Роберт Дарнтон

Поэзия и полиция. Сеть коммуникаций в Париже XVIII века

© Robert Darnton, 2016,

© М. Солнцева, пер. с английского, 2016,

© OOO «Новое литературное обозрение», 2016

Парижский уличный певец, 1789. Bibliothèque nationale de France, Département d'Estampes

Предисловие

Теперь, когда большая часть людей проводит большую часть времени, обмениваясь информацией – делая записи в блогах и твиттере, загружая файлы в Интернет и из Интернета, кодируя и декодируя их или просто говоря по телефону – общение стало самым важным занятием в жизни. Оно во многом влияет на политику, экономику и повседневные развлечения. Общение до такой степени проникло в наше повседневное существование, что мы считаем, что живем в новом мире, в неслыханном ранее «информационном обществе», как будто людям, жившим раньше, не было дела до информации. Да и о чем было говорить, думаем мы, когда мужчины проводили все время за плугом, а женщины только иногда собирались поболтать у городского колодца?

Конечно, это иллюзия. Информация пронизывала любое человеческое общество с тех пор, как люди стали обмениваться знаками. Чудеса технологий коммуникации последнего времени создали неверное представление о прошлом – ощущение, что у средств коммуникаций нет истории и что они совершенно не имели значения до появления телевидения и Интернета или, по крайней мере, до дагеротипов и телеграфа.

Надо отдать должное, никто не преуменьшает ценности изобретения книгопечатания, и ученые многое выяснили о силе печатного слова со времен Гутенберга. История книг сейчас считается одной из важнейших дисциплин «наук о человеке» (области, где сталкиваются гуманитарные и социальные науки). Но даже века спустя после Гутенберга многие мужчины и женщины (особенно женщины) не умели читать и, несмотря на это, постоянно устно обменивались информацией, которая практически полностью бесследно утеряна. У нас никогда не будет точной истории коммуникаций, пока мы не воссоздадим ее наиболее важный отсутствующий элемент – устное общение.

В этой книге мы пытаемся отчасти восполнить этот пробел. В редких случаях устное общение оставляло свидетельства своего существования, потому что содержало преступление – оскорбление высокопоставленной персоны, ересь или неуважение к правителю. В редчайших случаях такие проступки приводили к полномасштабному расследованию со стороны государства или церкви, после чего остались многотомные дела, сохраненные в архивах. Свидетельства, легшие в основу этой книги, относятся к самой широкомасштабной полицейской операции, с которой я сталкивался за всю мою исследовательскую архивную работу, – попытке отследить движение шести стихотворений, распространившихся по Парижу в 1749 году. Во время политического кризиса их читали вслух, заучивали, перерабатывали, пели и переписывали на клочки бумаги, смешивая вместе с множеством других сообщений, письменных и устных.

«Дело Четырнадцати» («L’Affaire des Quatorze»), как стали называть это происшествие, началось с ареста студента-медика, который декламировал стихотворение, направленное против Людовика XV. При допросе в Бастилии он назвал человека, от которого получил стихи. Последнего арестовали, он назвал своего знакомого, и аресты продолжались до тех пор, пока полиция не отправила в камеры Бастилии четырнадцать соучастников, обвиненных в распространении запрещенной поэзии. Пресечение злословия («mauvais propos») в отношении правительства входило в обычные обязанности полиции. Но они посвятили так много времени и сил, чтобы найти четырнадцать обычных и безобидных парижан, очень далеких от борьбы за власть в стенах Версаля, что их усилия порождают закономерный вопрос: почему власти в Версале и в Париже были так озабочены преследованием поэзии? Этот вопрос ведет ко многим другим. Стараясь ответить на них и следуя по пути полиции от одного арестованного к другому, мы можем обнаружить сложную сеть коммуникаций и изучить, как распространялась информация в полуграмотном обществе.

Она проходила по нескольким каналам. Большинство из Четырнадцати были юристами и аббатами, прекрасно владевшими словом. Они переписывали стихотворения на клочки бумаги, некоторые из которых сохранились в архивах Бастилии, так как полиция конфисковала их при обыске заключенных. При допросе некоторые из Четырнадцати рассказали, что они также диктовали стихотворения друг другу и запоминали их наизусть. Действительно, одну такую «читку» провел профессор Парижского университета: он читал стихотворение по памяти, а в нем насчитывалось восемьдесят строк. Искусство заучивания наизусть было важным фактором в системе коммуникаций при Старом режиме. Но самым успешным мнемоническим приемом было использование музыки. Два стихотворения из «дела Четырнадцати» были положены на популярные мелодии, и их движение можно проследить через сборники песен того времени, известные как «channsoniers», где они соседствуют с другими песнями и другими формами устного общения – шутками, загадками, слухами и остротами.

Парижане постоянно писали новые песни на старые мелодии. Текст часто описывал последние события, а когда события получали продолжение, неизвестные острословы придумывали новые строфы. Песни вели постоянный репортаж о государственных делах, и их было так много, что можно заметить, как стихи, передаваемые Четырнадцатью, соотносились с циклами песен, разносящими информацию по улицам Парижа. Их можно даже услышать – по крайней мере современную версию их возможного звучания. Хотя в «channsoniers» и материалах, конфискованных у Четырнадцати, содержится только текст, там указаны первые строчки песен, на мотив которых его надлежало петь. Отыскав эти песни в каталоге музыкального отдела Национальной библиотеки Франции, можно соотнести слова с мелодиями. Элен Делаво, известная парижская певица кабаре, любезно согласилась записать дюжину самых важных песен. Записи, доступные в качестве электронного приложения (на сайте www.hup.edu/features/darpoe/), дают возможность, пусть и приблизительно, понять, как музыка подчеркивала суть сообщений, передаваемых на улицах и сохраняемых в головах парижан более двух веков назад.

От архивных исследований до «электронного кабаре», эта история содержит аргументы разного вида и степени убедительности. Нельзя доказать ничего однозначно, имея дело со звуком и чувствами. Но ставки высоки достаточно, чтобы рискнуть, ведь если мы уловим звучание прошлого, это обогатит наше понимание истории[1]. Историкам не следует тешиться грандиозной иллюзией услышать мир, который потерян для нас. Напротив, любая попытка восстановить специфику устного общения требует предельной тщательности в использовании свидетельств. Поэтому я воспроизвел в приложениях к книге несколько ключевых документов, которые читатели могут изучить, чтобы проверить мою интерпретацию. Последнее из этих приложений служит программкой к кабаре-представлению Элен Делаво. Оно предоставляет необычные доказательства, предназначенные как для изучения, так и для развлечения. Как и вся эта книга. Она начинается с детективной истории.

Листок бумаги от полицейского осведомителя, послуживший началом цепи арестов. Bibliothèque de l’Arsenal

Глава 1

Стихотворение под следствием

Весной 1749 года генерал-лейтенант полиции Парижа получил приказ арестовать автора оды, начинающейся словами «Monstre dont la noir furie…» («Чудовище, чья ярость черна…»). Полиция не располагала какими-либо уликами, кроме того, что поэма была озаглавлена «На ссылку месье де Морепа». 24 апреля Людовик XV снял с должности и отправил в ссылку графа де Морепа, который контролировал правительство, будучи министром морского ведомства и Дома короля. Очевидно, один из союзников Морепа дал выход своему гневу через стихи, очерняющие самого монарха, так как «чудовищем» был назван Людовик XV, – поэтому и привлекли полицию. Клевета на короля в сочинении, которое свободно распространялось, считалась государственным преступлением – оскорблением Его Величества.

Были задействованы легионы осведомителей, работавших на полицию, и к концу июня один из них взял след. Он доложил о своем открытии на листке бумаги – две строчки без даты и подписи:

Месье,

я знаю человека, который ознакомился с гнусными стихами о короле несколько дней назад и чрезвычайно их одобрил. Я могу назвать вам его имя, если хотите[2].

Получив двенадцать луидоров (почти годовой доход неквалифицированного работника), осведомитель появился с копией стихотворения и именем того, от кого он ее получил: Франсуа Бони, студента-медика, который жил в Коллеже Луи-ле-Гран, где наблюдал за обучением двоих молодых людей из провинции. Новость быстро понеслась вверх по служебной лестнице: от осведомителя, оставшегося анонимным, к инспектору по книготорговле Жозефу д’Эмери; потом к Николя Рене Беррье, генерал-лейтенанту полиции; к Марку Пьеру де Войе де Польми, графу д’Аржансону, министру военных дел и парижского департамента и самому влиятельному человеку в новом правительстве. Д’Аржансон отреагировал незамедлительно: нельзя было терять ни минуты; Беррье должен арестовать Бони, как можно скорее; «letter de cachet» может быть предоставлено позже; нужно соблюдать строжайшую секретность, чтобы полиция могла арестовать сообщников[3].

Инспектор д’Эмери исполнил приказ с выдающимся профессионализмом, как он отметил в своем рапорте для Беррье[4]. Расставив агентов в стратегически важных местах и оставив экипаж ждать за углом, он встретил подозреваемого на рю дю Фуан. Он сказал Бони, что маршал де Ноай хочет его видеть по делу чести, касающемуся капитана кавалерии. Так как Бони знал, что не сделал ничего, что может послужить поводом к дуэли (Ноай решал подобные вопросы), он добровольно последовал за д’Эмери в экипаж и исчез в Бастилии.

Запись допроса Бони сделана обычным образом: вопросы и ответы приведены в форме квазидиалога, их точность подтверждена Бони и проводившим допрос комиссаром полиции Агнаном Филиппом Мише де Рошебрюном, которые оба подписали эту бумагу.

Был задан вопрос, правда ли он написал какое-то стихотворение, порочащее короля, и читал его нескольким людям.

Ответил, что он вовсе не поэт и никогда не писал стихов против кого бы то ни было, но около трех недель назад, когда он был в больнице (Отель-Дьё), навещая аббата Гиссона, начальника больницы, туда примерно в пять часов вечера пришел священник тоже для встречи с Гиссоном; этот священник был выше среднего роста и выглядел лет на тридцать пять; беседа касалась газетных статей; и священник, заметив, что кто-то был столь нечестив, что написал сатирические стихи о короле, показал оду против Его Величества, которую ответчик скопировал там же, в комнате господина Гиссона, но не записав всех строк и пропустив большие отрывки[5].

Короче говоря, это было очень подозрительное сборище: студенты и священники обсуждали злободневные события и насмешничали над королем. Допрос продолжался так:

Был задан вопрос, что он сделал с указанным стихотворением. Сказал, что он читал его в комнате в вышеупомянутом Лицее Людовика Великого в присутствии нескольких человек, а потом сжег. Было сказано, что он лжет и не стал бы с таким рвением копировать стихотворение, чтобы потом его сжечь.

Сказал, что рассудил, что стихотворение было написано кем-то из янсенистов, и, имея его перед глазами, он будет всегда знать, на что способны янсенисты, как они думают и даже каким стилем пишут.

Комиссар Рошебрюн разбил эти жалкие оправдания лекцией о бесчестном распространении «яда». Получив свою копию стихотворения от одного из знакомых, Бони – как это знали полицейские – не сжег его. Но они обещали сохранить в тайне имя доносителя, и им было не так уж важно, что случилось со стихотворением, после того как оно попало в руки Бони. Их задачей было проследить ход распространения стихов, чтобы вычислить их источник[6]. Бони не смог назвать имя священника, предоставившего ему свою копию. Поэтому, с одобрения полиции, он написал письмо своему другу в Отель-Дьё, спросив имя и адрес этого священника, чтобы вернуть ему книгу, которую якобы взял почитать. Ответ пришел, и в Бастилии очутился священник прихода Сен-Николя-де-Шам Жан Эдуар.

Во время допроса Жан Эдуар сказал, что получил стихотворение от другого священника Ингимберта де Монтаня, который был арестован и сказал, что получил стихотворение от третьего священника Алексиса Дюжаса, который был арестован и сказал, что получил стихотворение от студента-юриста Жака Мари Аллера, который был арестован и сказал, что получил стихотворение от клерка нотариальной конторы Денни Луи Журе, который был арестован и сказал, что получил стихотворение от студента-философа Люсьена Франсуа Дю Шофура, который был арестован и сказал, что получил стихотворение от своего соученика по имени Вермон, который успел обо всем узнать и скрыться, но выдал себя, был арестован и сказал, что получил стихотворение от другого студента – Мобера де Френоза, которого так и не нашли[7].

По каждому аресту составлялось целое дело, из которого можно почерпнуть огромное количество информации о том, как политическое высказывание – в нашем случае сатирические стихи, сопровождавшиеся бурными обсуждениями и дополненное схожими материалами, – распространяется в обществе. На первый взгляд путь его выглядит прямым, а круг людей достаточно однородным. Стихотворение прошло через руки ряда студентов, священников и клерков, зачастую бывших друзьями и довольно молодых – от шестнадцати (Мобер де Френоз) до тридцати одного (Бони). Сами стихи происходили из той же среды, по крайней мере, Д’Аржансон вернул их Беррье с пометкой: «Я, как и вы, чувствую в этих низких стишках запах школярства и Латинского квартала»[8].

Но по ходу расследования картина все усложнялась. Стихотворение пересеклось с пятью другими произведениями, такими же бунтарскими (по крайней мере с точки зрения полиции) и распространяющимися своими собственными путями. Их переписывали на клочках бумаги, обменивали на такие же обрывки, диктовали новым переписчикам, запоминали, читали вслух, печатали в виде подпольных брошюр, клали на популярные мелодии и пели. Вдобавок к первой группе подозреваемых, посланных в Бастилию, еще семеро были арестованы и указали на пятерых, которым удалось скрыться. В итоге полиция бросила в тюрьму четырнадцать распространителей поэзии – отсюда название операции, согласно записям: «L’Affaire de Quatorze» («Дело Четырнадцати»). Но автор стихотворения так и не был найден. На самом деле у него не могло быть автора, так как люди добавляли строфы и изменяли текст как угодно. Это было коллективное творчество; и первое произведение пересеклось и переплелось со столь многими другими, что все вместе они создали область поэтических импульсов, перетекающих от одной точки распространения к другой и наполняющих воздух тем, что полиция назвала «mauvais propos» или «mauvais discours» («дурными речами») – какофонией мятежных стихов.

Глава 2

Дилемма

Архивная коробка, где записи допросов, донесения и записки свалены вместе под названием «Дело Четырнадцати», может предоставить множество ключей к загадке под названием «общественное мнение». Трудно отрицать, что это явление уже существовало двести пятьдесят лет назад. Десятилетия набирая силу, оно нанесло решающий удар в 1788 году, когда пал Старый режим. Но что именно это было и как оно повлияло на ход событий? Хотя мы располагаем несколькими исследованиями об общественном мнении в его философском осмыслении, мы мало что знаем о том, как оно действительно работает.

Как нам определить его? Должны ли мы считать его волнами протеста, которые накатывали на государственные структуры кризис за кризисом, от религиозных войн XVII века до конфликтов в парламенте в 1780-х? Или состоянием общества, которое возникало и исчезало, в зависимости от причудливых изменений решающих политических и социальных факторов? А может, суждением или множеством различных суждений, происходящих от разных социальных групп с разными исходными данными? Или совокупностью разных позиций, похороненной под грузом событий, но потенциально доступной историкам через исследования-опросы? Можно определять общественное мнение по-разному и исследовать его под множеством углов; но стоит остановиться на какой-то теории, само понятие растворяется в воздухе и исчезает, как Чеширский кот.

Вместо того чтобы пытаться дать определение общественному мнению, я хочу выследить его на улицах Парижа – или, раз уж оно само ускользает из рук, пройти по пути сообщения в средствах массовой информации того времени. Но сначала пару слов об использованном теоретическом материале.

Рискуя слишком все упростить, я все же считаю необходимым отметить две доминирующие позиции по поводу общественного мнения, существующие в исторической науке, одна из которых связана с именем Мишеля Фуко, а другая – Юргена Хабермаса. Приверженцы Фуко считают, что общественное мнение следует понимать как предмет эпистемологии и власти. Как и все остальное, оно создается дискурсом, сложным процессом, включающим в себя организацию восприятия согласно категориям, внедренным в эпистемологическую матрицу. Тот или иной объект не станет существовать, мыслиться, пока он не будет дискурсивно сконструирован. Так что «общественное мнение» не существовало до второй половины XVIII века, когда этот термин был впервые использован, и философы адаптировали его для выражения непререкаемого авторитета или высшей инстанции, перед которой должно отвечать правительство. Сторонники Хабермаса считают, что общественное мнение следует понимать в социологическом ключе, как разум, действующий через процесс коммуникации. Рациональное решение проблем общества может исходить от самой общественности («Öffentlichkeit»), – если общественные вопросы свободно обсуждаются отдельными гражданами. Такие дебаты могут происходить в печатных изданиях, кафе, салонах и других институтах, составляющих буржуазную «общественную сферу» – понятие, используемое Хабермасом – для обозначения социальной территории, расположенной между частным миром домашней жизни и официальным миром государства. По утверждению Хабермаса, эта среда впервые появилась в XVIII веке, так что общественное мнение изначально было феноменом именно этого времени[9].

На мой взгляд, в обеих теориях есть своя прелесть, но ни одна из них не сработала, когда я попытался осмыслить собранный в архивах материал. Передо мной встала та же проблема, что и перед всеми, кто пытается сопоставить теоретические выводы с эмпирическими исследованиями. Так что позвольте мне на этом оставить нерешенными концептуальные вопросы и вернуться к коробке из архивов Бастилии.

Глава 3

Сеть коммуникаций

Диаграмма, изображенная на следующей странице, основана на тщательном изучении архивных материалов и показывает, как работает сеть коммуникаций. Каждое стихотворение – или популярную песню, так как в записях некоторые из них названы chansons и упоминается, что их пели на определенную мелодию[10], – можно проследить его движение от человека к человеку. Но настоящее течение должно быть шире и сложнее, так как цепь передачи информации часто прерывается в одном месте и снова появляется в другом.

Например, если прослеживать связь с конца, в порядке арестов – от Бони, арестованного 3 июля 1749 года, к Эдуару, арестованному 5 июля, Монтаню, арестованному 8 июля, и Дюжасу, тоже арестованному 8 июля, путь раздваивается после Аллера, арестованного 9 июля. Он получил стихотворение, за которым охотилась полиция, – обозначенное номером 1 и начинающееся словами «Monstre dont la noir furie», – по основной линии, которая идет сверху вниз в левой части диаграммы; он также получил три других стихотворения от аббата Кристофа Гийара, занимающего узловое место в примыкающей к основной линии сети. Гийар, в свою очередь, получил пять стихотворений (два из них идентичные) от троих других людей, которые получили их от своих знакомых. Так, стихотворение 4, начинающееся словами «Qu’une bâtarde de catin» («То, что грязная шлюха…»), пришло от семинариста по имени Тере (обозначен в нижнем правом углу) к аббату Жану Ле Мерсье, потом к Гийару и Аллеру. А стихотворение 3, «Peuple jadis si fier, ajourd’hui si servile» («Народ некогда гордый, теперь раболепствует»), от Ланглуа де Жерара из Верховного суда попало к аббату Луи-Феликсу де Босанкуру, а от него к Гийару. Но стихотворения 3 и 4, согласно информации из допросов, появлялись и в других точках и не всегда продолжали свой путь по цепи (№ 3 вроде бы остановилось на Ле Мерсье, № 2, 4 и 5 – на Аллере). На самом деле стихотворения могли разойтись очень далеко по куда более сложным схемам, чем вмещает одна диаграмма, и большинство из четырнадцати арестованных за распространение поэзии, скорее всего, сильно приуменьшили свою посредническую роль, чтобы не брать на себя бóльшую вину и защитить знакомых.

Так что диаграмма дает лишь скупое указание на схему распространения, ограниченное природой документов. Но она точно показывает большой сегмент круга общения, а записи допросов из Бастилии предоставляют много информации о среде, в которой распространялись стихи. Все четырнадцать арестантов происходили из среднего класса парижского и провинциального общества. Это были выходцы из уважаемых семей, имевших хорошее образование, обычно из среды адвокатов, преподавателей и докторов, хотя некоторых можно было назвать мелкими буржуа. Секретарь прокурора Денни Луи Журе был сыном мелкого чиновника («mesureur de grains»), отец секретаря нотариуса Жан Габриель Транше был инспектором на Центральном рынке («contrôleur du bureau de la Halle»), а отец студента-философа Люсьена Франсуа дю Шофура – бакалейщиком («marchand epicier»). Другие происходили из более известных семьей, которые объединились для их защиты и стали использовать свои связи и писать просительные письма. Отец Аллера, торговец шелком, писал к генералу-лейтенанту полиции одно прошение за другим, пытаясь обратить внимание на хороший характер своего сына и обещая предоставить рекомендации от его преподавателей и священника. Родственники Ингимберта де Монтаня уверяли, что он прекрасный христианин, чьи предки верно служили церкви или армии. Епископ Анже прислал рекомендацию, говорившую в пользу Ле Мерсье, который был примерным студентом в местной семинарии и чей отец, армейский офицер, не находил себе места от волнения. Брат Пьера Сигорня, молодой преподаватель философии в Коллеж Дю Плесси, напоминал об уважении к их семье «благородной, но несчастливой»[11], а директор колледжа подчеркивал ценность Сигорня как преподавателя:

Стрелочки указывают на тех, кто получил стихи.

Даты означают даты арестов.

Схемы распространения шести стихотворений

Репутация, которой он обладал в университете и во всем королевстве, в силу своего литературного таланта, его методики и важности тем, затронутых в его философии, привлекла в наш коллеж много школьников и пансионеров. Неуверенность в его возвращении лишает нас надежды на их прибытие в этом году и даже вынуждает некоторых уехать, что причиняет огромный ущерб коллежу… Я пишу это ради общего блага и будущего литературы и науки[12].

Разумеется, этим письмам нельзя полностью доверять. Как и ответы на допросах, они должны были заставить подозреваемого выглядеть идеальным гражданином, неспособным на преступление. Но из полицейских досье и не кажется, что речь шла об идеологически заряженных собраниях, особенно если сравнить их с досье янсенистов, которых полиция тоже пыталась поймать в 1749 году и которые не скрывали своего отношения к делу. Допрос Алексиса Дюжаса, например, показывает, что его и его друзей поэтические качества стихотворения интересовали не меньше, чем содержащаяся в них политическая сатира. Он сказал полиции, что услышал оду на ссылку Морепа (поэма 1), обедая с Аллером, студентом-юристом восемнадцати лет, в его комнате на рю Сен-Дени. В этом респектабельном зажиточном доме, где всегда был готов стол для молодых друзей Аллера, беседа пошла о литературе. В какой-то момент, согласно полицейскому отчету о допросе Дюжаса, «его (Дюжаса) отозвал в сторону Аллер, студент-юрист, гордившийся своими литературными талантами, и прочитал ему стихотворение против короля». Дюжас взял с собой переписанное стихотворение, сделал свою копию и читал его вслух студентам в разных ситуациях. После прочтения в обеденном зале коллежа он дал стихотворение переписать аббату Монтаню, который передал его Эдуару, чью копию получил Бони[13].

Пересечения в досье создают впечатление какого-то подполья духовных лиц и служащих, но никак не политического заговора. Очевидно, молодые священники, собирающиеся получить степень, любили шокировать друг друга стихотворениями, извлеченными «из-под полы» своих сутан. Можно было бы заподозрить их в янсенизме, потому что эта философия в 1749 году проникала повсюду (янсенисты обладали радикальными августинианскими взглядами на благочестие и теологию и были обвинены в ереси папской буллой «Unigenitus» в 1713 году). Но ни одно стихотворение не выражало симпатий к делу янсенистов, а Бони даже пытался обелить себя, яростно их осуждая[14]. Кроме того, священники часто выглядели скорее эстетами, чем фанатиками, и нередко интересовались скорее литературой, чем политикой; не только молодой Аллер стремился прослыть литератором. Когда его обыскивали в Бастилии, то обнаружили при нем два стихотворения – одно, осуждающее короля (номер 4), и другое, написанное в дополнение к паре подаренных перчаток. Он получил оба от аббата Гийара, пославшего перчатки и сопроводительное стихотворение – сочиненные им поверхностные «стихи на случай» – вместо уплаты долга[15]. Гийар получил еще более приземленные строки (номер 3) от Ле Мерсье, который в свою очередь слышал, как Тере читал их в семинарии. Ле Мерсье переписал стихотворение и добавил критические ремарки внизу страницы. Он был возмущен не содержанием, а формой, особенно в строфе, осмеивающей канцлера д’Агессо, где ужасным образом рифмовались слова «décrépit» и «fils»[16].

Молодые аббаты делились стихами со своими друзьями с других факультетов, особенно с юридических, а также с учениками, заканчивающими «philosophie» (последний год в средней школе). Их сеть опутала самые известные коллежи в Парижском университете – включая Луи-ле-Гран, дю Плесси, Наварр, Аркур и Байо (но не убежденно янсенистский Коллеж дю Бовэ) – и вышла за пределы Латинского квартала («le pays latin», как презрительно назвал его д’Аржансон). Допрос Гийара показал, что он получил свой набор стихотворений от священнослужителей, но распространял его среди людей светских, в числе которых был не только Аллер, но и юрист, и советник суда провинции Ла-Флеш, и жена парижского трактирщика. Передача информации шла через запоминание, записки и цитирование в местах дружеских встреч[17].

Прослеживая распространение стихов, полиция все дальше удалялась от церкви. Они добрались до судьи Верховного суда (Ланглуа де Жерара), секретаря прокурора Верховного суда (Журе), секретаря прокурора (Ладури) и секретаря нотариуса (Транше). Полиция вышла на еще одну группу студентов, по всей видимости, собиравшуюся вокруг молодого человека по имени Вармон, который заканчивал свое обучение философии в Коллеж д’Аркур. У него собралась приличная коллекция мятежных стихов, включая стихотворение № 1, которое он выучил и читал в аудитории Дю Шофуру, тоже студенту-философу, который передал его дальше по пути, в конце концов приведшему к Бони. Вармона спугнул арест Дю Шофура, о котором он узнал от Жана Габриеля Транше, секретаря нотариуса, который был к тому же полицейским осведомителем и потому имел доступ к внутренней информации. Но Транше не смог замести следы, так что он тоже отправился в Бастилию, а Вармон залег на дно. Через неделю Вармон, по всей видимости, выдал себя полиции, но был отпущен после дачи показаний о своих вольнодумных знакомых. В них входила небольшая группа служащих и студентов, двоих из которых арестовали, но они не смогли предоставить следующих зацепок. На этом этапе документы иссякают, а полиция, судя по всему, опускает руки, потому что след стихотворения № 1 становится таким неявным, что его больше нельзя отличить от всех стихов, песен, эпиграмм, шуток, сплетен и расхожих фраз, передававшихся по сети городских коммуникаций[18].

Глава 4

Идеологическая угроза?

Из-за того, что погоня за поэзией уводила полицию в столь разных направлениях, складывается ощущение, что следствие свелось к серии арестов, которые могли бы продолжаться бесконечно, так и не дойдя до самого автора. Куда ни глянь, повсюду оказывался кто-то читающий или поющий едкую сатиру на двор и короля. Это безобразие распространялось среди молодых интеллектуалов внутри духовенства и особенно прочно укоренилось в оплотах традиционной интлеллектуальной строгости, таких как коллежи или юридические конторы, где дети буржуа заканчивали свое обучение и профессиональную практику. Неужели полиция почувствовала гнильцу в самом сердце Старого режима? Возможно – но стоило ли к этому относиться как к мятежу? В досье упоминается множество беззаботных аббатов, юристов и студентов, желающих показать свое остроумие и с удовольствием передающих политические слухи в стихотворной форме. Это была опасная игра, куда более опасная, чем им казалось, но вряд ли она угрожала Французскому государству. Почему же полиция отреагировала так сурово?

Единственным заключенным, проявившим хоть какое-то серьезное неповиновение, был профессор философии в Коллеж дю Плесси – тридцатиоднолетний Пьер Сигорнь. Он вел себя не так, как другие. В отличие от них он все отрицал. Он дерзко ответил полиции, что не сочинял стихов, никогда не имел их копий, не читал вслух и не собирается подписывать протокол допроса, так как считает его незаконным[19].

Поначалу бравада Сигорня убеждала полицию, что они наконец нашли своего поэта. Никто из задержанных, кроме него, не колебался, указывая на свой источник информации, частично благодаря методам допроса: полиция заявляла, что тот, кто не сможет сказать, откуда получил стихотворение, станет подозреваться в том, что сочинил его сам, – и будет наказан соответственно. Гийар и Боссанкур уже подтвердили, что Сигорнь при разных обстоятельствах надиктовал им два стихотворения по памяти. Одно из них, № 2 «Quel est le triste sort des malheureux Français» («Как ужасна судьба злополучных французов»), имело восемьдесят строк; другое, № 5 «Sans crime on peut tranhir sa foi» («Сторонясь преступлений, можно предать свою веру»), имело десять строк. Хотя заучивание наизусть было популярно и хорошо развито в XVIII веке и некоторые другие заключенные по этому делу также были вовлечены в эту практику (Дю Терро, например, прочитал стихотворение № 6 Вармону по памяти, а тот запомнил его, пока слушал), такой выдающийся объем удержанной в памяти информации мог свидетельствовать об авторстве.

Однако ничто не говорило о том, что Сигорнь хоть как-то связан с основным произведением, за которым охотилась полиция: «Monstre dont la noir furie». Он просто занимал узловое место в схеме распространения, и полиция поймала его случайно, просто следуя по цепи от одного человека к другому. И хотя они хотели найти не его, это была крупная добыча. В своих отчетах полицейские описывают его как подозрительного типа, человека остроумного («homme d’esprit»), известного своими передовыми взглядами на физику. На самом деле Сигорнь был первым преподавателем ньютонианизма во Франции и его «Institutions newtoniennes», опубликованные двумя годами ранее, до сих пор занимают почетное место в истории физики. Профессору вроде него незачем было читать студентам бунтарские стихи. Но почему Сигорнь, в отличие от других, так дерзко отказывался говорить? У него не было записанных стихотворений, он знал, что его заключение будет более долгим и жестоким, если он не будет сотрудничать с полицией.

И, видимо, он действительно серьезно пострадал. После четырех месяцев в камере его здоровье настолько ухудшилось, что он решил, будто его отравили. Согласно письмам, которые посылал генерал-лейтенанту его брат, вся семья Сигорня – его пятеро детей и двое престарелых родителей – потеряли бы средства к существованию, если бы ему не позволили вернуться на работу. Его отпустили 23 ноября, но сослали в Лотарингию, где он провел остаток своей жизни. «Letter du cachet», пославшее его в Бастилию 16 июля, стало смертельным ударом для его университетской карьеры, но он так и не сломался. Почему?[20]

Полвека спустя Андре Морелле, один из философствующих молодых аббатов, собиравшихся вокруг Сигорня, еще хранил в памяти этот эпизод и даже одно из связанных с ним стихотворений. Морелле написал в своих мемуарах, что это стихотворение было сочинено другом Сигорня, неким аббатом Боном. Сигорнь отказывался говорить, чтобы спасти Бона и, возможно, некоторых студентов, которые находились под его влиянием. Один из них, Анне Робер Жак Тюрго, был близким другом Морелле и таким же студентом, готовящимся к церковной карьере. Тюрго попал под чары красноречивого ньютонианизма Сигорня в Коллеж Дю Плесси и тоже подружился с Боном; так что он тоже мог попасть в Бастилию, если бы Сигорнь заговорил. Вскоре после «дела Четырнадцати» Тюрго решил избрать административную карьеру; двадцать пять лет спустя он стал генеральным контролером финансов при Людовике XVI и выступил за то, чтобы сделать Сигорня настоятелем монастыря[21].

В студенческие годы у Морелле и Тюрго был еще один общий друг, шестью годами старше их и философствовавший куда смелее Сигорня: Дени Дидро. Они внесли свой вклад в «Энциклопедию» Дидро, которая должна была быть издана в разгар «дела Четырнадцати». Но издание было отложено, так как Дидро тоже исчез в тюрьме Шато де Венсен 24 июля 1749 года, через восемь дней после того, как Сигорнь попал в Бастилию. Дидро не писал вызывающих стихов о короле, зато написал антирелигиозный трактат «Письмо слепых в назидание зрячим», который пересекся со стихотворениями в ходе их распространения. № 5 было продиктовано Сигорнем Гийару и послано Гийаром Аллеру вложенным в «книгу, озаглавленную “Письмо слепых”»[22]. Продиктованные студентам-философам ведущим экспертом по Ньютону, стихи передавались вместе с антирелигиозным трактатом главного Энциклопедиста. Морелле, Тюрго, Сигорнь, Дидро, «Энциклопедия», «Письмо слепых», закон обратных квадратов и сексуальная жизнь Людовика XV беспорядочно переплетались друг с другом в каналах связи Парижа XVIII века.

Значит ли это, что город был заминирован и готов взорваться? Конечно нет. Ни в одном досье нельзя уловить запах зарождающейся революции. Аромат Просвещения – да; намек на идеологическую неприязнь – безусловно; но никакой угрозы государству. Полиция часто арестовывала парижан, которые открыто оскорбляли короля. Но в этом случае они устроили облаву по всем коллежам и кафе Парижа; и когда они поймали какое-то количество молодых аббатов и юристов, то обрушились на них со всей силой абсолютной власти короля. Зачем? Чтобы задать вопрос, который Эрвинг Гоффман, судя по рассказам, считал начальным пунктом всех исследований в науке: «Что происходит?»

Операция кажется особенно загадочной, если обратить внимание на то, как ее проводили. Инициатива шла от самого могущественного человека во французском правительстве – графа д’Аржансона, так что полиция выполняла приказ с величайшим тщанием и соблюдая секретность. После кропотливых приготовлений они хватали одного подозреваемого за другим, и их жертвы исчезали в Бастилии, лишенные всякой связи с внешним миром. Проходили дни прежде, чем их друзья и родственники узнавали, что с ними случилось. Глава Коллеж де Наварр, где учились два подозреваемых студента, писал отчаянные письма генерал-лейтенанту, спрашивая, не находила ли полиция их тела. Это были примерные студенты, неспособные на преступление, он настоятельно просил: «Если вам известно что-то об их судьбе, во имя Бога, скажите, живы они или мертвы. Из-за этой неясности мое положение еще хуже, чем у них. Их уважаемые друзья и родственники спрашивают меня каждый час о том, что с ними случилось»[23].

Такая скрытность позволяла полиции следовать по цепочке, не спугнув автора. Как и в случае с Бони, они использовали разные ухищрения, чтобы заманить подозреваемых в экипаж и мгновенно умчать их в Бастилию. Обычно они давали жертве пакет и говорили, что его передает человек в экипаже, желающий обсудить с ними некое дело. Никто из подозреваемых не смог устоять против искушения любопытством. И все они бесследно исчезли с улиц Парижа. Полицейские превозносили свой профессионализм в отчетах д’Аржансону, а он поздравлял их с успехами. После первого ареста он приказал Беррье удвоить старания, чтобы власти могли «по возможности достичь источника этой мерзости»[24]. После второго ареста он снова стал подгонять генерал-лейтенанта: «Месье, мы не должны позволить нити ускользнуть от нас теперь, когда она в наших руках. Напротив, мы должны добраться до ее начала, как бы высоко она ни вела»[25]. После пяти арестов д’Аржансон ликовал:

Месье, это дело расследовали, прилагая все внимание и сообразительность; и если мы зашли так далеко, то просто обязаны довести его до конца… Вчера вечером, на рабочем заседании с королем, я предоставил ему полный отчет о течении этого дела, о котором не упоминал со времени ареста первого из них, преподавателя у иезуитов. Мне кажется, король был очень доволен тем, что уже сделано, и хочет, чтобы мы довели все до конца. Этим утром я покажу ему письмо, которое вы написали вчера, и так буду поступать со всей информацией по делу[26].

Людовик XV, довольный первой серией арестов, подписал для полиции еще несколько «lettres de cachet». Д’Аржансон регулярно докладывал ему о ходе расследования. Он прочитал доклады Беррье, вызвал его в Версаль 20 июля на срочное совещание перед королевским «lever» (церемониальным началом дневных занятий короля) и послал за копиями всех стихотворений, чтобы тот не оказался с пустыми руками перед аудиенцией[27]. Такого внимания на самом высшем уровне было достаточно, чтобы вызвать к жизни все репрессивные инструменты государства. Но, опять же, что вызывало такое беспокойство?

На этот вопрос нет ответа в документах из архива Бастилии. Строить предположения об этом можно, только выйдя за рамки сети коммуникаций, намеченной выше. Схема передачи информации между аббатами и студентами может быть точна на определенном этапе, но она лишена двух ключевых элементов: связи с элитой, стоящей выше этих буржуа, и связи с простым народом, стоящим ниже. Эти две черты хорошо видны в записи того же времени о том, как распространялись в обществе политические стихи:

Подлый придворный кладет их (очерняющие стихи) на музыку и, трудами простых слуг, наполняет ими рынки и уличные лавки. С рынков они попадают к мастеровым, которые передают их тому же аристократу, который их сочинил и который, не теряя времени, бежит в Ой-де-Бёф (место встреч в Версальском дворце) и шепчет другому тоном законченного лицемера: «Вы их читали? Вот эти. Их поет простой народ в Париже»[28].

Несмотря на предвзятость, это описание свидетельствует о том, что двор мог внедрять сообщения в сеть коммуникаций и получать их из нее. То, что эта информация шла в обе стороны, зашифровывалась и расшифровывалась, подтверждает и замечание в дневнике маркиза д’Аржансона, брата министра. 27 февраля 1749 года он записал, что какой-то придворный упрекнул Беррье, генерал-лейтенанта полиции, за то, что он до сих пор не нашел источник стихотворений, очерняющих короля. Что случилось? Неужели он не знает Париж столь же хорошо, как его предшественники? «Я знаю Париж настолько, насколько возможно его знать, – ответил Беррье, согласно записи. – Но я не знаю Версаля»[29]. Другое указание на то, что стихи могли быть написаны при дворе, есть в дневнике Шарля Колле, поэта и драматурга из Опера-Комик. Он комментировал многие стихотворения, оскорбляющие короля и мадам де Помпадур в 1749 году. На его наметанный взгляд, только одно из них могло быть написано «профессиональным автором»[30]. Остальные пришли из придворных кругов – он мог сказать это по их неуклюжей рифмовке.

Мне дали расхожие стихотворения против мадам де Помпадур. Из шести только одно чего-то стоит. Более того, по их неряшливости и злобе очевидно, что их писали придворные. Нет ни следа поэтического дарования, к тому же нужно бывать при дворе, чтобы знать некоторые детали, упомянутые в стихотворениях[31].

Короче говоря, большая доля стихов, распространяющихся по Парижу, была написана в Версале. Их благородное происхождение может объяснить призыв д’Аржансона к полицейским идти за каждой нитью, «как бы высоко она ни вела», и утрата интереса к делу в тот момент, когда все следы растворились среди студентов и священников. Но придворные часто развлекаются сочинением язвительных стихов. Они занимаются этим с XV столетия, когда остроумие и интриги цвели в ренессансной Италии. Почему же это дело вызвало такую необычную реакцию? Почему д’Аржансон вел себя так, как будто оно имеет огромное значение и требует срочных тайных совещаний с самим королем? И что такого в том, что придворные, которые вообще-то и изобрели этот тип поэзии, смогли устроить так, что ее цитировали простые парижане?

Глава 5

Дела Двора

Чтобы понять, как стихотворение попало к Четырнадцати, нужно окунуться в витиеватый мир политики Версаля. Его опереточные перипетии вызывают презрение у некоторых серьезных историков. Но знающие жизнь современники осознавали высоту ставок в кулуарных интригах и знали, что победа в будуаре может привести к большим переменам в политической расстановке сил. Такой переменой, согласно всем дневникам и воспоминаниям того времени, было увольнение и ссылка Людовиком XV графа де Морепа 24 апреля 1749 года[32].

Морепа, пробывший в правительстве тридцать шесть лет, куда больше, чем любой другой министр, казалось стоял у власти прочно и незыблемо. Он был типичным придворным политиком: молниеносно мыслил, знал, кто кому покровительствует, понимал все оттенки настроения своего венценосного владыки, работал, скрываясь под маской веселья, замечал вражеские интриги и имел безупречные манеры[33]. Одним из приемов, которым Морепа удерживался у власти, была поэзия. Он собирал песни и стихотворения, особенно скабрезные произведения о жизни двора и злободневных событиях, которыми развлекал короля, приправляя их слухами, получаемыми ежедневно из донесений генерал-лейтенанта полиции, пользующегося, в свою очередь, огромной сетью осведомителей. Во время ссылки Морепа привел в порядок свою коллекцию; она дошла до нас в идеальном состоянии и доступна в Национальной библиотеке Франции под названием «Chansonnier Maurepas»: сорок два непристойных произведения о придворной жизни при Людовике XIV и Людовике XV, дополненные несколькими редкими экземплярами Средних веков[34]. Но страсть Морепа к поэзии и подвела его.

Источники того времени единодушно называют причиной его падения не политические разногласия, не идеологический конфликт и не столкновения другого рода, но именно песни и стихи. Разумеется, Морепа приходилось иметь дело с разными конфликтами, не столько в политике (как министр морского ведомства, он, никому не мешая, следил за тем, чтобы флот оставался на плаву, а как министр Дома короля и Парижского департамента – обеспечивал королю развлечения), сколько в личных интригах. Он поддерживал хорошие отношения с королевой и ее партией при дворе, включая дофина, но не с официальной фавориткой мадам де Шатору, которую он, по слухам, отравил, и не с пришедшей на ее место мадам де Помпадур. Помпадур была союзницей противника Морепа при дворе – графа д’Аржансона, военного министра (которого не стоит путать с маркизом д’Аржансоном, с завистью смотрящим на своего брата с тех пор, как его сместили с поста министра иностранных дел в 1747 году). Когда звезда Помпадур стала восходить, Морепа попытался бросить на нее тень с помощью песен, которые сам распространял, заказывал или сочинял. Они были похожи на другие: каламбуры с ее девичьей фамилией – Пуассон, бесконечной почвой для насмешек о неблагородном происхождении; язвительные замечания о цвете ее кожи и плоской груди; протесты против огромных сумм, потраченных на ее развлечения. Но к марту 1749 года их стало такое количество, что сведущие люди почувствовали заговор. Морепа, судя по всему, пытался ослабить влияние мадам Помпадур на короля, показав, что она всеми презираема и что недовольство народа начинает достигать трона. Если бы, получив в качестве доказательств стихи, Людовик понял, что унижен в глазах подданных, он мог бы отвернуться от фаворитки и найти новую, – а еще лучше вернуться к старой: мадам де Майи, которая была достаточно благородного происхождения и полностью предана Морепа. Это была опасная игра, и она провалилась. Помпадур убедила короля уволить Морепа, и король приказал д’Аржансону доставить письмо, отправляющее его в ссылку[35].

Современники выделяют два эпизода. Согласно первому, Морепа сделал фатальную ошибку после приватного ужина с королем, Помпадур и ее кузиной мадам д’Эстрад. Это была встреча узкого круга в малых апартаментах Версаля, встреча из тех, о которых не говорят; но на следующий день стихотворение, сложенное как песня на популярный мотив, стало вызывать повсюду взрывы хохота.

Par vos façons nobles et franches,

Iris, vous enchantez nos coeurs;

Sur nos pas vous semez des fleurs,

Mais ce sont des fleurs blanches.

Ваши изысканные и свободные манеры,

Ирис, пленяют наши сердца,

Вы устилаете наш путь цветами,

Но это белые цветы.

Это был удар ниже пояса даже по меркам придворных склок. За ужином Помпадур подарила каждому из трех участников букетик белых гиацинтов. Поэт намекал на этот жест на первый взгляд галантно, но на самом деле унизительно, потому что «fleurs blanches» были намеком на признаки венерического заболевания, обнаруживаемого в менструальных выделениях («flueurs»). Так как Морепа единственного из четверых можно было подозревать в распространении слухов о деталях встречи, он был сочтен ответственным за это стихотворение, сочинял он его или нет[36].

Другой эпизод произошел, когда мадам Помпадур вызвала Морепа к себе, чтобы потребовать ужесточить меры против песен и поэзии. Как записано в дневнике маркиза д’Аржансона, это был очень неприятный диалог:

(Мадам Помпадур): «Не нужно говорить, что я посылаю за министрами. Я сама хожу к ним». Потом: «Когда вы узнаете, кто сочиняет эти песни?»

(Морепа): «Когда я узнаю это, мадам, я сообщу королю».

(Мадам Помпадур): «Месье, вы не проявляете должного уважения к официальной фаворитке короля».

(Морепа): «Я всегда уважал фавориток, к какому бы виду они ни принадлежали»[37].

Происходили ли эти события на самом деле или нет, ясно, что падение Морепа, приведшее к серьезному переделу власти при дворе, было вызвано песнями и стихами. Но стихотворение, поставившее на уши всю полицию во время «дела Четырнадцати», распространилось после падения Морепа, взглянуть хотя бы на ее название «На ссылку месье де Морепа». А с его уходом политическая подоплека за оскорбительными стихами исчезла. Почему власти столь упорно преследовали это стихотворение и другие, соседствующие с ним, тогда, когда время бороться с Морепа прошло?

Хотя само стихотворение «На ссылку месье де Морепа» утеряно, его первая строка – «Monstre dont la noir furie» – записана в полицейских отчетах; и в них же делается предположение, что этот резкий выпад направлен против короля и, возможно, мадам де Помпадур. От нового правительства, во главе с д’Аржансоном, союзником Помпадур, можно было ожидать крутых мер в отношении подобного оскорбления Его Величества. Генерал-лейтенант полиции Беррье, тоже ставленник Помпадур, несомненно был готов помогать д’Аржансону, заменившему Морепа на посту главы Парижского департамента. Но в этой провокации и ответе на нее было больше смыслов, чем это видно на первый взгляд. Для придворных в Версале продолжение осмеяния короля и мадам Помпадур выглядело попыткой сторонников Морепа обелить его имя и, может быть, даже найти способ вернуть его к власти, ведь непрерывное появление песен и стихов после его изгнания могло доказать, что он никогда не был к ним причастен[38]. Разумеется, партия д’Аржансона могла в ответ утверждать, что все это спланировано партией Морепа. И, прилагая столько усилий, чтобы искоренить подобные стихотворения, д’Аржансон мог рассчитывать продемонстрировать свой успех в щекотливом вопросе, в котором Морепа проявил такую подозрительную неспособность[39]. Призывая полицию идти «как бы высоко ни вела» нить расследования[40], он мог надеяться возложить вину на своих политических противников. Он точно укрепил бы свои позиции при дворе в то время, когда министров перераспределяли, а власть стала утекать сквозь пальцы. Согласно записям его брата, он даже рассчитывал стать «principal ministre» («первым министром»), а эта должность была упразднена после позора герцога де Бурбона в 1726 году. Конфискуя тексты, ловя подозреваемых, усиливая интерес короля к этому делу, д’Аржансон следовал продуманной стратегии и вырывался вперед в борьбе за власть в новом правительстве. «Дело Четырнадцати» значило больше, чем простая полицейская операция, это была часть сражения на высочайшем политическом уровне.

Глава 6

Преступление и наказание

Несмотря на всю свою драматичность для придворных в Версале, борьба за власть ничего не значила для четырнадцати молодых людей, запертых в Бастилии. Они ничего не знали об интригах, разворачивающихся у них над головами. Они даже не очень хорошо осознавали, в чем состоит их преступление. Парижане всегда пели скабрезные песни и читали оскорбительные стихи, и насмешек над двором в последние несколько месяцев по всему городу слышалось все больше и больше. Почему именно эти Четырнадцать были выловлены из толпы и вынуждены терпеть показательное наказание?

Письма, которые они писали в своих камерах, пропитаны недоумением, но мольбы о снисхождении разбивались о каменные стены. После нескольких напряженных месяцев в тюрьме все они были отправлены в ссылку подальше от Парижа. Судя по тем письмам, которые они продолжали посылать в полицию из разных богом забытых уголков Франции, их жизни были разрушены, по крайней мере в краткосрочной перспективе. Сигорнь, сосланный в Ремберкур-о-Пот в Лотарингии, был вынужден оставить академическую карьеру. В Лионе Аллер бросил обучение и место в деле своего отца по торговле шелком и совсем опустился. Ле Мерсье едва добрался до места ссылки – городка Боже в Анжу, – потому что его здоровье было подорвано и, как многим бедным путешественникам в XVIII веке (всем известным примером является Руссо), он был вынужден добираться туда пешком. Более того, как он писал генерал-лейтенанту: «Ваше превосходительство знает, что я отчаянно нуждаюсь в паре брюк»[41]. Бони приехал в Монтиньяк-де-Комт в Перигоре, но обнаружил, что не может заработать себе на хлеб учительством, «потому что этот городок погряз в невежестве… бедности и несчастии»[42]. Он убедил полицию поменять ему место ссылки на Бретань, но и там было не сильно лучше.

С самого начала люди узнали, что я преступник, и начали относиться ко мне с подозрением. Что еще хуже, защитники, которые когда-то так любезно помогали мне, теперь от меня отвернулись. Мое положение человека вне закона стоит неодолимой преградой на пути всех моих начинаний – настолько, что, когда я в моей родной провинции или здесь хватался за возможность завязать отношения с молодыми девушками из уважаемых семей, которые могли бы несколько упрочить мое положение, только это неизменно мешало моим планам. Они говорят меж собой, да и мне в лицо: вот молодой человек, который мог бы заработать уважение, став врачом, но чего можно ждать от преступника, которого сегодня из Бастилии сослали в Бретань, а завтра другим указом могут отправить еще за сотню миль? Никто не выйдет за человека, о судьбе которого ничего нельзя сказать с уверенностью; никакой стабильности. Так люди воспринимают это… Я уже не мальчик (Бони было тридцать один год), и если моя ссылка продлится еще немного, я буду вынужден отказаться от профессии… Я не могу заплатить за мою комнату и еду… Я нахожусь в ужасном униженном состоянии, на грани абсолютной нищеты[43].

Среди многих чудовищных последствий заключения в Бастилии стоит называть умаление шансов бывшего узника на брачном рынке.

В конце концов Бони получил жену, а Сигорнь – монастырь. Но Бастилия чудовищным образом сказалась на всех Четырнадцати, и они, возможно, так и не поняли, в чем было «дело».

Глава 7

Недостающее измерение

Сводилось ли «дело Четырнадцати» к придворным интригам? Если так, то его нельзя действительно считать выражением общественного мнения парижан. В этом случае его скорее можно принять за что-то вроде «шума» – помех, издаваемых время от времени недовольными элементами любой политической системы. Или, возможно, это был отголосок протестной литературы времен Фронды (восстания против правительства кардинала Мазарини в 1648–1653 годах) – особенно мазаринад, скабрезных стихов, направленных против Мазарини и его власти. Хотя в них звучал яростный протест и даже идеи, близкие к республиканским, сейчас мазаринады рассматриваются учеными как инструменты в борьбе за власть среди элиты. Да, они иногда заявляли, что говорят от лица народа, использовали грубый понятный язык, особенно на пике восстания на улицах Парижа. Но язык мог быть только риторическим приемом, использованным, чтобы продемонстрировать общественную поддержку противников Мазарини. Ни одна из сторон в этой борьбе – ни парламенты (высшие суды, часто блокирующие королевские эдикты), ни принцы, ни крадинал де Рец, ни сам Мазарини – не наделяла народ реальной властью. Публика могла аплодировать или свистеть, но она не принимала участия в спектакле. Эта роль была приписана ей в эпоху Возрождения, когда репутация – доброе имя и умение производить впечатление – стала важной чертой придворной политики и фигуранты научились обращаться к зрителям. Показать, что плебеи презирают твоего противника, было одним из способов одержать над ним верх[44].

В пользу этого аргумента говорит многое. Подчеркивая архаичные черты политики Старого режима, он не ввергает в анахронизм – желание счесть любое проявление неудовольствия знаком грядущей Революции. С его помощью также можно соотнести стихотворения с широким политическим контекстом, вместо того чтобы рассматривать их как самостоятельные смысловые единицы.

Но нужно помнить, что Фронда хорошенько встряхнула французскую монархию в то время, когда британская монархия была свержена в ходе революции. Кроме того, ситуация на 1749 год сильно отличалась от ситуации 1648-го. Куда больше образованного населения стало стремиться к тому, чтобы их протесты были услышаны. Маркиз д’Аржансон, хорошо информированный о поведении короля, отмечал, что Людовик XV был крайне чувствителен к тому, что говорили парижане о нем, его фаворитках и его министрах. Король внимательно следил за парижскими «on dits» и «mauvais propos» (сплетнями и злословием) через постоянные отчеты генерала-лейтенанта полиции (Беррье) и министра Парижского департамента – сначала Морепа, а потом – графа д’Аржансона, брата маркиза. В эти отчеты входило много поэтических произведений и песен, из которых некоторые служили для развлечения, но многие воспринимались серьезно. «Мой брат… убивает себя, стараясь шпионить за Парижем, который столько значит для короля, – написал маркиз в своем дневнике в декабре 1749 года. – Нужно знать все, что люди говорят, и все, что они делают»[45].

Чувствительность короля к мнению парижан давала большую власть министру, предоставляющему информацию, что доказывает и попытка Морепа унизить Помпадур и графа д’Аржансона, предоставив Людовику море сатирических стихотворений. Но и другие министры пользовались этой стратегией, каждый для своих целей. В феврале 1749 года маркиз д’Аржансон отметил, что все ведущие фигуры в правительстве – «триумвират» из его брата, Морепа и Машоля д’Арнувиля, генерального контролера финансов, – использовали стихи, чтобы манипулировать королем: «С помощью этих песен и сатирических стихотворений триумвират показывал ему, что он позорит себя, что его народ презирает его, что иностранцы смеются над ним»[46]. Но подобная стратегия говорит о том, что политика не сводилась к играм двора. Она открывает новое измерение борьбы за власть в Версале: отношения короля с французским народом, одобрение широкой общественности, взгляд на вещи извне узкого круга и его влияние на ход событий.

Людовик чувствовал, что перестает быть «Возлюбленным» («la bien-aimé»), и мнение его подданных влияло на его поведение и политику. В 1749 году он прекратил практиковать королевское прикосновение для «исцеления» людей от золотухи. Он перестал приезжать в Париж, кроме как на обязательные мероприятия, такие как «lits de justice»[47], призванные принудить парламент принять непопулярные эдикты. И он верил, что парижане перестали любить его. «Говорят, король поглощен угрызениями совести, – писал маркиз д’Аржансон. – Песни и сатира возымели огромный эффект. В них он видит ненависть своего народа и Божью длань в действии»[48]. Религиозные мотивы виделись обеим сторонам. В мае 1749 года по Парижу распространился слух, что у дофины был выкидыш, потому что дофин, одержимый какой-то неведомой силой, сильно ударил ее в живот локтем, когда они оба спали в кровати. «Если это правда, – обеспокоенно отмечал д’Аржансон, – простые люди решат, что гнев небес (обрушился) на королевскую семью за безобразия, которые король чинит на глазах своего народа»[49]. Когда выкидыш все же подтвердился, маркиз написал, что это «ранило всех в самое сердце»[50].

Простой народ высматривал вмешательство Бога в сексуальную жизнь королевской семьи, особенно в таких вопросах, как рождение наследника престола и поведение короля со своими фаворитками. Не было ничего плохого в подходящей «maîtresse en titre»; но среди фавориток Людовика было три сестры (а по некоторым источникам и четыре) – дочери маркиза де Несля. А это подвергало короля обвинениям в инцесте, а не только измене. Когда мадам де Шатору, последняя из сестер-фавориток, внезапно умерла в 1744 году, парижане стали мрачно перешептываться о том, что преступления Людовика навлекут гнев Господень на все королевство. А когда он выбрал мадам де Помпадур в 1745-м, они стали жаловаться, что король разоряет свою страну, чтобы купить замки и драгоценности для презренной простолюдинки. Эти мотивы проявлялись в песнях и стихах, доходящих до короля, иногда настолько бунтарских, что оправдывали цареубийство: «Появилось стихотворение, направленное против короля, в двухсот пятидесяти чудовищных строках. Оно начинается так: “Пробудись, о тень Равальяка” (Равальяк был убийцей Генриха IV). Услышав его, король сказал: “Я почти уверен, что умру как Генрих IV”»[51].

Такое отношение может объяснить остроту реакции на нерешительную попытку покушения Робера Дамьена восемью годами позже. Оно предполагает, что король, казалось бы обладающий абсолютной властью, был уязвим для неодобрительных оценок своих подданных и мог даже менять политику, чтобы сообразовываться с тем, что считал общественным мнением. Маркиз д’Аржансон отмечает, что правительство сократило некоторые второстепенные налоги в феврале 1749 года, чтобы частично вернуть расположение народа: «Это показывает, что он прислушивался к своим подданным, боялся их и хотел завоевать их сердца»[52].

Не нужно придавать слишком большого значения этим замечаниям. Хотя он очень хорошо знал жизнь двора, д’Аржансон мог записывать скорее свои мысли, чем мысли Людовика XV, и не дошел столь далеко, чтобы утверждать, что власть ускользнула от короля к народу. На самом деле его наблюдения подтверждают два предположения, которые на первый взгляд кажутся противоположными: политика двигалась интригами двора, но все же двор не был замкнутой системой. Он был подвержен внешним влияниям. Французский народ мог заставить свой голос звучать в закоулках Версаля. А стихотворение, таким образом, могло быть и инструментом в борьбе за власть для придворных, и выражением другого типа власти: неопределенной, но несомненной силы, известной как «глас народа»[53]. Что же говорил этот глас, обращая политику в поэзию?

Глава 8

Широкий контекст

Прежде чем мы рассмотрим тексты стихотворений, было бы нелишним понять, какие события вызвали их к жизни, и поместить их в общий контекст происходящего.

Зима 1748/49 года была зимой недовольства – тяжелое время, высокие налоги и чувство национального унижения после неутешительных итогов Войны за австрийское наследство (1740–1748 годов). Проблемы внешней политики были далеки от забот простых людей, большинство французов жили своей обычной жизнью, не зная и не желая знать, кто взошел на престол Священной Римской империи. Но парижане завороженно следили за ходом войны. Полицейские отчеты говорят о том, что беседы в кафе и парках часто переходили к важным событиям: захвату и сдаче Праги, впечатляющей победе при Фонтене, ходу осад и сражений маршала де Сакса, принесших Франции контроль над Австрийскими Нидерландами[54]. Упрощенная и персонифицированная, война представлялась им противостоянием коронованных особ: французского короля Людовика XV, его периодического союзника молодого энергичного короля Пруссии Фридриха II и их общих врагов – Марии-Терезии Австрийской (которую обычно называют королевой Венгрии) и Георга II Английского. Военная компания закончилась для Франции удачно: Людовик оказался на коне. Но, выиграв войну (за исключением колоний), он проиграл при заключении мира. Он сдал все, что добыли его генералы, подписав Второй Аахенский мир, возвращавший ту расстановку сил, которая существовала до начала конфликта. Мирное соглашение также обязывало Францию изгнать «Молодого Претендента» на английский трон, которого англичане называли «Красавчик принц Чарли», а французы – принц Эдуар (офранцуженное Карл Эдуард Стюарт).

«L’Affaire du prince Edouard» («дело принца Эдуарда»), как его называли в Париже, доносило чувство униженности, вызванное итогами войны, до простого народа, неспособного уследить за хитросплетениями дипломатии. Принц Эдуард завоевал сердца парижан после провала его попытки организовать восстание в Шотландии и вернуть себе британский трон. Окруженный свитой изгнанников-якобитов, которые все, как и он сам, были католиками, говоривший по-французски и страстно ненавидящий ганноверских правителей Британии, он стал легендарной фигурой в Париже: король без короны, герой проигранной войны. Людовик XIV обращался со Стюартами как с законными правителями Британии, с тех пор как они были вынуждены бежать во Францию после Славной революции 1688 года. Вынужденные Утрехтским мирным договором признать законной протестантскую линию наследования в 1713 году, французы все же продолжали предоставлять принцу Эдуарду убежище и поддержали его претензии на британский престол во время Войны за австрийское наследство. Хотя «сорок пятый год» (якобитское восстание в 1745 году) стал годом крушения дела Стюартов, он в то же время стал годом удачной операции французских армий во время кампании в Нидерландах. Отказ признавать права принца и изгнание его из Франции, по условиям Второго Аахенского мира, было, в глазах парижан, окончательным провалом попыток Людовика защитить честь страны.

Подробности изгнания еще больше повредили популярности короля. Эдуард публично осудил мирный договор и, согласно народному мнению, ходил по Парижу с заряженными пистолетами, готовый сопротивляться любой попытке ареста или, при большом численном перевесе, совершить самоубийство. Полиция опасалась, что он может спровоцировать народные волнения. Внушительное досье из архивов Бастилии показывает, что они тщательно готовились нанести удар до того, как толпа поднимется на защиту принца. Отряд солдат со штыками наголо схватил Эдуарда, когда он входил в Оперу в пять часов 10 декабря 1748 года. Они связали ему руки, отобрали оружие, затолкали в экипаж и уволокли в подземелья Венсена по дороге, уставленной стражей. После непродолжительного тюремного заключения он покинул страну через восточную границу. Газетам запретили писать об этом деле, но Париж еще несколько месяцев обсуждал его во всех подробностях, упоминая людей, похожих на Эдуарда, которых видели то тут, то там, по всей Европе, и якобитский заговор, составленный ради мести. Это была величайшая новость эпохи: захват короля в центре Парижа со штыками и (по некоторым версиям) наручниками. Каждая деталь свидетельствовала о чудовищности этого события, и каждая версия истории была наполнена сочувствием к жертве, равно как и презрением к ее мучителю: Людовику XV, агенту вероломного Альбиона, стремящегося унизить Францию[55].

Навязав своим людям это унижение, Людовик заставил их еще и платить за него. Народ был обложен огромными налогами, но большая часть прямых доходов не подлежала налогообложению, по крайней мере теоретически. Во время национальных бедствий и особенно войн король вводил дополнительные поборы, называемые «affaires extraordinaires»; но в мирное время он должен был жить за счет своих собственных доходов, а также традиционных налогов вроде тальи и подушной подати, чрезвычайно запутанных за счет разных исключений, особенно для дворянства и духовенства. Людовик XV ввел «экстраординарный» «dixième» (налог на десятую часть дохода) для сбора средств для Войны за австрийское наследство и обещал отменить его через четыре месяца после заключения мира. Вместо этого он превратил его в «vingtième» (налог на недвижимость, составляющий двадцатую часть дохода), который должен был взиматься в течение двадцати лет и был куда строже всех предыдущих налогов, потому что высчитывался по новым оценкам всей земельной собственности, включавшей имущество дворянства и церкви[56].

Историки обычно хорошо отзываются о «vingtième» и его авторе – Машоле д’Арнувиле[57]. Он одним ударом ликвидировал основные льготы для привилегированных слоев общества и модернизировал финансовую обстановку в стране. Но современники видели этот налог в ином свете. Для них, по крайней мере для тех, кто записывал свои мысли в дневники, он открывал возможности для больших злоупотреблений со стороны короля. Особый налог в мирное время! Который будет взиматься постоянно, ведь нет институтов, уполномоченных его отменить! Единственная надежда оставалась на парламенты, которые могли отменить королевский указ, отказавшись подписать его и выразив протест. Даже если король принудил бы парламенты во время «lit de justice» принять налог, они все равно могли бы сопротивляться, взывать к справедливости и поднять страну против него, объявив, что новые поборы причиняют вред всем, а не только привилегированным группам, вроде них самих.

Парламенты часто упоминали в связи с еще одним широко обсуждаемым делом, то набирающим силу, то затихающим с конца XVII века, – янсенизмом. Изначально будучи спором о природе благодати, он превратился в аскетическую жизненную модель, принятую юристами, врачами, учителями и дворянством мантии («la noblesse de robe», представителями дворянства, получившими титулы от занимаемых в правительстве должностей), из которых набирались члены парламентов. Людовик XIV убедил Папу осудить янсенизм как ересь в булле «Unigenitus», и сопротивление парламентов булле стало основной причиной распрей с короной в 1730-х и 1740-х годах. В 1749 году парижский архиепископ Кристоф де Бомон велел отказывать в причастии любому, кто не сможет показать свидетельство об исповеди, подтверждающее, что он поверял душу священнику, признающему «Unigenitus». Противостояние претерпело множество поворотов и изменений за несколько последующих лет, но к концу 1749 года оно уже имело своих мучеников – истовых янсенистов, умерших не получив отпущения. Наиболее известным из них является Шарль Коффин, бывший ректор Парижского университета, умерший в июле. Толпа из почти 10 тысяч сочувствующих шла за его гробом по улицам Левого Берега. Это была политическая и религиозная демонстрация, потому что король поддерживал притеснения янсенистов. И это, вполне возможно, отразилось на простых людях, которые выработали свою версию янсенизма – смесь исступленной религиозности и веры в чудесные исцеления. Отказать в отпущении грехов умирающему христианину значило, в глазах многих, обречь его на пребывание в Чистилище, что было непростительным злоупотреблением королевским и церковным авторитетом[58].

Неизвестно, мог ли Людовик отправлять своих подданных в ад, но он точно отправлял их в Бастилию в огромных количествах – тех, кто поддерживал принца Эдуарда, протестующих против «vingtième», просвещенных мыслителей, янсенистов и просто людей, дурно отзывающихся о власти. Во время «дела Четырнадцати» было так много арестованных, что все камеры оказались заполнены, а новых заключенных перенаправляли в подземелья Венсена. Парижане мрачно обсуждали признания, вырванные за этими каменными стенами государственным палачом. В глазах многих из них монархия выродилась в деспотизм и учредила новую Инквизицию, чтобы душить любые протесты: «В Париже усиливается недовольство из-за непрекращающихся ночных арестов острословов и образованных аббатов, подозреваемых в сочинении песен и книг, распространении плохих новостей в кафе и местах для прогулок. Все называют это Французской Инквизицией»[59].

Невозможно сказать, насколько был распространен такой взгляд на вещи, но архивы Бастилии действительно свидетельствуют о волне арестов в 1749 году. Наряду с янсенистами арестовывали множество людей, не связанных с Четырнадцатью, но также злословящих о власти. Вот несколько примеров, взятых из журнала записей, куда в Бастилии записывали краткое описание каждого дела[60]:

Белерив, Ж. – А. – Б: за рассуждения о короле, мадам де Помпадур и министрах.

Леклерк, Ж. – Л.: за неуважительные слова о правительстве и министрах.

Ле Бре, А.: за злословие о правительстве и министрах.

Меллин де Сан-Хилер, Ф.П.: за злословие о правительстве и министрах.

Ле Буле де Шассан: за злословие о правительстве.

Дюпре де Ришемон: составлял оскорбительные (словесные) портреты министров и других высокопоставленных особ.

Пиданса де Меробер, М. – Ф.: читал в кафе оскорбительные стихи о короле и маркизе де Помпадур.

В некоторых случаях досье содержат сообщения от полицейских осведомителей о том, что арестованный человек якобы говорил[61]:

Леклерк: «Говорил в кафе “Прокоп” следующее: что никогда не было короля хуже; что двор, министры и маркиза де Помпадур заставляют короля совершать недостойные поступки, которые совершенно возмущают народ».

Ле Бре: «Дурно отзывался о мадам де Помпадур в разных местах; говорил, что она вскружила королю голову и внушает ему множество вещей; какой сучкой нужно быть, говорил он, чтобы такое устроить из-за обращенных против нее стихов. Неужели она хочет, чтобы ее почитали, когда она погрязла в преступлениях?»

Флер де Монтань: «Делал оскорбительные замечания; в том числе сказал, что король кладет х… на своих людей, ведь он знает, что они бедствуют, пока он тратит огромные суммы денег. Чтобы лучше дать им прочувствовать это, он даже ввел новый налог в благодарность за их верную службу. Французы, должно быть, безумны, сказал он, если терпят… остальное он прошептал на ухо».

Франсуа Филипп Мерле: «Говорят, на теннисной площадке Вдовы Госсом сказал, что (маршал де) Ришелье и мадам Помпадур уничтожают доброе имя короля, и что люди ни во что его не ставят, считают, что он пытается их разорить, и что введение “vingtième” призовет беду на его голову».

Пиданс де Мэробер, написавший множество пасквилей против Людовика XV, более известен, чем другие фрондеры, злословящие о короле в кафе и парках. Он ходил по Парижу с карманами, набитыми стихами, и читал их в любом месте, где у него находились слушатели. В его репертуар входило по крайней мере одно стихотворение, передаваемое Четырнадцатью, хотя он, очевидно, не имел с ними никакой связи[62]. То же самое можно сказать о судебном приставе из Шатле Андре д’Аржане, его жене и их друге – юристе по имени Александр Жозеф Руссело. У них тоже не было никаких связей с Четырнадцатью, но они имели одно из тех же стихотворений: «Эти личности держали стихотворения против короля у себя в домах и распространяли их в обществе, давая всем и каждому копии. В доме одного из них было найдено стихотворение, записанное рукой Руссело и начинающееся словами: “Как ужасна судьба злополучных французов”»[63].

Возможно, полиция даже арестовала настоящего автора одного из произведений – Эспри-Жан-Батиста Десфоржа. Он тоже действовал без связи с Четырнадцатью, хотя и обладал половиной их репертуара. Согласно его досье в Бастилии, он был автором одного из самых яростных стихотворений о «деле принца Эдуарда»: «Peuple jadis si fier, ajourd’hui si servile». Он читал его нескольким друзьям через два дня после ареста принца. Один из них позже предупреждал его, что такое стихотворение может навлечь беду, так что автор решил его сжечь. Но когда он стал искать запись по карманам, она как будто исчезла. А потом он узнал, что копии этого стихотворения идут по рукам и их читают во всех кафе, поэтому тоже решил исчезнуть. Второй его друг Клод-Мишель Ле Рой де Фонтини проговорился, что знает, кто автор, и, как только эти слова дошли до графа д’Аржансона, полиция начала расследование.

В этот момент наш рассказ сталкивается с запутанной историей, суть которой сложно понять, но, судя по всему, Фонтини задумал сговор: он отправился к матери Десфоржа и заявил, что они вместе должны явиться к министру с придуманной историей, которая сняла бы вину с Десфоржа и возложила ее на третье лицо, а им бы принесла награду. Посоветовавшись с сыном, который продолжал скрываться, мадам Десфорж с негодованием отвергла это предложение. Вспомнив увольнение Морепа, Фортини хотел повторить тот же трюк, но пал жертвой собственных махинаций. Каким-то образом слухи о сговоре дошли до графа д’Аржансона. Он отправил Фортини в Бастилию, а потом сослал на Мартинику. Десфоржа задержали 17 августа 1749 года, он сознался, что написал стихотворение и провел следующие семь лет в тюрьме, три из них – запертым в железной клетке в Мон-Сен-Мишель[64].

Похожие истории есть и в делах, которые вел инспектор по книготорговле Жозеф д’Эмери[65]. Они тоже включают некоторые произведения из тех, что передавали Четырнадцать, хотя они были получены из других источников. К концу 1751 года осведомители д’Эмери нашли двух поэтов, которых называли авторами «Que est le triste sort des malheureux Français»: некоего Бурсье, сына шляпника, который служил секретарем у маркиза де Польми, и офранцузившегося шотландца-якобита по фамилии Дромголд, «знатного сатирика», который преподавал риторику в Коллеж де Кватр Насьон. Но д’Эмери не собрал достаточно доказательств для того, чтобы арестовать их, и имел в поле зрения авторов, более заслуживающих внимания. Один из них, клерк Меневиль, по словам его слуги, написал стихотворение, направленное против короля, но, начав испытывать финансовые трудности, сбежал в Пруссию. Другой, бывший иезуит Пеллетье, вызывал подозрения, так как его видели раздающим копии оскорбительных песен еще в августе 1749 года. Третий, некий Воже, подозревался в написании стихотворений против короля и накоплении огромного репертуара подобных произведений в мебелированной комнате, которую снимал у изготовителя париков на улице Мазарини.

Была еще одна подозрительная пара литераторов: Франсуа-Анри Тюрпен, протеже философа Клода Адриана Гельвеция и мастер сатирических стихов, по слухам, сказавший, что знает автора произведения, за которым охотилась полиция; и его близкий друг аббат Россиньоль, который преподавал вместе с Пьером Сигорнем в Коллеж дю Плесси. Квартирная хозяйка Тюрпена сообщила полиции, что слышала, как они читали в комнате Тюрпена какие-то подозрительные латинские стихи. Да, она не знала латыни; но она смогла различить «Помпадур» и «Людовик» в наборе непонятных слов и истерического смеха, ударившего ей в ухо, когда она приставила его к замочной скважине.

Составив все эти и подобные истории вместе, можно подумать, что все население сочиняло, заучивало, читало вслух и пело непристойные произведения о короле. Но полицейские архивы очень недостоверный источник в том, что касается отношений и моделей поведения. Они содержат информацию о том, как доложили о преступлении, а не о том, как оно произошло, и часто отражают скорее взгляды полиции, чем мнение людей. По самой своей природе бумаги Бастилии могут описывать только то, что полиция считала угрозой для государства. Они не затрагивают огромное количество парижан, которые просто занимались своим делом, не привлекали внимания стражей порядка и, возможно, не говорили ничего плохого о короле. Но полицейские архивы помогают поместить «дело Четырнадцати» в исторический контекст, показывая, что оно являлось частью огромной волны «mauvais propos», о которой свидетельствуют и другие источники, такие как дневники маркиза д’Аржансона и Эдмона-Жана-Батиста Барбье.

В свете остальных случаев стихотворения из «дела Четырнадцати» не выглядят исключительными. Множество других парижан было арестовано за протесты такого рода, иногда за те же произведения. Все они были частью общего вскипающего недовольства, которое распространялось разными путями в 1749 году. Связи между Четырнадцатью являются лишь небольшим сегментом этого общего целого – огромной системы коммуникаций, проникающей повсюду, от Версальского дворца до бедных мебелированных комнат. Что она распространяла? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно рассмотреть сами стихотворения.

Глава 9

Поэзия и политика

Многие из этих стихотворений покажутся странными на современный взгляд. Это оды – сложные произведения в классицистическом духе с высокопарным тоном, как будто предназначенные для чтения со сцены или кафедры. Они имели цель и открыто называли ее – будь это Людовик XV, порицаемый за беспомощность и малодушие; принц Эдуард, восхваляемый за самоотверженную отвагу; или французский народ, объединенный в одно коллективное тело, некогда гордый и независимый, а теперь принужденный к рабству. Негодование – неистовое римское классическое «indignatio» – было основной эмоцией этих произведений. Хотя они порицали повсеместную несправедливость, в них не было черт народности. Напротив, они были пронизаны риторическими приемами из области классического образования. Студенты, юристы и духовные лица из числа Четырнадцати привыкли к такого рода поэзии, но она не находила отклика за пределами Латинского квартала, уж точно не в Версале. Придворные и министры принадлежали к другому миру, где ценились остроты и эпиграммы. Отсюда и замечание графа д’Аржансона в его письме из Версаля к Беррье о первом стихотворении, на след которого вышла полиция: «Я, как и вы, чувствую в этих низких стишках запах школярства и Латинского квартала»[66].

Текст стихотворения «Monstre dont la noir furie» был утерян. Как уже говорилось в главе 1, это была ода, осуждающая короля, за увольнение и ссылку Морепа 24 апреля 1749 года. К этому времени полицией были обнаружены пять других стихотворений, которые в течение месяцев ходили по Парижу. Второе и третье «Quel est le triste sort des malheureux Français» и «Peuple jadis si fier, ajourd’hui si serville» появились во время вспышки негодования после ареста принца Эдуарда 10 декабря 1748 года. (Они присутствуют в диаграмме в главе 3 вместе с номерами, а их полный текст, вместе с другими произведениями, приведен в приложениях к книге.) Они включают наиболее драматические детали из сообщений об аресте – использование силы, включая солдат и цепи, – и играют на разительном контрасте между двумя главными персонажами: Эдуард благороднее в своем поражении и больше похож на короля, чем Людовик, сидящий на троне, но являющийся пленником подлой фаворитки и собственных аппетитов. Оба стихотворения превращают бесчестное отношение к Эдуарду в символ позора Франции после Второго Аахенского мира. «Peuple jadis si fier, ajourd’hui si serville» (№ 3) проходится с критикой по основным положениям мирного договора, потом с яростным воззванием нападает на Людовика и завершается сентиментальным обращением к Эдуарду.

Tu triomphes, cher Prince, au mileu de tes fers;

Sur toi, dans ce moment, tous les yeux sont ouverts.

Un peuple généreux et juge du mérite,

Va révoquer l’arrêt d’une race proscrite.

Ты торжествуешь, милый Принц, в своих цепях;

Сейчас все глаза обращены к тебе.

Достойные люди, которые могут оценить добродетель,

Отменят указ против отверженной (королевской) семьи.

В конечном счете стихотворение было призывом к французскому народу; они должны были сбросить цепи рабства и отвергнуть трусливое поведение своего сюзерена.

«Quel est le triste sort des malheureux Français» (№ 2) развивало эту же тему. Обвинив Людовика в предательстве и недостатке всех тех качеств, которыми был наделен Эдуард, оно дерзко обращалось к нему во имя жителей Франции:

Louis! Vos sujets de douler abattus,

Respectent Edouard captif et sans couronne:

Il est Roi dans les fers, qu’êtes-vous sur le trône?

Людовик! Ваши подданные подавлены отчаяньем,

Уважают Эдуарда, пленника, лишенного короны:

Он – Король в своих цепях, а кто вы на своем троне?

Эта риторика использует топос народа как фигуру последнего судьи в вопросах законности, но в этом нет ничего демократического. Наоборот, она воплощает международные отношения в противостоянии монархов и взывает к самой популярной фигуре в роялистском прошлом Франции – Генриху IV, общему предку и Эдуарда, и Людовика:

Mais trahir Edouard, lorsque l’on peut combattre!

Immoler à Brunswick le sang de Henri IV!

Но предать Эдуарда, когда можно еще было сражаться!

Но отдать на съедение Брунсвику (то есть Георгу II) кровного родственника Генриха IV!

Нападая заодно и на Помпадур, поэт взывает к другой женщине из исторического фольклора – Аньес Сорель, фаворитке Карла VII, которая, по общему мнению, вдохнула героизм в своего незадачливого коронованного любовника во времена другого национального унижения:

J’ai vu tomber le sceptre aux pieds de Pompadour!

Mais fut-il relevé par les mains de l’Amour?

Belle Agnès, tu n’es plus! Le fier Anglois nous dompte.

Tandis que Louis dort dans le sein de la honte,

Et d’une femme obscure indignement épris.

Il oublie en ses bras nos pleurs et nos mépris.

Belle Agnès, tu n’es plus! Ton altière tendresse

Dédaignerait un roi flétri par la fablesse.

Я видел, как скипетр упал к ногам Помпадур!

Но был ли он поднят руками Любви?

Прекрасная Аньес, тебя больше нет! Гордые англичане покоряют нас.

Пока Людовик спит на ложе греха,

Себе на позор одержимый низкой женщиной,

Он забыл в ее объятьях о наших слезах и наших печалях.

Прекрасная Аньес, тебя больше нет! Твои нежные чувства

Оскорбил бы король, охваченный бессилием.

Идея проста: официальная фаворитка должна происходить из благородной семьи и вдохновлять короля на благородные поступки; Помпадур так же не подходила для своей роли, как Людовик для своей. Но, даже говоря от лица народа, поэт не использует доступных приемов. Он взывает к чувствам других людей: роялистов, а не сторонников народа – «plus royaliste que le roi» (большему роялисту, чем король).

Образы и риторика сейчас уже потеряли свой эмоциональный заряд, но они были рассчитаны на слушателей и читателей XVIII века, привыкших к подобным приемам и способных откликнуться на мелодраматические метафоры вроде этой:

Brunswick, te faut-il donc de si grandes victimes?

O ciel, lance tes traits; terre ouvre tes abîmes!

Брунсвик (Георг II), неужели тебе нужны такие великие жертвы?

О, небеса, извергните пламя; земля, отвори свои бездны!

Образный ряд наполняли скипетры, троны, лавровые венки и жертвенные алтари, а тон менялся от негодующего до печального, оставаясь в рамках классического ораторского искусства – как раз то, что нужно, чтобы разжечь страсть французов, воспитанных на Ювенале и Горации. Непосредственным образцом могли послужить «Трагические поэмы» Агриппы д’Обинье, поэтические обвинения в адрес монархии, сделанные во время религиозных войн, предназначенные для пробуждения духа негодования, а не только для развлечения. Принцип «indignatio» послужил для создания других образцов классики политической поэзии – например, «Рассуждений о бедствиях нашего времени» Ронсара или «Британики» Расина. Все подобные произведения выстраивают в боевые порядки александрийский стих и рифмованные двустишия в красноречивых воззваниях к королям, не справившимся со своим долгом. Поэт взывает к правосудию и торжественно обвиняет великих мира сего в том, что они не подходят для своей роли. В случае с «делом принца Эдуарда» он поливает насмешками Версаль: «Tout est vil en ces lieux, Ministre et Maîtresse» («Кругом все низко, и министры, и фаворитка»). И открыто обвиняет графа д’Аржансона, военного министра:

Mais toi, lâche Ministre, ignorant er pervers,

Tu trahis ta patrie et tu la déshonores.

Но ты, подлый министр, высокомерный и развращенный,

Ты предал свою родину и опозорил ее.

Это была серьезная публичная поэзия, построенная на классических принципах, направляемая пылом морального негодования.

Та же форма и те же риторические приемы характерны и для стихотворения № 6, еще одной оды, начинающейся с воззвания к королю:

Lâche dissipateur des biens de tes sujets,

Toi qui comptes les jours par les maux que tu fais,

Esclave d’un ministre et d’une femme avare,

Louis, apprends le sort que le ciel te prépare.

Трусливый расточитель достояния своих подданных,

Ты, считающий дни, по тому вреду, что успел причинить,

Раб министров и алчной женщины,

Людовик, услышь поступь рока, что готовят тебе небеса.

Здесь поэт обвиняет Людовика XV так, как если бы он был Расином, обвиняющим Нерона, но претензии несколько отличаются. Хотя он протестует против унижения Франции в международных делах, он сосредоточен на внутренних интересах. Людовик доводит людей до смерти своими налогами. Заставив их так обнищать, он оставил народ лицом к лицу с эпидемиями, опустошил сельские земли, разорил города – и ради чего? Чтобы удовлетворить аппетиты своей фаворитки и своих министров:

Te trésors sont ouverts à leurs folles dépenses;

Ils pillent tes sujects, épuisent tes finances,

Moins pour renouveler tes ennuyeux plaisirs

Que pour mieux assouvir leurs infâmes désirs.

Ton Etat aux abois, Louis, est ton ouvrage;

Mais crains de voir bientôt sur toi fondre l’orage.

Твоя сокровищница открыта для их безумных трат;

Они грабят твоих подданных, истощают твою казну,

Не столько чтобы вдохнуть жизнь в тебе наскучившие забавы,

Сколько, чтобы дать выход своим постыдным страстям.

Ужасное положение твоей страны, Людовик, – твоих рук дело,

Но берегись, скоро на твою голову обрушится буря.

Что за угроза нависала над королем? Презрение его подданных и наказание, посланное Богом. Стихотворение даже подразумевает, что французы поднимут восстание, доведенные до отчаяния расхищением того немногого, что у них есть. Однако оно не предсказывает Революцию. Скорее оно рисует картину правления, которое закончится бесславно: парижане разобьют статую, которую тогда возводили на новой площади Людовика XV (нынешней площади Согласия), а сам Людовик будет гореть в аду.

Стихотворение № 5 «Sans crime on peut trahir sa foi» написано в другом ключе. Оно выполнено в форме пародийного дополнительного распоряжения к эдикту парламента Тулузы, который, как и другие парламенты, сдался короне в споре о «vingtième». Стихотворение было коротким и остроумным:

Apostille deu parlament de Toulouse

à l’energistrement de l’édit du vingtième.

Sans crime on peut trahir sa foi,

Chasser son ami de chez soi,

Du prochain corrompre la femme,

Piller, voler n’es plus infâme.

Jouirs à la fois des trois soeurs

N’est plus contre les bonnes moeurs.

De faire ces métamorphoses

Nos ayeux n’avaient pas l’esprit;

Et nous attendons un édit

Qui permette toutes ces choses.

– Signé: de Montalu, premiier president.

Пометки парламента Тулузы к регистрации эдикта

о «vingtième» [двадцатипроцентном налоге]

Можно не совершив преступления предать свою веру,

Прогнать своего друга из дома,

Соблазнить жену соседа,

Грабеж и воровство больше не постыдны,

Развлечения с тремя сестрами сразу

Не считается отступлением от морали.

Такие метаморфозы

Не могли и представить наши предки;

И мы ждем эдикта,

Который все это разрешит.

– Подписано: де Монталу, председатель.

Здесь поэт осуждает «vingtième», не упоминая его нигде, кроме заглавия. Он использует основной аргумент его противников: что король, превратив особые сборы военного времени в полупостоянный налог на доходы, просто грабит своих подданных. Но этот аргумент остается неозвученным. После принятия эдикта о налоге парламент выражает, задним числом, поддержку всем безнравственным действиям короля. Таким образом, стихотворение ставит вопрос о налогах на один уровень с другим «делами», оскорбляющими общественную мораль: предательством и похищением принца Эдуарда, назначением жены простолюдина Ле Нормана д’Этиоля официальной фавориткой (позднее ставшей маркизой де Помпадур) и любовными делами короля с тремя дочерьми маркиза де Несля, воспринимавшимися как инцест. Это было простое сообщение в простых стихах – «стихотворение на случай», выражающее общественное недовольство жалким сопротивлением парламента тираническим поборам.

Глава 10

Песня

Последнее стихотворение из «дела Четырнадцати» «Qu’un bâtarde de catin» (№ 4) было самым простым и обладало самой широкой аудиторией. Как множество популярных стихотворений того времени, оно было написано так, чтобы легко ложиться на известную мелодию, которую в некоторых версиях можно определить по припеву вроде «Ah! Le voilà, ah! Le voici» («А! вот он, а! Он здесь»)[67]. Припев – запоминающееся двустишие – завершал строфы с восьмисложными строками и перекрестными рифмами. Рифмовка напоминала часто встречающуюся во французских балладах: а-b-a-b-c-c, а длина могла быть любой, потому что новые строфы было легко придумать и приставить к старым. Каждая строфа высмеивала какую-то публичную фигуру, а припев переводил все обвинения на короля, являющегося главной целью насмешников, – дурачком в детской игре, в которой его подданные плясали вокруг и с издевкой пели: «Ah! Le voilà, ah! Le voici / Celui qui n’en a nul souci» («А! Вот он, а! Он здесь – Тот, кого не волнует») в неком глумливом подобии игры «Каравай-каравай». Вызывало это или нет мысли о похожих развлечениях у публики XVIII века, припев делал из Людовика слабосильного идиота, предающегося удовольствиям, пока его министры грабят народ, а страна катится ко всем чертям. Парижане часто подпевали припевам «pont-neufs» – популярных песен, которые горланили уличные музыканты и бродячие торговцы в местах больших скоплений людей, вроде самого Нового моста[68]. Похоже, «Qu’un bâtarde de catin» породил шквал насмешек, звучавших по всему Парижу в 1749 году.

Начинались они с самого Людовика и Помпадур.

Qu’un bâtarde de catin

A la cour se voie avancée,

Que dans l’amour et dans le vin

Louis cherche une gloire aisée,

Ah! le voilà, ah! Le voici

Celui qui n’en a nul souci.

То, что грязная шлюха

Возглавляет двор,

То, что в любви или в вине,

Людовик пытается найти легкую славу,

А, вот он! А, он здесь!

Тот, кого не волнует.

А затем стихотворение продолжает высмеивать – королеву (показанную фанатичной ханжой, брошенной королем), дофина (известного глупостью и тучностью), брата Помпадур (нелепого в своих попытках казаться значительным вельможей), маршала де Сакса (самопровозглашенного Александра Великого, завоевавшего крепость, сдавшуюся без боя), канцлера (слишком старого, чтобы осуществлять правосудие), остальных министров (слабых и некомпетентных) и некоторых придворных (из которых каждый следующий был еще тупее и распущеннее предыдущих).

Песня набирала популярность, парижане изменяли старые строфы и добавляли новые. Такого рода импровизации стали любимым развлечением в тавернах, на бульварах и на набережных, где толпа собиралась вокруг исполнителей, играющих на скрипках и виолах. Рифмовка была такой простой, что кто угодно мог придумать пару строк на старый мотив и добавить к другим на письме или в песне. Хотя изначально песня могла возникнуть при дворе, она стала очень популярна и вобрала в себя широчайший спектр актуальных проблем, по мере того как к ней добавляли новые строки. Копии 1747 года содержат не больше чем насмешки над влиятельными фигурами Версаля, как показывает название, значащееся в некоторых полицейских отчетах: «Echoes de la Cour»[69]. Но к 1749 году добавленные строфы говорили о последних событиях любого рода – Втором Аахенском мире, безуспешном сопротивлении введению «vingtième» со стороны парижского парламента, непопулярном управлении полицией Беррье, последних склоках, связанных с Вольтером, триумфе его противника Проспера Жолио де Кребийона в Комеди Франсез, наставлении рогов сборщику налогов Ла Попелиньеру маршалом де Ришелье, который установил вертящуюся платформу под камином в спальне мадам Ла Попелиньер, чтобы проникать туда через потайную дверь.

Ход распространения сказался и на самих текстах. Две копии «Qu’un bâtarde de catin» сохранились в первоначальном виде – на клочках бумаги, которые носили в карманах, чтобы всегда иметь возможность вынуть и прочитать в кафе, обменять на другое стихотворение или оставить в стратегически важном месте, например на скамейке в саду Тюильри. Первая копия конфискована полицией при обыске Пиданса де Мэробера, после его ареста за чтение вслух стихов против короля и мадам де Помпадур в кафе. Вместе с ним они изъяли похожие клочки бумаги с двумя строфами песни, направленной против мадам де Помпадур. Они принадлежали к циклу песен, известных как пуассониады, из-за того что в тексте постоянно высмеивали вульгарно звучащую девичью фамилию Помпадур – Пуассон («рыба»).

Одно из распространенных стихотворений с протестом против «vingtième» и аморального поведения Людовика XV, записанное на клочке бумаги. Bibliothèque de l’Arsenal

У Мэробера не было никаких связей с Четырнадцатью, но он был арестован в то же время и имел при себе ту же песню, версию «Qu’un bâtarde de catin» в двадцати трех строфах, записанную на маленьком листе бумаги. Мэробер выписал только самые новые строфы, указывая на остальные несколькими словами из их первых строк – например, «Qu’un bâtarde etc.». У него также была копия более ранней версии с одиннадцатью строфами, записанная полностью, находящаяся в его комнате на третьем этаже над прачечной. При обыске полиция обнаружила шестьдесят восемь стихотворений и песен, некоторые абсолютно невинные, другие едко сатирические, говорящие о публичных фигурах и последних событиях[70].

Полиция какое-то время следила за Мэробером, потому что о нем говорили, что он распространяет оскорбительную информацию о правительстве. Осведомители не спускали с него глаз, как с подозрительного автора и агитатора в кафе:

Месье Мэробер носит при себе несколько стихотворений, направленных против короля и против мадам де Помпадур. Когда я заметил, какой опасности подвергает себя автор этих работ, он ответил, что никакой, что он может легко распространять их, просто подсовывая людям в карманы в кафе или театре или роняя во время прогулки. Если я попрошу, он может достать мне копию упомянутого стихотворения о «vingtième». Он говорил обо всем этом привычно, и я думаю, распространил уже не мало… Мэробер не произвел на меня впечатления человека влиятельного… но он имеет множество знакомых в публичных местах, так что этот пример [его арест] станет известен. Я подумал, что должен отправить этот доклад немедленно, потому что я видел, как он положил копию стихотворения о «vingtième» обратно в левый карман и (при конфискации) его вина будет подкреплена доказательствами[71].

Когда мы говорили [о демобилизации армейских подразделений после заключения мира], он сказал, что любой солдат, пострадавший от этого, должен послать двор в задницу, так как люди там получают очевидное наслаждение, разрушая судьбы простых людей и творя беззаконие. Это военный министр придумал такое очаровательное решение, которое так его украшает. Люди хотят, чтобы он горел в аду. У этого Мэробера один из самых ядовитых языков в Париже. Он околачивается рядом с поэтами, считает себя поэтом и даже написал пьесу, которая пока не поставлена[72].

Мэробер был мелким служащим в министерстве флота и частым гостем у «nouvellistes», собиравшихся у мадам М. – А. Лежандр Дубле, – группы, связанной с янсенистской фракцией в парламенте. Его окружение резко отличалось от окружения Четырнадцати. Но у него было огромное количество песен и стихов, включая то же стихотворение, что и у них, записанное на таком же клочке бумаги. Пока они читали «Qu’un bâtarde de catin» в классных аудиториях и столовых, он распространял его в кафе и парках. Легко себе представить, как он заговаривал с кем-нибудь в «Прокопе», своем любимом кафе, доставал копию стихотворения из кармана жилета и читал его вслух – или выбирал новые строфы и песни у своих информаторов в парке Пале-Рояля.

Вторая копия «Qu’un bâtarde de catin» принадлежала к другой цепи коммуникаций, той, что полиция обнаружила при расследовании «дела Четырнадцати». Она была записана на двух рваных клочках бумаги, которые полиция изъяла из карманов аббата Гийара, одного из Четырнадцати, во время его допроса в Бастилии. Он сказал, что получил их от аббата Ле Мерсье и что у него дома есть еще одна копия, которую дал ему аббат де Боссанкур. Полицейские отчеты показывают, что Боссанкур получил свою копию текста от некоего «господина Манжо, сына судьи Счетной палаты»[73], но дальше проследить ее не удалось. Копия Гийара имела типичное для Латинского квартала происхождение. Когда Ле Мерсье был арестован и допрошен, он сказал, что записал его, добавив несколько наблюдений и критических замечаний, во время одного из обменов новыми стихами, судя по всему, довольно частых у парижских студентов:

Утверждает… однажды прошлой зимой допрашиваемый, бывший тогда в семинарии Сен-Николя дю Шардоне, услышал, как господин Тере, бывший в той же семинарии, читал какие-то стихи из песни против двора, начинающиеся с этих слов: «Qu’un bâtarde de catin»; что допрашиваемый спросил об этой песне у упомянутого господина Тере, который охотно ею поделился. Допрашиваемый записал несколько замечаний в тексте и даже отметил в копии, которую сделал и позже отдал господину Гийару, что строфа о канцлере никуда не годится, так как слово «décrépit» (дряхлый) не рифмуется со словом «fils» (сын). Допрашиваемый отметил, что на том же листе бумаги с записью этой песни, который дал ему упомянутый Тере, были также два стихотворения о Претенденте, одно, начинающееся со слов «Quel est le triste sort des malheureux Français», а другое: «Peuple jadis si fier». Допрашиваемый сделал копии обоих произведений, но в конце концов оторвал, не передав их дальше никому[74].

Два листа бумаги из архивов подходят под это описание. Один, 8 на 11 сантиметров, содержит восемь строф песни. Другой, 8 на 22 сантиметра, разорван по вертикали пополам. На нем только три строфы и некоторые пометки, а часть оторвана. Предположительно два других стихотворения «Quel est le triste sort des malheureux Français» и «Peuple jadis si fier, ajourd’hui si servile» были записаны на той части, от которой избавился Ле Мерсье. А пометки называют персонажей, упомянутых в песне, включая канцлера д’Агессо, чья строфа в других версиях выглядит так:

Que le chancelier décrépit

Lâche le main à la justice

Que dans sa race il ait un fils

Qui vende même la justice

Ah! le voilà, ah! Le voici

Celui qui n’en a nul souci[75].

То, что дряхлый канцлер

Перестал осуществлять правосудие,

То, что в его роду есть сын,

Который правосудием торгует,

А, вот он! А, он здесь!

Тот, кого не волнует.

Соответствующая часть порванного листа бумаги показывает, что Ле Мерсье действительно изъял рифмы, связанные с Анри-Франсуа д’Агессо, симпатизируя канцлеру, которому было восемьдесят один год и который был известен своей честностью:

Я пропустил строфу о д’Агессо, поскольку (народ) любит его и (поскольку) эта женская (неразборчиво) никуда не годится. (Далее идет отсутствующая часть листа.)

Эти доказательства позволяют сделать три вывода: (1) получатели песни не были пассивны, даже когда копировали ее. Они добавляли замечания и изменяли язык, согласно своим предпочтениям; (2) записи текстов иногда включали несколько произведений разных жанров – в этом случае две оды классического типа и одну популярную балладу. Когда люди составляли стихи, сочетая тексты разных типов, нападки на короля и двор вызывали у слушателей и читателей большой спектр откликов – от благочестивого негодования до насмешливого хохота; (3) существовали разные способы распространения. Ле Мерсье определил текст «Qu’un bâtarde de catin» просто как «песню» и сказал, что его с ней «ознакомил» Тере, что могло означать, что он цитировал ее по памяти, читал с листа или пел.

Заучивание наизусть, очевидно, играло большую роль в этом процессе. В случае двух стихотворений полиция замечает, что Сигорнь диктовал их студентам «по памяти»[76] и, записав этот «диктант», один из студентов, Гийар, тоже выучил их: «Он подтвердил, что не хранит копий этих стихотворений, а просто знает их наизусть»[77]. Полиция также отмечает, что третья ода была также заучена в другом фрагменте цепи распространения двумя студентами Дю Терро и Вармоном: «(Дю Терро) заявил, что читал по памяти стихотворение “Lâche dissipateur des biens de tes sujet” молодому Вармону и что Вармон смог запомнить его со слуха»[78]. В целом передача информации требовала сложной умственной деятельности – это был вопрос глубокого усвоения, независимо от того, были ли сообщения восприняты глазами или ушами.

Две строфы пуассониады, записанные на клочке бумаги Пидансом де Мэробером и изъятые полицией при его аресте 2 июня 1749 года. Их пели на мотив «Les Trembleur»: см. раздел «Электронное кабаре» в дополнительных материалах. Bibliothèque de l’Arsenal

Устное общение почти всегда ускользает от исторического анализа, но в данном случае документальные свидетельства достаточно обильны, чтобы позволить нам уловить его отзвуки. В XVIII веке парижане иногда собирали клочки бумаги, на которых были записаны песни, кем-то прочитанные или спетые. Эти отрывки потом переписывали, вместе с другими злободневными произведениями – эпиграммами, «énigmes» (словесными играми), стихами по случаю – в дневники и альбомы. Такие записи, содержащие преимущественно песни, обычно называли «chansonniers», хотя сами коллекционеры часто давали им более экзотичные названия, вроде «Дьявольские работы, призванные послужить источником по истории нашего времени»[79]. Просмотрев несколько «chansonniers» того времени в разных архивах, я нашел шесть версий «Qu’un bâtarde de catin» вдобавок к копиям Мэробера и Гийара. Они сильно отличаются друг от друга, потому что песня изменялась, переходя от одного человека к другому, а все актуальные события давали пищу для новых строк.

Изменения можно рассмотреть в приложении «Тексты “Qu’un bâtarde de catin”», содержащем семь версий строфы, высмеивающей маршала де Бель-Иля, бездельничающего со своей армией на юге Франции, пока австрийские и сардинские войска (называемые «венграми») грабили обширные территории Прованса неделю за неделей с ноября 1746 по февраль 1747 года. Потом вторгшиеся войска отступили за Вар до того, как Бель-Иль смог навязать им сражение, так что более поздние версии высмеивают его неспособность одержать победу. Вот три примера:

Копия Гийара:

Que notre moulin à projets

Ait vu dans sa molle indolence

A la honte du nom français

Le Hongrois ravager la Provence…

То, что наш мельнице подобный прожектер

С тихим безразличием созерцал,

Как к позору имени Франции

Венгры опустошали Прованс…

Копия Мэробера:

Que notre hero à projets

Ait vu dans la lâche indolence

A la honte du nom français

Le Hongrois piller la Provence…

То, что наш героический прожектер

С трусливым безразличием созерцал,

Как к позору имени Франции

Венгры разграбляли Прованс…

Парижская историческая библиотека, ms. 648:

Que notre moulin à projets

Ait vu dans sa molle indolence

A la honte du nom français

Le Hongrois quitter la Provence…

То, что наш мельнице подобный прожектер

С тихим безразличием созерцал,

Как к позору имени Франции

Венгры покидали Прованс…

Как бы ни были незначительны изменения, а возможно, именно в силу их незначительности, они показывают, как текст менялся, сохраняя основной смысл, в процессе устной передачи. Конечно, его записывали, так что изменения могли возникнуть в процессе копирования. Было бы нелепо предполагать, что разные версии одной песни дают историку возможность выявить подлинную устную традицию. Абсолютной документальности нельзя ожидать даже от магнитофонных записей антропологов и фольклористов[80], а их не было на улицах Парижа, где грязь из всевозможных источников сливалась в популярные песни. К тому времени, как песня «Qu’un bâtarde de catin» достигла Четырнадцати, в нее по частям проникли все возможные новости. Она превратилась в песенную газету, полную репортажей о текущих событиях и достаточно заразительную, чтобы стать доступной широкой публике. Более того, читатели и слушатели могли изменять ее, согласно своему вкусу. Популярная песня стала гибким носителем, способным вобрать предпочтения разных групп и расширяться, чтобы включить все, что интересовало общество в целом.

Строфы из «Qu’un bâtarde de catin», изъятые из кармана аббата Гийара при обыске в Бастилии. Bibliothèque de l’Arsenal

Глава 11

Музыка

Из «chansonniers» становится понятно, что парижане придумывали новые слова на старую мелодию каждый день и по любому поводу – будь то любовная жизнь актрис, казнь преступников, рождение или смерть членов королевской семьи, значимые сражения во время войны, налоги во время мира, суды, банкротства, несчастные случаи, новые спектакли, комические оперы, праздники или любые другие происшествия, входящие в обширную французскую категорию «faits divers» («разных событий»). Остроумные стихи на популярную мелодию распространялись по городу с неудержимой силой, по пути обрастая новыми строфами, подобно ветру проникая из одного района в другой. В полуграмотном обществе песни до определенной степени заменяли газеты. Они давали актуальные комментарии к последним событиям.

Но как они звучали? «Сhansonniers» обычно содержат текст песен, а не музыкальный комментарий, хотя, как правило, отмечают, что эти песни исполняли «sur l’air de» («на мотив»), приводя название или первую строку известной песни[81]. К счастью, в музыкальном отделе Национальной библиотеки Франции содержится множество «ключей» того времени, среди которых по названию можно найти соответствующие нотные записи. Используя их для реконструкции мелодии, стоящей за текстом, можно восстановить звучание песен, разносившихся по всей Франции во времена «дела Четырнадцати». Элен Делаво, оперная певица и актриса кабаре, любезно согласилась записать некоторые из них, и теперь они доступны онлайн на сайте www.hup.havard.edu/features/darpoe/. Слушая эти песни и читая текст (см. «Электронное кабаре» в приложениях), читатель может составить некоторое представление о том, что проникало в уши слушателей более чем двести пятьдесят лет назад. Это дает возможность, пусть и приблизительную, заставить историю зазвучать.

Как музыка изменяла смысл слов? На этот вопрос нельзя ответить точно, но можно с определенной вероятностью предположить, что музыка служила мнемоническим инструментом. Слова, положенные на музыку, хорошо запоминаются и легко передаются другим. Слушая раз за разом одни и те же мелодии, все мы накапливаем определенный набор композиций, которые продолжают звучать в нашей голове. Когда на старую музыку кладутся новые слова, они вызывают все те ассоциации, которые были связаны с предыдущими версиями. Таким образом, можно сказать, что песни действуют как слуховой палимпсест.

Если мне будет позволено привести пример из личного опыта, то уверяю вас, что моя голова забита мелодиями из радиорекламы 1940-х годов. Как бы я ни старался, я не могу от них избавиться. Одна из них, должно быть знакомая каждому в моем поколении, несла следующее сообщение:

Пепси-кола – это класс,

Двенадцать унций – в самый раз!

В два раза больше и вкусней,

За пепси-колой беги скорей.

Однажды на перемене (я был, наверное, в третьем или четвертом классе) один из моих приятелей – редкий вольнодумец или просто мудрый паренек – спел такую версию пепсикольной песни:

Христианство – это класс,

Двенадцать апостолов – в самый раз!

Дева Мария, Святой Дух с ней,

В христианство обращайтесь скорей.

Это было мое первое столкновение с антирелигиозной риторикой. Хотя я наверняка был шокирован, я не помню, как именно к этому отнесся. Я помню только, что не мог избавиться от песни, мариновавшейся вместе с другими мелодиями в моем мозгу. Уверен, со многими людьми случалось что-то похожее. Мой английский приятель рассказывал о песенке про Эдуарда VIII, распространившейся по Лондону в 1936 году, когда газеты не могли публиковать ничего об отношениях короля с миссис Уоллис Симпсон: «Hark the herald angel sing / Mrs. Wallis pinched our king» («Слушай, ангел-вестник воспел, что / Миссис Уоллис помыкает нашим королем»).

Пели ли это сообщение о неприемлемом союзе – английского монарха и разведенной американки, – приправленное неуместностью сексуального скандала, на мотив известной рождественской песни? Сложно сказать, но в отношении кощунственной версии рекламы пепси-колы я уверен – она не только высмеивала веру христиан в Святого Духа, Деву Марию и апостолов. Она также намекала, через мелодию из рекламы, что христианство – это товар, который продается, как и все в современном мире, и что его доктрины имеют не больше отношения к истине, чем разглагольствования рекламщиков. Перенос сообщений из одного контекста в другой относится к процессам, которые Эрвинг Гоффман называл «переключением» – выводом чего-либо из контекста и помещением в другой, чтобы заставить это выглядеть абсурдным, шокирующим или смешным[82].

Возможно, так действовали песни и в XVIII веке. Музыка и текст объединялись в единство, содержащее множество смыслов, включающее множество ассоциаций и играющее на неясностях. Разумеется, у нас почти нет данных о том, как люди слушали песни века назад. Чтобы воссоздать этот опыт, хотя бы опосредованно, мы должны выявить системы ассоциаций, изучая «chansonniers» и «ключи»[83]. Соединяя мелодии и слова из всех доступных источников 1740-х годов, я постараюсь понять, пусть умозрительно, как парижане воспринимали две песни, связанные с «делом Четырнадцати». Но сначала нужно отметить основные характеристики уличных песен XVIII века в целом.

Как и другие способы словесного взаимодействия, пение невозможно уловить в том виде, в котором оно действительно существовало века назад. Мы никогда не узнаем, как на самом деле пели песни в 1749 году[84], и было бы неверно предполагать, что насыщенное меццо-сопрано Элен Делаво на записях, сделанных к этой книге, похоже на вопли и мычание певцов на улицах Парижа XVIII века. То, как исполнялись песни, должно было влиять на то, как их воспринимали. Изменение тона и ритма могло делать их нежными или язвительными, яростными или комичными, вульгарными или лиричными. У нас мало свидетельств о манере исполнения, помимо сценической[85], но мемуары и переписка того времени показывают, что популярные песни, обычно называемые «vaudevilles», пели все и повсюду. Аристократы при дворе, интеллектуалы в салонах, бездельники в кафе, работники в тавернах и «guin-guettes» (питейных заведениях за городской чертой), солдаты в казармах, разносчики на улицах, торговки за прилавками, студенты в аудиториях, повара на кухнях, няньки у колыбели – весь Париж постоянно пел, и песни отражали социальную реакцию на последние события. «Нет такого происшествия, которое бы не было “зарегистрировано” в песне этими насмешливыми людьми», – отмечал Луи-Себастьян Мерсье в 1781 году[86].

В этой какофонии можно было различить некоторые голоса. Выделялись два вида: профессиональные или полупрофессиональные композиторы, известные как «vaudevillistes», и уличные певцы, называемые «chansonniers» или «chanteurs». Величайший из «vaudevilliestes», Шарль Симон Фавар якобы начал сочинять песни еще мальчиком, замешивая тесто в булочной своего отца. Его талант в конечном счете привел его в Театр де ла Фуар (ставивший фарсы и музыкальные постановки во время ярмарочного сезона в Сен-Жермен в феврале – марте и в Сен-Лоран в июле) и в Опера-Комик, где он написал некоторое количество легких произведений, сделавшись европейской знаменитостью. Другие авторы песен часто имели такое же скромное происхождение. На ранних ступенях своей карьеры некоторые из них собирались в бакалейной лавке Пьера Галле, выставлявшего еду и выпивку, и сочиняли стихи на популярные мелодии и традиционные темы: о радости пития, бравых солдатах, не-таких-уж-невинных пастушках, прекрасных глазах Клеман или Николь. Они перебрались в кафе в начале 1720-х. Вместе с литераторами они создали знаменитое «Кафе де Каво» в 1733 году, где сочиняли песни, передавая друг другу бутылки и состязаясь за смех публики. Согласно легенде – хотя вокруг «Каво» создано столько мифов, что изначальные порядки почти невозможно отделить от возникших при попытке восстановить кафе в XIX веке, – тот, кто не мог придумать остроумное стихотворение, был обязан выпить бокал вина. К 1740-м водевилисты завоевали Опера-Комик и их песни, сотни их песен, распространились по стране. Сейчас их имена по большей части забыты всеми, кроме специалистов: Шарль-Франсуа Панар, Бартелеми Кристоф Фаган, Жан-Жозеф Ваде, Шарль Колле, Алексис Пирон, Габриель-Шарль Латанья, Клод-Проспер Жольо де Кребийон (часто называемый Кребийон-сын, чтобы отличить его от отца-трагика). Но именно они заложили основы золотого века французского «chanson», который, пусть переработанный и коммерциализированный, со своим духом остроумия и радости стал отличительной чертой самой Франции[87].

Уличные певцы тоже жили за счет своего остроумия, но никогда не поднимались столь высоко. По всей Франции они сами себе аккомпанировали или просили товарища подыграть на скрипке, колесной лире (харди-гарди, «vielle»), флейте или волынке («musette»). Обычно они занимали хорошо проверенные места, где их лучше могла видеть публика. Чтобы привлечь толпу, они носили яркую одежду, например экстравагантные шляпы из бумаги и соломы, и играли громкую музыку, борясь друг с другом за гроши на уличных углах, на рынках, на бульварах, символизирующих старые стены на Правом берегу, и на набережных по обе стороны Сены. На Новом мосту (Pont Neuf) они собирались в таких количествах, что их песни стали называть «pont-neufs». Мерсье описывает двух таких музыкантов, сражающихся за внимание публики в нескольких шагах друг от друга, верхом на табуретах, вооруженных скрипками, указующих на развернутый холст или цветной плакат, иллюстрирующий их произведения: с одной стороны – дьявол и адское пламя, которого можно было избежать, купив нарамник (часть облачения, которое монахи носили через плечо); с другой – отважный генерал, только что одержавший победу и празднующий ее с вином и женщинами. Первый певец победил второго, и толпа собралась вокруг него, почтив за триумф несколькими мелкими монетами, опущенными в карман[88].

Мерсье иронически называет это битвой между священным и светским; но хотя его описание нельзя понимать слишком буквально, оно показывает стандартные атрибуты уличных певцов: место на возвышении, плакат, музыкальный инструмент, предпочтительно скрипка, смычком от которой можно привлечь внимание зрителей к смене эпизодов или указать на конкретного персонажа.

Как и везде в Европе, публичные казни давали лучшие сюжеты для песен, но любое значимое лицо могло стать темой для «vaudeville». Более того, Мерсье заявляет (с некоторым преувеличением), что тот, кто не попал в песню, не может казаться значимым в глазах простых людей: «Если, к большой удаче поэтов с Понт-Неф, какая-то известная фигура отправится на эшафот, ее смерть будет зарифмована и спета под скрипичную музыку. Весь Париж дает темы для песен; и любой не попавший в песню, будь он фельдмаршал или приговоренный к смерти преступник, чтобы он ни делал, останется неизвестным простому народу»[89].

Уличные певцы жили на задворках общества, как бродяги и нищие; у них было много общего и с бродячими торговцами, так как они часто продавали брошюры, печатные и рукописные, с текстами своих песен. Эти брошюры напоминали простые издания популярных историй и сборники, которые продавали на улицах бродячие торговцы[90]. В них обычно было восемь или двенадцать страниц, написанных от руки или грубо отпечатанных, иногда с музыкальным комментарием, и продавали их за шесть су.

Некоторые были опубликованы специалистами, такими как Ж. – Б. – Кристоф Баллар, издавший «La Clef des chansonniers, ou Recueil de vaudevillees depuis cent ans et plus» (1717), тогда как другие приписывают вымышленным издателям и авторам, вроде «Бельумора, парижского певца», «Бошанта», «Базоля, называемого Отцом радости» или «Баптиста, называемого Весельчаком»[91]. Певцы под псевдонимами – особенно «Бельумор» и вымышленные персонажи, такие как «Мессир Оноре Фиакре Бурлон де ла Бюсбакери»[92], часто встречаются в «chansonniers» вместе с авторами, которые могли существовать в действительности и упоминались только по своему месту жительства: «солдат из Гарда», «изготовитель париков с рю де Баси в пригороде Сен-Жермен», «житель Рамбуйе… шляпник, балующийся стихосложением»[93].

Эти описания свидетельствуют, что песни сочиняли не только в кругу интеллектуалов; и, независимо от происхождения, все они принадлежали к уличной культуре. Музыканты, рыскающие по бульварам, особенно женщины, называемые «vielleuses», потому что играли на колесных лирах («vielle»), часто объединялись с проститутками, продвигая их бизнес непристойными версиями популярных песен, или даже торговали собой в задних комнатах кафе[94]. Песни двигались вверх и вниз по социальной лестнице, невзирая на границы и появляясь в неожиданных местах. «Noëls» называли и рождественские песни, и политические сатиры, которые придворные любили сочинять к концу года и которые из Версаля просачивались на улицы и возвращалась обратно, обогащенные новыми строфами. Иногда одна из песен становилась таким хитом, что звучала повсюду в городе, подхватываемая людьми всех мыслимых профессий. «Le Béquille du Père Barnabas» (в некоторых версиях «Barnaba»), песня о бедном монахе-капуцине, испытывающем невероятные мучения оттого, что у него украли костыль, почему-то проникла в сердца всех парижан в 1737 году. В этом году она попала во все «chansonniers» и была приспособлена под любые актуальные темы, политические, трагические или непристойные[95].

«Le Pantins» – еще более популярная песня 1747 года была придумана для кукольного спектакля. Картонные марионетки – называемые «Пантен» и «Пантина», иногда с лицами известных людей – пользовались невероятным успехом; они танцевали, пока кукольник пел сатиры о министрах, издевался над Папой или высмеивал парламент[96].

Vous n’ête que des Pantins;

Vous n’ête qu’un corps sans âme.

Вы (члены парламента) подобны Пантинам,

Вы – тела без души.

Но свободное изменение песен и музыки может быть и проблемой: если одна мелодия использовалась для стольких разных целей, как можно выявить круг общих тем, связанных с ней? В некоторых случаях соотнесение очевидно: песни, высмеивающие «prévôt des marchands» (главного муниципального чиновника Парижа, который был излюбленной целью остряков), складывались на мелодию, известную как «Le Prévôt des marchands»[97]. Песня о ссылке парижского парламента в 1751 году подчеркивала свою мысль уже тем, что пелась на мотив «Cela ne durera pas longtemps» («Это не продлится долго»)[98]. Но такие случаи редки, а несовпадений множество. Одна мелодия иногда использовалась для передачи совсем разных мыслей, а одни и те же тексты могли петь на разные лады.

Бродячий музыкант выступает, пока его компаньонка продает безделушки и буклеты с балладами. Рисунок Луи Жозефа Вато, 1785 год. Palais des Beaux Art, Lille, France. Photo © RMN-Grand Palais / René-Gabriel Ojéda

Учитывая все эти сложности, возможно ли обнаружить цепь ассоциаций, связанных с мелодиями, звучавшими на улицах Парижа в то время, когда полиция выслеживала подозреваемых по «делу Четырнадцати»? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно понять, какие мелодии были популярны в 1749 году и как они отображали последние события. Подробная информация об этом может быть найдена в приложениях к книге «Популярность мелодий» и «Электронное кабаре: парижские уличные песни, 1748–1750, спетые Элен Делаво, – тексты и примечания». Подготовившись таким образом, что мы можем сказать о реакции на две наиболее важные песни, замешанные в «деле Четырнадцати»?

Мелодия к стихотворению, приведшему к падению министра Морепа в апреле 1749 года, во многих «chansonniers» озаглавлена своей первой строкой «Réveillez-vous, belle endormie» («Проснись, спящая красавица»). Первое ее упоминание я обнаружил в «chansonnier» 1717 года с нотной записью музыки и такими словами[99]:

Рукописный песенник. Bibliothèque nationale de France, Département de Musique

Réveillez-vous, belle dormeuse,

Si mes discours vous font plaisir.

Mais si vous êtes scrupuleuse,

Dormez, ou feignez dormir.

Проснись, спящая красавица,

Если мои слова приятны тебе,

Но если ты щепетильна,

Спи или притворись спящей.

Невозможно сказать, когда появилась эта мелодия. «Chansonnier» 1717 года утверждает, что песне сто лет, а то и больше[100], кроме того есть песня XVI века «Réveillez vous, coeurs endormis», возможно являющаяся ее прародительницей[101]. Хотя некоторые мелодии попадали на улицы Парижа из опознаваемых источников, например из оперы, фольклористы и музыковеды обычно считают бессмысленным искать оригинальную версию традиционной песни, потому что самые популярные из них постоянно перерабатывались до неузнаваемости. В случае с «Réveillez-vous, belle dormeuse» Патрис Куароль, ведущий исследователь в этой области, связывает ранние версии с историей о влюбленном, приходящем под окно к даме, на которой хочет жениться. Когда он будит ее, девушка отвечает, что отец решил отказать в браке и послать ее в монастырь. В отчаянии влюбленный заявляет, что отречется от мира и станет отшельником[102].

Эту печальную историю подчеркивает музыка. Она нежная и грустная, простая и лиричная, что можно оценить, прослушав записи к книге. Поздние версии песни наполнены тем же настроением. Адаптация популярного водевилиста Шарля-Франсуа Панара подхватывает скорбную мелодию, превращая ее в плач влюбленного: глядя на реку, он сравнивает постоянство своей любви с потоком, неизменно стремящимся с холма к цветущей равнине[103]:

Ruisseau qui baigne cette plaine,

Je te ressemble en bien des traits.

Toujours même penchant t’entraîne.

Le mien ne changera jamais.

Поток, омывающий эту равнину,

Я во многом похож на тебя.

Твое стремление постоянно.

И мое никогда не изменится.

Какой бы на самом деле ни была песня изначально, можно заключить, что она рассказывала о любви, нежности и тихой печали.

Этот набор ассоциаций создает рамки или ожидания, которые вызывают к жизни слова первой строки и которые были использованы в версиях, нападающих на мадам де Помпадур. Уже более ранняя пародия, направленная против неизвестной герцогини, показала эффективность смещения акцента с приторного на язвительный. Она начинается с таких же сладких строк в начале и наносит сокрушительный удар в конце[104]:

Sur vos pas charmants, duchesse,

Au lieu des grâce et des ris

L’amour fait voltiger sans cesse

Un essaim de chauve-souris.

На пути вашего очарования, герцогиня,

Вместо смеха и красоты,

Любовь заставляет трепетать

Стаю летучих мышей.

Популярная песня 1737 года с нотами из рукописного песенника. Bibliothèque nationale de France, Département de Musique

Насмешка над мадам де Помпадур, приписываемая Морепа, очень похожа на пародию, направленную против герцогини, и использует тот же прием переключения настроения с помощью вызывающей последней строки:

Par vos façons nobles et franches,

Iris, vous enchantez nos coeurs;

Sur nos pas vous semez des fleurs,

Mais ce sont des fleurs blanches.

Ваши изысканные и свободные манеры,

Ирис, пленяют наши сердца,

Вы устилаете наш путь цветами,

Но это белые цветы.

Последняя строка о венерической болезни («fleurs blanches» или «flueurs blanches») еще оскорбительнее, чем насмешка о летучих мышах, и дает возможность предположить, что автор песни о Помпадур адаптировал старую схему под новую цель. Но каким бы ни было ее происхождение, песня, взбудоражившая правительство в 1749 году, большую часть своего эффекта черпала из цепи ассоциаций, которая могла нарастать еще с XVI века. Для парижан, возможно, эти ассоциации усиливали удар, наносимый последней строкой, получавшей большую убедительность за счет несоответствия ожиданиям: она внезапно превращала любовную песню в политическую сатиру.

Я пишу «возможно», потому что в этом есть большая доля предположения. На все это легко возразить так: «Réveillez-vous, belle endormie» была печальной любовной песней; но если она была популярна, то в нее могло вплестись множество других ассоциаций, которые вызывали у слушателей 1749 года непонимание, возражение или замешательство. Чтобы почерпнуть больше информации об этой песне, я изучил ее упоминания в двух самых крупных «chansonniers» с 1738 по 1750 год – «Сhansinnier Сlairambault» и «Сhansinnier Maurepas», происходящий из коллекции песен самого Морепа. (К сожалению, он заканчивается 1747 годом и не содержит ничего относящегося ко времени его падения[105].) «Réveillez-vous, belle endormie» встречается довольно часто, из чего следует, что это была одна из излюбленных мелодий для придумывания к ней новых слов. В тринадцати томах «Сhansinniers Clairambault» за этот период (в каждом из которых около четырехсот страниц) насчитывается девять версий. Четыре из них направлены против министров и высокопоставленных особ при дворе. Следующая насмешка над Филибером Орри, министром финансов, которого компрометировали огромные траты его брата, демонстрирует, что это были за сатиры[106]:

Orry, contrôleur des finances,

Pour punir son frère, dit-on,

De toutes ses folles dépenses,

Le fera mettre à Charenton.

Орри, контролер финансов,

Чтобы наказать брата, говорят,

За все его безумные траты,

Хочет отправить его в Шарантон [приют для умалишенных].

Очевидно, «Réveillez-vous, belle endormie» была простой мелодией, которую насмешники легко могли изменить для нападок на какую-нибудь важную персону. Парижане скорее всего привыкли к такому ее использованию и были готовы услышать новые строки, направленные против мадам де Помпадур.

Но другие песни на эту мелодию не создают четкой картины. Ее использовали для насмешек над вражеской армией во время Войны за австрийское наследство, для шуток об экзотической внешности турецкого посла, прибывшего в Париж, для высмеивания Французской академии и даже для выражения негодования по поводу гонений на янсенистов[107]. Проянсенистская версия прославляла Шарля Коффина, бывшего ректора Парижского университета, как мученика, пострадавшего за правое дело. Из-за того, что он отказался признать буллу «Unigenitus», осуждавшую янсенизм, он лишился последнего причастия и умер без отпущения грехов:

Tu [Coffin] nous apprends par ta conduite

Qu’il faut aimer la vérité,

Qu’en fuyant la Bulle maudite

On parvient à l’éternité.

Ты [Коффин] учил нас своим примером,

Что нужно любить истину,

Что, избегая проклятой папской Буллы,

Можно прикоснуться к вечности.

Трудно представить что-то более далекое по настрою и духу от антипомпадурской «Réveillez-vous, belle endormie», хотя янсенисты и были наиболее явными противниками правительства[108].

«Сhansonnier Maurepas» подтверждает находки из «Сhansonniers Clairambault». В нем пять песен совпадают с найденными ранее и одна отличается. Она, лишенная насмешек над кем бы то ни было, просто посвящена недавней опере[109].

Рассмотрев все варианты «Réveillez-vous, belle endormie» с 1739 по 1749 год, нельзя сказать, что какой-то набор ассоциаций преобладал над другими в тот момент, когда она привела к падению Морепа. Мелодия достаточно часто обращалась против известных личностей, чтобы парижане улавливали эхо предыдущих насмешек, когда ее использовали для издевки над мадам де Помпадур. Но они могли связывать ее и с другими вещами, иногда довольно обыденными. Как бы тщательно мы ни рылись в архивах, мы не сможем найти безусловный и понятный ключ к ассоциациям, соединяющим для французов слова и звуки более трех столетий назад.

Без возможности читать мысли мертвых – и раз уж на то пошло, живых – можно все же с достаточной правдоподобностью восстановить наборы ассоциаций, связанные с известными мелодиями. Сопоставив упоминания в «chansonniers», можно заключить, какие из них были наиболее популярны. (Часть информации, актуальная для этого исследования, дана в приложении «Популярность мелодий».) Я выделил дюжину тех, что, по моему мнению, были известны практически каждому парижанину в XVIII веке. Одну из самых популярных «Dirai-je mon Confiteоr», также известную как «Quand mon amant me fait la cour», можно опознать по припеву «Ah! le voilà, ah! Le voici». Эта мелодия использовалась для самого популярного из произведений, связанных с «делом Четырнадцати», «Qu’un bâtarde de catin». Сверившись с диаграммой распространения стихотворений в главе 3, можно заметить, что «Qu’un bâtarde de catin» появилась в двух разных точках, пересекалась с четырьмя другими мятежными стихотворениями и передавалась по меньшей мере шестью из четырнадцати подозреваемых. Как объясняется в главе 10, под «catin» («шлюхой») подразумевалась мадам де Помпадур, и этот вариант песни продолжал изменяться, так как парижане постоянно придумывали новые строфы, чтобы поиздеваться над новыми персонажами и высказать свое отношение к последним событиям.

Вдобавок к показанному развитию песни, по мере того как новые строфы добавлялись к изначальной «Qu’un bâtarde de catin», можно проследить мелодию назад во времени к ее предыдущим версиям, чтобы определить, какие ассоциации были связаны с ней до «дела Четырнадцати». Как и многие популярные мелодии, изначально это была любовная песня. Согласно Патрису Куаролю, она рассказывала о парне, который добивался расположения девушки и обманом заставил ее признать свои истинные чувства. Не зная, разделяет ли возлюбленная его страсть, он переоделся капуцином, пробрался в исповедальню и, спросив о ее грехах, заставил признаться, что она его любит[110]. Следующие версии избавляются от мотива исповеди и меняют местами роли. Пока возлюбленный вздыхает и томится, девушка жалуется на его робость. Ей хочется действий, а не слов, и она решает мучить своих будущих любовников, дразня их: она будет оказывать им определенные знаки расположения, но никогда не удовлетворит их полностью[111]. Заставляя влюбленного выглядеть нелепо, эта версия подготавливает насмешливый припев, реализующий политическую ипостась этой песни:

Ah! le voilà, ah! Le voici

Celui qui n’en a nul souci.

А, вот он! А, он здесь!

Тот, кого не волнует.

К 1740 году этот припев уже сопровождал песню, насмехающуюся над властями, таким же образом, как версия, направленная против мадам Помпадур в 1749 году во время «дела Четырнадцати». Первая строфа – атаковавшая престарелого кардинала Флери, все еще контролировавшего парламент в 1740 году, – высмеивала ничтожество короля так же, как и первая строфа о мадам Помпадур девятью годами спустя. Вот версия (1740 года) о Флери[112]:

Que notre vieux préfet Fleury

Régente toujours, ou qu’il crève,

Que son petit disciple Louis

Chasse, chevauche, et puis s’abréve [sic]

Ah! le voilà, Ha! Le voici

Celui qui en est sans souci.

То, что наш безупречный старый Флери

Продолжает быть регентом и брюзжит,

То, что его молодой ученик Луи

Охотится, ездит верхом [или прелюбодействует] и пьет,

А, вот он! А, он здесь!

Тот, кого не волнует.

И версия, высмеивающая Помпадур[113]:

Qu’un bâtarde de catin

A la cour se voit avancée,

Que dans l’amour et dans le vin

Louis cherche une gloire aisée,

Ah! le voilà, ah! Le voici

Celui qui n’en a nul souci.

То, что грязная шлюха

Возглавляет двор,

То, что в любви или в вине,

Людовик пытается найти легкую славу,

А, вот он! А, он здесь!

Тот, кого вообще не волнует.

Многие парижане, слышащие версию 1749 года, могли улавливать отголоски той же мелодии, использованной в другом контексте в 1740 году. Также весьма вероятно, что они держали в уме последние изменения этой песни. Я нашел девять таких версий в разных «chansonniers», за период с 1747 по 1749 год (см. приложение «Тексты “Qu’un bâtarde de catin”»). Хотя каждая немного отличается от других, у всех них есть общие черты: череда строф, высмеивающих популярных персонажей, на одну мелодию с одним и тем же припевом. Несмотря на всю неопределенность и многообразие возможных выводов из этих фактов, я считаю вполне вероятным, что «Dirai-je mon Confiteоr» служила эффективным каналом передачи антиправительственных высказываний, которые меняли свои цели на протяжении 1740-х годов. И, очерняя отдельных высокопоставленных персон, она постоянно унижала короля, которого в конце каждой строфы называли беспомощным и потакающим своим страстям «тем, кого не волнует».

«Dirai-je mon Confiteоr» определенно выставляла Людовика XV в дурном свете. Но эти насмешки не стоит воспринимать как зарождение республиканских настроений или даже как признак глубокого разочарования в монархии. Как и на «Réveillez-vous, belle endormie», на эту мелодию складывали много текстов, не имеющих отношения к королю и содержащих высказывания по многим поводам, выхваченным из потока последних событий: о победах французской армии во время Войны за австрийское наследство, о спорах по поводу янсенизма, в одном случае даже о разорении владельца известного кафе[114]. И в этих версиях содержатся противоречивые мнения о монархии. Две, написанные во время эйфории после выздоровления Людовика XV в Метце в 1744 году, восхваляют его, как «le bien-aimé» («Возлюбленного»). Две другие осуждают его любовную связь с сестрами де Несль, как инцест и измену[115].

Никто не оспаривает роль песни как носителя информации, особенно в обществе с большим количеством неграмотных людей, однако было бы неправильно составлять мнение об истории только по двум произведениям – особенно если учесть, что все, происходящее до 1789 года, можно представлять как предпосылку Революции. Чтобы не увязнуть в вопросах о причинности, я считаю, что будет более продуктивно через изучение песен рассмотреть символический мир обычных людей, живших при Старом режиме. Антропологи часто подчеркивают «многозначность» символов, которые могут содержать несколько смыслов в одной и той же культурной идиоме[116]. Многозначность, во всех смыслах, свойственна песням. Разные ассоциативно связанные сообщения могут входить в одну и ту же песню по мере того, как сочинители придумывают новые строфы, а потом певцы заставляют их звучать. Многочисленные версии «Réveillez-vous, belle endormie» и «Dirai-je mon Confiteоr» показывают, как это происходило. Они представляют важность для изучения общественного мнения, но не доказывают, что парижане «допелись» до штурма Бастилии.

Глава 12

«Chansоnnier»

Музыка, соединенная с поэзией, распространяла заключенные в ней сообщения по всему обществу. Но можно ли говорить о «едином обществе» в Париже XVIII века? Это выражение и сейчас вызывает определенные сомнения и может создать неверное впечатление об однородности публики, связанной с «делом Четырнадцати». Три из шести произведений, связанных с «делом», сложены по классическим канонам и способны понравиться слушателям, привыкшим к строгим ораторским приемам и серьезному театру. Можно представить себе, как эти стихи читают друг другу аббаты и юристы из числа Четырнадцати, а Пьер Сигорнь диктует их студентам. Но звучали ли они вне Латинского квартала? Возможно, нет. Александрийский стих не очень удобно петь, в отличие от традиционных восьмисложных баллад. Простой народ мог горланить «Qu’un bâtarde de catin» в тавернах и кабаках («guinguettes»), куда не было пути классическим одам. Но, несмотря на свою связь с несколькими широко известными уличными песнями на ту же мелодию, «Qu’un bâtarde de catin» могла быть сложена при дворе; нет никаких свидетельств того, насколько глубоко она проникла в парижское общество. Каким бы тщательным ни был анализ текста, он не даст однозначных выводов по поводу распространения и реакции на произведение.

«Chansonniers» помогают решить эту проблему, так как дают возможность поместить песни и стихотворения из «дела Четырнадцати» в общий контекст всех устных и письменных материалов, передававшихся по сетям коммуникаций в Париже того времени. Уже их объем убеждает. В наиболее известных «chansonniers», приписываемых Морепа и Клерамбо, насчитывается сорок четыре и пятьдесят восемь томов соответственно[117]. В одном «chansonnier» из Исторической библиотеки Парижа переписано и собрано в тринадцать толстых томов 641 известное произведение с 1745 по 1752 год. В томе, включающем стихи, распространяемые среди Четырнадцати, находится 264 песни, по большей части враждебно настроенные по отношению к правительству и сочиненные преимущественно в промежуток между последними месяцами 1748 года и первыми 1750-го. В это время, как отметил в своем дневнике маркиз д’Аржансон, «песни, сатиры дождем лились отовсюду». Совсем не ограниченные философствующей элитой, песни, похоже, распространялись повсеместно; как язвительно заметил годами позже Шамфор, Французское государство было «une monarchie absolue tempérée pas des chansons» («абсолютной монархией, ограниченной песнями»)[118].

Любой, кто станет продираться через эти фолианты, будет ошеломлен их разнообразием. С одной стороны, есть сборники тяжеловесной поэзии, которую нельзя петь, вроде трех стихотворений, распространяемых Четырнадцатью[119]. С другой стороны, есть тома, в которых записаны всевозможные застольные песни, популярные баллады и остроты. Но в каждом жанре можно найти общие темы, и они совпадают с репертуаром Четырнадцати: осмеяние короля, низкое происхождение Помпадур, недееспособные министры, развращенность двора, позор Второго Аахенского мира, бесчестное обращение с принцем Эдуардом и неслыханный налог «vingtième». Потребовалось бы написать отдельную книгу, чтобы отдать должное богатству этих произведений, но несколько примеров демонстрируют их общие качества:

ЗАГАДКИ. Слушатели должны были отгадать, кто высмеивается в тексте:

Celui que ne voulait rien prendre,

Celui que prit tout pour tout rendre, (1)

Prit deux étrangers pour tout prendre, (2)

Prit un étranger pour tour rendre, (3)

Prit le Prétendant pour le prendre, (4)

Prit le Prétendant pour le tendre.

Тот, кто не хочет ничего брать,

Тот, кто все забрал, чтобы все отдать, (1)

Взял двух иностранцев, чтобы все забрать, (2)

Взял иностранца, чтобы все отдать, (3)

Схватил Претендента, чтобы взять его, (4)

Схватил Претендента, чтобы его отдать.

Правильные ответы внизу должны были помочь тем, кто не преуспел в разгадывании:

(1) Le roi par le traité de paix d’Aix-la-Chapelle rend tout les conquêtes qu’il a faites pendant la guerre.

(2) Le maréchaux de Saxe et de Lowend’hal. On prétend qu’ils ont beaucaup pillé.

(3) M. le comte de Saint Séverin est d’une maison originaire d’Italie et ministre plénipotentiaire à Aix-du-Chapelle.

(4) Le Prince Edouard[120].

(1) Король, подписав Второй Аахенский мир, отдал все, что завоевал в ходе войны.

(2) Маршалы де Сакс и де Лёвенд’аль, которые, по слухам, много награбили.

(3) Граф де Сен-Северин, который был полномочным посланником в Аахене (Экс-ла-Шапель), по происхождению был итальянцем.

(4) Принц Эдуард.

ИГРА СЛОВ. В «Эхо» последний слог последней строки в строфе отделяли, создавая эффект эхо, который также был насмешкой. Вот «эхо», которое усиливает обычное презрение к одержимости Людовика своей недостойной фавориткой:

Une petite bourgeoise

Elevée à la grivoise

Mesurant tout à sa toise,

Fait de la cour un taudis;

Le Roi malgré son scrupule,

Pour elle froidement brûle,

Cette flamme ridicule

Exite dans tout Paris ris, ris, ris[121].

Маленькая буржуа,

Воспитанная в непристойности,

Судит обо всем по себе,

Двор превращает в трущобы.

Король, вопреки собственной совести,

Пылает к ней страстью,

И этот нелепый огонь

Заставляет Париж хохотать, хохотать, хохотать.

НАСМЕШКА. Такой вид остроумия бьет не особенно выбирая средства:

Vers sur le régiment des Gardes françaises

qui ont arrêté le Prétendant

Cet essaim de héros qui sert si bien son roi

A Malplaquet, Ettingen, Fontenoy,

Couvert d’une égale gloire,

Des Grades en un mot, le brave régiment

Vient, dit-on, d’arrêter le Prétendant.

Il a pris un Anglais; O Dieu! quelle victoire!

Muse, grave bien vite au Temple de mémoire

Ce rarе événement.

Va, Déesse aux cent voix,

Va l’apprendre à la terre;

Car c’est le seul Anglois

Qu’il a pris dans la querre[122].

Стихотворение к полку королевской гвардии,

который арестовал Претендента

Толпа героев, которые так доблестно служили своему королю,

При Мальплаке, Эттингене, Фонтенойе,

Увенчанные заслуженной славой,

По одному слову, храбрый полк гвардейцев,

Говорят, только что схватил Претендента.

Они схватили англичанина! О Боже! Какая победа!

Скорее, Муза, сделай в храме Памяти запись

Об этом исключительном событии.

Скорее, богиня с тысячью голосов,

Расскажи об этом по всей земле,

Ведь это единственный англичанин,

Которого они взяли в плен на войне.

ШУТКИ. Хотя два предыдущих примера были рассчитаны на довольно образованное общество, постоянные каламбуры о Пуассон, девичьей фамилии Помпадур, были доступны каждому:

Jadis c’était Versailles

Qui donnait le bon goût;

Aujourd’hui la cаnaille

Règne, tient le haut bout;

Si la Cour se ravalle,

Pourquoi s’étonne-t-on?

N’est-ce pas de la Halle

Que nous vient le poisson?[123]

Раньше Версаль

Задавал хороший вкус;

Но сегодня простолюдинка

Царствует и помыкает.

Если двор сам себя позорит,

Чему мы удивляемся?

Разве не с Рынков

Мы получили нашу рыбу?

КОРОТКИЕ ОСТРОТЫ. Самые простые стихи использовали всем понятные мотивы, вроде измены мужу, чтобы донести мысль о королевском злоупотреблении властью. Вот это четверостишие можно было петь или читать от лица мужа Помпадур:

Маркиз д’Этиоль

De par le roi je suis cocu.

Peut-on résister à son maître?

Tel seigneur en rira peut-être

Qui le sera par le premier venu[124].

По приказу короля я стал рогоносцем.

Как можно спорить со своим повелителем?

Некоторые вельможи могут смеяться над этим,

Но им наставит рога первый встречный.

ИЗВЕСТНЫЕ БАЛЛАДЫ. Всем известные мелодии позволяли более эффектно комментировать текущие события. Поскольку их распространяли уличные певцы, особенно на Новом мосту, который служил нервным центром в сети информации, такие песни часто называли «pont-neufs». Самая известная из этого жанра песня «Бириби» несла в себе протест против мирного договора и налога «vingtième»:

Sur le publication de la paix qui se fera le 12 février 1749.

Sur l’air de «Biribi»

C’est donc enfin pour mercredi

Qu’avec belle apparence

On confirmera dans Paris

La paix et l’indigence,

Machault ne voulant point, dit-on,

La faridondaine, la faridondon

Oter les impots qu’il a mis

Biribi

A la façon de Barbari, mon ami[125].

На опубликование мирного договора,

который будет заключен 12 февраля 1749 года.

На мелодию «Бириби»

Наконец-то в среду

С большим шумом

Мир и бедность

Будут приняты Парижем.

Машоль не хочет, говорят,

Ла фаридонден, ла фаридондон,

Отменять налоги, которые ввел,

Бириби,

Подобно Барбари, мой друг.

ПАРОДИЙНЫЕ ПЛАКАТЫ. Это стихотворение соседствовало с настоящими объявлениями, развешиваемыми на углах улиц и общественных зданиях. Его мог оценить любой прохожий:

Affiche au sujet du Prétendant

Français, rougissez tous, quel l’Ecosse frémisse,

Georges d’Hanovre a pris le roi à son service,

Et Louis devenu de l’Electeur exempt,

Surprend, arrête, outrage indignement

Un Hannibal nouveau, d’Albion le vrai maître

Et qui de l’univers mériterait de l’être[126].

Плакат по поводу Претендента

Краснейте, французы, ведь Шотландия содрогается,

Георг Ганноверский заставил короля служить себе,

И Людовик, став полицейским для Курфюрста,

Схватил, арестовал, бесчестно предал

Нового Ганнибала, настоящего правителя Альбиона,

Который заслужил быть (правителем) всей вселенной.

ПАРОДИЙНЫЕ РОЖДЕСТВЕНСКИЕ ПЕСНИ (Noëls). Они тоже выигрывали за счет общеизвестной мелодии:

Sur le noël «Où est-il ce petit nouveau-né?»

Le roi sera bientot las

De sa sotte pécore.

L’ennui jusques dans ses bras

Le suit et le dévore;

Quoi, dit-il, toujours des opéras

En verrons-nous encore?[127]

На мотив рождественской песни

«Где же этот маленький новорожденный?»

Король скоро устанет

От своей глупой гусыни.

Даже в ее объятьях скука

Преследует его, поглощает его;

Что? – говорит он. – Опять оперы,

Сколько же можно?

ГНЕВНЫЕ ТИРАДЫ. Наиболее злые стихотворения были наполнены таким гневом и враждебностью, что некоторые собиратели не хотели копировать их в свои «chansonniers». Составитель «Сhansinnier Clairambault» отметил в томе за 1749 год: «В феврале того же года (1749), после ареста принца Эдуарда, в Париже появилось стихотворение, направленное против короля. Это произведение начиналось словами “Тиран, виновный в инцесте”. Я нашел его таким злобным, что я не хочу записывать (в “chansonnier”)»[128]. Но собиратели с более крепкими нервами включили это стихотворение в свой арсенал:

Incestueux tyran, traître inhumain faussaire,

Oses-tu t’arroger le nom de Bien-aimé?

L’exil er la prison seront donc le salaire

D’un digne fils de roi, d’un prince infortuné;

Georges, dis-tu, t’oblige à refuser l’asile

Au vaillant Edouard. S’il t’avait demandé,

Roi sans religion, de ta putain l’exil,

Réponds-moi, malheureux, l’aurais-tu accordé?

Achève ton ouvrage, ajoute crime au crime,

Dans ton superbe Louvre, élève un échafaud,

Immole, tu le peux, l’innocente victime

Et sois, monstre d’horreur, toi-même le bourreau[129].

Тиран, виновный в инцесте, бесчеловечный предатель,

мошенник [фальшивомонетчик],

Как смеешь ты называть себя Возлюбленным?

Изгнание и тюрьма служат наградой

Достойному сыну короля, несчастному принцу.

Ты говоришь, что Георг велит тебе отказать в убежище

Доблестному Эдуарду. Если бы он попросил тебя,

О, король без веры, изгнать твою шлюху,

Скажи мне, негодяй, согласился бы ты?

Закончи свою работу, громозди преступление на преступление,

Сооруди эшафот в твоем высоком Лувре,

Убей невинную жертву, ты способен на это,

И, ужасное чудовище, сам будь ей палачом.

Маркиз д’Аржансон тоже счел это стихотворение слишком резким: «Оно внушает ужас»[130]. Несколькими неделями ранее, 3 января 1749 года, он написал, что песни и стихотворения вышли за грань приличия: «Последние стихотворения против него (Людовика XV) содержит выражения, оскорбляющие его личность, и отталкивают (даже) худших французов. Любому стыдно иметь их»[131]. 24 января маркиз получил копию стихотворения, столь издевательского по отношению к королю и Помпадур, что он его сжег[132]. А 12 марта он нашел произведение, которое превзошло все остальные. Оно грозило цареубийством: «Я только что видел две новые сатиры против короля, которые так ужасны, что у меня волосы встали дыбом. Они заходят настолько далеко, что одобряют Равальяка и Жака Клемента (убийц Генриха IV и Генриха III)»[133]. Вот это стихотворение могло быть слишком вызывающим для двора, но оно гуляло по Парижу и даже попало в два «chansonniers».

Листок бумаги с записью песни, высмеивающей Второй Аахенский мир и торжества по случаю его подписания, которые организовывал Бернаж, «городской голова». Bibliothèque nationale de France

В первом варианте оно выглядит грубым и ожесточенным протестом:

Louis le mal-aimé

Fais ton jubilé

Quitte ta putain

Et donne-nous du pain[134].

Людовик Возненавиденный

Устрой Юбилейный год

Прогони свою шлюху

И дай нам хлеба.

Юбилейный год, обычно устраиваемый каждые пятьдесят лет, чтобы отметить отпущение грехов, был запланирован на 1750 год, но его отменили, что вызвало сильное недовольство в Париже.

Во втором «chansonnier» стихотворение было переработано так, что его можно было принять за призыв к цареубийству:

Louis le bien-aimé

Louis le mal-nommé

Louis fait ton jubilé

Louis quitte ta catin

Louis donne-nous du pain

Louis prend garde à ta vie

Il est encore des Ravaillac à Paris[135].

Людовик Возлюбленный

Людовик Порицаемый

Людовик, устрой Юбилейный год

Людовик, оставь свою потаскуху

Людовик, дай нам хлеба

Людовик, береги свою жизнь

В Париже еще остались Равальяки.

Этот обзор лишь мельком намекает на обилие жанров, отраженных в «chansonniers», но он показывает, что они простирались от сложной словесной игры до грубейшей ругани. Разные виды стихотворений распространяли те же мысли, что оды и песни из «дела Четырнадцати». И некоторые их виды достаточно просты, чтобы быть доступными простому народу. Хотя кто-то из авторов, возможно, и был придворным, остальные принадлежали к не столь высоким слоям общества. Лучший из них, Шарль Фавар, был сыном булочника. Его товарищи из таверн и музыкальных театров Парижа, такие как Шарль-Франсуа Паннар, Шарль Колле, Жан-Жозеф Ваде, Алексис Пирон, Габриель-Шарль Латенант, Франсуа-Августин Паради де Монкриф, происходили из скромных семей. Их отцы были мелкими служащими или торговцами; и хотя они получили свое признание – Монкриф был выбран во Французскую академию, Латенант стал каноником в Реймсе, они провели большую часть жизни среди парижского простонародья – и множество ночей в тавернах, вроде кафе «Каво», ценном источнике песен, послужившем почвой для многих «вакханальных и песенных союзов» вроде «Ordre du Bouchon», «Confrérie des Buveurs» и «Amis de la Goguette» («Орден Пробки», «Братство Пьяниц» и «Содружество Весельчаков»). Любой мог подпевать застольным песням и даже сочинить строфу-другую, зачастую приправленную острыми намеками на последние события.

Коллективное, популярное измерение сочинения песен не отражено в архивах, но есть одно дело среди документов полиции, которое иллюстрирует сочинительство среди простого люда («petit peuple») Парижа: дело мадам Дюбуа. Среди многих тягот ее загадочной жизни худшей был муж, торговавший тканью и бывший невыносимым грубияном. Однажды, после особенно неприятной ссоры, она решила от него избавиться. Мадам Дюбуа написала письмо под вымышленным именем генерал-лейтенанту полиции, сообщив, что столкнулась с человеком, который читал стихи другому человеку на улице. Они убежали, только завидев ее, и выронили стихотворение. Она подобрала его и проследила за чтецом до его дома на рю Лавандире, – где и жил месье Дюбуа. Мадам Дюбуа придумала эту историю, надеясь, что полиция выследит ее мужа и бросит его в Бастилию. Но, написав донос, она передумала. Он был грубияном, несомненно, но разве он заслуживал исчезновения в каменном мешке («oubliette»)? Одержимая раскаянием, она пошла на еженедельную публичную встречу с генерал-лейтенантом полиции и бросилась к его ногам, сознавшись во всем. Он простил ее, и дело передали в архив – вместе со стихотворением. Это не выдающееся произведение искусства, но оно показывает, какого рода стихи сочиняли ближе ко дну социальной иерархии, а его тема в точности такая же, как в припеве из «Qu’un bâtarde de catin»:

Nous n’aurons point de jubilé.

Le peuple en paraît alarmé.

Pauvre imbécile, et quoi! Ne voit-il pas

Qu’une p-[putain] guide le pas

[De Louis Quinze le bien-aimé?]

Le pape en est ému, l’Eglise s’en offense,

Mais ce monarque aveuglé,

Se croyant dans l’indépendance,

Rit de Saint Père et f-[fout] en liberté[136].

У нас не будет Юбилейного года.

Людей это тревожит.

Бедные идиоты: О! Разве они не видят

Что ш… [шлюха] направляет шаги

[Людовика Пятнадцатого Возлюбленного?]

Папе это не нравится, церковь оскорблена,

Но этот ослепленный монарх,

Который считает себя независимым,

Смеется над Святым Отцом и т… [трахается] без стеснения.

Глава 13

Восприятие

Чтобы изучить реакцию современников на эти стихотворения, нужно обратиться к мемуарам и дневникам той эпохи; но их писали не для удовлетворения любопытства нынешних читателей. Они чаще всего сосредоточены на событиях, чем на восприятии стихов. Но сами события формировали восприятие, неосознанно служа «пропагандой делом», которая распространялась сначала в разговорах, а потом через поэзию и песни.

Рассмотрим событие, которое послужило к созданию наибольшего количества стихов в 1748–1749 годах, – арест принца Эдуарда. Эдмон-Жан-Франсуа Барбье, парижский юрист, чьи дневники выражают умеренные настроения в обществе, упоминает об этом немедленно как о событии «государственного масштаба». Он очень подробно описывает арест принца у здания Оперы, отмечая, как слухи о нем расходились кругами от эпицентра событий: «Новость немедленно распространилась по всей Опере, куда уже прибыли зрители, а также среди тех, кто в этот момент пытался зайти туда и был остановлен на улице. Она вызвала множество пересудов, не только внутри театра, но и по всему Парижу, тем более что несчастного принца очень любили и, в большинстве своем, уважали»[137].

Барбье замечает, что газеты, даже франкоязычные газеты в Голландии, напечатали об этом событии лишь в самых общих чертах, предположительно из-за влияния правительства, которое, по его мнению, боялось, что народ начнет бунтовать, поддерживая принца[138]. Но новости продолжали передаваться из уст в уста, подпитывая «mauvais propos», за которые людей арестовывали в последующие недели. Подробные описания, разносимые «bruits public» (молвой) и «on dits» (сплетнями), заставляли шептаться весь Париж, пока 12 февраля 1749 года не был официально объявлен Второй Аахенский мир. К этому времени негодование от неподобающего обращения с принцем и унизительного мирного договора достигло самых низов общества. Простой народ отказался кричать «Vive le Roi!» во время торжеств по случаю заключения мира, как писал Барбье: «Народ в большинстве не слишком доволен этим миром, хоть он и нуждался в нем отчаянно, ведь неизвестно, что потребовалось бы предпринять, если бы война продолжилась. Говорят, что, когда две торговки на Рынках ссорятся, они говорят друг другу: “Ты так же глупа, как мирный договор”. У простых людей свои способы судить. Несчастье принца Эдуарда вызывает их недовольство»[139].

Эти «простые люди» находили множество способов выражать свое неодобрение. Согласно мемуарам маркиза д’Аржансона, они отказались танцевать на праздновании мирного договора и прогнали музыкантов[140]. Они собрались на Гревской площади посмотреть на фейерверк, но в таком количестве, что толпа вышла из-под контроля и больше дюжины человек было затоптано до смерти[141]. Это несчастье восприняли как недоброе предзнаменование, что привело к распространению еще большего количества слухов и «mauvais propos». «Все несчастья, даже случайные, вменяются в вину правительству, – писал д’Аржансон. – В давке на Гревской площади в день празднования мира обвиняют власти за недостаток порядка и предусмотрительности…Некоторые заходят так далеко, что предаются суевериям и вере в знамения, как язычники. Они говорят: “Что предвещает этот мир, который отпраздновали таким кровопролитием?”»[142]

Другие источники тоже распространяли недовольство. Пародийный плакат, написанный в виде обращения от лица Георга II, требует от Людовика, мальчика на посылках у Англии, схватить принца Эдуарда и отвезти его к Папе в Рим[143]. Популярная карикатура высмеивает унижение Людовика в зарубежных делах: его, скованного и связанного собственными чулками, хлещет плетью по заду Мария-Терезия Австрийская, Георг приказывает «Бей сильнее!», а голландцы кричат «Он все продаст!»[144]. Эта карикатура перекликается по настрою с другими плакатами и «canards» (бульварными газетенками) и даже некоторыми мятежными речами, записанными полицейским осведомителем четырьмя годами раньше. Группа мастеровых, пьющих и играющих в карты в таверне, завела разговор о войне. Один из них назвал короля ничтожеством, добавив: «Вот увидите, королева Венгрии выпорет Людовика XV, как королева Анна выпорола Людовика XIV»[145].

Эта волна протеста – в стихах, песнях, плакатах, листовках и в разговорах – началась в декабре 1748 года и продолжалась долгое время после падения Морепа 24 апреля 1749 года. Выслеживая одно стихотворение «Ode sur l’exil de M. de Maurepas», полиция нащупала огромное скопление недовольства, которое не имело ничего общего с самим Морепа и было вызвано множеством разных причин. Все документы, несмотря на их фрагментарность, приводят к двум выводам: стихотворения, обнаруженные полицией, были лишь маленькой частью обширной протестной литературы, а следовательно, сеть Четырнадцати составляет лишь крошечный сегмент огромной сети коммуникаций, проникающей во все слои парижского общества. Но остается главный вопрос: как люди воспринимали эти стихотворения?

Несомненно, по-разному – и по большей части это не подлежит исследованию. Чтобы уловить хотя бы слабый отголосок этого восприятия, нужно изучить немногие сохранившиеся источники того времени. Из них выделяются три. Все они относятся к стихотворениям об аресте принца Эдуарда «Quel est le triste sort des malheureux Français» и «Peuple jadis si fier, aujourd’hui si servile». Шарль Колле, сочинитель песен и драматург, в своем дневнике обычно ограничивался размышлениями о театре; а когда упоминал политику, не высказывал никаких симпатий к протестующим. Такого рода стихи оскорбляли и его политические взгляды, и его поэтический вкус: «В этом месяце по рукам ходят очень злобные и очень плохие стихи против короля. Такие могли сложить только самые радикальные якобиты. Строки столь расположенные в пользу принца Эдуарда и столь оскорбительные для короля могли выйти лишь из-под пера какого-то ненормального из его (Эдуарда) сторонников. Я их видел. Автор не поэт и не привык сочинять стихи; это определенно приземленный человек»[146].

Юрист Барбье, также симпатизировавший политике короля, цитирует стихи, замечая только, что они «очень дерзкие» и выражают сильное народное недовольство[147]. Маркиз д’Аржансон, посвященный в дела Версаля и имевший критические взгляды на правительство, тоже счел стихотворения шокирующими и приписал их авторство «сторонникам якобитов». Но он пишет, что эта группа выражала общее недовольство и поднимающуюся волну народного протеста. Все окружение маркиза, согласно его дневнику, знало наизусть восемьдесят строк «Quel est le triste sort des malheureux Français»; и он приводит те, что цитируют чаще всего: «Сегодня любой знает наизусть все восемьдесят четыре строки, начинающиеся с “Quel est le triste sort”. Все повторяют главные строки: “Скипетр упал к ногам Помпадур”, “наши слезы и печали”, “в этом месте все низко и министры, и фаворитка”, “министр, высокомерный и развращенный” и так далее»[148].

Разумеется под «всеми» маркиз д’Аржансон, скорее всего, имел в виду элиту двора и столицы. Но памфлеты антироялистов позже отозвались эхом его слов в 1780-х, обращаясь к правлению Людовика XV и называя те стихи приметой времени, когда король начал терять поддержку своего народа:

Как раз в это позорное время (ареста принца Эдуарда) общее недовольство правителем и его фавориткой, не прекращавшее расти до самого конца (правления Людовика XV), начало проявляться…Это недовольство впервые показало себя в сатирических стихах о немыслимом обращении с принцем Эдуардом, где Людовик был показан в сравнении со своей знаменитой жертвой: «Он – Король в своих цепях, а кто вы на своем троне?» И в призыве к народу: «Народ некогда гордый, теперь раболепствует, он больше не дает приюта несчастным принцам».

Готовность народа искать эти произведения, заучивать их наизусть и передавать друг другу доказывает, что читатели разделяли взгляды поэта. Мадам Помпадур не жалели в этих стихах. В унизительном сравнении, ей ставят в пример Аньес Сорель…Она предпринимала самые жесткие меры, чтобы отыскать авторов, бродячих торговцев и распространителей этих произведений, а Бастилия была набита заключенными[149].

Глава 14

диагноз

Если покопаться в источниках того времени достаточно скрупулезно, можно найти еще несколько замечаний по поводу реакции на эти стихи; но документы никогда не позволят сделать что-то отдаленно напоминающее современные социологические опросы. Они остаются крайне отрывочными и почти всегда исходят от элиты. Поэтому, вместо того чтобы пытаться воспроизвести полную картину, я предлагаю тщательно рассмотреть всего один источник, зато весьма характерный, где мнения и общество выходят на первый план.

Дневник маркиза д’Аржансона нельзя назвать непредвзятым источником по вопросу общественного мнения в эпоху Людовика XV. Конечно, маркиз был очень хорошо информирован. Будучи министром иностранных дел с ноября 1744 года по январь 1747-го, он знал Версаль изнутри; и он продолжал следить за состоянием двора, описывая события в Париже до своей смерти в 1757 году. Но у маркиза было собственное мнение, открыто высказываемое в его дневнике, которое влияло на его восприятие происходящего. Как сам д’Аржансон написал в своих «Considération sue le governement ancien et présent de la France», напечатанных посмертно в 1764 году, он симпатизировал философам-просветителям, в особенности Вольтеру. Маркиз так враждебно относился к Людовику XV и Помпадур, что в кризисе 1748–1749 годов видел подтверждение словам о деспотизме из только что напечатанного труда «О духе закона» Монтескье[150]. Он ненавидел Морепа, «этого маленького жалкого придворного»[151], и смотрел на взлет своего брата графа д’Аржансона, военного министра, со смесью зависти и опасений. Отправленный на задворки власти и ждущий с нетерпением ухудшения дел и упадка государства, чтобы его снова призвали спасти положение, маркиз больше похож на мрачного пророка, чем на непредвзятого летописца тех времен.

Но, если не упускать из виду эти особенности, можно воспользоваться дневником д’Аржансона как путеводителем по каналам информации, циркулирующей в кругах политической элиты неделю за неделей в 1748 и 1749 годах. С еще большими предосторожностями можно использовать его дневник не только как фиксацию событий, но и как фиксацию того, что люди говорили об этих событиях, – обычные люди, так как д’Аржансон не гнушался записывать фразы, которыми обменивались на рынке, сплетни и слухи с улиц, песни, шутки, плакаты и все, что могло передать мнение общества. Например, ему было известно о разговоре у «Краковского дерева», известного места для встреч и дискуссий в парке Пале-Рояля[152]. Он отслеживал свидетельства народного недовольства по поводу официального отношения к янсенистам во время событий, связанных с отказом в последнем причастии[153]. Он записывал пересуды рабочих о детях, которых хватала на улицах полиция, – неслыханном проявлении молвы («bruits publics»), вызвавшем «émotion populaires» («народные волнения»), – как говорили маркизу, из-за слухов о массовых убийствах невинных детей ради крови, которая была необходима для ванн короля, призванных излечить недуг, обрушившийся на его голову за грехи[154].

Уже в декабре 1748 года д’Аржансон отметил вспышку враждебности к правительству, которую он связал с арестом принца Эдуарда и недовольством мирным договором: «Песни и сатиры дождем льются отовсюду…Все возмущает народ… Я сталкивался, в обществе и в избранном кругу, с шокирующими разговорами, открытым выражением презрения, негодованием и недовольством действиями правительства. Арест принца Эдуарда довел это до крайней точки»[155].

Песни и стихи продолжали появляться в январе 1749 года, но поначалу они были слишком резкими, чтобы принимать их всерьез. Как и Шарль Колле, д’Аржансон приписывал их последователям якобитов и принца. Но к концу месяца он заметил, что недовольство проникло повсюду. Новые стихи пошли по рукам в феврале, некоторые настолько озлобленные, что, как мы помним, д’Аржансон отказался воспроизвести их копии. После объявления мира он отметил сильное «брожение в обществе», скорее связанное с Помпадур и правительством, чем с самим королем[156]. Но уже к марту Людовика перестали щадить: «Песни, стихи, карикатуры льются на голову короля»[157].

За весну – цены росли, налоги не уменьшались, а король, по слухам, тратил все больше и больше денег на свою фаворитку – правительство, по мнению общественности, уже не могло сделать ничего хорошего: «Все, что делается сейчас, обречено на народное неодобрение»[158]. Когда пошел слух о «vingtième» и парламент стал сопротивляться короне, д’Аржансон стал замечать признаки новой Фронды. Он отметил появление новых стихов против Помпадур и новых версий старых песен, временами настолько бунтарских, что они напомнили ему мазаринады, подпитывающие дух мятежников в 1648 году[159]. Он называл их пуассониадами, из-за насмешек над девичьей фамилией Помпадур[160]; маркиз со всей серьезностью считал их знаком зарождающегося восстания и даже возможного покушения на жизнь короля[161]. Возобновление скандала с янсенистами к апрелю сделало обстановку еще более накаленной. К этому времени д’Аржансон говорил о реальной угрозе «révolte populaire»[162] – конечно, еще не Французской революции, которую невозможно было представить в 1749 году, но повторения Фронды, поскольку парламенты настраивали горожан против правительства, как они делали это сто лет назад. Д’Аржансон не испытывал сочувствия к членам парламентов. Они сами могли серьезно пострадать от «vingtième», так как при его вступлении в действие их должности стали бы также облагаться налогом. Но, превратив свой корыстный интерес в попытку защитить простой народ, они могли привести страну к серьезному кризису: «Парламент считает себя обязанными, в глазах людей, выступить в защиту национальных интересов в такой ситуации. Когда он хочет сделать многое ради людей и немного для себя, парламент становится грозной силой»[163].

В ретроспективе опасения д’Аржансона выглядят преувеличенными. Мы знаем, что парижский парламент сдался после нескольких символических возражений, а сопротивление «vingtième» продолжили лишь церковники, которые смягчили его до такой степени, что в конце концов кризис миновал. Но неустойчивость финансовой обстановки в стране только усугубилась за следующие четыре десятилетия. И д’Аржансон обратил внимание именно на то сочетание элементов, которое привело государство к краху к концу этого периода: огромный долг после дорогостоящей войны, попытка министра-реформатора ввести новый радикальный налог для землевладельцев, сопротивление парламентов и уличные волнения. Он также прикоснулся к ключевому элементу, который стал решающим в 1787–1788 годах, хотя и не нарушил баланса в 1749-м: общественному мнению.

Хотя д’Аржансон, разумеется, не использовал этот термин, он подошел к нему очень близко. Он писал о «чувствах общества», «общем и всенародном недовольстве правительством», «недовольстве общества» и «общественных мнениях и чувствах»[164]. В каждом случае он имел в виду ощутимую силу, которая извне Версаля могла повлиять на политику. Он приписывал ее «народу» и «нации», не уточняя ее социальный состав; но, несмотря на всю нечеткость представлений, ее нельзя было игнорировать посвященным из числа тех, кто определял политику страны, по крайней мере в момент кризиса. В такие времена, отмечает д’Аржансон, песни и стихи являются «выражением мнения и голоса общества»[165], которое не менее важно в своем роде, чем выступления парламентов, потому что, как и в Англии, политика существовала и внутри «политической нации», не совпадающей с формальными институтами власти[166]. Как и многие его современники, д’Аржансон серьезно относился к английскому примеру: «Ветер дует из Англии»[167]. Он указывал на моменты, когда министры приспосабливали политику под общественные запросы. И, бывший когда-то министром сам, он боялся, что, если они не справятся с этой задачей, может произойти взрыв: «Но общество! Общество! Его враждебность, его решительность, его насмешки, его дерзость, dévôts (радикально католическая и антиянсенистская партии), фрондеры (агитаторы, сравниваемые с бунтарями 1648 года) – на что они только не пойдут ради своей ненависти ко двору и маркизе!»[168]

Глава 15

Общественное мнение

Дневник маркиза д’Аржансона дает не больше представления об общественном мнении, чем архивы Бастилии, полицейские отчеты и любые другие дневники и мемуары, написанные наблюдающими за повседневной жизнью Парижа и Версаля. Почти все они отмечают появление множества враждебных песен и стихов, обрушивающихся на монархию в 1749 году, но ни один источник не дает непосредственного описания общественного мнения. Таких взглядов не существовало. Даже сейчас, когда мы говорим об «общественном мнении» как о факте, активной силе, которой подвержено все в политике и социуме, мы узнаем о нем только опосредованно через опросы и заявления журналистов; а они часто ошибаются – или по крайней мере противоречат себе и опровергаются другими данными, такими как голосование на выборах и поведение потребителей[169]. Если принять во внимание степень гипотетичности в работе современных профессионалов, работа, проведенная полицией при Старом режиме, выглядит весьма впечатляюще. Мне кажется поразительным, что архивы полиции дают достаточно информации для того, чтобы проследить движение шести стихотворений через устную сеть коммуникации, исчезнувшую двести пятьдесят лет назад. Да, след прерывается после четырнадцати арестов, преимущественно в «le pays latin» или в среде студентов, священников и юристов, связанных с университетом. Но сопутствующие документы показывают, что многие другие парижане пели и читали те же самые произведения; что эти песни и стихи появлялись в других местах и из других источников в то же самое время; что поэзия включала в себя те же темы, что и карикатуры, листовки и сплетни; и что все эти материалы распространялись в городе повсеместно. Некоторые из них выдают набитую руку придворных; некоторые носят следы пересудов в кафе и баллад, которые горланили на бульварах; некоторые песни орали в тавернах и лавках. Но все они сливались в общую сеть коммуникаций. Линии передачи пересекались, раздваивались, расширялись и переплетались в системе информации, столь плотной, что весь Париж гудел от новостей о государственных делах. Информационное общество существовало задолго до Интернета.

Проследить поток информации внутри сети – одно дело; дать определение общественному мнению – другое. Можно ли в принципе говорить об «общественном мнении» до современной эпохи, когда его измеряют и изменяют рекламщики, социологи и политики? Некоторые историки не колеблясь делали это[170]. Однако они не принимали во внимание возражения со стороны дискурсивного анализа, с точки зрения которого вещь не может существовать, пока слово, ее обозначающее, не вошло в употребление. Люди не только не могут думать без слов – согласно этим аргументам, – но сама реальность определяется дискурсом. Без концепции общественного мнения, которая была сформулирована философами во второй половине XVIII века, у французов не было фундаментальной категории, чтобы организовать свое сопротивление короне и даже осознать его[171].

По моему мнению, эти аргументы заслуживают обсуждения, хотя, если доводить их до крайности, можно скатиться в номинализм. Они отдают должное новой составляющей французской политики накануне Революции. Когда философы и публицисты перестали пренебрегать общественным мнением, как изменчивым капризом толпы, и начали взывать к нему, как к высшей инстанции, способной выносить решения по государственным вопросам, правительство также было вынуждено принять его всерьез. Министры вроде Тюрго, Некера, Калонна и Бриенна побуждали философов вроде Кондорсе и Морелле организовывать общественную поддержку своей политике и даже писать предисловия к их указам. В самых крайних случаях воззвание к общественному мнению могло стать претензией на независимость народа. Как писал Малешерб в 1788 году: «То, что вчера называли народом, теперь стало Нацией»[172]. Но, несмотря на симпатию к античной Греции, философы даже не обсуждали что-то похожее на беспорядочные обсуждения на агоре. Вместо этого они представляли себе мирную и убедительную силу, Разум, действующий через печатные издания на читающих граждан. Кондорсе, наиболее красноречивый сторонник этих взглядов, взывал к силе, движущей мир морали так же, как гравитация движет мир физических объектов: это было интеллектуальное воздействие на расстоянии, тихое, незримое и абсолютно всесильное. В своем «Эскизе исторической картины прогресса человеческого разума» («Esquisse d’un tableau historique des progrès de l’esprit humain», 1794) он назвал это воздействие главной силой в восьмую эпоху истории, ту, в которой он жил и в которую Просвещение привело к Революции: «Общественное мнение сформировалось, могущественное из-за числа тех, кто его составляет, и сильное, потому что определяется помыслами, существующими во многих умах одновременно, независимо от расстояния между ними. Так, во имя разума и справедливости, мы можем видеть появление высшей инстанции, независимой от любой людской власти, от которой тяжело что-то скрыть и которой нельзя избегнуть»[173].

Это мнение опиралось на три основных элемента – пишущих людей, печатные издания и общество, – которые Кондорсе положил в основу своего взгляда на историю. В его понимании, история в конечном счете сводилась к борьбе идей. Пишущие люди должны были формулировать разные и конкурирующие друг с другом взгляды на важные вопросы и отправлять их в печать; потом, взвесив аргументы обеих сторон, общество могло выбрать наилучший вариант. Оно, разумеется, могло ошибаться; но абсолютная истина одержала бы верх в отдаленной перспективе, – в социальных вопросах так же, как в математике. И благодаря печати плохие аргументы со временем обязательно были бы разоблачены, а лучшие одержали бы верх. Общественное мнение, таким образом, становилось движущей силой истории. Это был Разум, осознаваемый в ходе дискуссии – тихо, через чтение и спокойные размышления, далекие от криков в кафе и шума улиц.

Вариации на эту тему можно найти повсеместно в литературе 1780-х, иногда сопровождаемые наблюдениями за тем, что люди действительно читали и говорили в кафе и общественных местах. Постепенно сформировалось два взгляда на общественное мнение: философский, озабоченный распространением истины, и социологический, имеющий дело с сообщениями, передаваемыми через сети коммуникации. В некоторых случаях оба взгляда сосуществовали в работах одного автора. Наиболее развернутый пример, на котором следует остановиться из-за обилия противоречий, – это Луи-Себастьян Мерсье, писатель среднего ума и принадлежащий среднему классу, хорошо чувствовавший пульс жизни в предреволюционном Париже.

Мерсье высказывает те же идеи, что и Кондорсе, но в журналистской манере, без эпистемологического введения в материал, расчета вероятностей и теоретизирования об общественных науках. Так он говорил о печати:

Это самый прекрасный дар, который небеса в своем милосердии ниспослали человеку. Скоро она изменит облик вселенной. Из маленьких закутков типографий выйдут на свет великие и благородные идеи, и человек не сможет противиться им. Он примет их ради себя самого, и эффект этого можно видеть уже сейчас. Вскоре после рождения печати все постепенно, но очевидно стало двигаться к совершенству[174].

О писателях:

Влияние писателей таково, что они могут открыто заявлять о своей силе и больше не скрывать от облеченных властью, что они правят умами людей. Руководствуясь интересами общества и пониманием человеческой природы, они будут диктовать национальные идеи. Воля отдельной личности тоже в их руках. Мораль стала основным предметом изучения разумных людей…Нужно признать, что это общая тенденция приведет к счастливому перевороту[175].

Об общественном мнении:

Всего за тридцать лет в нашем сознании произошел существенный и значимый переворот. Сейчас в Европе общественное мнение имеет превосходящую силу, с которой невозможно бороться. Оценивая прогресс просвещения и перемены, к которым он должен привести, можно без опаски надеяться, что это принесет высшее благо миру, а тираны всех мастей будут дрожать перед голосом Вселенной, звучащим повсюду, наполняющим и пробуждающим Европу[176].

Разделяя его философские идеи, Мерсье обладал тем, чего был лишен Кондорсе: журналистской восприимчивостью к тому, что происходит вокруг. Он собирал обрывки разговоров о государственных делах из замечаний, услышанных в магазинах, споров в кафе, бесед в парках, отрывков известных песен, постоянного обсуждения последних событий в партерах театров и на подмостках, расположившихся на бульварах. Их множество в работах Мерсье, особенно в его альбомах «Tableau de Paris» и «Mon Bonnet de nuit», где он собрал все, что бросалось в глаза и уши, в главы с названиями: «Бесплатные представления», «Разговор хозяина с извозчиком», «Ярмарка в Сен-Жермен», «Представления на бульварах», «Каламбуры», «Церковные ораторы», «Народные писатели», «Кафе», «Писатели с Кладбища Невинных», «Песни, водевили», «Сплетники», «Уличные певцы», «Афиши», «Расклейщики объявлений», «Фонари», «Вольные произведения», «Новостные листки», «Пасквили», «Интриги», «Сомнительные кабаре», «Бульварные постановки», «Стихи», «Книги». Если прочитать эти эссе, можно найти и общество и мнения, к которым обращается автор, очень далекие от «общественного мнения», например «прогресс Просвещения».

Нельзя воспринимать записи Мерсье как стенографическую запись того, что парижане в действительности говорили друг другу при каждой встрече. Напротив, Мерсье зачастую использовал свои наблюдения, чтобы выразить собственные взгляды по наиболее интересующим его вопросам, вроде безрассудства извозчиков или мании к каламбурам. Но он сохранял тон разговоров, обстановку, предмет обсуждения и то, как разговор перескакивал с темы на тему, особенно в общественных местах, вроде парков, где группы людей постоянно собирались и расходились и где незнакомцы без колебаний обменивались мнениями друг с другом. Мерсье посвятил таким разговорам две полноценные книги «Les Entretiens du Palais-Royal de Paris» (1786 года) и «Les Entretiens du Jardin des Tuileries du Paris» (1788 года). Последняя содержит живое описание того, как незнакомые друг с другом люди заговаривали между собой, обменивались замечаниями о последних событиях, подходили и отходили от группок, собиравшихся вокруг ораторов, которые старались прокричаться сквозь чужие голоса и донести свои взгляды до слушателей.

Хотя во время кризиса общественного мнения во Франции не идет (парламентского) движения, как в Англии, нужно признать, что весь народ (Франции) составляет палату общин, где каждый человек выражает свое мнение согласно своим взглядам и пристрастиям. Даже ремесленник хочет высказываться по политическим вопросам; и хотя его голос ничего не значит, он возвышает его в кругу семьи, как будто имеет право выносить решения[177].

То, что отмечал Мерсье, пусть неаккуратно и несовершенно, было именно общественным мнением в процессе формирования, на уровне улиц. Но такое общественное мнение, в его социологическом значении, не имело отношения к философскому поиску истины, которое восхвалял Мерсье в своих работах. При встрече с ним на улицах «месье ле Публик» вовсе не казался воплощением Разума:

Месье ле Публик

Он неописуемо многолик. Художник, пожелавший запечатлеть его истинные черты, должен был бы изобразить его с (крестьянскими) длинными волосами и в кружевной рубашке (придворного), шапочке (священника) на голове и с (дворянской) шпагой на поясе, в коротком плаще (рабочего) и с красными шпорами (аристократа), с (докторской) тростью с круглым набалдашником, (офицерскими) эполетами, крестом в левой петлице и (монашеским) капюшоном на правом плече. Легче понять, что думает этот месье, чем то, как он одевается[178].

Описав это странное создание, Мерсье вдруг останавливается, как будто поймав себя на противоречии, и потом продолжает размышлять в философском духе на ту же тему: «Это, однако, не та публика, которая с яростью бросается судить, не потрудившись понять. Из столкновения всех мнений в результате поднимается голос истины, которому невозможно не внять»[179].

На примере Мерсье можно понять, как два взгляда на общественное мнение сосуществовали в литературе 1789 года. Согласно одному, общественное мнение было философским движением, ведущим к улучшению всего рода человеческого. Согласно другому, это был социальный феномен, неразрывно связанный с текущими событиями. Сторонники каждого взгляда были абсолютно уверены в своей правоте; и каждый был в своем роде прав. Но могли ли они примириться? Этот вопрос встал особенно остро в предреволюционный кризис 1787–1788 годов, потому что судьба режима зависела от борьбы за общественное мнение. С одной стороны, четко прочерченной разделительной линией правительство пыталось спасти себя от падения, привлекая общественное мнение к реформам министров Калонна и Бриенна. С другой – собрание нотаблей и парламенты поднимали крик о деспотизме министров и взывали к народу за поддержкой в своем стремлении созвать Генеральные штаты.

В этот момент в столкновение вмешался Кондорсе. Его опыт требует переосмысления, так как он показывает, как человек, преданный философскому взгляду на общественное мнение, столкнулся с реальными течениями на улицах. В серии памфлетов, написанных с точки зрения американца – он был провозглашен почетным гражданином Нью-Хевена и, как друг Джефферсона и Франклина, был очень заинтересован в происходящем в Америке, – Кондорсе провозгласил, что основная угроза деспотизма исходит от парламентов. Он нападал на них, как на аристократические органы, озабоченные сохранением налоговых привилегий дворянства и контролем над любым политическим строем, который мог возникнуть из кризиса. Поддерживая правительство, особенно во время министерства Ломени де Бриенна, народ мог бы защитить себя от притеснений аристократов. Это помогло бы просвещенным министрам провести прогрессивные, в американском духе, реформы – в особенности уравнительную систему налогообложения, при поддержке провинциальных ассамблей, через которые все землевладельцы могли бы принять участие в рациональном разрешении государственных проблем[180].

Хотя он встал в полемическую позу «гражданина Соединенных Штатов» и «буржуа из Нью-Хевена», Кондорсе не рассуждал в духе Томаса Пейна. Он продолжал аргументировать свои взгляды в философском ключе и даже цитировал трудные для понимания подсчеты из «Essai sur l’application de l’analyse à la probabilité des décisions rendues à la pluralitè des voix» («Эссе о применении анализа вероятностей к решениям, принятым большинством голосов» 1785 года). Он наглядно продемонстрировал, где лежат интересы общества: с правительством и против парламента. Многие историки согласились бы с ним, но большая часть его соотечественников – нет. Их переписка, дневники, мемуары и высказывания демонстрируют невероятную враждебность по отношению к правительству, выражаемую не только в досужих разговорах, вроде описываемых Мерсье, но и в уличных протестах и насилии. Аббат Морелле, друг Кондорсе, разделяющий его взгляды, описал события 1787–1788 годов в письмах в Англию к лорду Шельбурну. После развала министерства Бриенна и созыва Генеральных штатов он с сожалением написал: «Несомненно, здесь сила общественного мнения одержала верх над правительством»[181].

Какого «общественного мнения»? Не голоса разума и ничего, даже отдаленно похожего на философскую концепцию, выдвинутую Морелле и Кондорсе, но воли социального гибрида, «месье ле Публика» Мерсье, теперь казавшегося новым Левиафаном. Кондорсе пытался приручить его. Но когда он поднялся на политическую арену и попытался добиться поддержки своих идей, то обнаружил, что народ не обращает на него внимания. Все пошло не так. Кондорсе еще раз провалился, на этот раз трагически, в 1793 году. Но его поражения не поколебали его веру в триумф истины. Напротив, он включил эту концепцию общественного мнения в основу своей теории прогресса, которую описал в разгар Террора, когда народ требовал его голову.

Случалось ли когда-нибудь так, что общественное мнение на улицах совпадало с восприятием философов? Я сомневаюсь. Памфлетисты набивали себе цену, требуя от монарха предстать перед судом общественности. Ораторы придавали своим словам больше веса, заявляя, что говорят от лица народа. Революционеры пытались привнести абстракцию на улицы, восхваляя «Общественное Мнение» на своих патриотических фестивалях. Но философский идеал никогда не совпадал с социальной действительностью. Месье ле Публик существовал задолго до того, как философы начали писать трактаты об общественном мнении, и существует по сей день, какими бы ни были успехи социологов, пытающихся занять его место. Хотя он менялся. В Париже XVIII века общество, характерное для Старого режима, приобрело форму и стало высказывать свое мнение по поводу текущих событий. Это была не абстракция, придуманная философами. Это была сила, исходящая от улиц, уже заметная во время «дела Четырнадцати» и неодолимая сорок лет спустя, когда она смела все на своем пути, включая философов, без малейшего внимания к попыткам включить себя в их логические умозаключения.

Заключение

Между «делом Четырнадцати» и штурмом Бастилии пролегло столько событий, действий, целей, случайностей и совпадений, что бесполезно искать между ними связь. «Дело» заслуживает отдельного изучения не как предвестник грядущих событий, но как один из тех редких случаев, когда, при должном погружении, можно раскрыть глубинные определяющие факторы происходящего. Ни в 1749, ни в 1789 годах события не врывались в умы современников напрямую, как если бы они были самостоятельными и самоочевидными единицами информации, – которые мы обычно зовем «голыми фактами». Они затрагивали уже сложившийся рельеф мышления, состоящий из отношений, ценностей и обычаев; и их фильтровали цепи коммуникации, по-разному окрашивающие значение сообщений, передавая их разнородной аудитории читателей и слушателей. Среди прочих форм выражения они попадали в восьмисложные баллады, классические оды, застольные песни, рождественские хоралы и ложились на известные мелодии с припевами, напоминающими о предыдущих текстах и намекающими слушателям на главную цель насмешек:

Ah! le voilà, ah! Le voici

Celui qui n’en a nul souci.

А, вот он! А, он здесь!

Тот, кого не волнует.

Песня запечатлела Людовика XV в коллективной памяти, подкрепляемой словесными стимулами; так она подготовила мифологему «rois fainéant» («праздных королей») – беспомощных и бездарных монархов, пребывающих в окружении разлагающегося двора, нечестных министров и фавориток, которые пахнут рыбным рынком. Парижане выхватывали эти мысли даже из бессмыслицы. Спетый в соответствующем контексте знакомый припев «Biribi, à la façon de Barbari, mon ami» подчеркивал несправедливость (в понимании современников) введения огромных налогов в то время, когда нужда в них отпала, ведь война, ради которой они собирались, была закончена.

Современная аудитория, привыкшая к телевидению и смартфонам, может скептично отнестись к возможности вычислить сообщение, передаваемое через устные каналы коммуникации, исчезнувшие более двух веков назад. В этой книге мы пытаемся сделать именно это – и даже, по крайней мере приблизительно, услышать звучание этого сообщения. Как может историк претендовать на изучение устного общения людей из далекого прошлого? На самом деле – и я буду на этом настаивать – через детективное расследование. В случае с Четырнадцатью большая часть работы уже была сделана задолго до того, как я занялся этим случаем, очень способными детективами: инспектором д’Эмери, комиссаром Рошебрюном и их коллегами, которые знали, как выискивать стихи по кафе, следить за песнями на улицах и даже находить немногих талантов, которые могли написать хороший александрийский стих, среди сотен парижан, мнящих себя поэтами[182]. Любой человек, часто имеющий дело с архивами XVIII века, может проникнуться уважением к их профессионализму.

Исторические изыскания во многом напоминают детективное расследование. Теоретики от Р.Дж. Колингвуда до Карло Гинзбурга находили это сравнение подходящим не потому, что оно рисовало их в романтической роли сыщика, но потому, что оно несет в себе проблему установления истины – истины с маленькой буквы «и»[183]. Далекие от того, чтобы пытаться прочесть мысли подозреваемого или раскрыть преступление с помощью одной интуиции, детективы задействуют эмпирику и герменевтику. Они интерпретируют улики, прослеживают зацепки и выстраивают дело, пока не добьются убедительности – для себя и, в большинстве случаев, для присяжных. Историческая наука, как я ее понимаю, требует такого же процесса создания аргументов из доказательств; и в случае с «делом Четырнадцати» историк может следовать подсказкам полиции.

Расследуя это дело, парижская полиция пришла к довольно правдоподобным выводам. Алексис Дюжас действительно скопировал стихотворение о ссылке Морепа с версии, которую ему прочитал Жак Мари Аллер за обедом в своей квартире на улице Сен-Дени. Пьер Сигорнь действительно диктовал по памяти стихотворение про принца Эдуарда студентам в своей аудитории, и один из них, Кристоф Гийар, действительно послал его запись Аллеру в копии «Письма слепых» Дидро. Луи Феликс де Боссанкур получил «Qu’un bâtarde de catin» вместе с двумя другими стихотворениями из трех разных источников и передал два из них Гийару. Путь стихотворений и узловые точки их распространения можно проследить с точностью. Система коммуникаций действительно функционировала так, как описывала полиция.

Этот аргумент выглядит вполне правдоподобным, но его недостаточно, ведь историческое расследование, в отличие от полицейского, открывает вопросы о более широком значении «дела». Чтобы ответить на них, нужно интерпретировать интерпретацию полиции – сделать еще один шаг в расследовании. Почему полиция работала так тщательно? Как «дело» соотносится с событиями, окружающими его? Какие сообщения несли песни и стихотворения и как на них реагировало общество? Эти вопросы ведут к другим источникам – политическим трактатам, переписке, мемуарам современников, «chansonniers» и музыкальным архивам. Дополнительные источники дают ключи к наиболее сложному аспекту дела, тому, что требует интерпретации значения и ставит последний вопрос: как мы можем понять в наше время, что имел в виду человек, поющий песню двести пятьдесят лет назад или слушающий ее?

Интерпретация предмета такой степени удаленности связана с большими трудностями, но не невозможна, потому что смысл поступка, как и сам поступок, может быть раскрыт с помощью детективного расследования. Будьте уверены, текст песни несет самостоятельное, не меняющееся сообщение – не больше и даже не меньше, чем высказывание в политическом трактате. Как утверждал Квентин Скиннер, тексты трактатов обычно являются ответами на другие трактаты и вопросы, поднятые в определенных обстоятельствах, а их значение неотрывно связано с контекстом, в котором их распространяют[184]. Песни и стихотворения 1749–1750 годов были наполнены смыслом, благодаря тому, как их пели или читали в тот или иной момент и в том или ином месте. К счастью, парижская полиция концентрировалась на подобных внешних факторах в своем расследовании, и доказательства из других источников подтверждают их выводы. Недовольные войной, заключенным миром, экономической ситуацией и злоупотреблением властью, воплощенным в таких событиях, как грубый арест принца Эдуарда, парижане выражали свое недовольство в речах, пении и написании стихов. Помимо общего ощущения недовольства, поэзия передавала еще несколько сообщений, которые можно понять по-разному: как закулисные маневры, осуществляемые для поддержки партии д’Аржансона при дворе, как протест против налога «vingtième», как выражение уязвленной национальной гордости после провозглашения Второго Аахенского мира, как насмешки парижан над властью, воплощенной в Бернаже («prévôt des marchands»), и просто как попытки певцов и шутников создать себе репутацию. Некоторые из Четырнадцати продемонстрировали такой же интерес к эстетической, какой и к политической составляющей полученных ими стихотворений.

Как все символические конструкции, стихи многозначны. Они достаточно насыщенны, чтобы означать разные вещи для разных людей на пути своего распространения. Ограничить их до одной интерпретации значило бы неверно понимать их суть. И все же разные смыслы стихов не превышали способности современников к их пониманию, и, с исторической перспективы, одно настроение подозрительным образом отсутствует: парижане 1749–1750 годов не выражали чувство гнева и отчуждения, готовность прибегнуть к крайним мерам и взрывоопасное непостоянство «гула толпы» («bruits publics»), наполнявшего улицы Парижа с 1787 по 1789 год. Ни один из Четырнадцати не проявлял революционных настроений.

Нет смысла выстраивать причинные связи с 1789 годом, лучше разграничить контекст. В середине века Париж не был готов к революции. Но в нем сложилась эффективная система коммуникации, информировавшая общество о важных событиях и дающая постоянные комментарии к ним. Коммуникации позволяли сплотить общество, благодаря актам передачи и получения информации, построенным на общем ощущении вовлеченности в государственные дела. «Дело Четырнадцати» позволяет вблизи изучить этот процесс. Оно показывает, как действует информационное общество, когда информация распространяется словесно и поэзия передает сообщения среди обычных людей, крайне эффективно и задолго до Интернета.

Приложения

Песни и стихотворения, передаваемые Четырнадцатью

1. «Monstre dont la noir furie»

Не удалось обнаружить ни одной копии этой оды. В докладах о расследовании генерал-лейтенант Беррье выделял ее из других произведений, обнаруженных полицией, и описывал как стихотворение, автора которого им изначально было велено арестовать: «Depuis le 24 avruil, il a paru une ode de 14 strophes, contre le roi intitulée “L’exil de M. Maurepas”» («24 апреля появилась ода в 14 строфах, обращенная против короля и озаглавленная “На ссылку месье де Морепа”»); Bibliothèque de l’Arsenal, ms. 11690, folio 120. Полиция обычно определяла ее, как и другие стихотворения, по первой строке. Вот их запись в другом рапорте, ms. 11690, folio 151: «Monstre dont la noir furie» ou les vers sur l’exil de M. de Maurepas» («“Чудовище, чья ярость черна” или стихотворение на ссылку месье де Морепа»).

2. «Quel est le triste sort des malheureux Français»

Эта ода записана в нескольких «chansonniers» и в других источниках, без существенных изменений в тексте. Например, в Парижской исторической библиотеке, ms. 649, pр. 13–15. Здесь мы цитируем ее из «Vie privée de Louis XV, ou principaux événements, particularités et anecdotes de son règne» (Париж, 1781), II, pp. 372–374, где есть довольно удобные примечания. Я модернизировал французский язык здесь и в других текстах:

Quel est le triste sort des malheureux Français!

Réduits à s’affliger dans le sien de la paix!

Plus heureux et plus grands au milieu des alarmes,

Ils répandaient leur sang, mais sans verser de larmes.

Qu’on ne nous vante plus le charmes du repos:

Nous aimons mieux courir à des périls nouveaux,

Et vainqueurs avec gloire ou vaincus sans bassesse,

N’avoir point à pleurer de honteuse faiblesse.

Edouard[185] fugitif a laisé dans nos coeurs

Le désespoir affreux l’avoir été vainqueurs.

A quoi nous servait-il d’enchaîner la victoire?

Avec moins de lauriers nous aurions plus de gloire.

Et contraints de céder à la loi du plus fort,

Nous aurions pu du moins en accuser le sort.

Mais trahir Edouard, lorsque l’on peut combattre!

Immoler à Brunswick[186] le sang de Henri Quatre!

Et de George vaincu subir les dures lois!

O Français! O Louis! O protecteurs des rois!

Est-ce pour les trahir qu’on porte ce vain titre?

Est-ce en le trahissant qu’on devient leur arbitre?

Un roi qui d’un héros se déclare l’appui,

Doit t’élever au trône ou tomber avec lui.

Ainsi pensaient les rois que célèbre l’histoire,

Ainsi pensaient toux ceux à qui parlait la gloire.

Et qu’auraient dit de nous ces monarques farmeux,

S’ils avaient du prévoir qu’un roi plus puissan qu’eux,

Appelant un héros au secours de la France,

Contractant avec lui la plus sainte alliance,

L’exposerait sans force aux plus affreux hasards,

Aux fureurs de la mer, des saisons et de Mars!

Et qu’ensuite unissant la fablesse au parjure,

Il oublierait serments, gloire, rang et nature;

Et servant de Brunswick le système cruel,

Traînerait enchaîne le héros à l’autel!

Brunswick, te faut-il donc de si grandes victimes?

O ciel, lance tes traites; terre, ouvre tes abimes!

Quoi, Biron[187], votre roi vous l’a-t-il ordonné?

Edouard, est-ce vous d’huissiers environné?

Est-ce vous de Henri le fils dignes de l’être?

Sans doute. A vos malheurs j’ai pu vous reconnaître.

Mais je vous reconnais bien mieux à vos vertus.

O Lois! Vos sujets de douleur abattus,

Respectent Edouard captif et sans couronne:

Il est roi dans les fers, qu’êtes-vous sut le trône?

J’ai vu tomber le sceptre aux pieds de Pompadour[188]!

Mais fut-il relevé par les mains de l’amour?

Belle Agnès[189], tu n’es plus! Le fier Anglais nous dompte.

Tandis que Louis dort dans le sein de la honte,

Et d’une femme obscure indignement épris.

Il oublie en ses bras nos pleurs et nos mépris.

Belle Agnès, tu n’es plus! Ton altière tendresse

Dédaignerait un roi flétri par la faiblesse.

Tu pourrais réparer le malheurs d’Edouard

En offrant ton amour à ce brave Stuard.

Hélas! Pour t’imiter il faut de la noblesse.

Tout est vil en ces lieux, ministres et maîtresse:

Tous disent à Louis qu’il agit en vrai roi;

Du bonheur des Français qu’il se fait une loi!

Voilà de leurs discours la perfide insolence:

Voilà la flatterie, et voici la prudence:

Peut-on par l’infamie arriver au bonheur?

Un peuple s’affaiblit par le seul déshonneur.

Rome, cent fois vaincue, en devenait plus fière,

Et ses plus grands malheurs la rendaient plus altière.

Aussi Rome parvint à dompter l’univers.

Mais toi, lâche ministre[190], ignorant er pervers,

Tu trahis ta patrie er tu la déshonores.

Tu poursuis un héros que l’univers adore.

On dirait que Brunswick t’a transmis ses fureurs;

Que ministre inquiet de ses justes terreurs

Le seul nom d’Edouard t’épouvante et te gêne.

Mais apprend quel sera le fruit de cette haine:

Albion[191] sent enfin qu’Edouard est son roi,

Digne, par ses vertus de lui donner le loi.

Elle offre sur la trône asile à se grand homme,

Trahi tout à la fois par la France et par Rome;

Et bientôt les Français, tremblants, humiliés,

D’un nouvel Edouard viendront baiser le pieds.

Voilà les tristes fruits d’un olivier funeste

Et de nos vains lauriers le déplorable reste[192]!

3. «Peuple jadis si fier, aujourd’hui si servile»

Текст этой оды тоже взят из «Vie privée de Louis XV», II, pp. 374–375, вместе с прилагающимися пометками. Ее тоже можно найти в разных «chansonniers», вроде того, что находится в Парижской исторической библиотеке, ms. 649, p. 16.

Peuple jadis si fier, aujourd’hui si servile[193],

Des princes malheureux vous n’êtes plus a’sile.

Vos ennemis vaincus aux champs de Fontenoy,

A leurs propes vainqueurs ont imposté la loi;

Et cette indigne paix d’Arragon[194] vous procure,

Est pour eux un triomphe et pour vos une injure.

Hélas! Auriez-vous donc couru tant de hasards

Pour placer une femme[195] au trône des Césars;

Pour voir l’heureux Anglais dominateur de l’onde

Voiturer dans ses ports tout l’or du nouveau monde;

Et le fils de Stuart, par vous-même appelé,

Aux frayeurs de Brunswick, lâchement immolé!

Et toi[196] que tes flatteurs ont paré d’un vain titre,

De l’Europe en ce jour te diras-tu l’arbitre?

Lorsque dans tes Etats tu ne peux conserver

Un héros que le sort n’est pas las d’éprouver;

Mais qui, dans les horreurs d’une vie agitée,

Au sien de l’Angleterre à sa perte exité,

Abandonné des siens, fugitif, mis à prix,

Se vit toujours du moins plus libre qu’a Paris;

De l’amitié des rois exemple mémorable,

Et de leurs intérêts victime déplorable.

Tu triomphes, cher prince, au milieu de tes fers;

Sur toi, dans se moment, tous les yeux sont ouverts.

Un peuple généreux et juge du mérite,

Va révoquer l’arrêt d’une race proscrite.

Tes malheurs ont changé le esprit prévenus;

Dans la coeur des Anglais tous tes droits sont connus.

Plus flatteurs et le plus sûrs que ceux de la naissance,

Ces droits vont doublement affermir ta puissance.

Mais sur le trône assis, cher prince, souviens-toi,

Que le peuple superbe et jaloux de sa foi

N’a jamais honoré du titre de grand homme

Un lâche complaisant des Français et de Rome.

4. «Qu’une bâtarde de catin»

У этой песни накопилось столько версий, что ни один текст не отражает ее полностью, хотя предоставленная копия из Исторической библиотеки, ms. 580, folios 248–249, датированная октябрем 1747 года, достаточно точно отражает раннюю версию, позже записанную в «chansonnier». Слева в ней приводятся щедрые примечания.

Sur Mme d’Etiole, fille de M. Poisson mariée à M. d’Etiole,

sous fermier, neveu de M. Normand, qui avait été amant

de Mme Poisson. Maîtresse de Louis XV, faite marquise

de Pompadour et son mari fermier général.

1.

Qu’un bâtarde de catin

A la cour se voie avancée,

Que dans l’amour et dans le vin

Louis cherche une gloire aisée,

Ah! le voilà, ah! Le voici

Celui qui n’en a nul souci.

Sur M. le Dauphin, fils de Louis XV.

2.

Que Monseigneur le gros Dauphin

Ait l’esprit comme la figure

Que l’Etat craigne le destin

D’un second monarque en peinture.

Ah! la voilà, etc.

Sur M. de Vandières, frère de Mme d’Etiole,

marquise de Pompadour, reçu en survivance

de la charge de Contrôleur des bâtiments du roi

que M. le Normans de Tournehem son oncle avait,

qui mourut en 1752.

3.

Qu’ébloui par un vain éclat

Poisson tranche du petit maître

Qu’il pense qu’ à la cour un fat

Soit difficile à reconnaître.

Sur le maréchal de Saxe, mort à Chambord en 1751.

4.

Que Maurice ce fier à bras

Pour avoir contraint à se rendre

Villes qui ne résistaient pas

Soit plus exalté qu’Alexandre.

Sur le maréchal de Belle-Isle, qui commandait

l’armée en Provence en 1747.

5.

Que notre hero à projets

Ait vu dans la lâche indolence

A la honte du nom français

Le Hongrois piller le Provence.

M. d’Aguesseau de Fresne

6.

Que le chancelier décrépit

Lâche le main à l’injustice

Que dans le vrai il ait un fils

Qui vende même la justice.

Ministre de la marine, Secrétaire d’Etat.

7.

Que Maurepas, St Florentin

Ignorent l’art militaire

Que ce vrai couple calotin

A peine soit bon à Cythère.

Ministre de la guerre.

8.

Que d’Argenson en dépit d’eux

Ait l’oreille de notre maître

Que du débris de tous les deux

Il voie son crédit renaître.

L’ancien évêque de Mirepoix, qui a la feuille des bénéfices.

Il a été précepteur du dauphin, fils de Louis XV. Mort à Paris

le 20 août 1755.

9.

Que Boyer, ce moine maudit

Renverse l’Etat pour la bulle

Que par lui le juste proscrit

Soit victime de la formule.

Premier Président du Parlament de Paris.

10.

Que Maupeou plie indignement

Sex genoux devant cette idole

Qu’à son exemple le Parlement

Sente son devoir et le viole.

Conseiller d’Etat ordinaire et ministre des affaires étrangères,

Contrôleur général des finances.

11.

Que Puisieulx en attendant

Embrouille encore plus les affaires

Et que Machault en l’imitant

Mette le comble à nos misères.

12.

Sur ces couplets qu’un fier censeur

A son gré critique et raisonne

Que leurs traits démasquent l’erreur

Et percent jusqu’au trône.

5. «Sans crime on peut trahir sa foi»

Эта пародия на парламентский эдикт была дана Аллеру Гийаром и найдена полицией в кармане Аллера во время допроса в Бастилии. Здесь она цитируется по бумагам из Библиотеки Арсенала, ms. 11690, folio 89.

Apostille du Parlament de Toulouse

à l’enregistrement de l’édit du vingtième.

Sans crime on peut trahir sa foi,

Chasser son ami de chez soi,

Du prochain corrompre la femme,

Piller, voler n’es plus infâme.

Jouir à la fois des trois soeurs

N’est plus contre les bonnes moeurs.

De faire ces métamorphoses

Nos ayeux n’avaient pas l’esprit;

Et nous attendons un édit

Qui permette toutes ces choses.

– signé: de Montalu, premiier president

6. «Lache dissipateur des biens de te sujets»

Эта ода, похожая по тону на две предыдущие, но реже встречающаяся в других источниках, приводится из «chansonnier» из Исторической библиотеки, ms. 649, pp. 47–48.

Lâche dissipateur des biens de tes sujet,

Toi qui comptes le jours par les maux que tu fais,

Esclave d’un ministre et d’une femme avare,

Louis, apprends le sort que le ciel te prépare.

Si tu fus quelque temps l’objet de notre amour,

Tes vices n’étaient pas encore dans tout leur jour.

Tu verras chaque instant ralentir notre zèle,

Et souffler dans nos coeurs une flamme rebelle.

Dans les guerres sans succès désolant tes états,

Tu fus sans généraux, tu seras sans soldats.

Toi que l’on appelait l’arbitre de la terre,

Par de honteux traités tu termines la querre.

Parmi ces histrions qui régnent avec toi,

Qui pourra desormais reconnaître son roi?

Tes trésors sont ouverts à leurs folles dépenses;

Ils pillent tes sujects, épuisent tes finances,

Moins pour renouveler tes ennuyeux plaisirs

Que pour mieux assouvir leurs infâmes désirs.

Ton Etat aux abois, Louis, est ton ouvrage;

Mais crains de voir bientôt sur toi fondre l’orage.

Des maux contagieux qu’empoisonnent les airs

Tes campagnes bientôt deviennent des déserts,

La désolation règne en toutes les villes

Tu ne trouveras plus des âmes assez viles

Pour oser célébrer tes prétendus exploits,

Et c’est pour t’adhorrer qu’il reste des François:

Aujourd’hui ont élevé en vain une statue,

A ta mort, je la vois par le peuple abattue.

Bourrelé de remords, tu descends au tombeau.

La superstition dont le pale flambeau

Rallume dans ton coeur un peur mal éteinte,

Te suit, t’ouvre l’Enfer, seul objet de ta crainte.

Tout t’abandonne, enfin, flatteurs, maîtresse, enfants.

Un tyran à la mort n’a plus de courtisans.

Тексты «Qu’une bâtarde de catin»

Как объяснено в главе 10, текст этой песни очень сильно изменялся по мере ее распространения, так что ни одна версия не может быть сочтена достаточно полной – именно поэтому ее изучение настолько значимо. Рассматривая мелкие отличия, можно увидеть, как песня развивалась через коллективное устное (и иногда письменное) общение. Я обнаружил девять рукописей:

1. Bibliothèque de l’Arsenal, ms. 11690, folios 67–69. Это копия, найденная в кармане Гийара во время допроса в Бастилии. Она озаглавлена «Echoes de la cour: Chanson» и имеет пронумерованные от 1 до 20 строфы. Но строф 5, 6 и 7 не хватает.

2. Bibliothèque de l’Arsenal, ms. 11683, folio 134. Это более ранняя копия из обнаруженных полицией при обыске квартиры Пиданса де Мэробера. Она озаглавлена «L’Etat de la France, sur l’air Mon amant me fait la cour», и в ней одиннадцать строф.

3. Bibliothèque de l’Arsenal, ms. 11683, folio 132. Это копия тоже из дела Мэробера из архивов Бастилии. Она содержит более поздние строфы, а старые обозначены лишь по первым строкам. Она представлена на одном листе бумаги без заглавия, и в ней в целом двадцать три строфы.

4. Bibliothèque nationale de France, ms. fr. 12719 «Chansonnier dit de Clairambault», pp. 1–3. Эта копия озаглавлена «Chanson sur l’air Quand mon amant me fait sa cour. Etat de la France en août 1747», и в ней двенадцать строф.

5. Bibliothèque nationale de France, ms. fr. 12718. Это копия из тома за 1748 год того же «chansonnier» датирована «août 1747». У нее нет заглавия и только шесть строф, все новые.

6. Bibliothèque nationale de France, ms. fr. 12719. Это копия из следующего тома того же «chansonnier», датированная «février 1748». Она приведена без названия, но озаглавлена как «suite» («продолжение») более ранней песни и включает двенадцать строф, некоторые из которых новые.

7. Bibliothèque historique de la ville de Paris, ms. 648, pp. 393–396. Эта копия из тома сhansonnier за 1745–1748 годы озаглавлена «Chanson satirique sur les princes, princesses, seigneurs et dames de la cour sur l’air Dirai-je mon Confiteor». В ней пятнадцать строф.

8. Bibliothèque historique de la ville de Paris, ms. 649, pp. 70–74. Это копия из следующего тома того же «chansonnier», озаглавленная «Chanson sur l’air Ah! le voilà, ah! Le voici». В ней одиннадцать строф, некоторые – новые.

9. Bibliothèque historique de la ville de Paris, ms. 580, folios 248–249. Это копия из другого «chansonnier». У нее нет названия, кроме слова «Air», и она датирована «octobre 1747» по левому полю, где также приведены обильные примечания, называющие всех высмеянных фигур. В ней двенадцать строф.

Две другие версии текста, отличающиеся друг от друга и от приведенных выше, были напечатаны: одна в «Chansonnier historique du XVIIIe siècle» Эмиля Рони (Париж, 1879–1884), VII, pp. 119–127; вторая в «Recueil dit de Maurepas: Pièces libres, chansons, épigrammes еt autres vers satiriques» (Лейден, 1865), VI, pp. 120–122.

Чтобы показать, как текст изменялся в ходе передачи, я приведу семь версий одной строфы, высмеивающей маршала де Бель-Иля, который не смог достаточно быстро собрать свою армию и выгнать австрийские и сардинские войска, когда они напали на Прованс в ноябре 1746 года (они названы венграми, что намекает на Марию-Терезию Австрийскую, королеву Венгрии).

1. Bibliothèque de l’Arsenal, ms. 11690, folio 67.

Que notre moulin à projets’

Ait vu dans sa molle indolence

A la honte du nom français

Le Hongrois ravager la Provence…

2. Bibliothèque de l’Arsenal, ms. 11683, folio 134.

Que notre héros à projets

Ait vu dans la lâche indolence

A la honte du nom français

Le Hongrois piller la Provence.

3. Bibliothèque nationale de France, ms. fr. 12717, p. 1.

Que notre héros à projets

Ait vu dans sa lâche indolence

A la honte du nom français

Le Hongrois piller la Provence.

4. Bibliothèque nationale de France, ms. fr. 12719, p. 83.

Que notre moulin à projets

Ait vu dans sa molle indolence

A la honte du nom français

Les Hongrois quitter la Provence.

5. Bibliothèque historique de la ville de Paris, ms. 648, p. 393.

Que notre héros à projets

Ait vu dans sa lâche indolence

A la honte du nom français

Les Hongrois piller la Provence.

6. Bibliothèque historique de la ville de Paris, ms. 649, p. 70.

Que notre moulin à projets

Ait vu dans sa molle indolence

A la honte du nom français

Les Hongrois quitter la Provence.

7. Bibliothèque historique de la ville de Paris, ms. 580, p. 248.

Que notre héros à projets

Ait vu dans sa lâche indolence

A la honte du nom français

Les Hongrois piller la Provence.

Поэзия и падение Морепа

Происшествие с Помпадур и белыми гиацинтами, которое, по мнению многих современников, спровоцировало падение Морепа, подробно описано в «Journal et mémoires du marquis d’Argenson», ed. E. – J. – B. Rathery (Париж, 1862), V, 456, где песня выглядит так:

Par vos façons nobles et franches,

Iris, vous enchantez nos coeurs;

Sur nos pas vous semez des fleurs,

Mais ce sont des fleurs blanches.

(Символическое значение fleurs blanches описано в главе 5.)

Такое же мнение можно видеть в «Vie privée de Louis XV, ou Principaux événements, particularités et anecdotes de son règne» (Париж, 1781), II, 303, где утверждается, что следующая версия песни была на записке, подсунутой под салфетку Помпадур за обедом:

La marquise a bien des appas;

Ses traits sont vifs, ses grâces franches,

El les fleur naissent sous ses pas:

Mais, hélas! Ce sont des fleurs blanches.

Более полное описание происшествия в другой версии песни фигурирует в chansonier из Парижской исторической библиотеки, ms. 649, pp. 121 и 126.

Anecdotes sur la disgrâces de M. le comte de Maurepas

Le roi dit un jour à M. de Maurepas qu’il se débitait bien des mauvais vers dans Paris. Ce ministre fit réponse que M. Berryer faisait bien la police, mais que M. d’Argenson père du ministre de la guerre n’avait jamais pu empêcher de débiter tous les mauvais écrits qui se faisaient contre Louis XIV; que ceux qui paraissaient aujourd’hui n’étaient que depuis le retour de M. le duc de Richelieu de Gênes, ce qui arrêta un peu S.M., laquelle témoigna beucoup de froid à ce duc, lequel prit le moment où le roi était seul et supplia S.M. de lui en dire le motif. Le roi lui déclara ce que M. de Maurepas lui avait dit, ce qui piqua M. le duc de Richelieu, qui dit au roi qu’il découvrirait l’auteur. Ce duc pria un faux frère d’aller souper chez Mme le duchesse d’Aiguillon, où le ministre allait tous les jours. Etant entre le poire et le fromage, on chanta et débita les vers libres et satiriques à l’ordinaire, et le faux frère, ayant découvert tout, s’en fut trouver M. le duc de Richelieu pour lui rendre compte de ce qu’il avait entendu, ce que ce duc fut reporter au roi dans le moment…

Chanson

A l’occasion d’un bouquet de fleurs blanches que Mme la marquise de Pompadour présenta au roi aux petits château, qu’elle avait cueilli elle-même dans le jardin. On a prétendu que c’était ce bouquet avait causé la disgrâce de M. de Maurepas, attendu qu’il n’y avait dans ce jardin que M. le duc de Richelieu et lui qui eussent connaissance de ce fait, et que le jour même on trouva cette chanson sur une des chiminées des apartements, d’où l’on a infrère que c’était M. de Maurepas qui l’avait faite.

Sur l’air (не указано)

Vos manières nobles et franches,

Pompadour, vous enchaîne les coeurs;

Tous vos pas sont semés de fleurs,

Mais ce sont des fleurs blanches.

Другая версия этого стихотворения, которое снова упоминается как песня, есть в «nouvelles à la main», написанных в салоне мадам М. – А. Лежандр Дубле, Bibliothèque nationale de France, ms. fr. 13709, folio 42v.

Sur l’air Quand le péril est agréablePour vos façons nobles et franches,

Poisson, vous charmez tous les coeurs;

Sur vos pas vous semez les fleurs

Mais ce sont les fleurs blanches.

След Четырнадцати

Следующий рапорт, не подписанный, но, очевидно, составленный кем-то из полиции, подводит итог расследования. Он взят из бумаг по «делу Четырнадцати» из Библиотеки Арсенала, ms. 11690, folios 150–151:

Популярность мелодий

Одним из наиболее интересных и наименее понятых аспектов истории коммуникаций является сила музыки. Большинство людей в большинстве обществ разделяет определенный репертуар мелодий, который специфичен для их культуры и постоянно крутится в их головах. Каким бы ни было их происхождение – религиозным, коммерческим, художественным, патриотическим или (за неимением лучшего слова) «традиционным», – такие мелодии обладают огромным потенциалом для передачи информации. Они укореняются в коллективной памяти и служат крайне эффективным мнемоническим приемом, особенно в обществах с низким уровнем грамотности. Новые слова накладываются на старые мелодии, а авторы песен могут направлять свои сообщения в устную коммуникационную сеть. «Дело Четырнадцати» дает редкую возможность изучить этот процесс вблизи и ответить на связанный с ним вопрос: какие мелодии были известны обычному парижанину в середине XVIII века?

На него нельзя ответить с абсолютной точностью, но «chansonniers» из архивов Парижа содержат сотни пометок о мелодиях песен, которые звучали на улицах каждый день все XVIII столетие. Любой, изучающий «chansonniers», удивится огромной разнице в распространенности этих мотивов. Некоторые из них были хитами, быстро распространявшимися в течение нескольких месяцев и затем отмирающими. Например, мелодия «Les Pantins» использовалась для всевозможных песен в 1747 году, когда в моде были картонные марионетки «pantines», но потеряла популярность в 1748[197].

Годом позже появился такой же хит «La Béquille du père Barnaba», продержавшийся всего пару месяцев. Некоторые мелодии – «Dirai-je mon Confiteor», «Lampons», «Réveillez-vous, belle endormie» – циркулировали с начала века, а возможно, даже дольше[198]. Но у большинства мотивов срок жизни был не больше десятилетия-двух, и, насколько я могу судить, все те, что были популярны в 1740-х, сегодня забыты.

Один особенно обширный «chansonnier» из Исторической библиотеки (ms. 646–650) может служить перечнем наиболее популярных мелодий за десять лет с 1740 по 1750 год. Эти пять толстых томов содержат десятки песен, которые положены всего на 103 мелодии. Из этих 103 следующие, указанные под их традиционными названиями, встречаются чаще всего:

«Joconde» – 18 случаев

«Prévôt des marchands» – 17

«Tous les capucins du monde» – 15

«Les Pendus» – 11

«Voilà ce que c’est d’aller au bois» – 9

«Les Pantins» – 7

«Dirai-je mon Confiteor» – 4

«La Couquette sans le savoir» – 4

«Jardiner, ne vois-tu pas» – 4

«Ton humeur est Catherine» – 4

«Eh, y allons donc, Mademoiselle» – 4

«Le Carillon de Dunkerque» – 4

«Lampons» – 3

«Biribi» or «A la façon de Barbarie» – 3

«La Béquille du père Barnaba» – 3

«Nous jouissons dans nos hameaux» – 3

«Vous m’entendez bien» – 3

«Or, vous dîtes, Marie» – 3

«Les Pierrots» – 3

«Dirai-je mon Confiteor» – мелодия песни, клеймящей мадам де Помпадур «грязной шлюхой», не возглавляет этот список, но занимает место в его середине, вместе с пятью из дюжины других мелодий, которые можно услышать на www.hup.harvard.edu/features/darpoe/.

Чтобы измерить популярность мелодий другим способом, нужно проследить их упоминание в двух самых крупных «chansonniers» из Французской национальной библиотеки: «Chansonnier Clairambault» (ms. 12707–12720, четырнадцать томов с 1737 по 1750 год) и «Chansonnier Maurepas» (ms. 12635–12650, шесть томов с 1738 по 1747 год). Хотя эти «chansonniers» отличаются по духу, они демонстрируют одинаковую популярность двенадцати мелодий.

Статистическая база слишком мала, чтобы делать какие-то масштабные выводы из этого материала, но я думаю, что буду недалек от истины, сказав, что наиболее выдающаяся песня из «дела Четырнадцати» «Qu’une bâtarde de catin» была сложена на один из самых популярных мотивов, известных парижанам в 1750-х: «Dirai-je mon Confiteor». Песня, приведшая к падению Морепа «Par vos façons nobles et franches», тоже пелась на популярную мелодию «Réveillez-vous, belle endormie». Дюжина песен с веб-сайта предоставляют удачный пример того, как взгляд на текущие события передавался через музыку, хотя некоторые тексты объединены не с самыми популярными мотивами. В целом они составляют правдоподобный набор мелодий, которые напевало большинство парижан в середине XVIII века. И хотя нет прямой связи между насвистыванием и пением и между пением и мышлением, музыку и слова связывает столько ассоциаций и общих свойств, что «дело Четырнадцати» можно считать затрагивающим мощнейшую зону в коллективном сознании.

Электронное кабаре: парижские уличные песни 1748–1750 годов. Спеты Элен Делаво

Тексты и программные записи

С сайта www.hup.edu/features/darpoe/ можно загрузить дюжину из множества песен, которые были слышны на улицах Парижа во времена «дела Четырнадцати». Их тексты переписаны из «chansonniers», а их мелодии, узнаваемые по первым строчкам или названиям песен, взяты из источников XVIII века, найденных в музыкальном отделении Национальной библиотеки Франции. Они спеты Элен Делаво под гитарный аккомпанемент Клода Пави. Уличные певцы Парижа обычно горланили свои песни под скрипку или виолу. Поэтому переложение мадемуазель Делаво нельзя воспринимать как точную копию того, что слышали парижане около 1750 года, но оно дает неплохое представление об устной передаче тех сообщений, которые расходились по сетям коммуникаций при Старом режиме.

Только первые две песни имеют прямое отношение к «делу Четырнадцати». Другие передают те же темы через музыку, чей характер варьируется от застольных песен до оперных арий и рождественских гимнов. Некоторые показывают, как сочинители отражали в своих текстах последние события, вроде битвы при Лауфельде или объявления Второго Аахенского мира. Они не обязательно враждебны по отношению к правительству, хотя часто высмеивают министров и придворных в манере, отражающей политическую вражду в Версале. Большинство направлено против мадам де Помпадур. Из-за любви к издевкам над ее девичьей фамилией – Пуассон – они стали известны как пуассониады, что указывает на некоторое их родство с мазаринадами, насмехающимися над кардиналом Мазарини во времена Фронды, 1648–1653 годы.

1. Песня, которая привела к падению Морепа: «Par vos façon nobles et franches», сложенная на мотив «Réveillez-vous, belle endormie» и «Quand le péril est agréable».

1A. Традиционная версия, нежная и печальная

Réveillez-vous, belle dormeuse,

Si mes discours vous font plaisir.

Mais si vous êtes scrupuleuse,

Dormez, ou feignez dormir.

Проснись, спящая красавица,

Если мои слова приятны тебе,

Но если ты щепетильна,

Спи или притворись спящей.

Источник: La Clef des chansonniers, ou Recueil de vaudevilles depuis cent ans et plus (Париж, 1717), I, 130.

1B. Неполитическая пародия

Sur vos pas charmants, duchesse,

Au lieu des grâce et des ris

L’amour fait voltiger san cesse

Un essaim de chauve-souris.

На пути вашего очарования, герцогиня,

Вместо смеха и красоты,

Любовь заставляет трепетать

Стаю летучих мышей.

Источник: Bibliothèque nationale de France, ms. fr. 13705, folio 2.

1С. Насмешка над мадам де Помпадур

Par vos façons nobles et franches,

Iris, vous enchantez nos cоeurs;

Sur nos pas vous semez des fleurs,

Mais ce sont des fleurs blanches.

Ваши изысканные и свободные манеры,

Ирис, пленяют наши сердца,

Вы устилаете наш путь цветами,

Но это белые цветы.

Источник: Journal et mémoires du marquis d’Argenson, ed. E. – J. – B. Rathery (Париж, 1862), V, 456.

2. Песня, рассказывающая о последних событиях «Qu’un bâtarde de catin» на мотив «Dirai-je mon Confiteor» и «Quand mon amant me fait la cour».

2A. Первоначальная версия: ухаживания и любовь

Quand mon amant me fait la cour,

Il languit, il pleure, il soupire,

Et passe avec moi tout le jour

A me raconter son martyre,

Ah! S’il passait autrenement,

Il me plairait infiniment.

De cet amant plein de froideur

Il faut que je me dédommage;

J’en veux un, qui de mon ardeur

Sache faire un meilleur usage,

Qu’il soit heureux à chaque instant,

Et qu’il ne soit jamais content.

Когда мой любимый ухаживает за мной,

Он томится, он плачет, он вздыхает,

И проводит со мной целый день,

Говоря о своих страданиях.

Ах! Если бы он тратил время по-другому,

Моей радости не было бы предела.

За этого совершенно холодного любовника

Мне нужно найти какую-то компенсацию.

Мне нужен тот, кто лучше использует мой жар.

Пусть он будет счастлив каждую минуту

И никогда не успокоится.

Источник: Le Chansonnier français, ou Recueil chanson, ariettes, vaudevilles et autres couplet choisis, avec les air notés à la fin de chaque recueil (без места и даты публикации), VIII, 119–120.

2B. Версия, приспособленная под описание политики двора. О многих вариантах этой крайне популярной песни написано в «Песнях и стихотворениях, распространяемых Четырнадцатью» и «Текстах “Qu’un bâtarde de catin”» (предыдущие приложения). Запись Элен Делаво включает только пять первых строф из этой записи:

О МАДАМ ПОМПАДУР И ЛЮДОВИКЕ XV:

Qu’un bâtarde de catin

A la cour se voie avancée,

Que dans l’amour et dans le vin

Louis cherche une gloire aisée,

Ah! le voilà, ah! Le voici

Celui qui n’en a nul souci.

То, что грязная шлюха

Возглавляет двор,

То, что в любви или в вине

Людовик пытается найти легкую славу,

А, вот он! А, он здесь!

Тот, кого не волнует.

О ДОФИНЕ:

Que Mongr. le gros Dauphin

Ait l’esprit comme la figure

Que l’Etat craigne le destin

D’un second monarque en peinture.

Ah! la voilà, etc.

То, что монсеньор, толстый дофин,

Так туп, как кажется,

То, что страна трепещет

Перед будущим, начертанным на его лице.

А! Вот он… и так далее.

О БРАТЕ ПОМПАДУР:

Qu’ébloui par un vain éclat

Poisson tranche du petit maître

Qu’il pense qu’ à la cour un fat

Soit difficile à reconnaître.

То, что, ослепленный блеском гордыни,

Пуассон считает себя щеголем,

То, что он думает, что при дворе

Трудно заметить задницу.

О МАРШАЛЕ ДЕ САКСЕ:

Que Maurice ce fier à bras

Pour avoir contraint à se rendre

Villes qui ne résistaient pas

Soit plus exalté qu’Alexandre.

То, что Морис, этот могучий человек,

Поставлен выше Александра

За то, что заставил сдаться

Города, которые не сопротивлялись.

О МАРШАЛЕ ДЕ БЕЛЬ-ИЛЕ:

Que notre hero à projets

Ait vu dans la lâche indolence

A la honte du nom français

Le Hоngrois piller le Provence.

То, что наш героический прожектер

С трусливым безразличием созерцал,

Как, к позору имени Франции

Венгры разграбляли Прованс…

О КАНЦЛЕРЕ Д’АГЕССО:

Que le Сhancelier décrépit

Lâche le main à l’injustice

Que dans sa race il ait un fils

Qui vende même la justice

То, что дряхлый канцлер

Перестал осуществлять правосудие,

То, что в его роду есть сын,

Который правосудием торгует.

О МИНИСТРАХ МОРЕПА И СЕН-ФЛОРЕНТEНЕ:

Que Maurepas, St Florentin

Ignorent l’art militaire

Que ce vrai couple calotin

A peine soit bon à Cythère.

То, что Морепа, Сен-Флорентeн,

Ничего не знают о ведении войны,

То, что эта лицемерная парочка

И в постели-то с трудом справляется.

О ГРАФЕ Д’АРЖАНСОНЕ, ВОЕННОМ МИНИСТРЕ:

Que d’Argenson en dépit d’eux

Ait l’oreille de notre maître

Que du débris de tous les deux

Il voie son crédit renaître.

То, что вместо них д’Аржансон

Советует нашему государю,

То, что в уничтожении этих двоих

Он видит возрождение своего влияния.

О БОЙЕ, ЦЕРКОВНОМ ИЕРАРХЕ, ОТВЕТСТВЕННОМ ЗА РАСПРЕДЕЛЕНИЕ ЦЕРКОВНЫХ ДОЛЖНОСТЕЙ:

Que Boyer, ce moine maudit

Renverse l’Etat pour la bulle

Que par lui le juste proscrit

Soit victime de la formule.

То, что проклятый монах Бойе

Разоряет страну из-за буллы («Unigenitus»),

То, что им осужден честный человек,

Павший жертвой (требования отречения от янсенизма).

О МОПО, ПРЕДСЕДАТЕЛЕ ПАРИЖСКОГО ПАРЛАМЕНТА:

Que Maupeou plie indignement

Sex genoux devant cette idole

Qu’à son exemple le Parlement

Sente son devoir et le viole.

То, что Мопо должен незаслуженно

Преклонить колени перед этим идолом (Помпадур),

Что по его примеру парламент

Чувствует свой долг и действует вопреки ему.

О ПЮИЗЬЁ И МАШО, МИНИСТРАХ ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ И ФИНАНСОВ:

Que Puisieulx en attendant

Embrouille encore plus les affaires

Et que Machault en l’imitant

Mette le comble à nos misères.

Que ces couplets qu’un fier censeur

A son gré critique et raisonne

Que leurs traits démasquent l’erreur

Et percent jusqu’au trône.

То, что Пюизьё, ожидая (благоприятной возможности),

Запутывает дела еще больше,

То, что Машо, подражая ему,

Добавляет последний штрих к нашим страданиям.

Пусть гордый критик оценивает

И обсуждает эти строки,

Пусть его перо разоблачит ошибки

И донесет их до трона.

Источник: Bibliothèque historique de la ville de Paris, ms. 580, folios 248–249.

3. Песня о Событии: битва при Лауфельде 2 июля 1747 года между французами и объединенной армией под командованием герцога Камберленда, сына Георга II. Хотя Камберленд не был полностью побежден, он отступил с поля боя, и французы прославили это, как свою победу. Исполняется на мотив «Les Pantins».

Tout Paris est bien content.

Les roi s’en va en Hollandе.

Tout Paris est bien content.

On a frotté Cumberland

En lui disant «Mon enfant,

Votre papa vous attend

Dites adieu à Zelande

Et vite et tôt, fout le camp».

Весь Париж ликует.

Король уехал в Голландию.

Весь Париж ликует.

Мы победили Камберленда

И сказали ему: «Мальчик,

Твой папочка ждет тебя.

Скажи “пока” Зеландии,

И скорее убирайся отсюда».

Источник: Bibliothèque historique de la ville de Paris, ms. 648, p. 36.

4. Песня о грядущем объявлении Второго Аахенского мира, которое должно было состояться в Париже 12 февраля 1749 года. Церемонии, сопровождающие его, должны были отметить конец Войны за австрийское наследство народным ликованием, но условия мира не нравились парижанам, потому что возвращали территории, завоеванные французской армией в Австрийских Нидерландах, – и, что еще хуже, потому что Машоль, генеральный контролер финансов, отказался отменить «особый» налог, введенный для финансирования военных действий. Он заменил его тяжелым и полубессрочным налогом «vingtième». Пелась на мотив «Biribi», популярной песенки с абсурдным припевом.

C’est donc enfin pour mercredi

Qu’avec belle apparence

On confirmera dans Paris

La paix er l’indigence,

Machault ne voulant point, dit-on,

La faridondaine, la faridondon

Oter les impots qu’il a mis

Biribi

A la façon de Barbari, mon ami.

Наконец-то в среду

С большим шумом

Мир и бедность

Будут приняты Парижем.

Машоль не хочет, говорят,

Ла фаридонден, ла фаридондон,

Отменять налоги, которые ввел,

Бириби,

Подобно Барбари, мой друг.

Источник: Bibliothèque de l’Arsenal, ms. 11683, folio 125.

5. Песня о плохо устроенных празднествах в честь заключения мира. Парижане выражали свое недовольство Бернажу, «prévôt des marchands», который был ответственен за организацию народных гуляний. Платформы и плоты, которые он построил для мирного шествия, по улицам и по Сене, сочли выглядящими нелепо, кроме того он не смог предоставить достаточно провизии для бесплатной раздачи еды и напитков. Пелась на мотив «La mort pour malheureux».

Quel est ce festin public?

Est-ce un pique-nique?

Non,

C’est un gueulеton

Donné, dit-on,

Pour célébrer bla paix.

Et de ces beaux apprêts

La ville fait exprès les frais.

Quelle finesse, quel goût

Règnent partout

Quels éclatants effect

Font ces bouffets!

Et ce donjon doré

Вien décoré

Est un temple sacré.

Mais sur l’eau

Charme nouveau

Je vois flotter une salle

Où Bacchus

Ivrant Comus

Tient boutique de scandale.

De ce spectacle enchanteur

Nomme-t-on l’admirable auteur?

Le nommer, dîtes-vous, non,

Bernage est-il un nom?

Что такое народное гулянье?

Это пикник?

Нет,

Это пиршество,

Чтобы, как говорят,

Отметить мир.

И все эти прекрасные приготовления

Идут по всему городу.

Какое изящество, какой хороший вкус

Царит повсюду.

Какой ослепительный эффект

Производят эти буфеты!

А эта золоченая башня,

Так восхитительно украшенная,

Священный храм.

Но, чу! На воде,

Еще одна диковина,

Я увидел, как плывет зал,

Где Вакх

Допьяна поил Кома

И правил притоном разврата.

Кто может назвать имя создателя

Этого чарующего представления?

Назвать его, говоришь? Нет,

Разве имя Бернажа что-то значит.

Источник: Bibliothèque historique de la ville de Paris, ms. 649, p. 75.

6. Песня о падении и ссылке Морепа, которая издевалась над придворными. Среди них – бывший миниcтр иностранных дел Жермен-Луи де Шовелен, сосланный в 1737 году в Бурж, и герцог де Ла Врийер, фаворит мадам де Помпадур, которая («Maman Catin» и «La Princesse d’Etiole») была главной целью сатиры. Пелась на мотив популярной застольной песни «Lampons, camarades, lampon».

A Dieu mon cher Maurepas

Vous voilà dans de beux draps.

Il faut patrir toute à l’heure

Pour Bourges votre demeure.

Lampons, lampons,

Camarades, lampons.

Quel malheur que Chauvelin

Votre ami tendre et bénin

Ne soit plus en cette ville;

Vous auriez fait domicile.

On dit que Maman Catin,

Qui vous mène si beau train

Et se plaît à la culbute,

Vous procure cette chute.

De quoi vous avisez-vous

D’attirer son fier courroux?

Cette franche péronnelle

Vous fait sauter de l’échelle

Il fallait en courtisan

Lui prodigeur votre encens,

Fair comme La Vrillier

Qui lui lèche la derrière.

Réfléchissez un instant

Sur votre sort différent.

On vous envoie en fourrière

Quand le St. Esprit l’éclaire.

Pour réussir à la Cour,

Quinconque y fit son séjour

Doit fléchir devant l’idole,

La Princesse d’Etiole.

Прощайте, мой дорогой Морепа,

Вы попали в ту еще заварушку,

Вы должны уезжать прямо сейчас,

В свое поместье в Бурже.

Выпьем, выпьем,

Товарищи, выпьем.

Какая жалость, что Шовелeн,

Ваш настоящий нежный друг,

Больше не живет в этом городе;

Вы могли бы поселиться там вместе.

Говорят, Мамаша Шлюха,

Которая так увиливала от ответа

И так довольна развалом (вашего министерства),

Была одной из тех, кто довел вас до падения.

Как вам вообще пришло в голову

Вызывать ее праведный гнев?

Эта бесстыдная, тупая гусыня

Спустила вас с лестницы.

Как придворный, вы должны были

Осыпать ее лестью,

И лизать ее задницу,

Как Ла Врийер.

Подумайте минутку

О разнице в ваших судьбах.

Вас вышвырнули со службы,

А он получил орден Святого Духа.

Чтобы преуспеть при дворе,

Неважно, кто ведет игру,

Он должен преклонить колени перед идолом,

Принцессой Этиольской.

Источник: Bibliothèque historique de la ville de Paris, ms. 649, p. 123.

7. Песня, нападающая на мадам де Помпадур за ее неблагородное происхождение, внешность и предполагаемую вульгарность, которые призваны продемонстрировать разложение государства и унизительное поведение короля. Как многие пуассониады, она высмеивает ее девичью фамилию. В ней также используется риторический прием, известный как «эхо», повторяющий несколько раз последний слог каждой строфы, иногда превращая это в остроту. В отличие от мотива предыдущей песни, призывающей к возлияниям в тавернах, у этой мелодии «Les Trembleurs» более изящное происхождение. Она взята из оперы «Исида» Жана-Батиста Люли, хотя ее использовали и в постановках простонародных театров, разрешенных в сезон ярмарок («théâtre de la foire»).

Les grand seigneurs s’avilissent

Les financier s’enrichissent

Tous les Poisson s’agrandissent

C’est le règne des vauriens.

On épuise la finance

En bâtiments, en dépense,

L’Etat tombe en décadence

Le roi ne met ordre à rien, rien, rien.

Une petite bourgeoise

Elevée à la grivoise

Mesurant tout à sa toise,

Fait de la cour un taudis;

Le Roi malgré son scrupule,

Pour elle froidement brûle,

Cette flamme ridicule

Exсite dans tout Paris ris, ris, ris.

Cette catin subalterne

Insolemment le gouverne

Et c’est elle qui décerne

Les hommes à prix d’argent.

Devant l’idole tout plie,

Le courtisan s’humilie,

Il subit cette infamie

Et n’est que plus indigent, gent, gent.

Le contenance éventée

La peau jaune et truitée

Et chaque dent tachetée

Les yeux fades, le col long,

Sans esprit, sans caractère,

L’âme vile et mercenaire

Le propos d’une commère

Tout est bas chez la Poisson, son, son.

Si dans les beautés choisies

Elle était des plus jolies

In pardonne les folies

Quand l’object est un bijou.

Mais pour si mince figure,

Et si sotte créature,

S’attirer tant de murmure

Chacun pense le roi fou, fou, fou (ou: fout, fout, fout).

Qu’importe qu’un me chansonne

Que cent vices l’on me donne

En ai-je moins ma couronne

En suis-je moins roi, moins bien:

Il n’est qu’un amour extrême

Plus fort que tout diadème

Qui rende un souverain blême

Et son grand pouvoir rien, rien, rien.

Voyez charmante maîtresse

Su l’honneur de la tendresse

Est d’exciter qui vous presse

D’obéir à son amour.

Ménagez bien la puissance

De ce bien aimé de France

Si vous ne voulez qu’on pense

Qu’il ne vous a pris que pour, pour, pour.

Великие владыки унижаются,

Финансисты обогащаются,

Все Рыбы растут.

Это правление бездарностей.

Казна государства истощается

Из-за трат на стройки и роскошь.

Государство разлагается,

Король ничего не делает, ет, ет.

Маленькая буржуа,

Воспитанная в непристойности,

Судит обо всем по себе,

Двор превращает в трущобы.

Король, вопреки собственной совести,

Пылает к ней страстью,

И этот нелепый огонь

Заставляет Париж хохотать, хохотать, хохотать.

Эта низкая шлюха

Нахально им помыкает.

И это она за плату

Назначает людей на высшие должности.

Все склоняются перед этим идолом.

Придворный унижается,

Он идет на все эти низости,

Но становится только бедней, ней, ней.

Вульгарные манеры,

Желтая рябая кожа,

Потемневшие зубы,

Ее глаза тусклы, ее шея длинна,

Ни ума, ни характера,

Ее душа низка и продажна,

А речь напоминает деревенских сплетниц.

Все низменно в Пуассон, сон, сон.

Если бы еще среди избранных красавиц

Она была самой прекрасной.

Прихоти простительны,

Когда их цель – бриллиант.

Но ради такой незначительной персоны,

Ради такого жалкого существа

Вызвать столько кривотолков!

Все считают, что король рехнулся, рехнулся, рехнулся

(или трахается, трахается, трахается).

Что мне до того, что они сложили обо мне песню

И говорят про меня тысячу гадостей?

Разве у меня нет моей короны?

Разве я стану меньше королем, меньше богачом?

Только огромная любовь,

Более яркая, чем любой венец,

Заставляет владыку бледнеть

И превращает его власть в ничто, то, то.

Милая фаворитка, подумай,

Это привилегия внушать нежность

Побуждает тебя

Поддаваться его любви.

Постарайся сохранить могущество

Возлюбленного всей Франции,

А то люди подумают,

Что он взял тебя только для, для, для.

Источник: Bibliothèque historique de la ville de Paris, ms. 13709, folios 29–30 и 71.

8. Еще одна пуассониада, насмехающаяся над Помпадур, угрожая сложить о ней еще больше песен. Эта песня тоже издевается над ее внешностью и заурядностью ее выступления в операх, которые она ставила в Версале, чтобы развлечь короля. Как и предыдущая песня, она демонстрирует симпатию подданных к королю, несмотря на его одержимость недостойной фавориткой. Пелась на мотив «Messieurs nos généraux sont honnêtes gens». В этот раз мелодию найти не удалось. Чтобы продемонстрировать, как легко изменяются песни, Элен Делаво спела ее на мотив известной французской мелодии XVIII века «Au clair de la lune».

Il faut sans relâche

Faire des chansons.

Plus Poisson s’en fashe

Plus nous chanterons.

Chaque jour elle offre

Matière à couplets

Et veut que l’on coffre

Ceux qui les ont faits.

Ils sont punissables

Peignant ses beautés

De traits remarquables

Qu’il n’ont point chantés,

Sa gorge vilaine

Ses maines et ses bras,

Souvent une haleine

Qui n’embaume pas.

La folle indécence

De son opéra

Où par bienséance

Tout ministre va.

Il faut qu’on y vante

Son chant fredonné

Sa voix chevrotante

Son jeu forcené.

Elle veut qu’on prône

Ses petits talents,

Se croit sur le trône

Ferme pour longtemps.

Mais le pied lui glisse,

Le roi sort d’erreur

Et ce sacrifice

Lui rende notre coeur.

Мы должны без передышки

Сочинять песни.

Чем больше Пуассон злится,

Тем больше новых мы напишем.

Каждый день она дает

Почву для новых строк

И хочет заткнуть в тюрьме

Тех, кто их пишет.

Достойны наказания

Те, кто славит ее красоту,

Не отметив таких заметных черт,

Как ее мерзкая задница,

Ее ладони и руки,

И ее дыхание, которое редко

Можно назвать ароматным.

Безумная непристойность

Ее опер,

Где постановка подразумевает

Наличие в ней всех министров,

Создана для того, чтобы похвастаться

Ее гудящим пением,

Ее козлиным голосом,

Ее припадочной игрой.

Она хочет, чтобы мы прославляли

Ее ничтожные таланты,

Думает, что крепко уселась

На троне на долгое время.

Но ее ноги скользят,

Король исправляет свои ошибки,

И, принося ее в жертву,

Он вновь завоевывает наши сердца.

Источник: Bibliothèque nationale de France, ms. fr. 13709, folio 41.

9. Песня, предвещающая, что скоро король вышвырнет мадам де Помпадур и запретит ее тоскливые оперы. Поется на мотив «noël» «Où est-il, ce petit nouveau né?». Хотя это были якобы рождественские гимны, «noël» традиционно складывали в конце года в качестве сатиры над министрами и другими «grandes» Версаля.

Le roi sera bientot las

De sa sotte pécore.

L’ennui jusques dans ses bras

Le suit et le dévore;

Quoi, dit-il, toujours des opéras

En verrons-nous encore?

Король скоро устанет

От своей глупой гусыни.

Даже в ее объятьях скука

Преследует его, поглощает его;

Что? – говорит он. – Опять оперы,

Сколько же можно?

Источник: Bibliothèque nationale de France, ms. fr. 13709, folio 41.

10. Еще одна песня, подчеркивающая низкое происхождение мадам де Помпадур, осмеивая ее девичью фамилию. Эта распространенная тема демонстрирует аристократический уклон пуассониад, многие из которых, возможно, были сложены при дворе. Несмотря на непочтительный тон, в этой сатире нет ничего революционного. Исполнялась на мотив «Tes beaux yeaux ma Nicole».

Jadis c’était Versailles

Qui donnait le bon goût;

Aujourd’hui la cаnaille

Règne, tient le haut bout;

Si la cour se ravalle,

Pourquoi s’étonne-t-on?

N’est-ce pas de la Halle

Que nous vient le poisson?

Раньше Версаль

Задавал хороший вкус;

Но сегодня простолюдинка

Царствует и помыкает.

Если двор сам себя позорит,

Чему мы удивляемся?

Разве не с Рынков

Мы получили нашу рыбу?

Источник: Bibliothèque nationale de France, ms. fr. 13709, folio 71.

11. Песня, предполагающая происхождение любовной связи Людовика XV и мадам Помпадур, позже выданной замуж за Шарля Гийома Ле Нормана д’Этиоля, финансиста, который был племянником печально известного сборщика налогов Ле Нормана де Турнея; отсюда пренебрежительное упоминание «finance», намекающее, что король присоединился к собственным алчным сборщикам налогов. Ходили слухи, что Людовик, тогда вдовец, сначала обратил внимание на свою будущую фаворитку на балу, устроенном в честь празднования свадьбы дофина, куда были допущены некоторые простолюдины. Пелась на мотив «Haïe, haïe, haïe, Jeanette».

Notre pauvre roi Louis

Dans de nouveux fers s’engage.

C’est aux noces de son fils

Qu’il adocit son veuvage

Haïe, haïe, haïe, Jeanette,

Jeanette, haïe, haïe, haïe.

Les bourgeois de Paris

Au bal ont eu l’avantage

Il a pour son vis à vis

Choisi dans le cailletage

Haïe, etc.

Le roi, dit-on à la cour,

Entre donc dans la finance.

De faire fortune un jour

Le voilà dans l’espérance.

En vain les dames de cour

L’osent trouver ridicule.

Le roi ni le dieu d’amour

N’ont jamais eu de scrupule.

Наш бедный король Людовик

Запутался в новых сетях.

На свадьбе своего сына

Он нашел себе утешение во вдовстве.

Айе, айе, айе, Жаннет,

Жаннет, айе, айе, айе.

Буржуа Парижа

Могли прийти на бал.

Он (король) выбрал себе партнершу

Из числа (низких) сплетниц.

Айе, и т. д.

Король, как говорят при дворе,

Ушел в финансы,

И вот он там в надежде

Составить свое счастье.

Тщетно красавицы двора

Смели находить это нелепым.

Ни у короля, ни у бога любви

Никогда не было совести.

Источник: Bibliothèque nationale de France, ms. fr. 13701, folio 20.

12. Последняя пуассониада заходит дальше других, переводя насмешки с мадам де Помпадур на короля, которого обвиняет в недостатке мужской силы. Пелась на мотив «Sans le savoir» или «La Coquette sans le savoir».

Hé quoi, bourgeoise téméraire

Tu dis qu’au roi tu as su plaire

Et qu’il a rempli ton espoir.

Cesse d’employer la finesse;

Nous savons que le roi le soir

A voulu prouver sa tendresse

Sans le pouvoir.

Итак, безрассудная буржуа,

Ты говоришь, что смогла доставить радость королю

И что он соответствовал твоим надеждам.

Оставь эти уловки;

Мы знаем, что этим вечером

Король хотел предоставить доказательство своих чувств

И не смог.

Источник: Bibliothèque nationale de France, ms. fr. 13701, folio 20.

Примечания

1

За основными мыслями на этот счет обратитесь к: Farge A. Essai pour une histoire dex vois au dix-huitiéme siècle. Montrouge, 2009; Schneider H. (ed.). Chanson und Vaudeville: Gesellschäftliches Singen und unterhaltende Kommunication in 18. and 19. Jarhundert. St. Ingbert, 1999.

2

Bibliothèque de l’Arsenal, ms. 11690, folio 66. Следующая оценка основана на рукописях, сваленных в одну коробку, некоторые из которых озаглавлены «L’Affaire des Quatorze». Некоторые из этих документов были опубликованы в: Ravaisson F. Archives de la Bastille. Paris, 1881. Vol. 12. P. 313–330.

3

Д’Эмери к Беррье, 26 июля 1749 года; и д’Аржансон Беррье, 26 июля 1749 года. Оба письма из Bibliothèque de l’Arsenal, ms. 11690, folios 40 and 42.

4

Д’Эмери к Беррье, 4 июля 1749, ibid., folio 44.

5

«Interagatoire du sieur Bonis», July 4, 1749, ibid., folios 46–47.

6

В письме к Беррье, датированном 4 июля 1749 года, д’Аржансон ясно дал понять смысл работы полиции. Он призывал генерал-лейтенанта продолжать расследование, чтобы добраться до первоисточника: «Parvenir s’il est possible à la source d’une pareille infâmie» (Ibid., folio 51).

7

Коробка документов из Bibliothèque de l’Arsenal, ms. 11690 содержит подробные отчеты по каждому аресту, но некоторые из рапортов пропали, особенно касающиеся Вармона, Мобера, Дю Терро и Жана Габриеля Транше и, возможно, содержащие информацию о последней стадии дела.

8

Д’Аржансон к Беррье, 26 июля 1749 года – Ibid., folio 42.

9

См.: Foucault M. L’Ordre du discours. Paris, 1971; Habermas J. The Structural Transformation of Public Sphere: An Inquiry into a Category of Bourgeois Society. Cambridge, Mass., 1989. Для большего понимания см. обсуждения обеих теорий: Goldstein J. (ed.). Faucault and the Writing of History. Oxford, 1994; Calhoun C. (ed.). Habermas and the Public Sphere. Cambridge, Mass., 1992. По моему собственному мнению, на которое сильно повлияли работы Роберта Мертона и Элиху Катца, наиболее плодотворная теория коммуникаций, по крайней мере наиболее близкая к ситуации во Франции, описана в работах Габриеля де Тарда. См.: Tarde G. L’Opinion et foule. Paris, 1901 и английскую версию эссе Тарда под редакцией Терри Н. Кларка On Communication and Social Influence. Chikago, 1969. Тард предвосхитил некоторые идеи, которые позже были развиты Бенедиктом Андерсоном в книге: Andersоn B. Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. London, 1983.

10

Например, при допросе в Бастилии 10 июня 1749 года Жан Ле Мерсье называл стихотворение, начинающееся словами «Qu’une bâtarde de catin» – «chanson». Ее также называют «chanson» в разных рукописных сборниках сатирических песен того времени, которые, как правило, указывают мелодию. Коллекция La Bibliothèque historique de la ville de Paris, ms. 648, p. 393 описывает это стихотворение как «Chanson satirique sur les princes, princesses, seigneurs et dames de la cour sur l’air Dirai-je mon Confiteor». Другая копия, из коллекции Клерамболя из La Bibliothèque nationale de France, ms. fr. 12717, p. 1 названа «Chanson sur l’air Quand mon amant me fait la cour. Etat de la France en août 1747». Третья копия, написанная на листе бумаги, найденном при аресте Матье-Франсуа Пиданса де Мэробера, имеет то же заглавие «L’Etat de la France sur l’air Mon amant me fait la cour» (Bibliothèque de l’Arsenal, ms. 11683, folio 134).

11

Недатированная записка к Беррье от «Sigorgne, avocat». Bibliothèque de l’Arsenal, ms. 11690, folio 165.

12

Дю Крок, директор Коллеж лю Плесси, к Беррье, 4 сентября 1749 года, ibid., folio 153.

13

Допрос Алексиса Дюжаса в Бастилии, 8 июля 1749 года, ibid., folios 60–62.

14

Бони к Беррье, 6 июля 1749 года, ibid., folios 100–101.

15

Допрос Жана Мари Аллера в Бастилии, 9 июля 1749 года, ibid., folios 81–82. Стихотворение о перчатках из folio 87.

16

Допрос Жана Ле Мерсье, 10 июля 1749 года, ibid., folios 94–96. Объяснения Ле Мерсье полиции показывают, как устные и письменные способы передачи информации сочетались в сети коммуникаций: «Que l’hiver dernier le déclarant, que état au séminaire de St. Nicolas du Chardonner, entedir un jour le sieur Théret, qui était alors dans le même séminair, réciter des couples d’une chanson contre la cour commençant par ces mots, “Qu’une bâtarde de catin”; que le déclarant demanda ladite chanson audit sieur Théret, qui la lui donna et à laquelle le déclarant a fait quelques notes et a même marqué sur la copie par lui écrite et donnée audit sieur Guyard que le couplet fait contre Monsieur le Chancelier ne lui convenait point et que le mor “decrepit” ne rimait point à “fils”. Ajouté le déclarant que sur le même fuille contenant ladite chanson à lui donnée par ledit sieur Théret il y avait deux pièces de vers au sujet du Prétendant, l’une commençant par ces mots “Quel est le triste sort des malheureux Français”, et l’autre par ceux-ci, “Peuple jadis si fier”, lesquelles deux pièces le déclarant a copiées et déchirées dans le temps sans les avoir communiquées à personne». См. перевод этого признания в главе 10. С. 70.

17

Гийар, как и Ле Мерсье, дал полиции детальный отчет о процессе передачи стихотворений во время допроса 9 июля 1749 года, ibid., folio 73: «Заявил нам… что в начале этого года под диктовку господина Сигорня, преподавателя философии в Коллеж де Плесси, он записал стихи, начинающиеся следующими словами: “Как ужасна судьба злополучных французов”, а примерно месяц назад стихи о двадцатипроцентном налоге короля, начинающиеся так: “Без злодеянья отступимся от веры”; заявитель продиктовал первое стихотворение господину Дамуру, адвокату при Государственном совете, проживающему на улице де ля Веррери напротив улицы дю Кок, и передал эти стихи о налоге “vingtième” господину Аллэру-младшему, а также накануне продиктовал их мадам Гарнье, проживающей на улице де Л’эшель Сэнт-Оноре у торговца прохладительными напитками, и отослал господину де Бир, советнику уездного суда в городе Ла-Флеш, стихи, начинающиеся словами: “Как ужасна судьба”. Заявитель добавил, что господин де Боссанкур, профессор Сорбонны, проживающий на улице Сент-Круа де ля Бретоннери, передал ему копию листков “Эко де ля кур”, которая хранилась в комнате заявителя, и что он передал ее указанной мадам Гарнье, муж которой, торговец продовольствием, в настоящее время находится в отлучке; и что тот же господин де Боссанкур прочитал ему другое стихотворение, о дофине, начинающееся такими словами: “Народ, некогда столь гордый”, копию которого заявитель не сделал. Кроме того, заявитель указал, что найденная в его кармане песня принадлежит перу господина аббата Мерсье, живущего в указанном Коллеже де Байё, который и передал ее заявителю» (перевод с фр. Сергея Рындина).

18

Среди арестованных, как описано в недатированном общем отчете по делу подготовленном полицией (ibid., folios 150–159), были Франуса Луи де Во Травер дю Терро, которого называют «уроженцем Парижа, служащим архива Гран Огюстен», и Жан-Жак Мишель Мобер, шестнадцатилетний сын Огустина Мобера, «прокурор» в суде Шатле. Жан-Жак был студентом-философом в Коллеж д’Аркур, и его не стоит путать с известным литератором-авантюристом Жаном Анри Мобером де Жуве, рожденным в Руане в 1721 году. Брат Жан-Жака, которого полиция называет просто «Мобер де Ферноз» (ibid., folio 151), тоже участвовал в распространении стихотворений, но так и не был пойман. Досье Вармона пропало из архивов, так что его роль тяжело определить. Согласно замечанию из допроса Мобера, его отец работал в полиции. Так что, возможно, Вармон-père поспособствовал сделке, по которой его сын явился с повинной, но был отпущен после дачи показаний. Допрос Жан-Жака Мишеля Мобера (ibid., folios 122–123) тоже иллюстрирует взаимопроникновение устных и письменных способов распространения: «Сказал нам… что несколько месяцев назад упомянутый Вармон, который зашел к нему как-то после обеда, показал заявителю несколько стихотворений, направленных против Его Величества, среди которых, как говорит Вармон, были те, что дал ему некий господин, имя которого он не ведает… что упомянутый Вармон-младший, сказав, что тот же господин продиктовал ему по памяти один из упомянутых стихов, начинающийся так: “Трусливый расточитель имущества своих подданных”, прочитал оду на ссылку Г. де Морепа… Заявитель также указал, что вышеупомянутый Вармон продиктовал в классе и в присутствии заявителя, который находился рядом с ним, указанную оду означенному Дю Шофуру, студенту философии». В рапорте, датированом июлем 1749-го (ibid., folio 120), Беррье писал, что Журе сказал, что он получил «оду, состоящую из 14 строф против короля, озаглавленную “На ссылку Г. де Морепа” от Дю Шофура, который доверил ее ему с целью сделать копию, и что Дю Шофур сказал ему, что он записал ее во время занятий в Коллеже д’Аркур, со слов некоего студента философии, и объяснил, что Журе передал указанную оду Аллеру-младшему, чтобы тот сделал с нее копию» (перевод с фр. Сергея Рындина).

19

Наиболее важные документы, касающиеся Сигорня: донесения д’Эмери к Беррье, 16 июля 1749 года; Рошебрюн – к Беррье, 16 июля 1749 года; и Показания господина Пьера Сигорня (Déclaration du sieur Pierre Sigorgne) из Бастилии, 16 июля 1749 года. Все они находятся в Bibliothèque de l’Arsenal, Bastille Archives, ms. 11690, folios 108–113.

20

Письма брата Сигорня к Беррье и отчет о критическом состоянии Сигорня в Бастилии, ibid., folios 165–187.

21

Mémoires inédits de l’abbé Morellet. Paris, 1822. Vol. I. P. 13–14. Морелле указывает, что Тюрго, как близкий друг Бона, был вовлечен в дело, но не утверждает напрямую, что он передавал стихотворение. Судя по записям Морелле, детальным и довольно точным, дело произвело большое впечатление на их круг философствующих студентов. Описывая события пятьдесят лет спустя, Морелле даже цитирует первую строку одного из стихотворений, вероятно по памяти: «Peuple jadis si fier, ajourd’hui si servile».

22

Д’Эмери к Беррье, 9 июля 1749 года. Bibliothèque de l’Arsenal, ms. 11690, folios 79–80.

23

Жервез к д’Аржансону, 19 июля 1749 года; и Жервез к Беррье, 23 июля 1749 года, ibid., folios 124 и 128.

24

Д’Аржансон к Беррье, 4 июля 1749 года, ibid., folio 51.

25

Idem, 6 июля 1749 года, ibid., folio 55.

26

Idem, 10 июля 1749 года, ibid., folio 90.

27

Idem, 6 и 10 июля 1749 года, ibid., folios 55 и 90.

28

Le Potefeuille d’un talon rouge contenant des anecdotes galantes et secrètes de la cour de France, переизданная под названием Le Coffret du bibliophile. Paris, no date. Р. 22.

29

Journal et mémoires du marquis d’Argenson, ed. Rathery E. – J. – B. Paris, 1862. Vol. V. P. 398. См. похожие записи в: Edmond-Jean-François Barbier Chronique de la Régence et du règne de Louis XV (1718–1763), ou Journal de Barbier avocat au Parlament de Paris. Paris, 1858. Vol. IV. P. 362.

30

Journal et mémoires de Charles Collé, ed. Bonhomme H. Paris, 1868.Vol. 1. P. 62: «В этом месяце [март 1749] было еще несколько песен о мадам де Помпадур, и ходили слухи, что король собирался избавиться от нее. Каждый год, на Пасху, эти слухи повторялись. Куплеты, написанные о ней, не очень лестны, они пропитаны ненавистью и злобой». Потом, процитировав одну из наиболее удачных песенок, Колле замечает: «Тут чувствуется рука поэта; рифмы изысканные… стихи добротно сложены, и непринужденность этих куплетов наводит меня на мысль о том, что написаны они профессионалом, которому просто заказали сюжет» (перевод с фр. Сергея Рындина).

31

Ibid. Vol. I. P. 49 (запись за февраль 1749 года). Колле продолжает цитировать стихотворение, не являющееся одним из шести, входящих в «дело Четырнадцати». См. его сходные ремарки в январе 1749 года: Ibid. Р. 48.

32

Следующее заключение основывается в первую очередь на Journal et mémoires du marquis d’Argenson, ed. E. – J. – B. Rathery. Paris, 1862. Vol. 5; Barbier E. – J. – F. Chronique de la Régence et du règne de Louis XV (1718–1763), ou Journal de Barbier avocat au Parlament de Paris. Paris, 1858. Vol. 4. Их дополняют другие дневники и мемуары, особенно Mémoires de duc de Luynes su la cour de Louis XV (1735–1758), ed. L. Dussieu и E. Soulie. Paris, 1862; Journal inédit du duc de Croÿ, 1718–1784, ed. Vicomte de Crouchy и P. Cottin. Paris, 1906; Mémoires et lettres de François-Joachim de Pierre cardinal de Bernis (1715–1758), ed. F. Masson. Paris, 1878; и Mémoires de duc de Choiseul, 1719–1785. Paris, 1904. Разумеется, все эти источники нужно использовать с осторожностью, так как каждый из них по-своему предвзят. За списком источников и трезвым анализом всего правления Людовика XV обратитесь к книге: Antoine M. Louis XV. Paris, 1989.

33

Описания Морепа того времени единодушно указывают на одни и те же характеристики. Хороший пример можно найти в мемуарах: Marmontel J. – F. Mémoires, ed. J. Redwick. Clermont-Ferrand, 1972. Vol. II. Р. 320–321.

34

Bibliothèque national de France, ms. fr. 12616–12659. К сожалению, этот «Chansonnier dit de Maurepas» не содержит ничего датированного позже 1747 года. Но «Chansonnier dit de Clairambault» еще полнее и включает множество песен с 1748 по 1749 год; ms. fr. 12718 и 12719. Кроме того, я сверялся с похожими «chansonnier» из Bibliothèque historique de la ville de Paris и Bibliothèque de l’Arsenal.

35

Мнение обычного придворного о падении Морепа, подкрепленное вышеназванными источниками, можно найти в: Bernis. Mémoires. Ch. 21.

36

D’Argenson. Journal et mémoirs. Vol. 456. Больше деталей можно найти в разделе «Поэзия и падение Морепа» в приложениях к этой книге.

37

D’Argenson. Journal et mémoirs. Vol. V. Р. 461–462.

38

Ibid. Vol. V. P. 455.

39

Это общее мнение, высказанное маркизом д’Аржансоном в августе 1749 года, когда он думал, что его брат настолько отточил свое мастерство в сражениях в Версале, что может быть назван первым министром.

40

Д’Аржансон к Беррье, 6 июля 1749 года. Bibliothèque de l’Arsenal, ms. 11690, folio 55. В письме от 4 июля 1749 года (ibid., folio 51) д’Аржансон убеждал Беррье предоставлять ему всю информацию о новых шагах в расследовании, «что даст нам, по крайней мере я на это надеюсь, тот источник, который мы так давно ищем» (перевод с фр. Сергея Рындина).

41

Ле Мерсье к Беррье, 22 ноября 1749 года, Bibliothèque de l’Arsenal, ms. 11690, folio 185.

42

Бони к Беррье, 26 января 1750 года, ibid., folio 178.

43

Idem., 10 сентября 1750 года, ibid., folio 257.

44

См.: Jauhaud Ch. Mazarinades: La Fronde des mots. Paris, 1985. Мнение, что мазаринады действительно выражали радикальные, почти демократические взгляды, можно найти в: Carrier H. La Presse de la Fronde, 1648–1653: Les Mazarinades. Geneva, 1989.

45

Journal et mémoires du marquis d’Argenson, ed. E. – J. – B. Rathery. Paris, 1862. Vol. VI. P. 108.

46

Ibid. Vol. V. P. 399.

47

«Lit de justice» – заседание в парламенте в присутствии короля, так называлось кресло, предназначенное для него лично. – Прим. ред.

48

Ibid. P. 415.

49

Ibid. P. 464.

50

Ibid. P. 468.

51

Ibid. Vol. VI. Р. 15. Скандал, вызванный любовными отношениями Людовика с дочерьми маркиза де Несля, которые рассматривали как кровосмешение и измену, широко представлен в подпольной литературе вроде: Vie privée de Louis XV. London, 1781. Как этот же мотив проявлялся в песнях 1740-х годов, можно посмотреть в: Rauniè E. Chansonnier historique du XVIII siècle. Paris, 1882. Vol. VII. Р. 1–5.

52

D’Argenson. Journal et mémoirs. Vol. V. Р. 387.

53

Journal et mémoires du marquis d’Argenson, ed. E. – J. – B. Rathery. Paris, 1862. Vol. III. Р. 281.

54

Сведения о преломлении последних событий в беседах и слухах особенно хорошо описаны в: Letters de M. de Marville, lieutenant général de police, au ministre Maurepas (1742–1747), ed. A. de Boislisle. Paris, 1905. 3 vols.

55

Дело принца Эдуарда поднимается во всех источниках, цитированных в главе 5, прим. 1. Особенно детальные записи о событиях можно найти в: Barbier E. – J. – F. Chronique de la Régence et du règne de Louis XV (1718–1763), ou Journal de Barbier avocat au Parlament de Paris. Paris, 1858. Vol. IV. P. 314–335. Досье по делу из Бастилии (Bibliothèque de l’Arsenal, ms. 11658) показывает, что правительство было особенно обеспокоено тем, как их обращение с принцем будет расценено общественным мнением. Например, письмо д’Эмери к Дювалю, секретарю генерал-лейтенанта полиции, датированное 14 августа 1748 года: «В Кафе де Визо на улице Мазарини, народ публично декламирует протесты принца Эдуара. Есть даже их печатные версии, которые продают с прилавков и которые все читают». Подробности дела можно найти в: Bongie L.L. The Love of a Prince: Bonnie Prince Charlie in France, 1744–1748. Vancouver, 1986; Kaiser Th.E. The Drama of Charles Edward Stuart, Jacobite Propaganda, and French Political Protest, 1745–1750 // Eighteen Century Studies. 1997. Vol. 30. Р. 365–381.

56

См.: Marion M. Les Impôts directs sous l’Ancien Régime (rpt.) Geneva, 1974; Goubert P., Roche D. Les Français et l’Ancien Régime. Paris, 1984. Vol. 2.

57

Например: Cobban A. A History of Modern France. New York, 1982. Vol. I. P. 61–62.

58

См.: Van Kley D.K. The Damiens Affair and the Unraveling of the Anceitn Régime, 1750–1770. Princeton, 1984; Kreiser B.R. Miracles, Convulsions and Ecclesiastical Politics in Early Eighteen-Century Paris. Princeton, 1978. Описывая похороны Коффина, маркиз д’Аржансон подчеркивает то, как они усилили недовольство правительством: «Тем самым бросается вызов правительству и проводимым им преследованиям недовольных» – Journal et mémoires du marquis d’Argenson, ed. E. – J. – B. Rathery. Paris, 1862. Vol. V. P. 492.

59

D’Argenson. Journal et memoirs. Vol. III. P. 277. Мнение Барбье о кризисе высказано также ярко, но он больше симпатизирует правительству: Chrоnique. Vol. IV. P. 377–381.

60

Bibliothèque de l’Arsenal, ms. 12725. См. также: Funck-Brentano F. Lettres de cachet à Paris, étude suivie d’une liste des prisonniers de la Bastille, 1659–1789. Paris, 1903. Р. 310–312.

61

Эта рукопись каким-то образом была отделена от бумаг из Бастилии и оказалась в Bibliothèque nationale de France: n.a.f. («nouvelles acquisitions françaises»), 1981, цитаты из folios 421, 431, 427 и 433.

62

Bibliothèque de l’Arsenal, ms. 11683. Также: Ravaisson F. Archives de la Bastille. Paris, 1881. Vol. XV. P. 312–313, 315–316 и 324–325. Как описано ниже, у Меробера было найдено стихотворение «Sans crime on peut trahir sa foi».

63

Bibliothèque nationale de France, n.a.f. 1891, folio 455.

64

Funck-Brentano F. Les lettres de chachet. Р. 311–313. В своих мемуарах (Vol. I. P. 1–14) Морелле заявляет, что «Peuple jadis si fier» были написаны аббатом Боном. Он, возможно, перепутал это стихотворение с похожей одой на ту же тему «Quel est le triste sort des malheureux Français»; но авторство некоторых из стихотворений невозможно выяснить.

65

Информация в следующих двух параграфах взята из бумаг д’Эмери из Bibliothèque nationale de France, n.a.f. 10781–10783.

66

Д’Аржансон к Беррье, 26 июня 1749 года. Bibliothèque de l’Arsenal, ms. 11690. Размышления о поэтической и риторической традиции можно найти в: Morier H. Dictionairre de poétique et rhétorique. Paris, 1975. Я бы хотел поблагодарить Франуса Риголо за помощь в интерпретации этих аспектов поэзии. Рассуждение о литературных качествах стихотворений можно найти в: Cottret B., Cottret M. Les Chansons du mal-aimé: Raison d’Etat et rumeur publique, 1748–1750 // Historie sociale, sensivilités, collectives et mentalités: Mélanges Robert Mandrou. Paris, 1985. Р. 303–315; а информацию об их якобитском аспекте см. в: Kaiser Th.E. The Drama of Charles Edward Stuart, Jacobite Propaganda, and French Political Protest, 1745–1750 // Eighteen Century Studies. 1997. Vol. 30. P. 365–381.

67

Разные варианты песни дают разные названия мелодии, которую можно идентифицировать разными способами. Проблема соотнесения слов и музыки обсуждается в следующей главе.

68

См.: Le Fait divers. Paris, 1982. Р. 112–113 и 120–127 – каталог с выставки в Национальном музее народного искусства и традиций, проходившей с 19 ноября 1982 по 18 апреля 1983 года.

69

Например, в допросе Кристофа Гийара. Bibliothèque de l’Arsenal, ms. 11690, folio 73.

70

Стихотворения и сопутствующие документы с допроса Мэробера находятся в его досье из архивов Бастилии, Bibliothèque de l’Arsenal, ms. 11683, folios 44–136. Некоторые документы напечатаны в: François Ravaisson, Archives de la Bastille. Paris, 1881. Vol. XII. P. 312, 315 и 325; но они содержат ошибки в транскрипции и датировке.

71

Неподписанный доклад, возможно шевалье де Мойи, датированный 1 июля 1749, Bibliothèque de l’Arsenal, ms. 11683, folio 45.

72

«Observations de d’Hémery du 16 juin 1749», ibid., folio 52.

73

«Affaire concernanr les vers», июль 1749 года, Bibliothèque de l’Arsenal, ms. 11690, folio 150.

74

Допрос Жана Ле Мерсье, 10 июля 1749 года, ibid., folios 94–96. Упоминание копии из допроса Гийара: «Мы попросили указанного господина Гийара вывернуть свои карманы, в которых обнаружились два листка бумаги с песней о королевском дворе» (перевод с фр. Сергея Рындина (ibid., folio 77).

75

Эта версия взята из «Chansonnier Clairambault» из Bibliothèque nationale de France, ms. fr. 12717. Р. 2.

76

«Affaire concernanr les vers», июль 1749 года, Bibliothèque de l’Arsenal, ms. 11690, folio 151.

77

Д’Эмери к Беррье, 9 июля 1749 года, ibid., folio 71.

78

«Affaire concernanr les vers», ibid., folio 151.

79

Это название из тринадцатитомного «chansonnier» из Bibliothèque historique de la ville de Paris, mss. 639–651.

80

Примеры крупных исследований на эту тему можно найти в: Lord A. Singer of the Tales. Cambridge, Mass., 1960; Paredes A., Bauman R. (eds.). Toward New Perspectives in Folklore. Austin, 1972.

81

В редких случаях «chansonniers» содержат и музыкальный комментарий, и текст песни. Один из крупнейших сборников – «Chansonnier Maurepas» – включает два рукописных тома с записью почти всех мелодий, упомянутых в его тридцати пяти томах песен: Bibliothèque nationale de France (дальше BnF), mss. fr. 12656–12657.

82

Goffman E. Frame Analysis: An Essay on the Organization of Experience. Boston, 1986. Также см.: Koestler A. Wit and Humor // Idem. Janus: A Summing Up. New York, 1978.

83

«Chansonniers», использованные в исследовании: «Chansonnier Clairambault», BnF, ms. fr. 12711–12729, покрывающий годы с 1737 по 1750; «Chansonnier Maurepas», BnF, ms. fr. 12635 и 12646–12650 (1738–1747 годы); Œuvres diaboliques pour servir à l’histoire du temps et sur le gouvernement de France в Bibliothèque historique de la ville de Paris, mss. 646–650 (1740–1752 годы); и другие, менее исчерпывающие сборники из Bibliothèque historique de la ville de Paris: mss. 580, 652–657, 706–707, 718, 4274–4279, 4289 и 4312. Музыкальный комментарий можно найти в Bibliothèque nationale de France, ms. fr. 12656–12657 и особенно в коллекции Векерлина в ее музыкальном отделе. Я опирался частично на печатный труд: La Clef des chansonnier, ou Recueil de vaudevilles depuis cent ans et plus, notés et recueillis pour la première fois par J. – B. – Christophe Ballard. Paris, 1717, 2 vols. (Weckerlin 43; 1–2) и 10-томный рукописный сборник под названием: «Recueil de vaudeville (sic), menuets, conterdanses et air détachées (sic). Chanté (sic) sur le théâtres des Comédies française et italienne et de l’Opéra comique. Lesquels se jouent sur la flüte, vielle, musette, etc., par le sieur Delusse, rue de la Comédie française, à Paris, 1752» (Weckerlin 80A). Все, кто работают в этой области, многим обязаны великому музеологу Патрису Куаролю, особенно за его: Répertoire des chansons françaises de tradition orale. Ouvrage révisé et complété par Georges Dalrue, Yvette Fédoroff et Simone Wallon. Paris, 1996, 2 vols. Я хотел бы поблагодарить моего ассистента в предыдущих исследованиях Эндрю Кларка, который сделал для меня некоторую предварительную работу с этими источниками, и моих коллег из Bibliothèque nationale de France, которые всегда были готовы помочь, начиная с Брюно Расена и Жаклин Сансон, а также экспертов из музыкального отдела, особенно Катрин Массип и Мишеля Ивона.

84

Литература о песнях и популярной музыке слишком обширна, чтобы приводить здесь ее список. Убедительный и хорошо подкрепленный обзор можно найти в: Chanson // Dictionnaire des lettres françaises: Le XVIIIe siècle, ed. F. Moureau. Paris, 1995. Р. 296–320. Я во многом опирался на работы Патриса Куароля, особенно на его: Répertoire des chansons françaises de tradition orale (см. предыдущую сноску) и Notre chanson folklorique. Paris, 1941.

85

Например: Berard J. – A. L’Art du chant. Paris, 1755.

86

Mercier L. – S. Тableau de Paris, ed. Jean-Claude Bonnet (rpt.). Paris 1994. Vol. I. P. 241.

87

В дополнение к источникам, приведенным выше, есть множество исследований отдельных «vaudevillistes». Общий взгляд на них и их окружение можно найти в: Albert M. Théâtres de la foire, 1660–1789. Paris, 1900. Наиболее значимое описание песен того времени см. в: Collé Ch. Journal et mémoires d Charles Collé sur les hommes de lettres, les ouvrages dramatiques et les événements ls plus mémorables du règne de Louis XV (1748–1772), ed. H. Bonhomme. Paris, 1868. За сведениями о Каво обратитесь к: Level B. Le Caveau, à travers deux siècles: Société bachique et chantante 1726–1939. Paris, 1992.

88

Mercier L. – S. Tableau de Paris. Vol. I. P. 1283–1284.

89

Ibid. Vol. I. P. 1285.

90

В одной песне даже рассказывается о бродячем торговце, продающем альманахи: «Взрослые и дети, покупайте / альманах, который мы предлагаем. / Он вам прослужит десять тысяч лет. / Судите сами о его достоинствах» (перевод с фр. Сергея Рындина). Из «Recueil de vaudeville (sic), contredanses et airs détachées (sic)», VI, 369.

91

BnF, ms. fr. 12715. Р. 59. Согласно Куаролю, некоторые песенные пафмлеты печатали те же издания, вроде Гарнье или Удо из Тройе, которые издавали сборники сказок и альманахи; Notre chanson folklorique. Р. 165 и 304.

92

BnF, ms. fr. 12713. Р. 35.

93

BnF, ms. fr. 12712. Р. 233; ms. fr. 12713. Р. 221; 12714. Р. 22. Куароль упоминает аристократа, виконта де Ля Пужада, лейтенант-полковника, который сочинял песни, хотя и был неграмотным; Notre chanson folklorique. Р. 125 и 134.

94

La Gazette noire, par un homme qui n’est pas blanc; ou Œuvers posthumes du Gazetier cuirassé» («imprimé à cent lieues de la Bastille, à trois cent lieues des Présids, à cinq cent lieues des Cordons, à mille lieues de la Sibérie»). Paris, 1784. Р. 214–217.

95

BnF, ms. fr. 12707. 173; ms. fr. 12712. Р. 233; ms. fr. 12713. Р. 221.

96

BnF, ms. fr. 12716. Р. 97. Изначальная песня Пантинов из кукольного представления скорее всего «Chanson de Pantine et de Pantine»; Ibid. Р. 67. Этот том «Chansonnier Clairambault» содержит семь версий песни «Пантен», все за 1747 год.

97

Например: «Chanson sur l’air “Le Prévôt des marchands” sur M. Bernage, prévôt des marchands», BnF, ms. fr. 12719. Р. 299; и похожая песня о том же инциденте: ms. fr. 12716. P. 115. За время, которое он был «prévôt des marchands» (городским головой), Бернаж организовал несколько праздничных торжеств так плохо, что его осмеивали многие сатирические песни. Например, в песне о недавних событиях – взятии Брюсселя французскими войсками в 1746 году – «Chanson nouvelle sur le siège et la prise de Bruxelles par l’armée du roi commandée par Monseigneur le maréchal de Saxe, le 20 février 1746 sur l’air “Adieu tous ces Hussart aves lur habits velus”», ms. fr. 12715. P. 21. Ее первые строки звучат как «скажите Брюсселю прощай, господа голландцы».

98

BnF, ms. fr. 12720. Р. 363.

99

La Clef des chansonniers, ou Recueil de vaudevilles depuis cent ans et plus. Vol. I. P. 130.

100

Во вступлении к La Clef des chansonniers составитель Ж. – Б. – Кристоф Баллар утверждает, что его антология состоит из песен, «память о которых не стерлась после стольких лет».

101

Ее можно послушать в записи, сделанной «Hilliard Ensemble» Sacred and Secular Music from Six Centurie, Лондон, 2004.

102

Coirault P. Répertoire des chansons françaises de tradition orale. Vol. I. P. 2605. Куароль приводит такую версию первой стофы: «Проснитесь, спящая красавица, / проснитесь, уж день настал / Высуньте голову в окошко, / Вы услышите мои слова о любви».

103

Le Chansonnier françaises, ou Recueil de chansons, ariettes, vaudevilles et autres couplets choisis avec les airs notés à la fin de chaque recueil. Paris, 1760. Vol. X. P. 78. Большая часть песен и комических опер Панара датируют 1730-ми и 1740-ми годами, но есть некоторая вероятность, что он создал эти строки после падения Морепа в 1749 году.

104

BnF, ms. fr. 13705, folio 2.

105

Это «Chansonnier Clairambault» и «Chansonnier Maurepas», упомянутые в сноске 83. Был ли Морепа как-то связан с песней, приведшей к его падению, или нет, он был известен как собиратель песен и сатирических «pièces fugitives». «Chansonnier Maurepas» из Национальной библиотеки Франции, состоящий из песен, записанных аккуратным секретарским почерком, считается происходящим из его коллекции. Я также изучал третий «chansonnier» «Œuvres diaboliques pour servir à l’histoire du temps et sur le gouvernement de France», упомянутый в той же сноске. Он дает еще больше информации за интересующий нас период, чем предыдущие два, но в нем есть всего две песни, сложенные на мотив «Réveillez-vous, belle endormie», и одна из них – это версия, приписываемая Морепа. В нем также содержится множество обычных стихов и сатиры, не принимающих форму песен и потому, строго говоря, не вполне подходящих для «chansonnier».

106

BnF, ms. fr. 12708. Р. 269. Другие три похожие сатиры можно найти в ms. fr. 12708. Р. 55 и 273; и ms. fr. 12711. Р. 112.

107

BnF, ms. fr. 12709. Р. 355; ms. fr. 12711. Р. 43; ms. fr. 12712. Р. 223; ms. fr. 12719. Р. 247.

108

Сочинял ее Морепа или нет, версия против Помпадур ассоциировалась с ним, а он принадлежал к «devout», или антиянсенистской партии при дворе.

109

BnF, ms. fr. 12649, folio 173. Другие отсылки к «Réveillez-vous, belle endormie» встречаются в ms. fr. 12635, folios 147, 150 и 365; ms. fr. 12647, folios 39 и 401.

110

Coirault P. Répertoire des chansons. Vol. I. P. 225.

111

Les Chansonnier françaises. Vol. VIII. P. 119–120.

112

BnF, ms. fr. 12709. Р. 181. В этой песне восемнадцать строф, каждая из которых высмеивает министра, генерала или придворного. Почти такая же версия: BnF, ms. fr. 12635, folio 275.

113

Bibliothèque historique de la ville de Paris, ms. 580. Р. 248–249.

114

См.: BnF «Chansonnier Clairambault», ms. fr. 12707. Р. 427; 12708. Р. 479; 12709. Р. 345; 12715. Р. 23 и 173; и в «Сhansonnier Maurеpas», ms. fr. 12635, folios 239 и 355; 12649, folio 221; 12650, folio 117. Также в Bibliothèque historique de la ville de Paris, ms. 648. Р. 346.

115

BnF, «Chansonnier Clairambault», ms. fr. 12710. Р. 171 и 263; ms. fr. 12711. Р. 267 и 361. Также BnF, «Сhansonnier Maurеpas», ms. fr. 12646, folio 151; ms. fr. 12647, folio 209; и Bibliothèque historique de la ville de Paris, ms. 646. P. 231.

116

Среди многих антропологических исследований по символике обратите внимание в особенности на: Turner V. The Forest of Symbols: Aspects of Ndembu Ritual. Ithaca, New York, 1967; и его же: Drama, Fields, and Metaphors: Symbolic Action in Human Society. Ithaca, New York, 1974.

117

«Сhansonnier dit de Maurеpas», Bibliothèque nationale de France, ms. fr. 12616–12659; и «Chansonnier dit de Clairambault», ms. fr. 12686–12743. Эти сборники покрывают большой период истории. Морепа, известный как собиратель песен и популярных стихов, возможно сам не составлял коллекцию, ассоциирующуюся с его именем и помеченную его гербом, оттесненным на томах. Она не затрагивает ничего после 1747 года и мало полезна для изучения «дела Четырнадцати». Коллекция Клерамбо очень богата, но самую обширную информацию дают менее известные «chansonnier» из Парижской исторической библиотеки, в особенности ms. 580 и mss. 639–651. Обратитесь к книге: Rauniè E. Recueil Clairambault-Maurpas, chansonnier historique du XVIIIe siècle. Paris, 1879. Ни один из опубликованных сборников, даже Рони, близко не подходит к отражению всего богатства рукописных «chansonniers». Но можно многое почерпнуть из исследований фольклористов, в особенности Патриса Куароля. См. его книгу: Notre chanson folklorique. Paria, 1941; и его же: Formation de nos chansons folkloriques. Paris, 1953–1963.

118

Journal et mémoires du marquis d’Argenson, ed. E. – J. – B. Rathery. Paris, 1862. Vol. V. P. 343. Д’Аржансон сделал это наблюдение в декабре 1748 года, за шесть месяцев до начала «дела Четырнадцати». Его замечания, часто повторяемые в последующие недели, подкрепляют доказательства, почерпнутые из «chansonnier» последних месяцев 1748 года, – а именно что наплыв песен начался задолго до ареста Четырнадцати и что «дело» демонстрирует только маленькую часть масштабного феномена. Знаменитая острота Шамфора цитируется в: Gagné M., Poulin M. Chantons la chanson. Quebec, 1985. Р. ix. Я не смог найти оригинальную цитату в работах Шамфора.

119

Например: «Quel est le triste sort des malheureux Français» в «Chansonnier Clairambault», ms. fr. 12719. Р. 37; и в Bibliothèque historique de la ville de Paris, ms. 649. Р. 16. В последней также можно найти «Peuple jadis si fier, aujourd’hui si sevile» (Р. 13) и «Lâche dissipateur du bien de tes sujets» (Р. 47).

120

Bibliothèque historique de la ville de Paris, ms. 649. Р. 40.

121

Bibliothèque nationale de France, ms. fr. 13709, folio 43.

122

Bibliothèque historique de la ville de Paris, ms. 649. Р. 35.

123

Ibid., folio 71. Эта песня, одна из самых распространенных, должна была петься на мотив «sur l’air Tes beaux yeux ma Nicole».

124

Bibliothèque nationale de France, ms. fr. 13701, folio 20.

125

Bibliothèque de l’Arsenal, ms. 11683, folio 125. Это была одна из песен, которую конфисковали у Матье-Франсуа Пиданса де Мэробера.

126

Bibliothèque historique de la ville de Paris, ms. 649. Р. 31. Также обратите внимание на похожее стихотворение-«affiche» на Р. 60.

127

Bibliothèque nationale de France, ms. fr. 13709, folio 42 v.

128

Ibid., ms. fr. 12719. Р. 37.

129

Bibliothèque historique de la ville de Paris, ms. 649. Р. 50.

130

D’Argenson. Journal et mémoirs. Vol. V. P. 380.

131

Ibid. P. 347.

132

Ibid. P. 369.

133

Ibid. P. 411.

134

Bibliothèque nationale de France, ms. fr. 12720. Р. 367.

135

Bibliothèque historique de la ville de Paris, ms. 650. Р. 261.

136

Полицейский рапорт и стихотворение из Bibliothèque nationale de France, n.a.fr. 10781. Я добавил строку, которая заключена в скобки, чтобы восполнить кажущийся пробел в рифме и мысли.

137

Barbier E. – J. – F. Chronique de la Régence et du règne de Louis XV (1718–1763), ou Journal de Barbier avocat au Parlament de Paris. Paris, 1858. Vol. IV. P. 331. Запись об аресте принца одна из самых длинных во всем дневнике, занимает страницы с 329 по 335.

138

Ibid. Р. 335 и 330.

139

Ibid. Р. 350.

140

Journal et mémoires du marquis d’Argenson, ed. E. – J. – B. Rathery. Paris, 1862. Vol. V. P. 392. Однако обратите внимание на менее драматичное описание у: Barbier E. – J. – F. Chronique. Vol. IV. P. 352.

141

Ibid. P. 351. Д’Аржансон утверждает, что двести человек были убиты или ранены: D’Argenson. Journal et mémoires. Vol. IV. P. 391.

142

Ibid.

143

Collé Ch. Journal et mémoires de Charles Collé sur les hommes de lettres, les ouvrages dramatiques et les événements ls plus mémorables du règne de Louis XV (1748–1772), ed. H. Bonhomme. Paris, 1868. Vol. I. P. 32. Два пародийных стихотворения в форме «affishes» повторяют ту же тему: Bibliothèque historique de la ville de Paris, ms. 649. Р. 31. («Affiche au sujet du Prétendant») и p. 60 («Affiche nouvelle au sujet du prince Edouard»). Такие произведения часто появлялись на популярных плакатах, «canards» (фальшивых или шуточных новостных статьях) и листовках; но из «chansonniers» непонятно, из какого источника происходят эти два.

144

Ibid. Vol. V. P. 403.

145

Ravaisson F. Archives de la Bastille. Paris, 1881. Vol. XV. P. 242–243. Отчет осведомителя показывает, что простые люди обсуждали международные проблемы. В нем описывается группа ремесленников: «Выпивая пиво и играя в карты на заднем дворе Королевской таверны “У кузена” на рю Сен-Дени, они говорили о войне и о том, что к ней привело. Один из них сказал другим, что война началась из-за непорядочности короля Франции: что король поступил как трусливый глупец, подписав, при посредничестве кардинала Флери, Прагматическую санкцию». Прагматическая санкция была гарантией, которую потребовал император Священной Римской империи Карл VI: она удостоверяла, что все земли Габсбургов будут унаследованы его дочерью Марией-Терезией.

146

Collé Ch. Journal et mémoires. Vol. I. P. 48.

147

Barbier E. – J. – F. Chronique. Vol. IV. P. 340.

148

D’Argenson. Journal et mémoires. Vol. V. P. 372.

149

Vie privée de Louis XV, ou Principaux événements, particularités et anecdotes de son règne. London, 1781. Vol. II. P. 301–302. См. также: Les Fastes de Louis XV, de ses ministres, mâitresses, généraux et autres notables personnages de son règne. Villefranche, 1781. Vol. I. P. 333–340.

150

D’Argenson. Journal et mémoires. Vol. V. P. 401.

151

Ibid. Р. 445.

152

D’Argenson. Journal et mémoires. Vol. V. Р. 450.

153

Ibid. Р. 491.

154

Ibid. Vol. VI. P. 202–219. Об этом эпизоде можно найти информацию также в: Farge A., Revel J. Logiques de la foule: L’Affaire des enlèvenements d’enfants à Paris, 1750. Paris, 1988.

155

D’Argenson. Journal et mémoires. Vol. V. P. 343.

156

Ibid. P. 393.

157

Ibid. P. 402.

158

Ibid. P. 393.

159

Ibid. P. 404.

160

Ibid. P. 406.

161

Ibid. P. 411.

162

Ibid. P. 410.

163

D’Argenson. Journal et mémoires. Vol. V. P. 443. Также обратите внимание на реакцию д’Аржансона на новости о парламентском сопротивлении введению налогов в марте 1749 года (Р. 443): «За этим могут последовать народные волнения, потому что сейчас парламент борется не за свои права и аристократические привилегии, но за простых людей, которые страдают от бедности и налогов».

164

Ibid. Р. 450, 365, 443 и 454. Последняя цитата отсутствует в версии Ратери, но может быть найдена в издании 1857 года: Mémoires et journal inédit du marquis d’Argenson. Paris, 1857. Vol. III. P. 382.

165

Ibid. Vol. III. P. 281. Эта фраза тоже отсутствует в версии Ратери.

166

См.: Brewer J. Party Ideology and Popular Politics at the Accession of George III. Cambridge, 1976.

167

D’Argenson. Journal et mémoires. Vol. V. P. 384.

168

Ibid. P. 444.

169

На эту тему социологами и исследователями коммуникации написано много литературы, которую постоянно освещают (наряду с дополнениями к бесконечным и противоречивым определениям «общественного мнения») в Public Opinion Quarterly. Примеры современного описания того феномена, который я обнаружил во Франции XVIII века, можно найти у китайского диссидента Вей Циншэна, который провел большую часть своей жизни в тюрьме за участие в движении «Стена Демократии»: «Любые подвижки к развитию демократии и социализма будут недостаточны и отвергнуты без сильной поддержки со стороны народа… Без стимула в виде сильного движения на местах, подкрепленного чувствами всех людей (которые также называют “общественным мнением”), искушения установления диктатуры будет неодолимо» – Letter to Deng Xiaoping and Cheng Yun, Nov. 9, 1983, цит. по: New York Review of Books, July 17, 1997. Р. 16.

170

За примерами исторического исследования, уделяющего большую роль общественному мнению в начале XVIII века во Франции, обратитесь к: Mornet D. Les Origines intellectuelles de la Révolution française, 1715–1787. Paris, 1933. Vol. I; Antoine M. Louis XV. Paris, 1989. P. 595; Farge A., Revel J. Logiques de la foule: L’Affaire des enlèvenements d’enfants à Paris, 1750. Paris, 1988. Р. 131.

171

Наиболее убедительное изложение этого мнения, на мой взгляд, можно найти в книге: Baker К.M. Inventing the French Revolution: Essays on French Political Culture in the Eighteenth Century. Cambridge, 1990, особенно во вступлении к главе 8. Также можете обратиться к работе: Ozouf M. L’Opinion publique // Baker K.M. (ed.). The French Revolution and the Creation of Modern Political Culture, vol. 1: The Political Culture of the Old Regime. New York, 1987. Р. 419–434.

172

de Lamoignon de Malesherbes C.G. Mémoire sur le liberté de la presse, репринт: Malesherbes. Mémoires sur la libraire et sur la liberté de la presse. Geneva, 1969. Р. 370.

173

J. – A. – N. Caritat, marquis de Condorcer. Esuquisse d’une tableau historique des progrès de l’esprit humain, ed. O.H. Prior. Paris, 1933; orig. pub., 1794, – «Huitième époque: Depuis l’invention de l’imprimerice jusque’au temps où les sceinces et la philosophe seouèrent le joug de l’autorité». Р. 117.

174

Mercier L. – S. Mon Bonnet de nuit. Lausanne, 1788. Vol. I. P. 72. Мерсье повторял это и следующее замечание в других своих работах, в особенности в: Tableau de Paris. Amsterdam, 1782–1788 и De la Littérature et des littérateurs. Yverdon, 1778.

175

Mercier L. – S. Tableau de Paris. Vol. IV. P. 260.

176

Ibid. P. 258–259.

177

Mercier L. – S. Les Entretiens du jardin des Tuileries de Paris. Paris, 1788. Р. 3–4.

178

Idem. Tableau de Paris. Vol. IV. P. 268.

179

Ibid. Р. 269.

180

J. – A. – N. Caritat, marquis de Condorcer. «Lettres d’un bourgeois de New-Haven à un citoyen de Virginie sur l’inutilité de partager le pouvoir législatif entre plusieurs corps» (1787); его же «Lettres d’un citoyen des Etats-Unis à un Français, sur les affaires présentes» (1788); его же «Idées sur le despotisme, à l’ussage de ceux qui prononcent ce mot sans l’entendre» (1789); и его же «Sentiments d’un républicain sur les assemblées provinciales et les Etats Généraux» (1789). Все из Œuvres de Condorcet, A. Condorcet O’Connor, M.F. Arago, eds. Paris, 1847. Vol. 9.

181

Морелле лорду Шельбурну, 28 сентября 1788 года, из Lettres de l’abbe Morellet, ed. E Firzmaurice. Paris, 1868. Р. 26. Я не утверждаю, что общественное мнение было цельным. В то время, когда Морелле это писал, оно обращалось против парижского парламента, который только что предложил, чтобы Генеральные штаты были организованы так же, как когда они были собраны в 1614 году – то есть в пользу дворян и духовенства и в ущерб третьему сословию.

182

См.: Darnton R. A Police Inspector Sorts His Files // Darnton R. The Great Cat Massacre and Other Episodes in French Cultural History. New York, 1984. Р. 145–189.

183

Collingwood R.G. The Idea of History. Oxford, 1946; Ginzburg C. Clues, Myths, and the Historical Method. Balrimore, 1989.

184

См.: эссе Скиннера в гл. 2–6 «Значение и контекст» в: Tully J. (ed.). Quentin Skinner and His Critics. Princeton, 1988.

185

Petit-fils de Jacques II, Roi d’Angleterre, détrôné par le Prince d’Orange, son gendre (внук Якова II, английский король, свергнутый с престола его зятем, принцем Оранским).

186

George de Brunswick-Hanovre (Георг II).

187

Colonel des gardes-françaises (командир гвардейцев, которые арестовали принца Эдуарда).

188

Fille de Poisson, femme de Le Normant d’Etioles et maîtresse de Louis XV (дочь Пуассона, жена Ле Нормана д’Этиоля и любовница Людовика XV).

189

Agnès Sorel, maîtresse de Charles VII (Аньес Сорель, любовница Карла VII).

190

M. d’Argenson, ministre de la guerre (Д’Аржансон, военный министр).

191

L’Angleterre (Англия).

192

N.B.: la prédiction n’a pas eu lieu. Le Prince Edouard, retiré à la Rome, a perdu toute espérance de remonter sur le trône (Предсказание не сбылось. Наследный принц Эдуард, оставив Рим, потерял всякую надежду подняться на трон).

193

Les français (французы).

194

Nom du Plénipotentiaire Saint-Séverin d’Arragon (полномочный [министр] Сен-Северен д’Аррагон).

195

La Riene de Hongrie (король Венгрии).

196

Louis XV, dit le Pacificateur de l’Europe (Людовик XV, названный Умиротворителем Европы).

197

Оригинальная мелодия, известная как «Les Pantins», по всей видимости была сложна для песни к кукольному спектаклю, в которой были следующие слова (Историческая библиотека, рукопись 648, страница 288):

Il n’est aucun particulier

Qui n’eut chez lui, ne fit danser sans cesse

Marionnettes de papier

Et magots de carton coupés de toutes espèces.

Популярность мелодии упоминается в одной из песен, использовавшей ее, чтобы выразить протест против подавления парламентского сопротивления булле «Unigenitus» (Bibliothèque nationale de France, ms. fr. 12716, p. 147): «Chanson sur l’air des Pantins sur le Parlement de Paris au sujet de son arrêté du 17 février dernier sur la Constitution Unigenitus:

Chantons sur l’air des Pantins,

Puisque c’est l’air à la mode;

Chantons sur l’air des Pantins,

Les haut faits des nos robins».

198

См. упоминания этих мелодий в «La Clef de chansonniers, ou Recueil de vaudevilles depuis cent ans et plus, notés et recueillis pour la première fois par J. – B. – Cristophe Ballard» (Париж, 1717), 2 vols. Vol. I. P. 32, 124 и 130.

Content

Роберт Дарнтон
Поэзия и полиция. Сеть коммуникаций в Париже XVIII века

Предисловие

Глава 1 Стихотворение под следствием

Глава 2 Дилемма

Глава 3 Сеть коммуникаций

Глава 4 Идеологическая угроза?

Глава 5 Дела Двора

Глава 6 Преступление и наказание

Глава 7 Недостающее измерение

Глава 8 Широкий контекст

Глава 9 Поэзия и политика

Глава 10 Песня

Глава 11 Музыка

Глава 12 «Chansоnnier»

Глава 13 Восприятие

Глава 14 диагноз

Глава 15 Общественное мнение

Заключение

Приложения

Песни и стихотворения, передаваемые Четырнадцатью

Тексты «Qu’une bâtarde de catin»

Поэзия и падение Морепа

След Четырнадцати

Популярность мелодий

Электронное кабаре: парижские уличные песни 1748–1750 годов. Спеты Элен Делаво

Примечания