он свое дело знает. Я бы не волновался.

Алессандро отцепился от крюка, встал на уступе, который теперь, в тысячах метров от дна долины, показался узковатым. Вставил ноги в петли, взялся за веревки. Когда наблюдатель это увидел, исчез вновь, и в то же мгновение Алессандро почувствовал, как веревка с его левой ногой поднимается. Он продолжил движение, сгибая колено, и уперся ногой в стену. Наблюдатель закрепил левую веревку и подтянул правую. Так подъем продолжался шаг за шагом. В мирное время Алессандро страховала бы веревка, завязанная на талии. Теперь пришлось обойтись без нее.

Если бы он сейчас сорвался с веревок, то по пути обязательно ударился бы о какой-нибудь выступ и, отброшенный от каменной стены, полетел бы на снежный бугор, но возможно, приземлился бы недостаточно далеко от стены, чтобы заскользить вниз. С другой стороны, место приземления значения не имело: исхода это не изменило бы, даже если бы он без помех долетел до дна долины. Алессандро подумал, что в таком разреженном воздухе человек не услышит свиста собственного падения и не почувствует ветра.

В тот самый момент, когда он положил руки на каменный бруствер, через который перекинули веревки, наблюдатель затараторил:

— Ты новенький. Я тебя не знаю. Откуда ты взялся?

— Новенький, — признал Алессандро, все еще стоя на петлях. — Можно войти?

— Как там внизу? Я не говорил с ними уже пять дней, с тех пор как сели батареи.

— Не возражаешь? — Алессандро подтянулся на руках, напрягая пресс, чтобы забраться в наблюдательный пункт.

— Давай помогу.

И помог так активно, что оба повалились на груду веревок, крюков и пустых рюкзаков. Оглядев вырубленную в скале пещеру, Алессандро сразу спросил, придется ли ему спать в одеялах, которыми наблюдатель пользовался в последний месяц.

— Есть для тебя новые одеяла, а еще кое-какие сюрпризы. Не так здесь и плохо, если не тяготит одиночество. У нас теперь семь книг, и наверняка прислали еще одну. Если война продлится еще пять лет, сюда доставят шестьдесят пять, и это будет самая высокогорная библиотека мира.

— А как же Потала? — возразил Алессандро.

— Это еще кто?

— Знаменитый монастырь в Тибете.

— Да пошел он.

Потом Алессандро с наблюдателем принялись затаскивать грузы. Пока их поднимали на веревках, наблюдатель тараторил как пулемет, объясняя задания, выполнять которые предстояло Алессандро, и маленькие хитрости, без овладения которыми на наблюдательном пункте не обойтись. Когда весь груз доставили по назначению, наблюдатель устроил Алессандро экскурсию по наблюдательному посту, продемонстрировал, как открывать амбразуры, менять аккумуляторные батареи, записывать координаты. Показал, как наводить большую подзорную трубу, соединенную цепью с пластиной на потолке (чтобы трубу случайно не уронить вниз), на австрийские позиции, рассказал, где и что тут находится: в этом, проведя месяц на наблюдательном пункте, он разбирался как никто. Рассказал про опасности, грозящие наблюдателю, и средства защиты, имеющиеся в его распоряжении. Особое внимание уделил телефонному аппарату, который стоял на столе в центре пещеры. Провода уходили вверх, к деревянному брусу на потолке, словно в какой-то римской конторе, а не в пещере, вырубленной в камне у самой вершины горного пика на высоте нескольких тысяч метров.

Сотни катушек телефонного провода подняли под самое небо, соединили между собой, армировали, а потом спустили вниз с другой стороны вершины. Линия связи по вертикальной стене подходила чуть ли не к самому леднику, но огибала его по снежным полям, потому что трещины на леднике могли ее порвать. Замаскированная под снегом, она тянулась до самого штаба. В дневное время от наблюдателя ожидали донесений каждые два часа. Ночью Алессандро иной раз могли будить удары молотком по крюкам, которые вбивали в скалу далеко внизу.

После того как наблюдатель отбыл, Алессандро остался один в чудо-пещере, которую обустраивали в скале три сотни альпийских стрелков и строителей. Ради нее пятнадцать человек погибли под лавиной, а еще двое сорвались со стены.

* * *

Они вырубили пещеру глубиной семь, высотой два и шириной четыре метра. Она уходила в глубь горы — с идеально ровными и сухими гранитными стенами, полом и потолком. Два канала шли через гранит еще на десять метров вверх, под углом к потолку. На выходе их прикрывали водонепроницаемые колпаки. И хотя каналы были узкими, дым от ламп и печи для готовки быстро уходил через них, а спирали, которыми он поднимался, напомнили Алессандро цирковых акробатов, работавших в шатрах, освещенных свечами: бедные цыганские цирки в прибрежных сицилийских городках, где представления проходили под шум прибоя; прибалтийские цирки, где всегда было светло и тепло, даже если сизые тучи вовсю поливали их дождем; римские цирки с ярко раскрашенными тентами, сверкающими огнями, нарядными циркачами, полностью соответствующими красивому городу.

Одна стена пустовала, отчего пещера казалась больше. На ней начертили решетку, и каждый наблюдатель заполнял одну строку от стены до стены: имя, фамилия, даты пребывания и комментарий. «Боттаи, Рудольфо: „Я был первым. Отправьте мне почтовую открытку, поделитесь впечатлениями». «Лабреро, Ансельмо: „Любую женщину встречу с распростертыми объятиями, даже с бородавкой на носу». «Чечени, Микеле: "Я предупредил об австрийском наступлении пятого». «Аньело, Джузеппе: "Я убил несколько врагов, пытавшихся захватить этот пост. Ранен в плечо». «Гостанза, Бенито: "Почему не говорить с самим собой? Я говорю постоянно».

Алессандро тут же написал свои имя и фамилию, даты пребывания и комментарий, потому что не хотел целый месяц пытаться втиснуть мудрость веков в одну строку. Получилось следующее: «Теперь я в большей безопасности, чем любой человек в Италии. Мне не терпится отправиться в полет». Пусть гадают, что это значит, подумал он, хотя, наверное, большинство решит, что он мечтал стать летчиком. А может, и нет… особенно после того, как проведут месяц, глядя на облака и птиц, улетающих от войны в такие края, где животные никогда не слышали орудийного выстрела.

Другую стену занимали стеллажи из толстых кедровых досок, аромат которых заполнял пещеру. На них в армейском порядке лежали припасы и снаряжение, которые доставили сюда с великим трудом и немалой ценой. Многое осталось от прежних наблюдателей, и Алессандро лишь добавил то, что прибыло вместе с ним, чтобы точно знать, чем располагает: тридцать отдельно упакованных порций хлеба, макароны, джем, сахар, порошковый суп, сухофрукты, шоколад, вяленая говядина, маленький мешок картошки и лука, две банки семги, два небольших панеттоне[77], две литровые бутылки красного вина, пучок моркови, полтора килограмма сыра, два куска мыла, коробка зубного порошка, тампоны с йодом, бинты, аспирин, настойка опиума, шесть выстиранных шерстяных одеял, подушка, восемь рулонов туалетной бумаги, десять гранат, двадцать сигнальных ракет, «Маузер-98», пятьсот патронов в десяти коробках по пятьдесят в каждой, штык, медицинская аптечка со всем необходимым для первой помощи, альпийский топорик, два десятка болтов с крюком и кольцом, сто пятьдесят метров веревки, коробка с крюками и гвоздями, клещи, отвертка, восемь дополнительных сухих батарей для телефона, две огромные бутыли, в которые вода поступала из маленькой цистерны по шлангу с краном у стены, и восемь литров керосина для готовки и освещения вместе с запасными фитилями для ламп и несколькими коробками спичек.

Середину пещеры занимал огромный дубовый стол, который собрали уже здесь после того, как отдельные его части подняли на веревках. На нем расположились телефонный аппарат с четырьмя подключенными к нему аккумуляторами, подзорная труба, от которой к потолку тянулась цепь, секстант, необходимый для определения координат, оптический дальномер, журнал ежедневных наблюдений, шифровальная книга, коробка карандашей и перочинный нож, чтобы их точить, бинокль — и такого хорошего бинокля не было даже у короля, керосиновая лампа с начищенным отражателем. Тут же лежали и книги: Библия, «Скарамуш» Рафаэлло Сабатини, путеводитель Бедекера «По Швейцарии», изданный в 1909 году, с подзаголовками «Северная Италия, Савойя и Тироль», «Неистовый Роланд», французское издание «Пармской обители», «Справочник бойскаута» в двух частях, маленький томик Данте «Новая жизнь» и очень уж короткая английская порнографическая новелла (Алессандро прочитал ее еще до того, как распаковал вещи), в которой легко узнаваемый принц Уэльский отправился в Париж, чтобы провести время в теплом бассейне с шестью самыми прекрасными и развратными женщинами, исследовавшими все части его тела всеми частями своих, а то и забывая о нем и занимаясь исключительно друг другом. В конце прекрасные руки-ноги, упругие груди и раскрытые рты до такой степени облепили толстое пузо принца Уэльского и его торчащие причиндалы, что Алессандро невольно вспомнил о шпеньке для закрепления каната в бочке с кальмарами.

В наружной стене имелась большая «дверь», через которую он залез в пещеру, и по узкому прямоугольному окну с каждой стороны. Все три отверстия закрывались стальными ставнями с петлями наверху. Маленькое окошко открывалось по центру ставни, которая закрывала «дверь», а саму ставню, очень тяжелую, приходилось поднимать и опускать лебедкой. Стальной люк вел на крышу. Лестница отсутствовала, так что приходилось подтягиваться. От крыши, по существу узкому уступу, вырубленному в скале, вертикальная стена в сто метров уходила к самой вершине, напоминавшей иглу размером с коновязь. Уступ-крыша служила отхожим местом. На нее вылезали, отклячивали зад, ухватившись за два крюка, и лишнее летело вниз, почти на тысячу метров.

Алессандро зажег лампы. Лишь тонкая полоска оранжевого света осталась на западе, огни австрийских и итальянских окопов сверкали в темноте, которая опустилась на них часом раньше.

Он сложил пустые рюкзаки, отправил их на полки, расстелил постель (койка стояла у стены с надписями) и приготовил все необходимое на случай ночного нападения австрийцев, хотя полагал, что вероятность такой атаки гораздо меньше, чем днем. Тем не менее он закрыл ставни на засовы, почистил и зарядил «маузер», повесил «кольт» и штык на колышки рядом с койкой. Колышки, аккуратно вбитые в гранит, напомнили ему принца Уэльского, и он заснул, грезя прекрасными надушенными женщинами с розовой кожей и возбужденными, развратными взглядами. Но когда проснулся глубокой ночью, воспоминания об их прекрасных телах вызвали воспоминания об Ариан, и он чуть не завыл от отчаяния.

* * *

Возможно, потому, что изоляция — мать методичности, порядок, который поддерживал Алессандро на заоблачном наблюдательном пункте, мог бы дать сто очков вперед даже мостику флагмана Королевского флота. Когда звонил телефон, он уже сидел рядом, полностью подготовившись к передаче донесения. Доукладывал четко, по-военному, словно всю жизнь только этим и занимался. В первые два дня он дважды предупредил итальянские аванпосты о готовящихся воздушных атаках. Из-за сильного ветра и разреженности воздуха не слышал самолетов, но видел в подзорную трубу, как они огибают самые восточные пики Швейцарии. По одному он бы их не заметил, но эскадрилья из пяти, двигающихся синхронно, позволяла разглядеть их — с помощью подзорной трубы — на расстоянии в сотню километров. Его донесение оценили по достоинству, но и предупредили: если он может обнаружить австрийскую эскадрилью за сто километров в мире, скованном льдом, тогда, возможно, кто-то мог заметить и его. И он никогда не расслаблялся, часто поглядывая на люк, ведущий на крышу, и прислушиваясь к ударам по крюкам, которые забивали в скалу внизу. Крюки могли забивать медленно и бесшумно. И враги, подбирающиеся к нему, могли ночью подняться на чуть-чуть, а потом уйти до следующей ночи. Не следовало исключать и другой возможности: австрийцы могли подняться на вершину с другой стороны, никем не замеченные, а потом в полнейшей тишине спуститься к наблюдательному посту на веревках.

В пещере царил холод. При открытых стальных ставнях, а открытыми они оставались большую часть времени, вода замерзала. Ветер порой задувал так сильно, что от перепада давления у него закладывало уши. Случалось, что гипнотическое посвистывание ветра в щелях между ставнями и стеной резко прибавляло громкости и могло перекрыть гудок пассажирского экспресса. У него не получалось ни игнорировать звук, ни что-либо делать до прекращения этого дикого шума, от которого вещи вибрировали на столе, сползая к краю, и сваливались с крючков.

Во время грозы с громом и молниями, которая случилась через два дня после его прибытия, вибрации от ветра достигли такой силы, что сбросили на пол сразу все гранаты. Алессандро лицезрел этот кошмар сидя на веревочном стуле, завернувшись в одеяло и с кружкой горячей воды в руках. Внезапно раздался дикий визг, а в следующий миг гранаты уже прыгали по каменному полу. Бежать было некуда, открыть железную ставню и выкинуть гранаты он не успевал, так что оставалось только ждать взрыва, который размазал бы по стенам его плоть и кровь. В этот момент, глянув на кружку с горячей водой, он подумал, что это последнее, что он видит, и ощутил безмерное сожаление, потому что выглядела жестяная кружка грустнее грустного. Но гранаты не взорвались, и с того момента он хранил их на полу, положив рядком.

Скоро он устал от сексуальных приключений принца Уэльского. После пятого или шестого прочтения визиты в парижский бордель возбуждали не больше, чем ежедневная прогулка в магазин скобяных товаров. Через три дня он вскрыл посылку с наклейкой: «Сюрприз: не вскрывать три дня». В посылке лежал свежий лимон. Возможно потому, что он периодически замерзал и оттаивал, вкус стал довольно странным, но Алессандро использовал его, чтобы подкислить семгу (одну банку) и две кружки чая.

В один присест он мог прочесть лишь несколько строк «Новой жизни». Они обретали магические свойства, и он видел, как они плавают в темноте под потолком, поют и кувыркаются в воздухе, словно неизвестные науке рыбы в глубинах моря.

Днем он часами просиживал на веревочном стуле, завернувшись в одеяло, прислушиваясь к редким ударам сердца. Когда их становилась меньше сорока в минуту, а конечности немели от холода, Алессандро заставлял себя двигаться. Чтобы подняться и отбросить одеяло, приходилось превозмогать боль, но Алессандро это делал и начинал медленно кружить по пещере. Сначала его шатало, но потом мышцы все больше включались в работу. Он останавливался, нагибался, шел дальше. Когда чувствовал, что вновь ожил, несколько часов делал физические упражнения, пока не начинал тяжело дышать, ему становилось жарко, его прошибал пот. Этим он восстанавливал форму. Большая высота, скудное питание и физическая нагрузка закаляли душу. Он перестал читать, но прочитанное само всплывало в сознании — иногда фразами, а то и по одному слову. К примеру, слово bellezza[78] вращалось, как сверкающее спицами колесо, останавливалось, вращалось в обратную сторону, словно женщина, которая хотела, чтобы ею восхищались. Потом призрачно улыбалось, пульсировало тошнотворным зеленым светом и взрывалось серебряными искрами, которые исчезали в черноте. Другие слова исполняли другие танцы. Иногда сталкивались перед ним в воздухе то ли в поединке, то ли соблазняя друг друга.

Вечерами после обеда он наблюдал за пламенем лампы. Когда завывания ветра усиливались, оно двигалось, словно бездна пыталась его загасить. Ветер и тьма, казалось, говорили: если только пламя сдастся и погаснет, оставив после себя лишь белый дымок, ветер наберет невероятную силу и станет безмерно холодным, засвистит миллионом флейт высоко над горами льда и утащит во мрак, туда, где у пространства нет границ, а время вечно… но огонь продолжал гореть, колыхаясь за тонким, хрупким стеклом, и освещал комнату, превращая все вокруг в золото.

* * *

Австрийцы не могли сконцентрировать силы для наступления или погреться на солнышке под открытым небом, пока Алессандро видел их из своей вырубленной в скале пещеры и направлял снаряды по входам в их тоннели и окопы. Иной раз по его наводке снаряды разносили бункеры, вскрывали тоннели, рвали людей в клочья. Понятное дело, австрийцам такое не нравилось.

В четыре часа утра звонок телефона вырвал Алессандро из глубокого сна. Он скатился с койки, нашел в темноте стол, схватил трубку.

В ухо ударил треск статических помех.

— Да?

— Алессандро? — осведомился незнакомый голос, продираясь сквозь шум.

В темноте, с одеялом на плечах, сжимая в руке трубку, еще туго соображая, Алессандро чувствовал, как его шатает.

— Что?

— Это ты?

— Это король.

— Я хотел убедиться, что еще до тебя не добрались.

— Кто?

— Облака разошлись примерно полчаса назад, и мы увидели над тобой огни.

— Надо мной?

— Да. Они, должно быть, поднялись с другой стороны.

— Ночью? — изумился Алессандро.

— Мы наблюдали за ними, но потом все затянуло облаками. Ты, наверное, захочешь подготовиться.

— Спасибо, — ответил Алессандро. — Сколько их?

— Четверо.

Алессандро задумался, прислушиваясь, пытаясь сквозь завывания ветра и треск помех уловить звук шагов на крыше или клацанье металла.

— Спасибо, — повторил он и положил трубку.

Под завывания в щелях между скалой и железными ставнями он всматривался в темноту и не видел ничего, кроме непонятных вспышек в глазах.

Он зажег лампу, пододвинул деревянный патронный ящик поближе к кровати, переставил лампу на него. Положил раскрытый томик «Новой жизни» обложкой вверх на пол неподалеку от изголовья. Потом отбросил одеяло, заправил рубашку в штаны, застегнул пряжку, надел самый толстый свитер и сел на пол, чтобы зашнуровать высокие ботинки. Пальцы двигались со скоростью веретен в прядильной машине. Никогда еще он не делал ничего так быстро, а покончив со шнурками, тут же вскочил, чтобы снять со стены револьвер и штык. Затягивая ремень, на котором висела кобура, вспомнил, что никогда не стрелял из револьвера. Потратил драгоценные секунды, чтобы достать револьвер, откинуть барабан. Шесть круглых торцов патронов, расположенных по кругу, успокоили его. От этих кругляшей зависела теперь его жизнь, точно так же, как прежде — от стальных заостренных штырьков, вбиваемых в скалу.

Он набросал на койку пустые рюкзаки. Двигаясь с невероятной скоростью, соорудил из них муляж спящего человека, лежащего на боку, лицом к стене. Не забыл и о том, что ноги должны быть у́же, чем бедра и плечи. Накрыл муляж двумя одеялами, и получилось достаточно убедительно, но в пещере не нашлось ничего, за исключением его головы, даже отдаленно напоминающего шар. Алессандро ограничился тем, что набил одежду в носок и конец выставил из-под одеяла, словно верхушку ночного колпака. Счел бы это забавным, если б располагал временем повеселиться.

Услышав, как мелкие камешки посыпались на гранитную крышу и металлический люк, он замер. Их сшибли те, кто спускался, и оставалось только надеяться, что они не обратили на это внимания.

Как можно быстрее — сердце билось в два раза чаще, чем обычно, — приставил два бревна к стене под углом, сдвинул стол в сторону, а крышку привалил к бревнам. Схватил металлический лист — его с немалым трудом затащили в пещеру, но применения так и не нашли, — и прикрыл им стол. Повесил сверху веревки и прочее подвернувшееся под руку снаряжение, схватил аптечку и оставшееся одеяло, протиснулся между получившимся навесом и стеной.

Засовывая в уши вату, вспомнил, что крышка люка закрыта на засов. Выругавшись про себя, выполз из своего убежища и отодвинул засов. Когда стоял, вскинув голову и глядя на крышку люка, услышал, как над головой на крышу опустился сапог.

Сжав зубы, с гулко бьющимся сердцем, Алессандро тихонько вернулся в бронированное убежище. Заткнул уши ватой и зажал клок между зубами. Достал из кобуры револьвер и положил перед собой, вытащил из ножен штык. Шесть выстрелов, подумал он, и четыре человека. Или он будет сохранять спокойствие и не промахнется, или придется в темноте работать штыком.

Казалось, прошла вечность, прежде чем они подняли крышку люка, — и как же медленно они ее поднимали! Стараясь почти не дышать, Алессандро наблюдал, как снег сыплется на пол, образуя маленькие горки. Увидел лицо человека, появившееся в люке. Тот тоже старался дышать как можно тише. Посмотрел на лампу, на кровать, потом отступил назад.

Сначала ничего не произошло. Потом, после двух тяжелых металлических ударов, крышка люка захлопнулась. Алессандро стиснул зубы и накрыл голову одеялом, зажав уши руками.

Начал отсчет: один… два… три… четыре… И хотя пытался считать медленно, на самом деле считал очень быстро, так что взрывы прогремели на двадцати. Второй сразу же за первым. Они вдавили Алессандро в гранитную стену, подбросили металлический лист к потолку, однако столешница почти не сдвинулась с места. Челюсти Алессандро сжали вату, и он получил удар в солнечное сплетение, от которого перехватило дыхание. Несмотря на вату, одеяло и прижатые руки в ушах звенело, в глазах рябило.

Он отбросил одеяло, выплюнул вату, вытащил затычки из ушей. Схватил револьвер, но рука так дрожала, что его пришлось опустить на пол. Алессандро не знал, сумеет ли вовремя унять дрожь, и попытался убедить себя, что сумеет, как уговаривал бы лошадь взять препятствие. Пока они спрыгивают через люк, крышку которого откинуло взрывом, не оставалось ничего другого, кроме как лежать рядом с револьвером и надеяться, что в решающий момент рука достаточно окрепнет, чтобы сжимать рукоятку револьвера и наводить на цель.

Прежде чем спуститься, они посветили в пещеру шахтерскими лампами, и один пять раз выстрелил в укрытые одеялами рюкзаки из полуавтоматического пистолета.

Первый австриец спрыгнул вниз. Едва его ноги коснулись пола, он поднял пистолет и разрядил обойму в, как он полагал, голову Алессандро. Все еще с пистолетом в руке, огляделся, луч скользнул по обломкам, и солдат расслабился. Пещеру заполнял дым.

В голосе, которым австриец позвал остальных, слышались облегчение и торжество. Они спрыгнули один за другим, принялись радостно болтать в полной уверенности, что их миссия успешно завершена.

Лучи их ламп скрестились на мертвом солдате, лежавшем на койке, потом разбежались в разные стороны. Под один луч попал телефон. Корпус разнесло вдребезги, но провод по-прежнему тянулся к потолку.

— Смотрите, телефон. Давайте позвоним итальянцам по телефону.

Они сгрудились вокруг телефонного аппарата и стали крутить ручку. Смеялись, точно малые дети, направив лучи на разбитый аппарат, который пытались оживить, и тут рука у Алессандро наконец перестала дрожать.

Он схватил револьвер. Рука стала неестественно твердой, такой твердой, какой не была до взрывов гранат, более твердой, чем на боевой практике в тире.

Прицелившись в того, кто держал в руке разряженный пистолет — не оптимальный вариант, — он оттянул курок.

Услышав щелчок, они повернулись. В темноте и дыму, не понимая, откуда исходит звук, замерли. Даже когда первый упал, остальные трое скорее удивились, чем вознегодовали, и едва шевельнулись. Алессандро взвел курок и выстрелил в сердце второму. Когда он упал, остальные двое бросились в разные стороны. Но попасть в них не составляло труда, потому что они не успели сбросить шахтерские лампы. Алессандро небрежно всадил две пули в того, кто находился слева, когда тот только доставал оружие.

Но, прежде чем он успел повернуться, последний австриец уже открыл беспорядочную стрельбу. От испуга палил куда придется, иной раз даже не в сторону Алессандро. Тот упал на колени, заполз под защиту навеса. Вражеский солдат палил в крышку стола, и пули пробивали дерево впереди Алессандро. Когда выстрелы прекратились, Алессандро, дрожа от страха, поднялся, глубоко вдохнул, поднял револьвер и дважды выстрелил в шахтерскую лампу. Она погасла, и в пещере воцарилась тишина. Три шахтерские лампы лежали на полу, лучи светили под разными углами, дым рассеивался. В воздухе пахло порохом и кровью. Алессандро перезарядил кольт и прислушался: кто-то дышал.

* * *

Хотя взрывами Алессандро не ранило, внезапно ему стало дурно. Боль сосредоточилась во лбу и в глазах, согнула его пополам, и его вырвало. Он не мог двинуться и подумал, что умрет от удушья. И когда дым окончательно рассеялся, Алессандро лишился чувств.

* * *

Очнулся через час после рассвета, в чистом и холодном воздухе. Солнечный свет проникал сквозь щели и люк на крыше. Через какое-то время Алессандро расслышал дыхание. Такое слабое, что даже засомневался, а слышит ли его.

Но нет, один из австрийцев был еще жив. Он лежал на спине, сложив руки, и зажимал рану на правой стороне груди. Высокий, сильный, с грубым и бледным лицом, пухлыми губами, тяжелыми веками и короткой светлой бородой. Чем-то напоминал альпиниста. Вероятно, они все были альпинистами.

— Больно? — спросил Алессандро по-итальянски, ему было слишком плохо, чтобы говорить на другом языке, хоть он и собирался.

Австриец кивнул.

— Умираешь?

— Nein[79], — краткость ответа Алессандро связал не с грубостью, а с запасом жизненных сил.

Он огляделся. Три трупа уже начали коченеть, и лужи крови около них уже замерзли. Как обычно, мертвые застыли в позах потрясения и печали.

Все, что Алессандро аккуратно раскладывал по местам, разлетелось вдребезги. Фасоль и рис устилали пол, точно градины или гравий, прилипли к свернувшейся крови, от ветра горками скопились в углах. Патронташи разорвало, полки расщепило, банки рыбных консервов сплющило до такой степени, что из некоторых капало масло. Все было везде: страницы «Новой жизни» разлетелись, точно листовки, сброшенные с самолета, инструменты и куски металла вонзились в дерево и согнулись, половина надписей на стене зачернило копотью. Алессандро понятия не имел, как он выжил, но заметил, что все скругленное: патроны, гранаты, цилиндрические банки, все, что могло катиться, выглядело куда лучше, чем предметы с углами и ровными поверхностями. Телефон напоминал смертельно раненного: одна из катушек раскрутилась и торчала сбоку, словно чертик из перевернувшейся табакерки.

— Я спущу тебя вниз, — пообещал он выжившему.

Австриец скривился, словно сомневаясь в способности Алессандро выполнить обещание.

— Не волнуйся, — заверил его Алессандро. — До самого низа вбиты крепкие крюки. Все с тобой будет хорошо. Если останешься здесь, точно умрешь.

Алессандро сунул револьвер в кобуру, спустил курок, достал аптечку. Пуля не вышла, похоже, сломала ребро и застряла. Нарезав бинты, чтобы сделать накладку, Алессандро разложил их перед собой. Потом промыл рану, приложил к ней ватный тампон, велел австрийцу крепко прижимать его к ране. Потом принялся искать подходящую деревяшку.

Нашел несколько дощечек, размотал еще один рулон бинта, огляделся в поисках ножниц. Посмотрел направо, помня, что оставлял их у правой руки, налево. Сдался, решил разорвать бинт, развел локти характерным жестом, когда рвут бинт или пленку. Замялся — и опоздал.

Изо всех оставшихся сил раненый вскинул правую руку и вонзил ножницы в грудь Алессандро. Тот повалился на спину, схватившись за лезвия, которые вошли в мышцу выше сердца, крича от боли. Случившееся его потрясло, и он не сразу понял, что происходит, когда солдат пытался вытащить револьвер из кобуры. Алессандро отпрянул, в итоге оказавшись на одном из трупов. Грудь болела невыносимо, а когда он выдернул ножницы, едва не потерял сознание. Рубашку и свитер заливала кровь.

Австриец пытался добраться до него, жадно хватая ртом воздух. Полз по трупам друзей и остановился, заметив в руке одного пистолет — все еще заряженный. Алессандро покачал головой, словно давая австрийцу еще один шанс, но тот не поверил, потянулся к пистолету.

Алессандро выхватил револьвер из кобуры. Ситуация позволяла не торопиться. К тому моменту, когда полуавтоматический пистолет перекочевал из пальцев покойника к австрийцу, Алессандро успел поднять револьвер и прицелиться. Он взвел курок.

Поняв, что опоздал, австриец рассмеялся и повернулся к Алессандро.

— Мне хочется пить, — сказал он и озорно улыбнулся, словно жить ему оставалось долго-предолго.

С еще звенящим в ушах грохотом выстрела Алессандро подошел к ставне, которая закрывала «дверь», и поднял ее. Его встретил ярко-синий мир, холодный и чистый воздух. «Все еще живой», — сказал он себе, оглядел горные хребты, и началась настоящая работа.

Рану он перевязать не мог, приходилось зажимать ее рукой. Он мог бы приложить к ней большой клок ваты, щедро смоченный спиртом, и лечь на койку, но впереди было много дел.

Прежде всего он выбросил трупы, и в чем-то это оказалось даже сложнее, чем убить этих людей. Они не протестовали, когда он подтаскивал их к «двери», но, когда он пытался вытолкнуть их, цеплялись за все руками и ногами, уставившись непонятно куда. Он выбрасывал их, и они падали, словно пушечные ядра. Алессандро знал, что в итоге увидит их на леднике внизу, наполовину присыпанных снегом, со сломанными конечностями и разбитыми черепами, посеревшей кожей. Только последний еще был теплым.

Алессандро закрыл люк и одно из окон, чтобы ветер перестал продувать его разгромленное жилище. Потом принялся сортировать мусор, выбрасывая безнадежно испорченное и откладывая то, что еще могло пригодиться.

Поскольку половина контейнеров с керосином разнесло взрывом, он понимал. что придется греться у костра, а потому складывал все щепки и куски дерева в угол. Оружие, патроны, альпинистское снаряжение, инструменты, одежду и кухонную утварь сортировал, вещи, требующие ремонта, откладывал в сторону.

Он снова собрал стол, поправил койку, привел в относительный порядок книги, которые по большей части вырвало из переплетов. «Новую жизнь» пришлось собирать дольше всего, некоторые листы так и остались на полу, прилипшие к крови и лимфе.

Все обломки телефона он собрал на столе. Деревянный корпус разлетелся, металлические части внутри погнуло, провода в зеленой изоляции порвало. Алессандро подумал, что сможет починить аппарат, если поймет предназначение каждой части. Он никогда не видел нутро телефона. По существу, от него требовалось заново изобрести телефон, пройти тот же путь, который в свое время привел к созданию телефона. Ему не терпелось этим заняться, но он понимал, что надо подождать, пока вернутся силы. Покуда он собирал обломки на столе рядом с выложенными аккуратными рядами инструментами.

Потом пришел черед продуктов. Десять часов он подбирал с пола зерна риса, а также макароны, сахар и чай. Он не собирался есть ничего, замаранного кровью, и от прежних запасов осталась только треть. Кое-что собрать не представлялось возможным, или это унесло ветром, скажем, порошок какао. Оставшегося керосина хватало, чтобы каждый день кипятить котелок с водой и один час жечь лампу. Несколько одеял пробило пулями.

Он разрезал рубашки и свитера, чтобы обрабатывать рану, не раздеваясь на холоде, и сложил одеяла и покрывала так, чтобы обеспечить максимальное сохранение тепла. С тремя слоями шерсти под собой и шестью сверху, он надеялся, что ему будет тепло, не начнет бить дрожь и он не впадет в ступор.

Он приготовил все для того, чтобы поесть, налил воды в кастрюльку на керосинке, положил спичку рядом с коробком, насыпал пять ложек сахара в кружку с чаем и ложкой. У него осталось только двенадцать квадратиков шоколада, но рядом с кружкой он положил два. Съел все, что осталось в расплющенной банке сардин, выкинул исковерканную жестянку, слизал масло с пальцев. Отрезал себе кусок сыра, выпил литр воды. Жажды не испытывал, но знал, что жидкость ему необходима.

Ожидая, пока вода пройдет весь путь по организму, чтобы потом не пришлось вылезать из теплой постели, он надел несколько пар носков, натянул на себя свитера, на голову натянул шерстяную шапку. Потом подошел к окну, отлил и на какое-то время согрелся.

Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь щели при закрытых ставнях, пронзали темноту, подсвечивая множество серебристых частичек пыли. Алессандро сел на кровать. Промыл рану спиртом. Ножницы для резки бинтов вошли в тело на ноготь большого пальца. Не будь в этой части груди крепкой мышцы, острие, возможно, добралось до сердца.

* * *

Он проспал три дня, но ему казалось, что гораздо дольше. Когда он проснулся, едва мог пошевелиться, и лежал, как ему показалось, в топке. Одеяла его согрели, только лицо ощущало прохладу, а нос заледенел. Он проваливался в сон и просыпался, дышал неглубоко, но ровно. Когда откинул одеяла, голова закружилась. С трудом зашнуровал ботинки, все тело болело. Прежде чем надеть шинель, осмотрел рану. Она затянулась, выглядела маленькой, но опасность воспаления оставалась.

Пока Алессандро пил чай, он вспомнил, что постоянно видел сны, но какие именно, так и осталось тайной, за исключением одного: он шел по галерее, в которой цвета картин окрашивали зрителей.

Он занялся ремонтом, начав с телефона. Наблюдательный пункт играл важную роль для войны, которая шла внизу, а поскольку враг знал, что попытка вывести его из строя провалилась, он, вероятно, предполагал, что его сообщения по-прежнему доходят до адресата. Это вытекало из действий австрийцев, которые вели себя тихо и не высовывались. Алессандро считал, что обязан оправдать их ожидания.

Прежде, чем пытаться собрать телефон, предстояло понять принцип его работы и иметь под рукой все необходимое для ремонта. Сначала он приготовил клей. Два дня не ел и не пил ничего горячего, используя керосин, чтобы расплавить переплеты, которые он превратил в вязкую жидкость, добавляя сахар, муку и керосин. Теоретически керосину следовало испариться после того, как полученная смесь вылилась бы из воздухонепроницаемого контейнера и клей бы застыл.

Он вытащил все гвозди из маленьких патронных ящиков, наколол щепок, чтобы использовать их как шплинты, обшарил все в поисках проволоки, достаточно малой в диаметре, чтобы скреплять детали. Проволоку он нашел, уже совсем было собираясь отказаться от поисков, она была намотана вокруг линз подзорной трубы, которые он вытащил в поисках компонентов для клея.

Собирая инструменты и материалы, он начал решать механические задачи, методично подбираясь к внутренностям телефонного аппарата — от проводов и тех частей, которые оставались на виду: микрофон, динамик, рычаг, звонок. Он говорил сам с собой, чтобы убедиться, что с логикой все в порядке, прикидывая варианты и в рассуждениях находя наиболее правильный, подбадривая себя. Микрофон, теперь пустой, раньше наполняли угольные гранулы, которые он собрал после взрывов гранат в кружку. Под воздействием тонкой медной диафрагмы они сходились и расходились, пропуская более сильный или слабый ток. Этот ток, вероятно, очень слабенький, поступал в катушку, где усиливался, прежде чем отправиться вниз по горной стене.

Первым делом он склеил ту часть трубки, в которой находились угольные гранулы. Потом восстановил связь с катушкой, перемотал ее и поставил на место, используя гвозди, проволоку и шплинты. Проделал то же самое с динамиком, который представлял собой магнит у металлической диафрагмы, и перемотал магнитные катушки.

На все это ушло несколько дней, потому что приходилось выпрямлять детали, придавать им нужную форму, соединять, находить правильное расположение друг относительно друга или даже заменять. Когда Алессандро закончил ремонт, телефон, стоявший на столе, казался хрупким и жалким. У него не было ни времени, ни материалов, ни сил разобрать его и предпринять вторую попытку. На ремонт ушла почти неделя, и его вахта заканчивалась менее чем через неделю. Так что телефон мог заработать или сейчас, или никогда.

Алессандро смотрел на него, боясь прикоснуться. Потом, уверенный, что все старания пошли прахом, снял трубку и крутанул ручку.

— Алло? — изумленно ответил кто-то.

— Вы меня слышите? — спросил Алессандро, изумленный еще больше.

— Кто это?

— Вы меня слышите?

— Да, слышу. Кто это?

— Это я.

— Кто — я?

— Алессандро. Алессандро Джулиани. Я починил телефон.

Последовала долгое молчание.

— Мы были уверены, что тебя убили.

В этот момент Алессандро дернуло током, словно молния ударила в провод или огонь святого Эльма заполнил пещеру, и к нему вернулась часть сна, который он никак не мог вспомнить.

Он никогда не летал ни на самолете, ни на воздушном шаре, а потому не мог видеть Венецию с воздуха, потому что в отличие от многих других итальянских городов в окрестности Венеции нет ни гор, ни холмов, откуда можно было бы полюбоваться панорамой города. Во сне, однако, он летал над Венецией по широкому кругу, ощущая воздействие центробежной силы.

Сверху город казался оранжевым, каналы сверкали в солнечном свете синим, сине-зеленым и даже белым позади моторок, которые мчались, словно гончие. Алессандро видел каждую деталь города, каждый оттенок цвета и головокружительную небесную синеву вокруг себя.

Улицы напоминали темные каньоны, время от времени озаряемые солнечными лучами, которые заливали площади, а иногда улицы разворачивались, открываясь свету. Розовые и оранжевые крыши пылали на солнце, купались в его сиянии. Никогда прежде Алессандро не видел ничего подобного: похожий на скарабея город лежал на воде, благоухая красотой, не подвластный времени. Казалось, он являл собой источник жизненной силы.

* * *

Хотя нести дрова и разжигать огромный костер пришлось целому взводу, Алессандро разрешили принять горячий душ, которым он наслаждался чуть ли не час. Ледниковая вода нагревалась над костром из толстенных еловых поленьев, которые трещали, точно винтовочные выстрелы. Пар от душа смешивался с туманом и смолистым дымом и плыл над окопами и бункерами.

Алессандро побрился, надел новую форму. Поскольку ничего другого ему дать не могли, он облачился в форму альпийских стрелков: подбитые гвоздями сапоги, белые обмотки, зеленые шерстяные штаны, китель с красным кантом и алым воротником и шляпу с перышком. Красивую, более теплую и куда менее удобную, чем армейская. После обеда, состоявшего из бульона и жареного окуня, он вышел на вечерний воздух. Звезды пульсировали между тяжелых облаков, которые плыли ниже окружавших долину пиков.

В широкой низине, где сходились несколько траншей, у костра собрались два десятка пехотинцев и несколько офицеров. Они медленно поворачивались, чтобы тепло доставалось всему телу, и отсветы мерцающего огня чередовались на их лицах с пятнами темноты.

Щетинистые усы и запавшие сверкающие глаза говорили, что это солдаты с передовой. Кожаные портупеи и патронташи перекрещивались на шинелях, винтовки висели на плече, штык торчал вверх и под углом, напоминая единственное оставшееся крыло раненого ангела.

Алессандро подошел к костру и протянул к нему руки. Его лицо блестело в отсвете огня, и новый китель скоро пропитался сладким запахом дыма. Другие солдаты таращились на него, когда он этого не видел, потому что все знали о том, что с ним случилось, и все это обросло невероятными подробностями.

Ветер со свистом гнал влажный туман, иногда такой плотный, что он застилал костер, облака проплывали так низко, что отражали свет. Когда туман расступался, виднелись черные силуэты гор.

Солдаты и офицеры собрались у костра погреться перед тем, как разойтись по холодным постелям. Некоторые спали на деревянных нарах в сырых бункерах, а те, кто находился в передовой траншее, — прямо на земле, завернувшись в одеяла и дрожа от холода.

У самых гор осветительная ракета из австрийских траншей поднялась по сверкающей дуге, а когда раскрылся парашют, искры превратились в солнце. Оно раскачивалось на ветру, опускаясь и скользя влево, подальше от скал, которые отражали свет.

Свет отражали и подбрюшья облаков, словно в темноте всходило солнце. Потом вторая ракета прочертила изящную арку, а когда раскрылся парашют, закачалась из стороны в сторону. За второй последовала третья. Все три поплыли под облаками, напоминая алтарные лампы и отбрасывая черные тени, пока ветер не отнес их за пик.

Взлетели новые ракеты, но с итальянских позиций их едва могли разглядеть, потому что их накрыло облаком. Два офицера отошли от костра в темноту и подняли бинокли, оглядывая горный склон. Австрийцы открыли огонь по горам, вызвав камнепады и лавины, но склон Шаттенхорна, по которому стреляли, оставалась ровным и крепким.

Австрийцы обстреливали каменную стену, по которой Алессандро с Рафи взбирались дважды. Гигантская изогнутая расщелина тянулась чуть ли не до самого верха. На склоне хватало широких уступов, карманов под навесами, даже в ненастную погоду он позволял не отказываться от восхождения, потому что альпинисты всегда могли найти укрытие, если вдруг налетала буря. Однажды Алессандро и Рафи наблюдали из расщелины, как мимо пролетали слепящие молнии, а гром рвал им барабанные перепонки.

— Чего это они стреляют? — спросил Алессандро офицера, который вроде не возражал против нарушения субординации и ответил, не опуская бинокля:

— Пытаются обрушить камнепад или лавину на одного из наших. Мы его видим, а они — нет, потому что смотрят под большим углом. Они промахнулись на пятьдесят метров. Но он все равно погибнет.

— Почему?

— Его ранили еще при дневном свете, убили напарника. Он забрался в расщелину на выступе, и они его потеряли. Прошлой ночью он подал сигнал. Они увидели, и теперь пытаются добраться до него. Он поднялся туда, чтобы создать аванпост над ними.

— И что он сообщил?

— Вернувшись на выступ, откуда австрийцы не могли видеть его свечу, он передал. Сам он ранен, а напарник мертв, висит на веревке двадцатью пятью метрами ниже. У него прострелено бедро, и он попросил не идти за ним, потому что умрет, прежде чем мы туда доберемся. И он знает, что это невозможно. Он в расщелине, где она загибается влево. Траверс, который ведет к нему, самая трудная часть маршрута. К тому времени, когда мы доберемся туда, будет слишком поздно. Да и значения это не имеет, потому что, будь он жив, его бы пришлось спускать вниз, прямо в австрийские окопы. Он говорит, что точно знает, где он, и ниже нет крюков или естественных точек опоры.

— Это неправда, — твердо сказал Алессандро. — Если он точно знает, где находится, то ему должно быть известно, что линия надежных крюков вбита до самого низа. Я знаю этот склон Шаттенхорна. Он на линии спуска.

— Зачем же ему врать?

— Думает, что любого, кто пойдет за ним, убьют.

— Он прав, и майор запретил туда идти.

— Позволите глянуть в бинокль?

В сумраке Алессандро разглядел знакомую расщелину, которая поднималась чуть ли не на тысячу метров, и в свете удаляющихся осветительных ракет прошелся взглядом по высокому траверсу до уступа, где раненый проводил вторую ночь, если еще не умер.

— Плохо, — признал Алессандро. — Мне его оттуда не снять.

— Холод добьет его, если уже не добил, — сказал офицер. — Прошлой ночью его спросили, не позвать ли священника, так он ответил отказом. Мы подумали, что ему ни к чему отпущение грехов, передаваемое миганием свечи в темноте, но он отказался не по этой причине. Через какое-то время начал сигналить вновь, и мы едва поверили своим глазам.

— Почему? — спросил Алессандро.

— Ему нужен раввин. Можешь себе представить — еврей в рядах альпийских стрелков? Просто невероятно.

* * *

Пересекая в тумане широкое снежное поле, Алессандро думал о том, что на этот раз армия не отправит его в «Звезду морей», а просто поставит к ближайшей стенке и расстреляет. Но, учитывая обстоятельства — утерянный навык скалолазания и вражескую стрельбу, — не сомневался, что такой возможности у нее не будет.

Круг замкнется для всех, кроме Лучаны, которая выживет и родит детей, сильных, как жеребчики. Война для них станет сказкой или сном, Алессандро и все остальные — призраками, туманными изображениями на фотографиях, которых люди вскоре не смогут разглядеть, даже если будут на них смотреть.

Хотя его придавливали к земле двести пятьдесят метров веревки и прочее снаряжение, снежное поле он пересекал быстро. Куртку альпийских стрелков сменил на свитер, но не мерз, пребывая в постоянном движении. В разрыве тумана увидел, как ему показалось, австрийский патруль, медленно пересекающий его тропу, по пути вниз, достаточно далеко, чтобы размером не превышать винтовочный патрон. На миг они вынырнули из тумана и тут же исчезли.

Чтобы избежать встречи с ними, ему следовало взять вправо и позволить им продолжать путь влево, но он торопился и не возражал против того, чтобы схлестнуться с врагом. Вытащил револьвер, который уже опробовал на наблюдательном посту. Не сбавляя шага, двинулся к ним. Увидев его, они остановились. Не понимали, в чем дело: он один, тяжело нагружен, идет быстро, не пытается спрятаться, к тому же — это они разглядели, когда он подошел близко, — у него нет винтовки.

Они решили, что он один из них, а может, какой-то безумный нейтрал, индонезиец или перуанец, пересекающий зону боевых действий в зимнюю ночь, и не встревожились: он один, их четверо, все с винтовками, а он — без.

— Эй! Эй! — закричали они. Потом, поскольку он не ответил и продолжал идти, переглянулись, все в теплых куртках с капюшонами, и разом решили, что лучше его пристрелить.

В ту самую секунду, когда начали снимать винтовки с плеч, Алессандро вскинул револьвер и открыл огонь.

Они покатились вниз по склону и, когда он пересекал их следы, были уже очень далеко. Бросившись на снег, открыли стрельбу по Алессандро, но того уже скрыли облака, а когда рассеялись, его силуэт затерялся на фоне черного неба.

До стены он добрался в одиннадцать вечера. Без промедления снял ремень с револьвером, надел и закрепил на ногах и талии обвязку, разместил снаряжение, съел шоколадку, глотнул воды, надел перчатки из оленьей кожи с шерстяной подкладкой, достаточно теплые и позволяющие чувствовать скалу. Начал подъем в надежде, что дно и уступы тысячеметровой расщелины будут в достаточной степени свободны от снега.

Требуются недели, не месяцы, чтобы освоить скалолазание. В противном случае уходит слишком много энергии, когда прижимаешься к скале, выискиваешь прочную опору, стремишься хоть немного расслабиться и не бояться. Со временем альпинист находит общий язык с горами, может без особых усилий проделывать все, что раньше выжимало до последней капли, и все по одной простой причине: высота постепенно теряет значение. На краю пропасти глубиной в две тысячи метров он чувствует себя так же комфортно, как в плетеном кресле на Капри, потому что есть возможность обрести уверенность в себе, свойственную горным козлам, которые могут часами стоять на крошечном уступе над бездной.

Алессандро практически сразу почувствовал именно такое состояние души. Он не мерз, несмотря на холод и островки снега, которые хрустели, когда он перебирался через них. Чем быстрее он поднимался, тем жарче ему становилось. Лицо пылало, подкладка перчаток намокла.

Его окружала темнота, и он мало что видел над собой, но все-таки достаточно, чтобы продвигаться вверх по скале, которая казалась такой удобной, крепкой и знакомой. Лишь когда приходилось пользоваться ледорубом, чтобы пересечь островок слежавшегося снега, который иначе не отлеплялся от камня, он понимал, что какое-то время совсем ни о чем не думал, и, словно пробуждаясь от сна, начинал вновь оценивать свои шансы и представлять, что он сумеет опустить Рафи вниз. Он вонзал ледоруб в снег, который поблескивал под светом звезд, и вновь проваливался в блаженное состояние, где не было места мыслям или надежде, а оставалось только движение и удаль.

* * *

Задолго до войны Алессандро и Рафи придумали систему страховки для одиночного восхождения. Будь у него время, он бы воспользовался ею по ходу подъема, но он пытался добраться до Рафи как можно скорее и хотел на заре оказаться так высоко, чтобы орудия австрийцев могли достать его лишь на отдельных, наиболее открытых участках маршрута.

Альпинист вправе подниматься без страховки, пока не почувствует, что она необходима. Тогда он вбивает в скалу крюк и цепляет к нему специальный карабин с двумя петлями из ленты, натянутыми перпендикулярно от центра защелки до места смыкания и к скобе карабина. Веревка бежит между петлей ленты, где она крепится к скобе, и точкой, где защелка прижимается к скобе. Если альпинист падает, веревка разрывает нижнюю ленту, возвращает карабин в правильное положение и позволяет защелке захлопнуться. В отсутствии падения резкий рывок сверху разрывает ту же ленту, проводит веревку мимо защелки, располагает вторую петлю из ленты на отверстии крюка так, что еще один рывок разрывает ее и освобождает карабин. Вторая петля всегда будет расположена должным образом, потому что рюкзак и веревки, свисая с карабина на короткой петле, обеспечивают сопротивление и возвратную силу.

При разрыве второй петли защелка закроется, и к альпинисту вернется все, за исключением крюка, вбитого в скалу. Его возможности ограничены только количеством крюков, но он может подняться только на пять метров от предыдущей страховки, потому что падение с высоты более десяти метров вырвет крюк из скалы, порвет веревку или сломает позвоночник.

Алессандро быстро взбирался по широким уступам, на удивление свободным от снега. В темноте он не мог видеть ничего под собой, отсутствие света и туман лишали его подробностей, вызывающих головокружение, создавали ощущение, будто он по-прежнему на земле, способствовали стремительному продвижению к цели. До войны он бы назвал такой подъем безрассудным. Иллюзия непрерывного движения способствовала тому, что альпинист думал только о следующей опоре, и особо крепкие опоры ему не требовались, потому что задерживаться на них он не собирался.

Именно так Алессандро одолел более трехсот метров, разговаривая сам с собой, мгновенно оставляя опоры ради следующих, шумно дыша, забывая отдохнуть, когда добирался до уступа или трещины, отходящей в сторону от расщелины. Не переводя дух, продолжал подъем, хватая ртом воздух.

Остановился в начале самой сложной части маршрута, которую они с Рафи называли перевернутой воронкой. Здесь расщелина перестала отклоняться влево и пятьдесят метров шла вертикально вверх, после чего опять начинался наклон. Сорок метров подъема особых проблем не вызывали. Размером расщелина напоминала трубу, и опор хватало с лихвой. Но первые десять метров вертикального участка формой напоминали воронку, открытую слева. Здесь требовалась точная координация движений рук и ног, большая сила и рост. Рафи, гораздо выше Алессандро, всегда шел первым, надежно застрахованный от падения, при дневном свете, без льда и снега. Но и тогда участок давался им не без труда.

Закрепив рюкзак и веревку, Алессандро достал молоток и проверил большой крюк, ранее вбитый в скалу. Затем установил самостраховку, привязался и повернулся к воронке.

Другую сторону покрывал лед. Он не сомневался, что ничего у него не получится. Однако Рафи дважды проходил воронку первым, а Алессандро вторым. Руки, мышцы живота и бедра болели, но вниз он не свалился.

Начал Алессандро осторожно и предельно внимательно. Опоры были узкими, некоторые покрывал лед, и скоро он добрался до места, где сила тяжести начала оттягивать назад, отрывала от воронки. Хотя он и пытался контролировать мышцы, его била дрожь, словно у него начался припадок. Еще пять секунд, и его бы сбросило с горы. Если бы веревка выдержала, он бы остался в живых, но не исключено, что сломал бы ребра. А если бы и ничего не повредил, едва ли смог вскарабкаться назад и раскачивался бы на веревке, пока не умер.

Прошло две секунды. Он почти смирился с худшим. Поднял голову. И прямо над собой увидел крюк, до которого мог дотянуться. Кто-то проходил воронку более обстоятельно, чем они с Рафи, и вогнал крюк в скалу. Алессандро понятия не имел, выдержит ли крюк вес его тела — еле мог его разглядеть, — но других вариантов не было.

В последнюю секунду он глубоко вздохнул, чтобы унять дрожь. В случае неудачи падение было неминуемо. Он начал отрываться от скалы, используя опорную ногу как ось вращения. У него было лишь мгновение, доля секунды, чтобы превратить падение в прыжок, и он это сделал.

Закричал, расслабив легкие и придав телу большую гибкость. Правая рука схватилась за крюк, средний палец вошел в центральное отверстие.

Он повис на пальце, изогнулся и уперся ногами в противоположную стену воронки. Они сшибли сосульку, соскользнули, и он опять повис на пальце. Еще раз изогнулся и выбросил ноги вперед. На этот раз нашел опору ниже крюка, схватился за нее левой рукой и оттолкнулся, чтобы придать ногам дополнительный импульс.

Сосулька висела на краю выступа, достаточно большого, чтобы на нем можно было присесть. Так что ноги Алессандро теперь держались крепко.

Не решаясь отпустить крюк, Алессандро начал ощупывать стену левой рукой. Нашел достаточно прочную опору, чтобы отцепиться от крюка и двинуть вверх уже правую руку. Напрягая мышцы живота, начал подниматься, хотя стену по большей части покрывал гладкий лед.

Наконец правой рукой нашарил уступ с небольшой выемкой. Схватился за нее, потом левой нашел трещину, в которую засунул три пальца. Оттолкнулся ногами, возвращая их к той стороне воронки, по которой поднимался, поискал и нащупал опору, после чего уверенно продолжил подъем.

* * *

На рассвете, когда облака поднимались и напоминали белые короны на фоне синего неба, он добрался до напарника Рафи, который висел на веревке, покачиваясь на ветру. Алессандро не видел ни лица, ни рук. Нога в ботинке торчала под странным углом. Он поднял капюшон, чтобы не мерзла голова, и его присыпало снегом.

Перережь Алессандро веревку, в полете тело могло несколько раз стукнуться о выступы скал. А потом исчезнуть в реке, которая бежала у подножия горы. А не перережь, тело болталось бы в воздухе много месяцев, пока веревка не сгниет или не перетрется о скалы, когда тело раскачивает ветром. И телу все равно пришлось бы биться о выступы, прежде чем упасть на землю или в воду. Шансы, что тело обнаружат, были сейчас, пожалуй, выше, и тогда о гибели альпийского стрелка сообщили бы жене в Падуе или Вероне или родителям в Милане, лишив их напрасной надежды. Алессандро раскрыл нож и восемью ударами перерезал веревку. Тело беззвучно полетело вниз. Только что висело в метре под ним, и разом исчезло.

К тому времени, как он добрался до Рафи, солнце уже поднялось из-за гор. Рафи лежал неподвижно в позе зародыша, прижавшись спиной к каменной стене, прикрываясь рюкзаком вместо одеяла.

Алессандро на четвереньках пополз к нему. Наклонился к Рафи, открыл его лицо.

— Рафи. — Потряс его, но Рафи не открывал глаза.

Дрожащими, покусанными морозом руками Алессандро достал из своего рюкзака маленькую фляжку с граппой, открутил крышку. Поднес горлышко к губам Рафи, надеясь, что огонь граппы приведет его в чувство.

— Рафи, — взмолился он, потирая рукой холодные щеки.

Когда граппа полилась по подбородку, он сердито тряхнул друга. Он же видел, как грудь Рафи поднимается и опускается. Расстегнул куртку Рафи. Сунул руку внутрь. Сердце не билось, кожа замерзла.

Алессандро так устал, что, даже не привязавшись, лег на уступ и заснул. Солнце светило так ярко, что ему пришлось прикрыть глаза рукой. Если б он повернулся во сне, отправился бы в последний полет.

* * *

Когда он проснулся, ветер стих, а солнце жгло его обгоревшее лицо. Он повернулся к Рафи. Алессандро хотел спустить его вниз и полагал, что ему это по силам. Еще не наступил полдень, было тепло, руки он не отморозил, веревки хватало.

Как выяснилось, самое трудное — оторвать руки Рафи от боков, чтобы обвязать грудь веревкой. Тело окоченело. Попытка дернуть за кисти ничего не дала: до локтя рука двигалась, выше — нет. Алессандро пришлось воспользоваться ледорубом, как рычагом, чтобы оторвать верхние части рук. Обращение с телом Рафи, точно с бревном или доской, ужасало, вызывало тошноту, печалило. В книгах и в театре к покойникам относились с нежностью: прикасались легонько, целовали, накрывали невесомым саваном, который ложился на лицо как пушинка. В литературе древних с телом обращались даже с большей осторожностью, чем с младенцем, а в то утро Алессандро сбросил одно тело на лед и камень с высоты тысячи метров, а у второго ледорубом отрывал руки от боков. Только Бог, похоже, умел обращаться с мертвыми, поднимал, не повреждая, выказывал должное почтение.

Он попросил прощения, обматывая веревку вокруг Рафи и завязывая узел между лопаток, извинился за то, что собирался сделать. Линия крюков и уступов, которые они использовали при спуске, находилась на траверсе в двадцати метрах впереди. Это был идеальный путь вниз, и крюки располагались так, что каждый отрезок спуска заканчивался на уступе, достаточно большом, чтобы на нем можно было стоять.

Тело Рафи предстояло тащить, как мешок с песком, к тому месту, откуда начинался спуск. Трупу при этом, конечно же, досталось бы, а он не заслуживал столь жестокого обращения. Алессандро надел рюкзак и пополз к нужному месту.

Камень нагрелся от солнца, гора закрывала уступ от ветра, и только иногда легкое дуновение проносилось по уступу, чтобы тут же сорваться в пропасть. Ветерок ерошил волосы Алессандро и охлаждал голову. Он останавливался дважды. Один раз, чтобы надеть шапку, второй — чтобы снять, а когда снял, уронил. Она исчезла только после того, как он, наверное, с минуту наблюдал за ее полетом.

Когда он добрался до места, откуда начинался спуск, солнце и наклон горы позволили врагам увидеть его высоко над ними, и они отреагировали незамедлительно. Тут же загремели выстрелы, эхом отражаясь от окружающих гор, осыпая лед и снег. Австрийцы использовали снаряды с фосфором, которые сложили у орудий еще вчера вечером, и после их разрывов щупальца белого дыма тянулись навстречу ветру. Итальянцы ответили огнем, но не смогли удержать австрийцев от обстрела снежных навесов и ледников, так что эхо только усилилось.

Под огнем врага решимость Алессандро лишь нарастала, разрывы, от которых вибрировала грудь, взбодрили его как ничто другое. Крюк в верхней части спуска выглядел крепким. Двумястами метрами ниже, почти вне зоны видимости, находился широкий выступ. Для спуска использовался легкий шнур, который немцы, и только немцы, называли Reepschnur[80]. Вместо того чтобы сдвоить веревку, шнур пропускался мимо кольца для спуска на крюке. Конец веревки завязывался «обезьяньим кулаком», чтобы не проскочить в кольцо для спуска. Шнур привязывался между «обезьяньим кулаком» и кольцом. Когда снизу тянули за шнур, из кольца вытягивалась и более тяжелая веревка, если шнур не рвался от веса или трения при первых рывках. Если рвался, не оставалось ничего, кроме как подниматься вверх. Конечно, подъем на двести метров занял бы не один час. Алессандро надеялся, что шнур выдержит, пусть и более тонкий, чем те, которыми он обычно пользовался, ведь никакого другого у него не было.

Он пропустил веревку в кольцо для спуска, которое закрепил на крюке с помощью петли, а когда она натянулась, столкнул тело Рафи с уступа. Оно, казалось, спускалось целую вечность, ударяясь о стену, вращаясь, набирая скорость. Алессандро медленно травил веревку, откинувшись назад, хотя его тянуло вперед и вниз. Опускал тело человека, за которого Лучана собиралась замуж.

Австрийцы не могли знать, что он там делает, но открыли огонь. Снаряды не долетали до него, взрывались на полпути, как бы предупреждая, что спуск запрещен.

Алессандро опустил Рафи на первый уступ. Делать это пришлось медленно, и ему пришлось останавливаться каждые несколько минут, потому что от трения кольцо для спуска так нагревалось, что могло сжечь веревку.

Когда тело добралось до уступа, Алессандро не смог изменить его положение, полностью положить на уступ. Так оно и осталось, наполовину в воздухе, наполовину на скале, а ветер толкал и разворачивал его. Это означало, что веревке придется выдерживать вес и Рафи, и Алессандро, и она будет жесткой и натянутой, проходя в защелке для спуска, которую Алессандро соорудил из четырех карабинов.

Он привязал к веревке шнур и сбросил вниз. Шнур полетел, извиваясь, ударяясь о скалу и отскакивая от нее. Зацепив за веревку защелку для спуска, Алессандро спиной вперед сошел с уступа.

Натяжение веревки, вызванное телом Рафи и весом самой веревки, точнее, трех веревок, объединенных вместе, создало эффект, которого Алессандро не ожидал. При спуске его не болтало, веревка превратилась в туго натянутый трос, и он переставлял ноги по каменной стене, словно шел по ней. Навстречу летели снаряды.

Добравшись до уступа, на котором лежал Рафи, он отвязал тело и потянул за шнур. Тянуть пришлось со всей силы, более того, даже повиснуть на шнуре, но сработало.

А потом пришла пора выдержать удары двухсот метров веревки, падающей сверху, избежать которых он не мог. По ощущениям, его молотила целая толпа. Вторая половина веревки проскочила мимо уступа и дальше вниз. Когда конец пролетел мимо, облегчение Алессандро сменилось паникой: веревка тяжелая. Падала быстро, а он не обеспечил себе страховку. Если веревка дернет слишком сильно, утащит его за собой. А если выпустит ее из рук — останется без веревки.

Он сидел, вжавшись спиной в стену, и рывок поднял его на ноги. Алессандро потянуло вперед, но он нейтрализовал эту силу, дернув веревку кверху.

На этот раз он все подготовил очень быстро. Так торопился, что просто скинул тело Рафи с уступа. Потел, разрывы снарядов звучали гораздо громче, они рвались в сотне метров под ним, по обе стороны веревки. Запахи пороха, лигнита и фосфора поднимались во влажных облаках. Десять тысяч волынок не подняли бы ему настроение, как звуки этих инструментов, жаждущих его смерти. Он дрожал, закрепляя защелку для спуска и спиной вперед спускаясь с уступа, дрожал, сближаясь с разрывами снарядов, но дрожал не от страха. Стреляя в него, враг оказывал ему огромную услугу, и он скользил к разрывам, будто ему не терпелось встретиться с ними.

Чем громче гремели взрывы, тем сильнее нарастало удовлетворение, тем легче давался спуск. Ему не терпелось сразиться с врагом. Артиллеристы на какие-то мгновения прекратили огонь, перенацеливая орудия, а потом вновь принялись стрелять, но он двигался быстро, создавая им все новые трудности.

Первый после паузы снаряд взорвался слева. Грохот разрыва оглушил, взрывная волна качнула. Бросила на стену и развернула на веревке. Он закричал, словно в рукопашном бою, повернулся лицом к стене. С высотой они угадали. И если бы взяли правее…

Он ослабил защелку и упал на двадцать метров, колотясь ботинками и коленями по стене. Руки скользили по веревке, и перчатки из оленьей кожи дымились. Веревка прожгла их и сдирала кожу с ладоней. Капли крови, точно теплая вода, падали с того места, где он только что был. Осколки снарядов и обломки скалы дождем сыпались вниз. Чтобы поддерживать скорость спуска, он отталкивался от стены, если она снижалась, и карабины так нагрелись, что веревка дымилась, проскакивая через них. Несмотря на снаряды, рвущиеся над головой, и жжение в ладонях, он добрался до второго уступа, шлепнулся на камень рядом с телом Рафи и, несмотря на боль и шок от падения, первым делом снял защелку с веревки.

Четверть часа пролежал на уступе, а австрийцы стреляли в стену над ним, чтобы забросать его осколками снарядов и обломками камней. Полдень уже миновал, и воздух сильно прогрелся, хотя в расщелинах, которые оставались в тени, белел снег и сверкал лед.

Стоило ему закрепить веревку и сбросить вниз шнур, австрийцы опять открыли огонь. Переваливая тело Рафи через край, он видел вспышки. Из-за содранной кожи на руках в ответ на каждую такую вспышку в глазах сверкали вспышки боли. Когда Рафи оказался на следующем уступе, Алессандро последовал за ним, большей частью падая, а не спускаясь. Снаряды пытались его догнать, но артиллеристы не успевали наводить орудия на цель.

Опустившись на третий уступ, он чувствовал, будто все внутренние органы отбиты. А лодыжки и руки сломаны. Рот наполнился кровью. Но он твердо решил довести дело до конца. Каждые несколько минут сплевывал, чтобы прочистить горло. Он сдернул веревку и удержал, когда она упала вниз. Готовясь к следующему этапу спуска, обратил внимание, что снаряд оторвал Рафи ступни и из ног сочится смесь крови и лимфы, уже образовав лужицу.

— Ты идешь первым, — и он столкнул Рафи вниз, словно потом они могли обсудить очередность спуска и даже поспорить на предмет правильности принятого им решения. Едва Рафи исчез за краем, стал ждать разрывов снарядов, но австрийцы в свои подзорные трубы уже все разглядели и прекратили огонь, поняв, что Алессандро вместе с грузом спускается к ним в окопы.

Руки причиняли ему такую боль, что, закончив спуск, он намеревался их отрезать. Одежда пропиталась потом, выпачкалась в крови и земле, лицо почернело, волосы спутались. Он двигался, как в тумане, последние двадцать метров в полубессознательном состоянии.

Наконец завис, привалившись к Рафи, который болтался в четырех или пяти метрах выше реки, под скальным выступом. Они медленно поворачивались, обдуваемые ветерком, который поднимался с поверхности ледяной воды.

Сотня австрийцев в шинелях, касках, овчинных полушубках молча наблюдала, как полумертвая, полуживая масса над ними поворачивается из стороны в сторону. Голова Алессандро сначала висела, словно он тоже умер, но потом он поднял голову и оглядел австрийцев. Они стояли на берегу, винтовки лежали на земле или висели за спиной.

Его мочевой пузырь вышел из-под контроля, а когда Алессандро дернулся на веревке, кровь выплеснулась изо рта.

— Вы его похороните? — спросил он, но они не могли его слышать из-за шума воды. Приложили руки к ушам, некоторые встали на цыпочки. — Вы его похороните? — повторил Алессандро. Они утвердительно закивали.

Он сунул руку в карман. Нащупал нож. Знал, что вода будет обжигающе холодной, и, прежде чем перерезать веревку, закрыл глаза.

Глава 8

Зимний дворец

В первую неделю июня 1918 года Алессандро каждое утро будили на заре яростные и тарабарские споры болгарских солдат, которые годились только для охраны пленных. Бывшие рабочие, крестьяне и бандиты носили овчинные жилетки, мешковатые штаны и фески или серые бараньи шапки, совершенно неподходящие для дикой жары, которая обрушилась на венгерскую равнину.

Второго июня они остановились на берегу сизо-синего озера. Земля здесь была такой ровной, что противоположный берег удавалось разглядеть, лишь забравшись на дерево. Стоя на крепкой ветви в окружении вишневых или яблоневых цветов, человек видел равнину, расстилающуюся на противоположном берегу, и безмолвные, похожие на овец облака плыли над океаном еще зеленой пшеницы.

У болгар кровь, похоже, так и кипела, и Алессандро, который не знал ни одного славянского языка, наслаждался каждым необычно звучащим звуком. Опасный, завораживающий и ужасный язык тюремщиков вызывал у него восторг. Он словно смотрел на тигра, который пожирает веревку, связывающую его руки и ноги. Когда болгары разговаривали, он слышал что-то вроде: «Блит скарач пи шполга. Трастрич минойя дравич нажколди апражда. Жарга мажловни буриц».

Проснувшись, они отвешивали друг другу тумаки и оплеухи. Пинались, некоторые доставали ножи, но, накричавшись, убирали их, отдавая предпочтение длинным кнутам, которыми хлестали мулов. Если устраивали поединок на этих кнутах, то вставали так, что не могли достать друг друга, плевались, скрипели зубами, вены и артерии на шее бугрились, как виноградные лозы на доме в Котсуолдс[81].

Они, конечно, горевали, потому что даже они, хоть и не могли читать газет и находились в восьмистах километрах от линии фронта, знали, что война проиграна, Австро-Венгрия обречена и мир рушится. А потом они, в прямом смысле этого слова, заблудились. Знали, что находятся в Венгрии, но более точно установить свое местонахождение не могли. Разделились на четыре фракции, и каждая точно знала, в каком направлении надо двигаться. Более образованные могли определить, где юг и восток, и спрашивали полных невежд, каким образом Болгария может находиться на севере или к западу от Венгрии. Фракции севера и запада не понимали, о чем те толкуют, и просто указывали на горизонт, за которым — с каждым днем их вера в это росла — находилась Болгария. В силу полнейшего равенства всех четырех фракций они оставались на берегу прекрасного озера, голодая в прекрасную летнюю погоду.

Алессандро и несколько сотен других военнопленных — итальянцев, русских, греков, французов, англичан и суданцев, некоторые с высоты своего роста могли видеть другой берег озера — отдали в распоряжение болгар, чтобы строить укрепления на болгарском фронте против греков, французов и англичан.

В конце марта семьдесят одетых в овчину болгар и пятьсот пленных вышли из Клагенфурта[82], направляясь в Софию. Продовольствие им подвозить перестали очень скоро, и уже к маю пятьсот семьдесят человек питались тем, что удавалось раздобыть самим. И в Венгрию забрели, не ориентируясь по солнцу или компасу, а потому, что двигались зигзагом, увидев вдали поле, на котором паслись овцы, или амбар, где, возможно, могли быть куры.

В озере водилась рыба, а вдоль берега расположились богатые фермы. И все равно еды им доставалось совсем ничего, потому что местные крестьяне после нескольких тысячелетий общения с жадными сборщиками налогов и иностранными армиями умели прятать продовольствие как никто. Все понимали, что летом голодать приятнее, чем зимой, тем более в такую жару, они же только голодали — не мерзли, но голод все равно досаждал.

Пленные наравне с охранниками плавали в воде, открывали глаза, в надежде увидеть рыбу. Суданцы плели круглые сети, забрасывали их в воду, а потом тащили к себе, но европейская рыба никак не хотела в них ловиться, а если и попадалась, то совершенно случайно, и ее тут же бросали в общий котел. Тогда из картофельной похлебки получалась рыбно-картофельная. В марте и апреле, когда колонна проходила в непосредственной близости от итальянского фронта и Адриатики, многие ударились в бега. Болгары особо и не пытались их остановить, но если пленный, а такое случалось часто, проблуждав несколько дней под холодным дождем, возвращался, совершенно оголодавший, впадали в дикую ярость и убивали его выстрелом в голову.

У Алессандро и мысли о побеге не возникало. Он все еще приходил в себя от полученных ран. Передвигался с трудом, тело покрывали свежие шрамы, и ему не хотелось снова рвать кожу, продираясь сквозь заросли кустов или скатываясь по каменистой земле. Он гадал, как теперь выглядит, потому что не смотрелся в зеркало уже много месяцев. Когда просил других описать себя, слышал в ответ: «У тебя шрам от щеки до уха». Больше никаких особенностей они не находили, да и вообще не знали, как он выглядел прежде. Один суданец сказал ему по-английски, что он выглядит, как маленькое животное, которое едва спаслось из когтей льва, а шрамы, по словам суданца, были розовыми, как солнечный закат после песчаной бури.

Недалеко от их лагеря стояла церковь, куда болгары водили группы пленных, чтобы те полежали на холодном полу. Час или около того они лежали на спинах, глядя в купол над ними, прячущийся в сумраке, или поворачивали головы к портретам на цветном стекле. В эти минуты молчали даже болгары, да и суданцы тоже, хоть и были мусульманами. Вместо этого, лежа на спинах и ворочая глазами, они словно поднимались вверх и плавали там бок о бок со светящимися святыми и младенцами, запеленатыми в яркую белизну.

Святые и дети, казалось, застывшие в стекле, двигались легко и непринужденно, как и свет, проникающий сквозь них. В своей неподвижности они обладали жизненностью, от которой у Алессандро захватывало дух. Он буквально слышал слова Гварильи: «Бог позаботится о моих детях». Воспоминание о руке отца, в последний раз коснувшейся его руки, заставило его сжать пальцы в кулак. И Ариан плавала в круге серебра, жидком, как вода, в которую суданцы забрасывали сети.

* * *

Болгары ели лепестки шиповника с овечьим сыром, луком, оливковым маслом, солью и перцем. Если ягоды еще не созрели, то шиповник уже расцвел. Его кусты непроходимым барьером разделяли залитые солнцем поля, окружали каждый дом и амбар, росли из разбитых каменных стен.

Оливковое масло и сыр полагалось только болгарам, пленные ели цветы незаправленными. Нежные цветки с таким тонким запахом вкусом сильно уступали эскариолю, и от них могло вытошнить. Поскольку пленным требовалась еда, болгары разрешали им выходить на ее поиски за пределы лагеря, но расстреливали тех, кто возвращался после наступления темноты. Двое бедолаг думали, что сумерки — это день, и их жизни оборвались под горькие улыбки остальных пленников. После этого живые предпочитали возвращаться до того, как солнце скатывалось к самому горизонту.

Алессандро побрел к западной стороне озера в поисках чего-нибудь съестного. Хотя он ослаб от голода, ему нравилось бродить одному среди полей, яблоневых садов и синей воды. Иногда он ложился в траву и спал час или два, заглушая голод.

В полдень его отделяли от лагеря четыре часа пути, а ничего съедобного он так и не нашел. Он снова лег, решив проснуться в два или три часа, чтобы успеть вернуться к шести или семи, и это ничем ему не грозило, поскольку солнце садилось только в девять, но заснул так крепко, что открыл глаза только в шесть. Не понимал, где находится, не соображал, что произошло. Обгорев до такой степени, будто провел эти часы в пустыне, он пошел к озеру. Вода плескалась о берег мелкими волнами высотой в палец. Положив руки на два камня, лежащие чуть ниже поверхности, сунул голову в воду. Напившись, сел на берегу, пытаясь окончательно проснуться, и наконец-то осознал, что сделал.

Даже если бы он побежал, а сил бежать у него не было, ему все равно не успеть в лагерь до наступления сумерек. Поэтому оставалось разве что пройти тысячу километров по вражеской территории до Сербии. Или двинуться прямиком к Адриатике. Любой из маршрутов тянул на подвиг. Он выбрал Италию.

Двадцать минут шел на солнце, впереди показался холм, а на вершине появилось шесть всадников-болгар.

Их командир, знакомый Алессандро охранник, сказал, что тот идет не в ту сторону.

— Правда? — притворно удивился Алессандро.

— Даже если бы ты шел в правильном направлении, до лагеря ты доберешься слишком поздно, — командир достал из кобуры револьвер и прицелился в голову Алессандро.

— Если вы меня подвезете, я доберусь до лагеря вовремя.

— Если не подвезу, не доберешься, так что придется тебя пристрелить.

— Это правда, но если подвезете, пристреливать не придется.

— Все-таки я тебя пристрелю, потому что подвозить не собираюсь.

— Вы не собирались пристреливать меня, так что придется подвезти.

Какое-то время они скакали по дороге, а потом повернули в сторону от озера, и Алессандро спросил, почему они не едут в лагерь.

— Там может быть еда, — прокричал болгарин, перекрывая свист ветра.

— А если мы не вернемся вовремя?

— Ты все знаешь.

— А крюк вы учитывать не собираетесь?

— Нет.

Карабин на спине командира чуть ли не бил Алессандро по лицу при каждом движении лошади. Если бы Алессандро сдернул его и соскользнул с лошади, он бы разобрался с одним болгарином, а из винтовки мог пристрелить остальных. Если бы действовал быстро, все могло получиться. С другой стороны, был шанс вернуться в лагерь вовремя.

Пока он пытался найти решение, солнце, не останавливаясь, продолжало опускаться к горизонту, но принимать решение так и не пришлось, потому что они свернули к крестьянскому дому, окруженному деревьями.

Молодой крестьянин вышел из дома, шагнул им навстречу, поздоровался, словно зная, что они приехали, чтобы отнять у него что-то из еды.

— Где у тебя жратва? — прямо спросил один из болгар.

— Ничего нет.

— Врешь. Не такой ты худой, чтобы не врать.

— У меня широкая кость.

— Расстрелять ублюдка, — приказал командир.

Крестьянин пришел в ужас. Болгары и венгры воевали на одной стороне. Он не понимал, что командир говорит не всерьез. Этого не понял и один из болгар, потому что, пока другие смеялись, он вскинул винтовку и прострелил парню голову.

Из дома выбежала женщина, склонилась над мужем. Закричала, но не оплакивая мужа, а, к несчастью для нее, злобно и пугающе. Болгарин, убивший мужа, вновь поднял винтовку. Алессандро казалось, будто время остановилось, и волна тоски захлестнула его, когда две пули уложили женщину на землю.

Ребенок, маленькая девочка лет трех, быстро вышла из двери и уставилась на родителей.

Алессандро не стал ждать, что будет дальше. Может, они расстреляли бы ребенка, может — нет, но, если бы Алессандро ничего не сделал, он мог и опоздать. Он не хотел этого делать, хорошо зная: если сделает, его убьют, но, даже если бы и попытался сдержаться, его рука уже схватила карабин, и он скинул болгарина с лошади, придушив лямкой. Лошадь попятилась, болгарин упал на землю, и во всеобщем замешательстве Алессандро успел загнать патрон в казенную часть и выстрелить. Пуля попала в переднюю ногу лошади.

Стараясь удержать лошадей, болгары не могли схватиться за оружие, потому что лошади брыкались, вставали на дыбы, пытались сбросить седоков.

Перезарядив карабин, он выстрелил и убил еще одного болгарина, сбросив с лошади. Выстрелил снова, но лошадь дернулась, и пуля прошла мимо.

Два болгарина спешились и бросились к Алессандро, один с кинжалом, второй со штыком. Он свалил одного, но второй стащил его с седла, выбил из рук карабин, развернулся и направился к девочке.

Алессандро пополз к ней, и ему досталось как от винтовочных прикладов, так и от лошадиных копыт. Сквозь лес гнедых ног и поднятую пыль он увидел, как болгарин с кинжалом подошел к ребенку и занес оружие над головой. Девочка с коротко стриженными волосами смотрела на него темными глазками, напоминающими изюминки. Их взгляд поднялся вслед за кинжалом, а потом кинжал стремительно опустился, так быстро, что взгляд за ним не успел.

Алессандро закрыл глаза, думая, что сейчас убьют и его. И ошибся.

Они оставили его на земле, пока успокаивали лошадей. Раненый привалился к стволу невысокого дерева, судя по всему, рана не была тяжелой, убитый лежал кучей тряпья.

Два болгарина вошли в дом и вынесли несколько деревянных клеток. «Что в клетках?» — спросил раненый, рассчитывая на кроликов, кур или другую съедобную живность. Но там сидели четыре большие крысы.

Болгары разграбили дом подчистую. Вытаскивали одеяла из большого сундука и бросали в пыль. Забрали одежду крестьянина и украшения его жены. Фотографию ребенка бросили на землю. Она упала лицом вниз.

Когда лошади успокоились, а болгары смотрели на крыс, размышляя, стоит их есть или нет, Алессандро велели выкопать две могилы. Мелкую и глубокую.

Разные мысли роились в голове Алессандро, а когда болгары опустили сундук в землю, предположил, что сундук послужит гробом для их друга, но они похоронили убитого болгарина в другой могиле.

Поскольку болгары не проявляли интереса к семье фермера, даже не смотрели в их сторону, Алессандро сделал вывод, что глубокая могила для него, только не мог понять, почему болгарина положили в сырую землю, а ему приготовили гроб.

Но потом увидел, что один из охранников выходит из дома с молотком и пригоршней самодельных гвоздей. Алессандро посмотрел на смеющихся болгар, потом на крыс. И пустился бежать.

Почти стемнело, он ломился через какие-то колючие кусты, мчался со всех ног. И хотя прокладывал путь болгарам, двигались они гораздо медленнее, потому что за прорыв сквозь колючки им светила куда как меньшая награда, чем ему.

Алессандро думал, что сможет удрать, если темнота прикроет его, и бежал даже после того, как затихли редкие винтовочные выстрелы болгар. Где-то через час залез совсем в другие кусты и затих. Прислушивался всю ночь, но слышал только соловьиные трели и журчание реки.

* * *

В сумерках следующего дня — он брел по залитой солнцем равнине, так и не найдя ничего съестного, — Алессандро вышел к невысокому холму, на котором цвело множество цветов, несорванных и несъеденных, и яркостью они не уступали витражам со святыми и младенцами, которые он оставил болгарам и суданцам. Принявшись за еду, он подумал, что увидел солдата, но этот человек стоял, не шевелясь, за островком наперстянки, одетый в красные, как маки, штаны, ярко-синий мундир с белым кантом и золотой шлем. Мундир украшали пуговицы, галуны, нашивки, а сапоги и усы были такие черные и такие вощеные, что Алессандро уже и не знал, то ли это галлюцинация, то ли игрушка.

— Наперстянка славится тем, — заговорила галлюцинация по-немецки, — что не блекнет даже через несколько месяцев после того, как ее срезали. Все потому, что цветы остаются ядовитыми, пока не теряют цвет. У меня в поместье росла такая, но мы ее срезали, чтобы освободить место для теннисного корта. Три месяца спустя я перекинул мяч через ограду, пошел за ним и увидел, что наперстянка лежит огромной кучей, над ней тучей висят комары, а цветы не поблекли.

Алессандро повернулся к галлюцинации.

— И где же твое поместье? — спросил он, запинаясь, по-немецки.

— Неподалеку от Вены.

— Понятия не имел, — Алессандро продолжал кормиться цветочными лепестками, — что немецкий — язык моего подсознания.

— Немецкий — язык моего подсознания, — заверила его галлюцинация.

— Разве ты не говоришь по-итальянски? — удивился Алессандро, глядя на него снизу вверх.

— Да, конечно. Ты предпочитаешь говорить по-итальянски?

— Так будет проще.

— Не возражаю, — ответила галлюцинация на итальянском с сильным немецким акцентом.

— Ты что, не можешь говорить без акцента?

— Боюсь, что нет, но и твой немецкий не так уж безупречен.

— Да, но ты — продукт моего воображения, поэтому должен говорить по-итальянски безупречно.

— Ты думаешь, что только представляешь меня себе? — спросила галлюцинация.

— Я точно знаю, что ты — плод моего воображения.

— Как интересно. Никогда не встречал человека, который разговаривал бы со мной в полной уверенности, что я — плод его воображения. Судя по твоей одежде, ты, без сомнения, сумасшедший. Я прав? Где твоя психиатрическая лечебница? Ты сбежал или тебя выпустили, чтобы ты поел цветов?

— Исчезни, игрушка. — Алессандро прогнал галлюцинацию взмахом руки.

— И не подумаю!

— Исчезни! — приказал Алессандро, щелкнув пальцами. Галлюцинация улыбалась, не двигаясь с места. Алессандро выпрямился, отступил на шаг, восхищаясь розовым кустом, высоким, как он сам, с десятками сочных желтых цветков. — Мне кажется, никто в мире не понимает роз.

— Кроме тебя, разумеется. Ты их ешь.

— Помолчи. С едой это не связано. Все говорят о шипах и цветах. Забудем про шипы: накалываются на них только идиоты. Самое удивительное в розах — роскошные женственные цветы, которые привлекают тебя ароматом, нежностью, цветом, словно это действительно женщина, и растут не на кусте с шипами, а на кусте, который такой неловкий: неустойчивый, долговязый, худой и очень он похож на девушку, которая из гадкого утенка превращается в самую красивую женщину мира. С шипами это никак не связано. По этой части каноны метафоры, поэтические и визуальные, необходимо пересмотреть.

— Что ты делал до того, как стать сумасшедшим?

Алессандро объяснил и опять принялся за цветы.

— То есть ты — итальянский военнопленный, который ест цветы от голода и думает, что я — галлюцинация.

— Совершенно верно, — в словах Алессандро слышался сарказм. — Это я и есть.

— Намерен ли ты вернуться к болгарам, которые тебя пристрелят?

— Конечно.

— Я собираюсь задать тебе вопрос, — продолжала галлюцинация, — и твой ответ определит, будешь ты жить или умрешь. Не так уж часто в жизни все решается так просто.

Алессандро посмотрел на галлюцинацию, которая подошла ближе и выглядела неестественно реальной, даже зубы не отличались от человеческих.

— Ты должен ответить абсолютно правдиво, потому что совсем скоро выяснится, солгал ты или нет.

— Правда — это единственное, что у меня осталось.

— Ты ездишь верхом?

— Не хуже кавалериста.

— Тогда будешь жить. Мы выступаем на рассвете.

* * *

Два крепких солдата, одетых почти как галлюцинация, нашли Алессандро, который лежал, уткнувшись лицом в землю, а его правая рука сжимала розовый куст. Они подняли его и помогли подняться на холм.

— Тебе повезло, макаронник, — сказал один. — Тебя спас Штрассницки, и теперь перед тобой широкая дорога.

С вершины невысокого холма Алессандро увидел зеленый луг рядом с рекой, которая вытекала из синего озера. Яркое многоцветье, открывшееся ему, больше всего напоминало эпизод из «Неистового Роланда», а не войну, которую он знал, такой образ представляют себе люди, уходящие на войну, чтобы потом жестоко разочароваться.

Образовав идеально прямую линию, сотни гнедых и вороных лошадей арабских кровей и неотличимые друг от друга паслись между лагерем и рекой. Сотня белых палаток — брезент натянули так туго, что он него отскакивали бы монетки — стояла буквой «V», обращенной открытой стороной к реке. Составленные вместе седла, винтовки и сабли напоминали миниатюрные пирамиды, в центре каждой торчала пика с флажком. Часовые с суровым видом маршировали по периметру лагеря и между сложенного пирамидами оружия, которое сверкало в лучах заходящего солнца. Пыхтели водяные бойлеры и плиты из хрома и бронзы, в топках ярко пылал огонь.

Между фургонами и лошадьми стояли длинные столы, уставленные тарелками, фужерами и столовыми приборами. На открытом огне жарилась оленина, около машины для приготовления льда стояла огромная цинковая лохань, наполненная битым льдом и бутылками шампанского.

Офицеры и солдаты носили ту самую красно-синюю форму, во что Алессандро никак не мог поверить. На некоторых не было ничего — они плавали в реке или выходили на берег после вечернего купания. Другие читали, писали, играли в шахматы.

Алессандро провел рукой перед глазами и закрыл их. Когда открыл, ничего не изменилось.

— Первый бельведерский гусарский полк, — пояснил один из солдат. — Императорская гвардия.

* * *

Скоро Алессандро очутился в ванне с обжигающе горячей водой. После того как он долго тер себя мылом, цирюльник наклонился над деревянным краем и побрил его, ни разу не порезав. Потом подстриг. Алессандро намыливался трижды и вылез из ванны чистым и аккуратным, словно собирался предстать перед Богом.

Ему дали серые штаны из саржи с синей полосой, высокие, почти до колен, сапоги для верховой езды, синюю рубашку из египетского хлопка, коричневый кожаный ремень с бронзовой пряжкой и бронзовые шпоры. Сунули в руку оловянный гребень и велели причесаться и закатать рукава.

Ум Алессандро, его выправка и самообладание выделяли его не только среди пленных, но и среди солдат и офицеров.

— Кто я? — спросил он у цирюльника.

Тот обратился к офицеру, который ответил, что спрашивать надо у Штрассницки. За обедом пленные и обслуживающий персонал сидели за теми же столами, что солдаты и офицеры. Алессандро посадили за один стол со Штрассницки, но достаточно далеко от него.

Устрицы подали не в раковинах, а в салатнице, но свежие, и это так потрясло Алессандро, что он даже не спросил, каким образом в кавалерийской части, расквартированной на венгерской равнине, в разгаре лета потчуют устрицами на льду. За ними последовала черная икра с четвертинкой лимона, шинкованным яйцом и кубиками лука. Младший офицер, сидевший рядом с Алессандро, извинился за то, что обычного рыбного блюда не будет.

— Даже не упоминайте об этом[83], — ответил Алессандро.

— Почему не стоит об этом упоминать? — с недоумением спросил офицер.

Алессандро взглянул на молодого офицера и ответил:

— Просто такое выражение. Оно означает: «Все и так превосходно».

Офицер наполнил шампанским фужер Алессандро. Главным блюдом была оленина, поджаренная на углях. Под мясо подали великолепное красное вино в графинах, салат из эндивия и помидоров, молодой картофель, поджаренный в оливковом масле с паприкой. На десерт — торт «Захер» и черный чай «Дарджилинг».

— Вы всегда так едите? — поинтересовался Алессандро соседа.

Младший офицер, чех, смущенно покраснел.

— Иногда мы едим очень просто: консоме, салат, копченая рыба с перепелиными яйцами и лимоном, а потом чай, фрукты и шнапс.

— А как насчет кормежки в полевых условиях?

— Это и есть полевые условия.

— А боевые пайки?

Младшему офицеру, определенно набравшему излишний вес, хотя щеки светились здоровым румянцем, начал надоедать этот допрос. Ответ прозвучал резко:

— В бою мы едим то же, что и все: сэндвичи с гусиной печенью, пирожные с трюфелями, турецкие сушеные абрикосы и бренди из фляжки.

— А когда вы возвращаетесь в казармы? Что тогда?

— Отвечать не буду.

— Пожалуйста.

— В казармах шеф-повар и его помощники словно сходят с ума. Они просто счастливы снова увидеть свои кастрюли, мраморные столешницы и ледники. Возвращаясь в казармы после полевых лишений, мы, конечно, пируем, особенно когда император осчастливливает нашу столовую своим присутствием. Ты, возможно, даже увидишь его.

— Даже не верится.

Солдаты и офицеры за десертом не засиделись, но Алессандро, не зная, что ему делать, остался за столом. Офицер высокого ранга со знаками отличия, такими же загадочными, как и его акцент, подошел к Алессандро.

— Фельдмаршал желает тебя видеть.

— Фельдмаршал? — переспросил Алессандро.

— Граф Блазиус Штрассницки. Слышал о нем?

Алессандро покачал головой.

— Не волнуйся. Чем меньше ты о нем знаешь, тем больше ему понравишься. Пошли.

Ломая голову, какие мотивы побудили фельдмаршала пригласить пленника в свой шатер, Алессандро решил задать вопрос, прежде чем возникнет опасность вновь оказаться перед расстрельной командой.

— Этот Штрассницки, он не… э…

— Кто мы, по-твоему? Греки?

* * *

Штрассницки сидел в палатке на складном стуле. Мундир снял, рукава рубашки закатал. Одеждой почти не отличался от Алессандро, разве что цветом штанов — красные, и сапог — черные. Стул стоял среди низких столиков, заваленных картами, блокнотами для донесений, книгами, газетами, журналами, деревянными чехлами для биноклей, ручками и прочим.

— Ты играешь в шахматы? — спросил он, предложив Алессандро сесть напротив него на такой же стул.

— Не особенно хорошо, — признался Алессандро. — Мне отдавать честь?

— Ты же не служишь в нашей армии, так?

— Мы привыкли отдавать честь нашим болгарским охранникам… рядовым… а вы фельдмаршал.

— Пока мои люди готовы умирать за меня, — Штрассницки пожал плечами, — и пока они без промедления выполняют мои приказы и делают свое дело, как мне того хочется, я всего это чинопочитания не терплю… за исключением случаев, когда посторонние не поймут. Я фельдмаршал, потому что наш гусарский полк подчиняется непосредственно императору. В армии я был бы полковником, но, поскольку никто не может приказывать командиру императорского гвардейского полка, кроме самого императора, полковник автоматически становится фельдмаршалом.

— С фельдмаршальскими привилегиями?

— Ты пообедал?

Алессандро улыбнулся.

— Император оберегает свои прерогативы, оберегая своих подчиненных.

— А не растолстеют ли от этого подчиненные?

— Подожди до завтра. Если быстро скакать по двенадцать часов каждый день, можно есть сколько угодно, и все равно останешься худым, как гончая.

— Как за вами поспевают фургоны?

— Они едут прямо. Мы — зигзагами, прочесывая территорию. Фургоны проезжают за день пятнадцать-двадцать километров, а мы не меньше семидесяти пяти, а когда ты вступаешь в бой, энергии тратится столько, что ее необходимо восполнять.

— Когда вы сражались в последний раз? — спросил Алессандро.

— Сегодня.

На лице Алессандро отразилось изумление. Война еще не дошла до равнин восточной Венгрии.

— Греки зажаты в Салониках, итальянцы — в Венето, русские разбежались, сербы сброшены в море. С кем же вы сражались?

Штрассницки вздохнул.

— Два дня назад мы схватились с колонной вражеских партизан: сербами, румынами, греками боснийцами, еще черт знает с кем, все верхом, как чикоши[84]. В битве, которая длилась два часа и растянулась на двадцать километров равнины, мы уничтожили всех, но и сами потеряли много людей. Сегодня мы сражались снова, и из наших оставшихся шестисот восьмидесяти четырех человек потеряли сорок три. Теперь нас шестьсот сорок один.

— Их настроение и поведение удивительны после такой жестокой сечи.

— Каждый достоин награды, — заявил Штрассницки. — Лучше моих людей никого нет.

— А где же вторая часть полка? — спросил Алессандро.

— Вторая часть?

— Триста сорок один человек. Я сосчитал лошадей. Они пасутся тридцатью группами по десять.

— Числа на войне… как тебя зовут?

— Джулиани, Алессандро.

— Числа на войне, Алессандро, совсем не такие, как в мирное время.

— Не такие?

— Разумеется, ты это знаешь. Сколько ты воюешь?

— Три года.

Штрассницки пожал плечами.

— Что ж, тогда точно знаешь. Война влияет на арифметику в значительной степени так же, как гравитационная линза на свет. Это очень сложная идея, и я сомневаюсь, что итальянцы уяснили ее в полной мере.

— Я с ней знаком, — ответил Алессандро.

— Да брось, — в голосе Штрассницки звучало пренебрежение. — Как это может быть?

— Может, — заверил его Алессандро, — потому что я читал статью о теории относительности, когда сидел в окопах на Изонцо в девятьсот пятнадцатом. Мне прислал ее отец. Она была в его последнем письме, которое дошло до меня. Свет для тех, кто занимается эстетикой, то же, что физика для инженеров. И, если говорить о свойствах света, я знаком с работами Эддингтона, потому что английские журналы поступали к нам без проблем. Как я понимаю, не с такими сложностями, как к вам. Приходили по почте, тогда как вашим шпионам приходилось перевозить их в чемоданах с двойным дном или копировать мелким почерком, чтобы потом отправлять привязанными к лапке голубя.

— Ты физик? — спросил Штрассницки с видом человека, только что попавшего в десятку. — Я сам физик. Не совсем физик, но обучался физике. Начинал с баллистики…

— Моя работа в немалой степени включает и физику, и космологию, — ответил Алессандро, — но едва ли меня можно называть физиком.

— Область твоей деятельности — эстетика.

— Была.

— Кроче?[85]

— Да, Кроче, и многое другое.

— Представить себе не мог, что наши профессии так близки и ты достаточно осведомлен о том, что знаю я.

— В каком-то смысле это одна и та же профессия. Невозможно понять науку без искусства и искусство без науки. Только дураки в обеих дисциплинах не понимают, что это два проявления одного и того же. — Алессандро наклонился вперед. — Но что вы говорили насчет чисел в войну? Не уверен, что понял.

— Позволь объяснить. Это изумительно. Числа, как ты хорошо знаешь, это хрупкие иллюзии. Нет никакой нужды в умении рассуждать об Ахилле и черепахе, чтобы знать, что при объяснении отрицательных чисел, имея дело со школьниками, ты поешь, как друид. Разве нет? Разумеется, да. Итак, война, ужас, множество эсхатологических вопросов, ограничение прав человека, недостаток здравого смысла, неразбериха, энтропия… Все соединилось, чтобы полностью уничтожить значение и сложность чисел. Посмотри на военные расходы. Посмотри на невероятные числа потерь на Западном фронте или, к примеру, на Изонцо. Посмотри на полную сумятицу со временем. Время, которое всегда четко обозначалось числами, в битве просто совершенно сходит с ума, как тебе должно быть известно. Та же ситуация с численными абстракциями.

— Но где же остальные триста сорок один человек? — продолжал настаивать Алессандро.

— Доверься мне. В некоторые вопросы нельзя вникать слишком глубоко. Сейчас война, ты военнопленный, я фельдмаршал. Ты же не можешь ожидать, что я буду обсуждать с тобой военные тайны, так?

— Пожалуй, нет.

— Рад, что ты это понимаешь. Образование у тебя прекрасное, но скажи мне, красивый ли почерк?

— Нет.

— Нет? Какая жалость.

— Для меня написать одно слово все равно что схватиться за оголенный провод. Моя кисть и рука готовы делать все, что я от них хочу, но это больно. И при этом мне постоянно приходилось писать эссе и статьи, и не было возможности диктовать. Да и склад характера не позволял. Когда я работал в юридической конторе отца, да поможет мне Бог, меня определяли в писцы. Он и не знал, насколько мне это трудно. Думал, мне просто наплевать. Я его простил.

— Почему же ты не выбрал другую профессию, в которой тебе не пришлось бы так страдать?

— Обычная история: человек занимается тем, на что не способен.

— А как насчет устройств, как там это называется, печатающих буквы, когда ты ударяешь по клавишам?

— Пишущие машинки.

— Нет, название другое, французское, вроде rotopisseur.

— Это кабинка, где писают.

— Ага, я вспомнил, эта штуковина называется engrosseur papyreanne[86].

Алессандро заволновался. Само собой, его тревожило любое упоминание пишущей машинки, и он надеялся, что Штрассницки сменит тему.

— Умеешь ей пользоваться?

— Это удивительно, учитывая мои проблемы с письмом, но да, и очень неплохо. Вероятно, причина в том, что в первом случае я должен сжимать пальцами ручку, а во втором случае они свободно летают. И тут мне подвластно все. Но научные журналы косо смотрят на машинопись, так что я обречен. Разумеется, все это ерунда.

— Потому и спрашиваю. Мне нужен образованный человек на должность личного секретаря, пока мы не доберемся до Вены. Там ко мне вернется мой прежний секретарь, оправившись от раны, полученной при игре в русскую рулетку.

— Как пуля могла разминуться с мозгом?

— Легко.

— У вас есть пишущая машинка?

— Да, маленькая. Министерство рассылало их всем фельдмаршалам.

— Простите меня, но почему бы не взять кого-то из офицеров? Их немецкий лучше, и можно доверять им в большей степени, чем военнопленному, и они лучше знакомы с адресами и официальными обращениями.

— Нет, — покачал головой Штрассницки. — Они предпочитают не сочинять историй о собственных подвигах. Смущаются. Мой секретарь, видишь ли, гражданский. Поэтому я и считаю военнопленного достойной заменой.

— С удовольствием, — согласился Алессандро.

— Хорошо. Я буду платить тебе по текущей ставке. Данкварта мое жалованье вполне устраивало. У него квартира в городе и шале около Инсбрука, где он прыгает с трамплина.

— Но я же военнопленный.

— Война скоро закончится, с империей будет покончено, и все изменится. Вот и нам надо вернуться к гражданской жизни равными и с достоинством.

— Вы очень добры, — сказал Алессандро. — А что будет со мной после Вены?

— При той скорости, с которой мы движемся на север, в Вене мы будем где-то в сентябре. К тому времени война, возможно, закончится. Если нет, то закончится вскоре после этого. Принеси пишущую машинку. Все меняется очень быстро, и они ожидают донесений фельдмаршала. Иначе с чего им присылать мне пишущую машинку?

* * *

После того как Алессандро полчаса приноравливался к машинке, чтобы локти сгибались в нужной мере, он доложил Штрассницки, что готов к диктовке.

— Названия частей и коды я проставлю позже. Оставляй пустые места. Значит, готов?

— Да.

— 04.00: В темноте мы сворачиваем в лагерь под Сеги-Маслов и двигаемся на северо-запад, при свете четвертушки луны, четырьмя колоннами, растянувшимися на два километра. 06.00: При дневном свете колонны поворачивают на север, разбившись на эскадроны, чтобы преодолеть пятьдесят километров. 07.00: Строевая лошадь покалечилась при падении. Сломала ногу. Ее пристрелили. Запасного жеребца привели из резерва в 07.25. 12.00: Остановка на дневную трапезу. 12.30: Продолжаем движение на север. 13.15: Разворачиваемся на северо-запад, на полной скорости скачем к цепочке холмов, протянувшихся с северо-востока на юго-запад. Наши карты показывают, что за этими невысокими холмами находится небольшое озеро. Во время остановки отправлены патрули, чтобы разведать холмы и территорию за ними. 13.37: Гонец из западного патруля возвращается, чтобы доложить о дыме и стрельбе на берегу озера. 13.40: Перестраиваемся в четыре колонны, движемся к холмам. Высланы новые патрули. 13.50: Останавливаемся у подножия холмов. Слышна стрельба, виден дым западнее и северо-западнее озера. Дожидаемся возвращения патрулей. 14.00: Патрули вернулись единой группой, потеряв двух человек (см. приложенный список потерь). Военнопленные, лагерь которых находился у озера, взбунтовались и захватили охранников врасплох. Из охранников, все болгары, в живых не осталось ни одного, военнопленные, многие из которых обладали значительным опытом боевых действий, завладели более чем сотней винтовок и револьверов. Хотя они не располагали большим запасом патронов, наши патрули доложили, что они уже строят оборонительные укрепления, зная о нашем присутствии в непосредственной близости от их лагеря. Вероятно, им хватило ума, чтобы по поднимающейся за холмами пыли прикинуть, что к ним приближаются восемьсот лошадей. В зависимости от геологии региона, иногда можно узнать о приближении большого кавалерийского отряда по звуку, передающемуся землей. Кроме того, в такую жару мы не одну неделю видели в степи миражи. Вот и они, возможно, увидели в небе скачущую конницу.

Алессандро напечатал все на одном дыхании.

— Решив, что чем быстрее мы ударим, тем меньше времени будет у врага для возведения земляных насыпей, стрелковых позиций и рытья окопов, я разделил полк на восемь колонн и сразу атаковал. Приказ звучал просто: захватить вражеский лагерь как можно быстрее прямой атакой с трех сторон. Солдаты получили приказ стрелять низко, чтобы избежать попадания в своих, атакующих с другой стороны. 14:08: Одновременное соприкосновение с врагом с трех сторон. Насыпи они достроить не успели, и наши лошади легко их перескакивали. Мы мчались с такой скоростью, что для захвата лагеря потребовалась пара минут. Им хватило ума перебраться на другую сторону насыпи, и оттуда они открыли огонь. Лошадям в тесноте не хватало места, чтобы разогнаться и снова перепрыгнуть насыпи. Тем более что они видели, как останавливались те, кто пытался это сделать. Примерно в 14.10 я отдал приказ спешиться. Именно на эти минуты пришлась большая часть наших потерь. Враги стреляли точно и действовали дисциплинированно. Когда кто-то из них падал, убитый или раненый, другой подхватывал его оружие, а потому сражение продолжалось с прежней яростью. В 15.00 я приказал второму батальону садиться на коней. Через бреши в обороне они вырвались из лагеря и атаковали врага с тыла. В 15.30 враг обратился в бегство. Два остававшихся в лагере батальона оседлали коней и бросились в погоню. 17.30: Полк собрался на берегу озера. Мы напоили лошадей. Похоронили павших. Сорок три человека, ни одного раненого. Враг стрелял точно и с небольшого расстояния. Мы убили пятьсот четырнадцать человек. Примерно три сотни разбежались. Один взят в плен (см. прилагаемое донесение адъютанта). 20.00: Разбили лагерь на правом берегу реки, вытекающей из озера, по всем правилам, предписанным уставом. Завтра, в 04.00 выступаем на северо-запад.

Когда Алессандро закончил печатать, у него тряслись пальцы.

— Не я начинал эту войну, — добавил Штрассницки уже не для печати, — как и ты. Наша главная задача — дожить до ее завершения. Империя гибнет, как и Италия. Италия победит, но и ее коллапс неизбежен. Я думаю, Бог начал эту войну, чтобы мы могли сидеть у этой реки при свете лампы, вспотевшие, и изумляться, что нам за нужда убивать друг друга. Тем не менее мы выступаем завтра в четыре ноль-ноль без завтрака. Поэтому мы так плотно поели сегодня вечером, хотя некоторые будут плохо спать на полный желудок. Никто не знает, какой фортель может выкинуть пищеварительный тракт и по какому поводу. Когда-нибудь кто-то использует рентгеновские лучи, чтобы получить карту живота.

* * *

В три утра под небом, усыпанным звездами, солдат, их пленников и гражданский обслуживающий персонал разбудила труба, сыгравшая подъем. Часовые обрадовались тому, что их вахта закончена и теперь бодрствуют не только они, хотя до зари еще очень далеко.

К четырем часам, разбившись на эскадроны, они стояли боевым строем перед Штрассницки и его офицерами, чьи кони, в отличие от более спокойных лошадей рядовых гусар, всхрапывали и били копытами. Алессандро сидел верхом на кобыле, которая статью и выучкой могла конкурировать с Энрико. Не хуже были и седло с упряжью.

Алессандро доводилось видеть итальянскую кавалерию на дорогах, ведущих к Риму, обсаженных высокими тополями. Амуниция сверкала на солнце. Лиц всадников никогда не покидала серьезность, словно они думали только об одном: а сумеют ли удержаться в седле? Вооружение казалось церемониальным, но никак не боевым. Гусары Штрассницки вооружением больше напоминали пехоту, чем кавалерию. Да, у сотни улан были пики, и у всех — сабли, но этим сходство с традиционной кавалерией заканчивалось.

У каждого на ремне висела кобура с полуавтоматическим пистолетом, рядом — два подсумка с запасными обоймами, еще шесть лежали в кожаной суме. Также к седлу крепился чехол — под левым бедром всадника — с винтовкой «Маузер-98» (мощной и точной, в которой никогда не заклинивало патрон). В чехле имелся специальный карман для штыка. Другие кожаные сумы, тщательно притороченные к седлу позади всадника, предназначались для винтовочных патронов, ножниц, режущих колючую проволоку, стальной каски, аптечки, фляги и двух ручных гранат. Каждый тридцатый, помимо винтовки и седельных сум, вез легкий пулемет, привязанный к седлу позади ремнями, пряжки которых быстро расстегивались. Пулеметные ленты распределялись между всеми гусарами. Одну, на пятьдесят патронов, вез даже Штрассницки.

У многих всадников арсенал дополняли ножи, дополнительные патронташи, окопные дубинки. Алессандро чувствовал, что такого количества оружия, как у трехсот гусар Штрассницки, не наберется и у тысячи итальянских пехотинцев. Каждый блестяще владел техникой верховой езды, оставаясь при этом опытным воином. Впечатленный всем этим, Алессандро надеялся, что своими глазами увидит балканские стычки, о которых слышал в окопах Изонцо. Они обретали мифические подробности, возможно, потому, что горы на востоке, когда итальянцы смотрели на них на восходе, казались далекими не только в пространстве, но и во времени. Он, правда, не очень понимал, где они найдут врага, потому что, насколько ему было известно, вокруг царил мир.

Штрассницки подъехал к эскадрону, в который определили Алессандро. Он нервно ерзал в седле, ожидая приказа трогаться в путь. Звезды плыли по небу, на востоке за грядой холмов появилась узкая, более светлая полоска. Штрассницки взглянул на нее, приподнялся на стременах. Сев, повернулся к Алессандро. Его лошадь вздрогнула, отошла на два шага, потом вернулась на прежнее место.

— Если ты не умеешь скакать, как кавалерист, в чем ты меня заверил, я тебя пристрелю, — пообещал Штрассницки.

— Вы будете не первым австрийцем, который в меня стреляет, — ответил Алессандро.

— Я и не говорил, что буду в тебя стрелять.

— Предлоги для языка все равно что прицел для винтовки, — заметил Алессандро.

— Именно.

— А где же враг? — полюбопытствовал Алессандро. Они вроде бы готовились с ходу вступить в отчаянный бой, находясь при этом в тысяче километров от ближайшего фронта.

— Враг там, — ответил Штрассницки.

Отъехал на открытое пространство. Вновь поднялся на стременах. Его зычный голос разнесся далеко окрест:

— Шесть колонн, двигаться вплотную, по дороге на запад до рассвета. Потом поворачиваем на север. Вперед!

И пришпорил коня, направив его в реку. В воде он стал похож на палочку с лошадиной головой, вокруг которой пенилась вода. Вскоре он выбрался на противоположный берег и поскакал по дороге. Остальные последовали за ним, вода так и бурлила. Вскоре все триста лошадей мчались галопом, стук копыт громом раскатывался по равнине.

* * *

Иногда у дороги с обеих сторон росли деревья, превращая ее в галерею с колоннами, каких хватало в Риме, куда бизнесмены и адвокаты приходили на завтрак. Даже до рассвета под деревьями воздух казался прохладнее. Когда же показалось солнце, осветив поля и склоны холмов, воздух наполнился запахами травы и росы. Когда солнце поднялось выше, легло на плечи всадников, а их лошади стали отбрасывать длиннющие тени, колонны все с той же бешеной скоростью повернули направо и поскакали на север.

Звук железных подков, вдавливающихся в траву, вызывал мысли о саранче, пожирающей пшеничное поле. Лошади дышали ровно, создавая ощущение, что они, точно самолетные двигатели, могут работать без отдыха еще много часов. Они проламывались сквозь кусты, перемахивали живые изгороди и невысокие каменные стены, легко лавировали между деревьями, пролетали над канавами, болотистыми участками, бревнами без малейшего колебания, четко реагировали на команды седоков, не сбавляя скорости, только наращивая ее.

Эта скачка так утомляла, что в какой-то момент Алессандро уже стало казаться, что это он несет на себе лошадь, а не наоборот. Так часто приходилось менять позу, что все мышцы находились в постоянном движении, взгляд метался из стороны в сторону, и он постоянно о чем-то думал, рассекая воздух с такой скоростью, будто падал с обрыва. Потом, в полдень, они остановились под жарким солнцем на поле недавно сжатой озимой пшеницы. Алессандро взмок от пота и дышал, точно раненый олень. Восемь часов он думал, не переставая, и мысли эти были связаны исключительно с движением. Не мог размышлять, лишился прошлого, будущего, осталась только смесь движения, цвета, запаха и звука. Ему это понравилось.

На привале они выпили только теплой воды из фляжек в фетровых чехлах и съели несколько персиков, твердых, как камень. Потом снова двинулись в путь, практически без отдыха, по трем долинам, которые, согласно карте, соединялись у города с названием Яностелек. В шесть вечера батальон Алессандро вторым прибыл в Яностелек, вихрем проскакав по средней долине, чтобы обнаружить, что на главной площади накрыты столы, расставлены стулья, на которых уже сидят гусары других батальонов. За одним восседал и Штрассницки в компании трех прекрасных и подвыпивших проституток.

Бегали туда-сюда официанты из ресторанов, окна которых выходили на площадь. Жаровни пылали, дети поворачивали вертела, а их отцы и матери поливали жиром жарящееся мясо и резали готовое. Каждый из двух оркестров играл свой чардаш, у одного преобладали турецкие мотивы, второй все делал как надо, но потом Штрассницки вдруг встал и объединил их, чтобы они могли играть вальсы, которые так любила столица империи и тем более ее уроженцы.

Кавалеристы сидели, полностью вооруженные, в белых, как соль, рубашках, с грязными руками и лицами. Ели под сенью глициний и виноградных лоз, сметали все, что приносили официанты. И лошадей не оставили без внимания. Построенные длинными рядами, мордами к площади, они жевали овес и пили из желоба, по которому текла чистая ключевая вода.

Алессандро наблюдал, как приземистые дома и раскидистые деревья благодаря музыке обретают новую жизнь. Штрассницки платил золотом, и город раскрыл перед ними все двери. Даже в магазинах каждому гусару разрешалось взять практически все, что ему хотелось, а магазины Яностелека торговали газетами, бакалеей, кухонной утварью, сладостями, книгами, короче всем тем, что солдатам редко удается увидеть.

Хотя большинство добропорядочных женщин остались дома, проститутки трудились вовсю, правда, на весь город их набралось только восемь. Три, сидевшие за столом Штрассницки, выпили слишком много и, заливисто хохоча, гладили его по волосам, как умеют гладить только проститутки, всем своим видом показывая, что для них это впервой.

Позаботившись о лошади, Алессандро направился к Штрассницки.

— Думаю, донесение я напишу попозже, — услышал он от фельдмаршала, — и, наверно, не буду писать обо всем. — Проститутки пьяно засмеялись. — Я наблюдал за тобой. Мне показалось, ты ездишь верхом, как джентльмен или форейтор[87]… то есть можешь только держать скорость и не падать. Потом подумал… — он отпил шампанского. — Подумал, что ты ездишь, как охотник на лис. А понаблюдав за тобой чуть подольше, убедился, что ты ничуть не хуже любого из моих парней. Ты ездишь верхом, как человек — вроде меня, — который обучен этому с детства и охотился еще до того, как ему исполнилось десять лет, привыкший на своей собственной лошади постоянно ставить себе все новые и новые цели, когда тренировочный лагерь — вся страна.

— Моего жеребца звали Энрико, — ответил Алессандро, — отец купил его для меня в Англии.

— Ты итальянец? — спросила одна из проституток. — У меня есть книга о выпечке. На итальянском. Я так и не смогла ее прочитать. Может, расскажешь мне, что там написано.

— Почему бы не рассказать? — спросил Штрассницки.

— Пошли, — проститутка поднялась, оставляя Штрассницки своим двум товаркам. — У меня есть и игрушечный паровоз, который тебе, возможно, понравится. Мне дал его брат, когда уходил в армию.

— Твой брат жив? — спросил Алессандро, когда они пересекали площадь.

— Да. Он пекарь, и до него снаряды никогда не долетают. Я заняла его комнату.

— А кто твои родители?

— Мать певица. Нашего отца мы не знали, да и она тоже. Она отдала нас нашей тетке, которая отдала нас бабушке, а когда та умерла, мать не захотела брать нас обратно: она певица и постоянно переезжает с места на место. К тому времени моего брата взяли в ученики, а я стала служанкой. Когда его призвали в армию, он хотел, чтобы я сберегла для него комнату. А поскольку я его сестра, государство платит мне какие-то деньги. — Она посмотрела на Алессандро и улыбнулась. — Я совершенно свободна. И делаю все, что захочу. А у тебя как?

— Я никогда не делаю того, что мне хочется.

— Я не об этом. Я про твою семью.

— Все умерли, осталась только сестра.

— Это нас сближает, правда?

— Почему?

— У тебя только сестра, а меня только брат.

— Не думаю, что это нас сближает.

— Тогда, может, постараемся найти что-то, что нас сблизит.

— Ты говоришь, как женщина, с которой я познакомился в Тулоне, — ответил Алессандро. — Она была дочерью адмирала и выглядела совсем как ты: высокая, загорелая блондинка, может, и не с такой крепкой фигурой. Мы оказались в одном купе. Она сказала, что обожает говорить по-итальянски, и пока мы говорили, а она итальянский знала плохо, что-то, по ее словам, случилось с ее бюстгальтером. Я думал, что она предложит мне выйти из купе, но она попросила помочь его поправить.

— Ты, как я понимаю, не отказался.

— Я не смог его починить. Даже не знал, что с ним случилось, но чем больше старался, тем сильнее она дергалась, около застежки все рвалось, и, в конце концов, бюстгальтер держался на одной нитке. Тогда она глубоко вдохнула, и нитка разорвалась.

Губы женщины чуть разошлись, и при выдохах изо рта тянуло шампанским. Она сощурилась, глядя на Алессандро. И они поспешили к ее комнате над пекарней.

* * *

До лагеря Штрассницки, разбитого за городом, Алессандро добрался пешком. Площадь опустела, на улицах царила такая тишина, что он слышал журчания нескольких фонтанов и реки, зажатой между каменных стен набережной. Реку он пересек по одному из нескольких мостиков, посмотрел на текущую воду. В самых темных местах от поверхности отражались звезды. Лагерь гусар расположился на огромном поле, с четырех сторон огороженном высокими деревьями, которые чуть покачивались на ветру. И здесь царили тишина и покой.

Алессандро, на лице которого читалась глубокая удовлетворенность, наклонившись, нырнул под полог палатки Штрассницки, где фельдмаршал сидел на складном стуле, положив ноги на столик, и смотрел на фонарь.

— Мои, боюсь, оказались более требовательными, — сказал Штрассницки.

— Правда?

— Может, тебе следовало взять моих, а мне — твою. Они были ненасытны, просто набрасывались. Наверно, думают, что солдатам именно это и нужно. Они, кстати, лучше других должны знать, что некоторые части тела, как над ними ни трудись, иной раз затвердеть не могут.

Алессандро сел за пишущую машинку, хрустнул пальцами, разминая.

— Мы дальше пекарни не пошли. Пекарь угостил нас свежим хлебом и чаем, так что теперь я, наверное, уснуть не смогу.

— Это неважно, — ответил Штрассницки. — К тому времени, как мы закончим, до подъема останется самая малость. Скажи-ка, почему итальянцы всегда непредсказуемы в отношении женщин?

— О чем это вы?

— Она хотела тебя. Жаждала. Я это видел.

— Я не захотел.

— Почему?

— Когда мы сидели в пекарне за мраморным столиком, на котором пекарь раскатывает тесто, мое желание, ранее сильное, прошло. Смерть не ослабляет верности — только усиливает.

— А кто умер?

— Женщина, которую я люблю.

— Понятно.

— Когда возможности встретиться уже нет, страсть оживает с новой силой.

— Как у Данте с Беатриче.

— Возможно.

— Я знаю, как думают итальянцы, — продолжал Штрассницки. Он мог не проявлять мягкости к своему пленнику. — Уйди в мир душ сейчас, и будешь готов к нему, когда настанет время туда попасть. Посвяти себя вечности и страдай, чтобы страдания не стали для тебя сюрпризом. Ты римлянин, так?

Алессандро кивнул.

— Естественно. Рим — подготовительная школа для Града Небесного, этакий трамплин. Ты берешь земные удовольствия и переводишь их на язык божественного.

— Это называется искусством, — вставил Алессандро.

— А если смерть всего лишь ничто?

— Даже если небес не существует, я побываю там, потому что сам их создам.

— А как насчет удовольствий и веселья?

— Можно и веселиться, если хочется, оставаясь при этом набожным.

— Как Фома Аквинский и Августин? Они в свое время повеселились.

— Мне об этом ничего не известно, — в голосе Алессандро послышались чуть ли не надменные нотки, — но именно Бог решает все вопросы, связанные с жизнью и смертью. Это я узнал на войне.

— Думаешь, Бог собирается познакомить тебя с операциями австрийской армии?

— Не знаю, но, если бы и собирался, наверное, первым делом Ему следовало забросить меня в Вену.

* * *

Штрассницки не переставал удивлять. Наутро после бессонной ночи и для большинства гусар, и для него самого, проведенной в ярко освещенном лагере у города, он погнал всех к горам, которые казались лиловыми в лунном свете, чтобы с приходом зари стать красными, розовыми, светло-розовыми и, наконец, ослепительно-белыми, чуть прикрытыми дымкой тумана.

В поисках места, где он побывал до войны, фельдмаршал вел свои колонны через сосновые леса у подножия холмов. Лошади прибивали траву, перескакивали через стволы упавших деревьев, а полосатые дикие кабаны в ужасе наблюдали за тремя сотнями всадников, которые не обращали на них никакого внимания.

Миновав дубраву, они оказались у красных скал, поросших невысоким хвойным лесом, затем последавали пастбища и болота, а потом они выехали к прекрасному озеру, окруженному гранитными выступами, между которыми встречались полоски берега с мелким белым песочком.

Они бы остановились в любом месте, но Штрассницки направил их на западный берег озера, где в него впадала стекающая с гор река. Длинный язык гранита формировал скат, спускающийся в озеро, и река стекала по нему пятью или шестью прогревающимися на солнце потоками, где-то по дуге, где-то задерживаясь в небольшой запруде, где-то водопадом, а сам гранит цветом напоминал шкуру слона. Особенно сильно вода прогревалась во впадинах, так что стекала в озеро насыщенной кислородом и приятно теплой.

Здесь они провели день. Составили оружие пирамидами и спали, положив головы на седла. Бродили по протокам, которые струились от пруда к пруду, лежали во впадинах с теплой водой, прыгали в озеро с высоты в десять метров, вновь забирались на обрыв, используя уступы и искривленные стволы сосен, укоренившиеся в расщелинах.

Они ничего не ели, зато выпили много воды. После нескольких часов, которые большинство солдат проспало, Алессандро вызвал Штрассницки. Он сидел на плоском камне, смотрел на вершины сосен, курил трубку, и запах дыма ничуть не уступал аромату сосен. Он повернулся к Алессандро.

— Сюрприз. — И указал на пишущую машинку, стоявшую на камне неподалеку с уже вставленным в каретку листом, который чуть покачивался на ветру. — За работу! Бернард, он хорошо разбирается в машинах, разобрал ее, чтобы везти каретку в одной суме, а клавиатуру в другой. Какой роскошный антураж для занудной работы. Мы напишем донесения за два дня, а то и за три или четыре.

— Как же мы это сделаем? — удивился Алессандро. — День еще не закончился.

— По образу и подобию, — ответил Штрассницки.

Алессандро не стал спорить, поставил машинку на колени и хрустнул костяшками, разминая пальцы. «При такой близости машинки, — подумал он, — можно удариться локтями».

— Готов? — спросил Штрассницки, щурясь от яркого солнечного света.

— Да.

— Хорошо. Поехали. Я намерен не указывать время и все такое. Доложу, что написал это не сразу, а значительно позже.

Штрассницки начал диктовать, Алессандро — печатать.

— В части событий, которые я сейчас опишу, донесение составлено позже по некоторым размышлениям, через день после самих действий. Покинув лагерь в обычный час шестью колоннами, мы продвинулись на запад и юго-запад примерно на двадцать километров, после чего повернули на север, как поступали всегда. Поскольку горы и предгорья вдавались в puszta[88], мы уже не могли скакать по бескрайней равнине. В какой-то момент увидели перед собой три долины, которые, согласно карте, вели к городу Яностелек. Разведывательные данные, полученные от местного населения, свидетельствовали о том, что сербы контролируют одну из долин, а возможно, и сам город. Первым в бой с сербами вступил Второй батальон, в центральной долине.

Алессандро поднял голову.

— Я был в составе Второго батальона.

— И что?

— Мы не вступали в бой с сербами. Мы вообще ни с кем не вступали в бой. Это Венгрия. Сербы живут в Сербии. А в Венгрии — венгры.

— Это все отсюда. — Штрассницки постучал пальцами по голове и сжал губы, чтобы затянуться из трубки.

— Что, оттуда?

— Все.

— Может, вы имели в виду Первый или Третий батальоны?

Штрассницки задумался.

— Хорошо, — кивнул он. — Третий батальон. Знаешь, ты итальянец, я из Вены, и мы в Венгрии. Так почему здесь не может быть боснийцев?

— Вы хотите сказать, сербов?

— Да-да, сербов. — Он стал диктовать дальше. — Третий батальон первым вступил в бой с сербами, которые прятались за деревьями и на высоких склонах долины. Сербы выказали свойственную им дисциплину и не открывали огонь, пока колонна полностью не втянулась в долину. Наши люди спешились без команды и сформировали штурмовые группы. В жестком бою в лесу и на крутых склонах они обратили врага в бегство, убив восемнадцать человек. Третий батальон потерял шесть убитыми, девять ранеными. Тем временем Второй батальон, продвигавшийся по центральной долине, повернул назад, услышав вдали выстрелы, чтобы избежать засады.

— Нет, этого не было, — возразил Алессандро.

— Нет, было.

— Нет, не было. Я провел с ними весь день. Мы не никаких слышали выстрелов. Не поворачивали назад.

Штрассницки постучал трубкой по камню, выбивая пепел, потом снова набил ее табаком, раскурил.

— Хорошо. Поправка — Третий батальон.

— Но вы только что продиктовали, что Третий батальон…

— Извини. Первый батальон.

Алессандро напечатал: «Первый батальон».

— Возвращаясь, — продолжал Штрассницки, — Первый батальон угодил в засаду под огонь мортир и пулеметов. Мортиры, правда, выстрелили слишком рано, и только один снаряд взорвался рядом с колонной, предупредив о засаде и позволив остановиться до того, как авангард попал бы под пулеметный огонь. Колонна продвигалась в артиллерийском строю, одной длинной цепочкой, главным образом из-за узости тропы. Так что снаряды причинили лишь незначительный урон, убив одну лошадь и ранив другую, да еще осколком перерубило лямку бинокля. Гусары, оставшиеся без лошадей, быстро оседлали других лошадей и все ускакали из-под огня. Сербы перестали стрелять и оставались на позициях, решив, что стычка закончена, но Первый батальон нашел тропу, которая выводила на гребень склона выше вражеских позиций. Последовала команда спешиться, и гусары изготовились к стрельбе. Сербы, которые заметили их, выстрелили несколько раз из мортир и выпустили несколько пулеметных очередей, но тщетно, потому что наши люди находились вне досягаемости их огня. Зато враг находился в пределах досягаемости наших винтовок на расстоянии примерно тысяча двести метров. Стреляли мы сверху и имели все основания попасть в цель, учитывая точность нашего оружия и кучность стрельбы. И действительно, первыми же выстрелами из «маузеров» мы убили троих, выбив врагов с их позиций. Они отступили на открытую местность, потеряв еще одного человека. Тем временем только Второй батальон проскакал центральную долину, не встретив сопротивления, — Штрассницки помолчал, потом добавил: — Если не считать камнепада, который устроили враги, затаившиеся на гребне.

— Какого камнепада? — удивился Алессандро.

Штрассницки наконец вышел из себя. Повернулся к Алессандро, глубоко затянулся, выдохнул облако дыма.

— Послушай, или ты печатаешь то, что я диктую, или ты уволен!

— Вы не можете меня уволить. Я военнопленный.

— Ты прав. Я не могу тебя уволить, но могу пристрелить. Печатай.

Алессандро вновь склонился над машинкой, выражая тем самым согласие.

— Соединившись на окраине города, батальоны обнаружили, что он захвачен врагом, который оборудовал артиллерийские и пулеметные позиции, натянул колючую проволоку, укрылся за минными полями и земляными насыпями с мешками с песком поверху.

Глаза Алессандро метались из стороны в сторону, он строчил с дикой скоростью.

— Мы — легкая кавалерия, не имеющая необходимого оснащения для осады города. У нас нет артиллерии, только легкие пулеметы. Врагов было немного, порядка ста семидесяти пяти человек, поэтому стычки в долинах оказались таким скоротечными, и мы быстро взяли верх. Их выучка производила впечатление, как и оборонительные рубежи, да и город располагался на берегу канала с каменными стенами, по которому пустили реку, что облегчало оборону. Только та часть города, что выходила на равнину, требовала строительства укреплений. Именно здесь нам противостояли ряды колючей проволоки, минные поля и пристреленные пулеметные позиции. Когда мы прибыли, вокруг начали рваться снаряды. Мы опасались, что те сербы, которых мы рассеяли в долинах, ударят нам в тыл. Могли быть и другие, о которых мы ничего не знали. Настроение моих гусар упало, они устали и проголодались. Офицеры предложили обойти город. Я не только отверг этот план действий, но и отказался отдавать приказ выйти из-под обстрела. Что-то не давало мне покоя. Снаряды продолжали падать, самих мортир мы не видели, зато мои гусары засекли наводчиков (они находились на колокольне) и, не слезая с лошадей, сняли их несколькими винтовочными залпами. Второй раз за день подтвердилась целесообразность вооружения кавалерии длинноствольными винтовками. Снаряды все падали и взрывались, лошади нервно фыркали, некоторые пытались встать на дыбы, и тут я понял, что надо делать. Отправил двух гусар, чтобы они веревкой измерили ширину канала. Когда они вернулись, я приказал положить веревку на землю. Положил пику рядом с веревкой. Отъехал, развернулся и погнал моего жеребца к пике. Он ее перепрыгнул, без особого запаса, но перепрыгнул. Это вдохновило моих людей. Они знали, как я, что пятисотметровый участок берега обороняется десятком стрелков, которых было вполне достаточно, если бы одиночки попытались форсировать реку. Мы выстроились в две колонны лицом к реке. Обороняющиеся здесь сербы поняли, что сейчас произойдет, и начали стрелять. Тогда мы рванулись вперед. Я возглавлял первую колонну, и мы проскочили мимо стрелков, чтобы добраться до основных сил, прежде чем те успеют развернуть пулеметы и мортиры. Вторая волна расправилась со стрелками, пистолетами и саблями. Восемь моих людей погибли как от пуль сербов, так и от удара о каменную стену, если лошади не удавалось допрыгнуть. Семнадцать лошадей не сумели перескочить реку, шестерых мы нашли позже в заводи к западу от города. Седла болтались под ними. Битва за город была короткой и яростной и дорого нам обошлась. Первая линия атаки ударила по врагу с тыла, маленькими группами, не сразу, в течение минуты. Врага победил не столько наш заход в тыл, сколько наши пули, сабли и пики, а также, в немалой степени, наша уверенность, что он обречен. В таких ситуациях безумцы и наркоманы сражаются лучше, чем обычные солдаты, потому что они не могут смириться с поражением, и битва кипела, несмотря на неизбежность ее исхода. Мы прижали их к построенным ими укреплениям, убивали чуть ли не в упор, рубили саблями, но они сопротивлялись до последнего. Мы потеряли двадцать восемь убитыми и пятьдесят ранеными. Некоторые из раненых, скорее всего, умрут. Что касается врага, то шестьдесят одного пленного мы передали первой же колонне военнопленных, которая встретилась нам на дороге. Раненых оставили под присмотром местных охранников. Остальных, числом более сотни, убили.

— Это все? — спросил Алессандро.

— Нет, — покачал головой Штрассницки и продолжал:

— Наши ряды редеют от почти ежедневных стычек с врагом, отряды которого рассыпаны в горах. Здесь надо отметить бесценную помощь разведки, находящейся в постоянном контакте с местными жителями. Они точно направляют нас на врага, который предпочел бы избежать встречи с сильным противником.

— Теперь я понимаю, где ваш второй отряд, — кивнул Алессандро. — Он у вас в голове. Вы уничтожаете его в воображаемых сражениях, чтобы к прибытию в Бельведер от него не осталось ни единого человека, но при этих огромных потерях остальные останутся живы, здоровы и предстанут перед императором, закаленными в битвах. Какая система! Война закончится, вы станете героем, успешно прошедшим самые глубокие долинами смерти!

Штрассницки вытащил револьвер из расшитой кожаной кобуры.

— Приготовься к смерти.

— Послушайте, я же говорил, что у меня осталась только правда. И она проведет меня сквозь смерть. Я готов к ней с того дня, как впервые попал на передовую. Все, что я сказал, правда. Можете застрелить меня хоть тысячу раз, но она от этого не изменится.

— Правда действительно стоит того, чтобы умереть за нее? — спросил Штрассницки, взводя курок. Алессандро видел, что револьвер снят с предохранителя. Подумал, что сейчас его жизнь закончится, и ощутил невероятную радость и облегчение.

— Да, — ответил он. — Да, она того стоит.

Штрассницки прицелился Алессандро в сердце и нажал на спусковой крючок. Раздался сухой щелчок, но выстрела не последовало. Алессандро оставался совершенно спокойным. Он чуть ли не начал привыкать к подобным ситуациям. Думал, что уж сейчас-то отправится на небо, но опять не сложилось.

— Револьвер не заряжен, — объявил Штрассницки. — Ты держался хорошо. Договорившись со смертью, ты проживешь прекрасную жизнь, что бы с тобой ни случилось.

— Почему он не заряжен? Боитесь подстрелить себя на скаку?

— Разумеется, нет. Это оружие случайно не стреляет. Необходимо пять действий, чтобы оно выстрелило, а случайно больше трех не сделать. Запрещают законы теории вероятности, которые, как подсказывает мне интуиция, лежат в основе физики. Нет, просто я его не заряжал. Я пацифист.

— Пацифист!

— Еще в школе я вышел из дома в костюме для верховой езды и высоких сапогах и, спускаясь с лестницы, почувствовал, как на последней ступеньке наступил на птенца, который там спрятался, спасаясь от ястреба. Конечно же, я раздавил его своим весом, он пискнул, а когда я нагнулся посмотреть, откуда этот звук, птенец так посмотрел на меня, что я раз и навсегда понял: даже у животных есть душа. Только у существа с душой могли быть такие выразительные и все понимающие глаза. Но я раздавил птенца, и он умирал. Ему потребовался целый день, чтобы умереть, и с тех пор я тот, кого принято называть пацифистом. Термин неточный и оскорбляющий достоинство, потому что в душе пацифиста мира нет, он подвластен ярости, как и любой другой, просто он не может убить.

— А как насчет беззащитных людей под вашим началом? Вы не станете убивать, если придется, чтобы их спасти?

— Я прижму их к своей груди, и мы погибнем вместе.

— Простите меня, но, хоть я и итальянец, верующий и нахожу ваши принципы интересными, мне бы хотелось перевести разговор на что-то более прозаическое.

— Например?

— Как пацифист стал фельдмаршалом?

— Если бы император узнал, меня бы расстреляли.

— Само собой. Для любого, имеющего власть, непоследовательность — предательство, и вы, несомненно, единственный фельдмаршал на свете за всю историю, живущий согласно принципам ненасилия. Каким же образом вы так высоко продвинулись по службе?

— Удачно женился. Я никогда не думал, что начнется настоящая война, никто не думал. Я прекрасно ездил верхом, моя семья высокого происхождения, и денег у нас полно. Естественно, я поступил в гусары, потому что гусары — цирковая труппа. Цель их существования заключалась в парадах: прекрасные лошади, сверкающие штыки, великолепная форма, множество портных. Посмотри на нас, так мы, казалось, были готовы растерзать врага, но на самом деле никто ни разу не выстрелил в гневе. Я думал, и война будет такой же. Если я не участвовал в парадах, то танцевал на императорских приемах. Летом восьмого года танцевал с принцессой, фавориткой императора, и к Рождеству мы поженились. После этого я стал быстро продвигаться по службе. Когда началась война, уже был полковником, а тут скоропостижно умирает генерал. Командиром назначили меня, произвели в генералы, отправили в Сербию, где мы благодаря моей изобретательности служили честно, но не убили ни души. И, можешь мне поверить, с сербами это сложно, потому что они тоже очень изобретательны, да еще их хлебом не корми, но дай умереть мученической смертью. Фельдмаршал я уже два года. У меня так много медалей, что я превращусь в витрину лавки старьевщика, если надену их все.

— И ни одна не заработана, — вставил Алессандро.

— Au conrtraire[89], — не согласился Штрассницки, — все до единой. Из моих трехсот гусар, которые реально существуют, я не потерял ни одного. Ни одного ребенка мы не оставили без отца, мать — без сына, женщину — без мужа или брата. Когда мы встречаем голодающих крестьян, делимся с ними своими съестными припасами. Мы освобождаем пленных, лечим больных и никого не убиваем.

— Как же вас не раскрыли? Как вышло, что вас не бросили в бой? Не понимаю.

— Все было гораздо сложнее, пока я был генералом, — Штрассницки смотрел мимо сосен со стволами цвета ржавчины на горы, вздымающиеся к синему небу, — и стало совсем просто, когда я стал фельдмаршалом. Фельдмаршал обычно командует одной или несколькими армиями. Это звание несет еще и политическую нагрузку, и по-хорошему я мог бы командовать фронтом. Но, раз у меня всего триста человек, это исключено. Вместо этого я иду, куда хочу, и делаю, что хочу, стараясь не наступать никому на пальцы. Если я вторгнусь в зону операций другого фельдмаршала, мое присутствие станет вызовом его власти, поэтому все только рады, что я никуда не лезу. Вот почему мы путешествуем, ездим всюду, где никто не сражается, и участвуем в воображаемых битвах, причем никто не может ни подтвердить нашего участия в них, ни обвинить нас в том, что никаких сражений не было вовсе. Я набрал еще триста человек, потребовал денег на их подготовку и обеспечение, забрал триста настоящих кавалеристов с русского фронта, отправил их домой к семьям, чуть изменил их имена и фамилии, и, оп-ля, моя призрачная часть вылилась в настоящую, эскадрон за эскадроном, человек за человеком. И в сражениях гибнут только они. Настоящего солдата могли звать Хартмут Данкхаузер. Его комиссовали до того, как мы выступили, а призрачный Хартмут Динкхаузер отправился с нами. Когда Динкхаузер умирает, о нем сообщают в газете, но кого это волнует? Или ты думаешь, кто-то действительно за этим следит?

— Вся бюрократия существует для того, чтобы за этим следить, — возразил Алессандро.

— Именно. У фельдмаршала есть свой штаб. В промышленной стране или в армии, комплектуемой по призыву, ты можешь все, если контролируешь документооборот. Война начинается с манифеста на бумаге и заканчивается бумагой о перемирии. Бумага решает все. Бои — дело второстепенное. Продолжаются они короткое время, результаты зачастую неопределенные, и помнят их… на бумаге. Я мог бы сражаться с монголами или турками, если бы они стояли у ворот Вены, и в этом случае забыл бы о пацифизме. Но теперь мы воюем абсолютно ни за что. Никто не знает, что именно следует спасать, а потому ничего и не спасется. Миллион человек умирает, атакуя и защищая клочок земли, ничем не примечательный до войны. И ведь он останется таким же непримечательным после ее окончания. Когда потомки посмотрят на это время, они будут смотреть глазами побежденных. Ты видел поле боя, усеянное трупами, так? Разумеется, видел. Первое, которое я увидел, подорвало мою веру во все, кроме любви и мира. Я смотрел и думал: потребовались миллиарды людей и несколько тысяч лет, чтобы дойти до такого и создать кофеварку. Мы сражаемся не за идею и не за жизнь. Государства одинаковы с обеих сторон. Мы наслаждались компанией друг друга до войны и будем наслаждаться после. Действительно, вы предательски напали на нас в Тироле, но после того, что мы натворили на Балканах, это более чем заслуженно. Нынешнее время слишком быстрое для империй, которые могут формироваться и существовать, когда мир движется вперед с куда меньшей скоростью. Чем быстрее все происходит, тем меньше вероятность того, что один может управлять многими, потому что за всеми изменениями в масштабе империи не уследить. Австро-Венгрия обречена на развал. В Хофбурге этого не хотят. Само собой. Как и все, они знают, что случится, если Австрия отдаст все. Она останется на карте кучкой мышиного дерьма. Но все равно так и будет. И в сравнении с этим все остальное, наши поступки, участие, точнее, неучастие моего полка в боевых действиях, сущие пустяки.

— Как вы можете со спокойной душой разъезжать по стране, в полной безопасности, останавливаться, чтобы искупаться и поесть устриц, словно ты в отпуске, когда людей рвут в клочья и убивают всеми возможными способами в грязи окопов?

— Поскольку цель любой войны — мир, я сразу выбрал его. Если бы все поступили так же, то в грязи окопов никого бы не рвали в клочья и не убивали всеми возможными способами.

— Не у всех есть такие привилегии. Вы это делаете, потому что в звании фельдмаршала командуете крохотным отрядом.

— Я это понимаю, — кивнул Штрассницки, — и получив редкую возможность, о которой большинство людей не может даже мечтать, я поступил бы непростительно, если бы упустил ее, верно? Поэтому я использую ее по полной.

Алессандро оставалось только удивляться. Он подумал, что никто никогда не поймет, что такое война, поскольку она разнообразна, как жизнь. И думать, что это одни сражения, большая ошибка.

— Вы не уничтожили колонну пленных?

— Мы оставили им целый фургон консервов и выпечки, но до Болгарии они все равно не дойдут. Хочу у тебя кое-что спросить.

— Что?

— У некоторых офицеров есть оперные певцы, которых они взяли в плен. Для меня большая удача заполучить итальянского интеллектуала, тем более что, по мнению Вены, это большая редкость. Но тем не менее ты умеешь петь?

— Нет.

— Правда?

— Я пою ничуть не лучше, чем большинство людей, которые не умеют петь.

— Но ты же итальянец.

— И поэтому должен уметь петь?

— Ну да.

— А вы австриец.

— И что?

— Йодль.

Штрассницки улыбнулся.

— Давай напишем донесение о сегодняшней битве. А если останется время, то и завтрашней.

* * *

В июле и августе полк Штрассницки без конца перемещался от одной границы империи к другой. Три сотни вооруженных до зубов кавалеристов на гнедых и каурых лошадях играли свою роль. Когда они мчались все вместе, по двое или трое в ряд, или эскадронами, или отдельными колоннами, которые с легкостью соединялись или разъединялись, грохотали копыта, летела пыль, бряцало оружие. Они всегда двигались то ли к фронту, то ли от него, и всем казалось, что они или несутся в бой, или только что покинули поле боя. Хотя никто никогда не спрашивал, где разворачиваться, обычно это происходило, когда Штрассницки слышал ружейные выстрелы или видел вспышки орудий. Тогда он останавливал колонну и прислушивался. После чего приподнимался на стременах, указывал в сторону, противоположную звуку, отдавал приказ: «Вперед!» — и они мчались во всю прыть как минимум пять часов.

Две недели занял путь к русскому фронту, хотя война там давно прекратилась, и чтобы убедиться, что русские ничего не замышляют, они патрулировали территорию большую часть августа, останавливаясь на отдых и восстановление сил на берегу чистейших озер и на горных лугах, где играли в футбол и койтс[90].

Города и деревни, не тронутые войной, если не считать отсутствие и гибель большинства мужчин, тихие и наслаждающиеся летом, напоминали Алессандро Италию до 1911 года. В этих спокойных местах, где никогда ничего не случалось, полк Штрассницки следовал на станцию за провиантом, поступившим из Вены, и ждал по десять часов, пока начальник станции вернется с горного склона, где пасет своих коз. Поезда приходили раз в неделю, и после дождя рельсы покрывались налетом ржавчины.

Наконец они встали на отдых в каком-то городке, затерянном в горах Словакии, где Штрассницки перестал писать донесения.

— Пусть поволнуются, пока мы не прибудем в Вену, — пояснил он. — Пусть забудут про наши последние сражения. Тогда не будут задавать лишних вопросов. Мы должны выглядеть безмерно уставшими, а кроме того, мы отвоевались. Все, кого не существует, уже убиты.

Алессандро остался без работы. Они были всего в четырех днях пути от Бельведера и больше не собирались получать довольствие. Пишущую машинку — вместе с бланками донесений — убрали в фургон. В последнюю неделю сентября их палатки стояли на лугу над церковью, и полк ждал, когда закончится война и переменится погода.

Погода и правда переменилась. Ночью лошади дрожали, днем солнце светило ярко, но воздух оставался холодным. Алессандро плавал в реке, на которой стоял город, и мог оставаться в воде, сколько требовалось, чтобы доплыть до больших валунов, выступавших из нее на середине, где вытягивался на камне под лучами солнца. Всю неделю он проделывал это вместо обеда, поскольку обед из распорядка дня исключили.

Штрассницки счел, что все слишком растолстели, а прибытие в столицу откормленных гусей могло вызвать вопросы, что они делали на войне. Поэтому фургоны отправили в Вену, часовые бдительно охраняли крошечный запас еды, и фельдмаршал пообещал расстрелять всякого, кто попытается раздобыть пищу где-то еще. Теперь их кормили два раза в день без всяких разносолов. Утром они получали яйцо, галету и миску пустого мясного бульона. Вечером — яйцо, галету и миску пустого мясного бульона. В особые дни в бульоне плавала морковка.

Все ели медленно и ходили по лагерю, как в трансе. Благодаря длинным марш-броскам и плаванью ожирением никто не страдал, но Штрассницки хотел, чтобы они выглядели истощенными. Он также хотел видеть их загорелыми и сильными, поэтому заставлял заниматься физической подготовкой и оставаться на солнце от зари до зари. Никто особо не возражал, потому что в тени уже властвовал холод.

День Алессандро начинался в шесть, когда он просыпался от голода. Завтракали в восемь. С половины девятого до двенадцати он вместе с остальными занимался физической подготовкой. Потом, слишком уставшие, чтобы продолжать, многие шли к реке и плыли к валунам, где часами валялись без движения, словно ящерицы. Валун Алессандро, самый плоский и удобно расположенный, достался ему только потому, что больше никому не удавалось на него залезть. Именно лежа на нем, над водой, но в шуме потока, Алессандро осознал, что пережил войну.

И без газет гусары Штрассницки чувствовали, что война подходит к концу. Фронтовики особенно тревожились в самом конце войны, опасаясь, что их убьют за месяц, неделю, час, даже минуту до перемирия. Когда все знают, что стрельба со дня на день прекратится, что зазор между действием и намерениями зависит исключительно от бюрократии и связи, самым трудным становится день, предшествующий подписанию перемирия.

Для Алессандро и необычного подразделения, к которому он прибился волей судьбы, все выглядело иначе, потому что им ничего не угрожало. Впереди ждала мирная жизнь со всеми ее удовольствиями. Погода менялась, как и положено осенью. Еще немного, и воздух станет холодным, а ветры погонят ворон из степей России в сравнительно более теплую Вену. Все начнется заново — от нового учебного года до сезона в оперном театре, новых государств, нового мира. Солдаты разъедутся по домам, где найдут новых женщин, одетых в новые одежды, и родятся новые дети.

Там и там ученые начнут писать историю. И он, Алессандро, каким-то образом вернется в Рим, хотя возвращаться-то ему и не к кому. Он подумал о том, что в опустевшем мире римской осени знакомые будут цениться куда больше, чем прежде. А может, ему тоже следует начать все сначала, с чистого листа.

Штрассницки исчез седьмого и вернулся десятого. В одиночку ездил в Прагу, где узнал, что война, как он и думал, близка к завершению. Но на всякий случай он решил продержать своих людей на лугу над церковью до первой недели октября.

Ударили морозы. По вечерам, до того как разойтись по палаткам и улечься в кровать, они сидели в церкви, которую согревала огромная белая с золотом печь. В ней жарко пылали сосновые и еловые поленья. Плавать Алессандро уже не мог: уровень воды в реке поднялся, и стало слишком холодно.

Двадцать девятого сентября они поели жареной курятины, а тридцатого поняли, что не смогут взять с собой палатки, месяц простоявшие на лугу, потому что фургоны давно укатили. Первого октября они позавтракали чаем и бутербродами с маслом и джемом. Упаковали седельные сумы и в девять утра построились. Оставив палатки, покинули луг, медленно проехали через город, а добравшись до главной дороги, пустили лошадей галопом. После четырех дней скачки, по ходу которой они мало ели, мало спали, не брились и не меняли одежду, полк оказался на равнине, ведущей к Дунаю.

Вскоре после полудня они увидели Каленберг[91], а скоро и столицу империи. После маленьких городов и горных деревень Вена, казалось, излучала энергию, точно костер. Темные купола и черепичные крыши блестели, и кавалеристы видели высокие шпили соборов. Дорогу запрудил транспортный поток, так что продвигались они медленно. Алессандро вдруг разволновался сверх всякой меры от ожидания увидеть чайную чашку, сверкающую в солнечном свете, семью, гуляющую в парке, прекрасную девушку, спускающуюся по лестнице… ради чего и велись все великие сражения и в сравнении с чем они бледнели.

Всех так будоражила перспектива мира, что к Дунаю они помчались во весь опор.

* * *

Охранники Хофбурга отвели Алессандро в подземное помещение с выбеленными стенами и сводчатым потолком. Там стояло навытяжку около ста робких итальянских военнопленных, одетых в похожую на пижаму форму, которая у Алессандро ассоциировалась с людьми, услужливо-послушно бредущими по гостиничным коридорам, услужливо-послушно сметающих крошки в латунный совок, услужливо-послушно закрепленный на длинной ручке.

Итальянцы, мягкие, пухлые, бледные, выглядели так, будто не видели боев с начала времен. В сравнении с ними Алессандро, в сапогах, рейтузах и кожаной куртке, смотрелся барином. Плюс выглядел подтянутым, сильным, загорелым.

— Ты! Ты! — презрительно крикнул слуга в напудренном парике. — Ты итальянец?

Алессандро кивнул, только в тот момент осознав, что сверху доносится музыка и ритмичное постукивание ног, кружащихся в танце над сводчатым потолком. Пленников держали под бальным залом. Подняв голову, Алессандро представил себе, что происходит наверху.

— Ты не похож на итальянца, — насмешливым тоном продолжил слуга в парике.

Долгое время пребывая в подчиненных, Алессандро знал, что должен трусливо улыбнуться и попытаться что-то униженно пролепетать. Но вместо этого смотрел сквозь слугу на итальянцев, которые уже начали замечать его отношение к происходящему. В их глазах читалась озабоченность, и они поглядывали на двадцать других слуг более низкого ранга, стоявших у стен, каждый с длинной, чуть ли не до груди, тростью с набалдашником.

— Я Клодвиг, — истерично выкрикнул слуга. — Твой начальник. Это, — он указал на других лакеев, напудренных, в париках, золотистых ливреях, белых, до колен, носках и кожаных туфлях с большими пряжками, — мои помощники. Ты должен называть тех, кто выше тебя по рангу, Hobeit. Ты знаешь немецкий? Это означает высочество, но ты должен запомнить и их имена, для справки.

— Для справки?

— Для справки, Hobeit!

— Для справки, Hobeit?

— Если кто-то, к примеру, велит тебе принести мыло другому или явиться к нему в свечной чулан.

— Понятно.

— Понятно, Hobeit!

— Понятно, Hobeit! — Алессандро проорал «Hobeit» во всю мощь легких, так что его услышали в бальном зале, и некоторые танцоры с недоумением посмотрели на пол.

— Избыток усердия ни к чему.

— Вам тоже.

Клодвиг не услышал последней реплики Алессандро, зато услышали итальянцы. Они очень хорошо знали, о чем говорит его тон, хотя Клодвиг пребывал в полном неведении, и думали, что Алессандро или законченный идиот, или отчаянный храбрец.

Клодвиг повернулся к своим помощникам и слегка кивнул — так особа королевской крови могла кивнуть муравью. Потом назвал всех по имени: Либорий, Мамерт, Маркварт, Непомунк, Набор, Одо, Онно, Ратод, Ратвард, Панкратий, Хиларий, Над, Полипарк, Гандольф, Килиан, Кацилия, Сутувнин и Кортельц.

— Это же шутка, — сказал Алессандро.

— Не понял?

— Вы пошутили.

— Насчет чего?

— Это не имена.

Все помощники выступили на шаг вперед, крепко сжимая трости, готовясь пустить их в ход.

— Не надо! — крикнул один из итальянцев Алессандро, но едва закрыл рот, как трость одного из помощников рассекла воздух, и итальянец рухнул на пол, держась за живот.

Клодвиг сощурился и сделал шаг к Алессандро.

— Я собираюсь отправить тебя туда, — рявкнул он, указывая на потолок, — потому что ты красивый. Но не сейчас! — Его улыбка показалась Алессандро безумной. — Так или иначе, ты должен быть послушным. Мы это требуем.

Алессандро моргнул.

— Ну? Можешь ты быть послушным?

Итальянцы затаили дыхание.

— Да, я могу быть послушным, — ответил Алессандро, разочаровав соотечественников. — Я мастер послушания, но в итальянском стиле. Конечно, имея в подчинении столько итальянцев, вы знаешь, что я имею в виду, Hobeit.

— Нет, не знаю, — возразил Клодвиг, с искренним любопытством.

— Хотите узнать?

Клодвиг кивнул.

— Дело вот в чем, — ответил Алессандро, сощурился, шагнул вперед и со всего размаха врезал Клодвигу в челюсть. Вложил в удар всю свою силу и ярость.

* * *

Алессандро висел на цепях, подвешенный к потолочной балке, Клодвиг хлестал его плетью, а оркестр наверху играл «Голубой Дунай». Алессандро знал этот вальс с далекой юности. Слышал его в горных хижинах и танцевал в посольствах.

В Зимнем дворце, с обреченным императором Австро-Венгрии над головой, он висел на цепях, и его избивал слуга-психопат в напудренном парике. Помимо его сестры, все, кого он любил или к кому чувствовал привязанность, умерли, некоторые прямо у него на глазах, в пламени, расстрелянные, зарубленные, взорванные. Сотня итальянцев в пижамах, несомненно, тоже могла подтвердить, мир просто подошел к концу. «Голубой Дунай», невероятно красивый вальс, теперь казался жестоким и неприятным. Будь Алессандро революционером или циником, он бы возненавидел офицеров в белых штанах и золотых галунах и роскошно одетых женщин, которые проплывали в танце над его головой, но ненависти он не испытывал: он пребывал в мире, созданном им самим.

С каждым ударом плети Клодвига комната наполнялась красными и желтыми вспышками, но после удара Алессандро совершенно не менялся. Даже Клодвиг, собиравшийся бить его до того, как тот обвиснет на цепях, был в ужасе, потому что за час порки Алессандро ни разу не вскрикнул.

В какой-то момент он обошел Алессандро, чтобы посмотреть, жив ли тот. Алессандро следил за ним взглядом и улыбался самому себе, потому что знал: он полностью контролирует себя. Не Клодвига, не Хофбург, не войну, не мир, а себя.

На каждый удар, на каждый звук блестящей музыки наверху Алессандро слышал другую музыку, пусть и тихую, за которой уже не было никакой музыки вовсе, и эта другая музыка идеально сочеталась и с танцами наверху, и с пыткой в подвале, потому что соединяла их воедино и в равной степени превращала в ничто. Он содрогнулся, волосы встали дыбом, электрический разряд пробил тело.

— Что такое? — изумленно спросил Клодвиг, потому что, несмотря на льющуюся кровь, Алессандро вдруг запел.

* * *

Штатские редко понимают солдат. Те, кто видел войну, навсегда будут воспринимать ее естественным состоянием мира, а все остальное — иллюзией. Бывший солдат уверен: когда время ослабит мечту мирной жизни и все подпорки уберут, он вернется в состояние, которое его сердце считает родным. Он грезит о войне и вспоминает ее в мирное время, занимаясь чем-то еще. Мир губит его. Он столкнулся лицом к лицу с великим и загадочным, каковым является смерть, но не умер, и не может не задаваться вопросом, почему?

Когда Алессандро достаточно поправился, чтобы работать, Клодвиг пришел к нему и заплакал. Он, как выяснилось, никогда не бил человека, который при этом бы не кричал, и это вызывало у напудренного парика угрызения совести, усиленные близким окончанием войны и великими изменениями в Зимнем дворце.

— Скажи, что я могу для тебя сделать, — спросил Клодвиг, усевшись на кровать Алессандро.

— Для начала, чуть отодвинься.

Клодвиг выглядел печальным и расстроенным.

— Что я могу для тебя сделать? — повторил он.

Алессандро поднес ладони ко рту, потом сложил рупором.

— Мне нужна информация, — прошептал он.

— Информация?

— Имя пилота одного самолета, который летал над горами прошлой зимой, и где его можно найти.

— Пилота?

— Меня восхитило его мастерство. Он потряс нас всех, даже будучи врагом, и я хочу сказать ему об этом лично. Теперь, когда война почти окончена, я с удовольствием пожму ему руку.

— Он красивый?

— Да, — кивнул Алессандро, — очень.

— Тогда я этого не сделаю! — прокричал Клодвиг, его лицо исказилось.

— Не настолько красивый.

— Не настолько?

— Нет.

— Как он выглядел?

— Он выглядел как византийский сосуд, как амфора.

Клодвиг слушал, как зачарованный.

— Его уши напоминали глиняные ручки, лицо пятнали маленькие красные и золотые керамические квадраты. Летел он головой вниз, шасси — кверху, такой храбрец.

— Я этого не сделаю, — ответил Клодвиг. — Все, что ты говоришь о нем, печалит меня.

Алессандро принял отказ Клодвига.

— Но я пришел, чтобы сказать другое. Поскольку ты еще выздоравливаешь, я не заставлю тебя таскать мусор, скрести котлы или убирать навоз. Вместо этого ты будешь убирать подносы из коридоров.

— В каком смысле?

— Во дворце всегда живет много людей, гости, придворные. Когда они что-то просят, когда бы то ни было, днем или ночью, им приносят это на подносах. Иногда они вызывают лакея, чтобы забрать поднос, но чаще делают проще: выставляют поднос в коридор. Нам не нужны лакеи, чтобы забирать подносы. Прежде это делали итальянские военнопленные. Тебе надо быть ниже травы и тише воды, кланяться, если столкнешься с кем-нибудь из гостей или придворных, а когда будешь нести поднос, смотреть ты должен исключительно в пол. Если идешь без подноса и кого-то увидишь, глубоко поклонись и не понимай глаз. Видишь ли, они постоянно трахаются друг с другом, а мы должны оставаться невидимыми и сами ничего не видеть.

— Какая альтернатива?

— Ты когда-нибудь выгребал навоз?

— Допустим, кто-то из этих людей проснется в четыре утра и попросит артишоки и черную икру или суфле из семги. Повара встанут и разожгут печь?

— Повара ждут и печи разожжены. Все наготове. Все исполняется мгновенно. Кухни здесь размером с Палермо.

— Потрясающе, — усмехнулся Алессандро.

— У меня такое впечатление, — сказал Клодвиг, — что король Италии живет довольно просто, даже с какими-то лишениями. Ничего такого у него нет и в помине, верно?

— Верно, — кивнул Алессандро, — но у него есть специальный резиновый трон с электрическими шарами, и шляпы, напоминающие мертвых страусов.

— Электрическими шарами? — Клодвиг наклонился ближе.

— Hobeit, вы знаете, почему вороны черные?

— Нет, никогда об этом не думал.

— Они отвратительные на вкус и черные, чтобы хищники знали, что они вороны и на вкус отвратительные.

— Почему они не желтые?

— Они живут в холодном климате, а черное поглощает тепло. Им не нужен камуфляж, вот они и используют преимущество своего цвета, который вбирает в себя солнечный свет.

— Почему ты задаешь такие вопросы? — спросил Клодвиг.

— Чтобы напомнить вам, Hobeit, что невозможно спорить с природой.

Следующим вечером Алессандро вышел на работу. Зимние ветры достаточно выстудили город, чтобы печи топились и в огромных залах, и в просторных коридорах дворца. Несколько часов один из помощников Клодвига водил его по коридорам. Он обратил внимание, что все, мимо кого они проходили, выглядели потрясенными и удрученными.

Алессандро решил, что такое настроение связано с состоянием империи и началом зимы, но пусть даже до весны погода не сулила ничего хорошего, он не мог понять, почему некоторые женщины плакали, проходя мимо, а некоторых мужчин так шатало, что они едва шли. Он видел, как бьются их сердца, приподнимая сшитые по фигуре рубашки и жилетки.

— Почему все эти люди так подавлены? — спросил Алессандро проводника.

— А ты не знаешь?

— Нет.

— Сегодня Австрия капитулировала. Война закончена.

Алессандро остановился. Подумал о детях Гварильи.

— Какая напрасная жертва. — Он покачал головой. — Когда меня освободят?

— Италия взяла в плен сотни тысяч. Обмен пленными — часть договора о перемирии, и кто знает, когда это произойдет? Произойдет, конечно. Может, весной. Не волнуйся, ты тоже поедешь домой.

— Зачем?

* * *

Алессандро начинал работу в десять вечера и заканчивал в восемь утра. Теоретически ему полагалось быть невидимым ночным портье, который ходил по коридорам в туфлях на мягкой подошве, встречая только полуночников-аристократов, перебегающих из одного номера в другой, но в начале его смены обитателей дворца отличала бодрость духа. Они словно убегали от степного пожара, потому что в десять они были пьяны от бренди и шампанского и в приподнятом настроении после пяти или шести чашек кофе и шоколада.

Такое сочетание тонизирующих субстанций плюс вальсы, разносившиеся по дворам и коридорам, вызывали забытье, в полной мере соответствующее ожиданию завершения одного образа жизни и насильственного начала другого.

Хотя Алессандро предлагалось отводить взгляд, он этого не делал. Он искал глаза, а через них — души всех, кто ему встречался. Половина передвигалась по широким коридорам, мягко отталкиваясь от одной золоченой стены, чтобы проделать долгий путь к другой.

Они проплывали мимо Алессандро, разговаривая сами с собой, или пробегали мимо, часто в слезах, глядя в пол, чего ждали как раз от него. Пение знаменитых сопрано и баритонов, слышное даже в коридорах, оркестры, играющие музыку, сочиненную в те времена, когда империя процветала, шествуя в светлое будущее, пылающие камины и горящие свечи, разговоры на французском и английском среди людей голубой крови, ощущение корабля, идущего ко дну… Алессандро следил за всем с неослабным вниманием.

Хотя эти люди обменивались высокопарными, обтекаемыми придворными фразами, в которых каждому слову отводилась роль жемчужины для ювелира-императора, в час или два ночи, когда музыка смолкала и народ расходился, Алессандро слышал истинный концерт империи: мужчин, разговаривавших, как женщины, женщин, разговаривавших, как мужчины, щелчки задвижек, вздохи, бурчание, пердеж, крики, рыдания, удары плетей, споры, столь яростные, что вызывали мысли о паре черных ягуаров, сцепившихся в изумрудных джунглях, бормотание под нос, какое слышится, если человек в одиночестве беседует сам с собой, потому что даже среди аристократов, а может, именно среди аристократов, война проредила многие семьи.

Им требовались песни цыган и евреев, сицилийские баллады, моравские стенания, музыка сердца, возрождающегося после поражения, а они располагали разве что музыкой исступления и господства, которая, едва взмыв в воздух, пикировала на землю и разбивалась, точно стекло. Военнопленные жили в подземной казарме, и свет проникал в нее только через маленькие окна под потолком. Ряды деревянных коек, накрытых тонкими серыми одеялами, стояли вдоль стен и по центру. Помещение освещали две газовые лампы под выбеленным потолком.

Они много работали, их плохо кормили (одна из особенностей итальянцев — невозможность расцветать на картошке с солью), они лишились морального духа. Большинство попало в плен в первых сражениях, и военные новости до них не доходили. Услышав, что война закончилась и Италия победила, они окончательно впали в отчаяние, потому что для них ничего не изменилось, и они думали, что они до скончания веков будут ходить в пижамах, а садисты-охранники будут их бить и целовать. Когда Алессандро говорил, что до освобождения осталась пара месяцев, они отказывались ему верить.

Манера говорить, независимость характера выделяли его как лидера, и его благорасположения искали и социалисты, и анархисты, которым нравилось раздавать указания и команды и наказывать тех, кто в недостаточно поддерживает их идеи. Наказывали, естественно, против своей воли (наказаниям, думали они, предстояло отмереть, когда в мире воцарятся их идеалы), вынужденно, но с энтузиазмом.

Им препятствовали сильные религиозные чувства среди солдат, живших в подземной казарме. Они верили истово и молились открыто, а воспоминания о доме и мире переплетались у них с церковью и ее священными символами. Ведя пропаганду, социалисты и анархисты превратили казарму в поле боя с религией, и среди вымотанных военнопленных то и дело вспыхивали жаркие теологические дебаты.

Было восемь утра, Алессандро лежал на кровати, ожидая, пока уйдет дневная смена, чтобы поспать, и тут к нему подошла делегация из троицы военнопленных, настроенных доброжелательно, но готовых к идеологическому диспуту. Дискуссию он вел лежа, напоминая больного, окруженного студентами-медиками. Он наблюдал за маленьким красным клещом, который попал в гладкую выбоину размером с ноготь большого пальца в боковом поручне койки. Клещ пытался выбраться, карабкался по гладким стенкам к краю выбоины, но всякий раз падал обратно и принимался разочарованно бегать по дну. Но тут же предпринимал новую отчаянную попытку.

— Ты образованный и храбрый, — обратился к Алессандро глава делегации.

— Правда? — переспросил Алессандро.

— Здесь в самом разгаре серьезная борьба, — заявили они, не умея вести разговор о пустяках, — и мы хотели бы знать, веришь ли ты в Бога.

— Господи Иисусе, — вырвалось у Алессандро.

— Это означает, что веришь?

— Да, — ответил Алессандро.

— Можешь ты доказать его существование?

— Только не разумом.

— Почему нет?

— Разум исключает веру, — ответил Алессандро, наблюдая, как кроваво-красный клещ вновь рванул вверх. — Он сознательно ограничен. Не функционирует, когда дело касается религии. Средствами разума можно достаточно близко подойти к доказательству существования Бога, но абсолютного доказательства не найти. Все потому, что в границах разума ничего абсолютного нет. Причина в том, что разум зависит от постулатов. Постулаты не требуют доказательств, но при этом необходимы для разума. Бог — постулат. Не думаю, что Бог заинтересован в доказательствах Своего существования, следовательно, не заинтересован и я. В любом случае, у меня есть профессиональные причины верить. Природа и искусство преданно вращаются вокруг Бога. Даже собаки это знают.

— Есть способы поспорить со слепой верой, — ответствовал глава делегации. — Мы сможем сделать это позже, но скажи, что, по-твоему, ты получаешь от веры?

— Ничего, — без запинки ответил Алессандро.

— Ничего? Тогда ты действительно веришь?

— Я никогда не воспринимал серьезно религиозные наставления, — ответил Алессандро, — потому что они излагались языком разума. Я спрашивал всех, кого вы только можете себе представить, от монахинь в детстве до епископов, философов и теологов позже, почему вы говорите о Боге языком разума? И они отвечали, потому что Бог обременил тех, кто верит в Него, способностью доказывать Его существование исключительно на языке Его врагов, а доказать Его существование на этом языке невозможно. «Тогда зачем доказывать?» — спрашивал я. Их ответы показали мне, что в Бога они верят не сильнее вашего. Можете вы представить себе группу людей на берегу во время шторма, оглушенных прибоем, с растрепанными ветром волосами, слезящимися глазами, пытающимися доказать существование ветра и моря? Я не хочу больше того, что у меня есть, мне этого достаточно. И благодарен за это. Я не ожидаю ни награды, ни вечной жизни. Понимаю, что мне суждено оставлять очередные куски своего сердца в тех или иных местах, но все равно люблю Бога каждым атомом моего естества, и буду любить, пока не упаду в тьму небытия.

— Ты благодарен за то, что у тебя есть? — спросили они, их губы искривились в горьких улыбках. Потом лидер добавил: — Ты кусок дерьма в подземной темнице, ты сидишь на картошке с солью и служишь умирающим отбросам умирающего мира. За это ты благодарен?

— Да, — ответил Алессандро после короткого раздумья.

— Почему?

— Я знаю, кем я был, что имел, чего мне недоставало. Я закрываю глаза и вижу лица. Даже закрывая глаза, я вижу свет. И я знал человека в Альто-Адидже, миланца, который держался за свою винтовку и после того, как ему отрубили пальцы. Разве это не странно? — спросил Алессандро. — Я верю в Бога безо всякой надежды, в Бога великолепия и ужаса, а вы не верите, потому что хотите, чтобы вас обнадежили, потому что хотите какого-то коллективного духа, как Сам Господь, чтобы знать, что вели себя правильно и не страдали иллюзиями. Вы больше всего боитесь опереться на балку, которая может переломиться.

— Эти иллюзии — твои иллюзии, — ответил глава делегации, — и твое наказание. Если бы ты сумел освободиться от них, почувствовал бы нечто такое, что мог бы понять как божественность. Освободился бы от тяжкого бремени.

— Я освободился бы от бремени любви и прибыл бы к воротам смерти без решимости, без целеустремленности, без борьбы.

— Скажи, — спросил его глава делегации, — зачем решимость у ворот смерти?

— Жизнь так быстротечна, что целиком проходит у ворот смерти, и ценность решимости в том, что она ускоряет жизнь.

— Я нахожу, что понять это трудно.

— Разумеется, находишь, — подтвердил Алессандро. — Разумеется, находишь. Ты не видишь света. Свет ничего тебе не говорит. Не несет для тебя никакого послания.

После их ухода он лежал на своей койке, глубоко несчастный, и пытался думать о Риме, представлял себе розовые здания и светло-зеленые пальмы, солнечные зайчики, прыгающие с крыши на крышу, черные тени под сенью парков, брызги воды, пляшущие над фонтанами под синим небом.

Он пытался, поглаживая лоб и вспоминая себя больным ребенком, когда отец держал его на руках, а мать медленно проводила рукой ему по лбу, найти утешение. Рубашка его отца пахла трубочным табаком, и руки матери говорили ему то, что он не запомнил бы, если б услышал. Высокая температура вызывала судороги, они боялись, что могут его потерять, и уже сделали все, что могли, поэтому просто держали его на руках и гладили по голове. Учащенно дышавший ребенок не отрывал глаз от окна, потому что ставни закрыли, но свет проникал в щели и врывался через трещины.

Снег падал галлюцинаторными серыми полосками за древними окнами дворца, Алессандро сидел за длинным деревянным столом, на котором ели военнопленные. Он и тысячи других злились и приходили в отчаяние от того, что оставались военнопленными, когда война уже закончилась, и думали, что, скорее всего, уедут домой к Рождеству. За окном таял свет, фонари становились ярче и теплее, цветом напоминая янтарь или солнце в Африке. Алессандро медленно ел картошку с солью. Каждому военнопленному давали пол-литра пива, чтобы картошка пахла хоть чем-то, и настроение немного улучшалось.

Он сел поближе к тому месту, где обычно сидели уборщики навоза. Ждал их возвращения из школы верховой езды и думал о побеге. Форма с золотыми галунами и медалями и липпициан[92] позволили бы ему добраться до любого места в столице. Он знал, где находится военное министерство. Мог говорить на пристойном немецком, причем с венгерским акцентом. Ему не составило бы труда изобразить нетерпеливого начальника, потребовать необходимые ему сведения, а получив их, он бы отправился на поиски пилота, даже на дальнюю границу империи. Но большинство пилотов, скорее всего, уже демобилизовались и жили в столице или недалеко от нее.

Размышления Алессандро прервало появление уборщиков навоза. Выглядели они не военнопленными, а рабочими, которых подвергают нещадной эксплуатации. Они почти четыре года выгребали липпицианский навоз и за это время, похоже, уже смирились с тем, что деваться некуда.

Поначалу Алессандро сосредоточился на двоих, которые выглядели более аккуратными и цивилизованными, чем третий, неопрятный гигант с мясистыми красными губами и глазами навыкате, но эта парочка не пожелала и слышать о том, чтобы поменяться работой. А если Клодвиг узнает, а он обязательно узнает? Да и зачем Алессандро это нужно? К чему дергаться, когда до освобождения совсем ничего? Они не пожелали иметь с ним никаких дел.

С неохотой он повернулся к гиганту, от его выпученных, налитых кровью глаз его мутило.

— А ты как? — спросил Алессандро.

— Что как?

— Не хочешь поменяться со мной работой?

— Что надо делать?

— Ходить по коридорам и время от времени поднимать подносы. Можешь доедать оставленный шоколад, креветок, рогалики, послушаешь музыку.

— Что такое креветки? — спросил гигант.

— Морские продукты, — ответил Алессандро.

Гигант поерзал на скамье.

— А смысл? Почему ты хочешь оставить свою работу и взяться за мою? Зачем мне это надо? Тебе-то какая выгода?

— У меня… у меня начинаются жуткие головные боли, если я не провожу какое-то время на воздухе и не даю себе физическую нагрузку. Не люблю я работать под крышей, даже зимой. У большинства людей нет потребности быть под открытым небом, и они высоко ценят мою теперешнюю работу.

— Мне нравится моя работа, — ответил гигант. — Мы можем спать на сене, и никто нас не дергает.

— Вас что, не охраняют?

— Троих-то человек? С какой стати?

— Но вы же можете взять лошадь и ускакать?

— Да кто умеет скакать на лошади? — гигант огляделся. — На что мне это? Я никогда не слышал о креветках. — Его глаза блеснули, насколько могли блеснуть.

Алессандро воздержался от дальнейших вопросов, понимая, что накопившееся внутри может ненароком прорваться наружу. Так человек, раз за разом пересчитывающий монеты, обязательно выронит хотя бы одну.

— А кроме того, — на лице гиганта появилась похотливая улыбка, — ничего в твоей работе не сравнится с тем, что я имею в своей.

— В смысле?

— Клодвиг гомик. Все лакеи гомики. И многие наши парни, проведя столько лет без женщин, теперь тоже гомики.

— Но не ты.

— Не я. — Улыбка стала шире, из уголков рта потекли слюни.

— Потому что ты… ты…

— Что такое, не можешь этого сказать? Может, ты тоже гомик? Говори. Я это делаю.

— Делаешь что? — осторожно спросил Алессандро.

— Сношаю лошадей.

— И жеребцов тоже?

— Разумеется, нет. Только дам. Встаю на табуретку, закрываю глаза и представляю себе, что сношаю Квальяльяреллу, но вот попав домой, я, наверное, уже никогда не смогу опять сношать Квальяльяреллу. Наверное, придется найти работу в зоопарке. Когда-нибудь я поимею самку носорога, а может, и жирафиху.

— Как насчет слонихи?

— Только не слониху. Ни они, ни гиппопотамихи меня не привлекают. Итак? — Гигант самодовольно посмотрел на него. — Что в твоей работе есть лучшего, чем в моей?

* * *

Ночью, когда Алессандро шагал по пустынным коридорам дворца, у него было время обдумать ситуацию. В залах с высокими потолками, такими огромными, что с одного конца он плохо видел другой, черные тени разбавлялись оранжевыми отсветами от пламени в больших каминах. Такие места, по его разумению, могли притягивать призраков.

Между двумя и шестью утра подносы попадались редко, и он без опаски мог — хотя это и запрещалось — посидеть на одном из золоченых стульев, которые встречались по пути. Клодвиг избил бы его, если бы увидел, но Клодвиг и его лакеи вышагивали с такой помпой, что Алессандро слышал их издалека, да и человек движущийся бросается в глаза, в отличие от человека сидящего. Алессандро надо было лишь следить за тем, чтобы не заснуть. Однажды он заснул, и его разбудил лакей, заоравший: «Чего разоспался?» Но лакей обслуживал польскую герцогиню и даже не знал, что Алессандро из военнопленных.

Иногда Клодвиг сам пробегал по коридорам, охотясь на спящих слуг, но Алессандро слышал о его приближении еще до того, как тот заворачивал за угол, и успевал опуститься на колени, делая вид, что собирает крошки под стулом, на котором сидел. Клодвиг всегда щупал сиденье, но Алессандро собирая крошки, дул на обивку, и это срабатывало.

За неделю до Рождества Алессандро — планы побега пошли прахом — стоял в конце коридора длиной с полкилометра рядом с одной из огромных печей, в пять раз выше человеческого роста, белой с золотыми листьями. Восходящие потоки воздуха заставляли плясать языки пламени, и тени метались по стенам и потолку, точно крылья больших черных птиц.

Часы показывали половину пятого утра. За обедом Алессандро и другие военнопленные слышали оркестр, репетировавший за обеденным залом для лакеев. Снова и снова, раз сто пятьдесят, с фаготами, гобоями, флейтами-пикколо, окруженными духовыми и струнными, как певчие птицы — кустами, они играли мелодию швейцарской народной песни, исполняемой йодлем, и теперь Алессандро не мог выбросить ее из головы. Она в полной мере соответствовала холодным туманам и снегу за окнами дворца. И как же ему хотелось отправиться в высокие горы, сверкающие ослепительным льдом, куда он всегда уходил, чтобы сбросить человеческие сомнения.

Чуть покачиваясь взад-вперед, невероятно уставший, со «Швейцарским йодлем» в голове, не дающим покоя душе, он общался с отцом. Как и в жизни, рассказывал новости. Хотя Европа обрела мир, он, Алессандро, оставался военнопленным в форме-пижаме с красными нашивками на манжетах и плечах. Бродил по коридорам австрийского императорского дворца с сумерек до зари, собирал подносы, с которых крал шоколад и креветок, пробовал лучшее шампанское, теплое и выдохшееся, со дна бутылок.

Помимо этого его рацион состоял из картошки и соли. Он спал днем, а ночью играл в «поймай-если-сможешь» с похожим на летучую мышь лакеем в напудренном парике.

Для побега Алессандро требовалось найти способ поменяться работой с человеком, который мечтал о сношении с самкой носорога, украсть одну из самых знаменитых, не говоря уже о том, что дорогих, лошадей, проехать по Вене в присвоенной форме, проникнуть в военное ведомство, говоря по-немецки с венгерским акцентом, а потом добраться до Альп, белых и бескрайних, и пересечь их на своих двоих. Только так он мог попасть в Рим.

* * *

В шесть утра, стараясь подавить видения, вызванные усталостью, двигаясь медленно, чтобы сберечь силы, Алессандро шел мимо теплых подвальных кухонь, где жарились и пеклись тысячи блюд, повара выдавливали содержимое кондитерских шприцов, словно боролись с анакондами, уставшие военнопленные по локоть в теплой мыльной воде оттирали присохшую еду. Им предстояло работать двенадцать или пятнадцать часов, и раннее утро никогда не считалось самым легким временем.

Он проходил мимо кладовых и складов упряжи, мимо плотницкой мастерской и салонов париков, миновал коридор, где сидели легионы лакеев, ожидая звонка, и подпрыгивали, как черт из табакерки, когда на огромной доске из красного дерева начинали дребезжать их звонки. Прошел арсенал, где ровными рядами ждали сотни смазанных винтовок и сверкающих штыков. И перед вымощенным камнем поворотом в длинный тоннель, который в одном направлении вел к Испанской школе верховой езды, а в другом — к Зимнему манежу, он поравнялся с прачечной.

Тридцать медных котлов размером не меньше кареты стояли над языками горящего метана, которые покачивались из стороны в сторону, словно букеты сахарной ваты. В кипящих морях, пойманные под медными куполообразными крышками, плавали платья, рубашки, формы, нижнее белье, пальто, полотенца, постельное белье, скатерти и гобелены империи. Очередь лакеев и служанок, некоторые с корзинками, другие с маленькими тележками, выстроилась к длинному прилавку, за которым с полдесятка приемщиков получали или выдавали множество различных предметов, или прошедших через котлы, или только туда направляющихся. Приемщики то и дело исчезали в темном лесу железных стоек, чтобы вернуться с ворохом одежды или постельного белья. Алессандро встал в очередь, наблюдая за процедурой. От приемщиков его отделяло порядка двадцати лакеев и служанок. Слишком тихим голосом — Алессандро ничего не слышал, женщины называли кодовый номер и вскоре уходили с роскошными шелковыми или бархатными платьями. Очередь двигалась быстро, и Алессандро не знал, что и делать, пока хрупкий лакей не выложил на прилавок яркую форму, сверкающую медалями, и объявил, что оставляет ее по просьбе лейтенанта Фрессера. Невысокий старичок унес форму в темный проход между стойками.

Несколько минут спустя Алессандро стоял перед толстой женщиной с сильными руками и в очках. Старичок исчез в море одежды, так что Алессандро ровным и спокойным голосом заявил:

— Лейтенант Фрессер должен получить форму прямо сейчас.

— Она должна быть готова сегодня? — строго спросила женщина.

— Нет, ее принесли сюда недавно.

— Требуется пять дней, чтобы распороть ее, почистить и сшить заново, — объявила женщина, радуясь тому, что может обучить раба премудростям стирки высшего уровня.

— Лейтенанта Фрессера срочно вызвали в армию.

— Если он не будет жаловаться, что мы не успели закончить. — И женщина не сдвинулась с места, пока Алессандро на это не согласился, а он нарочно не спешил.

Потом она исчезла и вернулась с формой, которую подняла точно новорожденного.

— Она?

— Да. Вот его медаль за битву у Сборники-Сетаслава.

Алессандро поспешил прочь. Отметив, что форма, похоже, его размера, скрутил ее, сунул под мышку, вернулся в пустую казарму, положил под матрас, где она была в большей безопасности, чем королевские бриллианты. Ну кому придет в голову заглянуть под матрас итальянского военнопленного?

Алессандро выпил воды, почистил зубы и улегся на кровать. Через месяц-другой, может, к весне, его бы обязательно освободили. Ему, однако, хотелось покинуть Зимний дворец не в серой колонне военнопленных, а на белом коне. Хотелось проехать по Австрии и пересечь горы не в вагоне третьего класса, но опередив остатки отступающей австрийской армии.

Он знал, что война еще в нем и останется надолго, потому что солдаты, пролившие кровь, солдаты навсегда. Им уже не подойдет мирная жизнь. Даже если они где-то и осядут, их замучает скука, а закрывая глаза, они будут видеть своих погибших друзей. Этого они не смогут забыть, не забудут никогда, не позволят себе полностью залечить раны войны, именно так будут выражать любовь к друзьям, которые не дожили до окончания войны. И они не переменятся, потому что стали такими, оставшись в живых.

На одном из верхних этажей находился длинный коридор с привычной печью в каждом конце. Поскольку туда вела спиральная лестница, а находились в этой части этажа только три многокомнатных номера, использовались они редко. Селили там гостей невысокого ранга, и они знали, что не должны путаться под ногами. Обычно эти люди приезжали из далекой провинции и ложились спать рано. Зачастую коридор оставался в полном распоряжении Алессандро от сумерек до зари.

Он бесстыдно спал на ковре и набивал печь углем, пока она не раскалялась добела. Пламя отражалось от разрисованных морозом стекол, от ангелов под потолком. Они подмигивали, их крылья подрагивали, точно крылья колибри, и по стенам бегали магические тени. И снег, бьющий в окна, а потом исчезающий, напоминал галлюцинации заключенного, страдающего от меланхолии и усталости.

Алессандро проводил много часов, мечтая о Риме и юге, шея болела от усилий, которые он затрачивал, чтобы держать голову, чтобы его глаза, казалось, могли уловить невидимый свет воспоминаний. Через него будто шли электрические разряды, и, будь он из металла, от него летели бы искры. Такое случалось с часовыми на Изонцо, когда призраки и видения приходили к ним в предрассветные часы, сердце бешено колотилось, глаза широко раскрывались, словно читая невидимую книгу.

Примерно в три утра, когда снежинки кружились за окнами, словно морские брызги на картине, изображающей шторм, Алессандро услышал тихую музыку, доносящуюся из одного номера. Она становились все громче, словно те, кто ее играл, сначала боялись, что получат нагоняй, а потом постепенно освоились.

Такой музыки Алессандро слышать не доводилось. Он не узнавал ни инструментов, ни мелодии, создавалось впечатление, будто она доносится с огромных и безжизненных равнин другого мира. Он подумал, что ему это снится.

Приближаясь к источнику звука, чувствовал себя таким уставшим, что пытался вспомнить собственное имя и не мог, словно только наполовину проснулся от зимней спячки. Ему запретили смотреть на гостей двора, не говоря уже о том, чтобы заглядывать в номера без приглашения, но он повернул ручку и тихонько вошел, защищенный только вопросами и предложениями, вроде: «Вы послали за мной, чтобы забрать грязную посуду?» или «Шеф рекомендует сегодня суфле из семги».

Оказавшись в прихожей, он уловил особый дымок, заставивший все его органы чувств бить тревогу и требовать возвращения в коридор. Но он выиграл эту борьбу и прошел в гостиную, откуда и доносилась музыка, теперь громкая, охватывающая со всех сторон, невероятно завораживающая.

Под облаком сизого дыма, висящего в комнате, несмотря на окна, открытые настежь, так что на пол сыпался снег, трое музыкантов, скрестив ноги, сидели на персидском ковре. Индусы, турки, а может, и цыгане, с инструментами странных пропорций и в форме луковицы, какую давно уже забыли на Западе. Украшенный орнаментом гриф струнного инструмента длиной не уступал росту человека, который на нем играл, а основание выглядело как тыква. Это и была тыква. Барабаны звучали резко и отрывисто. Не гремели, звуком напоминая не орудийные залпы, а быстрый перестук козьих копыт. Алессандро не мог понять, для кого играют музыканты? Для себя? Для какого-то аристократа? Для сатира, который развлекается за ширмой с египетскими сексуальными игрушками? Оглядев комнату, Алессандро не увидел ничего, за исключением большущей платформы вроде бы с грудой одежды, снятой с погибших в бою. Удивился, каким образом эта груда могла попасть в гостевой номер Хофбурга, занятого индийскими музыкантами, играющими под облаком опиумного дыма. Может, подумалось ему, это религиозный объект, святыня, как Кааба в Мекке. А может, шатер, в котором развратный австрийский аристократ лежит, попыхивая кальяном или растлевая кузину.

Потом шатер двинулся, сместился слева направо, назад, поднявшись по центру, прежде чем опасть, Алессандро осознал, что с того места, где он стоит, он видит перед собой чей-то затылок. Думая, что это мужчина или женщина сидит на стуле под каким-то навесом, двинулся в обход, чтобы взглянуть на лицо. В этот самый момент колонна синевато-белого дыма вырвалась из ноздрей.

И когда Алессандро оказался лицом к лицу с человеком, который выдохнул дым, у него отвисла челюсть. Это существо — что-то огромное — сидело на стуле, который чуть ли не полностью исчез под ним. Груда одежды оказалась всего лишь несколькими плащами, наброшенными на женщину, которая держала в правой руке конец трубки, ведущей в емкость с водой. Ее левая рука чуть подергивалась, повиснув в воздухе, большущая, вся в жировых складках.

В одном из эссе Алессандро написал, что лицо невозможно описать словами и даже изобразить скульптурно, что это исключительно вотчина художников, потому что оно полностью зависит от бесчисленных вариаций света и цвета, для которых у языка не хватает слов, а у скульптуры нет форм. У языка нет ни малейшего представления о бесконечных углах и пересечениях, образующих улыбку, не только в словах, но и в цифрах. На десяти печатных страницах Алессандро рассуждал о беспомощности фотографий и многих картин, об ужасном несоответствии статуй и посмертных масок, даже несоответствии в смерти лица самому себе. Только великие художники могут передать лицо, утверждал он, а поэтам нечего и пытаться.

Через секунду, однако, стоя перед этим необъятным существом, он осознал, что если и прав, то не полностью. Теперь он видел, оцепенев от потрясения, что лицо, пожалуй, можно совершенно адекватно описать словами, передать фотографией или посмертной маской… если только оно достаточно уродливо. Подбородок отсутствовал. Зато челюсти поражали размерами. Нижняя, покрытая дряблой кожей и бородавками, из которых росли жесткие черные волосы, напоминала балкон в опере. Бледные десны кровоточили, потому что зубы боролись друг с другом, лежали, точно скрещенные мечи или распростертые тела, наклонялись внутрь и изо рта, пытались закрыть пространство между ними. Да, по отдельности они восхищения не вызывали, напоминая клавиши пианино или фишки для маджонга, только черные и коричневые, а от некоторых остались лишь обломки, словно их взорвали динамитом.

И с этого уродство только начиналось. Большие мясистые губы выглядели как губчатые бамперы портовых буксиров, и изнутри на розовом виднелись кровоточащие трещины и струпья. Крылья поросячьего носа раздувались от затрудненного дыхания, глаза до такой степени вылезали из орбит, что Алессандро в ужасе подумал, что они сейчас вылетят в него, точно пробки из бутылок шампанского.

И тут он задрожал от благоговейного трепета.

— Я тебя знаю, — прошептал он, думая, что все-таки грезит.

— Я прячусь, но многие меня знают, — ответила она заторможенно из своего опиумного или гашишного транса.

— Ich traumte, ich tanzte mit einem Schwan! — процитировал Алессандро. — Мне снилось, что я танцую с лебедем! Er hatte die wunderbarsten flauschigen Polster an dem Fussen. У него были такие удивительные белые пушистые подушечки на лапках. Und er war auf einem Mondstrahl in mein Zimmer gekomme. И он вплыл в мою комнату на лунном луче.

Она шевельнулась. Казалось, она пытается что-то вспомнить, но, то ли находясь под действием наркотиков, то ли тронутая воспоминаниями тех далеких дней, когда она была — относительно, естественно, — сильфидой, ничего не сказала.

Не зная, что еще прибавить, Алессандро все же пытался продолжить разговор, но ему удалось только выдавить из себя вопрос: «Сколько вы теперь весите?»

Тень пробежала по ее лицу.

— Пятьсот шестьдесят кило.

— Но спиральная лестница…

— За окном есть балка, крюк и блок, — тут она склонила голову, насколько могла, от стыда. — Там был ты? — спросила она.

Алессандро кивнул.

— Я помню. А теперь ты военнопленный, пусть даже война закончилась.

— Думаю, да, да.

— Не так много пленных попадают в Хофбург.

— Меня привез Штрассницки. В Бельведере я ему уже без надобности.

— Блазиус Штрассницки?

— Да.

— Бедный Блазиус. Ты бы ему уже нигде не понадобился.

— Почему?

— Он погиб.

Алессандро на миг закрыл глаза.

— Вы ошибаетесь.

— Нет, — возразила Лорна. — У итальянцев было слишком много пленных. Императору что-то требовалось на обмен, и, чтобы удержаться на троне, он решил показать, что в Австрии еще есть храбрецы, хотя он и отдал империю на растерзание врагам. И его героической жертвой стал Штрассницки. Он и чуть ли не все его гусары погибли в кавалерийской атаке за укрепленную линию обороны. Они не собирались сдаваться в плен. Пожертвовали собой. Блазиус всегда был таким милым, — продолжала она. — Мы вместе играли детьми. В нем всегда бурлила жизнь, он рассказывал что-то веселое, придумывал какие-то игры, шутил. Мне его жаль. Очень жаль, что его больше нет. Ему было трудно умирать. В этом смысле мы, начинавшие жизнь вместе, оканчиваем ее по-разному. Для меня мир не в радость. Я курю опиум и гашиш, чтобы проводить жизнь в грезах… так легче умереть.

— О чем вы грезите? — спросил Алессандро, открыв глаза.

Ее лицо почти просияло.

— О далеком детстве. Родители любили меня. Носили на руках, целовали. Все время целовали. В три и даже четыре года постоянно обнимали. Будь у меня ребенок, я бы любила его так сильно, как никто и представить себе не может. Жила бы ради него. Во мне так много любви, так много. И она уходит лишь в грезы.

— Почему вы не родили ребенка? — спросил Алессандро.

— Он был бы слишком уродливым, — ответила она, — и страдал бы так же, как я. А кроме того, ни один мужчина никогда не обнимал меня, не говоря уже о том, чтобы заняться со мной любовью. В моих грезах я вижу и это.

— Он с вами нежен? — спросил Алессандро.

— Нет.

— Он знает, как знаете вы, что такое любить и быть любимым?

— Нет. Я могу притворяться.

Не в силах поверить, что делает это, Алессандро произнес слова, от которых она вздрогнула:

— Я знаю мужчину, который жаждет вас.

Она заплакала.

— Но мне кое-что нужно взамен! — вскричал он. — Нужно!

— Что тебе нужно? — сквозь слезы спросила она.

— Вы из королевской семьи. Вы можете многое.

— Что именно? — спросила она. — Что?

— Вы можете попросить кого-нибудь заглянуть в архив, получить информацию о герое войны.

— Да-да. Конечно, могу. Я из королевской семьи.

— Тогда, Лорна, заключайте договор со своим лебедем.

* * *

Когда обед закончился и военнопленные поднимались со скамей, гигант все еще сидел под керосиновой лампой в центре одного из столов. Кто-то запел «Либьямо» из «Травиаты», да так красиво, что языки пламени керосиновых ламп весело заплясали. Алессандро обошел стол. Поскольку он не отрывал глаз от огромной головы гиганта, комната, казалось, вращалась вокруг нее.

Он наблюдал за неаполитанским лицом в два раза больше обычного, купающемся в золотистом свете, растворяющемся в арии, и думал о различиях между музыкой его страны и страны, где он находится в плену. Итальянская музыка всегда ограничивалась возможностями человеческого сердца, радость и восторг оставались в пределах, которые не позволяли человеческому сердцу разорваться, а по части грусти — окончательно потерять надежду. В музыке севера грусть продолжала радость не так далеко, уж точно не туда, где свет совсем уступал место тьме, сужая диапазон чувств.

Создавалось ощущение, что ария трогала даже гиганта-неаполитанца, насильника верховых лошадей, и Алессандро начал разговор на относительно высокой ноте.

— Прекрасное пение, как закат на крышах Неаполя.

— Какой закат? — спросил гигант.

— Тот, что на западе.

— Который именно?

— Обычно происходящий по вечерам. Из Неаполитанского залива корабли отправляются во все уголки Средиземного моря, исчезают в темноте, двигаются медленно и ровно под тающим светом.

Гигант перестал есть и повернулся к Алессандро, всмотрелся в него.

— Ты не священник.

— Нет, не священник.

— И одет не как священник.

— Совершенно верно.

— Тогда о чем ты толкуешь?

— О музыке.

— Какой еще музыке?

— Индийской. Ты любишь индийскую музыку?

— Понятия не имею, что это такое.

— Музыка из Индии.

— Из Индии?

— Да. Это такая страна, где много носорогов.

На лице гиганта появилось скептическое выражение.

— Сколько?

— И не сосчитать.

— И кому они принадлежат?

— Банку Индии. Все граждане, однако, и все приезжие имеют право ездить на них и заботиться о них, кормить сеном, кормить овсом… спать с ними.

— И где же эта страна?

— Далеко, но и не так далеко. Туда можно добраться на пароходе. Ты не хотел бы послушать эту музыку, музыку из тех мест, где бродит множество носорогов? Я могу устроить тебе прослушивание. Устроить?

— Не знаю, — ответил гигант. — А мне разрешат?

— Иногда мы делаем то, чего делать не должны, верно?

— Да, делаем.

— Хорошо. Я все подготовлю. На одну ночь ты пойдешь на мою работу, а я на твою.

— На всю ночь? Я не хочу слушать индийскую музыку всю ночь.

— Там, куда я тебя пошлю, ты найдешь много больше, чем только музыка.

— Найду?

— Да.

И пока в глазах гиганта сверкали вера и сомнение, Алессандро подумал: не обращай внимания на ее печаль, потому что она должна обратиться прямо к Богу, который не сможет ей не ответить.

* * *

Лорна знала чиновника в военном министерстве, который мог бы быть ее близнецом. И хотя виделись они считаное число раз, два пленника, которых пытали на одной дыбе, не могли бы испытывать друг к другу большего сочувствия и доверия. Нарушение установленных правил ради человека, для которого все правила рухнули еще при рождении, несло в себе сладкую месть и глубочайшее удовлетворение: досье пилота скопировали и скомпоновали, конфиденциально и не оставив следов, в десяти различных департаментах, а потом поместили в серую папку с вытесненными серебряными буквами. Алессандро подумал, что в таком же виде досье получил бы любой из министров, если бы вдруг его затребовал. На плотной первосортной бумаге и отпечатанное на машинке, позволяющей печатать красным, зеленым и черным.

Над Грюнзе в тот день появилась бомбардировочная эскадрилья Д-3, летавшая на самолетах «Ханза-Брандербург»[93]. На аккуратно отпечатанном листе указывалось, кто пилотировал какой самолет, и за штурвалом самолета 5Х, номер которого навечно отпечатался в памяти Алессандро, сидел майор Ганс Альфред Андри. Прилагался и рапорт о проведенной операции. Эскадрилья отбомбилась по кавалерийской колонне врага и уничтожила несколько зданий в деревне Грюнзе. Правда, в рапорте не указывалось, что на крыше каждого здания Грюнзе был нарисован большой красный крест на белом фоне. Возможно, через пять или десять лет министерство иностранных дел Австрийской республики могло получить соответствующий запрос и провести надлежащее расследование.

Андри совершил шестьдесят три боевых вылета и по окончании войны вернулся в дом 87/1/4 по Шеллингштрассе в Мюнхене. Шеллингштрассе находилась недалеко от Старой Пинакотеки, где он впервые услышал орудийные залпы.

* * *

Когда Алессандро проснулся на заре, все вокруг вибрировало от энергии грозовых разрядов. Он едва мог удержать руки на месте, следуя глазами за свинцовыми тучами, которые громоздились над городом, впервые подсвеченные зарей с тех пор, как родились над степями России. Грозовой фронт наступал с востока, подминая под себя все новые территории. Тучи постоянно перемещались, сталкиваясь и поглощая друг друга, это создавало ощущение непрерывного движения черно-серых масс. Опускаясь и поднимаясь с огромной скоростью, они словно искали возможность оставаться в мощных потоках воздуха.

Алессандро и оба напарника гиганта, прибыв в конюшню, поначалу тянули время, но в конце концов все-таки принялись за работу. С тачками и лопатами разошлись по рядам стойл. Но вскоре Алессандро вышел из своего ряда с седлом и уздечкой.

— Что ты делаешь? — спросил один из итальянцев. За четыре года он ничего подобного не видел.

— Попробуй догадаться — ответил Алессандро.

Они последовали за ним в стойло липпицана и наблюдали, как он седлает и взнуздывает жеребца.

— Нельзя этого делать, — сказали они.

— Знаю, — ответил он.

— Тогда зачем делаешь?

— А почему я должен торчать здесь? — Алессандро на секунду оторвался от своей работы. — Почему вы должны? Вы тут родились? Война окончена.

— Часовой тебя убьет, как только ты покинешь конюшню. — И говоривший улыбнулся чуть ли не с удовольствием. — Ты не проедешь и двадцати метров.

Закончив седлать лошадь, Алессандро снял гимнастерку, штаны и сапоги, раздевшись догола. Они думали, что он рехнулся, пока он не расстелил форму, и тогда у них вырвалось: «Ах!»

Быстро одевшись, он посмотрел на уборщиков навоза, застывших с отвисшими челюстями.

— Хватит смотреть на меня так, будто я Зевс, — скомандовал он.

— Тебя убьют, — предупредили они.

— Нет, не убьют. Я сам собираюсь кое-кого застрелить, а потом поеду домой. Мне ничто не угрожает. Я вижу будущее, тучи рассеиваются.

— Ты видишь будущее? Как ты можешь видеть будущее?

— Я знаю достаточно много о прошлом, чтобы видеть, как тьма в будущем отступает перед золотистым светом времени. За тучами — заря. Как я вообще могу это знать? Да вот могу, и все. Скоро сами увидите.

Они стали кричать, что их расстреляют, если он сбежит, и ему пришлось стукнуть обоих по затылку лопатой для навоза. Они боялись, что удар оборвет их жизнь, но Алессандро знал, что они просто полежат на сене без сознания.

Потом он отвязал липпицана. С поводьями в одной руке и лопатой для навоза в другой направился к будке часового. Тот уже вышел из будки: понял, что происходит что-то необычное.

— Подержи поводья, — велел ему Алессандро. Тот послушно подчинился.

— Вы немец? — спросил он, когда Алессандро шел у него за спиной.

— Нет, — ответил Алессандро. — Итальянец. — И огрел часового по голове лопатой. Взял пистолет и бумажник, набитый деньгами, оттащил часового в будку и прикрыл одеялом.

Жеребец попался с норовом. Мышцы его ног подрагивали, сила требовала выхода.

* * *

Через открытую дверь товарного вагона, в котором Алессандро ехал к Линцу и Мюнхену, он видел яркую луну, которая освещала поля и горы и, казалось, прыгала с места на место, когда подбрасывало на стыках. Возникала иллюзия, что луна купается в отсветах от покрытой снегом земли, основанная на том, что она не генерирует свет, а всегда только отражает чужой. Солдаты в поезде не могли видеть солнце, теперь поднявшееся над западным полушарием, но видели ярко освещенный снег, и, возможно, потому, что их мир давно уже перевернулся с ног на голову, иллюзии не вызывали у них протеста.

Луна, такая близкая и полная, напоминала римскую луну в августе, ослепительно яркую и идеально круглую, когда она неспешно поднимается над горизонтом, чтобы озарить пальмы Тибра, разрушенные монументы и пепельные поля мягким теплым светом, который, правда, тут же превращается в холодное серебро.

Вместе с Алессандро ехали немцы и австрийцы, попавшие в плен на востоке, французы, пытающиеся добраться до Парижа, воры, дезертиры, действующие подразделения, возвращающиеся на базы и в лагеря, крестьяне, спешащие к своим хозяйствам, отцы, направляющиеся домой к детям, одетые в форму разных армий, в гражданское, в шинели без знаков отличия, в пальто и куртки со знаками отличия, даже закутанные в одеяла с названиями воинских частей и указаниями по тушению огня. На головах у них были каски, островерхие и плоские, как у итальянцев и англичан, овчинные и шерстяные шапки, офицерские фуражки, они везли с собой узлы, перетянутые веревками и шнурами. После стольких лет бритья опасными бритвами с холодной водой и без мыла теперь все они отращивали бороды и знали, что, вернувшись домой, в лохмотьях и одеялах, с изможденными лицами, сверкающими как звезды глазами, напугают ближних, но, когда помоются, отъедятся, да и глаза чуть потускнеют, их семьи постепенно поймут, через что им пришлось пройти, и обнимут со всей душой.

Не всех ждала семья. Алессандро вот не ждала. И ему не приходилось тревожиться из-за того, что необходимо отбить телеграмму домой. Он вполне мог по пути заглянуть в Португалию или Японию, а то и не вернуться вовсе. Никто бы в Риме его не хватился. Где бы ни была сейчас Лучана, ей наверняка сообщили, что он погиб.

Глядя на луну, плывущую над горами, Алессандро вдруг осознал, что сейчас по всей Европе домой возвращаются те, кто считался без вести пропавшим или ошибочно внесенным в списки погибших, кто просто исчез, попал в плен, кого оставили умирать на поле боя. После всех этих неожиданных воссоединений даже семьи, где действительно погиб отец или сын, могли льстить себя надеждой, вот только с годами ей предстояло смениться разочарованием.

Сто тысяч чудес затаились в ожидании, миллионам трагедий предстояло счастливо разрешиться. Не без горечи Алессандро думал о мужьях, которые неожиданно возвращались к женам, и об отцах, которые могли застать деток врасплох играющими во дворе, но когда он увидел, как застывают дети, а потом бегут в объятия отцов, горечь прошла. Чем яснее он представлял себе сцены возвращения, ожидаемые или неожиданные, тем больше желал всех благ тем, кому так повезло, и тем сильнее любил вернувшихся с войны и их детей.

* * *

Привалившись к куче соломы и завернувшись в два купленных одеяла, Алессандро держал наготове пистолет калибра девять миллиметров, который взял у часового, на случай, если кто-то из ехавших в вагоне людей недолюбливает итальянцев или позарится на его вещи. Он пытался придумать, что сказать пограничникам. В хаосе поражения контроль на границе между Германией и Австрией не ослаб, каждая сторона ревностно охраняла то, что у нее еще оставалось.

Длинный поезд отправился в путь из России, по путям другой ширины, так что на границе пришлось менять колесные пары, и в нем ехало столько людей без документов, что Алессандро надеялся проскочить. Если бы он мог письменно ответить на их вопросы, они бы решили, что он немец. Многие немцы, служившие в австрийской армии, покинули ее самовольно, когда окончание войны усилило их тоску по дому, но Алессандро не мог показать ни свежую рану на шее, ни розовый шрам, объясняющий отсутствие голоса. Будь у кого-нибудь спиртное, он бы изобразил пьяного, но напиться от картофельного супа не представлялось возможным. Не мог он притвориться и слабоумным, потому что тогда не смог бы объяснить наличие пистолета, достаточно крупной суммы и формы офицера императорской армии. Да и сам пистолет был проблемой: если б он его где-то спрятал, то больше мог и не найти, а без пистолета обойтись было никак невозможно.

Стоял мороз, он очень устал, поезд шел слишком быстро, чтобы он мог спрыгнуть. Алессандро понимал, что его могут арестовать и расстрелять как шпиона, если на границе не отучились от военных привычек, а судя по тому, что он видел, война еще не отошла в прошлое. В отсутствие хоть одного из официальных документов Орфео, заверенного восковой печатью размером с десертную тарелку, кто мог знать, чем все обернется?

После нескольких лет войны граница и пограничники не казались непреодолимым препятствием, но он не мог покинуть поезд и слишком устал, чтобы придумать способ спастись, поэтому вовсе перестал думать и заснул.

Когда проснулся, поезд стоял в холодном зимнем свете, который просачивается сквозь горы на заре. И хотя открытая дверь смотрела на встающее солнце, воздух в вагоне оставался ледяным.

Мимо проплыли верхушки винтовочных стволов, Алессандро услышал скрип шагов по снегу, но в вагон никто не заглянул. До него донеслись приглушенные голоса пограничников. На заре они всегда бодрствовали и казались более шустрыми, чем пассажиры, но на самом деле были еще более уставшими.

Вагон Алессандро вообще не досматривали. В соседнем убили человека. Кто-то воткнул ему в сердце штык, позарившись на его шерстяную шапку. И теперь предстояло вытаскивать тело.

Потом два пограничника с привычной легкостью запрыгнули в вагон Алессандро. Сверху вниз посмотрели на лежащих на соломе солдат. На лицах читалась жестокость, свойственная пограничникам, но и недоумение: как же они, такие бравые, проиграли войну? Один потребовал документы, но вскоре махнул рукой, когда обтрепанный солдат замешкался, развязывая рюкзак. Второй спросил, не слышали ли они каких-то звуков из соседнего вагона. Ответом ему было молчание да шипение работающего вхолостую парового двигателя. Он стал последовательно всматриваться в лица, но к тому моменту, когда его взгляд добрался до Алессандро, он уже просто скользил по ним. Лицо Алессандро, похоже, никаких вопросов не вызвало. А кроме того, на заре, да еще в мороз у кого могло возникнуть желание приближаться к военнопленным, кишащим вшами и блохами, и обычным солдатам, возвращающимися с востока?

Он спрыгнул вниз, второй пограничник последовал за ним. Через минуту-другую еще двое пограничников подошли к вагону Алессандро и уже собрались залезть в него, но их кто-то позвал, и они передумали.

Скоро поезд тронулся, солнце поднималось все выше, и Алессандро заснул. Одеяла согрели его, вагон продувало свежим воздухом, и во второй половине дня они прибывали в Мюнхен. Еще до того, как он заснул, его начала бить дрожь от мысли о том, что ему предстоит сделать в Мюнхене, но ритмичное постукивание колес сначала успокоило его, а потом усыпило.

* * *

Мюнхен он воспринимал и как вражеский город, и как город искусства. Прошлой ночью прошел сильный снег, и во второй половине дня сильный ветер, слетевший с синего неба, атаковал пышные сугробы, вздымая белые вихри, превращающиеся в просвечиваемый солнцем туман.

Внимание Алессандро привлек толстый нищий. Он увидел его в ресторане у железнодорожного вокзала. Нищий ходил между столиками и по желанию лепил из хлебного мякиша профили обедающих. С двумя длинными и узкими передними зубами, совсем как у грызуна, он создавал профиль любого, кто давал ему кусок хлеба. Алессандро посмотрел на нищего в тот самый момент, когда тот из куска черного заканчивал портрет женщины с внушительным носом, так выступающим вперед, что, казалось, он шествовал впереди лица. Потом нищий съел это произведение искусства и двинулся к следующему столику. Только в Германии, подумал Алессандро, могут быть толстые нищие.

Он бродил по городу, выбирая не близкие и удобные улицы, а те, что наподобие лондонских дорог исчезают вдали, прямые, как стрела. Устремив взгляд на бульвар, он видел, как с деревьев, атакованных ветром, снег взлетал к небу. Благодаря яркому свету его взгляду открывались десять тысяч сверкающих окон и чуть ли не бесконечное число отражений от изъеденных столетиями камней. Небо, сапфировое над Мюнхеном, становилось белесым над Альпами, где огромные массы снега меняли цветовое восприятие синего.

Завороженный формами и красками мира, Алессандро шел без всякой цели, зная, что со временем найдет отель, купит гражданскую одежду и газету — итальянскую, если такая найдется, — а потом примет ванну и заплатит за дополнительную горячую воду. Если бы он не провел четыре года на войне, то не бродил бы сейчас по бульварам так много часов в холоде и голоде, но холод он уже как-то научился выдерживать, а быть голодным из недели в неделю ему было не привыкать. Шагал по городу, смотрел на женщин и детей, стариков и других людей, которые, он это знал, всю войну провели в тылу, это читалось по их умиротворенным лицам. Они никогда не сталкивались с чернотой и вспышками, в которые бросало и Алессандро, и миллионы таких же, как он, солдат.

В небе над головой появился клин гусей, и Алессандро подумал о Рафаэле. Когда клин пересекал линию бульвара, птицы одна за другой складывали крылья, чтобы противостоять мощному порыву ветра, и, точно хвост воздушного змея, который поднимается вслед за ним, стремительно взмывали вверх, словно подброшенные с трамплина. В Лоджиях папы Льва Десятого, в Ватикане, Рафаэль послал в облака навстречу яростному ветру клин гусей со сложенными крыльями. Он творил чудеса с перспективой и убеждал глаз поверить, что в сплошном потолке — ряд широких окон синевы, и в эти яркие окна он поместил птиц, поднимающихся в небо. На центральной панели в светло-желтых тонах, тронутых огнем, окруженный крылатыми ангелами и херувимами, Бог дает скрижали с заповедями Моисею, но взгляд уводится вправо и влево, к боковым панелям, которые показывают открытое небо. Слева гуси, подхваченные ветром, справа в пустом пространстве — сова и ласточка. Сова смотрит вниз, словно сидит на крыше и заглядывает в окно. Ласточка летит от угла к углу с огромной скоростью, близко от воображаемого окна. На его фоне она лишь на миг, но сильные распахнутые крылья, длинный узкий раздвоенный хвост, похожее на пулю тело, прорезающее ветер, кажется, навсегда оставили свой отпечаток на стекле.

В молодости Рафаэль воспевал цвет и рисовал с храбростью солдата, но в поздних работах пожертвовал яркостью ради глубины, рисовал так, словно его глаза видели не только мир, но и далекое огромное поле, на котором этот мир стоит, словно ему начала открываться новая перспектива, новый цвет, новая сила тяготения и новый свет. И над всем этим нависал знак вопроса, потому что, хотя Рафаэль и чувствовал находящееся вне пределов этого мира, впервые в жизни он не доверял своему экстраординарному зрению, не мог положиться на то, что там видел. Он только чувствовал, но что он видел и как он видел, отправляло его в тьму, полную вопросов, на которые он ответить не мог, и благодарности, которую не мог объяснить. Фигуры на его картинах внезапно утратили уверенность и не понимали, что происходит. Словно засвидетельствовали чудо, но произошло оно где-то далеко.

* * *

Алессандро очутился, как и надеялся, в горячей ванне. Он уже почти обрел свободу, но воспоминания терзали его, и образы мелькали и исчезали так быстро, что он не успевал постичь, что они говорят его душе. Когда он покупал новую одежду, ел в ресторане или договаривался о ванне в отеле, они налетали на него, как птицы в бурю, и он не мог укрыться от их разящих ударов, потому что каждый так или иначе нес с собой истину. Такое странное пробуждение после нескольких лет войны разум вынести не мог, и, чтобы не сломаться от напряжения, Алессандро старался переключаться на самое простое: говорил сам с собой о том, что сделал за день, пристально разглядывал мелкие подробности интерьера ванной, где лежал, нежась в горячей воде, из которой торчала только его голова.

Потолок поднимался на пять метров в узкий короб темноты, заполненной облаками пара. Белые стены матово блестели. Температура воздуха не намного превышала наружную. В тщетных попытках избавиться от избытка пара, который постоянно образовывался на поверхности горячей воды, Алессандро чуть приоткрыл окно. За ним чернела ночь, и в щель врывался поток воздуха, такого холодного, что столкновение между ним и поднимающимся паром срывало белые облака с горячей воды и через край ванны сбрасывало на пол.

Бак, в котором нагревалась вода, крепился к стене. В стальном основании колыхались язычки газового пламени, внутри, совсем как в чайнике, булькала, кипела и свистела вода. Из носика, нависающего над краем фаянсовой ванны, словно из хобота латунного слона, лилась мощная струя воды, которая ударялась в дно ванны, а потом поднималась, перемешиваясь с ранее налитой. Излишек выливался через дренажное отверстие, издавая звуки, похожие на журчание горного ручья.

Распаренный, раскрасневшийся, в полуобморочном состоянии, Алессандро смотрел на стул, лежащую на нем новую одежду, стоящую рядом новую обувь: кожаные горные ботинки, для водонепроницаемости пропитанные маслом, темно-синюю фланелевую рубашку, вязаный шерстяной свитер, стального цвета куртку с капюшоном, свернутым в воротник, вязаные шерстяные варежки, толстую шерстяную шапку, шарф из ангорской шерсти. В егерском рюкзаке лежало полдесятка шоколадных батончиков, полкило вяленого мяса, килограмм хлеба, немного пастилы. Плюс фляжка для воды, компас, фонарь со свечой, спички и запасные свечи. В специальных петлях на рюкзаке крепилась пара кошек, по одной с каждой стороны, два ледоруба, с короткой и длинной ручками.

Он купил все это в магазине альпинистского снаряжения, в котором бывал до войны. Сейчас в нем отсутствовали как покупатели, так и карты. Ему сказали, что и первые, и вторые появятся после заключения мира, потому что пока горы и предгорья считаются стратегическими объектами.

В одном кармане куртки Алессандро соседствовали железнодорожный билет до Гармиш-Партенкирхена и пистолет, который он забрал у часового в Школе верховой езды. Ему не хватило времени снять запасные обоймы с ремня солдата, так что его боезапас ограничивался десятью патронами. Один или два он собирался потрать на Андри. А остальными восемью защищаться от немецких и австрийских горно-стрелковых дивизий, которые блокировали путь на юг. Свои шансы он не оценивал ни оптимистически, ни пессимистически, давно узнав на собственном опыте, что в опасных авантюрах, вроде битвы или побега, оптимизм и пессимизм никакой роли не играют.

Наслаждаясь ощущениями горячей ванны — под дребезжание стекла то ли от порывов ветра, то ли потому, что по соседним железнодорожным путям прошел поезд, — Алессандро совершенно забыл, что он солдат. На обед съел мясной суп, большой кусок тушеного мяса, картофель, салат, выпил пива. Чуть не заснул в ванне, с трудом сумел подняться, когда утекла вода и вернулась сила тяжести. В номере его ждали холодные и белые простыни и свежий воздух, который зимний ветер проталкивал в щели. Какое-то время он лежал, глядя на одежду и снаряжение, аккуратно сложенные у кровати и освещенные электрической лампочкой. А когда выключил свет, комната наполнилась рафаэлевскими красками: оттенками красного и зеленого, которые не имели названия. Они пришли, чтобы повести его через горы и вниз, к теплу и славе Рима.

* * *

Когда рано утром Алессандро шел по улицам Мюнхена, снег казался мягче, чем вчера, а солнце — жарче. Он чуть подволакивал ноги, дышал учащенно, словно в разреженном воздухе, щурился — не столько от света, а потому что свело лицевые мышцы.

Дверь открылась, и на пороге возник высокий человек в эдвардианском костюме и медицинском халате с вышитым кадуцеем на рукаве. Халат покрывали пятна краски разных цветов, а вместе с теплым воздухом в нос Алессандро ударил запах скипидара.

Сперва бывший майор с недоумением уставился на, как он решил, англичанина-альпиниста, но в следующий миг Алессандро втолкнул его в дом, закрыл дверь и вытащил пистолет. Андри не решался раскрыть рта.

Алессандро мотнул головой, предлагая хозяину дома пройти в большую комнату, французское окно которой выходило в сад. В студии, полной картин, одна, на три четверти законченная, стояла на мольберте: солдаты в окопах, спиной к зрителю, всматривались через бруствер в сломанные деревья и горящие кусты.

— Черт бы тебя побрал, — прорычал Алессандро. — Плевать мне, хорошие у тебя картины или плохие.

Андри понял ситуацию, но, как и Алессандро, был солдатом и не боялся умереть. Он ощущал то же самое в тот момент, когда бросал самолет в глубокое пике или закладывал крутой вираж, чтобы атаковать врага. Улыбнулся с легкой горчинкой.

— Я вижу, война подняла искусствоведческую критику на новую ступень. Раньше вы несли чушь, а теперь решаете вопрос кардинально. Ты пришел, чтобы отомстить за какие-то мои действия в воздухе.

— Да.

— Ты был летчиком?

— Пехотинцем.

— Бомбежка на бреющем полете в Коль-ди-Лане. Вашим окопам тогда крепко досталось. Для нас выдался удачный день. У вас была только одна зенитка, да и та перестала стрелять. Могу тебя понять, если ты воевал в Коль-ди-Лане.

— Я не воевал в Коль-ди-Лане.

— В Кляйнальпеншпитце?

Алессандро покачал головой.

— В Гроссен Шлонлайтшнайте? Который вы называете Доломити ди Сесто?

С каждой новой неверной догадкой Андри чувствовал, что углубляет себе могилу, но и молчать не мог.

— В Бренте?

— Да.

— Кавалерийская колонна в Грюнзе?

— Не колонна, они были солдатами.

— Тогда что? — спросил Андри, подняв плечи.

— Госпиталь.

— Мои бомбы легли мимо цели. — В голосе Андри послышались нотки негодования, но прозвучал он убедительно. — Колонна двигалась между домами.

— Это твоя первая ложь.

— Я не лгу.

— Лжешь. Я там был. И все видел. Колонна уже рассеялась, целей для бомбардировки не осталось, но ты вернулся. Разбомбил именно тот дом.

— Это не так! — гнул свое Андри.

— Так, — покачал головой Алессандро. — Я читал написанный тобой рапорт об операции.

— Как тебе это удалось? — удивился Андри, негодование сменилось паникой и раздражением. — Как ты меня нашел? Именно так? По моему рапорту австрийской армии? Они рехнулись?

— Удивительно, правда? — В голосе Алессандро не слышалось вопросительных ноток. — Кто бы мог подумать, что бюрократы правят миром.

— На войне такое случается, — Андри попытался спасти свою жизнь. — Ни одна сторона не является образцом добродетели. — В голосе послышалось отчаяние. — Ты пришел меня убить.

— Да.

— Зачем тебе моя смерть? Я бы мог рисовать. Я мог бы рисовать еще сорок лет.

— Ты умрешь.

— Но что в этом хорошего?

— Я смотрю на это иначе. Для меня это чистое торжество справедливости. Ничего утилитарного, только эстетика. Загляни в свои книги о симметрии. А что хорошего? Может, на другой войне ты разбомбишь еще один госпиталь.

— В наше время другой войны не будет.

— В твое точно, — Алессандро поднял пистолет. — В доме, который ты разбомбил, было много солдат. Некоторые уже умирали. Другие надеялись выйти из госпиталя и вернуться к своим семьям. И кто их этого лишил? — На миг у Алессандро перехватило дыхание. Потом он дрожащим голосом проговорил: — Медсестры, десять или больше. — Он наклонился вперед. — Кто такие, по-твоему, медсестры? Молоденькие девушки. После того как ты улетел, развалины так пылали, что я не смог подойти. Одна из них была… — Алессандро не смог договорить. Просто стоял, и его трясло.

— Она бы хотела, чтобы ты это сделал? — спросил Андри.

И тут Алессандро успокоился. Через пару секунд улыбнулся и ответил:

— Почему бы тебе не задать этот вопрос ей?

Андри, смирившись, кивнул.

— Ладно. Больше мне сказать нечего. Я думал, что все позади. Пытался чувствовать себя счастливым эти последние месяцы. Пусть будет так.

Справа с грохотом открылась дверь. От неожиданности Алессандро развернулся, держа пистолет обеими руками, но увидел лишь девочку шести-семи лет. В пальто из грубой шерсти, с заплетенными в косички волосами, со школьным портфелем в руке.

— Ты опоздаешь, — укорил ее Андри. — Учительница рассердится.

Она застыла в дверях.

— Это Ильзе-Мария, моя дочь. Ильзе… иди.

Она не шевельнулась.

Алессандро смотрел на ребенка, потом, опустив пистолет, повернулся к отцу.

— Ты победил меня уже второй раз.

* * *

Когда Алессандро в первый раз стоял лицом к лицу с Биндо Альтовити, его окружало так много близких ему людей, что идея одиночества казалась привлекательной. Дом на Джаниколо казался крепостью, несокрушимой временем. Он всегда возвращался в лоно любящей семьи, принимал как должное студенческое братство, мир казался садом прелестных и неподвластных смерти женщин.

Он вновь пошел в тот зал в Старой Пинакотеке. Рука Биндо Альтовити, почти женственно отдыхающая на груди, казалось, выполнена не Рафаэлем, а кем-то из учеников. Тысяча рафаэлевских образов для сравнения проносились в памяти Алессандро: могучие боевые кони, свирепое выражение морд которых соответствовало их сущности и напоминало людей; сцены и лица в золотистом свете сумерек; херувимы с лицами более старших детей, потому что младенцы не могли позировать Рафаэлю.

В отличие от более поздних картин, с их нестрогой и галлюцинаторной палитрой, любой из мазков, резкий или смягченный, сверкающие поверхности, воздух на свету, утреннее небо или вечерняя звезда — все подчинялось железной руке Рафаэля. Никаких уловок или причуд, ничего центробежного, ничего неистового, ничего, выпадающего из гармонии, пронизывающей мир и перенесенной на холст. И только груз смертности придавливал, выстраивая все элементы, примиряя все противоречия и вариации.

В своем бесконечном разнообразии модели художника, как представлялось Алессандро, выражали убежденность, что на земле они только на краткий миг, вынырнув из океана душ. Сапфирово-синие и безоблачные небеса служили убежищем, приютом от великих и сокрушительных битв, безмятежным Царствием Небесным, которое скоро оставалось в стороне: большинство пренебрегало им ради воображаемого рая, грубо скомпонованного из позаимствованных элементов небес. Мир — место спокойное, думал Алессандро, его образы запечатлены навечно. Они никуда не исчезают. Их можно запомнить и можно предугадать. В этом обещание и значение живописи, причина хладнокровия Биндо Альтовити. Возможно, когда-нибудь Алессандро сможет взирать на все так же спокойно, как молодой флорентиец, но сейчас его следовало простить за нетерпеливость, потому что он намеревался попасть из Германии в Италию — через горы, зимой, и успех зависел не от продуманности действий, а от удачи и упорства.

* * *

Поезд в Гармиш-Партенкирхен шел практически пустым, в купе второго класса Алессандро ехал один. Дверь и окна сначала смотрели на восток, потом плавно повернулись к югу. Вагон покачивался, а Алессандро спал под лучами бьющего ему в лицо солнца. Левая рука свисала с сиденья.

Во второй половине дня он проснулся от грохота: поезд пересекал реку по железному мосту. Далеко внизу вода мчалась между валунов размером с дом и шапками льда на макушках. Туман заполнял ущелье, радуги накладывались друг на друга, пересекались, исчезали. Поезд поднимался по крутому склону не быстрее пешехода, пересекал ущелья, нырял в тоннели. Чистый и свежий воздух, несмотря на вонь бурого угля, который сжигался в топке, пах хвоей и горным лавром. На юге лежала Австрия.

Алессандро предстояло просочиться сквозь немецкую, австрийскую и итальянскую армии, пограничников, милицию, полицию и районы, где незнакомцев терпеть не могли и не хотели знать. Он решил двинуть через Швейцарию. Не зная ее политики по отношению к военнопленным, сбежавшим после окончания войны, он предполагал, что его накормят, дадут заполнить множество бланков, а потом передадут итальянскому консулу, который расцелует его в обе щеки и посадит в поезд до Рима. Однако горы на западе казались более высокими, чем на юге, у него оставалось все меньше дневного времени, и с каждой лишней минутой пребывания в поезде запас этот таял, а поскольку на западе был прямой путь в Швейцарию, та часть границы могла охраняться особенно бдительно.

Алессандро открыл дверь, спустился по ступенькам, наклонился вперед и спрыгнул в снег. Коснувшись земли, побежал, удерживался на ногах еще пару шагов, но потом потерял равновесие и угодил в большой сугроб. Поезд катился мимо — колеса постукивали, вагоны поскрипывали — и вскоре исчез за поворотом. Остались только сосны с густыми кронами.

Алессандро стряхнул снег с одежды. В тени воздух еще не прогревался, но на весеннем солнце снег уже подтаивал. Кое-где сквозь ледяную корку пробивались островки зеленой травы. Алессандро бы не удивился, увидев и подснежники. В его распоряжении оставалось четыре или пять часов дневного света и час сумерек. Алессандро ровным шагом двинулся вперед, рассчитывая идти и лезть в гору при свете луны.

Сначала путь лежал по крутому лесистому склону, какие обычно видишь из окна поезда. Несмотря на близость к железной дороге, он выглядел и труднодоступным, и притягательным. Ему предстояло преодолеть с полдюжины таких холмов, прежде чем выйти на высокие луга, которые вели к снежным полям и ледникам. В лесах снег не сдуло вовсе и не спрессовало, как на открытых лугах и на горных склонах.

Алессандро шел между деревьев, слушая, как ветер ревет в кронах, ловил среди них клочки синего неба. Поднимаясь все выше, медленно согреваясь и восстанавливая уверенность движений, столь необходимую в горах, он слышал артиллерийские разрывы. Звуки, накрепко отпечатавшиеся в памяти, эхом отражались среди деревьев, а особенно громкие напоминали щелканье кнута.

Его эти далекие разрывы успокаивали. Благодаря им он помнил не только свои идеалы, дружеские чувства и любовные увлечения, но что с ними сталось, как они разлетались вдребезги. В грохоте артиллерии он слышал признание своей веры, оно придавало ему сил, он видел цель в преодолении всех этих холмов, знал, что за горами, пусть он и не видит, что там кто-то его ждет.

* * *

Он пересек шесть кряжей, каждый выше предыдущего, прежде чем миновал последнее дерево по эту сторону Альп. Следующее он мог увидеть только в Италии, а пока его ждал мир ледяных гор. В сумерках они обрели грязно-розовый цвет и казались такими далекими, что он засомневался, сможет ли добраться до них за месяц. Но Алессандро понимал, что это всего лишь забавы света и тени, и на самом деле горы не столь далеки и высоки, какими их видят глаза.

Тут и там на засыпанных снегом пастбищах виднелись сторожки, где он мог укрыться от ветра. Он отыскал самую дальнюю от любого крестьянского дома и от деревни и самую ближнюю к большому леднику, по которому вскоре намеревался подняться. Через несколько часов после сумерек остановился в конце лугов, там, где до ледника было уже так близко, что он чувствовал потоки холодного воздуха, идущие от него и несущие его звуки: потрескивания, поскрипывания, едва слышное громыхание, словно гигантский комод медленно двигали по неровному полу.

Он отыскал сторожку, вошел, зарылся в сено и свернулся, как спящий пес. Разгоряченный после долгой ходьбы, он знал, что уже через полчаса замерзнет. Хотел крепко заснуть еще теплым, чтобы потом подсознательно проскользнуть сквозь холод. Проснувшись, он пойдет дальше, при луне или без нее, потому что холоду он мог противопоставить только одно оружие — движение. Но засыпал он в разгар лета.

Проснулся в полночь, его трясло так, что он едва сумел подняться. Застегнулся на все пуговицы, заправил штаны в носки, надел на себя все шерстяное, что смог найти, распахнул дверь, чуть не съехал по склону, который спускался к ледниковому языку. Луна не плыла по небу, голова трещала, пальцы не гнулись, и он не мог достать еду, хотя уже достаточно согрелся, чтобы поесть.

Пришлось воспользоваться обоими ледорубами. Кошки не требовались, да он бы и не сумел их нацепить. После короткой борьбы с невысокой ледяной стеной ему удалось подтянуться и взобраться на ледник. При удаче лунный или звездный свет указал бы ему путь, но ему требовалось нечто большее, чем удача, чтобы добраться до пиков к восходу.

В чистом небе без единого облачка ярко сияли звезды, так что света хватало, и Алессандро это радовало, но не так чтобы сильно. В конце лета реки растаявшего снега прорезали новые трещины в леднике, иногда они заканчивались за несколько сантиметров до поверхности. Идеально ровная полоса снега толщиной в несколько сантиметров могла скрывать под собой пропасть в двадцать этажей. Алессандро никогда не любил ходить по ледникам. Даже в группе из трех-четыре человек, связанных страховочной веревкой. Это ничем не отличалось от прогулки по минному полю. Теперь у него не было ни веревки, ни спутников, ни света, ни даже старой тропы, которая вызывала больше доверия, чем безликая белая равнина.

Поначалу он обходил даже самые маленькие трещины. Потом начал перепрыгивать только через некоторые, и постепенно их становилось все больше и более широких, а к тому времени, когда взошла луна, он уже бежал, разгоняясь перед полетом, а потом парил над глубокими трещинами, ширина которых в самом узком месте могла быть больше метра.

Он приземлялся на карнизы и выступы, которые рушились после того, как он делал следующий шаг. Холодный свет луны не пробивал темноту расщелин, которые выглядели реками черной нефти.

Скоро он уже не думал ни о чем, кроме быстрого продвижения вперед. Риск и физическая нагрузка бодрили его. Он ощущал себя всесильным и неуязвимым. Грациозный, как газель, перескакивал через расщелины, а очутившись на другой стороне, бежал, чувствуя в себе слишком много энергии, чтобы не бежать.

Задолго до рассвета миновал маленькую трещину, не шире газеты. Через четыре или пять метров после нее ждал каньон, для преодоления которого требовалось набрать скорость. Он набрал. Прыгнул далеко и высоко, приземлился на плоский и ровный участок снега. Тут же снег разлетелся во все стороны: он бы не выдержал тяжести Алессандро, даже если бы он попытался пройти по нему на цыпочках.

Алессандро не почувствовал ни страха, ни разочарования, а время застыло. Его охватила великая всепоглощающая радость. Он летел, снег и лед холодили лицо, и в этот долгий миг он полностью освободился от сожалений, вины, печали, ожиданий и честолюбия.

Что-то вырвало его из бесстрашного совершенства и безграничной радости, напомнило о печали и решимости, и он развернул ледоруб с длинной ручкой враспор к сужающимся стенкам расщелины. Обе его части, и головка, и острие, начали стукаться о лед и прорезать в нем все более глубокие каналы. Он крепко держался за ручку, и создавалось ощущение, что в руках у него веревка, которая спускается с блока и постепенно замедляется.

Теперь он падал достаточно медленно, чтобы надеяться, что не разобьется об иззубренное дно, но когда упал, выяснилось, что дно покрыто толстым слоем мягкого снега. Приземлился на одно колено, другая нога согнулась, но не сломалась, ледоруб вонзился в стену. Его поразило, что он невредим, жив и счастлив.

Перед тем как январская заря затеплилась над крышей Европы, за километры от ближайшего человеческого жилья, на снежном поле ледника, огромного, как мегаполис, Алессандро Джулиани стоял на коленях на снегу на дне сорокаметровой расщелины в абсолютной темноте. Кровь шумела в ушах, сердце громко билось, а он смеялся, потому что в точности принял позу сэра Уолтера Рэли, о котором не думал и десятой доли секунды с тех пор, как ему исполнилось девять лет.

* * *

Солнце поднималось в чистое небо, и к тому времени, когда Алессандро выбрался из расщелины, горы уже сверкали под его первыми лучами. К середине утра он миновал ледник и продолжал подъем по узкому ледяному ущелью. Горячее солнце скоро обожгло лицо. Он забыл про еду, но сил у него словно и не убывало, он все поднимался и поднимался в разреженном воздухе.

Осознав в какой-то момент, что слишком быстро расходует энергию, попытался замедлить подъем, дышать более глубоко и ровно, двигаться не так резко, но не смог. Его тянуло вверх, и он сам не мог объяснить, почему, силы не иссякали, он не понимал, из каких источников они берутся. Поднимался он без страховки и, если б сорвался, летел бы добрых пятьсот метров.

На вершине ущелья ветер дул с такой силой, что Алессандро приходилось щуриться, чтобы что-то увидеть. Склон на южной стороне оказался совсем не таким, как на северной, и, похоже, по нему можно было идти. Отойдя от гребня на несколько шагов, Алессандро оглядел открывшуюся внизу панораму. Слева виднелся Инсбрук, маленький пятачок белого, терракотового и синего, — в долине, которая вела к перевалу Бреннера. Там находились огромные военные лагеря, которые Алессандро много лет назад видел из окна поезда. И если они остаются там до сих пор, то в них живут закаленные боями солдаты, а не зеленые новобранцы. Так что он спускался в густонаселенную австрийскую долину, которую решил пересечь при свете дня.

На дне долины он остановился поесть на берегу реки, которая сначала разлилась, а потом отступила, оставив сухой, лишенный снега берег, теплый, точно весной. Он проходил мимо людей на дороге, приветствовал их тирольским: «Scut», — отчего они думали, что он — один из первых альпинистов, вернувшихся в их горы. Один раз встретил отряд конных драгун. Пятьдесят всадников внезапно возникли впереди у поворота дороги. Появились ниоткуда и проскакали мимо, а он только растерянно улыбался. Вероятно, драгуны сочли ниже своего достоинства допрашивать одинокого путника в штанах альпиниста, идущего по горной дороге ясным днем, а может, и вообще плевать на него хотели и проскакали мимо, только прибавив ходу. Алессандро вновь убедился, что радость остаться на свободе острее радости быть свободным.

Добравшись до подножия Штубайталя, он уже преодолел больше половины пути до Италии. Решил начать подъем, даже зная, что подниматься придется в темноте, но луна в ту ночь светила так ярко, что темнота не доставила ему никаких хлопот, и утром он оказался в верхней части северного склона Пан ди Зуккеро, последней горы на пути к Италии. В клубящемся тумане, который прижимало к земле холодное и синее небо, Алессандро, потный от усилий, затрачиваемых на подъем, и замерзающий от холода, доел остатки провизии, выбросил рюкзак и приготовился к последнему марш-броску.

Он знал длинный южный склон Пан ди Зуккеро, который выводил в Италию, пологие снежные поля, которые могли ослепить, сверкая отраженным светом солнца, но он точно знал, что не провалится и не упадет.

* * *

Солнце выжгло туман, который поднимался, таял и наконец совсем исчез, словно дым от потухшего костра. Восточный склон Пана залило тем утренним светом, который побуждал Алессандро не идти, а бежать, но теперь он устал, да и на пальцах появились признаки обморожения. Лицо обгорело и пошло волдырями, щеки и подбородок покрывала трехдневная щетина.

Дорога далась бы в сто раз сложнее, будь погода хуже, он бы, наверное, погиб, но солнце пригревало, а цвет неба зачаровывал альпинистов до такой степени, что они забирались в такие места, откуда иной раз не возвращались.

Пробираться по узким ледяным ущельям уже стало его второй натурой. Подъем на тысячу метров по крохотным трещинам над пустотой не составлял никакого труда. Каждый шаг мог стать последним, но шагал он только увереннее, доведя каждое движение почти до автоматизма. Озабоченность и тревога ушли, уступив место восхищению высотой и гордости за точность каждого шага. В этом он, наверное, уже сравнялся с горным козлом, который никогда не колеблется, зная, что ноги не подведут.

На середине массивного склона, выводившего к гребню, за которым начинался последний спуск, Алессандро почувствовал слабость и головокружение. Ему хотелось отдохнуть, но, разумеется, отдыхать не мог. Даже не решался сбавить скорость.

Короткие вдохи служили метрономом, отмерявшим время между ударами ледорубов, время от времени он поворачивал голову, чтобы сплюнуть. Через час ему стало казаться, что он видит на снегу красные водоросли. По мере приближения к гребню перестал об этом думать, пока пятачок идеально чистого снега не покрылся красными пятнышками после того, как он туда плюнул.

Когда до гребня оставалось пятьдесят метров, над ним взметнулся снег: вдруг поднявшийся ветер сбрасывал его вниз. Снег плясал в воздухе, образуя сверкающий туман. Гребень ожил, пришел в движение, сверкая на ярком солнце.

Алессандро, наоборот, застыл. Раз за разом на секунду засыпал, а потом заставлял себя проснуться. Сон не только доставлял удовольствие. Он окутывал, согревал, утаскивал в себя.

Потом он проснулся усилием воли и поднялся еще на двадцать метров. Понял, что не сможет подняться, если не отдохнет. Вновь заснул, и по мере того, как сон становился все более мягким, теплым, расслабляющим, начал падать, но проснулся, как от удара молнии, который вспыхнул в голове и пробил до пяток, и тут же усталость переродилась в злость и действие.

Ледорубы замелькали так быстро, что он едва их видел. Очки залепили кровь и лед, но ему было жаль тратить время и силы, чтобы сорвать их с лица. Когда поднял голову, кометы снега кружили над ним, осыпая белым дождем, и ветер, пронизанный солнцем, завывал в самое ухо. За гребнем, он это знал, начинается многокилометровый белый склон, а пока ветер все сбрасывал и сбрасывал снег. Впереди его ждал легкий спуск, по которому еще до наступления сумерек он мог добраться до Италии. И если у него хватит сил преодолеть эти два последние метра, война для него закончится. Он встанет на ноги, посмотрит вдаль и в идеально чистом воздухе увидит темно-синюю долину реки По, тонкую линию за снежными вершинами Доломитов. Там, на территории не столь суровой, текли реки и деревья покачивались под теплыми ветрами. В двух метрах от гребня его охватила любовь к золотой осени Рима. Там лежали его прошлое и будущее, все утерянное и все, что он мог обрести. Алессандро спокойно посмотрел на снег, который взлетал к синему небу, и, напрягая последние остатки сил, полез прямо в него.

Глава 9

«Буря»

Адриатическое море мелкое и со всех сторон зажато сушей. Его шторма яростно шумят и ярко сверкают, но волны стихают до того, как превратятся в движущиеся океанские горы, и поверхность моря белеет бурунами, которые в лунном свете напоминают барашков. Это Атлантический океан в гневе со всей мощи набрасывается на сушу и небо. Адриатическое море послушное, волны особого вреда не приносят, а молнии, быстрые и яркие, цвета сливочного масла, напоминают торчащие из воды ходули.

Практически все оно окружено длинными горными хребтами, где собираются лиловые, серые и черные грозовые облака, которые, преодолев перевалы, превращаются в сплошную стену, и заходящее солнце окрашивает ее в спокойные золотые тона.

И когда одна из таких низких серых стен появилась на востоке, напоминая полосу тумана, едва ли кто заметил ее, а те, кто заметил, особого внимания не обратили. Дети строили замки из песка и рыли в нем водоемы, старики читали вчерашние газеты из Рима или Милана, девушки, едва вышедшие из подросткового возраста, чопорно прогуливались вдоль берега, наслаждаясь тем, что мужчины разного возраста обращают внимание на их лебединые руки-ноги и мягкие золотистые волосы.

Только Алессандро Джулиани, застывший на парусиновом шезлонге, следил за надвигающимся штормом. Он попытался, но не смог читать вчерашний номер «Коррьере делла Серы»[94], и, хотя светило солнце, яркое и жаркое, словно в Африке или Сицилии, страницы газеты шевелил прохладный сентябрьский ветерок. Когда тучи поднялись выше и заметно приблизились, а старики зашевелились, потому что, в отличие от внуков, не могли вихрем помчаться по дюнам к отелю, Алессандро сложил «Коррьере делла Серу» и сунул под бедро, чтобы предохранить от больших капель дождя, которые начали прибывать в авангарде грозы.

Ветер запутывал ленты на гондольерских детских шляпах, родители сзывали сыновей и дочерей. Потом далеко в море сверкнула молния, даже без грома, и берег охватила паника. Малышей хватали на руки, словно молнии змеились по песку. Зонты переворачивало. Полотенца уносило ветром.

На пляже работали худые мальчишки с огромными влажными глазами. В униформе они напоминали мартышек. Торопливо собирали шезлонги и зонты, бегом относили к отелю. Один из них, с большущими черными бровями, сросшимися над широким носом, подошел к Алессандро.

— Вам надо пойти в отель. Я должен забрать шезлонг.

Алессандро смотрел на надвигающуюся грозу.

— Синьор?

Алессандро нарочно тянул время, которое быстро убегало. Медленно повернулся к парнишке и широко раскрыл глаза, как бы вопрошая: «Что?»

Тот улыбнулся, продемонстрировав два ряда невероятно белых зубов.

— Синьор! — прокричал он и ткнул сжатым кулаком в сторону грозового фронта, надвигающегося на берег. — Вам надо пойти в отель, уже молнии сверкают!

И действительно, их далекие вспышки отражались в глазах Алессандро. Уголки его рта изогнулись в едва заметной улыбке. Тут перепуганный мальчишка бросился бежать по дюнам, обгоняя ливень. Укрылся на веранде отеля, где гости, в халатах и с корзинками, стояли за стеклом, наблюдая грозу. Убирая зонты и шезлонги вместе с другими мальчишками, он рассказал им об Алессандро, которому предстояло обратиться в пепел и быть унесенным ветром прямо к облакам.

На веранде все видели Алессандро: под проливным дождем он по-прежнему сидел в шезлонге. Его мокрые волосы ветер мотал из стороны в сторону.

Молнии цвета белого золота неуклюже танцевали над бурным морем, подсвечивая черные тучи, из которых вылетели, зигзагами били в воду под разными углами. Громовые раскаты следовали один за другим, придавливая волны и дребезжа оконными стеклами.

— Его убьет! — воскликнула женщина, на всякий случай стоявшая далеко от окон. — Что он делает?

— Он делает то же, что и мы, — ответил какой-то старик, — но только чуть больше. Он, похоже, просто забыл о безопасности.

— А может, никогда не помнил! — воскликнула женщина, которой, судя по голосу, такое безразличие к собственной жизни определенно не нравилось, и ушла с веранды.

«Нет, — подумал старик. — Это не врожденное, такую привычку надо выработать».

Молния ударила так близко от Алессандро, что казалось, вдавила его в шезлонг и погнула деревянные ножки. Ослепленный, он ждал, что следующий разряд освободит его от тьмы, потому что логика молний и их приближение к берегу напоминали логику нарастающего крещендо в музыке. Он не сомневался, что каждая следующая будет бить все ближе, гром будет нарастать, и в конце концов одна из них покончит с ним, к его глубочайшему удовлетворению.

Но не сложилось. Грозе не хватило силы воли обрушиться на берег, его не поразила молния, и сердце осталось целым и невредимым. Он остался в шезлонге под сильнейшим холодным ливнем, который затопил молнии и потом лил до сумерек. Эта стена воды — а не молнии — и заставила Алессандро вернуться в отель, сиявший электрическим светом, словно лайнер, теплой летней ночью идущий от горизонта.

* * *

Как часто случается после сентябрьских гроз, погода установилась холодная и ясная. На берегу дети ходили в свитерах. Корабли неспешно проплывали вдали от берега, в ту и другую сторону, словно расчерчивали море диаграммами. Море так и не успокоилось, волнами накатывало на берег, поверхность шла рябью под свежим ветром, там и сям вскипали белые буруны, чтобы исчезнуть и появиться в другом месте.

Именно в таком море Алессандро и плавал каждый день. Только он решался заплывать на глубину, на него смотрели с восторгом и с презрением одновременно. Его это совершенно не трогало, потому что, миновав мелководье, он спокойно покачивался на высоких волнах, которые скрывали его от тех, кто наблюдал за ним с берега, и чувствовал себя счастливым. Чем дальше он уплывал от берега, тем спокойнее становился, и среди волн, которые никогда не касались берега и не били о борт корабля, мог лечь на спину и дрейфовать, глядя на огромные белые облака. Когда его относило еще дальше, он переворачивался и нырял с широко раскрытыми глазами. Уйдя на максимальную для себя глубину, расслаблялся, раскинув руки и ноги, позволял подводным течениям увлекать его в темно-изумрудную мглу, пока хватало воздуха. Потом, отчаянно работая руками и ногами, спешил на поверхность, прорывал серебряную крышу и в фонтане брызг вдыхал чистый воздух.

Возвращаться он любил под углом к берегу, выходя из воды далеко от того места, где входил, и к своему шезлонгу добирался уже обсохший и полностью владея собой. Привыкнув к весу своего тела и свету, раскрывал газету, откидывался на спинку шезлонга, сдавался, закрывал газету и погружался в полный сновидений сон.

— Я говорю тихо, поэтому, если вы спите, я вас не разбужу и просто уйду, но, если не спите, возможно, вы скажете мне, спите вы или нет, — сказал кто-то Алессандро, который лежал с закрытыми глазами, притворяясь, будто не слышит. — Знаете, у меня в кабинете теперь есть телефон. Когда я кому-то звоню или кто-то звонит мне, разговор начинается словами: «Я вас разбудил?» — даже в два часа дня. И даже если позвонить в четыре утра и спросить об этом, тебе ответят, нет, не разбудил. Почему люди стыдятся сна?

Я думаю, телефон надо выключать в полночь, в тот самый час, когда прекращают ходить автобусы, но, наверное, он очень удобен в чрезвычайных ситуациях. Должен, правда, признаться, я его не жалую. Не нравится мне то, что он творит с людьми. Если я звоню клиенту, его секретарша говорит: «Синьор Убальди на совещании». «И что?» — спрашиваю я. «Позвольте мне записать ваше имя», — отвечает она, на что я всегда говорю: «Ага! И мы проведем медовый месяц в Судане»[95]. Но они не понимают. Вот что делает с людьми телефон.

Алессандро открыл глаза и на продуваемом ветром пляже увидел перед собой человека средних лет в толстом белом халате. Седеющего, крепкого, смущенного, загоревшего. Красноватый оттенок кожи говорил о том, что крови в нем много и циркулирует она с большой скоростью. Он и говорил энергично, пребывая в непрерывном движении, напоминая турецкого борца, который не сможет жить, лишившись возможности практиковать свое мастерство. И при этом, точно так же, как цвет крови прикрывался темным загаром, чувствовалось, что он деликатный и замкнутый.

— Моя жена спрашивает, не согласитесь ли вы выпить с нами чего-нибудь прохладительного и съесть канапе. Мой сын всегда смотрит, как вы плаваете. Я говорил ему об опасности, и он считает вас героем.

— Вы очень любезны, — проговорил Алессандро. Но прежде, чем успел добавить, что не хочет пить и не голоден, борец воскликнул: «Magnifico![96]» — и был таков.

Сын оказался миниатюрной копией отца с большим количеством волос на голове и меньшим — на теле, жена — очаровательной дюймовочкой. Алессандро тут же захотелось притянуть ее к себе и расцеловать это прекрасное, крошечное личико. Макушкой она едва доставала ему до груди, а маленькими изящными ручками напоминал милую и наивную мышку из детских сказок. Тут же он понял, что борец идеальный муж для нее, преданный и нежный защитник. Он сразу догадался, что маленький мальчик особенный, сочетающий в себе качества крепкого, коренастого отца и изысканной матери, пусть даже в свои девять он и напоминает турецкого борца. Алессандро они приглянулись. Такие несовершенные и такие восхитительные, что просто не могли не понравиться, и он не жалел, что его потянуло к ним.

— Момильяно, Артуро, — представился борец очень формально, начав с фамилии.

— Джулиани, Алессандро, — поддержал его почин Алессандро и слегка поклонился.

— Моя жена Аттилия и сын Рафаэлло.

Алессандро подумал о Рафи, другом Рафаэлло с еврейской фамилией.

— Моего друга звали Рафаэлло, — сказал он мальчику. — Рафаэлло Фоа.

На лице борца отразилось удивление.

— Все знают Фоа. Кто его отец?

Алессандро ответил.

— Я его не помню. Чем он занимается?

— Он мясник, в Венеции.

— Я знаю Фоа только в Риме и во Флоренции. Они все бухгалтеры и раввины. А тот, кто был вашим другом, Рафаэлло, что он сейчас делает?

— Погиб на войне.

— Мои соболезнования. Надеюсь, он не мучился.

— Мучился и сильно.

— Вы в этом уверены? Сведения, полученные понаслышке, ненадежны, и не стоит всегда предполагать самое худшее.

— Я до сих пор чувствую его вес, — ответил Алессандро. — И его кровь.

Аттилия так посмотрела на Алессандро, что он почувствовал еще одну волну теплых чувств, усиленную еще и тем, что она — тут сомнений быть не могло — не считала себя привлекательной, возможно, из-за сходства с Дюймовочкой. Свою влюбленность Алессандро полагал знаком уважения к ее мужу, хотя мог только догадываться о мнении Артуро.

— Послушайте, он, наверное, был родственником тех Фоа, которых я знаю, — предположил Артуро. — Я спрошу их, когда увижу. Я с ними знаком, потому что я тоже бухгалтер… бухгалтер-неудачник!

— Неудачник!

— Да. Потому мы и здесь, в этом не самом лучшем отеле, вне сезона, а не на Капри в августе. Разумеется, не хочу сказать, что здесь одни неудачники, но я — именно он.

— Наверно, вы правы. На данный момент я и сам беден как церковная мышь, — по голосу Алессандро чувствовалось, что он и не мечтает когда-нибудь стать богатым. — Работа у меня скучная, неквалифицированная. Я помощник садовника. Даже не садовник — только помощник.

— Для человека, который так хорошо говорит, так смело плавает… никогда бы не подумал, но то, чем занимаюсь я, еще хуже, — признался Артуро.

— Почему такой сильный и энергичный человек, как вы, неудачливый бухгалтер? Вам не хватает ума?

— К сожалению, хватает.

— Тогда почему у вас нет фабрик или флотилий? У вас вид рассерженного магната. Но и рассерженный, вы все равно остаетесь магнатом.

— Я родился, чтобы стоять вне себя, — ответил Артуро.

Алессандро опустился на стул, Рафаэлло принес ему стакан лимонада, Аттилия передала Алессандро тарелку с сыром, сельдереем и хлебными палочками. На секунду Алессандро забыл, что потерял все и всех.

— Мне всегда казалось, — продолжил Артуро, — что везде, за исключением искусства, за исключением таких, как Бетховен и Шатобриан, — у Алессандро широко раскрылись глаза, — люди честолюбивые и успешные проходят по жизни, нигде не спотыкаясь. Словно плывут по волнам, а не в них. Я выяснил, что неудача — это тормоз во времени.

— Это всего лишь отговорка, Артуро, — ласково сказала Аттилия, показывая, что она в этом не уверена, а если это и так, то ей все равно. Артуро же продолжал дальше.

— Я не могу быть удачливым бухгалтером по нескольким причинам. Во-первых, я абсолютно честен. Получаю удовольствие, жертвуя собственными интересами во имя честности. Разве это не ужасно?

— Нет, — одновременно и ровным голосом ответили Алессандро, Аттилия и Рафаэлло.

— И потом, — слова спокойно падали с крепкой челюсти центуриона с черными сверкающими глазами, — большинство бухгалтеров любят игры, и для них работа — игра. Я всегда терпеть не мог игр, всегда считал их потерей времени. Для меня бухгалтерское дело — тяжкий труд. Я страдаю, когда работаю, и мне являются чудесные видения.

— Что за видения? — спросил Алессандро.

— Религиозные и поэтические.

— То есть вы испытываете экстаз, складывая числа?

Артуро понурил голову.

— Я терпеть не могу числа. Они сводят меня с ума, точно так же, как рабы становились мистиками на галерах.

— Такое бывало?

— Разве вы не читали «Дигенис Акрит Калипсис»?

— Вы имеете в виду «Дигенис Акрит», первый византийский роман?

— Нет, «Дигенис Акрит Касипсис», — возразил Артуро. — Первый византийский роман назывался «Мелисса», так?

— Я бы знал, — ответил Алессандро.

— «Дигенис Акрит Калипсис» появился следом. А может, я и перепутал.

— Не важно.

— Вторая причина, почему я бухгалтер-неудачник, заключается в том, что я люблю округлять — даже числа. Я воспринимаю мои подсчеты как вопрос эстетический. К примеру, допустим, вы — мой клиент, и у вас, скажем, семьдесят три тысячи и четыреста лир в военных облигациях, шестьдесят девять тысяч двести тридцать две лиры на банковском счету и вы ежемесячно получаете десять тысяч триста пятьдесят лир арендных платежей. Я изменю числа так, что у вас окажется сто тысяч в военных облигациях, пятьдесят тысяч — на банковском счету, десять тысяч — на расчетном счету и ежемесячно вы будете получать десять тысяч за аренду, но ваш жилец будет сам платить за газ. Я сделаю так, чтобы ваши проценты переводились на отдельный счет, а если сумма получится неровной, я обналичу лишнее и куплю вам что-нибудь идеально симметричное, например, стеклянный шар. Я представляю клиентам отчеты о состоянии их финансов в блокнотах с прекрасными кожаными переплетами, все суммы сбалансированы, шрифты подобраны под цифры. Финансовая система клиента состоит из сосудов постоянного объема, а когда они переполняются, излишек сливается в другие сосуды постоянного объема. Неровные излишки незамедлительно отправляются в повседневные расходы. Моими стараниями клиенты получают новенькие, хрустящие банкноты в муарово-золотых конвертах идеальных пропорций, суммами по тысяче, две, четыре, пять и десять тысяч лир. Я обговариваю контракты, реализационные цены и гонорары в круглых, целых числах. Все потому, что большие числа с хвостом, отличным от нулей, напоминает мне о нашествии насекомых или о том, что человек долго не принимал ванну. — Глаза Артуро сверкали лазурью неба, он продолжил, сжав кулаки: — Я устраиваю так, чтобы в счетах за услуги указывались круглые суммы, а если допускаю ошибку, даже в самом низу заполненной расчетами страницы, ничего не зачеркиваю, не стираю, просто вырываю страницу и начинаю сначала. Для меня криво написанная буква или цифра — ошибка.

— Но при этом ваша одежда и, скажем, прическа небезупречны.

— Мне все равно, как я выгляжу, я забочусь о том, что вне меня, именно поэтому я и неудачник. Я тревожусь о слишком многом в мире, где успех приходит к тому, кто активно избегает лишних тревог, но ничего не могу с собой поделать. Небрежное и асимметричное выводит меня из себя. Возможно, — он покраснел, но не так сильно, как Аттилия, — по этой причине я так увлекся моей женой и по-прежнему увлечен ею, ибо она — гимн идеальным пропорциям. Но именно поэтому мы отдыхаем вне сезона, вторым классом, и живем в квартире на виа Каталане, из окон которой нет никакого вида.

— На втором этаже, — вставил Рафаэлло.

— И она большая, — напомнила мужу Аттилия.

— Да, — кивнул тот, — но веранды нет, вида из окон нет, и она слишком близко к улице.

— Зато рядом с синагогой.

— Далеко от моей работы.

— Ты любишь ходить пешком.

— Только не под дождем.

— В Риме по большей части дождя нет.

— По большей части я не хожу пешком.

— Ты хочешь сказать, дождь идет, когда ты ходишь пешком?

— Ты должна связывать суждение о частоте дождя с определенными периодами времени. Иначе твое отношение к статистике огорчительно.

— Не понимаю, Артуро. И знаю только одно, у нас все есть, и Рафаэлло прочно стоит на ногах… а это ты.

Артуро смотрел на песок, а потом, смущенный комплиментом, повернулся к Алессандро, и на его лице читалось: а ты? Теперь твоя очередь рассказать нам о себе и уравновесить мое признание.

— Я помощник садовника. Это все упрощает. После того, как я это говорю, никто не спрашивает, что я делаю или почему.

— А я спрошу, — возразил Артуро. — Спрошу. Мне крайне интересно.

Прежде чем начать рассказ, Алессандро откинулся на спинку стула и посмотрел на небо, словно черпая вдохновение в свете.

— Вернувшись с войны, я потерял все, но я благодарен за то, что остался жив. Несмотря на то что я видел, несмотря на разрушения, которые стали для меня нормой жизни, несмотря на ранения, после которых я выжил, и память о людях, гораздо лучших, чем я, которые погибли, меня сокрушала благодарность, ни с чем не сравнимая, захватывающая дух благодарность. После демобилизации я ехал на поезде из Вероны в Рим. Знал, что впервые по прибытии в Рим ни мать, ни отец, ни кто-либо еще не будет меня ждать. Стояла зима. Холодная и серая. Поезд заполняли бывшие солдаты, такие же, как я. Это был армейский поезд, экспресс, который не останавливался на станциях. Казалось, он мчался все быстрее и быстрее, вагоны раскачивались из стороны в сторону, летел через поля и рощи, где птицы в испуге взлетали с веток, спасаясь от черного дыма. Я смотрел в окно и, хотя иногда ловил свое отражение в стекле, по большей части видел сельскую глубинку, с древними городками и зданиями, простоявшими на одном месте не одну сотню лет, а ветер, как и всегда, пригибал к земле сухую траву. Возможно, потому, что некоторые мысли и воспоминания не покидали меня, местность казалась серой и мертвой, замусоренной соломой, наполовину похороненной под пятнами снега. Деревья стояли черные, с голыми ветвями, облака казались волнами дыма, клубящимися над горящим городом. Все это лежало передо мной, и я верил, что это все там, и хотел видеть именно это. Но видел совсем другое.

— И что же вы видели? — спросила Аттилия.

— Господи, я видел ранее лето. Деревья окутались зеленью. На ветвях и на земле распускались бутоны, и там, где я не видел зеленого, его заменяло желтое и синее. Яркие цвета, утонченные формы. Лето, каким я его себе представлял, наступило раньше и победило зиму. До войны, если я видел что-то столь же удивительное и прекрасное, как увиденное из окна поезда в тот день… но достаточно. Никогда больше. Впервые я смотрел на победу с позиции поражения, и из-за того, что победа не была моей, отстранившись от нее, я чувствовал ее еще сильнее. Я говорю о победе Господа, победе продолжения жизни. Она ничего мне не приносила, никак не влияла на мое благосостояние. Я печалился, находясь вне ее, но при этом радовался и никогда не испытывал большего удовлетворения: пусть от меня мало что осталось, мир наполняла жизнь. И эти ощущения испытывал не только я. Тысяча людей ехала в том поезде семь часов, и за все это время никто не произнес ни единого слова. Где вы служили? — спросил Алессандро Артуро.

Тот чуть склонил голову и моргнул. Потом снова поднял.

— Оружейником в Тренто.

— Тогда вы знаете, как вам повезло, что вы вернулись домой к сыну.

Артуро правой рукой обнял Рафаэлло за шею и привлек к себе.

— Разумеется, знаю. Он был совсем маленьким, когда я уходил, и я думал, что, возможно, он вырастет без меня.

— Папа! Папа! — смущенно заверещал Рафаэлло, когда Артуро его поцеловал.

— Почему вы не ушли в церковь? — спросил Артуро. — С такими чувствами люди и приходят к Богу, не молодые мальчишки, которые зазубривают по книгам то, что человек не может выучить, пока ему не искалечат судьбу.

— У меня не тот характер. Я отлично знаю, что не смогу вернуться к тому, чем занимался до войны, по крайней мере пока, и уж точно не послушником.

— А чем вы занимались до войны?

— Готовился стать ученым. Писал эссе о музыке и живописи. Потому что хотел слушать музыку и смотреть картины и потому что приходилось зарабатывать на жизнь. Это была мука. По молодости я подходил к искусству энергично и радостно. Теперь я могу писать взвешенные эссе. Причина тому — война, хотя в самой войне нет ничего эстетического. Жизни, которые сводятся вместе, чтобы сосуществовать в мире и согласии, резко обрываются. Персонажи не появляются вновь по законам мирной эстетики, потому что их убивают. Равновесие между мужчинами и женщинами рушится. Время лишается своей полноты. Покоя не существует. Недостаток эстетики усиливает крайности, и они описывают войну неправильно, восхваляя или ее, или ее ужасы, тогда как на самом деле она где-то между чистым ужасом и чистой славой, с толикой обоих. Теперь я могу писать взвешенные эссе, но не пишу, потому что не хочется.

— Вы помощник садовника.

— Да. Много разных дел потребовало моего внимания после возвращения в Рим, но все сводится к тому, что у меня нет денег. За исключением маленьких радостей, которые достаются без них, я живу как монах. Работаю в полудюжине садов на Джаниколо, включая и прилегающий к дому, в котором я вырос. Мой отец продал сад людям, которые жили в соседнем доме. Моя сестра думала, что я погиб, и пока я был в плену в Австрии, продала дом и уехала в Америку. Все можно обратить вспять. Люди, которые купили дом, потом выкупили и сад. Теперь дом и сад — одно целое, и трое детей растут там, словно все это принадлежит им. Когда-то там рос я и был счастлив. Работая, я вновь вижу моего отца, мать и сестру. Прежние садовники исчезли, и никто не знает, что в свое время я жил здесь. Мне надо проявлять осторожность, чтобы не показывать себя собственником, но иногда я говорю новым хозяевам с уверенностью, которую они не могут понять, где что росло или стояло, хотя теперь ничего этого нет. Мне повезло, у меня осталось то, что я люблю. Пусть сад уже не мой, он все равно прекрасен, я многое помню. Видеть, как всходы появляются из земли, стволы сосен, их кроны на фоне синего неба, видеть детей, которые растут в доме, думая, что он принадлежит им… все это приносит мне глубокое удовлетворение.

— Так будет всегда? — спросил Артуро.

— Нет. Для меня даже то место не всегда будет зеленым, но сейчас это все, что мне надо. Я доволен.

— Вы женитесь, и у вас будут дети, — улыбнулась ему Аттилия. — Вот увидите. Все переменится. Время принесет вам то, чего вам захочется даже больше, чем сада.

* * *

Вскоре после встречи на берегу Алессандро и семья Момильяно оказались за одним столом в ресторане отеля. Случилось это в один из осенних дней, когда лето возвращается почти целиком, только яркости света не хватает. В такие дни свет напоминает глубокого старика, который пытается молодиться, да возраст дает о себе знать. День выдался жарким, но свет убывал.

Если свет таял, то море, наоборот, прибавляло в великолепии. Летом волны громко объявляли о прибытии к берегу, а сейчас, при жарком воздухе и осеннем свете, притихли, накатывали, шепча едва слышно.

Алессандро опустил ложку в тарелку с куриным бульоном и гофрированными моллюсками, почти такими же золотистыми, как свет за окнами.

— Хороший бульон, — заметил он. — Тут его не пересаливают. Причина, почему люди пересаливают куриный бульон, в том, чтобы не возникало желание съесть его много. Очень уж он калорийный.

— А как насчет хлеба с маслом? — спросил Артуро. — Вы намазываете масло на хлеб?

— Нет — после девятьсот пятнадцатого года.

— Когда ушли в армию? Нам чуть ли не каждый день давали масло.

— Нам давали топленый свиной жир, поэтому я привык есть хлеб без всего.

На веранде стоял чугунный столик с граммофоном, его нижняя часть была из красного дерева, диск сверкал никелем, труба в форме цветка отливала слоновой костью, черным деревом, янтарем. За обедом юноша лет шестнадцати-семнадцати, считавший неподобающим для себя есть с семьей, вышел на веранду и раз за разом ставил Седьмую симфонию Бетховена.

Звук слабостью соответствовал умирающему свету. Алессандро думал об этом сходстве, о способности слабости превращаться в силу, когда услышал мерзкий скрежет. На иглу надавили, и она буквально резала пластинку.

Алессандро поднялся из-за стола, Артуро за ним. На веранде юноша, глаза которого блестели от слез, смотрел на шестерых местных хулиганов, которые стояли у ограждения и лестницы, готовые удрать, но при этом сжимая палки, то есть в зависимости от ситуации могли перейти в наступление. Увидев, что на веранду вышли только двое, да еще Артуро держал в руке салфетку, шестерка вошла на веранду.

Увидев это, Алессандро понял, что сейчас последует сложный ритуал из слов, жестов и маскировки страха, результатом чего станет отступление или их с Артуро, или шестерых парней, а ему совершенно не хотелось принимать участие в такой игре.

— Кто это сделал? — спросил он. И при звуке его голоса они принялись постукивать палками по ладоням.

— В Италии не слушают немецкую музыку. — Они были похожи друг на друга как две капли воды, на лицах читалось сожаление, что они пропустили войну, и теперь они намеревались отыгрываться на всех, кто попадется под руку.

— Не слушают, значит? А почему? — поинтересовался Алессандро. Артуро засмеялся.

— Потому что австрийцы убивают итальянцев! — с театральной напыщенностью заявил один из шестерки.

— А что ты об этом знаешь? — спросил Алессандро. — Помимо того, что итальянцы слушают итальянскую музыку и итальянцы убивают итальянцев, в чем ты сейчас убедишься.

— Точно, — крикнул Артуро. А потом Алессандро и Артуро бросились на парней, которые встали полукругом, подняв палки и кулаки. Некоторые попытались пустить в ход ноги, и первые десять секунд никто не дышал.

Алессандро ударили по поднятой руке, в ухо, по голове. Парень, который стукнул его, ожидал, что Алессандро отступит, но тот схватил его за плечи, потом врезал головой, словно молотом по наковальне, ему в лицо.

Трое набросились на Артуро, пинали в ребра, били по голове палками, но он поднял руки, отбился, бросился на одного из нападавших, и пока другие пытались его остановить, схватил и впился зубами. Парень заорал с таким ужасом, что все шестеро перемахнули через ограду веранды, но Алессандро и Артуро тут же последовали за ними. Когда догоняли, били по шее, пинали под зад. Но вместо того чтобы убить, хотя могли бы, позволили убежать.

Алессандро чувствовал, как теплая кровь струйками течет по шее. Одежду порвали, ее забрызгала кровь, он прихрамывал. Артуро не сильно от него отличался.

Они стояли на песке, окруженные шумом волн и запахом моря, Артуро повернулся к Алессандро.

— Видишь, — он дышал тяжело и радостно. — Ты жив. В тебе есть жажда борьбы. И будет до самой твоей смерти.

— Но я не хочу бороться, — возразил Алессандро.

— Почему?

— Настоящая сила с теми, кто упокоился навечно, и я хочу присоединиться к ним.

— Господи Боже! Почему?

— Потому что я их люблю.

— Как Гамлет, спрыгнувший в могилу?

— Да.

— Ты не можешь этого сделать! — воскликнул Артуро. — На дворе двадцатый век. К тому же он вылез обратно.

— Выкарабкался.

— Хорошо, выкарабкался. Лучше, чтобы твоя душа пылала. Она горит, а если раздуть ее, будет сиять как солнце. Даже я… даже моя душа горит… а я бухгалтер!

* * *

В ту ночь пришла гроза и превратила воздух в объемное поле боя с сердитыми зигзагами молний и раскатами грома, которые разносились ветром и сотрясали отель.

С плетеного стула, стоящего на балконе, Алессандро смотрел, как море вздымается и фыркает, словно кошка, лежащая на спине и отбивающаяся всеми четырьмя лапами. Каждая вспышка озаряла бурлящую поверхность, напоминающую равнину, на которой две армии сражаются изо дня в день.

Шум ветра приносил несвязанные слова, и Алессандро слышал музыку, которая звучала так, будто источником служит граммофон на веранде. В последних величественных аккордах Третьего Бранденбургского концерта вдруг возникли удары — бум-бум-бум, — и Алессандро сначала не понял, что бы это могло быть, но потом догадался, что слышит разносящееся по горам эхо орудийных разрывов.

В молодости, думалось ему, он мог предстать перед лицом Господа, уловив эфемерное обаяние красоты, а теперь не решался.

Все небо озарилось яркой вспышкой. Тут же последовала вторая, и он понял, что пройдут минуты, прежде чем он вновь различит границу между морем и берегом. Хотя он сидел, по ощущениям казалось, что он лежит на спине или висит головой вниз, вращаясь в пространстве. Удары ритмом подстраивались под какую-то мелодию, но перебивали ее. А если вдруг слабели, но тут же усиливались, набирали интенсивность, заставляя весь мир вибрировать.

Алессандро пытался понять, что это за мелодия. Так напрягал слух, что лицо перекосило от старания расслышать не силу, а характеристики звука внутри этой силы. Словно он видел приближающуюся армию, и теперь оставалось понять, из каких частей она состоит.

А потом, внезапно, безо всякой причины, он осознал, что звук, который перекрывает гром, не знает устали, не затихает — это биение его сердца, и оно говорило, что он еще не потерял Ариан, несмотря на все, что он знает, несмотря на то, во что приходилось верить.

* * *

Наутро в густом сером тумане десятки людей печально бродили по коридорам и общим залам отеля, от чего он напоминал лечебницу для душевнобольных. Нервно скользя по рубиновым персидским коврам, Алессандро точно выглядел одним из пациентов. Не побрился, спал всего пару часов, потратил огромное количество энергии на сны.

Когда Артуро пришел позвать его на обед, то подумал, что Алессандро заболел.

— Ты не спал ночью? — спросил Артуро, когда они спешили к столовой, чуть не сшибая стариков с клюками.

— Спал, как угорь. Поторопись.

— Зачем? Нам придется еще долго сидеть за столом, прежде чем принесут еду.

— Если мы поторопимся, может, поторопятся и они.

— В чем дело? Даже если туман рассеется, то не раньше второй половины дня. Куда ты собрался?

— Не знаю. Думаю, мне надо уехать.

До того как Аттилия и Рафаэлло вернулись с прогулки между одетыми в туман соснами, Алессандро играл со столовыми приборами, постукивая по тарелке и стакану для воды, вертел в руках нож, менял его местами с вилкой.

Артуро пытался занять Алессандро разговорами о жизни.

— Что ты имел в виду, говоря, что беден, как церковная мышь, но только временно? Живешь на рисе и лотерейных билетах?

— Я не покупаю лотерейных билетов, — рассеянно ответил Алессандро. — Вся моя удача ушла на то, чтобы сохранить жизнь во время войны. На числа ничего не осталось. Через десять лет, уже через девять, у меня будет доход. Это сложно.

— Я бухгалтер.

Алессандро пожал плечами:

— Мой отец оставил скромное состояние: банковские счета, инвестиции, дом на Джаниколо, долю в административном здании, где находится его юридическая фирма. Ему также принадлежит земля в верхней части виа Венето. Армия трижды зачисляла меня в число пропавших без вести или убитых, да еще предполагалось, что меня расстреляли за дезертирство. Моя сестра получила наследство, обратила все активы, за исключением земли, в наличные и уехала в Америку. Она оставила наши деньги в фонде, которым управляет юридическая фирма моего отца, и они, плохо это или хорошо, инвестировали все, включая огромную сумму заемных средств, в строительство трех огромных зданий — отель, офисы, квартиры — на том участке земли. И сейчас все доходы идут на погашение займов. В зависимости от арендной платы, которая, в свою очередь, будет зависеть от развития города и общего состояния экономики, эти выплаты займут от восьми до десяти лет. А потом мне будет полагаться половина дохода, и я стану владельцем половины основного капитала. — Алессандро бросил нож на скатерть. — К тому времени мне исполнится сорок, и я проведу драгоценные пятнадцать лет в сражениях и работе на кухнях, каменоломнях и садах.

— Но все это время ты будешь думать.

— Думать — да. Именно так.

— Лучше обрести деньги в зрелом возрасте, чем молодым. Зрелый возраст — самое время, когда они нужны, и ты их ценишь.

— Я никогда не буду их ценить. Я всегда обходился без них. Мне деньги не нужны. Мне хочется куда большего. Мне хочется того, что редко случается. Мне хочется того, что люди даже боятся себе представить.

— Например?

— Воскресения, спасения, любви.

— Прости меня, Алессандро. Я не так образован, как ты, но я старше, и мой опыт говорит, что тебе следует удовлетвориться меньшим: одной лишь любовью.

В этот момент в столовую вошли Аттилия и Рафаэлло, вернувшиеся с прогулки, на волосах блестели капельки воды, которые сконденсировались из тумана. Пыхтя от негодования и неудовлетворенности, официант разливал суп из большой белой супницы.

— Синьора, — обратился Алессандро к Аттилии строго официально, будто хотел компенсировать небритые щеки и всклоченные волосы, — что вы знаете о снах? Моя мать прекрасно разбиралась в снах.

— Для этого вы получили подходящее образование, а мое никуда не годится.

— Мое образование когда-то позволяло мне летать, как птица, но что уготовано птице со сломанным крылом?

— Тогда рассказывайте.

— Прошлой ночью я спал всего пару часов, но мой сон длился недели и месяцы. Я вместе с моей семьей попал в бурю. Лил очень холодный дождь, чуть не ледяной, а ветер буквально отрывал нас от земли. Мы пробирались куда-то во тьме. Умирали. Иногда я был отцом, иногда — сыном. Когда сыном, тревожился о родителях, не хотел, чтобы они умерли. Когда отцом, едва не сходил с ума от того, что не могу переправить своих детей в безопасное место. Я видел свою семью еще и со стороны, временами становился маленькой сестрой, матерью, даже ветром. Мне казалось, что ребенок у нее на руках — мертвый. В полузабытьи и дрожа, мы упали у дорожной насыпи, но лежать на земле оказалось ничуть не теплее, чем стоять или идти. Потом все стало черным, звуки исчезли. Я не знал, сколько прошло времени, но, когда мы проснулись, шел снег и засыпал нас. Мы увидели огромный дом, где светились все окна, внутри пылали камины, и нам удалось подняться на колени. «Конечно же, нам помогут», — сказал отец и послал меня постучать в дверь. Она открылась, когда я постучал, но за ней никого не оказалось. Я позвал, но мне не ответили. Однако мы все-таки вошли в прихожую. Везде сияли огни, и бледные тени плясали на потолке. Мы вошли в комнату, где жарко пылал камин, словно разожженный пятнадцать минут назад. Мы так согрелись, что сняли пальто. Кухня ломилась от деликатесов, какие можно купить в дорогих магазинах виа Кондотти. Платки из мягкой шерсти лежали на диванах и стульях, стопки книг — на столах, детские игрушки заполняли один угол, все новенькое, с иголочки. «Наверное, все ушли, — предположил отец, — возможно, чтобы встретить гостей. Давайте подождем в прихожей». — И мы стали ждать. Дрова в каминах прогорели, мы проспали ночь на ковре в прихожей. Но никто так и не пришел. Все время, дожидаясь возвращения хозяев этого прекрасного дома, я видел родителей и сестру только краем глаза. Потом мы в прямом смысле этого слова взяли роль хозяев на себя. Поели, разожгли камины, почитали и, наконец, улеглись в кровати. Поначалу мы все возвращали на прежние места. Сидели на краешке дивана, чтобы при появлении хозяев тут же вскочить, быстро поправить диванные подушки, извиниться и все объяснить, но скоро освоились, начали перекладывать вещи в другие места и заперли дверь. Жизнь устроилась. Родители любили друг друга. Шутили. Мы с сестрой весело играли. А потом мы посмотрели друг на друга и увидели, что лица у нас пепельные, начисто лишенные ярких красок жизни. Именно тогда мы осознали, что умерли, и сон исчез, сменившись самым жутким ужасом, какой мне когда-либо довелось испытать, а я почти четыре года провел на передовой, в тюрьме, в плену.

— Большинство снов не так просты, — пожала плечами Аттилия. — Что тут толковать? Неужели что-то не ясно? Все так очевидно. Или вы не понимаете? Вы по-прежнему влюблены.

* * *

Покидая отель, Алессандро чувствовал, что оставляет владельцев в час крайней нужды. Они, однако, если судить по дочери хозяина, которая стояла за стойкой, когда Алессандро уезжал, совершенно не жалели об его отъезде. Лето выдалось суетливым и прибыльным. Обычно в сентябре постояльцы разъезжались, и они уже мечтали о зимнем покое.

Но Алессандро переполняло чувство вины. Девушка за стойкой не могла понять, почему он хвалит отель, в лучшем случае, средненький, будто это дворец на швейцарских озерах. Когда же после похвал он настоял на том, что она может не возвращать ему деньги за оставшуюся неделю, ее глаза широко раскрылись. Она будто почувствовала холодные воды озера, разбегающиеся по обе стороны от катера, который привозил их гостей. И солнце освещало их дорогие меха. А уж обслуживание, о котором он говорил, в полной мере подходило бывшим кардиналам и обедневшим аристократам, никогда здесь не бывавшим, но никак не тем гиперсексуальным макакам, за которыми отец подглядывал в замочные скважины.

— Мне очень жаль, — заверил ее Алессандро.

— Все нормально, — ответила она. — Ждем вас в следующем году.

— Я собирался остаться еще на неделю, но получил срочный вызов. — Ложь вызвала у него стремление провалиться сквозь землю, а кровь прилила к лицу с такой силой, что дочь хозяина зачарованно смотрела, как цвет его меняется с алого на пунцовый.

— Да, — кивнула она, — такое случается. Мы вернем вам деньги за неиспользованную неделю. Таковы наши правила.

— Нет! — вскричал он, и еще больше крови прилило к лицу. На лбу вздулись вены. Девушке даже показалось, что Алессандро вот-вот хватит удар.

Она предложила вызвать экипаж, чтобы довезти его до станции, но весь багаж Алессандро состоял из рюкзака, он сказал, что пройдется пешком, и отшагал десять километров в утреннем тумане, который натянуло с Адриатики. Из тумана до него доносились голоса. Он не мог объяснить даже самому себе, с чего на него напала такая меланхолия, и не мог определить голоса. Они напоминали хор в опере, а после стольких винтовочных выстрелов и разрывов снарядов слышал он не так чтобы очень, да и растворялись голоса в шуме прибоя или дождя, тяжело обрушивавшегося на воду.

Хотя видимость была почти нулевая, Алессандро казалось, что дорога прекрасна. Узкая, песчаная, зажатая между деревьев, кроны которых смыкались над ней как под солнцем, так и при ветре.

Хоть и понимая, что это неправда, он чувствовал, что в Риме кто-то будет его ждать. Возможно, срабатывала магия больших городов, создающих иллюзию любви и семейной близости даже для тех, кто лишился и первого, и второго. Яркий свет, уличная суета, разнообразие сгрудившихся зданий притягивают одиноких людей, и независимо от того, что они знают, в глубине души они чувствуют: кто-то ждет их, чтобы обнять с любовью и нежностью.

Хотя Ариан не проходила ни по каким спискам, ни убитых, ни пропавших без вести, ни даже служивших в медицинских частях, он ездил из города в город, искал, но никаких следов не находил. Города его отторгали, их тепло и утешение так и оставались иллюзией, но, едва его поезд добирался до окраины и медленно полз между литейных цехов, свалок и гаражей, которые сопровождают железнодорожные пути чуть ли не до городского центра, в нем вспыхивала надежда, энергии прибавлялось, он защелкивал замки чемодана, готовый к марш-броску по улицам города.

На станцию он прибыл в десять утра. Поскольку из гостиницы он уехал в субботу, расписание поездов укладывалось в две короткие колонки. Поезд в Анкону и Рим отправлялся в 11.32, в Болонью и Милан — в 13.45, в Равенну и Венецию — в 10.27.

Он хотел посидеть в буфете и почитать газету за чашкой чая и круассаном, но и газетный киоск, и касса не работали. Город, хотя Алессандро и видел его на склоне холма, находился достаточно далеко, а хмурой буфетчице не хотелось заваривать чай или объяснять, почему у нее нет круассанов.

Ему пришлось удовлетвориться томатным супом с хлебными палочками и обойтись без газеты.

— В субботу утром никто не путешествует? — спросил он, заплатив за суп.

— Да кто здесь есть-то? Лето закончилось. Все спят.

Алессандро сел за столик перед открытыми дверями, за которыми открывался вид на пустующие рельсы. Туман заползал в буфет, где когда-то туристы прятались от жары. Буфетчица куда-то исчезла, и Алессандро остался на станции в одиночестве. В компании рюкзака, лежащего на соседнем стуле, с хлебными палочками в левой руке, постукивая ногой по мраморному полу, он ел суп и прислушивался к тиканью часов.

Станционные часы попались невероятно громкие. Тик-так разносилось далеко окрест. Алессандро взглянул на них и увидел, что уже двадцать шесть минут одиннадцатого. Под громовое тиканье он наблюдал, как секундная стрелка описала по циферблату круг и минутная передвинулась на одну черточку. 10.27. Алессандро положил ложку в суп и взялся рукой за рюкзак. Секундная стрелка продолжала ползти по кругу. Алессандро услышал шум паровоза.

Поезд вполз на станцию. Он шипел, вздыхал, плевался искрами. Люди спрыгивали на платформу. Двери открывались и закрывались. И хотя поезд направлялся в Венецию, Алессандро поднялся, подхватил рюкзак и вышел на платформу.

Там стоял кондуктор, поглядывая на часы, подняв руку, готовый дать отмашку машинисту на паровозный гудок и продолжение движения.

— Поехали! — сказал он, увидев Алессандро.

* * *

За Равенной, среди болот, тянущихся до самого горизонта, мчащийся на всех парах поезд вынырнул из тумана под ярко-синее небо. Солнце придало сочности всем краскам, будь то зелень травы или белизна кучевых, похожих на барашков облаков над головой.

На сиденьях у окон имелись таблички, указывающие, что эти сиденья предназначены для инвалидов войны. Разница между инвалидами и просто ранеными заключалась в том, что раненые могли поправиться. Алессандро не знал, может ли он сесть у окна. Конечно, если бы он сел, а мимо проходил человек без руки или без ноги, ему пришлось бы уступить место, но вдруг безрукий или безногий оказался бы всем довольным и гордым? А если бы это был преступник, потерявший руку или ногу отнюдь не в бою? Тогда Алессандро все равно пришлось бы встать? Или следовало начать мериться шрамами, раздевшись и показывая их друг дружке? А вдруг шрамы заведомо проигрывают ампутированным конечностям и металлическим пластинкам на затылке? А как они котируются в сравнении со стеклянным глазом? Или эти места зарезервированы для слепых? Но зачем слепому сидеть у окна? Разве что воздух свежее и послеполуденное солнышко пригревает.

Сперва Алессандро попытался убедить себя, что сел в поезд, идущий в Венецию, потому у него оставалась еще неделя отпуска, и он воспользовался шансом попасть в Венецию без туристов, в сезон или туманов, или золотистого солнца. Но, убеди он себя, это была бы ложь, разрушающая мечту.

Никакого отпуска он не продлевал. Плевать он хотел на отпуска. В армии никто не давал ему отпусков, а до того ему, эссеисту и искусствоведу, они и не требовались. Он ехал в Венецию, потому что после стольких лет депрессии ощутил какой-то намек на подъем.

— Ваш билет? — раздался голос кондуктора. — Я обращаюсь к вам уже в третий раз. Вы что, глухой?

Алессандро от неожиданности отпрянул, чем испугал кондуктора, который тоже отпрянул вслед за ним.

— Мой билет?

— Да, билет. Это поезд, и для проезда нужен билет.

— На этом поезде?

— Куда вы едете?

— В Венецию. У меня нет билета. Мне надо его приобрести.

— Сколько лет вы там не были? — спросил кондуктор.

— Почти четыре года, — ответил Алессандро после короткого раздумья.

Когда кондуктор ушел, Алессандро сунул билет в карман и опять уставился в окно, как солдат, который поднимается на приступку для стрельбы и чувствует, что его сердце бьется быстрее, потому что он оказывается лицом к лицу с врагом. Море, как и Венеция, лежало на северо-востоке, и поезд по широкой дуге заворачивал вправо, спеша к конечному пункту.

* * *

В Венецию он прибыл достаточно поздно и пока добирался от вокзала до моста Академии, сумерки сгустились. Взошла луна, огромная и полная, она уже почти столкнулась с куполами церкви Санта-Мария делла Салюте, но в последний момент разминулась с ними и поднялась выше, сияющая и невесомая, как песня.

Лайнеры стояли на якоре в канале Святого Марка, увешанные гирляндами огней, от чего казались то ли белыми городами, то ли подсвеченными снежными горами. Неспешное движение по каналу разрывало серебристый ковер, постеленный на него луной, волны расходились к берегам. Люди потянулись по улицам к площадям, чтобы, пусть и в теплых свитерах, посидеть за столиками открытых кафе. А почему бы и нет, погода идеальная, воздух чистый, туристов самая малость.

Алессандро нашел пансион неподалеку от моста, оставил рюкзак на середине кровати, на которой хозяйка, по ее словам, одновременно укладывала пять солдат или восемь голландских туристов, а также использовала ее для пьяных: такая ширина гарантировала, что они с нее не свалятся.

Он вновь вышел на открытый воздух — в кафе в саду за кованой оградой. Голода не чувствовал, но его начало мутить, и он заставил себя поесть, чтобы набраться сил для того, что предстояло.

Еду заказал простую: сома в белом вине, хлеб, салат и минеральную воду. Когда официант принес хлеб, Алессандро почувствовал слабость и высокую температуру. Когда оплатил счет, сердце выпрыгивало из груди, он тяжело дышал, потел, острая боль пронзала все тело.

Обратный путь до пансиона дался ему с огромным трудом. В какой-то момент он пришел в отчаяние, подумав, что повернул не туда и теперь ему придется идти назад. Хозяйки не было. Он нашел свою комнату, запер дверь, заполз на огромную кровать.

Окно открыл еще раньше, и луна, теперь холодная и белая, как полагалось зимней луне, светила так ярко, что у него заболели глаза. Впрочем, глаза болели, куда бы он ни смотрел. Стонать он не решался, боясь, что его услышат и отправят в больницу. Поэтому дышал тяжело, но не издавая ни звука. Вместо этого жестикулировал, размахивая руками в воздухе или сжимая кулаки, и обнаружил, что этот язык полностью подходит ему, а может, даже вообще самый лучший. Движение приносило более приятные ощущения, чем крики, пусть даже по скрипу кровати хозяйка могла подумать, что он привел женщину, и утром попыталась бы взять с него плату за двоих.

Что бы ни вызывало недомогания, пищевое отравление, или инфекция, подхваченная от кого-то из постояльцев отеля, или что-то еще, действовало это быстро и безжалостно. Спустя несколько часов луна ушла из комнаты, теперь заливая холодным светом дома на другой стороне канала.

Перспектива умереть в одиночестве на кровати, где одновременно могли спать восемь голландцев, и печалила, и бесила Алессандро. Скачки на лошадях, подъем по отвесным склонам выше облаков, все эти штыки, разрывы снарядов, пулеметные очереди — ничто не смогло его одолеть, а жалкий микроб свалил на кровать в дешевом отеле. Хозяйка найдет его утром, на похороны не придет ни одна душа, и его погребут вдали от родителей, в безымянной могиле, вырытой во влажной и вонючей земле на одном из островов лагуны.

Сил совсем не осталось. Он схватился за рюкзак и уткнулся в него лицом, словно в любимую женщину. Почувствовал кожаную лямку, которая показалась ему теплой и нежной рукой Ариан, посмотрел на лунный свет, падающий на камни по другую сторону канала. Где-то вдали женщина чистым и нежным голосом запела прекрасную арию, под звуки которой Алессандро приготовился встретить смерть.

* * *

Кто приходил в музей за полчаса до закрытия и медленно поднимался по ступеням, не глядя на картины? Любой смотритель в любом музее нервничает, когда на вверенной ему территории появляется такой человек, потому что именно такие небритые люди с остекленевшими глазами вытаскивают ножи из-под пиджаков или курток и уничтожают картины, трогающие души людей. Именно они выхватывают молотки, чтобы откалывать носы мраморным мадоннам. Они набрасываются на картины, потому что видят в них десницу Божью, и это их разъяряет, поскольку в них самих ничего такого нет и в помине.

Музейный смотритель, который напоминал французского станционного охранника, хрупкого сложения, с прилизанными черными волосами, слабый здоровьем и много пьющий, следовал за Алессандро по начищенному полу, прихрамывая, с написанным на лице страхом и предчувствием дурного. Чем-то он напоминал пса, не решающегося броситься на незваного гостя.

Алессандро развернулся и в упор уставился на него.

— Вы что, собираетесь ухватить меня за задницу? — рявкнул он.

Смотритель поджал губы, собрался с духом.

— Это музей, — ответил он.

— Я знаю, что это музей, — фыркнул Алессандро.

— Это все, что я хочу сказать.

Алессандро отвернулся и продолжил путь из зала в зал, пока не оказался перед картиной Джорджоне.

— Это «Буря», — пояснил смотритель, держась в непосредственной близости.

— Вижу, — буркнул Алессандро.

— Картина очень красивая, и никто не знает, что она означает.

— И что же, по-твоему, она означает?

— Думаю, скоро пойдет дождь, и этот парень не может понять, почему она решила вымокнуть, — ответил тот.

— Возможно, так оно и есть, — не стал спорить Алессандро.

— Говорят, никто никогда не узнает.

— Это прямо история моей жизни. — Голос Алессандро звучал как-то особенно тепло. Так говорят о поражении, которое прошло так близко от победы, что могло ее поцеловать. — Я воевал, мир сотрясала буря, а она сидела под пологом света, целая и невредимая, с младенцем на руках.

— Вы воевали? Тогда, возможно, это и правда вы. — Мнение смотрителя об Алессандро внезапно переменилось в лучшую сторону, он решил, что видит перед собой одного из множества несчастных солдат, бродивших по улицам больших городов, душой и разумом застрявших в воспоминаниях о войне. — Вы найдете женщину, женитесь, а потом, раз-раз, и у вас появится малыш.

— Все не так просто.

— Почему?

— Просто поверьте.

— Ладно, я вам верю.

Алессандро чувствовал поднимающийся ветер и слышал шелест листьев на деревьях, которые гнулись и раскачивались. Дождь приближался, свет казался безмятежным и обреченным одновременно. Солдат оставался спокойным, потому что ему довелось пережить не одну бурю, и женщина оставалась спокойной, потому что держала у груди движущую силу истории и источник неуничтожимой энергии. А молния между ними соединяла и освещала их.

— Иногда люди приходят сюда, долго смотрят на эту картину и плачут, — поделился наблюдениями смотритель.

После паузы, в которой, казалось, что-то очень быстро нарастало, Алессандро спросил:

— Кто? Солдаты?

— Нет, не солдаты.

Алессандро обернулся к смотрителю.

— Кто?

— Разные люди.

— Какие?

— Вы что, хотите, чтобы я назвал их имена?

— Расскажите о них.

— Зачем?

— Я один из них, правда? Я хочу знать.

— Музей сейчас закроется.

— Завтра вы здесь будете?

— Буду, но не скажу ничего такого, чего не могу сказать сегодня.

— Так скажите сегодня.

— Что вы хотите знать? Мне их описать?

— Да. Опишите.

— Ладно. Один господин, лет на десять старше вас…

— Переходи к следующему.

— Я же ничего не сказал!

— Он меня не интересует. Продолжайте.

Смотритель глянул на Алессандро так, будто вернулся к первоначальному мнению о его психическом состоянии.

— Приходил еще один парень…

— Он меня тоже не интересует.

— Это какой-то бред.

— Продолжайте.

— Полагаю, старая женщина вас тоже не интересует…

— Нет.

— …которая потеряла мужа.

— Нет.

— Или женщина… которая приходила… с малышом. — Алессандро не перебивал, но смотритель словно этого ждал и замолчал сам. — С малышом, — повторил он и после долгой паузы добавил: — Она стояла перед картиной и плакала.

Алессандро почувствовал, как электрические разряды покалывают позвоночник, а по рукам бегут мурашки.

— Когда она приходила? — спросил он ровным голосом.

— Довольно давно. Весной. Шел дождь, и было холодно. Я был в шерстяном костюме и на обед ел суп, потому что было холодно.

— Если вы это помните, — осторожно сказал Алессандро, — значит, у вас замечательная память на детали.

— Не такая уж замечательная, — покачал головой смотритель, — но, знаете ли, когда целыми днями стоишь и смотришь на картины, учишься замечать подробности. Если ты, конечно, не идиот. Запоминаешь.

— И как она выглядела? — спросил Алессандро.

— Очень хорошенькая.

— Какого цвета волосы?

— Светлые, но она итальянка.

— Откуда вы знаете?

— Потому что, — смотритель определенно гордился тем, что запомнил, — она говорила по-итальянски. А с малышом она говорила еще и по-французски. Чувствовалось, что она хорошо образована, а такие люди говорят со своими детьми на французском.

— Цвет глаз?

— Не помню. Я никогда не запоминаю, какого цвета у людей глаза.

— Одежда?

— Этого я тоже не знаю, вот моя жена сказала бы вам. Она помнит, кто в чем был и сорок лет назад.

— Ваша жена ее видела?

— Нет-нет, если бы видела, то сказала.

— А вы видели ее всего один раз.

— Насколько я помню. Но это не означает, что она приходила только один раз.

— Что еще вы о ней знаете?

— Ничего. Малыш вел себя хорошо. Не плакал.

— Что еще?

— Ничего. Это все.

— Подумайте!

— Ничего.

— Закройте глаза.

— Нельзя мне закрывать глаза.

— Почему?

— Ладно, если вы отойдете туда, — и он указал на середину зала.

Алессандро покорно отошел. «Закрываемся! Закрываемся! Закрываемся!» — закричали смотрители в других залах, когда тот, что стоял рядом с Алессандро, закрыл глаза. Алессандро молился, сам не зная о чем.

— Да! — воскликнул смотритель, не открывая глаз.

— Что, да?

Тот открыл глаза.

— Я кое-что вспомнил. Одну подробность. Ребенка она держала на бедре, в кушаке. Детские коляски в Венеции неудобны. А когда ходишь с малышом, приходится брать с собой кое-какие вещи. У нее было все необходимое в холщовой сумке, какие дают туристам в отелях Лидо. Они таскают в них завтрак, книги, купальники. Летом с ними все ходят.

— И какой мне от этого прок?

— На сумке написано название отеля, — сказал смотритель и улыбнулся.

— И вы его помните.

— Да. И знаете, почему? Я вам скажу. Около площади Санта-Маргерита есть небольшой отель. Я знаю, потому что жил рядом и каждый день проходил мимо по дороге на работу. Назывался он «Маджента». И это слово я прочитал на сумке: «Маджента». Я знал, что оно означает.

— Закрываемся! Закрываемся! — высокие голоса смотрителей эхом отдавались от стен выставочных залов.

Смотритель, стоявший рядом с Алессандро, посмотрел на часы.

— Пора домой. Попрощайтесь с картиной, потому что пора домой.

* * *

Алессандро привалился к железной изгороди, увитой мягкими стволами молодых лоз. На другой стороне улицы стоял отель «Маджента», почти пустой, несмотря на то, что было только начало осени. Портье в униформе, напоминающей парадный мундир английского адмирала, появлялся за стойкой и исчезал с точностью метронома. Алессандро наблюдал, как тот скользит между ярких ламп и полированной бронзы. Отель, маленький и не очень известный, выглядел изысканно. На пурпур[97], в честь которого его и назвали, указывала только полоса в верхнем левом углу меню, выставленного под стеклом на другой стороне улицы.

Он собирался остановиться в отеле, а не опрашивать сотрудников, которые могли ничего и не вспомнить, если не настроить их на нужный лад, а Алессандро не знал, какие именно вопросы следует задавать или как их задавать. Многие женщины имеют детей и говорят по-французски. Какое имело все это отношение к нему? Но если он ошибся с самого начала, и женщина, которую он видел в окне второго этажа того госпитального домика, была не Ариан, а другая сестра, очень на нее похожая, или на атакующие самолеты он смотрел не мгновение, а дольше — всем известно, что время в бою растягивается, — и она успела выскочить через черный ход до того, как бомбы уничтожили дом?

Ребенок? Ребенок мог быть его. Почему она его не искала? Ответ лежал на поверхности, если вспомнить, сколько раз армия сообщала о его смерти.

Как и клерка, за которым он наблюдал, его бросало из стороны в сторону. То вспыхивала надежда, и он уже рассчитывал на чудо, то он впадал в отчаяние, точно зная, что заблуждается, обманывает себя, и голова падала на грудь.

А может, безопаснее, менее болезненно и даже дешевле уехать в Рим? Если он медленно вернется к работе, постепенно врастет в жизнь буржуа, будет преподавать и писать, пока не потекут деньги, время превратит его в другого человека.

Он, однако, знал, что время только раздевает и обнажает, и никогда не приближался к важному вопросу без должной подготовки, задавая его в лоб. Стоя на темнеющей улице, он обнаружил в своей жизни некую систему. Учился он легко не только потому, что усердно читал книги, но еще и благодаря какой-то внутренней гармонии умел быстро вживаться в картину и мелодию, попадая в мир будоражащей душу красоты, и там обретал глубокое абсолютное и мгновенное подтверждение надежд и желаний, которое в нормальной жизни порождает размышления и споры.

Все изменилось — и очень резко — во время войны. Иногда после разрыва снаряда оторванные конечности и брызги крови летели на солдат, которые от ужаса не могли шевельнуться и застывали, словно застигнутые внезапно обрушившимся на них ливнем. Именно в такие моменты Алессандро стыдился жизни, которая учила его верить и надеяться.

Спор между противоречивыми состояниями его веры не мог разрешиться до тех пор, пока он не пришел бы к какому-то результату, выбрал между ночью и днем, потому что на заре или в сумерках он остаться никак не мог.

— Я гулял вдоль берега Бренты, — поделился он с портье. — Мне нужны хороший обед, номер с ванной и стирка.

Портье назвал цену номера. Высокую.

— Номер с балконом?

— Нет. Над ним с балконом, и там большая ванна. Но цена чуть ли не вдвое выше.

— Давайте, — распорядился Алессандро, быстро написал свои имя и фамилию на регистрационной карточке и оставил изумленному портье чаевые в размере своего недельного жалованья.

— Держи, — сказал Алессандро, когда они подошли к его номеру, и протянул изумленному молодому человеку еще одно недельное жалованье.

За обедом он тоже демонстрировал крайнюю щедрость, но не задал ни одного вопроса. Надеялся, что утром, когда пройдет слух о его чаевых, никто в отеле не откажется отвечать на любые его вопросы.

Он старался этого избежать, но ночью, в номере с балконом отеля «Маджента», лежа в кровати с плотными белыми простынями, тщательно выглаженными и прохладными на ощупь, думал об Ариан, как о живой.

* * *

За завтраком Алессандро обслуживали два официанта, а шеф-повар выглянул из кухни, чтобы посмотреть на него. Он опять раздавал чаевые, уже напоминая не богача, а безумца. Всякий раз, передавая кому-то банкноты, видел в них не пару туфель, перьевую ручку или двухгодичную подписку, без которых ему теперь предстояло обходиться, а несущественную сумму, которую он ставил на кон с шансами на огромный выигрыш, хотя и сомневался, что карты лягут, как ему того хочется. Невозможно силой воли изменить ход событий, говорил он себе. Нельзя нарушать стройную систему чаевых маленького отеля в надежде воскресить мертвых. И невозможно сотворить чудо, сев не на тот поезд.

Затягивая завтрак, он думал о том, сколько раз видел умерших, выходящих из троллейбуса или быстрым шагом идущих по улице. Узнавал их лица, одежду, походку, и даже после того, как они выражали неудовольствие тем, что он таращится на них, будто они восстали из могилы, все равно считал, что видел их мертвыми, а потому ощущал то же самое, что пастушки, увидевшие Деву Марию[98].

Так, однажды отец появился рядом с ним в окопе в форме майора, и хотя не узнал сына, это точно был он. И другие возвращались, пусть ненадолго, возможно, только потому, что он хотел, чтобы они вернулись. Саван так тонок. Когда он на трупе, сквозняк может пошевелить ткань, и скорбящему иной раз кажется, что тот, о ком он горюет, дышит. Он зовет медсестер. Зовет врачей. Мол, произошло чудо. Он жив. Это только кажется, что он умер. Когда саван убирали, грудь, казалось, слабо поднималась и опадала. Ожидание, что человек, который дышит, поднимется, бывало, затягивалось, драматичность происходящего не уступала свидетельствам о падении империй.

— Вы можете прояснить мне кое-что насчет женщины, которая останавливалась в вашем отеле в начале года? — спросил Алессандро портье, который вернулся на свой пост.

— Разумеется. Как ее звали?

Алессандро сказал.

— Она приезжала с ребенком.

Портье просмотрел регистрационную книгу, быстро листая страницы.

— Нет, с начала года до этого дня такая женщина у нас не проживала.

— Вы как-то отмечаете, что женщина была с ребенком? В вашей регистрационной книге есть соответствующая…

— Да, — портье развернул книгу к Алессандро. — Тут пишется — ребенок вместе с таким-то и/или такой-то, сын или дочь — для более старших детей.

Алессандро полчаса листал регистрационную книгу. Искал Ариан даже под своей фамилией, на случай, если она взяла ее. Ничего не нашел. Только в двух случаях женщина останавливалась вдвоем с ребенком. Обе дамы приезжали из Англии. Возможно, вдовы военных или собирались встретиться с мужьями, которые находились на Востоке. Осенью и зимой англичане часто ехали через Венецию, потому что в Адриатическом море не бывало таких сильных штормов, как в Тирренском.

— Вы уверены, что в эту книгу занесены все, кто останавливался в отеле?

— Это закон, — ответил портье.

Алессандро снова оставил чаевые. Поднялся в номер. Уже начал засыпать, но вдруг вскочил и выбежал из комнаты. Длинный коридор устилал красно-золотистый ковер. Он домчался до лестницы. Развернулся и обследовал остальные коридоры второго этажа в поисках уборщицы.

Только на третьем этаже обнаружил ее тележку, и у него перехватило дыхание, словно он увидел перед собой шумерскую колесницу.

— Я забыл дать вам чаевые! — прокричал он пожилой женщине, которая от испуга прижала руки к груди. И принялся отсчитывать банкноты, не в силах остановиться.

Получив месячное жалованье, женщина принялась благодарить его с таким жаром, что он не мог ввернуть ни слова. Наконец, приложил палец к губам и взмолился:

— Синьора!

Когда та замолчала, начал задавать вопросы. Она, похоже, боялась, что он отберет у нее деньги, хотя положила их в карман и застегнула клапан, но не смогла сказать ему то, что он хотел узнать. Опечалилась, рассказывая ему о двух англичанках, которые не говорили ни на итальянском, ни на французском, одной с мальчиком лет восьми, второй с двумя девочками-подростками.

— Кто-нибудь еще? С ребенком? Маленьким? Мать со светлыми волосами?

— Нет, — покачала головой уборщица. — Мне очень жаль.

Алессандро широко распахнул окна в своем номере, и морской воздух с Адриатики, преодолев несколько рядов крыш и кроны деревьев, добрался до него. Поначалу море вдали синело, но ближе к вечеру стало перламутрово-серым. В прохладном и чистом воздухе Алессандро спал под толстым одеялом. Если ему случалось заснуть днем, он всегда горел, как в лихорадке. В сумерках небо и море слились — оба сине-зеленые. Он подумал, что все еще спит, и ему пришлось шесть раз плеснуть в лицо холодной водой, прежде чем появилась уверенность, что он проснулся в достаточной степени, чтобы заказать обед.

То ли в гавани пришвартовался корабль, то ли в отель прибыла большая группа туристов, но в обеденном зале не осталось ни одного свободного места, за столиками сидело не меньше сотни человек, которые громко разговаривали, смеялись, ели. Металл ударялся о фарфор, фарфор — о фарфор, металл — о металл, звуки не затихали ни на секунду. Двери на кухню то и дело открывались и закрывались, открывались и закрывались.

Официанты, хотя и пытались, не могли уделить ему должного внимания. Алессандро принесли суп, хлеб, бифштекс и салат, а потом, только когда попросил, бутылку минеральной воды. Ел тихо, наблюдая за женщинами в модных шляпках и семьей из пяти человек за одним столиком, которые молчали за едой, а встав из-за стола, без единого слова разошлись в разные стороны.

Уехать он намеревался утром. Денег осталось аккурат на билет третьего класса до Рима.

* * *

В Риме трава росла даже в январе, а зерновые, пусть и медленно, в декабре и феврале. Солнечный день без дождя казался остатком золотой осени. Садовники подрезали ветки, выравнивали живые изгороди, сгребали сухие листья, гоняли кошек, а в сухую погоду сжигали в кострах ветки и сухую траву. Белый дым поднимался по всему городу. Поскольку деревья и трава не сохли, как в августе, садовники не боялись оставить эти костры, когда приходило время идти домой, и они догорали в ночи, точно хэллоуиновские тыквы, шипя от одиночества.

Когда другие садовники уходили домой, Алессандро опускался на колени и протягивал руки к золе и углям. Слушал, как свистит ветер над Стеной Аврелия, в яблоневых садах и соснах, напоминая шум прибоя. Он оставался у костра на час или два в темноте, и никто не видел его, потому что все уже сидели по домам, где ярко горел свет.

Часто он обедал в кафетерии для железнодорожных рабочих. Хотя пускали в кафетерий всех, чужаков там не жаловали. Алессандро не любил есть дома, даже завтракать. Когда ложишься спать и встаешь один, ранним утром даже стук чайной ложки о чашку представляется таким же отвратительным, как шум товарного поезда, нарочито медленно проезжающего сортировочную станцию с противным скрежетом на каждой стрелке.

Однажды декабрьским вечером он пришел в кафетерий поздно, чтобы съесть холодную курицу, суп, крутое яйцо и салат. Он не читал газет и не чувствовал себя достаточно подкованным, чтобы присоединиться к постоянным дебатам о коммунизме, ленинизме, социализме, капитализме, фашизме и синдикализме. В любом случае в спорах участвовали люди, с которыми он сталкивался всю жизнь, полагающие, что искусство следует оставить в стороне, а страсть и эмоции отдать политике. Хотя Алессандро прекрасно разбирался в политической теории и мог быстро дойти до сути практически любого вопроса, он отвечал тем, кто пытался вовлечь его в разговор о социальных теориях или революции, что недостаточно подготовлен, чтобы это обсуждать, что предпочитает обрезать и жечь сухие ветки и лучше будет смотреть на цветочек, едва проклюнувшийся из земли на коротком стебельке, чем рассуждать о переустройстве мира. «Я человек простой», — говорил он.

Но пока он ел, у него не оставалось выбора, кроме как слушать каких-то фашистов, приехавших из Милана. Один, настоящий упрямец, умел привлечь к себе внимание, демонстрируя и невероятную мелочность, и притягательное величие. Многие железнодорожные рабочие перестали есть, заслушавшись его, а оторвать железнодорожного рабочего от еды дорогого стоит. Алессандро боялся, что фашисты будут заигрывать с левыми и вместо того, чтобы уничтожать другу друга, объединятся, но полагал, что этого не произойдет еще десять или пятнадцать лет: война слишком истощила страну. И не сомневался, что фашист-упрямец, нелепый, хотя и умеющий убеждать, в итоге ничего не добьется.

Домой Алессандро всегда приходил поздно. Его комната с предельно скромной обстановкой годилась только для сна, а утром мир словно начинался с чистого листа. Алессандро всегда уходил из дома рано, сразу за пекарями и разносчиками газет, потому что воздух и небо поддерживали в нем жизнь, и он это знал.

Как-то вечером, придя домой, Алессандро зажег лампу и прикручивал фитиль, пока свет не стал красно-желтым, как солнце в южной Индии. Уже снимал пиджак, когда заметил письмо, которое подсунули под дверь. Снова надел пиджак и уставился на конверт.

Он не получал писем. Его финансовые дела, какими бы они ни были, вела старая фирма его отца. Он собирался передать какую-то их часть Артуро после того, как ситуация выправилась бы, но пока для всей финансовой или иной официальной корреспонденции использовал адрес юридической фирмы, а личных писем не получал, потому что больше ни с кем не водил знакомства.

Он писал Ариан, и его первое письмо начиналось с мысли, что ее смерть превращает его письма ей во внутренний монолог. Разумеется, эти письма он не отправлял. Не отправлял, потому что не знал адреса, а если б увидел этот адрес во сне или в галлюцинации, письма бы не дошли, а если бы все-таки дошли, на них бы никто не ответил.

Алессандро нагнулся поднять конверт, подошел к лампе. Письмо было из Венеции, на листе писчей бумаги с шапкой отеля «Маджента». Он быстро пробежал приветствие и первые четыре или пять строчек, написанное рукой, не привыкшей к перу. Затем стал вчитываться в каждое слово:

«Я не написал раньше, потому что в декабре у дочери моей сестры Гизеллы была конфирмация, и все мое время уходило на то, чтобы сделать для нее подарок. Я изготовил для нее океанский лайнер с маленькими электрическими лампочками в каждой каюте, которые светятся сквозь иллюминаторы, она поставила его в своей комнате и смотрит на него перед сном.

Мария рассказала мне, что вы спрашивали у нее о каких-то людях. Другие говорили мне то же самое. Они описали мне этих людей. Я официант, но не работал, когда вы были здесь. Прошлой весной мать и ребенок, мальчик примерно двух лет, несколько раз ели в ресторане. Я, наверное, не запомнил бы их, но я очень люблю детей, а этот малыш был таким красивым, как и его мать, и у него был корабль, парусник, сделанный из дерева, и я обратил на него внимание, потому что после службы на флоте, в Ливии и вне Ливии, я сам мастерю корабли из дерева.

Эта была быстроходная шхуна из тех, которые дети запускают в фонтанах, но управлять ими не умеют. Поэтому надо обязательно иметь под рукой длинный шест, чтобы достать шхуну с середины фонтана! Что ж, я подумал, что вы захотите это узнать. Они здесь были. И хотя они не жили в отеле, я дал матери холщовую сумку, чтобы нести корабль, сумку для пикника, какие мы даем всем гостям, они лежат на кухне. Она подошла идеально. Сначала я хотел забрать сумку, но, увидев, как она подходит для корабля, сказал матери, что сумку она может оставить себе. Она римлянка. Она сказала мне, что ее муж погиб на войне, но она не может получить пенсию и живет с сестрой или кузиной, или еще с какой-то родственницей.

Мальчик пускает свою шхуну в фонтане Виллы Боргезе. Я его обнял и поцеловал. Мать это очень тронуло, а ребенок напомнил мне собственного сына, когда тот был маленьким. Мне кажется, они приходили два раза, а потом уже не возвращались. Если я опять их увижу, расскажу им о вас. Мы вложили бумажку в регистрационную книгу рядом с вашей фамилией на случай, что мы забудем.

Искренне ваш,

Роберто Дженцано».

Всю зиму 1920–1921 годов Алессандро ходил к фонтану на Вилле Боргезе, где летом при полном безветрии дети пускали парусники и наблюдали, как они уплывают за пределы досягаемости. Но в пустой чаше фонтана ветер гонял лишь сухие листья размером с монету. Весной человеку, так же, как и Алессандро, привыкшему зимой проводить столько времени на свежем воздухе, что он уже не замечал холода, ветра, дождя и темноты, предстояло провести час или два, очищая чашу. Отполировать посеревшие раструбы, почистить сливные отверстия, повернуть кран, открывающий доступ в трубы чистой, прозрачной воде. Она польется, заплескается на дне, поднявшись на несколько сантиметров, а потом заполнит собой всю чашу. Получится круглое озеро свежей воды, никогда не знающей покоя. Из этого озера будут пить собаки, старики смачивать в нем носовые платки, прежде чем повязать на голову, а дети пускать парусники.

Иногда в сумерках Алессандро возвращался к фонтану и полчаса или больше стоял, превращая серое небо в синее. В тишине и холоде зажигал солнце, одевал листвой деревья, населял парк детьми и их матерями.

По пути с Джаниколо к Вилле Боргезе его грезы только усиливались. Всякий раз, пересекая город, он радовался тому, что может ждать его впереди. Он прекрасно понимал, что все это, возможно, иллюзия, родившаяся из его любви, одиночества и всех виденных им картин, изображавших Мадонну с младенцем. А может, иллюзия родилась из одной картины Джорджоне, и он перенесся в нее.

Зимой, продолжая работать, Алессандро представлял себе мир таким идеальным, что иной раз забывал, что в реальности он совсем иной.

— Ты подался в религию? — спросил кто-то из садовников, когда они рыли землю под фундамент для холодного парника.

— Нет. Почему ты спрашиваешь? — удивился Алессандро.

— Ты говоришь сам с собой, улыбаешься кошкам и птицам. Только священники и сумасшедшие улыбаются кошкам. Лучше говори с кем-нибудь.

Алессандро продолжал копать.

— А если и так?

— Что?

— Если я подался в религию?

— Ничего. Нет в этом ничего такого. — Садовник наклонился к нему и стряхнул с рук грязь. — Но в какую именно?

— А ты как думаешь?

— В буддизм?

— Буддизм! Почему в буддизм?

— Разве они не поклоняются кошкам?

Алессандро рассмеялся.

— Не кошкам. Лягушкам.

— Лягушкам? Ты поклоняешься лягушкам?

— Лягушачий бог, — Алессандро продолжал копать, — живет в дренажных трубах. Если ты видишь его, если даже видишь одну только лапку, он заставляет тебя блевать без остановки шестьдесят восемь часов.

— Почему?

— Он любит одиночество.

— Почему он любит одиночество?

— Ему нужно время, — Алессандро выпрямился и посмотрел на садовника.

— Ты морочишь мне голову, — догадался садовник. — Нет никакого лягушачьего бога.

— Прежде чем ты решишь, что веры мне нет, спроси себя, откуда я знал, где находятся все эти трубы.

— И откуда же ты это знал?

В марте Алессандро уволился.

* * *

Хотя он больше не работал в садах Джаниколо, они остались у него в памяти: каждое дерево, гнущееся под ветром, каждый куст, каждый шуршащий лист, запах травы, цвет неба, сумерки, заря и дождь. Больше всего запомнились жаркие костры, которые он и остальные разжигали из веток, лежавших мертвыми грудами, сломанных и влажных, черных от дождя, и однако они горели, а жар, идущий из середины костра, успешно боролся с зимними ночами.

Он начал готовиться к встрече с Ариан, словно ухаживал за ней. Нашел место ночного дежурного на телеграфной станции, переводил короткие тексты телеграмм на полдесятка языков и с них на итальянский. Провода трудились без устали, гудели над горами и морями, по ним поступали и важные послания, и поздравления с днем рождения, и заказы на покупку воротников-стоек со скошенными углами.

Алессандро снял более респектабельную, чем прежняя, квартиру. Маленькую, но с окнами в сад, и обставил ее настоящей мебелью. Начал даже собирать новую библиотеку. То, что Лучана продала его книги, стало для него ударом, равносильным еще одной смерти. Теперь же новые книги вызывали ощущение, что не все потеряно.

Он носил белый костюм, когда погода предоставляла хоть малейшую возможность, не ярко-белый, как в Мексике или Индии, а более теплого оттенка, почти кремовый, благодаря чему его лицо светилось. Оно изменилось. Глаза запали глубже, мечтательности прибавилось. Одного взгляда хватало, чтобы понять, что его мысли мчатся, как быстрые облака.

Его радовало, что после стольких лет, прошедших с тех пор, как война прервала его обычную жизнь, ему хватило фривольности не отказаться от трости, придавшей его наряду законченный вид, и постукивать ей по брусчатке.

Приходя в конце апреля на Виллу Боргезе, он выглядел гораздо старше своих лет. Садился на лавочку у фонтана, залитую лучами солнца, и наблюдал. Трость стояла рядом, книга или газета лежала на коленях, волосы ерошил ветер, и они напоминали неухоженную траву.

Апрель выдался слишком холодным. Хотя он просиживал часами, слушая журчание фонтана — и его это никогда не утомляло, — никто не приходил. В смысле, никто не пускал по воде кораблики. Каждый вечер Алессандро возвращался домой и в промежутке между приходом домой и уходом на работу сидел в печали, опустив голову. Дышал медленно, словно тяжелораненый, и если бы не образ Ариан, наполняющий его счастьем и теплотой, словно он держал ее в объятиях, у него не хватило бы сил на следующий день идти на Виллу Боргезе. Иногда он спал на солнце час или два и мог бы спать дольше, если бы не боялся, что они могут прийти и уйти, пока он спит. Первые две недели мая тоже не баловали хорошей погодой, а потом сразу установилась жара.

Люди приходили во множестве. Алессандро внимательно следил за корабликами, которые плавали в фонтане, и мальчишками, стоявшими у бортика. Ему очень нравилось вглядываться в их лица. Когда он видел отца с ребенком на руках, отца, восхищающегося ребенком, ребенка, сияющего от счастья, то не испытывал никакой зависти, радуясь за обоих.

Конец месяца подпортили дожди, и несколько дней Алессандро не удавалось проснуться вовремя, так что он приходил на Виллу Боргезе только во второй половине дня. Он надеялся, что июнь принесет желанный результат, потому что, если спросить статистика, когда дети чаще всего пускают кораблики в фонтанах или когда матери более всего склонны брать их на прогулку в парк, однозначно ответил бы: в июне. Помимо прочего, именно в июне дети осознают, что наступило лето, да и матери сходятся на том, что оно наконец-то пришло. В июне люди ушли в отпуска, туристов прибавилось, солнце сияло во всем своем великолепии, но пекло не так сильно, как месяцем позже.

Возможно, женщина, Ариан или не Ариан, болела. Возможно, болел ребенок. Возможно, они переехали, или отправились погостить к родственникам, или потеряли интерес к парку, или приходили сюда в его отсутствие. А может, он видел их много раз, мать и ребенка из Венеции, совершеннейших для него незнакомцев.

* * *

В конце июня он оставил привычную скамью и перебрался на южную сторону фонтана. Гораздо больше людей пользовались южной дорожкой, потому что вдоль северной росли деревья с очень уж густой листвой, почти не пропускающей солнечных лучей. На южной стороне солнце сильно мешало Алессандро. Светило в правый глаз и на правую сторону шеи. Он рисковал получить ожог.

Однако не мог заставить себя пересесть. Говорил себе, что это неважно, и оставался на месте, словно прикованный к скамье, вспоминал истории, которые слышал от солдат на передовой, как они видели ангелов — целые батальоны. Ангелы летали над ничейной землей между окопов, и пока они летали, души тех, кого артиллерийские снаряды превратили в кровавое месиво, поднимались, чтобы присоединиться к ним. Только побывавшие в бою видели ангелов, и только участники самых кровавых битв. Никто не ставил под сомнение их рассказы. Нет ничего прекраснее ангела, говорили солдаты. Они летали большими группами в десяти или двадцати метрах над землей. Безмятежно смотрели прямо перед собой, их тела пульсировали светом, прекрасные бестелесные существа, которым выпала радость лицезреть Бога. Видели их солдаты и поднимающиеся души. Ангелы сопровождали их на небеса. Многие верили, что после того, как они увидели ангелов, наступит конец света, и для некоторых он действительно наступал.

Алессандро не только покинул привычную скамью, но больше не мог читать газету. Начинал колонку, добирался до конца и ничего не помнил. Неужто он просил слишком многого, надеясь, что несколько лет назад Ариан успела выйти из дома до того, как он рухнул от взрывов бомб? Разве он требовал переустроить вселенную? Противоречил законам физики? Даже если и нет, он просил о чуде, в возможности которого усомнились бы дивизии, целые армии скептиков.

Что ж, он действительно просил слишком многого, и потому что страстно хотел, чтобы так вышло, перестал просить. После полудня становилось все жарче, в горле пересохло, и он чувствовал, как тают его надежды. Его вера и желания не могли обернуться явью.

Он сложил газету и уже собрался подняться со скамьи. И тут краем глаза уловил что-то белое с восточной стороны фонтана, узкий треугольник паруса быстроходной шхуны, которая устремилась к стоянке у центральной части фонтана, где тихонько плескалась вода, но поскольку ветер отсутствовал, не могла наполнить паруса.

В плавание шхуну отправил мальчик лет трех, чьи волосы на солнце отливали чистым золотом. Кареглазый, в синих шортах и белой хлопчатобумажной рубашке, а по выражению лица чувствовалось, что ему приходится тащить на плечах тяжелую ношу.

Алессандро посмотрел ему за спину и увидел трех женщин, сидящих на скамье. Две болтали, третья вязала, но при этом поглядывала на мальчика с корабликом.

Ариан среди них не было. Алессандро поднялся и направился к Тибру, но уже через несколько шагов развернулся, чтобы пойти в противоположную сторону, потому что решил посмотреть, как идет строительство на виа Венето, увидеть, что происходит на участке земли, ради покупки которого его отец продал сад.

Когда он был там в последний раз, на законченном фундаменте начали возводить каркас из железных балок. Теперь ему хотелось узнать, как высоко над землей им удалось подняться.

Огибая фонтан, он вновь бросил взгляд на ребенка. Мальчик посмотрел Алессандро в глаза и указал на кораблик. Хотел, чтобы Алессандро тростью достал его.

— Она слишком короткая, — пояснил Алессандро, — и глубина слишком велика.

Мальчик пропустил мимо ушей объяснение Алессандро и вновь указал на кораблик.

Алессандро шагнул к нему. Собирался наклониться и объяснить еще раз, но слова застряли у него в горле, и он остановился как вкопанный. Рядом с мальчиком, ранее скрытая от Алессандро, лежала потрепанная холщовая сумка с лямками-ручками.

На обращенной к нему стороне надписи не было. Алессандро наклонился, протянул руку, взялся за лямки. В этот момент женщина, сидевшая на скамье, встала и направилась к ним. Повернув сумку другой стороной, Алессандро увидел буквы пурпурного цвета, сложившиеся в одно слово: «Маджента».

— Как тебя зовут? — спросил Алессандро мальчика.

— Паоло.

— А твоя фамилия?

Прежде чем ответить, мальчик поднял голову. Подошла женщина. Не Ариан, но тоже с синими глазами, и Алессандро тут же сделал вывод, что, возможно, видит перед собой кузину.

— Добрый день, — вежливо, но и с явным вызовом поздоровалась она.

Алессандро едва дышал.

— Вы его мать?

— Нет, — ответила она, словно спрашивая: «И что?»

Алессандро трясло.

— Его мать зовут Ариан?

— Да, — женщина разом расслабилась. — Вы ее знаете?

Глава 10

La rondine

Алессандро Джулиани и Николо Самбукка шли два дня и две ночи, добираясь до Монте-Прато. Иногда по дороге, иногда срезая путь, они, тем не менее, держались гребня Апеннин в их самой западной части. Шли как днем, так и под звездами, чувствуя, что идут по такой верхотуре, что города Италии, сверкающие внизу в теплом летнем воздухе, казались иллюстрацией из детской книги сказок. И море, полоска темно-синего ночью и лазурного в полдень, выглядело творением искусного иллюстратора, идеально сочетаясь с полями и небом, как под серебристым, так и под золотым светом.

Они вымотались, шагали с трудом, но широкие просторы, тишина и высота позволяли им представлять себе, что они движутся без всяких усилий, поднимаются и опускаются на крыльях ветра, дующего с далекой полосы моря. После встречи с возвращающимися фермерами они не видели и не слышали ни единой души. Их путь пролегал достаточно далеко от городков и деревень, они замечали разве что мерцание огней да столб паровозного дыма, поднимавшегося в лазурную бесконечность, прежде чем бесследно раствориться в ней.

Они то едва волочили налитые свинцом ноги, а их сердца гулко бились, то буквально летели, но в памяти все казалось одинаковым. Большую часть пути они уже преодолели, пройти оставалось самую малость. Николо давно уже миновал развилку, где следовало повернуть на Сант-Анджело, и перед рассветом они остановились на холме, с которого открывался вид на Монте-Прато.

Шоссе уходило влево, а потом возвращалось к городку, следуя рельефу холмов и долин, но если бы они спустились по склону, перешли реку и вновь поднялись, то, миновав оливковые деревья, каменные стены и поля, на которых, точно часовые, стояли копны, попали бы на площадь и к церкви.

— Вы не хотите идти по дороге? — спросил Николо.

— Нет.

— Собираетесь спуститься вниз и подняться?

— Разве я уже не спускаюсь?

— Но зачем? Зачем рисковать сердцем, когда путешествие практически закончено? Вы же жаловались, что оно барахлит.

— Я не жаловался.

— Говорили, что барахлит.

— Оно барахлило.

— По дороге легче, — гнул свое Николо.

Алессандро нетерпеливо вскинул голову.

— Солнце взойдет через два часа. Я отдохну здесь.

— Как вы себя чувствуете? — озабоченно и со страхом спросил Николо.

Алессандро присел на гладкий камень, под углом торчащий из склона, отклонился назад, пока не лег на траву.

— Я помню, как сам в юности задавался подобным вопросом, — он обращался как к небу, так и к юноше, который стоял рядом. — Ты думаешь, что у такого старика, как я, кровь течет по сосудам из папиросной бумаги, да? Если я шагну не туда, или поперхнусь едой, или услышу, что Октавиан победил в битве при Акциуме… бах! Бумага прорвется, кровь вытечет, и я умру.

— Я ничего такого не думал, синьор.

— Нет, думал. В сравнении с тобой я божий одуванчик. Я об этом помню.

— Не такой уж вы и хлипкий, особенно после того, что вам пришлось пережить.

— Нет, я хлипкий, Николо. Я хлипкий, и это счастье. Мое тело больше не заставит меня выдерживать то, что мне доводилось выдерживать. Если случится какое-то потрясение, слишком ужасное или слишком болезненное, Бог придет так же быстро, как в больнице вызванная звонком медсестра. Чем суше и тоньше кость, тем легче она ломается.

— Разве это может быть хорошо?

— Ты не поверишь.

— Я не хочу умирать. Я буду бороться до конца, и уйду, лишь когда не останется возможности остаться.

— Я знаю, знаю, — Алессандро кивнул. — Ты едва ощущаешь время, но ревнуешь к нему больше, чем когда бы то ни было.

— Но вы много раз говорили, что сила появлялась ниоткуда, когда ее вроде бы уже не осталось. Она вливалась в вас, и вы этому удивлялись.

— Вливалась, — подтвердил Алессандро. — И сейчас вливается, но, как и я сам, все медленнее и медленнее.

— Синьор! — запротестовал Николо.

— Ты спрашивал, как я себя чувствую.

— Да.

— Я чувствую себя прекрасно.

— Правда?

— Да.

— А ваше сердце?

— Мое сердце чувствует себя не так прекрасно, но что с того?

— И как оно себя чувствует?

Алессандро повернул голову к Николо, который сел рядом, подогнув правую ногу под себя, как, вспомнилось Алессандро, садятся девушки, собирая ягоды.

— Оно чувствует себя, как будто человек внутри толкается в стены руками и ногами. И в руке такие же ощущения.

— Это серьезно?

— Это не смешно.

— Вам нужен врач?

Алессандро рассмеялся, да так бодро, что удивил Николо.

— Что тут забавного?

— Когда ты умираешь, врачи отираются вокруг тебя неделями, а потом несчастным людям, которых ты оставляешь, приходится продавать мебель, чтобы расплатиться с ними, хотя… ну что они сделали? Ты платишь им за то, что они скрывают от тебя правду об умирающем человеке. Деньги — это неважно. Что причиняет боль, так это ложная надежда, которую они внушают.

— Если бы кто-то заплатил моему отцу за установку столбов для сушки белья и они упали, отец вернул бы деньги.

— Но? — спросил Алессандро.

— Но что?

— Но?

— Я не говорил «но».

— А следовало.

— Следовало?

— Продолжай.

— Но… но… но я не знаю, но… но люди! Люди другие.

— Да. Продолжай, продолжай.

— Они — не веревки для сушки белья. Их трудно понять. Они не живут вечно. Даже сушилки падают при землетрясении, но это уже не по вине отца, и он оставил бы деньги себе.

— Да! — воскликнул Алессандро и хлопнул в ладоши. — Знаешь что, Николо?

— Что? — спросил тот, улыбаясь, словно барашек.

— Ты начал думать, а два дня назад не думал.

Николо признал, что это так. И если бы не темнота, Алессандро увидел бы, как просиял юноша.

— Думаешь, задаешь вопросы, рассуждаешь, и тебе это нравится. Знаешь, это как с лавиной. Стоит ей тронуться, и ее уже не остановить. Понимаешь?

— Нет.

— А я чувствую, что понимаешь.

— Не совсем.

— Разумеется, понимаешь. Ты так доволен собой, что хочешь, чтобы я описал, как тебе это нравится. Удовольствием надо наслаждаться без чьих-то описаний — как первым оргазмом.

— Что такое оргазм?

Алессандро вздохнул.

— Да перестаньте. Я не такой, как вы. У меня нет денег. Я не могу купить даже велосипед, не говоря уже об оргазме.

— Господи. — Алессандро закатил глаза.

— Оргазм — это автомобиль, так?

— В смысле… как «Испано-Сюиза»?[99]

— Так я прав?

— Нет. — Алессандро понизил голос. — Это разновидность японского фонаря.

— Не нужны нам оргазмы, у нас есть лампочки накаливания, — фыркнул Николо.

— Но скоро ты согласишься отдать все свои лампочки накаливания за один оргазм.

— Это вы так думаете, — в голосе Николо послышалось возмущение. — Лампочки накаливания дорогие. Я даже одну не отдам за оргазм.

— Это тебе так кажется.

— Вы во многом абсолютно уверены, так? Вас послушать, так я стану президентом АЗИ. — Он подождал возражений Алессандро, но тот молчал. — Буду жить в большом доме с множеством кожаных книг…

— В кожаных переплетах.

— В кожаных переплетах. Летом плавать на собственной яхте в Швейцарию.

— Откуда?

— С Капри.

Помолчав, Алессандро сказал:

— Я собирался высмеять тебя, но Рона сначала впадает в Женевское озеро, а потом вытекает из него. Так все может быть.

— А почему бы не просто приплыть туда по морю? — спросил Николо.

— Невозможно. У Швейцарии выхода к морю нет, но тамошние озера с морем связаны. Может, доберешься и до Невшательского. Такие идеи мелькают в географических журналах.

— Это все для богачей.

— Да. Географические журналы многое предлагают богатым. Классовое различие людей в том, что огромное большинство помнит юность, как свое лучшее время, и только ничтожная часть, избежав нарастающих жизненных тягот, находит кое-что получше в более зрелом возрасте.

— Может, Бог сделает меня богатым.

— Возможно.

— Бог с самого начала не сделал меня богатым. Я больше в Него не верю. Моя сестра верит.

— Если ты в Него не веришь, как Он сможет сделать тебя богатым?

— Какая разница, если Он и так и так не делает.

— Я не думаю, что сделает. Ты сам можешь сделать себя богатым. Ему без разницы.

— Без разницы?

— Да. В этом я уверен.

— Почему?

— Деньги относятся к тому немногому, что придумал не Он. Его придумки — птицы, звезды, вулканы, душа, лучи света, но не деньги.

— Вы верите в Бога, так?

— Да.

— Как вы можете? Что Он сделал для вас?

— Дело не в том, что Он сделал или не сделал для меня. Если уж на то пошло, сделал Он много, но для некоторых Он сделал гораздо меньше, чем ничего. Кроме того, нельзя верить в Бога или не верить в Него. Его существование не предмет доказательств. Хотя я в более молодые годы с этим спорил. Даже с самим собой. Мы говорим не о доказательствах, а о восприятии. Или ты воспринимаешь Его или нет.

— А вы?

— Да, очень сильно, но иногда нет. Чем старше я становлюсь, чем яснее вижу, как устроена жизнь и с какой определенностью и предсказуемостью мы идем от этапа к этапу, тем больше я верю в Бога, тем больше ощущаю Его присутствие, тем больше меня потрясает Его могущество. И при этом, чем старше я становлюсь, тем больше вижу страданий и смерти, тем дальше уходит от нас Бог, тем легче поверить, что Его не существует. Будучи очень мудрым, Он превратил жизнь в большой вопрос, который ставит в тупик живых, а ответ на него находится только в смерти. В молодости я в это верил гораздо меньше, чем теперь. Иногда я верю, иногда — нет.

— И от чего это зависит?

— От моей силы, ясности моего зрения, состояния души… только от этого. Ариан оставила мне письмо. Помимо уличных указателей, которые я читал по дороге домой, ее слова стали первыми, которые я увидел после ее смерти. Она словно разговаривала со мной, и она сказала: «Пока ты живешь и дышишь, верь. Верь за тех, кто не может. Верь, даже если ты перестал верить. Верь ради мертвых, ради любви, чтобы твое сердце продолжало биться, верь. Никогда не сдавайся, никогда не отчаивайся, не позволяй ни одной тайне привести тебя к ложному выводу, что ты не сможешь ее раскрыть».

— При всем уважении к вам, синьор, вам придется меня в этом убедить, — в голосе Николо звучал вызов. Чувствовалось, что он готов к десятичасовому спору.

— Нет, не мне, я не стану, — покачал головой Алессандро. — Я провел достаточно вечеров за убранным обеденным столом, объясняя или отстаивая свою точку зрения. Мир представит тебе доказательства, а выбор останется за тобой. И будет целиком зависеть от ясности взгляда, который обеспечат тебе на пару твои физическое тело и гордый интеллект.

— У меня есть интеллект?

— Я этого не говорил.

— Что такое интеллект?

Алессандро устроился поудобнее, вдохнул сладкий ночной воздух.

— Это то, что у тебя в голове. Он помнит события прошлого и позволяет тебе сопоставлять их, чтобы ты мог понять, что все это значило.

— Ух ты.

— Он у тебя есть, но ты должен его развивать, чтобы он становился больше.

— Люди, у которых есть эти интеллекты, они умные, так?

— Не такие умные, как они думают.

— Не такие?

— Нет. Они этого не знают, но интеллект — это свойство, которое легко развить, но, если он становится непропорционально велик в сравнении с остальным, они начинают думать, что они умные… но они не умнее телефонного справочника. Человеческая история показала желательность, даже необходимость баланса между интеллектом, душой и плотью.

— Плотью, а что там с плотью?

— Умерщвление плоти.

Николо непроизвольно отпрянул.

— А что мы, по-твоему, делали? — спросил Алессандро. — Этот марш-бросок, дни и ночи на открытом воздухе, без сна под солнцем, луной и звездами и есть умерщвление плоти. Как грохочущая музыка, оно будит душу, пока та не поднимается. В исламе суфии и дервиши используют наркотики, чтобы добиться этого. Мы христиане, поэтому не используем. Мы выстреливаем наши души из орудий искусства и дисциплины, и в любую ночь над трубами Европы, на полпути к звездам зависают армии ярких, вращающихся призраков, поднявшихся, как фейерверки, и привязанных к душам мужчин и женщин, которые благодаря рефлексии, умерщвлению и или набожности без всяких усилий затмевают королей.

— Да, но… не каждую ночь удается отправиться на такую прогулку, — возразил Николо, — а если бы все это делали, то мир рехнулся бы, так? Все ходят по горам в разгаре ночи… Господи Иисусе!

— Скажи, — лукаво спросил старик, — а ты не думаешь, что есть и другие способы?

— Например?

— Значит, думаешь.

— Я этого не говорил.

— Нет, сказал.

— Ладно, и какие же?

— Когда ты встаешь утром? — спросил Алессандро.

— Я?

— А кого еще ты здесь видишь?

— В половине восьмого. А что?

— Чтобы успеть на работу?

Николо кивнул.

— А в те дни, когда не работаешь?

— В девять, десять, как придется.

— Ты встаешь в половине восьмого, потому что должен.

— Да.

— Я на пенсии. Я не должен вставать к какому-то времени. Если хочется, могу спать все утро. И когда, по-твоему, я встаю?

— Откуда мне знать?

— Догадайся.

— Я же говорю, не знаю.

— Догадываются, именно когда не знают. Понятно, что ты не знаешь… откуда тебе знать? Поэтому я и попросил тебя догадаться.

— В половине десятого?

— Нет. В пять.

— В пять?

— В половине шестого я уже за столом.

— Вы, должно быть, сумасшедший.

— Ты отличный бегун, — напомнил Алессандро. — Я видел, как ты бежал за автобусом — километр за километром. Сколько раз в неделю ты занимаешься до изнеможения?

— Когда мы играем в футбол. А вы? Вы не можете тренироваться до изнеможения. Вы умрете.

— Четыре раза в неделю. Я гребу. Я гребу, пока не появляются видения. Я пью лимонад. Я слышу музыку. Я слышу музыку, Николо, даже когда никто не играет. А ты?

— Нет. Иногда я не слышу, даже когда кто-то ее играет.

— Ты спишь на кровати?

— Разумеется, я сплю на кровати. Кто спит не на кровати?

Алессандро улыбнулся.

— Вы спите не на кровати? Где вы спите?

— На полу.

— На полу? Вы спите на полу? Почему?

Старик посмотрел на юношу и ответил с таким видом, будто делился важнейшим секретом:

— Потому что пол жесткий и холодный.

— Я в это не верю, — обратился Николо к третьему воображаемому собеседнику.

— В котором часу встают монахини твоей сестры?

Николо пожал плечами.

— Спроси ее.

— Господи, — выдохнул Николо. — Я не хочу быть монахиней.

— Я и не предлагаю тебя становиться монахиней, — сказал Алессандро. — Я ничего тебе не предлагаю. Я просто говорю, что интеллект бесполезен, если он не удерживается в жестких рамках умерщвлением плоти с тем, чтобы он мог служить душе. Вот и все. Интеллект отвечает за работу мысли. Тело танцует. И душа поет. Песню, простую песню. Когда любовь и воспоминания переполняют тебя, душа, тоже переполненная, взмывает ввысь и проделывает это в простой песне.

— Откуда вы это знаете?

— Я ее слышал.

— И о чем же она?

— В ней говорится, что в самом конце жизни, когда ты фильтруешь все, что знаешь, у тебя остается только одно-единственное, что может путешествовать с тобой, хотя только Господь Бог скажет, почему.

— И как это понимать? — спросил Николо. — Вы всегда вот так говорите. Дайте мне хоть один конкретный пример.

— Ты про это одно-единственное?

— Да, про это.

— Это не вещь.

— Мне все равно, приведите пример, приведите.

— Хорошо. — Алессандро смотрел на залитый лунным светом городок, на посеребренные склоны холмов и недавно скошенные поля. — Вот тебе крохотный пример, один из миллионов, микроскопический, но он подпадает под то единственное, о чем я говорил. У меня есть настольный ежедневник, книга в кожаном переплете, которая лежит открытой у моего правого локтя. Это вещь. Теперь, когда я стал старым, ежедневник практически пуст. Но я каждый год покупаю новый — по привычке, и когда с кем-то встречаюсь, эта запись выделяется на пустых страницах, как корабль, затертый во льдах Северного полюса. В еженедельнике есть красная тесемка-закладка, и почти пятьдесят лет эта ленточка лежала в зазоре между страницами, прямая, как линия отвеса. Недавно я потянулся к телефонному аппарату правой рукой, чтобы ответить на звонок, а в левой держал открытый ежедневник. Не смотрел на него и сдвинул тесемку на станицу, она скрутилась и легла под углом в сорок пять градусов. Закончив разговор и положив ежедневник на стол, я заметил тесемку. У нее была своя жизнь, независимая от моих привычек, намерений, стремления к порядку, идей и практических действий. Тесемка пересекала страницу, как трепещущий на ветру флаг, как колонна огня.

— И что это означает?

— Иногда ежедневник говорит мне, что я не один. И даже если не говорит, я хочу в это верить, потому что со временем становится очень больно одному, хотя к этому так привыкаешь, что едва терпишь что-то еще. Когда ты один, очень хочется скрасить одиночество, и ты готов обнять то, что добываешь из воздуха. Ты находишь спасение в значениях, до которых раньше бы не додумался, а для этого лучше вставать рано утром, когда голова чистая, а сердце нежное.

— Этого недостаточно.

— Думаешь, нет?

— Да.

— Почему?

— Это все интеллект!

— Ага! — воскликнул Алессандро Джулиани. — И чего-то ему не хватает?

— Не хватает. Вы знаете… Приведите еще один.

— Еще один пример?

— Да.

— Ты знаешь песню «Madre, non dormi…»[100] из «Трубадура»?

— Нет.

— Когда вернешься домой, найди. Она начинается с девятитактовой гармонической прогрессии, от ре-бимоль мажор через ля-мажор и обратно к ре-бимоль.

— Что это такое?

— Музыкальные звуки.

— И?

— У моего сына был волчок. Если его раскручивали, он при вращении издавал ту же последовательность звуков, что и в «Madre, non dormi…». Как они опускались, а потом поднимались, я не знаю. Возможно, при замедлении вращения какая-то внутренняя крышка откидывалась и открывала новый проход для более высокого регистра. Не знаю, как это делалось, но делалось. Загадочное и удивительное конструктивное решение. Последовательность звуков в начале песни — едва ли не самое грустное, самое прекрасное из того, с чем сталкивала меня жизнь. При прослушивании этой меланхоличной, понятной всем прогрессии, казалось, время останавливалось. Лица детей становились бесконечно трогательными, бесконечно прекрасными и бесконечно грустными. Когда я слушал эти звуки с Паоло, они переносили меня в тот момент времени, когда мы расставались навсегда, и я думал, что это будет моя смерть. Эта простая прогрессия обладала мощью, несоизмеримой с ее составляющими, потому что приближалась к изначальной истине, в которой сливались надежда, воспоминания и любовь. Проведя жизнь в мыслях о том, что такое красота, — это была моя работа, как твоя — пропеллеры, — я не нашел ничего, что разъясняет или выражает ее, за исключением другой красоты. Для толкования картины нет ничего лучше песни, для толкования песни — стихов. А в итоге, наверное, нет ничего прекраснее песни, возможно, потому, что ничто не может быть более грустным. Я осознал слишком рано и слишком поздно — давным-давно, но уже после того, как в руках появилась старческая дрожь, — что в тысячах красот я видел одно и то же, а по-хорошему мог бы на них и не смотреть, потому что квинтэссенцию красоты обнаружил, сидя на полу детской с Паоло, помогая ему раскручивать волчок. Я спрашивал себя, почему люблю и что такое сила красоты, и понял, что каждое проявление красоты и все они вместе — обещание и пример, в миниатюре, жизни, которая может закончиться в равновесии, гармонично, с целью и надеждой… и даже без объяснений. Нет у красоты объяснения, но ее совершенство вызывает любовь. Я задавался вопросом, была бы моя жизнь такой же, если бы в конце ее элементы так сложились друг с другом, что дали бы начало простой мелодии, оказывающей такое же воздействие, как та, что звучала из металлического волчка Паоло, песне, которая, даже если бы она не объясняла полное отчаяние и болезненное прошлое, была бы достойна любви. Разумеется, я до сих пор этого не знаю. Господь поможет мне обрести момент печальнейшей красоты, и тогда мне это откроется. Может, я заговариваюсь. Может, таково мое намерение. Неважно. Я могу заговариваться, раз уж моя идея того, что меня ждет, понятна и ничем не обременена, и я, возможно, получу ответ на свой вопрос. Волчок, видишь ли, который крутил и крутил мой мальчик в трехлетнем возрасте, играл прекрасную песню… песню, которую я иногда слышу до сих пор. Что это за песня? Эта песня — любовь.

* * *

Посидев еще какое-то время, наблюдая, как деревья покачиваются под ветром, который медленно, точно слепой, крался с потемневших холмов, Николо поднялся и с видом матроса, увидевшего морское чудовище, спросил:

— Что это?

— Ты о чем? — переспросил Алессандро в манере старого солдата, который никогда не забывает напряжения грядущей атаки.

— Там, наверху.

Алессандро поднял голову.

— Персеиды.

— Это что?

— Персеиды. Метеоритный дождь, который начинается в августе. Сегодня, наверное, первая ночь. В прошлую я их не видел, а мы находились высоко на гребне, где звезды видны лучше, чем где бы то ни было.

— Дайте мне ваши очки, — попросил Николо.

Надев их, посмотрел на небо, пристально и раздумчиво. И в посадке головы, гладкости лица, легкости движения Алессандро видел не себя в его возрасте, потому что слишком это было давно и почти забылось, но образ своего сына.

— Откуда они берутся? — спросил Николо. — Посмотрите! Их тысячи. Как горящий магний.

— Они летают по Солнечной системе, — объяснил ему Алессандро, — и в это время каждый год их траектория пересекается с траекторией движения Земли. Они прилетают со стороны созвездия Персея и, попав в атмосферу, вспыхивают и сгорают. Вспышки, которые ты видишь, их прощание с нами. На них можно смотреть всю ночь, представляя себе, что каждая крошечная вспышка — падающий вниз человек, и увиденные тобой потери не составят и нескольких дивизий.

— Они прекрасны, — выдохнул Николо. — Наверное, они такие горячие, а мы видим черточки холодного огня.

— Одна из категорий красоты, — Алессандро обращался не столько к Николо, сколько к невидимой аудитории своих коллег, — которой Аристотель и Кроче пренебрегали по необъяснимой причине, красота того, что исчезает. Как пристально, с каким интересом мы взираем на жизнь, у которой нет шанса возродиться.

— Куда они падают? — спросил Николо.

— По большей части они сгорают в воздухе, — ответил Алессандро, думая об ангелах, мчащихся в этом белом бескрайнем свете. — Из тех, что достигают поверхности, две трети падают в море, а оставшаяся треть рассеивается по лесам, степям и саваннам.

— Они падают на Италию?

— Наверняка падают. Вероятно, их можно увидеть в научных музеях.

— На города?

— Не знаю. А что? Ты встревожился? Думаешь, стоит носить каску?

— Нет. Просто хочется увидеть хоть один после того, как он упадет. Он же не может знать, что происходит, так? Летел в космосе миллиард лет, оставлял позади по миллиону километров каждый час, ни тебе воздуха, ни звука, ничего, кроме проплывающих мимо планет. А потом — бум! Он замирает на полу мясной лавки на Трастевере, и несколько старушек и кошка пятятся к стене и кричат, потому что он разбил мясной прилавок! Мне было бы действительно грустно после миллиарда лет полета обрести покой среди свиных отбивных, но очень хочется прикоснуться к нему, почувствовать, какой он после стольких лет пребывания в свободном пространстве. О, Мадонна! Надеюсь, он меня не укусит.

— Жди в мясной лавке, — предложил Алессандро.

— Не знаю. Лучше побыть на работе. Я уже скучаю по пропеллерам.

— Но тебе же не разрешают к ним прикасаться.

— Приятно быть рядом. Когда-нибудь я сам буду их делать. Почему эти метеориды так отражают свет?

— Метеориты. Они не отражают. Только кажется, что отражают. Светятся от нагрева.

Николо вернул очки.

— Когда вернусь в Рим, закажу себе такие же. Ушел всего-то два дня назад, а уже так хочется обратно.

— Это Рим. С ним так всегда. Город — как семья, как подруги, влюбленные, дети. Не могу сказать, почему, но раскрывается перед тобой с изяществом воды, бьющей из фонтана. Я так думаю о Риме, потому что столько жил в нем ребенком, влюбленным, отцом, другом, и эти мои ипостаси отражаются и отражаются эхом, которое я буду слышать, пока не умру.

— Что произошло? После того, как женщина спросила: «Вы ее знаете?» Это была Ариан?

Алессандро замялся, закрыл глаза и улыбнулся.

— Да. И ребенок у фонтана был моим сыном. Я не хотел пугать его, поэтому ничего не сказал. Сдержал эмоции. Не схватил на руки. Наклонился и взглянул в лицо. Такое удивительное. Такое прекрасное. Такое круглое. Как мордочка у бурундука. Маленькие ножки, пухлые, как сосиски. Пальчики такие тоненькие. Ноготки такие маленькие. Я сказал: «Послушай, ветра нет, и твой корабль прибило к центральной части фонтана. Нам нужна длинная палка». Неподалеку я увидел дворника. Подбежал к нему и дал ему какие-то деньги, думаю, пачку денег, потому что ничего не соображал, схватил грабли с его тележки и побежал обратно к фонтану, наклонился над водой и осторожно подтянул кораблик, паруса которого надулись под легким ветерком. Я понимал, что ничего не смогу объяснить этой женщине, кузине, о которой Ариан никогда не упоминала, ни кто я, ни что произошло. Удовлетворился тем, что играл с Паоло, пока она читала газету. Произошло это более сорока лет назад, но я все очень хорошо помню. Мы гоняли шхуну по периметру фонтана, потому что там паруса лучше всего ловили ветер. К нему в туфли то и дело попадали камешки, и всякий раз мне приходилось снимать с него туфлю и вытряхивать камень. «Как зовут твою маму?» — спросил я. Он ответил: «Мама». А когда я спросил, как зовут папу, молча посмотрел на меня. «Ариан дома?» — спросил я кузину, когда она начала собираться. «Должна вернуться к нашему приходу», — ответила она. «Можно мне пойти с вами?» «Разумеется», — кузина, конечно, гадала, кто я такой, но никаких вопросов не задавала, пока мы пересекали территорию Виллы Боргезе, а потом шагали по улицам. Я уже начал думать, что жестоко ошибся и не узнаю мать мальчика, когда увижу ее. Они жили на первом этаже, и около двери крепилась сверкающая овальная табличка с номером дома. Кузина позвонила, чтобы дверь открыла Ариан. Окажись я нежеланным гостем, они бы завернули меня с порога. А может, кузина знала, что Ариан принимала ванну. Она принимала ванну и предстала передо мной по прошествии стольких лет с мокрыми волосами и завернутая в полотенце. Дверь открылась. Все вышло так странно. Пока я разыскивал ее, она понятия не имела, что я жив. Меня нигде не нашли после воздушной атаки, и она думала, что меня убили вместе с сотнями тех, кто погиб в той деревне, когда многих изувечило до неузнаваемости. Выживших отправили в Тренто, потом в Верону, и в суматохе меня внесли в списки убитых. По возвращении в Рим я узнал, что итальянская армия записала меня в убитые в Грюнзе на наблюдательном посту и на Чима-Бьянке. То, что меня, согласно донесениям, убили трижды, не вызвало сомнений в достоверности этих донесений, наоборот, только добавило убедительности. В армии нисколько не сомневались, что тот, кого убили три раза, мертвее любого другого, убитого лишь единожды. Я не стал менять свой статус. Тревожился из-за того, что станет известно о моем дезертирстве, да и в годы после войны никто — во всяком случае, никто из бывших солдат — не мог гарантировать, что его не призовут вновь, все равно по какой причине. Как выяснилось, в окне дома, который разбомбили, я все-таки видел Ариан, а вот с восприятием времени произошла накладка. Она успела пробежать два пролета и торопилась ко мне, но коридор, который вел к парадной двери, перегородили носилки, и она развернулась, чтобы выскочить через черный ход. Услышала, как бомба пробила крышу. Сказала, что по звуку это напоминало треск проломленной корзины. Потом услышала, как бомба пробивает потолки. Эти звуки напоминали шуршание карт, когда тасуют колоду. Взорвалась бомба в комнате на первом этаже, которая раньше служила гостиной. Внутренние стены швырнуло на внешние, и дом обрушился. Ариан в момент взрыва оказалась в дверном проеме, и взрывной волной ее отшвырнуло на десять метров от дома. Приземлилась она на траву, где и осталась лежать, не в силах сдвинуться с места, едва дыша. В доме всех или раздавило, или сожгло, от них ничего не осталось. И теперь в Риме, в жаркий июньский день, она внезапно стояла передо мной, в полотенце. Я прижимал ее к себе… не отпускал. Должно быть, час. Она не могла говорить, потому что всякий раз, когда пыталась что-то сказать, начинала рыдать. Полотенце сползло, и она уже прижималась ко мне обнаженной. Кузина стояла, открыв рот, а Паоло, наш сын, крепко обнимал мать за шею, потому что она плакала, и не обращал внимания на столь странные обстоятельства. Она плакала. Плача, иногда смеялась, но не много, и ребенок плакал и гладил ее по волосам, и я, меня тоже раздирали эмоции, но при этом я думал о картине, и, Бог свидетель, Ариан была голой с ребенком на руках, я нашел ее и не мог в это поверить, но нашел, точно нашел, и если ты спросишь меня, как и почему это случилось, я не смогу тебе ответить, но жизнь и смерть связаны, крепко связаны, и никогда не знаешь, чего ожидать, все в руках Божьих, и я ожидал раскатов грома, потемневшего неба, молний, ветра. Случившееся потрясло нас, как и людей из Библии, на которых чудеса так и сыпались, и хотя гроза случилась только следующим вечером, все молнии били в нашу честь, и все удары грома чествовали именно нас.

* * *

— Значит, все получилось как надо, — сказал Николо. — Разрешилось наилучшим образом.

Алессандро резко посмотрел на него, словно обиделся, несмотря на доброжелательность реплики Николо.

— Разумеется, не разрешилось. Ты же слушал меня. Как ты мог так подумать?

— Вы же сказали… вы сказали, что нашли ее, как на картине. Это же здорово: женщина, ребенок, вы пережили войну, вы ждали, вы нашли ее. Вы же не думали, что все так хорошо сложится?

— Если бы на этом все и закончилось, но не заканчивается, и никогда не закончится, — ответил Алессандро. — Как насчет остальных: Фабио, Гварильи, Гитариста, двух миланцев, Рафи? Я же тебе говорил. Взгляни на Персеиды. Ты видишь, как они вспыхивают много раз в секунду. Они завершают свое долгое и безмолвное путешествие быстрее, чем улавливает глаз, но, если смотреть часами, потерь не наберется и на несколько дивизий. Каждая вспышка — все равно что человеческая жизнь. Мы слишком слабы, чтобы осознать всю значимость таких потерь, поэтому продолжаем жить или воспринимаем их отстраненно, теоретически. Это превосходит наши возможности — понять жизнь другого человека, мы не понимаем даже собственную, и нам не под силу увековечить память даже одного человека, погибшего такой смертью. Ты не можешь узнать ничего, кроме мельчайшей частицы любви, сожалений, волнений и грусти одной из этих быстрых вспышек. А двух, а трех? При двух ты входишь в сферу абстракции и должен говорить и мыслить абстракциями.

— Как это понимать — абстракциями?

— Ну, это как думать о стакане вина, который ты выпил за полчаса, когда начало смеркаться, а потом подумать о десяти литрах вина и десяти тысячах литров. Если ты не можешь их выпить, это абстракция. Люди очень уж беззаботно мыслят абстракциями, потому что не живут ими, и тогда абстракции подчиняют себе их жизни.

— Тогда они могут жить ими, — вставил Николо.

— Нет, не могут. Они живут так, как диктуют их взгляды, которые обычно совершенно другие, чудовищно другие. Ты не понимаешь, о чем я, да?

— Не понимаю.

— Ты знаешь людей, теоретически которые против войны?

— Я против войны теоретически, — сказал Николо с негодованием, — хотя хотел бы поучаствовать в ней.

— Ты не можешь быть против нее теоретически, если не знаешь, какая она теоретически, а ты не можешь знать, какая она теоретически. Ты знаешь только самую малую ее часть, и этого достаточно.

— Тогда почему я не могу быть против нее теоретически?

— Если ты заявляешь, что знаешь войну теоретически, ты только притворяешься, а если ты только притворяешься, что знаешь ее, тогда ты притворяешься и в том, что против нее. Многие люди стараются всего лишь показать, что они думают правильно. А поскольку «правильные» мысли переменчивы, как ветер, эти люди сами такие же.

— И что же им тогда делать?

— Все, что тебе надо знать, так это историю одной из этих вспышек. Этого достаточно. Это сильнее любой теории. И посмотри, самое худшее в ней только даст тебе сразу и внезапно то самое, что придет медленно и позже… поэтому не сгущай краски. Я утешался этой мыслью, а она не очень-то утешительна, почти всю жизнь. Проблема с войной, насколько я понимаю, не в том, что она несет с собой несчастья и горе. Так или иначе все это все равно придет. Грех войны — резкость, сжатие всех этапов, которых без нее вполне хватило бы на целую жизнь. Дети остаются без родителей. Отцы и матери умирают, зная, что оставляют детей сиротами. Любовь мужчин и женщин не доводится до конца, ей не позволяют расцвести и увянуть. Поколения обрываются, семьи перестают существовать. Род, история для некоторых заканчивается, и вот это, мне кажется, и есть самое худшее. Когда твои дети умирают раньше тебя, оправиться от этого невозможно, разве что по милости Божьей, и только в том случае, что есть место встречи с ними, из которого никто никогда не возвращался. И на войне, какой я ее знал, дети умирали, а родители оставались скорбеть.

— Не дети Гварильи.

— Нет. Он погиб, но их спасли.

— Что с ними сталось?

— Когда я вернулся, шорная мастерская оставалась на прежнем месте, но хозяйничал там совсем другой человек — с двумя ногами и со своей семьей. Они купили мастерскую со всем содержимым у жены Гварильи. Я спросил, куда она увезла детей, и новый шорник ответил: «На север, где собиралась найти работу». В какой город? В Милан? Турин? Геную? Он не знал. Какую она хотела найти работу? Это он знал. Любую работу, сказала она ему, какая только подвернется.

— Та же история с моими родителями, — кивнул Николо. — Мы сошли с поезда в Риме, потому что на платформе оказался человек, который предложил моему отцу работу в ресторане. Моя мать с малыми детьми успела выйти из поезда, а отец передал меня и чемоданы ей и этому парню из ресторана, а сам спрыгнул с поезда, когда тот уже начал двигаться. За билеты нам вернули какие-то деньги, и мой отец работал на кухне в ресторане этого парня. Все случайно, ничего заранее не планировалось. Вы их нашли? Как вам удалось их найти?

— Я давал объявления на последних страницах газет. В те дни они печатались в огромном количестве. Я не мог позволить себе больше одной или двух строк: «Синьора Гварилья из римской шорной мастерской. Свяжитесь с Алессандро Джулиани», — и мой адрес. Опубликовал их два раза в первый год, два — во второй, потом раз в год, гораздо реже, чем публиковал объявления для Ариан, которых она так и не увидела.

— А жена Гварильи увидела?

— Да, увидела. Она поселилась в Милане, где увидела самое первое. Вырезала и положила в коробку с нитками.

— Почему?

— Почему? Ты хочешь, чтобы я объяснил тебе, как работает голова вдовы римского шорника? Я спросил ее много лет спустя, когда она наконец-то связалась со мной. Внезапно прислала мне рождественскую открытку. Она сказала, что не знает почему, но не потому, что не было времени или она боялась, что я хочу взыскать долг, просто решила, что этому объявлению самое место в коробке с нитками, пока она будет думать, что ей с ним делать. И думала целую вечность. Она приехала повидаться со мной, вместе с детьми, в тысяча девятьсот двадцать пятом году. Она вышла замуж за литейщика, так что на жизнь им хватало, поэтому я открыл депозитные счета на имя ее детей в миланском банке и каждый год делал новый взнос. Брал детей в банк, при них клал деньги на счет, сумма росла и росла, а потом шел с ними в ресторан и за едой полтора часа рассказывал им об отце. Литейщику это не очень нравилось, но растущий с каждым годом банковский счет, эти свалившиеся с неба деньги, успокаивали нервы. Их мать любила Гварилью, но мало что могла рассказать о нем детям. Она постоянно находилась дома, а он все время работал. И она была из тех женщин, которые позволяют вырезанным из газеты объявлениям желтеть в коробке с нитками. Но я им рассказывал. Каждый год одно и то же. Рассказывал, каким храбрецом он показал себя в окопах, на Колокольне. Рассказывал им о другом мире, который мы увидели в Сицилии. О том, что их отец показал себя с лучшей стороны в сражении, которое могло бы произойти в Средние века. Рассказывал о корабле для перевозки скота, о том, как он отрезал себе ногу, чтобы остаться в живых… ради них. На это, сам понимаешь, требовалось время. К концу трапезы — она затягивалась даже больше, чем на полтора часа — в ресторане оставались только я и дети, и официанты нетерпеливо ждали нашего ухода, но смотрели на входную дверь… а вдруг появится еще клиент. Напоследок я рассказывал им о «Звезде морей». Уже плакал, повторяя последние слова их отца: «Бог позаботится о моих детях», — и они тоже плакали. Даже когда стали старше, я обнимал их за столиком этого чертова ресторана, но это никого не смущало: другие посетители уже ушли, а сонные официанты ничего не замечали. Они были совсем маленькими, когда он умер, и, возможно, забыли его, но, думаю, фотография Гварильи и история, которую я рассказывал каждый год, сыграли свою роль, потому что, как выяснилось, они любили его больше других. Девочка как-то сказала: «Сначала я любила его как святого, но потом, чем больше узнавала о нем и становилась старше, тем лучше могла представлять его себе, и я поняла, что он для меня не святой. Святые наполняют тебя чувствами, а потом ты их забываешь. Мне же все чаще стало недоставать отца. Иногда я вдруг поднимаю голову и понимаю, что думала о нем, хочу, чтобы он оказался рядом. Ведь никогда не хочется, чтобы святой оказался рядом, правда?» Дети выросли, как он и хотел. А когда у них появились свои дети, я передал им фонд и больше их не видел. И теперь время от времени думаю об их отце. Возможно, если б не его уродливая внешность, я бы не любил его так сильно, может, даже дети так сильно не любили бы его. Он был хорошим человеком. Человеком, чья смерть действительно разбивает сердце.

* * *

Какая-то птица начала петь в предрассветной тишине, давно уже воцарившейся после того, как смолкли ночные песни. Алессандро с удовольствием бы ее послушал, но Николо еще не утолил любопытство.

— А Фабио?

— Что, Фабио? Я видел, как он умер. Его тело положили на деревянную телегу и отправили — с идеальным лицом и завораживающими глазами, с кожей, к которой женщины любили прикасаться пальцами и губами, ласкать, чтобы чувствовать себя совершенными и любимыми, легкими, как шелк, который может парить на ветру, — на кладбище, где сбросили в общую могилу. Слишком многих приходилось хоронить, и на кладбище с трупами не церемонились. Сбрасывали одного за другим, а потом засыпали землей.

— Вы не пытались разыскать его семью?

— Нет. Нет. Не было у меня сил разыскивать кого-то еще, кроме семьи Гварильи. Мне хватало собственной жизни, своих проблем. Конечно же, у него была семья, но я всегда воспринимал его одиночкой. Он видел в этом мире только себя и, с учетом случавшегося, возможно, все делал правильно. Когда его не стало, его не стало. Мы любили его, такого тщеславного, такого восхитительно глупого. Думая о нем, я всегда улыбаюсь, и уверен, этого он и хотел.

— А Орфео?

— Ты хочешь, чтобы я связал для тебя все концы моей жизни?

— Я просто хочу знать. Вы рассказали мне об этих людях. Вы сказали, что ничего не заканчивается. Я хочу знать, что произошло.

Алессандро замер. Потом поднял руку, как бы говоря: «Подожди». Уже долго сидел, выпрямившись, оторвавшись спиной от склона, и теперь Николо подумал, что он вновь собирается привалиться к земле, но вместо этого Алессандро заговорил:

— Послушай, давай не будем морочить друг другу голову. Я умру сегодня, этим утром. Эта прогулка оказалась не под силу моему сердцу. Когда я пытаюсь отдохнуть, оно продолжает колотиться как бешеное, и я ничего не могу поделать с ним. Грохочет внутри, сбивается с ритма. В груди какие-то пустоты вроде пузырей воздуха. Я не могу ни успокоить его, ни остановить боль.

— Я сбегаю в город за «Скорой». — Николо начал подниматься, и Алессандро видел, что ему очень хочется помочь, и до города он будет бежать без остановки.

— Не нужна мне «Скорая». Сядь и заткнись.

— Но, синьор, «Скорая» отвезет вас в больницу. Там вам помогут.

— Я не хочу умереть в больнице.

— Вы не умрете! Вы будете жить!

Алессандро закрыл один глаз.

— В больнице я и жить не хочу.

— Вы хотите умереть под открытым небом? На земле?

— Мне всегда нравилось быть под открытым небом, на земле. В земле я видел свое спасение. Мне хорошо под звездами, я ощущаю, что именно здесь мое место, именно здесь хочется быть. А теперь, пожалуйста, замолчи, и позволь мне продолжить.

Николо сел, пусть и неохотно.

— Думаю, я сегодня умру, поэтому могу тебе сказать. Никому не говорил, ни жене, ни сыну. Даже священнику. Собирался сказать на исповеди, но всякий раз, когда думал об этом, улыбался, так что в исповедальне признаться не получилось. Никто не любит, когда человек смеется над своими грехами, а я всегда смеялся, черт меня побери, это удерживало меня среди живых. Может, и тебе не надо об этом рассказывать. Кто сказал, что я умру сегодня?

— Вы.

— Но кто знает? А если не умру?

— Я никому не скажу.

— А если скажешь?

— И что будет?

— В мое представление о спокойной жизни на пенсии не входят шесть или семь лет судебных слушаний и показаний под присягой.

— Вы не рассказали мне все остальное, — в голосе Николо слышалась обида.

— Даже не начинал.

— Есть же срок давности.

— Откуда ты это знаешь?

— Я живу совсем не в том мире, что вы.

— Поклянись, что никому не скажешь.

— Клянусь.

— Люди часто говорят одно, а делают другое, но, с учетом твоей клятвы и моего здоровья, думаю, я могу тебе сказать. Я его убил.

— Орфео?

— Орфео.

— Я вам не верю.

— Но хочешь услышать эту историю.

— Да.

* * *

— Даже сейчас, в семьдесят четыре года, я не могу забыть войну. Слишком сильное она произвела на меня впечатление — как ничто другое. Война мне снится чаще, чем настоящее или моя юность. Это особое время, к которому я всегда возвращаюсь, на которое ссылаюсь. Если я поскальзываюсь, то падаю именно там, если слабею — там набираюсь сил. Все церкви мира с их свечами, мерцающими в прохладном воздухе, все мессы и все святые не могут ее оправдать. Кошмары отпустили меня только через двадцать лет, и то лишь потому, что мое время вышло и мой сын занял мое место на фронте. Война катится по истории и ужаснее смерти, но в периоды войн жизнь куда более насыщена, чем при самом восхитительном мире. Я никогда не видел ничего удивительнее дивизии альпийских стрелков, разделенной на тысячу связанных веревкой команд, которая движется в ночи, и каждый человек с лампой на голове. Цепочки китайских фонариков, ползущие вверх по леднику, наполовину скрытому облаками. Целый город людей, бесшумно надвигающийся на врага в три часа утра в месте, где с сотворения мира не ступала нога человека. Я помню, как они поднимались, огни покачивались, лед слабо подсвечивался лучами. И южный, закованный льдом склон горы блестел, когда они двигались по нему. И кавалерия, австрийская или наша… даже самых бесчувственных пронимал вид тысячи всадников, скачущих в ряд. Когда кавалерия вставала на исходную позицию и устремлялась в атаку, сердца в изумлении замирали и часы мира запускались, словно впервые начиная отсчитывать время. Ты когда-нибудь видел, как торговец сбрасывает счеты? Когда кавалерия набирает скорость, все сбрасывается на ноль и жизнь начинается заново. Мне все это снилось. Я не мог от этого избавиться. Сны жили собственной жизнью, по своей логике. Войну нельзя объяснить понятиями мира, который мы знаем, она ломится через все, что нам знакомо, проделывает это безнаказанно и изумляя всех. После перемирия я и миллионы других людей не могли вырваться из сражений, которые уже закончились. Война осталась в прошлом, но не для нас, по крайней мере, не для тех, кто пытался найти в ней какой-то смысл, а я именно к таким и отношусь. Теперь я считаю, что это тщеславное желание обусловлено моим образованием, которое вбило в меня прекрасную и дерзкую веру, что всему можно найти объяснение. Как я это себе представлял, и в какой-то степени представляю даже теперь, война — это отдельный мир, для которого некоторые рождаются, а некоторые — нет. Гварилья, к примеру, из последних.

— А вы?

— Я родился, чтобы быть солдатом, — ответил Алессандро, — но любовь затащила меня обратно. Благодаря ей то, что давалось с легкостью, стало невероятно трудным. Я понимал свое призвание, но вовремя отказался от него, чтобы спасти себе жизнь. Отвернулся от войны. Удача подарила мне умение воевать, и удача же позволила мне завязать с войной, которая все равно погубила бы меня. В некоторых нет никакой двойственности. Любой солдат передовой сразу же узнает их — тех, кто рожден для войны. Я точно мог узнать, потому что мы были одного поля ягоды. Мой сын тоже стал подарком судьбы, самый прекрасный ребенок, которого я видел в жизни, мой ребенок. Сначала я приходил в отчаяние из-за того, что он будет жить, как я, но потом смирился с этим, пришлось, потому что он не вернулся. Именно из-за него я мучаю себя всеми этими вопросами и не могу умереть с миром. Он и другие — причина того, что я отчаянно искал выход в другой мир. Я не могу отдать маловероятный шанс на счастье в этой жизни, потому что я очень хорошо помню тех, кто погиб. Я держу себя в форме, насколько это возможно, и берегу воспоминания до последнего, чтобы чтить их и сохранить навечно.

— Не понимаю.

— И не надо тебе понимать. Просто слушай историю. Орфео — эта итальянская комнатная собачка, скрюченное и экстраодинарное существо, конечно же, родился не для войны, но сумел перейти в лагерь тех, кто был рожден воевать. Он пожертвовал здравомыслием, чтобы его навязчивые идеи смогли расцвести в нем безо всякого сопротивления и поднять на высоты невероятной власти, которая, казалось, досталась ему случайно, потому что выглядел он слишком уж комично. Но ни о какой случайности не может быть и речи. Я знал его достаточно хорошо, чтобы увидеть, что его безумие неразрывно связано с духом войны. Я отчаянно хотел спасти сына. И сам отчасти тронулся умом. Жалел, что не убил Орфео в туалетной кабинке. Именно он записал Рафи на Чима-Бьянку. Записал меня. Записал всех нас. Зло таилось не в стали, а в бумаге, и сукин сын это знал и пользовался этим на всю катушку.

— И что же вы сделали?

— Убил его.

— Вы его убили?

— Чтобы защитить моего сына, и других сыновей, и других детей. Чтобы защитить всех детей Италии.

— Но не защитили.

— Я не мог предвидеть будущее.

— Как вы это сделали?

— Я убивал людей в окопах, в укреплениях, в лесу, но обдуманно — никогда. Разница колоссальная. Человек в здравом уме практически не способен пронзить штыком грудь другого человека, если он беззащитен и неподвижен. Во всем мире при отработке удара штыком солдату, который наносит удар, приказывают кричать, когда он вонзает штык в муляж. Штатские думают, что крик нужен, чтобы устрашить противника, но это не так. Он позволяет преодолеть врожденный запрет вгонять лезвие в живое существо и заглушить отвратительный звук, который производит сталь, пробивая мясо и кость. Но хотя это и кажется ужасным, если враг бежит на тебя, ты проделываешь это с готовностью и без угрызений совести. Это так же просто, как чиркнуть спичкой. Я знал, что не смогу подойти к Орфео и хладнокровно его убить. Оставалось только одно: спровоцировать его, но я не знал, как.

— Вы могли бы как-нибудь его обозвать.

— Он бы подумал, что я ему льщу.

— Могли толкнуть, ударить. Он бы разозлился.

— Скорее рухнул бы как подкошенный.

— Вы могли вызвать его на дуэль.

— Полуслепого толстого старого карлика с трясущимися руками и тиком? Он бы посмеялся.

— Как же вы это сделали?

— Ты не поверишь.

— Поверю, не сомневайтесь.

— Не поверишь, но это правда. Во-первых, его предстояло найти. Я пришел в тот огромный зал в военном министерстве, где Орфео восседал на возвышении над остальными писцами. И обнаружил, что там никого нет, если не считать флагов разных бригад и дивизий, и возвышения тоже нет. Толстый парень из кабинета чуть дальше по коридору, увидев меня, закричал: «Ты! Ты! — и замахал рукой, подзывая меня. — Я увидел твое изумленное лицо. Ты, наверно, бывал здесь, когда война велась из того зала. — Я кивнул. — Теперь это плац для новобранцев, которых отправляют в учебные лагеря. Кто теперь пойдет в армию, когда война закончена?» «Умные», — ответил я. «Это немного похоже на coitus interruptus, правда?» «Некоторым ничего не остается, если они молоды», — ответил я.

— Что такое coitus interruptus? — спросил Николо.

— Coitus — заниматься сексом, — ответил Алессандро, — а interruptus — когда это внезапно прекращается.

Николо захохотал.

— Кому захочется interruptus?

— Как, по-твоему?

— Не знаю. Но, думаю, это глупо. Зачем останавливаться, если ты уже начал? Зачем начинать, если собираешься остановиться? Я думал, в сексе останавливаются постепенно, как утка, приводняющаяся на поверхность пруда.

— Да, но ты можешь представить себе что-то, почему может возникнуть необходимость остановиться в определенный момент?

— Нет.

— Хорошенько подумай.

— По случаю праздника?

Алессандро поморщился.

— Да не знаю я! Чего вы от меня хотите? Мне ужасно хочется заняться сексом. Хорошо. Некоторые люди останавливаются посередине. Бум! Это их проблема. Не хочу о них даже говорить. Забудем о них. Невероятная глупость идти в армию после войны.

— А как насчет детей?

— Что насчет детей?

— Иметь детей.

— В смысле — иметь детей? — в отчаянии воскликнул Николо.

— Они могут появиться.

— И что?

— Может, это веская причина для того, чтобы резко прерваться?

— Чтобы у тебя появился ребенок?

— Нет, идиот! Чтобы не появился!

— Не понимаю.

Алессандро сел.

— Как, по-твоему, появляются дети?

— Мать и отец что-то делают перед сексом — с тряпкой, или каким-то высушенным растением, или сваренным вкрутую яйцом, которое отец кладет в мать или что-то в этом роде с помощью резиновой груши и стеклянного блюда.

— Нет, — сказал Алессандро. — Не совсем так.

— Нет?

— Нет, ты просто должен заниматься сексом. Если женат — пятьдесят раз, если не женат — один.

— Вы шутите!

— Я не шучу.

— Я думал, надо сделать что-то еще.

— Больше ничего не требуется.

— Хорошо, буду знать, — кивнул Николо, — потому что, вы понимаете, я могу… вы понимаете.

— Теперь ты видишь, как безумен мир, Николо? Каким бы он ни был неописуемо прекрасным. Представить себе не мог, что в последние часы жизни буду сидеть на камне под звездным светом на горном склоне, объясняя азы половой гигиены ученику с пропеллерной фабрики.

— Что ж, теперь я знаю.

— Хорошо.

— Так что там с Орфео?

— Что с Орфео? Этот толстый парень спросил: «Помнишь сотни людей, которые сидели там за столами?» Я ответил, что да. «Все приказы и коммюнике проходили через них, и, если ты пообещаешь никому не говорить, я расскажу тебе кое-что, что поразит тебя до глубины души». «Что?» — спросил я, делая вид, что не в курсе. «Ни один приказ, ни одно коммюнике не уходили в том виде, в каком поступали в этот зал. Если в поступающем приказе говорилось: „Продвинуться на двадцать километров, повернуть направо, войти в соприкосновение с противником и удерживать позицию на фланге, пока основное наступление будет развиваться на юге“, то в исходящем могло значиться: „Продвинуться на пятнадцать километров, повернуть налево и менять позицию по мере необходимости, в зависимости от проведения отвлекающих маневров на востоке“. Или морской приказ. Координаты ставились другие, менялся тип корабля. Клянусь Богом, итальянские корабли отправлялись в Полинезию, а японские каким-то образом попадали в Средиземное море. Ты знаешь, сколько человек погибло, хотя могли остаться в живых? А сколько не погибло, хотя изначально их посылали под пули? Я не знаю, что ели в армии. Однажды весь запас армейской корицы отправили зенитной батарее в Тревизо. Им пришлось есть корицу всю войну — двадцать две с половиной тонны, а остальные не получили и щепотки. Пехотный батальон на границе с Францией получал вагон за вагоном трубочного табака, а на один крейсер, клянусь, несколько месяцев не поставлялось ничего, кроме паштета из анчоусов». Я сказал толстяку, что то, что он рассказывает, в полной мере соответствует армейской жизни, какой я ее видел, и спросил, почему он не попытался все это остановить, раз уж знал о происходящем. Он ответил, что пытался, обращался к генералам и штатским чиновникам, рассказывал обо всем, но слышал от них: «И что? Мы же побеждаем». Мы победили, Николо, но потеряли как минимум семьсот тысяч убитыми и во много раз больше ранеными. Создавались специальные комиссии, чтобы подсчитать наши потери, но из-за неразберихи в архивных материалах цифры уж слишком разнились, чуть ли не на сотни тысяч. Поэтому никто не знает, сколько итальянцев погибло на войне. Вполне возможно, что сто, а то и двести тысяч так и остались неучтенными, исчезли. Тогда как потеря одного человека должна останавливать мир. Я спросил его, почему приказы менялись, и он ответил: «Из-за карлика, из-за маленького, похожего на летучую мышь существа, Орфео Кватты. Он сидел на возвышении посреди зала. Занимал должность главного писца. Остальные видели в нем Цезаря Августа». «Разве его нельзя было заменить?» — спросил я. Толстяк улыбнулся. «У него в сейфе лежали печати, бланки приказов, назначений, заявлений, деклараций и указов. Он создал правительство в правительстве, мог назначать на должности и менять жалованье, отправлять своих врагов в маленькие города Калабрии и награждать прихвостней синекурами. У него случались приступы безумия и мании величия, когда он восседал на возвышении, а писцы в ужасе вжимали головы в плечи, притворяясь, будто ничего не слышат». Мы говорили долго. Он сказал, что все хотели убить Орфео, только об этом и мечтали. «Но никто его не убил, — заключил он, — так же, как никому не удается ласкать самую прекрасную женщину на свете». «У самой прекрасной женщины на свете всегда есть любовник, так?» — спросил я. Разумеется, пришлось ответить ему. Тогда я добавил: «А значит, есть кто-то, кому удается к ней прикоснуться».

«Да», — согласился он. «Тогда, — сказал я, — кто-то должен убить Орфео. И кто-то убьет». «Нет, — возразил он. — Никто и никогда». «Как его отсюда убрали?» — «Война закончилась. Все равно что воду спустили из полной ванны». — «Куда он отправился?» — «На следующее утро я тоже там побывал. Он жил в пещере, вырытой в основании Тестаччо».

— Где это Тестаччо? — спросил Николо.

— Ты знаешь, где пирамида?

— Да, в Египте.

— Нет. Я про ту, что в Риме.

— В Риме есть пирамида?

— Ты когда-нибудь ездил в Остию?

— Да.

— Как?

— На поезде.

— Не обращал внимания на пирамиду напротив железнодорожного вокзала?

— То сооружение?

Алессандро так энергично кивнул, что Николо увидел ответ даже в темноте.

— А ты что подумал?

— Я думал, там что-то строят, и пока не закончили другую сторону.

— Нет. Это пирамида. А дальше по улице, за протестантским кладбищем, большой холм, который называется Тестаччо. Он практически весь из разбитых амфор, которые использовали как балласт на кораблях, которые швартовались в Тибре. Они понимали, что река обмелеет, если будут сбрасывать туда осколки, поэтому сваливали их в одно мест, и в итоге получился холм. В этом районе также расположена Маттатойо[101], а люди, которые там живут, такие бедные, что даже не могут просить милостыню на улицах в других частях города, чтобы тамошние жители не возгордились от своего богатства. Ты, я, да и любой другой отшатнулись бы от стариков с блестящими глазами и почерневшей кожей, которые едва передвигают ноги, зная, что жить им осталось пару недель. Разница между мной и ими только в том, что я чистый и могу говорить.

— Не такой уж вы и чистый, синьор. Вы весь в пыли, а глаза у вас горят, как у волка.

Алессандро улыбнулся:

— Как у волка?

— Как у волка.

— Ладно, я не чистый, сердце сдает, и я лежу на земле, но все еще могу говорить. Я говорю, и быстро, так?

— Быстро — не то слово.

— Хорошо, — в голосе Алессандро послышались довольные нотки. — А ты, как я понимаю, не возражаешь.

— Расскажите мне об Орфео до того, как умрете, — Николо показывал, что юмор ему не чужд.

— Я не умру, пока не станет жарко.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я так хочу, и так будет.

— Если бы вы не сказали мне про свое сердце, я бы и не узнал.

— Я хочу умереть.

— Почему?

— Я готов.

— Вы устали жить?

— Я давно уже устал от этого мира, а теперь я уже наполовину в другом. Не такой уж он и неприятный. Не темный. Совсем наоборот. Это земля света, и скоро я начну спрашивать, не парю ли я в воздухе.

— Вы хотите, чтобы я остался с вами?

— Нет. Когда рассветет, возвращайся на дорогу и иди к сестре. Она красивая?

— Есть такое.

— Я хотел бы встретиться с ней, но боюсь, что она не поймет. Отнесется ко мне недоверчиво, может, немного застесняется.

— Не думаю. Она была проституткой.

— Кто может быть более застенчивой, чем проститутка в монастыре?

— Ей пришлось стать проституткой, но только на полгода. Вышка потеряла устойчивость, когда отец находился наверху, закрепляя провода. Месяц пролежал без сознания, потом долго не мог ходить. Он ничего не узнал. Она говорила ему, что работает в кафетерии, и переодевалась в отеле. Как только он получил работу на кирпичном заводе, она завязала. Не следовало мне говорить вам, она меня убьет, если узнает, но вы рассказали мне об Орфео.

— Тогда позволь мне закончить, и тогда мы будем квиты. Почему он жил в пещере в Тестаччо? Не знаю. Вроде бы ему вполне хватало ума, чтобы перевести миллиард лир на секретный банковский счет в Швейцарии и, отойдя от дел, уехать туда, как поступает каждый итальянец, которому удается украсть такие деньги, и жить в окружении телохранителей, доберманов и грудастых женщин. Но нет, он жил в крохотной каморке, вырубленной в горе глиняных осколков. Любил поговорить о выбеленных костях в долинах на Луне. Может, думал, что ему самое место в горе из костей, и Благословенный придет, чтобы его забрать. Что ж, Благословенный пришел и забрал. В передней стене пещеры были дверь и два окна с яркими желто-пурпурными занавесками, ирисами и одуванчиками. Я никогда не замечаю обувь и занавески, смотрю сквозь них, но эти притягивали взгляд. Стоя у калитки маленького палисадника перед пещерой, я увидел, как он выглядывает из-за одной из этих отвратительных занавесок. Он не знал, что я наблюдаю за ним, и думал, что я его не засек. На лице отражались озабоченность и тревога, как у зверя, который бегал на свободе и внезапно обнаружил, что угодил в ловушку. Мне было видно только четверть его лица, но он постоянно двигался, и в итоге я увидел все. С черными прилизанными волосами, он выглядел шустрым и подтянутым. Я знал, что Орфео стар, но он относился к числу людей, которые и в девяносто могут сделать кувырок назад. Я не сомневался, что с приходом фашизма у нас обязательно будет новая война, и ощущал непреодолимое желание его убить. Выжидал несколько месяцев и отрастил бороду. Ариан ничего не говорила, но без бороды я ей нравился больше. Паоло смеялся. Я пообещал сбрить бороду еще до осени. Под вымышленным именем я вступил в плавательный клуб, расположенный около Тибра. Клуб был ужасный, всегда шумный и переполненный, особенно когда приходили студенты соседнего лицея. В бассейне с семью дорожками иной раз оказывалось до сотни галдящих подростков. В раздевалки набивалось столько народу, что ни один взрослый в здравом уме туда бы и носа не сунул. Меня это устраивало, было частью моего плана. Я пошел посмотреть пещеру, соседствующую с обиталищем Орфео. Она пустовала. Старуха, сидевшая в другой пещере, сказала мне, что насчет аренды надо поговорить с хозяином бара около Маттатойо. Бар обслуживал рабочих скотобойни, и пока я шел к стойке, от запаха меня чуть не вырвало. Официант отправился на поиски босса. «Я клерк с фабрики по производству резиновых изделий, — сказал я боссу, — и работаю в ночную смену. Моя мать получила тяжелую травму, когда перебиралась с баркаса на пристань в Анконе, где мы живем, поэтому больше не может чистить рыбу, и мне приходится ее содержать». «Я-то тут при чем?» — удивился он. «Днем я печатаю наряды для мебельной компании. У них много заказов из Греции, а поскольку мой отец родом из Греции, он говорит на греческом, я тоже немного знаю греческий, и хотя моя пишущая машинка не печатает на греческом, под напечатанным текстом я пишу перевод на греческий». «Зачем ты мне все это говоришь?» — рассвирепел он. Подумал, что я маньяк. Выглядел он как Муссолини. Думаю, сознательно культивировал этот образ. «Моя хозяйка в Трастевере любит спать днем, — продолжал я. Сделал паузу. Я прилагал все силы к тому, чтобы он помнил меня до конца своих дней. — Она говорит, что я не могу печатать у себя в комнате. Я выносил стол на улицу, но там слишком много народу, чтобы работать». Его лицо налилось кровью. Еще чуть-чуть, и он набросился бы на меня с кулаками. Поэтому я перешел к делу. «Мне нужно жилье. Ваши комнаты в Тестаччо идеально мне подходят. Там целыми днями тихо». «А! — Он наконец-то догадался. — Но ты скоро съедешь, — в голосе слышалось разочарование. — Там полно психов». — «Они опасны?» — «Кто знает? Это же ненормальные». «Моя бедная матушка, — вздохнул я. — Мебельная компания хорошо мне платит, потому что ей не нужно арендовать для меня кабинет. Благодаря этому я тоже могу хорошо вам заплатить». Когда я назвал сумму, а она в три раза превышала ту, на которую надеялся хозяин, он побежал за ключом. Чтобы покрепче посадить его на крючок, я заплатил за несколько месяцев вперед. «Надеюсь, твоя мать поправится», — сказал он тоном, доказывающим, что можно снискать расположение даже того, кто выглядит как Муссолини. Я рассчитывал обставить все так, чтобы полиция не стала искать убийцу, во всяком случае активно, а если бы и стала, то искали бы бородатого холостяка с греческими корнями, жившего в Трастевере, работавшего на фабрике резиновых изделий, с матерью которого недавно произошел несчастный случай в Анконе.

— А отпечатки пальцев?

— Я не собирался их оставлять. К тому же моих отпечатков не было ни в каком архиве, а если бы их бы где-то и раскопали, я никак не мог попасть в число подозреваемых, так что сравнивать бы их не стали. Да и потом в те времена полиция все еще использовала систему Бертильона[102] и очень медленно внедряла новые методы. Месяц я подходил к плавательному бассейну через мост Сублицио со стороны Трастевере, где заглядывал в кофейню и без умолку рассказывал о том, как печатаю наряды на мебель. Всякий раз, как я появлялся на пороге, у официантов портилось настроение. Однажды по пути домой я купил молоток и ломик и объяснил торговцу скобяными изделиями, что намерен подремонтировать мою комнату в Тестаччо, которую арендовал, чтобы печатать наряды для мебельной компании. Рассказал и остальное.

— Вы вышли сухим из воды, так?

— Да, вышел, — подтвердил Алессандро. — И не только потому, что полиция меня не нашла. Хотя я и убил его, мне не пришлось заходить так далеко, как я предполагал. Он сам проявил инициативу. Сделал все за меня.

— Сам?

— Да.

— Покончил с собой?

— Нет. Сейчас расскажу. Я собирался поставить стол и пишущую машинку — их я купил, разумеется, в Трастевере — в жалком палисаднике у пещеры, которую снял. Я знал, что Орфео не потерпит стука клавиш и ударов букв по «дьявольскому резиновому валику», как он его называл. Днем кто-нибудь из местных наверняка работал бы в саду, или собирал мусор, или просто сидел, греясь на солнышке. И они стали бы свидетелями того, как Орфео потерял контроль над собой и напал на меня с моими же орудиями, приобретенными для ремонта, которые оказались под рукой, когда этот разбушевавшийся носорог проломил ветхий забор, отделявший его палисадник от моего. Но реализовать такие сложные планы обычно не удается. События происходят, как им заблагорассудится, и именно так случилось и в тот раз. Я пришел в половине одиннадцатого. Солнце стояло высоко, три или четыре человека с интересом следили за каждым моим движением. Орфео я не увидел, но слышал, как он говорил сам с собой, и счел это добрым знаком. Не прошло и нескольких минут после моего первого удара по клавише, как он выскочил из двери, донельзя разъяренный. Глаза, рот, кисти, ноги, руки — все пребывало в непрерывном движении, пышущее злобой тело вынесло сначала на улицу — через забор он ломиться не стал, — а потом в мой палисадник. Он меня не узнал. Возможно, из-за бороды и темных очков необычной формы, которые я в тот день надел в первый и последний раз. «Пожалуйста! Пожалуйста! Прекратите этот отвратительный шум! — прокричал он, одновременно так подобострастно и так неистово, что у меня это вызвало ассоциации с горящим маслом. — Все знают определенные процедуры и определенные машины, дьявольские машины. Пожалуйста! Эту пишущую машинку привезли из Египта, она погубила больше достойных людей, чем вы можете себе представить. Мои коллеги исчезали в ее пасти. Прекратите, а не то я вас убью!» Я прекратил, он ушел и, когда он переступал порог, вновь забарабанил по клавишам. Он начал ломать и разбивать вещи в доме, и люди выходили на улицу, чтобы посмотреть, что происходит. Орфео ревел, смеялся, кричал, все сильнее распаляя себя, подсказывая, что атака не заставит себя ждать и будет яростной. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы заставить себя продолжать печатать список шпунтов и зажимов для соединения в ус, но я держался. Орфео вылетел из двери и, как я и думал, разметал забор. Остановился передо мной, трясясь от ярости. Я увидел, что он что-то держит в руке, и встревожился. Мне показалось, что это пистолет. Обезумевшие и злые люди редко попадают в цель, но с такого расстояния Орфео мог и не промахнуться. Тут же я разглядел, что в руке у него не пистолет, а граната. Гранаты всегда нервировали меня, и я вскочил. Полагаю, ты никогда не бросал гранату?

Николо покачал головой.

— К этому невозможно привыкнуть, независимо от того, сколько раз ты это делал. Когда выдергиваешь чеку, сразу весь подбираешься, а когда бросаешь и ждешь разрыва, по спине так и гуляет холодок. Таковы ощущения, когда ты бросаешь гранату. А когда ее бросают в тебя, все гораздо сложнее. Ты должен отсчитывать секунды — а с этим трудно не ошибиться — от звука выдергиваемой чеки, если тебе повезло и ты его расслышал. А потом должен решить, успеваешь ли ты отбросить ее назад, или надо искать укрытие, или просто падать на землю и сворачиваться в комок. Опытные солдаты держат гранату в руке с уже выдернутой чекой и бросают, когда проходит половина времени, остающегося до взрыва. На Изонцо немцы затягивали так бросок, что гранаты взрывались в воздухе, над целью. Орфео поднял скобу, и у меня возникла мысль, что на самом деле я не такой умный. Краем глаза я увидел, что все мои свидетели застыли, разинув рты. Я попятился. Орфео шагнул вперед. Его лицо непрерывно двигалось, с губ срывались бессвязные звуки. Я его не интересовал, он нацелился на пишущую машинку. Его глаза превратились в щелочки, когда он подступал к ней. Он сыпал ругательствами, плевался, дрожал и со звериным рычанием вогнал гранату под каретку. Наверное, Орфео никогда раньше не бросал гранату и по-прежнему держал руку на скобе. Когда раздался хлопок, сопровождающий выдергивание чеки, он подумал, что граната взорвалась, и рефлекторно отдернул руку. Рукав зацепился за ту часть машинки, которой продвигают бегунок и возвращают на место каретку. Одет Орфео был в черную шерстяную кофту свободной вязки, и хромированный рычаг проткнул рукав. И когда Орфео попятился, он потащил пишущую машинку за собой. Она свалилась со стола и ударила ему по коленям. Он заорал. Пинал пишущую машинку и бил ее свободной рукой. «Отпусти меня! Отпусти!» Но граната не вываливалась из пишущей машинки, а пишущая машинка не отцеплялась от Орфео. Осознав, что пишущая машинка может причинить ему больший вред, чем просто бить по коленкам, что он не может от нее освободиться и через несколько секунд его плоть и тысячи обломков пишущей машинки смешаются в последнем коктейле его существования, он улыбнулся и захохотал. Его последние слова прозвучали так, будто ему наконец-то открылось то, что он искал всю жизнь. Знаешь, что он сказал? «Мотыльки мечутся на ветру». Я упал за землю за грудой ручек от амфор. Прошла еще секунда, и прогремел мощный взрыв. Орфео и пишущую машинку размазало по Тестаччо, как я сотню раз видел в окопах, и еще подумал, вот и хорошо, теперь война наконец заглянула в гости и к этому бумагомараке. И хотя когда-то я питал к нему теплые чувства, теперь никакой жалости не испытывал. Война закалила меня и где-то свела с ума, так что мне удалось отчасти перевести удар на виденное там, а не принимать все на себя. Я словно совершил святотатство — по современным меркам, — сломав преграду между обыкновенным солдатом и бюрократами и клерками, которые посылали его на смерть. Никакой связи у солдата с ними быть не могло, и они, клерки, чувствовали себя неуязвимыми. Но, если взять солдата и обагрить его кровью, никто не может чувствовать себя в безопасности, даже генералы. Я подумал: что хорошо для Фабио и Гварильи, хорошо и для Орфео, и обратил эту мысль в явь. Я пошел в плавательный клуб и в толпе из нескольких сотен подростков сбрил бороду у раковины в маленьком закутке, наполовину скрытый от всех паром. Никто ничего не заметил. Несколько раз проплыл вперед-назад и переоделся в белый костюм. Другую одежду положил в бумажный пакет, который зашвырнул в мусорный контейнер. По пути через Авентино несколько раз сталкивался с полицейскими. Они и не смотрели в мою сторону. Я шел как зачарованный. Я это сделал. По-настоящему убил бюрократа. Увидев меня, Ариан сказала, что я словно сам не свой, но я ответил, что причина в том, что я сбрил бороду. Я, мол, и сам себе кажусь каким-то странным. День на солнце, добавил я, и мое лицо больше не будет напоминать очищенное яблоко. И Паоло — он так радовался, что отец стал прежним. И я по глупости радовался, думая, что теперь ему ничего не грозит. Годы шли, и я осознал, что ничего хорошего для Паоло я так и не сделал. Пожалел, что подобным образом поступил с Орфео, но сожаления не перешли в угрызения совести, потому что я помнил тех, кто погиб до него.

* * *

— Солнце сейчас взойдет, — сказал Алессандро.

Николо, точно сова, повернул голову на запад.

— Насколько мне известно, солнце всегда встает на востоке, а это там. — Алессандро поднял руку, прямую и не трясущуюся. Николо не удивился бы, если бы на ней, как на древке, внезапно заколыхался флаг. — С другой стороны, всякое может быть. Почему бы и нет? Я проверю юг и север. Ты держи под контролем запад.

— Я знаю, что солнце встает на востоке, — ответил Николо, — там, где мох. Просто не мог понять, где восток, вот и все.

— Есть.

— Есть что?

— Восток есть. Он не переставал быть востоком.

— Откуда вы знаете, где он? — спросил Николо.

— Мы шли с севера на юг. При каждом шаге восток находился слева, а запад справа. Я всегда это чувствую. Всякий раз, сворачивая с оси север-юг, я ощущал напряжение, и катушка компаса поворачивалась.

— Вы что — ходячий компас?

— Одна из великих радостей моей жизни — знать, откуда я пришел, где нахожусь, куда пойду и к какой стороне света стою лицом. Идею ангелов мы почерпнули от птиц, а у них с выбором направления полный порядок, потому что они летают высоко. Мир куда проще, когда смотришь на него сверху, а при большой скорости, с которой они летят и поворачивают, гравитация и магнетизм усиливаются. Птицы чувствуют инерцию направления.

— Откуда вы все это знаете про птиц? — спросил Николо, поскольку Алессандро едва ли не в первый раз заговорил об этом.

— Я долгое время наблюдал за ними, когда пребывал в таком жутком состоянии, что не чувствовал человеческого превосходства.

— А сейчас?

— Не могу я чувствовать превосходство над ласточкой, которая умеет так быстро взлетать, а потом падает с той же скоростью, быстро учится всему, что требует от нее жизнь, и взмывает в небо, когда ей заблагорассудится.

— Вы наблюдали за ними в бинокль? У вас есть справочник, как у англичанина?

— Нет. Они подлетали близко. Я обходился без бинокля. Подглядывать не охотник. Если честно, не очень интересовало и то, что я мог узнать о них из книг. Я восхищаюсь их экстраординарными способностями, которые у всех на виду и очевидны. Они могут кружить в синеве и летать под самыми облаками и при этом возвращаются на землю, чтобы вить гнезда под крышами амбаров и церквей. Они столько видели, но предпочитают молчать, соглашаются только петь. Они — символ свободы, но у них есть семьи. Они обладают невероятной силой и выносливостью, но спят безмятежно и по большей части кроткие, как святые. Я наблюдал за ними с террас и крыш, в лесах и полях, на склонах холмов, вроде этого, с палубы парохода, с утесов над морем. Когда мой сын был маленьким, мы много времени проводили под открытым небом, в горах, на равнинах, окружающих Рим, в полях, плавая по рекам. Как же хорошо мы жили! Иной раз кажется, что мне все это привиделось. Большинство людей, которые могут делать все, что пожелают, никогда бы не поняли наш образ жизни.

— Я как раз про это, — вставил Николо. — Где вы брали время? Моего отца мы видели только по воскресеньям. Он всегда о чем-то тревожился. В птицах его интересовало только одно: какой у них вкус.

— После войны, — Алессандро заметил, что на востоке небо чуть посветлело, то есть над Индией солнце уже высоко и подбирается к Средиземному морю, — как ты можешь себе представить, медсестер и охранников, умеющих владеть оружием, хватало с лихвой. Медсестер в Европе набралось больше, чем в остальном мире, вместе взятом. Чуть ли не каждая вторая встреченная тобой женщина была медсестрой. И выросло целое поколение юношей, которые умели обращаться лишь с винтовкой и штыком. Для них реальностью были только окопы, поэтому к другим профессиям они обращались без особого пыла. Они считали, что мирная жизнь — это сон, и не получалось у них вжиться в иллюзию. Некоторые остались в армии и вновь пошли служить, проведя год-другой на гражданке. Кто-то подался в банковские охранники. Поскольку для нас не находилось интересной работы, мы брались за ту, от которой отказывались все остальные.

— Вы работали садовником.

— Несколько лет. Потом нашел себе другую работу, которая поражала большинство моих студентов в последние два десятилетия.

— Какую?

— Десять лет я колол дрова на пилораме рядом со станцией «Тибуртина». Я делал это, потому что мог приходить на работу, когда захочется, и работать, сколько захочется, мало или много.

— Я бы не стал колоть дрова, — заявил Николо.

— Почему?

— Это самое дно.

— Меня такая работа устраивала. Я вставал в пять, приходил на работу к шести. Обычно колол дрова с семи до двенадцати. Пять часов махал топором, пять часов точной координации рук и глаз, пять часов восторга. Мои руки пахли оленьей шкурой и лишайником, который рос на коре. В час я приходил домой, Ариан уходила на работу к десяти, на три часа Паоло оставался с кузиной Ариан, Беттиной. Мы с Паоло ели, а в половину второго выходили из дома, когда все остальные спали, и отправлялись на прогулку. Иногда уезжали на троллейбусе, а потом четыре часа шли домой пешком. Иногда, взяв с собой еду, рано утром уезжали на поезде к морю. Мы это делали почти каждый день, а в половине шестого стояли у дверей больницы, где работала Ариан, встречали ее. Ели на нашей веранде, наблюдая, как тысячами зажигаются огни Рима, а птицы и летучие мыши кружат в сгущающихся сумерках, темными силуэтами выделяясь на фоне заката.

— Сколько же вы зарабатывали? — спросил Николо.

— Тебя это удивит. На двоих мы получали более чем достаточно, чтобы удовлетворять наши скромные запросы, больше всего денег уходило на дом, в котором мы жили, старую виллу на склоне холма с вросшими в землю и потемневшими от древности стенами, без единого острого угла, с истертыми ступенями, по которым поднимались и спускались не одну сотню лет. Стояла она в тихом неухоженном, заброшенном саду, святилище, сохранившееся в тысячелетней войне. Стены цвета шафрана, смягченного временем, защищали воспоминания и покой. Пищу мы ели простую, не болели, нас не интересовали все те вещи, которые многие стремятся приобрести, чтобы стать их рабами. Эти десять лет были счастливейшими в моей жизни, не считая первых десяти, когда у меня не было ни должности, ни успеха, и никто меня не замечал. Эти годы я провел с ребенком на руках, подбрасывая его высоко в воздух, крепко прижимая к себе. И когда я держал своего маленького сына, Бог находился рядом.

— А почему вы бросили?

— Бросил что?

— Колоть дрова.

— После сорока эта работа стала для меня невероятно тяжела. Я быстрее уставал. Травмы заживали дольше. Требовался более длительный отдых. После того как Паоло пошел в школу, мы уже не могли каждый день с ним гулять. По выходным мы втроем отправлялись в дальние походы. Думаю, люди принимали нас за туристов из Северной Европы: я, блондинка, мальчик со светлыми волосами, все с рюкзаками. Где это видано, чтобы итальянцы носили рюкзаки? Однажды летом мы прошли по Аппиевой дороге, там, где смогли ее найти, от Рима до Бриндизи, ели и спали рядом с ней. Я взял с собой маузер — не потому, что собирался охотиться, но опасаясь бандитов, которые встречались в Южной Италии. Теперь мне это представляется безрассудством, но тогда у меня не было сомнений, что в любой стычке я возьму верх. Я знал, где останавливаться на ночь, как быть настороже днем и какие действия предпринять. Мы шли по равнинной местности, никаких гор, и я чувствовал себя как рыба в воде, не боялся никаких бандитов.

— Вы могли бы и не говорить, — в голосе Николо звучало восхищение. — Вы же могли убить кого угодно.

Алессандро эти слова не порадовали.

— Да. — Не хотелось ему, чтобы его так воспринимали. — Мог. Не гордился этим, но и не стыдился.

— Знаете, мне от этого как-то не по себе, — признался Николо. — Такой человек, как вы, который мог сделать все, что захотел, колет дрова, а таких, как я, можно только заставить это делать. С чего такой выбор?

— Не понимаю, почему тебя это так волнует. Мне нравилось колоть дрова.

— Потому что, перестав колоть дрова, вы вновь стали профессором и потом читали книги и говорили о них. Да, я бы такого не смог, а если бы и смог, не называл бы это работой.

— Грустно, — вздохнул Алессандро, — когда люди думают, что никто не работает, кроме них, ни у кого не возникает проблем, только у них. Многие профессора, которые, по-твоему, не работают, думают, что и ты не работаешь. Для них то, что ты делаешь, бессмысленно, и они уверены, что такие люди, как ты, хуже идиотов.

— Если ты не устаешь, это не работа.

— Но ты устаешь. Устает шея, а для некоторых шея — важная часть тела, потому что поддерживает голову. В то время я не мог не только стать профессором, но даже просто преподавать. Университеты снюхались с фашизмом. Истинную независимость ума на дух не переносили. Время от времени я получал место, но не задерживался на нем. Сначала просто не мог выносить конформизма и трусости — с предсказуемым результатом. Я выступил против клятв верности и доносчиков. Я бы все равно ушел. Пройдя войну, я не понимал готовности коллег ссориться по мелочам и обижаться из-за значения какой-то цитаты или жить и умирать ради дурацких теорий и школ. Практически все, что они говорили, противоречило истине, которую я видел. Но если ты спросишь меня, что это за истина, я сказать тебе не смогу. Скажу только, что она сокрушала меня, что все материальное и удивительное в мире всего лишь обрамление души, как огонь и свет, нескончаемое проявление любви и благодати. Я могу только сказать, что красоту невозможно выразить или объяснить теорией или идеей, что она живет по своим законам, что таким путем Бог утешает своих павших духом детей. Подобная точка зрения не открывает дорогу на лекционную кафедру. Нет. Я вернулся в университет только после Второй мировой войны, и даже тогда у меня возникли проблемы, потому что я не участвовал в сопротивлении.

— Почему вы не участвовали в сопротивлении?

— Устал. И для этого нужен определенный склад характера. Надо на этом зациклиться. Необходимо забыть о том, как это свойственно политикам, что ты смертный. Это чувство как наркотик, приходит от обожания и поклонения. Революционеры получают его из грез. Они говорят, что нет ничего аполитичного, что политика — основа жизни и никуда от нее не деться. Я говорю, да пошли вы. Меня интересовали птицы. Есть у птиц политические пристрастия? И лучшими в своей жизни временем я полагал годы, которые провел с сыном, когда тот был маленьким. Люди смотрели на нас, когда мы гуляли днем, и гадали, почему этот человек не отрывает глаз от ребенка, но каждое его слово, выражение лица, улыбка, даже слезинка стоили в миллион раз дороже самой почетной профессии. Я уже тогда писал книги. Не подрывные в политическом смысле, но аполитичные, хотя в некоторых кругах аполитичность воспринималась крайним политическим экстремизмом. Даже Муссолини не нашел в них ничего подрывного, несмотря на мое восхищение Кроче. Однако публиковаться мне приходилось за рубежом, потому что в книгах отсутствовал дух фашизма и поклонение идеям и принципам, которые обеспечивали человеку право считаться своим. Сальвемини[103] помогал мне с публикациями в Америке, и я получил средства к существованию. После войны книги вернулись в Италию, точно перелетные птицы. Люди спрашивали: «Где он был?» Я отвечал: «Я всегда был здесь, а вот где были вы?» В тридцатые мы начали получать деньги от собственности на виа Венето, дара нашего отца, хотя, как выяснилось, Лучане они не требовались. Она вышла замуж за человека, который становился все богаче и богаче… В Америке это обычное дело, потому что они всегда воевали на чужой территории, а свое сохраняли и преумножали. Она передала свою долю нам. Для нее это были гроши. Я увиделся с ней в пятьдесят пятом, через год после смерти Ариан. Она живет на большой ферме к северу от Нью-Йорка, там выращивают племенных овец. На них так много шерсти, что они едва могут двигаться, и ее сыновья скатывали овец по склону холма. Овцы не возражали, потому что скатывать их начинали, когда они были ягнятами. Видишь ли, в этом разница между нами и американцами. Наша почва слишком каменистая, чтобы скатывать овец по склону, а если бы не была такой, как думаешь, мы бы скатывали?

Николо медленно помотал головой:

— Разумеется, нет. Это очень мило. В каком-то смысле приятно. Забавно. Но не для меня. Расскажите об Америке.

— Что рассказывать? В кино мы ездили на автомобиле, музеи хорошо освещены, итальянцы на самом деле сицилийцы, хорошего кофе не найти, в газетах фотографии женщин в бюстгальтерах.

— Ваша сестра стала американкой?

— Да. Она прожила там много лет и, думаю, говорила по-английски практически без акцента. Ей, голубоглазой блондинке, не составило труда стать американкой, потому что таких там любят. Когда я увидел ее на пристани девятнадцатого июля тысяча девятьсот пятьдесят пятого года, я заплакал. Хотя не собирался. Рядом стояли ее муж и сыновья, а американцы не такие эмоциональные, как мы. Я люблю сестру. Люблю по многим причинам, не потому, что она — единственная связь с моими родителями, моим детством. Все это давно ушло. По прошествии сорока лет она оставалась красавицей и выглядела точь-в-точь как моя мать. На мгновение я даже подумал, что это и есть моя мать. Мы находились в огромном ангаре, лучи света разрезали темноту и повисшую в воздухе пыль, и мне показалось на секунду, может, и меньше, чем на секунду, что я прошел полный круг. Последний раз я видел Лучану в «Звезде морей», ожидая исполнения смертного приговора. Мы плакали, и хотя не упоминали Рафи — ни тогда, ни позже, — я знал, что она плакала о нем.

— Ее сыновья похожи на вас?

— Нет, они пошли в отца. Воевали на Тихом океане. Один летчиком, второй в морской пехоте. Они жалели, что так и не увиделись со своим кузеном, моим сыном, и я видел, что это не просто вежливость. Они были солдатами и знали, что такое война.

* * *

— Главное — мои воспоминания об этом мальчике, его матери, о людях, которые погибли на той войне, и о моих родителях. Это проблема, которую я не могу разрешить, вопрос, на который не могу ответить, надежда, с которой не могу расстаться, и риск, на который должен пойти. Я их не забыл. Может, я скажу тебе, что это такое…

— Да, — вставил Николо. — Я останусь с вами.

— Когда рассветет, ты уйдешь, — отрезал Алессандро.

Николо пожал плечами, соглашаясь. Конечно, старик странный, и он подозревал, что прощание для него будет трудным, но знал, что ему придется уйти, когда рассветет.

— Когда-нибудь, Николо, если у тебя появится такая возможность, обязательно съезди в Венецию взглянуть на «Бурю». Представь себе, что милостью Божьей солдат преодолел свою отстраненность, гроза, из которой он появился, милостью Божьей миновала, и ребенок на руках женщины, милостью Божьей, его. В картине Джорджоне ты найдешь очень мало красного. Доминирующие цвета — зеленый и золотой. Зеленый, разумеется, цвет природы, а золотой — божественного и спокойного, и цвета этого, как и совершенства, не так и много. Художники периода Джорджоне по большей части оперировали этими понятиями. Красный — смертным, зеленый — природе, золотой — Богу. За редкими исключениями от художника к художнику, от школы к школе, ты обнаружишь, что это основополагающие принципы. Ты, возможно, всегда думал, что красный — всего лишь цвет для раскраски, но красный еще и самый точный знак, когда ты у постели человека, которого только-только потерял, потому что в ушедших ничего красного нет. И красный — цвет настоящей любви между мужчиной и женщиной. Его отсутствие на плоти в акте любви куда более существенно, чем любое возражение или клятва. Действительно, на свадьбе румянец на щеках невесты — ее истинный обет, все остальное бесполезное и пошлое. Я думаю, Джорджоне написал картину-продолжение «Бури», где солдат подходит к женщине и ребенку, там он внес оттенки красного не только на них, но и на часть ландшафта. Все золотое и зеленое, молния, отраженный солнечный свет, холодные цвета грозы предназначены для грез. Все равно что покачивание на летних волнах Эгейского моря или отделение тела от чувств, предшествующее отделению чувств от тела перед воспарением души. Это естественный путь, и именно этим путем шли в своих работах Джорджоне, Рафаэль и другие. У Данте цвета тоже очищаются вместе с душой, пока от светло-синего, серебряного и золотого не остается только белое с серебристым отливом, слишком яркое, чтобы разглядывать и постигать.

— Что это? Что? — спросил Николо, думая, что старик заговаривается и уже не способен на осмысленный разговор.

— А если ты не хочешь идти в этом направлении? — с таким пугающим жаром спросил Алессандро, что у Николо волосы на руках и загривке встали дыбом.

— Я вас не понимаю.

— А вдруг, представ перед Богом в безмолвном совершенстве, в вечной недвижности, сменившей вечное движение, ты все же попросишь, чтобы тебя освободили, вернули назад, спустили, отправили вниз, возвратили в прежнее положение? Вдруг ты предпочтешь серебряному и золотому или белому, слишком яркому, чтобы разглядеть и постигнуть, живые пульсации красного? Я ощущал это совершенство, я видел этот свет. У меня создалось впечатление, может, и больше, чем впечатление, о вечности в ее безупречном и невыносимом равновесии. В сравнении с ней самые яркие моменты — это тьма, и пение — это тишина. Какой великий грех я совершаю, если сочту все это недостаточным? Когда я обнял Ариан, она покраснела. Ее щеки и верхняя часть груди пылали, как при ожоге, или словно густо намазанные румянами, потом краснота разлилась по всей груди и по плечам и, не теряя яркости, распространялась все шире, спускаясь по спине. Ребенок тоже краснел, будто хамелеон, подстраивающийся под окружающий цвет. Она отводила глаза. Не могла посмотреть на меня. Ее губы дрожали, то ли в молитве, то ли от напряжения. А если бы этот момент продолжался? Какой метафизический прорыв мог сравниться с ним, его тонкостью, хрупкостью, красотой? Разве нас не учили, что лучше жить в простом доме с окнами, выходящими в сад или на море, чем обитать в огромном дворце?

— О чем вы говорите, синьор? — спросил Николо.

— Я говорю, что теперь точно знаю, чего хочу, и сомневаюсь, что это подходит заведенному порядку вещей. Но все равно рискну.

— Что происходит, когда у вас появился ребенок без женитьбы? — спросил Николо, как всегда приземленный и потащивший за собой Алессандро.

— У нее появился ребенок. Меня рядом не было.

— Вы знаете, о чем я.

— Я упоминал священника с Колокольни?

— Нет.

— Он приходил на Колокольню на реке Изонцо, чтобы отслужить мессу, только не всегда по воскресеньям. В те дни, когда не служил где-то еще, а австрийская артиллерия обстреливала наши позиции не так сильно и он мог пробраться к нам из основной траншеи. Священника звали отец Микеле. Моего возраста, он отличался необычной манерой говорить. Все фразы и слова, слетавшие с губ, подвергались, похоже, основательной проверке, прежде чем отправиться в свободный полет. Словно в голове у него была маленькая инспекционная коробочка, в которой сказанное и проходило проверку на правду. Выражение его лица соответствовало манере говорить. Крупный нос, глубоко посаженные глаза, очки в тонкой стальной оправе, перекошенный рот, который, как мне кажется, стал таким, потому что он очень тщательно произносил слова, которые не менее тщательно подбирал. Многие солдаты воспринимали его колебания с ответом как слабость. Поначалу я тоже, но потом, наблюдая за ним, я понял, что не слабость заставляет его медленно думать и отрывисто говорить, а честность. Есть у нас привычка излагать свое мнение как само собой разумеющееся. Он отказывался от этой привычки. Говорил всегда так, будто речь шла о чем-то новом и доселе неизведанном. Однажды — я даже не помню, в какое время года это произошло или какая стояла погода, потому что на Колокольне мы иногда видели только круг синего неба над внутренним двором, а синева не всегда говорила так уж и много, — он пришел отслужить мессу и застрял у нас, потому что австрийцы взялись за наш сектор и артобстрел не прекращался. До следующей зари никого даже не ранило. Солдат из Орландо… я его совсем не знал, семнадцати или восемнадцати лет. — Алессандро замолчал, повернулся к Николо. — Он выглядел, как ты. Молодой, мало что мог сказать, а когда открывал рот, говорил только о родителях. Отец работал каменщиком, а сын чтил его, точно папу римского. Другие солдаты высмеивали его, а он обижался. Мать… ну, ты понимаешь, как он относился к матери. И она ему еще требовалась. Я его практически не знал. На заре он выскочил во двор повесить носки. На считаные секунды. Все так делали. Рисковали, надеясь, что пронесет. Снаряд калибра сорок пять миллиметров прилетел ниоткуда. Они такие маленькие, что на подлете не слышны, а потом уже ничего поделать нельзя. Ударил в землю у его ног и отбросил на стену, оторвав правую ногу и вспоров живот. Кровь хлещет, кишки наружу… мы видели это много раз и знали, что ему конец. Он прожил десять минут. Оставался в сознании, боли не чувствовал, но знал, что умирает, и ощущал ужас, покидая этот мир. Отец Микеле подошел к нему, потому что сам в конце концов выбрал такую работу. Он знал наизусть, что нужно сказать, эти слова говорились не одно столетие и приносили результат, их ожидали. От него требовалось провести соборование, чтобы спасти душу юноши. Но, как я тебе уже говорил, он ко всему относился так, будто это случилось впервые. Мы наблюдали из бункера, приоткрыв дверь. Он обнял юношу, весь перемазался в его крови, но держал, как держат ребенка, и плакал, и говорил с ним, пока тот не умер. «Я не вижу, — пожаловался юноша. — Я ничего не вижу». И только тогда, единственный раз, отец Микеле процитировал ему Библию. «Как… ласточка… уныло смотрели глаза мои к небу»[104]. Солдат умирал быстро. Его душа уже была на полпути в другой мир. Священник сказал: «Там, куда ты идешь, нет ни страха, ни смерти. Твои родители тоже придут туда. Обнимут тебя, как ребенка. Погладят по голове, и ты заснешь у них на руках, в блаженстве». «Я хочу, чтобы так и было», — прошептал юноша. «Так и будет, — заверил его отец Микеле и стал повторять снова и снова: — Так и будет, так и будет», — пока юноша не умер. Позже, когда отец Микеле помылся, я подошел к нему и спросил, верит ли он в то, что говорит. «Нет, — ответил он, — но я молю Господа, чтобы он так сделал». «Разве, умирая, человек не должен ожидать чего-то определенного? Кромешной тьмы, если он атеист, или ослепляющего света, если верующий?» «Полагаю, должен, — ответил он, — но я взял на себя смелость сказать Богу, что Он допустил промашку в своем замысле, потому что мальчику, который сейчас умер, требовалось не великолепие, а только его отец и мать. Возможно, я еретик, но с этим я буду разбираться уже после войны». Я его нашел. Легко. Церковь, похоже, всегда знает, где ее священники, даже если они путешествуют. Он вспомнил меня. Его волосы поседели, но манера держаться осталась прежней, доброй, колеблющейся. Я рассказал ему правду, все, что произошло. «Ребенок зачат вне брака, — ответил он, — но считалось, что его отец погиб на войне. Если ты сейчас женишься на его матери, то сможешь усыновить мальчика. И тогда „откроешь“, что он не просто твой приемный сын, а сын самый настоящий. Итак, он был твоим сыном, он есть твой сын, он будет твоим сыном, ты женишься на его матери, ты воскреснешь. — Он загибал пальцы. — Чего тебе еще? Пять из шести. У меня нет больше пальцев на этой руке». «Я не хочу, чтобы он страдал от того, что родился вне брака». — «Он и не будет». — «Почему?» — «Я об этом позабочусь». — «Как?» — «Не знаю, но что-нибудь придумаю». И он придумал.

— Что? — спросил Николо.

— Он обратился с просьбой разрешить наш брак и добился такого разрешения. Церковь делала много исключений как во время войны, так и после. Весь мир разлетелся вдребезги, и, мне кажется, Папа пытался склеить осколки.

— Так вы женились на ней?

— Разумеется, женился. Помнишь, что я говорил тебе о румянце на щеках невесты? Я исходил из собственного опыта. Она надела очень простое свадебное платье. Ничего другого мы позволить не могли. И колечко было таким тоненьким, что выглядело как проволока. Больше никаких драгоценностей, но волосы короной обрамляли лицо. Декольте открывало верхнюю часть груди, такую прекрасную, особенно когда она краснела. Шелковые кружева выглядели как куст роз. От одной мысли о ней я становлюсь счастливым. Когда умру, никто больше не будет думать о ней, поэтому я и цепляюсь за жизнь. С другой стороны, если они умерли, разве я не должен радоваться тому, что увижусь с ними, пусть и ценой смерти? По крайней мере, я буду знать, погружаясь в тьму, что иду следом за ними и что всегда оставался верным моим привязанностям.

— Вы с ней спали? — спросил Николо.

Алессандро вытаращился на него.

— Разумеется, я с ней спал. Она была моей женой! Тридцать три года!

— И на что это похоже?

— Ты, должно быть, действительно в отчаянном положении.

— Нет, — запротестовал Николо, однако без должной убедительности.

— За такой вопрос мне следовало бы тебя пристрелить.

— У вас есть пистолет?

— Нет. У меня нет пистолета, но ты, конечно же, не ждешь от меня ответа на столь личный вопрос.

— Почему нет? Вы ее любили. Вы говорили, что она прекрасна. Говорили обо всем, кроме этого. Почему нет?

Алессандро задумался.

— Хорошо. Почему нет? Рассказать хочется, а если не расскажу, все уйдет вместе со мной, исчезнет, обратится в дым, как ни назови. Если расскажу — останется. Возможно, она даже будет довольна. В молодости я занимался греблей, ездил на лошадях, поднимался в горы, фехтовал, подтянутый, как леопард. Однажды в Болонье у меня был роман с женщиной, которая работала в библиотеке. Мы жили в одном доме, поэтому я кивал, когда встречал ее в библиотеке или в коридорах университета. Имени я тебе не назову.

— Ей уже лет семьдесят!

— В семьдесят жизнь не заканчивается. И ей ближе к восьмидесяти. Но у нее есть память, так? В любом случае, у меня не было никаких мыслей о сексе с ней или физического желания, хотя она была очень даже ничего, и, полагаю, ни у кого не было, я никогда не видел ее в обществе мужчины, она всегда что-то делала, всегда скромно одевалась, даже летом. Можно сказать, ее не принимали за женщину. Однажды июльской ночью я спускался с крыши, куда ушел спать из-за духоты в моих комнатах. Но где-то в четыре утра на меня начали падать пепел и сажа, возможно, из трубы кузнечной мастерской, где из-за жары старались закончить всю дневную работу и погасить горн до полудня. Я спускался по лестнице в одних трусах, держа в руках подстилку и простыню, когда дверь ее квартиры приоткрылась на ширину пальца. Я остановился, всмотрелся в темноту, и тут дверь распахнулась полностью, открыв эту женщину с распущенными волосами, прищурившуюся, без очков, с раскрасневшимся лицом.

Глаза Николо превратились в светляков.

— Может, не следует все это тебе рассказывать, — в голосе Алессандро звучало сомнение.

— Пожалуйста, продолжайте! — Николо почти кричал.

— Это всего лишь иллюстрация. Я не собираюсь становиться пошляком, особенно в день своей смерти.

— Иллюстрация! Иллюстрация! — подтвердил Николо.

— На ней было что-то из хлопчатобумажной ткани — никогда не знал названий женской одежды, — без рукавов, до подмышек, а снизу — до середины бедер. Держалось все на шее тесемками, но их развязали и теперь они лежали между грудей. А соскользнуть на пол одежке мешали только торчащие и затвердевшие соски.

— И что вы сделали? — спросил Николо срывающимся голосом.

— Что я сделал? — пренебрежительно переспросил Алессандро. — Самый глупый вопрос, который я слышал за свою жизнь. Набросился на нее, а она вжалась меня всеми частями тела, которые только могли двигаться. И которые не могли. Хотя это было невероятно приятно, мне казалось, что меня пожирает стая львов. Она поглотила меня целиком. Каждое прикосновение тушило десять костров, но зажигало пятнадцать новых. Она, возможно, работала в библиотеке, но в тот момент ничем не напоминала тихую мышку, превратившись в рычащую, стонущую, визжащую тигрицу, которая никак не могла насытиться. И так продолжалось каждую ночь целый месяц. Потом я ушел в горы, а когда вернулся, она съехала с квартиры. Больше я ее никогда не видел. Я рассказываю все это лишь в качестве иллюстрации.

— Конечно. Так было и с Ариан?

— Нет. Эта библиотекарша навсегда запомнилась мне, как суккуб…

— Это еще что? — спросил Николо.

— Это латынь. Посмотришь в словаре. Как-то вечером она попросила меня встать на ее кровать обнаженным. Обошла вокруг кровати, не отрывая от меня взгляда, а потом опять набросилась на меня. Я мог бы сказать, что женщина была немного не в себе от июльской жары, но ее возбуждение находило отклик и во мне, а у нее оно просто перехлестывало через край. Я обожал Ариан ничуть не меньше, но куда как с большей уверенностью в своих чувствах. Разумеется, мы встретились снова в необычных обстоятельствах. Думали, что потеряли друг друга, а когда выяснилось, что нет, мы обрели абсолютную свободу. Я считаю, нужно какое-то ужасное или великое событие, чтобы двое людей слились воедино полностью, не сдерживая себя. Без жары или шока такому не бывать. Уверен, именно поэтому сексуальная любовь так тесно переплетена с грехом. Когда Ариан — женщина, которую я любил чуть ли не всю мою жизнь, — и я занимались любовью, мне кажется, мы это делали не так, как все. Обычно, видишь ли, это много движений в очень короткое время, но мы едва двигались, и продолжалось это часами. Мы обнимали друг друга, пораженные, что такое возможно, соединившись, как кошки. И хотя мы едва двигались, мы потели, изнемогая, плотно, изо всех сил прижимаясь телами. Она была прекрасна, идеально сложенная, с ровными белыми зубами, которые блестели, смоченные слюной, и я думал о них, как о вратах ее души. Я целовал их, и целовал, и целовал. Я ее любил.

— Я никогда не прикасался к женщине, — Николо переполняло отчаяние.

— Прикоснешься. Потребуются годы, чтобы узнать, что надо делать… не потому, что это вопрос навыка, совсем наоборот. Речь о глубоком понимании, о любви. Сейчас, мне кажется, у людей проблема с сексом. Массовая культура одержима им. Секс стал чуть ли не болезнью. Такого не было ни в моей молодости, ни в зрелости. Все, похоже, забыли, что сексуальная любовь существует для двух целей: связать мужчину и женщину и, соответственно, зачать ребенка. Если ты этого не понимаешь, удовольствие будет лишь поверхностным.

— Так говорит Папа! — воскликнул Николо с быстротой фазана, выскочившего из укрытия. — Именно это говорит Папа.

— И он прав, хотя остается только догадываться, откуда он это знает. Почему, ты думаешь, священники дают обет безбрачия? Да-да, чтобы посвятить себя Богу, но что это означает? Это означает, что им нет нужды выбирать между Богом и семьей. Это означает, что в конце они свободны идти к великолепию, и лучам света, и всему такому, потому что, видишь ли, будь у них жена и дети, всего этого экстаза и лучей света оказалось бы недостаточно.

— Вы во всех смыслах старик, да?

— Да. А ты, напротив, молодой. Ты находишься на вершине холма истории, смотришь назад и вниз. Видишь стариков вроде меня в вышедшей из моды одежде, передвигающихся с трудом. А ты можешь делать колесо. Я это помню. И помню удовольствие, которое получал от одних только движений конечностей… по телу словно пробегал электрический ток, электрический ток счастья.

— Да.

— Но как ты будешь выглядеть в глазах поколений, которые придут после тебя? Во-первых, никакой разницы между мной и тобой они не найдут. Для них мы будем одинаковыми, мы, которые так современны, квинтэссенция всех человеческих достоинств, мы, которые носим перед глазами стеклянные линзы в оправе, украшаем зубы золотом и серебром, чья кожа разрисована картинками животных и кораблей, надеваем шкуры животных и овечью шерсть, и шагаем, обернув ноги ободранными коровьими шкурами, мы, которые уничтожаем друг друга гранатами и бомбами и зажигаем трубки с высушенными листьями, чтобы вдыхать дым, с восторгом пьем сок сгнивших фруктов, а потом блюем на улице, радостно едим живых моллюсков, сырое мясо и старое козье молоко, покрытое плесенью.

— Вы просто завидуете.

— Возможно.

— Я никогда не встречал человека, который соглашается с Папой насчет секса.

— Не на сто процентов.

— На сколько?

— На семьдесят пять?

— Вы верите в семьдесят пять процентов?

Осознавая, что Николо не понимает, что такое проценты, Алессандро ответил:

— Да, верю.

— И ожидаете, что я тоже поверю?

— Мне без разницы. Это зависит от тебя. У меня свои проблемы.

— Но обычно старики вроде вас хотят, чтобы все остальные верили в то же, что и они… и следят, чтобы так и было.

— Старые дураки, у которых ничего нет за душой.

— А как же священники?

— Это их работа, как делать пропеллеры или чистить дымоходы. Работа всегда требует сдержанности. И лучших, таких, как отец Микеле, вроде бы и не волновало, о чем ты думаешь… на самом деле, конечно, волновало, но они оставляли твои мысли тебе.

— То есть вам без разницы, что я делаю?

Алессандро всплеснул руками.

— Я надеюсь, для тебя это лучший вариант. Тебе предстоит принять тысячу правильных решений и допустить десять тысяч ошибок, но меня здесь не будет. Меня не оказалось рядом даже с моим сыном.

— Он был вашим единственным сыном?

— Да.

* * *

Над восточными хребтами Апеннин показалось солнце, сначала только край диска, но быстро увеличивающийся в размерах. Алессандро, сощурившись, смотрел на него, чего никогда раньше не делал, и увидел, что по его поверхности словно перекатываются волны, которые гонит сильный ветер. Оно поднималось уверенно, бесшумно, всплывало над горами, заливая их светом.

— Только теперь я чувствую, что замерз, — сообщил Алессандро согревающим его солнечным лучам. — Ты когда-нибудь задумывался над тем, что звезды так близко? — спросил он Николо. — Вот они. — Он наконец-то прикрыл глаза от яркого света. — Совсем рядом, горят, полыхают, их поверхность бурлит, как вода под Ниагарским водопадом. Солнце по утрам приводит Рим в движение. Выталкивает автобусы из гаражей, поднимает паруса на кораблях, открывает двери офисов. Заполняет дороги маленькими автомобильчиками, двигатели у которых урчат, как вышедший из-под контроля кишечник. Я ненавижу автомобили, всегда ненавидел автомобили. Они уродливые, во всяком случае, уродливые в сравнении с лошадьми, которые прекрасны. Они наполняют воздух грязными выхлопами, и теперь весь город бурчит, хотя раньше в нем стояла такая тишина, что не составляло труда услышать шелест ветра в кронах деревьев.

— Вы говорите, как Орфео, — заметил Николо.

— Нет. Я приспособился к нынешнему порядку, но никогда не забываю, как было раньше. Он, этот маленький маньяк, не желал ни к чему приспосабливаться, но полностью забыл прошлое. Он сглупил, не влюбившись в пишущую машинку. Когда-нибудь пишущая машинка тоже выйдет из употребления, превратится в антиквариат. Ему следовало это понимать. В моей молодости вокруг Рима охотились. Ты мог доскакать до моря через леса и поля, и ни разу не увидеть дороги. Поля покрывала яркая зелень, а там, где проходили дренажные канавы, или на берегу реки, краснела жирная земля. Два месяца назад, в июне, я отправился на прогулку во второй половине дня и ушел в ночь.

— Ох! Правда?

Алессандро улыбнулся:

— Да. В четыре утра пересек новую кольцевую дорогу, которую строят вокруг Рима. Люди работали под яркими электрическими фонарями. Их машины ревели, они казались одержимыми, батальоны пехоты, бегущие в атаку, подгоняемые силой воли и страхом. Они сжимали зубы, набрасываясь на холм. Вгрызались в него, но, прежде чем добраться до известняка, который наполнял воздух пылью и дымом, им пришлось срезать слой почвы. И я увидел, что она такая же красная, какой была в те времена, когда на месте дороги гуляли золотистые фазаны. Если делаешь надрез конечности современного мира, кровь та же самая. Я видел это на Изонцо, но урок пропал даром.

— А что насчет вашего сына?

— На учебных сборах, до того, как я узнал, на что это будет похоже, хотя и читал о кровавой бойне во Франции, — это невозможно понять, не испытав на себе, — нам устроили марш-бросок до театра в Лукке, полдня пути от лагеря…

— Синьор…

— Мы думали, этот марш — проверка нашей физической подготовки. Они никогда ничего тебе не говорят. Они как Господь Бог. Ты учишься жить в страданиях и злобе. Мы несли рюкзаки и винтовки со штыками. Я не помню, как организовывали этот марш-бросок, но участвовало в нем порядка двух тысяч человек. Дождь грозил начаться все утро, и изредка громадная пыльная капля падала на лицо, но небо разверзлось лишь после того, как мы добрались до театра. Половину завели в театр, вторую выстроили перед ним. Театр только что отреставрировали, и архитекторы хотели проверить акустику. Для этого требовалось заполнить зал, они решили, что солдаты подойдут как нельзя лучше, а армия пошла им навстречу. Едва мы заняли места, как впервые прикоснулись к войне: разразился спор эпического масштаба между администратором и архитекторами с одной стороны и нашим майором с другой. Штатским не нравилось, что проверка, для которой они расставили все необходимые измерительные приборы, пойдет прахом из-за леса штыков, торчащих над нашими головами. Два идиота-акустика допустили стратегическую ошибку, наорав на нашего майора и оскорбив его на глазах у половины подчиненных. Разумеется, теперь он не мог отступить. «Снять со штыков чехлы!» — последовал зычный приказ. Чехлы слетели в мгновение ока. От этих звуков у штатских наверняка побежали мурашки по коже, а в воздухе запахло оружейным маслом. Я до сих пор помню выражение лиц этих двух идиотов. Они, как и все прочие штатские, понятия не имели, против кого поперли, и не знали, что наш майор просто забавляется. «Первый и второй батальоны, встать!» Мы поднялись, как один. Одновременно за нашими спинами подпружиненные сиденья ударили о спинки. «Винтовки на изготовку!» — рявкнул он. Мы подняли винтовки к плечу. «Целься!» — последовал новый приказ. Мы прицелились в идиотов-акустиков. Патроны перед марш-броском нам не раздали, но они этого не знали. Майор смотрел на них. «А теперь, будьте так любезны, извинитесь. Все, один за другим». После того как они дрожащими голосами извинились, майор приказал нам убрать штыки. Едва воцарился мир, началась проверка. В зале погасили свет, занавес подняли, и, хотя сцена пустовала, ее осветили прожектора. В круг света вышла молодая женщина. Шепот пробежал по залу, заполненному тысячей новобранцев. В большинстве театров зрители не вооружены и не лишены женского общества на протяжении нескольких месяцев. Женщина, конечно, нервничала, как свеча в аду, но, когда заиграл оркестр, запела. Громкое «Ах!» слетело с солдатских губ — с моих тоже, — когда все поняли, что она поет «Addio del passato»[105] из «Травиаты», песню о женщине, которая оглядывается на исчезнувшее прошлое и умоляет Господа о милосердии. Она пела прекрасно, а может, и нет, но это было самое прекрасное пение, которое я слышал в жизни. Она смотрела на нас, и, думаю, это пение тронуло и ее. Тут начался дождь. Мы слышали ветер и барабанную дробь, которую дождь выбивал на крыше. Иногда среди холмов Лукки, как артиллерия, гремел гром. При грозе ее пение стало только прекраснее. В паузе одна рота ушла, а другая пришла из-под дождя. Те, кто стоял на улице, так замерзли, что дрожали всем телом. На лицах уходящих читалась обреченность. Ее это тоже тронуло. Наверняка. Потом ей дали передышку, и ее место занял тенор, который запел «Parigi»[106]. И он тоже пел прекрасно, а мы, казалось бы, закаленные, готовящиеся к смертельным сражениям, сидели в темноте и плакали. Певцы знали, сколь многие из нас не вернутся с войны, и пение шло из самого сердца. Я все еще слышу их. Могу в любой момент вызвать в памяти. И слышу дождь, барабанящий по крыше. Да, иногда ты дождь не слышишь, но не в тот раз.

— Синьор, — подал голос Николо, — прежде чем я уйду, если я уйду…

— В этой великой арии, — продолжил Алессандро, словно и не услышав Николо, а возможно, и правда не услышав, — чистота и совершенство формы соединились в возвышении хрупкости человеческой души, а когда эти элементы сливаются, следует момент битвы. Однажды на Чима-Россе я увидел орла, стремительно пикирующего на стаю птиц, которая облетала гору. Орел являл собой силу, которая нагоняла такой страх, что ты мог забыть обо всем и попрощаться с жизнью. Но птицы, несмотря на слабость и уязвимость, а может, как раз благодаря им, являли собой жизнь, которую все равно нельзя уничтожить. Наблюдая, как орел расправляется со стаей птиц, я едва мог дышать. Повидав насилие и смерть, я особенно остро переживал нападение на беззащитных, но чувствовал, что смысл увиденного этим не ограничивается, что результатом этой битвы станет не только страдание. Я до сих пор так думаю, чувствую это, хочу разобраться, и не получается. Но, если бы не существовала тьма, как бы ты узнал о свете? Никак.

— Ваш сын, — вставил Николо.

Алессандро выпрямил спину, откинул голову, словно хотел убедиться, что в раннем утреннем свете небо уже наполнилось синевой. Потом опустил голову на согнутую руку, прижался лбом так сильно, что тот побелел. Медленным и ровным дыханием он теперь напоминал спящего.

Открыл левый глаз, только левый, искоса посмотрел на Николо. Поднял голову. Белая отметина на лбу начала краснеть. Впервые Николо увидел Алессандро огорченным, измученным, злым.

— Моего сына убили в Ливии в тысяча девятьсот сорок втором, — сказал Алессандро. — Ему было двадцать три.

— Как его убили?

— Не знаю. Он был пулеметчиком, и сначала нам сообщили, что он пропал без вести. По собственному опыту я знал, что он мог попасть в плен. Англичане разнесли наши дивизии в клочья. Если бы не Африканский корпус, все закончилось бы очень быстро, но при поддержке немцев мы получили возможность потерять гораздо больше людей. Немцы убивали и умирали во имя порядка. Для них эти принципы были превыше самой жизни. Такое безумие ставило нас в тупик, и мы не знали, что делать, когда с ним сталкивались. Случилось это в пустыне в тысяча девятьсот сорок втором, и я не знаю, как он погиб. Мы не хотели признавать, что он мертв, еще несколько лет после войны, пока не вернулись все пленные, даже из России, с побелевшими от холода губами. Мы не признавали, что он мертв, пока сами не отправились на поле боя. Британский офицер провел нас через минные поля. Сказал, что никого узнать не удастся, что мы найдем только кости, обглоданные дочиста в битвах между стервятниками и собаками. Мы сказали, что все равно хотим туда попасть. Хотим увидеть. Он был нашим единственным сыном. Все, кто мог видеть, что случилось с Паоло, скорее всего, сами погибли, а солдаты из его роты — они продвигались по пустыне ротами, — оставшиеся в живых, чтобы рассказать о самом бое, в котором он погиб, находились слишком далеко от него, чтобы увидеть, как это произошло. Само поле соответствовало ожиданиям: песок, металл, кости. Со временем кости увезли в Италию и похоронили в братской могиле. Мы прикасались к некоторым в поисках опознавательного медальона. Ариан потом много дней прижимала пальцы к груди, думая, что прикасалась к нашему сыну. На пути туда наш транспортер переехал останки человека, пролежавшие в пустыне несколько лет. Офицер, человек добрый, несколько раз за это извинился. Потом такого не повторялось. Все это время меня не отпускала мысль, что здешний песок и скалы стали последним, что видел мой сын, и, поскольку бой проходил ночью, этот мрачный пейзаж освещался только вспышками и наполовину терялся в дыму. Мне доводилось слышать звуки и видеть такие же вспышки, как и Ариан, пусть и на расстоянии. После Первой мировой войны мы с ней поняли, что жизнь — это череда интервалов, отличных друг от друга, но неразрывно связанных. Мы знали, что наше счастье закончится, но не думали, что оно будет уничтожено полностью, будто из мести.

— Его призвали, или он пошел добровольцем? — спросил Николо, возраст которого приближался к призывному.

— Призвали. В тридцать седьмом я хотел, чтобы он уехал в Америку и остался с Лучаной, и он уже почти уехал. Мы с ним говорили на эту тему сотни раз, иногда далеко за полночь. Я выкладывал все аргументы, основанные на личном опыте, но он, хотя опыта у него не было никакого, спорил со мной, приводя свои доводы, и в итоге я не смог его убедить. Мне не удалось доходчиво обратить аргументы опыта в аргументы принципов, а он, не имея собственного опыта, не понимал языка, на котором я его убеждал. А кроме того, он все знал обо мне. Я пытался, как любой благоразумный отец, скрыть все это от него, но он выяснил, пусть и не от меня. Хотел последовать моему примеру, а мой пример подрывал убедительность моих слов. Я думал, что, несмотря ни на что, все-таки пережил войну, но оказалось, что нет. Смерть таилась во мне как семечко, которое через какое-то время проросло даже с более жестоким итогом, чем для Гварильи. Я помню наши споры. Я сидел. Он ходил. Не уставал даже в два часа ночи. Жестикулировал, прекрасно говорил. Он был антифашистом, но полагал, что его никто не будет слушать после войны независимо от ее исхода, если он не вынесет на плечах все ее тяготы вместе со своим поколением. Он все говорил правильно, но я указывал на риск, который того не стоил. Насчет риска он соглашался. Но добавлял, что вся жизнь — риск, и как я мог с этим спорить, разве что подвергал сомнению слово «вся». Я перечислял ему одного за другим всех, кого знал, кто рискнул и проиграл. Говорил откровенно, как с тобой, и его это трогало. Он был хорошим мальчиком, бескорыстным и идеалистичным, какими бывают в его возрасте. Его так тронуло рассказанное мною, черт побери, что он хотел почтить ушедших, поставив себя на их место, разделив риск и, если уж так сложится, их судьбу. И разделил. Я любил его с того самого момента, как впервые увидел у бортика фонтана на Вилле Боргезе, до последнего мига, когда мы обнялись у дверей, он повернулся, чтобы пойти по улице со спортивной сумкой, которую нес без всяких усилий. Я знал, ему хотелось, чтобы я думал, что несет он ее без всяких усилий. Я проделал то же самое для своего отца. Но разница все-таки была. До того, как он пересек Средиземное море по пути в Северную Африку, он узнал, что его жена беременна. Если бы он смог присутствовать при рождении ребенка, провести несколько дней с девочкой, держа ее на руках, заботясь о ней, он бы не ушел в армию, будь выбор за ним. Весь его идеализм унесло бы плачем младенца, но это ему так и не открылось…

Алессандро повернулся к Николо.

— Что, по-твоему, я предпочитаю, жить и хранить живыми все эти воспоминания, пусть они только жалкая замена жизни, или умереть и, возможно, каким-то чудом, которое я не могу представить себе, присоединиться к ним?

— Жить, — без запинки ответил Николо. Когда-то он продавал на улице всякую ерунду, и такой простой вопрос затруднений у него не вызвал.

— Я соглашался с этим все эти годы, придерживался такого же мнения, но смерть уже в пути, пусть даже придет она не сегодня, не завтра и не в этом году, и выбор на самом деле не мой, но я все более склоняюсь к тому, что решение принято неверное. Возможно, в нем я в большей степени руководствовался страхом, и в меньшей — верой и надеждой. Я постоянно видел, как жизнь и смерть сменяют друг друга, одна спешит за другой, и обе появляются, когда ты меньше всего этого ждешь. И если не верить, что жизнь заявит о себе после смерти, как ты можешь объяснить его первейшее и необъяснимое появление?

— Я?

— Да, ты. Ты начал жить. Это логично и объяснимо в той же степени, как и то, что после смерти тебя будет ждать сюрприз: вторая жизнь.

— Вы так думаете? — спросил Николо, надеясь, что Алессандро все знает и сможет ответить на собственный вопрос прямо здесь и сейчас, потому что Алессандро, в конце концов, старик и, как думал Николо, может видеть недоступное остальным.

— Не знаю, но думаю, я имею право оставить решение, как мне умереть, за собой: не пытаться брать под контроль то, что придется немедленно отдать, но объединить свою жизнь, придать ей законченную форму, подтвердить, наконец, что все происшедшее — не воля случая, почтить то, во что я верю, и, возможно, в последний раз, пусть это уже ничего и не значит, выразить свою любовь. Николо, я наслаждался твоей компанией по пути в Монте-Прато, твоя энергия вливалась в меня и будила душу, которая уже собиралась заснуть, но это я могу проделать только в одиночестве. Я устал, и солнце уже встает.

* * *

— Вы хотите, чтобы я ушел? — спросил Николо.

Алессандро медленно покачал головой.

— Тогда я останусь.

— Нет.

— Почему?

Алессандро улыбнулся.

— Ладно, я уйду. — Он не хотел уходить, и не потому, что мог понадобиться Алессандро. Сомневался, что ему понравится идти в одиночку, не просто без старика, но без истории, которую рассказывает старик. И хотя он понимал, что придется прожить немалую часть собственной жизни, прежде чем он сможет понять жизнь Алессандро, он уже знал, что Алессандро совершил героический поступок: несмотря на все случившееся, сохранил любовь живой, и вот с этим Николо никак не хотелось расставаться.

Он представил себя на дороге: как возвращается по их следам, потом идет своим путем. И хотя он знал, что идти предстоит по жаре, его пробирала дрожь.

— Что теперь будет? — спросил он.

— С кем?

— С вами. Со мной.

— Это просто, — ответил Алессандро. — Я умру, а ты повзрослеешь. Из того, что я рассказал, тебя ничего не отпугнуло, так?

— Нет.

— Я так и думал. Ты, несомненно, жаждешь боли мира точно так же, как любви женщины.

Николо спорить не стал. Так оно и было.

— Со временем, возможно, решимости у тебя поубавится, но ты прав в том, что пока тебе этого так страстно хочется. Если не сейчас, то потом уже никогда.

— Я не совсем понимаю.

— Поймешь. Думаю, ты проснешься, как проснулся я. Когда ты примешь решение вскочить в автобус, как бы ему ни хотелось оставить тебя позади, ты сможешь его удивить.

— Синьор, это может показаться смешным, но я хочу что-нибудь сделать для всех людей из того времени, о котором вы говорили. Очень хочу, но не могу, ведь так?

— Но ты сможешь. Это просто. Ты можешь кое-что сделать: ты можешь их помнить. Просто помнить. Думать о них, как о людях из плоти и крови, а не как об абстракциях. Никаких обобщений по части войны и мира, в которых растворяются их души. Никаких уроков истории от их имени. Их история закончена. Помни их, просто помни — все эти миллионы, — ибо они были не историей, а только мужчинами, женщинами, детьми. Вспоминай их, если сможешь, с симпатией, вспоминай, если сможешь, с любовью. Это все, что от тебя нужно по их части, и все, о чем они просят.

Когда Николо собирал немногие вещи, которые намеревался взять с собой, его сокрушали чувства. Даже в столь юном возрасте, работая на самолетном заводе, он, случалось, плакал, и тогда отец обнимал его, как маленького. Он удивлялся, как быстро это происходило и как естественно, и как отец радовался тому, что может помочь. Так что Николо не смог, хотя и пытался, сдержать слез. Сдерживал их, сдерживал, а когда больше уже не мог сдерживать, сдался.

Алессандро смотрел на него, и на лице читалось понимание.

— Николо, ты хороший мальчик, ты очень хороший мальчик. Я бы хотел тебя обнять, как обнимал сына, но не могу. Это должен делать отец. Что же касается меня, я это делал много лет назад. Больше не могу.

— Я понимаю, синьор. Понимаю. — Николо провел рукой по лицу, медленно взял себя в руки, поднялся, глубоко вздохнул, откашлялся. Эмоциональная буря пролетела быстро, и теперь он успокоился.

— Я могу оставить вас здесь? — спросил он.

— Обо мне не беспокойся, — заверил его Алессандро. — Не беспокойся.

— Хорошо. — Николо взмахнул «дипломатом» Алессандро, держа его за лямки.

— Он мой, но ты можешь оставить его себе, если хочешь.

— Я забыл. — И Николо опустил «дипломат» на землю.

Алессандро начал подниматься.

— Не вставайте, не вставайте, — попытался остановить его Николо.

— Все нормально, — возразил Алессандро. — Я пойду вниз по холму, где больше солнца. — С огромным трудом он выпрямился в полный рост, но его качало, и Николо это видел.

Шагнул к старику, и они обнялись.

— Не заблудись, — напутствовал его Алессандро.

* * *

Ему оставалось самое простое, что только могло быть в этом мире. Хотя каждый шаг давался с трудом, пока он продирался сквозь кусты на открытое место, Алессандро ощущал удовлетворенность, ведь он наконец-то приближался к вратам, которые представлял себе и о которых размышлял всю жизнь. Теперь размышления чудесным образом становились арией, и звонкое пение поддерживало его. Он полагал, что источник пения — память, но его потрясала чистота и сила звука. Он всегда считал, что пение, пусть хоть на миг, позволяет сбросить бремя мирской суеты, и теперь его это не удивляло, он готовился подняться или упасть, возможно, даже оторваться от земли, чтобы услышать сливающиеся голоса, такие мелодичные, звонкие и прекрасные, что все тяготы прошлого благодаря им без всяких усилий поднимаются, точно судно в шлюзе.

Да, это была не та простая и прекрасная песня, которую он мечтал услышать всю жизнь, такая прекрасная, что к ней он мог продираться сквозь сосны и лавр, ломая столько сухих веток, что треск напоминал лесной пожар. Человек, который когда-то поднимался на тысячеметровые вертикальные скалы, гладкие, как бетонная плита, теперь с трудом спускался по уступам и ступеням, высотой не доходивших до колена. Воздух был пропитан запахом листьев и сосновых иголок, которые он давил ногами: эти ароматы поднимались и растекались во все стороны.

Когда Алессандро выбрался на открытое место, он дышал так тяжело, будто финишировал после забега, но дыхание заботило его меньше, чем взрывы в сердце, которые он так явственно ощущал, а иногда возникало удивительное чувство невесомости, когда сердце словно останавливалось.

Держа трость за ручку и середину, точно весло каноэ, Алессандро сел. Его пальцы побледнели, потому что организм не получал достаточного количества кислорода, но для того, чтобы это понять, на пальцы ему смотреть не требовалось. Он так ослаб, что мысли забурлили, начались видения, вихрем вырываясь из памяти, напоминая листья, которые порыв ветра поднимает со склона холма. И он подумал: «Господи, позволь мне на миг вырваться из умирания, чтобы понять, где я».

Он находился на склоне, с этим вопросов не возникало. И оставалась возможность вечером, отдохнув и все еще оставаясь живым, размахивая тростью, привлечь внимание какого-нибудь крестьянина, который помог бы ему выйти на дорогу. Не вовсе исключалась и вероятность того, если сердце придет в норму, он сможет спуститься по склону холма, а потом и подняться вверх.

Однажды в Альто-Адидже он спустился в долину Тальверы менее чем за полдня, проделав путь от заснеженных гребней до реки, очень холодной, потому что питала ее ледниковая вода, но с берегами, заросшими густой зеленью, как берега реки По. Жара заставила солдат снять куртки и шерстяные свитера, они потели под рюкзаками, словно в разгар лета. Солнце светило, пыль покрывала дорогу, они наклонялись, упираясь ладонями в камни, торчащие из воды, и пили прямо из реки. Алессандро помнил, как стучали их винтовки о камни, когда они спускались по горному склону, как журчала вода перед тем, как упасть в пропасть. А снизу доносилось только шипение.

В долине Тальверы разрушенные каменные дома и заросшие сады служили прибежищем для мужчин и женщин, которые смотрели на проходящих солдат пустыми глазами. Здесь солнце светило только в середине дня. Откуда взялись эти люди, если по близости нет ни одного моста? Чтобы добраться до реки в этом месте, надо было продраться через заросли кустов, которые росли тут с незапамятных времен. Так кто же здесь жил? Похоже, итальянского языка не знали. Мужчины, оборванные, небритые и, несомненно, голодные, заставляли проходящих солдат нервничать, потому что солдаты чистили ботинки, надраивали пряжки, умывались снегом и гордились этим, полагая внешний лоск необходимым атрибутом жизни.

Будь они дезертирами, то не вышли бы поглазеть на марширующую колонну. Будь они крестьянами, выглядели бы иначе и находились бы на фермах. Они так и остались загадкой, и после того, как колонна нашла полуразрушенный мост и по нему перебралась через пороги, солдаты начали подниматься вверх, к чистому воздуху и солнцу, подальше от реки, которая, казалось, низвергается в подземный мир.

Эта долина разительно отличалась от всех остальных Апеннин. В самом низу она была широкой, и там, где когда-то могла течь речка, теперь находились пшеничные поля. Выше располагались виноградники, а еще выше, у самой деревни, оливковые рощи. Овраги и лощины заросли кустарником и низкими деревьями. В них нашли убежище сотни и тысячи ласточек. Заря разбудила всех, их пение наполнило долину и послужило основой, которую долгая память Алессандро превратила в песню, но они еще вылетели из гнезд навстречу утреннему свету.

Возможно, он мог бы медленно спуститься с холма, пересечь поля, а потом начать подъем — с частыми остановками, как делал отец в далеком прошлом, добираясь до работы. А попав в деревню, он мог сказать, что заблудился и бродил по холмам, как часто случается со стариками, которые живут прошлым и теряют связь с настоящим. А может, и незачем ему спускаться и подниматься: лучше уж остаться на склоне, пусть и не на гребне, но достаточно высоко, чтобы наблюдать красоту, которая исчезает вблизи.

Ему не требовалось собираться с мыслями: они собирались сами, как листья или птицы, гонимые разбушевавшимся ветром. И хотя мчались они быстро, образы и воспоминания сверкали, как звуки оркестра, и многие голоса звучали оперным хором, он чувствовал, что все элементы выстраиваются в единую картину, льются потоком.

Он закрыл глаза и увидел Айзак и Адидже после весеннего таяния снегов, поблескивающие маленькими волнами, ревущие, выплескивающиеся на берега, но мчащиеся в одном направлении — к морю.

В удивительно короткое время по причинам, которые он не мог сформулировать, только чувствовал, Алессандро почувствовал, что очистился от стыда и душевного дискомфорта, которые испытал за свою долгую жизнь. Он улыбнулся, увидев себя вскоре после марша на Рим[107] в своем темном кабинете с пистолетом в руке, готового защищаться от незваных гостей. Прежде чем он включил свет, что-то грохнуло справа и вверху. Он выстрелил три раза, после каждого выстрела меняя позицию, потому что прежнюю выдавала вспышка. Когда в ушах перестало звенеть, прислушался: ни тяжелого дыхания, ни звуков льющейся крови. Он включил свет, прибежала Ариан с плачущим Паоло на руках, а вскоре явилась и полиция. Как выяснилось, за шум, поднятый незваными гостями, он принял грохот свалившихся с полки книг и пытался применить армейские навыки для казни учебника физики. Первый выстрел, в корешок, поставил книгу на попа, еще два пригвоздили ее к стене. Полицейские заставили его раз двадцать повторить историю и все равно не поверили, что он так хорошо стрелял в темноте, но на самом деле он стрелял еще точнее и в куда более темных местах.

На сердце стало легче от воспоминаний о его детском задоре: песнях, которые он не стеснялся петь в присутствии едва знакомых взрослых, танцах на улице, которые тоже не вызывали смущения, и эти мысли привели к воспоминаниям о сыне. Даже наблюдая за ним с огромной любовью, когда он проделывал то же самое, Алессандро не мог забыть про собственное смущение, а теперь весь стыд ушел. Он помнил, как однажды, переполненный счастьем, он танцевал на улице перед собственным домом. Проходивший мимо человек крикнул: «Посмотрите на этого безумного мальчишку!» — и долгие годы Алессандро краснел при мысли об этих словах и смехе, который за ними последовал. Но теперь он смог избавиться от стыда и смущения, осознав, что стыд и смущение — результат оглядки на других, что это — проверка присущих человеку милосердия и прощения, отказ от гордости, моментальная смерть тщеславия, вроде поляны в густом лесу или глаза тайфуна.

Стыд и смущение ушли, а их место заняла любовь — любовь к детям, включая и себя самого, который прыгал, как барашек; любовь ко всем, кто чувствовал себя неуклюжим; любовь ко всем, кто потерпел неудачу. Поток лился, набирая силу, оставлял позади сельские ландшафты и города, торопился к морю.

Помимо эпизодов собственной жизни он вспоминал картины, которые так любил. Представлять их себе в полном цвете, накладывающиеся одна на другую и вновь разделяющиеся, — великий дар, потому что они учили его видеть. Подобно музыке, они открывали истину, старые, поблекшие от столетий проверки их совершенства. Художники писали ландшафты, сражения, чудеса и людей. В сражениях внимания заслуживали даже выражения конских морд. А напряженные открытые лица солдат казались совершенно живыми, словно присутствие смерти покрыло полотна лаком истины. И Рафаэль, никогда не устававший от ангелов и младенцев, рисовал чудеса, потому что его картины сами по себе были чудом и в них цитаты из Библии обретали легкость и грацию ветра.

Эстетику Запада ограничивали принципы религии, и религия Запада ограничивалась принципами эстетики. Цвет, чудо и песня потрясающим образом переплетались, всегда имея достаточно сил, чтобы изгнать грехи политики и войны, разорвать эту связь было невозможно, никто и никогда не мог отбросить эти догмы. Алессандро служил прежде всего им — даже в бою, даже в «Звезде морей», даже в темном лесу, где он оставил миланца, — потому что в них заключалась истина, сильная и яркая, и ее величайшие монументы возводились во славу человеческих страданий. И теперь, в самом конце пути, он посвятил себя ей, сам не зная, ради чего, лишь потому, что она была слишком прекрасна, чтобы он мог от нее отвернуться.

Думая об этом, он сидел на земле, залитый ярким солнечным светом, положив трость на колени, его седые волосы ерошил ветер. Сухая земля растрескалась — совсем как на холмах Сицилии. И все это время, пока он сидел и думал, его наполняли тепло и грусть. Только силой воображения, не двигая руками, не ощущая их тел, он чувствовал, что обнимает жену и сына.

Утро разгоралось, и сердце Алессандро пронзила радость, когда в воздух поднялись ласточки. Они разом оставили кусты и деревья и, словно облако, взлетели в небо. Их было множество, таких быстрых, так легко и непринужденно меняющих траекторию полета, они взмывали ввысь, скользили, пикировали, и небо словно взорвалось черным пламенем, пустующий до этого воздух обрел толщину и объем, казалось, изменил свое состояние, затвердел.

Рожденный солдатом, Алессандро уловил краем глаза знакомое движение. Повернулся и увидел охотника, медленно спускающегося по склону между олив справа от него, направляющегося в долину, которую заполняли ласточки и из которой они уже начинали подниматься в синюю высь.

Алессандро вновь перевел взгляд на ласточек. Хотя солнце слепило глаза, он не стал прикрывать их рукой, наблюдая, как они заполняют небо. А охотник, приближаясь к ним, не пытался прятаться.

Алессандро следил за отдельными ласточками, которые свечой взмывали в небо или стремительно падали вниз. Как быстро они поворачивали, когда возникала необходимость в повороте, или проскакивали мимо других птиц, словно ядро, выпущенное из орудия, или осколок взорвавшейся звезды. И так раз за разом.

Для Алессандро они были символом риска и надежды. Ему с трудом удавалось уследить за ними в мощных порывах ветра, дующих в синей вышине, где ласточки просто растворялись в цвете неба, но пока они поднимались, пока ввинчивались в синеву, которая могла принести им гибель, никто не мог сказать, низвергнут ли их с высоты или они низвергнутся сами, а ласточки об этом не думали, просто взмывали все выше и выше.

При подъеме ласточки становились недосягаемы для охотника, но ведь предстоял и спуск. А охотник никуда уходить не собирался.

Этих птиц Алессандро видел всю жизнь, они гнездились под крышами и уступами, обитали в амбарах и на колокольнях, ухаживали за птенцами и поколение за поколением наполняли своей быстротой утренний воздух. Он представлял себе, как бьются их сердца во время полета и как они отдыхают.

Он знал, что должно произойти. Их будут убивать в вышине, в полете. Их жизни оборвутся вспышкой. Его это поначалу не трогало, он видел кое-что и похуже и намеревался этим утром последовать за ними. Он думал, что никаких чувств по отношению к ним у него не возникнет, он видел себя одной из них, готовился составить им компанию — без всякого сочувствия — в смерти, как поступают солдаты, которых ждет одна и та же судьба. Но вышло иначе, потому что Алессандро не мог быть равнодушен к тем, кого любил. Он отбросил все великое, что знал, и всю их неописуемую красоту, и принципы света, и жил воспоминаниями о них.

Охотник вышел на исходную позицию, поднял ружье. Два выстрела прогремели один за другим, и птицы дождем посыпались с неба, переворачиваясь и просто камнем, изумленные, не понимающие, как это могло случиться. Охотник перезаряжал и стрелял.

Выстрелы пробивали дыры в небе, где десятки ласточек останавливались в полете, группами, парами, целыми семьями, и падали на землю. Охотник не промахивался, но, когда падали одни, другие взмывали к небу и продолжали стремиться ввысь.

Алессандро и представить себе не мог, что у него есть выбор, потому что, наблюдая за бойней, расчувствовался донельзя. Вспомнил, как однажды его маленький сын расплакался, а почему именно, Алессандро давно забыл. Плакал навзрыд, а потом успокоился. И каким же прекрасным было его лицо, все еще мокрое от слез!

К ласточкам, умирающим в полете, Алессандро наконец-то смог добавить свою молитву: «Господи Боже, умоляю Тебя об одном. Позволь мне соединиться с теми, кого я люблю. Перенеси меня к ним, соедини меня с ними, позволь увидеть их, позволь прикоснуться к ним». И эти слова, все вместе, прозвучали как песня.

Примечания

1

Кроче, Бенедетто (Croce, Benedetto, 1866–1952) — итальянский мыслитель, атеист, критик, философ, политик, историк. Его самая известная работа называется «Эстетика как наука выражения и как общая лингвистика» (1902).

2

Tabula rasa — чистый лист (лат.).

3

Венский конгресс (The Congress of Vienna 1814–1815 гг.) — общеевропейская конференция, в ходе которой была выработана система договоров, направленных на восстановление феодально-абсолютистских монархий, разрушенных французской революцией 1789 года и наполеоновскими войнами, и были определены новые границы государств Европы.

4

Битва при Капоретто (24 октября — декабрь 1917 г.) — широкомасштабное наступление австро-германских войск на позиции итальянской армии, одно из крупнейших сражений времен Первой мировой войны. Итальянская армия отступила в глубь своей территории на 70—110 км и понесла колоссальные потери как в людских силах, так и в вооружении. Итальянскому командованию пришлось бросать в бой неподготовленных 18-летних новобранцев, которые только прибывали на фронт.

5

Маринетти, Филиппо Томмазо (Marinetti, Filippo Tommaso, 1876–1944) — итальянский писатель, поэт, основатель футуризма. Автор первого манифеста футуризма (опубликован в парижской «Фигаро» 20 февраля 1909 г.). Один из основателей итальянского фашизма, тесно сотрудничал с Муссолини.

6

Лучано Фольгоре (Luciano Folgore, настоящее имя Омеро Векки (Omero Vecchi), 1888–1966) — итальянский поэт-футурист, драматург.

7

Папини, Джованни (Papini, Giovanni, 1881–1956) — итальянский журналист, эссеист, литературный критик, поэт и писатель.

8

Д’Аннунцио, Габриэле (D'Annunzio, Gabriele, настоящая фамилия Рапаньетта, 1863–1938) — итальянский писатель, поэт, драматург и политический деятель.

9

Pomodorо — помидор (ит.).

10

Святой Роман-привратник (Saint Romanus Ostiarius, ум. в 258 г.). Мощи хранятся в двух римских церквях.

11

Транслитерация английского названия Швейцарии: Switzerland, необходимая по контексту.

12

Махогения — от mahogany (красное дерево).

13

Great Dane (Большой Дейн) — датский дог.

14

Hutten — хижина (нем.).

15

Ad nauseam — до тошноты, до умопомрачения (лат.).

16

Что это! Убейте это! Убейте! (нем.)

17

Дольче стиль нуово (Dolce stil nuovo, дословно с итальянского — «сладостная новая манера письма») — литературное направление, возникшее на границе Средних веков и Возрождения в крупных торговых городах Тосканы и Романьи — Флоренции, Ареццо, Сиене, Пизе, Пистойе, Болонье и других.

18

Корнетти (Cornetti) — итальянский аналог круассана.

19

Kurier fur den Botschafter — для господина посла (нем.).

20

Grazie — спасибо (ит.).

21

Onorevole Dottore Fabio De Fеlice — уважаемый доктор Фабио ди Феличе (ит.).

22

E la signora — и синьора (ит.).

23

Il Signor Alessandro Giuliani — синьор Алессандро Джулиани (ит.).

24

Er war eine Veranderung… Pardon — внесено одно изменение… извините (нем.).

25

Casus belli — формальный повод к объявлению войны и началу военных действий (лат.).

26

Ecco la barka — вот лодка (ит.).

27

Gia nella notte densa… — уж ночь сгустилась… (ит.)

28

Minyan — миньян, в иудаизме кворум для чтения молитв (не менее десяти мужчин).

29

Забальони (Zabaglione) — чрезвычайно легкий пенистый заварной крем, который чаще всего подается как самостоятельный десерт.

30

Валле-д’Аоста (Valle d'Aosta, буквально «долина Аосты») — автономная область в Италии. С запада граничит с французской провинцией Рона.

31

Египетские ножки — ножки у мебели в виде звериных лап.

32

Король Георг Пятый — был провозглашен королем после смерти отца, короля Эдуарда, 6 мая 1910 г. и коронован 22 июня 1911 г.

33

Etrier — веревочная лестница (фр.).

34

Асквит, Герберт Генри Асквит (Asquith, Herbert Henry, 1852–1928) — британский государственный и политический деятель, премьер-министр Великобритании в 1908–1916 гг.

35

Deliciae humari generis — отрада рода человеческого (лат.).

36

Женщина говорит: «Clerical error». Среди значений слова «clerical» есть и значение «церковный». Именно оно наталкивает Алессандро на ответ.

37

Heisses Wasser — кипящая вода (нем.).

38

Крейсер «Эвридика/Euridice» затонул 7 июля 1915 г.

39

Кадорна, Луиджи (Cadorna, Luigi, 1850–1928) — итальянский маршал (1924), граф. После вступления Италии в Первую мировую войну фактически главнокомандующий итальянской армией. Возглавлял итальянскую армию в сражениях у реки Изонцо в 1915–1917 гг.

40

Vittorio Emanuele, Re d’Italia — Витторио Эмануэле (принято Эммануил), король Италии (ит.).

41

Cortile — внутренний двор (ит.).

42

На вооружении итальянской армии были винтовки «манлихера-каркано». Винтовки «пибоди-мартини» выпускались в США и не использовались итальянской армией.

43

Pasta in brodo — макароны в бульоне (ит.).

44

Status quo — существующее положение дел (лат.).

45

Венето — административный район на северо-востоке Италии, включающий семь провинций.

46

На латинице фамилии Гварилья/Guariglia и Джулиани/Giuliani начинаются с одной буквы — «G».

47

Венецианское Гетто (Ghetto di Venezia) — изолированный каналами участок земли в районе Каннареджо. Евреи появились в Венеции в начале XVII в. и селились в основном на острове Джудекка. В 1516 г. после требования папы изгнать евреев из Венеции Совет Десяти принял компромиссное решение поселить их всех на острове в районе Каннареджо, известном как Гетто Нуово (Getto Nuovo): «новая плавильня», или «новая литейная». В дальнейшем название стало использоваться и для других еврейских анклавов.

48

Академия — район, примыкающий к Большому каналу. С одной стороны граничит с Каннареджо. Здесь же расположен и Музей (Галерея) Академии.

49

Dottore — доктор, обладатель ученой степени (ит.).

50

Чивитавеккья (Civitavecchia) — город в центральной Италии на Тирренском море.

51

Павия (Pavia) — город на севере Италии в 35 км к югу от Милана. Джанфранко пересек всю Италию, чтобы добраться до Сицилии.

52

Гаргано (Gargano) — полуостров на востоке страны, именно он и является «шпорой итальянского сапога».

53

Гран-Сассо (Gran Sasso d’Italia, дословно Великий утес Италии) — горный массив в Абруццо, самая высокая часть Апеннинских гор. Включает три пика: Корно-Гранде (2912 м), Корно-Пикколо и Пиццо-Интермезоли.

54

Л’Акуила (L'Aquila) — главный город итальянского региона Абруццо, являющийся также административным центром провинции Л’Акуила.

55

Субьяко (Субиако, Subiaco) — коммуна в итальянском регионе Лацио в 73 км к востоку от Рима на речке Аньене. Известна как место рождения бенедиктинского ордена — первого монашеского ордена католической церкви.

56

Сан-Вито-Романо (San Vito Romano) и Галликано-нель-Лацио (Gallicano nel Lazio) — коммуны, административно подчиненные Риму.

57

Берсальеры (Bersaglieri, от berságlio — мишень) — стрелки в итальянской армии, особый род войск, элитные высокомобильные пехотные части.

58

Зарядный возок (Caisson) — в данном контексте деревянный окованный сундук с крышкой из листового железа, поставленный на раму с двумя колесами.

59

Коксикс (coccyx), глютеус максимус (gluteus maximus), обтуратор интернус (obturatorius internus), пириформис (piriformis) — соответственно, копчик, большая ягодичная, внутренняя запирательная и грушевидная мышцы. Фабио изъясняется на латыни.

60

Слово «велосипед» (vélocipede) придумано другим французом, действительно изобретателем, Жозефом Нисефором Ньепсом (Joseph Nicéphore Niépce, 1765–1833), а Стефан Малларме (Stéphane Mallarmé, 1842–1898) — известный французский поэт.

61

Анцио (Anzio) — город-порт на треугольном мысу, вдающемся в Тирренское море.

62

Charrette — тележка (ит.).

63

Бруто и Белло (Bruto and Bello) — дословно с итальянского — урод и красавчик.

64

Терраццо (Terrazzo) — бетонная смесь с наполнителем из мраморной крошки.

65

«Ave maris stella» (лат. «Радуйся, Звезда морей») — католический гимн, используется в различных богородичных («марианских») службах.

66

Одериси да Губбио (Oderisi da Gubbio, 1240–1299) и Франко Болоньезе (Franco Bolognese, дословно, из Болоньи, конец XIII — начало XIV в.) — художники-миниатюристы, иллюстраторы книг.

67

Toga virilis — одеяние мужа (лат.).

68

Tortellini in brodo — тортеллини в бульоне (ит.).

69

Итальянский врач, анатом, физиолог и физик Луиджи Гальвани (Luigi Galvani, 1737–1798) в 1771 г. первым начал опыты по изучению мышечного сокращения и вскоре открыл феномен сокращения мышц препарированной лягушки под действием электрического тока.

70

Ученый идиот (idiot savant) — человек, чье состояние в целом характеризуется задержкой умственного развития, но который имеет одну или несколько специфических интеллектуальных склонностей к чему-либо, что он выполняет с большим профессионализмом.

71

Чуть искаженная («Le refus des louanges est un désir d’être loué deux fois») 149-я максима герцога Франсуа VI де Ларошфуко/François VI de La Rochefoucauld (1613–1680): «Уклонение от похвалы — желание услышать ее дважды».

72

Baffi — усы (ит.).

73

Laissez-passer — пропуск, документ, дающий право на свободное пересечение границы.

74

Джованни Джолитти (Giovanni Giolitti, 1842–1928) — итальянский политический деятель, премьер-министр Итальянского королевства (пять раз). К ведению Первой мировой отношения не имел, потому что ушел в отставку в марте 1914 года. Наоборот, пытался предотвратить вступление Италии в Первую мировую войну, возглавляя лагерь сторонников нейтралитета.

75

De rigueur — требуемый этикетом (фр.).

76

Искусство, по Аристотелю, это «мимезис», т. е. подражание, воспроизведение. Подражание осуществляется посредством ритма, слова и гармонии (в смысле мелодии).

77

Панеттоне (panettone) — традиционный миланский рождественский пирог. Российский аналог — кулич.

78

Bellezza — красота (ит.).

79

Nein — нет (нем.).

80

Reepschnur — репшнур, вспомогательная веревка (нем.).

81

Котсуолдс (The Cotswolds) — гряда холмов в Великобритании, северо-западное обрамление Лондонского бассейна. Расположена в западной части центральной Англии.

82

Клагенфурт (Klagenfurt) — город на юге Австрии, центр федеральной земли Каринтия.

83

В оригинале «Don’t mention it» — английская идиома: «Ничего страшного» или «ничего».

84

Чикош — конный пастух (венгр.).

85

Кроче Бенедетто (Benedetto Croce) — итальянский философ и литературовед. Круг научных интересов отличался редким разнообразием: он писал по вопросам философии, эстетики, экономики, истории, истории литературы итальянской и иностранной, истории театра и др.

86

Engrosseur papyreanne — бумагопишущий грохотун (приблизительный перевод) (фр.).

87

Форейтор — возница, сидящий не на экипаже, а на одной из лошадей.

88

Puszta — степь (венгр.).

89

Au contraire — наоборот (фр.).

90

Койтс — метание колец в цель (австрал.).

91

Каленберг (Kalehberg) — гора, в то время в непосредственной близости от Вены.

92

Липпицианская лошадь выведена в XVI–XVIII веках в Австрии на основе старых испанских и неаполитанских пород. Лошадьми этой породы комплектуется старинная Испанская школа верховой езды в Вене.

93

«Ханза-Брандербург»/Hansa und Brandenburgische Flugzeugwerke (обычно просто Hansa-Brandenburg) — немецкая авиастроительная компания, созданная в 1914 г. К осени 1915 г. стала крупнейшей в Германии. Главным конструктором компании был Эрнст Хейнкель (1888–1958).

94

«Коррьере делла Сера» («Corriere della Sera», дословно «Вечерний курьер») — итальянская ежедневная газета. Издается в Милане с 5 марта 1876 г.

95

На английском фраза секретарши звучит: «Let me take your name». У глагола «to take» множество значений, и едва ли не самое распространенное «взять». Поэтому персонаж делает вид, будто слышит: «Позвольте мне взять вашу фамилию».

96

Magnifico — великолепно (ит.).

97

Magenta — пурпурный цвет (англ.).

98

Пастушки (Лусия Сантуш, кузина Жасинта Марту и брат Франсишку Марту) свидетельствовали о неоднократных явлениях Девы Марии, говорившей с ними. Согласно заявлению детей, Дева Мария являлась им шесть раз близ португальского местечка Фатима, с 13 мая по 13 октября 1917 г., в 13-й день каждого месяца.

99

«Испано-Сюиза» («Hispano-Suiza») — в данном контексте синоним автомобиля класса люкс.

100

Madre, non dormi… — матушка, не спи… (итал.)

101

Маттатойо — крупная скотобойня.

102

Система Бертильона (The Bertillion system) — идентификация преступников по их антропометрическим данным. Предложена французским юристом Альфонсом Бертильоном/Alphonse Bertillon (1853–1914).

103

Сальвемини, Гаэтано (Salvemini, Gaetano, 1873–1957) — итальянский политический деятель, историк, публицист, последовательный критик фашизма. В 1925 г. выслан из Италии.

104

Исайя, 38:14.

105

Addio del passato — Прощай, прошлое! (итал.)

106

Parigi — Париж (итал.). Название арии «Parigi, O Cara». Она звучит в самом конце «Травиаты».

107

Марш на Рим, 27–30 октября 1922 г. — насильственная смена власти в Королевстве Италия, в результате которой Бенито Муссолини был назначен премьер-министром.

Content

Марк Хелприн
Солдат великой войны

Глава 1 Рим в августе

Глава 2 Галопом к морю

Глава 3 Его портрет в молодости

Глава 4 Девятнадцатая бригада речной гвардии

Глава 5 Костры под луной

Глава 6 «Звезда морей»

Глава 7 Солдат на передовой

Глава 8 Зимний дворец

Глава 9 «Буря»

Глава 10 La rondine

Примечания