Говард Филипп Лавкрафт

Cущий во тьме

I have seen the dark universe yawning;

Where the black planets roll without aim —

Where they roll in their horror unheeded,

Without knowledge or lustre or name.

Nemesis[1]

Осторожные исследователи вряд ли осмелятся бросить вызов укоренившемуся мнению, что Роберт Блейк был убит молнией или, возможно, скончался от нервного шока, вызванного сильнейшим электрическим разрядом. Окно, в которое он смотрел, как известно, осталось целым, но мало ли, на какие причуды способна природа. Выражение лица, безотносительно к увиденному, могло быть следствием какого-то непонятного сокращения мышц, а вот записи в дневнике неоспоримо свидетельствуют о воображении, взбудораженном местными суевериями и кое-какими историческими фактами, раскопанными автором. Аномалии же в заброшенной церкви на Федерал-хилл трезвый аналитик не замедлит приписать сознательному или бессознательному шарлатанству, не без тайного, хотя бы и не очень значительного, участия Блейка.

И это понятно: ведь погибший, писатель и художник, был поглощен мифами, снами, ужасами и суевериями и жадно разыскивал все фантастическое и необычное. Его прошлый визит в город к странному, как и он сам, старику, всецело преданному оккультным и запретным наукам, закончился среди пламени и смерти, и, должно быть, следуя какому-то болезненному влечению, Блейк оставил свой дом в Милуоки и вернулся сюда. Несмотря на заверения в дневнике, он мог знать давние местные слухи, и его гибель могла бы в корне пресечь чудовищные мистификации, которым суждено было получить литературное выражение.

Однако среди тех, кто исследовал и проверял все имеющиеся свидетельства, нашлись и склонные к менее рациональным объяснениям, существенно отличавшимся от общепринятых. Предпочитая доверять дневнику Блейка, они многозначительно указывали на некие факты: например, на несомненную подлинность старых церковных записей, на подтвержденное существование до 1877 года вызывавшей всеобщую неприязнь неортодоксальной секты «Звездная мудрость», на зафиксированное исчезновение в 1893 году занявшегося расследованием репортера по имени Эдвин М. Лиллибридж и, кроме того, на искаженное в момент смерти жутким, нездешним страхом лицо молодого писателя. Один из этих людей, движимый фанатичным порывом, выбросил в залив причудливо украшенную металлическую шкатулку со странным косоугольным камнем внутри, найденную под шпилем старой церкви, — именно под шпилем, в темном помещении без единого окна, а не в башне, где, согласно дневнику Блейка, она первоначально находилась.

Несмотря на всеобщее осуждение, как официальное, так и неофициальное, этот человек — известный врач, увлекающийся фольклором, — всюду доказывал, что тем самым избавил землю от страшной опасности.

Однако пусть читатель сам рассудит, какое из двух объяснений ближе к истине. Газеты скептически рассмотрели лишь неоспоримые факты, предоставив другим попытаться взглянуть на события глазами Блейка, если вообще допустить, что он видел или воображал, что видел какие-то события. Тщательно и беспристрастно изучая на досуге дневник, попробуем восстановить цепь мрачных происшествий, как они представлялись главному действующему лицу.

Возвратившись в Провиденс зимой 1934/35 года, молодой Блейк обосновался на верхнем этаже респектабельного старинного дома, расположенного на лужайке неподалеку от Колледж-стрит — на гребне восточного склона высокого холма, поднимающегося за мраморной библиотекой Джона Хея, рядом с кампусом университета Брауна. Там действительно уютное, очаровательное местечко: утопающий в зелени оазис старинного провинциального городка, где на удобных навесах садовых построек наслаждаются жизнью солидные дружелюбные коты. Квадратный дом в стиле Георга Четвертого отличался крышей со световым фонарем, классическим дверным проемом с выведенным в виде веера резным сводом, витражными окнами и всеми прочими архитектурными особенностями начала XIX века. Внутри — красивые деревянные двери, пол из широких досок, хитро изогнутая колониальная лестница, белые допотопные каминные полки и, тремя ступенями ниже основного уровня, подсобные помещения.

Окна кабинета Блейка — просторной юго-западной комнаты — выходили в сад перед входом, у одного из западных окон стоял его стол, откуда за гребнем холма открывался великолепный вид на множество крыш нижних кварталов города и головокружительные, мистические закаты за ними. У горизонта, за далекими лугами и проселочными дорогами, проступали пурпурные склоны. Ближе, примерно в двух милях, высился призрачный Федерал-хилл, в нагромождении крыш ощетинившийся шпилями; их контуры, когда наплывали облака городских дымов, колыхались и принимали поистине фантастические формы. У Блейка часто возникало странное ощущение, что он смотрит на неизвестный эфирный мир, который, возможно, рассеется как сон, попытайся он только разыскать дорогу и отправиться туда.

Выписав из Милуоки большую часть своей библиотеки, Блейк купил подходящую старинную мебель и занялся писательством и живописью. Жил он один, и сам вел незатейливое хозяйство. Мастерская располагалась в северной мансарде, хорошо освещенной застекленным световым фонарем в крыше. В продолжение первой зимы он написал пять самых известных своих рассказов («Скрывающийся в бездне», «Лестница в крипту», «Шэг-гай», «В долине Пнат» и «Празднество гостя со звезд») и завершил семь картин, изображавших каких-то немыслимых монстров, а также нездешние, чуждые всему земному ландшафты.

В часы закатов он часто сидел за столом, мечтательно глядя на запад — на черные башни Мемориального дворца внизу, георгианскую колокольню здания суда, высокие шпицы и шпили нижнего города и особенно на зыбкий, будто окутанный маревом холм вдалеке, неведомые улицы которого, запутанные конфигурации фронтонов и щипцовых крыш так возбуждали его фантазию. От местных знакомых (весьма, надо заметить, немногочисленных) он узнал, что на склоне холма находится обширный итальянский квартал, хотя большинство домов построено еще во времена ирландцев и янки. Иногда он наводил на этот призрачный и недоступный мир, скрытый рваной пеленой дымов, свой полевой бинокль и, рассматривая отдельные крыши, каминные трубы и шпили, размышлял о странных, интригующих тайнах тех мест. Но применение оптики, в сущности, ничего не меняло: Федерал-хилл все равно казался нездешним, полумифическим, связанным с непостижимыми ирреальными чудесами его, Блейка, рассказов и картин. Это чувство довольно долго сохранялось и после того, как холм растворялся, исчезая в фиолетовых, усыпанных сияющими звездами сумерках, когда, придавая ночному пейзажу гротескный вид, зажигались прожекторы здания суда и вспыхивал красный маяк Индустриального треста.

Но более всего Блейка завораживала огромная мрачная церковь на Федерал-хилл, хорошо различимая в определенные часы дня и особенно на закате, когда внушительная башня и конусообразный шпиль темнели на фоне пылающего неба. Церковь была построена на видном месте, и угрюмый фасад, и просматривавшаяся под углом часть северной стены с покатой крышей и венцами больших готических окон значительно возвышались над сумятицей окружающих фронтонов и каминных труб. Каменные стены, суровые и неприветливые, похоже, слишком долго — наверное, более века — подвергались воздействию непогоды и дыма. По стилю, насколько можно было разглядеть в бинокль, церковь напоминала ранние экспериментальные строения периода готического возрождения, предшествовавшего господству официальной архитектуры Апджона; в некоторых пропорциях и деталях угадывалось георгианское влияние. Вероятно, ее воздвигли где-то в 1810–1815 годах.

Шли месяцы, и Блейк наблюдал далекое неприступное строение со странным, все возрастающим интересом. В огромных окнах никогда не горел свет, и церковь, очевидно, была заброшена. Чем дольше он вглядывался, тем интенсивнее работало воображение, и наконец ему в голову начали приходить самые невероятные фантазии. Он считал, например, что место вокруг церкви окружено странной, неуловимой аурой запустения, и поэтому даже ласточки и голуби сторонятся ее закоптелых карнизов. Сколько он ни наводил бинокль, ни разу не видел там птиц, хотя они во множестве вились у других колоколен и башен. Во всяком случае, так он писал в дневнике. Блейк показывал это строение некоторым знакомым, но никто из них никогда не был на федерал-хилл и не имел ни малейшего представления ни о церкви, ни о ее истории.

Весной Блейком овладело сильное беспокойство. Он начал писать давно задуманную новеллу (о будто бы сохранившейся в штате Мэн секте ведьм), но почему-то никак не мог сдвинуться с мертвой точки. Чаще и чаще он просиживал у западного окна, глядя на отдаленный холм и хмурый, отпугивающий птиц черный шпиль. На ветках в саду пробились молодые листочки, проснувшийся мир расцвел новой красотой, однако беспокойство Блейка только усилилось. Именно в то время он впервые подумал о возможности пройти через город и во плоти подняться на сказочный склон окутанной дымом страны грез.

В конце апреля, как раз перед зловещей Вальпургиевой ночью, Блейк совершил первое путешествие в неведомое. Преодолев бесконечные улочки нижнего города и унылые, заброшенные площади, он вышел на идущую вверх авеню, вдоль которой виднелись поблекшие позолоченные купола, выщербленные столетние лестницы и осевшие дорические портики. Судя по всему, это была дорога в давно знакомый недостижимый мир за дымным маревом. Миновав несколько выцветших бело-синих дорожных знаков, не говоривших ему абсолютно ничего, Блейк подивился смуглым лицам людей и иностранным вывескам на магазинах, расположенных в коричневатых, десятилетиями не ремонтированных зданиях. Не встречая ничего похожего на виденное в бинокль, он снова начал склоняться к мысли, что Федерал-хилл, каким он казался издалека, — только страна снов, куда не может ступить нога человека.

Время от времени появлялся потрескавшийся церковный фасад или полуразрушенный шпиль, но ни намека на темный колосс, который он искал. На вопрос о большом каменном храме лавочник улыбнулся и непонимающе покачал головой, хотя говорил по-английски довольно бегло. Чем выше поднимался Блейк, тем загадочней становился городской пейзаж: какие-то путаные лабиринты мрачных аллей, неизменно сворачивавших к югу. Он пересек два или три проспекта, и ему почудилась в отдалении знакомая башня. Снова попробовав расспросить встречного торговца, он теперь мог поклясться, что непонимание было притворным: на смуглом лице проступил плохо скрытый страх; кроме того, Блейк заметил, как тот сделал правой рукой какой-то любопытный знак.

И вдруг слева, над рядами коричневых крыш, гнездившихся вдоль хаотичных южных аллей, на фоне затянутого облаками неба вырисовался черный шпиль. Блейк сразу его узнал и, недолго думая, направился к нему грязными, немощеными проулками, что следовали от авеню. Дважды он сбился с пути, однако не решался обратиться ни к старикам или домохозяйкам, сидевшим на преддверных ступенях, ни к детишкам, которые с криками носились по слякоти сумрачных проулков.

Наконец на юго-западе открылась башня и темнеющая в конце аллеи каменная громада. Скоро он вышел на продуваемую всеми ветрами площадь, мощенную как-то особенно, — на дальней стороне возвышалась насыпь. Поиски завершились, ибо на просторной, заросшей сорняками площадке за железной оградой, в своеобразном замкнутом мирке, приподнятом над остальными улицами на добрых шесть футов, вздымалось мрачное титаническое здание, опознать которое, несмотря на новую перспективу, Блейку не составляло труда.

Заброшенная церковь пребывала в состоянии крайне плачевном. Некоторые верхние контрфорсы обвалились, и кое-где в коричневатых зарослях сорняков и травы виднелись отколовшиеся изящные венки. Затянутые дымной гарью окна в основном были целы, хотя многие средники отсутствовали. Учитывая известную склонность мальчишек, Блейк весьма удивился сохранности темных от сажи и пыли оконных стекол. По границе насыпи, охватывая всю территорию наверху, тянулась проржавевшая железная ограда, а на воротах, куда вела лестница с площади, красовался висячий замок. Дорожка от ворот к зданию заросла совершенно. Повсюду царила особая атмосфера запустения и упадка, и, глядя на карнизы, где не было птиц, и на черные, не увитые плющом стены, Блейк почувствовал прикосновение чего-то неясного и зловещего, не поддающегося никакому объяснению.

По площади бродили какие-то люди, но, заметив у северного края полицейского, с расспросами о церкви Блейк направился к нему. Здоровенный ирландец в ответ, как ни странно, только перекрестился и пробормотал, что люди предпочитают помалкивать о ней. Блейк продолжал настаивать, и полицейский поспешно сослался на советы итальянских священников держаться подальше от этой церкви, по их клятвенным заверениям, некогда служившей прибежищем чудовищного зла, следы которого оставались до сих пор. Он лично слышал разные мрачные истории от своего отца, с детства запомнившего ходившие в те далекие времена слухи.

Когда-то давно в церкви обосновалась противозаконная секта, вызвавшая неведомый ужас из ночных бездн. Изгнать сие зло отрядили опытного священника, однако эффективнее всего оказался самый обычный свет. Если бы отец О'Мэлли был жив, он многое мог бы порассказать. Но теперь уже все позади, и лучше не ворошить этого дела. От старого здания нет никакого вреда, а его бывшие владельцы умерли или где-то в далеких краях. Еще в 1877-м, когда поблизости от церкви время от времени стали пропадать люди, с сектантами поговорили довольно жестко, и они разбежались, как крысы. Когда-нибудь городские власти за отсутствием наследников возьмут здание в свои руки, но лучше его не трогать — тут добра не жди. Пусть себе стоит, пока не развалится: что призвано вечно покоиться в черных безднах, пусть там и остается — тревожить его ни к чему.

Полицейский ушел, а Блейк остался стоять, глядя на угрюмую, увенчанную шпилем громаду. Узнав, что другим церковь тоже казалась зловещей, он воодушевился и принялся размышлять о том, какой элемент истины может содержаться в пересказанных стражем порядка давних слухах. Возможно, это были просто легенды, порожденные злотворной атмосферой самого места, странно только, что они удивительно похожи на один из его собственных рассказов.

Облака рассеялись, но полуденному солнцу, казалось, недоставало сил осветлить продымленные стены возвышавшегося на насыпи старинного храма. Вокруг все дышало свежей зеленью, но, как ни странно, весна совершенно не коснулась белесой, затхлой растительности ограниченного железной оградой пространства. Блейк машинально пересек площадь и побрел вдоль насыпи, выискивая что-нибудь вроде тропинки наверх и дыры в проржавевшей ограде. Сумрачный храм околдовывал, очаровывал, неодолимо притягивал к себе. У лестницы проникнуть внутрь не представлялось возможным, зато на противоположной, северной, стороне отсутствовало несколько прутьев. Можно было подняться по лестнице и по кромке насыпи пройти вдоль ограды до самой дыры. Опасаться, что помешают, не стоило: окрестные жители панически боятся этого места, вряд ли поблизости окажется хоть один человек.

Пока он поднимался по лестнице и огибал ограду, его действительно никто не заметил. В последний момент, уже собираясь пробраться на храмовый двор, он оглянулся: несколько человек на площади, делая правой рукой знаки — точно такие же, как лавочник на авеню, — опасливо отворачивали от церкви; кое-где захлопнулись окна, на улицу выбежала толстая женщина и затащила детишек в покосившийся некрашеный дом. Протиснуться в дыру не составляло труда, и скоро Блейк уже продирался через гниющие заросли сорняков заброшенного церковного двора. Судя по обломкам надгробий, когда-то очень и очень давно здесь было кладбище. Близость гигантских стен храма действовала угнетающе, но, собрав свою волю, Блейк подошел к трем огромным дверям фасада. Двери оказались надежно заперты, поэтому он решил обогнуть циклопическое здание, рассчитывая найти не столь солидный, но более доступный вход. Даже и в тот момент он не был уверен, стоит ли пытаться проникнуть в эту обитель запустения и мрака, однако не мог противиться притягательной странности храма.

В незарешеченное зияющее окно заднего подвала вполне можно было пролезть. Блейк заглянул внутрь: мрачное подземелье, затянутое паутиной, едва освещалось тусклым закатным солнцем сквозь грязные, закопченные стекла: груды мусора, осколки, обломки, старые бочки, разбитые ящики, всевозможная поломанная мебель — все покрыто толстым слоем пыли, скрадывающей острые углы. Ржавые останки печи свидетельствовали, что по крайней мере до середины Викторианской эпохи здание поддерживали в надлежащем виде.

Не раздумывая особенно долго, Блейк влез в окно и спрыгнул на замусоренный, захламленный бетонный пол огромного сводчатого подвала, не разгороженного на отдельные помещения; в дальнем правом углу, в густой тени, едва различался чернеющий арочный проход, судя по всему, ведущий наверх. Присутствие в гигантском, заброшенном, призрачном храме специфическим образом подавляло, однако Блей к сохранял самообладание и, осторожно пробираясь среди разломанной утвари, отыскал в пыли крепкую бочку и подкатил к окну, обеспечив обратный путь. Затем, собравшись с духом, пересек увешанный паутинными фестонами подвал и приблизился к арке. Задыхаясь от вездесущей пыли, опутанный воздушными фиброзными кружевами, начал подниматься по истертым каменным ступеням, уходящим во тьму. Посветить было нечем, и он потихоньку пробирался на ощупь. За крутым поворотом Блейк наткнулся на запертую дверь. Обшарив ее, нашел старинную задвижку. Дверь открывалась внутрь, за ней находился тускло освещенный коридор, отделанный изъеденными древоточцем панелями.

Оказавшись на первом этаже, Блейк начал поспешный осмотр. Все внутренние двери были не заперты, и переходить из одного помещения в другое не составляло никакого труда. Колоссальный неф церкви — в многослойной паутине, растянутой в стрельчатых арках галереи и меж готических колонн, с залежами пыли на алтаре, респонсории, отгороженных скамьях для важных семейств, кафедре проповедника с песочными часами, — производил жуткое, даже сверхъестественное впечатление. Вверху, над всем этим безмолвным запустением, играли зловещие лучи закатного солнца, проникавшие через полутемные стекла огромных апсидных окон.

Копоть мешала как следует разглядеть изображения на окнах, но отдельные более или менее различимые фрагменты не вызывали приятных ассоциаций. Познания в тайной символике помогли Блейку сделать кое-какие выводы о значении некоторых древних образов. Иногда попадавшиеся лики святых вполне поддавались толкованию, но в то же время на одном окне, например, было изображено просто темное пространство, заполненное любопытными светящимися спиралями. Отвернувшись от окон, Блейк обратил внимание на затянутый паутиной необычный алтарный крест, напоминавший первобытный анк или crux ansata загадочного Египта.

За апсидой, в ризнице, Блейк обнаружил прогнивший аналой и высокий, до потолка, ряд полок, беспорядочно забитых заплесневелыми книгами. Пробежав названия, он испытал истинный шок. Страшные, запретные фолианты, о самом существовании которых не знал ни один здравомыслящий человек, а если и знал, то лишь по опасливо, с большой осторожностью передаваемым слухам, — ужасные, проклятые тома, полные двусмысленных формул и тайн, сквозь толщу веков просочившихся с незапамятной зари человечества и даже из более древних, темных и легендарных времен. Многие книги Блейк читал: латинскую версию омерзительного «Некрономикона», зловещую «Liber Ivonis», пользующуюся дурной славой «Cultes des Goules» графа д'Эрлетта, «Unaussprechlichen Kulten» Юнцта и дьявольскую «De Vermis Mysteriis»[2] Людвига Принна. Но множество книг на полках было известно ему лишь понаслышке или не известно совсем, например «Манускрипты Пнакотика», «Книга Цань», какой-то почти истлевший том на неведомом языке, где попадались символы и диаграммы, которые с содроганием узнал бы любой исследователь оккультных наук. До сих пор не утихшие давние слухи, безусловно, имели веские основания: похоже, в свое время храм действительно был средоточием зла, более древнего, чем люди, и более масштабного, нежели их представления о вселенной.

На ветхом, полуразрушенном аналое лежал блокнот в кожаном переплете, испещренный странными криптографическими записями. Судя по выдержанной нумерации страниц и по упорядоченным, разбитым на абзацы строкам, написанная значками рукопись представляла собой связный текст, причем каждому значку, видимо, соответствовала определенная буква. Сами же значки являлись традиционными символами, сохранившимися в современной астрономии со времен алхимии, астрологии и тому подобных сомнительных наук: встречались общепринятые обозначения Солнца, Луны, планет, аспектов и зодиакальных созвездий.

Рассчитывая позже расшифровать криптограмму, Блейк сунул блокнот в карман пиджака. Многие объемистые тома на полках весьма и весьма привлекали его, и он чувствовал искушение завладеть ими как-нибудь попозже. Удивительно, что за столь долгое время никто их не тронул. Может, и в самом деле он первый преодолел власть расползшегося повсюду страха, почти шестьдесят лет защищавшего это заброшенное место от визитеров?

Полностью обследовав первый этаж, Блейк снова пробрался через утопающий в пыли неф и вышел к главному притвору, где раньше заметил за дверью лестницу, похоже, ведущую в черную башню и к шпилю, столь знакомым по долгим наблюдениям. Подъем по высоким и узким деревянным ступеням винтовой лестницы осложнялся вездесущей пылью и плодами беспрерывной деятельности пауков. Время от времени попадалось замутненное окно, открывающее головокружительный вид на город. Хотя пока не обнаружилось никаких следов веревки, тем не менее, надо думать, в башне — узкие, прикрытые жалюзи стрельчатые окна которой он так часто наблюдал в полевой бинокль, — находится колокол или подбор колоколов. Однако пришлось разочароваться: поднявшись наверх, он оказался не в звоннице, а в помещении, явно предназначенном для совершенно иных целей.

Комната, приблизительно пятнадцать на пятнадцать футов, освещалась только сквозь ветхие жалюзи четырех стрельчатых окон, по одному с каждой стороны. К тому же на окнах имелись плотные светонепроницаемые шторы, почти сгнившие. В центре, посреди устланного пылью пола, возвышался каменный постамент странных косых пропорций, около четырех футов высотой и около двух в усредненном диаметре, со всех сторон испещренный причудливыми, грубо высеченными иероглифами, совершенно неведомыми. На постаменте покоилась металлическая шкатулка любопытной асимметричной формы. Крышка на петлях была откинута, и внутри, под накопившимся за десятилетия слоем пыли, виднелся какой-то неправильный эллипсоид — яйцевидный предмет примерно четырех дюймов длиной. Вокруг постамента, по весьма приблизительной окружности, стояло семь готических стульев с высокими спинками, все в довольно хорошем состоянии, чего нельзя было сказать о находившихся за ними у обшитых темными панелями стен семи черных гипсовых фигурах внушительных размеров, более всего напоминавших мегалитовые скульптуры таинственного острова Пасхи. В углу этой тоже затянутой паутиной комнаты вделанная в стену лестница поднималась к закрытому люку темного, без единого окна, помещения под самым шпилем.

Привыкнув к тусклому освещению, Блейк заметил на странной открытой шкатулке из желтоватого металла любопытный барельеф. Он подошел и носовым платком и просто ладонями обтер шкатулку: на барельефе проступили жуткие, немыслимые монстры. Эти существа — живые организмы, по всей видимости, — не имели совершенно ничего общего ни с какими биологическими видами настоящего или прошлого нашей планеты. Четырехдюймовый предмет оказался искаженной формы эллипсоидом — почти черным с красными прожилками многогранником с множеством несимметричных граней: либо какой-то особо редкий кристалл, либо обработанный и тщательно отполированный минерал. Многогранник не касался дна шкатулки: он был приподнят за охватывающий его по центру металлический обруч, подвешенный на семи горизонтальных, идущих от верхних внутренних углов шкатулки креплениях весьма странной конструкции. Этот камень, будто специально выставленный, околдовал Блейка. Он не мог отвести от него глаз и, вглядываясь в поблескивающие грани, воображал, что камень прозрачный и в этой прозрачности рождаются удивительные миры. В его фантазии проплывали ландшафты неведомых планет: огромные каменные башни, титанические горные хребты без признаков жизни… а иногда открывались более далекие пространства, где присутствие сознания и воли выдавало лишь неясное шевеление в непроглядной тьме.

Когда Блейк наконец оторвался от камня и посмотрел по сторонам, в дальнем углу рядом с лестницей он заметил холмик пыли необычной конфигурации. Непонятно, почему это привлекло внимание — видимо, странность контура каким-то образом воздействовала на бессознательную рефлексию. Блейк подошел, раздвинул густую паутину — что-то явно зловещее. Вскоре рука и платок помогли распознать истину. Сердце Блейка бешено заколотилось: человеческий скелет, должно быть, пролежал здесь уже долгие годы. Вся одежда истлела, но, судя по пуговицам и клочкам материи, некогда это был серый мужской костюм. Кое-что, однако, все же сохранилось: ботинки, металлические застежки, массивные пуговицы манжет, старомодная булавка для галстука, репортерский значок газеты «Провиденс телеграмм» и развалившийся кожаный бумажник. Тщательно обследовав последний, Блейк обнаружил несколько старых счетов, рекламный целлулоидный календарик за 1893 год, визитные карточки на имя Эдвина М. Лиллибриджа, а также исписанный карандашом листок бумаги с какими-то загадочными заметками.

При тусклом свете восточного окна Блейк внимательно просмотрел довольно бессвязный текст, где бросались в глаза такие, например, фразы:

Проф. Енох Боуэн вернулся из Египта в мае 1844-го, в июле купил старую нонконформистскую церковь. Труды проф. по археологии и исследования в области оккультизма широко известны…

Д-р Дроун, баптист, в проповеди 29 декабря 1844 предостерегал от секты «Звездная мудрость»…

Конец 45-го: конгрегация насчитывает 97 членов…

1846-й: 3 исчезновения, первое упоминание о «Сияющем трапецоэдре»…

1848-й: 7 исчезновений, первые слухи о кровавых жертвоприношениях…

Безуспешное расследование в 1853-м, истории о звуках…

Отец О'Мэлли говорит о поклонениях дьяволу с помощью найденной на развалинах великого Египта шкатулки: вызывают нечто, неспособное существовать на свету. Даже слабый свет вынуждает «это» скрываться, а мощный изгоняет совсем, и его надо заново вызывать. Возможно, отец О'Мэлли узнал обо всем из предсмертной исповеди Франциска X. Фили, присоединившегося к «Звездной мудрости» в 49-м. Последователи секты утверждают, что «Сияющий трапецоэдр» показывает им и небо, и другие миры и что «Сущий во тьме» каким-то образом открывает им тайны…

1857-й: история Орина Б. Эдди. Они вызывают «это», созерцая кристалл; кроме того, пользуются собственным тайным языком…

1863-й: в конгрегации более 200 членов, не считая ушедших на фронт…

После исчезновения Патрика Ригена в 1869-м толпа ирландцев осадила церковь…

Завуалированная журнальная статья в марте 72-го, не получившая, однако, никакого резонанса…

6 исчезновений в 1876-м, тайный комитет обращается к майору Дойлу…

Февраль 1877-го: обещание принять меры. В конце апреля церковь закрывают…

Май: объединившиеся в банду молодчики с Федерал-хилл угрожают доктору и прихожанам…

До конца 1877-го город покидает 181 человек, имен не сохранилось…

Где-то с 1880-го поползли слухи о призраках. Надо удостовериться, действительно ли с 1877-го в церкви не побывал ни один человек…

Попросить у Лэнигена сделанную им в 1851-м фотографию церкви…

Вернув листок в бумажник и сунув его к себе в карман, Блей к снова взглянул на лежащий в пыли скелет. Смысл записей не оставлял никаких сомнений в том, что 42 года назад этот человек проник в заброшенный храм в поисках газетной сенсации: заняться странными событиями до тех пор ни у кого не хватало смелости. Кто знает, быть может, никто и не подозревал о его планах. В редакцию он больше не вернулся. Возможно, мужественно сдерживаемый страх все-таки прорвался, овладел репортером, и сердце его не выдержало? Стоя над скелетом, Блейк обратил внимание на необычное состояние костей. Некоторые были разбросаны, и кое-какие из них казались непонятным образом оплавленными на концах. Остальные странно пожелтели, будто под воздействием огня. Обожженными казались и отдельные клочья одежды. Череп тоже выглядел весьма странно: в желтых пятнах, с обугленным провалом на темени — кость будто проедена сильной кислотой. Совершенно не понятно, что же случилось со скелетом за четыре десятка лет безмолвного погребения.

Блейк не сразу сообразил, что снова смотрит на камень, и исходящие от него незримые токи снова вызывают в воображении расплывчатые фантастические картины. Он видел процессии явно нечеловеческих существ, облаченных в мантии с капюшонами, и бескрайнюю пустыню со строгими рядами высившихся до самого неба резных монолитов, видел стены и башни в ночных подводных глубинах и вихри неведомых пространств, где клочья черного тумана плавали на фоне едва мерцавшей холодной пурпурной мглы. Ему открылась безмерная бездна тьмы, где присутствие плотных и менее плотных тел выдавалось лишь движением воздушных потоков и турбуленций и где некие смутные силы, казалось, навязывали хаосу определенный порядок, будто владели ключами к любым парадоксам и тайнам всех известных нам миров…

Внезапно чары разрушил необъяснимый панический страх, дыхание перехватило. Блейк отвернулся от камня, ощущая совсем рядом присутствие… нечто бесформенное и чуждое наблюдало за ним с ужасающей интенсивностью. Он чувствовал, что попался в подстроенную этим нечто ловушку и оно находится не в камне, а непонятным образом смотрит сквозь камень, и отныне за ним, Блейком, всюду будет следовать нездешне осмысленный, невидимый взгляд…

Обстановка определенно действовала на нервы. К тому же темнело, фонаря он не прихватил, так или иначе пора уходить.

И тут, в густеющих сумерках, ему показалось, будто причудливый камень с безумно перекошенными гранями слегка светится. Он попробовал отвести глаза, но непонятная и непреодолимая сила снова приковала его взгляд к камню. Возможно, слабая фосфоресценция связана с радиоактивностью? Что там говорилось в записях погибшего репортера о «Сияющем трапецоэдре»? А этот храм, это покинутое логово вселенского зла? Что, в конце концов, здесь происходило и что, быть может, еще прячется в его избегаемых птицами тенях? Откуда-то поблизости пахнуло странным, едва уловимым зловонием. Откуда? Блейк метнулся к шкатулке, что столько лет простояла открытой, и захлопнул крышку. Мягко скользнув, она закрылась очень плотно, поглотив светящийся камень.

Когда хлопнула крышка, сверху, от люка, из вечной черноты пространства под шпилем, казалось, донесся тихий шум: будто что-то задвигалось, зашевелилось. Разумеется, крысы — впервые за время его пребывания в проклятом громадном храме единственные живые существа заявили о себе. Однако шум под шпилем невероятно напугал Блейка: он рванулся вниз по винтовой лестнице, промчался через отчужденный, призрачный неф, темным проходом ринулся в сводчатый подвал, выбрался наружу и, будоража пыль безлюдной площади, устремился бесконечными зловещими аллеями и авеню Федерал-хилл туда, вниз — к нормальным улицам и похожему на его собственный дом кирпичному зданию в университетском районе.

Ни с кем не поделившись результатами своей экспедиции, в последующие дни Блейк рылся в каких-то книгах, выискивал в старых газетах заметки о происшествиях в нижнем городе и лихорадочно трудился над криптограммой из кожаного блокнота, найденного в затянутой паутиной ризнице. Шифр оказался весьма сложным, и после долгих усилий пришлось констатировать, что язык не имеет ничего общего с английским, латинским, греческим, французским, испанским, итальянским или немецким. Очевидно, ему следовало глубже покопаться в своей весьма обширной эрудиции.

Каждый вечер его тянуло смотреть на запад, и он, как старого знакомца, разглядывал черный шпиль, высившийся среди нагромождения крыш далекого, почти сказочного мира. Но теперь к его любопытству примешивался ужас: он знал о сокрытом в храме инфернальном наследии, и потому, вероятно, его воображение устремлялось по иным, странным направлениям. Весной прилетели птицы, и, наблюдая за ними на закатах, он пришел к выводу, что в этом году они как никогда раньше сторонятся мрачного одинокого шпиля. Если неосторожная стая слишком близко подлетала к шпилю, то внезапно круто сворачивала и рассыпалась, охваченная паникой, и он представлял дикий птичий гомон, который с такого расстояния, разумеется, слышать не мог.

Согласно дневнику, в июне Блейк наконец одержал победу над криптограммой. Выяснилось, что текст написан на темном языке акло, языке служителей зловещих, необычайно древних культов, — этот язык был отчасти знаком ему по предыдущим оккультным изысканиям. Содержание текста, как ни странно, в дневнике не приводится, ясно только, что Блейк был встревожен и расстроен. Упоминается о «Сущем во тьме», которого можно пробудить, всматриваясь в «Сияющий трапецоэдр», и попадаются безумные предположения о черных безднах хаоса, откуда его призывают. «Сущий во тьме», говорится в дневнике, обладает всеми возможными знаниями, но требует чудовищных жертвоприношений. В некоторых записях выражается страх, как бы это существо (которое Блейк, похоже, считал уже вызванным) не выбралось в мир, но тут же следует ремарка, что самые обычные уличные фонари создают для него непреодолимую преграду.

О «Сияющем трапецоэдре» Блейк пишет много, и, называя кристалл окном в любые пространства и эпохи, прослеживает его историю с той поры, как его огранили на Югготе, затерянном во тьме бесчисленных эонов, задолго до того как Изначальные принесли его на землю. Словно редкое сокровище, он был помещен в причудливую шкатулку, изготовленную конусообразными обитателями Антарктиды, — в руинах их городов кристалл отыскали змееподобные люди Валузии; зоны спустя, в Лемурии, в кристалл впервые вгляделось человеческое существо. Путешествуя по невероятным континентам и еще более невероятным морям, кристалл затонул вместе с Атлантидой, затем попал в сеть критскому рыбаку и был продан смуглым купцам из ночного Кемта. Фараон Нефрен-Ка выстроил для загадочного кристалла храм с криптой и занялся тем, за что его имя впоследствии стерли со всех монументов и вымарали из всех записей. При новом фараоне жрецы разрушили дьявольский храм, и камень долго покоился в руинах, пока, наконец, к проклятию человеческого рода, лопата изыскателя снова не извлекла его на свет.

В начале июля в газетах появлялись кое-какие заметки о храме и Блейке, правда настолько краткие и невразумительные, что на них обратили внимание уже позже, только после прочтения дневника. Вторжение заезжего писателя в наводящую ужас церковь, похоже, вызвало на Федерал-хилл новый всплеск страха. Итальянцы шептались о доносившихся от темного шпиля необычных звуках, напоминавших царапанье, глухие удары и возню, и призывали священников изгнать из их снов какое-то существо. Что-то, они утверждали, притаилось за дверью, неусыпно выжидая момента, когда станет достаточно темно, чтобы выбраться наружу. В прессе упоминались глубоко укоренившиеся среди местных жителей суеверия, только история их возникновения особенно не обсуждалась. Очевидно, современные молодые репортеры не такие уж любители древности. Записывая все это в дневнике, Блейк вместе с тем терзается угрызениями совести: он считает своим долгом захоронить «Сияющий трапецоэдр», изгнать вызванную сущность, впустив в черное помещение под шпилем дневной свет. Однако вместе с тем Блейк, явно зачарованный гипнотической притягательностью храма, признается в неотступном, даже во сне преследующем его болезненном желании еще раз отправиться в проклятую башню и снова вглядеться в космические тайны светящегося камня.

Однажды, просматривая утренний выпуск «Джорнал» за семнадцатое июля, он испытал поистине лихорадочный ужас. Хотя там была напечатана всего лишь заметка сомнительно-юмористического тона об очередном происшествии на Федерал-хилл, на Блейка она произвела чудовищное действие. Разразившаяся ночью гроза на целый час вывела из строя городскую электросеть, и, оказавшись во тьме, итальянцы буквально с ума посходили от страха. Живущие поблизости от кошмарного храма клялись, что, воспользовавшись отсутствием уличного света, существо спустилось из шпиля в неф, откуда слышался странный шум, похожий на хлопанье крыльев и глухую возню. Перед включением фонарей оно переместилось в башню, и донесся звон разбитого стекла. По их словам, существо способно проникнуть всюду, куда пробралась тьма, и лишь неизменно отступает перед светом.

Когда дали ток, в башне поднялась дикая суматоха — даже слабый свет уличных фонарей, едва пробивавшийся сквозь почернелые от сажи окна, прикрытые жалюзи, оказался для существа слишком сильным. Оно скрылось в своем убежище под шпилем как раз вовремя: чрезмерный свет сбросил бы его обратно в бездну, из которой его вызвал сумасшедший чужестранец. А в час темноты церковь обступили молящиеся толпы. Каждый держал зажженную свечу или лампу, прикрывая их от дождя зонтом, а то и просто сложенной бумагой: чтобы спасти город от засевшего во тьме кошмара, жители выстроили световой кордон. Стоявшие у самой церкви утверждали, что парадные двери бешено колотились.

Но и это было еще не самое худшее. Из вечернего выпуска «Бюллетеня» Блейк узнал о расследованиях репортеров. Решив, что необычный репортаж будет стоить того, двое, не обращая внимания на истеричный накал толпы, безуспешно попытались открыть двери, а потом забрались в церковь через подвальное окно. На запыленном полу угрюмого, призрачного нефа они заметили борозды от подушек для сидения и непонятно зачем раскиданную атласную обивку церковных скамей. Всюду стоял неприятный запах, кое-где попадались желтоватые пятна и клочки материи, по всей видимости, обожженные. Открыв дверь в башню и поколебавшись минуту (поскольку им послышался шорох и поскребывание наверху), они обнаружили, что ступени винтовой лестницы относительно чисты, словно небрежно подметенные.

Пол в башне тоже оказался подметенным. Репортеры упоминали о семиугольном каменном постаменте, перевернутых готических стульях и любопытных гипсовых идолах, однако почему-то умалчивали о металлической шкатулке и изуродованном человеческом скелете. Но более всего (исключая пятна от огня, обугленные кусочки материи и неприятный запах) Блейка взволновала одна деталь, объяснявшая звон стекла: все стрельчатые окна башни были выбиты, а в двух из них щели жалюзи кто-то наспех заделал разодранной атласной обивкой скамей и конским волосом из подушек. Кроме того, на полу валялось еще довольно много кусков атласа и пучков конского волоса, будто кого-то внезапно прервали, когда этот кто-то добивался в башне полной темноты, как это бывало в те времена, когда окна специально плотно зашторивали.

Желтоватые пятна и обугленные куски материи находились и на лестнице, ведущей в безоконное помещение под шпилем. Один репортер поднялся наверх, отстранил выдвижной люк и посветил электрическим фонариком в черное, источающее необычное зловоние пространство, однако не увидел ничего, кроме темноты, бесформенной кучи хлама и разломанного инвентаря. Вывод: разумеется, шарлатанство. Кто-то решил посмеяться над суеверными итальянцами, или, быть может, какой-нибудь фанатик (для их же, по его мнению, блага) пытался раздуть страхи горожан. Или, не исключено, местные друзья-приятели, помоложе и поумней, затеяли хорошо продуманную мистификацию с целью привлечь публичное внимание. Последний забавный эпизод произошел уже в полиции, когда для подтверждения истинности рассказанного на место происшествия решили послать офицера. Трое, один за другим, по уважительным причинам уклонились, четвертый крайне неохотно пошел, но очень быстро вернулся, не добавив к сообщенному репортерами никаких подробностей.

Судя по дневнику, с этого момента Блейк начал быстро погружаться в пучину ужаса, мрачных предчувствий и нервного расстройства. Упрекая себя в бездействии, он судорожно размышлял о возможных последствиях новой аварии электросети. Точно установлено, что во время гроз, крайне взволнованный, он трижды звонил в электрическую компанию и просил принять все возможные меры, чтобы не допустить перебоя в подаче тока. Иногда попадаются записи, выражающие озабоченность Блейка ситуацией с репортерами: почему, обследуя санктуарий в башне, они не нашли ни металлической шкатулки с камнем, ни странным образом изуродованного скелета? Напрашивалось предположение: их оттуда забрали; но кто, зачем и куда, оставалось только гадать. Однако самыми страшными были мысли о собственной участи: он чувствовал дьявольскую связь между своим разумом и скрывающимся в отдаленном шпиле ужасом — чудовищным порождением ночи, так неосмотрительно вызванным им из первозданных черных сфер. Похоже, какая-то сила постоянно старалась овладеть его волей — посетители Блейка в те дни прекрасно помнят, как он отрешенно сидел за столом, пристально глядя в западное окно на ощетинившийся крышами холм в мареве городских дымов. В дневнике монотонно повторяются упоминания о кошмарных ночных видениях и сообщается об усилении во сне дьявольской связи: например, проснувшись однажды ночью, он обнаружил себя полностью одетым, механически спускающимся с Колледж-хилл в западном направлении. Снова и снова он настаивает, что существо, сокрытое в церковном шпиле, знает, где его, Блейка, найти.

В последних числах июля с Блейком случился нервный срыв. Он пренебрегал верхней одеждой, заказывал еду по телефону и больше не покидал дома. Посетителям, обратившим внимание на веревку у кровати, Блейк объяснил, что ходит во сне и поэтому каждую ночь вынужден связывать себе лодыжки, рассчитывая остаться на месте или, по крайней мере, проснуться, развязывая узлы.

В дневнике он описывает ужасное переживание, послужившее причиной коллапса. Тридцатого вечером, отходя ко сну, он вдруг неожиданно нашел себя пробирающимся в черном пространстве. Виднелись лишь короткие горизонтальные щелочки голубоватого света, чувствовалось резкое зловоние и слышались мягкие, вкрадчивые звуки там, наверху. В темноте он постоянно обо что-то спотыкался, и всякий раз сверху доносился своеобразный ответ: глухая возня, смешанная с осторожным трением дерева о дерево.

И вот его неуверенные руки нащупали пустой каменный постамент, а потом, сжимая перекладины прикрепленной к стене лестницы, он медленно поднимался навстречу потоку горячего, иссушающего воздуха, пропитанного концентрированным зловонием. Перед глазами плыла калейдоскопическая череда образов, один за другим, они неизменно рассеивались в бескрайней бездне ночи, где кружились еще более черные солнца и миры. Он вспомнил легенды о Первичном Хаосе, в центре которого неуклюже парит Владыка Всего Сущего, слепой юродивый бог Азатот, окруженный пляшущими, хлопающими крыльями ордами аморфных, безмозглых вассалов и убаюкиваемый тихим монотонным пением демонической флейты, зажатой в неописуемых лапах.

Раздавшийся во внешнем мире сильный взрыв вывел Блейка из гипнотического забытья, и он внезапно ощутил кошмар своего положения. Непонятно, что это было, — возможно, запоздалый залп фейерверка — летом на Федерал-хилл подобное не редкость: таким образом жители чествуют небесных заступников или святых своих родных итальянских деревень. Так или иначе, Блейк дико закричал, спрыгнул со ступеньки и принялся почти в полной тьме пробираться через разные препятствия.

Он моментально понял, где находится, и, не раздумывая, ринулся вниз по узкой винтовой лестнице, спотыкаясь и ушибаясь на каждом повороте. Пришпоренный ужасом, промчался по гигантскому, затянутому паутиной нефу, призрачные своды которого крылись в зловещем царстве теней, с немалым трудом миновал абсолютно темный захламленный подвал и выбрался на свежий воздух. Узрев наконец уличные фонари, Блейк устремился вниз по ирреальному холму с хаотично громоздящимися фронтонами, пронесся через мрачный безмолвный город с высокими черными башнями и, взлетев по обрывистому восточному склону, оказался у старинной двери своего дома.

Очнувшись наутро, он обнаружил, что лежит на полу в собственном кабинете, полностью одетый, покрытый грязью и паутиной. На теле ни единого живого места. Взглянув в зеркало, заметил сильно опаленные волосы. От одежды у плечей исходил странный, резкий, неприятный запах. Именно в этот момент нервы его не выдержали. С тех пор, совершенно измученный, он безвылазно сидел в своем неизменном халате у западного окна, делая бредовые записи в дневнике и содрогаясь при виде грозовых туч.

Восьмого августа перед самой полночью разразилась страшная гроза. Над городом всюду сверкали молнии, были зафиксированы даже две шаровых. Лил проливной дождь, нескончаемые раскаты грома лишали сна тысячи горожан. В страхе за судьбу электрического света Блейк совершенно обезумел. Около часа ночи он пытался дозвониться в компанию, однако в интересах безопасности телефонные линии в это время были отключены. Все происходящее Блейк записывал в дневник. Размашистые, нервные, часто не поддающиеся расшифровке иероглифы наглядно свидетельствуют об отчаянии и прогрессирующем безумии автора, а также о том, что нацарапаны они в темноте.

Чтобы лучше видеть из окна, ему пришлось погасить в доме свет. Большую часть времени он, похоже, провел за столом, тревожно вглядываясь в дождь и пытаясь различить за поблескивающими крышами простирающегося на несколько миль нижнего города скопление огней на Федерал-хилл. Очевидно, время от времени он вслепую делал очередную запись, поскольку две страницы дневника беспорядочно исписаны отдельными фразами типа: «Свет не должен погаснуть», «Оно знает, где я», «Я должен его уничтожить», «Оно зовет меня, но, быть может, на этот раз не причинит мне вреда».

Затем во всем городе погас свет. Согласно документам электростанции, это произошло в два пятнадцать, однако в дневнике Блейка точного времени не приводится — имеется лишь запись: «Свет погас. Господи, помилуй!» На Федерал-хилл авария вызвала настоящий переполох: на площадь и аллеи у дьявольской церкви высыпали кучки взволнованных людей: одни держали электрические фонарики, другие укрывали зонтами лампады и свечи, третьи вздымали распятия и разнообразные амулеты, распространенные в Южной Италии. Промокшие люди молились на каждый всполох, а если молнии иногда затихали или на время совсем прекращались, испуганно чертили правой рукой загадочные знаки. Усиливающийся ветер задул большинство свечей, вокруг угрожающе потемнело. Кто-то вызвал отца Мерлуццо из церкви Святого Духа, и тот поспешил на погрузившуюся во мрак площадь, чтобы как-нибудь помочь спасительным словом. Не вызывает сомнений, что из черной башни действительно доносился странный беспокойный шум.

О случившемся в два тридцать пять мы располагаем свидетельствами молодого интеллигентного священника, патрульного полицейского Уильяма Монохэна (в высшей степени надежного офицера, совершавшего обход и задержавшегося на площади, чтобы проследить за порядком в толпе) и большинства из семидесяти восьми человек, собравшихся у насыпи храма (особенно интересны показания стоявших на площади, откуда виден восточный фасад). Но никакие свидетельства, разумеется, не доказывают сверхъестественности данного события. Возможны различные объяснения. Кто может строго описать сложные химические процессы, происходившие в громадном, старинном, давно заброшенном здании, где в застоявшемся воздухе к тому же находилось множество самых разнообразных вещей? Ядовитые испарения, самовоспламенение, порожденная процессами гниения повышенная плотность газов — возможен любой из бесчисленных феноменов. Кроме того, никак нельзя исключать вероятности сознательного шарлатанства. Рассказать о случившемся, в сущности, очень просто; объективно все длилось не более трех минут. Известный своей пунктуальностью отец Мерлуццо постоянно посматривал на часы.

Все началось с ощутимого усиления глухой возни в черной башне. Странный вредоносный запах, которым слегка потянуло от церкви незадолго до этого, сконцентрировался в навязчивое зловоние.

Затем послышался треск ломающихся досок, и на землю у хмурящегося на восток фасада рухнуло что-то громоздкое и тяжелое. Свечи не горели, и башню было не видно, однако еще на лету люди узнали потемневшие от дыма жалюзи восточного башенного окна.

В следующее мгновение на дрожащих от страха людей с невидимой высоты обрушилась удушающая, тошнотворная волна совсем уже нестерпимой вони, чуть было не повергшая наземь тех, кто стоял на площади. В ту же секунду воздух задрожал, завибрировал, будто от машущих крыльев, и, срывая шляпы, ломая намокшие зонты, на восток пронесся сильнейший за всю ночь шквал. Ничего, разумеется, нельзя было разглядеть, и все же некоторые смотревшие вверх, кажется, различили на фоне чернильного неба огромный сгусток интенсивной тьмы, похожий на облако черного дыма, который со скоростью метеора промчался на восток.

Вот, собственно, и все. Оцепенелые от страха, напряжения и жуткой вони очевидцы не знали, что и делать, — не знали даже, стоит ли вообще что-либо предпринимать. Совершенно не понимая, что произошло, они настороженно молчали и только чуть позже, когда изливавшееся дождем небо разорвала ослепительная вспышка запоздалой молнии и прогремел оглушительный гром, разразились благодарственной молитвой. Через полчаса дождь прекратился, еще через пятнадцать минут засветились уличные фонари, и вымокшие, измученные свидетели события смогли, наконец, разойтись по домам.

На следующий день в сообщениях о грозе газеты уделили этому эпизоду некоторое внимание, однако весьма незначительное. Эпицентр ослепительной вспышки молнии и чудовищный раскат грома, завершившие события на Федерал-хилл, по-видимому, были много восточнее, где также прошла волна странного зловония. Гром разбудил всех обитателей Колледж-хилл, и феномен в целом обсуждался с самых невероятных точек зрения. Из тех, кто в ту ночь бодрствовал, только несколько человек видели аномальную вспышку света у вершины холма и отметили необъяснимый, направленный снизу вверх порыв ветра, который произвел сумятицу в садах и чуть не сорвал листву с деревьев. По общему мнению, мощнейший электрический разряд, должно быть, ударил во что-то поблизости, и все же никаких разрушений впоследствии не обнаружилось. Молодой человек из корпорации «Тау Омега» утверждал, что при свете предыдущей, довольно слабой молнии видел в небе дымное облако жуткой, гротескной конфигурации, однако никто не смог подтвердить его наблюдения. Тем не менее показания немногочисленных очевидцев касательно пронесшегося с запада шквала и нахлынувшей невыносимой вони сходятся. Ощущение запаха гари сразу после запоздалой молнии также можно считать подтвержденным.

Мы потому столь подробно рассматриваем эти факты, что они, возможно, связаны со смертью Роберта Блейка. Девятого утром студенты корпорации «Пси Дельта», задние окна верхнего этажа которой выходят на кабинет Блейка, заметили у западного окна неподвижное белое лицо, удивившее их странностью выражения. Увидев вечером ту же картину, они забеспокоились и стали ждать, когда в комнате зажжется свет. Позже звонили в темную квартиру и наконец позвали полицейского, который выломал дверь.

Неестественно выпрямившись, Блейк сидел за столом у окна. Подойдя ближе и увидев остекленевшие, выпученные глаза и перекошенное безобразной конвульсией лицо, вошедшие брезгливо и с отвращением отвернулись. Тем же вечером тело осмотрел судебный врач и, несмотря на уцелевшее оконное стекло, причиной смерти объявил молнию или, возможно, вызванный электрическим разрядом нервный шок. На жуткое выражение лица особенного внимания он не обратил. Учитывая больное воображение и эмоциональную неуравновешенность погибшего, страшная гримаса, по всей видимости, следствие пережитого шока. К такому заключению врач пришел, просмотрев находившиеся в доме книги, картины и манускрипты и пробежав нацарапанные в темноте фразы из дневника на столе. Блейк продолжал лихорадочно записывать свои дикие сентенции до самого конца: его сведенная судорогой правая рука сжимала карандаш со сломанным грифелем.

После аварии с электричеством записи становятся совершенно бессвязными, многие вообще невозможно разобрать. И однако, исходя из них, некоторые любопытствующие пришли к выводам, совершенно отличным от официального, вполне материалистического вердикта, хотя подобные домыслы вряд ли найдут поддержку у консервативного большинства. Кроме того, успеху сих наделенных богатой фантазией теоретиков никак не способствовал поступок суеверного доктора Дикстера, выбросившего в самое глубокое место залива Наррагансетт странную шкатулку с косоугольным камнем — предметом, несомненно самосветящимся, что удостоверили нашедшие его в темном помещении под шпилем. Последние безумные записи Блейка, очевидно, объясняются неврозами и больным воображением, сосредоточенным на сведениях о древнем инфернальном культе, удивительные следы которого ему довелось отыскать. Вот эти записи (во всяком случае, все, что удалось восстановить):

«Света до сих пор нет — наверное, уже минут пять. Теперь все зависит от молний. О, Яддит, дай им свободную волю!.. Похоже, начинаю чувствовать какое-то пробивающееся сквозь непогоду воздействие… Гром, ветер и дождь заглушают его… Оно начинает овладевать моим мозгом…

Что-то случилось с памятью. Вижу вещи, которых никогда не знал: другие миры, другие галактики… Тьма… Молнии кажутся черными, а тьма — светом…

Церковь и холм, которые я вижу в кромешной тьме, наверняка нереальны. Вероятно, образ, запечатлевшийся на сетчатке глаза при вспышке молнии. О, Небо! Если молнии перестанут сверкать, пусть там окажутся итальянцы со своими свечами!..

Чего, собственно, я боюсь? Разве это не аватар Ниарлатотепа, в призрачном древнем Кемте являвшегося даже в человеческом облике? Я помню и Юггот, и еще более далекий Шэггай, и черные планеты в первозданной пустоте…

Долгий крылатый полет через пустоту… вселенную света не пересечь… возрожденный мыслями, пойманными „Сияющим трапецоэдром“… он послан через полные ужаса бездны света…

Меня зовут Роберт — Роберт Харрисон Блейк, Ист-Кнэп-стрит, 620, Милуоки, Висконсин… Нахожусь на этой планете…

Смилуйся, Азатот, молнии прекратились!.. Ужасно: прекрасно все вижу, но это не зрение, а какое-то другое, чудовищное восприятие… свет — это тьма, тьма — это свет… люди на холме… охраняют… свечи и амулеты… их священники…

Больше не чувствую расстояния: далекое — близко, близкое — далеко… Без света, без бинокля… вижу шпиль… башню… окно… слышу… Родерик Эшер… не схожу ли я с ума, или, быть может, уже сошел?.. существо в башне шевелится, ворочается. Оно — это я, я — это оно: хочу выбраться отсюда… обязательно надо выбраться и объединить силы… Оно знает, где я…

Я — Роберт Блейк, но вижу башню в темноте. Кошмарный запах… органы чувств видоизменяются… вперед в башенное окно— жалюзи падают — путь свободен… Ййе… нгэй… югг…

Вижу его… летит сюда… адский ветер… титаническая синева… черные крылья… Ог-Сотот, спаси!.. трехдольный горящий глаз…»

Примечания

1

«Я видел зияющую бездну темных вселенных, где бесцельно вращались черные планеты. Они кружились в своем изначальном ужасе. Незримые. Неведомые. Без блеска. Без имени». Немезида.

2

«Книга Ивонис» (лат.), «Культы гоулов» (фр.), «Невыразимые культы» (нем.), «О мистерии червей» (лат.).

Content

Говард Филипп Лавкрафт
Cущий во тьме

Примечания