Рустем Сабиров

Гравер

…когда-нибудь все же найти и прочесть,

всю горькую жизнь свою скомкав,

собрать воедино сумбурную взвесь

развеянных в небе осколков.

Персиваль Ллойд Вернон

Гравер

У него никогда не было родителей. То есть, были, конечно, те, кто причастны к его рождению, но ежели от матери и остался какой-то радужный, мягкий контур или дуновение, то отец был вовсе неразличим в беспросветной толще времени. Его выходили и вырастили две незамужние тетки. Агата, худощавая и плоская с бледным, испещренным родинками лицом, и Марта, круглоглазая краснолицая толстуха с визгливым голосом и гусиной походкой. Пожалуй, они любили его, но ждали и требовали за свою любовь и попечение такой неистовой и всечасной благодарности, что любовь эта превращалась в несносное ярмо.

Когда ему исполнилось четырнадцать лет, сестры решили, что он вполне уже готов к самостоятельной жизни. Поначалу прислуживал он торговцу сладостями. Однако на третий день тот за опоздание влепил ему затрещину, от которой он едва не оглох, а еще через день избил палкой до крови и синяков.

Он был черен, тощ, низкоросл, но жилист, силен и строптив. С годами угрюмая покорность сменялась дерзостью и ожесточением.

Как-то соседка пристроила его помощником к своему мужу, плотнику. Дядюшка Бенедикт был незлобив, словоохотлив и жалостлив. Ему приглянулся проворный, сметливый и неприхотливый ученик. Он даже начал было приплачивать ему втайне от других. Тайна, однако, просуществовала недолго, и вскорости к нему подошел старший из подмастерьев по кличке Макрель, рыжий, рябой парень со стоячими болотными глазами и коротко потребовал дележки, уверенно выставив заскорузлую четырехпалую ладонь. Он отказался, а когда Макрель затеял драку, в кровь расквасил ему лицо и сломал челюсть на глазах у его свиты. Тогда его, щуплого, но остервенелого волчонка, никто тронуть не посмел, но на другой день кто-то толчком в спину сбросил его со стропил. Высота была изрядной, но он отделался сравнительно легко: сломал щиколотку и изуродовал лицо, упав ничком на щебенку. Он чудом не лишился глаза, до кости содрав мясо на левой щеке под самым нижним веком.

Месяц заживала нога, месяц сидел он дома почти впроголодь, осыпаемый попреками и проклятьями. За этот месяц твердо уяснил: он оставит этот дом — скоро и без сожаления.

Вероятно, в какой-то момент сестры это поняли и внутренне встревожились. Кормежка стала чуть обильней. Они даже упомянули его мать, причем не драной вертихвосткой, как ранее, а назвали по имени — Агнесса. Сказали, что была она прачкой, а померла оттого, что застудила почки, полоща белье в ледяной воде.

Однажды тетушка Агата привела в дом старика. Был он худощав и прям, как палка, да и голова его, седая, носатая, напоминала костяной набалдашник трости. Он оглядел его с ног до головы мгновенным пронизывающим взглядом. Узкий бескровный рот его насмешливо скривился.

— Ну. И что умеет этот звереныш?

— Да пока мало что, — притворно вздохнула тетушка Агата. — Но, даст бог, что и получится.

— Вот когда бог даст, тогда и поговорим, — а я, матушка не бог, а маленький человек, причем занятой, чтоб вы себе знали.

— А он, — тетушка вдруг Марта глянула на него с едва скрытым раздражением, — а он умеет… Вот, к примеру, может запросто начертить прямую линию! Представляете?! Вот взять и начертить. Будто по линейке, не отличишь… Да не стой же, чертов хорек, как вкопанный, покажи дяде Норману, как ты это умеешь!

— Вы ведь не полагаете, почтенная госпожа Марта, что бойко выводить прямые линии достаточно для того, чтобы стать гравером? — старик Норман затрясся от беззвучного, сипловатого смеха.

— Нет, но…

— И что гравером может стать тот, из которого не вышел ни плотник, ни кондитер, ни шарманщик, ни даже уличный шалопай?

— Я, господин Норман, полагаю…

— Оторвать меня от дела, чтобы показать угрюмого бездельника с подбитым глазом, только потому, что этот звереныш кем-то вам приходится! Знаете, при всем моем к вам расположении… Ишь уставился, бесовская порода! Злобы-то сколько!

На самом деле не испытывал он к старику Норману никакой злобы. Не испытывал ничего, кроме безумной, заполонившей прочий мир надежды непонятно на что. Короткое, рубленное слово «гравер» уже вовсю рокотало в нем, как бравурный марш. Краткий и звонкий, как удар резца, путь к избавлению.

— Я смогу! — выкрикнул он к всеобщему удивлению.

Он выкрикнул это так, что стоявшая за спиной тетушка Агата испуганно ойкнула и прикрыла рот сухой ладошкой.

И тогда господин Норман вытащил из кожаной сумки завернутую в холстину вощеную дощечку и, криво усмехаясь, вывел коротким, молниеносным росчерком заостренной бронзовой палочкой два слова: DEI GRATIA. Вывел прихотливо, со спиралевидными завитушками.

— А вот теперь, лоботряс, сделай точно так же. Ну хотя бы примерно. Если ты и этого не сможешь, то тебе придется заплатить мне за потерянное время и испорченный аппетит. В это время я как раз ужинаю и пью свой аперитив. Ну так как, начертатель прямых линий?

Говорил он злым скрипучим голосом, но в презрительно сузившихся глазах тускло посверкивали искорки смеха.

— Я смогу, господин Норман, — повторил он, насупившись.

— И сколько тебе понадобится для этого? День? Неделя?

— Я, господин Норман, сделаю это сейчас. Прямо сейчас!

И тогда он, не ощущая ничего, кроме злобной решимости, едва ли не вырвав из рук у старика Нормана палочку, склонился над дощечкой, то ли как над возлюбленным дитем, то ли как над исчадием ада. «Будь что будет!» — орал его воспаленный мозг, его взмокшие пальцы, орало все его нутро…

Надпись он вывел, пожалуй, так же быстро, как и мастер, однако тотчас закрыл глаза, дабы не видеть очевидного уродства начертанного. Тетушка Агата стояла за его спиной и шумно дышала ему в ухо.

Старик Норман, как и следовало ожидать, глумливо расхохотался. Оборотной стороной палочки, сплющенной в лопатку, смазал написанное, бросил все это в сумку и, не прощаясь, двинулся к двери.

Удар был слишком тяжек и безжалостен, чтобы проливать слезы. Рушился мир, который так и не успел родиться, и разрушил его, походя, этот старик в грубом стеганом плаще. И он все шагал, этот окаянный старик, громыхал каблуками и буковой тростью, словно вколачивая в крышку последние, безжалостные гвозди…

— Чтоб ты сдох, старый дундук, — громко выдохнул он, к смертельному ужасу обеих теток.

Старик Норман остановился у порога, повернулся и, смерив его брезгливо-непонимающим взглядом, произнес:

— Как?! Ты еще здесь, чертов молокосос? Нет, вы полюбуйтесь: я должен стоять, терять свое драгоценное время и ждать, пока этот угрюмый бездельник соберет свои вонючие манатки?

— Мне… Мне идти с вами? — шепотом выдохнул он, и ему показалось, он оглох от собственного шепота.

— Да, поганец, да! — заорал старик так, что тетка Марта трижды перекрестилась. — И не задавай мне более вопросов, пока я не проломил твою волчью башку.

Отошедшие от столбняка тетушки принялись с ликующим визгом собирать его вещи, надарив на радостях всяческого чужого и в основном непригодного барахла.

* * *

Старик Норман жил в большом доме, возле скобяной лавки. Жил с дочерью Присциллой, двадцатилетней вдовой, и огромной лохматой собакой Каппой. Зять старика Нормана отправился на заработки в Гвиану, однако на обратном пути помер от малярии. Другие говорят, был ограблен и зарезан в роттердамском борделе. Каппа же была подобрана на свалке умирающим щенком с перебитой задней лапой. Щенок однако быстро поправился и вырос в гигантскую образину, тихо обожавшую хозяина и равно не доверявшая никому более.

Старик Норман поселил его в небольшом флигельке, где располагались мастерская, кладовка и маленькая каморка с окошком под самым потолком.

Там же, когда наступали зимние холода, жила и Каппа.

«Тебе не будет с ней скучно, — сказал ему Старик Норман. — Она чертовски умна. Не веришь? Правда, знает об этом только она. И я. Все прочие считают ее дурой. А она умница, каких поискать среди людей. Ха, они полагают, если собака подносит обувку и ложится по команде, она умная. Ну да, они ведь сами только и знают, что подносят обувку и становятся раком по команде, и на этом основании полагают себя умными. А Каппа… Каппа умеет говорить. Вернее, слушать. Говорить, парень, умеет любой идиот. А вот слушать — только умные люди. И собаки. Она выслушает тебя, ни разу не перебьет, не поднимет тебя на смех, не проболтается и не заложит. А?! Какой тебе еще собеседник надобен, дубина стоеросовая?!..»

Каппа встретила его долгим утробным рычанием, и даже когда Старик Норман демонстративно дружелюбно хлопнул его по плечу, рычать не перестала.

От собаки раздражающе пахло мокрой шерстью. Кроме того она ухитрялась портить воздух иными способами.

— Эй ты, псина! — зло сказал он. — Дубина хромоногая. Долго ли ты будешь тут вонять, вот что мне интересно более всего.

Собака издала некий неопределенный звук, означавший, вероятно, что она не намерена говорить в подобном тоне.

— Ну что, давай разговаривать? Эй, псина!

Собака приоткрыла глаз и повела ухом.

— Ты не против, верно? Ну и я не против. Мне, может, всю жизнь хотелось поговорить, а не с кем. Не с теткой же Агатой. С хозяином твоим тоже ведь не разговоришься. Так?

Собака коротко вздохнула. Ему даже показалось, она кивнула своей лохматой, всклоченной головой.

Он не удержался и прыснул, собака тотчас вильнула хвостом.

— Эй, Каппа! Но вот если ты в самом деле умеешь говорить, ну скажи мне хоть пару слов. А?

Собака недовольно заурчала, завалилась набок и вновь глянула на него. «Не болтай глупостей, болван», — сказали ее глаза.

Он нерешительно протянул руку и поскреб пальцами ее затылок. Она сперва насупилась, но затем поощрительно заурчала.

И тогда он начал говорить. Просто говорить, не взвешивая слова, не боясь никого. Когда он говорил что-то по его мнению смешное, принимался для пущей убедительности хохотать во все горло и тогда Каппа тихонько подскуливала, что приводило его в еще большее веселье. Когда он с горечью говорил о печальном, о несправедливом, по его мнению, она шумно вздыхала.

* * *

Уже перед сном он вышел из своего флигелька по малой надобности и увидел Хозяина. Тот сидел на ступени крыльца, прислонившись затылком к периле. Взгляд его был недвижно устремлен вверх. Ему это показалось странным, но значения он не придал — чудачеств за Хозяином водилось предостаточно. Однако когда он возвращался, Хозяин сидел все так же, не сменив положения.

— Господин Норман, — осторожно и встревоженно подал голос Гравер. — Эй, господин Норман!

Тот не шевельнулся. Тогда Гравер опрометью кинулся к крыльцу и уже протянул со страхом руку, чтобы встряхнуть Хозяина за плечо, но услышал скрипучий и брюзгливый голос:

— Ну и что ты так разорался, болван? Вон даже Каппа вышла. Каппа, поди прочь, хватит мне одного дурака перед глазами!

— Я просто хотел узнать, что с вами, Хозяин, — обиженно, но облегченно протянул Гравер. — Вы так странно…

— Странно? Я просто сидел и смотрел на небо. Просто смотрел. Это странно? Ты, что, никогда не смотришь на звездное небо?

— Я? Да нет…

— Скверно, парень, скверно. Когда человек не смотрит на звезды, у него мозги начинают зарастать хламом. Из него не выйдет мастера. Да нет, не пугайся, гравером ты станешь. Будешь писать на дутых мельхиоровых браслетиках «Моей душечке Элинор в память о том счастливом дне» и прочую херню. Художник должен иметь третий глаз. Око разума. Если ты не видишь рисунок оком разума, никакое усердие тебе не поможет. Этот рисунок должен быть с тобой всегда, должен сидеть в твоем мозгу, как пороховая татуировка, которая вытравится сама, но только когда ты закончишь работу, и придет черед следующей.

Он помолчал и вновь запрокинул голову.

— Мой отец назвал как-то звездное небо — послания Господа, — говорил он, щурясь, будто звезды слепили его. — Я никогда не видел и не увижу, каковы они вблизи, но издали, отсюда, я читаю их именно как письмена. То есть пытаюсь. Да. Ведь я — часть их. Лишь Господу дано увидеть мир со стороны. Никогда не смыслил и не стремлюсь смыслить в этих созвездиях и гороскопах. Дурь это все, сдается мне. Звездное небо нельзя разъединять на лоскуты. Какое дело звезде, что какой-то здешний умник занес ее в какое-нибудь созвездие Козерога! Когда я смотрю на звездное небо, я пытаюсь его понять. И вот уже более полста лет я это пытаюсь, как бы ни смеялись надо мной. Иногда, изредка, мне вдруг кажется, что я что-то как будто… Но все тотчас пропадает, как след павшей звезды… Звездная ночь для меня — праздник!.. Не так ли, Каппа?

И тут псина, так же, как и хозяин, высоко запрокинув голову, взвыла так протяжно и грустно, что удержаться от смеха было немыслимо.

Так закончился первый день Гравера.

Жажда Ремесла

Он понятия не имел, сколько старик Норман платил ему за работу. И не желал знать. Деньги исправно забирали тетушки, каждое воскресенье заходили по пути из церкви. Присцилла хмуро отсчитывала им монеты, добытые из кармана передника, и, не слушая их неумолчную болтовню, молча, бесцеремонно выпроваживала прочь. Гравер не стремился их видеть, равно как и они его. Как-то через три месяца он не узнал тетку Марту, столкнувшись с нею на улице нос к носу, да и она признала его, лишь пройдя шагов этак десять, после чего немедленно с негодованием окликнула и прилюдно отчитала за нелюбезность и неблагодарность. Гравер не дослушав, пошел восвояси, тотчас вновь позабыв о ее существовании.

Он не интересовался деньгами, ему хватало кормежки, что готовила Присцилла, — безвкусной, но вполне сытной. Его не волновало ничего, кроме Ремесла. Мастерство влезало в него тяжело и мучительно, как зазубренный тесак. Он впадал в безнадежное отчаянье от собственной криворукости, кривопалости, беспомощности и слепоты. Он едко презирал себя за неподатливое, неповоротливое воображение. Презирал свои незрячие зенки, свои корявые, непослушные уму пальцы, за косный, неповоротливый ум. Он все ждал, когда ж разверзнется наконец это чертово Око разума, боясь, что старик Норман выгонит его вон прежде, чем это случится. Он часами, кляня себя, таращился в звездное небо и силился что-то понять, и даже упал однажды в обморок от перенапряжения. Он не слышал ни шумной брани старика Нормана, ни крикливых насмешек Присциллы. Он не слышал вообще ничего, кроме того, что касалось Ремесла. Он вгрызался в него с утробным, волчьим ожесточением.

Разговаривал он только с одним существом — с Каппой. Это ее вполне устраивало, ибо позволяло проводить ночи, даже летние, не в постылой продувной конуре, а во флигельке, где подстилкой ей служили обширные теплые подштанники любезной тетушки Агаты, которые она, вероятно, по ошибке сунула ему в мешок, провожая из дому.

Прошло, наверное полгода, прежде чем старик Норман доверил ему самостоятельную работу. То был мельхиоровый браслетик с застежкой и блестками цветного стекла. Когда он прочел надпись, кою надлежало вывести, он к немалому удивлению заказчика расхохотался во все горло. «Моей душечке Элинор в память о том счастливом дне» — вот что гласила надпись.

Заказчик, однако, остался вполне доволен работой. Особенно восхитила его этакая пальмовая завитушка в конце буквы R. Он цокал языком, хлопал его по плечу, повторял: «Вот Элли обрадуется-то, вот уж обрадуется!», прочувственно жал руку старику Норману, не замечая его кривой, презрительной гримасы.

«Ну что, засранец, — сказал ему старик Норман, когда наконец закрылась дверь за заказчиком, — ты, кажется слез с горшка. Поздновато, конечно, но могло быть хуже».

Гравер победно ухмыльнулся, ибо на более высокую оценку он и рассчитывать не смел.

За ужином старик Норман угостил его, к удивлению Присциллы, аперитивом, да так обильно, что Гравер, никогда ранее не пробовавший спиртного, придя во флигелек, впервые не накормил Каппу и улегся спать поперек топчана.

Констанс

Она появилась, наверное, через год после того, как он начал работать у старика Нормана. Принесла увесистый золотой медальон с надписью «Пышечке Констанс от ее усатого котика».

«Что вам будет угодно, сударыня?» — спросил он с напускным удивлением и даже раздражением, ибо ему вдруг остро и жгуче понравилась эта невысокая, плотно и рельефно сбитая женщина, старше его лет на пятнадцать, с вкрадчивой, упругой походкой и голосом, хищно, и вместе с тем мягко, очерченным ртом и большими, серыми, насмешливо прищуренными глазами.

«Уберешь вот это, — она ногтем мизинца брезгливо очертила игривую надпись на медальоне. — И напиши: Ну к примеру… «Милой дочурке в день ангела».

Рука у нее была маленькой, розовой, почти детской, даже с крошечным следом от недавнего пореза на мизинце. Почему-то это взволновало еще сильнее.

«Сможешь?»

«Видите ли, сударыня…»

«Я спрашиваю, сможешь, или нет?»

Она подошла ближе, настолько, что у него тотчас пересохло во рту. От нее сквознячком шел запах популярных в ту пору кипрских духов, именуемых «Померанцевый мед». Но главное — непостижимый, сводящий с ума дух и упругое прикосновение сильной, зрелой, ухоженной женской плоти.

«Я смогу, смогу, — ответил он севшим, осипшим голосом. — Когда вам будет угодно?»

«Мне было бы угодно завтра. Но если не успеешь, я приду позже. Только…»

«Приходите завтра!» — Гравер попытался улыбнуться, но, вспомнив, что улыбка мгновенно превращает его изуродованное лицо в злую гримасу, поспешил сдернуть ее с лица.

Констанс это заметила, негромко рассмеялась и вдруг, подойдя ближе, провела пальцем по сизому рубцу под левым глазом.

«Кто тебя так?» — спросила она полушепотом.

«Не видал, кто».

«Так бывает?»

«Бывает всяко, сударыня».

Констанс снова рассмеялась и отошла к двери.

«Если мне понравится работа, мальчик, я тебе хорошо заплачу. Уж поверь…»

«Но… Расплачиваться надо не со мной. А с господином Норманом. Так у нас…».

«Ну уж нет! — Она вдруг расхохоталась, высоко запрокинув голову. — Со стариком я расплачиваться точно не стану».

Констанс пришла на следующий день поздно вечером. Она внимательно и придирчиво осмотрела медальон, наконец, поворотилась к нему спиной.

«Застегни!» — бросила она коротко и требовательно.

Когда он непослушными, точно окоченевшими, пальцами застегнул наконец прихотливый замочек, она внезапно поворотилась к нему лицом, запрокинула голову и произнесла, глядя на него потемневшими, сузившимися глазами:

«Застегнул? А вот теперь выведи уже к чертовой матери эту свою собаку…»

* * *

Эта история продолжалась месяца три. Они встречались в доме двоюродной тетки Констанс, что возле часовни святого Томаса. В маленькой комнатенке под самым чердаком.

Тетка была дамой набожной, с бесшумной походкой соглядатая и столь же бесшумным, астматическим голоском. То, что вытворяла ее двоюродная племянница, она не одобряла, и потому часть монет, полученных за молчание, неизменно жертвовала на богоугодные дела.

Однажды Констанс не пришла в назначенный час, и Гравер прождал ее во дворике до самого утра. То же повторилась и на следующий день. Продрогший и измученный, он возвращался лишь к утру, ложился под неодобрительное ворчание Каппы на свой топчан, а вечером вновь шел к дому возле часовни. На третий день тетка сухо сообщила ему, чтоб он более не приходил, потому как Констанс, благодаренье богу, выходит замуж, да за какого-то важного господина и вскорости уезжает с будущим супругом куда-то в колонии.

Три дня после этого Гравер не появлялся в доме старика Нормана. Вернулся под вечер без плаща, в разодранной по швам рубахе, осунувшийся, почерневший, с разбитыми в кровь костяшками пальцев и лиловым синяком вокруг левого глаза. Старик Норман застал его собирающим вещи. «Ты куда опять собрался, дурья башка?» — спросил он. «Не знаю, — мрачно ответил Гравер, покачиваясь и едва ворочая языком. — Вы ж меня теперь все равно выгоните…» — «Марш спать, болван! — заорал старик Норман так громко, что Каппа подскочила и трубно залаяла. — Нет. Прежде выведи Каппу на двор. И накорми. Хоть это ты сможешь?»

Септа

С тех пор минуло четыре с лишним года. К тому времени почти все заказы выполнял уже Гравер. Старик же Норман брался лишь особо сложные, либо от особо знатных особ. Норман к тому времени продал дом и они вселились в новый, просторный, двухэтажный, в другом конце города. Стало побольше богатых клиентов, потому что на этой улице жили состоятельные ремесленники, модные портные, торговцы, судейские, даже мелкая знать, грудились дорогие магазины, ювелирные лавки.

Тетка Марта к тому времени померла, тетка же Агата, схоронив сестру, стала быстро хиреть умом, появились приступы падучей и частые обмороки. Какой-то невесть откуда взявший родственник ревностно принялся ее опекать: определил в монастырь святой Анны, после чего как-то совершенно по закону продал дом, утварь и сгинул из города прочь.

Деньги старик Норман ему по-прежнему не давал, а еженедельно складывал в некий ящичек, из коего Гравер брал порою сам, дабы купить необходимое для себя и для тетки Марты.

* * *

Был поздний вечер, Гравер закрыл ящики стола и собрался было отвязывать Каппу (он ее привязывал всегда, дабы она не пугала заказчиков), когда дверь содрогнулась от толчка такого сильного, что, казалось, едва не слетела с петель. Каппа, дремавшая возле кладовки, вскочила, выкатила глаза и залилась лаем. Гравер, сунув на всякий случай за пояс остро отточенное долото, быстро и резко распахнул дверь. Он так делал всегда, когда в дверь стучались поздним вечером.

Перед ним стоял человек в низко нахлобученной шляпе, лицо его, словно маской, было укрыто густой рыжей бородой. Как ни странно, он узнал посетителя почти сразу, хотя не видел много лет и никогда с ним не разговаривал. Это был Уго Стерн, его второй или третий заказчик. Три года назад он, собираясь на войну, принес свой тяжелый боевой шлем-капеллину и заказал надпись, опоясывающую выщербленный фамильный герб: «С нами Господь, Богородица и Святая Хильда».

Говорили про него разное. Сначала, что он погиб в первой же схватке с туземцами, потом, что он не погиб вовсе, попал в плен и отпущен был за выкуп. Потом говорили, что он был приговорен к повешенью своими же за какой-то неведомый проступок, однако ж был пощажен и отправлен то ли на каторгу, то ли в какую-то якобы «роту висельников», уцелеть в которой практически было немыслимо, а он однако ж уцелел. Всякое говорили.

Уго постоял на пороге, затем прошел в комнату, обойдя Гравера, как некое незначительное препятствие.

— Где Норман? — спросил он каким-то скрипучим, ржавым клекотом.

— Хозяин, верно, отдыхает после ужина, — ответил Гравер, не сводя с посетителя настороженного взгляда. — Прикажете проводить?

Уго пожал плечами, достал откуда-то грубую промасленную холстину и развернул. Это был кинжал. Затем он медленно, точно нехотя вынул его из ножен мореного дуба с медною окантовкой. Гравер замер, увидев его.

Лезвие было необычного серо-голубого оттенка с правильным, непонятно как сделанным узором — судя по всему, ветвь трилистника, — и было отточено так остро, что кромки невозможно было разглядеть — лишь радужный, пульсирующий, нестерпимо тонкий лучик.

Гравер не удержался и осторожно провел по нему большим пальцем, и его тотчас словно ожгло легким, но пронзительным холодком. Гравер невольно отдернул руку. И тотчас за спиной послышался скрипучий смешок Уго Стерна.

— Чего дергаешься? Боязно? Оно правильно. Нож хороший. Тронешь не так — пальцы, как стручки бобовые полетят. Уж я-то знаю.

Рукоять костяная, судя по всему моржовый клык, с прихотливо выточенными ложбинами для пальцев.

Эфес дугообразный, посреди — полукруглая пластина черненой стали. В центре ее анаграмма — где выпуклая, где вогнутая. Гравер не сразу сообразил, что она являет прихотливое сплетение двух букв Z и Х.

Заключена анаграмма была в вогнутый, граненый барельеф семиугольной звезды. Для того, чтобы понять, что гравировка совершенна, для него достаточно лишь прикоснуться к ней подушкой пальцев. Металл, казалось, беззвучно пел под его руками. Абсолютное совершенство граней, матовую, зеркальную чистоту шлифовки он угадывал с безошибочностью слепца.

— Что надо сделать? — спросил Гравер, не открывая завороженного взгляда от клинка.

Уго молча перевернул кинжал с боку на бок.

Вензель на другой стороне эфеса являл собою точное зеркальное отражение первого, однако без опоясывающей звезды. Кроме того, было еще нечто совершенно неуловимое, лишь незримым интуитивным промельком ощущаемое, но что ясно указывало: анаграммы делались разными людьми. Гравер хотел было сказать об этом хозяину, однако передумал.

— Надо, чтоб звезда была и здесь тоже. Всего-навсего. Сможешь?

Гравер не ответил, он не мог отвести от кинжала зачарованного взгляда.

— Не можешь? — Уго хохотнул отрывисто и злобно. — Я так и думал. Стоило тогда морочить мне голову!

— Я… я попробую!

— Ты попробуешь? — Уго разразился едким глумливым хохотом. — Поглядите на него, он попробует! Нет, щенок, пробовать ты будешь девок на сеновале. А сейчас постарайся забыть о нашем разговоре.

— Мой господин! — Гравер вскрикнул так пронзительно, что сам испугался. — Я не попробую. Я — смогу.

Сама мысль о том, что он более никогда не увидит этот кинжал, отчего-то привела его в безысходное отчаяние.

— Гляди, парень, — сказал, уходя, Уго Стерн, — сделаешь как надо, заплачу так, что тебе на полжизни хватит. Испортишь — пожалеешь, что на свет родился.

И в этот момент Граверу с неимоверной обостренной ясностью показалось, что вокруг анаграммы тонким, искрящимся абрисом высветилась та самая недостающая семиконечная звезда. Она мерцала пульсирующим беловато-синим светом, будто некое потустороннее живое существо.

Ему хотелось смеяться от счастья — вот оно, ради чего он жил все эти годы. Вот он, этот самый Третий глаз, черт бы его побрал совсем! А ежели и не он, так и плевать трижды. Он сделает заказ, даже если на кону будет жизнь, ибо впрямь грош ей цена, если он провалит этот заказ.

* * *

Наутро старик Норман хмуро и пристально оглядел кинжал. Даже сделал им несколько мгновенных рубящих движений крест-накрест.

— Уго Стерн? — старик Норман покачал головой, не отрывая глаз от кинжала. — Не надо бы тебе с ним иметь дело. Уж поверь. Предоставь это мне. Приказывать не могу, но, поверь, для твоей же пользы.

— Нет, — Гравер отчаянно замотал головой и глянул исподлобья.

— Тьфу, волчья порода. Смотри, я предупредил. Только ты с огнем играешь, помяни мое слово.

— Я справлюсь, — Гравер вдруг широко улыбнулся. — ОН мне сам поможет.

— Кто — Он? — старик Норман подозрительно нахмурился. — Ты не о Господе ли нашем болтаешь, бездельник?

— Нет. Он, — Гравер торжествующе указал пальцем на эфес клинка. — Вот видите. Звезда! Она уже почти что есть. Осталось только вывести ее по этому… сиянию!

— Звезда? Семиугольная, ее еще зовут Септа. Некий апокалипсический знак, который покуда толком никак не истолкован… Погоди, о каком сиянии ты говоришь?

— Ну вот же!

Искристый контур семиконечной звезды все так же посверкивал на эфесе, как сквозь туманную маслянистую пленку.

Старик Норман глянул на него тяжело и пристально.

— Ты ведь не морочишь мне голову, сынок? На умалишенного ты тоже непохож — дураки с ума не сходят. Стало быть, здесь то, чего я не понимаю. А коли не понимаю, то и говорить об этом не надобно. Сколько он дал тебе дней?

— Неделю, господин Норман.

— Много. Я даю тебе… четыре дня. Эти четыре дня ничем, кроме кинжала, заниматься не будешь. Но через четыре дня или садишься за обычную работу, или можешь убираться вон и наниматься конюхом к Уго Стерну. Полагаю, супруга его возражать не станет. Понял меня?

Гравер кивнул, едва дослушав и едва не бегом кинулся к себе, прижимая к груди кинжал.

«Воистину, самому Диаволу не по силам остановить человека, который решил во что бы то ни стало сломать себе шею», — хмуро пробормотал старик Норман, глядя ему вслед.

* * *

Он не помнил, спал ли он вообще эти дни. Пожалуй, что и не спал вовсе. Если и спал, то и там было одно: мерцающий силуэт Септы. Он манил и как будто все время что-то подсказывал, но, придя в себя, он так и не мог вспомнить, что. От работы его отрывала лишь Каппа, которая дважды в день силой сволакивала его со стула и выводила на прогулку.

Азарт и страх жили в нем, не мешая, а лишь уравновешивая друг друга.

Первые полдня ушли лишь на размышления. Он тщательно, до крупинки продумал, с чего и как он начнет. Он приготовил всё, что только может понадобиться ему для работы. Мысль, что его в самый сложный момент может отвлечь от дела какое-нибудь ерундовое отсутствие нужного резца или сверлышка, ему претила.

Он наслаждался работой. Он жил ею, она жила им. Когда дело почему-либо не шло, он не отчаивался, как оно бывало прежде, а лишь впадал в хищный, куражливый запал. Кинжал стал его сильным смертельным врагом и неоценимым другом. И в конце концов страшило его лишь то, что она вскоре закончится.

Она и закончилась. Он это понял, когда вдруг погасла семиугольная звезда на эфесе. Словно та, рукотворная, законно пришла ей на замену.

Когда она закончилась, он показал кинжал старику Норману. Тот вертел его в руках, морщился, уже открыл рот, чтобы сказать по обыкновению что-то въедливое, но осекся и вдруг обнял его и еле слышно всхлипнул. И в этот момент, показалось Граверу, полыхнула и вновь погасла семиугольная звезда на черненом эфесе…

Безумец

Уго Стерн пришел за заказом, как и прежде, возле полуночи. Был на сей раз сильно взбудоражен, похоже, изрядно пьян. Даже борода, казалось, была всклочена. Капюшон забрызган грязью, кафтан порван, лицо же, и без того смуглое и морщинистое, напоминало взломанную сургучную печать.

— Ну что там мой заказ? — Уго вперил в Гравера тяжелый сверлящий взгляд. — Готов, надеюсь?

— Точно так, ваша милость, — Гравер вежливо склонил голову. — Прикажете принести?

— Конечно, прикажу! Да живее!

Потом он долго и неподвижно сидел, сгорбившись и пристально разглядывал эфес кинжала, водил по нему большим пальцем с фиолетовым, сбитым ногтем, щурился, что-то бормотал.

— Ха! — вдруг гаркнул он так громкой, что Гравер вздрогнул и невольно отшатнулся, а Каппа за стеной залаяла и заскребла лапами дверь.

— Ха! — выкрикнул он того громче и хлопнул его по плечу. — А ведь сделал, чертов уродец. Да ты, брат, умелец! С тобой можно дело иметь. Ладно. Скажешь Норману, чтоб зашел завтра за оплатой. Я не при деньгах сейчас. Ну так вышло.

— Но, господин Стерн…

— Что — но? — Уго вперился с него со злобой и презрением. — Ты хочешь сказать, что баронет Уго Стерн может удрать, не заплатив, как какой-нибудь…карточный шулер?

— Я только…

— Я сказал завтра, стало быть, завтра.

Впрочем, Гравер его почти не слышал. Он с внезапно навалившимся отчаянием провожал глазами кинжал, который, как ему казалось, навсегда скрылся от него в темной норе ножен.

— А… скажите, чей это кинжал? — вдруг неожиданно для себя самого выпалил Гравер. — То есть, я хотел сказать: кто его делал?

Уго вновь вынул кинжал из ножен и глянул на свет. Лицо его болезненно исказилось, сухие, бескровные губы зазмеились, как трещины на камне.

— Кто его сделал? Того, кто его сделал, уж лет триста как на свете нет. Да и лучше б тебе и не знать вовсе, кто его сделал.

— Поди, деньжищ стоит этакая вещь, — притворно вздохнул Гравер, ибо это его интересовало менее всего. Ему просто нужно было сказать хоть что-то, чтобы еще хоть несколько мгновений кинжал не исчезал из его жизни, словно за эти мгновения могло произойти некое чудо, которое остановит и крутанет назад ржавый маховик времени, и отбросит его к той ночи, когда проник в его душу мерцающий контур семиконечной звезды…

— Деньжищ! — Уго Стерн презрительно сплюнул и сипло расхохотался. — Нет. Тут не деньги, парень. Тут… тут другой счет. Совсем другой. Такой, что ни в один кошель не уместится, вот какой.

— Уж скажете, — лицо Гравера растянулось в глуповатой ухмылке. Он ясно понимал, что совершает нечто тревожное и опасное, однако остановиться уже не мог и не хотел. — Это что ж такое, чего и за денежку не купишь? Не душу ль сатане, прости господи?

В ту же секунду тяжелый удар в грудь отбросил его и едва не опрокинул навзничь на стол. Прямо над собой он увидел вытаращенные, сумасшедшие глаза Уго Стерна. Узловатыми, каменными пальцами он схватил его за горло.

— Душу? — он хрипел ему в лицо кисло и угарно. — Может статься, и душу. Запросто может быть. Да только не тебе, поганец, о том судить! Не тебе! Не тебе!..

Гравер отчаянной, безумной пружиной вывернулся на какое-то мгновение, перевалился на живот, с ненавистью вцепился зубами в вездесущую жилистую ладонь. Уго выкрикнул проклятие и вновь с чугунной силой навалился на него, одной рукой уперся ему в затылок, прижав лицом к столу, другой вновь сдавил его горло. Гравер пытался закричать, но вышло лишь глухое, кошачье шипение. Он слышал лишь тяжкое дыхание и кряхтение Уго, да истошный лай запертой Каппы. Он из последних сил вновь попытался вырваться, а потом вовсе перестал ощущать мир…

* * *

Гравер обнаружил себя скорченным на полу в луже собственной рвоты. Лицо было в кровь разбито, шея болела так, будто ее переехало тележное колесо. Он еще лежал некоторое время, дожидаясь, пока в него войдет хоть какое-то подобие силы, чтобы подняться с пола. Он не сразу вспомнил случившееся, а вспомнив, содрогнулся от ужаса — ему показалось, что на него по-прежнему со стеклянной пристальностью глядят бессмысленные глаза безумца.

Было, однако, тихо. Тишину, правда, нарушали какие-то непонятные звуки, но Гравер решил пока не обращать на них внимания и вновь закрыл глаза.

Однако из забытья его вывели те же странные звуки. Нечто похожее на утиное кряканье. Приподняв голову, он к ужасу своему вновь увидел Уго. Тот сидел на корточках возле самой двери, скорчившись, будто присел по нужде. Это именно от него исходили те странные, будто нечеловеческие звуки.

— Эй, господин Уго, — произнес Гравер, не узнавая собственного голоса.

Тот приподнял голову, но глянул куда-то в сторону. Взгляд пустой, точно дотла выжженный. И вновь этот ужасный гортанный, харкающий звук. Гравер наконец сел, превозмогая головокружение и тошноту. Рука его наткнулось на что-то холодное, он невольно отдернул руку. Это было лезвие кинжала. Он сначала с отвращением оттолкнул его от себя, но потом, встав на четвереньки, дотянулся и взял в руки. Затем, держась за скамью, поднялся на ноги.

— Эй, господин Стерн! Вы что такое себе позволяете? У нас тут приличное заведение. Ступайте к себе домой.

И как раз в этот момент спина Уго Стерна страшно, с каким-то как будто скрипом вытянулась, глаза широко раскрылись, да так и остались распахнутыми, как две мутные оледеневший лужицы.

— Господин Стерн, да что ж с вами такое-то! Вставайте, вставайте, нечего тут, — бессмысленно бормотал Гравер, хотя ясно понял, что произошло. Он легонько толкнул быстро коченеющее тело того, кто был Уго Стерном, и тот, не разгибаясь, стал валиться набок. И только тут Гравер увидел, что долгополый, широкий плащ Уго Стерна, суконный вышитый галуном камзол и даже башмаки черным-черны от крови. Кровь была и на лезвии кинжала.

* * *

Некоторое время он с бессмысленным усердием вытирал лужи крови с пола и с порога, зачем-то волоком оттащил труп под стол. Потом с ожесточением и руганью пытался запихнуть под стол торчащие ступни, но они почему-то упорно и вызывающе продолжали торчать. Он готов был делать что угодно, лишь бы не думать о том, что произошло и что теперь надлежит делать. Рассудок его не желал соотнести кошмар, наскоро упрятанный под стол, со своей реальной жизнью. Затем он ополоснул лицо водой из кувшина и решился наконец пойти позвать старика Нормана. Однако едва он подошел к двери, она вдруг распахнулась настежь.

У порога стояла Констанс.

* * *

Увидев ее, Гравер на какое-то время утратил дар речи. Он несколько раз порывался что-то сказать, но слова бессильно барахтались в пустоте, не в силах обрести опоры и очертаний.

— Констанс?! — выдавил он наконец из себя. — Ты… ты как меня нашла?! Ведь я…

Однако Констанс смотрела словно сквозь него. Она и узнала-то его с трудом, хотя он вовсе не переменился. Взгляд не выражал ничего, кроме досады и тревоги.

— Нашла? С чего ты взял, что я тебя искала? — она отодвинула его плечом и обошла, как нечто неодушевленное. — Многовато чести будет для сопливого подмастерья. Я знать-то не знала, что ты здесь. Я ищу мужа. Дворецкий сказал, что он пошел сюда. Он был здесь?

— Муж?! — Гравер даже попятился. — Уго Стерн — твой муж?

— Да, черт тебя побери, да! — вспыхнула Констанс. — Муж, представь себе! Так он здесь был! Скажи, куда он запропастился, и перестань на меня пялиться! Ну?!

Но глянув наконец в застывшие от ужаса глаза Гравера, замолкла и тихо подошла к нему.

— Так. Что-то случилось, да? Ну что ты киваешь головой, глупенький барашек? А?

Гравер замычал, будто глухонемой и ткнул пальцем в сторону стола. Констанс, стиснув руками виски, словно боясь, что у нее лопнет голова, на цыпочках подошла к столу и присела на корточки. Издала странный, воющий всхлип не то ужаса, не то отчаяния. Настороженно тронула за башмак, затем прикоснулась к красной и пятнистой ладони. Тотчас отдернула. Что-то сказала шепотом. Затем поднялась на ноги.

— Это — ты?!! — Констанс глянула на него с ужасом. — Ты убил его?! Ты?!!

Гравер попятился и отчаянно затряс головой. Слова вновь застряли у него в глотке, да так, что он едва не задохнулся.

— Констанс, клянусь всеми Святыми, я не знаю, как оно все вышло! Он напал на меня, он едва мне горло не перешиб. Он был вообще не в себе. Ты даже…

Констанс, однако, его не слушала. Она присела на корточки, откинула с головы Уго Стерна нависший на самые брови капюшон, пристально глянула в глаза, затем вздрагивающей, растопыренной пятернею прикрыла веки.

— Он впрямь умер, — сказала она тихо и безучастно. — Слышите, вы? Уго Стерн мертв. Он уже никогда не… В общем, он уже — никогда и нигде.

Она вновь зашлась в припадке, и ее плечи затряслись. Гравер, что-то причитая, кинулся было к ней, но непонятные, квохчущие звуки вдруг перешли в отрывистый, насморочный смех.

— Ты все-таки умер, Уго Стерн, ты сдох, как пес под забором, Уго Стерн! В какой-то грязной мастерской. Вы все слыхали? Баронета Уго Эдгара Стерна, отпрыска рода Ллевелинов, зарезали, как свинью в ночь на Рождество! Прости меня, Господь мой, прости мне мою радость, но ведь куда худшим грехом было бы изображать горе и страдание, да? Да, Господи, я счастлива, что ты прибрал наконец эту окаянную, поганую душу, прибрал к чертям в пекло. Ты ведь знаешь, Господь всеведущий, что я сама хотела его убить. Возможно, сегодня. Убить, пока он не убил меня. Ты уберег меня от этого, Господи, как мне благодарить тебя?

Она несколько раз торопливо, с жаром перекрестилась, после чего неторопливо поднялась на ноги.

— Слушай-ка, — она наконец поворотилась к остолбеневшему Граверу, — у тебя тут сыщется что-нибудь выпить? — она для верности несколько раз звонко щелкнула пальцем.

— Нет, Констанс… госпожа Стерн. Но я, если хотите, могу подняться. В кладовке у Присциллы всегда аперитив, я мигом.

— Ну уж нет. Оставаться одной с этой падалью я не хочу. Оживет еще, прости, господи! Я — пойду, пожалуй, мальчик мой. Я бы тебя отблагодарила, но — тороплюсь, право слово.

— Но, — Гравер растерянно развел руками, — что же мне делать с… со всем этим? Я…

— А делай что хочешь, — Констанс выпрямилась, глянула на Гравера с усмешкой и не спеша подошла к зеркалу. Накрутила на палец локон. Увидела там косое отражение — безобразно расставленные подошвы сапог бывшего супруга, мигнула и кивнула им, точно прощаясь. — А я — пойду, пожалуй.

Однако, поворотившись к двери, отшатнулась, увидев сухую, как древо в пустыне, фигуру старика Нормана. Он стоял возле косяка, скрестив на груди руки.

— Одну минуту, госпожа Стерн. Вы ведь не хотите оставить нас двоих наедине с нашей с вами общей бедой?

— Вот что, господин Норман, — Констанс с трудом подавила испуг. — Я не знаю, что здесь произошло. И знать не желаю. Поэтому…

— Вы ведь не думаете, госпожа Стерн, — так же невозмутимо, точно не расслышав ее вовсе, продолжал старик Норман, — что я позволю вам спровадить на виселицу моего непутевого друга, а самим, после всего этого, зажить вольной богатой вдовой? Каппа полагает, что это было бы некорректно.

Каппа в чулане ответила богатырским лаем.

— На виселицу? Его? Да к чему это мне. Мне нет до него никакого дела.

— Знаю. Потому и прошу вас настоятельно — погодить.

— Меня ждут, — холодно и зло бросила Констанс и даже попыталась оттолкнуть старика Нормана в сторону.

— Ошибаетесь, сударыня, — старик Норман улыбнулся и для верности пинком распахнул дверь. — Как видите, там никого нет. Присцилла только что сказала вашему лакею и кучеру, что супруга вашего тут сегодня не бывало, а что вы здесь задержитесь по своему делу, а когда в них будет нужда, за ними пришлют посыльного.

— Чего вы от меня хотите? — голос Констанс ссохся от страха и ненависти.

— Всего-то навсего, чтоб вы выполнили свой долг — предали земле бренный остов супруга вашего. А мы вам поможем. Я прочту молитву, вы поцелуете покойника в лоб. А он сделает все остальное. И чем больше людей увидят, как мы втроем повезем среди ночи рогожный куль на двуколке, тем меньше будет у вас шансов безнаказанно исковеркать ему жизнь.

— Но послушайте! — Констанс выкрикнула и затихла, точно прислушиваясь. — Послушайте! — она уже перешла на шепот. — Ведь я никак не виновата в… в смерти моего мужа.

— А кто тут говорит о вине? Вины, мадам, в философском плане вообще не существует. Существует лишь стечение обстоятельств. А они, мадам, таковы, что вы искренне желали смерти вашего супруга, а нынче поздно вечером покинули дом, после чего супруг ваш пропал без следа, что у вас есть любовник, которому вы подарили золотой перстень покойной первой жены Уго Стерна, за что последний обещал обоим вам поломать хребты. Довольно или продолжить?

— Оставьте ее, господин Норман, — угрюмо произнес молчавший доселе Гравер, — это я убил Уго Стерна. Пырнул его в бок. Я один. Ни она, ни вы тут ни при чем. Я один и отвечу ежели надо будет.

Констанс быстро закивала головой, точно Гравер испрашивал ее согласия и глянула на него с благодарностью, а на старика Нормана — с надеждой.

— Знаешь, мальчик мой, — вздохнул в ответ старик Норман, — я в жизни натворил много глупостей, особенно в твои годы. Однако всякий раз возле меня находился, благодаренье Богу, человек, который не позволял мне довести дурость до конца. Слушай меня и не рыпайся, ибо сейчас для тебя я есмь альфа и омега… Однако мы время ведем впустую. Зови Присциллу, пусть поищет куль, да попросторней. После запряжешь двуколку. А мы покудова с мадам Стерн сделаем остальное. Берите ведро и тряпку, мадам! Вы ведь не всю жизнь были родовитой леди, не так ли?!

* * *

К рассвету следующего дня бренная плоть Уго Стерна, завернутая в грубую рогожу, упокоилась в заброшенной штольне неподалеку от города.

Гравер и старик Норман довезли Констанс Стерн до дома. Она спрыгнула с двуколки и быстро зашагала к массивным литым воротам. Гравер вдруг вскочил, ринулся было за нею, но старик Норман с неожиданной силой ухватил его за ворот, как щенка, и воротил на место. «Сидеть на месте, сукин сын!» — прошипел он ему в ухо.

— Госпожа Стерн! У вас подол испачкан глиной! Застирайте сами, не доверяйтесь горничной.

Констанс кивнула, не оборачиваясь, отворила ворота ключом и скрылась в темноте.

* * *

Дома старик Норман дал ему выпить душного карибского рома. Кажется, только тогда с Гравера слетел наконец молчаливый столбняк.

— И что же теперь делать? — спросил он, переведя дух и глянув с надеждой на старика Нормана.

— Что делать? Думаю, тебе придется уехать из города. И чем скорее, тем лучше. Завтра с утра пораньше соберешь вещи да и уедешь.

— Уехать? — Гравер глянул на него совершенно потрясенный, ибо уже не мыслил жизни без этого дома. — Но ведь… Но ведь Констанс…

— А что Констанс? Констанс будет молчать, пока ее покойного супруга не хватится его родня. А когда она его хватится, то вдовушку как пить дать припрут к стенке. А когда ее припрут к стенке… Ты ведь уже понял, что выгораживать тебя она точно не станет?

— Понял, — Гравер мрачно кивнул. — Вот и вы хотите от меня избавиться поскорее.

— Дурак, — равнодушно ответил старик Норман. — Право же, дурак. Положи себе сроку один год. Через год (если сможешь и пожелаешь) — возвращайся.

— Скажите, а правда, — Гравер еще глотнул жгучего рома, сморщился и затряс головой, — правда ли, что Уго Стерн… ну… продал душу дьяволу?

— Душу дьяволу? И как ты себе это представляешь?

— Я? Да… Никак не представляю.

— Вот и я не представляю. И никто не представит. Потому как дьявола, по моему скромному разумению, и в природе нету. Дьявол, опять же по моему скромному разумению, — это тень отбрасываемая Богом. Господь создал мир единственно таким, каким он мог быть. Мир без Зла существовать не может. Это как трение — оно вроде мешает движению, а без него движение немыслимо. А поскольку святошам не понять, что Господь, создав мир, создал также и зло, они и выдумали какого-то там Дьявола… Однако мы отвлеклись. Итак, ты уйдешь утром. Лучше, затемно. Я приготовлю все, что тебе необходимо. Ну и твое жалованье за столько лет. Тебе хватит на год за глаза. И еще вот это…

Старик Норман насупился и вынул из за пазухи медальон. Тот самый медальон Констанс. «Милой дочурке в день ангела».

— Но… Откуда он у вас?! — спросил ошарашенный Гравер.

— Откуда. Она сама дала мне, вот откуда. Сказала: пусть будет ему память обо мне. Ну тебе, то есть. Да! Только мой тебе совет — избавься от него, поскорее. Госпожа Констанс не сентиментальна и уж точно не из тех, кто легко расстаются с золотыми бирюльками. А штучка-то дорогая, думаю, больше десяти унций с цепочкой. Как пить дать, что-то задумала. Так что продай ты его от греха подальше, да только не здесь, ясно дело. И вообще, если надумаешь работать, не иди гравером. Потому как ежели тебя станут искать, то будут искать, то будут искать именно… Э, братец, да ты спишь совсем. Так и спи. Каппу я сам выведу и накормлю…

Художник

Прожить свой век, познать нужду, и только

Пред смертью научиться рисовать,

И видеть мир, и все понять… Как горько

С сознаньем этим было умирать.

Эти странные строки Гравер высек на надгробном камне безвестного художника из города Сарагоса Бенигно Дельгадо.

* * *

Жизнь после бегства из города поначалу не складывалась. Деньги незаметно сгинули, потому как он решительно не умел с ними обращаться. Не было случая научиться. Медальон Констанс он так, однако, не продал.

Работу гравера найти не удавалось, ничем же иным заниматься он не желал. Наконец он нанялся к коренастому крабообразному старичку с розовым вощеным носом и звонким голосом скопца. Старику понравился умелый (куда более, чем он сам) работник. Он даже вознамерился было обженить его на своей переспелой дочери. А однажды Гравер застал его в своей каморке бесцеремонно роющимся в его котомке. Завидев Гравера, старичок ничуть не смутился.

«Откуда у тебя вот это?» — властно спросил он вместо ответа на вопрос, что ему угодно, и указал пальцем на кинжал, лежащий поодаль.

«Это моё», — коротко и мрачно ответил Гравер и нагнулся, дабы поднять кинжал, но старичок с ящеричьим проворством схватил его маленькой и худой, как сухая ветка, рукой и спрятал за спину.

— Твое? Это ты скажешь констеблю, дружочек! Он у нас малый справный. У него что голова, что кулачищи — одного размера, и содержимого одного. Он сумеет вызнать, откуда у безродного нищеблуда, у коего даже имени-то нету, вещь, которая стоит больше, чем весь этот дом со всеми обитателями. Имей в виду, я уже послал за ним мальчишку посыльного, так что не таращь на меня буркалы! Пока он идет, мы успеем договориться. Тогда я извинюсь перед стариной Дуайтом, выпью с ним по кружке верескового пива. И дело с концом. Ну а если не договоримся…

— Не знаю, о чем нам договариваться. Этот кинжал мой, и будет моим. Вам я его не отдам. И никому ни отдам — ни констеблю, ни даже Ее величеству. Скорее сдохну. И если понадобиться вас убить, видит бог, я это сделаю.

Сказав это, он толчком усадил старичка на пол, взял у него из рук кинжал, неторопливо собрал котомку и ушел, оставив его сидящего на полу, обмочившегося и потерявшего дар речи.

Так же неторопливо сбежал по лестнице, у входа учтиво раскланялся с констеблем и лишь дойдя до угла, пустился бежать.

В порту он в тот же день нанялся матросом на голландское торговое судно, шедшее в Южную Африку.

* * *

За полторы недели в штормовом Бискайском заливе Гравер чуть не отдал богу душу от морской болезни. Кроме того, на корабле его едва не ограбили. Защищался он простой вымбовкой, кинжал же вытащить не рискнул, ибо боялся за него. Грабители, их было трое, напрямую напасть не решились, но твердо пообещали зарезать в самую ближайшую ночь.

В порту Бильбао он спрыгнул в воду и вплавь добрался до причала. Заночевал у пожилой цыганки, которая одинаково скверно говорила на всех возможных языках и наречиях. За последний грош она накормила его фасолевой похлебкой с вяленым тунцом, чашкой хереса. Сказала, что жизнь у него будет странной: денег будет порой много, но он всегда будет нищ, будет слава, но его никто не помянет его после смерти, женщины не принесут ему ни счастья, ни утехи, ни забытья, окружающие будут считать его несчастным, и только он сам назовет себя счастливцем. А еще сказала, что работу он себе в Бильбао верней всего не сыщет, зато может сыскать ее в городе Сарагоса, что примерно в трех днях ходьбы.

Так и случилось. Владелец трактира, что у городских ворот, сказал, что вроде надобны резчики по дереву для ремонта базилики в Соборе Пресвятой Девы дель Пилар, да только его навряд ли возьмут, потому как он чужеземец, и кто ж пустит чужеземца, да еще и не католика, в Святая святых!

Однако старший в артели резчиков сеньор Аройо, хотя и был истовым католиком, в работники его взял сразу, лишь бегло глянул на его работу, и даже выдал самолично пять пиастров, потому как Гравер уже едва стоял на ногах от истощения: три дня скорого пешего хода без гроша в кармане. «Мне нужны толковые работники, а не хор мальчиков-кастратов», — сумрачно сказал он недоумевающему десятнику.

Товарищи по работе приняли его настороженно, но умение, сноровка и невозмутимый, уживчивый нрав взяли свое. Благо он очень скоро научился бегло говорить по-испански. Его прозвали Лобито, Волчонок, и он отзывался на это прозвище.

Поселился он в доме недавно овдовевшего каменотеса Бенигно Дельгадо. Это был пожилой, неопрятный человек, очень близорукий, изрядно пьющий, вдобавок мучительно заикающийся и потому малоразговорчивый.

Как-то, вернувшись с работы, Гравер обнаружил на своем столе свернутый в рулон холст и как-то машинально развернул. То была писанная маслом картина, похоже, незавершенная. Поначалу впечатления не произвела: обесцвеченная, выскобленная зноем и пылью извилистая дорога, жухлый кустарник по обочинам, женщина, неимоверно уставшая, с сухим, морщинистым, как опавший лист, лицом стоит, прислонившись спиною к каменному дорожному столбу. А перед ней — мужчина с дорожной сумкой, в плаще, и грубых башмаках. Они смотрят друг на друга, но, хотя и стоят едва ли не лицом к лицу, словно бы видят друг друга с трудом, даже и не видят, а словно бы угадывают существование друг друга. Мужчина даже приподнял ладонь над глазами, дабы разглядеть получше. Они рядом, и вместе с тем, как бы в недосягаемо разных сферах, которые каким-то невероятным образом чуть соприкоснулись. И вот эта призрачная, словно колышущаяся кисейная грань была передана какими-то особыми чуть радужными, предельно разреженными мазками.

Гравер сложил холст, затем, подумав, снова развернул его. Долго, не отрываясь, смотрел, словно силясь проникнуть взглядом куда-то вглубь, сквозь застывшие желтовато-серые наплывы краски. Никак не мог понять, что ж именно так неотвязно притянуло его к этой, в общем, невзрачной картине.

От внезапного скрипа половицы он вздрогнул. Позади стоял хозяин дома. Гравер торопливо свернул холст и вернул на стол.

— Простите, сеньор, — забормотал он, смущенно разводя руками. — Это… это было… лежало здесь. Я только глянул.

Каменотес кивнул. Гравер впервые увидел, как он улыбается. Тогда он снова развернул холст.

И на какое-то время он словно забыл о его существовании. И вновь смотрел, не отрываясь, на женщину на холсте. Он не сразу понял, что именно такой рисовалась ему в сумрачных сумбурах воображения его давно покинувшая мир мать. И, наверное, именно так смотрела бы она на него, если бы вдруг явилась горячим, зыбким видением на пустынной дороге. Если бы вдруг…

— Это — мать? — спросил он, указав пальцем на женщину. — La Madre. Si?

Дельгадо молча кивнул, подошел на цыпочках и встал сзади, глядя на холст через его плечо.

— Агнесса… — вдруг произнес еле слышно Гравер.

— Нет, — услышал он тихий голос за спиной. — Не Агнесса. М-м-мария.

— Мария, — так же беззвучно повторил Гравер. — Мария… Погодите, это…Не Видение ли?

Дельгадо радостно и вместе с тем как-то опасливо закивал. И тотчас прижал палец к сухому, выпаренному рту. Гравер кивнул и улыбнулся радостной улыбкой посвященного.

* * *

Через день господин Аройо отправил его в Сан-Себастьян принять и доставить большую партию дорогого китайского ясеня для облицовки хоров в соборе. Поездка затянулась на три недели. Груз пришел с опозданием, к тому же часть партии была изрядно подмочена и потому непригодна.

На обратной дороге в Бильбао заглянул к той цыганке, что когда-то его приютила. Та охотно приняла подарок, дешевую брошь посеребренной латуни, и хоть сделала поначалу вид, что его не узнала, сказала, прощаясь: «Поторапливайся, форастеро, в доме беда может случиться». — «О каком доме ты говоришь? У меня нету дома. И едва ль будет». — «У бездомных домов не счесть. Поторапливайся, я сказала, авось поспеешь…»

В доме он застал плачущую слабоумную племянницу сеньора Дельгадо Каталину, которая, таращась и всхлипывая, сообщила, что дяденьку Бенигно разбил паралич, что он будто бы упал вечером с крыльца, будучи немало выпимши, да и ударился спиною о каменные ступеньки.

Сам хозяин дома лежал с мокрым полотенцем на голове, открывая по-рыбьи рот, что-то силясь сказать, и указывая пальцем на полуразвалившийся, нещадно чадящий камин…

* * *

Гравер не знал, что через день после его уезда в дом приходил дон Кристобаль Перальто, живописец, волею градоправителя (кем-то, говорят, ему приходился) возведенный главою над всеми реставраторами собора. Несмотря на молодость, был вял, слабосилен, изжелта бледен лицом, говорил голосом простуженного ребенка. «Не мужчина, а чулок, набитый песком, — сказала как-то о нем широкобедрая стряпуха Хосефа, — скорей померла бы, чем легла с таким, прости Господи!»

Говорили, однако, будто подавал надежды как живописец, ибо, несмотря на внешнюю субтильность и жеманность, был сметлив, наблюдателен, чуток на поветрия, умел в нужный момент появиться и в нужный же момент исчезнуть с глаз долой. Картина его «Святая Анна во младости» была даже на некоторое время выставлена в Королевской Академии в Мадриде, потому как образ Святой чудным образом совпал с чертами лица и даже одеянием инфанты Марианны.

Бог весть, что за надоба привела Маэстро (а именно так надлежало звать дона Кристобаля подчиненному люду) в дом простого каменотеса, да еще в поздний час. И пока племянница Каталина, визжа и жестикулируя, будила прикорнувшего после невоздержанного ужина дядюшку, Маэстро, морщась от всепроникающего духа нищеты, тщеты и греха, присел на скамью. Хотел было предаться мыслям о неистребимости порока и неотвратимости воздаяния за него, но обратил внимание на свернутый холст. Глянул, брезгливо морщась, повертел, да и бросил на пол.

Когда Каталина привела наконец нетвердо ступающего и бормочущего дядюшку, дон Кристобаль, запамятовав на какое-то время, зачем он, собственно, пожаловал (а пожаловал сластолюбивый Маэстро, верней всего, затем, что положил глаз на грудастую, рано поспевшую и беззаветно глупую Каталину), замялся, пнул лежащий на полу рулон и ткнул пальцем.

— Эй, как тебя там! Это — что?!

И тут каменотес, отпихнув племянницу в сторону и едва не потеряв от того равновесия, схватил с пола рулон и спрятал за спину.

— Что такое, я спрашиваю? — дон Перальто говорил, грозно сдвинув комично жидкие нитяные бровки. — Чья это мазня?

— Моя, — тихо ответил Дельгадо, виновато опустив голову и отступив на шаг.

— Ах, твоя! — дон Кристобаль расхохотался. Он очень хотел, чтоб хохот получился сообразно его нынешнему сану — этаким густым, раскатистым, басовитым. Но не получилось. Вышел какой-то жалкий, блеющий хохоток. Вышел да и растекся, как сырой яичный желток на блюде.

— Мда, — сказал он, отсмеявшись. — Значит, говоришь, это твоя мазня? Давай поглядим, что ты такое тут намазал?

Он требовательно протянул маленькую птичью пятерню, и каменотес, поколебавшись, дал ему холст.

— Ну? — Маэстро брезгливо выпятил толстую, бескровную, как мокрица, губу. — И что тут? Нищенка какая-то. Старая, истаскавшаяся подстилка. Да? А это кто, перед ней? Это какой-нибудь…

— Это не пастилка! — Каталина надулась и глянула на дона Кристобаля сердито, исподлобья. — Это — Матушка наша, заступница и госпожа. Пресвятая Дева, вот кто!

— Кто?! Что ты несешь, убогая! Эй, Дельгадо, это что, правда?

— Истинная правда, сеньор, — опустив голову произнес каменотес.

Дон Перальто переменился в лице. Все это переходило всяческие границы. Да! Одно дело пачкотня уличного художника. И совсем иное дело — человек, допущенный, можно сказать, в Святая святых. Нет более священного места во всей Испании! И потом, что ж получается: человек, по сути не бравший в руки красок и кисти, вдруг берет и пишет картину. Что, вот так вот взял да и научился? Э, нет, так не бывает! Ему ли этого не знать. Интересно, что еще намалевал этот старый пачкун.

С другой стороны, ему стало немного жаль этого немощного человечка с дрожащим сизым подбородком, слезящимися глазами, реденькими седыми космами. Ну возомнил себя живописцем под старость-то лет. Есть, наверное, резон пожалеть его, он ведь уже сам себя наказал — тем, что на свет явился!

— Вот что, Дельгадо, — сказал он сдержанно и сурово, как провинившемуся ребенку, — будем считать, что я тут ничего не видел и не слышал. Хорошо?

Маэстро ободряюще улыбнулся. Однако каменотес, вместо того, чтоб рассыпаться в благодарностях, угрюмо молчал, не сводя с него настороженного, и даже можно сказать, дерзкого взгляда.

— Эй, Дельгадо, ты слышал, что я сказал? — Маэстро возвысил голос. — Ты ничего не намалевал, и я ничего не видел. Каждому должно знать место и дело. Так вот, твое дело — зубило и молот. А то ведь мне подумать страшно, что с тобой станет, ежели прознают, что ты изобразил Пресвятую деву придорожной попрошайкой! Ну? — Сказав это, дон Перальто вновь презрительно и гадливо развернул холст. — И что всё это, скажи на милость?!

— Это — Видение Пресвятой девы, — чуть слышно, дрожа всем телом, сказал каменотес. Хотел сказать еще что-то, но приступ икоты загнал слова внутрь.

— Что?! — Маэстро вскочил на ноги. — Да ты не с ума ли сошел, старый дурень? Это — Видение? Это…

И тут — словно кусачий ременный жгут перехватил горло Маэстро. Он ведь сам уже несколько месяцев был занят над написанием монументального полотна «Чудесное Видение», которое должно было бы достойно украсить стену часовни при Соборе. Он упивался работой и остро предвкушал грядущую славу. А работа продвигалась споро, с подъемом. До окончания было, правда, далеко, но время еще было, и, главное, дон Перальто абсолютно ясно представлял себе всё полотно, до последнего мазка, он даже подпись свою видел в углу картины! А тут — убогая мазня. Да и какой ей быть! У него ж даже красок стоящих нет, у пьяницы забулдыжного! Седая, худощавая женщина, простершая руки… И нету ни белоснежных, богато вышитых хитонов, ни свитков, ни даже нимбов (А они, нимбы, кстати, всегда особенно хорошо удавались Маэстро! У него даже была особая метода смешения красок для них, которую он, разумеется, держал в тайне!)

И всего-то надо было плюнуть да и уйти, но тут какой-то отдаленной, непрошенной вспышкой прозрения понял дон Кристобаль, что никогда, никаким усердием, никакими, самыми дорогими, выписанными из Фландрии красками, ни с помощью дюжины помощников и наставников, не сможет он изобразить с такой прозрачной, безжалостной простотою и ясностью ту бездну усталости, горечи, нежности и любви, что жили в глазах, в лице, в каждой складке одежды этой женщины у придорожного столба. И что весь вдохновенный и плодливый труд его есть тщета, напудренная, нарумяненная пустопорожность, ибо нет там ни красоты, ни мысли, ни смелости, ни любви. И с сучьей, воющей тоской понял Маэстро, что уж не сможет он теперь забыть этот заклятый образ, и будет он являться пред ним всякий раз, когда он возьмется за кисть и за краски…

* * *

— Ну хорошо, — лицо дона Кристобаля разгладилось. Он глянул на Дельгадо почти дружелюбно. — На том порешим. Понимаю, это будет нелегко сделать, но мазню твою придется сжечь. Это для твоей же пользы, Дельгадо. И для ее, — небрежно, как бы мимоходом кивнул он на притихшую сникшую, почуявшую неладное Каталину. — Хочешь, я сделаю сам?

Он решительно шагнул к камину. Но каменотес вдруг, отпихнув в сторону племянницу, кинулся ему наперерез.

— Не надо, сеньор Перальто! П-п-право слово, не надо. Я…

— Тебе ее жаль, картину? — Маэстро понимающе улыбнулся. — Жалко будет смотреть, как задымится, полыхнет холст, да? Как затрещат краски, верно?

— Верно, сеньор, — умоляюще прошептал каменотес и протянул руку, — вы уж дайте его, пожалуйста, мне. Уж пожалуйста, сеньор…

— Тебе жаль ее, — грустно улыбнулся Маэстро. — А ее, — он быстро кивнул в сторону племянницы, — тебе не жаль. О, люди! O tempora, o mores! Им жаль кусок ткани, заляпанной красками, и не жаль юное доверчивое дитя.

— Дайте его мне, сеньор, — бубнил, угрюмо насупившись, каменотес. — Я сам… ежели уж так вам надо. Но — сам.

— А почем мне знать, что ты не сохранишь эту нечисть где-нибудь в потаенном сундучке? Нет, милейший, лучше я своими руками…

— Дайте его мне, сеньор! — вдруг побагровев, зарычал каменотес и схватил большие каминные щипцы. — Дайте, от греха подальше и ступайте себе вон!

Дону Кристобалю стоило немалых усилий, чтобы скрыть, скомкать, запрятать подалее подлый, потливый страх, чтобы с доброй улыбкой вернуть этот окаянный свиток, потрепать по плечу набычившегося, тяжко дышащего хозяина, дойти до двери, и уже там, почти в безопасности, изрыгнуть наконец слова, из коих «сдохнешь!» было самым доброжелательным…

* * *

Бенигно Дельгадо умер через три дня. Сперва был сильный жар, бред и лихорадка, потом на полдня ему стало лучше. Он даже поднялся, порывался одеться, отправиться к дону Кристобалю что-то там объяснить. Затем снова впал в забытье. А к воскресенью отошел. Тихо, не просыпаясь.

Хоронил его Гравер, на свои гроши, и на похоронах было всего-то человек пять, а на поминальную трапезу и вовсе пришел один сеньор Аройо. Сидел недолго, осушил кружку вина, долго молчал, хмуро катая по столу маслину.

— Вот что, Лобито, — сказал он, глядя в пол. — Ты… меня правильно пойми. Ты отличный работник. Десятерых стоишь. Но… В общем, придется тебе уйти. Объяснить почему?

Гравер покачал головой. Аройо шумно вздохнул, некоторое время помолчал еще, затем сказал, глядя в сторону:

— Вот еще что. Есть у меня приятель. Он родом отсюда, но дома бывает редко. Кукольник он, понимаешь? Театр у него. По стране ездят, даже до Франции доезжают. Хочешь, иди к нему, он возьмет. Куклы будешь делать. Хлеб какой ни есть.

Гравер снова покачал головой:

— Я гравер, сеньор Аройо.

Аройо кивнул и поднялся. Однако когда он уже нахлобучивал шляпу у выхода, Гравер произнес с внезапной, отсутствующей улыбкой:

— Как, говорите, найти этого вашего приятеля?…

* * *

Через три дня Гравер покинул Сарагосу с театром El Cuentista. Вырезал кукол из клена и кизила, клеил, раскрашивал, сам шил им одежды, мастерил всяческую кукольную утварь. Освоил шарманку, шарманку, бандуррию и узкогорлую индейскую флейту. Даже ремесло кукловода. Вот только говорить за кукол не мог, голос был тихий и скрипучий. Театрик стал набирать известность, но через полтора года хозяин театра помер от холеры в Галисии, имущество продали за долги, театра не стало.

Памятник на могиле Бенигно Дельгадо не простоял и недели, был разбит на куски неведомо кем. А в дом его через день после похорон ворвались какие-то люди, перерыли все вверх дном, ушли так, видать, и не сыскав ничего. Каталину отправили в деревню к дальней родне.

Полотно маэстро Кристобаля «Чудесное Видение» так и не увидело свет. Бог знает, отчего. Работу он не завершил, да и вообще поостыл к живописи, занялся торговым делом, в чем преуспел весьма.

Возвращение

В свой город Гравер вернулся лишь через три года.

За это время он узнал от разных людей, что госпожа Констанс через неделю после безвестной пропажи мужа обратилась в Управление городской стражи, сказав, что супруг ее, баронет Уго Эдгар Стерн вышел поздно вечером из дому, ничего ей не сообщив, и более домой не воротился. Однако добавила, что ночью видели его в игорном доме «Центурион». В оном заведении удалось выявить, что в тот день, за два часа до полуночи господин Стерн впрямь появлялся, проиграл в бридж немалую сумму известному мошеннику и шулеру по прозванию Чоло. Платить же проигрыш отказался, уличив партнера в мошенничестве, а когда тот схватился за нож, ударил по лицу, повергнув навзничь и лишив чувств, да и удалился вон. Чоло же, придя в себя, побежал вдогонку, вскоре вернулся, весь в грязи и в ссадинах, но сказал, что старикашка свое получил. Чоло взяли уже на выезде из города, но по дороге в управу он вышиб дверцу арестантской кареты, выкатился из нее вместе со стражником и прыгнул с перил моста в канал. Его не нашли и сочли утонувшим.

* * *

Когда Гравер и подошел к дому старика Нормана, первый, кого он увидел, была Каппа. Распахнув головою калитку, едва ли не вышибив ее из петель, она кинулась к нему, часто, шумно дыша, взгромоздила лапы ему на плечи. Он, смеясь и неловко уворачиваясь от жаркого, влажного языка, трепал ее по густому, грязному загривку, бормотал что-то свое, для чужих непонятное, но когда она, вдруг, точно спохватившись, отпрянула и высоко запрокинув голову, протяжно и по-щенячьи тонко взвыла, Гравер все понял.

В доме старика Нормана, похоже, уже давно и уверенно хозяйничал новоявленный тесть. Он хмуро поинтересовался, кто он такой и что ему надобно, затем неохотно пропустил, громко и недовольно кликнув супругу. Присцилла, опасливо косясь на мужа, сообщила скороговоркой, что папа помер уже два месяца как, что похоронили, слава богу, как подобает доброму христианину, хотя и говорили тут про него пустые люди невесть что. «Помер легко. Утром выхожу, он на крылечке сидит. Ну ты знаешь, он так часто сидел. Но чтоб до утра, такого не бывало. Подхожу, а он уж и холодный совсем».

Затем, почему-то понизив голос, сказала: «Папа велел передать тебе кое-что. Ежели тебе это нужно, конечно. Ежели нужно, возьми, нам оно как бы без надобности, мы дело давно закрыли».

Зашла в дом, оставив его на пороге, погромыхала в чулане и вынесла давно знакомый Граверу добротный дубовый, кованый медью чемоданчик с инструментами. «Нужно?» — она вперилась в него выжидающим, мышиным взглядом.

— Они, между прочим, хороших денег стоят, — вдруг вмешался ее супруг, протирая о фартук руки, красные и пупырчатые, как вареные раки. — Так что ежели тебе не нужно, можешь и оставить…

— Папа мне так сказал: не поступишь с ними, как я велел, — проклятье твоему дому, — причитала дочь злым, стонущим голосом. — Вот так и сказал, колдун старый. Перед Святым Распятием велел поклясться!

— Мы люди приличные, закон понимаем, — снова угрюмо влез ее супруг, буравя его мелкими, тараканьми глазами. — И в бога веруем. Сказано передать, мы и передаем, без обману. Но и ты уважение имей. Вот так пришел, хвать, и забрал, да?

Гравер кивнул и взял чемоданчик из холодных и неподатливых лапок Присциллы.

— Ты осторожней по улицам-то ходи, — долдонил ему в спину ненавидящий голос супруга. — У нас нынче по осени склизко на улицах-то. Башку расшибешь, не ровён час.

Он снова кивнул и пошел вниз по ступеням.

— Мы ведь, если что, и напомнить можем про ту историю. Кой-кому. А то родня того покойничка нынче на вдову грешит. А она все помалкивала, потому как папашу Нормана боялась, как смертного греха. А теперь, когда папаша богу душу отдал, может и разговориться. Так что ты подумай!

— Я подумаю, — ответил Гравер, не оборачиваясь.

— Эй, парень, — крикнула вдруг ему вслед Присцилла. — Ты не заберешь ли с собой эту чертову псину? Житья уже нету от нее, окаянной. Давеча Барту, мужу моему, ступню прокусила. Два дня, считай, лежал. А дело стояло. Не возьмешь, в живодерню сведем, нам эта уродина не надобна, мы люди серьезные. Заберешь?

— Как найти могилу Хозяина? — спросил Гравер, кривясь от ее пронзительного голоса.

— Как найти. Да очень просто найти. Вторые ворота, те, что возле мыловарни Каспера. Там недалеко. Да спроси у сторожа, он скажет. Там памятник есть. Папаша его сам смастерил, как хворать начал… Так берешь псину-то?

— Беру, — ответил Гравер и, не оборачиваясь, сбежал с крыльца.

Каппа, едва дождавшись, сорвалась с места и ринулась за ним, путаясь у него под ногами и радостно урча и стуча вздыбленным хвостом о его колени.

— Ишь, забегала, сука сраная, — обрадованно и зло заверещала вслед дочь старика Нормана.

— Да сама ты… — сказал вполголоса Гравер.

Каппа отрывистым лаем дополнила недосказанное.

* * *

Каппа вывела на могилу сама. Она располагалась между воротами и часовней. Крепкий, трапецевидный памятник серого гранита. Надпись классическим римским капиталием с восхитительной небрежностью мастера:

Man is just a speck

in the Eye of the Lord[1]

Persival Lloyd Vernon

Гравер долго, улыбаясь, водил пальцем по граням высеченных букв, беззвучно шевеля губами, задавая нескончаемые вопросы мастеру, и камень отвечал ему его голосом. Текли слезы, но на душе было светло.

* * *

У кладбищенских ворот грудилась стайка нищих. Впрочем, для нищих они выглядели вполне упитанно и добротно. Среди них Гравер без особого удивления признал Барта, мужа Присциллы. Он был пунцов от вина, суетлив. Шагнул навстречу, но Каппа отозвалась таким злобным, хрипящим рыком, что он остановился.

— Эй, приблудыш! Так мы насчет чемоданчика недоговорили. Где он у тебя, кстати? Мне тут знающие люди сказали, что там инструменты, которые сумасшедших денег стоят. Я ж знать про то не знал. Ну баба, положим, дура, но я-то не дурак, слава богу. Давай так: ты мне чемоданчик, и лети себе вольной птахой. Так где он у тебя, чемоданчик-то?

— А здесь, — усмехнулся Гравер. — В котомочке. Я ее развяжу, а ты покудова Каппу подержи. Ну?

Он сделал вид, что хочет выпустить из рук ошейник утробно ревущей и рвущейся твари. Барт отскочил с завидным проворством.

— Погоди-ка, — коренастый человек с тяжелой квадратной челюстью, в старой заношенной солдатской блузе и шароварах, вправленных в сапоги, бесцеремонно отпихнул Барта в сторону. — А ну-ка давай, отпусти своего кабыздоха! Я с ними быстро управляюсь, не привыкать. Тявкнуть не успеет, а уж я ей глотку сломаю.

Он улыбался, вертя в руках короткую ременную плетку. Хотел сказать еще что-то, но осекся, встретившись взглядом с сузившимися волчьими глазами Гравера.

— Что ощерился, страхолюдина?! Думаешь, я тебя боюсь? — выкрикнул он плаксивым фальцетом. — Я не таких об колено ломал!

Однако, постояв немного в воинственной раскорячке, вдруг стих, сник и угрюмо отошел, уступив дорогу Граверу и Каппе.

Гравер успокоил Каппу, потрепав ее меж ушей, поправил котомку и, не глядя более на растерянно галдящих людей, зашагал прочь.

* * *

— Эй, парень!

Барт быстро шагал за ним, жестами предлагая остановиться.

— Ну?

— Погоди, давай мирно поговорим. Слушай, парень, я ведь не шутки сюда пришел шутить. Я человек приличный и закон уважаю. Не то, что эти. Ну в общем, если мы с тобой полюбовно не договариваемся, я иду прямиком в Городскую управу и рассказываю, что да как было. И как ты думаешь, сколько мне отвалит родня того баронета, которая осталась с носом после его смерти, если я вместе с тобой спроважу в тюрьму Ее величества также и шлюху Констанс? Я дорого не возьму, но и продешевить не хочу. Думай и не торопись так.

Гравер покачал головой и сплюнул под ноги.

— Это ты торопишься, а не я. Потому что пока ты добежишь, да все растолкуешь, меня уж и в городе не будет. А найти меня дело непростое. У меня ж дома нет. Это раз. Потом, с Констанс тебе не совладать, уж мне поверь. Да и дело давно забытое. Это два. Ну и третье. Ежели все будет по-твоему, то в тюрьму в первую очередь пойдет твоя жена Присцилла. А оно тебе надо?

— А отчего ж нет? — хохотнул Барт. — Закон он ведь есть закон. Для всех писан. Она пойдет в тюрьму, дом и дело ко мне перейдут. Я тут давно уж красотку пухлую приглядел. Ребеночка уже ждет от меня. Наследничком моим будет. Присцилла же бесплодна, как сухая головешка. Так как, договоримся?

— Договоримся, — Гравер снова сплюнул под ноги. Увещевающе потрепал по загривку Каппу, полез в котомку, повозился там и вытащил завернутый в бархотку медальон Констанс. — Ну?

Развернув, Барт издал странный сипловатый звук, схожий с икотой, переменился в лице и тотчас, воровато обернувшись на своих товарищей, быстро и судорожно запихнул медальон куда-то за ворот.

— Так как? Пойдет? Если нет, так давай назад. Ничего другого не предложу. Пойдет?!

— Да пойдет, ясно дело! — лицо Барта распирало от радости. — Только… да ладно, чего уж там.

Гравер сплюнул третий раз, затянул котомку, перекинул ее через плечо и зашагал прочь. Однако затем обернулся и произнес раздельно:

— Мы квиты, Барт. Ты запомни это. И знай, если с Присциллой и Констанс что-то все же случится, я тебя найду везде. Запомнил?

— Как не запомнить, — осклабился Барт ему вслед. — Ты, гляжу, серьезный. Только ты скажи, что тебе Присцилла-то? А? Ну Констанс — сисястая, течная сучка, понимаю. А уж Присцилла-то. Страшней смертного греха. А? Неужто запал?

Голос Барта заскворчал, как шматок сала на сковороде. А лицо расплылось с дрянной улыбке.

— Она — дочь старика Нормана, — бросил Гравер, не обернувшись.

Дороти

Гравер вернулся к Ремеслу. Вернее оно само пробудилось в нем от летаргии, вновь растворилось в крови жаркой пригоршней соли.

Рисунок рождался практически мгновенно. Едва явившись в темных извивах воображения и обретя ясные очертания, он тотчас отсвечивался пульсирующей проекцией в глубине металла, камня, дерева, делая их теплее плоти, податливей глины и прозрачнее воды. Гравер терпеливо и упоенно счищал ненужную скорлупу, все, что мешало увидеть наконец его воочию, вживую, встретиться с ним кончиком пальца.

Инструменты старика Нормана стали словно частью его тела, его мозга, его духа, он сжился с ними, относился к ним как к живым существам, у них даже были свои прозвища. К примеру, паяльная лампа звалась Жужелицей, круглый надфиль — Занозой, а сам чемоданчик — хижиной Нормана.

Он снимал две комнатки в доходном доме вдовы окружного судьи госпожи Хогарт. Немалое состояние (плюс к доходному дому еще и лавка колониальных товаров) не мешало почтенной вдове исправно его обворовывать, причем с непосредственностью ребенка. Прознав, где Гравер хранит выручку, она попросту и без затей заходила в нему в его отсутствие и брала сколько ей вздумается, благо Гравер, впечатленный ее набожностью, на нее мог подумать менее всего. Когда же он, вконец озадаченный, перепрятал железную шкатулку, разъяренная мадам перевернула вверх дном все его жилье и гневно потребовала уплаты за два месяца вперед.

* * *

Прошло чуть больше года. Барта, мужа Присциллы, нашли мертвым в старом полуобвалившемся сарайчике возле самого дома. Руки у него были повязаны пеньковым жгутом, раскроен череп и вспорот живот. Думали поначалу на его многочисленных приятелей — впрямь, водился он последнее время со всякого рода сбродом, — да больно уж по-зверски, все вышло, те бы так не стали. Решили, что верней всего, это дело рук Чоло, ну да, того самого Чоло, мошенника из «Центуриона». Вовсе он не утонул тогда в канале, как думали. Пропадал четыре года и вернулся в город. Да только дело у него было уже не картежное, а куда как пострашней. Четыре покойника было за ним, это уж точно. Из них трое женщин. Кстати, через неделю после похорон Барта дом их был ограблен, все было перевернуто вверх дном, пропало, считай, все ценное. Сам бог, видать, уберег тогда Присциллу: гостила она в тот день у двоюродной сестры в деревне. Потому как дело это было, как все были убеждены, опять же того самого Чоло. Искали его. Окружной шериф назначил немалую награду за поимку, да больно хитер и изворотлив был этот проклятый Чоло. Умел в самый нужный момент затаиться, лечь на дно. А вскоре снова бесследно пропал из города.

У Гравера тогда дела пошли в гору — мастеров стоящих в округе после смерти Старика Нормана не оставалось. Он выкупил дом у Присциллы — правда, пришлось взять изрядную ссуду у ростовщика. Саму ее поселил в домике, огороженным невысоким каменным заборчиком с палисадником, через улицу. Она хоть и была довольна в душе, но соседкам жаловалась, что Гравер ее обвел вокруг пальца.

* * *

История эта приключилась поздней осенью. Тогда вдруг задули сильные продувные ветра с Северного моря и повалил слепой, водянисто-серый, словно изголодавшийся по земле снег.

Вечером в дверь постучали. Каппа, однако, не залаяла по обыкновению, а лишь вопросительно приподняла ухо. Гравер, как всегда, не спрашивая, распахнул дверь настежь. На облепленном снегом пороге стояла незнакомая женщина. Она, словно не замечая его, долго, сосредоточенно и осторожно отряхивала с себя снег и лишь потом взглянула на него.

У нее было желтовато-серое, неимоверно худое лицо. И очень подвижное. Как мелкая рябь на воде, его поминутно искажали гримасы, и непонятно было, не то она сейчас разрыдается, не то рассмеется, не то бросится на шею, не то вытащит нож. На ней был высокий, явно большего размера капор, поношенный жакет и длинная юбка из сукна. Вдобавок была обмотана вокруг талии не то пледом, не то платком.

— Что вам будет угодно, сударыня?

По лицу женщины вновь пробежала рябь, она словно выбирала подходящую гримасу. Остановилась наконец на надломленной, виноватой улыбке.

— Мне было бы угодно… зайти сейчас к вам, — шагнула, чтобы пройти. Гравер, однако, не посторонился.

— Простите, но… вы меня знаете?

— Не знаю. Потому и хочу зайти, что понятия о Вас не имею. И вы обо мне не имеете. Иначе б не зашла.

— Время позднее, сударыня, и я не расположен шутить.

— Вот уж кому сегодня не до шуток, так это мне.

Сказав это, женщина размотала наконец свой многослойный плат и явила миру изрядно выпуклый живот.

— Если вы снова спросите, что мне угодно, я отвечу: родить. Да, именно здесь, у вас. Почему у вас? Потому что мне больше негде, понимаете наконец? Можете не верить, можете посмеяться, но меня как будто Бог сюда привел. Да. Вот взял за ручку да и привел. И если вы скажете: пошла-ка ты вон, вдутая шлюха, я уйду, но это будет значить, что Бога нет и будь все проклято.

— Но я едва ли смогу помочь, — пробормотал Гравер, невольно посторонившись и пропуская ее в дом.

— Да сохрани бог! Не надо мне помогать. Побольше чистых тряпок, кувшин горячей воды да нож поострей. Хотя… если сыщется поблизости какая ни есть дамочка зрелых лет, было бы неплохо… Ох… Вы уж поторопитесь, господин хороший, а то… Ох! Да беги же ты, черт тебя возьми!!!

Как раз в этот момент в дверь постучал мальчишка посыльный, который привез на тележке мешок древесного угля. Путаясь и судорожно жестикулируя, Гравер велел ему сначала разжечь камин, потом, оттолкнув перепуганного мальчишку от камина, приказал бежать за Присциллой. «Но, господин, — пролепетал малец, — мне нельзя никак. Мне хозяин…» — «Беги скорее, твою мать!!!» — заорал Гравер, да так, что мальца едва не сдуло с места.

Когда посыльный привел наконец сонную и раздраженную Присциллу, крику и суеты стало еще больше. Мальчик очумело метался между ними, начисто забыв и о хозяине, и о всех его поручениях. Присцилла кляла последними словами и Гравера, и мальчишку, и роженицу, а более всего — свою злополучную судьбу, которая вечно сталкивает ее с олухами.

Схватки на какое-то время прекратились.

— Эй, красавчик, — подала голос женщина. — Подойди-ка сюда.

— Вы это мне?

— Кому ж еще, господи!

Голос у нее был прерывистый, задушенный, речь ей давалась с трудом. Гравер подошел ближе и присел на обитый войлоком табурет. Лицо женщины было мокрым от пота, рот широко раскрыт, глаза бессмысленно вытаращены, зрачки закатились, она дышала тяжело с глубинными всхрипами. Увидев его искоса, она, однако, криво усмехнулась, послышалось даже сипловатое подобие смешка.

— Да ты впрямь красавчик, парень. Это кто ж тебя так?

Гравера передернуло от невольного воспоминания.

— Не видал, кто, — ответил он, не удержался и усмехнулся.

— Так бывает?

— Бывает всяко. Не понимаю, зачем вы меня это спрашиваете.

— Сама не знаю. У меня маловато времени. Слушай, а тебя звать-то как?

— Меня редко зовут по имени. Хочешь назвать — зови Гравер.

— Хорошо, Гравер. Я вот что сказать-то хотела. Если что-то случится со мной — ну мало ли! Так вот, ежели что случится, мальчика назовете Иден. Да. Самое подходящее будет для него имя. Ну а коли девочка родится, так пусть будет Дороти.

— А что может случиться?

— Сам же сказал — бывает всяко. И еще. Никому не говори про меня, ладно? Никому. Отродясь ты меня не видывал. Ребенка можешь сдать в приют, коли уж так придется. Только соври что-нибудь. Бог простит. Он не такое прощает. Человечек ты одинокий, куда тебе вошкаться с чужим дитем! Но про меня — никому — ни слова. Потому что худо будет и ему, и тебе. Я правду говорю… Самое смешное, я всегда говорю правду, а мне не верят. Приходится врать… А будут спрашивать — скажи, подбросили на порог. Выхожу, мол, а оно и лежит… Я должна была вытравить этот плод, понимаешь. Я поклялась, а куда было деваться. На Святом распятии поклялась. Человек, который держал Распятие в руках, шутить не станет. Вот так! Поклялась Иисусу убить в утробе свое дитя! И получается, что Спаситель принял мою клятву. Так вот, он-то принял, а я — передумала.

— Ну а если всё обойдется, куда пойдешь?

— А не решила пока. Не могу всё зараз решать. Вот выживу, там и подумаю. А не выживу, так и думать не надобно. Пусть Господь подумает, он, говорят, добрый. А сейчас — поди, позови ту бабку. Злая она. Это хорошо. Жалостливым верить нельзя. Жалостливые сегодня пожалеют, завтра продадут. А злая или уж на порог не пустит, но если пустит, то уж не продаст. Иди, говорю, скорее, кажется, началось.

* * *

Через час женщина родила девочку. Молока у нее не было, и Присцилла дала младенцу козьего молока. Роженице налила аперитива с тем же козьим молоком. Та, выпив, попросила еще, однако не дождалась и уснула.

А утром она исчезла. От нее остался лишь дешевый кустарный медальон с прядью русых волос и скверной литографией, на коей была изображена женщина, отдаленно напоминавшая владелицу медальона, с неестественно румяным лицом и роскошными кудрями.

— Ты ведь не сдашь Дороти в приют? — спросила Присцилла, сверля его глазами. Она сидела на скамье, покачивая и прижимая к себе плачущую девочку.

— Но…

— Только попробуй избавиться от нее. Я тебе глаза выцарапаю, если только посмеешь, чертов урод!

— Я хотел сказать — по-моему, вы делаете ей больно. И еще…

— Это я делаю ей больно?! — свирепо вскинулась Присцилла и тотчас сникла. — Пусть уж она со мной останется. Никто не узнает, Богом клянусь. С мальчишкой посыльным я сама переговорю, да так, что у него память на сто лет отшибет…

* * *

Через неделю в дом пожаловал хорошо одетый господин в длиннополом, отороченном мехом плаще с массивной серебряной застежкой возле шеи, в широкой шляпе из синего фетра, в высоких ботфортах и с изящной палисандровой тростью. Лицо же господина, в противоположность одежде, было лишено и тени благородства и напоминало булыжную мостовую. Он снял шляпу и небрежно сунул ее Граверу.

— Поди, позови хозяина.

— Я хозяин, — ответил невозмутимо Гравер и повесил шляпу на крюк.

— Ты? — незваный гость глумливо хохотнул. — Ну, ты так ты. Тем лучше. Скажи-ка, любезный, а не появлялась ли в доме, или где поблизости, некая дама по имени Гризелла Фирлинг? Только врать не вздумай.

— С чего бы мне врать, господин хороший. Однако, право же, отродясь такого имени не слыхивали. Гризелла…

— Она могла назваться как угодно. Хоть Марией Магдалиной. Одета так себе. И главное… — гость многозначительно скрестил ладони возле живота. — Понял?

— А чего не понять. Толстуха, что ли? Толстух у нас тут в округе не счесть. Может, и Гризелла среди них есть. Чудное, право, имечко. Гризелла…

— Брюхатая она, дурак! — раздраженно возвысил голос гость. — Беременная. Не понял еще?

— Как не понять. Да только я никакой вам не дурак. Хоть кого спросите. И не видали мы тут никаких брюхатых Гризелл.

Гость презрительно фыркнул и пристально огляделся.

— Там кто-нибудь есть? — он указал тростью наверх.

— Может, кто и есть, господин хороший. Да только вам то к чему это знать?

— А ну дай я гляну! — он хотел бесцеремонно отстранить Гравера в сторону, однако тот непоколебимо остался на месте.

— Нечего вам там смотреть, господин хороший. Я ведь, слава богу, у себя дома. И вам бы пора. Домой. Темно на дворе.

— Я буду делать то, что сочту нужным, — лицо гостя покрылось сизыми пятнами. Он толкнул Гравера пятернею в грудь, перехватил поудобнее трость и даже замахнулся, однако наткнулся взглядом на полыхнувшие по-волчьи зрачки Гравера.

— Да! Будете делать. Как сочтете нужным. Покудова не полетите с лесенки, милостивый государь. Вы б не доводили до греха.

Гость опешил, отступил на шаг.

— Ну ты, братец, и дурак, — сказал он медленно, даже с оттенком сожаления в голосе. — Знал бы, во что ввязался. Объяснил бы тебе, да ведь не поймешь. Я — что. Мне что скажут, то сделаю. Должность моя такая. А ты себе жизнь подпортил. И это — в самом наилучшем случае.

— Шляпу не позабудьте, почтеннейший, — кивнул в ответ Гравер.

* * *

— Плохо наше дело, сдается мне, — шепотом сказала Присцилла, спустившись по лестнице. — Чует мое сердце.

— Боюсь, что да, — хмуро кивнул Гравер, задергивая шторы на окнах. — Он услышал детский плач. Вам бы в деревню перебраться, госпожа Присцилла…

Чоло

Через несколько дней что-то случилось с Каппой. Она почти ослепла, ее колотила дрожь, есть перестала совсем, дышала тяжело и сдавленно, словно заглатывала воздух и схаркивала его. Сосед кожевенник, который промышлял также как и собачий лекарь, оттянул ей веко, заглянул в пасть, спросил, сколько ей годов и, узнав, что уж точно много больше десяти, сказал, что, верней всего пристала к ней хворь, именуемая «псиной трясучкой», что жить ей осталось не более двух недель и что лучше б ей дать «сонного порошку», чтоб отошла быстро и тихо, других не мучая…

* * *

Прошла еще неделя. Уже смеркалось, когда в дверь раздался осторожный стук. Такой, будто стучали подушечками пальцев. Гравер осторожно оттянул штору и глянул в окошечко; на пороге, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, стоял тот самый мальчишка посыльный.

— Тут вам… посылка, — он глядел как-то странно: неподвижно, будто спал на ходу. — Ну вроде того. Передать велели. Ну вот я и…

— Ну и где она? — спросил Гравер, отворив дверь, вернее хотел спросить, ибо произошло нечто странное: мальчишка вдруг пропал, вместо него возникло что-то темно-серое, он не успел ничего сделать, потому что тяжкий, ослепляющий удар в переносье отбросил его назад, затем второй удар чем-то невыносимо тяжелым поверг его на пол и лишил чувств. «Поди прочь, дальше я сам», — уловил он уголком угасающего сознания.

* * *

Когда Гравер пришел в себя, он обнаружил, что привязан локтями к ножке стола, что веки у него склеились от запекшейся крови, что по комнате, насвистывая, бродит человек в серой куртке до колен и нахлобученной на самые брови шляпе. Он попробовал шевельнуться, человек тотчас оборотился к нему.

— А, ты не сдох. Оно и лучше. Нам есть о чем потолковать, господин Гравер.

Голос, шепелявый и по-бабьи высокий, показался ему невыносимо знакомым.

— Ты меня слышишь? В общем, так. Солидный человек попросил меня, уж извини, спалить твой дом вместе со всеми жильцами. Так бывает иногда. Но в доме, кроме тебя и полудохлой псины, никого нет. Ни бабки, ни выблядка. А, собственно, он-то и был нужен. Не от того папаши родился, вот в чем его беда. И твоя тоже. Но есть еще одно дело. О котором никто, кроме тебя и меня, не знает. Мне нужен нож.

— Какой именно нож? — Гравер говорил, с трудом ворочая разбитыми губами. — У меня их много.

— Не придуривайся, уродец. Тот самый кинжал рыжего Уго, которого ты прикончил.

Гравер меж тем все пытался вспомнить, где он слышал этот голос и видел это лицо. Рыжее, конопатое, безбровое. Толстая верхняя губа карнизом нависала над подбородком.

— Запомни, Чоло живых не оставляет. Нету резона живых оставлять, одни хлопоты потом. Но тебя оставлю. Дом спалю, не взыщи, а тебе оставлю ножичек. Сможешь освободиться — твое счастье, не сможешь, — не моя печаль. Но мне нужен кинжал Уго Стерна. Ты его пришил, а меня за него хотели вздернуть. Неплохо, правда? Ты — свободный, уважаемый человек, а я прятался от всех, как крыса в выгребных ямах. Но я тебя прощу, как Господь заповедовал. Дам шанс выжить. Ежели ты скажешь, где он, этот чертов кинжал. Ну!

Тут он выставил вперед короткую, четырехпалую ладонь, и Гравер наконец узнал его.

— Так это ты, Макрель! Ты говори внятнее, я что-то не пойму, — Гравер издевательски рассмеялся. — Кстати, ты шепелявишь с тех самых пор, как я разбил тебе твой гнилой рот?

Хлесткий, цепкий удар (он успел заметить кастет) едва вновь не лишил его сознания.

— Узнал, уродец? Ну так чудно. Так продолжим.

— С чего ты решил, что это я его прикончил? — Гравер, кривясь, выплюнул окровавленный зуб. — С чего ты решил, что его вообще пришили?

— Да мне плевать, кто его прикончил! Я и сам хотел его тогда, да не вышло. Но я обшарил весь его дом, а ножика не нашел. Говорил по душам с его вдовушкой. Знать не знает ни о каком кинжале. Уж я бы выведал.

— Что ты с ней сделал, мразь поганая?!

— Зря грубишь, Гравер. У меня может лопнуть терпение. Что я с ней сделал? Да то же, что со всеми. Чоло живых не оставляет. Говорю же — хлопот потом с ними, живыми, не оберешься.

— Это ты убил Барта?

— Этого кого? Того красномордого? Я, кто ж еще. И все по той же причине. Ну нужен мне позарез этот твой кинжал! Слыхал я про него кое-что. Ну и завелся. Сошелся с этим, Бартом. Он пообещал разузнать. Я ему заплатил. А потом мне показалось, будто он темнит. Ну рожа у него такая. Я с ним поговорил плотно. Потом понял, что не знает он ни черта, однако пришлось с ним заканчивать. Не оставлять же его одного связанным, люди не поймут.

Залез в его дом, и там его нету. И бабы его, как назло не было.

Да, кстати. Еще меня чертовски интересует твоя штучка, которой ты пишешь на алмазе. Добрые люди готовы выложить за нее кучу бабла. Говори-ка скорее, урод, пока я не запалил паяльную лампу.

— Какой смысл мне говорить? — Гравер криво усмехнулся. — Я слышал, Чоло свидетелей не оставляет.

— Может, и не оставляет, сморчок. Но только ведь и смерть бывает разной. Бывает легкая. А бывает — не очень. И потом ведь смерть всего не заканчивает. Ежели мы с тобой не договоримся, я найду эту чертову образину, жену Барта, и выну из нее матку. А выблядка…

— Смерть бывает одна, Макрель, и ты, сучья слизь, скоро в этом удостоверишься.

— Ого! Ты мне как будто бы угрожаешь? Зря. Я своего все равно добьюсь.

Макрель подбросил на ладони кастет, подошел ближе, чтобы вновь ударить, и тогда Гравер, страшно закричав, подбросил все свое выгнувшееся в дугу тело вверх и ударил его обеими ногами в низ живота. Тот, по-утиному крякнув, отлетел к двери и, ударившись о косяк затылком, обмяк, стал сползать на пол. Дверь от удара распахнулась настежь. Гравер рванулся к нему, увлекая за собой тяжелый дубовый стол, но Макрель успел откатиться в сторону. Он перевалился на четвереньки, все так же кряхтя и одурело тряся головой. Рука его полезла за пояс. Он наконец непослушными пальцами, боязливо косясь на Гравера, вытащил складной испанский нож-наваху. Начал было что-то говорить, но удивленно замер, услышав смех. Спокойный и даже беззаботный.

— Эй, уродец, куда это так уставился? Что ты там увидел?

— Смерть, Чоло! Вот что я увидел. Ты хотел ее видеть? Она позади тебя!

И в этот момент в отрытую дверь буквально влетел огромный, яростно урчащий клубок, который всей осатаневшей от ненависти массой накрыл пронзительно закричавшего Чоло…

* * *

Лишь через час Гравер сумел освободиться. Он чудом, зубами открыл наваху, кровавя ладони, перерезал веревку.

Человек и собака — оба были мертвы.

Возможно, Каппа прожила б еще две-три недели. Возможно, даже полгода. Бог весть. Но в тот отчаянный, бешеный прыжок, в те несколько стиснутых до предела мгновений она без колебаний вложила все те тягучие дни и недели угасания.

А Макрель — он испустил дух еще до того, как на его шее сомкнулись беззубые челюсти Каппы. От парализующего, животного ужаса.

Вечером Гравер, плача навзрыд и бессмысленно ругаясь, долбил киркой мерзлую каменистую землю.

Потом он, присев на корточки, гладил перепачканной кровью ладонью оледеневшие комья глины и молился Богу, сбивчиво, горячо и коряво, тому, своему, единственному Богу, которого понимал и который единственно понимал его, слезно прося принять достойно чистую, неприкаянную душу Каппы.

Эпилог

Желто-багровые отблески огня плясали на его изрытых рубцами скулах, подсвечивали кошачьим блеском зрачки, когда он стоял недвижно перед пылающим домом. Домом старика Нормана, его домом. Его подожгли ночью, плотно подперев кочергою дверь. Подожгли грамотно, с трех сторон. Сильный порывистый ветер дело довершил. Гравер выскочил из окна второго этажа, успев вслепую, задыхаясь от дыма, спасти лишь чемоданчик Нормана да холщовую котомку с кинжалом.

Как завороженный, даже с какой-то блуждающей улыбкой смотрел он на пышные соцветия искр, оскаленные, раскалённые доски и бревна. Смотрел, как салютуя петардами, треском и адским шумом уходила — целиком и безвозвратно — вся его прошлая жизнь.

У него не было времени на долгое прощание с прошлым. Надо было уходить: возле пожара, как водится, уже начал роиться народ, и ему вовсе не нужно было, чтоб кто-то обратил внимание на стоящего почти в исподнем под холодным декабрьским дождем и штормовым ветром человека, да еще с подпаленными волосами и перемазанным сажей лицом.

«Тупик — это отличный повод начать всё с начала», — вспомнились ему слова старика Нормана. Вероятно, так. Да. Этот дом был слишком хорош, чтоб возможно было надеяться прожить в нем до скончания века. А теперь? Дома нет. Нет Каппы, дом Присциллы продан в спешке за бесценок. Ехать туда, к ней — опасно. Оставалось уезжать из города. Навсегда.

* * *

А потом были скитания. И не было им конца. Сосущая жажда ремесла в обмен на бесприютность и бездомность одарила мгновенной, рельефной, многомерной памятью, цепким глазом лучника, неутомимостью, способностью спать по два часа в сутки. Он брался за любую работу и никогда не торговался. Не от бескорыстия. Скорее, от равнодушия. Он почти никогда не жил на одном месте свыше одного месяца — вся та же нестерпимая жажда ремесла всякий раз гнала его с едва насиженного места, маня соблазнами новых знаний.

В родном городе более не появлялся, но несколько раз бывал в дальнем его предместье, где жили Присцилла и Дороти. Отдавал им все, что было нажито, и вновь уходил прочь, опустошенный и свободный.

Он бывал вхож в самые высокие дома, однако про прошествии времени никто не мог вспомнить его, да и не стремился. Состоятельные заказчики, заполучив заказ, старались поскорее забыть его, как наваждение. Пронзительный, хотя и невозмутимый взгляд, отсутствие даже подобия почтительности, искаженное зигзагом уродства лицо — немногие могли вынести.

Сказывают, это именно он выгравировал для папы Урбана VIII на огромном оливковом хризолите полный текст Pater Noster. Папа, говорят, был в восторге. Это, однако, не уберегло Гравера года два спустя от суда инквизиции. Кто-то донес, будто он самолично вырезал на ониксовой меноре чеканной еврейской вязью стих из Талмуда для антверпенского раввина. Причем стих, будто бы, с хулою на Господа нашего Иисуса Христа! Раввин благополучно откупился, хоть и не задешево, на Гравера же надели кандалы, хоть он воистину не ведал, что писал.

Спасло же, как ни странно, неожиданное и настойчивое заступничество вдовы старшего брата бургомистра Антверпена Гризеллы ван Клеве, урожденной Фирлинг.

Бог весть, что подвигло эту состоятельную и знатную женщину, ведущую замкнутый, почти затворнический образ жизни заступиться за безродного чужеземца. Разное говорили. Однако ж после изрядных мытарств и немалых трат, всё же вытащила Гравера из подвалов Святого трибунала, пожелтевшего, тощего, с отросшей бородой, со шрамами на запястьях. У него дергалась щека, и веко было красное и вспухшее, что делало его похожим на гнома, — злого и смешного.

В доме вдовы ван Клеве он провел около двух месяцев. Неведомо, правда, в качестве кого. В добродетельности вдовы никто не сомневался, да и вид у гостя был таков, что заподозрить что-либо безнравственное было немыслимо. Однако же странно. Так никто и узнал, о чем могли вести долгие разговоры эти два человека, шагнувшие, казалось, из двух разных миров.

* * *

Через семь лет после ухода Гравера из города лет умерла Присцилла. Сорока восьми лет от роду. Сестра ее двоюродная хоть и пообещала, при священнике, не оставлять Дороти, поспешно отдала семилетнюю девочку в приют Святой Варвары. Скудным же сбережениям Присциллы нашлось вполне подобающее применение для дома ее сестрицы.

Из приюта девочку, однако, вскорости забрала знатная, судя по всему, вдова из Фландрии. Говорила она мало, однако вполне чисто, будто и не фламандка вовсе. А лицо свое вообще не открывала, так и ходила с траурной вуалью подле лица. Оно понятно — вдова. Все удивились тогда, дама из высшего света, а к замарашке Дороти привязалась, все равно как к родной дочке. Просто от себя ее не отпускала. И матушке настоятельнице пожертвовала двести флоринов на нужды приюта и на помин души усопшей Присциллы…

* * *

Гравер умер в пятьдесят три года. Умер на постоялом дворе. Вышел по обыкновению вечером, перед сном на крыльцо выпить кружку портера и выкурить трубочку, да так и остался до утра, прислонившись затылком к стене с недопитой кружкой на ступени и холодной трубкою в руке. И лицо у него было счастливое, да, вообразите, пожалуйста, именно счастливое, будто отыскал он наконец то, что искал всю жизнь, да и помер счастья, обретя…

Имущество его нехитрое забрала его недавняя сожительница. Чемоданчик с инструментами прибрал хозяин постоялого двора в счет долга.

А вот кинжал — пропал. Начисто, вообразите, пропал, будто и не было его.

Он, правда, выплыл столетие спустя где-то на заснеженных просторах дикой Московии, да только это уже другая история, которую, даст бог, и расскажем, а эта, благодаренье богу — подошла к концу.

© Copyright: Рустем Сабиров, 2014

Примечания

1

Человек лишь пылинка в зенице Господней (англ.) — пер. верстальщика.

Content

Рустем Сабиров
Гравер

Гравер

Жажда Ремесла

Констанс

Септа

Безумец

Художник

Возвращение

Дороти

Чоло

Эпилог

Примечания