Кэти Кэссиди

Черри влюбилась

Приветики!

Говорят, писать нужно о том, что любишь, а едва ли не больше всего на свете я люблю шоколад. Несколько лет назад подруга рассказала мне, что её мама делает шоколадные конфеты. Представляете, как здорово? Тогда-то у меня и возник замысел «Девочек-конфеток».

Мои читатели давно просили серию книг, связанных между собой, чтобы поближе познакомиться с героями и следить за развитием событий в их жизни. Я и подумала: «шоколадная» серия – что может быть лучше? А сколько всего нового предстоит узнать! Разбираться в шоколаде – нелёгкая задача, но кто-то ведь должен это делать.

Я решила выстроить сюжет вокруг новоиспечённой семьи из пяти сводных сестёр и мамы с папой, которые занимаются шоколадным бизнесом. Пять сестёр – пять книг, по одной от лица каждой. Начнём мы с Черри, вечной фантазёрки и «белой вороны». В судьбе Черри неожиданные перемены: она переезжает в графство Сомерсет и становится частью невероятной семьи Танберри, большой и шумной. Теперь Черри живёт в чудесном старом доме на вершине утёса, и всё складывается замечательно, пока она не влюбляется в парня одной из своих сестёр. Ситуация грозит разрушить недавно обретённое благополучие…

Надеюсь, вам понравится «Черри влюбилась» – первая книга из серии о «Девочках-конфетках». Это повесть о правде и лжи, о поступках «на грани фола» и неудачной влюблённости. Чего же вы ждёте? Запаситесь шоколадкой, устраивайтесь поудобнее и попробуйте на вкус историю Черри. Вы не разочаруетесь!

Благодарности

Как всегда, спасибо Лиаму, Кэлу и Кейтлин за любовь, шутки и за то, что терпят меня. Спасибо маме, Джоан, Энди, Лори и всем моим потрясающим родственникам – тем, кто рядом и кто далеко. Шлю благодарности моим прекрасным подругам: Хелен, Шине, Фионе, Мэри-Джейн, Мэгги, Джесси и всем остальным за откровенные разговоры, переписку по электронной почте, вечеринки, пирожные и дружескую поддержку. Девочки, без вас я бы не справилась.

Спасибо Катрионе, лучшему на свете секретарю; Мартину – за дополнения; Дарли и его ангелам – за неоценимую помощь. Особые благодарности Аманде, моему прекрасному редактору, – именно она помогла мне ясно представить историю, которую я собиралась написать, и Саре, талантливейшей художнице. Спасибо Адели, Франческе, Эмили, Тане, Саре, Кёрстен, Дженни, Джейд, Лизе и всей великолепной команде издательства Puffin – здесь, в Британии, и за океаном.

Спасибо Софи, чьи рассказы о маме-шоколатье заронили во мне искру вдохновения, и Кейтлин, чья любовь к Японии и всему японскому помогла сделать эту историю более яркой.

И всё же главную благодарность я выражаю моим читателям – за то, что дали мне цель. Вы просили серию, и вот, пожалуйста. Надеюсь, вам понравится.

I

Я буду скучать по школе Клайд – по макаронам с чипсами в сырной заливке, пудингу с патокой и сладким соусом, по затылку Райана Клегга у меня перед глазами на уроках рисования… А есть и такое, с чем я расстанусь без сожалений, – например, контрольные по математике, мясное рагу и Кёрсти Макрэй. Да уж, по Кёрсти я точно скучать не стану. Она и её подружки меня просто бесят.

Они такие «звёздные» – роскошные волосы с модными высветленными прядями, школьная форма из стильного магазина на Бьюкенен-стрит. Получают хорошие отметки, ходят в любимчиках у учителей, и все-то хотят с ними дружить, ну а мальчики – те вообще млеют.

Остальные девчонки мечтают походить на них. Все, кроме меня. Я не похожа на Кёрсти Макрэй, ни капельки. Волосы идеальными не назовёшь, форма старенькая, да еще и липкое пятно на юбке от тоста с джемом, который я уронила на себя сегодня утром. Оценки мои хромают – в основном из-за того, что домашние задания я делаю в автобусе, по дороге в школу, – и преподаватели меня не любят… за исключением учительницы английского, которая говорит, что у меня «богатое воображение». Сомневаюсь, правда, комплимент ли это.

И что все находят в этой Кёрсти? Она настоящая злючка. В семь лет я пригласила её к нам на чай, так за столом она начала привередничать – видите ли, бутерброды с грудинкой ей не нравятся, – а потом спросила, отчего это у нашей золотой рыбки собачья кличка. Тогда я не знала, что Пират – это собачья кличка. Видимо, папа так пошутил. Кёрсти поинтересовалась, где моя мама, и я ответила, что мамы у меня нет. «Глупости! – заявила Кёрсти. – Так не бывает. Кто у вас в семье готовит, стирает и гладит?» «Папа, конечно», – сказала я, хотя, вообще-то, он никогда не гладил одежду, а просто хорошенько встряхивал и со смехом говорил, что несколько морщинок на платье – не беда. «Твои родители развелись? – страшным шёпотом спросила Кёрсти. – Или мама вас бросила?» «Вот ещё!» – вспыхнула я. «А может, тебя удочерили? – Кёрсти с подозрением прищурилась. – На отца ты что-то не похожа. Выглядишь как… гм… китаянка или японка какая-нибудь». «Я шотландка, как и папа!» – возмутилась я. «Вовсе он тебе и не папа», – заключила Кёрсти и ухмыльнулась, увидев в моих глазах слёзы. Когда в понедельник я пришла в школу, она уже успела раззвонить, что меня взяли из приюта и что мой отец метёт полы на шоколадной фабрике Макбина. Иногда папа на самом деле брался за эту работу, но всё равно эти слова прозвучали очень гаденько.

Нет, я определённо не буду скучать по Кёрсти Макрэй.

А вот и она: вплывает в столовую вместе со своей свитой. Протиснувшись вперёд всей очереди, Кёрсти и её подружки берут тарелки и направляются к столику, за которым я в одиночестве ем макароны с чипсами в сырной заливке. Меня эти гусыни будто не замечают. Плюхаются рядом, ставят на стол свои салатики, поправляют причёски, подновляют блеск на губах и болтают о парнях, свиданиях и лаке для ногтей.

– Эй, Сорша, а ну-ка брось в мисс Жардин чипсину, – командует Кёрсти. – Давай, кому говорю!

Сорша берёт с моей тарелки ломтик хрустящего картофеля и выполняет приказ. Золотистый лепесток пролетает по воздуху, ударяется в обтянутое твидом плечо директрисы и падает на пол. Мисс Жардин поворачивает голову; её суровый взгляд останавливается на мне. Вилка в моей руке застывает на полпути ко рту. Взор мисс Жардин грозен, однако доказательств нет, и она возвращается к еде. Кёрсти сгибается от смеха. Я сердито зыркаю на неё.

– Эй, на что пялишься? – вскидывается она.

– Ни на что, – отвечаю я, невольно улыбаясь. Кёрсти для меня и есть это самое «ничто».

– И не смей ухмыляться! Ты вообще «с приветом», Черри Костелло, ясно тебе?

Кёрсти смотрит на меня будто на скользкого червяка, приставшего к листику салата на её тарелке, но в этот раз я не отвожу взгляд и продолжаю улыбаться, чуть вздёрнув подбородок. Кёрсти перекашивает от злости, она оборачивается к подружкам.

– Представляете, мама Черри так разочаровалась в своей горе-доченьке, что сбежала от неё на другой конец света. Расскажи нам, Черри, каково это, когда родная мамочка на пушечный выстрел к тебе приближаться не хочет?

– Ты ничего не знаешь о моей маме, – тихо говорю я.

– Ещё как знаю, – ехидно улыбается Кёрсти. – Мы с тобой вместе учились в начальной школе, верно? Кажется, твоя мама – голливудская кинозвезда? Так ты говорила в пятом классе. Или дизайнер модной одежды в Нью-Йорке? Эту версию ты выдала в шестом. Дай-ка вспомнить, что там еще было. Модель, певица, балерина… Токио, Сидней, Внешняя Монголия. Черри Костелло, ты – жуткая ЛГУНЬЯ!

Кёрсти заливается хохотом, а во мне вскипает гнев. Ненавижу её!

– Кёрсти, хватит, – вмешивается Кара, но Кёрсти не понимает, когда нужно остановиться. Она будет ковырять и колупать, пока не доберётся до «мяса».

– Твоя мама никакая не актриса, так ведь, Черри? – злорадно произносит она. Все остальные, включая Кару и Соршу, хихикают.

– Нет, – шепчу я, заливаясь краской.

– Не дизайнер одежды, не модель, не балерина?

– Нет…

У меня ощущение, что в столовой воцарилась тишина. Все жаждут послушать Кёрсти, посмотреть, как она меня унизит.

– Ты всё выдумала, чтобы привлечь к себе внимание, да? Только ничего у тебя не вышло, потому что ты никому не интересна, как и твоя мама!

Внутри меня разливается боль, стыд жжёт нестерпимым огнём. Я пытаюсь выдавить ответ, отбрить Кёрсти колкой фразой, но не нахожу слов. Воображение иссякло, а все мои чудесные фантазии обозвали ложью. Может, так оно и есть, но ведь когда-то я сама отчасти в них верила.

– Наверняка твоя мама – такое же пустое место, как и ты! – едко бросает Кёрсти.

Я резко отодвигаю стул, встаю и забираю свою тарелку. Колени подкашиваются, руки дрожат. Сейчас нужно просто отойти, сесть за самый дальний столик, где Кёрсти и её компания меня не достанут. Да, так и надо поступить. С другой стороны, не пора ли высказать этой Макрэй всё, что я о ней думаю? В конце концов, терять мне нечего.

Я нахлобучиваю тарелку с макаронами на голову Кёрсти и смотрю, как густой сырный соус стекает по её идеально мелированным волосам. Россыпь чипсов оставляет на белой блузке жирные следы, а пятна кетчупа на нежной сливочной коже лица – точь-в-точь кровь.

– Ни. Фига. Себе – потрясённо шепчет Сорша.

Медленно, поначалу робко, все посетители столовой начинают аплодировать. Слышится одобрительный свист.

II

Мисс Жардин, само собой, не впечатлена. Мой поступок она расценивает не как проявление смелости, а скорее как «жестокое, заранее спланированное нападение на одноклассницу», хотя, по-моему, это уже перебор. Если бы я и в самом деле спланировала всё заранее, то выбрала бы день, когда в столовой дают что-нибудь другое – например, рагу. Макароны в сырной заливке – одно из моих любимых блюд.

Так или иначе, мисс Жардин разгневана: её губы вытянулись в тонкую, едва заметную ниточку.

– Бедняжке Кёрсти оказывают первую помощь в медкабинете, – сообщает она. – Тебе ещё повезло, что обошлось без ожогов и нервного шока!

Я недоверчиво изгибаю бровь. «Бедняжка Кёрсти»? Ага, как же. Нервный шок пошёл бы ей на пользу. Вдруг после этого она навсегда забыла бы, что вела себя как злобная ехидна? Вариант маловероятный, но возможный.

– Черри, твоё поведение совершенно недопустимо, – шипит мисс Жардин. – Что плохого сделала тебе Кёрсти Макрэй?

Я задумываюсь. С чего начать? С того случая, когда она ради шутки спустила мои спортивные носки в унитаз? Или когда всем рассказывала, будто видела, как мой папа, наряженный шоколадкой, раздавал на Сокихолл-стрит батончики «Вкусняшки» с фабрики Макбина?

Поделиться с мисс Жардин, что Кёрсти вытворяет по отношению к другим ребятам – тем, кого действительно терпеть не может? В прошлом месяце на уроке рисования она отчекрыжила кончик шикарной косы Джанет Макналли резаком для бумаги, и это сошло ей с рук! Кёрсти заявила, что и близко не подходила к резаку; в итоге виноватой оказалась сама Джанет. Чокнутая Макрэй.

– Мисс, она обозвала меня лгуньей, – еле слышно говорю я.

Мисс Жардин смотрит на меня из-под очков.

– Лгуньей? Гм, это и вправду резкое высказывание, хотя… Я неоднократно слышала и от учеников, и от преподавателей о твоей способности… приукрашивать правду, скажем так.

Я растерянно моргаю. Кажется, директор моей родной школы только что обвинила меня во лжи.

– Черри, вполне очевидно, что ты пока не входишь в число лучших учениц школы Клайд, – продолжает мисс Жардин. – Должна сказать, я обеспокоена. Знаю, у тебя было непростое детство, однако это не оправдание твоим выдумкам. Если не ошибаюсь, на прошлой неделе ты не сдала мисс Мерсьер домашнее задание по рисованию – твой рисунок якобы сжевала коза. Коза! У нас в Глазго! Черри, и ты считаешь, мы тебе поверим?

Ну да, ведь так и было. На выходных мы ездили в Приграничье к папиным друзьям по художественному колледжу. На карандашный эскиз папиной скрипки у меня ушло больше часа – я сделала его, сидя на солнышке. Рисунок вышел что надо. А потом, пока мы обедали, в сад забрела соседская коза. Она успела слопать эскиз, изжевать уголок скатерти и перекусить пополам мои солнцезащитные очки. Чтоб у неё заворот кишок приключился!

– Черри, если ты постоянно будешь обманывать по мелочам, придёт день, когда люди перестанут тебе верить, – наставительно говорит мисс Жардин. – Помнишь мальчика, который кричал «Волки! Волки!»?

– Да, мисс, – вздыхаю я.

Директриса всё равно повторяет до зевоты скучную историю про маленького вруна. Мальчик несколько раз поднимал ложную тревогу, а потом взаправду увидел волков и попытался предупредить родных, но ему никто не поверил. Короче, хищники всех сожрали. Мораль ясна: если продолжу сочинять, меня съедят волки, и поделом мне.

– Прекращай свои выдумки, пока не случилось беды, – настаивает мисс Жардин. – А после летних каникул раз в неделю будешь беседовать со школьным психологом. Сегодняшняя выходка для тебя не типична, однако спускать с рук такое поведение нельзя. Черри, мы хотим тебе помочь, и это касается не только твоей патологической лжи, но и приступов агрессии.

Щёки мои краснеют. Патологическая ложь? Приступы агрессии? К чему она клонит?

– Мисс, после каникул меня здесь не будет, – как можно вежливее сообщаю я. – Мой папа влюбился и теперь собирается всё бросить и переехать к своей новой подружке в Сомерсет. Мы будем жить одной семьёй в большом доме на вершине утёса. Станем делать органический шоколад премиум-класса и сколотим огромное состояние!

Мисс Жардин глядит на меня с жалостью.

– Да-да, Черри, именно это я и имела в виду, – поджимает она губы. – Сомерсет, дом на вершине утёса – ну что ты такое говоришь? Твой папа работает на шоколадной фабрике Макбина, сортирует «некондицию». Сама подумай, какой органический шоколад, какое состояние? И откуда только у тебя эти бредни?

– Но, мисс…

– Твой папа уведомил бы администрацию школы, если бы вы уезжали, верно?

Пальцы мои нащупывают в сумке конверт – за пять дней он порядком измялся. Папино письмо к мисс Жардин. На конверте жёлтое пятно от апельсиновой газировки, которая вчера пролилась в сумке, и след от размазанных чернил – это у меня потекла шариковая ручка. Теперь, когда мисс Жардин сочла всю историю с переездом в Сомерсет выдумкой от первого до последнего слова, я вообще не вижу смысла отдавать письмо…

Да, папа действительно работает на шоколадной фабрике Макбина. То есть проработает ещё две недели, а потом повесит фартук на гвоздь и уйдёт, в последний раз получив зарплату и бонус – пакет с бракованными «Вкусняшками», которым отчего-то не досталось положенного слоя песочного теста, завитушки белого шоколада или которые вышли бесформенными кучками. Мне будет не хватать этих батончиков.

Потом мы начнём укладывать вещи: разбирать нашу жизнь по частям и упаковывать в картонные коробки и мешки для мусора. Всё это мы погрузим в красный папин минивэн и уедем в закат. Ну, не совсем в закат, поскольку папа планирует выехать с утра, но вы поняли, о чём я.

Мы и вправду будем жить на вершине утёса в Сомерсете. Мисс Жардин просто не представляет, до чего чудная у меня жизнь.

– Черри, больше никаких выдумок, договорились? – говорит директриса.

– Э-э… да, мисс.

– И, разумеется, ты попросишь прощения у Кёрсти Макрэй.

– Хорошо, – сквозь зубы цежу я.

Мисс Жардин ведёт меня в медицинский кабинет, где Кёрсти преспокойно сидит в мягком кресле, потягивает лимонад и закусывает печеньками.

– Печенье хорошо помогает от нервного шока, – ухмыляется она.

Я пропускаю её слова мимо ушей. В золотисто-русых волосах Кёрсти виднеются следы сырного соуса, от неё слегка попахивает кислым. Мне достаточно и этого.

– Кёрсти, Черри хочет тебе что-то сказать, – объявляет мисс Жардин.

Кёрсти расплывается в довольной улыбке, глаза победно сверкают.

– П-прости, мне… очень жаль, – запинаясь, выдавливаю я.

На самом деле я ничуточки не раскаиваюсь. Не хочет же директриса, чтобы я соврала? Мы ведь договорились, что я начинаю с чистого листа, говорю правду и только правду. Больше никаких выдумок.

Я в упор смотрю на Кёрсти Макрэй.

– Мне очень, очень жаль… что ты такая мерзкая, противная, мстительная МАЛЕНЬКАЯ ГАДИНА!

Тут мисс Жардин сообщает, что на меня будет наложено дисциплинарное взыскание, что я отстранена от учёбы и задержана после уроков – видимо, до скончания дней.

III

Директриса, конечно, звонит папе и обо всём ему докладывает. Телефонный звонок раздаётся как раз в ту минуту, когда папа пришёл с работы и ещё даже не успел переодеться. О да, мои преступления настолько чудовищны, что о них нужно известить немедля. Я прячусь за кухонной дверью и подслушиваю.

Держа трубку возле уха, папа старается пригладить растрепанные волосы, торопливо сбрасывает рабочую одежду и усиленно изображает серьёзность: мисс Жардин всегда производит такой эффект на людей. На этом конце провода сплошь длинные паузы и вздохи. Время от времени слышится папино удручённое «Понимаю…». Что там директриса ему втирает? Что я нуждаюсь в психологе? Что я буйная, агрессивная и не отличаю реальность от вымысла? Как по мне, это у мисс Жардин воспалённое воображение.

Папа включает канал МТV, мы усаживаемся на диван и трескаем фасоль с тостами, а на десерт – бракованные «Вкусняшки». Так и сидим, прямо в уличной обуви.

– Мисс Жардин говорит, ты опять что-то там насочиняла, – произносит папа, жуя хлеб. – Судя по всему, моего письма насчёт переезда она не получила?

Я закусываю губу, потом признаюсь:

– Я испачкала конверт чернилами. И газировкой. Пришлось объяснять на словах. Мисс Жардин мне не поверила и сказала, что я витаю в мире фантазий.

– А это не так?

Я прячу улыбку. Папа не любит слово «ложь». Как только кто-нибудь из учителей произносит его – а за годы моей учёбы такое случалось бессчётное количество раз, – он сразу же поправляет, что его дочь не лгунья, а талантливая рассказчица с богатым творческим потенциалом, и если они этого не видят, то им стоило бы показаться на приём к офтальмологу.

От этого мне всегда становится смешно, однако в последнее время я делаю всё, чтобы папа не появлялся на родительских собраниях. Так, на всякий пожарный случай.

Здорово иметь папу, который в тебя верит, поддерживает, защищает от сердитых учителей, считает талантливой и наделённой творческим потенциалом. И всё-таки тоненький голосок где-то внутри меня время от времени интересуется, не проще ли иногда говорить правду.

Фантазии приходят ко мне сами собой, вот в чём штука. Если учительница спрашивает, где моё домашнее задание по истории, в голове у меня моментально возникает красочная история о том, как вчера ночью нас обворовали, а тетрадь с выполненным заданием полицейские забрали в качестве улики. Она понадобилась им, чтобы взять отпечатки пальцев и образцы ДНК преступников. Однажды я забыла спортивную форму и поведала учителю по физкультуре, что наша стиральная машинка внезапно развалилась на мелкие кусочки, причём вода затопила всю кухню и в придачу залила потолок соседям снизу.

Согласитесь, это ведь гораздо интереснее и увлекательнее, чем просто сказать: «Я забыла форму дома». Единственная сложность: учителя с моим подходом не согласны. Они предпочитают правду, пусть даже сухую и скучную. Неужели богатое воображение – такой уж страшный грех?

– Я всё объяснил, – продолжает папа. – Мисс Жардин считает, в школе Клайд ты не очень хорошо освоилась. Она надеется, что на новом месте у тебя всё сложится удачнее.

Я задыхаюсь от возмущения.

– Я отлично освоилась!

– Может, это я не освоился… но я ведь делал, что мог, правда? По-моему, мисс Жардин преувеличивает, и всё далеко не так серьезно. А если бы не эта девочка…

– Кёрсти Макрэй получила по заслугам, – твердо говорю я.

Папа морщит лоб.

– Не та ли это Кёрсти, что приходила в гости, когда вам было по семь лет, съела все шоколадные батончики и довела тебя до слёз?

– Она самая.

– Тогда… пожалуй, ты права, – вздыхает он. Тот давний визит Кёрсти доставил мне уйму неприятностей, но, как ни странно, в чём-то я была ей даже благодарна. Она натолкнула меня на вопросы, которые прежде не приходили мне в голову.

В свои семь лет я ни разу не задумывалась, где моя мама и почему я так сильно внешне отличаюсь от папы и других детей в школе.

«Меня взяли из приюта?» – спросила я папу пару дней спустя. Он закатил глаза, крепко обнял меня, промокнул мои слёзы и показал фотографию мамы. Молодая, смеющаяся и прекрасная, она стояла на берегу моря в Ларгсе, и её чёрные как вороново крыло волосы развевались на ветру. Мне было всего семь, но уже тогда я знала, что стану похожей на неё. Тёмные миндалевидные глаза, высокие скулы, кожа цвета кофе со сливками… Маму звали Кико, и она была родом из Японии. А я, как выяснилось, японка наполовину.

Я не тосковала по маме, пока не увидела эту фотографию, честное слово. А потом только о ней и думала. Набрала в библиотеке книжек про Японию, бесконечно рисовала фломастерами темноволосых девушек в кимоно с бамбуковыми зонтиками в руках, хотя на фотокарточке мама одета в джинсы и свитер. Я представляла себе пагоды, цветущую сакуру и храбрых самураев…

– Мы правда уезжаем из Глазго? – спрашиваю я папу.

– Правда. Прощайте мисс Жардин и Кёрсти Макрэй.

Я радостно смеюсь. Мы чокаемся банками с колой и пьём за наше будущее. Папа хочет переключить телевизор на футбол, между нами завязывается борьба за пульт. Завладев пультом, я швыряю его через всю комнату, и он со звонким «бульк!» оказывается на дне аквариума. Пират хмуро косится на посторонний предмет.

Мало-помалу мы приступаем к сборам. В первую неделю каникул я навожу порядок в своей комнате. На помойку отправляется целая гора поломанных пластмассовых игрушек, заросших паутиной комиксов и рваных детских кед. Сумка с книгами, два пакета с настольными играми и плюшевыми зверюшками, а также большой мешок одежды, из которой я выросла, поедут в благотворительную лавку, где принимают подержанные вещи. Добавив кое-что своё, папа грузит всё ненужное в багажник минивэна и везёт на свалку, завернув по дороге в благотворительный «секонд-хэнд».

И вот наступает последний папин рабочий день на фабрике. К этому времени наша квартира приобретает жутковато-голый вид. Даже мои сокровища – кимоно, бумажный зонтик, веер и фотография мамы – тщательно упакованы в большую коробку из-под шоколадных батончиков с фабрики Макбина. Как-то странно и неправильно – страшно! – убирать с глаз самые дорогие сердцу вещи. Чувствую себя почти предательницей.

«Девочке нужна мать, – говаривала наша старая соседка, миссис Макки. – Пэдди старается, но…» – она горестно смолкала. Я убеждала миссис Макки, что некоторые девочки чудесно обходятся без матери, взять хотя бы меня и папу, только она мне не верила, и правильно. Миссис Макки видела меня насквозь. Конечно же, я мечтаю, чтобы мама была рядом, говорила и делала всё, что мамам положено говорить и делать, когда их дочери вступают в переходный возраст. От старой фотокарточки мало толку, если хочешь спросить насчёт месячных, лифчиков и парней… или узнать, почему тебе никак не удаётся завести настоящих подруг. Не со всеми вопросами подойдешь к папе.

Не скрою, порой я размышляла, что будет, если папа встретит другую женщину. Я представляла себе то модную красотку, с которой мы будем делить женские секреты и покупать платья и туфли, то милую толстушку, мастерицу по части яблочных пирогов, готовую утешить и приласкать меня в трудную минуту. Воображение рисовало мне десятки различных версий новой мамы, и перед Кёрсти Макрэй я притворялась, что все они реальны. В маме я нуждалась больше всего на свете, но даже подумать не могла, что она появится с «набором дополнительных опций».

IV

Шарлотту Танберри папа нашёл на одном из интернет-сайтов, где старинные приятели встречаются по новой и вовсю навёрстывают упущенное. С Шарлоттой папа был знаком ещё со времён художественного колледжа, задолго до мамы.

Тогда у папы в голове бурлили идеи: он хотел изменить мир, хотел рисовать яркие, диковинные картины во всю стену. Он показывал мне фотографии худенького парнишки с торчащими волосами и пальцами, перемазанными краской, – юноши с большими мечтами.

А Шарлотта… Шарлотта училась на графического дизайнера. Как и папа, особых успехов в жизни она не достигла, развелась с мужем, жила в Сомерсете и, чтобы свести концы с концами, держала домашнюю мини-гостиницу типа «ночлег и завтрак».

Вскоре папа с Шарлоттой уже не вылезали из чатов, вспоминая прежние деньки. Каждый вечер папа приклеивался к экрану лэптопа, строчил сообщения, флиртовал и постепенно влюблялся.

Шарлотта оказалась симпатичной блондинкой и, что важнее, выглядела доброй и весёлой, совсем как реальная мама.

«Она мне нравится», – вынесла я вердикт. Папа просиял и признался, что тоже очарован Шарлоттой. Они начали встречаться, проводить романтические уик-энды, мечтать и строить совместные планы на будущее. Я в это время сидела у миссис Макки и от всего сердца молилась за них. Это был современный роман, волшебная интернет-сказка.

«Ты никогда не задумывалась, что твоя жизнь проходит стороной, хотя могла бы быть гораздо интереснее?» – спросил меня папа как-то вечером, окинув взглядом нашу убогую квартирку. «Вообще-то нет», – озадаченно нахмурилась я. Однако перемены уже близились, пусть даже я об этом пока не подозревала.

Папа работал на шоколадной фабрике Макбина – график смен там удачно совпадал с моим школьным расписанием. Насмотревшись на Джонни Деппа в фильме «Чарли и шоколадная фабрика», я считала, что это здорово, только у Макбина всё было по-другому – никаких тебе шоколадных рек и нескончаемых карамельных леденцов. Вместо бархатного фрака и цилиндра папе полагался пластиковый фартук, сетка для волос и уродливые резиновые перчатки, а работа была такой монотонной и скучной, что у него сводило зубы.

Однажды я пришла из школы и обнаружила, что папа лепит на кухонном столе шоколадные трюфели, растопив на водяной бане молочные шоколадки с фабрики.

«Разве тебе мало этого добра на работе?» – поинтересовалась я. «Не смейся, – ответил он. – Шоколад – это золотое дно. Если уж старомодные батончики вроде «Вкусняшек» до сих пор продаются на ура, представь, чего можно достичь в верхнем сегменте рынка. Органические шоколадные трюфели ручной работы в изящной обёртке… Да мы станем миллионерами!»

Я с сомнением посмотрела на густую жижу в кастрюльке, но потом выяснилось, что, в отличие от внешнего вида, на вкус папины конфеты просто замечательные.

На следующий день он сделал новую партию трюфелей, уложил их в картонную коробочку, которую сам склеил, разрисовал и выстелил золотистой папиросной бумагой. Перевязав коробочку лентой, папа отправил её по почте Шарлотте.

Та похвалила конфеты, но папа сказал, что способен на большее. Теперь он растапливал не молочный шоколад Макбина, а какой-то более дорогой сорт, отчего качество домашних трюфелей заметно повысилось. Некоторые вообще были шедеврами, например те, что с начинкой из свежей клубники со сливками или крохотными кусочками ананаса и манго.

Шарлотта получала на пробу образцы из каждой партии. У неё с папой выходила любовь на расстоянии, щедро сдобренная шоколадом. И кто бы устоял против такого?

Шарлотта приехала в Глазго, и мы втроём отправились на свидание – в парк, музей и японский ресторан. Папа надел новый пиджак с футболкой и даже попытался укротить свою непослушную шевелюру – намазался гелем для укладки. Я была в восторге: мой милый, добрый, не слишком аккуратный папа с лохматой копной тёмно-русых волос и смеющимися голубыми глазами, в пиджаке и древних протекающих «мартинсах» выглядел великолепно! Кажется, Шарлотта разделила моё мнение.

Она часто смеялась, а когда в японском ресторане не смогла управиться с палочками, то воткнула их себе в причёску. Дома мы ещё долго не ложились спать; втиснувшись на диван, все вместе пили детские коктейли, приготовленные по рецептам Шарлотты, – к примеру, из персикового сока и газировки с ломтиками ананаса. Утром на вокзале она крепко обняла меня, велела приглядывать за Пэдди и сказала, что будет по мне скучать. От счастья я едва не летала.

Папа влюбился? Ну и что, я тоже.

«Черри, как ты смотришь на то, чтобы уехать из Глазго? – осторожно спросил он. – Перебраться в Англию, к Шарлотте? Будем помогать ей с гостиницей, запустим наконец наш шоколадный бизнес и… снова станем настоящей семьёй…»

Как я на это смотрела? Как будто все мои дни рождения и рождественские праздники случились одновременно! Только вот теперь, когда переезд на носу, мне отчего-то не по себе. Что, если всё выйдет не так, как я представляла? Что, если играть в «счастливое семейство» куда труднее, чем кажется?

Папа уже рассчитался с фабрики, так что последние сборы не занимают много времени. Куча коробок и полиэтиленовых мешков у двери растёт и растёт. Перед выходными приходит миссис Макки, вооруженная полиролью для мебели, тряпками, шваброй и ведром мыльной воды. Соседка заставляет нас взяться за дело: мы моем, чистим и полируем квартиру от пола до потолка.

– Буду по вам скучать, – ворчливо говорит миссис Макки, пока папа усердно оттирает раковину, а я до блеска надраиваю краны. – Таких хороших соседей днём с огнём не найдёшь.

– Мы тоже будем по вам скучать, миссис Макки, – отвечает папа.

Сколько раз она отводила меня в школу, когда папа работал в утреннюю смену, сколько раз я «куковала» у неё в квартире – грызла песочное печенье и смотрела детские передачи по телеку, дожидаясь папиного возвращения.

Миссис Макки трясёт папе руку, вкладывает мне в ладошку тёплую монету в пятьдесят пенсов и велит быть хорошей девочкой. Меня вдруг охватывает горечь сожаления. Хочется сильно-сильно обнять нашу старенькую соседку и расплакаться на её плече… Я сдерживаю себя, ведь мне нужно быть храброй. В конце концов, я получаю именно то, о чём мечтала: маму, будущее, шанс обрести семью, стать похожей на остальных девочек – всех Кёрсти этого мира. И сейчас это настолько реально, что мне даже страшно…

Мы на ногах с шести утра, грузим вещи в машину, таскаемся туда-сюда по лестнице, сперва вверх, потом вниз, под косые струи проливного дождя. Весь наш скарб вплоть до последнего чемодана и мусорного мешка запихан в багажник. Появляется миссис Макки в нейлоновом домашнем халате и клетчатых тапочках; она даёт нам в дорогу сандвичи с плавленым сыром, нарезанные треугольниками, и несколько кусочков фруктового пирога. Мои глаза увлажняются.

Мы оставляем в квартире диван, обитый коричневым вельветом, бросаем ключи в почтовый ящик – их потом заберёт домовладелец, и в девять часов мы уже в пути.

– По дождю я скучать не буду, – шутит папа, пытаясь держаться бодрячком.

Я считаю иначе: по-моему, дождь плачет по нам, ведь мы покидаем эти места, и городу жаль с нами расставаться.

К одиннадцати мы проехали больше ста миль, а дождь никак не унимается. Ливень уже не похож на тихий прощальный плач, скорее он предвещает что-то очень и очень недоброе. А вдруг вся эта затея с переездом на юг и новой семьёй провалится?

Я съёживаюсь на пассажирском сиденье. В руках у меня аквариум с золотой рыбкой, у ног – коробка с «сокровищами». Я прижимаюсь щекой к окошку, и капли дождя снаружи катятся по стеклу, будто слёзы.

– Ну и лето… Что ж, будем считать его испытанием, – говорит папа. – Посмотрим, что вый дет. Думаю, мы справимся, но в любом случае знай: ты для меня важнее всего. Если тебе будет плохо или неуютно, мы всё перерешим. Черри, ты навсегда моя девочка номер один, и ты это знаешь.

– Знаю, – эхом отзываюсь я, хотя уже не уверена, так ли это и как долго ещё продлится.

Шарлотта Танберри – замечательная женщина. Она часто смеётся, втыкает в волосы деревянные палочки, только… одна малюсенькая проблема. Шарлотте не нужна новая семья, потому что у неё есть старая: четыре красавицы-дочки.

Я продолжаю глядеть в окошко. Наш маленький автомобиль направляется на юг, оставляя Шотландию и мою прежнюю жизнь позади.

V

К северу от Престона дождь прекращается, из-за туч выглядывает солнышко и над шоссе выгибается огромная яркая радуга. Мы делаем остановку на станции техобслуживания, покупаем кофе и молочный коктейль и втихаря жуём сандвичи с плавленым сыром, пряча их под столиком станционного кафе.

Я выуживаю из сумки письма от дочерей Шарлотты – Скай, Саммер и Коко, – в которых девочки заочно знакомятся со мной.

Письмо Скай написано серебристой гелевой ручкой на чёрной бумаге и усеяно серебряными звёздочками. Она пишет кучу всего про гороскопы и историю, а также про свою слабость к подержанным платьям с благотворительных распродаж. Гм, странно.

Саммер написала своё письмо лиловой ручкой на листе бледно-розового цвета. Оно целиком посвящено балету: Саммер мечтает сделаться знаменитой балериной.

Последнее письмо – от Коко – накарябано простым карандашом на клочке бумаги, который, судя по виду, побывал в луже или в пасти у собаки, если не там и там сразу. Коко обожает лазать по деревьям, а ещё без ума от животных и собирается завести домашних любимцев: ламу, ослика и попугая.

Что-то эти письма меня не успокоили… Папа, разумеется, встречался с девочками, когда приезжал к Шарлотте, но ездил он в свои выходные, а значит, посреди недели, и я оставалась в Глазго с миссис Макки. Надо было мне хоть разочек попроситься вместе с ним.

По рассказам папы, Коко – неугомонный бесёнок, а Скай и Саммер – близнецы годом моложе меня. Есть и четвёртая сестра, Ханни, она старше, чем я, на целых полгода.

– Шарлотта сказала, у Ханни не нашлось времени на письмо, – объясняет папа. – Она в этом году заканчивает девятый класс старшей школы. Если всё сложится, ты будешь учиться на класс младше. Коко и близнецы учатся в среднем звене – ну, так устроена школьная система в Сомерсете. Ханни нужно готовиться к экзаменам за семестр, но, можешь не сомневаться, она ждёт-не дождется знакомства с тобой. Она очень красивая, умная и уверенная в себе. Вы обязательно подружитесь!

– Угу, – отвечаю я.

– В английской школе каникулы только начались, – напоминает папа. – У тебя масса времени, чтобы освоиться и поближе узнать девочек. Продлённые каникулы – это же великолепно, да?

– Великолепно…

Я закусываю губу. Папа не понимает! Для меня «освоиться», подружиться с кем-то – большая проблема. В отличие от всех четырёх дочек Шарлотты, я не умная, не красивая и не уверенная в себе. Оказывается, войти в новую семью не просто. Я и понятия не имела, что к сделке прилагаются сёстры, к тому же все из себя такие богемные. Чего стоят одни только их выпендрёжные имена! Видимо, в этой коробке премиального шоколада мне суждено быть бесформенным «некондиционным» батончиком. Простецкая «вкусняшка» среди элитных «девочек-конфеток»…

Проходит несколько долгих часов, прежде чем мы сворачиваем с трассы М4 на ухабистые дороги Эксмура – западной части графства Сомерсет. У меня затекла спина, я устала, издёргалась, и даже Пирата, по-моему, уже слегка мутит.

Мы проезжаем симпатичную деревушку Китнор. Вдоль обочин с обеих сторон тянутся аккуратные белёные домики, крытые соломой и камышом. Вовсю светит солнышко, как будто здесь это в порядке вещей.

– Почти приехали, – сообщает папа, и моё сердце сжимается от страха.

Что, если меня ждёт разочарование? Так бывает, когда открываешь свёрток с долгожданным рождественским подарком и видишь вязаный джемпер болотного цвета, мешковатый и чуть растянутый.

У меня как раз есть парочка таких джемперов. Папа – большой любитель «модных» вещичек с благотворительных распродаж. Я далеко не сразу подобрала свой стиль, отказалась от балахонистых кофт и нашла утешение в однотонных узких джинсах, облегающих футболках с принтами из мультиков и пластмассовых браслетах – дёшево и сердито. Образ «девочки в оборочках» – это не моё, но выгляжу я отлично, если только не обляпаюсь джемом и не влезу кроссовками в самую грязь.

Блеснув матовым серебром, на горизонте мелькает море, а потом мы въезжаем на крутой холм, густо поросший лесом. Из зарослей выглядывает указатель с надписью: «Мини-гостиница Танглвуд-хаус. Ночлег и завтрак». Папа рулит по извилистой подъездной дорожке, обрамлённой гибкими деревцами, и вот наконец мы на месте.

При виде Танглвуд-хауса у меня захватывает дух от восторга. Это большое старинное красивое здание из бледно-желтого камня с маленькими арочными окнами и волнистой шиферной кровлей. Есть даже башенка с изящной круглой комнатой над третьим этажом; башенку венчает остроконечная крыша. Дом просто огромный, он словно сказочный замок принцессы. По мне ли такое жильё? На ветру полощется матерчатый транспарант, растянутый между окошком второго этажа и деревом. На нём от руки выведено: «Пэдди и Черри, добро пожаловать в Танглвуд!»

Папино лицо озаряет улыбка.

– Погляди, разве не здорово?

Внезапно лобовое стекло исчезает в волнах радужной ткани. Папа резко ударяет по тормозам, взметнув из-под колёс фонтанчики гравия.

– Ко ко! – раздаётся негодующий вопль. – Что ты наделала? Ты же его уронила!

Вслед за папой я выхожу из машины, прижимая к груди аквариум с Пиратом. Девочка с волосами цвета светлого речного песка в широкополой зелёной шляпе свешивается из окна второго этажа. Один конец транспаранта у неё в руках, вторым накрыло наш минивэн.

– Привет, Скай! – расцветает папа. – Ты сама это нарисовала? Вышло потрясающе!

– Я только-только закончила, – сокрушается Скай. – Коко должна была помочь мне закрепить перетяжку, а не ронять её вам на головы!

Вторая из сестёр, худощавая девочка лет десяти-одиннадцати в мятой школьной форме, спрыгивает с нашеста, устроенного в ветвях дерева, и приземляется справа от меня.

– Что поделаешь, тесёмка лопнула! – бросает она, сплошь веснушки и хулиганистая улыбка, и уносится вглубь сада с криками: «Приехали! Приехали!»

Обладательница зелёной бархатной шляпы скрывается в окне. Транспарант она бросила, и материя соскальзывает вниз цветным ворохом.

– Пэдди!

С чёрного хода выбегает Шарлотта. Белокурые волосы развеваются за плечами, она хохочет и кидается папе на шею. Он подхватывает её на руки и начинает кружить. Оба счастливо смеются, не замечая никого в целом свете, кроме друг друга, – по крайней мере, в эту минуту. У меня щемит сердце.

Девочка в шляпе выходит из дверей, сурово скрестив на груди руки. На ней линялое длинное платье, подол которого волочится по земле – такое ощущение, будто наряд достали из древнего сундука, – и нелепые туфли на завязках, судя по всему, тоже столетней давности. Из вежливости я стараюсь не таращиться.

– Ма-ам! – повелительно произносит она, и Шарлотта, со смехом отстранившись от папы, стискивает в объятьях меня.

– Черри! – Тёплые руки сжимают мои пальцы, зелёные глаза светятся радостью. – Прямо не верится, что вы здесь! Этот дом теперь и ваш, чувствуйте себя свободно. Вижу, со Скай вы уже познакомились. Саммер, Коко и Ханни тоже с нетерпением ждут встречи. Мы тут запланировали небольшую вечеринку в саду, так, ничего особенного, будет только семья, несколько близких друзей и парочка постояльцев.

Шарлотта нагибается и поднимает свалившуюся растяжку.

– Кажется, мы не успели полностью подготовиться, – смеётся она. – Ну, ничего страшного. Пэдди, помоги мне повесить транспарант в саду, ладно? Вон там, у стены, стремянка. Скай, а вы с Черри проверьте, готово ли угощение, и несите тарелки. Все за дело!

Пожав плечами, папа берёт стремянку и следует за Шарлоттой в сад. Я растерянно стою на подъездной дорожке, по-прежнему прижимая к груди аквариум. Скай забирает его у меня и направляется в дом, я – за ней.

– У нас раньше не было золотой рыбки, – говорит она, – зато есть собака и утки!

Я вхожу в нагретую кухню, где пахнет жареными сосисками и выпечкой. На большом столе много всего: политый глазурью шоколадный торт, пропитанный вином бисквит с заварным кремом и взбитыми сливками, пирожные-корзиночки, открытые пирожки с клубникой. В обшарпанном синем буфете полно разномастного фарфора, а на доске для рецептов, сделанной, кстати, из винных пробок, пришпилена уйма открыток и разных полезных записочек; есть даже наше с папой фото, снятое Шарлоттой в один из приездов в Глазго. Я гляжу на фотографию, и рот мой растягивается в улыбке.

Скай ставит аквариум с Пиратом на буфет и топает прямиком к массивной старомодной плите молочного оттенка. Из недр духовки она извлекает противни с маленькими колбасками и два румяных лоранских пирога, источающих безумно аппетитный запах.

– Держи. – Скай достаёт из буфета упаковку коктейльных шпажек и вручает их мне. – Насаживай колбаски, а я пока приготовлю шашлычки из сыра и помидоров – наша Коко, видите ли, увлеклась вегетарианством. Есть хочешь?

– Голодна как волк, – признаюсь я.

– Съешь колбаску или пирожное. Не бойся, никто не узнает. Честно говоря, я думала, мне уже хватит сестёр, но… знаешь, я рада, что ты теперь с нами!

– Я тоже рада, – говорю я и с удивлением понимаю, что это не слова. – Всё просто… идеально!

– Далеко не идеально, – смеётся Скай, – скоро сама увидишь. И вообще, идеал – это скучно!

Шоколадный торт она щедро посыпает по краям засахаренной вишней.

– Мы испекли его специально для тебя, – объявляет Скай. – Это особенный шоколадный торт с вишней и орехом кола. Рецепт тоже наш собственный.

– Спасибо! – искренне говорю я. – Звучит потрясающе.

Скай ставит торт, бисквиты и другие сладости на широкий поднос. Прочую снедь – колбаски, вегетарианские шашлычки и лоранские пироги – я сгрузила на другой поднос и теперь пытаюсь удержать его в руках.

– Привыкнешь, – кивает Скай. – Иногда нам приходится помогать маме с сервировкой завтраков для постояльцев.

Скай выводит меня в сад через заднюю дверь. На деревьях развешаны гирлянды китайских фонариков, слышны ритмичные звуки старой дискотечной композиции, над пологой лужайкой тянет дымком. Я вижу группу людей, собравшихся вокруг костра; они общаются, смеются, едят. Ну, если это «небольшая» вечеринка, то как же выглядит большая?

Столы на козлах, накрытые цветистыми скатертями, ломятся от еды и напитков, на травке расставлены шезлонги, там и сям разбросаны подушки и лоскутные одеяла для пикника. Стоя на шаткой стремянке, кто-то привязывает приветственный транспарант к ветке. Папа.

Я аккуратно ступаю по траве, стараясь держать поднос ровно, как вдруг справа улавливаю боковым зрением нечто невообразимое. На газоне, окружённом маленькой рощицей, стоит фантастическая цыганская кибитка с гнутым верхом. Она словно сошла со страниц волшебной книги – блестящие дуги, сочные цвета – алый, жёлтый, зелёный… В открытом окошечке ветерок шевелит хлопчатобумажную занавеску в красно-белую клетку. За кибиткой поблёскивает ручей, петляет в высокой траве серебристой змейкой.

– Кто там живёт? – обращаюсь я к Скай.

– В старой кибитке? Никто. Мы иногда играли там, когда были поменьше.

Скай идёт дальше, а я застываю на месте, не в силах оторвать взгляд от чуда. В детстве я однажды видела похожую кибитку, когда мы с папой гостили в Приграничье у его друзей по художественному колледжу. Повозка стояла у обочины, а её обитатели сидели кружком у огня, кипятили воду в котле и ели хлеб с сыром. Смуглые, жилистые, они выглядели грязными и оборванными, а в длинные нечёсаные волосы молоденькой цыганки были вплетены бесчисленные разноцветные ленточки. Чубарая лошадка с мохнатыми копытами, привязанная неподалёку, щипала траву.

Папа сказал, что кибитка принадлежит «новым кочевникам», хотя ещё совсем недавно в таких передвижных домах жили «ромалэ» – настоящие цыгане, дети свободы, искатели романтики и приключений.

Я решила, что «новые кочевники» очень похожи на детей свободы и искателей приключений, и по возвращении в Глазго рассказала об этом миссис Макки.

«Не удивлюсь, если в твоём роду есть примесь цыганской крови, – хмыкнула соседка. – Уж Пэдди поколесил вволю! Тот год после окончания художественного колледжа, точнее, больше, чем год…» «Как раз тогда он встретил мою маму, – сказала я. – Может, и в ней была цыганская кровь?» Этого миссис Макки не знала, но спела мне старинную песню про девушку, которая убежала с цыганским табором. Песня была красивая и грустная и очень мне понравилась. Порой я даже думала, не сбежала ли и моя мама с цыганами. Почему бы нет? Эта версия существовала на равных с другими моими фантазиями.

А теперь у меня началась новая жизнь, такая чудесная, что даже не верится. Новая мама, целая стайка сестёр, настоящий дом, берег моря… и цыганская кибитка в саду. Я невольно расплываюсь в улыбке. Лучше и быть не может! Или может?..

VI

Пожалуй, может.

Неожиданно из-за деревьев появляется лохматая псина. Она прыгает вокруг меня, обнюхивает, становится на меня лапами.

– Эй, эй, хватит! – со смехом восклицаю я.

Пёс не унимается. Кажется, он выпрашивает лакомство – тычется мокрым носом мне в бедро, в локоть и, конечно, в поднос. Я поднимаю руки повыше, но пёс продолжает возбужденно кружить. Я вдруг наступаю на что-то мягкое, собака взвизгивает, я испуганно охаю, и поднос со всем содержимым подлетает в воздух.

– Осторожно!

Я сама вот-вот шлёпнусь, но кто-то подхватывает меня. Моим спасителем оказывается мальчик, от которого пахнет морем и дымком. Его крепкие руки не дают мне упасть, а в следующее мгновение он отстраняется, и мы растерянно глядим друг на друга в лучах закатного солнца.

– Ты в порядке?

– Э-э… да!

А как же иначе, если меня держит в объятьях загорелый мальчишка с глазами пронзительной морской синевы и волосами цвета пшеницы! Он отлично смотрится в узких джинсах и обтягивающей голубой футболке. Хотя стоит июль, на голове у него чёрная вязаная шапка, лихо сдвинутая на затылок.

Затаив дыхание, я жду, что он вновь прижмёт меня к себе, но этого, конечно, не происходит. Незнакомец просто с улыбкой смотрит на меня долгим взглядом, от которого я буквально таю.

– Ты, наверное, Черри? – говорит он. – А я Шэй Флетчер.

– Шэй… – имя слетает с моих уст, словно магическое заклинание.

Моё внимание отвлекает пёс: бешено виляя хвостом, он уплетает пироги и колбаски, рассыпанные в траве. Не знаю, плакать мне или смеяться.

– Это всё из-за колбасок, – пожимает плечами Шэй, – он по ним с ума сходит. Фред, фу! Плохая собака!

Опустившись на коленки, я принимаюсь собирать посуду.

– Какая же я растяпа! Шарлотта поручила мне принести угощение, а я…

– Можешь свалить вину на Фреда. Он колбасный маньяк, и Шарлотте это известно. На самом деле ничего страшного, от голода никто не умрёт.

Я ставлю тарелки и блюда на поднос и плетусь обратно к дому, оставив Фреда уничтожать улики. Шэй шагает рядом.

– Я собирался принести дров для костра, – объясняет он.

– Понятно. Так ты, значит…

– Я-то? Нет, не родственник, если ты об этом, – смеётся Шэй. – Я живу в деревне, хожу в старшую школу вместе с Ханни… а теперь и с тобой, если верить Шарлотте. С семьёй Танберри я знаком уже тысячу лет.

Через заднюю дверь мы проскальзываем на кухню, я оставляю поднос с посудой возле старенькой керамической мойки.

– Я представлял тебя совсем другой, – признаётся Шэй. – Я видел Пэдди в его прошлый приезд сюда и решил, что ты похожа на отца, но…

– Ну да, у нас с папой ничего общего во внешности. Я пошла в маму, она японка.

– Ого, здорово!

– Только она с нами не живёт… Шэй явно смущён.

– А-а… ясно. Сожалею. В смысле… что-то я не то говорю. Я имел в виду, ты такая милая, у тебя клёвый акцент и… Всё-всё, лучше мне закрыть рот. Не обращай на меня внимание. Принесём дров, ладно?

Мы выходим во двор. Ушам своим не верю: парень только что назвал меня милой. Это я «милая»? Шэй Флетчер – единственный человек на планете, кто так считает.

Сердце колотится в груди. Я миллион раз влюблялась в симпатичных ребят, а вот в меня – никто и никогда. Мальчики предпочитают бойких девчонок, популярных личностей вроде Кёрсти Макрэй. Я для них неинтересная и непривлекательная. Исключение – Скотт Пиклз, бывший сосед снизу, но это не считается, потому что ему всего семь и у него жуткая близорукость.

Шэй – совершенно другой. Я ему совсем-совсем не пара, хотя, уверена, на зрение он не жалуется, и от внимательного взгляда его потрясающих сине-зелёных глаз у меня захватывает дух.

Шэй нагружает меня ветками и сучьями из поленницы, сложенной у торцевой стены дома, а потом осторожно вытаскивает из моих волос застрявшие там сухие травинки.

– Придется тебе рассказать мне всё о себе, – улыбается он. – Всё-всё, от начала до конца. А потом я расскажу свою историю или сыграю для тебя на гитаре. Идёт?

– Идёт, – выдыхаю я.

Я готова делать всё, что скажет Шэй Флетчер, сейчас и в любое время суток. Я понесу ветки, которыми он меня нагрузил, хоть на край света, и каждый день буду втыкать в волосы сухие травинки, лишь бы он вытаскивал их снова и снова.

Набрав охапку поленьев, Шэй спускается по пологому склону к костру и гостям, я иду следом. При нашем появлении люди оборачиваются и встречают нас улыбками – так много улыбок! – и я улыбаюсь в ответ, потому что моё сердце переполняет надежда. Наконец-то я попала туда, где у меня всё будет хорошо.

– Здравствуй, Черри! Добро пожаловать в Китнор. Наслышаны о тебе!

– Рада знакомству!

От толпы незнакомцев отделяется Шарлотта. Она тоже улыбается.

– Черри, этот бессовестный пёс напугал тебя? Он только что пробегал здесь с половиной пирога в зубах!

Мне становится неловко.

– Я наступила ему на лапу и выронила поднос… Простите!

– Ну что ты, Фред – ужасно невоспитанная собака. Надо было предупредить тебя заранее.

Я подхожу к костру. Вечеринка в разгаре, над головой светятся китайские фонарики. Шэй ссыпает поленья на землю, я делаю то же самое, глядя, как на его лице пляшут золотисто-рыжие отблески костра. Он встаёт сзади, его пальцы касаются моей руки, и от этого прикосновения меня будто пронзает электрическим током.

Я вижу перед собой улыбчивых Скай, Коко и третью девочку, точную копию Скай, только более изящную и, разумеется, без широкополой шляпы и нелепого длинного платья. В её наряде не меньше дюжины оттенков розового, и двигается она грациозно, как танцовщица.

Я помню, что Скай и Саммер – близнецы, но никогда не видела двух девочек, одновременно так похожих и непохожих друг на друга.

– Всё в порядке, – смеётся девочка в розовом, глядя на мою озадаченную физиономию. – Я – Саммер. Если запутаешься, кто из нас кто, имей в виду, что я ненавижу шляпы с обвислыми полями и платья с благотворительных распродаж.

Скай закатывает глаза и шлёпает сестру клетчатой салфеткой.

– Значит, тебе осталось познакомиться только с Ханни, – резюмирует она.

Старшая из сестёр Танберри сидит на толстом бревне. Длинные золотые волосы струятся по плечам, рядом стоит лакированная синяя гитара. Ханни оживлённо болтает с группой подростков.

Папа говорил, Ханни всего на полгода старше меня, но с таким же успехом можно считать, что она из другой вселенной. Ханни – красавица, в сто раз красивее Кёрсти Макрэй. В своём коротком васильково-синем платье и с лентой в горошек, повязанной в волосах, она вполне может сойти за модель, певицу или киноактрису, «звезду» молодёжных фильмов. Ханни может стать кем только пожелает.

Я ощущаю лёгкий укол беспокойства: девочки вроде Ханни и Кёрсти не любят меня, как бы я ни старалась им понравиться. Они «звёзды», модные крутые девчонки, я не вписываюсь в их круг. Но ведь Ханни мне не подружка, она теперь – моя семья. Это же всё меняет, так? Очень надеюсь.

Ханни Танберри поднимает взгляд, и её улыбка меркнет. Она медленно встаёт, фиалковые глаза равнодушно окидывают меня вверх-вниз. Я не понимаю, чем вызвала такую холодность, однако мне это определённо не кажется. Когда губы Ханни изгибаются в улыбке, у меня по спине пробегает дрожь.

Шэй отпускает мой локоть и шарахается в сторону, будто от заразной.

– Я Ханни. – Её рука змеёй обвивается вокруг талии Шэя. Моя сводная сестра крепко притягивает его к себе и уже не отпускает. – Вижу, ты уже знакома с моим парнем?

Я смотрю на Шэя, он виновато отводит глаза. Я снова превращаюсь в невидимку.

– Похоже, что да.

– Вот и славно. – От взгляда Ханни веет стужей.

Все мои мечты о семье, дружбе и любви внезапно разбиваются вдребезги, рассыпаются сотней мелких, острых, колючих осколков.

VII

Я прячусь от мира под стёганым одеялом. Накрахмаленный, выглаженный пододеяльник пахнет кондиционером. Дома-то одеяло было не такое – всё в катышках, комковатое и вечно засыпанное хлебными крошками. Под головой у меня мягкая пуховая подушка; матрас упругий, в нём ни одной вылезшей пружины, которая норовит въехать в бок посреди ночи. Мне бы радоваться, только какая тут радость…

Я здесь чужая. Мои надежды рухнули в ту самую минуту, когда я увидела Ханни Танберри, когда Шэй Флетчер притворился, будто меня не существует. Мне пришлось стиснуть зубы, весь вечер улыбаться и врать, врать: «Ох, я так рада, что переехала сюда!.. Да-да, спасибо за гостеприимство! Горю нетерпением познакомиться со всеми вами получше!»

Вполне ожидаемо, Ханни и Шэй избегали меня весь вечер. Эти двое ходили в обнимочку, смеялись и ворковали между собой. В конце концов мне стало от них так тошно, что хоть кричи.

Конечно, я не устроила истерику – это было бы несправедливо по отношению к папе и Шарлотте. Я съела кусочек шоколадного торта с вишней, он оказался на удивление вкусным.

Лицо у меня словно окаменело, но я продолжала вежливо улыбаться, говорить положенные фразы и лучиться позитивом. Саммер и Скай показали мне цыганскую кибитку и серебристый ручей, а Коко провела по крутой тропинке, что спускалась из сада к пляжу. Ноги утопали во влажном песке, я стояла и смотрела на мерцающую океанскую гладь, безмолвную и прекрасную.

После того как стемнело, Шэй Флетчер взял синюю гитару. Папа, разумеется, принёс из машины скрипку, и они вдвоём сыграли несколько печальных песен у костра под звёздным небом. Пожалуй, это была лучшая вечеринка в моей жизни – и одновременно худшая.

В конце праздника, когда гости разошлись и мы возвращались домой, грохнула «бомба»: мне придётся делить комнату с одной из сестёр! Даже в нашей облезлой и неприбранной съёмной квартирке у нас с папой было по отдельной комнате, а уж в таком огромном доме я определённо рассчитывала на личное пространство, но увы… Танглвуд-хаус – это мини-гостиница, и, значит, все члены семьи ютятся в крохотных мансардах, а просторные спальни отданы постояльцам. Угадайте, кого мне определили в соседки? Это не Скай, потому что она делит комнату со своей близняшкой Саммер, и не Коко, в чьей каморке еле помещается одна кровать. Остаётся… Ханни. Ура-ура.

Само собой, её комната – та, что в круглой башенке, ведь она принцесса. А я тогда кто? Сводная сестрица в роли прислуги, Золушка, которая спит на соломе?

Ханни знала обо всём с самого начала. Очевидно, мысль о совместном проживании вызвала у неё ещё меньше восторга, чем у меня. Пока Ханни принимала душ, я отволокла наверх свои вещи, поставила сумку с одеждой и коробку с «сокровищами» в изножье кровати и нырнула под одеяло в футболке и трусиках. Я слышала приглушённые ругательства Ханни, когда та вернулась из ванной, но даже носа не высунула из своего укрытия.

Сейчас, однако, выбора у меня нет. Я не могу прятаться под одеялом вечно, хотя в данную минуту только этого и хочется. В комнате-башенке тихо, а чуть раньше раздавалось сопение, торопливые вздохи, стук выдвигаемых ящиков, шелест и пшиканье. Кажется, Ханни ушла.

Отогнув уголок одеяла, я с опаской выглядываю наружу. На горизонте чисто. Проворно встаю с кровати, беру светло-голубые джинсы, майку, свежее белье и шлёпаю в ванную. В зеркале отражается утомлённая грустная мордочка с взъерошенной чёлкой. Я одеваюсь, потихоньку иду назад в комнату, открываю дверь… и что же вижу? Ханни сидит перед туалетным столиком, вырядившись в шёлковое розовое кимоно из моей коробки с «сокровищами», и красит веки бирюзовыми тенями.

– Тебя стучаться не учили? – говорит она.

Во мне вскипает гнев. Кимоно – одна из немногих вещиц, дорогих моему сердцу, память о маме. Ханни основательно порылась в коробке: японский веер и бумажный зонтик сиротливо лежат поверх её одеяла.

– А тебя не учили спрашивать разрешения, прежде чем копаться в чужих вещах? – парирую я.

– Это моя комната, – огрызается Ханни. – Нечего разбрасывать тут свои шмотки.

– Я не разбрасывала!

Глядя в зеркало, она выгибает безупречную бровь.

– Это не моя идея – делить с тобой комнату!

– Я так и поняла.

Если Ханни и захочет чем-то со мной поделиться, то разве что инфекцией какой-нибудь, свиным гриппом или чумой. Я испытываю то же самое, но при этом понимаю, что кимоно Ханни вовсе не нужно, она нарочно провоцирует меня на ссору. Нет уж, фигушки. Я делаю глубокий вдох.

– Шэй сказал, ты вчера на него вешалась, – бросает Ханни. – Предупреждаю, Черри: держись от него подальше. Тебе до него как до луны.

Я на него вешалась? Ничего себе! Это он пытался ко мне подкатить. Видно, самомнение у парня размером с Диснейленд, если он рассказывает своей подружке, будто я с ним флиртовала. Ладно, допустим, у меня на мгновение закружилась голова, но он парень Ханни, а я не ступаю на запрещённую территорию. К сожалению, прежде чем я узнала эту подробность, Шэй успел разбить моё сердце и мечты.

– Ты, наверное, считаешь, вы очень умные – ты и твой никчёмный папаша, – продолжает Ханни. – Вчера ещё сидели в трущобах Глазго, давились бракованными шоколадками, а сегодня уже в нашем доме, здрасьте пожалуйста!

Я растерянно моргаю. Никчёмный папаша? Трущобы? Будь у меня сейчас под рукой тарелка макарон в сырной заливке, я бы надела её на голову Ханни.

– Ты с ума сошла? – возмущаюсь я. – Мы перевернули свою жизнь вверх дном, бросили всё, чтобы переехать сюда. Думаешь, легко расстаться с друзьями?

Вообще-то, легко, если друзей у тебя нет, однако Ханни этого не знает.

– И, на минуточку, можешь не волноваться насчёт своего бойфренда. У меня в Шотландии остался парень, он в сто раз симпатичнее Шэя Флетчера. Я безумно по нему скучаю!

Ханни усмехается: её не проведешь.

– Парень? И как его зовут?

Я призываю на помощь воображение, но в голову приходит лишь Скотт Пиклз, семилетний мальчуган из квартиры этажом ниже.

– Скотт, – говорю я. – Его зовут Скотт. Между прочим, Ханни, Глазго – лучший город на земле. У нас там огромный пентхаус с… с балконами, винтовой лестницей и садиком на крыше.

Ханни опять скептически изгибает бровь. Я запоздало соображаю, что папа наверняка рассказал семейству Танберри о нашем скромном жилище в Уэст-Энде, а Шарлотта бывала у нас в гостях.

Вторая попытка.

– У папы отличная работа.

– Да, я слыхала – на шоколадной фабрике, – кивает Ханни, подводя нижние веки карандашом.

Мои щёки пылают от стыда. Как же хочется стереть с её физиономии эту ехидную усмешку!

– Именно, – подхватываю я. – На фабрике Макбина он был большим начальником, руководил службой качества и отделом по разработке новой продукции, можно сказать, управлял всем предприятием.

– А теперь он тут, совсем без работы, – фыркает Ханни. – Очень убедительно.

– Не передёргивай, – горячо возражаю я. – Папа намерен помогать Шарлотте с гостиницей, к тому же они вместе откроют новое дело, будут вручную делать премиальный шоколад.

– На чьи деньги? – Ханни вперивает в меня взгляд. – На мамины, да? Если не ошибаюсь, у твоего папочки за душой ни гроша. Признайся, Черри, твой отец – ловкач и аферист и ты вся в него. Нет у вас никакой квартиры, и он не начальник, да и насчёт твоего парня я сильно сомневаюсь. Кого ты хочешь обмануть? Даже не пытайся врать, Черри. Может, вам и удалось навешать лапши моей маме и сёстрам, но только не мне!

– Я не собираюсь никого обманывать. Все эти годы мы с папой жили вдвоём…

– Рассказывай свои слезливые истории кому-нибудь другому, – перебивает Ханни. – Я вижу тебя насквозь! Молчи и слушай внимательно. Я не нуждаюсь в четвёртой сестре, мне за глаза хватает и трёх, уж поверь. И папочка твой тоже тут лишний. Знаешь почему? Потому что у меня есть папа. Замечательный папа, который любит меня… и маму, если на то пошло. Любит, ясно? Так что даже не рассчитывайте обосноваться в этом доме. Вы тут ненадолго. Однажды мой папа вернётся, и где вы тогда окажетесь? Нигде!

Нигде… Да где угодно, лишь бы как можно дальше от Ханни Танберри. Наши желания исполняются не всегда. И с чего я решила, что будет легко? В каком бы месте я ни оказалась, что бы ни делала, непременно находится противная девчонка, которая создаёт мне кучу проблем и портит нервы.

Что же во мне такого отталкивающего? Не первый год ломаю над этим голову. Журналы для подростков советуют «просто быть собой» и «впустить в свой круг новых друзей», но, судя по всему, они там вообще не в теме. Девочки вроде Кёрсти Макрэй и Ханни Танберри смотрят на меня как на одушевлённую бракованную «Вкусняшку», которая пропустила несколько важных этапов на производственном конвейере жизни.

Я пыталась «покрыть» себя недостающими слоями, рассказывала увлекательные истории о маме, чтобы со стороны моя жизнь выглядела хоть чуточку интереснее. Конечно, это не помогло.

Трясущимися руками я хватаю коробку и прячу туда зонтик и веер.

– Эти вещи для меня особенные, – дрогнувшим голосом говорю я.

Картинно вздохнув, Ханни снимает кимоно, комкает его в тугой шар и бросает в меня.

– Ты же не думаешь, что оно мне действительно понравилось? – шипит она. – Побитые молью тряпки – не мой стиль.

Слёзы застилают мне глаза.

– Ханни, чего ты на меня взъелась? Что плохого я тебе сделала?

– Приехала сюда, – рявкает она. – Ты там, где тебя быть не должно!

Её фиалковые глаза сверкают злобой, губы складываются в холодную усмешку. Она вырывает у меня коробку, распахивает маленькое арочное окошко и вышвыривает все мои «сокровища» прямо в солнечное июльское утро.

– Выметайся отсюда, Черри Костелло, – сквозь зубы цедит Ханни. – Ты здесь никому не нужна!

VIII

Зрелище, надо признать, впечатляющее.

Розовое кимоно зацепилось за ветку соседнего с окном дерева и полощется на ветру точно стяг; японский веер застрял в листве и похож на сказочную птицу; полуоткрытый зонтик слегка подрагивает в траве, а мамино фото упало на подъездную дорожку лицевой стороной вниз. Папа и Шарлотта сурово взирают на эту картину, скрестив руки на груди.

– Ханни! – зовёт Шарлотта, глядя на круглую башенку. – Черри! Что у вас там произошло? Немедленно идите сюда.

Ханни бросает на меня убийственный взгляд и вприпрыжку спускается по лестнице в залитый солнцем двор. Я с ошарашенным видом иду следом.

– Объясните, в чём дело, – требует Шарлотта, когда мы обе появляемся на подъездной дорожке. – Ханни, это из-за тебя?

– Вот ещё, – небрежно бросает она. Так бы и залепила ей пощёчину! – Коробка, наверное, свалилась с подоконника.

Шарлотта переводит взгляд на меня и хмурится.

– Черри? Всё так и было?

Я украдкой кошусь на Ханни. Её брови взлетают вверх, как бы говоря: «Попробуй только подставь меня».

– Видимо, да… – угрюмо бурчу я.

– Вы что, поссорились? – задаёт вопрос папа. – Что-то не поделили?

– Что например? – изображает невинность Ханни.

– Всё нормально, пап, – говорю я.

Он переглядывается с Шарлоттой, и я вижу, как тревога в его глазах тает. Шарлотта обращается к дочери:

– В другой раз будь аккуратнее. Следует с уважением относиться к чужим вещам, если делишь комнату.

Ханни закатывает глаза.

– Мам, пожалуйста, можно я буду жить одна? – хнычет она. – Черри тут ни при чём… Пойми, мы почти взрослые, нам нужно личное пространство!

– Милая, всё не так просто, – вздыхает Шарлотта.

Коко взбирается на дерево за японским веером, Скай хватает кимоно за кончик подола, и оно падает ей в руки. Саммер поднимает с земли бумажный зонтик, слегка вращая его. Я протягиваю руку за фотографией и с огорчением вижу, что стекло в рамке треснуло.

– Купим другую рамку, – утешает меня папа. Он бережно складывает всё в картонную коробку и уносит мои «сокровища» в дом.

Шарлотта уводит Ханни. Та продолжает ныть, что ей нужна отдельная комната, что нечестно давить на неё, когда она и так изо всех сил старается привыкнуть к переменам. Моего мнения никто не спрашивает, но ведь я здесь – пустое место…

– Не принимай близко к сердцу, – советует Саммер. – Ханни – жуткая собственница. Переезжай к нам, а?

– Тесновато будет, но ничего, поместимся, – поддерживает сестру Скай.

– Не хочу причинять неудобство…

– О чём ты! Не обращай внимание на Ханни, – вставляет Ко ко. – Она в последнее время немного… не в духе. Выброси из головы.

– Мама говорит, у неё сейчас сложный период, – пожимает плечами Скай. – Только что-то он подзатянулся.

– Ханни очень ранимая, – добавляет Саммер. – Она болезненно переживает уход папы.

– Пора бы ей уже прийти в себя, – сердито фыркает Скай, – как-никак три года минуло.

Я робко улыбаюсь. Трое из четверых сестёр Танберри настроены ко мне дружелюбно. Это уже кое-что!

– Красивое кимоно, Черри, – замечает Скай. – Откуда оно у тебя?

– Мамино… – тихо говорю я, и все три девочки смотрят на меня с искренним любопытством. Мне удалось завоевать их интерес и симпатию. – Кимоно, зонтик, веер и фото – всё, что от неё осталось.

– Вот это да! – выдыхает Коко.

– Как печально, – качает головой Саммер.

– Коробка и вправду свалилась с подоконника? – интересуется Скай.

Я устало закатываю глаза.

– А вы как думаете?

– Черри, мы знаем, что возникла проблема, – говорит Шарлотта на кухне чуть позже, – и что ты не хочешь обострять ситуацию, но… в последние годы Ханни приходится нелегко. Она очень скучает по отцу.

– Понятно.

– Я полагала, вам обеим пойдет на пользу, если поселить вас вместе, – Шарлотта хмурит лоб, – однако вижу, Ханни пока лучше не трогать.

– Конечно, тебе тоже хотелось бы иметь отдельный уголок, – подхватывает папа, но свободных комнат нет и гостевые спальни постоянно заняты, поэтому…

– Чтобы ты не чувствовала себя обделённой…

– Мы перебрали разные варианты, и…

– Ну что, что? – я начинаю раздражаться.

– В общем… Как ты смотришь на то, чтобы пожить в кибитке? – неуверенно спрашивает Шарлотта.

– То есть в саду?

– Гм, да, сейчас ведь июль, так что не замерзнешь. Проведем туда электричество и отопление и, если хочешь, передвинем кибитку поближе к дому, а если тебе страшновато одной, на ночь будем оставлять собаку…

Я не даю Шарлотте договорить.

– Нет-нет, пускай стоит где стоит. Я имею в виду, просто отлично, что кибитка в саду, и насчёт собаки я не против… Ох, я с удовольствием переберусь туда! Шарлотта, это не шутка? Я могу жить в цыганской кибитке?

Я кидаюсь папе на шею, Шарлотта, радостно смеясь, обнимает нас обоих. Решено, переселяюсь!

Нет худа без добра или, по-другому, у каждой тучки серебряная изнанка. Так вот, у моей тучки изнанка особенно хороша. Я сразу берусь за дело и переношу вещи. Одежду складываю в ящики под кроватью, книги расставляю на полке, аквариум с Пиратом превосходно помещается на серванте, выкрашенном яркой краской. Шарлотта постирала и выгладила шёлковое кимоно, а ещё показала, как при помощи бамбуковой палочки, продетой в рукава, повесить его на стену, задрапировав ткань таким образом, чтобы продемонстрировать узор в виде цветущей сакуры.

Скай помогает мне привести в порядок веер и зонтик; папа съездил в деревню за рамкой, так что теперь фотография мамы как новенькая.

Я бы сказала, что наконец чувствую себя как дома, да только дома в моей комнате царил страшный кавардак, это была мрачная нора, где обои отслаивались от стен, а украшением служили рваные постеры. Пол был завален мусором, грязными тарелками, крошками, обёртками от конфет. Однажды я целых полгода не могла найти в этой помойке затерявшуюся туфлю.

Цыганская кибитка в саду в миллион раз лучше. Светлые выгнутые стены, добротные крепкие шкафчики, разрисованные птицами, которые держат в клювах цветы. На полу – мягкий коврик. Шарлотта проветрила матрас, постелила свежие простыни, принесла из дома моё пуховое одеяло, а на случай холода припасла ещё и стёганое лоскутное покрывало. Папа высверлил отверстие в дверной коробке и протянул провод: теперь китайские фонарики есть не только в саду, но и в моём новом жилище.

– Очень символично, – замечает Шарлотта. – Вишенка-Черри живёт под вишнями.

Только теперь я поднимаю голову и сквозь резные тени листвы вижу, что ветви деревьев над цыганской кибиткой гнутся под тяжестью глянцевитых тёмно-красных ягод. От восторга у меня замирает сердце. Настоящие вишнёвые деревья с настоящими вишнями! В Глазго такое разве увидишь?

Папа приставляет к дереву стремянку и срывает для меня целую миску вишен. Я сижу на ступеньках кибитки, нежусь на солнышке, и на языке у меня взрываются маленькие кисло-сладкие бомбочки.

Помню, однажды меня угощала вишнями соседка, миссис Макки. Она научила меня гадать на любимого по вишнёвым косточкам. Я выкладываю косточки и вслух произношу считалку: «Богач, бедняк, солдат, моряк, лудильщик, портной, нищий, вор…» Мне выпадает вор, и это либо Шэй Флетчер, который «украл» моё сердце, либо какой-нибудь урод, в которого я втрескаюсь, – видимо, всё тот же Шэй… Нет уж, влюбляться в него я не собираюсь. Может, мистер Флетчер и очаровал меня ненадолго, только благородства в нём ни на грош. С самого начала был вне игры и всё равно клеился ко мне, да ещё набрался нахальства заявить Ханни, что это я с ним кокетничала. Я бросаю пригоршню косточек в траву и считаю заново: «Богач, бедняк, солдат, моряк…» Нда, моряк – тоже не самый удачный вариант. И где его искать, моряка-то? Кажется, считалка изрядно устарела.

– Играешь в кукольный домик? – поддевает Ханни, когда я прихожу в дом на чай.

Я лишь улыбаюсь себе под нос и делаю вид, что не замечаю её. После чая мы вместе с Саммер, Скай и Коко возвращаемся к кибитке; у нас с собой вкусная холодная шипучка. Мы усаживаемся на ступеньках, Фред устраивается рядом на травке. Мы потягиваем газировку и размышляем, как странно, что мы теперь сводные сёстры.

– Скучаешь по друзьям? – интересуется Коко. – Наверное, тяжело – вот так всё бросить и уехать на другой конец страны. Не хотелось бы мне испытать это на себе.

– Гм… я стараюсь рассматривать наш переезд как увлекательное приключение, – говорю я. – Хотя по друзьям, конечно, соскучилась.

Какие друзья? Я захлопываю рот, чтобы не нафантазировать ещё чего-нибудь. Ложь всегда кончается для меня плохо, хотя сейчас я не так уж и завираюсь. У большинства людей есть друзья, верно? Я – единственное исключение.

– Можно ведь оставаться на связи, – утешает Саммер. – Общаться эсэмэсками, по электронной почте или через мессенджеры. А самым близким друзьям не составит труда приехать к тебе в гости.

– Да-да, конечно… – После паузы я добавляю: – Мы так и договаривались.

Договаривались, ага.

– Если честно, меня больше волнует, смогу ли я завести новых друзей здесь, – признаюсь я.

Что ж, по крайней мере, это чистая правда.

– Не волнуйся, – небрежно машет рукой Скай, – ты всем понравишься.

– Ханни я не нравлюсь, – со стороны слышу я свой голос.

– Не расстраивайся, – советует Коко. – Со временем Ханни к тебе привыкнет.

– Скорей бы, – вздыхает Саммер. – Терпеть не могу, когда она такая капризная и противная.

– Угу, – кивает Скай. – Когда папа ушёл, она страшно переживала, как и мы. Потом ещё развод родителей… Тоже, скажу я, неприятная штука. Нам казалось, всё рухнуло. А когда Ханни узнала про тебя…

– Т-с-с! – цыкает Коко. Близнецы отчего-то смущаются.

– Поначалу мы все немного насторожились, – нарушает молчание Саммер. – Пэдди мы уже видели и знали, что поладим с ним, но то, что у него есть дочь, стало для нас новостью.

– Мы понятия не имели, что ты из себя представляешь, – робко произносит Скай.

– Не были уверены, сумеем ли подружиться, – добавляет Коко.

Мои пальцы, сжимающие банку, начинают дрожать. Сладкая газировка во рту вдруг становится кислой.

Неожиданно Скай протягивает руку и с улыбкой ерошит мне волосы. Страх моментально улетучивается.

– А ты взяла и понравилась нам! – смеётся она. – Ты… не такая, как мы думали. Правда, ты отличная девчонка! Ханни пугала, что ты окажешься наглячкой, которая захочет всех подмять под себя, но, к счастью, ты совсем другая. Я на самом деле рада, что ты теперь с нами, что бы там ни говорила Ханни. Ей придётся взять себя в руки, стряхнуть прошлое и двигаться дальше. Пришло время перемен, и это хорошо.

– Точно? – спрашиваю я.

– Точнее не бывает! – отвечает Скай.

– Поддерживаю, – вставляет Саммер.

– И я! – подаёт голос Коко. – Как по-вашему… они поженятся? Пэдди и мама?

Я закашливаюсь, газировка едва не выливается через нос.

Поженятся? Конечно, у меня были мысли насчёт того, что папа может вступить в новый брак, но в последнее время всё меняется с такой фантастической скоростью, что этот вариант развития событий я пока всерьёз не рассматриваю. Мечты и реальность – разные вещи, как выясняется. Я давно мечтала о маме, однако и представить не могла, что у неё, помимо меня, окажется ещё четыре дочки, и уж тем более не думала не гадала, что папу придётся делить на пятерых.

Воображение рисует мне симпатичную деревенскую церковь. На Шарлотте белое платье, на папе – плохо подогнанный костюм. Я чувствую себя ужасно неудобно в пышном платье цвета сахарной пудры. Рядом со мной Скай, Саммер и Коко, мы держим в руках бутоньерки и улыбаемся в объектив. Потом вдруг я вижу Ханни, и картинка мгновенно гаснет.

Скай и Саммер переглядываются.

– Брак – серьёзная штука, – Скай тщательно подбирает слова. – Вряд ли мама примет такое важное решение поспешно. Думаю, пока она просто хочет посмотреть, что у неё с Пэдди получится… если получится.

– Поженятся, поженятся! – настаивает Коко. – Будет здорово, если у нас снова появится папа. Пэдди научит меня играть на скрипке…

– Ни за что! – взвизгивает Саммер. – Нам хватило того кошмара, когда ты училась играть на флейте!

Коко закатывает глаза.

– И всё-таки было бы круто, – мечтательно произносит она. – Мы стали бы настоящими сводными сёстрами.

– И у папы, и у Шарлотты уже есть опыт семейной жизни… с другими, – поясняю я. – Видимо, они не хотят торопить время, присматриваются друг к другу.

Вслух я этого не говорю, но, по-моему, время нужно не папе с Шарлоттой, а нам, их детям. Это мы должны притереться друг к дружке. Свадьба? Ничего такого в ближайшем будущем не предвидится.

– Мы совсем не против породниться, – извиняющимся тоном говорит Саммер.

– Не против, – соглашается Скай, – но нужно обождать. Поживём – увидим, верно?

– Да, давайте сперва поближе познакомимся, – подытоживаю я, а Коко грустно вздыхает.

Чуть позже папа и Шарлотта приносят охапку дров. Папа разводит костерок, мы проводим вечер у огня и слушаем папину скрипку.

Сумерки сгущаются, деревья тихо шелестят на ветру, в бархатно-чёрном небе зажигаются звёзды.

IX

Наутро Фред будит меня оглушительным лаем. Я отодвигаю занавеску, выглядываю в окошко и вижу бодрого, улыбающегося папу, который шагает по траве, держа в руках поднос с завтраком. На папе голубая рубашка без воротника – рукава закатаны до локтя, – узкие джинсы из секонд-хэнда, волосы слегка торчат в разные стороны, как будто он недавно вышел из душа.

Хотя в Сомерсете мы всего несколько дней, папа как-то сразу помолодел, я давно не видела его таким спокойным и отдохнувшим. Я распахиваю дверь и усаживаюсь на крылечке, завернувшись в лоскутное покрывало. Фред выскакивает вслед за мной и бурно радуется папе: прыгает как ненормальный и бешено виляет хвостом. Папа со смехом отбивается.

– Нет у меня колбасок, глупый ты пёс! Черри, ты хорошо спала? Не замёрзла?

– Спала замечательно, – отвечаю я. – Было тепло и уютно, к тому же Фред улёгся у меня в ногах будто большая меховая грелка.

Папа ставит поднос на мокрую от росы траву, расстилает клетчатую скатерть. Фред смешно принюхивается. Убедившись, что колбасок в самом деле нет, пёс разочарованно трусит в сторону дома в надежде на угощение. Между прочим, он много потерял: на завтрак сегодня апельсиновый сок, йогурт, горячий шоколад и свежевыпеченные блинчики с кленовым сиропом. Лучше не бывает!

– Только не подумай, что так будет каждый день, – предупреждает папа. – Сегодняшний маленький праздник – в честь твоей первой ночёвки в кибитке. Ну и заодно я хотел продемонстрировать Шарлотте, как умею печь блинчики. Кажется, мне удалось произвести на неё впечатление.

Я невольно улыбаюсь.

– А как же иначе! Ты – блинный король Глазго, – заверяю я папу, – а теперь и Китнора.

– А ещё я потрясающе жарю яичницу с картошкой и мясом. О моём мастерстве ходят легенды, – продолжает папа. – Шарлотта сказала, завтра я могу попробовать самостоятельно приготовить завтрак для постояльцев. Скай и Саммер отряжены мне в помощь – на первых порах, конечно, пока я не набью руку.

– Не волнуйся. Ты справишься на все сто. Главное – сохраняй спокойствие, а если что не так, предлагай лишнюю порцию блинчиков. Постояльцы за тобой толпами ходить будут.

– Надеюсь. Есть ведь и такие, от которых блинчиками не отделаешься.

Папа задумчиво отхлёбывает из кружки горячий шоколад. Интересно, поверил ли он во вчерашний спектакль Ханни, изобразившей из себя «маленькую мисс Невинность»?

– Как-то всё смешалось, да? – говорит он. – И завтрак для постояльцев – не самая большая проблема. После приезда у нас с тобой не было возможности нормально поговорить… Хочу удостовериться, что ты в порядке.

– В полном порядке, – заверяю я. – Правда, ощущение такое, будто меня бросили на середину реки, чтобы я быстрее научилась плавать. Да нет, Скай, Саммер и Коко очень милы со мной и Шарлотта – просто прелесть, но…

– Что «но»? Я вздыхаю.

– Кажется, Ханни от нас не в восторге, – сдержанно говорю я. – Она такая… колючая.

Папа кивает.

– Есть немного. Вчера мне показалось, что между вами не всё гладко, но я решил не огорчать Шарлотту и не стал приставать с расспросами. С Ханни нужно действовать поосторожнее.

Я вновь тяжко вздыхаю. Действовать поосторожнее, вот именно. Находиться бок о бок с Ханни Танберри – всё равно что идти по минному полю: в любую секунду жди взрыва.

– Бедной девочке стоит посочувствовать, – продолжает папа. – Шарлотта понимает, что у Ханни сейчас трудный период, и нарочно закрывает глаза на все её выходки – считает, пока так лучше. Видимо, надеется, что Ханни одержит над собой победу, оставит прошлое позади. Может, так оно и будет… – Сдвинув брови, папа смотрит вдаль. – Для меня не секрет, что Ханни, вероятно, постарается осложнить нам жизнь, – мягко произносит он. – Будь осмотрительна и помни, что в душе она не такая чёрствая и бесчувственная, как кажется. Договорились?

– Договорились.

– Скоро всё наладится, Черри, – улыбается папа. – Это такая грандиозная перемена и для нас с тобой, и для Шарлотты с девочками. Я не говорю, что будет легко, но успех зависит от нас, и мы его добьёмся. Я и не думал, что обрету второй шанс на счастье – такое, которое испытал с твоей мамой, – но всегда мечтал дать тебе настоящую семью и сейчас, пожалуй, близок к этому. Я хочу, чтобы ты была здесь так же счастлива, как и я. Уверен, это начало чего-то прекрасного. Мы с Шарлоттой… давние друзья и хорошо друг друга знаем. Встретиться снова после стольких лет, полюбить – я на это не смел даже надеяться. У нас много совместных планов, общих интересов, мы можем заниматься общим делом – не только гостиницей, но и шоколадным бизнесом.

Я как следует изучил вопрос и не сомневаюсь, что прибыль нам обеспечена. Шарлотта разработает веб-сайт, продумает фирменный дизайн, ну а я подобью цифры. Представим наш бизнес-план в банк и попытаемся получить кредит. Увлекательно, да?

Папа прямо весь светится надеждой. Я кидаюсь ему на шею и обнимаю так крепко, что ощущаю запах блинчиков и кленового сиропа на его губах и слабый аромат цитрусового геля для душа. Папу я люблю сильнее всех на свете. Я желаю ему счастья, потому что он в полной мере заслуживает успеха после долгих лет упорных стараний и честного труда на фабрике Макбина, после того как год за годом питался фасолью с хлебом и бракованными батончиками, вместе со мной смотрел телевизор, а жизнь обходила его стороной. Теперь, однако, это в прошлом.

– Пора воплотить мечту, – говорит папа. – Объединить две семьи в одну – нелёгкая задача, но выполнимая, а результат того стоит. Мы с Шарлоттой так стремимся запустить наш проект…

– Знаю, – говорю я и расплываюсь в улыбке.

Я тоже хочу быть частью этой семьи. Шарлотта и её дочки, Танглвуд-хаус – всё это просто невероятно. Реальность в тысячу раз превзошла самые смелые фантазии. Конечно, Ханни Танберри выбивается из этой красивой истории, но в ярких лучах июльского солнца я начинаю думать, что слишком сильно переживаю по пустякам. Она увидела меня вместе с Шэем, он сказал ей, что я с ним заигрывала, она взбеленилась. Ничего удивительного.

Очевидно, Шэй – большой любитель пофлиртовать и готов клеиться к любой представительнице слабого пола в возрасте от пяти до пятидесяти. Уже одно это – достаточный повод для Ханни разозлиться, только Шэй Флетчер меня совершенно не интересует. Он явно из тех парней, кому нужна целая свита восхищённых поклонниц. Нет уж, я в его личный фан-клуб не вхожу и входить не собираюсь.

Ханни сама всё увидит и со временем поймёт, что я ей не соперница и что папа – добрый и заботливый человек, прекрасный отчим. Когда-нибудь мы с ней вместе пазлы сядем собирать… может быть.

X

День проходит за днём, я постепенно привыкаю к кибитке и Танглвуд-хаусу. Просыпаюсь я рано, как только лучи солнца начинают пробиваться через красно-белые клетчатые занавески, а проснувшись, читаю, рисую или мечтаю.

К девяти утра, умытая и одетая, прихожу в дом, мастерю себе завтрак из тостов с джемом и сажусь за стол вместе с близнецами и Коко. Папа и Шарлотта в это время хлопочут у плиты – жарят бекон и готовят яйца-пашот для гостей. На кухне царит суета, кому-то из сестёр обязательно достаётся роль официантки, и тогда она подаёт сандвичи с яйцом или селёдку на гриле счастливчикам, которые завтракают в просторном обеденном зале с зимним садом.

Ханни никогда не спускается к завтраку, что вполне меня устраивает. Первые два-три дня я просто гуляла по Танглвуду в компании Скай, Саммер и Коко. По утрам мы помогаем Шарлотте заправлять кровати и убирать в гостевых комнатах, и это весело, потому что мы трудимся вместе, пританцовываем под музыку и гоняемся друг за другом с метёлками для смахивания пыли.

Потом мы бездельничаем в саду – загораем, читаем, ведём разговоры. Ханни, опять же, к нам не присоединяется. Иногда она уходит к друзьям в деревню, но по большей части сидит у себя в комнате. Подняв глаза на комнату с башенкой, я часто вижу, что небольшое арочное окно распахнуто, Ханни сидит на подоконнике, на коленях у неё альбом, длинные волосы слегка развеваются на ветерке. Порой она заплетает их в роскошную толстую косу, словно Рапунцель из большой книги сказок, которую миссис Макки подарила мне на Рождество.

Прибираясь на чердаке, чтобы освободить место для папиных вещей, Шарлотта находит гамак. Мы подвешиваем его в тенёчке между деревьями и по очереди качаемся, опустив руку в густую траву. Коко показывает мне уток – трёх элегантных красоток породы индийский бегун, чёрных как сажа и высоких, словно растянутых в длину. Мы кормим птиц кукурузной кашей и смотрим, как они плещутся в маленьком прудике, специально устроенном в их загоне.

– Давай выпустим сюда твою рыбку, – предлагает Коко. – Тут места побольше, чем в стекляшке.

– Ну не-ет, – возражаю я, – утки тут же слопают Пирата. Ему и в аквариуме неплохо.

– Я хотела бы завести рыбок, – вслух размышляет Коко, – ламу, ослика и, конечно, попугая. Мама говорит, хватит с нас домашних животных, но ведь я как будущий ветеринар прекрасно могла бы обо всех позаботиться.

– Из тебя выйдет отличный ветеринар.

– Вообще-то я пока не определилась, – хмурит лоб Коко. – Может, пойду работать в «Гринпис», буду плавать по всему миру на траулере с эмблемой радуги, спасать китов, бороться за дождевые леса и всё такое…

– Отличный план. Ты просто создана для этой работы.

Коко глядит на меня из-под спутанной копны волос цвета осенней листвы. Взгляд её голубых глаз делается очень серьёзным.

– Никто мне не верит, но однажды я совершу что-нибудь грандиозное, вот увидишь.

– Я тебе верю, – говорю я. Коко улыбается во весь рот.

– Хорошо, что ты теперь с нами! – радуется она, и я тоже радуюсь.

В середине недели Скай устраивает для меня экскурсию по Китнору. Узкая извилистая тропинка, что начинается у дома, ведёт через поросшие лесом холмы и наконец ныряет к деревне. Деревушка словно сошла со страниц книги: пекарня, мясная и зеленная лавки, магазинчик деликатесов выглядят точь-в-точь как в старину. Под стать им газетный киоск, гастроном и целая россыпь пабов, закусочных и мини-гостиниц.

– Это ради туристов, – поясняет Скай, – но всё равно красиво.

На ней сегодня любимая бархатная шляпа с обвисшими полями и очередное платье с благотворительной распродажи, однако никто на неё не оглядывается – видимо, привыкли.

– Вот книжная лавка, – показывает Скай, – а вот хозяйственный магазин. Тут до сих пор торгуют жестяными вёдрами, липкой бумагой от мух и щётками для прочистки каминных труб. С ума сойти, да? А это почта, здесь можно купить открытки для друзей.

– А-а… я как раз собиралась, – бормочу я.

Мы заходим внутрь; чтобы не вызывать подозрений у Скай, я беру несколько открыток с изображением живописных домиков. По крайней мере, одну есть кому отправить: пошлю её миссис Макки.

– Здравствуй, Скай, – приветливо улыбается женщина за прилавком. – Отдыхаешь на каникулах?

– Да, миссис Ли, – отвечает Скай.

– А как зовут твою славную подружку? – продолжает дама, с улыбкой взглянув на меня. – Вижу, она не местная. И, кажется, не просто подружка. Родственница, не так ли? Правда, вы не слишком похожи.

Чуть нахмурившись, женщина внимательно рассматривает меня. Она отбрасывает с лица тёмные волнистые волосы, и я слышу, как звякают большие серебряные серьги в форме колец.

Скай звонко хохочет.

– В жилах миссис Ли течёт цыганская кровь, она видит больше, чем остальные…

Я вспоминаю цыганскую кибитку в Приграничье, потом ту кибитку, в которой живу сейчас, и слова миссис Макки о том, что у моего папы тоже есть примесь цыганской крови.

– Больше, чем остальные? – озадаченно переспрашиваю я.

– Вижу и чувствую, – кивает миссис Ли. – Мне открыта истинная суть вещей.

Я испуганно съёживаюсь, как ребенок, застигнутый за кражей печенья, но Скай ничего не замечает.

– Миссис Ли, вы, как всегда, правы, – говорит она. – Это Черри, моя новая сводная сестра. То есть, почти сестра. Она и Пэдди, её отец, недавно переехали к нам. Здорово, правда?

Я подаю миссис Ли открытки, а она аккуратно переворачивает мою руку, чтобы рассмотреть ладонь.

– Девочка на перепутье, – загадочно говорит она. – Новая семья, правда и ложь, переломный момент… Черри, тебе предстоит нелёгкий выбор.

Будь у меня выбор в эту самую минуту, я бы желала оказаться за тысячу миль отсюда. Эта женщина явно чокнутая.

– Э-э… будьте добры, дайте две почтовые марки второго класса, – вежливо прошу я.

Миссис Ли улыбается.

– Вот, пожалуйста. Желаю поскорее освоиться на новом месте, золотце!

Я натянуто улыбаюсь и вслед за Скай выхожу на залитую солнцем улицу.

– Она хоть и со странностями, зато вся такая необычная, и с ней интересно, если, конечно, ты увлекаешься подобными штуками. Однажды миссис Ли велела мне остерегаться незнакомцев и не переусердствовать в любви к истории, и что бы ты думала? В тот же день новая учительница, которую прислали к нам на замену, оставила меня после уроков за то, что я пришла в школу в широкополой винтажной шляпе.

– А-а, понятно…

– Ладно, проехали. Вон там – видишь? – церковь, её построили в двенадцатом веке, – беззаботно щебечет Скай. – Это начальная школа, а неподалёку есть парк…

Стайка ребятни на велосипедах нагоняет нас, слегка притормозив на гравийной дорожке. Дети непременно хотят знать, куда направляется Скай – не в парк ли? В итоге мы вместе с маленькими велосипедистами оказываемся в парке, качаемся на качелях, каруселях и горках. В последний раз я развлекалась таким образом лет в восемь, честное слово. Малыши уговаривают нас сыграть с ними в футбол, но Скай отвечает, что мы сейчас заняты, и уводит меня из парка.

Осмотр достопримечательностей продолжается. Теперь я знаю, где расположены садовые участки, культурный центр, пункты сбора стеклотары и даже общественные туалеты. Меня представили бессчётному числу местных жителей – улыбчивым женщинам средних лет, усатым старикам, маленьким девочкам со скакалками, – и все они знают и прямо-таки обожают Скай. Пожалуй, я соглашусь: энтузиазм и жизнелюбие, которыми лучится Скай, очень заразительны.

– Возьмём по молочному коктейлю? – предлагает Скай и тянет меня в сторону кафе под названием «Безумный Шляпник». – Это наше постоянное место, тут делают изумительные банановые коктейли и лучшие в Китноре булочки с джемом и сливками.

Мы заходим внутрь, и сердце моё едва не выпрыгивает из груди: Ханни и Шэй! Сидят в самой дальней кабинке, пьют колу и разговаривают. Я стараюсь не рассмеяться, не покраснеть – в общем, ничем себя не выдать.

– Скай, Черри, привет! – радостно машет рукой Шэй. – Давайте сюда.

Я ловлю его взгляд и равнодушно отворачиваюсь, уткнув нос в открытки.

– Можете занять наши места, – обращается Ханни к сестре. – Мы как раз уходим.

Шэй недоумённо моргает.

– Уходим?

– Вот именно. Вставай, Шэй. Я не собираюсь торчать тут и слушать детский лепет моей младшей сестры и её кошмарной подружки.

Я словно оплеуху получила. Щёки предательски наливаются краской.

– Мяу, – обращается Шэй к Ханни. – Допила своё молочко, кошечка?

– Удивляюсь, как оно не скисло, – фыркает Скай, протискиваясь к кабинке. – Знаешь, Ханни, вообще-то мы не жаждем разделить с тобой компанию.

Шэй закидывает свою синюю гитару за плечо, сдвигает на затылок мешковатую чёрную шапочку. Ханни лишь встряхивает длинными волосами и покрывает губы новым слоем мерцающего блеска.

– До скорой встречи, – бросает Скай.

– Постараемся её избежать, – притворно-любезным тоном отвечает Ханни.

Шэй виновато пожимает плечами, и парочка покидает кафе.

– Она это не специально, – говорит Скай, когда дверь за ними захлопывается. – То есть специально, только ты здесь ни при чём. На выходных Ханни собиралась в Лондон к папе, но вчера вечером он позвонил и всё отменил. Уже в который раз. Помнишь, после чая мама полчаса висела на телефоне, а потом велела нам оставить посуду на столе и идти в сад?

Я медленно киваю, припомнив усталое и озабоченное лицо Шарлотты, когда она положила трубку и отправила нас на улицу.

– Поэтому у Ханни сегодня особенно плохое настроение. От папы никакого толку, просто она не хочет этого признавать.

– Ясно, – еле слышно говорю я. – Мне жаль…

Скай пожимает плечами.

– Не о чем тут жалеть. Он и в лучшие времена не был образцовым семьянином. Папа неплохой человек, хотя и страшный эгоист и по отношению к маме вёл себя отвратительно. Представляешь, он даже ни разу не навестил собственных дочек. В те выходные, когда мама приезжала к вам в Глазго, он должен был присматривать за нами, но в последний момент, как обычно, сослался на занятость. Маме пришлось просить подругу, чтобы та переночевала у нас.

От изумления у меня падает челюсть, я быстро захлопываю рот.

– Вспомни день вашего приезда и твои слова о том, что здесь всё идеально. Как видишь, это не так… далеко не так. Ханни на всех кидается, психует; иногда кажется, будто мы в эпицентре грозы. Бывает, мама боится ей слово сказать. Хорошо, что вы с Пэдди переехали к нам. Теперь дела пойдут на лад.

Я закусываю губу.

– По крайней мере, я очень на это рассчитываю, – вздыхает Скай. – Лично я по горло сыта поведением старшей сестрицы. Слава богу, есть Шэй – единственный, кого она слушает. Он положительно влияет на Ханни, рядом с ним она стала поспокойнее. Не знаю, как у Шэя хватает терпения выносить её капризы и приступы злости, но… по-моему, она действительно его любит.

Несмотря на острый укол в сердце – разве такое мне хотелось услышать? – я сдерживаюсь.

– Они подходят друг другу, – продолжает Скай. – Оба классные, симпатичные, пользуются популярностью в школе. Я бы тоже хотела такого бойфренда, как Шэй.

– А мне он не нравится, – выпаливаю я. Скай удивлённо таращит глаза.

– Шэй Флетчер? Не нравится? Да от него все просто без ума. Он отличный парень, обаятельный, добрый и столько времени проводит в Танглвуде, что стал для нас кем-то вроде названного брата.

Прелестно. Только этого не хватало.

– Он почти член семьи, – гнёт своё Скай. – И обязательно понравится тебе, когда ты узнаешь его получше.

– Вряд ли, – упрямлюсь я. – Как по мне, он… пустышка. К тому же слишком высокого мнения о себе. Зачем в разгар лета париться в шапке? Готова поспорить, свою курчавую чёлку он мажет выпрямляющим гелем.

– Возможно, – соглашается Скай. – И что с того?

Я закатываю глаза.

– Такие парни не в моём вкусе. Таскается всё время с гитарой, изображает из себя рок-звезду.

– Нет-нет, он вправду умеет играть, сама же слышала на празднике у костра. Черри, не будь злюкой, дай ему шанс. Шэй чудесный парень.

К нам подходит официантка, готовая принять заказ. Скай включает лучезарную улыбку и опять пускается в многословные объяснения – кто я и откуда. Официантка тоже улыбается, выражает надежду, что в Танглвуде я буду очень счастлива, и сообщает, что в честь этого банановый коктейль и булочки нам полагаются бесплатно.

Скай решает вернуться в Танглвуд-хаус по берегу. Мы бредём мимо пузатых рыбацких баркасов и грациозных красавиц-яхт, пришвартованных вдоль пристани, мимо небольших прогулочных яликов, рядком выстроившихся на траве.

– Вон там живёт Шэй, – Скай кивком указывает на пристань, где цепочку переделанных хозяйственных помещений замыкает аккуратный домик, крытый камышом. – Его отец управляет мореходным клубом, на каникулах Шэй помогает ему. Сегодня, наверное, взял выходной. Флетчеры ведут курсы по мореходке, обучают детей, сдают ялики и надувные лодки турикам.

– Турикам? Это кто?

– Так мы называем туристов. Они всегда здесь ошиваются, в любое время года, а сейчас, в сезон, повалят косяками. Будут устраивать пикники на природе, загорать на пляже, толпиться в кафе и чайных… Конечно, без них мы бы пропали, так что я не жалуюсь. В Китноре практически весь бизнес завязан на туриках. Мини-гостиницы всё лето будут забиты под завязку.

Я оглядываюсь на дом и служебные помещения, замечаю байдарки и вёсла, прислонённые к белёной стене, и надпись: «Китнорский мореходный клуб». Шэй на вид не слишком спортивный парень. С трудом представляю, что он ставит паруса, тянет канаты, экипирует рыхлых «туриков» гидрокостюмами и ярко-оранжевыми спасательными жилетами. Зато теперь я знаю, почему от него пахло морем в ту, первую встречу. «Богач, бедняк, солдат, моряк…» Можно уже как-нибудь пореже на него натыкаться? Однако если Шэй всё лето будет работать в клубе, то не сможет дни напролёт торчать в Танглвуд-хаусе. Очень надеюсь, так и выйдет.

Скай опять в роли экскурсовода. Взяв меня под ручку, она вдохновенно рассказывает о пещерах, где контрабандисты прятали добычу, о руинах древних замков и археологах, которые перекапывают этот кусочек побережья в поисках костей динозавров и окаменелостей.

– Я однажды тоже нашла окаменелость! – сияя, хвастается она. – Наклонилась за ракушкой, смотрю, а в песке что-то зарыто. Оказалось, это аммонит.

– Аммо… что?

– Окаменелый спиралевидный моллюск, – объясняет Скай. – Он жил миллионы лет назад и давно вымер. А мне посчастливилось подержать его в руках. Представляешь, это существо плавало в нашем море в те времена, когда по земле ходили динозавры! Мне как будто подарили кусочек истории.

– Потрясающе, – соглашаюсь я. Скай довольно улыбается.

– Точно. Не все понимают моё увлечение историей. Саммер, Коко и Ханни считают, что это скучно – сплошь грязные черепки и музейная пыль. Но история совсем не скучная, а наоборот, увлекательнейшая наука. Даже название у неё говорящее. История – это ведь… истории!

– Короли с королевами, пираты и контрабандисты, интриги, драмы, тайны и приключения, – перечисляю я.

– Вот-вот!

Скай не в курсе, но по части выдумывания историй я мастер. Другим людям достаточно окунуться в богатые воспоминания, а у меня такой роскоши нет. И о «золотом детстве в счастливой семье» нечего вспомнить, есть только мы с папой и прошлое, на которое ни он, ни я не хотим оглядываться. Истории помогают мне заполнить пустоту – те ячейки памяти, где должна быть мама. В воображении я столько раз переписывала историю, что сама уже запуталась. Имеет ли это значение?

Думаю, да. Что толку плести, будто я жила в большой шикарной квартире, если Ханни знает правду? И даже мои многочисленные «друзья» в Глазго, о которых я рассказывала Коко и близнецам, – рискованная выдумка. С другой стороны, если сёстры Танберри не идеальны, может, и мне не нужно строить из себя совершенство? Может, пора ограничиться историями на уроках литературы?

Я хочу стать частью новой семьи, и если для этого придётся зажимать рот, как только почувствуешь, что с языка готова сорваться ложь, то я готова. Я изо всех сил буду стараться ничего не испортить. Мне представляется маленький спиралевидный моллюск, дрейфующий в водах древнего океана, и я невольно улыбаюсь себе под нос.

Мы идём вдоль берега, обсуждаем планы на лето – купание в море, пикники, долгие велосипедные прогулки, знакомство с симпатичными приезжими мальчишками и всё такое. Обогнув залив и мыс, мы оказываемся в небольшой бухточке, вверх от которой змеится обратная тропинка к Танглвуд-хаусу.

Скай неожиданно подбегает к самой воде и со смехом бросает мне вызов:

– Кто-то собирался купаться?

Она сбрасывает туфли и носки, через голову стягивает трепещущее на ветру платье, швыряет его на влажный песок и, оставшись в трусиках и лиловой майке, ныряет в приливную волну.

– Давай ко мне! – звонко кричит Скай, взметая тучу серебристых брызг. – Вода – просто фантастика! Почти тёплая!

Так я ей и поверила. Хоть на дворе и июль, это вам не Средиземное море. Вопреки здравому смыслу, я тоже разуваюсь и снимаю носки. Мокрый песок холодит ноги, я покрываюсь мурашками.

– Ну же, Черри! Или тебе слабо? – хохочет Скай.

Слабо? Это мы ещё посмотрим! Я ужом выскальзываю из джинсов и окунаюсь в воду в футболке и трусиках. В следующую секунду я дико визжу, потому что вода не холодная, нет, она… нестерпимо, обжигающе ледяная!

Скай держит меня, не давая выскочить на берег. Мы обе прыгаем, вопим до хрипоты и хохочем, а прибой кусает нас за плечи, животы и ноги.

Воспринимаю ли я Скай как сестру? Пока не знаю, но чувствую, что между нами завязывается дружба.

XI

В пятницу вечером я сижу за столом на кухне, подписываю открытку для миссис Макки, моей «подружки», которой в реальности скоро стукнет шестьдесят. Рукой я заслоняю открытку от посторонних глаз. Шарлотта тем временем раскладывает по тарелкам макароны под соусом песто и чесночный хлеб.

– Где Ханни? – спрашивает она. – Я звала её десять минут назад.

– Наверное, у себя в комнате, – пожимает плечами Саммер. – В последнее время она совсем превратилась в затворницу.

«Мы благополучно устроились, – пишу я в открытке. – Дом очень красивый и стоит у самого берега моря, так что купаться можно когда захочешь. Я сплю в настоящей цыганской кибитке вместе с Пиратом и псом по кличке Фред. К нам все хорошо относятся…» – ну, почти все. Это ведь нельзя считать ложью.

Образ миссис Макки уже бледнеет, выцветает в памяти – так же, как диван, обитый коричневым вельветом, школа Клайд и Кёрсти Макрэй. Да и о какой Кёрсти может идти речь, если под боком у меня Ханни Танберри? Безоговорочный номер один в моей личной десятке самых противных девчонок всех времён.

Поставив подпись, я сую открытку в карман. Зайду на почту, когда в следующий раз буду в деревне.

– Ханни! – кричит Шарлотта в сторону лестницы. – Ужин готов! – Сокрушённо качая головой, она расставляет на столе тарелки с пастой. – Давайте начинать. Пока дождёмся Ханни, всё остынет.

Через несколько минут Ханни спускается на кухню. Лицо мертвенно-бледного оттенка, синие тени под глазами, серые губы – девочка-призрак.

– Ты не заболела? – встревоженно спрашивает папа.

Ханни строит недовольную гримаску.

– Это макияж. Разве не видно?

– Прямо Хэллоуин какой-то, – вздыхает Шарлотта. – В честь чего раскраска?

– Идём к Джорджии смотреть «Сумерки». Ради забавы решили выглядеть соответствующе.

– Тогда понятно, – кивает Шарлотта. – Садись к столу, солнышко, ешь пасту, пока горячая.

Ханни кривит губы.

– У Джорджии будет пицца, так что ужинайте без меня, – небрежно бросает она.

– Ты же любишь макароны под соусом песто, – хмурится Шарлотта. – Я специально для тебя испекла чесночный хлеб и посыпала его тёртым сыром, как ты любишь…

– Тем хуже для меня.

Шарлотта переглядывается с папой, потом печально вздыхает и устало горбит плечи.

– Не задерживайся допоздна. В одиннадцать ты должна быть дома. И не вздумай пугать детей.

– Очень надо, – фыркает Ханни и, шелестя чёрным бархатным платьем, удаляется.

Громко хлопает дверь.

– Моя сестра – вампир, – ухмыляется Саммер.

– Сто пудов у неё свидание с Шэем. Поцелуйчики, то-сё. Поэтому она и отказалась от чесночного хлеба.

Поперхнувшись крошками, я кашляю, папа хлопает меня по спине, а Ко ко протягивает стакан воды.

– Любовь с первого укуса, – смеётся Скай.

Я просыпаюсь посреди ночи с бешено колотящимся сердцем: кто-то барабанит в дверь кибитки. Фред глухо рычит, потом переходит на визгливое тявканье. Поначалу я не соображаю, где нахожусь и как тут очутилась, а когда прихожу в себя, мне становится ещё страшнее. Сами подумайте: одиннадцатилетняя девочка ночью в кибитке, вдали от взрослых, с ней только лохматая псина, а в двери ломится кровожадный убийца с топором!

– Черри! – слышится снаружи, и от неожиданности я едва не подскакиваю. – Черри, это я, открой!

Я включаю фонарики, отдёргиваю занавеску на дверном окошечке и различаю неясную фигуру в маске оборотня с клочьями жёсткой серой шерсти. За плечом у «оборотня» лакированная синяя гитара. Стало быть, это не убийца.

Как только я отпираю дверь, Фред исчезает в темноте. Доносится сдавленное повизгивание, жалобный звук лопнувшей гитарной струны. Приглядевшись, я вижу Шэя Флетчера – он распластался на траве, маска оборотня съехала набок – и Фреда, который самозабвенно вылизывает его физиономию.

– Фред, пошёл вон, – сердито пыхтит Шэй. Пёс мчится обратно в кибитку и прячется за моими ногами. Да уж, вряд ли стоит рассчитывать на него, если вдруг в моё жилище ворвётся настоящий убийца с топором.

– Напугал? – спрашивает Шэй с глупой улыбкой.

– До чёртиков, – ехидно отвечаю я. – Надевай маску, быстро!

– Жёстко ты со мной, – усмехается он. – Я просто проходил мимо, решил заглянуть к тебе, поздороваться. – Шэй встаёт на ноги и всё с той же улыбочкой принимается отряхивать джинсы.

Завернувшись в лоскутное покрывало, я сажусь на крылечке, Шэй устраивается на толстом бревне. Даже в слабом свете китайских фонариков, льющемся сверху, я вижу, что была права насчёт Шэя Флетчера. Он не мой идеал. Может, кто-то и западёт на мягкие волосы цвета золотой пшеницы, веснушчатый нос, улыбку, но лично меня это не впечатляет. Разве что самую малость. В придачу он совершенно не разбирается в девушках – вкус у него просто ужасный.

– Злишься на меня? – интересуется Шэй.

– С какой стати? Только из-за того, что ты среди ночи заявился ко мне и попытался напугать до полусмерти? Или из-за того, что вреднее твоей подружки в целом свете не сыщешь? А может, из-за того, что на вечеринке у костра ты сказал ей, что я к тебе клеилась?

– Клеилась? Я такого не говорил, – Шэй недоумённо смотрит на меня. – С чего ты взяла?

– Дай-ка вспомнить, – я делаю паузу. – Ханни сама передала мне твои слова…

Вид у Шэя озадаченный.

– Ничего подобного я не говорил, честное слово. Если хочешь, можешь клеиться ко мне в любое время.

– Очень смешно, – огрызаюсь я.

– Ага, люблю пошутить. Вообще-то я просто хотел узнать, почему ты дуешься. В кафе ты меня в упор не видела.

– Ты же был занят, – вздыхаю я. – Ворковал с подружкой.

– Черри, послушай, возможно, Ханни сейчас держится не слишком приветливо, но со временем это пройдёт, – уверяет Шэй. – В любом случае, мы с тобой вполне можем быть друзьями. Я обещал сыграть для тебя на гитаре…

Моё сердце радостно ёкает, однако уже через секунду в груди разливается свинцовая тяжесть: я вспоминаю слова Скай насчёт Шэя и Ханни. «Рядом с ним она стала спокойнее… Она действительно его любит». Мило.

– Считай, я забыла про твоё обещание. Я тогда ещё не знала, что ты встречаешься с моей сводной сестрицей. Кстати, она в курсе, что ты здесь?

– Гм… нет, но… Я закусываю губу.

– Шэй, зачем ты пришёл?

Его улыбка прорезает ночную тьму ярче китайских фонариков. Шэй Флетчер – самодовольный пустозвон и прирождённый сердцеед, и всё же трудно не проникнуться к нему симпатией, хотя бы капельку.

– Так почему мы не можем дружить? – Шэй хмурится. – Между прочим, ты собиралась поведать мне историю своей жизни.

– Что, ночью?

– Почему бы и нет? Ты ведь не спала?

– Нет конечно, – вру я.

– Вот видишь. Говорю же, я просто шёл мимо.

– А-а, с костюмированной вечеринки на тему «Сумерек». Лично я предпочитаю вампиров.

– Ну и зря, – фыркает Шэй. – Глупо влюбляться в типа, который светится в темноте, а на первом свидании уносит тебя на верхушку дерева. От него потом сплошные разочарования. То ли дело оборотень. Заметь, и ведёт себя прилично, за исключением полнолуний, конечно. Итак, твой выбор: сладость или гадость?

– Сейчас июль, – напоминаю я, – до Хэллоуина три с лишним месяца. К тому же сладости у меня закончились.

– Тогда с тебя история. – Шэй поудобнее устраивается на бревне. – Расскажи о себе.

Терпение моё на исходе. Этот мальчишка кого хочешь достанет!

– Если расскажу, уберёшься?

– Как пожелаешь, – передёргивает плечами Шэй, и я… сдаюсь.

Что плохого, если я немного поговорю с ним, приоткрою часть прошлого? Зато он наконец уйдёт.

– Уже пожелала.

Я обнимаю Фреда и прислоняюсь щекой к мохнатому загривку. С чего же начать? По большому счёту, я вольна рассказывать что угодно, и не обязательно придерживаться истины.

– Давным-давно… – подсказывает Шэй.

– Давным-давно, – со вздохом начинаю я, – жил-был молодой парень по имени Пэдди, который мечтал раскрасить мир всеми цветами радуги. Окончив художественный колледж, он много ездил по свету и повстречал прекрасную японскую девушку Кико. Они полюбили друг друга и отправились путешествовать вместе, и все цвета радуги сопровождали их в пути.

– Мне нравится, – вставляет Шэй. – А когда твой выход?

– Подожди, я как раз к этому веду. Через некоторое время они узнали, что скоро у них родится ребенок. Пэдди и Кико поселились в Киото, в доме-минка – это такой японский стиль жилища, – где стены между комнатами были из рисовой бумаги, а на полу лежали матрасы-ковры татами. Новорождённую дочку назвали Сакурой, потому что когда она родилась, во всём городе цвели вишни и деревья были усыпаны нежно-розовыми цветами.

– Постой, – перебивает Шэй, – что ещё за Сакура?

Я прикладываю палец к губам.

– Маленькая девочка, чьё имя означало «цветущая вишня», росла и крепла, и все цвета радуги радостно переливались, стоило ей засмеяться. Она знала: пока папа и мама рядом, их любовь хранит её от всех бед. Однажды весной Сакура пошла с мамой в парк полюбоваться цветущими вишнями, но порыв холодного ветра сорвал цветы с веток, и розовые лепестки осыпались на землю будто снежинки. Сакура заплакала, а мама крепко прижала её к груди и сказала не печалиться, ведь наша жизнь, как и цветы вишни, столь же прекрасна, сколь мимолётна, и очень важно уметь наслаждаться этой красотой, пока она не исчезла; ценить каждое мгновение.

Шэй начинает наигрывать грустную мелодию, которой я прежде не слышала. Мелодия плывёт по ночному воздуху точно воспоминание. Мой голос слегка дрожит, я искоса поглядываю на Шэя. Он внимательно слушает, мерцающий свет китайских фонариков освещает его лицо.

– Прошло несколько месяцев. Однажды утром Сакура проснулась и обнаружила, что мамы нет. Радужные цвета поблёкли, и отныне её мир изменился навсегда…

По моей щеке ползёт слезинка, я вытираю её о густую шерсть Фреда. Прошлое – это эмоции и переживания, погребённые в глубинах души. Я не делилась ими никогда и ни с кем, даже с папой. Бросив быстрый взгляд на Шэя, я отворачиваюсь. Что есть такого в этом мальчике, отчего я готова раскрыть перед ним самые потаённые чувства?

Он отставляет гитару.

– Черри… Сакура – это ведь ты, да? – тихонько произносит он.

– Тебе пора, – говорю я. – Ты дал слово, что уйдёшь.

– А как же продолжение? – протестует Шэй. – Куда делась мама Сакуры? Что было потом?

Я медленно качаю головой. Мне страшно – я заступила на опасную территорию.

– Уходи, прошу. И держись от меня подальше. Тебе вообще не надо сюда приходить.

Шэй встаёт; поёжившись, закидывает гитару за спину.

– Сожалею, – тихо говорит он. – Я действительно сожалею, Черри.

Надев маску оборотня, он уходит прочь.

XII

Я просыпаюсь поздно, а когда открываю глаза, мои ресницы мокры от слёз. Да, прошлое – это опасное место. Можно отправиться туда понарошку, смягчить и приукрасить его, но стоит заснуть, как помимо твоей воли начинает проступать наружу реальность, и, проснувшись, ты ощущаешь невыносимую тяжесть.

На завтрак я обхожусь шоколадкой и бананом; забираю аквариум с Пиратом и топаю к гамаку. Вода в аквариуме лениво бьётся о стенки в такт покачиваниям гамака, Пират взирает на меня с явным упрёком. Неужто у него морская болезнь?

Может, Коко права и он не отказался бы от водоёма попросторнее? Я мысленно рисую пруд, гладкий и неподвижный, на поверхности которого цветут кувшинки. Через пруд перекинут изящный мостик в японском стиле, а на берегу стоит каменная пагода. Моей золотой рыбке наверняка понравилось бы.

С задумчивым вздохом я опускаю аквариум в высокую траву. Мы с Пиратом знакомы давно. Я выиграла его на ярмарке в Ларгсе, когда мне было семь лет. Желающие соревновались в меткости: кто забросит больше всего мячиков для пинг-понга в прозрачный аквариум. Я очень хотела выиграть огромного розового медведя с алым шёлковым бантом, но у меня никак не получалось. Папа заплатил за пять подходов, но, по-моему, в конце концов мы просто надоели парню, что стоял за прилавком, и он вручил нам рыбку, только чтобы мы ушли.

Увидев Пирата, этот сверкающий золотисто-оранжевый лучик, который плавал в полиэтиленовом пакете с водой, я моментально забыла о розовом плюшевом медведе.

Имя, конечно, выбрал папа. Он сказал, что Пират – отличная кличка для домашнего питомца и что со временем мы научим его приносить палку и охранять квартиру. Он, конечно, шутил, только я не сразу догадалась – на эту мысль меня навела Кёрсти Макрэй.

Сперва Пирату пришлось жить в эмалированной кастрюле, но однажды папа повёл меня в зоомагазин на Байес-роуд, и мы купили там большой прозрачный аквариум с фильтром для воды, пластиковые водоросли и маленькую арку из камня, через которую можно плавать туда-сюда.

Я кормила Пирата каждый день – сыпала в воду щепотку красновато-бурых хлопьев, и тогда он бросал все свои занятия и молнией устремлялся к поверхности за угощением. Раз в неделю я чистила аквариум: аккуратно вычёрпывала грязную воду половником, чтобы не потревожить Пирата. В библиотеке я взяла книгу по уходу за рыбками, в общем, подошла к вопросу со всей ответственностью.

Как ни странно это прозвучит, но я привыкла разговаривать с Пиратом, рассказывать ему обо всём. В библиотечной книжке говорилось, что у золотых рыбок очень короткая память, что-то около трёх секунд, и, очевидно, именно поэтому они не устают бесконечно плавать по кругу. Меня, по правде говоря, эта информация не слишком убедила: порой вид у Пирата бывал утомлённый. Зато очень удобно было делиться с рыбкой секретами, и даже когда я грустила, то не чувствовала вины перед Пиратом – в любом случае, через три секунды он напрочь всё забудет. Я следила за тем, чтобы не ронять в аквариум слёзы, так как золотые рыбки не любят солёную воду.

– Шэй Флетчер мне не подходит, – шёпотом сообщаю я Пирату. – Он уже занят.

Пират плавно шевелит хвостом.

– Встречается с другой девочкой… которая меня ненавидит.

Пират проплывает через каменную арку и змейкой лавирует между пластиковыми водорослями.

– Но я не могу выбросить его из головы. Он мне нравится. Это плохо, да?

Я скатываюсь с гамака в траву, прижимаюсь носом к прозрачному аквариуму. В детстве я представляла, что это хрустальный шар и что если вглядеться в воду, то перед тобой промелькнёт кусочек будущего. Однако я уже давно не обманываюсь на этот счёт, и, кроме того, увлечение парнем вроде Шэя Флетчера не имеет будущего.

Никакого. Юношеская влюблённость чаще всего бывает безответной. Шэй, наверное, просто жалеет меня, но и это новое чувство у него скоро выветрится, особенно учитывая, как скверно я с ним обращаюсь. Вдобавок у Шэя уже есть девушка, причём в сто раз красивее меня.

Ну а сидеть с ним ночью под вишнями вообще не следовало. Он может решить, что мы теперь друзья, в чём я не уверена. Когда я думаю про Шэя, на ум мне приходит не совсем дружба.

Само собой, Ханни не одобрит наши «посиделки». Она задушит меня голыми руками, если узнает про сегодняшнюю ночь. А как отреагируют Скай, Саммер и Ко ко? Или папа с Шарлоттой? Не стоит искать у них понимания. Есть однозначно хорошие и плохие вещи, и полуночные беседы с парнем сводной сестры – явно из категории вторых.

Пойду-ка я лучше в деревню, отправлю открытку миссис Макки, а потом вернусь и буду делать всё возможное, чтобы написанное в этой открытке было правдой. С ночными разговорами покончено, обещаю я себе. Надо прекратить эту «дружбу», от неё одни неприятности.

Пират бесстрастно смотрит на меня. В этом и заключается минус общения с золотой рыбкой. Ни выплакаться в жилетку, ни обсудить проблему – в общем, никакой задушевности. Сколько бы я ни обращалась к Пирату за советом, в ответ он лишь таращит свои холодные рыбьи глаза.

– Что ты делаешь? – раздаётся голос у меня за спиной.

Я поспешно выпрямляю спину и принимаюсь вытаскивать из волос травинки.

– Ничего!

Коко плюхается в гамак, приветственно машет Пирату.

– Ты разговариваешь со своей рыбкой? – любопытствует она. – Как с собакой?

– Нет конечно, – вру я. – Сама сказала – это же рыба. Какой смысл?

Коко пожимает плечами.

– У рыб тоже есть чувства. Разве тебе её не жалко? День и ночь плавает по кругу, бедняжка. Знаю, ты не хочешь выпускать её к уткам, но можно ведь сделать отдельный прудик.

Я отгоняю от себя образ пруда в японском стиле.

– Можно. Хотя пруд Пирату не нужен. У рыб очень короткая память – всего три секунды. Он и в аквариуме прекрасно себя чувствует.

– Насчёт трёх секунд – это точно?

– Я в книге читала.

– Проверю по интернету, – решает Коко. – И всё равно – будь я рыбкой, мне бы хотелось жить в нормальном пруду вместе с другими рыбами.

– Пирату и так хорошо, – упорствую я, – без всяких там других рыб.

– Ну ладно, ладно, – уступает Коко, – я лишь хотела сказать…

– Ему вполне достаточно моей компании!

– Всё, проехали.

Крепко сжимая аквариум, я уношу его в кибитку и ставлю на отведённое ему место, на буфет. В отличие от людей, рыбкам не нужны красивые прудики, кувшинки и пагоды, как не нужны родные, друзья и мечты.

Я смотрю на Пирата. Ещё недавно я была такой же, как он: кружила и кружила в своём маленьком мирке-аквариуме. Теперь все иначе. Мир распахнулся передо мной, наполнился возможностями, приключениями, испытаниями и трудностями. Да, мне страшно, но я справлюсь. Я больше не буду золотой рыбкой в тесном стеклянном аквариуме. Ни за что.

– Не рассчитывай на что-то особенное, – предупреждаю я Пирата.

В его взгляде я читаю упрёк. Наверное, если бы Пират умел говорить, он сказал бы мне то же самое.

XIII

В пятницу Шарлотта везёт близнецов и меня в Майнхед. Пока Саммер будет на уроке балета, мы с Шарлоттой и Скай пройдёмся по супермаркету. Наш автомобиль проезжает мимо здания старшей школы, куда я отправлюсь в сентябре.

– Ты обязательно заведёшь там друзей, – обращается ко мне Шарлотта. – К тому же Ханни будет за тобой присматривать.

Скай корчит уморительную гримасу.

– Да, конечно… – мямлю я, хотя сердце моё сжимает тревога. Как же я забыла – Скай, Саммер и Ко ко учатся в среднем звене! И как это, интересно, Ханни будет за мной присматривать? Вышвырнет мои учебники из окна второго этажа, а спортивный костюм закинет на дерево? Приятная перспектива, ничего не скажешь.

Урок у Саммер закончился, и мы идём к морю, чтобы Фред побегал по песочку. В киоске на пляже Шарлотта покупает на всех мороженое. Наслаждаясь сладким лакомством и глядя, как пёс резвится на пляже, я на время забываю о проблемах – кусочках сложного пазла – и бракованных «Вкусняшках». Я просто расслабляюсь и подставляю лицо солнышку, а прохладная вода щекочет пальцы моих босых ног. Саммер и Скай обнимают меня с обеих сторон, и мне очень-очень хорошо.

Когда мы, нагруженные покупками, возвращаемся в Танглвуд, кухня выглядит так, будто в ней побывала банда сумасшедших налётчиков. В раковине горой громоздятся грязные миски, блюда и подносы; усердно работает посудомоечная машина, а папа отскребает кухонный стол. В воздухе стоит странный терпкий запах, словно кто-то безнадёжно загубил индийский рецепт курицы со специями.

– Карри на ужин? – интересуется Шарлотта.

– Гм, нет, – смущённо отвечает папа. – Просто экспериментировал с ароматами для трюфелей. Я большой поклонник индийской кухни, а тут попался на глаза шоколад с перцем чили…

– О не-ет, – вырывается у меня. – Трюфели с карри? Ты серьёзно?

– Согласен, мысль оказалась не лучшая, – пожимает плечами папа. – Не волнуйтесь, я попробовал кое-что ещё и создал целых шесть новых вкусов. Собирался устроить дегустацию, посмотреть, кому что понравится.

Шарлотта с лёгким изумлением разглядывает погром на кухне.

– Какая прелесть, – говорит она. – Пэдди, и как часто ты планируешь повторять свои… эксперименты? Боюсь, моя психика с этим не справится.

Вид у папы удручённый.

– Понимаю, кухонный стол – не самое подходящее место для изготовления шоколада, – признаёт он, – но у меня есть другие идеи, масса идей! Теперь, когда всё налаживается, когда у нас появился шанс открыть своё дело, может, набросаем планы? Если мы в самом деле будем этим заниматься, нужно же как-то обсудить вопрос, начать подготовку.

Шарлотта опускается в старинное кресло у плиты и вздыхает:

– Видимо, пора созывать семейный совет.

– Отлично, – радуется папа, – это действительно касается всех. Семейный бизнес!

– Звучит внушительно, – отпускает замечание Шарлотта.

– Очень, – кивает папа.

Ни у кого из нас не хватает мужества сообщить, что нос у него перемазан шоколадом.

К тому времени как Скай отыскала Коко, Саммер успела разобрать покупки, мы с папой перемыли посуду, и теперь кухня уже меньше напоминает руины после бомбёжки. Шарлотта разливает по бокалам охлаждённый сок, папа ставит в центр стола тарелки с трюфелями.

– Что, Ханни не объявилась? – озабоченно хмурится Шарлотта. – Если это семейный совет, она тоже должна присутствовать.

– Ханни сидит на пляже, – сообщает Скай. – Я попросила её подняться в дом, но она и ухом не повела.

Шарлотта и папа обмениваются взглядами.

– Ничего страшного, – говорит папа, – оставим ей немного трюфелей, продегустирует позже.

Внезапно дверь распахивается, в кухню с надменным видом вплывает Ханни. На ней шорты, футболка, солнцезащитные очки в форме сердечек и всегдашняя кислая мина.

– Что это за ерунда? – недовольно спрашивает она, глядя на тарелки с трюфелями. – Что такого срочного стряслось? Меня оторвали от важного дела! И, между прочим, я не ем шоколад, от него прыщи вылезают!

Ханни с усмешкой смотрит на меня, и я бессознательно трогаю пальцами нос, где вчера вскочил крохотный розовый прыщик.

– Да ладно тебе, Ханни, трюфели вполне аппетитные, – слышится второй голос, и я тут же успокаиваюсь. Это Шэй! Обрезанные джинсы, футболка с Маппетами и неизменная чёрная шапочка, сдвинутая на затылок. Моё сердце радостно ёкает.

Он подмигивает мне.

– Прыщи появляются не от шоколада, Ханни, – говорит он. – Это всё переходный возраст виноват.

– Переходный возраст? – бурчит Ханни, угрюмо покосившись на меня. – Пожалуй, ты прав.

Мои щёки становятся краснее, чем прыщик. Я прекрасно поняла намёк: хотя по календарю Ханни старше меня всего на несколько месяцев, пропасть между нами измеряется годами. Ханни – крутая, взрослая, искушённая жизнью девушка, а я – всего-навсего прыщавая малявка.

– Ну, раз уж мы все здесь собрались, давайте начнём, – объявляет папа. – Не будем терять время. Я хочу, чтобы вы оценили новые вкусы трюфелей, которые я разработал, а потом мы обсудим некоторые вопросы, связанные с шоколадным бизнесом.

– С каким ещё бизнесом? – грубо перебивает Ханни, но Шэй толкает её локтем в бок, и она умолкает, деланно вздохнув.

Дегустация проходит успешно. Папины трюфели со вкусом тирамису, пропитанного хересом бисквита и свежей малины расходятся на ура. Те, в рецепт которых входит карри, сырая свёкла и петрушка, пользуются меньшим успехом, что вызывает удивление лишь у самого папы.

– Необходимо расширять границы, – настаивает он и слегка морщится, пытаясь проглотить трюфель с самым гадким наполнителем – свекольным, – пробовать новое, открывать ранее неизведанные вкусы.

– Разве людям хочется открывать вкус трюфелей с сырой свёклой? – вслух недоумевает Саммер. – Думаете, мир к этому готов?

– Вряд ли, – задумчиво произносит Скай, а Ханни молча закатывает глаза.

– Вот увидите, – улыбается папа, – не сегодня-завтра я создам нечто восхитительное, вкус, от которого вы языки проглотите и который сделает нас миллионерами!

– Можно считать, три прекрасных вкуса уже есть, – подытоживает Шарлотта. – Неплохое начало.

Ханни берёт с тарелки свекольный трюфель, с отвращением разглядывает, а затем по идеальной дуге отправляет в мусорную корзину.

– Обычные конфеты, – сварливо произносит она. – Такие на каждом углу продаются, всех сортов. А эти даже не настоящие, просто растопленный магазинный шоколад. Нельзя заработать на том, что любой дурак приготовит у себя дома. Это чушь!

– Ханни! – одёргивает её Шэй, но она лишь отмахивается.

– Пэдди знает, что делает, – вступается за папу Шарлотта. – Ханни, дай ему хотя бы договорить.

Папа окидывает взглядом стол.

– Отчасти Ханни права, – говорит он. – Едва ли мы разбогатеем, если будем лепить трюфели на кухне. Шоколад нужно делать с нуля: купить первоклассные какао-бобы, обжарить их, перемолоть, удалить шелуху, отделить масло какао и жмых, приготовить шоколадную массу, обработать её в специальной мельнице, коншировать, разлить в нагретые формы и охладить. Это сложный процесс, нам потребуется газовый гриль, обжарочный барабан, валковая мельница…

– Сколько же всё это стоит? – обрывает папу Ханни. – И откуда возьмутся деньги? Рассчитываешь на нас? Мама, неужели ты не видишь, ему же просто-напросто нужны твои деньги!

Шарлотта не выдерживает:

– Ханни, что ты такое несёшь? Пэдди не нужны мои деньги, да их у меня и нет. Шоколадный бизнес – дело, которое мы оба хотим делать вместе. И чтобы больше я этих разговоров не слышала, понятно?

Лицо Ханни превращается в свирепую каменную маску. Капризы и грубость чаще всего сходят ей с рук, однако на сей раз она перешла все границы. Шарлотта не позволит ей обижать моего папу!

Шарлотта со вздохом проводит рукой по светлым волосам.

– Пэдди, меня волнует, где мы всё это разместим. Для оборудования нужны площади, место мы можем выделить только за счёт гостиницы, а ведь она нас кормит.

– Знаю-знаю, – улыбается папа. – Не переживай, у меня есть идея. Как насчёт гаража за домом? Сейчас он забит разным хламом, но я мог бы навести там порядок и переделать под небольшой цех.

– Вилли Вонка умрёт от зависти, – фыркает Ханни. – Папа держал в гараже свою старую машину, так что место занято, Пэдди Костелло! Никто не позволит тебе устраивать там дурацкую фабрику и делать дурацкие трюфели! Поглупели вы все, что ли?

– Ханни, прекрати! – взрывается Шарлотта. – Немедленно извинись перед Пэдди.

Ханни вскакивает из-за стола, глаза мечут молнии.

– Извиниться? Ни за что! Меня тошнит от него, его отвратительных конфет с карри и несбыточных планов. Он не мой папа!

Папа примирительно поднимает руки.

– Понимаю…

– Да что ты понимаешь! – вне себя от злости визжит Ханни. – Ты и эта мелкая кривляка, «мисс Совершенство», заставили меня слушать всякий бред про шоколад, созвали семейный совет, хотя вообще не имеете отношения к нашей семье! Ты неудачник, у тебя ничего не выйдет, ясно? Ничего и никогда!

Ханни хватает за края клеёнку, которой накрыт стол, и резко сдёргивает вместе с тарелками, бокалами и забракованными трюфелями. Звенит разбитая посуда, взметается облако светлых волос, Ханни в бешенстве выбегает из кухни. Оглушительно хлопает дверь.

Папа опускается на стул, обхватив голову руками.

– Охо-хо… – шепчет он.

XIV

Вооружившись половой щёткой и совком, папа убирает осколки. Фред путается у него под ногами и с аппетитом поглощает свекольные трюфели.

– Она успокоится, – нарушает паузу Шэй, устроившийся в кресле у плиты. – Я попозже схожу посмотрю, как она.

Его невозмутимость выводит меня из себя.

– Может, стоит пойти прямо сейчас? Как-никак она твоя подружка, верно?

– Верно, – соглашается Шэй. Я закатываю глаза.

– И?..

– Подожду, пока она перебесится, потом попробую вправить мозги, – Шэй пожимает плечами. – Что толку нарываться сейчас? Она и мне голову откусит.

Мысль о том, что Шэй и Ханни подерутся, приносит мне какое-то странное удовлетворение. С моей стороны это гадко – Шэй уж точно ни в чём не виноват.

– Ясно, – вздыхаю я.

– Будем надеяться, Шэй, тебе удастся её вразумить, – говорит Шарлотта. – Ты хорошо ладишь с Ханни, а я что ни скажу, всё не так. Прямо сил никаких нет. Перекусишь с нами? Остался только лоранский пирог и салат, зато и того и другого вдоволь.

– Отлично, – довольно ухмыляется Шэй. Скай и Ко ко накрывают стол к чаю – стелют свежую клетчатую скатерть, раскладывают приборы. Саммер поставила в проигрыватель диск с классической музыкой и отрабатывает балетные приседания – плие, придерживаясь рукой за буфет. Ну, а я стою в уголке, неловко переминаюсь с ноги на ногу и старательно избегаю встречаться глазами с Шэем. Я и есть тот самый неподходящий кусочек пазла.

Шэй берёт в руки гитару, откидывается на спинку кресла, словно он тут надолго, и начинает перебирать струны. В этом доме ему так уютно и спокойно, как мне, наверное, никогда не будет. Присутствие Шэя на семейном совете Танберри все воспринимали как нечто само собой разумеющееся, даже после того как Ханни накричала на нас с папой. Разве это справедливо? А то, что Шэй намерен подняться к ней, нравится мне ещё меньше.

– Я не знал насчёт гаража, – оправдывается папа, – и совсем не хотел обидеть Ханни.

– Она в последнее время обижается на всех и вся, – говорит Шарлотта, нарезая тёплый пирог, – и зачастую без причины. Ну да, Грег держал в гараже машину, так когда это было! Он уже не вернётся, и Ханни пора принять этот факт. Гараж в твоём распоряжении, Пэдди. Глупо делать из него святилище и поклоняться старой машине… или старым отношениям. Что бы мы ни делали, Ханни всегда будет недовольна, – продолжает Шарлотта, ополаскивая под водой листья салата. Печально, но как с этим справиться, ума не приложу. Ханни заставляет всю семью ходить по струнке, и это моя вина. Я боялась расстроить её, ведь она очень болезненно реагирует на события. Сперва это был уход Грега, потом наш развод, а в прошлом году я встретила новую любовь… Неужели это такое преступление?

– Конечно нет, – ласково говорит папа. – Не волнуйся, милая, Ханни остынет.

Шарлотта подаёт картофельный салат, смесь салатных листьев и два лоранских пирога. Мы все садимся за стол, включая Шэя, который, как настоящий член семьи, разливает по бокалам сок.

– И какое же название получит ваш шоколад? – интересуется он.

Папа растерянно моргает.

– А что, хороший вопрос. Мы об этом пока не думали. Какие будут предложения? Название должно быть ёмким, запоминающимся.

– Назовите конфеты в мою честь, – подаёт голос Коко. – «Крутышка Коко».

– Подходит, – смеётся папа, – и хорошо звучит. А как же Скай, Саммер, Ханни и Черри? Нужно упомянуть всех и Шарлотту не забыть!

Сомневаюсь, что Ханни придёт в восторг, узнав, что её имя «увековечили» в шоколаде, но помалкиваю.

– Может, «Китнорские сласти»? – предлагает Саммер. – Просто и понятно.

– «Танглвудские трюфели»? – вносит лепту Скай.

– Вполне, – одобряет папа. – Нужно что-то звонкое, сильное. Не обязательно привязывать название к местности, у нас ведь большие планы.

– Какой образ вы хотите создать? – задаёт вопрос Шэй. – Элитные конфеты ручной работы? Органический шоколад? Дорого, но качественно? Должна быть какая-то «фишка», узнаваемая особенность.

– Например, странные вкусы, – высказывает мнение Скай. – Свекольные леденцы. Шоколад-карри. «Штучки-болючки».

– «Пастилки-тошнилки», – подхватывает Ко ко.

– Нет-нет, – смеётся папа, – лучше придерживаться съедобной тематики.

– А мне нравилось, когда ты присылал конфеты в маленьких коробочках по почте, – говорит Скай. – Так мило!

– Интересно было мастерить эти штуки, – вспоминаю я. – Мы разрисовывали картон, украшали его аппликацией и коротенькими текстами, а потом папа делал разметку, сгибал по шаблону, и – вуаля! – коробочка для трюфелей готова.

– А ещё они были выстланы золотистой бумагой и перевязаны шёлковой лентой, – добавляет Шарлотта. – Это и в самом деле нечто особенное. Я до сих пор храню несколько таких коробочек. Вот что будет отличать наш продукт, Пэдди, – изящные коробочки, расписанные вручную и перевязанные ленточкой. У папы загораются глаза.

– Ты права! Нашей «изюминкой» будет внешний вид, отличный от магазинной упаковки. Да, это идея! Продукция ручной работы, изящество и шик – именно эту мысль мы вложим в оформление.

– Вы будете продавать шоколад в магазине или высылать заказы почтой? – сыплет вопросами Шэй. – По-моему, очень приятно вскрыть посылку и увидеть симпатичную маленькую коробочку…

– …трюфелей со вкусом карри и свёклы, – поддразнивает Скай.

– Коробочку замечательных конфет, изготовленных вручную, – поправляет папа. – Можно заключить договоры на поставку с кондитерскими магазинами и одновременно отправлять заказы почтой, завести веб-сайт. В любом случае, главное – выделяться из массы производителей, быть особенными. Если наши конфеты непохожи на все остальные, значит, и упаковка им полагается соответствующая.

Меня вдруг осеняет – так внезапно, что я чуть не подавилась пирогом.

– Вот как можно назвать наши конфеты: «Шоколадный сюрприз».

– «Шоколадный сюрприз»? – повторяет папа. – А что, мне нравится.

– Просто и стильно, – кивает Шарлотта.

– Легко запоминается, – вставляет Скай. Шэй улыбается во весь рот, и на мгновение его глаза цвета океанской волны встречаются с моими.

– Отлично! – говорит он.

К тому времени как мы расправились с пирогами и салатом, план начинает обретать реальные очертания.

Мы будем делать конфеты под маркой «Шоколадный сюрприз». Шарлотта немедленно займётся разработкой интернет-сайта – она разбирается в этих вещах и уже ведёт страничку домашней гостиницы. Папа начнёт переделку гаража и на следующей неделе съездит в банк узнать насчёт кредита на оборудование и сырьё. Он закажет золотистую папиросную бумагу, ленты и плотный картон красного, розового и чёрного цветов, который мы раскрасим золотой, серебряной и другими красками, наклеим на него звёздочки, сердечки, добавим короткие надписи.

– Знаю, весь производственный процесс мы пока не потянем, – говорит Шарлотта, – но в августе в Китноре проходит ежегодный «фестиваль еды», и будет неразумно упускать такую возможность. Это отличный способ заявить о себе, сделать рекламу.

– Заманчиво, – соглашается папа. – А как нам попасть в число участников?

– Организаторы составляют «фестивальный маршрут» – что-то вроде карты местности, на которую нанесены все точки, где производят продукты питания. У нас ещё есть время подать заявку. В день фестиваля деревня кишмя кишит туристами: они гуляют, наблюдают за приготовлением разных блюд и продуктов, покупают все эти вкусности. Если мы примем участие в фестивале, лучшего начала бизнеса и придумать нельзя! Папа буквально светится от радости.

– Обязательно примем. Время поджимает, но ты права, Шарлотта: такой шанс нельзя упускать.

– Похоже на план действий, – подытоживаю я.

Довольные, мы убираем со стола тарелки, как вдруг сверху раздаётся оглушительный грохот басов. Видимо, изначально это была музыка, но её «врубили» так громко, что сейчас уже не разберёшь. Скорее похоже на штурм или пульсирующую головную боль невероятной силы. Миллионы децибел обрушиваются на дом, сотрясая потолок.

– Какого…? – восклицает папа, зажав уши ладонями.

– Ханни, – вздыхает Шарлотта. – Боже, так все постояльцы оглохнут или крыша взорвётся либо и то и другое. Мои нервы скоро не выдержат!

– Наверное, злится, что я до сих пор не пришёл, – виновато говорит Шэй и перекидывает гитару через плечо. – Не переживайте, я разберусь.

Через минуту грохот так же резко обрывается. Все облегчённо выдыхают. Шэю удалось предотвратить очередную катастрофу. По крайней мере, на время.

Словно Рапунцель в башне, Ханни сбросила принцу золотые волосы, очаровала его, и… Шэй забыл про всё на свете.

XV

После семейного совета, «шумовой войны» и поспешного ухода Шэя мы перебираемся в гостиную. Шарлотта включает диск с фильмом «Шоколад».

– Тебе понравится, – говорит она мне. – Усаживайся и смотри.

Огромные диваны вокруг старенького кремового ковра похожи на мягкие бархатные острова. В них утопаешь, будто в облаках. Наш продавленный диван в Глазго даже вспоминать не хочется. Папа с Шарлоттой устраиваются в обнимку на одном диване, мы с близнецами – на другом, а Ко ко – на ковре вместе с Фредом.

Залезать на диван в обуви, конечно, не разрешается. Мы поджимаем ноги и уютно сворачиваемся калачиком. Постепенно Скай начинает сползать, и в конце концов её голова оказывается на плече у Саммер, а ноги – у меня на коленках. Втроём мы – сплошное переплетение ног и рук, тёплый ленивый клубок угнездившихся рядышком сестёр. Мне приятно думать об этом.

Фильм просто шикарный. Главная героиня – загадочная женщина, которая приезжает в сонный французский городок, открывает шоколадную лавку и превращает жизнь обитателей городка в маленький ураган. В фильме есть любовь и вражда, дружба, речные цыгане, праздник шоколада и волшебство, и, глядя на экран, я верю, что мы будем делать шоколад и он будет отличаться от бесформенных «Вкусняшек», как небо отличается от земли.

– Мы тоже можем устроить праздник шоколада, когда в Китноре будет проходить «Фестиваль еды», – подаю мысль я.

Шарлотта изгибает бровь.

– А почему бы и нет? Действительно можем. Отличная идея!

– Умница, – хвалит меня папа.

– Сад – самое подходящее место, – подхватывает Саммер. – Поставим прилавки, организуем дегустацию шоколада, игры, конкурсы и другие развлечения на сладкую тематику.

– Мы все будем помогать, – обещает Коко.

– Оповестим всех в округе, – вторит ей Скай, – и добавим щепотку волшебства!

Лично я в восторге!

В сопровождении Фреда я возвращаюсь в кибитку. Вдыхаю густую темноту, прохладный воздух щекочет кожу точно обещание. Тишина дождевыми каплями повисла на ветвях, китайские фонарики мерцают и подмигивают. Фред убегает вперёд – охотится на воображаемых кроликов, обнюхивает заросли.

Я различаю под деревьями тёмный изогнутый силуэт кибитки. Внезапно негромкий гитарный аккорд прорезает безмолвие. Фред заходится лаем, а у меня от страха душа уходит в пятки.

На ступеньках кибитки сидит улыбающийся мальчишка, из-под шапки торчит светлая чёлка.

– Шэй, что ты тут делаешь? Засаду устроил? Напугал меня до смерти! – возмущаюсь я.

Никто не вносил в мою жизнь столько путаницы, как Шэй Флетчер. Когда он рядом, меня обуревает целый вихрь эмоций: раздражение, злость, ревность и кое-что ещё, о чём я даже думать не смею.

– Что значит «устроил засаду»? – спрашивает он. – Я просто присел отдохнуть по дороге домой.

– Ага, как же.

Шэй виновато смотрит на меня.

– Хорошо, допустим, я ждал тебя, но это же не засада. Хотел поговорить.

– Чудненько. Мы тут беззаботно болтаем, пока твоя подружка – большая любительница колотить посуду и лишать окружающих слуха – разносит дом и планирует задушить меня голыми руками.

– Чего-чего?

– Забудь, – вздыхаю я. – Послушай, тебе нельзя здесь находиться.

– А где можно?

– Где-нибудь в другом месте. Где угодно. Шэй обезоруживает меня улыбкой.

– Я мобилен. Можем переместиться на пляж, если хочешь. Поплещемся в море, поглядим на звёзды. Между прочим, у нас уговор: ты рассказываешь историю своей жизни, я играю тебе на гитаре.

– Уговора не было!

– Был, – настаивает Шэй. – Уговор между друзьями.

Я прикусываю губу. Правила есть правила: Шэй для меня – запретная территория. Все журналы для подростков единодушны в этом вопросе. Только вот помнить об этих жёстких правилах нелегко, особенно после обвинений, которые Ханни бросила в лицо нам с папой. Она злая и мстительная и очень хочет, чтобы мы покинули Танглвуд.

Даже после приятного времяпрепровождения в компании папы, Шарлотты, близнецов и Коко слова Ханни всё еще больно жалят сердце. Я не сумею угодить ей, как бы ни старалась… Неожиданно я понимаю, что стараться мне порядком надоело. Если мы с Шэем будем друзьями, просто друзьями, что в этом плохого?

– Уломал, – еле слышно произношу я, и в глазах Шэя загорается радость.

– Отлично! Черри, я хочу дружить с тобой. Ты мне нравишься, правда. Ты… меня слушаешь.

– Так о чём ты хотел поговорить? – спрашиваю я.

Шэй вздыхает.

– Новости невесёлые. Отец меня ненавидит, подружка превращается в законченную психопатку, а я должен всё это впитывать и делать вид, что прекрасно себя чувствую. Никому и в голову не приходит, что мне тоже может быть тяжело. То есть никому, кроме тебя, хотя даже ты не можешь определиться со своим отношением.

– Шэй, ты мне тоже нравишься, – признаюсь я. – Только всё… непросто.

– Мне ли не знать, – фыркает он. – И всё равно ты не такая, как другие. С тобой интересно.

– Вовсе и не интересно, – возражаю я.

– Очень даже интересно.

Моё сердце начинает трепыхаться в груди как птичка, в то время как разум велит бежать без оглядки. Я хочу быть интересной. Возможно, для кого-то это скучнее, чем яркие внешние данные, сексуальная привлекательность или что там Шэй находит в Ханни, но только не для меня. Я всегда стремилась вызывать у людей интерес, однако до сих пор они меня почти не замечали.

– Ладно. Это длинная история и закончится она, судя по всему, плохо. – Шэй испускает вздох и прислоняется спиной к двери кибитки. – У меня всё так паршиво… Расскажи лучше про Сакуру. Пожалуйста.

Я сажусь на толстое бревно, Фред пристраивается у моих ног. Шэй прав: порой фантазии бывают лучше, чем реальность. И, конечно, гораздо увлекательнее, особенно в моём случае. Набрав в грудь побольше воздуха, я рассказываю Шэю историю про кимоно и веер.

– В городе Киото отмечали необычный праздник, месяцев за пять-шесть до того, как Сакура увидела в парке цветы, облетевшие с вишнёвых деревьев. В этот день родители, чьим детям исполнялось три, пять или семь лет, брали их с собой в храм, чтобы поблагодарить богов за здоровье и помолиться за благополучие в будущем. Сакуре было три годика, поэтому папа и мама взяли для неё напрокат маленькое шёлковое кимоно, а волосы украсили заколкой с цветком вишни…

Шэй улыбается в темноте.

– Папа Сакуры надел чёрное кимоно, мама – кимоно из тяжёлого оранжево-розового шёлка с тёмно-оранжевой подкладкой, расшитое золотом и расписанное цветами вишни и летящими птицами. В храме Сакуре позволили ударить в колокол и трижды хлопнуть в ладоши, чтобы призвать богов. Мама записала свою молитву на специальной деревянной дощечке – так полагалось делать, чтобы боги узнали о её просьбе. Дома Сакуре подарили бумажный зонтик, разрисованный цветами вишни. Сакуре очень понравился праздник, и она знала, что навсегда запомнит этот день.

– Ничего себе, – присвистывает Шэй. – Не представляю тебя в трёхлетнем возрасте, к тому же на другом континенте.

– Т-с-с, – шикаю я, – история ещё не закончилась. Так вот, однажды Сакура увидела, как облетают цветы с вишнёвых деревьев, а потом проснулась и обнаружила, что мамы нет. Это произошло примерно через год после того праздника. Сакура не понимала, в чём причина, скучала по маме, часто спрашивала, куда и почему та девалась и когда вернётся домой.

Папа Сакуры грустил и отмалчивался. Он не отвечал на вопросы дочери, а лишь брал на руки и крепко обнимал. Иногда Сакура чувствовала, как его мокрые от слёз ресницы касаются её щеки. Она знала, что папа тоскует по Кико так же сильно, как и она…

Я умолкаю. Шэй встаёт со ступенек кибитки, подходит к бревну и садится рядом со мной. Я шарахаюсь в сторону, однако Шэй обнимает меня, и я «плыву». Всё, чего мне хочется, – это придвинуться поближе и склонить голову ему на плечо.

Разумеется, ничего такого я не делаю. Фред, лучший в мире сторожевой пёс, приходит мне на выручку: вклинивается между нами и укладывает мохнатую голову мне на колено.

– Эй, эй, Фред, – шутливо восклицаю я, поглаживая спутанную шерсть. Я вновь отстраняюсь от Шэя, и на этот раз он не пытается меня удержать, а берёт в руки гитару и проводит по струнам. Звучат печальные аккорды.

– Несколько месяцев спустя, – продолжаю я, – папа вручил Сакуре свёрток в шуршащей бумаге. Развернув его, она увидела оранжево-розовое кимоно, в котором мама была на празднике. Сакура потрогала тяжёлый шёлк, провела пальцами по нарисованным птицам и цветам вишни, затем прижалась лицом к материи, вдохнула мягкий аромат жасмина и пудры – родной мамин запах, и заплакала – впервые с того дня, как исчезла Кико.

Шэй вздыхает и кладёт гитару на траву.

– Охо-хо, – шёпотом произносит он, – значит, это то самое кимоно, которое Ханни выбросила в окно?

– Шарлотта выстирала его, – слабым голосом отвечаю я. – Хотела освежить. Теперь оно пахнет стиральным порошком, а мамин запах пропал. У меня ничего не осталось от мамы.

В темноте Шэй стискивает мою ладонь.

– Готов поспорить, осталось, – шепчет он. – Она живёт в тебе.

Шэй встаёт, нагибает ветку вишни и срывает пригоршню ягод, потом склоняется ко мне и вешает на каждое ухо по большой вишнёвой «серёжке». Несмотря на тёплую погоду, меня пробирает дрожь.

Шэй закидывает синюю гитару за спину и уходит прочь, оставив меня с бешено бьющимся сердцем и мечтами, которые не имеют никакого отношения к дружбе. Совсем никакого.

XVI

Я просыпаюсь в клубке простыней. Под боком у меня дрыхнет Фред, сквозь щель в занавеске пробивается солнечный свет. Я вспоминаю вчерашний вечер, и чувство вины сковывает моё горло точно ангина.

Зачем я опять разрешила Шэю болтаться возле кибитки? Я ведь поклялась прекратить общение с ним и почти сразу нарушила своё слово. Рядом с Шэем моя решимость моментально улетучивается.

Босиком и в пижаме я бреду к дому и слышу задорную скрипичную мелодию с любимого папиного диска, которая сопровождается громким стуком и лязгом. Двигаюсь в направлении звука и вижу: папа в старых джинсах и футболке, весь в паутине, выволакивает из гаража ящики, мусорные мешки и обломки мебели. Из маленького CD-проигрывателя на подоконнике льются бодрые звуки народной музыки.

– Доброе утро, Черри! – с улыбкой приветствует меня папа. – Вот, решил начать. Дров здесь хватит не на один костёр; вдобавок придётся съездить на свалку.

– Ух ты, – вяло отвечаю я. – Хочешь помогу? Я что-то заспалась, да и планов особых нет.

– Нет-нет, иди погуляй с девочками, – протестует папа. – Мне нравится эта работа.

Он исчезает в глубине гаража. Минуту спустя к растущей куче мусора прибавляются две пыльные сломанные табуретки.

Вздохнув, я шлёпаю в дом, где принимаю душ и одеваюсь. Готовлю себе тосты, потом помогаю Шарлотте загрузить посудомоечную машину и привести кухню в порядок после суматохи с приготовлением завтрака. Скай ушла в Китнор к подружке, Саммер – на уроке балета в городе. Вместе с Коко и Шарлоттой мы убираем гостевые спальни, а затем я возвращаюсь в кибитку, чтобы немного почитать. Коко идёт со мной.

– Как поживает твоя рыбка? – интересуется она.

– Хорошо поживает. Замечательно.

– Я тут кое-что вычитала, – небрежно сообщает Коко. – Как показывают недавние исследования, память у золотых рыбок гораздо лучше, чем принято считать. Не три секунды, а целых пять или даже шесть. Представляешь? Пирату наверняка очень тоскливо год за годом плавать по кругу в аквариуме, где из развлечений только розовая арка и пластиковые водоросли.

Я беру книгу и озабоченно смотрю на Пирата.

– Шесть секунд… это всё-таки не много.

– Согласна, но ведь ты хочешь для своей рыбки лучшего?

– Ты что, доктор Дулиттл? Пират – мой питомец, я прекрасно о нём забочусь. Он меня любит!

– Знаю-знаю, и ты его тоже. И всё же… если бы у него был свой прудик…

Я пристально гляжу на Пирата и вспоминаю пруд, который рисовала в мыслях, с кувшинками, мостиком и пагодой. Рыбий рай… Здорово, конечно, что Пират живёт вместе со мной в кибитке, но, может, он действительно заслуживает большего?

– Вправду думаешь, ему понравится? – недоверчиво спрашиваю я.

– Уж поверь, – расплывается в улыбке Коко. В аквариуме золотые рыбки в среднем живут пять-семь лет, десять, если повезёт. И, конечно, они не растут, потому что для роста нет пространства.

– Пират и так довольно крупный. Хотя в сравнении с размерами пруда он совсем кроха. Боюсь, он окажется неподготовленным к ситуации – образно выражаясь, заплывёт слишком глубоко.

Коко смеётся.

– Сейчас твой Пират – рыбка-малютка в тесном аквариуме, практически в банке. Он не видит ничего нового, ничему не учится. Рискни, позволь ему стать маленькой рыбкой в большом пруду. Не сомневайся, рыбы любят заплывать на глубину, просто обожают!

– Пожалуй…

Я вспоминаю свои ощущения по приезде в Танглвуд. Я тоже чувствовала, будто попала на глубокое место, и боялась, что не выплыву. С другой стороны, это было начало чего-то нового, и новизна доставляла мне радость. Может, так и у Пирата?

– Он вырастет большим, – уговаривает Коко, – и будет жить долго и счастливо.

Этот аргумент окончательно меня убеждает.

– Вырыть пруд совсем не сложно, – продолжает Коко. – Я посмотрю в интернете, как это делается. Можно устроить его во внутреннем дворике между домом и садом, чтобы постояльцам было видно.

– Звучит неплохо, – киваю я. – Ладно, я согласна.

Коко улыбается во весь рот.

– Я поговорю с Шарлоттой.

На следующее утро, когда мы завтракаем на кухне, раздаётся стук в дверь. Жизнерадостный парень в синем комбинезоне с порога спрашивает:

– Копальщика вызывали?

– Копальщика? – Шарлотта застывает со сковородкой в руке. – Нет, Джо, не вызывали. Ты ничего не перепутал?

– Вчера вечером позвонила эта юная леди, – он указывает на Коко. – Что-то там толковала про пруд для рыбок.

Шарлотта переводит взгляд на Коко, которая старается укрыться за коробкой кукурузных хлопьев.

– Коко, мы не договаривались насчёт пруда, – мягко произносит она. – Я лишь обещала подумать.

– Ты сказала, что это чудесная идея, – напоминает Коко, – в принципе. Ну и раз уж Джо здесь, глупо отпускать его просто так, верно?

– И где мы устроим этот пруд?

– Возле дома, во внутреннем дворике. Папа одобрительно кивает.

– А что, удачная мысль. Гостям понравится. Пруд станет дополнительной «изюминкой» гостиницы.

– Но это потянет за собой лишнюю работу, – хмурит брови Шарлотта. – Ты занят гаражом, на носу «Фестиваль еды», плюс нам с тобой нужно подготовить бизнес-план для обращения в банк за кредитом на «Шоколадный сюрприз».

Папа пожимает плечами.

– Вы вправду так хотите пруд?

– Да! – горячо восклицаю я. – Это для Пирата, чтобы он почувствовал себя настоящей рыбой.

– Я в любом случае собирался в город, – говорит папа. – Нужно вывезти мусор на свалку, купить мини-мойку, чтобы очистить стены и пол в гараже. В хозяйственном универсаме можно купить облицовку для пруда, а остальное сделают девочки. Коко, Черри, так?

– Так! – хором вопим мы.

– Мы поможем, – подаёт голос Скай.

– Согласна, это весело, – поддерживает сестру Саммер.

– Копать будем, нет? – интересуется парень в дверях.

К тому времени как Шарлотта подала на шестой столик яйца «бенедикт», а на третий – тосты с копчёным лососем, возле дома появилась огромная яма, рядом с ней выросла гора земли размером с папин минивэн, а Джо вперевалочку удалился.

– Ничего себе, – выдыхает Коко, – ну и кучища!

Мы вывозим землю и мусор на свалку в Майнхед и направляемся в хозяйственный супермаркет, где закупаем несколько акров плотной чёрной облицовки для пруда, три кувшинки в специальных горшках, шесть мешков крупного песка и деревянные кадки, в которые позже насыплем землю и посадим растения для цветника.

В компанию к Пирату добавилось ещё четыре золотые рыбки. Мы провели в зоомагазине целую вечность, выбирая рыбок, не похожих на Пирата. Теперь их можно различать: у первой – роскошный хвост, у второй – тёмное пятнышко на боку, у третьей – плавник с зазубриной, а у четвёртой чешуйки отливают серебром.

– Как мы их назовём? – спрашивает Коко. – Голди, Лола, Принцесса и Серебрянка?

– Или Агат, Том, Рекс и Огонёк, чтобы Пират чувствовал себя среди друзей, – предлагаю я.

Папа одобрительно кивает. Всё утро он помогает нам с прудом – выкладывает по краям будущего водоёма песок и камни, которые скроют облицовку. После обеда папа возвращается в гараж, а мы начинаем заполнять пруд. К вечернему чаю почти всё готово. Мы опускаем в воду кувшинки, сажаем растения в кадки с землёй и расставляем их по двору. В самом конце, когда мы уже подметаем за собой, Шарлотта выносит награду для тружеников – бокалы с лимонадом на подносе.

– Очень красиво смотрится, – оценивает она. – Молодцы, отлично поработали!

Ни пагоды, ни японского пешеходного мостика пока нет, но когда-нибудь обязательно будут. Шарлотта права: пруд получился замечательный. Любая рыбка будет гордиться таким домом.

Папа говорит, прежде чем запускать золотых рыбок, необходимо дать воде нагреться, а значит, денёк подождать. Втайне я рада, что Пират останется со мной ещё на одну ночь, как в прежние времена.

– Всё меняется, – обращаюсь я к нему. Я сижу на кровати в кибитке, обхватив колени руками. – Для нас обоих. Пора двигаться дальше, расти. Теперь у нас есть настоящая семья.

Пират не мигая смотрит на меня.

– Только не думай, что новое жильё для тебя слишком просторно или роскошно. Ты заслужил этот дом после стольких лет в тесном аквариуме. И не волнуйся по поводу других рыбок, ты быстро освоишься. Я ведь освоилась в Танглвуд-хаусе, привыкла к Шарлотте, Скай, Саммер и Коко. Когда-нибудь привыкну и к Ханни. – Не сводя глаз с Пирата, я считаю до шести. – Ты меня слушаешь? Ты должен запомнить мои слова и держать их в памяти дольше шести секунд. Это важно.

Пират шевелит хвостом.

– Я буду навещать тебя каждый день, буду кормить, как и раньше. Ты вырастешь, узнаешь и испытаешь много нового. Проживёшь долгую жизнь и сделаешься мудрым старцем. Возможно даже, будешь старейшиной своего пруда. А я обещаю любить тебя сильнее, чем всех остальных золотых рыбок.

Я посылаю прохладному стеклу воздушный поцелуй, сворачиваюсь калачиком под простынями и засыпаю.

XVII

Два дня спустя я лежу на траве у новенького пруда и вглядываюсь в воду. Неожиданно сбоку появляются ноги, обутые в голубые сандалии на ремешках.

– Не делай этого, – произносит ленивый скучающий голос. – Не топись.

Я меняю положение – сажусь на корточки. Ханни смотрит на меня сверху вниз, в её глазах читается жалость.

– Я просто ждала свою рыбку, – объясняю я, как будто это самая естественная вещь в мире, – Пирата.

Ханни усаживается на спинку скамьи.

– Тебе не кажется странным давать золотой рыбке собачью кличку?

– Ты не первая, кто говорит мне об этом, – вздыхаю я, вспомнив Кёрсти Макрэй. – Даже удивительно, как вы с ней похожи.

Ханни выгибает бровь и строит особенно злобную гримасу – ни дать ни взять Кёрсти! Я пожимаю плечами.

– По-моему, это забавно – кличка то есть. Иронично. Понимаешь?

– А-а, – равнодушно произносит Ханни. – Так зачем ты её ждала? Только не говори, что ты разговариваешь со своим Пиратом, делишься секретами и прочее.

– Нет конечно! – вру я. – Я же не сумасшедшая.

Пират беззвучно подплывает к поверхности. Готова поклясться, ему смешно. Вильнув хвостом, он снова прячется за кувшинку. Маленькая рыбка в большом пруду, которая радуется каждой прожитой минуте.

Ханни раскрывает альбом для набросков, достаёт из-за уха карандаш и задумчиво хмурится.

– Я должна выполнить задание по рисованию, а ты мне мешаешь.

Она изображает милую улыбку, длинные светлые волосы, рассыпанные по плечам, укрывают её золотистым плащом. Кажется, она только что послала меня подальше, но я отказываюсь верить своим ушам.

– Ханни, я понимаю, моё присутствие тебе не слишком по душе…

– Не слишком? – издевательски фыркает она.

– Ладно, совсем не по душе, пусть так. Но я уже здесь, и папа тоже. Может, всё-таки попытаемся найти общий язык?

– Ты совсем тупая, да? – вздыхает Ханни. – Не врубаешься? Остальные тебя терпят, но нельзя же не понимать, что затея со смешанной семьёй– полная чушь. Черри, ты никогда не станешь здесь своей, как бы ни старалась.

Мои щёки начинают гореть, словно мне надавали оплеух. Стать своей… Откуда Ханни знает, что именно этого я хочу больше всего на свете? Влиться, вписаться, освоиться… Я считала, у меня неплохо получается, однако своими злыми словами Ханни расплющивает мои надежды, как яичные скорлупки.

– Нам с тобой нет смысла искать общий язык, – продолжает она. – Черри, признай очевидный факт: я тебя ненавижу и, скорее всего, ты ненавидишь меня. Точка.

Я не испытываю нежных чувств к Ханни Танберри, это правда, но, согласитесь, трудно любить человека, который явно терпеть тебя не может. Ханни смотрит на меня как на отвратительного слизняка, случайно заползшего на её голубую замшевую сандалию.

Под внешностью сказочной принцессы скрывается ядовитая змея, и тем не менее какая-то часть меня жаждет подружиться с Ханни, заслужить её одобрение. Впрочем, этому не бывать.

– Дело не в нас с тобой, да? – говорю я. – Ханни, а ты не считаешь, что твоя мама и мой папа заслуживают счастья?

В фиалковых глазах Ханни вспыхивает ярость.

– Не притворяйся, что тебя это волнует! – рявкает она. – Меня не обманешь! Расселись тут как у себя дома, радуетесь, как вам повезло, только это ненадолго. Твой отец – дешёвый клоун, у него кишка тонка раскрутить шоколадный бизнес, и когда он облажается, мама его вышвырнет. Она презирает неудачников.

Я подавляю готовый выплеснуться наружу гнев.

– Ты неправа насчёт папы. Он замечательный и нравится Шарлотте, всерьёз нравится.

– Пока что, – холодно пожимает плечами Ханни. – Папа ей тоже нравился, а потом она изменила мнение о нём и выгнала. Так что советую не привыкать к уюту. Ваши деньки в этом доме сочтены. Я переписываюсь с папой, он знает обо всём, что тут творится, и, поверь, не в восторге от происходящего. Он до сих пор любит маму, они расстались по недоразумению.

Ханни улыбается очаровательной улыбкой, которая почти убеждает меня в её искренности. Моё внимание привлекают две новые золотые рыбки у поверхности пруда. Они едва заметны и скользят в воде лёгкими тенями. Что же скрывает под поверхностью Ханни Танберри? Боюсь, ничего хорошего.

– Но… твои родители разошлись три года назад. Они в разводе, верно? Я имею в виду, это уже окончательно…

Ханни закатывает глаза.

– Развод был ошибкой, папа просто разозлился на маму. Он любит нас всех. Мы снова будем семьёй.

По-моему, Ханни выдаёт желаемое за действительное. Если бы Грег Танберри надеялся на счастливое воссоединение, то присылал бы пачками цветы, звонил и вообще старался всё уладить, а он, насколько мне известно, сидит в своей шикарной лондонской квартире и носу не кажет в Китнор с того самого дня, как его выставили из Танглвуд-хауса.

– Вряд ли Шарлотта этого хочет, – мягко говорю я.

Ханни презрительно кривится.

– Ещё как хочет. Пэдди ей совершенно не подходит. Мой папа – настоящий бизнесмен, он носит дорогие костюмы и золотые часы, водит спортивную машину, а твой папаша работал на шоколадной фабрике. И не впаривай мне, что он был управляющим. Я сама спросила его, чем он занимался, и он сказал, что отсортировывал бракованные батончики. Тоже мне большой начальник!

Моё лицо пылает от стыда, я опускаю глаза.

– Можешь не сомневаться, – продолжает Ханни, – мой папа – настоящий мужчина. Рядом с ним Пэдди выглядит как… цыган!

Мне вспоминается песня миссис Макки о пёстром цыганском таборе и фильм «Шоколад», который мы смотрели на днях. Знаете, иногда цыган вполне может оказаться мужчиной твоей мечты. Я видела, как Шарлотта смотрит на папу; по-моему, она любит его почти так же сильно, как я. Это одна из причин, почему она мне нравится.

– Мой папа – успешный человек, – не унимается Ханни. – Он трудится с утра до ночи, семь дней в неделю. Я не могу звонить ему в любое время – он часто проводит важные деловые совещания. Да, папа постоянно занят, поэтому-то он и не приезжает к нам каждые выходные и иногда отменяет наши встречи в Лондоне.

Я закусываю губу. Если Ханни хочет убедить меня, что её папа лучше моего, то зря старается. Лично я вижу в Греге пустого самовлюблённого типа, для которого работа важнее собственных дочерей. Ханни, судя по всему, не желает снимать розовые очки. Правда, надо отдать должное, она любит своего отца.

– Послушай, Ханни, – осторожно говорю я, – я тебе неприятна, понимаю, но между нами есть кое-что общее. Ты потеряла близкого человека, папу, я – маму, и это тяжело, очень тяжело.

Ханни корчит гримасу.

– Ко мне это не относится. И вообще, что значит – потеряла? – язвительно произносит она. – Положила не туда, забыла где-то, как зонтик? Я прекрасно знаю, где мой папа, он вовсе не потерялся, и нет у нас с тобой ничего общего!

В груди у меня растекается боль, и я упрямо вздёргиваю подбородок, чтобы не выдать своих чувств. Ханни знает про мою маму, конечно знает, но ей плевать. И нам действительно не найти общего языка, это ясно как день. Окажись мы после кораблекрушения на необитаемом острове, она, наверное, бросилась бы в воду и поплыла в открытый океан, лишь бы не находиться рядом со мной. Я встаю с травы – голова гордо поднята, щёки горят. Внутри клокочут злость и обида, но Ханни показывать этого нельзя. Я и не покажу.

– Черри?

Я смотрю на неё в упор, ожидая очередного оскорбления.

– Сожалею, что так случилось с твоей мамой, – тихо произносит Ханни. – Не считай меня законченной стервой.

От изумления у меня расширяются глаза, я теряю дар речи. Неужели я только что обнаружила щель в неуязвимой броне Ханни? Может, она всё же не бессердечна и ещё есть надежда?.. Впрочем, нет.

– Ничего личного, поняла? – уточняет Ханни. – Просто хочу, чтобы для тебя это не было секретом. Так будет лучше для всех. В общем, моя мама просто использует Пэдди, хочет заставить папу ревновать. Ну вот… теперь ты знаешь. Нам ни к чему пытаться стать подругами, потому что, вероятнее всего, через неделю тебя в этом доме уже не будет.

Я разворачиваюсь и ухожу прочь.

XVIII

Я не видела Шэя целую неделю – точнее, не встречалась наедине. Это хорошо и правильно, хотя сердце моё думает иначе.

Первые две ночи я провела без сна, ожидая услышать стук в дверь кибитки. Шэй не появился ни тогда, ни потом. И вот я говорю себе, что это к лучшему, перестаю ждать и надеяться, ведь у нас всё равно нет будущего. Так и положено.

Когда же Шэй попадается мне на глаза – например, заходит за Ханни, нежится на солнышке в гамаке или запросто садится с нами ужинать, – в меня словно вонзается острый нож. В животе всё переворачивается, в висках стучит, и я спешу отвернуться, пока весь мир не узнал, что я влюбилась в парня сводной сестры.

Я представляю, как Ханни сидит у окна в своей башенке, перекинув через плечо длинную косу, и ждёт, ждет. Сначала я думала, она ждёт прекрасного принца, Шэя, а теперь понимаю, что это совсем другой человек, ухоженный, элегантный, но вечно далёкий и недосягаемый. Ханни ждёт отца, который не вернётся домой. Она живёт в мире фантазий, и это знакомо мне, как никому другому, ведь я и сама обитала в нём довольно долгое время. Я так глубоко погрузилась в грёзы и выдумки, что не замечала реальной жизни. Сейчас, однако, у меня впервые есть настоящее, в котором стоит жить, за которое стоит бороться, и я не буду ставить его под угрозу только из-за того, что мне понравился не тот мальчик.

Я много думала, крутила так и эдак, но ответ всякий раз выходит одинаковый. Запасть на парня, у которого есть подружка, скверно само по себе, а если эта подружка вдобавок твоя новая сводная сестра, считай, вот-вот разразится третья мировая война. Я ненавижу чувство вины, ненавижу ожидание и особенно – тоску по мальчику, который для меня недоступен. Пора взять ситуацию под контроль.

Я приняла решение. Хватит полуночных историй, основанных на моём прошлом. Я больше не стану оживлять воспоминания, и мальчик со светлой чёлкой не будет слушать меня, перебирая струны синей гитары. Я вообще прекращаю сочинять и фантазировать. Не самый удачный план.

Между мной и Шэем Флетчером всё кончено. Хотя это громко сказано – между нами ничего и не было.

Когда Шэй наконец заглядывает в кибитку несколькими ночами позже, я собираюсь с духом. Он стучит в дверь, барабанит в окошко.

– Черри, это я! – шёпотом зовёт он. – Ты не спишь?

Фред скулит, тявкает и рвётся наружу, но я крепко держу его за ошейник и накрываюсь одеялом с головой. Тихо и неподвижно лежу, пока стук не прекращается. Заслышав удаляющиеся шаги, я начинаю реветь и в слезах засыпаю.

Утром я выхожу из кибитки и вижу клочок неотбеленной бумаги, приколотый к ветке вишнёвого дерева над моей головой. Я протягиваю руку, снимаю и разглаживаю послание. Растёкшейся чёрной ручкой на обрывке бумаге коряво выведены три строчки:

Шёлковое кимоно

Трепещет в ветвях.

Аромат жасмина и слёз.

Сердце замирает, на щеках выступает румянец. Шэй Флетчер. Я опускаюсь на ступеньки. Разве друзья оставляют на ветке записки с японскими трёхстишиями, да ещё посреди ночи? Вряд ли. Вина и надежда переплетаются во мне, но на смену им приходит решимость. Ну почему, поступая правильно, чувствуешь себя так паршиво?

Думаете, Шэй Флетчер исчез из моей жизни? Куда там. Теперь я повсюду натыкаюсь на него. То он вместе со всеми смотрит фильмы в гостиной, расположившись на мягком диване, то на ночь глядя делает себе бутерброды в кухне, то качается в гамаке в обнимку с гитарой…

– Где ты была? – тихо спрашивает он, когда мы пересекаемся в первый раз. – Я заходил к тебе ночью, но не застал.

– В кибитке, – отвечаю я, не смея поднять глаз.

– Наверное, крепко спала, – в голосе Шэя появляется надежда. – Надо было стучать громче.

– Я не спала, – еле слышно произношу я. – Просто… из нашей дружбы ничего не выйдет. И вообще, разве друзья пишут друг другу стихи?

Шэй коротко выдыхает, вздувая светлую чёлку.

– Какие стихи? – деланно удивляется он.

– Да ладно, я знаю, что это ты оставил записку. Больше некому.

– Стихи тебе не понравились?

– Этого я не сказала. Очень понравились. Я о другом. Мы не можем быть друзьями.

– Не можем?

– Нет. Шэй, я серьёзно. Пожалуйста, держись от меня подальше.

Я жду, что он станет возражать, спорить, уговаривать меня, но Шэй лишь грустно улыбается и смотрит на меня с упрёком, как если бы я сделала что-то гадкое – подожгла его любимую чёрную шапочку или прилепила к чёлке жевательную резинку.

К счастью, Ханни никогда не оставляет Шэя надолго одного. Она безмолвно вырастает у него за спиной, точно акула.

– Идём, – командует она, – у нас дела. Ханни уводит Шэя, решительно взяв его под руку.

И всё равно избегать встреч не получается. Даже днём, когда Шэй вроде бы должен работать в мореходном клубе у отца, он каким-то образом попадается мне на глаза. Мы с близнецами на пляже; я и Скай, радостно визжа, плещемся в волнах, как вдруг откуда ни возьмись мимо на байдарке проплывает Шэй, а за ним тянется вереница шлюпок с туристами в оранжевых спасательных жилетах.

– Привет! – кричит он и вскидывает весло, обдав нас дождём серебряных брызг. Несмотря на яркое солнце, Шэй по-прежнему в своей чёрной шапке. Гитары не видно, хотя не удивлюсь, если она припрятана где-нибудь в лодке.

Я остаюсь в воде, пока его флотилия не скрывается за изгибом залива, а потом отступаю в более безопасное место – растягиваюсь на песке рядом с Саммер, которая читает книгу о балете.

– Этот мальчишка повсюду, – сердито ворчу я. – Так и путается под ногами. У него что, своего дома нет?

– Ты права, Шэй много времени проводит в Танглвуде, – соглашается Саммер. – Можно сказать, всё своё свободное время. Мама иногда шутит, что мы его усыновили.

– Только этого не хватало, – фыркаю я.

– Вижу, на тебя его обаяние не действует, – замечает она, а я вздыхаю, потому что действует, ого-го как действует, и я должна изо всех сил это скрывать.

– Странно, – говорит Саммер. – Обычно Шэй Флетчер облеплен девчонками, как прыщами. Все мои подружки от него без ума. Он добрый, приветливый, любит пофлиртовать. Нет, я, конечно, ничего такого к нему не испытываю, он ведь парень Ханни, но он мне нравится. Шэй умеет так разговаривать, что кажется, для него в этот момент никого, кроме тебя, не существует. Понимаешь, о чём я?

– Нет, – вру я, – не совсем. И почему он возит своих туристов мимо нас? Разве залив не частная территория?

Скай выходит из воды, набрасывает на плечи полотенце и шлёпает к нам.

– Если бы, – с досадой произносит Саммер. – Пляж в муниципальной собственности. Любой может гулять здесь, купаться, загорать и устраивать пикники. Шэй показывает турикам пещеры, это часть его работы. Все туристы рвутся туда на экскурсию.

– Да, пещеры – местная достопримечательность, – подтверждает Скай, плюхаясь на песок. – До них не доберешься на машине или пешком, они отрезаны от берега скалами. Попасть в пещеры можно только по воде через этот самый залив. Контрабандисты свозили сюда свою добычу и прятали её от сборщиков налогов. Неудивительно, что в этих краях процветало пиратство.

– А что именно они прятали?

– Всё подряд, – пожимает плечами Скай. – Бренди, джин, шёлк, хлопок, чай и кофе. В прошлом импорт этих товаров облагался огромными пошлинами, и контрабандисты ввозили их нелегально. Все местные жители занимались этим. Они проделали тайную тропинку через лес и крутые скалы, часть добычи оставляли себе, а остальное продавали с прибылью. Большой бизнес был. Я ложусь спиной на тёплый песок, закрываю глаза и пытаюсь представить контрабандистов в полосатых тельняшках, которые катят по пляжу бочонки с джином и прячут их в сырых темных пещерах. Один из контрабандистов в моём воображении оборачивается; я вижу, что на голове у него чёрная вязаная шапочка, а за спиной – синяя лакированная гитара, и понимаю, что для меня нет спасения, как нет и надежды.

XIX

Как советуют журналы для тинейджеров, если хочешь забыть кого-то, займи себя делом. Трудись в поте лица, чтобы отвлечься от своей влюблённости. Ну да, это просто влюблённость, не больше. Ничего серьезного.

Если верить подростковым журналам, это чувство всегда безответно. Мальчик, в которого ты влюбляешься, завладевает твоим сердцем, разумом, мыслями. Ты засыпаешь и просыпаешься с его именем на губах, представляешь вас вместе в самых разных обстоятельствах, но всё впустую, потому что он для тебя недостижим. Обычно это означает, что ты втрескалась в рок-звезду или знаменитого киноактёра, который даже не подозревает о твоём существовании, но у меня, как всегда, всё гораздо хуже. Так что я нахожу себе дела и надеюсь, что влюблённость пройдет. Я стараюсь поступать правильно, хотя втайне мне хочется делать наоборот. Я очень стараюсь.

Переделка гаража продвигается. Папа провёл туда воду и арендовал бетономешалку для заливки пола. Он сам, без посторонней помощи, закладывает и разравнивает бетонную смесь, пока пол не становится идеально гладким и ровным. После того как пол высох, папа застилает его глянцевитым красным линолеумом. Через несколько дней привозят большую мойку из нержавеющей стали; её папа тоже устанавливает сам, как и огромный производственный стол, купленный по дешёвке в «Икее». Я даже не подозревала, что папа – мастер на все руки, да и он доволен результатом. Стены и потолок папа покрывает двумя слоями белой краски, и старый гараж неожиданно превращается в просторное, светлое и наполненное воздухом помещение.

В волосах у папы видны капли краски; он надевает свой единственный костюм и собирается в банк за кредитом на развитие шоколадного бизнеса. Шарлотта, конечно, едет с ним. Выглядит она стильно и экстравагантно: зелёное ситцевое платье, жакет из бархата, ногти накрашены желтовато-зелёным перламутровым лаком. Вместе они смотрятся энергичной и умной парой, и хоть вид у них слегка богемный, бизнес-план в элегантной чёрной папке, которую папа держит под мышкой, проработан до последней мелочи. Папа с Шарлоттой трудились над ним всю последнюю неделю: рассчитали прибыль, описали способы предотвращения убытков, приложили эскизы упаковки и великолепного новенького логотипа «Шоколадного сюрприза». На случай, если банку этого окажется недостаточно, припасена расписанная вручную и перевязанная шёлковой лентой коробочка со свежеприготовленными трюфелями. Уж она-то убедит кого угодно!

– У нас отличный бизнес-план и стопроцентно успешный продукт, – говорит папа. – Всё, что нужно, – небольшое денежное вливание, чтобы дать старт нашему проекту.

Шарлотта поправляет на папе галстук, разглаживает морщинки на его рубашке. Я обнимаю обоих, и они садятся в красный минивэн.

– Пожелайте нам удачи, – бодро произносит папа.

Скай и Саммер, на чьё попечение с утра оставлена гостиница, выходят на крыльцо. Со стороны загона появляется Коко, вслед за ней ковыляют четыре гладкие чёрные утки. Мы все машем на прощание.

Нет только Ханни, но это и понятно. Она не желает Шарлотте и папе успеха, а, видимо, призывает на их головы всевозможные проклятья.

Хрустя колёсами по гравию, минивэн отъезжает.

– Ни пуха! – кричу я вслед и отчаянно машу рукой, пока автомобиль не исчезает за поворотом.

– Буду держать пальцы крестиком, – говорит Скай, – и на руках, и на ногах, и даже глаза к носу сведу.

От этой поездки зависит очень многое. Чтобы запустить шоколадный бизнес, без кредита не обойтись, однако подготовка к «Фестивалю еды» уже идёт полным ходом. Шарлотта созвонилась с составителями фестивального маршрута и рассказала им о «Шоколадном сюрпризе». Организаторам идея понравилась, они пообещали нанести Танглвуд-хаус на карту праздника, которая вот-вот должен уйти в печать. Теперь отступать нельзя.

Хочешь не хочешь, а в последние выходные августа Танглвуд наводнят десятки туристов.

– Я нарисую плакат для фестиваля, – объявляет Скай, которая возвращается на кухню, чтобы разгрузить посудомоечную машину. – Ещё можно развесить по саду флажки, а под деревьями расставить столы с угощением. Мама сказала, мы устроим что-то вроде кафе на открытом воздухе, будем продавать горячий шоколад с зефиром, шоколадный коктейль и шоколадное мороженое с сиропом и фруктами.

– Испечём наш фирменный шоколадный торт с вишнями и орехом кола, – подхватывает Саммер, убирая посуду в шкаф. – Выйдет замечательно. А Ко ко приготовит холодный шоколадный пирог, который не надо выпекать.

– Как насчёт шоколадного фонтанчика на одном из столов? – предлагаю я. – Я видела такой в Глазго, в большом гастрономе. Гости будут макать в него клубнику, зефир и всё такое. Прикольная вещь!

– Точно! – сияет Саммер. – У моей подруги Эви была эта штука на дне рождения. Я поговорю с ней. Уверена, она не откажется её одолжить.

Закончив наводить порядок на кухне, мы отправляемся наверх, чтобы подготовить две комнаты для новых постояльцев, которые приедут вечером. Я и Скай заправляем стёганое одеяло в выглаженный до хруста пододеяльник, а Саммер делает пируэты по спальне, вооружившись метёлкой для пыли.

– Не обращай на неё внимание, – говорит мне Скай. – Она помешана на танцах. В четыре года мы вместе начали брать уроки, но я бросила, потому что толку всё равно не было. А ты никогда не занималась балетом?

На секунду я тушуюсь, а потом слышу собственные слова:

– Занималась… какое-то время. У меня не пошло, и я бросила пару лет назад.

Зачем, ну зачем я это сказала? Идиотка. Танцами я занималась исключительно в школе, на уроках физкультуры. Перед праздником в честь дня рождения Роберта Бёрнса нас учили шотландским народным танцам со странными названиями вроде «Весёлые Гордоны», и двигалась я отвратительно. Меня ставили в пару к Фрейзеру Макдаффу, у которого воняло изо рта, были потные руки и вечно поломанные очки, замотанные клейкой лентой.

Я была так безнадёжна, что на праздничном ужине в классе меня перевели в официантки, и я не участвовала в танцевальной части, а вместо этого подавала родителям тарелки с жирным бараньим рубцом. Кёрсти Макрэй дразнила меня чуть не месяц, так что в конце концов я решила заткнуть ей рот и сказала, что моя мама – знаменитая в Токио балерина. Конечно, соврала. Кёрсти расхохоталась и при всех обозвала меня жалкой лгуньей. Меня до сих пор передёргивает, когда я вспоминаю тот случай.

– До какой ступени ты дошла? – интересуется Саммер, впархивая в ванную со стопкой мягких белых полотенец. – Готова поспорить, ты многого добилась. Умеешь делать па-де-ша или жете?

– Нет! – поспешно выпаливаю я. – Я не умею делать… в общем, ничего из того, что ты назвала. Так далеко я не продвинулась. И ни до какой ступени не дошла, оказалась страшно неуклюжей. В Шотландии нет… ступеней.

– Вот как? – во взгляде Саммер сквозит сомнение. – В Шотландии нет ступенчатой системы обучения балету? Ты не путаешь?

Одна маленькая невинная ложь всегда тянет за собой другую, вот в чём беда. Назад хода нет, ты увязаешь глубже и глубже, только чтобы тебя не поймали на вранье.

– Нет, это точно, – бодро говорю я, взбивая подушки. – В Глазго совсем другая система.

Саммер слегка хмурит лоб, опираясь о дверной косяк ванной, и я вижу, что она меня раскусила. Поняла, что я вру, – это написано у неё на лице. Саммер чуточку злится, ей неловко и стыдно за меня. Я её не виню. Ох, и когда же я научусь извлекать уроки из своих ошибок?

XX

Мы втроём сидим на траве и рисуем красочный плакат к нашему «Шоколадному фестивалю». Светит солнышко, время – второй час дня. Шурша шинами по гравию, на подъездную дорожку выруливает красный минивэн. Я срываюсь с места и бегу к машине.

– Как прошло? Что вам сказали?

Папа переглядывается с Шарлоттой, на его лице расцветает улыбка.

– Ну, трюфели сделали своё дело. В банке одобрили бизнес-план, и мы получим кредит. «Шоколадному сюрпризу» – полный вперёд!

– В честь этого события мы купили рыбу с жареной картошкой, – объявляет Шарлотта. – Девочки, зовите Коко и Ханни, будем есть прямо тут, в саду.

Мы расстилаем на траве скатерть, Шарлотта выносит из дома тарелки, столовые приборы, кетчуп и кувшин с охлаждённым апельсиновым соком. Мы со Скай бежим за подушками, а Саммер приводит Коко и Ханни.

– Картошка, – вздыхает старшая из сестёр Танберри. – Ну хоть какой-то толк от этой поездки.

– Специально для тебя, Ханни, мы купили пончики с ананасами, – подмигивает папа. – Твои любимые, верно?

Ханни пожимает плечами и разворачивает пакетик с картошкой. На её лице мелькает слабое подобие улыбки.

– Гм, пожалуй, что так. Спасибо.

Мне уже приходилось есть бракованные «Вкусняшки» в парке Глазго-Грин, сандвичи с сыром и пикулями на ступеньках Галереи современного искусства и даже хот-доги на фестивале фолк-музыки в Приграничье, но это – лучший пикник в моей жизни. Хрустеть жареной картошкой в саду Танглвуд-хауса в компании сестёр Танберри, папы и Шарлотты, радоваться успеху в делах – что может быть лучше! Хорошее настроение так заразительно, что я почти забываю свою глупую выдумку насчёт балетной школы в разговоре с Саммер. Сейчас это кажется мне совсем не важным.

Я постепенно осознаю: чтобы влиться в этот круг, не нужно врать, достаточно просто быть собой. Может, как раз этого мне всегда не хватало?

– Мы в деле! – радуется папа, накалывая ломтик картошки на вилку и макая его в кетчуп. В кредитном отделе сказали, что наш план хорошо проработан. Осталось лишь доказать, что они не ошиблись, поверив в нас. Как только я закончу переоборудовать гараж, мы вплотную займёмся подготовкой к «Фестивалю шоколада».

– У нас уже масса идей, – обращается к папе Скай. – Мама собирается устроить шоколадное кафе, а мы хотим раздобыть шоколадный фонтан. Я могла бы гадать на конфетах – переодеться цыганкой, сесть на крыльце кибитки и предсказывать гостям, какой вид трюфелей понравится им больше всего, почти как в фильме «Шоколад».

– Если потребуются руки, я могу привлечь подружек, – подаёт голос Саммер.

– Вряд ли я вам понадоблюсь, – небрежно произносит Ханни, – но если вдруг, то…

Все взгляды устремляются на неё. «Если вдруг, то» что? Она же кричала, что «Шоколадный фестиваль» – это полная ерунда. Или нет?

– Чего смотрите? – Ханни свирепо вгрызается в пончик с ананасом.

– Ничего, солнышко, – смеётся Шарлотта. – Конечно, нам понадобится твоя помощь. Ты такая организованная, без твоих талантов никак. Если у нас действительно получится устроить что-то вроде шоколадного кафе на открытом воздухе, мне придётся торчать на кухне и заниматься заказами. Кто-то должен будет присматривать за всем тут, в саду, кто-то ответственный.

Ханни поднимает бровь.

– Вообще-то я могла бы этим заняться.

– Отлично! – восклицает Шарлотта. – Я поговорю с Шэем – попрошу принести акустическую систему, организовать музыкальное сопровождение. День будет фантастический!

– Постойте, – вмешивается папа. – Я кое-что оставил в холодильнике на случай, если банк выдаст положительное решение. Чуть не забыл! Сегодня у нас есть прекрасный повод для праздника.

Через минуту папа откупоривает бутылку шампанского и разливает его в протянутые стаканы и кружки всех мастей.

– Выпьем за «Шоколадный сюрприз», – провозглашает он тост, – за выстраданный кредит и за всех, кто поверил в мою безумную задумку. Клянусь, вы не пожалеете!

– Без разницы, – бормочет себе под нос Ханни, а все остальные с воодушевлением чокаются.

Я впервые пробую шампанское: на вкус оно как счастье, как прохладный, игристый солнечный свет. Пузырьки взрываются у меня на языке, щекочут нёбо, и от этого хочется смеяться.

– Кроме того, я хочу поблагодарить вас, – продолжает папа, вновь подняв кружку, – Скай, Саммер, Коко и Ханни за то, что приняли Черри и меня в вашу семью, предоставили мне – нам – шанс. Знаю, это далось вам нелегко. И, конечно, спасибо Черри, за то, что вместе со мной рискнула начать новую жизнь в Танглвуде, за то, что столько лет терпит меня и поддерживает во всех сумасбродных начинаниях. – Папа переводит взгляд на Шарлотту, и его лицо начинает светиться. – Но больше всего я благодарен Шарлотте, – говорит он в заключение, – за то, что вернула в мою жизнь цвет и звук, растормошила меня, убедила, что мечты сбываются и что за них стоит бороться…

– Сейчас расплачусь, – недовольно бурчит Ханни, но Скай толкает сестру в бок, и та умолкает.

С этого момента всё идёт не так.

Папа выуживает из кармана пиджака крохотную расписную коробочку, перевязанную лентой, и на раскрытой ладони протягивает её Шарлотте. Глаза Шарлотты удивлённо распахиваются, она берёт коробочку и аккуратно открывает. Воцаряется тишина, а меня вдруг охватывает недоброе предчувствие, ведь сейчас происходит что-то очень важное, значительное, даже немного пугающее. Нет, проносится у меня, он не стал бы…

Коробочка открыта, и я облегчённо вздыхаю: внутри всего-навсего конфета, шоколадная конфета в форме сердечка, украшенная сверху белым фигурным завитком.

– Какая прелесть! – восклицает Шарлотта. – Спасибо, Пэдди!

– Он отдал ей своё сердце, – комментирует Коко, трепеща ресницами, словно кинозвезда.

– Значит, они теперь «сердечные друзья»? – хихикает Саммер. – «Сердечные», понимаете?

– Я тебя умоляю, – пыхтит Ханни.

– Попробуй, Шарлотта, – просит папа. – Это новый вкус, специально для тебя.

Шарлотта подносит шоколадное сердечко ко рту, надкусывает, а потом выплёвывает на ладонь и, нахмурившись, рассматривает. Время словно бы замедляется. Она аккуратно подковыривает ногтем мягкую начинку, я вижу тусклый блеск золота, переливчатое сверкание брильянта… и до меня доходит.

– Пэдди, – ошеломлённо произносит Шарлотта, – что это…

– Ни. Фига. Себе. – выдыхает Саммер.

– Предсказываю будущее по конфете, – медленно произносит Скай. – Вы будете жить долго и счастливо.

– Шарлотта, ты выйдешь за меня? – спрашивает папа на случай, если она не поняла его намерений. – Я только об этом и мечтаю, ты сделаешь меня самым счастливым мужчиной на свете, и мы все станем одной семьёй. Ты согласна?

Шарлотта обнимает папу за шею и целует в ухо.

– Согласна, Пэдди. Конечно, я согласна!

– О-о, как романтично! – стонет Саммер.

– Ура, свадьба! – пищит Коко. – Можно я буду подружкой невесты?

Шарлотта достаёт кольцо из шоколадного сердечка.

– Боже, какое красивое! Спасибо, Пэдди.

Улыбка Шарлотты сияет так ярко, что её хватило бы для освещения целой улицы, и все остальные тоже улыбаются и хлопают в ладоши. Меня же охватило какое-то оцепенение, и это странно, ведь на самом деле я счастлива за папу и Шарлотту, хотя… в то же время мне больно. И эти эмоции испытываю не одна я.

Ханни в шоке. Глаза у неё расширились, губы дрожат, руки, сжимающие кружку с шампанским, трясутся.

– Нет, – произносит она, сперва шёпотом, а затем переходит на истошный крик: – Нет, нет! Мама, как ты могла?! Как ты могла даже подумать о свадьбе, если у тебя уже есть муж? Мой папа! Ты что, забыла?

– Тише-тише, Ханни, – папа примирительно поднимает ладони, – успокойся.

Но Ханни не желает успокаиваться.

– Не указывай, что мне делать! – визжит она. – Ты не мой папа и никогда им не будешь! Считаешь себя умником, да? Говоришь что-то там о «настоящей семье»? Тебе лучше отвалить, потому что у нас уже есть семья, и ты для этого не нужен!

– Ханни, замолчи немедленно! – кричит Шарлотта. – Замолчи… пожалуйста. Почему ты не хочешь порадоваться за меня, принять мой выбор?

– Потому что это неправильно! – со злостью выпаливает Ханни. – Неправильно! Пэдди Костелло, ты здесь чужой! Хитростью пробрался в наш дом, задурил всем головы своими сладенькими речами, своими дурацкими конфетами, но меня не обманешь! Я давно поняла, что ты из себя представляешь, и я тебя ненавижу! Ненавижу, слышишь?

Ханни вскакивает и убегает. Светлые волосы шлейфом развеваются у неё за спиной.

Папа потрясён. Неудачный он выбрал момент. Всё шло хорошо, но, как ни крути, для предложения ещё рановато. Ханни потребуется немало времени, чтобы смириться с переменами, если она вообще когда-нибудь с ними смирится.

– Может, догнать её? – робко спрашивает Саммер. – Поговорить?

– Нет, – дрогнувшим голосом отвечает Шарлотта. – Не трогай её, Саммер, пусть остынет. Нельзя постоянно плясать под дудку Ханни. Мы и так бегаем перед ней на цыпочках, лишний раз вздохнуть боимся. Простите, но я не могу из-за неё ставить свою жизнь на паузу. Не могу и не хочу. Почему она не считается с моими чувствами? Почему не желает радоваться за нас?

Шарлотта с улыбкой стискивает папину руку, хотя в глазах у неё стоят слёзы.

XXI

Светопреставление начинается чуть позже.

Появляется Шэй, загорелый и пахнущий морем после целого дня в мореходном клубе. Шарлотта просит его вести себя поосторожнее, потому что Ханни не в духе. Шэй лишь закатывает глаза, с досадой пожимает плечами и бросает на меня взгляд, который обычно предназначается детоубийцам и живодёрам. Этот взгляд заставляет меня думать, что Шэй переносит нашу «недружбу» так же тяжело, как я, и я же тому виной. Ещё этот взгляд говорит о том, что он до чёртиков устал вести себя осторожно. Что ж, его можно понять.

Как бы то ни было, к ужину Шэй и Ханни не выходят, а мы доедаем пасту болоньезе, когда вдруг слышим крики и громкое хлопанье дверей.

– О господи, – шепчет Шарлотта, – хоть бы постояльцев не было в комнатах или они оглохли. Что ещё там стряслось?

– Кажется, Ханни убивает Шэя, – говорит папа. – Будем надеяться, он не забыл бронежилет.

– Они обычно не ссорятся. Шэй всегда такой спокойный, – встревоженно замечает Скай.

Сердито топая, в кухню входит Шэй. Лицо его перекошено, синяя гитара закинута за спину.

– Извините, ребята, сейчас ничего не выйдет, – говорит он.

Шарлотта вскакивает из-за стола.

– С тобой всё в порядке? Шэй, ну мало ли что бывает, вы помиритесь. Присядь, успокойся.

Шэй лишь упрямо мотает головой и выходит из кухни, хлопнув дверью.

Спустя какое-то время я бреду к кибитке в компании Фреда и слышу грустную мелодию гитары. Она звучит где-то далеко-далеко и еле различима. Я обхожу кибитку, спускаюсь вниз по заросшему травой склону, вдыхаю запах свежескошенной травы и темноты. Шэя поблизости нет. По ночному воздуху вновь плывёт перебор гитарных струн. Я тихонько выхожу за ворота и иду на звук по тропинке, ведущей к утёсу. На пляже смутно виднеется тёмная фигура. Сгорбив спину, Шэй сидит на камнях и глядит вдаль.

Не знаю, зачем я спускаюсь. Вокруг царит мрак, ступеньки неровные, и мне следует держаться подальше от Шэя Флетчера. Однако я уже на пляже, ноги утопают в мягком песке, лёгкий бриз обдувает лицо и колышет волосы.

Шэй сидит, скрестив худые ноги, гитара у него на коленях. Он оборачивается и на этот раз, кажется, не рад встрече. Лицо у него напряжённое и злое.

– Ты, – устало произносит он.

Я съёживаюсь в бледных лучах луны и хрипло выдавливаю:

– Да, я…

– Пришла посмеяться? Типа «я же говорила»?

– Гм, нет. Просто я беспокоилась.

– А, ну-ну. – Шэй кладёт гитару на песок. – Не понимаю, зачем я дёргаюсь, – вздыхает он. – Стараюсь поступать правильно, всем угождать, работаю как вол, каждый вечер встречаюсь с Ханни. Ты просила не подходить к тебе, я выполняю твою просьбу, хотя это невероятная глупость, и никому, абсолютно никому не интересно, каково мне самому. Я что – робот? На меня можно орать, обзывать последними словами, а я должен молча это сносить? Нет уж!

Внутри меня водоворотом закручиваются потрясение и гнев. Если бы я только нашла сейчас в себе храбрость потянуться к Шэю так, как он потянулся ко мне, когда я рассказывала историю о кимоно и едва сдерживала слёзы! Увы, я просто сажусь на песок у подножия камней. Меня бьёт дрожь.

– Ханни – типичный «трудный подросток», – замечает Шэй. – И что я только делаю рядом с такой злюкой?

– Она твоя подружка. Ты её любишь, – говорю я, хотя эта фраза застревает у меня в горле.

– Не люблю, – бросает Шэй в темноту, и моё сердце вопреки воле радостно ёкает.

– Она даже не знает меня как следует, – продолжает Шэй. – Никогда не спрашивает, как мои дела, да ей они и не важны. Всё всегда крутится только вокруг неё, а мне тоже хочется поговорить о своих проблемах, хотя бы иногда. Ты и то знаешь меня лучше, чем Ханни.

Я слышу, как в темноте глухо стучит моё сердце.

– Значит, Пэдди сделал Шарлотте предложение, – вслух размышляет Шэй. – Вот и замечательно. Им хорошо друг с другом, это ведь не конец света и не преступление, верно? Знаю, Ханни переживает из-за отца, но ведь прошло уже три года, пора бы и понять, что брак родителей не спасти. Она до сих пор верит, что отец вернётся, хотя он ей даже эсэмэски почти не пишет. Он полный болван, а Ханни этого не замечает. – Шэй склоняет голову набок и смотрит на звёзды. – Короче, у Ханни есть план, самый отвратительный, какой только можно было придумать, по сути, шантаж. Она хочет заставить Шарлотту выбирать между ней и Пэдди.

Я чувствую давящую тяжесть, мне страшно. Шарлотта будет вынуждена выбирать между моим папой и родной дочерью… Это жестоко! В любом случае, счастья это не принесёт, по крайней мере, Шарлотте.

– Она не посмеет, – слабо протестую я.

– Если ты заметила, Ханни не играет по правилам, – сдержанно отвечает Шэй. – Ладно, не волнуйся, я сказал ей, что это гадко. Она откажется от своего плана – надеюсь. – Он вздыхает. – Я уговорил Ханни повременить, но она страшно разозлилась на меня, обозвала лжецом, неудачником и предателем. Черри, мне это надоело. В моей жизни и без того хватает людей, которые считают меня ничтожеством…

Шэй резко встаёт, подходит к воде, берёт плоский камушек и бросает его над покрытой рябью поверхностью. Камушек подпрыгивает четыре-пять раз и только потом исчезает в волнах. Я тоже швыряю камушек, но мой сразу уходит под воду с коротким «бульк». Если живёшь в Глазго, возможностей научиться бросать камушки не много.

Шэй запускает ещё несколько «попрыгунчиков», потом засовывает руки в карманы, и мы вместе бредём вдоль берега. На вид Шэй – мальчик, который едва ли не с рождения получал всё, что только пожелает, настоящий счастливчик, но, по-моему, счастливым он себя не чувствует.

– Кто ещё считает тебя ничтожеством? – тихо спрашиваю я.

Шэй издаёт смешок, сухой и горький.

– Отец, – отвечает он. – Он убеждён, что я никуда не гожусь, и постоянно говорит об этом. Он ненавидит меня – меня и всё, что делает меня мной. Папа не был ни на одном моём школьном выступлении, ни на одной рождественской постановке. В средних классах мне досталась главная роль в «Бриолине», а он заявил, что этот мюзикл – чушь для сопляков. Он ненавидит мои песни, мою прическу, манеру одеваться. Что бы я ни делал, всё плохо.

– Но ты же работаешь вместе с отцом, – говорю я, ещё не оправившись от шока, – возишь группы на экскурсию в пещеры, учишь туристов управляться с лодкой и катаешь на этом жутком «банане» по заливу. Он должен гордиться тобой! Шэй втягивает голову в плечи.

– Ничего подобного. Он гордится моим братом. Бен занимается сёрфингом, играет в футбол, ходит под парусом, он сильный и крепкий. Бен учится на факультете спорта и туризма. Скорее всего, после университета он войдёт в бизнес вместе с папой. Он, а не я. Все эти занятия на свежем воздухе даются мне с большим трудом, и отец это знает, так что при первой возможности я постараюсь свалить отсюда в какой-нибудь музыкальный колледж. Куда угодно, лишь бы не слышать его крика.

– Ох, Шэй, – выдыхаю я, – мне очень жаль… Так что ты собираешься делать?

– Что всегда. Молчать и терпеть. Я хочу покоя. Буду пахать на отца… выбора-то нет.

– А что насчёт Ханни? – спрашиваю я еле слышным шёпотом.

Шэй испускает тяжёлый вздох.

– Мне жаль Ханни, – говорит он, – но я её не люблю. В наших отношениях трещина размером с Большой Каньон, а мне порой кажется, что эту трещину вижу только я. Проблема в том, что я трус. Мне нравится бывать здесь, на пляже, и в кибитке… в Танглвуде. – Он проводит пятернёй по пшеничной чёлке. – Там я как дома. Шарлотта не считает меня ничтожеством, она принимает меня таким, какой я есть. Скай, Саммер и Коко – тоже, и Пэдди, и… ты. Особенно ты. Тебе не всё равно. То есть было не всё равно. Я не хочу это потерять.

– Ты и не потеряешь, – мягко говорю я. – Мне и сейчас не всё равно, Шэй, сам знаешь.

– Может быть, – вздыхает он, – но сейчас всё так сложно. Эти угрозы со стороны Ханни… Такое ощущение, что я совсем её не знаю.

Не знаю, откуда у меня смелость, но я беру Шэя за руку и в темноте веду к кромке воды.

– Всё будет хорошо, – твёрдо говорю я. – Скорее всего, Ханни просто пугает. Забудь о ней. Не грусти, улыбнись! Давай плескаться!

Я сбрасываю сандалии и захожу по колено в освещённый лунным светом прибой. Шэй вслед за мной снимает кеды и со смехом начинает брызгаться. У меня в душе поднимается облако воспоминаний.

– Мама говорила, когда заходишь в море, нужно загадать желание, – говорю я сквозь зубы, которые отчаянно стучат от холода, и эти слова – полная неожиданность для меня самой. – Океан заберёт твои мечты, исполнит их и вместе с волной принесёт обратно к берегу.

– Вот как? – расплывается в улыбке Шэй. – Здорово! Давай загадывать.

Он крепко держит меня за руку, я закрываю глаза и где-то на самом краешке сознания ощущаю уверенность, что помню именно это мгновение: зажмуренные глаза, смех, пальцы, сжимающие мою ладонь.

Что загадать? Чтобы я была счастлива, обрела настоящий дом, друзей, семью, чтобы тут, в Сомерсете, всё у меня получилось так, как я мечтала. Вместо этого я трачу драгоценный миг на желание, которое никогда не осуществится. Я загадываю, чтобы Шэй Флетчер стал моим парнем.

XXII

Шэй и Ханни мирятся, и Ханни вдруг ни с того ни с его становится совершенно другой, как будто её подменили. По утрам спускается к завтраку, улыбается, поддерживает разговоры, помогает Шарлотте обслуживать постояльцев, даже со мной общается. Хорошо, пускай мне адресуются лишь фразы вроде «Передай джем», но всё равно такое странное поведение как-то напрягает.

– Она что-то замышляет, – мрачно говорит Шэй. – Что именно, не знаю, но точно замышляет.

Скай, Саммер и Коко не столь подозрительны.

– Наверное, Ханни просто рада, что отправится в Лондон к отцу, – высказывает мнение Скай, – к тому же в одиночку, без нас. Она уедет на следующий день после «Шоколадного фестиваля» и останется у папы на три дня. У них запланирован поход в театр, шопинг на Оксфорд-стрит, музеи-галереи и всё такое. Видимо, папа решил наконец уделить время старшей дочери.

– С чего бы это? – недоверчиво прищуривается Саммер.

– С того, что Шарлотта позвонила ему и попросила оказать Ханни «отеческую поддержку», – грустно произносит Скай. – Вряд ли бы папе самому пришло в голову что-то подобное.

– По крайней мере, Ханни повеселела, – резюмирует Коко.

– Надеюсь, на этот раз папа не отменит встречу, – говорит Скай, – иначе нам совсем житья не станет от старшей сестрицы.

В этом с ней все полностью согласны.

Неизвестно, как долго продержится благодушие Ханни, однако её позитивный настрой помогает развеять тёмную тучу, нависшую над Танглвуд-хаусом со дня нашего приезда. Всё кажется не таким сложным и даётся меньшими усилиями.

Специально нанятый электрик помогает провести электричество в бывший гараж; постепенно привозят оборудование, хотя установку полной линии по производству шоколада придётся отложить до окончания «Фестиваля еды». Сейчас папа разрабатывает рецептуру начинки восьми видов конфет, которые будут приготовлены к фестивалю. Свёкла и карри в рецепт не входят, зато есть чудесная начинка из вишен, тех самых, которыми усыпаны ветви деревьев над кибиткой.

Мы – и Ханни в том числе – придумываем, как назвать конфеты. Выходит очень даже завлекательно: «Клубничный вихрь», «Тайна мокко», «Бочка виски» и «Влюблённая вишня». Последнее название заставляет меня смущённо краснеть, потому что оно довольно близко к правде, ведь моё имя значит «вишня».

До «Фестиваля еды» всего неделя, и суеты становится всё больше. Шарлотта почти закончила оформление веб-сайта, мы украсили деревья в саду дополнительными фонариками, а ещё смастерили и развесили целые километры гирлянд. Приезжает большой ящик картонных заготовок под коробочки, которые папа с Шарлоттой покрывают яркими мазками акриловой краски. Ханни предложила использовать капиллярные ручки золотого и серебряного цветов, чтобы расписывать коробочки цветами и сердечками, а также добавлять слова «вкус», «восторг» и «шоколадный рай».

– Отлично, – хвалит её папа. – У тебя настоящий талант.

– Ты правда так считаешь? – мило улыбается Ханни. – Спасибо. Всегда рада помочь.

Странно, почему мне до сих пор хочется зарядить ей пощёчину? Наверное, я слишком вредная и злопамятная девочка.

Ну вот, я застряла: склеиваю расписные коробочки. Это самое противное занятие! Мы с близнецами и Ко ко целыми днями аккуратно сгибаем картон по линиям-насечкам и вставляем «хвостики» в пазы, потом выстилаем готовые коробочки золотистой папиросной бумагой и аккуратно складываем их друг на друга, чтобы в день праздника наполнить свежими шоколадными трюфелями. Нам приходится нарезать миллион алых шёлковых ленточек, сложить миллион красочных рекламных брошюр, рассказывающих, что такое «Шоколадный сюрприз» и как заказать наши конфеты через интернет. Да, все эти действия мы выполнили по миллиону раз – во всяком случае, так нам кажется.

Папа по десять часов в день трудится в цехе, делает шоколадную массу и начинки, окунает, украшает, охлаждает – в общем, готовится к субботе. В глазах у него светится надежда, он выглядит очень счастливым.

Скай воплощает в жизнь свой замысел насчёт гадания на шоколадных конфетах. Старый аквариум Пирата она набила серебряной фольгой, остатками золотой бумаги, щедро обсыпала блёстками и перевернула: получился магический шар.

– Я буду читать судьбу по линиям на руках, вглядываться в хрустальный шар и сообщать человеку, трюфель с какой начинкой принесёт ему удачу, – поясняет она. – И тогда, надеюсь, все побегут к Пэдди тоннами скупать наши конфеты.

– Ты – гений, – говорю я.

– Как думаешь, надо принарядиться? – советуется со мной Скай. – Может, надеть огромные серьги в форме колец и цыганскую шаль?

Саммер отрывается от книги о балете.

– Как насчёт костюма шоколадной феи? Коричневая с белым балетная пачка, крылышки, коричневые атласные пуанты и волшебная палочка. Вообще-то мы все можем выступить феями. Будет прикольно!

– Так и сделаем, – соглашается Скай. – Наденем коричневые бархатные топики с бретельками из лент и пышные юбки из тюля в несколько слоёв, коричневого и молочного цвета. Я сама приготовлю костюмы, у меня получится!

– Ну а у меня полно старых балеток, – радостно подхватывает Саммер. – Правда, они поношенные, но мы же всё равно будем их красить.

– У меня остались прозрачные крылышки, – подаёт голос Коко. – Ещё одна пара лежит в ящике с маскарадными костюмами. Остальные я раздобуду.

Я кусаю губу. Сестёр Танберри легко представить в образе шоколадных фей: золотоволосые, улыбчивые, уверенные в себе. А вот я… У меня в ушах до сих пор стоят слова Ханни о том, что я никогда не впишусь в эту семью.

– Что случилось, Черри? – спрашивает Коко, заметив моё выражение лица.

– Это… насчёт шоколадных фей. Я тоже буду в костюме?

Саммер устало закатывает глаза.

– Вот тебе и раз. Ну конечно, и ты тоже. Думала, мы позволим тебе сорваться с крючка? Нет уж, вместе так вместе.

Саммер уезжает в город на урок балета и привозит оттуда нежный бархат цвета какао и десятки метров молочного и золотисто-коричневого тюля. Мы немедленно принимаемся за работу. Скай шьёт пять топиков на бретельках из лент, Коко мастерит волшебные палочки: нашла в саду пять ровных веточек, разрисовывает их серебряной краской и прикрепляет сверху картонные звёзды, покрытые блестящим клеем. Ну а я собираю на леску слои тюля, которые потом нужно будет пришить к широкой эластичной ленте. Саммер красит старые балетки глянцевитой коричневой краской и пришивает к ним атласные ленты шоколадного цвета.

– Мы будем выглядеть шикарно! – пророчит Скай. – Целая стайка девочек-конфеток, шоколадных сестричек.

Пожалуй, она права.

XXIII

Я просыпаюсь от печальных звуков гитары и запаха дыма за окном кибитки. Распахиваю дверь. Потрескивает маленький костерок, на углях поджариваются кусочки зефира, которые Шэй насадил на палочки.

– Привет, – здоровается он.

– Привет.

– Ханни выносит мне мозг, – жалуется Шэй, аккуратно переворачивая зефир. – Совсем на себя не похожа. Уж лучше бы она была буйной истеричкой, как раньше. Серьёзно, если бы не ты, я бы давно с катушек съехал. Как всё-таки приятно общаться с человеком, который не витает в выдуманном мире.

Я сдерживаю желание расхохотаться.

– Шэй, ты сейчас обо мне говоришь? Ты вообще меня не знаешь! Да я с самого детства живу в моём выдуманном мире.

– Но твой мир мне нравится, – с улыбкой произносит Шэй. – И я многое о тебе знаю – о твоих родителях, детстве, о том, что делает тебя тобой.

– На твоём месте я бы особенно не рассчитывала на эту информацию. Может, это всё сплошные фантазии.

– Может, – соглашается Шэй. – И что с того?

Мы едим жареный зефир, Шэй играет на гитаре, потом я спрашиваю, как ему работается у отца, и он отвечает – как обычно, то есть ужасно.

– Сегодня утром папа заставил меня целых два часа счищать ракушки с бортов лодки, – рассказывает Шэй. – Затем лодку нужно было покрыть защитной краской, страшно вонючей, а после этого я повез толпу туриков в пещеры.

– Я бы тоже хотела их увидеть, – мечтательно протягиваю я, – в смысле пещеры. Скай говорила, туда сложно попасть по суше, верно? Вроде как есть только одна крутая и опасная тропинка в скалах.

– Да, и вдобавок пешком добираться очень долго, – кивает Шэй. – Как-нибудь я свожу тебя туда на лодке.

– Обеими руками за.

Шэй вешает гитару на сук и подбрасывает ветки в костёр.

– Ты вообще спишь? – интересуюсь я. – Или только работаешь, играешь на гитаре и сидишь в темноте у костра? По-моему, ты ведёшь ночной образ жизни, как лисица или сова.

Шэй смеётся.

– Всё, ухожу. Отец и так ругается на меня за поздние возвращения. Если я буду гулять до утра, он чертовски разозлится. Папа до сих пор не разрешил мне помогать вам на «Шоколадном фестивале». Не понимает, что это рекламный ход, и считает всю затею бредовой, даже слышать ничего не желает.

– Надеюсь, он передумает.

– Хотелось бы верить, – вздыхает Шэй. – Слушай, Черри, я жду не дождусь продолжения твоей истории. Что там дальше произошло с Сакурой?

Я запахиваюсь в одеяло и, глядя сквозь темноту на огонь, начинаю рассказ.

– Папе Сакуры было тяжело, ведь он остался один с маленьким ребёнком на руках. Он взял дочку, сел на самолёт и прилетел на родину, в Шотландию. В вышине, над облаками, небо было синее-синее, и у Сакуры появилась надежда, что её мир вновь станет цветным, но когда они приземлились, она увидела, что небо опять серое.

Пэдди устроился на шоколадную фабрику, Сакура пошла в школу, и теперь всё было по-другому. Иногда Пэдди уходил на работу ещё затемно, но обязательно забирал её после уроков, и в кармане у него всегда лежал мятый батончик, который они делили на двоих.

Одним дождливым утром Сакуру должна была отвести в школу соседка. Девочка побежала в комнату Пэдди и взяла бумажный зонтик, который Кико раскрывала по праздникам. Старенькая соседка нахмурилась и спросила: «В Японии все зонтики такие?» Сакура сказала «да» и объяснила, что взяла яркий мамин зонтик, просто чтобы выглядеть по-взрослому…

Я делаю паузу – мне трудно говорить.

– Сакура не знала, какие сильные бывают в Шотландии дожди. Ливень промочил бумажный зонтик, защитный лак с него сошёл, бумага начала расползаться. К тому времени, когда Сакура добралась до школы, по её рукам и лицу ручьями стекала красная, розовая и бирюзовая краска. Зонтик был безнадёжно испорчен.

– Вот так-так, – огорчённо цокает языком Шэй. – А что сказал твой папа?

– Что зонтик не потерял своей красоты, несмотря на порванные края и поблёкший цвет. Он прожил кусочек настоящей жизни и… изменился, стал другим.

– Молодчина твой папа! – смеётся Шэй, и его слова вызывают у меня улыбку.

– В жизни Сакуры наступили перемены, – завершаю я свой рассказ. – В Шотландии все называли её по-другому – Черри – и разговаривали на родном языке папы, а на мамином языке – никогда. Постепенно она начала многое забывать. Сакура-Черри забыла Киото, цветущие вишни в парке, японский язык и одежду, которую японцы надевали по праздникам; храмы и пагоды и неоновые вывески, что зажигались на улицах по вечерам. Не забыла она только маму.

В свете костра Шэй обхватывает руками колени.

– Это очень, очень красивая история, хоть и невероятно грустная…

Я молча вздыхаю.

Когда Шэй впервые появился у кибитки, я пообещала рассказать историю, только чтобы отделаться от него, заставить уйти. Вполне справедливый уговор: кусочек сказки взамен на то, что он не будет маячить под окном. Однако вышло всё иначе. Мои истории – слишком сильные, слишком личные – не оттолкнули Шэя, а наоборот, приблизили ко мне, связали нас невидимыми нитями, освободиться от которых уже нельзя. Но ведь я и не хочу разрывать эти нити, не стремлюсь бежать прочь. Я устала бороться.

Я смотрю на Шэя, а он смотрит на меня через пляшущие языки костра, и его лицо озарено рыжими отблесками пламени. Мне приходится отвести взгляд, потому что щёки у меня пылают, и этот жар – вовсе не от огня.

XXIV

Следующие несколько дней проносятся в каком-то угаре.

В сельском клубе соседней деревушки Комберс-Тор Шарлотта берёт напрокат посуду – целые ящики чашек, блюдец, ложек и вилок. Там же арендует десять штук столов на козлах и внушительное количество складных стульев. Четыре стола мы ставим под деревьями на ровной части газона: это будут прилавки. Остальные столы расставляем вдоль стены, чтобы гости могли угощаться и одновременно смотреть на пляж и море.

Шэй помогает папе установить переносную музыкальную систему с динамиками. Как он и обещал, в плейлисте – только приятная музыка. Его отец по-прежнему настаивает, чтобы в эту субботу Шэй работал в мореходном клубе, и это скверно. Выходные дни – самое «хлебное» время для клуба, а уж этот уик-энд – тем более, ведь из-за «Фестиваля еды» туристов в деревне будет навалом.

– Папа не изменит своего решения, – угрюмо сообщает Шэй. – Я объяснял, как это важно, но он даже не слушает. Можно подумать, я ему не сын, а раб. Меня уже тошнит от этого.

– Не переживай, что-нибудь придумаем, – утешает его Шарлотта.

Все трудятся не покладая рук. Мы заканчиваем подготовку костюмов и вывешиваем их у лестницы на верхнем этаже. Крылышки, балетки и волшебные палочки тоже готовы. Шарлотта делает несколько экземпляров простенького меню для «Шоколадного кафе» на свежем воздухе и вручную расписывает таблички с названием и ценой каждого вида трюфелей. На ветвях деревьев развешаны китайские колокольчики; стоит подуть ветерку, и они издают мелодичный звон. Чистый альбом, завалявшийся дома, превращается в книгу отзывов и пожеланий. В неё довольные покупатели могут, помимо прочего, записывать адреса для доставки наших конфет по окончании праздника.

Бессчётные подносы с готовыми трюфелями громоздятся в огромном холодильнике внутри папиного цеха и уже даже занимают часть места в холодильнике на кухне. Шарлотта готовит пирожные «картошка», шоколадные кексы и горы золотистых профитролей, а мы, девочки, печём два больших шоколадных торта с вишней и орехом кола и делаем столько кондитерской колбасы, что хватит накормить всё графство Сомерсет.

Даже Ханни помогает нам. Поездка в Лондон к отцу – дело решённое, билеты на автобус куплены, сумка собрана, а значит, Ханни мила, старательна и трудиться бок о бок с ней даже весело. Она взяла на себя роль начальника по кухне: распределяет поручения и следит, чтобы нас ничего не отвлекало и мы занимались главным делом – готовили тонны шоколадных вкусностей.

– Работа в команде – это очень важно, – подчёркивает Ханни, видимо, забыв, что сама довольно долго держалась в одиночку. – Команда и эффективное руководство. Саммер, как там следующая партия шоколада – растапливается? Скай, ты приготовила ванильную глазурь? Коко, загрузи посудомойку ещё раз и поставь тарелки вон туда!

– От чего умерла твоя последняя служанка? – фыркает Коко.

– Ни от чего. Ты жива и здорова, – парирует Ханни. – Постой, Черри, у тебя на лице капелька шоколада.

Она аккуратно вытирает мою щёку бумажным полотенцем, я внутренне сжимаюсь, ожидая язвительной подколки или другой выходки, однако ничего такого не происходит. Мне уже почти нравится эта новая, улучшенная версия Ханни, мешает лишь чувство вины. Когда Ханни так любезна, гораздо труднее оправдать тот факт, что я влюбилась в её парня…

Утро «Шоколадного фестиваля». Сухо и солнечно. Я, ещё в пижаме, бегу в дом, наскоро умываюсь, перекусываю тостами и спешу в комнату Саммер и Скай одеваться.

– Я уже сто лет не надевала крылышки, – говорит Скай и кружится перед зеркалом в пышной пачке. – Придётся заново привыкать.

Свои золотистые волосы она заплела в косички, украсила лентами шоколадного цвета, бусинками, узкими полосками коричневого и кремового тюля и старинным кружевом. Скай всю жизнь только и делает, что наряжается, играет в фею-замарашку Саммер выглядит совершенно иначе. Волосы убраны в идеально гладкий пучок, как полагается балерине, на плечах мерцают блёстки для тела. И наряд феи сидит на ней, как балетный костюм. Саммер надевает выкрашенные коричневой краской пуанты и аккуратно завязывает ленты крест-накрест.

Коко вихрем врывается в комнату и грозно размахивает палочкой, делая вид, что сейчас превратит сестёр в лягушек.

– Ханни одевается? – отваживаюсь спросить я.

– Наверное, – отвечает Скай, – По крайней мере, собиралась.

Открывается дверь, в комнату входит Ханни. Шикарные волосы до талии, подведённые глаза, ленивая грациозность и непринуждённость – вид будто только что с фотосессии для подросткового глянцевого журнала. Самодельный костюм сидит на ней, словно шедевр известного модельера.

А рядом с ней – я. Не помню, чтобы в детстве я играла в переодевания; у меня не было розовых крылышек и искусственных боа из перьев – папа как-то не задумывался об этих вещах, да и в гости к другим детям я почти не ходила, поэтому образом феи особо не грезила. Хоть я и наврала близнецам с три короба, но танцами никогда не занималась, не танцевала даже на праздниках по случаю окончания учебного года. В рождественских постановках в начальной школе я неизменно была осликом или овечкой и лишь однажды удостоилась роли пастуха: я выходила на сцену в папином махровом халате, а на голове у меня была чалма из полосатого кухонного полотенца. Я была классической «белой вороной» и всегда смотрелась нелепо на фоне других детей.

Я хотела бы рассказать девочкам правду, но после всего, что я успела наплести, сделать это сложно. Скай, Саммер и Коко шутят, болтают, прихорашиваются перед зеркалом. Признаться им? Рассказать, что у меня нет и не было друзей, что я не брала уроки балета, что жила вовсе не в элитном доме, а в тесной съёмной квартирке? Знаю, они не отвернутся от меня и, возможно, даже поймут, что заставило меня лгать. Но потом я перевожу взгляд на красавицу Ханни: вот она ни за что меня не поймёт. Я гоню прочь мысли о признании и со вздохом натягиваю пышную юбку.

И хотя я никогда не была «девочкой-балеринкой», детская магия карнавального костюма чудесным образом действует и на меня. Гладкий бархат приятно льнёт к телу, многочисленные слои тюля создают ощущение лёгкости, крылышки щекочут спину. Когда я двигаюсь, на пол сыплется облачко серебряных блёсток.

– Я нанесла на костюмы магическую пыльцу, – объясняет Коко, – чтобы они стали волшебными.

Я не слишком верю в магическую пыльцу и всё же невольно улыбаюсь своему отражению в зеркале туалетного столика. Скай собирает мои иссиня-чёрные волосы в два высоких хвостика и украшает их бантами из шёлковых лент, Саммер помогает завязать ленты на балетках, и даже Ханни, смирившись с неизбежностью, берётся за кисточку, чтобы нанести серебряные блёстки мне на скулы.

Девочки смотрятся в зеркало – всё ли в порядке? – поправляют крылышки и со смехом выбегают на лестницу, помахивая сверкающими палочками, а я ещё на минутку задерживаю взгляд на своём отражении. Судя по виду, я – «своя», и чувствую себя почти так же. Мой рот невольно растягивается в улыбке.

– Отлично выглядишь, – замечает Ханни. – Честно.

Пожалуй, это лучший комплимент в моей жизни. Я выбегаю из комнаты, за спиной подрагивают крылышки, шлейфом тянется след от блёсток.

XXV

Из динамиков льётся песня «Сахарок» – древний хит шестидесятых, любимая пластинка миссис Макки. Мы с Ханни идём по мягкой траве в сад. К нам подходит улыбающийся Шэй.

– Привет, – удивлённо здоровается Ханни, – а разве ты сегодня не работаешь в клубе?

– Решил слинять, – уклончиво отвечает Шэй. – Один разок обойдутся и без меня. Папа, конечно, взбесится, когда узнает, что меня нет, но надеюсь, у него не будет времени отвлекаться на поиски. Я ничего не сказал Пэдди… Он думает, что отец в последний момент разрешил мне помогать на празднике.

– Играешь с огнём, – небрежно замечает Ханни. – Рисковый парень, мне такие нравятся.

– Хоть бы твой папа не сильно разозлился, – говорю я.

Ханни с подозрением прищуривается.

– А тебе-то что? Ты даже не знакома с отцом Шэя.

Я стараюсь не выглядеть виноватой.

– Ну да. Извини, Шэй.

– Ничего страшного, – пожимает он плечами. – Будем решать проблемы по мере поступления. – Его лицо вдруг озаряет лукавая улыбка. – Кстати, а вы в курсе, что в вашем саду завелись феи?

– Тише! Это строго засекреченная информация, – поддразнивает Ханни. – Если кому-нибудь разболтаешь, мне придётся тебя заколдовать.

– По-моему, ты уже это сделала, – говорит Шэй, но смотрит при этом почему-то не на Ханни, а на меня.

Она ловит его взгляд, на долю секунды мрачнеет, однако тут же надевает маску холодного равнодушия. Внутри у меня нарастает паника – словно птица, что бьётся крыльями о стекло. Хрупкое перемирие, заключённое между Ханни и мной несколько дней назад, разорвано, и я вдруг понимаю, почему мы никогда не подружимся. Между мной и Шэем Флетчером ничего нет, есть лишь надежды и мечты, которым не суждено сбыться. Посторонний глаз совершенно ничего не заметит, а вот Ханни, как видно, заметила, и, скорее всего, уже давно.

Она обнимает Шэя за талию – демонстрирует свои права – и уводит его, что-то со смехом нашёптывая ему на ухо. Я отворачиваюсь. Моё лицо горит.

Я нахожу Скай и вместе с ней пытаюсь превратить ступеньки перед входом в цыганскую кибитку во врата магии, ведущие в таинственный мир гаданий. Неподалёку тихонько булькает шоколадный фонтан. На кухне Шарлотта уничтожила все следы недавнего завтрака и ставит на подносы тарелки, чайники, ложки-вилки, чашки с блюдцами, бокалы для коктейля и вазочки для мороженого. На столе высятся горы кексов как минимум шести сортов – шоколадное блаженство!

В половину одиннадцатого мы достаём конфеты из холодильного шкафа в цехе, несём их в сад и раскладываем пирамидками на фарфоровых тарелках. Шэй настраивает музыкальное сопровождение, один за другим приходят наши помощницы – подруги Скай, Саммер и Ко ко.

Папа водружает на голову мягкую фетровую шляпу, украшенную многочисленными верёвочками с нанизанными какао-бобами, и надевает широкий белый фартук. Я выношу из кухни последний поднос с трюфелями и вижу синий джип, который резко останавливается на подъездной дорожке, с хрустом взметнув гравий. Из него выскакивает мужчина средних лет в обрезанных джинсах и футболке с надписью «Китнорский мореходный клуб». Лицо его перекошено от ярости.

– Где он? – ревёт мужчина. – Я знаю, что он здесь! Он всегда тут ошивается… или ошивался. Я положу этому конец! Мальчишка перешёл все границы.

Его взгляд упирается в меня. Балетная пачка и кривобокие крылышки вызывают у мужчины презрительную ухмылку, он ищет глазами кого-нибудь менее нелепого на вид. Вслед за мной из кухни выходит папа, в руках у него – коробки с шоколадом.

– Вы ищете Шэя? – вежливо осведомляется он. – У него просто золотые руки! Представляете, наладил музыку для сегодняшнего праздника. Большое спасибо, что разрешили ему помочь нам. Он молодчина!

Физиономия Флетчера-старшего приобретает угрожающий лиловый оттенок.

– Издеваетесь? Он должен был работать со мной! На десять часов был заказан выход в море на лодке с группой туристов. Сегодня – самый горячий день за весь сезон, и где этот паршивец? Здесь, на этом дурацком фестивале, в компании чокнутых, бренчит на своей дурацкой гитаре!

Папа растерянно моргает.

– Вы ошиблись, – говорит он. – Фестиваль вовсе не дурацкий, а «Шоколадный». Танглвуд-хаус входит в туристическую карту большого «Фестиваля еды». Мы рекламируем наш новый бизнес по изготовлению шоколадных конфет.

– То есть мой бизнес пусть катится к чертям? – сквозь зубы цедит отец Шэя. – Думаете, мне есть дело до вашей мелкой лавочки? Вижу, посетителей тут не густо. А мой сын, значит, должен быть у вас на побегушках!

– Он сам предложил помощь! – не выдерживает папа. – И, надеемся, гостей будет много. Мы ещё даже не открылись.

– Да мне плевать, – рычит мистер Флетчер. – Уясните раз и навсегда, мистер… как вас там? Не мистер Танберри, полагаю? Впрочем, не важно. Я против того, чтобы мой сын болтался здесь круглыми сутками! Позавчера он заявился домой в два часа ночи, и это не в первый раз. Где он, я спрашиваю? Где этот никчемный лживый бездельник?

Из-за деревьев выходит Шэй. Рот плотно сжат, плечи опущены. Он слышал каждое слово, догадываюсь я.

– Живо в машину, – командует его отец, и Шэй с пылающими от стыда щеками садится в джип.

– Минуточку, – вмешивается папа. – Вы – мистер Флетчер, верно? Ваш сын, очевидно, решил… не знаю, что именно он решил, но Шэй всего лишь помогал нам! Нельзя же просто так врываться сюда с криками и оскорблениями…

– Смотрите у меня! – потрясает кулаком мистер Флетчер, запрыгивает в машину, и джип с рёвом уносится.

– Бедный Шэй, – сокрушённо качает головой папа.

В самом деле, бедный Шэй.

Десять минут спустя Шэй присылает Ханни эсэмэску: он наказан на две недели.

– Ему запретили видеться со мной! – возмущается Ханни. – Днём он должен работать, а по вечерам – сидеть дома. Какая жестокость! Его папаша – чудовище.

– Возможно, мистер Флетчер остынет и смягчится, – утешает её Шарлотта. – В четырнадцать лет две недели кажутся вечностью, но поверь, время пролетит быстро. Всё наладится.

– Да уж, хотелось бы, – бурчит Ханни. Переживать за Шэя и Ханни нет времени, так как появляются первые посетители. Я встаю за прилавок рядом с папой, Ханни и Саммер вооружаются блокнотиками, чтобы принимать заказы в летнем кафе.

Следующие пять часов я кручусь как белка в колесе. Машины подъезжают одна за другой, по саду гуляют уже целые толпы туристов. Честное слово, хорошо, что Коко обсыпала наши костюмы магической пыльцой! Теперь мы, шоколадные феи, можем порхать без устали целый день.

Я беру щипцы и подаю каждому гостю тот трюфель, на который он указывает. У меня ловко получается сворачивать папиросную бумагу, запечатывать коробочки и перевязывать их лентой. Одновременно я принимаю деньги и подсчитываю на калькуляторе сумму сдачи. Вскоре передо мной выстраивается очередь. Люди охотно покупают конфеты, и не по одной коробочке, а по две и даже три.

– Какая прелесть, – восхищается одна из туристок. – Коробочки – просто шедевр!

– И на вкус шоколад изумительный, – хвалит другая.

– Да, симпатичные вещицы, – слышится из очереди. – Идеально подходят в качестве подарков. Скажите, а большие коробки у вас бывают?

– Да, мы принимаем заказы на любую партию, – отвечаю я.

Скай успешно гадает на трюфелях: получившие предсказание вереницей тянутся к нашему столику, чтобы приобрести конфеты с той начинкой, которая должна принести им удачу.

Ханни и Саммер сбились с ног, обслуживая посетителей кафе. Четыре стола не вмещают всех желающих перекусить, туристы с чашками и блюдцами толпятся во дворике, листают брошюры и восхищаются искусственным прудом. Когда гости начинают кучковаться в ожидании свободных мест, Ханни берёт охапку одеял для пикника, расстилает их на траве и продолжает принимать заказы.

К шоколадному фонтану не пробиться. Шарлотта срочно отправляет одну из своих подруг в деревню пополнить запасы фруктов и зефира.

После обеда Ханни приводит журналистов, и, пока они расспрашивают Шарлотту и папу о бизнесе, а «шоколадные феи» позируют перед камерами с коробочками трюфелей, у нас выдаётся короткий перерыв. Первая журналистка – местная, зато вторая – из крупного женского издания. Она обязательно напишет красивую историю про папу, Шарлотту и их дочерей, «девочек-конфеток».

В кадр попадает даже Фред, похожий на небольшой стожок сена с крылышками, которыми его снабдила Ко ко.

– Мы прославимся! – в один голос восторженно шепчут Скай и Саммер.

– Думаете? – недоверчиво переспрашивает Ко ко.

– Не сомневайся, – говорит Ханни. – Круто, да?

Она радостно улыбается сёстрам, а меня словно бы не замечает.

XXVI

Несмотря на то, что от усталости у меня подгибаются коленки, плечи обгорели на солнце, а крылышки печально съехали набок, мне втайне хочется, чтобы праздничная суматоха «Шоколадного фестиваля» не кончалась, однако к пяти вечера толпа туристов заметно редеет и постепенно рассеивается. Мы начинаем убирать мусор, уносим на кухню тарелки и блюда. Мечтаем только об одном: упасть на диван и вытянуть ноги, но Шарлотта не позволяет нам расслабиться.

– Давайте-давайте, – подгоняет она. – Покончим с уборкой сегодня и тогда завтра сможем отдохнуть по-настоящему.

– Ты – бессердечная женщина, Шарлотта Танберри, – вздыхает папа. – Лично я сейчас просто рухну без сил, вот прямо здесь.

Шарлотта лукаво изгибает бровь.

– Переутомился, бедный? Какая жалость! А у меня уже и лазанья почти готова, осталось только в духовку поставить, и тортик ждёт, безе со взбитыми сливками и свежей клубникой, и бутылочка вина охлаждается… Девочки собирались вечером устроить пикник на пляже, а я планировала романтический ужин для двоих. После всех наших трудов мы его действительно заслужили. Но, конечно, раз ты устал…

Папа вскидывает руки и широко улыбается.

– Кто устал? Я? Ничего подобного! Шарлотта хохочет.

– Так я и думала! С тобой не соскучишься. Ну что, девочки, засучим рукава, наведём тут порядок!

Примерно через час большая часть уборки выполнена. Столы и складные стулья нашли временное пристанище в цехе, пустые коробки и ящики отправились в кладовую, стиральная машинка с негромким гудением делает свою работу.

Кухонный стол застелен элегантной белой скатертью, из проигрывателя льётся печальная мелодия ирландской скрипки, Шарлотта зажигает свечи и достаёт два хрустальных бокала для вина. В кухню входит папа, на нём чистая рубашка и джинсы, волосы ещё влажные после душа.

– Муси-пу-у-си, – гримасничает Ханни.

– Нам позволительно, – улыбается Шарлотта, – мы ведь помолвлены, не забыла? Кроме того, мы заработали этот романтический вечер тяжким трудом. Ну а завтра утром всё равно подъём в шесть тридцать, нужно ведь готовить завтрак постояльцам.

– Ладно, не важно, – говорит Ханни. – Я просто хотела напомнить, что завтра еду к папе. Тебе придётся отвезти меня на автовокзал в Майнхед. Автобус отъезжает без пяти девять.

– Ох, я совсем забыла про Лондон в этой суете! – всплёскивает руками Шарлотта. – Ты собрала вещи? Понимаю, поездка всего на пару дней, и всё же не откладывай сборы до последней минуты.

Ханни досадливо морщится.

– Не волнуйся, мам, я давным-давно собралась. Я ведь самая организованная из твоих дочерей, верно?

– Верно, – одобрительно кивает Пэдди. – Сегодня твоя помощь была просто бесценна. Шарлотта, я могу взять на себя завтрак для постояльцев.

– Хорошо, – соглашается Шарлотта. – Ханни, выезжаем в восемь. А теперь кыш, все кыш отсюда. Насладитесь последним летним солнышком и отдохните как следует. Я собрала вам корзины для пикника.

Скай, Саммер и Коко шумно заваливаются в кухню, в руках у них сумки с полотенцами и купальниками. Туда же они укладывают тарелки, ложки и кружки из буфета, а затем подхватывают корзины со снедью.

– Давайте уже скорее, – нетерпеливо подгоняет Коко. – А газировку можно взять?

– Фу, гадость какая, – кривится Ханни. – Домашний лимонад гораздо лучше.

– Берите и то и другое, – советует Шарлотта. – Черри, ты понесёшь одеяла, хорошо? Ханни, подушки для пикника вон там.

Мы впятером шагаем через сад. Фред забегает вперёд, бешено виляя хвостом. Мы минуем калитку и осторожно спускаемся к пляжу по крутой каменистой тропинке.

Расстилаем на тёплом песке одеяла, сверху бросаем подушки. У Ханни звонит мобильник, она отвечает, и голос её звенит от возбуждения. Невольный укол зависти омрачает моё настроение. Это Шэй?

– Я так рада, что ты позвонил! – щебечет Ханни в трубку. – Конечно-конечно, папочка. Жду не дождусь завтрашнего дня!

Я делаю глубокий вдох. Звонок Шэя был бы вполне естественным, однако меня охватывает облегчение, что на этот раз звонит не он, а отец Ханни. Видимо, хочет о чём-то договориться перед встречей. Ханни отходит в сторону с телефоном возле уха.

И только когда близнецы и Коко начинают переодеваться в купальники, до меня доходит, что я-то свой забыла!

– Сбегай домой, – командует Скай. – Нечего отлынивать от купания. Бегом!

Девочки с радостными визгами бегут к воде, а я взбираюсь наверх по тропинке, захожу в кибитку, хватаю купальник и полотенце. На обратном пути я замечаю Ханни. Почти скрытая за скалой, она сидит на камне, и её светлые волосы развеваются на ветру, обнажив загорелые плечи. Ханни отчего-то кажется мне потерянной, одинокой, словно она вконец отчаялась. Совсем как я раньше.

Ступив на песок, я присматриваюсь повнимательней и вижу, что её спина подрагивает – так бывает, когда человек плачет. Моё сердце наполняется жалостью. Судя по всему, Грег Танберри опять причинил своей дочери боль. Я окидываю взглядом пляж: может, Скай, Саммер или Коко обратили внимание на сестру? Нет, девочки, хохоча, плещутся в море, с разбегу кидаются в серебристые волны прибоя, и только я вижу, что творится с Ханни.

Мне бы отвернуться и сделать вид, что ничего не происходит, надеть купальник и побежать к остальным, но я не могу так поступить. Слишком часто я сама была на месте Ханни, плакала от обиды и разочарования, мечтая о том, чего не могла получить, – о человеке, которого давно нет рядом.

Глубоко вздохнув для храбрости, я направляюсь к Ханни. Она вновь разговаривает по телефону, до меня долетают обрывки слов, я нерешительно останавливаюсь. Теперь её собеседник – Шэй, и тон у Ханни жалобный, почти умоляющий. Разумеется, подслушивать нехорошо…

– …Знаю-знаю, но я очень тебя прошу, пожалуйста, Шэй, – почти шепчет она. – Случилось нечто ужасное, правда. Ты мне очень нужен. Шэй, ты придёшь?

Сотрясаясь всем телом, Ханни поднимается на ноги и нечаянно захлопывает крышку телефона. Заметив меня, она изменяется в лице, мобильник выскальзывает из её руки и плюхается в ямку, заполнившуюся водой во время прилива.

Я не нахожу ничего умнее, как спросить:

– Ханни, ты в порядке?

– А что, похоже? – сквозь зубы цедит она. – И вообще, тебе-то какая разница?

– Мне есть разница! Ханни, ты плачешь… Она размазывает по лицу тушь и слёзы.

– Я никогда не плачу!

Я молча киваю и протягиваю ей пляжное полотенце. Вызывающе задрав подбородок, Ханни вытирает мокрые глаза и щёки.

– Что случилось? – спрашиваю я.

– Ничего нового, – с горечью отвечает Ханни. – Папа отменил мою поездку. В который раз. У него обстоятельства, очень важные… точнее, просто катастрофа. Как гром среди ясного неба! Так что у меня есть причины расстраиваться.

Ханни гневно смотрит на меня. На мгновение маска спадает, и я вижу в фиалковых глазах страдание. От этого мне не легче её принять, но чуточку легче понять.

– Катастрофа? – переспрашиваю я. – Что стряслось?

Зажимая рот кулаком, Ханни мотает головой.

– Так я и сказала! Ну да, тебя бы это порадовало. Хочешь посмеяться надо мной?

– Что ты такое несёшь! – возмущаюсь я. Ханни раздражённо морщится.

– Забудь об этом разговоре, Черри Костелло, – вполголоса произносит она. – Тебя это не касается. Если на самом деле хочешь помочь, уйди, оставь меня в покое.

Прозрачные крылышки феи Ханни печально поникли. На краткий миг я представляю, как протяну руку, обниму Ханни за плечи и предложу помощь, но тут же гоню эту мысль. Ханни лишь оттолкнёт меня; в моей жалости она не нуждается.

Я разворачиваюсь и бреду туда, где на песке расстелены одеяла. Купаться мне расхотелось. Опустившись на колени, я начинаю выкладывать из корзин пиццу, пироги, салат с картофелем, сосиски, булочки, чипсы, кексы и газировку.

Через некоторое время вдоволь наплескавшиеся Скай, Саммер и Коко выходят из воды и, со смехом накинув на плечи полотенца, идут ко мне. Вслед за ними трусит Фред. Он яростно отряхивается, обдав меня дождём ледяных брызг.

– Фантастика! – восторженно говорит Скай. – Черри, ты много потеряла.

– Да я чего-то… передумала.

– Эй, Ханни! – Коко энергично машет сестре. – Мы сели перекусить! Давай скорее к нам, а то голодная останешься!

– Ешьте без меня, – кричит в ответ Ханни.

– С ней все нормально? – хмурится Саммер. Я прикусываю губу.

– Кажется, она расстроена. Наверное, это из-за звонка. Может, ваш папа опять отменил встречу?

Скай сокрушённо качает головой.

– Как это похоже на него! И что самое неприятное, всегда дотягивает до последней минуты.

– У Ханни было такое чудесное настроение, – вторит сестре Саммер. – Пойдём, попробуем её утешить?

– Я пыталась, – осторожно говорю я, – правда, вряд ли ей нужно моё сочувствие.

– Угу, – вздыхает Скай, – сейчас она любому голову откусит. Ладно, не будем пока её трогать.

– Подождём, пока Ханни успокоится и сама придет, – предлагает Коко. Видно, что она тоже огорчена.

Мы молча жуём пиццу, то и дело отгоняя Фреда от контейнера с сосисками.

– Смотрите, это же Шэй! – неожиданно восклицает Коко.

Там, в бухте, маленькая фигурка направляет к берегу красную байдарку. Пшеничная чёлка и чёрная вязаная шапочка – Шэя ни с кем не спутаешь даже издалека. Через несколько минут он подгребает к берегу, выпрыгивает из лодки и затаскивает её на сушу.

– Привет! – здоровается Скай. – А ты разве не под домашним арестом?

– Мне позвонила Ханни. Что у неё стряслось?

– Судя по всему, папа опять отменил её поездку в Лондон, – сообщает Саммер.

Шэй устало закатывает глаза.

– Ясно. Короче, я сбежал. Отец пошёл в паб с приятелем, так что я взял лодку и улизнул.

– Ты угнал лодку? – страшным шёпотом спрашивает Коко.

– Почему угнал? У нас же семейный бизнес. Байдарки не только папины, но и мои. Ладно, пойду я, пожалуй, поговорю с Ханни.

Шэй направляется к камням. Усевшись рядом с Ханни, он обнимает её за плечи, они о чём-то разговаривают. Поначалу кажется, будто они спорят, однако затем Ханни утыкается головой в плечо Шэю, и я отворачиваюсь.

С едой уже почти покончено, когда парочка присоединяется к нам. Ханни немного переигрывает в своих стараниях выглядеть бодрой и весёлой, однако нервозность, которая проскакивает в её поведении, почти незаметна. Ни за что не скажешь, что блеск в этих фиалковых глазах – от недавних слёз.

– Мы оставили вам поесть, – говорю я. Ханни молча выгибает бровь и принимается за пиццу.

– Просто чтобы вы знали: папа отменил мою поездку, – сообщает она после паузы. – Впрочем, это пустяки. Я лучше останусь здесь, с Шэем. Папа будет звонить завтра утром после завтрака. Он намерен поговорить со всеми вами.

– О чём? – недоумевает Саммер. – У него нет привычки звонить нам.

Ханни пожимает плечами. В её взгляде мелькает боль, но это успеваю увидеть только я.

– У него новая работа, – равнодушно говорит она, – и он собирается сам сказать вам об этом. Между прочим, я не очень-то и рвалась в этот дурацкий Лондон.

Ханни хочет склонить голову на плечо Шэю, но он как будто не замечает этого и тянется за сосисками.

– Ну, девчонки, рассказывайте, как прошёл праздник. Справились без меня?

– Всё было супер! – охотно делится впечатлениями Саммер. – Конечно, пришлось попотеть, зато мы распродали все конфеты, а заказов мама и Пэдди набрали по меньшей мере на месяц вперёд.

– Я сделала сто тысяч предсказаний, – подхватывает Скай. – И шоколадный фонтан, и кафе пользовались бешеной популярностью.

– Наши фото напечатают в газете! – прибавляет Коко. – Мы все нарядились шоколадными феями, если помнишь.

– Вот как? – смеётся Шэй. – Вы уж не забудьте меня, когда прославитесь.

Ханни со смехом обнимает его за талию, однако Шэй мягко высвобождается. Он так явно сверлит меня взглядом, что мне приходится отвернуться. Подняв глаза, я наталкиваюсь на озадаченное лицо Ханни, словно она что-то упустила и не сообразит, что именно. Внутри меня разливается едкая горечь вины.

Если присмотреться повнимательнее, то станет ясно, что в отношениях Ханни и Шэя наметилась глубокая трещина, которая грозит развалить их полностью. Мысль об этом заставляет меня испытывать страх, надежду, угрызения совести и миллион других эмоций одновременно, особенно сейчас.

Ханни протягивает Шэю кружку лимонада, а он мотает головой и вместо этого пьёт газировку. Пицце с грибами он предпочитает пепперони, пончикам – шоколадные кексы, орешкам чипсы. Что бы Ханни ему ни предлагала, он делает иной выбор, а когда она гладит его по руке или ерошит чёлку, Шэй отстраняется, делая вид, будто увлечён разговором. От Ханни это не ускользает.

– Просто не верится, что отец посадил тебя под домашний арест, – пытается она привлечь его внимание. – Это уж слишком! Разве у тебя не может быть личной жизни?

– Видимо, нет, – вздыхает Шэй. – Он считает, что я слишком много времени провожу в Танглвуде.

– Так и есть, – смеётся Скай. – Ну и что? Мы не возражаем. И что за глупости говорил твой папа насчёт поздних загулов? Ханни возвращается домой максимум в одиннадцать, а к полуночи даже Пэдди с Шарлоттой уже спят. Непонятно, с чего он взял, будто ты бываешь у нас до двух часов ночи…

Шэй виновато косится на меня. Ханни перехватывает его взгляд, и её глаза темнеют. Подозрения не дают ей покоя; рано или поздно она всё поймёт.

– Говорю же, мой отец – чокнутый. Выдумывает что зря, – с наигранной небрежностью говорит Шэй. – Что мне тут делать по ночам – бродить между деревьями? Вы все спите, ну и, откровенно говоря, очагом культуры окрестные деревни не назовёшь, так ведь?

– Так, так, – хохочет Скай, – и всё равно наши места мне нравятся. Кстати, Шэй, на прошлой неделе Черри интересовалась пиратскими пещерами. Я сказала ей, что ты больше всех знаешь о пещерах и устраиваешь экскурсии для туристов.

Лицо Шэя загорается радостью; улыбаясь во весь рот, он обращается ко мне:

– Да я только сегодня там был, возил толпу туриков на байдарках. Черри, я свожу тебя туда в любое время, только скажи!..

Шэй растерянно умолкает, и я осознаю, что на этот раз его необычное рвение заметила не только Ханни. Шэй покрывается красными пятнами и прячет взгляд за чёлкой, ощутив внезапную неловкость.

– Я имею в виду когда-нибудь потом, – пытается исправить положение он. – Если получится…

Слово – не воробей.

Я съёживаюсь под взглядом Ханни и даже не дышу. Может, если я замру, то превращусь в невидимку? Ох, нет. Ханни переводит взор с Шэя на меня и догадывается о том, в чём я боялась себе признаться: Шэй неравнодушен ко мне.

Чтобы понять это, большого ума не надо. Будь он любым другим парнем, не имей в подружках сногсшибательную красавицу, которая, ко всему прочему, приходится мне сводной сестрой, я бы давно просекла, в чём дело, решила бы это уравнение с двумя известными. Что ж, математика мне всегда плохо давалась.

Если я нравлюсь Шэю так же сильно, как он мне, значит, моя самая заветная мечта и худший кошмар сплелись воедино. Правда, в эту самую минуту отвратительное сосущее чувство под ложечкой подсказывает мне, что на первое место выйдет кошмар.

Ханни прищуривается и воинственно вздёргивает подбородок.

– Черри, – начинает она ледяным тоном, – помнится, ты как-то рассказывала мне о своём парне, который остался в Глазго и по которому ты страшно скучаешь. Так когда он приедет навестить тебя?

Её слова бьют меня электрическим разрядом, сердце начинает глухо колотиться. Ханни знает, что история насчёт бойфренда – враньё, зачем же она затеяла эту игру? Чтобы наказать меня, разумеется. Любой, кто наживёт себе врага в лице Ханни Танберри, пожалеет об этом. И…

– О парне? – побледнев, переспрашивает Шэй.

– У тебя есть парень? – эхом вторит Скай. – Ты не говорила!

– Как бишь его зовут? – продолжает наступление Ханни. – Скотт, не так ли? Я спросила у Пэдди, и он сказал, что знает только одного Скотта – маленького очкарика из соседней квартиры, который всегда оставлял тебе под дверью шоколадки.

У меня горят щёки.

– Да нет, это другой мальчик, – запинаясь, выдавливаю я, – Скотту Пиклзу всего семь лет…

– Именно так он и сказал: Скотт Пиклз, – фыркает Ханни.

– Наверное, вышла путаница, – как могу выкручиваюсь я. – Скорее всего, я упоминала Скотта, а ты… гм… что-то недопоняла, и у тебя создалось ложное представление.

– Наверное, – спокойно соглашается Ханни. – Как и в тот раз, когда ты плела мне про ваш роскошный пентхаус с видом на реку, который на самом деле оказался крохотной съёмной квартиркой, а это, согласись, не одно и то же. А ещё в тот раз, когда ты рассказывала о своих друзьях. Они ведь так соскучились по тебе и не сегодня-завтра нагрянут в гости, верно? Только вот странная штука: за всё время здесь ты не получила от своих многочисленных друзей ни одного письма, ни одного телефонного звонка или сообщения! – Ханни делает эффектную паузу. – Ну, а насчёт того, что Пэдди работал управляющим на фабрике… Как нам известно, на этой ответственной должности он занимался сортировкой бракованных батончиков. Черри, надо сказать, у тебя отлично получается создавать ложное представление.

На лицах Скай, Саммер и Коко написана смесь удивления и неловкости, однако их чувства не сравнить с тем, что испытываю я. Найди я в себе смелость, встала бы сейчас, столкнула в воду угнанную байдарку Шэя и навсегда уплыла за горизонт. Я открываю рот, чтобы как-то оправдаться, но не могу вымолвить ни слова.

– Ханни, ты закончила? – нарушает тишину Шэй. – Или в запасе остались ещё какие-нибудь гадости?

– Она лгунья! – выкрикивает Ханни. – Вы разве не поняли? Лгунья, обманщица, насквозь фальшивая пустышка! Навешала на уши лапши всем и каждому. Как можно этого не видеть?

– Ханни, прекрати, – вмешивается Скай.

– Ты расстроена, – говорит Саммер, – В самом деле хватит, – говорит Коко, у которой дрожат губы.

– Придурки, – шипит Ханни. – Вы что, оглохли и ослепли?

– Всё не так, – в отчаянии протестую я, хотя, конечно, всё именно так. Я исказила правду, чтобы представить себя в более выгодном свете, стать своей.

– Значит, в Глазго у тебя нет парня? – задаёт вопрос Коко. – Куча друзей и роскошная квартира – тоже враньё?

– И ты никогда не занималась балетом, так? – спрашивает Саммер. – Я сразу почувствовала подвох.

– Я хотела, чтобы вы меня приняли, – со вздохом объясняю я. – Думала, что понравлюсь вам больше, если чуть-чуть привру о себе.

– Ты и так нам понравилась, – тихо произносит Скай. – Выдумывать не было нужды.

– Иногда люди совершают ошибки, – мягко говорит Шэй. – Они так часто фантазируют, что фантазии смешиваются с реальностью. Черри не хотела никого обидеть.

Ханни издаёт короткий горький смешок.

– Ты считаешь её крутой, да, Шэй? – презрительно бросает она. – Вижу, ей удалось задурить тебе голову. С чего вдруг ты так яростно защищаешь эту врунью? Забыл, что не она, а я твоя девушка?

Шэй опускает голову, и в глазах Ханни меркнут последние остатки надежды. Она переводит взгляд с Шэя на меня, и последний кусочек пазла встаёт на место. Ханни обращается к сёстрам:

– Знаете, что самое интересное? Оказывается, мой так называемый бойфренд гуляет по ночам, и явно не со мной. Сказать вам, где и с кем он проводит время? Здесь, с нашей маленькой «мисс Совершенство»! Шэй, Черри, я права?

У меня не хватает мужества посмотреть ей в глаза, а иных доказательств Ханни и не требуется.

– Ничего себе, – выдыхает Коко.

– Не может быть, – шепчет Саммер.

– Она бы так не поступила, – вступается за меня Скай. – Правда, Черри? Это какое-то недоразумение, да?

Я пристыжённо смотрю в пол.

– Это не то, что вы подумали! – выпаливает Шэй. – Мы с Черри просто друзья.

В глазах Ханни вспыхивает злость.

– Заткнись, Шэй, с тобой и так всё ясно!

Трясущимися пальцами она хватает кружку, в которую Шэй налил газировку, и делает резкое движение в его сторону. Я пытаюсь перехватить руку Ханни, но лишь отталкиваю её в сторону, и оранжевый фонтан холодной сладкой газировки летит мне в лицо. Кашляя и отплёвываясь, я прячу лицо в ладонях. Передо мной встаёт картина: по голове и плечам Кёрсти Макрэй стекают макароны в сырной заливке… Хочется реветь.

Едва у Ханни проходит первый шок, она разъярённо вопит:

– Идиотка несчастная! Сама всё подстроила, а виноватой меня хочешь выставить?

Мою скулу обжигает резкая пощёчина, я охаю от неожиданности, из глаз брызжут слёзы.

– Ненавижу тебя, Черри Костелло! – визжит Ханни. – Ты пыталась занять моё место с первого дня, как приехала сюда! Ещё немного, и это у тебя получилось бы. А ты, Шэй Флетчер, вон из моей жизни! Катись к чёрту! – Она гневно сверкает фиалковыми глазами, оглядываясь по сторонам. – Сейчас, конечно, это уже не важно, но я всё-таки скажу. Я не просто собиралась к папе в гости, я планировала остаться у него насовсем! Вижу, тут я никому не нужна. Правда, даже этот мой план сорвался. Как всегда! Везёт мне, а?

Ханни вскакивает, срывает с себя крылышки и швыряет их на песок. Коко плачет, близнецы с обеих сторон повисают на старшей сестре, умоляя её успокоиться. Они говорят, что любят Ханни, что никто не собирался занять её место, что они умрут, если она уедет в Лондон. Ханни ничего не желает слышать. Она вырывается и бежит к тропинке в скале. Девочки в слезах несутся за ней, а следом с тревожным лаем несётся бедняга Фред.

Шэй берёт пляжное полотенце и аккуратно вытирает с моего лица остатки липкой газировки.

– Ты как, нормально? – спрашивает он.

Я киваю, хотя, конечно, моё состояние далеко от нормального. Кажется, я вообще никогда не смогу оправиться от этого позора.

– Мне, наверное, лучше пойти за ней, – тихо говорит Шэй. – У неё истерика.

Унижение, острое и болезненное, сводит мне рот. Я молчу – сама ведь во всём виновата.

Шэй взбирается вверх по тропинке. В последний момент он оборачивается на меня и, нахмурив брови, серьёзно говорит:

– Всё будет хорошо, Черри. Обещаю. Теперь я знаю, что мы с Шэем – одного поля ягоды. Он тоже лгун.

XVII

Некоторые постоянно наступают на одни и те же грабли.

Я обещала себе завязать с враньём, однако ложь течёт с моего языка будто липкий сахарный сироп, просачиваясь во все щели. Я хотела сделаться в Танглвуде своей, но, как всегда, ложь вышла мне боком. Я сама себе навредила. Та странная женщина с почты, цыганка, предсказывала, что мне предстоит сделать выбор. Я опять ошиблась, в стопятидесятый раз. Всё было просто и понятно: новая мама, новые сёстры, будущее… или Шэй Флетчер. Куда уж яснее? Тем не менее я умудрилась загубить собственное счастье. Пожадничала, захотела всё и сразу. Я – лгунья, «белая ворона», гадина, которая рассорила Шэя и Ханни. Правда, Шэй только что побежал за ней… И почему я не удивлена?

Не знаю, переживу ли я эту ситуацию. Я идиотка. Верила, что всё складывается замечательно, а на самом деле обманывала себя. Шарлотта никогда не станет мне мамой, Скай, Саммер, Коко и Ханни – сёстрами. Я лишила себя будущего в ту самую минуту, когда запала на Шэя Флетчера.

У меня никогда не было настоящей семьи, даже памяти о ней. Есть лишь несколько смутных воспоминаний и огромная дыра в сердце – там, где должна быть мама. До этого дня я полагала, что папина любовь отчасти залатала эту прореху, но теперь сомневаюсь и в этом.

Страшно даже представить, что скажет папа, когда обо всём узнает, ведь я вдребезги разбила новую жизнь, которую он с таким трудом строил для нас обоих. Я мечтала о семье, а сейчас чувствую себя самым одиноким человеком на свете.

Мой взгляд падает на «угнанную» байдарку, что лежит на песке. Я бегу к ней и сталкиваю в воду. Поплыву в закат, сгину навсегда, как моя мама…

– Эй! – кричит сверху Шэй. – Черри, ты что творишь? Стой! Подожди меня!

Лодка уже покачивается на волнах. Шэй может серьёзно мне помешать. Какой смысл его ждать? Разве это что-то решит? Он уже бежит по пляжу, а меня охватывает непреодолимое желание уплыть от него, оказаться как можно дальше.

Я захожу в море прямо в балетках, выкрашенных коричневой краской. Прежде я ни разу не садилась в лодку. Байдарка неуклюже качается с боку на бок, зачёрпывает воды, когда я в неё залезаю. Пышная юбка из тюля уже промокла. Я пытаюсь оттолкнуть лодку от берега при помощи весла, но Шэй оказывается проворнее. Он забегает по колено в воду, выхватывает у меня весло, выправляет качающуюся байдарку.

– Ты с ума сошла! Быстро на берег, – командует он.

– Не могу, – всхлипываю я. Слёзы градом катятся у меня по щекам. – Шэй, я так старалась… и только всё испортила. Мне нужно исчезнуть. Пожалуйста, отпусти меня…

– Черри, не глупи, – уговаривает Шэй. – Скоро ночь, а в темноте нельзя выводить лодку в море. Это опасно!

– Не могу я тут оставаться, – реву я. – Неужели ты не понимаешь? Мне нужен необитаемый остров или волшебная страна, где все счастливы и никто меня не ненавидит. Сяду в лодку, и пусть течение несёт меня в Японию. На худой конец, буду скрываться в пещерах до конца дней своих. Короче, я сбегаю!

На лице Шэя отражаются сомнения, а потом он быстро – так быстро, что я едва успеваю сообразить, в чём дело, – запрыгивает в лодку вместе со мной и начинает грести. Покачиваясь и подпрыгивая, маленькая байдарка скользит по волнам прочь от берега.

– Давай договоримся, – говорит Шэй, ритмично совершая гребки то с одного, то с другого борта, – мы никуда не сбегаем, а просто едем на морскую прогулку, коротенькую такую прогулку, на полчасика. Если задержимся дольше, Пэдди и Шарлотта увидят, что нас нет, и поднимут панику.

– Шэй, они даже не заметят! Во-первых, у них своих проблем хватает, ну и ещё этот романтический ужин сегодня вечером…

– Не важно. Я отвечаю за эту лодку, и моё решение – никто никуда не сбегает. Разве что на полчаса. Идёт?

– Ладно.

Некоторое время тишину прерывает лишь плеск весла. Сгущаются сумерки, море спокойно и безмятежно, однако в воздухе чувствуется неуловимый риск приключения и даже смутная опасность. Я вдруг осознаю, что байдарка – не самое надёжное транспортное средство. Стоит мне изменить положение, как она начинает «клевать носом» или крениться; сунешь руку в воду, и движение замедляется, возникают рывки. Даже когда я сохраняю неподвижность, чуть-чуть упираясь в ноги Шэю, лёгкая боковая качка напоминает, что под ногами у нас не твёрдая почва, а бездонный океан, и мы отдали себя на его милость.

– Мне нравится, – говорю я. – В смысле кататься на лодке. Я раньше никогда не выходила в море, не ощущала такой… свободы!

– Угу, – мычит Шэй, и я вспоминаю, что для него это – лишь часть постылой работы, подчинение приказу отца. Какая уж тут свобода…

Небо уже почти чёрное, но с левой стороны ещё различима тёмная полоска берега. Над нашими головами зажёгся молодой месяц, молочно-белый осколок света, припорошивший низкие волны серебряной пылью.

Мои тревоги тают как весенний снег. Бархатный мрак заполняет каждый уголок души, где прятались страхи и горести, закрашивает убогий, несовершенный мир, окутывает его волшебной вуалью таинственности. Я готова вечно плыть, покачиваясь на волнах в этой густой чернильной тьме, однако Шэй нарушает молчание.

– Поворачиваем назад, – вполголоса сообщает он, – к дому. Я хотел добраться до пещер, но уже слишком темно, и я не очень хорошо ориентируюсь. Черри, то, что мы делаем, – небезопасно. Отца приступ хватит, если он узнает.

Работая веслом, Шэй разворачивает байдарку. Лодка слегка кренится, но совершает поворот, хотя что-то словно удерживает её, тянет назад. Шэй приглушённо чертыхается.

– Странно, течение… Кажется, мы отклонились сильнее, чем я думал. Зато ближе к берегу. Держись, Черри, надо выбираться отсюда.

– Всё в порядке, – рассеянно говорю я.

– Нет, – произносит Шэй ломким, встревоженным голосом. – У нас не всё в порядке.

Он яростно гребёт, но течение упорно тащит нас назад, к каменистой гряде. Я ничего не вижу, потому что небо такое же чёрное, как вода, а серп месяца слишком тонкий. Внезапно что-то скрежещет о борт лодки, мы резко останавливаемся, нас захлёстывает вода. Слышен треск сломанного весла, байдарка опрокидывается набок, и мы оказываемся в ледяной воде. В пустоте.

XXVIII

Плавать я научилась в шесть лет. Раз в неделю папа водил меня в бассейн, сидел возле бортика, ободрительно махал мне рукой и поднимал вверх большой палец, когда я выполняла упражнение правильно. Мне нравился бассейн – запах хлорки, мягкое освещение, тепловатая вода бирюзового оттенка, – но ведь он в миллион раз отличался от этого холодного, страшного океана, который хочет оглушить меня, связать по рукам и ногам, утащить в бездну.

– Камни, – стуча зубами, выдавливает Шэй где-то за моей спиной. – Будь осторожна… Нам нужно до них добраться…

Я ударяюсь голенью обо что-то твёрдое и зазубренное, руки нащупывают водоросли и ракушки. С трудом поднимаюсь на ноги в воде. Шэй карабкается по камням, тащит меня за собой. Преодолеть преграду непросто. Вокруг темно, острые камни покрыты осклизлым налётом, часть из них выступает над поверхностью, а часть – под водой, поэтому мы пробираемся, растопырившись как крабы, поскальзываемся, снова встаём и двигаемся дальше. Руки у нас трясутся, губы посинели от холода.

– Говори что-нибудь, – слышу я над ухом голос Шэя. – Не сдавайся, осталось немного, совсем чуть-чуть.

– Не могу, – всхлипываю я.

– Говори, – требует Шэй, – рассказывай мне про Сакуру, про её детство в Японии.

– Сакура… – эхом отзываюсь я. Зубы выбивают дробь, холод проник до костей, пальцы заледенели. – Не помню…

– Расскажи про цветущие вишни, – не отстаёт Шэй, – про кимоно и бумажный зонтик. Вспоминай, вспоминай!

Я пытаюсь вспомнить, но в голове у меня всё смешалось и на память приходят лишь долгие вечера в съёмной квартирке в Глазго: я лежу на диване, свернувшись клубочком под боком у папы, мы хрустим чипсами и смотрим телевизор, а Пират безмолвно взирает на нас из своего аквариума на подоконнике. Никаких цветущих вишен, кимоно и бумажных зонтиков, только раскисшая от дождя детская площадка, стайка девочек и я где-то поодаль. Их лица с годами меняются, но я неизменно стою в стороне.

Схватившись за особенно скользкий камень, я теряю равновесие и шлёпаюсь. Лицо и рука оцарапаны; мало того, я опять по пояс в воде, и мне холодно, так холодно, что хочется съёжиться и умереть.

Ледяная рука стискивает мои пальцы, тянет вверх, подхватывает за талию, подталкивает вперёд. На краткое мгновение мне мерещится аромат цветущей вишни, тёплое дыхание возле уха, смутный шёпот, а потом наваждение исчезает, я прихожу в себя.

На губах у меня солёный вкус океана, в ночи стоит резкий запах водорослей, я слышу только, как шелестят волны и сзади по камням карабкается Шэй. Он подбадривает меня, говорит, что всё хорошо, и велит держаться.

– Всё, выбрались, – наконец выдыхает Шэй, беря меня за руку Мы с шумным плеском преодолеваем последние метры по мелководью и оказываемся на берегу. Правда, где именно мы находимся, непонятно. Ясно лишь, что узкая полоска песка, отделённая от моря острыми чёрными камнями и расположенная под тяжело нависшими скалами, – вовсе не бухточка у подножия утёса, на котором стоит Танглвуд-хаус.

Шэй словно читает мои мысли:

– Пещеры контрабандистов. Надо же, мы всё-таки сюда попали.

Я в изнеможении падаю на колени и, тяжело дыша, говорю:

– Шэй, прости, это я во всём виновата. Нам обоим влетит по первое число. Твой папа узнает про байдарку и…

– Это я виноват, а не ты, – поправляет он. – Не надо было мне угонять лодку и приплывать на пляж. О чём только я думал, когда повёз тебя в море? Наверное, на меня что-то нашло! Если мы отсюда выберемся, сидеть мне под домашним арестом до конца жизни.

– Ага, пока не стукнет девяносто три, – шучу я, хотя на самом деле едва сдерживаю слёзы. – Может, тогда тебя будут выпускать по большим праздникам – например, на рождественскую вечеринку в доме престарелых или в вист-клуб.

– Что ещё за вист-клуб? – недоумевает Шэй.

– Сидя дома не узнаешь, – притворно вздыхаю я.

Он сокрушённо качает головой.

– Нет, я серьёзно. В первую очередь мне следовало подумать о безопасности, это главное правило. Выходить в море на лодке в тёмное время суток запрещается. То же самое касается спасательных жилетов: без них в море – ни ногой! Ух, теперь я понимаю почему.

– Мы могли утонуть, – шепчу я.

– Но не утонули же, – возражает Шэй. – Верно?

– И как… будем отсюда выбираться?

– В темноте дорогу не найти, – медленно говорит Шэй. – Тропинка в скалах очень крутая и опасная, проход через неё закрыли много лет назад. – Он достаёт из кармана мобильник, открывает крышку и вздыхает. – Сдох. Остаётся только сидеть и ждать.

У нас даже нет возможности сообщить, что мы живы! Мне страшно при одной мысли о том, как близки мы были к гибели, страшно представить, что всё могло обернуться иначе.

– Нас найдут? Как скоро? – беспокоюсь я.

– Не знаю, через какое-то время.

Шэй вновь заставляет меня подняться на ноги, мы бредём к подножию скал, находим расщелину, через которую пираты пробирались в пещеры, чтобы прятать здесь чай, виски, шёлк и хлопок. Шэй входит первым, я – за ним.

Во мраке я задеваю локтем что-то шероховатое и от испуга подскакиваю чуть не до потолка. Шэй объясняет, что пещеры уставлены сундуками и бочками, а ещё тут есть фигура контрабандиста восемнадцатого века в полный рост. На нём старомодный кафтан, а в руке – пистолет.

– Здорово, – киваю я, – просто супер.

Нам действительно остаётся только ждать. Мы усаживаемся на пол, прислонившись спинами к деревянным бочкам. Я продрогла до костей, от холода хочется плакать. Кажется, будто кровь в жилах застыла. Мокрый наряд феи липнет к телу, крылышки превратились в два куска проволоки, обтянутые изодранной сеткой. Волшебную пыльцу, конечно, смыло водой. Кисти и ступни заледенели, но остальные части тела не утратили чувствительности, и я знаю, что лодыжки у меня ободраны в кровь, тело сплошь в ссадинах и царапинах и к тому же покрыто коркой из песка и соли. Впрочем, сейчас я не обращаю на это внимание.

Шэй снимает с манекена старый вытертый кафтан и накидывает мне на плечи. Я кутаюсь в ветхую ткань, однако продолжаю трястись в ознобе, пока Шэй не обнимает меня и не притягивает к себе. В эту минуту я забываю обо всём на свете.

Нужно сворачиваться в клубок, прижиматься друг к другу, чтобы сохранить тепло, я это знаю.

Так поступают альпинисты в горах, полярники, застигнутые снежной бурей и оставшиеся без припасов, и жертвы кораблекрушений, выброшенные на берег, – такие, как мы. Не знаю только, нужно ли при этом крепко держаться за руки и склонять голову на грудь другого человека, слушая при этом стук его сердца. Может, так и надо, так принято. Может, это нормально, когда губы того, другого, человека почти касаются твоего уха и ты ощущаешь его тёплое дыхание. Правда, насчёт поцелуев я не уверена. По-моему, так делаем только мы.

Когда Шэй приподнимает мой подбородок и целует в губы, мир словно переворачивается и я забываю всё плохое, что со мной было. Забываю кораблекрушение, ссору, обиду и унижение, злое лицо Кёрсти Макрэй, пощёчину от Ханни и то, что я всегда в стороне, на отшибе. Я забываю даже ту боль, о которой запрещаю себе думать и которую ношу в себе постоянно.

Мы целуемся и целуемся, а когда заканчиваем, оказывается, что я согрелась, дыхание моё сбилось, а сердце бешено колотится и, наверное, уже никогда не замедлит ритм.

В темноте Шэй гладит меня по лицу – его пальцы нежно скользят по моим векам, носу, губам.

– Я должна тебе что-то сказать, – шепчу я. – Это очень важно.

– О чём ты?

Я собираюсь с духом.

– Истории, которые я тебе рассказывала… о маме, цветущих вишнях, кимоно, зонтике, открытках – это всё неправда. Моя мама умерла, когда мне было четыре года. У неё было больное сердце, но никто об этом не знал, и она просто… умерла.

– Ох, Черри, – выдыхает Шэй мне в волосы.

– Это было ужасно. Я не понимала, что произошло, а папа на эту тему не разговаривал. Мои вопросы его только расстраивали, поэтому я перестала их задавать. Вместо этого я начала спрашивать себя: а что, если я всё неправильно поняла и моя мама жива, просто уехала куда-то далеко-далеко? В конце концов я сама запуталась, что правда, а что вымысел.

У меня не осталось воспоминаний о маме, Шэй. Праздник в Киото, кимоно и зонтик – всё это фантазии. До моего рождения мама и папа много путешествовали, но потом осели в Глазго, где я и прожила всю жизнь.

– Не важно, Черри, – шепчет Шэй. – Для меня это не важно.

– Веер я получила в подарок на Рождество, когда мне было семь лет, – со вздохом признаюсь я, – а кимоно и бумажный зонтик увидела на благотворительной распродаже в прошлом году. Эти вещи почему-то приблизили меня к маме. Мне казалось, именно их она подарила бы мне, если бы могла.

Шэй гладит меня по волосам.

– Кимоно пахло не цветами вишни, а нафталином и благотворительной лавкой. Неудивительно, что Ханни выбросила его в окно. А зонтик и был поломан, и краски на нём растеклись давным-давно. Я что-то смутно помню про цветущие вишни в парке, только парк этот был в Глазго, а не в Киото. Прости меня, Шэй.

– Черри, я всё знал, – тихо говорит он. – Пэдди с самого начала рассказал семье Танберри о том, что твоя мама умерла, и я понимал, что ты никогда не была в Японии. Разве я должен был поверить в твои фантазии? Мне просто нравилось тебя слушать. Черри, ты потрясающая рассказчица! Почему ты не записываешь свои истории на бумагу? У тебя большой талант.

Талант? На учителей и одноклассников в Глазго мои истории не производили такого впечатления. Мисс Жардин советовала обратиться к психологу, а девочки кривились и отворачивались, когда я описывала мамины балетные достижения в Нью-Йорке, Париже и Токио. Меня называли лгуньей, и поделом. Я врала и выдумывала, чтобы заполнить огромную дыру в сердце, которая образовалась после смерти мамы. Только у меня всё равно ничего не вышло.

– Шэй, как ты думаешь, Ханни действительно собиралась остаться в Лондоне у папы насовсем? – спрашиваю я темноту.

– Возможно, – отвечает темнота. – Видимо, это часть того шантажа, о котором она как-то упоминала, способ заставить Шарлотту выбирать между ней и Пэдди.

– И её план провалился. Понятно, почему она так психует.

Шэй хмурится.

– Раньше, во время наших разговоров наедине, Ханни повторяла, что всё рухнуло, что она всё потеряла, в том числе и отца.

– Бедная Ханни, – вздыхаю я.

– Да уж, – соглашается Шэй. – Мне жаль её, Черри, но я больше не могу притворяться, что хочу быть с ней, потому что это не так. Я не могу продолжать отношения. Все считали нас идеальной парой, а мы попросту проводили время вместе, так, от скуки. Даже не знаю, почему она выбрала именно меня. Может, потому, что мы старые знакомые и я нравился её подругам… Девчонки вообще-то считают меня красавчиком.

– Эй, от скромности ты явно не умрёшь, – поддразниваю я, ткнув Шэя локтем в бок. – А в зеркало давно смотрелся? Лично мне вспоминается словосочетание «мокрый как мышь».

– На тебя моё знаменитое обаяние никогда не действовало, верно? – смеётся Шэй. – Кстати, это и привлекло меня в тебе в первую очередь. Твоя честность…

От удивления я широко распахиваю глаза. Это что, шутка?

– Я серьёзно, – говорит он. – Мне кажется, я хорошо тебя знаю; знаю о событиях, которые произошли в твоей жизни, знаю о твоих мечтах и надеждах. Ханни не такая. Она очень замкнутая, никогда не раскрывается, даже на самую чуточку. Видимо, до сих пор переживает из-за отца, в этом всё дело. Боюсь, скоро она совсем съедет с катушек, и не хочу «склеивать разбитую чашку». У меня больше нет на это ни сил, ни желания. Я стискиваю пальцы Шэя.

– Черри, тот человек, с которым я хочу быть, – это ты. Я понял это в тот момент, когда впервые увидел тебя, и с тех пор ничего не могу с собой поделать.

Я молча улыбаюсь. Я ведь давно это знала?..

– Как только мы выберемся отсюда, я поговорю с Ханни, всё объясню ей. Надеюсь, она поймёт и не будет тебя винить.

Моя улыбка меркнет. Нет, Ханни никогда этого не поймёт и не простит. У нас с Шэем нет будущего. Для меня вообще нет будущего в Танглвуде, и никакие фантазии тут не спасут.

XXIX

Когда я просыпаюсь, в пещеру пробиваются лучи рассветного солнца, золотистые с розовым оттенком. Руки Шэя обвивают меня, он спит, уронив голову мне на плечо, мы оба кутаемся в кусачий серый кафтан, который одолжили у пирата. Манекен сердито таращит глаза, угрожающе наставив на нас бутафорский пистолет.

Заслышав в отдалении рокот лодочного мотора, я расталкиваю Шэя.

– Просыпайся, кажется, за нами приехали! Шэй подскакивает, заставляя вскочить на ноги и меня, мы выбегаем из пещеры. При дневном свете мы похожи на призраков, беженцев или потерпевших кораблекрушение – собственно, последние – это мы и есть. Одежда наша вымокла и порвалась, руки и ноги – в синяках и ссадинах, под глазами – тёмные круги.

– Привет, мисс Робинзон Крузо, – устало улыбается Шэй.

– Привет, Пятница, – улыбаюсь я в ответ. Вдалеке на серебристых волнах подпрыгивает маленькая моторная лодка. Мы с Шэем начинаем размахивать руками и вопим до хрипоты. Ура, нас заметили! Судёнышко направляется к берегу, из него вылезают и шлёпают к нам по мелководью отец Шэя, чьё лицо темнее тучи, и мой папа.

В следующую секунду папа подхватывает меня на руки и кружит, кружит на песке.

– Больше никогда так не делай, слышишь? – шепчет он мне в волосы. – Черри, я не вынесу, если с тобой что-то случится. Я потерял твою маму и не переживу, если потеряю ещё и тебя.

– Этого не будет, папочка, – горячо заверяю я. Папа сажает меня в лодку, я оглядываюсь на Шэя и от изумления открываю рот: мистер Флетчер крепко сжимает сына в объятьях – этот большой, грубый, угрюмый человек обнимает худенького упрямого мальчишку, гладит по спине, а когда отстраняется – я это вижу! – вытирает глаза и шумно вздыхает.

Шэй забирается в лодку, бросает мне в руки спасательный жилет и надевает такой же на себя. Лицо у него серое, измученное, пшеничная чёлка висит мокрыми крысиными хвостиками, зато чёрная шапочка на месте и, как обычно, сдвинута на макушку.

Папа пересаживается на корму и делает несколько звонков: в полицию, береговую охрану и Шарлотте. Мистер Флетчер заводит мотор. Катерок покидает залив, осторожно лавируя между длинными цепочками чёрных камней, на которые мы напоролись вчера ночью. Мне страшно даже глядеть на них.

– Надеюсь, вам не надо объяснять, какую глупость вы совершили? – рявкает отец Шэя. – Сами видите, да? А знаете, сколько судов разбилось в этой бухте в старые времена, сколько людей погибло в попытках обойти камни в темноте? Шэй понуро опускает голову.

– Это всё из-за меня, – еле слышно говорю я. Шэй берёт меня за руку и крепко её сжимает.

– Слава богу, теперь вы в безопасности, – ворчит мистер Флетчер, поворачиваясь обратно к штурвалу, – и это главное.

Шэй украдкой косится на меня из-под чёлки.

– Не верю своим ушам, – шепчет он. – Кто этот человек и что он сделал с моим отцом?

– Он любит тебя, – говорю я.

На этот раз Шэй не находит, что возразить.

– Они нашли перевёрнутую байдарку, – сообщает он, – неподалёку от Китнора, – и, наверное, подумали…

Представить жутко, что они подумали.

– Мы перепугались до смерти, – признаётся папа. – К тому времени, как мы обнаружили, что вас нет, уже стемнело. Мы прочесали все окрестности, потом кто-то вспомнил про байдарку, мы побежали на пляж и не нашли её…

– Шэй тут ни при чём, – перебиваю я, – вина только моя. Я была расстроена, думала, всё рухнуло…

– Ничего не рухнуло, – утешает меня папа. – Только не теперь, когда вы спасены. Правда, ночка вчера выдалась беспокойная. Девочки рассказали, что произошло на пляже и в чём Ханни тебя обвиняла. – Папа вопросительно переводит взгляд с меня на Шэя.

– Это вышло не нарочно, – вступается Шэй. – Мы никому не хотели вреда.

Я лишь обхватываю себя за плечи, ёжусь и пристыжённо молчу.

Папа тяжело вздыхает.

– Помимо того, что происходит – или не происходит – между вами, была и другая причина, по которой Ханни сорвалась. Ей позвонил Грег.

– Да-да, знаю, – говорит Шэй, – мистер Танберри опять отменил встречу, и Ханни восприняла это очень болезненно. Поэтому она и позвонила мне и попросила прийти.

Папино лицо остаётся напряженным.

– Кажется, Ханни планировала остаться в Лондоне насовсем, – нерешительно говорю я, – или, по крайней мере, на какое-то время. Она из-за этого так распсиховалась?

– Да, она упоминала об этом, но есть ещё кое-что, – папа хмурит брови. – Грегу предложили работу в Австралии. Конечно, такое известие у любого ребёнка вызовет шок, особенно если его сообщить по телефону, но, как я понял, это обычный стиль Грега. Он всегда выбирает путь наименьшего сопротивления.

– В Австралии? – изумлённо повторяет Шэй. – Ничего себе… Бедная Ханни!

Я считала, что более острого и жгучего чувства вины, чем то, что мучило меня, быть не может, но как же я ошибалась! Мне вспоминается вчерашний вечер на пляже, потерянный взгляд Ханни, её слёзы и злость. Она ведь так и говорила Шэю по телефону – «катастрофа», «как гром среди ясного неба»… Она даже сестёр предупредила, что отец позвонит и расскажет им о своей новой работе. Теперь всё понятно.

Когда твой любимый папа по мобильнику сообщает, что ты не сможешь приехать к нему в гости, потому что он навсегда улетает на другой конец земного шара, – это больно, ещё как больно. Ну а новость про нас с Шэем стала последней каплей.

– Девочки были потрясены, – продолжает папа, – а в довершение ко всему выяснилось, что вы вдвоём пропали.

– Прости меня, – шепчу я. – Я всё разрушила, да?

Папа кладёт руку мне на плечо и притягивает к себе.

– Мы всё уладим, – говорит он. – Трудновато придётся, но мы разберёмся. Мы ведь семья.

– Но как же Шарлотта, и Скай, и Саммер, и Ко ко? Они, наверное, не хотят меня видеть?

– Не хотят видеть? – переспрашивает папа. – Да они с ума сходят от волнения!

Дальнейший путь проходит в молчании. Наконец катерок замедляет ход и поворачивает в бухту у подножия утёса, на котором стоит Танглвуд-хаус. Шарлотта и девочки ждут на пляже, лица у них почти такие же серые и измождённые, как у нас. Завидев лодку, они начинают приветственно махать руками, а когда мы причаливаем, бегут к воде – все, кроме Ханни, которая остаётся одиноко стоять вдалеке. Её холодный взгляд скользит по нам с Шэем. Она видит мою руку в его руке и сразу всё понимает. На мгновение в фиалковых глазах вспыхивает боль и осознание предательства, однако в следующую секунду они вновь излучают ледяное спокойствие.

Я встаю, чтобы выбраться из лодки, Шэй тоже поднимается на ноги и помогает мне. В последний момент он крепко прижимает меня к себе в коротком тёплом объятии – мальчик из моих грёз, мальчик с пшеничной чёлкой и синей гитарой, от которого пахнет ночью и океаном.

– Не дрейфь, – шепчет он мне. – Всё будет хорошо.

Разумеется, его руки говорят больше, чем любые слова. Теперь мне всё ясно, и я знаю, что возврата к прошлому нет. Мы отстраняемся друг от друга под взглядами окружающих. На нас смотрит и Ханни, и папа с мистером Флетчером, и Шарлотта с девочками. Все ошеломлены, кроме Ханни, разумеется, чьё лицо, будто непроницаемая маска, не выражает никаких эмоций. Она резко разворачивается и уходит.

Я сплю как убитая до самого вечера, а когда просыпаюсь, вижу перед собой доктора. Он осматривает меня и говорит, что я здорова, а синяки и царапины скоро пройдут. Сон, говорит доктор, – лучшее лекарство. Двое полицейских на кухне читают мне лекцию о том, как глупо и опасно убегать из дома и выходить в море на лодке после наступления темноты. Я слушаю, понурив голову, а потом обещаю, что никогда-никогда больше не буду так делать, и это правда.

После ухода полицейских мы садимся за стол и едим томатный суп. Папа рассказал Шарлотте, что это моё любимое блюдо, и она сварила его специально для меня. Я ем и помалкиваю о том, что самый лучший томатный суп – консервированный и что вкуснее всего заедать его хлебом с маргарином, а не горячими мультизлаковыми булочками, которые Шарлотта щедро намазала сливочным маслом.

Ханни к ужину не выходит.

– Сочувствую насчёт папы, – говорю я девочкам. – Жаль, что так вышло.

– Да уж, – кивает Скай. – Правда, от него как от отца всё равно толку не было.

Шарлотта вздыхает.

– Грег, как всегда, выбрал самый неподходящий момент, чтобы огорошить нас новостью, и самый неудачный способ. Впрочем, он в своём репертуаре. Неужели нельзя было приехать и поговорить с дочерями по-человечески?..

Я отправляю в рот ложку супа.

– Так между Ханни и Шэем всё кончено? – обращается ко мне Коко. – Теперь ты его подружка?

Я растерянно моргаю.

– Не знаю… Наверное.

– Я думала, ты его терпеть не можешь, – хмурит брови Скай.

– Я сама так думала.

Саммер озвучивает то, о чём никто не решается сказать:

– Ханни вне себя от злости. Заперлась у себя в комнате, плачет и слушает музыку на всю катушку. Никого не впускает – ни меня, ни Скай, ни Ко ко.

– Ей плохо, и это естественно, – говорит Шарлотта. – И всё же Ханни справится. Она сильнее, чем полагает. С ней всё будет в порядке.

Боюсь, не в этой жизни.

– Когда она немного придёт в себя, я извинюсь перед ней, – говорю я. – Мне действительно очень стыдно за враньё, за ситуацию с Шэем и Ханни, за всё.

– Я знаю, – мягко произносит Шарлотта и гладит меня по голове.

К горлу подкатывает ком – я не заслуживаю её доброты.

Шарлотта достаёт из ящика буфета плоский свёрток в голубой бумаге и вручает его мне.

– Черри, ты одарённая девочка, – говорит она, – у тебя богатое воображение, творческая фантазия, нужно лишь направить твои таланты в правильное русло. Выдумки расцениваются как враньё, только если ты пытаешься выдать их за правду, но что, если отнестись к ним просто как к байкам, историям? В этом случае твою фантазию ничто не ограничивает, ты вольна сочинять что угодно. За свою короткую жизнь ты уже немало вынесла, Черри, и до сих пор в глубине души стараешься всё это осмыслить. Мне кажется, тебе станет гораздо легче, если ты начнешь переносить свои фантазии на бумагу.

Я разворачиваю тонкую папиросную бумагу и вижу элегантный блокнот в переплёте из алого шелка с вышитыми цветами вишни. Все страницы в блокноте чистые. Ничего красивее я не видела.

– Ох… спасибо, Шарлотта!

– Когда мне было примерно столько же, сколько тебе, я всегда носила с собой блокнот, – говорит она, – писала обо всём, что было на сердце. Ты можешь делать то же самое. Используй его как личный дневник, записную книжку, место, где будешь отделять правду от вымысла. Пиши, сочиняй, фантазируй!

Я задумываюсь над словами Шарлотты. Что, если взглянуть на вещи под другим углом, назвать ложь выдумкой, как посчитал Шэй? Творчество – это и в самом деле путь к выражению своих чувств, и, конечно, в этом нет ничего постыдного. Если я буду записывать свои истории, то когда-нибудь, возможно, даже смогу гордиться ими.

– Обязательно! – обещаю я Шарлотте. – Спасибо большое. Вы все так добры ко мне после того, как я лгала, совершала глупости и даже хуже, чем просто глупости… – Я поглаживаю сливочно-белые страницы блокнота и сглатываю готовые пролиться слёзы.

– Ваша влюблённость когда-нибудь да закончится, – говорит Шарлотта, – и поверь, Купидон иногда шутит злые шутки, выбирая цель для своих стрел. Вполне естественно, что ты не устояла перед обаянием Шэя, но кто знает, как долго продлятся ваши чувства? Ситуация, конечно, неловкая, но это отнюдь не конец света.

– Я боялась, что из-за меня всё погибло. Что я всё разрушила – ваши с папой планы на совместную жизнь, свадьбу, будущее…

– Ну, чтобы это разрушить, надо постараться, – успокаивает меня Шарлотта. – Кроме того, мы дали друг другу обещание.

– Они назначили дату свадьбы, – шепчет Ко ко. – Первое июня. Мы все будем подружками невесты.

– И я?..

– Ну разумеется, и ты, Черри! – восклицает Шарлотта, а потом делает паузу и, вздохнув, продолжает: – Я очень сожалею, что тебе пришлось лгать ради того, чтобы освоиться, но, думаю, я понимаю, что послужило тому причиной. Со стороны могло показаться, что мы заняты только собой, вращаемся исключительно в собственном кругу, да и Ханни осложняла тебе жизнь с самого приезда. Понятное дело, ты растерялась, почувствовала себя чужой. Однако тебе нет нужды притворяться кем бы то ни было. Прошу тебя, расслабься, будь естественной, будь… одной из нас.

– Скоро мы станем настоящей семьёй, – подбадривает Скай. – Вот увидишь.

– Мы уже настоящая семья, – поправляет её Шарлотта. – Штамп на бумаге ничего не меняет, главное – любовь и забота.

Я хочу быть частью этой семьи и надеюсь, так и выйдет. У меня есть любящий папа, новая мама, которая готова варить для меня суп из помидоров и базилика, выращенных на домашнем огороде, и, если хорошенько поразмыслить, этот суп гораздо вкуснее консервированного. У меня целая толпа сводных сестёр, и три из них ничего не имеют против меня, я им даже нравлюсь. Они знают, что я не идеал и совершила кое-что плохое, даже ужасное – увела парня у их старшей сестры да ещё напугала всех до полусмерти. Ну да, они осуждают мои поступки, однако при этом не отказываются общаться со мной. То есть я так думаю.

Есть и четвёртая сестра, которая возненавидела меня с первого взгляда и ненавидит до сих пор, но можно ли её в этом винить? На месте Ханни я бы питала те же чувства. Мне хочется попросить у неё прощения, объяснить, что я сопротивлялась, гнала от себя мысли о Шэе, только вряд ли она мне поверит. Надо бы сказать ей, что я сожалею, но… это не так.

Зачем обманывать? Я не выбирала Шэя, и он не выбирал меня, так получилось само собой. Любовь подобна природной стихии, она сильнее человека и, бывает, вызывает смерч или шторм, а потом насмехается над нами, глядя, как мы барахтаемся, пытаясь выжить.

– Шэй посажен под домашний арест до конца каникул, – шёпотом сообщает Скай. – Видела бы ты вчера его папу! Он кричал, ругался последними словами, а потом сел у нас на кухне и заплакал, а мама Шэя сказала, что он слишком суров к сыну, а мистер Флетчер ответил, что, пожалуй, она права.

Может быть, теперь Шэю станет легче общаться с отцом? Очень на это надеюсь.

Из дома я выхожу уже в сумерках. Сажусь у пруда, бросаю щепотку корма Пирату. Пять золотых рыбок подплывают к поверхности, шевеля хвостами, и энергично набрасываются на угощение, поднимая небольшие брызги. Поначалу я не отличаю Пирата от остальных. Всё меняется, приходит мне в голову мысль, но иногда перемены – это к лучшему. У моей одинокой рыбки появились друзья, просторный пруд с кувшинками и новое будущее.

– Скорее всего, Шэя я теперь увижу только в сентябре, – обращаюсь я к Пирату, – когда начнутся занятия в школе. Интересно, что меня ждёт? Новый класс, новая школа, а из знакомых – только Ханни. Я сразу сделаюсь жутко популярной личностью, да? Впрочем, как всегда.

Пират выныривает из-за кувшинки и хмуро взирает на меня.

– Шэй тоже там учится, – вздыхаю я. – Так что совсем в одиночестве я не останусь.

Я встаю и направляюсь в гущу деревьев, к цыганской кибитке, но напоследок оборачиваюсь и бросаю взгляд на Танглвуд-хаус. Там, в башенке, на подоконнике виднеется худенькая фигурка. Слабый ветерок колышет длинные, как у Рапунцель, золотистые волосы. Принцесса Ханни ждёт своего принца, который уже не придёт. Она смотрит в мою сторону, потом проводит рукой по глазам и шире распахивает окошко. На секунду мне кажется, что сейчас она окликнет меня, задаст вопрос или обругает, однако в руке Ханни мелькает что-то блестящее.

Моё сердце испуганно замирает, а глаза расширяются. Я слышу холодный резкий щелчок ножниц. С подоконника медленно, безмолвно падают вниз лёгкие пряди светлых волос. Длинные золотые завитки опускаются на подъездную дорожку точно хлопья снега. Это продолжается пять или даже десять минут, а когда Ханни откладывает ножницы в сторону, от её прекрасных густых волос остаются лишь уродливые клочки, обкорнанные, как у заключённой или пациентки онкологической больницы. Ханни устремляет на меня долгий тяжёлый взгляд, и внутри у меня всё сжимается.

Я отвожу глаза. Уже почти стемнело, в комнатах на первом этаже зажигается свет. Из кухни доносится негромкий разговор, за шторами гостевых спален угадывается движение, музыка, жизнь. Я отворачиваюсь и бреду по траве через сад к маленькой красной кибитке, что стоит под вишнями.

Черри Костелло

Застенчивая, спокойная, «белая ворона», порой с трудом разделяет правду и вымысел.

Возраст: 13 лет

Место рождения: Глазго

Мама: Кико

Папа: Пэдди

Внешний вид: невысокая, худенькая; кожа оттенка кофе с молоком; прямые чёрные волосы с короткой чёлкой, часто завязывает два хвостика

Стиль одежды: яркие цветные джинсы в обтяжку, футболки, все вещи с японской тематикой

Любит: цветущие вишни, цыганские кибитки, газировку; мечтать, сочинять истории

Личные «сокровища»: кимоно, бумажный зонтик, японский веер, старая фотография мамы

Мечта: обрести семью и стать её частью

Коко Танберри

Энергичная, весёлая, дружелюбная, отважная, без ума от животных

Возраст: 11 лет

Место рождения: Китнор

Мама: Шарлотта

Папа: Грег

Внешний вид: волнистые светлые волосы длиной до подбородка, вечно растрёпанные; голубые глаза, веснушки, широкая улыбка

Стиль одежды: «девчонка-сорванец» – носит джинсы и футболки, нередко перепачканные или порванные

Любит: животных; лазать по деревьям, купаться в море

Личные «сокровища»: пёс Фред, индийские утки

Мечта: завести ламу, ослика и попугая

Скай Танберри

Приветливая, эксцентричная, с богатым воображением

Возраст: 12 лет, сестра-близнец Саммер

Место рождения: Китнор

Мама: Шарлотта

Папа: Грег

Внешний вид: светлые волосы до плеч, голубые глаза, широкая улыбка

Стиль одежды: широкополые шляпы, винтажные платья, шарфы и туфли

Любит: историю, гороскопы; мечтать, рисовать

Личные «сокровища»: коллекция винтажных платьев; окаменелость, найденная на пляже

Мечта: попасть в прошлое и посмотреть, как жили люди в те времена

Саммер Танберри

Спокойная, уверенная в себе, симпатичная, имеет много друзей, серьёзно занимается балетом

Возраст: 12 лет, сестра-близнец Скай

Место рождения: Китнор

Мама: Шарлотта

Папа: Грег

Внешний вид: длинные светлые волосы, всегда заплетены в косы или убраны в строгий пучок; голубые глаза; движения изящные и плавные

Стиль одежды: всё розовое, аккуратное и «миленькое», танцевальные костюмы

Любит: танцевать, особенно балет

Личные «сокровища»: пуанты и балетная пачка

Мечта: поступить в Королевскую школу балета, стать профессиональной танцовщицей и открыть собственную балетную школу

Ханни Танберри

Местная «звезда», капризна, склонна к резким перепадам настроения, эгоистична, часто хандрит, но в то же время очень собранная, умная, милая и обаятельная

Возраст: 14 лет

Место рождения: Лондон

Мама: Шарлотта

Папа: Грег

Внешний вид: высокая, стройная, светлые волосы до пояса, завитые в локоны, фиалковые глаза, сливочно-белая кожа

Стиль одежды: «небрежная мода» – носит короткие платья из набивной ткани, сандалии на ремешках, шорты с футболками; подводит глаза

Любит: рисовать карандашами и красками; моду, музыку… и Шэя Флетчера

Личные «сокровища»: волосы, дневничок, альбом с рисунками, комната в башенке

Мечта: стать моделью, актрисой или модным дизайнером

Наброски в блокноте Кэти – с чего все начиналось:

1. Свой идеальный день ты проведешь:

а) на «блошином рынке», где можно найти винтажные вещи;

б) на долгой прогулке по окрестностям вместе с любимым псом;

в) за просмотром старого фильма, уютно устроившись на диване в компании своего парня;

г) глазея на витрины вместе с лучшей подружкой;

д) потягивая фраппучино в самом модном кафе города.

2. Парень твоей мечты:

а) с тонким восприятием и художественным вкусом;

б) парень? Спасибо, как-нибудь обойдусь!

в) умеет выслушать тебя и… немного с «чудинкой»;

г) умный и воспитанный;

д) самый симпатичный и популярный в школе – какой же ещё?

3. Кому первому ты расскажешь о том, что влюбилась?

а) сестре – она знает все твои секреты;

б) любимому коту – животные как никто умеют слушать;

в) лучшей подруге;

г) маме – она всегда даст совет;

д) никому – секретами вообще лучше не делиться.

4. Твой любимый предмет в школе:

а) история;

б) естествознание;

в) литература и развитие речи;

г) иностранный язык;

д) драматическое искусство.

5. Твои школьные тетради:

а) защищены обложками с пёстрым рисунком;

б) слегка перепачканы;

в) разрисованы каракулями;

г) аккуратные, с хорошими отметками;

д) редко попадают на стол к учителю.

6. Ты хочешь стать:

а) дизайнером интерьера;

б) ветеринаром;

в) писательницей;

г) прима-балериной;

д) знаменитостью.

7. Окружающие отмечают в тебе такие качества, как:

а) незаурядность – если кто и добьётся успеха, то это ты!

б) доброта и отзывчивость – всякое живое существо заслуживает любви;

в) буйное воображение – пусть даже порой оно не доводит до добра;

г) целеустремлённость – терпение и труд всё перетрут;

д) сильный характер – ты никому не позволишь встать у тебя на пути.

Посчитай, ответов под какой буквой у тебя больше всего:

(а)Скай: яркая и разносторонняя; друзьям нравится твой богемный стиль и любовь ко всему необычному.

(б)Коко: ты – воплощение матушки-природы, но при этом твёрдо стоишь на земле. Для тебя нет большего счастья, чем быть на воле, в окружении целого зверинца.

(в)Черри: фантазёрка и мечтательница. У тебя в голове постоянно роятся самые невероятные истории, тебе всегда есть о чём рассказать. Творческой личности ведь разрешается немножко присочинить, верно?

(г)Саммер: энергичная и увлечённая, ты нацелена осуществить свою мечту, а друзья и родные – твои самые преданные поклонники.

(д)Ханни: гордая, уверенная в себе и… одинокая. Никто не знает тебя по-настоящему. Постарайся быть чуть более открытой, и ты поймёшь, что друзья всегда рядом и готовы тебя поддержать.

Рецепт от Кэти: великолепные шоколадные кексы с вишней под шоколадным соусом

Тебе понадобится:

– 2 формочки;

– 75 г растопленного тёмного шоколада и ещё чуть-чуть для украшения;

– 50 г растопленного сливочного масла;

– 2 куриных яйца;

– 50 г сахарной пудры;

– 50 г муки;

– 50 г консервированной вишни без косточек (предварительно необходимо измельчить);

– 2 столовых ложки вишнёвого сиропа из банки;

– масло, чтобы смазать формочки.

Смешай в миске растопленный шоколад, сливочное масло, яйца и сахарную пудру. Добавь просеянную муку, вишню, вишнёвый сироп, хорошенько всё перемешай до получения однородной массы. Смажь формочки изнутри маслом и при помощи чайной ложки заполни на три четверти. Накрой обе формочки пищевой плёнкой, поставь в микроволновку и выпекай на полной мощности примерно 4 минуты (или пока не увидишь, что тесто поднялось). Перед подачей переверни формочки вверх дном на тарелки и полей кексы растопленным шоколадом.

Рецепт от Черри: быстрый шоколадно-вишневый щербет

Тебе понадобится:

– 180 г тёмного шоколада;

– 1 банка сгущённого молока;

– 40 г крупно порубленного миндаля;

– 40 г измельчённой замороженной вишни;

– 1 чайная ложка миндальной эссенции;

– половинки замороженной вишни (по желанию).

Возьми квадратную форму размерами примерно 20х20 см и выстели её фольгой. В миске, которую можно ставить в микроволновую печь, аккуратно смешай сгущённое молоко и шоколадную крошку. Подогревай смесь в микроволновке на полной мощности в течение 1,5–2 минут, пока масса не станет однородной. Достань миску из микроволновой печи, вмешай миндаль, вишню и миндальную эссенцию. Выложи в форму равномерным слоем. Накрой пищевой плёнкой и поставь в холодильник. Когда щербет полностью застынет, нарежь его кусочками и укрась половинками замороженной вишни. Угости родных и друзей… или слопай всё сама!

Content

Кэти Кэссиди
Черри влюбилась

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XVII

XXVIII

XXIX

Черри Костелло

Коко Танберри

Скай Танберри

Саммер Танберри

Ханни Танберри

Наброски в блокноте Кэти – с чего все начиналось:

Рецепт от Кэти: великолепные шоколадные кексы с вишней под шоколадным соусом

Рецепт от Черри: быстрый шоколадно-вишневый щербет