Брайан Ламли

Дом над прудом

I. Письмо

Думаю, в сложившихся обстоятельствах вполне закономерно, что полиция потребовала от меня этот запоздалый письменный отчет. Смею также полагать, что именно по причине моей общей обеспокоенности и незаконности принудительного содержания под стражей мне дозволено описать все события, не подвергаясь особому надзору. И хотя грех жаловаться на то, как со мной здесь обращаются, все во мне протестует против этой несвободы. После всего пережитого я точно так же протестовал бы против заточения в любой тюрьме, где бы то ни было в Шотландии… где бы то ни было на Британских островах.

Прежде чем начинать рассказ, я хотел бы уточнить следующее: поскольку официально меня ни в чем не обвиняют, я делаю данное заявление по собственной воле, прекрасно осознавая, что от этого моя ситуация может только ухудшиться. Остается лишь надеяться, что из этого отчета станет ясно: у меня не было иного выбора, кроме как сделать то, о чем я сейчас расскажу.

Пусть прочитавший станет мне судьей. Мое душевное здравие, — если я все еще не сошел с ума, — и самое мое существование зависят от этого.

Письмо от адвокатов моего дядюшки настигло меня в Нью-Йорке. Отправленный с адреса на Королевской Миле — широкой мощеной улице, карабкающейся вверх по крутому холму к эспланаде Эдинбургского замка, — большой коричневый конверт нес на себе бюрократическое клеймо официальности. Неудивительно, что при одном его виде я приготовился к худшему.

Не могу сказать, чтобы я поддерживал близкие отношения с дядей Гэвином в последние годы (мать увезла меня из Шотландии еще ребенком, после смерти отца), но я прекрасно его помнил. Если уж на то пошло, его я помню даже лучше, чем собственного родителя. В то время как Эндрю Мак-Гилкрист всегда был сухим и замкнутым человеком, дядя Гэвин являл ему полную противоположность — добрый, отзывчивый, щедрый до такой степени, что совершенно меня избаловал.

И вот сейчас в письме говорилось, что он мертв, а я назначен его единственным наследником. В конверте была расписка, дающая право на билет до Эдинбурга из любой точки земного шара. Содержание письма подтверждало мое право воспользоваться этой распиской. Только глупец смог бы отказаться от такого наследства или хотя бы не заинтересоваться сопутствующими — правда, в письме не изложенными — условиями.

Наведавшись в контору «Мак-Дональд, Асквит и Ли» в Эдинбурге, я уже выполнил бы одно из условий завещания и стал бы шаг ближе к обладанию солидным капиталом покойного дядюшки, его поместьем площадью более трехсот акров и особняком, стоящим в гордом одиночестве у подножия скалистых холмов в нескольких часах езды от Эдинбурга. Но от Нью-Йорка до всего этого, как до Марса…

За три месяца до описываемых событий, в середине марта 1976 года, я проживал в Филадельфии, в доме, в котором меня вырастила мать. Моя невеста после двух лет помолвки вернула мне кольцо и сбежала с банкиром из Балтимора. Книга, над которой я тогда работал, из легкомысленной любовной истории превратилась в полную трагичных событий драму. История потеряла всякий смысл и какую-либо связность где-то в середине этой метаморфозы, а сам опус окончил существование в мусорной корзине. Хорошенько все взвесив, я решился — продал дом и переехал в Нью-Йорк к другу-художнику, любезно предложившему мне свой кров, пока я не подыщу нормальное жилье.

Покидая Филадельфию, я не оставил обратного адреса, что значительно задержало доставку письма от дядиных адвокатов. Конверт был помечен двадцать шестым марта, и, судя по немалому количеству марок, штампов и переадресаций, американской почтовой службе пришлось изрядно потрудиться, чтобы меня найти. Письмо застало меня в те минуты жизни, когда я сам и мой друг, художник Карл Эрлман, переживали не самые лучшие времена. Я ничего не писал, Карл не занимался живописью, и, несмотря на долгожданный приход лета, мы оба находились в подавленном состоянии духа.

Именно поэтому я сразу же ухватился за возможность, что подвернулась столь своевременно, хоть и по причине не самых радостных обстоятельств. Как я уже сказал, нужно быть идиотом, чтобы упустить такой шанс или ответить отказом… По крайней мере так мне-казалось тогда.

Я предложил Карлу составить мне компанию в поездке, несказанно его тем обрадовав. С деньгами у него было туго — и с каждым днем становилось все хуже. На горизонте вырисовывалась перспектива выселения из квартиры, скоро уже пришлось бы искать что-то более соответствующее его весьма скромным доходам. Плюс ко всему Карл нуждался в перемене обстановки, дабы набраться вдохновения для работы над новыми полотнами. Мы быстро все согласовали, упаковали чемоданы и вылетели в Эдинбург.

Только к самому концу путешествия, когда мы уже поселились в отеле на Принцесс-стрит, я вспомнил предсмертные наставления матери. Отходя в мир иной, она настоятельно просила меня никогда больше не возвращаться в Шотландию, а если мне и доведется побывать там снова, ни в коем случае не переступать порог старого фамильного особняка. Я тщетно пытался привыкнуть к смене часового пояса и уснуть, поскольку был поздний вечер, а мой организм стремился доказать мне обратное. Так и не побежденный дремотой, я предался воспоминаниям о Шотландии, пытаясь воскресить в памяти все, что помнил о своих корнях, о семье Мак-Гилкристов и о том особняке, в котором родился, а сейчас унаследовал от дяди. Ввиду странной не многословности и сдержанности господ Мак-Дональда, Асквита и Ли, шотландских адвокатов, эти воспоминания оказались крайне полезны.

Кстати о немногословности… я бы даже сказал, о недосказанности. Признаюсь честно, их письмо крайне меня насторожило. У меня возникло ощущение, что они предпочли бы вообще не находить меня. Если б меня спросили, откуда взялся такой вывод, я вряд ли сумел бы дать внятный ответ. Своеобразная формулировка фраз, использование сухих, узкопрофессиональных клише — ни о сочувствии, ни о каких-либо других эмоциях речи здесь не шло. Я вновь ощутил себя маленьким мальчиком, которому предложили конфету и тут же прочитали лекцию о вреде сладкого. Господа Мак-Дональд, Асквит и Ли скорее всего догадывались, что я приму условия дяди — вернее, они догадывались, что это были за условия. Почтенные юристы словно бы протягивали сигару заядлому курильщику, страдающему раком легких…

Вот какие мысли проносились у меня в голове; мне представлялось, что условия завещания и есть ключ к разгадке недосказанности, не дававшей мне покоя. В письме эти условия не излагались. Правда, там говорилось, что если по какой-либо причине я не смогу или не пожелаю принять их, то в любом случае получу пятнадцать тысяч фунтов и чек на обратный билет; оставшееся состояние дяди будет потрачено на исполнение его воли относительно «недвижимой собственности под названием „Темпл-Хаус“».

Темпл-Хаус — старая фамильная резиденция Мак-Гилкристов, расположенная в кольце гор Пентланд-Хиллз, служивших серо-зеленым фоном ее хмурому остроконечному лику — в чем-то готическому, в чем-то скорее ренессансному, окруженному аурой древности. Как я ребенком любил этот лик! Но тогда это был мой дом. С тех пор минуло почти двадцать лет. В этом месте, полном радости и счастья, нашел кончину мой отец… событие, которое почему-то не отложилось в моей памяти.

Зато мне врезался в память пруд — глубокая темная заводь рядом с высокой восточной стеной парка, обрамленная старыми полуразвалившимися колоннами, оставшимися, судя по всему, от древнего храма, который и дал название особняку.[1] Нередко мне казалось, что мать ненавидела поместье прежде всего из-за пруда. Никто из Мак-Гилкристов не умел хорошо плавать, но, несмотря на это, вода неизменно притягивала и завораживала их. Я вполне мог пополнить длинную вереницу представителей нашего рода, найденных лицом вниз посреди жутковатого, окруженного колоннадой пруда, густо заросшего водорослями. В детстве я мог часами просиживать на стене, глядя на рябь на поверхности воды.

Мысли в моей голове сменяли одна другую, пока я ворочался в кровати в гостиничном номере, перебирая воспоминания. Так как спать мы с Карлом легли далеко за полночь и встали тоже довольно поздно, то в адвокатскую контору Мак-Дональда, Асквита и Ли, что на Королевской Миле, я явился только к двум часам.

II. Завещание

Поскольку Карл не поленился забраться на эспланаду — ему не терпелось полюбоваться открывавшимся оттуда видом, — то я оказался в одиночестве, когда, миновав двери адвокатской конторы, оказался наконец в темноватом прохладном вестибюле, характерном для Старого Света. И хотя странное письмо вышло из недр этого учреждения, я невольно проникся его старомодным шармом. Клерк отвел меня во внутреннюю комнату, которая была столь же далека от моих представлений об адвокатском кабинете, как Эдинбург от Нью-Йорка. Здесь меня представили одному из господ адвокатов, а именно мистеру Асквиту, и предложили присесть.

Асквит оказался худощавым джентльменом с высоким лбом, залысинами и веснушчатым лицом, которое резко контрастировало с его далеко не юным возрастом. Рукопожатие его было сухим и крепким. Пока он занимался документами, я улучил минуту, чтобы получше рассмотреть его просторный и вместе с тем на редкость захламленный кабинет — полки, шкафы и шкафчики, а также три небольших письменных стола. И хотя это место производило впечатление редкостного беспорядка, мистер Асквит удивительно быстро отыскал нужные бумаги и уселся напротив меня за письменный стол. В тот день из троих партнеров-адвокатов присутствовал он один, я же был его единственный клиент.

— Итак, мистер Мак-Гилкрист, — начал он, — как видите, нам все-таки удалось вас разыскать. Ничуть не сомневаюсь, что вы мучаетесь догадками и, возможно, даже подозреваете здесь наличие какой-то тайны. Что ж, по-своему вы правы, причем вопрос этот мучает не только вас, но и меня с партнерами.

— Боюсь, не совсем понимаю вас, — ответил я, вглядываясь в его лицо.

— Ничего удивительного, — произнес Асквит. — Думаю, эта бумага слегка прояснит дело. Это копия завещания вашего дядюшки. Он, как видите, был не любитель сорить словами, отсюда и тайна. Куда более основательный документ, который содержит в себе более весомые намеки, вы еще получите в свои руки.

Я, Гэвин Мак-Гилкрист (так начиналось завещание) из Темпл-Хауса, сим отзываю все завещания, все добавления к оным и все дополнительные распоряжения, ранее сделанные мной, и назначаю моего племянника, Джона Хэмиша Мак-Гилкриста, проживающего в Филадельфии, Соединенные Штаты Америки, быть исполнителем моей последней воли и приложить должные усилия, чтобы все мои долги, равно как расходы по составлению завещания и похоронам, были уплачены после моей смерти по возможности в самые кратчайшие сроки.

Настоящим даю и завещаю вышеупомянутому Джону Хэмишу Мак-Гилкристу всю находящуюся в моем владении собственность, все мои земли и недвижимое имущество, расположенное на этих землях, с единственным условием: он будет единственным, кто вскроет и прочтет письменные распоряжения, которые вместе с данным завещанием переданы в руки адвокатов, после чего он, будучи уже владельцем собственности, уничтожит Темпл-Хаус до последнего камня в трехмесячный срок со дня принятия такового условия. В случае, если он откажется выполнить это распоряжение, то мои душеприказчики, господа Мак-Дональд, Асквит и Ли, чья контора расположена в Эдинбурге, станут единственными распорядителями моего имущества и в дальнейшем будут следовать букве распоряжений, приложенных к данному завещанию.

Завещание было датировано и подписано рукой моего дядюшки.

Я прочитал бумагу вторично и, подняв глаза, поймал на себе пристальный взгляд мистера Асквита.

— Ну как, — произнес он, — разве я был не прав, говоря, что здесь замешана какая-то тайна? Не менее загадочная, чем его смерть…

Заметив, как изменилось выражение моего лица, как собрался складками лоб, а с губ едва не сорвался вопрос, мистер Асквит в виноватом жесте поднял ладони.

— Извините меня, — сказал он, — Я, право, поступил опрометчиво, ведь вам, как я понимаю, ничего не известно об обстоятельствах смерти вашего дядюшки. Думаю, стоит вам все объяснить.

— Еще год назад, — начал он свой рассказ, — ваш дядюшка был цветущим мужчиной с завидным здоровьем. Прекрасно финансово обеспеченный, он ни в чем не нуждался. В течение вот уже ряда лет он собирал факты для работы над книгой. Ага, вижу, вы удивлены! А зря. Ведь ваш прадед в свое время написал «Заметки о Несси: секреты озера Лох-Несс», а в начале века ваша бабка — правда, под псевдонимом — опубликовала ряд любовных романов, которые пользовались немалым успехом. Насколько мне известно, вашему перу также принадлежит несколько произведений того же жанра. Похоже, — он улыбнулся и кивнул, — страсть к сочинительству у вас в крови.

Как и ваш прадед, Гэвин Мак-Гилкрист не питал особой склонности к романтике. Он был исследователь до мозга костей и терпеть не мог неразгаданных тайн. В общем, он постоянно обитал у себя в Темпл-Хаусе — обеспеченный холостяк, которому не было нужды зарабатывать на хлеб насущный. Зато в его распоряжении имелась масса свободного времени и удивительное генеалогическое древо, а также великая тайна, которую он желал разгадать.

— Генеалогическое древо? — удивился я. — Дядя изучал биографии членов какой-то семьи? Но какой семьи?.. — Я осекся и недоговорил.

Асквит улыбнулся.

— Вы все верно угадали, — произнес он. — Да, он задумал написать книгу о роде Мак-Гилкристов, причем особое место в ней отводилось семейному проклятию…

От его улыбки тотчас не осталось и следа.

Мне показалось, будто моей щеки коснулось холодное дуновение сквозняка.

— Проклятию? Вы хотите сказать, на нашей семье лежит проклятие?

Адвокат кивнул:

— О да! Разумеется, не в классическом смысле, нет-нет. Тем не менее ваш дядюшка считал именно так. Возможно, что вначале он не думал об этом серьезно, но ближе к концу…

— Полагаю, мне понятно, к чему вы клоните, — проговорил я. — Теперь я припоминаю: смерть от удара, утопления, тромбоза… Моя мать перечисляла эти напасти, когда сама была на смертном одре. «Проклятие Мак-Гилкристов, — сказала она, — проклятие старого дома».

И снова кивок.

— В общем, ваш дядюшка был занят поисками свидетельств уже много лет — смею полагать, что с момента смерти вашего отца. Он искал их, где только мог, — в архивах, исторических анналах, разного рода хрониках, церковных записях, военных музеях и так далее. Чтобы найти тот или иной документ, он даже обращался за помощью к нам. Наша контора была основана сто шестьдесят лет тому назад, и представители вашего семейства не раз оказывались нашими клиентами.

Как я уже сказал, еще примерно год назад ваш дядюшка был жив и здоров; таких здоровяков, как он, встретишь нечасто. Затем он отправился в странствия по разным странам — по Венгрии, Румынии, туда, где испокон веков водилось немало преданий и легенд. Оттуда он привез множество книг. Увы, по возвращении его трудно было узнать, он вернулся совершенно другим человеком. Буквально за считанные недели он превратился в бледную тень самого себя. Наконец, девять недель назад, 22 марта, он передал нам текст этого завещания и дополнительный набор инструкций и распоряжений на тот случай, если мы не сумеем вас разыскать, а также запечатанный конверт, о котором вы только что прочитали. Подождите немного, и я отдам его вам. Спустя два дня, когда его слуга вернулся в Темпл-Хаус после короткого отпуска…

— …он нашел моего дядюшку мертвым, — закончил я. — Понятно. А что за странные обстоятельства?

— Человеку его лет умереть от сердечного приступа? — Асквит покачал головой. — Ведь он был далеко не старик, к тому же любил проводить время на свежем воздухе. А что вы скажете про ружье, полностью разряженное, про отстрелянные гильзы, что валялись на крыльце прямо у его ног? В кого он стрелял — в глухой полночный час? А выражение его лица — оно было просто кошмарным!

— Вы его видели?

— О да, так предписывали приложенные к завещанию инструкции. Я должен был его увидеть, причем обязательно с мистером Ли. И, разумеется, врачом, который пришел к выводу, что это мог быть только сердечный приступ и ничто другое. За этим последовало вскрытие. Как опять-таки велели вышеупомянутые инструкции.

— И что оно показало?

— Думаю, ваш дядя требовал вскрытия, чтобы мы все убедились — он находился в добром здравии.

— Значит, никакого сердечного приступа не было?

— Нет, — покачал головой адвокат, — никакого. И тем не менее он умер. А еще это жуткое выражение его лица, мистер Мак-Гилкрист, — испуганные, широко открытые глаза, словно он умолял о пощаде…

III. Дом

Спустя полчаса я вышел от мистера Асквита, проследовал через вестибюль и вышел на раскаленную солнцем мостовую, что вела к огромному серому замку. По дороге я вскрыл конверт, оставленный для меня дядюшкой, и быстро пробежал глазами его содержимое. Однако в мои планы входило при первой же удобной возможности основательно его проштудировать.

Я предложил и мистеру Асквиту ознакомиться с бумагами в конверте, однако адвокат даже слушать меня не стал. Какой выразился, это было дело приватное, предназначенное исключительно для моих глаз. Затем он поинтересовался, каковы мои дальнейшие планы. Я ответил, что намерен отправиться в Темпл-Хаус и на время поселиться под его сводами. Тогда Асквит вынул ключи и, заверив меня, что интерес их фирмы к моей судьбе неподделен и я могу рассчитывать на полную конфиденциальность, а при необходимости — и на помощь с их стороны, распрощался со мной.

Когда я разыскал Карла Эрдмана, он стоял, опершись на парапет эспланады, и любовался городом. Прямо под ним резко вниз на добрую сотню футов уходила скала, на которой возвышался замок, а где-то внизу извивалась дорога, постепенно переходившая в лабиринт городских улочек. Я дотронулся до плеча художника, и он вздрогнул.

— Ах, это ты, Джон! Я тут слегка замечтался. Просто потрясающий вид! У меня в голове родилась не одна дюжина набросков. Просто великолепно! — воскликнул он, но, заметив выражение моего лица, нахмурился. — Что-то не так? У тебя очень озабоченный вид.

Мы зашагали вниз по эспланаде, и по пути я рассказал другу о визите в адвокатскую контору, разговоре с Асквитом и его странных откровениях. Когда мы поймали такси и поехали к пункту проката автомобилей, я сумел до известной степени ввести его в курс дела. Оставалось только взять напрокат машину и отправиться в Темпл-Хаус.

Мы не спеша покатили на нашем «рейнджровере» в юго-западном направлении от Эдинбурга и примерно через три четверти часа свернули с главной дороги на узкую полоску дорожного полотна, которая ровной стрелой уходила к высящимся на горизонте горам. Голые и величественные, их серые вершины вздымались над поросшими чахлым кустарником сланцевыми осыпями, отбрасывая темные тени на более низкие холмы, поля и речушки. Как, впрочем, и на наш автомобиль, который по мере приближения к горам словно уменьшатся в размерах.

Я отслеживай маршрут по карте, которую купил на заправке, поскольку местность эта была для меня совершенно неизведанной. Из Шотландии я уехал пятилетним ребенком, а до того меня отгородили от мира преувеличенные страхи моей матери, практически не выпускавшей меня из-под надзора. Мне с самого начала внушили, что уходить далеко от дома строжайше запрещено.

Темпл-Хаус… И вновь это имя пробудило в моем сознании странные фантомы, разворошило смутные воспоминания, которые, как мне казалось, давно уже сгинули.

Тем временем дорога стала еще уже и, сделав резкий поворот вправо, обогнула скалистый выступ. За ним местность уходила вверх, образуя невысокую гряду, и карта подсказала мне, что ущелье, которое охраняло подъезд к старому дому, располагалось на дальнем конце этого возвышения. Теперь я точно знал: стоит нам выехать на вершину гряды, как моему взгляду предстанет Темпл-Хаус. Колеса «рейнджровера» впились в щебенку дороги, и у меня перехватило дыхание.

— Вот он! — Карл даже ахнул, едва завидев вдалеке очертания дубовых крыш и показавшиеся вслед за ними серые каменные стены поместья. Вскоре перед нами во всей красе предстал фасад здания. Спускаясь по пологой дороге, что извивалась параллельно ручью, мы получили великолепную возможность полностью рассмотреть особняк, наполовину скрытый тенью гор. Этот странный дом высился в тиши ущелья, над которым не пролетали даже птицы, где лаже кролики не пробегали в высокой густой траве.

— Вот это да! — возбужденно воскликнул Карл. — И твой дядя хотел, чтобы эта красотища была разрушена? Какого черта? Это поместье прекрасно — и к тому же наверняка стоит целое состояние!

— Не думаю, — покачал я головой. — Это только снаружи дом производит такое впечатление. Погоди, вот окажемся внутри, я посмотрю, что ты скажешь. Двадцать лет назад фундамент был подтоплен водой. Сколько себя помню, в подвале всегда стояла лужа пятнадцать сантиметров глубиной, а на стенах царствовала плесень. Одному богу известно, что там творится сейчас!

— Он выглядит таким, каким ты его запомнил? — спросил Карл.

— Не совсем. — Я задумчиво покачал головой. — В детских воспоминаниях все немного иначе.

Например, пруд казался совсем другим. Уровень воды в нем сильно упал, отчего заросшая зеленой тиной и травой стена плотины казалась еще выше. К слову сказать, я совершенно забыл о плотине, без которой пруда вообще бы не существовало — или в лучшем случае это была бы просто большая лужа с камешками на дне, а отнюдь не маленькое озеро, как сейчас. В первый раз я задумался о том, что пруд создан людьми, а не природой, как мне казалось раньше. Таким образом, Темпл-Хаус был построен над плотиной в том месте, где она соприкасалась со склоном ущелья.

Не сбрасывая скорости, Карл на полном ходу покатил вверх по пандусу, который служил подъездной дорогой к дому, и мгновение спустя мы остановились возле крыльца. Мы вылезли из машины и через арочный вход прошествовали в дом. Громко — я бы даже сказал, непочтительно — стуча каблуками, Карл тотчас побежал исследовать большие прохладные комнаты, коридоры с темными винтовыми лестницами и огромными шкафами. Я же стоял, переполненный противоречивыми чувствами, наслаждаясь атмосферой старого дома, дома моего детства, и голос Карла, достигая моего слуха, едва проникал в мое сознание.

— Вот оно! — кричал он откуда-то. — Как раз то, что мне нужно! Здесь будет моя мастерская, и точка! Иди сюда, посмотри, Джон! Посмотри, как через окна в комнату льется свет. Ты был прав насчет сырости, я и сам ее чувствую, но в остальном это место идеально!

Я обнаружил моего друга в комнате, которая некогда служила гостиной. Карл стоял в облаке золотистой пыли: это солнечные лучи, проникавшие в комнату сквозь высокие, в тяжелых рамах окна, пронизывали взметнувшиеся в воздух пылинки.

— Первым делом тебе придется провести здесь генеральную уборку, — посоветовал я.

— Безусловно, — согласился он. — Но сначала надо сделать еще кучу дел. Кстати, не знаешь, где тут у вас рубильник?

— Что? Рубильник?

— Ну да, чтобы включить электричество, — нетерпеливо пояснил Карл. — На кухне, надеюсь, имеется холодильник?

— Холодильник? — снова переспросил я. — Ну да. Должен быть. Знаешь, ты пока походи тут, осмотрись — в общем, делай что хочешь. А я один поброжу по дому, постараюсь воскресить старые воспоминания.

В течение следующих нескольких часов — пока я в буквальном смысле «водил носом», заново знакомясь с домом, — Карл успел переделать кучу дел: занялся кроватью в своих «апартаментах», потом обнаружил рубильник и включил электричество, исследовал холодильник и с удовлетворением отметил, что тот в рабочем состоянии. Наконец, он разыскал меня на втором этаже, в кабинете с панелями из красного дерева, и сообщил, что намеревается «слетать» в Пенникьюик за провизией.

Из окна кабинета я следил, как он отъезжает от дома, пока облако пыли, вздымавшееся из-под колес его автомобиля, не скрылось за расположенной к югу горной грядой. Лишь после этого я сбросил с себя оцепенение и тоже взялся за дело. А сделать предстояло немало — что-то ради меня самого, что-то ради дядюшки, и чем скорее, тем лучше. Время вроде бы не поджимало: на то, чтобы исполнить — или не исполнить — последнюю волю Гэвина Мак-Гилкриста, у меня оставалось еще три месяца. И все же… меня не отпускало такое чувство, что нужно поторопиться.

В общем, тени уже сгущались, поэтому я включил свет, вытащил конверт, оставленный мне дядюшкой — тот самый, чье содержимое, письмо и блокнот, предназначалось только для моих глаз, — сел за массивный письменный стол, которым пользовалось не одно поколение моих предков, и погрузился в чтение…

IV. Проклятие

Мои дорогой племянник, — начиналось письмо, написанное неровным дядюшкиным почерком, — так много мне хочется поведать тебе, и так мало времени отпущено на рассказ… Сколько лет минуло с тех пор, как я в последний раз видел тебя!

Когда ты только-только покинул Шотландию вместе с матерью, я мог бы послать тебе весточку через нее, не запрети она мне это делать. В начале семидесятых годов мне стало известно, что ее больше нет в живых, и теперь даже мои соболезнования опоздали бы как минимум на полгода. Что ж, спешу выразить их сейчас. Твоя мать была замечательной женщиной и, разумеется, была совершенно права, когда увезла тебя отсюда. Если я прав в своих подозрениях, женская интуиция подсказала ей о приближении того, чего никто другой даже не смел предположить, и…

Ну вот, я опять отвлекся от главной темы. А все потому, что столько нужно тебе сказать… И вот ведь беда, я даже не знаю, с чего начать. Думаю, сама суть проблемы уже обозначена — коль ты читаешь эти строки, значит, меня уже нет на этом свете. Вот только где я? Как тебе объяснить?

Пойми, этого я тебе сказать не могу… все равно ты не поверишь. А вот мне самому поверить пришлось. Так что тебе придется удовлетвориться лишь главными фактами. До остального ты докопаешься сам. В старой библиотеке есть книги, которые наведут тебя на нужные мысли, только наберись терпения. А если отбросить в сторону так называемый здравый смысл, все законы науки и логики, все то, чему жизнь научила тебя в отношении истины и красоты, то…

Четыреста лет назад мы, шотландцы, не были расой упрямых скептиков. В те времена в наших краях сжигали на кострах ведьм. А заподозри наши предки то, что в конце концов заподозрил я в нашем родном Темпл-Хаусе и на земле, на которой он построен…

Твоя мать, возможно, ничего не говорила тебе о проклятии Мак-Гилкристов. Но она в него верила, тут у меня нет ни малейших сомнений. Иное дело, что она избегаю говорить о нем вслух, боясь накликать беду… А бедняжка явно не хотела, чтобы оно обрушилось тебе на голову. Что ж, возможно, она была права: пускай моя собственная смерть и будет казаться совершенно естественной, я сам ее на себя накликал.

А как обстоят дела у тебя, племянник?

У тебя в запасе три месяца. Это больше, чем хотелось бы, и я не могу тебе ничего гарантировать. Ибо даже три месяца могут обернуться непозволительно долгим сроком… но будем уповать на лучшее. Разумеется, ты имеешь полное право, если таково будет твое желание, покончить со всем этим раз и навсегда, ничего не читая. В моем кабинете, в нижнем правом ящике стола, ты найдешь необходимое количество взрывчатки, чтобы снести не только стену ущелья, но и сам дом заодно с плотиной, тем самым поставив точку на всей этой истории.

Но, насколько мне помнится, у тебя всегда был пытливый ум. Если оке ты заглянешь туда, куда заглянул я, и прочтешь то, что прочел я… тебе станет известно то, что стало известно мне. Ты поймешь — это не старческий маразм и не помешательство, нет; это разум привел меня к неизбежному выводу: наша фамильная резиденция, наш дорогой Темпл-Хаус несет на себе проклятие… Жуткое проклятие.

Разумеется, мне ничто не мешало бежать отсюда. Сомневаюсь, правда, что это спасло бы меня. Даже если бы и спасло, все равно самый главный вопрос остался бы без ответа, а тайна — неразгаданной. К тому же твой отец — это ведь и мой горячо любимый брат, а я хорошо помню выражение его мертвого лица. Уже одно это — веская причина, чтобы докопаться до истины, хотя бы сделать попытку. Я надеялся узнать всю правду и уничтожить зло, но теперь…

Я никогда не был религиозным человеком, мой дорогой племянник, так что признаваться в этом нелегко: хотя твоего отца вот уже двадцать лет как нет в живых, меня постоянно посещают сомнения, упокоилась ли с миром его душа. И какое выражение будет на моем собственном лице, когда все это так или иначе окончится? Спроси у них, дорогой племянник, спроси у тех, кто нашел меня, как я выглядел…

А теперь запомни, какие действия ты должен предпринять: ты волен поступить, как сочтешь нужным — главное, помни, что на тебе лежит ответственность уничтожить древнюю обитель зла, известную как Темпл-Хаус. В горах и пустынях, в океанских глубинах таится много неведомого нам — того, чего не должно бы существовать в разумной и упорядоченной вселенной. Но страшнее всего, что остатки этого давнего ужаса поселились даже среди людей. Одно из таких воплощений зла нашло себе приют в наших горах, и вскоре я встречусь с ним лицом к лицу. Если все будет хорошо… Однако в этом случае ты не читал бы сейчас это письмо.

Так что остальное — за тобой, Джон Хэмиш. И если, как утверждают, человек и впрямь наделен бессмертной душой, то свою я вручаю в твои руки. Сделай то, что должно быть сделано, а если ты человек верующий, то помолись за меня…

Любящий тебя дядя,

Гэвин Мак-Гилкрист

Я прочел письмо во второй раз, затем в третий. Тени в кабинете постепенно удлинялись, и вскоре в самые дальние уголки уже не проникал электрический свет. В конце концов я переключил внимание на тетрадь — тонкую, разлинованную, в картонной обложке; такие продаются в любой писчебумажной лавке. Страницы были исписаны, вернее, исчерканы какими-то бессвязными на первый взгляд каракулями, сокращениями, заметками о… О чем? О черной магии? О колдовстве? О сверхъестественном? Ведь что такое проклятие, как не проявление сверхъестественного?

Дядюшка упомянул какую-то загадку, проклятие Мак-Гилкристов — тайну, которую он сумел проследить едва ли не до самого конца. И здесь были собраны все указатели, все подсказки, все ключи, какие он только сумел раздобыть за годы поисков. Я смотрел на огромные книжные шкафы, выстроившиеся вдоль стен кабинета, на кожаные переплеты, тускло поблескивающие в неярком вечернем свете. Асквит упоминал, что дядюшка привез из дальних странствий изрядное количество книг…

Я поднялся с места и мгновенно ощутил головокружение. Пришлось ухватиться на стол. Похоже, сказалась затхлость, царившая в пустом доме, спертый воздух давно не проветриваемого помещения, исходивший от старых книг запах пыли… Книги… ах да! На нетвердых ногах я подошел к ближайшему шкафу и пробежал пальцами по корешкам, ветхим и выцветшим. Их заглавия пробудили во мне смутные воспоминания — может, в детстве я уже держал эти фолианты в руках? Но попадались среди них и такие, что совершенно не вязались с этим домом. Для этого не требовалось даже переворачивать страницы, хватало одного взгляда на их названия. По всей видимости, это и были тома, которые дядюшка привез из-за границы. Я нахмурился, пытаясь вникнуть в их более чем странные заглавия.

Здесь хранились такие сочинения, как немецкая книжка «Unter Zee Kulten», французское издание опуса Фири «Комментарии к „Некрономикону“», «Обитатели Глубин» Гастона Ле Фе, а в черном переплете с железными застежками — «Хтаат Аквадинген», чье режущее слух название наводило на мысль о его смешанном, немецко-латинском происхождении. Разглядел я и «Hydrophinnae» Гэнтли, и «Liber Miraculorem» монаха и священника Эрве Клервосского. Сделанная готическим шрифтом надпись на одном из томов утверждала, что передо мной сочинение Принна «De Vermis Mysteriis», а стоявший рядом том оказался не чем иным, как омерзительным опусом фон Юнцта «Unaussprechlichen Kulten». Этот и ему подобные заголовки сами собой бросались в глаза, пока я, словно под гипнозом, переходил от шкафа к шкафу, от полки к полке.

Какая связь могла существовать между этими древними экзотическими томами, в которых содержались кошмары давно прошедших веков, и таким разумными, такими трезвомыслящими джентльменами, каким был Гэвин Мак-Гилкрист и его предки, ученые и военные? Существовал лишь один-единственный способ это выяснить. Я наугад взял в руки увесистый том — им оказался «Хтаат Аквадинген» — и вернулся за стол. Тем временем день клонился к вечеру, и горы уже отбрасывали длинные тени. Еще час — и наступят сумерки, а спустя еще полчаса совсем стемнеет.

Ночью же здесь нас будет лишь двое — Карл и я. А еще этот старый дом. И словно в ответ на неозвученные мысли, далеко внизу, под резко очерченным силуэтом особняка, мой взгляд привлек тусклый отблеск воды.

Карл и я, старый дом…

И глубокий черный пруд.

V. Музыка

Когда наконец вернулся Карл, уже почти стемнело, зато за время его отсутствия я сумел разгадать систему ссылок, которой пользовался дядя. Впрочем, это было элементарно. Например, пометка ChA 121/7 попросту означала некий предмет его интереса в седьмом абзаце на странице 121 опуса «Хтаат Аквадинген». В самой же книге он самым тщательнейшим образом пометил все интересующие его места. Всего в его тетради я обнаружил более десятка ссылок на сей труд и по мере того, как ночь вступала в свои права, исследовал их все до единой.

Большинство отрывков показались мне полной бессмыслицей, ибо написаны они были на непонятных мне языках. Однако некоторые оказались на древнеанглийском, который я смог разобрать относительно легко. В одном месте приводилось нечто вроде заклинания. Рядом на полях стоял краткий комментарий, сделанный рукой моего дядюшки. В этом отрывке, который я запомнил почти наизусть, говорилось примерно следующее:

Восстань! О, Безымянные:

Кои в предреченный Тобою срок.

Тобою одним выбранный.

Чрез Заклятья Твои и Чародейство Твое

Чрез Сны и Колдовство

Да узнают о Твоем Пришествии;

И поспешат восславить Тебя,

Ибо любят своих повелителей,

Отпрысков Ктулху.

В приписке дядюшка размышлял: «Интересно, как именно они призывали Его? Или действовала только кровавая приманка? И что способно вызвать Его сейчас? И когда Оно придет в следующий раз?»

Пока я сличал сделанные дядюшкой ссылки с текстом, до меня стало постепенно доходить, о чем, собственно, эта книга. Немного поразмыслив над ее заглавием, я пришел к выводу, что моя догадка верна. Правда, словцо «Хтаат» ровным счетом ничего мне не говорило, если только оно каким-то образом не было связано с языком древнего племени хтатанов. Зато слово «Аквадинген» звучало уже не столь экзотично. Насколько я мог судить, оно означало «водные существа», а вместе эти два слова — «Хтаат Аквадинген» — означали не что иное, как собрание мифов и легенд, в которых речь шла о духах вод, нимфах, наядах, разного рода водяных и прочих сверхъестественных существах, якобы обитающих в озерах и морях. В книге также приводились заклинания, с помощью которых можно было «вызвать» из воды всю эту нечисть.

Когда я пришел к такому выводу, вернулся Карл. Он поставил автомобиль рядом с крыльцом, и фары отбросили на поверхность пруда полоску яркого света. Сгибаясь под тяжестью покупок, Карл вошел в дом. Я тоже направился в просторную, хоть и несколько старомодную кухню, где застал его за важным занятием — мой друг деловито набивал провизией полки, кухонные шкафы и холодильник. Едва с этим делом было покончено, Карл, сияя улыбкой, осведомился, есть ли в доме радио.

— Радио? — переспросил я. — Я почему-то думал, что тебе в первую очередь требуются тишина и покой. Кстати, с той минуты, как мы сюда приехали, ты производишь шума за десятерых!

— Нет-нет, — возразил он, — ты шумишь не меньше! Вернее, твое радио. Не иначе как ты обнаружил здесь радиоприемник, потому что я слышал музыку!

Карл был высок ростом, голубоглаз, крепкого телосложения — настоящий викинг. В довершение ко всему он обладал типично нордическим характером, то есть страдал перепадами настроения. Спрашивая меня насчет радио, художник смеялся, однако уже в следующее мгновение брови его нахмурились.

— Ты что, Джон, разыгрываешь меня?

— Нет, конечно, у меня и в мыслях такого не было, — заверил я. — Лучше скажи, что за музыку ты слышал?

Лицо его вновь озарилось улыбкой, и он щелкнул пальцами.

— Да это же радио в моем «рейнджровере»! — воскликнул он. — Что же еще это может быть? Не иначе как оно автоматически включилось, и я попал на волну какого-нибудь там Бухареста.

С этими словами он шагнул к выходу.

— Бухареста? — переспросил я.

— Гм, — он на секунду застыл в дверном проеме, — ну да, что-то цыганское. Бубны, пение, скрипки. Танцы вокруг костра. Ладно, пойду поскорее выключу, пока не сел аккумулятор.

— Я не видел в машине никакого приемника, — заметил я, шагая с ним по подъездной дорожке.

Карл просунул руку внутрь, включил внутренний свет и методично обшарил салон. В конце концов, еще раз нажав на кнопку, он с упрямым выражением лица повернулся ко мне Я в ответ посмотрел на него, вопросительно вскинув брови.

— Ну что, никакого радио?

— Никакого, — покачал он головой, — но я точно слышал музыку.

— Влюбленные, — сказал я.

— Что-что? — не понял он.

— Где-нибудь поблизости расположилась влюбленная парочка. Сидят себе в траве. Чему удивляться! Ты посмотри, какая прекрасная летняя ночь.

И вновь Карл покачал головой:

— Нет, та музыка, которую я слышал, звучала совсем рядом. Такая нежная и отчетливая… Я слышал её, когда подъезжал к особняку. Мне показалось, что она доносится именно оттуда. А ты? Разве ты ничего не слышал?

— Ничего, — ответил я и тоже покачал головой.

— Тогда ну ее к дьяволу! — Карл вновь просиял улыбкой. — Наверно, это у меня галлюцинации — вот и слышу то, чего нет. Пойдем в дом, пора ужинать.

Карл пошел спать к себе в «студию», я же расположился ко сну наверху, в комнате, соседней с кабинетом. Хотя окна были настежь открыты, ночь выдалась на редкость теплой, даже душной, так что сон не шел ко мне. Думаю, Карл столкнулся с той же неприятностью, поскольку пару раз я слышал, как он вставал и бродил по первому этажу. Наутро мы оба являли собой печальное зрелище — у обоих красные, опухшие от бессонницы глаза. Однако затем художник пригласил меня к себе и продемонстрировал причину своей подозрительной ночной активности.

Там, на импровизированном мольберте, на одном из десятков холстов, которые он привез с собой, Карл начал работать над картиной… если это можно так назвать.

Пока он лишь слегка прошелся кистью по фону — видимо, тот изображал ущелье, в котором стоял Темпл-Хаус, однако самого дома на полотне пока не было и, насколько я мог судить, в намерения художника не входило его изображать. А вот пруд оказался на месте, вместе с окружавшей его колоннадой из кварцита. От колонн исходило сияние.

Между колоннами, подобно дыму, извивались какие-то смутные силуэты, а на переднем плане пылал костер, чье пламя отгонял чуть в сторону налетевший со стороны пруда ветер. Создавалось впечатление, что на незавершенной картине изображен какой-то дикий языческий ритуал. И это было странно, поскольку явно об этом ничего не говорило.

— Ну как? — осторожно поинтересовался Карл. — Что скажешь?

— Я не художник, — отозвался я, что в данных обстоятельствах уже могло сойти за чересчур замысловатый ответ.

— Тебе не нравится? — В голосе моего друга слышалось разочарование.

— Я этого не говорил, — возразил я. — Это что, ночной пейзаж?

Он кивнул.

— А вот эти танцоры, эти едва различимые призраки… Как я полагаю, они танцуют?

— Да, — ответил он, — а еще тут есть музыканты. Звуки бубнов, скрипок…

— А! — воскликнул я. — Вчерашняя музыка!..

Карл вопросительно посмотрел на меня.

— Возможно… В общем, я доволен. По крайней мере ко мне вернулось вдохновение. А как ты сам?

— Ты занимался своим делом, — ответил я. — Я же займусь своим.

— Но чем конкретно?

Я пожал плечами.

— Прежде чем что-то предпринимать, хотелось бы проникнуться местным духом. Но в мои планы не входит задерживаться здесь надолго. Месяц-другой, а потом…

— Потом ты сожжешь этот прекрасный старый дом дотла.

В голосе Карла слышались грустные нотки.

— Но ведь такова воля моего дядюшки, — возразил я. — Я ведь здесь не для того, чтобы писать рассказ. Рассказ, из которого в конечном итоге могла бы получиться целая книга. Но она может подождать. Как бы то ни было, я не намерен предавать дом огню. — Я руками изобразил в воздухе облако-гриб. — Бабах!

В ответ Карл презрительно фыркнул.

— Мистер Мак-Гилкрист, — проворчал он, — боюсь, что вы спятили!

Он произнес эти слова совершенно беззлобно, чего никак нельзя было сказать про мой ответ:

— Возможно, но в отличие от некоторых я не страдаю слуховыми галлюцинациями.

Знай я тогда то, что знаю сейчас, не стал разбрасываться такими фразами…

VI. Водяной

В течение следующей недели моего пребывания в Шотландии я ощутил на себе то, что принято называть «бичом Британских островов» — то есть начало долгой, невыносимо сухой погоды. Защищенный от ветров горами, Темпл-Хаус не был исключением, ибо на восемь-десять часов в сутки он становился ловушкой для солнечных лучей. Мы с Карлом прохлаждались в одних шортах и футболках, а если учесть, что Карл светлокожий блондин, то нетрудно себе представить, каково ему приходилось. Умей мы плавать, пруд стал бы для нас желанным убежищем. Увы, вместо этого я и Карл лишь часами просиживали на берегу, опустив ноги в холодную горную воду.

К концу первой недели засуха начала сказываться на речушке, питавшей эту заводь. Там, где раньше водный поток обрушивался с отвесной скалы, теперь вниз падали лишь жалкие капли, а естественный сток по обеим сторонам дамбы полностью пересох. Что касается наших собственных потребностей, то водные баки на чердаке дома пока были полны, так как имели независимый источник питания — по всей видимости, какой-то резервуар высоко в горах.

Работали мы с Карлом в прохладе второй половины дня, когда дом оказывался в тени гор. Карл писал свои картины или делал наброски, я же корпел над тетрадью дядюшки либо сидел в библиотеке, полной всяческих эзотерических опусов. Иногда мы совершали прогулки по горам, однако из-за невиданной для этих краев жары вскоре валились с ног от усталости, что еще сильнее подчеркивало уныние, которое постепенно овладевало нами обоими. Мы, разумеется, проклинали жару, хотя в иное время наверняка сочли бы обилие солнца и свежего воздуха даром небес.

К середине второй недели до меня наконец начат доходить истинный смысл фрагментарных заметок, оставленных моим дядюшкой. Иными словами, мне стало гораздо легче следить за ходом его рассуждений, ибо к тому моменту его система приобрела в моем мозгу четкие очертания, и начали открываться первые закономерности.

Судя по всему, таких путеводных нитей было две, и обе уводили в прошлое. Одна имела непосредственное отношение к самим Мак-Гилкристам, другая — к их родовому гнезду, то есть поместью Темпл-Хаус. Ну а поскольку у меня появилось чувство, что еще чуть-чуть, и будет сделано открытие, то я удвоил свои старания и с головой ушел в работу. Мое рвение оказалось заразительным, поскольку Карл начал проводить больше времени за мольбертом.

* * *

Это было вечером в среду. Тени уже выросли, и в воздухе стояла страшная духота. Неожиданно мне стал понятен ход размышлений дядюшки. Судя по всему, он решил, что если народу Мак-Гилкристов действительно лежит проклятие, то корнями оно уходит ко времени, когда возводилось наше родовое гнездо. Чтобы докопаться до истины, дядя Гэвин принялся изучать эпоху, предшествующую строительству дома в этой узкой долине. И обнаруженные им факты оказались, мягко говоря, очень странными.

Похоже, все началось в Англии, в 1594 году, когда туда хлынули беженцы из Европы — члены монашеского ордена, который возник где-то в горах Румынии. Впрочем, ряды его пополнялись за счет людей самых разных верований и оттенков кожи. Среди монахов были китайцы, венгры, арабы и негры, но возглавлял эту пеструю братию румынский священник по имени Хоразос. Что заставило этих людей искать убежища в столь далекой стране, как Англия, осталось загадкой.

Хоразос и некоторые его последователи были частыми гостями при дворе королевы Елизаветы I которая, как известно, питала немалый интерес к астрологии, алхимии и другим «наукам» того же рода. Не без ее помощи заморским «монахам» удалось основать храм где-то «неподалеку от Финчли». Вскоре, однако, курьеры стали приносить из других стран известия о прошлых делишках этой секты, и королева вняла их советам.

Более других Ее Величество прислушивались к мнению доктора Джона Ди, личности также довольно сомнительной. Известно, что Ди сам увлекался оккультными науками, и в 1555 году, в период правления Марии Кровавой, это увлечение едва не стоило ему жизни. Поначалу Ди попал под влияние Хоразоса и его последователей, однако затем из союзника превратился в непримиримого их противника. По его словам, они были язычники, их женщины — все как одна шлюхи, а так называемые священнодействия — не что иное, как мерзкие оргии. А еще заморские гости привезли с собой «духа-покровителя», у которого имелись собственные потребности. Вскоре люди восстанут против такого соседства, уверял королеву Ди, и того «непотребства», которое сектанты привезли в старую добрую Англию. Так что Ее Величество должны обрубить все связи с мерзкими еретиками, причем немедленно!

Действуя по совету Ди, королева тотчас издала декрет с требованием арестовать и провести дознания Хоразоса и членов его секты. Но, увы, Ее Величество опоздали, потому что те уже спаслись бегством. Их храм в Финчли — украшенный колоннадой павильон вокруг центрального водоема — был разрушен, а сам водоем засыпан землей. Эти события произошли в конце 1595 года.

А в 1596 году сектанты объявились в Шотландии, на сей раз под личиной бродячих целителей. Центром их деятельности стал Эдинбург. В качестве вознаграждения за труды среди бедного люда им был дарован участок земли в горах. Так они обосновались среди неприветливых громад Пентланд-Хиллз. Там, следуя традиции, завезенной в Англию из далеких краев, Хоразос и его последователи построили храм. Правда, на этот раз, чтобы получить водоем, им пришлось соорудить запруду на горном ручье. Эта работа отняла у них несколько лет. Горная долина была их собственностью, и они предпочитали не привлекать к себе излишнего внимания. Все шло прекрасно… какое-то время.

А затем поползли слухи о непристойных языческих ритуалах, о детях, которые, заблудившись в горах, попадали под влияние странной, гипнотической музыки, о жутком чудовище, которое якобы выползало из самой преисподней, дабы присутствовать при ритуальном убийстве, а затем вкусить плоти убиенной жертвы. В общем, рано ли, поздно ли, но правда всплыла наружу. Как ни старался Хоразос скрывать свои мерзкие делишки, у людей уже имелись серьезные подозрения на тот счет, чем, собственно, занимается он и члены его секты. И это в годы правления Якова IV, который не далее как пятью годами ранее обвинил эдинбургских присяжных в «пособничестве заблуждениям», когда те вынесли оправдательный приговор по знаменитому делу ведьм из Норт-Бервика! В данном же случае нужды в действиях властей не возникло, ибо их опередила группа неизвестных лиц — по всей видимости, обитателей соседнего Пенникьюика, где уже пропало несколько детей. Мерзкий орден Хоразоса и его последователей был разгромлен до основания в течение одной ночи; храм превратился в руины. От колонн остались торчать, словно пни, одни основания.

Не было никаких сомнений, что центр культа располагался именно здесь. Предания о нем передавались среди местных жителей из поколения в поколение еще пару столетий. Так что когда в середине восемнадцатого века Мак-Гилкристы построили здесь фамильную резиденцию, дом автоматически получил имя «Темпл-Хаус». Звучное название мгновенно пристало к нему… но что еще сохранилось здесь от прошлых веков? И в чем, собственно, заключалось проклятие Мак-Гилкристов?

Я зевнул и потянулся. Был уже восьмой час, и заходящее солнце окрасило гребень гор в бронзовый цвет. Внезапно мое внимание привлекло какое-то движение за окном. Это мой друг направлялся к краю запруды. Он остановился между двумя полуразрушенными колоннами и устремил взгляд в воду. Затем Карл откинул голову назад и сделал глубокий вздох. Выглядел он усталым, но одновременно довольным, и я невольно удивился — с чего бы это?

Я шире открыл окно и выглянул наружу. Воздух был липкий и душный.

— Эй, Карл! — крикнул я. — Ты похож на кота, который добрался до сливок.

Он обернулся и помахал мне рукой.

— Возможно. Все дело в моей картине. Такое чувство, будто мне передался ее ритм. Она еще не закончена… но скоро я ее завершу.

— И как она, хороша? — поинтересовался я.

Карл лишь пожал плечами, но этот его жест скорее означал утверждение, чем равнодушие.

— Ты занят? Спустись вниз и взгляни сам! Я вышел лишь немного проветриться, чтобы потом оценить ее свежим взглядом. Хотелось бы также знать твое мнение.

Когда я спустился вниз, Карл уже вернулся в студию. Поскольку естественное освещение сделалось уже довольно тусклым, он включил электричество и направился к мольберту. Я уже видел картину дня три-четыре назад, когда это был не более чем набросок. Теперь же…

Какой там набросок! Трава на холсте была зеленой, высокой и дикой, она поднималась к серо-фиолетовым вечерним горам, кое-где посеребренным лунным светом. Храм почти сиял, его колонны отбрасывали зловещие отблески. Похожих на признаки танцующих людей я не увидел; их сменили фигуры в долгополых одеяниях — плотные, массивные, со зловещими ухмылками на лицах. Увидев эти лица, я невольно вздрогнул: желтые, белые, черные, они принадлежали самым разным народам. Но куда сильнее ужаснулся я, когда разглядел Нечто, вздымающееся из пруда в окружении мерцающих колонн. По сути, то было лишь размытое, бесформенное пятно — омерзительно серое и чем-то похожее на гриб со щупальцами. Но и этого мне хватило, чтобы понять: подобной твари не место на старой доброй Земле…

— Что это? — спросил я сдавленным от испуга и недоумения голосом.

— Ты о чем? — переспросил Карл и довольно улыбнулся, заметив неподдельное выражение ужаса нам моем лице. — Черт побери, я и сам хотел бы знать! Но, по-моему, эта штуковина мне здорово удалась! А как она будет смотреться, когда я закончу картину! Думаю, я назову ее «Водяной».

VII. Лицо

Какое-то время я продолжал стоять, пытаясь переварить зрелище, отображенное на этом жутком холсте, а тем временем в открытое окно волнами врывалась едва ли не тропическая жара. На этой картине было все: и чужестранцы-монахи, и их дьявольская музыка, и храм, поблескивающий в лунном свете; плотина, пруд и горы, такие же, какими я их всегда знал… и Нечто, всплывающее из темного омута. А ещё некое чувство реальности происходящего, хотя я ничего подобного не видел прежде и, возможно, не увижу больше ни на одном полотне.

Моим первым импульсивным желанием, когда первый шок от увиденного прошел, было наброситься на Карла с упреками. Если это шутка, то она в высшей степени омерзительна. Но нет, на его лице читалось недоумение — моя реакция явилась для него полной неожиданностью, чего он был не в силах скрыть.

— Боже! — воскликнул он. — Ну разве она не хороша?

— Это твое чудовище не имеет ничего общего с истинным Богом, — выдавил я из себя охрипшим голосом. И вновь едва сдержался, чтобы не потребовать от моего друга объяснений. Неужели он читал записки дяди Гэвина? Или, быть может, шпионил за мной, пока я проводил свои изыскания? Да, но как Карл сумел провернуть свою затею втайне от меня? Сама мысль об этом казалась мне полным абсурдом.

— Но ведь ты ее чувствуешь, признайся, — сказал он, взяв меня за руку. — Я вижу это по твоему лицу.

— Да-да, чувствую, — пробормотал я. — Это… это очень сильное полотно.

Я не знал, что еще добавить, и задал бессмысленный вопрос, лишь бы чем-то заполнить возникшую паузу:

— Где тебя посетило это видение? Похоже на сон…

— В самую первую ночь здесь, — признался Карл. — Ты прав, это был сон. Отголосок ночного кошмара. Я плохо сплю в последнее время. Наверно, во всем виновата проклятая жара.

— Ты прав, — согласился я. — Жара и вправду невыносимая. Ты и сегодня будешь работать?

Не сводя глазе картины, Карл покачал головой:

— Только не при таком освещении. Не хотелось бы ее испортить. Нет, лучше пойду на боковую. Еще голова что-то разболелась…

— Да ну? — воскликнул я и мысленно похвалил себя за то, что воздержался от поспешных обвинений в его адрес. — Ты, великий викинг, готов сложить оружие перед головной болью?

— Викинг? — нахмурился он. — Ах да, ты ведь уже называл меня так. Моя внешность обманчива. На самом деле мои предки родом из Венгрии, из городка под названием Стрегойкавар.[2] И скажу тебе вот что: ведьм там сожгли даже больше, чем у вас в Шотландии!

В ту ночь я не сомкнул глаз и задремал лишь ближе к утру — вернее, меня сморило прямо за письменным столом, при неярком свете настольной лампы. А до этого, подгоняемый чувством, что близится нечто неизбежное, я погрузился в старые книги и документы, собранные моим дядюшкой, медленно, но неуклонно составляя в единое целое фрагменты огромной разрезной головоломки, которые тот собрал за долгие годы.

Теперь работа продвигалась с куда большим трудом. Дядюшкины заметки стали полны туманных намеков, почерк — едва читаем. Утешало одно: собранный им материал был мне уже неплохо знаком. В частности, я принялся изучать длинную генеалогию моих предков, обитавших в Темпл-Хаусе с момента строительства дома двести сорок лет тому назад. И пока я работал, глаза, вопреки моей воле, то и дело возвращались к темному пруду в окружении полуразрушенных колонн. В лунном свете их руины отливали серебром — в точности как на картине Карла. Неудивительно, что мысли мои вернулись к моему другу.

Сейчас он уже крепко спал. Однако я никак не мог выбросить из головы новой загадки. Карл Эрлман… В звучании его имени явно было что-то венгерское. Или, по крайней мере немецкое. Интересно, а как звучала его фамилия изначально? Эрлихман? Арлман? Да и само имя наверняка писалось на немецкий манер.

Значит, его семья родом из Стрегойкавара. Это название было мне знакомо. Помнится, оно встретилось мне на страницах опуса фон Юнцта «Unaussprechlichen Kulten». Точно. Стрегойкавар. Название крепко засело у меня в памяти, потому что переводилось как «город ведьм». Среди последователей Хоразоса и его мерзкого культа были и венгры. Так что вполне возможно, что генетическая память Карла сохранила некие смутные воспоминания о его предках. И пруд с порушенными колоннами наверняка пробудил в нем образы давно ушедших времен. А как насчет цыганской музыки, которую он якобы слышал в тот первый вечер? Пусть Карл молод и крепок телом, но за внешностью атлета кроется чувствительная душа истинного художника…

Согласно данным, раскопанным дядюшкой Гэвином, мой прапрадед, Роберт Ален Мак-Гилкрист, был точно таким же — романтик и мечтатель, которому в темноте ночи вечно мерещились какие-то голоса. Никто, кроме него, их не слышал. Жена Роберта, устав от чудачеств своего благоверного, покинула его, и в течение долгих лет старик жил здесь один, занимаясь литературным творчеством и разного рода историческими изысканиями. Мой предок снискал себе имя одним трудом, посвященным Лэмбтонскому Червю из графства Нортумберленд. Согласно легенде,[3] это был не то огромных размеров червь, не то дракон, который обитал в колодце и вылезал оттуда по ночам, чтобы пожирать «младенцев и животных, а также припозднившихся путников». Кроме того, мой прапрадед опубликовал работу, посвященную наядам, обитавшим в озерах Инвернесса. А его изданная малым тиражом книга «Заметки о Несси: секреты озера Лох-Несс», выйдя в свет первый раз, даже вызвала сенсацию.

Именно Роберт Ален Мак-Гилкрист восстановил старые шлюзы на плотине, чтобы контролировать уровень воды в пруду. Но это было его последнее начинание. Однажды утром пастух нашел его тело, переброшенное через ворота шлюза. Одной рукой мой предок сжимал кольцо, которое регулировало их высоту, а верхняя часть его тела была погружена в воду. По всей видимости, он поскользнулся и упал, и ему сделалось плохо с сердцем. Пугало другое — перекошенное ужасом лицо. Даже бальзамировщики, готовившие тело к погребению, оказались бессильны что-либо с ним сделать, и было решено предать его земле как можно скорее.

Я читал старые записи, листал страницы пахнущих плесенью томов, но глаза мои то и дело возвращались к пруду с его порушенными колоннами и старым шлюзом, который намертво приржавел к подъемному механизму. Изнутри меня пожирало чувство неминуемого ужаса, вскоре превратившееся в плотный узел страха в груди. Господи, когда же наконец прекратится эта ужасная жара?.. Отпустило бы хоть на денек… Тогда бы я закончил свои изыскания и разгадал тайну раз и навсегда.

И вот тогда, при первых проблесках зари над восточными горами, я понял, что мне нужно делать. Темпл-Хаус пугал меня — точно так же, как и многих моих предшественников. У меня не было ни завидного упорства, ни работоспособности дяди Гэвина. Он намеревался довести поиски до конца, но что-то — то ли переутомление, то ли «проклятие», то ли подорванное долгими трудами здоровье — помешало ему завершить задуманное.

Однако у меня оставался выбор: продолжать работу — либо раз и навсегда поставить на всей этой истории жирную точку, взорвав Темпл-Хаус. Что ж, пусть так оно и будет. Какой смысл оттягивать неизбежное? Пусть постоит еще денек, от силы два, пока Карл не закончит свою чертову картину, а потом я исполню завет Гэвина Мак-Гилкриста. Стоило мне принять окончательное решение, как у меня словно камень свалился с души. Меня тотчас сморил сои, и я уснул прямо за письменным столом, где и сидел.

Разбудил меня плеск воды. А еще кто-то звал меня по имени. Солнце только что встало; после бессонной ночи я чувствовал себя совершенно разбитым, словно от похмелья. Какое-то время я продолжал сидеть, устало опустив голову на стол. Затем встал, размял затекшие члены и, наконец, повернулся к окну. Там я увидел Карла — в одних шортах, он лежал, вытянувшись во весь рост, на широкой, толстой доске и руками греб к середине омута.

— Карл! — крикнул я ему. В моем голосе слышался неприкрытый страх. — Карл, это опасно! Ведь ты не умеешь плавать!

В ответ он лишь повернул голову и весело улыбнулся мне:

— Не бери в голову. Я в полной безопасности, главное — не свалиться с доски. А какая вода, Джон! Это восхитительно! Впервые за всю неделю я ощутил настоящую прохладу!

К этому моменту он догреб до середины пруда, где остановился, опустив руки в зеленую воду. За ночь уровень заметно понизился, так как горный поток, питавший водоем, практически иссяк. Водоросли, которые в изобилии произрастали на дне пруда, по мере испарения воды превратились в спутанную осклизлую массу и казались гуще, нежели я их помнил. Каким же безжизненным казался этот старый водоем — ни всплеск рыбы, ни прыжок лягушки не нарушал его застывшей зеленой поверхности…

Неожиданно мне к горлу подкатил комок страха.

— Карл! — крикнул я и не узнал собственного голоса, хриплого и надтреснутого. — Карл, немедленно возвращайся к берегу!

— Что ты сказал? — крикнул он в ответ, даже не повернув головы. Взгляд его был устремлен в глубину, будто он что-то там высматривал. Рука его отвела водоросли в сторону…

— Карл! — вновь обрел я голос. — Кому говорят, возвращайся!

Голова и руки Карла дернулись, словно его ошпарили кипятком. Доска закачалась, а сам он едва не соскользнул в воду. Затем последовали отчаянные попытки вновь вскарабкаться на доску. Карл силился грести к берегу, отчаянно шлепал ладонями по воде, поднимая фонтаны брызг. Это зрелище мгновенно вывело меня из оцепенения, и я сломя голову бросился вниз. Выбежав на улицу, я зашел по колено в ненавистную воду и в буквальном смысле стащил друга с его доски. Карл нервно смеялся, и нас обоих била дрожь, хотя солнце уже взошло, а воздух вновь приобрел температуру раскаленной духовки.

— Что случилось? — спросил я у него.

— Мне показалось, будто я что-то увидел, — ответил мой друг, — на дне пруда. Наверно, это было мое собственное отражение, но я все равно испугался.

— И что же ты увидел? — потребовал я ответ, чувствуя, как спина моя покрывается холодным потом.

— А что, по-твоему, я мог там увидеть? — ответил он дрожащим голосом и попытался улыбнуться. Улыбка вышла кислой и неубедительной. — Разумеется, лицо — мое собственное лицо, обрамленное водорослями. Правда, почему-то я не был похож на самого себя.

VIII. Паразит

В свете того, что мне теперь известно — и о чем можно было бы догадаться гораздо раньше, — мой поступок недалек от преступного бездействия, ибо остаток того дня я провел наверху, у себя в спальне. После утреннего случая на пруду меня мучили кошмары. С другой стороны, я почти не спал накануне, и кроме того, едва не приключившаяся с Карлом беда сильно меня взбудоражила. Так что если я тогда не разглядел опасности, — как близко она ни подкралась к нам, — то моя близорукость вполне простительна.

В любом случае ближе к вечеру я стряхнул с себя сон, спустился вниз и выпил чашку кофе с печеньем, а заодно заглянул к Карлу. Он с головой ушел в работу — так, что пот катился с него градом. Не замечая ничего вокруг себя, мой друг продолжал наносить новые мазки на свою омерзительную картину, которую почему-то не желал мне показывать. Впрочем, с меня хватило и ранее увиденного. Отчего-то я не торопился ставить его в известность, что работу нужно завершить в течение двух последующих дней, поскольку в пятницу или, самое позднее, в субботу старый дом должен был взлететь на воздух.

Я вернулся к себе наверх, умылся, побрился, и как только начало темнеть, вновь обратился к тетради моего дядюшки. Мне оставалось прочесть страницы три-четыре, не больше, причем первая запись была сделана за считанные дни до его кончины. Эти страницы представляли собой ворох наскоро сделанных и почти неразборчивых заметок, так что мне стоило немалых трудов извлечь из них хотя бы мало-мальский смысл. Лишь подспудный страх подгонял меня, заставляя читать дальше, хотя признаюсь честно — к тому времени я почти уже отчаялся найти разгадку.

Если бы не прирожденная педантичность, не позволявшая мне читать записки дяди в произвольном порядке, я разобрался бы во всем намного раньше. В любом случае тетради этой нет уже и в помине, она утеряна, и мне остается лишь воспроизвести последние ее страницы по памяти. После этого — и после того, как я изложу события той жуткой последней ночи, — читатель может полагаться на свои собственные выводы. Вот эти заметки — или то, что мне из них запомнилось:

Заклинание Леей или Мирандолы: «Dasmass Jeschet Воепе Doess Efar Duvema Enit Marous». Надеюсь, я верно передал произношение… Чем окажется это Нечто? И можно ли уничтожить его выстрелом из двустволки? Это мы вскоре узнаем. Но вдруг то, о чем я подозреваю, правда? Что, если это «клещ», который, по словам фон Юнцта, обитает в мантии Йог-Сотота (см. Unaussprechlichen Kulten 78.16)? Страшные намеки, жуткий пантеон… а это Нечто — лишь крошечный паразит на одном из них!

Культ Ктулху… ужас, растянувшийся на тысячелетия. «Отчет Йохансена» и Пнакотикские рукописи. Облавы 1928 года в Инсмуте. Об этом много писали, но до конца так ничего и не ясно. Глубоководные… Да, но они не схожи с этим Нечто.

Весь мифологический цикл… Так много источников. Что это? Чистой воды вымысел? Не думаю. Слишком все глубоко, слишком взаимосвязано и потому вполне вероятно. Согласно Картеру в SR (АН 59), сс. 250–251, они были изгнаны в эту часть Вселенной (либо в наше пространство-время) Старшими Богами в наказание за мятеж. Хастур Ужасный, томящийся в заключении на озере Хали (и вновь мотив озера или водоема!) в Каркозе. Великий Ктулху в Р'лайхе, где он пребывает в дрёме, скорее похожей на смерть; Итаква, изгнанный за полярный круг, и так далее. Но Йог-Сотота изгнали вон, в параллельный мир, смежный с любым пространством и временем. Поскольку И-С пребывает повсюду, то человек, которому известны врата, может призвать его оттуда…

Интересно, пытался ли Хоразос со своими приспешниками призвать его? Или вместо него им достался лишь паразит, обитавший на нем? Кажется, мне понятно назначение пруда. То, что деду оно было известно, сомнений не вызывает. Один его интерес к Несси, к Лэмбтонскому Червю, к Кракену из старинных легенд, наядам, Ктулху… Племя, обнаруженное Венди-Смитом, панически боялось воды, и лишь водная толща Тихого океана — хвала Всевышнему! — держит К. взаперти в его темнице в Р'лайхе. Вода укрощает их свирепый дух…

Но если вода ограничивает свободу этого Нечто, то почему оно раз за разом возвращается в нее? И как ему удается покидать пруд, если его не призывают выйти на сушу? Еще никто из Мак-Гилкристов не отважился вызвать его — это мне известно доподлинно… разве что по чистой случайности, хотя некоторые из них явно догадывались о Его существовании. В семействе никогда не было пловцов — ни единого за всю историю рода, и теперь мне понятно, почему. Тому причиной врожденный ужас перед прудом. Нет, даже не перед прудом, а перед неизвестным созданием, что затаилось в его глубинах…

Неизвестное создание, что затаилось в его глубинах…

Мокрый от липкого пота, едва ли не парализованный ужасом, заключенным в этих словах, — этих обрывочных, нацарапанных корявым почерком заметках, которые, как мне тогда казалось, мог оставить только умалишенный, — я сидел за старым письменным столом и продолжал читать. И когда в доме воцарились ночь и тишина, взгляд мой, как и накануне, скользнул от раскрытой тетради к застывшей, недвижимой поверхности пруда за окном…

Вот только назвать ее застывшей уже было нельзя!

Теперь от темной ее середины концентрическими кругами пробегала рябь — крошечные волны, вызванные… Чем? Тем, что пряталось под поверхностью? Уровень воды за последние дни заметно снизился, и над гладью пруда повис, извиваясь, легкий туман. Он колыхался, мерцая и переливаясь в лунном свете, отчего казалось, будто некий огромный резиновый осьминог свесил щупальца через дамбу, пытаясь дотянуться через подъездную дорогу до самого крыльца дома.

Признаюсь честно, я словно окаменел. И душа, и тело впали в оцепенение — а все оттого, что слишком усердно изучил я свой жуткий предмет. Прибавьте к этому атмосферу старого дома, ощущение зла, которым был пропитан здесь каждый камень… Мне следовало что-то сделать — что угодно, лишь бы разрушить колдовские чары, — а не сидеть, покорно дожидаясь, когда же случится неизбежное. Но я не мог пошевелить даже пальцем, не говоря уж о более решительных действиях.

Я заставил себя оторвать взгляд от пруда и вновь взяться за чтение тетрадной страницы. Я сидел, дрожа и истекая потом, чувствуя, как от ужаса по коже ползают мурашки, и продолжал читать при свете лампы. Но столь сильным было это состояние, похожее на транс, что мне стоило немалых усилий передвигать взгляд от одного слова к другому. Последние остатки воли покинули меня. Ночная духота казалась мне сродни дыханию адской печи, пот ручьями стекал по лбу и капал на страницы тетради.

«…мое открытие подтвердилось. Боже, как же я был слеп! Почему не замечал очевидного? Это происходит, когда вода падает ниже определенного уровня, когда в жаркую погоду пруд начинает пересыхать! Нечто не нуждается в приглашении! Что же касается того, почему оно возвращается в пруд, найдя себе новую жертву, то ответ прост: ему нужно успеть до утренней зари, ибо Нечто избегает света, предпочитая ему темноту. Ибо оно вампир! Вот только пьет оно отнюдь не кровь. Нигде я не нашел ни единого упоминания о кровавых жертвоприношениях, о вскрытии вен, о членовредительстве… Что же тогда Ему нужно? Интересно, знал ли об этом Ди? Келли точно знал, но его работы утеряны…

Хочется испробовать заклинание, но сначала надо узнать истинную природу этого Нечто. Оно забирает жизни своих жертв… и неужели что-то еще?

Мне все понятно! Боже, кажется, теперь я это знаю, хотя лучше бы мне не знать… Но выражение лица моего бедного брата… Эндрю, Эндрю, теперь мне понятно, что оно означало! Если в моих силах освободить тебя, что ж, ты будешь освобожден. Теперь истинная природа обитателя пруда ясна мне. Все ответы здесь, в „Хтаат А.“ и „Hydrophinnae“… Эх, знать бы мне, где искать! Йиб-Тстл один из них, Бугг-Шаш тоже — как и Нечто, обитающее в нашем пруду…

За столетия их было немало — чудовища, что обитали в зеркале Нитокриса; кровожадный монстр, которого держал у себя граф Магнус;[4] красная волосатая слизь, которой пользовался Юлиан Скортц. Все это паразиты Великих Древних; твари, которые паразитировали на них точно так же, как вши паразитируют на людях. Тот, кто обитает в нашем пруду, пережил столетия. Вот только питается он не кровью, а самой жизненной силой своих жертв. Он пожирает их души!

Больше я ждать не могу. Сегодня, как только зайдет солнце и холмы окутает тьма… Но если мне повезет, если Нечто придет за мной… Посмотрим, как ему понравится дуло моей двустволки!»

Когда я просмотрел записи до конца (то, что вы здесь прочли, это лишь малая их часть), глаза мои уже слипались. В памяти сохранилось очень немногое. Скорее, я автоматически принял текст к сведению, особо не вникая в его смысл. Однако стоило мне снова обратить взгляд на последние строчки тетради, как до моего слуха донесся звук, который мгновенно привел меня в чувство. Я насторожился.

То была едва различимая музыка — бешеный языческий ритм, который доносился словно из другого времени, из преисподней, по сравнению с которой библейский ад показался бы раем.

IX. Ночной кошмар

Как ни странно, шок вернул меня к реальности, однако из-за долгого сидения за письменным столом тело затекло и движения давались мне с трудом. При попытке встать икры пронзила судорога, и я чуть не рухнул на пол, но вовремя схватился за подоконник… и в мгновение ока забыл, что намеревался делать.

Через открытое окно моему взору предстала безумная, кошмарная картина. Старые полуразрушенные колонны, заросшие у основания зелеными водорослями и облепленные тиной, теперь светились каким-то внутренним светом.

Мне даже показалось, что лучи этого света устремлялись вверх, образуя продолжения колонн — именно так, должно быть, и выглядел храм в своем первозданном виде. Сквозь поволоку свечения виднелась середина пруда, где по поверхности воды все яростнее расходились круги.

На моих глазах вода словно разошлась в стороны, обнажив мраморную плиту на дне. Музыка нарастала, взрывая ночной воздух, делаясь все бешенее, неудержимее, и мне сквозь шок и страх мерещились едва различимые фигуры, кружащиеся в диком танце по периметру пруда.

А потом — о ужас! — плита слегка приподнялась, обнажая темный портал на дне водоема, похожий на вход в затопленную гробницу. Сначала оттуда вырвался залп зловонных газов, потом какое-то потустороннее свечение, и наконец…

Я знал, как будет выглядеть эта тварь еще до того, как она появилась из воды. Это был монстр с картины Карла, то самое похожее на гриб чудовище с мягкими щупальцами, образ которого навеяла моему другу гнетущая атмосфера Темпл-Хауса. Это был обитатель пруда, паразит на теле древних богов, рожденный среди звезд вампир, проклятие рода Мак-Гилкристов. И, как я теперь понимал, не его одного — это было проклятие для всего мира. К нашему семейству он питал особое пристрастие лишь потому, что мои предки избрали местом для постройки Темпл-Хауса берег его пруда. Они стали первыми его жертвами исключительно из-за своей доступности; не думаю, что эта тварь по своей природе была разборчивой и склонной предпочитать одних людей другим.

Тут приступ ужаса пригвоздил меня к полу, потому что чудовище пришло в движение. Оно скользило по поверхности воды, вытягивая извивающиеся щупальца в сторону дома. Свет внизу был выключен — похоже, Карл уже спал…

Карл!

* * *

Тварь пересекла подъездную дорогу, быстро взобралась по крыльцу и проникла в дом. Я с трудом привел в движение затекшие конечности и рванул через комнату во мрак неосвещенного лестничного пролета. Впотьмах я споткнулся и упал прямо на ступеньки, но тотчас вновь поднялся на ноги. Дар речи еще не совсем меня оставил…

— Карл! — прокричал я, подбегая к двери его мастерской. — Карл! Отзовись, ради Бога!

Карл лежал на кровати, а на нем растянулось мерзкое чудовище. Оно мерцало каким-то неживым, гнусным светом, повторявшим контуры его белесого туловища. Щупальца обвили тело моего друга, по которому то и дело пробегала судорога. Голова монстра склонилась над лицом Карла, почти закрыв его своими жабрами.

— Карл! — снова вырвался у меня крик ужаса. Я в панике кинулся к стене и хлопнул по выключателю. Комната тотчас наполнилась привычным электрическим светом. Тварь мгновенно отпрянула от Карла, вздыбившись, как гигантская амеба, как чудовищная ядовитая медуза из какого-нибудь инопланетного океана…

И тогда я увидел лицо, которое помнил все эти двадцать лет — лицо дяди! Эти черты, искаженные ужасом, словно умоляли, чтобы я положил конец кошмару и вернул мир и спокойствие в эти места, чтобы души бессчетных жертв освободились из мерзкого плена и смогли перейти из этого мира туда, где им предназначено быть.

Чудовище оставило безжизненное тело Карла и поплыло на меня. Постепенно его лицо изменилось. Здесь было много лице чертами Мак-Гилкристов, много других, мне неизвестных. Десятки их промелькнули передо мной всего за несколько секунд. Некоторые из них принадлежали детям, даже младенцам. Но последнее лицо оказалось мне слишком хорошо знакомо — лицо моего друга Карла Эрлмана! Оно также было отмечено тем страшным, полным непередаваемого ужаса и мольбы выражением — так, наверное, выглядит душа, попавшая в ад и страстно молящая об избавлении.

В этот момент свет сделал свое дело. Почти уже добравшись до меня, чудовище стало терять силы. Сморщившись, оно резко развернулось и выплыло из комнаты. Столь же торопливо оно преодолело крыльцо и расстояние, отделявшее дом от пруда. Остолбенев от страха и неожиданности, я смотрел, как тварь удаляется, как движется по спокойной глади воды. Едва плита закрылась за ним и встала на место, музыка утихла, и меня окутала тишина. Я повернулся к Карлу…

Описывать здесь выражение, застывшее на мертвом лице моего друга, представляется мне излишним. Я возношу Господу горячие молитвы, преисполненный надежды, что душа Карла упокоилась с миром вместе с остальными жертвами монстра, погубленными им за несколько столетий. Это моя молитва, но…

Что же касается дальнейшего развития событий, закончилось все так… Я перетащил Карла из дома в машину, отвез его на вершину холма и оставил там, а сам вернулся в особняк. Забрав из дядиного кабинета приготовленные им пороховые заряды, я установил их у откоса скалы, к которому был пристроен дом, после чего поджег фитили запалов, сел в «рейнджровер» и вернулся туда, где в ночной прохладе лежало тело Карла. На его лицо мне смотреть не хотелось.

Спустя несколько минут практически одновременно раздалось несколько взрывов, осветив ночь исполинскими языками пламени. Вслед за клубами дыма в воздух взвилось огромное облако пыли. Когда дым рассеялся, я увидел, что это место изменилось навсегда. Дом был погребен под рухнувшим склоном, а пруд исчез, заполненный глиной и битым кирпичом. Будто и не существовало никогда ни Темпл-Хауса, ни самого храма, ни проклятого водоема.

Вокруг царили тишина и опустошение, лишь лунный свет играл на обломках древних колонн, отражаясь от забитой щебнем и пылью впадины, некогда бывшей прудом.

Я понял, что теперь могу ехать дальше.

X. Бесконечный кошмар

На этом бы и закончиться всей истории, но вышло далеко не так. Быть может, в этом мне стоит винить лишь самого себя. Полицейские Пенникьюика, выслушав мою историю, оставили меня на ночь в камере предварительного заключения, а наутро перевели сюда, где я нахожусь уже неделю. В какой-то мере действия полиции логичны и оправданны. Мое дикое появление той ночью, не говоря уж о кошмарном обнаженном трупе в «рейнджровере» и полной небылиц истории, которую я рассказал, — все это вряд ли могло внушить им доверие. Что я отказываюсь понять — так это позицию психиатров Оукдина.

Разве не слышат они эту проклятую музыку, которая с каждым часом звучит все громче и громче? Из ночи в ночь я слышу ее все отчетливее… Это музыка, в давние времена призывавшая существо из пруда к ритуальным жертвоприношениям. Или, может, они просто не согласны со мной? Я неоднократно говорил им и сейчас не устаю повторять, что в наших горах есть и другие пруды, водные убежища, где могла скрыться эта тварь после разорения ее поросшего водорослями укрытия возле особняка Мак-Гилкристов. Что-то подсказывает мне, что чудовище не погибло. Дни сейчас долгие и жаркие, повсюду засуха…

Не исключаю и того, что за долгие годы над Мак-Гилкристами действительно нависло настоящее проклятие. Интересно, различаются ли души на вкус? Возможно ли, что это существо питает особое пристрастие к душам Мак-Гилкристов? Если это так, то оно обязательно меня найдет, но, с другой стороны, я ведь нахожусь в заключении, в доме для умалишенных…

Интересно и другое: действительно ли я сошел с ума? Возможно, все то, что мне пришлось пережить и узнать, действительно повредило мой рассудок, а музыка, которую я слышу, на самом деле существует лишь в моем сознании. Именно об этом и твердят мне медсестры. Господи, я молюсь, чтобы так и было! А если нет… если нет, тогда…

Нужно упомянуть еще вот о чем. Вынося мертвого Карла из мастерской, я успел бросить взгляд на его законченное полотно. Меня потрясла не картина в целом, а одна деталь: Карл успел пририсовать монстру лицо.

Это самый ужасный из моих кошмаров. Каждую ночь, когда лунный свет льется сквозь высокое решетчатое окно, и в моей камере звучит таинственная музыка, я вновь и вновь задаюсь вопросом: если в одно прекрасное утро меня найдут мертвым, неужели мое лицо и вправду будет таким ужасным?

Примечания

1

Темпл (Temple) — храм (англ.).

2

В Стрегойкаваре происходит действие рассказа «Черный камень» (1931) Роберта Ирвина Говарда (1906–1936), друга Лавкрафта и одного из значительнейших авторов, развивавших Мифы Ктулху.

3

В этой же легенде черпал вдохновение Брэм Стокер, создавая роман «Логово белого червя» (1911).

4

Персонаж одноименного рассказа Монтегю Родса Джеймса (1862–1936), классика литературы ужасов. «Зеркало Нитокриса» — ссылка на одноименный рассказ Брайана Ламли.

Content

Брайан Ламли
Дом над прудом

I. Письмо

II. Завещание

III. Дом

IV. Проклятие

V. Музыка

VI. Водяной

VII. Лицо

VIII. Паразит

IX. Ночной кошмар

X. Бесконечный кошмар

Примечания