Моя чудная жена!

Мария Корелли

© Мария Корелли, 2016

© В. Чичерина, перевод, 2016

© Амадео Модильяни, иллюстрации, 2016

Редактор А. В. Боронина

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

Она была действительно замечательной женщиной! Я всегда это говорил. Она покорила меня одной своей улыбкой; она подчинила мою слабую и трепетную душу одним взглядом. С первого взгляда она завладела мной так полно, что у меня более не осталось собственной воли; я до сих пор не знаю, как случилось, что я женился на ней. Мне смутно представляется, будто это она женила меня на себе. Я считаю это довольно вероятным, зная теперь, какой у неё сильный, устраняющий все препятствия ум. Когда я впервые увидал её, это была блестящая девушка. Одна из тех «видных» девушек, знаете ли, с пышными плечами, круглыми руками, полной грудью, полными щеками, прекрасными зубами и массой густых волос, девушка смелая и выдержанная, как раз подходящее существо для такого небольшого, смирного и несколько нервного человека, как я. Она только что вернулась из горной Шотландии, где свалила прекрасного оленя одной меткой пулей из своего ружья; она сохранила ещё следы загара, и от неё веяло ароматом горных цветов и трав. Она говорила – о Боже! как увлекательно она говорила! Она смеялась, и избыток её жизненной энергии внушал мне положительную зависть. Она танцевала с жаром и увлечением мужественной амазонки, танцевала, пока голова моя не пошла кругом, когда я смотрел на её неустанное кружение. Она никогда не уставала, не знала слабости или отдыха. Она пользовалась отличным здоровьем, была прекрасно развита физически и обладала аппетитом, которого хватило бы на двух мужчин среднего роста; кроме того, она ела такие вещи, соединение которых не могло бы остаться безнаказанным ни для одного человека. Я наблюдал за нею в вечер нашей первой встречи (мы были на одном из вечеров с танцами, которые составляют одно из невинных развлечений лондонской общественной жизни), я наблюдал за ней и замечал с немым изумлением и восхищением, как между двумя танцами она съедала три блюдечка мороженого и полную тарелку салата из омаров; я дивился на неё с восторгом и трепетом, когда за ужином она быстро покончила с майонезом, лососиной с огурцами, пирогом с ветчиной, сливочным пирожным, красным желе, сыром и сардинами, шампанским, бисквитами с ромом – и потом опять принялась за мороженое! Я поспешил предложить ей две чашки кофе одну за другой, и трепет восхищения овладел мной, когда на мой вопрос, не вызывает ли кофе у неё бессонницы, она громко и весело рассмеялась и ответила:

– У меня? Нет; я сплю как медведь и встаю свежая как маргаритка.

Свежая как маргаритка! Как это, должно быть, прекрасно! Я поверил ей вполне. У неё была такая богатая наружность, такая нежная кожа, такие блестящие, большие, почти дикие глаза! Она сияла здоровьем; самый вид её возбуждал бодрость и в то же время был какой-то властный. Я был совершенно уничтожен и порабощён её превосходством и самоуверенностью. Она была так не похожа на тех женщин их романов Вальтера Скотта, которыми восхищались наши прадеды, – нежных, скромных, застенчивых, краснеющих особ, которым нужны были мужчины, чтобы биться за них и покровительствовать им, – то были поистине жалкие, слабые существа! Конечно, такой порядок вещей был очень хорош и внушал мужчинам мысль об их значительности и полезности в мире. Но если поразмыслить об этом, это была большая глупость! К чему мужчинам брать на себя труд заботиться о женщинах? Они сами могут заботиться о себе и постоянно это доказывают. Что касается деловых отношений, то они за пояс заткнут всякого мужчину своим умением устраивать денежные дела!

Я сказал уже, что эта великолепная девушка Гонория Маггс – так её звали – вполне покорила меня, совершенно «околпачила», как выразился на днях герцог Гевилендс на собрании скакового общества, а так как он принадлежит к высшей аристократии, то я думаю, что это самое модное аристократическое выражение. Всегда следует брать пример с высших, а герцог несомненно выше меня на несколько тысяч фунтов, так как в наше время, как всем известно, превосходство измеряется размерами кассы. Я увидел в этой Гонории Маггс свою судьбу, от которой никуда не уйдёшь. Я следовал за ней всюду: с одного вечера на другой, с бала на бал, с концерта на концерт, со скачек на скачки с неутомимой настойчивостью, которая граничила с безумием, – настойчивостью, которая удивляла всех, в том числе и меня самого. По правде говоря, я не знаю, почему я это делал. Чтобы сделать приятное спиритам, я охотно готов свалить вину на «астральное влияние». С другой стороны, чтобы доставить удовольствие знаменитому доктору Шарко, я готов допустить здесь гипнотизм. Гонория Маггс «влекла» меня, а я подчинялся, не думая о последствиях. Наконец, дело пришло к обычной развязке. Я сделал предложение. Я рассказал вполне откровенно о положении моих финансовых ресурсов, тщательно объяснил, как велик был мой кредит в банке, сколько было помещено в консолях. Результат был вполне удовлетворительный. Предложение было принято, и затем в течение месяца или двух я принимал поздравления от моих друзей и внутренне считал себя счастливейшим из людей. Во время моего ухаживания Гонория не выказывала никакой чувствительности; она была слишком умна для этого. Ей никогда не приходило в голову целоваться в тёмных уголках, и она пришла бы в ярость, если бы я вздумал коснуться ногой кончика её башмака под столом. Она никогда не останавливалась, чтобы посмотреть на луну, возвращаясь домой пешком от соседей или с какого-нибудь вечернего собрания. Ничего в таком роде! Она была вполне практичная, способная, здоровая женщина, совершенно чуждая романтичности. Я был рад этому, потому что в последнее время я читал в журналах и газетах, что всякая романтичность – явление болезненное, а я не хотел, чтобы у меня была болезненная жена. Гонория же обладала несокрушимым здоровьем и неутомимостью. Она, между прочим, написала повесть и даже напечатала её. Но в ней, понимаете ли, не было никаких пустяков, я хочу сказать, что в ней не было глупой чувствительности, как, например, в стихах Байрона или в пьесах Шекспира, это была спортивная повесть, полная смелости и конюшенного жаргона; весёлая, ходкая книга, с намёком на план, не имевший, впрочем, значения, и с внезапным поворотом сюжета, который оставлял вас в изумлении, почему это так. Словом, такое чтение, которое не тревожит ум. Она имела большой успех, отчасти потому что Гонория Маггс, разузнав имена всех критиков, «подбила» их, как она сама откровенно говорила, отчасти потому что герцог Гевилендс (о котором я упоминал) клялся, что это «чертовски умнейшая вещь, какую он когда-либо встречал в печати». Некоторое время имя её было у всех на языке; потом в самый разгар её славы она отправилась на охоту за куропатками и набила такое количество дичи, что факт этот был занесён на страницы всех модных журналов, и популярность её возросла ещё больше. Знаменитый портной умолял её позволить ему сшить для неё платье; все его конкуренты посылали ей свои циркуляры, фабриканты мыла убеждали её каждое утро употреблять исключительно их товары, фотографы предлагали ей бесплатные сеансы, и она готова была стать «профессиональной красавицей», также как и знаменитым стрелком, и литературным гением. Да, я знаю, «гений» – это великое слово. Но если у Гонории Маггс не было гения, то я спрашиваю: что же у неё было? Какой демон деятельности, или легионы демонов овладели ею? Но я забегаю вперёд. Я только что сказал, что она могла стать «профессиональной красавицей» и в этом качестве получить доступ на сцену, где она могла бы отделаться до некоторой степени от той изумительной энергии, которой у неё был такой громадный запас, но я помешал этому, женившись на ней. Да, я думаю, что я женился на ней, хотя, как я упомянул выше, мне всегда казалось, что она играла более деятельную, а я более пассивную роль в устройстве этого брака. Я знаю, что мои ответы в церкви во время брачной церемонии были едва слышны, её же были так ясно произносимы, что раздавались по всему зданию и почти пугали меня своей решительной звучностью. Но у неё всегда был звучный голос: здоровые лёгкие, знаете ли, никакого намёка на чахотку!

Все говорили, что это была прекрасная свадьба. Может быть. Я знаю, что никто не смотрел на меня и не думал обо мне. Я играл последнюю роль в церемонии; невеста же обращала на себя всеобщее внимание. Это всегда так бывает, что все смотрят только на невесту, хотя жених также необходим при бракосочетании. Без него ведь нельзя обойтись. Почему же на него обращают так мало внимания его друзья и родственники во время его собственной свадьбы? Это одна из трудных задач общественной жизни, которую я никогда не разрешу.

Мы получили много подарков. Конечно, большинство из них получила моя жена. Один из них поразил меня своей неуместностью: это были сигара и пепельница, дубовая с серебром, с прекрасно выгравированной её монограммой. Это был подарок её приятельницы, у которой она гостила в то время, когда застрелила оленя с ветвистыми рогами. Эти рога, оправленные в серебро, назначались для украшения прихожей в нашем новом доме. Когда мы ехали с нашего свадебного пира и старались защититься от потоков риса, которым по обычаю осыпали нас наши чересчур усердные благожелатели сквозь окна кареты, я шутливо заметил:

– Странный подарок ты получила, милая, от миссис Стерлинг из Глин-Руэча, – она, вероятно, назначала его мне!

– Какой? – спросила отрывисто Гонория. (Она никогда не тратила много слов.)

– Сигару и пепельницу, – отвечал я.

– Странный? – и новая подруга моих радостей и горя повернулась ко мне с блестящей улыбкой в прекрасных глазах. – Ничуть не странный. Она знает, что я курю.

Курит! Слабый шёпот, скорее вздох изумления вырвался у меня, и я откинулся на спинку кареты.

– Куришь? Ты куришь, Гонория? Ты… ты…

Она громко засмеялась.

– Курю ли я? Конечно! Как ты, глупый, не знал этого? Разве ты не чувствовал запаха моего табака? Настоящий турецкий. Взгляни.

Она вынула из кармана настоящий мужской кожаный порт-табак, отделанный серебром, полный табака тончайшей крошки, так называемый «золотой волос», особенно ценимый знатоками; там же лежал запас рисовой бумаги для кручения папирос. Она очень искусно свернула одну и подала мне.

– Хочешь попробовать? – спросила она беспечно.

Я отрицательно покачал головой. Она положила папиросу в табачницу и опять засмеялась.

– Это очень нелюбезно, – сказала она. – Очень! Ты отказываешься от первой папиросы, которую сделала для тебя твоя жена!

Этот упрёк больно задел меня.

– Я возьму её, Гонория, – пробормотал я нервно, – но, милая моя, дорогая, я бы не хотел, чтобы ты курила!

– В самом деле? – она посмотрела на меня с полной беспечностью. – Жаль! Но делать нечего. Ведь и ты куришь – я видела.

– Да, я курю. Но я мужчина, а…

– А я женщина! – договорила Гонория спокойно. – И мы двое стали теперь одно. Я имею такое же право курить, как и ты, друг мой, так как мы с тобой нераздельны; и мы вместе будем наслаждаться сигарой после обеда.

– Сигарой!

– Да; или папиросой, как хочешь. Для меня решительно всё равно. Я привыкла и к тому и к другому.

Я сидел молча и не мог прийти в себя. Я посмотрел внимательно на мою жену и внезапно заметил какую-то мужественную, сдержанную решительность в её лице, которая изумила меня, – этот резко очерченный подбородок, которого я прежде не замечал. Смутное чувство тревоги пробежало по мне, как холодная дрожь. Неужели я ошибся в выборе жены? Не будет ли это прекрасное крупное существо, эта роскошно развитая женщина с богатырским здоровьем тяготить меня? Я старался избавиться от тревожившей меня мысли. Я всегда смеялся над слабовольными мужьями, которые позволяли жёнам командовать собою. Не суждено ли и мне изображать такую же смешную фигуру? Не будет ли и мной руководить железный жезл женщины? Нет, никогда, никогда! Я буду возмущаться, буду протестовать! А пока ведь мы только что обвенчались, и я не осмеливался высказать моих мыслей!

Глава 2

В этот вечер – первый после нашей свадьбы – я был свидетелем странного и замечательного зрелища. Это было после обеда в нашей собственной гостиной (мы заняли несколько комнат в прекрасном отеле на берегу моря, где намеревались провести медовый месяц). Жена моя вышла из комнаты, сказав, что вернётся через несколько минут. Я придвинул кресло к окну и смотрел на море. Немного погодя, я поискал в кармане и достал портсигар. Я любовно смотрел на него, но противился искушению закурить. Я решил не подавать примера Гонории. Если она подвержена такому неженственному пороку, то моя обязанность как мужа была воздерживать её от этого. Некоторые читатели могут спросить: «Если вам не было неприятно, что она ходит с ружьём, то вы должны были ожидать, что она усвоила себе и другие мужские привычки». Позвольте мне объясниться. Мне была неприятна её ружейная охота, очень неприятна; но я всегда был старосветским человеком со старосветскими взглядами (я стараюсь постепенно отделаться от них); одним из них было глубокое уважение и рыцарское почтение к дамам, принадлежащим к английской аристократии. Для меня они представлялись высшим олицетворением всего благородного и возвышенного в женщине, и я полагал, что то, что они делают, должно быть правильно и не только правильно, но и вполне благовоспитанно, так как их обязанностью и преимуществом было служить образцом наилучшего поведения для всех остальных женщин. Когда Гонория была еще мисс Маггс и стала заниматься охотой, она следовала примеру (как я читал об этом в модных журналах) трёх самых высокопоставленных титулованных женщин страны. Кроме того, я думал, что это была просто фантазия пылкой девушки, которая хотела показать, что при случае она может стрелять так же хорошо, как мужчина. Я был уверен, что когда мисс Маггс станет миссис Гетвелл-Трибкин (Вильям Гетвелл-Трибкин – это моё имя), она, выражаясь поэтически, заменит ружьё иглой и ягдташ домашним бельём. Таково было моё ограниченное представление о женском уме и характере. Теперь я знаю гораздо больше! И с тех пор как я убедился, что высшие дамы королевства курят и стреляют, я не скажу, что я о них думаю! Тем же, кто интересуется моим мнением по этому поводу, я могу сообщить, что теперь я больше не имею старосветского пристрастия к таким аристократкам. Пусть их делают что хотят, пусть спускаются до какого угодно уровня, только Боже избави считать их за образец английских жён и матерей. Некоторые лица, которые в последнее время выражали свои мнения в обширных столбцах «Дейли Телеграф» (честь и слава этой почтенной газете, которая доставляет возможность этим овечьим душам бесплатно пастись на её пажитях), утверждали, что курение для женщин есть безвредное и невинное удовольствие, которое ведёт к приятному товарищескому сближению между обоими полами. Всё, что я могу сказать, – это пусть попробуют эти непрошенные адвокаты жениться на неисправимой курильщице. Тогда они лучше будут знать!

Вечер после свадьбы – вовсе не такое время, чтобы ссориться, и я не мог ссориться с Гонорией, когда она представила мне удивительное зрелище, о котором упомянуто в начале главы. Она вернулась в гостиную со своим весёлым громким смехом, говоря:

– Теперь мне удобно! Есть для меня кресло? Хорошо! Подвинь его в этот угол и будем как добрые товарищи!

Я смотрел на неё, когда она говорила, и не мог вымолвить ни слова. Мне казалось, что я чувствую, как волосы поднимаются у меня на голове от изумления и ужаса. На что была похожа моя Гонория, моя жена, которую я только что видел в образе лёгкого видения в белом шёлке и кружевах с ветками флёрдоранжа? На мужчину! Да, хотя она была в юбке, но она была похожа на мужчину! Вместо красивого дорожного платья на ней была узкая коричневая шерстяная рубашка мужского покроя и жилетка, напоминавшая скачки, из грубой фланели с крупными лошадиными подковами на синем фоне. На голове у неё была красная феска с длинной кистью, которая спускалась на левое плечо. Она села и смотрела на меня так спокойно, как будто её костюм был самой обыкновенной вещью. Я ничего не говорил. Я думаю, она и не ожидала, что я скажу что-нибудь. Она взглянула на море, сиявшее пурпуром при вечернем освещении, и быстро проговорила:

– Скучный вид, не правда ли? Не достаёт нескольких яхт. Подумай, я не каталась на яхте в нынешнем году! Все мои мальчики вместо этого уехали в Ирландию.

– Какие «мальчики»? – слабо пробормотал я, продолжая смотреть на неё удивлёнными глазами. Она сама была так похожа на мальчика.

– Какие мальчики? Боже мой, Вилли, если бы перечислять всех по именам, это было бы нечто вроде списка приезжих в гостинице. Я говорю: мои мальчики – все молодые люди, которые обыкновенно брали меня везде с собой.

У меня явилась решительность.

– Я надеюсь, они не будут брать тебя с собой теперь, – сказал я с выражением, как мне казалось, строгости, смягчённой нежностью. – Теперь ты замужняя женщина, и я буду гордиться преимуществом вывозить тебя, так что мы можем обойтись и без мальчиков.

– О, разумеется, если ты хочешь, – возразила она с улыбкой, – только я думаю, что тебе это скоро надоест. Мы не можем вечно охотиться попарно. Должны по временам расходиться по разным дорогам. Ты до смерти соскучишься, оставаясь со мной неразлучно во все сезоны.

– Никогда, Гонория! – сказал я с твёрдостью. – Я буду вполне счастлив иметь тебя постоянно около себя; буду вполне доволен, показываясь везде вместе с тобой!

– В самом деле! – и она приподняла брови, потом опять рассмеялась, говоря: – Пожалуйста, без нежностей, Вилли. Будь просто добрым малым. Ты знаешь, я терпеть не могу нежностей. Будем веселы, и, хотя мы только что поженились, не нужно, чтобы нас считали за пару глупцов!

– Я не понимаю, что ты хочешь сказать, Гонория, – промолвил я, несколько смущённый. – Почему нас будут считать глупцами? Я право не могу понять…

– О, ты знаешь, – проговорила, смеясь, моя жена, похожая на мальчика, и опустила руку в один из глубоких карманов своей жилетки, ища там что-то. Я инстинктивно понял, что она искала. Да, это так! Она вынула уже не папиросницу, а большой портсигар. Я тотчас же принял мужественную осанку, которая, думаю, не дурно шла мне.

– Гонория, – сказал я, – милая, дорогая моя! Сделай мне одолжение, не кури; по крайней мере, не сегодня вечером! Я не в состоянии буду перенести вид сигары в твоём милом ротике, уверяю тебя. Может быть, это «нежность» с моей стороны, но ты мне так нравишься, я так люблю тебя, милая, что мне не хотелось бы, чтобы даже в моих глазах ты была непривлекательна. Это дурно для твоего здоровья, уверяю тебя! Это испортит твои прекрасные зубки и расстроит нервы. Кроме того, это вообще не пристало женщине, в особенности английской женщине. Я говорю серьёзно, друг мой. Пусть курят турецкие женщины или сухощавые испанские цыганки, но молодому, свежему, милому существу как ты, Гонория, это вовсе не идёт, поверь мне! Наконец, это придаёт тебе какой-то мужской вид. А я прежде всего желал бы, чтобы моя жена была женственна. И теперь, когда мы женаты, я скажу тебе откровенно, что мне хотелось бы, чтобы ты больше не брала ружья в руки. Конечно, это была бравада с твоей стороны – показать, что ты можешь стрелять. Я восхищался твоей смелостью, но, конечно, ты делала это только для шутки. Женщина не может предаваться спорту, как и не может быть завзятым курильщиком, не теряя той прелести, скромности и женского достоинства, которыми природа одарила её.

Гонория слушала, молча улыбаясь и держа портсигар в руках. Наконец, она разразилась неудержимым хохотом.

– Даю тебе честное слово, – воскликнула она, – что я никогда не слыхала такого сентиментального пустословия! Вилли, ты просто гусь! Прошу тебя, пожалуйста, не говори мне таких старомодных пустяков. Я выше этого. Джорджи могли бы нравиться подобный вещи. (Джорджи была младшей сестрой моей жены – маленькая кроткая девушка, какие мне никогда не нравились.) Я думала, что ты лучше знаешь меня. Послушай, ведь тебе самому смертельно хочется курить, я знаю! Возьми! – И она протянула мне портсигар с самой очаровательной улыбкой. – Не хочешь? Полно упрямиться как мул. Вот! – Она вынула из бокового кармана маленькую серебряную спичечницу, закурила сигару и опять подала мне. Я взял ее машинально. Было бы непростительной грубостью отказать ей именно в этот вечер. Но я всё-таки попробовал протестовать.

– Гонория, мне не нравится…

– Что не нравится? – спросила она весело. – Сигара? В таком случае, ты не знаешь запаха хорошего табака!

– Нет-нет, я думал вовсе не о сигаре, – сказал я, в то же время вдыхая её аромат: – это превосходная сигара, замечательная! Но мне не нравится, что ты куришь.

Я смотрел на неё с грустным изумлением, когда она взяла такую же сигару в свои розовые губки и начала дымить с очевидным наслаждением.

– Мне не нравится, что ты куришь, – повторил я серьёзно. – И никогда не будет нравиться.

– В таком случае ты эгоист, – возразила она добродушно. – Ты хочешь лишить свою жену удовольствия, которым сам пользуешься.

– Но, Гонория, – сказал я, – мужчинам позволительны многие вещи, которые, прости меня, были бы вовсе неподходящими для более нежной женской организации.

Она стряхнула мизинцем пепел со своей сигары, поправила свою феску и слегка улыбнулась.

– Ничуть! – возразила она. – Когда-то, в то ненавистное «доброе старое время», о котором так много говорят, мужчины были вольны лишать женщин всяких удовольствий, и они были настоящими тиранами! Но теперь nous avons change tout cela[1] (кстати, у неё был прекрасный французский выговор), и мы перестали быть работницами, экономками, служанками, няньками, какими были в прошедшие тёмные века! Мы стали равны с мужчинами. Мы можем делать то же, что и они, и ещё лучше. Мы теперь товарищи мужчин, а не рабыни. Вот тебе пример – я, твоя жена. Не правда ли?

– Верно, Гонория, – пробормотал я. (Какую превосходную сигару она дала мне!) – Ты действительно моя жена, моя дорогая, любимая жена…

– Перестань! – прервала она меня. – Это похоже на эпитафию.

Я рассмеялся. Невозможно было не рассмеяться. Она была так забавна, эта необыкновенная девушка! Она также засмеялась и продолжала:

– Представь себе, что я жила бы и что ты жил бы в «доброе старое время», Вилли. Знаешь ли, что бы мы сделали?

Я лениво покачал головой в знак отрицания и пристально сталь смотреть на неё с восхищением. (Это была действительно несравненная сигара, и я постепенно начинал ощущать её смягчающее влияние на мой мозг.)

– Мы бы умерли от скуки, – заявила она с ударением. – Просто умерли бы! Мы бы ни за что не могли перенести этого. Представь себе! Я бы по целым дням сидела дома взаперти, подвязанная широким фартуком, занимаясь вареньем и соленьем и считая простыни и наволочки, как старая дура, а ты бы возвращался домой пьяный и каждый вечер засыпал бы под столом.

Она утвердительно качнула головой, причём кисть её фески спустилась ей на нос. Она резко откинула её и посмотрела на меня с таким лукавым выражением в глазах, что я искренне расхохотался.

– Последняя часть дня была бы очень приятна, – проговорил я смеясь, – по крайней мере, для меня!

– Не говори этого, – сказала она. – Ты не можешь себе представить, как утомительно было бы постоянное пьянство! Временно это было бы неплохо. Потом тебе захотелось бы бросить. Но бросить было бы уже невозможно. Так муж и жена околачивались бы целую жизнь, пока наконец – аминь всему! без малейшего развлечения, которое омрачило бы семейное счастье всех этих ужасных лет! Семейное счастье – уф! Это слово кидает меня в дрожь!

Я вдруг сделался серьёзным.

– Почему в самом деле, Гонория? Ведь ты веришь в семейное счастье, не так ли?

– Конечно нет! В чём состоит это семейное счастье? Я хорошо изучила его, уверяю тебя. Я тебе скажу, что это такое. Зимой все члены большой семьи торжественно сидят пред камином и жарят каштаны под звуки песни «Милая родина», которую играет младший сын на старой гармонии (эта гармония когда-то принадлежала милой старой бабушке); летом все отправляются на берег моря (всегда дружной семьёй), садятся в кружок на песке и читают допотопную повесть, и так счастливы, и так все добры, и так преданы друг другу, и большая часть из них столь безобразны; неудивительно, что они не могут найти другой компании, кроме собственной!

Она почти яростно пыхнула своей сигарой, и глаза её опять лукаво заблестели. Что касается меня, то я снова разразился неудержимым смехом.

– Гонория, Гонория! – проговорил я, едва переводя дух. – Какая ты забавная девочка; откуда у тебя берутся эти идеи?

– Не знаю, – отвечала она улыбаясь. – Сами приходят. Я думаю, вдохновение, как говорят «гении» с растрёпанными волосами. Но со мной весело, этого, думаю, нельзя отрицать. Ты найдёшь во мне доброго товарища, когда привыкнешь к моей манере. Но я тебе наперёд скажу, чтобы ты не ждал, что я брошу курить. Может быть это мне надоест, тогда я тебе скажу. Ещё одно, друг мой, пожалуйста, не читай мне проповедей, знаешь ли! Не могу слышать проповедей – и никогда не могла. Скажи прямо, чего ты хочешь, безо всякой сентиментальности, и мы посмотрим, что можно сделать. Я никогда не выхожу из себя – напрасная трата времени. Гораздо лучше приходить спокойно к взаимному пониманию во всех вопросах. Как ты думаешь?

Я от души согласился и рад бы был поцеловать её, но эта противная сигара торчала у неё во рту и лишала меня этого удовольствия. Кроме того, я сам курил превосходный экземпляр, который она дала мне, и не стал напрасно тревожить и себя и её. К тому же разве она не выразила здравого отвращения ко всякой сентиментальности? А целоваться – разве это не сентиментальность, недостойная передового ума передовой женщины нашего передового века?

Глава 3

Обыкновенно говорят, что медовый месяц самый короткий из всех месяцев; мой же был особенно краток, так как длился всего две недели. Я не буду пытаться описать хронического состояния удивления, сомнений, нежности, разочарований, восхищения и смутного страха, в котором я провёл его. Мне представлялось, что я всё время находился в обществе весёлого, добродушного молодого человека, только что вернувшегося домой на праздники из своего колледжа. Я знал, что этот молодой человек был женщина и моя жена, но как-то не мог уложить этого в своей голове. В конце нашего вынужденно нежного сезона мы вернулись в свой дом в Кенсингтон, удобное жилище, роскошно обставленное и снабжённое всеми новейшими усовершенствованиями, включая электрическое освещение, и там устроились, чтобы вести серьёзную семейную жизнь. Нас посещали друзья; мне казалось, что слишком много друзей. Мы, конечно, не могли похвалиться тем, что у нас был «тихий» дом; нас нельзя было также обвинить в том, что мы слишком много пользовались «семейным счастьем». Все «мальчики» подружились со мной; эти «мальчики», которые, когда Гонория была ещё в девушках, были ей, по её заверению, как родные братья. Большей частью это были очень молодые люди, – ни одному из них не было больше тридцати лет, а я уже приближался к сорока. Кроме того, я был обременён разными деловыми заботами. Жизненную борьбу мне приходилось вести одному, вследствие этого я казался старше своих лет. По-видимому, «мальчики» принимали меня за безобидного paterfamilias[2]; а мне самому часто приходила мысль – не был ли я больше похож на кроткого содержателя необыкновенно удобной гостиницы, где холостяки моложе тридцати лет могли бесплатно находить стол, помещение и хорошее содержание. Сначала я не очень тяготился своим положением, потому что «мальчики» были в самом деле не дурные люди. Они были легкомысленные прыгуны с большим запасом весёлости. Они были несомненно глупы, но не были негодяями; до нынешнего дня я думаю, что у всех них не было ни капли ума, и потому они не могли представлять никакой опасности. У них с Гонорией было множество старых воспоминаний. Многие знали её гораздо раньше, чем я познакомился с ней, и один из них весело заявил мне: «Мы, знаете ли, без конца потешались при мысли, что она вышла замуж». Я бы мог спросить у этого весёлого и мускулистого молодого человека (он был выше шести футов ростом), что за причина была «без конца потешаться», но это был такой безмозглый «мальчик», такой беспечно откровенный и очевидный осёл, что я сразу увидел, как бесполезно было бы спрашивать его о чём бы то ни было, что не касалось лоун-тенниса, – из всех предметов на небе и на земле это был единственный, который занимал его крошечный разум. Только один из «мальчиков» превосходил его своей глупостью; это был «мальчик» с огромными усами, для которого единственным удовольствием в жизни была лодка. Он катался вверх и вниз по реке, ехал на лодке туда, ехал сюда; вся гордость и радость его жизни сосредоточены были на том, чтобы постоянным упражнением укреплять свои мускулы и постепенно уменьшать небольшой запас своего мозга, приводя его к бесконечно малой величине. У него были красивые глаза, и усы его, длинные, шелковистые и волнистые, приводили в восторг и восхищение всех маленьких школьниц и неопытных горничных. Он так хорошо держался в своём белом фланелевом речном костюме, что многие люди, скорые на приговоры, но не знавшие его, считали его умным, хотя, выражаясь определённо, едва ли когда-нибудь был такой безнадёжный идиот. Он был также непомерно вежливый идиот, необыкновенно внимательный ко мне и автоматически любезный со всеми, хотя он усвоил себе чрезвычайно смешной вид скромной сдержанности, который часто напускают на себя очень красивые молодые люди и который должен выражать кроткое предостережение для слишком впечатлительных дам, так как подобного сорта нелепые юноши обыкновенно бывают уверены, что всякая женщина, которая взглянет на них, должна тотчас же влюбиться. Этот «мальчик» особенно часто появлялся в нашем доме. Гонория ему нравилась тем, что потешалась над ним с его чопорными манерами. Я думаю, что бедному малому приходилось слышать так много приятного (благодаря его роскошным усам), что он находил утешение, когда его высмеивали по временам. А моя жена имела большой талант подтрунивать, – огромный и постоянно развивавшийся талант. Она беспощадно вышучивала всех; после того как наша женитьба перестала быть новостью для нас, она начала подтрунивать надо мной. Я должен сознаться, что это мне не особенно нравилось, но я не жаловался: это происходит от живости характера, думал я, и она не желает серьёзно задеть мои чувства.

Говоря вообще, дом мой не был для меня тем, чего я ожидал. В нём не было покоя, не было отдохновения от деловых забот повседневной усталости. Весь дом был всегда страшно прокурен табаком: курение разрешалось во всех комнатах, не исключая столовой, и запах сигар стоял у меня в носу утром, в полдень и ночью.

Все «мальчики», разумеется, курили; они были очень любезны и обыкновенно после обеда засиживались, разговаривая со мной, далеко за полночь (Гонория, конечно, была тут же). Я не мог выпроводить их, не сделав грубости, а понятно, что я не хотел быть грубым со старыми друзьями моей жены. У меня также имелись свои друзья, но это были люди совсем другого склада. Они были старше, серьёзнее, более установившиеся в жизни; они любили потолковать о политике, об успехах века и о науках. Они восхищались Гонорией (она могла с лёгкостью говорить о всевозможных предметах), но они не могли сойтись с «мальчиками», ни с одним из них.

Один за другим они перестали бывать у меня, и понемногу мной стало овладевать чувство безнадёжной замкнутости, и я с грустью думал – неужели мне придётся жить таким образом до конца дней? Однажды вечером я сидел в своём кресле, серьёзно обдумывая моё положение. Гонории не было дома: она отправилась ужинать с миссис Стерлинг из Глин Руэча (пустой женщиной, которая подарила ей на свадьбу сигару и пепельницу), которая приехала в Лондон недели на две, и я знал, что они поздно засидятся вместе. Я не был приглашён в их общество, – очевидно, я был бы лишним. Я сидел, как уже сказал, в своём кресле и смотрел в камин. Погода была холодная, ветер печально завывал в окнах, и мне приходили на ум невесёлые мысли. Был ли я счастлив в моей семейной жизни? Нет, решительно нет! «Но почему?» – спросил я себя. Что мешало моему счастью? Гонория была блестящая женщина, умная женщина, красивая, добродушная и весёлая как день, никогда она не хворала, не была скучна или резка. На что же я мог жаловаться? Я вздохнул глубоко; я видел, что был неправ, в то же время чего-то не доставало в моей жизни, и я теперь живо чувствовал этот недочёт. Было ли это частое появление «мальчиков», которое смущало мой ум? Нет, едва ли так, потому что, как я уже говорил, они были безобидные ребята. Что касается самой Гонории, то каковы бы ни были её недостатки (или то, что я считал её недостатками), она была чиста как золото, с искренней, почти резкой прямотой и честностью, которой можно было в ней удивляться. Она сшибла бы с ног всякого мужчину, который бы вздумал чем-нибудь оскорбить её, и в этом отношении её мужские качества ставили её вне всякого подозрения в обмане или неверности. Невозможно было не верить её слову – она никогда не лгала – и у неё было развито почти воинское понятие о чести, что редко можно встретить в женщине. Да, её образцовая добродетель была вне подозрений. Чего же ей не доставало? Почему я чувствовал, что она в некотором роде далека от меня, что около меня было гибридное человеческое существо, которое не было ни мужчиной, ни женщиной, которое смущало меня и сбивало с толку вместо того, чтобы помогать мне и успокаивать, и которое внушало мне скорее удивление, чем уважение? Я снова вздохнул и, собрав рассыпавшиеся угли в одну кучу, смотрел на мерцавшее отражение пламени на стене комнаты. Это была большая комната; мы называли её библиотекой, потому что в ней были книги. Далеко не редкие экземпляры, но каковы бы они ни были, я любил их; по большей части это были мои книги. Жена моя не читала ничего кроме газет. Она поглощала в них воскресные отчёты о скачках и выписывала «Sporting Times», потому что постоянно держала пари на какие-нибудь скаковые события. Напрасно говорить, что я предостерегал её против этой игры, но она только смеялась и отвечала: «Не будь таким гусём, Вилли; всё обстоит благополучно; я никогда не играю на твои деньги!» И это было вполне справедливо. Она написала другую спортивную повесть «скоропалительно», как она выражалась; издатель хорошо заплатил ей за неё, и она, конечно, могла делать что хотела с собственным заработком. Кроме того, она всегда выигрывала свои пари, что было очень странно. Казалось, она имела инстинктивную способность выигрывать. Потери её были всегда незначительны, выигрыши же всегда крупны. Во всяком случае, как я уже говорил, она была замечательная женщина! Кстати об этой последней её повести. Мне неприятно было думать, что я не читал из неё ни строчки. Она только что вышла из печати, мне не встречалось отзывов о ней, и она сама, по-видимому, не придавала ей никакого значения. У неё не было действительной любви к литературе; она называла все классические произведения древних «старым хламом» и творения таких писателей, как Шекспир, Байрон, Шелли, Вальтер Скотт, Диккенс, Теккерей – «вздором и мусором». Она писала повесть, как писала письмо, почти не думая и, конечно, безо всякой правки. Она давала просмотреть корректуру одному из «мальчиков», который знал все скаковые термины, чтобы он мог проверить правильность её жаргона, и когда он делал свою пометку (как я однажды видел, карандашную надпись на полях одной главы) «С треском!», листы посылались к издателю, и тем оканчивались все её заботы. И когда мне говорили, улыбаясь: «Ваша жена настоящий литературный гений!» – с лицемерием, обычным в светском обществе, я знал, что они не думали этого. В глубине сердца я чувствовал, что Гонория, судя строго с литературной и художественной точки зрения, была просто шарлатаном. Мысль эта была для меня нестерпима, но всё-таки по совести я не мог думать иначе. Я сам не очень учёный человек, но я хорошо знаю, какие бывают «гениальные» литературные произведения, написанные женщинами. Мы видим образцы такой гениальности в поэмах Елизаветы Баретт, в романах Жорж Санд, и в сравнении с такими бессмертными произведениями повести Гонории Гетвелл-Трибкин являются жалким ничтожеством…

Я всё ещё сидел перед камином в грустной задумчивости, рассуждая, имел ли я основание считать мою женитьбу неудачной, когда услышал, как ключ повернулся в замке входной двери; через минуту твёрдые шаги в коридоре убедили меня, что это вернулась моя жена. Я взглянул на часы – было уже за полночь. С самого обеда я был одинок и грустен, теперь же я почувствовал себя более оскорблённым и раздражённым, чем хотел бы в том сознаться.

Сильный запах табака возвестил о приближении Гонории. Она вошла в длинном, застёгнутом на все пуговицы мужском пальто-ульстере, в лёгкой жокейской шапочке; глаза её блистали, щёки горели, и во рту у неё была недокуренная сигара. Внезапный гнев овладел мною. Я взглянул на неё, но не сказал ни слова. Она сбросила своё пальто и шапочку и стояла предо мной в вечернем туалете – в сером бархатном платье с разбросанными по нему серебряными вышивками.

– Ну, что? – сказала она весело, вынув сигару изо рта, выпустив клуб дыма и снова беря её в зубы.

– Ничего, – отвечал я несколько печально. Она широко открыла свои блестящие глаза.

– Ого! губы надул и хандришь, старина? – Она помешала огонь в камине. – Что случилось? Денежные затруднения? Банк лопнул? Акции упали? Ты выглядишь, как неудачный издатель!

– В самом деле? – Я отвернулся от неё и стал смотреть в камин.

– Да, – и она засмеялась тем звонким смехом, который в последнее время причинял мне нервную боль. – Ты знаешь, вот на кого похож: плохие времена… нет продаж… спрос кончился… нет требований из провинции! ужасно! А между тем потихоньку припрятывает барыши. Забавное выражение приобретает он после долгой практики. Вот теперь ты точно так же смотришь!

– Спасибо! – коротко сказал я.

Она с удивлением, пристально посмотрела на меня.

– Зубы болят? – спросила она с оттенком сострадания в голосе.

– Нет.

– Голова?

– Нет.

Она задумчиво посмотрела на меня сбоку, продолжая курить, потом кивнула головой с видом мудрым и доверительным.

– Знаю, несварение желудка!

Это было уже слишком. Я вскочил с кресла и взглянул прямо ей в лицо.

– Нет, Гонория, – сказал я, сдерживая возбуждение, – это не несварение желудка! Ничего подобного, милостивая государыня! Вы видите пред собой разбитого, уничтоженного человека, несчастного, бездомного, жалкого, который не имеет ни минуты покоя в жизни, которому опротивела… да, опротивела, миссис Трибкин, жизнь, которую вы ведёте! Вас каждый день нет дома; вы выезжаете чаще с чужими, чем со мной; дом полон праздными молодыми глупцами, которые, вероятно, смеются надо мной (и над вами тоже) себе в рукав. Вы курите как… как дракон! Да! – Я произнёс последнее слово с отчаянным ударением, решившись чем-нибудь образумить её. – И вы вообще ведёте себя так, как я нахожу неприличным для дамы в вашем положении. Я больше не хочу этого, Гонория! Не хочу! Я терпел, пока мог терпеть; наконец, терпение мое истощилось! Я вам говорю, что меня просто тошнит от запаха табака; самый вид сигары стал мне ненавистен! Курение – это отвратительный, вульгарный, вредный порок; я сам бросил его навсегда! Я любил прежде спокойно покурить вечерком, – голос мой принял жалобный, почти слезливый оттенок, – но теперь, теперь, Гонория, я возненавидел курение! Вы сделали во мне эту перемену. Я видел, как вы курите утром, в полдень, вечером, ночью, пока вся душа моя не возмутилась против такого неестественного, неженственного зрелища! Вы лишили меня того, что было для меня когда-то особенным удовольствием, и я не могу этого больше терпеть! Не могу, Гонория, и не хочу!..

Я замолчал, чтобы перевести дух и, опустившись снова в кресло, стал упрямо смотреть в стену. Я опасался встретить насмешливый взгляд моей жены, чтобы не разразиться конвульсивным смехом, – смехом, который мог окончиться рыданиями, до такой степени я был выведен из обычной моей сдержанности.

– Фью-ю-ю! – и её громкий, протяжный свист заставил меня оглянуться на нее. Она вынула сигару изо рта и пристально глядела на меня. – Что с тобой, Вилли! Я никогда этого не делаю. Видишь ли, мне это вовсе не нравится. Я никогда не выхожу из себя, и ты будешь напрасно добиваться этого. Я вижу, что это значит. Ты потерял равновесие; тебе хочется поссориться со мной, заставить меня плакать, впасть в истерику, чтобы потом ласками опять успокаивать меня. Но это совершенно напрасный труд. Я не могу, решительно не могу впадать в истерику. Никогда не могла, с тех пор как выросла. Я могла бы крикнуть один раз, чтобы сделать тебе удовольствие, но я боюсь перебудить всех соседей! Теперь успокойся, будь благоразумен, и расскажи в чём дело.

Она говорила как добрый товарищ. Я взглянул на неё с недоверием.

– Гонория… – начал я, но моё возбуждение было слишком сильно. Я пробормотал: – Нет, нет! Это слишком! Я не хочу, я не могу успокоиться!

– Тогда ляг в постель, – сказала она, в виде утешения положив руку мне на плечо и глядя на меня снисходительно. – Что-нибудь у тебя не в порядке; может быть, печень болит – я вижу, как у тебя подёргивает один глаз. Тебе следовало давно выпить прохладительного питья и идти бай-бай! (Идти бай-бай! Глупая жеманница! Она, кажется, принимает меня за ребёнка!) Зачем ты сидел до сих пор и ждал меня?

Я с упрёком устремил на неё пристальный взгляд и был побеждён! Она была так красива, особенно когда бросила эту ужасную сигару. В ней было столько повелительной сдержанности; это серое бархатное платье так удивительно шло ей, и на полной белой шее висел бриллиантовый медальон, который я подарил ей в день нашей свадьбы. В этом медальоне был мой миниатюрный портрет. Мой портрет! Она носила его, эта стройная, красивая, молодая женщина носила моё жалкое изображение на своей груди! Внезапно гнев растаял и превратился в глупую чувствительность.

– Гонория, – слабо проговорил я, обнимая её за талию, – о Гонория! Если бы ты только любила меня!

Она наклонила свою голову к моей, ниже и ниже, пока губы её почти коснулись моего уха.

– Послушай, друг мой, – шепнула она доверительно, – ты можешь признаться и облегчить душу! Ты выпил коньяк, который я оставила на буфете?

Глава 4

Теперь, я думаю, нетрудно понять, что Гонория была такой женщиной, с которой не легко было столковаться. У неё не было воображения, не было ничего романтического, ничего чувствительного. Когда человек давал волю своим чувствам (как я в только что описанной сцене), она приписывала его понятное возбуждение или несварению желудка, или нетрезвому состоянию. Прилив страсти, переполненное человеческое сердце и всё подобное было, по её мнению, принадлежностью того «вздора и мусора», которым были наполнены романы Вальтера Скотта, Теккерея и Диккенса или, ещё хуже, напоминало поэзию. Если было на свете что-нибудь, что Гонория положительно ненавидела, это была поэзия. Она всегда засыпала на пьесах Шекспира. Единственный раз когда я видел, что она искренне смеялась в театре, был при исполнении Ирвингом Макбета. Она смеялась беззвучно и конвульсивно. Когда знаменитый артист испускал вздох или стон, у неё, казалось, делались спазмы. Но сама пьеса не тронула её ни на йоту.

Возвращаясь домой, она покойно развалилась в карете и, пробуждаясь от дремоты, когда мы подъехали к дому, она внезапно спросила:

– Скажи мне, Вилли, что сталось с тем стариком, который был вместе с Ирвингом в картонном замке? Я его больше не видала. Не правда ли, это странно? Не пропустили ли они по ошибке часть пьесы?

Тут я догадался, что она вовсе не поняла главного мотива знаменитой трагедии – убийства короля Дункана. Я подробно и обстоятельно объяснил ей содержание пьесы. Она слушала терпеливо, а когда я кончил, она широко зевнула.

– Так вот в чём было всё дело! Мне это представлялось как-то неясно. Я думала, Ирвинг убил синего человека, который вылезал из-под пола во время обеда. (Она разумела тень Банко.) Он был страшно забавен! Знаешь, такого цвета как подмоченная серная спичка, которую нельзя зажечь, она только дымит и пахнет. Во всяком случае, это было бестолково – не разберёшь, кто убит, кто нет. Забавна была последняя схватка Ирвинга. Он будто из кожи вылезть хотел! Но он был убит в конце пьесы, не правда ли?

– Был, – отвечал я серьёзно.

– Воображаю, с каким аппетитом он ужинал после этого! Устанешь, поработав таким огромным мечом и всё напрасно. Подумай только, бить столько времени по воздуху. Страшно утомительно!

И она ушла спать, не сделав более ни одного замечания о величии, ужасе и пафосе самого страшного из шекспировских произведений, как будто она была деревянная женщина! Таким образом я знал, что у неё не было чувства, и, разумеется, я не был так глуп, чтобы ожидать от неё сочувствия, когда я был чем-нибудь раздражён или расстроен. Такие случаи бывали часто, но по некоторым причинам я сохранял наружное спокойствие и воздерживался от всяких жалоб. «Буду ждать терпеливо, – решил я, – дальнейшего развития событий».

События шли своим чередом, жена моя продолжала свой независимый мужской образ жизни, и я не делал ей более никаких замечаний. Наконец время, которого я ждал, наступило: у нас родился сын, замечательно прекрасный ребёнок (да, я знаю! ребёнок, особенно первый, всегда бывает «замечательно прекрасным» по мнению родителей; но наш ребёнок безо всякого хвастовства был действительно замечательно хорош). С рождением его ко мне вернулись счастье и надежда. Несомненно теперь, думал я с переполненным сердцем, теперь моя Гонория займёт настоящее положение и устыдится тех мужских привычек, которые лишают женщину естественной грации и нежности, нераздельных с достоинством матери. Я воспрянул духом. Я представлял свою жену совершенно другим, более милым существом, сохранившим свой блестящий ум и искреннюю веселость, но со смягчённым и более женственным характером. Я мысленно представлял себе, как она носит ребёнка на руках и мурлычет весь тот милый детский вздор, который мужчины, по-видимому, презирают, но который в глубине сердца они любят слышать. Я строил воздушные замки семейного счастья, которого не знал до сих пор, но которым – я искренне верил – мне суждено будет наслаждаться.

Нужно ли говорить, что мне суждено было разочароваться в моих надеждах, и я проклинал себя за то, что как сентиментальный осёл вообразил себе, что они могли когда-нибудь осуществиться! Гонория по-прежнему без времени уходила и возвращалась и, по-видимому, почти, если не совершенно, забыла о существовании нашего мальчика. Он, бедная крошка, был отдан на попечение кормилицы и няньки, двух толстых баб, которые поглощали пиво и говорили безграмотно. Когда малютка своими криками давал знать, что не всё благополучно в его младенческой карьере, что какая-нибудь булавка была не на месте или у него делались спазмы от неправильного питания, Гонория улыбалась и говорила мне безразлично:

– Вот маленький дикий зверь! Как он ревёт! Впрочем, это ничего. Может быть, он своим криком прогонит шарманщика.

В одном из таких случаев, когда надрывающие душу крики моего сына были так сильны что, казалось, могли приподнять крышу дома, я сказал:

– Не думаешь ли ты, Гонория, что лучше тебе пойти посмотреть, что случилось? Не хорошо оставлять малютку в полном распоряжении этих женщин.

– Почему не хорошо? – спросила она спокойно. – Они понимают его, а я нет. Он совершенная тайна для меня. Он кричит, когда я до него дотронусь, перегибается через спину и делает страшные гримасы, когда я только взгляну на него. Нянька говорит, что я неправильно держу его; мне кажется, невозможно держать его правильно. Он мягок как студень, его того и гляди раздавишь. Нельзя тронуть его пальцем, чтобы у него не сделался синяк. Попробуй сам! Вчера я думала позабавить его, свистнула изо всей силы в охотничий свисток и думала, что он расхохочется. Ничуть не бывало. Мы с ним совершенно не понимаем друг друга, не странно ли это? Я ему не нужна и он мне не нужен, так что нам лучше быть подальше друг от друга, право!

– Гонория, – сказал я (мы завтракали, и я в раздражении встал из-за стола), – у тебя нет сердца. Ты так жестоко и легкомысленно говоришь о бедном ребёнке. Ты не достойна быть матерью!

Она добродушно рассмеялась.

– Ты прав, Вилли; пусть это будет твой ребёнок! Я не достойна быть материю и не желала этого. Что ты смотришь таким медведем? Сделай милость, поезжай в Сити; нечего тебе сидеть и ворчать здесь. Не хочешь ли взять с собой и ребёнка? Я тебе сейчас велю уложить его. Это будет такой приятный, тихий компаньон для тебя по дороге в город!

Я поспешил удалиться. Я не находил слов возражать ей. Чтобы сорвать сердце, я, уходя, сильно хлопнул дверью, что, сознаюсь, было недостойно мужчины. Я отправился в свою контору в злобном настроении, и злоба моя не улеглась, когда, поворачивая за угол, я почти столкнулся с «мальчиком» с длинными усами.

– Так рад вас встретить, – сказал он со своей джентльменской выдержкой и изысканной манерой. – Надеюсь, вы поедете в нынешнем году в Шотландию вместе с миссис Трибкин?

Я посмотрел на него. (Ему было так прохладно и удобно в его белом фланелевом костюме.) Потом отвечал, несколько запинаясь:

– Мне неизвестно, чтобы миссис Трибкин вообще думала ехать в Шотландию. Я думаю… то есть я уверен, что наше… гм… моё желание провести лето в тишине на берегу моря, что будет полезно для здоровья ребёнка.

– О, – пробормотал «мальчик», – значит, я ошибся. Кто-то сказал мне, что она примет участие в большой охоте, поедет к миссис Стерлинг из Глин Руэча. Там собирается большое общество около двенадцатого числа.

– В самом деле? – сказал я насмешливо, так как злость моя увеличивалась ежеминутно. – Вы поедете?

Он посмотрел на меня удивлённо.

– Я? Конечно нет. Я здесь на реке.

– Вы, кажется, теперь постоянно на реке, не правда ли? – спросил я с саркастической улыбкой.

– Постоянно, – ответил он. – Не пожалуете ли вы и миссис Трибкин посмотреть на мой дом-лодку? Замечательно прочно и удобно устроено. Буду рад видеть вас в любое время!

– Много благодарен! – отвечал я, стараясь быть вежливым, как прилично светскому человеку. – Но мы теперь почти всегда дома: сын мой ещё слишком мал, чтобы ценить прелести речной жизни!

– О да, разумеется! – И в первый раз «мальчик» казался действительно удивлённым. – Это конечно не годится для… для маленького ягнёнка. А как он поживает? (С видом лицемерного участия.)

– Здоров и цветёт, – отвечал я с гордостью. – Такой прекрасный ребёнок…

– Да-да, конечно, – быстро перебил усач. – И Гонория… миссис Трибкин, я думаю, страшно привязана к нему?

– Ужасно! – сказал я, пристально всматриваясь в его замечательно красивую наружность. – Она вся поглощена им, поглощена сердцем и душой!

– Удивительно… я хотел сказать, восхитительно! – пробормотал ненавистный молодой лицемер. – Пожалуйста, передайте мой привет и напомните, что я здесь на реке.

«Так же, как напомню, что королева Анна скончалась, – думал я презрительно, смотря, как он смело проскользнул перед самым носом извозчичьей лошади и исчез на другой стороне улицы. – Он рыба, – говорил я себе, – рыба, а не человек. Соскоблить с него чешую и сварить к обеду, – повторял я мысленно, идя дальше, – соскоблить с него чешую и сварить к обеду!» Эта идиотская фраза застряла у меня в голове и повторялась всё снова в моих ушах с утомительным однообразием, из чего легко понять, что нервы мои были страшно натянуты и весь я был потрясён домашними тревогами, которые приходилось переживать.

Когда я вернулся вечером домой, я застал жену в самом весёлом настроении. Она сидела в мягком кресле, курила папиросу и читала газету «Truth».

– Я говорю, – воскликнула она, обернувшись, когда я вошёл, – вот потеха! Джорджи выходит замуж за графа Ричмура!

Признаюсь, я был удивлён.

– Как, Джорджи? – переспросил я недоверчиво.

– Да, Джорджи! – повторила моя жена с ударением. – Маленькая, худенькая, глупенькая Джорджи, которая гуся домой не загонит. Она будет настоящей графиней, подумать только! Боже мой, как глуп этот Ричмур, – он мог на мне жениться!

– В самом деле мог, Гонория? – холодно спросил я, снимая перчатки и в тысячный раз думая, как похожа она была на мужчину. – А ему было известно, что он мог достичь этого высокого счастья, если бы сделал предложение?

– Разумеется, он знал. – Она бросила газету и, поймав безобразного толстого мопса, принялась с жаром целовать его грязный мокрый нос. – Но никогда не хотел попытать счастья. Он ужасно чванный, знаешь, такой человек, который свысока относится к разбогатевшим американцам и не хочет иметь никакого дела с торговым миром. Он пишет книги и скульптирует.

– Что это за новое слово – «скульптирует»? – спросил я насмешливо.

– Право не знаю. Это значит, он делает бюсты и другие вещи из мрамора – не за деньги, знаешь ли, а просто для своего удовольствия. Он большой оригинал! Но подумай, что из всех женщин на свете он сделал предложение именно Джорджи, такой маленькой замарашке!

Я задумался над этим определением. Младшая сестра моей жены была действительно маленькая, но по совести её едва ли можно было назвать замарашкой! У неё были красивые глаза, не столько красивые цветом, сколько томным выражением нежности; у неё было миловидное нежное личико, которое приятно было бы целовать; очаровательная фигура маленькой феи и тихие располагающие манеры. В ней не было ничего особенно выдающегося, однако ей представлялась более блестящая партия, чем можно было надеяться бесприданнице с её положением. Гонория продолжала задумчиво:

– Да, он мог жениться на мне; а теперь подумай: какая разница! Посмотреть на меня и посмотреть на Джорджи! Трудно поверить, что мы родные сёстры!

– Да, трудно! – согласился я с затаённой улыбкой. – Ты держишь себя совсем иначе, чем она, Гонория. Например, она не курит!

– Нет, не курит, бедняжка! – Гонория бросила окурок папиросы и тотчас же закурила другую. – Она считает это чем-то ужасным.

– И я тоже, – сказал я с ударением. – Гонория, я тоже считаю это ужасным!

Она взглянула на меня с улыбкой.

– Я знаю, – весело согласилась она, – ты мне часто это говорил.

Некоторое время она курила молча, потом опять заговорила:

– Она начинала курить потихоньку; потом бросила. Теперь, Вилли, послушай, что я скажу. Я думала в последнее время о разных вещах и пришла к заключению, что нам надо договориться. Кажется, это современное выражение – договориться.

– О чём договориться, Гонория? – нервно пробормотал я.

– О брачном вопросе, – отвечала она. – Несомненно, что это была и есть совершенная ошибка!

– Наш брак был ошибкой, милая? – встревожился я. – Конечно, ты…

Она остановила меня лёгким движением руки.

– Я не хочу сказать, что считаю наш брак большей ошибкой, чем всякий другой, – продолжала она. – Ничуть. Я думаю, что всякий брак есть ошибка. Само учреждение ошибочно.

Я рассеянно глядел на неё. В моём уме смутно стал возникать длинный ряд старых номеров газеты «Daily Telegraph» (этого достохвального листка, колонки которого открыты для всяких обсуждений), и там вспомнилось мне крупное заглавие: «Есть ли брак неудачное учреждение?», сопровождаемое массой корреспонденции от передовых женщин и отсталых мужчин. Не принадлежала ли Гонория к первой категория, как я с вероятностью мог бы быть причислен ко второй?

– Само учреждение брака ошибочно, – повторила Гонория твёрдо. – Он привязывает мужчину к женщине и женщину к мужчине на всё время их земной жизни, не обращая внимания на последствия. А это не годится. Беднягам может наскучить идти постоянно щека к щеке по одной и той же старой дороге, и для них нет другого средства избавиться от этого, как одному или другому сделаться негодяем. Нет другого выбора. Возьми, например, нас с тобой. Тебе нужна перемена и мне нужна перемена. Кажется, ясно!

Пришло время высказаться мне как мужчине. Я так и сделал.

– Я желаю перемены, Гонория, – сказал я кротко, – желаю самым настоятельнейшим образом; но не такой перемены, на какую ты намекаешь. Я желаю перемены в тебе самой. Я желаю видеть женственную сторону твоей природы, деликатность, мягкость, нежность; я уверен, всё это есть в твоём сердце, если бы ты только дала волю этим лучшим качествам, вместо того чтобы скрывать их под личиной мужского поведения, что, как я уже нередко говорил, вовсе тебе не идёт и сильно огорчает меня. Я страдаю, Гонория, больно страдаю, когда вижу и слышу, как ты, моя жена, передразниваешь манеры, привычки и жаргонный разговор мужчин. Для женщины не унизительно быть женственной; её слабость сильнее всякой силы; её кротость утишает гнев и водворяет мир. На своём настоящем месте она служит добрым гением для мужчин: её добродетели заставляют их стыдиться своих пороков; её простота обезоруживает их коварство; её вера и правда внушают им возвышенные, благородные стремления. Гонория, милая Гонория! Я знаю, что теперь многие женщины ведут себя так же, как ты, и не стыдятся этого, не видят в этом ничего дурного – они посвящают время охоте и рыбной ловле, стреляют, курят, держат пари, играют на бильярде, стараются равняться с мужчинами во всяком спорте и грубом времяпрепровождении, но, поверь мне, ничего доброго не может выйти из этого уничтожения преград между полами; никакой пользы не может быть для такой великой страны, как наша, если женщины отбросят свою деликатность и сдержанность, а мужчины откажутся от старых обычаев рыцарства и почтительности! Нет, Гонория, это не согласуется с законами природы, а то, что противоречит закону природы, со временем неизбежно приведёт к дурному. Это будет печальным, гибельным днём для Англии, когда женщины захотят во всем сравняться с мужчинами, потому что мужчины, даже лучшие из них, имеют дурные животные страсти, низменные желания и порочные наклонности; грустно было бы видеть их отражёнными в женщинах, которых они инстинктивно желают уважать. Верь мне, милая, я говорю от души. Удели мне немного той самоотверженности, которая с таким блеском проявляется в женщинах во времена болезней или горя! Будь настоящей женщиной, Гонория; брось курить и играть на скачках и позволь мне найти в тебе добрую жену, которая ободряла бы и утешала меня в жизни! Ты мне дорога, Гонория; я хочу видеть в тебе всё лучшее, я хочу… – здесь голос мой оборвался. Я был действительно взволнован; глупый спазм сдавил мне горло, и я не мог продолжать. Гонория тоже была серьёзна. Она слушала с изумительным терпением. Вынув папиросу изо рта, она стряхнула с неё пепел и задумчиво смотрела на неё.

– Дело плохо! – сказала она наконец, с коротким вздохом. – Очень плохо! Мне право страшно жаль тебя друг мой! – И она протянула мне руку с такой чисто мужской искренностью, которая не поддаётся описанию. Я пожал её руку; я поцеловал её, при этом она быстро её отдернула.

– Не надо этого, – засмеялась она. – У меня делаются судороги. Факт, уверяю тебя! Не могу переносить этого! Теперь слушай, Вилли. Дело ясно как день. Ты женился не на той сестре!

– Женился не на той сестре! – повторил я, озадаченный.

– Конечно так, старый ты простофиля! Когда у тебя был выбор, тебе следовало жениться на Джорджи. Она сидела бы у тебя на коленках, ты обнимал бы её, а она своими пальчиками завивала бы тебе волосы и целовала кончик твоего носа. Воркующий голубок и невинный ягнёнок – всё вместе. Вот что тебе нужно было и чего тебе не достаёт, бедный друг мой! Я не голубка и, уж конечно, не ягнёнок. Я… как бы тебе сказать, – она улыбнулась, – я блестящий образчик женщины будущего; а тебе, друг мой, нужна женщина прошлого. Не правда ли, что я вполне верно определила это?

Я откинулся в кресле с подавленным вздохом, и она продолжала:

– Видишь ли, Вилли, ты хочешь чтобы я изменила свою природу, чтобы со мной совершилось такое же превращение, как в театральной пантомиме, где старая ведьма вдруг превращается в маленькую фею, повисшую на кончике радуги. Это очень хорошо на сцене, но этого не бывает в реальной жизни. Ты знаешь, я воспитывалась в школе в Брайтоне? – Я сделал утвердительный знак, не понимая, что она хочет этим сказать. – Там, в числе других искусств, мы учились верховой езде; учитель наш давал нам также уроки курения, бесплатно. Факт! Мы все учились этому, сначала, конечно, потихоньку, так же как он потихоньку ухаживал за нами и приучал нас кокетничать; но скоро мы сделали большие успехи в обоих искусствах. Нас было там пятьдесят девиц, и все мы курили, где только было можно. После того мы съедали массы душистых конфет, чтобы заглушить табачный запах и никогда не попадались. Брайтонские школы, как ты знаешь, не отличаются строгостью; девицы там делают что хотят и нередко попадают в беду. Но это отклоняет нас в сторону. Дело в том, что я привыкла курить в школе, а когда вернулась домой, я встречала немало женщин, которые тоже курили; я не отставала от них, пока привычка не стала второй натурой. Ты так же безуспешно будешь убеждать прачку, чтобы она рассталась с чаем, как и меня, чтобы я бросила мою сигару.

– Разве это одинаково дурно? – заметил я.

– Да; одинаково дурно, или одинаково хорошо! И она весело рассмеялась. – У тебя не было прежде таких упорных предрассудков, Вилли! Ты сам много курил; вспомни!

– Но, Гонория, я дело другое… – начал было я.

– Извини меня, – перебила она улыбаясь: – этого-то я и не могу понять! Я не понимаю, почему должна быть разница между обычаями мужчин и обычаями женщин.

– Боже мой! – воскликнул я, выпрямляясь и говоря с некоторым оживлением: – Неужели ты будешь утверждать, что женщины способны делать всё, что делают мужчины? Можешь ли ты представить себе, что женщины дерутся на войне. Могут ли они поступать во флот? Могут ли прокладывать рельсы, строить мосты, рыть каналы? Могут ли они бить камни на шоссе, сидеть на козлах извозчичьих экипажей, управлять омнибусами? Могут ли они сделаться носильщиками тяжестей? Будут ли они рыть колодцы и проводить телеграфные провода? Я говорю, Гонория, что это безумие, эта мания стараться во всём сравнять женщин с мужчинами так же бессмысленна, как и неестественна, и может повлечь за собой только бедствия нации, так же как и отдельных лиц!

– Какое же место ты отводишь женщине, – спросила Гонория, – если она не равна мужчине (с чем я не согласна)? Что, она ниже или выше мужчины?

– Она ниже мужчины по физической организации, – отвечал я с жаром, – она ниже в отношении грубой силы и выносливости; ниже также, когда дело идёт о составлении отдалённых планов и приведении их в исполнение; её ум слишком быстр, слишком впечатлителен и подвижен для той определённой и упорной настойчивости, которой отличались великие изобретатели и исследователи. Но, Гонория, женщина (если только она верна своей природе) бесконечно выше мужчины по деликатности и такту, нежной симпатии, высокой самоотверженности и божественной чистоте. Говорю божественной, потому что, когда она «прозрачна как лед и чиста как снег», то, хотя бы она и не избегла клеветы негодяев, она всегда будет вызывать восторженную почтительность тех людей, которые достаточно знают худшую сторону света, чтобы научиться ценить эти ангельские и царственные качества. По сравнению с мужчиной женщина и выше и ниже его в одно и то же время, – это сложная и прекрасная загадка, очаровательная шарада, которую лучшие из людей не желали бы никогда вполне разгадать; они предпочитают оставлять кое-что в тени, нечто таинственное и вечно священное, сокрытое от грубых взоров любопытной толпы!

Гонория прервала моё красноречие.

– Всё это звучит очень хорошо, – сказала она, – но, говоря откровенно, не выдерживает критики. Ты говоришь так, будто бы все мужчины были странствующие рыцари из романов; но ведь этого нет на самом деле. Большинство мужчин очень дурны, и если женщины так же дурны, то ведь сами мужчины делают их такими! Посмотри только на них! Ты говоришь о курении, – да ведь они сами всегда курят, да ещё из грязных трубок и скверный дешёвый табак; что касается их восхищения всеми этими женскими качествами, которые ты расписываешь, они и знать их не хотят! Они будут бегать за танцовщицами гораздо охотнее, чем скажут вежливое слово порядочной женщине; они будут толпиться вокруг женщины, которая приобрела известность тем, что её имя связано с каким-нибудь ужасным бракоразводным процессом, и пройдут мимо хорошей девушки, которая никогда ничем не ославлена.

– Не всегда, – перебил я с живостью. – Ты видишь пример в собственной сестре, которая выходит замуж за графа Ричмура.

– Это правда, – сказала моя жена. Она встала с кресла, отряхнула своё платье и бросила окурок папиросы. – Но ведь он исключение, очень редкое исключение из общего правила. А всё-таки, Вилли, я не могу перемениться, так же как леопард не может изменить свою кожу, как сказано в Библии. Я продукт века, в который мы живем, и я тебе не нравлюсь!

– Ты мне нравишься, Гонория… – начал я с жаром.

– Нет, не совсем! – повторила она настойчиво, и в глазах её блеснула насмешка. – Я обещаю тебе хорошенько обдумать положение дела и посмотреть, что я могу сделать. А пока ты не будешь больше видеть «мальчиков», если они тебе неприятны.

– Они не то чтобы неприятны, – пробормотал я, – но…

– Я понимаю: хочешь, чтобы твой дом был для тебя. Я их живо вытолкаю. Я с ними могу видеться в других местах; нет надобности, чтоб они ходили сюда часто.

– В других местах? – спросил я с удивлением. – Где же, если не здесь?

– О! мало ли есть мест, – отвечала она смеясь. – На реке, в Гровеноре, Горлингаме – множество есть мест, где мы прежде встречались.

– Но допустим, что я не соглашусь, Гонория, – сказал я. – Допустим, что я не одобряю, чтобы ты встречалась с «мальчиками» во всех этих местах?

– Ты не будешь таким старым гусём, – весело возразила она. – Ты знаешь, что это безобидно; ты знаешь, что я не допущу ничего низкого, знаешь?

Она смотрела мне прямо в глаза своими ясными, правдивыми, лучистыми глазами.

– Да, я знаю, Гонория, – сказал я мягко, но серьёзно. – Я совершенно уверен в твоём достоинстве и твоей честности, милая моя, но есть такая вещь, как общественные толки; если ты будешь везде появляться с этими молодыми людьми, это даст повод к насмешкам и сплетням.

– Нисколько, – отвечала она. – Множество женщин делают то же самое. Я не встречала ни одной замужней женщины, которая хотела бы казаться prude[3] в наши дни. А «мальчиков» своих я не могу совсем бросить, – знаешь ли, для них это было бы очень тяжело! Ну, полно же дуться, Вилли. Развеселись! Я уже сказала тебе, что всё хорошенько обдумаю и посмотрю, что можно для тебя сделать.

В эту минуту из детской донёсся страшный крик, извещавший о страданиях маленького Гетвелл-Трибкина.

– Вот орёт-то! – заметила Гонория весело. – У него лёгкие, должно быть, из прочной кожи! Та-та!

И, сделав лёгкое движение рукой, она оставила меня с моими мыслями, которые были далеко неутешительны. Странно было моё положение! В Гонории не было ничего низкого, ничего фальшивого. Честность и верность её были как сталь. Но я с грустью убеждался, что близко то время, когда я буду более не в силах выносить её общества!

Глава 5

На следующий день, будучи занят делами вне дома, я зашёл позавтракать в ресторан. Только что я принялся за свою скромную котлету с картофелем, как вошли два джентльмена и заняли столик как раз позади меня. Оглянувшись случайно, я узнал в одном из них графа Ричмура. Он был красивый молодой человек, с задумчивым, но приятным выражением лица, и привлекательной улыбкой. Я только раз встречался с ним на большом вечере, который давала мать Гонории, и едва ли он хорошо запомнил меня. Я больше не оборачивался, не желая напрашиваться на то, чтобы он меня заметил. Внезапно то, о чём он говорил со своим другом, привлекло моё внимание. Держа нож и вилку в воздухе, я стал прислушиваться.

– Очень, очень жаль, – заметил он. – Она красивая женщина, исключительно умная и с характером. Было время, когда я сам почти готов был влюбиться в неё. Право! Но мне нужна женщина, знаете ли, а не полумужчина в юбке!

– Я думаю, она недолго будет носить юбки, – заметил, смеясь, его собеседник. – Если верно то, что рассказывают о ней, пройдёт немного времени, и она будет ходить в панталонах.

– Боже сохрани! – воскликнул Ричмур. (Я слышал, как он наливал вино в стакан.) – Если она подумает сделать это, я её не пущу к себе, хоть она и сестра Джорджи!

Вилка и нож выпали у меня из рук; я выпил большой глоток воды, чтобы успокоить своё волнение. Они говорили о моей жене! Уши у меня горели от стыда и негодования. Моя жена! Моя Гонория!

– Она, знаете ли, хорошая женщина, – продолжал Ричмур. – Никогда не ведёт двойной игры, она не могла бы сфальшивить, если бы и захотела. Единственный недостаток – это её мужские замашки; к несчастью, она думает, что это очень хорошо, что мужчины этим восхищаются! Бедная! Если бы она только знала! Конечно, есть несколько молодых ослов, которым нравится, что женщина курит сигару, и они поощряют её; есть несколько невозможных снобов, которые побуждают её стрелять и ходить с ними на охоту. Но ведь таких пустопорожних людей меньшинство. Это так грустно видеть, когда женщины, вообще хорошие, выходят добровольно из своей естественной сферы.

– Да, очень грустно, – подтвердил его друг. – Я не могу понять, для чего они это делают и становятся посмешищем для всех. Вот эта женщина, Стерлинг из Глин Руэча, которая сбила с толку Гонорию Маггс, – она совершенный мальчишка. Видели вы её когда-нибудь?

– Нет.

– Она одевается почти по-мужски, насколько позволяют приличия; коротко стрижёт волосы; носит мужские рубашки и галстуки, стреляет, охотится за дичью, ловит лососей (недавно она вытащила двух по двенадцать фунтов каждый), ездит на велосипеде; страстно любит охоту за лисицами и курит, – Боже! – как она курит! У неё настоящий турецкий кальян в будуаре, и она с ним не расстаётся.

– Просто противно! – заметил Ричмур. – А где её муж?

– Где? – и его собеседник рассмеялся. – Можете быть уверенным, что не с ней. Не смог её выдержать! Кажется, он где-то в Индии охотится на тигров: он, по-видимому, думает, что лучше быть съеденным тиграми, чем жить с такой женой.

– Говоря о мужьях, я дивлюсь, как живет Гетвелл-Трибкин, – сказал Ричмур задумчиво. – Я думаю, тяжеленько ему приходится!

Я не мог далее выносить этого. Я быстро встал с своего места, судорожно схватил шляпу и зонтик в одну руку; потом, подойдя к соседнему столу, я принуждённо улыбнулся и не говоря ни слова торжественно положил свою карточку пред прибором графа Ричмура. Он быстро взглянул на неё и сильно покраснел; краска разлилась у него до корней волос.

– Трибкин! – воскликнул он. – Любезнейший господин Трибкин, уверяю вас, я… честное слово, я… я…

Он не договорил и обменялся беспокойным взглядом со своим другом. Я пристально наблюдал его волнение таким взглядом, которым, по рассказам романистов, змея смотрит на гипнотизируемую ею птичку.

– Я слышал ваши замечания, граф, – произнёс я как бы театральным шёпотом, с оттенком некоторой суровости. – Я невольно подслушал ваши замечания, касавшиеся моей жены! Едва ли нужно упоминать, как они были мне неприятны. Я полагаю, я убеждён, что вы обязаны извиниться предо мной!

– Любезнейший господин Трибкин, – и молодой человек быстро протянул мне руку, – позвольте сделать это тотчас же! Я извиняюсь самым искренним образом, я так раскаиваюсь, так сожалею! Мой друг, мистер Герберт Воган, я уверен, так же сожалеет, как и я, не правда ли, Воган?

Названный джентльмен, который старательно подбирал крошки на скатерти, поднял своё покрасневшее лицо, поклонился и подтвердил сказанное.

– Это так глупо, – продолжал Ричмур, – говорить о людях, когда можно ожидать, что они находятся где-нибудь тут же поблизости. Надеюсь, вы простите меня! Я, право, не имел намерения…

Тут я перебил его. Он был, очевидно, так искренне огорчён и смущён, что гнев мой совершенно прошёл, и я пожал его протянутую руку.

– Я совершенно удовлетворён, – сказал я грустно, но любезно. – Я знаю, что толков не избежишь, и я знаю, что миссис Трибкин, – при этом я несколько покраснел, – так красива и умна, что о ней всегда будут говорить.

– Совершенно справедливо. – Молодому графу, казалось, значительно полегчало после такого поворота дела. – Джорджи говорит то же самое. Вы знаете, я женюсь на Джорджи?

– Знаю, – отвечал я, – и поздравляю вас!

– Благодарю вас! Не выпьем ли мы с вами теперь стакан вина? Официант, принесите ещё такую же бутылку.

Я почти готов был отклонить это предложение, но он так искренне настаивал, что я не мог отказаться. Я присел, и мы все трое, вместе с молодым человеком, которого он назвал Воганом, некоторое время толковали о женщине вообще, о благородном и высоком назначении, данном ей природой, и о том, до какого ничтожного и низкого уровня современные женщины добровольно готовы опуститься.

Когда я вернулся в этот вечер домой, я не замедлил дать жене полный отчёт о моей встрече с графом Ричмуром и его другом Воганом, о том что они говорили и что я сказал о ней лично и о женщинах вообще. Она слушала меня с удивительно спокойным равнодушием, которое всегда отличало её, и рассказ мой не произвёл на неё никакого впечатления.

– Ричмур – лицемер, – сказала она отрывисто. – Всегда был таков. Один из тех страшно надменных людей с синей кровью и длинной родословной. Бобби ничто в сравнении с ним. (Бобби был «мальчик» с длинными усами. «Соскоблить с него чешую и сварить к обеду», смутно припомнилось мне.) А ты так и сказал, что я настолько красива и умна, что обо мне всегда будут говорить?

– Да, сказал.

– Это было очень мило с твоей стороны, друг мой, – сказала она, одарив меня лучезарной улыбкой. – Не всегда мужья говорят о своих жёнах за глаза так любезно. Ты заслуживаешь награды и получишь её! Ты избавишься от меня на целых шесть недель – вот что!

– Избавлюсь от тебя, Гонория! – пробормотал я в замешательстве. – Что ты хочешь…

– Видишь ли, – быстро заговорила она, – я всё это устроила. Моя мать возьмёт ребёнка к себе – она будет очень рада, а ты можешь запереть дом, уехать куда хочешь, можешь делать что хочешь и действительно весело провести время. Я тебя не буду допрашивать! Сегодня четвёртое августа. Скажем, что мы встретимся опять примерно двенадцатого сентября, или позже, если хочешь. У нас будет довольно времени побыть врознь.

– Но, Гонория, – воскликнул я, совершенно озадаченный, – что ты хочешь этим сказать? Куда ты направляешься? Что будешь делать?

– Стрелять! – заявила она быстро. – Я приглашена к Тротти Стерлинг на двенадцатое число и надеюсь набить больше дичи, чем все записные охотники мужчины, которые также приглашены в Глин Руэч. Она зовёт и тебя. Но тебе вовсе не интересно было бы смотреть, как я буду лазить в камышах и шагать по болоту в высоких сапогах. Но это очень весело!

– Это правда! Мне было бы это вовсе неинтересно! – сказал я, повышая голос от гнева, который не в силах был больше сдерживать. – Это не интересно и этого не будет! Гонория, я хозяин в своём доме; ты моя жена, и я надеюсь, что ты меня послушаешься. До сих пор я никогда не требовал от тебя должного повиновения; но теперь я требую! Ты не поедешь к этой ужасной женщине в Глин Руэч. Не поедешь, Гонория! Ты останешься со мной и с ребёнком, как того требует долг. Я не позволю тебе предаваться более такому спорту: это не женское дело. Ты сделаешься посмешищем всего города. Надо мной также будут смеяться. И не мудрено. Ни один сколько-нибудь разумный человек не позволил бы тебе строить из себя такую дуру… да, дуру, всё равно нравится тебе это выражение или нет. А ты будешь как раз похожа на неё, шагая по болоту с ружьём в руках и в высоких сапогах! – Я горько засмеялся и упал в кресло, дрожа от волнения. Она смотрела на меня спокойно, не обнаруживая никаких признаков раздражения.

– Спасибо! – проговорила она. – Большое спасибо! Ты очень вежлив, уверяю тебя! Ясно, что тебе не нужно покупать шестипенсовую карманную книжку об этикете! Но ты страшно отстал, ужасно отстал! Ты на целые мили позади времени! Неужели ты думаешь, что я решусь огорчить всё общество, собравшееся в Глин Руэче, чтобы сделать удовольствие твоим средневековым предрассудкам? Да этого быть не может! Я советую тебе проехаться на континент, попить воды в Гамбурге или ещё где-нибудь. Ты почувствуешь себя на двадцать процентов лучше после этого. Я всё приготовила, чтобы выехать отсюда десятого. Ты можешь согласовать с этим свои планы.

Она была невозмутима. Я попробовал пригрозить ей.

– Гонория, я вынужден буду поговорить с твоей матерью!

– О чём? – спросила она спокойно.

– Я расскажу ей о твоём неженственном, недостойном жены, о твоём невозможном поведении!

– Боже мой! Вот будет потеха! Бедная старушка мама! Она знает обо мне всё, и ты знал всё обо мне, прежде чем женился. На что же ты жалуешься?

– Я не знал, – вздохнул я, крутя носовой платок в руках, как бы желая этим механическим действием успокоить свои чувства. – Я не знал, что это дойдёт до таких размеров, Гонория!..

– Как болотные сапоги? – перебила она. – Да, они действительно порядочных размеров, это верно!

И со звонким смехом она удалилась, оставив меня одного в молчаливом бессилии переживать гнев, какой когда-либо терзал долготерпеливую душу женатого человека.

Глава 6

Я сдержал своё слово. Я говорил с матерью Гонории, и прескучный вышел у нас разговор. Миссис Маггс была жидкая, с овечьим лицом, хлипкая старуха, которая людям, в первый раз её видевшим, казалась «такой приятной» вследствие не покидавшего её выражения любезной слабой улыбки; но у тех, кто знал её хорошо, как я, улыбка эта возбуждала отвращение и появлялось непреодолимое желание встряхнуть её хорошенько, чтобы она обрела подобие живого существа. Это была самая беспомощная тихая старуха, какую я когда-либо видел, с водянистыми голубыми глазами и дрожащими руками, которые постоянно были заняты, то расправляя складки её чёрного шёлкового платья, то подергивая кружевную косынку, которую она постоянно носила на плечах, или потрагивая свободно висевшие ленты её чепца. Эти руки обыкновенно утомляли меня: они ни минуты не были спокойны. Когда она готовила чай (что она часто делала и всегда делала дурно), они двигались над чайным прибором, подобно когтям птицы, роняя сахар и расплёскивая сливочник, пока всякое желание выпить чашку чая у меня не пропадало. Я говорил с ней потому, что пригрозил Гонории, что сделаю это (а было бы глупо пригрозить и не исполнить; даже дети подмечают это и презирают подобные угрозы). Я пришёл к ней нарочно с целью поговорить, о чём предупредил её запиской с пометкой «доверительно», которую послал со своим слугой в её дом, находившийся поблизости.

Время шло. Гонория делала приготовления к отъезду. Верхнее платье её было упаковано и отправлено в Шотландию; ружьё в футляре и охотничьи принадлежности были разложены в передней. Сама она не появлялась дома уже три или четыре дня, находясь с некой миссис Неткаф на реке, вблизи того места, где Бобби с длинными усами держал свою лодку-дом. Она написала мне, сообщая, что все они веселятся по-старому, и спрашивая (разумеется только для вида) – не надумаю ли я отбросить свои «предрассудки» и присоединиться к ним? Письмо это, которое я считал неделикатным ввиду наших домашних недоразумений, я не удостоил ответом; я был слишком поглощён моими огорчениями. Ребёнок, мой бедный сын, был уже отправлен к своей бабушке вместе с кормилицей и нянькой. Он был отослан во время одной из моих отлучек в Сити, и у меня с женой вышла серьёзная сцена по поводу малютки, когда в доме не стало более слышно его голоса. Я убедился тогда, что у Гонории был нрав, – не такой, как обыкновенно приписывают женщинам, который можно сравнить с летним порывом бури: глаза мечут молнии и в то же время льют слёзы, затем следует яркое солнечное сияние. Нет! Нрав Гонории выражался в замечательной способности насмешливо говорить пренеприятные вещи, которые выводили человека из терпения и совершенно сбивали с толку. Она хладнокровно бросала свои насмешливые замечания, остроумные эпиграммы! Я сознавал, что они были остроумны, и это тем больше раздражало меня. Что касается ума, то, повторяю, она была чу́дная женщина, просто замечательная! Она скакала повсюду (выражаясь метафорически) и ловила мимо мчавшуюся мысль под уздцы, как будто это была лошадь, тогда как другие с сомнением присматривались к ней из-за угла – так она на лету ловила свои сведения. Мужчины не способны к этому: им надо постепенно вырабатывать познания в своём медленном мозгу, тогда как умная женщина впитывает их как губка, по-видимому, безо всякого усилия. Итак раза два у нас с женой были жестокие схватки. Я краснел – она никогда не менялась в лице; я произносил проклятия – она делала мне насмешливый книксен; я держался за стул, чтобы не упасть на пол в изнеможении от негодования и дрожи, – она курила, спокойно развалившись на диване, и скалила зубы. Да! Я не могу назвать иначе то холодное и злое выражение, с каким она выставляла напоказ свои белые, блестящие зубы; это не было улыбкой. В то же время я так любил её; я знал, что она хорошая женщина, что трудно было найти равную ей во всём, что касалось чести и верности принципам. Измученный постоянными домашними недоразумениями и ссорами я решил обратиться к миссис Маггс, хотя я заранее инстинктивно чувствовал, что делал это от отчаяния и это не принесёт мне ни пользы, ни облегчения. Когда я пришёл, я застал старую женщину в более чем обыкновенно нервном настроении. Она, ковыляя, вышла встретить меня на пороге гостиной с более обыкновенного выраженной приветливой улыбкой, которую я ненавидел.

– Милый мой Вильям! – бормотала она, и руки её двигались передо мной, как руки балаганного магнетизёра. – Это так любезно с вашей стороны придти повидаться со мной, так любезно и так мило! – Она остановилась и глубоко вздохнула. Она часто делала это, так как постоянно подозревала у себя порок сердца. – Милый малютка здоров и так счастлив у себя наверху! Джорджи приходит к нему, сидит с ним на полу и даёт ему играть своей косой; он так дергает её, – при этом глаза её заметно увлажнились, – что я говорю, у неё к свадьбе не останется волос на голове. Милая девочка! Вы слышали о Ричмуре?

– Да, такая блестящая партия, и он такой прекрасный человек; не очень сообщительный, но он настоящий джентльмен. И он тоже играет с малюткой; не правда ли, это очень мило с его стороны? Он постоянно ходит наверх вместе с Джорджией, и я слышу, как они вместе хохочут, голубчики мои! Это так мило с его стороны, знаете ли, что он мужчина и любит ходить в детскую; ему там, должно быть, скучно – нет ни газет, ничего, и он не может курить, то есть он не хочет, потому что там Джорджи, кроме того, дым был бы вреден малютке для глаз.

Она опять остановилась, чтобы вздохнуть, приложив руку к груди, между тем как я силился вежливо улыбаться. (Я вынужден был делать это, потому что она считала всякого, кто не улыбался, или больным или грубияном, а я не желал казаться ни тем, ни другим.)

– Да, малютка – истинное сокровище, – продолжала она жалобно-восторженным тоном, – истинное сокровище; все около него заняты, и он такой душка! Я так рада, что вы предоставили нам заботиться о нём, пока Гонории нет дома.

– Я именно по поводу Гонории и пришёл поговорить с вами, – сказал я, прочищая горло и избегая её движущихся пальцев, которые, по-видимому, могли вызвать любимую болезнь Гонории – «судороги». – Мне очень грустно сообщить вам, что между нами произошло маленькое разногласие…

– О, Боже мой! – пробормотала миссис Маггс, нервно принимаясь за чайный прибор, который как всегда стоял готовым на столе, и начиная греметь чашками и блюдечками. – О, Боже мой, Вильям! Не говорите этого! Вы сами знаете, дорогой Вильям, невозможно, чтобы в семейной жизни всегда было яркое солнце. Когда мистер Маггс был жив – ах, кажется только вчера я его схоронила (на самом деле со смерти его прошло уже восемнадцать лет), – у нас часто бывали с ним ссоры по поводу разных вещей, особенно из-за синих галстуков! Я не могла видеть синего галстука, а он как нарочно надевал его в воскресенье! Как жаль, что ссоры у нас бывали по воскресеньям и мы проводили этот день так… так не по-христиански! Конечно, я была виновата в этом так же, как и он; оба были неправы, и это всегда так бывает у женатых людей, любезнейший Вильям: всегда оба бывают виноваты; никогда не бывает вина с чьей-нибудь одной стороны и не может быть. Что делать, приходится терпеть и сносить…

Она с шумом уронила сахарные щипцы и продолжала говорить ни к чему не идущие пустяки.

– Да я знаю, знаю всё это, – сказал я, делая отчаянное усилие быть терпеливым с этой трепещущей, бледной, кисейной женщиной, которая постоянно готова была растаять в слезах. – Но наше положение очень серьёзно и становится серьёзнее с каждым днём. Видите ли, когда человек женится, он хочет иметь семейную обстановку…

– О, милый Вильям, я уверена, что у вас есть такая обстановка, – завздыхала миссис Маггс, устремляя на меня с упрёком свои слабые глаза. – Вы не можете пожаловаться, что у вас её нет, – нет, не можете, любезнейший Вильям. У вас есть прекрасная обстановка! Одни ковры стоят целое состояние; а занавеси в гостиной, – они так хороши, что годились бы для придворных тренов, положительно так, Вильям! Все чистого шелка, вышитые выпуклыми цветами! Я даже представить себе не могу ничего лучшего! Я помню, когда это зеркало над камином было куплено у Сальвиати, – цельное венецианское стекло! Я целые ночи не спала, думая о нём, и сама пошла посмотреть, как его ставили на место: я боялась, чтобы его не разбили; оно стоило так дорого! Нет, у вас много прекрасных вещей в доме, Вильям, – как вы можете жаловаться, что у вас нет обстановки!

Я начинал терять терпение.

– Простите меня, милостивая государыня, – проговорил я несколько раздражённо: – вы, конечно, не думаете, что мебель составляет семейную обстановку! Занавески в гостиной не могут исцелить моего горя; венецианское зеркало не поможет мне выйти из затруднения! – Голос мой всё повышался от волнения. – Я не могу жить с одними стульями и столами, не правда ли? Я не могу сделать своим другом и поверенным какой-нибудь ковёр! Повторяю вам, когда человек женится, он хочет иметь свой домашний очаг; когда я женился на вашей дочери, я тоже искал этого и не нашёл!

– Вы не нашли этого, Вильям? – слабо проговорила она, приближаясь ко мне с чашкой слабого, непомерно сладкого чая, какой она всегда делала. – Может ли это быть? Неужели Гонория…

Трагическим жестом я отодвинул чашку, и долго сдерживаемые эмоции наконец вырвались наружу.

– Гонория не женщина! – воскликнул я резко. – Во всяком случае, не вполне женщина! Она полумужчина! Она какое-то недоразумение, ошибка природы! – Я захохотал как безумный. – Её надо показывать как диковинку в каком-нибудь музее!

Тёща моя перепугалась. Эта бедная слабая женщина вернулась нетвёрдыми шагами к своему чайному прибору, поставила на место отвергнутую мною чашку и, нервно обдёргивая свой кружевной шарф на плечах, проговорила:

– Не надо, Вильям, не надо! Пожалуйста, не будьте так ужасны! Вы испугали меня! Вы сами не знаете, что говорите, Вильям! Вы чего-нибудь выпили в Сити. Пожалуйста, не обижайтесь, Вильям. Не хотите ли вы содовой воды?

Я уже говорил, что люди, знавшие миссис Маггс, по временам испытывали желание прибить её. Это случилось теперь и со мной. С величайшим затруднением воздержался я от желания пришибить её на месте; я сделал отчаянное усилие, чтобы казаться спокойным, и ограничился тем, что наказал её презрением, какого она вполне заслуживала.

– В некотором отношении вы очень похожи на вашу дочь, – сказал я. – Когда вы видите несчастного человека, страдающего душевными муками, не поддающимися описанию, вы обе думаете, что он пьян! Замечательная симпатия!

Она поправила дрожащей рукой свои седые волосы и улыбнулась своей хронической улыбкой.

– Мне очень жаль, что вы страдаете, Вильям, очень жаль; но не надо говорить так грубо, милый мой. Расскажите мне, в чём дело. Гонория кокетничает с Бобби?

– Нет, – отвечал я с гордостью. – Это единственное, в чём я не могу упрекнуть её. Она никогда ни с кем не кокетничает. Я должен заступиться за неё. У неё сильно развито чувство чести. Она неповинна ни в каком женском кокетстве или мелком тщеславии. Хотя она красива, но не тщеславится этим. Она хорошая, честная женщина. Но… но ей никогда бы не следовало выходить замуж. Она не годится для этого!

– Не годится, – пробормотала миссис Маггс. – О, Вильям, как вы жестоки! Не годится! Как можете вы говорить такие вещи?

– Я могу говорить, потому что я в этом убедился, – возразил я резко. – Повторяю, она не годится для семейной жизни. Ей следовало бы оставаться одинокой и вести своё бесполое существование как умеет. Она отлично справилась бы с этим. Но как жена она не на своём месте; как мать она ещё больше не на месте. Женщина, которая курит, играет на скачках, стреляет – едва ли способна принять на себя будничные заботы о ребёнке; женщина, прославленная как знаменитый охотник за зверем и дичью, едва ли может унизиться (я с горечью подчеркнул это слово) до брака.

Именно потому, что я считаю положение чрезвычайно серьёзным – настолько серьёзным, что оно может привести к нашей разлуке, – я и пришёл к вам, миссис Маггс, чтобы просить вас поговорить с Гонорией спокойно, убедить её, показать ей, как мало её поведение содействует моему счастью, а также – насколько она делает себя смешной в глазах тех, кто не знает её так хорошо, как мы с вами. Совет матери может иметь успех там, где советы мужа бесполезны.

Я говорил так серьёзно, что глаза моей тёщи увлажнились на этот раз неподдельными слезами, и она вынула маленький кружевной платочек, чтобы удержать их поток.

– Это бесполезно, Вильям, – всхлипывала она: – мне бесполезно говорить с Гонорией! Она ни минуты не будет слушать; она никогда не слушалась, когда была ещё ребёнком, а теперь она замужняя женщина, она скажет, что не моё дело вмешиваться. Я всегда говорила ей, что не хорошо курить и ходить на охоту с этой миссис Стерлинг – это такая низкая женщина, – но она только смеялась надо мной. Она привыкла надо всем смеяться. Но она очень умная, Вильям, вы это знаете. Профессор Моддлькомс, который был здесь недавно вечером, говорил, что она самая замечательная женщина из всех, каких он видел. Так она всё схватывает, и такая память! Вам не следует обращать внимания, Вильям, решительно не следует на то, что она курит и прочее. Я думаю, что она не может отвыкнуть. И знаете, в некоторых газетах писали, что это очень успокаивает нервы. Ведь вы сами курите, друг мой?

– Курил когда-то, – ответил я с грустью. – Теперь бросил. Гонория внушила мне положительное отвращение к табаку!

– Ах, как это жаль, – и миссис Маггс опять задвигала своими беспокойными руками. – Но, может быть, через некоторое время опять привыкнете. Во всяком случае, не поручайте мне говорить с Гонорией, Вильям! Я, знаете, решительно не могу. Сердце моё так слабо, – я просто умру от нервного возбуждения. Вы уладите ваши маленькие домашние недоразумения, – опять хроническая улыбка, – между собой; постороннее вмешательство обыкновенно ни к чему не ведёт. Как! вы уж уходите? – Я встал, огорчённый, и теперь направлялся к двери. – Не хотите ли прежде взглянуть на малютку? Он такой душка! Взгляните на него.

Я колебался, но в сердце у меня шевельнулась родительская жилка. Во всяком случае, ведь это мой сын и мне бы хотелось, чтобы он немного знал меня.

– Да, я бы хотел взглянуть на него, – быстро проговорил я.

Миссис Маггс заволновалась от удовольствия. Она отворила дверь и покричала наверх:

– Джорджи! Джорджи!

– Я! – ответил ясный девичий голосок.

– Принеси сюда малютку. Вильям здесь и хочет видеть его.

Минуты через две Джорджи вошла, неся на руках моего мальчика, чистого и свежего как розан. Он не кричал и не сердился, как бывало прежде; широкая улыбка собирала во множество складочек его маленькое личико, и он доверчиво и бесстрашно глядел своими большими, круглыми голубыми глазами. Очевидно было, что ребёнок совершенно счастлив, и я сразу понял, кому он обязан этим.

– Благодарю вас, Джорджи, – просто сказал я, пожимая ей руку.

– За что? – спросила она, смеясь.

– За то, что вы так заботитесь о нём.

– Пустяки! – Она положила его на ковёр, где он тотчас же поймал свой шерстяной башмачок и потащил его в рот. – Он не требует почти никаких забот; он такой спокойный. Я думаю, можно бы обойтись и одной кормилицей. Вы не будете против того, чтобы отпустить няньку?

– Ничуть, – отвечал я. – Делайте, как находите лучше.

Она села и, взглянув на свою мать, улыбнулась.

– Дайте мне чаю, мама милая, – сказала она. – Вы пили чай, Вильям?

– Нет.

– Выпейте теперь со мной за компанию.

Спрыгнув со своего места, она с сомнением заглянула в свежую чашку, которую наливала для меня миссис Маггс, и покачала головкой с шутливым протестом.

– Слишком слабо, мама. Вильям любит чай покрепче. Позвольте, я прибавлю ещё чая в чайник.

– Там много чая, Джорджи, – начала её мать жалобно, – только почему-то он не расходится как следует. Я не знаю, отчего это, но нынче чай стал вдвое хуже, хоть его рекламируют на всех стенах. В мои молодые годы это была роскошь.

– Да, мама, – засмеялась Джорджи, которая тем временем занималась с чайником и теперь подала мне чашку прекрасного, ароматного чая, – а теперь это необходимая потребность. Тем хуже, говорят умные люди, для нас и для наших нервов. О, милый! – это было обращено к моему маленькому сыну, который радовался, найдя на ковре маленький блестящий гвоздик и старался ткнуть им себе в глаз. – Разве можно детям играть такой дрянью? Тётя не любит этого. Видишь! – С комичной гримасой отвращения она выбросила гвоздик за окно. Подражая ей, ребёнок также выражал знаками своё отвращение к исчезнувшей вещи, которая только что его так радовала. Это было так забавно, что Джорджи рассмеялась. Заражаясь от неё, я также смеялся от души, но несколько нервно, – так странно было мне самому моё чувство. Я вам говорю, пусть практический век толкует что хочет, а у человека есть сердце; он вовсе, не машина из дерева и железа. Я сознавал смягчающее чувство успокоения в присутствии Джорджи, – маленькой Джорджи, которую прежде я едва замечал, этой «замарашки», которая представляла теперь картину нежного целомудрия и скромности, в своём красивом белом батистовом платье с маленьким пучком фиалок и маргариток, пришпиленным у пояса. Я пил свой чай маленькими глотками, любуясь на неё. Миссис Маггс лениво развалилась в кресле и вздыхала с намёком на больное сердце.

– Вильям сокрушается, – начала она, глядя на меня с выражением тихой недоверчивой грусти. – Джорджи, Вильям сокрушается по поводу Гонории.

– В самом деле? – сказала Джорджи, быстро взглянув. – Вы, верно, не хотите, чтобы она ехала к миссис Стерлинг?

– Не хочу, – сказал я с ударением. – Я уверен, Джорджи, что вы понимаете…

Джорджи утвердительно кивнула.

– Да, понимаю, – сказала она тотчас же. – Но боюсь, что об этом напрасно с ней спорить, Вильям. Она всё равно поедет. Её ничем не переубедишь. Я говорила с ней об этом.

– Говорили? Это очень любезно с вашей стороны, – сказал я. Потом после некоторого молчания прибавил: – Вы всегда были доброй девушкой, Джорджи. Ричмур счастливый человек!

Она улыбнулась, и щёки её покрылись ярким румянцем.

– Я тоже счастлива, – скромно ответила она. – Вы не можете себе представить, какой он прекрасный человек.

– Я уверен в этом!..

После некоторого колебания я спросил с отчаянием:

– Так вы думаете, что на этот раз лучше предоставить Гонории делать то, что она хочет, Джорджи?

– Боюсь что так. И она сочувственно взглянула на меня. – Видите ли, когда она будет вне дома, она может лучше одуматься. Может быть даже, ей надоедят эти вульгарные охотники мужчины и женщины, она соскучится по дому, вам и малютке. Это было бы так хорошо!

– Да, правда, – отвечал я с неуверенностью, – если бы это могло быть так. Но этому не бывать!

– Подождите, увидите, – отвечала уверенно Джорджи. – Во всяком случае, у Гонории доброе сердце. Она может быть очень приятна, когда захочет. И если вы не будете противоречить ей теперь, мысли её могут совсем измениться. Я считаю это очень возможным. Это было бы так естественно. Потому что она, во всяком случае, бросит когда-нибудь своё увлечение спортом. Это не может быть продолжительно.

– Конечно, не может быть продолжительно! – заявила миссис Маггс, открывая глаза, которые до сих пор были закрыты в безмолвной покорности. – Ни одна женщина не может охотиться всю жизнь, любезный Вильям. Она состарится; ей нужен будет покой…

– А я должен ждать, пока она состарится, – вы это хотите сказать? – проговорил я, стараясь насильно улыбнуться. – Что ж, подождём! Но я боюсь, что с годами она не перестанет курить! Во всяком случае, я не буду больше тревожить вас моими огорчениями. До свидания, Джорджи!

– До свидания! – Она протянула мне руку. Когда я взял её, она прошептала: – Мне так грустно всё это, Вильям; грустно за вас!

– Я знаю, – отвечал я тем же тихим голосом и пожал её нежные маленькие пальчики. – Ничего; у каждого есть своё горе; почему же я должен составлять исключение? Прощай, маленький!

Это относилось к моему сыну, который теперь молча радовался, занятый музыкальным ящиком.

– Я думаю, он закричит, если я возьму его?

– О, нет, сказала Джорджи, – он никого не боится. Попробуйте!

Я осторожно поднял его на руки. Сначала он как-то серьёзно и вопросительно уставился на меня. Потом он с восторгом начал хлопать меня по щекам и, когда я опять посадил его на пол, он залился звонким смехом. Не могу сказать почему. Я вообще не берусь объяснять, что происходит в душе ребёнка. Знаю только, что это был очень добродушный ребёнок и что добродушие его никогда не обнаруживалось под материнским кровом. Миссис Маггс, прощаясь со мной, выказала много радушия.

– Пожалуйста, приходите посидеть с нами, любезнейший Вильям, вечерком, каждый раз как почувствуете себя одиноким, – грустно упрашивала она: – может быть, вы устроитесь так, чтобы поехать с нами в Кромер. Мы поедем туда для перемены воздуха, – это будет так хорошо для малютки. Мы были бы так рады, если бы вы тоже поехали. Вероятно, вы захотите повидать ребёнка, особенно, когда вы лишены возможности видеть жену. Вы приедете, не правда ли, Вильям?

Я сказал, что подумаю об этом, и, поспешно проговорив ещё несколько слов на прощание, удалился. Никакой пользы не вышло из моего визита, думал я, затворяя за собой входную дверь, кроме разве того, что я повидался с Джорджи. В ней мелькал освежающий проблеск женственности, и я с удовольствием останавливался мысленно на её прекрасном образе. Я дошёл до своего дома и, по обыкновению, отпер его ключом, бывшим у меня в кармане. Внутренность дома имела пустынный вид; комнаты пропитались табачным запахом. Чувство отчаяния, потери и неудачи овладело мной, когда я остановился на минуту, глядя в полутёмную библиотеку, где я провёл так много одиноких вечеров. Какая надобность сидеть дома, решил я. Самое слово «дом» звучало насмешкой в моём положении. Я сделал то, что делает всякий, кто находит свою жену недостаточно женственной и свою домашнюю обстановку неудовлетворительной. Я пошёл обедать в клуб и вернулся только тогда, когда пора было ложиться спать.

Глава 7

Август давно уже кончился. Сентябрь тоже близился к концу. Жена моя снова отличилась в ряду первостепенных спортсменов в Глин Руэче, а я провёл очень спокойные каникулы в Кромере с миссис Маггс и всем её семейством (семеро мальчиков и девочек, не считая Гонории). За это время я старался подружиться с моим маленьким сыном. Теперь летние каникулы кончились; все возвращались в город; вернулся и я в числе других. Жена писала мне время от времени, по большей части открытые письма, и я отвечал ей тем же дешёвым и удобным способом, не оставляющим места для романтических излияний. У неё не было чувствительности; у меня же хотя и была сентиментальная жилка, но я воздерживался от её проявлений. Она возвращалась домой. Она известила о своём намерении прибыть вечером такого-то дня, прося меня не давать себе труда встречать её на станции. Я не дал себе этого труда. Джорджи хлопотала в нашем доме; миссис Маггс также, приготовляя его и приводя в порядок к прибытию хозяйки. Всё было уже готово и по местам, за исключением ребёнка, который продолжал оставаться со своими молодыми тётками и дядями в доме бабушки. Назначенный вечер наступил, и я сидел у окна библиотеки, смотря на улицу и поджидая прибытия моей жены. Я приготовился встретить её как любящий муж. Я решил, что мы будем говорить о наших разногласиях спокойно и дружелюбно, и если она не может или не хочет отказаться от своих мужских привычек из любви и уважения ко мне, тогда я со всей деликатностью предложу ей разойтись по обоюдному согласию. Я надеялся, что до этого не дойдёт; но я положительно решил, что не стану более терпеть её мужских замашек. Мне было нестерпимо читать отчёты о её подвигах, появлявшиеся время от времени в модных журналах. Я от души желал бы поколотить тех репортёров, которые описывали её как «известную наездницу миссис Гетвелл-Трибкин», как «неустрашимую миссис Гетвелл-Трибкин» и так далее, в особенности же, когда в заключение этих описаний насмешливо прибавлялись восклицания вроде: «Браво, Гонория!», или: «Отличились, миссис Гетвелл-Трибкин!» Вся кровь моя кипела негодованием, когда я встречал её имя вперемежку с модными театральными знаменитостями. Но мог ли я жаловаться? Она сама давала повод к этому; её поведение провоцировало это, и если описывали её платья, рассуждали о её наружности, критиковали её носки, как будто она была лошадь, выставленная для продажи в Тетерсале, – это была её вина, во всяком случае, не моя. Всё это мне надоело, и я твёрдо и окончательно решил, что не желаю быть известным, только как муж миссис Гетвелл-Трибкин. Я мог иметь собственную индивидуальность. В обществе есть много слабых добродушных мужей, которые, чтобы не иметь постоянных ссор с жёнами, соглашаются играть смешную роль, подавляемые их женским высокомерием и жаждой превосходства. Я говорю этим жалким существам раз навсегда, что они делают прискорбную ошибку. Пусть они настоят на своём, как бы это трудно и неприятно ни было, и это будет лучше для них впоследствии. Свет никогда не осудит человека, который откажется жить со своей женой, если она по уму и характеру является сама почти мужчиной.

Я сидел, как уже говорил, у окна в библиотеке, поджидая Гонорию, просматривал вечерние газеты и внимательно прислушивался к отдалённому стуку экипажных колёс. Наконец, я увидал как из-за угла показалась наёмная колясочка с хорошо известным мне ружейным футляром и дорожными принадлежностями. Через минуту я уже стоял у дверей; ещё через минуту Гонория вышла из экипажа и вошла в переднюю.

– Как живёшь? – воскликнула она громко, когда я подошёл, чтобы приветствовать её. (Понятно, что я не сделал неразумной попытки поцеловать её.) – Смотришься очень хорошо! Вот, Симонс, – обращаясь к слуге, – возьми все эти вещи и отнеси наверх. А тебе полкроны за езду – получай!

Она бросила монету и прошла в библиотеку твёрдой, несколько тяжёлой походкой. Я следовал за ней в грустном молчании, так как я с первого взгляда заметил, что она совсем коротко обстригла себе волосы. Эти прекрасные светло-каштановые косы, которыми я прежде восхищался, теперь исчезли.

– Я вижу, ты обрезала волосы, Гонория, – сказал я, глядя на то, как она стояла предо мной, высокая и мужественная, как гвардейский гренадёр, в застёгнутом пальто-ульстере и охотничьей шапке. – Как это не хорошо.

– Ты находишь? Я – нет! Она сняла свою шапку и обнаружила массу мелких завитков на всей голове как у мальчика. – Так гораздо прохладнее и меньше хлопот.

Расстегнув свой ульстер, она сняла его. Великое небо! Какой необыкновенный костюм оказался на ней! Я не верил своим глазам: неужели это были шаровары? Настоящие шаровары? Да, несомненно так! А поверх них широкая блуза и коротенькая, очень коротенькая юбочка. Я смотрел на неё, в изумлении раскрыв рот, и несколько минут не мог ничего выговорить.

– Мой охотничий костюм, – пояснила она весело. – В нём так удобно путешествовать, и никто его не видит под моим ульстером.

– А тебе не хотелось бы, чтобы видели, Гонория? – холодно спросил я.

– Нет, я думаю, это всё равно, – проговорила она, смеясь и взъерошивая одной рукой свои волосы. – Так я говорю, Вилли, ты смотришься очень хорошо. Приятно провёл время в Кромере? Рад меня видеть опять?

– Разумеется, Гонория, – отвечал я всё тем же спокойным, невозмутимым тоном, – я рад видеть тебя, но… да мы ещё успеем после поговорить об этом. Я думаю, ужин готов. Не хочешь ли ты переодеться и снять свои… – Я указал на её шаровары с несколько насмешливым выражением. Она покраснела. Должно быть, мой взгляд сконфузил её. Но через минуту как будто какой-то упрямый бес вселился в неё.

– Нет; какая надобность переодеваться, – столько хлопот, – отвечала она. – К тому же я голодна как охотник. Я буду ужинать так, как есть. Так, знаешь ли, очень удобно.

– Гонория! – проговорил я с отчаянной вежливостью. – Пожалуйста, извини меня, но я отказываюсь, решительно отказываюсь сидеть с тобой за столом, когда ты в таком костюме! Неужели ты хочешь, чтобы прислуга смеялась над тобой во время ужина?

– Они могут смеяться, если хотят, – невозмутимо возразила она, – их смех не может меня обидеть, уверяю тебя!

– Гонория! – Я продолжал говорить любезно, но серьёзно. – Ты очень обяжешь меня, если снимешь этот свой мужской костюм и оденешься как прилично даме.

Она взглянула на меня, рассмеялась, и глаза её заблестели.

– Нет, я не буду переодеваться! – решительно сказала она.

Я поклонился, потом спокойно повернулся и вышел из комнаты – и не только из комнаты, но и из дома. Я пошёл в клуб и поужинал там, – нужно ли говорить, что без всякого удовольствия и не имея охоты разговаривать ни с кем из моих друзей. Я думаю, они заметили, что я серьёзно расстроен, и оставили меня одного; я мог свободно обдумать своё дальнейшее поведение. Я вернулся домой поздно и ушёл в свою комнату, так что я увидал Гонорию только на следующее утро, когда она сошла к завтраку в своей жилетке, которая так удивила меня в вечер после нашей свадьбы. Я внимательно посмотрел на неё. Кожа её, подвергавшаяся в последнее время действию солнца и ветра, стала шершавой и грубой; глаза обрели жёсткое и безразличное выражение, руки, как я увидал, когда она наливала чай, были красны, с выступившими венами, как у мужчины, привычного ко всяким переменам погоды. Я с величайшим сожалением убеждался, что от красоты её скоро останутся только следы, что она может вскоре стать даже положительно некрасивой, если будет продолжать вести свой мужской образ жизни. Она первая начала разговор.

– Что, твоя злость прошла, Вилли? Знаешь ли ты, что ты становишься настоящим демоном?

– В самом деле? – сказал я терпеливо. – Я очень сожалею об этом, Гонория. Меня всегда считали добродушным простаком. Но в последнее время многое меня тревожило, и я думаю, ты знаешь причину моих тревог.

– Да, – отвечала она равнодушно, подавая мне хлеб и беря себе, – я знаю. Но я всё устроила. Я ни над чем долго не задумываюсь. Коротко и ясно – мы должны расстаться. Мы не можем идти вместе, – вёсла не будут дружно грести, и лодка опрокинется. Это не трудно сделать. Надо только составить договор, как при сдаче квартиры, подписать его при свидетелях, и мы разойдёмся дружелюбно, безо всякого шума. Это даст мне свободу разъезжать и читать лекции.

– Читать лекции! – повторил я, забывая на минуту собственные огорчения под влиянием изумления при этом известии. – Ты хочешь читать лекции, Гонория? – Несмотря на моё желание быть любезным, я чувствовал, что в голосе моём звучит насмешка. – О чём это, скажи пожалуйста? О политике или о трезвости? Так ты хочешь сделаться публичной чтицей с эстрады?

– Одинаково хорошо быть публичной чтицей, как и публичным чтецом, – возразила она вызывающим тоном. – У меня хороший голос – лучше, чем у многих мужчин, – и у меня есть много, что сказать. Я встретила в Глин Руэче некоего мистера Шарпа; он агент этого рода вещей. Он устроил много чтений и здесь, и в Америке. Согласился взять и меня. Хорошие условия. Он уверен, что я сделаю хорошие сборы. Все расходы его, так что тебе нечего беспокоиться о назначении моего содержания, – разве только ты сам пожелаешь для формы. Но я легко могу сама обеспечить своё существование.

– Слышал он, как ты читаешь? – спросил я, оставляя без внимания последнее её заявление. – Ознакомился он с твоими способностями по этой части?

Она улыбнулась широкой улыбкой.

– Отчасти. Я представила им всем образчик моего искусства в Глин Руэче: я читала о мужчине – я думала, Шарп лопнет от смеха. Он очень забавен. Но, во всяком случае, он человек первого сорта! Я подписала с ним условие, прежде чем уехала оттуда.

– Не посоветовавшись со мной? – сказал я холодно. – Ты поступила очень любезно как жена, Гонория!

– Какой вздор! – проговорила она с живостью. – Нынче жёны не советуются с мужьями – это устарело. Муж и жена ведут свои дела независимо. Кроме того, я знала, что ты будешь всячески возражать.

– А, ты знала это! – Я пристально посмотрел на неё. – В таком случае, Гонория, может быть, лучше сделать, как ты говоришь, и разойтись, по крайней мере на время. Но ты не подумала о ребёнке. С кем он останется – с тобой или со мной?

– Боже мой! Конечно с тобой, – возразила она с жаром. – Не могу же я разъезжать по стране с таким рёвой! Я думаю, он совсем оглушил маму.

– Нет, – сказал я. – Он не «ревел», как ты выражаешься, с тех пор как лишился твоих нежных материнских забот, Гонория!

Я произнёс слова «нежных материнских забот» с заметным и несколько насмешливым ударением. Она взглянула на меня, и её полные губы сложились в презрительную гримасу.

– Видишь ли, Вильям Трибкин, – проговорила она. – Ты медленная повозка! Вот ты что такое: медленная повозка самого средневекового образца! Колёса твои требуют смазки. Ты очень много времени тратишь на дорогу, и ты говоришь очень много старого сентиментального вздора, а я никогда не могла переносить сентиментальный вздор. Я ненавижу его и ненавижу также туманности, а ты очень туманен! Ты хочешь, чтобы я была смиренная, благодарю-вас-незачто-покорная-слуга-вам-преданная – такого рода женщина, которая таскалась бы по дому с ребёнком, пришитым к её платью, и носила его целые дни на руках; ты хочешь играть роль тирана и повелителя, не так ли? Но этому не бывать! По крайней мере со мной! Ты видишь во мне свободную женщину, а не рабыню шестнадцатого века! Я сложена не хуже тебя; мозги у меня значительно лучше; я способна сделать блестящую карьеру во всякой профессии, какую захочу избрать; а ты был и всегда будешь только полезным ничтожеством! Ты будешь…

– Остановись, Гонория, довольно! – сказал я решительным тоном, вставая из-за стола. – Тебе незачем выходить из себя и оскорблять меня – избавь себя от этого труда. Хотя я и только «полезное ничтожество», но я настолько мужчина, чтобы презирать вульгарную известность; а ты, хотя твоё поведение не женственно, всё-таки ты настолько женщина, чтобы искать и жадно ловить это сомнительное отличие. Я, как ты изящно выразилась, медленная повозка; моё понятие о женственности действительно весьма старосветское. Но я не хочу играть роль «тирана», я желаю чувствовать себя в роли верного любовника и преданного мужа, и этой чести я, к несчастью, лишён! Женитьба наша была ошибкой; нам остаётся только как можно лучше выйти из этого положения. Ты хочешь идти своим путём, а этот путь отличен от моего. Так как ты не хочешь уступить мне, а я ещё не настолько забыл, что я мужчина, чтобы подчиниться тебе, то из этого следует, что мы должны разойтись; будем надеяться – по крайней мере я буду надеяться, – что ненадолго. Ты можешь положиться на то, что я честно сохраню ту верность тебе, в какой клялся при нашей свадьбе; а я, – тут я остановился, затем продолжил серьёзно: – я не буду оскорблять тебя, требуя от тебя того же.

Я опять остановился. Она молчала, только вынула из бокового кармана свой портсигар, закурила папиросу и задумчиво дымила.

– Мы живём в передовой век, Гонория, – продолжал я взволнованно, – который производит несчётное число «передовых» женщин и мужчин. Но я прошу тебя поверить, если можешь, что рыцарство ещё не совсем исчезло, что осталось ещё некоторое количество настоящих джентльменов, к числу которых я думаю, что скромно могу причислить и себя, человека, правда, слабохарактерного и не очень далёкого, который, однако же, предпочтёт скорее вести одинокую и безотрадную жизнь, нежели помешать твоему счастью или испортить то, что ты считаешь блестящими надеждами твоей независимой карьеры. Ты никогда не считала себя ни в чём подчинённой мне, – это было бы слишком «отсталым» понятием для такой передовой интеллигентной женщины, как ты (она выпускала дым от папиросы маленькими красивыми колечками), так что мне нет надобности говорить тебе: «Будь свободна!» Ты и так свободна, всегда была свободна и, без сомнения, будешь. Но есть разного рода свобода. Одна – ничем не сдержанная и распущенная, какой пользуются столичные молодые люди, брошенные на произвол судьбы своими родителями (и это, по-видимому, та свобода, какой ты желаешь); другая же есть тот мирный простор, который ограничен заботами и попечениями тех, кто любит нас больше себя самих; другая – и это есть истинная свобода женщины – свобода жены охранять, утешать и направлять к высшим целям жизнь своего мужа. Только благодаря женской любви человек совершает свой благородный труд. Верь мне! Благодаря женской любви, говорю я, а не оппозиции! Но я должен извиниться, что говорю опять «сентиментальный вздор». Решено, что мы в настоящее время расходимся. Я приглашу для совершения формальностей своего адвоката сегодня же вечером. Половина каждого гроша, какой я имею или приобрету, будет твоей, как и должно быть; дом этот, который я освобожу по возможности скоро, будет также к твоим услугам. И я надеюсь, Гонория, – здесь я прочистил горло от нежелательной хрипоты, – я надеюсь, что такое положение, хоть оно и представляется необходимым теперь, не будет слишком продолжительно. Я буду горд и счастлив, когда наступит тот день, когда мы с женой опять встретимся и будем жить вместе в том полном согласии, которого я так искренне желаю!

Я замолчал. Она смотрела сквозь облако табачного дыма, окружавшего её голову, и в глазах её была некоторая мягкость, делавшая их в эту минуту ещё красивее. Вынув папиросу изо рта, она стряхнула с неё пепел в тарелку.

– Ты превосходный человек, Вилль, сказала она, – просто первый сорт, только немного отстал! – Она протянула мне руку, которую я пожал от души. – Видишь ли, вот что я тебе скажу! Я кончу свои лекции, и если ты после того пожелаешь, чтобы я опять была с тобой, я вернусь – честное слово!

Я вздохнул, оставил её руку и вышел. Я не решался так далеко заглядывать в будущее, не хотел останавливаться на мысли о том, пожелаю ли я, чтобы она опять была со мной тогда. В настоящее же время мы были совершенно согласны в одном – что теперь нам следует разойтись. В несколько дней дело было окончательно улажено, к отчаянию миссис Маггс, которая проливала обильные слёзы, услыхав об этом, и по какой-то таинственной причине, известной только ей одной, упрямо звала моего сына «бедным сироткой». Джорджи говорила мало, но, несомненно, много об этом думала и молча выражала мне своё нежное сочувствие.

Жена моя отправилась в какой-то большой мануфактурный центр в провинции, где должна была начать ряд своих чтений. Дом наш был сдан на год внаймы (стараниями Гонории – она была удивительно деловитая женщина); ребёнок оставался на попечении бабушки, а я нанял помещение в меблированных комнатах и зажил невесёлой, однообразной жизнью холостяка.

Глава 8

Философ-циник и самодовольный эпикуреец, пожалуй, готовы будут поздравить меня с тем, что я так легко и удобно освободился от моей жены. Современные Диогены литературного клуба могут восклицать: «Счастливый человек!», и Соломоны девятнадцатого века из Гайд-Парка и Пикадилли могут говорить про себя, читая эти страницы: «Нет ничего лучше при данных обстоятельствах для человека, как есть, пить и веселиться до конца жизни; всё же остальное суета!» Но, говоря правду, положение моё было вовсе незавидное. Одинокая жизнь в меблированных комнатах не доставляла мне никакого удовольствия, так как для меня прошли уже те годы, когда сходить в театр было величайшим удовольствием в жизни; но, с другой стороны, я не дошёл ещё до такого старческого чревоугодия, когда иметь хороший обед и пить доброе вино, пока нос не покраснеет и не станет лосниться, представляется главной целью человеческого честолюбия. Я был очень одинок и очень тяготился своим одиночеством. Опрятная, благочестивая и почтенная женщина, которая убирала мои комнаты, была далеко не такая особа, к которой человек с наболевшей душой мог бы прибегнуть для разумного утешения; швейцар в моём клубе, чрезвычайно расположенный ко мне, казалось, жалел меня иногда, но я не мог выплакать моего горя на его груди с медными пуговицами. Правда, я часто бывал в доме моей тещи, видел прекрасную маленькую Джорджи и графа, её жениха, и с грустью любовался на их застенчивую любовь. Брал своего сына на руки и делал с ним небольшие прогулки и с удовольствием находил, что его воркованье становилось с каждым разом всё доверчивее, и что хотя болтовня его была ещё не понятна, он, очевидно, придавал ей приятное значение. Тем не менее я чувствовал себя одиноким и покинутым, и хотя я занимал своё свободное время чтением и старался по возможности освоиться со своим положением, я не мог считать себя счастливым. Жизнь, которую я мечтал наполнить, когда женился, казалось, оборвалась каким-то странным и нелепым образом; она была похожа на те розы, которые вследствие холодной росы или какой-нибудь болезни расцветают с половинчатыми лепестками и никогда не раскрываются полностью. Гонория долгое время пробыла в провинции; целых пять месяцев прошло с тех пор, как мы расстались, и февраль нового года подходил к концу. Я не получал за это время от неё никаких известий; не писала она также никому из своих домашних. Содержание её выплачивалось ей аккуратно через её банкиров, и, насколько я знал, ей жилось хорошо. Время от времени до меня доходили слухи об успехах лекций миссис Трибкин, но я, вообще, избегал заглядывать в газеты, в которых могло встретиться упоминание о её чтениях. Я держался в стороне от дешёвых скандалов, называемых из любезности журналами, чтобы не встретить её имя, насмешливо упомянутым в вульгарной заметке. Таким образом, я чувствовал, что жена моя почти умерла для меня или, по крайней мере, отправилась в чрезвычайно далёкое путешествие, из которого, казалось, она никогда не вернётся. Понятно, что я был просто поражён, когда однажды вечером, вернувшись из клуба, я нашёл письмо, адресованное мне крупным смелым почерком, который не мог принадлежать никому на свете, кроме Гонории. Я вскрыл его с каким-то жадным трепетом. Сожалела ли она о сделанном ею шаге, и не было ли это дружеским предложением вновь соединиться в радостях и горе? Из конверта выпала толстая карта; я поднял её, не глядя; глаза мои были устремлены на письмо – письмо моей жены ко мне, – в котором значилось следующее:

«Любезнейший Вильям, я покончила с провинцией и приезжаю в Лондон, чтобы прочесть лекцию в Принц-Голле на Пикадилли. Так как ты никогда не слыхал моего чтения, то прилагаю билет – кресло в пять шиллингов; надеюсь, тебе будет удобно! Это хорошее место, откуда ты будешь хорошо меня видеть. Как ты поживаешь? Надеюсь, первый сорт. Я никогда в жизни не чувствовала себя лучше. В середине марта я еду в Штаты; там меня уже начали рекламировать. Я совершенно затмила всех «свистящих женщин»! Не хочешь ли отобедать со мной в Гровеноре прежде моего отъезда? Если так, то зайди за кулисы, когда кончится чтение, чтобы известить меня.

Всегда твоя

Гонория Гетвелл-Трибкин».

Обедать с ней в Гровеноре! Она, кажется, совершенно забыла, что я её муж – её оставленный, покинутый муж! Это было письмо одного мужчины к другому, а она была моя жена – разъехавшаяся, но всё же жена. Обедать с ней в Гровеноре! Никогда! Ни за что! Дрожащими руками я вложил письмо опять в конверт и потом бросил взгляд на билет – «кресло в пять шиллингов». Праведное Небо! Я думал, что упаду без чувств на ковёр, – так велико было моё изумление и огорчение! Вот что я прочёл:

Принц-Голл Пикадилли

ЛЕКЦИЯ МИССИС ГОНОРИИ ГЕТВЕЛЛ-ТРИБКИН

Предмет: «О ЖЕЛАТЕЛЬНОСТИ МУЖСКОГО КОСТЮМА ДЛЯ ЖЕНЩИН»

Содержание:

1. Неудобство женской одежды вообще

2. Большие удобства, какими пользуются мужчины

3. Дешевизна, качество в прочность мужской одежды

4. Преимущества социального равенства

Лектор по надобности представит практические иллюстрации своей теории.

НАЧАЛО РОВНО В 8 ЧАСОВ ВЕЧЕРА

КРЕСЛО, 5 ш. ДЛЯ ОДНОЙ ПЕРСОНЫ.

Мужской костюм для женщин! Социальное равенство! Практические иллюстрации теории! О Боже! Я задыхался; я добрёл до кресла и упал в него, истощённый и подавленный изумлением. Идея «практических иллюстраций» особенно сбивала меня с толку. Я старался представить себе, что это означало, и не мог придумать. Я не мог представить себе, чтобы какая-нибудь «практическая иллюстрация» подобного предмета была возможна на публике. Будет ли у неё приготовлен на столе полный мужской костюм, и она будет брать одну вещь за другой и указывать на различные их достоинства? Будет ли она красноречиво описывать простоту мужской сорочки; быстроту надевания панталон; удобства жилета и грациозную лёгкость короткого пиджака? Будет ли она описывать, например, правильный способ надевания стоячего воротничка? Нет! Пусть она не пытается делать этого! Пусть она не коснётся этой главной причины мужских мучений! Мой собственный воротничок начал беспокоить меня, когда я подумал о нём, и поднялся до ушей. Полный дикой ярости, которая овладевает человеком, когда бельё беспокоит его, я бросился к зеркалу и несколько минут трудился, поправляя его, при чём лицо моё покрылось апоплексической краснотой, когда я старался расстегнуть петлю спереди и потом поправить пуговицу сзади. Будь он проклят! Наконец-то! Теперь воротничок был на месте; я вздохнул с облегчением, сел опять и впал в грустную задумчивость. Я не пойду обедать в Гровенор с моей чýдной женой (все говорят, что она чýдная женщина, и я не отрицаю этого), нет, не пойду! Но следует ли мне идти слушать её лекцию? Этот вопрос мучил меня теперь. Может быть, это будет благоразумно с моей стороны; может быть, моё присутствие вызовет сожаление о тех днях, которые когда-то были. Ах эти дни! Издалека те дни нам милы ныне! Это звучит как поэзия, и я вспомнил, где я слышал этот стих. Нежная дева лет пятидесяти пела его как-то вечером у миссис Маггс голосом, напоминавшим грошовый свисток, в который нечаянно попала капля воды. Расчувствовавшись, я повторял про себя этот куплет:

«Бродили мы у ручейка,

Журчавшего в долине.

Любили мы… Издалека

Те дни нам милы ныне!»

Ручейки могут журчать, в каких угодно долинах, но Гонория никогда не будет бродить около них, никогда! Она никогда не бродила и не будет бродить. Бродить и скитаться предстоит мне одному! Здесь я заметил, что мысли мои мешались. Встав, я положил письмо жены и билет в пять шиллингов в карман, решив больше не думать об этом. Но на самом деле я продолжал думать. Я думал так долго, что, наконец, не мог уже отделаться от этой мысли. «Предмет» этой ужасной диссертации – «о желательности мужского костюма для женщин» носился передо мной в воздухе. Я находил себя, с жадным любопытством глядевшим в окна портного, соображая, как тот или другой образчик мог бы подойти хорошенькой маленькой Джорджи, которая в июне этого года должна была стать графиней Ричмур. Потом я начал мечтать, как мне самому, жалкому и презренному представителю презренных мужчин, пойдут великолепные шёлковые материи и плюши, выставленные в окнах модных магазинов. Потому что, если женщинам так нравятся мужские костюмы, что они готовы носить их, то почему же, хотя бы в интересах торговли, не касаясь уже вопроса о контрасте, мужчинам не ходить в тренах и узких лифах? Всему суждено вывернуться наизнанку, решил я с грустью; очевидно, нашу планету столкнул с места какой-то демон беспорядка, и мы все вследствие этого стали эксцентричны и лишились рассудка. Во всяком случае, в моём мозгу проносился какой-то вихрь, и Бобби с длинными усами, по-видимому, знал это. Однажды я случайно встретился с ним. Он всё ещё был на реке, хотя была уже зима. Он расписывал и украшал внутренность своего дома-лодки какой-то эмалевой краской или чем-то в этом роде. Он больше обыкновенного казался похожим на героя грошового романа, и, разумеется, ему больше других были известны таланты Гонории как лектора.

– О, я бы непременно пошёл послушать её на вашем месте, – сказал он, медленно поднимая свои веки, что было его любимой уловкой, чтобы выказать длину своих ресниц и женскую нежность больших карих глаз. – Она ужасно умна, знаете ли; просто из ряда вон! Предмет её чтения также несомненно привлечёт публику. Если бы я не был теперь занят на реке, я бы тоже пошёл, непременно бы пошёл. Наверно, это будет очень забавно!

Бессмысленное животное! «Очень забавно!» Для меня? Думал ли он так на самом деле? Я думаю, что да. Он был совершенный идиот во всём, что не касалось его лодки, просто рыба! «Соскоблить с него чешую и сварить к обеду!» Эта нелепая, бессмысленная фраза опять зазвучала в моих ушах с такой же неотступной настойчивостью, как и в первый раз, когда она пришла мне в голову, и я поспешно и не особенно дружелюбно простился с ним. Уходя, он сказал мне, что я «завял», и мне показалось, что я заметил под его длинными усами улыбку насмешливого сострадания – улыбку, за которую я почувствовал к нему ещё большее презрение.

Наконец, после многих болезненных колебаний я решил присутствовать на лекции моей жены и после этого почувствовал некоторое облегчение. Я пробовал напустить на себя циническое равнодушие, что так легко удаётся некоторым людям, разочаровавшимся в своих жёнах. Но, к несчастью, я – мягкосердечный простак, и потребовалось бы слишком много времени, чтобы сделать из меня сухого и непреклонного делового человека. Я делал несколько попыток в этом направлении, которые так легко удавалось разбивать моему маленькому сыну одним ударом своего пухленького кулачка, одним звуком его замечательно несвязной болтовни на неизвестном языке. Но незачем останавливаться на этом; я знаю, что есть немало таких людей, как я, так что я не одинок в моём неразумии. Роковой вечер наконец наступил, и около половины восьмого я был так взволнован, что не мог спокойно идти в Пикадилли, не привлекая внимания прохожих своим несообразным поведением. Я чувствовал, что буду конвульсивно смеяться, жестикулировать и говорить сам с собой по дороге. Чтобы избежать неприятностей, я поехал в наёмном экипаже. Кстати будет упомянуть, что я говорил миссис Маггс и всем её домашним об этой лекции. Миссис Маггс плакала, Джорджи вздыхала; остальные члены семейства с усмешкой переглядывались между собой, но никто из них не хотел ехать со мной слушать красноречие Гонории. Предмет её лекции скорее пугал их, нежели привлекал. Я сказал так же Ричмуру. Он повёл плечами, был любезен по обыкновению, пожал мне руку с особенным жаром и сочувствием, но не сделал никакого замечания и не предложил поддержать меня в той пытке, какую я решился перенести. А это была действительно пытка для верного мужа – видеть, как его жена пользуется вульгарной известностью. Я от души сожалею о покинутых мужьях «профессиональных» красавиц и актрис любительниц; я могу понять их положение и глубоко им сочувствую! Я советую всем молодым людям, которые ещё не выбрали себе жены, не останавливать своего выбора на той, которая так или иначе выставляется пред публикой. Не женитесь на красавице, получившей приз за красоту; не берите Дульцинею из-за прилавка кабачка; не останавливайтесь на женщине, которая курит, играет на скачках, стреляет и предаётся всякому спорту, как сделал я в своём неведении; не отдавайте предпочтения женщине, изучающей анатомию и хирургию, которая знает названия каждой кости и мускула в вашем теле; короче, не женитесь ни на какой знаменитости, разве только она соединяется с бессознательной простотой, отличающей нежную женскую натуру, так же как истинного гения. Но незачем останавливаться и морализировать. Мне предстоит описывать страдания, которые я перенёс на этой незабываемой лекции «о желательности мужского костюма для женщин». Когда я подъехал к зданию Принц-Голла, я увидел многих мужчин и женщин, которые шли туда же. В числе последних я заметил несколько красивых бойких девушек того же типа, к которому принадлежала Гонория, когда я впервые с ней познакомился. Слышалось немало насмешек и хохота, особенно среди небрежно одетых, растрёпанных господ, которые, как после оказалось, были репортёрами из разных газет.

Был ли в числе их представитель «Daily Telegraph»? Не могу сказать наверное, но думаю, что был. Я не могу представить себе ни одного уголка на земле, в воздухе или в океане, где этот чрезвычайно отзывчивый орган не был бы представлен.

Я не мог найти своё кресло, но скромный молодой человек в поношенном платье и старых перчатках пришёл мне на помощь, взял мой билет и молча дал мне знак следовать за ним. Я повиновался в большом смущении. Я думал: известно ли ему, что я покинутый муж лекторши? Не оттого ли он так широко улыбался, показывая ряд чрезвычайно жёлтых зубов, когда я, пробормотав благодарность, пробрался в первый ряд кресел как раз напротив платформы. Мне казалось, что было слишком жарко, особенно для марта месяца. Старательно вытерев мой влажный лоб, я оглянулся кругом. Зал был полон, и сдержанный смех и хихиканье продолжались. Двое из господ с растрёпанными волосами, о которых я упоминал, уселись около меня по обе стороны. Они были толсты, я тонок, так что казалось, что я случайно оказался втиснутым между ними, как кусочек мяса в бутерброде на станции. Они, очевидно, были старые знакомые и переговаривались между собой за моей спиной. У одного борода пахла пивом, другой был пропитан запахом лука. Но я всегда был тихий и терпеливый человек. Я не хотел сойти с кресла, предназначенного Гонорией именно для меня, и никогда не умел бросать взоров негодования. Так что я продолжал сидеть спокойно, нервно просматривая «конспект лекции», который был повторением того, что значилось на билете, и со страхом ожидая появления моей жены.

Зал был теперь переполнен; какие-то подозрительные личности наполняли также хоры. Я после узнал, что их впускали по дешёвой цене – по три пенса с человека. Пробило восемь часов, и минута в минуту быстро выступил на платформу молодой человек и был приветствован взрывом криков и рукоплесканий. Я посмотрел на него с сомнением.

Я думал, что он вышел известить о том, что миссис Трибкин ещё не готова и появится через несколько минут; как вдруг он улыбнулся и дружески кивнул мне. Праведное Небо! Этот «молодой человек» и был сама Гонория! Я едва не лишился чувств от изумления. Гонория! Да! Это была Гонория, одетая совершенно как мужчина, в просторную пару из грубой шерстяной ткани; единственным отличием было то, что сюртук был полнее в груди и спускался несколько ниже колен. Я смотрел, смотрел, смотрел до тех пор, пока мне не показалось, что глаза мои выскочат из головы и упадут на пол! Рубашка с пластроном, стоячий воротник, галстук, жилет, панталоны, сюртук, – и она была вполне готова – представить из себя дуру! Да; это было как раз так. Говорю это со стыдом и негодованием. Если бы я не сидел на таком видном месте, я бы встал и вышел из залы. Я даже готов был сделать это, когда раздались звучные вибрирующие ноты её голоса, которыми она всегда отличалась. Смех и шушуканье прекратились. Наступила полная тишина.

– Милостивые государыни и милостивые государи, – начала она, – приветствую вас! Она приподняла свою шляпу и улыбнулась привлекательной улыбкой. (Я забыл упомянуть, что на голове у неё был настоящий «цилиндр» – с единственной целью, как теперь оказалось, «практически иллюстрировать» удобства мужского поклона.) – Вы видите, как я вас приветствую, свободно и безо всякой аффектации! Я не приседаю вам как молочница, неожиданно получившая лишний шиллинг, я не делаю также медленного реверанса, отступая назад как модная примадонна, которая хочет, чтобы её аудитория мысленно оценила достоинство её туалета, прежде чем оценить её голос. Я приподнимаю перед вами шляпу; я снимаю её совсем – это простое действие означает, что я с вами как дома, до такой степени дома, что не имею желания скоро уходить! (Новая улыбка, и «цилиндр» помещён на стуле, стоящем около неё, при громких аплодисментах и криках браво, вознаграждавших эту вступительную речь). Она поправила рукой свои стриженые волосы, подвинула поудобнее стол и с сосредоточенным видом переворачивала листки своей рукописи, давая публике время хорошенько рассмотреть её в свои бинокли и репортёрам – сделать заметки.

– Красивая женщина, не правда ли? – сказал своему товарищу шёпотом за моей спиной мой сосед, от которого пахло пивом.

– Не могу судить, – невозмутимо ответил другой, – надо бы видеть её в обыкновенном платье. У неё может быть красивая фигура, а может быть и нет. Этот костюм не даёт рассмотреть.

Они тихонько засмеялись и принялись за дело, записывая что-то в свои книжки, пока я рассуждал про себя, как долго смогу вынести это мучение. Я представлял себе, что вскакиваю с кресла и поднимаю руки с ожесточённым протестом против всей этой комедии, или же – и это казалось вероятнее при моём нервно напряжённом состоянии – я начинаю хохотать, хохотать так громко и долго, что меня сочтут за безумного и меня выведет вон тот молодой человек с жёлтыми зубами, в поношенных перчатках и передаст в руки полицейского. Если бы только я мог избавиться от этих репортёров! Но я не мог; я осуждён был изображать собой бутерброд – ломтик мяса между двумя ломтями хлеба – и моё злосчастие пожирало меня кусок за куском!

Через минуту Гонория начала, и я слушал, как человек слушает страшный вздор во время дурного сна. По поводу «неудобства женской одежды вообще» она изливала самые жестокие обвинения: о тяжести женского платья, которое стесняет движения нижних конечностей, о многочисленности и бесполезности юбок, о корсетах, стальных планшетках, панье, подушечках, пружинах, об открытых шеях и коротких рукавах; о длинных волосах, о тяжёлых косах, давящих на мозг, приколотых металлическими шпильками, которые царапают голову, или черепаховыми, которые ломаются; об узких лифах, которые неудобно застёгиваются в самых неподходящих местах: на боку, сзади, под рукой, на плече; о придворных тренах, их длине, тяжести, дороговизне и нелепости; о бриллиантах и других бесполезных украшениях; о букетах, которые обходятся дорого и причиняют затруднения; о веерах и аффектации, соединённой с их употреблением; о длинных перчатках с бесконечным числом маленьких пуговок, для застёгивания которых некоторые тратят не менее получаса времени (при этом я вспомнил, что Ричмур никогда не был так счастлив, как в то время, когда он с нежной заботливостью был занят застёгиванием множества маленьких пуговок на перчатках Джорджи; он так долго и охотно занимался этим и болтал при этом множество пустяков). Обо всех этих таинственных предметах и о многих других Гонория распространялась свободно и строго, выражая презрение к суетности, легкомыслию и полному отсутствию разумности у женщин, которые продолжают придерживаться такой глупой одежды.

– Простота, – сказала или скорее прокричала она, ударяя по своей рукописи, – простота и удобство – вот два главных принципа, с которыми должна сообразоваться одежда человеческого существа. Но с самых ранних периодов истории до наших дней род человеческий обнаруживал варварское стремление к излишеству в украшениях, которое в высшей степени гибельно для умственного прогресса. От традиционного фигового листка люди перешли, по сказанию Библии, к кожаным одеждам; затем постепенно последовали нелепые безделушки, как то: ожерелья, пояса и головные украшения, которые до нынешнего дня придают людям вид смешной дикости. Против этих-то бесполезных частей костюма женщины должны начать борьбу и таким образом сделать дальнейшие шаги к той славной стране свободы, границы которой они только что переступили!

Здесь она приподнялась с вызывающим видом и направила взгляд полнейшего презрения на меня! Да, я положительно уверен, что она имела в виду поразить этим взглядом именно меня, но он упал также на двух репортёров, которые нагнулись над своими книжками, сдерживая конвульсивный смех.

– Когда я перехожу к обсуждению, – продолжала она трагическим тоном, – второго отдела моего чтения, именно – о преимущественных удобствах, какими пользуются мужчины, вся душа моя возмущается против этого оскорбительного контраста! (Голос с хоров: «Слушайте, слушайте! Продолжайте, молодчик!») Почему, ради неба, почему, спрашиваю я, мужчины должны пользоваться большими удобствами? Они хвастаются своей физической силой! Надолго ли, желала бы я знать, хватило бы их физической силы, если бы они были обременены тяжёлыми платьями, какие носят женщины? Могли бы они ходить по двадцати пяти миль в день в женской обуви? Могли бы они играть в крокет и футбол в женском корсете? Нет! Таким образом совершенно очевидно, что они пользуются большей физической силой только благодаря соответственной одежде; они могут свободно двигать своими членами; они нисколько не стеснены в движениях; они могут выходить во всякую погоду, не опасаясь последствий. Однако нет никакого основания ни в законодательстве, ни в природе, почему бы они должны были пользоваться таким преимуществом. Усвоив себе мужскую одежду, женщины сохранят в значительной мере свою мускульную силу, что в высшей степени желательно. Все беспристрастные и передовые мыслители признают, что мужчины и женщины, рассматриваемые как человеческие существа, абсолютно равны. Поэтому необходимо уравнять всё, что ведёт к установлению ошибочно кажущегося различия между ними. В этом отношении вопрос об одежде – один из важнейших, на который необходимо обратить внимание. Теперь я попрошу вас, милостивые государыни и милостивые государи, посмотреть на меня. (Она беззастенчиво приблизилась к краю платформы.) Есть ли во мне что-нибудь непристойное? («Конечно есть!» – крикнул какой-то несдержанный голос с хоров; но он был заглушен шиканьем.) Мне совершенно удобно. Я хожу свободно. (Она прошлась мужской походкой несколько шагов взад и вперёд. Я откинулся в кресло и закрыл глаза.) Вот здесь у меня, – я снова открыл глаза, – различные удобные карманы, в которых лежат разные вещи, не перемешиваясь. (Я понял, что это была «практическая иллюстрация», и наблюдал её с грустным вниманием.) При этом я напомню вам, милостивые государыни и милостивые государи, что у женщин обыкновенно бывает всего один карман. («Ого, Гонория! – крикнул кто-то в дальнем углу, – а мужнины-то карманы забыла?») Жена моя не обратила внимания на это восклицание и продолжала с полным самообладанием: – Только один карман, которого едва достаточно, чтобы положить в него кошелёк, носовой платок и порт-карт. Тогда как здесь (она указала на левый борт своего сюртука) у меня папиросы – я, разумеется, курю; здесь (новый иллюстрационный жест) карточки, здесь платок, здесь кошелёк, здесь ключи и так далее. Для всего есть место, и всё на своем месте! Жилет, который на мне, сделан из мягкой ткани, обхватывающей фигуру, – он греет и не жмёт. Но ни одна женщина, которая не носила «мужских панталон» не может оценить всё их удобство!

Тут вся сдержанность аудитории пропала, и зала разразилась смехом. С хоров слышались шумные восклицания: «Ура! Верно, молодчик! Продолжай, продолжай!» Смех не прекращался несколько секунд. Репортёр, сидевший слева от меня, с пивной бородой, вытирая влажные от смеха глаза и в избытке весёлости наклоняясь ко мне, проговорил тихо: «Вот так комедия, не правда ли?»

Я взглянул на него грустным ледяным взглядом – я был слишком подавлен, чтобы чувствовать негодование, – но старался улыбнуться и кивнул в знак согласия. Он, по-видимому, был озадачен моим выражением, так как весёлость его исчезла и осталось только выражение удивления. Он подумал немного, потом его борода с запахом пива опять приблизилась к моему уху.

– Вы, может быть, знакомы с нею?

– Я… я знал её когда-то! – мрачно ответил я.

Он посмотрел на меня с ещё большим любопытством.

– Желал бы я знать, где её муж? – заметил он опять.

– Не имею никакого понятия, – сказал я коротко и очень сухо.

Он снова погрузился в задумчивое молчание и начал рисовать миниатюрную карикатуру Гонории на пустой странице своей записной книжки. Между тем она продолжала:

– Я очень рада, милостивые государыни и милостивые государи, что вызвала у вас смех, очень рада потому, что такое отношение с вашей стороны ещё более убеждает меня в достоинстве моей теории! Все великие идеи были всегда сначала осмеиваемы, с тех пор как стоит мир. Применение пара как двигателя, было осмеяно; проведение атлантического телеграфного кабеля было также осмеяно; естественно, что и предложение мужской одежды для женщин, подобно всем другим предложениям реформаторов, должно также вначале подвергнуться осмеянию. Но несмотря на это, оно укоренится – оно уже начинает укореняться – и пробьёт себе дорогу, не взирая ни на какую оппозицию. Некоторые возражения были представлены против моей теории в интересах торговли; вопрос, что станется с обширной отраслью торговли, если женщины будут одеваться как мужчины, выставлялся многими как серьёзное препятствие. Но я говорю, что свобода, здоровье и удобство женщин достойны большего внимания, чем всякая торговля! Пусть торговля сама заботится о своих интересах. Потеряв в одной отрасли, она восстановит равновесие, усилив другую, и мы вовсе не обязаны принимать этого в соображение. Свобода – полная свобода женщины – вот чего мы добиваемся, и эта великая цель будет отчасти достигнута, когда мы обеспечим женщине возможность неограниченно пользоваться теми физическими условиями, какими хвалится и пользуется её бывший тиран – мужчина!

– Скажите, вы будете нянчить ребят в жилетке и панталонах? – спросил кто-то из задних рядов резким носовым голосом, обличавшим американца. Взрыв хохота вновь прокатился по зале. Гонория приняла вызывающий вид.

– Я не считаю себя обязанной отвечать на глупые назойливые вопросы, – резко возразила она. (Крики: «Ого!», «Вот как!») – Сюда, по-видимому, забрался кто-то в нетрезвом виде. Я надеюсь, что его сумеют заставить удалиться.

Молодой человек с жёлтыми зубами засуетился; послышался общий ропот. Кончилось тем, что человек «в нетрезвом виде» вышел вперёд и вытянулся во весь рост. Это оказался видный мужчина со свободными манерами и добродушием, характерным для поселенцев Западной Америки.

– Нет, я не пьян, милая моя, – проговорил он весело, – но я уйду из этой залы с большим удовольствием, чем пришёл сюда. Мне и смешно и досадно слушать эти толки об одинаковости одежды и тому подобный вздор! Подите-ка лучше домой, моя милая, пойдите домой да переоденьтесь в хорошенькое платьице; посидите, наряжаясь перед зеркалом часа два-три, если хотите, и когда станете такой милой и хорошенькой, какой вы можете быть, посмотрите, насколько легче будет тогда управлять мужчинами, нежели болтая всякий вздор с эстрады! Вот всё, что я хотел сказать. Я ухожу, извиняясь, что прервал ваше чтение. Покойной ночи!

Среди улыбок и поощрительных взглядов аудитории высокий человек «в нетрезвом виде» удалился. Я видел, как он по пути потрепал по плечу молодого человека с жёлтыми зубами, который почтительно изгибался пред ним.

С уходом его Гонория продолжала своё чтение, но было заметно, что она сердится и выражает нетерпение. Американец привёл её в дурное расположение духа. Она коснулась вкратце отдела о «дешевизне, качествах и прочности мужской одежды», когда же дошла до «преимуществ социального равенства», декламация её сделалась положительно бурной. Не обращая внимания на связь или последовательность, она разразилась гневом против «презренной системы брака, ныне практикуемого»; о «рабстве» и «унижении», налагаемом на женщин, исполняющих свою «жалкую» роль; о «сокрушительных» способах, употребляемых мужчинами, чтобы сломить дух и сделать невыносимым положение женщин. Коснувшись вопроса о любви, она воспылала полнейшим презрением.

– Любовь! – воскликнула она с презрительной насмешкой. – Все мы знаем, что это такое – глупое и снисходительное согласие быть нежным со стороны мужчины, и не менее глупое, но унизительное согласие быть предметом нежностей со стороны девушки, которая ещё не понимает ответственности своего положения! Ничего больше этого! Ведь это забавно! Может ли быть что-нибудь нелепее, чем видеть, что свободная и независимая женщина позволяет целовать свои руки или губы так называемому «влюбленному», которого она воспринимает не иначе, как делового компаньона в жизни, и который оказывает ей это смешное и нелепое внимание, как милость, из обидной снисходительности к её будто бы более слабой и беззащитной природе? Настало время, когда мы должны возмутиться против такого унижения! Настало время, говорю я, когда женщины, решившиеся идти к свету свободы, должны порвать сети старых варварских обычаев и предрассудков и воспользоваться всяким правом, всяким преимуществом, каких хотят лишить ее мужчины! Пусть крайне ограниченные умственно женщины продолжают, если хотят, пребывать в заблуждении, что любовь мужчины служит им покровом и защитой; что лучшее украшение жизни для них – быть любимыми; что главная цель сделать себя достойными любви; это жалкие жертвы собственного воображения, и они навсегда останутся умственно неразвитыми! Истинный прогресс недоступен для них; двери мудрости для них затворены! Те, кто добровольно избрали для себя химеру, называемую любовью, должны жертвовать всем остальным; это связывающее, суживающее влияние, в котором жизнь одного почти исключительно зависит от жизни другого, а этот другой часто оказывается слишком слабым и недостаточным, чтобы поддержать даже самого себя! Будьте свободны, женщины, будьте свободны! Свобода никогда не наскучит, независимость никогда не пресыщает, прогресс никогда не утомляет! Стыдитесь уступить мужчинам хоть одну йоту того превосходства, которое они неправильно себе присваивают! Оспаривайте у них каждый вершок почвы в каждой профессии, на какую вы хотите вступить; и берегитесь, берегитесь уступить какой бы то ни было пункт вашей трудно добытой независимости! Они будут льстить вам; они будут говорить самой некрасивой из вас, что она похожа на Венеру, лишь бы достичь собственных личных целей; они будут смотреть на вас, не спуская глаз, будут громко вздыхать, встречая вас в театре или на концерте; но все эти уловки имеют одну цель – завлечь вас и обмануть, сделав своими рабынями! Сопротивляйтесь им, сопротивляйтесь изо всех сил! Вы увидите, что задача эта станет легче, когда вы отбросите все ненужные тряпки и украшения и усвоите себе их одежду, а вместе с одеждой их свободу! Тогда они примут вас как равных, как товарищей, как друзей («Нет, неправда!» – крикнул кто-то на хорах), они отбросят своё глупое, ни к чему не ведущее обожание («Вот это верно!» – крикнул опять тот же голос), и вы займёте то равное с ними положение, которое даст вам возможность, при умственных дарованиях, стать на ряду с гениальнейшими мужчинами века! Свобода! Это слово должно стать лозунгом женщины. Свобода – полная и абсолютная! Боритесь за неё, женщины! Работайте для неё! Умирайте для неё, если нужно, и сопротивляйтесь до последнего вздоха предательскому рабству, называемому любовью, которое налагает на вас мужчина!

Она заключила своё чтение этой бравадой, свернула свою рукопись, ударила по ней рукой и откланялась. Слушатели, разумеется, сильно аплодировали ей, так велико было их добродушие и таким забавным показалось им это чтение.

Когда она надела свой «цилиндр» и ушла с платформы, её опять вызвали, чтобы позабавиться тем, как она приподнимала свою шляпу в ответ на их аплодисменты. Репортёры, сидевшие около меня, встали. Я также встал и начал доставать своё пальто.

– Она очень забавна, – сказал своему товарищу тот, который был с бородой, широко зевая. – Она, кажется, едет в Америку?

– Да, – ответил другой: – там она сделает сборы, наверно!

– Желал бы я знать, – проговорил опять первый, – где находится бедняга её муж?

– Я думаю, далеко, – сказал его друг. – У такого рода женщин не бывает мужей, у них бывают «деловые компаньоны», и в случае несогласия во мнениях они тотчас же расходятся!

Надев пальто, они, смеясь, вышли из залы. Я пошёл за ними. Голова моя горела. Я оглянулся ещё раз на пустую платформу. «Ты можешь ждать, Гонория, можешь ждать долго, если хочешь, чтобы я пришёл условиться, когда мы будем обедать в Гровеноре. Но ты будешь ждать напрасно! Ты не испытаешь более „унижения“ иметь мужа; „презренная“ брачная жизнь никогда более не омрачит твоего удовольствия пользоваться мужской независимостью! Вильям Гетвелл-Трибкин устраняется навсегда с твоего пути; единственным воспоминанием, какое ты будешь иметь о его существовании, будет содержание, уплачиваемое тебе через банкиров с неизменной аккуратностью». Так думал я, смешавшись с толпой, которая спешила к выходу, и слыша шутки и насмешки, обильно расточаемые в адрес женщины-лектора некоторыми из её недавних слушателей.

– Каким проповедником она выступила! – сказал один, проходя мимо.

– Какую дуру она из себя строила! – заметил другой. – Удивляюсь, как ей не стыдно!

– Стыдно! Да разве можно ждать, чтобы женщина в панталонах стыдилась чего-нибудь! Время, когда она могла краснеть, для неё уже миновало!

Услышав это, я поспешил протиснуться через толпу и поскорее выйти на свежий воздух, потому что, если Гонория потеряла способность краснеть, то я краснел за неё, краснел так мучительно, что чувствовал, как горели кончики моих ушей. Мне было так горько слышать, как со всех сторон произносилось имя моей жены с беспечными шутками и лёгкими насмешками, и я вздохнул с облегчением только в прихожей. Здесь около двери стояли двое молодых людей; один из них, по-видимому, поддерживал другого, который почти умирал со смеху. Он хохотал так, что, казалось, не мог остановиться; снова и снова раздавались взрывы его хохота, пока он бессильно прислонил голову к стене и стоял с открытым ртом и закрытыми глазами, держась рукой за бок, и, казалось, готов был упасть на пол от конвульсивных приступов смеха. Товарищ его тоже смеялся, но не так сильно.

– Пойдём домой, друг мой! Пожалуйста, пойдём, – упрашивал он. – Нельзя же всё стоять здесь и хохотать. Вокруг нас соберётся толпа. Пойдём.

– Не могу! – вздыхал хохотавший. – Я упаду по дороге! О, Юпитер! Разве это не сокровище! Удобство мужских панталон! Ха, ха, ха, ха, ха! И она надела их! Ха, ха, ха! Самое лучшее, что она сама надела их! Ха, ха, ха, ха, ха!

И его опять стал душить конвульсивный смех. Я посмотрел на него с презрительным изумлением. Было довольно темно, и сначала я не мог хорошенько разглядеть его лица, особенно когда оно судорожно сжималось от смеха. Но когда я вышел на улицу, то при свете фонаря над подъездом я узнал его, узнал с большим негодованием, чем может выразить целый лексикон самых сильных эпитетов. Это был ужасный Бобби! Бобби с большими усами! Негодяй! Он не на реке, как обыкновенно, не в реке, куда я в первую минуту гнева с удовольствием бы столкнул его! Он нарочно пришёл посмеяться над Гонорией, порадоваться моему горю, устроить себе в своей идиотской манере забаву из этого зрелища! Удивительно, как я не пришиб его на месте. Он, по-видимому, не заметил меня, и я надменно прошёл мимо него и его простоватого друга на Пикадилли, где поклялся пред всеми приходящими и отходящими омнибусами, что если встречу его ещё раз, непременно изобью до смерти! Не потому, что для него это что-нибудь значило, но это было бы хоть слабым удовлетворением моего глубоко уязвленного чувства!

Остаётся прибавить ещё очень немного к этой безыскусственной семейной истории. С этого вечера – с этого несчастного вечера – кончились все надежды, которые у меня имелись на то, что мы с Гонорией лучше поймём друг друга. Она продолжает пользоваться славой за свои мужские бравады, а я вследствие этого продолжаю быть одиноким. Мальчик мой ходит в школу. До сих пор с самого младенчества он никогда не видал своей матери. Он проводит праздники в Ричмур-Гаузе в Кенте, куда я сопровождаю его и любуюсь на маленькую Джорджи, видя в ней нежную жену, которая умеет сделать счастливым своего мужа. Но всё-таки жена моя – знаменитость, а молодая графиня Ричмур нет. Имя Джорджи никогда не встречается в газетах, кроме тех случаев, когда оно бывает упомянуто в списке лиц, бывших на королевском приёме. Имя Гонории всегда фигурирует в газетах кстати и не кстати. Она читала свои лекции в Америке, читала в Австралии; она объехала вокруг света. В Индии охотилась за тиграми, а во время пребывания в Турции приобрела себе настоящую турецкую пеньковую трубку с длинным чубуком, и об удовольствии курить из неё поместила интересную заметку в одном из спортивных листков. Любопытные взоры устремлены на неё везде, где бы она ни появлялась, и она пользуется той сомнительной известностью, которая всегда сопровождает людей, проталкивающихся вперёд, не имея никаких осязаемых достоинств. Однако я женился на ней; я выбрал несчастный жребий, давший мне возможность убедиться в достоинстве её как жены, в её нежности как матери! И как печальный результат этого опыта, я должен по совести заявить, что все её замечательные качества не могут изменить того прискорбного факта, что я, её муж, нахожу для себя невозможным жить с нею.

Примечания

1

Мы всё это отменили.

2

Отца семейства.

3

Ханжой.

Content

Моя чудная жена!
Мария Корелли

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Примечания