Виктор Вяткин

Последний фарт

Часть первая

Глава первая

Подняться на вершину перевала оказалось трудным даже для такого парня, каким был Полозов в двадцать один год. На каждом шагу ноги скользили по щебеночным оползням, путь преграждали каменные глыбы. Наконец он взобрался на вершину, сел и вытер лицо. Сопки внизу теперь не казались громадными и походили на круглые холмики, теснившие друг друга. За перевалом виднелись новые распадки.

Солнце пряталось за горы, и его огненная верхушка далеким костром догорала на горизонте. Полозов поднялся, зарядил винчестер и, скользнув взглядом по каменистым выступам, замер.

На высокой скале стоял снежный баран. Багрянец заката подсвечивал его силуэт. Тонкие ноги скрадывал блеск камня, и, казалось, он застыл в величавом полете.

Эх, поближе бы шагов на пятьдесят. — Полозов пополз. Расщелина вывела его к обрыву. Он подтянулся на руках, вылез на камень. Еще немножко… Еще… Но тут с шумом поднялся выводок куропаток. Полозов притаился. Птицы могли спугнуть осторожное животное.

Нет, баран все так же стоял. Так… Хорошо!.. Полозов опустил курок, одновременно грянул второй выстрел, и правее расплылась полоска черного дыма. Полозов увидел, что баран упал… Кто мог выстрелить? Полозов вгляделся. Вдали между глыбами камней мелькнула серая шапка и скрылась. В такой глуши и охотник? Полозов забросил винчестер на спину и, цепляясь руками за расщелины, полез за бараном.

Путь ему преградила почти отвесная стена, а выше виднелась ровная площадка с чахлыми лиственницами.

Эх, как бы вскарабкаться? — Он попытался шагнуть, но нога соскользнула и повисла в воздухе. Куда же теперь? Пожалуй, назад!

Но сколько он ни нащупывал какого-нибудь выступа, ничего похожего, словно кто-то все мигом сгладил.

Он покосился вниз. Под ним чернел обрыв, а в глубине ущелья белели булыжники. Свалишься — и костей не собрать!

Как же это я забрался сюда? Может, наверх? — Полозов вытянул руки. — Черта с два, не подпрыгнешь.

Закат потускнел. Из распадка потянуло свежестью, но раскаленные камни излучали тепло. Еще немного, и ночь застигнет его над обрывом, а дальше? Разве долго продержишься на одной ноге?

Его охватил страх. Что же делать? Звать на помощь того, кто стрелял? — Полозов закричал.

Где-то далеко откликнулся голос. А может — эхо? — Ош снова позвал. Кто-то, покрикивая, торопливо приближался… Вот уже слышны шаги… Вот уже над головой зашуршала кусты.

— Э-ээй, друг! Не свали что-нибудь на голову! — уже веселей закричал Полозов.

Сверху посыпалась земля, пыль.

— Ого-о! — услышал он крик. — Ты чего там делаешь?.. А? — спросил по-якутски молодой, задорный голос.

Полозов поднял глаза. Между камней выглядывало смуглое румяное лицо.

— Может, догадаешься спустить мне конец веревки или хотя бы палку?

Парнишка вскочил. Тут же свалился и гулко загрохотал камень.

— Э-эй! Вниз я могу и без тебя! — прижал голову к скале Полозов.

Парнишка притих, и на плечо Полозова упала петля аркана, такие оленеводы всегда носят у пояса. Он просунул в нее руку, голову.

— Зацепи свой конец за дерево! Слышишь, малыш?

— Держись! — Бечева натянулась и сдавила грудь. Полозов подтянулся на веревке, ухватился за край камня и, облокотившись, легко выскочил наверх.

— Кажется, выполз с того света.

Парнишка сидел на лиственнице и, щурясь, посмеивался. Это был хрупкий подросток в вытертой меховой рубахе и таких же штанах. Из-под рысьей шапки поглядывали лукавые черные глаза. Полозов подошел к дереву и подставил руки:

— Прыгай, малыш! Ну-у…

— А не уронишь?

— Боишься? Ну хорошо, тогда я выдерну тебя вместе с лиственницей. — Полозов навалился плечом. Парнишка, оплетая ногами дерево, пополз вниз.

— Такой воробей, а славно управился. Откуда ты?

— С Колымы.

— С Колымы?! — Полозов далее растерялся. За эти годы он впервые встретил земляка. — Надо же, черт возьми! — наконец, проговорил он и, расхохотавшись, принялся подбрасывать мальчишку.

Тот ухватился за его шею и, прижавшись к бородатому лицу, смолк.

— Не бойся! С Колымы, говоришь? Да ведь это здорово! Понимаешь, как здорово! — Полозов в порыве охватившей его радости еще крепче стиснул парнишку и поцеловал.

— Эх, и сладко-то! — ахнул тот и теперь уже сам прижался к щеке. — Ну, обними еще. Поцелуй, — услышал Полозов шепот и ощутил грудь женщины.

— Постой, постой… Да ты никак девчонка? — пробормотал он изумленно.

— Сильный, как лось, а глупый-то… — И она еще крепче его обняла.

В распадке закричала кукушка. Полозов отстранился. Девушка, закрыв глаза, лежала у него на руках. Он усмиренно опустил ее на землю.

— Ты чего так, а? — спросила она простодушно, но тут же насупилась. — Не любо тебе? Может, другая есть? Зачем тогда пришел, а? — В ее чистых глазах было недоумение. — Как можно ломать дерево и разводить очаг, если не ищешь тепла? — Она отвела глаза и тихо добавила. — Весной мне минет три раза по пять. Ты узнал, что я никому не обещана? Разыскал по следу стада? Да?

— Не разыскал, а встретил! — засмеялся Полозов.

— А разве не все равно? Ты же обнимал меня.

— Эх ты, простота. Да тебя так всякий обманет.

— Обманет? Разве я зверь? — Она непонимающе глядела ему в глаза.

— Никого у меня нет. Хорошая ты, да молода, вот что! Подрасти малость! — проговорил он мягко.

— Можно подрасти. А почему нет? — усмехнулась, она лукаво.

Он не ответил и стал искать глазами барана. Она поняла, махнула рукой на распадок и побежала по склону сопки. Он за ней. Где кончалась осыпь щебенки и зеленел кустарник, белела туша барана.

Ниже у родника стояла пастушеская юрта. Склонившись, у костра сидел старик.

Дым от костра скапливался в распадке, стлался по склонам сопки. Там паслось небольшое стадо оленей. Шерсть их сливалась с цветом ягеля. Лишь сухими кустиками темнели рога. Вот старик поднял голову и, поднявшись, поплелся к барану.

— Если не меня искал, зачем ты здесь? — спросила девушка. — Неужто взаправду охотился на баранов?

— Артель тут в распадке. Золото ищем. Да пустое это дело, уходить надо. Вот раздобуду мясо впрок…

— Золото — это корни какие или норы? — спросила она.

— Так, ерунда, — усмехнулся он и не стал пояснять. — Не такое положение, отдал бы тебе добычу. Как тебя зовут? Не обижайся. Подрастешь, приеду сватать, Ладно? — уже снова шутил Полозов.

— Приезжай. А зовут Маша, — вспыхнула она. — А тебя как?

Полозов назвал свое имя. Маша лихо забросила ружье за плечо и припустила вниз, Полозов за ней. Осыпь зашевелилась, поползла, и коричневый поток щебенки двинулся под ногами. Он еле догнал Машу и взял ее за руку.

— Колыма велика. Из каких ты мест?

Она рассказала, что сирота, живет у родственника — пастуха Маркела в верховьях Колымы, на реке Буянде. А теперь с отцом Маркела она гонит оленей чиновникам в подарок от оленевода Громова.

— Ну, чей? — спросил Полозов, — наклонившись над бараном.

— Твой! Прямо в сердце. Моя пуля рядом. Вот! — Маша ткнула пальцем в рваную рану на лопатке. — Не говори, что я тоже попала. Ладно?

Подошел высокий старик с морщинистым лицом и хитроватыми глазами.

— Твой? — спросил он Машу.

— Его, — кивнула она на Полозова. — Стреляла мимо, худое ружье.

Взгляд якута с недоверчивым беспокойством пробежал по лицу девушки и задержался на винчестере Полозова.

— Целиком разве утащишь? Почему, бы не распотрошить у очага? — усмехнулся он.

— Утащу, — уверил Полозов.

— Разве нельзя освежевать здесь?! — Как бы не расслышав, якут вытащил нож, попробовал пальцем острие.

— Унесет! Он, страсть, какой сильный! — с решительностью вмешалась Маша и протянула старику ружье. — Подержи, я помогу! — И ловко оттеснив его, перевернула тушу.

Полозов, быстро подхватив барана, закинул на спину. Засмеялся.

— Как воротник! Хорошо! — Он кивнул старику и подмигнул девушке. — Через годик жди! Приеду!

— И верно, подожду! — заулыбалась она и побежала рядом. — Приходи. Это в устье, где Герба впадает в Буянду.

Старик сердито закашлял. Маша, остановилась, и Полозов залюбовался ее детским лицом.

— До свидания! Расти, малышка, быстрей! — крикнул он и, тяжело ступая по рыхлой осыпи, стал подниматься на сопку. На перевале он разжег костер и острием ножа вскрыл рану на лопатке туши. На землю вывалилась желтая пулька. Что бы это могло быть? — Он взял ее на ладонь, подбросил. Тяжелая, как свинец. — Неужели золотая? — поскоблил ножом. — Точно! Только золото было с красным отливом и не походило ни на ленское, ни на охотское.

Полозов призадумался: Герба? Буянда? Это совсем глухие места. Глухие…

В памяти ожил далекий Средне-Колымск с деревянными избами, запахом рыбы и грязью. «Колымская республика», — как прозвали дом купца Павлова, в которой коммуной проживали ссыльные. Там была отличная библиотека, собранная за долгие годы.

А вот отца он не помнит. И не странно. Прибыл отец с партией народовольцев в тысяча восемьсот девяносто третьем году. Там он женился на такой же ссыльной. Отец неожиданно умер, когда Полозову было всего пять лет. А мать до сих пор так и стоит перед глазами: высокая, сероглазая, улыбающаяся, с толстыми русыми косами и нездоровым румянцем…

Полозов подбросил в костер стланик. Трепетный свет навеял новые воспоминания. Самые яркие и печальные.

…Вьючная тропа на несколько тысяч верст, связывающая Якутск с нижними поселениями на Колыме. Этот переход он никогда не забудет.

Полозов ясно видел тот дождливый вечер и небольшую поляну на тракте, груды вьюков. За кустами похрустывающие лошади и много-много костров. Мать сидит под лиственницей.

Она кашляет, прикладывает платок к губам и задерживает украдкой на нем свой взгляд. Рядом с ней товарищ отца студент-медик Мирон.

Мог ли Иван, тогда еще мальчишка, понимать серьезности ее состояния? Он, как всегда, подал ей горячего чаю.

Она погладила его по голове.

— Позвольте, Варя, мы вас уложим, укроем. Согреетесь и уснете… — Мирон наклонился к ней, поглядел в лицо. — Заметьте, позади всего пятьсот верст.

— Да-да… Я должна!.. — зашептала мать. — Мне бы только до Иркутска… Там товарищ мужа Алексей… Если что, передадите ему Ванюшу. — Она попыталась подняться, но снова закашлялась и беспомощно села.

Этот отрывочный разговор врезался в память.

Помнится, Иван тут же притащил несколько войлочных потников. Мирон из них устроил постель. Мать легла, он прикрыл ее стареньким одеялом. Теперь мать напоминала серый холмик на зеленой траве под лиственницей.

Ночью пошел сильный дождь. Ваня сидел рядом, накрывшись оленьей шкурой. Матери, видимо, было очень плохо. Она металась, кашляла. Он не заметил, когда задремал. Разбудил его легкий толчок в спину. Костер прогорел. Светало. От падающих капель дождя тихо шуршали листья. Рядом стоял Мирон и испуганно глядел на мать. Ваня схватил ее руку. Пальцы были холодными и уже не гнулись…

Старатели закончили работу на ключе. Рыжеволосый пожилой татарин Софи уже отдирал доски от помоста бутары. Другие собирали инструмент, снимали колеса от тачек. У колоды крутился белобрысый Мишка Усов, воровато заглядывая под грохот.

С лотком к шлюзу поднялся длинный и худой со всклокоченной бородой к унылым лицом человек лет за сорок, по фамилии Канов.

— Прочь, отрок! Сие дело разумения требует… — проворчал он мягко и, оттеснив Мишку, принялся снимать мешковину со дна бутары.

Один Бориска все еще копался в забое, покачивая широкими плечами.

— Бросай, Хан! Бросай! Ежели сам не припрятал, ничего не найдешь! — окликнул его усмешливо Полозов.

Тот оглянулся и снова зарылся в выработку. Странный это был человек. Всегда молчалив, всегда угрюм: ни слова, ни улыбки. Но работал азартно и свирепо.

В тайге не принято расспрашивать: кто, откуда. Старатели не рассказывали о себе. И о Бориске тоже никто не знал.

А как-то весной, когда они еще жили в палатке, ночью их разбудил треск дерева. Кто-то пытался своротить палатку.

— Медведь! — заорал перепуганный Усов и бросился бежать.

Бориска схватил топор и раскроил череп зверю. Полозов вдвоем с татарином добили медведя.

А после Бориска, как ни в чем не бывало, принялся поправлять палатку. С тех пор все побаивались татарина.

…Солнце жарко пекло. Нагретый воздух прозрачными струйками расплывался над лесом, будто сахар в горячей воде. Со стороны Охотска ледяными глыбами выползали кучевые облака. Тепло. Хорошо…

Канов сидел у воды и деловито отмывал в лотке собранные с мешковины пески. Была в облике этого нескладного мужчины какая-то поразительная мягкость.

— Суета и томление духа, — Канов поднял лоток к глазам. — Тщетно все.

— Врешь, поди? Покажи! — потянулся к нему Усов, но Канов швырнул лоток на отвал и устало поплелся к зимовью. За ним пошли остальные.

Полозов вывернул из бутовой кладки котел вместе с похлебкой и поставил на стол. Все сели вокруг, приуныли. Нелегко оставлять обжитое место и тащиться неведомо куда. Канов долго звенел бутылками в углу. Пусто. В последний раз спиртоносы приходили дня четыре назад. Они постоянно наведываются, и все намытое золото исчезает в их карманах. Один Бориска держится обособленно. Пьет редко.

— Эх, ма-а! Неужто по лампадке не заслужили? — вздохнул Полозов и глянул на Софи. — Может, поищешь, а?

— Плати! Вечером будет, сейчас нет: далеко шагать. — Софи безучастно отвернулся. Полозов переглянулся со старателями, и тут же на столе появились пакетики с золотом, добытые за последние дни.

— Коль мед, так уж ложкой! Волоки, черт скупой!

— Вечером, — повторил Софи.

Бориска вскочил, вышел и тут же вернулся с четвертью денатурата.

— Зачем твой мордам платить? Пей так, — буркнул он хмуро и снова уселся за стол.

— Хан! Да ты, черт возьми, великий человек! Вот удружил! — заорал Полозов, разливая денатурат по кружкам. — Целое Охотское море. Пусть это коньяк бедных, но какая крепость.

Выпили, повеселели, разговорились. Полозов полез в сумку и вынул потрепанную книжку.

— Вот лешак. Опять новая? Поди все у корейцев? — покосился на него Усов. — Сколько денег дарма просадил! Отколе только они их берут?

— Смолкни, отрок неразумный, — одернул его Канов. — Не токмо хлебом сыт человек, — он посмотрел на Полозова. — О чем сия книжица?

— Чукотские рассказы Тана-Богораза. Он отбывал в низовьях ссылку. Прошел пешком всю Чукотку, — заговорил серьезно Полозов. — Для вас раздобыл, чтобы знали, куда зову…

— Не баламуть, — снова вмешался Усов. — Ну ее к лешему, твою Колыму.

— Стезями неведомыми тысячи верст? Страшусь, Иване, робею.

— Я в десять лет прошел полторы тысячи и жив, — Полозов встал. — Еще как доберемся! Ну-у?

— А жрать? Жрать что будем? — сердито проворчал Софи. — Ты эвон какой здоровый-то…

— А разве я не добываю мяса? Или оставлял вас без еды? С меня спросите. Отвечу. Ну как? — Полозов настаивал.

— Студено там шибко. Ни денег, ни одежонки, — не унимался Софи.

— Будет, черт возьми! Без этого не выйдем!

— Мастак он лясничать. Насулит только, нешто поверите? — Усов вскочил.

Бориска молча сидел в углу. Полозов махнул рукой и задумался.

Канов затянул было что-то заунывное, но тут же повесил голову, захрапел. Старатели принялись укладывать пожитки. Софи прихватил дырявый котелок и отрезанные голенища от ичигов: пригодятся.

Мягкий ветер донес прохладу воды. Журчание ключа стало звонче, грустней. Все вышли на берег, задумчиво курили.

Бориска выбил трубку, подошел к избушке, подхватил конец бревна, торчащего из угла, приподнял сруб, сдвинул. В нижнем венце было выдолблено углубление. Из него Бориска взял мешочек с золотом.

— Гляди-кось, где оно у него? — раскрыл удивленно рот Усов. — А мне и невдомек, — промямлил он, не то сожалея, не то с завистью…

— Иване! Сыне!

Полозов открыл глаза. В маленькое оконце, затянутое тряпкой, еле сочилось утро.

— Слышишь, сыне, — простонал Канов, приподняв голову. — Терзаюсь!.. Воспрянуть бы! — Глаза его блестели в темноте.

— С удовольствием, но… — Полозов похлопал себя по карманам. В поясе у него еще с Лены хранился пакетик с золотом и пуля, но он помалкивал, а вдруг возникнет крайность.

— Тщетно, — сокрушенно вздохнул Канов.

Зашевелился Бориска. Канов посмотрел и, повернулся на другой бок. Татарин успокоился и снова засопел. Доносилось лишь однообразное журчание ключа.

Но вот заворочался Усов, подталкивая локтем Полозова. Под столом метнулся белым комочком горностай и юркнул в щель.

Усов вытянул руку, поцарапал стену.

— Вот же лешак, диво, — засмеялся он и затих.

Единственный, кто с удовольствием рассказывал о себе, так этот толстогубый парень с веснушками на круглом лице. Отец его работал на строительстве телеграфной линии от Якутска до Охотска. В 1910 году строители дошли до побережья. Старого Усова привлекло изобилие рыбы, морского зверя.

Он купил домик, вызвал семью и прижился в Охотске. Парень подрос и начал работать на японских рыболовных заводах, но, решив быстро разбогатеть, пошел в старательскую артель.

Легкий сон вырвал Полозова из тесной избушки и понес…

Вот он уже ловит рыбу на островах Колымы. Видит родной, захолустный поселок. Эх ты горькая родина, разве тебя забудешь?..

Где-то назойливо кружится комар… Нет, это не звон комара, а монотонные звуки морзянки. Он видит себя в Иркутске уже гимназистом. Перед ним много книг, карты Сибири и реки Колымы. Живут они с приятелем отца вдвоем, в здании телеграфа. Дядя Алексей работает за стеной телеграфистом, и аппарат стучит и стучит, выколачивая точки и тире…

И снова слышатся шорохи и приглушенный шепот. Точно так же, как при обыске у дяди Алексея, когда пришли за ним жандармы…

— Ну-кося поближе. Слышишь… Вот бы спиртоноса за грудки, да в буерак. А его мошну… Он никлый и не пикнет.

— Опомнись, сыне. За такое — четыре кайла и к земле на веки вечные.

— Я ловок, кто узнает?

— Вот скажу Иване.

— А я отопрусь… Эх, голова-кадушка. Выпить бы? Раз уж почали, давай! Приберег самородочек Бориска. У него и возьму.

Да это же голоса Канова и Мишки. Полозов плотнее закутался. Разговоры сразу стихли.

— Предаю себя в лапы дьявола… Пропал, братия, — донесся глухой рыдающий голос.

Полозов сбросил одеяло.

В зимовье никого. На столе убрано. На нарах завернутые в оленьи шкуры пожитки старателей. Когда только успели собраться?

Полозов поднялся и выглянул в дверь. Уже высоко поднялось солнце. Пронизывая ветви лиственниц, оно испещрило лужайку желтыми пятнами. Ключ, рассекая долинку, стремительно убегал вниз и терялся в траве. На другом берегу мелькнула синяя роба спиртоноса. И больше ни души. Где же все?

— Э-э-э-э!.. — крикнул во весь голос Полозов. Заухало эхо и, раскатившись по тайге, затихло. Тут же он услышал голос Канова:

— Соблазнился… Грешен!

Полозов мигом перемахнул ключ и бросился к спиртоносу. Это был знакомый кореец Пак.

— Выкладывай, что тут стряслось? — схватил он его за шиворот и приподнял. Кореец испуганно залопотал:

— Твоя не моги… Моя честно торгуй! Русика толстогубая спирта бери, самородок плати…

Полозов быстро распорол пояс, отсыпал золото и сунул корейцу.

— Давай сюда, что дал тебе толстогубый. Да еще возьми за две бутылки спирта и молчок. Понял? — И он поднес к носу корейца свой загорелый кулак.

— Молсю, молсю… — залопотал тот, вытягивая из кармана весы.

— Спирт отнесешь в зимовье, — приказал Полозов и хотел уже бежать в забой, как Пак ухватил его за руку и предостерегающе поднял палец.

— Урядника, — зашептал Пак, скаля крупные зубы. — Живи в тайге больше нету, помирай на войне есть. Таежника уходить надо.

— Урядник? А ты откуда знаешь? — насторожился Полозов. Слухи о войне с Германией и предстоящей мобилизации в Охотском уезде уже давно ползли по тайге.

— Мало-мало торгуй, много плати надо, — вздохнул кореец.

— Берет урядник?

— А кыто не берет? — ухмыльнулся нагловато Пак. — Мало дашь — шибко хоросо глядит. Много дашь — совсем слепой. Хоросо! — Он доверительно подмигнул и тут же шмыгнул в кусты.

Полозов кинулся в забой. У развалин бутары толпились старатели. Канов сидел на земле, раскинув длинные ноги и уронив голову на грудь. Он был так пьян, что мало что, соображал. Усов стоял за его спиной и держал его за плечи. Бориска на корточках с жестокой деловитостью прилаживал кайло, чтобы пригвоздить ногу Канова к земле. После так же пригвождают руки, шею и оставляют в забое мучительно умирать. Таков неписаный таежный закон.

— Уже разделались? — холодно усмехнулся Полозов. — А разве не всей артелью судить положено?

— Цхе, шайтан! — окрысился Бориска. — Какой суд, дурной башка? Самородка таскал, пропивал. Сама признался.

— Душу мою предаю. Долгом своим почитаю, — жалобно замычал Канов, мотнув бородой.

— Его и трезвого немудрено обвинить, — заступался Полозов. — А что скажешь, Хан, когда твой самородок найдется? А вдруг за спирт заплатил я?

— Врет, твоя мордам! — крикнул тот.

— Слышите? — Полозов показал на лес. — Сейчас тут появятся власти. Тогда поглядим на «твой мордам»…

Где-то близко послышалось фырканье лошадей. Старатели беспокойно переглянулись. Бориска вскочил и быстро убрал кайло. Канов повернулся на бок и сразу уснул.

— А ну, в зимовье, — раздался сердитый окрик, и на отвал въехал всадник в форме якутского казачьего полка.

Все притихли. Бориска пригнулся и юркнул в кусты.

— Зачем же в зимовье, когда приятнее беседовать здесь? — насмешливо отозвался Полозов. Казак не ответил, разглядывая пьяного.

— Ишь, надрызгался. Тут, однако, спиртоносы?

— Опоздал, служивый, — засмеялся Полозов, — были и ушли.

— Я что сказал? Ну быстро! С урядником толковать будешь! — уже свирепо рявкнул всадник.

— Урядник здесь? Так чего же молчал? — всплеснул руками Полозов. — Наконец-то, чертов кум, собрался навестить, — крикнул он и побежал к зимовью.

У избушки помахивала хвостом привязанная лошадь. Урядник расхаживал по тропинке.

— Господин пристав? — уважительно поклонился Полозов и распахнул дверь в зимовье. — Прошу. У нас чисто, прохладно.

— Кто такие? Документы! — строго спросил урядник, оглядывая нары.

— Какие документы, когда тут вот полный мешочек, — улыбнулся Полозов и, пытаясь немного отсыпать золота, задержал руку в кармане.

Но урядник значительно крякнул.

— О чем разговор? Пожалуйста. — Полозов великодушно выбросил мешочек на стол. — Да, паспорт? — Он вытащил бумажник. — Только зачем он вам, если половина добытого артелью, будет пересылаться в пользу Красного Креста по адресу, указанному вами.

— Да-с, времени в обрез, — урядник выглянул в дверь, спрятал золото в карман.

— Может, с дорожки? — Полозов налил спирта и отрезал кусок балыка. Тот выпил, сплюнул в угол, понюхал рыбу и бросил под нары.

Старатели подходили к зимовью и волокли Канова. Подъехал и казак.

— Ты смотри мне, Полозов! Где бы ни был, найду! — погрозил урядник, заглядывая в паспорт. — Куда явиться, в повестках указано. За всех отвечаешь ты. — Он вынул бланки и бросил на стол. — Тут на всех!

Старатели втащили Канова, уложили на нары и робко расселись. Урядник попил воды, что-то проворчал и заторопился.

Полозов помог ему забраться в седло. Лишь только стих топот лошадей, поставил на стол спирт, кружки и пригласил всех садиться. Тут и Бориска появился.

— Твой? — протянул ему самородок Полозов.

— Откудова твоя брал? — схватил он его и принялся рассматривать. — Мой, дурной башка! Мой…

— Да, тот самый, за который ты человека едва к земле не пришил, — кивнул Полозов на похрапывающего на нарах Канова. — Взял у тебя Мишка. Вот с него мы и спросим!

— Напраслина! Вот же, лешак, че выдумал. — Усов отвернулся.

Полозов ухватил его за куртку, подтащил к двери и вытолкнул. Вслед полетел и узел Усова.

— Думаю, хватит с него. Теперь о деле. — Полозов рассказал, зачем к ним приезжал урядник. — Не думаю, что кому-то охота убивать людей, том более умирать невесть за что и кого. Оставаться тут нельзя. Перед нами одна дорога — на Север.

Старатели притихли. Софи потеребил рыжую бороду, подумал:

— Ты все свое гнешь, Ванька! Упрямый, шельмец. Башка у тебя есть, и варит, а вот куда зовешь? Тут думать надо.

— Зачем долга думать надо! — вскочил Бориска. — Колыма шагать можно, На Чукотке золото есть, почему там не будет? Ходить будем, Искать будем. Канов с нами шагать будет…

— Заберемся, а посля? Не пропасть бы! — Софи почесал за ухом. — Не отказываюсь Как все, так и я…

— Доберемся. Спешить нам некуда, — засмеялся Полозов. — Расспросим у охотников, как лучше. Где олень проходит, там и человек пройдет.

В верховьях Колымы, на протяжении шестисот верст до реки Буянды, всего два улуса. И находятся они в долинах двух притоков: Оротука и Таскана. На берегу же Колымы, в устье Среднекана, стоит единственная юрта. Живет в ней якут Гермоген со своим внуком Миколкой. Заметить юрту с берега трудно.

Рядом с юртой у Гермогена летний очаг, у двери иссеченный топором обрубок бревна — любимое место старика. Со стороны леса изгородь из кольев. На нее наброшена сеть. Она сплетена из белого конского волоса, и солнце серебристыми отливами искрится на паутинке ячеек. Гермоген с удовольствием перебирает ее блестящие нити. Старая трубка с медным колечком на чубуке тихо струит голубую ленточку дыма.

В вытертой меховой куртке, выношенных штанах, камусовых торбасах и старенькой пыжиковой шапке он похож на медведя.

— А-а-а… — доносится звонкий ребячий голос. Из лесу выскочил черноглазый мальчишка в меховой куртке. Он юркнул в юрту, вынес молоток и ружье. Пристроившись на камне, начал чего-то колотить. Гермоген вгляделся и рывком поднялся.

— Покажи!

— Еще бы маленько подколотить и шибко славно будет. Осенью лося завалю. — Миколка разжал кулак, на его ладони лежала желтая пуля. Старик поспешно сгреб ее заскорузлыми пальцами, сунул за пазуху.

— Когда собака не слушается вожака, он рвет ей уши. Я говорил тебе — не сметь! — Он ухватил внука за волосы и пригнул к земле.

— Кто учил меня ступать по следам старших? Ты запретил брать из сумки, а эту я сам нашел, — захныкал мальчишка.

— Что можно хозяину тайги — медведю, не позволено волку! — Старческий румянец пробился через желтизну щек старика. — Камень этот проклят Духом Леса. Чужие люди гоняются за ним, как хищники за стадом оленей. Приведет след в наши края — и будет беда. Понял?

— Все! — Миколка вытер слезы и проговорил слова клятвы: — Пусть глаза мои сделаются черным камнем. Пусть лопнут мои кишки…

— Не надо, не надо! — испуганно замахал руками старик. — За малый ум наказал. — Он погладил Миколку по голове. — Приготовь лопату. Завтра на рассвете пойдем туда, где бывают такие камни. Покажешь, где нашел.

— Пока солнце перевалит эту вершину, будем на месте, — показал Миколка на сопку. — Это в распадке, где лосевая тропа.

Гермоген поднялся на вершину перевала, разделяющую низину Среднекана и ключа Озерного. Сняв шапку, он вытер рукавом потное лицо и, приложив к глазам морщинистую руку, огляделся.

Внизу блестела вода. Где-то перекликались гуси, курлыкали выводки лебедей, но он видел только серые пятна на озере. Глаза заслезились, и он опустил голову. Многое изменилось с тех пор, как он в последний раз поднимался на этот перевал. Бледно-зеленые березки решительно вытесняли лиственницу и теперь клиньями пестрили тайгу. И воды стало меньше: заросли берега.

Снова заныла поясница и кольнуло в боку. Старик глубоко вздохнул и принялся считать: сколько же раз за свою жизнь он проводил солнце на отдых?

Два раза по десять, как он пришел на Среднекан и поставил юрту. А сколько до того? Нет, не припомнить.

Гермоген набил трубку, раскурил. В лесу трещал валежником Миколка.

Вспомнилась Гермогену зимняя ярмарка, когда он встретился с сотенным казаком Калинкиным. Тогда Гермоген был молодым и удачливым охотником. Да и не странно: дикие олени паслись как домашние. Снежные бараны спускались с гор и бродили по полянам. Никто не пугал зверя и птицу. Хорошо было в тайге. Тихо.

Кто же свел его с Калинкиным? Нет, забыл… — На лице старика отразилась горечь. — А как угощал хитрый казак. Вот тогда и проговорился Гермоген, как просто и быстро гонять транспорты до Буянды. И не только проболтался, но и показал дорогу. — До сих пор ему стыдно за это! А через год поползли на Буянду нарты с ящиками, мешками. Пришли плотники строить карбасы. Появились купцы, чиновники. В Сеймчане построили церковь, привезли попа. Купцы, охотники, оленеводы стали осенью съезжаться для торговли.

Он забрал семью и переселился в Среднекан. И тут на него обрушились несчастья. Сначала умерла жена. В то же лето медведь задрал старшего сына. Младший утонул во время осеннего паводка, а сноха, родив Миколку, вскоре скончалась.

Он не роптал. Обрушившиеся несчастья считал возмездием Духа Леса. Потекли однообразные тоскливые годы.

Трубка затухла. Гермоген выбил огонь, погладил ноющие колени.

— Как старые торбаса: так и норовят подвернуться. Износился, видно. Скоро подыхать, пожалуй, буду? — проговорил он громко и тут же испуганно оглянулся, точно тайга могла подслушать его беспокойные мысли.

Торопливо спустившись к воде, он разжег костер, поставил чайник на огонь и крикнул Миколку. Тот откликнулся и вскоре подбежал к костру с ворохом сучьев.

— Шибко славно в тайге. Ноги сами бегут. — Миколка присел рядом.

— Опять набрал? Зачем? — нахмурился старик.

— Погляди, как они на зверей и птичек похожи.

— Брось, — оборвал его Гермоген. — Таежный человек и в юрте, и в лесу — во власти Духа Леса. Растревожишь, разгневается — и не будет тебе даров охоты. — Он закрыл глаза и строго спросил: — Говори, что поведала тебе тайга?

— Много мышей в лесу. Норы мелкие — зима снежная будет, лисы не уйдут искать корм, — заговорил Миколка. — Белка высоко грибы сушит — глубокий снег ляжет. Заяц рано выйдет из тайги. — Он улыбнулся, хитро сощурился и, вынув корешки смородины, засыпал в чайник. — Пей! Спешить надо, ночью худая погода придет, дождь с ветром.

Похожие на оленьи шкуры рваные облака поползли с севера. Они собрались в тучу и столкнули солнце за каменистый перевал. Стало темно. Но вот выглянула луна, лес заблестел. Старик вздохнул.

— Стар делаюсь. Старшина нашего рода живет в Оле, и долг ему давит мне сердце. Случись беда…

— Не говори так! — испуганно схватил его Миколка за руку. Он никогда не слышал от деда таких слов.

— Поедем, пожалуй, на берег моря. В случае чего…

— Не надо! — снова прошептал Миколка, теребя его сухую руку.

— Молчи и слушай! — прикрикнул старик. — Приходит ночь, угасает свет дня, и никто не изменит время. Разве боится медведица столкнуть сосунка с крутого берега? Не робей, я буду приглядывать.

— Далеко до берега моря?

— Верхом на олешках два раза по десять, будем спать у костров.

По листьям ударили первые капли дожди. Кусты зашевелились, зашуршали, но за поворотом реки уже чернела пятном юрта.

Глава вторая

Прозрачным треугольником врезается Ола в мутновато-голубые волны бухты. Над водой кружатся стаи чаек.

Приливы подпирают реку, и потому поселок построили повыше. Ближе к морю церковь, казенные постройки, склады, лавки купцов.

Миколка впервые попал в Олу, и для него все было удивительно и даже страшновато.

Остановились они с дедом у каюра Вензеля — старого приятеля Гермогена. Миколка держался степенно, как учил дед: ни удивлялся, ни расспрашивал. А вчера, возвращаясь со стариками от моря, увидел, как толстый якут, ухватив за ухо мальчишку в красной рубахе, колотил его по худенькой спине. Мальчик, изловчившись, юркнул между ног якута.

— Еще попадешься, пес нечистый, уж я тебе, — пригрозил якут парнишке.

Тот засмеялся и припустил по берегу.

— Видать, нашкодил Петька Винокурову, и поделом, — ухмыльнулся Вензель, но Гермоген толкнул его локтем, и старики переглянулись.

— Шибко плохой этот Винокуров? — спросил Миколка.

— Человек, как река. Говорят: глубоко — усомнись. Скажут мелко — тоже не доверяй, — проворчал Гермоген.

Сегодня Миколка пришел в поселок один. Дикий крик заставил его шарахнуться в сторону. На покосившийся плетень влетела красная птица с большим хвостом. Кричала птица свирепо, но походила на глухаря, и он швырнул в нее камешек.

— Эй ты, трусливая нерпа! Зачем трогаешь петуха? Ну подожди!.. — Из двери юрты выскочил босоногий пацан. Миколка узнал в нем мальчишку, которого вчера колотил якут.

— Петух?.. — растерянно повторил он. — Я разве знал?

А Петька, уже мчался на него, сжимая кулаки. Пусть маленько побьет, если тут так заведено. Миколка никогда не дрался, но умел расправляться со сворой собак. Он резким движением отклонился и выставил крепкую ногу. Петька упал.

— Откуда я знал, что это петух? Так завыл… — оправдывался Миколка.

Но Петька, видно, больше драться не собирался. Он вскочил и оглядел Миколку.

— А ты ловок. Откуда такой выискался? — спросил он миролюбиво. — Как звать?

— Миколкой. А ты Петька, я видел тебя!

— Ага-а, Петька! Я тоже якут. Видать, впервые у нас? Откуда приехал? Где здесь остановились?

— Слыхал о реке Среднекан? Остановились мы у старика Вензеля.

— Так бы сразу, — подобрел Петька. — Страшно тут?

— Маленько…

— Видал — какая церковь? А дома? Вон тот большой — купца Попова, — уже покровительственно пояснил он. — Дальше живет пристав. А этот казенный дом для разных приезжих начальников. Раньше там школа была, а как приехал настоящий учитель, новую сделали. Видишь! Он страсть какой смелый и умный. Баба у него дохтур, но строгая шибко. Огород развел, других научил! — не смолкая, говорил Петька и так размахивал руками, что Миколка только моргал, мало чего понимая. — Хочешь попробовать огурец? — вдруг предложил Петька.

Учитель, дохтур, школа, — все это были новые слова для Миколки. Огурец, который и попробовать можно, заинтересовал, мальчишку.

— Тогда пошли. Я мигом, через плетень — и в парник, — потянул его Петька.

— Через плетень? — удивился Миколка. — Не-е-е-е… Худое ты задумал. Не пойду! — уперся Миколка, хлопая ресницами. — Дед за такое чуб повыдерет.

— Ну ладно. Тогда в другой раз. Пошли теперь к морю.

У берега уже чернели шлюпки. На песчаной косе было много людей. Двое боролись. Высокий блондин без рубахи, обхватив за пояс местного силача-рыбака, покрякивал, топтался, стараясь швырнуть того на песок.

Пока Миколка протолкался вперед, блондин, подняв руку, уже звал на борьбу желающих. Наконец японец с квадратным подбородком, пролопотав что-то своим, сбросил вельветовую куртку.

Блондин засмеялся:

— Ну что ж, поддержим престиж отечества…

— Добрыу ден, — японец вышел пружинисто и мягко, будто росомаха, и подал руку Полозову: — Тывоя шибыко сильный. Моя худо снай борибыа. Тывоя борибыа, моя джиу-джитца. Хоросо?

— Все равно. Денег нет, так и рубль хорош! — засмеялся блондин.

— Иване, дерзишь! Ты не знаешь их басурманских штучек, — предостерег Ивана длинный, бородатый мужик. Он держал на руке вещи и хмурился: — Порты спустишь, сыне!..

— На своей-то земле, да еще чужеземцу? — отозвался Иван. — Нет, брат Канов, не подходит! — Иван хлопнул себя по колену:

— Эх, так и быть, ставлю весь гарнитур, и праздничный, и выходной! — Он оттянул брезентовую штанину и кивнул на Канова. — Куртка такого же достоинства у товарища. Других ценностей не захватил. А чем ответит сын солнца?

— Можина роба! Можина рисова водыка… — с безразличием ответил японец.

Толпа веселилась. Чувствовалось, что этот голубоглазый русский завладел симпатией зрителей.

Подошли две женщины. Одна видная, с высокой гладкой прической, а вторая худенькая, бледная с длинной косой. Толпа раздвинулась и пропустила их вперед.

— Внемле, Иване, — уговаривал Канов. Но Полозов лишь отмахнулся и продолжал договариваться с японцем.

— Пару бутылок и куртку под расчет. Прибытие в эти края отметить надобно. А ну, галерка, гимн и секундантов! — крикнул он весело и двинулся на середину круга.

Японец неожиданно рванулся к Ивану. В воздухе мелькнула загорелая ладонь, и левая рука Ивана повисла, но правой он успел ухватить противника и прижать к груди. Все тело его сбежалось в узлы. Спина заблестела от пота. Русые волосы потемнели на висках.

Кругом притихли.

Сердце Миколки чуть не выскочило в рот. Худой человек: и глаза рысьи, и прыжок хищный! — решил он.

Борцы застыли с перекошенными лицами.

Иван продолжал держать японца.

— Подножку ему, собаке! Вали! — прорезал тишину звонкий голос Петьки.

Но японец оттолкнулся, присел и, обхватив Ивана за поясницу, впился ему подбородком в грудь.

Глаза Полозова покраснели. Спина дрогнула.

Миколка зажмурился: жаль было русского.

Толпа загудела. Миколка открыл глаза. Русский держал японца над собой. Японец мотал ногами, стараясь ударить его по голове.

— А вот это уже не по-нашему! — Иван швырнул японца на песок. Тот попытался вскочить, но не смог. Полозов подошел к японцу, подал ему руку и помог встать: — А ну, живо волоки водку! Торопимся в баню.

— Хоросо! Хоросо! — закланялся тот, смешался с японскими рыбаками и тут же вручил Канову бутылки с водкой.

Иван надел рубаху и растянул на руках маленькую куртку, выигранную у японца. Оглядел толпу. Заметив Миколку, поманил пальцем.

— Эй, Хаз-Булат! А ну подойди! Кажется, в самый раз, по твоей комплекции!

Миколка стоял и растерянно моргал.

— Потопали, други! — уже крикнул кому-то Иван и, проходя, бросил куртку на плечо Миколке.

— Вот это здорово! — подбежал Петька и ощупал подарок. — Хороша штука! А сильный, черт! Как он его? Вот это мужик! Пойдем померяем?..

Мальчики поднялись в поселок, и Миколка сразу увидел деда. Тот стоял с толстым якутом, который вчера бил Петьку.

— Винокуров! Вот проклятый! — шепнул Петька и удрал.

— Почет, как спирт: радует сердце, но туманит ум, — говорил строго Гермоген и, приметив внука, подозвал, погладил по голове. — Вот он самый! Так что в случае чего… Да и хочется к месту пристроить.

Старшина сощурил заплывшие глаза.

— Та-а-ак! Рожа вроде смышленая. Крепкий, — разглядывал он мальчишку. — Будет жить у меня. К делу приучу. Не беспокойся, одна у нас кровь. Приходи вечером, подумаем, поговорим…

Над морем еще только всплывал огненный шар, разливаясь по волнам зарей, а Попов уже шагал к своему складу. Вчера капитан рыболовецкой шхуны господин Токедо пообещал привести важного гостя. Надо было проверить расчеты, с японцами. Попов занимался доставкой казенных грузов в нижние поселения, Колымы. Он сумел наладить торговлю и с приказчиками Олафа Свенсона, господствовавшего на всем северном побережье. Но американцы были все же далеко, а здесь война развязала руки японцам. Они вели себя по-хозяйски, все больше проникая в экономику края.

Попов распахнул двери склада. Открыл ставни, прошел в отгороженную там же конторку, сел за стол и задумался.

— Вы тут один? Кажется, я удачно прихватил вас, — прозвучал веселый голос. Попов поднял голову. В дверях стоял загорелый блондин.

— С кем имею честь? — спросил Попов.

— Фамилия моя Полозов. Позволите? — Полозов кивнул на портсигар и присел к столу.

Попов придвинул портсигар.

— Не умею производить нужного впечатления, а старался, — рассмеялся доверительно Полозов. — У меня небольшая просьба…

— Сколько? — понимающе перебил его Попов и полез за бумажником.

— Вы не так меня поняли, — вспыхнул Полозов. — Я не нищий.

— Чего же вы хотите?

— Четырех каюров для транспорта на Буянду, к тому же знающих разведку и старательское дело. — Полозов вынул листок бумаги, карандаш и принялся рисовать. — Вот Аляска. Тут охотские прииски, здесь Лена. Как видите, золотоносный пояс тянется с севера на юг. А почему бы не оказаться золоту и в притоках Колымы? Тут еще никто не занимался поисками.

Попов заинтересовался, но слушал с показным равнодушием.

— Война, какие там перевозки? — вздохнул он. — А кроме того, деловые люди так не разговаривают. Серьезное дело большого доверия требует! — Попов вынул серебряные часы, щелкнул крышкой, давая понять, что разговор затянулся.

Полозов призадумался. Ни денег, ни продовольствия.

— Начистоту, так начистоту, — махнул он рукой и вытащил из кармана пульку. — Эта штучка из Колымской тайги. Ну как? Достаточное основание для делового разговора?

— Откуда? — быстро спросил Попов.

— Вот этого не скажу, — улыбнулся Полозов. — Я бы не показал, да обстоятельства вынуждают просить…

— Деньги?

— Вы пророк. При всех условиях жить тут придется до зимы, а без кредита…

— Кредит? Да вы что? Нет, не могу. — Голос Попова обрел суховатую негромкость. Он долго разглядывал самородок. — Разве рубликов двадцать пять! — наконец объявил он и, вынув бумажник, выложил несколько помятых кредиток.

— Сегодня ваш верх, давайте четвертной. — Полозов сунул в карман деньги не посчитав. — А как с упряжками?

— Подумаю!

Полозов поднялся и вышел. Хозяйственному Софи пока хватит этих денег, а дальше видно будет. Не сидеть же без гроша? Вышло, что отдал самородок почти задарма, — бранил он себя, шагая по пыльной тропинке. Собственно, в его намерения отдавать самородок не входило, но взял же он на себя хлопоты добывать пропитание…

Тропинка петляет между кустов. Ола журчит извечную песню движения.

Теплынь. Тишина. Не часто балует Север таким ласковый утром. Полозов сбросил рубаху и пошел вверх по реке. Туда ушли Канов и Софи ставить палатку: привыкли к таежной свободе.

Шевельнулась трава, серый комочек притаился за кочкой.

— А, зайчонок! Постой же, чертенок! — Полозов пригнулся и тихонько подкрался к нему. — Не уйдешь! — И хлоп ладонью по зайчонку. Да где там! Круглый клочок хвоста мелькнул под берегом.

Полозов перескочил через кусты и бегом за ним на берег. На берегу он задел плечом худенькую девушку в купальном костюме.

— Вы с ума сошли! — вырвалось у нее.

Он глядел на ее бледное лицо с широко раскрытыми черными глазами. Неловко все вышло.

— Черт бы побрал этого зайчонка, — промямлил он растерянно. — Я сделал вам больно?

Он только теперь увидел на колышках под кустом навес из простыни. Под ним разостланное полотенце, одежду и раскрытую книгу.

— И там поломал? — Полозов поправил колышки, взял книгу.

Опасливо ступая босыми ногами по скользким булыжникам, девушка подошла, села на полотенце и, обхватив руками колени, глядела на него сердито и удивленно.

— Слушайте, девочка, как вас зовут и где вас можно найти? — спросил он, глядя на нее с восхищением.

— Девочка-а? — повторила она тихо. — Вы всегда так знакомитесь?

— С большинством произведений я знакомился в детстве, — простодушно ответил он, не уловив ни смысла вопроса, ни иронии, прозвучавшей в ее голосе. — Может, разрешите почитать?

— Нет! Вы слишком вольно ведете себя.

— Не сердитесь, пожалуйста. — Он погладил книгу, закрыл и положил на место.

— Есть категория людей, на которых не сердятся.

— Хотите сказать, что не заслуживаю даже вашего гнева?

— Наконец — уловили! Вы не находите, что мне надо переодеться?

— Простите.

Полозов медленно пошел вдоль берега.

Сегодня у Поповых хлопотали с утра. Ждали важных гостей. Сам Василий Михайлович сидел у себя в кабинете и читал «Русские ведомости», присланные капитаном Токедо.

В кабинет заглянула его жена Лиза.

— Ты еще не одет? — Она тут же принесла костюм, сорочку, галстук.

Попов нехотя взял костюм.

— Так надо, — улыбнулась Лиза.

В черном платье она была особенно привлекательна. Японская прическа придавала ей величавость.

Гости уже поднимались по берегу. Рядом с Токедо шел стройный человек с европейскими чертами лица. Лишь черные глаза с едва уловимым косым разрезом да желтизна смуглой кожи выдавали в нем азиата.

Лиза выбежала встречать гостей, но сразу же остановилась. Саяки? Он тут? Странно!

— Бог мой, вы? Каким образом? — прошептала она.

Саяки почтительно наклонил голову и прошел мимо, продолжая беседовать с Токедо. Они вошли в дом и сразу прошли в кабинет Василия Михайловича.

Попов поднялся навстречу.

Токедо отрекомендовал гостя, плюхнулся в кресло, а Саяки, отвесив поклон хозяину, повернулся к Лизе, стоявшей у двери, и приложил руку к сердцу.

— Весьма огорчен, но мы не сумеем развлечь вас скучными разговорами.

Смутившись, Лиза растерянно пригласила их пройти в столовую, вставив не к месту что-то о сибирском блюде.

— Мы это сделаем несколько позже и обстоятельней! — улыбнулся Саяки. — Извините!

Оставаться дальше было неприличным. Лиза в смятении вышла и, сдавив пальцами виски, прислонилась к косяку двери. Все смешалось в ее голове. Корреспондент японской газеты во Владивостоке и — вдруг специалист по пушнине и важный представителе фирмы «Ари-Гуми»?..

В кабинете уже шел оживленный разговор. Из-за двери слышался голос Попова.

— На банк «Чосен-Спешл» в Токио? Я предпочел бы Харбин.

— Мы верим в более широкое сотрудничество. — Это уже голос Саяки.

— Я не понимаю вас?

— О-о-о… Тут все просто! — Опять Саяки. — Россия истекает кровью. Солдаты отказываются воевать. Большевики подрывают устои империи, возможно крушение, Япония, не останется безучастной. Дальний Восток и Северное побережье в сфере интересов нашего божественного Императора. Как видите, я абсолютно откровенен. — Он понизил голос, и больше ничего уловить не удалось.

— Это вы слишком! — Попов вскочил. Заскрипели половицы под его тяжелыми шагами.

— На побережье десятки японских рыболовных заводов. Более двухсот промысловых участков, и всюду наши люди. У России нет военного флота. Взвесьте все, вы же умный человек, Глупость — попытаться задерживать силу прилива. Благоразумие использует все дары моря…

Снова молчание.

— Хорошо, подумаю!

— О-о-о… Я тронут. Истинно, чем больше денег, тем меньше хочется их упустить. А чем меньше упускаешь, тем быстрее богатеешь! — весело сказал Саяки и толкнул дверь. Лиза едва успела шмыгнуть на кухню.

Саяки вышел на крыльцо, держа под руку Попова, и, оглянувшись, бросил Токедо.

— Капитан, вы найдете нас у шлюпки. Да-а… — повернулся он снова к Попову. — Тут, кажется, появились золотоискатели?

— Пустое дело, — отмахнулся Попов. — Я лично не намерен вкладывать в поиски даже ломаного гроша.

— Напрасно, — Саяки остановился. — Не узнаю вас. А почему бы вам не послать с ними надежного человека? Капитан Токедо может привести из Охотска опытного и преданного человека. Да, — схватился он, — невежливо оставлять дом, не попрощавшись с хозяйкой. — Оставив Попова, он снова вошел в дом.

Лиза уже стояла в прихожей.

— Как прикажете все понимать? Во Владивостоке вы были учтивей. Не думала, что так встретимся. Впрочем, если журналист становится купцом… — она не договорила.

— И вы тогда не были госпожой Поповой, — сказал он мягко.

Лиза сникла.

Саяки обнял ее с нежностью, как раньше.

Лиза не могла заставить себя отстраниться. Сказалась, как и прежде, его власть над ней.

Поманил бы только пальцем — и ушла бы с ним хоть на край света.

— Мне хотелось бы попросить вас об одном одолжении, — Саяки гладил ее по плечу. — Будьте добрым советчиком и другом Полозова. Замыслы его благородны. Будет печально толкнуть его в цепкие руки вашего супруга.

И он торопливо попрощался.

Лиза глядела ему вслед, все еще не вникнув в смысл, его просьбы. Эта встреча была радостной и страшной. Неужели — это чувство так и останется навсегда? Как же жить ей тогда с Поповым?

— Ты бы закрыла двери, — как бы издали услышала она голос Лены.

— Ты дома-а? — вздрогнула Лиза.

— Как видишь. — Не сидеть же мне было в огороде. Тем более, черный выход не закрыт.

Попов проводил гостей до берега и задумчиво побрел к дому. Кого же предпочесть? Олафа или Саяки? Американцы не лезут в его дела. Японцы рядом и могут сесть на шею…

А в это время Саяки, усевшись в шлюпку, заметил Токедо:

— Попов-то ветер. Да и другим нельзя доверять. Богатства недр могут принадлежать только их истинному хозяину. Привезите Пака. У него ясная голова, решительность и зоркие глаза.

…Старатели поставили палатку в верстах трех от поселка, выше по реке. Как-то Полозов пошел в поселок. По дороге он спустился к реке и лег на копну осоки. Солнце нагрело копну. Терпкий запах разморил. Полозов не заметил, как уснул, и проснулся, когда от реки потянуло свежестью, а берега уже таились в тенях вечера.

Где-то за кустами звучали голоса. Вот детский мяч, описав кривую, упал под берег и скатился в воду.

За ним сбежала женщина, и выловив мяч, кому-то крикнула: «Здесь! Нашла!» — и стала взбираться по откосу.

Сколько ей лет? Двадцать — двадцать пять? Нет, не разберешь. Полозов глядел на нее удивленно. Берег был сыпучим, и ее ноги скользили. Она ухватилась за куст. Ветка распушила черные волосы. Она оступилась, блеснуло колено.

Полозов соскочил с копны и, подбежав, подхватил ее под локти и помог выбраться на берег.

— Если напугал, простите. Но не мог же я позволить вам свалиться, а уж после спрашивать разрешения.

На тропинке с полотенцем на плече стоял Попов. Полозов поклонился. Тот стряхнул с плеча женщины прилипший листок и ласково кивнул.

— Господин Полозов, знакомьтесь. Это Елизавета Николаевна, — он заулыбался: — Лиза.

— Ваша дочь? — вырвалось у Полозова невольно.

— Супруга! Жена-с.

— Жена? — удивился он и виновато добавил: — Когда постоянно среди мужчин, отвыкаешь скрывать свои мысли.

Лиза засмеялась:

— Проводите нас. Я узнала вас, господин Полозов. Это вы в воскресенье так храбро боролись с японцем.

Полозов промолчал. Он неловко вышагивал в своих порыжевших ичигах. Попов шел рядом и отмахивался полотенцем от комаров.

Полозов чувствовал себя очень скверно рядом с нарядной Лизой и искал повода, чтобы уйти. Она говорила громко, но он улавливал в ее голосе скрытую печаль, и это располагало. Разговаривая, она поворачивалась к нему, и он ощущал ее горячее дыхание.

Полозов хотел незаметно высвободить руку, но она прижала ее локтем.

— Не пущу вас. Не пущу! Ну какой же вы смешной и славный, право, — говорила она, удерживая его.

Они подошли к большому дому. У калитки с книжкой в руках стояла девушка, которую он недавно видел на берегу. На ней было льняное платье и длинные тюлевые шаровары. Она походила на турчанку.

— Это Лена! — сказала Лиза.

Девушка кивнула и, отбросив за спину косы, вбежала в дом. Лиза крикнула ей о чае. Лена тут же мелькнула в окне с самоваром.

За столом сидели долго. Говорила одна Лиза. Попов дул на горячий чай и шумно прихлебывал с блюдечка. Лена молчала, только поблескивали ее черные глаза.

— Кажется, ребенку пора бай-бай? — Попов щелкнул крышкой часов.

— Да, да, девочка, — кивнула Лиза.

Лена сдержанно попрощалась и вышла. И сразу в комнате опустело, точно у таежного костра потух последний уголек. Лиза умолкла, оживленность ее исчезла. Полозов быстро допил чай и ждал, что Попов заговорит о поездке на Буянду, но тот сладко позевывал. Полозов встал.

— Не смею задерживать. Скучно с нами, да? — виновато улыбнулась Лиза.

— Благодарю. Рад был провести вечер с вами, — Попов попрощался.

Лиза прошла с Полозовым до калитки.

— Муж говорил о вас. Будьте с ним осторожны. Вам нужен кто-то другой, надежней. Познакомлю вас с человеком далеким от ваших замыслов, но несомненно полезным.

— Это очень важно, но через вас, видимо, будет неудобно… — тоже шепотом заговорил он.

— Почему же, буду рада помочь вам. Предварительно посоветуюсь и назначу встречу, — сказала она одними губами.

Полозов поклонился и поторопился уйти. Лиза постояла, пока не затихли его шаги, и вошла в прихожую. Василий Михайлович стоял с лампой в руках.

— Та-а-а-ак!.. Занятно-с!.. — Он потрогал вздрагивающую губу.

— Не понимаю? — остановилась Лиза. Она впервые видела мужа таким взволнованным.

— Но я-то многое понял и не позволю себя дурачить и превращать мой дом… — он выругался. Куда только девалась его обходительность.

— Кто дал тебе право так разговаривать? — побледнела Лиза.

— Право супруга. Нда-аа… Ты многое скрыла от меня.

— А ты спрашивал? Выписал, как вещь, и ни разу не поинтересовался, что там! — Она приложила руку к груди, кусая губы, чтобы не разрыдаться.

— Прошу прощения. Нежному обхождению не обучен-с! — Он прибавил фитиль, поставил лампу на столик. — Интересно, что общего у тебя с Саяки?

— Да, я когда-то была знакома с Саяки, и что же?

— Не лги мне в глаза. Я видел и все понял. — Он схватил ее за руку.

— Тем лучше для тебя! — Она вырвалась из его цепких пальцев и потерла синие полосы, оставшиеся на коже. — До сих пор я пыталась быть тебе женой, другом, но ты этого не заметил. Впрочем, думай, что угодно. Теперь это для меня не будет иметь значения. Уйду я от тебя!

— Куда? — Он наклонился к ней и обжег дыханием. — У тебя сестра!

— Уйду вместе с девочкой. Да не все ли равно…

Попов сразу притих.

— Эх, дурочка, дурочка… Да ведь я любя. Любя же… — зашептал он мягко. — Чего тебе еще недостает?

— Господи! Да ведь я живой человек, — Лиза расплакалась.

— Что случилось? — На пороге стояла бледная, босая Лена.

Попов покосился на сестер, взял лампу и ушел в кабинет. Лиза вытерла слезы и спросила:

— Ты слышала?

Лена молча взяла ее за руку и, как маленькую, увела в свою комнату и усадила на кровать.

— Лизонька, тебя обидели?

Лиза не ответила.

Лена села рядом, голос ее дрогнул:

— Не любишь мужа, уйди! За меня не бойся, проживем. Так нельзя… — Она замолчала, не зная, что говорить дальше.

— Все это не так просто. — Губы Лизы болезненно искривились.

— Тогда сейчас же помирись… Хочешь, пойду к Василию Михайловичу, переговорю? — Лена решительно вскочила.

Лиза испуганно схватила ее за руку.

— Не надо.

— Хорошо, подожду. Найдешь нужным, расскажешь сама! Но ты у меня на всем белом свете одна. И я буду всячески мешать тебе делать глупости. — Лена подошла к сестре. — Не дам, и все! Поняла?

Лиза улыбнулась, поцеловала ее и вышла из комнаты…

Как же медленно бежит время.

До санного пути оставалось еще месяца два, и для старателей настали дни томительного ожидания.

Бориска ушел вверх по реке опробовать притоки Олы. Канов и Софи подрядились перестроить деревянный склад торговца Юсупова: все заработок.

Полозов нанялся заготавливать лес. Валил и вытаскивал на берег, словно ломовик, толстые деревья. Перебросив через плечо зачаленные за бревно концы веревки, он волок его по болоту, кочкам, кустам. Молодость и сила бурлили в нем, и он работал с наслаждением. Понимая, что подсильно такое не каждому, втайне гордился собой.

Вчера Иван приметил огромную лиственницу. Ему просто хотелось удивить товарищей. Он прошел тополевую рощу и только пересек лужайку, как наметил в пролеске что-то, белое. Не Лиза ли? — остановился он, огляделся. Из рощи потянуло дымком костра, доносились приглушенные голоса.

После знакомства с семьей Попова он не раз ловил себя на том, что, приходя в поселок, невольно сворачивал на тропинку к их дому.

Лиственница оказалась смолистой, неровной, и пришлось долго над ней повозиться, пока она с треском не рухнула на землю.

Уложив вершину на ползунок, чтобы не бороздила землю, он поднял комель на рогульки, закрепил и сел отдохнуть. Солнце косыми лучами прошивало пролесок. В желтых полосах света темными тучками роился гнус.

Неужто не справлюсь? — Полозов оглядел бревно, шевельнул плечами, словно примеряясь. Уволоку, черт возьми! Он поплевал на ладони, подлез под рогульки и даже удивился легкости, с какой удалось поднять бревно и идти с ним. Уже показалась тополевая роща, а там и берег рядом.

— О-о-о!.. Вот это богатырь! Колоссально! — послышалось за его спиной.

— Богатырь не богатырь, а с этим чертом управился, — остановился Полозов и, похлопав ладонью по бревну, оглянулся на глубокий след, оставленный ползунком.

Незнакомец подошел, подал руку и назвал себя коммерсантом Саяки-сан.

— Мне лестно познакомиться с вами, господин Полозов, — проговорил он, любезно улыбаясь.

— Вы знаете мою фамилию? — удивился Полозов.

— Сила достойна внимания. — Саяки сел на бревно, вынул пачку сигарет, угостил. — Вы так шагали с этим бревном, что нельзя было не залюбоваться.

— Одно дело любоваться, другое — шагать.

Саяки промолчал. Посидели, покурили. Саяки поднялся и ушел. Полозов снова впрягся в рогульки и пошел дальше.

Вот уже блеснула полоса воды. На берегу он увидел японских моряков. На разостланном полотенце свертки, бутылки, кульки. Понятно: в бухте японские шхуны. Один из японцев поднялся и, посмеиваясь, пошел навстречу. Полозов признал в нем человека, с которым боролся.

— Добру ден, Ивана! О, какой сильный. Может, твоя подвезец, а? — Он пропустил Полозова и встал на ползунок.

Полозов хотел остановиться и согнать японца, но, заметив на его лице нагловатую усмешку, передумал. На русском мужике поездить решил? Ну-ну, я тебя прокачу.

Полозов взял чуть вправо к ключу, где была обрывистая впадина и, как бы споткнувшись, опрокинул рогульки вместе с бревном. Японец увернулся, но вывозил в болоте туфли, брюки.

— Са-а! — услышал Полозов крик и оглянулся. Японцы бежали к нему.

Кажется, напросился. Наломают бока, разве управиться с такой оравой? А драться они умеют.

— Эй, русина! — вылез из кустов японец. — Чито говорить твой бедный невеста, когда тебя привезут на рогульках?

Но тут откуда-то вынырнул Саяки.

— Оставьте, это мой друг, — Саяки взял Полозова под руку. — Все Миура затеял. Он не забыл вам обиды. Ну, ничего, мы поладим.

Миура принес стакан вина, протянул Полозову.

— Не пью!

— Вы гордый, похвально это. Пусть мы будем друзьями… — решил Саяки.

Когда Полозов вернулся в палатку, Канова и Софи еще не было. Он вымылся и решил у речки подождать своих товарищей.

— Ах, вот вы, оказывается, где устроились? Чудесно!

Отмахиваясь от гнуса, на тропинке стояла Лиза. Белая шляпа, узкая юбка, шерстяная кофточка, затянутая широким ремешком, делали ее похожей на тоненькую, ершистую Лену.

— Вы с поручением от Василия Михайловича? — спросил он весело, освобождаясь от привычного состояния неловкости.

— Нет, — сказала она просто и проткнула руку. — Тоска. Муж уехал в Ямск. А я вот бродила и забрела. Это ваша палатка? Совсем по-спартански. Наверно, очень приятно на воздухе?

— Не приглашаю, еще не прибыла обстановка, — шутливо ответил Полозов. — Мне больше нравится спать на сене: не упадешь и пахнет лугами.

— Да, да, хорошо. Проводите меня немного, а то и верно, уже вечер.

Они шли и непринужденно разговаривали. Он рассказал, как встретил в тайге девушку-якутку и принял ее за мальчика. Лиза хохотала от души.

Показались постройки поселка.

— Ну, все, — сказала она с огорчением. — Да, чуть не забыла. Человек, с которым я обещала вас свести, приехал.

— Уж не Розенфельд ли? — спросил Полозов и поморщился.

Об этой доверенном одного благовещенского купца он много слышал. Розенфельд чуть ли не с 1908 года бродил по тайге, изыскивая удобное сообщение побережья с поселениями на Колыме. Шел слух, что он обнаружил кварцевые жилы, но где, он упорно скрывал. Кварц — это еще не золото, а в условиях бездорожья рудная разведка непосильна даже купцам, да и этим россказням никто не придавал значения.

— Нет, — сказала Лиза. — Это совсем другой.

— Его можно видеть?

— Переговорю и сообщу.

Он кивнул.

— Дальше не ходите, — она остановилась. — Еще передадут мужу, мол, видели с посторонним мужчиной, — добавила она, как бы шутя, но Полозов понял ее по глазам — боится.

— Порядочно ли будет, если я поведу параллельные переговоры?

— Ребенок вы, ребенок, — засмеялась она доверительно. — Большой, сильный, но это не помешает обмануть вас не только Попову. Ну, идите. — Она тронула его руку, и ее легкая фигура быстро скрылась за кустами. Полозов стоял и рассеянно потирал шею. Эта женщина влекла и пугала его.

— Черт знает что! — Он повернулся, чтобы уйти, как увидел Канова. Тот, пошатываясь вышагивал, размахивая длинными руками. Он был без рубахи, в каких-то рваных штанах и без топора.

— Опять? — нахмурился Полозов.

— Яко благ… яко наг, — бормотал тот, покачиваясь.

— А инструмент?

— Погоди негодовать, сыне. Погоди. Плотник один повстречался. По доброте отдал. Сие не осуждай.

— Но это же свинство, черт возьми! — возмутился Полозов.

— Истинно! А почему так? Душа скорбит. Обездоленный он. — Канов ухватил себя за волосы и сокрушенно рванул: — Русский токмо трудом своим. Каково плотнику без топора? Ты дай ему простор, да в руки что нужно, он яко Муромец.

— Ну ладно, Муромец! Черт с ним, топором, найдем, — уже засмеялся Полозов, оглядывая удрученного старателя. — Идем!

— Воистину, добрая душа. Возбранить бы надобно, а он… — Канов растроганно заморгал глазами и тут же, вспомнив, свел скорбно брови. — Зрил и сокрушался!

— Ты о чем? — остановился Полозов, покраснев.

— Дерзишь, сыне. Кого восхотел? С утра белый, заморский, а вечером на ржаной потянуло прелюбодейку сию.

— Молчи! — перебил его Полозов. — Чего ты мелешь! А то могу и по шее…

— Это ты сможешь, — притих сразу Канов. — Токмо не о себе пекусь. Эх, ведь и я знавал, лучшие дни.

Они молча пошли к палатке.

Черноглазый мальчишка-якут принес Полозову запечатанный конверт. Не успел он спросить от кого, как тот умчался обратно по тропе. Только мелькнула между кустами красная рубашка. В конверте небольшой листок, на нем всего строчка: «Сегодня в восемь вечера будьте у меня».

Полозов побрился, надел единственную белую рубашку с обтрепанными манжетами, так что пришлось закатать рукава.

К вечеру приморозило, и по реке золотыми рыбками плыли листочки лозняка. Солнце ложилось за сопки, и уже вместе с сумерками подкрадывался холод зимы. Поселок затягивала синяя пелена дыма.

Подойдя к крыльцу, Полозов услышал чей-то очень знакомый голос:

— Россия бурлит. Большевики готовятся к решительной схватке. И здесь достаточно сил, способных пробудить массы. Но связь? Связь теперь главное. Леночка делает большое дело.

— Я ничего не хочу знать! Оставьте ее, Мирон. Вы слышите?!

Полозов постучался. Дверь открыла Лиза.

— Прошу. — Она провела его в столовую. — Знакомьтесь! Это…

— Мирон? Ты? — обрадовался Полозов.

— Ванек? Да можно ли такое придумать? А вымахал-то! Ну и силища! Вот удивил, — бормотал Мирон, обнимая Полозова.

Лиза засмеялась:

— А я-то знакомить вас собиралась. Ну-ну, беседуйте. А мне по хозяйству.

— Давеча мне говорили о каком-то энергичном золотоискателе. Мог ли думать? Ай, Ванюша-Ванюша! Все в высшей степени любопытно. Стало быть, вот ты какой! — Все еще волнуясь, Мирон усадил его рядом: — Расскажи о себе. Кем был, кем стал?

— Остался я тогда у Алексея, там жил, учился, — сбивчиво заговорил Полозов. — Пока его и его товарищей не взяли жандармы, кой-чего помогал. После их ареста пришлось уйти из гимназии. Работал. Но чужое все стало. Да и привыкнуть не мог к шумному городу. Тянуло в тайгу. Бросил все и ушел со старателями на Лену. Позднее попал в Охотск и, как видишь…

Мирон слушал внимательно.

— Одним словом, доброе семя взошло и завяло. Всего более досадно твое стремление к обогащению. А я-то, признаюсь, ждал другое.

— К обогащению? Нет, это совсем не то. Скорее, азарт искателя, охотника. А если я тебе нужен, располагай, как собой. А ты как здесь?

Мирон загадочно усмехнулся.

— Предположим, приехал учительствовать, а вакансии нет. Теперь служу агентом у одного купца. Стало быть, разъезжаю по побережью, поселкам, и, вообрази, меня это устраивает. Летом здесь сотни сезонных рабочих.

Вошла Лиза с подносом:

— Поговорили?

— Разумеется. Деньги для закупки продовольствия найдем. Мы еще поразмыслим с Ванюшей. Главное, не допустить хищников-предпринимателей.

— Я так и знала, — обрадовалась она. — Милый вы человек, Мирон. Отличнейший.

— Уж сразу отличнейший! — Он смутился.

Лена принесла самовар. Она кивнула Полозову и, уже не обращая на него внимания, заговорила с Мироном. На этот раз она держалась хозяйкой.

— Ты снова говорила обо мне? — посмотрела она недовольно на сестру.

— Ладно-ладно, Леночка! — замахала Лиза рукой и поспешно обратилась к Полозову: — Значит, вы довольны Мироном и мной?

— Конечно, я как бы ухватился уже за скобу двери своего дома, — засмеялся он. — В общем, я признателен вам за многое.

Часа через два он стал прощаться, договорившись встретиться с Мироном в избе эвена Амосова.

Лиза предложила завтра пойти на сопку погулять и набрать брусники.

— Мне кажется, Леночка не одобряет поход, — Полозов нерешительно поглядел на девушку. Уж больно она казалась ершистой.

— Почему вы так решили? — вскинулась Лена.

— Мне кажется, вы недолюбливаете меня.

— Пусть вам ничего не кажется! Мне лично никто не мешает. Мы будем ждать вас, господин Полозов. — И не ожидая ответа, Лена вышла из комнаты.

— Не обижайтесь на нее, — попросила Лиза. — Она ведь, очень чуткая, но еще дичится. Видимо, возраст. Так вы пойдете?

— Непременно.

Ночью шел дождь, а утром в прозрачной воде Олы отразилось голубое небо. Под ногами еще по подсохли лужи, и тропинка курилась паром. Пахло прелой землей и морем. Полозов быстро собрался и пошел в поселок.

Сестры уже были готовы и ждали его.

Подошел и Мирон. Он был в зеленой шляпе с большими полями, в брезентовом костюме и с ружьем.

Увидев Мирона, Лиза выбежала из калитки и столкнулась с Полозовым.

— Как хорошо, что вы все пришли!

Подошла Лена с ведрами и встала поодаль. Мирон снял ружье, покрутил в руках.

— Положительно не пойму, для чего взял. Ванюша, выручи! По крайней мере, тебе оно больше подходит, — он сунул Полозову ружье, глянул на солнце и деловито сказал: — Итак, в путь. Дорога дальняя.

Они с Лизой пошли вперед. За ними Полозов с Леной.

Подошли к броду. Здесь вода растекалась на наносной косе, можно, было перебрести только в длинных сапогах. Мирон уже поднял голенища, взял Лизу на руки и побрел.

— Держитесь! — Полозов протянул Лене руки, но она отпрянула.

— Я не ребенок!

— А Елизавета Николаевна ребенок? — усмехнулся он.

— Если вы такой джентльмен, то следовало сперва подумать о Мироне, — вспыхнула она и кивнула на брод. — Посмотрите, как ему трудно. Он такой хрупкий, а вы…

Мирон шел тяжело, осторожно ступая, чтобы не оскользнуться.

— Чего же вы стоите?

Пожалуй, взаправду уронит. Полозов, не раздумывая, вошел в протоку. Но Мирон уже вышел на мель и опустил Лизу.

— Дождались?.. Молодец!.. — крикнула Леночка.

Полозов оглянулся и увидел лишь мелькнувшие узкие плечи девушки и косу с белым бантом. Он вернулся на берег, подождал.

Но Лена уже показалась у поворота реки. Поднимая над головой ведерко с обувью, она брела по пояс в воде.

— Экая зануда. Простудится, — обозлился он и, уже не оглядываясь, перешел на другой берег.

Начался лес. Солнце пробивалось сквозь ветки лиственниц, и под ногами желтели пятна, похожие на опавшие листья клена. Полозов пошел быстрее и увидел Леночку. Тут начинался подъем на сопку, и она дожидалась сестру.

Заметив Полозова, она отвела глаза и опустила голову. Подошел Мирон и взял ружье.

— Тебе не до охоты. Может, чего подстрелю. — Он попрощался, повернул к реке и быстро пропал за густыми деревьями.

Солнце уже зарылось в дымчатую даль горизонта и высвечивало лишь вершины сопок. Внизу виднелась долина с лесом и голубыми петлями реки. Прогулка оказалась удачной: тепло, сухо, и Лиза развеселилась. Леночка была все так же сдержанна, молчалива и серьезна. Ей нравился Полозов, и было неприятно, что он больше разговаривает с Лизой.

Когда же Лиза поскользнулась и Полозов ее поддержал, Лена не выдержала и окликнула Ивана.

— Господин Полозов! Что-то случилось с дужкой ведра. Посмотрите, пожалуйста.

Он оглянулся. Лена ломала в руках ветку стланика. Ведро, накренившись, стояло рядом. Ягоды одна за другой скатывались на землю и алели в траве.

Полозов подошел, попробовал, все хорошо. Но он решил не подавать виду, а старательно поколотил по ведру и серьезно сказал:

— Пустяк, немножко заело. Теперь все хорошо! Позвольте, я понесу?

— Нет, спасибо, — Леночка схватила ведро и, перепрыгивая через камни, скрылась за кустом стланика.

— Серьезная у вас сестрица. Когда надо заговорить с ней, у меня сердце сжимается, — поделился он с Лизой.

— От обиды? — улыбнулась Лиза.

— От боязни огорчить. Не понимаю я ее. — Полозов говорил нарочно громко, чтобы слышала Лена. Она стояла у тропки и ждала их.

— Неправда. Вы все поняли, а я только этого и хотела, — сказала она весело. — Пойдемте быстрее, чаю хочу, — заторопилась она и снова побежала вперед.

Какой неловкий этот Полозов, а какой славный. В такого немудрено и влюбиться… — думала она.

— Лена, Леночка! Осторожней! — крикнула Лиза.

Леночка, не останавливаясь, оглянулась и, вскрикнув, села на камень. Звеня, покатилось ведро, посыпались ягоды. Полозов бросился к Лене. Подбежала и Лиза.

— Подвернулась нога. Кажется, растяжение, — Лена оперлась локтем о землю, приподнялась.

Полозов поднял ее. Но лишь, только Лена оперлась носком о землю, как на ее глазах блеснули слезы.

— Не могу. Придется вам пойти в поселок и прислать лошадь. — Она снова опустилась на камень.

Лиза осмотрела ногу сестры. Нога распухала на глазах, и уже темнело, а до поселка и за два часа не обернуться.

— Вот что, Леночка, оставлять вас тут нельзя. Вы можете кричать, бить меня даже, но я все равно вас понесу! Силы у, меня, слава богу! — Полозов поглядел на свои большие руки. — Начинайте, что вам больше по вкусу. Или постарайтесь побороть свое недоверие.

— Попробую! — болезненно улыбнулась она.

Он бережно взял ее на руки. Лена закрыла глаза и только покусывала от боли губы.

— Почему вы так недоверчиво относитесь ко мне? — спросил он тихо. — Верно, я неотесанный, но, ей-богу, не такой уж безнадежный.

Леночка не ответила и покрепче ухватилась за его шею. Лиза шла сзади с двумя ведрами.

— Вам больно?

— Не больно! — ответила она тихо.

Ее глаза сейчас были добрыми и печальными.

— Не надо рассматривать меня. — Лена припала к его плечу головой и закрыла глаза.

Полозов пошел медленнее, поджидая Лизу, Выплыла большая луна. Лиза нагнала их и спросила глазами: как? Он улыбнулся и качнул головой. Пошли молча. Полозов даже удивился, как быстро показались крыши поселка. Было приятно нести этого большого и капризного ребенка. Стараясь мягко ступать, ой подошел к дому Попова.

— Ну, вот и приехали, — сказал он Леночке и осторожно посадил ее на скамейку.

— Спасибо вам… — Она как-то по-другому посмотрела на него и, прихрамывая, пошла к крыльцу. Лиза помогла ей подняться на ступеньки. В дверях Лена оглянулась. — Напрасно мучила вас, возможно бы, и сама… — И нежная улыбка скрасила ее бледное лицо.

Лиза вернулась и протянула ему руку.

— Одни огорчения. Не приглашаю, придется заняться сестрой. Да и завтра рано вставать. Возможно, придет пароход, и муж поручил подготовить кое-что для отправки.

— Вам нужна помощь?

— Если сможете помочь, пожалуйста. К семи утра я буду в складе. — И она поспешно ушла.

Пурга крутила снежные спирали, застилая тайгу белесой мглой. Втягивая голову в воротник, Полозов пережидал порывы ветра. Олени падали на колени. Он ловил сердитое бормотание Софи, гортанный окрик Бориски и снова шагал. Впереди маячила длинная фигура Канова. Они по очереди пробивали дорогу.

Когда Полозов ввалился в зимовье и обессиленно растянулся на нарах, Канов уже разжигал в углу железную печурку. Ветер налетал с такой силой, что тушил огонь и маленькая избенка вздрагивала. Казалось, вот-вот она накренится и запрыгает по сугробам, как пустой спичечный коробок.

Канов упрямо растапливал печурку. Был он неутомим и, казалось, не знал усталости.

Полозов попытался встать, но задубевшая шуба держала. Он закрыл глаза…

Только в феврале удалось выбраться из Олы. Дорога оказалась тяжелой и отнимала все силы. А тут еще тянули каюры. То устраивали дневки, то давали отдых оленям, пускали на выпас, а затем по нескольку дней искали их по тайге. Наконец собрались.

Дней через десять после выезда транспорт обогнала собачья упряжка с богатым эвеном. Это было видно по резным нартам, огромной медвежьей дохе и почтительности, с какой смотрели на него каюры. Он даже не остановился, а едва притормозил нарты, проезжая мимо старшего каюра Александрова. С этого дня каюры точно задались целью отделаться от Полозова и его товарищей.

Вечером Александров распряг оленей и, жалуясь на плохие корма и глубокие снега, заявил:

— Олешки сопсем ослабли. Люди устали.

И дорогу пришлось пробивать старателям, да еще дожидаться Александрова. И теперь они еще ползут на перевале, и кто знает, не задержатся ли опять в этом зимовье? Дрова в печи разгорелись. Затрещала труба, загудела. Пламя забилось в дверках. Приятное тепло разморило Полозова.

Проснулся он от нестерпимой жары. Старатели уже поели и, оставив для него котелок похлебки, лежали на нарах раздетые до белья. Подъехал Александров. У открытой дверки печи с застывшими лицами сидели каюры.

Полозов сладко потянулся и вышел из зимовья. Пурга кончилась. В наступившей тишине было слышно, как потрескивают лиственницы, как гудит выдыхаемый воздух и клубами пара кутает лицо. Острый холод сразу же проник под одежду, будто он выбежал голым.

Выглянуло солнце, снег стал розовым, и туман напоминал стеклянную пыль, зависшую над землей, и она, мерцая, переливалась багровыми отсветами. Полозов закашлялся и вернулся в зимовье.

— Бр-р-р! Добрый морозец! Сегодня не придется подгонять оленей. Сами будут наступать на пятки, — подмигнул он Канову и повернулся к старшему каюру: — А славно нас встречает Буянда. Так, что ли? Как, старина, не придется спасаться от наледей на склонах сопок, а? — умышленно спросил он по-якутски. В таких случаях старик добрел.

— Не снай, — сухо ответил каюр по-русски, не поднимая головы.

— Брось, догор! Уж кому-кому, а тебе положено знать.

— Кому надо, а нам не надо, — резко оборвал его каюр. — Олешки снают, куда повернуть! — Он наклонился к тощему якуту, замотал головой.

— Что с ним? — встревожился Полозов.

— Боза мой, ты сего, Спирька? Смотри, не сдохни! — Александров заглянул в лицо каюра. Тот схватился за живот, застонал и растянулся на полу. Каюры повскакали, заохали.

— Сто будем говорить бедный отес? Как мозно такого вести дальсе? — сокрушался Александров, размахивая руками. Полозов понял, что каюр представляется и остальные его поддерживают, чтобы не ехать дальше.

— Хватит валять дурака! А то я живо вылечу вашего больного!

Спирька открыл один глаз, притих. Александров незаметно подтолкнул его ногой, и он снова заголосил.

— Ей-богу, понимай нету! Заболел селовек. Здать будем, когда подохнет, а мозет, поправляться наснет. Как бросать такого?

Полозов задумался:

— Собственно, с вами мы еще месяц будем тащиться, а нам недосуг. Давай мясо, — он прищурился, подсчитывая. — Три пуда, и мы обойдемся.

— Мясо! Как мозно? — замахал Александров руками. — Селовек мозет болеть до весны. Самим помирай не хочу. — И он сунул Полозову ладонь. — Проссай, позалыста!

— А, вот что ты задумал, пройдоха, — помрачнел тот. — Я не способен ни убить, ни избить слабого, но зато я выкурю вас, как тараканов.

Он подошел к Канову.

— Ты вот что, батя. Давай иди за оленями, и будем грузиться. Не пропадем. Ну их к черту. А я выворочу двери вместе с косяками и выну окно. Пусть…

Канов не отозвался, но поднял голову Софи.

— Куда в такой мороз? Без мяса, без дороги, это погибель искать. А если падут олени, заблудимся или другая беда? Ну, поедим муку, крупу, а дальше? Ты не горячись. Видишь, как относятся к нам якуты?

— А ты предлагаешь поесть все продовольствие в этом зимовье? Каюрам не надо возвращаться в Олу, они могут сидеть тут до весны.

Каюры снова расселись у печки. Спирька лежал, закрывшись кухлянкой, тихо стонал.

— Ну-у? — повернулся Полозов к старателям. Бориска не пошевелился. Канов заерзал. Софи приподнял голову.

— Вчорась каюры толковали, вроде бы собираются в стойбище Громова завернуть. А чего? Наймемся, да поработаем до весны. — Он покосился на Бориску: — Думали мы. Ну, куда в такую стужу?..

— А-а, понятно! Испугались, а какого черта не сидели в Оле? Зачем тащились? Оставайтесь. Уйду один! Давайте четвертую часть продовольствия, а упряжки не разделишь, — одну заберу. — Полозов оделся и пошел запрягать оленей.

Каюры переглянулись, но промолчали. Канов собрал в кулак бороду, повернулся лицом к стене. Ему стыдно было, но, договариваясь с Софи и Бориской, он не рассчитывал на упрямство Полозова.

— Терзаюсь. Не приемлет такого душа. Не гоже сие, — сказал он тихо.

— Подыхать твоя мордам хочит? Иди, дурной башка, — забрюзжал Бориска.

— Чист он, отрадно с ним. И в беде добр, и в гневе весел. Экой неуемный… — Канов поднялся. — Своего не минет никто. Идти надобно вместе.

— Цхе, шайтан! Зачем твоя болтай! Хочешь шагай, своя башка есть! — озлобился Бориска.

Канов проворно надел шубу, шапку и стал делить продукты. За дверями Полозов покрикивал на оленей. Канов вынес мешки, молча уложил на нарты, увязал. Полозов глянул, но не заговорил.

Так целый день, не глядя друг на друга, не разговаривая, они попеременно прокладывали следы для упряжки и к вечеру пробились не более десяти верст. Ночевали у костра. Мороз пронизывал одежду и растекался по телу студеной волной. Уснуть не удалось.

Утром донесся крик, и скоро показались олени. Софи погонял упряжку. Бориска шел впереди. Содрав с бороды ледяные наросты, хмуро шевельнул бровями.

— Мордам можешь бить, Ванька. Холода пугался, дермо делал! Как, берешь снова кампания, а?..

— Давай, — добродушно усмехнулся Полозов: — Я так и думал… А ну, грейтесь! — Он тут же налил по кружке кипятку продрогшим старателям и больше ни разу не напоминал об этом случае, как будто его и не было.

В правильности пути старатели убедились по огромным столбам пара, поднимающимся к небу. О горячих ключах в притоке Буянды Полозов слышал еще в Оле. Теперь можно было уверенно спускаться по руслу речонки, и она выведет в долину Буянды.

Морозы не отпускали. На мордах оленей наросли ледяные бороды и тихо позванивали. Одежду старателей покрывала снежная чешуя.

Полозов почти все время был впереди. Откуда только появились силы? Частые наледи усложняли дорогу. Приходилось постоянно выезжать на берег и двигаться по кустарнику, кочкам, по пояс в снегу. Олени падали, обдирали колени в кровь…

Куда ни погляди — сплошная стена тумана: вершин сопок не видно, деревья расплывчатыми тенями тонули в серой мгле. Лед с глухим грохотом лопался от мороза. Воздух звенел, нарты повизгивали, шаги были похожи на глухие стоны, и эти звуки, раскатываясь по тайге, вызывали тревожное чувство беспомощности.

Но вот откуда-то появился свежий след лыжни. Просто счастье. Полозов помахал шапкой и повернул налево по притоку. А вот и прорубь и утоптанная тропинка теряется в сугробе. Нелегко найти избушку в таком тумане.

Как из снежной пещеры, первой выскочила девушка с непокрытой головой. Заметив людей, она всплеснула руками, убежала в юрту, и точно из муравейника повылезли оттуда смуглые ребятишки, пожилая женщина и старик. Якут прикрикнул на малышей, сказал что-то женщине, и все послушно юркнули в темнеющую в снегу дверь. А старик пошел навстречу, холодно кивнул, скользнув глазами по нартам и путникам, обметанным инеем. Полозов поздоровался, спросил разрешения обогреться и переночевать. Старик молча распахнул дверь, пропустил его в жилище. Полозов сбросил шубу, шапку и, срывая лед с унтов, топтался у входа. Женщины и ребятишки столпились у очага и с любопытством поглядывали.

За пологом промычала корова, потерлась о загородку. Запах молока и навоза растекся по юрте, Полозов усмехнулся: чего доброго, еще угостят молоком.

Очаг едва тлел. В ледяное окошко проникало серое пятно света, не различишь, где люди, где свободные места на нарах… Полозов все еще стоял, не зная, куда сесть. Наконец старик поднял голову и молча показал на место у стола. Чувствовалось, хозяин недоволен.

Полозов поставил фляжку на стол и отвинтил крышку. Спиртной запах вмиг оживил старика.

— А ну, Матрена, чего стоишь? Поищи, пожалуй, рыбу! Может, кусок мяса найдешь! — окликнул он старую женщину и посмотрел на девушку: — Оробела никак? Почему не подбросишь дрова, не согреешь людей? — распоряжался он проворно.

Матрена повесила на гвоздь меховой мешок, который держала в руках. Из него выглянула круглая голова ребенка с румяными щечками. Малыш поглядывал по сторонам, как галчонок, да помахивал ручонками.

Ребятишки забрались на нары, притихли. Девушка склонилась у очага, и яркий свет огня метнулся над дровами.

— Маша? Не узнаешь? — обрадовался и удивился Полозов.

— Как не узнать! Ждала ведь! Приехал…

Матрена вынула балык, сушеную рыбу, отварную оленину и медвежье топленое сало. Маша быстро нырнула под полог и поставила на стол полную кружку молока.

— Пей, пока не остыло, — прошептала она, покосившись на старика.

Полозов выпил и усадил хозяев. Надо наладить хорошие отношения. Начинать разведку вдали жилища казалось страшным. Куда сунешься в такие морозы? И он налил спирт старику.

Канов тяжко вздохнул, развязал мешок и устроился чаевать со старателями на полу у очага.

Матрена усадила ребятишек рядом, взяла малыша на руки. Маша сидела напротив очага и молчала. Старик пил медленно, и его глаза счастливо щурились. Женщина поднесла кружку старшему, второму, третьему, выпила сама и остальное вылила в рот малышу. Тот хватил ртом воздух, всплеснул ручонками, сморщился и, закашляв, расплакался. Она сунула ему полоску замызганного сала. Он успокоился и принялся с удовольствием сосать лакомство.

Старик разговорился. Он пожаловался, что сын его Маркел все время в стадах оленевода Громова, дома почти не бывает и все заботы о семье взвалил на его старые плечи.

Маша пытливо поглядывала на Полозова, как бы чего-то ожидая.

Якуты быстро опьянели и улеглись спать на нары. Старатели разбросали оленьи шкуры и устроились на полу. Одна Маша сидела у очага и следила за огнем. В юрте стало темно.

Полозов задумался. Надо начинать работы, ставить палатку, а где? Метровый снег, впереди дикие морозы. Не ждать же до весны? Вспомнилась Ола, сестры. Он уже видел то мягкую улыбку Лизы, то сердитые глаза Лены. Вот он держит на руках девушку, чувствует ее дыхание. Ее волосы коснулись его щеки, и вдруг она крепко и ласково прижалась к его лицу.

Он вздрогнул и открыл глаза. Что такое? Рядом сидит Маша, заглядывает ему в лицо и нежно гладит его заросшую щеку.

— Маша?.. — не сразу пришел в себя Полозов.

— Приехал! Ой, как хорошо! Приехал ко мне? — шептала она. Он почувствовал ее жаркие губы.

— Постой… постой! Поговорим…

— Говори! Все говори.

— Я тогда в баране нашел желтую пулю. Откуда она у тебя, скажи?

В глазах ее застыл страх.

— Нельзя, — не спрашивай! Хочешь, я тебе дам фунт свинца? — она быстро наклонилась. — Я дождалась тебя… Подвинься. Пусти.

— Да ты что, Машенька? — Он испуганно отстранился и оглядел юрту.

Кругом спали. Отсвет угасающего огня пятнами вздрагивал в углу на стене и людях, покрытых мехами.

— Разве не для меня ты прошел дальний путь? Разве не для тебя бьется мое сердце? — заговорила она еле слышно. — Ждет оно.

Полозов не знал, что сказать.

Маша по-другому доняла его сдержанность. Она обхватила его шею.

— Ты рассердился, да? Пусть выгонят меня старики! С тобой я не боюсь! — И она прошептала ему на ухо. — Такие камни находят в Среднеканской долине. Там живет старик и мальчик…

Тут с гулом скатился оползень, и комья снега ударили в стену. Юрта дрогнула, все проснулись. Светало.

Старик встал и молча поставил чайник. Пока старатели пригнали оленей, запрягли, вскипел чай. Они быстро позавтракали и вышли из юрты.

Через некоторое время, загрузив нарты, старатели тронулись в путь. Они повернули оленей на старый след, чтобы подняться до Гербы и там свернуть на Среднеканский перевал. Полозов теперь знал, где следует начинать поисковые работы.

Подавленно брел Полозов за нартами. Встреча с Машей растревожила душу. Надо же было так! Может быть, она одна относится к нему так искренно и доверчиво.

Вот уже скрылась юрта. Река, описывая полукруг, образовала полуостровок. Он оглянулся. По берегу среди кустарника мелькала маленькая фигура на лыжах.

Маша? Чего она хочет? — Он повернулся и побежал по пробитой колее. Девушка скатилась на лед, скинула лыжи.

Он глядел на ее разрумянившееся лицо, блестящие черные глаза. Она подбежала.

— Вот и одни, как тогда. Возьми меня на руки, обними шибко, шибко.

Часть вторая

Глава первая

Солнце разогнало туман. Зеленоватые наледи огромными полями сверкали на Колыме. Вздрагивая, сбрасывали лиственницы хлопья снега. Тайга просыпалась, Уже спустились с сопок стайки куропаток и жировали по насту, общипывая набухающие почки карликовой березки.

Всю зиму Гермоген проболел — разогнуться не давала спина. Но лишь закурилась тропинка к реке, он вылез из юрты и пристроился на старом обрубке бревна. Миколка на оленьей шкуре примостился рядом.

Тоскливо с дедом. Теперь его мысли часто уносились к Петьке.

— Чего голову повесил? — Старик поглядел на внука. Кажись, испортил парня поездкой к берегу моря. Разгневался на него Дух Леса. Сохнет мальчишка. Тоскует.

Миколка сдвинул с уха шапку.

— Нарты, — прислушался он.

Старик оглядел реку.

По гладкому льду бежала упряжка. На высоких узлах сидел человек спиной к потягу и дремал, Он был в огромной медвежьей шубе, песцовой шапке. Второй стоял на коленях и притормаживал остолом разгоряченных собак.

— Громов, — узнал Миколка.

Гермоген поплелся в юрту ставить чай.

Потяг вбежал на берег и повернул к жилищу. Каюр навалился на остол. Собаки попадали в снег и принялись обкусывать кусочки льда, примерзшие к лапам. Каюр оказался знакомым. Это был Маркел.

— Нарты в снег! Ездовым корм! — властно бросил оленевод, взял сумку и пошагал важный, как сытый медведь.

Маркел разбросал вяленую горбушу. Собаки набросились на еду, и, когда слизали последние крошки, он растянул тяговые ремни. Миколка помог оттащить нарты, затоптать полозья в снег. Собаки, поджав лапы к брюху, улеглись, засунув морды под метелки хвостов.

Миколка нарубил дров и вошел в юрту. Громов сидел за столом и строгал ножом мерзлую нельму. Перед ним стояла бутылка спирта, кружки. Гермоген, склонившись у камелька, попыхивал трубкой, подбрасывая дрова. Маркел затаскивал меховые сумки и сваливая их в угол.

— Мясо-то утром съели все. Ты бы, Миколка, зайцев принес, — проговорил тихо Гермоген. Миколка удивился, но промолчал. Мяса давно не было, а на юрте лежала половина замороженной тушки беляка.

— Брось собакам! Я не кормлю зайчатиной своих работников, — поморщился брезгливо Громов. — Разберется Маркел и принесет жирный кусок молодого бычка.

Гермоген, как бы что-то высматривая на полу, не разгибаясь, прошел в свой угол и сел.

Ишь какой дед! Не только бедность, но и болезнь свою скрывает, — догадался Миколка и присел на корточки у огня.

— Сильный хозяин не ведет счета своим богатствам. Я не был безоленным, пока твои стада не прокатились тут, как паводок, — заметил тихо Гермоген. Лицо его не выражало ни обиды, ни огорчения.

— Слова твои ранят сердце, — заерзал оленевод и сосредоточенно потер пухлые руки. — Искали пастухи важенок с твоими метками — нет, говорят. Иди в стада, ищи, а?

— Большая река вбирает в себя мелкие ключи. Кто ищет в воде свою рыбу?

— В твоей голове правильные мысли, — сразу же подхватил Громов. — Давай выпьем, а?

— Пить чужое — становиться должником. Твоя книга пухнет от моих долгов, — печально ответил старик и опустил голову.

Миколка заметил, как было зажглись глаза деда.

— Времена меняются, а ты все по-старому гордый? — Громов поправил красный лоскуток, приколотый к груди. Лицо твое хмуро, я вижу. Почему не признаешь новых законов товарищества?

Старик не ответил, только недоуменно покосился на грудь оленевода. Вошел Маркел, повесил над огнем ведро с мясом, сбросил кухлянку. На его груди алела такая же тряпочка.

— Вот мой товарищ по новой власти. Садись, Маркел! — Оленевод уважительно подвинулся и пожаловался на Гермогена. — Приглашал хозяина, да, видимо, он незнающий. Все досадует на старое.

Громов выпил, бросил в рот лепесток строганины, крякнул и вытащил книгу. Перелистнув несколько страниц, ткнул пальцем в исписанный лист.

— Плохие вести поднимают цену. Пожалуй, еще две связки горностаев да три красных лисицы, и рассчитаемся.

Гермоген недовольно крякнул. Оленевод посмотрел на старика, потеребил лоскуток на груди.

— Государевы люди изменили присяге и захватили власть. Слабый царь был, пожалуй. Теперь в Охотске и Оле вместо прежних правителей комитет. — Громов положил руку на плечо Маркела, усмехнулся: — Вот так же, как мы, — сидят рядом купец и рыбак.

— Да, да, — промямлил польщенный батрак. — Хорошо с хозяином за одним столом. А ясак? Как славно, что его отменили.

— Слабеет твой ум, — отдернул руку с его плеча оленевод. — Ясак отменили, а товаров в тайгу не везут. Теперь самим торговать надо.

Маркел припал к столу и, обжигаясь мясом, пробурчал:

— Славно говорит хозяин. Правильно, пожалуй! Сытно живется в стадах пастуху, — бросил он несмелый взгляд на оленевода и покосился на бутылку. — Ой, как ладно жили, когда не пускали чужих. Дружно шибко жили. Правильно, а?

— Пей, Маркел. Ты умные думы имеешь. — Громов заговорил о новой власти.

Гермоген рассеянно слушал, мало чего понимая. Да и какое ему дело до царя, пристава, урядника, комитета? Торговал он с Громовым, когда у того не было красного лоскутка, а что изменилось?

— Вот уже русские появились в долине. Копают землю, рубят тайгу. А скоро еще придут и выгонят тебя на старости лет. Куда пойдешь?

Заволновался Гермоген:

— Зачем они пришли?

— Тускнеет твой взор, старик. Да разве не видишь, как новая власть роет могилу? Что делать-то будем? — Громов навалился всей грудью на стол. — Пусть не будет царя! Пусть мы наденем красные лоскутки, пусть! Нам своя власть нужна, свои порядки. Так следует говорить всем. Спроси у Маркела, как хорошо мы нынче с ним живем.

— Это, пожалуй, верно, — робко согласился Маркел.

— Теперь, старик, дорога у нас одна, — продолжал. Громов. — Бери у меня все, что надо. Не бойся, будем товарищами по торговле. — Он повернулся к Миколке и окинул его оценивающим взглядом. — Чего парень без дела? Посылай ко мне в стада. Товарищем хозяина сделаю.

— Нет! — Старик блеснул сердито глазами. — Где щука, там не место мальку!

Оленевод смолчал. Он побаивался старика. Гермогена почитали таежные люди, да и не время для раздоров.

Второе лето встречают старатели в тайге. Весь май семнадцатого года держался с заморозками. Весна подступала неуверенно, а в конце месяца подул ветер, нагнал черные тучи и запуржило. Выпал метровый снег. Снова зима. Впору забираться в меховую одежду. Мело и крутило четыре дня, а затем небо очистилось. Выглянуло неузнаваемо теплое солнце, и поплыл снег.

Вода хлынула, и Среднекан забурлил. Вскоре долины было не узнать: снега как не бывало, а пойма оказалась под водой, и старатели прекратили работы.

Вчера они опять поругались. Бориска хотел опробовать Оротуканскую долину выше по реке. Полозов настаивал на системе. Считал, что надо обследовать одну реку, но со всеми впадающими в нее ключами. Да нелегко переспорить татарина.

Прошлым летом спустились до Сеймчана, достали сахару и несколько мешков муки, а осенью Софи вернулся пустым. Не продали даже табаку. А за всю эту зиму хоть бы один транспорт прошел. Что-то там стряслось в Оле. И от Мирона ни одной весточки.

— Ну как там у нас? — спросил Полозов Софи.

— Норму будете получать. До следующей весны тянуть надо. Рыбу жрите! Бориске промышлять прикажи. Делают же якуты рыбную муку.

Молодец Софи. Без его экономии давно бы сидели без хлеба.

— Придется к Машке. Без запаса никак! Добывай! — прицепился к Полозову Софи.

— Маша сама у чужих. Слепцов или выгонит или пальнет из ружья.

С прошлого лета ни в одной юрте их больше не принимали. Таежные жители боялись, что Дух Леса разгневается на них за пришельцев.

— Иди к Гермогену! — настаивал татарин.

Полозов только усмехнулся. Он уже ходил. Встретил его старик за полверсты от юрты, точно заведомо подстерегал. Даже на приветствие не ответил, хотя заговорил он с ним по-якутски. Пришлось повернуть ни с чем.

Софи отстал и принялся чинить рукавицы. Канов улегся на столе, свесив длинные ноги. Бориска уже храпел, растянувшись на ветках стланика.

Вода поднялась еще выше. Солнце пекло, как летом. Уже показались зеленые травинки. Как торопится природа на суровом Севере!

— Ай, сукин сын, ну чего тебя туда занесло? — пробормотал Софи, повернувшись к реке.

— Кого? — посмотрел туда же Полозов.

— Гляди на коряге, — махнул рукой Софи и снова склонился над рукавицей. Держась за корни, на пне плыл маленький медвежонок.

— Цхе, шайтан! Зачем лазил туда, дурной башка! — Бориска вскочил.

Медвежонок услышал его голос, вытянул морду, повел по сторонам, обнюхивая воздух. Бревно качнулось, и он едва не свалился в воду.

— Пропал, чертенок! — захлопотал Полозов, выискивая шест.

— Зачем пропал? Доставать будим! — Бориска сбросил штаны, и не успел Полозов сообразить, как тот плюхнулся в воду.

— Вниз давай!.. Вниз!.. — заорал Полозов и кинулся с шестом по берегу. — Утонет, дурень.

Течение относило корягу и подхватило Бориску. Канов и Софи бежали с жердями. Ругались. Но татарин уже приближался к цели. Резким толчком он поднялся над водой, ухватил зверя за загривок и, держа над головой, поплыл обратно.

Старатели бежали на помощь. Но Бориска уже достиг заводи, встал и, покачиваясь, побрел по мели, прижимая медвежонка к щеке.

— Рад, дурной башка? — засмеялся он, когда медвежонок лизнул ему лицо и тут же ласково шлепнул его по ушам: — Ну-ну, не балуй. Бить буду! Понял?

— Лихо, но глупо! Ради чего рисковал? — рассердился Полозов, швыряя одежду татарину. — А простудишься, черт корявый, кто возиться с тобой будет?

— Цхе! Что твоя понимай, дурная башка! Зверю помог! Сильней паводка оказался! Понял?.. — Он быстро оделся, сунул медвежонка за пазуху и ушел в палатку.

Целый день он возился со зверьком. Ласкал, добродушно бранил, кормил.

Впервые Бориска смеялся.

Он и спать лег вместе с медвежонком. А утром зверя нашли в ящике с продуктами. Медвежонок сидел толстенький, довольный и, шельмовато поглядывая, облизывался.

Первым заметил его Софи. Он вскочил, ощупал мешок с сахаром. Заругался, сгреб медвежонка и размахнулся, но тут же был сбит сильным кулаком Бориски.

— Башкам долой! Не тронь! — набросился он на Софи.

Не подскочи Полозов, кто знает, чем кончилась бы их стычка.

— Опомнись! — ухватил Бориску за руку Полозов. — Ты на кого?

Бориска рвался, но Полозов держал его крепко.

— Брось нож! Брось! Софи прав! И самим жрать нечего, а тут еще зверя надо кормить.

Бориска все еще непонимающе глядел на Софи. Тряхнул головой.

— Значит, таскал дурной башка, сахар? А? — Бориска вздохнул и подошел к медвежонку, ласково потрепал его по морде.

— Половину пожрал, подлец! — зло пробурчал Софи, собирая остатки.

Бориска обвел глазами старателей и, не найдя поддержки, снова повернулся к зверю.

— Воровал, а? Ну, зачем твоя так? — голос его сорвался. Медвежонок заморгал, как бы понимая, и боком за ящик. — Закон знаешь? Украл — умирать будишь, дурной башка! Ай, яй, яй, что делаишь со мной! — Лицо татарина жалко сморщилось. Он суетливо запихнул зверя под рубаху, ссутулился и, пряча глаза, вышел.

— Жалко, черт его забери. Может, оставим, пусть живет? — взволнованно спросил Полозов, но никто не отозвался.

Бориска пропадал весь день. А вечером, когда зашло солнце, вернулся Бориска, молча швырнул на стол освежеванную тушку и плюхнулся на лежанку лицом вниз.

Сколько ни уговаривали его подняться к ужину, он так и лежал, не пошевелившись.

Зашелестел ветер. Скрипнула на петлях калитка. На страницу раскрытой книги упал жук и, прижав лапки, замер. Лена оторвалась от книги и посмотрела вдаль.

По тропинке в якутский поселок Гадля уходили Мирон и учитель Куренев. Мирон что-то оживленно говорил. Лена смотрела вслед и, улыбаясь, вспоминала, как радовался Мирон революции в России. Взбудоражили они с учителем весь поселок. Митинговали.

Но Лена не знала, что через день поступило из Охотска секретное сообщение о падении самодержавия и о переходе власти к Временному правительству. В директиве уездному начальнику предлагалось создать волостной комитет общественной безопасности и не нарушать установленного уклада жизни.

Лена задумалась.

Может быть, на Большой земле и происходят важные события, да кто знает? Поселок оторван от ближайшей радиостанции на сотни и сотни километров. С весенним бездорожьем даже местная почта не поступала. Пароходы не приходили.

Только японцы не теряют времени. Вон уже снова в бухте.

— Леночка, погуляй у реки! — Лиза распахнула окно и положила ученическую тетрадь на подоконник. — Там меньше пыли! Смотри, какая ты бледная.

Леночка сдержала улыбку. Еще весной она примерила платье сестры: коротковато и узко в бедрах, а Лиза не замечает и все считает ее ребенком.

Лиза уже что-то писала тут же на подоконнике. Писала, рвала листы и снова писала. Солнце падало на ее лицо, и она щурилась. Леночка впервые приметила, как много морщинок появилось в уголках ее глаз и на лбу.

Так и не ладится у Лизы с мужем. После той размолвки Лиза, видимо, пыталась что-то сгладить. Она встречала Василия Михайловича весело и ласково, а после часами молча сидела на диване.

А Лену не оставляло ощущение чего-то нового с тех пор, как этот сильный старатель подхватил ее на руки. С того дня она стыдилась его, себя и в то же время очень хотела его видеть.

Лиза встала, сложила записку, сунула в конверт и ушла в поселок.

— Добру ден, мадам! — раздался певуче-гортанный голос за спиной. Леночка вскрикнула от неожиданности. В приоткрывшуюся калитку заглядывал худенький кореец, выпячивая в улыбке крупные зубы.

— Вам кого? — Она закрыла книгу, поднялась.

— Весима просим купеза Попова! — поклонился кореец и, продолжая улыбаться, смело вошел. — Моя повар. Мало-мало ходи в тайге, золото мой. Тепереса купеса служи думай. Хоросо, а?

— Хозяина нет дома и не скоро вернется! — отрезала Леночка.

Кореец осклабился и поклонился.

— Хоросо. Моя сизу тут. Моя торопися не надо. — Он прошел к скамейке.

— Здесь нельзя. Приходите в другой раз. — Лена подошла к калитке и распахнула ее: — Прошу!

— Хоросо. Я не буду сидеть тут. — Он покорно вышел. — Здесь моя моги. Здесь твоя ругайся права нету, — сказал он все так же мягко, но взгляд его показался Лене дерзким, и она ушла в дом.

Под окном послышалось знакомое покашливание Попова, и он вместе с корейцем вошел в дом.

— Ну что ж. Поедешь сторожем на перевалку. Там в зимовье, найдется и еда, и одежда, и охотничьи припасы. До Среднеканской долины рукой подать. Смекаешь?

— Твоя хоросо плати. Моя хоросо слузи. Твоя одно слово говори, моя сыбко много понимай. Хоросо, а? — Кореец сел на стул, оплел руками худые колени и принялся смело разглядывать Лену.

— Пошла бы погуляла, — предложил ей Василий Михайлович.

— Не хочу. — Лена раскрыла книгу.

Попов вдруг вспомнил, что не закрыл склад, и попросил корейца проводить его.

Кореец кивнул, отвесил почтительный поклон Леночке и пошел с Василием Михайловичем.

Лена закрыла книгу. Ей так хотелось, с кем-то посоветоваться, поговорить, но с кем? С Лизой? Нет, только с Мироном. Он чужой, но куда ближе, нежели сестра.

Мирон отнес на кухню чайник, кружки. Вернулся и продолжил разговор с Павлом Григорьевичем.

— Признаюсь, для меня все же не ясно, что делать дальше? Сидеть сложа руки и ждать? Нелепо. Действовать, но каким образом, когда и как? Вы-то что думаете, Павел Григорьевич?

Тот хитровато прищурился:

— Ты вот газетку внимательно просмотри. — Он подал ему «Красное знамя». — Там и о съезде большевиков и о Дальневосточной конференции. Я только старый рыбак, батюшка мой, а ты ученый, вот и соображай. Раз большевики говорят: вся власть Советам, — знать тому и быть.

— Вот-вот, — встрепенулся Мирон. — Но ведь нужны указания, согласованность действий, а при наших возможностях и связи все это не просто. Хотя силенки и собираются. За учителем Куреневым молодежь пойдет, охотники. Амосов Федот приехал…

— Постой, — оборвал его Павел Григорьевич. — Ты погляди на непрошеных гостей. Чего, думаешь, они крутятся здесь? — Он показал в окно на японские рыболовецкие суда, стоявшие в бухте.

— Так что же намерены предпринимать у вас в Охотске?

— Тут все серьезней, Мирон, чем где-либо. Потому и готовиться надо. Вон те же эсеры по таежным наслегам разъезжают. Агитируют население за свою программу. Народ, сам знаешь, темный. Нам тоже бы не дать маху.

— Вот это разумно,— живо подхватил Мирон.— Пока не наступили горячие дни, двину в тайгу. Якутский язык я знаю.

— А ты не горячись,— снова остановил его рыбак.— Посоветуйся со своими. Покумекай! А мне вот думается, тебе бы здесь остаться надо.

— По зимней дороге вернусь. В тайге должны все знать, чего хотят большевики.

Павел Григорьевич подумал:

— Тут, верно, пока тишина. А где заводь, там коряги и крупная рыба отстаивается. Немного вас тут. А случись что-нибудь? Рулевой не тот, кто на корму попал, а тот, кто море понимает и знает волну.

Мирон в душе уже решил непременно ехать, но спорить не стал.

Павел Григорьевич собрал сумку и, чуть прихрамывая от длительной езды верхом, направился к лошадям. Мирон вышел его проводить. Кони терлись о привязь, хлестались хвостами. Лена в накомарнике, вытягиваясь на носках, сгоняла с них гнус веткой березы.

— А-аа, дочка. Ты чего? — улыбнулся ей Павел Григорьевич.

— Я к Мирону, дядя Паша.

— Ну, ну! — Рыбак легко вскочил в седло. — Так вы тут глядите как надо, — сказал он на прощанье и тронул поводья.

— Ко мне? — подошел к Леночке Мирон.

— Да.

— Я слушаю вас?

— Не знаю, как начать, — она сжала его локоть. — Так нехорошо дома, что ушла бы куда глаза глядят.

— Ну вот так сразу и ушла. И с чего бы?

— У нас появился один кореец. Зовут его Пак. Он заходил к Попову. Чего-то говорили о тайге, о разведке золота. — Лена замолчала.

Мирон остановился. Снял очки, протер стекла.

— Уже делят шкуру неубитого медведя. Значит, работы Полозова значительны. Да, это так, — сказал он как бы для себя и надел очки.

— Вы едете? — воскликнула она. — Теперь я буду спокойна. Но почему мне так просто и хорошо с вами? Почему?

— Я старше вас вдвое. Потому, видимо!

— Нет-нет, — оборвала она Мирона. — Вам доверяешь и уважаешь страшно.

— Вот как? Значит, «и страшно!» — шутливо повторил Мирон.

Они посмеялись и разошлись.

— Сегодня Мирон с Розенфельдом после обеда уезжает на Буянду, — мимоходом сказала Лиза сестре и прошла в свою комнату.

Леночка засуетилась, примялась искать тетрадь, не замечая, что лежит она перед глазами на столе. Затем долго чинила цветной карандаш и уж после увидела чернильницу и ручку. Она написала записку, вложила ее в конверт, заклеила и побежала к Мирону.

Розенфельд, увидев ее, приподнял шляпу и ушел в избу. Из дверей показался Мирон. Он уже был одет по-дорожному. Леночка молча передала конверт. Мирон его положил в сумку, еще раз заверив Лену, что передаст все нужное.

Вышли. Розенфельд отвел лошадь к завалине, тяжело влез в седло и дернул поводья, на ходу вставляя носки ичиг в стремена.

Мирон попрощался, привязал сумку.

Лошади лениво зашагали.

Лена стояла и глядела вслед удаляющимся всадникам. Вот уже они спустились к реке и скрылись за кустарником. Уехали, а когда вернутся? Когда привезут весточку? Да, без Мирона совсем будет тоскливо.

Хлопнула дверь, из избы вышел Федот Амосов — стройный парень с красивым смуглым лицом.

— Японцы перехватывают косяки горбуши в бухте. И вверх по реке идет мало рыбы. Худо у таежных людей. Они к нам спустились заготовить юколу. Помочь бы надо.

— Конечно.

— Хорошо, что сразу согласилась. Пошли.

— Помогать? — Леночка оглядела свое платье. А Федот уже сбежал под берег.

Бесцеремонен он, — подумала Лена, но отказаться было неловко.

За поворотом реки, на косе, темнели юрты. Рядом с ними вешала с юколой. На всей отмели полно людей.

По пояс в воде бродили ловцы с маленькими неводами. Выхватывая рыбу из мотни, они бросали ее в плетеные корзины. Другие уносили ее к местам разделки.

Чистильщики ловкими движениями надрезали жабры, одним махом вспарывали брюшко и отбрасывали внутренности. Разрезали горбушу вдоль позвонка на две половины и кидали в корзины.

— Когда человека перестают просить, это худо, — раздался за спиной Леночки голос Федота. Она оглянулась и покраснела. Он глазами показал на корзину с рыбой. Лена взялась за плетеную ручку.

После весеннего паводка Бориска и Софи отправились на опробование берегов Оротукана. Полозов и Канов до половины августа бродили с лотками по верхним притокам Среднекана.

Как-то Полозов вернулся в палатку раньше Канова и решил наловить к ужину рыбы. Дело нехитрое. Крючки и лески у него всегда были в кармане. Оводы то и дело садились на засмоленную куртку. Сильные хариусы достигали вершин мелководных ключей. Знай швыряй их на берег.

— А-аа-ааа… У-уу-ууу! — раскатилось по долине.

Кто бы мог? И снова:

— Э-ээ-эээ!.. Ва-ню-ша-аа!..

Ванюша! Только один Мирон называл его так. Неужели он тут, в тайге? Полозов схватил рыбу и побежал на голос.

Через, кустарник продиралась якутская лошаденка с чернобородым всадником в седле. Так и есть — Мирон!

Увидев Полозова, он сполз с седла и, покачиваясь, протянул руки. Они обнялись и пошли рядом. Лошадь, пощипывая траву, тащилась позади. Скоро подошли к палатке. Полозов принялся чистить рыбу.

— Как ты нас разыскал? — все удивлялся он.

— Разыскать не мудрено. Вся тайга говорит о чужих людях в долине. Кулаки и шаманы распространяют нелепые слухи. Поблизости не осталось ни одного кочевья, — весело усмехнулся Мирон.

— А чему ты тогда радуешься?

— Да неужто вы ничего тут не ведаете? В России революция. Самодержавие пало, — торжественно произнес он.

— Пало самодержавие? Постой, постой… — Полозов бросил нож на рыбу и распрямился. — Ты мне все толком расскажи.

И пока Полозов жарил рыбу, Мирон рассказал о приходе к власти Временного правительства и о задачах большевиков.

Мирон достал из сумки четвертинку спирта. Полозов принес лепешки, кружки, заварил чай смородиновыми корнями.

Мирон переживал, что торговцы и кулаки времени не теряют. Они нацепили красные ленточки и ездят по стойбищам, бессовестно грабя инородцев, запугивая их голодом и всяческими небылицами.

Полозов разлил спирт по трем кружкам.

— Для Канова. Он скоро подойдет, — пояснил он.

Выпили. Беседа затянулась. Канов где-то задержался, хотя уже настойчиво ползли сумерки. В вечерней тишине звонче звенел ключ.

— Раз ты уверен в существовании промышленных россыпей, — наставительно говорил Мирон, — продолжай поиски. России туго. Война все жилы вымотала, везде разруха. Золото очень нужно. Да, на всякий случай, не худо, чтобы наши люди были в тайге. Одним словом, пока твое место здесь.

Мирон сказал ему о подозрительном корейце, об интересе Саяки к поискам золота и передал письмо от Лены.

Полозов разорвал конверт, вынул записку. — От Леночки.

«Помним. Волнуемся. Ждем. Прислушайтесь внимательней к Мирону и будьте умницей. Лена». — Полозов молча вертел записку в руках.

Появился усталый и хмурый Канов. Молча кивнул Мирону и сел за стол.

Полозов подвинул противень с рыбой и кружку.

— Зело к месту с устатка, — Канов выпил и сосредоточенно принялся за рыбу.

Мирон посмотрел на обувь Полозова и вытянул ногу в новом добротном ичиге.

— Возьми. Достану себе другие.

— И не думай! — отмахнулся Полозов. — Лучше скажи, когда дальше поедешь?

— Поутру двину. Хочу подняться вверх по реке до Таскана, побывать в Оротукане, затем на лодке спуститься ниже Сеймчана и уже зимней дорогой возвратиться на побережье. Лодку возьмем у старика Гермогена.

— Так он тебе и даст.

— Я ведь приехал вместе с Розенфельдом. Лодка принадлежит ему. Он как-то оставил ее у старика. А тот чужое — избави бог.

— С Розенфельдом? — всполошился Полозов. — Зачем он тут?

— Ты слышал о его кварцевых жилах? Он хочет сделать зарисовки и ехать во Владивосток с ходатайством.

— Зарисовки? А стоит ли их делать сейчас?

— Никакими сведениями о золоте он не располагает. Для беспокойства оснований нет. И к тому же кто может ему запретить? — Мирон пошел к ручью умываться.

Густела северная ночь. Над костром покружилась сова и села где-то за деревьями, Канов уже дремал за столом. Полозов принес сено, постелил, все улеглись на полу. Мирон сразу же заснул. Полозов еще долго крутился. Когда он поднялся, Мирона уже не было. У стенки стояли его новые ичиги.

…В юрте тихо. Под скалой бурлит вода, и в ее глухом бормотанье тонут голоса, что давно звучат за юртой. В это лето к Гермогену частенько заезжают.

— Дывасать мешков рисова мука. Чай, сипирт, табак. Моя много-много давай. — Зачем старый люди худо живи? — расслышал Миколка певучий голос на ломаном русском языке.

— Дед, почмокивая, сосал трубку.

— Сама торговать будешь. Мало-мало торгуй, много сибыко деньга будет. Большой купеса сделаешься. Как солнце, поднимешься над тайгой. Хоросо. Моя еще ружье дари, патроны, сибыко много припаса давай…

Старик не отвечал.

Миколка поднял голову. Что мука, табак — все израсходуется, а ружье? Ружье — это все! Неужели дед откажется? А может, слабеть умом начал? Миколка поднялся и надел торбаса. Ружье не выходило у него из головы.

— Зачем делаешь печаль? Мой желает тебе сычастья! — сокрушенно протянул гость. — Нехоросо! — Брякнула кружка. — Чай мало-мало есть. Поставь кипяток. Спирта маленько найдется. Расапить бы, а?

Дед засуетился, снял с угла ведерко и, позванивая, пошел к реке. Миколка вышел из юрты и оглядел пришельца.

Это был худенький человек с узкими глазами и с большими, выступающими вперед зубами. В своем синем брезентовом костюме он казался парнем.

— Какой славный мальсика? — засмеялся гость, протягивая руку. — Добрыу ден!

Миколка с достоинством поздоровался. Незнакомец порылся в узле, вынул перочинный ножик с перламутровой отделкой, подал парнишке и ласково погладил по голове.

— Подарка тебе. На память. Сипирт пьешь? Нет? Дед сыбко сердитый? — Посмеиваясь, он полез в карманы, и — тут же в его руке оказались два шарика — красный и голубой. — Красивый, а? — Подбросив шарики, он ловко поймал их, щелкнул пальцами и расправил ладонь. — Где, а?

Шариков в руке не было. Миколка изумленно раскрыл рот. Гость легонько схватил его за нос и подал красный шарик.

— А это сего? Беры, беры, тебе будет.

Заулыбался и Миколка.

— А где другой? — И он вытащил шарик из уха мальчишки. — Тебе, беры.

Миколка держал на ладони оба шарика, боясь прикоснуться. А вдруг снова запрыгнет в нос или в ухо?

Теперь гость притронулся к карману Миколки, щелкнул пальцами.

— Тывоя, а? — оскалил он большие зубы и разжал кулак. На ладони лежала желтая пулька.

— Моя! Отдай, — опешил совсем парнишка. Ведь старик запрятал ее в сумку, а гость и не заходил в юрту. Лесной Дух, видно.

— Моя высе знай! Сказать, где бывает такой камни, а? Вон там вверх по долине в третьем ключе, да?

— Нет, в первом направо. — Миколке стало смешно: не угадал худенький человек.

Покрякивая, на тропинку с ведром воды вышел Гермоген. Миколка, спрятав шарики за пазуху, все еще зачарованно поглядывал на удивительного гостя.

Старик повесил ведро над очагом и настороженно покосился. А пришелец уже держал в руках бутылку спирта.

Миколка ждал, что его позовут в юрту, но его не приглашали. Он присел на бревно и стал переобуваться. Отсюда видны были стол, нары и окошко.

Гость разлил спирт и жалостно сказал:

— Моя беднячка. Моя служи у других. Обижай не надо. Раздели, что тут есть. Пусть будет нам обоим приятность.

Гермоген подумал, вздохнул:

— Да-да, бедняк делится, а богатый покупает и продает. С бедняком можно.

И он долго пил маленькими глотками. Притихли оба. Старик приободрился. Выпили еще. Гость вынул из кармана пульку. Миколка замер.

— Мальсика все болтай. Чито опять будем в прятки играть? Ай-яй-яй! Старый селовек, а так.

Гермоген вздрогнул.

— Много жил, много бродил в тайге. Может, и находил такие, да забыл уж. Старый совсем, — сказал он холодно, разглядывая ее с таким безразличием, вроде бы и верно забыл.

— Опять твоя хитри, — раздраженно перебил гость. — Моя скажет другим. Много люди ходи сюда. Тебе живи совсем нету. Все копай, все ищи. Бедный старик, уходи надо, — он печально улыбнулся: — А можино хорошо делать: охранная грамота получай и сама дело веди. Хоросо, а?

Гермоген кивнул головой.

— Твоя делай мне радость! — Гость поднялся, и его раскосые глаза утонули в сетке веселых морщинок. — Еще бутылосика есть. Верынемся, полоскать друзба будем.

— Пойдем покажу. — Хватаясь за стены, Гермоген вышел из юрты. Пришелец его заботливо поддерживал.

Гермоген остановился и оглядел вершину сопки, где в лучах солнца желтыми огнями горели кварцевые глыбы.

— Вон они. Не жалко! А других у меня нет.

— Ты чито? А? — только и сумел выдавить из себя пришелец. Непонятно залопотав, он подхватил свой узел.

Когда пришелец скрылся, Гермоген вынес сумку и, покачиваясь, двинулся к скале. Миколка схватил деда за рукав.

Старик грубо оттолкнул паренька и подошел к обрыву. Он опрокинул над обрывом сумку, встряхнул. В воду посыпались желтые камни большие и маленькие.

После третьего перевала Бориска и Софи достигли верховий Оротукана. Вечерами, после опробования ключей, они сходились у костра, варили еду, пили чай и молчаливо коротали ночи.

Молодой лес плотной стеной теснился по берегам, а внизу, точно в глубокой траншее, бурлила и металась речонка. Вечер. Ни облачка, ни ветерка. Солнце едва просвечивало через густой лес. Вот уже тенью проплыла над рекой полярная сова, выискивая выводок чирков, а старатели все еще не прекратили работу.

Бориска разбирал скребком разрушенную породу и постоянно поглядывал на товарища.

Софи на корточках промывал в ключе взятую щебенку и тоже косился на Бориску.

Днями на привале Бориска вместо табака открыл коробку с пробами Софи и, увидев мокрый пакетик, развернул. Там блестела весомая крупинка золота. Значит, товарищ утаил находку. И он стал ждать Софи.

— Как твои дело? — лениво спросил Бориска.

— Ничего путного, — ответил тот равнодушно, подвешивая ведро над огнем.

— Врет, твой мордам? — вспылил Бориска.

Софи пояснил, что крупицу эту он нашел в подошве скалы, а не в песках и не придал ей значения. Бориска притих, но в его глазах затаилось холодное недружелюбие. Насторожился и Софи. Доверие нарушилось.

Этот ключик по всем признакам был обещающим, и, не замечая времени и усталости, Софи брал и брал пробу за пробой.

Вот в бороздке лотка блеснула желтая крупица. Софи отмыл породу и долго глядел на находку. Бориска был занят своим делом и, казалось, но обращал на него внимания. Но стоило Софи только сунуть в рот золотинку, как сильные пальцы Бориски сжали ему щеки.

— Башка долой снимать буду, — проговорил он тихо, но так грозно, что Софи выплюнул ему На руку крупицу, вытер губы и сел.

— Дурак. Да куда же я должен положить, как не за щеку?

— Цхе! Как твоя клал, а? За такое, знаишь? Чего будим делать? Так худо может. Моя тебе не доверяет.

— Ты иди вниз, а я останусь и разведаю ключ, — живо согласился Софи. — Нельзя нам больше вместе.

Но гнев Бориски уже прошел и ему не хотелось расставаться с Софи.

— Одна опять? Не сердись, дурной башка, жизнь шалтай-болтай прошла, Может, мириться будем, а? — сокрушенно спросил Бориска.

Но Софи не ответил. Он подошел к костру, взял топор и принялся сооружать шалаш. Бориска постоял, постоял и тихо пошел прочь.

…Два месяца бродил по тайге Бориска, но золота не находил.

День за днем, распадок за распадком уводили его все дальше от Софи. Продукты давно кончились, и он питался одной рыбой, но страсть поиска глушила голод, усталость, одиночество. Одежда на нем изорвалась, и он решил спуститься до юрты якута в устье реки.

Жилище он увидел вечером, но еще не подошел близко, как показался человек.

— Спирька, — огорчился Бориска, признав плутоватого каюра из транспорта Попова.

— Кургом! Кургом, пазалыста, — закричал тот по-русски, махая рукой. — Больсой беда. Чумка в юрте. Нельзя.

— Зачим так? Голод у меня, — пытался урезонить его татарин.

— Старуха больной, позалуй. Проссай! — уже сердясь, крикнул якут и решительно лязгнул затвором ружья. Бориска видел по лицу Спирьки, что он врет, покачал головой и пошел прочь от юрты.

Теперь оставалось одно: возвращаться к Софи мириться. Но, хотя он шел по разведанным им же местам, не брать пробы Бориска уже не мог. Он снова поднимался по ключам, распадкам и промывал пески.

Как-то Бориска вспугнул большой выводок глухарей. Две птицы угодили под густые ветви стланика, беспомощно били крыльями, и он поймал их руками. Несколько дней было мясо, а потом снова потянулись голодные дни. Питался Бориска только ягодами. Ночами начались заморозки, теперь он двигался только по основному руслу.

В однодневном переходе до Софи он наловил рыбу, сварил уху, напек ленков впрок и отдыхал целый день. Еще не спряталось солнце, а уже потянуло холодом. Туманное облако нависло над поймой. Ночь обещала быть холодной. Бориска нагрел камни в костре, набросал на них ветки, траву и лег. Поднялся он на рассвете. Костер потух. Небо было чистое с заметной сединой осени. На траве серебрился иней.

Бориска раздул угли, и, когда пламя огня осветило поляну, он ошалело вскочил. Мешок был развязан, и из него свешивались его пожитки, лоток валялся в стороне. Он собрал вещи. Все было цело. Недоставало, только узелка с пакетиками проб. Не зверю же понадобился он. А кому? Бориска опустился на колени, вгляделся в траву. На серебристом инее виднелась темная полоса следов. Уже ясно виден отпечаток ичигов. Тут человек постоял и повернул к воде. Дальше следы терялись.

И всю ночь размышлял Бориска над случившимся. Почему человек не подошел к костру? Зачем, как вор, рылся в чужом узле и взял одни бумажные пакетики с бедными золотыми блестками? К чему они, если неизвестно, где взяты?

Бориска выпил кружку кипятка, залил костер и пошел вверх по реке к шалашу Софи.

Вот и знакомая терраска, под ней внизу журчит ключ. Бориска прибавил шаг. У шурфов не видно свежей породы. Инструмент разбросан по отвалу.

Из шалаша донесся слабый стон. Бориска откинул полог, заглянул. Софи лежал на охапке сена с закрытыми глазами, и капли пота блестели на его лицо.

— Чего, дурной башка, заболел, а?

Софи открыл глаза и облизал губы.

— Какой-то шайтан поставил самострел. Гляди! — Он поднял рубаху. Засохшая кровь темнела на пояснице. А выше обручами выпирали обтянутые тонкой кожей ребра.

— Самострел? Тут самострел? — удивился Бориска.

Кто-то ходит за ними. Что надо этим неизвестным? Бориска наскоро приготовил ужин, накормил товарища. Всю ночь метался в жару Софи, — путая явь с бредом, и только к утру заснул. Бориска лихорадочно соображал, что же делать дальше. Ждать нельзя, скоро выпадет снег. Оставалось одно: приспособить китайские рогульки и тащить на себе Софи. А может, оставить Софи здесь, разве не пытался он его обмануть? Размышления Бориски прервал треск сучка. Он вылез из шалаша, прислушался. Под берегом осторожно свистнул чирок, и табунок с шумом снялся с воды, и снова зашуршала сухая трава и послышались крадущиеся шаги.

Бориска быстрыми неслышными шагами двинулся по следу. Натолкнулся он на человека так неожиданно, что растерялся. Тот притаился за лиственницей, прижимаясь к ее стволу. Дикая ярость охватила татарина. Он кинулся на незнакомца, но тот неожиданно обернулся, бросился под ноги, свалил Бориску, ловко вскочил, и только синяя роба мелькнула между деревьями.

Бориска даже не успел заметить его лица. Он гнался за ним, пока были силы, но незнакомец убежал.

…В дыры палатки проглядывали звезды. На столе, сбитом из досок, догорала свеча. В двери полога струился холод и расстилался по земляному полу. С болот доносилось разноголосое кряканье уток, всплески воды, свист крыльев. — С верховий распадка звучал, точно крик о помощи, зычный пришв сохатого. Таежный мир был наполнен осенними, тревожными хлопотами.

Полозов лежал на оленьей шкуре, подложив под голову руки, и глядел через дыру на тухнувшие звезды. На чурбане сидел Канов и чинил одежду.

Вечером они поздно закончили работу. Пришли усталые, мокрые. Надеялись застать возвратившихся Софи и Бориску. Вместо этого их встретило страшное разрушение. Палатка была разорвана. Кругом валялись полосы брезента. Мешки с мукой были тоже разорваны. Клочья зимней одежды серыми комками выглядывали из кустов. Чай, табак были рассыпаны по земле.

Не иначе как медведи забавлялись, решили старатели. Они остались без продовольствия и одежды. Значит, конец и работе. Все возможное было собрано и аккуратно сложено. Палатку кое-как зашили и снова натянули на каркас. Всю ночь занимались починкой.

— Зима подпирает, жратвы нет, — горевал Полозов. — Черт знает, что творится, а татары — ни звука о себе. Завтра отправлюсь на розыски, найду здоровыми — набью морды. Да и медведи ли разрушили все?

— Не сие суть, — вздохнул Канов. — Я мыслю, если этот богомерзкий соглядатай учинил нам зло, то кто ведает, где ввергнем мы себя большим мукам? Тайга скоро будет яко пустынь.

— Ты снова видел его? Надо бы поймать или выследить, где он прячется?

— Зрил издали. Борзо убег.

Полозов промолчал. Видимо, за ними следит Саяки. Тут того и гляди, как бы не получить пулю в затылок. Полозов тревожился за Бориску и Софи.

— Пару часов вздремну и двину.

Канов не ответил. Полозов только разделся и лег, как за палаткой захрустел ледок и послышались шаги уставшего человека. Раздвинулся полог, и свет луны упал на его лицо.

— Кто? — вскочил Полозов.

— Сными! — Бориска повернулся спиной. На рогульках, точно на скамейке, сидел привязанный Софи. Голова его бессильно свисала на грудь.

— Что с ним? — Полозов снял старика и внес в палатку.

Бориска сел на чурбан, расстегнул куртку, вытер куском мешковины вспотевшую грудь и отвернул воротник. На его плечах багровели мозоли.

— Гляди! Долго таскал, — вздохнул он, облизав обветренные губы.

Канов поставил чайник, принес лепешки и снова взялся за починку одежды. Полозов осмотрел Софи. Рана взбухла, пожелтела, а в середине чернел наконечник стрелы. Опухоль красными буграми расползалась по спине.

— Может, разрезать, а то как бы не помер? — разволновался Иван.

— Дотронуться не дает, как резать, дурной башка! Все помирать будем, — хмуро проворчал Бориска.

— Сия краснота опасна! — подошел Канов, покачал головой. — Токмо вскрыть, — заключил он, отводя глаза.

— Вскрывать так вскрывать. Не помирать же ему. Кто будет? — Полозов посмотрел на товарищей.

— Себе могу, другой нет! — отрезал Бориска и вышел из палатки.

— Ты постарше. Давай, — посмотрел Иван на Канова.

— Надобно, но не мощен.

Полозов видел, что медлить нельзя. Он плеснул на лицо Софи холодной воды, тот открыл глаза.

— Стрела у тебя в ране. Надо вынуть. Потерпишь? — спросил Полозов.

Софи замахал рукой, застонал, и в его глазах блеснули слезы.

— Не позволю умереть, черт возьми! — заорал Иван. — Биться будешь, сяду верхом, все равно разрежу! — Он приказал Канову подготовить кипяток, крепкую заварку чая и чистую рубаху.

Полозов понимал: жизнь Софи зависит от его решительности, — и он волновался. А что если старик не выдержит боли? Или еще что-нибудь? Но когда он сказал Канову, что ему придется помогать, и увидел, как вытянулось лицо старателя, рассвирепел…

— Уходи тоже к черту! Справлюсь один! Вы как крысы!

Когда старатели вернулись, Полозов уже все сделал. Софи лежал на животе. Рана его была перевязана чистой рубахой Ивана.

В углу валялись окровавленные тряпки. На столе лежал наконечник стрелы. Полозов сидел одетый.

— Куда твоя собрался? — спросил хмуро Бориска.

— Да ты разве сообразишь? — добродушно усмехнулся Полозов. — Софи надо к фельдшеру. Пойду добывать оленьи нарты. Дней через пять ждите! Соберитесь, да и больной пусть немножко оклемается. — Он встал, надел шапку.

— Подождал бы, сыне, скоро рассвет!

— Остаюсь тут! Разведкам делать будим! — заявил Бориска. — Место видел.

— А жрать? А одежда? — спросил Полозов.

— Палатка есть. Штаны шить будим, рукавицы. Рыбам ловить. Зимовье рубить. Хуже видел… — отрезал татарин. — По ключу спускался. Верный дело…

Полозов пожал плечами. Он собрал узелок и, не прощаясь, вышел.

Уже рассветало. Над лесом изогнутым листком ветлы висел молодой месяц. С тополей сыпались жухлые листы. Дым от печки синеватой гарью затягивал пожелтевший лес. Полозов пошел к перевалу, за которым была Буянда.

До стойбища оленеводов на Коркодоне Мирон добрался перед ледоставом. Осень затягивалась. По первому льду не прошло ни одной упряжки. Наконец, как-то ночью прибыл на стойбище среднеколымский торговец мясом. Он направлялся на ярмарку. За чаем они с Мироном разговорились, и торговец согласился довезти его до Сеймчана.

За несколько верст до Сеймчана, возле якутской юрты, упряжка, остановилась. Торговец остался у знакомого якута, приказав каюру-юкагиру довезти Мирона до поселка.

И уже с каюром добрался Мирон до Сеймчана. Показалась деревянная колокольня, крыши домиков, поселок разбитых на снегу юрт. Каюр остановил упряжку. Мирон забрал свой узелок и пошел побродить по поселку. Он попал в самый разгар Ярмарки.

Торговали в юртах, с нарт и просто на досках, разложенных на козелках. На пустыре толпилось оленье стадо. Пастух по заказу покупателя выстрелом выбивал облюбованных животных.

Мирон долго ходил от одной группы к другой.

Его удивляли цены: простой топор стоил пять лисьих хвостов. Юркий приказчик из якутов, посмеиваясь, совал эвену кусок отрезанной ткани.

— Бери, старый, бери. Еще одна революция, и за такую плату не купишь и лоскутка на бантик. Пусть покрасуется девка, пока не пришел Совет и не забрал в общие жены.

— Худое время настало, — вздохнул эвен. — Как жить без товаров?

— Неправду болтаешь о революции, — протолкался Мирон к приказчику. — Как здесь было? Товары у купцов. Власть и еда у богатых, вроде как у вашего Громова. Терпели, терпели бедняки и, договорившись между собой, взяли ружья и сказали; Громовых всего несколько человек, а нас, как лиственниц в тайге. Все одинаково родимся и умираем, и должно быть право у всех одинаковое… Выгнали царя, урядников и теперь свою власть создают — Советы.

— Да, так хорошо, пожалуй, — соглашаются в толпе.

— В Совет вы сами выберете хороших людей. И Совету будет подчиняться Громов. Совет и цены установит настоящие, — Мирон увидел, что его слушают, и старался говорить еще проще.

— Где брать мясо, если не будет многооленных? — донесся чей-то растерянный голос. — Как можно без стадов?

— Об этом будет думать Совет. Может, заберет оленей у богатых и сделает их народными. Может, пока оставит у хозяина, но установит цену на мясо и оплату пастухам.

Еще долго толкался Мирон среди людей. Ночевать он пошел к якуту Криволапову, у которого останавливался раньше. Вот уже и знакомая юрта. Мирон вошел. С ним вкатилась волна студеного воздуха. За столом сидело полно людей. Лица их блестели от пота. Они ловко отхватывали ломтики оленины: ножи то и дело мелькали у губ. На почетном месте восседал Громов.

— Непонятливый ты, я вижу. Волк резал олешек и будет их драть. Разве не для того у тебя ружье, чтобы наказать хищника? — говорит он громко.

— Злоба туманит твой разум, — сразу же обрывает его другой из угла: — Такого не бывало в нашей тайге.

— Тихая важенка становится лютой, если тронут ее теленка.

— Не теплый ветер приносит весну, а солнце. Ты имущий и послушай, что говорят простые люди.

Мирон снял шапку. Криволапов поднялся и вылез из-за стола.

— Здравствуй, друг, — Мирон пожал его руку. — Позволь отдохнуть с дороги, согреться? И не подскажешь ли попутчика до Элекчана?

— Тепло очага для каждого, — показал хозяин на скамейку. — А попутчиков с упряжкой поспрашиваю. — И он снова вернулся к столу.

Мирон поклонился всем, сбросил кухлянку, сел.

На печке булькает котел с мясом. Позвякивают крышками два больших чайника. Табачный дым висит в воздухе.

Мирон прислушался к разговору.

— Только ослепший не видел кровавые столбы на небе. А каким красным солнце сделалось? Горе подстерегает нас, — Громов блеснул заплывшими глазами. — Большевики забирают пушнину, собак, олешек, чтобы сделать всех бедняками. Кто тогда даст кусок мяса? Кто привезет товары? Кто позаботится о пастухах и охотниках?

— Комар тоже поет свою песню, — резко бросил высокий охотник. — Послушаешь тебя, и ум потерять можно.

— А глупый и голову потеряет, — отпарировал Громов.

— А ведь умные слова сказал охотник, — не выдержал Мирон. — Богатые и голосами поют звонкими. Советская власть не берет, а дает охотнику, пастуху все, в чем он нужду терпит, — повысил голос Мирон. — Берет у имущих и дает беднякам. И скоро не позволит за топор брать пять лисьих шкур!

В юрте притихли. Громов засмеялся:

— Знать наш язык, еще не значит родиться в юрте. Что понимаешь ты в нашей жизни, чужой человек? Зачем ты пришел? Может быть, тоже ищешь в земле то, что принадлежит Духу Леса?

Ишь, куда клонит подлец, — насторожился Мирон, зная, как боятся таежные люди Духа Леса.

— Нет. Я пришел рассказать людям о новой власти.

За стенами юрты раздались голоса, и сразу же послышались удары бубна.

— Шаман, — сказал Громов. — Идите и послушайте, что скажут Духи.

Охотники поспешно оделись и вышли. Теперь уже доносились не только звуки бубна, но и глухие завывания.

— …И окрасится земля пятнами раздавленной голубицы. Запылают юрты заревом заката!.. Смешаются слезы матерей с утренней росой и рыданием туч… Погибнут пышнорогие в пасти хищников… Растерзают звери непохороненные тела! — улавливал. Мирон отдельные фразы.

— Пусть сгинут чужие люди! — грозно выкрикнул Громов.

— Кого это вы тут отпевать договорились? — поднялся Мирон. И стал искать свою одежду.

Но крики и шум за стеной затихли. Охотники возвратились в юрту.

На стол поставили новый котел с мясом. Громов пригласил и Мирона.

— Горячий ты шибко, я вижу, — засмеялся он. — Зачем спорить? Время все скажет.

Скрипнула дверь. В юрту заглянул якут с унылым лицом и поманил хозяина. Тот вышел и сразу же позвал Мирона.

— Есть упряжка до Буянды… Если думаешь ехать, иди поговори с каюром.

— Хак! Хак! — покрикивал каюр на собак.

Мирон поглядывал из-под нахлобученной шапки. Кажется, снова повезло. Лишь бы не было пурги. Не нравилось Мирону, что сугробы дымили поземкой.

Собаки мчались по льду Колымы — только позванивали заструги. Небо тускнело, предвещая близкий рассвет. Луна мчалась вперегонки с потягом, мелькая желтым кругом в редколесье.

Выехали ночью. Упряжка полетела по льду Среднекана. Теперь во что бы то ни стало надо найти Полозова.

Рассвело. Показалось верховье Среднекана. Мирон опустил воротник и стал разглядывать долину. Подъехали к перевалу. На снегу ни пятнышка, ни вмятины. Долина молчала… К вечеру упряжка уже была на перевале. Дальше Герба. Ночевка в заброшенной юрте, а там еще несколько часов, и снова ждать новой оказии в юрте старика Слепцова.

Так и есть. В снежной метели показалась маленькая избенка, прижатая сугробом. Каюр притормозил, собаки сразу легли в снег. Он перевернул нарты, разбросал корм, разжег камелек. Так же молчаливо поставил чайник.

— Быстро движемся, это хорошо, но и собак следует пожалеть, — заговорил было Мирон, но каюр испуганно глянул на него и несвязно забормотал:

— Как могу не слушаться хозяина? Многосемейный я. Пастух при чужом стаде… — Он опустил голову на грудь, облокотился на колени и сразу заснул.

Когда вскипел чай, Мирон тронул каюра, но тот не отозвался. Уже засыпая, Мирон услышал, как каюр поднялся, налил чай, кашлял, что-то шептал.

Проснулся Мирон рано, но каюр уже возился с потягом, кричал на собак. И снова дорога. Каюр был расторопен, проворен, но молчалив. Начиналась пурга, но теперь уже было не страшно: перевал остался позади. Мирон закрылся воротником. Ему сладко дремалось под скрип полозьев и мерное покачивание нарты. Над головой свистел ветер. Кусочки снега мягко колотили по меху шубы. Скоро Ола, встреча с друзьями.

Но что такое? Почему нарты, повизгивая, прыгают по камням? Где же они едут? Мирон выглянул из воротника, ничего не понимая. Незнакомая узкая унылая долина. Чахлые лиственницы. Кругом все так отшлифовано, что видно только мечущуюся сухую траву.

— Не могу понять, где мы? — крикнул Мирон каюру.

— Многосемейный я. Куда деваться? — не оборачиваясь, глухо пробурчал он и свирепо ударил по вожаку.

Мирон встревожился. Он встал на колени, чтобы повернуться лицом вперед, но в этот миг каюр с силой метнул остол в вожака, и, как бы стараясь его ухватить, наклонился и перевернул нарту.

Мирон опрокинулся навзничь и, падая, еще хотел ухватиться за полоз, но рука скользнула по льду. А упряжка умчалась.

Он встал, вытер лицо, огляделся. Солнце вставало из-за горизонта, точно таежный пожар. Ветер сек лицо до слез.

Долина ничем не напоминала Буянду. Да, его завезли, чтобы он не выбрался. А если пойти по ветру и в каком-нибудь распадке разжечь костер? Он ощупал карманы, вздохнул. Как развести спасительный огонь, если спички остались в мешке вместе с продуктами, привязанными к нартам. Какая нелепость! Снег набился в бороду, леденил ресницы. Впереди длинная лютая ночь. И все-таки надо собрать все силы и идти. Он протер очки, поднял шапку, затянул покрепче шарф и пошел навстречу ветру.

Из Среднекана старатели выбрались с трудом. На второй день, после того как Полозов, оставив больного Софи, отправился на поиски кочевий, он натолкнулся на следы оленьего стада и через два дня был в стойбище. Встретил там знакомого пастуха Макара. Полозов уговорил Макара выпросить у хозяина упряжку и отвезти старателей в Элекчан.

В Элекчане старатели застряли на две недели, пока. Полозову не подвернулся торговец из Ямска. Тот развез охотникам дробь и порох и теперь возвращался обратно в Ямск. У него было двенадцать собак, и он согласился взять больного Софи. Но он торопился проскочить перевал, пока не разыгралась пурга.

Полозов разбудил Софи.

— Собирайся, старик, тебе повезло! Есть попутный потяг на Ямск!

Софи, забыв о ране, резко поднялся, но тут же схватился за поясницу.

— В Ямск? Так это совсем, хорошо. Приятель у меня там. А как же вы? — Он охал, но глаза выдавали радость.

— Переждем пургу и двинемся в Олу.

— Истинно, — прогудел Канов и принялся увязывать узел Софи.

Не успели они, собраться, как у зимовья уже скулили собаки и торговец стучал в дверь.

— Э-э-э, молодцы, давай! Эвон, как закручивает, сатана!

Полозов вынес Софи, усадил на нарты, укутал, и упряжка сразу рванулась.

Старатели молча вернулись в зимовье. Самая большая забота свалилась с плеч, но все же до Олы оставалось более двухсот верст. А ляжет глубокий снег — пешком не дойдешь.

Застонала под ветром труба. Канов поднялся, открыл дверь и долго вглядывался в мглистую долину. В мутном небе затухал закат.

— Не приведи господь в такую непогодь! — пробурчал Канов и прислушался. — Опять мерещится. Внемли, сыне.

— Давай спать. А то черт знает что только не лезет в голову, — Полозов заложил сырые дрова в печь и закрылся шубой.

Проснулся он от ощущения на себе взгляда. Над ним стоял человек в заснеженной кухлянке.

— Макар, друг, ты откуда?

— Застал тебя, шибко хорошо! Боялся, что уехал. Беда у нас. Лекаря надо или шамана.

— Что случилось? — Полозов заволновался.

Путаясь, Макар рассказал, что, возвращаясь в стадо, он завернул на Буянду, к старику Слепцову. А ночью примчался на собаках сын старика Маркел. Он сразу вызвал отца за дверь и долго охал, стонал. Старик вошел хмурый и сразу стал собираться. Сказал, что Маркел важного человека потерял в верховьях Красной речки. А там всегда метет…

— Потерял? Да как это можно? — перебил его Полозов. — Почему не вернулся, не искал по следу?

— Он работает у хозяина и побоялся сам, но к отцу потому и заехал, чтобы, значит, тот искал… Пришлось запрягать моих оленей.

— А-а-а, вот оно что! — понял Полозов. — И что же?

— Лайку взяли, пурга. Всю ночь водила. Далеко ушел. Нашли. Унты обмерзли. В наледь угодил где-то. Шапка и воротник тоже обмерзли так, будто его в прорубь совали. Подогнали нарты, а он все порывался убежать. Еле уложили, видим, совсем не в себе человек. Приехали в лес, костер развели, а он в бреду. Оглядели, ноги он шибко поморозил. Куда везти? К Слепцову далеко. Решили — к моему отцу. Пальцы на ногах почернели, лечить надо. Может, умеешь, а?

— Кто он? — спросил Полозов.

— Не наш, русский. — Макар сунул руку за пазуху и вынул большие выпуклые очки.

— Мирон! — узнал Полозов его очки. — Он набросил шубу, схватил шапку и выскочил из зимовья. Давай во весь дух! — И ударил по оленям.

Глава вторая

В столовой горел камин. Комната выглядела большой, и мрачной. Лицо Лизы было в тени и потому казалось, что она дремлет. Но ее руки, занятые вязаньем, с привычной быстротой перебирали поблескивающие в темноте спицы.

Лена сидела у камина, полузакрыв глаза и положив руки на колени.

В поселке стояла тишина. Все звуки потонули в густом снегопаде. На стеклах клочьями ваты лежал снег. С моря слышался глухой ропот волн.

Попова дома не было. Последнее время он вечерами постоянно играл у священника в преферанс и возвращался домой поздно.

— Уже февраль, и никаких известий, — вырвалось у Лены.

— Да, чего только не подумаешь. Одет легко. Дорога дальняя. А сам такой слабенький, — рассеянно подхватила Лиза. — Не случилось бы чего с Мироном.

— Я о старателях.

— А-а-а… Да, тоже пропали, — Лиза снова склонилась над вязаньем.

Они помолчали.

В окно мягко ударился и прилип к раме снежный комок. Лена вскочила.

— Наверное, Петька, — она быстро оделась и выбежала из дома.

У калитки забора прохаживался Петька. За осень он вытянулся, на губе пробился заметный пушок.

— Привезли почту, — сказал он тихо. — Павел Григорьевич спрашивал.

— Где он?

— У Амосовых, — ответил парень и сразу ушел.

Лена побежала к Амосовым. В избе у них были Федот и Павел Григорьевич.

— А-а-а, это ты, дочка? — Павел Григорьевич поднялся и поцеловал ее в щеку. — Растешь, хорошеешь, — улыбнулся он. — Что-нибудь знаешь о Мироне? Где он запропастился?

— Не вернулся еще.

— А это я и сам вижу. Выходит, я дарма тащился. Что в Охотске скажу? Кому вручить пакеты?

— Оставьте, передам.

— Передать, дочка, и без тебя есть кому, а поговорить надо. — Павел Григорьевич облокотился на стол. — Везде большевики власть берут, а тут все, как было раньше. Ведь опора нужна народная, а где она? Ах, очкастый, очкастый.

— Ничего не слышно о золотоискателях? — тихо спросила Лена, отводя глаза. — Может, вместе придут?

— Кажись, Полозова видели сегодня в якутском поселке у старика Вензеля.

— Вензеля? — Лена замешкалась. — Вернулся? Вы его видели?

— Нет еще, — дядя Паша кивнул на Федота. — За ним его отец побежал.

Лене казалось, что все слышат, как громко забилось ее сердце.

— Дай винтовки и скажи, что делать. Есть у нас тут несколько человек. — Федот уже не мог сидеть без дела.

— Несуразный ты парень, — Павел Григорьевич поморщился. — Разогнать комитет и выбрать власть немудрено, а вот уберечь? Вон летось японцы поставили сети около устья реки, и таежные люди остались без юколы.

— А разве их кавасаки и кунгасы не разбил осенний шторм?

— Постой, паря, постой? — Павел Григорьевич пристально глянул на Федота. — Так эвон что получается? Выходит, это ты сделал. А сети-то остались. Придет весной шхуна, и снова…

— Сети не катер. Их цепями не прикуешь. — Видно, Федот знал, как и от сетей избавиться.

— Ты гляди, паренек, как бы…

— Гляжу, Дядя Паша. Чего уж, — ухмыльнулся Федот.

Павел Григорьевич повернулся к Лене.

— Не обессудь, дочка. Думал — знаешь, где Мирон. Вот и позвал тебя.

Лена попрощалась и вышла.

Отец Федота позвал Полозова к Амосовым. Здесь Иван и рассказал о несчастье с Мироном.

— Опасность миновала. Ступни заживают, но пальцы. — Он развел руками. — Мирон уже бунтует, хочет ехать, а куда с такими ногами? Я подумал и оставил его с Кановым, а сам сюда. Посоветоваться с вами хочу.

— Я возьму сильный потяг и привезу его, — решил Федот.

— За перевалами холода. Мирон под хорошим присмотром, в тепле, — живо возразил Полозов. — Вот бы доктора на Элекчан, да как бабу везти?

— Может, в Охотск бы его, в больницу, — предложил Павел Григорьевич.

— Мирон пусть поживет на Элекчане, пока не окрепнет, — вступил в разговор старик Амосов. — В конце марта, как прихватит наст, доставлю его на собаках прямехонько в Охотск.

— Может, сказать Елизавете Николаевне, — тихо заметил Федот.

— Не надо, — Полозов был категоричен. — Мирон просил никому не говорить.

— Мирон? — переспросил Федот. — Если Мирон, значит, так надо, — согласился он.

Лена рассказала сестре все, что услышала от Павла Григорьевича.

— Потому-то и курсировал тут всю осень японский крейсер «Мусаши-кан», — высказала свое предположение Лиза. — Но где мог так задержаться Мирон? Дядя Паша случайно не знает?

— Нет. Он спрашивал у меня. — Лена постояла молча и села в свое любимое кресло у камина. Ей хотелось сказать о Полозове, но она боялась, что голос выдаст ее волнение.

— Говорят, появился кто-то из старателей, — заметила она как бы между прочим.

— Приехал? Полозов? Да? — Лиза поправила прическу.

— Говорят, — все так же безразлично ответила Лена.

Лена перешла к столу и передвинула лампу поближе к себе.

— Ты для кого так прихорашиваешься?

— Возможно, зайдет.

— Ну и что же?

— Сама не знаю.

В дверь постучали.

— Это не он, — сказала Лена.

Скрипнула дверь. Лиза выбежала в коридор.

В прихожей стояли Федот и Петька.

— Вам Леночку? — спросила Лиза.

На голос из кабинета выглянул Попов.

— Василий Михайлович, — обратился к нему Федот. — Вы собрались отправить нарочным пакет каюру Александрову. Мы уезжаем проверять ловушки. Можем передать.

— Да-да, — Попов торопливо прошел в кабинет и вынес небольшую посылку. — Передайте только в руки.

— Петька сегодня же вручит, — Федот забрал сверток, и они ушли вместе с Петькой.

Лена вышла их проводить. Собаки, запряженные в нарты, лежали в снегу. Федот ловко выправил упряжку, зычно прикрикнул на собак, и они сразу умчались. Лена постояла, прислушиваясь к тишине, не донесутся ли знакомые шаги? Нет. Да и поздно уже.

Спала Лена тревожно. Разбудил ее скрип быстрых шагов по снегу за стеной. Она вскочила, подбежала к окну. Нет, не он. Лена взяла книгу, села у окна. Не читалось. Она надела шубу, набросила на голову платок и неслышно вышла из дома.

Склад Попова был открыт. Возле него стояла упряжка. Она вошла в склад. У прилавка топтался якут. Василий Михайлович разбирал связку мехов, встряхивал шкурки, дул на ворс, раскидывая по сортности, и тут же щелкал костяшками счет.

— Ты это чего? — покосился он на свояченицу.

— Подожду.

Попов промолчал. Что-то записал в книге.

— Чего будешь брать?

— Сыбко надо табак, чай тозе маленько, спирта туда-сюда.

— Спирта нету, — отрезал Попов. — Давай мешок.

Охотник кинулся к стене за нерпичьей сумкой, подставил ее к прилавку. Василий Михайлович столкнул в нее пять пачек табаку, плитку чаю.

— Вот сколько отвалил. Это как другу. Кури на здоровье. Попивай ароматный чаек. Рассчитаемся к весне.

Лена приметила, что Попов недодал две плитки чая, и покраснела.

— Сто болтаис? Какой долг? — робко переминался охотник.

— А цены ныне какие? Ты прикинь, — Василий Михайлович принялся перечислять, что тот забрал. Охотник хлопал глазами, пыхтел трубкой.

— Вы ошиблись, Василий Михайлович, — Лена решительно подошла, взяла сумку у охотника и бросила на прилавок. — Проверьте!

— Ты чего-то, милейшая, путаешь. Такого у меня не бывает, — Попов говорил с еле скрытым раздражением.

Лена высыпала все на прилавок.

— Считайте вслух.

— Странно-с! — Попов, пересчитывая, глядел уже не на Лену, а на охотника. — А ну покажи за пазухой?

— Не надо сердись, — якут растерянно ощупал себя. — Сего уз… Тут много. Несего сто маленько менее…

— Нет-нет! — сердито перебила его Лена. — Что сказано, то и получите.

— Да, ошибся. Как же так? — Попов презрительно швырнул ему две плитки чая.

— Ты обиды не имей, — сказал охотник, подхватывая сумку. — Твоя девка. Не моя, однако, — и он посеменил к нартам, плюхнулся на оленью шкуру и стегнул оленей.

Лена проводила его глазами и тихо побрела к своему дому.

До вечера Лена не находила себе места. Но вот послышались шаги на крыльце. Свалилось ведро в прихожей, и тут же донесся тихий стук в дверь. Лена вздрогнула, но не поднялась, Лиза выбежала в прихожую.

— Бог мой! Вы? Где Мирон? — торопливо расспрашивала сестра.

Лена подошла к зеркалу, одернула платье, поправила волосы и, выйдя, остановилась у порога. Худой, наскоро побритый, со следами порезов на примороженных щеках, Полозов держал руку Лизы.

Лена глядела на его широкие плечи, заслонившие дверь.

— С приездом, господин Полозов. Кажется, принято здороваться не только со старшими.

— Здравствуйте, Лена, — он несколько смутился, поглядел на свою заскорузлую руку и быстро заговорил: — Не все у нас гладко. Заболел Софи. Кой-как добрались до Элекчана, а дальше ни транспорта, ни еды. Пришлось оставить бедолаг в зимовье и пробежаться сюда с упряжкой.

— Проходите же в комнату. Чего же мы, право, стоим в прихожей? — Лиза засуетилась.

Лена побежала ставить самовар. Когда она вернулась в столовую, Лиза сидела на диване, зябко кутаясь в шерстяной платок, и говорила:

— Бог мой, ну зачем же такое насилие?

— Да-да, только и остается: ввалиться к вашему благоверному, взять за горло и не уходить, пока не даст упряжку.

Лиза вздохнула.

— Такое тревожное время. Слухов всяких… Приезжают какие-то люди, секретничают. Муж встревожен…

— Ну, это не похоже на Василия Михайловича. Правда, он не орел, но и отнести его к числу робких нельзя. — Полозов повернулся к Лене: — А вы как считаете? Если я на него поднапру, даст он мне оленей?

— Странно. Но почему вы еще спрашиваете и у меня? Если из вежливости…

— Вы все еще сердитесь на меня? — Полозов подошел и протянул ей руку. — Я предлагаю вам мир и послушание.

— Хорошо. Я не буду сердиться, хотя вы приехали вчера, а к нам только-только…

Он бережно взял ее пальцы в большую ладонь.

— Я рад вас видеть.

— Я тоже… — еле слышно сказала она.

Полозов чувствовал себя хорошо. Ему было легко и радостно с сестрами и не хотелось уходить, но Леночка предложила погулять, и они пошли. Шел мягкий тихий снег.

Полозов молчал. Впервые он так славно провел вечер. Остаться бы тут. Так устал, а нельзя. Надо торопиться.

— Ваша сдача! — Отец Евлампий придвинул колоду карт Попову. Наполнили четыре рюмки. — За такой ремиз и сам господь простит. — Он выпил, понюхал корочку хлеба и разгладил усы. — Ты, чадо мое, никак за упаковку у себя в складе принялся? — спросил он пытливо купца. — Национализации побаиваешься или, пока не поздно, дело свернуть порешил, иль новое прослышал? А?

Пулька затягивалась. В поселке уже не светилось ни одно окно, а конца игре так и не было видно. Матушка Пелагея доставила на стол соленые грибы, икру, хлеб и ушла. Надоело слушать одни и те же разговоры о какой-то там революции. Бог милостив, может, тут на побережье все и обойдется.

Попов опрокинул рюмку, вздохнул:

— Береженого бог бережет, драгоценнейший отец Евлампий. Наживалось все годами, а потерять можно в один день. — Он ткнул вилкой в миску с грибами.

— Камчатцы вроде бы поговаривают об отделении от большевистской России, — заметил шепотом писарь.

— Воистину, кто кого! — пророкотал отец Евлампий. — Но с нами Бог и друзья с островов! Они помогут истребить красную заразу.

— И это говорит православный священник? — Бывший пристав Березкин рассердился, и на его скуластом лице заходили желваки. — Отдать родные берега чужеземцам? Нет, батюшка! Какая ни на есть Россия, но она наша.

— Ах, чадо мое, ты опять за старое, — едко усмехнулся священник. — За святое дело все средства хороши. А то, гляди, придут большевики и тебя к стенке.

— Мне нечего бояться. Я, как мог, честно служил родине! — оборвал Березкин попа. — Я хотел благополучия нашему краю.

— Ладно-ладно, сын мой, — уже миролюбиво сказал отец Евлампий. — Не время для распрей. — Он снова повернулся к Попову. — Так что же надумал, Василий Михайлович? Припрячешь товары в тайге аль вниз повезешь?

Попов не ответил и стал сдавать карты. Отец Евлампий, не глядя, стукнул кулаком по столу.

— Темная!

— Пусть, — раздраженно сказал Попов. — Везет же сегодня батюшке.

— Воистину, — засмеялся тот. — А ты все лукавишь да помалкиваешь. В тайге-то, кажется, остался татарин. Значит, не попусту бродили старатели по ключам? Смотри, не прозевай, Василий Михайлович.

— Смотрю, смотрю, батюшка. Есть там свое око-с! — Он поднял глаза. — И сколько у вас поднаперло-с?

— Восьмеричек пик! Ну, с богом! — Отец Евлампий выбросил козырного туза. — Есть око, говоришь? Так? Не собираешься ли сам наведаться в те обетованные края? Оно бы в самый раз, — продолжал дотошно и въедливо допытываться священник.

— Боюсь, что «око» послужит во вред отечеству, — с горечью вмешался в разговор Березкин. — Сожалею, что ныне лишен власти. Пресек бы!

— Да вы, кажется, сочувствуете большевикам? — Попов отложил карты. — Осторожней, дорогой. Как бы не пришлось после пожалеть-с! — Он стукнул кулаком по столу.

Матушка Пелагея выглянула из двери спальни.

— Вы что это тут, миленькие, расшумелись. Пора по домам. Пора и честь знать. Хватит у вас еще вечеров.

До сих пор жизнь Бориски проходила в страхе перед властями. Но первые же вести о революции помогли ему по-другому взглянуть на жизнь. Понял единственное: теперь не надо бояться властей. Можно начинать жизнь.

Удача пришла неожиданно. В первом же шурфе промытые пески дали несколько крупинок весомого золота. Он брал породу лоток за лотком и не мог остановиться, пока на обрывке газеты не выросла кучка желтых зерен, похожая на щепотку махорки.

Бориска понял: он натолкнулся на россыпь. На следующий день золото пошло еще богаче. Сердце застучало до боли в ушах. Золотинки расплывались в глазах. Не зная, как выразить свои чувства, он засмеялся и что было силы закричал:

— Вот оно! Моя!.. Вся моя!..

Бурундук, напуганный криком, шарахнулся на дерево и сердито засвистел. На реке с беспокойным курлыканьем поднялся косяк лебедей.

«Моя-я!.. Моя-я!..» — жалобно перекликались они, улетая вниз по долине. Все бежало от его голоса. Первая радость породила первую боль тоски. Для выражения чувства не хватало места в одном сердце. Один? — призадумался он впервые.

Столько лет жил смутными надеждами, и вдруг вот так сразу. Но счастье ли это? Несколько раз в день он подходил к шурфу и подолгу глядел на слезящиеся коричневые оплывы на стенках. Что таилось там дальше, в глубине? Он, пожалуй, и не думал об этом. Было приятно просто так стоять и видеть, как стекающие капли воды затягивают ледяной бахромой путь к сокровищам и скоро совсем скроют их от постороннего взгляда.

Бориска впервые за последние двадцать лет запел. Песня отвлекала от дум, помогая справляться с огромной работой. Он пел, когда валил толстые лиственницы, таская бревна. Под песню он покрывал дерном крышу. Песня стала его единственным другом. Это было у Бориски самое счастливое время. Летели дни и ночи. Вот уже выросла избушка, пристройка для кладовой. Стояла западня на лосей. Росли кучки вынутых песков из шурфов.

Как-то, выбрасывая щебенку наверх, он заметил желтую плитку на лопате. Самородок? — мелькнула мысль. Бориска ошалело выскочил из шурфа, огляделся. Никого. С горки набросанной земли скатывались отдельные земляные комочки.

Вот и желтая шершавая плитка. Но вид большого самородка не вызвал привычной радости. Стало ему как-то не по себе.

Вечером он сделал в избушке крепкий запор и долго размышлял, где надежней устроить тайник. Жизнь приобретала ценность, но в душу закрадывался страх. Со стороны, наверное, было странно видеть, как он крался опасливо вечерами к своему жилью с мешком на спине.

С тех пор как в новом шурфе попалось несколько самородков, работал он исступленно. Днем выбрасывал оттаявшие пески, закладывал новые пожоги, а когда темнело, приносил мешки с породой в зимовье и ночи напролет мыл. На этот раз он тоже согрел воды и взялся за лоток. Так он проработал до рассвета. Вдруг за стеной послышался шорох. Бориску сковал ужас. Он долго стоял не шевелясь, но потом решил посмотреть в оконце и нечаянно задел шесток. Посыпались рукавицы, мешочки. Татарин дико схватился за топор и натолкнулся лицом на раскаленную трубу. Боль вернула сознание.

— Чего испугался, дурной башка, — успокаивал он себя.

Но чувство щемящей настороженности не давало покоя. Казалось, кто-то таится под нарами, за стенами, в лесу. Когда день смутно проник в окно, старатель отважился выйти за дверь. Его глаза привычно пробежали по тропинке, по ключу, по сопке. На сопке стоял человек.

Бориска отупело глядел на сопку, пока человек не превратился в гиганта и не расплылся. Татарин протер глаза, человека на сопке не было.

В этот день Бориска впервые не работал в шурфах, а сделал новый тайник и перепрятал мешочки.

Вечером он поднялся на сопку. За кустом стланика снег был вытоптан, а в распадок убегала старая, накатанная лыжня.

Так вот оно что! За ним кто-то постоянно следит.

Бориска совсем лишился покоя. Теперь привычный шорох белки, свист крыльев куропаток, треск сучка — все заставляло его шарахаться.

…Устало брел Гермоген по накатанной лыжне. Мороз высушил снег, и он рассыпался под лыжами, точно песок. Неспокойно было на душе старика. С самой осени он следил за зимовьем чужого человека и каждый раз уходил незамеченным, а вот сегодня они увидели друг друга.

Как только Гермоген это понял, он затаился в кустах и день ждал, как будет вести себя человек. Вечером он увидел, как настороженно Бориска поднимался на сопку. Лицо его было страшным, в руках поблескивал топор.

Непонятное творилось в тайге. Макар нашел замерзающего человека в мертвом распадке. Зачем он забрел туда, где не проходит тропа? Там ветер леденит все живое. Громов говорил, что завел его туда Дух Леса и наказал.

У своей юрты старик увидел нарты Слепцова. В юрте было жарко. Миколка и Маша свежевали зайца. Гермоген поздоровался со стариком и взглянул на девушку.

— Выросла, пожалуй. А глаза, как у молодой важенки, — пошутил он и спросил Слепцова: — Куда собрался?

— Девку в Таскан везу. Может, и верно оленевод возьмет себе в жены сироту? — Слепцов взял уголек из очага и долго раскуривал трубку. — У Громова есть все.

— Нет только моих слез! — гневно вставила Маша.

Гермоген наполнил чайник и стукнул по ведру. Миколка побежал за водой. Послышался собачий лай. К юрте подкатила упряжка. Человек в тулупе ввалился в дверь.

— Принимай гостей, милейший. А ну, Пак, доставай угощение доброму хозяину! — Гость снял тулуп. Это был ольский купец Попов.

— Это мой кладовщик с Буянды. Славный малый, — представил корейца купец, выкладывая на стол закуски, флягу.

— Садись, догор, хозяйничай. Погреемся и друзьями будем.

А над тайгой разгоралась полярная ночь. По небу метались светящиеся сполохи. Снег вспыхивал, искрился и гас…

Бориска сидел на нарах с мешочком в руках. Он только что закончил мыть, и у него не было силы ни зажечь плошку, ни спрятать золото.

Но что это? Собачий визг, скрип нарт, и дверь загрохотала от ударов. Не помня себя, татарин вскочил, заметался по зимовью и, сунув мешочек под оленью шкуру на лежанке, вскинул топор и отбросил крючок.

— Да ты что? Никак ошалел? Брось! — отпрянул от двери Попов.

Бориска опустил руки.

— Да разве можно кидаться на первого встречного? — проворчал купец, но все же вперед пропустил корейца.

Бориска стоял взъерошенный, грязный.

— Ты совсем опустился. От одного вида оробеть можно, а тут еще топор. Разве так встречают добрых людей? Подбросил бы дровишек. Видишь, продрогли до костей, — ласково говорил Попов, с опаской поглядывая на свирепое, обросшее седыми клочьями лицо татарина.

Миролюбивый тон успокоил Бориску. Пока гости раздевались, он подложил дрова, засветил плошку.

— Эге-е?! Да ты не напрасно, милейший, проводил тут время? — Глаза Попова резво бегали по зимовью. — Уж не в этом ли корыте промываешь? Научил бы?

Бориска вздрогнул.

— Ну зачем же делать такие ужасные глаза? — Попов вытер руки и захлопотал над мешками. — Садись, бедолага. Отощал как. — Он ласково толкнул татарина в бок.

— Волоки, Пак, все, что есть. Мясо давай, чеснок, колбасы.

Кореец разложил припасы на столе.

Татарин несмело сел на нары, взял стопку.

— Давай первый, — предложил купцу.

Попов одним махом выпил спирт и сладко сощурился. Выпил и Бориска. Пожалуй, неплохой человек, подумал Бориска, чувствуя, как тепло расползалось по груди.

— За твое здоровье! Дай бог, — чокнулся купец.

— Зачем мой? Давай твой лучше.

Бориска приглядывался к купцу, и добрые намерения рождались в его душе. Не предложить ли развернуть общее дело? Тут хватит на всех.

Всю ночь они просидели за столом. Стосковался татарин по живому человеку.

Ему хотелось начать разговор, но разговора он так и не начал: какой-то страх его удерживал.

— А теперь выпьем за то, — Попов прищурился, — что хозяин припрятал, пока гости ломились в дверь.

Татарин невольно бросил взгляд на нары, но не успел он и сообразить, как купец проворно наклонился к оленьей шкуре и сунул под нее руку.

— Не тронь! Моя! — метнулся Бориска, но кореец оказался между ними.

— Ты чито? Твоя мало-мало тронь, моя мало-мало стреляй, — бесстрастно проговорил он, вытаскивая из кармана пистолет.

— Спокойно, милейшие! Спокойненько! — весело засмеялся Попов, подбросив на руке мешочек. — Мы все уладим как надо.

Бориска отошел к двери, сел на корточки и незаметно за спиной нащупал топор. По глазам купца он видел, что Попов из своих рук золота не выпустит.

— Расчет наличными по прежнему курсу! Эх, была не была, наброшу полтину на золотник, — Попов расстегнул сумку, выбросил на стол пачку денег и стал считать. — Ну вот и поладили. А теперь давай остальное.

— Зачем чужой берешь? Не нада твоя деньга. Нет у меня больше! — свирепо кричал татарин, сжимая топор за спиной.

За стеной заскулили собаки и смолкли. Попов прислушался и снова обратился к старателю.

— Не ври, милаха, не ври. Дурак и тот не держит все золото под шкурой?

Татарин молчал.

— А ну, Пак, набери-ка лоток и промой.

Этого больше всего боялся Бориска. Пески лежали тут, и тогда…

И вдруг он уловил какие-то звуки, доносившиеся с реки. Уж не сообщники ли купца? Бежать! Бориска толчком ноги опрокинул бадью и выскочил из зимовья.

— Куда же ты?.. Погоди!.. — кричал купец.

Татарин в несколько прыжков достиг берега и скатился под его высокую защиту.

Прислушался. Погони не было. Он даже удивился.

Вскорости хлопнула дверь, заскулили собаки, послышался скрип полозьев, но вскоре все стихло.

Что вынудило купца к такому поспешному бегству? Бориска постоял, послушал и осторожно подкрался к избушке. Заглянул.

Никого. На столе пачка денег, куски хлеба, мясо.

— Се-ло-век!.. Бори-с-ска! — звал простуженный голос. Бориска набросил на плечи шубу и пошел к берегу.

Шло пять нарт. Молодой каюр, увидев человека, остановил упряжку.

— Иван шибко просил завезти и еще купить на Сеймчане одежду тебе, обувь, мясо. Большой мне приятель сделался, — говорил парень, заворачивая упряжку по ключу.

— Куда?! — Бориска преградил дорогу упряжке. — Вали тут, сама таскать буду!

Каюр глянул на его свирепое лицо, торопливо сбросил узлы и ударил по оленям.

Они сидели в двойной теплой палатке на бамбуковых стульчиках и за таким же столом в палатке Громова.

— Ты пей, дорогой, пей! — подливал Попов спирт Громову. — На меня не гляди. Я ведь не ем столько жирного.

— Разве не ты мой гость? А может, таишь лукавые мысли? — щурился Громов. — Раньше ты арендовал нарты у других.

Не объяснишь же Громову, что он давно хотел перебросить товары на Буянду и превратить их в меха, что с мехами он решил спуститься в низовья Колымы, а там рукой подать до Аляски. На шхунах Свенсона у него есть знакомый, перевезет. А там кругленький счет в банке Нома. Открытый кредит фирмой «Аран-Гуми» ставил его в зависимость от японцев. Этой зависимости ему не хотелось.

— Никак обеднел оленями? — засмеялся Попов. — Ушли мои каюры. Я не предупредил, а дело не терпит. Тебе-то что? Крикнул пастухам — и поехали… Пей, любезнейший! Пусть нам будет хорошо! — Он поднял кружку.

В палатку вошел заснеженный пастух.

— Нашел белого ездового? — нахмурился оленевод.

Пастух почесался и отрицательно тряхнул головой.

— Ищи! — властно приказал Громов.

Пастух потоптался.

— Всю ночь обходил стада. Метет шибко. Олени все белыми кажутся. Пожалуй, подождать бы, пока утихнет, — испуганно бормотал он.

— Ищи! Ты совсем стал ленящимся.

Пастух вышел.

— Сушат заботы, — вздохнул Громов. — Чем возить? Дохнут олени, ездовых совсем не осталось. Ты верно сказал: неимущим делаюсь. — Оленевод вытер глаза. — Пойди в стадо, на пальцах пересчитаешь.

— Ай-ай-ай! — насмешливо протянул Попов, — и верно, неимущий совсем. То-то пастух за сутки не разыскал в стаде твоего ездового. Нам с тобой поладить можно. Я буду в низовьях торговать, а ты тут хозяйничай. Смекаешь выгоду? Хочешь, товарами в долг помогу? — Он снова плеснул себе спирта и налил Громову.

— Товарами? Ты это славно придумал, — оживился оленевод. — Я развезу до стойбищам, юртам. Никто не найдет, не отберет. Давай выпьем, однако! А ну, Маркел, достань гостю чего-нибудь пожирней.

Маркел вытащил большой огузок и шмякнул на стол. Попов налил еще одну кружку и подал батраку:

— Выпей. Твой хозяин только хвалится, что все делит с работниками. Небось пастухи на Таскане такого не видели и во сне? Ты давно был в тех стадах?

— Как перегнали стада в верховья реки, так и не был.

Громов задвигался.

— Вот и одной сказочке конец, — Попов засмеялся. — Здесь для отвода глаз, а основные богатства там, а?

— Верно, держу там небольшое стадо, — смирился оленевод. — Пожалуй, дам тебе нарты, вози. Я тебе, а ты мне. — Он глотнул из кружки, считая разговор с купцом оконченным. Пусть то большое стадо, которое он велел гнать вниз по Колыме, к реке Коркодон, останется его тайной.

Попов допил спирт, вытер платком подбородок, усы.

— Только так. Только так, любезнейший. Я тебе, а ты мне. Твои люди не должны знать, чье добро повезут, а я не скажу о твоих стадах. Мудро ты придумал. Отбирать будут оленей, отдашь этих. За горло возьмут — тасканскими откупишься, а сам на нарты да к коркодонскому стаду и… поминай как звали. Товары я тебе пришлю, а ты поторопись с пушниной, — словно не замечая волнения Громова, продолжал Попов. — Жалуешься, что олени дохнут. Режь и меняй на шкурки. Теперь мясо в цене.

Громов слушал, поддакивая купцу.

— Привезу рабочих, разведаем золото. Ты самым богатым будешь…

— Это не тронь! Нельзя! Не пущу… — вскочил оленевод. — Что скажут таежные люди?

Пак заглянул в дверь и поторопил хозяина.

— Ладно-ладно, пока владей! — Попов встал. — Значит, все порешили? Собаки ждут…

…Жизнь Бориски превратилась в страдание. Днем и ночью мучительный страх преследовал старателя. То он ощущал на себе чей-то недобрый взгляд, то чудились крадущиеся шаги, то странные шорохи. Боясь перепутать свои следы с чужими, он сделал на подметках особые знаки. Бориска бросил промывку и бил шурфы, доводя себя до изнеможения, чтобы сразу уснуть. Возвращаясь в зимовье, не раздеваясь, он садился в угол с топором и тревожно забывался.

Зимние туманы редели. Солнце все смелее разгуливало по горизонту и как-то заглянуло в шурф. Бориска, прислонившись к стенке, отдыхал. Луч наполз на бадью с песками.

Старатель протер глаза. Неужели и тут видения? Боясь ошибиться, он перевел глаза на стенку шурфа. Нет, тут все было привычным: блестящие следы лома, темная полоска спая, а ниже пески с примазкой синеватой глины. И снова его взгляд застыл на бадье. На куске смерзшейся глины, будто зубцы чеснока, в окороке, желтели самородки. Сколько их тут? Неужели попал на гнездо, о каких среди старателей ходили легенды? Он огляделся. В углу шурфа блестели такие же самородки. Он вынул нож и, выковыривая, стал складывать их в шапку.

Наступал вечер. Пальцы рук у него одеревенели, длинные волосы покрыл иней, и, нависая на лицо, они тихо шуршали. Мороз проникал под выношенную одежду. Стало темно. Бориска совсем закоченел. Давно пора бы в зимовье, да невозможно оторваться от такого богатства.

Молодой месяц показался над сопкой, как сказочный струг, разрезая носом тонкую волну облаков. Косые тени лиственниц лежали на тропе. А за деревьями кто-то таился. С шапкой под мышкой крался к себе Бориска. Вот уже показалось серое пятно зимовья, бросавшего тень на кусты, штабель дров и копну сена. Но почему дверь в избушку распахнута? Неужто кто-то опять следит? Он наклонился над тропинкой. Придуманных им знаков не было видно.

Бориска выхватил нож и, принуждая себя, подошел к двери. Снова выглянула луна, и желтый свет, проникнув в окно, беловатой полоской упал на нары и на пол под ними.

Человек! Бориске даже почудилось, что тот перегнулся и шарит руками под лежанкой, там, где у него тайники. Он прижал к груди шапку и отступил на шаг, не спуская глаза с человека. И вдруг он разглядел, что тот голый, Шайтан!

Бориска в ужасе отпрянул от двери. За избушкой явственно хрустнул сучок. Из-под лежанки сверкнули два огромных желтовато-зеленых широко расставленных глаза.

Татарин дико закричал и побежал. А позади слышался топот тяжелых ног, треск и храп. Звуки его настигали, и Бориска от страха уже ничего не видел. И не соображал.

Да разве мог увидеть человек, объятый ужасом, скачущего невдалеке и не менее напуганного лося. Голод привел лося к избушке, а сейчас оба бежали, испугавшись друг друга. Бориска выскочил на тропинку и, споткнувшись, полетел головой вниз.

…Чисто стало в юрте Гермогена, стол выскоблен, камелек обмазан глиной, майник блестит, как новый. Из-под нар выброшен хлам, и теперь юрта кажется больше, светлей.

Недолго прожила Маша у богатого оленевода. Гордой девушке там все было, противно, и она сбежала к Гермогену. Старик приютил ее, ни о чем не расспрашивая. Так Маша осталась жить в юрте Гермогена. За неделю девушка починила одежду мужчинам и принялась вышивать кисет.

— Не белоголовому ли Ивану? — спросил Миколка.

Маша вздохнула и положила на колени шитье. Она рассказала Миколке о встрече с Полозовым в Охотской тайге и о его приезде на Буянду. И теперь парень ласково подшучивал над девушкой.

За стеной проскрипели лыжи, и на пороге появился Гермоген. Он выбил рукавицы и вытер лицо.

— Чего долго? Беспокоимся уже, — проворчал Миколка.

— Нехорошо в зимовье чужого человека. Дверь распахнута, и в жилище гуляет мороз. Бери лыжи, пойдем, поглядим, пожалуй.

Миколка оделся. Маша заметалась. Уж не с Иваном ли приключилась беда? Она натянула кухлянку и выбежала вслед за Гермогеном. Ей было жарко от бега. Вот и Миколка вытирает рукавицей потное лицо, а старик легко скользит по старой лыжне. Наконец, они поднялись на вершину сопки, где снег был утоптан.

Так вот где пропадает старик, догадался Миколка.

Гермоген огляделся и стал спускаться в распадок. Остановился он у зимовья, заглянул в дверь, и его глаза пробежали по берегам ключа.

— Покойник будет. Человек убежал, как раненый зверь. Худо это. — Он показал на странно виляющие следы.

В жилище все лежало на своих местах. В кладовой оставались нетронутыми продукты. Никакого беспорядка. Только в углу опрокинутая бадья да застывшая глина на полу. Гермоген разбил ее топором, взял кусочек и, покачивая головой, долго рассматривал на свет. Маша и Миколка молчали.

— Дух Леса оберегает тайгу. Ямы роются для мертвецов, — проговорил старик назидательно. — Искать надо. — Он надел лыжи и пошел впереди.

Вот следы человека и лося сбежались и тут же разошлись в разные стороны. Человек, сделав огромную петлю, снова вернулся к тропе. Он, видно, падал, перекатывался через сугробы, кусты, метался в разные стороны. Вот он снова выскочил на тропинку, И следы потерялись у вырытой ямы.

— Вот он, — кивнул старик на клочок меха, засыпанный снегом.

Старатель лежал головой вниз, поджав коленки. Торчали одни носки торбасов, проношенных до портянок.

Гермоген показал на веревку, свисающую с ворота. Миколка соскользнул вниз, обвязал человека за пояс. Гермоген повернул ручку ворота, и из ямы показался труп старателя. Левая рука его застыла у груди, прижимая шапку. На худом лице была гримаса ужаса.

Гермоген принес из избушки брезент, завернул татарина и опустил в яму.

— Он плохо жил, но не сделал худого другим, — сказал старик и, сняв шапку, бросил горсть земли.

Миколка взялся за лопату. Похоронив, татарина, Гермоген засыпал и другие ямы. Уходя, он оглядел терраску.

— Сойдет снег, все ямы заложим дерном. Пусть трава сохранит тайну. Пусть весенние воды сотрут следы работы пришельца.

Глава третья

В начале марта Полозов вернулся в Элекчан. Мирон поправлялся медленно, и неизбежность операции стала очевидной, а Амосов не приезжал. Полозов, беспокоясь, сообщил Лизе о болезни Мирона и попросил ее в случае каких-либо осложнений с собаками помочь Амосову. Канов с письмом ушел в Олу.

Старик Амосов приехал в конце апреля. Весна затягивалась, и старик ждал, пока уплотнится снег, а ночные заморозки сделают его пригодным для легкой и быстрой езды. Проводив Мирона, Полозов направился на Олу, но дорогой нажег ярким снегом глаза, и они разболелись. Полозову было больно смотреть на свет. Пришлось отсиживаться в жилище охотника в верховьях реки до самого паводка. Потом Полозов соорудил маленький плот и, вооружившись длинным шестом, поплыл вниз по течению.

Вода лизала ичиги, плескалась в лицо. На поворотах, сквозь кипящие буруны, проглядывали каменистые глыбы; и скалистые берега. Нужно было быть очень внимательным. Плот стремительно несло, и только в устье реки Полозову удалось прибиться к берегу.

Солнце уже легло. Серый свет белой ночи матовой дымкой кутал поселок. Еще кое-где дымились печи, но людей не было видно. В доме Попова было темно, только окна склада светились. В ту минуту, когда Полозов проходил мимо склада, из дверей выбежала женщина и, кутая лицо в платок, повернула к поселку. Он остановился и тихо позвал:

— Елизавета Николаевна? — Она вздрогнула и оглянулась.

— Я не ко времени окликнул вас?

— Нет-нет, что вы? — Лиза улыбнулась.

— Вы чем-то взволнованы?

— Вы понимаете, Попов набрал пушнину и не собирается рассчитываться с охотниками. Что делать?

— Н-да-а. Этого допустить нельзя.

— Может, вы поговорите с ним? Он вас побаивается. Пожалуйста, я вас очень прошу. — Она протянула ему руки. Платок соскользнул с шеи, и он увидел разорванный воротник блузки.

Полозов повернулся и вошел в склад. Попов сидел за столом красный и перебирал бумаги в ящике стола.

— А, это вы, — привычно улыбнулся он. — Надеюсь, не с обидой. — Когда-то вы правильно определили деловые принципы: и тот ревет и другой орет, а кто кого дерет, сам черт не разберет, — засмеялся он, но, взглянув на Полозова, сунул в ящик руку.

Полозов двинул стол вместе с купцом к стене.

— Руку-у! Руку, черт! — застонал тот. — Освободите руку!

— Зачем же? Так будет спокойней беседовать. А пришел я посчитаться не по нашим делам.

— Вот откуда ветер? — Он удивился: когда же Лиза успела нажаловаться на него?

— Если вы не заплатите охотникам, я из вас дух выжму.

— Вы-ы!.. — Глаза Попова заметались. — Я позову, я упеку!.. — Он не мог подобрать нужных слов.

— Потише, потише! — Полозов перешел на «ты». — Пока позовешь, я выбью из тебя все живое, — пригрозил он.

— Кар-р-аул! — истошно завопил Попов.

Полозов сгреб его, рывком вытащил из-за стола и несколько раз так тряхнул, что Попов тут же пообещал рассчитаться с охотниками в трехдневный срок!

— Договорились, — Полозов отпустил его. — Но если обманешь, приду не один, и поговорим посерьезней. А о нашем разговоре советую помолчать. Мне будет неловко, а тебе стыдно! — Он засмеялся и вышел.

За углом склада стояла Лиза и жалась к стене.

— Я все слышала. В какое положение вы поставили себя, меня?

— Совсем не хотел, а пришлось. Но я немного совсем, — Полозов вытер о полу куртки вспотевшие руки.

— Да разве можно было смолчать? Не говорите Лене, а? — Он заглянул ей в глаза и, заметив слезы, смутился: — Теперь уже дела не поправишь. Мне, видно, лучше уйти. Потребуюсь, ищите меня у Вензеля.

— Хорошо, — согласилась она. — Пусть будет что будет…

Полозов проснулся. Глаза резало, будто в них насыпали песку. Щурясь, он опустил ноги с нар, поднялся. В юрте никого. В тусклое оконце едва проникал желтоватый свет и рассеивался по полу. За стеной уже спокойней бурлила Ола.

Вечером Канов удивил Полозова: отказался выпить. Весь вечер шептался с Вензелем, а после ушел с ним в юрты охотников. Иван лег и не слышал, когда они вернулись. Утром, чуть свет, они снова ушли.

Полозов ополоснул лицо из ковша и устало уселся на нары. Весна. Надо возвращаться в тайгу. Это их долг перед новой властью, а где достать денег на одежду, продукты, снаряжение.

Да и Бориска столько времени один. Совсем, поди, одичал человек.

Глухие голоса отвлекли его от размышлений. Он услышал низкий бас Канова:

— Токмо дерзание! Токмо смелость!

Уж не бунтует ли старина? — Полозов усмехнулся и лег. Через минуту в юрту, толкаясь, вошли охотники, рыбаки.

— Да разве можно перегораживать реку сетями? Где возьмут люди рыбу?

— Пароходов нет. Продуктов нет, что делать будем?

— Как это сдать ружья? А чем промышлять зверя? Видно, в комитете совсем утратили разум!

— Разве можно взять пушнину и не заплатить?

Канов торопливо протолкался к столу и стукнул кулаком.

— Тихо! — гаркнул он, заглушая шум. — Сия газета «Известия» Петропавловского Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов! — вытащил он из-за пазухи серый листок, свернутый трубочкой, и поднял над головой. — Советы изъяли у рыбопромышленников снасти, рыбалки. Взяли в свои руки торговлю. Я так мыслю: вскрыть склады.

— Правильные слова говорит человек!

— Разве купцы ставили метки на хвостах рыбы?

— Выгнать худых людей из комитета, своих посадить! — снова загалдела толпа.

Полозов понял, что местные власти пытаются разоружить охотников. Назревает стихийное выступление, а время ли?

— Сыне, а сыне? Ты внемлешь? — повернулся Канов к Полозову.

— Оставь Ивана. У него сильно болят глаза, и он совсем не видит, — одернул его старик Вензель. — Зачем здесь слова, их там говорить надо. Как молчать, когда боль кричит у всех в один голос! Пошли! — И он двинулся к выходу.

— Подождите! — вскочил Полозов. — Так же нельзя! В Петропавловске другое дело. Там народная власть отобрала у богачей рыбалки, товары. А кого представляете вы?

— Ты не прав, сыне! Власть, яко главу всякую, надобно мыть и стричь! — зарокотал Канов.

Снова поднялся шум.

— Тихо! — успокаивал Полозов. — Спешить с этим нельзя! В поселке есть умные люди: старик Амосов, учитель Куренев. Посоветуйтесь. Подумайте. Сперва свою власть утвердите, а после уже действуйте законно.

— Верно говорит парень. Как известить нам всех таежных людей?

— Петьку наладить, Федота! Ребята расторопные, только скажи! — Толпа снова вняла Полозову.

— Истинно! За мной!.. — Канов рванулся к выходу. За ним побежали и остальные.

Полозов положил на глаза тряпочки, смоченные в чайном отваре, завесил окно, лег. Вроде полегчало.

— Дома он! Давайте! — резанул в ухо звонкий голос.

Полозов поднялся. На пороге стоял Петька и кому-то махал рукой.

Тут же в юрту вошли Лена и Павел Григорьевич. Полозов пригласил их сесть. По их озабоченному виду он понял, что пришли они неспроста.

Лена мяла в руках платок, видно было, что волновалась. Петька нетерпеливо ерзал на скамейке и поглядывал в дверь. Рыбак рассказывал:

— Власти перестали отпускать охотникам товары, потому что охотники не захотели сдавать оружие, как было приказано. Охотники возмутились, их поддержали рыбаки. Толпой они кинулись к сетям и принялись корежить, портить. Я к ним. А кто меня послушает. Чужой я тут. Дескать, какое твое дело. Не понимают, что добро-то не сегодня, так завтра перейдет к народу. Да разве их вразумишь? Подготовки нет, не время еще, да и сил маловато. Набьют, наковыряют, а после?

— Что я могу сделать? — спросил Полозов.

— Утихомирить этого длинного дурака. Он баламутит всех.

— Словно с ума сошел человек. Бегает с палкой, распоряжается, никого слушать не желает. Вот и решили к вам, — поддержала его Лена.

Полозов показал на свои воспаленные глаза. Она вынула из сумочки темные очки, подала.

— Вензель сказал, что у вас глаза от света болят. Может, очки помогут, — Лена встала. — Идемте, а то как бы не опоздать.

— Да-да! Покуда они не наделали еще больше глупостей, — заторопился Павел Григорьевич. — Подлечит ноги Мирон, вы подготовите тылы в тайге, тогда и за грудки можно…

Полозов надел очки, вышли. Ничего, можно терпеть.

В поселке было шумно. У складов купцов толпился народ. Полозов увидел, как Канов сбил замок на дверях склада Попова.

Толпа хлынула к прилавкам, оттеснила Ивана, и он не сразу пробился на склад.

— Это же похоже на грабеж! Нельзя! — крикнул он, но его никто не слушал.

— Где мука? Куда девал товары? — волновались люди, заглядывая в закрома, лари. — Сплавил все, мордастый!

— Воздадим негоднику! — рявкнул Канов и двинулся на Попова. За ним бросились и другие.

— Прекратить! — Полозов вскочил на прилавок. — За это судить будут! Люди добрые, нельзя так! Не по закону!

К его голосу прислушались. Толпа остановилась в нерешительности.

И Попов смог пробиться к Полозову.

— Спасибо, любезнейший! — ухватил он за руну Ивана. — Не забуду.

Но тут по толпе прокатился шепоток, и все устремились к дверям.

Полозов не понимал, почему все так поспешно, покинули склад. Он недоуменно посмотрел вокруг. Канов, перехватив его взгляд, показал рукой на море. В бухте стоял военный корабль с расчехленными орудиями, и белое знамя с красным кругом полоскалось на его мачте.

…Лиза встретила сестру у крыльца.

— Ну что? — спросила она.

— Там такое творилось. Ворвались в склад твоего благоверного…

Лиза пропустила сестру в дверь и помогла снять жакет. На кухне в белом халате и поварском колпаке беззвучно хлопотал кореец Пак.

— Чито гостей не будет? Можина подавать? — В дверях показалось его улыбающееся лицо.

— Давайте! — холодно ответила Лиза и прошла в столовую.

Вернувшись с корейцем из тайги, Попов объявил, что берет Пака поваром и все ведение хозяйства поручает ему. Лиза обиделась. С тех пор между супругами как бы определились отношения. Они стали совсем чужими и только жили под одной крышей. Лиза решила дождаться парохода и уехать, а пока мирилась с присутствием Пака.

Еще не успел Пак накрыть на стол, как пришел Попов и позвал Лизу к себе в кабинет. Скоро она вернулась расстроенная, с красными пятнами на лице.

— Что? — подняла голову Леночка.

— Уговаривал бежать с ним в низовья Колымы. Пригрозил оставить без копейки.

— Проживем, сестренка! Будем шить, давать уроки. — Лена обняла Лизу.

Лиза задумалась и вздохнула:

— Будет ужасно, если он уедет и не расплатится за меха. Как после смотреть людям в глаза?

— Поговорю с ним.

Лена вошла в кабинет Попова.

Попов выбрасывал бумаги из ящиков в горящую печь.

— Зачем ты здесь? — глянул он рассерженно на Лену.

— Хотите бежать — это ваше дело. Но не рассчитаться с людьми — это подло!

— Непременно! Непременно! — замахал рукой Попов. — Все до последнего гроша! — Он украдкой затолкнул тюк под стол.

— Боже мой, да вы сейчас похожи на грабителя. Вы лжете! — Она подошла к столу. — Вам не удастся обворовать!..

— С ума сошла! Как смеешь? — побагровел Попов.

— Смею! Вы в этом убедитесь!

Попов скользнул по ней глазами и расхохотался.

— Уморила-с! Позвольте полюбопытствовать, каким это образом? Может, — в драку со мной? А? Дура, ты дур-р-ра!

— Нет, не кулаками! Просто чуть свет пойду в поселок и все расскажу! — Лена хлопнула дверью и вышла.

Попов притих. Такая сумасшедшая и верно способна поднять людей. Кроме того, он не хотел встречаться с Токедо. Японец должен был появиться со дня на день, но Попов сделал выбор, и теперь было самое подходящее время обставить японцев.

Василий Михайлович уложил все необходимое. Кто знает, сколько продлится путешествие? Пожалуй, следует прихватить комплект зимней одежды. Он вынес тюки на кухню, попросил корейца разбудить его в пять, а сам принялся укладывать ценные бумаги. Когда часы пробили одиннадцать, тихо открылась дверь и на пороге появился Пак. Василий Михайлович удивился.

— Ты зачем?

— Чито говорить капитану Токедо, когда он не найдет своего друга? Бедный морячка получит такую печаль? — вздохнул кореец, кланяясь.

— Вон! — заорал Попов, схватившись за задний карман брюк.

— Сыпасибо! — невозмутимо отвесил поклон Пак. — Помирай здесь, помирай там, наша думай все равно! — махнул он рукой на тайгу. — Совсем голова работай нету. Капитана Токедо присылай вам. — И он положил на стол маленький конверт. Попов вскрыл письмо, быстро прочитал. Лицо его стало багровым.

— Кто передал, когда?

— Другой люди, моя не снай. Моя не смотри.

Попов на миг задумался. Токедо сообщал, что в шесть утра он будет у него дома. Значит, жди раньше.

— Я думаю, предложить тебе службу и дальше, — мягко сказал Попов.

— Твоя плати, моя служи! — не задумываясь, ответил Пак.

— Иди, завтра решим, — кивнул он.

Пак, кланяясь, так же бесшумно ушел. Попов приоткрыл дверь и временами поглядывал на Пака. Пак походил, затем сел на тюки и задремал. Тогда Попов закрыл дверь и открыл окно, опустил на землю рюкзак, пальто. Положив в карман документы и набросив на плечи пижаму, он вышел.

Кореец приоткрыл один глаз, посмотрел ему вслед и снова задремал.

Василий Михайлович подобрал с земли тюк, пальто, перелез через забор. Перебежав улицу, он постучал в окошко Мякинину, и они вместе ушли из поселка. Мякинин служил приказчиком коньячной фирмы «Густав и К°». Он давно задумал прихватить, что можно, от хозяев и скрыться.

— Ну вот и все. Мы опять вместе, как в детстве, — Лена разделась и легла рядом с сестрой. — Помнишь, мы всегда с тобой шептались под одеялом. — Она обняла сестру и вдруг расплакалась.

— Лена, бог с тобой. Ты чего? — Лиза приподнялась на локте.

— Не знаю. Видимо, устала. Все одна и одна, а ты словно чужая. Хочется, чтобы никто больше не стоял между нами.

Лиза положила руку на ее голову.

— Эх ты, мышонок! Видела я как-то в зоопарке змею. Лежит себе в искусственном гроте, положив голову на камень, и не шелохнется. Принесла служанка беленьких мышей в клетку и ушла.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — удивилась Лена и внимательно посмотрела на сестру.

— А ты послушай.

Лена покорно умолкла.

— Вдруг один мышонок вздрогнул, замер, уперся лапками, как бы сопротивляясь, а сам пополз к змее.

— Не понимаю, к чему ты это?

— Попал однажды в подобную клетку знакомый тебе мышонок… — продолжала Лиза, не ответив сестре. — Заметался он в поисках пропитания, и ничего у него за душой, кроме смазливой мордашки и белой шубки. — Она сжала пальцами виски. — Привлекательной гувернантке не просто без знакомых и рекомендации. Устроилась, но тут же пришлось уйти.

Леночка сжала ее руку.

— И снова то же. И снова… А все держалась. Все принца ждала, а он так и не пришел. Сложилось что-то похожее на положение белой мыши в клетке. Не подай руку случайный человек…

— Попов? — встрепенулась Леночка и села. — И это все ради меня?

Лиза тоже поднялась и обняла сестру:

— Это был другой. Тот человек имел большие связи, помог устроиться на службу в «Русское товарищество котиковых промыслов». Он отнесся ко мне хорошо, сделал много доброго, но затем неожиданно был отозван в свою страну…

— Саяки? Ты его любила? — тихо спросила Лена.

Лиза не ответила, прислушалась.

— Все еще боишься своего Попова? — шепотом проговорила Леночка. — Я же рядом! Ну что ты! Теперь на него наплевать. Но как ты с ним?..

Лиза улыбнулась и тоже заговорила шепотом:

— Началась война, и «Товарищество» свернулось. Я лишилась работы, а тут и бабушка умерла. Положение отчаянное, и выбирать не приходилось…

— И ты могла?

— Как видишь…

На кухне завозился Пак. Сестры приумолкли: кореец внушал им недоверие.

Теперь уже скрипнула дверь в кабинет Попова. Загремели на кухне ведра.

— Безала хозяина, ай, яй, яй!.. — послышался голос Пака на кухне. Хлопнула входная дверь.

Лиза обрадованно вскочила.

— Неужели освободились?

Лена прошла в кабинет Попова. Столы пустые. Узла нет. Не было на вешалке и пальто Василия Михайловича.

— Тш-шш-шшш… — поднял руку Попов. — Теперь бы только не спугнуть. — Он вытер лицо и пошел в обход зимовья. Мякинин вынул из кобуры пистолет и сунул в карман.

Дождь хлестал косым ливнем. С веток падала хвоя, сережки тополей прилипали к лицам. Ноги погружались в мох, точно в вынутую из воды губку. Попов тихо бранился. Приказчик следовал по пятам такой же мокрый и оборванный, с заросшим бородой лицом.

Путешествие оказалось трудным. Появление двух странных русских настораживало таежных жителей. Голод вынудил их застрелить домашнего оленя. Слухи быстро расползлись по тайге, и дальше их встречали просто враждебно. Наконец они добрались до зимовья татарина. Подходили, осторожно таясь за деревьями. Дверь в избушку оказалась раскрытой. Было тихо, и только дождь пощелкивал по стенам да шевелил листья кустарника.

Но вот в зимовье что-то стукнуло. Донесся шорох.

— Там! — Попов бросился к двери. Под нарами зажглись два зеленых глаза, и, чуть не сбив с ног купца, метнулась мимо росомаха.

Они вошли в зимовье. В углу валялась опрокинутая бадья, на полу — клочья оленьей шкуры. У очага — чайник, ведро, груды породы. На шесте лежали рукавицы, обрывки брезента.

Попов бросился в кладовку. На полу валялись обглоданные кости, рассыпанная мука. Мякинин полез под нары. Попов стоял у дверей. Странно. Никаких признаков человека. Попов вышел, прошел по заросшей тропинке. И шурфов совсем не видно. Если бы он не вспомнил этого приметного дерева, то никогда бы не разыскал землянки. Дождь все хлестал. Ключ вздувался. Будет паводок, надо торопиться.

Но куда же девался татарин? Убежал или замерз в тайге?

Не встречался он и в Оле. Имущество все на месте. Тут что-то случилось, но что?

Попов долго ходил вокруг зимовья. Что-то блеснуло. Попов поднял, прикинул на руке — самородочек. Да, от такого фарта не уходят.

Из зимовья выбежал Мякинин с лотком.

— Ты погляди, — показал он на собранные в уголке желтые крупинки. — Да тут несметные богатства. А? — Лицо его растянула улыбка. — Нам счастье приперло, Василь. Инородцы его! Факт! Доведись тебе или мне, да разве мы бы не перевернули тут все вверх дном? Я насыпал пару мешочков этих песков!

— Зачем? — холодно спросил Попов.

— Как зачем? Застолбим ключ. Если не сами развернемся, продадим.

— Ну, ну, действуй! — равнодушно сказал Попов и отвернулся.

Мякинин убежал в избушку. Купец обошел терраску, сделал затесы на деревьях, зарисовал их в записной книжке и пошел в зимовье.

Из трубы печки уже тянуло дымком. Мякинин лопатой ковырялся в углу. Нары были разворочаны. На столе лежали собранные кости, кучка муки. На печи в чугунке грелась вода.

— Чего это ты? — покосился Попов.

— Ела же росомаха, и мы поедим.

— Я не о том. Чего ищешь, милейший?

— Не хитри, Василь, а то ты не знаешь? — Мякинин метнул на Попова недоверчивый взгляд.

— Брось, брось, дорогуша! Еще нечего делить, а ты уже того… — Попов похлопал приказчика по спине. — Дай-ка лопату.

— Я ничего, а вот ты… Факт. Помни, Василь, на мне далеко не уедешь!

Попов не ответил и принялся копать земляной пол подряд. Мякинин наблюдал.

Уже потускнел день. Сварилась и дурно пахла похлебка. Ключ еще больше вспучился и лизал переход, сделанный еще Бориской. Среднекан вышел из берегов, мял кусты, метался на перекате. Попов бросил лопату.

— Дурни, мы с тобой, милейший. Последний идиот не запрячет золото в жилище, а тайгу не перекопаешь. Если смоет переход, подохнем тут с голоду. Поесть бы?

— Садись! — Приказчик поставил на стол чугунок и стал жадно есть. — От такого не умирают, горячее. Поджечь бы халупу, а потом поискать, может, где в стенах?

— Можно, — усмехнулся Попов, вынул ложку, вытер и сел. — Вон сколько твоих тюков с мехами в моем лабазе, а ты все жадничаешь. Даже тут готов протянуть ноги, а зачем? Да и у меня, слава богу, кое-что собрано. Хватит нам, считаться не будем.

Мякинин глянул насмешливо.

— Не будем, говоришь? Ну что ж. А поискать надо, раз пришли.

Попов зачерпнул ложку похлебки, проглотил, скривился и, прикрыв рот рукой, выбежал из зимовья. Вернулся он бледный с покрасневшими глазами.

— Река гуляет. Через час-два отрежет. Надо спешить. Давай огонь.

Он набросал в угол сена, сухие дрова и поджег…

Раннее утро застало Попова и Мякинина у перехода через ключ. Мякинин с шестом нерешительно топтался, опасливо поглядывая на ревущие валы воды.

— Должно же у татарина быть золото? Где-то же он его спрятал. А ты спешишь, Василь. Не нравится мне это.

— Иди, иди! Вот снесет переправу, тогда понравится, — усмехнулся Попов, прижимая ногами концы жердей. — Мы не можем не доверять друг другу.

— А чего это ты меня посылаешь первым? — недоверчиво глянул Мякинин. — Давай ты, а я подержу, — он решительно оттеснил купца и занял его место.

— Что ж, пойду первым. Пожалуй, возьму твой узелок, чтобы тяжелей, а то, и верно, отпустишь жерди, и я не удержусь.

Мякинин забросил на спину купца свой рюкзак и снова придавил настил. Балансируя шестом, Попов перебежал на другой берег. Лицо его стало белым.

— Ну вот и все, а ты боялся! — крикнул он хрипловато. — Давай! Только гляди под ноги. Переход жидковат, не оступись!

Мякинин пошел, и когда он был уже на середине, то почувствовал, как жерди закачались под ногами и стали расползаться. Он поднял глаза на купца.

— Василь?! — заорал он. — Что ты делаешь?!

— То же, что думал сделать ты со мной, да не решился! — осклабился Попов, раздвигая жерди настила.

— Ты с ума сошел, Василь! Гра-би-би… — Приказчик упал. Поток подхватил его и понес.

Попов оперся на шест и спокойно смотрел, как кувыркала вода Мякинина. На повороте ключа он успел ухватиться за куст.

— Василь! Шест! — взмолился он, захлебываясь. — Спаси… Все твое будет! — Попов быстро побежал по берегу.

— Ладно уж, держись, — подал он конец шеста.

Когда Мякинин ухватился за него, Попов осторожно повел шест за кусты и оттолкнул им Мякинина от берега.

От дождей Колыма поднялась и стала величаво выходить из берегов. Вся пойменная часть была залита. Высокий кустарник то ложился под напором воды, то трепетно всплывал и снова исчезал в бурном потоке. На затопленных островах темнели вершины деревьев. Даже большой остров едва виднелся, а река все поднималась.

Гермоген сидел на обрубке бревна и наблюдал, как с треском ломали о камни деревья, как подпрыгивали и исчезали они в клокочущем водовороте. Промчалась мимо полузатопленная лодка. У скалы она взлетела в воздух и скрылась в пучине.

Старик только покачивал головой и опасливо косился на юрту. В юрте спал Попов. Пришел он мокрый, оборванный и как волк набросился на еду, а после попросил продукты впрок и лодку. Что мог дать старый человек, когда в юрте одни крохи. Отмолчался.

Вышел и купец, сел на скале над самым обрывом и просидел до вечера. Вода поднималась, и на другой берег переправиться было невозможно. В юрту вернулся злым, глаза дикие. Пришлось старику отправить Машу на ключ Озерный, верши прибрать. Всю ночь Попов ворочался, а утром чуть свет вскочил и снова стал требовать продукты. Отдал ему Гермоген остатки сушеного мяса, вяленую рыбу, две пачки галет.

Через несколько дней уровень Колымы стал быстро падать. Первым поднялся над водой остров. Вдоль берега темнели извилистые полоски мусора, выглянули коряги.

Старик отправил Миколку с продуктами к Маше, поставил чайник и лег, а на следующее утро он разбудил Попова, молча показал на лодку и ушел в тайгу.

Днем лодка уже стояла на другом берегу, Попова не было. Ушел, значит. Хорошо.

Гермоген полез на нары, где лежали продукты. Пусто. Забрал купец все до последней крошки. Он покачал головой, разжег трубку, сел. Придут ребята, чем кормить? Разве попробовать накиднушкой поймать немного рыбы.

Вода быстро спадала. Вот уже оголился лесок на мыске в устье Среднекана. Там сталкивались течения, и паводок наносил целые завалы, плавника.

Старик побрел по берегу… Рыба не ловилась, и он завернул к мыску. Да, в этот раз тут натащило всего, как никогда: и целые деревья, и даже нарты. Уж не карбас ли? — заметил он в завале просмоленный борт барки.

Старик раскидал коряги. Карбас оказался разбитым. Кормовую часть отломало и унесло. Видно, где-то паводок захватил приказчика с товаром. Под носовой обшивкой оказались ящики, мешки и большая оцинкованная банка. Гермоген ощупал мешки. Мука. А у него в юрте пусто и голодно. Отсыпать бы, но нельзя чужое. Гермоген поднял банку, взболтнул. Полная и славно пахнет: спирт. Он вздохнул и принялся укладывать товары.

Подыскал место, чтобы видно было с реки: пусть хозяин сразу увидит свое добро. Только к вечеру закончил старик работу. Сделал навес. Ящики с консервами уложил на ветки, чтобы не поржавели, а на них сверху взгромоздил мешки с мукой. Пусть ветерком продует.

— Допустим, что действительно белочехи разгромили Советы во Владивостоке, а на Камчатке власть захватил контрреволюционный комитет… — в раздумье говорил Полозов Лене. — Но откуда так осведомлен Саяки, и почему он информирует обо всем Елизавету Николаевну?

— Он надеялся и заинтересован в том, чтобы слух распространился по поселку. Для устрашения… — добавила она тихо. — Сестра верит японцу. Так что на побережье пока держится один Охотск…

— Мне кажутся странными эти визиты, — повторил Полозов. — Что общего между Елизаветой Николаевной и этим Саяки?

— У него не закончены какие-то расчеты с Василием Михайловичем, — Лена отвела глаза. — Мне это крайне неприятно, но что делать?

— А вашей сестре?

— Убеждена, если б он оставил нас в покое, было бы лучше.

Они медленно шли по тропинке, что петляла среди кустов. Кругом было так хорошо! Все зазеленело. На лиственницах появились мягкие и нежные иголочки, зацвел шиповник.

Уже вторая неделя как Полозов снял, повязку с глаз. В день бунта он долго был на улице и, должно быть, от яркого света у него снова заболели глаза. Когда Полозов вернулся в юрту, то от жжения в глазах он не мог заснуть всю ночь.

Канов пришел только утром, опустошенный и унылый. Тут же собрал мешок, взял топор и отправился в тайгу. Вечером узнали охотники о бегстве Попова и тихо разошлись. Уехал куда-то и Вензель. На том и закончился весь шум.

В юрте Полозов оставался один. А через день со своей женой — фельдшером пришел Куренев. Принес вяленых хариусов, пару уток.

— А ну, мать, обследуй молодого человека.

Фельдшер промыла Ивану глаза, сделала примочку, после убрала в юрте. Вскоре они ушли.

Фельдшер приходила еще два раза, да и Лена присылала то капли, то разные примочки, а сегодня вдруг пришла сама.

— Вы хорошо к нам относитесь?

— Стараюсь!

— Вы сегодня свободны? Тогда пройдемте к нам, — она взяла его под руку. — Не бегите так. Если вы торопитесь…

— Нет-нет, — он сбавил шаг, и они молча дошли до дома.

Лиза стояла на крыльце, увидев их, побежала навстречу.

— Наконец-то! — Они поздоровались. — Сегодня будете обедать у нас…

Часть третья

Глава первая

Вечером было еще тихо, но ночью разыгралась пурга. Ветер сотрясал домик, где квартировал Мирон с Павлом Григорьевичем. Но Мирон не слышал. Первую ночь он спал спокойно: не было ноющей боли в ноге. Проснулся он бодрым и радостным и сразу кинулся к календарю: десятое января, тысяча девятьсот девятнадцатый год. Как долго он провалялся. Он сел, положил больную ногу на колено, оглядел ступню. Рана подсыхала, зарубцовывалась: ни красноты больше, ни нагноения. Прекрасно. Вероятно, день-два — и можно надевать унты.

Как хорошо, что он не согласился на ампутацию ступни. Правда, лечение было мучительным, но зато половину ступни сохранил.

Мирон оделся, и тут же его окликнула хозяйка.

— Чтой-то заспался, касатик. Поколь оладьи не охолонули, поел бы. Павел Григорьевич где-то в огороде захряс.

Мирон умылся и прошел к столу. Хозяйка разохалась:

— Трошки запамятовала. Письмо тебе. Куды ж я его сховала? — Она полезла за икону и достала конверт.

Письмо было от Лизы. Она писала:

«Милый Мирон! Спасибо за письмо. Мы читали и радовались, что все так обошлось, а ведь могло быть и хуже.

В поселке у нас без перемен. Все как бы застыло, но стоит вглядеться, — жизнь идет. Леночка совсем уже взрослая, но все такая же замкнутая. Теперь она еще больше помогает в школе, дает уроки на дому, занимается с Петькой. От Василия Михайловича нет никаких известий, но мы не горюем: шьем, вяжем и кое-как перебиваемся. Единственное страшит: вдруг заявится и скажет, улыбаясь: «Та-а-ак! Вот-с! Вот и мы дома-с!..» Только подумаю, и сразу становится скверно на душе.

С осени на крыльцо нам стали подбрасывать то зайцев, то куропаток, а то и глухарей. Принялись следить, и кто же вы думаете? Куренев! А ведь у самого семья. Пожурили его. Пообещал больше не делать этого. Снабжать нас мясом взялся Федот, С этим разговаривать трудней. Дескать, таков обычай, и не ваше право его нарушать.

Розенфельд как уехал во Владивосток, так и пропал. Софи остался в Ямске. Там и жизнь проще, да и возраст. Полозов и Канов в Оле. Иван изредка бывает у нас. Леночка к нему как-то странно относится, а человек он прекрасный. На поездку в тайгу денег старатели не раздобыли! Лето они проработали в рыболовецкой артели, но к осени деньги так упали в цене, что на них ничего нельзя купить. Не забывайте нас…»

В коридорчике жалобно скрипнула дверь. В комнату, весь запорошенный снегом, ввалился Павел Григорьевич. Он снял шубу, стряхнул ее.

— Сходила бы ты, мать, к соседке, штоль, да принесла бы балычку, — обратился он к хозяйке.

— Да чтой ты, Христос с тобой? — глянула она удивленно и тут же засобиралась. — Разе взаправду сбегать. — И тут же ушла.

— Что-то случилось? — Мирон сунул в карман недочитанное письмо.

— Получены сведения, что белогвардейское правительство во Владивостоке формирует карательную экспедицию под командой полковника Широких. Собираются посылать на побережье. Вот, брат, какие дела.

Мирон заковылял по комнате. До Якутска далеко. Владивосток и Петропавловск у врагов. Обстановка сложнейшая.

— Одни мы тут, — говорил Павел Григорьевич. — На Камчатке белых поддерживает японская эскадра. Охотск окружен.

— Надо отряды сколачивать. Готовиться, — Мирон подошел к рыбаку и положил руки ему на плечи. — Нельзя отступать. Не можем.

— Но дразнить пса опасно. Все прикидывали, — Павел Григорьевич отщипнул оладью, пожевал: — Тут как бы, подлецы, не договорились с японцами…

Мирон сел и стал перебинтовывать ногу.

— Поеду в тайгу.!

— Не кипятись. Каждому свое. Тебе пока лечить ноги, мне развозить почту и приглядываться.

— Нет-нет. Я должен ехать. Я просто не имею права в такое время болеть.

— А ну-кось приутихни. Ты о дисциплине слыхал?

— Разумеется…

— Тогда слушайся, — оборвал его Павел Григорьевич. — Якутский губревком советует предусмотреть все и готовиться к худшему. Нонешнее время такое, что придется, возможно, уйти в подполье. Тебя тут никто не знает, да и меня в Оле знают как почтальона. Вот теперь и покумекай…

— Так чего ж ты молчал? — Мирон сел. — Устал я бездельничать…

— Верю. Но раз надо, — Павел Григорьевич подумал: — Мужик ты грамотный… Вот бы тебе подучиться на телеграфиста и там осесть. Был бы на телеграфе свой человек.

— Ну что ж, телеграфистом это разумно.

Мирон обрадовался. Поручение серьезное. Тем более с работой телеграфиста он был уже немного знаком.

Лето тысяча девятьсот девятнадцатого года простояло засушливое, жаркое. Колыма обмелела. Гермоген был обеспокоен. Давно кончился порох, поржавели петли, а в тайгу не шел транспорт.

Как жить зиму? Тревога не покидала старика. Она была всюду: и в тишине тайги, и в жарких безоблачных днях, и в лице быстро мужавшего Миколки.

Теперь вся надежда на рыбу. Старик решил усовершенствовать сеть. Он сделал карман, как у верши, а конец заплел горлышком и приспособил деревянную пробку на запоре. Теперь только вытяни мотню веревкой, открой пробку — и рыба вывалится в садок. Брось мотню в воду — и течение поставит ее на место: не нужно вынимать сеть и лезть в студеную воду. Гермоген так и сделал. Маша и Миколка вялят хариусов, сушат, делают рыбную муку. Прижилась девка.

А как-то вечером у Гермогена заболела спина. Простудился, должно быть. Он ушел в юрту и сразу слег. Ночью неожиданно подул ветер, выпал снег. К вечеру ветер стих, и сразу потянулись косяки птиц над самой юртой. Они делали над берегом круг, жалобно перекликались и уходили дальше, уже над самой водой. Не сомкнул глаз и старик. Охая, он поднимался, открывал двери и слушал. Казалось, стонало все: небо, река, тайга. А утром Гермоген, кряхтя оделся, взял мешок, подсак и пошел к сети.

Вскоре проснулся Миколка, вскочил и выглянул в дверь. Небо было чистое, желтоватое, будто затянутое высушенным пузырем сохатого: быть морозу. Надо убирать рыбу, а так бы хотелось поспать. Но уж если пошел больной старик, то как он может спать.

Лениво просыпался осенний день. Крякали, пересвистывались утки. Противоположный берег еще терялся в тени, сопок. Миколка тихонько шел по тропинке, прислушиваясь к свисту крыльев улетающих птиц. Грустно. Скоро опять зима. Опять сидеть у очага в темной юрте.

Навстречу ему поднимался дед с мешком на спине. Видно было, как бились в мешке крупные рыбы.

Но что такое? Старик неожиданно бросил мешок, схватился за нож. Миколка услышал его слова:

— Ну чего ты, хозяин? Чего? Я никогда не скупился на жирный кусок. Вон ее сколь рыбы. Бери.

Миколка вгляделся и обомлел. Огромный медведь поднялся на дыбы и двинулся на деда.

— Послушай, хозяин, в последний раз. Уходи! Кроме рыбки, мне нечего дать. Не вводи в грех.

Медведь тихо зарычал. Шерсть на его хребте вздыбилась.

Миколка совсем растерялся. Это он привел беду. Убил недавно оленя, не побрызгал кровью траву и пожалел бросить в кусты лишний кусочек жира, как учил его дед.

— Тогда убьет тебя бог! — крикнул Гермоген, кинул шапку в лапы зверя, а сам рысьим прыжком метнулся к его животу и взмахом ножа располосовал живот медведя. Медведь рявкнул и сел, но успел лапой задеть старика, и тот покатился по снегу.

А медведь сидел и старательно засовывал лапой кишки в распоротый живот.

Миколка подбежал к деду. Дед лежал под кустом, держась рукой за голову, Кровь стекала по его пальцам, щеке и шее.

— Это я виноват, дед. Позабыл напоить Дух Леса кровью оленя. Поскупился на лишний кусочек жира. Почему все перепутал хозяин? — Миколка пытался помочь старику подняться.

— Подожди, я сам, — Гермоген сел. — Кажись, кость цела. Может, протяну маленько.

Миколка скатывал комки снега и подавал деду. Тот прикладывал их к ране и держал, пока они не пропитывались кровью. Медведь все еще копошился, стонал, пытался подняться, но тут же садился и наклонял голову к брюху. Кругом все было красным от крови. Зверь слабел и постоянно совал морду в снег.

— Кто знает, буду ли жить, — заговорил Гермоген. — Послушай, позови Машку. Одному тебе не дотащить меня до юрты. — Он прижал рану ладонью и поглядел Миколке в глаза, — Тушу разделай, да не позабудь сказать, что бог его убил, и не ты ешь его мясо, а вороны. Встанешь позади туши и прокричишь птицей. Не будет тогда бояться тебя хозяин тайги. Охота твоя будет удачной.

А Маша уже бежала к ним навстречу.

Она перевязала рану платком. И ребята кое-как дотащили старика до юрты.

— Как лечить будем? Где найти шамана? — сокрушалась Маша. — Может, освежуем хозяина тайги, накроем старика, а?

Они не услышали, как проскрипели нарты и у юрты остановилась оленья упряжка. Это приехал старик Слепцов навестить друга.

Значит, не в обиде хозяин тайги. Разве приехал бы так кстати Слепцов, не приведи его добрый Дух Леса? Старик немало съел медвежьего сала, и ум его гибок, как выделанная шкура оленя, — радовался Миколка.

Слепцов тут же хотел забить одного ездового оленя, чтобы завернуть в его, шкуру друга, но Гермоген не позволил.

— Убить ездового, это все равно, что оставить в тайге товарища со слабыми ногами. Настоящий друг никогда не станет бременем. Сделал ли я худое, пусть это решает смерть.

Гермоген вспомнил, как давно он нашел блестящий, чудесный камень, который маленько горел и легко крошился в порошок. Стоило посыпать им любую ранку, как она засыхала, но оставляла после синий след. Боялся он лечить других, чтобы не прослыть шаманом, но себя лечил. Он и попросил Слепцова поискать этот камень на крыше юрты. Вреда не будет.

Слепцов натер порошок, присыпал рану.

— Совсем черным сделался. Разве не испугается такого смерть? — Слепцов шутил, но уже приглядывал место, где похоронить друга. К его удивлению, скоро рана стала подсыхать.

Через несколько дней Слепцов снял повязку с головы Гермогена и удовлетворенно кивнул, а утром привел оленей и велел собираться.

— Когда человек не хочет стать покойником, лечить надо.

Слепцов решил отвезти друга к себе в юрту и приглядывать за ним вместе с Машей. Верно, в одной юрте им всем было-бы тесно, он и решил Миколку с первой же нартой отправить в Олу к старшине.

Печь разгорелась, и стало жарко. Канов распахнул ногой дверь. В вечернем сумраке лениво плавали снежинки, точно пух тополей. Над лесом снегопад казался туманом. В поселке было совсем тихо: ни визга собак, ни скрипа нарт. Лишь в доме Винокурова хлопнула дверь. Черноглазый мальчишка, недавно появившийся у старшины, пошел за водой.

Старатели переехали в эту избу осенью. Обычно летом Винокуров пускал на постой сезонных рыбаков, а зимой тут останавливались каюры. Но теперь движение транспортов на Буянду почти полностью прекратилось, и старшина сдал им два топчана.

Изба большая. Есть кухня, в ней печь, стол, бочка с водой. Все удобнее юрты Вензеля, да и все же в поселке.

А недавно Винокуров нанял старателей каюрами на свои упряжки.

Полозов закрыл книгу, вздохнул:

— Вторую зиму тут. Бросили товарища. Нехорошо. Как там Бориска? Жив ли? — Он взглянул на Канова. — Делать что-то надо, а что — ума не приложу.

— Не ропщи, сыне, бог милостив! — пробасил Канов, не поднимая головы.

Полозов посмотрел в окно.

Напротив, в доме Попова, было темно. Только два крайних окна, обметанные льдом, мерцают желтоватым тусклым светом. Лиза и Леночка живут в одной комнате, остальные окна заколочены досками. Через занавеску видна закутанная в платок тень. Это вяжет Лиза. От помощи сестры отказываются.

Полозов обхватил колени руками.

— Ох, сыне, сыне. Зело досадно на тебя. Все токмо очами да очами, а дальше забора, яко зрю ни-ни-ни… — хитроватая усмешка мелькнула на лице Канова. — Возлюбил отроковицу, не изводись и не мучайся.

— Время такое, да и жаль девчонку. Избалована и с характером. Ну, хватит… — оборвал его Полозов.

— Не жалость, а ухватка нужна, яко к коню с норовом, а ты зело добр! — не унимался Канов. — Не укротить — отрекись. Отрекись и не мути. А что верно, то верно — не по масти тебе сия девица. Юдоль твоя — тайга и зимовье. Не мягкая постель, а костер и оленья шкура.

— Довольно! — обозлился Полозов. — Не маленький, сам знаю, черт возьми!

Извела его Леночка. Кажется милой, простой, вроде радуется его приходу, но чуть что — настораживается и становится ершистой. Не знаешь, как и подойти к ней.

Поди знай, что у нее на душе. Пожалуй, правильно говорит Канов: не ровня она, да и капризная.

— Не пойму, старина, или я взаправду глуп, что не могу разобраться?

— Не сокрушайся, сыне. Истинный глупец не усомнится в своем разуме, — Канов не договорил. Тихо скрипнула дверь, и в избу заглянул Пак.

— Риса есть. Кампота есть. Чито надо? — пропел он, улыбаясь.

— Иди к черту! Будто не знаешь, что нам нечем платить! — раздраженно ответил Полозов.

— Хоросо, я буду не ходить. Я хотел сделать приятность. — Кореец, пятясь, прикрыл дверь.

— Яко соглядатай рыщет по поселку! — Канов яростно загремел чайником и поставил его на печь. — Продукты токмо на пушнину. Вот нехристь! Тьфу, — плюнул он и лег.

После бегства Попова Пак начал потихоньку торговать табаком, чаем, а скоро так развернулся, что поставлял любые товары на дом.

Запрыгала крышка чайника. Полозов засветил плошку, В тамбуре проскрипели обледеневшие унты, и с вязанкой дров в избу ввалился черноглазый мальчишка. От ветра фитилек лег на плошку, Полозов прикрыл его рукой и, разглядев паренька, засмеялся:

— Так вот ты какой, управитель имением старшины. Ничего. Живо за стол, и будем пить чай, — он придвинул скамейку и спросил, как его зовут.

Миколка глядел на Полозова восторженными глазами. Может, узнает? Куртку тогда ему подарил. Миколка помнит. Добрый человек. Чай разливает. Кажись, не скупится на сахар. Миколка отвел глаза, чтобы не помешать положить лишний кусочек.

— Ну что же, попируем, — засмеялся Полозов и, бросив еще один кусок в кружку Миколки, сел рядом. — Не часто у нас такие гости. А по какому случаю ты приволок нам сегодня дрова?

— Хозяин велел. Пастухи где-то близко со стадами. Могут в гости к старшине прийти, — робко ответил парнишка.

— Раз пастухи, тогда живем. Мясо будет.

Подсел к столу и Канов. Миколка поглядел на него с опасливым любопытством: этот, поди, сердитый — с бородой.

Миколка допил чай, порылся за пазухой и вынул трубку.

— Сам делал. Кури, шибко сладко будет.

Полозов долго разглядывал ее в свете фитилька. На чубуке была вырезана женская головка. Что-то знакомое угадывалось в скупых штрихах Нет, должно быть, показалось. Он достал из шубы нож с ручкой из моржового клыка и протянул его Миколке.

— Держи! Теперь большими приятелями будем.

Миколка обрадовался. Он давно мечтал о таком ноже.

— А ты сам откуда, где вырос? — Полозов обнял мальчишку за плечи.

— На Среднекане.

— Уж не внук ли ты того вредного старика?

— Ага, внук. Но он совсем не вредный. Пустое болтаешь.

— Слушай, а лохматого, черного человека ты в тайге не встречал? Он ямы роет, камни ищет.

Миколка что-то хотел сказать, но тут же поспешно сжал пальцами рот и по-взрослому ответил:

— Тайга, как море. Разве можно знать, какие рыбы приходят к берегу?

Миколка подумывал, что сейчас самое подходящее время удрать, пока его снова не стал спрашивать Иван о татарине, но тот уже набил подаренную трубку табаком и протянул кисет Миколке.

— Не курю, — отстранил его руку парнишка. — Дед не позволяет.

— Тогда у тебя старик и взаправду молодец. Вырастил такого одного на всю тайгу. Правильно делает.

Иван хвалил деда, и от этого еще больше нравился Миколке. Не зря, значит, и Маша ему кисет вышивает. Девушка просила его подыскать ей место в Оле.

Миколка огляделся, куда можно будет поставить нары для Маши. Нет, тут тесно. А хорошо бы привести сюда девку. Выходя, он заглянул на кухню. Тут в самый раз.

— А что, если здесь девка жить станет, а? — спросил он Полозова.

— Девка-а? — удивился Иван. — Не рановато тебе? Кто она, невеста?

— Не-е-ее… — Миколка покраснел. — Сирота она.

— Валяй. Но ведь хозяина спросить надо.

— Хозяина? — переспросил Миколка. Выходит, и Иван боится Винокурова?

…Старшина Винокуров жил в большом доме с женой Евдокией и дочерью Анкой: девчонкой лет четырнадцати-пятнадцати. Принял Миколку старшина радушно. Велел поставить в чулане топчан, накормил и сказал:

— Слушайся Евдокию, а после придумаю, к какому делу тебя приставить. — И, швырнув узелок с подарками Гермогена под лавку, ушел.

Миколка таскал воду, колол дрова, мял кожи, разделывал, оленьи туши. Расторопному парню Евдокия давала все новые поручения.

Анка часто болела и в школу не ходила. Винокуров пригласил заниматься с дочерью русскую барышню Лену. Миколка, пристроившись у дверей, прислушивался к урокам, а порой заглядывал в букварь. Ему так хотелось научиться читать. Разве он глупее других? Петька уже запросто разбирает любую бумажку. В свободное время Миколка бежал к приятелю, расспрашивал о буквах, словах. А ночами ему снилась юрта, берег Колымы, лосевые тропы и дед. Хотелось домой, но он не смел ослушаться деда. Гермоген велел отработать долг старшине.

Как-то Миколка принес воду. Анка сидела за книжкой и никак не могла прочитать трудное слово. Глаза ее тоскливо заглядывали в лицо учительницы. Лена покусывала губы и молчала. Винокуров сидел за столом. Миколка пожалел Анку. Он поставил ведро, заглянул через ее плечо в книжку и без запинки прочитал.

— Им-пе-ра-тор.

Лена так поглядела на него, будто увидела впервые. Винокуров помрачнел. Его батрак знает буквы лучше дочери.

— Когда собака без дела, она жиреет, сует нос куда не следует и ее перестают кормить. Евдокия, видать, делает из тебя дармоеда!

Миколка выскочил из дома. Ему было стыдно, что учительница видела его позор.

После Попова все казенные перевозки прибрал к своим рукам Винокуров. Канов возил грузы на оленях по побережью, а Иван гонял собачью упряжку. Миколка должен был топить печь в избе. Зато теперь у него была возможность сидеть вечерами на кухне и заниматься любимым делом. Как-то пришлый в его присутствии охотник вырезал из кости фигурку медведя. Миколка внимательно смотрел.

Но когда тот закончил, разочарованно заметил:

— Разве это медведь? Тень это.

— И человек — тень духа. Молод еще судить. Подложи лучше дров в печку.

Миколка обиделся. Он был уверен, что можно сделать лучше. Назавтра он пошел к Петьке. Промышляя в тайге, Петька не раз находил бивни мамонта. Миколка взял у него кусок пожелтевшей кости. Около месяца возился он с костью. Наконец работа была готова. Он поставил брусок на подоконник и отошел. Долго вглядывался. На костяном бруске стояла их юрта. А над обрывом скалы, закинув рога, сохатый трубил свою осеннюю песню.

Он завернул свою поделку в тряпку, сунул за пазуху и вышел. Анка сидела у крыльца и кормила собак. Проходя, он положил сверток ей на колени, и, не оглядываясь, убежал к Петру.

Возвращался он уже вечером. Анка неожиданно выскочила из сарая и сунула ему в руки букварь.

В букваре была картинка: поющий на плетне петух. Миколка резал, счищал кость, еще и еще раз смотрел на картинку. Неожиданно зашел Полозов, Миколка стыдливо спрятал кость под рубаху.

Иван заметил, что мальчишка что-то прячет, сунул руку к нему за пазуху и вытащил костяную пластинку.

— А здорово у тебя, брат, вышло! — Он восхищенно вертел кость. — Живой петух, ей-богу! И крылья распластал, и песни поет. Да и плетень как плетень. Ты, брат, способный. Где ты этому обучался?

— Видел, как тут охотник медведя изображал. Понравилось, и пробую вот.

— А петух откуда?

— В букваре нарисовано.

— Ты умеешь читать?

— Букварь только. Буквы Петька показал, да видел, как учительница Анку обучает.

— И это все? — Полозов усадил его рядом. Вот что, Хаз-Булат. Давай поговорим серьезно. У тебя талант. — Он снова повертел в руках петуха. — Пока я здесь, будем с тобой заниматься.

— И писать? — обрадовался Миколка. — Болтаешь, поди? — Миколка сник. — Неимущий я, чем заплачу?

— Слушаться будешь, и все, — засмеялся Полозов.

— Нет, верно?

— Верно все, Хаз-Булат.

С тех пор, как только Иван появлялся в поселке, он учил Миколку, но совсем не так, как Лена, шутил много, рассказывая.

Однажды Полозов спросил, сколько они с дедом задолжали Винокурову.

— Много, должно быть.

— Так сколько же тебе нужно работать батраком?

— А кто знает? Скажет, поди, старшина.

— Нет, брат, так не годится. Ты знаешь, для чего революция?

— Революция? — Миколка долго морщил лоб и, наконец, отрицательно кивнул головой. — А ты знаешь?

Полозов долго объяснял и, напомнив, что Миколка обещал его слушаться, велел пойти к Винокурову и узнать: сколько задолжал Гермоген и какую плату положил ему староста за работу.

— Как можно? — ужаснулся Миколка. — Твой ум помрачился, пожалуй.

Миколка не спал всю ночь.

Он боялся попросить у старшины плату, но он не мог нарушить и свое обещание: слушаться Ивана, поэтому утром он пришел к Винокурову.

— Тебе чего? — строго спросил его старшина. — Может, надоело лежать и ты пришел к Евдокии просить работу?

Миколка, сбиваясь, пояснил.

— Оплату положить? Разве я твой должник? — ошеломленно повторил Винокуров.

— Для того революция… — выпалил Миколка.

— Ой, лопнут кишки от смеха! — закричал Винокуров. — Вот и свой большевик объявился! У Петьки-варнака перенял?

— Нехорошо! — твердо сказал Миколка. — Куда уж деваться. Сказать должен. Я Ивану пообещал.

— Он мне грозит? — заорал Винокуров. — Вот пойду к старикам. Пусть снимут с тебя штаны, да лозняком по голому заду!

Миколка перепугался, но заставил себя спокойно надеть шапку и уйти.

— Что еще осталось у нас? — спросила Лиза сестру. Лена помяла портьеры на дверях.

— Если сделать несколько курточек, еще можно жить.

— Сними!

В комнате почти ничего не осталось. Первое время Лиза подумывала об отъезде. Но куда? Во Владивостоке японцы. В Охотск? Мирон категорически возражал. Работал он теперь телеграфистом.

Лена придвинула кресло, сбросила туфли и, вытянувшись на носках, стала снимать портьеры. Лиза отложила шитье и взглянула на похудевшие ноги сестры.

— Тебе у Винокуровых не могут отказать в уроках? Теперь все считают каждый кусок.

— Анка хорошая девочка и знает, что это мой единственный заработок, — Лена глянула через плечо, засмеялась: — Не унывай. Как-нибудь проживем, — она ловко отбросила косу, сняла портьеры и побежала их вытрясать. На крыльце она перестала улыбаться и задумалась.

Чем жить дальше? Оставшиеся вещи не представляли ценности. Пересилить себя и не отказываться от помощи Полозова? Нет! Нет! — Она даже покраснела от этой мысли. — Хватит чувствовать себя нахлебницей. Хватит!

Слышно, как постукивает Лиза наперстком по столу — шьет. Лена купила этот наперсток, когда ехала в Олу. Он маленький, детский, да ведь и сама она была ребенком. Лена вытерла навернувшиеся на глаза слезы. Глупости все. Война, люди жертвуют жизнью, а она? Чего она выламывается? Чего она ждет? Иван глядит-глядит, да и махнет рукой.

Под окном проскрипели шаги. Лена убежала в комнату. Увидит еще кто со слезы.

В прихожей послышался веселый голос Полозова.

— А где Леночка?

Лиза позвала. Лена вышла к ним.

— Я так рада, — протянула она ему руку. — Что нового в Ямске?

Полозов мягко пожал ее руку и задержал в своей.

— Новостей почти никаких. — Он перевел взгляд на буфет. Там на тарелке лежали затвердевшие лепешки, кусок жареной рыбы.

— Гм-мм… — протянул он. — Значит, так живем? Не могу больше допустить! Я сейчас! — И, не дав сестрам опомнится, схватил с вешалки шубу и выбежал из дома.

— Иван, не смей! — Лена бросилась за ним на крыльцо.

Она впервые сказала ему ты, он улыбнулся и свернул к берегу.

— Он увидел нашу нужду, — сказала Лена сестре, вернувшись в комнату. — Я не разрешу ему помогать нам.

— А почему? Иван все делает от души. — Лиза еще ниже склонилась над шитьем.

— Ты осуждаешь меня?

— Каждый волен поступать по-своему. Но тебе пора бы определить свое место. Такое время, — тихо сказала Лиза.

— Из соображении нашего благополучия? Это по опыту старшей?.. — Лена вспыхнула. Последние слова сорвались с языка помимо ее воли.

— Ты меня не поняла. Я хотела сказать: всему свое время, — спокойно пояснила Лиза, хотя, лицо ее покрылось красными пятнами.

Лена уставилась в окно. Вот опять обидела сестру. Ну что делать с собой?

Послышались шаги Полозова. Он прошел в кухню, и что-то шмякнуло на пол. Лиза поднялась и открыла дверь.

— Японская крупчатка — два мешка, — весело говорил Полозов. — Не хотел, разбойник, отпускать за деньги, пришлось поднажать…

— Отобрали? — ахнула Лиза. — Ну зачем вы?

Леночка тихо подошла и стала позади сестры.

— Все честь честью. Это мой старый знакомый Пак, — засмеялся Полозов. — Пока не пропали деньги, покутим. Умею печь лепешки по-таежному. — Он увидел гневное лицо Лены и замолчал.

— Это чтобы на нас указывали пальцем? Да? Сейчас же унесите. Ведь завтра весь поселок будет говорить бог знает что. — Лена хлопнула дверью и ушла в комнату.

Скрипнула входная дверь — это ушел Полозов. Вернулась из кухни Лиза и села на диван.

— Я не хотела так грубо, — оправдывалась Лена. — Ты должна меня понять. Обидно, что многого он не понимает. Совсем не понимает! — И она громко заплакала.

— Ну, принес, унес — и конец, — Лиза подошла к сестре, обняла. — Нельзя так. Он от чистого сердца, от души.

— Все знаю! Не могу! Измучилась сама, и его терзаю, а ведь люблю…

Глава вторая

К зимней ярмарке готовились с осени. Еще задолго до ее открытия из глубины тайги стали съезжаться оленеводы, потирали руки торговцы, предвидя новые сделки.

Узнав, что на ярмарке во время игр будут разыгрываться ездовые олени с нартами, Полозов пошел к Винокурову. Старшина согласился дать ему лучшую упряжку. Он знал, если устанут собаки, то Иван на себе дотащит нарты.

Миколка хотел потягаться в скорости с бегунами. Ему хотелось показать Анне свою ловкость, выносливость.

В день игр шел мягкий снег. Миколка заготовил дрова, натаскал в баки воды и, когда пришел к церкви, там уже толпился народ.

По берегу Олы торговцы раскинули палатки с различными товарами. Далеко вокруг разносились шум, смех и громкие голоса.

— А-а-а, Хаз-Булат? — улыбнулся Полозов Миколке. Он стоял рядом с потягом собак, румяный, веселый.

Миколка подошел к Ивану.

— Зададим жару-пару, а? — подмигнул ему Полозов.

Но тут Маркел подогнал потяг Громова и поставил нарты рядом с упряжкой Полозова. Оленевод сбросил шубу. Значит, и он примет участие в гонках, решил Миколка.

Выстроилось в ряд шесть упряжек. Собаки нетерпеливо скулили. Каюры держали за ошейники передовиков и ждали. Толпа притихла. Винокуров махнул рукой.

Мгновение, и все смешалось в беловатой мути снега: визг, собак, крики погонщиков. Проводив глазами упряжки, Миколка подошел к другой группе. Тут готовились к состязанию бегуны. Пока каюры сделают круг до якутских юрт и вернутся, бегуны закончат борьбу. Победитель получит ружье. Винокуров воткнул его прикладом в снег и поднял руку. Сразу же рванулось человек восемь парней. Миколка сбросил на ходу кухлянку и устремился за ними.

По глубокому снегу бежать было тяжело, но Миколка старался изо всех сил. Он обошел одного парня, другого. Теперь впереди бежали только Петька и сын торговца Юсупова.

Рубаха на спине Миколки взмокла, пот щиплет глаза. Только бы не споткнуться о кочку, не упасть. Еще быстрей. Еще! Неожиданно Петька налетел на куст, упал и отстал.

— Не уступай буржую, — крикнул он вдогонку.

Миколка рванулся и обошел Юсупова. Он слышал его тяжелое дыхание у затылка. Их нагоняет Петька.

— Давай, Миколка! Давай!

Вот и лиственница с двумя вершинами. Надо возвращаться. Миколка обежал ее и помчался обратно. Уже близко церковь. Сердце так колотится, что, кажется, сейчас выскочит в рот. Ноги у Миколки стали заплетаться. Он споткнулся и упал. Его тут же придавил Юсупов. Они мигом вскочили, но секунды были упущены. Петька уже подбегал к финишу.

Расстроенный Миколка пошел к дому. Не упал, пришел бы первым.

— Миколка, ты куда? — Наперерез бросилась Анка. Щеки ее горели, глаза поблескивали, как две ягодки жимолости. — Молодец. — Она ухватила его за рукав. К ним подошли Петька и Федот.

— Теперь ружье наше, пригодится,— заговорил Федор. А Петька тянул всех к церкви. Там начинались игры с арканом.

Миколка хотел было вклиниться в толпу, но почувствовал, что кто-то потянул его за полу. Он оглянулся — Анка.

— Пойдем с нами к Амосовым. Там соберутся ребята. Будет весело…

— Боюсь, рассердится старшина. Разве место волку — в оленьем стаде?

— Кто сказал, что ты волк?

— Твой отец.

— Ну и будь волком. Совсем плохо, когда человек смирный. Теперь время сильных. Так говорит учитель Куренев. — И она убежала.

— Приду! — крикнул он и хотел бежать за Анкой, но уже заволновалась толпа. Никак возвращаются упряжки? Точно! Из за поворота реки мчались два потяга. Это были упряжки Полозова и Громова. Мужчины стояли на коленях и подгоняли собак. Народ расступился. Поджав уши, высунув языки, собаки шли махом. Тела их распластались, и лапы, казалось, не касались снега.

Соперники мчались рядом. Они словно договорились разделить приз. Вот Полозов ударил вожака и так гикнул, что упряжка вырвалась вперед. Но Громов тут же наклонился и, ухватившись за копылки нарт Ивана, сильным рывком задержал потяг. Теперь собаки оленевода оказались ближе к финишу.

Толпа загудела. Полозов оглянулся и, поняв, в чем дело, вмиг лег на обшивку саней Громова. Оленевод полетел в сторону вместе с нартами. Собаки запутались в ремнях, и между ними началась потасовка, а Иван уже развернул свой потяг у призовых оленей.

— Неправильно!

— Законно! Оленевод первым нарушил правило!

— Так и надо! Пусть не хитрит! — спорили возбужденные зрители.

Старики собрались на совет.

Полозов передал упряжку Канову и, не дожидаясь решения, направился к призовым оленям.

Гермоген проснулся на рассвете, нащупал трубку и долго шарил и темноте, разыскивая кисет. Он тихо поднялся, присел на корточках у огня, разжег трубку. Тревожные мысли томили старика. Худые слухи о Миколке быстро достигли Буянды. Гермоген, не мешкая, собрался со старым Слепцовым в путь, и вот они в Гадле. Сначала Гермоген решил все сам разузнать о Миколке. В какую упряжку попал парень?

Попыхивая дымом, Гермоген уставился на тлеющий уголек, перебирал в памяти разговоры стариков. Старики говорят, что Миколка озорник, но охотник смелый, что он подружился с Петькой, к грамоте потянулся и на девку заглядывается. Анка, говорят, шибко вкусная на вид. Как бы внук не полез в чужое окно. Большая беда будет. Вот и попробуй разберись. Да и время такое настало, когда все путается в голове. Советуют старики сходить к учителю Куреневу.

Гермоген выпил кружку кипятку, оделся и бодро зашагал в Олу. За своими нелегкими думами он и не заметил, как оказался в поселке.

Где тут искать эту школу? — остановился он в нерешительности. Навстречу по тропе бежала девушка, размахивая книжкой. Однако, шибко ученая, — подумал Гермоген, нагнал на лицо привычное выражение спокойного степенства и принялся раскуривать трубку.

Но девушка, приметив постороннего человека, поглядывающего по сторонам, заговорила сама.

— Вы кого-нибудь ищете?

— Нет. Маленько задумался, стоит ли мальчишку в школу посылать. Не знаю, хорошо ли учат.

— Пойдемте, посмотрите. Тут близко. — Она подхватила его под руку.

— Я уже снова крепкий. Я могу уже сам. — Он смутился.

Откуда она могла узнать, что его медведь недавно драл? Ведет, как больного. Они подошли к избе с большими окнами. Вошли в большую комнату. За столом сидело много ребят. Худенький человек с усами что-то говорил им, расхаживая. Он поздоровался со стариком, подвинул ему стул. Гермоген сел.

— Тетя Лена, здравствуйте! — Ребята вскочили и снова сели. — Что сегодня читать будем?

— Сказку о рыбаке и рыбке, — сдержанно улыбнулась девушка. Прошла к большому столу, села и раскрыла книгу.

Сказка поначалу насторожила старика. Разве бывает такое, чтобы в невод ничего не попалось? Но дальше понравилась. Как верно сказано про жадную старуху. А когда Лена прочитала, что старуха, разбогатев, принялась драть за волосы старика, Гермоген его вслух пожалел.

— Ай-я!.. Беняска рыбак!

Заохали и остальные. Учитель сказал ребятам, что богатые ненасытны в своей жадности и несправедливы, потому и останутся при разбитом корыте. Какой-то мальчишка перебил учителя.

— Не-е-е… У Винокурова корыто из железа. Как сделается деревянным? Разве он согласится быть бедняком?

— Пороть тебя надо.! — прикрикнул на него Гермоген. — Как можно говорить такое о старшине?

Все притихли. Куренев засмеялся и сказал, что скоро все будут равны.

Гермоген недружелюбно поглядел на учителя, но промолчал. Нехорошо спорить при ребятах. Учитель приказал расходиться. Когда все ушли, он повернулся к Гермогену.

— Ну как урок? Все понял, отец?

Гермоген вздохнул:

— Смеешься много и худому учишь. Побил бы маленько старуху рыбак, не посмела бы. И о старшине худо говоришь. Как можно такое? Разве не самый сильный сакжой водит стада и оберегает от волков олешек?

Куренев задумался. Как втолковать старому человеку, что не каждый сильный ведет стадо.

— Ну, ладно, — решил он, — пошли ко мне, пообедаем и поговорим.

Учитель надел шубу, взял Гермогена под руку и повел в свой дом.

…Миколка вышел из избы Амосова вместе с Анкой. Было уже поздно. Мог ли он думать, что вместо игр, плясок он встретит тут Ивана, Лену, учителя и несколько молодых парней.

— Ты же сказала, что будет просто, а тут звон что, — разговоры. Разве бы пошел, если бы знал? — упрекнул он Анку.

— Лена просила тебя привести, — улыбнулась Анка. — Слышал, что говорил учитель. На Большой земле давно новую жизнь строят. Мы тоже будем бороться, как все.

— Это дочь старшины-то? Узнает отец, отдерет за косы.

— Не смейся, — Анка взяла его за руку. — Знаешь, сколько молодых бросали богатство, дом и шли за бедных на каторгу: разве не слышал, что рассказывал Куренев? Как будет у нас новая власть, тоже запишусь в комсомол!

— Зачем комсомол? Кто послушается неимущего?

— Учитель сказал, что все люди имеют равное право на богатство. — Она остановилась. — Ты будь смелым, и я пойду за тобой. — Она толкнула его в сугроб и засмеялась: — А я-то думала — ты сильный.

Падая, Миколка увлек Анку, и они забарахтались в сугробе.

— Вот тебе, вот тебе! — хохотала она, запихивая ему за шиворот снег. — Чтобы сильным сделался и ничего не боялся.

Отбиваясь, он прижал Анку к сугробу. Анка притихла, сжимая его руки у лица. Он почувствовал ее горячее дыхание на щеке и замер.

— Ты чего притих? — шепнула она. — Разве не любо тебе?

Он покраснел, вскочил. Помог ей подняться. Анка смеялась. Миколка неловко ткнулся губами в ее лицо и припустил к избе, где жил Полозов, перепуганный и радостный. Как он мог поцеловать дочь старшины. Беда!

— Миколка, подожди! Постой!

Он побежал еще быстрее.

В избе было тихо. На столе догорала свеча. На стуле дремал старик.

— Дед? — прошептал Миколка и кинулся к старику. Тот поднял голову и холодно поздоровался.

Легли не разговаривая. А утром чуть свет Гермоген разбудил Миколку. Старик был уже одет.

— Пошли! — сказал он внуку и вышел.

Миколка быстро оделся и выскочил из барака. Старик тяжело переступал по запорошенной снегом тропе.

Чего разгневался дед? Куда он идет? — Миколка уныло плелся позади. Уже начался кустарник. Гермоген остановился, подождал Миколку и показал на невысокий куст.

— Ломай!..

Миколка сломал. Старик снова пошел дальше.

— Давай этот, — кивнул он на более крепкую ветлу.

Парень, с трудом свернул гибкий ствол.

— А ну, эту, — Гермоген отошел в сторону.

Сколько ни старался Миколка, он не мог даже наклонить эту ветку.

— Ломай! — крикнул гневно Гермоген. — Ты же легко ломаешь правила жизни!

Миколка покраснел, уцепился за сук и, подтягиваясь на руках, схватился за верхушку ветлы. Раздался треск, и он свалился к ногам Гермогена. Дед пошел дальше.

Солнце всплыло над морем. Не понимает Миколка деда! Решил наказать, отстегал бы, и все, а зачем таскать по лесу и заставлять ломать кусты?

Теперь Гермоген облюбовал высокое дерево. Миколка остановился, задрал голову и тихо сказал:

— Разве можно сломать вершину, которую не достанешь?

— Ты тянешь руки еще выше.

Миколка молчал. Старик несколько раз ударил его кнутом.

— За что ты бьешь меня, дед? — спросил Миколка уважительно.

— Как мог ты дерзко разговаривать со старшиной? Как можно требовать того, чего не давал?

— А если он сам берет чужое и не дает ничего? Старшина несправедливый.

— Утратишь ум с таким мальчишкой, — Гермоген набил трубку. — Домой тебе надо, в тайгу. Пропадешь тут. Гибнет и сильная птица, отбиваясь от табуна. Не в силах человек изменить русло реки.

— В силах, если возьмутся все. Есть такой человек, его зовут Ленин. За ним идут бедняки, а их — как звезд на небе, — пояснял Миколка.

— Может, мой ум слабеет, — сказал дед тихо, как бы для себя. — Возможно, ты владеешь рассудком, но своим ли? — Он пытливо посмотрел на внука. — Что ты сам видел в жизни? Понаблюдай за муравейником. Там у каждого свое место. Потому там и порядок. А как понять человека! Чего он хочет: власти или справедливости?

— Но есть умные люди. Они говорят… — Миколка растерялся.

— В пустом ведре и дробинка гремит, — резко оборвал его старик и пошел по берегу.

Миколка не понял: прикажет ли дед возвращаться на Среднекан или оставит его в Оле? Гермоген свернул на тропинку к Гадле, даже не оглянувшись.

Миколка рубил дрова за сараем. Шел густой снегопад, и в доме Винокурова так залепило окна, что казалось, будто вместо стекол натянуты заячьи шкурки.

— Отдохни, отдохни, малец, — раздался за спиной голос хозяина. — Молодец! Пойди к Евдокии. В котле на кухне отварная голова сохатого. Полакомься!

Уж не сошел ли старшина с ума? Кто угощает батрака губами сохатого? А может, пьяный? Миколка постоял, подумал и снова принялся рубить валежины. Но тут из-за угла сарая выскочил Петька.

— Бросай! Живо на сходку! Власть новую выбирать будем! — Он вырвал у Миколки топор и швырнул на дрова. — Пошли!

— Выбирать власть? Мне? Пустое мелешь, — оторопел парень, но Петька потянул его за рукав.

— Давай! Из Тауйска бумагу привезли. Ревком у нас будет.

Миколка пошел за приятелем. В избу учителя набились люди. Одни сидели на скамейках, другие стояли вдоль, стен. Здесь были Лена, Федот, Вензель. Они толпились около учителя, перешептывались с охотниками. Куренев глядит в какую-то бумажку. Петька пробрался к Федоту, а Миколка застрял у двери.

Куренев прочитал указание Охотского военревкома о создании волостного революционного комитета. Рассказал о разгроме армии Колчака, о партизанской войне в Сибири и о перевороте в Охотске.

— Оказывается, летом в Охотск прибыла карательная экспедиция полковника Широкого. Рабочих разоружили, кое-кого отправили в Хабаровск к белым на расправу. Но многие успели скрыться в тайге. А в декабре в городе был создан подпольный ревком. На приисках красные сформировали сильный отряд, двинулись на город и выгнали колчаковцев.

Учитель предложил выбирать власть. Выбрали учителя, кто-то назвал Федота.

— Федота, Федота! Ой грамотный. Подходящий будет! — поддержало собрание.

— Молод Федот! Кто его пустит в склад? Кто послушается? — сомневались некоторые.

— Поможем!

Против ожидания старики поддержали кандидатуру Федота. Собрание закончилось поздно. Люди расходились довольные. Впервые они сами выбрали свою власть.

Миколка заснул поздно, а утром чуть свет его разбудил Петька.

— Пошли помогать Федоту товары у купцов отбирать.

— Товары отбирать?.. — Миколка приуныл.

— Ну-у!

Миколка молчал.

— Оглох или испугался?

— Боюсь! — сознался Миколка. — Знаешь, какой у меня дед? Пропадут уши. Мне ничего не надо.

— Тебе не надо, а другим беднякам? Ты подумал? Пошли.

— Уж ладно, побей маленько. Не пойду, — тоскливо заявил Миколка, не двигаясь.

Петька выругался и ушел.

…— Обстановка в Охотске сложнейшая, — рассказывал Полозов. Он только что вернулся из Охотска. — Зашевелились якутские буржуазные националисты. По реке Мая бродят банды колчаковцев. Тракт на Якутск может быть перерезан в любое время. С открытием навигации ожидают японские военные корабли. Вот почему Охотский Совет принял решение эвакуироваться в Якутск…

— А как же наш ревком? — спросила Лиза.

— По словам Мирона, в Охотске считают так: лучше пусть будет немощная земская управа, чем военный комендант с отрядом солдат. Теперь главное — сохранить силы. Скоро Павел Григорьевич должен привезти указания.

— Мирон! Как он там? — Лиза надела теплую кофточку и села рядом.

— Ничего, хромает, а бегает. Остается с коммунистами в городе. Работает все на почте. Каждую ночь под носом властей по прямому проводу ведет переговоры с губревкомом. Смелый он человек.

— С больными ногами, — вздохнула Лиза. — Боюсь я за него. Так ли он нужен там?

— Выходит, нужен. Уполномоченный Дальневосточной республики эсер Сентяпов не хочет подчиняться решению РСФСР о передаче Охотского уезда Якутской губернии. Вокруг него группируются бандиты, и поддерживает его Яныгин. Там предстоит серьезная борьба.

— А нас Мирон не забыл? — поинтересовалась Лиза.

— Что вы! Спрашивал обо всех. Обещал написать вам. — Полозов вынул папиросу, размял. — Велел приступить к созданию штаба по борьбе с колчаковцами.

— Ого-о! Значит — и вы в комиссары? — улыбнулась Лиза.

— Нет, штаб должен объединить коренное население в тайге.

— Значит, Куренев?

— Он под надзором местных властей.

— Спрашивать не буду, но оберегайте Лену и себя, — Лиза принесла пепельницу и поставила на валик дивана. — Обещайте…

— Лену обещаю оберегать, а мне кого оберегаться? Простой каюр, каких тут сотни. — Полозов поправил пепельницу, усмехнулся. — Собственно, и у меня есть недруг. В Охотске встретил знакомца еще по Охотской тайге — Мишку Усова. Гляжу, шагает в милицейской форме с наганом на боку. Такой будет служить кому хочешь, если выгодно.

В окно ударил комок снега. Лиза выбежала.

— Лена еще не вернулась! — крикнула она кому-то и тут же вошла в комнату. — Петька приходил. Видите, какие у сестры ученики. Смотрите, — она лукаво улыбнулась.

— Я не имею права на Лену. Поймите меня правильно. Я не могу ей себя навязывать. Что у меня есть, кроме пары здоровых рук?

— Какой вы право… — она не договорила.

Полозов посмотрел в окно, прислушался.

— Где же Леночка?

С улицы послышались быстрые шаги. Вбежала Лена.

— Приехал? Как хорошо. — Она села с ним рядом. — Мне так жаль, но я вынуждена тебя огорчить, Миколка просил…

— Миколка? — удивился Иван, — но я его только что видел.

— Да, Миколка. Он не хотел ослушаться деда, но не может больше скрывать от тебя. Он просил передать, что Бориску они с дедом еще прошлой зимой нашли мертвым и похоронили.

— Где? — схватил ее за руку Полозов.

— Не знаю.

— Кто же его убил? Неужели Попов?

— Нет, Бориска умер, когда Попов был здесь.

— Жалко Бориску. Так и не видел жизни человек, — Полозов загрустил. Лена сочувственно пожала ему руку, встала, прикрутила в лампе фитиль.

— Да, — спохватилась она. — Лиза, тебя обязательно просил зайти Куренев.

— Я сейчас пойду к нему. — Лиза встала. — Рано меня не жди, сестричка. Ужинайте тут без меня.

Лиза завязала шаль и, кивнув Полозову, вышла. Лена проводила сестру и закрыла за ней дверь на крючок.

Сердце Ивана лихорадочно забилось. Лена неслышно остановилась на пороге и протянула к нему руки…

— Ра-а-аз!..

Полозов развернул бревно и бросил на покат. Федот и Канов подхватили ломики, толкнули. Попрыгивая на стыках, оно скатилось к реке и, подняв фонтан брызг, плюхнулось в воду. Тут его Вензель умело подцедил багром и отвел в заводь, где вязались плоты.

Вечерело. Штабеля леса на берегу отбрасывали длинные тени. Становилось прохладно. Но Полозов спешил, катал бревно за бревном. Пока не упала вода, он решил сплавить заготовленный лес. Сегодня помогать ему пришли Петька, Вензель и Миколка.

Вензель привязал к плоту последнее бревно, сел и набил трубку. Петька спустился к реке. Полозов решил, что, пока они отдыхают, он подготовит бревна. Он подсунул между прокладками ломик, пошевелил. По склону берега бревна покатились к воде…

— Берегись! — крикнул Иван, и в ту же минуту за кустом у воды ахнул Петька: сбило!

Иван подпер ломиком кладку и кинулся к реке. Рядом с барахтающимся Петькой уже торчала голова Федота. Полозов продрался через кусты и бросился в воду. Федот уже вытащил Петьку. Он сидел и бессмысленно озирался. Все случилось так быстро, что он не успел прийти в себя. Федот выжал одежду и спокойно закурил, будто ничего и не произошло.

— Теперь гони! Разогреться надо.

Перекатали последний штабель. Полозов вытер лицо и крикнул:

— Федот! Иди с Петькой в поселок. А мы поплывем. Плоты встречайте, поможете причалить. — Он повернулся к Миколке. — Ну, Хаз-Булат, ты с нами?

— Не-е-е-е, я с Федотом. Утонешь с тобой, однако.

Полозов сбежал к Вензелю в воду и стал крепить плоты.

— Веревку!.. Скобу сюда!.. Вот так! — распоряжался он, стоя по грудь в воде. — Пропускай конец низом! — И, набрав воздуха, нырнул под плот.

Канов проверял крепление, хмурился:

— Все хлипко. Токмо смерти искать, — бормотал он тихо.

— Смерти? Какая смерть! — Иван вылез на бревна.

Покурили. Проверили еще раз крепления, и Полозов скомандовал Вензелю:

— Давай, старина, на задний плот, к рулю, А мы с Кановым впереди на шестах.

Старик установил рулевое весло. Полозов отвязал причальные концы и оттолкнулся шестом. Поплыли. Замелькали кусты, деревья, заводи.

— Славно, черт возьми! Только направляй шестами, чтобы не развернуло.

Скоро показался поселок.

— Бей влево! К берегу! К берегу! — Полозов так упирался шестом в дно, что трещала рубаха.

Иван всмотрелся в толпу, что встречала сплавщиков. А вот и Петька. Бежит к берегу, размахивая руками. За ним Миколка. Где же Леночка? Ага-а! Вон стоит у своего дома.

— Э-э-э-э… — лихо кричит Петька, остановившись у дерева. Там же и Федот. Значит, тут причаливать.

— Держи-и! — Полозов метнул моток веревки прямо в руки Петьки и стал сбрасывать кольца каната. Пока Петька выбирал канат, Федот уже закрепил конец за лиственницу. Плоты дрогнули и стали разворачиваться.

— Ловко мы их? — Полозов выскочил на берег и помог Канову.

На берегу было много людей. Что-то случилось. Он взглянул на бухту. Так и есть: пришел пароход. К Полозову подошел бывший писарь комитета.

— Волостная управа аннулирует соглашение о поставке леса.

— Что это значит? — подался к нему Полозов. — Какая управа?

— Все, господа ревкомовцы! Хватит, повластвовали. Сегодня создана волостная земская управа согласно предписанию.

На островке под корневищами лиственницы, принесенной паводком, догорает костер. Сырая головня, шипя, струит ленточку дыма. Лиза поправляет палочкой угли. Федот деловито чистит котелок после ухи. Лена лежит на ветках лозняка и смотрит в небо. Полозов сидит рядом и отгоняет от нее веткой комаров. Невдалеке, уткнувшись носом в гальку, чернеет лодка.

На редкость теплая ночь. Уже багровеет восток, наступает тихое утро. Хорошо сидеть и слушать, как пробуждается день.

— Странно, почему мы раньше не отдыхали на берегу? Это же так здорово, — оглянулась вокруг Лиза.

Вчера Лиза получила бодрое письмо от Мирона, пожалуй, первое такое за все время. Он сообщал, что в Охотск прорвался небольшой отряд красноармейцев, присланный из Якутска Советом. Большевики снова захватили власть, создали военно-революционный комитет и вышли из подполья.

Его настроение передалось Лизе.

Вечером она уговорила всех поехать на прогулку вверх по реке. Вышли в полночь. Лодку поднимали по-бурлацки. Пели «Дубинушку», веселились.

Наловили хариусов, приготовили отличную уху и теперь отдыхали.

За сопками уткнулись в небо желтые лучи солнца. Вспыхнули вершины гор. В кустах чирикнула птичка. Одна… другая… Скоро день хлынул в долину. Лиза протянула Полозову руку.

— Помогите встать! — Он подхватил ее за локти, поднял.

Лена резко вскочила, подбежала к воде, зачерпнула ее ладонью и брызнула на Ивана, затем на Федота. Тот и головы не поднял. Она снова зачерпнула воды и полила его склоненную голову.

— Лена, не шали! — пытался ее урезонить Полозов.

— Почему? А вот буду! Чего он молчит? — крикнула она.

— Прохладная вода. Приятно! — равнодушно отозвался Федот.

— Ах, приятна? — Она стала брызгать в него пригоршнями. — А теперь?.. А теперь?.. — смеялась она.

— Теперь нет! — все тем же тоном ответил Федот и поднял голову: — Теперь нет.

— Лиза, Иван! Вы посмотрите! Федот, оказывается, умеет сердиться! — радостно воскликнула она.

— Нет, — невозмутимо бросил Федот и склонился над трубкой.

— Ах так? Ну, хорошо же! — Лена зачерпнула воду в обе ладони, подбежала и вылила ему за воротник.

— А теперь вы разозлились?

— Нет, но вы можете простудить руки. Побереглись бы!

— А вам жалко, да?

— Нет! Руки-то ваши.

— Да что вы бесчувственный такой? — уже досадовала она. — Поругайте, что ли, если не умеете сердиться. Прикрикните!

— Я давно ругаю вас, жалея, ругаю. А разве вы не улавливаете? — спросил Федот.

— Леночка, — подошел к ней Полозов. — Что сегодня с тобой?

— Ты тоже хочешь? Хорошо! — И Леночка принялась брызгать на Ивана.

— Ну, Леночка! Ты слишком… Нельзя так, — подошла к ней сестра.

— Можно! Когда весело, все можно! — засмеялась Лена. — А сегодня весело. А ты почему заступаешься? — И принялась обливать Лизу.

— А вот это я не позволю, — загородил Лизу Полозов.

— Драться со мной будешь или как? — Леночка смотрела на него с вызовом.

— Лизу обидеть тебе не дам, — шутливо ответил он и, распахнув куртку, прикрыл Лизу полами. — Вот так, Лиза у нас самая добрая, хорошая.

— А я? Я, выходит, — плохая? Тогда идите пешком. — Лена бросилась к лодке. — Вот ваша рыба! — Она отбросила кукан, оттолкнулась от берега. Федот в несколько прыжков по воде догнал лодку и привел ее на старое место.

— А теперь быстро за рыбой. Ну-у! Слышите? — проговорил он тихо, показывая на уплывающий кукан.

— Иван! Выручай! — крикнула Лена, смеясь. Полозов вскочил, но Федот властным движением руки остановил его.

— Нет, пусть сама. — Он подтолкнул Лену. — Идите! Вышвырнули, вот и доставайте!

— Федот, вам меня не жалко? — сразу притихла Лена.

— Нет, не жалко.

Лена побрела по воде. Она поймала конец шнурка, подтащила кукан к берегу. Федот подбросил в костер дрова и, легко подхватив Лену на руки, поставил у костра.

— Грейтесь.

Глава третья

Ранние заморозки убили лист. Сквозь оголенные кусты видно было Буянду. Скоро должно было показаться стойбище оленевода Громова. Гермоген покурил.

Не вернулась Маша в юрту старика. Не пришел с берега Миколка. Все лето Гермоген крепился, ждал. Дошел слух до старика, что Маркел с хозяином побывал в Оле. Не выдержал дед, собрал узелок и направился к Слепцову той дорогой, что проходит мимо юрты Маркела.

Потянуло дымком. У юрты Громова старик увидел якутских лошадей. Гермоген досадовал, что у оленевода гости, но все же вошел. Гости были в желтых кожаных рубахах и таких же штанах. У одного, что повыше ростом, лицо было длинное и чисто выбритое. У второго — окладистая борода. Длиннолицый уговаривал Громова ездить по тайге с его товарами.

— Хозяином торговли станешь, — пояснил бородатый.

— Понятны твои мысли. Но если придут чужие, что буду говорить!

— Разве ты не кочуешь? Как можешь знать, что делается в тайге? — засмеялся бородатый. — Придет шхуна, дашь нарты, перевезешь машины, будешь людям давать мясо и все. А каких друзей приобретешь!

— Так можно, пожалуй! Хитрый ты, однако, — согласился Громов.

Гермоген покашлял, привлекая внимание. Громов обернулся, заулыбался:

— А-ааа! Входи, входи, старик. Садись, каковы новости?

Гермоген сел у входа. В бородатом старик узнал купца Попова.

— Хорошие вести искать надо, а плохие и комар разносит по тайге, — ответил Гермоген. — Ты торгуешь землей, как оленями.

— Все сердишься, милейший? — усмехнулся Попов. — Большевики разорили страну: ни продуктов, ни товаров. Великий голод ждет стариков, детей, Америка близко, богатые купцы помогут. Жить то ведь хочется, а?

— Да-да, старики, дети, — пробормотал старик. — Ты о них печешься? Лиса, разрывая мышиную нору, думает о детенышах? Зачем пришел ты с чужеземцем? Что надо здесь чужим людям?

Громов вскочил.

— Зачем обижаешь нужных людей? Уйдет американ, где возьмем чай, муку, табак? Уж не сделался ли ты большевиком, как твой внук, чтобы протянуть руку к чужому?

— Внук? — вздрогнул старик. — Руку к чужому?

— Сходи к старшине, услышишь. Как будешь глядеть в глаза людям?

Гермоген взял узелок и вышел из палатки. Вести о Миколке потрясли и спутали его мысли.

— Сварливый, но дорого ценятся его слова, — сказал оленевод вслед старику.

Ночью лег снег, но погода держалась мягкая. Кстати пришел Гермоген к другу. Слепцов как раз собирался в Олу. Машу он брал с собой.

— Морозно будет, пожалуй. Напрасно берешь девку-то! — тихо заметил Гермоген.

Слепцов подошел к очагу, присел рядом, вздохнул и неторопливо заговорил:

— Или я не вижу, как неспокойно у нее на душе. Разве не хочется девке поглядеть на белоголового? — Он наклонился к уху Гермогена. — А может, не прав я? Может, не так лечить собираюсь? Ты видел барыньку-то? Какова она?

— Белоствольная березка заметна в лесу, — Гермоген взял уголек, сунул в трубку.

— Не пришел Миколка-то?

— Выл в Оле, звал. Больше не пойду.

— Так, что же сказать Миколке! О чем спросить? — Слепцов сунул трубку в мешочек.

— Зачем говорить? Посмотри хорошо, глаза у тебя зоркие.

Зима докатилась и до побережья. Еще утром стояла теплая и сухая погода, а к обеду набежала туча, дыхнула холодом, и вот уже на землю упали снежинки. Лена зябко передернула плечами.

— Ну вот и зима, Иван. Как мы тут без тебя будем?

Они стояли у избы. Недалеко от них Канов увязывал мешок. Он получил расчет у старшины и теперь уходил к Вензелю, чтобы загодя подготовиться к выезду на Среднекан.

— Ты не хочешь, чтобы я уезжал?

— Что ты? — схватила она его за руку. — Раз нужно… Другое меня беспокоит… — И она показала глазами на бухту, где стояла на якоре шхуна Токедо.

— Понятно. А если я все же пока перееду к вам? Дом утеплю, дров заготовлю?

— Нет! — возразила Лена, но тут же улыбнулась: — Я еще подумаю. Подумаю, Иван. — И, ткнувшись лицом в его грудь, побежала к Юсупову.

Канов привязал веревки к углам мешка, забросил его на плечи.

— Ну, я готов, сыне. Ты сообщишь Софи. — Сгорбившись под тяжестью мешка, он пошел к Вензелю.

Снег перешел в моросящий дождь. Полозов нашел гвозди, молоток и пошел к Федоту за паклей. До возвращения Лены он хотел утеплить комнату сестер.

Впервые поездка в тайгу не вызывала привычной радости. Было тревожно. Да и как оставить в такое время Леночку? Совсем недавно она перестала его дичиться и была с ним мила и ласкова. Не пообещай он Мирону отправиться первой санной дорогой, послал бы к черту этот Среднекан до лучших времен.

А дождик все накрапывал и накрапывал, холодный, нудный, как и его мысли. Когда он шел от Федота, то увидел у берега шлюпку. Саяки? Чего ему надо от Лизы? Она никогда не заговаривала с ним о Саяки. Ее одиночество и печаль невольно вызывали участие. Но Лена не раз намекала о желании освободиться от этих неприятных визитов. Неужели Саяки хочет свести счеты с Поповым через Лизу? Может быть, вмешаться и припугнуть этих гостей?

Полозов тихо подошел к крыльцу. Донесся возглас Лизы.

— Уберите сейчас же! Как вы могли подумать? Уберите, ради всего святого. Хватит с меня. Это оскорбительно. — В ее голосе слышались гневные слезы.

Чего он привязался к ней? Полозов быстро вошел в прихожую.

— К вам можно? — постучал он в стенку. Вышел Саяки.

— О-оо… Господин Полозов! Врывается, как ревнивый муж. А впрочем, вполне допускаю. Вполне. — Улыбка японца была оскорбительной, и Полозов едва сдержался.

Как бы не замечая Саяки, он заглянул в комнату через его плечо и увидел заплаканное лицо Лизы. Она сидела на краешке дивана.

— Леночка просила зайти к вам… — солгал Полозов, чтобы как-то выйти из-затруднения.

Саяки усмехнулся:

— Уходите, господин Полозов, вам здесь нечего делать.

Иван разозлился. Он ухватил японца за отвороты кителя, сорвал по пути с вешалки фуражку, нашлепнул ее на голову Саяки и почти на руках вытащил японца на крыльцо.

— Это вам придется уйти!

Саяки спокойно разгладил китель, приподнял фуражку.

— Будьте здоровы, господин Полозов. До более приятной встречи.

Саяки ушел. Полозов был доволен. Все получилось удачно.

За спиной послышался шорох. Он оглянулся. В прихожей стояла Лиза и держалась за стенку.

— Кажись, услужил? — спросил Полозов растерянно. — Выходит, не надо было?

Она молчала.

— Он имел основание вести себя так? — снова спросил он.

Лиза не ответила, а только медленно стала оседать на пол.

Полозов едва успел подхватить ее на руки. Он усадил ее на диван. Обхватив его за шею, она разрыдалась. Он ласково гладил ее по волосам, плечам, пытаясь успокоить.

— Ах вот уже как! Мило, мило! Хотя бы дверь прикрыли, — услышали они гневный голос Лены.

Полозов от растерянности вскочил и не знал, что сказать. Положение было глупое.

— Ха-ха-ха! А я-то, дура, верила обоим. — Лена нервно рассмеялась. Ее лихорадило, и она вся дрожала.

— Лена, ты не поняла… — забормотал Полозов.

Лиза подбежала к сестре, пыталась объяснить, но Лена, все так же странно смеясь, стряхнула ее руку, прошла к комоду и, открыв ящик с бельем, принялась собирать вещи.

— Еще бы!.. Вижу… Не девочка… — Она с силой задвинула ящик. — Собственно, какие у меня права?

Полозов протянул к ней руки.

— Лена, давай разберемся… Послушай…

— Да что, я — дура? — перебила она с резким смехом. — Не желаю вас видеть! — Набросив на плечи шерстяной платок, подхватила узелок и прошла мимо.

Ее каблуки простучали по ступенькам крыльца.

— Вот же, черт возьми… — Полозов беспомощно развел руками. — Что же делать?

— Но знаю. Она такая, не скоро остынет, — Лиза призадумалась. — Уходите. Пусть успокоится. Я попытаюсь ей все объяснить.

Охотск переживал тревожные дни.

Восемнадцатого августа из Якутска бежало восемь офицеров во главе с корнетом Коробейниковым. Они остановили на реке Мае пароходы «Соболь» и «Керенск» с товарами для таежных поселков. Захватив их, повернули обратно и добрались до Нелькана. Представителей Советской власти они расстреляли и организовали там штаб антисоветского восстания. За мануфактуру, табак, чай офицеры вербовали добровольцев, и по тайге поползли слухи о скором падении советского Охотска и Якутска. На побережье поднималась контрреволюция, и Сентяпов опирался на банду Яныгина.

Ревком срочно командировал коммунистов на прииски для создания красных отрядов. С ними уехал и Павел Григорьевич. А тем временем Сентяпов перерезал дороги к городу. Создались трудности, с продовольствием, да и силы защитников Охотска были невелики. А отряд в семьдесят штыков, посланный из Якутска, застрял где-то в пути. В ревкоме срочно рассматривался вопрос об обороне города. Вызвали и членов ревкома, чтобы обсудить тяжелое положение. Мирон торопился.

— Да-да, непременно защищать Охотск всеми средствами до подхода отряда! — вырвалось у него невольно вслух.

— Никак тяпнутый, што воркуешь с собой? — заметил насмешливо парень, обгоняя Мирона и, глянув, пошел рядом. — А-а-а, старый знакомый?

— Да-да, — рассеянно ответил Мирон. — Кстати, я вас не знаю.

— Нешто не видел? — захохотал парень. — А ну-кось припомни?

— Вообразите себе, не припомню. — Мирон пошел быстрее. Парень не отставал.

— Дай-кось закурить.

— Не курю.

— Ишь ты, очкастый! Врешь, поди? — Парень покосился на него. — А я с Ванькой Полозовым видел тебя. Поди, скажешь, не знаком?

— Помилуйте. Вы, должно быть, ошиблись. Никакого Полозова я не знаю. — Мирон сердился.

— Опять плетешь! Ты, паря, напрасно таишься. Нешто я против своих? Не-е-е-е. — Парень остановился. — Ты постой, чего-то скажу. Вчерась вечером в Новом Устье высадилось войско белых с двух кораблей. Ведаешь?

— Не ведаю! — Мирон насторожился. — А может быть, вам что-нибудь известно об отряде красноармейцев из Якутска?

— Ниотколь он не придет. Перепугался ихний командир Пыжьянов и вчерась повернул на Якутск, — не задумываясь, ответил, парень. — Чего теперь спорешит ревком? Сражаться аль текать? А?

— Вам куда? — не ответил Мирон на вопрос.

— Сюды! — показал тот прямо.

— А мне туда! — Мирон пошел в другую сторону.

Сведения парня оказались правильными.

В Новом Устье высадилась военная экспедиция есаула Бочкарева. Ее снарядило во Владивосток белогвардейское правительство. Подтвердилось и то, что отряд Пыжьянова, не доходя до Охотска, повернул обратно в Якутск.

Когда Мирон пришел в ревком, уже было принято экстренное решение: отбить атаку соединенных сил Бочкарева — Яныгина и небольшими отрядами пробиваться на Якутск…

Председатель ревкома, пожилой, сухощавый человек, окруженный командирами групп, тихо говорил:

— Первыми пойдут раненые, слабые. Для прикрытия их выделяется взвод красноармейцев. Коммунистам немедленно разойтись по своим местам.

Люди проверяли оружие и расходились. Под окном тянулась цепочка солдат и неслышно исчезала за сугробами. Пламя лампы тревожно металось до стеклу, но люди были собранны, спокойны.

Мирон протолкался к председателю.

— Связались с Якутском? — спросил председатель.

— Обрезаны телеграфные провода.

— А по радио?

— Не ладится с передатчиком.

— А надо бы,— председатель пытливо посмотрел на Мирона. — Ты сам понимаешь, как это важно. Может, ты разберешься?

— Попытаюсь. С Якутском связаться крайне необходимо. А где радист?

— На станции он. С обеда возится. Иди, брат, выручай. — Председатель подозвал якута: — Упряжку будешь держать у станции. Жди Мирона. А ты, Федор, — окликнул он моряка, — иди с Мироном. Отвечаешь мне за него головой.

Федор вышел первым, Мирон за ним.

Радиостанция стояла на окраине города. Шел редкий снег. По улицам двигались бойцы.

Где-то на другом конце города раздался первый винтовочный выстрел, и сразу же ожесточенной дробью ответил пулемет.

У радиостанции Мирон подождал моряка. Вскоре моряк вернулся.

— Порядок. Можешь, товарищ, приступать. Я тут погляжу.

С Якутском удалось связаться только к утру. Когда в городе уже шел бой.

— Скорее, скорее! — торопил Мирона моряк, но Мирон хотел передать самое главное.

— К черту! — закричал моряк и схватился рукой за ключ. — Еще минута — и они будут здесь!

— Еще несколько цифр, — спокойно отстранил руку Мирон и снова застучал.

Наконец Мирон поднялся.

— Все. Пошли.

Пригибаясь, они обошли радиостанцию. Вдруг Мирон услышал выстрел. Оглянулся. С наганом в руке прямо на них бежал тот мордастый парень, с которым совсем недавно он повстречался по пути в ревком. В помощь прислали, успел подумать Мирон.

Но парень истошно закричал:

— Сюды! Тут он, висельник ольский! Держи-и-и! — И не успел Мирон понять, в чем дело, как парень выбил у него оружие и навалился грудью, выкручивая руки…

…Выпал снег. Ветер встряхивал дом, проникал в окна и щели. Лена тоскливо глядела в окно. Лиза куда-то ушла. Ушла, и хорошо. Не так уж плохо побыть одной, когда на душе бог весть что. Хоть и поговорили они с Лизой, а осадок остался. Прежней близости между сестрами уже не было.

Лена оделась и вышла. Ноги сами понесли ее к морю. Лена брела по мелкому снегу, прислушиваясь к жалобному бормотанию переката. Думала…

С моря надвигалась, мгла. Чернел знакомый силуэт шхуны Токедо. Чего так зачастили японцы?

Начался густой снегопад. Лена пошла обратно. Навстречу к морю промчалась упряжка собак. В седоке она узнала оленевода Громова.

Ее нагнал Петька.

— Понимаешь, сам Громов прикатил. Винтовки со шхуны привез. Патроны. Грузить помогаю.

— Винтовки? — Лена пошла тише.

— Совсем новые. Еще в масле.

— Японцы вооружают кулаков. Ты понимаешь, что это может значить? — забеспокоилась Лена.

— Кто знает. Может, это для промысла, — с присущей беспечностью ответил Петька. — Не воевать же.

— Ты думаешь? Мне кажется, надо сейчас же сказать об этом учителю. Ты это сделаешь?

— Учителю? Ладно, скажу. А если нет дома, найду Федота. — Петька убежал.

Лена пришла к себе. Лизы еще не было. Лена разделась. Тоскливо.

В треснувшее стекло пробивались снежинки и серыми брызгами рассеивались по полу. Оторвавшийся наличник поскрипывал, как бы жалуясь, что гвоздя некому заколотить. Лене стало еще горше. Она обняла колени и принялась глядеть на слабое пламя в печке.

Но тут стало совсем темно. Точно разом нахлынула ночь. Лена поднялась, достала дневник и открыла последнюю страничку.

«Октябрь 1921 года. Снова прошло лето, и ни одной строки, которую можно будет прочесть, не краснея. Разве о Миколке. Парень многое понял, вырос, и теперь его не узнать. В какой-то мере тут есть и часть моего труда…»

За стеной прохрустел снег. Лена торопливо спрятала тетрадь, села на диван, прислушалась. Шаги миновали калитку и затихли выше. Но тут же раздался нетерпеливый стук. Лена выбежала в прихожую. У порога с мешком на спине и с длинным брезентовым свертком в руках топтался Петька. Она удивилась. Паренек никогда не входил в дом без разрешения.

— Что это за вещи у тебя?

Он поставил сверток в угол, сбросил мешок.

— Припрятать бы. Пригодится, — кивнул он на сверток. — Если что, у вас не будут искать.

— Винтовки? Ты украл?

— Молчи… — зашептал он. — Когда грузили, потеряли. А как ушел транспорт, нашел — и все. Как-то учитель говорил, что неплохо иметь оружие.

— Ты видел учителя? Он велел?

— Не-е-е-е. Когда искать-то. Пока бы бегал, транспорт ушел. Да ты не бойся, никто не видел! Гляди, как пуржит. — Петька кивнул на окно. — Пускай пока у тебя. Разыщу учителя. Он скажет куда.

Лена задумалась: куда же убрать? В подполье? Нет, лучше в кабинет Попова. В случае чего, винтовка Василия Михайловича — и весь сказ.

— Неси сюда, — показала она на двери кабинета. — Спрячешь под диван.

— А ты хитрая, — засмеялся Петька и быстро все сделал.

Когда он ушел, Лена оделась и вышла следом. Видел ли кто? В поселке вроде ни души. На двери домика учителя замок. Неожиданно мимо калитки прошла девушка-якутка с арканом у пояса и с мешком в руках. Глаза ее пытливо оглядели Лену, но она тут же повернула к берегу и затерялась в снегопаде.

Кто она? Почему так поглядывает на нее? Может быть, принесла письмо от Ивана и не решается войти? Лена пошла за девушкой и вскоре догнала ее. Девушка заулыбалась.

— Ты Лена, однако? И верно, шибко красивая! Ая, яй, яй! Славная-то какая! — сокрушенно тронула она ее за руку. — Мягкая и белая, как мех горностая. Мне бы маленько поговорить с тобой. Можно, а?

— Пожалуйста, — улыбнулась Лена. — У вас поручение ко мне?

— Нет-нет! Я сама! — Якутка развязала мешок и принялась вынимать носки, торбаса, рукавички. — Это тебе. Совсем красивой станешь. Иван еще крепче любить будет.

— Постойте, постойте. Что все это значит? — растерялась Лена.

— Бери-бери! Подругами сделаемся, — не слушала якутка. — И взаправду лучше тебя на всем свете не сыщешь, однако! Ох, какая ты… — Она приложила расшитый узорами передник к Лене, ахнула. — Да как не любить такую? Поди, шибко сладко целует тебя Иван? Как вспомню.

Лена молчала, не зная, что сказать и что делать. А девушка все говорила с обезоруживающей искренностью.

Лена уже не помнила, как выронила подарки и побежала.

Якутка растерянно глядела ей вслед.

Дома Лена, не раздеваясь, упала на диван ничком.

«Малышку… Своего Ваню!» — звучало в ушах. Так вот почему Иван так рвется в тайгу. Может, поговорить? Нет-нет. Еще подумает, что упрекаю. Куда уехать, убежать? Все лгут. Все обманывают, и Лиза, и Иван. Какая мерзость.

Разболелась голова, потом она заснула.

— Лена! Леночка, ты спишь? — разбудил ее голос сестры.

Она открыла глаза. Лиза стояла над ней встревоженная и бледная.

— Что случилось? — Лена вскочила.

Сестра молча подвела ее к окну. В бухте маячило три корабля, а в открытой море виднелся силуэт эсминца.

— Сколько пароходов! Зачем они здесь? — Лена бросилась в дверь, но Лиза ее удержала.

— Подожди, это белые. Они заняли Охотск. После Гяжиги пойдут на Камчатку. На одном из пароходов находятся арестованные большевики Охотска.

Лена недоверчиво покосилась на сестру. Откуда она может знать?

— Уж не господин ли Саяки оказался столь любезным и рассказал? — спросила она ехидно.

— Нет-нет! — зашептала Лиза, не уловив ее тона. — Уполномоченный правительства Меркулова известный рыбопромышленник Бирич сказал священнику, а тот Березкину. Березкин только что забежал к Куреневу и велел ему скрыться и предупредить кого следует.

— Кого же нужно предупредить? — спросила Лона.

— Федота, Петьку, Ивана!

Лена побежала к Амосовым, но застала там одну мать Федота. От нее она узнала, что сын еще днем отправился в Гадлю. Значит, Федот не знает, что пришла в Олу карательная экспедиция, Как же предупредить его и Ивана? И Петьки нет…

Лена завязала плотнее платок и вышла на улицу. Наступила ночь. Ветер гнал снег. Угрожающе поскрипывали лиственницы, метались темные тени. Как ни вглядывайся — впереди снежная муть. Скорее. Скорее…

Из-под ног шарахнулся заяц. Лена отпрянула в сторону и замерла от страха. Белый комочек перекатился через тропинку и, выкидывая длинные лапы, растаял в темноте.

Наступил вечер, а Лена все еще не вернулась. Ну сколько надо времени, чтобы сбегать к Амосовым? Лиза сидела у окна и нервничала. Она не сказала сестре, что среди арестованных большевиков находится Мирон и белые надеются установить его связи с местными жителями и также арестовать всех неблагонадежных.

В прихожей застучали сапоги, распахнулась дверь, и в комнату вошли два солдата и офицер.

— Весьма опечален, но командование намерено разместить у вас комендатуру. Позвольте выполнить формальности и осмотреть комнаты? — Офицер козырнул и поклонился.

— Пожалуйста, — безразлично ответила Лиза, прислушиваясь к шагам на окном.

А в квартире солдаты уже расхаживали по комнатам, передвигали мебель, заглядывали в столы, ящики. Но Лиза не обращала внимания, она ждала Лену и волновалась, что ее так долго нет.

— Чертовски неприятная история, — вывел ее из раздумья офицер. — Не сможете ли пояснить, откуда в вашей квартире новая японская винтовка и патроны?

— Не имею понятия. Возможно, оставил мой муж.

— Хорошо, примем к сведению, А все же попрошу вас пока не покидать дом. Здесь останется один из солдат, а минут через двадцать прибудет ротмистр фон Кремер. — Офицер поклонился и ушел.

И теперь Лиза не придала значения ни оставшемуся в прихожей солдату, ни винтовке, найденной в кабинете Попова.

Тревога овладела ею. Она решила сама сходить к Амосовым и привести сестру. Не дай бог, обидит ее кто-нибудь из солдат. Лиза зажгла лампу, поставила в прихожей и только сняла с вешалки шубку, как солдат преградил ей дорогу.

— Вам приказано не покидать дом!

— Мне-е? Почему?! — растерялась она.

— Не могу знать!

Она постояла, подумала и вернулась в свою комнату.

Скоро пришла группа военных. Офицер с бледным лицом лихо щелкнул каблуками и, приложив руку к козырьку своей щегольской фуражки, представился:

— Ротмистр фон Кремер! — Но и его слова Лиза восприняла как во сне.

Появился Саяки в форме офицера японской армии. И на это она почти не обратила внимания. Все мысли ее были о Мироне и о Лене.

— Госпожа Попова, можете занять свою комнату. — Ротмистр кивнул на спальню мужа. — Так будет лучше и для вас, и для нас.

Лиза вошла. В спальню солдаты уже вносили кровати ее и Лены. Офицер приказал перенести туда и туалетный столик.

На полпути от поселка Лена встретила старика Вензеля. Он шел в Олу. Лена рассказала ему о высадке белогвардейцев, и старик торопливо засеменил назад. Уже вдогонку она спросила о Полозове.

— Ушел берегом в Олу, — отозвался он из темноты. Лена ахнула и побежала обратно.

Остановилась она, когда показались огни Олы. В поселке, несмотря на поздний час, было шумно. Хлопали двери, доносились голоса. На берегу полыхали костры, слышался треск моторов. Такого еще никогда не бывало в бухте.

Лена свернула к избе, где жил Полозов. Здесь ее остановил патруль. Солдат чиркнул спичку, поднес к ее лицу и нагловато оглядел.

— Ы-ыы-ыы… Дамочка-а. Чаво шляешься по ночам? — На нее дохнуло спиртным перегаром. — Ниче, пригожая. Куды наладилась?

Лена кивнула на свой дом. Солдат стал вежливее. Тогда Лена попросила разрешения заглянуть в избу.

— Не встревай! Не-е-е… Поколе не заберут одного висельника, никак… — Он снова зажег спичку.

— Усов? — раздался голос из темноты, и пучок желтого света, скользнув по ней, осветил губастое лицо солдата. — Ты чего тут?

— Патрулирую, ваше благородь, — вытянулся солдат. — Задержана дамочка. Говорит, из энтого дома, где ваша комендатура, господин ротмистр!

— Вы сестра Елизаветы Николаевны Поповой? Лена? — спросил офицер.

— Да.

— Отправляйтесь домой! — Фонарик погас, и офицер подошел к Усову: — Пошли! — И они оба свернули к бараку.

Опоздала. Что же делать? Она тихонько пошла по тропинке. У сарая ее кто-то схватил за руку. Всмотрелась — Федот.

— Тихо! Сюда! — Федот решительно втащил ее в сарай. — Молчи и слушай, — зашептал он. — Домой тебе нельзя. Наделали с Петькой глупости.

Леночка поняла, что он ругает ее за винтовку.

— А Лиза? Лиза дома и ничего не знает. Найдут, спросят с нее. Я побегу домой.

— Тш-ш-ш-ш…

Мимо сарая кто-то грузно прошел.

— Винтовку нашли. Уже знают, откуда она и как появилась в доме. Винокуров проследил Петьку и слышал ваш разговор. Так что Елизавете Николаевне ничего не угрожает.

— Куда же мне? — прошептала Лена.

— Анка сейчас принесет тебе теплую одежду и проводит куда надо. Я буду ждать на лодке. А потом Петька увезет тебя на собаках.

— Нет! Никуда я не поеду.

— Поедешь, и сейчас же. — Он сильно сдавил ей локоть. — Сделаешь все, что скажу. Кончилось время забав и шалостей. Поняла? — В голосе Федота прозвучал гнев.

Неслышно, как мышь, шмыгнула в сарай Анка:

— Переодевайся — и к берегу. Поедешь в Ямск! Березкин написал знакомому приказчику. Тебя там примут, оберегут. За Лизу не бойся. Не одна остается.

— А Иван? — уже жалобно протянула она. — Ты слышишь? Ивана ищут.

— Иван не дурак, выпутается.

— А ну-кось, документик? Документик, бродяжка, — будил кто-то Полозова.

— Иди ты! — обозлился он и повернулся на другой бок.

Пришел он берегом. Бухты не видел. И избе никого не было. Не зная о событиях дня, он прилег на топчан и быстро уснул.

— Я те как засажу в харю, лешак краснопузый! Ты у меня живо! А ну?! — рявкнул солдат. Полозов поднял голову и еще долго смаргивал сон.

У двери стоял Миколка с лампой.

Рядом с ним Винокуров что-то нашептывал офицеру, а будил его солдат.

— Чего тебе? — потянулся Полозов, все еще ничего не понимая.

— Диво. Да нешто это ты, колодник? — вгляделся в его лицо солдат. — Вижу, обличье знакомо, думал — померещилось. Поди, узнал, а?..

Полозов вгляделся в солдата: Мишка Усов.

— Узнал. Ну и что? Такую, морду немудрено…

— За мной оплеуха-то, слышь, — прошептал Усов и крикнул Миколке: — Эй ты, идол! Дай-кось обутки висельнику. А ты сиди! — пригрозил он Полозову винтовкой. — Ты мастак…

Полозов взглянул в окно. У Поповых во всех комнатах горел свет.

Иван подчинился. Хорошо, что Канов остался у якутов, а то, пожалуй, припомнили бы ему рыбный бунт, подумал он, одеваясь.

— И куда же ты меня поволочешь? — беспечно спросил Полозов, натягивая унты.

— Затужил? Ну-ну, узнаешь, — усмехнулся Усов.

Иван потянулся за рукавицами, но солдат ткнул ему прикладом в спину.

— Иди!

И тут в барак вбежала Маша.

— Пришла я, Иван! Видишь? Куда же тебя? — едва вымолвила она.

— Спокойно, Машенька. Срочно потребовался! Отпустят, приходи, поговорим!

— Не дам! — Маша бросилась к нему, оттолкнула солдата. — Зачем вы? Не дам, хороший он!

Усов от неожиданности растерялся.

— Кто такая? Взять! — приказал офицер.

Винокуров что-то шепнул ему на ухо. Офицер усмехнулся и сказал:

— Выбросить дикарку. Попадет на глаза, всыпать.

Усов схватил Машу за шиворот, вытолкнул в тамбур и подошел к Ивану.

— Ну, жарь! Теперь уж отыграюсь на тебе вдосыть! — И тихо добавил! — Каюк тебе, паря.

— Не рано ли хоронишь? — сдержанно ответил Полозов и вышел.

— Давай сюда… — Усов подтолкнул его на тропинку, ведущую к дому Попова.

Видно, там у них штаб, подумал Полозов. Дом большой, пустой, чего еще лучше? Но как же Леночка, Лиза? От этой мысли защемило сердце.

Усов привел Полозова в коридор и велел сесть. Дверь в кабинет Попова была открыта, оттуда слышались голоса.

— Да-да, ясак! Поставки продовольствия, транспорт. Всякое сопротивление пресекать, — гремел бас.

— Но это оттолкнет местное население. Рассчитывать на одни штыки неразумно, — возражал ему другой голос.

— Это приказ!

Из столовой доносился звон посуды, приглушенный смех.

— Обыскать! — Усов обшарил карманы.

Полозов вошел в кабинет, огляделся. За столом сидел сухощавый офицер. Другой дремал в кресле. Да это же Саяки, узнал Полозов. Плохо дело…

— Приведите агитатора-большевика, — постучал офицер в стенку и, открыв папку, принялся просматривать какие-то бумажки.

Когда в кабинет втолкнули Мирона, Иван едва удержался, чтобы не вскрикнуть. Мирон остановился у дверей.

— Вы знаете этого человека? — спросил Полозова офицер.— Что вам известно о деятельности этого большевистского агента?

— Ничего.

— Вот ка-а-ак! — Усмешка исказила лицо офицера. Он вскочил и сунул руку в выдвижной ящик письменного стола. — А если я убедительно попрошу? Возможно, припомните разговоры?

— О-о-о, вы, кажется, спешите, ротмистр. — Японец поднял голову. — Господин золотоискатель, прошу вас выйти в прихожую, — глянул он на Полозова и, придвинувшись вместе с креслом к столу, заговорил с ротмистром.

Полозов вышел… У наружной двери сидел Усов.

— Усов! — позвал ротмистр через дверь. Усов вскочил, одернул гимнастерку и вбежал в кабинет.

Полозов прислонился к стене спальни Поповых. В комнате тихо. Где же Леночка, Лиза? Что с ними?

— Иван, ты? — услышал он шепот Лизы за дверью. Он постучал пальцем. — О, нас не волнуйся. Беги! Рама в кабинете на одном гвозде.

Он не успел даже собраться с мыслями, как Усов вытолкал Мирона из кабинета.

— Давай, давай, очкастый! Ниче, заговоришь у нас! — Мирона увели.

Ротмистр вышел из кабинета и велел Полозову зайти. Санки, показав на стул, улыбнулся:

— Как говорят у вас у русских: гора с горой… Полагаю, господин Полозов, осведомлен о порядках в контрразведке? О-о-о, как печально, что война делает людей жестокими. — Вы большевик?

— Старатель.

— Похвально. Впрочем, молодость оправдывает заблуждения, — улыбнулся Саяки. — Вас можно поздравить с успехом в поисках?

— Никаких признаков.

— Потому-то один из вас и остался в тайге. — Саяки вынул из стола листки. — Вам что-нибудь известно о так называемых «Гореловских жилах», открытых Розенфельдом?

— Нет! Да и кварцевые обнажения — это еще не рудное золото, — живо ответил Полозов.

— В своей записке «Поиски и эксплуатация горных богатств Охотско-Колымского края» господин Розенфельд пишет… — Саяки зачитал отдельные выдержки и спросил мнение Полозова.

— Почему вы спрашиваете у меня, а не у автора этой записки? — усмехнулся Полозов.

— Правительство Меркулова поручило Северной экспедиции содействовать поискам. Вы получите официальные полномочия и средства.

— Вы, кажется, уже решили за меня? Должен разочаровать вас. Связывать себя какой-либо службой не хочу.

— Вот ка-а-ак? Смело! Но смелость не есть храбрость. — В глазах японца вспыхнуло раздражение, но он снова улыбнулся: — Не каждому предоставляется возможность собирать утренние цветы.

— Я не барышня. Благодарю, — отрезал Полозов.

— Вы хорошо подумали?

Полозов молчал.

— Вы не поняли главного, а жаль. Вам была протянута добрая рука. Будет печально, если вы разделите участь вашего друга большевика. — Саяки постучал в стенку, и тут же в дверь заглянул ротмистр. — Распорядитесь подготовить конвой и шлюпку. Господину Полозову необходимо поразмыслить наедине.

— Куда? — спросил ротмистр.

— На пароход «Свирь». Там, кажется, подходящие условия… — Саяки улыбнулся. — Надеюсь, господин Полозов будет благоразумнее.

Ротмистр ушел.

Так вот что задумал японец. Как же быть? Бежать, только бежать. И берег совсем рядом…

— Мне бы переобуться и захватить кое-что. Русская махорка прочищает мозги. Позвольте заглянуть домой.

— Ну что ж, я первым сделаю к вам шаг. — Саяки снова постучал в стенку. Вошел ротмистр. — Пока соберетесь, пусть конвоир проводит арестованного на его квартиру.

Вошел Усов и молча кивнул на дверь. Они вышли, молча перешли на другую сторону улицы, подошли к избе. У двери их встретил Миколка. Он нырнул в кухню, вышел с зажженной свечой и шепнул по-якутски:

— На той стороне шалаш старшины. Одежду принесу.

— Ты чаво бормочешь, сатана? А ну, вали отсюдова! — прикрикнул Усов на парня и сел у двери. Миколка вмиг исчез. Полозов переобулся и поднялся. Усов пропустил его вперед и вышел за ним в тамбур. И только он прикрыл дверь, как Полозов ударил его пяткой в живот и кинулся к реке.

— Сюда-а!.. Бра-а-ат… — слышал он захлебнувшийся крик Усова за спиной.

Полозов сбежал к реке, вошел в студеную воду и побрел, пока не добрался до глубины. Холод железными обручами стягивал тело. Руки немели. Одежда намокла и тянула ко дну. Он сбросил куртку, унты и поплыл. Течение подхватило его и стало сносить, к морю. Напрягая все силы, Полозов греб, пытаясь в темноте ночи разглядеть заросший кустарником противоположный берег. Чтобы немного отдохнуть, Полозов попытался нащупать дно ногами, но было еще глубоко, и он погрузился с головой.

Он невольно вскрикнул, рванулся и не помнил, как оказался на другом берегу.

Босой, мокрый, в одном белье, он стоял и оглядывался. Луна выглянула из облаков, Бледный свет разлился по островку. Заметив шалаш, Полозов припустил, не чувствуя под ногами снега. Лишь тонкий лед хрустел и рассыпался, как стекло, да били по лицу ветки лозняка. Он забрался в шалаш. Темень, хоть глаз выколи.

— Бр-рр… — поежился Полозов. Он пошарил в сене. Вот и унты. Надел их, ногам стало тепло.

Где-то прохрустел снег, шелохнулся куст, и снова тихо. Полозов выглянул из шалаша. По небу, как бы покачиваясь на клочках облаков, плыла луна. С моря тянуло холодом.

— А-ах!.. — тихо ахнул девичий голосок. — Ты никак голый?

Полозов узнал Анку и быстро юркнул в шалаш. Анка протолкнула туда узел. В узле были меховые носки, полушубок и одежда, краюха хлеба и кусок вареной оленины.

— Одевайся.

Полозов быстро оделся.

— Заходи.

Анка влезла и тщательно прикрыла вход брезентом.

— Где Миколка? Почему пришла ты? Не знаешь ли чего о Маше? — засыпал Полозов Анку вопросами.

— Забрали солдаты, — Анка заплакала. — Когда ты побежал, Маша зацепила солдата за шею арканом. Миколка помог. Потом они прибежали ко мне в сарай и сказали, куда нести одежду…

— Как же ты решилась? А если узнают?

— Не узнают. Отец ушел к коменданту. Мать закрылась в чулане и не выходит. Боится шибко. А меня Федот на шитике подбросил. Тебе нельзя здесь, будут искать. Пошли. Федот подготовил стог сена, там переждешь.

Они выбрались из шалаша. Луна спряталась за тучу. Легли тени.

— А Лена, Лиза? Что с ними? — спросил Полозов.

— Лена уехала с Петькой в Ямск. Федот сказал, что так надо. Лизу заперли в комнате и не выпускают. — Анка не сказала о найденной винтовке, чтобы не волновать его. — Не бойся за них. Федот приглядит.

— Канов не попался?

— Нет, но его ищут. Кто-то донес, что он резал сети.

Хлопнуло несколько выстрелов. Лиза замерла, вслушиваясь. Ротмистр выскочил из дома. Через минуту вернулся, прошел в столовую. Громыхнула дверь в прихожей.

— Что такое? — В голосе ротмистра тревога.

— Виноват, ваше благородь! — Это голос солдата. — Ушел, сатана.

— Болван!

— Ногой меня, висельник! Прямо в пах, — оправдывался солдат. — В тамбуре. Там их целая шайка. Догонять его зачал, как мне веревку на шею, ну и засупонили.

В доме поднялась тревога. Хлопали двери. Ротмистр приказал снарядить солдат на розыски.

Полозову удалось уйти. От этой мысли у Лизы на сердце отлегло, по радости не было: Полозов ушел, а Мирон сидел в погребе. Лиза услышала голос Миколки.

— Разве человек зверь, чтобы охотиться на него из ружья? Я бросил аркан. Я бросил.

Его прервал незнакомый, женский крик:

— Нет, нет! Я!.. Я это! Не он!

— Куды, кикимора! — услышала Лиза грубый окрик. — Сиди, дуреха. Спросят.

— Это я аркан на тебя, — заплакала женщина. — Я.

Но вот скрипнула дверь кабинета, и донесся гневный голос ротмистра.

— В погреб этого подлеца. А эта девчонка чего тут?

— Плетет. Мол, это она меня арканом.

— Чушь. Чтобы такого солдата. — Ротмистр вышел.

— Я. Правда это, — слышно было, что девушка побежала к кабинету. — Миколка нет. Он так… За меня, однако… — бормотала она несвязно.

— Сама просит, — усмехнулся ротмистр. — Ну что ж, отвали ей двадцать пять шомполов, да погорячей! И чтобы после духу ее тут не было.

— Уж как-нибудь, — хихикнул Усов. — Пошли, мымра. Да и ты, парень, шевелись!

Хлопнула дверь. Стало тихо.

Лиза держалась за голову и тихо рыдала.

…С берега донеслись крики, стоны. Пороли, видимо, сегодня многих…

Вскоре Усов вернулся в прихожую.

— Ну как там? — выглянул ротмистр.

— Отчесали как надо, — вскочил Усов. Укусила, шалая. Еще чего прикажете, ваше благородь?

— Отдыхай. Из тебя выйдет толк. А парнем займемся после…

Шум в доме стихай. Старшие офицеры разошлись по квартирам. Осталось несколько младших офицеров и дежурный солдат Усов.

В столовой завели граммофон. Очевидно, Усов приоткрыл дверь в столовую, и Лиза расслышала:

— Триста офицеров вполне достаточно для порядка на побережье!

— Ну, положим, есть и грязная сторона кампании.

— За веру и отечество! — зазвенели стаканы, стало тихо.

— Эй ты, служба! Может, налить? — спросил кто-то солдата.

— Оно бы в самый раз к месту! Прозяб! Да ведь я в карауле, — ответил Усов.

— Пей дурак, пока подносят.

— Раз приказывают, нешто откажусь? Поколь их благородь не наведался, дай-кось. — Из прихожей послышалось бульканье и чмоканье.

— Я жду, госпожа Попова, — постучал в дверь дежурный офицер.

Она посмотрела в окно. На насыпи погреба сидел часовой, подняв воротник тулупа, а в погребе Мирон и Миколка. Как там они? Лиза вздохнула, поправила шаль, взяла сумочку, повертела в руках. Зачем она? И положив ее на столик, вышла.

На берегу было шумно. Всюду сновали военные. Казенный склад был раскрыт. Солдаты таскали оттуда тюки с пушниной и грузили на катер.

Подошли к складу Попова. Лиза открыла дверь, прошла в конторку и села. Сию же минуту появился и Саяки.

— Елизавета Николаевна, вы в добрых отношениях с золотоискателем Полозовым, — начал Саяки и, заметив испуг на ее лице, успокоил. — Не пугайтесь, это доверительный разговор старых друзей. Пока вас не беспокоили. Полагаю, вы догадываетесь о причине.

Лиза вздрогнула. Японец, как всегда, говорил мягко, спокойно улыбался, но выражение его лица было жестким.

— Судьба Дальнего Востока предрешена. В ближайшее время на побережье высадится добровольческая армия популярного среди сибиряков генерала. Полковник Бочкарев наведет порядок и здесь на побережье, а уполномоченный правительства Бирич и генерал Поляков займутся Камчаткой. Это военная тайна, но, как видите, я продолжаю доверять вам. Постарайтесь поступить благоразумно и предусмотрительно.

Лиза кивнула. Ей стало тревожно.

— Буду откровенен. Теперь особенно важно знать хотя бы кое-что о районах, представляющих государственные интересы Японии… — все так-же монотонно говорил Саяки. — Вот почему господин Полозов должен незамедлительно заняться поисковыми работами в районах Колымы. Мы с вами ему в этом поможем.

— Я?.. Почему?.. — ужаснулась она. — Вы требуете от меня предательства? Да вы с ума сошли!

— О-о-о… Я-то считал вас куда смышленей, — холодно усмехнулся Саяки. — Все в жизни относительно. То, что сегодня мы называем предательством, завтра может зазвучать по-иному. От вас я ничего не требую и потому сообщил больше, чем следовало, хотя мой долг обязывает… Но вы сами примите решение…

— Вы-то представляете, что вы мне предлагаете?

— Разумеется, я имею обыкновение, прежде чем говорить, думать, — Он смотрел на нее с улыбкой сожаления. — Поймите, фон Кремер имеет указание всячески содействовать выполнению моих задач, а он человек без сентиментов.

— В чем же я виновата? — простонала Лиза.

— В вашем доме найдено оружие. Это дает основание обвинить вас и вашу сестру в тягчайшем преступлении против правительства.

— Пусть судят! Я отвечу… Я одна во всем виновата…

— Не спешите, — все так же спокойно оборвал ее японец. — Кроме всего, фон Кремер намеревается заняться расследованием большевистской деятельности целой группы людей. Боюсь, что это имеет отношение к вам и к Елене Николаевне. А чем это кончится в условиях военного времени, да еще в контрразведке, догадаться не трудно…

Лиза только теперь поняла всю сложность своего положения. Она и Леночка в руках ротмистра. С ними могут поступить, как найдут нужным. Леночку станет допрашивать этот полупьяный офицер… Бог мой! Что же делать? Мысль ее сейчас работала четко, но решение не приходило. Надо было выиграть время, а после что-то предпринять.

— Не знаю. Попытаюсь… Возможно, Полозов согласится. Но все это не просто. Вы должны понять и мое положение… — прошептала она, не узнавая своего голоса.

— Я не сомневался, что вы умная женщина, — Саяки поправил шаль на ее плече. Она почувствовала цепкость его пальцев. — Вам очень дорог этот Мирон? Вижу, да. Возможно, удастся смягчить его участь. Я говорю: возможно, потому что многое зависит и от ротмистра фон Кремера…

— Но как мне связаться с Полозовым, не вызывая подозрения?

— Доверие за доверие, — Саяки глянул на часы. — И, наклонившись к ее уху, шепнул несколько слов и уже громко посоветовал: — Постарайтесь вести себя благоразумно. — Он поклонился и тихо вышел.

Ожидался шторм. Экспедиция готовилась к отплытию. В поселке для несения службы остался постоянный гарнизон.

Фон Кремер устраивал прощальный вечер. В столовой сидели несколько офицеров и отец Евлампий. Его раскатистый смех гремел на весь дом.

Лиза в шелковом платье стояла у окна и поглядывала на погреб. Она казалась спокойной, лишь руки выдавали нервное напряжение.

После разговора с Саяки она сразу побежала к Анке. Вся надежда была на Федота. У него столько друзей в стойбищах и в тайге. В такую погоду два-три смелых охотника могли бы бесшумно разоружить часового, открыть погреб. А там ночь и лодка скроют следы.

Домой она вернулась с надеждой. Лишь когда военные стали отправляться на корабли, она растерялась. Могли увезти Мирона и Миколку. Но, видимо, Саяки сдержал свое обещание, и арестованных покуда не трогали, оставляя в погребе.

Запасные ключи Лиза нашла сразу. Теперь она передаст их Анке, та — Федоту, и спасены Мирон с Миколкой. А вдруг Анка не придет или не найдет Федота? А тогда? Что же тогда?

Это-то и волновало Лизу сейчас.

Перед самым приходом гостей фон Кремер вызвал в кабинет Усова. Вскоре солдат вышел из кабинета несколько растерянный, И воровато спрятал в карман ключи от погреба. Лизу сразила мелькнувшая мысль. Неужели решили ночью?

Фон Кремер подошел к двери спальни Лизы и напомнил, что сегодня она хозяйка вечера. Лиза посмотрелась в зеркало. Лицо спокойное, а вот руки? Она постояла, растерла пальцы. Надо держаться всеми силами. Больше всего страшило, что среди приглашенных окажется Саяки. Нет, его не слышно. Пора идти…

Улыбаясь, она прошла в столовую. Офицеры держались степенно. Говорили мало. Один отец Евлампий, затесавшись в компанию военных, вел себя непринужденно, опрокидывал рюмку за рюмкой, смакуя, закусывал.

Лиза взяла графин со спиртом, налила себе рюмку и наполнила фужеры. Фон Кремер ухмыльнулся.

Что же делать? Что делать? — думала она.

Офицеры, изрядно охмелев, пьяно галдели, не обращая внимания на Лизу. А что если попытаться самой открыть погреб, подумала она. Был уже первый час ночи. Ясно, что Анка не нашла Федота.

Взгляд Лизы невольно задержался на бидоне с керосином, выдвинутом солдатами из угла. Создать пожар, панику… Она быстро выдвинула скамейку к выходу, поставила на нее бидон, прикрыла его салфеткой, а сверху пристроила лампу. Если кто-нибудь широко распахнет дверь, то обязательно заденет бидон. Он перевернется, свалит лампу. Пожара не миновать.

Ротмистр опьянел и вел себя все развязней. Двое офицеров, пошатываясь, вышли и стали надевать шубы. Лиза замерла, но офицеры вышли, не тронув дверью скамейки.

Лиза прошла в свою комнату, посмотрела в окно. Часовой у погреба закутался в тулуп с головой и, казалось, спал. А вдруг пьян? Не зря же он долго крутился с Усовым в прихожей.

Лиза вернулась в столовую, налила себе, ротмистру и предложила новый тост. Поперхнувшись, схватилась за грудь и выбежала из дома. Не побегут же следом, когда женщине плохо.

Она проскользнула к погребу. Часовой не пошевельнулся. Лиза быстро открыла замок, но сугроб мешал распахнуть дверь.

— Миколка, Мирон! Да помогите же! — зашептала она в ужасе. — У Белых камней дожидается лодка. Быстро туда.

Первым отозвался Миколка. Он навалился на дверь, сдвинул снег и вмиг исчез. Мирон вылезал тяжело, держась за спину. Солдат все так же неподвижно сидел наверху.

— Скорее же… Скорее… — торопила она Мирона. — Уходите…

— А вы? Вы как?.. Бежим!.. — Мирон схватил ее за руку.

— Бог мой, да уходите… Уходите!.. За сараем меня дожидается Федот. Встретимся, — солгала она.

Мирон, прихрамывая, побежал.

Проваливаясь в снегу, Лиза бросилась к дому. Навстречу с крыльца, — пошатываясь, сходил отец Евлампий. И тут в окнах дома метнулось зарево огня и осветило окрестность, поп увидел убегающего Мирона и кинулся за ним.

— Сюда-а… На помощь!.. Лови супостата…

Уже не отдавая отчета, не думая о последствиях, Лиза нагнала попа и повисла на его плече. А Евлампий волок ее за собой, бил по лицу и орал.

Дом пылал, как стог сена. Ветер разносил пламя и далеко раскидывал искры. От дома уже бежал с винтовкой в руках Усов. Зарево освещало его сонно-пьяное лицо.

— Где арестанты? — подскочил он к попу и, увидев Лизу, догадался: — Ах, су-у-ка…

Отец Евлампий показал на берег. Пригибаясь, Мирон бежал по сугробам.

— Ах, стерва… Ловко ты, — повернулся к Лизе Усов. — Я те покажу арестантов… У-ух! — крикнул он и помчался за Мироном.

— Воистину, дьяволица! — плюнул отец Евлампий. — Тьфу, блудница! — Он рявкнул на часового: — Чего стоишь, остолоп! Береги ее яко зеницу! — Помахав пальцем перед носом солдата, он вытер руки о подрясник и, пошатываясь, поплелся к пожарищу.

На кораблях заметили зарево. Залился трелью мотора катерок. Лизу втолкнули в погреб, и дверь захлопнулась.

— Вот и все, — простонала она и заплакала. — Уйдет ли Мирон? — теперь только это было для нее самым важным. Силы ее иссякли.

Дом горел, доносились крики, треск дерева, гул пламени, но все это ее больше не трогало. Она закрыла глаза. В таком состоянии Лиза сидела до тех пор, пока не услышала голос Саяки. Лиза вздрогнула и подняла голову. У раскрытых дверей погреба стоял Саяки.

— Госпожу Попову ждут на корабле. Прошу, — он подхватил ее за локоть и помог подняться наверх. — Благоразумие — оружие сильных, так говорят умные люди. Печально, что русским этого не понять. Ну что ж, вы сами выбрали дорогу, — проговорил он мягко.

Лиза молча оглянулась и схватилась за сердце. К толпе, собравшейся возле догорающего дома, подходил Усов. На вытянутой руке, он нес кожаную куртку Мирона… Земля поплыла под ее ногами, и она упала бы если бы не Саяки. Он поддержал ее.

— Вы слышите меня, мадам? — говорил ой ей в самое ухо. — Слышите? — Она не ответила. — У нас нет времени искать вам теплую одежду. Впрочем, в царстве теней всякая необходимость в ней теряет смысл.

Лиза, спотыкаясь, пошла на шум волн.

Какой-то офицер осветил фонариком покачивающийся на, волнах катерок, солдат, поддерживающих его веревками. Сильные руки подхватили ее и передали на корму. Луч света скользнул по ногам. Лиза удивилась. Оказывается, она шла в одних чулках. Пятка чулка прорвалась, и белая, как бумага, кожа, потеряла чувствительность. Кто-то усадил Лизу у борта. Конвойные разместились напротив. Саяки вскочил на корму и поднял руку.

Мотор затарахтел, катерок рванулся в темноту и, зарываясь в волнах, запрыгал.

Саяки зажег фонарик, и желтое пятно уперлось в лицо Лизы, пробежало по ногам, остановилось на солдатах, потухло.

— Море — могила храбрых. Это все, чем могу вам помочь, — шепнул Саяки, наклонившись к Лизе.

Она кивнула.

Когда во мраке блеснули огни корабля, он тронул ее руку, пожал. Набежала волна. Саяки навалился на борт. Лиза вскочила, оттолкнулась ногами от борта и вдохнула всей грудью студеную морскую воду…

Полозов потерял счет времени. На дальнем покосе Федот зарыл его в стог сена и, предупредив, чтобы дожидался, ушел. Оставленный кусок хлеба и оленину Полозов съел. Голод, мучил его.

Серый рассвет мутным пятном пробивался сквозь ночь, когда Федот добрался до убежища Полозова. Он принес Ивану лыжи, ружье и узелок с сухарями.

— Что в Оле? Что с Леной? — сразу же спросил Полозов.

— Поторопись, узнаешь все! — Федот показал на лыжи и, подняв воротник, заскользил. Свернул к реке и скатился на лед.

— Куда мы? — нагнал его Полозов.

— До шалашей сенокосчиков, а там решишь. Можно на Буянду, Среднекан, куда захочешь. Тут оставаться нельзя, солдаты.

— Почему решать должен я? — удивился Полозов.

— Тебе быть старшим. Так решили!

— Кто решил?

— Канов, Миколка, я!

— Миколка? Значит его отпустили? А Машу?

— Ее увез в тайгу старик Слепцов. Пропала девка: побили сильно. Миколку и Мирона выпустила из погреба Елизавета Николаевна.

— А где Лиза? — спросил Полозов, все еще ничего не понимая. — Где же она?

— Не знаю! Может, ее уже нет, как и Мирона.

— Да расскажи, черт возьми, толком! — заорал Полозов. — А Леночка? Что слышно о ней?

— Лена-то в Ямске, а стариков взяли.

— Стариков? — Полозов остановился. — Чего же молчишь? Собрать парней, и отбить. Да что мы…

— Пустое говоришь, — оборвал его Федот. — На корабле они, а корабли утром снимаются с якоря… — И Федот коротко рассказал о случившемся в поселке.

Полозов слушал, не поднимая головы.

— Мне, пожалуй, придется ехать в Ямск! — сказал он тихо. — Лена одна.

— Попасть туда невозможно, там тоже белые. — Федот сел на лед и стал разуваться. — Снимай-ка унты, пока темно, перебредем по перекату, запутаем следы и в тайгу двинем.

Полозов стоял и глядел на прозрачные струи воды. Ветер, поднимая воротник шубы, обсыпал крупой, как бы торопил. Федот уже брел по воде, высоко задирая голые ноги. А Полозов все стоял и убито тормошил в руках снятую с головы шапку. Впервые он плакал после смерти матери.

Глава четвертая

Был март, а морозы не отпускали. Над рекой висела молочная пелена, дымились наледи и густили белую мглу. Диск солнца тонул за сопками. Выцветал багрянец неба, и тайгу наполняла серая ночь.

За небольшим оленьим стадом устало тащились две упряжки. На передних нартах с тюками сидел пожилой якут и покрикивал на оленей, опасливо оглядываясь. На второй упряжке в овчинных тулупах сидели два солдата. Основной бочкаревский отряд проехал дальше в тайгу. Усов с напарником сопровождали реквизированную пушнину в Олу.

— Тут нам с тобой, Басов, надо глядеть да глядеть. А то как бы Ванька Полозов с ватагой не оглоушил, — выглянул из воротника Усов.

— А ты молодец видать на одних овец, — засмеялся Басов… — Нужен ты ему.

— Вот те крест. Намедни опять напал на целый отряд между Олой и Тауйском. Забрал все добро, сатана. Чистый разбойник!

— Так то на побережье, а не в тайге. Пошлют солдат и выловят.

— Попробуй вылови, ежели их до лешего. Все на лыжах, все с винтовками, да и мечутся, как оглашенные, с одного края в другой. А кого посылать? Дел невпроворот. И мясо надо, и ясак опять же. А сколь у нас войска-то? — Усов потер нос, щеки, выругался и сплюнул на снег.

— А куда это, — Басов сощурился, — ротмистр послал корейцев?

— Золото искать. И я хотел с ними, да не пустил, идол, — живо отозвался Усов. — Какой нажиток в нашей службе-то? Живота не жалеешь, вон как стараешься, а для кого? Я ведь добровольно служу. Отцу хотел досадить, сквалыга он ненасытный…

— А я по мобилизации. Муторно мне все это, — вздохнул Басов.

— Нешто сигануть норовишь? — моментально насторожился Усов.

— Тебе только скажи…

— Не, не выдам, — засмеялся Усов. — Сам без мала решился, да поколе зима, негоже. Куда сунешься?

— К Яныгину. Ты же у него служил, — предложил Басов.

— Охотник он, да и блатной. С таким в острог угодишь. Зверь он. Как-то захватили мы живьем тридцать пять большевиков. Яныгин приказывает мне: «Соединяй их прямым проводом с Кремлем».

— По телеграфу, что ль? — недоверчиво покосился Басов.

— Ничего себе — телеграф! — захохотал Усов. — Располоснули брюхо, вытянули кишки да на стенку на гвоздь. Вот тебе и прямой провод. Я ушел от Яныгина. Неспокойное дело. Вдруг опосля вспомнят?

Басов ничего не ответил и отодвинулся.

Поблек закат, туман поплыл вверх и запеленал небо.

Где-то далеко послышались голоса, но шуршание снега и скрип полозьев притушили звуки. Якут прикрикнул на оленей.

Заторопил свою упряжку и Усов:

— Ну-кося чесанем…

Но тут неожиданно грянули выстрелы. Олени испуганно рванулись. Навстречу им бежали вооруженные люди. Они мигом остановили обе упряжки.

— Ага-а, убивец! — налетел на Усова бородач с дубинкой. — Вот тебе, пес смердный, — приговаривал он, колотя солдата по голове и по спине.

Усов втягивал голову в тулуп, стараясь уклониться от ударов.

— Подожди! — подбежал к Канову Полозов и, отстранив его, толкнул Усова ногой. — Ты, кажется, хоронить меня собирался? А ну, рассказывай, подлец, кто убил Елизавету Николаевну? Ну-у?

Усов, озираясь, что-то мычал. Полозов поднял его за воротник.

— Вот крест, не я! Сама утопилась, ей-богу! — перекрестил Усов щепотью лоб. — Да ты чаво? Ведь вызволил я тогда тебя. Без мала догнал. Пальнул бы, да расхотелось. А ты эвон… — бормотал он, размазывая по лицу слезы.

Полозов с отвращением толкнул его и поднял ружье.

— Молодой я, малоумный! Бей вдосыть, жизнь оставь!.. — заголосил Усов и бросился к ногам Полозова.

— Не гоже так, сыне! — отвел ствол ружья Канов. — Воздать надобно, но советом всех.

— Да-да. Ты прав, старина, — опомнился Полозов и ударил себя в грудь. — Душа, черт ее раздери! Не могу видеть! Не только Мирона и Лизу — не пожалели и стариков. Пусть сам Федот за отца…

— Не зри! Иди распоряжайся. Постерегу. — Канов положил дубину на плечо.

Усов уткнулся лицом в снег, всхлипывал. Басов закашлял, стараясь привлечь внимание.

— Отвоевался, бандит? Тоже доброволец? — зло спросил Полозов, подавляя подступившую к горлу спазму.

— Напрасно ты. По призыву я. По неволе. — Басов вздохнул, потер рукавицей переносицу: — Возьми к себе в отряд? Пригожусь. Винтовки на нартах вон.

— Решим, что делать с тобой, — сказал Полозов Басову и пошел навстречу Миколке. Федот стоял на обрыве и перекликался с пастухами.

— Куда оленей-то? — спросил он, сдвинув со лба малахай.

— Отобранных у бедняков вернем. Подаренных богачами белогвардейцам — на мясо. А как ты считаешь?— отозвался Полозов.

— Верно решил, — согласился Федот. — Будем уходить дальше в тайгу, пригодятся.

— Каюр знает, чья пушнина на нартах? — спросил Полозов Миколку.

— Семен помнит все. — Парень потрепал старика-якута по спине и, увидев Усова, кинулся к нартам, вытащил винтовку и передал Полозову. — Отплати за Мирона.

— Не спеши! — оборвал его Полозов. — Решим все вместе потом.

Миколка подошел к Усову и оглядел его со страхом и отвращением.

— Я хочу его видеть покойником.

Усов громко заплакал, стараясь всех разжалобить. Подошел Федот.

— Это убийца! — Миколка ткнул Усова прикладом в бок. — Я видел, как он убил Мирона. С ним надо поступить так же.

— А как ты думаешь, Федот? — Полозов посмотрел на Федота.

Усов вскочил, всхлипывая, протягивал руки то к одному, то к другому.

— Плохой он, но зачем его смерть? Даже худая кровь не скажет о хорошем, — подумав, степенно и негромко заговорил Федот.

— Он хуже зверя! Ты забыл о своем отце! — Кровь прилила к лицу Полозова.

Федот терпеливо выслушал всех и досадливо поправил шапку:

— Нельзя болью тушить гнев, — Федот посмотрел на Полозова и все так же спокойно продолжал: — Добрая слава лучше плохой крови. Разве закон призван служить несправедливости? Ну, убьем его, пошлют карателей и примутся за таежников.

— Ты предлагаешь отпустить его, и все?

— Накажем, как это делают старики, и пусть уходит. Замерзнет, значит, тому и быть.

— Выпороть? — призадумался Полозов.

— Годится, — спокойно сказал Федот, снимая с пояса аркан.

— Дай сюда! — протянул руку Иван.

— Тебе нельзя, горячишься. Уж я как-нибудь сам. — Федот наклонился к Усову.

— А ну, паря, сбрасывай штаны.

Усов торопливо схватился за пояс.

В середине апреля прорвался южак. Снег потемнел и рассыпался, как подмоченный сахар. Гладкие склоны сопок ощетинились поднимающимися ветками стланика. Наледи заполнили пойму Горбы.

Небольшой отряд Полозова отбивал у бочкаревцев награбленное.

Полозов стал настоящим командиром. Его отряд уже знали и боялись бочкаревцы. Сведения о местонахождении банды Полозов получал от Петьки и Федота. У отца Макара отряд Полозова и решил ждать Петьку.

Старый охотник принял всех радушно, ни о чем не спрашивал, а через несколько дней поздно ночью они услышали лай собак.

В юрту вошел Петька с Павлом Григорьевичем.

Иван кинулся к рыбаку, помог снять кухлянку. Павел Григорьевич рассказал, что сейчас он приехал из Олы.

Сели все за стол.

Много добрых вестей привез рыбак. Он него Иван и его товарищи узнали, что на Камчатке хозяйничают партизаны. На Дальнем Востоке красные ведут успешное наступление, и в руках белых остался только Владивосток.

Павел Григорьевич вынул бумагу, расстелил ее на столе и принялся рисовать план местности.

Сидели долго, думали и решили, что Полозов, Канов и Басов уйдут в Среднеканскую долину. И составят как бы головной отряд по борьбе с остатками банд. До Буянды через перевал — рукой подать.

Петька обоснуется на реке Мякит у знакомых охотников, Миколке определили верховье Буянды.

Удастся привлечь кого-либо из местных жителей, хорошо. А нет, то будут следить за всеми дорогами, чтобы, в случае, если появятся белогвардейские, банды, вовремя предупредить Полозова и присоединиться к его группе.

— Вот бы найти надежного человека да подсунуть его каюром бочкаревцам. Тогда мы о них все будем знать, — предложил Павел Григорьевич.

— Я пойду каюром, — не раздумывая, предложил Федот.

— Не признают тебя в Ямске? — забеспокоился рыбак.

— Узнают, тоже не скажут. Разве я кому-нибудь сделал худо?

Миколка, как и решили, пошел к Слепцову. Давно он не был у друга деда. Он шел и узнавал знакомые с детства места.

Вот Герба, описав дугу, снова подходила к тому же склону сопки. Сквозь кустарник блестела наледь, там где-то и юрта Слепцова.

Почерневшая тропинка привела к жилищу старика. Слепцов вырубал ступеньки на спуске к реке.

— Уж не Миколка ли, однако? — поднял голову старик. Лицо его сбежалось в морщинки, и не понять, радуется он или сердится.

Миколка снял шапку.

— Зачем вернулся? Торопишься порадовать деда своими делами?

— Дед бить меня собирается? А? — сокрушенно спросил Миколка.

— Разве он не добра тебе желает?

— Добра? А я? Или не радовались бедняки возвращенным олешкам? Или они не получили обратно отобранные солдатами шкурки? Зачем говоришь так? — заволновался Миколка. — Вот прогоним богачей, купцов…

— Чего же ты пришел? Ну, беги обратно да скорей выгоняй. И Машку тащи за собой. Пусть еще выпорют разок. Или уже выдохся, как надутый пузырь? — Теперь голос старика прозвучал сердито.

— А разве у деда не украли его оленей? Или не ваши разговоры когда-то слушал я в юрте?

— Потерявший имеет сто грехов, а укравший только один, — усмехнулся старик. — Чего мы тут разболтались? — Он повернулся к юрте и крикнул: — Эй, Машка! Или ты не слышишь, что пришел гость? Или он не с дальней дороги?

Девушка выглянула в дверь.

— Миколка? Ты пришел? Один?

Он понял, о ком хотела спросить Маша, и махнул рукой в сторону Среднеканского перевала.

Маша подбежала к нему.

— Я знала. Я так ждала, — шептала она, вытирая глаза то одной, то другой рукой. Старик удивленно закряхтел и еще ожесточенней принялся вырубать ступеньку.

…За стеной звякнула крышка кастрюли. Позванивая, покатилось ведро и, ударившись о пенек, остановилось. И снова послышалось монотонное бормотание ключа.

— Опять притащился, лохматый? — обрадованно прислушался Полозов. Теперь явственно донеслось сопение, тихий хруст рыбных костей и довольное урчание. Облизывает сковородку, догадался Полозов и сел на нары.

Полозов долго сидел, радуясь наступающему дню.

Солнце раздвинуло небосклон, позолотило вершины сопок. Сразу запели птицы. На перекате запрыгали золотистые блики.

Когда весной старатели пришли в долину, то первым делом принялись искать следы работы Бориски. Они обследовали всю террасу, но не нашли и признаков его пребывания здесь.

Только на пепелище зимовья лежали кучки промытых песков. Кто мог засыпать шурфы?

Полозов подошел к забою и долго вглядывался в породу. На солнце засветилась желтая искринка.

— Нет, пирит, — пробормотал он огорченно и раздавил пальцами желтую крупинку. — Но где могут быть шурфы Бориски? — снова спросил он себя.

Из зимовья вылез Басов, потянулся, сел рядом.

— Да ты что, и впрямь намерен оставаться тут на зиму? А еда, одежда? — Басов встал и набрал горсть породы: — Не валяй дурака. Всей земли не перекопаешь. Ну где оно лежит, это чертово золото? Где?

— Под пустыми породами. Для этого будем делать разведочные шурфы, — спокойно ответил Полозов.

— У нас всего фунтов десять муки.

— Но нет пути назад. Мы должны помочь рабочей власти и не пускать банду.

— Но вперед-то дорога не закрыта. Зимы нам не пережить. Ничего у нас нет. Мы можем спуститься на лодке до Средне-Колымска.

— Мы будем здесь, пока в ревкоме нам не скажут что необходимость быть здесь миновала и мы можем уйти! Ясно? — Полозов злился, но сдерживал себя.

Басов нерешительно потоптался и посмотрел на сопки.

— Не раздобудем продуктов, тогда что? А если мы с Кановым возьмем да уйдем вниз. Кто нас там знает?.. — пригрозил он робко.

— Никто не уйдет, пока я жив!— Полозов ударил кулаком по шлюзу, разбил руку до крови и совсем рассвирепел. — Ты можешь катиться куда хочешь! Разве мы тебя уговаривали?!

Басов выдержал его взгляд.

— Ты не жалеешь ни себя, ни других. Да это еще куда ни шло. А вот Канов, он в годах. Ты совсем рехнулся, Иван! — заговорил он мягко. — Не сидеть же тут годы? Из Олы никаких известий. Может, про нас уже никто из живых не знает.

— Ты не мути, — перебил его Полозов. — Павел Григорьевич при тебе же говорил: Куренев охотится вблизи Олы. Если не он, то учитель передаст указания. Значит, ничего не изменилось, и будем ждать. А насчет Канова ты ошибаешься. Без меня он никуда не уйдет, да и я его нигде не оставлю.

— Ты вытянул из себя все жилы. Звереешь. Разве сам этого не замечаешь? — глухо заметил Басов. — Нельзя же так.

— Бывает, уж извини, — обмяк Полозов. — Жизнь всякое творит с человеком. А теперь запомни, мы не уйдем, если даже придется нам питаться похлебкой из оленьих шкур. — Полозов глянул на восходящее солнце и, повернувшись, направился к зимовью. — Пошли завтракать, и за работу, — добавил он таким тоном, точно и не было у них крутого разговора.

Лето не принесло успеха старателям, но работы не прекращались. Басов и Канов молча вздыхали, Полозов ворочал за троих: пусть видят, что и он не мед пьет. Усталость тупила мысли, да и шло время. Не за горами и зима. Река уже глухо звенела под ледяной крышей. Старатели заканчивали перестройку зимовья.

Облака нависли над самой землей, и казалось, снежинки слетают с деревьев. Перекур. Басов принес охапку хвороста, вынул спички. Канов уныло свесил голову, устроившись на пеньке. Полозов встал.

— Не надо костра, только размерит! Успеть бы закончить сегодня — и под крышу! — сказал он Басову. Тот молча разметал дрова и сел.

Полозов смел снег с двух длинных бревен, подсунул вагу под камень, приподнял.

— Отдохнули малость, и за дело. Теперь вот эту парочку, И порядок.

— Сыне? — поднял голову Канов. — Зачем такое? Извел ты своими затеями.

Полозов не ответил, молча подхватил комель, вскинул на плечо и, подождав, оглянулся! Канов с Басовым пыхтели, поднимая вершину.

— Давай! — крикнул Полозов и, покачиваясь, пошел.

У сруба Канов выпрямился во весь рост и затолкнул вершину на верхний венец сруба, вытер шапкой лицо.

— Обрезать бы надобно. Зачем такие концы?

— Разведаем россыпь, поставим под них стойки — и забирай стены. Тогда разместится целая артель.

— А-аа, ты все о своем. Токмо разведаем ли, сыне… — вздохнул Канов и, надев рукавицы, забрался на сруб. Полозов уже оседлал бревно и топором рубил угол. «Хрясь! Хрясь!» — летели желтые, как масло, щепки.

Уложили верхний венец. Настил из жердей оставалось покрыть дерном, и жилье было бы готово.

Уже вечерело, когда Полозов утеплил кровлю, установил трубу. Разогнувшись, он взглянул на берег Среднекана. На фоне снега темнели две черные фигурки: одна высокая, другая совсем маленькая.

Федот? Нет, тот ходит степенно, ровно. Похоже, Петька. А кто же второй?

— Пе-е-отр? Ты-ыы?! — крикнул Полозов. Парень снял шапку, помахал и припустил бегом. — Гости к нам! Канов, ставь чай, Басов, за тобой уборка в избе! — приказал он и, спрыгнув с крыши, кинулся навстречу.

Человек повыше ростом повернул по ключу. Это был Петька. А в маленьком человеке Полозов узнал Машу и опешил. С ума сошла!

— Ты зачем? — спросил он досадливо.

Маша спряталась за лиственницу.

— Почему так встречаешь? Девка рвалась, радовалась, — упрекнул его Петька. — Наведался я к Миколке. Машка согласилась проводить до тебя.

— Прости, Маша, — подошел к ней Полозов. — Не хотел тебя обидеть, да уж так вышло.

— Помогать пришла. Приглядеть, — Она закрыла рукавичкой лицо и метнулась к избе.

Здесь уже горела печь. Канов жарил блины. Басов собирал веником мусор. Маша сидела в углу.

— Ты не сердись, Маша. Тесно у нас, хорошо ли будет? Одни мужики!.. — подошел к ней Полозов.

— Хорошо будет. Я все сделаю. Принесла занавеску. — Машины глаза уже смеялись от доброго слова.

Сели за стол. Канов налил всем чаю, поставил миску блинов.

— Какие новости? — спросил Полозов и повернулся к Маше: — Чего ждешь, садись за стол.

Маша порылась в узелке и положила перед ним замусоленную конфетку.

— Тебе. Сладко будет. Попробуй, — шепнула она и села рядом. — Рукавички принесла, унты, меховые чулки — тепло будет.

Полозов улыбнулся, придвинул конфетку к Маше. Петька отхлебнул глоток чая и заговорил:

— С новостями я. Да вот с худыми. В Аяне высадился генерал с войском. Пулеметы у него, пушки. Нарты отбирает, оленей. Собирается наступать на Якутск.

— Ты письмо дай. Письмо, — подсказала Маша. — От Лены.

— От Лены? — Полозов вскочил. — Чего же молчишь? Давай!

Петька долго рылся за пазухой и подал Ивану помятый конверт.

Леночка начинала письмо с сообщения о высадке шестого сентября в Аяне генерала Пепеляева. Писала она и о падении в ноябре белогвардейского Владивостока и об уходе японской эскадры из Петропавловска.

— Не такие уж плохие вести, как ты сказал. Читай. — Полозов передал Петьке страничку письма.

Дальше Лена писала об их отношениях.

Строчки запрыгали у Ивана перед глазами. Взгляд выхватывал отдельные фразы.

«Я поняла, что мы совсем разные люди… О многом сожалею, но, может быть, все к лучшему. Встречаться с тобой нам больше ни к чему…»

Лена больше не хотела с ним встречаться, Полозов убрал письмо. — Значит, все… А ведь надеялся…

Ночь проглядывала в оконце. Сидеть в избе было невмоготу. Иван оделся и вышел. Мысли его были в Ямске.

— Красивая она, верно, но разве умеет стрелять, бросать аркан, выделывать шкурки? — услышал он за спиной тихий голос Маши.

— Ты чего?

— Затосковал, вижу. Не надо. — Маша поглядела под ноги, притоптала снег. — Не пошла она за тобой, не любит, видно. Ты верного друга ищи, надежного.

— Эх, Маша, Маша. Ты не поймешь… — вздохнул Иван.

— Почему не пойму? Ты только скажи. — Она подошла к нему ближе. — Пусть все отвернутся от меня. Пусть проклянут…

— Ты это о чем? — удивился Иван.

— Ты ищешь, где похоронен татарин? Я слышала от Миколки! Я тебе покажу. Покажу все ямы, какие мы зарыли. Скажу, где Гермоген брал желтые камни. Это здесь, пойдем! — И она потянула его за рукав с отчаянной решимостью.

Глава пятая

В доме старика Митрича, приказчика тауйского рыбопромышленника, Лену приютили как племянницу-сироту.

Сегодня в доме готовились к встрече гостей. Уже приехал сам хозяин Соловей и с ним несколько купцов. К вечеру ждали гостей из Гижиги.

Леночка с женой Митрича, Клавдией Семеновной, занималась на кухне стряпней. Хозяйка обжаривала куски мяса и складывала в судок. Лена у стола лепила пельмени.

Мясо на сковородке шипело, брызгало маслом, и на плите вспыхивали огоньки. Едкий дым наполнял кухню, и Лена открыла дверь.

— Эх ты, голова два уха, — сразу же донесся насмешливый возглас старика Пигалева. — Метил в ворону, а попал в корову. Ловко, — залился он едким смешком.

Над хозяином Митрича подтрунивают, догадалась Лена. Она вспомнила недавнюю историю, над которой злорадствовали купцы. Рыбопромышленник Соловей сразу же открыл Бочкареву счет во всех своих отделениях. До сих пор даже домик Митрича находился под покровительством военных властей.

Его не беспокоили постои солдат, посещения патрулей. Разве иногда переночуют проезжие офицеры. Но вот появился уполномоченный Бочкарева с отрядом. Солдаты взломали замки на складах купцов и забрали пушнину.

На кухню заглянул Митрич.

— Так, хозяюшка, так! Давайте, давайте, — он одобрительно кивнул и вышел, закрыв дверь.

Теперь Лена улавливала одно бормотание. Клавдия Семеновна поставила судок с мясом в духовку, взяла ведра и ушла на реку. Лена распахнула створки рамы, переставила доску с пельменями на подоконник и села рядом.

Внизу тихо журчала Яма. Над косой кружились чайки. Из поселка долетал смех, звуки гармошки: это гуляли солдаты гарнизона. Но через раскрытые окна уже более четко слышались голоса гостей.

— Так, говоришь, тысяч сто пятьдесят всадил в есаула, а он тебя разул, а завтра, глядишь, и к стенке… — снова ехидничал купец Пигалев.

— Торговля — это та же война. Проиграл, — сокрушался Соловей.

— Мы все проиграли, — степенно заговорил Карев, и сразу стало тихо. — Пока мы тут прикармливали волка, якутский миллионер Кушнарев с одобрения генерала Дитерихса успел побывать в Америке и войти пайщиком в акционерную фирму Свенсона. Теперь вся торговля на побережье попала в руки иноземцев.

— И пушнина, — колко вставил Пигалев. — Только в районе Верхоянска отрядами Бочкарева собрано сто тысяч белки, полторы тысячи белых песцов, и все отбыло на «Мазатлан».

— Да, господа, — продолжал Карев. — Край доведен до обнищания. Богатства истощаются. А нам, господа, тут жить и торговать.

— Вряд ли, — вмешался глухой голос, — Бочкарев ведет переговоры с американцем об эксплуатации золотоносной жилы, открытой в двухстах пятидесяти верстах от Наяхана.

— Старая песня. Все те же Гореловские жилы Розенфельда. Свенсон не дурак, не клюнет, — горячился Соловей.

— И не задумается, господа. Американцам только зацепиться, — перебил его Карев. — Разве вы забыли историю Чукотки? Обстановка требует занять единую позицию. Советы объявили о новой экономической политике! — доказывал Карев. — Мы должны помочь Совдепам и заполучить в свои руки торговлю…

— Леночка, сходи к почтарю, узнай. Письмишко жду, — снова зашел на кухню Митрич.

Лена быстро отнесла доску с пельменями в чулан и пошла к Акиму. Конечно, никакого письма не было, Да и Аким-почтальон только что уехал в Гижигу. Жена Акима предложила Лене стакан чаю. Лена села за стол.

Напротив, в избе, в раскрытое окно был виден кабинет офицера. У стены стоял высокий человек с трубкой в зубах. Он непонимающе пожимал плечами и невозмутимо смотрел на военного. Лена пригляделась и вздрогнула. Это был Федот Амосов.

Почему он там? — Лена замерла. — Неужели попался?

Лена открыла окно. Офицер ударил кулаком по столу. Лена поняла, что он допрашивал Федота.

Федот говорил только по-якутски. И на все вопросы отвечал по-русски одной фразой: «Моя понимай нету!» — и снова переходил на свой язык. Пригласили переводчика. Федот отвечал со снисходительным удивлением, точно и верно не понимал, для чего он тут?

Лена по отдельным словам переводчика поняла, что Федот выдает себя за оймяконского охотника.

Какая выдержка!

Припомнилось, как в ту трагическую ночь, переодевшись в сарае, она сбежала с Анкой под берег и увидела Федота по пояс в воде. Ветер сбивал его с ног, хлестал по лицу, пронизывая до костей.

— Вы с ума сошли? — набросилась она на Федота.

Но он молча подхватил ее на руки, отнес к стоящей у кромки льда лодке. Сам ухватился за борт, легко перевалился через борт, и они отплыли. Он вывел лодку в море и, несмотря на темноту и огромные волны, уверенно выгребал к условленному месту.

Такой выдержит, — успокаивала себя Леночка, наблюдая за Федотом. Вдруг военный вскочил, затопал ногами, заорал:

— К стенке! Шлепнуть подлеца! Я тебе покажу «понимай нету!»

— Пасибо! Да, да, понимай сопсем нету! — улыбнулся Федот.

В комнате появился рослый солдат с винтовкой. Прикладом он подтолкнул Федота к дверям.

Куда же его? Неужели расстреляют? — испугалась Лена, поблагодарила хозяйку и выбежала.

Федот степенно спустился с крыльца, поправил шапку, взглянул на солнце и, лениво щурясь, остановился. Солдат показал на склад в конце поселка, где обыкновенно содержали арестованных. Федот что-то проговорил по-якутски и неторопливо пошел.

Видимо, пока просто задержали, несколько успокоилась Лена и прошла рядом с Федотом. Но он даже не повернул головы.

Лена уселась на пологом берегу под ольхой. Она не знала, как помочь Федоту.

— Тетя Лена! Вы чего тут? — вывернулся из кустов знакомый мальчишка.

Она вздрогнула от неожиданности. Солнце уже садилась, Лена и не заметила, как прошло время.

— Задумалась немножко. Ну что там в поселке? — спросила она.

— Провел их Федот-то. Его опять приводили на допрос, к стенке ставили, а он понимай нету, и все.

— Ушел, значит? — вскочила Лена.

— Не-е. У них остался. Переночевал, теперь дрова рубит.

В поселке стало беспокойно. Просочились слухи, что Анадырский ревком обращался по радио к бочкаревцам, предлагал им раскаяться, бросить оружие и арестовать главарей. В Наяхане обращение перепечатали на машинке и разослали по побережью. Листки с обращением появились и в поселке.

В домике Митрича по вечерам уже не зажигали свет. Старик дома бывал мало. Клавдия Семеновна беспокойно выходила на крылечко, прислушивалась. Теперь уже никто не покровительствовал приказчику.

Вечерами Лена ждала Акима и писала записки Федоту.

«Моим страхам нет предела. Когда я увидела тебя рядом с офицером, думала, что оборвется сердце. Будь осторожен. Нельзя так!»

Где-то тявкнула собака. Лена встала и долго смотрела в окно. Темно. Тихо. Только на чердаке мяукал кот, да шелестела ветки кустов.

Уже март. Скорее бы все кончилось, вздохнула она и бросила взгляд на часы: десять. Сейчас подойдет Аким.

Так и есть. Скрипнула калитка. Вспыхнул огонек трубки и быстро погас. Лена сложила записку, набросила шубу и выбежала на крыльцо.

— Я готов, — глухо сказал он. — Еду. Что у тебя?

Она сунула письмо и зашептала:

— Прокламации разослали солдатам. Кому через девушек, кому просто мальчишки рассовали в карманы.

— Федот просил сказать, что в «Полярной звезде» важные сообщения о разгроме Пепеляева под Якутском и о заговоре солдат в Гижиге. Камчатское губбюро РКП (б) обязало ознакомить с номером газеты и население, и солдат, — сообщил Аким.

— Читали все, а после передали солдатам.

— С оружием уточнили?

— Да, ящики с винтовками и патронами перевезли во вторую половину склада Соловья. Там усиленная охрана. В первой содержат арестованных.

— Ну, держитесь тут. Недолго осталось, — подбодрил он Лену и ушел.

Лена дождалась, когда затихли шаги, вернулась на кухню, села у плиты, поджав ноги. Что-то знобило. Эти дни тревожного ожиданий измотали. Волновалась она и за Федота.

Пришел старик Митрич. Он долго обметал в тамбуре валенки.

— Ну, ну, Леночка, — вошел он на кухню и протянул руки над плитой. — Зашевелились, как тараканы…

— О чем вы?

— Не хитри, девка. Не слепой, — покашлял в кулак. — Офицер вызывал рыбака Краюхина, велел подготовить большую лодку. Кажись, ящики с винтовками собирается потопить в море.

— Когда? — Лена вскочила.

— Все. Сказал и позабыл, — замотал он головой. — Да и больше не знаю ничего, — Митрич вышел.

А утром со стороны Наяхана подкатила к дому собачья упряжка. В дверь ввалился офицер в пестрой собачьей шубе, темных очках. За ним Федот внес саквояж. Лена оторопела. Это был фон Кремер. Ротмистр бросил на нее пристальный взгляд, но сразу отвернулся и прошел мимо.

Лена не выходила больше из кухни. Офицер, видимо, выпил, стал говорить громко. Было слышно, как он говорил Клавдии Семеновне.

— Племянница, говорите? Так-с... Значит, Еленой зовут?

Клавдия Семеновна что-то промямлила и, проходя в чулан, шепнула:

— Этот антихрист спрашивал о тебе. Ушла бы.

Лена не знала,что делать, и решила посоветоваться с Федотом.

Когда фон Кремер ушел из дома, Федот зашел на кухню за кипятком.

— Узнал, меня ротмистр,— шепнула Лена.

— Не бойся, веди себя спокойно. Да и куда скроешься? А в случае чего, выручим. Что у вас?

Леночка передала разговор с Митричем. Федот задумался:

— Краюхин говоришь? Ладно.

Федот тут же ушел. Вернулся он через час и принялся готовить потяг. Лена, чтобы встретиться с ним, выбежала за дровами.

— Сейчас уезжаю в Олу, — сказал Федот. — Не бойся, вечером вернусь.

— Вечером? До Олы-то около ста верст.

— А зачем я его туда поведу? Хватит, — Федот перевернул нарты, смазал полозья водой и покосился на пригорок, фон Кремер шел с каким-то военным.

Лена убежала на кухню, завязала голову платком по-деревенски и села у печки. Голова горела. Видно, заболела, решила она. Ротмистр, проходя, заглянул на кухню и прикрыл дверь.

Скоро Федот постучал остолом в окно. Офицер вышел, укутался в меха и сел на нарты. Федот прикрикнул на собак, и они помчались.

А вечером пришел офицер с двумя солдатами за Леной и Клавдией Семеновной.

Арестованных втолкнули в склад. Здесь уже сидели четыре рыбака, один кореец и солдат без погон.

Лена едва держалась на ногах, в глазах рябило. Старика Митрича тут не было, и она обрадовалась этому. Клавдия Семеновна все еще не пришла в себя.

Но вот донесся скрип нарт, голоса. Рядом в складе загремели запоры, визгнули петли дверей. В сарай проник слабый свет фонаря. Лена припала к щели. Неужели за оружием? Точно. Солдаты выносили из склада длинные ящики. И снова брякнул запор. Заскрипели нарты, уехали. Стало тихо, только хрустел снег под ногами часовых.

Когда открыли двери сарая и велели Клавдии Семеновне выйти, она обрадовалась, по-молодому вскочила, поцеловала Лену.

— Не страшись, доченька. Замолвлю…

Клавдия Семеновна ушла веселая, а минут через тридцать тишину ночи пронзил истошный дикий, крик.

— Старуху Митрича порют, — нахмурился рябой рыбак.

Крики Клавдии Семеновны то затихали, то снова взвивались над поселком.

Лена молча кусала уголок платка.

Вскоре пришли за рябым. Рыбак сунул рукавицы в карман и ушел.

— Этого не услышишь. Рукавицу грызть будет, — сказал кто-то.

К складу снова подошли нарты. Так же шумно раскрылись двери, кто-то ахнул. Арестованные повскакали. Тут и у тюремного отделения загромыхал замок. — Распахнулась дверь, и с фонарем в руке вошел Федот. Он был в темных очках и в собачьей шубе ротмистра, но Лена его сразу узнала. С Федотом было несколько вооруженных людей.

— Кто с нами, получайте винтовки и прикрывайте нарты с оружием. Возможна погоня, — сказал он спокойно.

Рыбаки бросились к двери. Нарты уже уходили вверх по реке.

— Лена! — позвал Федот. — Марш к нартам!

Она послушно побежала к нартам. Из поселка донеслись крики, выстрелы.

Выглянула, луна, и Лена увидела бегущих бочкаревцев. Они вскидывали винтовки, стреляли и падали в снег.

— Отступаем до поворота реки, а там снова будем сдерживать бочкаревцев! — приказал Федот каюрам.

Они побежали. Лена на бегу споткнулась, хотела встать, но лес поплыл перед глазами…

Очнулась Лена в чуме среди незнакомых женщин-эвенок. Женщины раздели ее, растерли спиртом, уложили.

Пришел Федот. Он рассказал, что от бочкаревцев они ушли без потерь, а Лена лежала на спине с блестящими от жара глазами и, чтобы не разреветься, кусала губы. Она чувствовала себя одинокой и несчастной. Все были заняты важными делами, и никому не было дела, что ей плохо и она больна. А уедет Федот?.. Он понял ее состояние.

— Не печалься. Ты среди друзей. Ты не одна. Я рядом с тобой. — Он взял ее за руку и так просидел всю ночь. Еще двое суток не отходил от Лены Федот, и только, когда ей стало лучше, Федот съездил за молоком и лекарством.

Шли дни. Лена поправлялась. В отряд Федота пришли пастухи. Как-то Федот появился в стойбище в военной гимнастерке, и Лена узнала, что к Наяхану идет красный отряд.

Все пути Бочкареву теперь были отрезаны. Партизанский отряд Федота, должен был выступить на помощь красноармейцам.

Всю лето и зиму прожил Миколка на Буянде, помогая Слепцову по-хозяйству, Гермоген не захотел видеть внука. Парень тосковал.

— Разве не время ломает камень? Терпеливо жди, — успокаивал Слепцов. И Миколка ждал.

На Гербе заструился желтый поток весенней воды. Лед на Буянде посерел. Ключи просыпались и резво переговаривались под снегом.

Вечером над юртой пролетел первый табунок чирков. Ночью слышалось курлыканье лебедей, а на рассвете свист крыльев и птичьи голоса веселый гомоном наполнили тайгу.

В юрте теперь просыпались рано. Началась пора заготовки мяса. Старик выкатил бочки. Марфа с мальчишками принялась налаживать очаг для копчения, греть воду. Миколка с ружьем направился к Буянде. И случилось так, что по дороге он встретил Петра. Они очень обрадовались друг другу.

— Петька! — закричал Миколка. — Ты как здесь? Зачем охотишься? В юрте всегда найдется кусок мяса.

Петька снял шапку, вытер лицо рукавом.

— Не к буржуям иду. — Он был мокрый, как загнанный олень. — Разве я бежал двое суток, чтобы подстрелить тут пару тощих гусей? Непонятливый ты.

— Ты с новостями? — спохватился Миколка.

— Да, и с хорошими. В начале апреля камчатский отряд взял Гижигу. В середине месяца он уже разгромил в Наяхане штаб бочкаревцев, а сам полковник и генерал Поляков были убиты. Озлобили они всех. Даже купцы выступили против белых. Воры они. Двадцать пятого красные пришли в Олу. Теперь белогвардейцы остались только в Аяне и в Охотске. Говорят, из Владивостока посланы корабли с красноармейцами. Конец буржуям! — Он засмеялся, и тут же лицо его омрачилось. Он вспомнил, что дядю Пашу расстреляли бочкаревцы, но Миколке он об этом не сказал: не надо смешивать хорошие и дурные вести.

— Добрая весть радует сердце. — Миколка улыбался. — Но стоило ли бежать, как за подраненным сохатым, если это можно сообщить поздней?

— Когда бандиты ограбят Слепцова и уйдут на Колыму? Ты так хотел бы?

— Бочкаревцы здесь? — подскочил Миколка. — Так чего же ты не с этого начал? Мне надо предупредить Ивана.

— Постой, — Петька потянул его за рукав. — Два солдата — и офицер выехали из Олы отбирать пушнину. Они спешат на Колыму. У них пулемет. Офицер на перевале повернул в стойбище Громова, а солдаты на потягах едут сюда.

— Чего же глядел Федот? — проворчал Миколка.

— Федот? — переспросил Петр. — На Элекчане давно Захар. Федот теперь командир заградительного отряда. Следит, чтобы Бочкарев через Марково не удрал.

— А ты иди в юрту, — предложил Петька. — Пусть старик попрячет добро, солдаты не брезгуют ничем и могут вот-вот заявиться. Перехватывайте их где-нибудь ниже по реке. А я попытаюсь собрать парней и задержать бандитов.

Миколка собрался идти, но Петька остановил его.

— Это тебе велели передать, — он вынул из кармана вышитый кисет. — От Анки.

— Мне? — У Миколки покраснела шея. — От Анки?

— А чего ты? Буржуйка, а своя. Она за всем приглядывала в Оле и передавала нашим. Уведем ее от отца.

Ночами прихватывали заморозки, и Миколка легко добрался до Среднекана. Он увидел, что яма, где они с дедом похоронили татарина, была вскрыта. Из нее брали породу и возили на колоду. А вблизи темнел холмик со свежевытесанным столбиком. Он сразу понял, что яму показала Маша. Без нее старатели никогда бы не нашли эту яму. Так искусно сровнял ее дед с землей.

Ну что ж, он показал бы ее и сам, если бы не хотел так сильно помириться с дедом. Но на Машу он все же поглядел так строго, что она оробела.

Иван был доволен. Вечером они сняли с колоды много самородочков и мелкого песка.

— Ничего, ничего, не сердись, — Иван похлопал его по плечу. — Не купцам в наживу, а народу.

Эх, если бы все это понял дед…

Сообщение Миколки о бочкаревцах встревожило Полозова. Надо было принимать срочные меры.

Не отдыхая, они вышли на Буянду. Ночью землю прихватил мороз, а с утра развезло. Снег плыл на глазах. Куда ни глянь — вода, Миколка вел старателей. Он выбирал прогалины, сухие терраски, старую тропу в лесу. С лиственниц на лица, одежду сыпалась хвоя.

Спустились в долину. Вот и река. Пологий берег усыпан булыжниками, галькой, песком. Вода подмывала лед, бурлила, сбивалась в буруны. А на середине ее еще синели гладкие поля снега. Свежих борозд от нарт на снегу не было. Значит, они не опоздали. Чтобы не оставить следов, они прошли вниз по кромке льда, а уже после пересекли лед. Затем по расселине они выбрались на высокий берег и к мысу.

Полозов сбросил рюкзак и пошел ломать стланик. Канов молча мастерил шалаш. Басов рвал сухую траву.

К вечеру небо затянули тучи, пошел мелкий дождь. Басов с Кановым и Миколкой легли спать в шалаше, а Полозов их охранял. К полуночи он нащипал себя до синяков, но спать хотелось все больше…

Разбудил его непонятный хохот. Полозов схватился за ружье. Табунок глухарей облепил дерево. Желтошеий петух с, возмутительно-красными бровями и набухшим гребешком сидел на вершине и орал во всю глотку.

— Вот спасибо. Разбудил, — встрепенулся Иван.

Туча прошла, посветлело. На востоке разгоралось небо. Канов и Миколка вылезли из шалаша. Табунок птиц с шумом сорвался с дерева и улетел.

— Ложись, Иван. Не бойся, вдвоем не проглядим, — сладко зевнул Миколка.

А хорошо в шалаше. Пахнет сеном, смолой и прелой землей. Полозов сразу уснул. Теперь хоть из пушек пали.

— Иван! А, Иван! Потяг, видно! — разбудил его Миколка.

Полозов выскочил из шалаша, По синеватому льду устало бежала упряжка собак. На нартах, обложившись узлами, сидел человек.

Солнце уже было высоко и щедро разливало тепло. Вода ломала закраины, и берег усыпали гряды белых глыб.

Каюр повернул к другому берегу, остановил упряжку, перевернул нарты набок и побрел искать брод, меряя палкой — уровень воды.

— Пошли! Мы его вмиг! — Полозов вскочил и скатился по откосу на лед.

— А где же вторая нарта? — оглянулся Миколка, но Канов и Басов уже сползали по откосу за Иваном. Не отставать же? И Миколка, вытягивая шею, помчался к нартам.

— Стой! — Полозов выстрелил вверх.

Человек испуганно вскрикнул и упал на лед.

— Да Маркел это! — заорал Миколка, узнав батрака Громова.

Напуганные выстрелами, собаки заметались И, путаясь в ремнях, поволокли нарту по льду.

— Куда тебя черт несет? — подбежал к нему Полозов.

— Пастух я при чужом стаде. Хозяин велел тут нарубить березки. Я разве знаю… — Лицо Маркела сморщилось.

А в это время из-за поворота выскочили еще две упряжки. Миколка успел только крикнуть, как застрекотал пулемет. Басов упал и закрыл руками лицо.

— Ложись! — рявкнул Полозов и бросился рядом.

Канов с дубинкой помчался наперерез упряжке, метнул палку между собаками, ухватился за нарту и опрокинул ее вместе с седоком.

Винтовка бочкаревца вывалилась на лед. Канов схватил солдата и нещадно бил его кулаком. — Вторая упряжка проскочила вперед, и снова застрекотал пулемет. Над головами засвистели пули.

— Дур-р-рак! — выругался Полозов. Он только сейчас сообразил, что пулемет стоял стволом назад и первый залп был дан для острастки.

Когда потяг уже был у поворота, солдат поднялся и показал кукиш.

— На-кось, выкуси! Оманул висельников! — И скрылся за берегом. Полозов поднялся, плюнул.

— Это же Усов!

— Прозевали, как дурни! — Канов скрутил руки бочкаревцу, и тот притих.

Но вот за поворотом ниже хлопнул выстрел, тут же залился пулемет, но сразу захлебнулся. Еще одинокий выстрел, и стало тихо. Но тут на лед выскочила упряжка Петьки. Он гнался за Усовым. Потяг Усова уже далеким пятном темнел на белом льду. Вот Петька остановил собак у кромки льда и пропал в кустах. Вскоре раздался выстрел.

Присмотревшись, Полозов увидел, что по льду, прихрамывая, двигается маленький человек.

— Маша, однако! — крикнул Миколка и припустил вперед. Быстрее подбежал Полозов. Как она могла оказаться тут?

Увидев их, Маша села на лед и стала разуваться.

— Ты ранена? — Полозов сдернул с ее ноги меховой носок. — Кровь! Где рана? — Ощупал колено, скатав штанину. — Не видать! Да куда же тебя?

— Не знаю!

— Вот, кажется! — Он сунул руку под штанину. Пуля задела бедро. — Сейчас мы ее… — Полозов разрезал мех, вынул носовой платок, оторвал от рубахи кусок ткани, принялся бинтовать. — Как ты оказалась здесь? Что тут произошло?

— Ты же не взял меня. Шла за вами. Стали стрелять, я спряталась за льдину. Солдата узнала сразу. Это он бил меня железной палкой. Я выстрелила в вожака потяга. Собаки бросились в сторону. Солдат упал на лед. Я подбежала, а он мне в ногу из какой-то маленькой черной штуки, а сам в кусты.

— Эх, Маша, Маша, — покачал головой Полозов. — Хорошо, что в ногу…

Из кустов вышел Петр, размахивая наганом Усова.

— Хорошо, что вот так, — повторил Полозов, оглядывая берег.

— Плохо, — улыбнулась Маша. — Пусть бы лучше две пули…

— Почему?

— Бинтовал бы еще…

Часть четвертая

Глава первая

— Так, что же, мне уходить, или как? — снова спросил Миколка, опустив голову. Он стоял у порога с узелком на спине. Возмужавший, высокий.

Гермоген, сутулясь, сидел в углу и посапывал трубкой. Шрам на виске приметно пульсировал.

— Я шел к тебе, а ты вот как?

— Долгонько добирался до своего очага. Уж если моя кровь стала лживой, кому верить? Разве не велел я тебе хранить тайну пришельца?

Миколка притих: не мог же он выдать Машу. И верно, лживым приходится быть.

— Не купцу для наживы это золото. Новая власть будет строить новую жизнь. Бедная власть-то еще, — пробурчал он едва слышно и отвел глаза.

— Плохой ты. Уходи, пожалуй. Видно, мало драл я твои уши! — крикнул старик, уловив неискренность внука.

Миколка поправил котомку и попросил:

— Поговорим еще. Может, не умею я. Послушай…

— От лжеца худо пахнет, — старик затянулся трубкой.

— А разве не бывает ложь нужнее правды? — спросил Миколка. Два раза он видел следы лыжни деда, но тот не признавался, что тайно приходил на Буянду.

Старик не пошевелился. Миколка потоптался и вышел. Он остановился на пригорке и оглянулся. Старик не выглянул.

Но как только Миколка скрылся в лесу, Гермоген суетливо собрал узелок, привязал чайник, кружку и пошел лесом к перевалу.

Тут у него давно проторенная тропа. Часто он ходил к месту, где живет нынче Миколка. Сердце его болело за внука. Вырос парень.

Молодец, хорошо держал себя: гордо и почтительно. Гермоген улыбнулся, вздохнул. Пожалуй, Машка сболтнула. Разве утерпит девка? — размышлял он.

Старик подобрал на ходу палку. Вот и склон сопки. Видна река, поляны. Закрываясь ладонью от солнца, он оглядел долину.

— Ага-а. Вот он, разбойник, — пробормотал старик с нежностью, заметив внука.

Тот шел быстро. Стройный и красивый, как олень. Гермоген, прячась за деревьями, пошел напрямик, чтобы выйти к ключу раньше Миколки. Вот и проклятый распадок. Гермоген поправил вылощенный штанами пенек. Он его притащил сюда еще при татарине. Развязал узелок, уселся и вынул еду. Славно тут. Снизу-то не заметят, а отсюда перед тобой и ключ, и весь распадок. Старик уже знал, что работает шесть человек, что Миколка землю не копает.

Надо думать, побаивается деда. Он только охотится, кормит артель. Показался Миколка. Он тащил трех глухарей. Выстрелов не было слышно. Значит, ловушкой поймал.

Удачливый в охоте, пострел, ухмыльнулся Гермоген.

Ага, вот и Машка вышла из барака с Иваном. Пожалуй, хороший он, не погнушался сироты. Ишь, как ласково держит за руку, шепчет что-то, хохочет и целует ее. Не зря ли выгнал его тогда?

Гермоген сдвинул брови. А может, и верно, напрасно он так? Может, теперь время молодых.

Он увидел, как Миколка подошел к бараку. Его сразу окружили. Вышел бородач с полотенцем и мылом. Миколка сбросил рубашку, моется, фыркает. А бородач поливает.

Любят парня, — улыбка осветила старое лицо Гермогена.

Маша поднималась на сопку с туеском в руках. Гермоген быстро встал, забросил узелок на сипну и пошел ей навстречу.

— А-а, дед? Здравствуй! — обрадовалась она. — Откуда это идешь?

— На ключе Крохалином росомаха заявилась. Олешек, поганая, изводит. Западню сделал да обратно сопками подался, а то гнус тревожит внизу, — ответил он. И в свою, очередь спросил: — Как живешь? Не обижает белоголовый?

— Что ты? Не-е-ет! — протянула Маша, и лицо ее разрумянилось. — Да он, страсть какой добрый.

— Забыла старика. Все позабыли. Пришла бы, унты там починила, одежду. Старый стал, совсем плохо вижу, — пожаловался Гермоген.

— Да хоть сейчас. Можно с тобой?

— Верши у меня на Озерном, поглядеть надо, — он подумал. — Ты вот что, если можешь, приходи утром к шалашу, что в устье ключа. Там ночевать буду. — Гермоген торопливо попрощался и, опираясь на палку, пошел.

Заночевал Гермоген на берегу озера. Он разжег костер, достал еду, поставил чайник и долго сидел задумавшись.

К устью Озерного Гермоген пришел на рассвете. Сел, закурил.

У галечных наносов Колымы ключ сбивался в омуток и стеклянными струями разбегался по косе. Уткнувшись носом в большой камень, стоит в омуте огромная щука и тяжело шевелит жабрами. Мраморная раскраска выцвела, почернела. На отощавшем брюхе висят складки кожи. Неопытный глаз не сразу отличит ее от затонувшего бревна.

И снова старик загрустил. Сколько лет прожила эта щука в Озерном? Другие, более сильные рыбы выросли, а ей, горемыке, нет простора, да и постарела сильно. Э, как бока-то отвисли. Куда же она?

— Эх-х! — вздохнул старик. — Видно, каждому свое время и место в жизни.

Когда же с устья Среднекана ветер донес лязг металла, грохот, глухие крики, Гермоген встревожился и заспешил к себе.

У берега стояла маленькая шхуна. На галечный откос были переброшены трапы. У наваленных на берегу мотков троса, ящиков трое мужчин. Один высокий, худой, с усами. Второй — коренастый детина с желтыми поблескивающими на солнце зубами. Третий — бородатый человек, в темных очках, с длинной трубкой в зубах.

Гермоген остановился у скалы.

— Эге-е! Гермоген! Привет, почтеннейший! — закричал человек в очках и, помахивая шляпой, пошел по берегу.

Знает имя? Кто же такой, удивился старик.

— Не узнал, любезнейший? Принимай гостей! Тут и тебе подарки-с! — Человек снял очки.

Купец Попов? Видать, снова привез чужеземцев. — Гермоген резко повернулся и направился к юрте.

— Ну-ну, не сердись. Теперь хорошо тебе будет. Тут столько добра, — говорил купец, но старик захлопнул дверь перед его носом.

Плотный человек с золотыми зубами, заглядывая в записную книжку, проверял груз. Усатый складывал в кучу медные трубки, краны. Гермоген подошел к ним.

— Сологуб, поговорите со стариком сами, — шепнул Попов желтозубому и повернулся к худому с усами. — А вы, Адам, пойдите к юрте, соберите вещи, все повыбрасывал старый.

— Кто вы? — спросил Сологуба Гермоген.

Тот заулыбался:

— Свои мы. Поляки из Америки — Аляски, знаешь? Работать будем, дружить. Поладим, — бормотал он на ломаном русском языке. — О-кей, товарис!

— Ты документик-с! Документик ему покажи-с! — подсказал Попов.

Сологуб порылся в карманах и подал вчетверо сложенный лист.

Гермоген развернул бумажку, повертел.

Попов усмехнулся. Старик перехватил его взгляд, понял: смеются над ним. Он сложил бумагу и протянул обратно.

— Уходите! Грузите все и уходите!

— Милейший! Да это же соглашение «Норд-компании» с новой властью о торговле на побережье, — вмешался Попов.

— Ты худая компания. Вон! — повторил старик. — Ты нарушаешь закон! Ответишь перед консулом! — покраснел Попов. Он специально ввернул это слово, чтобы сбить с толку старика. Скандалить не входило в его планы.

— Орленый лист давай. Печать! Не пущу! — заявил Гермоген, вспомнив виденный, им когда-то документ.

Матросы захохотали. Попов приказал продолжать разгрузку и поднялся на палубу.

Старик бросил взгляд на юрту и, увидев Машу, повеселел. Кстати пришла девка-то! Послать ее за подмогой. Пусть придет Иван.

Полозов оставил старателей за юртой в лесу, а сам с Кановым пошел к шхуне. С наганом на боку он выглядел как настоящий представитель власти, хотя никаких полномочий не имел.

Гермоген сидел на обрубке бревна у юрты и курил свою неизменную трубку.

Разгрузка шхуны закончилась. На берегу лежали штабеля груза, закрытые брезентом. Попов расплылся в улыбке, почтительно наклонив голову.

— А-а-а, любезнейший господин Полозов! Рад, очень рад-с видеть вас в таком благополучии-с!

Полозов заглянул под брезент.

— Вы отстали от событий. Господ тут не осталось с прошлой весны! — Он повернулся к купцу. — Позвольте познакомиться с документами на право въезда в Россию, да еще с таким грузом.

— Вы шутник, почтеннейший! Я никогда не покидал родины-с! Документы у меня, естественно, старые-с. Но вполне… вполне… — Он полез в карман и вытащил паспорт.

— А на груз? — все тем же тоном спросил Полозов.

— Согласно заключенному соглашению Советского правительства с «Норд-компанией», здесь партия товаров для инородцев…

В бесцветных глазах Попова отразилось беспокойство.

— А экскаватор? — оборвал его Полозов, — тоже для питания населения Севера? Шутник получаетесь вы, Попов?

— Сологуб, кажется, у Вас документ?

Сологуб пожал плечами.

— Да-да, у вас. Помните, на лощеной бумаге. Дайте-ка сюда! — крикнул Попов.

Сологуб быстро сбежал на берег.

— Ну вот же! — Купец вытащил из его накладного кармана лощеные листы на английском языке и подал Полозову.— Извольте-с!

— Посмотрите, что там? — Полозов, не разворачивая, передал их Канову.

— Оный документ — есть инструкция для монтажа экскаватора, — усмехнулся старатель, глянув на заглавный лист.

— Вы владеете английским? — растерялся Попов.

— Жулики! — вспыхнул Полозов. — Придется прогуляться вам до Олы. А вы кто? — повернулся он к Сологубу.

— Поляки мы, американский поданный, — и он показал паспорт.

— Придется задержать и вас!

— Зачем же? Мы золотоискатели. Господин Попов сказал, что это берег открытых возможностей. Все это наше! — показал он на груз и махнул рукой Адаму. Тот вмиг оказался рядом.

Попов поднялся на палубу.

— Вам придется немедленно уехать, или я арестую вас, — задумчиво повторил Полозов, а про себя подумал: если задержать, то куда с ними денешься? Не сопровождать же их до Олы?

Поляки переглянулись.

— Господин Попов привез изумительные пробы. Мы вложили весь капитал, добытый нами за десять лет работы на Аляске. Нам нечем заплатить за обратный проезд, — жалобно проговорил Сологуб.

— Вы знаете, что по законам Советского правительства частная собственность национализируется. — Полозов подумал: — Но если положение ваше безвыходное, то мы могли бы принять вас в свою артель. Конечно, без права на эти машины, — предложил он нерешительно.

— А что нам остается? — вздохнул Сологуб.

Адам согласно кивнул. Они тут же поднялись на палубу и вернулись с мешками. Следом по трапу спустился Попов. Он мягко взял Полозова под руку и пошел по берегу.

— Пройдемся. Как, говорится, в гостях хорошо, а дома лучше-с! Да, да! Не удивляйтесь, — заговорил он, волнуясь. — Одиночество, тоска-с. Я, конечно, не ангел. Но у меня есть дом, Лиза! Короче, я хотел бы остаться…

— Вы все лжете, — перебил его Полозов, хотя в голосе Попова и прозвучала искренность. — Лиза? Да если вы могли оставить семью в таком положении…

— Но вы, кажется, были рядом, — озлобился Попов.

— Замолчите, черт вас возьми! — прошептал Иван.

— Ну зачем же, почтеннейший? Мы могли поладить.

— Да не глумитесь вы над ней, хотя бы после смерти. — Полозов сжал его руку. — Уезжайте по-хорошему.

— Что вы сказали? — ошалело переспросил Попов.

— Лизы нет, ее убили бочкаревцы, вот что.

Попов остановился и как-то недоуменно оглядел берег. Затем, сгорбившись, поднялся на шхуну. Матросы убирали трапы.

Иван долго сидел на берегу и глядел в потемневшую в сумерках реку. Разговор с купцом разбередил боль. Со шхуны доносились песни. Затух и костер у юрты. Полозов прошел к Гермогену. Старатели спали на полу, старик дремал у стола. Он приветливо кивнул и молча показал на нары.

Полозов выпил чаю и лег. А утром всех разбудил крик поляков.

— Пся крев! — ругался Сологуб. — Ушла шхуна, а все наши консервы на ней остались. Что делать будем?

Шхуны не было. Голубоватые полоски масла, поблескивая на солнце, расползались у прибережных камней…

Когда с холма открылась Элекчанская долина и показался новый рубленый склад и белый домик госторга, Слепцов остановил оленей. Он вместе с Гермогеном ехал на собрание кочевников.

— Разве собрание кочевников и бедняков — праздник какой? — спросил он удивленно.

Гермоген не ответил. Прихрамывая, он слез с нарт, обошел упряжку и, сдвинув шапку на затылок, осмотрелся.

На склонах сопки паслись олени, зарываясь головой в глубокий снег. Над белым домиком полоскался красный флаг. Двери были открыты, и к небу уползал пар. Люди неспешно выходили из двери и расходились к кострам.

Тоскливая осень выдалась для Гермогена в этом году, Поляки собрали экскаватор и по первому льду угнали на участок старателей. Миколку осенью вызвали в ревком помогать новой власти. Никто не заезжал больше в юрту Гермогена, да и сам он не ходил больше по тропе к распадку татарина. Теперь там уже большая артель. Машина скрежетала и пронзительно посвистывала, пугая зверя. А тут еще выпал глубокий снег и засыпал юрту до крыши. Худо.

И вот теперь он ехал повидать внука, Как-то он встретит деда? Сурово обошелся с ним тогда старик.

Гермоген оглядел стойбище, домик, вздохнул.

Из домика вышел Петька.

— Почему опоздали? Сейчас можно говорить во весь голос, как равный среди других.

— И овод жужжит, да не он собирает мед, — заметил Гермоген.

— Думаешь, пустое болтали? Послушал бы Миколку! А еще выберем родовой Совет из стариков…

Друг Гермогена Слепцов проворчал:

— Разве Совет поймает за меня зверя? Ты порох дай, припасы.

— Всего будет вот сколько. — Петька поднял руки.

Они вошли в дом.

Кочевники толпились у стола, шумели.

За столом сидели учитель Куренев и Федот Амосов. Миколка стоял перед учителем. Гермоген услышал его голос:

— Сразу в Институт народов Севера? А как же Петька, Маша?

Гермоген сел на скамейку.

— Не все сразу, — усмехнулся учитель. — Ты способный. Вернешься, Петра пошлем. А Маша? Маша сначала походит в кочевую школу. Договорились и со стариками, откроем школы в Сеймчане, Таскане. Много нам грамотных надо. Самим учиться и других обучать. Врачи будут нужны, ветеринары, чтобы олешек лечить. Вон их сколь гибнет…

— Полозов считает, что шибко богата наша земля. Золото искать надо! — вмешался в разговор Федот. — Глядишь, еще горным инженером будешь.

— Разговаривал? — шепнул Слепцов, усаживаясь рядом с Гермогеном. Он только вошел в дом.

— Занят он. Видишь, какие разговоры ведет.

Но тут Миколка оглянулся и увидел деда. Подошел.

— Скоро уезжаю учиться. Поговорить бы. Разве чужими сделались?

Гермоген поднялся и поглядел на опущенную голову внука.

— Верно сказал, разве чужие? — Он вытер глаза и обнял внука.

В бараке угарно. Пахло припаленной шерстью, портянками. Полозов поднялся. Сквозь ситцевую занавеску проглядывает отсвет печи. На закопченном потолке шевелятся розовые тени. Видно, близко от трубы сушатся торбаса. Как бы не сгорели. Он вышел, передвинул по шесту обувь и снова лег.

Во второй половине барака похрапывают старатели. Их привел Канов, он за ними ездил в Якутск.

Полозов засветил жирник, поднял руку, нащупал на полочке первую книжку, раскрыл. «У бар была сила. У бар была нива!» — бросились в глаза жирные строчки. Машин букварь.

Он улыбнулся. Сколько бессонных ночей просидели они за этой занавеской, пока она освоила азбуку, а после дело пошло веселей. Ничего, соображает. А как старалась. Как она там в Сеймчане? Съездить бы, да не на чем, а пешком далеко.

Полозов закрыл книжку, сунул обратно и достал пачку газет. На него из траурной рамки глянуло родное всем лицо Ильича с умным прищуром пытливых глаз. Он разыскал газету с планом электрификации страны. Надо почитать мужикам.

Но вот тихо встал Канов, подложил дрова в печь, приподнял занавеску и осторожно вошел к Полозову.

— Повели поднять артель? Ленивы, варнаки! Надобно либо заставить работать, дабы взыскать долги, либо отпустить их с богом. Зело накладно кормить…

— Сегодня воскресенье. Пусть отдыхают. — Полозов сбросил ноги с нар, освобождая место для Канова: — Напрасно убиваешься, старина.

— Содеял, аки глупец: ни расписки долговой, ни обязательства. Столь капиталу ухлопал, а чего привез… — Канов сел, собрал в кулак бороду, вздохнул: — Скорблю, Иване. Переведем последние крохи.

— Брось. В нашем деле всякое бывает. Сами виноваты. Нам бы поиски продолжать, а мы уткнулись в борискинскую россыпь, да еще по-хищнически — только богатый спай выбирали, ну и запакостили забои. А тут новые люди подошли. — Полозов призадумался.

Два сезона неплохо отмывались, а в это лето хуже… Привезенные Кановым старатели думали, что золото здесь лопатой гребут. Работали они плохо, а зимней разведкой отказались заниматься. Пришлось платить с шурфа. Разбитые выше по ключу разведочные линии оказались пустыми. Значит, надо перехватывать ниже. А весной отрядить кого-либо за перевал.

Хлопнула дверь.

— Ребя-я! Глядите, олени прошли! — закричал за дверью Басов и, вернувшись, попросил Полозова. — Дай пяток патронов, нагоню.

Полозов порылся в сумке. Вынул три патрона. Подумал.

Осталось с десяток. А если пристигнет нужда?

— Скоро весна, будет рыба, дичь. Не жмись.

Все стосковались по мясу, и Полозов дал четыре патрона. Басов быстро оделся, взял лыжи, ружье и ушел.

Наступил полдень, а Басова все еще не было. Все сильнее прижимал мороз, и небо пожелтело. Белесая хмурь затягивала долину. Полозов надел шубу и отправился по следам Басова. Он шел долго. Уже наступил вечер, но Полозов все еще не нагнал Басова. По его следам он поднялся вверх по долине. Вот разворошенный снег, крошки ягеля, сухой травы: тут кормились животные. Здесь Басов круто свернул в лес. Значит, пошел в обход. На притоптанном сугробе при свете луны Полозов разглядел пустую гильзу и оленьи следы. Выходит, подранил только. И верно, скоро лыжня вывела на след оленя, снова свернула в лес и, сделав крюк, вернулась к тому же месту с другой стороны. Здесь Полозов увидел тоже две пустых гильзы. Да-что он, с ума сошел? Сколько патронов на одного оленя.

Дальше Басов бежал уже без лыж. Его следы вели к лесу. Наверное, промокли торбаса и он решил у костра обсушиться, — догадался Полозов. Так и есть! Из-за валежины струилась полоска голубого дыма.

Иван поспешил на дым.

Обняв колени и сжавшись в комок, Басов сидел над самыми головнями в одних меховых носках и спал. Торбаса он снял и повесил на валежину.

— Вставай! — рявкнул Полозов над ухом.

Басов, не открывая глаз, зло оттолкнул его и еще плотнее припал к коленям. Плохо дело. Полозов быстро сдернул с себя торбаса и натянул их на ноги Басова. Сам же обулся в его еще не просохшие торбаса.

— Замерзнуть решил, дурак? Проснись! — тормошил его Полозов.

Басов только глубже зарывался в воротник. Полозов свалил его на ветки и стал мутузить кулаками.

— Не тронь. Мое, — наконец открыл мутные глаза Басов. Полозов встряхнул его, поставил на ноги и, подталкивая в затылок, заставил двигаться.

— Иди! Слышишь!

— Устал, не могу, — хныкал Басов.

— Иди! — безжалостно подгонял его Полозов.

Когда же Басов совсем обессилел, Полозов вырубил палки, сколотил салазки и повез его.

Снова весна. Снова зазеленели сопки. Как и прежде, сидит на своем неизменном чурбаке Гермоген. За столом тихо сопит Маша: она старательно готовит уроки.

Всю зиму безвыездно просидел старик у себя в юрте. Земляки избегали его. Считали, что Гермоген с чужими спознался, внука на Большую землю отправил, родственнице с русским сойтись не запретил, старыми законами пренебрегает.

Гермоген не находил покоя. Новая власть и нравилась, и внушала беспокойство. Зимой его другу в госторге на шкурки дали муку, соль, табак, консервы. Захотел мясного — разогрей и ешь. Зато, когда после зимней охоты вернулись промысловики, у Петьки не оказалось товаров для оплаты пушнины, — бумажками рассчитался.

Совсем было извелся один Гермоген. Да вот Маша к Ивану приехала. Нет-нет и прибежит на денек. Посмотришь на ее радостное лицо, ситцевое платье — и на душе легче. Не так уж худо стало молодежи.

Он вышел из юрты, поднялся на сопку и увидел на реке несколько плотов. Один уже причаливал к косе. Снова приплыли чужие люди. Что теперь будут говорить про него старики? Ведь они считают, что он показал дорогу к желтым камням. И теперь будет гневаться Дух Леса. Пожалуй, верно, что вся беда идет в тайгу от его юрты. Гермоген зябко поежился, закрыл глаза. Как правильно жить? Где дорога к счастью таежных людей, поди угадай?

Канов разложил костры на выступе, поджег, спустился к воде, вымыл руки и долго вглядывался в свое отражение.

— Никак жениться собираешься? — насмешливо спросил Софи.

— Нет. Просто житие обретает смысл, — ответил Канов серьезно.

Он подошел к огню и, выложив пакетики с пробами, стал заносить их в поисковый журнал. Так приказал Полозов, считая свою работу государственной службой.

Софи долго рассматривал золотые крупинки на мокрых бумажках и тихо тронул Канова за локоть.

— Кажись, добрая россыпь наклевывается. Сколотить бы проходнушку, и пока сыр да бор… Смекаешь, а? — прошептал он.

— Тебе ведомы наши обязанности поисковиков? Не зарься! — оборвал его Канов.

Софи обулся и ушел. Канов еще долго писал, рисовал карту. Когда он поднялся на берег, Софи уже крепко спал.

Разбудил Канова странный шорох. Внизу на косе как будто кто-то ходил, шуршал галькой. Неужели Софи? Нет, тот, зарывшись в сено, сладко похрапывал. Кто же? Канов поднял голову, вгляделся.

В омуте что-то бултыхнулось, и на берегу показался медведь. Осторожно переступая, он остановился над костром. Головни зашипели и окутали его паром. Медведь постоял, отряхнулся и снова полез в омут.

— Ах, каналья! Да он, яко пожарный, огонь тушит, — догадался Канов.

Зверь снова окунулся и опять стряхнул с себя воду над углями. Но теперь все потухло, и только нагретая галька слабо курилась. Медведь разметал золу и, косолапя, лениво побрел по отмели. Канов швырнул в него камнем. Зверь оглянулся, прыгнул, брызнула из-под лап щебенка, и он скрылся.

Канов молча спустился к ключу и принялся рассматривать следы, оставленные зверем. Здесь он вдавил когтями крупную гальку, А тут, уже в воде, выворотил груду скалистой щебенки. Выскакивая на берег, медведь свернул куст.

Канов бродил по отмели, удивляясь проворству зверя. И вдруг в прозрачных струях воды что-то блеснуло. Он наклонился и поднял самородок, похожий на обломанный край лепешки.

— Софи! А, Софи! — крикнул он. — Ликуй! Не тщетны наши поиски! Возри, что сие есть? — Канов поднял над головой самородок.

— Самородок? Где? — Софи вмиг оказался рядом.

Канов показал на отмель, где виднелась трескавшаяся скала, и пошел к костру. Он взял журнал и только хотел записать результаты проб, как примчался Софи и выхватил у него тетрадь.

— Брось! Такой фарт!

— Истинно! — спокойно ответил Канов и поднял голову.

Софи задыхался. Он стоял взбудораженный, красный.

Глаза его бегали по сторонам. Канов не узнавал товарища.

— Писать, говорю, подожди. Поглядим сперва, что есть тут. Я вот опробую русло, берег, — Софи махнул рукой.

— Можно, — нехотя согласился Канов. — Токмо без соблазна. — Он взял у Софи тетрадь, спрятал и направился вверх по ключу, прихватив лоток. Софи его поразил, но он успокаивал себя: остынет старик, устыдится. Столько лет вместе.

Вернулся он поздно. Софи все еще ковырялся в русле.

— Кончай, брате, потешился, и хватит. Давай, — мягко попросил Канов.

— Слышь, друг! Не глупи! Помалкивать будем. После вернемся — и хватит с нас. Годы ведь… — не поднимая головы, отозвался Софи.

— Опомнись!

— Уйди! — заорал Софи, ощерившись. — Не дам, и все…

— Нечестиво так. Возьму, — твердо сказал Канов.

Софи стремительно вскочил и приблизил к нему свое озверевшее лицо.

— Мое это! Вот тебе! — И он ткнул ему кукиш под нос.

— Не вводи в грех! Слышишь, брате! — бледнея, прошептал Канов.

— Выкуси! Если ты болван… — совсем побагровел Софи и вцепился в бороду Канова.

Тот тихо простонал и, прежде чем Софи успел уклониться, схватил его за волосы и прижал к земле.

— Не греши!.. Не соблазняйся!.. Не искушай!.. — раскачивал он его голову, тыча лицом в песок. — Выкладывай все, негодник!

Софи, видимо, не ожидал такой силы в пожилом человеке. Отплевываясь, он завопил:

— Бери, сатана! Бери, святоша, подавись! — И, сунув за пазуху руку, вышвырнул рукавицу с золотом.

Канов подхватил ее и отпустил старика.

— Не гневайся, брате! По-другому не мог. Служба! — сказал он виновато, вытирая руки о куртку. — Да и тебе на пользу сия трепка.

Софи тяжело поднялся и поглядел исподлобья.

— Уйду от тебя. Сейчас же уйду! — повторил он, покосившись на берег.

— Да, уйди лучше от греха, — согласился Канон.

Софи быстро собрал котомку, еще раз бросил цепкий взгляд на берег и скрылся в кустарнике.

Канов раздумчиво постоял, вернулся и костру и сел заполнять поисковый журнал.

Тихо струился дым по песку. Ночь торопливо затягивала небо. Вылез молодой месяц, и золотая дорожка засветилась на глади омутка.

Канов убрал журнал, связал узелок и положил на вещи. Затем набил шапку сеном, прикрыл ее сверху курткой, а сам затаился в кустах. Медленно тянулась ночь, и казалось, ей не будет конца. Он устал, ему хотелось спать. Может быть, он напрасно заподозрил товарища? Может, не способен Софи на убийство? Канову стало стыдно. Он уже хотел пойти к постели и лечь, как уловил треск сухой ветки.

Таясь за деревьями, Софи подкрадывался к куртке. Вот на мгновенье обрисовался силуэт с поднятым над головой камнем. Мягкий удар по шапке — и все затихло.

— И ты, брате, решился на такое? А ведь сколько лет вместе? — тихо проговорил Канов за его спиной.

Софи шарахнулся в сторону, схватился за рукоятку ножа, но тут же опустил руку.

Они стояли и глядели друг другу в лицо.

— Прости, старик… Видно, бес… — прошептал Софи.

— Я-то что? А вот как Иван, мужики? — Канов подумал и вздохнул: — Скорблю, но наши пути разошлись. Я рядом с жизнью, а ты эвон куда.

— Не говори никому. Уйду я! В Ямск уйду! Не услышите обо мне! Видно, скоро конец… — Софи опустил голову.

— Еще вечером я понял это. Истинно, конченый ты человек. Ладно, давай к костру. Если уйдешь поутру, никто не узнает.

— Сказано же, — Софи протянул Канову нож. — Возьми! Отдашь, как соберусь! Ай-яй, да как я мог решиться на такой грех! — схватился он за голову и сокрушенно поплелся к костру…

В бараке старателей нары были завалены мешками и узлами. Собралась вся артель. Горный инструмент грудой лежал в тамбуре. Поляки снимали палатку. Над поредевшим лесом застыла стрела экскаватора, напоминавшая пеструю шею жирафа.

Полозов стоял у двери, опершись о косяк, точно преграждая выход.

Лицо его покрылось красными пятнами, но говорил он сдержанно и спокойно:

— Вы хотите только брать, но ведь нужно здорово работать. Мы, здесь давно, и было всякое. За эти годы мы узнали, чем лошадиное копыто пахнет, мы не ушли и не уйдем! Все, что имели, мы вложили в поиски. И будем их продолжать. А если у вас нет совести, то можете уходить, держать не стану.

— Не подыхать же тут?

— Ты харч дай, а потом говори о работе!

— Тихо, черт возьми! — уже заорал Полозов. — Софи унес письмо в ревком. Уверен, через неделю, а может, две, придет транспорт. Тогда, пожалуйста…

— Тебе-то чего. Объякутился, голодным не будешь, — перебил его хмурый старатель и стал натягивать шубу. — А ну, вольные бродяги, за мной. Не то как завинтит пурга…

Старатели кинулись одеваться. Полозов понял, что их не удержишь, и отошел от двери. К двери прорвался Канов и поднял обе руки.

— Сыны, братия, взываю! Остановитесь!

Толпа вытолкнула его и двинулась к берегу. Канов бежал позади, размахивая руками, уговаривал, но никто даже не оглянулся.

Полозов сел к столу и уронил голову на руки. Может быть, так лучше. Кто знает, придет ли транспорт?

Вернулся Канов, сел рядом с Полозовым и погладил его по голове шершавой рукой.

— Возвести ты о том ключике, что разведали мы с Софи, остались бы все до единого, — он сжал бороду и отвел глаза. — Я корил Софи, а сам втайне помышлял, яко молодой монах о блуднице… — Он вздохнул. — Не жил ты еще, сыне. Ежели мутит соблазн, может, следует содеять оный грех, а?

Полозов промолчал. Канов глянул ему ласково в лицо. Полозов поднял голову.

— Да ведь мысли-то, черт возьми, как мошка, не поймешь, куда пролезают. Думал, старина, думал, чего греха таить, потому и велел молчать. — Он вскочил и сел. — Но не краснел я еще перед совестью. Нет.

— Истинно, Иване, истинно. И не надо. Я стар, но боялся помешать тебе, токмо посему и изрек сие! — Канов взял его руку, пожал. — Не покину тебя, сыне. Обретем твердость духа. Днесь мужики зрили рядом с юртой Гермогена оленьи головы, ноги. Пошли…

На следующий день, когда они возвращались с устья, их обогнала собачья упряжка Громова. Он чуть притормозил.

— А-а, товарысы? Здорово! — крикнул он по-русски. — Продукта нет, однако? То-то зе!

— Не ликуй, исчадие ада! — рявкнул вдогонку Канов.— Внемли, каналья, все равно не уйдем!

Бывает же такая отвратительная зима. Сначала лег мелкий снег, а потом сразу ударили морозы. Затем после обильного снегопада две недели дул теплый, пуржистый ветер, а после снова стало морозно. На перевалах снега — не пролезть, потому то и транспорт не мог пробиться.

Полозов проснулся рано. В бараке было холодно, как на улице. Дверь подернулась инеем. Даже ведро и чайник покрыла изморозь.

— Вставай, — тронул Полозов Какова.

— Иване… — простонал тот под грудой одежды. — Рановато, сыне. Опочим малость…

— К черту! Нельзя, а ну живо! Еще цинга скрутит! — Полозов вскочил, сорвал с него все шубы, одеяло и отбросил в угол. — Потуже ремни — и двинули! Впервые, что ли?

— Э-эх, сыне! — вздохнул Канов скорбно и, поднявшись, долго протирал глаза.

Полозов разжег печь. Дрова занялись сразу. В трубе загудело, пар серым пологом завис под потолком. Он выглянул из барака. Все закрывал серый дым, не различишь даже ближайших деревьев.

— Жмет! — пробурчал он и скорее вернулся к печке. — Вот где хорошо-то!

Он казался еще длиннее. Лицо его вытянулось и просвечивало. Слабел старик на глазах, но держался. Только с постели приходилось поднимать его чуть ли не силком.

Полозов встал, потянулся и снял шубу с гвоздя. В эту минуту за бараком послышался шорох.

— Едут? — Канов суматошно вскочил, схватил шапку и выбежал за дверь в одной рубахе.

С волной холода в барак ввалился заснеженный человек с ружьем в руках и с огромным мешком на спине. За ним тихо вошел Канов.

— Кто в тереме живет? А ну, отзовись? — с шутливой строгостью проговорил путник, постучав по косяку.

Голос знакомый вроде, но глохнет под панцирем обледеневшего шарфа, закрывающего лицо. Что за веселый чудак? В таком виде не до смеху бы. Полозов помог ему снять мешок.

— Не признали? Ну ничего, разберемся, — он сорвал шапку, примерзшую к воротнику, и протянул руку. — Не опоздал еще?..

— Куренев? Откуда? Почему один? — засыпал его вопросами Полозов.

— Он самый! Не ждали! На то она и тайга… — хмыкнул он, сбросил кухлянку, резво подошел к печке. — Узнали от Софи о трудности у вас с продовольствием. А вскорости от Березкина с низовий Колымы радиограмму из Наяхана привезли. Беда у юкагиров. Осенний паводок оставил их без рыбы. Пока Якутск расшевелится, мы принимаем меры. Березкин сам поведет упряжки вниз по Колыме.

— Но сейчас-то вы откуда? — не утерпел Полозов.

— Транспорт застрял на перевале, там снега на сажень. Пока Федот пробивается с оленями, я подсобрал кое-что для вас — и на лыжи, — Куренев подошел к нарам и стал выкладывать из мешка консервы, масло, муку. Затем вынул сверток газет, отобрал кое-что и бросил на стол. — Эх, поскорее бы закончить нам разработку эвенской письменности. Столько дел! Столько дел… — Он сел.

Сколько энергии в этом маленьком человеке? — дивился Полозов. До перевала наверняка верст двадцать пять, а он будто не прошел их с таким грузом.

— Кто же в школе остался? — поинтересовался Иван.

— Леночка. Я ее вызвал из Ямска. Она молодчина: работает хорошо, детишки ее любят. Хотим с ней организовать кочевые школы для юкагиров. Дел очень много.

Канов поставил на стол полную миску лепешек, разлил по кружкам чай.

Когда Куренев назвал имя Левы, сердце Полозова екнуло.

— Значит, учительницей прижилась? Не уехала? — переспросил Полозов.

— И не собирается. Кто тут пробил пяток лет, считай, что прирос, — засмеялся Куренев. — Вот пошлем на курсы усовершенствования в Хабаровск и директором школы назначим. — Он вздохнул: — Да и мне не грех подучиться, а когда? Федот о краевой партийной школе мечтает. Растем, накапливаем силы, да и сколько славных людей. Взять того же Березкина. Старый уже, а как узнал о беде юкагиров, один пустился в такую даль.

За беседой незаметно наступил вечер. Уже смеркалось, когда у барака остановились нарты и вошел Федот.

— Так быстро управился? — удивился Куренев.

— Снег лопатами раскидали. Нужно торопиться. Транспорт будет ночевать на устье у старика Гермогена. — Федот, не раздеваясь, сел за стол и стал пить обжигающий кипяток.

— Ты, брат, совсем возмужал, — проговорил Полозов, разглядывая Федота.

— Все мы сделались другими. И ты уже не тот парень… — Федот, не закончив, повернулся к учителю: — Опять сегодня жаловались на Петра… — И он передал обиды охотников на госторг.

— Читали в ревкоме твою докладную. — Федот повернулся к Ивану. — Передали в Якутск. Нам сообщили, что Якутский ВЦИК вошел в ходатайство перед ВСНХ о направлении к нам геологической экспедиции. Но просят прислать кого-нибудь из знающих Колыму. Поедешь?

— Весной? — обрадовался Полозов.

— Да, так решили в ревкоме. Ну как у вас тут? — огляделся Федот.

— Как видишь! Пока небогато, но теперь снова живем. Весной нахлынут старатели, как же без меня тут будет?

— Ничего. Маленько потерпят. — Федот задумался. — Скорей бы приезжали парни с учебы.

Еще летом Громов угнал свои стада вниз по Колыме, как можно дальше на север, и заключил с госторгом договор на перевозку грузов в тайгу. Тогда Петька решил пригласить оленеводов-середняков и попросить у них упряжки. Не хватало еще ломать шапку перед кулаками.

— Не новая власть, а богачи не дали нарты привезти товары. Они хотят показать, что без купцов и кулаков не прожить, не наладить торговлю, — снова и снова пояснял оленеводам Петька. — Поняли?

— Как не понять. Оно и верно, купцы исправней торговали! — тяжело вздыхали оленеводы.

— При чем тут купцы? Все дело в нартах! — уже горячился Петька. — Буржуи свою линию гнут. Вот соберем сотню упряжек, и будут товары! Теперь-то поняли, в чем тут дело?

— Да, да. Поди, все дело в новой власти. Как можно без товаров? — с равнодушным упрямством твердили оленеводы, покачивая головами.

Петр вынул вторую пачку табаку, поставил на стол чайник и начал сначала.

Уже вторые сутки вел он беседу с оленеводами. Те курят, прихлебывают крепкий чай, согласно кивают головами, а ответ все тот же:

— Да, да, — совсем плохо стало. Купцы ловчей управлялись…

Невмоготу ему было разъяснять одно и то же. Тут, видно, хорошо поработали кулаки, решил, он и стал снова просить упряжки.

— Выгорели угодья. Ушли далеко стада. Долго искать придется, — отговаривались оленеводы.

Петька нервничал. Он пытался убедить оленеводов, что теперь торговля в тайге зависит от них самих.

— Да, да, верно говоришь. Без купцов, однако, не обойдись!..

Не добившись ничего, он отпустил оленеводов и решил ехать к Громову. Сопровождать его вызвались молодые охотники.

— Ничего! Заставим буржуя. Не отвертится. Нужно будет, в стада поедем. Пастухи помогут, — говорил он им по дороге. Встретил их Громов приветливо и спокойно.

— Сам начальник пожаловал. Да никак с собой целое войско привел. Ничего, ничего, заходите! — пригласил он их в палатку. — Видать, и худые люди нужны новой власти.

Петька сел к столу, снял шапку, рукавицы и положил рядом.

— Худые люди нам не нужны, а вот пятьдесят упряжек оленей выдели. Уговаривать не, буду, а просто заберу — и конец.

— Ай-ай, зачем уговаривать?. Собака, подхваченная течением, не выбирает отлогий берег. Раз надо власти — все будет!

— Вот и правильно. Против течения далеко не уплывешь, — согласился мрачно Петька.

Громов повернулся к батраку:

— Маркел! Ты разве не видишь? Люди утомились в дороге. Сколько тебя учить, как власти почитать надо!..

Маркел притащил банку со спиртом, заглянул в котел с мясом.

Придвинул скамейки.

— Не нужно нам ни мяса, ни спирта. — Петька отвел глаза, а сам подумал: неплохо бы выпить маленько, продрог.

— Врешь. Хочешь. Лгущий в малом, обманет в большом. — Громов вглядывался в его лицо. — А ну, все садитесь за стол!

Парни разом придвинулись к столу.

— Беспокойный ты, я вижу. Зачем собирал малооленных? Пришел бы сразу ко мне, нешто отказал бы? — ухмыльнулся Громов.

— Разве ты сделался другим?

— Даю же, однако.

— Боишься, вот что. Лукавым стал, это верно, — сказал глухо Петька.

Громов промолчал. Парни выпили и, уплетая горячую оленину, добродушно поглядывали на оленевода. Петька удержался, пить не стал.

— Когда же будут олени? — спросил Петька.

Громов подумал:

— Далеко стада. Пошлю пастухов, искать будут. Нарты надо исправить, упряжь… К концу марта, однако. А может, чуть поздней, если стада за большим перевалом.

— Не позже февраля. Нельзя столько времени оставлять охотников без товаров. — Петька, торгуясь о сроках, понимал, раньше вряд ли управятся: снега глубокие.

— Ты стал непонимающим, я вижу, — оборвал его оленевод. — Еще каюры нужны.

— Каюры? А твои? — Петр растерялся. — Опять хитришь? С каких это пор ты стал давать одни упряжки?

— Зачем хитрить, когда мог отказать? Вот ты пришел с ружьями. Когда это было? Молчишь? Худое время, ослабли олени. Кто глядеть будет? Дам тебе ездовых и старших каюров. Остальных ищи сам.

Петька подумал. Были бы упряжки, а каюров найти немудрено, решил он.

— Ладно, найду людей. Но срок первое апреля.

Громов удовлетворенно кивнул и закрыл глаза.

— Еще одно. За падеж оленей в пути с грузом заплатит госторг.

— Согласен, но ты смотри мне, обмана не потерплю! — пригрозил Петька и стал одеваться.

Глава вторая

Шестнадцать впряженных попарно собак тащат узкую нарту с тюками табака, чая и с коробками пороха.

— Хак! Хак! — кричит каюр на собак, и они мчатся во весь дух по гладкому льду Олы.

Петька сидит позади и все время смотрит на берега. Весна наступает решительно, и это волнует его: не захватил бы паводок.

От этой мысли в душе его закипает злость на Громова, подвел-таки богатей: нарты пришли в конце апреля. Хорошо еще, что быстро справились с погрузкой.

Вечером Петька вернулся в Олу, а утром погнал потяг в тайгу. Он хотел посмотреть, как движется аргиш. Нужно было успеть подготовить склад на Элекчане и еще по зимней дороге отправить товары в юрты, кочевья.

— Тах! Тах!.. Кук! Кук!.. — покрикивает каюр, и собаки четко выполняют несложную команду, поворачивая то вправо, то влево, объезжая блестящие купола наледей. И уже снова окрик каюра.

— Той! Той! — команда на отдых. Как-никак, четвертые сутки в дороге.

Но что такое? Петька приподнялся на колено и понюхал воздух: пахнет дымом.

Показались разбитые на берегу маленькие палатки, ряды нарт с грузом, костры.

Упряжка с лаем и визгом влетела на берег. Из палатки вылез старший каюр Александров. Петр побагровел от возмущения.

— Кто позволил делать дневку? За четыре дня — сорок верст?! С буржуем сговорился? Расстреляю, если захватит паводок! — налетел на него Петька и схватился за кобуру.

Каюр невозмутимо зевнул:

— Разве можно остановить весну, как и время отела? Может, ты попробуешь изменить движение солнца? — Он покосился на пистолет Петьки. — Быки хромать начали, да и рога растут. Лед скользкий…

— Отел? Почему отел?! — взревел Петька. — Кто дал в транспорт стельных важенок и слабых быков? А?

— Разве не ты договаривался с хозяином? Я не выбирал ездовых. Зачем же кричать на старика, если нет ума? — Александров сунул трубку в зубы и, тяжело переступая по снегу, ушел в палатку.

У нарт стояли важенки. К ним жались еще не обсохшие телята.

Их светло-коричневая шерсть лоснилась на солнце… Длинные нескладные ножки дрожали.

Куда денешься, надо ждать, пока пройдет отел и телята хоть немного окрепнут.

Когда двинулись дальше, то уже потянулись наледи, сочившиеся водой. Телят первое время везли на нартах, подвывая силы ездовых.

— Кулак проклятый! Нарочно подстроил! — ругался Петька, — Пристрелить мало за такое…

Старший каюр помалкивал.

Под перевалом пошли сплошные наледи. Приходилось двигаться берегом, Перегоняя упряжки с одной стороны низины на другую. Перепуганные животные упирались, потом с диким страхом выскакивали на лед, падали. Некоторые уже больше не поднимались.

Петька бросил транспорт и помчался на собаках до Элекчана. Собрать бы до паводка несколько свежих упряжек и привезти самое необходимое…

У госторга, между перевернутыми нартами, дымил костер. У костра сидело трое стариков — Гермоген, Слепцов, третий Петьке был незнаком.

Петька подогнал собак, поздоровался.

— Напрасно дожидаетесь! Если найду сильные упряжки, может, кое-что привезу! — пробурчал он зло. — Устал как черт.

Гермоген поднял глаза.

— Иди отдохни, нам не к спеху. Поговорим после, — сказал он тихо.

— О чем? — вспыхнул Петр, уловив в равнодушии стариков что-то недоброе.

— Иди! — махнул рукой Гермоген.

Петька ушел. Тревога закралась в сердце. Зачем они тут? Ругать, видно, будут, да и есть за что… Усталость последних дней взяла свое, он лег и сразу заснул.

Всю ночь старики сидели у костра, а когда серая темнота сменилась голубым рассветом, Гермоген запряг оленей и вместе с другими вошел в дом. Петька спал не раздеваясь, только сбросил шубу, ремень и расстегнул ворот гимнастерки. Гермоген властно тронул его за плечо. Петька испуганно вскочил.

Старик молча взял пистолет со стола, распахнул дверь и вышвырнул его в снег.

Потом снял с гвоздя ружье, вынул патроны и осторожно прислонил к стене.

— Зачем ты это? — Петька протер глаза, ничего не понимая.

Старики чинно уселись у стола. Гермоген набил трубку.

— Когда вожак потяга погонится за куропаткой, его бьют остолом, — ледяным голосом сказал он.

— Да, боль пробуждает разум, а розги напоминают о глупости, — живо добавил Слепцов.

Вы наказать меня приехали? — вскочил Петька. — Я — уполномоченный госторга. Я отдаю все силы! Для кого?.. Эх вы…

— Садись! — резко прикрикнул Гермоген. — И дурак старается и вор…

— Вор?.. Я? — Петька рванул на груди гимнастерку, и пуговицы рассыпались по полу. — И ты, дед моего друга, так можешь?.. — Голос его прервался.

— Ты обворовал людей. Ты украл у них веру в новую власть. Собирайся! — Гермоген встал и взял ружье.

— Куда? — Глаза парня заметались по дому. — Убить? За что, а?

— Нет, мы высадим тебя за перевалом, и уходи. Так решили старики. — Гермоген бросил ему шубу и шапку.

— У меня ценности, как можно? — взмолился Петька.

— Все можно. Не бойся, не пропадет ни один гвоздь. — Старик вышел.

Едва заалел восток, а от госторга уже отошли три упряжки. На передней сидели Гермоген и Петька. Парень несколько раз пытался заговорить, но старик точно оглох. Когда под перевалом блеснула наледь, Гермоген ударил по оленям. За поворотом сопки он остановился, сбросил пожитки Петьки, положил сверху ружье и незаметно сунул ему в карман коробку с патронами.

— Иди! Есть голова, найдешь свое место. В ревкоме передай: пришлют такого же, снова выгоним. Вернешься сам, выстегаем розгами.

Подъехали старики, сошли на лед и обступили парня. Гермоген подумал и вздохнул:

— Есть в тебе сила и добрая, пожалуй. Найди, куда ее применить. Обратно пошлют — не соглашайся. Мне больно будет наказывать тебя. А без строгости нельзя…

Петька стоял, опустив голову. Его душили слезы.

— Вы не поняли, я хотел вам добра. — Лиственницы в его глазах расплывались, лицо Гермогена превратилось в пятно.

Старик резко повернулся, сел на нарты и уехал.

— Постойте! Послушайте! — закричал Петька. — Все равно вернусь… Не в госторг только… — Он стоял с протянутыми руками и плакал. Когда он вытер глаза, упряжки уже исчезли за поворотом…

Полозов вышел из Среднекана только в начале августа. Он задержался, ожидая, когда придут вьючные лошади с продовольствием. К тому же нужно было укомплектовать артель. Он это сделал, и, когда добрался до Олы, там уже стоял пароход.

Проходя по поселку, Полозов отмечал перемены. На месте дома Попова — заросшее бурьяном пепелище. Появились вывески: «Уполномоченный Комитета содействия народностям Севера», «Профсоюз рыбаков», «Госторг». Над зданием ревкома развевается красный флаг. И все же в Оле его уже ничего не привлекало. Отвык он от поселка, привык к тайге и уже скучал по ней.

Полозов сел на катер, и тот, как жук-ползунок, запрыгал на волнах. Интересно, окажется ли кто из знакомых на пароходе?

С парохода спустили трап, и Полозов поднялся на палубу. Катерок снова развернулся и пропал в темноте.

Было тихо, только из трюма доносились глухие голоса пассажиров.

Полозов облокотился на поручни палубы. Сколько воспоминаний. На берегу осталась его юность, тревоги, волнения и заботы.

Какая-то девушка вышла на палубу, постояла, поглядела на берег, вздохнула и ушла.

Когда потух свет в иллюминаторах, он спустился в трюм и улегся на свободную койку в пассажирском отделении твиндека. Вскоре он заснул под тихий плеск воды за бортом.

Разбудил Полозова непонятный грохот. Он осмотрелся. На койках ни души. Все уже давно были на палубе.

Полозов умылся, взял чайник и пошел к камбузу, постучал в раздаточное окошко. Выглянуло желтое лицо в белом колпаке.

— Вам чито? А-а-а, старый товариса? — Лицо корейца расплылось в улыбке.

— Пак? Здесь?.. — удивился Полозов.

— Ходи — туда, ходи — сюда, живи совсем нету. Чито делать? Мы так боялся революсии. Капитана бери, корми, почему не служи на корабль?

— Чай есть?

— Есть обеда: кася, риба, кампот!

— Не надо обеда, давай чай. А ты продувная каналья, Пак! — не удержался Полозов.

— Осен приятно! — ухмыльнулся кореец.

Полозов вышел на палубу. Корабль разворачивался и шел бортом к берегу. Отвезут провожающих, и прощай, Колыма, Маша, друзья…

Пассажиры толпились на палубе. Полозов увидел стройную даму с большим узлом черных волос. У него замерло сердце.

— Лена, — позвал он тихо.

Женщина обернулась и быстро подошла.

— Иван! Я знала, что ты здесь. Но где ты был? Я давно уже тебя смотрю? — Она подала ему руку.

— Проспал, — признался он. — Как я рад тебя видеть.

— Я тоже, — улыбнулась она. — Ну как ты?

Он сообщил, что ревком направил его в якутский горный окрутг где комплектуется геологическая экспедиция на Колыму.

— А я еду в Хабаровск на курсы усовершенствования. Ну как там Маша?

— Учится. Ничего, — смущенно ответил Полозов.

Своим вопросом Лена как бы отрезала их с Иваном прошлое.

— Все хорошо, — Лена взяла его под локоть. — Ты добился своего, да и я тоже. Все остальное — досадные мелочи. Важно, что мы тут были первыми. Жалко уезжать и больно, что не все дожили до этих дней.

У губ Лены прорезались горестные морщинки.

— А ведь могло и у нас сложится все по-другому, — не удержался Полозов, но Лена недовольно прищурилась, окинула глазами палубу и громко позвала:

— Федот! Идите же сюда! Вот он, Полозов…

Федот крепко пожал Ивану руку.

От берега отделился катер.

— Никак Анка на катере? Да и Петр рядом. Они тоже едут учиться? — спросил он Лену.

— Петр нет. А Анка едет в Ленинград. В Институт народов Севера.

Федот подбежал к трапу и подал руку улыбающейся Анке.

По первой санной дороге Гермоген съездил в Сеймчан навестить Машу. Поездкой он остался доволен. Маша старалась учиться, да и старика встретила хорошо. На обратном пути Гермоген решил завернуть к старому Слепцову, а после домой на всю зиму.

Славно думалось одному на нартах.

— Ну-ну, лентяй — прикрикнул он на белого.

Упряжка выскочила к жилищу Слепцова. Почему столько нарт стоит у его юрты? И костры горят, и у огня на корточках люди.

Над кострами в закопченных котлах громко бурлила вода. Сладко пощипывал в носу запах молодой оленины.

— А-а-а… Стадо Громова, — догадался Гермоген. Он распряг оленей и пошел к юрте Слепцова.

Он удивился, что появились пастухи в этих малокормных местах.

С верховий реки подкатил на резных нартах, обтянутых белыми шкурами, Громов.

Он передал упряжку старому пастуху, взял сумку и скрылся за дверью юрты.

Вскоре за ним вошел Гермоген и еще несколько охотников.

Слепцов молча кивнул Гермогену. В юрте было еще несколько человек.

Развалившись за столом, Громов рассуждал:

— Стряхните пыль с мозгов, вспомните, какие стада диких оленей паслись в распадках? Какими тучами кружилась над водой дичь? Пушные звери, словно собаки, бродили у ваших жилищ. Кто разогнал зверя, напугал птицу, выбил оленьи стада?

— Да, да… — качали головами старики.

— Мы не знали соли, но глаза наши были зоркими до старости. Не было муки, но разве наши желудки не раздувались от мяса?

— Да… Да…

— Оглянитесь, посулами да подарками чужие люди усыпили мудрость таких, как Калланах. Он показал дорогу в наши земли. Победнела тайга. Забыл дорогу в ловушки зверь. Разве умирать собираются таежные люди?

— Да… Да…

Переглядываются старики, слушая речь человека имущего, знающего грамоту.

— Пусть прислушаются ваши уши, откроются глаза. Ваших сыновей заставят искать желтые камни, а красивых девушек заберут себе в жены. Дети уйдут от вас. Им остригут волосы, наденут на глаза стекла, чтобы не стыдно было насмехаться над стариками. Кто сошьет одежду? Кто выделает шкурки зверя? Кто позаботится о вашей старости?

— Да… Да…

— Почему молчит человек, видевший жизнь больше других? — Глаза оленевода остановились на Гермогене. — Или подарки чужих стали дороже своего народа? Или уста мои сделались говорящими неправду?

Все ждали, что скажет мудрый старик. Гермоген долго набивал трубку.

— Верно, много видел я зим, но глаза мои не покинула зоркость. К старому сердцу подступает стужа, но его не подернула корочка льда. Я видел, как в распадках среди густых лиственниц пробивались молодые березки. Нынче там высится белоствольный лес. Пусть растет береза. Она даст нам бересту для посуды, крепкие полозья для нарт и жарко пылающие дрова в очагах. — Он замолчал и устало опустил голову.

— Однако, олений зад умнее твоей головы. Он защищает его от волка. А ты подставляешь горло хищнику, — Громов насмешливо оглядел Гермогена. — Где же береста, которую ты снимаешь с березы? Я вижу на тебе одежду, что дает олень, и варишь ты его мясо. Не видно на тебе и таких товаров, какие привозили купцы.

— Добрые товары возил купец, — тоскливо вздохнул каюр Александров. — Хорошо, однако, выпить бутылочку спирта, а можно и две. Так еще лучше.

Громов ухватился за слова бывалого каюра.

— Купцы не лживые люди! Старая власть не надсмехалась над таежными жителями. Вы давали пушнину госторгу, но я не вижу винчестеров у охотников, красивых бус у девушек, новых покупок в ваших жилищах. Вы сами выслали представителя новой власти. Сколько раз он обманул вас? Разве истлел ваш рассудок и пепел запорошил глаза?

Маленький, юркий охотник выплеснул остатки чая, крякнул:

— Обида делает тебя неслышащим, — заговорил он раздраженно. — За пушнину мы получили все. Верно, были худые люди, но их выгнали, и власть спасибо сказала. — Он наклонился к очагу, прикурил от уголька. — Человек, слышавший плохо, может сделаться лжецом.

Громов не сдавался.

— Разве не валяются в тайге оленьи головы, отрезанные неумелыми руками? Разве Среднекан не сделался русским? Там строят дома, склады. Разве белоголовый не забрал самую красивую девушку? Или не уходят молодые в новые школы самовольно? Может, вы забыли, как украли у старшины Винокурова девку и увезли на Большую землю?

— Да, да. Зачем нам новая власть? Тайга велика. Надо уходить в горы, — пробурчал Александров.

— Правильно говоришь, — сощурился Громов. — Мои стада пойдут на север. Кто хочет, может идти со мной. Неимущим я дам оленей, хозяевами сделаю. Пусть чужие останутся без мяса и нарт. — Он повернулся к Маркелу.

Маркел поглядел на отца, но тот не поднял головы.

— Дичь возвращается туда, где она вывелась. Даже куропатка не оставляет своего места, — зажмурившись, ответил робко Маркел. — Я пасу чужие стада, но живу на своей земле.

Громов изменился в лице.

— О холодной ночи думают днем. — Он с ненавистью покосился на батрака. — Если спит мудрость, тогда не до сна желудку. На кого вы рассчитываете? На Ве-Ке-Пе? Ему не до наших очагов. Все одни обещания. Где много слов, там мало правды…

— Я знаю, кто Ве-Ке-Пе, — это Федот, Куренев — учитель, мой внук Миколка. Вот кто! — Гермоген поглядел на стариков. — Когда это было, чтобы бедняк-сирота поехал учиться и директором школы сделался? А?.. Кто отбирает у богачей излишки и делит среди бедняков?

— Рано каркаешь, старый ворон! — оборвал Громов старика. — Сохатый не сломал рога, и у него есть еще сильные ноги. Иди, служи чужим людям, пока тебя держит земля…

— Пойду, пожалуй, — ответил Гермоген. — Если весеннее солнце согнало снег, то глупо осколку льда стремиться задержать зиму.

— Чего же стоишь? Иди!..— уже закричал Громов. — Маркела с собой забери. Он отъелся на хозяйском мясе. Забылся вовсе…

Поднялся старик Слепцов. Он подошел к двери и распахнул ее ударом ноги:

— Однако, это ты забылся. Разве ты хозяин здесь и тебе принадлежит мое жилище?

Громов схватил одежду, сумку и хлопнул дверью. Скоро донесся его озлобленный крик на оленей.

Старики посидели, помолчали: случилось такое, чего еще не бывало в тайге.

Прав, видно, Гермоген. Новые мысли, как молодые побеги березки, теснили старое представление о несокрушимой власти тойонов…

Прошло два года. И снова осень. Пожелтела тайга, но к обеду солнце согрело землю. Только в тени еще белели пятна инея, точно рассыпанная соль.

Канов возвращался с горного участка «Борискин». Кто не встречался с ним последние годы, ни за что бы не узнал в нем всегда растрепанного, неопрятного бородача. На нем чистая гимнастерка, галифе, болотные сапоги. Волосы его были гладко зачесаны, а аккуратно подстриженная клинышком бородка придавала ему интеллигентный вид.

Сквозь редкий кустарник показались постройки прииска «Среднекан». Он в двадцати верстах от устья. Поселок небольшой: два барака, пекарня, склад, контора и три рубленых домика, раскинувшиеся по высокому берегу. Внизу, у самой воды, — баня и конбаза.

Большинство горняков живут на участках.

Первая экспедиция Геолкома обнаружила золото прямо на террасе. Сейчас здесь работала большая артель. Пески для промывки возили на бутару лошадьми, запряженными в грабарки.

Стучат по деревянному настилу копыта лошадей. Покрикивают конюхи, и шум работы далеко разносится по долине. Экскаватор роет водоотводную канаву.

Вот из кабины высунулась лысая голова Сологуба. Он дернул рычажок гудка и, сверкнув золотым рядом зубов, крикнул Канову:

— Э-э-э!.. Технорук!.. Воду давай! Во-о-оду, пся крев!

Канов тут же пошел к конбазе. Начальник транспорта Петр разговаривал с Гермогеном. Старик сидел на пне без шапки И вытирал распаренное лицо.

— Сыне, молви возчикам, дабы подвезли воду полякам… — крикнул Канов Петру.

Тот кинулся на конбазу. Не парень — огонь.

Канов подошел к Гермогену, поздоровался, вынул кисет с табаком.

— Мир на стану. Куда путь держишь, старче?

— Насальника экспедисии Билибина надо бы. Поговорить, однако, — поднял голову Гермоген.

— Да ты же, яко супостата, встретил его позапрошлым летом, когда он прибыл с экспедицией на устье, — усмехнулся Канов.

— Не по следу ценится мех зверя… — оправдывался сердито старик. — Сопсем плохо различают глаза. Стар шибко, однако…

— Ну, добре-добре, отче, — Канов подал кисет. — Кури. Не совестись. Значит, к Юрию Александровичу?

— Можно! Трубка не знает стыда, — Гермоген взял кисет. — Да, к Билибину. Ай, какое длинное у него имя, — как дорога.

На радиостанции затрещал движок.

Канов прислушался к выхлопам движка и покосился на старика. Как он?

Гермоген и ухом не повел. Привык, кажется. О чем он думает? Удивляется, как меняется тайга? А может, все еще сердится? Но нет. У Гермогена лицо приветливое, и он бодро направился к конторе прииска. Он боялся пропустить Билибина. Знал, что, как только придут лошади, Билибин выйдет из конторы и пойдет впереди транспорта, большой и сильный, как лось…

У конторы собралась толпа. Все пришли проводить в очередной поисковый маршрут Билибина. Из двери конторы вышел Юрий Александрович.

Он повернулся к Гермогену.

— А-а-а, догор, здравствуй! Ну как Миколка, Анка? Все в Сеймчане? Все учат ребят?

— Да, да, директором он. Ладно живут. Анка тоже маленько занимается с детишками, — да где ей…

Билибин осторожно пожал руку старика и, обняв, — ласково потрепал по спине. Лестно старику дружба с большим человеком. Не раз приходил к нему в юрту Юрий Алексеевич — дорогу расспросить, а то карту речек выложит из спичек на столе и совета попросит. Старый человек почувствовал себя нужным новой власти. Как не радоваться такому? Всю свою жизнь был сдержан старик.

С чужими никогда не дружил, но этот большой человек с рыжей бородой был ему по сердцу.

Подошел Полозов и заговорил об Утинской долине. Гермоген отступил в сторону. Не дал ему Иван как следует поговорить.

— Наше убеждение о широком распространении золотоносной зоны на Северо-Востоке подтверждается поисковыми отрядами, — отвечал Ивану Билибин. — Будущее края предрешено. Теперь дело за дорогами, строительством рудников, фабрик.

Подошли лошади, нагруженные вьюками. Билибин стал прощаться.

Гермоген заботливо поднял воротник шубы Юрия Александровича.

— Смотри, небо совсем плохое, снег скоро будет. Не простудись. Жаль будет, если захвораешь…

Content

Виктор Вяткин
Последний фарт

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Часть третья

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Часть четвертая

Глава первая

Глава вторая