Рустем Сабиров

Бездна

Но в мире есть иные области, луной мучительной томимы…

Н. Гумилев

Капитан голландского фрегата «Урания» Бернхард Скрантон погиб на пути из Амбоина в Малакку, причем странным образом. Никто не видел, как вошла в него та чертова пуля, в заварухе у входа в Малаккский пролив. А ежели кто и видел, то теперь все равно не узнать.

Воды в тех местах неспокойные. Острова — как лихорадочная сыпь на теле океана. Не поскупился Господь, в избытке одарил их экваториальным солнцем и влагой. Даже дожди здесь такие, будто вода еще там, в разбухших облаках, начинает подгнивать и цвести.

И людям тут тесно, как воде и островам, и злоба тут ленивая, больная, и потому особенно свирепая. Трехцветный влаг Соединенных Провинций и звездное полотнище Ост-Индской компании вгрызлись-таки с натугой и кровью в побережье, но вглубь островов, в их гнилое, малярийное чрево европеец ходить не отваживается.

Да и на море всякий выросший над волною парус мог оказаться врагом. Тихоходный с виду португальский купец или плоскодонная малайская прао могли, сблизившись, хищно ощетиниться стволами и баграми.

* * *

Лихорадка уложила капитана Скрантона еще на подходе к Борнео. Вообще-то лихорадка в этих местах дело столь обычное, что ее порой и в расчет не брали. Да к тому же капитан Скрантон был крепок, как брабантский битюг, его не возьмешь обычной лихорадкой. Но тут был случай небывалый — лицо у него не то пожелтело, не то посерело, белки глаз стали бледно-розовыми, точно их выварили в кипятке, и трясло его, будто душа сей момент вылетит вон. Когда миновали Понтианак, лихорадка чуть спала и капитан, не спавший две ночи провалился в забытье.

Тогда-то и появилось то злосчастное суденышко. Оно воровато выскочило из-за кромки маленького безымянного островка как раз по траверзу курса «Урании». То была двухмачтовая китайская джонка с широкой, низко посаженной палубой и высокой, скошенной, похожей на поднятый воротник, кормой. На таких посудинах ходили обычно торговцы и контрабандисты с Формозы.

— Это там что за птица? — обер-штурман, лейтенант Фабиан Брауэр вперился в подзорную трубу, лицо его перекосилось. — Ну-ка достанем ее.

Лейтенант Брауэр — малорослый, щуплый человек с костистым, рыбьим лицом, всегда полуприкрытыми, тяжелыми веками, нервной, вздрагивающей походкой. Пьяным его не видели, но от него всегда густо пахло несвежей выпивкой. В Ост-Индии он объявился чуть более года назад, прибыл с другого конца света, с Нового Амстердама, где, говорят, с ним приключилась темная история.

Джонка, заметив маневр фрегата, тотчас стала тоже быстро разворачиваться.

— Да они сматываются! — в радостном возбуждении вскрикнул Брауэр. — Быстро ставить лиселя! Прижмем косоглазого.

— Вообще-то я думаю, не наше это дело, гоняться за джонками, — хмуро отозвался старший комендор Юрген Брук.

— Думаете? Это хорошо, — усмехнулся Брауэр. — Думайте. Я сам иной раз люблю подумать.

Комендор вспыхнул, но сдержался и отошел в сторону.

— Воля ваша. Только едва ли мы ее достанем. Эти джонки могут ходить даже в полный штиль, — бросил он, не оборачиваясь.

Джонка действительно, весьма проворная в любое маловетрие, удалялась, ее косые, как плавники, сплетенные из грубой циновки паруса, чутко улавливали любое шевеление ветра.

— Да он уйдет! — в злом азарте закричал Брауэр. — Клаас! Живо к «Курносой»! Цепными заряжай. Всадим им перчику под хвост!

Канонир Клаас кинулся к узконосой пушке-кулеврине, снятой когда-то с захваченного испанского галиона и потому прозванной «Курносой Кармен», вдвоем с помощником со стоном навалились на тугой пушечный клин и выровняли ствол. Сухо затрещал фитиль, Клаас, скрипя от нетерпения зубами, дождался, пока волна приподняла нос фрегата, и махнул помощнику рукой. Пушка едко захлебнулась дымом и тотчас, как ужалившая змея, отпрянула назад. Сразу три пятнадцатифунтовых ядра, скованных цепью, с воем рассекли пространство и чудовищной плетью хлестнули по корме уходящей джонки. Джонка, точно обезумев от боли, шарахнулась в сторону и, похоже, потеряла управление.

— Молодчина, Клаас! — вскрикнул Брауэр, — Ты, кажется, сломал ему румпель. Ай да выстрел, сукин сын! Ну-ка еще раз!

На сей раз выстрел был неудачным, однако, в нем не было нужды. Подраненная джонка замерла на месте, человек тридцать команды сгрудились у левого борта.

— Ну-ка, что они там затеяли? — Брауэр для чего-то приподнялся на цыпочки и вновь прильнул к подзорной трубе. — А приготовьте-ка, ребята, мушкеты!

— Но у них, похоже, нет оружия, — мрачно произнес комендор Брук. — К чему этот балаган?

— А к тому, — пробормотал Брауэр, не отрываясь от подзорной трубы, — что эти желтожопые шастают в наших водах без разрешения Компании.

— Почему вы решили, что у них нет разрешения?

— Отчего же они удирали?

— Оттого, наверное, — Брук мрачно усмехнулся, — что поняли, с кем имеют дело.

* * *

Укрывшиеся на баке матросы зарядили мушкеты, и когда «Урания» была уже в сотне футов от джонки, они по команде лейтенанта поднялись и дали нестройный залп. С джонки донеслись вопли ужаса и проклятия, с фальшборта свесилось безжизненное тело.

Когда суда окончательно сблизились, в тело подрагивающей на волнах джонки впились крючья, и три десятка голландцев, вооруженных пистолетами и абордажными тесаками, подбадривая себя бессмысленной бранью, запрыгнули на ее борт. Китайцы, вооружившись самодельными пиками и баграми сбились вокруг грот мачты. Вскоре толпа всколыхнулась и выдавила из себя человека в богатом широкополом халате и маленькой бархатной шапочке, которая гляделась на его выбритой макушке, как большое родимое пятно. Он испуганно озирался то на своих, то на нежданных пришельцев, в глазах его были страх и угодливое почтение. Он то порывался достать что-то из-за пазухи, то поспешно одергивал руку. Наконец вынул из-за полы халата большой, запечатанный свиток, однако тут же боязливо запихнул его обратно. Голландцы глухо зароптали, не зная, что им делать дальше. Промедление исподволь остужало кровь, противник был жалок и почти безоружен. Плеснувшее через край ожесточение стало оседать, азарт погони не успел перейти в жажду убийства, а сухая алчность еще не проявила себя. Китаец в халате, немного осмелев, вновь растянул лицо в деревянном подобии улыбки.

— Бартель! — с тяжелой одышкой выкрикнул Брауэр, с усилием перевалившись через фальшборт джонки. — Беги к господину капитану и доложи. Все как положено! Ну!

— Что… сейчас? — Бартель вдруг осекся. — Но ведь…

— Молчать! — в непонятном припадке бешенства закричал Брауэр и вцепился побелевшими ладонями в рукоять кортика. — Марш на борт, к капитану, скотина!

Бартель в страхе отпрянул, едва не сбив кого-то с ног, незаметно перекрестился и побежал к капитанской каюте.

* * *

— Ну и что вы тут делаете? — Брауэр был болезненно бледен и мокр от пота.

Китаец несколько раз торопливо поклонился, лицо его исказилось неестественной, будто вмятой вовнутрь улыбкой, он что-то забормотал, указывая рукой то на каюту, то на убитого, свесившегося с борта.

— Что ты там квакаешь, тварь! — зарычал Брауэр, рванув на себе ворот, и в странном нетерпении обернулся в сторону фрегата. — Раз уж ты болтаешься в наших водах, мог бы выучиться говорить по-нашему!

Китаец торопливо, словно соглашаясь, закивал, быстро забормотал и вновь указал рукой на убитого.

— А повесить бы его за косу, подержать пару дней на солнышке, небось, быстро бы научился, — крикнул Клаас, победно оглянув остальных.

Послышался реденький смешок. Китаец, решив, вероятно, что самое страшное позади, тоже мелко захихикал.

И в этот момент через поручни борта перепрыгнул Бартель. Его покачивало, лицо отвердело, как гипсовый слепок. Брауэр, заслышав его шаги вздрогнул всем телом, однако не обернулся.

— Там… это! — сдавленно захрипел Бартель, опускаясь почему-то на колени и указывая пальцем в сторону капитанской каюты.

— Что — там?! — Брауэр подскочил к нему и рванул за плечо.

— Там — господин капитан! — Бартель в паническом страхе шарахнулся от лейтенанта и зарыдал. — В каюте, мертвый. Застреленный!

— Застреленный?! — Брауэр выпрямился и сжал побелевшие кулаки. — Как?!.. Кто стрелял? Отвечать!

— Они! — Бартель вдруг затрясся от безумного смеха и указал в сторону китайцев. — Они и стреляли. Я сам видел!

Китаец в смертельном страхе вскинул руки и протестующе замотал головой, но Бартель разъяренной кошкой бросился на него, едва не сбил с ног и вцепился в широкие рукава халата. Китаец, поняв, видно, что все кончено, выкатил белки, что-то по-птичьи выкрикнул, в его руке неизвестно откуда появился узкий стилет. Бартель тотчас тонко, по-женски всхлипнул, схватился за левый бок и грузно сел на палубу, закатив глаза и сочно кашляя кровью. В тот же момент пуля из пистолета размозжила китайцу голову, и не успел он тяжелым, сырым мешком рухнуть на палубу, как вновь затрещали выстрелы, матросы с яростными воплями бросились на команду джонки. Китайцы дрались с безумным отчаяньем обреченных, после короткой остервенелой свалки голландцы отступили к борту, оставив четверых своих корчиться в луже крови.

— Все назад! Быстро! — сложив ладони рупором, крикнул в отчаянии комендор Брук. Голландцы, поняв, в чем дело, гурьбой бросились на бак. С фрегата гулко и жарко полыхнуло огнем. «Курносая Кармен» изрыгнула облако картечи прямо в густое людское месиво у мачты.

* * *

Уже через несколько минут из экипажа джонки в живых никого не осталось. Голландцы, хмурые, словно не проспавшиеся, добивали тех, кто, как им казалось, были еще живы, порой, не разобравшись, кромсали уже мертвых. Над джонкой уже кружили птицы.

Двое раненных голландцев уже испустили дух. Олоф Бартель лежал навзничь на задубевшей от крови циновке, отчаянно содрогаясь от последних мучительных спазмов. Он порой силился что-то произнести, но отяжелевший язык не желал слушаться, обращая слова с бессвязное мычание.

— И этот кончается, — с внезапным озлоблением сказал Клаас, — помрет без исповеди. И все мы тут… Эх, загубили мы свои души!

— Клаас! Ступай на место, — резко скомандовал Брауэр и подошел к умирающему. — Что ты хотел сказать, Олоф? Говори.

Бартель бессмысленно пучил глаза, заволокшиеся пеленою безумия, бессвязно бормотал. Но когда беспорядочно плутающий взгляд его остановился на неподвижно, как статуя, стоящем лейтенанте, он взор его прояснился, и тогда его лицо стало медленно растягиваться в жуткой гримасе улыбки, обнажились фиолетовые, источенные застарелой цингой десны, редкий оскал зубов. Когда минуту спустя глаза его остекленели, ужасная улыбка так и осталась на лице, смерть словно оставила ее напоследок.

— Мой Бог! — глянувший на умершего, Клаас вздрогнул и перекрестился. — Как будто дьявол вселился в него, прости меня Господи. Будь проклят сегодняшний день.

Он опасливо наклонился над покойником и неловко прикрыл его лицо полой циновки. Лейтенант Брауэр отрешенно, исподлобья глядел на него, что-то бормоча под нос.

* * *

Через полтора часа все содержимое трюмов джонки — около сотни тюков шелка-сырца пальмового сахара, полсотни бушелей хлопкового масла, в бурдюках и бочонках — было уже в трюме фрегата. Изнемогшие от зноя матросы, задыхаясь, ворочали плотно набитые тюки, корзины, липкие и грязные бочонки, с угрюмой опаской косясь на распростертые на палубе, густо облепленные мухами трупы. Орава пронзительно крикливых птиц с шумом перелетала с рея на рей, в, жадном нетерпении дожидаясь, пока надоедливые пришельцы не уберутся со всем своим добром с палубы восвояси. Трое убитых голландцев были перенесены на палубу фрегата и лежали на шканцах, закутанные в парусину, вытянувшиеся и окостеневшие. Чуть поодаль, как мумия, затянутое в грубую ткань, лежало тело капитана Скрантона. Судя по всему, неведомая пуля пробила окаймленное прихотливым витражом окно каюты и угодила ему в голову. Корабельный священник готовился к заупокойной службе, прежде чем тела будут преданы океану.

— Скоро нажретесь, сатанинские отродья, — пробурчал матрос Хуго Верлой, выкатив на палубу последний бочонок и погрозив кулаком в сторону обезумевших птиц.

— Да уж, к утру здесь будут одни косточки, — сказал кто-то в ответ. — Хватит нынче жратвы и птицам, и рыбам.

— Э, что-то еще с нами станет к утру, — вздохнул Верлой.

— Ничего особенно, — кивнул успокоительно комендор Брук. — К утру мы будем уже в Яванском море, а уж к вечеру, даст Бог, — в Малакке.

— Вряд ли, — с сомнением сказал вахтенный офицер, — при этаком штиле нам к следующей ночи не проползти и полсотни миль.

— Комендор, — вдруг отрывистым, надтреснутым голосом произнес Брауэр, — отойдем в сторону, есть о чем поговорить.

Все невольно вздрогнули — он неожиданно для всех вышел из капитанской каюты джонки. Глаза его по-прежнему были лихорадочно возбуждены, однако матовая белизна сошла с его еще более осунувшегося лица, оно поминутно дергалось, словно не могло подобрать подобающей гримасы. Брук хмуро кивнул: менее всего хотелось ему сейчас говорить с Брауэром.

— Опять! — вдруг протяжно заскулил канонир Клаас, с тоской вперившись в странную темно-сиреневую дымку с невысоким медузоподобным куполом, вздувшуюся в полумиле слева по борту от джонки. — Опять она. Вон, видите? Она уже второй раз. Была, пропала, снова появилась. Окаянное это место, клянусь Святой Девой! Уходить надо бы отсюда поскорее…

— Заткнись! — перебил его Брауэр, вытащил подзорную трубу и вперился в загадочный купол, который начал вдруг испускать волнообразное, пульсирующее свечение непонятного, неведомого цвета. — Я что-то слыхивал о таких штучках в океане, — говорил он, кривясь от напряжения, — но вижу впервые. Честное, слово, думал, вранье, бред упившихся моряков…

— Что там?! — вдруг требовательно подал голос Брук, но штурман лишь отмахнулся от него с презрительной гримасой.

Затем он с сожалением оторвался от трубы, сложил ее об колено и засунул в карман и покачал головой.

— Через эту стекляшку возможно увидеть то же, что простым глазом, только покрупней. Стоит подойти к ней поближе. Тайна, она как женщина, одно дело увидеть, другое дело пощупать, верно?

— Надеюсь, вы не станете этого делать, — забеспокоился Брук.

— Щупать-то? — он хохотнул. — Да будь я проклят, ежели не сделаю.

— Вот, что, господин штурман, — комендор Брук грозно нахмурился. — Я не позволю вам рисковать командой.

— А я и не собираюсь ни рисковать командой, ни просить вашего любезного позволения, комендор. Эй, на баке! — крикнул он срывающимся голосом, — шлюпку на воду! Ту, мою любимую, «Магдалину»! Есть кто-нибудь со мной? Клаас! Если ты уже наложил в штаны, живо подмойся и марш в шлюпку!

— Отчего я, господин лейтенант? — канонир испуганно перекрестился, рябое, скуластое лицо его плаксиво вытянулось.

— Оттого что из всех этих баранов на тебя одного можно рассчитывать. Прошу прощения, на господ офицеров это, естественно, не распространяется.

Вскоре шестивесельная шлюпка «Магдалина» отчалила от борта и неторопливо двинулась в сторону сгустившейся туманности, которая тотчас приняла устрашающе багровый оттенок.

Вернулись они к закату. Штурман на сей раз греб один, Клаас неподвижно лежал навзничь на дне лодки. Выяснилось, к счастью, что он всего лишь мертвецки пьян, что немудрено: бутыль порториканского рома, которую они прихватили с собой, была почти пуста. Штурман Брауэр, напротив, был совершенно трезв, во всяком случае не пьянее обычного.

* * *

Солнце уже горбилось у кромки океана огромной лиловеющей опухолью. Океан не спешил делиться с небом прохладой, но немного усилившийся ветер разогнал застоявшуюся изнурительную духоту. Над фрегатом стлался дым кочующего человеческого жилища, над джонкой кружились черные в закатном зареве тени, ветер порой доносил обрывки жадного истошного клекота. Иногда птицы резко взмывали вверх, словно желая настичь и растерзать клювами не только тела, но и несчастные души умерших.

В капитанской каюте горел светильник, и пламя его беспокойно колыхалось от сквозняка, проникавшего сквозь разбитое пулей окно. Оно вздрогнуло и заметалось беспокойнее, когда дверь резко распахнулась, и вошел, немного постояв на пороге, штурман Брауэр. Комендор Брук, сидевший за столом, обернулся, подчеркнуто рассеянно и кивнул и вновь вперился в развернутую на столе карту.

— Что скажете, милейший? — спросил он наконец, когда Брауэр, тяжело усевшись на капитанскую койку, взгромоздил ноги в тяжелых ботфортах на изящный, обитый шелком табурет.

— А что вы желаете услышать? То, что мы видели там? — Брауэр неопределенно указал рукой в сторону окна.

— Нет, — Брук презрительно сморщился и покачал головой. — Меня мало интересуют байки. Мне интересно другое…

— Напрасно, — Брауэр усмехнулся и покачал головой. — Впрочем, вы бы все равно не поняли. Так что вас интересует?

— Меня интересует, — комендор говорил тихо и как будто, торжественно, — кто убил капитана Скрантона?

— Ах вон оно что? — Брауэр скривился, будто разочарованно, — вас это интересует? Извольте. Его убил старший помощник Бартель. Подтвердить он это, вы знаете, не сможет, так что придется вам поверить мне на слово.

— Бартель?! — Но почему? Вы знаете, почему?

— Еще бы не знать. Но это долго рассказывать.

— Вот оно что. Так вы — убийцы!

— Безусловно. А что ж это вы порозовели как девственница перед будуаром? Разве вы сами не убийца? И разве этот сброд, что делит на палубе награбленное, не свора убийц? А покойный капитан разве не старый пират, по которому устала плакать виселица? Или вы не знали этого? Отчего же столь целомудренно хмурятся ваши брови? Оттого, что вы всюду таскаете с собою Библию, как папуас крокодилий зуб? Ведь Господь всемилостивейший прощает солдат, что убивают на войне. Или смотрит на этот грех сквозь пальцы. Значит, у этого греха все же есть некая потайная дверца. Как и у всякого иного! Извините, сударь, но вы все относитесь к Господу Богу, как полуслепому, впавшему в детство дядюшке, которого так легко заболтать и обвести вокруг пальца. Запомните, лейтенант грехи, замаливаются не никчемными молитвенными бдениями, а делом. Если вы совершили убийство, вы можете искупить его только спасением другой человеческой жизни, а не тупым лобзанием обслюнявленного Распятия.

— Не смейте кощунствовать! — закричал Брук, сам устыдившись вдруг своего вздрагивающего, петушиного выкрика.

— Я лишь говорю, что думаю. Кощунствуют те, кто полагает, что грошовыми свечками возможно вычеркнуть из жизни черные дела.

— За что вы убили его? — Брук побагровел и ударил кулаком по столу.

— Ого! Это уже резонный вопрос. Извольте. В Амбоине капитан получил письмо с секретным указанием заковать меня в кандалы и сдать в Малакке тамошним властям. И сколько весит этот зад узнала б завтра шея, как сказал один французский бродяга. Но я решил, что мне еще рановато это знать.

Комендор Брук был безоружен. Да и команда скорее всего поддержит Брауэра. Значит надо пока сохранять невозмутимое спокойствие.

— В чем вас обвиняют, господин штурман?

— Да все в том же. В убийстве. Причем, в двойном. Хотя одно из них было чистейшей самозащитой, а другое — дуэлью. Я бы вам рассказал об этом подробнее, да времени мало. Есть кое-что поважнее, господин комендор. В халате того китайца из джонки было письмо…

— Да, было письмо. И оно, вообразите, пропало бесследно.

— Отчего же бесследно. Письмо не пропало. Оно у меня.

— Я так и знал. А теперь — дайте его мне! — Брук требовательно протянул руку.

— Письмо коменданта голландского форта Зеланд, что на Формозе, — продолжал Брауэр, демонстративно не замечая протянутой руки. — И вез его лично губернатору Ост-Индии сановный мандарин из Гаосюна. И речь в том письме о том, что японский сёгун, который давно уже выгнал почти всех европейцев из Японии, нынче взялся и за голландцев. Фактория в Нагасаки закрыта, восемьдесят пять голландцев очутились в тюрьме. Если выкуп в десять тысяч пиастров не будет доставлен к сентябрю, их казнят. Все просто.

— Вы вскрыли письмо? Взломали печати? — ошеломленный Брук весь подался вперед.

— Да, вскрыл. Да, взломал, — Брауэр устало махнул рукой. — Бросьте, Брук, бросьте. Восемьдесят пять человек, говорю я вам. С семьями, заметьте. Всего, наверное, человек триста. Много женщин и детей. Их казнят, комендор. Рассказать вам, как казнят в Японии?

— Расскажите лучше, за что вы убили капитана.

— Разве я не ответил? Капитан Скрантон был мерзавцем и убийцей. Вы этого не знали? Лжете. Может, не все, но кое-что знали. Неужто не знали, что он в оны дни плавал с Дэмпиром и грабил, убивал, в том числе, своих же голландцев? Вы с ним плаваете месяца три, а я — восемь. Он как-то рассказывал мне, как они, бывало, обходились с захваченными китайцами: их по пятеро-шестеро связывали за косы и бросали в море. Это называлось «морская звезда». Капитан держал меня за глотку все эти восемь месяцев, как спрут. А когда получил письмо в Амбоине так и вовсе. Вы что, думаете на эту чертову джонку я самолично решил напасть? Да на кой она мне дьявол! Он ее увидел и сказал: «Штурман, эти торгаши из Формозы страсть как богаты. Сделай так, чтоб эта джонка пропала раз и навсегда, а ее содержимое пополнило наши трюмы». И еще добавил: «Тебя ведь все равно повесят, Брауэр. Но если будешь меня слушаться, повесят немного позже». Наши трюмы! Мой кошелек, правильнее было сказать. И тогда я решил выкрасть это письмо, а в Малакке задать деру. Мир велик. Капитан был слаб после лихорадки и заснул. А может, притворился спящим. Я вышел и сказал Бартелю: «Рано или поздно этот тип наденет нам на шеи пеньковые бусы. Ему не нужны свидетели. Помоги мне, а я помогу тебе». Бартель тоже трепыхался, как птенчик, в его костлявой лапе за разного рода грехи. Да и кто не трепыхался. На судне полкоманды, включая офицеров, имеет такие заслуги, за которые жалуют намыленной пенькой. И добрый наш капитан обо всем этом знал. Бартель согласился. Но убивать мы его не хотели. Бартель должен был лишь выкрасть письмо, благо я знал, где оно находится. Что произошло дальше, я сам точно не знаю. Похоже, капитан проснулся, увидел, как Бартель копошится в его столе и выстрелил в него. Но пистолет дал осечку. И тогда Бартель понял, что терять ему нечего и пальнул в него из аркебузы, которую предусмотрительно прихватил с собой. После чего перезарядил пистолет капитана и выстрелил в окно. Сами знаете, для чего. Ну а что случилось дальше, вы знаете… Уф-ф, я устал говорить. Пересохло, знаете, во рту.

Брауэр поднялся, подошел к навесному шкафчику из темного гвианского палисандра, вытащил пузатую бутылку кларета и стал пить шумными глотками прямо из горлышка. Брук, видя, что он отвернулся, беспокойно зашарил глазами по столу и, обнаружив наконец ключ от каюты, быстро, украдкой засунул его в карман. И сразу стал спокойнее и увереннее в себе.

— Вам что, не хватило рома, штурман, — спросил Брук, брезгливо усмехаясь, и вместе с тем облегченно переводя дух.

— Ром? — Брауэр оторвался от горлышка, шумно переводя дух и вытирая подбородок. — Ром весь до капли выпил Клаас. Всю бутыль, вообразите, как божью росу. Почему? Он решил, что так он сможет забыть то, что увидел там. Кстати, комендор, вы в самом деле не хотите знать, что мы там увидели, или просто деликатно скрываете любопытство?

— Не хочу. Я хочу узнать кое-что поважнее.

— В том-то наша беда. Мы все хотим непременно выглядеть еще глупее, чем мы есть. Ладно, не стану навязываться. Впрямь, есть важные дела. Комендор, мы меняем курс. Надо идти в Батавию.

— В Батавию? С какой это стати. Наш курс…

— Знаю я наш курс, черт побери! — Штурман в ярости грохнул горлышком бутылки о столик. — Поймите, там, в Нагасаки, несколько сотен человек. Через месяц их казнят, если не будет уплачен выкуп. Их казнят, но предварительно у них…

— Да впрямь вы болван, штурман! — Брук кошкой вскочил и стал спиной к двери. — Вы не соображаете, что значит вручить секретное письмо лично губернатору Ост-Индии со взломанными печатями?!

— Все я понимаю. Каторга, а то и виселица. Это в том случае, если вести себя, как идиот или праведник. Но я-то не идиот и не праведник. По пути мы обсудим, как это сделать так, чтоб не причинить вреда друг другу. И что-нибудь непременно придумаем. В любом случае, вам-то ничего не грозит. И отойдите бога ради от двери. Поймите наконец…

— Нечего понимать. Я моряк, а не святоша. Я имею приказ и выполню его. Кстати, давно ли вы, штурман, стали так сентиментальны.

— Нет, недавно. С сегодняшнего вечера. Знаете, я все же скажу, что мы видели там. Не беспокойтесь, это всего одно слово. Бездна. Постарайтесь запомнить это слово, Юрген, более страшного слова нет в человеческом словаре. Кстати, кажется, вы второпях обронили ключ от каюты.

Брауэр разразился смехом, а комендор, побледнев, стал шарить по карманам. Брауэр, корчась от хохота повалился с ногами на койку. Нащупав наконец ключ, Брук пулей выскочил из каюты и, торопясь, запер дверь.

— Брук! — послышался из-за двери голос штурмана. — Слушайте. Я ведь знаю, что вы еще не ушли. У вас, Брук, есть еще два часа времени, чтобы сделать так, как я сказал. Еще раз скажу: не бойтесь виселицы, бойтесь бездны. И главное…

Брук, не дослушав, в припадке внезапной ярости, пнул ногой в запертую дверь каюты.

* * *

К утру следующего дня исчезнувшее было куполообразное свечение возникло вновь. На сей раз оно нависло над погибшей джонкой. Комендор Брук дал приказ сбросить все трупы китайцев в море, однако увидев искаженные страхом лица матросов, махнул рукой.

Еще более странным и вовсе необъяснимым был побег из-под стражи лейтенанта Брауэра. Матрос, что охранял капитанскую каюту, рыдал и клялся, что поста своего ни на миг не оставлял, и куда девался арестант, он не ведает, однако же при обыске в кармане его рубахи был найден золотой испанский дублон, происхождение коего матрос объяснить затруднился. За сей проступок матрос был до обеденных склянок привязан к фок-мачте на самом солнцепеке, после чего бит кнутом. Всяк из команды должен был ударить по разу, после каждых десяти ударов иссеченную в мясо спину окатывали ведром морской воды. Когда дошел черед корабельного кока, Брук распорядился экзекуцию остановить, потому, как выявилось, что несчастный отдал богу душу.

Подобный же дублон найден был в каюте лейтенанта с приложенной к нему запиской: «Старшему комендору Юргену Бруку в порядке благодарности и возмещения за причиненное ему мною беспокойство. И еще совет: не делайте глупости, а двигайтесь на север, в Макао, там мы могли бы к обоюдному удовольствию довершить наш разговор. Фабиан Брауэр».

Вместе с лейтенантом пропала капитанская шлюпка «Магдалина». Вахтенный матрос лежал связанный и оглушенный у шлюпбалки. Он также не миновал экзекуции, однако более милосердной.

Беглого лейтенанта пробовали искать, обследовали близлежащий островок. Никого, однако, не нашли кроме того, один матрос едва не утонул в болоте, а другой чудом спасся от напавшего на него кораллового аспида. Команда была обозлена, поиски пришлось прекратить, фрегат снялся с якоря и взял курс на восток, в Малакку.

* * *

Лейтенант Фабиан Брауэр был обнаружен три недели спустя близ южной оконечности филиппинского острова Палаван в шлюпке, полумертвым от истощения. Шлюпка, судя по всему, проделала немалый путь, и одному Господу ведомо, как несчастный ухитрился уцелеть: суденышко было побито, дало течь и только чудом не пошло ко дну. Испанский береговой патруль сообщил, что все имевшиеся на шлюпе документы были невозвратно испорчены морской водой, однако найденный человек, судя по всему, голландец, назвал себя Олофом Бартелем, старшим матросом голландского патрульного фрегата «Урания». Это вызвало немалый интерес, ибо известие о бесследном исчезновении «Урании» было тогда на слуху. Исчезновение кораблей дело обычное, однако «Урания» пропала во внутренних водах, куда чужие совались редко, да и штормов в те дни не было, а наоборот, стояло долгое безветрие.

Когда несчастный окончательно пришел в себя, комендант предложил переправить его в Манилу, в голландскую миссию, но поскольку тот рвения вернуться к своим не проявил, а отношения между Голландией и Испанией складывались не лучшим образом, комендант настаивать не стал. Вскоре голландец был замечен в гавани Пуэрто Принсипе, где увлеченно беседовал с капитаном баркентины «Святой Антоний», уходившего в португальский порт Макао. Позже капитан Кристобаль Гарсиа рассказывал, что действительно, нанялся к нему на судно простым матросом один полусумасшедший оборванец и, между прочим…

«…и, между прочим, неплохим был матросом, не то что нынешнее соплячьё. Его стариком прозвали, он и вправду выглядел лет на шестьдесят с лишним, хотя ему не было и тридцати. Помню, только мы пересекли экватор, начался шторм, да такой, какой только в здешних дурных местах бывает — шквал среди белого дня, нежданно, как мешком по голове. А мы шли на всех парусах, нужно ложиться в дрейф, убирать паруса, а грот-фал, как на грех, зацепился за гафель, да так, будто его сам дьявол узлом затянул. Тут опять шквал, грот-брамсель не убран, ванты натянулись, цепь трещит, вот-вот ее с корнем вырвет. Я ору ноковому: «А ну наверх, сучье вымя! Отрезай фал!» Он ослушаться не смеет, но дрожит, как беременная монашка. Эх, думаю, не будет толку, и сам убьется, и фал не отрежет. Хоть сам лезь! Тут Старик и говорит: давайте-ка я. И — наверх. Я моргнуть не успел, а он уже добрался до гафеля, встал на него и заскользил, будто и не касаясь ногами, как… Сказал бы: как ангел небесный, да нож был у него в зубах, какой же это ангел, с ножом в зубах. Как не упал — одному Богу ведомо, ведь такой ветер был — на палубе не устоишь. Однако добрался, одним махом перерезал фал и тут же вниз. И на все ушло не больше минуты. Вот так. Я даже подумывал его боцманом поставить. Но в Макао, после выгрузки он возьми и сбеги без всякого расчета. То есть, не сбег, подошел, прощался, поблагодарил. «Дело у меня есть в Нагасаки. Друзья там, выручить надо». Я говорю: «Ты спятил, лезть к Сатане в глотку, прости Господи!» Но его не остановишь. Так и расстались. А жаль, отличный был моряк. А что не в своем уме, так кто из моряков — в своем?»

* * *

В хронике времен сёгуна Токугавы Мицукини есть короткое упоминание о некоем бесноватом европейце, голландце, который тайно прибыл в Нагасаки, спрятавшись в трюме китайского судна. В городе его приняли за католического миссионера, а поскольку сёгун еще на втором году Канъэй повелел изгнать из Японии жрецов бога Дзэсусу, чужестранца арестовали. Однако он упорно отрицал, что он миссионер, и дабы доказать это, усердно богохульствовал. Утверждал, что послан сюда губернатором Ост-Индии ван Дименом уплатить выкуп за арестованных полгода назад голландцев. При обыске у него впрямь было найдено несколько золотых дублонов. Прочие деньги, сказал он, спрятаны в надежном месте. При этом назвал сумму в двадцать тысяч золотых рё. Начальник тюрьмы, изрядно удивленный, счел нужным оповестить об этом правителя Нагасаки сайдадзина Идзуми. Тот поначалу счел, что «красноволосый» по всей видимости, мошенник либо шпион и приказал подвергнуть его строгому дознанию. Тот пытки принял стойко, упрямо утверждал, что послан лично губернатором Ост-Индии, однако все документы его потеряны во время кораблекрушении возле Борнео. Сказать, где именно спрятаны его деньги отказался, говоря, что выдаст их лишь тогда, когда судно с узниками покинет бухту Нагасаки. Однако поскольку срок ультиматума подошел к концу, а известий от ост-индского губернатора не поступало, властитель решил поверить красноволосому, благо ссориться с Голландией без нужды охоты тоже не было. К середине октября с Формозы пришло судно, узники были взяты на борт, оборванец выдал причитавшиеся деньги, даже с избытком. Дальнейшая судьба Фабиана Брауэра неизвестна. Одни говорят, что он отбыл вместе с заложниками, другие — что капитан отказался взять его на борт как не значившегося в списке, и он закончил дни в тюрьме в Нагасаки.

Что касается фрегата «Урания», то судьба его так и осталась неизвестной. Нередко приходилось слышать о некоем судне, похожем на фрегат голландской постройки, которое могло внезапно возникнуть средь бела дня на горизонте, даже сблизиться, и столь же внезапно исчезнуть.

Эпилог

«Я, Юрген Кроммелин Брук, комендор, волею обстоятельств беру на себя командование сим судном и поведу его в Маллаккский порт, не имея ни штурмана, ни мореходных карт, ибо штурман, изменник и убийца, тайно бежал с корабля, похитив при этом карты и навигационные приборы. Доверюсь компасу, разуму и воле Провидения. Господь не оставит нас и покарает преступника. Летний муссон дует в корму, однако ни Полярной звезды, ни Антареса, ни пятизвездья Кассиопеи отчего-то не видно. Ежели опыт не изменяет мне и нас не снесло течением, мы. находимся на 2° с. ш. и на 140° в. д. Благодаренье Богу, мы не в открытом океане, ежели нынче к закату покажется остров, означенный на картах Эндрахт, мы на верном пути…

Подштурман Адельберт, на которого я так рассчитывал, оказался полным ничтожеством. Странно, что он еще находит дорогу в гальюн. Все, что он делает, это плачется на судьбу, спрашивает, что с нами будет и клянчит выпивку.

1 авг. Острова нет, должно быть, нас снесло на север. То, что я некоторое время принимал за остров, оказалось темною тучей. Странно, однако, что туча идет против ветра…

2 авг. Вновь воцарился штиль. Свеча, зажженная мною возле кормового фальшборта, горит идеальным конусом, без малейшего колебания. Судно наше, однако, движется, хотя паруса висят совершенно бессильно. Совсем неслышно плеска воды под килем, совсем нет птиц. Единственное, что нарушает глухую, ватную тишину, это мерный скрип шпангоутов.

3 авг. Умер матрос Мартен, раненный на той проклятой джонке. Перед смертью разум его помутился, он принялся петь. Это было невыносимо, некуда было спрятаться от этого ужасного голоса, невероятной для умирающего силы, который выпевал на некий площадной мотив ужасающую богохульную чушь. Господи, прости его. Он умер с тою же чудовищной улыбкой, что была у негодяя Бартеля. Когда труп завернули в парусину и бросили в воду, он не утонул, хотя в ноги уложили ядро. Так и плыл за нами, не отставая, покуда внезапный бурун не утянул его пенной лапой в глубину.

6 авг. Море изменило цвет, оно стало мутно-белесым, словно невиданный подводный смерч взбаламутил дно. Иногда на поверхности мелькают очертания каких-то предметов, однако они тотчас исчезают, не дав себя разглядеть. Ночью на небе не видать звезд, хотя на небе ни единой тучи, небо похоже на темное бутылочное стекло. Днем — солнце, раздувшееся словно от водянки. Бледное и не дающее тени.

12 авг. Сегодня оно вновь шло за нами. И вновь эта проклятая джонка. Ясно видел того убитого, свесившегося с борта. Эта ужасная коса…

Море переменилось совершенно. Оно мертво, как зрачок слепца. Клаасу мерещатся ангелы на реях. Велел ночью не зажигать огня. Нет ничего спокойнее мрака…

Двое матросов ворвались в каюту и потребовали вина. Вытащил пистолет, но увидел, что они не боятся смерти. Распил с ними последнюю флягу…

28 авг. Вот уж почти месяц этого бессмысленного пути. За это время при попутном ветре мы бы уже достигли Южной Америки, а нам не встретилось ни клочка суши. На исходе провиант и пресная вода. Команда меня ненавидит, лишь страх неизвестности мешает им меня прикончить…

10 сент. Вторую неделю без остановки идет дождь. Не думал, что может быть так ужасно. Отсырело все, даже внутренности мои, кажется, плавают в подгнившей дождевой воде. Паруса превратились в огромные половые тряпки. Всюду дух плесени, невиданной, серо-голубой, в палец длиною мерзкой паутины, чуть сальной на ощупь и с запахом гнилых яблок. Она повсюду. Она даже переходит на одежду. Палуба скользкая, по ней уже невозможно ходить. Нет уже ни ночи, ни дня, есть лишь неизменный сумеречный полусвет. Причем, всегда с одной и той же стороны, будто солнце умерло и застыло, разлагаясь, в одной и той же точке небосвода. Море стало каким-то темно-красным, как зрачок альбиноса.

Адельберт говорит, что мы достигли края света, что он уже видит очертания пропасти и слышит шум низвергаемой в бездну воды. Не представляю, что можно слышать и видеть в этом мутном водяном месиве…

Глянул впервые за несколько дней на себя в зеркало. Какое-то грязное, бородатое чудище с ввалившимися, безумными глазами..

20 сент. Сегодня вдруг прекратился дождь, небо очистилось. И — солнце, прежнее солнце, а не мутный, тлеющий мешок. Ветра по-прежнему нет никакого, но тяжелая мертвая зыбь раскачивает нещадно наше судно.

В море стали появляться невесть откуда сверкающие ледяные горы. Это несмотря на то, что вода за бортом тепла, как на экваторе. Иные похожи на плавучие склепы, в них туманно угадываются лодки и пироги с намертво притянутыми к веслам окаменевшими гребцами. Воздух удивительно чист и сух, даже немного першит в горле.

26 сент. Оно вновь возникло. Прямо по курсу. На сей раз внутри него ничего нет. Лишь удивительное малиновое, расходящееся кругами свечение. Оно — как живое существо. Бог мой, оказывается, я в сущности никогда его не боялся. Штурвальный впал в буйство, его пришлось оглушить и привязать к мачте. Ничего не остается, как встать у штурвала самому У меня нет ни страха, ни надежды. Есть только ясность и понимание, что я поступаю единственно правильно. Мой Бог, в сущности, я этого и хотел…»

Эпилог

Мутное приполярное солнце садится в океан, побережье Огненной Земли начинает тонуть в сумерках. Вода, бесновавшаяся в стиснутом скалами лабиринте Магелланова пролива, успокаивается, вырвавшись на пустынный простор Атлантики, лишь подергивается мелкой ознобной рябью, на которую с сухим шелестом опускается запоздавший октябрьский снег. Потеплевшие к весне ветра уже сглотнули прибрежный лед и обнажили темные базальтовые плиты, покрытые спекшимся от недавней стужи вулканическим пеплом. За ними — разбросанные среди валунов и потеков окаменевшей лавы просторные лежбища тюленей, гнездовья альбатросов и бакланов. Океан еще спокоен, но с юго-запада, со стороны непроходимых теснин плавучего льда приближается туча, тускло подсвеченная полотнищем южного сияния. Ветра еще нет и непонятно, что за сила гонит эту разрастающуюся на глазах тучу, один конец которой слился с ребристыми верхушками айсбергов, а другой вот-вот задует четыре теплящиеся свечи Южного Креста. Будет шторм. Альбатросы уходят под защиту прибрежных скал, покрытых багровыми язвами полярного мха, в заливах прячутся киты, меж камней встревожено галдят поморники, волны покрываются смертельной штормовой белизной. Сияние полыхнуло сильней, его переливающийся полог вдруг освещает корабль, уходящий под протяжные крики птиц. Отчетливо виден его хрупкий силуэт, тонкие мачты с убранными парусами, воспаленный, бессонный зрачок носового фонаря. Но уже скоро, когда поднимется ветер, и море в ответ огласится всепоглощающим гулом, а со скал яростным протуберанцем взметнется снег, там, на острие неба и океана скроется в беспросветной бездне строгая и печальная тень Летучего Голландца.

© Copyright: Рустем Сабиров, 2011

Content

Рустем Сабиров
Бездна