Денис Луженский

Воин вереска

Когда-нибудь напишут: славное это было время и счастливое. Потому что бури утихли. Потому что небо очистилось. Без малого столетие не видеть солнечного Лика, разве только урывками, в редких разрывах клубящихся туч, разве только как слепое пятно за облачной пеленой… Ясное Небо! Ты стало символом нашей эпохи, легендой, мечтой и желанной целью. Почти век в сумерках — на земле, полгода замерзающей под толщей снега, а другие полгода — заливаемой нескончаемыми дождями… И вот всё кончилось. Не в один день, даже не в один год, но… кончилось! Однажды священная лазурь воссияла над моей головой и за весь день ни единое облачко, даже самое лёгкое, не нарушило этой великой бездонной чистоты. В тот день я понял: свершилось. Тёмный век остался в прошлом, величайший кризис преодолён, пора двигаться дальше.

Когда-нибудь скажут: странное это было время и удивительное. Потому что мы не знали, как нам быть дальше. Потому что скоро поняли: главная работа ещё впереди. Мало выстоять, выжить, сберечь ничтожные крупицы былого мира, нужно потом из сохранённых семян вырастить новые всходы. И позаботиться о том, чтобы эти всходы не зачахли, не погибли. Оградить их и защитить — вот насущная задача. Она была важна тогда, десять лет назад, она важна сегодня, она не потеряет своего значения и через столетие. Её всё ещё предстоит решать нашим детям, и детям наших детей. Наш долг и святая обязанность помочь им уже сейчас, закладывая основы грядущего мироустройства… Мой долг. И моя обязанность.

Хотел бы я когда-нибудь произнести, безмятежно глядя в огонь пылающего камина: «Тревожное это было время…» Увы, оно тревожно теперь и останется тревожным ещё очень, очень долго. Существ, которых мы называем «выродками», не становится меньше. Север закрыт для нас, самое малое, на десятки лет. Юг снова охвачен эпидемией «бурой сыпи»… (О, Небо, я опять жалуюсь! Хорошо, пока лишь на бумаге, а не в голос. Век с четвертью, без малого, за душой. Не иначе, старость на пороге? Хе!)

В сущности, всё перечисленное — обычные для нас беды, они преходящи и преодолимы. Но как прикажете быть с памятью человеческой? Мерзавка хрупка и недолговечна, она, как клок тумана, влекомого ветром перемен — чем дальше во времени её уносит, тем меньше от неё остаётся. Люди склонны забывать. Люди склонны повторять ошибки, даже самые роковые. Люди склонны ненавидеть и убивать друг друга, даже перед лицом общей для всех угрозы.

Тяга к войне, равно как и тяга к мирной жизни, заложена в природе человеческой. Во все известные нам времена и у всех известных нам народов существовали как апологеты первого, так и поборники второго. И так уж выходит, что на миротворцах держится процветание, а воины движут вперёд историю. До тех пор, пока для нас имеют значение власть, богатство и зависть к соседу, мы не перестанем использовать силу во имя достижения сомнительных целей. И будем неизменно порождать в ответ горе, ненависть и жажду возмездия. Нет такой силы, которая устояла бы перед другой силой. Что же до воинов… люди войны всегда оказываются по обе стороны справедливости.

«Абель Вендел. О надежде, вере и смысле», 112 г. Эры Возрождения, Нойнштау, Главный архив

Над болотом туман,

Волчий вой заметает следы.

Я бы думал, что пьян,

Так испил лишь студеной воды

Из кувшина, что ты мне подала,

Провожая в дорогу,

Из которой я никогда не вернусь…

«Воин вереска», Хелависа (Н. Николаева)

Вода чистая, чуть сладковатая. Холодная — до ломоты в зубах. Первую кружку проглатываешь жадно, одним большим долгим глотком. Вторую — чуть медленнее. С третьей уже не торопишься — пьёшь спокойно, чувствуя, как жидкий лед вымывает из глотки остатки сухой горячей пыли.

И разглядываешь девушку, что держит в руках кувшин.

Она невысокая и какая-то очень хрупкая для хуторянки. Черты лица правильные, пусть и лишённые утончённого изящества столичных красавиц. Губы, пожалуй, тонковаты… зато алые, яркие, а зубки за ними — белые-белые. По плечам темной волной — волосы цвета воронова крыла. А движения полны особой, естественной грации, без тени жеманства и фальшивой кокетливости. И еще эта улыбка…

— Благодарствую.

— Пустое, — улыбается девушка. — Доброму человеку отчего бы не помочь?

В большой глиняной кружке ещё плещется недопитая вода. Очень кстати, когда не знаешь, что сказать в ответ. Неторопливо, смакуя, словно выдержанное столетнее вино, цедишь простую колодезную воду. И, сделав последний глоток, произносишь то, о чём, кажется, вовсе не думал говорить:

— Ты меня не бойся.

Обронил слово, и самому неловко: к чему брякнул-то? Ведь и без того видно, что девчонка нимало не боится…

Откуда возник на его пути этот маленький хуторок? Ни дороги вблизи, ни иных признаков человечьего жилья. Наткнуться на него посреди Пустошей — уже было чудом. В низинке меж двух невысоких холмов, на сплошном ковре цветущего вереска — аккуратный, словно игрушечный, домик под охряной крышей из крашеной дранки. Ни подворья толкового, ни хозяйства — только домик да пяток невысоких яблонь. Да выложенный диким камнем колодезь и потемневшие доски навеса над ним.

А на низком крылечке — стройная девичья фигурка с кувшином. Будто только и ждала, что вот-вот из-за холмов кто-то выйдет к ее кукольному обиталищу.

— Да я и не думала бояться-то, — чернявая смотрит с отвагой истинной доверчивости: «Правда не боюсь! Ни капельки! Ну, неужто ты сам веришь, что меня кто-то может обидеть?!»

Искренняя у нее улыбка, щедрая… а на душе отчего-то не теплеет. Непривычна для него такая вот душевная щедрость. Не по себе от неё как-то… Отвык? Да, отвык. За последние восемь лет — напрочь. Страх в чужих глазах полюбить не смог, но смириться с ним — смирился. И перестал убеждать случайных людей, что бояться его не стоит. Ведь коли подумать хорошенько, пусть уж лучше боятся. Каждый из «отпрысков» Ласа Кладена заслужил этот страх сполна. И с чего вдруг ему захотелось убедить незнакомую девчонку в обратном? Может… и не для неё вовсе сказал те слова?

— Устал, небось, — говорит девушка. — Давно в дороге, добрый человек?

Опять «добрый человек»… Это она о нем, о Рэлеке из Гезборга по прозвищу Тихоня. Посмеялся бы, да смешного мало. Наивная деревенская дурочка, сколько же она прожила в своей глуши, что не шарахается при одном только взгляде на его щёку, едва прикрытую редкой бородой?

— Давно, — он протягивает ей опустевшую кружку. Что тут ещё скажешь… Что последний раз видел человеческое жильё три недели назад? Что вторую неделю вокруг — ничего, кроме белого вереска на холмах и болот в низинах? Что пятый день шагаешь пешком, потеряв коня посреди Пустошей? Что два последних дня у тебя во рту побывали разве что скудные капли росы, потому как от жары пересохли даже болота со ржавой тухлой водой? И поэтому теперь, после всех этих мытарств, радушие незнакомой девушки больше удивляет и настораживает, чем приводит в умиление. Ведь смутные ныне времена. Недобрые.

А чернявая — знай блестит глазами и улыбается. Странной, чуть отрешённой улыбкой, словно и не тебе вовсе рада, а всему белому свету. И откуда такие берутся?

— Где родичи твои?

В ответ на осторожный вопрос девушка беспечно пожимает плечами:

— Одна здесь живу.

— Совсем?

— Совсем, — она снова пожимает плечами. — Почему ты пеший? Здесь так не ходят, здесь только на лошадях.

— Да иду, вот…

Он вспоминает ту остановку у пересохшего ручья, неожиданное ощущение близкой опасности, и щелчок тетивы самострела где-то на вершине холма. Человек сумел уклониться от бельта, конь — нет. А стрелка Рэлек в сгущающихся сумерках даже не разглядел.

— Ты, верно, совсем умаялся идти, — говорит чернявая. — Заходи в дом, добрый человек. Поешь и отдохни хоть до утра.

И смахивает со лба сбившуюся тёмную прядку…

* * *

…смахивает красивым, замечательно небрежным женственным движением… встряхивает головой… чёрные волосы — точно оживший обсидиан… карие глаза озорно блестят… вот шевельнулись призывно алые губы … что-то говорят?.. манят?.. соблазнительный изгиб юного девичьего тела… трепет ресниц…

…И вот это тело уже падает в жухлую траву, осатаневший от воздержания мужчина наваливается сверху, ломает отчаянное сопротивление, жестоко и жадно сминает податливую плоть… Над холмами поднимается и гаснет в полуденном мареве отчаянный крик…

* * *

Рэлек вынырнул из омута наваждения. Резко сел, уставившись в темноту, провел рукой по лбу. Пальцы предательски дрожали, лицо покрылось бисеринками пота. Хлынувшая из каких-то потаенных глубин рассудка волна дикого желания разбилась вдребезги о стену ужаса и отвращения к самому себе.

«Вердаммер хинт! Похоже, дошел ты до точки, старый пёс! Слишком долго был один и от одиночества начинаешь сходить с ума!»

Это всё чернявая — её вина. Маленький игрушечный хуторок, как мираж, возник среди вересковых холмов и, как мираж же, растаял за спиной, но что-то осталось в сердце, никак не позволяющее его забыть.

Он протянул руку к фляге, поднял её, взвесил на руке и вытащил деревянную пробку. Вода, всё ещё чистая и холодная, определённо не могла быть видением, и вкус её оставался тем же, что и вчера. Рэлек запомнил его так же хорошо, как и запах волос чернявой…

«Как же так вышло с ней? Ведь просто остался переночевать, желая лишь одного — спокойно отдохнуть до утра. И за вечерей пил только воду… там кроме воды-то и не было ничего».

Колодезная вода и свежие овощи — вот всё, что оказалось на столе у девчонки. Ни животины какой-нибудь, ни даже птицы она не держала. Один лишь небольшой огородик в тени яблонь, и всё. Но гость разочарованным не остался. Он, кажется, никогда ещё так не радовался обыкновенной репе, морковке и капустным листьям. Набил живот травой, будто суслик, а потом позволил себя уложить на колкий и душистый сенной матрас… А вот как на том же матрасе оказалась чернявая — это он уже помнил смутно, и всё то, что они с ней творили потом — тоже. Отчетливо запомнился только вкус её губ — такой же свежий, как и вода из колодца…

Утром он ушёл, прямо на рассвете. Ушёл потому, что причин остаться у него теперь было слишком много. Он боялся, что если задержится ещё хоть на час, потом уже не сможет с лёгким сердцем забросить за спину приятно потяжелевший ранец. Да и девчонка не просила его остаться. Она совсем ничего не говорила, пока он одевался и собирал небогатые свои пожитки, молча помогала: сбегала на огород, надёргала в холщовый мешок рыжих морковок, добавила к ним жёлто-розовых яблок-скороспелок, потом наполнила его объёмистую флягу. Только когда уже прощались, спросила:

— Куда ты теперь?

— В Глет, — ответил он… И на миг вдруг почудилось — блеск в глазах чернявой потускнел, улыбка превратилась в гримасу, выражение лица стало мёртвым и холодным, как у куклы… куклы из кукольного домика… Рэлек растерянно моргнул, и всё вернулось: живой блеск и румянец на щеках, разве что в голосе прозвучало лёгкое беспокойство:

— Вдоль границы с лесом можно встретить тургов-дозорных — они незлые, но лучше уж их стерегись. Дня за два до реки дойдёшь, если поспешишь, а уж на том берегу — там людей много, подскажут дорогу.

— Спасибо тебе, — сказал Рэлек и поклонился — неловко как-то, неуверенно. А девчонка снова улыбнулась и попросила:

— Возвращайся.

Странная такая, неуместная, ни к чему не обязывающая, не требующая даже ответа, просьба.

* * *

Костёр упрямился, не желая разгораться. Угли, разбуженные человеческим дыханием, выглядывали из-под пепельного одеяла, сверкали огненно-красными глазками, сердито потрескивали и норовили вновь скрыться из виду. Рэлек уступать не собирался. Положив в кострище пучок сухой травы, он старательно раздувал то, что не успело остыть с ночи. Дело, давно уже вошедшее в привычку. Поживёшь семнадцать лет походной жизнью — научишься даже посреди голой степи так обустроить привал, чтобы и ночью не продрогнуть, и утром обойтись без огнива.

Трава вспыхнула, занимаясь горячим, почти прозрачным пламенем. От собранного с вечера топлива осталась лишь небольшая охапка сучьев, но Рэлек прикинул, что согреть маленький кан воды ему хватит, а больше и не понадобится. Хлебнуть горячего травяного отвара, размочить и прожевать горсть сухарей и ломтик вяленого мяса, загрызть кисло-сладким яблоком… А потом можно снова в путь. До пограничной с землями Восточного Союза реки, если верить девчонке, осталось не более суток бодрого шага. Верить хочется: сухари совсем приелись; охота, наконец, набить живот какой-нибудь стоящей едой.

Эх, мечты, мечты… Вздохнув, Рэлек достал из маленького кожаного мешочка пучок сушёных трав и начал бросать веточки и листья в закипающую воду, внимательно выбирая нужные.

Земляничный лист, иван-чай, клевер, ягоды шиповника, зверобой, лист брусничный…

На брусничном листе он остановился. Почему — и сам не сразу понял. Тревожно вдруг стало… с чего бы? Рассудок ещё удивлялся, ещё задавал пустые вопросы, а тело уже напряглось, ноздри дрогнули: не гарью ли пахнет? Дымный дух — он не только в глухой чаще несёт угрозу, степной пожар бывает пострашнее лесного. Лето в самом разгаре, и выдалось оно жарким на диво. Пустоши, хоть и пестрят цветущим вереском, а полыхнут — мало не покажется.

Но сейчас, коли дымком и тянуло, то только от костра. Нет, не в пожаре дело. Топот копыт, ещё далекий и едва различимый даже для чуткого слуха, быстро приближался из-за гряды холмов. Вот же незадача! Не звал Рэлек гостей к бедной своей трапезе, так те своей волей пожаловали. Незваные.

Он прикинул направление и помрачнел. С восхода скачут, а значит — по его, Рэлека, следам. Вот и позавтракал ты, приятель. Десерт уже на подходе.

Бежать было бесполезно, прятаться — глупо. Кто бы ни жаждал встречи с ним этим ранним утром, только и оставалось, что подождать, пока неизвестные всадники подъедут и объяснят, на кой им сдался идущий через Пустоши одинокий путник.

Приняв решение, Рэлек успокоился. Костёр гасить не стал, суетиться — тоже. Просто сел лицом к розовеющему небу, а саблю вытащил из ножен и положил справа от себя на расстоянии вытянутой руки. Сверху клинок накрыл плащом, скрыв от сторонних глаз. Потом вынул из огня кан и снова взялся за мешочек с травами. Посомневавшись немного, таки отправил в исходящую паром воду веточку багульника. Пускай его умники «болиголовом» кличут, коли умеючи пользовать — добрая травка, душистая…

Они появились на вершине дальнего холма почти одновременно. Огляделись, приметили костёр и пустили лошадей неспешной рысью. И верно, чего уж торопиться, когда человечек — вот он, сидит спокойнёхонько, не убегает. Торопливость — удел юнцов и глупцов, а эти трое ни на тех, ни на других не походили. Крепкие, коренастые, как большинство степняков, смуглокожие. Старшему лет под сорок уже, двое других — годков на пятнадцать моложе. Одеты справно, вооружены и того лучше: каждый при кривой тургийской сабельке и при паре тонких копий-сулиц в высоких кожаных колчанах. Ну, и при луке, конечно, — куда ж без него уважающему себя баторгаю?

Дозорные. Те самые, о которых вчера предупреждала чернявая. Верховой разъезд-тройка. Наткнулись на его следы, небось, еще прошлым вечером, но до темноты нагнать не поспели. А едва лишь рассвело — снова прыгнули в сёдла. Упорства тургам не занимать, а по горячему следу они идут, как волки: уверенно, азартно и хладнокровно.

Ничего хорошего эта встреча Рэлеку не сулила. Хотя надежда на мирный исход всё же оставалась — зыбкая, как рябь на ночном озере. Надежда, что сорокалетний степняк не был среди тех, кто восемь зим назад рубился под Лэрденской цитаделью с «Бронзовым» Семнадцатым полком, усиленным накануне полутысячей «ночных мотыльков». Или что отцы его более молодых подчиненных не остались лежать на безымянном плато в Южной Сегестии.

«Ну, за луки покамест никто не взялся. Может, всё-таки разойдёмся по-хорошему?»

Всадники медленно приближались. Рэлек наблюдал за ними, повернув голову так, чтобы правую сторону его лица с высоты седла было не разглядеть. Всем своим видом он старался продемонстрировать спокойный интерес. Дескать: «вот, пожаловал кто-то к костру ни свет, ни заря… любопытно, кто?»

«Добрые люди», — отчего-то вспомнился ему голос хозяйки «игрушечного» хутора.

Ага. Люди. Добрые.

Лица тургов тоже были спокойны, почти безмятежны. Они всегда такие… пока за сабли не схватятся.

— Эй! — первым заговорил, как и ожидалось, старший из степняков. — Кто такой? Что делаешь на земле могучего шада Агдаша?

Колоритный дядя этот вопрошающий: кожа загорелая и обветренная, словно дублёная; из-под круглого железного шлема выбиваются длинные пряди, совсем ещё чёрные, без седых волос; а вот в небольшой бородке проседь уже имеется, и заметная; на сильно скуластом лице блестят внимательные холодные глаза — два аквамарина в паучьей сетке тонких морщин.

— Мимо иду, — Рэлек плавно развел руками, демонстрируя миролюбие.

— Не мимо, — укоризненно качнул головой всадник. — Прямо через земли Агдаша идёшь. Зачем идёшь? Куда идёшь?

Обычный, в сущности, разговор. Несмотря на суровый, обвиняющий тон дозорного, Рэлек слегка расслабился. Они так всегда начинают, эти ребята. Пугают, рубят наотмашь вопросами: «Кто такой? Что забыл у нас? На кого шпионишь? Говори правду, чужой человек! Я не знаю тебя, но взгляд у тебя недобрый! Что ты замыслил? Кем подослан?» Тут главное — слабину не дать, не показать испуг, держаться уверенно, но без излишней наглости: «Говоришь, шад Агдаш, почтенный? Слышал, слышал… Но как мне узнать, что я и правда по его земле иду? Что ты, почтенный, у меня нет сомнений в твоей честности, но… быть может, ты просто ошибся? Может же достойный человек просто ошибиться! Ты ошибся… Я ошибся… Зачем нам ссориться, двум достойным людям?» Если повёзет, всё закончится глотком кумыса из кожаной седельной фляги степняка и пожеланием доброго пути. Если повёзет чуть меньше — за кумыс и пожелание придется отдать кошель с серебром. Если же совсем не повезёт…

Додумать он не успел. И ответить тургу, как загадывал, не успел. Потому что тот вдруг наклонился вперёд и сощурился, отчего глаза его стали совсем узкими. А потом наоборот — расширились, распахнулись, выплёскивая изумление, страх и ненависть. Рэлек услышал гортанный вскрик степняка: «Дшра!»

…Миг спустя маленькая свинцовая гирька клюнула седобородого в висок, и воин, разом замолчав, мешком повалился из седла.

Не медля ни секунды, Рэлек дёрнул к себе тонкий шнурок из конского волоса, поймал левой рукой вернувшееся гасило, а правую сунул под плащ. Рукоять сабли сама легла в ладонь — удобно легла, привычно. Резко выпрямив ноги, он нырнул через костёр и кувырнулся под брюхо испуганно всхрапнувшей лошади. Над его головой яростно крикнул что-то неразборчивое степняк, зло зашипела вытягиваемая из ножен сталь. Рэлек почти наугад ткнул клинком вверх — в мягкое подбрюшье животного. От рывка саблю едва не вывернуло из руки. Лошадь даже не заржала — взвизгнула от боли, вставая на дыбы. Всадник, не сумев удержаться, описал в воздухе длинную красивую дугу и с шумом грянулся оземь. Добре грянулся — небось, не сразу вскочит, подарит несколько драгоценных секунд.

— А-а-а!.. — третий дозорный, придя в себя от неожиданности, тоже схватился за саблю. Стоял бы подальше — потянулся бы к луку, турги не зря славятся как стрелки. Одновременно степняк попытался развернуть коня, чтобы удобнее было рубить с седла. Рэлек, не дожидаясь чужой атаки, напал сам: прыгнул обратно через костёр и снова взмахнул левой рукой. Гирька вылетела из его пальцев, и гасило загудело в воздухе, описывая стремительную дугу. Тург качнулся влево, пытаясь уклониться, но опоздал — свинцовая «капля» звучно лязгнула об узорчатый нащёчник. Силы удара хватило, чтобы парень повалился из седла, но хорошенько оглушить его, увы, не получилось. Перекатившись по земле, он тут же вскочил, и в руке его блеснула не обронённая сабля. Товарищ степняка, сброшенный раненой лошадью, тоже уже поднимался, хотя и с трудом.

Дать врагу оправиться и подобрать оружие — это для благородных дураков. А пробовать объясниться, когда тебя не желают слушать — это просто для дураков. Любого происхождения.

Рэлек прыгнул к тургу, и сталь зазвенела, столкнувшись со сталью.

— Труп! — яростно крикнул степняк, ловко отбивая чужой выпад. И тут же рубанул сам, целя в незащищённую голову противника. Рэлек парировать не стал. В последний момент уклонился, едва не оставшись без носа, и хладнокровно резанул снизу вверх — наискось в подмышку. Тург выпучил глаза, всхлипнул и рухнул лицом в цветущий вереск.

— А-ар-р-р-рх! — последний оставшийся на ногах степняк, зарычав по-волчьи, двинулся впёред. Ногу он заметно подволакивал, при каждом шаге лицо его искажала гримаса боли, но решимости разделаться с проклятым чужаком воину Пустошей было не занимать… пусть даже одним только кинжалом вместо улетевшей куда-то сабли.

Свинцовая гирька звучно хлопнула его в лоб чуть повыше переносицы. Взмахнув руками, воин выпустил оружие из ослабевших пальцев и опрокинулся на спину. Второй раз уже не встал, и Рэлек не стал проверять, дышит ли. Бил он без пощады, как учили когда-то, как сам давно привык. Выдержала крепкая кость степняка — его воинское счастье, не выдержала — авось, найдётся кому предать тело земле или огню. Сам Рэлек заботиться о врагах не собирался. Ни о живых, ни о мёртвых.

Подняв кан, он отхлебнул из него обжигающий душистый отвар. Бегло оглядел поле битвы и сделал ещё глоток. Чем быстрее он покинет это место, тем лучше. Беда без радости не приходит: теперь, по крайней мере, ему не придется топтать пятки до порубежья. Две из трёх лошадей ускакали, но конь седобородого остался. Он переступал ногами возле лежащего ничком турга, испуганно косился на Рэлека и храпел. Но не убегал. Хороший конь, обученный. Раненого хозяина не покинет и просто так в чужие руки не дастся. Ничего, можно и с таким совладать, коли знаешь как. Рэлек знал. И сутки пешего шага до границы Пустошей в его воображении уже свернулись в клубок нескольких часов умеренно быстрой рыси.

* * *

Лес — он всё-таки лучше степи. Не беритесь доказывать это коренному жителю бескрайних равнин, но сами рассудите: разве же голая степь сравнится с самой захудалой и маленькой рощицей? С местом, где можно укрыться от жары, где журчит меж древесных корней тоненький холодный ручеёк и поёт на ветке весёлая пичуга. Тому, кто родился и вырос среди еловых шатров и сосновой колоннады, ни к чему столь почитаемый степняками «вольный простор». От воли той только голова идёт кругом и глаза слезятся под солнцем, а на зубах скрипит непривычно сухая и мелкая пыль. И что, скажите на милость, может быть хорошего в пыли?

Рэлек свернул с дороги и устроил себе привал. Нет, усталости он не ощущал, просто невозможно оказалось пройти мимо этого дерева. Могучий чёрный ствол, кора грубая и твёрдая, как камень; листья округлые, плотные и широкие, целиком закрывающие ладонь. Под тёмной развесистой кроной ни ливень, ни полуденный зной не помеха, а в развилке между мощных ветвей можно устроиться на ночь, не боясь из-за малейшего неловкого движения оказаться на земле… Дуб. Он семь лет не видел ни одного дуба. И как, спрашивается, пройти мимо столетнего красавца, которого даже проложенная людьми дорога почтительно огибает стороной?

У самых корней в глубокой уютной впадине скопился толстый слой слежавшихся листьев. Усевшись на этот ковёр, Рэлек оперся спиной о ствол и скрестил ноги по-тургийски. Над его головой раскинулся шелестящий полог, сквозь который едва пробивался солнечный свет. Он прищурился, вглядываясь в игру изумрудных бликов…

Стать бы дубом. Отрастить кору душевного спокойствия, накрыть кроной кусок собственной земли, пустить в него корни поглубже, дать жизнь многочисленному молодняку. Медленно стариться посреди какого-нибудь леса, солидно шелестеть листвой и иногда покачивать ветвями, отвечая на робкие поклоны щупленьких чахлых рябинок и простушек-елей… Эх, стать бы… Да откуда взять незыблемой степенности перекати-полю южного Хеда? По весне оно — приличный, с виду, зелёный куст, а едва ли месяц минет — уже несёт его по степи, подгоняет ветром. Высохшее, вырвавшее неглубокие корни, бесприютное и не знающее, где очутится завтра. Насмотрелся Рэлек на такие. И на настоящие, и на те, что корни пустили в людских душах. Сам-то всё думал, что не таков…

Почему-то вспомнился сон, приснившийся этой ночью. В том сне он увидел себя молодым парнем, просыпающемся в скудно обставленном деревенском доме. Дом был незнаком Рэлеку, во сне же он твердо знал, что живет там от самого рождения. Его разбудил топот копыт за окном, он спешно оделся, выскочил на крыльцо и столкнулся с незнакомыми людьми, уже стоящими на пороге. Кажется, они были вооружены… Лица людей, незнакомые парню из сна, показались странно знакомыми самому Рэлеку, однако, проснувшись, он не смог вспомнить, кому принадлежали эти черты, полные угрозы и недоброй силы. После пробуждения в душе остались крайне неприятные чувства растерянности и беспомощности… Бес его знает, что за сон такой дурной и зачем он сейчас о нём думает…

Из задумчивости его вывело лошадиное ржание. Звук вроде бы мирный, но потревожнее волчьего воя будет, особливо днём. Диких лошадей здесь, небось, отродясь не водилось, а от тех, что под сёдлами ходят, жди беды. Не от лошадей, понятное дело, — от седоков. Неужто, выследили-таки упрямые турги? Эти могут. Даром что незваный гость Пустошей оставил «одолженного» конька на границе с лесом. Даром что в лесу тург — как морская рыба, брошенная в реку. Если в том злополучном разъезде оказался какой-нибудь двоюродный племянничек шада, степняки могут в горячке погони и за рубежную реку уйти, с них станется.

Чуть слышно скрипнуло дерево… потом ещё раз… И пошло ритмично поскрипывать, уже не смолкая. Рэлек немного успокоился. Это ведь не рассохшаяся берёза, это — тележная ось голос подаёт. Значит, точно не турги — те если и гонятся, то только верхами, никак не на возах. Понятное дело, расслабляться рано, но и прятаться он передумал. Так и сидел под дубом, пока из-за пышных кустов орешника не показался небольшой обоз.

Две длинные, основательно гружёные телеги, запряжённые парой мохнатых тяжеловозов каждая. На возах, укрытых рогожами, только возницы, остальные сопровождающие едут верхом. Пять крепкого вида мужчин, все при мечах и арбалетах. Похоже, добро везут ценное, стоящее надёжной охраны… Не зря ли остался он на виду рядом с дорогой? Как бы там ни было, с сожалениями Рэлек уже опоздал — его заметили.

Один из двоих всадников, едущих впереди, поднял руку, и возницы, повинуясь сигналу, натянули вожжи. А верховые — напротив, живо подвинулись к передней телеге, беря наизготовку самострелы. Рэлек медленно поднялся, стараясь не делать резких движений. Мужики, по всему видать, люди бывалые, и это радовало. Такие обычно не начиняют со страху бельтами каждого встречного, не разбираясь, кто он и откуда. Главное — сохранять спокойствие и не дергаться, тогда, глядишь, и договориться выйдет.

Держа руки на виду, Рэлек неспешно пошёл навстречу настороженно поджидающим его обозникам. Среди них заметно выделялся тот человек, что подал знак остановиться, заметив незнакомца. Пока подходил, разглядывал его, привычно подмечая детали: одежда небогатая, но добротная; сабельные ножны старые, потёртые, немало походов пережившие, и сабелька в них, небось, не для одной лишь «солидности» носится; окладистая чёрная борода пострижена ровнёхонько, аккуратно — даже издали видать; коник под бородачом, не в пример одежде и оружию, приметный: холёный, вороной масти, да не местных кровей, а самый что ни на есть кезиец — там толк в лошадях знают едва ли не больше, чем в тургийских Пустошах… Не по карману простому наёмнику такой коник. Главный он здесь, бородач этот? Похоже на то.

— Эй! — предостерегающе крикнул чернобородый, когда между ним и Рэлеком осталось не больше десятка шагов. — Стой там, парень! Ближе не подходи!

Если на тебя направлено пять заряженных арбалетов, лучше делать то, что велят их владельцы.

— Кто ты такой?

Воистину, оружие в руках слишком часто делает такую мелочь, как вежливость, несущественной… но ведь разве что сумасшедший станет говорить о приличиях с оборуженным хамом, не так ли?

— Рэлек.

— Просто Рэлек? — бородач рассматривал его из-под густых, сурово насупленных бровей. Взгляд серых глаз выражал неприкрытое недоверие.

— Рэлек из Гезборга.

— Гезборг… это на западе. Ты идёшь на запад?

Кажется, чернобородого устроил бы утвердительный ответ. Во всяком случае, он хоть отчасти развеял бы его подозрения. И ответить «да» со стороны Рэлека, несомненно, было бы разумно… но он почему-то решил разочаровать невежливого обозника.

— Нет, иду в Глет.

Добрых полминуты бородач переваривал услышанное, а потом выдал решительно:

— А хоть бы и в Глет. Только не с нами, лешак тя заешь.

Можно подумать, к нему кто-то в попутчики набивался! Рэлек даже прикинул, не обидеться ли? Потом вспомнил про пять нацеленных ему в живот бельтов и прикусил язык. Тем более, что хамоватый старшина предположил верно: была слабая надежда у Рэлека напроситься на одну из телег пассажиром. Да, была… пока самострелы не углядел.

— А ну, посторонись с дороги, — приказал, между тем, чернобородый. — Да стой смирно, пока не проедем. А ежели кому из дружков твоих жизнь не дорога, пущай только сунутся — живо дурь из голов повышибаем.

На это, понятное дело, Рэлек ничего отвечать не стал. Пожал плечами и отошел на обочину, а там уселся на травку и застыл в неподвижности под неласковыми взглядами обозников. Дескать, «езжайте своей дорогой, люди добрые… не трону». Бородач его напускное равнодушие оценил по достоинству: он громко фыркнул, а потом снова махнул рукой своим: «Трогаемся!» Натужно скрипнула плохо смазанная ось на задней телеге, и возы снова продолжили путь, а вместе с ними и всадники. Проезжая мимо незнакомца, все косились настороженно: «Странный малый, с такими нужно ухо востро держать… а ну как выкинет чего?» Старшой, видать, тоже подспудно ожидал от чужака какой-нибудь пакости, потому как, подъехав ближе, придержал конягу и снова начал пялиться, да так старательно, точно пытался вспомнить, не этот ли пройдоха год назад из окна дочериной спальни во двор сигал.

И Рэлек таки не удержался — спросил, с трудом сдерживая накатывающую злость:

— А не подскажешь, почтенный, далеко ли до Глета? К ночи дойду?

И чуть повернул голову, приоткрыв глазам обозника правую щёку. Ту самую, при взгляде на которую давешний степняк схватился за саблю, и любой уроженец Хеда, будь он стариком или сопливым мальчишкой, тоже потянулся бы к мечу, либо упал бы на колени, вымаливая жизнь себе и близким. Возможно, в Глете ничего не значило имя Ласа Кладена, но Рэлек отчего-то вдруг подумал, что чернобородый узнает татуировку. Маленькую иссиня-чёрную бабочку, развернувшую острые треугольники крыльев.

— «Ночной мотылёк», — пробормотал бородач. — Вот знал я: непросто в тебе что-то, парень, лешак тя заешь.

Он как-то странно ссутулился в седле, став похожим на большого нахохлившегося филина. Рэлек вдруг понял, что перед ним очень немолодой человек. В чёрной бороде блеснули серебристые нити, от сощурившихся глаз разбежались сеточки сухих старческих морщин.

— Батя, — вполголоса заговорил молодой обозник, всё это время державший незнакомца под прицелом арбалета, — а ну как не настоящая…

— Цыц, дурень! — негромко, но зло огрызнулся старик. — Думай, что мелешь! Подделывать такое… нужно быть совсем без головы! Вроде тебя, недоумка! Спрячь «стрелицу» и дуй за дядьями! Ну!

Молодой обиженно засопел, но возразить не посмел, только недобро и вместе с тем опасливо глянул в сторону Рэлека. Потом арбалет его опустился, он развернул коня и медленно отъехал прочь. А старшина-бородач поморщился, точно кислого вина хлебнул, и бросил с упрёком:

— В Глет идёшь, говоришь… И надо было мне, честному человеку, голову морочить, а?

— Мне просто нужно в город, — буркнул Рэлек. Он не понимал толком, что происходит, но злость его вся утекла водой в сухой песок, оставив на душе одну лишь странную неловкость.

Чернобородый пожевал губами, раздумывая, и вздохнул.

— Садись на заднюю телегу. Довезём уж… А коль, не приведи Небо, и правда разбойнички сунутся, так хоть подсобишь… Лешак тя…

* * *

К вечеру дорога вывела к реке, неторопливой и полноводной Щедрее. Теперь до самого Глета им предстояло двигаться вдоль берега.

— До ночи успеем ещё отмахать пару лиг, — заявил Дмирт, чернобородый старшина.

— Эх, место ж удобное… — затянул было с досадой его сынок Видка, но мигом осёкся под суровым взглядом родителя. И остальные тоже возражать не стали. А Рэлеку так и вовсе было безразлично, где они встанут на привал — не ему ведь в гору вёдра с водой таскать.

И обоз начал долгий подъём на обрывистый правый берег. Впрочем, самое высокое место успели-таки перевалить, темнота застала их уже при спуске в низину.

— Там ниже — Тщерь, — пояснил Рэлеку возница — светловолосый молодой детина, носящий то ли имечко, то ли прозвище Осинко. — Как пора жаркая — ручьишко малый, а по весне — ой-ёй! Сущая морока! Ни объехать её, проклятую, ни вброд перейти. Тем годом, веришь, нет, дядька мой утоп. Троюродный. Эх, добрый был мужи-и-ик…

Рэлек слушал словоохотливого паренька вполслуха, изредка кивая невпопад. Тот не обижался, ему, видать, довольно было и того, что слушатель не велит умолкнуть, позволяя всласть потрепать языком. Изредка, впрочем, Рэлек и в самом деле прислушивался к осинкиной болтовне. Так, между делом он узнал, что Дмирт — приказчик и доверенный человек большого глетского купца Радмица, заведует лавкой в Тобурге и частенько мотается с товарами в Глет и обратно. В этот раз сопровождают его сынок Видка, двое младших двоюродных братьев и трое наёмных работников из особо надёжных и проверенных. Как-никак, груз нынче… На этом месте Осинко спохватился, что чуть не сболтнул лишнего, поперхнулся и с полчаса испуганно молчал, но потом разговорился снова. Рэлеку на секреты дмиртова груза было наплевать. Под плотными рогожами на телегах угадывались тяжелые мешки и, кажется, несколько объёмистых бочонков. Значит, что-то сыпучее везут и что-то жидкое… зерно и пиво? Вряд ли, конечно. Ради таких товаров особо секретничать никто не станет. Но ему-то, Рэлеку, что за дело до чужих мешков и бочонков? Да никакого нет дела. А раз дела нет, то и голову ломать бесполезно.

Как на привал начали располагаться, Осинко первого к реке и отправили вместе с двумя другими «надёжными и проверенными» — за водой для лошадей.

скажите на милость, о в пыли? Видка с дядьями занялись самими лошадками, а Дмирт — ужином. Рэлек, подумав недолго, тоже к общему делу пристроился: разжился у обозников топором и пошёл хворост собирать для костра. После ночёвок в степи дрова добывать посреди леса — просто удовольствие, а не труд. Даже в сумерках. Чернобородый Дмирт только головой качал удивлённо, следя, как растёт неподалеку куча сухостоя.

* * *

Ясная летняя ночь. Над головой скрытый в хаосе серебристых искорок Дракон дышит невидимым пламенем в Щит Гиганта, а Огненное Колесо катится в Млечную Реку… Где-то вдалеке стрекочет лесной сверчок. Ещё дальше, за рекой, ухает с надрывом филин, поминая усопшего колдуна. А совсем рядом весело потрескивает костёр, и деревянные ложки ещё постукивают о край котла — обозники доедают кулеш. Сказать по правде, полковой кошевар «Песчаных Буйволов» стряпал кулеш получше Дмирта. Но за месяц одиночных скитаний тот вкус уже подзабылся, и эта недосоленная и недоперчённая каша с салом после вяленого мяса и сухарей показалась едва ли не слаще плодов Небесного Сада. Ел бы, кажется, и ел, до самого пригарка на дне. Однако ж набивать брюхо «под завяз» Рэлек не стал; утолил голод, поблагодарил за угощение и спрятал ложку. В еде, в питье и в женской ласке нужно знать меру. Иначе отяжелеешь, потеряешь сноровку, расслабишься… Тяжёлые, неловкие и слабые долго не живут. Это закон.

Откинувшись на расстеленный плащ, Рэлек смотрел в чёрный омут неба, пытаясь разглядеть в мерцающей холодным серебром россыпи Дракона, Щит и Огненное Колесо. Вот Эрвель, тот, кажется, знал их все. Без труда находил и увлечённо тыкал пальцем: «Смотри, Рэлек! Вон там — Великий Ковш! Им из Млечной Реки черпает Седая Росомаха, кормит своё дитя…»

— Эй, Рэлек, — позвал его кто-то негромко… нет, не Эрвель, но кто-то из ещё живущих на этом свете.

Неохотно оторвав взгляд от тысячеликих небес, он посмотрел на присевшего рядом Видку. Паренёк смотрел с опасливым любопытством. Он наверняка весь вечер копил это любопытство в себе и только теперь, после трапезы, решился дать ему волю. Даже интересно стало, о чем тот рискнёт спросить?

— Это правда, что ты ночью видишь… ну, ровно как днём?

Хороший вопрос, мальчик. И кто ж это тебе рассказал? Ишь ты, «как днём»…

Вдруг вспомнилось: в лицо лупит ураганный ветер, потоки воды хлещут по плечам, пытаются сбросить вниз с шаткой штурмовой лестницы, а вокруг в кромешной тьме лезут на стены сотни воинов с маленькими «ночными мотыльками» на щеках. Лезут молча, озаряемые лишь редкими вспышками молний…

— Брехня, — равнодушно пожал плечами Рэлек и, закусив сорванную травинку, перенёс своё внимание с Видки обратно на звёздные небеса.

— Ну да? — насупился парень. — Так-таки и брехня?

— Точно так, — отрезал Рэлек, надеясь, что любопытный сынок приказчика обидится и отстанет. Тот обиделся, но сдаваться и не подумал:

— А мне вот что-то не верится…

— А мне вот верится, — перебил его строгий отцовский бас. — А ну, охолонь, Видка! Не то я тебе за нашего гостя так отвечу, что враз про все глупости свои позабудешь! Брысь спать! В полночь разбужу караулить, с Жереком на пару!

Паренёк засопел сердито, но, как обычно, подчинился, не переча отцу. Уплёлся на брошенные под телегу одеяла — спать. Однако покою Рэлек обрадовался рано.

— Ты уж не серчай на оболтуса, — произнёс негромко Дмирт, обращаясь к нему, — мальчишка любопытен не в меру. С детства таким был. Однако ж, пора бы и ума наживать…

Тон у приказчика был просительный, и чувствовалось, что даётся он ему нелегко. Через силу даётся. Небось, даже перед богатыми покупателями так не гнёт собственную гордость. Чего ради перед ним-то, бродягой безродным, старается? Не понаслышке знаком с «мотыльками»? Боится? Чудно как-то… ему-то что бояться Рэлека в своём спокойном мирном Глете?

— Как ему двенадцать стукнуло, стал с собой брать, — продолжал говорить Дмирт, старательно не замечая, что его собеседник не только не желает делиться собственными откровениями, но и чужие слушает без охоты. — Вот уж пятый годок он каждую ездку со мной. Не больно смышлён, но это, думается, дело поправимое, наживное. Что думаешь?

— Ничего, — буркнул Рэлек и добавил с нажимом: — Я просто еду в город. И всё.

Старый приказчик умолк, но, кажется, не разозлился. А может, просто виду не подал.

У костра уже перестали стучать ложками. Обозники закончили трапезничать, но впадать в повальный сон не спешили. И оно понятно: ясной ночью у мирного костра отоспаться — одна радость, а другая радость — подымить трубочками, да языками почесать, потравить байки, что-нибудь заунывное хором потянуть… Вот с этого самого, с заунывного, и начали:

Э-э-эх, дорога по лесам долго не петляй,

Дома ждёт меня жена, да хлеба каравай,

Восемь девок мал-мала, да один сынок,

Вот вернусь и целый год ни шагу за поро-о-ог…

Песня была незнакома, но вслушиваться в слова не больно-то хотелось. У походных костров, что за семнадцать лет согревали Рэлека много чаще, чем домашние очаги, пели множество подобных ей. Весёлые и печальные, бодрые и наводящие тоску, все они звучали похоже и рассказывали об одном: о доме, в который тянет вернуться; о женщине, которая ждёт; о детях, которые растут без отца. Понятное дело, были и другие — о доблести, о солдатской удаче, о лёгкой смерти и шальной любви… Но по этим сейчас он скучал ещё меньше. Наслушался до оскомины и сам напелся до хрипоты.

— А ты и правда в Глете не был? — вновь нарушил Дмирт его внутреннее уединение.

— Правда, — нехотя ответил Рэлек.

— Тогда ты, верно, знаешь, зачем идёшь туда… Знаешь ведь?

Рэлек не выдержал, приподнялся на локте и проникновенно посмотрел на бородача, которого ни с того, ни с сего на ночь глядя словоблудие одолело.

— Послушай, старик, — сказал он, — я иду в Глет просто потому, что иду в Глет. Слышал, там неплохо. Точка.

— Ну, ну, — примирительно развёл руками Дмирт, — не горячись. В самом деле, решил «ночной мотылёк» в Глет заехать, что тут удивительного?

Рэлеку показалось, что в словах приказчика таится некая издёвка, понятная лишь ему одному. Ну да шут с ним, с бородатым. До города везёт, по дороге кормит — пусть покуражится маленько; с него, Рэлека, не убудет. И все же, справедливости ради…

— Я давно не «мотылёк». Я сам по себе.

— Слова, — Дмирт хмыкнул в бороду. — Уж не серчай, а только слова это, не боле. Слышал я, говорят у вас: «Младенцы бывают бывшими, а бывших солдат не бывает». Вот и ты, паря, говоришь одно, а на щеке-то носишь совсем иное.

На это Рэлек не нашелся что ответить, а Дмирт ответа и не стал ожидать — вернулся к костру, где уже затихла одна песня и набирала силу другая.

Ка-а-абак, кабачок!

Как барыш не прокутить?!

Сдвинем кружки, землячок!

Научу тебя я пить!..

Небо над головой больше не таило в себе ни Драконов, ни Седых Росомах. Просто холодные огоньки в темноте, мёртвое тысячеглазие ночи. Вот же бесов старик! Исхитрился таки в душу нагадить! Ведь, как ни крути… прав бородатый. Хоть сто раз, хоть тысячу повтори: «Я сам по себе! Прошлое — в прошлом!», но когда ты с достойным лучшего применения упорством доказываешь обратное… Не пустыми словами, собственным лицом доказываешь! Четыре проклятых года, день за днём! И кто ты есть после этого, Рэлек из Гезборга?

«Лицемер!» — злорадно шепнул внутри кто-то, очень похожий на него самого, но со злыми насмешливыми глазами.

«Иди к бесу! — огрызнулся он на себя. И повернулся набок, отворачиваясь от равнодушного взгляда неба. — Всё, что мне нужно — это сон. Просто сон, и никакой ерунды в голове. Просто сон…»

* * *

Люди пришли из степи на рассвете.

Семеро… или их там больше? Ты и не разглядел толком — только порты натянул и выскочил на крыльцо, а там уж эти, что во двор успели зайти… Трое. Все при оружии, одеты, как бывалые воины. Первый из них, высокий и прямой точно столб, уже поставил ногу на верхнюю ступеньку. Глянул прямо в глаза сверху вниз. Не глаза — стальные клинки… Как в них посмотрел — так и оглядываться охота пропала…

Собака упредила бы, да Полян, верный старик, умер весной, а Черныш — совсем щенок ещё, сторож из него аховый. Вот и проснулся ты, когда уже за оградой кони захрапели…

Высокий делает шаг вперед, надвигаясь грудью, и ты поневоле отступаешь… обратно в дом, за порог собственного маленького мира, прежде закрытого для чужих. Но эти чужие не спрашивают позволения, они входят самовольно и оглядываются по-хозяйски…

И ты вдруг понимаешь: так в дом гости не входят. Так только беда…

Сестра… Врата Небесные, только бы не проснулась сестра!..

* * *

Он открыл глаза и несколько секунд пытался понять, где он и что с ним творится. Сон вокруг или явь? Кошмар… Вердаммер хинт, это был обычный кошмар! Всего лишь дурной и дурацкий сон!.. Но до чего же явственный и яркий…

Рэлек повернул голову, бросил взгляд на сидящих возле костра людей. Сколько он спал? Непохоже, что долго. Обозники ещё не улеглись, разве что вместо песен перешли на разговоры. Рэлек прислушался…

— …Из-за Межи, что на севере, эта дрянь то и дело лезет. Последние два года опять худо стало. Всё Пограничье стоном стонет от Гезборга до Борге. «Чёрные» едва управляются.

— Да к чёрным ангелам этих «чёрных»! Бездельникам только от гордости пухнуть да на деньги простого люда жировать. Может, сто лет назад с них и был толк, с пастырей этих, а ныне толку — чуть. Потому и в Пограничье беда, что порядку там больше нету.

— Ты язык-то попридержи, Хэм, — сердитый бас, несомненно, принадлежал Дмирту. — Ты ведь знаешь, какое к «чёрным» отношение в Эгельборге. Знаешь, как о них наместник говорит. Думаешь, «бесову десятину» он столь исправно в свой собственный карман собирает?

— А хоть бы и в свой…

Невидимый Рэлеку Хэм, один из двоюродных братьев тобургского приказчика, осёкся на полуслове. Видать, сам понял, что погорячился. В своих разговорах обозники поминали здешнего наместника редко, словно бы, нехотя, и уже одно это говорило о многом.

— Вот-вот, — почти ласково подытожил Дмирт, — о некоторых карманах лучше помалкивать. Для спины может дорого выйти.

— Так ведь ежели б я в городе… Я ж только при вас. Только при своих…

— Ну да, ну да,  — со значением согласился приказчик, — только при своих.

Рэлек почти физически ощутил устремлённые в его сторону взгляды. Благо, глаза он прикрыть уже успел, и изобразить спящего оказалось нетрудно. Само собой, до чужой болтовни ему дела не было и доносительством он никогда не промышлял. Но и доказывать никому ничего не собирался. Иногда проще притвориться, чем объясниться.

— И опять же, — нарушил Дмирт повисшее над поляной напряжённое молчание, — добро всем вам на «чёрных» пенять. Их, если уж по совести, сколь себя помню — каждый год клянут все, кому ни лень. А много ли выродков от Межи до Союза добирается? Вот здесь, между Тобургом и Глетом, часто ли их встречали?

— Волки есть.

— Волки здесь спокон веку есть. И сколько ни трави — не выведутся ещё сто лет. Может, когда из-за Межи их пра-прадеды и пришли, а нынешние уж точно Безлюдных Земель не видали. Местные они давно. И уж, верно, не так страшны, как про них брешут.

— У Кривой Балки месяц назад «душееда» видали, — возразил Дмирту, судя по голосу, другой его братец, Стониг.

— Кто видал?

— Золко и Кез Блешек.

— Золко? Золко Губа? Ха! Вот уж кто сбрешет — как сплюнет!

— А Кез? — поддержал родича Хэм. — Насчёт Золко согласен, то ещё брехло, но Кез Блешек — мужик с разумением, он врать не станет.

— Это он когда трезвый — с разумением, — ехидно отозвался Дмирт, — а коли в тот день с Золко был вместе, то, верно, «душееда» того углядели оба на дне бутыли «кукурузной». Кто ещё его видал?

— Больше никто, — нехотя признал Стониг.

— Вот то-то же, что больше никто. И лет двадцать уж никто о них в здешних местах даже не слыхивал. А вам только два пальца покажи, вы тут же бесов поминать начинаете, прости Небо. И-и-иэх!..

Было слышно, как Дмирт сплюнул с досадой. Несколько секунд у костра снова царила тишина, нарушаемая лишь треском пламени. Потом подал голос Осинко:

— Дядь Дмирт, а кто такой «душеед»?

— Выродок, — отрезал желчный старик, — из таких, с кем встречаться не след. И этим всё сказано.

И снова разговор утих. Рэлек уж решил было, что окончательно, но Дмирт, видать, таки смягчился немного, потому как всё же принялся рассказывать:

— Их ещё иногда «справедливцами» кличут. Дескать, только неправедным они опасны. Но по мне, так лучше любому от них подале держаться, выродки — они и есть выродки. И откуда им разобраться, кто перед ними: праведник или грешник? Позавтракает такой вот «справедливец» твоей печенью, а на закуску душу выпьет досуха. Всю сожрёт и не подавится.

— Э-э-э… — ошарашено протянул Осинко. — Это ж как же «душу»?

— А вот так вот.

— Но она же… бессмертная!

Осинко не произнёс, он буквально выдохнул из себя своё простодушное, искреннее и по-детски наивное убеждение. Кажется, Дмирт даже опешил слегка, потому как смеяться над пареньком не стал, лишь отрезал сурово:

— Даже у бессмертия предел имеется. И «душеед» — он из тех, кто предел тот ведает. Наше счастье, что мало их даже там, за Межой, а уж здесь и подавно они гости редкие. Да и сторонятся «душееды» людей, хоть и тянет их к нам. Потому что они не сильнее обычного человека. Крепкий телом и духом тварь эту скрутит враз. Вот и охотятся они всё больше на больных, убогих да на баб с детишками. А пуще всего — на раненых, умирающих воинов. У тех души сильные, а сопротивляться не могут уже — самое для выродков сладкое лакомство. Поговаривают, частенько «душееды» на поля после битв приходят. Полакомиться, сталбыть. Потому-то к полю боя всегда чёрные пастыри съезжаются.

— Воно ка-ак… а я-то думал…

«Какая чушь! — Рэлек мысленно фыркнул. — «Чёрных» чужие битвы больше интересуют падальщиками, которых среди выродков немало. Вроде той же «трупной саранчи» или «голого медведя». Может, конечно, и «душеедов» прибирают заодно, но не ради же них одних…»

— А на кого он похож, дядь Дмирт?

— Похож на кого? — приказчик хмыкнул. — Да вот на тебя похож. Али на меня. Словом, по виду «душеед» — человек обычный, только бегает без одёжи и на карачках, ровно зверюга дикая. А выдают его глаза. Они белёсые, как у рыбы, и ночью светятся. Кто духом слаб, того он взглядом сковывает, будто гадюка — мышь. И после уж делает с тобой, что хочет, сопротивляться не сможешь… О-ох…

Дмирт потянулся и зевнул.

— Что-то засиделись мы нынче. За полночь уже перевалило. Всем спать, потому как утром поднимаемся, едва светает. А каждому ещё подежурить придется.

— Эх, принять бы на сон грядущий, — вздохнул Хэм, — хоть по пять капель.

— В городе примешь, — недовольно отрезал купец, — а здесь не время… да и нечего.

— Как же, нечего! — хохотнул дмиртов братец. — Вон, на возу зелья — хоть залейся!

— Уж я бы тебе отлил! — Дмирт аж крякнул с досады. — Чтоб глотку свою болтливую сжег враз да впредь стал, как рыба, немым!

— Дык, ежели с умом… Ежели водичкой напополам разбавить…

— Ага… И тухлым яичком занюхать. Не желаешь?

Хэм осёкся, почувствовав недобрые нотки в голосе брата.

— Дмирт, я ж пошутил. Ну, что ты…

— Язык прикуси, Хэмушка. А то, неровен час, укоротят… Вот же бес, Жерек! Я ж тебя хотел с Видкой в первую пару поставить! А ты так и просидел у костра, охламон!

— Да я отстою, — послышался виноватый голос невидимого Рэлеку парня, — мне ж не спится всё равно…

— Не спится ему! Отстоит он! Да как мы уснём, тут же и свалишься мешком!

— Эй, — бросил Рэлек недовольно, и Дмирт сразу примолк, оборачиваясь к медленно поднимающемуся с плаща чужаку. Другие тоже притихли, Рэлек вновь почувствовал на себе взгляды всех обозников разом.

— Не шуми. Я первым встану.

— До-обре, — протянул Дмирт, щурясь с подозрением, видно пытался понять — его громкий голос разбудил чужака, или тот не спал вовсе. Остальные, не иначе, думали о том же, от общей настороженности кожу на лице мелко покалывало, будто крошечными иголками. Мысленно Рэлек усмехнулся: «Впредь будете думать, прежде чем языками чесать».

Как бы то ни было, его предложение оказалось принято. Пока обозники укладывались, Дмирт поднял сына. Тот спросонья часто моргал и ёжился от ночной прохлады.

— Сколько времени-то, батя?

Дмирт машинально сунул руку за пазуху… и тут же замер — видать, сообразил, что Рэлек смотрит. Но было уже поздно раздумывать, и купец, досадливо скривившись, вытащил наружу нечто небольшое, тускло блеснувшее в свете костра. Ну и ну! Часы! Самые настоящие, наручные, старой ещё работы. Неброские с виду, без излишнего украшательства на матово-стальном массивном корпусе, зато потрясающе точные и надёжные. За толстым стеклом две прямые стрелки исправно отсчитывают время. У Видки при виде реликвии сверкнули глаза. Но Дмирт был явно недоволен тем, что пришлось представить сокровище чужому взору. Поколебавшись, он вдруг протянул часы… Рэлеку.

— Держи.

— Бать… — не сдержал разочарования паренёк.

— Цыц! — отрезал старик сурово. — Что скажешь, «мотылёк»? Обращаться умеешь?

Рэлек взглянул на циферблат, слабо светящийся в темноте.

— Без семи двенадцать.

— Умеешь, — удовлетворённо кивнул Дмирт. — Сталбыть, до двух ваш караул, после будите Жерека и Хэма. Часы… Хэму отдашь.

Рэлек кивнул и проводил ушедшего к телегам купца задумчивым взглядом. Надо признать, непростой человек этот бородач. Ох, непростой…

За спиной обиженно фыркнул Видка. Обернувшись, Рэлек встретил полный открытой неприязни взгляд парня, оскорблённого в лучших чувствах.

— Не злись, — посоветовал он ему, — твой отец — мудрый человек.

— Мудр-рый, — Видка аж зубами скрипнул. — Ты ему кто, что он меня, ровно щенка несмышлёного… Сват?! Брат?!

— Чужой человек, — спокойно ответил Рэлек, а про себя добавил: «…чужой, доверия не заслуживающий и опасный».

Он покачал на ладони увесистый хронометр. Солидная штучка. Небось, через десяток рук предков до отца Видки дошла. Сколько такая стоить может — так вот, навскидку, и не прикинешь даже.

— Если сбегу с ней — обидно будет, — Рэлек посмотрел на набычившегося Видку и сухо усмехнулся. Потерять бесценные часы и впрямь обидно, но если ради них сына ножом пырнут — эта беда для старика выйдет несоразмерной первой потере.

— Сбежишь, — Видка демонстративно сжал немалых размеров кулак, — не посмотрю, что ты из этих, из «мотыльков»… Понял?

Рэлек отвечать не стал, молча спрятал драгоценный прибор в карман и вернулся к костру.

* * *

Странный сон никак не шёл у него из головы. Стоило утихнуть голосам обозников, стоило ночи придвинуться ближе к затухающему огню — и Рэлек вернулся мыслями в недавний кошмар. Он не мог восстановить в памяти черты увиденных людей, но почему-то его не покидало ощущение, что эти лица он когда-то уже видел. Когда? Где?.. Нет, не получается вспомнить.

Рэлек поморщился и сплюнул на оранжево светящиеся угли. Зашипело. Сдался ему этот сон, в самом деле! Какой толк ломать голову над тем, что едва ли имеет смысл?! Кошмар и кошмар… и, право же, бес бы с ним! Пусть о смысле сновидений шарлатаны ярмарочные гадают, а ему недосуг.

Он поднялся и положил в кострище охапку толстых сосновых сучьев. Тут же затрещало, язычки пламени взметнулись вверх, швыряя в темноту пригоршни ярких искр. Огонь осветил лицо Видки, сидящего напротив. Паренёк больше не лез с разговорами, не мешал думать, да и вёл себя спокойно — не вскидывался на каждый шёпот ночного леса, не вздрагивал опасливо; по всему видать, дорожные ночёвки были для него не в диковинку. И носом не клюёт, хоть и дураку ясно: тянет его обратно под телегу, досматривать прерванный сон. Справный сын у купчины растёт, надёжная смена… А вот у него, Рэлека, ни кола, ни двора, ни продолжения…

Слева донесся шорох, и он, повернув голову, выругался про себя: «Нет, не оставит он меня в покое! Вердаммер хинт!»

Дмирт, не ожидая приглашения, уселся рядом и качнул головой, глядя на сына:

— Ступай уж, я за тебя посижу. Что-то сон не идёт ни в какую.

Вздохнув, то ли с досадой, то ли с облегчением, Видка утопал туда, где темнели возы и негромко фыркали привязанные лошади.

Помолчали, глядя в огонь. Дмирт бесцельно шуровал в костре длинной кривой веткой, Рэлек просто наблюдал, как разваливается, прогорая, охапка сухостоя.  А ещё с невольным напряжением ожидал, когда бородатый приказчик, наконец, откроет рот и скажет…

— Уж не обессудь, не верю я тебе. Вон, даже спать не могу, пока ты сон мой, вроде как, бережёшь. И ведь нутром понимаю, что не разбойник и не предашь ни меня, ни людей моих… Ан, нет к тебе доверия, и всё тут… Почему так, Рэлек из Гезборга?

Вместо ответа Рэлек достал из кармана хронометр и молча вернул его владельцу. Меньше всего ему сейчас хотелось говорить на предложенную тему. Какая, в сущности, разница, доверяет ли встреченному по дороге незнакомцу хозяин двух крытых возов с каким-то очень ценным добром? Ведь нет никакого дела незнакомцу ни до тех возов, ни до того добра, ни до их хозяина. Завтра к вечеру они вместе въедут в городские ворота и забудут друг о друге. Так какого беса этому Дмирту сейчас от него надо? К чему это назойливое и осторожное вытягивание Рэлека на откровенность?

— Тебе по виду лет сорок, — заметил тобургский приказчик. — Ты ведь мог быть среди тех, кто ходил на Зейн… или не мог?

…Вой ветра, гул падающей с небес воды, треск дерева под ногами… штурмовая лестница выгибается тонкой былинкой… люди-муравьишки молча сыплются вниз — в зыбкую от ливня тьму под ногами…

— А хоть бы и мог?

Дмирт задумчиво разглядывал обгорелую ветку в своей руке. На Рэлека он не смотрел.

— И с самим Ласом Кладеном мог быть знаком?

— Мог, — Рэлек подумал и добавил: — Быть.

Ветка ткнулась почерневшим от жара концом в землю и вывела на ней неровную линию. Затем ещё одну — под острым углом к первой. Третьим штрихом Дмирт замкнул контур треугольника и продолжил вычерчивать… Рэлек уже догадался, что именно. И в самом деле, почему он не вытравил проклятую бабочку со своей щеки ещё тогда, четыре года назад? Пройдоха знахарь божился, что даже следа не осталось бы…

— Вот пойми, — пробормотал вдруг купец, — никак не верю я, что в Глет ты случайно идёшь. Ясно же, что не случайно, ан зачем-то тень на плетень наводишь. Не то меня за дурака держишь, не то сам дураком казаться хочешь. Зачем, Рэлек?

— Ну, хватит, — повернулся к Дмирту бывший «ночной мотылёк». — Не ты, почтенный, а я тут дурак дураком. Утомили твои намёки, выкладывай всё, как есть.

Ответить старик не успел. Вой прорезал ночь, будто тонкое лезвие — кусок подтаявшего масла. С низких, утробно рокочущих тонов взлетел на пик, недоступный человеческой глотке, почти ушёл за пределы слышимости, а миг спустя рухнул обратно — ниже, ниже, ниже… и вдруг — резкий обрыв «струны». И лишь напряжённая, звенящая тишина в ушах.

— Ясное Небо, спаси! — Дмирт сотворил охранный знак. — Откуда… это?!

— Из-за реки, — Рэлек, поднявшись на ноги, прислушивался. Лошади беспокойно храпели, кто-то из обозников проснулся и вскочил, чтобы их успокоить; не иначе — едва успевший задремать Видка. Из притихшего и кажущегося испуганным леса не долетало больше ни звука.

— Волк, — неуверенно предположил приказчик глухим тревожным шёпотом.

— Не совсем, — возразил Рэлек. Он недолго раздумывал, принимая решение, потом заявил: — Гляну, что там.

— Рехнулся?!

— Далеко не пойду, — Рэлек нацепил перевязь с саблей, проверил, на месте ли нож. — Только гляну, и назад. А вы от греха самострелы зарядите… только меня уж не дырявьте, когда вернусь.

— Ты вернись сперва, — проворчал Дмирт уже спокойнее — уверенность чужака как-то сама собой передалась и ему.

* * *

Собственно, Рэлек и впрямь не думал забираться далеко. Не охотиться ведь собрался, а всего лишь оглядеться. В отличие от старого приказчика, он не боялся. Саблю, и ту больше по привычке прихватил; случись худшее — хватит ему и ножа. Слух и интуиция его редко обманывали.

Пошёл напрямик через заросли, решив не возвращаться по дороге туда, где разбитые тележными колёсами колеи отворачивали от речного берега вглубь леса. Эдак хоть и по ровному, но добрых сотни три шагов топать придётся, тогда как по прямой до обрыва — вчетверо меньше.

Само собой, Видке он соврал. Глаза его в темноте видели не в пример лучше, чем у обычного человека. Стоило немного отойти от костра и секунд десять постоять в темноте, сосредоточиваясь особым способом… окружающая тьма будто посерела, из неё отчетливо проступили очертания кустов и деревьев, даже сосновые шишки можно было разглядеть без труда. Конечно, не как днём видно, но вполне сносно, чтобы не спотыкаться и не шуметь. Волшебство? Природный дар? Нет, всего лишь правильные тренировки. Десятки, сотни бессонных ночей, выматывающие марши, учебные атаки и засады под покровом темноты. Еловые чащи Пограничья — не чета здешнему светлому бору, а уж тамошние болота… страшнее них был только сотник Трент; по крайней мере, с болотами иногда получалось совладать.

К обрыву он вышел даже раньше, чем рассчитывал. Кусты колючего боярышника нависали прямо над отвесной кручей, сбегающей вниз — к лениво плещущейся воде. Поблизости оказалось подходящее для обзора место: старая изогнутая сосна упрямо цеплялась за самый край песчаного откоса; кустарник почтительно держался от старушки в стороне, и среди причудливо сросшихся корней можно было удобно устроиться. Отсюда, как на ладони, виделся длинный изгиб реки, большая часть косогора правого берега и берег левый — пологий и пустой.

Тихо. Ветерок едва колышет листву, на небе ни тучки. Посреди тёмного полотна реки серебрится дрожащая луна. Вдалеке, за широким заболоченным лугом поднимаются горбы холмов. И, кажется, на многие лиги вокруг — ни огонька, ни души живой… Но кто-то ведь выл здесь недавно, прямо на этом вот лугу.

Долго гадать не пришлось: внимание Рэлека привлекло движение — совсем недалеко, у самой кромки воды. По узкому песчаному пляжу на противоположном берегу бесшумно скользили большие серые тени… слишком большие для обычных собачьих родичей. Их частенько так и кличут «серыми тенями». А пастыри именуют скрайтами. Волки-выродки собственной персоной, именно о них болтали недавно Дмирт и его обозники. Вот только вряд ли приказчик всерьез ожидал встретить этих созданий поблизости. Ведь и впрямь от Межи далековато будет. Скрайты — твари умные, но не настолько, чтобы долго избегать умелых охотников «чёрных». Возможно, слухи об ослаблении Бастиона имеют под собой куда больше оснований, чем прежде казалось Рэлеку?

Серые тени, между тем, неспешной трусцой следуя вдоль берега, поравнялись с человеком. Сверху они и впрямь казались призраками, бесплотными сгустками тумана, летящими над самой землёй. Две… три… пять тварей — целая стая, небольшая, но крайне опасная не только для одиночки, но и для нескольких путников сразу. Зимой с голодухи могли бы даже их небольшой обоз на клык попробовать, но сейчас вряд ли рискнут… да и не учуют вовсе — ветерок от стаи к лесу веет.

Словно подслушав мысли притаившегося на круче наблюдателя, один из волков замедлил бег и повернул голову, втягивая ноздрями воздух. Он, казалось, смотрел прямо на Рэлека, его глаза сверкнули отраженным лунным светом. Нет, не могла тварь уловить его запах, не могла и разглядеть — серые тени видят очень плохо, больше полагаясь на обостренные чутье и слух. И всё-таки Рэлеку помнилось: каким-то образом его присутствие ощущают. Он теснее прижался к стволу дерева, укрылся за ним… И тут же скрайт взвыл. Звук был тем самым, что они с Дмиртом слышали у костра — странный, жуткий, пронзительный вой. Вблизи от него прямо-таки зазвенело в голове и даже зрение слегка помутилось, будто мешком приложили — набитым мягким тряпьём, зато от души.

Человек подождал пока слух вернётся, проморгался… И убедился, что стаи след простыл. Вот только что ещё рядом была — рукой подать, ан исчезла, растворилась в ночи. И впрямь, тени… обретшие плоть призраки тёмного прошлого, из которого по сей день с завидным упорством лезут все эти выродки, страшненькие порождения Безлюдных земель.

Отчего-то стало вдруг зябко, захотелось вернуться к костру, относительно уютному и безопасному. Вон он, совсем недалеко, подмигивает сквозь заросли рыжими огоньками. Рэлек заставил себя оторваться от сосны и пошёл обратно в лагерь. Он лет пять не ходил по настоящему лесу, но навыков не растерял — шёл тихо, ни одна ветка под ногой не хрустнула… Да только чужак, подобравшийся почти к самому лагерю, двигался ещё тише. Рэлек увидел его на расстоянии каких-нибудь трёх шагов и застыл на месте в полуприседе. Рука, мгновенно скользнув за голенище, нащупала костяную рукоять ножа…

Незнакомец сидел на поваленном дереве, сильно ссутулившись и опустив длинные руки вниз, между поджатых ног. Разглядев его получше, Рэлек невольно вздрогнул: на пришлеце не было совсем никакой одежды, обнажённое тело прикрывала разве что грязь да налипшие местами иголки и листья. Всклокоченные тёмные волосы торчали спутанной паклей, а вот лицо бородой не заросло. Ясное Небо, да он же совсем ещё мальчишка! Или… только выглядит, как мальчишка. Из-под тёмной гривы тускло блестели глаза, лишь с виду подобные человеческим. Рассудка в них не смог бы разглядеть даже целитель из лечебницы для душевнобольных. Не дикарь, не сумасшедший — зверь в людском обличии. А то и хуже, чем зверь…

Сомневаться, кто именно расселся перед ним на дереве, не приходилось. Внимательный глаз быстро отметил странности: слишком короткие волосы и ногти для того, кто от рождения не знавал цирюльников, и хоть впотьмах кожу толком не разглядишь, но наверняка под грязью она гладкая — ни царапин на ней не найти, ни ссадин, ни синяков. В отличие от виданных пару раз скрайтов, о таких Рэлеку прежде доводилось лишь слышать. И ведь хоть смейся — в последний раз слышал тоже совсем недавно, у того же костра и из тех же уст. Старый приказчик будто подманил тварей своими разговорами о них. Вот уж воистину, не поминай нечистого — он и не явится!

Страха почему-то не было. Скорее уж любопытство ощущалось. Да и «душеед» сидел спокойно — похоже, совсем его, Рэлека, не боялся. А ведь об этой породе выродков по сей день больше слухов ходит, чем правды. И вовсе не потому, что живых свидетелей твари не оставляют, просто осторожны они до крайности и людей обычно сторонятся. Непонятно, что этот здесь забыл, в каких-нибудь двадцати шагах от костра. И почему не сбежал при появлении Рэлека. Не учуял его? Вот уж вряд ли. Может, больной он? Раненый? Вспомнив, с кем имеет дело, Рэлек отбросил нелепую мысль.

Он выпустил из пальцев рукоять ножа и медленно выпрямился.

— Ступай с миром.

Звук человеческого голоса словно высвободил незримый стопор. «Душеед» встрепенулся, подскочил на месте, блеснул невыразительными глазами… и только ветви дрогнули, скрывая метнувшееся в чащу тело. Ни треска, ни топота — будто и вовсе не было никого. Прямо как та стая «серых теней» на речном берегу. Нет, так ни люди обычные, ни звери не могут, только выродки, истинные наследники Тёмного века.

— Эй! Кто там?! — донёсся от костра полный тревоги окрик. — Рэлек, это ты?! Отзовись, лешак тя заешь!

— Я это, — отозвался Рэлек, — не стреляйте.

«И всё-таки, почему он подпустил меня так близко?» — думал бывший «мотылёк», возвращаясь в окончательно разбуженный вторым воем скрайта лагерь.

* * *

Глет встретил их промозглым мелким дождиком и давкой при въезде в город. Сразу двум обозам «посчастливилось» встретиться прямо перед большими, окованными бронзой воротами. Обозы были немаленькие, по семь-восемь возов в каждом, и оба их хозяина непременно жаждали попасть за стены первыми. В итоге полтора десятка повозок разом превратили размеренное неторопливое движение через ворота в кромешный хаос и толчею. Стражники слишком поздно сообразили, что творится у них под носом, и их вмешательство лишь добавило сумятицы в общий бедлам. Взмокшие и охрипшие, они метались среди сбившихся в кучу возов, орали и потрясали кулаками, но толку добиться не могли.

Когда подъехали Дмирт и его люди, над сгрудившимися возами стоял невообразимый гвалт: отборная ругань смешивалась с отчаянными призывами прийти хоть к какому-нибудь согласию. Орали люди, ржали лошади, блеяла и мычала привязанная к задним телегам скотина.

Еще издали весь этот многоголосый гул достиг ушей обозников и привел к недолгому, но оживлённому спору. Осинко предположил, что на город, верно, напали дружины беспокойных северных баронов и прямо сейчас идут на приступ. Хэм возразил, что шум больше похож на пожар. Дмирт… велел балаболам умолкнуть, но сам заметно посмурнел и принялся всех подгонять.

Когда дорога вывела их, наконец, к городским стенам, он приказал остановиться и поехал разбираться, что случилось, сопровождаемый одним лишь Стонигом. Вернулись оба донельзя мрачные и красные от злости.

— Здесь не проедем, эти олухи до самой темноты ещё разбираться будут, чтоб им пропасть!

— И что теперь? — растерянно спросил Видка.

— Что теперь? — передразнил его раздражённый отец. — Теперь едем к южным воротам, вот что!

— Но это же…

— Едем, говорю! Всяко быстрее выйдет, чем попусту здесь стоять!

До вторых ворот и впрямь крюк вышел немалым. Дорога пролегала не ровно вдоль стены, а уходила по изрядной дуге в объезд глубокого оврага. Зато Рэлек полюбовался на город со стороны. И убедился в том, что размерами Глет едва ли уступает большим южным полисам Кезиса и Хеда, а родной Гезборг, пожалуй, превосходит вдвое. Правда, укрепления его оставляли желать лучшего — стены всего лишь в три человеческих роста высотой, а башни уже порядком обветшали. И здешний наместник, похоже, это понимал — две из трех каменных башен, обращенных на запад, густо опутывали строительные леса.

Южные ворота оказались поуже западных, зато было здесь тихо и спокойно. Пока подъезжали, под мощную каменную арку проскакали, опередив обоз, только два всадника. Укрытые мокрыми дорожными плащами, они спешили попасть в тепло. Мечтал о крыше над головой и Рэлек, его собственный плащ уже, кажется, весь пропитался водой. Дождь зарядил ещё с полудня, и он порядком продрог в тряской телеге. Хорошо, хоть не осенний холод стоял на дворе, а то пришлось бы совсем худо.

Перед воротами возы остановились. Трое стражников в казённых кольчугах и круглых железных касках заступили им дорогу. Молодой сержант, щеголяющий пышными рыжими усами, деловито поинтересовался, кто такие и зачем явились в город. Дмирт тут же сунул ему под нос какую-то бумагу:

— Товар особый. По особому заказу.

— Я умею читать, — сухо бросил сержант. — Проезжайте.

Про людей, сопровождающих обоз, стражник спрашивать не стал, а сам Дмирт ничего ему не сказал. Так Рэлек и въехал в Глет на телеге торговца, избежав лишних расспросов. А кварталом подальше он с обозниками расстался — просто соскочил на ходу, и тобургский приказчик, заметив это, придержал коня.

— Благодарствую, — сказал ему Рэлек и коротко поклонился.

Дмирт помолчал несколько секунд, глядя на него с задумчивостью. Потом неопределенно хмыкнул и обронил:

— Не стоит благодарности. Удачи тебе, «ночной мотылёк».

«Спасибо, что напомнил», — подумал мрачно Рэлек, глядя вслед удаляющимся телегам. Ему не очень нравился явственный интерес местных к людям с татуированной бабочкой на щеке. Пока причины этого интереса оставались туманными, стоило поостеречься. Он плотнее надвинул на голову капюшон и торопливо зашагал по улице, оглядываясь в поисках какого-нибудь постоялого двора или трактира.

Улочки в Глете были под стать улочкам большинства других городов, отстроившихся, что называется, «с пустого места» в последние десятилетия Тёмного века, поодаль от руин старой жизни. Обыкновенные, в общем-то, улицы — не слишком узкие и не слишком широкие, чтобы и от тесноты не задыхаться, и защитные стены не растягивать на лишние лиги. Застройка аккуратная, никаких лабиринтов из многочисленных тупиков-переулков. Сразу видно: возводили всё по единому плану, основательно и рационально. Первые дома тоже, наверное, походили друг на друга, как единоутробные братья, и были они преимущественно деревянными. Но из тех старичков мало кто дожил до сего дня. Нынешние здания Глета разве что шириной фасадов мало отличались между собой, а вот в остальном разнились — кто в два этажа высился, кто в три, кто из кирпича, кто из камня перестраивался; дерево, впрочем, тоже попадалось — где по бедности, а где напротив — чтобы красивее и богаче. Стены не только по материалу, но и по цвету отличные, окна и двери разные, о затейливости резьбы и формы ставен, да карнизов впору книги писать. Только крыши все, как одна, красные, не иначе — согласно особому указу властей. Богатый город Глет, ладно живёт, крепко.

Трактир Рэлеку долго разыскивать не пришлось — выросло прямо на пути широкое крыльцо с подпирающими алый козырёк массивными витыми столбами. Из столбов торчали рахитичные бронзовые руки, мёртвой хваткой вцепившиеся в резную вывеску: «Тёмный прыгун». Ну и ну. Любопытно, видел ли хоть кто-нибудь в этих краях живого гайфера, иначе именуемого «тёмным прыгуном»? Рэлеку, вот, повезло — не встречал ни разу.

Тем не менее, привередничать он не стал и вошёл внутрь, наконец-то укрывшись от нудной холодной мороси. В трактире оказалось дымно, сумеречно и довольно-таки многолюдно, несмотря на дождливый день. А скорее всего, благодаря ему. Пропустить кружечку горячего грога да обсудить последние новости собралась публика самого разного сорта: от троицы мужиков в типично фермерской одежде с одной стороны барной стойки до почти щеголеватого господинчика с другой. Щеголеватый поглядывал на «деревенщин» с брезгливостью, свойственной зажиточным лавочникам или солидным цеховым мастерам. За длинным столом слева от входа веселилась большая компания плечистых парней в потёртых кожаных куртках — каких-нибудь докеров, не иначе. Двое стражников что-то тихо обсуждали, склонившись над кружками с пивом и миской солёных сухарей. Здесь, пожалуй, при желании можно было отыскать и чернорабочих, и художников, и ткачей местной мануфактуры, и свободно промышляющих плотников, и солдат, и… любого другого, кого не отпугивало упоминание гайфера на вывеске и у кого не сводило желудок от щедрот здешней кухни.

«Авось и я выживу после снятия пробы», — подумал Рэлек, нос которого с трудом выхватывал из густого табачного дыма заманчивые мясные ароматы. Он облюбовал один из столов возле самого дальнего от стойки окна и уселся на широкую деревянную скамью. Мокрый плащ пришлось снять, но в сумраке зала, как он надеялся, рассмотреть его татуировку будет непросто. На всякий случай сел правым боком к окну.

Скоро подошла официантка — пухленькая невысокая девушка лет двадцати, довольно миловидная. Рэлек поставил на ребро медную монету в четверть лера и щелчком превратил её в жужжащий «волчок».

— Дежурное блюдо и чего-нибудь согревающего… глинтвейн здесь варят?

— Вишнёвый? Из смородины? — «пышка» ловко подхватила монетку и приветливо улыбнулась. — С мускатным орехом? С ромом? С бренди?

— Вишнёвый, — буркнул Рэлек. — Большую кружку, с бренди и корицей. Без муската. Вместо сахара — ложку мёда. Сделаешь — с меня ещё четвертак. Сделаешь быстро — четвертак сверху.

— Не сомневайтесь, господин, — сверкнула улыбкой официантка и умчалась на кухню.

Не прошло и десяти минут, а перед Рэлеком уже красовался исходящий паром глиняный горшок, изрядный ломоть свежего ржаного хлеба и глиняная же кружка, от одного лишь запаха содержимого которой блаженно закружилась голова. Гость пригубил напитка, удовлетворенно кивнул и одарил расторопную «пышку» обещанными пятьюдесятью таленами. В горшке обнаружились куриные потроха, тушёные с грибами и картофелем в сметанном соусе…

«Будь я проклят! — подумал Рэлек, внезапно обнаружив, что ложка его уже скребёт по дну посудины, а от глинтвейна в кружке остался разве что аромат. — Кажется, целую вечность не ел приличной еды!»

Он удовлетворенно вздохнул и откинулся назад, чувствуя приятную тяжесть в желудке и разливающееся по телу тепло. Прикинул, не заказать ли ему ещё одну кружечку этого обжигающего глотку нектара. По здравому размышлению, решил соблюсти осторожность — с непривычки от лишней порции горячительного может развезти, а в незнакомом месте это чревато пробуждением на улице без кошелька, оружия и хоть чего-нибудь ценного в карманах. Нет уж, довольно с него на сегодня. Умеренность — вот лучшая из людских добродетелей… Эх, если у них тут ещё и чистые простыни имеются!..

Рэлек мечтательно прикрыл глаза… Ясное Небо, до чего же хорошо! Неужели, можно теперь хоть немного расслабиться, перевести дух и просто отдохнуть? Хотя бы пару дней отлежаться, ни о чём не думая, никуда не шагая, ничего не делая. Усталость, копившаяся последние два месяца, наконец-то нашла себе выход. Слабый укол тревоги Рэлек проигнорировал и с наслаждением позволил себе провалиться в мягкую обволакивающую черноту…

* * *

Трое… Их трое… Прямо здесь, в сенях… а там, снаружи, сколько ещё? Не рассмотрел…

Нет, не справиться, даже с одним из них вряд ли совладать, а уж со всеми разом… Все при оружии, собранные, хладнокровные. Движения хищников, взгляды убийц… Только бы не тронули сестру!

Что же делать, Врата небесные?! Выход, нужен выход… Запереться в комнате и выбраться обоим в окно? Нет, не успеть, этим высадить дверь — что чихнуть, и даже если успеешь… куда бежать-то? Вокруг — голые холмы, пустоши, а эти все на лошадях…

Может, всё-таки повезет, и они не тронут? Может, кто-то поможет, выручит?

Нет, глупо надеяться… Едва лишь увидел их на пороге, сразу понял: беда явилась…

Выхода нет…

У старшого холодные, равнодушные глаза — будто осколки серого льда. А этот, что пониже, всё время ухмыляется и смотрит, как…

Боль обжигает правый бок… Что это?.. Что… На губах сероглазого слабое подобие улыбки…

«Сладких снов, парень».

Низкорослый прячет куда-то себе за спину тускло блеснувшую полоску стали, от его ухмылки веет равнодушием…

«З-за чт-т-т…»

Вопрос, детский, беспомощный, застревает в горле. Хочется отступить от убийцы, но ноги не слушаются, подгибаются. Глаза заволакивает зыбкая тошнотворная муть…

Всё!.. Неужели, всё?!.. Конец?!.. А как же…

Свет вокруг меркнет, звуки увязают, будто в подушке. Только и остаётся — топот трех пар подкованных сапог, удаляющийся вглубь дома, где… Сестра, милая сестрёнка!.. О, Небо-о-о-о!..

Превозмочь надвигающуюся черноту смертного беспамятства, разорвать усилием сжавшую горло судорогу, выдавить из себя, вытолкнуть:

«Беги-и-и!..»

Не крик выходит — стон… шёпот…

А потом — ничего…

* * *

Кажется, Рэлек всё-таки удержался от крика. Во всяком случае, никто из посетителей на него не глазел недоуменно — хоть это хорошо… И больше, думается, ничего хорошего. Он провёл рукой по лицу, вытирая выступивший пот. Долго ли спал? Вроде, всего несколько минут, за окном ещё не успела сгуститься темнота. В правом боку медленно, неохотно остывала боль.

«Он проткнул мне печень, этот ублюдок с отвратной ухмылочкой… Сила бесовская, да что же это со мной творится?!»

Рэлек тяжело поднялся из-за стола. От его расслабленности не осталось и следа. Захотелось уйти из этого места, ещё совсем недавно казавшегося таким уютным и безопасным. Уйти прямо сейчас. Прямо на ночные улицы, под всё ещё изображающий мировую лейку дождь. А потом — вовсе из города. Прочь! Он надел непросохший плащ и поднял капюшон, скрывая лицо.

— Вы уходите, господин?

Это была давешняя официантка.

— Ухожу, — буркнул Рэлек, бросая ей серебряный лер. — Это за ужин.

— Мне показалось… — «пышечка» замялась. — Вы ведь приезжий, господин? Может, даже только сегодня и приехали?

Стоило признать, глаз у девицы намётанный. Видно, не первый год обслуживала здесь клиентов, поднаторела угадывать.

— Да. И уже еду дальше.

— Прямо сейчас? — на лице официантки отразилось самое натуральное смятение. — Но ведь ворота… Их ведь уже закрыли на ночь! Вас не выпустят до утра, господин! Да и непогода на дворе… Почему бы вам не переночевать здесь? У дяди Гарбиуса есть свободные комнаты, и он недорого с вас возьмёт — всего три лера за ночлег и завтрак!

Рэлек заколебался. Звонкий голос девушки, её ясный взгляд и искреннее (он чувствовал это) беспокойство о госте… ему словно прохладной водой в лицо плеснули, смывая остатки кошмара. Вдруг стало мучительно стыдно перед собой за эту глупую панику, за суету и проявленную слабость.

«Когда это ты бежал от опасности, Тихоня? А ведь тут — всего лишь глупый странный сон!»

— Что ж, — нехотя выдавил он из себя, — может, и правда… до утра не спешить.

— Я провожу! — обрадовалась девушка. — Только упредим дядю, и отведу вас в комнату… господин?

— Рэлек.

— А меня Мрысей зовут, господин Рэлек.

Вслед за радушной Мрысей он подошёл к стойке, получил у румяного здоровяка трактирщика масляную лампу и большой железный ключ с прицепленной к нему деревянной биркой. В центре бирки красовалась аккуратно вырезанная цифра «8». Что ж, всё понятно и без слов.

На второй этаж вела широкая деревянная лестница. Уже ставя ногу на первую ступеньку, Рэлек скользнул взглядом по человеку, сидящему неподалёку за маленьким квадратным столиком. Человек был один и, судя по стоящим перед ним трём опустевшим кружкам, зашёл он в «Тёмный прыгун» отнюдь не голод утолить. Выглядел мужик помятым, волосы на голове топорщились в беспорядке, глаза бессмысленно уставились в одну точку, затерявшуюся где-то между пустых сосудов. Пьяница показался Рэлеку смутно знакомым… или просто похожим на кого-то, кто был ему знаком? Он отчего-то почувствовал раздражение, словно занозу в палец засадил и никак вытащить не получается.

«Какого черта мне сдался этот малый?! Да пусть сидит и накачивается своим пойлом, как ему заблагорассудится!»

Выругавшись сквозь зубы, он поднялся по лестнице вслед за бойкой официанткой. Второй этаж встретил их прямым узким коридором, в конце которого горел единственный светильник. Дверь с медной «восьмеркой» на косяке оказалась примерно посредине коридора, где сумрак был плотнее всего. Мрыся посветила, и Рэлек открыл замок. Критически окинул взглядом скрывавшуюся за дверью комнатушку… Ну что ж, не так плохо за три лера. Кровать, по крайней мере, имеется вполне приличная, а в углу он даже приметил бронзовый рукомойник и таз на табурете. Просто роскошь после ночевок под открытым небом.

— Вержек принесёт вам бельё и горячую воду, — пообещала девушка. — Доброй ночи, господин Рэлек.

— Доброй, — кивнул он ей, и Мрыся, сверкнув напоследок улыбкой, упорхнула.

А Рэлек сбросил с плеча свой походный ранец, положил на низкий дубовый стол перевязь с саблей и, не дожидаясь неизвестного Вержека, растянулся на кровати. Усталость его никуда не делась. Недавний сон, доставивший ему столько неприятных минут, язык не повернулся бы назвать отдыхом. Сон… Увидеть кошмар единожды — невелика беда, а вот дважды — тут уж впору призадуматься… Или он видел его уже трижды, этот странный и какой-то чужой кошмар?

М-да… И с чего бы вдруг Рэлеку видеть третий раз подряд то, что он, кажется, видеть вовсе не должен? Жизнь свою он худо-бедно помнил с самого детства: дом в ремесленном квартале Гезборга; товарищи по играм и шалостям; скучная работа в столярной мастерской отца; ссора с родителем; вербовочный пункт; Семнадцатый пехотный полк Восточного Союза; Особый Парламентский; «Ночные Мотыльки»… Нет, не припоминалось в собственном прошлом ни дома в степи, ни родной сестры, ни входящего в правый бок ножа. Да и самому убивать безоружных парней и их сестёр не случалось. В полках, где Рэлеку служить довелось, конечно, разное бывало, но лично он как-то вот уберегся, не растерял остатки человечности. А значит, и совесть вряд ли мучить должна… Ведь не должна же, а?

В дверь постучали. Потом она чуть приоткрылась, и молодой голос спросил:

— Я принёс вам воду, господин. Можно войти?

Вержек оказался подростком лет пятнадцати, белобрысым и изумительно конопатым. Явился он, как и было обещано, с ведром кипятка и другим — колодезной воды. Через плечо свисали две аккуратно сложенные простыни и длинное полотенце. Рэлек расщедрился на мелкую монетку, и паренёк умчался довольный, попросив звать его, ежели что понадобится. Ежели, скажем, господин пива испить захочет или кто из знакомых господина пожалует, спрашивать станет, то он, Вержек, всегда тут, внизу, при стойке.

«Из знакомых? Вот уж навряд ли», — подумал Рэлек, запирая дверь на ключ… и вдруг понял, на кого показался ему похожим тот пьянчуга в зале.

* * *

Кажется, дождь зарядил надолго. Может статься, не на один день даже. Вишь, как небо тучами обложило — ни малейшего просвета в сплошной серой пелене. По такой погоде в путь лучше не трогаться. Не ровён час простынешь и, не приведи Врата, окочуришься. Закалка закалкой, а только бережёного, как известно, само Ясное Небо бережёт.

Впрочем, Рэлек уже и сам никуда не торопился. Ночь прошла спокойно, и утром ему было вдвойне стыдно за вечерний испуг. Спешно уехать из города — это больше всего походило бы на бегство. А ведь трусом он себя никогда не считал. И потом, причём здесь Глет? Два предыдущих сна пришли к нему ещё в дороге… М-да… Как ни крути, а получается: запаниковал, растерялся. Стыдно, приятель! Очень стыдно!

«А как быть с предчувствием?» — робко попытался возразить он сам себе.

«Оправдаться пытаешься, — безжалостно одёрнул себя же Рэлек. — Вчера запаниковал, а сегодня объяснения ищешь. И не более того».

Отбившись таким образом от собственной осторожности, он оделся и спустился в зал, вкушать обещанный Мрысей завтрак. Как и в любом подобном заведении, здесь привыкли ко всяким чудакам, и на то, что постоялец изволит завтракать, натянув на голову капюшон, никто даже бровью не повёл. День стоял пасмурный, и в трактире было по-прежнему сумрачно, даже лампы горели, как и вечером накануне. Зато табачного дыма поуменьшилось. Да и посетителей за столами наблюдалось немного, человек семь всего. Рэлек равнодушно глянул на этих «ранних пташек»… и приметил давешнего пьяницу. Тот сидел за другим столом, и кружек перед ним сегодня было только две. А вот поза та же, и взгляд снова упёрся во что-то, видимое лишь ему одному. То ли заявился сюда к самому открытию, то ли и не уходил вовсе, лишь пересел в самый дальний и тёмный угол.

«Вердаммер хинт! Он или не он?!»

Разрешить сомнения можно было только одним способом. Рэлек прошёл мимо стойки, что-то буркнул невпопад на приветствие трактирщика и сел за стол напротив пьянчужки. Внимательнее вгляделся в черты опухшего, искажённого долгими возлияниями лица: узкие скулы; чуть раскосые глаза, «украшенные» ранними морщинами и тёмными кругами; в русых с редким стальным отливом волосах — обильная седина. Шрамов никаких нет… но их и прежде не было, вроде. А вот правая щека… Длинные спутанные пряди закрывали то место, которое интересовало Рэлека больше всего.

Между тем, этот малый, как оказалось, всё же в состоянии был замечать не только пивные кружки и собственные видения. Он медленно поднял глаза на человека, подсевшего к нему за стол. Прищурился. Взгляд его обрел некоторую осмысленность, а волосы от движения головы качнулись назад…

— Проклятье, — глухо буркнул Рэлек.

— Дела-а… — пробормотал донельзя сиплым голосом длинноволосый. — Вроде, не так много выпить успел сегодня… А может, я наконец-то подох… Эй, Тихоня, ты мне только видишься или правда тут сидишь?

— Правда сижу, — подтвердил Рэлек, едва слыша собственные слова. — Здравствуй, Красавчик…

* * *

Русоволосый, зеленоглазый, высокий, сложённый, как бог… Ангвейла Вельда за броскую внешность в полку называли Красавчиком. Поговаривали, родом он с западных Побережий, и в его жилах течет кровь эльта. Балагур и весельчак, любимец женщин и хладнокровный бретёр, он не вёл счёта ни романтическим победам, ни отправленным на тот свет соперникам и обидчикам.

Рэлек хорошо помнил историю, случившуюся в пятом гвардейском корпусе Восточного Союза, когда тот стоял на отдыхе в Канде. Целый месяц стоять в маленьком захолустном городишке, притаившимся всего в сорока милях от границы между Кезисом и Северным Хедом, ждать хоть какой-нибудь определённости в планах… тут даже в самых крепких и дисциплинированных частях начинаются «случаи». Скандалов, конечно, ожидали уже, и один не замедлил грянуть: какой-то кавалерийский лейтенант избил плетью местную крестьянку. За что? Да теперь уж не суть важно. А тогда о заурядном происшествии весь корпус узнал за каких-нибудь пару часов. Кезис лет двадцать как числился в союзниках, и жителей пограничных городов командование строжайше запретило обижать. Более строгий запрет был лишь по поводу дуэлей в полках. Понятно, что лейтенанту за его выходку ничего хорошего не светило. Однако же оказался этот любитель воевать с женщинами родным племянником командира полка и сор из дома предпочли не выносить: избитой крестьянке щедро заплатили, дело замяли, а проштрафившегося офицерика упрятали на неделю под арест. Тем бы всё и закончилось, но семь дней спустя у ворот гауптвахты лейтенанта встретил Красавчик. Любезно улыбаясь, Ангвейл прилюдно назвал парня «недоноском», а полчаса спустя в присутствии секундантов и доброго десятка свидетелей проткнул ему рапирой живот.

Красавчику тогда повезло трижды: во-первых, раненый лейтенант выжил; во-вторых, за Ангвейла просили не только все офицеры «Ночных Мотыльков», но и лично Лас Кладен, не желающий терять своего лучшего бойца; и в-третьих, корпусу пришел-таки долгожданный приказ выдвигаться под Зейн. По совокупности этих уважительных причин виновнику дуэли дали шанс «искупить кровью».

* * *

Рэлек смотрел на помятое, опухшее от пьянства лицо, прямо в выцветшие зелёные глаза. За четыре года Ангвейл постарел лет на двадцать. Ссутулился, усох, растерял всю свою щеголеватость.

«О, Небо, Анг, что ты с собой сделал… Почему?»

— Будь я проклят, Тихоня, а ты совсем не меняешься, — отголоском собственных мыслей прозвучали слова Красавчика. — Чем ты занимался с тех пор, как сбежал от нас? Грелся на жарком солнышке?

— Вроде того.

— Ну, надо же… А на кой сюда притащился? Неужто, соскучился по друзьям, а?

— Нет. Случай привел.

— Да ну? — Ангвейл неприятно усмехнулся. — Так-таки и случай? Спустя четыре года и «случай»… Хе-хе… Ты всегда был никудышным лжецом, Тихоня.

— Устал я от «жаркого солнышка». Решил податься туда, где не так припекает. Глет оказался на пути. Точка.

— Просто на пути? Хе… Это Глет-то, да?

— Да, — отрезал Рэлек, уже жалея, что подошел к столу Красавчика. — Я больше не «мотылёк».

— Но клеймо-то не свёл.

«Вердаммер хинт! — Рэлек почувствовал злость. — И этот туда же!»

— А как насчет тебя? — спросил он жёстко. И Ангвейл вдруг утратил всю свою язвительность, осунулся и сразу как будто постарел ещё больше. Угас даже слабый блеск в его глазах.

— А мне… — голос Красавчика упал почти до шепота, — Мне… уже не отмыться. Да и толку? Я кончился, Тихоня. Умер. Думаешь, перед тобой Ангвейл Вельд? Нет больше никакого Вельда. Я — мертвец. Ходячий покойник. А скоро, наверное, стану просто покойником… Эй, Тихоня, выпьешь со мной за упокой моей души? А?.. Ну, как знаешь. А я выпью…

Ангвейл припал к той из кружек, что была ещё полной, его кадык судорожно дернулся. Злость Рэлека разом куда-то пропала, её сменила брезгливая жалость. Он решил, что завтракать станет наверху, в своей комнате. Здесь — просто кусок в горло не полезет. Ни в одной компании с Красавчиком, ни даже за соседним с ним столом. Он уже собрался было уйти, когда Ангвейл опустил кружку и спросил:

— Чем всё-таки заняться здесь думаешь, а?

Отвечать наверняка не стоило. Во всяком случае, отвечать правдиво. Но, с другой стороны, зачем ему было скрывать?

— Огляжусь пока, — буркнул Рэлек. — Может, что подыщу.

— Ага, — снова ухмыльнулся Красавчик, — ты подыщешь, это уж наверняка. Ну, бывай тогда. Можешь от меня поклониться Когтю. Хотя… нет, лучше не кланяйся. Обойдётся.

— Что? — Рэлек опешил. — О чём ты?

Несколько секунд Ангвейл просто смотрел на него и молчал.

— Хех… Да ты, похоже, и правда не знаешь… Просто смех.

Но улыбки на его лице не было.

— Выкладывай. Что тут творится?

— Э, нет, — покачал тот пальцем с напускным озорством, — не стану портить сюрприз. Тебе всего-то и нужно — выйти отсюда и идти налево, а через две улицы свернуть направо и дальше уже топать прямо, до самой ратуши. Там в это время наверняка есть кто-то, кто всё тебе растолкует.

— Думаешь, я хочу играть в твои игры?

— А мне плевать, — зло осклабился Ангвейл. — Твое дело — идти или нет. Можешь сделать, как я сказал, а можешь хоть сейчас убраться из города и обо всём забыть. Знаешь… — он наклонился вперед и прошептал заговорщически: — На твоем месте я бы так и сделал — убрался бы, да забыл.

— К бесам тебя, — бросил Рэлек, встал из-за стола и ушёл. В спину ему ударил сиплый невесёлый смех.

«Проклятый пьяница! — поднимаясь по лестнице, он в бешенстве сжимал кулаки. — Все вокруг будто сговорились, чтобы сделать из меня дурака! Сначала тот тобургский приказчик, теперь ещё этот… Сила бесовская, да что вокруг творится, в самом деле?!»

* * *

За время завтрака Рэлек успокоился и снова начал думать хладнокровно. Как ни паршиво было это признавать, но, по большому счёту, Ангвейл сказал правду — у него сейчас есть два пути. Либо он плюнет на всё и уедет из Глета, либо всё-таки решит задержаться на неопределённое время — тогда ему стоит прояснить что тут к чему, дабы избежать каких-нибудь скверных неожиданностей. Само собой, некоторые выводы он из обрывочных фраз бывшего «мотылька» уже сделал, дополнив их услышанным по дороге от обозников Дмирта. Кой-какие подозрения оформились, и всё же… всё же надо узнать наверняка, прав он или ошибается. А для этого лучший способ — не расспрашивать сторонних людей, а сходить туда, куда послал его Ангвейл, и осмотреться на месте самому.

Разрешив свои сомнения, Рэлек надел куртку и плащ. Секунду раздумывал, стоит ли брать саблю, потом вспомнил, что видел накануне нескольких посетителей оборуженными. Похоже, в Глете с этим не слишком строго. И потом, сабля под долгополым плащом не будет бросаться в глаза.

Красавчик сидел всё там же, в той же позе. Даже пустых кружек перед ним не прибавилось — но в том, наверняка, была заслуга не его, а официанток. Вновь погружённый в себя, Ангвейл не обратил на Рэлека никакого внимания, и тот тоже не стал его трогать. Сказал трактирщику, чтобы оставил восьмую комнату за ним и вышел на улицу, под всё ещё не унимающийся дождь.

Эх, ну и погодка! Утро в самом разгаре, а вокруг сумерки; небо заволокло тяжелыми тучами, город утопает в тусклой серой мгле. Воздух пропитан сыростью; брусчатка под ногами скользит; сточные канавы превратились в небольшие, но бурные потоки. Рэлек с тоской оглянулся на двери трактира: вернуться, что ли? Врождённое упрямство не позволило. Уж коли решил, значит, решил. И нечего откладывать дела «до лучших времён». Небось, не сахарный, не растает.

Сегодня Глет нравился ему куда меньше, чем накануне. Наверное, это потому, что улицы совсем обезлюдели из-за непогоды, а город без жителей всегда казался Рэлеку огромным и совсем чужим существом, недобро следящим за явившимся в его владения незваным гостем… Он искренне удивлялся, когда некоторые люди рассказывали ему подобное про лес.

«Что там говорил Анг? Через две улицы направо?»

Он повернул, где было велено, и минут через пять действительно разглядел в пелене дождя очертания дома, которому самые высокие из окрестных строений дотягивались ровно «по пояс». Подошёл ближе… Так и есть — ратуша. Основательное здание, сложенное из кирпича и «дикого» камня. Не очень широкое, зато «рослое»: три этажа, а над ними ещё башня с колокольней. Случись что — набатный колокол живо поднимет на ноги весь город. А когда вокруг мир и покой, колокол этот, как заведено и в других городах Союза, каждый час лениво общается с уходящим временем. Вот и теперь над площадью прокатилось гулкое «бом-м-м-м!». Потом, с паузой в две секунды, ещё раз, и ещё…

Отбив ровно десять ударов, колокол умолк. Вроде как, поздоровался с гостем. Рэлек усмехнулся и отвесил ратуше приветственный поклон. Теперь не худо бы и внутрь заглянуть, если охрана пустит. Вон, под козырьком при входе пара здоровяков прохлаждается. Да, ребята крепкие, сразу видно… и один из них очень ему знаком. Рэлек даже с шага сбился, присматриваясь: не глаза ли шутки шутят? Но в этот момент массивные двустворчатые двери ратуши распахнулись настежь, и на крыльцо вышел человек, при виде которого знакомец-охранник сразу потерял для Рэлека прежнее значение.

Высокий, чуть худощавый, осанку держит ровно, как на плацу. Лицо гладко выбрито, а длинные чёрные волосы аккуратно пострижены и стянуты на затылке в тугой «хвост». Одет вроде бы и неброско, но так тщательно, что даже в обычном полковничьем мундире с минимумом регалий выглядит чуть ли не щёголем… Вернее, мундира-то на нём теперь нет, его сменили заурядный «штатский» сюртучок мышиного цвета, темно-зелёные штаны и короткие сапоги серой замши, а только подогнано всё настолько идеально, что любой столичный франт рядом будет смотреться растрёпанным попугаем. Да, это он. Не узнать невозможно. Он… старина Лас Кладен по прозвищу Коготь. Бывший легендарный полковник бывших легендарных «Ночных Мотыльков» собственной железнозадой персоной… А вон и Юрден с ним, как всегда — по левую руку. А тот облом у дверей, теперь уж без сомнений, Щербатый Нейт. И если ещё вспомнить Ангвейла в трактире… Вердаммер хинт, они что же, всем полком собрались здесь, в Глете?!

Откуда-то из-за ратуши выкатился небольшой крытый экипаж, запряжённый парой упитанных каурых коников. Остановился в пяти шагах от Рэлека, напротив распахнутых дверей. Лас тут же шагнул под дождь, не дожидаясь, пока над его головой какой-то услужливый малый развернёт большой парусиновый зонт. Помимо этого малого и Юрдена, прежнего адъютанта и телохранителя, Ласа сопровождали ещё два богато одетых господинчика, похожих друг на друга, как близнецы-братья. Оба охранника от дверей ратуши тоже двинулись к экипажу, не иначе — чтобы занять места на козлах. Рэлек услышал, как один из господинчиков что-то заговорил, обращаясь к Кладену. Слух резануло почтительно-льстивое: «…нам это будет не в тягость, господин наместник…»

Странно, но удивления не было. Вместо него пришло вдруг странное чувство — тело словно сковало оцепенение. Стоило бы, наверное, подойти, обратить на себя внимание, позволить узнать… Или не стоило бы? Рэлек подумал об этом мельком, вскользь, с какой-то непонятной отстранённостью. Он смотрел, как приближаются к экипажу люди, как они поочерёдно забираются внутрь… Кажется, его все-таки разглядел Нейт и, конечно, узнал… Рэлек услышал короткий радостный возглас, и не он один его услышал — в боковом окошке экипажа появилось на миг знакомое лицо: жёсткие прямые скулы, волевой подбородок, узкие брови сведены к переносице, серые глаза смотрят пристально, пронзительно…

«Мразь!»

Где-то в груди словно лопнул огромный нарыв, и под сердце хлынула ненависть. Странная и страшная, нутряная… необъяснимая… Она поднялась горячей волной к голове, туманя взор. Она наполнила тело нестерпимым жаром и жаждой действовать… Вот прямо здесь и сейчас — действовать! Без сомнений! Без колебаний! Без раздумий!..

— Эй, ты меня слышишь, пень жареный?! — чужой оклик пробился сквозь заволакивающую сознание пелену. Рэлек лишь на миг вернулся в реальность… и этого ему хватило. Он всё понял, испугался и мгновенно «протрезвел», останавливая уже дернувшуюся под плащом руку… К оружию дернувшуюся!

«Вердаммер хинт, да что же это творится?!»

Лицо Ласа и взгляд его серых глаз, породивший в душе столь неожиданную волну дикой ненависти, уже скрылись за занавеской экипажа. Узнал Рэлека бывший полковник или нет — оставалось только гадать. А к нему уже кто-то подбежал, схватил за плечо, бесцеремонно тряхнул… Едва удержался, чтобы не вырваться — наглецом оказался Нейт.

— Рэлек, пень жареный, не признал, что ли?! — здоровяк осклабился и быстро зашептал: — Ты давно здесь? Какими судьбами? А, сила бесовская, недосуг сейчас!.. Вот что, днём я весь при делах, а вечером приходи в «Жаркий час». Знаешь это местечко? Не знаешь? Ну, не беда, тебе его любой здесь укажет! В семь приходи, потолкуем!

Нейт на прощание ещё раз тряхнул плечо Рэлека, в два прыжка догнал уже тронувшийся экипаж и вскочил на козлы. Минуту спустя на площади перед ратушей остался только одинокий человек в длиннополом плаще.

* * *

С полчаса он бесцельно бродил по городу, пока окончательно не пришёл в себя и хаос мыслей не приобрёл некоторую упорядоченность. А призадуматься было о чём. В первую очередь — о собственном душевном здоровье. События последних дней заставляли всерьёз усомниться, что здоровье это у Рэлека всё ещё имеется. Сперва сны эти, а теперь… Да, когда-то он ненавидел Ласа Кладена, но было то делом прошлым. Не забытым, такое не забывается, однако же он точно знал: утихла в нем давняя ненависть, перегорела. А эта, что пришла к нему сегодня, была совсем другой. Тоже старой, но словно бы… чужой. Как и тот, давешний кошмар…

«Ну, что за чушь! — Рэлек помотал головой, отгоняя нелепые мысли. — Нет, брат, ты не чужими чувствами живёшь, своими собственными. Это просто война — наконец-то догнала она тебя, достала уже на излёте. Ты всё думал: будешь играть по правилам — и победишь. Ан, ничего у тебя не вышло. Мало ли вояк до тебя с ума сходило? Не ты первый…»

От предположения, что теперь он сможет на собственной шкуре испытать, каково это — погружаться в пучину безумия, стало совсем муторно. С такими идеями скоро только и останется, что взобраться на крепостную стену и оттуда — вниз, дурной башкою оземь… Нет уж, к бесам такие мысли и сумасшествие это нежданное туда же! Рэлек остановился посреди улицы, задрал голову в небо и пару минут просто стоял, позволяя дождю омывать лицо. Холодная вода помогла успокоиться и сосредоточиться на главном.

Итак, что же получается? Бывший полковник теперь ни много, ни мало, хозяин Глета и его окрестностей. Градоправитель и наместник. И по меньшей мере двое прежних подчинённых Ласа нашли своё место рядом с ним. Ну теперь хоть понятно, о чём могли подумать Дмирт и его парни, встретив на дороге незнакомца с татуированной щекой. Ясное дело, подобный тип запросто мог оказаться человеком Кладена. Не зря приказчик всё пытался осторожно вытянуть из Рэлека хоть полслова, а тот не понимал его намёков, отмалчивался, и со стороны, наверняка, казалось: нарочно темнит. Комедия прямо… но почему-то смеяться нет никакого желания. Что же ему теперь делать в городе, где заправляет Лас Кладен — человек, к которому Рэлек когда-то повернулся спиной и которого не желал более встречать на своём пути?

Снова поневоле подумалось: «А не убраться ли тебе отсюда сей же час, дружище Рэлек?». И снова, как и вечером накануне, он велел себе не торопиться. Это решение диктовал ему страх, а страх — опасный советчик. Всегда стоит прислушиваться к нему, но отнюдь не всегда — делать то, что он велит.

«Я боюсь того, чего не понимаю, — думал Рэлек, шагая под дождём в сторону «Тёмного Прыгуна». — И до тех пор, пока не пойму — буду бояться. Возможно, даже если уеду из Глета… Нет, бегство — не выход. А Лас… Ну, что Лас? Будь он хоть местным божком, мне-то что за дело? Я давно уже сам себе господин и командир. Нейт предлагал встретиться вечером — так и поступлю. Поговорю со старым пройдохой, авось и проясню, что тут к чему. И там, глядишь, решение придёт само собой. А пока — отдыхать. Точка».

* * *

Посетителей в трактире по-прежнему было немного. Ангвейл куда-то пропал, и Рэлек этому обстоятельству мог только порадоваться. До обеда он провалялся в своей комнате, потом снова набросил плащ и спустился в общий зал. Сел за вчерашний столик у окна и сделал заказ улыбчивой Мрысе: отбивную под острым соусом из сладкого перца и томатов, овощное рагу и две пинты светлого эля, под который взял ещё миску ржаных гренок с чесноком и солью. Повар в «Прыгуне» снова не подвёл: и отбивная, и рагу оказались выше всяческих похвал. Питьё Рэлек тоже принял более чем благосклонно. Если уж по совести, то приличного пива он не пил лет пять — по его глубокому убеждению, ни в Кезисе, ни в Хеде его варить попросту не умели, выдавая за благородный напиток какую-то мутную и кислую дрянь. Поэтому, прикончив мясо и овощи, Рэлек немного расслабился — он просто сидел, глазел в окно и неспешно потягивал холодный, отдающий приятной горечью эль.

За окном кутающийся в мокрую серую хламиду человек просил милостыню, увещевая редких прохожих именем Пресветлого Странника. Он сверкал на идущих мимо людей полубезумным взглядом и потрясал рассохшимся деревянным обручем — символом своей веры. Ему не подавали, горожане шарахались прочь, а Рэлек вяло удивлялся происходящему. Что вообще забыл здесь этот чудак? Культ Странника был довольно популярен на селе, но плохо приживался в больших городах — каждый наместник или градоправитель считал своим долгом выслужиться перед Бастионом и избавить свою вотчину от сомнительных сектантов. Сами пастыри на людей в сером внимания как будто не обращали, но власти светские предпочитали расположением адептов Ясного Неба не рисковать.

Через оконное стекло время от времени доносился сиплый, простуженный голос юродивого:

— Истинно, истинно возвещал Зурия, святой пророк, сидя на горе Кум. Мятежный духом — да смирит гордыню и одумается. Лишь верующий избегнет Геенны жёлтой, лишь он один спасётся, а неверующий сгинет вовек, когда ангелы чёрные явятся в наш многогрешный мир. За каждым! За каждым явятся!

«Дурак, — подумал «мотылёк», прихлёбывая свой эль. — Нашёл, где языком молоть. Чёрные ангелы… ну и ну».

Настроение его понемногу улучшалось. Забыв о сумасшедшем сектанте за окном, он разрешил себе позабавиться: подсел к паре молодчиков довольно-таки подозрительного вида и дал им втянуть себя в карточную игру. Надеясь пробудить у незнакомца нездоровый азарт, ему позволили выиграть целых четыре лера… после чего Рэлек вежливо поблагодарил обоих и заявил, что с него на сегодня довольно. Разочарованные игроки попытались было возражать, но когда странный парень сбросил капюшон и они рассмотрели его правую щеку, спор моментально угас, а минуту спустя и сами игроки куда-то незаметно исчезли.

В трактире, однако, становилось уже скучновато. Дождь наконец-то успокоился, и Рэлек решил немного прогуляться. Благо, до встречи с Нейтом времени оставалось еще порядочно. Заблудиться он не боялся: когда привыкнешь к хаосу застройки южных городов, в Глете с его параллельно-перпендикулярными улицами, даже если захочешь — не заплутаешь. Про «Жаркий час» разузнал заранее и был несколько озадачен услышанным. Оказалось, Щербатый пригласил его… в банный дом. Воистину, мир перевернулся: Красавчик Ангвейл спивается в кабаках, а Нейт назначает встречи в заведениях, милых сердцам франтов и щёголей. Впрочем… почему бы и нет? Можно воспользоваться случаем и смыть с себя наслоения пота и дорожной пыли, едва тронутые умыванием в «Тёмном Прыгуне». Дать опытным банщикам отскрести себя до звонкой чистоты, потом пусть цирюльник пострижёт волосы и сбреет это жалкое подобие бороды… или наоборот, позволить бороде отрасти погуще, чтобы скрыть…

«Сила бесовская, о чём я думаю?! Отказаться сводить татуировку, чтобы теперь прятать её под бородой! Я что, беглый каторжник?! Какого беса?!»

Он твёрдо решил, что надоевшие волосы с лица сбреет напрочь. И прятаться под капюшоном больше не станет — пусть все, кому до этого есть дело, думают, что хотят. Сегодня он встретится с давним приятелем, они вместе выпьют по кружечке пенистого эля, вспомнят былое, снова выпьют…

Похоже, погода шла на поправку. В обложных тучах над головой наметились многообещающие прорехи, вокруг заметно посветлело, и умытый Глет уже не выглядел таким мрачным и безлюдным, как несколько часов назад. Рэлек неспешно отшагал пару кварталов и остановился, привлеченный яркой вывеской над огромными решётчатыми окнами: «Радмиц и сыновья». Имя показалось ему знакомым, а секунду спустя он уже вспомнил, где его слышал.

«Уж не тот ли Радмиц, на которого Дмирт работает?»

Первым порывом было заглянуть в лавку и потешить свое любопытство, но, рассудив здраво, он от этой затеи отказался. Кроме взаимного недоверия ничего, в сущности, не связывало Рэлека ни с приказчиком, ни с его людьми. Он-то уже понял, почему так вышло, но… не прощения же просить теперь у них, в самом деле, за то, что сами же они невольно обманулись в своих подозрениях.

Вот только случай — известный шутник. Коли уж решил поглумиться над людьми, то делает это со всей присущей ему выдумкой. Пока Рэлек раздумывал, стоя перед лавкой, двери открылись и на пороге появился лёгкий на помине Дмирт. Как обычно хмурый и чем-то озабоченный, он бросил на торчащего посреди улицы зеваку быстрый взгляд… и буквально примёрз к месту. Лицо тобургского купца окаменело, он будто живого скрайта перед собой увидел или призрак давно почившего дедушки. Рэлеку тоже отчего-то не по себе сделалось. Чтобы хоть как-то сгладить возникшую неловкость, он коротко поклонился Дмирту и, отвернувшись, пошёл прочь, чувствуя себя очень глупо. Вот же угораздило, в самом деле, пересечься… будто нарочно всё вышло. И Дмирт, может статься, именно так и подумал.

Небо над городом всё прояснялось, но настроение снова пошло на убыль. Оставалось надеяться, что хоть встреча в «Жарком часе» сможет его поправить. Мысли о холодном пиве согревали душу.

* * *

«Жаркий час» и впрямь оказался горячим местечком. Клубы белого пара, кипяток в бронзовых тазах, безжалостно-деликатные руки банщиков и массажистов. Нейт охал, не смущаясь, а потом, когда на сложенную вдвое простыню лёг Рэлек, начал громко ругаться:

— Чтоб ты лопнул, Тихоня! Молчишь, как неживой! Если тебя не пытают, на кой ляд терпеть?! Кого ты своей терпелкой тут удивишь, пень жареный?! Где ещё постонать в удовольствие, как не в бане?!

— Привык, — сквозь зубы выцедил Рэлек.

— Привык он, — Нейт нахмурил брови, а потом расхохотался в голос. — Тихоня, лесная твоя душа, ты всё тот же! Я тебя, заразу, сразу узнал! Ни капли не изменился!

— Все меняются, — краем глаза Рэлек видел, как к Щербатому подошёл мальчишка-прислужник и что-то шепнул ему на ухо. Тот поморщился с неудовольствием и жестом отослал паренька прочь. А потом порывисто поднялся:

— Точно, дружище! Все меняются, кроме тебя, упыря! И нашего полковника… Но об этом после. Ты уж извиняй, тут одному барану неймётся. Уверяет, будто жить не сможет, парой слов со мной не перекинувшись. Так что, оставлю тебя одного. Клянусь, ненадолго оставлю. А ты, парень, — он с чувством хлопнул по плечу здоровяка массажиста, — давай, работай! И смотри, пень жареный, не жалей гостя — жалость ему хуже яда!

Нейт вышел, а Рэлек положил голову на руки, закрыл глаза и расслабил мышцы. Умелые пальцы прошлись по его спине, сильно, но осторожно сдавливая, растирая и разминая. Пахло древесной смолой, травами, ароматными маслами и настоящим душистым мылом — именно так, наверное, пахнет чистота. Где-то за стеной неразборчиво говорили люди, шлёпали по мраморному полу босые ноги. После парной и первой опрокинутой кружки чуть кружилась голова и клонило в сон. Руки массажиста продвигались всё выше и выше… вот они пробежались по рукам… взялись за плечи…

* * *

…Пальцы впиваются в плечо, сжимают его, будто клещами. Рывком вздергивают вверх… Испуганный вскрик немедленно обрывает хлёсткая пощёчина…

–  Не визжи, дура! Целее будешь!

Грубый мужской голос… Незнакомый голос! Их двое в комнате: один коренастый и широкоплечий, на румяном лице широкая улыбка, в которой недостаёт переднего зуба; другой сухощавый, чубатый, с огромным носом — вылитым клювом хищной птицы — чем-то очень раздражённый… Ой, мамочка, кто они?! Откуда?! На теле же только исподнее! Стыд то какой!..

— Шевелись! — одеться не дают, рука чубатого уже толкает через дверь прямо в горницу. Там ожидает ещё один: высокий, стройный, по-своему даже красивый… но какой-то холодной, страшной, отталкивающей красотой. Взгляд серых глаз, кажется, смотрит сквозь тебя, не видя.

— Кто ещё в доме? — спрашивает высокий.

— Брат, — шепчешь ты… и только теперь спохватываешься: — Брат… Где мой брат?!

— О нём не тревожься, красавица, — улыбается коренастый крепыш, от его улыбки по коже бегут мурашки, сжимает сердце недоброе предчувствие. А серые глаза-кинжалы колют насквозь и словно оценивают… Как вещь оценивают. Выносят приговор. И утверждают его кивком головы.

— Давай, двигай ножками! — чубатый носач тащит из горницы в сени. Там у стены скорчилось обнаженное по пояс, недвижное тело…

— Бра-а-ат!.. — сквозь пелену слёз мнится: лежащий пошевелился в ответ, но сердце уже не верит в чудо. Сердце уже понимает — беда непоправима!

Пальцы-мучители чуть не выламывают плечо новым рывком. Возглас боли всё же срывается с губ, но ответом ему слышна уже не брань. Хуже. Кто-то смеётся, глумливо и жестоко — то ли двое, то ли трое из тех, что ещё стоят во дворе, держа наготове самострелы. Ещё один рывок… клещи чужих пальцев неожиданно разжимаются и ты летишь с крыльца… Навзничь — на ковер из цветущего белого вереска…

* * *

— Господин, что с вами?! — испуганная физиономия массажиста вернула Рэлеку чувство реальности. Он даже сумел в последний момент удержаться от удара по этой физиономии и только резко оттолкнул парня в сторону. На лбу обильно выступила испарина, а горло саднило… кажется, из него только что вырвался крик. В приоткрытую дверь сунулась чья-то растрёпанная голова, огляделась с тревогой и любопытством.

— Вердаммер хинт! — просипел Рэлек. Только скандала ему сейчас недоставало.

— Простите, господин! — массажист, похоже, уже готов был на колени упасть. — Ясным Небом клянусь, сам не пойму, как это вышло! Вы ж крепкий, как дуб! Уж я мял в полную силу, так вы ж не шелохнетесь, не пикнете… а тут… И несильно ж, вроде, сжал плечико-то… Только взялся ж…

— Рана там, — Рэлек пытался хоть за что-нибудь в комнате зацепиться взглядом, лишь бы не смотреть на перепуганного мастера и не думать о том, что только что произошло. Вот именно сейчас, в эту вот минуту — не думать. Забыть до поры.

— Давняя рана. Заросла и не болит. Но чуть нажмёшь — на стену лезу.

— Простите, господин…

— Это ты прости. Сам виноват — не упредил.

— Что тут? — в массажную комнату, отстранив любопытствующего, вернулся Нейт. Он бросил на мастера суровый взгляд, под которым бедняга окончательно поник, прямо-таки съёжился, потом проворчал укоризненно:

— Тебя на пять минут нельзя одного оставить, Тихоня, сразу бузить начинаешь. Ну, чего уставились, прохвосты? Всё мирно и чинно, нечего тут таращиться! Пошли отсюда, дружище. Довольно с нас на сегодня перья чистить, уже сейчас — хоть в полёт.

Они оделись и поднялись по лестнице на обширную застеклённую веранду, разгороженную тонкими стенками на небольшие «кабинетики» с дубовыми столиками и парой стульев в каждом. В отведённом им закутке на столе уже возвышался вместительный стеклянный кувшин, по самое горлышко наполненный янтарной жидкостью. Рядом с кувшином стояли две пустые ещё кружки полированного дерева, большая ваза с солёными семечками и орехами, тарелка мелкой вяленой рыбёшки и (о, чудо!) косица копчёного сыра.

— Богато живешь, — несколько отстраненно заметил Рэлек, пытаясь хоть на секунду забыть недавний кошмар. Ответом ему стал… смех…

Резко повернув голову, он увидел радостный оскал на румяном лице. Широкие плечи Нейта вздрагивали от веселья. Но главное — улыбка… Та самая улыбка!..Почти та самая…

До боли сжав кулак, он восстановил самообладание. Сел. Отпил из предупредительно наполненной Нейтом кружки, не чувствуя вкуса напитка. Наконец, выжал из себя вопрос:

— Давно дыру заделал?

— Ты про зуб-то? — Нейт ещё раз улыбнулся с видимым удовольствием. — Да уж два года как. У настоящего мастера заказал, большие деньги отвалил. Настоящая «рыбья кость», между прочим! Был Щербатый, да весь вышел. Так-то вот, Тихоня.

«Это не моя ненависть, —  твёрдо сказал себе Рэлек. — Та, к Кладену, ещё может быть моей, а эта вот — точно не моя. Никогда Нейта не ненавидел. Не было такого».

— Мы теперь, дружище, не армейское мясо, — бывший лейтенант «Мотыльков» довольно потянулся и зачерпнул из вазы горсть орешков. — Полковник стал по-настоящему сильной фигурой, да и мы при нём живем — не тужим. Большие дела делаем. А скоро пойдут и того больше.

— Что за дела?

Нейт хмыкнул и замолчал, глядя на Рэлека как-то исподлобья, задумчиво. Потом поинтересовался:

— Где ты пропадал все эти годы, Тихоня?

— Воевал. Продолжил там же, где бросил. А потом — ещё южнее.

— Ясно… а про нас когда узнал?

— Я в Глете случайно, — Рэлеку подумалось, что ещё ни на один вопрос ему не приходилось отвечать так часто, таким разным людям… и со столь раздражающе-похожим результатом.

— Да ну? — осклабился Нейт. — Совсем-совсем случайно? Хе… бывает, бывает… А чем заняться тут думаешь? Или за четыре года скопил больше сокровищ, чем я, пень жареный?

— Вряд ли.

— Вот и меня сомнения берут… да… Как насчёт настоящего дела, Тихоня? Кладену не помешают ребята вроде тебя. Ты же знаешь, он всегда ценил твою руку. Лучше тебя в полку был только Анг.

— Был, — буркнул Рэлек. И увидел, как превратились в щёлочки глаза давнего приятеля.

— Видел его? Когда успел? Поговорили?

— Утром в трактире. Разговор… не сложился.

— Да-а, — Рэлеку показалось, что Нейт кивнул с удовлетворением, — наш Красавчик порядком сдал. Не навоевался, видать. Или наоборот — перевоевал. А может, ещё возьмет себя в руки, как думаешь? Уж лучше бы взял, не то я его, ублюдка пьяного, сам в сырую землю зарою, клянусь Небом.

И снова возникло странное чувство: будто в шутке Нейта слишком мало, собственно, шутки. И слишком много замаскированной под шутку искренности.

— Много ещё наших в городе? — спросил Рэлек, чтобы изменить неприятное ему направление разговора.

— Юрдена ты видел у ратуши. Кроме него ещё четверо, и все под рукой. Куннвенд и Дрожек с самого начала с нами были, но Дрожек осенью в яму сыграл от болячки. Хиз года два назад появился, Тэнгрев и Ольд — прошлым летом. Теперь вот ты… Честное благородное, тебя я видеть рад больше, чем всех этих кретинов вместе взятых!

Нейт привстал и наполнил доверху обе кружки.

— Ты что же, и правда ничего не знаешь?

Рэлек хлебнул пива, разжевал солёную рыбешку… Нейт спокойно потягивал свой напиток, ожидая ответа.

— Когда война закончилась, мой полк был далеко от Ченгри. Я слышал, что Кладен подал в отставку, а «Ночные Мотыльки» разошлись по домам. За все годы никого ни разу не встречал и мало о ком слышал.

— Эх, Тихоня, — Нейт сочувственно усмехнулся, — самое интересное ты как раз и пропустил. Вот ведь попала же тебе тогда вожжа под хвост… Ну да ладно, не будем о том поминать. Дело прошлое… Видел бы ты нас, дружище, четыре года назад, когда мы в эту дыру явились. Из-под Зейна с Кладеном ушли сто тридцать семь, а после бойни у Ченгри осталось всего восемьдесят девять, из них половина — изрубленных в хлам. Но «Сынов Ветра» мы тогда всё ж таки добили, выкосили недоносков подчистую. Через неделю, как гром небесный: перемирие с Пятым Каганатом, а там и мир уже не за горами маячит. «Всё, — говорят, — навоевались братцы, скоро отдохнём». Отдохнуть-то, ясное дело, всем охота… ну, а потом-то как? Ведь дуракам ясно: «мотыльку» фермером не бывать…

«Я тоже так считал, — с горечью подумал Рэлек. — Целых четыре года считал. А надо было тогда, после Зейна, не нашивки лейтенантские Кладену под ноги бросать, а саблю. И уходить не к кондотьерам, а просто уходить. Подальше от войны».

— …Конечно, выжили-то ветераны, самый цвет. Нам любой регулярный полк был бы рад, не говоря уж о наёмниках. Войн на наш век хватит… да… Только полковник снова всех удивил. Уехал на три дня в ставку к герцогу Куно и велел его дожидаться. А как вернулся, собрал тех, кто на ногах твёрдо держался, и говорит: «Не надоело ещё шею за медяки подставлять, бродяги? У кого голова на плечах имеется и между ног не труха, а железо, тем дам шанс забыть о солдатской похлёбке и латы на сюртуки сменить. Да не на абы какие, а из лучшего сукна. Во весь рост подниметесь, и ещё выше». И хлоп перед нами на стол своё прошение об отставке, подписанное самим герцогом. А пока все стояли, онемевшие, да зенки протирали, добавляет: «У меня и другая бумага есть. Но её покажу только тем, кто прямо сейчас решится и со мной пойдёт до конца».

— И пошли? — поинтересовался Рэлек.

— А ты сомневаешься, пень жареный?! От силы дюжина баранов свою удачу разглядеть отказалась, остальные Ласу доверились. Сорок шесть «мотыльков» набралось, не считая самого полковника…

Дальше Рэлек слушал очень внимательно, не пропуская ни слова. Второй бумагой, что Лас показал своим подчинённым, оказался заверенный герцогом Куно указ Парламента о смещении с должности глетского наместника и передачи всех его властных полномочий барону Ласу Кладену сроком на семь лет. Герцог во время войны силу набрал немалую, армия ему доверяла, а что его ждало в родном Союзе? Пышные, но формальные чествования и не менее пышная, но малозначительная должность… пока не представится возможность снова проявить свои дарования полководца в какой-нибудь заварушке.

Перед герцогом встала альтернатива: смириться, либо вступить в нешуточную борьбу за власть с собственным Парламентом. И, зная натуру Куно, было бы странно сомневаться, какое решение он примет. С людьми вроде Ласа и верными солдатами, ещё не остывшими от войны, достало бы сил весь Север перевернуть вверх ногами… а потом, что вероятно, в разгоревшуюся гражданскую бойню вмешался бы Бастион и поставил бы на авантюре отчаянного герцога большой жирный крест.

Когда это было нужно, Куно мог являть окружающим не только решительность, но и крайнюю осторожность в сочетании с хитростью и расчётливостью. Роль кровавого диктатора его не прельщала, открыто воевать за власть он не собирался. Вместо этого герцог с головой ушёл в переговоры с Каганатом, и даже в преддверии мира распустил часть особо потрёпанных в боях полков… из числа самых надёжных и преданных лично ему.

Пятому Каганату уже нечем было воевать, они принимали мир на самых невыгодных для себя условиях. Но переговоры, как ни странно, затягивались. Надеявшиеся на знаменитое великодушие герцога, побеждённые встретили неожиданную для себя упёртость по самым, вроде бы, незначительным вопросам. Куно упрямо настаивал на вещах, казавшихся всем абсурдными, в столице не понимали, что происходит, время шло… А между тем, малые отряды недавних «отставников» возвращались на родину. И всё больше не широкими трактами шли, а в обход их, по бездорожью, через нейтральные и спорные земли.

Парламентарии Восточного Союза сами дали Куно оружие своего поражения, декларировав на время войны главнокомандующему армии Союза самые широкие полномочия. Вплоть до права влезать в дела округов и замещать наместников, не выполняющих обязательства по военным поставкам. Разумеется, обязательства эти полностью не выполнял никто. И, разумеется, мера эта оставалась не более чем средством давления на местную власть. Задумай герцог всерьёз заняться каким-нибудь бароном, ему пришлось бы столкнуться с противодействием всего Парламента, умеющего затягивать принятие любого неудобного решения буквально до бесконечности.

В данном случае жертвой волокиты стал сам Парламент — Куно затягивал переговоры с уже приходящим в отчаяние от его требований Каганатом, а тем временем доверенные люди герцога, сопровождаемые небольшими отрядами отборных солдат, тайком пробирались на север. При них имелись официальные назначения на должности наместников самых значимых округов страны, формально узаконенные парламентариями Союза и подписанные главнокомандующим. Само собой, если бы об этом узнали противники Куно, они успели бы принять меры, перехватили бы посланцев герцога, наложили бы вето на назначения. Но герцог всё сделал тайно, быстро и расчётливо — так, как он привык действовать на поле боя…

— Я с самим Ласом в Глет поехал, — закончил рассказ Нейт. Через тургийские Пустоши — оттуда нас наверняка не ждали. Три недели шли, троих парней там оставили, зато появились в нужном месте и точно в срок. Здешний упырь и охнуть не успел, как оказался в холодной, а кто вздумал ерепениться, тех мы всемером живо угомонили. Непривычные они тут оказались к таким поворотам, совсем закисли без твёрдой руки. Размякли.

«Ещё бы, — мысленно усмехнулся Рэлек, — когда по твою душу являются матёрые головорезы, обученные убивать без раздумий и колебаний, мало кто сможет оказать достойное сопротивление».

Ему не было жаль Парламент, подмятый своевольным герцогом. Если подумать, обретший почти монаршую власть Куно ничуть не хуже сотни спорящих до хрипоты из-за любой ерунды «избранников народа».

— Ты как сюда добрался-то, дружище? — вдруг полюбопытствовал Нейт. — Морем шёл до Эгельборга или вдоль западной границы Пустошей через Млану и Тобург?

— Как вы шёл. Через Пустоши напрямик.

— Один? — Нейт недоверчиво покачал головой. — Ну, коли так, то счастливая твоя голова. Наткнулся бы на разъезд тургов, тебе за «бабочку» на щеке руки-ноги бы переломали и в степи кинули б одного. Мы этих навозников пощипали пару раз, чтобы место своё знали, теперь они от порубежья стараются держаться в стороне, но на своих землях чужаков шибко не любят… м-да… крепко тебе повезло, Тихоня. Так что насчёт моего предложения?

— А что ты предлагаешь?

Нейт моргнул озадаченно, потом всё понял и медленно покачал головой.

— Нет, Тихоня, дело слишком непростое, чтобы о нём вот так вот запросто болтать. Тут я тебе так же скажу, как нам тогда в лагере у Ченгри Коготь говорил: либо ты согласен и весь целиком с нами, либо… извини уж. Меньше знаешь — крепче спишь.

— Значит, не судьба, — Рэлек пожал плечами.

— Ты не подумал ещё. Пойми, дурилка, тебе такое дважды не предложат.

— С Ласом Кладеном у меня дел больше не будет, — отрезал Рэлек, которому перестал нравиться этот разговор.

— Тогда зачем ты всё-таки к нам заявился?

— Сказано, случай привел.

— Ах, пень жареный! — Нейт хлопнул себя ладонями по коленям, — И верно ведь, ты говорил уже! А я было решил, шуткуешь. Не, правда наобум в Глет пришёл? Ну, тогда давай ещё по одной. За случай.

— За случай, — Рэлек в два глотка допил то, что оставалось в его кружке, и поднялся. — Богато живёшь, Нейт. Красиво. И эль добрый… Намекни, сколько стоит, и я пойду. Дела.

— Обижаешь, — укорил его Нейт, — Я позвал, я и угощаю. И потом… у меня здесь свои расчёты. Личные. Захочешь кости погреть — только свистни, всё будет, как на блюде. А насчет предложения всё же подумай денёк. И учти, Тихоня, только ради тебя время даю, кому другому уже ручкой бы помахал. Цени.

— Сочтёмся, — кивнул ему Рэлек. — Бывай здоров, Щербатый.

— Бывай и ты, Тихоня.

Уходя, он чувствовал спиной пристальный взгляд Нейта.

* * *

Уже на выходе из банного дома, Рэлек едва не столкнулся с высоким господином лет тридцати, одетым во всё чёрное, начиная от сапог и заканчивая перчатками тонкого шёлка. Над левой бровью незнакомца красовался длинный, уходящий под волосы бледно-розовый шрам. А на обшлаге лёгкой кожаной куртки — две алые молнии, вонзившиеся в двойной круг. Адепт Бастиона, чёрный пастырь.

— Прошу прощения, брат, — посчитал нелишним извиниться Рэлек, отвешивая короткий поклон. Пастырь в ответ уставился на него с таким откровенным интересом, что Рэлеку стало маленько не по себе, и он даже усомнился: не брякнул ли что-то такое, что могло быть принято за бестактность? Но спустя секунду «чёрный» вдруг рассмеялся и тоже наклонил в поклоне белокурую, коротко стриженную голову:

— Пустое, брат. Ясного тебе Неба.

На том и разошлись.

* * *

«Я, верно, проклят, — думал Рэлек, шагая по утопающим в вечернем сумраке улицам. — Не понимаю, что со мной, откуда ко мне приходит это. Схожу с ума…»

От выпитого в голове шумело и окружающий мир нет-нет, да норовил качнуться то влево, то вправо. Мысли текли медленно и как бы заторможено, нехотя. Мозг равнодушно спрашивал сам себя: «Что со мной?» и спокойно, даже отстраненно сам себе отвечал: «Схожу с ума».

В какой-то момент появилось ощущение, что за ним кто-то идёт, искоса, будто случайно покалывая вниманием затылок. Хотел даже обернуться, но передумал: «Охота ему — и бес с ним, пусть идёт».

Над головой проступали в темнеющем небе Дракон, Щит Гиганта и Огненное Колесо.

«Жаль, я так и не запомнил их все, Эрвель. Все, что ты показывал мне тогда. Так жаль…»

Пока дошёл до «Тёмного Прыгуна», в голове маленько прояснилось, и неожиданная мысль заставила его остановиться прямо перед входом:

«Мне нечего делать в этом городе. Расклад таков, что либо я с Кладеном, либо мне лучше здесь не мелькать. Ни к чему дразнить собак. Я узнал, что хотел, теперь можно брать ноги в руки и убираться подальше… и это уже не будет похоже на бегство».

— Вердаммер хинт, — пробормотал Рэлек, берясь за дверную ручку, — иногда нужно напиться, чтобы принять трезвое решение.

* * *

Он открыл глаза и долго лежал, пытаясь успокоить дыхание. Воздуха не хватало, сердце колотилось в груди погибающей птицей. Бунтовал желудок. Хотелось сдохнуть… а лучше — заставить сдохнуть тех ублюдков из сна. Удавить одного за другим голыми руками! Сколько их там было? Пятеро? Семеро? Лучше всего запомнились холодные глаза Кладена и похотливая щербатая улыбка Нейта. Остальные вспоминались смутно, какими-то расплывчатыми тенями, глумливо хохочущими, наваливающимися поочередно, вдавливающими избитое тело в ломкий вереск…

Нет, лучше не вспоминать. Больно, муторно, гадко…

«Ненавижу! Ненавижу вас, твари! Нелюди!..»

Рэлек заставил себя обуздать собственные чувства, подчинить их себе все до единого. А чувства чужие отделить, отодрать с кровью и зубовным скрежетом…

«Прочь! Прочь из моей головы! Вас нет! Вы — ложь! Проклятое наваждение!»

Он встал с кровати, подошёл к тазу и долго умывался, плеща в лицо холодной водой. Тошнота понемногу отступила, стало полегче.

«Ещё одна такая ночь, и я просто свихнусь, — мрачно решил Рэлек. — Либо сопьюсь, как Анг, пытаясь отупеть и перестать вообще что-либо чувствовать. Либо отправлюсь к Ласу и прикончу его… а потом всё равно свихнусь».

Есть он не хотел, даже думать о еде было неприятно. И всё-таки решил спуститься вниз, в общий зал. Там, по крайней мере, хоть можно будет увидеть перед собой обычных живых людей и перекинуться с ними парой ничего не значащих слов.

Рассудив таким образом, Рэлек оделся и вышел в коридор.

* * *

Было уже не рано, но большинство столов ещё пустовало, ожидая посетителей, что начинали подтягиваться лишь ближе к вечеру. Наверное, именно поэтому он заметил его сразу — сперва внимание привлекло чёрное пятно на том самом месте у окна, что Рэлек облюбовал для себя вчера. Он бросил более внимательный взгляд, и за смутным неудовольствием неожиданно пришло узнавание. Пастырь! Тот самый, с которым он давеча столкнулся возле «Жаркого часа»! Вот так совпадение… Совпадение ли?

Высокий блондин в чёрном одеянии изволил завтракать тушёным мясом с картофелем и зеленью, маринованными грибами и белым овечьим сыром, запивая всё это красным вином из высокого стеклянного бокала (оказывается, водились и такие у Гарбиуса, не иначе — для особых гостей).

Рэлека пастырь тоже заметил и особого удивления не выказал. Приподняв приветственно бокал с вином, он весьма недвусмысленно указал им на пустующую скамью напротив. Дескать, «присаживайся». И Рэлек почему-то решил приглашение принять. Он не испытывал к Бастиону ни большого почтения, ни какой-то особой неприязни. Обычно предпочитал просто держаться подальше от людей в чёрной одежде, помеченной алыми молниями. Впрочем, так поступало большинство, да и сами адепты Ясного Неба не больно-то подпускали к себе посторонних, пребывая в своём собственном замкнутом мирке и поглядывая оттуда на окружающих с раздражающим высокомерием.

В другое время Рэлек десять раз подумал бы, прежде чем заводить разговоры с «чёрным»… и, скорее всего, не стал бы подсаживаться к нему за стол. От греха подальше. Но сейчас он был по-настоящему напуган и растерян, не понимал, что с ним творится, и готов был говорить с кем угодно, лишь бы не оставаться наедине с собственной паникой. Есть он всё ещё не хотел, поэтому заказал Гарбиусу кружку пива — просто чтобы не сидеть перед жующим чистильщиком за пустым столом.

— Вольд, — представился блондин в чёрном и расщедрился на улыбку, приправленную иронией ровно настолько, чтобы она не показалась собеседнику откровенно насмешливой. — А твоё имя я, представь себе, уже знаю. Рэлек, не так ли?

Получив сдержанный кивок, пастырь продолжил:

— Мне почему-то показалось, ты не прочь поговорить.

— Мне тоже так показалось, — парировал Рэлек.

Вольд негромко хмыкнул и, подцепив вилкой ломтик картофеля, принялся его разглядывать так внимательно, будто перед ним было нечто очень необычное и прежде не виданное. Потом вдруг спросил:

— Плохо спал этой ночью?

«Неужто, заметно?» — Рэлек поморщился, а вслух спросил:

— Ты чующий?

— Что? — выказал удивление Вольд и тут же снова улыбнулся: — Ах, нет… увы, я не ментат. Среди мужчин достойные ментаты вообще редкость. Я всего лишь скромный витал. Целитель. Но если толком не видишь, что у человека внутри творится, как его прикажешь лечить? Э?

«Ага, — подумал Рэлек с неудовольствием, — ты мне ещё расскажи про то, что целители у вас в Бастионе — вроде мальчиков на посылках. Ну-ну…»

— Мне-то почём знать? — мотнул он головой. — Я лечить не обучен. Поуродовать — другое дело.

Вольд негромко рассмеялся. Можно было подумать, что у него и впрямь отличное настроение, вот только во взгляде чистильщика угадывалась настороженность, никак не подходящая к внешней беспечности.

— Стало быть, ты головорез, брат Рэлек. Что ж, сгодится и головорез… лишь бы своя голова на плечах имелась. Хе-хе… У меня к тебе есть интересное предложение.

— Ты предлагай. Интересное оно или нет — то я сам решу.

— Резонно, — Вольд прищурился на собеседника, будто прицелился. — Обмен предлагаю. Взаимовыгодный. Ты мне расскажешь кое-что, а я… я тебе помогу с твоей бедой управиться.

Рэлек почувствовал легкий озноб от этих слов.

— С чего ты взял, что у меня беда?

— Если бы не было беды, ты бы за мой стол не сел.

— Ты позвал, вот я и сел.

— Нет, брат Рэлек, — Вольд наклонился вперёд, и глаза у него вдруг стали очень серьёзными, а улыбка на губах вовсе перестала значить что-либо, кроме обычной маски для окружающих.

— Нет, — повторил он, — не сел бы. Я таких, как ты, повидал на своём веку: вас пальцем не поманишь, как щенят голодных. Вы не щенки, вы — волки-одиночки, всегда сами по себе и цену свою знаете хорошо. Но даже одиночкам иногда нужна помощь.

Пастырь снова откинулся на спинку стула и принял расслабленный вид. Рэлека так и подмывало ответить, что таких, как Вольд, он тоже перевидал немало — самоуверенных, дерзких, знающих цену не только себе, но и другим. Случалось ему таких прямо в гробу видать, уже готовых к отправке на корм земляным червям… Нарушать планы людей вроде Вольда — это особое удовольствие. Сказать им «нет» на любое их предложение, даже самое щедрое, и посмотреть, как что-то изменяется у них в лице…

Он вдруг очень ясно, отчётливо вспомнил искажённое похотью лицо Нейта. Красное, с бисеринками пота на сломанном носу…

— Ты… правда можешь помочь? — выдавил Рэлек неохотно.

— Я привык играть честно, — пожал плечами «чёрный». — Если бы не мог, не стал бы и предлагать. Впрочем, у тебя ведь нет причин верить мне на слово… Давай сделаем так: я даю тебе слово, что уже сегодня ты сможешь спать без опасения увидеть… уж не знаю, что ты там видишь в своих снах.

Вольд вопросительно приподнял бровь, и Рэлек решился.

— Там убивают… — сказал он. — Двоих людей.

— Ты их знаешь?

— Нет, — Рэлек скривился, — не знаю, не видел никогда… Правда, во сне их тоже не вижу. Я… во сне я — это они… То один, то другой.

— Любопытно, — заметил Вольд. — А тот, кто убивает…

— Их трое. И… да, их знаю, если ты об этом.

— Твои друзья? Враги?

— Раньше по-всякому было. Сейчас — никак.

— Стало быть, просто знакомые, без особой привязанности, но и не враждуете… Так-так… А ты кого-нибудь из них видел недавно?

— Видел.

— И как?

— Чуть за нож не схватился, — признался Рэлек и попытался объяснить, сбиваясь через слово: — Я… в общем, только когда лица их увидел, только тогда будто «вспомнил». И так явственно, что… словом, едва руку удержал. Во сне я их… как бы иначе вижу. Наяву не так совсем.

Объяснение вышло непривычно многословным и каким-то по-ребячески сумбурным. Раздосадованный на себя самого, Рэлек нахмурился и замолчал. Но Вольд всё прекрасно понял. Он с рассеянным видом отправил в рот кусочек жаркого и проглотил, не жуя; затем поднял бокал, подержал его на весу пару секунд и, не донеся до рта, поставил обратно. Потом целитель снова взглянул на собеседника — как-то по-особому взглянул, словно кинжал всадил с размаху. Через нутро холодком протянуло, стало неуютно. Рэлеку показалось: его в единый миг вывернули наизнанку и изнутри каждую косточку, каждую жилку очень быстро и внимательно рассмотрели. И, похоже, «чёрный» увидел где-то там, внутри Рэлека всё, что хотел, поскольку удовлетворенно кивнул и заявил:

— Очень, очень любопытно… Хотя что-то в этом роде я заподозрил ещё вчера, когда мы встретились у бани.

— Может, теперь и меня просветишь? — вопрос прозвучал, пожалуй, грубовато, но Вольд не обиделся.

— Поздравляю, брат Рэлек, — сообщил он не без иронии. — Кто-то тебе «хвостик накинул», сделал «подсадку» из чужих, либо вовсе выдуманных воспоминаний. Очень сильную, надо сказать, «подсадку». Да-а, лихо сработано, ничего не скажешь. Воспоминания приходят во сне, мучают, но по пробуждении ты помнишь лишь то, что тебе положено помнить: боль, страх… что ещё?

— Беспомощность, — Рэлек даже зубы стиснул, вспомнив это безнадежное отчаяние жертвы, уже не надеющейся на спасение.

— Вот-вот, беспомощность… Вспоминаешь ты конкретные лица только тогда, когда они оказываются перед тобой наяву. И сразу, как ты сам сказал, за нож хватаешься… Понял, куда я клоню?

«Да уж яснее ясного, — с горечью подумал Рэлек. — Кто-то моими руками решил покончить с Кладеном и его ближайшими дружками. Кому-то старина Коготь попёрек горла встал… И почему я не удивлён?»

— Кто? — спросил он вслух.

— Вот это уж не ко мне, — развёл руками Вольд. — Будь я ментатом, мог бы потянуть за ниточку, которой тебя повязали. Но, увы, чего не могу — того не могу.

— А что можешь?

— Могу закрыть «подсадку» временным барьером. Сны видеть перестанешь по меньшей мере на неделю. Будет время съездить… м-м-м… Да хоть в тот же Тобург. Там есть наша миссия, при ней состоит толковый ментат, мой хороший знакомый. Я напишу рекомендательное письмо, с которым он тебя примет. Тогда уж и от «подсадки» совсем избавишься, и узнаешь, быть может, кто тебя ею одарил… Хотя, если за «хвостик» кто-то держит с той стороны, а это наверняка так, он оборвёт все связи раньше, чем их успеют отследить.

— Жаль, — Рэлек поморщился. — Хотелось бы… узнать. Ты правда избавишь меня от снов?

— Избавлю, — подтвердил витал, — но не раньше, чем ты мне тоже что-нибудь дашь. Я уже кое-что для тебя прояснил и могу повторить ещё раз: твоя бедапоправима, и я её обещаю поправить. Поверь, выбор у тебя небогатый. Ты, конечно, можешь попытаться найти в этом городе практикующего ментата, не связанного с Бастионом, и выложить ему немалые деньги за снятие «подсадки». Только учти: времени у тебя остаётся не так уж много. Кто бы ни сделал тебе этот «подарок», он на силу внушения не поскупился; видать, рассчитывал на быстрый результат. Давление на твой рассудок возрастает с каждым твоим сном-видением. Если продолжишь сопротивляться ему, оно так и будет возрастать, пока не сломает тебя изнутри. Поддашься — рука твоя уже не остановится, схватившись за нож. Так или иначе, либо умрут те, кого ты должен убить, либо умрешь ты сам. Честно говоря, удивлён, что ты вообще ещё держишься — похоже, у тебя очень недурная сопротивляемость. Наследственная, возможно… Ну, что думаешь? Решай, брат Рэлек. Ты поможешь мне, я помогу тебе. Это ведь честная сделка, не так ли?

— Согласен, — скрепя сердце, признал его правоту Рэлек. — Спрашивай, что хотел.

— Вот и славно, — Вольд провел ногтем мизинца по бокалу, отчего стекло издало тонкий мелодичный звук. — Чем ты занимался последние два года, «мотылёк»?

Вопрос оказался неожиданным. Мягко говоря, неожиданным. Впрочем, когда имеешь дело с чёрными пастырями, лучше ничему не удивляться. Поколебавшись всего секунду, Рэлек ответил:

— Сперва Кезис, Четвертый Вольнонаёмный полк лёгкой пехоты. Потом — Южный Хед, «Песчаные Буйволы»…

— Резал повстанцев Фарадиха?

— Воевал.

Вольд хмыкнул с сомнением, но Рэлек злость выказывать не стал. Всё равно без толку.

— Почему вдруг подался на север? В песках Хеда наёмники ещё долго будут в цене, а здесь для них работы негусто… пока.

— Устал.

— Просто устал?

— Просто.

— От чего? От песков? От… войны? От чернокожих генералов?

— И от змей — тоже.

Позабавленный ответом, Вольд фыркнул, но тут же снова стал серьёзным.

— Итак, из пустыни — на север… Откуда ты родом, Рэлек?

— Из Гезборга.

— Хм… Значит, от Хеда плыл на корабле вдоль побережья?

— Нет, — копившееся раздражение едва не прорвалось наружу. Какого беса надо этому «чёрному»?!  Если хочет узнать, как и зачем Рэлек оказался в Глете, пусть просто спросит. Отвечать на этот вопрос в последнее время уже вошло у Рэлека в привычку: «Случай привел… Случайно заглянул… Попался на пути…» А что всем им ещё говорить? Не рассказывать же, что в Гезборге и Пограничье для него давно не осталось ничего привлекательного, что Глет ничем не лучше и не хуже других городов Союза, что единственной серьёзной причиной тащить кости в этот проклятый город стали слова Рыжего Эйба: «Если доведётся заглянуть в Глет, узнаешь, что ребята вроде нас с тобой там надолго без работы не останутся». И это — всё. Точка.

— Я прошёл через Пустоши, — спокойно объяснил Рэлек. — Мне показалось — так будет быстрее.

— Однако… впрочем, почему бы и нет, — Вольд, в отличие от Нейта, был само хладнокровие. — Какие у тебя дела с господином наместником?

— Никаких.

— Уверен?

— Знай я, что здесь заправляет Лас Кладен, держался бы отсюда подальше.

— Заба-авно, — протянул Пастырь. — Ты говоришь, что не имеешь дел с Ласом, однако приезжаешь в город вместе с его людьми.

«Вот оно что, — Рэлек внутренне напрягся, — Похоже, этот малый знает про меня куда больше, чем я думал. За мной следили? Или следили за обозом Дмирта? Или ещё проще — наблюдают за всеми, кто въезжает в город?»

— Зачем мне врать? — он пожал плечами, демонстрируя недоумение. — Я встретил обоз в лесу, и меня просто довезли до города.

— Любезность исключительная, учитывая характер их груза.

— Я не знаю об их грузе, — отрезал Рэлек, — на этот счёт они помалкивали. А меня на телегу пустили из-за этого, — он демонстративно повернулся к виталу правой щекой. — Я, пока Ласа не увидел, сам понять не мог, откуда такое почтение к «ночным мотылькам».

— Ты встречался с Ласом Кладеном?

— Просто видел на площади. Слышал, как его назвали «господином наместником». Точка.

— Так-так… — целитель почесал пальцем кончик носа. — Значит, тебя приняли за человека Ласа… Может быть, может быть… Говоришь, что не знаешь, какой груз везли наместнику…

Вольд прищурился с хитрецой.

— Но ведь ты не дурак, Рэлек. Может, что-то кто-то сболтнул? Или сам о чем-нибудь догадался?

«Я ведь не нанимался в шпионы к пастырям. Я ничем им не обязан. Если они почему-либо интересуются Кладеном — это их дело, не моё…»

— Спирт, — нехотя произнёс он.

— Что?

— На возах были какие-то мешки и бочонки. Думаю, в бочонках везли спирт.

— А в мешках?

— Точно не знаю… Но старшина упомянул разок тухлые яйца.

— Та-а-ак, — протянул Вольд, откидываясь назад. — Вот и ниточка… Одна-а-а-ако… Ты знаешь, брат Рэлек, для чего нужны спирт и сера?

— Сдаётся мне, спирт и сера много для чего нужны.

— Это верно. Скажем… порох делать. Ружейный.

— Зачем? — Рэлек с сомнением покачал головой. — Кладен — не сумасшедший.

— Разумеется, нет. Он просто очень, очень верит в силу одного человека…

Вольд фыркнул и замолчал. На лице его играла тонкая, чуть отстранённая улыбка, пальцы медленно гладили стекло бокала. Он походил на лису, поймавшую и съевшую большого жирного суслика.

— Ладно, Рэлек, — сказал, наконец, витал, — на этом мы закончим. Считаю, ты свою часть сделки выполнил. А я, само собой, выполню свою. Скоро снова будешь радоваться жизни и в охотку резать чужие головы. Если повезёт, может, даже узнаешь, кто тебя пытался натравить на твоих бывших друзей.

— Уже сам догадываюсь, — буркнул Рэлек, думая о вчерашнем разговоре с Нейтом, о связи Кладена с герцогом и о врагах Куно в Парламенте — они вполне могли попытаться лишить герцога поддержки самых верных из его людей…

— Вот как? — с вялым любопытством отозвался Вольд, все больше уходящий в собственные мысли и теряющий интерес к сидящему напротив «мотыльку». — Что-то вспомнил? Это, кстати, тоже неплохой способ — банально порыться в собственной памяти и сопоставить факты… Давно ты начал сны видеть?

— Дня три… может, четыре назад.

— Однако же, совсем недавно, — Пастырь хмыкнул, явно озадаченный. — И уже при встрече с «мишенью» за нож готов хвататься? Си-и-ильно тебя всё-таки подцепили. И весьма. Кто-то с очень хорошими ментальными способностями. Непохоже, однако, что кроме «подсадки» тебе ещё и закрывали часть памяти, чтобы убрать образ внушавшего. То ли исподволь работали, то ли просто не посчитали нужным возиться… Вспоминай, брат Рэлек. Если времени прошло немного, то и вспомнить будет легче, с кем встречался, кого видел. Необычные встречи были?

— Была одна, — буркнул Рэлек, и правда силясь что-нибудь припомнить. — Необычнее не придумаешь. Столкнулся в лесу ночью. Вроде, тогда первый раз сон и увидел… Нет, не первый, первый был накануне…

— С кем столкнулся-то?

— С «душеедом».

— Ого! — Вольд недоверчиво уставился на него… и вдруг расхохотался, почти беззвучно, но явно без прежнего притворства, искренне. — О-хо-хо! Уморил, брат! Ты что же, часто видел «душеедов»?!

— Не приходилось, — вынужден был признать Рэлек.

— Вот и мне не приходилось, представь себе, — витал покачал головой. — А уж я, поверь, выродков повидал — тебе и не снилось. Вот с чего ты взял, родной, что видел именно «душееда»?

«И в самом деле, с чего? — лишь теперь спохватился Рэлек. — С того, что перед этим как раз мужики о них у костра говорили? Вот и пришло в голову…»

— Опиши хоть его, — в улыбке целителя сквозила снисходительность мастера перед дилетантом. Уняв мимолётное раздражение, Рэлек рассказал о той памятной ему встрече и, как мог, подробно описал сидевшего на поваленном дереве голого бродягу. По мере его рассказа улыбка Вольда становилась всё бледнее и вскоре вовсе сошла на нет. Пастырь выглядел по-настоящему озадаченным.

— М-да… По описанию похоже, однако. Ты не перестаёшь меня удивлять, брат Рэлек. Просто-таки кладезь сюрпризов, клянусь Небом. Удача твоя из редких будет, и грех ей не попользоваться для благого дела.

— Так кто это всё-таки был?

Вольд потер нос и призадумался. Ответил он не сразу.

— Тот самый и был, о ком мы тут говорили… М-да… По принятому в Бастионе «Классификатору» — фельх. В народе их кличут «душеедами», а мы между собой чаще зовём «душеловами».

— И в чём разница? — не удержался поддеть «чёрного» Рэлек.

— В количестве букв, — отрезал тот. — Уверен, бредней крестьян и страшных сказок ты знаешь предостаточно. Желаешь и дальше оставаться в мире благоглупостей или будешь просвещаться, пока я в настроении просвещать? Э? То-то же… Само собой, принятое у нас название правильнее отражает суть этих созданий. Душа человеческая — не кусок мяса, её не сжуешь в охотку под пинту кезийского.

Витал демонстративно ткнул вилкой в бокал с вином и поинтересовался:

— Ты верующий человек, Рэлек? Сдается мне, догматы Ясного Неба — вовсе не первое, что ты вспоминаешь по утрам. Я угадал? Ладно, не отвечай, здесь не исповедь, а я не легат… Вернёмся к душе. Или, если угодно, к нашему эфирному телу, содержащему в себе всю суть нашей личности. Она — объект нематериальный, незримый и от человека до самой смерти неотделимый. А как насчёт «после смерти»?

— Покамест не проверял, — хмыкнул Рэлек.

— Ничего, проверишь ещё, — без намёка на улыбку заверил его Вольд, — всем нам эту проверку не обойти. И может статься, что доведется тебе, перейдя последнюю черту, не раствориться мгновенно в небесном сиянии, а налюбоваться вдоволь на собственное бездыханное тело. Потому как ты, брат Рэлек, не из тех, кто покидает эту юдоль грехов в мире и спокойствии. Ты — человек страстей, а страсти «уплотняют» душу, делают её «тяжелее», сильнее привязывают к бренной плоти. Чем больше ты ценишь жизнь, тем труднее тебе с ней расстаться. А того хуже, если смерть придёт слишком тяжело, слишком болезненно и внезапно. Боль, ненависть, ужас, отчаяние — они способны приковать душу к земле и не отпускать достаточно долго.

«Достаточно для чего?» — подумал Рэлек, но спрашивать вслух не стал. Остерёгся. Да и целитель не затянул с пояснениями.

— Итак, вернёмся к нашим «душеловам». Иначе — фельхам. Ещё столетие назад пастыри об этих выродках знали куда меньше, чем о каких-нибудь «жнецах» или скрайтах. Слишком мало было сведений. Одно время и вовсе считалось, что живут они только в страшилках, коими деревенские мамаши своих детишек потчуют. Но потом у нас всё же смекнули, что даже в нелепых сказочках может оказаться малая толика истины…

Рэлек слушал «чёрного» со смешанными чувствами. В разное время он наслушался рассказов о людях Бастиона, но самому до сего дня не приходилось проверять их истинность. И вот перед ним сидит в обманчиво расслабленной позе человек с красными «молниями» на чёрной одежде и рассуждает о священных материях. Вальяжно рассуждает, небрежно, почти цинично… Но попробуй ответить ему в таком же духе — враз получишь суровый укорот. Это на себе проверяли многие; случалось, обретали опыт в ущерб собственному здоровью. То, что дозволено избранным, то избранные не дозволяют больше никому… Странные всё-таки люди, эти пастыри. Страшные. В чём-то по-настоящему безумные. Невероятно могущественные. И при этом — отчаянно уязвимые на избранном ими поприще. Чистильщикам прощают многое; именно прощают, а не смиряются перед превосходящей силой — ибо мало кто из них умирает в своей постели от старческих немощей.

— Больше ста лет назад, — продолжал рассказывать Вольд, — у нас к фельхам появился серьёзный интерес. Такой, что даже награду объявили среди вольников за поимку живого «душелова»…

— И? — не удержался от вопроса Рэлек. Ответом ему было холодное высокомерие в глазах «чёрного».

— Глупо ставить под сомнение возможности Бастиона, мой друг. Само собой, нескольких тварей отловили и доставили для изучения в Нойнштау. И скоро там знали о фельхах всё… или почти всё.

Вольд с задумчивым видом отпил из бокала, покатал напиток на языке и медленно проглотил.

— Когда-то давно «душеловы» были людьми. Ты сам мог убедиться, что они и теперь похожи на нас. Это сходство, само собой, только внешнее. Тело фельха намного совершеннее человеческого — оно сильнее, гибче, его жизненные силы поистине невероятны. Фельх может всего лишь за несколько часов залечить рану, от которой ты или я неминуемо умрём. Мелкие царапины и ушибы бесследно затягиваются на нём за какие-то минуты. Два «душелова» из тех, что когда-то привезли в Восточную Цитадель, пережили не одно поколение своих тюремщиков. Сам я, правда, их не видел, но мне говорили, будто выглядят они сейчас по человеческим меркам лет на сорок, не более.

— Они всё ещё живы? — впервые Рэлек по-настоящему изумился. Всё, что перед этим рассказывал о «душеедах» Вольд, он так или иначе слышал раньше.

— Более чем живы, — усмехнулся, довольный произведённым эффектом пастырь. — Можешь быть уверен, они и нас с тобой переживут. Только вдумайся, за сотню лет ни один из них не заболел даже обычной простудой. Это ли не воплощение мечты о телесном совершенстве?

— Плата слишком велика, — Рэлек позволил себе небольшой сарказм, и Вольд его, конечно же, уловил.

— Ирония судьбы, не так ли? По сути своей фельхи — не более чем животные. Человеческий рассудок не перенёс того адского горна, где закалялись их сверхтела, он выгорел дотла, остались лишь самые примитивные желания и звериные повадки, помогающие «душеловам» выживать за Межой. И всё-таки у них есть один крохотный шанс…

Рэлек слушал очень внимательно.

— Видишь ли, у фельхов не только физические тела превосходят человеческие. Не имея разума как такового, они имеют врождённые способности, которым завидуют наши ментаты. Они крайне восприимчивы к чужим эфирным телам, могут их чувствовать на расстоянии и даже некоторым образом взаимодействовать с ними. Отсюда их легендарная неуловимость: не имея звериного нюха, выродки издалека угадывают приближение человека, а при случае способны и повлиять на него. Скажем, заставить пойти другой дорогой или «глаза отвести» охотнику. Собственно, если бы сто лет назад поимкой фельхов не занялись ментаты Бастиона, мы бы до сих пор только мечтали их для изучения заиметь. Так-то, брат Рэлек.

От пристального взгляда «чёрного» некуда было деться. И ведь без слов ясно, о чем думает Вольд: «Тебя неуловимый выродок подпустил вплотную, брат Рэлек… почему?» Впрочем, открыто допытываться витал не спешил, видимо и сам понимал, что ответ на этот вопрос его собеседник хотел бы узнать не меньше, чем он.

— Почему всё-таки «душеловы»? — рискнул нарушить повисшую паузу Рэлек. Вольд пояснил:

— Я ведь уже говорил, что люди умирают по-разному. Кто-то легко прощается с жизнью, а кого-то вырывают из неё жестоко и болезненно. Такая душа отнюдь не сразу отбрасывает ненужные уже ей материальные связи. Её «плотность» уменьшается слишком медленно, иногда — фатально медленно. Такая душа никак не хочет смириться с неизбежным, она жаждет вернуться в прежнее состояние, снова обрести оболочку из плоти и крови. Иногда эта жажда оказывается настолько сильна, что в материальном мире эфирное тело «уплотняется» до состояния, при котором его может различить человеческий глаз. Ты наверняка слышал рассказы о таких случаях.

— Призраки.

— Верно. Из сотни никчемных выдумок о них одна-две на поверку вполне могут оказаться правдой. И лучше всего это, несомненно, известно «душеловам». Ведь ни один ментат не умеет так ясно «видеть» эфирные тела. Как привязанные к ещё живущей плоти, так и свободные от неё. Собственное эфирное тело фельха — очень тонкое и неустойчивое, души как таковой у него нет, есть лишь её зародыш, подобный чистому листу бумаги, не способному самостоятельно стать книгой. И вот представь себе, что получится, если фельх окажется поблизости от души, отчаянно тянущейся к ушедшей жизни? Концентрат человеческой личности и податливое, изменчивое эфирное тело фельха? Квинтессенция страстей без возможности удовлетворения желаний, и живая плоть, этих желаний не знающая… Ну же, Рэлек, прояви фантазию!

Рэлек качнул головой — движение скорее инстинктивное, чем осознанное. На фантазию он не жаловался, но и проявлять излишнюю догадливость не торопился. Вольд вздохнул с показным разочарованием:

— Просто удивительно, до чего ты, братец, несообразителен. А между тем, аллегория отнюдь не сложна: напитанный чернилами печатный пресс и чистый лист бумаги. Сама по себе бумага ничего не значит, но прикосновение пресса превращает девственно-белый лист в гравюру или страницу книги. Так и душа человека записывается на тонкое полотно протодуши фельха. И «душелов» обретает сознание, которого прежде не имел — сознание погибшего человека.

Вольд снова отпил из бокала и блаженно улыбнулся, явно наслаждаясь не столько вином, сколько произведённым эффектом. А Рэлек смотрел на него и не знал, что сказать. Поведанное пастырем должно было потрясти его, но почему-то в голове упрямо бился один-единственный вопрос: «С чего это он вздумал со мной откровенничать? С какой стати ему это нужно?»

— Не обольщайся, брат Рэлек, — целитель, даже не будучи ментатом, без труда почувствовал настороженность собеседника и правильно понял её причины. — Я не рассказал тебе ничего такого, что среди нас считалось бы великой тайной, недостойной посторонних ушей. Другое дело, я бы вовсе не стал с тобой говорить… если бы не крайняя необычность твоего случая.

— Значит… — Рэлек только теперь понял куда клонит «чёрный» и похолодел: — Значит, по-твоему, это «душелов» мне… как ты говоришь? Привесил…

— «Подсадку», — Вольд кивнул. — Похоже на то. И это, должен признать, момент прелюбопытнейший. Очень похоже, что ты, братец, встретился не с простым «душеловом». Есть ведь страсти и посильнее тяги к жизни. Например, жажда мести. Вернее сказать, подчас именно желание отплатить за причинённую боль заставляет до последнего цепляться за жизнь. Похоже, твои знакомцы кого-то сильно обидели… хех… буквально до смерти. Но душа бедолаги всё-таки обрела новое тело… да какое тело!

— Что ж он с таким телом сам не идёт свое правосудие вершить?

На это Вольд пожал плечами:

— Кто знает, как долго эфирное тело погибшего пребывало в «свободном» состоянии? Судя по твоему рассказу, от прежней личности в нём осталось не так уж и много. Фельхи по природе своей неагрессивны, они даже мяса не едят; вобрав в себя останки человеческой души, этот «душелов» ведёт прежний звериный образ жизни. Инстинкты заставляют его держаться от людей подальше, но внутри занозой острой засела чужая, заёмная жажда мести. Сколько она ждала своего часа — не знаем ни ты, ни я. Терпение — великая добродетель…

Вольд подмигнул собеседнику.

— Наш «справедливец» всё-таки дождался, брат Рэлек. Тебя дождался. Фельхи, как я говорил, очень сильные ментаты, а ты в это время, быть может, ещё и вспоминал кого-то из своих знакомцев. Он уловил твою связь с ними и воспользовался этим — выбрал тебя орудием мщения.

— Как ты его назвал? — вспомнился вдруг разговор обозников у костра, они тоже называли так легендарного выродка… справе…

— «Справедливец», — повторил Вольд, — так мы их называем — фельхов, заполучивших в наследство вместе с душой желание восстановить справедливость. Сказать по правде… Ты всё-таки отчаянный везунчик, брат Рэлек.

— Врагу такое везение.

— Ты просто ещё не понимаешь своей удачи. Если ты и впрямь столкнулся со «справедливцем» — а это, скорее всего, так и есть… Эх, да многие полжизни бы отдали, лишь бы поменяться с тобой местами!

Рэлек покосился на целителя с подозрением: не насмехается ли? Нет, тот был серьёзен, разве что слегка возбуждён. Видя его непритворное недоумение, Вольд вздохнул:

— Ладно, открою все карты. Но с тебя за это причитаться будет, братец.

И возразил бы, да уже затянуло в омут — не выплывешь. Всё, что Рэлеку оставалось — согласно кивнуть. Мол, «не наивный, понимаю». Тогда «чистильщик» снова наклонился вперед и пояснил негромко:

— «Одушевлённый» фельх — редкость исключительная. Достоверно Бастиону известно всего лишь о четырёх или пяти подобных случаях. И ни разу ещё такого не удалось заполучить живьём. А ведь проверяли сотни слухов, отрывали от дел самых лучших охотников — тщетно всё, ни одной удачи за добрую сотню лет. И если сейчас через тебя таки получится отследить ниточку связи и поймать «справедливца»… В общем, даю слово: чёрные пастыри не поскупятся. Сможешь жить безбедно до конца своих дней, «мотылёк», ещё и детям твоим останется.

Почему-то Рэлек поверил ему. Пусть витал явно недоговаривает, пусть звучит всё это как небылица о кладе, невзначай найденном посреди голой степи… Но вот поверил, и точка.

— Хорошо, — сказал он, просто чтобы хоть что-то сказать, — я подумаю.

— Подумай, подумай, — Вольд недвусмысленно усмехнулся. И дураку стало бы ясно: если Бастиону впрямь так важен «справедливец», от Рэлека «чёрные» уже не отстанут. Небось, сам Вольд и занялся бы уламыванием «мотылька», кабы не другие более срочные и важные дела.

— Что ж, брат Рэлек, — целитель отодвинул недопитый бокал и поднялся, — не будем тянуть с нашим делом. Если ты не возражаешь, займёмся тобой прямо сейчас.

Рэлек тоже встал. К своему пиву он так и не притронулся. Взглянув на его напрягшееся лицо, Вольд весело фыркнул:

— Нет, не здесь, конечно. И не в твоей комнатёнке наверху. Придется прогуляться до моего жилища, мне там кое-что может понадобиться… Не дрожи, это будет не страшно. Самое страшное — уже позади.

И витал весело подмигнул нахмурившемуся «мотыльку».

Когда они выходили из трактира, Рэлек поймал на себе чей-то взгляд, цепкий и недобрый. Он обернулся, но человек уже смотрел в сторону — обычный прохожий, кутающийся от сырости в длинный серо-зелёный плащ. Наверное, парень просто не любит пастырей, а за компанию и тех, кто с пастырями дружит. Ничего особенного, вроде, но на душе отчего-то стало тревожно.

* * *

Дождём сегодня город не поливало, зато улицы заполнил туман — сырой, холодный и на удивление густой. В семи шагах фигуры людей уже теряли чёткость очертаний, в пятнадцати — представлялись не более чем движущимися в белой пелене размытыми тёмными пятнами. Несмотря на плащ, Рэлек быстро продрог. Влага оседала на одежде, тонкими струйками сбегала по лицу. Казалось, сам воздух пропитан сыростью.

— Здесь короче, — сообщил Вольд, сворачивая в какой-то узкий переулок. Определённо, погода не располагала к прогулкам — витал зябко ёжился и предпочитал пробираться дворами, лишь бы сократить путь до дома.

— Не беспокойся, — бросил он Рэлеку, шагая быстро и широко, — я дорогу хорошо знаю.

Они перепрыгнули сточную канаву и углубились в узкий проход между двумя большими домами. Здесь было сумрачно, как в горном ущелье, и казалось, будто туман можно пощупать руками.

Слова Вольда всё не шли из головы. «Подсадка»… «душелов»… «справедливец»… Может ли быть, что его и впрямь наладил убить Кладена удивительный выродок, вобравший в себя мстительную человеческую душу? Тот самый, которого он встретил в ночном лесу? Это казалось поистине невероятным… Что в его кошмарах правда, а что — лишь плод его собственной, Рэлека, фантазии, использованной фельхом (или кем-то ещё), чтобы добиться своего? Хуже — если «чёрный» ему не поможет, если он просто солгал, если весь рассказ о «справедливце» — лишь страшная сказочка, придуманная чтобы запугать собеседника и вынудить его работать на витала. Конечно, не в обычаях пастырей так изгаляться… И всё-таки интуиция упрямо подсказывала: всей правды Вольд «мотыльку» не открыл. Возможно, даже не из злого умысла утаил, просто сам всего не знал. Никак не покидало Рэлека ощущение, что какая-то деталь ускользает от его внимания — нечто очень важное и настолько очевидное, что рассудок не желает принять простоту разгадки…

Шедший впереди Вольд внезапно остановился.

— Проклятье! — выругался он. — Кому в его дубовую голову пришло поставить здесь эту штуку?!

Поперек переулка, мешая проходу, стояла гружёная овощами тележка зеленщика.

— Два часа назад здесь шёл — ничего не было! Какой кретин…

Рэлек почувствовал резкий укол тревоги, а миг спустя всё его существо буквально взвыло: «Опасность!»

— Вольд! — он рванулся к застывшему перед тележкой целителю, уже понимая, что не успевает. В глубине переулка за их спинами сухо щёлкнула арбалетная тетива, ей ответил щелчок где-то впереди и вверху. Левый бок Рэлека обожгло болью, и он, вскрикнув, рухнул на сырую и грязную брусчатку, пытаясь смягчить падение руками.

Вольд тоже упал — повалился ничком, не издав ни звука. Чересчур натурально для ловкого притворства. Ранен? Убит? Проверять в любом случае придётся позже… Рэлек лежал неподвижно в паре шагов от тела в чёрной одежде и пытался оценить обстановку. Ему повезло — арбалетный бельт пробил плащ и лишь скользнул по рёбрам, но неведомым и невидимым стрелкам знать об этом вовсе не следовало.

Что теперь? Засада организована толково и значит он имеет дело не с новичками. Убийцы, кем бы они ни были, захотят убедиться, что их работа выполнена. Если для собственного успокоения они решат ещё издалека всадить в лежащих по лишнему бельту — прости-прощай, брат Рэлек… Нет, не выйдет: туман, укрывший стрелков, теперь работает против них — тела упавших слишком плохо видно из засады. Придётся ублюдкам покидать укрытие и подходить ближе…

Стараясь как можно меньше двигаться, Рэлек осторожно вытащил из-за голенища сапога нож и подтянул под себя левую руку. Звук, раздавшийся сверху, заставил его сильно скосить глаза, чтобы не выдать себя поворотом головы. Что-то пошевелилось на длинной деревянной галерее, соединявшей вторые этажи двух соседних домов.

— Видишь их, Хэл? — послышался голос сзади, из переулка.

— Неважно, — отозвался с галереи кто-то очень сиплый и простуженный. — Проклятый туман!

— Следи за ними, я проверю, — второй убийца двинулся в сторону лежащих, Рэлек слышал его осторожные шаги. Он напрягся, готовясь действовать. Если стрелков только двое, у него есть шанс…

— Что там, Хэл?

— Лежат, не шелохнутся. Своего я точно ухлопал, разве только твой…

— Иди к дьяволу! Не хуже тебя дело знаю!

— Ну так хватит трястись! Проверяй живее, пока никто не заявился посмотреть!

— Если шевельнутся, сразу стреляй, Хэл…

— Живее, дурында!

«Для настоящих мастеров кинжала слишком много болтают», — Рэлек по звуку шагов пытался определить расстояние до идущего и медленно копил напряжение в мышцах левой руки, превращая её в готовую распрямиться пружину. Парень не станет стрелять на ходу, сперва остановится, и вот тогда…

Он едва не пропустил этот момент. Шаги в переулке вдруг стихли, и Рэлек что было сил оттолкнулся от скользких камней, бросая тело в сторону и разворачиваясь лицом к противнику. Два арбалета разрядились одновременно, но бельты цели не нашли. Уже отправляя в полёт нож, Рэлек успел разглядеть человека в серо-зелёном плаще с глухим капюшоном, скрывающим лицо. До него было не более десяти футов, в руках парень держал… всё ещё взведённый самострел! Двухзарядка! Вердаммер хинт!

Убийца удивлённо охнул, уставился на нож, вошедший ему в левую сторону груди, и опрокинулся назад. Но на месте оставаться было теперь нельзя, и Рэлек, даже не пытаясь вскочить на ноги, просто покатился к упавшему стрелку. Он видел, что арбалет, ударившись о брусчатку, не разрядился; готовое к бою оружие лежало совсем рядом — буквально рукой подать.

Перекат влево, перекат вправо… В лицо брызгает грязная вода… С галереи доносится сиплое ругательство… Ни на миг, ни на долю мига не оставаться неподвижным!..

Второй стрелок все-таки не выдержал — щёлкнула тетива, и бельт царапнул левое плечо «мотылька». Секунду спустя пальцы Рэлека уже обхватили удобное деревянное ложе… Он выстрелил, почти не целясь, навскидку. Тёмная, едва различимая в тумане фигура резко выпрямилась во весь рост, покачнулась и с глухим шумом рухнула на дощатый настил галереи.

Вот и всё… Или ещё нет? Слабый шорох за спиной… Затылок вспыхнул болью, предупреждая об опасности, и Рэлек стремительно прянул влево. Вовремя! Брошенный в него нож лишь бессильно рассёк пряди тумана. Миг спустя Рэлек уже развернулся лицом к новому противнику — третьему. Тот стоял посреди переулка и внешне мало походил на первых двух. Никакого плаща, никаких арбалетов — крепкий торс обтягивает тёмно-синий короткий дублет, не сковывающий движений; на ногах кожаные штаны и высокие — до середины бедра — сапоги. Лицо закрывает кожаная маска чёрного цвета, говорящая о намерениях незнакомца не хуже обнажённой «тургийки» в руке. Коренастый, широкоплечий, саблю держит с уверенной лёгкостью… серьёзный противник, не чета этим двоим, даром что без самострела. Похоже, он просто приглядывал за тем, как стрелки выполняют порученную им работу. Но когда несложное, в общем-то, дело вдруг пошло вразнос, решил взять его в собственные руки.

Рэлек почувствовал злость. Кто бы ни хотел с ним разделаться, ему скоро придётся об этом жалеть. Сильно, хотя и  недолго.

Сабля легко вышла из ножен, выписала в сыром воздухе шипящую восьмёрку. Убийца ждал, не спеша первым лезть в драку. Он стоял, чуть пригнувшись и выставив вперёд правую ногу, клинок замер в нижней позиции, чуть наотлёте. Раз уж тебе предлагают выбрать, отчего бы не воспользоваться любезностью? Рэлек напал сам. Сокращая дистанцию быстрыми скользящими шагами, он сунул левую руку под плащ и привычно нащупал в потайном кармане тонкую волосяную петлю.

Шаг вперед… ещё один…

— Х-ха!

Свинцовая гирька метнулась по дуге, метя «синему дублету» в висок. Но тот, мгновенно вскинув руку, играючи поймал гасило на подлёте и тут же взмахнул саблей снизу вверх. Шнурок лопнул, рассечённый лезвием… Сила бесовская, да он же ждал этого, ублюдок!

Раздумывать, откуда убийца мог узнать о маленьких секретах Рэлека, не было времени. Лишив «мотылька» его преимущества, «синий дублет» стремительно контратаковал рубящим в шею справа. Уже не успевая толком парировать, Рэлек попытался уклониться. Кривое лезвие «тургийки» рассекло куртку на груди, из длинного тонкого пореза брызнула кровь. Вердаммер хинт!

Отступить на шаг, отбить два косых удара… ответить… парировать… снова ответить… Звон сталкивающихся клинков бессильно вяз в густом тумане…

Сумев пережить первые секунды схватки, Рэлек начал понемногу вытягивать бой туда, куда было нужно ему, а не крепышу в чёрной маске. Чувствуя, как инициатива ускользает из его рук, тот попытался ещё больше ускориться, провёл три быстрых удара в связке «голова-предплечье-бок»… Рэлек, вернув себе обычное хладнокровие, легко парировал и ответил собственной связкой, от которой уже его противник вынужден был попятиться… Он больше не атаковал, а только отбивал чужие удары и медленно отступал — на шаг, на полшага… Всё, пора заканчивать! Оружие Рэлека чертило в воздухе размытые от скорости петли…

Раз!.. Два!.. Три!.. Четвертый удар подсек убийце запястье, а пятый поставил точку в поединке — точно под правым ухом. Выпустив из пальцев «тургийку», «синий дублет» схватился за разрубленную шею и осел, с хрипом хватая ртом воздух.

— Надеюсь, теперь уж последний, — буркнул Рэлек. Он взмахнул саблей, стряхивая кровь с клинка, и поморщился от боли в груди. Ведь достал, недоносок! Давно уже такие рубаки не попадались ему на пути. Ох, давно…

Движимый любопытством и смутным неприятным предчувствием, Рэлек склонился над телом, уже переставшим конвульсивно подергиваться. Маска держалась на шёлковых шнурках, успевших пропитаться кровью, и он, чтобы не мараться, просто вспорол чёрную кожу остриём сабли.

Несколько бесконечно долгих секунд Рэлек смотрел в мёртвые глаза Нейта и не чувствовал ни сожаления, ни горечи… одно только мрачное удовлетворение. На губах Щербатого застыла жуткая неестественная улыбка, живо напомнившая тот звериный оскал, что искажал его лицо в недавнем кошмаре. Хотелось вспомнить его совсем другим — румяным весельчаком, беззлобным ругателем и балагуром. Но из памяти всплывал почему-то только пот на багрово-красном лице…

«…Ну же, милая, не лежи бревном! Сейчас тебе будет хорошо-о-о!..»

И вереск… Белый цветущий вереск…

В этот самый миг, здесь и сейчас, над телом бывшего приятеля Рэлек вдруг понял, что ему не нравилось в истории с лесным бродягой фельхом. Он очень ясно и отчетливо представил себе всю картину разом и разглядел, наконец, то, чего прежде никак не хотел замечать…

* * *

Время, ему необходимо время… Но времени больше нет! Нужно, нужно было слушаться своих предчувствий и уходить. Может, чем дальше он оказался бы от прежних своих боевых товарищей, тем легче бы ему было превозмочь силу наведённых кошмаров. А там, глядишь, узнал бы правду не от Вольда, так от кого-нибудь ещё… Но теперь уж поздно. Теперь его постараются не выпустить из города живым. И даже если он выберется — уже не отстанут, будут травить, как зверя, куда ни подайся.

Это всё девчонка! Чернявая красотка из «кукольного» домика, затерянного посреди Пустошей! Пастырь спросил, не было ли у него странных встреч, и Рэлек вспомнил про «душелова», словно нарочно забыв про хутор-мираж и его хозяйку. Уж не приказали ли ему о ней «забыть»? Колдунья… или призрак… или просто морок, ложное воспоминание, подсаженное в его голову каким-то мастером-ментатом? Вольд обещал помочь, но теперь он мёртв, и неизвестно, сколько ещё у Рэлека достанет сил выдерживать новые атаки на его рассудок. Кто знает, на какой из них он окончательно сломается и превратится в слепое орудие убийства?

Хуже всего, что даже достав Кладена, он вряд ли останется в живых. Вернее всего, его прикончат на месте свои же братья «мотыльки», отирающиеся подле полковника. Выходов видится только два. Первый — это Бастион. Судя по словам Вольда, в Глете нет миссии «чёрных», а если и имеются другие адепты Ясного Неба, за ними наверняка следят в оба глаза люди Ласа. Значит, остаётся миссия в Тобурге. Если добраться до неё и рассказать всё, о чём было говорено с Вольдом, возможно ему помогут снять «подсадку» и защитят в обмен на помощь в поимке «справедливца»… А возможно, просто используют в своих целях и выкинут, как обтрепавшийся веник. С «чёрных» станется. И всё же это шанс, пусть и призрачный.

Вторая возможность — чующий «на вольных хлебах». Такие есть, но найти одного из них может оказаться не проще, чем добраться живым до Тобурга. Хватит ли денег, чтобы оплатить услуги настоящего мастера? За долгую службу Рэлеку и впрямь не удалось скопить великих сокровищ, но кое-что он припасти сумел. Хватило бы на маленький домик в тихом месте и на пару лет спокойного житья… Видно, не судьба. С пастырями, несмотря на все кажущиеся выгоды, связываться не хотелось. Если удастся всё решить собственными силами — лучше уж так.

В любом случае, ему придётся вернуться в трактир. Это опасно, однако иначе — никак. Помимо привычных, но небогатых пожиток, там осталась большая часть денег, предусмотрительно припрятанных в комнате. Да и с Гарбиусом не худо бы перекинуться парой слов, авось подскажет, где можно поискать ментата. Трактирщики обычно знают немало.

Изредка оглядываясь, Рэлек шёл по затянутым туманом улицам. У него ещё оставалась надежда, что засаду в переулке не готовили заранее; что Нейт, быть может, сделал всё наспех, на свой страх и риск, не успев оговорить с Кладеном устранение целителя и бывшего однополчанина. За Вольдом наверняка следили уже давно, а Рэлек вполне мог оказаться под подозрением с той самой минуты, как въехал в город на «особом» обозе. Здесь он вёл себя странно — работать на Ласа отказался, за торговцем «следил» (вспомнив давешнюю встречу с Дмиртом, Рэлек даже зубами скрипнул от досады). Возможно, именно приказчик приходил вчера в «Жаркий Час», чтобы рассказать Нейту об этой «слежке». Тот наверняка озадачился, приставил к «мотыльку» глазастого человечка и, когда узнал, что Рэлек о чём-то разговаривает с Вольдом, всполошился, бросился принимать спешные меры… Ублюдок!

Успел ли Щербатый предупредить кого-нибудь? Если успел, ускользнуть будет непросто. Против пастырей идти — это похлеще, чем Парламент Союза к ногтю прижимать. Уж коли Лас Кладен ввязался в такую авантюру, он сделает всё возможное, чтобы не выпустить из своих рук опасного свидетеля. Тем паче, если этот свидетель — Тихоня Рэлек, когда-то уже ставший для Когтя большим разочарованием.

Перед трактиром он остановился. На улице, несмотря на середину дня, было безлюдно, но изнутри доносился гул голосов — клиентура Гарбиуса помаленьку подтягивалась в заведение. Показалось, из окон второго этажа кто-то смотрит на него, но разглядеть наблюдателя за тёмными окнами никак не получалось. Нужно решаться.

Рэлек шагнул вперёд… и застыл на месте, чувствуя, как бегут по спине зябкие мурашки, а лицо, напротив, обдаёт жаром. Туман прямо перед ним вдруг стал заметно плотнее, завихрился, завился белыми прядями, из которых в воздухе буквально за секунду выткалось подобие человеческой фигуры…

Он узнал её сразу, ещё до того как бесплотное кружево тумана обрело хоть какие-нибудь характерные черты. Страх — глубинный, нутряной — сковал всё тело, волосы на голове зашевелились…

«Прочь! Прочь! Ты всего лишь наваждение! Бесовской морок!»

Женская голова качнулась, словно предупреждала о чём-то, хотела остановить. Стиснув зубы, Рэлек скинул одолевшее его оцепенение и прошёл сквозь туманный призрак под костлявые бронзовые лапы, сжимающие вывеску трактира.

* * *

В «Тёмном прыгуне» ещё только собирались его обычные завсегдатаи. Половина столиков пока пустовала, и официантка Мрыся не сбивалась с ног, а работала спокойно, без суеты. Она-то первой и подтвердила худшие опасения Рэлека — не словами, ясное дело, но своим испуганным видом. Взгляд, что девушка бросила на вошедшего постояльца, был красноречивее любых слов. Трактирщик Гарбиус тоже смотрел затравленно, лицо его заметно растеряло обычный свой румянец. Хозяин «Тёмного прыгуна», как мог, поддерживал добрую репутацию своего заведения, скандалы были ему вовсе ни к чему, а уж допустить покушение на жизнь гостя — что может быть хуже? Разве только пойти поперёк воли тех людей, что именем самого наместника приказали тебе молчать и не вмешиваться.

Встретившись с трактирщиком взглядом, Рэлек одними глазами указал ему на лестницу. Тот, поколебавшись, судорожно кивнул. Что ж, спасибо и на этом, старик. Можно было уйти, но он уже принял решение и не собирался отступать. Где-то за его спиной на улице, быть может, ещё таял в тумане призрак девчонки… Нет, нельзя поддаваться! «Ночной мотылёк» — не тот зверь, которого можно травить без риска для собственной жизни! Поудобнее перехватив под плащом ложе взведённого арбалета, Рэлек забыл о запуганном Гарбиусе и поднялся на второй этаж.

Вот и коридор… Обычный полумрак, лампа сегодня едва горит. В конце коридора — решётчатое оконце, выходящее на двор. У оконца, спиной к лестнице стоит человек и, вроде как, смотрит наружу… Ага, смотрит, как же! Впрочем, покамест не стоит разубеждать парня, что его нехитрый трюк раскрыт…

Рэлек не спешил, двигался скупо и расчётливо. Импровизировал на ходу. Возле комнаты под номером «2» заметил жестяное ведро и швабру. Проходя мимо, подхватил швабру свободной левой рукой.

Он отбросил все лишние эмоции, отодвинул их в сторону. Оставил в голове только мысли, такие же скупые и расчётливые. Сейчас он думал, как математик, расчерчивал в своем воображении геометрический узор действий и необходимых для этих действий движений…

В коридоре темно, рассмотреть идущего человека непросто, особенно в маленьком зеркальце, поставленном на оконную раму. Значит, этот тип не сможет наверняка его узнать. Те, что ждут в самой комнате, тоже ни в чем не могут быть уверены, даже если видели через окно, как Рэлек входил в трактир. В любом случае, они уже изготовились и станут ждать, когда он откроет дверь своим ключом… А если он её не откроет? Считая коридорного наблюдателя, предстоит иметь дело с тремя или четырьмя противниками, вряд ли их больше. Плохо, если кто-то ещё засел в комнате напротив… но с этими тоже как-нибудь разберёмся. «Геометрия» боя проста: пройти мимо своей комнаты лишних два шага, перевернуть швабру, упереть её ручкой в пол, накинуть на деревянные «плечи» сорванный с собственных плеч мокрый плащ…

Парень, ждавший своего часа в коридоре, только теперь осознал, что что-то идёт не так. Углядев в потайном зеркальце нацеленный ему в спину самострел, он дёрнулся… Поздно! Рэлек выстрелил прямо от бедра. Двухзарядка — штука не очень удобная и на снайперов не рассчитана, бить из неё прицельно можно разве что шагов на пятьдесят. Но уж стреляя с дюжины, нужно быть совсем криворуким, чтобы промахнуться. Получив бельт в затылок, наблюдатель сунулся головой вперёд; задребезжало разбитое стекло…

А Рэлек уже развернулся, сделал быстрый шаг и что было силы врезал ногой по двери — точно в замочную скважину.

«Хорошие у тебя двери, Гарбиус, крепкие, но вот замки — дерьмо дерьмом…»

Из глубины комнаты щелкнул арбалет — устроившийся позади стола стрелок разрядил своё оружие в загородивший дверной проём тёмный силуэт. Рэлек швырнул швабру с пробитым (уже второй раз за день!) плащом на звук выстрела и метнулся внутрь комнаты. Сходу всадил в опешившего на миг стрелка второй бельт из двухзарядки, бросил самострел и выхватил саблю. Со спины не доносилось никакого шума, значит, в соседних комнатах никого. Значит, остался только вот этот, последний…

Второй из прятавшихся в комнате убийц неторопливо поднялся с кровати, тускло блеснула обнажённая рапира… и сердце тоскливо заныло, когда Рэлек, наконец, разглядел, кто стоит перед ним.

— Здравствуй ещё раз, Тихоня.

— Здравствуй, Анг.

Лицо бледное, испитое, под глазами дряблые мешки, но остриё клинка не дрожит, лишь слегка покачивается, обманывая, отвлекая внимание от спрятанной за спину левой руки…

— Так ты всё-таки не труп, Анг?

— Труп, — Ангвейл Вельд неприятно усмехнулся. — Но я и мёртвый лучше тебя, Тихоня. Я всегда был лучше тебя.

— Был, — согласился Рэлек, мрачно прикидывая, какие из прежних навыков Красавчик сумел пронести через гнилое болото многолетних запоев. Истинное мастерство, как известно, трудно утопить на дне стакана… Вполне может статься, Рэлеку из этой комнаты уже не выйти.

— Я же говорил, Тихоня, стоило бы тебе ещё вчера убраться из этого Небом проклятого города. А теперь…

— Ты был лучшим, — сказал Рэлек, пытаясь угадать из какого положения хлестнёт первый удар. — Ты лучше меня дрался, лучше ездил верхом, ты был честнее и справедливее меня, Анг. Ты был.

Красавчик застыл, танец его клинка прекратился… но выпада не последовало.

— Я и сейчас лучше тебя, — голос его неожиданно дрогнул, в нём ржавой железкой звякнула неуверенность.

— Был лучше, — твёрдо повторил Рэлек, ведомый неясным ещё предчувствием. — Я — воин, Анг. Я остался воином. Я не умер, я всё ещё жив. А ты?

Рапира медленно опустилась. И левая рука, сжимающая кинжал, тоже опустилась.

— А я… — глаза Ангвейла потускнели, как давеча за столом. — Я сдох, Тихоня… Четыре года назад посреди Пустошей воин во мне сдох, как наевшаяся отравы крыса… Среди этого проклятого белого вереска… Он снится мне по ночам… Вереск… Вереск… Каждую ночь, как глаза закрою…

Рэлек, уже собравшийся атаковать, пока противник не пришёл в себя, вздрогнул, будто от пощёчины. И удержал тело от убийственного рывка.

— Белый вереск… — взгляд Красавчика остановился, он смотрел сквозь Рэлека, не видя его. — Ты ведь знаешь, в этих бесом взятых Пустошах он цветёт, даже когда солнце выжигает всё окрест. Тогда, после Ченгри, лето было — самый его разгар. Жара… в прошлом месяце не так жарило, как тогда. Всё высохло, выгорело, кроме этого проклятого вереска. Мы чуть не подохли, в Глет пробираясь, а тут ещё турги… Поладить не смогли, пришлось за сабли хвататься. Трое наших по стреле схлопотать успели, пока мы до стрелков добрались. Разъезд косоглазых порубали, конечно, вдрызг — всех семерых, никто не ушёл — но ведь ясно всем: скоро этих недомерков хватятся, мертвяков разыщут и по нашим следам рванут. А воды уже нет почти, кони едва идут, жара из сёдел валит, и Пустошам ни конца, ни края… Словом, крепко нас тогда прижало, Тихоня. Даже под Зейном не так крепко было… Кто-то на привале обронил, вроде бы Блэнк, пока Коготь и Носач не слыхали: «Всё зря, мол. Поляжем тут все, а за что? Польстились, дурни, побежали за лучшей жизнью прямиком в Жёлтую Геенну. Герцогу всё равно ничего не светит». На трепача, понятное дело, шикнули, но как-то вяло, без пыла. Небось, каждый подумал, что парень болтает много, конечно, но по сути-то прав. Можешь мне не верить, но я почуял тогда: бунтом попахивает — это против Когтя-то… Да… А наутро выехали мы к тому хуторку… Одно Небо знает, что он там делал посреди Пустошей. Домишко маленький, ветхий, во дворе — колодец, яблони, в хлеву — только козы, да куры, и тех едва по полдюжины всего. А в доме — двое… Брат и сестра, совсем молодые оба, девчонка только-только в сок входить начала… Родители, небось, померли. Я потом за оградой две могилы старых  нашёл…

Слова Анга с трудом пробивались сквозь гулкое биение крови в висках. Рэлек слушал его, до боли стискивая пальцами рукоять сабли, спина взмокла от холодного пота…

— В дом пошёл сам Коготь, с ним Юрден и Нейт. Мы снаружи ждали с самострелами. После тех тургов все сами, как тетивы натянутые. И тут Носач выволакивает на крыльцо девчонку… Красивую… Волосы — как грива у вороного… Он её, ублюдок, прямо с крыльца — наземь, ребятам под ноги. И говорит со смешком: «Только не деритесь, бесы. Разыграйте по-честному, кто первым будет». Я сперва подумал: ослышался, а тут из дома сам Коготь вышел… и первым делом на меня уставился. Глаза у него… В общем, понял я всё без слов: «Дёрнешься, Красавчик, тут и ляжешь. И даже зарывать никто не станет». Знаешь, Тихоня… надо было там лечь тогда… Хоть умер бы, как жил до того… солдатом бы умер, не тварью… Но в тот день… стою перед Когтем, рука к сабле тянется, а в голове одна-единственная мысль: «После всего, что пережил, подохнешь, как пёс, от рук своих же товарищей! Кому что докажешь-то?! Не дури!»

Лицо Вельда скривилось в усмешке, больше похожей на гримасу боли.

— Коготь тогда всё верно рассчитал с этой девчонкой. Больше за его спиной никто ни полслова не пикнул. Да и тургов больше не видели. Через три дня были уже на порубежье…

— Через день, — возразил Рэлек почти машинально. — Это самое большее.

— Три, Тихоня, три. Я те дни помню, как… Что? О чем ты?

Ангвейл будто очнулся, его взгляд снова сосредоточился на Рэлеке. В плавильном котле тоски всплыло недоумение.

— Домик среди Пустошей, — сказал Рэлек, помедлив, — полдюжины яблонь, колодец. Я был там шесть дней назад. И твою чернявую тоже видел.

— Врёшь! — выплюнул Красавчик, рывком поднимая рапиру. — Врёшь! Она умерла тогда! Коготь приказал за собой прибрать и я… Я сам!.. Лично!..

— Вердаммер хинт, — прошептал Рэлек. — Ты…

— Что, что мне оставалось?! Коготь сказал: «Если ты этого не сделаешь, Ангвейл, то не сделает никто». Понимаешь?! Они собирались всё там сжечь! Они сожгли бы её! Живьём!

— Ясно, — Рэлек усмехнулся с горечью. — Ты ей мучения облегчил, выходит… Мне тоже так подсобишь, а? Мучения мои прекратишь?

— Что ты знаешь о мучениях, кретин?! Каждую ночь — вереск! Проклятый белый вереск! Каждую ночь!..

— Да, каждую ночь… Очень знакомо, Анг. Я теперь тоже его вижу, тот вереск. Каждую ночь. Глазами той девчонки и её брата. Всё, что они, вижу и чувствую.

Красавчик замолчал, он теперь лишь беззвучно хватал ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Оружие дрожало в его руке.

— Ты знаешь, что испытывает человек, которому продырявили печень ножом? — слова Рэлека били наотмашь, хлестали по медленно багровеющему лицу пьяницы, не давая перевести дух. — Ты знаешь, что чувствует женщина, когда её насилуют поочерёдно пять мужиков? Жаль, ты не знаешь… Я умру — придёт другой, Анг. Мстительный дух, что вы породили, уже не успокоится. Не донимал он вас эти годы? Ну, так теперь уж достанет. Теперь уж он наверняка знает, где вас искать. Я первым пришёл сюда. А кто придёт вторым, Анг?

— Нейт… — просипел Красавчик. — Щербатый сказал… тебя пастыри подослали…

— Нейт мёртв. Уже полчаса как мёртв.

Рапира со звоном покатилась по полу. Закрыв глаза ладонями, Ангвейл покачнулся. Потом его руки бессильно упали, а сам он сгорбился, обмяк, разом превратился в спившегося жалкого старика.

— Куннвенд, — прошептал он и вяло кивнул на лежащее за столом тело. — Его ты тоже уложил. Блэнка ещё три года назад на охоте кабан запорол. Дрожек осенью от лихорадки помер. Всего трое осталось. Что мне делать, Тихоня? Я — мертвец на побегушках у Когтя, я на него даже руку поднять не могу. Но если ты скажешь: «Пойдём со мной»… наверное, я пойду. Ненавижу его… и боюсь. Держит он меня… вот так.

Рука Ангвейла сжалась в кулак.

— Сколько людей охотятся за мной? — спросил Рэлек сухо.

— Не знаю. Щербатый всё суетился… Кажется, он не успел упредить Когтя про тебя; взял тех, что были под рукой, велел нам троим сюда идти и здесь тебя ждать, сам хотел перехватить вас с «чёрным» по дороге… Похоже, он вас таки встретил, а?

— Встретил, — согласился Рэлек. Гул в голове утих, напряжение спало, на смену им пришли усталость и опустошение. Нужно было уходить. То, что до сих пор никто не явился на шум, ещё не значит, что сюда не явятся в любую минуту. Как уходить? Через главный вход трактира? Через окно в коридоре, что выходит на двор?

— Где Кладен живет?

— На востоке, в прежнем особняке наместника. Если прямо от дверей ратуши идти, никуда не сворачивая… в общем, не ошибёшься, когда увидишь… Что мне-то делать, Тихоня? Скажи… или сделай просто…

В голосе Ангвейла Вельда тлела надежда. Надежда давно сломленного, не принадлежащего себе человека. Надежда самоубийцы, желающего умереть, но не способного броситься на обнажённую сталь. Рэлек смотрел на него и пытался отыскать в своей душе каплю сочувствия или хотя бы унизительной для мужчины жалости, пытался понять и простить… простить за тех двоих, для кого бывший красавец и пламенный защитник женщин ничего не сделал четыре года назад. Вероятно, и не смог бы вовсе… но он даже не попытался.

— Найди камень потяжелее, — сказал Рэлек. — Пойди к реке. И утопись.

Он повернулся и вышел.

* * *

Что он делал? Куда шёл? Рассудок холодно и равнодушно уводил его прочь — по пути, который вёл в никуда, с которого для бывшего «мотылька» попросту не было выхода. Глупо. Нелепо. Он никак не мог найти хотя бы один весомый аргумент в оправдание принятого решения. Это временами даже забавляло — ровно настолько, насколько может забавлять собственное безумие в минуты просветления сознания. То ли плакать впору, то ли истерически хохотать. Ведь если рассудить благоразумно…

Лас Кладен втайне делает порох, нарушая самый строгий из запретов Бастиона. Похоже, герцог Куно всерьёз подумывает изменить существующий порядок вещей и отнять у «чёрных» то, что те держали в своих руках без малого три сотни лет. Есть ли до этого дело Рэлеку? Да никакого!

Чёрных пастырей весьма интересуют тайны телесного совершенства и долголетия некоторых выродков. Ради этих тайн они готовы раскошелиться… Ну и бес с ними, пусть ищут сколько угодно. Но только сами, без Рэлека.

Опять же, некий выродок желает отмщения Ласу Кладену и ещё двоим, оставшимся из злополучной семёрки. Имеет ли человеческая душа право на это? Конечно, имеет. Но ведь не его, Рэлека, эта месть. Нет, не его.

Так какого беса он и теперь не убрался из города, не использовал тот мизерный выигрыш во времени, который у него ещё имелся после разговора с Красавчиком? Вместо этого он нашёл старый дом на окраине Глета, незаметно пробрался внутрь и затаился в ожидании ночи… Зачем?

Он сам себе боялся признаться: что-то после рассказа Анга в нём изменилось. Необратимо. Окончательно. Будто поселилась в глазу маленькая соринка, которую не вымыть водой и не выплакать со слезами, о которой не забыть ни на мгновение и с которой мир уже не получается видеть прежним.

«Возвращайся», — сказала ему девчонка из «кукольного домика». Посылая Рэлека на верную гибель, она зачем-то просила его вернуться…

«Ответь мне, призрак, поселившийся в моей голове! Скажи, зачем тебе нужно вернуть Тихоню Рэлека, «ночного мотылька», убийцу?! Я вполне мог бы оказаться одним из тех, что когда-то принесли в твой дом унижение, боль и смерть. Но я опоздал на четыре года, пришёл один, и мне всего-то было нужно от тебя — напиться воды. Ты дала мне много больше; дала то, о чём я тебя не просил… А потом отправила нести смерть за тебя, напутствуя единственным словом: «возвращайся». Я не понимаю!»

Он устало тряхнул головой, прогоняя все лишние, бесполезные теперь уже вопросы. Выглянул во двор, густо заросший сорной травой и заваленный всяким хламом. Темно — хоть глаз выколи, но туман как будто слегка поредел. Будь у него под рукой наручные часы старика Дмирта, они, верно, показали бы около трёх ночи. Самое время выходить.

Саблю Рэлек осмотрел ещё с вечера. Было бы неплохо подправить ее точилом, но точило так и осталось лежать в трактире, в походном ранце, вместе с крепкой веревкой, мотком шнура из конского волоса, сменой сухого белья и пятком метательных ножей. Всё это сейчас пригодилось бы… ну да чего уж теперь сожалеть. Деньги, и те оставил, уходя. Словно заранее рассудил: «больше они мне не пригодятся»… Рэлек повертел эту мысль в голове так и сяк, хмыкнул и выбросил за ненадобностью. Достал гасило, подёргал шнурок. Узел держал крепко. Конечно, на ширину ладони покороче стало, ну да ничего, сойдёт и так. Проверил нож за голенищем. Вспомнил о брошенном в «Тёмном прыгуне» самостреле, но жалеть не стал — в предстоящем деле помехи от этой игрушки достало бы больше, чем пользы. Хуже всего, что не поспал ни часа, побоялся — снова ударит кошмар, заставит сделать какую-нибудь глупость… раньше времени сделать, наспех.

Он подошёл к рассохшейся бочке, стоящей под водостоком, зачерпнул дождевой воды и умыл лицо. Ну, вот и всё. Конец ожиданию…

— Не ходи туда…

Сказать по совести, Рэлек всё-таки вздрогнул, хотя настоящего страха в этот раз и не было. Пожалуй, чего-то в этом роде он подспудно ожидал после того, первого её появления перед трактиром. И даже успел на досуге обдумать кой-какие детали встречи с «туманным призраком».

— Любопытно, — протянул он, удивляясь собственному спокойствию, — тебя кроме меня ещё кто-нибудь увидеть может?

— Не ходи туда, — повторила девчонка, не обращая внимания на его вопрос. — Не надо… Прошу…

— Как же так, девонька? — Рэлек заставил себя усмехнуться. — То тебе надо, то не надо. Я уж было решился сходить, ублажение душе твоей сделать.

— Не надо… И не было надо… Мне — не было… Это всё брат… Он так и не простил… Мало его осталось, прежнего…

Голова, будто отлитая из дымчатого стекла, опустилась, качнулась горестно.

— Ни за себя не простил, ни за меня… Мою боль себе взял, и только её сохранил… Я просила, звала… Нет его больше, одна боль осталась… Всё ходит вокруг города, случая ждёт… Дикий совсем… Когда приходит — не говорит, лишь смотрит издалека… Потом снова уходит, не подпускает близко… И вот, тебя дождался… Через меня в тебя проник, нашу боль тебе передал… А я не хочу… не хочу…

— Ты не привидение, — окончательно решил для себя «мотылёк», — не бесплотный дух. Я тебя вижу и слышу лишь потому, что ты в моей голове засела. Верно ведь?

Девчонка медленно кивнула.

— Я теперь знаю, кто ты. Тело выродка, душа человека… Там, в твоём доме меж нами было… по-настоящему?

— Да…

— Чего же ты от меня теперь хочешь? — в горле у Рэлека стало вдруг сухо.

— Возвращайся, — попросила она. — Брат сильнее меня, но ты тоже сильный… мы справимся вместе… Видишь, я уже смогла, сумела к тебе пробиться… Я заберу нашу боль обратно… Всю заберу, до капли… Ты не виноват… Ты ничего нам не должен… Вернись, прошу тебя… Я — не дух, не призрак… Я… просто хочу, чтобы ты вернулся… живым…

Рэлек слушал звенящий в его голове голос и молчал.

* * *

«Смотри, Рэлек! Вон там — Великий Ковш! Им из Млечной Реки черпает Седая Росомаха, кормит своё дитя…»

Эрвель тычет пальцем в небо, его голос полон восторженным вдохновением мальчишки, проведшего детство в городской библиотеке и впервые увидевшего море.

«Здесь изумительное небо, Рэлек! Такое глубокое и чистое…»

«Под утро придет буря, Эр. Тучи, ливень».

«Правда? Жаль… Ничего, завтра опять будет ночь. Грозы здесь не слишком часты».

«Мне передали приказ, Эр. За два часа до рассвета идём на приступ».

Эрвель смотрит недоверчиво, но он давно уже знает: такие шутки не в обычаях друга.

«Ну и ну… Кто-то в ставке тронулся умом».

Резонное предположение. Все знают, что штурмовать Зейн — сущая бессмыслица. Ещё какой-нибудь месяц и город сам откроет ворота, потому что через два месяца у людей из гарнизона едва ли хватит сил даже взмахнуть белым флагом. Сейчас за высокими мощными стенами уже валятся с ног от голода и жажды простые горожане, но солдаты пока ещё могут не только поднять алебарду, но и опустить её на голову лезущему вверх северянину.

«Наверное, полковник ещё не знает. Когда ему передадут эту чушь…»

«Приказ отдал офицерам сам Коготь. Лично».

«Вот как… — Эрвель думает несколько секунд, спокойно интересуется: — Что ещё?»

«Штурм начнём, когда налетит буря. В темноте, без факелов. В первой волне — только «мотыльки». Задача: пробиться к воротам, открыть их и удержать… Каганат стягивает силы к Ченгри, туда идут «Сыны Ветра». Нам нужно развязать себе руки здесь, у Зейна, и успеть в Ченгри к началу веселья…»

Говоришь, и сам себе не веришь. Отлично понимаешь: чтобы удержать в осаде эту пыльную дыру, хватит и пары полков лёгкой пехоты. Под стенами есть риск оставить куда больше — боевой дух гарнизона ещё не сломлен, в городе ещё надеются на подход «Сынов Ветра», они будут драться, как бешеные… Эрвель ничего не спрашивает и не выказывает удивления, он и сам всё это прекрасно знает. Но в глазах его тлеет невысказанный вопрос.

«Коготь сказал… приказ военного совета Парламента».

Ты словно оправдываешься… Оправдываешься перед другом за кого-то, кто в сотнях лиг отсюда принял решение бросить вас на самоубийственный штурм. Оправдываешься перед ним за вашего полковника, который почему-то не разорвал проклятую бумагу и не сказал курьеру, как когда-то перед переправой через Тонгольский пролив: «Сожалею, что вы не успели доставить этот приказ вовремя, гонец». Оправдываешься за самого себя, потому что ты — офицер, и приказ он вынужден слышать не от Кладена, а именно от тебя… сухие, не допускающие сомнений слова:

«Готовьте свое отделение, капрал Фабр».

«Да, мой лейтенант!» — лицо Эрвеля становится нарочито строгим, он вытягивается в струнку и отдаёт честь… а потом уже весело подмигивает и улыбается: «Не грусти, Тихоня. Это всего лишь бой. Один из многих».

И ты находишь в себе силы улыбнуться в ответ: «Да, Эр. Ты прав. Это всего лишь бой…»

* * *

«Дело уже не только в тебе, девочка… Но и не только во мне… Так странно всё переплелось…»

— Не ходи туда… — она почти умоляла. — Ты ничего мне не должен… И брату ничего не должен… Ничего… Никому…

— Ты не понимаешь, — Рэлек покачал головой. — Если бы я убил его ещё тогда… Вердаммер хинт!

Он легко представил её стройную фигурку не сотканной из седых невесомых прядей, а во плоти — смуглую, гибкую, сладостно выгибающуюся под его ласками. Он помнил её волосы, разметавшиеся по колючему, набитому сеном матрасу. Помнил её горячую кожу. Помнил сладость её губ и глаза, полные желания… Тело фельха. Изменчивая плоть выродка, ставшая для души человека податливой глиной. Из этой глины четыре года назад душа слепила саму себя. Стройную. Обманчиво хрупкую. Чернявую… Она и сейчас такая, как в день своего второго рождения. Она, если верить Вольду, и через двадцать лет останется точно такой. Она по человеческим меркам почти бессмертна.

Рэлек со вздохом запахнул плащ. Холодно и сыро. Но туман уже рассеивается. Нужно спешить.

— Мне пора. Прощай. И прости.

Как и вечером накануне, он шагнул прямо сквозь туманную фигуру. По коже протянуло слабым холодком, и показалось, прямо в уши шепнуло почти беззвучно: «Возвращайся!»

«Как уж сложится, девочка, как уж сложится…»

— Не грусти, — буркнул он, не оборачиваясь. — Это всего лишь бой. Один из многих.

* * *

Особняк наместника располагался в восточной части города — в самом богатом квартале. Сам по себе он напоминал маленькую крепость: каменный забор в два человеческих роста, по углам — башенки для стражи. За ограду Рэлек, ясное дело, не заглядывал, но примерно представлял себе, что может его там ожидать. Наверняка, это будут патрули с собаками и одиночные охранники во дворе. Сам дом тоже обходят. И уж конечно служба в особняке поставлена по высшему разряду, иного у Кладена просто быть не может. Что ещё? Наёмный чующий? Нет, никогда Коготь не доверял ментатам и вряд ли изменил этому своему правилу. Личная охрана? Вот это может быть. Сомнительно, чтобы была она велика, и всё же…

«Сила бесовская, к таким делам готовятся не одну неделю! Что я могу сейчас придумать хитрого да умного?! Ничего! Ну, так и нечего мудрствовать! Всё просто и безыскусно: вошёл-вышел! Точка!»

Он сел на корточки и закрыл глаза. Расслабился. Выровнял дыхание. Потом спокойно, но быстро перешёл в состояние сосредоточения. Мысленно осмотрел себя изнутри. Волевым напряжением собрал в животе все свои силы, телесные и духовные, стянул воедино всего себя, сжал в маленький, но очень горячий ком… и, разом ослабив давление, разогнал духовный жар по жилам. По коже пробежала тёплая волна, в голове зашумело, как от порции хмеля, но тут же наступила потрясающая кристальная ясность. Теперь следовало особым образом напрячь и «встряхнуть» каждую мышцу, в каждый сустав вложить лишнюю толику силы и гибкости…

Закончив, он потянулся, как кот, открыл глаза и упруго вскочил. От прежней усталости не осталось и следа. Позже она вернется сторицей, но сейчас всё тело прямо-таки звенело от наполняющей его бодрости.

Рэлек скинул плащ прямо на мокрую траву и забросил ножны с саблей за спину. Подпрыгнул, проверяя, удобно и надежно ли прилегает к телу небогатое снаряжение. Всё было в порядке.

Судьба хранила тебя все эти годы. Стрелы и мечи врагов едва касались плоти, болезни обходили стороной. Не к этой ли ночи берегли тебя, воин? Не для этого ли дела? Рэлек глубоко вдохнул, медленно выдохнул, мысленно улыбнулся сам себе:

«Ну, Тихоня, Ясного Неба тебе в помощь…»

* * *

Тумана вокруг ещё достаточно, чтобы не беспокоиться о сторожах на башенках. Молнией проскакиваешь улицу и с разбегу — на стену. Два толчка ногами от каменной кладки, миг полёта… пальцы на пределе дотягиваются до верхней кромки стены…

Отлично! Теперь можно просто повисеть на руках и послушать. Различаешь поскуливание собаки и шаги двух охранников, всё на приличном удалении от тебя. Подтягиваешься, быстро осматриваешься и мягко прыгаешь вниз — в аккуратный садик, засаженный вишнями, черёмухой и розовыми кустами. Снова слушаешь… Тишина. Пока везёт — попал прямо между проходами двух патрулей. Но что дальше?

За деревьями высится тёмная громада особняка. Три этажа, два обширных крыла… В каком из них прикажете искать покои Ласа? Полагаясь на одну лишь удачу, легче отыскать собственную могилу, чем нужную тебе цель. Медлить, однако, нельзя. Если какая-нибудь из собак окажется достаточно близко, чтобы учуять чужого — пиши пропало. Что у нас с окнами? Нет, все закрыты — оно и неудивительно, по такой-то погоде. Подвалы? Без надежного плана дома искать их просто глупо. Значит, остаётся только крыша.

Перебегаешь покрытую мелким гравием дорожку, ныряешь через невысокие кусты неизвестных тебе цветов и оказываешься рядом с домом. Касаешься рукой каменной стены. Камень — это хорошо. И тихо, и надёжно. Каких-нибудь три этажа — сущая ерунда. А вот что на крыше? Черепица? Долезем — узнаем…

Рука… Нога… Рука… Нога… Больше одной конечности за раз от стены не отрывать, сильно не торопиться, но и не думать долго. Рука… Нога… В одном из проплывающих мимо окон второго этажа вдруг вспыхивает огонёк свечи…

Стоп! Пальцы впиваются в шершавую холодную кладку. Ноги врастают в камень. Вердаммер хинт! Огонёк замер прямо напротив окна… приближается… Неужто, заметили?! Приглушённо скрипит железная щеколда… медленно, как во сне, распахиваются створки… Приказ рассудка запаздывает, мышцы сами бросают тело вперед, прямо в открывшийся узкий проём… кулак впечатывается в полное изумления лицо, обрывая в зародыше вскрик… Хруст ломающейся переносицы, глухой шум падающего тела, скрип дернувшейся ставни… Силы бесовские, как нелепо всё вышло! Спрыгиваешь на пол и застываешь в неподвижности…

Десять секунд… Двадцать… Тишина… Проклятье, неужели дуракам и впрямь везёт?!

Склонившись над бездыханным телом, вытянувшимся на полу, понимаешь: везёт. И ещё как!

* * *

— Открой глаза, Носач. Я знаю, что ты уже проснулся.

— Чтоб ты сдох, Рэлек, пёс помойный, — простонал бывший адъютант Ласа Кладена, садясь у стены. Он сплюнул на блестящий паркет кровь, пошевелил мышцами лица и скривился: — Ты же мне нос сломал, скотина.

— Твой клюв давно пора было свернуть. И почему никто из ребят не сподобился?

— Пытались многие, — заметил Юрден с угрозой.

— Надо не пытаться, а делать, — отрезал Рэлек. — Пусть меня спросят, я покажу, как надо.

Юрден шмыгнул разбитым носом. Кровь, стекая по его подбородку, расплывалась тёмным пятном по голубой рубашке с кружевным воротом. Окно Рэлек уже предусмотрительно прикрыл, а упавшие на пол трубку и кисет поднимать не стал. Заметив их, северянин потянулся — подобрать.

— Он всё так же не любит табачного дыма?

Рука, протянутая к трубке, застыла в воздухе.

— На дух не выносит, — буркнул сердито Юрден. — Стал бы я бегать… Тьфу! Гадство!

— Тогда Коготь этажом выше отдыхает, едва ли в другом крыле. И окнами не в сад, а на двор… Верно говорю?

— Какого беса тебе здесь нужно, недоумок?!

— Ты язычок-то придержи, — попросил Рэлек ласково, демонстрируя побитому сослуживцу его же собственный кинжал. — Не нужно меня злить, Носач. Знаешь ведь, я не промахнусь.

— Ты тоже меня знаешь. Я Ласа не предам. Хочешь кончить — кончай прямо здесь.

— Не поверишь, — Рэлек прищурился, — всегда хотел узнать предел твоей преданности Кладену, Носач. Времени у меня ещё есть немного. А как с тобой договорю, просто пойду наверх и положу всех, кого там найду.

Юрден сверкнул на него исподлобья полным ненависти взглядом, потом отвернулся.

— Какого… ты от меня хочешь?

— Кто там с ним?

— Хиз.

«Помню его, — подумал Рэлек, — добрый рубака, но не слишком сообразительный».

— Кто ещё?

— Жена.

«Коготь женился? Вот так новость…»

— …Ещё две собаки. Бадернские волкодавы. Чистокровные, — Юрден едко усмехнулся. — Прямо с ними в комнате. Ничего у тебя не выйдет, Тихоня. Эти кобельки тебе не по зубам.

— Не твоя забота, — огрызнулся Рэлек, вовсе не обрадованный новостью. — Расскажи, что есть на этом этаже.

— Гостевые комнаты, в основном. Сейчас они пустуют.

— Сколько сторожей обходят дом?

— Четверо. Попарно, каждый час.

— Давно был последний обход?

— Не знаю… минут за десять до того, как ты меня вырубил.

— Хорошо. Что ещё мне стоит знать?

— Сдавайся по-хорошему, — Юрден сплюнул ему под ноги. — Или сдохни.

— Выбор небогатый. Но я ещё подумаю. Теперь пойдём, покажешь мне комнату под спальней Кладена.

Он поднялся на ноги, подождал пока встанет бывший адъютант… Бывший… Верно говорят: бывших солдат не бывает. От Юрдена вполне можно было ожидать какой-нибудь пакости. Но, видать, не чувствовал в себе уверенности Носач, не стал рисковать — спокойно отвёл Рэлека в шикарную «зелёную» спальню, размерам которой мог бы, наверное, позавидовать трапезный зал небольшого кабака.

— Если Кладен не над нами спит, я вернусь, — пообещал Рэлек.

— Прямо над тобой его кровать, — огрызнулся Юрден. — Иди, проверяй, неудачник! Сам не знаешь, Тихоня, от чего ты отказался, ухлопав Нейта. Думаешь, твои пастыри дадут тебе больше? Ха!.. Впрочем, ты-то от них вовсе ничего не получишь. До полковника тебе не добраться. Никаких шансов!..

— Меня не пастыри послали, — Рэлек смотрел на него, ощущая в душе ледяное спокойствие. — И не Парламент. Вы все ошиблись. Потому, что всё забыли. Один только Анг ещё помнит…

— Забыли? — Юрден озадаченно нахмурился. — О чём забыли? Причём здесь этот пьяный дурак?

— Четыре года назад. Пустоши. Дом, сад и колодец. Парень и девушка. Помнишь, Носач?

Рэлек смотрел прямо в глаза Юрдена и, когда там, наконец, отразился страх, резко подался вперёд.

— Не… не может быть!.. — выдохнули окровавленные губы.

— Вспомнил? — спросил Рэлек, левой рукой сжимая горло северянина, а правой погружая в его тело кинжал. — Вспомни их лица, Носач! Думай о них, мразь! Думай!..

Когда последние искры жизни погасли во взгляде Юрдена, он буквально заставил себя разжать пальцы… Потом подошёл к кровати и минуты две старательно вытирал руки о шёлковое изумрудно-зелёное покрывало. Внутри было пусто и… хорошо.

— Как после ночи любви, — буркнул Рэлек. Собственная шутка ему не понравилась, она отдавала горечью и трупной гнильцой, от неё веяло непристойностью.

«Проклятье! Мне это не должно, не может нравиться! Я просто делаю… то, что должен!»

И дело его отнюдь ещё не было завершено.

* * *

Сперва он осторожно поднялся наверх. На широкой мраморной лестнице было пусто. И коридор перед заветной спальней тоже пустовал. Мысленно послав проклятие покойному Юрдену, Рэлек собрался уже подойти ближе, когда услышал чей-то глубокий вздох, и только тогда смекнул: охранник скрыт от него стоящей возле окна пузатой напольной вазой. Наверное Хиза можно было успокоить без лишнего шума… если бы не псы. Эти-то наверняка почуют чужака, стоит лишь подойти поближе к дверям… Нет, не пойдёт. Придётся действовать так, как задумал раньше.

Он спустился вниз и вернулся в «зёленую» спальню. Если Юрден не соврал, до обхода ещё есть, самое меньшее, минут пятнадцать. Должно хватить в самый раз. Он снял со стены масляную лампу и аккуратно полил её содержимым огромную постель, ковёр и гардины. Опустевший светильник бросил на труп северянина. Потом сходил в коридор за другой лампой, в которой плескался узкий язычок живого пламени. Скоро это пламя переселилось на ковер и бодро побежало к испачканному маслом и кровью изумрудному покрывалу.

— Прощай, Носач, — бросил Рэлек безучастному мертвецу и покинул быстро заполняющуюся дымом комнату.

Первыми, как и следовало ожидать, почуяли неладное собаки. Из спальни Кладена послышалось приглушённое рычание, разом перешедшее в яростный лай. Что-то крикнул, перекрывая собачий «дуэт», мужской голос, ему ответил женский, полный тревоги. Из-за вазы на середину коридора выскочил высокий и широкоплечий здоровяк в короткополом камзоле и узких чёрных рейтузах, из-за которых ботинки на его ногах казались непропорционально огромными. Хиз? Похоже на то…

«Теперь мой выход», — решил Рэлек и вывалился из-за угла, надсадно кашляя и хватаясь за стены.

— Пожа-а-а-ар! — просипел он, задыхаясь. — Гори-и-и-им!

Хиз выругался в голос, метнулся было навстречу Рэлеку, но тут же замер, услышав, как за спиной распахнулась дверь. Лас Кладен в наброшенном наспех пёстром махровом халате остановился на пороге собственной спальни, обернулся и повелительно бросил за спину:

— Оставайся здесь, Мельна, и не пускай собак из комнаты.

«Вот и славно», — Рэлек, продолжая кашлять и пошатываться, быстро приближался к обернувшемуся на хозяина Хизу.

— Что за бардак творится в доме? — рявкнул, между тем, на охранника Кладен.

— Не знаю, господин Лас, — пробасил тот, недоумённо пожимая плечами. — Я…

Он вдруг поперхнулся, выпучил глаза и повалился вперёд — ничком на покрывающую паркет сиреневую ковровую дорожку. Лас Кладен мгновенно остановился, буквально застыл на месте. Высокий, стройный, короткие волосы аккуратно причёсаны — будто и не спал вовсе… Даже сейчас, в этом халате, покрытом какими-то неопределённо-цветастыми узорами, полковник не выглядел нелепо. И растерянным он тоже не выглядел. Равно как и испуганным.

— Рэлек, — его брови чуть изогнулись, в голосе зазвенел неприкрытый сарказм. — Вот так сюрприз.

— Давно не виделись, полковник, — слова почему-то давались с трудом. Будто взгляд серых глаз сдавил ему глотку.

— Кажется, ты пришел попрощаться, Рэлек? Должен признать, оригинальный выбор способа самоубийства.

— Не более оригинальный, чем ты выбрал тогда для нас, полковник. Там, под Зейном…

* * *

…Вой ветра, гул падающей с небес воды, треск дерева под ногами… штурмовая лестница выгибается тонкой былинкой… люди-муравьишки молча сыплются вниз — в зыбкую от ливня тьму под ногами…

— Э-эрве-е-ель! Не-е-е-ет!!!

Мертвенно-бледное лицо… губы с усилием складываются в подобие улыбки…

— Всё… проходит… дружище… Прохожу… и я…

— Будь он проклят, ублюдок! Я убью его! Убью-у-у-у!!!

— Брось… не его… вина…

— Эрве-е-ель!!! Ты не умрёшь, сукин сын!!! Слышишь меня?!

— Звёзды… — серые губы улыбаются, а глаза смотрят куда-то вверх, сквозь Рэлека, сквозь клубящиеся чёрные тучи. — Росомаха… Дракон… Щит Гиганта… видишь их… дружище?

— Кла-а-аде-е-ен!!! — разрывает глотку, поднимается над пылающим городом отчаянный, полный ненависти крик. — Будь ты проклят, Ла-а-ас Кла-а-аде-е-ен!!!

* * *

— Знать бы тогда, зачем… Эх, знать бы…

— И что бы ты сделал? Вызвал бы меня на дуэль? Попытался бы убить на глазах у десятка офицеров? Нет, ты бы просто умер ещё тогда, четыре года назад. И потом, какая разница, послал «Мотыльков» на штурм приказ Парламента или лично я сам? Зейн нужно было взять — он оттянул бы переговоры о мире ещё на месяц, а Куно хотел развязать себе руки как можно быстрее. Если бы не принял решение я, это сделал бы кто-то другой. Твоя месть мелка и смешна, Рэлек. Она не имеет смысла. Ты мстишь не человеку, а системе, самой исторической неизбежности…

«Он прав, — кольнуло в сознании, — всё это ничего не даст. Кладен или кто-то другой — мир не изменить, выдернув из пирамиды всего лишь один, пусть даже большой и крепкий кирпичик… Но кто сказал, что я хочу изменить целый мир?»

— Дело не в системе, полковник, — он сказал это уже спокойно, без прежнего усилия. — Дело только в тебе. Целитель Вольд. Девчонка из Пустошей. Капрал Эрвель Фабр. Ещё три с лишним сотни «мотыльков» под стенами Зейна… Кто-то уже должен тебе сказать «стоп», сволочь.

Что-то изменилось в серо-стальных глазах. Что-то дрогнуло едва уловимо…

— Я безоружен, — Лас Кладен развёл руки в стороны. — Ты ведь дашь мне шанс, Рэлек? По старой памяти…

Рэлек резко взмахнул рукой. Нож, свистнув в воздухе, вонзился наместнику Глета точно в правую глазницу.

— Дать врагу оружие — это для дураков, — сказал он, наблюдая, как падает тело в цветастом халате. — Ты сам так учил нас, Коготь. Забыл?

Издалека уже приближались крики людей, где-то на улице пронзительно звенел медный колокол. Нужно было бежать, не теряя более ни секунды, и без того разговор с Кладеном вышел неоправданно долгим… Но он всё стоял и смотрел на эту кучу махрового тряпья, в которую превратился человек, так много когда-то значивший в его жизни… Совсем недавно ещё значивший…

«Вот и конец… Ты доволен, брат «справедливец»? Теперь-то ты доволен?»

«Беги-и-и-и!!! — пробился откуда-то изнутри отчаянный призыв. — Беги оттуда, Рэлек!.. Прошу!..»

Он вздрогнул и, кажется, немного пришел в себя. Растерянно огляделся, пытаясь решить, что ему делать теперь, и понимая с неожиданной ясностью: бегство ни один его план попросту не предусматривал… В этот самый миг дверь спальни четы Кладенов снова распахнулась, и в коридор шагнула женщина — высокая, очень красивая, с длинными светло-каштановыми волосами, сбегающими по плечам. Увидев тело мужа, она отшатнулась, вскинула руку к распахнутому в ужасе рту… А потом из-за её спины вылетела огромная чёрная тварь и с рёвом бросилась на убийцу хозяина.

Выхватить саблю уже не было времени, Рэлек рванулся в сторону, чудом увернувшись от оскаленной пасти… И столкнулся со вторым псом, всего на пару секунд отставшим от собрата. Чудовище прыгнуло ему на грудь, метя клыками в горло, Рэлек успел ещё схватиться за могучую шею волкодава… а потом его просто смело с места, он врезался во что-то спиной, услышал треск дерева и звон бьющегося стекла, и полетел, кувыркаясь, куда-то вниз… вниз…

Удар о землю, едва не выбивший из него дух… Пронзительная боль в правой ноге… Жалобный стон откуда-то снизу… Под руками что-то тёплое и мокрое… Резкий запах свежей крови бьет прямо в нос…

Ему опять повезло: он упал прямо на собаку, смягчившую удар о землю. Дважды повезло: пёс, послужив для Рэлека подушкой, сам падения с третьего этажа не пережил. И на этом везение закончилось; подняться с мёртвой зверюги ещё удалось, но бежать со сломанной ногой — на такое разве что «душеловы» способны.

Стискивая зубы от страшной боли, он проковылял несколько шагов и тяжело прислонился спиной к стене. Рванул из ножен саблю. Охранники уже бежали к нему слева и справа, Рэлек их ещё не видел за кустами, но они-то наверняка не проморгали его короткий, но захватывающий полёт. Сколько их там? Трое? Четверо? Никакой, в сущности, разницы. Сразу со всех сторон не сунутся — и на том спасибо. А остальное… Никаких иллюзий касательно своей судьбы Рэлек не испытывал. Свой запас чудес он вычерпал до дна, без остатка.

«Рэлек! — заполошно кричал, надрывался в его голове отчаянный женский голосок. — Не смей сдаваться, Рэлек!.. Он рядом, у самого города!.. Брат!.. Месть его здесь больше не держит!.. Ты можешь уйти в его тело, Рэлек!.. Ты можешь вернуться ко мне!.. Можешь остаться со мной!..»

«Вердаммер хинт! — Рэлек хрипло рассмеялся, в горле почему-то саднило, глаза застилала солёная влага. — Чудеса-то, кажется, ещё только начинаются! Убейте меня, и я стану ещё сильнее! Я, Рэлек из Гезборга, восстану из праха, чтобы жить долго и счастливо, не болея и не страдая от ран! Буду целый век бегать по Пустошам, водить за нос ментатов Бастиона и жрать морковку с яблоками! А может, целых два века?! Сколько вам отпущено, славные выродки-душеловы, бывшие люди, нынешние пустые сосуды для чужих неуспокоенных душ?! У вас внутри так много свободного места! Сколько нужно одной единственной человеческой душе?! Всего лишь одно единственное заёмное тело!.. Которое, даже если удавиться захочешь — не удавится, выживет вопреки твоей же собственной воле! Убейте меня, ублюдки, я вернусь к вам снова в мощи и славе, и каждому воздам по заслугам его!»

«Рэлек! — рыдала издалека чернявая хозяйка «кукольного домика». — Не уходи!.. Прошу тебя!.. Верни-и-и-ись!.. Не умира-а-ай!..»

Сквозь цветущие кусты проломился здоровенный парень лет двадцати, свет факела отражался в зеркале начищенного пехотного панциря, кроваво дрожал на острие длинной рапиры. Заметив раненого «мотылька», он торжествующе вскрикнул, но горячку пороть не стал — начал подступать медленно и осторожно, выставив оружие перед собой. Следом из кустов, нещадно бранясь на колючки, уже лез второй стражник.

— Эй, подходите смелее! — крикнул им Рэлек. Он оттолкнулся от стены и легко выбросил саблю вперёд — навстречу первому удару. — Ну же, не бойтесь! Или вы, недоноски, тоже хотите жить вечно?!

Эпилог

Снег сошёл на прошлой неделе. Залежался он в этом году, что и говорить, но всё когда-нибудь заканчивается, кончилась и зима. И это хорошо — холодная дева загостилась, не зная меры, утомила хозяев.

День ото дня становилось всё теплее. И солнышко пригревало совсем по-весеннему, и птицы щебетали громче, и даже вода, кажется, журчала веселее. Чудное время — весна. Чудное и чудное. Всё вдруг начинает радовать глаз: и свежая зелень на склонах, и блеск реки, и солнечный свет в оконце. Благодать, да и только! Скоро оденется листвой лес, а Пустоши покроются цветным разнотравьем. Весна на порубежье — лучшая пора.

Десять дней назад, аккурат во время самого последнего отчаянного снегопада, Мильху Земичу стукнуло полвека. Почтенный возраст, надо заметить. Солидный. Пришлось даже гостей собрать в кои-то веки, никак отбиться не вышло от застолья. Однако ж, вопреки обыкновению, не пожалел. Славно так посидели, по-доброму. Приняли вишневой наливочки из прошлогодних запасов, закусили варёной картошкой. Вдовица Свилена расщедрилась на двух жареных кур, Ким и Ланга — ближайшие соседи, с коими вечно делил старую яблоню, — принесли огромный сметанник. Заглянул и староста, махнул стопку «чтоб именинник здоровьем был крепок», потом вручил «от всего, значит, обчества» настоящий самовар, двухведёрный. «Ты, Мильх, муж степенный, достаточный… Вот и подарочек тебе, значит, со значением… Хм… Один ты, ясное дело, два ведра-то вару не осилишь, ага? Вот и думай… Хм…»

Думай, не думай… Полвека бобылём разменял, что уж теперь думать? И самому ясно: неправильно это. Жену надо, детей… Однако ж, привык один-то. Супротив самого себя не попрёшь. Да и времена нынче суровые, не чета прежним, неспокойные времена; до сватовства ли? Как летом наместника в Глете убили, так слухи и поползли. Зашептались по тёмным углам-закоулкам все, кому не лень: «Война! Война скоро будет! Вот помяните слово моё — война!»

С кем война? Почему война? Никто толком сказать не может… Но каждый раз зябко на душе делается, как услышишь, тревожно. Ну, как тут о семье загадывать, о детях? Нет, не ко времени такие гадалки. По всему видать, одному тебе век доживать, старина…

Однако судьба — та ещё рукодельница. Через десять дней после памятного празднества поднял Мильха с постели стук в ворота. Осторожный такой стук, вежливый, но настойчивый. И кого принесло посреди ночи? Помянув привычно о неспокойных временах, засов калитки сразу скидывать не стал, спросил сперва:

— Кому там не спится?

— Открой, добрый человек.

Вот те на! Голос женский да молодой совсем! Отпер, чего уж… хотя топорик-то острый за спину спрятал — от греха. И впрямь, юница на дороге стоит. Невысокая, худенькая, черноволосая… Красивая или нет — то в темноте не разглядеть толком. В руках — объёмистый сверток.

— Что же ты, красавица, ночью-то одна ходишь? Хех… ну, проходи уж, коли пожаловала…

— Нет, — девушка отрицательно мотнула головой и протянула вперёд свёрток. — Возьми, добрый человек.

Мильх принял одной рукой, неловко топором-то махать перед девчонкой… И уж потом глянул, что дали.

— Ох, девонька… как же так? — спросил укоризненно.

— Ему здесь будет лучше, — в голосе ночной гостьи слышалась странная убеждённость.

— А отец?

— Он бы тоже так захотел.

— Вот как, — сообразивший, что к чему, Мильх сочувственно вздохнул. — Значит, сгинул…

— Он теперь всегда со мной, — девушка грустно улыбнулась. — И с ним — тоже.

Мильх снова глянул на свёрток. Из вороха пёстрого тряпья на него смотрело маленькое детское личико. Очень серьёзное личико с недетскими глазами. Мальчик. Здоровый, крепкий, румяный и необычно спокойный карапуз. «Не возьму! — решил он твёрдо. — Негоже так-то…» Поднял взгляд на ночную гостью… Ахнул… И, боле не смущаясь оборуженной руки, сотворил охранный знак — прямо топором сотворил. Потому что чернявой на дороге уже не было. Исчезла, бесшумно канула во мраке, как в омуте. Люди так не ходят!

— Эй! — спохватился Мильх. — Как его хоть зовут-то?!

— Рэлек, — донеслось из темноты.

— Просто Рэлек?!

— Рэлек, — подтвердила темнота и уточнила уже едва слышно: — сын Рэлека…

Мильх хотел ещё что-то спросить, но передумал. Вздохнул, положил малыша на верстак и вернулся к воротам. Жил он на самой окраине деревни, всего в полусотне шагов от речного берега. По ту сторону водной глади, сколь охватывал глаз, уже простирались Пустоши. Сейчас, залитые лунным светом, их пологие холмы казались совсем белыми, будто на них уже расцвёл сплошь укрывающий склоны вереск.

Подкидыш на столе что-то сердито буркнул на своём особом языке, и Мильх поспешил запереть дверь, отгородившись от ночного мрака и скрывающихся в нём странных созданий.

— Значит, судьба, — пробормотал он, пытаясь осознать свалившееся на него «счастье». — И откуда же ты такой взялся на мою голову, Рэлек, сын Рэлека?

Малыш ничего не ответил. Он уже спал.

17 июля 2007 г., 17:30

Content

Денис Луженский
Воин вереска