Брайан Ламли

Порча

Джеймс Джеймисон посмотрел в бинокль на фигуру на пляже — одинокого парня у самой кромки моря — и заговорил:

— В его возрасте я и сам мечтал об этом. Бродить по берегу моря, сочинять книги — быть может, даже стихи. Или просто шататься по белу свету… Но у моих стариков были иные планы на этот счет. Что ж, может, оно и к лучшему. «От твоей поэзии никакой пользы, сынок. От пустых мечтаний и безделья — тоже». Это слова моего отца, врача по профессии. Каков отец, таков и сын, верно я говорю? — Он опустил бинокль и улыбнулся своим спутникам. — И все равно мне кажется, что такая жизнь была бы по мне.

— Бродить по берегу моря, значит? Я бы тоже не отказался, — произнес Джон Тремейн, немолодой директор технического колледжа в Сент-Остелле. — Вдыхать запах моря, любоваться бескрайним горизонтом, ощущать, как ветер треплет твои волосы, слушать крики чаек? Уж лучше это, чем вечно срывать голос, призывая к порядку несносных сорванцов. Ах да! Еще любоваться солнечными бликами на волнах, чувствовать тепло песка под ногами, когда он просачивается между пальцев, — согласитесь, кто перед этим устоит? Но увы… Уже поздно, не тот возраст, да и профессия у меня не та. — Он покачал головой. — Спасибо, лучше не надо. И не надейтесь увидеть меня во время отлива прогуливающимся «руки в брюки» или роющимся в груде водорослей. — Он на мгновение остановился, пожал плечами, а потом продолжил: — По крайней мере не теперь. Хотя, с другой стороны, когда я был молод и вел уроки изобразительного искусства и труда, преподавал плотницкое и столярное ремесло, вообще работал с деревом, — в смысле, обрабатывал его, а не блуждал по лесам… вот тогда было самое время для таких прогулок. Да я, в общем, и гулял… Да-да, представьте себе. Ведь когда приходит осень, к берегу прибивает самые лучшие куски.

— Куски? — На миг Джилли Уайт вернулась на землю из заоблачных высей, где витали ее мысли, и растерянно заморгала красивыми зелеными глазами, переводя взгляд с одного собеседника на другого в надежде понять, о чем речь. — Извини, Джон, я прослушала…

— Да, куски дерева, — улыбнулся директор колледжа. — Когда ветер дует с моря, все эти кривые, отполированные песком коряги запутываются в водорослях. Отбеленные морской солью, узловатые, перекореженные… Те дни давно прошли, но… — Он вздохнул, снова пожал плечами и лишь затем закончил фразу: — Но если я когда и был бродягой, то именно тогда.

На это Дорин — его высокая, стройная, чуть высокомерная, но в целом очень даже симпатичная жена — заметила:

— Вы же часто у нас бываете, Джилли. Разве не помните работы Джона? А поначалу это были простые коряги, Джон выловил их из моря.

И все обратили взоры на Джилли.

Всего их было четверо — пятеро, если считать дочь Джилли Уайт, Энн, которая с книгой в руках устроилась с подветренной стороны песчаной дюны, примерно ярдах в двадцати пяти от них, и потому не могла слышать разговора. Над её головой, словно брови закопанного в песок великана, торчали султанчики травы, а сама девочка, свернувшаяся калачиком, могла сойти и за глаз. Именно там и пребывала мыслями Джилли Уайт — рядом с пятнадцатилетней дочерью, у дюны, а еще — с одиноким бродягой у кромки воды, там, где пенился прибой и песок потемнел от влаги.

Все как одни были в куртках и свитерах, призванных защищать хозяев от ветра — тот брал не столько силой, сколько упорством. На таком ветру недолго застудить уши, а потом он все равно найдет способ пробраться к вам под одежду. К тому дело и шло. До конца сентября было еще далеко, но ветер дул почти уже по-зимнему.

— Работы Джона? — опять переспросила Джилли. Мыслями она по-прежнему находилась далеко, хотя физически сидела вместе со всеми на веранде доктора (вернее, бывшего доктора) Джеймса Джеймисона, с которой открывался вид на пляж. Наконец она опомнилась: — Ах, его работы! Из плавника… Да-да, разумеется, я обратила на них внимание, и скажу честно, они мне понравились. Вы уж извините, что я сразу не поняла. Когда вы сказали «куски», мне подумалось об осколках. Словно что-то разбилось на куски, понимаете?

Джеймисон подумал: «А ведь она и сама очень хрупкая. Еще не сломалась, но трещины уже поползли, и долго может не выдержать…»

Чтобы отвлечь внимание от Джилли, он сказал:

— Моряцкая резьба, говорите? Как, однако, интересно. С удовольствием бы взглянул на ваши работы.

— В любое время, — ответил Тремейн и добавил: — Не сочтите за грубость, Джеймс, но я вас поправлю: это не моряцкая резьба.

— Вот как? — удивился его пожилой собеседник. — Что же это тогда такое?

Тремейн уже открыл рот, но жена его опередила:

— Моряцкой резьбой занимались в прошлом китобои. — Дорин не любила обращаться к людям по именам. — Впрочем, это тоже своего рода искусство.

И недовольно насупив брови, — не иначе как её раздражал беспрестанный ветер, — она на миг умолкла, откинула с лица непослушную прядь и лишь затем продолжила объяснения:

— Так называют странные орнаменты, которые наносят на морские раковины, китовый ус и тому подобное.

— Ах да! — воскликнул Джеймс. — Ну конечно же!

Взглянув на бледную Джилли, которую, хотя она и укуталась поплотнее, уже начинала бить дрожь, он тепло ей улыбнулся и произнес:

— Вот видите, милая Джилли, не вы одна сегодня путаетесь. Коряги, моряцкая резьба, да еще этот ветер — а он, между прочим, усиливается и, того гляди, выдует нам мозги… Неудивительно, что мы уже забываем, о чем шла речь. Может, лучше вернемся в дом, как вам такая идея? Думаю, нам всем не помешало бы выпить по рюмочке коньяку. Заодно угощу вас кое-чем: оказывается, в деревенской пекарне делают отличные пироги с дичью. Тогда я по крайней мере буду спокоен, что накормил вас, напоил и обогрел, прежде чем отпускать по домам.

Но чуть только его гости гуськом направились в дом, бывший доктор тотчас схватил бинокль и вновь окинул взглядом пляж, В этом глухом, пустынном месте вряд ли увидишь на берегу много народу, а в такое время года — вообще ни души. Искатель раковин еще не ушел. Ссутулившись и низко склонив голову, он все также брел по влажному песку. Похоже, дочка Джилли, эта книгочейка и тихоня, наконец заметила его. Более того, она встала и направилась вдоль берега ему навстречу.

В это мгновение ему на плечо легла рука Джилли. От неожиданности Джеймисон вздрогнул.

— Все нормально, — негромко сказала она (даже как-то заговорщически, подумалось доктору), — вы не беспокойтесь. Молодой Джефф и Энн — друзья. Они вместе ходили в школу… по крайней мере какое-то время. Они ведь еще совсем дети.

— Батюшки-светы! — Джеймисон заморгал старческими, с поволокой глазами. — Надеюсь, вы не подумали, будто я за ними слежу? Вернее, за вашей дочерью. А что касается этого… как его зовут, Джефф?

— Все нормально, — повторила Джилли и увлекла его за собой в дом. — Говорю вам, нет никаких поводов для беспокойства. Вы наверняка уже не раз встречались с ним в деревне, и не исключено, что он даже вызвал у вас профессиональный интерес. На самом деле Джефф безобидное существо, уж поверьте мне…

Джилли ела медленно — вероятно, не желая участвовать в разговоре. Когда Тремейны собрались уходить, она еще не успела доесть свою порцию.

— В любом случае, — проговорила она, — мне нужно дождаться Энн. Она скоро вернется… Ей строго велено возвращаться домой, как только начнет темнеть.

— А вас не пугает, что она гуляет по берегу с местным идиотом? — Слова Джона прозвучали как-то слишком резко. Возможно, он пожалел о своей несдержанности, потому что тотчас прикусил губу и отвернулся, пока Дорин помогала ему надеть куртку.

— Не обращайте внимания на моего мужа. — Дорин изобразила, правда неубедительно, некое подобие улыбки. — По его мнению, все дети идиоты. Вот что бывает, если всю жизнь проработаешь учителем.

— Лично я предпочитаю думать, что парню просто не повезло, — подала голос Джилли. — И, конечно, в прибрежной деревушке люди вроде него сразу бросаются в глаза. Но я рада, что они с Энн… друзья.

— Вы, разумеется, правы, — поспешил загладить оплошность Джон. — Не исключено также, что я неправильно выбрал профессию. Но в целом Дорин права. Когда весь день работаешь с детьми, особенно с подростками, да особенно в наше время, когда на какого-нибудь поганца даже голос повысить нельзя, не говоря уже о том, чтоб хорошенько поддать по мягкому месту…

Дорин, уже в дверях, вздернула подбородок:

— По-моему, я ничего такого не говорила. Во всяком случае, таких грубостей!

— Ну, ты меня и без того прекрасно понимаешь, — проворчал Джон и поплелся вслед за супругой, тотчас наткнувшись на нее, потому что она остановилась на крыльце. Затем — почти в унисон, будто враз вспомнив о хороших манерах — оба заглянули внутрь, чтобы поблагодарить хозяина дома за гостеприимство.

— Не стоит благодарности, — ответил тот, — к тому же я скоро и сам загляну к вам в гости. Хочется поглядеть на ваши работы.

— Будем только рады, — отозвался Джон.

— Можете заглянуть в любое удобное для вас время, вечером или в выходной день, — добавила Дорин. — Мы так рады, доктор, что вы поселились в наших краях!

— А не пора ли уже звать меня Джеймсом? — Джейми сон помахал им на прощание, закрыл дверь, повернулся к Джилли и вопросительно вскинул кустистую бровь.

— Согласна, слегка напыщенные, но ведь соседи, — пожала она плечами. — А то ведь здесь подчас бывает так тоскливо…

Они подошли к широкому окну и проводили взглядом машину Тремейнов, которая покатила по дороге к дому, расположенному менее чем в миле отсюда. Джилли жила еще примерно в полумиле от них, а крошечная деревушка — вернее, скопище старых рыбацких домишек — прилепилась к берегу еще примерно в пятистах ярдах дальше. Отсюда её не было видно — мешал скалистый, выступающий в морс мыс, который назывался Южным. Надалънем конце деревни располагался его близнец, Северный. Вместе они образовывали укромный залив с рыбацкой гаванью.

Джеймисон наблюдал за автомобилем Тремейнов, пока тот не исчез из виду, после чего обернулся и с едва скрываемым восхищением посмотрел на Джилли. Поймав на себе его взгляд, она слегка наклонила голову и спросила:

— Что-то не так?

Пойманный, так сказать, с поличным, старик смутился и ответил:

— Дорогая, надеюсь, вы не станете возражать, если я скажу вам, что вы очень привлекательная женщина? И хотя я в этих краях человек относительно новый, достойных холостяков в деревне я пока что-то не заметил.

Джилли нахмурилась. С ее губ был готов сорваться вопрос — или возможно даже, язвительная отповедь, по доктор ее опередил.

— Виноват, виноват, — он даже вскинул руки, — понимаю, это меня совершенно не касается. К тому же я постоянно забываю, что ваш муж…

— Умер всего полтора года назад, — закончила за него Джилли.

Старик вздохнул.

— Мои манеры ничуть не улучшились с возрастом, — произнес он. — Я приехал сюда в надежде обрести покой и уединение. В надежде, что прошлое позади… Увы, я ошибся; похоже, у меня просто духу не хватит оставить врачебную практику. Для моих пациентов я целитель, исповедник, защитник и друг. Я и думать не могу, что вновь окажусь в этой роли.

Джилли покачала головой, грустно улыбнулась и сказала:

— Джеймс, я ничего не имею против ваших комплиментов, заботы и даже любопытства. Мне… мне даже приятно осознавать, что до меня еще кому-то есть дело. Что кому-то я еще нужна.

— Но ведь вы нахмурились.

— Да, но вовсе не из-за ваших слов, — ответила она, — а из-за того, как вы их произнесли. Вернее, из-за вашего акцента.

— Моего акцента?

— Да, он почти такой же, как у моего мужа. Он, как и вы, был американец.

— Вот уж не знал. И у него был похожий акцент? Акцент уроженца Новой Англии, я вас правильно понял? — Неожиданно в голосе доктора Джеймисона зазвучали новые, тревожные нотки, столь не похожие на отеческую заботу, какую он проявлял к Джилли раньше. — Могу я поинтересоваться, откуда он был родом? Из какого города?

— Джордж был родом из Массачусетса, из какого-то прибрежного городка — вроде нашего поселка, наверное. Господи, да как же он назывался? Ипсвич? Аркхем? Или, может, Инсмут? Он частенько упоминал все три названия, поэтому точно сказать не могу. Признаюсь честно, в том, что касается американской географии, я полный ноль. Но если вам интересно, могу поискать его свидетельство о рождении. Оно должно было сохраниться…

Хозяин дома сел и жестом предложил гостье последовать его примеру.

— Интересно? — переспросил он. — Пожалуй, нет. Лучше не будить спящую собаку.

— Спящую собаку? — Джилли в очередной раз нахмурилась.

Доктор глубоко вздохнул и лишь затем ответил:

— Видите ли, несколько месяцев — подчеркиваю, всего несколько месяцев — я практиковал в Инсмуте. Весьма странное место, надо сказать, даже для наших времен. Хотя нет, зачем забивать вам этим голову…

— А вот теперь уже интересно мыс! — воскликнула его гостья. — Что же было в нем странного?

— Ну, раз уж вам интересно… Главным образом, население — дегенераты, отпрыски близкородственных браков, умственно отсталые… в общем, такие же, как ваш Джефф. Да, я как-то раз столкнулся с ним и не мог не обратить на него внимания… есть в нем нечто такое, что тотчас бросается в глаза… — Старик осекся: от него не ускользнуло, как дрожат на подлокотниках кресла руки Джилли. Заметив на себе его взгляд, она переложила их на колени и крепко сжала — так, что костяшки пальцев побелели. Очевидно, что-то в его словах не на шутку ее встревожило. Доктор поспешил сменить тему:

— Ладно, давайте лучше поговорим о чем-нибудь другом, — предложил он, выпрямившись в кресле. — И примите мои извинения — зря я коснулся частных дел. Но такая женщина, как вы, молодая, привлекательная — и в такой глуши… Вам следует уже сейчас задуматься о будущем. Да вы, наверное, и сами понимаете, что пора отсюда уезжать, пора покинуть это место. Пока вы здесь, вас будут вечно преследовать воспоминания. А как говорится в одной старой поговорке, с глаз долой…

— …из сердца вон? — закончила она за него.

— Что-то в этом роде, — кивнул он. — У вас еще есть шанс начать жизнь заново — в другом городе, большом или не очень, лишь бы в нем нашелся хоть один достойный холостяк. — Он кисло улыбнулся. — Извините, я опять вторгаюсь в вашу личную жизнь.

Джилли не ответила на его улыбку, а лишь сказала:

— Я действительно подумываю о том, чтобы уехать отсюда. Причем уже довольно давно, однако есть причины, которые меня держат здесь. Во-первых, прошло не так уж много времени с тех пор, как Джордж… с тех пор, как он…

— Я понимаю, — кивнул Джеймисон. — Еще не настал подходящий момент или у вас просто нет сил, чтобы приступить к осуществлению ваших планов.

— А во-вторых, продать коттедж будет не так уж легко — по крайней мере за приличную цену. Вам же ведь дом достался фактически даром, не так ли?

Доктор снова кивнул.

— Когда люди умирают или перебираются в другие края, их дома остаются пустовать, так? Если кто-то и переезжает в эти места, то одни старые скряги вроде меня.

— И в этом нет ничего удивительного, — сказала Джилли. — В деревне нет ни школы для детей, ни работы для взрослых. Рыболовство вот уже много лет как не приносит никаких доходов… Правда, последние пару лет дела пошли немного лучше. А магазины и развлечения? Ближайший супермаркет расположен в Сент-Остелле! Когда погода портится, старая дорога превращается в западню — одни рытвины да ухабы, а временами ее полностью размывает. Так что кому, скажите на милость, захочется здесь жить? Разве что горстка отдыхающих приедет в летние месяцы да, совсем уж редко, люди вроде вас, пенсионеры. И кроме того…

— Да? — Он хитро попытался повернуть разговор в нужное русло: — Джилли, в ваших словах кроется противоречие. Несколько блестящих доводов в пользу того, чтобы уехать — и пара очень неубедительных, чтобы остаться. Или я чего-то не знаю?

Она на какое-то время погрузилась в себя, и руки ее, словно пара испуганных птиц, вновь опустились на подлокотники кресла…

— Все дело в моей дочери, — сказала она, помолчав какое-то время. — В Энн. Если мы здесь и останемся еще на какое-то время, то только из-за нее…

— Вот как?

— Видите ли… Она берет уроки игры на фортепьяно у мисс Хардинг из деревни и дважды в неделю изучает иностранные языки в вечерней школе в Сент-Остелле. Она обожает эти занятия. Она у меня уже, можно сказать, настоящая переводчица. У нее все так здорово получается, и не хотелось бы так резко все обрывать.

— Языки, говорите? — Брови старика вопросительно выгнулись. — Что ж, думаю, как переводчица она не будет иметь недостатка в работе. Или же, на худой конец, реализует себя на преподавательском поприще.

— Вот и я тоже так считаю! — горячо подхватила Джилли. — В этом я вижу ее будущее. У нее дар к языкам. Представляете, она даже понимает жесты!

— Жесты?

— Ну да, язык глухонемых.

— Ах да, понятно. А как насчет высшего образования?

— Школьные отметки у нее хорошие, — поспешила пояснить Джилли. — Так что проблем с поступлением в университет у нее не возникнет. Хотя ведь есть и такие люди, которым это ни к чему. К тому же, если быть до конца откровенной, она у меня домоседка. Вряд ли ей будет хорошо среди чужих людей…

И вновь Джеймисон понимающе кивнул.

— Предпочитает общество себя самой.

— И ведь она еще такая юная! — добавила Джилли. — Я тоже когда-то была такой. И знаю, что у всех у нас бывают в жизни трудные периоды. Она и без того слегка нервная — в смысле, на ней сказалась смерть отца и все такое прочее… Так что с переездом, думаю, придется повременить. Вот и все.

Дав понять, что не намерена больше развивать эту тему, Джилли повернула разговор в другое русло — точнее, вернулась к тому, с чего он и начался.

— Знаете, — произнесла она после небольшой паузы, — может, с моей стороны это и нездоровый интерес, но вы заинтриговали меня своим рассказом об Инсмуте… о его странных обитателях.

«Обитатели, — повторил про себя Джеймисон. — Да, слово самое то».

В принципе ничто не мешало ему произнести это вслух. Но пару мгновений назад, когда Джилли еще не закончила фразу, дверь на веранду открылась и в комнату вошла Энн. Девочка на секунду застыла в дверном проеме на фоне вечернего неба, вопросительно глядя на старика и мать. Волосы ее колыхал ветер. Лицо девочки было болезненно-бледным, взгляд огромных зеленых глаз холоден и колюч. Наверно, она слишком долго гуляла по пустынному пляжу и успела сильно озябнуть.

Прикрыв дверь, она подошла к камину и стала греться.

— О чем ты сейчас говорила, мама? — поинтересовалась она у Джилли. — Ты что-то сказала про «странных обитателей».

Та в ответ лишь пожата плечами:

— То, о чем мы говорили, касается лишь нас с мистером Джеймисоном. Что-то ты у меня чересчур любопытная.

С возвращением Энн их беседа иссякла сама собой. И когда Джеймисон задергивал шторы, он вновь заметил на фоне песчаных дюн понурый силуэт Джеффа. Отбрасывая длинные уродливые тени, парень медленно брел в сторону деревни.

Что ж, самое время везти Энн и Джилли домой.

Целую неделю стояла непогода. Все это время Джеймс Джеймисон сидел в кресле возле окна и смотрел поверх веранды, дюн и полоски пляжа на ревущий, бушующий океан. Но сколько бы ни лил дождь, как бы ни бесновался прибой, как бы ни раскалывали небо молнии в лохматых тучах, рано или поздно среди дюн возникала знакомая долговязая фигура. «Молодой Джефф», как выразилась Джилли Уайт, несчастный парнишка из рыбацкого поселка…

Иногда этот мальчик — или молодой человек, раз уж на то пошло — одиноко брел вдоль линии прибоя, а иногда и вплотную к воде, шлепая прямо по пене, когда волны накатывались буквально ему под ноги. Джеймисон наблюдал за ним в дорогой, мощный бинокль и время от времени брал в фокус лицо Джеффа.

Наклонный лоб и почти лысая голова, широкий рот с мясистыми губами, глаза навыкате и чешуйчатая шишка на месте подбородка, из которой в разные стороны торчала щетина… И кожа — сама по себе грубая, да еще эти странные складки и наросты, особенно между ушами и воротником…

Однажды днем, ближе к концу недели, когда погода слегка успокоилась, Джеймисон также заметил на пляже и Джона Тремейна. Похоже, дорогу, связывающую поселок с внешним миром, снова размыло, и директор школы смог на пару деньков забыть про опостылевшую работу и посвятить себя любимому занятию. И верно, шагая вдоль линии прибоя, он время от времени наклонялся, чтобы получше рассмотреть прибившийся к берегу кусок дерева. В это же самое время на пляже находился деревенский дурачок, и пути их пересеклись. Джеймс наблюдал за ними, пока они не встретились на визире его бинокля.

Тремейн согнулся над темным лоскутом водорослей, а Джефф вышел на него из-за дюны. Вот и встреча… Директор школы, завидев парня, мгновенно выпрямился и отшатнулся прочь. Более того, он принял угрожающую позу, подняв над головой массивный, узловатый сук. Парень тотчас замер на месте и остался стоять, растерянно болтая руками. Безвольный его рот то открывался, то закрывался вновь в немом протесте.

Что это было со стороны Тремейна — отвращение, ненависть или откровенный ужас? А может, дело просто в неожиданности? Джеймисон так и не смог определиться. Но так или иначе, нелюбовь Тремейна к «наглым щенкам», похоже, приобретала гипертрофированные масштабы в отношении тех, кто был не столько нагл, сколько убог.

Впрочем, сцена эта длилась считанные секунды и закончилась, едва начавшись. Тремейн поспешил домой, а Джефф остался стоять, непонимающе глядя ему вслед. Конец первого действия. Но и увиденного Джеймсу Джеймисону хватило, чтобы вспомнить о собственном обещании наведаться к Тремейнам в гости и полюбоваться на скульптуры из древесины. Что ж, чем не причина нанести визит?

В субботу Джеймисон уточнил по телефону, остается ли приглашение в силе, и в воскресенье вечером преодолел пустынную милю до дома своих ближайших соседей. Машину он оставил на обочине дороги. Поскольку здесь, кроме его собственного, стояли лишь дома Джилли Уайт и Тремейнов, вряд ли она кому-нибудь помешала бы.

— На днях видел вас у моря, — бросил старик Джону Тремейну, удобно расположившись в кресле с бокалом вина в руке. — Смотрю, вы любитель копаться в песке и водорослях.

Хозяин дома кивнул:

— После того разговора во мне снова проснулся азарт. Уже нашел парочку очень приличных коряг.

— У вас наметанный глаз, — польстил ему Джеймисон, причем не без умысла. — Кстати, если не ошибаюсь, в этой комнате как раз выставлено несколько ваших шедевров. Вы не обижайтесь, но для меня это не столько творение рук человеческих, сколько результат работы ветра, морских волн и песка, благодаря которому вы просто вернули к жизни куски дерева при помощи наждака и лака, фантазии и непревзойденного мастерства. Думаю, не будет преувеличением сказать, что вы подарили им новую, впечатляющую жизнь!

— Вот как? — удивился Тремейн. Он принял лесть Джеймисона за чистую монету, не распознав в ней уловку, при помощи которой гость хотел втереться к нему в доверие. Поварившись немного в этом замкнутом, изолированном мирке, старый врач не сомневался: директор школы и его супруга будут в курсе всех местных событий. И здесь он наверняка получит ответы на все интересующие его вопросы — особенно те, которых никак не мог добиться от Джилли.

Джеймисон подозревал (или скорее был уверен), что какие-то обстоятельства чуть не довели Джилли до нервного срыва. Но о каких обстоятельствах идет речь? Здесь так много оставалось неясностей, так много недосказанного… Прежде чем принимать какие-либо решения и тем более уж приступать к делу, нужно все выяснить…

Вот почему бывший врач коротал теперь вечер в обществе Тремейнов. В конце концов, это его и Джилли ближайшие соседи, да и общественное положение у них примерно одинаковое. В отличие от деревенских жителей, которые — хотя на им подобных, как говорится, земля держится — были явно слеплены из другого теста и привыкли держать рот на замке. Из таких не вытащишь и слова, нечего даже надеяться.

Так, вернемся к нашим корягам…

— Да-да, именно так! — заверил он хозяина дома, явно польщенного его неожиданным комплиментом. — Давайте посмотрим на стол, за которым мы сейчас сидим и пьем вино. Он изготовлен из прибитого к берегу бревна — вы посмотрите, как четко виден рисунок древесины, как хорошо он отполирован! — На самом деле стол был довольно уродлив. Затем Джеймисон указал в другой конец комнаты. — И как не восхищаться вон той подставкой под цветочные горшки! Такой насыщенный черный цвет… Лак?

— Лак для яхт. — Теперь Тремейн был готов лопнуть от гордости. — А черная она потому, что это эбеновое дерево.

— Диоспирос, — вставила Дорин Тремейн, возвращаясь из кухни с нагруженным закусками подносом. — Очень тяжелое дерево. Между прочим, тропическое. Одному богу известно, как долго оно носилось по волнам, пока его не прибило к нашему берегу.

— Потрясающе! — воскликнул Джеймисон. — И я не только о подставке. Ваши познания — и не только в древесине, как я успел заметить, — делают вам немалую честь.

Теперь настала очередь хозяйки зардеться от гордости. Она тотчас засуетилась.

— Надеюсь, Джеймс, вам понравится мой палтус.

— Psetta maxima. — Джеймс тоже решил блеснуть своими познаниями. — Если это рыба, моя дорогая леди, то вам нечего опасаться. Я не из тех, кто воротит нос от хорошо приготовленной рыбки.

— Я купила его в деревне у Тома Фостера, — пояснила Дорин. — У него всегда самая лучшая рыба, хотя от него самого я не в восторге.

С этими словами она забавно сморщила носик.

— У Тома Фостера? — уточнил Джеймисон и покачал головой. — Нет, такого парня я не знаю.

— И не надо, — успокоил старика Джон Тремейн, помогая ему подняться и пересесть к обеденному столу. — Том, может, и отличный рыбак, но это все, что о нем можно сказать хорошего. О нем самом и его жене-цыганке.

Джеймисон моргнул старческими глазами и с интересом переспросил:

— Цыганке?

— Никакая она не цыганка, — возразила Дорин. — У нее просто внешность такая, а вообще-то — ни капли цыганской крови. Если не ошибаюсь, ее прабабка была полинезийкой. Их много в наши края понаехало из Девона и Корнуолла. В те времена, когда в Полинезию и Вест-Индию часто ходили торговые суда, моряки нередко привозили из далеких стран темнокожих подружек и жен. Как бы то ни было, Фостеры — единственные, кто взял на себя заботу о юном Джеффе. Думаю, мы должны быть им благодарны — хоть кто-то теперь присматривает за бедным парнем.

— Ну скажешь! — фыркнул Джон Тремейн. — Было бы куда лучше, если б за ним присматривала родная мамаша. А еще лучше — отец… впрочем, теперь это невозможно.

— Да и не было никогда возможно, — добавила Дорин. — Если учесть, какие это повлекло бы за собой трудности, обвинения и всяческие другие препоны.

Глядя, как она раскладывает рыбу по тарелкам, Джеймисон признался:

— Боюсь, я вас не совсем понимаю. Не могли бы вы… скажем так, ввести меня в курс дела?

Супруги переглянулись, затем оба посмотрели на Тремейна.

— Понимаю, — сказал он, — здесь явно какой-то секрет, который мне знать не положено. Что ж, на нет и суда нет. В конце концов, я здесь человек новый.

— Да нет, не в этом дело, — поспешила заверить его Дорин. — Просто…

— Просто это очень деликатный вопрос, — пояснил ее супруг. — И не то чтобы даже деликатный — дело-то прошлое… но о таких вещах не принято распространяться. К тому же дело касается вашего соседа, пускай даже и бывшего.

— Соседа? — Джеймисон нахмурился. — Так речь о Джордже Уайте? Да, он был вашим соседом, но отнюдь не моим. Так что же это за тайна?

— А вы что, разве ничего не почувствовали? — подхватила Дорин. — Я имею в виду бедняжку Джилли. Разве вас не удивило, что они с дочерью так привязаны…

— К этому чертовому дурачку? — поспешил вставить свое веское слово Джон Тремейн.

Старик неторопливо кивнул.

— Кажется, начинаю понимать. Значит, существует определенная связь между Джорджем Уайтом, Джилли, Энн и…

— Совершенно верно, и Джеффом, — закончила его мысль Дорин. — Ноя предлагаю для начала поужинать, а потом уж приступать к разговору. Причин что-то от вас скрывать у нас нет. В конце концов, вы ведь бывший врач и наверняка наслышаны о подобных, если не худших случаях. Но лучше начинать, а не то еда остынет.

В итоге трапеза прошла в относительном молчании. Дорин Тремейн оказалась поистине превосходной стряпухой. Поданное к ужину вино также было выше всех похвал.

— Это случилось пятнадцать лет назад, — начал Джон Тремейн. — Тогда мы были в этих краях люди новые — примерно как вы сейчас. В те дни этот край процветал: рыбы в море водилось вдоволь, так что местные рыбаки отнюдь не бедствовали. Летом пляжи и магазины были полны народа. Теперь же остались только почта, пивная да пекарня. Почта также выполняет роль деревенской лавки, и в ней сосредоточена почти вся здешняя торговля. Но у пристани по-прежнему можно купить свежую рыбу — пока её еще не отправили во внутренние районы. Вот, пожалуй, и все. А тогда…

Тогда здесь даже построили несколько новых домов, так что поселок вытянулся вдоль моря. Наши с вами коттеджи — как раз с тех времен. Вы не могли не заметить, что они не такие старые, как остальные. Но дорогу протянули только до вашего дома, и с тех порее практически не ремонтировали. Дом Джилли и Джорджа лет на двадцать старше и расположен ближе к деревне, поэтому он такой уединенный. Что касается других, которые планировали построить вдоль дороги, то они так и остались на бумаге. Цены на стройматериалы взлетели, летний сезон уже не приносил прежнего дохода, а рыба в море начала быстро исчезать.

К тому времени Джордж и Джилли Уайт жили здесь уже года два. Они познакомились и поженились в Ньюки, а сюда перебрались нотой же причине, что и мы: недвижимость здесь стоила гораздо дешевле, чем в крупных городах. Судя по всему, работы у Джорджа не было. По наследству ему досталось несколько дорогих вещиц из чистого золота, и жил он тем, что потихоньку продавал их одному антиквару в Труро. Джилли иногда редактирована материалы для местных изданий.

— Что касается золота Джорджа, — встряла в его повествование Дорин, — то это были ювелирные украшения, причем удивительные. Я купила у него брошь и иногда надеваю её. Полагаю, что это уникальная вещь. Очень красивая, хотя и странная. Не хотите взглянуть?

— Еще как хочу! — воскликнул старик.

И пока Дорин ходила за брошью, Джон продолжил свой рассказ:

— Словом, Джилли тогда вынашивала Энн, а Джордж — что ж, он был не из домоседов. У них имелась машина — она и по сей день на ходу, но в основном простаивает в гараже. На ней Джордж ездил в Сент-Остелл, Труро, Ньюки и бог знает куда еще. Обычно он уезжал из дома дня на два-три, иногда на все выходные — чистое свинство по отношению к Джилли, которой до родов оставалось всего ничего. Ладно, не будем отвлекаться на частности… Судя по всему, Джордж всегда был порядочной сволочью. Когда Джилли сказала ему, что беременна, вот тогда-то он и пустился в свои… в общем, он…

— Загулял? — Старик выпрямился в кресле. — Вы хотите сказать, он был бабником?

В этот момент в столовую вернулась Дорин с небольшой шкатулкой в руках.

— О, Джордж Уайт был не просто бабником, — протянула она. — Это был всем бабникам бабник, полный развратник! Пока бедняжка Джилли была беременна, он успел завести себе любовниц во всех близлежащих городках!

— Неужели? — удивился доктор. — Но откуда вам это известно? Об этом ведь как-то не принято говорить вслух.

— Такие вещи не скроешь, — заявил Джон Тремейн. — Его там видели. Кое-то из местных жителей видел, как он заходил в дома, «пользующиеся дурной славой», если можно так выразиться. А кое-кто из деревенских холостяков, чьи моральные устои также оставляли желать лучшего, узнали о его репутации от дам из тех же, с позволения сказать, домов. Но знаете ли, Джеймс (а я уверен, что вы как врач наверняка это знаете) — как ни печально, но что посеешь, то и пожнешь. И в случае Джорджа Уайта это оказалось более чем верно, причем по ряду причин.

— Вот тут-то история и становится щекотливой, — произнесла, поднимаясь со стула, Дорин. — Мне нужно кое-что сделать на кухне, так что я должна вас покинуть.

С этими словами она оставила шкатулку на столе и закрыла за собой дверь.

— Джордж что-то подцепил, — негромко проговорил Джон, как только она вышла.

— Что-что?

— Это единственное разумное объяснение, какое мне приходит на ум. Он подцепил ужасную болезнь. По всей видимости, от какой-то из женщин, с которыми… общался. Но и это еще не все.

— Вот как? — покачал головой доктор. — Бедняжка Джилли.

— Бедняжка, это точно! Крошке Энн было всего несколько месяцев, когда в деревне объявилась эта шлюха из Ньюки со своим жутким ублюдком. Она обвиняла Джорджа Уайта в том, что это он сделал ей этого урода.

— А! — протянул Джеймисон. — Кажется, я все понимаю. Этот ребенок — Джефф.

— Вы угадали. Тот самый кретин, которого усыновили Фостеры и который все еще бродит по деревне. Умственно отсталый парень лет пятнадцати — правда, на вид ему можно дать лет восемнадцать, да и силы у него побольше, чем у ровесников… и не кто иной, как незаконный ребенок Джорджа Уайта и сводный брат Энн. А поскольку я отношусь к Джилли с большой симпатией, я нахожу это… это существо абсолютно омерзительным.

— Не говоря уже о том, что он опасен, — добавил Джеймисон.

— Что-что вы сказали? — переспросил Джон. На его лице читался испуг.

— Я тут на днях сидел на веранде, — произнес доктор. — И увидел вас вместе… с этим парнем. Как я понял, вы с ним… из-за чего-то не поладили.

— Вы верно все поняли, — ответил Тремейн. — Он неожиданно вырос передо мной, словно из-под земли. А ведь одному богу известно, что творится в его уродливой голове. Напугал до полусмерти — выскочил из-за дюны, разевая рот, как рыба на песке. Да, чертова рыбина, вот кого он мне напоминает! Брр! Противно даже подумать. А вы думаете, зачем он понадобился Фостеру? Затем, что Фостер его использует.

— Как? Использует? — Казалось, доктор пришел в неописуемый ужас. — Что вы имеете в виду? Физическое надругательство?

— Да что вы, ничего подобного! — Тремейн даже всплеснул руками. — Нет-нет. Но вы видели, как плавает этот идиот? Боже милостивый, будь у него чуть побольше мозгов, и из него вышел бы олимпийский чемпион! Не верите? Да он в воде даст фору любому дельфину. Вот как Фостер его использует.

— Боюсь, что все-таки не до конца вас понимаю, — признался Джеймисон. На лице его читалось замешательство. — Вы хотите сказать, Фостер использует этого парня для ловли рыбы?

— Именно! — кивнул его собеседник. — И не будь погода в последние дни такой ужасной, вы этого идиота на пляже не увидели бы. Потому что он сидел бы с Томом Фостером в его лодке. Парень в любую погоду ныряет в океан и гонит рыбу к этому дегенерату, который сейчас за ним присматривает.

Джеймисон громко расхохотался. Затем смех его резко оборвался, и он спросил:

— Но… неужели вы и впрямь в это верите? Что человек может, как пастух, подгонять рыбу? Ведь это просто невероятно!

— Вы так считаете? — спросил его Тремейн. — То есть вы не верите мне на слово… Хорошо, в следующий раз, как будете в деревне, загляните в тамошнюю забегаловку. Поговорите с рыбаками. Поинтересуйтесь, почему у Фостера всегда самые лучшие уловы.

— И все же загонять рыбу в сети… — продолжал упорствовать доктор, но Тремейн его перебил:

— Этого я не говорил. Я сказал, что он ее гонит. Есть в нем нечто такое, что привлекает к нему рыб. — Он кисло улыбнулся: — Понимаю звучит это невероятно, просто чушь какая-то, однако…

Тремейн надул губы, пожал плечами и умолк.

— Хорошо, — отозвался Джеймисон. — Где-то правда, а где-то слухи. Но лично мне все еще многое неясно. Что это, например, за ужасная болезнь, которой заразился Джордж Уайт? И что вы понимаете под словом «ужасная». Все венерические заболевания по-своему ужасны. Хороших среди них нет.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Тремейн. — Но только не эта. Есть просто дурные болезни, а что касается тон, о которой говорю я, то она была омерзительной. И он передал её этому своему дегенерату-отпрыску.

— Что вы сказали?

— Джефф сейчас — точная копия Джорджа Уайта незадолго до…

— Незадолго до того, как умер.

— Нет, — хмуро покачал головой его собеседник. — Все не так просто. Он не просто умер — наложил на себя руки.

— А, теперь понятно, — отозвался доктор. — Значит, это было самоубийство.

Тремейн кивнул.

— Я знаю, нехорошо так говорить, однако для такого человека, как он — с его сексуальными аппетитами, — лучше именно так. Имея такое заболевание… да он, можно сказать, был ходячей бомбой!

— Боже мой! — воскликнул Джеймисон. — Ему что, так никто и не поставил диагноз? Неужели у этой болезни нет названия? Кто его лечил?

— Джордж не обращался к врачу. И чем больше Джилли настаивала, тем больше он замыкался в себе. Лишь она одна может вам рассказать, что означало жить бок о бок с таким человеком, как Джордж, в его последние недели. Но бедняжка терпела это пятнадцать лет — и каково же ей было наблюдать за напастью, пожиравшей его день ото дня… Боже, откуда только в этой женщине столько сил!

— Кошмар, сущий кошмар! — воскликнул Джеймисон и неожиданно нахмурился. — И тем не менее Джилли и её ребенок… судя по всему, им болезнь не передалась!

— Нет, и за это мы должны быть благодарны Всевышнему, — произнес Тремейн. — Смею только предположить, что Джилли знала о его болезни и поэтому она — или они — прекратили… ну, вы меня понимаете.

— Разумеется, — кивнул доктор. — Мне известно, что они оставались мужем и женой лишь на бумаге. Однако если Энн и Джефф родились с интервалом всего в несколько месяцев, а этот ваш Джефф был дефективным с самого рождения, то Энн воистину счастливица.

— Это точно, — поддакнул Тремейн. — Стоит ли удивляться, что у ее матери теперь никуда не годятся нервы? Мы с женой знакомы с Уайтами гораздо дольше, чем вы, Джеймс, и я уверяю вас, что ни разу не встречал женщины, которая так тряслась над ребенком, как Джилли.

— Тряслась?

В эту минуту в комнату вернулась Дорин.

— Ну да. Стоит дочери чихнуть или кашлянуть, или прыщик вдруг у девочки вылезет, как мать начинает вокруг нее суетиться, словно это смертельное заболевание. Кожа у Энн прекрасная, но если летом вы увидите их вдвоем на пляже и если вдруг у девочки выступит на коже раздражение от солнца и песка — посмотрите на реакцию Джилли!

— Удивительно, что мать вообще ее выпускает из дома, — согласился с женой Тремейн.

Затем заговорили о чем-то еще, и беседа продолжалась еще примерно минут тридцать-сорок, после чего Джеймисон посмотрел на часы.

— Кажется, мне пора, — сказал он. — По телевизору сегодня несколько интересных передач, не хотелось бы пропустить. — Он повернулся к Дорин: — Прежде чем распрощаться, не покажете ли вы мне брошь? Пока мы разговаривали, вы занимались делами на кухне, а я не осмелился открыть коробку в ваше отсутствие.

— Разумеется! — ответила Дорин. — Как тактично с вашей стороны!

С этими словами она открыла небольшую, подбитую бархатом шкатулку и передала ее через стол гостю. Брошь была пришпилена к подушечке на дне. Доктор не стал ее оттуда вынимать, а лишь повертел коробочку в руке, рассматривая брошь под разными углами.

— Вы совершенно правы, — произнес он спустя пару секунд. — Это, несомненно, красивая вещь, однако не все с ней ладно… Я не впервые вижу золото подобной работы. Но, видите ли… — здесь он сделал паузу, по всей видимости, подбирая слова.

— Что-то не так? — спросила Дорин.

— Как бы это сказать, — начал было он, однако снова умолк и даже прикусил губу. — Дело в том, что… Не знаю, может, я зря вам это говорю…

Дорин взяла у него из рук шкатулку с брошкой.

— Теперь вы просто обязаны мне все сказать! Иначе я вас не отпущу. Вам кажется, что с брошью что-то не так? И что же именно? Не хотите же вы сказать, что это подделка? Или золото низкой пробы? Или же вообще никакое не золото? — Ее тон с каждым мгновением все повышался. — Так в этом дело, Джеймс? Меня обманули?

— При той цене, которую вы заплатили, скорее всего нет. Все дело в назначении этой вещи. В том, что она собой символизирует. Дорин, скажу со всей откровенностью: это не тот амулет, который приносит счастье.

— То есть брошь приносит несчастья. Но каким образом?

— Когда-то я увлекался антропологией — точно так же, как ваш супруг резьбой по дереву. Судя по орнаменту и работе… полагаю, что эта брошь попала сюда с одного из южных островов, где ее, по всей видимости, изготовил шаман какого-то местного племени.

— Что? Шаман? — Дорин в испуге схватилась за горло.

— Именно, — кивнул Джеймисон. — Изготовив ее из сплава золота и какого-то блестящего металла, он наверняка собирался наложить на нее проклятие, а затем проследить, чтобы она попала к его злейшему врагу. Нечто вроде симпатической магии — правда, о «симпатии» к жертве речь не идет.

Дорин вновь взяла в руку шкатулку и впилась взглядом в ее содержимое.

— Сказать по правде, она мне никогда особенно не нравилась. Просто хотелось как-то поддержать Джилли — зная, что у них в доме появились хоть какие-то деньги, я спала бы спокойней. Из-за любовных похождений Джорджа они едва сводили концы с концами.

Джон Тремейн взял шкатулку из рук супруги, несколько мгновений пристально рассматривал брошь, а затем проговорил:

— Похоже, что вы правы, Джеймс. Вещица и впрямь какая-то неприятная. Словно откуда-то из другого мира. Все эти причудливые арабески — это ведь не листва земных деревьев, а скорее… переплетенные водоросли, если не щупальца осьминогов. А такие неровные края часто можно увидеть у морских раковин. Да, вещица и впрямь занятная — до тех пор, пока не приглядишься к ней поближе. Ну да, вы совершенно правы. Работа довольно грубая, явно творение рук какого-нибудь примитивного островитянина.

С этими словами он вернул шкатулку жене.

— Я немедленно ее продам! — воскликнула та. — Я знакома кое с кем из ювелиров, которым Джордж Уайт сплавлял свои так называемые драгоценности.

Она посмотрела на доктора.

— Только не подумайте, что я суеверна, но, как говорится, береженого бог бережет. Откуда мне знать, в чьих руках она успела побывать.

— Дорогая моя, вы совершенно правы, — произнес Джеймисон. — Однако признаюсь, что ваша брошь разбудила во мне искренний интерес — подобные вещицы всегда меня увлекали. Если решите ее продать, не несите лучше к ювелиру, а обращайтесь прямо ко мне. Сколько бы вы за нее ни заплатили, думаю, я в состоянии вернуть вам эту сумму. Если не больше.

— Как это мило с вашей стороны! — воскликнула Дорин, провожая гостя до двери. — Но вы уверены?

— Абсолютно уверен, — ответил Джеймисон. — Позвоните мне утром, как все хорошенько взвесите, и, не стесняясь, назовите вашу сумму.

Тремейны проводили гостя до его машины.

Зима наступила быстро и решительно, заперев почти всех деревенских жителей по домам. Рыбацкие лодки стояли на приколе в гавани, так что если где дела и шли хорошо, то исключительно в местной забегаловке.

Ведя машину по местами разбитой дороге на работу в расположенный в Сент-Остелле колледж, его директор Джон Тремейн проклинал тот день, когда купил дом в этих краях, погнавшись за: а) дешевизной и б) за «уединением и потрясающей красотой девственной природы». Что касается уединения, то по этой части все было в порядке, а вот потрясающая красота… Какая еще может быть красота в такой глухомани, особенно зимой? Ну а потрясений — вернее, сотрясений на ухабистой дороге — ему хватало по горло. Как только придет весна, если ему предложат хоть сколько-нибудь приличную должность, они с Дорин, не раздумывая, снимутся с места и переедут в Сент-Остелл. Конечно, недвижимость там дороже, но какая разница…

При необходимости можно продать машину и ездить на работу велосипедом — глядишь, сэкономишь на бензине и техобслуживании.

Что касается семейства Уайтов, то есть Джилли и Энн, они по большей части сидели дома, зато к ним стал регулярно наведываться старый американец. Для Джеймса Джеймисона эти люди стали как родные, и не было случая, чтобы он появился у них на пороге без какого-нибудь подарка или угощения. Чаще всего это были именно угощения: свежий пирог из пекарни, буханка хлеба или кусок сыра, изредка — бутылка хорошего вина. Его визиты оказались весьма кстати, поскольку на старой машине Джилли ездить стало небезопасно, Энн же приходилось посещать уроки игры на фортепьяно и иностранных языков. Джеймисон с готовностью отвозил девочку на занятия и обратно, ни разу не взяв и гроша за свои услуги.

Однажды, когда у Энн заболело горло, — от чего ее мать тотчас впала в истерику, — Джеймисон осмотрел юную пациентку и обнаружил у нее легкий ларингит. Предписанное им лечение — аспирин по таблетке три раза вдень и полоскание горла морской воды — сотворило чудеса как с Энн, так и с ее матерью. Однако его забота на этом не кончилась. Став свидетелем нескольких истерик у Джилли, добрый доктор прописал лекарство и ей. Женщина пробовала протестовать: мол, он не должен себя утруждать, ведь он уже на пенсии — и так далее, и тому подобное. Тем не менее приготовленные им пилюли сделали свое дело: нервы её заметно успокоились, чего она не знала уже очень давно. Разумеется, никакие пилюли не могли полостью избавить Джилли от тревог и волнений за дочь, однако даже в те минуты, когда она начинала суетиться, руки ее больше не дрожали так сильно, как раньше. Кроме того, теперь ей стало легче сосредотачиваться. И что самое главное, почти уже ставшие привычными кошмары определенного рода перестали посещать ее по ночам. Как-то раз Джилли с радостью заявила, что теперь спит гораздо лучше.

В отдельные дни, когда непогода делала передышку, Энн отправлялась на уроки музыки к миссис Хардинг, живущей на другом конце поселка, пешком. Джилли обыкновенно провожала дочь до половины пути и пользовалась подвернувшейся возможностью, чтобы заглянуть в булочную или пополнить на почте запасы провизии. Поскольку зима выдалась холодной, такая возможность подворачивалась ей редко. Чаще всего Джеймисон подкатывал к их дому на машине, чтобы отвезти Энн на занятия. Дошло до того, что Джилли уже стала его ждать, а Энн — натура замкнутая и необщительная — начала воспринимать старого доктора как отца или по крайней мере как деда.

Однажды, в середине января, когда ветер гнал на берег высокие волны, а с моря, почти параллельно земле, неслась снежная колючая крупа, старик и его юная пассажирка прибыли к дому миссис Хардинг, где их уже поджидал Том Фостер. Точнее, поджидал он Джеймисона. Было видно, что рыбак чем-то взволнован.

Старик пару раз уже сталкивался с ним в пивной. Это был хмурый бородатый громила со скрипучим голосом. Водилась за ним дурная привычка громко стучать по стойке пустой кружкой, дабы привлечь внимание бармена и заказать очередную пинту. Приятелей даже среди рыбаков у него почти не имелось — в общем, другого такого нелюдима еще надо было поискать. Тем не менее сегодня ему в срочном порядке понадобился друг — вернее сказать, не друг, а доктор.

Местная старая дева, мисс Джулия Хардинг, отправила рыбака ждать в небольшую оранжерею рядом с прихожей — он был не из тех, кого принято приглашать в дом. Однако Фостер, до того нервно расхаживавший по тесному помещению взад-вперед — несколько шагов вправо, несколько влево, — кинулся к Джеймисону, стоило пожилому врачу переступить порог.

— Мальчишка! — прохрипел он, хватая доктора за руку. — Спать не может, так доконала его чертова чесотка. Я знал, что вы приедете сюда с барышней, вот и решил подождать. Я был бы вам благодарен, а уж поверьте, Том Фостер не из тех, кто забывает сделанное добро. Дело даже не во мне, а в Джеффе. Он так расцарапал себе кожу, что на ней места живого нет, а он все скребет ее и скребет. А у меня, чтобы отвезти его в город, машины нет. Да и вообще, мне не очень-то и нужен городской лекарь. Довольно будет, если парня вы посмотрите…

— Я уже давно не практикую, — было видно, что пожилой врач в растерянности.

Но тут его за руку схватила Энн.

— Прошу вас, помогите ему! Я вас умоляю, посмотрите Джеффа! Я тоже поеду с вами.

Мисс Хардинг погрозила девочке пальцем:

— Вот как. А как же ваш урок, моя милая? — Она посмотрела сначала на Фостера, потом на Джеймисона, в надежде, что те поддержат её, но поскольку те явно не собирались этого делать, молча покачала головой — мол, нет так нет. — Господи, да что это я? Если с бедным парнем творится что-то неладное, то о каких уроках может идти речь? А с ним беда, никаких сомнений, потому что мистер Фостер не из тех, кто стал бы поднимать шум — если только речь не идет о рыбной ловле. Тем более не в такую погоду.

— Что верно, то верно, — буркнул Фостер, либо пропустив мимо ушей, либо вовсе не заметив шпильку, отпущенную в его адрес.

— Ну как, едем? — спросил он у Джеймисона.

— Что ж, — вздохнул старик. — Вреда от этого точно не будет. К тому же у меня но старой привычке всегда лежит в багажнике докторский чемоданчик. Правда, лекарств в нем нынче не слишком много, однако…

Он всплеснул руками, усадил Фостера рядом с девочкой на заднее сиденье и повез их к жилищу рыбака. Это был старый дом у самого берега моря, на другой стороне гавани.

Жена Тома Фостера, невысокая, смуглая, черноволосая, однако не такая хмурая, как ее супруг, вытерев руки о фартук, схватила Джеймисона за руку и повела за собой в дом. Она ничего не сказала — лишь указала на полуоткрытую дверь, ведущую в спальню.

Там, за дверью, находился Джефф. Под грубым одеялом вырисовывались очертания его мощного тела. А еще в комнате стоял запах, который даже при желании ни с чем не спутаешь — запах рыбы. С другой стороны, рыбой провонял и весь дом. Джеймисон, поморщив нос, посмотрел на Энн, однако та, судя по всему, даже не замечала бившую в нос вонь. Куда больше ее волновало состояние здоровья захворавшего друга. Она шагнула ближе к его постели. Джефф, очевидно, почувствовал ее присутствие, потому что в следующий миг из-под одеяла показалась круглая голова, и он посмотрел на нее пронзительным взглядом зеленых глаз.

— Не подходите к нему, барышня! — выкрикнул Том Фостер. — Знаю, вы с ним друзья неразлейвода, но вам сюда нельзя. Он там под одеялом голый. А вид у него, скажу я вам, страх посмотреть, так он себя всего расчесал. Так что лучше идите-ка вы отсюда да посидите вместе с мамашей Фостер в комнате.

И, при всей своей грубости и неотесанности, он галантно, под ручку выпроводил Энн вон из спальни.

Как только он закрыл за ней дверь, Джеймисон пододвинул к кровати стул и произнес:

— А теперь, молодой человек, прошу вас; только без паники. Я здесь дня того, чтобы посмотреть, что с вами такое.

С этими словами он начал стягивать с больного одеяло, однако в следующее мгновение из-под одеяла высунулась рука с короткими перепончатыми пальцами и потянула его на себя. Врач успел заметить под острыми ногтями кровь. Тело под грубой тканью сотрясала дрожь, а в огромных влажных глазах застыл ужас.

Фостер тотчас подался вперед.

— Ну-ну, парень, не упирайся. Это лекарь, друг нашей барышни и мамули Фостер. Покажись ему — глядишь, и поможет тебе избавиться от чесотки.

Существо по имени Джефф (потому что с близкого расстояния он вообще не был похож на человека) открыл рот, и Джеймисон увидел ряд зубов — небольших, но острых как иглы. Правда, угрозы в этом не было никакой — Джефф просто приоткрыл губастый рот в немой мольбе. Перепончатая рука также ослабила хватку, и врач беспрепятственно стащил одеяло дальше.

Хотя Фостер встал прямо за спиной медика, пристально наблюдая за тем, что тот будет делать, вид чешуйчатого тела не особенно его смутил. А ведь еще пять лет назад врач в Сент-Остелле сказал рыбаку, что это самый тяжелый случай ихтиоза за всю его практику. Сейчас же тело парня было как минимум раза в два страшнее — под короткой бородавчатой шеей и покатыми, но сильными плечами вся грудная клетка — а местами и руки — была расчесана до крови. На них буквально не осталось живого места. Пожилой врач открыл чемоданчик, попросил принести ему горячей воды и чистое полотенце. Фостер удовлетворенно кивнул. Похоже, он не ошибся: этот Джеймисон явно из той старой породы врачей, что считают своим долгом бороться за жизнь любого пациента — даже вроде урода, который лежал сейчас под одеялом.

Но едва Фостер повернулся, чтобы выполнить его просьбу, старик поднял руку и сказал:

— Том, вы о нем заботитесь?

— Что-что? — не понял Фостер. — Ну да, я и моя хозяйка, мы заботились о нем пятнадцать лет. За пятнадцать лег можно привыкнуть к чему угодно, даже к тому, что становится не лучше, а только хуже. А к людям — даже таким уродам, как этот парень, — всегда притерпишься и полюбишь даже, дай только время.

Услышав его слова, Джеймисон кивнул.

— В таком случае заботьтесь о нем лучше.

И он не стал больше задерживать Фостера.

Энн увидела, как мистер Фостер выносит из комнаты Джеффа мокрые, в розовых разводах полотенца. Лишь после этого ей разрешили зайти к ее другу. Девочка тотчас бросилась к постели больного.

Когда она вошла, старый доктор уже укладывал медицинские принадлежности в сумку. Больной лежал под чистой, белой простыней, которая была натянута ему под самое горло. Шея парня была обмотана бинтом, чтобы удерживать повязку под левым ухом, правая рука лежала поверх одеяла. Предплечье, там, где Джефф буквально соскреб себе кожу, также было перебинтовано, и лишь в одном месте наружу просочилось немного крови.

— Что с ним? — спросила с порога Энн. Бледная от страха, она поднесла руку к губам и смотрела на Джеймисона широко открытыми глазами. Доктору она показалась бледнее обычного. — Что это такое?

— Кожное заболевание, — ответил тот. — Возможно, от вшей или чесоточного клеща. Думаю, я хорошо его обработал. Так что причин для волнения нет. Зуд наверняка доставлял ему жуткий дискомфорт, а так ничего смертельного. Вот увидишь, Джефф скоро поправится.

Но тут заговорил Том Фостер:

— Я теперь в долгу перед вами, мистер Джеймисон, сэр. Если вам что-то понадобится, спрашивайте, не стесняйтесь. Не в моих привычках забывать тех, кто сделал мне добро. Такого за мной отродясь не водилось.

— Что ж, Том, — согласился Джеймисон. — Возможно, я как-нибудь наведаюсь к вам за рыбкой. Думаю, это будет посильная для вас плата за мои скромные услуги. А пока нам нужно поговорить о других вещах. — С этими словами он обернулся к Энн: — Не станешь возражать, милая, если я попрошу тебя подождать меня в машине?

Энн сидела у постели больного, держа Джеффа за руку. Они смотрели друг на друга, и Джеймисон отметил про себя, что у обоих есть нечто общее, а именно удивительные темно-зеленые глаза. Однако сходство ограничивалось только цветом. Нет, конечно, если присмотреться, то у Энн глаза тоже были слегка навыкате, но у парня…

Хотя огромные глаза Джеффа казались сейчас даже больше обычного, старый врач был вынужден признать, что это самая человеческая черта во всем его внешнем облике.

Парень высвободил руку. Его короткие пальцы зашевелились — быстро, можно даже сказать, осмысленно, словно он подавал ей какие-то знаки, которые Энн тут же поняла и принялась отвечать ему тем же самым образом. Этот «разговор» длился считанные мгновения. Затем Джефф перевел водянистый взгляд на Джеймисона и скривил лицо в гримасе, которая, по всей видимости, была призвана означать улыбку.

— Он просит, чтобы я поблагодарила вас от его имени. Спасибо, — сказала Энн.

С этими словами она поднялась и вышла из комнаты, а затем из дома…

Как только они остались наедине, Джеймисон заговорил с Фостером полушепотом:

— Знаете, что я соскреб с вашего парня?

— Откуда мне знать? — удивился Фостер. — Это вы лекарь, а не я.

— Вот как? — произнес старик. — А ведь вы рыбак. И при этом утверждаете, что отродясь не видели ничего подобного. Что ж, тогда я вам скажу: это были рыбьи вши, Том. Небольшие ракообразные, которые паразитируют на рыбах. Так вам приходилось их видеть, Мистер Рыболов?

Фостер отвернулся, а затем нехотя кивнул:

— Видел, как не видеть. Обычно их полным-полно на камбале и любой другой придонной рыбе. Но чтобы на человеке? Чтобы они облюбовали человеческое тело? — Он покачал головой. — Да я глазам собственным не мог поверить, вот и все.

— Что ж, теперь, надеюсь, вы им верите, — ответил Джеймисон. — И подцепить он их мог, лишь подолгу находясь в морской воде. Они проникли ему под кожу — прежде всего в тех местах, где она шелушится, — и сосали его кровь, как блохи сосут кровь шелудивого пса. Судя по глубине проникновения, они у него уже давно.

— Вот оно как? То есть вы намекаете, что я не забочусь о парне? Я правильно понял? — Было видно, что Том рассердился, причем не на шутку, — Я, кажется, объяснил вам, почему не сразу заметил. Это вы лучше объясните мне, почему, если парень подцепил заразу уже давно, расхворался он только сейчас?

Доктор кивнул:

— Думаю, мне не сложно ответить на этот вопрос, Том. Это потому, что кожа его высохла. А поскольку рыбьим вшам нужна влага, они начали зарываться глубже под кожу, ближе к кровеносным сосудам. Естественно, парня стал одолевать нестерпимый зуд. Когда же он стал чесаться, то состояние его лишь ухудшилось. Вот что у вас здесь произошло. А теперь, Том, скажите мне: когда вы в последний раз выходили в море? Готов поспорить на что угодно, что давно!

— Ага! — вскричал Фостер. Глаза его хищно сузились. — С вами все понятно, мистер Джеймисон. Наслушались местных сплетен. И что же эти болтливые деревенские кумушки наболтали вам? Что Том Фостер заставляет бедного идиота плавать для него в море? Чтобы тот загонял ему в сети рыбу? Ха! — Он покачал головой. — Все это враки, сэр, скажу я вам. Парень плавает, потому что ему это нравится, потому что ему хочется плавать — причем в любую погоду. Так что за ним нужен глаз да глаз. Представляю, какие сказки вам тут про меня рассказывали! Но раз уж вы спрашиваете, отвечу. Знает ли этот парень, в каких местах водится лучшая рыба? Еще как знает, иначе откуда у меня всегда самый лучший улов! Всегда! Чего еще вам интересно?

— Ничего, Том, — негромко ответил Джеймисон. — Зато вы в состоянии кое-что сделать для парня. Если ему хочется плавать, пусть плавает — главное, чтобы в деревне об этом не знали. И если он вновь подцепит эту заразу… вы видели, что я делал, и теперь сумеете помочь ему сами. Но чтобы вы ни делали с ним, не позволяйте его коже высыхать. Мне кажется, она постоянно нуждается в соленой морской воде…

Град прекратился, и Энн, спрятавшись от ветра за домом, поджидала доктора снаружи. А поскольку дверь была приоткрыта, до нее донеслись обрывки разговора между врачом и Фостером. Она ничего не сказала, пока они с Джеймисоном не сели в машину. Лишь тогда она поинтересовалась:

— У него были рыбьи вши?

Вопрос это прозвучал спокойно; в нем не слышалось ни удивления, ни ужаса.

Джеймисон ответил ей, заводя мотор:

— О, какие только странные инфекции и паразитов не подхватывают порой люди! Я, например, слышал, что СПИД — болезнь, которая разрушает иммунную систему, — передался нам от обезьян. Чего стоит коровье бешенство, которое можно подцепить, покушав зараженной говядины! А пситтакоз? Ну кто бы мог подумать, что этой дрянью нас может наградить обыкновенный попугай! Ну а этот мальчик… Что тут скажешь — любитель поплавать в море.

— Странно, — задумчиво произнесла Энн, когда они выехали за пределы деревни, — мой отец… он не любил море. Это еще мягко сказано. У него было полно книг — про море и про другие вещи. И все-таки он его боялся. Говорил, оно манит его. Утверждают, что он совершил самоубийство. Возможно, так оно и было, но по крайней мере он умер так, как хотел. Помню, как однажды он сказал мне: «Если настанет время уходить, живым оно меня не возьмет». До самых своих последних дней отец говорил вещи, которые казались полной бессмыслицей, но мне кажется, он имел в виду море.

— А почему ты так думаешь? — спросил Джеймисон, краем глаза заметив, что она смотрит на него — видимо, ожидая реакции.

— Из-за того, как он покончил с собой… спрыгнул прямо на скалы с Южного мыса. Его прибило к берегу… вернее то, что от него осталось.

— Какой кошмар! — воскликнул старик, резко разворачивая машину на пустынный проселок, что вел к дому Джилли. — И вы с матерью продолжаете жить здесь — можно сказать, прямо на берегу!

— Думаю, так ей просто спокойнее, — отозвалась девочка. — Например, за меня.

Джилли поджидала их на пороге. Доктор остановил машину. Он с удовольствием поговорил бы с Энн еще — ему было интересно, что девочка хотела сказать последней фразой, а еще хотелось побольше узнать о книгах, которые она упомянула — книгах о море, принадлежавших ее отцу. Однако Джилли уже спешила им навстречу. Неожиданно Энн дотронулась до руки старика:

— Давайте не будем говорить маме про Фостеров. Если она узнает, что у Джеффа рыбьи вши, с ней опять случится нервный припадок, — попросила она, после чего вышла из машины и нарочито бодрым голосом произнесла: — Спасибо, что подвезли меня.

А шепотом добавила:

— И что помогли Джеффу.

Зима тянулась долго, и Джеймисон, чтобы убить время, посещал соседние городки. Иной раз он заезжал в такую даль, как Фальмут или Пензанс. А чтобы как-то развеять скуку, раз в неделю либо наведывался в гости к Джилли или к Тремейнам, либо приглашал их к себе «на светский вечерок», как называл он эти мероприятия. Один раз доктор даже сумел уговорить Джилли составить компанию ему и Тремейнам, когда они собрались посидеть в портовом кабачке.

В тот раз Энн тоже поехала с ними. Пить она как несовершеннолетняя не имела права, — более того, не имела права переступать порог питейного заведения, — но владелец ее знал и потому поставил перед ней стакан апельсинового сока. К тому же вряд ли полиции пришло бы в голову нагрянуть сюда с облавой.

Столик их стоял близко к огромному открытому очагу, в котором шипели и потрескивали поленья. Заведение в этот час пустовало, обслуживание было на высоте. В этой приятной, расслабляющей атмосфере им подали здоровую деревенскую пищу, приготовленную в местной пекарне. Даже Джилли немного взбодрилась и пребывала в прекрасном настроении. Что касается Тремейнов, то даже они отбросили свойственное им высокомерие и показали себя с самой лучшей стороны.

Однако неприятности не заставили себя ждать: ближе к концу вечера они нагрянули в кабачок в обличье Тома Фостера и его подопечного, Джеффа. Эта странная пара ввалилась с холода и заняла маленький столик в самом темном углу заведения. Вряд ли они с порога обратили внимание на веселую компанию, уютно устроившуюся возле теплого очага. Однако Фостер, прежде чем пройти к самому дальнему столику, прищурившись, обвел взглядом зал.

Так приятный вечер был неожиданно испорчен.

— Это он проверяет, нет ли здесь его врагов, — полушепотом прокомментировал Тремейн. — Что ж, прекрасно его понимаю. Боится, как бы не «настучали» на него.

— Врагов? — не понял Джеймисон. — Вы хотите сказать, других рыбаков из поселка? И с чего, если не секрет, они должны «стучать» на него?

— Взгляните сами, — ответил Тремейн и указал на бармена, который уже спешил к столику в дальнем углу с подносом в руках. — Пинта для Тома и еще половинка для этого… юного Джеффа. Он разрешает парню пить пиво — это, между прочим, алкоголь, — а ведь тот не старше Энн. То есть я хочу сказать, одно дело держать этого… держать этого убогого недоумка в нашей деревне, и совсем другое — намеренно отравлять спиртным его и без того куцые мозги.

Энн вся напряглась и тотчас встала на защиту парня.

— Никакой он не недоумок, — заявила она. — Пусть Джефф не умеет хорошо говорить и не такой, как все, но с головой у него все в порядке. Между прочим, он кое в чем очень даже хорошо разбирается, — добавила она, в упор глядя на Тремейна.

Директор колледжа от удивления открыл рот.

— Ну, я…

Не успел он закончить фразы, как его перебила жена:

— Джон, ты сам напросился на неприятности. Забыл, что с нами Энн? А они ведь с Джеффом друзья. Может даже, она единственный его друг! Думай, что говоришь.

— Да я ведь просто… — начал было оправдываться Тремейн, но тут в разговор вмешался Джеймисон:

— Ну-ну, довольно. Давайте не будем портить себе приятный вечер. Я вполне допускаю, что между присутствующими имеются некие расхождения во взглядах, но ни к чему из-за этого ссориться. Если Том Фостер поступает неправильно, это его грех. С другой стороны, должны же у бедного парня быть хоть какие-то удовольствия в жизни…

— Совершенно с вами согласна, — заявила Дорин и колючим взглядом посмотрела на мужа. — Видит бог, радостей на его долю выпало немного.

На этом разговор прекратился. Сказанного не воротишь, и уютный вечер у очага, который так хорошо начался, был окончательно и бесповоротно загублен. Какое-то время они еще пытались поддерживать разговор, но все без толку. Оскорбленный в лучших чувствах, Тремейн нацепил надменное выражение лица, его супруга демонстративно поджала губы. Джилли вновь замкнулась в себе, а что касается Энн, то ее присутствие было чисто номинальным. Ее мысли витали где-то далеко…

После этой злосчастной вылазки в пивную их встречи почти сошли на нет. Дружба — если, конечно, то была дружба — если и продолжалась, то скорее по необходимости. Будучи в некотором роде местной элитой, никто из них не мог свободно общаться с другими жителями деревни, стоявшими ниже их на социальной лестнице.

В этой ситуации старый врач оказался, так сказать, меж двух огней. С одной стороны, он старался поддерживать дружбу с Тремейнами, с другой — при первой же возможности спешил на помощь Джилли Уайт и ее дочери. Более того, время от времени он наведывался в портовый кабачок, где сумел завести знакомства кое с кем из местных рыбаков — а это было достижением, учитывая их природную замкнутость. Тремейн считал, что доктор либо святой, либо полный идиот, в то время как Джилли и Энн Уайт видели в нем настоящий подарок судьбы.

Однажды вечером вначале марта Джилли позвонила старику — под тем предлогом, что вот-вот закончатся лекарства, которые он еще по осени приготовил для нее. Однако Джеймисон тотчас заподозрил, что причина не только в этом. В голосе женщины слышалось одиночество. Интуиция подсказывала старому доктору: Джилли просто хочется с кем-то поговорить.

Он тотчас приехал к ней.

Джилли угостила его стаканом шерри. После того как он вручил ей месячный запас лекарств, она предложила ему сесть.

— Я чувствую себя круглой идиоткой. Позвонила вам в такой поздний час, а ведь весь день напоминала себе — не забыть бы про лекарства. Надеюсь, я не слишком вас обременила своей просьбой?

— Отнюдь, — произнес старый доктор. — Но если хотите знать правду, скажу честно, я слегка озабочен тем, что вы принимаете слишком много лекарств. По моим расчетам, на сегодня у вас еще должен был оставаться приличный запас — по меньшей мере еще на две недели. Нет, конечно, я могу и ошибаться… Память уже не та, что прежде, и частенько подводит. Однако…

— Ой… — растерялась Джилли, но тотчас взяла себя в руки: — Нет-нет, у вас прекрасная память. Это моя вина. Я такая неуклюжая — рассыпала на днях ваши таблетки… Понимаете, не хотелось принимать их после того, как они побывали на полу.

— Что ж, весьма разумно, — ответил Джеймисон. — Однако лекарство вы принимаете давно, а я еще ни разу не поинтересовался, как у вас теперь с самочувствием. Видите ли, Джилли, с годами мы не становимся моложе, и от моих врачебных навыков осталось жалкое подобие. Не хотелось бы думать, что этими моими пилюлями вы навредили своему здоровью.

— Навредила! Что вы, совсем наоборот! — поспешила заверить старика Джилли. — Чувствую себя намного лучше.

Я стала спокойнее — меня больше не преследуют страхи, но… Знаете, минуту назад вы пожаловались на память, Джеймс. А вот я вашей памяти завидую! Не хочу сказать, что это все из-за таблеток, — хотя кто знает, возможно, это побочный эффект, — но я постоянно на чем-нибудь спотыкаюсь. И не только в речи или в мыслях, но и физически. У меня явно нарушено равновесие, а порой я испытываю жуткую слабость. Может, вы и сами заметили?

— Да-да, побочный эффект, — кивнул доктор. — Наверное, вы правы. Но в таком малолюдном месте, как это, вообще легко впасть в забывчивость. С кем здесь говорить? Время от времени вы видитесь со мной, и, разумеется, рядом с вами Энн… вот, пожалуй, и все.

Джеймисон обвел взглядом комнату и нахмурился.

— Кстати, где она?

— Спит. — Джилли поднесла палец к губам. — Когда погода улучшилась, она стала много гулять по пляжу. Гуляет и читает, такая умница! Кстати, вам никогда не приходило в голову, почему она не посещает школу? Да потому что ей нечего там делать, вот почему. Она рано ушла из школы, вскоре после того, как ее отец… после того, как Джордж… после того, как он… — Джилли умолкла и дотронулась до лба, словно пыталась вспомнить, о чем говорит.

— Да-да, я вас понимаю, — произнес старик и подождал, пока она снова заговорит.

Несколько мгновений Джилли растерянно моргала. Она даже потрясла головой, словно желая стряхнуть с себя забывчивость, а потом спросила:

— Извините, о чем вы говорили?

— Я всего лишь спросил, чем еще могу быть для вас полезен, — ответил Джеймисон. — То есть не считая этих таблеток. Может, вам хочется поговорить? В конце концов, чем не повод составить друг другу компанию? Немного дружеского общения не повредит никому из нас.

— Поговорить? — переспросила Джилли и нахмурилась. — Ах, поговорить! Все, теперь вспомнила! Как-то раз вы начали мне что-то рассказывать, но вас прервали. Кажется, это была Энн. Да-да, она появилась, когда вы рассказывали про… кажется, про тот прибрежный городок в Америке, откуда Джордж был родом. Я не ошибаюсь?

— Про Инсмут? — уточнил старик. — Да, полагаю, вы правы. Припоминаю. А еще мне запомнилось, что вы тогда сильно нервничали. Джилли, как мне показалось, — я сужу как врач, ну или как бывший врач, — некоторые темы почему-то вселяют в вас беспокойство. Вы уверены, что хотите услышать про Инсмут?

— Вы правы. Некоторые темы действительно плохо воздействуют на меня, — медленно произнесла Джилли. — И все равно я обожаю слушать истории о моем муже, о его семье. Особенно о его семье и предках. — Она заговорила чуть быстрее: — В конце концов, что нам известно о генетике? О тех чертах, унаследованных нами от предков, которые мы передаем из поколения в поколение? Видимо, слишком долго я пыталась не думать про прошлое Джорджа. Здесь такое творилось, Джеймс… — Она схватила старика за руку. — Жуткие изменения, уродства… я должна быть уверена, что ничего из этого больше не произойдет — по крайней мере не со мной и не с моей дочерью! — Она затараторила: — А если и произойдет, я должна знать, как мне быть… как быть с…

Она не договорила — так и осталась стоять, открыв рот, словно неожиданно поняла, что, поддавшись эмоциям, сболтнула лишнее.

На несколько мгновений воцарилась тишина. Первым ее нарушил Джеймисон:

— Простите, моя дорогая, но я все-таки уточню, — негромко произнес он. — Вы действительно хотите, чтобы я рассказал вам про Инсмут?

Джилли вздохнула поглубже, постаралась унять дрожь в пальцах, нервно впившихся в подлокотник кресла, и ответила:

— Да, мне действительно хотелось бы узнать как можно больше об этом городе и его обитателях.

— А не случится ли так, что после того, как я уеду отсюда, вас начнут преследовать навязчивые мысли? А ваши сны? Считаю своим долгом предупредить: вы сами приглашаете кошмары в свой дом.

— Я хочу знать, — твердо проговорила она. — Насчет кошмаров вы правы, мне они ни к чему. Но я все равно хочу знать. Я должна знать.

— Энн сказала мне, что после её отца остались какие-то книги, — продолжал ее отговаривать Джеймисон. — Возможно, ответы на ваши вопросы найдутся на их страницах?

— Книги Джорджа? — Джилли передернулась. — Эти мерзкие книжонки? Он все время сидел, зарывшись в них носом! Когда прошлым летом на пляже сгребали и жгли водоросли, я попросила Энн заодно бросить в огонь и эти книжки. — Она пожала плечами, словно извиняясь: мол, что поделаешь. — Да и вообще, что я могла в них вычитать? Ведь они были написаны не по-английски. Вообще не взялась бы утверждать, на каком языке… Но самое отвратительное, какие они были на ощупь. Мне от одного прикосновения к ним становилось дурно.

Старик прищурился, кивнул и повторил свой вопрос:

— Так вы по-прежнему настаиваете, чтобы я рассказал вам про Инсмут — если одно только воспоминание о стопке старых, подгнивших книг вызывает у вас тошноту? Вы ведь попросили Энн сжечь их, даже не проверив, о чем они и в чем их ценность… Знаете, мне почему-то кажется, что не зря я приехал в ваши места, Джилли. Да здесь и врачом быть не надо: вам явно что-то не дает покоя, преследуют какие-то навязчивые мысли… Если так будет продолжаться и дальше, это может развиться в самый настоящий психоз. Поэтому…

— …теперь вам все ясно, — закончила за него Джилли и откинулась на спинку кресла. — Я заболела от беспокойства — или «навязчивых мыслей», и помогать вы мне не желаете.

Старик взял ее руку в свою, легонько сжал и покачал головой.

— Джилли, — негромко произнес он. — Вы неправильно меня поняли. Возможно, психология и входит в число относительно новых разновидностей медицины, но я не настолько стар, чтобы полностью отвергать ее. Спешу заверить вас, мне кое-что известно о человеческой психике — более чем достаточно, чтобы с уверенностью сказать: с вашей все в порядке.

Она вопросительно посмотрела на него, отказываясь верить услышанному. Джеймисон продолжил:

— Моя дорогая, вы наконец стали раскрываться, вы уже сознательно повернулись лицом к вашей проблеме, в чем бы та ни состояла… а значит, уже сделали первый шаг к избавлению от нее. И поэтому я готов помочь вам.

Его собеседница облегченно вздохнула, а затем произнесла:

— Но если ради этого нужно рассказать мне про Инсмут?..

— Так тому и быть, — кивнул доктор. — Единственное, о чем я вас попрошу — не перебивать меня. Очень легко сбиваюсь.

Джилли, не раздумывая, кивнула в знак согласия. И Джеймисон начал свой рассказ…

— Во время врачебной практики в Инсмуте мне довелось столкнуться с рядом весьма странных случаев. Многие тамошние жители — дети близкородственных браков, так что кровь у них порченая. Я бы очень хотел выразиться по-другому, но не могу найти более точных слов. А главный симптом порчи — это так называемая инсмутская внешность, которая очень далека от обычной, человеческой.

Тем не менее, среди множества легенд об этом месте и его обитателях попадались мне и такие, в которых утверждалось, что на самом деле все обстоит с точностью до наоборот. Что не близкородственные браки стали причиной болезни, а, наоборот, смешение крови, браки между черными и белыми. Когда-то белые моряки плавали в южные моря, где вели торговлю с местными племенами, и нередко брали в жены чернокожих островитянок. Более того, в тех же самых преданиях говорится, что опустившиеся морские волки общались не только с туземными женщинами, но и… ладно, не надо пока об этом, у такого рода слухов с реальностью мало общего.

Но откуда бы ни взялась эта болезнь, в чем бы ни состояла ее причина — я имею в виду подлинную причину, — нельзя, как мне кажется, исключать определенную связь со старыми моряками и тем, что они привозили из морских приключений. Несомненно, кое-кто из них вступал в брак и возвращался назад с чернокожей женой. В наше время никто не стал бы делать из этого события, но в середине девятнадцатого века на подобные вещи смотрели косо. Предполагаю также, что эти женщины привозили с собой кое-какие личные вещи, а также обычаи своей родины: безделушки, одежду, кулинарные привычки, разумеется… возможно, даже свою религию. Или же слово «религия» слишком сильное и не подходит для примитивных верований островитян?

В общем, больше мне о происхождении порчи выяснить ничего не удалось. Что же касается внешности местных жителей, того жуткого уродства, которое отличало наружность многих из них, — это, я склонен думать, все же была какая-то болезнь… не исключено даже, что не одна.

Относительно формы — или форм — этого заболевания (с этого места Джеймисон начал лгать или по крайней мере слегка отступать от истины) нужно знать следующее: не будь я осведомлен чуть лучше, сказал бы, что довольно типичный случай имеется у нас прямо под боком. Я имею в виду несчастного парня, которого приютили Фостеры и с которым дружит ваша дочь — молодого Джеффа. Разумеется, я не берусь утверждать, что существует какая-то связь — пока непонятно, откуда вообще ей быть. Но многое в наружности парня роднит его с жителями Инсмута, даже если это и разные заболевания. Судите сами…

Нездоровая кожа, которая шелушится даже сильнее, чем при самом тяжелом ихтиозе; странная, шаркающая походка; аномально крупные глаза — с возрастом больным становится все труднее закрывать веки. Речь — если это можно назвать речью, скорее гортанное хрюканье; отталкивающие наросты и складки, которые придают человеку сходство с лягушкой или рыбой. Как видите, все эти черты присутствуют во внешности нашего Джеффа. Даже Джон Тремейн, и тот как-то раз обмолвился, что-де юный Джефф напоминает ему выброшенную на берег рыбу. И если ему каким-то образом передалась инсмутская порча… стоит ли удивляться, что у людей возникают определенного рода фантазии? Думаю, не стоит.

Джеймисон на мгновение умолк и в упор посмотрел на Джилли. Пока он говорил, та еще сильнее побледнела и глубже вжалась в кресло. Пальцы, крепко стискивающие подлокотники, побелели от напряжения. И Джеймисон впервые заметил седину у нее в волосах, на висках. Правда, сейчас она сидела спокойно, не дергаясь и не ерзая, как то водилось за ней раньше, и все ее внимание было сосредоточено на нем — и том, что он ей рассказал.

Джеймисон ждал, какая же реакция последует на его рассказ. Спустя пару мгновений Джилли наконец обрела дар речи и произнесла:

— Вы упомянули безделушки, которые женщины-островитянки привозили с собой из-за дальних морей. Как я понимаю, речь о ювелирных украшениях. Вам ведь наверняка доводилось их видеть? Просто хочу спросить: какого рода безделушки? Не могли бы вы их описать?

Старый доктор озадаченно насупил брови.

— Ага! — воскликнул он и понимающе кивнул. — Мне кажется, Джилли, мы с вами говорим о разных вещах. Я имел в виду именно безделушки: браслеты и ожерелья из раковин, украшения, вырезанные из скорлупы кокосового ореха… и тому подобная ерунда. Однако не исключаю того, что лично вы под безделушками понимаете совсем другое… Миссис Тремейн показывала мне брошку, которую приобрела у вашего мужа. О да, я питаю особый интерес к такого рода вещам — и потому перекупил ее! На самом же деле единственными «безделушками», упоминавшимися в тех легендах, были дешевые украшения, которые капитаны судов предлагали островитянам «на обмен». Обмен? Уж лучше скажем со всей откровенностью — бессовестный обман и грабеж! А те «безделушки», которые, судя по всему, интересуют вас… с ними наивные дикари расставались ради дешевых бус и прочей дребедени. Я имею в виду местные ювелирные изделия — подлинные, выполненные из ценных сплавов золота. Вот что моряки Инсмута выманивали у невежественных туземцев! И вы спрашиваете, видел ли я их? Видел, как не видеть, и не только брошь, которую приобрел у Дорин Тремейн…

Доктор все больше и больше приходил в возбуждение — тема увлекла его не на шутку. Но вдруг он опомнился — взял себя в руки, поудобнее расположился в кресле и лишь затем продолжил свой рассказ.

— Ну вот, — произнес он, — разве я не говорил вам, что меня легко заносит на посторонние темы? Вы не поверите, но я уже совершенно не помню, о чем шла речь минуту назад.

— Я задала вам вопрос об украшениях островитянок, — напомнила ему Джилли. — Подумала, не могли бы вы описать мне какую-нибудь вещицу — или по крайней мере рассказать, где ее видели… И еще вы говорили… что-то про моряков, которые общались не только с туземцами, но и с какими-то существами. Мне ваши слова показались… гм, любопытными.

— Ах вот что, — вздохнул старик. — Относительно последнего, милая, уверяю вас — это все выдумки. Что же касается ювелирных изделий… где же я их видел? Ну конечно же, в Инсмуте, где же еще! Там есть музей — ну или некое подобие музея, а вернее сказать, священное место, алтарь предков. Я мог бы рассказать о нем подробнее, если желаете. И если вы уверены, что не будете потом терзаться тревогами.

С этими словами Джеймисон в упор посмотрел на свою собеседницу, словно хотел проникнуть в ее мысли. Однако она восприняла его взгляд совершенно спокойно.

— Расскажите, пожалуйста, — кивнула она. — И я обещаю вам, что постараюсь… не терзаться тревогами. Прошу вас, продолжайте.

Джеймисон кивнул, погладил подбородок и возобновил свой неторопливый рассказ:

— Антропология, наука о происхождении человека и его образе жизни, всегда меня привлекала. А старый Инсмут, несмотря на все свои недостатки, был местом примечательным — с удивительной историей и фольклором, которые я пока обрисовал вам очень смутно.

Некоторые из женщин (назвать их дамами язык не поворачивается), обращавшихся ко мне за помощью, принадлежали к туземной линии крови. Не обязательно, надо сказать, испорченной. Несмотря на многие поколения, отделявшие их от темнокожих предков, в них все равно можно было узнать потомков островитян из южных морей. Именно благодаря пациенткам во мне проснулся интерес к украшениям, которыми они себя увешивали — всем этим старинным брошкам, браслетам и ожерельям. Я видел немало подобных вещиц, выполненных в одном и том же грубоватом стиле, с использованием схожих примитивных орнаментов.

А вот подробно их описать уже труднее. Цветочный орнамент? Вроде бы нет. Арабески? Думаю, самым точным было бы сравнить его с диковинными растениями, чьи побеги и ветки самым причудливым образом переплелись… только речь не о наземной растительности. Скорее, нечто океаническое — разные там водоросли, а между ними ракушки и рыбы… в особенности рыбы. В целом все образовывало неземные картины, которые могла бы создать какая-нибудь рыба или амфибия. На некоторых украшениях за хаосом водорослей проглядывали контуры зданий — странных, приземистых пирамид и башен со странной геометрией. Казалось, будто неизвестные мастера — кем бы или чем они ни были — пытались изобразить сгинувшую Атлантиду или какую-то другую подводную цивилизацию.

Старик опять на время умолк.

— Боюсь, мое описание не слишком удачно, но, думаю, его хватит, чтобы у вас создался некий образ. К тому же я не настолько сблизился с инсмутскими женщинами, чтобы они позволили рассматривать их побрякушки, все эти броши и цепочки, с близкого расстояния. Впрочем, я всегда расспрашивал владелицу, откуда у нее та или иная вещь. Увы, разговорчивостью они не отличались и отвечали, как правило, односложно и уклончиво… За исключением одной, что была помоложе других. Это она посоветовала мне сходить в музей.

В лучшие времена там располагалась церковь — еще до того, как здесь появилась порченая кровь, потому что потом старая добрая христианская вера поспешила покинуть эти края. Это было приземистое каменное здание, в котором давно не осталось и намека на святость. Стояло оно рядом с другим, не менее внушительным строением, украшенным колоннадой, на фронтоне которого еще читалась выцветшая надпись: «Эзотерический орден Дагона».

Дагона, каково? Давным-давно это здание тоже служило храмом… ну или чем-то вроде святилища. Чем не задачка для антрополога? Конечно же, речь шла о Дагоне, морском божестве — наполовину человеке, наполовину рыбе. Когда-то в древности ему поклонялись филистимляне, затем его культ переняли финикийцы, которые называли его Оанном. И вот эти полинезийские островитяне, жившие фактически на другом конце света, предлагали ему свои подношения — или по крайней мере возносили молитвы. В Инсмуте в двадцатых годах девятнадцатого века их потомки свято чтили эту традицию! И пусть это покажется вам глупостью, милая, но я не удивлюсь, если узнаю, что культ жив и сегодня, в наши дни.

Ну вот, я опять отвлекся! Господи, о чем же я говорил? Ах да, о старой церкви… вернее, о музее.

Он производил несколько странное впечатление: окна закрыты ставнями, цокольный этаж непропорционально высок. Именно здесь, в этом полуподвале, и были выставлены «экспонаты». Под пыльным стеклом в незапертых ящиках моим глазам предстала потрясающая коллекция золотых украшений. Признаюсь честно, меня поразило, что к экспонатам не прилагалось никаких пояснительных табличек. Более того, в музее не имелось даже экскурсовода или смотрителя, который охранял бы эти бесценные сокровища от воришек. Впрочем, о наплыве посетителей речь и не шла. За все время мне не встретилось там ни одной души — даже церковной мыши.

Но эти золотые украшения, изготовленные из странного сплава… их можно было разглядывать часами. А еще там имелась небольшая, очень специфическая библиотечка, состоявшая из нескольких сотен книг. Все как одна жутко старые, они потихоньку покрывались плесенью и медленно превращались в прах на открытых полках. За исключением двух-трех неприятных трудов, я не узнал ни одну из них. А поскольку даже заглавия большинства фолиантов были мне недоступны, я не давал себе труда заглядывать под их обложки. Но будь на моем месте вор, он наверняка бы вышел из музея, спрятав под пальто редкие, бесценные тома, на которых потом сделал бы целое состояние — и никто не остановил бы его, не обыскал и не привлек к ответственности. Кстати, если память мне не изменяет, лет двадцать назад несколько книг и украшений действительно были похищены. Не то чтобы золото в Инсмуте относилось к числу редкостей: в девятнадцатом веке моряки привозили его из плаваний в избытке. Один из них даже построил завод, где очищал свою добычу от примесей! Я решил туда наведаться. Увы, к моему великому разочарованию, завод стоял пустым и полуразрушенным… как и весь старый город, после того… поговаривали, будто в Инсмуте вспыхнула какая-то эпидемия, и в конце двадцатых годов правительство было вынуждено пойти на крутые меры. Но я снова отвлекся, потому что это уже другая история.

Немного поерзав в кресле, Джеймисон неожиданно подвел итог сказанному:

— Ну вот, теперь вы все знаете, моя дорогая. Надеюсь, ваше любопытство удовлетворено. Мне по крайней мере ничего больше не известно об этих украшениях. Может, что-то забыл?.. Да нет, пожалуй, ничего…

Теперь настала очередь Джилли Уайт смерить собеседника пристальным взглядом. Не все в его рассказе было гладко: порой в нем проскальзывали туманные намеки и недомолвки, а кое-что — в этом Джилли не сомневалась — Джеймисон явно предпочел от нее скрыть. Эти недоговоренности вызвали у нее вопросы.

— Насчет золота… да, теперь мне понятно, — сказала она. — Но вы объяснили далеко не все. Вообще-то мне даже показалось, что вы сознательно обходите стороной некоторые темы. А я х-хочу, я х-хочу!.. — Она с силой ударила ладонями по подлокотникам кресла, чтобы унять заикание. — А я хочу знать. Об этом — как вы там выразились? — «общении» между моряками и кем-то там. Вы сказали, это выдумки. Но чем бы это ни было, мне нужно знать… И еще… об их верованиях, об их религии, о к-культе Дагона. Про мастеров, сделавших украшения, вы сказали: «кем бы или чем они ни были». Как это понимать? А эпидемия? При чем тут «крутые меры»? Джеймс, если вы мне вообще друг, вы д-д-должны понимать, как это для меня важно!

— Я вижу только, что расстроил вас, — ответил доктор и погладил ее по руке. — И мне кажется, я догадываюсь, отчего вы лишились душевного покоя. Вы пытаетесь увязать услышанное с вашим мужем, верно я говорю? Полагаете, что в его жилах также текла испорченная кровь? Даже если и так, вашей вины в том нет. И если порча — это болезнь то и его вины нет тоже. Нельзя корить себя за то, что ваш муж оказался… переносчиком. В любом случае теперь его нет, и на ваших беспокойствах можно поставить точку. Не надо мучить себя глупой мыслью, что… этим дело не кончилось.

— Тогда попытайтесь меня переубедить, — произнесла она уже спокойнее. Теперь можно было говорить в открытую. — Расскажите мне все, чтобы я разобралась и сделала для себя окончательный вывод.

Джеймисон кивнул:

— Что ж, рассказать-то мне не трудно, хотя по большей части это будет пересказ дремучих легенд, поверий и слухов, а также рыбацких историй про русалок и им подобных обитателей моря. Однако, учитывая состояние ваших нервов, я, пожалуй, воздержусь.

— Ах да, моих нервов, — вздохнула Джилли. — Одну минутку.

Она встала и сходила на кухню за стаканом воды и парой пилюль.

— Видите, я четко выполняю ваши рекомендации. Послушайте и вы меня — расскажите. — Она подалась вперед, и ее пальцы впились в подлокотники кресла. — Прошу вас… если не ради меня, то хотя бы ради Энн.

Он понимал ее — и не сумел ответить отказом.

— Уговорили, — произнес он. — Но, моя милая, то, что не дает вам покоя и омрачает вашу жизнь — это… это просто ужасное заболевание и ничего более. Иначе и быть не может. Поэтому, прошу вас, не смешивайте фантазии с реальностью — это прямой путь в сумасшедший дом…

И он рассказал ей остальное.

— Байки, которые до меня дошли… были просто невероятны! Легенды, рожденные наивным первобытным сознанием — вернее, первобытным невежеством. Видите ли, если говорить о Дагоне, то у островитян имелись свои собственные мифы, которые передавались из поколения в поколение. Их кровь была настолько испорчена, а внешность до того уродлива, — по всей видимости, эти дикари носили заразу в себе так давно, с незапамятных времен, — что они решили, будто созданы по образу и подобию своего творца, рыбьего бога Дагона.

Дикари о многом поведали морякам. Например, что в ответ на их молитвы Дагон подарил им не только изобилие рыбы, но и странный золотой сплав — судя по всему, его вымывало из местных гор в период дождей. Именно местные жрецы — шаманы-целители, жрецы культа Дагона и его Эзотерического ордена — тайком занимались изготовлением ювелирных украшений, часть которых дошла и до нас.

Однако современная легенда — та, которую можно услышать в Инсмуте и его окрестностях, — гласит иное: в обмен за богатый улов и золото островитяне отдавали своих детей морю — вернее, человекоподобным существам, что обитали в море, так называемым Глубоководным. Эти создания поклонялись Дагону и другим «божествам» морских глубин — в частности, великому Ктулху и Матери Гидре. В этом же предании говорится, что, обуреваемые жаждой золота, а также прочих знаков благосклонности со стороны полузабытых богов из сомнительных мифов (например, обещания вечной жизни), моряки Инсмута последовали примеру островитян и начали приносить своих детей в жертву Дагону. Впрочем, это были уже не столько жертвоприношения, сколько спаривания. Таким образом, обе легенды винят в появлении порчи смешанные браки: чистая человеческая кровь смешалась с кровью Глубоководных. Разумеется, таких браков быть не могло в принципе, потому что морскою народа не существует. И не существовало, однако это не остановило горстку самых опустившихся горожан. Они основали секту, доказательством чему является украшенный портиком и колоннадой храм, посвященный так называемому Эзотерическому ордену Дагона.

Все, теперь осталось рассказать лишь про «эпидемию» 1927–1928 годов…

Что ж, семьдесят лет назад наше общество отличалось гораздо меньшей терпимостью. Как это ни печально, но когда из Инсмута поползли слухи о том, как далеко зашла порча, о множестве больных и уродливых людей, которые там живут, то реакция федерального правительства была, на мой взгляд, неоправданно жесткой. Появись в те годы СПИД, реакция оказалась бы такой же — паника и поспешные решения. За этим последовала череда облав и арестов. Старые, полусгнившие дома на набережной сносили и сжигали. Однако никаких официальных обвинений не последовало, и ни один человек не был предан суду. Правительство твердило что-то невнятное о чрезвычайно заразной инфекции. Поговаривали, что заболевших тайком разместили по военным и флотским тюрьмам.

Таким образом, старый Инсмут почти полностью обезлюдел и даже спустя семьдесят лет практически не восстановил свою численность. Правда, теперь там имеется современная лаборатория, где работают специалисты — некоторые из них уроженцы Инсмута. Они продолжают изучать наследственное заболевание, а заодно оказывают потомкам тех, кто уцелел после полицейских облав 1928 года, посильную помощь. Я тоже работал там, пускай и недолго; признаюсь честно, занятие это неблагодарное. Я видел страдальцев на самых разных стадиях заболевания и порой мог предложить им лишь самую примитивную медицинскую помощь. Поскольку среди тамошних врачей и специалистов… как бы это помягче выразиться… бытует мнение, что для тех, в чьих жилах течет испорченная кровь, никакой надежды нет. И пока болезнь сама собой не растворится в общем генофонде, «инсмутскую внешность» не истребить…

Джилли восприняла его слова спокойно, даже слишком спокойно. Джеймисону подумалось о затишье перед бурей. Она смотрела, не мигая, куда-то перед собой, однако взгляд этот был скорее задумчивым, нежели отсутствующим. Несколько минут они сидели молча. Наконец старый доктор не выдержал и спросил:

— Ну что, Джилли? Вас все еще что-то тревожит?

Она перевела взгляд на него и ответила:

— Да, буквально одна вещь. Вы упомянули про вечную жизнь — будто морякам за поклонение Дагону и другим глубоководным божествам было обещано бессмертие… Но что, если некоторые отворачивались от этой веры, отступались от культа? Видите ли, незадолго до смерти Джордж частенько бормотал во сне, и я нередко слышала, как он твердил, будто не желает жить вечно — жить таким. Полагаю, он имел в виду свою болезнь. Но не могу поверить… хотя почему не могу? Я верю, что он разделял подобные взгляды. Как вы думаете, в-в-возможно ли, что мой муж был членом этого инсмутского к-к-культа? И есть ли в нем хоть крупица истины? Хотя бы малая толика?

Джеймисон покачал головой:

— Хотя бы малая толика? Только в его воображении, милая моя. Поймите, чем хуже становилось Джорджу, тем больше болезнь сказывалась и на его психике. И он занялся тем, чем занимаетесь теперь вы — поисками несуществующих объяснений. А поскольку ваш муж наверняка общался с членами секты и потому знал бытующие в их среде предания, он наверняка уверовал, что хотя бы в чем-то они соответствуют действительности. А вам нельзя следовать его примеру. Нельзя, слышите?

— Но эта порча в крови, — произнесла она едва ли не шепотом. Голос ее прозвучал как будто из могилы. — У него, у Джеффа… а если у Энн т-т-тоже?

— Джилли, дорогая, выслушайте меня. — Старый врач твердо взял ее за руку. После той лжи и полуправды, которую Джеймисон поведал ей за эти полчаса, он приготовился сказать самую большую свою ложь. — Джилли, я знаю вас с дочерью — особенно Энн — уже достаточное время. Исходя из того, что мне известно об инсмутской порче, а также о вашей дочери, я готов поставить на кон мою врачебную репутацию и уверенно сказать: она нормальна, как и мы с вами.

При этих его словах Джилли облегченно вздохнула и чуточку расслабилась.

Джеймисон понял, что пора уходить, и поднялся с кресла.

— Мне пора, — произнес он. — Уже поздно, а перед сном еще нужно кое-что сделать.

С этими словами он направился к двери, однако на пороге задержался и добавил:

— Передайте Энн от меня привет. Жаль, не удалось сегодня повидаться. А может, это и к лучшему. Нам необходимо было поговорить.

Джилли проводила его (слегка пошатываясь, отметил Джеймисон) и уже в дверях сказала:

— Даже не знаю, как отблагодарить вас. У меня словно камень с души свалился. И так всегда, стоит с вами п-п-по-говорить.

Она дождалась, когда он сядет в машину, и, прежде чем закрыть дверь, помахала ему рукой.

Отъезжая от дома, старый доктор заметил краем глаза какое-то движение за шторой в окне верхнего этажа. Там располагалась спальня Энн. На какое-то мгновение ему показалось, будто в просвете между занавесками возникло ее лицо… ее огромные зеленые глаза. Интересно, подумал Джеймисон, и давно она проснулась? И спала ли она вообще? Если нет, девочка наверняка подслушала их с Джилли разговор.

А может, она уже и сама все знает?

Долгая зима с её хворями — ларингит у Энн, грипп у Дорин Тремейн — постепенно перешла в весну. В деревенских садах и в цветочных ящиках на подоконниках зеленые побеги превратились в цветы. Низкое небо прояснилось и с каждым днем все больше наполнялось голубизной.

Однако среди всех этих изменений были и другие, не столь естественные и не столь приятные. Джеймисону выпало стать свидетелем и тех и других.

Он нередко видел, как Джефф — словно обычный деревенский паренек — бредет по пляжу вдоль линии прибоя. Да вот только на обычных ребят он не походил… и был серьезно болен.

Джеймисон следил в бинокль за этим сутулым бродягой — вот он плетется, шаркая ногами, чуть вразвалочку, втянув голову в плечи и повыше подняв воротник. И хотя погода значительно улучшилась, Джефф больше не плавал в море. Он приходил, чтобы просто посмотреть на него. Время от времени он останавливался и поднимал уродливую голову, чтобы окинуть взглядом морскую даль до самого горизонта — взглядом, полным тоски, думал старик, пытаясь издали прочесть на лице парня хоть какие-то признаки эмоции. От его родства с водой и явной, пусть даже бесполезной на суше, физической мощи осталась лишь бледная тень. Короче говоря, Джефф заметно сдал.

Старый врач слышал, о чем поговаривали в деревенской пивной. В среднем уловы выросли, а вот у Тома Фостера дела, наоборот, шли гораздо хуже, чем раньше. Удача оставила его, и неуклюжий увалень больше не при водил его лодку в самые рыбные места. По крайней мере так думали деревенские жители, другие рыбаки. Однако правду пожилому доктору поведал сам Том Фостер, когда они вместе сидели за кружкой пива в том же кабачке.

— Ох уж этот парень, — сокрушался рыбак. — Что-то с ним неладно. Говорит, что море манит его и ему страшно. Вот он и бродит по пляжу, глазеет, как барашки несутся к берегу, а кататься на них уже не хочет. Не пойму, о чем это он, но парнишка постоянно ноет, что «еще не готов» и что, наверно, никогда не будет готов… а если уйдет сейчас, то ему конец. Один бог ведает, куда это он собрался. Я вам честно скажу, парень плох. Готов поспорить, попроси я его выйти со мной в море, он бы не отказался, да только не буду я этого делать. Одно хорошо — он часами лежит в ванне, чтобы как следует намокнуть, так что с кожей у него теперь все в порядке. Зуд его больше не донимает, потому что рыбьих вшей вы ему тогда вывели.

Старый рыбак пожал плечами — мол, что тут добавишь? — и допил свое пиво. Потом он подытожил свои размышления:

— Ни плавания в море, ни рыбьих вшей — вот и вся история. А что до остального… боюсь я за парня, ей-богу, боюсь.

— Ответьте мне на один вопрос, только честно, — обратился старик к Фостеру. — Зачем вы взяли к себе этого парня? Насколько могу судить, никто вас не заставлял. Ведь вы, как я понимаю, ему не родной отец. Он ведь подкидыш, да еще эти… осложнения, они же с самого начала были.

Фостер кивнул:

— Это все моя женушка, она взяла его. Ей прабабка рассказала о таких мальцах — она ведь жила когда-то на тех островах. Вот моя женушка и решила его взять. Да и я со временем стал считать его почти что за сына, как-никак, на моих глазах рос. Но мы всегда знали, кто его настоящий папаша. Да и как не знать, тоже мне секрет… Все и так видно. Джордж, кто же еще. Он и деньги нам платил — долю свою.

— Джордж Уайт давал вам деньги?

— Да, за то, что мы кормим и поим Джеффа, — с готовностью признался Том Фостер. — Что верно, то верно. Даже драгоценности свои стал продавать — всякие там украшения и побрякушки. Ради парня, ну и ради собственного удовольствия… по крайней мере так говорили. Хотя это уже не моего ума дело…

А еще была бедняжка Джилли Уайт. Она — вернее, ее здоровье — также заметно сдала. Ее постоянно преследовали кошмары; они стали являться к ней регулярно, с каждым разом делаясь все более фантастическими — почти на грани гротеска. Речь и координация движений тоже заметно ухудшились. Джилли заикалась, часто по нескольку раз повторяла одну и ту же фразу, а иногда теряла равновесие и падала, когда — казалось бы, что может быть проще? — пыталась пройти в дверь. В каком-то смысле она превратилась в узницу собственного дома, лишь изредка отваживаясь выйти на берег, чтобы посидеть вместе с дочерью на весеннем солнышке.

Что касается ее снов…

Задача оказалась не из легких, но терпеливый Джеймисон все-таки вытянул из Джилли кое-что о содержании ее кошмаров. Остальное рассказывала ему Энн, когда они возвращались с ней из Сент-Остелла после занятий. Неудивительно, что самые худшие из кошмаров Джилли были связаны с её бывшим мужем, Джорджем Уайтом. И не с его самоубийством, как ни странно, а с его болезнью, которая прогрессировала все быстрее до самой его смерти.

В частности, Джилли снились лягушки и другие амфибии, а также рыбы… но не создания природы. Герои ее кошмаров словно являлись из другого мира — жуткие мутанты, гибриды человека и каких-то чудищ. Человеком всегда был Джордж Уайт. Его лицо и тело словно бы накладывались на другую анатомию — амфибий или рыб, а чаще всего существ, сочетавших признаки обоих родов… и кого-то еще. Короче говоря, Джилли Уайт снились Глубоководные, и Джордж принадлежал к их числу!

Энн Уайт рассказала старому доктору, как ее мать бормотала всякую ерунду про «огромные влажные глаза, которые не закрываются», про чешую, «шершавую и острую, как напильник», про «кожные складки на шее Джорджа, которые открывались внутрь и пульсировали… будто жабры, особенно если он храпел или задыхался во сне». Но по дороге в город и обратно Энн обсуждала с ним не только кошмары матери. Похоже, девочка решила быть с доктором до конца откровенной.

— Я знаю, вы видели меня перед окном в тот день, когда привезли маме лекарство и долго с ней говорили про Инсмут. Я услышала ваши голоса, встала с кровати, вышла на лестницу и сидела там до самого конца. Сидела тихо-тихо и поэтому разобрала почти все ваши слова.

Джеймисон кивнул:

— Значит, твоя мама сказала что-то такое, о чем бы никогда завела речь при тебе? Скажи, наш разговор не слишком тебя расстроил?

— Ну разве что чуть-чуть, а так-то — нет, — ответила девочка. — Мне известно гораздо больше, чем думает моя мать. Но вот насчет того, что вы рассказали ей — в связи с моим отцом и этими ее снами… мне хотелось бы знать одну вещь… Ей об этом рассказывать необязательно.

— Вот как?

— Да. Вы сказали, что видели больных в Инсмуте «на разных стадиях заболевания». И я подумала…

— И ты подумала, что это за стадии? — поинтересовался доктор и сам же ответил на свой вопрос: — Есть стадии, а есть состояния. Смотря как идет дело с самого начала. В отдельных случаях порча может проявить себя уже вскоре после рождения, а может и дать о себе знать гораздо позже. У некоторых она вообще почти не проявляется внешне… Некоторые появляются на свет уже с уродством.

— Как Джефф?

— Ты права, как он, — кивнул Джеймс. — Все зависит от того, насколько испорчена, так сказать, кровь у родителей. Или по крайней мере хотя бы у одного из них. Или у кого-то из предков.

И тут Энн неожиданно заявила:

— Я знаю, что Джефф мой единокровный брат. Именно поэтому мама ничего и не имеет против нашей дружбы. Она чувствует себя виноватой из-за отца… в смысле, винит себя. И поэтому она думает о Джеффе как о члене нашей семьи. Ну или вроде того…

— А ты? Что ты сама о нем думаешь?

— Считаю ли я его братом, вы хотите сказать? — спросила она и нерешительно покачала головой. — Даже и не знаю. Отчасти — да. То есть мне он не кажется уродом, если вы об этом.

— Нет-нет, мне тоже не кажется? — поспешил заверить ее Джеймисон. — Как врач я привык спокойно воспринимать ненормальности пациентов — я просто не замечаю их.

— Ненормальности? — Энн слегка наклонила голову и с любопытством, если не с вызовом, посмотрела на старика.

— Ну, хорошо, отличия от нормальных людей, — поправился он.

Она вновь взглянула на него, а потом произнесла:

— Хорошо, продолжайте. Расскажите мне об этих… стадиях и состояниях.

— Как уже говорил, одни уже появляются на свет с врожденными уродствами, — продолжил доктор, — а у других они постепенно развиваются в течение всей жизни. А кое-кто и вообще остается совершенно нормальным на вид. Таких людей в Инсмуте сейчас предостаточно. И всегда хватает тех, кто сохраняет подобие человеческой наружности на протяжении почти всей жизни, а меняться начинают лишь в преклонном возрасте. Тогда метаморфозы происходят буквально на глазах. В больнице, где я работал, некоторые из врачей-генетиков — кстати, тоже уроженцы Инсмута — пытались изменить у пациентов кое-какие гены. Они надеялись если не окончательно остановить процесс, то хотя бы замедлить его и тем самым еще на несколько лет подарить людям нормальную человеческую внешность, а значит, и нормальную человеческую жизнь.

— Человеческая наружность, метаморфозы, генетика, — задумчиво кивала Энн. — Послушать ваши объяснения, так это и не болезнь вовсе, а «метаморфоза». Ваши собственные слова! Как если бы куколка превращалась в бабочку или головастик — в лягушку. Вот только вместо головастика… — Неожиданно она нахмурилась и умолкла, задумчиво откинувшись на спинку сиденья. — Все это так сложно… Но мне кажется, ответы найдутся скоро, и я вроде бы уже начинаю понимать…

Она вдруг подалась вперед, и ее ремень безопасности натянулся.

— Ой, мы уже почта дома! — воскликнула она и испытующим взглядом посмотрела на Джеймисона. — Я даже и не заметила, как мы проехали деревню, а у меня еще осталась к вам пара вопросов. Один-два, не больше.

Старый доктор покорно сбросил скорость.

— Ну, давай спрашивай, — подбодрил он девочку.

— Этот культ Дагона… Эзотерический орден все еще существует в Инсмуте? То есть они до сих пор устраивают богослужения? Что, если человек с порченой кровью или уродливой внешностью не захочет оставаться со всеми, если отвергнет их учение и… сбежит из города? Я знаю, мама задала вам почти тот же самый вопрос. Но вы почему-то на него не ответили.

— Думаю… — проговорил Джеймисон, остановив машину перед домом Джилли. — Думаю, этот вероотступник сделал себе только хуже. Если в его внешности начнутся изменения, куда ему податься? Кто ему поможет, как не свои?

В этот момент в дверях показалась Джилли, бледная и растерянная. Однако Энн, выходя из машины, одарила старика проницательным взглядом, и он тотчас понял, что девочка все знает. Она действительно знает гораздо больше, чем предполагает ее мать.

Развязка не заставила себя ждать. Драма разыгралась во вторую неделю мая.

В деревне появилась первая горстка туристов и отдыхающих. Городские жители сняли себе комнаты с завтраком в дешевых пансионах, и теперь каждый день устремлялись на пляж — правда, на всякий случай захватив с собой что-нибудь из теплой одежды.

В объектив бинокля Джеймисона, случалось, попадал и старый Том Фостер со своим подопечным. Чаще всего эти двое словно спорили о чем-то. Джефф все порывался куда-то идти, а приемный папаша ковылял за ним следом, мотая головой и умоляющим жестом показывая в противоположную сторону. И хотя здоровье парня заметно пошатнулось за прошедшую зиму, ему хватало сил упрямо, хоть и спотыкаясь, шагать вперед. Бедняге Фостеру ничего не оставалось, как семенить вслед за ним, задыхаясь от быстрой ходьбы и кляня парня на чем свет стоит. Когда же юноша бывал один, — дергаясь, как диковинное пугало под морским ветром, ворошившим остатки жестких волос на его макушке, — он неизменно устремлял взгляд на неспокойные волны, будто завороженный водными просторами.

Одним погожим воскресным днем Тремейны, Джеймисон и Энн Уайт оказались на пляже вместе — точнее, в одно и то же время. Как и молодой Джефф.

Старый доктор держался подальше от песчаных дюн, на твердой земле, где было легче идти. Он шел мимо дома Тремейнов в направлении домика Джилли Уайт. Дорин и Джон Тремейны тоже выбрались подышать свежим морским воздухом и прогуливались примерно ярдах в двухстах от доктора, поэтому пока что не замечали его. Энн с такого расстояния казалась всего лишь небольшой точкой — как обычно, она читала, уютно устроившись под поросшей травою дюной, ярдах в ста от дома матери. Сегодня она не стала уходить далеко от дома: Джилли несколько дней назад слегла в постель — то ли от нервного, то ли от физического истощения, если не одновременно.

На пляже отдыхающих почти не было, не считая тех, кто рискнул раздеться до купальных костюмов и окунуться в еще холодную воду. Однако ближе всех к морю, — двигаясь в направлении от деревни и сторонясь расположившихся на пляже семей, — находился юный Джефф. Джеймисон, как водится, захватил с собой бинокль. Он остановился, чтобы взять юношу в фокус — и вид юноши поневоле вызвал в нем сочувствие.

Джефф шел шаркающей походкой, еле волоча ноги. Губастый рот его раскрылся, а бородавчатый подбородок понуро упирался в грудь. Даже на расстоянии было видно, что глаза парня затянуты мутной поволокой, а чешуйчатая кожа лица приобрела еще более нездоровый, серый оттенок. Ему словно не хватало воздуха — покатые плечи тяжело вздымались и опускались в такт дыханию.

Не замечая доктора, странное существо по имени Джефф сорвало с себя куртку и отшвырнуло ее в сторону, после чего резко повернуло к полосе влажного песка у кромки воды. Там в этот момент, заливаясь смехом, прыгали и плескались в мелкой воде какие-то дети. Заметив Джеффа, они тотчас прекратили резвиться и молча застыли на месте, а затем, разглядев его поближе, сначала попятились, а потом и вовсе бросились наутек.

Внутренний голос тут же подсказал Джеймисону, что творится что-то неладное, и он прибавил скорости — как и Тремейны. Они тоже ускорили шаг и, преодолев гребень дюн, пошли по мягкому песку пляжа. Находясь ближе к юноше, они не могли не заметить его странного поведения и тоже обеспокоились.

Энн, в отличие от них, сидела в своей ложбинке и потому даже не подозревала, что совсем рядом разыгрывается настоящая драма.

Джеймисон неожиданно продемонстрировал несвойственную его почтенному возрасту прыть, еще сильнее ускорив шаг. Чтобы ни случилось, ему хотелось оказаться как можно ближе к месту событий. Он приостановился лишь на секунду, когда до него донесся странный крик — не крик даже, а гортанное завывание, услышав которое, он со всех ног бросился по оставленным Тремейнами следам через дюны. Затем, взобравшись на гребень, старик устремил взгляд на берег — отсюда, с расстояния не больше ста пятидесяти ярдов, ему было видно все.

Энн тоже услышана этот странный вой. Она тотчас вскочила, взбежала на дюну, за которой сидела с книгой, и посмотрела в сторону моря. Ее сводный брат, стоя по колено в воде, сорвал с себя рубашку, затем, продолжая издавать все те же странные звуки — вой, шипение, — сбросил и поношенные брюки. Казалось, он обращался к морю!

Девочка со всех ног бросилась к нему, Тремейны спешили за ней. Замыкал строй Джеймисон. На бегу он краем глаза заметил, что Джилли Уайт показалась на веранде своего дома и стояла теперь, пошатываясь, в одном домашнем халате. Бледная, как привидение, она одной рукой нетвердо держалась за перила, а другой в немом ужасе прикрывала рот.

Энн уже бежала по воде к обезумевшему — или просто измученному? — юноше. Джон Тремейн сбросил ботинки, попробовал воду — не холодна ли? — закатал повыше брючины и зашлепал к Энн и Джеффу. Тем временем Джеймисон, задыхаясь с непривычки, уже почти добежал до места событий.

Джефф перестал шипеть и завывать. Мертвой хваткой вцепившись в руку Энн, он указал куда-то на морс. Затем выпустил ее и начал жестикулировать:

«Пойдем со мной, сестра, потому что я должен уйти! Я не готов, но все равно должен! Оно зовет меня… море зовет меня, и я не могу больше сопротивляться. Я должен!»

Увидев, что девочка колеблется, он опять схватил её за руку и потянул за собой в воду. Теперь уже не оставалось сомнений, что парень окончательно спятил. Он вновь принялся что-то бормотать, тоскливо вскрикивать, подвывать, будто обращаясь с молитвой к неведомым владыкам глубин, и зубы его поблескивали желтоватой рыбьей костью.

Джеймисон был уже совсем рядом, однако Тремейн еще ближе. Директор колледжа схватил Энн и попытался отвоевать её у безумца. Отпустив ее руку. Джефф набросился на Тремейна. Острыми как бритва зубами он впился ему в плечо, прокусив тонкую ткань рубашки. Тремейн взвыл от боли, затем покачнулся и упал в воду, которая тотчас накрыла его с головой.

Парень тут же понял, что наделал, какую непоправимую ошибку совершил. Кровь Тремейна забрызгана его лицо, вытекала из широко раскрытого рта. Наконец Джефф опомнился. Тряхнув головой, он знаками попрощался с Энн, шагнул вперед и поплыл.

Он плыл, и сразу стало ясно, что море — его родная стихия. Джеймисон, провожая его взглядом, про себя подумал: «Как жаль, что он не приспособлен для нее…»

Тремейн, пошатываясь, вышел на берег. Энн вернулась на мелководье, где вода была ей лишь по колено, и смотрела вслед удалявшемуся Джеффу. Джеймисон помог Джону Тремейну выйти на сушу, смочил в соленой воде носовой платок и приложил его к кровоточащему месту между плечом и шеей. Дорин Тремейн бросилась к ним, в ужасе заламывая руки и вопрошая, как помочь мужу.

— Отведите его домой, — сказал старик. — Только прошу вас, не снимайте платок, это поможет остановить кровотечение. Дома обработайте рану антисептиком, наложите тампон и перебинтуйте. Когда Джон оправится от шока, отвезите его в Сент-Остелл. Пусть ему там сделают уколы против столбняка плюс любые другие, какие понадобятся. Главное, поторопитесь. Вы меня поняли?

Миссис Тремейн кивнула и повела мужа домой.

Энн стояла у самой кромки воды, мокрая от талии и ниже. Жадно хватая ртом воздух, не в силах прийти в себя от пережитого ужаса, она широко раскрытыми глазами таращилась на старого доктора. Потом она обернулась в сторону моря и прохрипела:

— Джефф… Джефф…

— Давай я отведу тебя домой, — предложил Джеймисон.

— Но Джефф… как же Джефф?

— Мы поставим в известность береговую охрану, — кивнул он и накинул ей на плечи свой пиджак.

— Он сказал… сказал, что не готов, — проговорила Энн, позволив старику отвести себя от воды.

— Никто из нас не был готов, — пробормотал Джеймисон себе под нос. — Особенно к такому.

Примерно на полпути к ее дому они услышали сдавленный крик. Кричала Джилли Уайт. Шатаясь, она спускалась с обращенной к океану веранды. Одной рукой она придерживалась за перила, другой указывала то в небо, то на горизонт, то на море, на берег и, наконец, на дочь и Джеймисона. Выражение ее осунувшегося лица быстро менялось — пустоту во взгляде тотчас заполнил неподдельный ужас, а потом ее глаза закатились и застыли, как белые камешки.

Колени у нее подогнулись, и Джилли рухнула на деревянную веранду, где и осталась лежать, корчась в судорогах и что-то невнятно бормоча сквозь пену слюны.

Береговая охрана так и не обнаружила Джеффа, хотя их катер рассекал волны до самого вечера того дня, а затем и весь понедельник, от рассвета и вплоть до наступления темноты. Врач — специалист из Сент-Остелла — надлежащим образом осмотрел Джилли Уайт, после чего в приватной беседе с Джеймисоном — подальше от любопытных ушей Энн — подтвердил диагноз старого доктора. Разумеется, после того, как специалист уехал, Энн задала ему неизбежный вопрос. Джеймисон попросил ее подождать, пока все не успокоится. Раз болезнь зашла так далеко и на данный момент улучшения не предвидится, пусть Джилли хотя бы немного придет в себя в тишине и покое. Лично он останется при больной, и они вместе станут заботиться о ней — Джеймисон подчеркнул, что рассчитывает на помощь Энн — до тех пор, пока не придется что-то решать.

В конечном итоге никакой помощи он так и не получил, хотя, откровенно говоря, не слишком на нее рассчитывал. Энн постоянно проводила время у моря — отмеряла милю за милей вдоль берега, вглядывалась в горизонт и, выбившись из сил, возвращалась домой лишь затем, чтобы поесть или поспать. Так продолжалось четыре дня, пока на пятые сутки в нескольких милях от их дома волны не выбросили на берег разбухшее от воды тело Джеффа.

После этого Энн уснула и проспала целые сутки.

А на следующее утро, в первый по-настоящему теплый день, — проведав мать и увидев, что та спит, хоть и неспокойно, — она отправилась в свою любимую ложбинку, где уже сидел старик, и устроилась рядом с ним.

Он был одет по погоде — в одной рубашке, серых хлопчатобумажных брюках и теннисных туфлях. На коленях у него лежала книга — правда, нераскрытая. Как только девочка подошла к нему, он протянул ей книгу и сказал:

— Вот, нашел ее здесь. Тебе крупно повезло, что на нее никто не набрел и что все эти дни стояла сухая погода.

Энн взяла в руки старинный фолиант и отложила его в сторонку, а потом спросила у Джеймисона:

— Вы читали?

Тот покачал головой:

— Это ведь твоя книга. Вдруг ты в ней что-нибудь написала. Я не люблю вторгаться в чужую жизнь. И не люблю, когда вторгаются в мою.

Энн взяла старика за руку и привалилась к его плечу, как бы давая понять, что они по-прежнему друзья.

— Спасибо за все, что вы сделали для нас, особенно для мамы, — произнесла она. — Я хочу сказать: я так рада, что вы приехали к нам в деревню. Пускай даже вам пришлось приехать, — она бросила хитрый взгляд, — все равно я рада. Вы пробыли у нас всего несколько месяцев, а у меня такое чувство, будто мы с вами знакомы всю жизнь.

— Что ж, для меня это комплимент, — отозвался Джеймисон.

— Думаю, нам можно поговорить, — торопливо добавила Энн. — Мне с самого начала так казалось, с первой встречи. А когда вы вылечили Джеффа… ну, я уже не сомневалась.

— А мы и так разговаривали, — произнес старик. — Не совсем еще откровенно, не забираясь в глубину — до сегодняшнего дня, да? — но разговаривали. Может, все дело в доверии, некоем родстве душ?

— Именно, — кивнула она. — Я знаю, что вам можно доверять секреты. Мне уже давно хотелось это сделать. Я бы с радостью поделилась ими с матерью, но она не стала бы и слушать. И все из-за ее нервов. Она обычно начинала волноваться, трясла головой или просто выходила из комнаты, чтобы ничего не слышать. Даже не уходила, а ковыляла прочь… И с каждым днем становилось все хуже и хуже. Но вы… вы не такой.

Старик улыбнулся:

— Видно, такова моя доля. Если не ошибаюсь, как-то я раз сказал Джилли, что порой воспринимаю себя не как врача, а как исповедника. Что довольно-таки странно, потому что я не католик.

— Кто же вы тогда? — Энн вопросительно наклонила голову. — Я имею в виду, какую религию вы исповедуете? Или вы атеист?

— Что-то в этом роде, — ответил Джеймисон и пожал плечами. — Хотя кое во что я и верю. Только не в традиционного Бога — если ты, конечно, об этом. А ты? Во что веришь ты?

— Я верю в то, о чем рассказывал мне отец, — задумчиво отозвалась Энн. — Что-то из этого было красиво, что-то уродливо, что-то просто удивительно — как самые странные мифы и легенды в самых странных книгах. Да вы наверняка понимаете, о чем я, хотя я сама и не вполне уверена.

С этими словами она взяла книгу и прижала её к груди. На древнем переплете из кожи, блестящей и потемневшей от времени, как старый дуб, стояло всего три буквы затейливым шрифтом: «Э. О. Д.».

— И вот ты сидишь здесь с одной из этих книг. Возможно, самой удивительной. Конечно, заглавие у нее необычное. Твоя мать как-то сказала, что якобы велела тебе сжечь какие-то книги…

Энн посмотрела на тяжелый фолиант.

— Отцовские? — уточнила она. — Вы правы, именно от них она и хотела избавиться. Но у меня рука не поднялась бросить их в огонь. Эта одна из них. Многие я читала и перечитывала, пытаясь в них разобраться. Иногда мне все казалось понятным, иногда — наоборот. Одно я знала точно: эти книги важны, и теперь я знаю почему. — Неожиданно она взяла его руку и сжала повыше локтя. — Может, не будем больше притворяться. Ведь мне известно почти все… Почему бы вам не рассказать мне то немногое, чего я еще не знаю? Клянусь вам: что бы это ни было, я вас не выдам. Да вы и сами это должны понимать.

Старик кивнул и осторожно высвободил руку.

— Думаю, теперь можно. При условии, конечно, что не испугаешься и не убежишь от меня… как твой отец.

— А он был очень напуган? — поинтересовалась Энн. — Никогда не понимала, зачем ему понадобилось красть из музея драгоценности и книги. Потому что, не укради он их, все могло бы быть совсем иначе. Они бы дали ему уйти.

— Скорее всего он рассчитывал продать эти книги, — ответил старик. — Надо же ему было на что-то жить. Ведь твой отец не мог не знать, сколь редки эти книги и какую ценность представляют. Но после того как он бежал из Инсмута, сменил имя и стал немного уверенней в себе, до него, видно, дошло: где бы ни всплыли эти книги, ниточка тотчас потянется и к нему… ведь книги — неопровержимая улика. И потому он решил оставить их себе.

— И при этом начал распродавать украшения?

— Потому что золото — это не то, что книги, — улыбнулся Джеймисон. — Люди нередко воспринимают его как часть себя. Нет, конечно, иногда они все-таки надевают украшения, но обычно берегут их как зеницу ока. Такие вещи обычно не выставляют на полке, чтобы все ими любовались. К тому же твой отец старался не продавать их сразу в больших количествах. Что-то одному, что-то другому, но никогда помногу в одни руки. Возможно, поначалу ему и не хотелось с ними расставаться, однако впоследствии он передумал.

— Как я понимаю, члены Эзотерического ордена не слишком зорко стерегли свои сокровища. — Слова девочки прозвучали скорее как вопрос.

— Это потому, что они считали Инсмут своим городом и чувствовали себя в безопасности, — ответил Джеймисон. — А еще потому, что предательство у членов ордена не в чести. Кроме того, провинившемуся грозило наказание.

— Наказание?

— У них есть свои законы. Как и у любого другого сообщества.

Энн пристально посмотрела ему в глаза, и Джеймисон прочел в этом взгляде доверие… взаимное доверие.

— Что еще тебе хотелось узнать? — спросил он.

— Тысячу самых разных вещей, — задумчиво проговорила девочка. — Но пока мне не хватает смелости спросить о них. Сначала нужно кое-что хорошенько обдумать… — И тотчас же спохватилась: — Вы сказали, что мой отец сменил имя.

— О да. Специально для веселой гонки, которой он мучил нас — меня — все эти годы. Но золото в конечном счете выдало его. Я всю зиму только тем и занимался, что ездил по соседним городкам и скупал его у бывших владельцев. Думаю, большая часть уже у меня. Имя же… Настоящая его фамилия не Уайт, а Уэйт. Он происходит из древнего — очень-очень древнего — рода инсмутских Уэйтов. Один из его предков, да и моих тоже, плавал вместе с Оубедом Маршем по торговым делам в южные моря. Впрочем, хронологически я гораздо ближе к тем старым мореходам, чем бедняга Джордж.

Энн удивленно заморгала и даже потрясла головой. Старик, довольный тем, что впервые застал ее врасплох, не смог сдержать торжествующей улыбки.

— То есть вы тоже Уэйт? — спросила она. — Но ведь ваша фамилия Джеймисон!

— На самом деле это значит всего лишь «сын Джейми», — пояснил старый доктор. — Джейми Уэйта, если быть точным, тоже родом из Инсмута. Ну как, не ожидала? Не слишком я тебя напугал? Да, не зря тебе казалось, будто нас связывает родство душ. Как видишь, не только душ.

Какое-то время Энн молчала, пристально глядя ему в глаза.

— Да нет, не напугали, — произнесла она наконец и покачала головой. — Пожалуй, я с самого начала догадывалась, хотя и не обо всем… А Джефф, бедный наш Джефф. Выходит, что вы и ему родственник. Думаю, он тоже это знал. Это можно было прочесть в его глазах, когда он смотрел на вас.

— Джефф? — Лицо старика сделалось печальным. — Бедняга! Правда, его случай безнадежный, он никогда бы не развился до нормальной особи. Жабры у него были бесполезные, рудиментарные. Атавизм, шаг назад в развитии, который, как нам казалось, мы успешно преодолели, все еще дает время от времени о себе знать. Бедный парень застрял в одном из так называемых состояний: между естественной наследственностью и своими — точнее, отцовскими — генами, перекроенными учеными. Вместо того чтобы слиться, эти две его половины постоянно сражались между собой.

— Шаг назад, — задумчиво произнесла Энн. — Как ужасно это звучит.

Старик со вздохом пожал плечами:

— Да, но как еще его называть, учитывая, как он выглядел? Но когда-нибудь, милая, наши послы — или, если угодно, агенты — будут ходить среди людей и, ничем не выделяясь из толпы, растворятся в ней. Их будут принимать за своих. До тех пор, пока мы, Глубоководные, не станем единственной расой — истинной расой амфибий, которую изначально задумала природа. Мы были первыми, кто… кто вышел из воды, этой колыбели жизни. Со временем и земля, и океан будут принадлежать нам.

— Послы, — проговорила Энн. До нее наконец дошел смысл его слов. — Скорее агенты, пятая колонна.

— Наш авангард, — кивнул старик. — И кто знает — может, ты одна из них. Скажу больше, я бы очень этого хотел.

Энн в испуге схватилась за горло:

— Но ведь мы с Джеффом примерно одного возраста… и одной крови. И если, как вы сказали, его жабры… Эти складки у него на шее на самом деле были жабрами? Но ведь…

Она вновь схватилась за горло и принялась его ощупывать, пока старый доктор не перехватил ее руку и не отвел в сторону.

— Твои скрыты в теле, как и мои. В нас обоих генная модификация сработала идеально. Вот почему нас так огорчило бегство твоего отца. Кстати, отчасти по этой причине мы и решили его выследить. Нам хотелось проследить, какое потомство он даст. В твоем случае все оказалось так, как мы и надеялись. В случае с Джеффом — увы, нас ожидало разочарование.

— Мои жабры? — Энн вновь потрогала горло, но потом что-то вспомнила. — А! Конечно же, ларингит! Когда у меня в декабре разболелось горло, и вы меня осматривали. Вы тогда еще порекомендовали маме давать мне по три таблетки аспирина вдень. А еще полоскать горло теплой водой, и которой надо было растворить ложку соли.

— Заметь, больше ты никому не хотела показывать горло, — напомнил старик. — И почему же? С чего выбор пал на меня?

— Не хотела, чтобы меня осматривали другие врачи, — ответила Энн. — Только вы.

— Родство, — произнес старик. — И ты правильно поступила. Но волноваться не о чем. Твои жабры — пока это не более чем крошечные розовые прорези в основании трахеи — так же совершенны, как у любого младенца (или даже зародыша) Глубоководных, выношенного на суше. И в таком состоянии они останутся… скажем так, еще очень долгое время. Примерно столько же, если не дольше, чем оставались — и будут оставаться — мои, пока я не буду готов. Тогда они выйдут наружу. Примерно месяц пли около того в тех местах будет побаливать, потому что им нужно время, чтобы развиться окончательно. В частности, в них сформируется нечто вроде пустотелых вен, которые будут доставлять воздух в твои легкие. К тому времени ты станешь чувствовать себя в воде так же, как сейчас на суше — в своей стихии. И это будет чудесно, милая моя!

— То есть вы хотите, чтобы я ушла с вами. И стала бы…

— Ты уже одна из нас! Энн, ты источаешь слабый запах, который ни с чем не спутаешь. Да-да, не удивляйся, он исходит от тебя точно так же, как исходил и от Джеффа. Ноты можешь легко ослабить его при помощи таблеток, которые мы разработали специально для этой цели, а при желании заглушить специальным одеколоном.

В очередной раз воцарилось молчание. Энн взяла его за руку и погладила от локтя к кисти. Кожа на ощупь была гладкая. А вот в обратном направлении…

— Да, — произнесла она. — Похоже, я одна из вас. У меня точно такая же кожа… Чешуйки на ней не видны. Они очень тонкие, розовые и золотистые. Но если я уйду с вами, как же тогда мама? Вы так и не сказали мне, что с ней. Чем она больна?

И вот теперь, сказав почти всю правду, старый доктор был вынужден солгать. Что еще ему оставалось? Ибо правду Энн никогда не смогла бы принять, а если и приняла бы, то лишь ценой веры. Но другого выхода он не видел.

— Твоя мама, — проговорил старик, не решаясь встретиться с Энн взглядом. Осекшись, он начал снова: — Твоя мама, твоя милая Джилли… боюсь, она еще не долго протянет.

По крайней мере в этом он не солгал.

Однако ладонь девочки взметнулась к губам, и он поспешил продолжить:

— Энн, пойми, у твоей матери тяжелое заболевание, БКЯ — болезнь Крейцфельда-Якоба, или так называемое коровье бешенство, причем на одной из конечных стадий.

И это тоже была правда… но не вся.

Энн в ужасе открыла рот:

— А мама знает?

— Как я могу ей это сказать? Или даже ты? Может, она вообще уже не придет в себя. А если и придет, то опять начнет убиваться из-за тебя. Так что будет лучше, если мы ничего не будем ей говорить о… ну, ты поняла. Энн, дорогая моя девочка, не надо, не смотри на меня так. С этим ничего не поделаешь. На сегодняшний день коровье бешенство неизлечимо. Я сделал все для того, чтобы она оставалась с тобой как можно дольше. И буду о ней заботиться до самого конца. Специалист из Сент-Остелла подтвердил мой диагноз.

— Значит, те пилюли, что вы ей прописывали, совсем не помогали? — наконец обрела голос Энн.

— Плацебо, — солгал Джеймисон. — Обыкновенные сахарные пилюли. Мама верила, что они помогают… вот главная польза.

Разумеется, они не помогали… даже наоборот: Джилли никогда бы не отпустила дочь с ним. Да и та не ушла бы сама, пока жива её мать. Капсулы содержали синтетические прионы — простые белки, неотличимые от тех, что вызывают у человека коровье бешенство, и разработанные в тайных лабораториях старого Инсмута. Они постепенно убивали мозг Джилли, причем все быстрее и быстрее.

Энн убрала от лица руку.

— И сколько еще?..

Джеймисон покачал головой.

— Недолго. После такого серьезного потрясения — в особенности. Может, всего несколько дней. В лучшем случае месяц. Но мы с тобой будем здесь. И то, чего она лишилась, останется нам. Мы проживем долгую… очень долгую жизнь.

— Так, значит, это правда? — Девочка пристально посмотрела на него. Джеймисон ответил на ее взгляд. Слез в ее глазах он не заметил, и это его не удивило. — Правда, что мы живем… очень-очень долго? Но ведь не вечно же, да?

— Разумеется, нет, — ответил старик, — хотя иногда и возникает такое чувство. Я, например, часто теряю счет своим годам. Но я твой предок, тут никаких сомнений.

Энн со вздохом поднялась. Затем, отряхнув песок с платья, она протянула руку и помогла встать старику.

— Может, пойдем тогда к маме… дедушка?

На сей раз он улыбнулся по-настоящему широко, как улыбался только близким, обнажив два ряда мелких острых зубов.

— Дедушка? — хмыкнул он. — Нет-нет. Вообще-то я прапрадед твоего отца. А в твоем случае нужно добавить еще одно «пра».

И рука об руку они пошли к дому. Юная девочка и старый, очень старый… человек?

Content

Брайан Ламли
Порча