Эд Данилюк

Пожар Саниры

© Данилюк Э., 2016

* * *

Любое совпадение персонажей с реальными людьми является случайным. Трактовка исторических событий, а также явлений и концепций может не соответствовать общепринятой. Поступки и высказывания персонажей отражают их эпоху вне зависимости от точки зрения автора.

Вступительное слово автора

Никто не знает, когда люди стали обживать земли, на которых ныне стоит Володимир. Так или иначе, с длительными и короткими перерывами это происходило на протяжении тысяч лет.

Скромному нынешнему существованию города предшествовали века величия, когда он был столицей королевства и княжеств. В год крещения Руси киевский князь дал ему своё имя. В конце IX века город, говорят, открыл свои ворота венгерскому вождю. В середине VII века поселение разрушил неизвестный враг[1], и люди переселились ближе к реке, как раз туда, где Володимир находится в наше время…

Собственно, мы обнаруживаем в тех краях остатки жилищ, построенных ещё в конце ледникового периода. Почти сто тысяч лет утюжил, выравнивал эту землю лёд чудовищной, полукилометровой толщины. Окажись его обломок в нашем времени, птицы бы летали ниже его верхней кромки – пернатые редко поднимаются от земли на высоту более трёхсот-четырёхсот метров. Выжить в той белой пустыне было невозможно. Никому.

Когда стало понемногу теплеть и безжизненная, жестокая Антарктида начала отступать, на обнажившуюся из-подо льда землю пришли люди. Они начали строить гигантские по тем временам посёлки из пяти-семи яранг, населённые невероятно большим количеством жителей – человек тридцать, а то и пятьдесят.

Ледники продолжали таять; уровень Мирового океана повышался; залив к северу от перемычки Босфора всё больше наполнялся водой, пока не превратился в Чёрное море. Благодатные долины были постепенно затоплены, и целым народам пришлось искать себе новую родину на тех землях, что ещё недавно граничили с безжизненным льдом[2].

Семь с половиной тысяч лет тому назад произошло новое потрясение – появился народ, который знал, как прокормить бо́льшее количество ртов, как организовать огромное количество людей, как привести к единому порядку жизнь на необъятных территориях, как строить невиданные до сих пор поселения – города. От Полесья до устья Дуная, от Днепра до Карпат этот народ построил множество городов, весьма странных городов, городов-ферм, городов-улиток, в которых подчас жило более десяти тысяч человек.

Жизнь в тех поселениях настолько отличалась от всего известного нам, что любое её описание покажется фантазией, даже фэнтези. И тем не менее это реально существовавший мир, который населяли настоящие люди, обуреваемые, в общем-то, теми же страстями, что и мы.

Эта цивилизация просуществовала почти три тысячелетия и исчезла из-за нового изменения климата. Когда её люди прожили примерно половину отведённого им срока, возник первый шумерский город-государство. А когда жизнь на тех землях уже катилась к закату, первый фараон заложил основы Древнего Египта.

Мы не знаем, как эти древние люди называли себя сами, поэтому вынуждены называть и их и всё, чем они жили, нашим собственным словом – «Трипо́лье», по имени маленького села, возле которого было обнаружено поселение этого народа.

С точки зрения трипо́льцев будущие окрестности Володимира, скорее всего, считались малопригодными для житья – холодно, густой лес, маленькие луга, далеко от цивилизованного мира. И всё же погоня за драгоценной медью и высококачественным кремнём заставила их прийти сюда. Может быть, даже построить небольшой временный посёлок.

Именно в этом посёлке и рассказал однажды поздним вечером историю о пожаре Саниры гревшийся у пылающего очага старый торговец. Купца звали так же, как и героя его повествования, и слушатели снова и снова спрашивали, не о себе ли он говорит, но странник каждый раз лишь улыбался в ответ.

Весна 3512 г. до н. э.

День первый

1

Дом Ленари

Через веки Саниры дома Ленари пробилось какое-то дрожание. Юноша приоткрыл глаза и некоторое время глядел прямо перед собой, ничего не понимая. Багровые отсветы плясали на ярко-красных стенах комнаты, и казалось, что дом загадочно сияет собственным светом.

Потом Санира не столько осознал, сколько почувствовал что-то неладное, и его будто подбросило на подстилке. Он кинулся к единственному окну и отшвырнул в сторону заслонку. Та ударилась об алтарь, опрокинув жертвенный сосуд, и откатилась к скамье, на которой кто-то спал.

В сонное безмолвие комнаты ворвались крики людей, лай собак и громкий ровный гул гигантского столба огня, падающего снизу вверх, в небо.

«Интерьер жилища»

Через маленькое отверстие круглого окна, конечно, не было видно соседских строений справа и слева, но по отсветам на земле было понятно, что те горят. Санира, однако, не смотрел на отсветы. Противоположная сторона улицы, внешний овал домов, превратилась в сплошную стену огня. Жилища тонули в ярком пламени – тоненькие чёрные язычки в буйстве алых лепестков роскошных цветов.

Юноша оторопело смотрел на это невиданное зрелище, пока из двери жилища напротив не выбежала с едва слышными в гуле криками старая Барири. Вслед за ней бросилась по стене хищная лапа огромной трещины. Из дыры забил ввысь столб чёрного дыма.

Откуда-то возник вырвавшийся из пут вол. Ослеплённый огнём, обезумевший от ужаса, он стремительно мчался, не разбирая дороги и не обращая внимания на людей. В одно мгновение его затупленные рога оказались в каком-то шаге от ничего не видящей Барири, едва не задев её. Женщина упала, сбитая с ног волной воздуха, летящей за огромным животным, сразу вскочила, не удержалась и снова повалилась на покрытую тонким налётом горячего пепла землю. Вол отчаянно заревел. Его туша дымилась от жара, на шкуре алыми искрами тлели угольки. В следующий миг он исчез из виду.

И только тут в голове Саниры в первый раз проскользнула мысль, что это, должно быть, пожар, наверное, именно так выглядит пожар.

– Что там такое?! – услышал он за спиной крик Ленари. Бабушка уже знала, что происходит, она почувствовала это сразу, в миг пробуждения, и голос её не спрашивал, а метался по комнате, резкими пощёчинами вырывая из сна людей дома.

Санира с трудом просунул в крошечное окно голову и посмотрел вниз.

К лицу бросились языки пламени. В какой-то момент они, казалось, настигли его, но не смогли дотянуться и замерли, трепеща от бессильной злобы. Руки ощутили жар, исходивший от стены.

Санира отшатнулся, больно стукнувшись затылком о край окна.

– Мама! Мама! – кричала у него за спиной тётка Гарули. – Мы горим!

– Дура! – одновременно с ней кричала бабушка. – Пожар! Хватай детей!

Юноша метнулся к выходу. Споткнулся о старый чиненный-перечиненный верстак для выделки глины, непонятно как удержался на ногах; станок же закачался от удара, накренился и с грохотом повалился на пол. Конечно, прямо на пальцы.

Юноша запрыгал на одной ноге, превозмогая боль.

Тут и там вскакивали тёмные фигуры, разбиваясь на множество чёрных, пляшущих по стенам теней, кидались кто куда, каждый к своему самому дорогому – к ребёнку, застывшему посреди комнаты, к тряпичной кукле, оставленной в углу после игры, к одежде, сваленной на полу. Тени извивались, проходили друг через друга, прыгали то на потолок, то на пол, скользили дальше по бесконечному кольцу стен.

На скамье прямо перед Санирой лежали скомканное тряпьё и кусок шкуры для укрывания, но старшей сестры Такипи уже нигде не было видно. Какая быстрая!

Вообще-то, поскольку так же когда-то звали их маму, девушку чаще именовали Такипи-младшая, хотя уже много лет она была единственной Такипи в доме Ленари.

Рядом была дверь, и можно было бы выскочить на портик, но Санира вспомнил о Чивати, младшей сестре. Повернувшись, он столкнулся с бабушкой. Полуодетая Ленари без лишних рассуждений треснула его наотмашь по затылку и исчезла где-то в черноте дома.

Санира схватил ещё не успевшую заплакать сестрёнку на руки и шагнул к выходу.

– Где богиня-Земля? – услышал он крик какой-то из своих тёток. Голос бился о стены, становясь неузнаваемым. – Я не могу найти богиню-Землю!

– Все вон из дома! – кричала бабушка где-то около купола печи.

Санира прыгнул через распахнутую дверь на портик и тут же, едва ощутив под ногой глиняный пол, оказался на лестнице. Попытался удержаться одной рукой за перекладину, другой прижал к себе сестру. Пальцы чиркнули по дереву, зацепиться не сумели, и юноша мгновенно провалился вниз, в черноту ночи. Всё замерло вокруг, будто исчезли и Город, и пожиравшее его пламя. Осталось лишь ощущение лёгкого удивления. Куда подевалась лестница?

Уже в следующее мгновение Санира грохнулся спиной на землю. Замер, скорее ошарашенный, чем напуганный. Тупая боль разлилась по спине, но была она не слишком сильной, гораздо слабее, чем того можно было бы ожидать при падении со второго этажа. Сырая по весне земля, кое-где ещё покрытая оставшейся с осени травой, была мягкой и упругой.

Юноша глянул на прижатую к груди сестру. Пострадать она никак не могла, но это существо и от меньшего визжало во всю глотку.

Чивати, однако, молчала. Зато в Саниру впился вопль бабушки:

– Где мой внук?!

– Я здесь! – вскрикнул он и не узнал собственного голоса. Звук, вырвавшийся изо рта, был высоким, дрожащим, боязливым. Едва взмыв в воздух, он тут же разорвался на части, противные, тоненькие, слабенькие, совсем детские.

– Санира! – с облегчением вскричала Ленари. Но уже в следующее мгновение от радости в её голосе не осталось и следа: – Санира, змеиные потроха! Шкуру спасаешь? Хоть бы Чивати вынес!

– А я и выношу Чивати! – вскипел он. Голос на этот раз оказался грубым, вполне мужским, таким как надо. – Я именно это и делаю!

– Он меня бросил на землю! – тут же раздался капризный голос сестры, и она наконец заревела.

– Ах ты!.. – где-то в вышине, на втором этаже, бабушка выкрикивала что-то резкое, оскорбительное, но Санира её не слушал. Слабость, охватившая его в момент падения, вроде бы прошла, и он, перевалившись на четвереньки, подполз к дому. Нужно было выгнать скотину.

Краем глаза он заметил какую-то неясную фигуру, двигавшуюся посреди улицы, и была она столь неуместной здесь, посреди пожара, что он невольно оглянулся. К центру Города неторопливым обрядовым шагом шла женщина. Она почтительно склонила голову; лица было не разглядеть, однако, судя по церемониальным одеждам, это была старшая жрица, служительница сестёр-богинь. Её волосы покрывал большой кусок полотна – как ни странно, с рисунком змеи. Извивающееся волнами тело гадины было намечено поспешными, даже небрежными движениями уголька. Ткань трепетала на ветру, так, что змея, казалось, стремительно ползёт вперёд.

Женщина, как и положено при вознесении песен, коснулась ладонью макушки, и полотно сдвинулось по её руке, обнажив мощные бугрящиеся мышцы.

Юноша мотнул головой. Чего только не померещится на пожаре!

Женщина продолжала двигаться вперёд. Руку она уже опустила.

Санира решительно отвернулся и навалился на дверь первого этажа. Заскрипела ось на поворотном камне, и изнутри дохнуло запахами множества животных. Юноша всё так же, на четвереньках, перевалился через глиняный порог[3] внутрь, в темноту.

Будто только этого ожидая, пламя, пока ещё маленькое, игрушечное, красивое, поползло оранжевым покрывалом по внутренней поверхности стен. В его неверных отсветах возникли клубы чёрного дыма, закручивающиеся под потолком. Через миг багрово-жёлтый шевелящийся свет выскользнул изо всех углов и щелей, ярко осветив комнату.

В самое ухо заревела оказавшаяся рядом коза. Она метнулась куда-то в сторону, прямо по ногам, больно воткнув свои остренькие копытца в голень. И тут же Санира почувствовал удар в спину и внезапный напор чего-то живого и тяжёлого. Раздалось пронзительное блеяние, едва узнаваемое, надрывное. Юношу бесцеремонно и беспощадно отшвырнули обратно к порогу. Нечто вскочило на Саниру, придавило копытцами к земляному полу, чтобы тут же с неожиданной силой оттолкнуться от его тела и взвиться в спасительное пространство за дверью, в живительный воздух ночи.

Животные прыгали вокруг Саниры, на него, с него, не церемонясь и не боясь причинить боль. Лишь верный Рарара остался подле, повизгивал, беспокойно метался. Пёс то принимался вилять пушистым хвостом, то опускал его в тщетной угрозе багровым языкам пламени.

Повезло Рараре. Теперь его уж точно не принесут в жертву богиням…

Едва Санира выбрался наружу, как наткнулся на Такипи-младшую.

– А она?! – жало обиды пронзило всё его нутро, заполнив звенящей пустой дрожью грудь. – А она почему никого не выносит?! Шкуру, значит, не спасает?!

Но ему никто не ответил. Даже Такипи.

Санира повернулся к Чивати и стал стряхивать с её одежды грязь.

Девочка продолжала рыдать, отталкивая его от себя с внезапной для такого маленького ребёнка силой. Саниру вмиг охватило раздражение. Он же её спас! А она визжит! Юноша с трудом поборол в себе желание хлестнуть ревущую Чивати по лицу, показав ей наконец, что его терпение тоже имеет пределы.

– Сестрёнка! – закричала Такипи-младшая, выхватывая у него девочку. – Какое счастье!

– «Сестрёнка»! – передразнил её Санира. – Чем «сестрёнкать», лучше бы вынесла её из огня!

Снаружи дом выглядел ужасно. Клубы густого дыма ползли по нему, то прижимаясь, то отскакивая. Изнутри их подсвечивали яркие языки пламени. На втором этаже их было ещё мало, но вот двухскатная крыша уже занялась, и видно было, что она долго не выстоит.

– Сёстры-богини! Это ваш верный Санира дома Ленари, всегда приносящий вам жертвы… – забормотал юноша. Коснувшись ладонью макушки, он в два безумных прыжка, каждый раз через несколько перекладин лестницы, взлетел на портик второго этажа.

В доме царил всё тот же хаос. Над головами мечущихся людей тут и там извивались змеи открытого пламени. Горячим, полным дыма воздухом было трудно дышать.

Санира кинулся в дальний конец комнаты, к жертвеннику. Почти немедленно тяжёлая ладонь бабушки отбросила его обратно к двери.

– Куда? – кричала Ленари. – Вон отсюда! Прочь!

На них налетела Жетиси, тётка Саниры, рано овдовевшая и теперь ставшая мачехой ему с сёстрами. Она мчалась, не разбирая дороги, и юноша на мгновение получил свободу. В два прыжка он достиг своей цели и упал на колени. Хлопнул руками под лавкой у самой стены, опёрся о горячий глиняный пол и нащупал заплечный мешочек со своими кремнёвыми поделками.

И тут дом издал звук, новый, не такой, как до сих пор, что-то вроде щелчка, короткого и тихого. Его едва ли можно было расслышать во всеобщем шуме, но он пронёсся страшной, пугающей дрожью по ногам и рукам. Сердце гулко застучало. Что-то противное сжалось в животе.

В необъяснимом страхе Санира оглянулся. Внутри, освещённая пламенем пожара, оставалась только Ленари. Она застыла, глядя на внука, не шевелясь, не произнося ни слова.

Звук повторился, столь же тихий, едва слышный, пробирающий до самого нутра.

Санира вскочил. В стремительном броске, едва касаясь ногами пола, он метнулся к бабушке, обхватил её и прыгнул к двери.

Позади что-то с оглушительным хлопком треснуло. Перекрытия чердака с грохотом рухнули вниз, в нескольких местах пробили пол, и тот в мгновение ока весь покрылся сетью широких трещин, из которых забили густые струи дыма.

Волна жара с силой толкнула Саниру и Ленари в спину.

Весь дом зашатался. Внутрь обрушился огненный дождь пылающего очерета[4], залив слепящим алым светом всю комнату.

На алтарь с глухим стуком вывалились куски охваченных пламенем деревянных плах. В стене рядом с окном во всю высоту комнаты, от пола до потолка, образовалось отверстие. Через него можно было бы увидеть звёздную ночь, если бы не заслон из сплошного огня.

Санира, не чувствуя тяжести Ленари, вновь взвился в воздух. И тут же глиняный пол под ним рухнул, на лету разваливаясь на куски. Проглянула чёрная, казавшаяся бездонной яма первого этажа. Будто в страшном сне, юноша увидел, что они с бабушкой остались в пустоте, между медленно падающим на них, охваченным огнём потолком и землёй далеко внизу. Дальняя стена издала пронзительный свист и столь же медленно обрушилась внутрь.

В то же мгновение Санира и Ленари, пролетев через дверь, упали на портик. Руки юноши не смогли удержать бабушку, и та покатилась вперёд, к лестнице.

Весь дом снова задрожал, и горящие стены все разом стали крениться друг к другу. То, что осталось от крыши – толстое одеяло сплошного пламени, больше ничем не поддерживаемое, – устремилось вниз.

Санира, сам не понимая как, рванулся всем телом к кромке помоста, наткнулся на бабушку и вместе с ней перевалился через край. Ни в тот миг, ни после юноша не верил, что у него могло хватить на это сил.

Площадка вдруг резко задралась вверх, и весь портик заскользил внутрь пылающего дома, в самое пекло.

Ленари и Санира упали на землю, едва не придавив отца юноши, Мадару, пытавшегося их поймать. Столкновение с мужчиной смягчило удар, и все трое покатились по грязи.

Стены второго этажа наконец сложились внутрь. Раздался оглушающий треск, в небо взмыл столб пламени, во все стороны брызнули снопы искр, и плотная волна нестерпимого жара обдала метавшихся вокруг людей.

2

Дом Ленари

Город горел всю ночь. Под утро насытившийся змей пожара опал, прячась среди пустых остовов домов и зарываясь в золу. Он ещё дышал потемневшими язычками огня в глубинах сгоревших жилищ, ещё испускал своей горячей чешуёй струи дыма, но тело его, гудящее столбами огня, уже уползало в дали прошлого.

Богиня-Небо закрыла жёлтый глаз и отвернула тёмное лицо, именуемое людьми «Ночь». Её светлое, голубое лицо ещё не полностью обратилось к опустошённому холму, но краешек дневного глаза уже выглядывал из-за богини-Земли. Брови туч угрюмо хмурились, затмевая своим одеялом алую кайму меж двумя ликами небесной богини.

Непонимание пронизывало собой весь людской мир, и лишь растерянность – одно из его воплощений – отражалась в себе, как пустое отражается в пустом, тень – в тени. Взрыв кипучей деятельности, когда никто не говорил – все кричали, никто не ходил – все бегали, ничего не тащили – всё швыряли, – миновал. На смену ему пришли опустошённость и бессилие. Не хотелось ни разговаривать, ни двигаться.

Санира тоже ощущал свою беспомощность перед случившимся. Вся его одежда, кое-где в подпалинах, пропахла дымом. Голова раскалывалась от тяжёлой боли. Санира то подолгу замирал на одном месте, то бесцельно шатался по пепелищу. Юноша невидящим взглядом смотрел на последние язычки огня, на то, как прогоревшая зола, вторя порывам ветра, подёргивается белым поверх алого.

В очередной раз Санира перебрался через обугленные брёвна, в очередной раз нырнул в колодезь чёрной тени меж кучами спёкшейся глины. Тут и там виднелись почерневшие стебли рогоза – наиболее старые, уже начавшие гнить, не прогорели. Обильная зола от очеретяной крыши была повсюду, но даже её толстое одеяло не могло скрыть знакомые формы того, что некогда было домашним очагом.

Границы между домами стёрлись. Ещё вчера плотно прижатые друг к другу, будто образующие единую, сплошную стену, теперь они перемешались – обгоревшими остатками несущих столбов, растрескавшимися колодами оснований, обуглившимся колотым деревом стен, рухнувшими перекрытиями[5].

Санира миновал приготовленные на сегодня связки хвороста – целую гору, выше его роста. Расстояние и дувший в другую сторону ветер сохранили их в целости и сохранности. Это ж надо! Дом сгорел, а топливо для его сожжения осталось…

Юноша зашёл под навес над зерновой ямой. Она была пуста, потому не накрыта. На её краю лежало несколько уцелевших керамических мисок, но Санире не хотелось их подбирать. Он отвернулся и ушёл.

Одно из брёвен того, что некогда было перекрытием между первым и вторым этажами, торчало из завала вверх наискосок. Санира, даже не спросив себя, зачем он это делает, не усомнившись в крепости прогоревшего бруса, не обращая внимания на треск бревна, пошёл по обугленной поверхности. Он ощущал тепло, даже жар под босыми заледеневшими ногами, и это было приятно.

Не сделав и нескольких шагов, юноша замер. Осмотрелся, не понимая, что его остановило, что заставило сердце сжаться в трепыхающийся комочек. Снова оглянулся…

«Дом»

Вокруг дымилось множество множеств остатков домов – чёрных пятен, сливавшихся в овалы того, что некогда было улицами. Саниру окружали гигантские, в небо, сизые столбы, целый лес столбов спереди и сзади, по одну руку и по другую, со всех сторон.

Но даже не это казалось самым страшным. Нет. Гораздо страшнее была пустота…

Всё, что обычно задерживало взгляд, не давало заглянуть вдаль, за дома соседей, исчезло. Совсем…

Всю свою жизнь Санира видел в Городе вокруг себя только стены. Куда ни глянь, всегда его окружали жилища. Они загораживали от него весь мир, они и представляли собой мир. Теперь их не было! Ни одного!

Обнажилась вся земля до самого своего края – все холмы, поля, Лес, Река, а в другую сторону – центральная площадь, а за ней – опять холмы, поля и Лес, и одного взгляда было достаточно, чтобы увидеть это всё разом…

Гигантская пустота навалилась на юношу. Необычайно светлая пустота размером со всю землю…

Санира почувствовал, как по его телу пробежал озноб.

Сгорело всё! Всё! Дотла!

Вместо Города, вместо множества множеств домов, ещё вчера тянувшихся и тянувшихся спереди, сзади, справа, слева, вместо огромного и сложного целого – родного очага – была лишь пустыня!

И целый лес сизых дымовых столбов…

Тоска, невесть откуда взявшаяся, пробившаяся через бесчувственность, резкой волной поднялась внутри, сжала сердце…

– Сёстры-богини, это я, Санира дома Ленари, всегда приносящий вам жертвы… – губы сами зашевелились, руки сами прикоснулись к макушке, и юноша погрузился в искреннюю – пожалуй, одну из самых искренних за всю свою жизнь – песню.

– Немыслимо… – услышал он чей-то голос.

Всё ещё в плену чувств, Санира опустил взгляд. У его ног стоял старый Тотара дома Зунати, чёрный дрозд в ветвях времени.

– Как же так?! – тихо произнёс юноша, не в силах оторвать взгляда от открывшейся перед ним картины. – Как же так!

Старик молчал.

Вдали слышались приглушённые звуки песнопений и музыки. Жрицы проводили обряд, стараясь заученными словами и ритуальными жестами заглушить свой ужас.

Тотара вздохнул и мягко, будто прося прощения, произнёс:

– Трудно пережить подобное. Даже когда это предание города сёстрам-богиням, всё равно наворачиваются слёзы, и сердце будто разрывается на части. Все понимают, что это неизбежно, но всё же… Я слышал, люди даже умирают от горя. А пожар…

Чёрная ворона опустилась перед Санирой. Совершенно не боясь, она важно зашагала по бревну, что-то выискивая в саже.

– Воронья развелось… – сказал старик. Потом добавил: – Вообще, всё идёт как-то не так. Зимы всё холоднее. Урожая всё меньше. Люди болеют чаще. Теперь вот и Город сгорел…

Санира вновь коснулся обеими руками своей макушки, на этот раз чтобы отогнать переносимое воронами дыхание зловещей богини птиц. Мысли, однако, были заняты другим, и пришлось повторить жест.

Звуки музыки усилились. Из-за изгиба холма появились три женщины в церемониальных накидках. Они просили богинь сгоревших домов не гневаться. Пели жрицы на языке древних времён, и слова часто были непонятны. Горожане, до того безучастно сидевшие во дворах, стали медленно подтягиваться к улице.

Залаяли собаки. Они тоже были напуганы случившимся, и священная процессия дала им повод выразить своё смятение. С каким надрывом они бы воззвали к богиням, если бы могли осознать, что сегодня днём большинство из них было бы принесено в жертву! Удивительно: пожар уничтожил Город, но спас собак…

– Детей всё меньше, – Тотара тоже глядел в сторону жриц и уходить не торопился. – Раньше в каждом доме бегало с тринадцатьраз. Теперь, бывает, ни одного.

Юноша спрыгнул на землю, не глядя, не примеряясь, не обращая внимания на то, что прыгает с высоты больше своего роста. Мягко приземлился, легко выпрямился. Посмотрел на Тотару:

– Что с нами будет? Чем мы так прогневали сестёр-богинь? Что они с нами делают?

Сосед пожал плечами. Потом вздохнул:

– Не знаю… – Хлопнул Саниру по плечу и невесело улыбнулся. – Знаешь, за свою жизнь я много раз думал, что случилось непоправимое, что жизнь закончилась, что дальнейшее существование невозможно… – он посмотрел на юношу и покачал головой. – Потом каждый раз всё налаживалось.

Санира хмыкнул. Как может наладиться, когда сами сёстры-богини ополчились против людей!

Тотара пожал плечами, заковылял к своему дому. Обернулся и добавил:

– Ты подумай вот о чём. Может, легче станет. Сегодня в полдень мы бы всё равно Город сожгли…

3

Дом Ленари

Над всё ещё существующим порогом уже несуществующего дома стояла на коленях Ленари. Она тихо пела, обращаясь к глиняной фигурке богини-Земли. Бабушка просила высшее существо о милости и благосклонности, но мысли старухи разлетались по оврагам неуверенности. Никто не знал, что теперь произойдёт с жителями Города, и страх мешал, сковывал, застилал глаза.

Неподалёку Санира и мужчина одной из его тёток, Донира, сооружали временную ограду для домашней живности. Дело было предельно простым – вколотить в землю не сгоревшие до конца жерди, колья, деревяшки. Неровная, некрасивая стена загона уже образовала почти полный круг. Позволят ли богини людям жить дальше или уничтожат уже в следующий миг, но скотину лучше было загнать за огорожу. И побыстрее – животные так и норовили разбрестись по улице.

Чуть поодаль сидел Мадара, греясь в тепле пожарища и баюкая чернокосую Чивати.

– …И тогда мудрая Ромуди указала обеим армиям на своего брата, непобедимого Ромуду… – тихо бормотал он, склонившись над дочерью.

Древняя история о славных временах, великих свершениях, сильных и бесстрашных людях и воле богинь, расколовших некогда единый народ на два враждующих лагеря, плавно близилась к концу. Чивати, как сонный птенец, безо всякого интереса слушала песню, которую ей однажды предстояло выучить наизусть.

Санира схватил очередную обуглившуюся палку и стал забивать в землю. От усталости на его лбу, сбоку, ближе к виску, пульсировали две перекрещивающиеся синие жилки, на коже проступала испарина, руки дрожали, но Санира не останавливался – гордость за самостоятельно выполняемое дело прыгала в его груди, не позволяя сдаться.

– Подожди, – сказал Донира, который в этот момент вколачивал в землю какую-то ветку. Видя, что юноша даже ухом не повёл, он повторил громче: – Подожди меня!

Санира раздражённо дёрнул плечами. Он не нуждался в Донире, чтобы сделать такую простую вещь, как забить деревяшку.

– Осторожнее, сломаешь, – вновь повысил голос мужчина.

Санира сделал вид, что не услышал. Только движения его стали быстрее и сильнее.

В этот момент от очередного удара полусгоревшая палка в его руках раскололась. Кусок спёкшейся глины, который Санира использовал вместо молота, пронёсся в воздухе, лишь по благосклонности богини-Земли разминувшись с ногой.

– Ну вот! – крикнул Донира, не скрывая своего раздражения.

Санира распрямился. Ну почему, почему так всегда! Ведь ясно же, что эта палка раскололась бы в руках у любого! Но она раскололась именно в его руках! И теперь в очередной раз они будут говорить, что были правы, а он…

Ленари бросила на внука сердитый взгляд, но песни своей не прервала.

– Всё по-своему делаешь? – съязвила Такипи-младшая.

Она сидела у лохани с водой и, глядя в отражение, делала себе какую-то замысловатую, вычурную причёску, заодно примеряя спасённые из огня украшения. Занятие довольно необычное для Такипи. Во всяком случае, в последние луны.

Сестра была старше Саниры и считалась засидевшейся без мужчины женщиной. Юноша одно время винил во всём родинку, мерзким бугорком черневшую под её подбородком. Потом понял, что большинство парней всё же считают Такипи красивой. Нет, дело было не в родинке. Просто сестра слишком сильно когда-то влюбилась в Радигу дома Зунати, слишком долго с ним ходила, слишком глубоко потом переживала разрыв. И пропустила те несколько лет, когда девушки обычно связывают свои руки.

Недавно, однако, с Такипи произошла разительная перемена. В неё влюбился один из пришедших в Город торговцев, и она вновь расцвела.

Теперь даже пожар, гнев сестёр-богинь и всеобщее отчаяние не могли испортить ей настроение. Сестра продолжала сиять.

Что, конечно, не давало ей права дразнить Саниру.

– А ты бы помолчала! – огрызнулся он.

Такипи-младшая вскипела и хотела было выкрикнуть что-то резкое, но вмешался Мадара:

– Милостью сестёр-богинь! – прорычал он. Замолчал, переводя хмурый взгляд с сына на дочь. Те отвернулись друг от друга. Мужчина снова склонился к Чивати и, стараясь говорить тихим, спокойным, убаюкивающим голосом, продолжил: —…И две армии слушали мудрую Ромуди, глядя, как Ромуда чертит на земле длинную линию, теперь границу меж их городами…

Чивати, как потревоженная птичка, вдруг закопошилась на его коленях, свалилась на землю и, вздымая босыми ногами облачка пепла и пыли, подскочила к Санире. Ладошка, маленькая, как крылышко, и жёсткая, как перо, взлетела к его лицу и стала тыкать в подбородок.

– Смотрите! Смотрите! – кричала Чивати.

Санира оторопел. Какая наглость! Его голова непроизвольно дёрнулась назад.

– Видите? Смотрите! – продолжала прыгать вокруг него младшая сестра, будто пытаясь вспорхнуть.

Все повернули головы в их сторону. Даже Ленари скосила глаза.

А девочка вновь ткнула пальцем в подбородок брата.

Гнев в груди Саниры зашипел и вскинулся к самому горлу. Юноша дёрнулся от обиды, схватил руку сестрёнки за запястье и с силой сжал её. Ещё когда его растопыренная пятерня летела в воздухе, Чивати начала говорить что-то, но её руку вдруг прострелила острая боль, и слова замерли в воздухе. И тут лишь Санира понял, что хотела сказать сестра:

– У него борода!

Копоть и пепел, обильно украшавшие его лицо, оттенили незаметные до сих пор реденькие волоски.

У него борода! Борода! Наконец-то! После столь долгого ожидания!

Юноша разжал кулак, но было поздно. Лицо Чивати перекосилось, рот широко открылся, глаза увлажнились, и пол-Города услышало её крик.

– Да тихо ты! – зашипел на неё Санира.

Девочка отскочила назад, продолжая вопить.

Юноша был готов провалиться на месте. Неуклюжий, неловкий стыд, огромный и тяжёлый, переваливаясь, заворочался внутри, будто пытаясь прижать к земле. Гнев ещё жил здесь, но силы его были уже не те. И зачем только нужно было причинять Чивати боль!

Бабушка, всклокоченная и сердитая, как злая ворона, одним точным движением разбила о порог сгоревшего дома фигурку богини-Земли[6], выпуская песнь на свободу.

– Ты что же делаешь?! – закричала она, брызгая слюной в лицо, толкнула Саниру в грудь и, повернувшись к нему спиной, склонилась над плачущей девочкой.

Чивати продолжала вопить.

– Паршивец! – бросила в лицо Саниры мачеха, ещё одна злая ворона, и в свою очередь присела около девочки.

– Какой ты всё-таки… – прошипела Такипи, но от своей лохани не отошла.

– Вот ещё! – крикнул юноша. Он боролся со стыдом, тот был тяжёлым и неподъёмным, но и уступать было нельзя. – Будет лезть – будет получать!

Вокруг уже толпились тётки и двоюродные сёстры, копошились, что-то бормотали, толкались. Совершенно не обращая на самого Саниру внимания. А ведь у него борода!

Подошёл Мадара. Он поглядел на стайку женщин, хлопнул сына по плечу и стал рядом, всем своим видом показывая, что его не касаются ни рыдания малолетней дочурки, ни волоски, пробившиеся на подбородке юноши. Мужчина был весь измазан сажей, его чёрная с проседью борода и нос крючком смотрелись ещё более устрашающе, чем обычно.

– Как раз вовремя, чтобы пройти обряд вместе с остальными, – сказал Мадара негромко, но Санира, несмотря на весь шум и гам, почему-то отлично его услышал. – Ещё немного, и пришлось бы ждать, пока малышня подрастёт! – Мужчина покачал головой и задумчиво почесал бороду. – Это ж сколько лет прошло с твоего рождения? Тринадцать и два? И три? Тринадцать и четыре?

Мадара наморщил лоб, стараясь сосчитать. Санира тоже не знал и лишь пожал плечами.

Крик Чивати ударил по ушам с новой силой. Видно, женщины сказали малолетней мучительнице нечто, что та восприняла как неодобрение.

– Совсем мало времени, чтобы заучить все эти маловразумительные песни, – продолжал Мадара. – Смотри, можешь не успеть.

– Успею, – буркнул Санира. – Я все песни и так знаю.

И тут болезненное воспоминание вспухло в груди, мгновенно отбросив юношу назад, в пучину растерянности и тоски. Город сгорел. Сёстры-богини мстят людям. Будет ли обряд? Будет ли завтрашний день? Будет ли жизнь?

Санира бросил неуверенный взгляд на отца.

– Потренируйся в стрельбе из лука, – сказал тот, по-своему истолковав сомнения юноши, и заковылял к остаткам сгоревшего дома.

От стайки женщин, копошащихся вокруг орущей Чивати, отделилась Ленари. Она подошла к внуку и обняла его.

– Совсем взрослый! – пробормотала мягко. Что-то мокрое скользнуло по щеке Саниры. Бабушка плакала, гладя жёсткими ладонями его чёрные как сажа волосы.

– Да что же это такое! – вскипел юноша. – Чего здесь рыдать!

Он вырвался из объятий. Суетливое раздражение и шипящая злость прыгали в нём, сотрясая всё естество.

– Дайте мне спокойно жить! – прокричал Санира, подхватил с земли заплечный мешочек и бросился прочь.

По пути ему попалась коза, он поддал её ногой. Та отбежала в сторону и остановилась, глядя ему вслед с почти человеческой обидой.

Санира мчался, не разбирая дороги.

Борода! Он взрослый! Даже по их понятиям теперь взрослый! Ромуда в его возрасте уже участвовал в Первой Великой войне! Хафата помогал Бибиби основывать новый город, Город Сестёр-Богинь, самый большой на земле! Чидара на следующее лето после обряда нашёл свой первый медный самородок!

На улице юноша попал ногой в развод засохшей грязи. Тело его дёрнулось, пытаясь сохранить равновесие, но было поздно. Санира нелепо взмахнул руками и повалился на землю.

Ещё и опозорился! Юноша вскочил, как жаворонок, приметивший змею, и стрельнул глазами по сторонам, проверяя, не смеётся ли кто. Никто не смеялся. В общем-то, никто и не смотрел. Покрытые копотью лица соседей оставались безучастными.

4

Цитадель Города

– Ну, всё, довёл уже, иди назад! – сказала Мизази дома Барири. Она весело помахала рукой какой-то женщине, сидевшей у ямы с дёгтем.

– Куда ты так торопишься? – недовольно спросил Санира.

Девушка остановилась и, повернувшись вполоборота, выжидательно посмотрела на него. Лучи солнца осветили её мягким утренним светом, заиграли в иссиня-чёрных волосах, побежали по тонким скулам и носу с лёгкой горбинкой. Живые, яркие, искрящиеся глаза сверкнули огнём. Один из них был устремлён точно на Саниру. Второй смотрел чуть-чуть в сторону. Странное дело, эта неправильность казалась юноше невероятно милой.

– Не уходи! – попросил он.

Они стояли в квартале стражников – цитадели, в самом центре Города. Здесь все последние дни варили дёготь для общественных нужд. У каждого дома, конечно, были свои запасы, но в этой общественной яме можно было набрать ведро-другое просто так, даром, безо всякого труда, без необходимости отдавать что-либо взамен.

Дёгтем обмазывали стены, чтобы те лучше горели. С ночи, когда богиня-Небо не открыла свой ночной глаз, и до вчерашнего вечера весь Город занимался только тем, что готовился к сожжению[7]. Всё мало-мальски ценное было погружено на сани; остатки урожая ссыпаны на нарочно изготовленные для этого волокуши; волов и коров увели на центральную площадь. Жители старательно обкладывали свои дома хворостом, пробивали для лучшей тяги дыры в стенах, расстилали повсюду обильные пучки просушенного очерета, заполняли комнаты дровами – обильно, под потолок.

Сегодня на заре предполагалось погрузить в сани последние вещи, расставить в комнатах церемониальные предметы, сбить в гурты скот и идти в праздничных одеждах на центральную площадь. В полдень под песнь жертвования сёстрам-богиням жрицы должны были поджечь Город.

Новое место для жизни было выбрано во множестве дней пути отсюда на полудень. Там земля была не рыхлённая, холм большой, луга просторные, лес дремучий, озеро полно рыбы, чуть ли не во всю даль. О том месте говорили много, всякий раз восторгаясь без меры и строя безудержные, радужные планы…

Сейчас дёгтя в яме почти не осталось, только на стенах чуть-чуть, но Мизази больше и нужно не было.

– Ты же уже дошла! – говорил Санира. – Куда теперь спешить? Постоим, поговорим!

– Ага, – буркнула девушка, – будто у меня дел нет!

И всё же осталась на месте. С озорными искорками в глазах взглянула на Саниру. Потом прикоснулась пальцем к его подбородку.

– Я за тебя так рада! – сказала она. Помолчала и уже другим тоном спросила: – Ты же не уйдёшь в другой город?

– Не знаю, – ответил Санира. Он о таких вещах не думал.

Мизази улыбнулась и снова провела пальцем по его подбородку.

– Ты пересчитал? Тринадцать волосков?

Юноша кивнул: конечно!

– В прошлый раз на мужском обряде всех кололи костяными иглами, – сказала девушка. – Насквозь пробивали руку и смотрели, не закричишь ли. – И она показала пальцем, как игла насквозь проходит через предплечье.

– Да пусть хоть топорами рубят! – сказал Санира с деланым равнодушием. – Всё равно обряд всегда для всех заканчивается одинаково – выходишь из Леса уже полноправным, взрослым горожанином!

– Да? А жизнь среди диких зверей тебя не пугает? А тринадцать дней без нормальной еды? Корешки с листьями жевать, как лесные!

Санира скорчил гримасу: ничего, мол, не боюсь!

– И откуда ты столько всего о мужском обряде знаешь? – спросил он.

Взгляд Мизази блеснул.

– Радига рассказал.

Санира напрягся. Радигу дома Зунати он, мягко говоря, не любил.

Есть возраст в жизни мальчишек, когда разница в два лета значит невообразимо много – превосходство в росте, весе, силе. Огромное превосходство в силе. Радига пользовался своим преимуществом безо всякой оглядки. Тумаки, подзатыльники, подножки, удары исподтишка и в открытую, обидные шуточки, откровенные оскорбления – всё это лилось на Саниру и его друга Нимату дома Наистарейшей мощным ливнем. С тех пор прошло несколько лет. Силы полностью ещё не сравнялись, но разница перестала быть столь ощутимой. Забыть о старых обидах, однако, не позволила история с сестрой, которую Радига перестал замечать после двух лет совместных прогулок…

И вот теперь он мешал уже общению с девушками самого Саниры!

– Ты чего? – весело спросила Мизази. То, что она увидела на лице юноши, её рассмешило. – Мы же с ним рядом живём! Дома стык в стык. Конечно, я с ним разговариваю. Причём каждый день!

Санира пожал плечами. «Да мне всё равно! Хоть целый день болтайте!»

– Ну, не сердись! – девушка хлопнула его ладошкой по груди. И добавила, смеясь: – Знаешь, сегодня на рассвете Зунати бегала за Радигой с плетью в руках.

– С плетью? – изумился Санира. – Его собственная мать?

– Он во время пожара где-то шлялся и не подумал разбудить своих. Вернулся под утро чистенький, без пятнышка сажи. Зунати, естественно, рассвирепела.

– И где он был?

– Говорит, всю ночь пролежал на улице без сознания. Однако от матери бегал резво, как бельчонок.

Санира улыбнулся, представив себе это зрелище. Улыбнулась и Мизази, глаза её снова заискрились огнём.

– Мы едва спаслись от пожара, – медленно проговорил юноша, зачарованный этим сверканием. – Представляешь, все спали, пока не занялась крыша. Я проснулся первым и поднял тревогу. А потом, когда уже рушился дом, в самый последний момент вытащил из огня бабушку.

Он взглянул на Мизази, но та равнодушно смотрела в сторону. Понятно, думает, что это обычное его хвастовство.

– Если бы не я, все могли бы сгореть! – ещё раз с натиском сказал Санира и невольно выпятил грудь. – Я всех разбудил!

– Вокруг стоял дикий шум, сами бы проснулись! – дёрнула плечиком Мизази. – Да и что за сон накануне Великого Обряда?! – Тут в её глазах проскочила очередная искорка, и Санира понял, что девушка просто его дразнит.

Мизази подняла руки, чтобы поправить вплетённые в волосы две соединённые керамические трубки – спаренные чаши без дна, символ взрослости, знак поклонения сёстрам-богиням – дарящей свет богине-Небо и дарящей жизнь богине-Земле. Тонкое тело девушки вытянулось, и сердце Саниры ёкнуло. Он быстро прижался к ней, потянулся к щеке губами…

– С ума сошёл! – возмущённо крикнула Мизази, отскакивая. Смерила Саниру сердитым взглядом. – Дикарь!

Она быстро оглянулась, проверяя, не видел ли кто. Конечно, женщина, сидевшая у ямы с дёгтем, не скрываясь смотрела прямо на них.

Девушка, не давая Санире опомниться, не ожидая оправданий, решительно зашагала прямо к ней.

– Мизази! – крикнул Санира.

Чернявка оглянулась, и их глаза встретились. Девушка тут же недовольно поджала губы и отвернулась.

Незадачливый ухажёр вздохнул. Ему хотелось пойти за Мизази, снова увидеть искорки в её глазах, услышать насмешливый голос. Он даже сделал несколько шагов к яме с дёгтем, но остановился. Девушка уже болтала с сидевшей там женщиной.

Нужно возвращаться домой. Раздражение и обида на родных давно утихли, где-то глубоко в груди Санира был даже согласен, что виноват, но выслушивать насмешки домочадцев…

Он вздохнул.

Да и высечь его могли запросто…

Санира бросил ещё один взгляд на Мизази и поплёлся домой.

Длинной дорогой.

5

Дом Шунучи

Осколок кремня был весь в рытвинках и бороздках, и его, конечно, выкинули за ненадобностью, не заметив, как красиво переходят в нём друг в друга оттенки зелёного и коричневого.

Камень бросился Санире в глаза, когда он шёл мимо обугленных колод дома Шунучи. Едва прикоснувшись к осколку, юноша сразу почувствовал, какой удивительной дугой идут там, внутри, жилы. Воображение встрепенулось, расправило крылья и выдохнуло образ браслета, изящного, будто сплетённого из множества нитей, переливающегося, светящегося. Санира увидел это украшение на тонком девичьем запястье, к запястью тут же дорисовалось лицо Мизази, довольно скоро, впрочем, сменившееся лицом ещё одной девушки, Корики. Пока красавицы боролись друг с дружкой за право обладать браслетом, Санира уже окунулся в мысли о той благодарности, которой, очевидно, одарит его победительница.

Перебравшись через полусгоревшие брёвна, юноша показал кремень хозяйке жилища.

– Я возьму? – спросил Санира, хотя ясно осознавал, что вопрос был излишним.

Ответом был равнодушный кивок. Женщина сидела на растрескавшемся от жара пороге и перебирала остатки обгоревшей утвари.

Юноша бросил кремень в заплечный мешочек. Там уже постукивали другие камни, в своё время чем-то привлёкшие его внимание. У Саниры были планы на каждый из них, но совершенно не было времени ими заняться.

На самом дне лежал тяжёлый округлый кремень, похожий формой на ночной глаз богини-Небо. Юноша отполировал его, сделав совершенно гладким, а для красоты провёл по поверхности завитком бороздку – от одной верхушки к другой. Санира и сам не знал, зачем он сделал эту бесполезную вещь. Камень было так приятно сжимать в кулаке, катать по ноге, подбрасывать на ладони. А если раскрутить, казалось, что бороздка бежит сверху вниз…

– Хочешь, возьми ещё этот осколок, – сказала молодая женщина, сидевшая здесь же и качавшая на коленях младенца.

Юноша перевёл на неё взгляд и замялся. Накануне она наговорила немало обидного и оскорбительного Нимате, другу Саниры, но сейчас улыбалась без тени смущения. Либо вчера не заметила топтавшегося позади Саниру, либо не придавала случившемуся никакого значения.

Нимата любил Лакути дома Фебути. Увы, безответно. Это, однако, не мешало ему постоянно маячить перед её глазами, заговаривать, приставать. Вчера терпение девушки окончательно лопнуло, было много ругани, гнева, неприятных слов. К перепалке немедленно присоединилась вот эта молодая женщина с младенцем, дальняя родственница Лакути.

– Мне зимой подарили твой нож. До сих пор острый. Покажешь потом, что получилось из этого камня, ладно?

Тот был совершенно никчёмным. Ни внутреннего света, ни красивых цветов, ни оформившегося ядра. Совсем маленький – с палец.

Санира повертел камень в руке, хотел было уже отказаться, но вдруг понял, что этот кремень, если стукнуть по нему здесь и здесь, легко расслоится на тонкие пластины. Получится… Нет, нож не получится, слишком тонкими и маленькими окажутся пластины. Но будут острыми. Получится… Юноша не знал, как назвать то, что получится, но камень полетел в заплечный мешочек.

– Милостью сестёр-богинь! – поблагодарил Санира.

Молодая женщина вновь улыбнулась.

Похоже, со дня её собственного обряда прошло уже три, а то и четыре лета. Она казалась Санире слишком взрослой, почти пожилой. Но что-то в её облике привлекало внимание, делало женщину, несмотря на возраст, красивой. Была она нечёсаная, одета небрежно, даже без двойной чаши в волосах, но оттого выглядела совсем домашней, своей.

Санира поймал себя на том, что смотрит на неё слишком пристально. Потупившись, он поспешно кивнул и направился в сторону центральной площади.

6

Центральная площадь

На площади, огромном пустом пространстве посреди Города, топтались волы и коровы, окружённые бессчётным количеством саней, гружённых добром горожан. Виднелась фигура стражника, сидевшего на земле прислонившись спиной к одной из волокуш.

У выходящей на площадь цитадели несколько девушек из домов жриц готовились к какому-то обряду. Они уже украсили особую колоду, на которой установят негасимое пламя Города. От этого огня будет зажжено тринадцать костров – по одному на каждую из лун, что сменяют друг друга от урожая до урожая. На земле были очерчены круги, будто вложенные один в другой. В центральный круг после начала обряда сможет войти лишь старшая жрица, ибо там откроется прямой проход в мир богинь. Как раз сейчас выкапывали жертвенную яму и устанавливали столб, к которому будет привязана для заклания коза. Чуть поодаль ещё одна девушка украшала рога приговорённого животного разноцветными ленточками.

С противоположной стороны площади, у заросшего кустами оврага, было, как всегда, безлюдно.

– Сёстры-богини, это я, Санира дома Ленари, всегда приносящий вам жертвы… – зашептал юноша, коснулся макушки обеими ладонями и медленно пошёл по оставшейся с осени пожухлой траве.

Идти к оврагу пришлось довольно долго, но Санире этот путь всегда нравился. Здесь, на бескрайней пустынной площади, царили тишина и покой. Среди этой безмятежности даже самые тревожные мысли обычно теряли горечь, отступали, блёкли. Сейчас, однако, страх, прочно засевший неприятным узлом где-то в животе, не давал вздохнуть. Сёстры-богини разгневались на людей, уничтожили Город, отвергли величайшую из жертв…

У самого оврага Санира замедлил шаг, прикидывая, как лучше перескочить на другую сторону.

И в этот момент кто-то налетел на него сзади.

Яростный удар сбил юношу с ног, и он, неловко выставив перед собой руки, растянулся на земле, упав лицом вниз, прямо в подсохшую грязь.

Санира даже не испугался. Скорее удивился – откуда здесь скотина? Ощущение было такое же, как тогда, ночью, когда в него со всего маху врезался перепуганный пожаром баран.

Санира попытался вскочить на ноги, но ещё один удар сзади, по голове, чем-то неумолимо твёрдым, сделал всё его тело непослушным и слабым, будто тряпичным. Кто-то тяжёлый – явно мужчина – упал коленями ему на спину. И тут же рывком сорвал с плеча мешочек.

Санира выгнулся, пытаясь лягнуть нападавшего. Колени противника на мгновение вдавились в спину ещё сильнее, по-настоящему больно, и тут же исчезли.

Мелькнула тень.

Санира застонал, дотянулся непослушной рукой до затылка. Под пальцами наливалась огромная шишка.

Хоть крови не было, уже хорошо.

Юноша перевернулся на спину. С трудом сел, опершись на невесть откуда взявшийся толстый сук.

Хорошо, что нападавшему под руку попалась эта деревяшка, а не камень…

Далеко впереди, с той стороны оврага, почти у самых пепелищ, уносилась прочь какая-то неясная фигура. В руках у бегущего болтался заплечный мешочек Саниры. Одет нападавший был в нечто бесформенное, женское. Голову прикрывало что-то вроде шапки.

Санира мотнул головой, стараясь прогнать охватившую его слабость, застонал от боли, хлестнувшей по голове.

Зрение немного прояснилось, и сразу стало понятно, что убегавший был одет не во что-нибудь, а в церемониальный наряд старшей жрицы. Голову его покрывал тот же, что и ночью, кусок ткани с рисунком змеи. Несмотря на женские одежды, это, несомненно, был мужчина. Зрелая сила сквозила в каждом движении. Широкие плечи едва не разрывали одежды. Да и рост у бежавшего был высокий, мужской.

Юноша бросился было в погоню, но тут же замер, переживая боль, резанувшую изнутри череп.

Нападавший перемахнул через обгоревшую колоду общественного дома и скрылся из виду.

Пересиливая себя, Санира затрусил следом.

На ходу оглянулся. Воин у саней стоял на ногах и смотрел в его сторону. Он всё видел, но на помощь не побежал. Охрана имущества горожан была важнее.

Конечно…

Зато у общественного дома непонятно откуда вдруг появился другой стражник.

– Меня ограбили! – сразу же крикнул юноша. Он хотел добавить, что нападавший должен быть где-то рядом с воином, но затылок опять прострелила боль, и Санира, замычав, ухватился руками за раскалывающийся череп.

– Что случилось? – Стражник бросился к оврагу, на бегу перемахнул через него, подскочил к Санире и сжал голову сильными ладонями.

Это был Гарола, вождь Города. Его длинные чёрные волосы растрепались, одежда сбилась.

Санира смутился. Перед ним стоял самый могущественный из мужчин Города, предводитель всех военных и охотничьих походов, человек, который держится на равных с Наистарейшей. Просто находиться с ним рядом было страшновато. А уж разговаривать…

– У тебя только шишка! – разочарованно протянул Гарола.

Санира хотел бы сказать что-то в своё оправдание, но язык не слушался. Юноша не знал, как себя вести, каждое движение казалось неуклюжим, любое слово – неуместным. На лице проступила испарина. С ним говорит вождь! Вождь! Хотелось исчезнуть, куда-нибудь сбежать.

Гарола уже перепрыгнул овраг обратно и теперь мчался к развалинам.

– Что пропало? – крикнул он на ходу.

– Мой заплечный мешочек! – еле слышно охрипшим голосом ответил ему в спину Санира. Прокашлялся и повторил, на этот раз гораздо громче: – Заплечный мешочек!

– Что там было?

Санира разбежался и, совершенно не веря в свои силы, перепрыгнул через лощину. От удара ног о землю в голову будто вонзилась огненная стрела. В глазах потемнело. Какое-то мгновение казалось, что он сейчас соскользнёт вниз, но этого не произошло.

– Лишь несколько необработанных камней! – крикнул Санира, устремляясь следом за старшим стражником. – Ничего ценного.

Вождь Города хмыкнул.

– Он в женской одежде! – быстро добавил юноша, чтобы не выглядеть совсем уж глупо. – В церемониальном наряде Наистарейшей!

Старший стражник удивлённо оглянулся.

– В чём? – переспросил он.

Санира пришёл в полное замешательство. Было ощущение, что он врёт, сознательно обманывает вождя Города, зачем-то отнимает время у великого человека. С трудом преодолев себя, гораздо менее уверенно, юноша повторил:

– В церемониальном наряде Наистарейшей…

Гарола уже был возле пожарища. Вскочил на одну из колод.

Санира подпрыгнул и оказался рядом. Голову опять резанула боль, но юноша сдержал стон.

Нападавшего, конечно, уже здесь не было. Собственно, пепелище было совершенно пустым.

Юноша неуклюже, боясь трясти головой, слез с колоды на землю.

– Ну и куда он мог побежать? – спросил Гарола, напряжённо осматриваясь.

Санира вздрогнул. Ему показалось, что мужчина требует от него немедленно найти следы лиходея. Внутри всё оборвалось. Юноша не знал, как это сделать…

Вождь спрыгнул вниз, ещё раз оглянулся по сторонам и полез на соседний участок. Прямо через почерневшие от огня брёвна.

Зачем? На них же не было никаких следов!

– Что ты говорил про одежды Наистарейшей?

– Ночью какой-то мужчина ходил в них по улицам, – с трудом преодолевая стеснение, через силу промямлил юноша, – а сейчас…

– Ты сам это видел? – тут же перебил его Гарола. – Во время пожара?

Старший стражник и не думал останавливаться, и Санире пришлось осторожно, чтобы не потревожить пульсирующую голову, лезть за ним через брёвна.

– И кто это был? Тот же человек, что напал на тебя сейчас?

Юноша растерянно пожал плечами. Точнее, хотел пожать плечами, но тело, скованное смущением, не слушалось. Движение получилось едва заметным.

– Ну, хорошо, – буркнул Гарола, бросив на него недовольный взгляд. – А почему ты решил, что и тот человек, и этот были мужчинами?

– Ну… – пролепетал Санира.

Как это объяснить? Мышцы, плечи, рост, размашистый бег?

Стражник остановился, посмотрел на Саниру долгим взглядом.

– Тебе что, плохо? – спросил он безо всякого сочувствия. Юноша неуверенно кивнул.

– Как тебя зовут?

Саниру накрыла волна паники. Он не знал, что делать. Под взглядом вождя юноша совершенно терялся.

– Санира… Санира дома Ленари, – с трудом выговорил он.

– Иди домой. Найдёшь меня вечером и всё расскажешь. – И Гарола тут же стремительно зашагал, пересекая соседний участок.

Санира остался стоять на месте. Он ощущал невероятное облегчение. Разговор с вождём закончился. Старший стражник больше не находился рядом!

Было такое чувство, будто юноша выбрался из какой-то серьёзной передряги. Благополучно выбрался!

Санира направился к улице. Кое-как перебрался через колоды, некогда составлявшие основу зданий. При каждом движении в голове усиливалось биение пульса. Юноша неловко залазил на брёвна и, всякий раз издавая невольный стон, неловко спрыгивал.

Но это ничего! Главное, не нужно было больше смотреть в глаза вождю, что-то говорить ему, отвечать на его вопросы, понимая, насколько бестолково звучат ответы.

Оказавшись среди людей, Санира окончательно повеселел. Всё закончилось!

И вот тут только его мысли вернулись к тому, что произошло на площади. Кто-то напал на него, не прошедшего ещё обряд бесправного юнца. Напал на глазах у стражника. Посреди бела дня. Несмотря на опасность столкнуться с вождём Города. Напал, чтобы… Чтобы что?

Думать было трудно.

В мешочке были необработанные камни – такие валяются под ногами на каждом шагу. Зачем ради этого нападать на человека?

Над юношей ехидно захихикала насмешливая птица сорока.

Или нужно было именно свалить Саниру с ног?

Или всё было затеяно, чтобы набить ему шишку на голове?

Санира, преодолевая слабость и превозмогая головную боль, плёлся домой, и с каждым шагом непонимание в нём росло. И при этом почему-то рос и страх перед гневом сестёр-богинь. За что они уничтожили Город? Что ждёт людей?

7

Центральная площадь

Сегодняшний совет жриц и наиболее набожных глав домов был далеко не обыденным, от его решений зависела судьба множества множеств людей. Соответственно, он был обставлен как настоящий обряд.

Субеди, Наистарейшая, жрица сестёр-богинь, находилась в самом центре срединного небесного круга, отделённая остававшимся сейчас пустым воздушным кругом от женщин совета, сидевших в круге земном. Далее шёл также никем не занятый круг подземный, служивший границей для простых горожан.

Наистарейшая, полная женщина средних лет, была в церемониальных одеждах своей тётки, после смерти которой она, собственно, и унаследовала право говорить с сёстрами-богинями от имени всего Города. Слишком узкий наряд давил, не позволяя вздохнуть. Да и выглядел он старым и обветшалым, что сильно смущало Субеди. В своё время старшая жрица, конечно, пошила себе собственное церемониальное одеяние, но сегодня по какой-то причине его не надела.

В одной руке Субеди сверкал медный топор, в другой – медный молот, символы её духовной власти над горожанами. Держать металлические орудия было тяжело, и они дрожали в её руках. Наистарейшая иногда, будто в рассеянности, пыталась пристроить их в сгибах локтей.

Слишком большая диадема – а её покойная тётка любила пышные причёски – постоянно норовила свалиться.

Жар тринадцати костров, усиливавший и без того царивший вокруг зной, изводил, бесконечные выступления женщин не давали думать, и Наистарейшая ощущала лишь усталость и безысходность…

А тут ещё драка между главами домов…

Рузени как раз схватила за волосы Фебути и рванула вниз. Её соседка завопила, но противостоять такой боли она, конечно, не могла, и её голова оказалась у самой земли.

– Это из-за тебя пожар начался! – вопила Рузени. – С твоей развалюхи всё пошло! Я видела! Вокруг темно, а она горит! Единственная!

– Да бросьте вы! – закричала, вскакивая, Ханаци. Её сверкающий взгляд остановился на Зунати. – Всё с неё началось! Я на живность вышла посмотреть, во всём квартале ни искорки, а у неё крыша в огне!

Зунати, не дожидаясь нападения, первой ухватилась за волосы противницы.

Одна из сидевших рядом женщин хотела разнять дерущихся, но её намерения были неверно истолкованы, и вот уже три пары повалились в пыль.

Толпа заволновалась, послышались подбадривающие крики, кто-то нервно рассмеялся. Несколько человек стали протискиваться вперёд, чтобы помочь своим.

Радига дома Зунати тоже устремился на помощь матери. В сгоревшем Городе, где копоть и сажа покрывали каждого, его ослепительная чистота смотрелась вызывающе. Длинные чёрные волосы были исправно расчёсаны, спаренные чаши вплетены с особым тщанием, одежда прилежно расправлена. На руках болтались кремнёвые и полотняные браслеты, шею украшало нечто замысловатое, сделанное из кости волка. Тетерев на току, да и только!

Санира, разглядев его, усмехнулся, и в голове тут же кольнуло. Рука невольно потянулась к шишке на затылке.

– Прекратите, милостью сестёр-богинь! – устало сказала Субеди. Драка приглашённых на совет женщин, олицетворения мудрости и набожности Города, злила её.

Такие советы, время от времени собиравшиеся для обсуждения вопросов служения богиням, как правило, не вызывали особого интереса у остальных горожан – решения основывались на традициях, а значит, были весьма предсказуемыми. Если дело касалось войны или охоты, вождём Города был Гарола дома Чезази, старший стражник, принимавший все решения единолично. В повседневной же жизни люди основывались на том, что «так поступали наши предки», «так сказано в песнях», «этому учила меня мать», «так велит обычай», и им крайне редко были нужны чьи-либо дополнительные указания.

Сегодня послушать совет пришли почти все. Были едва передвигавшие ноги старухи и совсем ещё маленькие дети. Мелькнуло даже несколько торговцев, хотя их, казалось бы, трудности Города не должны были волновать.

– Остановитесь! – ещё раз крикнула Наистарейшая.

Гарола решительно врос в толпу, выстреливая колючки разгневанного взгляда. Толпа перед ним раздалась. Те, кто начал было продвигаться к месту драки, замерли на месте, поглядывая то на него, то на его суровых подчинённых.

Гарола схватил Рузени за плечо. Та не глядя пнула его по ногам. Старший воин Города, не меняя выражения лица, вытащил из-за пояса сверкающий медный нож и одним решительным движением отсёк клок волос, за который она схватилась. Женщина, лишившись опоры, отвалилась в сторону.

– Хватит, – буркнул стражник.

Рузени оглянулась, увидела Гаролу и стала подниматься. В кулаке она всё ещё сжимала отсечённые волосы Фебути. Женщина тяжело дышала, глаза её сверкали, но бросаться на противницу она больше не пыталась.

– Прошу вас! – крикнула Наистарейшая. – Не гневите богинь!

Дравшиеся одна за другой садились на землю, стараясь оказаться друг от друга как можно дальше. Они вытирали пот, отряхивали грязь и приводили в порядок одежду. Торчащие в стороны волосы, как правило седые, делали их похожими на осенние одуванчики.

– Значит, пожар начался, по крайней мере… – Субеди, пытаясь говорить спокойным голосом, стала загибать пальцы, – …в трёх местах. С домов Шунучи, Зунати и Рузени…

– Да не Рузени! – заорала Рузени, но тут же спохватилась и скосила глаза на Гаролу. – Фебути!

– Наверняка их было больше… – вдруг сказал какой-то мужчина в толпе.

Он, похоже, не рассчитал силы своего голоса и теперь пятился, ошарашенно оглядываясь. Старший воин зарычал и бросился к нему. Мужчина пригнулся, прикрывая голову руками, но Гарола не стал бить его на месте. Схватил за плечо и потащил прочь.

То ли от страха, то ли сознавая, что хуже уже не будет, смутьян взвизгнул:

– Я видел! Я видел огненный дождь! На Город пролился огненный…

Стражник двинул его в живот, и мужчина, закашлявшись, умолк.

Было душно. Предрассветный холод без остатка просочился в сырую землю, ледяную Реку и погружённый в чёрную тень Лес. Его место заняла жара, прорвавшаяся через стоявшие без движения в вышине облака. На всём лице богини-Небо оставался лишь один небольшой, свободный от туч островок, пятно голубого на чёрном. Жаркий взгляд наивысшей в мире силы отвесно падал на холм сквозь это окошко, заливая ярким светом то, что осталось от Города. Тонущий в темноте Лес время от времени начинал шевелить ветвями, пытаясь поднять ветер, но до людей долетало лишь слабое дуновение, не приносившее никакого облегчения.

– Как начался пожар? – Наистарейшая поочерёдно посмотрела в глаза Фебути, Шунучи и Зунати. – Что произошло?

Женщины покачали головами.

– Не знаю, – откликнулась Зунати. Низенькая худая женщина, она умудрилась родить тринадцать и ещё несколько детей. Выжило лишь двое, зато какие! Братья-гиганты, Кивана и Радига!

– Я проснулась от того, что горела крыша… – продолжала она.

Яснее не стало. Так могла сказать любая глава дома в этом Городе.

– Говорите смело! – Наистарейшая постаралась придать своему голосу твёрдость. – Сёстры-богини мне свидетели, никто из вас наказан не будет! Мы собрались, чтобы решить, что делать дальше, и нам просто необходимо знать подробности произошедшего!

– Пылала крыша, – пожала плечами Фебути, – а уже с неё огонь перекинулся на дом.

– Ты уверена? Ведь если кто-то случайно опрокинул светильник, то загореться должны были тряпки на полу или лавках, никак не крыша.

– Какой светильник! – возмутилась Шунучи. – Дом ведь был подготовлен к сожжению! Мы к нему с огнём даже близко боялись подходить! Еду готовили посреди улицы.

Субеди, едва не задев сверкающей медной диадемой один из шестов с черепами волков, откинулась на спинку трона. Она тоже вчера готовила ужин на обочине, подальше от пропитанного дёгтем дома…

Глаза Наистарейшей перебегали от одного лица к другому, пытаясь приподнять завесу мыслей этих женщин. В трёх разных местах светильники одновременно опрокинуться не могли. Три разных человека в одно и то же время вдруг, непонятно зачем, поджечь свои дома – тоже… Значит… Это гнев богинь. Как ни ужасно, это гнев богинь…

– Так что нам делать? – спросила Субеди и сама почувствовала, что в её голосе проскользнула растерянность.

Обычай требовал, чтобы любое поселение было принесено в жертву сёстрам-богиням после смерти последней из женщин-основательниц, тех, что родились в первое лето после его постройки. Нанини, несколько лет остававшаяся единственной живущей основательницей этого Города, умерла ещё в самом начале зимы. Горожане снарядили несколько групп для поисков нового места, а сами начали готовиться к переселению. Жилищ больше не ремонтировали, ничего нового не строили, землю не рыхлили, и, конечно, не сеяли хлеба.

Теперь, после пожара, приносить в жертву сёстрам-богиням стало нечего. Просто нечего. Значит, нужно оставаться на этом месте, восстанавливать Город и жить в нём ещё не менее одного лета. Если бы сгорело всего несколько жилищ, их можно было бы отстроить или заменить керамическими моделями[8] и тут же в таком виде сжечь. Однако для Города в целом этот путь не годился – ценным для сестёр-богинь были не голые стены и не глиняные поделки, а то, что высшим силам мира горожане отдавали свой родной очаг, кров, под которым жили, дома, которые были им дороги…

Субеди в который раз вздохнула.

Богини отказались от столь великой жертвы, как Город! За полдня до обряда! И не просто отказались, а предпочли его полностью уничтожить. Сколь же сильна должна быть их ярость!

За что? Разве в последнее время горожане делали что-то особенное? Не такое, как лето назад или тринадцать лет назад? Конечно, люди живут в неверии, не помнят о богинях, ведут себя не по заветам предков. Но… Так было всегда! Почему же сёстры разгневались именно сейчас?

– Город должен был сгореть. И сгорел! – с вызовом заговорила Падани, глава дома, владевшего самым большим количеством волов. – Мы знаем, что не можем переселяться. Однако… Вспомнили ли жрицы все песни, пусть даже редкие, все обычаи, пусть даже полузабытые, все примеры, пусть даже далёкие?

Субеди от этих неожиданных слов едва не подскочила на своём троне. Жрицы и главы домов возмущённо зашумели.

– Переселяться без Великого Обряда означает порвать с миром людей и миром богинь, – зарычала Цукеги. Эта высокая тощая чужестранка, оказавшаяся много лет назад в Городе в результате дружественного обмена жрицами с соседями, была разъярена и этого не скрывала. – Чтобы это знать, не нужно спрашивать у дряхлых старух, что им в колыбели напевали их бабушки! Мы лишимся жизни ещё при жизни! Мы станем от крытыми врагами высших сил мира!

Какая зловещая баба! Как водоросль в омуте.

– Ночной пожар как раз и был принесением Города в жертву! – Падани упрямо сверкнула глазами.

– Великий Обряд проведён не был, – покачала головой Субеди, заставляя себя говорить как можно спокойнее. – Это не жертва, это просто пожар.

Падани взглянула на неё и замолчала. Возражать Наистарейшей она не смела.

Неожиданно для всех вперёд шагнул Гарола и, упав на колени, прижался лбом к земле.

– Охота и война, – сказал он.

Мужчина мог говорить на совете жриц только если речь шла о большой охоте или о войне. Впрочем, просьба Гаролы была скорее данью обычаям. Как вождь Города, он вполне мог заговорить без разрешения, никто бы его не остановил.

Субеди слабо махнула рукой.

– Наши оборонные стены сгорели, – не двигаясь, всё так же припав к земле, сказал стражник. – Мы не можем защищаться, и на нас нападут хотя бы просто поэтому. Мы находимся в опасности, не меньшей, чем если бы война уже началась. Прошу себе военных полномочий.

По толпе прокатился шёпот удивления. Наистарейшая досадливо поморщилась.

– Сначала нам нужно решить, как жить дальше, – вздохнула она.

Стражник поднялся и, ни на кого не глядя, попятился.

Санира обернулся к Ленари.

– Ну, войной на нас ведь никто не пойдёт! – сказал он, ища у бабушки поддержки. – Некому!

Город находился на самом краю мира, вдали от обжитых, цивилизованных мест. Единственным соседом был Город-у-Ручья, но даже до него нужно было идти три дня. Крошечный, а потому нищий, он балансировал на грани выживания.

Следующим по удалённости был Город-у-Холма, родное селение Цукеги. Вот он был огромным, процветающим и могучим. Там жили мудрые жрицы, велеречивые слагатели песен, сильные воины, могущественные колдуны, способные делать так, чтобы из камня вытекала медь… Однако об угрозе нападения и этого города трудно было думать всерьёз – сосед находился слишком далеко, в семи днях пути.

– Для священной войны расстояние не имеет значения, – мрачно буркнула бабушка, легко догадавшись, о чём думает внук.

– Сёстры-богини на нас разгневаны, – продолжала Цукеги. – И гнев этот ужаснее всего, что когда-либо видели люди в этом мире. Кто из нас может вспомнить случай, чтобы богинями был отвергнут город, уготованный им в жертву? Никакая война, никакое бедствие, никакое несчастье не сравнится с тем, что ждёт нас…

Жрица замолчала. В толпе тоже умолкли все разговоры. Не было слышно даже шороха одежды. Висела мёртвая тишина. Её обросшие густой шерстью лапы обнимали холм, закрывая его от всего остального мира. Воздух не мог пробиться внутрь, и оттого безмолвие душило. Злобно ощерившиеся острые клыки отпугивали любые звуки, и попавшие в объятия тишины люди глохли, придавленные зверями безысходности.

– Это не тот гнев, который можно развеять дарами и подношениями, – произнесла Цукеги мрачно. – Что мы можем предложить сёстрам-богиням, если они отвергли целый Город? – Она беспомощно развела руками. – Такой гнев, возможно, ничем нельзя уменьшить. Вообще ничем. И всё же, если что-то может задобрить Небо и Землю, то это очищение всех и каждого из нас. Отныне мы должны строго следовать обычаям предков, соблюдать все ритуалы, не допускать небрежностей в песнях, приносить все жертвы. Даже если нам уготовано оставаться в этом мире лишь до сегодняшнего вечера, мы должны прожить это время так, чтобы не бояться ответа перед богинями.

Наистарейшая кивнула. Разговор на совете наконец-то пошёл о том, что важно на самом деле.

– Что значило бы в обычное время переселиться на новое место без Великого Обряда? Смерть от мора и ужасающих несчастий, ибо первая из двух сестёр, богиня-Небо, перестала бы нас защищать. Гибель выживших от голода, ибо вторая сестра, богиня-Земля, не дала бы нам урожая. Жуткий холод зимой, ибо сёстры не дарили бы нам тепла. Ну а если бы случилось тройное диво и кто-то уцелел, то ни у кого из нас больше никогда не было бы детей, ибо бог-Змей перестал бы одаривать Город здоровьем. – Цукеги вновь замолчала, обводя женщин совета острым взглядом. – Это несчастья, которые грозят за переселение без предания Города в жертву в обычное время, – продолжила она. – Что же сделают с нами богини теперь, когда их гнев и так превышает всё виденное в этом мире!

Женщина перевела взгляд на Падани. Выражение лица у той оставалось упрямым, и Цукеги открыла было рот, чтобы добавить ещё что-то, но тут вскочила Хорави, третья из жриц Города, служительница богини посевов и скота.

– Нам переселяться нельзя! – крикнула она. – Это очевидно. Но понимаем ли мы, что не выживем здесь ещё одно лето? Сёстры-богини уже давно ждали Великой Жертвы и с каждым летом дарили нам всё меньшие урожаи. Засиделись мы на этом месте! Неужели вы уже позабыли, что последние зимы у нас был голод? Умирали люди. Этой весной мы не сеяли – были уверены, что уйдём. Даже если мы сейчас бросимся в поля, то на утратившей плодородие почве полба[9], посеянная так поздно, может и не подняться. Сорняки – та же рожь – забьют немногие ростки. Урожай соберём мизерный, ещё меньший, чем прошлым летом. Голод будет страшный, ничего похожего на то, что мы до сих пор переживали. Уже в следующую зиму умерших в наших домах будет больше, чем живых! И это ещё не всё! Нам нечем кормить скот. Мы заберём под посевы последние скудные луга, останемся без сена, а значит, вскоре лишимся мяса и тягловой силы. И через зиму потеряем от голода ещё столько же людей!

– Это если сёстры-богини позволят нам дожить до завтра… – буркнула Цукеги, поморщившись.

Она никак не ожидала, что такая же жрица, как она сама, поддержит, пусть и не прямо, возможно, даже неосознанно, Падани. Всё, что говорила Хорави, было правдой, но… Уйти без проведения Великого Обряда всё равно невозможно. Зачем тогда эти слова?

– Количество больных в последние лета сильно увеличилось, – продолжала Хорави, запнувшись лишь на мгновение. – Если мы останемся, болезни обрастут Город, как мох дерево. К тому же мы забрались слишком далеко на север. Здесь и так зимы холодные, а в последнее время они стали гораздо злее. Каждую зиму у нас замерзает несколько человек…

Субеди неуютно поёрзала на троне.

– Тебя послушать, – проскрипела она, – так если бы несчастная Нанини не умерла зимой, так весной умерли бы все мы. Что бы мы делали, если бы она оставалась жива?

Старшая жрица явно не ожидала ответа на свой вопрос, но Хорави с независимым видом тут же сказала:

– Вовремя посеяли бы хлеб!

Субеди устало пошевелила плечами, отчего топор и молот едва не выпали из её дрожащих под тяжестью их веса рук.

– Что ты предлагаешь? – тихо спросила Наистарейшая.

Хорави запнулась, будто наткнулась на какое-то препятствие. Посмотрела на Субеди. Вздохнула.

– Я не знаю, – произнесла наконец. – Город не был принесён в жертву.

Опять воцарилась тишина.

Санира растерянно оглянулся на Ленари. Он искал на лице бабушки привычное «Всё будет хорошо!», но та молчала, с тревогой глядя на женщин совета.

– Мы же всегда сможем добыть еду охотой, – негромко сказал он.

Ленари, насупившись, покачала головой:

– Что за охотники из хлеборобов! Одну косулю принести может любой дурак, а вот прокормить целый Город…

Женщина поглядела на внука, увидела что-то на его лице и улыбнулась. Потрепала жёсткой ладонью его длинные чёрные волосы:

– Не волнуйся, что-нибудь придумаем.

Санира пожал плечами. Мол, я и не волнуюсь.

– А новое место? – встрепенулась Падани. – Оно ведь великолепно! Нам с ним повезло! Если мы не переселимся, его займёт кто-то другой! Едва богиня-Небо не откроет свой ночной глаз, как священный запрет, оберегающий ту землю для нас, перестанет действовать.

– И что? – пожала плечами Цукеги. – Мы ничего с этим поделать не можем! Считай, мы то место уже потеряли.

– Можно отослать туда часть мужчин, чтобы они начали строить новый Город, – упрямо сказала Падани.

Ну конечно! И чтобы они увели с собой на свежие пастбища волов дома Падани. Подальше от голодающих горожан.

Толпа зашумела. Зашумела враждебно. Предложение никому не понравилось. Недовольных было так много, что стражники заметались, не в силах восстановить тишину.

– Этого делать нельзя… – нехотя сказала Субеди. Толпа, согласная с ней, чуть успокоилась. – Разделив целое, мы получим не две силы, а две слабости.

– Точно! – взвизгнула какая-то возмущённая женщина. Один из стражников тут же стал к ней протискиваться.

– Если мы столь сильно опасаемся, сможет ли Город, одно целое, выжить, – продолжала говорить Субеди, – то как же мы можем надеяться, что выживут его части? – Наистарейшая вздохнула. – Главное – был ли пожар предупреждением или приговором богинь?..

Она что-то продолжала говорить, но в этот момент вся площадь вдруг погрузилась в темноту. Толпа охнула. По спинам многих, несмотря на зной, пробежал озноб. Все головы дёрнулись вверх.

Тяжёлые тучи, всё это время стоявшие неподвижно, сдвинулись по повелению богини-Небо и загородили её сияющий глаз. Стало темно как ночью.

Толпа в ужасе замерла, как замирает скованная льдом вода.

Порыв холодного ветра ударил в сгоревший Город. Медная диадема Наистарейшей, тускло сверкнув, слетела с головы, покатилась по земле. Субеди едва не бросилась её догонять, но вовремя опомнилась.

Диадема пересекла границу небесного круга и замерла в круге воздушном.

Тишина, давящая, звенящая, наполнилась мертвенностью, будто вобрав смертельный выдох бога-Змея. Никому не нужно было объяснять, что всё это значит. Сердца множества множеств людей дали сбой.

– Будет гроза, – будничным тоном сказала Цукеги.

Субеди вздрогнула, столь неожиданными были эти слова.

Новый порыв ветра ударил в лицо.

И тут же, будто кто-то опрокинул ведро, на сгоревший Город хлынул поток небесной воды…

8

Второй овал улиц

Пятеро молодых мужчин были без усов и бород. В их возрасте обычно болезненно воспринимают любые сомнения в зрелости, а потому старательно берегут растительность на лице. Эти же брились, выставляя напоказ уверенность в собственной мужественности.

Впрочем, сейчас на их щеках и подбородках темнела грязная щетина. Вокруг лежали пожарища, всё ещё курившиеся, несмотря на прошедший ливень; в каждом доме царили растерянность и страх; мудрейшие женщины Города смотрели в завтрашний день с ужасом… Не до бритья!

Все были в мокрых, насквозь пропитанных водой нарядах. Где спрятаться от ливня в сгоревшем Городе? Разве что прикрыть голову руками и скорчиться где-нибудь под обгоревшим бревном… Копоть, сажа, зола, просто грязь пятнами расползлись по лицам и одеждам.

Лишь один из этой пятёрки умылся и побрился, и уже оттого бросался в глаза. Это был Радига.

Молодые мужчины несли в руках копья и каменные клевцы[10]. На их лицах застыла злая решимость.

На некотором расстоянии позади этого странного шествия лениво, не торопясь, двигалось несколько заинтересовавшихся горожан, и Санира в пару прыжков присоединился к ним.

После ливня остатки Города больше не выглядели чередой тёмных пятен. Потоки небесной воды размыли сажу, множеством чёрных линий прочертив холм. Идти приходилось перепрыгивая через ручьи и лужи, полные взвеси пепла и мелкого мусора.

Радига говорил громко, явно желая, чтобы его слышали:

– …Кто принёс нам эту беду? Горожане не совершали никаких злодеяний против богинь! Но торговцы! К нам пришло сразу три своры этих лиходеев, и случился пожар…

Тут Санира получил тычок в бок. Он резко обернулся и наткнулся на Нимату.

– Никакой огонь тебя не берёт! – вместо приветствия пробурчал друг.

– Да и ты не слишком обгорел!

– Что происходит? – Нимата запрыгал на месте, пытаясь заглянуть подальше вперёд. – Опять Радига что-то затеял? – он старался казаться равнодушным, но при произнесении этого имени его голос всё же дрогнул.

Санира пожал плечами.

– Ну, и как ты выжил, сурок ленивый? – продолжал его друг.

Санира мотнул головой и повернулся лицом к солнцу.

– Ничего не замечаешь?

Нимата недоумённо покосился на него.

– Ну! – Санира слегка выдвинул вперёд подбородок. Говорить приходилось громко, перекрывая крики Радиги и его товарищей.

– Что, тебе зуб выбили?

– Сёстры-богини! У меня борода!

– Ну да! – хмыкнул Нимата, его глаза округлились и быстро замигали. – И правда, борода! Так ты с нами?

Нимата должен был пройти ближайший же обряд. Положенные тринадцать волосков показались на его подбородке ещё до зимних холодов.

Хотя друзья родились в одно лето, Нимата был выше, шире в плечах, плотнее, сильнее. У него намного раньше появилась поросль на верхней губе, и Санира едва не рыдал по ночам от зависти. Спустя несколько лет история повторилась, только теперь с волосками на подбородке. Когда выяснилось, что его друг готов к обряду взросления, а он – нет, Санира весь извёлся от собственной никчёмности. Ему было настолько стыдно, что он даже некоторое время избегал встреч с Ниматой и общими знакомыми.

И вот теперь справедливость восстановилась!

Наслаждаясь своим небрежением, Санира пожал плечами. Конечно, я с вами! А ты что думал?

– Здорово! – закричал Нимата. Крутанулся на месте, изобразив какой-то танец. – Вот так новость! А ты молчал!

Нимата размахивал руками, подпрыгивал, хлопал друга по плечу, подталкивал в спину. Санира улыбался, пытаясь уследить за товарищем.

– Не страшно? Испытания не пугают?

– Испытания не пугают, – всё с тем же деланым равнодушием пожал плечами Санира. – Что пугает – это как бы не попасть из пращи в тебя. Тащи потом этакую жирную тушу в Город!

Нимата скорчил гримасу – «Я услышал, но сейчас драться не хочу».

Конечно, жирным он не был. Просто так получилось, что он уже весь оброс вполне мужскими мышцами, вытянулся вверх и стал повыше многих взрослых, а его товарищ отстал от него и в том и в другом. Завидовать другу нехорошо, но, похоже, Санира был пожизненно обречён на это чувство…

– Вот только… Будет ли ритуал?

Сразу стало тяжелее дышать. То, что случилось, забылось ненадолго, теперь вспыхнуло со свежей силой. Как тут думать об обряде взросления, если Город сгорел и никто не знает, что будет дальше с его обитателями?..

Шум и крики впереди усилились. Нимата мотнул головой и бросился догонять шествие. Санира рванулся за ним, и друзья, поскальзываясь в грязи и разбрызгивая лужи, помчались вниз по улице.

Количество людей, идущих позади пятёрки, сильно увеличилось. Теперь то, что происходило, уже не было просто странной выходкой пятерых юнцов. Толпа гудела по-настоящему грозно. Голоса были озлобленными, глаза сверкали ненавистью. У многих в руках мелькало оружие.

– …Зачем в наш Город пришло сразу три шайки?! – продолжал кричать Радига, распаляясь всё больше. – Обычно ведь появляется одна группа, да и то не каждое лето! А тут вдруг сразу три! Вместе! Какое зло они задумали?

Санира ухмыльнулся. А вот в песнях говорится, что ко времени Великого Обряда в городах всегда собираются торговцы. Ведь при переселении многие вещи гораздо выгоднее выменять на медные орудия и еду, чем тащить с собой.

– …И луны здесь не пробыли, а у нас случился невиданный пожар! Не было торговцев – стоял Город, пришло сразу три шайки – и он сгорел!

Санира поймал себя на мысли, что ему бы тоже хотелось, чтобы во всём оказались виноваты именно чужаки. Никакого гнева богинь, никакой вины на горожанах, просто бродяги, которых не понять, пришли и сожгли дружелюбный Город…

Кулаки невольно сжались. Конечно, так и было!

Тут одна из шагающих в толпе девушек повернула голову и посмотрела на Радигу сияющим, полным восхищения взглядом. Её губы приоткрылись, будто она хотела дышать одним с ним воздухом, глаза распахнулись, будто она желала впустить его слова прямо в сердце, руки поправили волосы, будто она намеревалась взмахнуть ими, чтобы оторваться от земли и воспарить рядом…

Нимата охнул. Лицо его налилось кровью.

Милые округлые ямочки на щеках, ровная смуглая кожа, широкая белозубая улыбка, густые чёрные волосы, выражение лёгкого удивления в больших карих глазах – это была Лакути.

Дыхание Саниры тоже сбилось. Как всегда при виде этой красоты. Сердце затрепетало. В животе что-то сжалось. В присутствии этой девушки было немыслимо думать о чём-либо ещё. Она заполоняла собой весь мир, растворяла в себе, лишала воли. Лакути, несомненно, была самым прекрасным существом в круге земном… И да простят богини, но может, и в круге небесном!

– И она здесь! – всхлипнул Нимата.

Ему не хватило воздуха, и он сглотнул, переводя дух. Он поднял глаза вверх, будто обращаясь к богине-Небо. Челюсти его заходили.

– Она говорит, я ей не нравлюсь! Она говорит, ей нравится он! И крутится вокруг него, как муха! Она ведь даже не слушала меня! Она никогда меня не слушала! А теперь она улыбается!

Нимата ткнул пальцем в сторону девушки. Голос его уже достаточно окреп, чтобы его могли слышать, и Санира осторожно скосил глаза по сторонам. Пока никто на них не оборачивался.

– Она улыбается, а он её не замечает! Я следил бы за каждым движением её ресниц, а он не видит даже, когда она идёт рядом. Рядом! И ей это всё равно! – Нимата размахивал руками, распаляясь всё больше. – «Уйди и никогда больше не попадайся мне на глаза!» – кричала она! Посмотри на неё! Она только что не стелется под него!

Глаза юноши налились кровью, ноздри раздувались. Он подпрыгивал, тыча руками в сторону Лакути.

– Ложись ему под ноги! Пусть он идёт по тебе, как по земле! Она ведь хотела, чтобы я пропал из виду! Конечно, ей было бы стыдно, если бы я увидел, как она ложится ему под ноги!

Пока стыдно было только Санире. Как и вчера. Он боялся поднять глаза. Некоторые из шествовавших за Радигой обернулись и теперь, не скрывая усмешек, слушали Нимату.

– Вот и бегай теперь за ним! Я не буду тратить на тебя время, я не буду подносить тебе воду, я не буду дарить лучшее, что у меня есть! Лежи под его ногами и радуйся!

Нимата уже кричал из всех сил. Его наверняка было слышно в соседних кварталах. Радига прекратил говорить и то и дело оборачивался на ходу. Лицо Лакути окаменело. Она подчёркнуто смотрела только вперёд.

– Мне нужно возвращаться домой! У меня есть более важные дела, чем быть там, где она увивается за ним. Пусть ляжет ему под ноги! И не нужно меня звать, когда она наконец захочет встать.

Нимата резко развернулся и решительно зашагал обратно. Санира бросился за ним, схватил за плечо, но его товарищ рявкнул:

– Не ходи за мной!

И, вырвавшись, ускорил шаг.

9

Городской ров

Группа во главе с Радигой миновала место, где стояли сгоревшие теперь городские ворота, вышла ко рву и остановилась. По ту сторону, рядом с тропинкой, которая вела в поля и Лес, находился лагерь торговцев.

Купцы уже знали, что происходит. Выставив вперёд копья, они сгрудились плечом к плечу вокруг тюков с товарами и нескольких женщин, сопровождавших их в странствиях, – каждая шайка вокруг своих. У ног наготове лежали клевцы, дубины, топоры. Чужаки настороженно поглядывали на пришедших и молчали.

Санира оглянулся. Втайне он надеялся, что Нимата уже успокоился и теперь плетётся где-нибудь позади. Друга нигде видно не было. Как не было видно никого из стражников.

У многих горожан было оружие. Остальные, впрочем, вполне могли подхватить непрогоревшие обломки городских ворот или взять копья в соседних домах. Но даже в этом случае численное превосходство осталось бы на стороне торговцев. Не говоря уж о том, что лета странствий по диким, опасным местам научили купцов сражаться. Слаженно, ожесточённо, решительно. И оружие у них было лучше…

Санира остро чувствовал, что сейчас может произойти что-то по-настоящему страшное. Любое столкновение с купцами означало множество умерщвлённых и раненых, лужи крови, всеобщее горе. Богиня смерти уже была здесь, уже злобно скалилась, паря над горожанами и торговцами, утробно рыча в предчувствии обильной добычи. Кто бы в этой схватке ни оказался сильнее, бой на этом не закончится. Если победят купцы, весь Город бросится мстить за своих. Если победят горожане, разъярённые торговцы, сколько бы их ни выжило, прорвутся на овалы улиц…

Санира вдруг, похолодев, осознал, что Мадара и Донира ушли к волам на центральной площади, а дома остались лишь беззащитные женщины…

– Ну, ну, ну, – вдруг где-то сзади раздался тонкий голосок.

Все оглянулись.

Огибая одно из пожарищ сбоку, к воротам семенил толстенький старичок. Рядом с ним шагал Гарола, как всегда суровый, собранный.

– Так, так, так, – говорил старичок.

Толпа злобно сдвинулась, найдя новую цель, лёгкую и беззащитную. Лишь присутствие вождя не позволяло немедленно броситься на купца.

– Вот он! – заорал кто-то, и над головами мелькнул клевец.

К мосту через ров приближался Текура, глава одной из шаек. Как и все предводители торговцев, он предпочитал ночевать не в походном лагере, а в Городе, у кого-то из знакомых. По стечению обстоятельств, Текура всегда останавливался у Зунати, в доме самого Радиги.

– Мой мальчик, что случилось? – говорил старичок, приближаясь. Казалось, он не замечал грозной толпы. Быстро перебирая короткими ножками, странник с осторожностью нёс перед собой драгоценное пузо. – Я пошёл к своему другу Гароле… – Он оглянулся на старшего стражника и слегка откинул голову, будто был удивлён, что тот оказался рядом. – Ты ведь знаком с Гаролой? – спросил Текура. Потом похлопал ладонями по бокам. По обычаям каких-то неизвестных городов, пузо торговца охватывал широкий кожаный пояс, на котором висели парочка глиняных амулетов, медный нож, клевец и топор. – Конечно, ты знаком с Гаролой! Это ведь старший стражник, да? Вождь Города, да? Самый главный, да? Так вот, я пошёл к моему другу Гароле, а он мне говорит: «Давай проведаем старину Радигу». И вот мы здесь! И что я вижу? У тебя недовольный вид. Тебя что-то тревожит? Ты сердито дышишь… Что случилось? Позволь, я подам тебе воды в лучшем сосуде по эту сторону Великой Реки, и ты мне всё-всё расскажешь!

Странная парочка достигла рва.

– Торговцы сожгли Город! – закричал Радига, потрясая копьём.

Толпа откликнулась свирепым воем.

– Какое злодеяние совершили горожане против богинь-сестёр? Никакого! А торговцы? Мы не знаем, каким диким, богохульным обычаям они следуют! Мы знаем лишь, что стоило им прийти, и Город сгорел!

– Торговцы, торговцы, торговцы, – запричитал Текура. Он уже вышел на мост через ров и остановился между группой горожан и купцами. Гарола держался чуть в стороне. – Мой друг, я ведь тоже… – Старичок смущённо пожал плечами и, будто выдавая тайну, произнёс, понизив голос: – …торговец. – Он глянул на Радигу, покивал, словно дивясь своим словам, а потом запричитал: – Неужели ты думаешь, что это я сжёг Город? Ведь я живу в твоём доме вместе со своей женщиной, каждый день угощаю тебя водой и хлебом, распеваю вместе с тобой песни сёстрам-богиням, делюсь всем, что знаю и видел! Неужели это я? Я?

– Нет, – отрезал Радига. – Не ты! Кто-то из них! – И он кивнул на угрюмо молчавших торговцев по ту сторону городского рва.

– Зачем мирным купцам сжигать город, твой Город, любой город? Ведь мы живём подаяниями – приносим то, что нужно вам, и берём то, что вам не нужно. Мы благоденствуем, когда благоденствуете вы. Мы бедствуем, если – пусть никогда милостью сестёр-богинь этого не случится! – бедствуете вы.

– За колосок полбы мы теперь вынуждены будем отдать лучшие кремнёвые пластины! Мы скоро голодать будем!

– Горе, горе, горе, – замотал головой Текура. – У меня тринадцать мешков колосьев. Я мог получить за них, например – и это только пример, конечно! – тринадцать пластин. А получу – ты говоришь, и это ты говоришь! – два раза по тринадцать пластин. Значит, я и каждый из людей моей группы получим дополнительно по одному булыжнику на человека. Неужели, ты думаешь, ради одного обломка кремня стоило сжигать Город? Это всё равно что забивать быка ради кожаной ленточки для волос!

– Мы не знаем, каких обычаев понабрались купцы в дальних странствиях!

– Дальних, ох, дальних! Целое лето нужно, чтобы дойти до Великой Реки и вернуться назад. Идти от города к городу. Обороняться от диких злодеев и жадных поселенцев, против зверья лесного и степного, против напастей объяснимых и необъяснимых! И всюду лишь сёстры-богини защищают нас. Лишь следование обычаям предков. Лишь жизнь цивилизованного человека. Да разве смог бы торговец выжить, если бы стал поносить богинь! Вот кто поджёг Город? Кто? Вот они все, торговцы. Укажи! – Старичок сделал широкий жест в сторону ощетинившихся копьями купцов.

Радига выглядел смущённым, однако заговорил громко и твёрдо:

– Этой ночью на улицах горящего Города я видел в одеянии Наистарейшей вот… – его глаза забегали по лицам торговцев, – …его! – он ткнул пальцем в направлении одного из странников.

– Сёстры-богини! – Текура всплеснул руками. – Это ведь Сикана из моей группы! Он прибежал в самом начале пожара в твой дом, чтобы помочь спасать людей и выгонять скот. Неужели не помнишь? Ах да, тебя ведь во время пожара не было дома. Как я мог забыть! Прости, прости! – Старичок стал поглаживать свою длинную чёрную бороду и качать головой.

Решимости у молодого мужчины поубавилось, но отступать он всё же не собирался.

– Ну, вот этого? – палец Радиги переместился, чтобы указать на другого странника. На этот раз из группы поменьше.

– Ветена, жабьи твои потроха! – закричал Текура, в сердцах срывая с головы повязку. Он не носил шапки, только повязки. И, кстати, не вплетал двойную чашу в волосы, слишком реденькие они у него были, а вешал её на шею на яркой ленточке, как ожерелье. – Что же ты наделал! Ведь ты говорил, что помогал во время пожара дому Цукеги!

– Так и было, – понуро отозвался Тисака дома Цукеги, один из друзей Радиги. – Он помогал Бовине, своему предводителю, который остановился у нас.

– Воды, воды, воды, – зачастил старичок, поворачиваясь к горожанам то одним боком, то другим, будто не в силах решить, как лучше пройти в свой лагерь, чтобы принести чашу. В конце концов, он не сдвинулся с места. – Мальчик мой, драгоценный сын моей драгоценной Зунати! Не смущайся, пусть две ошибки подряд из двух попыток, сделанные в присутствии вождя твоего Города, не заставят тебя отступить. Скажи, кого ты видел ночью? Они все здесь. Укажи!

Радига замялся. К этому моменту весь его пыл улетучился.

– Было темно, и меня огрели чем-то тяжёлым по голове… – сказал он неуверенно.

Вот так поворот! Радигу всё-таки ударили по голове! Тоже! Вот почему он сказал Мизази, что провалялся всю ночь без сознания! На него напали так же, как и на самого Саниру! Вот это да! Ничего себе совпадение!

Юноша возбуждённо завертелся на месте, чтобы с кем-нибудь поделиться этой новостью, но никого из знакомых рядом не было.

– Люди, люди, люди! – заохал Текура. – Мои любимые жители этого самого моего любимого города! Сколько раз я приходил к вам, принося полотно и зерно? Я был ещё юн, как мой милый друг Радига, когда появился на вашем пороге в первый раз. А теперь я дряхлый глупый старик, но всё же приношу то, что вам нужно, снова и снова. Вы были довольны мной, я был доволен вами, и богини любили нас. Давайте вернёмся в Город, сядем у костра, угостим друг друга водой[11]!

Текура засеменил вперёд, как-то неуловимо быстро оказался около Радиги, подхватил его, повёл сквозь толпу, и тот пошёл с ним без возражений. Люди расступились, пропуская их. Торговцы опустили свои копья. Сквозь их строй из самой большой группы протиснулась наружу пожилая женщина лихого, даже устрашающего вида и бросилась к своему мужчине, Текуре. Тот замедлил шаги, поджидая её. Радига послушно замер рядом.

– Ни один странник с начала времён не терпел в нашем Городе никаких обид. Все под взглядом богини-Небо знают, что торговать у нас безопасно, – сказал Гарола и отрывисто скомандовал, сверкнув глазами: – Разойтись!

Потом увидел Саниру и махнул рукой, подзывая.

10

Речная долина

Вода была ледяной. Санира заставил себя войти в Реку по пояс. Дыхание сбилось, тело всё как-то подобралось, ноги сами поднялись на цыпочки. Вода теперь колыхалась где-то на уровне пупка, и каждый раз, когда очередная волна с плеском захлёстывала кожу ещё выше, Санира подпрыгивал, тщетно пытаясь от неё убежать.

Где-то там, в глубине, носились богини Реки, добрые на берегу, злобные в родной стихии. Там ходили по дну страшные чудовища, бесформенные, безжалостные, ненасытные. Там мельтешили зубастые рыбы и выпускали свои кровожадные путы ползучие водоросли.

Прямо перед Санирой ухнула и окунулась в Реку с головой Ленари. Погружённый в воду по грудь, её уже ждал Мадара. Он подхватил женщину, помог встать на ноги и подтолкнул к берегу.

Тело Саниры сопротивлялось самой мысли погрузиться в ледяную Реку, разум дрожал от страха, и только гордость в груди расправляла крылья, не позволяя бежать. Юноша, показывая пренебрежение к опасностям и холоду, с силой оттолкнулся от дна и прыгнул вперёд. Брызги двумя высокими крыльями взмыли в воздух и полетели в стороны, окатив бабушку и ещё нескольких женщин.

Поднялись крики, но Санира их не услышал. Его тело, сжавшись в вопящий от обжигающего холода комок, погрузилось в Реку. Звуки замерли далеко вверху, над поверхностью. В тёмной толще воды мимо поплыли какие-то чёрные пятна. Возникло ощущение парения, причём парения вверх, а не вниз, будто этот холодный мир пытался не поглотить, а вытолкнуть наружу. Мелькнул отголосок воспоминаний о чём-то похожем… Ах да, о мальчишке, которого Санира знал очень давно. Тот хвалился, что не тонет в Реке, что может двигаться в ней, не опираясь ногами на дно. Парень несколько зим назад умер от жара, но в воде он ведь действительно не тонул…

Через миг Саниру подхватили сильные руки Мадары. Юноша стал яростно вырываться, но руки не отпускали, пока он не почувствовал твердь под ногами. Санира отскочил назад, гневно сверкнул на отца глазами и, загребая руками по сторонам, пошёл к берегу.

На погружённом в темноту берегу горело несколько огромных, в человеческий рост, костров, и юноша, обрушив на землю целые потоки воды, побрёл к ближайшему. Там, в быстро редеющей толпе, уже сидело несколько человек из дома Ленари. Стояла там и сама бабушка. Она встретила внука недобрым взглядом – всё ещё злилась из-за ледяных брызг.

Они кивнули одной из женщин, которая необдуманно вызвалась поучаствовать в обряде. Та бубнила однотонную песнь – бесконечное повторение нескольких слов. На её лице читались усталость и скука.

Донира подхватил Ленари на руки. Быстрым шагом подошёл к костру и прыгнул. Тёмные фигуры на миг замерли посреди яркого пламени и тут же исчезли.

Множество людей справа и слева точно так же проходили через огонь.

Помощница жриц продолжала петь свою песнь.

Санира разбежался и прыгнул. Холодная мокрая одежда сковывала движения, но ему удалось легко взмыть в воздух, пролететь через огонь и приземлиться далеко за костром. Жара пламени юноша ощутить не успел, волосы не затрещали – всё произошло слишком быстро.

На той стороне его ждала Ленари. За руку она держала мокрую Чивати, которую Донира точно так же пронёс через огонь чуть раньше. Рядом топталась тётка Гарули со своей маленькой Нураби.

– Пошли, – буркнула бабушка Санире, развернулась и двинулась к дальней череде костров, в сторону, откуда доносилась ещё одна заунывная песня.

Юноша поплёлся позади, намеренно отставая, чтобы никому и в голову не пришло, что его нужно водить за ручку.

Все, кто перепрыгнул через пламя, собирались в очередь у тринадцати священных костров. Там, внутри вложенных друг в друга кругов, в дыму ритуальных курений, сидела на своём троне, качаясь в забытьи, Наистарейшая. Беседа с богинями её вымотала – на лбу проступил пот, волосы спутались, одежда пришла в беспорядок. Зрачки за полуопущенными веками закатились, и казалось, что у Субеди вместо глаз белеет устрашающая пустота.

Вдоль черты, отделявшей земное пространство от воздушного, медленно покачивались в ритуальном танце три добровольные помощницы жриц во главе с Цукеги. Их руки, как ленивые змеи, попеременно подымались к спаренным глиняным чашам в волосах. От однотонного пения, тревожного биения барабанов, заунывной музыки ощущение тоскливой безысходности сгущалось и плыло клубами, как дым курений.

Иногда Наистарейшая вскрикивала невпопад, и женщины умолкали. Замирали немногочисленные зрители, сгрудившиеся у подземного круга. Оглядывались и люди, стоявшие в очереди. В такие моменты слышался только треск тринадцати костров, и от этого становилось ещё страшнее.

Богини скользили над головами людей, слушали разговоры, прикасались к тревожно бьющимся сердцам. Их бестелесные фигуры то становились плотнее, проступая сгустками темноты, то расплывались над холмом и речной долиной, растворяясь друг в друге. Их желания проскакивали чёрными молниями в воздухе, змеились в земле, закручивались невидимыми водоворотами в Реке. Главные среди них, две сестры, были повсюду. Всё живущее и не живущее находилось на лоне богини-Земли. Над миром нависало лицо богини-Небо. Её иное лицо сейчас рассматривало какой-то другой мир, о котором никто из людей ничего не знал. И в то же время сёстры витали рядом с каждым из людей, струились сквозь них, проникали в каждую голову, заглядывали в глаза. При том, что в этот же момент они сидели на своём троне и беседовали с Наистарейшей…

Санира силился избавиться от ощущения благоговейного ужаса. Он говорил себе, что ещё ни разу через открытые круги не вырывалось в мир земной неведомое зло мира небесного, что ещё никто не сошёл с ума, находясь так далеко от тринадцати ритуальных костров, что, в общем-то, сам обряд общения с сёстрами-богинями его никак не касается.

Легче от этого не становилось. Санире невыносимо хотелось сделать хоть что-нибудь, отогнать зло иного мира. И ещё он мучительно боялся, что как-то выдаст окружающим свой страх…

– У меня всё из рук валится, – жаловалась какая-то женщина впереди.

– Гнев богинь, – качала головой её собеседница.

Они помолчали, глядя на Наистарейшую.

– Если ей не удастся упросить…

Субеди всё так же раскачивалась из стороны в сторону. Густые клубы дыма окутывали её. Рядом стояла чаша с тайным напитком, теперь уже пустая.

– Гарола приходил… – одна из женщин отвернулась от костров и, недовольно поглядывая на слишком приблизившегося Саниру, стала что-то нашёптывать подруге на ухо.

Юноша сделал пару шагов назад, показывая всем своим видом, что бабские сплетни его не интересуют. Он и сам сегодня говорил с вождём Города. Причём дважды!

Санира, придавленный величием вождя, во время вечерней встречи по большей части смущённо молчал, иногда кивал или мотал головой. И всё же, странным образом, старший стражник, задавая простые вопросы, часто внезапные, иногда повторяющиеся, но совершенно простые, сумел вытянуть из него всё – не только про таинственного мужчину, бродившего по Городу в одеждах Наистарейшей ночью, не только про напавшего на Саниру лиходея, но и обо всём, что случилось во время пожара. Его заинтересовала даже история о том, как Санира и Ленари спаслись из огня, и он спрашивал о ней снова и снова…

Из темноты с охапкой хвороста вынырнул Нимата. Быть членом дома Наистарейшей трудно. Юноша был одним из первых, кто сразу после жриц прошёл обряд очищения. Теперь он вместе с ещё несколькими помощниками поддерживал огонь в священных кострах. Впрочем, Нимата делал это гордо, с выпрямленной спиной и вознесённой головой. На нём была свежая, чистая и сухая одежда – ритуал не запрещал переодеваться после окунания в Реку.

Уложив хворост на землю, Нимата повернулся, медленно и серьёзно кивнул Санире и со всей возможной торжественностью растворился в темноте.

Чуть поодаль стояло множество странников. Обряд очищения их не касался, они не были жителями Города, но любопытство всё равно пригнало их сюда.

Текура наслаждался происходящим. Он похлопывал себя ладонями по бокам, вертелся на месте, охал, ахал, что-то беспрерывно говорил своей женщине, которая была выше него и выглядела, как это ни удивительно, гораздо воинственнее. Глаза её сверкали.

В другой группке купцов выделялся жилистый мужчина, страшный, как сам бог-Змей. Его многочисленные люди тихо переговаривались между собой, он же хранил ледяное молчание и неотрывно глядел на Наистарейшую. В отблеске костров он казался могучим дубом, обретшим облик человека. Он приходил с товарами в Город в прошлое и позапрошлое лето, но Санира не знал его имени.

Последняя шайка состояла из пятерых, включая Корики. Впрочем, ни её, ни её брата нигде видно не было, здесь присутствовало только трое. Эта ватага пришла в Город впервые. Их предводитель был молодым, пожалуй, слишком молодым для того, чтобы вести за собой в полные опасностей походы людей, однако в нём чувствовалась такая решительность, целеустремлённость и готовность к жестокости, что пространство вокруг него как бы расширялось, а сам он казался выше и старше.

Это был Десуна, нынешняя любовь Такипи. И что только она в нём нашла? Нет, правда, что?

– Какой симпатичный! – донёсся до Саниры голос за спиной.

Юноша, зардевшись, обернулся. И покраснел ещё больше. Говорили не о нём. Несколько несмышлёных девчонок, едва достававших Санире до носа, шушукались между собой, поглядывая на молодого купца. Они были мокрыми, как и все вокруг. У обеих в волосах были сдвоенные трубки. Немыслимо, но женщины проходят обряд взросления на много лет раньше мужчин…

Одна из девушек повернула голову, поймала взгляд Саниры и тут же прыснула со смеху. Смеялась она ехидненько, с издёвкой. Её подружка обернулась, увидела смущение юноши и присоединилась к смеху.

Санира сделал вид, что его интересует только то, что происходит впереди, у костра. Однако напряжённая спина выдавала, что он всё слышит.

Девушки продолжали шушукаться и хихикать.

Санира, позабыв о желании держаться подальше от своего дома, выбрался из очереди и подошёл к Ленари.

– Без нас стало скучно? – спросила Чивати.

Сёстры-богини! Она тоже говорила ехидно, с издёвкой. Интонации были невероятно похожи. Способность так разговаривать, что, даётся им от рождения?

Ленари оглянулась, увидела Саниру, тепло улыбнулась и попыталась потрепать по голове. Юноша шарахнулся в сторону, и бабушка, хмыкнув, убрала руку.

– А он откуда взялся? – возмутилась одна из женщин в очереди. – Иди на своё место!

– Это мой внук, – ответила Ленари, проталкивая юношу перед собой.

Сзади послышалось ворчание, но недовольство пошло на убыль.

Время шло; очередь медленно продвигалась вперёд. Говорили о пожаре.

– За что же богини так прогневались на нас? – вопрошала одна женщина.

– А я скажу тебе, за что… – отвечала другая.

Дальше следовал длинный перечень обычных человеческих злодеяний – падение морали, забвение богинь, всеобщая лень, непослушание молодых. Вон, даже дети стали без очереди лезть, а главы домов их покрывают.

Женщины продолжали свой разговор, навевая на Саниру тоску.

Наконец он оказался около жертвенного костра. К этому моменту юноша в своей мокрой одежде совсем продрог, и пальцы его, когда он протянул руку, тряслись от холода. Хорави ножом отхватила от жарившейся здесь туши жертвенного барана кусочек мяса.

В другой обстановке Санира обжёгся бы, но заледеневшие пальцы ничего не почувствовали. Юноша погрузил зубы в умопомрачительно вкусное мясо, почувствовал, как от долгожданного угощения свело скулы, и очищение – большое священное очищение водой, огнём и жертвой – свершилось…

Вдали, совсем на отшибе, горели другие костры. Там тоже пели, но пели совсем другие песни. Там тоже били барабаны, но совсем в другом ритме. Там царило веселье. Там шутили, кричали, смеялись, танцевали. Там толпились юноши и девушки приблизительно одного с Санирой возраста. Некоторые из них уже прошли свой обряд взросления, другие – нет, сейчас это не имело значения.

Санира, едва проглотив последний кусочек мяса, бросился туда.

Его перехватила какая-то девушка и, сжав пальцы в холодной ладошке, потянула за собой. Они побежали к костру и с ходу присоединились к танцу. Судя по всё ещё не слишком женственной фигуре похитительницы, была она гораздо младше. В её волосах не было двойной чаши, так что обряда взросления она тоже ещё не прошла. Санира вглядывался в симпатичное, хоть и с детскими чертами лицо, пытаясь вспомнить, где он уже её видел.

– Натари!

Девушка резко обернулась.

Непонятно откуда вынырнула Корики. Глаза её воинственно сверкали.

– Эй, а ну не трогай моих мужчин!

– Потом ещё потанцуем? – спросила девушка, сразу стушевавшись и отступив на шаг.

Санира кивнул. Теперь он её вспомнил. Натари дома Наистарейшей, дочь одной из тёток Ниматы. Сколько раз он видел её раньше! Маленькую девочку, игравшую со своими куклами! Когда она успела вырасти? Когда она превратилась в девушку? Неужели ей нужно было станцевать с ним в неверном свете костра, чтобы он заметил, что она больше не ребёнок?

– Давай, беги к детишкам! – рявкнула Корики, и Натари, пугливо отступив ещё на пару шагов, затерялась среди танцующих.

Победительница обернулась к Санире, оплела его шею руками и уже гораздо мягче добавила:

– Ну, хоть уберегла тебя от этих хищниц!

Санира скромно кивнул. Понятно, кого-кого, а его нужно оберегать от хищниц!

Корики уже приплясывала. Была она необычно, невероятно подвижной, будто капелька воды на раскалённом камне. При мальчишеской фигуре именно эта живость делала её красавицей, глаз не оторвать.

Корики и Санира танцевали, падали на землю, чтобы отдышаться, и вновь присоединялись к веселящимся. Они смеялись. Они слушали песни и пели сами. Все печальные мысли отошли в сторону. Бесследно рассосался холодок страха, засевший в животе.

Несколько раз Санире на глаза попадалась Натари, и он всякий раз дивился тому, какой взрослой она стала. Девушка же под его взглядами смущалась, и это казалось странным.

Интересно, что произойдёт, если появится ещё и Мизази? Корики придётся сложно – при всей своей скромности соседка так просто не отступит.

Чувствовать себя в перекрёстке девичьей борьбы было, что ни говори, лестно.

В очередной раз отбежав передохнуть, Корики и Санира уселись на землю. Оба тяжело дышали, вытирая со лба пот.

Отблески костра играли багровыми и оранжевыми тенями на лице девушки, и без того столь же подвижном, как и вся она. Чёрные волосы, собранные в две косички, разметались по тоненьким плечам. Сдвоенная керамическая трубка сбилась набок и покачивалась в такт движениям головы.

– Что смотришь? – спросила Корики, покосившись на Саниру.

Тот вместо ответа потянулся к ней. Руки обняли хрупкий девичий стан.

– Ты что, пусти! – вскрикнула Корики, отталкивая Саниру.

– Можно я тебя поцелую? – спросил он дрожащим голосом, ещё сильнее притягивая девушку к себе.

– А ну! Быстро! – скомандовала Корики. Ей хотелось произнести это строго, сердито, но получилось как-то неуверенно.

Санира пригнулся к её губам. Девушка рванулась в сторону. Это была не обычная игра в скромность, и юноша разжал руки.

Удивительно, но теперь, оказавшись на свободе, Корики не вскочила и не убежала. Осталась сидеть рядом, приводя в порядок одежду. Сердито косила на Саниру глаза.

– Не делай так больше!

– Почему? Почему бы нам… – юноша вновь потянулся к ней.

– Ты не способен устоять ни перед одной женщиной! – отрезала Корики. – Когда определишься, кто тебе на самом деле нужен, тогда поговорим.

Это она о нём? О нём? Это он не способен устоять ни перед одной женщиной?

– Зачем ты так… – сказал Санира, и в его голосе прозвучала обида.

Корики глянула ему в глаза, выражение её лица смягчилось.

– Ну… – пробормотала она, прикасаясь мягкой ладошкой к его волосам. – Не сердись.

Её пальцы нежно заскользили по затылку и тут же наткнулись на шишку, оставшуюся после утреннего удара.

– Это что? – с живой непосредственностью Корики пригнула голову Саниры и стала убирать пряди длинных, мокрых после купания в Реке волос. – Ого! Не болит?

Конечно, болит. Так бесцеремонно давить!

– Что ты! – с гордой невозмутимостью ответил Санира и принялся рассказывать.

Безжалостный и по-медвежьи сильный Поджигатель заметил, что проницательный и бесстрашный Победитель Зла ищет следы лиходейства…

– А почему обязательно Поджигатель? – спросила Корики. – Мало ли кто мог это быть?

– Кто ещё!

Победитель Зла своим зорким взглядом выискивал следы лиходейства и складывал их в свой заплечный мешочек. Позже он хотел рассмотреть их и предаться размышлениям о чёрном уме Поджигателя. И тут на Победителя Зла напали. Сзади. В ужасающий момент, когда…

– А что именно ты нашёл? – с любопытством прервала Саниру Корики.

Юноша напрягся. Одно дело преувеличивать, совсем другое – нагло врать. Цивилизованный человек не лжёт, как какой-нибудь купец без родины и чести.

Едва подумав об этом, Санира смутился ещё больше. Корики ведь пришла как раз с купцами!

– А ты знаешь, что Радигу тоже огрели по голове? – заговорил он, меняя тему. – Ночью. Только сильнее, чем меня, и он потерял сознание. Я же просто не мог подняться на ноги.

– Да ну! – удивилась Корики. Однако, сбить её с толку было трудно. – Так что ты нашёл там, на площади?

Санира напрягся, пытаясь придумать уклончивый ответ. К счастью, в этот момент кто-то плюхнулся рядом с Корики.

– Воркуете?

Это была Лакути. Санира невольно подобрался, его сердце замерло, дыхание сбилось, мысли сдуло. Немыслимая красота!

Рядом остановилась её подруга, та самая молодая женщина, с которой юноша разговаривал утром. Она обмахивала своё разгорячённое лицо ладонями.

– Ты же был сегодня у городского рва? Что ты об этом думаешь? – Лакути пригнула голову, чтобы видеть за Корики Саниру. Она улыбалась, отчего в свете костра как-то по-особенному играли ямочки на её щеках.

Санира лихорадочно стал придумывать оправдание выходке Ниматы.

– Здорово Радига всё выпытал у купцов, да?

Так вот она о чём! Как вывернула всю историю с походом на торговцев!

– Ой… – вдруг спохватилась Лакути, глянув на Корики. – А ты там тоже была?

Та со всей своей живостью дёрнула плечиками и, размахивая руками и приплясывая, стала рассказывать, как она помогала Падани готовить ужин на промокших после ливня дровах.

Барабаны, умолкнувшие было, застучали вновь. После первого же удара стало ясно, что сейчас будет танец охотников – завораживающее зрелище, редкое и незабываемое.

В круг света впрыгнул Десуна, предводитель одной из шаек странников – тот самый, любовь Такипи. И вновь Санира, глядя на него, почувствовал, что этот мужчина, столь обыкновенный, ничем особенным не выделяющийся, такой же, как все, способен на очень многое, даже на то, чтобы умертвить человека.

– Знаете, кто это? – затараторила Корики, обращаясь к подругам. – Это предводитель моей группы. Зовут Десуна.

– Предводитель торговцев? – изумлённо переспросила молодая женщина. – Такой молодой?

Корики оглянулась на Саниру и, припав к уху подруги, стала ей что-то быстро-быстро шептать. Та заулыбалась. Брови в удивлении задвигались. А может, не в удивлении, а в восхищении…

Санира почувствовал укол ревности. Ему было досадно, что девушки обсуждают другого.

Как и положено в танце охотников, Десуна был полуобнажён. Мнения о своей внешности он, похоже, был высокого – развёл руки, широко улыбался, кивал, всем своим видом показывая, что понимает, какое впечатление производит на девушек.

Девичьи вздохи действительно раздавались тут и там.

Танец охотников всегда проходит только под отрывистый бой барабанов. Никакой музыки. Никаких песен. Должны быть хорошо слышны удары ног о землю. На больших праздниках даже нарочно строят настил, а танцоры привязывают к подошвам деревянные дощечки.

Десуна был бос, и всё же ему удавалось отбивать ритм. Из-под его ног в стороны разлетались камешки. Звук получался тихий, низкий, а оттого особенно волнующий. Копьё, занесённое для броска, резко поворачивалось вместе со всем телом.

– Он ходил за Великую Реку, – продолжала довольно громко, теперь уже оторвавшись от уха молодой женщины, Корики. – В пути на него нападали дикари, другие торговцы, даже отряд какого-то окраинного города на всходе…

– …И он, конечно, умертвил уйму врагов и заслужил любовь невиданных красавиц? – рассмеялась женщина. – Сама богиня-Земля вышла к нему навстречу, чтобы коснуться губами его рук?

Все прыснули со смеху.

В круг света впрыгнул ещё один торговец из отряда Десуны. Участники танца должны были двигаться совершенно одинаково, будто отражение друг друга. Звук ударов ног о землю удвоился. Два копья теперь угрожали то всходу, то заходу.

– Ух ты… – прошептала Лакути.

Она не отрываясь следила за танцорами. Санира с болью взглянул на неё.

– Это мой брат! – с гордостью сообщила Корики.

– Да он у тебя о-го-го! – воскликнула молодая женщина, и все три подруги, покосившись на Саниру, снова рассмеялись.

К танцу присоединились последние два странника из шайки Десуны. Их появление было ожидаемым. Из-за сложности танца его исполняли только те группы мужчин, которые его вместе разучивали. Иначе одновременности не добиться. Это могли быть купцы, из лета в лето передвигающиеся меж городами, или юноши, вместе проходившие обряд возмужания.

Танцоры двигались, как бы отражаясь друг в друге. Охотники невысокими короткими прыжками стали надвигаться на костёр. Потом, когда уже казалось, что они прямо сейчас окажутся в пламени, развернулись.

Четыре пары босых ног одновременно ударяли в землю, четыре поблёскивавших в свете костра тела двигались совершенно одинаково, четверо мужчин в один и тот же момент резко поворачивались в одну и ту же сторону.

Ритм барабанов постепенно нарастал, движения танцоров убыстрялись, но поразительная слаженность движений сохранялась, и это завораживало, затягивало.

Санира уже давно стоял. И не просто стоял – невольно отбивал ритм ногами. Зрители, образовавшие огромный круг у костра, делали то же самое. На лицах читалось восхищение. Несколько пожилых мужчин и женщин подошли, чтобы посмотреть.

Ритм ускорялся. Близилось невероятное завершение, когда охотники одновременно метают копья в костёр. При этом воткнуться копья должны под совершенно одинаковым наклоном и на одинаковом расстоянии друг от друга. В этот момент танцоры замирают, барабаны умолкают, и под восхищённый рёв зрителей змеи огня устремляются из костра вверх по деревянным рукоятям, обмотанным тряпичными лентами.

Увидеть этого, увы, не довелось. Вмиг всё изменилось. В толпе началось движение.

– Наистарейшая вернулась! – раздался крик.

Кольцо зрителей сломалось. Толпа бросилась к далёким кострам. Танцоры сделали ещё несколько движений, уже враздробь. Потом и они побежали следом.

Наистарейшая действительно уже пришла в себя. Трон[12] её теперь стоял вне магических кругов, и она, обессиленная, сидела, откинувшись на спинку и глядя неподвижным взглядом на чёрный свод небес.

Жрицы под свои унылые песнопения закапывали в особой яме голову и костяк жертвенного барана. Вокруг них новым жаром пылали тринадцать священных костров.

Все смотрели на Наистарейшую, ожидая, когда она заговорит. Субеди же продолжала глядеть на звёзды и молчала.

От группы жриц отделилась Цукеги и склонилась перед Субеди. Заговорила, но слов слышно не было. Наистарейшая повернула голову и посмотрела невидящим взглядом на толпу. Что-то сказала. Воцарилась полная тишина. Цукеги выпрямилась и громко повторила её слова:

– Сёстры-богини гневаются на нас.

Толпа, и без того безмолвная, оцепенела.

– Они сожгли наши жилища.

Наистарейшая явно теряла связь с действительностью, глаза её закатывались. Цукеги вновь склонилась над ней. На этот раз оказавшись почти у самого рта Субеди.

– Нам надлежит отстроить Город и прожить в нём тринадцать лун, строго следуя обычаям и помня о богинях. Затем сёстры позволяют принести им его в жертву.

Толпа зашевелилась. Новости, принесённые Субеди из потустороннего мира, обнадёживали.

– Каждый тринадцатый мужчина отправится на новое место, чтобы закрепить его за нами и начать строительство нового Города.

Послышался настороженный шелест голосов. Это хорошей новостью назвать было трудно.

Гарола шевельнулся. Наистарейшая перевела на него взгляд и кивнула.

– Времена предстоят тяжёлые, подобные войне… – Она вновь умолкла. Её взгляд стал блуждать по толпе. – Даже страшнее войны. – Она повернулась к старшему воину Города. – Гарола получает полномочия военного времени. Подчиняйтесь его решениям.

День второй

1

Тропинка среди полей

Нотаба дома Зечаци не выспался и сильно устал. Вся его одежда была в налипших влажных веточках и пожухлой листве, обувь покрыта слоем мокрой грязи, заткнутый за пояс медный клевец перекосился и грозил вот-вот вывалиться.

Рарара обнюхал Нотабу, признал своим и теперь весело вилял хвостом.

– Пусто, – говорил мужчина, поглаживая пышные чёрные усы, – вообще никого!

Сразу после совета жриц Гарола отослал стражников осмотреть окрестности. Если до утра воины никого не увидят, им надлежало возвращаться. Вот стражник и возвращался.

– Лесные заняты своими делами, а больше никого во всей округе нет, – развёл руками Нотаба. Потом с тревогой глянул в сторону холма, утыканного чёрными точками пожарищ. – Какие новости?

Мадара и Санира тоже не выспались. Ночевать около костра на голой земле, будто какие-то лесные, было невыносимо, но хуже холода и неудобств мучили дом Ленари мысли о гневе сестёр-богинь и предстоящем голоде. Когда кому-нибудь всё же удавалось на несколько мгновений забыться, перед глазами тут же вспыхивал гигантским вихрем пламени уничтоженный Город…

Мадара начал было пересказывать, чем закончился обряд очищения, но Санира сразу же перебил его:

– Радига дома Зунати едва не напал на лагерь торговцев!

Ему хотелось быть равным в этом разговоре. Хотелось, чтобы воин общался с ним, а не с отцом. Санира даже улыбнулся, пытаясь показать, что к попытке Радиги он относится со здоровой долей взрослой иронии. От собственной смелости юноша охрип, но это было даже хорошо. Мужчины часто говорят хрипло. Стражник не ухмыльнулся. Отец не поддакнул. Оба молча посмотрели на Саниру, потом отвернулись.

– У Гаролы военные полномочия! Не так уж всё плохо! – пробормотал Нотаба, покосившись на Мадару. – Ты как думаешь?

Санира не знал куда деваться от стыда. Воин пропустил его слова мимо ушей. И даже из вежливости не сказал «Думаете?». Сказал «Думаешь?», обращаясь к отцу.

– Множество человек с ожогами; несколько, говорят, сломали руки-ноги, кого-то придавило упавшим бревном. И всё же никто не погиб, запасы по большей части уцелели, вражеской армии поблизости нет. Может, сёстры-богини хотели лишь напугать нас? Теперь же готовы к милости? – произнёс Мадара, кинув опасливый взор на небо.

Там ничего не изменилось. По-утреннему свежее лицо богини-Небо, голубое, присыпанное кое-где пятнышками облаков, по-прежнему улыбалось миру. Яркое солнце дарило приятное тепло.

– Будем надеяться! – воин тоже посмотрел вверх. Потом перевёл взгляд на Саниру. – Это же на тебя вчера напали на центральной площади?

Юноша сердито глянул на Нотабу. Что, заметил-таки ещё одного собеседника?

– Непонятная история! – хмыкнул стражник. – Радига дома Зунати, кстати, говорит, что его тоже стукнули по голове.

Только ночью, во время пожара. А тебя, значит, утром. И мешочек украли. А зачем?

Санира пожал плечами.

– Молодые! – рассмеялся Мадара. – Всё им игры!

Воин поправил заброшенный за спину деревянный щит, кивнул на прощание и лёгкой трусцой побежал к Городу. Он только что в одиночку провёл ночь среди холмов, каждое мгновение готовый отбить нападение волков или врагов, уверенный в своих силах. Бесстрашие стражников вызывало восхищение и зависть.

Юноша смотрел вслед Нотабе. Тот бежал легко и быстро. Откуда только воин берёт после такой ночи силы!

Отец дёрнул Саниру за руку и двинулся к Лесу.

Юноша попытался пристроиться рядом, но сразу отстал – идти нужно было не по тропинке, а по рыхлой, пропитанной влагой земле. Гораздо разумнее было бы двигаться позади, вот только… У него ведь теперь борода!

Отец шагал налегке – за спиной у него был лишь мешочек. При необходимости он опирался, как на посох, на своё длинное боевое копьё. А вот Санира тащил за плечами огромный керамический зерновик, копьё у него было охотничье, слишком короткое, ноги разъезжались в грязи. Даже выданная бабушкой по случаю похода в Лес настоящая обувь не помогала.

– Значит, никто на Город не нападает? – крикнул Санира в спину отцу.

Тот обернулся и тут же спокойно пропустил его вперёд. Идти стало гораздо легче. Одновременно обнаружилось, что двигавшийся теперь позади Мадара всё равно остаётся в их маленькой группе главным.

– А ты думаешь, это враги сожгли Город, чтобы было легче нас ограбить? – хмыкнул Мадара. – Наслушался женских разговоров?

– Почему женских? – с обидой пробормотал Санира. – Об этом все говорят!

Об этом на самом деле говорили все. В огне погибли основные укрепления, жилые стены, три сплошные линии плотно примыкавших друг к другу домов, каждая – непреодолимая для неприятеля преграда. Нетронутыми, правда, остались ров глубиной в человеческий рост и высоченный частокол, однако для надёжной защиты их было мало.

– Ну, ты же слышал Нотабу, – говорил Мадара. – Никакой вражеской армии нет. И вообще, ты помнишь, что мы должны были сжечь свои укрепления сами? И что всё своё добро, всё ценное, всё, что могло бы заинтересовать лиходеев, мы ещё накануне сложили в сани[13]? Хочешь грабить? После обряда укрепления исчезнут, а добро будет вывезено в поля! Приходи, грабь! Зачем пожар?

– Напасть во время Великого Обряда или после него – страшное богохульство, – мрачно бросил Санира. – Никто в мире не решится на это. Даже лиходеи.

– Именно! – кивнул Мадара, явно считая этот разговор законченным. – После ритуала город охраняет священный запрет. Так что бабьи разговоры про войну – очевидная глупость.

– После ритуала город охраняет священный запрет, – эхом отозвался Санира. – После. А до?

Мадара остановился. Почесал затылок.

– Я как-то об этом не подумал, – пробормотал он.

– Ни один обычай не запрещает сжечь и ограбить город на полдня раньше обряда.

– Сёстры-богини! – Мадара покачал головой и двинулся вперёд. – Хорошо, что такие мысли приходят в голову только тебе… Иначе весь цивилизованный мир давно бы погиб!

Они шли в полном молчании. Мадара что-то обдумывал. Санира наслаждался победой. Переспорить взрослого! Тем более – собственного отца!

– Никакого врага нет. И не только потому, что стражник никого не видел. Просто будь пожар делом рук грабителей, они бы на нас уже давно напали. Скорее всего, в ночной суматохе или ранним утром. Мы бы даже не сопротивлялись! – Мадара потрепал пса по загривку. Тот радостно взвизгнул. – С другой стороны, наши укрепления сгорели, так что теперь желающие нас ограбить найдутся. В любом мало-мальски крупном городе хватает лихих людей. Через луну или две точно нагрянут гости… Нужно срочно отстраивать жилые стены. – Мадара почесал лоб. – А как, если самых крепких мужчин Субеди высылает на новое место?

– Ну, кто-то ведь останется, – не очень уверенно ответил Санира. – Уходят ведь не все. Только каждый тринадцатый.

– Да? Так ведь пойдут только те, кто может сам возводить дома и защищаться от врагов, молодые и сильные. А отсчитывать жрицы будут и стариков вроде меня, и больных, и увечных, и едва прошедших обряд юношей. Каждый тринадцатый мужчина означает треть, а то и половину всех крепких, опытных воинов Города!

Санира неуверенно оглянулся на отца. Тот угрюмо качал головой.

– Чем меньше людей, тем слабее город. Даже с учётом жилых стен, рвов и частокола против скольких нападающих сможет выстоять один защитник? Живой человек, а не выдуманный герой из песен. Двух? Трёх? А если их четверо? Или пятеро? И нет защитных стен? Понимаешь?

Санира кивнул.

– Если произойдёт что-то по-настоящему серьёзное, нам может не хватить именно тех, кто переселится. – Мадара сошёл с тропинки, чтобы двигаться рядом с сыном. – А добыча пропитания? Пока один строит стены, второй может сеять хлеб. Пока один делает посуду, второй может охотиться. А если нет этого второго? Если его отослали на новое место?

Санира не знал, что сказать.

– Вообще, только большие города могут хорошо жить, – бормотал Мадара себе под нос. – Какое-то количество домов вместе прокормят себя и ещё одного человека, множество домов – нескольких человек. Так появляются жрицы, стражники, гончары, камнеломы – те, кто не трудится в поле день и ночь. Посмотри, в Городе-у-Ручья только одна жрица и один стражник, а в Городе-у-Холма есть даже сочинители песен и колдуны, заставляющие медь вытекать из камней. Большой город может выделить множество людей для поиска нового места, куда можно переселиться. И их будут кормить хоть все тринадцать лун, пока эти разведчики не найдут земли, богатые плодородной почвой, чистой водой, тучным зверьём, обильной рыбой, глиной, кремнём, медью… Причём настолько богатые, чтобы этого хватило на всю жизнь едва родившимся детям!

Санира кивнул и отвернулся, пытаясь скрыть скуку на лице. Всё это он слышал не раз. Ему хотелось поговорить о пожаре…

– А маленькое поселение? Отпустит одного-двух человек на пол-луны. А что эти двое могут за такой срок найти? Только отойдут от своего города, а уже выделенная еда кончилась, нужно возвращаться!

Рарара пару раз гавкнул и бросился куда-то в поля.

– Кролика учуял, – хмыкнул мужчина. Потом отвёл взгляд от стремительно удалявшегося пса и взглянул на сына. – Наистарейшая совершает ошибку. Нельзя нам разделять Город!

Санира снова кивнул. С этим он был согласен.

– Кому же могло понадобиться сжечь Город? – пробормотал юноша, пытаясь вывернуть разговор на более интересные темы. – Не хотел ли поджигатель доказать что-нибудь? Ну, например, что мы погрязли в неверии, непочтении и лени?

– «…неверии, непочтении и лени», – передразнил мужчина, довольно похоже изобразив старую Ленари.

Юноша рассмеялся.

– И как это можно доказать пожаром? – произнёс Мадара. – Нет! Если уж это и было лиходейство, то какое-то иное.

Мужчина слегка замедлил шаги в задумчивости. Санира обернулся, глядя на него.

– Злоумышленник мог подать огнём какой-то сигнал. Только вот кому? Ведь никого вокруг нет. Да и сжигать целый Город ради этого…

Впереди от одного края земли до другого простирался Лес. Деревья были ещё достаточно далеко, но их стена уже закрывала собой всё, на что мог бы упасть взгляд. Лес даже на этом расстоянии выглядел пугающе. А ведь он именно таким и был – страшным, враждебным, полным непредсказуемых богинь, безжалостных зверей и непостижимых превращений. Ветви деревьев качались – богини зарослей заметили приближавшихся людей.

– Поджигатель, конечно, мог таким способом мстить, – продолжал говорить Мадара, но его глаза уже не отрывались от Леса, – да ведь ничего особенного в Городе давно уже не происходило. Смертельно обиженных я что-то не припомню…

Примчался Рарара. Похоже, охота не удалась. Интересно, если собаки – слуги бога-Змея[14], почему столь могущественное божество не желает помогать им с добычей?

– Может, кто-то хотел заставить Город остаться на этом месте? – продолжал говорить Мадара. – Только зачем? Какой в этом смысл?

Теперь они шагали молча. По сторонам простирались поля, оставленные этой весной без возделывания и уже начавшие покрываться зелёной порослью.

– Пожар мог помочь что-нибудь спрятать, – отозвался наконец Санира. – Прикрыть злодеяние.

Мадара замер. Юноша, несколько опешив, тоже остановился.

– Умерщвление человека? – мужчина задумчиво почесал лоб. – После пожара все вроде были на месте… Разве кого-то объявляли умершим или пропавшим?

Санира покачал головой.

– Покража? – Мадара втянул в себя воздух. – Что могли украсть такого, чтобы ради этого стоило сжигать целый город?

Юноша пожал плечами. Всё самое ценное городское имущество жрицы и стражники показали во время совета на себе. Наверное, что-то другое. Менее явное.

2

Деревня лесных

В урочище высокого продолговатого мыса, окружённая с трёх сторон заболоченной долиной, жалась к земле деревня лесных. На подступах к ней лежали крошечные поля. Они, в отличие от земель Города, уже были взрыхлены и засеяны. Только взрыхлены и засеяны скверно.

Саниру это каждый раз удивляло – он искренне не понимал, как можно столь пренебрежительно относиться к хлебу. Особенно когда урожай скуден, а на этих лоскутках земли он и не мог быть обильным.

В глубине болот зеленел небольшой луг, на котором паслось с тринадцать раз овец и коз, парочка коров, вол. Откуда-то доносилось приглушённое хрюканье, но свиней видно не было. Наверное, ушли в топи.

При виде чужаков развалившийся на земле пастух, мальчонка лет шести-семи, не поднимаясь, свистнул и стал в упор разглядывать пришельцев. Никакого ответа со стороны деревни не последовало.

Ворота по случаю дневного времени были сняты. За совершенно свободным проходом виднелся пятачок пустынного пространства, весь изрытый проходившей там каждый день скотиной.

Мадара и Санира остановились, так и не ступив на сложенный из нескольких брёвен мостик через неглубокий ров. Рарару, чтобы он не помчался в деревню, пришлось удерживать руками.

Мадара стал кричать, подзывая кого-нибудь из жителей селения. Санира же разглядывал торчавших по обеим сторонам от ворот идолов, ужасных, безобразных, ни на что не похожих. Лесные не знали богинь и пели песни вот таким столбам. Каждый раз юноша спрашивал себя, почему всемогущие силы мира не уничтожат дикарей, зачем они терпят их присутствие на лоне богини-Земли. Ответа не было.

Деревню лесных защищали мелкий ров и невысокий земляной вал, укреплённый похожим на обычную огорожу редким частоколом. Ворота, по сути калитка, выглядели совсем простенько. Санире, привыкшему к суровой неприступности Города, всё это казалось несерьёзным.

Мадара продолжал кричать, и Санире стало за него стыдно. Разве можно так себя вести?

– Они услышали, – раздражённо буркнул он. – Уверен, что мы ещё и в Лес не вошли, как они о нас уже знали.

Мужчина оглянулся и опять принялся кричать.

– Да прекрати ты! – уже громче сказал Санира. – Хватит!

Мадара посмотрел на юношу напряжённо. Вновь приложил ладони ко рту.

Санира, подавляя раздражение, потрепал Рарару по загривку.

За валом появился лесной. Возник он внезапно, совершенно бесшумно. Будто стоял там всегда, а горожане его просто не замечали.

Санира выпрямился и быстро подошёл к отцу. Пёс, которого теперь никто не удерживал, не бросился в деревню, а остался на месте, тихо рыча.

На лице дикаря жуткой маской застыла устрашающая раскраска глиной и сажей, далеко не свежая, смазанная неосторожными прикосновениями. Никакого оружия у мужчины не было. Светлые, будто пустые глаза смотрели равнодушно. Космы бесцветных волос выбивались из-под меховой шапки. Старая кожаная накидка развевалась на ветру.

Вся одежда лесных была сделана из плохо выделанной кожи, потёртая, грязная. Странным образом полотно, которое нет-нет да выменивали жители деревни у горожан, шло без остатка на женские наряды. Мужчины же продолжали ходить в своих отвратительных одеждах из кожи и меха.

В который раз Санира поразился цвету лесных. Волосы у них казались белыми, с лёгким оттенком то ли песка, то ли осенних листьев. Глаза поразительно напоминали безоблачное небо. Что касается кожи, то среди обычных людей такой цвет встречается только у новорождённых, да и то если на них ещё не падал взгляд богини-Небо.

Санира помнил, как сильно он испугался, когда маленьким впервые увидел лесного. Он тогда подумал, что этот человек болен какой-то страшной неведомой болезнью, съедающей его изнутри, поглощающей жизненную силу, высасывающей из тела все краски. Но нет, для жителей деревни это были обычные цвета, сколь бы неестественными они ни казались. Все лесные были очень, просто невероятно высокими. И все они были блекло-выцветшими.

Встречаясь с ними снова и снова, Санира постепенно перестал пугаться, а потом и привык. С недавних же пор находил даже в женщинах лесных странную, извращённую красоту.

Мадара подошёл вплотную к краю рва и сказал, тщательно разделяя слова:

– Милостью сестёр-богинь! Мы пришли для мена.

Конечно, лесной не понимал языка. Разговаривать с ним было тщетно.

Мадара пальцем указал на зерновик за спиной у Саниры.

Дикарь молча глядел на пришельцев.

В мешке у Мадары лежали два топора, несколько острейших ножей и целая куча наконечников для стрел. Всё это было изготовлено из лучшего кремня, с любовью. Вокруг пояса мужчины был обёрнут длиннющий кусок полотна, очень хорошего, белого, «праздничного». Настоящее богатство.

И всё же по ценности всё это уступало зерновику. Сосуды лесных – маленькие, строгие, чёрно-белые, с крыловидными ручками и узкими горлышками, по-своему красивые, увы, легко трескавшиеся – ни в какое сравнение с этим совершенством не шли. Зерновик был гигантским, совершенно ровным, из тончайшей глины. На боку сосуда извивались ярко-красные змеиные тела, распахнутые пасти с ядовитыми зубами яростно атаковали, алые глаза светились злобой. Охраняемые символами бога-Змея, колосья пшеницы в таком зерновике долго не теряли жизненную силу.

И это было ещё не всё. У Мадары был скрытно примотан к голени небольшой зеленоватый медный самородок – самое ценное, что было у их дома.

Всё это бабушка вытащила из тюков, сложенных на санях.

– Скоро весь Город будет предлагать дикарям всё что угодно, лишь бы получить хоть какую-нибудь пищу, – говорила Ленари. Они были одни на центральной площади, но старуха всё равно постоянно оглядывалась. – Нужно быть первыми, потому что вторым уже ничего не достанется. Лесные и сами живут впроголодь. Берите всё, что можно положить в рот! – И, увидев улыбку на лице внука, сердито добавила: – Постарайся без своих обычных глупостей!

И убежала к саням с хлебом. Не намок ли? Не стянула ли какая гадина миску-другую?

Лесной медленно, будто нехотя, сделал приглашающий жест, и Мадара с Санирой вошли в деревню. Рарара семенил рядом.

Жители других городов, никогда не видевшие дикарей своими глазами, думают, что лесные живут в земле. Конечно, это не так. Мадара и Санира шли мимо больших хижин, действительно наполовину утопленных в землю, крытых дёрном, и всё же вполне человеческих. Более того, жилища лесных располагались, пусть и с большими промежутками, но в ряд, образуя нечто, что можно было бы назвать улицами. Тут и там встречались идолы на шестах. Здесь даже было что-то похожее на центральную площадь – большая земляная насыпь, в глубине которой, опять же, если верить слухам, лесные складывали – какая дикость! – своих умерших[15].

Всё вокруг – от врытых в землю жилищ до торчавших тут и там идолов – было грязным, поблёкшим, заплесневелым.

– Не беги, – тихо сказал Мадара. – Иди рядом.

Вырвавшийся было вперёд Санира резко обернулся. Ну сколько можно командовать! У него борода!

– Не смотри на меня так, – так же тихо говорил отец. – Мы не можем при них ссориться. Просто иди рядом.

О сёстры-богини!

Ближайший к воротам ряд из четырёх жилищ закончился, а следующая улица не началась. Всё в этой деревне было беспорядочным, перекрученным, нечеловеческим! Таким же, как и сами лесные. Другая улица располагалась наискосок от первой, идти к ней нужно было через кучи мусора.

Горожане бывали в деревне крайне редко, так же как и лесные в Городе. Обычно мен раз в одно-два лета организовывался на опушке Леса. Тогда какой-нибудь дом покупал у дикарей шкуры или дичь, а те брали полотно или посуду. Не более того. Город и деревня лесных жили каждый в своём мире, не видясь многие луны и не особенно задумываясь о том, что друг у друга происходит.

Трое голых детей, игравших в грязи у ближайшей хижины, при виде пришельцев умолкли; к ним подбежал Рарара, и малыши, сначала неуверенно, а потом всё более увлечённо, стали с ним возиться.

Из лаза в жилище выглянула женщина.

– Я хочу обменять наши изделия на еду, – сказал Мадара.

Говорил он медленно, тщательно проговаривая слова, будто она могла его понять. Показал пальцем на свой мешок, а потом на рот.

Женщина начала отвечать. Санира не мог различить в её речи не только отдельных слов, но даже и просто каких-либо звуков. Для него это было лишь беспрерывное завывание. Как они только друг друга понимают?

Мелькнула тень, потом ещё одна. Стали подходить другие жительницы деревни. Здесь, в этом крошечном мирке, вести разлетались мгновенно.

Пока Мадара выкладывал на землю всё, что было в его мешке, Санира осторожно снял со спины зерновик. Хозяйка хижины издала приглушённый вскрик, всплеснула руками и, как лесная кошка, прыгнула к сосуду. Она что-то быстро-быстро проговорила, но юноша лишь пожал плечами. Женщина, обхватив зерновик обеими руками, убежала.

Несколько жительниц деревни принесли с собой кожу, меха и даже парочку необработанных волчьих шкур, однако Мадара покачал головой и вновь показал пальцем на свой рот.

Появилась Варами, девушка, жившая в третьем отсюда доме. Её высокая фигура слегка покачивалась на каждом шагу, будто сломанная веточка под порывами ветра. На высокой груди прыгал глиняный амулет в виде топорика[16]. Одета Варами была только в полотняную одежду. Никакой кожи, никаких мехов. Горожанка, да и только!

Как Санира ждал встречи с ней! С того самого момента, как Ленари заикнулась о походе в Лес!

Конечно, звали девушку не Варами. Она несколько раз пыталась научить его своему имени, но Санира смог добраться лишь до половины: Гварквааман… Потом понял, что, чем ломать язык, лучше дать девушке своё, городское имя. И сразу выбрал «Варами». Оно было достаточно близко по звучанию к её Гварквааман… и что-то там ещё. Главное же, девушка живо напомнила Санире Варами из «Песни о неодолимой страсти».

Тем временем Мадара уже размотал полотно. Жительницы деревни ощупывали ткань своими чумазыми руками, оставляя пятна сажи, жира и чего-то ещё, о чём не хотелось думать.

Варами остановилась в нескольких шагах от Саниры и улыбнулась, слегка склонив голову. На её удивительно белой коже выступил лёгкий, столь завораживающе прекрасный румянец. Маленький носик чуть-чуть поморщился.

Почему у лесных такие маленькие носы? И выгнуты в другую сторону – дугой не вверх, а вниз!

Варами поправила свои дивные светлые волосы, взглянула на Саниру сверху вниз, что было легко при невероятном росте дикарей, и, грациозно повернувшись, уплыла обратно за угол хижины.

Санира опешил. Как? Куда? Что случилось? Ему хотелось броситься за ней, да покупательницы обступили его со всех сторон.

Вернулась женщина, завладевшая зерновиком. Она несла на плече закопчённый окорок дикого кабана и тяжеленную связку вяленой рыбы. Мадара слегка покачал головой, потом делано вздохнул, махнул рукой и принял плату. Увидев такое, женщины заверещали с новой силой, и горожане тут же лишились наконечников стрел и обоих топоров.

В целом торг шёл почти по ценам тех благополучных времён, когда Город ещё был цел. Невостребованным оставался только кусок полотна. Все женщины его щупали, все что-то говорили, но, увы, никакой еды в обмен не предлагали.

Варами вернулась.

Санира встрепенулся. Странным образом второе появление девушки вызвало в нём не остолбенение, а прилив сил. Он затоптался на месте и стал поправлять волосы.

Варами была не одна. С ней пришла какая-то старуха, скорее всего, её мать. Во всяком случае на щеке женщины была такая же раскраска – изображение атакующей птицы.

Рот Саниры расплылся в глупой улыбке, с которой юноша, как ни старался, не мог ничего поделать. Варами мило улыбнулась ему в ответ и стала что-то говорить старухе. Та молчала, сердито хмурилась, качала головой. Потом крикнула на девушку, топнула ногой и, повернувшись к Санире, показала на полотно.

Юноша ткнул пальцем в свой раскрытый рот.

Старуха развернула полотно, ощупала ткань, посмотрела на просвет. Потом оглянулась, подобрала веточку и стала ею что-то рисовать на земле. Получалось у неё не ахти как, изображение можно было легко принять как за медведя, так и за зайца. Видно, женщина и сама понимала, что рисователь из неё никудышный, потому что, скептически осмотрев результат своих стараний, она что-то сказала Варами. Девушка подобрала другую палочку и добавила животному ветвистые рога.

Санира кивнул. Понятно. Лесной олень.

Старуха решительно отсекла двумя линиями заднюю половину зверя. Ткнула другой рукой в полотно.

У Саниры перехватило дыхание. Ничего себе!

Старуха закричала, схватившись за голову, и сделала вид, что хочет плюнуть. Это она показала, что понимает, как сильно переплачивает.

Мадара рядом издал какой-то звук и быстро взглянул на Саниру. Варами уже не улыбалась. Женщины вокруг тоже притихли.

Подумать только, половина оленя! Невиданная сделка!

Тут старуха подошла к своему рисунку на земле и дорисовала… Сначала Санира не мог понять, что это такое. Ровные линии приблизительно одинакового размера, складывавшиеся в красивый узор. Старуха, видя его замешательство, обхватила себя обеими руками и изобразила дрожь. Она стала похлопывать себя по локтям, слегка пританцовывать и ухать.

Санира понял. Старуха показывала, что ей холодно. А рисунок на земле изображал снежинку. Весь мен должен был состояться зимой, когда выпадет снег.

Ах вот в чём дело! Вот откуда такая цена! Полотно сейчас, а половина оленя – почти через целое лето, зимой.

Санира растерянно посмотрел на Мадару.

– Нет, – сказал тот. Он улыбался, говорил мягко, и тон его совершенно не соответствовал словам. Нельзя было допустить, чтобы лесные догадались, о чём они говорят. – Скоро сюда набегут жители Города, предлагая за еду всё что угодно. Когда ты зимой придёшь за мясом, тебя засмеют. Эта же старуха засмеёт. Потому что к тому времени полотно можно будет обменять в лучшем случае на затхлую рыбёшку с палец величиной.

Юноша взял веточку из рук старухи и перечеркнул снежинку. Обмен должен был произойти здесь и сейчас.

Старуха что-то грозно зарычала. Во всяком случае, это звучало как грозное рычание. Варами растерянно заговорила. Показала на свой милый ротик и покачала головой. Обвела рукой всю деревню и опять покачала головой.

У них больше не было еды на обмен. Ничего.

Юноша растерянно оглянулся вокруг.

– Мы же видели скотину там, на лугу! – Он быстро нарисовал на земле овцу.

В разговор вступила старуха. Она перечеркнула рисунки овцы и оленя. Потом, высунув язык и схватившись обеими руками за горло, откинулась назад. Если они сейчас отдадут овцу, а охота зимой будет неудачной, они умрут с голоду.

– Полотно уже завтра ничего не будет стоить, – пробормотал Санира, – лучше отдать его сегодня за надежду получить что-нибудь зимой.

Мадара в сомнении покачал головой.

– Так что, нести его назад? – мужчина вздохнул. – Кто бы мог подумать, что наш небогатый товар может истощить запасы всей деревни! Попробуем что-нибудь выменять у торговцев…

Тут из-за угла дальней хижины появился лесной. Тот самый, который пропускал горожан в воротах. Вид у него был злой.

Женщины расступились и все как одна стали смотреть в землю.

Что-то сердито бурча и поигрывая ножом, лесной подошёл вплотную к Мадаре и угрожающе уставился ему в глаза. Горожанин отвёл взгляд.

Санира, наблюдавший за этой сценой, недовольно зыркнул на отца. Что за мягкотелость!

Лесной тут же развернулся и грозно надвинулся на юношу. Перед собой он держал зажатый в кулаке нож.

– Не хватало нам ещё ввязаться в драку! – тихо сказал Мадара.

Санира, сломав внутри себя кремень гордости, притушил взгляд.

Лесной удовлетворённо хмыкнул, подошёл к связке зайцев и срезал двух. Прижал добычу к себе, бросил что-то короткое и собрался уходить.

– Подожди, – сказал Мадара.

Санира вскинулся. Да что с этими взрослыми такое! Они же вроде не хотели ввязываться с этим дикарём в драку!

Лесной обернулся. От былой угрозы в его лице ничего не осталось. Исправив несправедливый обмен, он больше не видел нужды показывать силу. Санира, наивно поверивший в злость жителя деревни, теперь с изумлением смотрел на преобразившегося мужчину.

Мадара показал на полотно и пару срезанных со связки зайцев, потом палочкой отсёк на рисунке ногу оленя и топнул по снежинке.

Лесной проворчал и пожал плечами. Он ничего не понял.

Мадара терпеливо нарисовал на земле новый рисунок. Против отреза полотна он изобразил двух зайцев, а под ними – снежинку и половину оленя без одной ноги.

Лесной что-то проворчал. Женщины тут же затараторили, перебивая друг друга. Мужчина замахал руками, останавливая поток слов, кивнул Мадаре, бросил срезанных со связки зайцев на землю и гордо удалился. Он был слишком занят, чтобы болтать попусту.

– Может, предложить ему самородок? – еле слышно пробормотал Санира.

– Им и без меди нам больше нечего дать, – напряжённо улыбаясь, ответил Мадара. – Давай уходить, пока они не передумали.

3

Лес

– Если хочешь, можем передохнуть, – наконец сказал Мадара.

Санира успел сделать ещё несколько шагов, прежде чем смысл этих слов проник в его голову. Он сбросил с плеча свой конец шеста, со вздохом повалился на землю и замер. Руки-ноги загудели, отходя от напряжения, тело будто воспарило, боль в натруженных плечах и спине вспыхнула с новой силой, но тут же стала утихать, и Санира от блаженства закрыл глаза. Мыслей в голове не было – только ощущение, что тяжёлой ноши больше нет.

– Я бы копьё не бросал, – услышал он над собой насмешливый голос Мадары. – И в Лесу лучше не лежать – не успеешь вскочить, когда понадобится.

Юноша открыл глаза и нашёл в себе силы сесть. Поискал взглядом копьё, но брать не стал. Не хватало ещё человеку, идущему на свой обряд, слушаться каждой прихоти других взрослых!

Мадара сбросил свой конец шеста с плеча, и тюк, уже касавшийся земли, тяжело осел. Мужчина отошёл к дереву и устроился под ним.

Сидеть без опоры было неудобно. Бросив украдкой взгляд на отца, Санира всё же подобрал копьё и подвинулся к тюку. Прислонился к нему спиной. Сидеть стало легче, но голову пристроить никак не получалось. К тому же – запах! Смесь копчёного, вяленого и рыбного. Чтобы отвадить мелких хищников, ещё и пропитали мешковину волчьей вонью!

Рарара, похоже, тоже чувствовал себя рядом с тюком неуютно. Он отбежал к Мадаре и пристроился у его ног.

Санира, едва не закряхтев, как дед, поднялся и перешёл к ближайшему дереву. Теперь, после нескольких мгновений отдыха, идти оказалось очень тяжело. Ноги едва двигались. Тело было будто каменным.

Санира сел, как и Мадара, прислонившись к дереву. Спина приобрела опору. Затылок коснулся мягкой коры. Так было намного удобнее. Сразу же захотелось закрыть глаза…

– Здесь и поохотиться можно, – сказал мужчина, кивая на тюк посреди полянки. – Обязательно какая-нибудь живность прибежит. И скоро.

– Ага, – кивнул юноша, с трудом выпрямляя ноги. – И бросится – то ли на мясо, то ли на нас.

Мадара задержал взгляд на сыне. Покачал головой.

– Что-то ты быстро изнемог. А собираешься проходить обряд возмужания!

– Все проходят, и я пройду! – с вызовом ответил Санира.

– Ну да, ну да. А дальше как жить? Таскать придётся много чего. И ходить.

Спорить на такие темы не хотелось. Ну да, устал. И что?

– Совсем молодые юноши, едва после обряда, прошли с нами через снег весь путь до места, куда будет переселяться Город. И обратно. И не требовали отдыха каждые тринадцать шагов, – не унимался мужчина.

Когда нашли новое место, туда для проведения ритуала, закреплявшего те земли за Городом, отправилась Цукеги. Мадара и ещё несколько мужчин вызвались её сопровождать. Всё равно зимой по дому не слишком много работы.

– Вы шли без поклажи, – огрызнулся Санира.

Мадара тихо рассмеялся.

– Охотничье снаряжение, еда на всех, ритуальные предметы – это всё, по-твоему, кто тащил? И тащил множество дней!

И на месте никто не отдыхал – нужно было копать в мёрзлой земле ямы для обрядов, рубить деревья для столбов и костров, носить камни, чтобы жрица могла обозначить, что место занято.

Мадара с недовольным видом покачал головой, но юноша смотрел в другую сторону. Он изо всех сил пытался придать лицу выражение скуки.

– Ладно сопровождать жрицу – хоть знаешь, куда идёшь. А ходоки, которые ищут новое место? Сколько им нужно земли истоптать? И тоже ведь не с пустыми руками! Они, пока найдут подходящие земли, все ноги стешут до крови! В Городе-у-Ручья зимой тоже умерла последняя основательница, и мы по дороге на новое место видели их ходоков. На них было жалко смотреть! Мы их и на обратном пути встретили, так они едва передвигались! И всё же шли, не падали у каждого дерева.

– Они молодцы, – буркнул Санира.

– Они – да. А ты – нет.

Над полянкой зависло тяжёлое молчание.

Лучи глаза богини-Небо пробивались через лишённые ещё листьев ветви деревьев. Вершины покачивались, поднимая лёгкий ветерок. Вокруг царили тишина и покой. Вновь невыносимо захотелось закрыть глаза…

– Ещё и спишь!

Юноша вздрогнул. Растерянно огляделся. Та же полянка, тот же тюк в её центре, та же тишина – ничего не изменилось.

– В Лесу! – с нескрываемой злостью говорил Мадара. – Заснуть! Хочешь проснуться уже в чьей-нибудь пасти?

– Я? Заснул? – спросил Санира, собираясь спорить, хотя по сладостному томлению в расслабленном теле понимал – да, заснул.

Потянулся. Протёр глаза. Потом спохватился, что этого делать не стоило – слишком красноречиво.

– Эх, Санира! – покачал головой отец.

Некоторое время они сидели молча. Едва слышно шумел Лес, издалека доносилось приглушённое пение птиц.

– Ну как, стало полегче? Можешь идти?

Тело ломило так, будто по ногам прямо сейчас колотили молотом, а в спину воткнули копьё. Казалось, что с тех пор, как они сели передохнуть, усталость только усилилась. О том, чтобы подняться и идти, а тем более тащить груз, не могло быть и речи…

Рарара вдруг сорвался с места и стрелой метнулся к краю полянки. Замер там в угрожающей позе. Его зубы оскалились, из пасти вырвалось глухое рычание.

Мадара в одно мгновение схватил копьё и перевалился на колени, готовый к бою. Санира, напрочь забыв об усталости, быстро поднялся, скользнув спиной по дереву. Взгляд его лихорадочно забегал по чаще.

В зарослях перед Рарарой что-то шевельнулось.

Юноша немного сдвинулся, чтобы лучше видеть, и тут же удивлённо заморгал. Глаза его расширились, дыхание перехватило.

Из кустов вышла Варами. Она была вооружена, но угрожающей не выглядела.

– А она тут что делает? – настороженно спросил Мадара.

Санира замялся. Потом, заикаясь, сбивчиво произнёс:

– Ты иди… Я передохну и сам… э-э-э… всё притащу. Буду сразу за тобой. Иди! – он почувствовал, как его лицо заливает горячая волна.

Мадара бросил на сына взгляд и опустил копьё.

– Понятно… – протянул он. – Кто бы мог подумать! Лесная… А ты не боишься? Дикари непредсказуемы!

Санира пристыжённо молчал.

– И когда ты успел с ней познакомиться?

– Ну, ты помнишь, мы осенью собирали грибы на зиму… – Санира смущался всё больше. – И… вот…

– Пусть она хоть до опушки тебя доведёт! Она-то точно в Лесу не пропадёт. Не то что ты!

Санира, всё так же глядя в землю, кивнул. Не спорить же!

Мужчина, крякнув, с видимым усилием взвалил на себя тюк, но, когда обернулся, снова выглядел подтянутым, будто шёл налегке.

– Тут до края Леса совсем недалеко, – пробормотал он. – Так что догоняй! – И двинулся в чащу.

– Слушай! – поспешно проговорил Санира.

Мадара обернулся.

– Не рассказывай никому, ладно?

Отец улыбнулся и скрылся среди ветвей. Рарара, напоследок зарычав на Варами, побежал следом. Некоторое время раздавался треск сучьев. Звук затихал, и когда он стал едва различим, Санира повернулся к девушке.

И от неожиданности отшатнулся.

Она стояла уже совсем близко, рядом, их одежда даже соприкасалась. Настолько бесшумно умели двигаться только лесные.

Говорить что-либо было бесполезно – Варами не знала языка…

Санира заглянул в её глаза, она, слегка наклонившись – в его, и оба замерли, не шевелясь.

Богини радости, желания, неизведанного заметались над их головами, растекаясь повсюду и в то же время собираясь в плотные струи, пронизывающие насквозь. Затихли гомон птиц и шум ветра в вершинах деревьев. Неслышимое пение богинь, их сияние – не звуки и не свет, а нечто прекрасное и неуловимое – коснулось ушей и глаз, закрутилось, забурлило, унося в иные миры. Плотный узел завязался в животе. Сердце застучало, стремясь вырваться на свободу. Пальцы задрожали. От губ разлилось странное тепло – не иначе счастье, то самое, которое нельзя описать, но которое всегда узнаешь, едва оно окажется рядом…

Где-то в ветвях громко заверещала птица, и юноша, будто очнувшись, вернулся на лесную поляну. Он целовал Варами. Их губы касались друг друга, мягко, нежно, едва ощутимо, и девушка трепетала, прижимаясь к нему, и он трепетал, прижимаясь к ней.

Санира притянул Варами к себе ещё сильнее, сжал в руках. Стройная, будто деревце, тонкая, словно хворостинка, гибкая, как змея, лёгкая, что облачко в небе, девушка вдруг ослабла в его объятиях. Санира целовал её не отрываясь, не в силах утихомирить бурю в груди. Ветерок, спутывая, играл их волосами – его чёрными, будто ночное небо, её светлыми, будто солнечный луч.

Варами прервала поцелуй, чтобы бросить на землю мешавшее ей копьё. Посмотрела на Саниру, и тот снова потянулся к ней…

Резкий рык раздался позади.

Юноша, вздрогнув всем телом, отпрянул.

Рядом стоял какой-то зверь.

Медведь!

Сердце дало болезненный удар и замерло.

Варами быстро-быстро заговорила. Вид у неё был испуганный и виноватый, но говорила она уверенно.

Сквозь пелену страсти, всё ещё застилавшую глаза, но уже охваченный паническим страхом, Санира таращился на чудовище, стоявшее рядом с ними. Нет, не медведь. Шкуры и меха, глина, сажа, светлые глаза, светлая кожа, светлые волосы из-под шапки – это был тот самый лесной, который пропустил их в деревню.

Мужик вновь зарычал. Не на юношу – на Варами. Она что-то трещала ему в ответ.

Лесной схватил своей лапищей девушку, на её лице появилась гримаса боли, но странный разговор не прекратился ни на мгновение.

Санира бросился было Варами на помощь и тут же оказался на земле. Удар, не слишком сильный, пришёлся в глаз. Окружающий Лес закачался, из носа закапала кровь.

Юноша попытался вскочить, но вновь оказался на спине. А лесной будто и не шевельнулся.

Тут только, глядя на спорящих, Санира осознал, что Варами и мужчина схожи. Нет, не тем сходством, которое объединяет людей одного селения. Одни и те же черты, выражения лиц, жесты, будто отражающиеся друг в друге. Они были похожи, как…

Стало понятно, почему Варами ведёт себя с этим лесным столь уверенно. Конечно! Это её брат!

Взгляд Саниры упал на жердь, оставшуюся после того, как отец унёс тюк с мясом. Вывернувшись ужом, юноша схватил её и попытался нанести удар сбоку, по ногам мужчины.

Непонятно как, но жердь оказалась у лесного. Он перехватил её двумя руками и навис над Санирой, будто собирался проткнуть его насквозь, как рыбёшку. Замер, злобно сверкая глазами.

Варами испуганно закричала и повисла на его плечах. Тот даже не покачнулся. А жердь всё так же целилась юноше в живот.

Девушка продолжала кричать, однако теперь испуг в её голосе исчез. Кричала она сердито, яростно. Казалось, ещё немного, и она начнёт колотить лесного своими кулачками.

Санира же будто примёрз к земле. Его взгляд завороженно следил за жердью. Юноша вдруг ярко представил себе, как конец этой длинной палки входит в его живот, протыкает кожу, пробивает мышцы, погружается во внутренности и выходит сзади, весь мокрый от крови…

Дикарь отбросил жердь. Указывая пальцем на Варами и глядя Санире прямо в глаза, что-то рыкнул. Громко, резко, страшно. Покачал в отрицательном жесте рукой. Потом схватил в охапку девушку, подобрал её копьё и решительно зашагал прочь.

У самого края поляны, перед тем как скрыться в чаще, лесной забрал и своё прислонённое к дереву копьё. Это дало Варами одно мгновение, чтобы оглянуться на Саниру. В глазах её не было испуга, только решимость и злость.

Юноша, всё ещё лежащий на земле, бессильно уронил голову на оставшуюся с осени траву.

Страх и страсть, нацеленная в живот жердь и сладостный поцелуй, грозный рык прямо в лицо и трепещущее тонкое девичье тело в руках – противоречивые мысли, путаясь, метались в голове Саниры. Сердце стучало, частое дыхание мешало думать, пальцы мелко дрожали. В глаз, по которому пришёлся удар лесного, будто сыпанули пригоршню песка…

4

Дом Падании

Странник Десуна был вызывающе молод и, наверное, именно в силу свой молодости – груб. Закатное солнце освещало его лицо алым светом, и в глазах сверкали непреклонность и раздражение.

– Меня этот мусор не интересует! – сказал он, едва взглянув на принесённые Ленари чаши, кремнёвые заготовки[17] и медный самородок.

Санира тревожно глянул на бабушку.

– Дело не в цене, – продолжал Десуна тем же непререкаемым тоном, – бесполезно торговаться. Просто мне всё это не нужно.

И отвернулся.

Мадара пожал плечами и показал глазами: пошли от сюда!

– Но странник! – вскрикнула Ленари.

Разочарование отразилось на её лице, как небо отражается в спокойной воде. Увидев, что во дворе Падани никого нет, Ленари решила было, что ей повезло и она успела к Десуне первой, но теперь… На её лице одно за другим сменялись выражения гнева, обиды, растерянности и бессилия.

Купец нетерпеливо дёрнул головой. Взгляд у него был раздражённый. Так смотрит человек, которого из-за каких-то глупостей оторвали от важного дела.

Падани, приютившая торговца в своём доме, смущённо улыбалась. Ей было неудобно. К Десуне шли горожане, а он гнал их прочь. Было это как-то не по-людски.

Рядом сидел её сын Шурима, скручивавший для изготовления верёвок надёрганные женщинами волокна растений. Работа требовала силы и сосредоточенности, чтобы не допустить разрывов, и молодой мужчина изо всех сил старался не отвлекаться, но даже он со смущением поглядывал на торговца.

Ленари, всё ещё готовая к спору, мотнула головой.

– Идём ко всем? – спросила она резко.

Мадара и Санира переглянулись, потоптались, надеясь, что всё это было лишь представлением, чтобы сбить цену, что вот сейчас наконец разбойник начнёт торговаться, но Десуна смотрел в другую сторону. Губы его были плотно сжаты.

Ленари и её спутники вышли на улицу и медленно, очень медленно двинулись в сторону городских ворот. Они всё ждали оклика, но его так и не последовало. Собственно, Десуна сразу же куда-то исчез, Падани принялась перебирать горох, а Шурима вернулся к своей работе.

Конечно, к возлюбленному Такипи нужно было идти с Такипи. Не станет же Десуна грубить девушке, с которой гуляет! И сходу отвергать предлагаемый ею мен не станет. Вот только сестра, узнав, с кем предстоит торговаться, наотрез отказалась сопровождать бабушку. Мадара начал было настаивать, Такипи разрыдалась, и Ленари махнула рукой. У Саниры такая покладистость вызывала только злость. Речь ведь идёт о выживании дома! Вот-вот начнётся голод, и нужно использовать любые способы, даже не совсем красивые, чтобы обменять имеющиеся товары на хлеб!

И всё же, сестры с ними не было…

– Надо сходить за Такипи! – буркнул Санира, не скрывая злости. – Нечего изображать из себя нежную деву из песни!

– Прекрати! – отрезал Мадара, почему-то вставший на сторону дочери сразу же, едва та заплакала.

– Хватит, Санира! – раздражённо отозвалась Ленари.

Юноша зашипел, не в силах простить домашним такую глупость. Ленари зло посмотрела на него, отвела было взгляд, но тут же снова повернула голову. В её глазах что-то мелькнуло.

Санира сжался. А вдруг бабушка уже знает о Варами? Всякий раз, когда Ленари смотрела на Саниру, его сердце обрывалось от испуга.

Багровый синяк вокруг глаза юноша объяснил веткой в Лесу, но бабушка вряд ли ему поверила. Собственно, и сам Санира не поверил бы. Он ни разу не видел, чтобы ветка на самом деле оставила на лице человека синяк. Царапины, ссадины, даже разрывы кожи – возможно, но кровоподтёк, да ещё именно вокруг глаза, да ещё такой округлой формы!

Было стыдно…

Ах, как не вовремя появился этот синяк! Не будь его, Санира не спустил бы Такипи её капризы!

У городских ворот творилось нечто невиданное. Горожане выстроились вдоль рва и разложили у ног вещи, принесённые на обмен – одно и то же с небольшими вариациями в качестве, размерах и цвете. Вдоль этой живой линии ходили купцы Текуры, приценивались, торговались, ругались, размахивали руками, плевались. Время от времени совершались сделки, и тогда странники выволакивали откуда-то мешок с пшеницей. Стоял неимоверный шум. Все говорили одновременно. Толпа волновалась. Царила неразбериха.

Ленари уже приходила сюда чуть раньше, днём, уже пыталась обменять посуду и полотно на хлеб, уже поняла, что единственное, что ещё можно сбыть купцам, – это медь. Самородок, однако, унесли с собой Мадара и Санира, и пришлось ждать, пока они вернутся.

К старухе сразу же подскочил один из купцов и вежливо, но напористо пристроил её с краю линии торговавших горожан.

– Ну и ну! – с раздражением скрипела Ленари. – Что же это такое! Где это видано, чтобы человек и купец разговаривали не на равных, а… – Она закашлялась.

Будто этого мало, откуда-то из толпы вынырнул стражник и прямиком направился к Ленари. Он сказал ей что-то; старуха с изумлением его переспросила.

Воин повторил:

– Завтра один мужчина дома – на восстановление городских ворот, а потом – на каменоломню, забрать кремень.

– Это неслыханно! – вскрикнула бабушка.

Мадара и Санира переглянулись. Как это понимать? Что это вообще значит?

Стражник не уходил. Наверное, ожидал согласия.

– Никого не получишь! – закричала Ленари. – Иди отсюда! – И добавила себе под нос: – Даже Наистарейшая не может мне приказать, а уж какой-то мужчина тем более!

– Не какой-то, – тут же отозвался воин. – Это решение Га-ролы.

Старуха побагровела от негодования.

– Гарола? А мне что до него? Хотите людей для общественных работ – идите к Субеди, пусть созывает совет!

Стражник сопел и смотрел в сторону. Для него подобные приказы тоже были в новинку. Как себя вести, как настаивать, что делать, когда их вот так вот, сходу, отказываются исполнять, он не знал. Да и никто не знал.

Ленари повернулась к воину спиной, пригнулась к земле и принялась перебирать свой товар.

– Ты что, не понимаешь? – стражник заговорил сухим тоном. – Гарола получил полномочия войны!

– Вот пусть войной и командует! – отозвалась старуха.

Ей хотелось дать этому наглому мужчине настоящий отпор, выместить на нём всю обиду от неудачи с Десуной, скандалить, кричать, рвать на себе волосы, швырять в нахала мусором, призывать кару богинь, но она как могла сдерживалась.

– Не только твой дом должен выделить мужчин для работ, – нервно оглядываясь, бормотал стражник. – Все должны. К чему разговоры!

Что-то необычное, смутное расправляло в этот момент свои непомерно длинные крылья. Осторожное, оно до поры только пробовало когти, острый клюв, всеохватывающий взгляд. Со стороны казалось, что ничего не происходит, всего лишь ругаются стражник и старуха, но шаги этого нечто, грузные, тяжёлые, сотрясали землю, пугая небеса и заставляя замирать весь мир.

– И многих ты уже обошёл? – ехидно спросила Ленари и снова сильно закашлялась.

– Какая разница! – пробурчал стражник, понимая, что старуха его не слышит.

Из-за его спины вынырнула женщина Текуры – воинственная, решительная, суровая, как бог-Змей. Совершенно не церемонясь, не пытаясь объясниться, она оттёрла стражника в сторону. Будто просто переставила его, как ненужный кувшин.

Мужчина не возмутился. Наверное, был слишком смущён отказом Ленари, чтобы обратить внимание на грубость какой-то торговки.

– Та-а-ак, – протянула женщина Текуры. – Что у тебя?

Теперь пришел черёд растеряться бабушке. Неуверенным жестом она указала на разложенные на земле товары.

– Очень хорошо, – сухо ответила купчиха. – Кремни и посуда. Хорошее качество, красивая выделка, всё новое. Вижу, и не надо мне это рассказывать. Взять, однако, не могу.

– Может, Текура?.. – оторопев, спросила Ленари.

– Текура занят. Но и его упрашивать бесполезно. У нас нет места ни для камней, ни для глиняных изделий. – Торговка подобрала с земли самородок и быстро повертела его в руках. – За это могу предложить хлеба. Отличная полба. Выращена на всходе. Медь, конечно, никудышная, однако я дам, не волнуйся, я дам тебе за неё мешок пшеницы!

Мадара и Санира переглянулись. Ленари едва не задохнулась от возмущения.

– Ты хотела сказать, три раза по тринадцать мешков пшеницы! – прошипела она.

Стражник, всё ещё стоявший рядом, тихо рассмеялся и, качая головой, пошёл прочь.

5

Городской ров

Раздался звук, далёкий, отрывистый, непонятный. Мало кто в галдящей толпе обратил на него внимание.

Ленари, Мадара и Санира тоже его не услышали. Они как раз разговаривали с кем-то из ещё одной, третьей, группы купцов. Бабушке уже сказали, что Гарола хочет выторговать у той шайки всю их пшеницу для Города, и странники перестали давать на обмен хлеб.

Ни одного из предводителей разбойников нигде видно не было. Наверное, поняли, что ничего ценного им уже не предложат, и ушли. Их подручные суетились, оттаскивая добро в лагерь. Каждый из них был готов поговорить, но никто не был готов проводить обмен. Во всяком случае, не был готов проводить обмен по цене, которую Ленари считала хоть сколько-нибудь приемлемой.

Звук повторился, а затем снова, а потом стал раздаваться раз за разом в медленном тревожном ритме, и многие головы наконец поднялись, чтобы посмотреть, что же происходит.

Вокруг уже царили сумерки – то время, когда ещё довольно светло, но вечер безошибочно угадывается. Небо потеряло свою яркость, склоны холмов посерели, поля и Лес погрузились в тень. И лишь у дальнего края земли ещё багровело солнце.

Далёкий звук раздавался всё так же пугающе мерно. Теперь многие его услышали и безуспешно обшаривали взглядом окрестности, пытаясь понять, откуда он доносится. Говор торгующей толпы постепенно затихал.

Что-то блеснуло на центральной площади. Она располагалась выше по холму, и в обычное время её со стороны рва было бы невозможно разглядеть, но сейчас все постройки сгорели, и обзор ничто не загораживало.

Одна за другой стали подниматься руки, чтобы указать на белую фигуру у края площади. Судя по наряду, это была женщина, неподвижная, высокая, худая. Под порывами ветра её одежды трепетали. Будто в угрозе всему миру, фигура стояла с широко разведёнными руками и, казалось, пристально смотрела на толпу…

Звук резко ускорился, застучав быстро, как сердце, и стало понятно, что это удары бубна, беспокойные, зловещие.

Вдруг от ног женщины, обвивая её наискосок всё новыми и новыми витками, устремилась вверх яркая лента пламени. Казалось, сияющий змей в молниеносном броске впился ей в горло.

Тут же наступила тишина. И в этой тишине огонь охватил всю фигуру. От неё повалил густой чёрный дым.

Люди, онемев от ужаса, замерли на месте. Удары множества сердец бешено отсчитывали время, но никто не находил в себе сил ни отвести глаз от страшного зрелища, ни даже пошевелиться.

6

Городской ров

Из толпы раздался пронзительный вопль, ни на что не похожий, ужасающий, леденящий кровь. И тут же кто-то всхлипнул, кто-то истошно завизжал.

Санира, не думая ни о чём, повинуясь порыву, бросился через ров, пролетел мимо остатков ворот и понёсся по Городу. Он был единственной движущейся на улицах фигурой. Он мчался мимо остолбеневших горожан, поскальзывался в лужах, наталкивался на груды мусора, перескакивал, срезая дорогу, через брёвна. Его босые ноги, совсем заледеневшие, ничего не чувствующие, отбрасывали в стороны мелкие камешки и брызги грязи. Длинные волосы развевались, ветер бил прямо в лицо.

Лишь возле цитадели впереди и позади показались бегущие в том же направлении одиночки, как правило, такие же, как Санира, юнцы, движимые болезненной смесью любопытства и ужаса.

Приблизившись к центральной площади, юноша невольно замедлил бег. Женщина, охваченная пламенем, была теперь совсем близко, и неодолимый страх толкал Саниру обратно, прочь от жуткого зрелища. Он вновь и вновь касался ладонями макушки, бормотал слова песен, но легче не становилось. Наоборот, всё сильнее хотелось развернуться и броситься назад.

Пылающая фигура застыла на краю оврага, неподвижная, безмолвная, сияющая на фоне столба чёрного дыма, поднимавшегося от неё. Рядом уже вертел головой один из стражников – похоже, тот, что охранял сложенное на санях имущество. Несколько горожан, живших по соседству, тоже были там. К ним бежали Гарола и Нотаба.

Вчера на Саниру напали именно здесь, около оврага. Что это за место такое?! Почему оно вдруг начало притягивать к себе столько зла?! Ведь не может же быть простой случайностью, когда два совершенно необъяснимых события происходят одно за другим у одной и той же лощины!

А ещё юноша думал о том, что слишком уж неподвижно стояла охваченная огнём женщина…

Санира продолжал бежать, пусть теперь и не так быстро. Его обогнало несколько человек, мчавшихся позади…

Это была не женщина.

На краю оврага кто-то воткнул в землю длинный шест. Ничего особенного, обычный шест. Такие есть в каждом доме. К его верхушке привязали полотняную шапку с двумя большими дырами, которые издалека казались глазами. Чуть ниже на крепком верёвочном узле держалась поперечная палка с развешанными на ней церемониальными одеждами Субеди. Теми самыми, в которых брёл по улицам охваченного огнём Города неизвестный человек. Теми, в которых убегал от Саниры грабитель. На белом полотне отчётливо краснела крупная волнистая линия, нарисованная смесью глины и охры, – змея. Змеёй же, обвивая наряд несколькими витками, взбиралась вверх пропитанная дёгтем верёвка. Её верхний конец был закреплён на шапке, нижний терялся в брошенной у шеста небольшой куче хвороста.

Всё это было охвачено огнём. Языки пламени на ветру трепетали, и даже вблизи казалось, что это корчится от боли настоящая женщина. Белая ткань на глазах чернела, прогорая, но рисунок змеи оставался виден. Ввысь устремлялись клубы плотного дыма.

Санира замер в нескольких шагах от пылающей фигуры. Огонь, казалось, тянулся прямо к нему.

Возле юноши остановилось ещё несколько запыхавшихся человек. Почти сразу за ними появилась Цукеги. Она тяжело дышала и вытирала пот со лба, но взгляд её был, как всегда, цепким.

– Ну и что это такое? – тихо спросил Гарола, заметив жрицу. – Церемониальный наряд Субеди?

– Да, – откликнулась женщина. – Тот, что пропал из общественного дома.

Старший стражник покачал головой, поджимая губы.

– А символы бога-Змея зачем? – спросил он ещё тише.

Цукеги дёрнула плечом.

– А что за шапка?

– Моя, – ответила женщина. – Лежала там же, в общественном доме. Вместе с остальными церемониальными вещами.

Гарола повернул голову, сверля взглядом жрицу бога-Змея.

Цукеги спокойно кивнула:

– Да, моя.

– Дожили… – прошипел стражник. – Теперь нам и общественный дом нужно охранять?

– Украсть оттуда – значит украсть у богинь… – развела руками жрица.

Гарола неразборчиво выругался и присел на корточки. Не торопясь, принялся разглядывать землю вокруг костра. Потом подхватил какую-то палку и приподнял ею край горящего наряда Наистарейшей. Стало видно, что ткань изнутри измазана дёгтем.

– Одежды влажные, ещё не просохли как следует после ливня, – буркнул он, разглядывая изнанку наряда. – Потому и дыма столько. Ткань выжимали от воды, дёготь пошёл полосами.

Вождь Города встал и задумчиво обвёл собравшихся взглядом. Потом повернулся к Нотабе:

– Расспроси соседей, не видели ли они, кто принёс на площадь хворост.

Тот кивнул и опрометью бросился к ближайшим домам.

– Ну, хорошо, – старший стражник проводил его взглядом, замер на мгновение, размышляя, а потом резко повернулся к Цукеги. – Зачем всё это? Что это значит?

Жрица снова покачала головой.

Гарола, низко пригибаясь, обошёл вокруг пылающей фигуры по кругу. Потом ещё раз, взяв на несколько шагов дальше. Спрыгнул в овраг, и его голова замелькала над поверхностью земли, то прячась, то вновь выныривая.

В немногочисленной толпе, собравшейся вокруг, стали переглядываться. Никто, однако, не нарушил тревожного молчания. Слышался лишь треск огня.

Вдруг нижняя часть наряда, прогоревшая в нескольких местах, с шумом рухнула в костёр. Взметнулись слепящие искры. Верёвка провисла и закачалась. Охваченная огнём шапка перекосилась, и на мгновение показалось, что горящая фигура наклонила голову.

Люди в ужасе шарахнулись в стороны.

– Что такое? – недовольно пробурчал Гарола, выглянув из оврага.

Посмотрел на разгоревшийся костёр, вздохнул и выбрался на поверхность. Он был весь в грязи.

– Всё подготовили там, внизу, на дне, – мрачно буркнул он, недовольно оглядывая себя. – Им нужно было только бросить хворост и воткнуть шест в землю. Вряд ли для этого нужно много времени.

Стражник, охранявший сани с добром горожан, почувствовал, что сейчас произойдёт, и попятился, но Гарола уже развернулся к нему всем телом.

– Ты ведь должен был всё видеть!

Воин испуганно оглянулся, будто ища поддержки. Неуверенно кивнул.

– И что ты видел?

– Ничего, – выдавил из себя стражник.

Челюсти старшего воина недобро сжались. Он сделал шаг вперёд, нависая над своим подчинённым. Тот поспешно затараторил:

– Я обходил сани, проверял, всё ли в порядке. Когда забил бубен, я и подумать не мог, что тут такое! Бросился к волокушам, думал, там что-то происходит. Пока разобрался, откуда идёт звук, пока добежал…

– Как можно было не увидеть вообще ничего! – разъярился Гарола.

– Здесь никого не было, сёстры-богини мне свидетели! – пролепетал стражник.

– А шест кто в землю воткнул?! А огонь кто к хворосту поднёс?! А в барабан кто бил?!

– Я… – воин панически оглядывался по сторонам. – Я…

– Смотрите, что тут! – послышался издалека голос Нотабы.

Стражник шёл от ближайшего пепелища, неся в руках бубен.

Все головы разом повернулись в его сторону. Гарола, несколько опешив, отпустил охранника саней, и тот сразу же благоразумно отступил на пару шагов назад.

– Смотрите! – Нотаба приподнял бубен. Мужчина, довольный собой, улыбался во весь рот. – Нашёл на пожарище! Наши шутники, оказывается, подняли шум не отсюда, а из безопасного места! Здесь побоялись! Сначала перешли туда, а только потом ударили в бубен.

Выражение лица Гаролы изменилось. Он мельком глянул на провинившегося стражника и пошёл навстречу Нотабе. Взял бубен, повертел в руках.

– Я видел отпечатки ног, – добавил Нотаба. – Кто-то ходил вокруг.

– Босой? – покосился на него Гарола.

Воин улыбнулся:

– Да. Все пальцы вроде на месте. Нога обычная, не маленькая и не большая. Может быть и женщина, и мужчина, и даже юнец из тех, кто порослее.

– Что с хворостом?

Нотаба пожал плечами.

– Вон в том доме… – он махнул в сторону одного из пожарищ рядом с общественным домом, – …говорят, что ночью кто-то неподалёку ходил. Кто именно, не видели, спали. Слышали только звук шагов.

Старший воин вновь задумчиво посмотрел на бубен и отдал его Нотабе.

– Зачем понадобились все эти символы бога-Змея? – спросил кто-то из толпы.

– А вы что тут делаете? – рявкнул, резко развернувшись, Га-рола. Его лицо налилось кровью, кулаки сжались. Он, конечно, не мог не видеть, что к горящей фигуре подбегают всё новые и новые горожане, но до поры с этим мирился. Теперь же совершенно вышел из себя. – Быстро по домам!

Он оглянулся на обоих своих воинов, и те сразу же двинулись на собравшихся людей.

7

Дом Ленари

Молчаливые, напуганные, подавленные, сидели у вечернего костра люди дома Ленари. Есть не хотелось, хотя каша дымилась обильным паром. Только Чивати, самая младшая, время от времени зачерпывала полбянку непомерно большой для неё деревянной ложкой.

Рядом с сестрой сидела дрожащая после купания в ледяной воде Такипи. Увидев пылающую женскую фигуру, она побежала искать своих, оступилась и упала в грязь. Пришлось едва пришедшей в себя после пережитого ужаса Ленари вести внучку к Реке. Мадара принёс на берег чистую одежду, а потом весь путь до дома кутал Такипи в свою накидку.

Санира считал сестру ленивой и нерадивой, но она, тем не менее, уже выстирала одежды, и они сушились здесь же, рядом с костром.

– Это был какой-то обряд, – говорил тихим голосом Донира.

Он обнимал свою женщину, Гарули, пытаясь хоть как-то её успокоить. Тётка Саниры продолжала всхлипывать, а их дочь, Нураби, непривычно тихая, прижималась к маме, поглядывая то на её зарёванное лицо, то на бледного отца.

– Змеепоклонники… – кивнул со вздохом Мадара.

Слухи о появляющихся то тут, то там вероотступниках передавались торговцами шёпотом, по секрету, с оглядкой. Неизвестно, почему обычные люди, горожане, вдруг начинали тайно поклоняться богу-Змею как главному божеству. Они приносили ему дары, только ему, будто и не было сестёр-богинь. Сами змеепоклонники говорили, что Земля и Небо перестали прислушиваться к людям, помогать, отводить напасти, а потому следует найти себе другого защитника. Некоторые утверждали, что сёстры умерли, их больше нет, и тщетно возносить им песни. Торговцы, рассказывавшие всё это, качали головами и добавляли, что вероотступничество – это помутнение рассудка, безумие, неизбежная плата за слишком вольные нравы.

– Да откуда у нас змеепоклонники! – отозвалась Такипи, разорвав сгустившуюся тишину. Все уставились на неё. Девушка как раз начала прихорашиваться, но, почувствовав, что на неё смотрят, подняла голову: – Нет их у нас! Никогда не было!

Она раскрашивала лицо. Чёрный полумесяц уже подчеркнул линию подбородка, заодно скрыв ненавистную родинку.

Мадара вдруг осознал, что делает дочь, и насторожился:

– Ты куда собралась?

Такипи улыбнулась, но не ответила. В её глазах промелькнули знакомые отсветы радостного нетерпения.

– Сёстры-богини, ты хоть заметила, что в Городе творится?

– Не приставай к ней! – зашевелилась Ленари.

Она пересела поближе к внучке и стала помогать Такипи заплетать в волосы сдвоенную глиняную трубку.

– «Не приставай»! – проворчал Мадара. – Она же женщина этого дома!

Ленари бросила на него взгляд, но промолчала.

Жетиси, успокаивая Мадару, положила ладонь на его руку. Он сердито оглянулся на свою беременную женщину.

– Ну, раз так… – поднялся Санира. – У меня тоже дела есть!

Мизази. Можно позвать её прогуляться по центральной площади.

Или Корики. С ней ничего придумывать не надо, она сама всё придумает…

Сердце в груди забилось чаще.

– А ну сядь! – рявкнул Мадара, вырывая руку из ладони Жетиси. – Ночь на улице! Не хочешь спать – я найду тебе работу!

Санира не успел даже оглянуться, как отец схватил его своими сильными руками и потянул вниз. Юноша, сопротивляясь, хотел было отступить на шаг, но Мадара встряхнул его и одним мощным движением бросил на место.

– Но как же!..

То, что сделал отец, было столь возмутительным, оскорбительным, немыслимым, что Санира даже не нашёлся, что сказать. Так поступить с мужчиной, у которого растёт борода!

– Не хочу ничего слышать! – ревел Мадара, надвигаясь на сына. – Пройдёшь обряд – будем разговаривать. А пока делай то, что я говорю! – И, отведя взгляд от Саниры, добавил: – То он в Лесу гуляет, то на ночь глядя со двора уходит!

Упоминание о Лесе немного поубавило возмущение Саниры. Ему совсем не хотелось, чтобы Мадара при всех начал обсуждать его встречу с Варами. Непонятно почему, отец, спокойно воспринявший появление дикарки там, на поляне, совершенно рассвирепел, увидев синяк под глазом сына и услышав сбивчивый рассказ о появлении её брата.

И всё же! Какая несправедливость! Такипи можно, а Сани-ре нельзя! Он взрослый, что бы они ни говорили! У него борода!

– У него борода… – вдруг сказала Жетиси, поглядывая на своего мужчину. – Ему скоро выбирать дом, в котором жить. Причём гораздо раньше, чем ты думаешь…

Мадара дёрнулся. Его челюсти зло заходили туда-сюда, отчего чёрная борода запрыгала на груди.

– Вон Такипи до сих пор одна! – продолжала Жетиси, понизив голос. – А Санира ведь мужчина, ему нужна свобода!

Такипи, похоже, что-то сумела разобрать в этом лихорадочном шёпоте, потому что замерла на миг, переводя взгляд с отца на мачеху.

– Нет! – резко ответил Мадара, вырываясь из объятий своей женщины. – Вон два ножа затупились. Пока не сделает, никуда не пойдёт!

Такипи взглянула на брата и ехидно улыбнулась. Потом стала затягивать верёвочки на кожаном, с четырьмя зеленоватыми кремнями браслете, подарке Радиги.

Изготовить такое украшение было несложно, но сосед додумался сделать камни совершенно одинаковыми и по форме, и по размеру. Теперь они смотрелись будто нарисованные. Очень красиво.

Санире было неприятно, что такая мысль пришла в голову не ему, а ненавистному Радиге. Будто тот лучше разбирается в кремне!

Юноша, косясь на браслет, потянулся за ножами.

8

У остатков городских ворот

Положение Саниры было уже безнадёжным.

Камень Корики с силой врезался в короткий обломок сучковатой ветки, и та отлетела в сторону – ещё на полшага ближе к черте, проведённой на земле девушкой, ещё на полшага дальше от черты, проведённой Санирой. Галька, которую он метнул одновременно с Корики, тоже попала в нужное место, но слишком поздно.

– Конечно, змеепоклонники! – говорила девушка с присущей ей весёлой непосредственностью. – А кто ещё!

Санире сейчас было всё равно, кто сжёг женскую фигуру на центральной площади. Он злился на себя, на Корики, на богинь удачи и неудачи, на густые сумерки, на ветку, на камни в своей кучке…

– Подумай сам! Кому ещё понадобилось бы сжигать Город? И при этом устраивать такой ритуал…

– Раз, два, три! – поспешно скомандовал Санира, не дав ей договорить.

Они вместе метнули камни. Его галька пролетела мимо цели, даже не задев ветку. Хорошо ещё, что и Корики промахнулась.

Девушка уже выбрала в своей кучке новый камешек и теперь дожидалась, пока и Санира возьмёт гальку.

– Змеепоклонники и не на такое способны! – говорила она. – Ты слышал, они отравили колодцы в одном городе на полудне? А в другом однажды ночью вырезали всех младенцев. А ещё рассказывают, что они открыли ворота врагу…

– Угу, – буркнул Санира, не слишком веря во все эти ужасы.

Корики взглянула на него и рассмеялась.

– Ну, готов?

Юноша кивнул, замахиваясь.

– Раз, два, три! – отсчитала девушка.

Её тонкое тело упруго выгнулось, голова откинулась назад, подставляя красивое лицо последним лучам закатного солнца, и Санира на какое-то мгновение задержал взгляд на девушке.

Два камня стукнулись о деревяшку, и та снова сдвинулась к черте, которую провела Корики.

– Слишком темно, чтобы играть, – недовольно буркнул юноша.

– Хочешь сдаться? Мне до победы один бросок остался!

Санира схватил камень и сердито сжал зубы, твёрдо обещая себе, что не будет отвлекаться на Корики.

– Раз, два, три! – сказал он, нарочно помедлив перед числом «три».

Девушка на уловку не попалась и метнула свою гальку точно по счёту. Оба камешка стукнулись о ветку, заставив её шевельнуться, но не сдвинув с места.

– Ну, значит, ещё один бросок, – пожала плечами Корики.

Юноша покорно отошёл к своей кучке камней и подобрал первый попавшийся.

– Ну, считай! – мрачно пробормотал он.

Корики, однако, смотрела куда-то в сторону. Санира обернулся.

Через разрушенные ворота было видно, как вдоль городского рва прогуливается какая-то парочка. Девушка обнимала мужчину, то и дело прислонялась к нему, что-то говорила. Доносился приглушённый смех.

Подвижное лицо Корики быстро менялось. В сумерках было сложно понять, что оно выражало.

Санира ещё раз оглянулся, но тех двоих уже скрыл частокол.

– Что? – спросил юноша, сам понимая, как глупо звучит его вопрос. – Это всего лишь Десуна и моя сестра!

Корики кивнула. Подошла к своей кучке камней. Постояла немного.

– Десуна сегодня рассказывал, – пробормотала она, – как в одном городе змеепоклонники устроили сожжение. Похожее на то, что произошло сегодня днём здесь. Только сожгли живого человека. Выкрали, утащили в лес, привязали к высохшему дереву и развели под ним костёр.

Юноша оторопел.

– Я на мгновение представила… – Корики посмотрела на Саниру. Отвернулась. – Они ударили тебя по голове… – замолчала. Потом по-детски шмыгнула носом и воскликнула: – А, глупости! Ты меня совсем сбил с толку!

Девушка улыбнулась. Подняла тонкие руки над головой и закрутилась, отчего её одежды светлым облачком взмыли над землёй, обнажая стройные голени и остренькие коленки. Её подвижное тело, мальчишеское и в то же время безошибочно женственное, слегка изогнулось. Чёрные косы взлетели в воздух.

Санира посмотрел на неё и почувствовал, как его сердце застучало быстрее, в животе появилось знакомое давление, а в груди стало недоставать воздуха. Какая она красивая!

Корики, заразительно смеясь, схватила Саниру за обе руки и потянула за собой. Юноша обнял девушку за тонкий стан, закружил вместе с ней, чувствуя, как бьётся, живёт в его объятиях такое хрупкое, такое гибкое тело. Ни о чём не думая, почти неосознанно, пригнулся, чтобы поцеловать…

– Ну, доигрываем? – воскликнула девушка и вырвалась из его объятий всего за мгновение до того, как губы Саниры должны были коснуться её губ.

Корики продолжала смеяться. Она уже схватила камень из своей кучки и приготовилась к броску.

Санира опешил. Потянулся к ней, но она отстранилась.

– Ты такой же безумец, как и вероотступники! – сказала она, хохоча. – Думаешь только об одном!

Санира вновь попытался схватить её стан.

– Никаких поцелуев! – смеялась Корики. Отскочила на шаг. – Давай играть! Ну, давай!

В груди Саниры разрослось запоздалое сожаление. Ещё мгновение назад девушка казалась такой близкой, такой доступной!

– Готов к броску?

Юноша неуверенно кивнул и подобрал гальку из своей кучки.

– Победа моя! – Корики, широко улыбаясь, бросила лукавый взгляд на Саниру. – Раз, два, три!

Два камушка одновременно вырвались из их рук и стремительно полетели в лежащую на земле деревяшку. Раздался двойной глухой стук, и обломок ветки, подскочив, пересёк черту, проведённую на земле Корики…

День третий

1

Дом Ленари

Город пылал. Огонь вздымался багровыми волнами, накатывался на дома, накрывал очерет на крышах. Шары жара, чёрные снаружи, медно-алые внутри, вырывались из колышущегося пламени, проносились над улицами и разбивались о небо, выпуская клубы дыма, каждый величиной с сам Город. Всё – от общественных зданий до самых дальних оград – погрузилось в пожар, как погружается в кипящее варево тяжёлая кость. Мир людей кипел, бурля снопами искр и выплёвывая ввысь струи чистого жара. Вдоль овалов улиц вращался, стремительный и раскалённый, гигантский, на весь Город, вихрь огня. Он был огромен, но продолжал стремительно расширяться, пока не захлестнул Саниру…

Юноша вскочил, озираясь и тяжело, часто дыша. Было раннее утро, дом только проснулся, люди, позёвывая и потягиваясь, собирались на завтрак. У наспех сооружённого очага уже стояла большая миска с зажаренной смесью зёрен полбы и гороха. От горячей еды разносился аппетитный запах.

Юноша протёр глаза, оглянулся, зачем-то потрогал кучу тряпья, на которой спал. Прохладный, несмотря на близость костра, утренний воздух проникал в грудь, стирая ужас сна.

– Иди поешь, – сказала Жетиси.

Она сидела рядом с Мадарой и расчёсывала его волосы. Санира никак не мог привыкнуть к тому, что отец теперь живёт с сестрой его умершей матери. Впрочем, времена, когда он сердился, фыркал, пакостничал исподтишка, давно миновали. Прежней близости с Мадарой не было, но не было и прежней злости.

Юноша вскочил с земли, потянулся всем телом, подбежал к корыту с водой и стал плескаться, смывая с себя остатки сна.

Собственно, он уже почти ничего не помнил. Так, какие-то обрывки – огонь, дым… И одна засевшая в голове мысль: что бы ни говорила Наистарейшая, Город всё-таки подожгли люди. Наверное, те самые вероотступники, о которых все твердят. Иначе зачем бы нужно было устраивать то жуткое представление с горящим нарядом Субеди? И зачем бы понадобилось отнимать у него, Саниры, заплечный мешочек? Нужно отыскать то, из-за чего его обокрали, что, по мнению поджигателя, не должно было оказаться в руках постороннего. Причём сделать это быстро, до того, как это сделает сам злоумышленник.

Санира, проходя мимо миски со смесью полбы и гороха, схватил пригоршню побольше и, пересыпая обжигающие зёрна из руки в руку, направился на улицу. Гарули, возившаяся у очага, с удивлением посмотрела ему вслед.

– Ты куда? – взвизгнула она. – Прямо с утра! Работы невпроворот!

– Да, Санира, остановись! – крикнула Ленари. – Задай корма волам!

Бабушка закашлялась, и юноша воспользовался этим, чтобы сбежать.

Им не понять, что есть дела поважнее, чем корм для волов.

В доме Шунучи царило оживление. Множество людей сновало по пожарищу, деловито обсуждая, как ставить новый дом. Чуть в стороне сидела молодая женщина, та же, что и позавчера. Она лущила сушёный горох. Рядом на сене, брошенном прямо на землю, спал завёрнутый в тряпки младенец.

– Надеюсь, – вежливо поклонился ей юноша, – ты здорова милостью сестёр-богинь.

– Ну зачем ты так! – рассмеялась женщина. – Мы же с тобой ровесники!

Санира с сомнением посмотрел на неё, но спорить не стал. Среди его знакомых было не слишком много женщин, родившихся в одно с ним лето. Общался он в основном с девушками младше себя.

– Хочу поискать, не потерял ли я тут позавчера что-нибудь.

– Потерял и не знаешь что? – рассмеялась женщина. – Ну, давай, ищи!

В груди Саниры заворочался стыд. С такой милой женщиной не хотелось юлить и недоговаривать.

Юноша, ощущая себя неуклюжим и бестолковым, стал бродить вдоль почерневших брёвен. На влажной земле оставались его следы. Поверх множества других.

– Куча народу тут побывала, – то ли утвердительно, то ли вопросительно сказал он.

– Да уж, – кивнула женщина. Помолчала и добавила: – Трудно будет убрать весь этот мусор, а ведь уже нужно строить дом.

Санира пожал плечами.

– И сеять надо, – добавил он и тут же почувствовал себя стариком.

Работы было много, у всех много, а он, вместо того чтобы помогать своему дому, гуляет по Городу в поисках чего-то непонятного. Ну зачем ему украденный мешочек? Будто трудно пошить другой!

Юноша прошёл вдоль того, что когда-то было домом Шунучи. На углу рос облезлый куст. Под ним валялся обломок палки, забытый кем-то и уже покрывшийся грязью. Чуть дальше виднелся небольшой валун. Тоже ничем не примечательный. Наверное, лежал там всегда, ещё до того, как здесь появился Город. Попалось несколько осколков кремня. Вот и всё. Если не считать луж, конечно.

Санира перелез через прогоревшие брёвна. Кивая суетившимся вокруг людям, пересёк место, где стоял дом. Перепрыгнул через колоды с противоположной стороны. Здесь тоже глазу не на чем было остановиться. Виднелся треснувший кувшин, у запылённого дерева лежала позабытая кем-то керамическая фигурка богини лесных ягод. Ничего такого, из-за чего стоило бы нападать на человека.

Бродить по чужому участку было неприятно. Санира постоянно ощущал, что все на него смотрят. Ему не задавали вопросов, вообще не заговаривали, однако недоумение явственно витало в воздухе.

Как должно выглядеть то, что он ищет? Что именно мог здесь потерять или позабыть злоумышленник? Сгоревший факел? Разбившуюся глиняную лампу с остатками фитиля? Прогоревшую вязанку сена? Ничего такого здесь не было. Точно не было.

Санира разочарованно полез через остатки пожарища обратно. Молодая женщина с интересом следила за ним.

– Слушай, а откуда у тебя такой синяк под глазом? Ты же вроде говорил, что тебя по голове стукнули?

– По голове, – согласился юноша. – Позавчера. А вчера вот по глазу получил, – он развёл руками, мол, такая вот опасная жизнь.

– Те же или кто-то другой?

– Другой. Я вчера к лесным ходил. Повздорил с одним дикарём.

– Ты серьёзно? – протянула женщина. Было видно, что она ему не поверила. – А ты, оказывается, драчун! – Она оглянулась на младенца и опять повернулась к Санире.

– Ты сказала, что возле твоего дома куча народу побывала. А кто именно? Кто здесь крутился?

Женщина поправила в волосах двойную глиняную чашу.

– Крутился? – пожала она плечами. – Крутился только ты.

Санира замер.

– Да не сердись ты! – рассмеялась женщина и тут же, оборвав смех, глянула на спящего ребёнка.

– Сюда вчера-позавчера должен был прийти какой-то человек. Может быть, знакомый или сосед. Прийти без дела или по пустяковому поводу, искать что-то. Так же, как я сейчас.

Женщина наморщила лоб. Покачала головой.

– Нет, такого не было. Мимо народ ходил, конечно, да никто ничего не искал.

Как же так! Злоумышленник был уверен, что Санира нашёл что-то важное, настолько важное, чтобы напасть на него посреди бела дня. И что? Напал, мешочек отнял, благополучно сбежал. Тут же понял, что в мешочке ничего нет. Что должен был сделать в этом случае поджигатель? Человек, знающий, что нечто, утерянное им, никто другой видеть не должен? Конечно, решить, что его потеря всё ещё валяется где-то возле дома.

– Ты куда-нибудь надолго уходила?

– Да куда же я надолго могу уйти? – кивнула женщина на своего младенца. – Сижу здесь как привязанная. С трудом на обряд очищения попала…

Ничего не понимая, Санира растерянно смотрел на собеседницу. В голове было пусто. Он был так уверен, что обнаружит у дома Шунучи что-то важное… Или услышит какое-то имя…

– Да что происходит?! – спросила женщина серьёзным тоном.

– Ничего, – буркнул юноша и, забыв попрощаться, поплёлся прочь.

Что же теперь делать? Санира, подавленный, растерянный, шёл, ни на кого не глядя и ничего не замечая. Столь очевидная, простая, всё объясняющая мысль оказалась неверной. Непонятно…

Только когда Санира прошёл чуть ли не пол-Города, в его голове мелькнула новая догадка: ведь пожар начался не только с дома Шунучи! Ну конечно! То, что так обеспокоило злоумышленника, могло остаться и у других домов!

Санира замер, не смея ещё верить в своё озарение. Ликующая улыбка растянула его губы. Он резко развернулся и зашагал в обратную сторону.

Спустя несколько кварталов он оказался у дома Фебути. Тут царило совсем другое настроение. Над пожарищем висела угрюмая тишина. Женщины с тревогой поглядывали друг на друга. Стоило появиться Санире, как они все разом к нему повернулись.

Лакути нигде видно не было. Жалко.

– Чего тебе? – резко спросила Фебути, глава дома.

Возмущение взмыло в груди. Как это «чего»?! Это улица! Здесь кто хочет ходит, что хочет делает!

Санира двинулся вдоль дома, не поднимая взгляда от земли. Множество луж, большое количество следов сновавших туда-сюда людей, кучи мусора. И ничего подозрительного.

– Эй ты! – разъярённо заорала Фебути.

Ей сделали какую-то уж совсем немыслимую причёску, и всё равно было хорошо видно, где именно Гарола отсёк ей клок волос на совете жриц.

– Милостью сестёр-богинь… – вкрадчиво поздоровался Санира, приостановившись.

– Ты кто такой? Чего хочешь?

Юноша уже шёл в другую сторону, всё так же не отрывая взгляда от земли.

Ничего подозрительного. Нигде.

Женщины сгрудились у прогоревших брёвен со стороны дома и смотрели на него с нескрываемым раздражением. Фебути замахнулась палкой, на которую опиралась при ходьбе, Санира сделал быстрый шаг в сторону, и клюка просвистела рядом с ним.

– Милостью сестёр-богинь! Всё их милостью! – по-стариковски кивая, проскрипел Санира, стараясь говорить, как Фебути.

Хозяйка дома зарычала и снова замахнулась палкой.

Санира, напрягшийся, как змея в броске, и лёгкий, как ласточка в полёте, сделал несколько уверенных шагов вперёд, решительно направляясь прямо к старухе, подставляясь.

Фебути резко рубанула клюкой, на этот раз уверенная, что попадёт. Она даже чуть придержала руку, чтобы ненароком не зашибить наглого юнца. Но тот лишь чуть отклонился в сторону. Не встретив сопротивления, палка просвистела в воздухе и с размаху ударила о брёвна. Женщина не смогла её удержать, и клюка полетела на улицу. Санира легко подобрал её, протянул Фебути. Та схватила клюку и тут же, не замахиваясь, ткнула ею в юношу. Его снова не было там, куда она целилась.

– Госака, иди сюда! – во весь голос крикнула старуха куда-то назад. – Быстрее!

– Беги, мальчик! – явно издеваясь, сказала одна из тёток.

– Я лишь гуляю по улице! Неужели вы решили украсть Город? Здесь ведь раньше была общая улица!

– Госака, ты посмотри, какой наглец! – закричала Фебути.

К женщинам подошёл громадный мужчина. Такого впору вместо волов в сани впрягать.

Санира остановился, готовый броситься наутёк.

– Совсем молодые отбились от рук! – визжали женщины.

Мужчина облокотился на бревно.

– Кажется, ты Санира дома Ленари, – сказал он.

Юноша вздрогнул. Никогда не угадаешь, кто тебя знает, а кто нет.

– Да что ты с ним разговариваешь! – кричала Фебути. – Плетью его, плетью!

– Иди, Санира, – сказал мужчина.

Юноша попятился назад, не отрывая от него взгляда. Госака не шевелился, продолжая глядеть бесстрастно, даже с некоторой усталостью.

Санира повернулся и, то и дело оглядываясь, помчался вниз по улице. Вслед ему понёсся женский гогот.

Пролетев мимо добрых полтринадцатьраз домов, Санира стал понемногу успокаиваться. Ну, мог получить, но не получил ведь! Ещё и развлёкся… Хорошо, что хоть Лакути не было, обошлось без позора.

И Санира уже шагом пошёл дальше.

Дом Зунати – третье место, с которого начался пожар, – пустовал. Как это ни странно, здесь не было ни одного человека. Текура, понятно, ушёл с утра к своей шайке. Радига с братом Киваной вполне могли отправиться в Лес на заготовку деревьев. Глава дома с женщинами, возможно, рыхлит поле. Однако кто-то ведь должен остаться! Убирать мусор, готовить еду, месить глину, кормить скот!

Чувствуя себя вором, Санира всё же прошёлся по улице взад-вперёд, перевернул несколько кусков спёкшейся обмазки стен, заглянул в кусты, но так ничего и не нашёл. То есть прогоревшего мусора здесь, как и всюду, была уйма, но подозрительного – ничего, совершенно ничего.

Злоумышленник уже всё забрал? Или ничего и не было?

2

Второй овал улиц

В центре полукруга разъярённых людей стоял Радига. Его одежда была растрёпана и порвана. Белизна лица ничем не уступала цвету кожи лесных. Из царапин на лбу и щеке сочилась кровь.

Шум стоял неимоверный. Люди яростно потрясали над головой кулаками и палками. Было понятно, что рассвирепевшая толпа вот-вот растерзает его, но ни сил, ни решимости, ни даже желания сопротивляться у Радиги не было. Он жался к обугленным брёвнам одного из пожарищ, испуганно вздрагивая каждый раз, когда кто-то со злостью толкал его в грудь или плевал под ноги. От него шёл какой-то беспрерывный звук, глухое завывание. Наверное, он что-то говорил. Понять, что именно, за гулом злобных криков было невозможно. Преграда за его спиной была не слишком высокой, и в другой обстановке он мог бы легко перескочить через неё, но сейчас ему такая мысль, похоже, даже в голову не приходила.

Санира ещё не знал, что происходит, но по обезумевшим, перекошенным от гнева лицам понял, что готовится что-то ужасное. Он бросился к одному из знакомых, но тот, не оборачиваясь, лишь оттолкнул его. Санира пробежал вдоль стены спин и увидел Нимату. Тот пытался прорваться в самую гущу; его тоже не пускали.

– Что происходит?

Друг даже не повернул головы. Пришлось схватить его обеими руками и рвануть на себя. Взбешённый, Нимата развернулся, готовый к драке, увидел товарища и замер с занесённым для удара кулаком.

– Что происходит? – повторил вопрос Санира.

Нимата опустил руки и пожал плечами. Он тяжело дышал, по лбу стекал пот, волосы беспорядочно торчали.

– Сейчас будут забивать Радигу палками!

По голосу чувствовалось, что Нимате не терпится вернуться туда, в толпу. Он или не понимал, что сейчас произойдёт умерщвление человека, умерщвление знакомого им человека, или не верил, что это на самом деле случится.

– За что? Что он сделал?

Нимата не слушал. Он подпрыгивал среди вихря гневных криков, пытаясь протиснуться, просочиться туда, где происходило основное действо.

– За что? – повторил свой вопрос Санира. Приходилось кричать, потому что голос тонул в рокочущем гуле толпы.

– Говорят, – Нимата на мгновение обернулся, – это он сжёг Город.

– Город сожгли сёстры-богини, – пробормотал Санира и вытянул шею, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть.

Тут из толпы вытолкнули, в сущности, выкинули, молодого мужчину. Он не удержался на ногах и повалился спиной на землю. Над ним на мгновение нависло несколько разгневанных горожан. Он стал отползать в сторону, и его оставили в покое.

Это был Кивана, старший брат Радиги.

– Что происходит? – подбежал к нему Санира.

Молодой мужчина лишь махнул рукой и бросился вверх по улице.

Юноша попытался было проникнуть в толпу, но стена людей его вновь не пустила.

Повсюду мелькали тяжёлые палки. Не было никаких сомнений, что стоит кому-то нанести первый удар, и все без жалости накинутся на Радигу. Жажда крови проникла внутрь, заставляя испытывать странное волнение, желание увидеть, почувствовать, примерить на себя умерщвление человека. Каждый здесь уже представил себе ломающиеся кости, рвущуюся плоть и угасающую жизнь в глазах того, с кем ещё вчера здоровались, разговаривали, совершали обряды. Кровь ещё не пролилась, но её тёплые солоноватые брызги уже стекали по лицам. Воздух дрожал, будто отвердел и приобрёл упругость.

– Туда не пробьёшься! – крикнул Санира Нимате. – Иди за мной!

Друг не слушал. Он врезался с разбегу в толпу, и какой-то мужчина не глядя двинул его локтем в лицо. Юноша свалился в грязь.

– Ах ты! – заорал Нимата, свирепея.

Санира схватил его за руку.

– Скорее, всё пропустим!

Он обхватил вырывающегося товарища обеими руками и потащил за собой.

– Здесь мы не пробьёмся, оставь! Я знаю место лучше! Слышишь? Есть место получше!

Наконец Нимата понял, что настойчиво говорит ему Санира.

– Где?

Санира потянул друга к соседнему пепелищу. Они перелезли через обуглившиеся колоды, пересекли опустевшее пожарище и перепрыгнули на участок дома, перед которым собралась толпа. Они оказались в нескольких шагах позади Радиги, отделённые от него только кучей обрушившихся брёвен. Здесь гул был громче, крики пронзительнее, ощущение близкой смерти острее. У щелей между брёвнами собралось уже довольно много людей, и найти место для себя и здесь было непросто.

– А с чего они взяли, что это Радига сжёг Город?

– Сам сказал!

Женский вопль перекрыл гул толпы, пронзил воздух, как стрела, повис в вышине и обрушился на головы озлобленных людей. С силой взбесившегося быка плотно сомкнутые ряды пробила тщедушная, уже не молодая женщина. Из её глаз струились слёзы, лицо было перекошено. Она бросилась к Радиге, чтобы прикрыть его собой, да её тут же оттащили в сторону. Несколько пар крепких мужских рук скрутили Зунати, мать Радиги, не давая шевельнуться, но как ни зажимали ей рот, она продолжала что-то кричать.

Казалось, ничего не изменилось, но какая-то неощутимая толика решимости в толпе испарилась.

– Радига? Сам сказал? Не может быть! – воскликнул Санира, когда стало понятно, что Зунати бессильна что-либо сделать.

– Сам, сам, – кивнул Нимата. – Только что они вон с тем мужиком ругались… – юноша ткнул пальцем в сторону одного из разъярённых горожан в первом ряду. – Понятия не имею, из-за чего, меня тогда ещё тут не было, – Нимата не отрываясь глядел в щель в брёвнах. – Ты знаешь Радигу, он может вывести из себя кого угодно.

– Так что же он сказал? – настойчиво спросил Санира.

– Крикнул, что во время пожара бродил по Городу и видел, кто чего стоит. Собрался народ. Тут же вспомнили, что Зунати бегала по улице и орала, что Радиги не было дома в ту ночь. Где он был, неизвестно. Когда вернулся, был безупречно чистый. На одежде и лице – ни пятнышка сажи или пепла. – Нимата уныло рассмеялся. – Даже то, что он пытался свалить вину на странников, припомнили. Так ему и надо! Большего негодяя не было под оком богини-Небо!

Санира посмотрел на друга.

– Негодяй? Это потому, что его любит Лакути?

– Да при чём тут это! – раздражённо крикнул Нимата, и несколько человек, припавших к соседним щелям между брёвнами, обернулись. – Разве ты забыл, как он…?!

– Ладно, ладно, – перебил его Санира. – Мы всё пропустим!

Нимата бросил на него взбешённый взгляд.

– Ты что, забыл все обиды? Тебя оскорбляли, били, возили в грязи! Тебя обирали! Ты постоянно ходил в синяках и ссадинах… Ты не мог ни с кем нормально дружить, потому что любого твоего нового товарища тут же избивали… Ты не мог подойти ни к одной девчонке, чтобы тебя при ней не унизили!

Санира хмыкнул. А ещё – именно он, этот негодяй и проходимец Радига, сманил Лакути. Заставил в него влюбиться по уши! Отравил её сердце! Заморочил голову…

Сказать об этом вслух Нимата, конечно, не мог. Тем более – выкрикнуть! Но и успокоиться тоже не мог и всё больше разъярялся. Ещё немного, и он стал бы бегать по пепелищу, вопя о своей ненависти к этому мерзавцу…

– Но ведь Радига всё объяснил! Он во время пожара лежал без сознания!

Нимата захлебнулся в потоке обвинений, умолк, стукнул обоими кулаками по бревну и уставился, тяжело дыша, на Саниру.

– Ну правда, – примирительно сказал тот. – Радига ведь рассказал об этом ещё позавчера!

– Да, он и сейчас говорил, что шёл за человеком в церемониальных одеждах моей тётки, – наконец ответил Нимата через сжатые зубы. – Мол, пытался понять, кто это прикидывается старшей жрицей…

Он в сердцах сделал несколько быстрых шагов вглубь пожарища и тут же вернулся.

– Радиге никто не верит! – добавил он. – Вернее всего, это он сам в одеяниях тётки и был!

– Почему? – всё так же спокойно спросил Санира.

Его спокойствие действовало на Нимату отрезвляюще. Ярость стала утихать.

– Потому что был без пятнышка грязи! Поджёг Город, а потом разгуливал между пылающими домами. Наслаждался! А когда снял наряд, наброшенный поверх собственных одежд, оказался чистеньким.

– Это не мог быть Радига… – пробормотал Санира всё так же мирно.

– Не мог? Почему?

– Он был со мной! Со мной! – донёсся истошный крик. Женский. Он был столь отчаянным, что перекрывал шум толпы. – Мы провели ту ночь вместе!

Настроение людей опять изменилось. Теперь на лицах читалось, нет, не сомнение, скорее любопытство. Кто это там кричит?

В центр полукруга прорвалась Лакути.

– Мы ходили ночью на центральную площадь! – надрывно орала она. – Когда начался пожар, мы были там. Вместе!

Её волосы растрепались, одежды пришли в беспорядок, взгляд горел, руки метались в воздухе, как встревоженные сойки.

Санира сглотнул. Сердце его затрепетало. Всё тело невольно напряглось. Как же она прекрасна! Никого в целом мире нет красивее её! Немыслимо! Как только Земля и Небо смогли породить такое совершенство! Как отважились отпустить в мир людей!

Толпа притихла.

– Врёшь! – крикнул кто-то в первых рядах.

– Что?! – лицо Ниматы побагровело, губы сжались, челюсти заходили из стороны в сторону. Он никак не мог выкрикнуть то, что бурлило у него в груди.

– Слушайте, слушайте, – Лакути металась между людьми и говорила, беспрерывно говорила. – Он был со мной в ту ночь. Ещё с вечера. Мы были вместе. На центральной площади. Вместе!

– Что она наделала! – выкрикнул наконец Нимата. Он отскочил от прогоревших брёвен и забегал по участку, размахивая руками. – Зачем? Она же себя опозорила!

Санира удивлённо смотрел на него. Похоже, то, что Лакути провела ночь с Радигой, Нимату волновало гораздо меньше, чем то, что она заявила об этом во всеуслышание.

– …Мы боялись! Мы боялись пожара! На площади казалось, что сам холм горит! – Лакути продолжала метаться между людьми, уговаривая всех и каждого. – Мы были вместе! С самого вечера. На центральной площади!

Стало ещё тише, и теперь можно было разобрать, что именно всё это время говорил Радига:

– Я за ним шёл… Узнать хотел… Только узнать… Меня оглушили… Я следил…

– О, сёстры-богини, как же она теперь жить будет! – вопил Нимата.

Даже с той стороны брёвен несколько человек услышали его крик и удивлённо подняли головы. С этой же стороны все с любопытством уставились на мечущегося юношу.

Нимата подскочил к Санире и стал трясти его за плечо.

– Что она наделала? Позор! На всю жизнь!

– Она спасает Радигу, – сказал Санира как можно безмятежнее.

– А-а-а! – застонал Нимата, отталкивая от себя товарища, и вновь стал бегать по участку.

– Я в ту ночь была с Радигой! Я с вечера с ним была… На центральной площади!

Злоба, читавшаяся на лицах людей в толпе, постепенно вытеснялась сомнениями.

Лакути дёрнула Радигу за одежды, и тот, будто очнувшись, завопил во всю глотку:

– Я увидел человека, который шёл в наряде Наистарейшей! Я проследил за ним, но лица разглядеть не успел… Меня оглушили! Ударом по голове сзади. Я почти до самого утра лежал в кустах без сознания. Когда очнулся, пожар уже заканчивался. Я не поджигал Город! Это был не я!

Толпа затихла. Палки опустились, лица выражали изумление.

В первом ряду стоял один из стражников. Он, как и все, до сих пор выкрикивал что-то гневное и кровожадное, но теперь замолчал. Люди стали на него оглядываться, ожидая, что он сделает.

Лакути продолжала бросаться от одного человека к другому и повторять:

– Я была с Радигой во время пожара. Он был со мной!

Стражник всё не вмешивался. Наконец кто-то не выдержал и спросил у него:

– Ну и как быть?

Уже то, что этот вопрос задали, сразу же показало, что кровопролития не будет. Не забивают палками, рассуждая, советуясь, прикидывая «за» и «против». Только разъярённая, бездумная толпа способна на дикие, страшные поступки…

Воин нехотя засунул свой медный клевец за пояс, шагнул к Радиге и грубым, решительным движением сжал ладонью его затылок.

– Шишка есть, – буркнул воин, ощупав голову юноши.

Плюнул ему под ноги, сделал шаг назад и стал разглядывать Радигу, будто видел в первый раз.

Толпа безмолвно, опустив палки, наблюдала.

– …Пойдёшь к Гароле, – наконец проговорил стражник. Тон у него был приказывающий, не терпящий возражений. – Сейчас вождь в Лесу, со всеми деревья рубит, а вечером… Всё ему расскажешь! Иначе я тебя сам умерщвлю!

– Больше ничего не знаю… – пролепетал Радига, с опаской поглядывая на стражника. Только теперь он осмелился поднять руку, чтобы вытереть кровь с лица. Стало только хуже – широкая, багровая, влажно поблёскивающая полоса размазалась по всей щеке. – Я был ослеплён пламенем пожара и того человека не разглядел. А потом меня оглушили. Да я говорил уже всё это Гароле…

Воин напрягся, его глаза сверкнули. Радига, натолкнувшись на его сердитый взгляд, быстро закивал:

– Расскажу Гароле всё что знаю! Сегодня же… Вечером…

Обязательно!

Стражник кивнул и твёрдо зашагал прочь. Толпа расступилась, давая ему дорогу. Несколько человек, утратив интерес к происходящему, пошли следом.

И тут руки Лакути крупно, размашисто затряслись. Девушка попыталась унять дрожь, обхватив себя за плечи, но только всхлипнула, замотала головой, замычала. Крупные слёзы покатились по щекам. Ещё через миг она заревела в голос, упала на колени, зашлась в плаче. Ничего не видя вокруг, села на землю. Закачалась, дрожа всем телом. С залитыми слезами глазами, вся перемазавшись в пыли и грязи, всхлипывая, она повторяла снова и снова что-то несвязное. И укладывала посеревшие от пыли, свисавшие к земле чёрные пряди. Не могла, не находила в себе сил остановиться…

Радига растерянно посмотрел на неё, но не нагнулся. Даже движения к ней не сделал. Так и стоял, глядя на девушку у своих ног.

Отпустили Зунати. Она бросилась к сыну, обняла, заплакала, громко запричитала. Тут же оторвалась от него, чтобы прикоснуться к Лакути. И снова обняла Радигу.

Молодой мужчина молча жался спиной к брёвнам. Казалось, он вообще утерял нить происходящего.

По другую сторону тех же брёвен стоял Нимата, сжав зубы, тяжело дыша через нос, неотрывно, с болью глядя через щель в прогоревшей стене на Лакути. Санире вдруг показалось, что его друг вот-вот заплачет. Глаза товарища наполнились слезами, нос подёргивался.

Толпа тем временем стала расходиться.

И только сейчас, ведомые Киваной, прибежали друзья Радиги, те, с кем он проходил обряд возмужания. На лицах четырёх мужчин застыло выражение отчаянной решимости. У них на всех было одно копьё, два ножа и один щит. Увидев, что толпа уже расходится, они остановились в замешательстве, не зная, что делать…

3

Поля

Змеи огня, насытившись, испускали последние клубы дыма. Пожухлые травы, оставшиеся на заброшенном поле после зимы, превратились в золу. Рукотворный пожар сошёл на нет. Кое-где ещё жили потемневшие язычки пламени, однако утренний ветерок уже играл пеплом, и было понятно, что поле можно вскапывать.

– Всё, прогорело, – сказала Жетиси. – Давай, шевелись.

Санира невидящими глазами смотрел на людей. Кожа на спине горела, пальцы дрожали, в голове звенело. Ему было обидно. Порка, которую устроил ему дом Ленари, была, в общем-то, заслуженной – он действительно ослушался бабушку и тёток, ушёл, когда нужно было кормить волов, поить свиней и таскать мусор, оставшийся после пожара…

Однако пороть взрослого мужчину!

Ещё обиднее было то, что удары наносила Такипи-младшая. Конечно, должен был делать это отец, но Мадара стал отнекиваться. По его словам, он был так зол, что боялся не рассчитать силы. Его бы в конце концов уговорили, но тут вдруг вперёд вышла старшая сестра, и Ленари с удивлением и некоторыми колебаниями протянула мокрую верёвку ей.

Такипи не слишком волновалась о том, правильно ли она соизмеряет силу. Лупила наотмашь. Мучительно долго Санира стоял посреди пепелища с обнажённой спиной, окружённый возмущёнными родными, и молча покачивался при каждом очередном ударе. У него борода, а его наказывали, как несмышлёного ребёнка! И он должен был это терпеть, потому что не хватает пустяка – обряда возмужания…

Соседи даже и не подумали делать вид, что им неинтересно. Все столпились, чтобы поглазеть. Даже Мизази…

Потом Саниру потащили вскапывать землю. Он брёл среди полей к выделенному их дому участку. Он едва переставлял ноги. Голова была пустой. В груди – обида.

– Санира, хватит! – пыталась докричаться до него мачеха. – Мне уже надоели твои выходки! Давай! Чего стоишь? Тут полоса земли на тринадцатьраз ртов, а вскапывать её нам двоим!

– Нам двоим? – бессмысленно повторил её последние слова Санира.

Тётка тащила его за собой.

– Да, двоим! А ты не знаешь?!

Санира знал. Остальные члены дома валили лес, заготавливали глину, присматривали за скотиной, расчищали участок от обугленных брёвен, спёкшейся замазки и всякого мусора. А нужно было ещё наносить воды, сготовить еду, не дать разворовать пожитки, уберечь детей от несчастий…

Вскапывать землю предстояло двоим – ему и Жетиси. И делать они это должны были быстро. Потому что дом сгорел, а время для сева давно прошло…

Санира взял протянутую ему мотыгу. Каменное лезвие, когда-то изготовленное им самим, длинная отполированная ручка, на которую это лезвие насажено строго поперёк…

– Санира! – опять крикнула тётка, увидев, что тот застыл с отсутствующим видом.

Юноша обмотал ладони тряпками и принялся за вскапывание. Каждый удар глубоко вонзал лезвие в почву и отворачивал крупную глыбу земли[18]. Зола от только что сожжённой травы оказывалась на дне. Удар, ещё удар, ещё. Шаг вперёд. И снова три удара, иногда четыре. Новый шаг. Земля была влажной, мягкой, но корни травы значительно осложняли работу.

Юноша вдруг стал что-то ощущать, хоть и не сразу понял, что именно. Он рыхлил землю и прислушивался к дрожи деревянной ручки, к звуку вспарываемой земли, к матовому блеску отточенного кремня. В насадке чувствовалось напряжение. Там возникла тонкая нить расслоения, совсем крошечная, и у юноши не было никаких сомнений, что камень вскоре расколется. Санира менял угол, под которым мотыга входила в землю, по возможности ослаблял усилие, медленнее выдёргивал насадку из почвы, но, увы, уверенности, что это поможет, не было. Юноша уже знал, как именно расколется насадка – треснет наискосок, и даже знал когда – дня через два-три. Надо было срочно готовить замену…

Размышления о мотыге расшевелили Саниру. Он стал ощущать жгучие лучи солнца на спине, запах свежей земли, прохладный ветерок.

Когда дневной глаз богини-Небо поднялся над землёй ещё на одну ладонь, Санира полностью пришёл в себя. Руки взмахивали мотыгой мерно, сильно, часто. Раз за разом каменное лезвие вонзалось в почву. Полоска чёрной земли позади становилась всё длиннее.

Мачеха шла впереди. Не слишком далеко, но всё же. Санира и не заметил, когда она его обогнала.

Рассеянные по полю люди вскапывали землю в полном молчании. Все устали. Разговаривать никому не хотелось.

Когда дневной глаз богини-Небо поднялся ещё на ладонь, почти достигнув самой середины, к ощущению усталости добавилось чувство жажды. Пот густо покрывал лоб, стекая солоноватыми капельками по носу и губам. Санира его уже не вытирал.

Спустя какое-то время люди наконец начали бросать свои мотыги. Один за другим горожане потянулись к краю поля.

Полдень!

– Отдохни, – сказала Жетиси, проходя мимо.

Санира с трудом, с хрустом, распрямил ноющую спину. Потянулся, выгибаясь назад. Снова захрустело. Юноша размотал тряпки на горящих ладонях, содрал с себя полотняную накидку, не подумав, что обнажает спину, всю в багровых полосах, и вытер тканью пот с лица.

– У-ух! – рассмеялась какая-то женщина. – Да тебя пороли недавно! Ишь как исполосовали! Интересно, за что?

Санира, бросив на неё раздражённый взгляд, не ответил.

Все собирались около ручья, в тени деревьев. Люди пили, умывались, тихо переговаривались. Когда дошла очередь до Саниры, он влил в себя чуть ли не с тринадцатьраз пригоршней воды, а потом долго ополаскивал разгорячённые лицо и грудь, лил воду на голову, плескал её на спину. Прохладная влага освежала, ветерок остужал кожу.

Жетиси, поглядывая на Саниру, что-то рассказывала подругам на ухо. Те тихонько хихикали.

В груди вновь всколыхнулась обида.

Санира отошёл от ручья, и его место тут же кто-то занял.

Полумрак под кронами деревьев казался наполненным покоем и уютом.

Взрослые затеяли разговор о грядущем переселении части мужчин на новое место. Разделение Города пугало всех. Чутьё горожан восставало против столь странного решения, и люди, собравшись в кружок, тихо поругивали Субеди.

Она ошиблась, серьёзно ошиблась. Это было всеобщее мнение. Разделять Город нельзя. В мире, где безопасность и благополучие зависели от численности и единства людей, уход части мужчин казался едва ли не злодеянием.

Санира направился к сидевшей отдельно группке молодых. Хотел было устроиться около друзей Радиги – Тисаки и Шуримы, да тут неожиданно для себя увидел, что и сам виновник сегодняшних треволнений тоже был здесь.

Радига лежал на земле вдали ото всех, явно не желая ни с кем общаться. Ссадины на его лице покрылись корочками спёкшейся крови.

Что-то остановило Саниру, и он, не решившись бухнуться рядом, сел в нескольких шагах, в стороне. Потом бросил на землю полотно и лёг на него, осторожно пристроив саднящую спину. С невыносимым, щемящим удовольствием ощутил, как расслабляются мышцы и успокаиваются дрожащие от усталости руки.

Мерно покачивавшуюся на волнах умиротворённости тишину не могли потревожить ни приглушённый разговор Тисаки и Шуримы, ни едва различимые звуки ударов топоров, доносившиеся из далёкого Леса.

Друзья Радиги избегали смотреть в сторону своего товарища. И ни словом не затрагивали утреннее происшествие. Говорили только о девушках. Быстро выяснилось, что одна из красавиц, встреченных позавчера на обряде очищения, понравилась обоим. Потом Тисака сказал, что видел, как вокруг той девушки крутился Парава, а Шурима – что о ней в тот же вечер говорил живущий в их доме странник Десуна. Подробностей о внешности красавицы становилось всё больше, и Санира вдруг осознал, что речь идёт о Натари.

Юноша ощутил укол досады. Сначала он решил, что это из-за того, что Десуна, который должен думать о Такипи и только о Такипи, говорил о другой девушке. Однако вскоре признался себе, что дело было в Натари. Санире было неприятно, что её обсуждали. Неважно кто. Главное, её обсуждали. Это почему-то казалось чуть ли не кощунством.

Там, где сидели старики, кто-то затянул не слишком пристойную песню о приключениях юной богини, которая ещё не решила, богиней чего именно она хочет быть. Сюжет был незамысловат – сверхъестественное, но неопытное существо по совету людей пробовало то и это, пока не обнаружило, что его обманули.

– А ты знаешь, что у лесных вообще нет богинь? – послышался голос Радиги.

Санира вздрогнул и оглянулся. Сосед уже сидел, обхватив руками колени. Его глаза были устремлены вдаль. Пережитое волнение до сих пор прорастало в нём мертвенной бледностью. Говорил он тихо.

– Да, у них идолы поганые, – после короткого молчания, неуверенный, что Радига на самом деле ожидает ответа, сказал юноша.

– Я не это имел в виду. Все их идолы – мужчины. У них нет идолов-женщин.

Санира не знал что сказать.

– А у нас только богини, – добавил Радига.

– Ну, у нас есть один бог. Змей.

– Именно, – медленно сказал Радига. Помолчал немного и добавил: – Бог смерти.

Санира кивнул. Радига сидел всё так же отрешённо глядя вдаль. От обычного блеска у него ничего не осталось. Просто юноша. Едва прошедший обряд. Этим утром заглянувший в вечность. Напуганный до ужаса.

Лёгкий ветерок прилетел, чтобы напомнить: мир вокруг всё так же прекрасен.

– Бог-Змей уносит в дали времён человека, отделившегося от своего умершего тела, – продолжил Радига. Казалось, он сейчас опять замолчит, однако после короткой запинки медленно, не торопясь, продолжил: – Бог-Змей, который сам же и является временем. Вечный транспорт в потусторонний мир. И мерило движения, дней и лет. Путь из вечности, которая была до всего, в вечность, которая будет после всего.

Санира кивнул, прекрасно понимая, почему Радига всё это говорит.

– Змей – мерило простора, ибо, закручиваясь, образует простор. Всё, что можно мерить, – это закрученное в вихрь время. Закрученный в вихрь бог-Змей.

Вряд ли Радига нуждался в участии Саниры в этих странных размышлениях. Просто говорил, потому что не мог не говорить.

– Ты думал о том, что время и простор – это всё, что нас окружает? Весь мир? Весь, без остатка? Потому что не существует ничего, что нельзя было бы измерить временем или простором? – И тут впервые Радига повернул голову и глянул Санире прямо в глаза. – Земля и небо могут быть измерены движением и простором, а значит – они порождение бога-Змея.

Вот тут Санира напрягся. Это было явное богохульство. Как бы ни был Радига напуган произошедшим, как бы ни был зол на сестёр-богинь, говорить такое он не имел права.

Санира хотел было буркнуть что-то резкое, но в голове на мгновение возникла разъярённая толпа с дубинами в руках. Нет, сегодня сердиться на Радигу нельзя.

– Бог-Змей – это не только смерть, – сказал Санира после долгого молчания. Ему хотелось увести разговор от мрачных тем. – Змей распоряжается смертью, а значит, распоряжается и жизнью. В его воле долголетие и здоровье. Он есть огонь, дарящий тепло и свет. Как змея сбрасывает кожу, чтобы возродиться, так и бог-Змей возрождается в каждом движении тени и света. Он и есть возрождение.

– Вот именно, – тут же сказал Радига, поставив Саниру в тупик тем, что так легко с ним согласился. – Змей есть вечность.

Взрослые пели другую песню – шуточную перепалку между влюблёнными. Высоко в небе парил, высматривая добычу, сокол. Вдалеке волы тащили из Леса первые брёвна.

– Почему же в таком случае всем заправляют женщины? – вдруг спросил Радига. – Почему бог-Змей порождает всех богинь, а всем не заправляет? Почему мужчина кормит целый дом, а хозяйничает не он?

– Ну, не всем распоряжаются женщины, – пожал плечами Санира. – Война и охота, глина, кремень, медь… Строительство жилищ…

– Потому что начало всего, включая Змея, – сёстры-богини, – перебил его Шурима. – Потому что начало любого человека, женщины и мужчины, – это женщина.

– И, кстати, нужно подумать, кто кого кормит, – добавил Тисака.

Странная у них тогда подобралась группа для обряда возмужания, подумал Санира. Два брата – старший, Кивана, и, на одно лето младше его, Радига. Подкрашивающий руки охрой Шурима из дома Падани, самого богатого дома Города. Тисака из дома жрицы бога-Змея Цукеги. Парава, сын известной своей глупостью Митаки, единственный человек из молодых, кого Санира признавал умнее себя. Пятеро мужчин, всегда всё делающие вместе, всегда держащиеся независимо, всегда гладко бреющиеся, будто и не хочется им показывать всем и каждому, что они уже взрослые.

Санира вздохнул и, кряхтя, поднялся. Потянулся. Оказывается, он уже успел отдохнуть. В теле ощущалась сила. Кожа на спине саднила не так сильно.

– Тебя, похоже, пороли, – сказал Тисака. За плотно сжатыми губами змеился едва сдерживаемый хохот. – Ты что натворил?

– Прогулялся утром по Городу, – ответил Санира, не зная, обижаться ли.

Радига метнул на него взор.

Вокруг все уже поднимались с земли. Как-то так получилось, что Санира невольно послужил сигналом для возобновления работы. Люди группками потянулись в поля.

Радига, конечно, отстал от остальных. Отстал и Санира.

– Послушай, – понизив голос, сказал юноша, когда Радига поравнялся с ним, – мы оба знаем, что Лакути врёт.

Радига даже не моргнул.

Санира ждал. Он думал, сосед заговорит, когда соберётся с мыслями, но время шло, а тот всё молчал.

– Знаешь, меня ведь тоже стукнули по голове, – сказал Санира.

Радига метнул на него ничего не выражающий взгляд.

– В то же утро. На площади. Мужчина в одеяниях Наистарейшей. Зачем-то украл мой заплечный мешочек.

Радига повернул голову. Он смотрел на Саниру долго, очень долго. Потом отвернулся.

– Расскажи мне, что на самом деле с тобой произошло.

Радига равнодушно шагал вперёд, будто не слыша Саниру. Лишь у своего участка поля он пробормотал:

– Голова болит. Тяжело мне.

Взял мотыгу и пошёл к полоске нерыхлёной земли.

4

Поля

На обратном пути в Город поговорить с Радигой тоже не получилось. Он сначала шёл в одиночестве позади возвращавшихся с поля людей, но, увидев, что Санира отстаёт и может вот-вот с ним поравняться, резко ускорил шаг и протиснулся в самую гущу толпы.

Санира остался в конце процессии один.

Злясь всё больше, юноша догнал небольшую группу женщин. Те даже головы не повернули, слушая болтавшего без умолку мужчину.

– Кто и как определяет день, когда Город должен быть предан сёстрам-богиням? – разглагольствовал тот. – Чего жрицы так долго ждали? Столько тянули? Говорю вам, им просто лень было заняться приготовлениями, вот и досиделись до пожара…

Санира хмыкнул. Какая глупость! Город сгорел, когда был полностью подготовлен к сожжению. Днём раньше огонь просто не смог бы охватить дома столь стремительно. Какая разница, на какой день назначили обряд? Сгореть Город мог только накануне!

Юноша заметил, что женщины дружно переглядываются и обмениваются ухмылками. Похоже, они не воспринимали мужчину всерьёз.

Одна из них даже резко развернулась, чтобы подмигнуть соседке. Как и все, она несла на плечах мотыгу, из-за её движения каменное лезвие пронеслось в опасной близости от лица мужчины. Тот невольно втянул голову в плечи.

И тут Санира его узнал! Это был тот самый человек, который, против всяких обычаев, позволил себе заговорить на совете, тот, которого Гарола утянул куда-то, чтобы хорошенько вразумить кулаками.

Санира даже вздрогнул, вспомнив его. Едва дождавшись передышки в бесконечных рассуждениях, спросил:

– А это правда, что ты видел огненный дождь?

Мужчина как раз собирался что-то сказать, но теперь осёкся, будто споткнувшись. Удивлённо повернулся к Санире:

– Огненный дождь, именно так… – медленно, соображая на ходу, сказал он.

– Расскажи, расскажи! – тут же стала подзадоривать его та самая женщина.

Мужчина воспрянул.

– Я встал ночью, – затараторил он, поглядывая на окружавших его соседок. – Встал, чтобы… э-э-э… – Он опять запнулся, но быстро нашёлся: —…чтобы проверить, всё ли спокойно в Городе. Знаешь, было у меня такое чувство, будто что-то может случиться. Не спалось.

– Да ладно тебе, Шадута! – рассмеялась женщина. – Все знают, что ты по ночам беспрерывно жрёшь.

Раздался всеобщий хохот.

– Ага, – подхватила другая, по-дружески хлопнув мужчину по плечу. – Ты обжора каких свет не видывал!

Странно, человек был тощим, даже истощённым. Обжора?

– «Тебе не понять моих волнений…» – ответил мужчина строчкой из песни о заботливых сёстрах.

Его собеседницы опять расхохотались. Похоже, все они давно друг друга знали, им не нужно было объяснять, что имеется в виду.

– Так ты глянул в окно… – вернул мужчину к его истории Санира.

– Как же! – встряла та же женщина. – В яму с запасами через окно не залезешь!

– Я действительно вышел на портик, – с достоинством ответил мужчина. – Мне казалось, что нужно внимательно осмотреть Город…

– А чтобы было лучше видно, ты спустился по лестнице на землю…

– Нет, женщина! – с притворной резкостью сказал Шадута. – «Слушай звуки рта моего, и поймёшь ты, что говорю тебе я».

А это песня о горной прародине.

– С твоего портика видны дальние дома? – спросил Санира.

– Весь Город… – кивнул мужчина. – Когда мы отстроимся, приходи полюбоваться. Где ты живёшь, юноша?

– Я Санира дома Ленари, – спохватившись, представился тот. – Средний овал, на всход от ворот.

– И твоё жилище мне тоже видно с портика, – сказал Шадута. – Ленари, говоришь? Старая карга, что вчера поругалась со стражником?

Санира чуть не подскочил. Никакой разговор не стоил того, чтобы слушать такие оскорбления. Пальцы невольно сжались на ручке мотыги.

– Извини, юноша! Милостью сестёр-богинь, прости! – тут же заговорил мужчина.

Глаза его явственно стрельнули на побелевшие от напряжения кулаки Саниры.

Не мог же взрослый мужчина испугаться непрошедшего обряд мальчишки! Юноша опешил от неожиданности. Такого с ним ещё не бывало.

– Это не та, – вмешалась одна из собеседниц, явно спасая положение. – Ленари – это уважаемая женщина из срединного овала улиц. Такая, миловидная.

– Ах, вот эта Ленари! – тут же подхватил Шадута. – «Лишь молчащий никогда не скажет глупого, но и пользы от молчащего никакой».

Песня о горной реке.

– «И скажут потомки, что даже ошибки их достойны похвалы», – внезапно для себя выдал цитату Санира. Злость окончательно улетела. – Так ты с портика видел огненный дождь?

– С него, – кивнул Шадута. – Сначала я подумал, что это звезда упала. Знаешь, они иногда падают с лица богини-Небо…

Санира кивнул. Это он знал. Сияющие украшения всемогущей богини, когда их становится слишком много, могут отлетать. Тот, кто найдёт их, будет всю жизнь счастлив. Санира также знал, что звёзды всегда падают слишком далеко, чтобы кто-либо на самом деле мог их найти.

– Потом свалился ещё один огонёк, и тут же другой. И летели они слишком близко, прямо в Городе. А потом в воздух взвилось сразу три…

– Ты же говорил, огонь падал с неба! – переспросил юноша. – Как дождь!

Шадута чуть не споткнулся. Оторопело взглянул на юношу. Открыл было рот, но промолчал.

Вот тебе и раз! Санира задал этот вопрос просто так, с наскоку, для поддержания разговора, не поняв даже, что означают эти слова…

Тайна, змеившаяся по Городу, подняла голову. Взгляд её алых глаз вперился в Саниру, пронзая насквозь. Шипение, казалось, донеслось со всех сторон, распугивая мысли в голове. Из тёмной пасти дохнул сумрак, и его непроницаемое покрывало поглотило, несмотря на яркое солнце, и Город, и холм, и поля вокруг…

– Ну, – глаза Шадуты бегали, – я не то слово выбрал. «Лишь слагатель песен знает язык – все остальные языком пользуются».

Песня о завоевании Всхода.

– Так вот, упало сразу три огня. Одновременно. А потом ещё три. И опять.

Пасть тайны, хоть это и было невозможно, слегка изогнулась в издевательской усмешке. Что было правдой в словах нарушителя обычаев – «упали» или «взлетели»? Холодное гибкое тело кольцом изогнулось вокруг Саниры. Чему верить? Мимолётной оговорке, пусть даже она и кажется столь интересной, или тому, что так уверенно говорит человек, видевший всё своими глазами?

– Звёзды падали вокруг одного дома? – спросил Санира.

– Да что ты! И там, и там, и там! – мужчина стал тыкать руками в разные стороны. – А потом я увидел огонь. Это начинался пожар.

– А падали они на одни и те же места или разные?

Шадута ответил сразу, пожалуй, слишком быстро:

– Это был дождь. Небесный дождь огня. Конечно, он залил собой весь Город.

– Поразительно! – сказал Санира, пытаясь задобрить Шадуту. – Наверное, это было очень красиво!

– «Как смерть, была та красота, и, как смерть, была она красива»!

Женщины опять рассмеялись. Санира не очень понял, почему – слова из песни о слиянии городов показались ему вполне уместными.

– Ты говорил, что иногда падало сразу по три огня…

– Наконец-то ты нашёл кого-то, кто тебя слушает, Шадута! – воскликнула одна из женщин.

– «Отрок не по летам мудр и добр и способен услышать звуки настоящей речи»! – ответил мужчина. Судя по выспренности интонаций, это тоже была какая-то цитата, возможно, не совсем точная, но Санира её не знал.

– И сколько их было за раз? – спросил юноша. – Огней?

– Три, – тут же ответил Шадута. Вдруг спохватился: – Множество. Сколько капель падает за раз во время дождя? А это был дождь, настоящий дождь, дождь из огня.

Знакомое змеистое тело сжало Саниру. Холодные чешуйки оцарапали кожу. Раздвоенный язык легко проник в голову и закачался там, бередя ошалевшие мысли.

– Как интересно! А это были искры, шары пламени или, скажем… – Санира замолчал, лихорадочно подыскивая слово. На ум ничего не приходило.

– А дождь – это брызги, капли или шарики воды? – не дожидаясь, сказал Шадута и гордо оглянулся на женщин. Те захохотали, и мужчина удовлетворённо улыбнулся.

– Ну, ты же видел, какого они были размера, – выдавил из себя Санира. – С быка или с головёшку?

– С быка! Ты тоже скажешь! – покачал головой мужчина. – Обычные огненные звёзды. Что ты, звёзд не видел?

Небольшого размера огоньки взлетали в разных концах Города и тут же падали на одни и те же дома. Иногда поочерёдно, иногда по три одновременно.

Это если верить одним словам.

Если же верить другим словам того же человека, на Город с неба сыпались звёзды огня. И падали они повсюду. Плотными струями небесного дождя.

Верь чему хочешь.

Пасть захлопнулась. Алые глаза погасли. Гибкое сильное тело заскользило вокруг Саниры, уползая в дымку времени.

5

Каменоломня

– Пошли посмотрим! – крикнул Нимата, соскакивая с саней.

С интересом вертя головой, он побежал вниз по тропинке в каменоломню, не заметив, что Санира не сдвинулся с места.

Тисака похлопал вола по холке и стал привязывать его к дереву. Животное косило чёрным глазом и лениво водило головой из стороны в сторону, терпеливо ожидая, когда можно будет начать щипать уцелевшую зимой под снегом траву.

Кивана потянулся в санях, выпрямил ноги, зевнул. Шурима тут же прикрыл ему рот ладонью, чтобы не шумел, а потом, сдерживая смех, подобрал на земле травинку. Заметив, что что-то затевается, подошёл Парава.

Вся четвёрка склонилась над Санирой. Тот спал. Лежал на боку, подложив под голову ладони и подогнув колени.

– Эй, пошли! Чего ты возишься! – Нимата уже выскочил на поверхность.

Санира пошевелился и нехотя открыл глаза.

– Приехали? – спросил он, приподнимаясь и сонно щурясь.

– Приехали, – кивнул Шурима, отдёргивая руку.

Четвёрка расхохоталась.

Санира потянулся, приглушённо ойкнул из-за саднящей после порки спины и с подозрением посмотрел на веселящихся мужчин. Неуклюже слез на землю.

Сани стояли у тропинки, ведущей вниз, в урочище, откуда доносились приглушённые звуки молотов. В тринадцатьраз шагов у небольшого навеса из жердей и сплетённых прутьев горел костёр, на котором в большой глиняной чаше что-то варил незнакомый мужчина. Судя по запаху, полбяную кашу, и Санира сглотнул слюну.

Солнце клонилось к закату. Налившийся алым глаз богини-Небо почти касался края земли. Его лучи окрашивали всё вокруг красным, и оттого холмы вокруг казались драгоценно-медными.

– За кремнём приехали? – спросил камнелом, не отрываясь от варева.

– Да, – ответил на правах старшего Парава. – Гарола прислал.

Мужчина кивнул, похоже, он знал о вмешательстве старшего воина.

– Ну, мы много заготовить не успели. Забирайте что есть. И можно добавить вечернюю выработку снизу.

Санира, зевая, заглянул под навес. Внутри, сложенные в кучи, лежали на земле зеленовато-коричневые каменные пластины с полруки длиной[19]. Более-менее одинаковые по форме, размеру и качеству. В каждой куче должно было находиться тринадцать штук – для лёгкости счёта.

– Грузите, грузите, – обернулся мужчина. – Потом поужинаем вместе, каши на всех хватит.

Парава вместе с Шуримой переложили одну из куч в корзину и, взявшись с обеих сторон, кряхтя и пригибаясь под тяжестью, понесли в сани.

Кивана и Тисака пошли собирать валявшиеся повсюду кремнёвые булыжники. Обменять их на что-нибудь у торговцев вряд ли получится, однако для повседневных нужд они вполне годились.

– Пошли в каменоломню! – крикнул Санире Нимата и снова скрылся в урочище. В руках он нёс ещё одну пустую корзину.

Чтобы спуститься по тропинке, пришлось бежать – склон был крутой.

Здесь, на дне, вся земля была усыпана осколками кремня. Они лежали трещащим под ногами слоем, куда ни глянь. В нескольких местах, где камни обрабатывались, чтобы получить из них столь ценимые на всходе пластины, крошка лежала грудами по лодыжку, а то и выше. Стоял тот особый запах, который образуется, когда в воздухе летает множество искр, а в этом месте каждый удар молота отзывался целым снопом искр.

У подножия обрывистого каменистого склона работало трое. Одного юноша знал.

Стыд заворочался в груди, расправляя крылья и принимаясь клевать и без того упавшее сердце. Мужчина дома Фебути. Тот самый, который стал свидетелем глупого спора со старухой. Кажется, женщины называли его Госака.

– Санира! – удивлённо воскликнул камнелом, когда вместе с облаками летящей из-под ног пыли в урочище ввалился юноша. Госака вытер ладонью пот, отчего на его лице появилась ещё одна широкая серая полоса. Потом присмотрелся и добавил: – Ты про бороду знаешь? У тебя борода! Пора проходить обряд.

И отвернулся. Он сидел на нарочно принесённом сюда пне перед большим камнем и, используя его как подставку, обкалывал отобранный, самый качественный кремень.

О происшествии возле дома Фебути не было сказано ни слова, и Санира облегчённо вздохнул. Странно, но он почему-то чувствовал себя виноватым, хотя ему не в чем было оправдываться, ведь каждый может ходить по городским улицам! А вот о бороде услышать было приятно…

Из дальнего конца яра появился Нимата.

– Тут столько камней! – ещё издалека закричал он. – Лежат под ногами!

Санира пожал плечами. Он как-то давно свыкся с мыслью, что, вопреки названию, камнеломы на самом деле лишь подбирают и немного обкалывают валяющиеся в изобилии в урочищах кремнёвые булыжники, превращая их в заготовки, а потом и в пластины одного размера и формы. Обработанный таким образом камень удобнее для перевозки и работы. Нимата же, похоже, никогда об этом раньше не задумывался.

– А из стен кремень что, не добывают?

Госака оторвался от работы и поднял голову.

– В первый раз здесь? – спросил он, ухмыляясь. – Вот, смотри.

Он поднялся, подобрал с земли долото и легко, одним движением, выковырял из глинистой стены большой камень[20]. Тот упал на землю и откатился к таким же, как он, булыжникам.

– А бывает и так.

Госака отошёл немного в сторону. В том месте стена яра становилась каменной. Мужчина примерился и с размаху грохнул молотом по ручке долота. Посыпались искры, на камне же не осталось и царапины.

Санира подошёл и провёл рукой по месту, на которое пришёлся удар. Кремнёвый пласт здесь был плотный. Пробить можно, но сломаешь не одно долото. Правда, шагах в пяти левее виднелся тонкий глинистый намыв. Наверняка глубоко заходит в плиту…

«Каменоломня»

Госака вернулся к своей работе, а юноши стали загружать корзину камнем. Сначала они попробовали тащить тринадцать пластин сразу, но тут же обнаружили, что преодолеть крутой подъём с таким грузом просто невозможно. Потом попытались поднять к саням шесть кремней, и это не удалось – проход в какой-то момент становился настолько узким, что вдвоём поместиться в нём было никак нельзя. Пришлось оставить корзину наверху и таскать, прижимая к груди, по три пластины за раз.

Нимата справился с подъёмом довольно быстро. Санира же несколько раз то ли падал, то ли прислонялся к крутому склону. Камни, правда, не выронил.

Нимата уже возвращался вниз, в урочище, когда Санира наконец оказался наверху. Посторонился, давая другу пройти, и стал складывать пластины в корзину.

– Там их ещё много? – спросил Тисака.

– Порядочно, – ответил юноша и зашагал к обрыву.

За спиной раздался смех. Санира оглядываться не стал – вдруг они смеются не над ним, а он оглянется, и станет ясно, что он подумал, что… В общем, оглядываться не стал.

Так они с Ниматой и бегали туда-сюда, перетаскивая кремнёвые пластины сначала в одну корзину, а потом в другую.

Когда Санира в очередной раз оказался внизу, Госака крикнул ему в спину:

– Потом поможешь с орудиями?

Юноша только кивнул. Дыхание совершенно сбилось, говорить не получалось.

Чтобы наполнить третью корзину положенными тринадцатью пластинами, не хватило обработанного камня.

Парава и Шурима к тому моменту уже помогали кашевару у огня, Тисака возился возле унылого вола, а Кивана поправлял кремень в санях. При появлении Саниры и Ниматы он обернулся, чтобы перехватить корзину, но сразу понял, что в ней только девять камней, и, чтобы не сбивать счёт, принялся выкладывать пластины просто в сани. Потом ему ещё нужно будет обложить кремень сеном, нарочно для этой цели привезённым из Города.

– Каша готова! – крикнул мужчина у огня. – Скажите им!

Санира кивнул, и они с Ниматой снова спустились вниз.

Камнеломы уже собирали орудия. Им предстояло провести здесь, на этом месте, несколько дней, поэтому можно было бы оставить молотки просто на земле, только настоящий мастер никогда так не поступает.

Госака махнул рукой вглубь яра:

– Мы выкопали яму вон там! – Подобрал с земли долото и молот и едва не сунул их к остальным орудиям, но вдруг протянул Санире. – Хочешь попробовать? А то всё ножи делаешь. Почувствуй настоящий камень.

Приставил зубило к стене. В каменистом месте, том самом, где долото не оставило даже царапины.

Санира размахнулся и бухнул по рукоятке. Орудие, наткнувшись на слишком твёрдую плиту, дёрнулось, но осталось в руках. Конечно, удар никакого видимого результата не дал.

Наблюдавшие в сторонке камнеломы загоготали.

Кровь ударила Санире в голову. Мир исчез, оставив только злость и решимость. В голове раздалось рычание, заставившее содрогнуться всё тело.

Юноша нанёс ещё один удар. Неважно, правильно это или нет.

И опять без результата.

Так нельзя!

Санира поколебался мгновение. Потом шагнул в сторону, приставил долото к плите. Хотел было ударить, но остановился. Заставил себя сделать вдох и выдох. Так, вслепую, с глазами, которые застилает злость, не работают. Нужно избавиться от чувств. Нужно видеть, что делаешь. Нужно ощущать линии напряжения, щели, намывы, ядра уплотнения…

Санира сдвинул долото ещё на палец. И со всего маху врезал по рукоятке молотом.

Орудие вновь дёрнулось, да как-то слабо. Под лезвием показалась трещинка. Раздался глухой звук, будто в глубине скалы ударила молния. Потом несколько мгновений ничего не происходило. Вообще ничего.

Санира опустил молот.

Трещина стремительно пошла в обе стороны, раздался новый треск, большой кусок медленно отделился от плиты. Казалось, он завис в воздухе, накренившись, всё ещё держась за скалу множеством множеств нитей. А потом с глухим стуком осел на землю, подняв облако пыли и каменной крошки. Глыба постояла, будто в нерешительности, накренилась и повалилась набок, вызвав новую волну шелупони. Под ногами задрожала земля.

– Неплохо, – сказал один из камнеломов, тот, что был постарше. Он замахал рукой перед лицом, разгоняя пыль. – Только в следующий раз отскакивай, а то без ног останешься!

И все трое снова загоготали.

– Ты… ты смог такое! – глаза Ниматы широко открылись. – Ты! – Он не находил слов и поэтому взмахнул руками, будто сам бил молотом по долоту. – Вы видели? – обернулся он к камнеломам. – Вы видели?

Те, посмеиваясь, продолжали складывать свои орудия.

– Мне уже давно приносят его ножи, – сказал Госака. – Славная работа!

– Молодец, – похлопал Саниру по плечу самый старый из камнеломов.

Юноша, ошарашенный результатом, недвижно стоял над куском скалы. Один удар! Всего один удар!

– Ведь никто не поверит! – кричал Нимата. – Невероятно!

Он вертелся на месте, не зная, куда бежать и что делать. Потом бросился вверх по тропинке.

Всё ещё не в силах прийти в себя, Санира отнёс к неглубокой ямке в глубине яра долото и молот, которые оставались у него в руках. Поставил их рядом с другими такими же орудиями рукоятями вверх. Каменные части присыпал землёй, чтобы не трескались. Дерево оставил на воздухе, подальше от сырости. Потом полез за камнеломами наверх.

Оказалось, Нимата уже всем взахлёб рассказывает о подвиге товарища. Четверо молодых мужчин ухмылялись и толкали друг друга в плечо, но товарищ, ничего не замечая, бегал вокруг костра, размахивал руками, показывая, как всё происходило, и кричал.

– Вот он! Он! – Нимата подскочил к Санире и потянул друга вперёд.

– Мне повезло, – сказал тот, вдруг ощутив прилив гордости. – Второй раз так не получится.

– Вот именно! – сказал Кивана, и эти слова больно кольнули Саниру.

Он покосился на брата Радиги, хотел было что-то сказать, но не нашёл слов.

– Садитесь уже наконец к костру! – добродушно рассмеялся кашевар.

Они завозились, располагаясь вкруг пышущей жаром чаши с полбяной кашей. Ложка была только одна. Когда очередь дошла до Саниры, он, немного стесняясь, зачерпнул с верхом. Каша подгорела. И её никто предварительно не замачивал в простокваше. И не добавлял в неё молока. И, конечно, не подмешивал кислицу и золу. Всё это Санира невольно отметил про себя, но он целый день не ел, и каша показалась ему замечательной.

– Удивительная история, – заговорил старый камнелом, когда ложка сделала свой первый круг. – Этот юноша сделал всего три удара. Два – просто так, а третьим отколол отличнейший кусок скалы в самом каменистом месте! Там, где вообще ничего делать нельзя!

– Бывает, – кивнул Кивана.

Ну что за человек!

– Нет, это далеко не так просто! – Камнелом повернул голову к Санире: – Знаешь, если ты так чувствуешь камни, может, тебе стоит сходить в старый глиняный карьер? Там много кремнёвого щебня необычного голубоватого цвета.

– Что за карьер? – тут же спросил Санира. Как он ни пытался вести себя сдержанно, в голосе сквозил детский восторг. – Неужели голубого?

– Не голубого, а голубоватого. Карьер забросили уже много лет назад. Наверное, ты ещё тогда не родился. Я как раз проходил свой обряд, когда туда перестали ходить. Давай я тебе объясню, как его найти.

И он начал рассказывать, заодно рисуя прутиком на земле незамысловатый план.

Ложка вновь дошла до Саниры, и он, скосив глаза на соседей, зачерпнул кашу с верхом.

Разговор коснулся вчерашнего представления с горящими одеждами Наистарейшей. Все пришли к выводу, что эта история тёмная и зловещая. Никто не мог придумать ей хоть какое-нибудь объяснение. Несомненным было только одно – весь Город пришёл в ужас, и многие, несмотря на то, что с того времени уже прошёл целый день, так до сих пор и не смогли успокоиться.

Потом заговорили о сегодняшнем происшествии с Радигой.

– Ну, так поджигал он Город или нет? – нетерпеливо спросил один из камнеломов у Киваны. – Он же твой брат, ты-то должен знать!

– Нет, конечно, не поджигал! – с жаром ответил тот. – Радигу оглушили ещё в самом начале пожара.

Кто-то кивнул, кто-то покачал головой.

– А его видели лежащим без сознания?

– Это было почти у самых ворот, там никого не бывает…

Несколько человек настороженно хмыкнули.

Старый камнелом повернулся к Госаке:

– Эта девушка твоего дома… Ну, которая его спасла…

– Лакути, – подсказал тот.

Нимата весь подобрался, лицо его начало наливаться кровью. К счастью, в сумерках это не бросалось в глаза. Санира с силой сжал руку друга, тот поморщился, попытался выдернуть ладонь, потом ещё раз, и только с третьего раза сумел освободить пальцы. Сердито посмотрел на товарища, но промолчал.

– И давно у неё с этим Радигой?

Госака хмыкнул и покачал головой:

– Она, конечно, всё время бубнит про мужиков. Кого-то любит, кого-то ненавидит…

Нимата дёрнулся, и Санира понял, что сейчас его друг начнёт говорить. А вернее, орать. Пришлось снова изо всех сил сжимать его пальцы.

– …но кого именно… – Госака развёл руками. – Я не прислушивался. Это надо у Фебути спрашивать. Она своих внучек обожает!

Тут Кивана ткнул пальцем в грудь Ниматы.

– А это не ты разве раньше с ней гулял?

– Это было давно, – быстро проговорил Санира.

– Она ведь его прогнала, как шелудивого пса? – четверо молодых мужчин загоготали.

Нимата вскочил. Лицо его было пунцовым.

– Ты и твой Радига! – рот его шевелился, однако он не мог найти слов. – Что! Что вы натворили! Вы животные! Лакути ведь само совершенство! – И он с силой швырнул ложку в Кивану. Та попала молодому мужчине в лоб, разбрызгав горячую кашу по лицу. Брат Радиги заревел и кинулся на Нимату.

Теперь уже вскочили все. Парава подступил к своему рвущемуся в драку товарищу и принялся быстро говорить что-то успокаивающее. Санира стал хватать Нимату за руки. Камнеломы, растерявшиеся было сначала, потащили драчунов в разные стороны.

– Незаметно уходите за навес и бегите прямо в Город, – тихо, чтобы никто не слышал, сказал Санире старый камнелом. – Быстро! Прямо в Город! Ребят я задержу… Ну, хотя бы проверим, всё ли хорошо уложено. Да и с санями они быстро передвигаться не смогут. В общем, бегите!

6

Центральная площадь

Санира обернулся и обмер от ужаса. За ним в темноте глубокой ночи стояло какое-то чудовище, лохматое, жуткое.

Юноша вскочил, панически пытаясь перехватить в боевую позицию каменный клевец. Пальцы скользнули по древку, оружие упало на землю, едва не угодив в костёр.

Чудовище расхохоталось. Поразительно низким голосом. Потом сделало несколько движений огромными лапами; шкура поползла по нему, будто потеряв связь с костями. Из-под неё обнажился человек. Он был жутким даже сейчас, без своей кошмарной накидки.

Санира понимал, что перед ним всего лишь торговец, но сковывающая пелена ужаса не позволила ему даже отшатнуться.

Человек не был страшен в прямом смысле этого слова. И в то же время он производил жуткое впечатление. Совершенно голый череп. Гладко выбритое лицо. Жёсткий взгляд. Длинные глубокие складки в углах рта. Шрам поперёк брови. И струившаяся во все стороны сила – непреодолимая, несгибаемая, не умеющая быть доброй.

Санира попытался было что-то сказать. Не смог. Изо рта донёсся только невнятный звук – то ли мычание, то ли вздох.

– Я вижу, ты занимаешься ремонтом дикани[21], – сказал торговец. Голос у него был настолько низким, что звук казался угрожающим, опасным. – Я в детстве во время обмолота любил прокатиться на такой.

Санира посмотрел вниз, будто не знал, что перебирает кремнёвые вкладыши. Пришёл его черёд охранять добро дома, сложенное на санях на центральной площади, и он, чтобы как-то развлечься, захватил с собой груду кремнёвых осколков. Для обмолота важно, чтобы вкладыши были почти одинаковой длины: они часто и неравномерно крошатся, и время от времени приходится их равнять.

– Бовина! – сказал человек.

Если бы юноша не был так напуган, он бы бросился выполнять эту команду. Пусть даже и не понял её. Голос, которым она была произнесена, медленно и чётко, был настолько жутким, что не исполнить приказание было просто немыслимо.

– Меня зовут Бовина, – повторил торговец тем же голосом, полным угрозы. – Бовина дома Бовини. Легко запомнить.

Только теперь, когда первая волна жути миновала, юноша понял, что перед ним стоит не просто торговец. Это был глава той, третьей, шайки странников.

– Санира дома Ленари, – запинаясь, представился юноша.

– Моего брата зовут Санира, – сказал человек, и опять показалось, что он только что произнёс ужасающее заклинание, останавливающее бег времени и испепеляющее всё живое. – О тебе сегодня говорил Тисака дома Цукеги. Я, пока гощу в вашем Городе, живу у них. Вы повздорили в каменоломне, не так ли?

Санира позволил себе поднять на торговца взгляд. И тут же отвёл. Трепет сковывал тело.

Странник подождал несколько мгновений, однако ответа не последовало. Бродяга кивнул и повернулся, чтобы уйти. Шкуру чудовища он тянул за собой по земле. За длинный хвост, переброшенный через плечо.

Покрытое короткой желтоватой шерстью, это животное когда-то носило огромную, просто-таки безразмерную гриву вокруг головы. Чёрные дыры вместо глаз, казалось, источали бесконечную злобу. Голова, чем-то схожая с головой лесного кота, но во много-много раз больше, скалилась жуткими клыками.

Любопытство пересилило. Даже если это будет разговор с самым ужасающим порождением мира, Санира всё же задал свой вопрос:

– Что это за зверь?

Спросил и почувствовал, как леденящая волна прокатилась по телу.

– Степное чудовище, – ответил странник всё тем же низким голосом. Тон у него был такой, будто только что свершилось жуткое лиходейство, безмерное в своей жестокости.

Он опять повернулся к Санире, подождал несколько мгновений. Не дождавшись приглашения, остался стоять, хотя и весьма выразительно посмотрел на место у костра.

– В луне пути на полдень земля кончается, – сказал он. – Дальше – лишь Море, огромное, бесконечное. Это как озеро, только без берегов. Оно чёрного цвета, когда сердится, и зелёное, когда нет. Земли у Моря населены многими странными существами, включая и этого зверя. – Рассказ бродяги оказался на удивление интересным. – Эти чудовища охотятся на особых степных лошадей, но могут напасть и на человека.

– Неужели и там живут люди? – невольно сорвалось с губ Саниры.

– О да, – сказал Бовина тоном, которым, должно быть, бог-Змей извещает о смерти бренного тела. – Там живёт наш же народ, такой, как здесь. Люди выглядят так же, говорят на том же языке, носят такую же одежду, едят такую же пищу, поют те же песни, поклоняются тем же богиням. Они строят такие же города, некоторые из которых много больше, чем города здесь, на полуночи.

Санира спохватился и указал на место у костра. Торговец сложил шкуру так, чтобы получилось что-то вроде низенького трона, и сел сверху. В другое время юноша бы удивился, сейчас же он ощущал лишь страх. Кое-как согнув ноги, опустился на землю.

– Говорят, вы, торговцы… – Санира запнулся, не зная, позволительно ли говорить в лицо торговцу слово «торговец».

Бовина медленно поднял на него взгляд. Будто копьё чистой, ни с чем не смешанной опасности воткнулось в грудь. Ничего более жуткого, чем этот взгляд, в мире не могло быть.

– Всё правильно, – сказал человек. – Мы торгуем, а потому называемся торговцами. Спрашивай. Что тебя интересует?

– Ты был за Великой Рекой?

– Это тот путь, который я считаю наиболее выгодным, – сказал Бовина. – Я беру медные слитки в деревнях колдунов там, в Заходних горах. Я беру кремнёвые пластины в здешних городах. Я беру полотно и зерно во всходних городах. Переправляюсь через Великую Реку на плотах…[22]

– На плотах? – переспросил Санира. – А лодки чем плохи?

Постоянный страх придавал беседе необычный привкус.

– Лошадей в лодке не перевезёшь. Да и для товара нужно много места. А плотом довольно легко управлять. В тех местах, где дно Великой Реки подступает к поверхности воды, нужны лишь длинные шесты…

Санира попробовал себе представить плоты, огромные плоты, на которых среди куч добра бродят лошади. Ну что же, не более удивительно, чем зверь по имени «степное чудовище».

Лошади, которых нет-нет да приводили в Город купцы, казались Санире уродливым порождением земного мира, порождением, вызывающим лишь сочувствие и отвращение. Даже близко не обладающие силой волов, капризные, своенравные, дающие мало мяса и шкур, они сопровождали странствующих торговцев повсюду. Скорее наоборот – Санира никогда не видел, чтобы бродячие шайки брали с собой волов. Всегда лошадей, только лошадей. Говорят, на полудне этих животных в некоторых городах даже выращивают. В основном на еду, иногда для перевозки грузов. А вот странствующие торговцы доверяют свой товар только им. Санира много раз видел, как это происходит – на спину лошадей вешают попарно связанные тюки, не слишком много, и ведут животное на верёвке.

– Потом ещё луна путешествия в направлении между всходом и полуднем. Там стоят горы много выше, чем Заходние. И там тоже живут люди, не такие, как мы, но люди. В своих крошечных деревеньках они выращивают удивительных животных, сеют удивительный хлеб и изготавливают удивительные еду и напитки. Всё это я тоже беру. И иду назад, отдавая что кому нужно.

«Отдавая». Как же!

Будто подслушав мысли Саниры, Бовина своим медленным, полным угрозы голосом произнёс:

– Такое путешествие могло бы обеспечить человека на всю жизнь, если бы большая часть путешествующих не гибла в пути, а большую часть товара не отбирали местные разбойники.

– Так тебе приходится всё время воевать?

Торговец расхохотался. Было очевидно, что смеётся он искренне. Более страшного смеха Санира в жизни не слышал.

– Самая безопасная часть пути лежит отсюда до Великой Реки, – сказал бродяга. – На нас нападают не каждую ночь, и не в каждом городе пытаются обокрасть. Думаю, на этом от резке пути мы из всей группы потеряем не более двух человек…

И вдруг в руках торговца оказались клевец и топор-молот[23]. Откуда Бовина их достал, было совершенно непонятно. И как он смог сделать это в одно мгновение. Медь засверкала отблесками костра, странник тут же бросил оружие. И пока оно летело на землю, он таким же неуловимым движением достал откуда-то пару медных ножей.

– Понятно? – спросил он полным угрозы тоном.

Понятнее не бывает.

Торговец выпустил из рук ножи, и те воткнулись в землю, мелко задрожав рукоятями.

Санира ошарашенно моргнул. Чтобы нож воткнулся в землю! И встал отвесно! Рассказать – никто ведь не поверит!

– Интересная штука, ты не считаешь? – сказал Бовина, беря молотильную доску.

Санира пожал плечами.

– Почему мы собираем больше урожая, чем лесные? Ты не думал? Почва ведь та же.

– Нам помогают богини, – неуверенно ответил юноша. В любой другой обстановке он бы сказал это без тени сомнения, но с этим собеседником даже наиболее очевидные истины не казались столь уж незыблемыми.

– А как эта помощь проявляется? Дождь одинаково поливает наши и их поля. Солнце одинаково согревает нашу и их пшеницу.

Бовина поднял взгляд на Саниру, будто ожидал от него ответа, и огонь опасности, горевший в его глазах, резанул юношу. Тот поёжился, невольно напрягшись, чтобы в случае чего отскочить.

– Мы стараемся не засевать одно и то же поле два лета подряд, – стал медленно говорить торговец. – Мы всегда сначала сжигаем оставшуюся с осени траву. У нас есть рало, соха и борона. Наши мотыги могут крепиться к рукояти под разным углом. Наш серп состоит не из множества каменных зубцов, а из сплошного кремнёвого лезвия. – Он поразмышлял немного, глядя неподвижным взглядом на пламя костра. – Мы сеем ячмень там, где не взошла полба, и так получаем урожай даже когда земля отказывается питать пшеницу. – Бовина поднял один из кремнёвых вкладышей, разбросанных по земле. – И у нас есть вот это. – Он повертел острый обломок кремня между пальцами и бросил обратно в кучу. – Диканя. Просто расщеплённое вдоль бревно, в сердцевину каждой половинки которого забито множество кремнёвых осколков. Так просто! – Торговец усмехнулся какой-то своей мысли. – Далеко за Великой Рекой, во всходних горах, у подножия которых плещется Море… – Не было в его улыбке ни угрозы, ни опасности, ни жути. Просто человечья улыбка. – …Там у одной милой женщины как-то уродилось много пшеницы. Представляешь? Повезло. Я смотрю, а молотит она её вручную! И не успевает… Урожая много! Слишком. – Улыбка стала шире. – Пока она мучилась с колосками, я всего за полдня сколотил две такие дикани. Сбил их вместе. Впряг, как в сани, своего жеребца…

Санира решил, что «Жеребец» – это имя одной из лошадей Бовины.

– …Усадил милую женщину на эти сани и провёз диканю несколько раз по разложенной на земле пшенице. И всё, невиданный урожай был обмолочен!

А ведь Бовина гордится этим! Он – торговец, опаснейший разбойник, бессовестный бродяга, ходячая опасность – гордится тем, что смог сам сделать диканю.

– И что? – продолжил странник, и вновь его голос, воплощение жути, захлестнул Саниру, будто кнутом выбив из него ощущение, что он разговаривает с обычным человеком.

– Что? – холодея, спросил юноша.

– Я вернулся туда через два лета. Женщина опять молотила вручную. Диканю она не выбросила, но и не пользовалась. – Бовина покачал головой. – Этим летом я туда не дойду, – сказал он, перестав улыбаться и пронзив Саниру острым, рассекающим взглядом. – Мы только что договорились с вашими, что ещё до зимы привезём сюда всё зерно, что сумеем наменять на всходе.

Субеди, Цукеги, Гарола и вот этот купец вчера и сегодня беспрерывно торговались. Санире, сидевшему весь вечер под санями своего дома на центральной площади, было хорошо видно, как у костра Наистарейшей мельтешили тени. Все в Городе знали, что старший стражник уговорил Субеди разом купить за кремнёвые пластины весь хлеб, который был у этой шайки торговцев. Для этого, собственно, и нужно было срочно привезти из каменоломни всё, что там успели изготовить.

Странник протянул руку к Рараре, тот настороженно зарычал, но всё же позволил потрепать себя по загривку. У Саниры от удивления глаза полезли на лоб. Такого не бывало, чтобы пёс подпускал к себе чужаков!

Рарара явно не получал удовольствия от ласки разбойника. Из оскаленной пасти слышалось глухое рычание, хвост враждебно стелился по земле, уши были прижаты к голове. И всё же пальцы Бовины свободно скользили по его затылку.

– Такого же пса дом Цукеги должен был во время обряда принести в жертву, – сказал торговец, и воздух, казалось, задрожал от его басистого голоса.

Санира не ответил. Рараре была уготована та же участь, однако говорить об этом не хотелось.

– Из какого ты города, торговец? – спросил юноша после недолгого молчания. – Наверное, из очень далёких мест?

Бовина убрал руку с головы пса и посмотрел на юношу. Саниру будто швырнули в ледяную реку. Всё тело застыло от ужаса, сердце застучало, глаза широко раскрылись.

Бовина ухмыльнулся.

– Это не так уж далеко отсюда, – прогремел он. – Вы называете это место Город-у-Холма. Мы соседи.

От голоса Бовины в жилах замирала кровь.

Санира судорожно кивнул, пытаясь показать, что он понял. Потом вдруг осознал сказанное и удивлённо посмотрел на торговца:

– Ты из Города-у-Холма? Так ведь и Цукеги оттуда! Та самая, в чьём доме ты остановился! Ты знал об этом?

Бовина стал подбирать с земли своё оружие.

– Конечно, Санира.

– Я хотел спросить… – любопытство мучило, и никакое ощущение опасности не могло остановить вырывающиеся изо рта слова. – Группы торговцев всегда сопровождает хотя бы одна женщина. Только в твоей… э-э-э… группе их нет.

Купец пожал плечами.

– Ну ты же знаешь, зачем странники берут с собой женщин?

– Чтобы возносили песни богиням, – кивнул Санира. – Мужчины, конечно, тоже могут, но женщины ближе к высшим существам мира…

– Вот именно, мужчины тоже могут, – повторил странник слова юноши. Подумал несколько мгновений и добавил: – Мы одна из немногих групп, которые ходят по-настоящему далеко, за Великую Реку. Текура путешествует между пятью-шестью ближайшими городами. О Десуне не знаю, я его в первый раз вижу, но кто-то из его людей говорил, что они не удаляются от Заходних гор. Всё это сравнительно безопасные переходы. Я же просто не решаюсь брать с собой женщину в столь дальние странствия.

Он помолчал и добавил:

– Мужчины ведь тоже могут возносить песни, тут ты прав…

День четвёртый

1

Дом Ленари

Лакути очаровательно улыбнулась и пригнула голову, чтобы видеть за Корики Саниру. На её щеках заиграли ямочки, и сердце юноши привычно забилось.

– Что ты об этом думаешь? – спросила девушка.

О чём это она?

Мысли лихорадочно запрыгали, непонятная тревога поднялась в груди, и Санира заворочался, просыпаясь.

Когда в полночь Саниру у саней сменил Донира, юноша едва доплёлся до дома, упал на приготовленную заботливой бабушкой у костра постель и провалился в сон. Наверное, спать на земле, на куче подстеленных тряпок, холодно и жёстко, однако Санира этого не заметил. Нагретая за ночь собственным теплом куча старой одежды казалась ему удобной, даже уютной.

Дом уже издавал свои утренние шумы – тихие разговоры, стук котлов, плеск воды, треск очага. Уже разносились запахи горящего хвороста и кипящей полбы. Уже глаз богини-Неба бросал косые, ещё не горячие лучи прямо в лицо, легко проникая под закрытые веки.

Вставать не хотелось.

– Ты мешаешь проходу, – услышал он над собой голос Такипи-младшей.

В спину толкнули ногой.

Санира через сжатые зубы застонал от боли в ссадинах, оставшихся после порки, и повернулся на другой бок. Разбудивший его сон уже померк, выцвел. В нём было что-то приятное и неприятное одновременно, что именно, юноша уже не помнил. Сердце всё ещё стучало, и это могло означать, что ему приснилось что-то ужасное. Ну или, наоборот, что-нибудь прекрасное.

Прошло всего лишь мгновение, не могло пройти больше, а над ухом кто-то буркнул:

– Все уже позавтракали.

Бабушка. Санира потянулся к ней.

– И умыться нечем, всю воду израсходовали.

Грубые, шершавые ладони погладили его по волосам.

Санира зевнул и нехотя, не разлепляя век, сел. Свежий утренний воздух прорвался к коже, и она сразу же покрылась пупырышками.

В руки кто-то сунул миску и ложку. Нагретое кашей керамическое донышко обожгло колено, и Санира с трудом открыл глаза.

Слишком ярко. Он сразу же опустил веки, но запах полбы, той, особенной, неимоверно вкусной, которую умела готовить только бабушка, уже щекотал ноздри. Рот наполнился слюной.

Санира открыл глаза. На коленях у него стояла наполненная до половины миска с кашей. Над ней поднимался пар. В центре лежало несколько кусочков сушёной лесной сливы. На край миски Ленари положила ещё и ломоть вчерашнего желудёвого хлеба – она считала, что Санире еды нужно больше, чем остальным.

Юноша медленно поднёс ко рту первую ложку. Подул на горячую кашу. Прожевал.

Сонливость уходила медленно, по частям, будто таяла.

Санира ел не торопясь, долго, и утро играло с ним то дуновением прохладного ветерка, то блеянием козы прямо у ног, то прикосновением запахов близкой улицы.

Когда ложка стукнула о дно миски, Санира уже более-менее проснулся. Он бы ещё посидел так, лениво жмурясь от бьющего прямо в глаза солнечного луча, но появилась Ленари.

Теперь она была строгой, безжалостной.

– Наноси воды!

Санира потянулся, набросил одежду, нехотя поднялся. Яркий день уже царил в Городе. Повсюду сновали занятые утренними делами люди. По улице брели подгоняемые пастухами волы и коровы.

– Такипи с утра к волам успела сбегать, я ещё спала! Не стой, у нас корыто пустое!

Опять бабушка! Ну никогда не оставит человека в покое. Всё ей нужно сейчас же, немедленно, бегом.

Санира с независимым видом прошёлся туда-сюда, чувствуя, как остатки сонливости исчезают, а тело прямо на ходу наполняется привычной силой. Остановился у костра, поглядел, как тётка Гарули чистит большую глиняную чашу, в которой варили завтрак, наткнулся на сердитый взгляд Ленари и подхватил пару больших кувшинов.

Под босыми ногами мягко пружинила утоптанная земля. Яркое солнце превращало пожарища, расчищенные от мусора, непривычно пустынные, в загадочные лесные поляны. Весь мир казался прекрасным и удивительным. Отовсюду доносились отзвуки шагов, разговоры, смех.

Санира прошёл мимо нескольких куч, в которые были свалены обломки обугленных брёвен и растрескавшаяся глиняная замазка. Более крупные куски сгоревших домов вывозили на санях за Город, а такой мусор просто сгребали в груды.

На обочине улицы приютился колодезь. Вся земля вокруг него была залита водой. Стараясь обходить наиболее грязные места, Санира едва ли не на цыпочках подобрался к створу и стал наполнять кувшины.

Он косился по сторонам, оглядывался и, наконец, убедился, что никто на него не обращает внимания. Тогда, не мудрствуя лукаво, он тут же, рядом с колодезем, сбросил с плеч полотняную накидку и вылил на себя полный кувшин. И, набирая воду из другого сосуда, стал плескать на лицо. Никому из соседей, конечно, не понравилось бы, что рядом с общественным колодезем кто-то умывается, собственно, и Сани-ре бы это не понравилось, однако сначала носить воду домой, потом её же расходовать на себя и снова носить… Сейчас, в такое солнечное утро, ему почему-то это казалось глупым.

Рядом мелькнула какая-то тень, и Санира обернулся. В паре шагов от него стояла Мизази.

Сёстры-богини! В груди шевельнулся стыд. Умываться посреди улицы! Да ещё и торчать на виду у всех полуголым…

Санира поспешно натянул на себя одежду. Ткань сразу же пропиталась влагой и неприятно налипла на кожу. В голову пришло воспоминание об обряде очищения, когда в такой вот мокрой одежде пришлось ходить весь вечер…

– Милостью сестёр-богинь, – сказал Санира, завязывая верёвку на поясе.

Мизази, не говоря ни слова, наполнила свой кувшин и собралась уходить.

– Как ты поживаешь? – растерянно спросил Санира.

Девушка молча прошла мимо.

– Что? Что случилось?

Взгляд раскосых глаз стрельнул на него. На миг заискрился и тут же угас. Мизази отвернулась, решительно зашагала прочь.

Санира оторопело смотрел ей вслед. Сёстры-богини! Почему всегда нужно чувствовать себя виноватым?! Что и когда он сделал не так?!

Юноша вздохнул.

– Мизази!

Девушка не обернулась, не замедлила шагов, собственно, никак не показала, что услышала оклик.

Санира бросил взгляд в сторону своего дома – не видел ли кто – и вновь повернулся к колодезю набрать-таки воды.

В одной из луж, среди взвеси прогоревших частиц, он краем глаза заметил какой-то грязный тряпичный свёрток. Нагнулся рассмотреть. Это была кукла Чивати. Она вся пропиталась сажей, почернела, черты лица расплылись. Похоже, перед ливнем сестра позабыла куклу где-то на земле, и потоки воды смыли лёгкий свёрток на улицу.

Юноша выудил куклу из лужи, отряхнул как мог грязь и, пригибаясь под тяжестью двух полных кувшинов, поплёлся домой.

Там тётки снова раздували очаг. Наверное, собирались что-то готовить.

Санира оставил возле них кувшины, подошёл к играющей с Рарарой Чивати. Пёс вскинулся, вырвался из рук девочки, подскочил к юноше, ластясь.

– Нет, для тебя у меня ничего нет, – смеясь, сказал Санира, потрепав его по загривку. – Чивати, это твоё?

Он протянул ей куклу. Девочка пискнула, вскочила с земли и бросилась к игрушке. Рарара, не понимая причин такой радости, запрыгал вокруг.

– Где ты её нашёл? – вскрикнула Чивати.

Наверное, этот вопрос должен был заменить собой слова благодарности.

– Её унесло ливнем… – начал было говорить Санира, но сестра его уже не слушала. Она прижимала к себе куклу, не замечая, что на одежде остаются чёрные влажные пятна.

Ну почему никто не учит её, как себя вести!

Санира повернулся, чтобы забрать пустые уже кувшины, и тут посреди улицы увидел Лакути. Девушка стояла со связкой лесных растений для готовки. Сердце Саниры при виде её, как всегда, ёкнуло, затрепетало так же, как утром, и у юноши возникло ощущение, что ему перед пробуждением приснилась как раз Лакути…

Опозоренная женщина посреди улицы! Она ведь не должна выходить из дома, во всяком случае одна!

Санира покрутил головой и сразу заметил Фебути. Та в нескольких шагах от внучки разговаривала с двумя соседками.

Какая удача! Повстречаться с девушкой, и тем более поговорить с ней, ещё долго будет невозможно. Разве что Радига перейдёт к ней жить, сразу же смыв с Лакути весь позор и сделав её не просто самостоятельной, но и всеми уважаемой женщиной, матерью семейства…

Санира, стараясь не попадаться на глаза Фебути, подошёл к Лакути. Та его давно уже увидела и теперь обернулась. Взгляд у неё был безрадостный.

– Чего тебе? – спросила хмуро.

– Как живёшь?

– После того, что случилось? – вздохнула девушка. – Всё хорошо. Ну, говори, чего тебе!

Санира смотрел в лицо Лакути и не мог не думать о том, насколько она красива. Даже сейчас, в состоянии плохо скрываемого отчаяния. Лицо осунулось, заострилось. Глаза и нос были ярко-красными, наверное, от слёз. Побледневшие, почти серые губы мелко вздрагивали. Волосы девушка убрала самым простым, строгим, «старушечьим» приёмом.

В таком виде юноша ещё никогда её не видел. И всё же она была прекрасна. По-особому, будто это была другая девушка, неповторимая в своей немыслимой, удивительной, переворачивающей весь мир грустной красоте.

Сердце Саниры стучало. В животе скрутился привычный узел, заставивший напрячься всё тело. Воздух куда-то исчез, и пришлось ловить его ртом. В груди носилось множество чувств, целая буря, и эта буря не позволяла смотреть, не позволяла думать…

– Я хотел тебя спросить… – осторожно начал юноша, борясь с оцепенением, охватившим его от близости красавицы.

Лакути безучастно слушала его. Так, будто её самой здесь не было.

– …о Радиге.

Девушка вздрогнула.

Санира оглянулся, чтобы убедиться, что их никто не слышит.

– Где он был в ночь пожара? Что делал? Ты знаешь?

Лакути покачала головой.

– Неужели ты не слышал? Я ведь вчера всем рассказала – я была с ним на центральной площади.

– Я знаю, что ты это сказала, – кивнул Санира и снова оглянулся. – Именно твои слова, скорее всего, и спасли его. Но где Радига был на самом деле?

Лакути опустила глаза.

– Будь вы вдвоём на центральной площади, вы вдвоём бы оттуда и ушли. А значит, ты тоже должна была увидеть человека в одеждах Наистарейшей, и тебя тоже должны были оглушить.

Щека девушки дёрнулась.

– Может, когда Город загорелся, я сразу убежала домой? Сама? Оставила Радигу на площади и побежала?

– Может, – легко согласился Санира. – А почему Радига за тобой не бросился? Как-то странно для мужчины, встречающегося ночью с девушкой…

Лакути поджала губы.

– Ладно, пусть так, – поспешно закивал Санира. – Но ты оказалась бы у своего дома, когда тот уже пылал! Пожар ведь начался с вашего жилища! Когда с площади стало видно, что Город горит, ваше-то строение огонь уже должен был охватить полностью. Тебя бы давно все искали! Некоторые бы уже даже оплакивали! И тут вдруг появляешься ты! Как такое могло остаться незамеченным?

Лицо Лакути окаменело.

– А ты, оказывается, недалеко ушёл от своего дружка Ниматы! – как-то грустно, обречённо пробормотала девушка. – Как я от вас обоих устала!

Вот тебе и раз…

Санира растерялся. Он не знал что говорить, как оправдываться. Он ведь всего лишь задал вопрос. Наедине, по секрету. Никого ни в чём не обвиняя!

– Где Радига был той ночью? – проговорила Лакути, отворачиваясь. – Той ночью? А где он был этой ночью? И почему так и не подошёл меня поблагодарить, что-нибудь сказать, хотя бы просто постоять рядом? – Девушка прикрыла лицо руками…

– Ах ты проныра негодная! – раздался позади крик.

Фебути неслась на Саниру, насколько ей позволяли перекрученные болезнью суставы. Палка была высоко поднята над головой.

Юноша отскочил в сторону.

Старуха остановилась около Лакути, тяжело дыша и гневно сверкая глазами. Девушка опустила руки, и стало видно, что щёки у неё поблескивают влагой.

– Опять ты?! – кричала Фебути. – Да откуда ты на нашу голову взялся! Чтоб глаза мои тебя не видели!

Санира отошёл ещё на несколько шагов.

Старуха немедленно повернулась к Лакути и с размаху огрела её палкой пониже спины. Девушка пошатнулась, едва не упав, но головы так и не подняла. Продолжала стоять опустив взгляд, молча.

– Мало тебе мужчин?! Так и тянет, остановиться не можешь?! Пошли!

Фебути схватила внучку за локоть, потащила за собой вверх по улице.

Лакути вдруг обернулась.

– А в ночь пожара Радига был со мной! – зло крикнула она. – На центральной площади!

– Ах ты негодная! – рассвирепела старуха и ещё раз с размаху огрела девушку палкой.

Та не сопротивлялась.

Ощущение бессилия охватило Саниру. Он чувствовал себя виноватым.

– Ну, вы посмотрите на него! – донёсся сзади крик Гарули. – По ославленным девкам с утра! Ты будешь носить воду или нет?

2

Дом Ленари

– О, помощь пришла! – воскликнула Ленари, выныривая из толчеи. – Скучновато поле вскапывать? Устал целый день мотыгой махать? Ну, сейчас будет веселее! Будешь помогать. Давай, не стой! – И опять исчезла.

Санира растерянно завертелся на месте, не зная, куда идти и что делать. Он стоял посреди улицы и, как ребёнок, случайно оказавшийся среди занятых взрослых, бессмысленно таращился на суету вокруг.

После дня в поле он чувствовал себя совершенно вымотанным, но когда услышал о том, что его зовут помочь с укладкой основания дома, едва не пробежал весь путь до Города.

Был вечер. По участку Ленари сновали люди, в основном пришедшие на подмогу соседи. Всё были чем-то заняты, весело покрикивали друг на друга, лавировали между волами, запрудившими улицу, перепрыгивали через пахнущие свежим срубом брёвна.

Участок дома был уже полностью расчищен, землю разровняли.

– Санира, затаскиваем боковую колоду, – крикнул Донира. – Тяни вола!

Растерянность вспорхнула и улетела. Ощущение своей ненужности исчезло. Юноша сбросил с плеча мотыгу, подскочил к равнодушному животному, взялся за верёвку.

– Не слишком быстро. Мы будем подправлять. Давай!

Санира потянул животное за собой. Вол посмотрел на него своими влажными печальными глазами, хотел было отвернуться, но всё же нехотя сделал первый шаг.

Медленно, не торопясь, они пошли на участок поперёк линии домов. За волом поползли змеи верёвок, натянулись, зазвенели, удерживаемые тяжёлой колодой. Трое мужчин налегли на шесты.

Какое-то мгновение казалось, что тонкие деревяшки сломаются, а верёвки лопнут, однако обрубок вековечного дуба шевельнулся, слегка повернулся на месте и сдвинулся с места.

Мужчины со своими шестами тут же бросились вперёд, обогнали вола, выстроились вдоль прочерченной на земле линии.

Санира переступил через границу будущего дома. Вол почему-то смотрел в сторону, видно, что-то заинтересовало его на соседнем участке, но юноша навалился на его морду, сумел потянуть животное в нужном направлении, упираясь пятками в землю и сильно наклоняясь, почти падая.

– Давай, давай, медленно, – поощрительно кивал Мадара, раз за разом вместе с другими мужчинами чуть-чуть сдвигая колоду шестом так, чтобы она встала точно на линию.

Санира невольно потянул сильнее.

– Нет! Не торопись, не проскочи отметку! Придётся обратно тащить!

В подобных случаях юноша всегда поступал по-своему, сейчас же он на самом деле боялся сделать что-нибудь не так. Гордость за доверие, оказанное ему, за то, что он своими руками строит дом, переполняла его.

Колода, оставляя за собой полосы рытвин, въехала на площадку дома.

– Осторожно! – крикнул Мадара. – Ещё немного. Ещё. Всё!

Санира схватил вола за голову и стал тормозить. Животное встало.

– Отлично! Отвязываем верёвки…

Теперь, когда колода лежала на своём месте, к ней в торец нужно было приставить другую, такую же, а между ними стоймя зажать бревно. А с другой стороны приладить ещё одно. И закрепить третьей колодой. И так по всей длине дома. Потом можно будет обвязать эти столбы брёвнами, поднятыми на уровень пола второго этажа, и образовавшиеся рамы стен заполнить колотым деревом, плахами, прутьями. Ну а уж в самом конце – обмазать с обеих сторон глиной и покрыть изнутри красной смесью охры и глины[24].

Всё это Санира знал по песням и рассказам взрослых, но он и представить себе не мог, что это так интересно. Он завертелся на месте, выглядывая бабушку. Надо убедить её оставить его здесь, на строительстве.

Где-то среди толчеи мелькнуло лицо старухи. Санира бросился туда. Он уже хотел было выпалить свою просьбу, да вдруг обнаружил, что рядом с бабушкой стоит вездесущая Цукеги. Могущественная жрица что-то говорила Ленари, та слушала, кивая.

Стоило бы сделать вид, что он просто проходил мимо, но в этот момент Санира настолько растерялся, что встал перед женщинами как вкопанный. Потом спохватился и опустил взгляд. Горячая краска залила лицо.

– А вот как раз этот мальчик! – обрадованно воскликнула бабушка.

В груди Саниры даже не успело подняться возмущение этим «мальчик», как Цукеги, с сомнением глядя на юношу, уверенной рукой задрала его подбородок. Пальцы заскользили по коже.

– Раз, два, три… – принялась она считать.

Санира вдруг понял, что происходит, и оцепенел от радостного предчувствия.

– …Двенадцать, тринадцать, – досчитала жрица и отпустила его подбородок. – Есть даже ещё несколько. Ты права, он милостью сестёр-богинь готов к обряду. Как тебя будут звать… – она запнулась. Юноша, едва справлявшийся со своей радостью, вдруг испугался, что она тоже назовёт его «мальчик», и это будет просто ужасно, но она закончила: —…горожанин?

– Санира дома Ленари, – выдавил из себя юноша, чувствуя, как от необходимости говорить со жрицей у него пересохло во рту.

Нужно было поклониться, приличия требовали поклониться, юноша же стоял без движения, растерянный, напуганный.

Цукеги кивнула:

– Санира. Санира дома Ленари.

До обряда взросления у детей не было своих богинь и не было своих имён. Они считались просто слепками будущих людей.

Жрица улыбнулась.

– Это не ты вчера помогал привезти кремнёвые пластины из каменоломни?

О сёстры-богини, что успел наговорить о том вечере её сын!

– Я… – чувствуя, что снова краснеет, хрипло произнёс Санира.

– Я так и думала, – кивнула Цукеги, поворачиваясь к старухе. – Его хвалили камнеломы.

– Он очень способный! – с нескрываемой гордостью сказала Ленари и потрепала Саниру по голове.

Это было совсем уж возмутительно. Юноша бросил на бабушку сердитый взгляд.

Женщины рассмеялись.

– Ну, отдельно его приводить ко мне не нужно, – сказала Цукеги, доставая из-за плеча мешочек. – Сейчас всё и сделаем.

Она вытащила небольшой кувшинчик, украшенный рисунками змей.

– Где твой холм?

Цукеги имела в виду небольшой глиняный знак, символ человека, Саниры в данном случае.

Юноша отшатнулся, как будто его ударили по лицу. Он не знал! Ему же никто не сказал! Он не думал, что надо было уже сейчас!

Женщины опять рассмеялись. Только теперь гораздо громче.

– Какое выразительное лицо! – прохрипела сквозь смех Цукеги. – Не расстраивайся… э-э-э… Санира, у меня с собой есть несколько запасных.

Она запустила руку в мешочек, порылась в нём и достала парочку знаков, сделанных по подобию холма, таких же округлых и островерхих.

– Нож есть?

Санира опять растерянно оглянулся. Даже такой мелочи у него с собой не было.

– Есть, конечно, – кивнула Ленари, протягивая коротенький обрубок кремнёвого ножа.

– Ты идёшь на ближайший обряд возмужания, будущий Санира дома Ленари, – сказала жрица серьёзно. Она царапнула на боку кувшинчика, добавив ещё одну линию к четырём, что уже там были. – Ты пятый участник ритуала, а значит, тебе петь пятую песнь, – она бросила знак в кувшин. – Милостью сестёр-богинь наш великий Город получит достойного мужчину. Воспой хвалебную песнь богине-Небо! Воспой хвалебную песнь богине-Земле!

Санира совершенно не знал, что делать. Растерянность обвивала его тело, пуская всё новые и новые корни. Цукеги, однако, ничего от него и не ждала. Без всякого перехода она будничным тоном добавила:

– А мы боялись, что в это лето не наберётся достаточное количество юношей! – Она потрясла кувшином. Из него, как из погремушки, донёсся грохот. Будучи жрицей особого бога, она, конечно, не преминула добавить: – Пусть Змей хранит ваше здоровье!

Потом развернулась и пошла вниз по улице.

Санира оторопело смотрел ей вслед.

– Мальчик сейчас же принесёт в твой дом миску пшеницы! – крикнула Ленари вдогонку.

Цукеги, не оборачиваясь, махнула рукой.

– Хватит тут стоять, – тут же засуетилась Ленари. – Набери колосьев и отнеси в дом жрицы. Быстро!

– Стройка ведь продлится несколько дней? – с трудом проговорил Санира.

– Ну конечно! – бросила бабушка на бегу. – Только без тебя. Твоё дело – поле!

3

Дом Зунати

– Что-то потерял? – спросил Тотара.

Санира поднял голову, не зная, что сказать.

Старик ровнял глину на небольшой деревянной подставке. Этот столик, ничем не закреплённый, стоял на закруглённой палке, зажатой между пяток. Всё это устройство в любых других руках сразу развалилось бы, но, конечно, не в руках Тотары.

– Строят! – скрипел старик. – Все строят. Взгляни вокруг. Город похож на сбившихся в кучу ежей.

Он приставил к куску глины нож, покрутил подставку. Лезвие прочертило в мягкой массе глубокую борозду. Получился круг, дно будущего сосуда. Тотара отбросил всё лишнее в корыто. Сделал ещё несколько вращений, подровняв глину. Только тогда он позволил себе отвлечься и снова посмотреть на Саниру.

– Так что ты тут ищешь?

Юноша пожал плечами.

По влажным бороздам на земле было хорошо видно, где во время ливня текли потоки воды. Дно этих уже подсыхающих ручьёв окрасила осевшая сажа. От дома Зунати отходило не меньше чем с тринадцатьраз таких тёмных полос. Они разбегались в разные стороны, сливались, пересекали друг друга, создавали на земле причудливый узор.

Санира прошёл уже вдоль большинства из них. Если ливень смог смыть на улицу куклу Чивати, он мог смыть и то, что, по мнению лиходея, нашёл Санира в первое утро после пожара, то, что никто посторонний видеть не должен был…

– Если ты не можешь помочь – мешаешь, – Тотара давно уже не требовал от людей говорить, если они говорить не хотели. – Пришлось уйти сюда. Ты знаешь разбойника Текуру? Его все знают, он, проныра негодная, уже множество лет ходит в Город. Всё ему мало. Всё ему хочется больше…

Старик говорил и говорил. Санира его почти не слушал. Он прошёл вдоль самой широкой из чёрных полос. Та вывела его на середину улицы к большой луже. На поверхности воды плавали обгоревшие щепки, полусгнивший очерет с крыш, кусочки обуглившихся тряпок. На дне были видны отпечатки ног, воловьи следы, рытвины, оставленные брёвнами. Ничего необычного.

На участке Зунати почти никого не было. Лишь две женщины занимались ужином, да старый Тотара устроился на улице со своей глиной. Хозяйку дома и её старшего сына Кивану Санира видел сегодня в поле. Наверное, они и сейчас ещё оставались там. Радига куда-то пропал, но это даже к лучшему. Остановившийся у Зунати купец Текура вязал у городского рва тюки с добром, полученным от горожан. Никто не мешал Санире как следует тут осмотреться.

Тотара, не прекращая свою речь, снял с подставки глиняное дно сосуда вместе с кусочком старой ткани, на котором оно лежало, обрызгал водой и сыпанул туда щепотку зёрен пшеницы.

– Так ты для Текуры сосуд делаешь?

– Нет. Торговец скорее с земли будет есть, чем купит посуду. Ему всё подавай задаром!

Санира понимающе кивнул. После попытки обменять самородок он перестал уважать купцов.

– Ты знаешь, обычно гончарным печам пожар не страшен, – продолжал говорить старик. – Два этажа топок, приспособленных к невероятному жару! Разве может им повредить обычное пламя? – Тотара стал раскатывать на своей подставке длинную полосу глины.

– Нам повезло. Когда рушился дом, брёвна на купол печи не упали. – Старик махнул рукой вглубь участка. Его тоже расчистили, и печь, ранее засыпанная полусгоревшим мусором, теперь была отлично видна. Вроде действительно целая.

– Пока они соберутся разжигать её, – пожал плечами Санира, – твой сосуд растрескается. Разве сейчас до по суды!

Тотара вновь положил дно на подставку и принялся выкладывать на нём полосу глины. Виток ложился на виток, высота стенки росла, получался кувшин с широким горлышком. Старик стал крутить одной рукой столик, а второй осторожно ровнять ножом пласты – сначала изнутри, потом снаружи. Границы глиняных полос исчезли, отдельные кольца слились друг с другом, в какие-то считанные мгновения сосуд приобрёл привычный вид[25].

Тотара слегка откинул голову назад и посмотрел на своё творение.

– Растрескается? – ухмыльнулся он. – Стенку я сделал тонкой, просушим в тени – простоит несколько дней. Я вот сейчас уплотню поверхность…

Старик подобрал с земли костяную гладилку и стал водить ею по кувшину.

У его ног лежало ещё много всяких приспособлений, включая и его собственную деревянную форму для нанесения бороздок. По оставляемому ею узору всегда можно узнать, кто делал сосуд. Впрочем, вряд ли Тотара оставит свой знак на кувшине, который, возможно, придётся выбросить.

– Сколько фигурок богинь сейчас всем будет нужно! – продолжал говорить старик. – Сколько амулетов! Думаю, печь придётся разжечь если не завтра, то послезавтра…

Санира пожал плечами и пошёл вдоль второй чёрной полосы, широкой дугой пересекавшей улицу. Где-то на полпути лежала втоптанная в землю ветка, вокруг которой, похоже, во время ливня бурлил целый поток. Юноша поддал ногой комок застрявшей там сажи, тот развалился, обнажив что-то похожее на очередную почерневшую щепку. Юноша присел перед ней и несколько мгновений рассматривал. Ковырнул пальцем.

Сердце ёкнуло.

Это был обломок гладкой палочки. Один её конец прогорел, а второй заканчивался почерневшим кремнёвым навершием, к основанию которого кто-то привязал пропитанную дёгтем тряпичную ленту.

Зажигательная стрела. Точнее то, что от неё уцелело. В ночь пожара она упала на крышу дома Зунати, подожгла очерет и свалилась на землю.

Санира ошалело глядел на свою находку. Голос Тотары вмиг исчез, голова опустела, глаза не видели ничего кроме обгоревшей палочки.

Что-то такое юноша ожидал найти.

И вот нашёл…

Теперь не было сомнений, что пожар был устроен людьми, теперь не было сомнений, что где-то рядом ходит злодей, который осознанно, намеренно сжёг целый Город…

Санира в растерянности вертел в руках свою находку. Что с ней делать?

– Милостью сестёр-богинь! – раздался совсем рядом леденящий кровь голос.

Ужас взвился в груди и тут же нырнул вниз, куда-то в живот, утаскивая за собой сердце. Санира попробовал отскочить, вместо этого едва не повалился на землю.

Рядом стоял Бовина. Голый череп, шрам через бровь, жёсткий взгляд. И поток угрозы, исходящий от тяжёлой фигуры.

– Лепите горшки?

– Строят… – тут же заговорил старик, не поднимая головы. Он продолжал разглаживать поверхность сосуда. – Все строят. Посмотри вокруг…

Тотара говорил, не обращая внимания на то, слушают его или нет. Бовина же смотрел на стрелу в руках Саниры. Ощущение опасности с каждым мигом сгущалось, сжимая горло.

Потом странник протянул руку. Пальцы юноши невольно разжались, находка упала в широкую, мощную ладонь.

– Интересно, – тихо сказал торговец. Низкий голос, полный угрозы, пробирал до самого нутра, приводил в оцепенение.

Бовина повертел стрелу в пальцах и перевёл взгляд на Саниру. Несколько долгих ударов сердца его холодные глаза сверлили юношу в упор.

– Очень интересно… – добавил купец всё так же медленно, тихо, чётко. Голос его внушал ужас. Вид заставлял дрожать.

Бовина завёл руку за спину. Что бы он сейчас ни достал – нож или боевой топор – Санира принял бы это как само собой разумеющееся.

Торговец достал заплечный мешочек. Не глядя, продолжая буравить оцепеневшего юношу взглядом, порылся внутри. Протянул Санире то, что оттуда вынул. На раскрытой ладони лежало два обломка зажигательных стрел. Ещё два.

– Я нашёл это сегодня в луже в полтринадцатьраз шагов от дома… – Он замялся, пытаясь вспомнить имя. Потом махнул рукой в сторону центральной площади. Это мог быть только один дом.

– …Шунучи, – подсказал Санира, и зубы его клацнули от нервной дрожи.

4

Заброшенный глиняный карьер

Река несла свои тёмные воды вблизи от огромных ям. Сочившаяся по пологим стенкам влага копилась на их дне лужами и небольшими озерцами. В недвижной поверхности воды отражалось алеющее вечернее небо. На склонах росли трава, кусты и даже деревца. Кое-где виднелись остатки истлевших корзин для перетаскивания глины.

Карьер был заброшен давным-давно. Тонкий пласт необычного кремня с лёгким голубоватым оттенком продлил его жизнь на одно-два лета, но вскоре и камнеломы отсюда ушли.

У ям стояло два покосившихся от времени дома в один этаж. Полусгнившие брёвна, чёрные, источенные жучком, едва держали провалившуюся там и сям очеретовую крышу. Глиняная замазка давно пошла паутиной широких трещин, через которые проглядывали торцы нарубленного кругляка – впрочем, тоже разрушенного прошедшими летами.

– И ты ему отдал?! – схватился за голову Нимата. – Доказательство того, что Город подожгли!

– А что я мог сделать! – ответил Санира. – Ты его видел? Ты с ним разговаривал?

Он бросил ещё один булыжник в свой новый заплечный мешочек, сшитый Ленари из какой-то тряпки. Юноша постоянно боролся с желанием сгребать местные сокровища пригоршнями. Он даже и не догадывался до этого дня, что у кремня может быть такой цвет. Теперь беспокойное воображение лихорадочно рисовало всё новые и новые образы удивительных украшений, отливавших отсветом небес.

– Тебе немедленно нужно идти к Субеди! Или Гароле!

– Угу, или к обоим сразу, – саркастически ухмыльнулся Санира.

Он подобрал ещё один осколок кремня, причудливо изогнутый, просто умоляющий сделать из него украшение для волос. И тут же увидел треугольную гальку, из которой могла получиться красивая подвеска.

– Так чего мы здесь стоим! – крикнул Нимата, потрясая руками. – Пошли!

– Сейчас, сейчас… – отмахнулся Санира, наклоняясь к длинному вытянутому кремню с несколькими утолщениями.

Это было так похоже на стручок гороха, что юноша даже испытал желание изготовить именно это – стручок гороха, но такая вещь, конечно, была бы лишь пустой тратой времени и сил. Будет налобное украшение.

Перед лицом Саниры со свистом пролетел камешек и врезался в землю, выбив струйку пыли. Юноша оглянулся. Как раз вовремя, чтобы разминуться со следующей галькой, пущенной рукой Ниматы.

– Давай, давай, ленивый сурок, пошли домой!

Новый камешек всё-таки попал в грудь.

– Больно, лесная ты тварь! – вскрикнул Санира, потирая ушибленное место. И, пригнувшись за красивым кремнём с несколькими утолщениями, добавил: – Знаешь, я вот весь день думаю о том, где на самом деле в ночь пожара мог быть Радига.

Нимата ощутимо напрягся.

– Лакути ведь всё рассказала! Что тебя не устраивает?

Санира пожал плечами. Посмотрел в сторону домов.

– Давай заглянем туда, раз уж мы здесь… – бросил он и, пройдя несколько шагов, добавил: – Когда начался пожар, они никак не могли быть вместе.

– Почему ты так думаешь? – спросил Нимата хрипло.

– Догадался, – ответил Санира. – А ты что-то знаешь?

Конечно, знает. Ещё там, на пепелище, за прогоревшими брёвнами, позади мычащего в ужасе Радиги, Санира понял, что Нимата что-то недоговаривает.

Его друг покачал головой. Слишком решительно.

– Ну, рассказывай! Ты ведь и после ссоры не оставил Лакути в покое, да? Когда я ушёл, ты бросился обратно к ней?

Челюсти Ниматы сжались.

– И увидел, как она потащила Радигу на центральную площадь?

– Ты что! – возмутился Нимата. – Лакути никогда бы так не поступила! Ты её не знаешь! Она совсем ребёнок!

Как же всё-таки легко его подловить…

Нимата мрачно смотрел куда-то вдаль, избегая взгляда Саниры.

– Никому не говори, – пробормотал он наконец. – Я не хочу, чтобы об этом сплетничали в Городе.

Санира кивнул.

Они уже обогнули яму и теперь стояли у входа в один из домов глинокопов.

– Мне просто хотелось снова увидеть Лакути… – Нимата вздохнул. Потом нехотя произнёс: – Из дома Шунучи она направилась прямиком к Зунати, но Радиги там не было. Тогда она побежала на центральную площадь и, конечно, нашла его там. Он у дальнего оврага… Ну, ты знаешь, овраг…

– Знаю, меня там ограбили утром после пожара. И там же сожгли церемониальные одежды твоей тётки.

– Ну да… – Нимата снова вздохнул. – В общем, Радига там целовался с одной женщиной. Я могу показать её тебе в Городе, если интересно. У неё есть мужчина, с которым она связала руки, но, видишь, чем-то ей понравился Радига. Понятно, что Лакути разъярилась. Было много криков и слёз. Радиге досталось несколько оплеух. Он был ошарашен…

– Ошарашен?

– Радига ведь с Лакути никогда не целовался! Даже гулять не ходил! Так, разговаривал, танцевал. Не более того. Откуда ему было знать, что она считает его обязанным… Ну, в общем… Ну… В конце концов и та женщина, и Лакути убежали. – Нимата посмотрел на Саниру, будто ожидал, что тот что-то скажет. – Я издали проследил, чтобы Лакути благополучно добралась до дома, и пошёл спать.

– А Радига?

– Радига остался там, у оврага…

– Лакути потом могла снова пойти на центральную площадь.

– Ты что! – мотнул головой Нимата. – Она же смертельно обиделась! К тому же я видел, как она вошла в дом. Обратно её Фебути ночью бы не выпустила!

Санира поморщился. Где же всё-таки во время пожара был Радига?

Дом, в который он заглянул, некогда использовался как хранилище. В углу стояли треснувшие корыта, в которых добытую глину отстаивали и мяли. Пол вокруг был усыпан толчёными раковинами, песком и сланцевой крошкой – опреснение глины происходило здесь же. Единственное окно – круглое отверстие с голову величиной – было в противоположной стене. Свет из него падал на алтарь в виде каменного цветка с четырьмя лепестками. Жертвенная чаша в его центре давно развалилась.

Санира повернулся к Нимате и замер. Его друг был напряжён. Взгляд устремлён на другой дом.

– Что? – тихо спросил Санира.

Его товарищ втянул через нос воздух и прошептал тихо-тихо:

– Чувствуешь?

Санира принюхался, но ничего не ощутил.

– Дым, – произнёс Нимата одними губами.

Потом осторожно двинулся вперёд.

Санира обвёл взглядом окрестности. Всё то же запустение. Ни малейшего движения. Ни звука.

Дым? Здесь? Тут что же, кто-то есть?

Осторожно, оглядываясь, он пошёл за Ниматой. Возможно, это было лишь ожидание запаха, а не сам запах, однако теперь Санира тоже что-то чувствовал.

Они прокрались ко входу.

– Присмотри за мной, – прошептал Нимата, боязливо оглянулся по сторонам, а потом решительно, одним стремительным движением прыгнул внутрь.

Санира выставил копьё вперёд и, весь обмерев, вошёл следом.

В доме было пусто. Те же корыта, разваливающийся алтарь, мусор, трещины по стенам.

– Здесь запах почти не чувствуется, – тихо сказал Нимата. Он продолжал обводить комнату взглядом. – Это где-то снаружи.

Санира осторожно глянул за дверь. Никого. Всё то же спокойствие пустынного, заброшенного карьера. Юноша высунул голову полностью и, заставляя себя не торопиться, ещё раз обвёл окрестности взглядом. Нет, никого не видно. Шагнул через распавшийся от старости на несколько кусков порог. Прижался спиной к стене дома.

Следом выглянул Нимата. Тоже посмотрел по сторонам. Сделал шаг через порог.

– Ну, видишь что-нибудь? – спросил он шёпотом.

Санира покачал головой.

– Обходим вокруг, – Нимата поудобнее взял копьё. – Я туда, ты сюда.

Санира кивнул.

– Ну! Давай! Иди!

Слов не было слышно, лишь по шевелению губ можно было понять, что он говорит.

Санира заставил себя сделать несколько шагов. Нимата, слегка пригибаясь, двинулся в другую сторону. Они одновременно зашли каждый за свой угол дома.

Вот здесь явственно ощущался запах дыма.

Санира сделал несколько мелких шажков. Затаился за следующим углом дома.

Нужно было выглянуть.

Выглянуть было нужно.

Отец рассказывал, что в таких случаях следует встать на одно колено и высунуть голову у самой земли.

Но ведь это знают все! И неведомый враг тоже знает…

Напуганный, растерянный, Санира сделал самое глупое, что можно было сделать – он просто шагнул вперёд.

Теперь он был на виду. Весь. Прижимающаяся к дому одинокая фигура с копьём в руке.

Сердце бухало в груди, будто превратилось в тяжёлый каменный молот.

Глаза Саниры бегали по открывшемуся перед ним пустынному простору и ничего не видели. Их застилала какая-то пелена. Юноша пытался совладать со своим дыханием, унять пульсацию в висках, остановить дрожание пальцев. Не получалось.

Запах дыма щекотал ноздри.

Лишь спустя несколько мгновений Санира начал что-то различать. Понадобилось ещё какое-то время, чтобы он ещё и осознал, что перед ним находится.

На некотором расстоянии от дома на земле виднелось множество больших чёрных пятен с кучками прогоревшего дерева. Кто-то жёг здесь костры. Много костров. Недавно. Струящихся дымков уже видно не было, но запах стоял сильный.

Среди пятен находился какой-то предмет. Что-то большое, продолговатое. Укрытое мешковиной.

Санира сделал шаг вперёд. Потом спохватился и оглянулся. Нет, никого здесь больше не было.

Ещё шаг.

От противоположного угла дома отделился Нимата. Он тоже не мог отвести взгляда от прогоревших костров.

– Что это?

Санира пожал плечами. Присутствие друга придавало ему смелости. Он ещё раз оглянулся и быстро прошёл мимо погасших костров. Остановился над предметом, лежавшим на земле.

– Ну, что там?

Санира, уже догадываясь, что именно он увидит, нагнулся и дёрнул мешковину.

Оказалось, что всё не так просто. Ткань, прижатая к земле тяжестью того, что находилось внутри, не поддалась. Юноша дёрнул сильнее.

Укутанный в мешковину, на земле лежал человек. В мужской одежде. На спине. Ноги и руки выпрямлены. Лицо накрыто куском полотна.

Санира оглянулся на Нимату. Тот, охраняя, остановился в тринадцатьраз шагов позади, выставил копьё и смотрел по сторонам, лишь иногда позволяя себе оглядываться на друга.

– Эй, ты кто? – спросил Санира.

Лежащий не отозвался.

Нимата медленно, посматривая вокруг, приблизился.

Санира поддел копьём кусок полотна.

Холодная рыба страха тяжело прыгнула из живота в грудь, плеснув ледяной водой на сердце.

– Это что, Радига?! – спросил Нимата шёпотом.

Санира судорожно вздохнул. Отгоняя злых богинь, притронулся ладонью к своей макушке. Его друг немедленно поднял руку и тоже коснулся волос.

Радига лежал на спине и смотрел в небо. Его лицо было белым как снег. Тело оставалось неподвижным, не просто неподвижным, а какой-то полной неподвижностью. Волосы были прикрыты странной багровой шапочкой.

– Он мёртв? – шёпотом спросил Нимата.

Налетевший ветерок пошевелил волосы на голове Радиги. Выглядело это жутко, и оба друга отпрянули.

Время шло, ничего не менялось. Вокруг было всё так же тихо.

Товарищи, поглядывая друг на друга, нерешительно сделали пару шагов вперёд. Нимата издалека ткнул лежащего рукоятью копья. Тело покачнулось, и странный предмет, который они сначала приняли за шапочку, отвалился от головы. Это был камень, весь облепленный плёнками свернувшейся крови. Стала видна тошнотворная рана на темени.

Нимата вскрикнул и бросился прочь.

Санира замер на месте, не в силах отвести взгляд от шара, гладко отполированного шара, который он так долго и с такой любовью делал всю последнюю луну.

Первой мыслью было бежать. Неважно куда. Неважно зачем. Бежать прочь от этого мёртвого тела, от ужасающей дыры в голове, от кремнёвого шара, от запаха крови. Бежать вслед за Ниматой…

Но даже попытки такой Санира не сделал. Стоял и широко открытыми глазами смотрел прямо в лицо Радиги.

Мужчину умертвили его камнем. Множество людей видели, как Санира делал этот странный предмет. Никто не поверит, что шар был украден вместе с заплечным мешочком…

Юноша нервно оглянулся. Нимата стоял на четвереньках и пил воду из Реки. Как он сумел отбежать так далеко!

Санира решительно нагнулся и, преодолевая отвращение, схватил шар обеими руками. На ладони налипла свернувшаяся кровь, однако сейчас было не до того.

Сунул шар в свой новый мешочек.

Оглянулся в поисках замены.

Заметил в нескольких шагах какой-то камень и в несколько прыжков подлетел к нему. Булыжник был неправильной формы, угловатый. Схватил находку, бросился назад к Радиге и приложил камень к темени мёртвого. Пролом в черепе был гораздо больше, чем найденный булыжник. И другой формы.

Неважно!

Разогнулся.

Нимата всё ещё был у Реки. Неподвижно стоял на четвереньках, глядя на течение воды.

Санира посмотрел на свои руки. Они были в крови. И заплечный мешочек был в крови.

Юноша бросился к полуразвалившемуся дому и швырнул мешочек вместе с шаром в окно.

– Ему проломили голову? – раздался голос Ниматы.

Он медленно приближался, но пока оставался далеко. Видел ли он, как Санира что-то бросил в дом?

– Да? – продолжал настойчиво спрашивать Нимата.

Санира замычал, тряхнул головой и бросился бежать в противоположную сторону. Упал у первой же лужи на колени и погрузил в неё руки. Вода сразу стала красной. Кровь с ладоней легко смывалась и оседала на дно тошнотворными сгустками и нитями…

5

Заброшенный глиняный карьер

Кровавый глаз богини-Небо спустился совсем низко. Тучи в вышине запылали багровым огнём, и багровым же запылало их отражение в Реке.

– Его не могли здесь умертвить, – прошептал Нимата. Он был сосредоточен и угрюм.

– Нет? – удивлённо спросил Санира, тоже шёпотом.

Из ужасающего пролома в черепе натекло много крови, под головой Радиги образовалась целая лужа, повсюду виднелись брызги – молодого мужчину могли умертвить только здесь…

– Я не вижу большого округлого камня, – едва слышно сказал Нимата. – Посмотри на размер раны. Посмотри на её форму. Тем булыжником, который лежит рядом с головой, не могли нанести такой удар.

Санира замер от неожиданности. Ледяной страх крепкой хваткой сжал внутренности, заставив сердце пропустить удар. Юноша осторожно посмотрел на друга. Ни хитрых взглядов, ни двусмысленной ухмылки, ни укоризненного качания головой. Нимата просто заметил, что камень не тот, и сказал это.

Санира невольно посмотрел на собственную одежду и руки. А вдруг на них осталась кровь?

Юноша уже жалел, что выбросил каменный шар. Чем больше он привыкал к виду мёртвого тела на земле, тем сильнее поверх ужаса в нём разрасталось ощущение вины. Разве можно так поступать с другом?

Нимата подошёл вплотную, остановился рядом, глядя в открытые глаза Радиги.

Новая волна страха накрыла Саниру. А вдруг его товарищ всё-таки что-то заметил?

Что должен сказать или сделать человек, которому нечего бояться?

– Ну и как… тащить… тело в Город? – заикаясь, выдавил из себя Санира.

Прозвучало совсем тихо и неуверенно. Нимата всё же услышал. Пожал плечами.

– Что-нибудь придумаем, – прошептал он. Взглянул на товарища. – А ты знаешь, что костров здесь ровно тринадцать? Они лежат на какой-то линии… – Нимата стал водить пальцем в воздухе от одного пятна золы на земле к другому. – Кругами! – Помотал головой. – Нет, не кругами. Завитками, сужающимися к… – он запнулся, – …к Радиге.

Взгляд Саниры забегал по пространству вокруг. Действительно, завитки, сужающиеся к центру.

– Символ вечности… – прошептал Нимата. – Так располагают огни во время обрядов бога-Змея…

Он присел у ближайшего костра и стал рыться в золе. Потом поднялся, отряхнул перемазанные в саже руки об одежду. На светлом полотне остались густые чёрные полосы.

– Пепел холодный. Тепло едва ощущается.

– И что? – тихо спросил Санира.

Все его мысли сейчас испуганно крутились вокруг того, что Нимата мог заметить, как он выбросил камень…

– Сколько времени нужно, чтобы остыл костёр?

– Полдня, – ответил Санира.

– Полдня после того, как открытое пламя погаснет и дым перестанет виться. Добавь к этому время, в течение которого костёр горел… – Нимата задумался. – Золы мало, значит, хвороста и веток было немного… – Он решительно тряхнул головой. – Огонь зажгли сегодня в предрассветное время!

Может, и так. Санира подумал, что видел Радигу в последний раз вчера вечером, когда они, усталые, шли после вскапывания поля в Город. Молодой мужчина держался поодаль, не позволяя приблизиться и поговорить…

Потом был поход в каменоломню, а сосед остался ждать возвращения из Леса Гаролы. Судя по словам Лакути, она ещё позже, этим утром, попыталась каким-то способом с ним увидеться, но обнаружилось, что Радига дома не ночевал. И вообще не давал о себе знать – «так и не подошёл поблагодарить».

Бедная Лакути! Единственный человек, который мог полностью снять с неё позор, мёртв…

Встретился ли Гарола с Радигой вчера поздно вечером, когда вернулся после беседы с Наистарейшей, Цукеги и торговцем Бовиной?

Если встреча состоялась, то как удалось лиходею перехватить соседа по пути домой? Ведь до дома Радига так и не дошёл?

Или дошёл?

Если да, то зачем потом возвратился обратно на улицу?

А почему смертельный удар нанесли именно украденным у Саниры шаром? Удобнее это сделать клевцом или топором! Неужели камень использовали только для того, чтобы свалить вину на Саниру?

Юноша почувствовал, как его охватывает странная смесь паники и чувства бессилия…

Санира тряхнул головой. Надо успокоиться! Нельзя позволить страху вытеснить остатки разума! Хватит и выброшенного заплечного мешочка!

А почему вообще умертвили Радигу? Он мог что-то вспомнить, если бы за него взялся Гарола? Вспомнить, что именно он видел в ночь пожара краем глаза, мельком, в густой тени? Или Радига задал человеку, которого подозревал, опасный вопрос? Или вообще был сообщником поджигателя? Или просто понадобилась жертва, а молодой мужчина болтался рядом, один, без дела?

А здесь почему? Почему в заброшенном глиняном карьере? Ведь есть множество пустынных мест гораздо ближе к Городу…

– Нужны носилки, – сказал Нимата.

Сказал не шёпотом, а в полный голос, пусть и тихо. Санира вздрогнул – столь неожиданным это показалось.

– Рубить деревья нечем, – продолжал его друг. – Да и далеко они, деревья!

– Давай на копьях понесём, – прошептал Санира, всё ещё охваченный водоворотом мыслей.

– А защищаться чем будем? – мрачно спросил его друг. – Если зверь? Или этот… лиходей?

Санира пожал плечами. А что, разве есть какой-то другой выход?

Потянулся к копью Ниматы. Мелькнул страх, что друг не отдаст ему оружие. Если что-то заметил, если подозревает, то не отдаст. Пальцы сомкнулись на древке, и Нимата легко разжал кулак.

Санира смутился. Что за дурацкие мысли!

Они сложили копья на земле крест-накрест. Нимата зашёл со стороны ног мертвеца, Санира остановился у головы.

– Копья коротковаты, привязать Радигу нечем, но если правильно его уложим…

Они пригнулись к телу. Санира прикоснулся к мёртвому и вздрогнул, почувствовав настоящий, глубинный холод, исходивший от него.

Не сговариваясь, оба разогнулись.

– Привязать можно мешковиной, – сказал Санира. Теперь и у него получилось говорить обычным голосом. – Порвать на полосы и привязать.

Нимата посмотрел на него задумчивым взглядом.

Холодный узел в животе скрутился ещё туже. Неужели он видел? Неужели он всё видел, а теперь просто не говорит?!

Санира почувствовал, что ему трудно дышать.

Нимата поднял с земли ткань, которой было укрыто лицо Радиги, развернул и замер. Это было церемониальное покрывало на голову. Посередине одного из краёв, как раз в том месте, который ложится на лоб, тускло отсвечивала закатным светом медная бляшка.

– Покрывало Наистарейшей! – изумлённо пробормотал Санира. – То самое, в котором неизвестно кто шёл посреди пылающего Города! С добавленным лиходеем рисунком гадюки…

Действительно, через всё покрывало кто-то нарисовал на полотне извивающееся змеиное тело, увенчанное головой со злобным алым глазом.

– Что-то меня всё это начинает всерьёз пугать, – сказал Нимата, засовывая ткань в заплечный мешочек.

Сердце Саниры снова ёкнуло. Взгляд упал на полуразрушенный дом глинокопов. Что если Нимата сейчас спросит, куда Санира подевал свой мешочек?

– Нужно отсюда побыстрее убираться! – буркнул товарищ. Потом достал нож и стал быстро резать мешковину на ленты.

Санира же пригнулся и, заранее сказав себе, что не разожмёт хватку, что бы ни случилось, каким бы холодным ни было тело, взялся за плечи Радиги.

Лицо мертвеца оказалось прямо перед глазами. Даже в сгущающихся сумерках были отчётливо видны синяки и царапины, оставшиеся после того, как Радигу хотели забить палками. Новых следов на лице не было.

Значит, молодой мужчина с лиходеем не боролся и смертельного удара в затылок от него не ожидал? А может, был всё время настороже, держал своего собеседника на виду, но кто-то ещё, соумышленник, незаметно подкрался сзади?

Санира попробовал приподнять тело. Как сосед лежал, так, в той же позе, и оторвался от земли. Цельным куском. Будто был керамической фигуркой.

– Ты прав, его умертвили не позже предрассветного часа, – произнёс Санира, вытаскивая из-под Радиги его заплечный мешочек. – Скорее всего, около полуночи. Иначе бы тело не успело полностью затвердеть.

– Что? – спросил Нимата, заканчивая с полосами.

– Он будто промёрз насквозь, стал как камень. Так всегда происходит после смерти.

Санира замолчал. Так было после смерти брата и сестры. И мамы…

Человек, осознав, что умер, цепляется за своё тело, пытается в него вернуться, держит его изо всех сил. Оттого оно становится очень твёрдым. Потом умерший свыкается с мыслью, что ему пора в путешествие, садится на спину бога-Змея и отпускает своё тело. Оно постепенно, сустав за суставом, опять начинает сгибаться. Если это произошло, никаких надежд на оживление уже не остаётся…

Санира опустил Радигу на землю. Поднял его мешочек. Тот оказался неожиданно тяжёлым, хоть и полупустым. На дне лежало с тринадцатьраз голубоватых камней, сушёное лесное яблоко и полотняный колпак. Радига не любил шапок, но одну с собой всё-таки носил.

Санира рассмотрел одежду мертвеца на груди, пригнулся к руке, сдвинул ткань с кисти.

– А ведь его украсили! Как жертвенного быка!

Нимата поднял голову и недоверчиво посмотрел на друга.

Санира указал на множество свисающих с запястья праздничных ленточек.

– Не мог же Радига позволить с собой такое сделать! – голос Ниматы дрожал. – Это просто…

Санира пригляделся к полоскам ткани. Они были повязаны поверх разводов грязи и крови на коже.

– Радигу украшали уже после смерти.

Санира потрогал ленточки. Узлы были крепкими.

И тут выше, где-то у локтя Радиги, дёрнулась одежда. И тут же снова. Послышалось громкое шипение.

Санира, как был, на корточках, отпрыгнул, повалившись на спину. Тут же вскочил, испуганно таращась на двигающуюся ткань. Ужас в один миг заполонил всё тело, сковал руки и ноги, опустошил голову.

Нимата тоже вздрогнул и издал какой-то сдавленный звук.

Из-под края ткани быстро выползла, шипя, ленточка. Тёмная, гладкая, упругая. И сразу стало видно, что её хвост шнурком привязан к запястью мертвеца.

– Гадюка, – стуча зубами, пробормотал Нимата.

6

Второй овал улиц

Городские ворота ещё не отстроили, и стражи, соответственно, не было. С памятной ночи пожара никто не охранял вход в Город. Некому было поднять тревогу, позвать на помощь, собрать людей. И всё же, когда Нимата и Санира донесли тело Радиги до поворота на второй овал улиц, за ними уже шла целая толпа.

Новость ворвалась в Город вместе с криками и причитаниями встреченных горожан. В темноте не все могли разглядеть рану на голове мёртвого, но его тело, совершенно прямое, с устремлёнными вверх безжизненными глазами, руками, будто прижатыми к бокам, вытянутыми ногами, производило жуткое впечатление.

Нести тяжёлого Радигу на перекрещенных коротких охотничьих копьях было трудно и неудобно. В полях юноши несколько раз роняли носилки на землю, вываляв мертвеца в грязи. Там же, раз за разом перехватывая сползающее на сторону тело, привыкнув прикасаться к мёртвому, Санира прощупал шишку на голове Радиги. Она была в том же месте, что и его собственная – в самом низу затылка, между крыльями шейных мышц. Пролом на темени располагался гораздо выше.

Ну что же, об ударе по голове Радига не врал.

Только как это теперь ему поможет?

И был ли этот удар нанесён именно тогда, когда Радига говорил?

И именно там?

Юноши уже свернули на второй овал улиц, когда услышали крик Зунати. Женщина бежала навстречу в слезах, растрёпанная, едва одетая. За нею неслись другие члены её дома.

Санира и Нимата успели сделать лишь несколько шагов, а Зунати уже подбежала, мгновенно узнала Радигу и, надсаживая горло, закричала пронзительно и страшно. Она рвала на себе волосы и одежду. Она вздымала руки к ночному оку богини-Небо, протягивала их к столпившимся вокруг горожанам. Она рыдала. Она вопила.

Потом её ноги подкосились, и несчастная упала на тело. От этой внезапной двойной тяжести уставшие пальцы друзей разжались, и носилки, как камень, рухнули на землю. Женщина тоже осела. Вокруг столпились родственники, пытавшиеся её поднять.

Со всех сторон продолжали стекаться горожане. С соседнего участка принесли несколько факелов, и в круге отбрасываемого ими света стали видны страшный провал в голове Радиги и запёкшаяся на волосах кровь. По толпе пронёсся вздох ужаса.

Зунати тоже заметила рану на голове сына, взвилась, захлебнувшись в собственном крике, и лишилась чувств. Внезапно стало тихо.

Санира и Нимата стояли над двумя неподвижными телами, не зная что делать.

– Где вы его нашли? – спросила какая-то женщина, но друзья не успели ей ответить.

Через скопище людей стали прокладывать путь два воина. По образовавшему проходу за ними двигались Наистарейшая, Цукеги и Гарола. Позади какой-то человек нёс факел.

Санира при виде самых могущественных людей Города замер. Растерянность растеклась по его телу, лишая сил и опустошая голову. Во рту сразу пересохло, дышать стало труднее, глаза накрыла какая-то пелена.

Субеди увидела Нимату, брови её поползли вверх, и она бросилась к юноше своего дома. Обняла, стала ощупывать руки и голову.

– Ты цел?

– Цел, – пробормотал Нимата. – Мы лишь нашли его.

Он не растерялся при появлении жриц и старшего воина. Конечно! Для него ведь Наистарейшая – просто тётка. Он видит её каждый день, разговаривает с ней о совершеннейших пустяках, ест с ней из одной миски, ходит с ней в поле…

Гарола, как всегда суровый, подошёл к носилкам. Взглянул на своих угрюмых стражников, и те тут же, без лишних слов, оттащили Зунати в сторону.

Старший воин и жрица бога-Змея присели перед Радигой и некоторое время молча на него смотрели.

– Зачем? – пробормотала Цукеги, явно обращаясь лишь к Гароле, но стоявший рядом Санира слышал её. – Кому это было нужно?

Стражник покачал головой.

– Он приходил ко мне утром после пожара… – тихо сказал Гарола. – Вроде бы видел человека в одеждах Наистарейшей, который среди горящего Города поклонялся богу-Змею. Радига думал, это был кто-то из странников. Даже едва не устроил драку с торговцами… А вчера вечером он должен был поговорить со мной снова…

Цукеги прикоснулась к руке мертвеца.

– Совсем холодный, – сказала она. – Он умер, наверное, ещё утром. Или даже прошедшей ночью…

И тут старший стражник проделал нечто, что заставило всех замереть от ужаса. Он погрузил пальцы в рану и стал прощупывать её края. Под его мгновенно окрасившейся кровью ладонью шевелились отломанные куски черепа.

Санира отвернулся.

– Единственный удар, – сказал стражник. – Сильный. – Потом, оставаясь на корточках, бросил взгляд снизу вверх на замерших у носилок друзей. – Кто его нашёл?

– Я, – сказал Нимата. Оглянулся на Саниру и поправился: – Мы. В заброшенном глиняном карьере.

– Вы видели кого-нибудь? На месте или в пути? Кого угодно?

Нимата замотал головой.

Гарола коротко кивнул и стал вытирать испачканную в крови руку об одежду Радиги. Мимолётно заглянул в лежавший на теле заплечный мешочек.

– Чем его?

– Наверное, камнем, – опять ответил Нимата. – К ране был прижат булыжник, но он не подходил по размерам и форме, а такого, как надо, мы не нашли.

– Но лужа крови под Радигой была большая, – невольно вырвалось у Саниры.

Зунати зашевелилась, приподнялась, увидела распростёртое на земле тело и зарыдала надрывно. Длинные волосы женщины поднял холодный ветер, колеблющийся свет факела выхватил из темноты её открытый рот, и почудилось, что это кричит одна из ужасающих богинь ночи.

Гарола повернулся к членам её дома.

– Уведите. Тело мои воины принесут позже.

Кто-то взял главу дома под руки, кто-то зашептал ей на ухо успокаивающие слова, кто-то поднял перед ней факел, и она поддалась, сделала было несколько шагов, да тут к носилкам прорвалась новая женская фигура, упала на мертвеца, завопила.

– Лакути, не надо, не надо, – растерянно забормотал Нимата, протягивая руки, чтобы помочь девушке встать. Та неожиданно зло оттолкнула его.

– Это всё ты! – заорала она. – Ты!

Зунати, причитая и всхлипывая, подошла к девушке, помогла подняться, обняла.

Горожане замерли. Гарола оглянулся на жриц: те тоже как заворожённые смотрели на двух женщин.

Продолжая стенать, обнявшись, Зунати и Лакути медленно двинулись прочь.

На их пути оказалась Фебути, которая, конечно, не могла угнаться за внучкой и приковыляла только сейчас. Санира на миг испугался, что старуха вновь станет лупить девушку палкой, но Фебути лишь подошла к Лакути и Зунати и стала говорить что-то сочувствующим тоном.

– Лесные? – решительно спросила Наистарейшая, вновь поворачиваясь к Гароле.

Вождь Города пожал плечами.

– Нет, это не лесные! – порывисто сказал Санира и в то же мгновение похолодел от того, что натворил.

Заговорить с Наистарейшей! С Наистарейшей! Да ещё и когда она к тебе не обращается! Встрять в её разговор со старшим воином Города!

Санира почувствовал, как ослабели ноги, как задрожали пальцы, как лоб покрылся испариной. Все головы были повёрнуты к нему, все глаза смотрели на него. Хоть бы сейчас кто-нибудь из сострадания воткнул ему в сердце копьё! Или милостивая земля поглотила без остатка!

Субеди, казалось, не была поражена так же сильно. Раздражена, но не более того. Её взгляд вперился в наглеца, потом скользнул по Нимате и вновь перескочил на этого не прошедшего обряд подлётка.

В другое время Наистарейшая, конечно, не стерпела бы подобной выходки. Однако умертвили человека, и это требовало расспрашивать хоть ветер, хоть воду, хоть огонь, говорить со зверьком в поле и слушать лишённых ещё своих богинь юнцов – что угодно, лишь бы изловить лиходея. Ибо даже безмолвный камень, будь на то воля сестёр-богинь, сможет поведать свою историю…

– Приказываю вам рассказать всё, что вы видели! – сурово бросила Наистарейшая.

Повисла тишина. Санира не мог выговорить ни слова. Нимата взглянул на него и начал:

– Там были костры, располагавшиеся как завитки бога-Змея…

Говорил только он. Санира так и не сумел взять себя в руки. Нимата рассказал всё – о мешковине, обёрнутой вокруг тела, о ленточках, украшавших мёртвого, о четырёх живых гадюках, по одной на каждой руке и ноге…

Гарола, качая головой, осмотрел ленты, завязанные на кистях и лодыжках Радиги.

Когда из заплечного мешочка Ниматы появилось покрывало с рисунком змеи, Субеди невольно взглянула на Цукеги, у которой церемониальную одежду украшали схожие изображения. Потом пригляделась и поражённо воскликнула:

– Это ведь…

Она не договорила, но всем и так было ясно, что это её головное покрывало.

– Мы должны расспросить богинь! – проговорила Наистарейшая, оглядываясь на собравшихся людей. – Идите спать! Завтра в это же время мы будем знать имя лиходея.

Цукеги тронула за руку человека, который держал перед ними факел, и тот пошёл впереди, освещая жрицам путь.

Воины вытащили медные ножи и несколькими точными движениями пересекли полосы мешковины, которыми был прикручен к копьям мертвец.

– Ты впереди, – сказал один из стражников своему товарищу.

Они подхватили окоченевшее тело и понесли вверх по улице. На земле остались скрещённые охотничьи копья и обрывки ткани.

Большая часть народа пошла следом. Несколько человек задержалось было, чтобы порасспросить юношей, нашедших мертвеца, но Гарола взял у кого-то из оставшихся факел и помахал им в воздухе:

– Идите! Идите!

Любопытствующие, вздыхая и тихо переговариваясь, растворились в темноте.

– Вы всё рассказали? – спросил старший стражник, когда они остались одни.

Он без тени стеснения наклонил факел вперёд, чтобы лучше видеть лица друзей.

Санира и Нимата переглянулись. Потом кивнули – один уверенно, другой с колебанием.

– Зачем вы туда пошли? – после недолгого молчания спросил старший воин.

– Камнеломы сказали, что там можно найти голубоватый кремень.

Стражник не шевельнулся. Он молча смотрел на юношей, и те поёжились под его взглядом.

Потом воин вытянул вперёд свободную руку. На его ладони в неверном свете факела стал виден пропитанный кровью небольшой клочок полотна.

– Знаете, что это? – ровным голосом спросил стражник, переводя взгляд с одного лица на другое.

Друзья покачали головами.

– Я достал эту тряпку из раны Радиги. Она была внутри черепа.

Санира отшатнулся. Нимата, охнув, тоже отступил на шаг.

На кусочке ткани, сливаясь цветом с пропитавшей его кровью, проступал рисунок змеи – волнистая линия.

– Это вы сделали?

Санира замотал головой, не в силах выдавить из себя ни звука.

– Нет! – сдавленно пискнул Нимата.

Гарола несколько мгновений смотрел на них. Потом не терпящим возражений тоном сказал:

– Идём к моему костру. Расскажете всё ещё раз.

День пятый

1

Заброшенный глиняный карьер

Отходить столь далеко от Города в одиночку было безумием.

Но идти было нужно. И именно в одиночку.

Ночь без сна заставляла дрожать уставшее тело. Страх не позволял Санире сомкнуть глаз даже тогда, когда их было бы можно сомкнуть. Страх скалил клыки и грыз внутренности. Он сливался с дыханием ветра. Он сквозил в сиянии каждой из звёзд. Он трепал одежды ночи и выл на кровавый глаз богини-Небо.

Санира то трепетал от видений распростёртого на земле мёртвого тела, то обмирал от неслышного звука прогибающихся под пальцами Гаролы отломков черепа.

Юноша, конечно, был уверен, что про каменный шар уже узнали.

Безвестность изводила. Ожидание незаслуженного, но неизбежного наказания томило. В каждом звуке слышался шорох шагов стражников. В каждом вздохе спящих родных – их готовность начать трудный разговор. Невиновные не выбрасывают орудия лиходейства!

Едва дождавшись пока из-за края земли выглянет дневное око богини-Небо, Санира вскочил со своей постели. Он был голоден, но не голодом ничего не евшего, а тем сосущим ощущением, которое преследует неспавшего. Кусок хлеба провалился внутрь, не оставив следа.

И вот теперь Санира был в заброшенном карьере. За ночь здесь ничего не изменилось. Всё те же гигантские ямы, два покосившихся дома, тринадцать чёрных пятен на земле.

Санира шёл вдоль линии погасших костров. Он всматривался в золу, стараясь найти и страшась того, что действительно найдёт ещё какие-то следы, связывающие его с умерщвлением Радиги.

Потом он постоял немного над местом, где лежало тело, удивляясь, что на земле остался едва заметный, но вполне узнаваемый отпечаток. Тут же валялся камень, который Санира приставил к ране Радиги, чтобы скрыть отсутствие шара. Четыре дохлых гадюки за ночь утащил какой-то хищник, и теперь казалось, что того жуткого шевеления праздничных лент в сумерках никогда и не было.

В застывающей от сонливости голове мелькнуло опасение, нет ли здесь ещё змей, однако после всех пережитых ужасов эта опасность уже не могла волновать.

И вот только теперь на Саниру вдруг навалилось осознание того, что Радига мёртв. Не заболел, не исчез куда-то, не засел в своём доме… Его нет. Просто нет. Даже если очень захочется, ему ничего нельзя сказать, с ним нельзя поговорить, его нельзя разыскать. Не нужно его бояться. Вообще. Не нужно обходить другой дорогой. Нет смысла на него злиться. Его голос нельзя услышать. Его невозможно встретить у колодезя. Его нет… Совсем нет… Потому что он умер…

Саниру охватила печаль. И ещё лёгкое удивление от того, что она его охватила. Кто бы мог подумать, что можно грустить из-за смерти человека, которого ну никак нельзя было назвать другом…

Санира вздохнул и направился к ближайшему дому. Он так и не решил, что делать с мешочком, лежащим где-то там, внутри.

Санира заглянул в небольшое окно. На мгновение показалось, что какая-то тень шевельнулась здесь же, рядом, за стеной, и сердце сорвалось в пропасть от испуга.

Взгляд скользнул по полу. В одну сторону. В другую.

Мешочка не было.

Санира оббежал дом и влетел в дверной проём.

Он успел сделать лишь два шага, прежде чем окончательно понял, кто перед ним. Мир растворился, ничего не оставив после себя, и юноша прислонился к дверной притолоке, не находя в себе сил ни бежать, ни кричать, ни оторвать взгляд от ужасного лица.

– Милостью сестёр-богинь! – сказал человек.

2

Дом глинокопов

В полумрак комнаты врывались два скошенных столба утреннего света – один побольше, через дверной проём, и второй поменьше, через круглое окно в противоположной стене. Они пересекались на крестовидном жертвеннике, заставляя сиять перекрёсток миров, место, где всход переходит в заход, а полночь – в полдень, где мир небесный и воздушный перетекают в мир земной и подземный. Растрескавшаяся алтарная чаша казалась оком злобной богини, посетившей этот заброшенный дом, чтобы напомнить о жертвах, столь необходимых, но давно не приносимых.

Санира глядел на свой заплечный мешочек, весь измазанный, пропитанный кровью. Рядом диковинной головой, оторванной от тела, лежал отполированный каменный шар. Как и положено голове, оторванной от тела, – тоже в крови.

Рассказ Саниры вздымал недавние переживания, но в остальном оставался ровным, лишённым всяческих чувств. Говорить было проще, чем молчать. Измотанный рассудок, вывернутый наизнанку, обессиленный, больше не хотел таиться, и правда струилась по заброшенной комнате, ударяясь об алтарь и уходя в него священной жертвой. Каждое слово приносило облегчение, то облегчение, когда всё равно, что случится потом.

Равнодушные стены – растрескавшаяся глиняная замазка, давно потерявшая свой цвет, выглядывавшие в дыры обрубки брёвен, просевшие столбы – присутствовали при этом подношении. Сливаясь с ними, стояла безмолвная фигура, воплощение опасности и ужаса. Она не двигалась. Застывшее лицо ничего не выражало.

Ещё дальше, за страшным человеком, за умирающей стеной, расцветал рассвет, также равнодушный к ужасу, прочно поселившемуся в заброшенном доме.

Лучше подвергнуться пыткам, чем носить в себе тайну и после каждого слова или движения пугаться, что только что себя выдал…

Светлая, но от этого не менее ужасающая пасть неба поглощала рассказ, проявляя такое же равнодушие, как и человек, слушавший эти слова. Лишь утренние птицы проявляли сочувствие к Санире. Их скорбные вопли вторили ему. Посланники богини-Небо устремлялись к взбухшим облакам, унося весть о его поступках, словах и мыслях.

– Ты слишком наивен, – прервал Саниру торговец, когда юноша начал повторяться. – Ты думаешь, что я, опытный человек, умертвивший не один раз по тринадцатьраз врагов и видевший смерть не один раз по тринадцатьраз друзей, поверю твоему рассказу. Что заставляет тебя так обо мне думать, неразумный юноша?

Голос странника, как всегда, был тихим и угрожающим.

Санира уже не боялся купца. Весь запас страха был исчерпан. Теперь он воспринимал всё происходящее так, будто уже отделился от собственного тела. Странное равнодушие охватило Саниру, обездвижило его чувства.

– Зачем мне принимать на веру твой рассказ, когда есть более естественное объяснение всему? Это ты поджёг Город и ты умертвил Радигу. Ты говоришь, что проснулся, когда все дома вокруг уже горели, а я говорю, что ты вернулся в своё жилище, когда убедился, что всё пылает. Вернулся, разбудил своих легковерных родственников и бросился спасать скот. Я застал тебя с обломком зажигательной стрелы в руке, но это не потому, что ты искал лиходея, – ты лишь пытался замести следы. К счастью, я опередил тебя, найдя другие две стрелы. Радига всё понял даже раньше меня. Он говорил с тобой в поле. Ты утверждаешь, что это ты спрашивал его, а я утверждаю, что он обвинял тебя. И ты умертвил его своей чудовищной поделкой, невиданным в городах шаром, ибо испытываешь удовольствие от использования камней. Умертвил, а потом спрятал, потому что не мог не понимать, что такое орудие злодеяния указывает на тебя с большей ясностью, чем живой свидетель. Любой бы выбросил такую страшную вещь в Реку, но не ты – ты слишком любишь себя и свои поделки. В исступлении отнимающего жизнь, испытывая извращённое удовольствие, ты засунул тряпку со знаком Змея в череп Радиги, посвящая это умерщвление богу смерти, думая, что никто никогда её там не найдёт. Ты даже обернул тело в мешок, потому что не хотел, чтобы его раньше времени обнаружили птицы и звери. Тебе хотелось поразить Город своим злодеянием. И по этой же причине ты поспешил притворно наткнуться на тело, приведя с собой своего наивного друга. Что скажешь, Санира?

Вечный сквозняк летел через комнату, и волосы юноши трепетали. В отличие от его сердца.

– Я не делал этого.

– Вот как? – смертным холодом дохнул Бовина.

– Да. Я ведь знаю это.

Торговец подождал немного, Санира молчал. Тогда бродяга произнёс:

– Я скажу тебе, почему человек вроде меня поверит тебе. Ты слишком бездарно, глупо поступил с каменным шаром. – Купец замолчал, глядя в глаза юноши. Два острых копья вонзились в два беззащитных карих озера и с каждым мгновением входили в них всё глубже. – Конечно, можно было бы подумать, что у тебя просто не было причины сжигать Город. Ты ничего от этого не выигрываешь, – Бовина покачал головой. – Ну а вдруг ты безумец? Вероотступник? Поклоняешься неизвестно какому идолу и приносишь ему жертвы, одну чудовищнее другой? Кто-то ведь пел песни посреди горящего Города, разжёг тринадцать костров вокруг несчастного Радиги и привязал змей к его рукам и ногам…

Санира отрывисто кивнул.

– Можно было бы ещё сказать, что ты не мог гулять среди пылающего Города в одеждах Наистарейшей, потому что там был кто-то мускулистей, чем ты, уж прости. К тому же ты бы не смог проломить череп одним ударом столь неприспособленного для таких целей орудия, как шар, – Бовина посмотрел на Саниру. Тот молчал. – Всё это можно было бы сказать, однако ведь у тебя вполне может быть двое-трое доверенных друзей, способных пойти на столь чудовищные деяния. Например, всё те же вероотступники.

– Ты прав, – сказал Санира.

– Вот только будь ты лиходеем, прятать каменный шар при свидетеле ты бы не стал. Или сделал бы это гораздо раньше, или оставил бы как есть. И уж если хотел скрыть свою поделку, то не бросил бы её у всех на виду, посреди этой комнаты.

Тишина повисла, как срубленное дерево повисает над землёй, на которую вот-вот упадёт. Где-то снаружи пели птицы и шумел ветерок. Брёвна отсчитывающего свои последние дни дома скрипели, торопясь рассказать миру свою собственную историю. Но никому не было дела ни до них, ни до Саниры, ни до чего-либо ещё. Жизнь шла вперёд, и не могли задержать её ни тяжёлые обвинения, ни доказательства невиновности.

Санира посмотрел на бродягу. Будто играя с собственной смертью, юноша сказал, хоть и понимал, что лучше этого не делать:

– А ведь эти злодеяния совершил ты, Бовина.

Странник слегка повернул голову. Он стоял в тени, за столбом света, падавшего через дверной проём, и оттого казался чёрным, будто сделанным из особого камня.

– Если это так, ты же понимаешь, что я должен умертвить того, кто знает о моей вине? – своим страшным голосом спросил он. – Тебя!

Санира и Бовина стояли друг напротив друга, и лишь солнечный луч разделял их. Весь мир вокруг них был безлюден, никто не мог слышать слов, которые они произносили.

– Ты выиграл от пожара, – говорил юноша ровным, равнодушным голосом. – Весь Город отдаёт тебе свои богатства за горсть зерна. Не нужно ходить в дикие земли опять и опять, теряя друзей и подвергая опасности собственную жизнь. Ты немыслимо разбогатеешь.

Удивительно, но разбойник кивнул, соглашаясь.

– С тобой пришло несколько человек. Кто-то из них вполне мог помогать тебе в этих злодеяниях. – Санира прервался на мгновение, чтобы вдохнуть безжизненный воздух. – Когда я нашёл обломок зажигательной стрелы, ты отобрал его у меня, схоронив подальше от посторонних глаз, в своём мешочке.

Вот тут Бовина удивился. Его бровь, та, которую пересекал шрам, вздрогнула.

– И умертвил ты Радигу моим шаром совсем не для того, чтобы я потом спрятал орудие лиходейства и таким образом избежал обвинений. Ты хотел иного. Поэтому сегодня утром ты вернулся, чтобы отыскать камень и всё же указать на меня.

Купец пожал плечами.

– И само твоё присутствие здесь выдаёт тебя с головой – ты, чужой нам пришелец, как-то ведь нашёл прочно забытый даже самим Городом карьер!

Торговец продолжал смотреть на юношу ровным, ничего не выражающим взглядом. Воздух в комнате загустел, слова Саниры, вырываясь на свободу, вязли в нём и медленно оседали.

Юноша замолчал. Был ли он готов к тому, что Бовина свалит его с ног ударом кулака? Или что в мгновение ока обрушит клевец на голову? Или что со своим обычным спокойствием сделает шаг вперёд и начнёт душить?

– Я не поджигал Город и не умерщвлял Радигу, – наконец сказал торговец.

– Я знаю, – тем же пустым голосом ответил Санира.

Было очевидно, что он лишь повторяет слова, уже произнесённые немного ранее Бовиной, но он даже не подумал об этом.

– Мне трудно выделить сейчас главное… – продолжал, впервые опуская взгляд на пол, юноша. – Вот, например… – Он снова посмотрел на странника. – У закрытых на ночь ворот, пока они не сгорели, всегда спал кто-то из воинов. Чтобы войти в Город и устроить поджог, твои подручные должны были разбудить стражника…

Торговец покачал головой. Его взгляд был всё так же недвижим.

– А если бы они спрятались в Городе ещё днём? Или не побрезговали перелезть через ров и частокол, когда стало достаточно темно?

Санира шмыгнул носом.

– Хорошо, хотя ты бы не стал возражать против доводов в твою пользу, будь ты на самом деле виновен.

Странник усмехнулся.

– К тому же ты сам показал мне найденные тобой зажигательные стрелы, хотя тебя к этому ничто не вынуждало, – Санира перевёл дыхание.

Бродяга кивнул. Да, показал.

– И ты сам только что опроверг обвинение против меня, что было бы немыслимо, потрать ты столько сил, чтобы бросить на меня подозрения…

– Я бы просто не оставил тебя в живых. Мёртвый не может оправдываться и обвинять. – Бовина обвёл комнату взглядом. – Смотри, я нашёл каменный шар, которым ты ударил Радигу, но тут появился ты и с яростью на меня набросился. Хотя бы вот с этим копьём в руках. Мне пришлось, защищаясь, нанести один-единственный удар. Голой рукой, несильно. К сожалению, к моему искреннему, глубокому сожалению, этого одного удара оказалось достаточно…

– Именно, – ответил Санира. – Мы здесь одни, и ты это знаешь. Велико искушение похвастать своим злодеянием перед человеком, которого можно умертвить в любое мгновение. Но ты не хвалишься…

– Все твои доводы можно разбить, Санира. Кроме, пожалуй, того о двух стрелах, которые я тебе показал. Я бы не стал этого делать, будь я лиходеем. Просто отобрал бы у тебя твою находку и уничтожил. – Торговец слегка шевельнулся. – А как же быть с тем, что я не должен знать дорогу в этот карьер?

– О пути сюда ты позавчера узнал от Тисаки, в доме которого живёшь. Он наверняка рассказывал у вечернего костра, как мы ездили в каменоломню, и, конечно, должен был упомянуть и это место.

Торговец смотрел на Саниру, потом уголки его губ дрогнули, поползли вверх, и он захохотал. Юноша продержался чуть дольше, но потом рассмеялся и он.

3

Обрыв над Рекой

Запах весны наполнял грудь. Яркий свет заливал покрытую остатками травы землю. Свежий воздух, казалось, светился.

Бовина и Санира стояли на высоком берегу Реки. Она неслышно текла под ними, чёрная, глубокая, широкая. Откуда она брала столько воды? Куда её девала? Ответа не было, как и на любой вопрос о мире вокруг. Такова воля сестёр-богинь!

В руках Санира держал свой окровавленный заплечный мешочек. Тяжесть камней, тяжесть шара натянули ткань, ужасающие багровые разводы изогнулись, устремляясь вверх, приобретая что-то хищное в своём рисунке.

– Потом достать его будет невозможно, – сказал Бовина тихим, угрожающим голосом, – если вдруг понадобится.

Юноша почувствовал, как по его спине пробежал холодок.

– Неужели у нас появились вероотступники! – невпопад сказал он.

Торговец повернул голову.

– Думаешь, появились?

– А ты так не думаешь? Они принесли в жертву богу-Змею, своему главному божеству, Город. А теперь ещё и Радигу…

– Жертву божествам передаёт пламя, – сказал своим мертвящим голосом Бовина, и казалось, даже птицы в небе замерли от страха. – Любой дар должен быть сожжён, иначе он не попадёт в небесный мир. Город был предан огню, а вот Радига – нет.

Юноша покачал головой.

– Попробуй сожги человеческое тело! Какой костёр нужен! Сколько деревьев! А здесь, ты же видишь, их нет. Проще доверить завершение обряда самому Городу.

Бовина повернулся и указал на два дома позади. – Деревьев поблизости действительно нет, но дерева в избытке. Почему же вероотступники не довели ритуал до конца?

Санире такая мысль в голову не приходила. Он посмотрел на разваливающиеся постройки. Сквозь трещины в глиняной замазке проглядывал нарубленный кругляк.

Действительно, почему?

– Если Город сам завершит обряд, – неуверенно предположил он, – множество ничего не подозревающих людей невольно станут участниками человеческого жертвоприношения. По крайней мере, его последнего шага… Такая мысль должна нравиться безумцам.

Кривая улыбка заиграла на губах Бовины. – Я снова начинаю думать, что лиходей – это ты… – Он покачал головой и добавил: – А может, те, кто умертвил Радигу, хотели, чтобы Город нашёл не кучу пепла, а нетронутое мёртвое тело со всеми следами на нём и вокруг? Оттого и не сожгли, оттого и завернули в мешковину…

Некоторое время они молчали, глядя, как несёт свои обильные воды Река. Санира вдруг подумал, что сила, которая исходит от странника, похожа на её течение. Можно противостоять какому-то отдельному слову или действию, но невозможно перебороть весь поток. И ведь купец ничего особенного не делал. Просто стоял рядом.

– И ещё… – заговорил Бовина. – Ты можешь себе представить вероотступников, которые ещё вчера чтили сестёр-богинь, сегодня вдруг решили поклоняться какому-то идолу и сразу начали не с обычного обряда, не с мелкого дара, а с принесения в жертву целого Города? А спустя всего несколько дней – человека?

– Так не бывает.

– Именно! Почему же никто никогда ранее не находил следов ритуалов? Тех, с которых твои вероотступники должны были начинать? Почему первый же их обряд был принесением в жертву целого Города?

Санира смотрел на чёрную Реку. Как такая простая мысль сразу не пришла ему в голову?

– Вот тебе ещё вопрос: почему Радигу умертвили именно здесь?

Санира вздохнул.

– И ещё один: каким образом лиходей вообще узнал о существовании этого места? Ты предположил, что мне должен был поведать Тисака. Так оно и было, именно сын Цукеги, описывая ваш поход за кремнём, и рассказал. А кто ещё мог знать о карьере?

Санира нерешительно ответил:

– Тогда в каменоломне находились четверо друзей Радиги.

Бовина кивнул.

– И твой друг Нимата. И ты сам.

Гнев ударил изнутри, но всё же Санира махнул рукой.

– Каждый из вас наверняка рассказал у вечернего костра и о твоём подвиге с кремнёвой скалой, и о драке Ниматы и Киваны, и о карьере с голубоватыми кремнями. Это слышали люди ваших домов и ваши гости.

– Гости? – удивлённо переспросил юноша.

– Ну, за костром Цукеги, например, в тот вечер были я и Га-рола. Я – потому что живу у неё. Гарола – потому что хотел поговорить со мной об обмене хлеба на кремень.

Санира вздохнул и пожал плечами.

– В Городе все узнают всё. Если не сразу, то через день. Если не через день, то спустя луну…

Странник зарычал. Юноша с испугом взглянул на него. Оказалось, так звучал смех Бовины.

– Нет! Не было у лиходея луны! И дня не было… Вечером нам рассказали о карьере, и той же ночью сюда привели Радигу. Ты же не думаешь, что кто-то бросился будить соседей, чтобы пересказать им историю о том, как ты вырубил кусок скалы из стены каменоломни? Нет, только тот, кто слышал рассказ от вас шестерых – в тот же вечер слышал! – и есть лиходей…

Саниру посетила странная мысль. Торговцу ничего не стоит прямо сейчас одним ударом сбросить его в Реку. Жуткие богини подводного мира мигом утащат его на дно, и никто никогда не найдёт его тела. Собственно, никто и не узнает, что он был здесь…

Быть утопленным – страшная участь. Многие луны человек будет отделяться от своей земной оболочки, однако, даже освободившись, останется в Реке. Без похоронного обряда, без знаков и символов бог-Змей не приползёт, чтобы предложить свою спину для путешествия в мир небесный. Погибшего ждёт вечное скитание под водой…

От таких мыслей впору было ужаснуться, но Санира не почувствовал страха. Точнее, страх жил в нём всё это время. Он не почувствовал нового, особого страха.

– Я подумал вот о чём, – произнёс он, отгоняя жуткие видения. – Радига не ночевал дома в ночь пожара, и это сразу заметили все его родные, а к вечеру знал весь Город. Больше ни о ком ничего подобного не говорили. Значит, все были на месте?

Он посмотрел на торговца, ожидая ответа. Тот молчал, и Санира добавил:

– Если так, то кто же устроил поджог, привлёк внимание Радиги одеждами Наистарейшей и стукнул его по голове?

Бовина пронзил Саниру своим взглядом.

– Кто мог устроить пожар, и при этом его бы не хватились даже люди собственного дома? – произнёс он медленно и угрожающе. – Те, у кого много имущества и скота. Уверен, они не фигурки богинь из огня выносили, а метались, проверяя, всё ли в порядке. Друг друга в ту ночь они почти не видели.

Санира кивнул.

– Кроме того, те, кто во время пожара должен, обязан был бегать по всему Городу, помогая не столько своим родным, сколько остальным горожанам. Те же стражники, например. А вдруг пожар – лишь прикрытие вражеской атаки?

Торговец тронул свой шрам и добавил:

– Или жрицы.

Бовина подождал, пока юноша вновь кивнёт, соглашаясь.

– Ну и торговцы, конечно. Разве в Городе знают, сколько всего купцов расположилось у рва, сколько их находится там прямо сейчас и сколько оставалось в лагере во время пожара? Значит, нужно подозревать также и меня, и Десуну, и Текуру.

– Тебя мы ведь уже оправдали, – произнёс Санира, взглянув на бродягу.

– Гм, – усмехнулся Бовина. – Я, конечно, знаю, что не совершал этих лиходейств, да ты-то ведь основываешься всего лишь на том, что я показал тебе две стрелы! А ведь… Разве люди всегда поступают разумно? Мог я просто совершить ошибку?

– Тогда и меня нужно учесть, – пробормотал юноша. – Я ведь тоже мог оплошать с каменным шаром.

Санира невесело улыбнулся. Поддал ногой какой-то булыжник, и тот полетел с обрыва в Реку. Послышался всплеск, сверкнули в лучах утреннего солнца брызги, вода сомкнулась над камнем.

– Слушай, – ледяной удавкой прошелестел голос Бовины, – а ты не думаешь, что стоит рассказать о зажигательных стрелах Гароле?

Санира пожал плечами. Потом нерешительно кивнул.

– Ты сможешь сам к нему пойти? – спросил он. – Я как-то… – он замялся, не зная, как продолжить.

– Хорошо, я отнесу ему все три обломка сегодня же, – согласился странник. Потом бросил взгляд на Саниру. – А как одеяние Наистарейшей оказалось у лиходея?

– Ну, это несложно. Наряд хранился в общественном доме. Любой, кто не побоялся бы гнева сестёр-богинь, мог взять его.

Бовина покачал головой.

– Слушай, – смутившись, заговорил Санира, – я хотел тебя спросить… А что ты тут делаешь? Зачем ты этим утром вообще пошёл сюда, в карьер?

Бовина посмотрел на юношу полным угрозы взглядом. Санира с ужасом подумал, что под таким взглядом он может сам, без принуждения, прыгнуть с обрыва в Реку…

– Потому же, почему и ты, – ответил бродяга медленно. – Осмотреть место, где умертвили человека. Поискать хоть что-нибудь, что может указать на лиходея.

Санира кивнул. Зачем-то пригладил растрепавшиеся от ветра волосы. Ещё раз кивнул…

– Позволь уж и мне задать тебе вопрос, – тем же жутким тоном заговорил Бовина. – Откуда у тебя такой синяк под глазом?

4

Центральная площадь

Око богини-Небо уже касалось края земли. Алый свет заката заливал собой всё вокруг. Центральная площадь была как всегда пустынна. Скот ещё утром выгнали пастись за ров, и здесь остались лишь повозки, каждая со своим охранником – доверие горожан друг к другу уменьшалось с каждым днём. Ветерок нёс с собой запах свежесрубленных деревьев и множество звуков. Город уже обрёл свои первые этажи и не сегодня-завтра должен был подняться ещё выше.

После целого дня с мотыгой Санира совершенно вымотался, и то, что он говорил, наверняка было путано. Однако, вскапывая землю, юноша осознал, ясно и чётко, что рассказать лучшему другу нужно всё.

Перестав таиться от Ниматы, Санира испытал невероятное облегчение. Речь струилась, раскрывая секреты, большие и маленькие, и с каждым словом исчезал груз, столько времени давивший на сердце.

Линия губ Ниматы то изгибалась, то кривилась, то истончалась, почти исчезая. И, будто вторя ей, тлел и вспыхивал огонь в его глазах.

– Ты! – закричал его товарищ, отшатываясь. – Ты спрятал от меня что?!..

– Я в тот момент плохо соображал…

Тут же в лицо Саниры врезался кулак. Челюсть заныла от боли. Юноша предвидел этот удар и сознательно его пропустил, но он никак не ожидал такой силы.

– Как ты мог!

И тут же новый взмах кулаком, и боль взорвалась уже в животе.

– Обмануть меня!

– Я не подумал… – выдавил из себя Санира, с трудом разгибаясь. – Я хотел тебя оградить от…

– Друг называется! – взревел Нимата и всем телом двинул товарища.

Санира повалился на землю.

– Брехло! – рявкнул Нимата и, резко развернувшись, стремительно пошёл прочь.

Санира перевернулся на четвереньки и, превозмогая боль в животе, стал неловко подниматься.

– Нимата!

Товарищ не обернулся.

Неуклюже проковыляв несколько шагов, Санира, наконец, сумел выпрямиться. Боль под рёбрами, в месте удара, не то чтобы совсем прошла, но уменьшилась и стала глухой, напоминая о себе лишь пульсацией в животе.

Нимата, змеиные его потроха! Тур перекормленный… Вот бы ему так врезать!

Нужно идти домой. Санира посмотрел через центральную площадь в сторону оврага, уже успевшего стать самым зловещим местом во всём Городе. Покачал головой. Нет, с него хватит. Туда он больше не пойдёт.

Санира повернулся и заковылял в сторону цитадели.

Он дошёл до ямы с дёгтем, когда вдруг перед ним появился Нотаба. Возник из ниоткуда. И не просто возник, а преградил путь, остановившись всего в шаге от юноши.

Санира замер.

Стражник тоже не двигался, молча разглядывая стоящего перед ним подлётка. Рука воина лежала на рукояти клевца.

Голова Саниры опустела, ощущение покорного бессилия охватило тело.

Ну, вот и всё. Они узнали о шаре…

– Я как раз тебя ищу, – медленно проскрипел Нотаба. Протянул руку, взял Саниру за локоть. Сильно. Не вырвешься.

– Тут один странник… – сказал Нотаба, пристально глядя в глаза юноши. – Бовина его зовут…

Санира коротко кивнул.

– Он принёс найденные тобой стрелы…

– Я нашёл только одну стрелу! – невольно вырвалось у юноши.

– Угу, – мрачно кивнул Нотаба. – Пошли, с тобой хочет поговорить Гарола!

5

За городским рвом

Дом Ленари пришёл к месту обряда одним из последних. Такипи-младшая тихонько всхлипывала. Бабушка обнимала девушку за плечи и что-то время от времени шептала ей на ухо.

Санира был рядом. После долгого разговора с Гаролой он чувствовал себя уставшим, даже измотанным, но странное дело – в груди его шевелилась спокойная, тихая гордость. Его совершенно не обездвижил, как это бывало раньше, страх перед вождём Города, он смог более-менее связно, обычными фразами рассказать о найденной зажигательной стреле, смог толково ответить на вопросы стражника. Себе-то в этом можно было признаться – у них получился нормальный, взрослый разговор.

В неверных отсветах факелов то и дело мелькали лица соседей – тех, кто едва не забил Радигу палками, и тех, кто тогда работал в Лесу или поле. Конечно, пришли товарищи по обряду возмужания. Было здесь и множество малознакомых и совсем незнакомых людей.

Обычно в похоронах, кроме дома, к которому принадлежал покойник, участвовали лишь самые близкие друзья. Иногда даже не набиралось достаточного количества людей, чтобы нести положенные тринадцать факелов. Здесь же собралось чуть ли не пол-Города. Оставалось загадкой, что заставило всех этих людей пожертвовать сном ради человека, которого они при жизни не знали.

В руках многие держали погремушки, чтобы отогнать от умершего злых богинь подземного мира, или пучки сена, чтобы ярче осветить ему тропу.

Лишь одного человека здесь не было и быть не могло – Лакути. Опозоренным женщинам не место на большинстве обрядов. Бабушка, тётки и сёстры девушки, однако, тоже не пришли. Из всего дома Фебути мелькнул в толпе лишь камнелом Госака. Да и тот, верно, лишь потому, что участвовал, наравне со многими другими мужчинами Города, в обряде возмужания Радиги.

Над толпой мрачной громадой возвышалась огромная куча брёвен, переложенных сухими ветками. Для лучшего доступа воздуха мужчины дома Зунати прорыли под погребальным костром глубокие канавки, и теперь казалось, что чёрные змеи выглядывают из гигантского гнезда, чтобы насладиться горем людей.

Ещё дальше была Река, чёрная, равнодушная, холодная. Не было её течение мощным или всесокрушающим, но никакая сила в мире не смогла бы его остановить. Так же, как и бег времени, незаметный, неощутимый и разрушительный. Волны Реки ударялись о подножие костра, и до людей доносился тихий плеск воды.

Ночное око богини-Небо скудно освещало тринадцать шестов. На каждый был насажен череп жертвенного животного – быка, козы, барана, собаки. Отбелённые временем рога, матово поблёскивая, вспарывали звёздное полотнище, как лезвия невиданных ножей. Зубы угрожающе скалились. Пустые глазницы чёрными провалами смотрели на собравшихся. Дом Зунати должен был утром вернуть черепа Цукеги, и одна из женщин следила, чтобы с ними ничего не случилось.

Стоял приглушённый гомон.

Внезапно по толпе пронёсся, будто лёгкий ветерок, шёпот. Все повернулись в сторону Города. Из недостроенных ворот показалось траурное шествие. Во главе его несли тринадцать священных факелов. В процессии было ещё много огней, но эти тринадцать, плывущие в темноте вместе, в строгом порядке, образуя что-то схожее с головой змеи, казалось, обладали собственной силой.

Это был обряд бога-Змея, и всё здесь подчинялось лишь его воле.

В полной тишине лента людей сползла к мосту.

Когда нога первого идущего ступила на землю по эту сторону рва, раздался удар бубна. Не резкий, не громкий. Именно такой, как предписывает для похорон обычай.

Когда невидимую черту Города пересекли носилки с телом умершего, в такт ударам бубна кто-то в процессии тихо запел ритуальную песню. Её тут же подхватили остальные, а ещё через мгновение и те, кто ожидал у погребального костра. Пение множества людей соединилось воедино, превратившись в громкий, сильный, сотрясающий звук. Слова, древние, как сама Река, не всегда понятные, однако обладающие удивительной силой, будоражили, вселяя смутную тоску.

Шествие чёрной извивающейся змеёй растянулось по полю. Дрожащий свет факелов выхватывал из темноты сдвоенные чаши, вплетённые в чёрные волосы. Волос, конечно, видно не было, и казалось, что эти символы веры в сестёр-богинь плывут в воздухе сами по себе, над людьми и их горестями.

Впереди шла Цукеги, жрица бога-Змея, бога времени и безвременья, бога смерти и бессмертия. Лицо главной распорядительницы любых похорон, расписанное обрядовыми узорами, было похоже на страшную маску. Поднятые руки удерживали на голове сосуд, в котором пылало пламя, подожжённое от негасимого огня Города. Одежды Цукеги развевались на ветру, и казалось, что жрица вот-вот оторвётся от земли и устремится к звёздам. На ткани шевелились нарисованные охрой змеи.

За жрицей двое мужчин дома Зунати несли на плечах носилки с телом. Факелы горели на уровне устремлённого в небо лица мертвеца, и только оно одно и светилось в темноте, соперничая яркостью с сияющей медью Цукеги.

Звук рыданий, прорывавшийся через громкое пение, плыл вслед за страшными носилками.

Когда процессия приблизилась, Санира разглядел, щурясь и заслоняясь от света факелов, что Радига одет в лучший наряд, а голову и глаза покрывает белая ткань. Саниру, помнившего страшный пролом в черепе умершего, передёрнуло.

Лицо молодого мужчины, конечно, тщательно отмыли. Глядя на побелевший нос и плотно сжатые губы, невозможно было поверить, что этот человек не спит, что он мёртв.

Когда тело проплыло мимо места, где стоял Санира, в темноте стали различимы две девушки, которые вели под руки главу своего дома, Зунати. Женщина была похожа на древнюю старуху. Пустые глаза огромными чашами таращились в темноту, не видя никого и ничего. Рот был раскрыт, но звука слышно не было. Ветер сдувал с волос струйки пепла. Слёзы стекали по обильно измазанным золой щекам, оставляя на них грязные дорожки.

Отстав на несколько шагов, чёрной стеной шли люди дома Зунати, понурые, печальные, мрачные. И за ними тоже неслись облака пепла. Их лица тоже были неразличимы из-за обильной золы.

– Бог-Змей, я – Цукеги своего дома, всегда приносящая тебе жертвы. Я твоя служительница… – общая похоронная песня продолжалась, но жрица перестала ей подпевать и теперь произносила собственную.

Мужчины, которые несли тело Радиги, вплотную подошли к нагромождению брёвен и, потянувшись вверх, положили свою ношу на будущий погребальный костёр. В последний момент одна сторона носилок перекосилась, и с неё свесилась безжизненная рука Радиги. Вздох ужаса пролетел по толпе.

– Это ничего, – тихо сказала Ленари, успокаивая помертвевшую Чивати, – это ничего… Просто Радига перестал держаться за своё тело. Это не страшно, это радостно. Теперь нужно лишь освободить его от этого тела, и он помчит в иной мир на спине Змея…

Девочка жалась к бабушке, страх дрожал в её округлившихся глазах.

Ловкими гадюками мужчины, которые несли носилки, скользнули наверх и, выпрямившись, взглянули на шевелящуюся толпу. Казалось, один из них хотел что-то сказать, но промолчал. Они оттащили тело в самый центр будущего костра и бесшумно спрыгнули на землю.

Женщины допели очередной куплет своей бесконечной песни и замолчали. Над тихим гомоном толпы теперь разносился лишь голос Цукеги:

– …унеси этого человека от тела его в те дали, где нет ни земли, ни воздуха, ни воды…

Зунати подвели к костру и дали факел. Огонь качнулся в её руках и едва не упал на землю. Одна из женщин, помогавшая главе своего дома идти, поддержала рукоять.

– …и я передаю Радигу дома Зунати тебе, бог-Змей! – закончила свою песню Цукеги и поставила чашу, где пылала частичка негасимого огня Города, в просвет, умышленно оставленный в нагромождении веток, хвороста и пучков сена.

Пламя перекинулось на сухую траву, затрещало, разбрасывая снопы искр, поползло по пропитанным дёгтем тряпкам, разложенным под вязанками хвороста. Огонь лизнул мелкие веточки. Отступил, оставив их нетронутыми. Вернулся, обтекая их со всех сторон. Пламя подрагивало, то ширясь, то вытягиваясь в светящуюся ниточку. От одной из веточек поплыла в воздухе маленькая струйка дыма. Она крепла, становилась больше, и, наконец, на хворостине показался свой собственный язычок огня[26].

– И все мы передаём Радигу дома Зунати тебе, бог-Змей! – произнесла Цукеги, отступая на шаг.

Один за другим те, у кого был факел, подносили его к хворосту. Зунати замешкалась, но помогавшая ей женщина лёгким нажимом руки склонила и её огонь к костру.

В темноте казалось, что громадина сложенных веток и брёвен осветилась изнутри множеством сияющих медных шаров. Повалил дым, со всех сторон вверх поползли яркие языки пламени.

Там, в заброшенном карьере, именно этим должна была бы завершиться человеческая жертва, если умерщвление Радиги было человеческой жертвой богу-Змею. Завершилась же она здесь, хоть никто на этих похоронах и помыслить такого не мог.

Жрицы начали новую песню, и все присутствовавшие потянулись к костру, чтобы бросить в огонь что-то горючее – пучок сена, хворостину, старую тряпку. Образовалась лёгкая толчея, однако, придавленные важностью момента, люди не напирали, не лезли напролом, не расталкивали окружающих. Раздавался звук множества погремушек.

Санира был одним из самых последних, кто оказался у костра. Он бросил в пламя принесённую из Города веточку и побрёл назад к своим.

Женщина дома Зунати стала обносить всех собравшихся хмельным пенным напитком. Она протянула Ленари полную корчагу. Та сделала глоток, вернула сосуд и сказала:

– Хороший был юноша.

Корчага досталась Жетиси, которая отпила из неё совсем чуть-чуть.

– Так замечательно танцевал!

Следом пила Гарули.

– Был таким жизнерадостным, – сказала она, отирая рот.

Хоть в корчаге и оставалось ещё, женщина наполнила её до краёв в большом жбане, который за ней тащил мужчина её дома. Санира оказался ближе всех, и чаша досталась ему. Он глотнул горький обжигающий напиток, неприятный на вкус, но оставляющий после себя в груди добродушное тепло.

Юноша хотел было по привычке оглянуться на бабушку, но одёрнул себя. Взрослые поступают так, как хотят, ничьего позволения им не надо. Совершенно не намереваясь делать этого, он глотнул во второй раз. Во рту запылал огонь. Надо было бы вернуть корчагу, однако Санира отхлебнул ещё, сразу много. Это же похороны, в конце концов!

На плечи легла жёсткая ладонь Ленари.

– Санира, хватит! – зашипела бабушка прямо над ухом.

Юноша хотел было что-то ответить, однако от поворота головы земля прыгнула почти к самому лицу. Ленари подхватила внука, не дав упасть. Вырвала из рук корчагу и отдала её женщине дома Зунати.

– Сказать хоть что-нибудь ещё способен? – зло спросила старуха.

– Радига…

В груди не хватило воздуха, и Санира остановился, не понимая, как тот мог кончиться. Язык стал большим, едва умещался во рту. И… это было смешно. И сказать нужно было что-то весёлое.

– …рассказывал много интересного, – выговорил Санира, когда вновь удалось вдохнуть.

Нет, это не весело. Юноша хотел добавить что-то по-настоящему смешное, но, увы, женщина из дома Зунати уже двинулась дальше.

Санира взмахнул рукой. От собственного движения его развернуло, и он, пошатнувшись, снова едва не свалился на землю. Бабушка всё ещё поддерживала его под руку.

Как маленького! Что такое! Нечего его держать!

Санира вырвал руку и хотел отпрыгнуть от Ленари в сторону, но получился только маленький шажок. Юношу опять закачало, он остановился, пережидая это странное кружение.

Переждать не получалось. Ноги не слушались. Мир продолжал кружиться. И одновременно покачиваться.

Тем временем люди дома Ленари один за другим пили из корчаги и говорили что-то хорошее об умершем. Даже Чивати досталось несколько капель. Девочка скривилась, закашлялась. Бабушка стала бить её по спине, но сестрёнка Саниры продолжала сипеть и отплёвываться. Женщина, обносившая всех корчагой, терпеливо ждала. Наконец, Чивати стала дышать ровнее. Наморщилась, пытаясь придумать, что сказать. Потом выпалила:

– Он был красивый!

Такипи всхлипнула.

Женщина с корчагой кивнула и протянула напиток Донире…

Костёр пылал бьющим в небо пламенем, мощным и жарким. В громком гуле огня слышались жуткие вскрики потусторонних существ, собравшихся, чтобы сопроводить мёртвого к богу-Змею. Снопы искр разлетались во все стороны. Казалось, множество звёзд кружат окрест Радиги беспокойным роем. Слившиеся в один столб языки огня устремлялись к ночному оку богини-Неба, рассеивая темноту и обдавая всех окружающих несносным жаром. Люди отступали всё дальше от костра, оставляя вокруг него постоянно расширяющееся пустое пространство.

Санира некоторое время прислушивался к песне жриц, а потом стал подпевать. Это же похороны! Все должны просить о Радиге бога-Змея!

Жрицы почему-то постоянно убегали по тексту вперёд, брали то слишком высоко, то слишком низко – в общем, совершенно исковеркали просьбу. К тому же они пели тихо, непозволительно тихо, а юноша добавлял голоса, чтобы бог-Змей точно услышал, о чём его просят.

– Заткнись уже! – рявкнул кто-то ему в ухо.

Опять бабушка…

Санира хотел повернуть голову, а развернулся всем телом. Замутнённый взгляд упал на стоявшую в отдалении, среди своих, Мизази. Девушка, мило улыбаясь, разговаривала со своей матерью, Барири. Свет костра струился, окутывая со всех сторон тоненькую фигурку, играя в пышных волосах, отражаясь искрами в больших раскосых глазах.

Какая красивая!

Санира побрёл на заплетавшихся ногах к ней, да тут заметил, что потерял копьё. В руках пусто. Он завертел головой: оружия нигде не было. И Мизази тоже куда-то подевалась. Недовольно замычав, закрываясь обеими руками от слепящего огня, юноша неуклюже зашагал туда, где, по его мнению, должна была находиться девушка. И тут же потерял равновесие.

Удара о землю Санира не почувствовал. Просто вдруг оказалось, что его щека прижимается к чему-то твёрдому. Юноша вдохнул запах почвы и оставшейся с осени травы, закрыл глаза и провалился в черноту.

6

За городским рвом

– А зачем оставлять в ране кусочек полотна с изображением змеи? – пробился через полунебытие, в котором пребывал Санира, наводящий ужас мужской голос. Казалось, это шипел сам бог-Змей – медленно, тихо, чётко.

Мысли Саниры тяжело ворочались, будто были мешками, набитыми под завязку. Он, собственно, даже не был уверен, что на самом деле слышит этот разговор.

– Мы иногда вкладываем внутрь жертвенных животных символы богинь, которым предназначен дар, – ответила женщина. – Кусочки полотна или глиняные фигурки. Наверное, в случае с Радигой эта тряпица должна была послужить порукой, что жертва точно попадёт к богу-Змею.

Боль пульсировала, разрывая череп Саниры изнутри. Малейшее движение причиняло невыносимую муку. Открыть глаза было невозможно. Шум, даже самый отдалённый, неприятно отзывался в животе.

– А само место? Заброшенный карьер? Там когда-нибудь совершались обряды поклонения богу-Змею?

– С чего ты взял? Конечно, нет! Это просто место, где много лет назад, ещё до моего прихода в этот Город, добывали глину.

Санира лежал неподвижно, пытаясь как-то пережить пытку звуками. Как нарочно, рядом постоянно кто-то ходил. И разговаривал.

– То, как всё это было проделано, указывает на поклонение богу-Змею, чрезмерное поклонение, – гремел в ушах знакомый голос Бовины. Говорил странник почти шёпотом, но для Саниры каждое его слово казалось ударом молота. – А такое поклонение не может развиться внезапно, в один день.

Чьи-то руки приподняли голову юноши, и он застонал от разрывающей боли. К губам прикоснулось что-то твёрдое, прохладное.

– Пей, – раздался голос Цукеги. Да, женский голос, несомненно, принадлежал Цукеги.

Санира приоткрыл рот и почувствовал на языке струйку воды. Глотнул. И понял, что его мучает дикая жажда.

– Этот безумец должен был начинать с мелких ритуалов, постепенно переходя ко всё более значительным и страшным.

– Ничего подобного я ни за кем не замечала, – сказала жрица.

– Не может быть! Подумай. Кто-нибудь расспрашивал тебя о боге-Змее? Не применительно к своим нуждам, а вообще? Интересовался глубинной сутью обрядов? Их правильным порядком? Просил привлекать его к ритуалам? Был рядом, когда остальные горожане занимались своими делами?

Наверное, Цукеги покачала головой, потому что Бовина после короткого молчания добавил:

– А не мог такой человек общаться с твоими помощницами?

– Так, чтобы я об этом не знала? – жрица хмыкнула. – Как это возможно?

Вода оказала на Саниру редкостное действие. Боль отошла в глубину, стала глуше. Юноша попытался сесть, и чьи-то сильные руки помогли ему. Наверное, это был Бовина, ведь Цукеги держала чашу с водой.

– Все ритуалы совершаю я. Помощницы мне только помогают. Они поэтому и называются помощницами.

На некоторое время воцарилась тишина. Санира нашёл в себе силы приоткрыть глаза. Перед ним склонились Цукеги и Бовина. Юноша протянул отяжелевшие руки и взял чашу. Сделал большой глоток, ещё один. Боль становилась всё глуше.

– На, пожуй, – жрица протянула ему ёлочную веточку.

Санира откусил несколько иголок, почувствовал их горький вкус. Это было приятно.

Бовина вновь заговорил:

– Может, не мужчина? Женщина? Не было ли такой женщины?

– Нет, не было, – покачала головой Цукеги. – Бовина, ты ведь меня с рождения знаешь. Я могла бы что-то не заметить, что-то пропустить? Я сама прошла этот же путь… Наш с тобой детский интерес к богу-Змею у меня перерос в служение ему. Разве могла бы я не заметить схожего любопытства, схожих исканий, увлечённости, подобной моей? Ну, скажи!

Разбойник развёл руками и улыбнулся:

– Ты никогда ничего не пропускала.

Жрица кивнула – не так, как кивает человек, которому польстили. Она просто согласилась с собеседником.

– Во времена, когда весь Город погряз в неверии, когда обряды совершаются просто потому, что их нужно совершать, когда любой предпочёл бы поплясать у костра, а не возносить песни богиням, жрицы с огромным удовольствием ответили бы даже на случайно заданный вопрос. А потом дни за днями обсуждали бы эту невидаль. Однако никто вопросов не задаёт. Нет веры в людях.

Бовина хмыкнул. Жрица бросила на него сердитый взгляд и обернулась к Санире:

– Встать сможешь?

Тот промычал что-то неопределённое. Женщина разогнулась.

– Пойду других отпаивать.

– Цукеги… – с трудом выговорил юноша.

– Благодари не меня, а бога-Змея, хранителя нашего здоровья, – пробормотала жрица, несомненно, уже думая о чём-то другом.

Странник помог Санире подняться.

Будто с тринадцатьраз клевцов врезались в череп. Голову пронзила резкая боль. Юноша застонал.

Спустя несколько тяжёлых ударов сердца перед глазами прояснилось, молот в черепе утихомирился, и Санира смог сделать пару шагов.

Погребальный костёр уже догорал. Пламени не было, лишь свет тринадцати факелов освещал устремляющийся ввысь, к небу, столб густого дыма. Порывы холодного ветра время от времени разбивали его, разбрасывая серые клубы по земле, и те ползли в разные стороны, постепенно теряя насыщенность, становясь прозрачными, растворяясь в воздухе.

Людей стало заметно меньше – трудно полночи оставаться на ногах. Как и положено на похоронах, раздавался смех, доносились развесёлые песни, тарахтели трещотки. Чуть в стороне кто-то затеял игру в догонялки.

Санира и Бовина медленно шли через гущу людей.

– Я слышал ваш разговор, – произнёс юноша, морщась от головной боли, которую вызывал в нём каждый шаг. – Значит, у того клочка полотна был какой-то смысл?

Бовина слегка улыбнулся. Не чувствуй себя Санира сейчас столь разбитым, он бы пришёл в ужас от этой улыбки, такой жестокой и полной угрозы.

– Гарола говорил со мной о зажигательных стрелах…

– Да, он сказал мне, – кивнул Бовина. – Знаешь, он уже давно догадался, что Город поджёг человек. Представление с женской фигурой на центральной площади, чья-то прогулка по горящему Городу в наряде Наистарейшей, нападение на тебя – всё это по-другому не объяснишь…

Кто-то схватил юношу за руку. Стараясь не потревожить пульсирующую голову, Санира медленно повернулся. Перед ним стояла Ленари.

– Ну как, сделал всё по-своему? Дорвался-таки! – проворчала она сердито. – Ну? Доволен?

Юноша молчал. Ему было стыдно. И больно.

Бабушка повернулась к Такипи-младшей.

– Беги к Мадаре. Вон он! – её палец указал куда-то в толпу. – Скажи, чтобы возвращался. Наше несчастье уже само нашлось.

Ленари вновь бросила на внука сердитый взгляд. Санира вдохнул холодный воздух, вяло развёл руками. Повернулся к Бовине, но того уже не было рядом. Торговец стоял чуть в стороне и разговаривал с другим разбойником, Десуной. Рот молодого бродяги растягивала странная улыбка, которую Санира считал злобной, а девушки находили таинственной и даже колдовской.

– Тебе нужно много пить, – говорила под ухом Ленари. – Иди к Реке.

Хотелось лечь на землю, вытянуться на спине и застыть так, не шевелясь, не двигая глазами, не дыша. Санира что-то промычал и медленно поплёлся к кромке воды. Пройдя несколько шагов, он повернулся и пошёл к Бовине.

– Это твой знакомый? – удивлённо спросил Десуна. – Не знал, что ты общаешься с местными.

– Мы разговаривали о степных чудовищах, – пожал плечами Бовина.

Что-то мелькнуло в глазах молодого бродяги.

– Я его где-то видел, – сказал он, разглядывая Саниру.

Юноша под его взглядом смутился.

– Впрочем, городок здесь маленький.

Десуна повернулся к страннику и продолжил прерванный разговор так, будто Саниры здесь не было.

– Никуда я с тобой не пойду. И вообще, я отсюда уходить не собираюсь, побуду в Городе ещё несколько дней. Не знаю сколько.

Бовина неспешно кивнул.

– Жаль. Вместе идти было бы безопаснее, – источая каждым словом угрозу, тихо сказал он. – А что ты предлагаешь горожанам для мена? Им ведь только хлеб подавай, а в твоих мешках его, похоже, нет…

Рот Десуны скривился, презрительная усмешка заиграла на губах. Молодой бродяга бросил взгляд на Бовину, потом на Саниру и резко развернулся к юноше всем телом.

– Чего ты здесь стоишь? У нас разговор, даже ребёнок вроде тебя мог бы это заметить!

Санира оторопело смотрел на него. Взрослый человек, жестокий разбойник, торговец без чести и совести, сознательно оскорбил непрошедшего обряд юношу?

– Давай, давай! Беги к маме, быстрей!

Кровь вскипела в жилах, гнев ударил в грудь изнутри, Санира с яростью бросился на Десуну. Купец, конечно, ожидавший этого, метнул в горло юноши кулак.

Знакомая головная боль расколола череп Саниры. В глазах потемнело, в ушах раздался мучительный свист, мир закружился. Юноша, не в силах остановиться, пролетел два шага, которые отделяли его от Десуны, и врезался в него всем телом, однако ни напора, ни мощи, ни прежнего отчаянного, ослепляющего умоисступления в нём не было.

Одновременно рука Бовины на полпути остановила удар Десуны.

Молодой разбойник от толчка Саниры лишь покачнулся.

Санира застонал от стука молотов в висках, согнулся, схватившись за голову, отступил на шаг.

– Да он ещё и хмельного напитка перепил! – весело, будто и не сжимала его кулак ладонь Бовины, ощерил зубы Десуна.

Санира изо всех сил старался остаться на ногах.

– Похоже, это ты немного перепил, – тихо сказал Бовина, и, как всегда, от его слов повеяло звериной опасностью.

Торговец потянул собрата за собой. Десуна упёрся, но не смог противостоять его нажиму.

– Пойдём, я отведу тебя в лагерь, – говорил Бовина.

Санира стоял на месте покачиваясь, держась за голову. Мир всё ещё кружился, но в глазах просветлело, головная боль уже не была такой острой.

Когда он пришёл в себя, Бовины рядом не было. Десуна на самом краю освещённого погребальным костром пространства болтал с Такипи-младшей. Вид у неё был радостно-заинтересованный. Похоже, с ней торговец говорил по-другому.

Санира отыскал глазами Реку и поплёлся туда.

Несколько раз его хватали за руку, чьи-то глаза заглядывали в его глаза, слышались какие-то слова, но он был не в силах отвечать. Оказавшись у воды, он просто лёг на землю. Верхняя часть одеяния сразу намокла, но сейчас это было даже приятно. Юноша погрузил голову в прохладу Реки, почувствовал, как течение зашевелило волосами, унося раскалывающую боль прочь. Когда стало не хватать воздуха, он поднял голову над водой, сделал глубокий вдох и принялся пить.

– Лесные! Какой бред! – мимо проходили какие-то мужчины. – Ведь ясно, что это был кто-то из Города. Что-то творится с Субеди…

Вода глоток за глотком лилась внутрь. Санира никак не мог напиться.

Над Рекой стелился дым костра, приглушённо звучали песни и разговоры, проносились порывы ветра. Где-то впереди, там, где ничто не тревожило течение, в чёрной, как сама чернота, воде отражались звёзды ночного лика богини-Небо. Казалось, граница между мирами там исчезала, и в любой момент оттуда могли выйти к людям богини…

– …Лесные поклоняются идолам, зачем им жертва богу-Змею? – опять кто-то появился на берегу, кто-то другой, голос теперь был женский. – Да и не пошёл бы Радига с лесными…

Разговаривающие удалялись, слова становились неразборчивыми.

Санира немного полежал. Пить больше не хотелось.

– Это твоё? – прозвучал родной с детства голос.

Юноша медленно перевернулся на спину. Теперь вода пропитала одежды и сзади, превратив их в ледяной чавкающий щит.

На берегу стоял Мадара. В руках он сжимал копьё Саниры.

– Валялось у погребального костра.

Юноша, кряхтя как старик, поднялся. С длинных волос на плечи полились струи воды. Было холодно и неприятно.

Мадара, даже не оглянувшись на сына, пошёл обратно к толпе. Санира, превозмогая пульсирующую боль, заковылял следом.

– Говорят, ты даже здесь, на похоронах, умудрился устроить драку…

Санира не стал отвечать.

– Ты пропустил самое интересное, – добавил спустя не сколько шагов отец. – Приходила Наистарейшая. Объявила, что богини ей назвали лиходеев…

– Лесные? – опередил его Санира.

Мадара бросил на него удивлённый взгляд.

– Я слышал, как об этом говорили проходившие мимо люди, – пояснил юноша. – Похоже, никто в это не верит.

– Да, лесные, – подтвердил Мадара. – Верят в это люди или не верят, но Город теперь должен уничтожить деревню.

Смысл сказанного дошёл до Саниры не сразу, однако когда юноша понял, ужаснулся. Хлипкая огорожа деревни никого не задержит, полузарытые в землю хижины не станут укрытием, слова на чужом языке не остановят клевцов. Все погибнут.

И Варами тоже…

– Но мы же понимаем, что лесные ни при чём! – в запальчивости крикнул Санира.

У костра в полной тишине Цукеги пела прощальную песню. Вокруг стояла толпа, застывшая, недвижная. Праздник проводов Радиги в иной мир завершался.

Мадара и Санира подошли к людям своего дома. Ленари мельком взглянула на внука, но ничего не сказала. Чивати спала на плече у Дониры. Такипи беззвучно рыдала.

Был слышен тихий плеск Реки, уханье ночной птицы в далёком Лесу, повизгивание какой-то собаки.

Потом вплотную к догорающему костру подошла Цукеги. Плотный дым окутал её, будто забирая в невидимый потусторонний мир.

– Радиги больше нет с нами, – сказала жрица.

Мужчины дома Зунати вставили древки копий в прорытые для доступа воздуха канавки, прямо под брёвна в основании костра. Кто-то отдал тихую команду, мужчины изо всех сил потянули рукоятки вверх, и всё строение, просевшее, превратившееся в огромную кучу золы, медленно накренилось над Рекой. Потом с громким плеском, с высокими брызгами, с волной, набежавшей на берег, рухнуло в воду.

Раздалось шипение, клубы пара на мгновение взвились ввысь и тут же исчезли. Огромное пятно всплывшей золы с несколькими непрогоревшими брёвнами стало сносить от берега течением[27].

День шестой

1

Дом Зунати

Ужас проник в сон Саниры, заставив его сердце сжаться от смертельной тоски. Город уничтожит деревню лесных, дикари погибнут, Варами погибнет!

Юношу будто подбросило на тряпках, на которых он спал. Санира вскочил, не понимая, где находится и что происходит, но остро ощущая, что мир рушится. Его лоб покрывал холодный пот, широко открытые глаза таращились на светлеющее небо, пальцы дрожали…

Едва дождавшись утра, Санира кинулся к единственному человеку, который мог остановить кровопролитие. Он прибежал на чужой участок, бросился к хозяйке дома и стал взывать к справедливости. Он говорил и говорил. Как слабый, глупый ребёнок, возомнивший, что может вмешаться в дела взрослых, он говорил вроде бы разумные вещи, но его слова отпадали от Зунати, не оставляя на ней ни царапин, ни видимых отметин.

Глиняная фигура женщины сидела перед ним. На растрескавшейся от старости глазури лица застыло выражение усталости и равнодушия. Вылепленные небрежным мастером веки были полуопущены и почти неподвижны. Речная глина, использованная для придания белого цвета белкам глаз, покрылась красной сеточкой сосудов. Распухший от рыданий, покрасневший нос, каждый раз слегка раздувавшийся на вдохе, смотрел в сторону. И одно это красноречиво показывало потерявшему ощущение собственной никчёмности юноше, что застывшая маска его не слушает. Мысли изваяния были обращены на что-то другое. Они ползли змеящимися, переплетающимися ростками там, далеко, за пределами досягаемости.

– Ты ведь никто, – проскрипело изваяние.

Санира не знал, что на это ответить. Где-то в груди роилось понимание, что истина остаётся истиной, даже если её изрекают недостойные уста, но как это выразить словами, он не знал.

– Я действительно не прошёл ещё обряда… – начал осторожно говорить юноша, но равнодушная фигура рассыпалась глиняной крошкой, не оставив даже маски, с которой можно было бы вести беседу.

– Ведь ты понимаешь, что твоего сына умертвили не лесные, – произнёс Санира в пустоту. – Поход горожан на их деревню ничего не решит и ни за кого не отомстит. Это будет лишь горе для дикарей, которых мы умертвим и дома которых мы сравняем с землёй, и, возможно, новое горе для нас, если кто-то не вернётся из Леса живым.

– Ты слышал Наистарейшую, – равнодушно, пугающе ровным голосом ответило пространство. – Радигу умертвили лесные.

– Но зачем? – едва сдерживаясь, чтобы не закричать, говорил Санира. – Зачем им умерщвлять Радигу? Зачем им вообще умерщвлять горожанина? Зачем им умерщвлять человека именно таким способом? С таким ритуалом? Ведь они верят лишь в своих идолов!

– Ты слышал Наистарейшую.

Варами, невероятно высокая, немыслимо белокожая, безумно красивая, с развевающимися на ветру распущенными волосами цвета пшеницы стояла бестелесным символом здесь же, во дворе дома Зунати. Ей предстояло умереть, потому что всегда из того, что может произойти, происходит наихудшее. Если Город пойдёт войной на лесных, её умертвят, Санира не сомневался в этом. Она так далеко, там, в Лесу, однако судьба её решается здесь, сейчас, в этом разговоре с пустотой, принявшей форму сидящей на земле фигуры без лица.

– Ты же не веришь в вину лесных! – лихорадочно говорил юноша. – Зачем же тебе требовать мести? Зачем собирать горожан?

– А мой дом ничего и не требует, – тем же ровным тоном ответила Зунати, затем по-старчески, будто древняя старуха, поднялась и ушла.

Санира ещё несколько мгновений стоял неподвижно. Для него, собственно, ничего не изменилось – он ведь и так разговаривал с пустотой. Только теперь эта пустота не прикидывалась даже глиняной фигурой.

Юноша пошёл прочь. Он шагал по изрезанной полозьями саней улице. Ни одной мысли, как можно предотвратить столь бессмысленный и жестокий поход, у него не было. Мстит за смерть своего человека всегда дом умершего, а добровольцы – друзья, соседи, просто озлобленные горожане – лишь помогают. Отменить побоище можно лишь договорившись с главой пострадавшего дома. А что если она не хочет мстить, а поход всё равно собирают? Кого в таком случае просить? К кому обращаться?

2

Дом Наистарейшей

Санира увидел Субеди сразу. Она кормила свиней, грязной рукой отгоняя особенно нахальное рыло от щелей в белеющем новыми срубами загоне. Одета она была в самую обычную одежду, латаную-перелатаную, давно не стиранную. С осеннего сбора урожая, когда Субеди срезала пшеницу совсем рядом с Санирой, юноша и не видел её такой. Жрицы – самые обычные женщины, однако те, кто не живёт рядом с цитаделью, редко видят их за повседневными заботами.

Перепуганный Санира стал высматривать Нимату, надеясь, что тот поговорит со своей тёткой вместо него, но друга нигде не было.

Заслышав шаги, Наистарейшая повернулась, и юноша в панике заметался. Какая-то часть его требовала немедленно бежать отсюда, другая – остаться, потому что старшая жрица была его последней надеждой. Он, так и не сумевший выдавить из себя ни слова, когда Субеди была готова ему внимать, теперь должен был сам заговорить с ней. И не просто заговорить, а убедить выслушать! Он, не прошедший обряд слепок будущего мужчины… Оболочка, лишённая собственной богини!

Взгляд Саниры случайно скользнул по Наистарейшей, и юноша оторопело замер. Перед ним была ещё одна глиняная фигура. Та же паутина трещин, та же красная сетка в глазах, тот же распухший нос, та же неподвижность, тот же пустой взгляд. Это разрушило его разговор с Зунати. И именно это облегчило первые слова перед Субеди.

– Я Санира дома Ленари, Наи…

Воздуха не хватило. Язык онемел. Поджилки затряслись. Юноша сглотнул и заставил себя завершить приветствие:

– …Наистарейшая. Милостью сестёр-богинь!

– И тебе да благоволят они в своей безмерной благосклонности, – ответила женщина древней фразой.

Мелкими шажками подбираясь к загону, юноша почувствовал, что слова застревают в горле. Перед ним была женщина, ежедневно лицом к лицу общающаяся с сёстрами-богинями. Он чувствовал свою ничтожность. Он ощущал, что на него смотрит самое могущественное на обозримых землях величие.

– Нимата отправился в Лес помочь с рубкой деревьев, – произнесла Субеди. – Приходи вечером.

По ушам хлестнул всё тот же равнодушный тон, та же ровность голоса, то же дыхание пустоты. Здесь не было Наистарейшей. Лишь лишённое жизни пространство.

А с ней-то что случилось!

– Поход на лесных… – промямлил Санира и остановился. Ему опять не хватило сил завершить начатую фразу.

– Ты ведь не прошёл обряд, дитя. Тебя не возьмут.

– Наоборот…

Слово вылетело, и теперь Наистарейшая ожидала продолжения. Её здесь не было, она не слушала, она не хотела слушать, её мысли были в какой-то немыслимой дали, и в то же время её глиняная фигура смотрела прямо на юношу.

Нижняя челюсть юноши задрожала. Какой-то звук рождался на губах, но пока ещё ничего не было слышно. Если бы на старшей жрице был церемониальный наряд, а не одежда для ухода за свиньями, Санира бы сбежал в то же мгновение. Или умер на месте.

– Я, конечно, не пытаюсь… Что я прошёл обряд… Что меня возьмут…

Глиняная фигура смотрела сквозь него.

– То есть… Я не хочу в поход… Я прошу тебя… остановить… То есть я хочу попросить тебя… остановить… – Санира окончательно запутался и уже обречённо выдохнул: —…поход.

– Ты ошибся, мальчик, – ровно заструился звук. – Я ничего не решаю.

Как?! Что?! Что она говорит?!

– Иди к Гароле.

Ах, она о военных полномочиях старшего воина! Да при чём здесь это!

– Дело не в военных полномочиях… – полушёпотом, понимая, что он спорит с самой Наистарейшей, сказал Санира. – Поход ещё не начался! И причиной его является ошибка!

– Дело не в военных полномочиях, – пространство отторгло его слова, хотя кто-то и мог подумать, что это эхо. – Всё решает Гарола.

– Он лишь мужчина, – пробормотал юноша. – Если ты…

– Да как ты не понимаешь! – глиняная фигура внезапно, в один момент резко расширилась, покрылась трещинами и распалась, засыпав Саниру острыми осколками. Внутри неё была не пустота. Нет. Там сидел сильный, гибкий, озлобленный, полный страха и жажды мести зверь. Его усыпанный шипами-лезвиями хвост сверкнул в воздухе. Морда надвинулась на Саниру, и прямо перед ним зависли тринадцать пылающих жарким пламенем глаз. Усыпанная острейшими зубами пасть выдохнула: – Теперь Гарола управляет Городом!

Санира в испуге отшатнулся, однако зверь не собирался отпускать его. Змеиное тело изогнулось, взяв юношу в кольцо, и злые глаза, все тринадцать, вновь повисли прямо у лица.

– Они думают, что мои решения плохие, а его – хорошие! Что действуют обряды, проведённые любой жрицей, даже просто женщиной, а управлять должен он!

– Кто… Кто так думает? – прошептал ошарашенный Санира.

– Люди! – выдохнул зверь. – И неважно, что я Наистарейшая! Если люди не верят старшей жрице, им нужен лишь повод… А Гарола! Вождь Города! Старший стражник! Человек, в мирное время выгрызший себе военные полномочия… Праведный воин, который никогда не ошибается… Горожанин, пекущийся о благе каждого…

Зверь был так страшен, что Санира не мог ни о чём думать. Взгляд тринадцати пылающих, пронзающих, ужасающих глаз парализовал…

Чуть в стороне появился силуэт. Кто-то из дома Субеди. Женщина делала Санире знаки, но он не мог их рассмотреть, потому что прямо перед его лицом висела голова чудища…

Несколько жутких мгновений ничего не происходило. Потом зверь стал съёживаться, исчезать, растворяться в воздухе. И вот уже Субеди, женщина из крови и плоти, с трудом разжала пальцы, державшие Саниру за плечи. Глаза её погасли. Она отодвинула своё лицо от лица юноши и отступила на шаг.

– В общем, со своим делом иди к Гароле, – прохрипела она устало.

Напуганный, не в силах отвести взгляда от Субеди, Санира попятился.

– Иди, иди, – добавила Наистарейшая, отвернулась от него и старческой походкой направилась к загону со свиньями.

Юноша продолжал пятиться. Его перехватила женщина, делавшая знаки, и горячим шёпотом забормотала в ухо:

– Ты же понимаешь, никто не должен узнать о том, что здесь произошло. Если ты проговоришься, сёстры-богини нашлют на твой дом множество бед, да и земная кара будет не менее страшной.

Она вроде бы лишь шла рядом с Санирой, но он чувствовал, что её руки тащат его прочь.

– Наистарейшая! – крикнул Санира, вырываясь из цепкой хватки.

Субеди повернулась.

– Наистарейшая, почему ты сказала, что Радигу умертвили лесные?

Старшая жрица молчала, глядя на юношу.

Женщина её дома продолжала оттаскивать Саниру. Она была слабой, и юноша понимал, что без всяких усилий мог бы оставаться на месте, если бы захотел. И всё же медленно отступал, глядя на Субеди.

– Гарола, – ответила Наистарейшая. – Гарола воспользовался моим неосторожным предположением, привселюдно высказанным в ночь, когда принесли Радигу…

Санира растерянно заморгал. Зачем старшему воину столь очевидная ложь?!

Последние слова окончательно лишили Субеди остатков жизни. Так и не дойдя до загона, она тяжёлым кулём села на землю.

– Всё, всё, иди, – снова забормотала женщина, державшая Саниру за одежду. – Наистарейшая ответила на твои вопросы. Уходи. Уходи же наконец!

– Наистарейшая, что тебе на самом деле сказали сёстры-богини? Кто умертвил Радигу?

Субеди подняла голову и устало посмотрела на Саниру. Криво ухмыльнулась:

– Ты и сам знаешь!

3

Дом Наистарейшей

Слова Субеди оглушили Саниру. Он знает, кто умертвил Радигу? Он?

Оторопевший, Санира брёл от дома Наистарейшей, ничего не видя вокруг.

С чего Субеди взяла, что он знает? Как она могла подумать такое!

Что вообще означают её слова? Что виновны всё же лесные? Или что он скрывает лиходея? Или что это он сам и умертвил Радигу?

Кто-то натолкнулся на ошеломлённого Саниру, но тот этого даже не заметил.

А вдруг Нимата в ярости рассказал своей тётке о выброшенном каменном шаре? Что тогда должна была подумать Наистарейшая?

Нимата, змеиные его потроха! Вот друг! Если старшая жрица расскажет о шаре Гароле, тот возьмётся за бесправного юнца всерьёз…

Что же делать?

А как же сёстры-богини? Ведь Субеди разговаривала с ними! Они-то должны были поведать ей правду! Или их тоже кто-то обманул?

Мысли Саниры продолжали тягуче возвращаться к одному и тому же. Непонимание, страх, растерянность, ощущение бессилия – всё это сковывало движения, опутывало тело. Жалость к самому себе засасывала…

Разве возможно обмануть наивысшие силы мира?

Едва Санира вновь обрёл способность видеть перед собой, он испытал новое потрясение. Прямо у его ног лежал обломок зажигательной стрелы.

Юноша поднял голову и обнаружил, что стоит у дома Шунучи.

Как это возможно, чтобы после стольких осмотров здесь, на самом видном месте, лежала стрела?!

Сомнений, однако, не было. Обгоревшая палочка с кремнёвым наконечником. Прямо у ноги!

На участке копошилось несколько женщин, включая и ту, молодую, с ребёнком. На этот раз она носила младенца на руках, медленно, размеренно шагая туда-сюда. Увидев Саниру, она улыбнулась. Остальные женщины вообще не обратили на него внимания.

Ошеломлённый юноша сделал несколько шагов вдоль дома. И сразу же увидел в тени обгоревшего куста ещё один обломок зажигательной стрелы. Не веря себе, поднял его. Повертел в руках. Да, это была именно зажигательная стрела. Гладкая палочка с обуглившимся кремнёвым навершием и зажатой в его креплении обгоревшей тряпичной лентой с остатками дёгтя.

Санира хорошо помнил, как он несколько дней назад заглядывал под этот куст, пытаясь найти хоть что-нибудь. Тогда здесь ничего не было. Так же, как и вообще по всему участку Шунучи…

Найденная только что стрела немного отличалась от той, что он обнаружил у дома Зунати. На полуобгоревшем обрывке тряпки ясно виднелся рисунок охрой. Змей.

Юноша смотрел на это изображение, не веря себе.

Санира ещё только подбирал стрелу, а в глаза уже бросилась другая, такая же, лежавшая в нескольких шагах впереди. Он поднял и её. И сразу же разглядел ещё одну, выглядывавшую из выбоины на повороте улицы. Её не нужно было искать, она была у всех на виду. Полуобгоревшая зажигательная стрела, такая же, как и остальные.

Санира растерянно оглянулся и увидел ещё одну стрелу, прямо в угловом стыке колод.

В стыке колод!

Замечательно! Новые колоды, которые притащили сюда спустя два дня после пожара, и из щели между ними выглядывает зажигательная стрела, которой якобы был устроен этот пожар…

Откуда всё это взялось?! Что вообще происходит?!

Санира стоял посреди улицы и не знал что делать. На миг ему стало казаться, что он теряет связь с этим миром, что война с лесными, слова Наистарейшей и появление стрел спустя пять дней после пожара кажутся немыслимыми только ему, а на самом деле всё просто – он сошёл с ума!

Санира упал на землю, прижался к ней губами и заговорил:

– Это я, Санира дома Ленари, всегда приносящий тебе жертвы…

При каждом выдохе прямо перед глазами шевелилась какая-то травинка.

– Я прошу о милосердии…

Как это часто бывает, именно теперь, когда песня справедливости понадобилась, он позабыл все слова. Но жрицы столько раз говорили, что вера и искренность – это всё, что на самом деле нужно…

– Я не умерщвлял Радигу! Я спрятал камень, потому что подумал, что шар указывает на меня. И сделал это не потому, что я в чём-либо виноват! Ты, всезнающая и всевидящая, вспомни ту ночь, когда Радига погиб. Я ведь грузил кремень, а потом сторожил имущество дома. Меня в полночь сменил Донира. Когда он пришёл, я ведь сидел у костра около наших саней…

Едва произнеся эту фразу, Санира тут же понял, что это его никак не оправдывает – умерщвление могло произойти на рассвете, а значит, то, что он был в Городе в полночь, не доказывает его невиновности. Юноша добавил:

– Ленари видела, как я ложился спать и как просыпался. Она помнит! Богиня-Земля, будь моей заступницей! Прошу тебя о справедливости…

Ещё не закончив последнюю фразу, Санира перевернулся на спину и, щурясь на слепящее солнце, горячо зашептал:

– Богиня-Небо, это я, Санира дома Ленари, всегда приносящий тебе жертвы. Прошу тебя о справедливости и милосердии…

Он говорил и говорил. Он убеждал Небо. Он вновь поворачивался и убеждал Землю. Он приводил всё новые и новые доводы, и богини стали прислушиваться к нему. Санира чувствовал, как затих ветер, видел, как перестала под его дыханием шевелиться травинка, слышал, как пронзительно закричал и умолк в небе подсоколик.

– Ты чего?

Высоко в небе птица завершила круг, а потом внезапно, без всякого предупреждения, бросилась вниз. Её стремительное падение, казалось, было нацелено прямо на Саниру, но вскоре стало понятно, что подсоколик охотился на дичь у подножия холма.

Юноша почувствовал облегчение. Богини его услышали. Богини поняли. Богини согласились с ним.

– Ты чего?

Санира перевёл взгляд на молодую женщину, с которой столько общался последние дни. Она была без ребёнка. Наверное, оставила его на одну из тёток.

– Милостью сестёр-богинь, – пробормотал Санира.

Женщина приветственно наклонила голову.

Юноша продолжал лежать на земле, раскинув руки, глядя в небо.

– Как тебя зовут?

Лицо женщины удивлённо дёрнулось:

– Ты не знаешь?

– Извини меня, милостью сестёр-богинь.

– Я Дарини дома Шунучи.

Санира повернул голову и посмотрел на собеседницу снизу вверх.

А ведь она красивая!

– А я Санира дома Ленари.

Женщина рассмеялась:

– Знаю! Так что ты здесь делаешь?

Санира сел. Отряхнул пыль с одежды.

– Возношу песнь сёстрам-богиням.

Дарини несколько мгновений смотрела на него. Потом, обводя взглядом улицу, медленно произнесла, сдерживая смех:

– Удачное место. Удачное время. Глиняные фигурки не нужны. И, конечно, жертвы во время песен приносят только глупые жрицы.

– Зато искренне, – в тон ей ответил Санира.

– Но фигурку и что-нибудь для жертвы я могу тебе принести.

– Не надо, – ответил юноша, уже успокоенный, уверенный в поддержке богинь.

Они знают, что он ни в чём не виновен. Они укажут ему путь, как спасти Варами. Они подарят объяснение внезапному появлению зажигательных стрел…

– Ну, совсем без жертвы… – протянула Дарини, глядя на Саниру с лёгким изумлением.

Одна из тайн мироздания заключалась в том, почему столь чувствительны к дарам людей наивысшие существа, те самые, во власти которых находились небо и земля, солнце и время, всё живое и всё мёртвое. Всесильные и вечные, они по неведомым причинам любили, когда им отдавали что-нибудь совершенно для них бесполезное – горсть зерна, кусок хлеба, кровь ягнёнка, окорок оленя, Город, человека…

– Встанешь, или ты пообещал богиням собрать одеждой всю грязь мира?

– Лучше сядь рядом.

Зачем он предложил это? Он ощущал какую-то небывалую лёгкость. Ему хотелось болтать, улыбаться, делать глупости.

Совершенно неожиданно для него женщина действительно села рядом. Посреди улицы! Поёрзала, устраиваясь.

– Ну, рассказывай…

Санира повернул к ней голову.

– Сегодня утром Субеди сказала мне, что сёстры-богини считают, что я знаю, кто умертвил Радигу дома Зунати.

Дарини вздрогнула. Улыбка сползла с её лица.

– Не может быть! Ты ведь…

– Я вознёс песнь сёстрам-богиням, и теперь они на моей стороне. Я в этом уверен.

Дарини некоторое время всматривалась в лицо Саниры. Потом отвела взгляд и вздохнула.

– Хорошо, если так.

– Так! – уверенно кивнул юноша. – Разве ты сама не чувствуешь?

Женщина вновь посмотрела на него. Улыбнулась.

– Чувствую.

– А ещё кто-то намеренно раскидал вокруг твоего дома полуобгоревшие зажигательные стрелы.

Санира подобрал из пыли брошенные им обломки и протянул Дарини. Та, недоверчиво поглядывая на юношу, взяла их. Повертела в руках.

– После пожара их здесь не было. Я совершенно уверен. Если ты помнишь, я на твоём участке всё осмотрел. Не догадался только поискать вниз по улице. А Бовина, торговец, догадался и вон в тех лужах нашёл две стрелы.

Санира заглянул в лицо женщине, проверяя, понимает ли она его сбивчивую речь.

– А вот этих стрел здесь тогда не было! А сегодня есть. Они бросаются в глаза. Кто-то намеренно оставил их возле твоего дома, причём именно этой ночью, иначе бы их нашли вчера.

Дарини задумчиво рассматривала стрелы. Она не стала ни о чём переспрашивать Саниру, не стала причитать и охать. Лишь сказала:

– Мой сын плохо спал, хныкал, и я несколько раз вставала, чтобы его успокоить. Когда ночной глаз богини-Небо был вон там… – она ткнула пальцем куда-то в сторону захода, выше края земли, – на улице… – Дарини осмотрелась. – Собственно, прямо здесь… Здесь кто-то бродил. Было темно, и я не знаю, кто это был.

– Мужчина?

– Да.

Женщина подняла взгляд на Саниру.

– Теперь, когда ты спросил… Думаю, их было двое. Даже трое. Мужчины. Между собой они не переговаривались. Вели себя очень уверенно.

– Кто это был?

– Не знаю. В темноте я видела только чёрные фигуры. Конечно, необычно, что посреди ночи кто-то ходит по улице, но они ведь просто шли мимо, и я не очень-то к ним присматривалась. У меня ребёнок хныкал, я боялась, что он заорёт, мне было не до того.

Санира кивнул. Дарини пожала плечами, отдала стрелы юноше и извиняющимся тоном сказала:

– Я больше ничего не видела. Если хочешь, я спрошу у своих. Может, они что-то заметили.

Юноша снова кивнул.

– Гарола собирается уничтожить деревню лесных. Он думает, что это они умертвили Радигу, однако я уверен, что это не так.

– Ну нет! – хмыкнула Дарини. – Те, кого я видела, точно были нашими. Лесные ходят по-другому. И вообще двигаются не так, как мы. Одежду я, может быть, и не рассмотрела, но их жуткие шапки ни с чем не спутаешь. И запах я бы почувствовала. К тому же рост у лесных такой, что… Нет, это были люди Города.

– И стрелы наши, – Санира вертел в руках обгоревшие палочки. – Совершенно не понимаю, зачем понадобилось подбрасывать эти стрелы. Какой в этом смысл?

Дарини пожала плечами.

– Знаешь, теперь мне кажется, что на боку одного из ночных гостей что-то блеснуло…

– Клевец? – повернулся к ней Санира. – Медный клевец?

– Темно было! – Дарини поднялась. Схватила юношу за руку и потянула вверх. Поддаваясь, Санира подобрал под себя ноги, а потом, в неожиданной для самого себя попытке впечатлить женщину, упруго вскочил.

– Блеск-то ты разглядела?

– Ну, вот и связывайся после этого с непрошедшими обряд детьми, – сдерживая улыбку, сказала Дарини. – Говорю же тебе – я не присматривалась, было темно, да и про блеск мне только кажется, я не уверена. Теперь понятно? – Она шутливо хлопнула ладонью Саниру по лбу.

4

Дом Фебути

Тревога за Варами, оттеснённая на некоторое время странными словами Наистарейшей и поразительной находкой зажигательных стрел, вернулась с новой силой. Требовалось что-то сделать, срочно сделать, а самые очевидные способы остановить поход на деревню лесных уже были испробованы…

Кроме одного.

Нужно показать эти новые зажигательные стрелы вождю Города! Нужно поговорить с ним! Он всё поймёт! Он отменит поход на деревню!

Санира бросился искать старшего стражника. Он метался от дома к дому, высматривая воина, и никак не мог его найти. Уже нужно было идти в поля, рыхлить землю, готовиться к обряду сева, а Гаролы нигде не было видно!

Лишь свернув на всякий случай к дому Фебути, юноша неожиданно обнаружил стражника.

Тот вместе с Наистарейшей стоял в центре небольшой толпы. Субеди переоделась в церемониальный наряд. Старший воин держал в руках то, что издалека казалось сухими веточками.

– Что случилось? – спросил юноша у какого-то муж чины.

Тот покосился на него, но всё же ответил:

– Нашли зажигательные стрелы.

– Как «зажигательные стрелы»? – оторопело вскрикнул Санира.

Гарола говорил, и рой слов над толпой то редел, то сгущался, вторя ему.

– …теперь это совершенно очевидно. Лиходеи ненавидят нас!

Мужчина рядом с Санирой повернул голову и тихо сказал прислонившейся к его плечу женщине:

– Опять Субеди ошиблась. Пожар не был местью богинь…

– Но… – начал говорить Санира.

Никто не обращал на него никакого внимания. Люди слушали только Гаролу.

– …Но я ведь здесь всё осмотрел! – тихо закончил юноша.

Старший воин всё больше распалялся, и его голос нёсся над головами собравшихся.

– …Не остаётся сомнений, что вероотступники подожгли наш Город! Когда мне вчера принесли первые стрелы, я не мог поверить в такое лиходейство! Но сегодня эти следы обнаружили и здесь! Смотрите!

Гарола поднял над головой кулак с обломками стрел.

Санира испытал огромное облегчение. Теперь не нужно было заговаривать с вождём, убеждать его в невиновности лесных. Гарола сам сказал, что лиходейства совершили вероотступники!

5

Дом Цукеги

Санира не искал встречи с Цукеги, но так получилось, что, подойдя к дому, он сразу же на неё натолкнулся. Она скользнула по нему равнодушным взором и вновь повернулась к беременной посетительнице. Разговаривали они тихо, наклонившись друг к другу. Впрочем, нетрудно было догадаться, что женщина накануне родов искала заступничества жрицы перед богом-Змеем. В руках гостья держала чашу, полную колосков пшеницы. Не иначе пожертвование.

Кратковременное спокойствие, нахлынувшее на Саниру при виде вождя Города с зажигательными стрелами в руках, теперь почти полностью исчезло, сменившись неясной тревогой. Гарола сам понял, что лесные невиновны. Отчего же в животе снова завязывался тугой холодный узел? Отчего вновь хотелось броситься невесть куда, говорить непонятно с кем, сделать неведомо что?

Сын Цукеги, Тисака, сидел у пахнущих свежим срубом колод и скалывал тонкие пластинки кремня с наконечника копья, делая его острее.

– Бовина здесь? – спросил Санира в нетерпении.

– Наверное, у своих, – пожал плечами молодой мужчина.

Он неправильно заострял наконечник, тот крошился, на кромке оставались ненужные зазубрины. Санира поморщился. В другой ситуации он бы обязательно вмешался, но сейчас только заворчал и бросился прочь. Он не знал, что скажет Бовине, зачем вообще ищет встречи с ним, и всё же не мог стоять на месте.

Времени было мало. Утро разгоралось, и нужно было идти в поля, но что-то в груди требовало хоть с кем-нибудь обсудить всё, что произошло!

Санира пронёсся мимо строящихся домов, перескочил через несколько луж; кто-то толкнул его, он кого-то обогнал, промчался через чьи-то участки и оказался у городских ворот.

Здесь стройка шла вовсю. Мощные колоды, не чета тем, которые используют при возведении домов, толстые брёвна, сдвоенные верёвки – всё это должно было создать неприступный щит на пути любого врага.

Гигантское пустое пространство за рвом, как всегда, заставило Саниру на миг замереть. Юноша коснулся ладонями макушки, забормотал песню, обращённую к сёстрам-богиням, и побежал к лагерю торговцев.

Двое разбойников Текуры выгуливали по кругу лошадей[28]. Захлёстнутые вокруг шей верёвки то натягивались, то ослабевали, чёрные глаза косили на людей, раздавалось фырканье, копыта мерно ступали по земле. Остальные купцы чуть поодаль укладывали многочисленные богатства. В мешки с тяжёлым стуком опускались завёрнутые в сено и тряпки кремнёвые пластины. На это действо глазело несколько горожан.

– Всё, обчистили нас до нитки. Теперь уходить собрались, – пробурчал какой-то мужчина, возле которого Санира остановился. И, повернувшись, добавил: – Ты слышал? Город сожгли какие-то злоумышленники! Гарола нашёл остатки зажигательных стрел. Кто бы мог подумать! Всё-таки вероотступники…

Текура важно стоял на виду. У него единственного из всей шайки в руках ничего не было, он положил ладони на торчащие из-за пояса рукояти клевца и ножа. Медные поверхности поблёскивали на солнце, глиняные амулеты на широком поясе позвякивали, гордый взгляд скользил поверх голов собравшихся. Предводитель купцов, несмотря на свои лета, получал удовольствие от подобных представлений.

Санира бросился дальше, к кострам других странников. Десуны и его бродяг нигде видно не было, а вот Бовина оказался на месте. Он тащил по земле тяжёлый мешок, а его люди дружно раскладывали товар по кучам.

– Милостью сестёр-богинь! – издалека пророкотал торговец своим низким голосом.

Он оставил мешок на земле и подошёл к Санире.

– Вы что, все уходите? – с ходу спросил юноша.

– Текура – на полудень, я – на всход, – ответил Бовина. – Десуна остаётся.

Он двинулся вдоль городского рва, Санира зашагал рядом.

Богиня-Небо прикрыла глаз серой тучей, залитые ярким светом поля погрузились в темноту. Проницаемую, прозрачную, но всё же темноту. Лёгкий порыв ветра шевельнул оставшейся с прошлого лета травой, приподнял длинные волосы Бовины и Саниры, подтолкнул в спину.

– Но… – юноша замялся, не зная, как облечь в слова то, что рвалось из его груди. – Мы ведь ещё не знаем, кто злоумышленник!

– И что?

Как же это объяснить?

– Неправильно, если люди, которые были здесь во время пожара, уйдут!

Странник некоторое время смотрел на Саниру своим пронзающим, будто нож, взглядом. Потом сказал, и от его слов по коже побежали мурашки:

– И всё же мы уходим. Завтра. По обычаю мы покинем Город вечером, чтобы переночевать недалеко от селения, в котором торговали, – губы Бовины растянулись в странной усмешке. – Думаю, сразу после нашего ухода Гарола поведёт свой отряд на лесных. Насколько я понял, он собирается подобраться к деревне ночью и напасть на рассвете.

Холодный порыв ветра бросился на Саниру, вырвав тепло из объятий одежды.

– Нет, нет! – поспешно заговорил юноша. – Ты не знаешь! Нашли зажигательные стрелы, новые стрелы, Гарола нашёл! Нет сомнений, что все злодеяния – дело рук горожан!

– Нет, – ровно ответил Бовина. – Это ты не знаешь. Поход на лесных нужен Гароле, и никакие доводы его не остановят. Наистарейшая сама обвинила дикарей, когда вы несли Радигу по улице, а потом снова подтвердила, что это они, уже от имени сестёр-богинь, и вождь, конечно, такую возможность не упустит. Его власть над Городом растёт с каждым днём, и быстрая военная победа, даже над слабым врагом, победа, где каждый будет славить старшего воина и только старшего воина, подпитает это могущество. Гарола найдёт доводы, чтобы не отменять поход.

Санира недоверчиво посмотрел на торговца.

Не может быть! С чего он это взял?

И всё же тревога выбросила новые мощные ветви в его груди. Для неё не было никаких причин, но она разрасталась, охватывая Саниру со всех сторон.

– Что же делать? – невольно пробормотал юноша.

Бовина прошёл несколько шагов молча.

– Предъявить Городу настоящего лиходея, – хмуро сказал он наконец, и Санира содрогнулся от его голоса.

– Тебе нельзя уходить! – в горячности воскликнул юноша. – Как же мы найдём поджигателя? Без тебя?

– А зачем тебе я? – поднял бровь странник. – И… зачем это тебе?

Санира оторопел.

– Зачем тебе, именно тебе, знать, кто совершил все эти злодеяния?

Юноша заморгал. Зачем знать?

Змеиное тело сомнений появилось из воздуха и медленно заскользило поверх тревоги, обвивая Саниру кольцами. Змеиная пасть распахнулась, показав дрожащий раздвоенный язык. Неслышимые звуки просочились в наш мир, обволакивая и обездвиживая. «Зачем тебе знать? Что ты будешь делать с этим знанием? Что случится, когда ты узнаешь?»

Санира молчал. Странник покачал головой.

– Возможно, имя лиходея навсегда останется тайной.

Юноша хотел было возразить, но торговец продолжил:

– Ты не думал, что это, может быть, и к лучшему? То, что вы не знаете и никогда не узнаете? Ведь может оказаться, что это человек, которого ты любишь или уважаешь. Или что лиходейства его были направлены на благо всего Города?

Санира ошалело опустил взор.

– Учитывай и то, что, получив желаемое, злодей скорее всего больше никогда себя не проявит.

Юноша хмыкнул, недоверчиво глядя на купца.

– Чего ты добиваешься, отыскивая истину? Ты жаждешь крови? Ты хочешь позлорадствовать? Ты хочешь подняться в глазах других?

Санира даже дёрнулся от столь диких предположений, но Бовина на него не смотрел.

– Кстати, если вина будет неочевидна, обвинителю придётся с обвинённым сражаться. Тебе придётся сражаться. Ты готов сойтись в схватке один на один с жестоким и решительным лиходеем, уже хладнокровно умертвившим человека и уничтожившим целый Город?

Недостроенные ворота и лагерь разбойников остались далеко позади. Оставшуюся с осени траву в этом месте никто не топтал, она покрывала землю ровным слоем, по которому было так приятно идти. Ветер всё ещё был прохладным, пронзительным, однако солнце уже проглянуло из-за туч.

Торговец покачал головой.

– В любом случае моей группе больше нечего здесь делать. Товар закончился. Мы уходим.

Санира, весь в смятении, обуреваемый противоречивыми чувствами, полный тревоги и сомнений, осторожно спросил:

– Ты знаешь, кто злоумышленник?

– Нет, – выдохнул Бовина. – У меня есть подозрения, но нет знания.

– Расскажи мне! Если ты уйдёшь, я должен хотя бы…

Странник покачал головой.

– Скажу перед уходом. А ты пока думай. Если, конечно, ты всё ещё уверен, что тебе это нужно…

Некоторое время они двигались в полной тишине.

– Сёстры-богини сказали Наистарейшей, что я знаю, кто умертвил Радигу…

Странник повернул голову. Брови его полезли вверх.

– Расскажи!

Рассказывать было нечего. Если умолчать о том, о чём Санира пообещал молчать, то получалось всего несколько фраз.

– Я ничего не понял, – произнёс Бовина, – но… – Он пожал плечами. – Ты не думал о том, что иногда Наистарейшая не может поговорить с сёстрами-богинями? Совсем не может! Или у неё самой ничего не получается, или высшие силы мира в тот момент не желают с ней общаться…

Санира нахмурился. Слова бродяги отдавали богохульством.

– Наистарейшая не знает, кто лиходей, – продолжал разбойник. – Она не смогла поговорить с богинями. А поскольку ты умён, а значит, должен догадываться, что так бывает, она позволила себе намекнуть тебе о своём незнании…

Санира оторопело смотрел на торговца. Подобные мысли никогда ему в голову не приходили.

– И на друга своего ты напрасно сердишься. Субеди ничего о твоём шаре ведь не сказала. Ты боишься и потому сам додумываешь тайные мысли, которых на самом деле нет.

Линия рва изогнулась и стала взбираться вверх по холму. Частокол загородил собой лагерь торговцев, ворота, поля, Лес. Все звуки Города исчезли. Было пустынно и тихо.

– Тут могут умертвить, и никто даже не услышит, – пробормотал, оглянувшись, Санира.

– Да, – спокойно ответил Бовина. – Никто…

Холм за пределами городского рва обычно использовался для выпаса скота. Иногда здесь разбивали огороды, но в целом ходить сюда в одиночку считалось опасным. Стражник и случайный горожанин редко появлялись у частокола, помочь в случае нападения волка здесь было некому.

– А что про новые зажигательные стрелы? – спросил юноша. – Мы же всё с тобой проверили! Я сам обыскал дома, с которых начался пожар. Ничего не было! Я не понимаю, зачем злоумышленник сначала хотел скрыть следы, а теперь сам же их повсюду разбрасывает.

– А хотел ли он скрыть следы? С чего ты взял?

Санира аж споткнулся.

– Погоди… – юноша даже не знал, что сказать.

Странник медленно поворачивал голову, осматриваясь.

– Да, действительно, здесь совсем никого нет, – пробормотал он. Потом покосился на Саниру и уже другим тоном добавил: – Если деяния лиходея противоречат твоему объяснению событий, то твоё толкование неверно. – Бовина вздохнул. – Зачем одному и тому же человеку может понадобиться и устроить в Городе пожар, и прогуляться среди огня в одеждах Наистарейшей, и испепелить их потом на высокой жерди, и умертвить Радигу, и разложить вокруг него тринадцать ритуальных костров, но мёртвое тело не сжечь, и разбросать на видных местах стрелы?

– Зачем? – спросил Санира, хотя понимал: ответа у разбойника нет.

Странник развёл руками.

– Почему всегда умерщвляют оружием? – пробормотал купец себе под нос. – Ребёнка, даже юношу вроде Радиги, ведь ничего не стоит просто задушить. Или сломать шею. И всё же рука почему-то сама тянется к клевцу…

Санира совершенно не понимал торговца.

– Женщина, слабое существо, предпочтёт наговор богиням, яд или стрелу. Однако мужчина… Мужчина – другое дело. Он воспользуется оружием. – Купец остановился напротив юноши и глянул ему прямо в глаза. – Кто захочет не просто умертвить, а проломить череп? Купаться в хлынувшей крови? Следить за дрожью лица, слушать каждый, даже самый тихий звук, издаваемый смертью?

– Ты… – Санира сглотнул. – Ты что?

Его сжало ужасом от взгляда Бовины.

– Мы уходим завтра под вечер, – от жуткого голоса торговца по коже пробежали мурашки. – Давай поговорим перед обрядом. За целый день и целую ночь многое может произойти.

Юноша вздохнул.

Странник вновь пристально посмотрел на него. Улыбнулся.

– У тебя на подбородке видны волоски, тебе говорили? Ты готов к обряду возмужания.

Санира поднял взгляд на купца. Было приятно услышать про бороду, но прежнего восторга слова о собственной взрослости почему-то не вызывали.

Юноша развёл руками и кивнул.

6

Поля

Почва высыхала, дни становились теплее, и тянуть с севом дольше было бы безумием. Гарола решил, что оплодотворять богиню-Землю позволительно и по мере рыхления. Конечно, заставить никого он не мог, но мог попросить жриц провести обряд. Наистарейшая сразу же согласилась. Возможно, она тоже понимала, что время уходит. А может, её, как и всех, тревожили найденные зажигательные стрелы. Или она уже смирилась со старшинством Гаролы. Как бы то ни было, мужчина принял решение о проведении обряда, и жрицы подчинились.

Санира провёл всё утро и полдня в поле, но усталости почти не замечал. Юноша рыхлил землю, а мысли его постоянно крутились вокруг Гаролы – отменил стражник всё-таки поход на лесных или нет? Остальные загадки как-то потеряли свою остроту.

В полдень несколько добровольных помощниц Субеди начали прогонять с поля мужчин. Для участия в ритуале остаться должно было лишь тринадцать избранных юношей. Кто именно, решали те же помощницы. Оказавшись рядом с Санирой, одна из них схватила было его за руку, но тут же поняла, что он ещё не прошёл обряд возмужания. Юноша пожал плечами и с деланым равнодушием зашагал вслед за остальными.

Изгнанные собирались на самом краю полей. Они шумели, веселились, вопили что-то. Женщины с поля кричали им в ответ, слов во всеобщем гуле было не разобрать. Тут и там мужчины принимались обсуждать найденные в Городе зажигательные стрелы.

Санира, занятый своими невесёлыми мыслями, невпопад отвечал на приветствия и вопросы. Во всеобщей сутолоке он не заметил Десуну, пока не столкнулся с ним лоб в лоб. Юноша панически оглянулся: бежать было некуда.

– Я вспомнил тебя, – сказал торговец, бесцеремонно разглядывая. – Это ты притащил того мертвяка в Город.

Санира вздрогнул. Такого начала разговора он не ожидал даже от разбойника. Даже от разбойника, с которым едва не подрался накануне. Сердце застучало быстрее, дыхание участилось, кулаки сжались.

– Не смущайся, – с презрительной улыбкой добавил молодой бродяга.

Нужно было дать решительную отповедь, сказать что-то достойное и резкое, может, даже оскорбительное. Увы, в голову ничего не приходило.

– Не страшно было найти умерщвлённого? – продолжал наседать Десуна. – В обморок не падал?

Молодое лицо торговца кривилось в пренебрежительной усмешке. Она, казалось, жила собственной жизнью, блуждала, носилась на быстрых крыльях, вертела острым клювом. А взгляд больших карих глаз, полных злобы и жестокости, будто примёрз к Санире. Чувствовался в них напор, враждебная воля, упрямство. И почему девушки считали этого мужчину привлекательным? Что Такипи в нём находила?

– Что же ты там, в глиняном карьере, увидел? Что обнаружил? Возле мёртвого? Расскажи, мне любопытно. Хорошо ли вы осмотрели место, где нашли тело? Может, видели что-нибудь подозрительное или странное? Или то, чего там быть не могло? Просто непонятное?

Юноша угрюмо молчал. Как не осквернить ритуал сева дракой?!

Богини отвернулись от бесправного юноши дома Ленари. Они, будто сойдя с ума, носились над полем, радуясь обряду сева. Лес гнал в их сторону прохладный утренний ветер, земля окутывала своим непередаваемым запахом, и даже солнце, обычно щедрое ко всем, заливало ярким светом поля, но оставляло Саниру в тени облаков.

– Ну! – язвительно обронил странник.

Санира завертел головой, высматривая знакомых. Нимата? Бовина? Парава, наконец? На глаза попался отец, и юноша бросился к нему.

– Эй! – крикнул вслед Санире Десуна.

Юноша заставил себя не оглядываться. Он подскочил к Мадаре и замялся, не зная что сказать.

– Ты чего такой взъерошенный? – удивился мужчина. – Опять что-то затеял?

Санире было стыдно за своё бегство. Юноша скосил глаза, опасаясь увидеть где-нибудь поблизости Десуну, но тот уже, к счастью, ушёл в толпу.

Мадара с подозрением смотрел на сына.

– Пойдём поглядим на обряд? – спросил он и направился к кромке поля.

Санира поплёлся за ним.

Рассмотреть ритуал сева было почти невозможно. Собственно, за всю свою жизнь Санира его целиком так ни разу и не видел. Жриц заслоняли клубы дыма, коровы и быки, приведённые на поле. И, конечно, едва ли не все женщины Города.

Вдали зазвучала новая песня; толпа стала подпевать, произнося слова, заклинавшие богиню сорняков не душить посевы.

– …чтобы жито не росло! – выкрикнули все хором и загоготали, превратив вполне серьёзную песнь во что-то весьма легкомысленное.

– Вот поэтому мужчинам и нельзя появляться на обряде, – осуждающе пробурчал, качая головой, какой-то старик. Его слова были встречены взрывом хохота.

Смех ещё звучал, когда по полосам взрыхлённой земли пошли жрицы, державшие в вытянутых руках сдвоенные керамические трубки. Те самые, которые в обычные дни носили в волосах. Зазвучала песня плодородия. Её тут же подхватили, звук окреп, стал сильным и громким.

В одну из двух соединённых трубок – трубку богини-Земли – жрицы бросали колоски пшеницы, в другую – трубку богини-Неба – лили воду, и эта оплодотворяющая смесь падала в почву, делая её беременной будущим урожаем[29].

Песня, как и положено, оборвалась на полуслове высоким звуком. Зависла звенящая тишина. Жители Города застыли на своих местах.

– Богиня-Земля готова принять наш дар! – громко выкрикнула Наистарейшая.

Приглушённый расстоянием, её голос пронёсся над полями, будто ласточка.

Обряд закончился. Сев начался.

Лоно богини-Земли, разрыхлённое, поблёскивавшее жирной чёрной почвой, томившееся в ожидании, было готово принять колоски, соединить их с накопленной за зиму влагой и стремительным временем, семенем бога-Змея. Матери предстояло несколько лун носить в себе зачатый сегодня плод. Богиня-Небо, добрая тётя будущего ребёнка, будет согревать его своими ласковыми лучами, напитает небесными водами, убаюкает ночной тишиной. Однажды поздним летом этот плод родится бесчисленными колосьями, чтобы своим телом подарить людям жизнь, здоровье и благополучие…

Мужчины сыпанули на поле. Шум движения, незаметный обычно, слишком громкий сейчас, воспарил, заметался туда-сюда, накрыл поля.

И тут снова заговорила Наистарейшая. Лицо её было неподвижно, но по едва уловимым движениям глаз было понятно, что она нервничает.

– Жрицы и вождь Города, обсудив найденные зажигательные стрелы, решили, что посылать наших мужчин на новое место слишком опасно. Не для тех, кто уйдёт – для тех, кто останется…

Одобрительный гул голосов разнёсся над толпой.

– …Сёстры-богини сожгли наш Город руками безумцев. Лиходеи находятся среди нас и могут совершить новое злодеяние. Кто знает, что придёт им в голову! Каждый защитник Города сейчас на счету. – Наистарейшая помолчала, взглянула на Гаролу и продолжила: – Найденное нами новое место для поселения, скорее всего, пропадёт. Его займёт кто-то другой. Однако нам сейчас важнее выжить! А осенью мы сможем найти другое место, ещё лучше прежнего!

Толпа вновь одобрительно загудела.

– И вы договорились об этом вчетвером? – раздался голос Падани. – Без совета? Вот так просто собрались один на один и решили за весь Город?

Субеди замялась. Она явно была не готова к такому вопросу. В нерешительности бросила взгляд на Гаролу. Тот молчал. Воцарилась полная тишина. Нужно было что-то говорить, причём прямо сейчас, не раздумывая.

– Сёстры-богини одобрили это решение! – выкрикнула Наистарейшая.

Где-то позади толпы раздался кашель Ленари. Люди повернули в ту сторону головы.

– Милостью сестёр-богинь, благосклонностью бога-Змея, приступайте к севу!

Наистарейшая помедлила ещё немного, наверное, ожидая новых возражений, но горожане уже начали расходиться. Субеди оглянулась на своих жриц и махнула рукой. Те, подобрав связки рабочей одежды, пошли к деревьям, чтобы переодеться и вернуться на поле.

Падани, качая головой, стала что-то говорить женщинам своего дома. Она, похоже, собиралась дождаться возвращения старшей жрицы.

О походе на лесных не было сказано ни слова. Значило ли это, что он отменён?

Санира поплёлся к своей полосе земли. Он, как и все, не был согласен, чтобы часть мужчин ушла, но беспокоился он сейчас не об этом. Все его мысли были о войне. Перед глазами опять возникло лицо Варами, улыбающееся, обрамлённое лёгкими волосами цвета солнечного луча, с сияющими небесно-голубыми глазами. Разве можно признать, что в Городе есть лиходеи, и всё равно желать гибели лесным? Конечно, поход отменён. Какие могут быть сомнения!

Солнце ярко светило в вышине. Лес шевелил своими ветвями едва-едва; ветерок получался мягкий, ласковый. Богиня-Небо, согнав со своего лица ненужные облака, сияла чистотой. В воздухе кружили, перепархивали с места на место, вышагивали по земле несчётные птицы – от крошечных пеночек и корольков до огромных ворон. Каждая из них надеялась ухватить свою долю разбрасываемой повсюду пшеницы[30].

Дом Ленари уже начал сев. Только Такипи-младшая переминалась с ноги на ногу, ожидая Саниру. Сестра держала за руку Чивати.

– Ну где ты пропадаешь?! – капризно закричала девочка ещё издалека.

Такипи ткнула юноше в руки верёвки, привязанные к обрубку ели, и подняла с земли свою корзину.

– Всё, можно начинать? – в радостном возбуждении спросила Чивати. – Уже можно?

– Да, давай, – ответила Такипи.

Чивати залезла обеими руками в корзину, схватила колоски пшеницы и стала старательно, по одному бросать их на землю. Старшая сестра рассмеялась и потрепала её по голове. Потом двинулась вперёд, разбрасывая хлеб пригоршнями.

Санира напрягся, упёрся ногами в землю, наклонился вперёд. Верёвки натянулись, и кусок дерева с многочисленными торчащими в стороны сучьями сдвинулся с места.

Юноша шёл следом за сёстрами; обрубок ели прикрывал посевы почвой, уберегая влагу от солнца.

Справа и слева, всюду, куда ни глянь, горожане делали то же самое. Жрицы наспех переоделись и подхватили свои корзины. Стражи тянули брёвна. И только небольшая группка торговцев медленно брела в сторону Города. Санира различил фигуру Десуны.

– Мне кажется, здесь пшеница не взойдёт, – услышал юноша голос Ленари. Та пальцем показывала на отрезок полосы, где земля успела совершенно высохнуть. – Подождём до первых ростков, и если их на этом участке не будет, посеем ячмень.

И тут же забухала в новом приступе кашля.

7

Дом Ленари

Уже вечерело, когда во двор вернулся Мадара.

– Ты куда пса девал? – сразу же спросил он Саниру.

Тот пожал плечами. Говорить юноша не мог – ему только что достался кусок горячего желудёвого хлеба, его ужин, и он стоял возле костра с набитым ртом.

– Рарара гуляет где-то в Городе, – ответила за внука бабушка.

Ей было хуже, она бессильно сидела в мешках с тряпьём, разложенных для неё в виде своеобразного трона. Ленари вся горела. Кашель стал слабее и теперь почти не прекращался. Жетиси, стоя на коленях, поила её отваром лесных трав.

Рядом пристроилась Чивати, возя по земле туда-сюда глиняную фигурку вола. В ногах игрушки сделали отверстия, в которые попарно вставили две палочки, на каждую надели с концов по деревянному кругляшу. Вол легко катился туда, куда его направляла девочка, и это почему-то приводило Чивати в восторг. Бабушка слабо гладила её по чёрным волосам, получая от этих прикосновений толику столь необходимых ей сейчас сил.

– Найди собаку! – бросил отец Санире.

– Что это Рарара тебе вдруг понадобился? – с подозрением спросил юноша.

Мужчина выставлял из специального мешочка маленькие сосуды с сажей, охрой и глиной. Рядом уже лежало боевое копьё и новый наконечник для него. Наконечник, кстати, совсем недавно сделал сам Санира.

– Нужно раскрасить пса в бою. Для завтрашнего похода.

Ошеломлённый юноша едва не выронил хлеб из рук.

– Какого похода?.. – промямлил он.

Его сердце вздрогнуло, внутренности сжались, холод отчаяния пронзил насквозь. Санира, конечно, сразу понял, к какому походу готовится Мадара. Это было так страшно – то, что даже его собственный отец собрался идти на лесных!

– Против дикарей, – кратко ответил мужчина. – Ты что, забыл, что ли?

– Но ведь нашли зажигательные стрелы! – воскликнул Санира. – Во всём виноваты змеепоклонники! При чём здесь лесные!

Как мир дошёл до этого?! Как случилось, что среди растерянности и волнений, разговоров о злодеяниях, ощущения собственной обречённости, борьбы за выживание родилось охватившее умы всего Города желание лить кровь? Кровь тех, с кем много лет делили Лес, Реку, весь мир? Кровь людей, виновных во многих проступках, но не в тех злодеяниях, за которые их осудили? Как можно одновременно понимать, что другой человек не сделал ничего плохого, и требовать его смерти?

– Змеепоклонники сожгли Город, – спокойно, будто втолковывая малолетнему карапузу, проговорил Мадара, – а Радигу умертвили лесные!

– Лесные! – Санира не знал даже, как выразить своё возмущение. – Лесные! Да при чём здесь лесные? Зачем им Радига? Зачем им повязывать гадюк ему на руки и ноги? Зачем вкладывать в череп тряпку с изображением бога-Змея? Зачем разводить тринадцать ритуальных костров?!

И как к лесным могло попасть орудие умерщвления, его собственный каменный шар, украденный на центральной площади Города?

– Да мало ли что творится в головах у дикарей! – пожал плечами Мадара, казалось, искренне удивлённый вырвавшимися у сына словами. – Они просто подделали своё лиходейство под змеепоклонников!

– Да откуда им, лесным, вообще знать о змеепоклонниках! Дикари и языка ведь не понимают! В Городе не появляются! С обычаями нашими не знакомы!

– Было бы желание… – пожал плечами Мадара.

Это действительно происходит! Юноша вдруг мысленным взором увидел Варами. Не в лучах солнца, как обычно. Не с развевающимися длинными волосами и сияющей улыбкой. Нет, она лежала мёртвая посреди разрушения, грабежа, хаоса. Её кровь лилась из разбитой ударом клевца головы, лицо исказилось до неузнаваемости, кожа и раскрытые в ужасе безжизненные глаза посерели, лишившись своих удивительных цветов…

Санира отступил от Мадары на шаг.

Это дурной сон! Отвратительное видение!

На глаза навернулись слёзы – от ужаса, от бессилия, от острого ощущения неправильности происходящего. Уже много лун, если не лет, Санира не позволял себе плакать, но сейчас глаза стали влажными, по щекам прокатилось несколько постыдных капель.

Нужно бежать к Гароле!

Но Санира сразу же отверг эту мысль. Что он сможет сказать старшему стражнику такого, чего тот ещё не знает? Как можно заставить передумать человека, который затеял поход, настаивает на нём, хочет его? Вопреки всем доводам – хочет…

Нужно предупредить лесных!

О сёстры-богини, предупредить врага, на которого твой собственный Город идёт войной! Если это не предательство, не измена, то что тогда? Дать чужим воинам знание, которым те воспользуются, чтобы умерщвлять твоих сородичей! Как жить, осознавая, что твои знакомые и друзья погибли из-за тебя!

Санира растерянно переводил взгляд с Мадары на лежащее у костра копьё и обратно.

В лучах заходящего солнца новый наконечник заиграл красными отблесками. Они струились, стекая на землю, будто кровь…

Юноша вздрогнул.

Нужно узнать, кто лиходей! Нужно предъявить его Гароле, и тогда тот будет вынужден отменить поход!

Санира бросился на улицу.

– Ты куда? – закричала ему в спину мачеха.

– Рарару побежал искать! – успокаивающе махнул рукой отец.

8

Дом Барири

– Сможешь мне помочь? – спросил Санира с полным ртом. Он на ходу дожёвывал свой кусок хлеба.

У ног, повизгивая, крутился Рарара. Ему не нужно было скрывать своей радости от встречи с Мизази. В отличие от Саниры.

– Что? – девушка не разобрала ни слова.

Санира перехватил её у самого дома, как раз на выходе. Мизази шла к колодезю.

– Сможешь помочь? – повторил юноша, глотая.

Она пожала плечами.

– Я хочу спросить богинь, кто сжёг Город и умертвил Радигу, – понизив голос и оглядываясь, выпалил Санира.

Мизази хмыкнула, едва сдержавшись, чтобы не рассмеяться. Её раскосые глаза сверкнули искрами света.

По случаю праздника сева все горожане провели день в полях, и стройка вперёд не продвинулась. Во всём Городе участки уже были огорожены колодами и закреплёнными между ними торчащими вверх брёвнами, но остовов вторых этажей ещё не ставили. Никто не сделал даже перекрытий. Эту ночь вновь предстояло провести под открытым небом, и уставшие за день жители Города грелись у костров, лениво переговаривались, занимались мелкими домашними заботами. Молодые небольшими группками сновали там и сям, затевая вечерние посиделки. Добровольцы, вызвавшиеся идти с Гаролой на лесных, проверяли оружие и накручивали боевые наконечники на древки стрел[31]. И только двое – Санира и Мизази – тихо шушукались у дома Барири, обсуждая неведомого злоумышленника.

– Наистарейшая уже спрашивала. И не у кого-нибудь – у самих сестёр-богинь!

– Ответа ей не дали. Правда! Она сама призналась.

Девушка недоверчиво поглядела Санире в глаза. Потом спросила:

– А сам спросить не можешь? Я тебе зачем?

– Я всё ещё считаюсь безымянным ребёнком, ты ведь помнишь? – произнести такие слова Санире было трудно. Ребёнок! Он, сильный взрослый мужчина с бородой – и вдруг ребёнок! Но богини в таких вопросах очень щепетильны. Да и Мизази таким способом уговорить было проще. – Ты уже прошла обряд. И ты… гм… женщина. Поможешь?

Девушка разглядывала Саниру, будто видела впервые. Потом улыбнулась.

– Ничего себе ребёнок!

И легко, одним движением, обойдя его, пошла к колодезю.

Ну хоть она считает его взрослым!

Санира бросился следом.

– Я взял с собой фигурку богини воды и немного хлеба в жертву, – сказал он, зачем-то показывая полотняный свёрток. Мизази шла на шаг впереди и, конечно, видеть узелок не могла.

– Немного! – передразнила, не оборачиваясь, девушка. – Просишь о многом, а жертвовать готов немногим. Думаешь, это понравится богине?

– У меня больше ничего нет, – сказал Санира растерянно. Голос его при этом неожиданно прыгнул вверх, взвизгнув детскими нотками.

Девушка ничего не заметила. Как шла, так и продолжала идти – грациозно переступая маленькими босыми ступнями, прижимая к себе обеими руками огромную чашу, глядя перед собой. Стройная, красивая, притягательная. Как всегда.

– Ну, поможешь? – Санира прыжком догнал её и пошёл рядом.

Следом за ними пристроился Рарара и затрусил, поглядывая по сторонам.

– Куда от тебя денешься!

Санира облегчённо вздохнул. Тревога продолжала сотрясать его, но удивительным образом рядом с Мизази он почувствовал себя уверенней и спокойнее.

У колодезя никого не было. Воровато оглянувшись, юноша забрал у Мизази чашу, наполнил водой и оттащил в узкое пространство между колодами чьего-то дома и разросшимся пыльным кустом.

– Ну, давай богиню, – буркнула девушка, ныряя следом.

Они встали на колени, всё ещё осматриваясь, не видит ли кто. Сели на пятки. Санира заёрзал, устраиваясь поудобнее, и Мизази прыснула, глядя на него. И сразу же стала серьёзной.

– Давай же уже!

Санира достал из узелка глиняную фигурку и поставил её на землю. Потом подозвал Рарару и церемониальным жестом прикоснулся к его голове.

– Иди ко мне! – тихо позвала пса Мизази и тоже притронулась к нему.

Мир померк. Алое око богини-Небо, уже нависшее над краем земли, разгорелось ярко и горячо и тут же потемнело, став чёрным и ледяным. Безжалостное крыло невидимого зверя закрыло облака и багровую высь над ними. Темнота расползлась вокруг, овеяв холодом и заглушив звуки. Растворились в воздухе птицы, исчезли люди, ушли в тусклый мрак холм и Город. Взгляд потусторонних существ сгустился вокруг Саниры и Мизази, пристальный взгляд, тот, от которого по коже пробегает дрожь. Двое людей, осмелившихся обратиться к миру высших существ, провалились в неощутимую яму и одновременно вознеслись в вышину…

– Богиня воды, это я, Мизази дома Барири, всегда приносящая тебе жертвы…

Девушка дрожащим голосом тихо произносила слова песни, положив обе ладони на свою макушку, выгнув тонкую спину, закрыв глаза, застыв.

Санира к своему ужасу обнаружил, что, несмотря на сжимавшее его беспокойство, он сейчас думает только о том, как она красива. Юноша стыдился нахлынувших на него в такой момент мыслей, гнал их, но ничего поделать не мог. Даже лицо мёртвой Варами, которое он раз за разом нарочно представлял себе, почему-то больше не вызывало у него острого ощущения тоски. Хотелось смотреть на Мизази…

– Богиня воды, – поспешно, с преувеличенной горячностью, заговорил он, – это я, Санира дома Ленари, всегда приносящий тебе жертвы…

Мгла расступилась, открылось небо, заалело вечернее солнце. Из тени вынырнул холм и сгоревший Город. Появились звуки. Мир вернулся, но это был другой мир! Немыслимые существа скользили в нём, время носилось в воздухе нитями, вода отвердела и воспарила. Богиня кружила вокруг, одновременно сидя перед двумя людьми.

Мизази, не прерывая песни, протянула руку, и Санира передал ей кусок хлеба. Девичьи пальцы стали отрывать кусочки и ронять их в чашу с водой. Вода мутнела, покрываясь взвесью крошек.

– Богиня воды, открой нам, кто сжёг Город! – прошептала Мизази.

– Богиня воды, открой нам, кто умертвил Радигу! – вторил ей Санира.

Фигурка, стоявшая перед ними на земле, равнодушно глядела вперёд, в никуда. Столбик глины, обнажённая стройная девушка с маленькой головой, ибо голова не нужна стихии воды, и крошечными грудями, ибо плодородие не коснулось ещё девственной богини. Её нечеловеческое лицо, вытянутое вперёд щипком гончара, напоминало скорее рыбью или даже птичью голову. В ямках круглых глаз не было ни чувств, ни мыслей. Всё тело покрывали полосы рисунков, и каждая линия означала власть, могущество и силу. И равнодушие к людям.

Несколько мгновений Санира и Мизази смотрели на богиню, будто ожидая, что она заговорит. Потом девушка дрожащими пальцами осторожно подняла фигурку и ударила её о край чаши. Раздался глухой звук, но фигурка не разбилась. Мизази повторила попытку, на этот раз сильнее, и голова богини отлетела прямо в воду.

Песнь, пропитавшая глину, вырвалась на свободу, расплылась в воздухе расширяющимся облаком, в один миг приняла форму фигурки и вошла в богиню воды, незримо витавшую вокруг.

Мизази напряжённо вгляделась в воду.

Санире тоже нужно было смотреть туда, вниз, внутрь чаши, но он не мог оторвать глаз от девушки. Она была рядом, с прядкой чёрных волос, выбившейся на лоб, с тонким носом, заострившимся от напряжения, с сосредоточенным взглядом карих глаз, невероятно красивая. От неё исходило тепло. От неё пахло дымом костра, свежим хлебом, сеном.

Воцарилась тишина. Крошки покрыли всю поверхность воды сплошным слоем. Мизази не шевелилась, продолжая смотреть в чашу.

В груди Саниры трепетало сердце, кровь стучала в висках…

И тогда это случилось. Юноша, подчиняясь порыву, наклонился к Мизази. Его губы потянулись к её щеке.

Девушка подняла на него глаза. Её помутневший взгляд в одно мгновение очистился, сосредоточился, обрёл остроту. Застывшее лицо перекосилось в гримасе гнева. Мизази оттолкнула Саниру, и этот толчок был таким сильным, что тот повалился на землю.

– Так вот зачем ты меня сюда затащил! – прошипела она.

Санира упруго, одним движением, приподнялся и, пугаясь собственной смелости, дрожащими руками обнял её. Мизази задёргалась, но сопротивление её было каким-то неуверенным, слабым, не таким, как всегда, и юноша, решившись, впился в её губы поцелуем. Девушка замычала, силясь что-то выкрикнуть, попыталась вывернуться, но уже через несколько мгновений затихла и обмякла.

В голове Саниры пронёсся вихрь мыслей, главной из которых было: неужели?! В груди заворочалась бездна чувств, но удивление было главным из них. Юноша совершенно не ожидал, что получится…

Они целовались, не в силах оторваться друг от друга. Его руки сжимали хрупкое тело, её – мягко лежали на его плечах, и не было вокруг ни богинь, ни времени, ни Города, ни ужасающего, ненужного похода на лесных…

Наконец Мизази издала какой-то звук, стала несильно отталкивать Саниру мягкими ладонями, и юноша разжал объятия.

Они оторвались друг от друга, тяжело дыша. Их взгляды встретились, и оба тут же стали смотреть куда-то в сторону, стыдясь. Желания всё ещё витали между ними, ослепление не прошло. Полный наслаждения и невысказанных стремлений поцелуй всё ещё длился, пусть лишь в головах; зло мира отступало, напуганное жаром сердец.

Санира хотел вновь прижать к себе девушку, вновь ощутить её податливые губы, но лишь сидел, как и положено на обряде, на пятках и не смел поднять взгляд. Слова, мечущиеся в нём, были либо выспренними, либо низменными, и он не произносил их. Он чувствовал себя беспомощным. Его окружали лёгкое удивление и радость, лишь на малую толику разбавленные так и не исчезнувшей тревогой за Варами…

Как можно беспокоиться об одной девушке и столь страстно желать поцелуя другой!

Мизази молчала. Дыхание её успокаивалось, но пальцы продолжали комкать одежду.

– Негодяй! – наконец сказала она. Без гнева или злости. Скорее растерянно.

Санира и сам был ошеломлён. Он не знал, что говорить.

– Ты мне очень нравишься, – прошептал он.

Девушка грустно улыбнулась.

– Больше или меньше, чем Лакути и эта твоя… новая… из дома Шунучи?

– Дарини? – ошарашенно спросил Санира.

А о ней-то как Мизази узнала? Да и что, собственно, узнала? Ведь с юной матерью грудного ребёнка его ничто не связывало!

И Лакути! При чём здесь Лакути? Как вообще появляются такие дикие слухи?!

– От Корики ты и не отрываешься! Ты бы хоть спросил себя, зачем юной девушке идти с торговцами в другой город! Она ведь просто не может найти себе подходящего мужчину в своём поселении! Она пришла к нам охотиться! На тебя, дурак, охотиться!

Санира ошалело смотрел на Мизази, не в силах вымолвить ни слова.

– Эх ты! – говорила, распаляясь, девушка. – А о скольких ещё я даже понятия не имею!

– Да при чём тут?!.. – у Саниры не хватило слов.

Как можно сравнивать?!

– Заставил меня богине песню петь… – вздохнула девушка.

– Нет…

– Что «нет»?

– Я действительно хочу спросить богиню воды о том, кто злоумышленник, – Санира сел на корточки и вновь уставился на чашу. – Это очень важно.

– Гм, – хмыкнула Мизази и тоже стала смотреть на поверхность воды. – А чего ж ты полез…

Она замолчала, так и не решившись сказать слово «целоваться».

Санира накрыл её ладонь рукой.

– Думаешь, обряд не нарушился? – спросил он. – Ну, из-за… из-за этого всего?

– Конечно, нарушился, – буркнула Мизази, избавляясь от его руки.

Рарара, которому стало скучно рядом с хозяином, вновь куда-то сбежал. Крошки покрыли всю поверхность воды мутной, неприятной на вид плёнкой. Но главное… Главное – исчезло ощущение, что мир замер, заворожённый обрядом, что рядом присутствуют потусторонние силы, что богиня слушает и готова отвечать. Ритуал был полностью нарушен. Да что там, он был разрушен!

Девушка вздохнула, мельком глянула на Саниру и пожала плечами.

– Так что, уходим?

– Может, ещё поцелуемся? – несмело спросил юноша и потянулся к Мизази, но та вспыхнула таким гневом, что он сразу же отшатнулся.

– Только попробуй! – прошипела девушка. – Я эту фигурку о твою голову разобью!

Тут какая-то мысль мелькнула в её глазах, и она, вновь пожав плечами, устроилась на пятках поудобнее.

– Давай всё-таки попробуем, – пробормотала она тихо.

На мгновение закрыла глаза и коснулась обеими ладонями макушки.

Санира, недоверчиво посмотрев на неё, повторил жест. Сейчас все эти движения казались глупостью, даже насмешкой.

Мизази подняла с земли безголовую фигурку и прошептала, прижав её к своим губам:

– Богиня воды, открой нам, кто сжёг Город, кто умертвил Радигу дома Зунати!

И решительным движением расколола фигурку о край сосуда. В чашу полетели куски глины. Мизази отряхнула ладони и замерла, глядя на волнующуюся поверхность.

Вода казалась густой и чёрной. Слой размякших хлебных кусочков, как тяжёлая ткань, пошёл кругами, быстро успокоился и замер.

Санира совершенно не верил, что богиня им ответит. Он даже не пытался вглядываться в отражающиеся в воде ветви куста, алое небо и колоды чьего-то дома. Взгляд его нет-нет да и скользил по Мизази, её прекрасному лицу и стройной фигуре.

Удивительным образом мысли юноши, витавшие до сих пор только вокруг недавнего поцелуя, совершили внезапный поворот, и Санира вспомнил другой поцелуй, тот, которым его на лесной поляне одарила несколько дней назад другая девушка, не менее привлекательная и желанная. Он думал о том, что завтра отряд горожан разрушит и сожжёт деревню Варами, уведёт скот, унесёт припасы. Уже только это обречёт лесных на верную смерть. А скольких из них добровольцы Гаролы умертвят в пылу атаки, в сражениях на тесных улочках деревни или просто так, в кровавом исступлении боя. Она не спасётся, он был в этом уверен. Она погибнет. Сёстры-богини, как он мог забыть, пусть даже на несколько мгновений забыть, что Варами погибнет! Нужно спасти девушку с волосами цвета солнца!

Глаза Мизази немного, неуловимо расширились, и Санира тут же увидел, что тени на чёрной неподвижной поверхности воды в чаше сгустились. Всего за одно мгновение они разрослись, стали темнее и чётче. Юноша не успел даже вздохнуть, как они проявились озарённым алым светом, глумливым, ехидно смеющимся лицом Шуримы.

– Чем это вы тут занимаетесь? – раздался над головами ироничный голос. – Кашку варите?

Над ними действительно склонился, раздвинув ветки куста, Шурима.

Санира и Мизази отпрыгнули друг от друга. Юноша почувствовал, как по лицу разлилась горячая, паркая волна. Девушка тоже стала пунцовой.

Раздался дружный хохот.

Рядом с Шуримой стояли его вечные друзья – Кивана, Тисака, Парава. Все с охотничьими копьями и кремнёвыми ножами.

– Уж не песни ли богиням вы здесь возносите? – желчно просил Шурима. – И чего просите?

Был он чист и гладко выбрит. Руки, как всегда, с любовью раскрашены охрой. Короткие волосы казались влажными. Неужели Шурима умывался на ночь глядя?

– Не видишь, – вступил в разговор Кивана, – дети спрятались в кустиках. Наверное, в жриц и воинов играют. А может, даже… – он в деланном ужасе прикрыл рукой рот, – …даже целуются!

Санира, чувствуя, как в нём закипает гнев, порывисто шагнул вперёд и встал между Мизази и молодыми мужчинами.

Ему было очень страшно. Он отлично понимал, что не успеет даже махнуть рукой. А вот они… Играя друг перед другом, сумеют ли они вовремя остановиться и не забить его до полусмерти? И что будет, если кто-то из них рассвирепеет по-настоящему?

Мужчины расхохотались.

– Храбрый храбрец! – сквозь смех выплюнул Шурима, отворачиваясь от Саниры. – Пошли отсюда, а то он ещё руки-ноги нам переломает!

Юноша едва сдержался, чтобы не воспользоваться представившейся возможностью и самому не нанести первый удар по столь неосмотрительно подставленной спине.

– Пошли, пошли, – буркнул Кивана. – Потом с ним разберёмся.

И вся четвёрка, продолжая перебрасываться скабрёзными шуточками, двинулась вниз по улице.

Санира остался на месте. Напряжённый, сжимающий кулаки. Он смотрел вслед удаляющимся мужчинам, не веря в то, что всё обошлось, и в то же время сожалея, что не удалось выместить на них всю свою злость.

Сзади на плечо ему легла лёгкая девичья рука. Мизази прижалась к Санире, а потом вдруг сама прикоснулась к его щеке губами.

Юноша повернул к ней голову. Глаза оказались напротив глаз, совсем близко, рядом. Стало особенно заметно, что один её зрачок смотрит чуть в сторону…

Мизази приподнялась на цыпочки и снова поцеловала Саниру. На этот раз в губы. Мимолётно, легко, мягко. И тут же отступила на шаг назад, улыбнулась и пошла обратно, за кусты.

– Ну, я думаю, обряд у нас сегодня не получится, – сказала она, когда юноша последовал за ней.

Санира помог Мизази вылить из чаши содержимое.

Потом они вместе чистили сосуд от налипших на стенки мокрых крошек, ополаскивали, наполняли чистой колодезной водой…

9

Дом Субеди

Тревога разрасталась в Санире, затмевая мир, лишая способности думать, заставляя бесцельно шагать по улицам Города. Мизази давно скрылась среди женщин своего дома, и светлые мысли о ней всё больше уступали место тёмным мыслям о Варами.

Санире нужен был совет. Даже не совет, а просто возможность поговорить. Разговора бы хватило, чтобы понять, что делать дальше. Ну не предавать же на самом деле свой мир, свой Город!

У костра Наистарейшей сидело несколько человек.

– Нимата ушёл, – пожала плечами женщина дома. – Мы думали, к тебе. Хочешь, подожди, он, наверное, скоро вернётся.

А если Бовина?!

Увы, у Цукеги разбойника не видели весь вечер.

В лагере бродяг за городским рвом царило оживление, но и там предводителя не было.

– Пошёл попрощаться с парой-тройкой знакомых, – пожал плечами рослый купец. – Завтра на это уже не будет времени.

В нескольких шагах от Саниры Десуна и двое его помощников перехватывали вторым узлом и так завязанные мешки. Куча, в которую стаскивали готовые тюки, росла прямо на глазах.

– А, любитель мертвяков! – послышался ядовитый голос.

Санира повернулся, сам удивившись тому, насколько равнодушно он сейчас воспринял оскорбление.

– Нужда в разговоре с тобой у меня пропала, – свысока продолжал Десуна. Казалось, он вот-вот разразится издевательским смехом. – Зря пришёл.

Нужда в разговоре? Неужели бродяга мог подумать, что Санира воспылает желанием ещё раз подвергнуться унижениям и насмешкам!

Двое угрюмых подручных Десуны разогнулись, глядя на юношу. Их лица ничего не выражали.

– Вы что, собираетесь уходить? – произнёс Санира, думая совершенно о другом.

– Да! – хмыкнул Десуна с теми же пренебрежительными интонациями. – А что нам делать в вашей дыре? Завтра же уйдём!

До Саниры дошёл смысл его слов, и юноша удивлённо посмотрел на странника.

Тот поднял руку, чтобы поправить сбившуюся набок двойную чашу. На его запястье показался кожаный браслет с четырьмя зеленоватыми кремнями, одинаковыми по размеру и форме.

Лицо Саниры исказила гримаса. Такипи что же, подарила украшение, сделанное для неё Радигой… Кому? Десуне?! Дикость какая!

Купец расхохотался.

– Смотрите, малыш расстроен! – закричал он, показывая на юношу пальцем. – Смотрите, смотрите! Этот ребёнок в отчаянии от того, что я не захотел с ним говорить!

Разбойники Десуны загоготали, странники из остальных лагерей стали оборачиваться. Санира, чувствуя себя оскорблённым, едва сдерживая ярость и желание наброситься на торговца, поплёлся обратно, к обжитым улицам.

Что же делать? Как найти Нимату? Как найти Бовину?

Санира прошёл через недостроенные городские ворота. Небесный огонь выхватывал из сумерек мощное строение, окутывал его багровым пламенем, полз по коре необработанных стволов. Основания толстых брёвен терялись в тени, и оттого казалось, что сияющие алым перекладины плывут в воздухе. Ворота, даже в незаконченном виде, казались незыблемыми, неодолимыми.

Залитый светом заходящего солнца Город тоже сверкал оттенками меди. Он казался созданием призрачного мира, непонятным и таинственным. Недостроенные дома, как гигантские украшения, излучали странный внутренний свет. Застывшие лепестки пламени, притворившись торчащими вверх брёвнами, охватывали всё вокруг огнём багрового пожара; земля и люди пылали в нём, не сгорая. Невидимые странники, богини воздуха и ветра, танцевали повсюду. Они, смеясь, кружили и кружили вокруг медных столбов, а те сверкали в ответ невыразимым светом.

Санира подошёл к родному дому. Здесь ничего не изменилось – всё так же кашляла на своём месте Ленари, играла Чивати, что-то шили из запасов полотна тётки. Мадара у костра приводил в порядок оружие для завтрашнего похода на лесных.

Ну, положим, отца Санира переубедит… А остальные?

– Ты чего мечешься? – спросила Такипи-младшая.

Она умыла лицо, причесалась, надела свои лучшие украшения и явно была готова упорхнуть на свидание.

Как можно влюбиться в Десуну!

А ведь он завтра уйдёт. Что же она будет делать?

Санире стало жалко сестру.

Мадара отложил полностью проверенный клевец и взял топор-молот.

Тяжёлое оружие оказалось прямо перед глазами Саниры. Юноша невольно отпрянул. Перед мысленным взором мелькнуло, как топор рубит плоть, а молот ломает кости… Плоть и кости живого человека…

И тут Санира решился. Без колебаний, без размышлений, без бесконечных обдумываний, что есть измена и что есть предательство. Просто его отец взял топор-молот, чтобы подготовить его для умерщвления лесных, и юноша в тот же миг принял решение.

В груди сразу стало спокойно.

Санира схватил своё охотничье копьё и побежал обратно к воротам.

10

Лес

Светлые ещё сумерки оказались светлыми лишь на открытом пространстве холмов. В чаще Леса, среди высоченных деревьев и густого кустарника, было совершенно темно. Настолько темно, насколько бывает темно глубокой ночью.

Злобные богини Леса хохотали в лицо, запутывали путь, приманивали волков, гасили далёкое небо. Они сбивали с толку и вселяли в сердце отчаяние.

Верхушки деревьев качались, поднимая ветер в вышине. Казалось, что это столпившиеся лиходеи, едва видимые в темноте, кивают, соглашаясь совершить нечто ужасное.

Будто на дне глубокого колодезя, тонули в лишённом света омуте Леса кусты. Их нельзя было увидеть, их не получалось обойти, через них невозможно было продраться.

Под ногами трещал валежник, в босые ноги впивались сучки и иголки. На каждом шагу попадались коряги, ямки и пни. Опасаться нужно было не того, что упадёшь. О, если бы можно было опасаться только того, что просто упадёшь! Нет, опасаться нужно было того, что сломаешь руки-ноги, и из-за этого уже никогда не сможешь выбраться из Леса.

Санира растерянно вертел головой, пытаясь хоть что-то разглядеть. Страх застилал глаза. Юноша вздрагивал каждый раз, когда в вышине срывалась с ветки птица, сбоку доносился треск сучка или впереди раздавался звук, напоминающий приглушённое дыхание. Ему всюду мерещились огоньки, и юноша таращился в темноту, пытаясь понять, не блестят ли это глаза хищника.

Никаких примет, указывающих путь к деревне лесных, видно не было. Можно было идти в одну сторону, в другую, прямо, назад, и любое из этих направлений в равной степени вело не туда.

В конце концов Санира в отчаянии сел на землю. Это было неправильно, он знал. Сидя, ты не можешь отбиться от волка. Собственно, от нападения любого животного, даже самого маленького. Сидя, ты лишь теряешь время, приближая момент, когда тебе понадобится вода, пища и всё та же защита. Сидя, ты теряешь остатки ощущений, откуда ты пришёл и куда идёшь… И всё же продвигаться дальше было невозможно.

Если удастся дожить до утра, то при свете дня всё станет проще.

Под руку попался камень. Кремень. Обросший мхом, влажный, слишком мелкий, чтобы годиться хоть на что-то. Одним ударом о ствол ближайшего дерева Санира разломал его пополам и попробовал высечь искру. Получилось. Глаза заболели от немыслимой яркости вспышки.

Юноша попробовал высечь ещё одну искру, и это ему вновь удалось. Ну что же, хоть можно будет отгонять волков огнём…

Санира стал открытыми ладонями, плашмя обстукивать землю вокруг того места, где сидел. Под руку попались более-менее сухой мох и несколько ломких веточек.

Встав на колени, юноша принялся разжигать костёр. Где-то в груди даже шевельнулась надежда – если найти достаточно толстый сухой сук, можно будет изготовить факел.

Когда среди струек дыма появился язычок пламени, Санира стал было обрадованно подкладывать веточки, но вдруг почувствовал какое-то движение чуть сбоку.

Он успел поднять голову…

Доли мгновения не хватило, чтобы понять, что оказалось рядом с ним. Нечто стремительное, чёрное, страшное, бесформенное врезалось в него, повалило на землю и стало затаптывать слабенький огонь. Раздалось тихое рычание. Существо покончило с костерком и повернулось к Санире.

– Лесной! – воскликнул Санира, вдруг поняв, кто перед ним.

Напавший прыгнул к юноше, чтобы зажать ему рот рукой.

Появилось ещё двое. Такие же чёрные. Сажа на лице, жуткие шапки, тёмная меховая одежда, мягкая обувь из шкур.

– Зачем вы…

Ему снова закрыли рот рукой. Над ухом раздалось новое рычание. Такое же тихое, как и первое.

Они охотятся, что ли?

Не потревожив обступившего их со всех сторон кустарника, вынырнуло ещё несколько человек. В темноте было сложно рассмотреть, сколько. Они склонили головы друг к другу, раздался быстрый шёпот. Уже через миг почти все они беззвучно исчезли в чаще. С Санирой остался лишь один.

Лесной снова приложил руку ко рту юноши, а потом потянул его за одежду куда-то в сторону. Оба копья, своё и Саниры, он сжимал в другой руке.

Они двигались медленно. Мужчина, казалось, видел в темноте и не только следил за тем, куда сам ступает, но и за тем, куда опускается нога Саниры. Несколько раз он хватал ступню юноши и ставил её куда нужно.

Шли они на удивление тихо. Ничего под ногами не трещало, ветки не качались, дыхание не сбивалось и оставалось беззвучным. Санира понял, что заговаривать с лесным сейчас не стоит, и покорно крался за ним, не открывая рта. По ощущениям они не прошли и половины того пути, который он уже проделал в Лесу, как меж ветвей вдруг засияло ярким светом открытое пространство. Свет сумерек был так ярок после темноты Леса, что пришлось щуриться.

Лесной бросил к ногам Саниры его копьё и развернулся, чтобы снова нырнуть в чащу. Юноша оглянулся и разочарованно зашептал, всё ещё боясь говорить громко:

– Нет, нет! Подожди!

Всё это время Санира был уверен, что лесной ведёт его в свою деревню, но вышли они к знакомым холмам. Не самый близкий путь к Городу, но всё же путь к Городу.

Мужчина обернулся. Было видно, что он в любой момент готов скрыться в Лесу. Раздался рык. Тоже тихий.

Как же ему объяснить?

– Твоя деревня… – юноша схватил веточку и принялся быстро рисовать на земле. Несколько похожих на холмики домов, обнесённых линией ограды. – Твоя деревня… – Санира ткнул пальцем в грудь лесного и сразу же показал на рисунок: —…сгорит! – Он дорисовал пламя над домиками. – Завтра, понимаешь? – Обозначил круг солнца над огнём.

Лесной пророкотал что-то и махнул рукой в сторону Города. Потом, решив, что юноша совсем потерял чувство направления, прочертил на земле прямую линию, куда нужно идти.

И снова едва не нырнул в кустарник.

Ну конечно, он думает, что Санира нарисовал свой горящий Город!

– Подожди! – в отчаянии воскликнул юноша, забыв о необходимости хранить тишину.

Лесной в одно мгновение подскочил к нему и с силой зажал ладонью рот. Угрожающе рыкнул на ухо.

– Милостью сестёр-богинь, забудь ты про эту охоту! – лихорадочно зашептал Санира. – Война! Понимаешь, война!

Мужчина равнодушно повернулся к Лесу. На щеке мелькнуло знакомое изображение. Атакующая птица!

– Варами…

Лесной и ухом не повёл.

Ну конечно, так ведь девушку называет только сам Санира! У неё на самом деле другое имя!

– Гварквааман…

Как же там дальше?

Возможно, Санира неправильно произносил звуки. Возможно, без концовки это слово не имело никакого смысла. Лесной даже головы не повернул.

– Да подожди ты!

Санира схватил лесного за руку. Тот резко развернулся. Мощная ладонь обхватила горло. Стало трудно дышать. Перед лицом повис огромный кулак.

Воздуха не хватало. Перед глазами поплыли чёрные круги.

Санира стал невольно вырываться, но тут же понял, что это бесполезно. Он заставил себя затихнуть и примирительно опустить взгляд.

Лесной постоял так ещё несколько мгновений, а потом отпустил юношу и зашагал к чаще.

Санира с хрипом вдохнул воздух, потом ещё и стал растирать шею.

– Подожди! Деревня! Война! – юноша бросился за мужчиной, снова схватил его за плечо и тут же полетел на землю.

Лесной ткнул копьём в живот. Сильно. Кожу кольнуло вполне ощутимо, хоть одежды и остались целыми. Зарычал грозно, страшно. А потом развернулся и нырнул в Лес.

Санира, разозлённый, разочарованный, пристыжённый, потрогал место, куда пришёлся укол копья. Крови на пальцах не было.

– Я к вам приду на рассвете! – упрямо бросил он вслед лесному. – Как только станет достаточно светло…

11

Холмы

Глаз богини-Небо, красный, вспухший, пылал за краем земли. Он был ещё горячим, в его лучах ещё можно было греться, однако каждый следующий порыв ветра становился всё холоднее. Земля мёрзла. Санире приходилось останавливаться, чтобы обогреть ладонями заледеневшие ступни.

Как он может целоваться с одной, пытаться уединиться со второй, обмирать при виде совершенства третьей и идти в Лес на верную погибель ради спасения четвёртой?

Красота?

Санира хорошо помнил, с каким трудом он свыкался с внешностью Варами. На полголовы выше, волосы не чёрные, как у всех нормальных людей, а какие-то бесцветные, глаза – не карие, а цвета невзрачных полевых цветков, нос выгнут не в ту сторону. Красавица, к виду которой нужно привыкать…

Санира хмыкнул, качая головой. Как странно, что ради именно такой болезненно уродливой девушки он готов предать свой Город…

«Общественный дом»

Он продолжал растирать заледеневшие стопы и тут заметил какое-то движение на соседнем холме. Небольшая, едва различимая на таком расстоянии чёрточка медленно, едва заметно, поднималась к вершине. В лучах заходящего солнца весь холм светился красным, укрытые медной тканью склоны сливались с багровеющим небом, чёрточка была алой, лишь чуть светлее, чем окружавшая её земля, тоже алая. И всё же, там была эта чёрточка, и она медленно двигалась.

Туры?

Санира зашагал вперёд.

Лицо Варами, её голос и улыбка оставались с ним. Стоит ли ради этой девушки идти на измену? Подвергать опасности свою жизнь? Жизнь других горожан?

Возникло яркое видение: всё получилось, Санира выжил, предупредил лесных, вернулся в Город и теперь стоит перед родными. Ленари смотрит на него с укоризной, отец качает головой, по улице с одной стороны идёт мрачный Гарола со своими воинами, а с другой бегут разъярённые соседи с палками…

И сразу же другое видение – отец, но с пробитым ударом копья животом, с залитой кровью рукой, бледный, ослабевший. А удар ему нанёс предупреждённый, а значит, сумевший вовремя затаиться в засаде дикарь…

Саниру передёрнуло.

Что же делать? Как поступить? Остаться завтра в Городе? Вообще никуда не ходить и ни с кем не говорить? Пусть свершится воля сестёр-богинь?

Или придумать для дикарей такую историю, чтобы они бежали из своей деревни не оглядываясь? Но даже если есть такая история, как её им рассказать?

Поджечь деревню? Волей-неволей лесным придётся спасаться. И рассказывать им при этом ничего не нужно. Только вот все постройки у них сырые, покрытые мхом и дёрном, с разводами гнили и плесени. Не загорятся…

Выкрасть Варами? Спасти только её? Как это сделать? На глазах у дикарей ворваться в деревню, вломиться в дом девушки, схватить её за руку и тащить в Лес?

Может, предупредить своих о засаде? Но ведь дикари не будут её устраивать у него на глазах. Что же именно Санира поведает старшему стражнику?

Пойти вместе с отрядом Гаролы впереди, зная, что где-то должна быть ловушка? Знать о засаде и вовремя её заметить – не одно и то же… Да и кто ж ему позволит идти с воинами, ему, не прошедшему обряда?!

Мысли кружили в голове Саниры, одна безумнее другой.

Интересно, а если бы он никогда ни с одной лесной не целовался, пошёл бы он спасать деревню? Достаточно ли для этого чувства справедливости? Что делать человеку, который знает, что затевается неправедное кровопролитие, и затевается его собственным народом против чуждых ему, никому не нужных дикарей?

Змея сомнений шипела в груди, ползла, охватывая внутренности кольцами. Её алые глаза горели будто угольки. Раздвоенный язык ударял в сердце, и оно дрожало, сопротивляясь грубым доводам змеиного разума…

Таинственная чёрточка достигла вершины холма, и на фоне неба стало отчётливо видно, что она состояла из четырёх точек. Санира отогнал кружившие вокруг него видения, вытряхнул из головы хаос мыслей и заставил себя вглядеться в то, что происходило в алеющей дали.

То были люди. Приблизительно одного роста.

А ведь там, дальше, ничего нет, кроме заброшенного глиняного карьера!

Санира озадаченно смотрел на то, как точки исчезают по ту сторону вершины холма. В груди шевелилось сильное желание пойти туда, посмотреть, кто эти люди и что они собираются делать…

Санира покачал головой и развернулся, чтобы продолжить свой путь в Город.

И в этот момент вдруг разом померкли все краски мира. Мысли исчезли. Порыв ветра унёс ненужное, оставив лишь, куда ни глянь, голую землю. Среди неохватного пространства, где не было ничего, ударила молния догадки…

Так вот оно что! Вот что все эти дни происходило!

Санира замер, не шевелясь, боясь вспугнуть видение, потерять всё то, что вмиг сложилось.

В голове рос мощный дом, где колоды желаний и грёз злоумышленника становились основой, каждое бревно случившегося точно ложилось на своё место, а обмазка случайных улыбок, неосторожных слов и скрытых взглядов превращало всё это в крепкое строение.

Как просто!

Санира теперь знал всё! Всё! Знал, кто лиходей и зачем он совершил то, что совершил!

Юноша завертелся на месте, не зная, куда себя девать.

Это же надо, как всё очевидно!

Что же делать? Бежать в Город и кричать на улице о том, что понял? Кричать, надеясь, что соседи тоже поймут? Поймут, увидят это красивое здание и пойдут всей толпой на злоумышленника?

Рассказать обо всём перед советом жриц и выжить в неизбежной схватке с обвинённым?

Промолчать, ибо уже всё равно ничего не исправишь?

На вершине холма вдруг появилась ещё одна точка. Следом за четырьмя давно уже скрывшимися на той стороне людьми шёл ещё кто-то…

12

Заброшенный глиняный карьер

Четыре факела плыли в темнеющем воздухе. Сумерки ещё не были густыми, ещё было достаточно светло, ещё можно было обходиться без огня, но эти горящие палки, обмотанные тряпками и мхом, поднятые над головами пригнувшихся к земле молодых мужчин, завораживали стройностью образованной ими линии, поражали слаженностью движений.

Друзья Радиги медленно шли меж чёрных пятен, оставшихся после горевших здесь костров. Плечо к плечу. Нога в ногу. Копья наклонены к земле. Наконечники почти царапают почву. Острия образуют ровную линию. Шаг. Несколько мгновений без движения. И следующий шаг. И опять несколько мгновений, замерев.

Что они делают?

Санира лежал на земле вдалеке от места, где происходило это действо. Вся местность была открытой, и передвигаться, чтобы остаться незамеченным, можно было лишь перебежками, сразу же падая на землю и замирая. Во всяком случае, пока совсем не стемнеет.

Какой-то обряд?

Если так, то очень странный.

Или танец? Невиданный танец?

Только с чего бы это друзьям Радиги танцевать в том месте, где совсем недавно нашли их мёртвого товарища?

Юноша, легко вскочив, бесшумно бросился вперёд. Мужчины продолжали своё движение, и можно было бы бежать и бежать, однако на полпути страх заставил Саниру снова упасть на землю…

Глиняный карьер располагался в речной долине, у подножия длинного пологого холма, и даже случайного взгляда, брошенного на склон, было бы достаточно, чтобы заметить Саниру. На пути вниз не было ни одного валуна или деревца, которые могли бы его спрятать, ни одного оврага, который мог бы его укрыть, ни одной тени, которая могла бы растворить его в своей черноте. Росшие тут и там кусты были совершенно никудышными – маленькими, с реденькими веточками, и рассчитывать на них не приходилось.

Санира лежал на земле, стараясь полностью с ней слиться. Ах, как бы сейчас пригодились тёмные меховые одежды лесных!

Отсюда вся местность была видна гораздо лучше – и пятна давно угасших костров, и непонятный танец четырёх мужчин, и полуразвалившиеся дома глинокопов…

В тени одного из них что-то шевелилось, и Санира присмотрелся, пытаясь понять, что это. Нечто светлое, продолговатое…

В сторону Саниры никто не глядел, и он бросился бежать.

На этот раз он добрался почти до самого места. Мужчины опять замерли, чего-то выжидая, и юноша залёг, стараясь распластаться на земле. Он всё равно был на виду, да что с этим поделаешь?

Светлый предмет под домом глинокопов был…

Юноша прикрыл на мгновение глаза и вновь посмотрел в ту сторону.

Нимата?

Санира растерянно оглянулся. Потом, прищурившись, снова вгляделся в лежащего у стены дома человека.

Да, Нимата. Брошенный на землю, связанный по рукам и ногам.

Да что же тут творится!

Пальцы сжались на древке копья.

Лицо друга было скорее злое, чем испуганное. Он мычал через тряпичный кляп во рту и постоянно дёргал верёвки, пытаясь выпутаться.

– Какие-то щепки… – услышал Санира голос одного из мужчин. Кто говорил, на таком расстоянии было не разобрать. Впрочем, и слова долетали через раз, далеко не все. – Разжигали костёр…

– Вижу отпечаток… – заговорил другой.

– Это те придурки… наследили… Ничего теперь не понять…

– Обрывок полотна…

На некоторое время воцарилась тишина, потом первый сказал:

– Нет, не обнаружить… Пошли дальше…

И все четверо сделали шаг вперёд. Вновь замерли. Пригнулись над землёй. Каждый глядел туда, куда упиралось острие его копья. Да что же они делают?!

– Ещё один… – донеслось с порывом ветерка, – той же ноги…

– Где-то… – отозвался первый. Теперь стало ясно, что это был Тисака, – должен быть…

– …искать, – говорил кто-то ещё, – …хоть что-то, например… кровавый… оброненную вещь…

Друзья Радиги сделали следующий шаг и снова остановились. Поднятые над головами факелы, потрескивая, ярко горели, выхватывая из сумеречной темноты довольно большое пространство.

– Вот же… – сказал один из мужчин. Потом довольно длительное время было вообще ничего не разобрать, и только в самом конце его речи ветерок изменил направление, позволив расслышать несколько слов: —…наследили так, что…

Санира понял, что это говорит Шурима.

– Не отвлекайся, – ответил ему Тисака. – Смотри… хоть что-нибудь…

Санира лежал, прижав голову к пожухлой траве.

Четверых ему не одолеть, до Города далеко…

Юноша прикрыл глаза и напрягся, пытаясь заставить себя думать.

Поджечь дом глинокопов? Чтобы отвлечь эту четвёрку?

Тут что-то изменилось. Неожиданно трое мужчин бросили свои факелы на землю и загасили их. Человек с оставшимся огнём отскочил в сторону, сделал, пригнувшись, оборот вокруг себя, отчего пылающий в его вытянутой руке шар яркого света описал круг. Ещё один прыжок, ещё дальше, и верчение на месте, на этот раз без остановок. Тёмные фигуры его товарищей хаотично задвигались, казалось, во всех направлениях сразу, но всё же оставаясь единой группой. Раздалось ровное гудение.

О, богини! А это ещё что такое?!

Нимата тоже замер и уставился на непонятное зрелище.

В сгущающейся темноте этот звук, эти бессмысленные движения, этот огненный круг казались зловещими, жуткими. Таинственность происходящего будила в груди тревогу, страх, желание бежать прочь, подальше от этого вселяющего ужас действа.

Какой же это танец? Самый настоящий обряд! Неизвестный обряд!

Звук был чем-то вроде пения. Рты выдавали один-единственный тон, всё громче, всё сильнее, да так, что когда у кого-то из певцов не хватало воздуха, остальные продолжали петь, и никакого перерыва в звучании не происходило.

Что-то не так. Что-то совершенно не так.

Человек с факелом вдруг метнул его в своих товарищей, будто хотел опалить их пламенем, но один из них бросился навстречу и перехватил летящую палку. Едва его пальцы сжались на рукояти, он пригнулся к земле, вытянул факел в руке и швырнул его обратно.

Санира почувствовал, как стынет в жилах кровь, как лёд страха сковывает грудь, как стучит огромным каменным молотом сердце.

Нимата с новой силой зашипел, замычал, заворочался. Его почти не было слышно за пением мужчин. Оно стало столь громким, что превратилось в крик, громкий, пронзительный, потусторонний. Факел был воткнут рукоятью в землю. Игравший им мужчина упал набок, взял в кольцо, обхватив руками колени.

Парава!

Глаза мужчины были закрыты, будто он не смел смотреть на огонь, пылающий всего в нескольких ладонях от него. Ноздри раздувались, вдыхая дым, смешанный с холодным воздухом ночи. По лицу раз за разом пробегала злобная гримаса.

Парава, весь в свете огня, каким-то немыслимым образом стал медленно кружить вокруг факела. С неподвижными руками и ногами, что было ещё страшнее…

И тут Санира осознал, что, заворожённый действом, он смотрел только на единственный ярко горящий факел и не следил за тем, что делают остальные друзья Радиги. Юноша метнул взгляд на тёмную группу мужчин чуть в стороне, сердце его ёкнуло. Только двое!

Санира дёрнулся, пытаясь вскочить, но было поздно. Сильные руки прижали его к земле. Кто-то навалился сверху, больно упёрся коленом в горло. Юноша захрипел, пытаясь вдохнуть, но у него ничего не получилось.

– Шпионишь? – ехидно спросил Шурима. – Или просто прилёг отдохнуть?

13

Заброшенный глиняный карьер

Удар кулака в живот, сверху вниз, весом всего тела, согнул Саниру пополам. Воздух исчез, боль резанула во все стороны, юноша перевалился набок, не в силах ни закричать, ни вдохнуть.

Санира и Нимата лежали на земле, в нескольких шагах друг от друга, у одного из обветшалых домов глинокопов, в круге трепещущего света, отбрасываемого вновь разожжёнными факелами. Руки юношей были связаны за спиной, ноги – спутаны верёвками.

– Ну, попробуем ещё раз, а? – спросил Парава.

Яркая, сверкающая, застилающая глаза боль стала ослабевать. В ней появились бреши, через которые проглянуло ночное небо с россыпью звёзд. Сила, не дававшая Санире вдохнуть так долго, наконец рассосалась, разлившись напоследок по животу горячей волной.

Юноша с хрипом втянул в себя воздух.

Тут же появилось другое ощущение, гораздо более мучительное, – стыд. Терпеть такое унижение! Не пытаться вцепиться в обидчика зубами, подкатиться ему под ноги, выругаться, зарычать! Как же это было унизительно!

– Итак, – произнёс Парава, наклоняясь к Санире, – на этот раз правду. Договорились, а?

В голове тут же пронеслось, как нужно ответить – отвернуться. Можно просто промолчать, сжав зубы. Или плюнуть в ответ. Прямо в эту самоуверенную рожу.

– Договорились, – просипел Санира.

Парава кивнул.

– Зачем вы за нами следили, а?

Санира напрягся. Этот вопрос уже задавался раньше, ответ на него как раз и привёл к той боли, которая сейчас медленно затухала в теле.

В голове заметались разные ответы – от наиболее правдоподобных до совсем невероятных, но один взгляд на кулаки Паравы смёл их все.

– Мы направлялись в деревню лесных, – заговорил Санира. – Увидели, что кто-то идёт к карьеру. А это же место, где мы нашли мёртвого Радигу! Вот мы и…

– Он нас за дураков считает! – развеселился мужчина. Оглянулся на своих друзей. Те недоверчиво улыбались. – Кто в своём уме пойдёт на ночь глядя в Лес? И зачем? Чтобы попасть к лесным? Но что, милостью сестёр-богинь, можно делать у лесных?! – Он покачал головой, посмотрел на свои руки, будто раздумывал, как их применить. – Ну, что ж, – буркнул он с сожалением в голосе, – видно, нужно добавить, а?

– Подожди, подожди! – затараторил Санира. – Завтра Гарола ведёт добровольцев войной на лесных. А в деревне у меня девушка, я за неё волнуюсь. Вот мы и шли, чтобы её забрать…

Всеобщий хохот перекрыл его последние слова. Взгляд юноши забегал от одного гогочущего к другому.

Парава качал головой, не в силах справиться со смехом.

– Значит, девушка? – выдавил сквозь душивший его хохот Кивана.

– Ага! – кивнул Шурима. – И ради неё вы пошли ночью в Лес! Ночью!

Санира сжал губы.

– А ты что скажешь? – всё ещё смеясь, Кивана повернулся к Нимате.

Тот метнул на своего друга панический взгляд и промямлил:

– Так и есть…

Тисака, стоявший ближе всех, с размаху заехал ему кулаком в глаз.

– Помнится, до того как мы поймали твоего дружка, ты говорил, что просто хотел собрать немного голубых кремней.

– Голубоватых, – мрачно поправил его Нимата.

– Ах ты! – Тисака замахнулся, но его руку перехватил Парава.

– Эй! – сказал он. – У них и так одни кровоподтёки! Ещё зуб выбьешь!

Санира невольно повернул голову к своему другу. Это у Ниматы-то кровоподтёки!

– Ну, кое-чего мы от них уже всё-таки добились, – пробормотал Кивана. – Шли, увидели нас и стали следить. Признали – уже хорошо. Осталось совсем чуть-чуть. Зачем? – Он наклонился к Санире и повторил: – Зачем?

Юноша судорожно вздохнул, косясь на Кивану.

Сказать, что поход четверых мужчин в сумерках на место ритуального умерщвления человека у кого угодно вызовет подозрения? Что любой предположит, что готовится новый обряд поклонения богу-Змею? Что любой сочтёт, что идут те самые поджигатели и лиходеи? Это, конечно, прозвучит правдоподобно. В это они поверят сразу. Однако такое не говорят, когда всё происходит в уединённом месте, их четверо, они сильнее, а вы с другом, связанные, лежите на земле у их ног…

– Слушайте, – подал голос Шурима, – неужели вам нравится, когда вас бьют? Просто скажите правду!

Друзья молчали.

– Ну что ж, – буркнул Парава. – Продолжим, а? – И он склонился над Ниматой.

– Я скажу! Скажу! – закричал Санира.

Друзья Радиги, уже замахнувшись, остановились.

– Я скажу! Мы направлялись к лесным. Вышли вроде бы засветло, но как-то быстро стало темнеть, и… Ночью в Лес не пойдёшь… Тут мы увидели вас и подумали…

– Значит, всё-таки ночь, Лес и дикарка? – саркастически протянул Кивана. – А ты храбрый! И упрямый! – Он помолчал, недобро улыбнулся и добавил, замахиваясь: – И дурной…

– Подожди! – пугливо вскрикнул Санира. – Подожди! Сёстры-богини свидетельницы, у меня есть подруга в деревне лесных. Зовут Варами. Мы познакомились осенью… – Он остановился. Его глаза панически перебегали с одного лица на другое.

– И что? – спросил Парава. – Опять будешь нести эту чушь про завтрашний поход?

– Нет-нет, – тут же заговорил Санира, – нет! На рассвете я бегал к этой Варами на свидание. Туда, на опушку Леса, – юноша кивнул подбородком в сторону темнеющей полосы деревьев. – И эта Варами рассказала, что…

– Рассказала? – друзья Радиги вновь прыснули со смеху.

– Ну, показала жестами, нарисовала на земле! Лесные натолкнулись на трёх охотников…

– Ну зачем ты?! – сердито вскрикнул Нимата.

Санира, совершенно не ожидавший, что друг ему подыграет, даже запнулся.

– Молчи! – тут же повернулся к Нимате Кивана и на всякий случай двинул, несильно, кулаком в живот.

Товарищ скорчился от боли.

– И что? – спросил Парава. – А?

– Она нарисовала, что у тех охотников есть олень. Целый олень! Ну, я и попросил её отвести меня к ним. Это на холмах, но довольно далеко отсюда. Она отвела. Оказалось, это люди из Города-у-Ручья. Двое как раз были на охоте, а третий стерёг добычу и готовил еду. У них действительно есть целый олень! Вчера под вечер ранили, а к полуночи притащили к костру! Всю ночь свежевали. Представляешь? До своего Города-у-Ручья они тушу всё равно не дотащат, слишком тяжело, слишком далеко. У лесных ничего на обмен нет. Я и предложил купить всё мясо! Договорились, что я приду сегодня вечером, когда его собратья уже вернутся с охоты, и отведу их всех к нам в Город. Заодно и поживут несколько дней среди людей. Я попросил друга пойти со мной, чтобы было не так страшно… – Санира кивнул в сторону Ниматы. – Мы вышли вроде засветло, да как-то очень быстро стало темнеть… Вот мы и решили… Мы заметили вас и подумали… В общем, вы ведь были на полпути до того места… Ну, мы… Потом увидели, чем именно вы здесь занимаетесь, и передумали. Хотели потихоньку убраться восвояси…

Друзья Радиги переглянулись.

– И чем мы таким занимаемся? – закипая, спросил Кивана.

Санира посмотрел на него со страхом в глазах.

– Вы искали следы лиходейства…

– А понадобились мы вам зачем, а? – спросил Парава, останавливая своего товарища, который хотел ещё что-то сказать.

– Наш Город проклят, ты же видишь. Его ждёт запустение и смерть. Гнев богинь, голод, мор, холод, нападения соседей…

– Заголосил! – прервал его Шурима. – Прям как баба! О чём вы хотели с нами говорить?

Санира неуверенно сглотнул. Потом поднял взгляд на Параву.

– Вы уже прошли обряд возмужания. Вас много. Мы хотели, чтобы вы… ну… чтобы вы… – Он замялся, никак не решаясь выговорить последние слова.

– …охраняли нас! – выкрикнул за него Нимата.

Санира бросил на него быстрый взгляд. Друг поражал его всё больше.

Несколько мгновений было тихо.

– Мы хотели вас нанять, – обречённо забормотал он, – чтобы вы нас проводили в темноте. Всё-таки холмы, рядом с Лесом, вдали от мест, где бывают люди… Не бесплатно! За кусок мяса. Величиной с кулак для каждого из вас! Ночью без вас мы до стоянки не дойдём. Охотники сами оленя до Города дотащат. Ещё бы, за медь! Вам только нас от зверья нужно было бы защитить… Ну, если бы…

Друзья Радиги переглянулись и вдруг разом взорвались приступом хохота.

– Что? – сквозь смех проговорил Парава. – Вы?! Нас?! Нанять?! Охранять?!

– Я же тебе говорил! – тихо сказал Санира Нимате. – Они не станут нас сопровождать.

Несмотря на хохот, Шурима, похоже, услышал его слова. Всё ещё смеясь, он посмотрел сначала на одного пленника, потом на другого.

– Что, правда, что ли?

Юноши молчали.

– Правда, спрашиваю? – угрожающе наклонился над Санирой.

– И всё равно мы туда пойдём! – крикнул тот после некоторого замешательства. – Без вас! Завтра на рассвете! Олень никуда не денется… Такие провожатые нам не нужны!

– Подожди, – настороженно спросил Парава. – Вы же мёртвого Радигу ночью среди холмов тащили, а? И ничего, дошли. А теперь, значит, вам провожатые понадобились?

– Если бы ты знал, как нам тогда страшно было… – еле слышно сказал Нимата. Похоже, совершенно искренне.

– Лучше уж с провожатыми… – добавил Санира, стараясь попасть в тон другу.

– Ну, уж мы вас туда точно не поведём! – смеясь, ответил Парава.

– Что ж вы так поздно вышли? – качая головой, хмыкнул Шурима. – В такое время! Пораньше отправиться в путь ума не хватило?

– Ну, – растерянно отозвался Нимата, – было светло…

Брат Радиги нагнулся, подхватил заплечный мешочек Ниматы и стал в нём рыться.

– Нет тут меди! – зло прошипел он. – А у тебя… – он резко повернулся к Санире, – у тебя и мешочка нет!

– Ну да, понёс бы я медь с собой! – промямлил юноша. – Охотники оленя в Город притащат, там и расплатимся…

– Что за бред! – отмахнулся Кивана. – Зачем мы вообще всё это слушаем? Нужно выбить из них правду!

– А мне и так всё ясно, – отозвался Тисака, склоняясь над друзьями. – Вы в прошлый раз уничтожили все следы умерщвления Радиги, а теперь пришли проверить, не осталось ли чего-нибудь. Чтобы и это истребить.

– Что?! – разом воскликнули Санира и Нимата.

Они даже возмутиться не успели, так неожиданно это прозвучало. В их голосе было только удивление. Мужчины снова захохотали.

– Здесь же после вас не осталось ни одного следа! – говорил Тисака. – Вы всё затоптали! Всё!

– Да здесь ничего и не было! – стал с негодованием говорить Нимата. – Мы ведь смотрели…

– На коленях лазили… – вторил ему Санира.

– Вот то-то и оно! – сказал Парава. – После вас уже ничего не найти!

– А может, это они умертвили Радигу? – вдруг серьёзно спросил Шурима. На его лице не было и тени улыбки. И глаза, холодные, сосредоточенные, смотрели внимательно.

Санира и Нимата растерянно переглянулись. Воцарилась тишина. Теперь уже все четверо повернули к ним головы.

– Ну, говорите! Зачем вы его умертвили?

Друзья замотали головой. Предположение было настолько диким, что они даже не могли найти слов.

– Ну! – угрожающе склонился над ними Шурима.

– Ты что! – в замешательстве выкрикнул Нимата. – Не умерщвляли мы его! Зачем? Нет, мы его нашли уже мёртвым!

– В ту ночь, когда он умер, мы были в Городе! – тут же добавил Санира, напуганный самим предположением.

Шурима замахнулся и с силой, нещадно, заехал ему кулаком в живот. Юноша взвыл от боли. На его одеждах остался ярко-красный охряной след. Шурима заметил это и посмотрел на свою руку. Вся столь тщательно нанесённая краска стёрлась. Мужчина раздосадованно выругался и снова врезал Санире по животу.

– Радига не подпустил бы их к себе! – буркнул Парава, отталкивая товарища от юноши. – Да ещё и с камнем в руках!

Он покачал головой.

– Зачем вы всё здесь затоптали? – спросил он, наклонившись над скорчившимся на земле Санирой.

– Мы не… – начал говорить тот, да осёкся, понимая, как жалобно и неубедительно прозвучит любое его слово.

– А вы ничего не утаили? – встрял в этот разговор Тисака. – Нашли, но никому не показали? Было что-нибудь?

Санира мгновенно вспомнил о своём каменном шаре, и лицо его застыло. Нимата панически мотал головой.

Тисака пожал плечами.

– Ну и что нам с ними делать? – Парава обвёл взглядом своих товарищей. – Надо бы их проучить, а? Чтоб не следили за приличными людьми.

– И правду хоть иногда говорили, – добавил Шурима мрачно. – А то – «Лесная», «Олень», «Охранять»! Что ни ложь, так полный бред! Или научитесь врать, или хоть иногда говорите, во имя сестёр-богинь, правду!

– Оставим здесь, – буркнул Кивана. – Связанными. За ночь многое в голове прояснится.

Санира и Нимата переглянулись. В глазах обоих мелькнул ужас.

– Ну-ну! – хмыкнул Парава. – Ты что, умертвить их хочешь? Тут и при полном вооружении волки враз загрызут!

Юноши слушали, не веря, что всё это происходит на самом деле. И лишь растерянно переводили взгляд с одного мужчины на другого.

Кивана буркнул что-то неопределённое. Парава взглянул на него, пожал плечами и стал оглядываться по сторонам. Потом подошёл к обветшалому дому глинокопов и заглянул в окно.

– Ничего не видно, – пробормотал он.

Кивана вырвал из земли один из факелов и принёс ему. Парава посветил внутрь, оглянулся на пленников и, недобро ухмыльнувшись, скомандовал:

– Тащите их сюда. Дверь закроем, ещё и подопрём чем-нибудь. Волки не доберутся. А медведь или росомаха… Ну, значит, не повезло.

– Подождите! – закричал Санира. В голосе его явственно звучал страх. – Не надо! Что мы вам сделали? Отпустите!

– Развяжите! – вторил ему Нимата. – Развяжите!

Однако сильные руки уже подхватили их, легко подняли в воздух, понесли куда-то. Юноши вырывались, извивались, дёргались, что-то кричали – без толку.

В какой-то момент Санире удалось извернуться, он выскользнул из хватки и свалился на землю. Его связанные руки не смогли смягчить падение, он ушиб плечо и зашипел от боли. Тут же появился Кивана и не глядя двинул его по рёбрам. Санира взвыл.

– Заткнись! – буркнул мужчина, и его кулак завис перед глазами.

Юноша заставил себя стиснуть зубы.

Его вновь подняли и понесли к дому. Он продолжал вырываться, но уже без прежней решимости. Связанным всё равно никуда не убежишь.

Камень, на котором поворачивалась растрескавшаяся от времени дверь, жалобно взвизгнул. Над головой проплыла притолока, ночные звёзды исчезли, сменившись полной темнотой. Ноздри уловили пыльный запах застоявшегося воздуха.

– Ничего не видно! – донёсся голос Паравы. – Дайте огня, а?

Через дверь вплыл один факел, за ним другой. Стали видны растрескавшиеся брёвна, посыпавшаяся там и тут замазка на стенах, развалившиеся корыта на полу. Под ногами мужчин заскрипели толчёные раковины и сланцевая крошка.

– Бросайте их у алтаря. Заодно и о богинях вспомнят.

Саниру, как куль с пшеницей, свалили у дальнего торца дома. Да так, что его голова едва разминулась с камнем, отвалившимся от цветка жертвенника. Юноша засопел, покосившись на алтарь, но жаловаться не стал.

Чуть поодаль уже лежал Нимата. Он был напуган. Так же, как и Санира.

Парава осмотрелся, постучал ладонью о край окна, несильно попинал пленников ногой.

– Ну что, искать следы злоумышленника мы всё равно сегодня уже больше не будем… – проговорил он. – Завтра выходим на лесных, послезавтра – сражение… – Взглянул на своих товарищей. – Вернёмся дня через два, а?

Кто-то кивнул. Кто-то пожал плечами. В тесной комнате огонь факелов давал множество теней, беспрерывно прыгающих с места на место, шевелящихся, колышущихся. В их неверном свете лица мужчин были неузнаваемыми.

– Можно, конечно, прислать за ними кого-то, кто воевать не идёт… – продолжал Парава, будто в сомнении. – Младших братьев, например? Завтра. За одну ночь с этими ничего не случится, даже проголодаться не успеют. – Он подхватил копья юношей и поставил их у входа. – Если сумеете освободиться, – буркнул, – будет чем от зверья отбиться, а?

Мужчины заулыбались.

Парава затушил и бросил рядом с копьями один из факелов.

– А это чтобы в темноте было не так страшно.

Его губы расплылись в ухмылке, и вся четвёрка весело загоготала.

День седьмой

1

Заброшенный дом глинокопов

Тревога прорастала сквозь Саниру. В груди засело что-то неприятное, томительное, тяжёлое.

– Ты здесь? – спросил он шёпотом и сам же вздрогнул: столь неуместным, неловким показался ему в полной тишине звук собственного голоса.

Вопрос был глупым. Очевидно, что Нимата был где-то рядом.

– Да, – столь же тихо ответил его друг. Судя по звуку, он лежал в шаге или двух от Саниры. – Кстати, уже второй день хочу тебе сказать, что ты негодяй!

Опять сгустилась тишина. Кажется, стало ещё темнее, хотя этого, конечно, быть не могло. Как и в любом доме, здесь тоже было окно – круглая прорезь в стене над алтарём. Чернота внутри была настолько густой, что ночное небо выделялось в этом отверстии ярким пятном. Оно, конечно, ничего не освещало. Скорее, наоборот, делало темноту плотнее.

– Ну, ты добился чего хотел? – спросил Нимата. – Что за бред ты нёс? Лесная! Охотники! Олень! Ты в своём уме?

Санира усмехнулся, благо в полной темноте этого не было видно.

– Неважно, поверили они или нет, – ответил он. – Главное, чтобы эта история показалась им занимательной и они её пересказали. Пусть даже как шутку.

– Кому?

– Своим домам. Когда у костров будут зубоскалить о нашем пленении…

На несколько мгновений стало тихо. Потом Нимата спросил:

– Зачем?

– Всем будет интересно! – пробормотал Санира. И добавил: – Давай снимем верёвки.

Эх, если бы знать, что всё кончится так безнадёжно! Предвидеть, что их бросят здесь, связанными, посреди ночи, так далеко от Города. В нескольких шагах от места, где было найдено тело Радиги…

Юноши задвигались на полу. В плотной черноте, царившей вокруг, никак не удавалось прижаться друг к другу спинами так, чтобы руки оказались на одном уровне.

– Да не шевелись ты! – буркнул Санира. – Только мешаешь!

– Ну да, – возмутился Нимата. – Это я тебе мешаю! Не ты мне!

Однако замер.

Поёрзав, Санира нащупал связанные руки товарища. Пальцы судорожно забегали по узлам. Сразу стало понятно, что затягивали верёвки на совесть, очень туго. Ни щели, ни слабины, ни малейшей неровности, за которую можно бы было зацепиться.

– Ты что, знаешь, кто поджёг Город и умертвил Радигу? – спросил Нимата.

– Не знаю, но у меня есть мысли, – откликнулся Санира, повторяя чужие слова. – Думаю, наша история про оленя заставит лиходея прийти сюда.

Нимата чувствовал, как натягиваются и дёргаются верёвки, как ногти товарища царапают кожу на запястьях, как пальцы раз за разом срываются с петель.

– Зачем ему сюда идти?

– Чтобы умертвить нас, – со вздохом произнёс Санира.

Нимата дёрнулся, разворачиваясь. Запястья исчезли где-то в темноте.

– Ты что! Ты… – Нимата замолчал, не в силах подобрать слов.

– Нам нужно побыстрее избавиться от пут! – раздражённо сказал Санира. – Я не хотел этого. Откуда я мог знать, что эта самовлюблённая погань бросит нас здесь связанными? Я-то думал, мы утром выйдем из Города, лиходей скрытно последует за нами, и мужчины наших домов его схватят.

Зависла тяжёлая тишина. Нимата молчал. Не было видно, что он делает, что выражает его лицо, но спустя какое-то время его запястья вновь ткнулись в руки Саниры.

– Ты мерзавец из мерзавцев! – сердито буркнул Ни мата.

Санира заставил себя сделать глубокий вдох и медленный выдох. Колотилось сердце. В голове засели страх и досада. Пытаясь отыскать узлы, он случайно дёрнул верёвку, и его друг ойкнул.

– Ты мне так руки вывернешь!

В тишине комнаты было отчётливо слышно дыхание Саниры, шуршание одежды да сдавленное, через зубы, шипение его друга, когда пальцы задевали участки стёсанной кожи.

– А что! – заговорил Нимата. – Здесь ведь лиходею хорошо! Знакомое место, тихое, пустынное… И мы уже связанные. Приходи, пытай, умерщвляй! Хочешь – режь. Хочешь – головы камнями проламывай. Или вот можно попробовать нас в этом доме живьём сжечь. Говорят, вероотступники любят живьём жечь… – голос Ниматы дрогнул. За видимой лёгкостью тона прятался страх.

О том, что змеепоклонники сожгли живого человека, Санира рассказал за вечерним костром своему дому, и вот теперь эта история к нему вернулась словами Ниматы…

Но легче от этого не было. Тревога шипела в груди Саниры. Она охватывала его тело, сжимала сердце, вмешивалась в мысли и чувства.

– Да, из нашего умерщвления можно устроить великолепное представление! – ответил он со вздохом. – Вновь змеепоклонники принесли человеческую жертву. Сразу двоих! Город сойдёт с ума!

И Варами никто не спасёт…

– Если выберемся, – проскрипел Нимата, – обещаю больше никогда тебя не слушать.

Пальцы Саниры в очередной раз соскользнули с туго затянутого узла, и он вдруг понял, что развязать руки друга не сможет. Вообще. Никогда. Сколько бы попыток ни предпринял.

– Ладно, – смутившись, проговорил он, – теперь ты попробуй.

Нимата не стал над ним насмехаться. Просто ощупал стянутые верёвкой кисти. Узлы ногтем не поддеть. Попробовал проследить пальцами каждую петлю, но это ничего не дало. Верёвочная змея, казалось, не имела ни начала, ни конца.

– Ну, одним подозрением стало меньше, – говорил тем временем Нимата, то и дело умолкая, когда ноготь, казалось, задевал какую-то щель. – Ты ведь думал, что это они, друзья Радиги, подожгли Город? А потом умертвили своего товарища?

– Ну, – шмыгнул носом Санира, – был такой момент…

– Умертвили, потому что Радига слишком много болтал? – переспросил Нимата, и в голосе его мелькнули интонации превосходства. Он-то ведь понимал, что друзья Радиги ни при чём, а Санира – нет! – Теперь сомнений не осталось? После того, что ты только что видел и слышал?

– Угу.

Нимата продолжал дёргать за верёвки, ища слабину.

– Кого ты подозреваешь?

– Нескольких, – вздохнув, ответил Санира. – Тебя, например…

Нимата замер, думая, что ослышался.

– Тебя, – обречённо повторил Санира.

Волна злости ударила в Нимату, захлестнула с головой. Тут же вспенились обида и разочарование. Кого? Кого он подозревает?!

– Ах ты! – закричал Нимата и попытался двинуть Саниру кулаком. Со связанными за спиной руками у него, конечно, ничего не получилось, и тогда он стал лягать приятеля ногами. Тот не сопротивлялся. Лежал смирно, принимая удары как должное. – Да я тебя загрызу! Я из тебя кишки выпущу!

– Всё указывало на тебя… – пискнул Санира.

Нимата, будто именно этих слов ему не хватало, размахнулся, насколько ему позволяла неудобная поза, и изо всех сил двинул связанными ногами по лодыжкам друга.

Больно было обоим.

– Лакути…

– Не смей её вспоминать!

– Послушай! Лакути оскорбила тебя, её подруга Дарини добила, и всё это было сделано ради Радиги. Понимаешь? Лакути, Дарини, Радига! Дома Фебути, Шунучи и Зунати!

Нимата повторил удар, вновь вложив в него всю силу.

Санира замычал и, наконец, начал уворачиваться.

– Скотина! – рычал его друг, продолжая лягаться.

– Видишь, ты бываешь несдержан! Переживаешь каждую обиду. Набрасываешься с кулаками. Зная это, зная, что пожар начался с домов как раз Радиги, Дарини и Лакути, что я должен был подумать?

– Ничего! – кричал Нимата. – Тварь!

У него будто появились новые силы, и удары ног стали, может быть, менее прицельными, зато гораздо более частыми.

Санира в конце концов додумался откатиться в сторону. Нимата лягнул пустоту. Попытался ещё раз и вновь не смог достать товарища.

– Никуда ты от меня не сбежишь! – завизжал он, покатившись по полу туда, где, по его расчётам, должен был находиться Санира.

Тот, однако, уже отполз ещё дальше.

– Ты совсем не хотел сжигать Город! Ты просто не подумал, что он пропитан дёгтем, обложен хворостом, обмотан тряпками. Три зажигательные стрелы – и вдруг пламя начинает распространяться на соседние дома! И уже через мгновение горит всё!

Нимата сориентировался по звуку голоса и нанёс удар туда. Босые ступни с силой ткнули в колени Саниры. Тот охнул.

– Да хватит уже! Я же тебе собираюсь всё рассказать.

– Не надо! – яростно прошипел Нимата. – Теперь не надо…

Отползать больше было некуда. Санира упёрся в стену.

– Послушай! Да послушай же!

Новый удар, менее удачный, сильный.

– А потом ты своими ушами услышал, как Лакути кричала перед толпой, что провела ночь вместе с Радигой. Конечно, ты знал, что это не так. Однако любовь, столь сильная, что твоя девушка готова была пожертвовать собой ради ненавистного соседа, должна была тебя разъярить. В тот же вечер этот подлый соблазнитель слонялся один, без дела, ожидая Гаролу. Неужели бы ты не нашёл убедительных слов, чтобы увести его с собой из Города? Неужели бы ты не смог разозлить его настолько, чтобы он погнался за тобой в поля? Неужели бы ты не догадался создать видимость чего-то подозрительного и зловещего, чтобы Радига проследил за тобой до глиняного карьера?

– Ты болен! – крикнул Нимата и вновь двинул Саниру пятками. – Одежды тётки! Злоумышленник ходил среди пожара в одеждах тётки! Зачем это мне? Горящая женская фигура! Зачем мне сжигать женскую фигуру? Удар невероятной силы по голове Радиги, причём именно твоим камнем! Разбросанные повсюду зажигательные стрелы. Ты обо всём этом подумал? – Нимата остановился, тяжело дыша.

– Уж кто-кто, – тихо продолжил Санира, – а ты мог забрать одежды тётки в любой момент. И прогуляться в них по горящему Городу! Просто в исступлении от того, что натворил! А удар… Ты ведь замечал, что более… э-э-э… мускулист, чем я? И выше? Если ты сумел достаточно заморочить голову Радиге, то вполне мог оказаться у него за спиной. И силы нанести удар тебе бы хватило!

– Дурак! – крикнул Нимата. – А твой каменный шар?! Где бы я его взял? – Он лягнул Саниру ещё раз, уже без прежней ярости. Устал драться. Устал возражать. Устал от дикости происходящего.

– После пожара все были на ногах, тебе нужно было куда-то девать наряд тётки, и ты стал прятать его в овраге! А тут иду я! Удрать ты бы не успел, я бы тебя в любом случае увидел. Ты мог, конечно, придумать себе в оправдание какую-нибудь историю для меня, но рано или поздно я бы догадался, что именно ты делал в овраге. И тогда ты снова напялил на себя одежды тётки. Я тебя в них не узнал. Ты выбрал момент, когда я смотрел в другую сторону, и напал. Сбил с ног, ударил по голове и так получил время, чтобы удрать. А чтобы я не стал доискиваться до причин столь странного нападения, ты заставил меня думать, что это было ограбление.

На несколько мгновений стало совсем тихо.

– Тебе всё это кажется правдоподобным?

– Мне всё равно! – Нимата собрался с силами и двинул Саниру по голени.

Тот зашипел от боли, у него даже появилось желание стукнуть друга в ответ, однако он сдержался. Только пополз вдоль стены, стараясь уйти из-под ударов.

Нимата лягнул товарища, почувствовал, что попал по пальцам ноги, и удовлетворённо фыркнул.

Тут где-то вдали завыл волк. Звук был приглушён, еле слышен, похоже, доносился из Леса. На него откликнулся ещё один зверь и спустя мгновение – третий.

Юноши затихли в испуге.

– А представляешь, мы бы сейчас были там? – шёпотом спросил Нимата.

– Надо побыстрее избавляться от этих верёвок, – ответил Санира, задвигавшись по полу, на этот раз к Нимате, а не от него. – Давай, развязывай!

Его друг тоже закопошился, отыскивая сведённые за спиной товарища руки.

– Эх, было бы чем разрезать…

Верёвки вновь задёргались, до боли впиваясь в запястья, пальцы забегали по узлам.

– Ты же умеешь делать ножи из чего угодно! – бурчал Нимата, раз за разом пытаясь найти ногтем хоть какую-то щель среди петель. – Придумай что-нибудь…

– Ближайшие кремни находятся снаружи, – мрачно ответил Санира. – В ямах, из которых добывали глину. Ползём туда?

Нимата нервно рассмеялся.

– А твой шар? Ты же говорил, вы с Бовиной где-то внутри его спрятали.

– В другом доме, не здесь.

Нимата засопел, ничего не сказал. Его пальцы стали с силой сжимать узлы, будто пытаясь раздавить их. Увы, и это тоже не помогло. Слабина не появилась, руки всё так же скользили по верёвкам, не находя ничего, за что можно было бы зацепиться.

– Это невозможно развязать! – сказал он. Потом со злостью добавил: – Так же невозможно, как вернуть в этот мир твой больной разум!

Санира пожал плечами, но в темноте его жест пропал зря.

Дёргающиеся петли резали кожу на руках. Нимата замычал от боли в едва не вывернутом ногте. Ковыряться вслепую в узлах связанными за спиной руками было трудно. Он выпустил верёвки из рук, тяжело перевёл дух и устало свалился на пол.

Санира перевернулся на другой бок. Заворочался, пытаясь опереться на локоть. Потом, прижимаясь спиной к стене, стал приподниматься. Одно мгновение казалось, что у него это может получиться, он даже завис в неудобной, нелепой позе, но потом всё же свалился.

– Ты что там делаешь? – устало спросил Нимата.

– Нет, ничего, – зашипел Санира. Удар о пол пришёлся на ушибленные рёбра, и боль теперь пронзала его снова и снова, возвращаясь, как отражённые от берега волны. – Помоги мне сесть.

– Сесть? – удивился его друг. – Ты хочешь сесть?

– Да. Упрись мне в плечо ногами.

Нимата зашевелился, пытаясь найти его в темноте. Удивительное дело: когда он лягался, почти каждый удар приходился в цель. Теперь же обнаружить Саниру оказалось нелегко.

– Ну, ты где?

– Не скули, – Нимата сориентировался по голосу и немного сдвинулся на полу. Его пятки уткнулись во что-то твёрдое и тёплое.

Санира зашипел от боли.

– Осторожнее, бок!

– Так вот куда тебя нужно было бить… – буркнул его друг, осторожно ощупывая ногами путь к плечу. – А зачем ты решил сесть?

– Алтарь сделан из камня.

Нимата замер.

– Конечно, это не кремень, но попробовать можно, – добавил Санира, упираясь спиной в стену. Он лежал на боку, так, как упал. – Давай, давай, шевелись!

Пятки друга с силой упёрлись в его плечо, не столько поднимая, сколько прижимая к стене. Это помогло. Санира медленно, с трудом, неуклюже, сел. Повернулся спиной к светящемуся в темноте кругу окна и, опираясь на пол связанными руками, стал подтягиваться в том направлении. Полз, будто рак, задом наперёд. Получалось очень медленно, и всё же в какой-то момент он уткнулся в алтарь. Ощупал каменные лепестки. Конечно, это был не кремень. Для жертвенников выбирали более твёрдый и прочный материал. Его не расслоишь, его разбивать нужно. И непонятно, можно ли это сделать без молотка.

Санира, насколько позволяли верёвки на руках, провёл пальцами по поверхности алтарного лепестка. Он не чувствовал этот камень, не мог разобрать, как он устроен. Кожа касалась неровностей, не более того. Что внутри, оставалось тайной. Будто слепой, Санира гладил камень, но не видел его.

– Почему молчишь? – спросил он.

Нимата хмыкнул.

– Ты ещё и поболтать со мной хочешь? После всего?

Санире показалось на мгновение, что он ощутил в камне какую-то внутреннюю грань. Чувство сразу же ушло, и юноша, пытаясь вернуть это ощущение, стал водить пальцами в том месте снова и снова.

– Надо попробовать, – наконец сказал он.

– Что?! – возмутился Нимата. В темноте он не мог разглядеть ничего из того, что делал Санира. – Я спросил, неужели ты хочешь со мной поболтать, и ты сказал, что надо попробовать? Ты опять бредишь?

– Попробовать? Я что-то нащупал в камне. Хочу попытаться его разбить.

Поднимать такую тяжесть перетянутыми за спиной, онемевшими руками оказалось невероятно сложно. Даже просто ухватить лепесток за край не получалось – он выпадал из пальцев, едва приподнявшись над землёй.

В конце концов, вымотавшись, изодрав кожу на подушечках пальцев, Санира сумел грохнуть камень о другой, такой же. Звук получился звонкий, цельный. Конечно, от плит – ни от той, что он держал в руках, ни от той, что лежала на земле, – не откололось ни крошки.

– Есть? – тут же спросил из темноты Нимата.

– Нужно сильнее, – раздражённо ответил Санира, – только я не могу поднять этот булыжник достаточно высоко.

Он вновь завозился, едва не свалившись набок. Камень съехал в сторону, потерявшись где-то за спиной.

Санира придвинулся вплотную к алтарю. И именно теперь, упираясь обеими ладонями об один из лепестков, он на самом деле почувствовал внутри неравномерность, самую настоящую неровность.

Осторожно, чтобы не спугнуть это ощущение, Санира приподнял плиту, чуть-чуть, всего на палец или два, и несильно стукнул ею о жертвенник.

Раздался треск, будто нога наступила на сброшенную змеёй кожу. Камень развалился на две части.

Волна радости ударила в Саниру, и казалось, приподняла его.

Юноша потрогал пальцем край одного из обломков. Острый. Не лезвие ножа, конечно, но достаточно острый.

– Всё, держу! – крикнул он. – Режем!

Из непроглядной темноты донеслись отзвуки суетливых движений. Нимата подкатился по полу к Санире, наткнулся на его ноги и стал, извиваясь, ползти на спине.

– Тут корыто! Не сдвинешь!

– Сейчас!

Санира приподнялся насколько мог и просто упал на Нимату сверху. Под руками оказался локоть товарища. Несколько раз сдвинувшись, юноша добрался до связанных кистей и принялся неловкими движениями, постоянно опасаясь того, что осколок выскользнет из пальцев, резать верёвки.

– Не шевелись! – крикнул он, когда друг, то ли пытаясь помочь ему, то ли отстраняясь от царапнувшего кожу лезвия, едва не выбил из рук камень.

Нимата послушно замер.

Первую нить пришлось кромсать долго. Несколько раз скол стёсывал кожу на запястьях, и каждый раз при этом Нимата шипел.

Наконец натянутая верёвка лопнула. Нимата попытался двинуть руками, но оказалось, что петли всё ещё держат.

Санира, раня пальцы себе и нанося порез за порезом другу, пересёк ещё одну, и на этот раз узлы поползли по кистям. Нимата шевельнулся и засипел, стиснув зубы.

– Больно! Руки затекли!

Его кисти больше ничто не удерживало вместе. Нимата задвигался, разминая онемевшие суставы.

– Ну наконец-то! – облегчённо пробурчал он.

– Теперь разрежь мою верёвку! – ликуя, возопил Санира.

2

Заброшенный дом глинокопов

В полной темноте воцарилась тишина без единого звука.

– Ты рассказал, почему лиходей именно я, – после небольшой паузы медленно произнёс Нимата. – И теперь ты, оставаясь связанным, освободил мои руки и вложил в них тяжёлый камень с острым краем?

– И что? – спросил Санира. – Не отлынивай, режь!

– Ты точно дурак! – бросил Нимата и стал ощупывать его кисти.

Верёвки натянулись; острый край камня заходил по ним туда-сюда. Без пут на руках резать оказалось намного легче.

В полной темноте своеобразный нож раз за разом задевал кожу на запястьях Саниры, и вскоре на пальцы скользнула капля тёплой липкой крови.

– Я так без руки останусь! Осторожней!

Нимата немного отклонил камень в сторону.

Наконец с одной верёвкой было покончено.

– А твоя история про оленя всё-таки привела хоть к чему-то – от нас отстали! – вдруг сказал Нимата. Было непонятно, смеётся он или говорит всерьёз. – А как получилось, что ты оказался здесь, в глиняном карьере?

Санира вздохнул.

– Я боюсь за Варами. Очень боюсь. Я хотел её спасти, предупредить лесных о походе на них, но, как видишь, не дошёл.

Несколько мгновений Нимата продолжал резать верёвку в молчании. Потом проворчал:

– Ты немыслимый дурак! Просто невиданный! Застать дикарей врасплох в Лесу невозможно. Они будут знать о нашем отряде, едва только первый воин войдёт в чащу. Ты об этом подумал?

Санира замер.

– Дожидаться наших воинов в слабо защищённой деревне лесные не будут. И уж тем более вступать там в бой. Если отряд Города окажется маленьким, его истребят по одному в Лесу. Если большим, ещё ночью покинут свою деревню с женщинами и детьми. И, конечно, унесут весь скарб и отгонят скот. Это-то ты понимаешь?

Санира угрюмо молчал.

– Твоей Варами ничего не угрожает! Переждёт в Лесу, пока Гарола будет кричать на весь мир, что одержал великую победу. А через несколько дней вернётся вместе с остальными дикарями на то же место и заживёт как жила…

Вторая верёвка лопнула, Санира развёл руки в разные стороны. Путы легко свалились на пол.

Было стыдно. Стыдно от того, что он вновь не подумал о самом очевидном… И одновременно он ощущал облегчение от того, что Варами действительно ничего не грозит. И Город предавать не надо!

Юноша попытался ощупать узлы на собственных ногах, но не смог. Плечи, локти, кисти затекли, каждое движение давалось с трудом, через боль, пальцы не слушались.

– Режь дальше, – буркнул он и передвинул вперёд ноги. Голые пятки ткнулись прямо в руки Ниматы. – Ты помнишь, – заговорил Санира, пытаясь преодолеть смущение от ошибки с лесными, – что зажигательные стрелы иногда в ночь пожара летели по три сразу? Нужен не один человек, а трое. Три сообщника. А где их взять? Я бы, например, Город жечь не согласился, как бы ты ни просил! У тебя, конечно, есть и другие приятели, но уговоры ты бы начал с меня, я как-никак твой лучший друг! Со мной, однако, ты об этом не заговаривал. Даже намёками…

– Ты это к чему? – настороженно спросил Нимата.

– Кроме того, зачем тебе обставлять смерть Радиги как ритуал? Ну правда, зачем? Можно было бы предположить, что ты это сделал, чтобы отвести от себя подозрения, но этих подозрений вообще бы не возникло, если бы ты просто оттащил труп в Лес! Его бы там никогда не нашли!

– А вдруг? – ехидно поинтересовался друг.

– А если б и нашли, то полностью изъеденным лесными тварями. Поди разбери тогда, люди умертвили Радигу или хищники загрызли!

– Ну… – хмыкнул Нимата. – Ну, да…

– А заброшенный глиняный карьер? Это же далеко и сложно! Если бы ты хотел умертвить Радигу, зачем его вести аж сюда?

– И это правда…

– А нарочно разбросанные по Городу зажигательные стрелы? А сожжение женской фигуры? Зачем тебе всё это?

Нимата, резавший верёвки на ногах Саниры, остановился.

– Ты что, говоришь, что это не я?

– Конечно, не ты! Лиходей – кто-то другой.

Его друг выронил камень, зарычал и врезал кулаком туда, где, по его расчётам, должно было находиться лицо Саниры. Промахнулся, край запястья лишь задел плечо, и Нимата тут же нанёс удар снова.

– Лягушачьи потроха! Да как тебе в голову пришло так надо мной издеваться!

Он сцепил обе руки вместе, размахнулся и изо всех сил двинул Саниру. Удар пришёлся по рёбрам, и юноша, замычав от боли, повалился набок.

– Вот теперь я точно кого-то умерщвлю! – Нимата поднял связанные ноги и лягнул ими в живот Саниры. Тот вскрикнул и стал отползать в сторону.

– Нет, ты живым отсюда не выберешься! – орал Нимата, нанося в темноте удары руками и ногами.

– А Гарола? – выкрикнул Санира, откатываясь по полу ещё дальше. – Если кто-то и выиграл от всего, что произошло, то это старший стражник. У него теперь столько власти! И её скоро будет ещё больше, гораздо больше! Я, конечно, должен был подозревать и его, Гаролу!

– Гаролу? – озадаченно замер Нимата, когда смысл этих слов пробился к нему через ярость и жажду мщения.

– Старший стражник легко мог совершить оба лиходейства. И верные помощники у него есть. Прогулка во время пожара в наряде Наистарейшей была нужна, чтобы люди перестали доверять старшей жрице. Разбросанные зажигательные стрелы, горящая женщина, ритуальная смерть Радиги – это всё ему могло понадобиться, чтобы напугать горожан ещё больше, до ужаса, чтобы они невольно потянулись к нему, вождю Города! И у него получилось! Теперь Гарола – единственная и последняя надежда всех и каждого!

– Что-то он у тебя получается немыслимо умным… – сказал Нимата. – Как можно было предвидеть, что пожар приведёт к укреплению чьей-либо власти?

– Страх по всему Городу, паника, смятение, тревога – это можно было предвидеть?

– Это? Да!

– А разве в таких обстоятельствах люди не тянутся к сильным, уверенным, знающим? Разве людям хочется сидеть среди пепелищ и рассказывать друг другу, насколько положение ужасно? Им хочется, чтобы кто-то вышел вперёд и сказал: не нужно страшиться, не нужно сомневаться, идите за мной!

Нимата молчал. Санира осторожно подполз к нему.

– Перережешь верёвки?

– Ты думаешь, я забыл, как ты надо мной измывался? – взвился его друг. – Как ни один лиходей ещё не измывался над своей жертвой!

– Я не хотел. Ты задал вопрос, и я на него отвечал…

– И совсем не пытался устроить из этого представление? – горько спросил Нимата.

Протянул руки и нащупал в темноте связанные щиколотки Саниры. Гораздо труднее оказалось найти камень, отброшенный в гневе, и некоторое время было слышно, как Нимата шарит по полу. Наконец, нашёл, верёвки натянулись, и он принялся их резать.

– Нет, – вдруг сказал Нимата. – Это не Гарола. Если уж устраивать победоносный поход на лесных, то и смерть Радиги нужно было обставлять как деяние дикарей, а не змеепоклонников. Чтобы весь Город сразу потребовал отмщения! Вкопать рядом с мертвецом идола, случайно «потерять» дикарский топор или стрелу, использовать верёвки лесных, тело завернуть в плохо выделанные шкуры… И уж, конечно, не разжигать тринадцать костров, не привязывать к рукам и ногам Радиги змей, не засовывать в череп тряпочку с изображением бога!

– Да, ты прав, – легко согласился Санира. – Это один из многих доводов в защиту Гаролы!

Нимата выпустил воздух сквозь зубы и изо всех сил ударил Саниру кулаком по ноге, прямо в кость под коленом.

– Ты опять со мной играешь! – прошипел он. – Я тебе горло перегрызу!

Санира поморщился от боли, но сумел не дёрнуться. Камень в руках его друга совершил ещё несколько движений туда-сюда, пока верёвки разом не упали.

Юноша, кряхтя, охая, то и дело замирая, кое-как поднялся на ноги. Даже выпрямиться было больно. О том, чтобы ходить, и речи быть не могло.

Нимата начал разрезать путы на своих ногах.

– А Такипи? – говорил Санира. – Уж кто должен был ненавидеть Радигу, так это она! Именно ненавидеть! Ведь он…

– Да брось! – перебил его Нимата. – Я уверен, ты можешь рассказать, почему подозревал, а потом почему перестал подозревать Такипи, мою тётку, свою бабку, старого Тотару, Чивати…

– Сёстры-богини! О Чивати-то я и не подумал! – хохотнул Санира.

Он несмело стал делать мелкие шажки, чувствуя, что ноги едва держат его, а кожу покалывает множество игл.

– Думаю, ты даже подозревал сам себя…

– О да!

– А ты можешь просто, без красивых, но ненужных историй, рассказать, кто же всё-таки лиходей? – спросил Нимата.

– Ну, – развёл руками Санира, – остаются только вероотступники…

– …и купцы, – в тон ему произнёс Нимата.

Камень несколько затупился. Теперь он не столько резал, сколько перетирал нити.

– Торговцы, конечно, заработали, но далеко не столько, чтобы ради этого сжигать целый Город. Как бы дорого ни стоил теперь мешок пшеницы, их, этих мешков пшеницы, у странников всё равно было не слишком много. Бовина заработает несколько больше, но в ночь пожара никто не мог предвидеть, что Гарола захочет заключить с ним сделку на пшеницу осенью. И опять же, стоило ли ради этого сжигать целый Город?

Нимата согласно хмыкнул.

– И вероотступники отпадают, потому что не было никаких следов мелких ритуалов, с которых лиходеи должны были бы начинать…

– А купцы-вероотступники? – буркнул Нимата. – Свои начальные обряды они бы совершали в других краях. Странники ведь постоянно кочуют!

Санира замер. Как такое возможно, что он постоянно упускает очевидные вещи?!

– Ну да… – неуверенно сказал он. Потом вдруг просиял: – Нет! Конечно, нет! Зачем вероотступникам нарочно разбрасывать зажигательные стрелы спустя пять дней после пожара?! Как это служит их божеству?

Теперь уже Нимата задумался.

– У меня есть другое объяснение, – с некоторым сомнением произнёс Санира. Он столько раз уже ошибался, что теперь ни в чём не был уверен до конца.

В ногах появилась сила, и юноша прошёлся по комнате, с удовольствием ощущая, что вновь владеет собственным телом.

– Что ты там возишься с этими верёвками?! – буркнул он, остановившись рядом с Ниматой.

– Сейчас снова получишь! – огрызнулся тот.

Где-то вдали завыли волки. Долго, протяжно.

Санира таращился в темноту. Нимата не двигался.

– Ближе, – прошептал он. – Мне кажется, они теперь ближе.

– Нет, вроде там же, – шёпотом ответил Санира.

Друзья замолчали, прислушиваясь.

– Так вот, – нерешительно, всё ещё полушёпотом заговорил Санира. – Что бы ты сделал, если бы не хотел, чтобы Город уходил на новое место?

– Ну, теперь это все знают. Нужно устроить пожар.

– Ты не понял, – покачал головой Санира. – Цель не в том, чтобы мы остались на старом месте, а в том, чтобы не появились на новом.

– Давай без загадок, – сердито сказал Нимата. – Кто лиходей и зачем он всё это сделал?

– Ты устраиваешь пожар, и Город остаётся на месте. Это предсказуемо, так велят обычаи. А как сделать, чтобы горожане не отослали передовой отряд занять новое место?

Нимата потрогал пальцем кромку камня, которым резал верёвки, шмыгнул носом.

– Ну, все и так боятся разделять Город… – пробормотал он. А потом решительно добавил: – Напугать людей. До ужаса. До ощущения немыслимой жути…

Санира в очередной раз удивился своему другу.

– Настолько, чтобы люди значительно больше боялись отсылать мужчин из Города, чем потерять новое место! Никто не способен жить в постоянном страхе и при этом позволить, чтобы самые сильные защитники ушли.

– Ты знаешь, – сказал Санира, – мне понадобилось несколько дней, чтобы до всего этого додуматься.

– А ведь ты мог просто подойти к старому другу и спросить… – зло процедил Нимата, вновь принимаясь за верёвки.

Санира вздохнул.

– Именно для того, чтобы страх горожан перерос в ужас, лиходей изображал поклонение богу-Змею среди горящего Города, сжёг женскую фигуру, принёс человеческую жертву, разбросал зажигательные стрелы…

– Да понял я, понял! – раздражённо проворчал Нимата.

– Кстати, утром сразу после пожара я мог увидеть подготовку представления с горящей женской фигурой, увидеть, кто и чем занимается на дне оврага, но меня отвлекли, увели в другую сторону ненужным грабежом. Они хотели сжечь одежды Наистарейшей во время городского совета, но помешал ливень. Пришлось сушить наряд и повторять попытку на другой день.

Санира прошёлся по комнате. Наткнулся на невидимое в темноте корыто, ударился о неожиданно оказавшуюся на его пути стену и, наконец, упёрся плечом в дверь. Её чем-то подпёрли снаружи. Впрочем, разломать, если понадобится, связанные вместе тонкие брёвнышки и прутья будет несложно…

– А почему Радигу умертвили здесь, в этом дурацком карьере?

– Другого такого места нет! Пока лиходей о карьере не знал, он и обставить умерщвление как человеческое жертвоприношение не мог! Ну не будешь же ты носить хворост для тринадцати костров на глазах у всего Города!

Нимата молчал, пытаясь понять, куда клонит его друг.

– А если не на глазах у всего Города? – спросил он.

– Если уйти подальше, то тело просто не обнаружат! Понимаешь? Представь себе: ты умертвил человека, всё обставил… И что? Дни идут за днями, а мимо никто не проходит! Не для того лиходей умерщвлял Радигу, чтобы о человеческом жертвоприношении Городу стало известно только через много лун! Да и зверьё вскоре утащит тело, все старания пропадут зря!

– И при чём здесь этот заброшенный карьер?

– Это всеми позабытое место. Сюда никто не приходил уже много лет. Делай что хочешь, никто не помешает. С другой стороны, здесь есть голубоватые кремни. Лиходею рассказали о том, что Санира дома Ленари пришёл в восторг от самой мысли об этих камнях. Несомненно, этот Санира прибежит сюда при первой же возможности, так что мертвеца обнаружат если не завтра, то послезавтра!

– Точно! – воскликнул Нимата, сразу поняв.

– Ну вот, – удовлетворённо хмыкнул его друг. – Тут случилось непредвиденное. Город, хоть и был охвачен ужасом, решения отослать часть мужчин на новое место не отменил. Все были в таком состоянии, что просто не подумали об этом. Тогда лиходей спустя пару дней разбросал повсюду зажигательные стрелы. Так сказать, напомнил, что змеепоклонники никуда не делись, они рядом, они продолжают замышлять новые злодейства. И только тогда, наконец, Гарола со жрицами подумали о предстоящем переселении мужчин.

Раздался треск верёвок.

– Фух! Всё! – воскликнул Нимата, отбрасывая камень. Он сорвал с ног узлы и разогнул уставшие колени.

– Ты можешь идти? – спросил Санира.

Нимата попытался подняться, охнул и снова сел на пол.

– Как меня избивать, так у тебя ноги работают!

– Лупить – не ходить, – угрюмо ответил Нимата и принялся с силой растирать голени. – Ну хорошо, лиходей добился своего. Переселение отменили. А польза ему от этого какая?

– Обнаруженное нами новое место для строительства Города, немыслимо богатое и плодородное, теперь достанется тому, кто придёт туда вместо нас. Мы, получается, нашли ту землю не для себя, а для тех, кто никогда бы не смог её сам отыскать. У нас её украли! Это грабёж, но настолько неочевидный, что мы даже подумать ни о чём подобном не могли!

– Сёстры-богини! – вскрикнул Нимата. – Город-у-Ручья! У них тоже умерла последняя основательница!

– Да. Они сумели отрядить лишь двух человек на поиски земли для переселения. И так уж получилось, что те двое встретили наших жриц по дороге на новое место. Пошли следом и увидели, сколь оно богато, это место, и где оно находится. Отвоевать новую землю у нас Город-у-Ручья не смог бы – мы много больше и сильнее. Да и сёстры-богини на нашей стороне, мы уже провели там обряд! Оставался только один выход – чтобы мы сами, именно сами, отказались от нового места. – Санира помолчал, позволяя другу осознать сказанное. – И у Города-у-Ручья всё получилось! – добавил он. – Мы отказались от нового места! Сами!

– Ты радуешься за них? – хмыкнул Нимата. – Вот, значит, откуда взялась твоя дурацкая история про оленя!

– Как бы глупо она ни звучала, она неизбежно заронит сомнения в голове лиходея. А что если завтра утром я приведу людей из его города к нам? И они выдадут его неверным взглядом, оговоркой, несвоевременным смущением…

– Ну, наверное, – буркнул Нимата.

– Впрочем, то, что мы встретили охотников, а теперь лежим связанные в том самом глиняном карьере – для лиходея большая удача. Не угроза, а именно удача! Нежданная возможность, которой глупо не воспользоваться! Можно разыграть ещё один обряд жертвоприношения, вызвать в Городе очередную волну ужаса!

Нимата, держась за стену, неуклюже поднялся. Пошёл на подгибающихся ногах по комнате.

– Всё? – спросил Санира, поворачивая голову на звук. – Готов? Надо побыстрее отсюда убираться.

– Куда? До Города мы ночью всё равно не дойдём.

– Спрячемся в глиняных ямах, там, снаружи. Ни один волк вниз не полезет.

– Ещё как полезет!

Нимата, держась у стены, сделал круг по комнате. С каждым шагом он чувствовал себя всё сильнее и увереннее.

В этот момент Санира вдруг рассмеялся. Как-то невесело, нервно.

– Ты чего? – с опаской спросил Нимата.

– Как мы с тобой мучились с этими верёвками! – продолжал веселиться Санира. – С каким трудом додумались, как сделать острую кромку. Едва не прирезали друг друга!

– И что? – так же опасливо спросил Нимата.

– Всё это время у двери стояли наши копья! С кремнёвыми наконечниками!

Нимата с шумом выдохнул, замолчал на мгновение, а потом расхохотался.

– Так кто всё-таки лиходей? – спросил он сквозь смех.

– Как человек из Города-у-Ручья может прийти к нам, не вызвав подозрений? И кто из купцов у нас впервые? Кого мы раньше никогда не видели? Кто назвался торговцем, однако не произвёл ни одного мена, даже свои мешки не развязал? Кто отказывался уходить из Города, пока не отменили переселение на новое место?

Нимата перестал смеяться.

– Ты опять ошибся, – всё ещё улыбаясь, но уже вполне серьёзно сказал он. – Если бы это был Десуна, неужели бы Корики тебе не сказала?

– Она просто не знает о лиходействах! Зачем ему ей рассказывать?

– Хорошо, пусть о лиходействах не знает. Но о том, что Десуна на самом деле не торговец, она ведь не может не знать! Она пришла с ним!

– Да мало ли какую историю он ей рассказал, как голову заморочил! Да я могу сходу придумать…

В этот миг снаружи треснула веточка. Друзья вздрогнули, слова замерли на губах, невидимые в темноте глаза округлились.

– Вы одни? – тихо спросил голос, полный угрозы и опасности.

Санира вздрогнул и замер, не в силах шевельнуться. Его лихорадочные мысли взметнулись обезумевшим роем и тут же рухнули в бездонную пропасть.

– Лиходей – Бовина? – в панике зашептал Нимата. Его пальцы судорожно сжали плечо друга.

– Не может… Не может этого быть! – пролепетал Санира.

Снаружи раздался резкий звук трения дерева о дверь, и она, скрипнув, заколебалась, избавившись от подпиравшего её извне груза.

Сердца дали сбой.

3

Дом глинокопов

– «Варами»? – шёпотом спросил Нимата.

– «Варами», – еле слышно подтвердил Санира.

Дверь распахнулась, и в дом ворвался холодный воздух. Свет звёзд показался невероятно ярким.

– Вы здесь? – раздался осторожный шёпот Такипи-младшей. Чёрная фигура заслонила дверной проём.

– Это ты! – радостно вскрикнул Санира. Он испытал невероятное облегчение.

Такипи рванулась внутрь, наткнулась на Нимату, обняла его, но тут же отпрянула, осознав ошибку.

– Сёстры-богини! – пробормотала девушка. – С тобой всё хорошо, Нимата? А где Санира?

Руки брата уже обхватили её. Такипи прижалась к юноше. Плечи её тряслись, щёки были мокрыми.

– Я так волновалась! – бормотала она, всхлипывая, ощупывая Саниру, всё ещё не веря, что он жив-здоров. – Это ж надо, чтобы такое случилось! Но ничего, теперь всё будет хорошо!

Дверной проём заслонила ещё одна фигура, чуть ниже, тоньше.

– Ну что, они здесь? – бодро спросил хорошо знакомый голос.

– Корики! – взвизгнул Санира.

Юноша бросился вперёд и сжал в объятиях гибкое тело. Ощутил через одежду трепет хрупкой фигуры и тугую упругость грудей. Мысли об опасностях и лиходеях померкли, уступая столь неуместным сейчас желаниям.

– Хорошо, что мы тебя нашли! – пробормотала Корики, прижимаясь к Санире.

– Милостью сестёр-богинь! – откликнулся из темноты Нимата.

– И тебе! – девушка повернула голову на звук. – Ничего не видно! С тобой всё хорошо?

– Да, – подтвердил Нимата. – Как вы здесь оказались?

– Всё просто! – Корики отступила от Саниры, и тот не посмел вновь прижать её к себе. – Десуна у костра услышал о том, что вы лежите связанные в доме глинокопов, побежал к Такипи…

– Так Десуна тоже здесь? – напрягся юноша.

– Здесь, здесь! – возбуждённо подтвердила Такипи. – Он кликнул помощников и повёл нас сюда! Вам на помощь! Настоящий мужчина!

– И где… где он? – осторожно спросил Санира.

– Эй, Десуна! – крикнула девушка. Оторвалась от брата и шагнула к входу. – Покажись! Брат тебя поблагодарить хочет!

В дверях появилась ещё одна чёрная фигура.

– Оба живы? – деловито спросил разбойник.

– Да, да! – горячо заговорила Такипи. – Пусть милость сестёр-богинь будет с тобой!

Десуна дёрнул плечом.

– Связанные?

– Уже выпутались, – откликнулся Нимата.

– Огонь? – помедлив, задал странник ещё один вопрос.

Ни друзья, ни Такипи сразу не смогли понять, о чём он. Отозвалась Корики:

– Да. Один факел мне!

Чёрная фигура исчезла.

– Слушай, Санира, – задорно проговорила Корики, – что это за странная история про охотников? Что, действительно целый олень?

Санира молчал. Обманывать девушку ему не хотелось, а говорить правду, когда где-то рядом ходит Десуна, не стоило.

Снаружи послышался стук кремня о кремень, и мир за дверью озарился ярким светом. Все внутри зажмурились.

– Мы уходим в дальний путь, как ты знаешь, – бодро продолжала девушка. – Нам очень нужно мясо.

В дом с факелом в руках нырнул купец, не Десуна. Сколько же их здесь!

Даже через опущенные веки глазам стало больно. Пришлось прикрыть их ещё и рукой.

Корики на ощупь забрала факел. Мужчина тут же вышел.

– Мы готовы купить у вас половину туши за самородок меди.

Ого, как щедро!

– Обещаем на обратном пути принести вам столько же мяса. Просто так, ничего за него отдавать не нужно. Ну как?

Да это не просто щедро, это настоящий подарок!

– Договорились? – проворковала Корики и вновь прижалась всем телом к Санире. – Пошли к охотникам?

Юноша невольно обнял её свободной рукой. В голове зашумело от немыслимых, сладостных ощущений.

– Отведёшь?

– Послушай, – зашептал Санира. – Ты ведь даже не догадываешься… Десуна вообще-то… – Он замолчал, не зная, как продолжить.

– Ну что ты на него всё злишься! – в сердцах воскликнула Такипи. – Десуна надёжный мужчина, хороший человек!

– Да он и есть лиходей! – яростно прошептал Санира.

Глаза Корики уже привыкли к свету. Она оторвалась от Саниры и, щурясь, быстрыми движениями посветила огнём в разные углы дома.

– Да с чего ты взял! – рассмеялась Такипи. – Десуна просто купец. Милый и замечательный! – Она наклонилась к Санире и добавила: – Я подумываю о том, чтобы осенью, когда он вернётся с товаром, связать наши руки…

– Знаю, – мрачно буркнул юноша. – Видел у него браслет Радиги.

Девушка смущённо пробормотала:

– Я ж ему говорила, чтобы спрятал и не носил!

Глаза Саниры тоже уже привыкли к свету, и юноша неуверенно, жмурясь, приоткрыл их.

– Десуна пришёл сюда посреди ночи, чтобы помочь тебе и твоему другу, а ты… – с лёгкой обидой продолжала Такипи.

– Послушай! – Санира схватил сестру за плечи, но тут же отпустил и обернулся к Корики. – Послушайте! Ваш Десуна – лиходей! Это он сжёг Город и умертвил Радигу…

– Да нет! – Такипи напряжённо улыбалась. – С чего ты взял?

– Не знаю, чем он заморочил голову тебе и твоему брату, Корики, но он единственный из купцов, который…

Корики внезапно сделала шаг к порогу и позвала:

– Десуна, иди сюда! – Оглянулась на Саниру и улыбнулась. – В чём дело? – снова прокричала в пустоту ночи. – Быстрее!

Воцарилась гнетущая тишина. Санира почувствовал, как что-то натянулось внутри него, готовое враз оборваться. Вот сейчас всё и начнётся…

В дом влетел торговец. Видно было, что он бежал.

– Ну что, в путь? – спросил он.

Корики подошла к страннику, прильнула к нему.

– Он не торговец, но имя его действительно Десуна. Санира и Нимата вздрогнули. Переглянулись. Бродяга изумлённо посмотрел на девушку.

– Что ты такое говоришь?.. – пробормотала Такипи и тоже сделала шаг к мужчине. Прижалась к нему с другой стороны, заглянула в глаза. – Что она такое говорит?

– Всё это большой секрет, – продолжала Корики.

Она ждала, глядя на друзей. Те, один за другим, нехотя кивнули.

– Он стражник Города-у-Ручья. Пришёл, чтобы договориться о присоединении нашего народа к вашему. Субеди и Гарола приняли предложение, и два города сольются, чтобы жить на новой земле вместе.

Поражённый Нимата сдавленно пискнул.

– Не может быть! – воскликнул он.

Санира судорожно вздохнул. Так вот почему Корики подыгрывала Десуне! Она искренне верит, что он пришёл сюда для тайных переговоров!

– Ты не разбойник? – воскликнула Такипи. Порывисто обняла странника и поцеловала в щёку. – Ты воин? Это же хорошо!

Торговец посмотрел на неё, но промолчал. На его лице всё ещё можно было заметить удивление.

– Теперь вы понимаете, – продолжала Корики, – почему Десуна так хочет увидеть тех охотников из нашего Города?

– Но Наистарейшая ни о чём таком никогда не упоминала! – прошептал Нимата. – Я вообще ни разу не видел, чтобы она разговаривала с тобой, Десуна…

– Нам удалось сохранить тайну, – кивнула Корики.

– Так лиходей – не ты! – воскликнул Нимата.

– Лиходей? Он? Да нет же! – весело воскликнула девушка.

– Но кто тогда поджёг Город и умертвил Радигу? – Санира посмотрел на товарища и снова перевёл взгляд на купца. – Всё ведь указывает на тебя, только на тебя!

Десуна наконец позволил себе хоть как-то отозваться на разговор о себе. Он пожал плечами.

– Я не знаю, кто лиходей, – отозвалась Корики. А потом, понизив голос, добавила: – Об одном из торговцев известно, что он змеепоклонник…

– Кто?! – в один голос выкрикнули друзья.

– Он сбривает волосы на голове и лице. У него шрам на брови.

– Бовина? – прошептал Санира. Его взгляд невольно стал подниматься к потолку, но юноша одёрнул себя.

Бовина – вероотступник?

– Ты его знаешь? – удивилась Корики.

– Я видел их вместе, – вдруг счёл нужным сказать Десуна. Девушка бросила на Саниру сердитый взгляд, и тот смутился, не понимая, чем виноват.

– Бовина потому и начал ходить с товаром к вам, – продолжила, поколебавшись, Корики, – что во многие другие города его больше не пускают.

Был один способ немедленно проверить всю эту историю про слияние городов…

– Не может быть! – Санира сделал шаг к жертвеннику. – Змеепоклонник? Бовина? Нет! Я же его обвинил! В этом доме, один на один! И он меня не умертвил!

– Я поняла, для чего он бреет голову! – вдруг воскликнула Такипи. – Чтобы не носить двойную чашу сестёр-богинь!

А она-то зачем вмешивается?

– Бовина сам показал мне зажигательные стрелы, когда нашёл их! – говорил Санира. – И не стал бы он спустя несколько дней разбрасывать эти стрелы повсюду. Зачем это ему?!

– Мне тебя жалко, – проговорила Корики. – Ты, похоже, поверил этому лиходею…

– Но правда, зачем ему разбрасывать стрелы через столько дней после пожара?!

– Наверное, хотел так услужить своему богу, – ответила Корики. – Ты же не знаешь, во что верят змеепоклонники!

– А шар?! – Санира старался не выдать себя блеском глаз, но взгляда от Десуны не отводил. – Почему шар?

Девушка пожала плечами и бросила:

– Мало ли! Может, им удобно черепа ломать…

Всё внутри Саниры оборвалось.

Так это не Десуна…

Юноша молчал, хмуро глядя на Корики. Мыслей не было. И чувств не было. Лишь холод и пустота.

Корики никто не обманывал…

Ну, почему, почему эти слова сказал не Десуна, а она!

Купец и девушка переглянулись. От торговца повеяло привычным высокомерием. На губах зазмеилась презрительная усмешка.

Корики тоже изменилась. На её лице проглянули усталость и решимость.

Как же она была красива в этот момент!

Нимата смотрел то на неё, то на Саниру. Потом вдруг спросил:

– Корики, а тебе-то как стало известно, что Радигу умертвили именно каменным шаром?

– Бовина рассказал! – беззаботно воскликнула девушка, поворачиваясь ко входу. В комнату немедленно протиснулся ещё один мужчина. Кто-то из подручных Десуны. Кажется, именно его Корики как-то назвала своим братом.

Санира чувствовал себя совершенно разбитым. У него не было сил, да и желания говорить или двигаться. Его охватили, опутали своими гибкими холодными телами боль и разочарование. Они сжали его со всех сторон, вонзили в сердце свои сдвоенные языки, пустили яд в его кровь.

Корики, Корики…

– Мы ведь в любом случае хотели привести охотников в Город, – через силу проговорил Санира, заставив себя сдвинуться ещё на шаг к жертвеннику, ещё на шаг от двери. – Прямо на рассвете! Зачем бежать к нам сюда посреди ночи?

– Ну, мы же о вас беспокоились! – сказала Корики.

Внезапно Десуна рывком бросился вперёд. Его нога ещё только отрывалась от земли, как Санира пригнулся, отпрыгивая в сторону. Юноша выхватил из-за алтаря свой заплечный мешочек, окровавленный, тяжёлый, наполненный камнями. Замахнулся, целясь Десуне в грудь. Странник отклонился; увесистая сума грохнулась о стену. Она проделала бы там широченную дыру, если бы попала в заполненное кругляком пространство между брёвнами, однако удар пришёлся на брус, и дом задрожал. Шов лопнул, наполнявшие мешочек булыжники брызнули в разные стороны, несколько мелких осколков с лёту ударили Десуну и Такипи.

Сестра замерла, поражённо глядя на Саниру и торговца, не в силах даже вскрикнуть.

Кремнёвый шар, оставляя кровавый след, покатился по выцветшей, некогда красной стене и, расколовшись на несколько частей, отскочил. Один из осколков вскользь задел голову брата Корики. Тот, заревев, схватившись за лоб, упал на колени. На него сверху навалился Нимата.

Такипи наконец обрела способность двигаться. Она, издавая какой-то звук, испуганно таращась на мужчин, невольно отступила на шаг, упёрлась спиной в стену.

На лице Десуны из нескольких порезов выступила кровь. Торговец замахнулся, но Санира схватил один из лепестков жертвенника и грохнул им о другой. Из куска алтарного камня брызнуло множество острых осколков. Они с размаху пробили одежду Десуны и впились в ноги. На полотне появились маленькие алые пятна.

Торговец с силой ударил юношу ногой прямо в повреждённые рёбра, и Санира вскрикнул от боли. Он бы упал, да позади была стена. Она удержала его у жертвенника, и юноша в панике стал бить камнем о камень. Осколки потоком полетели в Десуну. Они рассекали кожу, втыкались в ноги и руки, обжигали, рвали. Ошеломлённый, озадаченный, растерянный, странник отступил на шаг.

Привлечённый шумом, в дверь заглянул ещё один подручный Десуны. И тут же, не замахиваясь, будто играя, ударил суком, который был у него в руках, Нимату в затылок, в самый низ, между крыльями шейных мышц. Юноша беззвучно обмяк и повалился на пол.

Что-то острое с силой уткнулось в бок Саниры. Легко пробило одежду и, похоже, даже кожу. Повреждённые рёбра отозвались вспышкой боли. Санира дёрнулся, обернулся и увидел в руках Корики копьё, своё собственное копьё! На полотне вокруг прижатого к его боку наконечника расползалось пятно крови.

Корики?

Корики ткнула в него копьём!

Корики!

Милая девушка, с которой они столько гуляли вместе!

Мгновения растерянности хватило, чтобы сильные руки Десуны схватили юношу и повалили на пол. Локти резко дёрнулись назад, стукнулись друг о друга за спиной, да так и остались, скованные мощной ладонью. Безжалостные пальцы вцепились в волосы и потащили на середину комнаты. У Саниры от боли из глаз брызнули слёзы. Он невольно стал переступать ногами. Изо рта вырвался крик. Ничего определённого, просто звук…

– Ты как змея, – шипя, выдавил из себя Десуна, – всё время норовишь выскользнуть!

– Что… Что происходит? – наконец завизжала хватавшая ртом воздух Такипи.

Она бросилась к Десуне и Санире, пытаясь разнять их, но бродяга лишь с силой отшвырнул её в сторону.

– Но… – Такипи никак не могла прийти в себя. – Это же мой брат! Что ты делаешь! Десуна! Десуна! Отпусти его! Отпусти его сейчас же!

Она вновь хотела оттолкнуть разбойника, и тот не глядя ударил её. Такипи отлетела в угол дома. Из разбитой губы потекла кровь.

– Что ты делаешь… – пробормотала она изумлённо.

– Сиди там и не мешай! – буркнул Десуна, даже повернувшись в её сторону. – До тебя ещё черёд дойдёт!

Санира рванулся, пытаясь то ли освободиться, то ли прийти сестре на помощь. Странник с силой, с размаху, двинул его кулаком в висок. В голове помутилось, тяжёлая боль разлилась по черепу.

– Да как ты смеешь! – заорала Такипи, вскакивая.

С растопыренными пальцами, готовая рвать и царапать, она бросилась на Десуну, но Корики сбила её с ног.

– Отстань от моего мужчины! Хватит уже, натерпелись твоих приставаний! Сиди тихо!

– Приставаний… – не понимая, что говорит, зачем говорит, глухо повторила Такипи.

– Весь ваш дом только и умеет, что приставать! – усмехнулась Корики. – Ты – к моему мужчине, твой брат – ко мне! Похотливое стадо! Как мы только смогли столько дней вас терпеть!

– От её бородавки меня тошнит, – буркнул Десуна, презрительно улыбаясь.

Такипи невольно прикрыла рукой родинку под подбородком. Силы покинули девушку. Она медленно отползла к стене. Глаза её безотрывно смотрели на странника.

Корики уже была рядом с Санирой.

– Ну, мой несостоявшийся возлюбленный! – сказала она. В голосе явственно проскользнули интонации Десуны. – Нам нужно видеть тех охотников!

Санира молчал. Неужели это та задорная, жизнерадостная, непоседливая девушка, о поцелуе которой он мечтал? Неужели это та самая Корики, красотой которой он восхищался? Неужели с ней он танцевал, пел, играл в камни, разговаривал, делился своими мыслями и переживаниями?..

4

Дом глинокопов

Десуна, не церемонясь, навалился на Саниру всей тяжестью, придавил коленями спину, вывернул руку. Да так, что юноша взвыл. С силой потянул за волосы назад.

Другой странник, тот, которого каменный шар ударил по голове, подтащил поближе Нимату. И тоже повалился коленями ему на спину. От встряски юноша приоткрыл глаза и застонал. Брат Корики сразу же вывернул его безвольную руку и оттянул голову.

Третий разбойник, всё ещё сжимавший в кулаке свой сук, встретился глазами с Корики. Та кивнула, и торговец вышел.

Девушка присела перед Санирой на корточки и медленно прошипела:

– Отведи нас к охотникам! Иначе нам придётся дробить Нимате одну кость за другой – пальцы, челюсть, щиколотки, локти…

Санира в ужасе рванулся из удерживавшей его хватки.

Колени тяжёлого мужчины с силой врезались ему в спину, натянутые безжалостным кулаком волосы, казалось, готовы были сорвать кожу с черепа, рука была вывернута так, что ещё немного, и вышла бы из сустава.

И всё же юноша снова рванулся.

– Твой друг умрёт от боли, от невыносимой, непрекращающейся боли…

Санира невольно бросил взгляд на Нимату. Тот широко раскрытыми от ужаса глазами смотрел на девушку.

– А потом мы умертвим твою сестру, – продолжала Корики. – И обставим всё так, что ни у кого, даже у людей твоего дома, не возникнет сомнений, что это ты принёс их в жертву богу-Змею. Так же, как умертвил Радигу и сжёг Город…

Корики облизала языком пересохшие губы. Глаза её горели холодным чёрным пламенем. Лицо окаменело, презрительная усмешка превратилась в уродливый волчий оскал.

– Нет никаких охотников! – застонал Нимата. – Нет! Мы придумали их!

Державший его бродяга дёрнул за волосы, заставив замолчать.

– Неужели ты позволишь ей умертвить меня? – тихо пробормотала Такипи, глядя на Десуну полными изумления глазами. Она никак не могла поверить в происходящее.

– Да я сам нанесу первый удар! – зарычал торговец и зачем-то ещё сильнее выкрутил Санире руку.

Такипи всхлипнула.

– Послушай, Санира, – снова заговорила Корики. Её глаза были пустыми. – Тебя запомнит твой народ. Ещё и дети детей будут рассказывать о пожаре Саниры! И об умерщвлении безвинного Радиги будут песни петь! Хотя, конечно, всё это померкнет перед принесением в жертву богу-Змею собственной сестры и лучшего друга…

Смерть закрыла собой весь мир. Она трепетала острыми, как ножи, крыльями, всматривалась в людей в комнате, чиркала отточенными клювами у их сердец, щёлкала зубами-иглами у шей. Она кружила, распадаясь на части, в бесконечном кровожадном вихре. Её лапы с длинными когтями сжимались на телах. Прерывание жизни питало её, но наслаждение она получала только от жизни, прерываемой насильно. Её лицо было лицом Корики.

В дверном проёме появился подручный Десуны. Входить в дом он не стал, да и места для него внутри не хватило бы. Он просто бросил с порога на землю два мешка. Один тяжёлый, с грудой каких-то предметов. Второй казался пустым, лишь на дне лежало что-то вроде длинных тяжёлых лент. Они рванулись внутри туда-сюда и вновь неподвижно застыли.

– Три змеи, – сказал подручный. – Мы идём за хворостом.

Корики кивнула, и странник исчез.

– Три гадюки… – задумчиво пробормотала девушка. Потом посмотрела прямо в глаза Санире и добавила: – Но ведь для обряда вероотступников достаточно по одной на жертву?

Только сейчас изумление, разочарование, боль от того, что делала и говорила Корики, сменились ясным, холодным осознанием, что именно она и есть тот самый лиходей. Санира смотрел на неё, ужасаясь.

Корики, его Корики…

Девушка коснулась рукой головы Саниры.

– Сейчас принесут хворост для тринадцати ритуальных костров, и мы начнём. Прошу тебя! Зачем всё это? Не нужно боли. Не нужно страданий. Спаси Нимату! Спаси Такипи! Тебе нужно лишь показать, где лагерь охотников.

– Нет никаких охотников… – сказал Санира, пытаясь вывернуться.

– Тогда твоя сестра и твой друг умрут зря, – ответила девушка. – Их мы жалеть не будем. Они не нужны. От них гораздо больше пользы в виде мёртвых тел среди жертвенных костров. Ты же продержишься дольше, мы дадим тебе возможность отвести нас куда нужно. Но и ты нам, в общем-то, ни к чему. Нет тебя – нет и охотников.

Корики облизала губы. Её ноздри раздувались. Глаза раскрылись настолько, что стали видны белые ободки вокруг зрачков.

Она поднялась, подобрала мешок потяжелее, достала из него медный клевец.

– Это чтобы дробить кости. Десуна очень хорошо это умеет делать.

Девушка поиграла клевцом, а потом положила на землю между Ниматой и Санирой. Так, чтобы обоим было видно. Бросила рядом каменный топор-молот.

– Жалко, твой шар разбился.

– Нет никаких охотников! – повторил Санира. – Мы их выдумали!

По другую сторону клевца легла увесистая дубинка.

– Этой штукой, чтобы сломать кость, нужно нанести больше ударов, – сказала девушка. – Но ведь это сейчас даже хорошо, да? – Она хихикнула.

– Твой Город не изгонит тебя? – вдруг спросил Нимата. – После всего, что ты здесь натворила?

Он был неподвижен, бледен, с застывшим взглядом. Голос его прозвучал бесчувственно, ровно.

Рвавшийся в стороны Санира замер, удивлённый тем, что Нимата заговорил.

– Натворила? – переспросила Корики. Потом пожала плечами. – Они знают, что мы к вам не торговать отправились…

Нимата лежал всё так же неподвижно. Взгляд его оставался бессмысленным, тело – вялым, кожа – белой. Столь же отстранённой, безучастной казалась Такипи. Санира же выкручивался, дёргался, сопротивлялся.

Корики вновь перевела на него взгляд:

– Ты сейчас придумываешь, как бы нас обмануть? Повести кружным путём к Городу? В надежде, что мы до последнего момента ничего не поймём? Так ведь поймём!

Санира замер на мгновение.

– И в Лес нас вести не нужно. Ты сказал Шуриме, что охотники находятся где-то неподалёку, среди холмов.

Усмешка Корики истончилась, губы почти исчезли, Санира с ужасом подумал, что в неверном свете факела эта девушка похожа на одного из идолов дикарей.

– В каменоломню? Там должно быть множество молотов, увесистых булыжников, острых обломков кремня… И в эту ловушку, уж поверь, мы не попадёмся! – Корики пригнулась к самому лицу Саниры и посмотрела прямо в глаза. – Нам нужны охотники!

– А зачем вы сожгли наш Город? – вновь заговорил Нимата. Это тоже пугало – видеть его неподвижность и слышать его безжизненный голос.

– Найденное нами для переселения место никуда не годится, – невозмутимо ответила девушка. Было непонятно, раздражает или развлекает её эта беседа.

– А почему вы умертвили Радигу именно шаром?

Корики пожала плечами и посмотрела на Десуну.

– Всё необычное пугает, ведь так? – отозвался тот. Судя по звуку, его рот растягивала широкая усмешка. – Да ещё и бороздка на поверхности, похожая на гадюку!

– А зачем вы привели Радигу сюда, в этот карьер? – столь же бесцветным голосом проговорил Нимата.

– Мы его привели? – удивилась девушка. – Это он меня сюда потащил! Одного упоминания хватило! Похотливое животное! Лез целоваться, а в перерывах кремни собирал! А мы ещё голову ломали, как сюда кого-нибудь заманить! Жаль, на его месте был не Шурима! Вот этот вообще ни о чём кроме женщин думать не может!

Санира смотрел на девушку со смесью отвращения и ужаса. Как это могла оказаться Корики! Та самая Корики, чьи мимолётные прикосновения будили в нём столько желаний! С которой всегда было так интересно! Которая наполняла мир весельем и радостью!

– А почему… – начал было Нимата, но Корики еле заметно мотнула головой.

Мужчина, прижимавший его к земле, тут же с ещё большей силой рванул волосы. Нимата не сопротивлялся. Его голова безвольно запрокинулась, вопрос застрял в горле.

– Кстати, если вы всё-таки отведёте нас к охотникам, то сможете жить в нашем Городе. Обряд пройдёте сразу, лучшие девушки пустят вас к себе в дом… – Корики ухмыльнулась, глядя на Саниру. – Меня ты не получишь, не надейся. Я верна своему Десуне. Но красивых девушек у нас много!

Саниру передёрнуло от отвращения при одной только мысли, что он мог бы «получить» Корики. Та милая, изумительная девушка, которую он так жаждал поцеловать, оказалась лишь игрой. Её, похоже, никогда не существовало.

Корики медленно перевела взгляд на Такипи.

– И тебе найдём какого-нибудь мужчину! Есть у нас там один, слегка подслеповатый!

Десуна и его подручный рассмеялись, но на губах Корики осталась всё та же холодная усмешка.

– А ведь, Санира, отведёшь ты нас, точно отведёшь! Когда увидишь страшную смерть друга, когда умрёт сестра, когда треснет пара твоих собственных костей, поведёшь!

– Охотников нет, – устало пробормотал Санира. – И никогда не было.

– Подумай, как ты будешь жить в нашем городе, в Городе-у-Ручья, с переломанной, недвигающейся рукой или ногой, ежедневно видеть меня и Десуну и каждый раз вспоминать, что стоило лишь сразу отвести нас к охотникам, и ты был бы здоров! А так и ты сам стал калекой, и сестра твоя умерла, и твой друг из-за тебя погиб! И в каких муках погиб!

– Да как тебе объяснить, что мы выдумали про охотников! Нас избивало четверо взрослых мужиков, нам нужно было срочно рассказать им хоть что-нибудь!

– А теперь вас будут умерщвлять четверо других взрослых мужиков! – Корики пригнулась к мешку со змеями и стала его развязывать. – Хочешь посмотреть, что будет шевелиться во рту Ниматы, когда найдут его тело? За раздробленным подбородком, переломанными зубами и размозжёнными губами?

Санира содрогнулся.

– Вы меня всё равно умертвите, – устало проговорил он. – Вы всех нас всё равно умертвите. И обязательно обставите всё как обряд змеепоклонников. Я, Такипи и Нимата не можем бесследно исчезнуть. Ведь тогда горожане решат, что мы сбежали. А если сбежали, значит, это мы устроили пожар и умертвили Радигу. А если это были мы и мы сбежали, то люди вздохнут с облегчением – «были безумцы, да, были, но их среди нас больше нет»! Город тут же отправит своих мужчин на новое место!

– Какой умный! – процедила Корики, подняв голову и сверля Саниру взглядом.

– Странно, что ты мне нравилась… – пробормотал юноша. – Неужели я действительно хотел целовать такую мерзкую морду…

Ухмылка сползла с губ Корики.

– А меня вот от твоей рожи воротило всегда, – буркнула она. И снова взялась за мешок со змеями.

– Кстати, ты знаешь, из какого дома Нимата? – вдруг невпопад спросил Санира.

Вопрос был настолько неожиданным, что все головы разом повернулись к юноше. Корики нахмурилась.

– Ты мне что-то говорил. Не помню. А что?

Санира хмыкнул.

– Я так и понял. А тебя не удивило, что здесь нигде нет обрывков верёвок?

Судя по натянувшимся на голове Саниры волосам, Десуна оглянулся.

– Друзья Радиги ведь связали нас, – продолжал юноша. – Мы как-то освободились. Но где эти верёвки?

Девушка метнула взгляд по углам.

– Ну, и где?

Десуна встряхнул юношу, и тот вскрикнул от боли.

– Не сломай ему шею! – буркнула Корики мрачно. – Слишком лёгкая смерть!

Юноша почувствовал прилив ярости, но взял себя в руки.

– Я из дома Наистарейшей, – вдруг отозвался Нимата.

Лицо Корики напряглось.

– Он из дома Наистарейшей, – эхом повторил Санира. – Что должна была сделать Цукеги, когда её сын рассказал за вечерним костром о связанном племяннике Субеди? И что должна была сделать Наистарейшая, когда Цукеги прибежала к ней? А Гарола, когда обе жрицы оторвали его от ужина?

Санира замолчал. Пусть что угодно говорят, но смотреть на ошеломлённую Корики доставляло ему самое настоящее наслаждение.

– А дом Ленари? Мой отец? Как скоро обо всём узнал бы мой отец? И неужели бы он выслушал рассказ о связанном сыне и лёг спать?

Глаза девушки тревожно забегали по комнате.

– А ещё у Цукеги, как ты знаешь, остановился разбойник, Бовина. Все его подозрения касались вас, купцов, не ведущих торговли и упрямо остающихся в Городе без всякой видимой цели. А он что бы сделал? Человек, ставший мне другом? Он бы побежал проверять Десуну. Сначала у Падани, потом в лагере торговцев. Никого не застав, он заглянул бы в ваши тюки с товаром…

Стало невероятно тихо. Санира не торопился.

– Мадара, Гарола и Бовина немедленно направились бы сюда. Может, по отдельности. Может, все вместе.

Корики ошарашенно оглянулась на открытую дверь.

– Вы ведь шли? Торопились, но всё же шли? А они бы бежали! Настоящие, опытные воины умеют быстро бегать!

Рука, державшая Саниру за волосы, разжалась. Перед глазами появилась ладонь Десуны, тут же схватившая клевец.

– Ты хотела знать, где обрывки верёвок, которыми мы были связаны, – продолжал юноша. – Они в доме, стоящем рядом. Освободившись, мы не бросились в Город и не остались на месте. Мы перешли сюда. Знаешь почему?

Санира усмехнулся.

– Этот дом крепче. Его перекрытия всё ещё способны выдержать нескольких мужчин.

Взгляд Корики метнулся вверх, и в то же мгновение Санира выкрикнул:

– Варами!

5

Дом глинокопов

Услышав оговорённое слово, на голову торговцев из-под крыши обрушились Гарола, Бовина и Мадара. Снаружи в дверь ворвался Тисака.

Нимата одним движением сумел под удерживавшим его братом Корики перевернуться на спину и вцепился в него, опрокидывая на землю. Санира схватил дубину – невольно, неосознанно, скорее потому, что та лежала рядом на земле.

Десуна пытался сопротивляться, но в тесноте комнаты не смог даже подняться на ноги. Несколько мучительных мгновений он вырывался из рук, не замечая, что придавил к полу пленённого им Саниру, что не даёт ему дышать, что причиняет ему невероятную боль в повреждённых рёбрах. Потом обмяк, сдаваясь. Воспользоваться дубиной юноше так и не удалось.

Только Корики проявила к происходящему странное равнодушие. Её сразу же сбили с ног, не нарочно, просто так случилось, и она осталась там, где упала, неподвижная, тихая, безразличная. Рядом с ней лежали мешок с развязанной горловиной и мёртвая гадюка. Ещё две ползали по руке. Едва схватка закончилась, кто-то сломал хребет и им. Горожане поглядывали на девушку, однако никто к ней не притрагивался и с ней не разговаривал. Корики забилась в угол и замерла, так и не издав ни звука.

Санира поднялся с пола и остановился, тяжело дыша и держась за бок. Мало ему было боли в рёбрах, так ещё и накидка с той стороны была вся в крови. Видно, царапина, которую нанесла Корики копьём, была не такой уж поверхностной.

– Что там с тобой такое? – сердито спросил Мадара. – Когда же ты наконец повзрослеешь!

Гарола, связывавший в этот момент Десуну, оглянулся, покачал головой и резким движением оторвал от наряда пленённого кусок полотна.

– Вот, перевяжи, – буркнул он, протягивая ткань Мадаре.

Морщась и кряхтя, Санира стянул с себя накидку. На боку действительно было довольно много крови. В неверном, дрожащем свете факела рана казалась гораздо хуже, чем была на самом деле.

Юноша невольно бросил взгляд на Корики. Та смотрела в пол. Пальцы укушенной руки уже стали наливаться багрово-синим отёком.

В своём углу закопошилась Такипи, поднялась, забрала у отца кусок полотна и склонилась над братом. Она была мертвенно-бледной. Холодное равнодушие сковывало её лицо.

– Бог-Змей, это я, Такипи-младшая дома Ленари, всегда приносящая тебе жертвы… – начала она тихим ровным голосом.

Корики скривила губы.

– Да тебя пороли! – хмыкнул вождь Города, бросив взгляд на спину Саниры.

Такипи вздрогнула всем телом, песнь её захлебнулась. Она вдруг издала громкий звук, её плечи затряслись, из глаз хлынули слёзы, и она зарыдала в голос.

Санира растерянно обнял её. Подошёл Мадара, прижался лбом к волосам, стал что-то тихо говорить.

– Надо найти тех двоих, что пошли за хворостом, – сказал, отведя взгляд от Такипи-младшей, Гарола. – Мужчины – со мной! Не прошедшие обряда юноши охраняют пленённых!

Такипи неожиданно вырвалась из рук родных и метнулась к Десуне.

– Ты никогда меня не любил! – крикнула она сквозь слёзы.

Странник пожал плечами:

– А тебя только любовь сейчас и волнует! – буркнул он. – Ты понимаешь, что теперь со мной сделают?

– Ты меня не любил… – повторила девушка гораздо тише.

– Конечно, нет! – злобно каркнула из своего угла Корики. – Его от тебя воротит!

Такипи всхлипнула, отвернулась.

– А зачем же… зачем же ты со мной ходил?

– А как бы ещё я мог объяснить, почему так долго сижу в вашем Городе? – пожал плечами Десуна. Он помолчал немного и добавил, скривившись: – Да и слухи про змеепоклонников надо было как-то распускать…

Несколько мгновений царила тишина, потом раздался сдавленный звук, плечи девушки затряслись, и она вновь зарыдала.

Мадара, шепча что-то, отвёл её в угол и усадил на пол.

К Санире подошёл Бовина и одним точным движением затянул повязку, уже наложенную Такипи.

Юноша невольно вскрикнул, но дышать сразу стало легче.

Странник закрепил ткань и ободряюще хлопнул Саниру по плечу.

– Бог-Змей да не обделит тебя здоровьем!

Юноша неуклюже, боясь вызвать новые уколы боли, стал натягивать на себя накидку.

– Всё, идём! – скомандовал Гарола, стоя в двери. – Мадара, можешь остаться.

6

Дом глинокопов

В корыте глинокопов горел огонь, наполняя комнату светом и теплом.

Новых пленённых не было. Оба купца, ушедшие за хворостом, погибли в схватке, хотя их и пытались захватить живыми.

– Всё указывало на Десуну, – говорил устроившийся у стены Гарола. – Было, например, известно, что он не ночевал в доме Падани ни в ночь пожара, ни когда умертвили Радигу…

– Ничего себе! – воскликнул Санира. – Почему же мне никто об этом не сказал?

Старший стражник взглянул на юношу и хохотнул:

– Вот такого я ещё ни разу в жизни не слышал!

Санира покраснел.

– Прости его, Гарола, – тут же отозвался Мадара, толкая сына в плечо, – он молод и многого не понимает.

Вождь Города, качая головой, махнул рукой.

– Ты, Санира, ни о чём и не спрашивал, – медленно проговорил Бовина своим вселяющим ужас голосом. – А как можно что-то узнать, не задавая вопросов?

Санира смущённо отвёл взгляд. Он мог бы сказать, что не пытался искать лиходея, что и намерений таких у него не было, что всё вышло как-то само собой. Но спорить не стал.

– Вторым доводом был кусочек полотна из раны Радиги, – продолжил Гарола. – Цукеги заметила, что бог-Змей на нём был нарисован смесью охры другого оттенка, чем у нас. Жрица положила рядом такой же рисунок, сделанный в нашем Городе, и разница даже мне стала очевидной. Несколько дней мы искали такую же охру и обнаружили её на изображениях, что украшают одежды Корики…

Все головы невольно повернулись к девушке. Она сидела мертвенно бледная, запрокинув голову, прислонившись теменем к стене. На лбу проступила испарина. Глаза покраснели, да так, что казалось, будто белки заполнила кровь. Пальцы на здоровой руке мелко дрожали. Укушенная кисть сильно распухла. Корики не могла ею шевелить. Из багрово-синего шара руки едва заметными отростками торчали неподвижные пальцы. По гримасам, то и дело пробегавшим по лицу девушки, было видно, как ей больно.

Санира сглотнул. Его сердце колола жалость, столь неуместная после всего, что произошло.

– Если хочешь, – заговорил Бовина, наклоняясь к девушке, – мы все вместе вознесём песню о твоём исцелении богу здоровья…

– То есть богу-Змею? – прервала его Корики. Каждое слово давалось ей с трудом. – Ты никак… не в силах о нём… забыть? – девушка тяжело, хрипло дышала и то и дело шумно сглатывала, сдерживая приступы тошноты. И всё же улыбалась. – Хотите… хотите вылечить, чтобы… потом принести… в жертву…

Бовина ничего не ответил. Гарола перевёл взгляд на огонь в корыте.

– В цивилизованном мире не приносят человеческих жертв! – резко сказал старший стражник.

Корики хотела было что-то сказать, да лишь с трудом покачала головой. Одышка не давала ей говорить. Она тяжело хватала ртом воздух.

Воцарилось молчание. В корыте плясали языки пламени. Раздавался треск горящего хвороста.

– Всё… потеряло… смысл… – в конце концов сказала Корики.

– Да, – пробормотал с болью в голосе, глядя на свою женщину, Десуна. – Всё потеряло смысл…

Такипи всхлипнула. Мадара обнял дочь за плечи и крепко прижал к себе.

– Нас останавливало только то, – заговорил Гарола, – что для Десуны никакой видимой пользы ни от пожара, ни от смерти Радиги не было. Мы продолжали потихоньку расспрашивать жителей Города и искали случая, чтобы заглянуть в тюки шайки.

– В них трава, тряпки и ветки, – медленно и чётко сказал Бовина. Лицо Десуны вздрогнуло, и Санира вдруг понял, что голос странника действует устрашающе не только на него одного. – И камни для веса.

– Тебе-то, ну вот тебе какое дело! – зло ответил Десуна.

– А откуда ты взял лошадь? – вдруг встрял в разговор Тисака. Потом несмело посмотрел на Гаролу и пояснил: – Мы с друзьями тоже думали на Десуну.

– Я же вас расспрашивал! – рассердился стражник. – Я тебя расспрашивал!

– Так ведь… – Тисака растерялся. – Только вчера вечером… – Он замолчал, с опаской поглядывая на Гаролу.

– И что вчера вечером? – спросил вождь раздражённо.

– Вот он… – Тисака кивнул на брата Корики, сидевшего рядом с Десуной. – Он как-то так повернулся… Или копоть от костра легла на лицо… В общем, он показался мне похожим на одного из разведчиков Города-у-Ручья, которого мы встретили, когда сопровождали жриц к новому месту. У того, правда, была длинная борода и усы. И ритуальные рисунки ходоков покрывали всё лицо. И всё же… Мы потому и пришли этим вечером сюда, в карьер, что поняли: именно тут стоит поискать!

Мадара бросил удивлённый взгляд на Тисаку и принялся пристально разглядывать торговца.

– И почему же ты сразу не пошёл ко мне? – отрывисто, сердито спросил Гарола.

Тисака удручённо молчал.

Вождь Города вздохнул, повернулся к брату Корики:

– Ну? Ты был среди разведчиков, что искали новое место?

«Торговец» бросил несмелый взгляд на сестру и еле заметно кивнул.

Старший стражник вздохнул.

– Как я мог к тебе идти, если он совсем не похож на оборванцев из крошечного городка? – сбивчиво заговорил Тисака. – У них лошадь, у них припасы на пятерых на целую луну, они одеты в хорошее полотно…

Гримаса исказила лицо Корики. То ли от боли, то ли от презрения.

– Ну, и откуда вы всё это взяли? – спросил Гарола, поворачиваясь к пленённым.

– Подарок одного купца, – буркнул Десуна.

– Ты говори! – старший воин ткнул ногой второго «торговца».

Тот бросил панический взгляд на Корики и несмело сказал:

– Недалеко от нашего города проходил небольшой отряд странников…

Он опять посмотрел на девушку.

– Нам удалось напасть внезапно и… – он со страхом переводил взгляд с одного лица на другое. – Лошадь Корики забить не разрешила…

Гарола со злостью прошипел:

– Одни сумели понять, зачем кому-то может понадобиться сжечь целый Город, но, конечно, они и не подумали идти к страже! Вторые узнали в странных торговцах людей из соседнего селения, но решили, что мне об этом рассказывать не стоит!

Тисака настороженно подобрался.

– Наказать бы вас всех! – Гарола посмотрел на Саниру и Нимату. – Вас не допустить этим летом к обряду взросления! А вас… – стражник перевёл взгляд на Тисаку. – А вас не взять в поход!

– А разве… – спросил Санира растерянно, – разве поход на лесных всё равно состоится?

Старший стражник рассмеялся:

– На лесных? А они здесь при чём? У нас другой враг…

Весна 3511 г. до н. э.

Тринадцать лун спустя

1

Городской ров

Город горел. Он горел уже целый день и целую ночь. Он продолжал гореть и сейчас.

Гигантское облако клубящегося дыма поглотило его. Сквозь плотную сизую пелену проглядывали лишь тёмные скелеты нескольких окраинных домов и обуглившийся частокол. Яркие лучи утреннего солнца заливали нерыхлённые поля, луга с пожухлой травой и чёрную Реку. В этом сиянии завеса дыма, окутывавшая Город, становилась только гуще, непроницаемее. Лишённый ещё листьев Лес время от времени шевелил ветвями, нагоняя холодный весенний ветер, и тогда дым гигантскими клубами припадал к земле, окутывая людей и животных. В такие моменты весь мир исчезал, и оставался только непроглядный тёмно-серый туман – внизу, вверху, со всех сторон, повсюду. А в следующее мгновение что-то менялось, и дым устремлялся отвесно ввысь, будто падая в провал небес. Крутящийся столб тогда вытягивался на неимоверную высоту и бил в парящих птиц, белые облака и ещё выше – прямо в голубое лицо богини-Небо.

Стоял тяжёлый запах гари. Им пропиталось всё – одежда, тюки с вещами, сани, животные, люди. Даже сам воздух.

Во что превратился Город, за дымом не было видно. Едва возведённые постройки, ещё недавно пахнувшие свежесрубленными деревьями, непросохшей глиной и срезанным очеретом, теперь уже наверняка лежали грудами чёрных развалин, источающих вонь копоти, золы и сажи. Огонь не проглядывал, хотя, вполне возможно, языки пламени всё ещё плясали там.

В памяти горожан жил, конечно, пожар, уничтоживший Город прошлой весной. По непонятным причинам его теперь называли не иначе как «пожар Саниры». Тогда пламя погасло слишком быстро, за какие-то полночи, и теперь дома набивали нерасколотыми обрубками особо отобранных деревьев[32].

Никто из жителей никогда не участвовал в сожжении Города. Что делать, как готовить постройки к Великому Обряду, было известно лишь из песен, и приходилось на ходу додумывать то, что предки не посчитали нужным подробно описать. Жрицы спорили, охотники давали советы, старухи собственными руками раскладывали горючий мусор. Результат оказался неожиданным – Город ещё во время обряда наполнился густым дымом, сквозь который едва проглядывало пламя. Последние дома пришлось, кашляя и протирая слезящиеся глаза, поджигать на скорую руку. Даже ночью багрового зарева, пробивавшегося через плотную пелену дыма, едва хватало, чтобы разогнать темноту над городским рвом…

– Всё спокойно, – сказал Нимата, когда до Гаролы оставалось с тринадцатьраз шагов.

– У меня тоже, – отозвался Тисака, приближавшийся с другой стороны.

– Это пока всё спокойно, – устало ответил старший стражник. – Сегодня обязательно нужно увести Город хотя бы за холмы. Сёстры-богини мне свидетельницы, у нас полдня уйдёт только на то, чтобы собрать людей вместе…

Три стражника сошлись на тропинке, которая вела через поля к Городу.

Гарола хлопнул по плечу Нимату, подтолкнул в спину Тисаку и не оглядываясь зашагал к сгоревшим городским воротам, видневшимся перед гигантским, в полнеба, столбом сизого дыма. Молодые мужчины, поигрывая своими сверкающими медными клевцами, шли следом.

Яркие лучи утреннего солнца заливали огромное пространство перед городским рвом, испещрённое чёрными точками множества множеств догорающих костров. Повсюду лежали спящие люди. Зрелище было завораживающее и пугающее одновременно – гигантская стена дыма шириной в холм и высотой в полнеба, а перед ней, куда ни глянь, несчётное количество тонких ниток дымков и ещё большее количество неподвижных тел, беспорядочно покоящихся на земле. Чуть в стороне блеяла, мычала, кричала, возилась привязанная домашняя живность, окружённая множеством гружёных саней. Жители Города, упившись хмельного пенного напитка, наевшись мяса жертвенных быков и хлеба, устав от танцев и песен, под утро повалились у костров, кто где. Лишь несколько человек продолжали лениво переговариваться или бродить меж спящих соседей. Тут же бегали уцелевшие после вчерашних жертвоприношений собаки[33].

«Горящий город»

Спали и трое «старых» стражников, те, что были с Гаролой уже много лет. Им старший воин позволил принять участие во всеобщем веселье, и они тоже пели и танцевали всю ночь. А теперь храпели у костров своих домов.

Новых подчинённых, Нимату и Тисаку, Гарола взял с собой охранять горожан. На закате они втроём ушли в поля, в разные стороны – подальше от пространства, освещённого кострами и горящим Городом. С собой вождь разрешил взять щедрый кусок мяса и целый хлеб.

Всю ночь три стражника прятались в темноте, прислушиваясь к звукам и вглядываясь в любое движение. Конечно, все правила богинь и обычаи людей защищали сейчас горожан, но осторожность ещё никому никогда не вредила.

Нимата за всю ночь так и не сомкнул глаз. Впервые он исполнял свои новые обязанности сам, единолично, не под присмотром, и это наполняло его грудь гордостью. Собственно, если бы ему предложили выбрать, каким образом он хочет отпраздновать столь великое событие, как сожжение Города, он бы вызвался в охрану. Веселье у костров случается довольно часто, несколько раз за лето, этим не удивишь. А вот первое самостоятельное задание – это воспоминание на всю жизнь, достойный способ отметить столь грандиозный обряд, который, кстати, тоже случается лишь раз в жизни.

– Милостью сестёр-богинь! – громко поздоровался Гарола, приближаясь к костру жриц.

Наистарейшая, щурясь, приоткрыла глаза. Цукеги протянула руку к сыну, и Тисака прикоснулся к её пальцам.

– Пора? – сонно спросила Субеди.

– Последнее усилие! – бодрым голосом ответил старший стражник.

– Как ты? – повернулась к Нимате Наистарейшая. Кряхтя, встала и обняла племянника.

Тарати, служительница богинь уже давно не существующего Города-у-Ручья, приподнялась на локте, посмотрела вокруг и снова упала на нагретое место. Жрица остаётся жрицей, что бы ни случилось с её поселением. Эта женщина оказалась единственной среди людей Города-у-Ручья, на ком военное поражение лето назад никак не сказалось. Теперь она, правда, обычно пела песни лишь богиням Леса, Реки и лугов.

Нимата ещё раз приобнял тётку и отошёл. Остановился у костров дома Ленари, где, прижавшись к Чивати, спал перед уходом в странствия последнюю ночь со своим домом Санира.

С самого детства два друга были неразлучны. Казалось, так пройдёт вся их жизнь, и вот…

Было странно думать о Санире как о торговце. Он вернётся, конечно. Купцы стараются все зимы проводить с родными. И всё же расставание на столь длительный срок вызывало странные ощущения.

Нимата, которого теперь звали Нимата дома Фебути, направился к кострам своей новой родни. Там все спали. Молодой стражник побродил среди своих, пытаясь найти хоть немного свободного места у огня. Он уже собирался ложиться на холодную землю, когда Лакути приоткрыла глаза. Посмотрела на своего мужчину, завозилась, отодвигаясь. При её беременности освободить достаточно пространства было сложно, но она бесцеремонно толкала сестёр, и в конце концов Нимата смог втиснулся в образовавшуюся узкую щель…

– Вставай! – сквозь сон услышал он над собой голос Лакути.

Вокруг стояли шум и гам. Солнце близилось к зениту. Костры под звуки музыки и песен обходила процессия жриц.

Большинство горожан были на ногах. Толпа шла к Реке умываться, и толпа возвращалась с Реки, умывшись. Множество людей завтракало, и множество людей уже встало от своих костров после завтрака. Кто-то разговаривал. Кто-то рылся в вещах. Кто-то проверял скотину. Кто-то просто бродил вдоль рва, разглядывая невиданный столб дыма там, где ещё вчера был Город.

Это были те же люди, которые вчера наблюдали, как поджигают их дома. Весь смысл происходившего требовал радости и веселья, песен и танцев, однако редкий горожанин не смахнул слезу, глядя, как огонь охватывает его дом. Каждому пришлось смотреть на гибель очага. Щемило сердце, грусть разрывала грудь, дыхание сбивалось, а губы заученно улыбались и пели слова благодарности Небу и Земле.

– Нимата, завтракать! – настойчиво проговорила на ухо Лакути.

Молодой мужчина приподнял голову и, прищурившись, попытался разглядеть, что она готовит. Ему показалось, что сквозь вонь гари он уловил запах любимой ячневой каши, но нет, Лакути лишь подогревала вчерашний хлеб.

– Осталось мало времени, поднимайся уже.

Нимата подумал о том, какой сегодня день, и одним движением вскочил, схватил из рук женщины кусок горячего безвкусного хлеба, жадно погрузил в него зубы.

Рядом появился Санира. Он был, как всегда теперь, спокоен, подтянут, собран.

– Ещё спишь, стражник? – Взгляд молодого торговца скользнул по Лакути и, оставаясь равнодушным, снова переместился на друга.

Это Нимату всегда в Санире поражало – видеть перед собой самую совершенную красоту в мире, стоять рядом, разговаривать и – не замечать! И это при вечных шатаниях Саниры по всем девушкам подряд! Поразительно!

Нимата оторвал для друга кусок хлеба.

– Пошли умоемся, что ли… – буркнул он. И добавил, пробуя на языке непривычное обращение к собственному другу: —…странник!

Санира, не торопясь, будто выполняя обряд, кивнул, и они направились к Реке.

Сначала шли медленно, размеренно, чинно, но Нимата вдруг сорвался на бег, и они помчались к берегу, на ходу перепрыгивая через догорающие костры и разбросанные тут и там вещи.

Музыка сменила тон, барабаны – ритм, одна песня прервалась, другая началась. Люди стали поворачиваться в сторону сгоревших городских ворот.

– Нужно торопиться! – крикнул Нимата.

Они подбежали к воде, на ходу сбрасывая накидки.

Нимата с завистью посмотрел на шрам на боку товарища. Таким молодой стражник похвалиться не мог. Собственно, никаким не мог. Не было у Ниматы шрамов. А ведь Санира ещё и в поход ни разу не ходил!

Ледяная вода приятно бодрила, охлаждая разгорячённые бегом тела.

Нимата наново вплёл в волосы сдвоенную глиняную трубку – символ взрослости. Принялся нетерпеливо соскребать медным ножом мягкую, едва видимую поросль на верхней губе и подбородке. Он называл её «щетиной». Солнечные лучи отражались от начищенной тёмно-красной металлической поверхности, били в глаза оранжевыми бликами.

– Тебе оружие не для того дали! – раздался полный угрозы голос.

Нимата посмотрел на Саниру. Тот скрёб щетину кремнёвым ножом. Другу тоже не хватало терпения на то, чтобы делать это тщательно.

– Что, предводитель твоей шайки не позволяет бриться медью?

Бовина несколько дней назад подарил своему новому соратнику отличный, необычайно длинный металлический нож, принесённый из странствий по Заходним горам.

Санира посмотрел на друга неподвижным взглядом. Потом продолжил скрести подбородок.

Нимата расхохотался.

– Прекрати, на меня это не действует!

– Не выдумывай, – ответил ему товарищ, следя за тем, чтобы голос оставался неестественно низким.

Нимата, хохоча, хлопнул друга по плечу.

Они ещё раз омыли водой лица и поднялись.

– Мне действительно нужно торопиться, – буркнул стражник, беспокойно оглядываясь на сгоревшие городские ворота.

Поздней осенью Нимата перешёл в дом Фебути. Санира как его друг участвовал в ритуале и заплатил в качестве выкупа прекрасную голубоватую подвеску. Он же теперь хранил полоску полотна, которой при принесении обещаний были привязаны друг к другу руки Ниматы и Лакути. Договор между Субеди и Фебути предусматривал право пары построить дом, и молодой воин то и дело мучил Саниру рассказами о том, как он когда-нибудь заживёт в собственном жилище. Чаще, однако, у него случались приступы неуверенности и сомнений, и тогда Санире приходилось убеждать его вновь и вновь, находя всё новые и новые слова и доводы, что Лакути открыла дверь Нимате совсем не для того, чтобы смыть с себя позор, а потому, что любит его…

Вокруг разрушенных городских ворот уже собралась огромная толпа. Было очень тихо. Нимата протиснулся вперёд и остановился рядом с Гаролой. Тот мельком глянул на молодого стражника и пальцем указал на место по ту сторону ворот, рядом с Нотабой и Тисакой.

Жар, исходивший от холма, был невыносим. Он плыл волнами, обдавая своим обжигающим дыханием землю и всё, что находилось на её лике. Он трепетал, устремлялся во все стороны, накатывался, окутывал.

Этот жар давно уже раскалил, обуглил и превратил в пар многочисленные дары, оставленные внутри Города, в каждом доме: фигурки богинь, людей и животных, зерно, хлеб, молоко, мясо, рыбу, удивительные по красоте и выделке наряды, чаши, миски, кувшины, модели домов[34]. В этот раз было много моделей домов, ведь всё, что поглощал огонь, было построено совсем недавно, а «настоящее» жильё, то, в котором люди жили многие лета, пришлось воссоздавать в глине. Всё это во главе с основной жертвой – самим Городом – сгорело, обратившись в невидимое глазом подношение держащим всё силам, стоящим над всем сёстрам, главным богиням мира небесного, мира воздушного, мира земного и мира подземного – Небу и Земле.

Наистарейшая, мельком улыбнувшись племяннику, прикрыла глаза рукой и посмотрела вверх. Было понятно, что полдень вот-вот наступит, но только старшая жрица могла определить этот момент. Она была в своих новых церемониальных одеждах, ещё более богатых и красивых, чем наряд, сгоревший лето назад. Медная диадема отбрасывала во все стороны яркие блики. Украшения на шее, руках, одежде мелодично позвякивали.

Субеди обвела взглядом собравшихся перед ней людей и кивнула.

Забили барабаны, заиграла торжественная музыка, проросла, набирая мощь, песня множества множеств людей…

Цукеги передала Наистарейшей чашу с негасимым огнём Города. Та подняла сосуд высоко над головой, постояла несколько мгновений, показывая толпе, а затем опустилась на колени и резким движением перевернула, высыпав содержимое в специально вырытую ямку. Руками завалила огонь землёй. Поставила сверху пустую теперь чашу. Поднялась.

Воцарилась звенящая тишина.

Наистарейшая провозгласила:

– Город теперь принадлежит сёстрам-богиням!

Толпа радостно зашумела.

Цукеги достала новую чашу. Субеди склонилась к пышущему жаром остову ворот и разложила на одном из брёвен несколько кусков тщательно просушенного мха. Тот сразу вспыхнул ярким пламенем.

Обычай требовал, чтобы Наистарейшая переложила новый негасимый огонь Города в чашу голыми руками. Тот же обычай, правда, требовал перед этим нанести на кожу белую глину, а поверх неё – ритуальные узоры охрой.

Старшая жрица стала брать горящий мох пальцами и нарочито медленно укладывать его в сосуд. Потом добавила сено и мелкие щепки.

Над краем чаши показались уверенные языки пламени.

Субеди подняла сосуд над головой и провозгласила:

– Сёстры-богини даровали нам новый Город!

Теперь толпа уже заревела. Зазвучала приветственная песня, и каждый подхватил её, вкладывая в слова всю свою радость. Полные счастья и надежд звуки разносились над холмом, летели над сгоревшими домами, устремлялись ввысь.

– Да, такое не забудешь! – пробормотал Нотаба, глянув на Нимату.

Тот, ошарашенный зрелищем, смог лишь кивнуть.

Когда песня была допета, никто не двинулся с места, никто не заговорил, никто даже не пошевелился. Люди стояли на месте и смотрели на жриц.

Под взглядами всей толпы Субеди повернулась к Цукеги.

– Ну, вроде всё, – пробормотала она едва слышно, и голос её был удивлённым и растерянным. Как-то не верилось, что главный обряд её жизни только что закончился. – Что нужно делать дальше? Что велят обычаи?

Жрица бога-Змея едва не пожала плечами, но вовремя спохватилась. Оставаясь торжественно неподвижной, тихо ответила:

– Я не знаю. В песнях не говорится, что делать теперь…

На лице Наистарейшей отразилась растерянность. Её голова невольно повернулась к Гароле…

2

За холмами

Сани дома Субеди двигались на почётном месте, первыми – так скотине, принадлежавшей Наистарейшей, доставались ещё нетронутые кусты, ветви деревьев и трава. Собственно, у старшей жрицы было с полтринадцатьраз волокуш, все доверху гружёные добром, а многочисленная живность занимала столько места, что идущий следом дом едва можно было разглядеть в отдалении.

Когда Нимата догнал Субеди, та шла рядом с последними своими санями. Женщина уже давно переоделась в рабочие одежды и выглядела как самая обычная горожанка. Молодой стражник, поглядывая на негасимый огонь Города, пылавший в специальном сосуде, притронулся к плечу жрицы и сказал:

– Дневной глаз богини-Небо уже у самой земли. Впереди большая пустошь, и Гарола думает там заночевать.

– Хорошо, – равнодушно пожала плечами Наистарейшая.

Нимата кивнул, хотел было двинуться дальше, но тётка схватила его за одежду:

– Как у тебя дела?

– Ноги отваливаются, – со вздохом ответил молодой стражник, улыбнулся, махнул рукой и ускорил шаги.

Далеко впереди шла шайка Бовины, лёгкая, необременённая санями, без скота, лишь с несколькими лошадьми. Странники собирались эту ночь вновь провести рядом с людьми Города, отдельным лагерем, но на том же при вале. Нимата должен был передать предложение Гаролы и им.

Позади всех, соблюдая своё место новичка, шёл Санира. Его было отлично видно с саней Наистарейшей.

Натари, шагавшая рядом с Субеди, смотрела только на него. Её мать, в который раз проследив за взглядом дочери, буркнула, ни к кому не обращаясь:

– Этот Санира дома Ленари… Меня от него оторопь берёт. Был мальчик как мальчик, а теперь… Этот его неподвижный взгляд, тихий голос! – она покачала головой. – Сразу хочется куда-нибудь спрятаться!

Субеди рассмеялась.

– А ты попроси его починить кремнёвый нож. Он сразу позабудет эти свои замашки.

Натари вновь посмотрела вперёд. Её мать поджала губы.

Нимата догнал купцов, переговорил с Бовиной, поболтал немного с Санирой и вернулся назад.

– Они согласились? – нетерпеливо спросила Натари, опередив Наистарейшую.

Её мать закатила глаза. Субеди тихо рассмеялась.

– Да, – буркнул Нимата. – Только отойдут от нас подальше. По обычаю они должны ночевать неподалёку от приютившего их города, а не в нём.

Воин махнул своим рукой и двинулся назад, к Гароле.

Голова вереницы саней как раз поднялась на самую вершину очередного холма, стал виден едва различимый на таком расстоянии далёкий хвост. Там, позади всех, двигались женщины и дети из Города-у-Ручья, те немногие, кого не взяли к себе дома Города. Скот у них давно отобрали, добро тоже, волокуши им были не нужны, свои пожитки они несли в узлах за плечами. От побеждённых не ожидали никаких неприятностей. Конечно, они могли сбежать – их ведь никто не охранял, но что бы они стали делать без орудий, пшеницы, волов? Грабить странников? А где взять оружие? Да и не удастся прокормиться разбоем, купцы ходят слишком редко. Не говоря уж о том, что разбойники умеют за себя постоять. Жизнь среди победителей давала людям из Города-у-Ручья хоть какую-то надежду на выживание…

Ещё дальше, позади всех, шёл Нотаба. Он должен был подгонять зазевавшихся, отставших или просто присевших отдохнуть горожан. Эта работа была утомительной, выматывающей, и Нимата, которому предстояло выполнять её завтра, с рассвета до полудня, уже заранее нервничал.

Стражник прошёл мимо саней дома Барири, и его окликнула Мизази:

– Как дела?

Понятно, она спрашивала о Санире. Понятно, вслух об этом она сказать не могла.

– Всё хорошо, – ответил Нимата. – Скоро привал, однако купцы остановятся довольно далеко от нас.

Девушка коротко кивнула.

Навстречу стремительно шагал Гарола. Вместе с вождём шло ещё двое мужчин. На плечах у каждого было по мотыге.

– Наистарейшая не против заночевать на той пустоши, – быстро проговорил Нимата.

– Ну и хорошо, – бросил вождь. – Нам нужно до прихода туда людей и скота найти воду. Или выкопать колодезь, – стражник кивнул на хмурых мужчин. – Пойдём.

Они стали обгонять одни сани за другими…

Вереница волокуш Города растянулась на невероятное расстояние – часть её двигалась мимо Леса, часть вдоль Реки, а самый хвост всё ещё находился среди оставляемых без присмотра полей.

Сани предназначались только для груза – одежды, украшений, еды, сложных в изготовлении орудий, всего сделанного из меди и, конечно, посевного хлеба. Скотину гнали рядом, иногда привязывая к саням, иногда отпуская на вольный выпас. Люди должны были идти сами. Волы не смогли бы вытянуть и груз, и седоков. Собственно, рассиживаться и времени особо не было – в пути за живностью нужно было следить постоянно, с утра до вечера, без перерыва. В сани могли посадить совсем уж несмышлёных детей или немощных старух.

Ленари всё это понимала и наотрез отказывалась залезать на настил. Тяжёлый кашель, сваливший её лето назад, не миновал бесследно. Она высохла, сгорбилась, стала ниже. Теперь женщина на самом деле выглядела очень старой. И передвигалась опираясь на палку…

Поспевать за санями она не могла. Её мучила одышка, ноги едва держали, и всё это, в конце концов, заставило её сдаться. На подходе к Лесу Мадара устроил её поверх мешков с одеждой. Теперь она могла видеть вытянувшуюся длиннющей змеёй вереницу саней впереди и позади себя.

Чивати то залезала к ней, то шла, держа за руку Такипи, то убегала к саням соседей, чтобы поиграть с другими детьми. Именно девочка первой и заметила лесных.

– Там! – она показала пальцем в сторону опушки, испуганно вскочила на сани и прижалась к бабушке.

Среди деревьев виднелось три тени.

Мадара бросился к Донире и встал с ним плечо к плечу. Они опустили боевые копья остриями вперёд и угрожающе пригнулись.

Женщины сбились в кучу с другой стороны саней. Волы сами, без команды, остановились.

– Надо поднимать тревогу! – прошептала Жетиси.

Среди деревьев были хорошо видны невероятно высокие мужчины, одетые в шкуры и меха, с разукрашенными ужасающими узорами лицами, в уродливых шапках, надвинутых на самые глаза.

Третья тень была почти столь же высокой, но гораздо тоньше, стройнее, без краски на очень светлой коже, с непокрытыми, почти белыми волосами, в полотняной одежде. И она что-то прижимала к груди.

– Успокойтесь! – буркнула со своего места Ленари. – Вы что, не видите, они не собираются нападать!

Девушка в полотняной одежде отделилась от деревьев и нерешительно направилась к саням.

– Эй! – крикнул Мадара, делая выпад копьём. – Не приближайся!

– Да прекрати ты! – скрипела бабушка, пытаясь пнуть его ногой в спину.

Почти сразу же стало понятно, что лесная держит в руках младенца. Совсем маленького, только родившегося. Он был весь завёрнут в меха.

Девушка подошла к саням вплотную.

– Я её знаю, – с удивлением отозвался Мадара. – Пару раз видел в Лесу с Санирой.

– Так это она? – воскликнула Жетиси. – Та самая?

Мужчина кивнул.

Лесная что-то сказала. Взгляд неестественно светлых глаз забегал по лицам сгрудившихся людей и остановился на Ленари.

Девушка снова произнесла короткое слово. Конечно, никто его не понял. Она повторила то же слово ещё раз, медленно. А потом ещё раз.

– Она что, говорит «Санира»? – спросил Мадара, всё ещё державший копьё наготове. – Мне слышится «Санира»…

– Ты лучше вон за теми лесными следи! – бросила Ленари и, обернувшись к девушке, сказала гораздо более мягким тоном: – Санира далеко впереди. – И махнула рукой вдаль.

Девушка посмотрела в ту сторону. Похоже, она никак не ожидала, что молодого мужчины не будет вместе с его домом.

– А это кто у тебя? – спросила бабушка, указывая на младенца.

– Она с ребёнком пришла? – спросила, выглядывая из-за Такипи, Чивати.

Лесная прижала к себе свою ношу, но не отступила.

– Ну, не бойся, – мягко говорила Ленари, протягивая руки. – Я умею обращаться с новорождёнными.

Девушка оглянулась. Потом пододвинулась к саням и осторожно протянула свёрток Ленари.

Младенец спал. Он был не больше луны от роду. А может, и того меньше. Из полотна и меха, в которые он был завёрнут, выглядывал только носик.

Бабушка приподняла краешек ткани и увидела тёмные, почти чёрные волоски на темечке и две синие жилки, перекрещивавшиеся на лбу, сбоку, почти на виске.

– Так ты мой правнук! – пробормотала Ленари. – Или правнучка… – Старуха повернулась к лесной и задала явно бесполезный вопрос: – Это мальчик или девочка?

Варами, конечно, не поняла. Но сразу же протянула руки, чтобы забрать младенца.

Ленари осторожно отдала ей ребёнка.

– Я думала, ты хочешь оставить его нам, – сказала она.

Лесная вопросительно на неё смотрела.

Старуха показала пальцем на младенца, потом на сани, сделала вид, что качает ребёнка, и махнула вдаль, туда же, куда двигалась вереница горожан.

Девушка испуганно отскочила назад и быстро-быстро покачала головой. Потом улыбнулась и решительно пошла обратно, в Лес.

– А ты? Ты у нас остаться не хочешь? – крикнула ей вслед Ленари.

Дикарка обернулась.

Старуха показала пальцем на неё, на младенца и похлопала на место рядом с собой, в санях.

Лесная снова улыбнулась, отрицательно мотнула подбородком и подошла к своим спутникам.

Не теряя ни одного лишнего мгновения, вся тройка тут же углубилась в Лес.

Заключительное слово автора

Почти три тысячи лет неустанного поклонения богиням, добровольного сжигания собственных городов и беспрерывной борьбы за глину, кремень и медь.

С момента, когда вереница жителей Города скрылась за холмами, трипольская культура просуществует ещё почти восемьсот лет. Только этот период угасания окажется дольше, чем, например, прошло у нас с момента нашествия Батыя.

Города Триполья археологи называют «протогородами». Первые города в строгом научном значении этого слова появляются во времена, когда Триполье уже достигло своего расцвета. Их создали убейдцы в Междуречье. Их преемники на той же земле, цивилизация Урук, через пятьсот лет после пожара Саниры создадут первую известную нам письменность, клинопись – уже не картинки, существовавшие и раньше, а настоящие знаки. Через семьсот-восемьсот лет после того, как сгорел Город, там же появится первое государство, страна с династическим наследованием власти, Джемдет-Наср.

Тогда же на опустевшие земли трипольцев придут праиндоевропейцы[35].

Ну а первую пирамиду построят через девятьсот лет.

К моменту, когда появились праславяне, трипольцев не существовало уже полторы-две тысячи лет.

Санира застал то, что, в конце концов, уничтожит Триполье – смену климата. Его деды-прадеды жили в условиях самых жарких тысячелетий всех времён после ледникового периода. Полторы тысячи лет трипольцы не видели снега. Уровень моря был на три метра выше нынешнего. У берегов современной Дании водились устрицы, в степях Украины – львы. Дожди давали неимоверное, с нашей точки зрения, количество воды. Реки были в разы глубже и шире нынешних.

Потомкам Саниры пришлось привыкать к климату, который был гораздо ближе к современному – холодному и существенно менее влажному. Урожаи стали гораздо скуднее. Скоту не хватало прокорма. Население катастрофически уменьшалось, культура разрушалась, и четыре тысячи семьсот лет назад Триполье исчезло совсем.

Послесловие историка Михаила Видейко

[36]

Укреплённые города, застроенные двухэтажными домами и населённые тысячами жителей, штат жриц, воины с металлическим оружием, странствующие торговцы, богатая духовная культура и… 3512 год до нашей эры?! Пять с половиной тысяч лет назад? Да ещё где-то к востоку от Карпат? Не в Египте, не в Месопотамии, не в долине Инда, наконец?

Впрочем, и для тогдашних Египта и Месопотамии с долиной Инда это не менее удивительная картина! Речь ведь идёт о времени за девять сотен лет до строительства фараоном Джосером первой пирамиды и за восемь сотен лет до походов великого правителя Урука Гильгамеша.

Действие романа «Пожар Саниры» разворачивается в реалиях, которые выглядят настолько необычными, что могут показаться фэнтезийным миром. И тем не менее народ, населявший Город, – вовсе не выдумка автора. Сегодня учёные называют этих людей «трипольцами» – по наименованию археологической культуры, открытой ещё в XIX веке.

В августе 1899 года на одиннадцатом археологическом съезде археолог-любитель Викентий Хвойка, чех по происхождению, представил результаты своих изысканий, проводившихся на протяжении предшествовавших шести лет. Культура эпохи неолита, то есть нового каменного века, обнаруженная им в окрестностях местечка Триполье под Киевом, вызвала оживлённые дискуссии среди участников съезда. Внимание привлекало всё – и необычность глиняных «площадок», и обнаруженная среди завалов обожжённой глины керамика невообразимых форм, покрытая врезным или расписным орнаментом, глиняные статуэтки, изображавшие людей и животных.

Съезду, как это было принято на подобных учёных собраниях, сопутствовали выставка, а также однодневная экскурсия на пароходе по Днепру к местам раскопок, туда, где были сделаны эти удивительные открытия.

Древности, подобные обнаруженным в окрестностях Триполья, тогда выставили многие коллекционеры. Однако лишь Викентию Хвойке удалось объединить все находки и довольно точно найти им место в дописьменной истории. По его мнению, их оставил после себя некий народ, который вёл оседлый образ жизни, знал земледелие, гончарство, ткачество и совершал богатые жертвоприношения (отсюда обилие роскошной керамики и статуэток).

Более ста лет раскопок, плодящихся на глазах загадок, научных споров, взлётов и крушений гипотез интересны сами по себе, и я всем рекомендую почитать соответствующую литературу. Однако об одном удивительном открытии расскажу здесь.

Знаменитый ныне военный топограф майор К. В. Шишкин в начале 1970-х годов просматривал аэрофотоснимки местности в районе села Майданецкое Черкасской области и обратил внимание на проступающие через современные поля и застройку контуры большого, просто-таки гигантского – около двух квадратных километров – поселения.

Поначалу в существование столь крупного древнего города трудно было поверить. Первой реакцией маститых археологов было: «Этого не может быть, потому что быть не может». Понадобилось несколько лет, чтобы начались раскопки.

Это была не совсем обычная археологическая экспедиция. Часть её работников вместо того, чтобы прилежно трудиться с лопатой, целыми днями ходила по полям с приборами, установленными на треноги. Местность была разбита на квадраты четыре на четыре метра, в углах которых делались замеры. В этой сети за три полевых сезона обнаружили 1575 археологических объектов – преимущественно остатки сгоревших трипольских строений. Обнаружены они были потому, что представляли собой локальные магнитные аномалии, создаваемые тоннами обожжённой глины.

Осенью 1974 года карты снятых участков свели воедино и застыли в удивлении: из небытия встал план древнего населённого пункта с улицами и площадями с точным (до метра) расположением каждого дома.

Так были открыты крупнейшие в Европе поселения медного века, трипольские протогорода в междуречье Южного Буга и Днепра. Эти памятники древней цивилизации поражали воображение археологов – тысячи домов, сгруппированные по единому плану, улицы, кварталы. Поселения у сёл Майданецкое, Доброводы, Глыбочек (200–250 га), Небелевка (260 га), Тальянки (340 га) были построены около шести тысяч лет назад не на берегах Тигра, Нила или Евфрата, а на мысах никому не ведомых речушек в эпоху, предшествовавшую строительству пирамид и зиккуратов.

Тысячелетия роста и отмирания поверх руин травы и лесов похоронили сожжённые города под землёй. Теперь нам их очень сложно найти. Тем удивительнее видеть, как над ними, на поверхности почвы, пришедшие сюда спустя тысячелетия земледельцы, говорившие на других языках, молившиеся другим божествам, строили дома, всё так же обмазанные глиной и крытые соломенными или камышовыми крышами.

Мир Триполья сильно отличался от всего, к чему мы привыкли.

Основной едой были каши (полбяная, ячневая, просяная, гороховая). Жито считалось сорняком. Сев можно было вести только колосками, не зерном. Хранили полбу тоже в колосках, и каждый раз перед готовкой эти колоски обжигали, вылущивали из них зёрна и, если нужно, перемалывали (на получение 0,5 кг муки уходил целый час тяжёлого труда одного человека). Никто ещё не догадывался, что землю можно осушать или орошать. Фрукты собирали в лесах – ещё не одомашнили ни одного фруктового дерева. Не одомашнили и птицу, поэтому ни куриц, ни уток трипольцы не держали. Люди Триполья пили молоко и готовили из него молочные продукты (найдены не только кувшины для молока, но и посудины-цедилки). Соль уже была известна и ценилась высоко.

В лесах водились росомахи и лесные коты (до домашних котов в Европе оставалось четыре тысячи лет, а вот в лесах водились их близкие родственники), в степях ещё жили настоящие львы.

Не были ещё изобретены ни лопаты, ни пилы, ни, конечно, гвозди. Колесо применялось только в игрушках.

При этом торговые связи трипольцев простирались до Северного Кавказа на востоке и за Карпаты на западе.

Были в ходу барабаны, трещотки и погремушки. Данных о наличии других музыкальных инструментов нет.

Даже одежда трипольцев нам непонятна – на рисунках и мужчины и женщины изображены в чём-то, что у нас ассоциируется с платьями с широкими плечами без рукавов, но зато часто с бахромой по нижнему краю юбки. У мужчин, конечно, были все «военные» элементы одежды – нараменные повязки, перевязи, ремни, что-то вроде портупеи.

Кладбища трипольцев – редкость. Могильники в районе городов неизвестны, иногда среди остатков сожжённых построек находят отдельные человеческие кости.

В руинах попадаются загадочные «бинокли», двойные сосуды, иногда «бездонные» (т. е. со сквозными отверстиями). В романе они описаны как «сдвоенные глиняные трубки». Их связь с различными обрядами, так же, как и ритуальное назначение миниатюрных керамических «жетонов»-конусов (в романе – «глиняный холм», который был нужен Санире, чтобы попасть на обряд возмужания), шариков, цилиндров и тому подобных изделий, сомнений не вызывает.

Набор небожителей, предложенный автором книги, отличается от того, который рисуют в своих трудах исследователи древних европейских верований. Сёстры-богини (Небо и Земля) вызывают ассоциации скорее с египетским или античным пантеоном, а бог-Змей – со злобными демонами. Большинство учёных согласно с тем, что в Старой Европе во главе божеств стояла Великая Богиня-Мать (её воплощением считалась Луна), а Змей, её спутник, играл порой важную роль, и не всегда, кстати, был мужского пола.

Интересующимся рекомендую роскошно иллюстрированные труды Марии Гимбутас, названия которых говорят сами за себя – «Цивилизация богинь» и «Язык богинь». Трипольцы с их богатым сакральным искусством занимают в этих трудах важное и почётное место.

Змей, кстати, явно занимал особое место в мифологии трипольцев. Они часто помещали его изображения (различной степени реалистичности) на керамике. Обычно ему сопутствовали символы Луны. Кроме того, он украшает женские статуэтки, правда, изображение головы почему-то располагали на том месте, на котором фигурка сидит. Впрочем, порой он изображён и на животе, в том числе у «беременных» фигурок. Возможно, Змей был воплощением сил, в представлении древних, владевших не только смертью, но и жизнью.

Конечно, подавляющее большинство трипольских статуэток, которые находят во время раскопок, являются изображениями женщин. Однако прямой вывод о том, что трипольский пантеон почти сплошь состоял из богинь, вряд ли правомочен. Он скорее созвучен представлениям старшего поколения ещё советских археологов о матриархате у трипольцев. Последние дискуссии на эту тему шли в середине 50-х годов XX века. Их отзвуки достигли и страниц романа – руководящая и направляющая сила женщин (в первую очередь жриц сестёр-богинь) показана достаточно чётко. Впрочем, как и попытки мужской администрации (в первую очередь военной) проводить свою независимую политику. Этот конфликт с точки зрения сегодняшних представлений о трипольском обществе (а сформировались они как раз после упомянутых выше дискуссий) вряд ли реалистичен. С древнейших времён, ещё охотничьих, между мужчинами и женщинами возникло разделение труда и обязанностей, при котором публичные прения о том, кто главнее, не могли возникнуть в принципе. Речь шла о выживании рода, племени.

Ещё одна неточность – в романе Санира идёт на обряд возмужания в 16–17 лет. Для обществ медного века это чрезвычайно поздно. В таком возрасте мужчина уже, как правило, был заслуженным бойцом, опытным земледельцем, отцом многочисленного семейства. У аборигенов Австралии на «путь воина», например, становились в 11 лет. Жизнь во времена Триполья была трудна, а юношам к тому же предстояло многому научиться, поэтому свободного времени для расследований загадочных преступлений и прогулок по окружающим холмам у них могло и не быть.

Неправдоподобной также кажется лёгкость, с которой жители Города посещают в романе деревню лесных. Судя по тексту, она находится от поселения трипольцев километрах в десяти. В реальной жизни, к примеру, на Днепре, где разные археологические культуры (то есть племена разного происхождения, а то и разной этнической принадлежности) селились максимально близко друг к другу, расстояние между посёлками составляло не менее 40–50 км. В других местах эта дистанция могла превышать сотню километров. Кроме того, этнографические данные показывают, что торговля между селениями обычно согласовывалась «на высшем уровне», между вождями и старейшинами, и проводилась в специально отведённых местах на «нейтральных» территориях.

Спросом среди соседей трипольцев, как и показано в романе, действительно могла пользоваться керамика. Трипольские черепки находят в поселениях их соседей. Вряд ли предметом торговли были сосуды-зерновики, скорее, судя по находкам, – более мелкие кубки и миски. Известен, к примеру, случай, когда трипольскую керамику соседи помещали в качестве погребальных даров в могилы в соотношении 1:6 к сосудам местного изготовления. Ещё большим спросом у соседей трипольцев должна была пользоваться ткань. За неё можно было взять гораздо больше, чем показано в романе. Судя по раскопкам, трипольцы обладали монополией на производство текстиля – как по количеству, так и по ассортименту. Другое дело, что с лесных (т. е. племени культуры воронковидных кубков) и в самом деле вряд ли было что взять, кроме оленьего окорока, да и то в рассрочку.

Описание собственно Города представляет интерес как одно из первых такого рода в художественной литературе. Город впечатляет – сотни домов, укрепления, тысячи жителей. Как строились защитные сооружения такого типа поселения, археологи узнали лишь пару лет тому назад, и только в 2014 году раскопали остатки рва, оставшегося от древнего палисада. На первый взгляд, укрепление скромное – частокол в полтора-два метра высотой, то есть в рост человека. Зато протяжённость укреплений – более 4 километров, а это десятки тысяч стволов деревьев. Десятки тысяч! Хотя камень в окрестностях был (гранит), его трипольцы использовать не стали. Сплошной ряд домов, с проходами каждые 8–10 построек, и в самом деле был возведён в трёх десятках метров от этой стены – как раз на расстоянии броска дротика или полёта тогдашней стрелы. В незастроенном пространстве через каждые сто метров располагалась «казарма» – большое здание. Здесь могли обитать «дежурные» стражи поселения. Впрочем, чтобы с уверенностью говорить о дежурных стражах, нужны ещё раскопки. Со стороны реки был устроен вход, укреплённый уже тройным палисадом. Были ли там ворота, подобные описанным в книге, установить пока не удалось.

В романе описано использование дёгтя как горючего вещества. По данным лабораторных исследований, он у трипольцев был довольно высокого качества. Дёготь могли использовать также и для гидроизоляции, крепления кремнёвых деталей инструментов и оружия, а также с медицинскими целями. Для зажигательных же стрел куда эффективней было бы использовать бересту (рецепт, проверенный в Средневековье). Впрочем, кто их знает, этих трипольцев, как они этот пожар организовывали, тем более что находки кремнёвых наконечников стрел среди развалин домов хотя и не часты, но и не являются совершеннейшей редкостью.

В романе развёрнута впечатляющая панорама жизни древних земледельцев, достигших, по меркам того времени, вершин цивилизации и уже воспринимающих своих соседей как дикарей. В самом деле – их Город построен по плану, дома в два этажа, есть храм (общественный дом), городская площадь, мощные укрепления. Картина эта, следует отметить, восстановлена в романе вполне достоверно, с учётом данных реальных археологических раскопок.

Большинство древних поселений трипольцев было уничтожено пожаром. Как ни странно, именно благодаря этому обстоятельству сохранилось столько информации о той культуре. Остатки строений, как правило, покрывает слой почвы, образовавшийся на протяжении долгих десятков веков. На ровном месте он может достигать метра, на склоне – полуметра. Порой, при сильной эрозии почвы, следы древних поселений оказываются у самой поверхности. Слоёный «пирог» из обмазки и раздавленных сосудов может быть 30–35 метров в длину и 4–7 метров в ширину. Часто находят расставленные группами разнообразные сосуды, камни зернотёрок, оттяжки вертикальных ткацких станков. Рядом можно найти древние ямы, использовавшиеся обитателями дома в хозяйственных целях или для захоронения отбросов. Самые интересные находки как раз обнаруживают в этих ямах – статуэтки, изделия из кости и рога, множество фрагментов керамики. По костям животных можно составить достаточно чёткое представление о мясном рационе трипольцев. По отпечаткам дерева на обмазке собирают данные о перекрытиях, использовавшихся стройматериалах, видах древесины, конструкциях как таковых и даже способах их соединения. Например, выясняется, что иногда отдельные элементы строений попросту связывали толстой верёвкой.

Каркас домов трипольцы делали из брёвен и колотого дерева. Использовали твёрдые породы – дуб, граб. Промежутки между столбами каркаса заполняли горизонтальными, реже вертикально поставленными деревянными плахами. Получившиеся стены обмазывали глиной, смешанной с половой, затем штукатурили и раскрашивали. Из колотого дерева или брёвен диаметром около 15 см делали межэтажные и чердачные перекрытия. Их тоже покрывали глиной, порой с обеих сторон. Наносили её в несколько приёмов, слоями не толще 3–5 см, доводя общую толщину обмазки до 10–15 см. Получалась прочная основа для сооружения на втором этаже дома элементов интерьера, хотя такую платформу и приходилось подпирать вертикально поставленными столбами. Были обнаружены отпечатки также и продольных брёвен – в традиционной архитектуре их именуют сволоками. Для подобного дома не нужен фундамент. В романе, отметим, просто с документальной точностью показан процесс сооружения именно такой постройки.

Достоверность реконструкций жилищ в общих чертах подтверждена… самими трипольцами. Точнее сказать – дошедшими до нас керамическими моделями домов и храмов, сделанными более пяти тысяч лет тому назад. Всего найдено около двух десятков целых моделей, детально запечатлевших как внешний облик зданий, так и интерьеры. Благодаря этим находкам мы можем увидеть древнейшую европейскую архитектуру глазами её создателей!

Фасады моделей храмов покрыты резьбой или многоцветными росписями, часто увенчаны горизонтальными изображениями луны, напоминающими огромные рога быка. Снаружи стены моделей также покрыты магическими орнаментами, расписными или врезными. Среди использовавшихся символов встречаются «бегущая волна», «рогатая» луна, треугольники. Особенно поражают воображение свернувшиеся змеи, которые можно увидеть на боковой стене некоторых моделей. Этот символ чрезвычайно напоминает инь-ян, хотя китайская цивилизация в те времена ещё не зародилась, да и не могли древние европейцы путешествовать так далеко!

Интересна своей продуманностью и внутренняя планировка жилых построек трипольцев. Второй этаж был жилым, первый – хозяйственным. Строители трипольских городов соединяли такие строения переходами – именно они в романе упоминаются как «жилые стены». Пять-шесть тысяч лет назад в Европе таким образом появились… таунхаусы, современное воплощение которых из кирпича или монолитного железобетона можно видеть во многих наших городах.

На каждом этаже трипольского дома было по два-три помещения площадью от 20–30 до 50–70 кв. м. Чтобы их отапливать, на возвышавшихся над полом глиняных платформах располагали очаги (2–4 кв. м.) или строили купольные печи. Всё это всегда находилось справа от единственных дверей – так создавалась «тепловая завеса» на входе. Топили по-чёрному, и дым выходил через отверстия в чердачном перекрытии под кровлей. Чердак – ещё одно великолепное изобретение трипольцев, позволявшее сберегать в доме тепло.

Есть также все основания утверждать, что и столь необходимая вещь, как двери (в отличие от, скажем, простого лаза, занавески или незакреплённого щита из прутьев), впервые появилась в наших краях именно в жилищах этой культуры. Использовали два типа этих устройств – привычные для нас двери, открывающиеся внутрь-наружу, и двери, сдвигающиеся в сторону. Ширина проёмов соответствовала современным стандартам, что подтверждается найденными при раскопках остатками обмазанных глиной порогов шириной около 80 см. Именно о такой порог не раз спотыкается в романе Санира.

Вдоль длинной стены в жилом помещении устраивали подиум из глины. Он был шириной 30–40 см и высотой 10–20 см. Его оштукатуривали и покрывали красной краской. Так же отделывали пол. Стены, совсем как в современных квартирах, покрывала штукатурка, которую, судя по моделям, расписывали вязью знаков-оберегов. Порой изображали животных, растения, фигуры людей.

В те времена в жилищах впервые появилось то, что можно назвать мебелью, в том числе почти привычные нам столы, стулья и даже кресла. В музейных экспозициях можно увидеть не только керамические модели относительно простых не то стульев, не то табуреток на четырёх ножках, но и настоящих тронов со спинками в виде пары человеческих фигур. Именно на таком троне в одном из эпизодов книги восседает верховная жрица, Наистарейшая.

Раскопки показали, что основным занятием обитателей трипольских городов оставались земледелие и скотоводство. «Горожане» в большинстве своём были заняты сельскохозяйственным трудом. Орудия для обработки полей и сбора урожая – мотыги и серпы – находят при раскопках практически в каждом жилище. Это своеобразная аграрная стадия развития городов в виде поселения, расположенного в центре сельскохозяйственной округи. На границах территории также могли возводить отдельные форпосты.

Уже в те времена один работник, занятый в сельском хозяйстве, мог прокормить ещё минимум трёх «нахлебников». Это открывало небывалые для людей того времени возможности. Кто-то мог заниматься ремеслом – делать качественные расписные сосуды, статуэтки, «растапливать камни», чтобы отливать и ковать изделия из меди. Кто-то мог строить, кто-то – служить божествам.

Добавим, что сырьё для инструментов и оружия – кремень, камень вообще, медь – можно было найти далеко не везде. Их добыча и доставка породили новые «профессии». В романе красочно описаны торжища, на которых идёт оживлённый обмен этими богатствами.

Надо сказать, что обитателям города Саниры крупно повезло – у них есть своя каменоломня, где можно добыть кремень, а если знать, где искать, то и медный самородок. Такими ресурсами и в самом деле располагали трипольцы, рискнувшие забраться далеко на север, на территорию нынешней Волыни. Там, например, раскопано небольшое поселение-мастерская (прообраз «каменоломни» из романа), в реальной жизни обнесённое палисадом. В этом сателлитном посёлке занимались производством тысяч наконечников стрел и дротиков, а также пользовавшихся спросом в сотнях километров на восток кремнёвых пластин. На Волыни известны и самородные месторождения меди (по оценкам современных геологов, речь могла идти о миллионах тонн). Этим залежам иногда обильно сопутствовали кремень и… янтарь! По данным раскопок, к этим богатствам подобрались не только трипольцы, но и их соседи.

Кстати, о лесных. Под этим названием в романе выведены представители культуры воронковидных кубков, которые в те времена населяли огромные территории от Дании до Волыни и Галиции. Воспринимаемые глазами юного Саниры, лесные выглядят весьма убого, хотя, судя по раскопкам, были они не столь уж и примитивными. Этот народ, например, умел обрабатывать медь. В отличие от трипольцев, эти люди сосредоточились не на строительстве городов, а на возведении грандиозных усыпальниц для своих вождей. Реальные «лесные» были весьма воинственными. Как основное оружие они использовали боевой топор-молот. Трипольцы сталкивались лишь с пограничными поселениями этого народа, причём весьма немногочисленными, и это существенно облегчило жизнь протогородов. Основными направлениями экспансии лесных были запад (тут они добрались до Британии) и север (Скандинавия). В итоге этот народ покорил более обширные территории, чем трипольцы, и оставил генетический след как минимум у жителей современной Норвегии.

Отметим, что военные столкновения в ту эпоху обычно заканчивались уничтожением мужской части вражеского населения, а женщины и дети включались в общины победителей. Даже в Древнем Египте и Шумере побеждённых воинов долгое время умерщвляли, а не обращали в рабство. Так что готовившееся нападение на лесных и оставшаяся вне рамок романа атака на Город-у-Ручья в действительности могли привести к иным последствиям, чем это описано в книге.

Казалось бы, огромное, надёжно защищённое поселение могло существовать вечно. Однако концентрация большого количества людей на ограниченной территории приводила к чрезмерному давлению на окружающую среду – истощались все виды ресурсов, накапливалось большое количество чреватых инфекциями отбросов. В принципе, поселения-гиганты являются одним из первых в истории примеров перманентного экологического кризиса, спровоцированного системой хозяйствования.

Каждые 50–100 (а может, и 150) лет населению протогорода (да и любого трипольского поселения) приходилось уходить на новое место. Возможно, неподготовленное, «пустое», как это показано в романе. Возможно, в заблаговременно отстроенное – такой вариант также упоминается в книге. Старое поселение при этом сжигалось, что, судя по археологическим находкам, носило вполне определённый культовый смысл и тщательно готовилось. Огромный пожар, одновременное горение сотен, тысяч построек, буйство огня, видимое за десятки километров, наверняка представляло собой потрясающее зрелище.

Этот обряд был одним из самых грандиозных и загадочных в Триполье. В жилище расставляли посуду, оставляли инструменты, зерно, мясо, набор статуэток, а затем всё это поджигалось. Сожжение посёлков и городов практиковалось трипольцами на протяжении более двух с половиной тысячелетий. Истоки этой практики, судя по всему, следует искать в Подунавье (а туда эта практика пришла из Анатолии). Остатки, аналогичные трипольским «площадкам», исследованы на поселениях культур Винча, Петрешть, Караново VI и других, но только в Триполье, пожалуй, этот древний обряд совершали с таким размахом, тщанием и пунктуальностью.

С точки зрения самих трипольцев не только (и не столько) работа в полях и мастерских обеспечивала их благополучие и процветание. Добыча хлеба насущного вряд ли мыслилась ими вне системы обрядов, направленных в первую очередь на поддержание необходимого миропорядка. Конечно, для решения мелких житейских проблем были свои заклинания, но не они были главными. Необходимо было обеспечивать бесконечное возрождение жизни, поддерживать стабильность во вселенной. Трипольская керамика снова и снова воспроизводит символ бесконечности – спираль. Много магических символов и узоров, связанных с землёй и стихиями, влияющими на урожайность (дождь, солнце, тепло, смена времён года).

Основным обрядом, совершавшимся бессчётное количество раз, было жертвоприношение. В жертву приносили зерно, животных, керамические изделия, изображавшие живых существ. При раскопках найдено немало следов подобных обрядов – скопления костей, статуэток, углей, золы. Большинство фигурок, судя по сколам, были разбиты ещё в древности. Вещам, соприкасавшимся с великими силами и получившими частицу их магии, было не место в обычном мире, и трипольцы закапывали всё, что использовалось во время обряда. Поэтому следы жертвоприношений обычно находят в ямах.

Исследователи раскопали уже более двенадцати тысяч трипольских статуэток. Это лишь малая часть таких изделий, созданных в течение более чем двух тысячелетий трипольской истории. Кого могли изображать эти фигурки? Было бы слишком упрощённо считать все женские статуэтки символами Великой Матери, а все мужские – некоего мужского божества. Фигурки на самом деле очень разнятся своим общим видом, позой, жестами, деталями декора. Всего насчитывают более полутора десятков различных образов, воплощённых в трипольских терракотах, в том числе «Богиня-Птица», «Богиня-Змея», «Богиня-Корова», «Оранта», «Мадонна», парные женские божества, «Андрогин», «Воин».

Каждая поза и жест имеют своё значение. Чаще всего фигурки вытянуты по стойке «смирно». Иногда их руки подняты вверх или скрещены на груди. Реже статуэтки держат перед собой чашу. Есть антропоморфные сосуды, как бы покоящиеся на голове схематично изображённой человеческой фигуры (или двух фигур). В такие чаши могли помещать то, что предназначалось в жертву. Изображения людей на керамике позднего Триполья часто показывают танцы и другие сцены повседневной жизни.

Более двух тысяч лет трипольцы процветали между Карпатами и Днепром. Куда они делись, оставив нам в наследство лишь загадочные руины и груды расписных черепков?

Не потоп, не великое переселение народов и не агрессия воинственных соседей сокрушили Триполье. Крупные трипольские поселения в случае необходимости могли выставить сотни, а то и тысячи воинов. Такой силы, подкреплённой невиданными по тем временам оборонительными сооружениями, вполне хватало, чтобы отбить у соседей, не обладавших подобным «мобилизационным ресурсом», всякое желание нападать. Для трипольцев вообще, похоже, не существовало «внешней» угрозы. В военном отношении их вождества не имели себе равных. Чтобы приступить к осаде или штурму одного лишь поселения типа Майданецкого, соседние племена должны были бы мобилизовать все свои людские ресурсы от Волги до Дуная. А с союзом трипольских вождеств выиграть войну вообще не смог бы никто. До сокрушительных походов конных полчищ степняков оставалось ещё две с лишним тысячи лет.

Враг у трипольцев всё же был, неизмеримо более коварный и неумолимый, чем степные орды. В те далёкие времена его почти невозможно было победить. Вторая половина четвёртого тысячелетия стала эпохой великих перемен. Климат изменялся в планетарном масштабе. Древние цивилизации, строившие своё благополучие на аграрных технологиях, оказались уязвимыми. В Месопотамии в ответ на вызовы природы развилось ирригационное земледелие. В Египте – использование разливов Нила. А вот технологий, которые бы позволили выжить древним обитателям междуречья Южного Буга и Днепра, не появилось.

Для катастрофы много времени не понадобилось – череда неурожайных лет и связанные с голодом конфликты привели к исчезновению Триполья. Когда экономика даёт сбой, культура гибнет первой. Под угрозой голода уже не до качества керамики и не её росписи. Трипольское общество больше не могло содержать ремесленников, и была нарушена выстраивавшаяся веками система обмена изделиями. Огромные поселения распались – в тяжёлое время у малой, связанной кровными узами группы людей было больше шансов выжить. Хозяйство опять стало натуральным, всё, до последней проколки и топора, производилось в каждом доме своими руками. Незачем стало строить большие жилища, их сменили небольшие, но тёплые и малозаметные землянки. Постройки перестали сжигать – благополучия ритуалы не приносили, а уничтожать с таким трудом воздвигнутое жилище казалось всё менее осмысленным. Исчезли трипольские «площадки». Магической грамотности тоже изрядно поубавилось. Статуэток лепили всё меньше, с керамики исчезли орнаменты и другие казавшиеся когда-то столь важными элементы. Уцелевшие жрецы, по-видимому, стали единоличными хозяевами, знатоками и толкователями изрядно пошатнувшихся священных устоев и традиций, что, в условиях отсутствия письменности и рушащейся экономики, привело к разрушению и системы верований.

Двадцать пять веков, два с половиной тысячелетия, просуществовал трипольский мир. Гигантские поселения-протогорода, возможные зачатки письменности, новые технологии, многочисленные изобретения, новации в социальной организации, уникальная культура, невиданная военная мощь – вот неполный список достижений трипольцев. Они создали что-то, что по праву можно называть первой цивилизацией Старой Европы. Трипольцы сделали это своим умом, знаниями, руками, самыми простыми с точки зрения сегодняшнего дня инструментами, используя открытые ими самими ресурсы. А ещё – они создали искусство, которое удивляет нас и по сей день.

Иллюстрации к роману «Пожар саниры»

Художник: Валерий Владимирович Руденко

«Украшения»

«Змеи»

«Жилая стена»

«Цитадель»

«Глиняная модель трона»

«Клевец»

«Глиняные модели лиц»

«Собаки»

«Зерновик»

«Элемент орнамента»

«Медный самородок»

«Спаренные глиняные чаши без дна»

«Глиняная модель саней»

«Амулет из волчьих зубов»

«Серп с кремнёвым лезвием»

«Ритуальные кувшины»

«Кремнёвые ножи»

«Полба»

«Каменная мотыга»

«Каменная булава»

«Диканя»

«Зёрна полбы»

«Глиняные знаки-жетоны, в романе – „Холмы“»

«Горшки»

«Глиняные статуэтки богинь»

«Чаша-баран»

«Кремнёвые наконечники дротиков»

«Глиняная фигурка вола»

«Ритуальные чаши»

«Кратеры»

«Кремнёвые наконечники стрел»

«Элемент орнамента»

«Богиня на троне»

«Каменные топоры»

«Глиняные статуэтки девственной богини»

«Кремнёвые заготовки»

«Тринадцать лун, расположенные по восходящей спирали»

«Изображение человека»

«Топор-молот»

«Мадонны»

«Медведь»

«Олень»

«Элемент орнамента»

«Глиняная модель дома»

«Элемент орнамента»

«Женские одежды и причёска сзади»

«Элемент орнамента»

«Беременная богиня»

«Волк»

«Кружки»

«Игрушка на колёсах»

Примечания

1

Некоторые археологи полагают, что это были авары на своём пути в подаренную им императором ромеев, т. е. императором Византии, Паннонию, современную Венгрию. – Примеч. историка.

2

В середине 90-х годов XX века исследователи из США У. Райан и У. Питман реконструировали отнесённый ими к середине VI тыс. до н. э. так называемый Черноморский потоп. В настоящее время большинство учёных полагает, что имело место постепенное, не носившее катастрофического характера заполнение Чёрного моря вследствие таяния ледников. При этом дата этого события отодвинута вглубь на несколько тысячелетий. Эпоха городов древних земледельцев в Европе началась в пятом тысячелетии до н. э. – Примеч. историка.

3

Да, именно глиняный порог – такие не раз были найдены во время раскопок. – Примеч. историка.

4

Травянистое болотное растение рода Тростниковых. Из-за сходства мест обитания и строения стебля очерет часто путают с камышом.

5

Почти такую же картину видят археологи во время раскопок, с той разницей, что на пепелище остаются только обожжённые глиняные остатки перекрытий (изредка – стен) с отпечатками деревянных конструкций, а также те детали интерьера, которые были изготовлены из глины. – Примеч. историка.

6

Во время раскопок большинство статуэток находят расколотыми. Предполагают, что трипольцы во время магических обрядов специально разбивали фигурки. Факты разрушения изображений божеств, людей и животных известны также по этнографическим данным. – Примеч. историка.

7

Обычай ритуально предавать дома огню зародился ещё в VIII–VII тыс. до н. э. у первых земледельцев Плодородного Полумесяца (регион на Ближнем Востоке), в том числе в Анатолии. Оттуда, как полагают археологи, вместе с навыками земледелия этот ритуал попал в Европу. Трипольские племена были одними из наиболее последовательных приверженцев этого обычая и практиковали ритуальное сожжение поселений и домов вплоть до второй половины IV тыс. до н. э. – Примеч. историка.

8

В ходе раскопок трипольских поселений найдено несколько десятков сохранившихся целыми керамических моделей построек, а также в большом количестве их фрагментов. По моделям можно судить не только о конструкции строений, но и об интерьерах домов. Большинство деталей, отображённых в моделях, подтверждено находками во время раскопок. Относительно назначения моделей было высказано немало мнений. Возможно, модели использовались во время обрядов, сопровождавших постройку домов, либо были необходимы при отправлении заупокойных культов. – Примеч. историка.

9

Полба (спельта) – одна из основных зерновых культур трипольцев. Согласно «Большой советской энциклопедии» (БСЭ, 2012), полба – это группа видов пшеницы с ломким колосом и плёнчатым зерном. При созревании колос распадается на колоски с члениками стержня. Зерно при молотьбе не вымолачивается из плёнок. Полба отличается неприхотливостью, скороспелостью, устойчивостью к грибковым заболеваниям. Обладает высокими питательными свойствами. Была популярна ещё в XIX – начале XX веков. Русскоязычному читателю чаще известна по «Сказке о попе и о работнике его Балде» А. С. Пушкина. – Примеч. историка.

10

Клевец – популярное у трипольцев оружие ближнего боя, напоминавшее топорик с узким лезвием и бойком-обухом. Насаживалось на рукоять длиной до 60 см. В какой-то степени – аналог средневековых чеканов и боевых молотов. В ранний период клевцы изготавливали из камня, а затем стали отливать из меди. Это оружие было предназначено, в том числе, для поражения противника, закрывшегося деревянным щитом. При отсутствии металлических доспехов клевец – смертельное оружие. – Примеч. историка.

11

В данном случае более уместным напитком было бы пиво. Трипольцы, как показывают находки обработанных соответствующим образом зёрен ячменя, варили пиво уже в пятом тысячелетии до н. э. – Примеч. историка.

12

Во время раскопок часто находят керамические модели тронов со спинкой в виде двух женских фигур (иногда с признаками беременности). Прототипы таких изделий вполне могли быть изготовлены из дерева и использоваться в торжественных случаях. – Примеч. историка.

13

Судя по многочисленным керамическим моделям, найденным археологами, основным транспортным средством у трипольцев были огромные сани, в которые запрягали волов, одного или пару. Кузова плели из лозы или собирали из дерева. Сани характеризовались незначительной скоростью и большой грузоподъёмностью. – Примеч. историка.

14

Собаку, как и змея, в культурах той эпохи чаще рассматривают в качестве спутников Лунной Богини. – Примеч. историка.

15

Здесь описывается т. н. мегалитическая гробница, в которой действительно хоронили умерших. Однако расположение гробницы в центре поселения (и вообще внутри него) нетипично. – Примеч. историка.

16

Такие амулеты были в ходу как среди обитавших на севере трипольцев, так и, в большей степени, среди их соседей, носителей культуры воронковидных кубков. – Примеч. историка.

17

Кремнёвая заготовка (нуклеус), обычно многогранной формы, изготавливалась из глыбы кремня. Из нуклеусов позже получали более мелкие сколы или пластины, а уже из них делали инструменты и детали оружия. – Примеч. историка.

18

Обычная каменная мотыга не превышала в высоту 15 см, а в землю её можно было вогнать лишь на 7–8 см, поскольку верхняя часть мотыги использовалась для крепления к рукояти. Таким инструментом было удобнее рыхлить землю, а не выворачивать глыбы, которые пришлось бы потом разбивать. Производительность труда с использованием мотыги скромная – 12–15 кв. м. в час. Хотя трипольцы и могли применять мотыги для полевого земледелия, чаще для рыхления земли использовали рало и тягловую силу крупного рогатого скота. – Примеч. историка.

19

Пластины из кремня использовались как заготовки для множества инструментов – от вкладышей для серпов и ножей до наконечников дротиков и копий. Пластины откалывали от нуклеусов, напоминавших по форме многогранный карандаш. Каждая грань становилась отдельной пластиной. Для получения длинных пластин требовалось приложить огромное усилие, для чего использовали деревянный рычаг при посредничестве медного острия. Правда, в землях трипольцев длина пластин не превышала 20–25 см, при ширине не более 4 см, что было продиктовано особенностями местного сырья. – Примеч. историка.

20

Глыбы кремня обычно залегают в глине в виде конкреций. Их несложно выковырять из стенки оврага. Исключение – меловые горы на берегу Днестра, там древние горняки разрабатывали пласты кремня с помощью штолен. – Примеч. историка.

21

Диканя – современное название молотильной доски, использовавшейся для обмолота зерновых культур. Представляла собой массивную доску (по виду напоминавшую сноуборд), утыканную снизу осколками кремня. Её возили по разложенным снопам, в том числе с использованием тягловой силы животных. Вкладыши для дикани обнаружены при раскопках трипольского поселения Ворошиловка на Южном Буге. – Примеч. историка.

22

Великая Река – имеется в виду Днепр, который с древних времён пересекали, используя броды. В районе таких бродов, на обоих берегах, найдены поселения трипольцев. – Примеч. историка.

23

Топор-молот – оружие ближнего боя ударно-дробящего действия. Изготавливался из камня твёрдых пород. Отверстие под рукоять сверлили на специальном станке, используя сверла с наконечниками из кремня, кости и даже дерева (в последнем случае подсыпали песок). С одной стороны топор-молот имел неострое лезвие, с другой – широкий боёк. Длина рукояти составляла 50–60 см. Эффективное применение топора-молота требовало тренировок и профессиональных навыков. Основное оружие воинов в Европе на протяжении V–III тыс. до н. э. – Примеч. историка.

24

Описанный здесь способ строительства реконструирован для трипольских поселений. Несмотря на все старания, находки следов вкапывания столбов или рытья рвов для фундаментов – большая редкость. Тем не менее, описанная выше технология, использовавшаяся и в более поздние времена (вплоть до XX века) позволяла строить устойчивое, крепкое жилище. – Примеч. историка.

25

Здесь описан типичный для трипольцев процесс ручной лепки сосуда на поворотном устройстве. Линии стыков глиняных лент можно увидеть на черепках. Интересно, что керамика, изготовленная таким способом, разбивается вдоль этих линий. – Примеч. историка.

26

Погребальный обряд с применением огня известен в трипольской культуре Поднепровья рубежа IV–III тыс. до н. э. Полагают, что он занесён переселенцами из Восточно-Карпатской котловины. – Примеч. историка.

27

Здесь реконструирован погребальный обряд, «не оставляющий материальных следов». О его вероятном существовании не раз заявляли археологи, отчаявшиеся отыскать трипольские могильники. Некоторые специалисты, впрочем, полагают, что могильники ещё просто не обнаружены, поскольку за тысячелетия на полях «наросло» от полуметра до метра чернозёма, что сильно затрудняет поиски. – Примеч. историка.

28

Трипольцы использовали лошадей в качестве вьючных животных. Археозоологи выявили на костях животных, найденных при раскопках, следы патологий, связанных с перевозкой тяжестей. В условиях бездорожья это был надёжный и удобный транспорт, в первую очередь для доставки грузов на значительные расстояния. – Примеч. историка.

29

Назначение многочисленных двойных (т. н. «биноклевидных») трипольских сосудов неизвестно. По версии академика Б. А. Рыбакова, их использовали в реконструированном им обряде «поения земли», который здесь описывается. В целом все специалисты сходятся на том, что «бинокли» использовали во время обрядов жертвоприношения. – Примеч. историка.

30

Трипольцы выращивали т. н. плёнчатую пшеницу, которая не пригодна в пищу птицам, поскольку зерно в плёнке не переваривается. – Примеч. историка.

31

Для крепления кремнёвых наконечников на древках стрел также использовали дёготь. – Примеч. историка.

32

Поскольку найденные при раскопках остатки построек сильно обожжены, предполагается, что в обряде использовалось дополнительное топливо – дрова, хворост, тростник. – Примеч. историка.

33

Собаки в древности воспринимались как надёжные и верные посланники в «иной мир» и поэтому часто становились жертвенными животными. – Примеч. историка.

34

Обилие среди остатков трипольских построек посуды и статуэток заставило археологов XIX века даже предположить, что они нашли не жилища, а гробницы, «дома мёртвых». Дальнейшие исследования показали, что трипольцы, прожив в своём поселении 50–100 лет, сжигали его. Размещение большого количества посуды, статуэток и других культовых и бытовых предметов в домах предназначенного для сожжения поселения было, по-видимому, требованием обряда. – Примеч. историка.

35

Исследование ДНК из древних погребений выявило у многих праиндоевропейцев возможный генетический след трипольцев. Передача генов могла происходить через детей от смешанных пар. Не исключено также, что некоторое количество трипольцев надолго пережило закат своей цивилизации, переняв способ жизни окружавших их нетрипольских народов, утратив все характерные черты трипольской культуры и поэтому став, с точки зрения археолога, «нетрипольцами». Интересно, что и у самих трипольцев обнаружены гены людей, живших на этих землях до них. – Примеч. историка.

36

Михаил Юрьевич Видейко – старший научный сотрудник отдела археологии энеолита и бронзового века Института археологии Национальной академии наук Украины, автор более 550 научных работ, в том числе 11 монографий и 22 научно-популярных книг.

Content

Эд Данилюк
Пожар Саниры

Вступительное слово автора

Весна 3512 г. до н. э.

День первый

День второй

День третий

День четвёртый

День пятый

День шестой

День седьмой

Весна 3511 г. до н. э.

Тринадцать лун спустя

Заключительное слово автора

Послесловие историка Михаила Видейко

Иллюстрации к роману «Пожар саниры»

Примечания