Елена Логунова

Закон вселенской подлости

© Логунова Е., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Пятница

Нарядная – в искристом синем платье и золотистых локонах – Юля на экране всплеснула розовыми крылышками чистых ладошек и задушевно-напевно сказала:

– Ой, а я летаю во сне! Но не очень хорошо, часто падаю… Я раньше лучше летала! – Потом экранная Юля вздохнула и после паузы добавила: – Но раньше я меньше весила, не восемьдесят пять кило…

Зрители грохнули смехом и принялись толкать друг друга локтями, отчего по рядам студийного амфитеатра побежала волна. Тетки-ведущие прослезились, жених ухмыльнулся, а затрапезная – в линялых лосинах и растянутом свитере с катышками – реальная Юля рядом со мной на диване улыбнулась светло и тепло, как весеннее солнышко.

– Юля, – сказала я ей по-матерински ласково. – Нельзя же быть такой идиоткой!

– Почему нельзя? – удивилась Юля, отворачиваясь от экрана, чтобы заглянуть мне в глаза.

Для этого ей пришлось перекоситься и сгорбиться.

Юля на две головы выше меня и почти вдвое тяжелее. Бок о бок мы с ней смотримся как моська и…

Нет, нет, ни в коем случае не слон!

Я крайне далека от того, чтобы критиковать внешность подружки. Нет у меня на это никакого морального права – сама далеко не Венера Милосская!

Моя Юля вовсе не толстая, она просто большая.

Мы с ней как карликовый пинчер и сенбернар. Обе красивые, только по-разному, а еще умные и верные.

Я так думаю.

Вообще-то нам некому хранить верность: у нас с Юлей на двоих ноль целых пять десятых кавалеров.

За половинку я посчитала Гавриила Иосифовича, у которого мы снимаем комнату. Он уделяет нам с Юлей немало внимания. Говорит, что мы похожи на его внучку Лею.

Я никогда не видела эту Лею и не представляю, как она выглядит, если похожа на меня и на Юлю одновременно. Это должно быть какое-то фундаментальное сходство. Думаю, у Леи две руки, две ноги и одна голова. Детализация невозможна из-за кардинальных расхождений в нашем с Юлей экстерьере.

У Юли сорок первый размер обуви, у меня тридцать седьмой. У нее веснушки на носу, у меня родинка на щеке. Юля белокожая, румяная, с длинной русой косой и пышной грудью, а я смуглая, с коротким черным «ежиком» на голове и поролоновыми вставками в лифчике.

Боюсь представить, что за бюст у Леи – одна грудь пятого номера, а вторая нулевого?!

Я с удовольствием вообразила себе разногрудую, разноногую и разноглазую гибридную внучку Гавриила Иосифовича и тоже ухмыльнулась.

Зрители на экране очень кстати захохотали дружным смехом из прошлого века.

А вы знаете, что на телевидении до сих пор используют стародавние записи смеха людей, которые жили пятьдесят лет назад и теперь уже умерли? По-моему, это просто жутко – веселиться вместе с хором покойников.

– Почему, Поль? Почему нельзя быть такой идиоткой? – пытливо повторила Юля, явно ожидая от меня четкого, ясного и аргументированного ответа.

Из серии «нельзя курить, потому что одна капля никотина убивает лошадь».

Я замялась, не зная, что сказать. Нельзя быть такой идиоткой, потому что тебя замуж не возьмут? Это слишком жестокая правда.

Но Юле отчего-то приспичило прямо сейчас поговорить об идиотках (то бишь о нас с ней), и она спросила по-другому:

– А какой можно?

– Такой, наверное!

Я сердито указала подбородком на глянцевую блондинку.

Подбородок у меня острый, а блондинкины выпуклости все надувные, силиконовые, так что при реальном контакте я могла бы ее продырявить с громким звуком. Но блондинка удобно устроилась на диване в телестудии, по ту сторону экрана, так что с моей стороны ей ничего не грозило.

Жених же уставился на блондинкины выпуклости с таким видом, как будто приготовился впиться в сладкий кусочек.

Будь я этой самой блондинкой, я уже достала бы из сумочки перцовый спрей – прекрасный отпугиватель начинающих сексуальных маньяков.

– Будь я такой блондинкой… – мечтательно протянула Юля, и я с интересом приподняла одну бровь.

Считается, что у дураков мысли сходятся. Если бы Юля тоже упомянула спрей или маньяка, я бы окончательно постановила считать нас с ней идиотками.

Но Юля сказала другое:

– Будь я такой блондинкой, я бы носила только голубое и розовое, как куколка. И иногда кремовое. И еще кипенно-белое, с кружавчиками, ленточками и стразами!

– Тебе нравятся пастельные наряды с кружевами и блестками?!

Я очень удивилась, потому что никогда не видела Юлю ни в чем подобном.

Если бы видела – не забыла бы.

Юля в пышном розовом была бы похожа на куклу из тех, что продаются в интерьерных лавках вместе со стегаными одеялами и прихватками для горячего и ласково называются «Баба на чайник». В Юлином варианте была бы укрупненная версия «Супербаба на семиведерный самовар».

– Нравятся, но на расстоянии, – честно ответила мне подруга. – Когда я стою по одну сторону витрины, а манекен в кружевах – по другую. Мне самой эти пастельные тона не идут, я в них похожа на свадебный торт на сто персон.

Я хмыкнула.

Голос Юли прозвучал без прискорбия. Она не сетовала, просто констатировала факт.

Вот еще одно, что сильно отличает меня от Юли: она совершенно не комплексует по поводу своей внешности!

Я снова посмотрела на экран.

Глянцевая блондинка переместилась с дивана на подиум и, покачиваясь, как березка на ветру, исполняла для публики в зале и многотысячной аудитории телезрителей трогательную детскую песенку со словами: «Села птичка на ветку! Ля-ля-ля, ля-ля-ля! Хочет птичка конфетку! Ля-ля-ля! Ля-ля-ля!»

Простенький вокал и незатейливые слова вонзались в мозг, как гвозди, – намертво. Если бы я не знала, что авторы произведения – уважаемые Давид Тухманов и Юрий Энтин, решила бы, что это черное колдовское заклинание для создания зомби.

Потенциальный жених, уже весь насквозь зомбированный, маниакально блестя очками, нервно ерзал на диване и облизывался. Аналогия с птичкой, вожделеющей сладенького, прослеживалась с легкостью.

– А сейчас смотри, смотри, что будет!

Юля резко подалась к экрану, и розовые меховые кролики на ее тапках возбужденно затряслись.

Юля смотрела это шоу уже во второй раз. Даже в третий, если считать непосредственное присутствие в студии во время записи телепередачи. Вообще-то я там тоже была, но получила так много неприятных впечатлений, что премьерный выход программы на голубые экраны страны нарочно пропустила.

Я вспомнила, что будет дальше, и зажмурилась. Потом устыдилась своего малодушия и открыла один глаз.

На экране жених определился с выбором и заторопился, простирая руки, к детке-конфетке. К сожалению, на пути пылкого влюбленного оказалась отверженная Юля. Вернее, Юлина нога. Весьма мясистая, скажем прямо, клюшка сорок нехилого размера, водруженная на колено второй такой же и игриво покачивающаяся.

Ослепленный глянцевой красой жених препятствия не заметил, споткнулся и пал. Сбитая с Юлиной ноги массивная туфля на платформе чудом разминулась с объективом опасно приблизившейся камеры, просвистела мимо уха оператора и попала в блондинку. В одно из многочисленных мягких мест попала, но крику-то было!

– Я не нарочно! – не в первый раз повторила моя подружка.

Со стороны было похоже, будто она коварно подкосила чужого кавалера подножкой.

– Я тебе верю, – сказала я, акцентировав первое местоимение.

А вот блондинка не поверила и розовыми ноготками растрепала Юлины парикмахерские кудри в мочалку. Прямо в эфире! Операторы разрывались, не зная, что им снимать.

– Давай уже выключим? – попросила я. – Такой позор, не понимаю, как ты это смотришь?

– Почему позор? – удивилась улыбающаяся Юля.

Жених чертовски забавно убегал с передовой и из кадра на четвереньках.

– Потому что нельзя быть такой идиоткой! – раздосадованно повторила я.

– Почему нельзя?

– Да потому!

Круг замкнулся.

Юля терпеливо ждала ответа, и я поняла, что мне все-таки придется сказать ей суровую и бескомпромиссную правду… И тем разрушить светлые девичьи мечты подружки, решительно настроенной обрести семейное счастье в сжатые сроки.

По Юлиной версии, двадцать пять лет – это критический возраст.

Девушка, не сходившая к алтарю до двадцати пяти, зря коптила небо четверть века и, едва задув свечки на дежурном торте, обязана сделать себе харакири пилочкой для ногтей. Потому что после двадцати пяти лет у такой девушки нет права использовать маникюрные принадлежности по прямому назначению, ибо она уродина непоправимая.

Это не я так думаю, это Юлин заскок. Мне-то всего двадцать два, так что я пока могу позволить себе более широкие взгляды на оригинальную женскую красоту и традиционные институты семьи и брака. А вот Юле двадцать четыре года и десять месяцев. И я уже попросила Гавриила Иосифовича без фанатизма точить кухонные ножи, а также потихоньку заменила металлические пилочки в наших с Юлей косметичках стеклянными.

– Так почему? – настойчиво повторила Юля.

От необходимости ответить меня спас Гавриил Иосифович.

– Полюшка, тебя к телефону! – позвал он из коридора.

– Полюшко, поле! Полюшко, широко поле! – тут же запела Юля, размеренно подпрыгивая коленками и натягивая воображаемые поводья. – Ехали по полю герои! Ай, да Красной Армии герои!

– На себя посмотри! – огрызнулась я, выходя из комнаты, и хлопнула дверью.

«Широко поле» – это точно не про меня! Я-то вешу всего пятьдесят кило!

Кстати, а вы знаете, что «Полюшко, поле» – это вовсе не народная песня? Музыку для нее сочинил композитор Книппер, а слова – поэт Гусев. Я не знаю, кто они такие. Просто так сообщаю, чтобы не обвинили в плагиате.

– Приятный мужской голос! – возбужденно нашептал Гавриил Иосифович, передавая мне трубку.

И не ушел далеко, остался болтаться в коридоре, как лодочка у причала.

– Спасибо, Гавросич!

Я фыркнула, но, конечно, заинтересовалась и специально пониженным грудным голосом мурлыкнула в трубку:

– Алло-уо?

– Павлова Павлина Павловна? – спросил мужской голос.

Ничуть не приятный.

Вообще дурак!

– Паулина! – сердито поправила я.

Спасибо вам, мамочка с папочкой, в стомиллионный раз!

В школе у меня были клички Паша-в-кубе и Павлин. К десятому классу это меня так достало, что я подстригла волосы перьями и выкрасила их зеленкой. Павлин так павлин! Как ни странно, после этого меня дразнить перестали. Тем не менее ФИО свое я предпочитаю лишний раз не озвучивать.

– Павлова Па-у-лина Павловна? – невозмутимо принял поправку относительно приятный мужской голос.

– Да. А вы кто?

– Федоров Федор Федорович.

– Тогда нам точно есть о чем поговорить, – хмыкнула я, стремительно добрея.

Уверена, что этого парня одноклассники звали Федя-в-кубе.

– Когда вам будет удобно?

А Федя-в-кубе напорист!

– Когда нам будет удобно что? – уточнила я.

– Встретиться и поговорить. Я могу подъехать, когда скажете.

– Правда?

Меня удивила эта настойчивость. Мужчины с приятными голосами меня не преследуют.

– Правда, правда, – Федор Федорович хмыкнул. – Я всегда говорю правду, одну правду и только правду. И вам советую.

– А откуда вы взялись, добрый советчик?

– Я из полиции.

– Ого!

– Кто, кто?! – выразительно артикулируя, беззвучно спросил любопытный Гавросич.

– Спортлото! – ехидно ответила я ему в рифму.

– А что случилось? – Из комнаты, ловко заплетая тугую косу, выглянула Юля.

– Наша Полюшка выиграла в лотерею! – охотно проинформировал ее Гавросич.

– Много? – заинтересовалась Юля.

– Сказала – «Ого!», значит, много, – рассудил Гавросич. – Миллион, наверное. Или даже два.

– Два! – подтвердила я, начиная злиться. – Два фантазера вы, старый и малый! Не мешайте, пожалуйста, у меня тут серьезный разговор!

– Нет, Паулина Павловна, серьезный разговор у нас с вами еще впереди, – возразил кубический Федор в трубке. – Завтра в девять утра вас устроит?

– В девять? – Я замялась, потому что планировала спать до полудня как минимум.

– Что? Девять миллионов?! – по-своему понял слегка глуховатый мечтатель Гавросич.

– Нет, по-моему, не миллионов, – потянула его в сторону Юля. – С таким лицом про миллионные выигрыши не говорят…

– С каким лицом?

Я повернулась, посмотрела на себя в зеркало, скривилась и отвернулась.

– С лицом морально и материально ответственным, – заверил меня невидимый Федор Федорович и явственно хихикнул.

– Кто звонил? – спросила Юля, когда я положила трубку.

– Федор Федорович Федоров из полиции, – ответила я задумчиво, машинально направляясь в кухню, откуда заманчиво потянуло жареной колбасой. – И вслух подумала: – Какие у полиции могут быть ко мне воп-росы?

– Почему сразу вопросы, может, у них ответы! – легко рассудил Гавросич и ловко разбил о край сковородки куриное яйцо.

Сковорода заговорщицки зашкворчала.

Я посмотрела на деда:

– Я вроде ни с какими вопросами в полицию не обращалась?

– Угу, – Гавросич энергично кивнул и в самый последний момент поймал полетевшие в яичницу очки. – Но кто ключи потерял в прошлом месяце?

Я перестала хмуриться.

Ключи я и вправду потеряла, о чем на всякий криминальный случай добросовестно уведомила нашего участкового. Менять замки в двери Гавросич отказался, объявив, что он дедушка неимущий, богатый исключительно воспоминаниями и жизненным опытом, каковые у него никто не украдет.

Шаркая тапочными кроликами, в кухню вошла Юля. Она встала на цыпочки у открытой форточки, шумно потянула носом сырой прохладный воздух с дымком от горящих листьев, сладко потянулась, вздыбив грудь Эверестом, и доверительно сообщила:

– Вот нравится мне такая осень! Прям есенинская. Сразу хочется в деревню, где такая, знаете, изба-старуха челюстью порога жует пахучий мякиш тишины… А что у нас на ужин сегодня?

– Таперича яешня, – показательно надтреснутым голосом отозвался Гавросич, в продолжение есенинской темы играя замшелого деревенского старичка. – Сидайте вечерять, девоньки!

– Гавриил Иосифович, вы же культурный мужчина и не из Рязанской губернии родом, вам не идет этот образ, – попеняла ему Юля, но к столу подсела без промедления.

– Пейсы мне тоже не идут, – нормальным язвительным голосом сказал Гавросич и потянул со сковородки колбаску. – Я старый интернационалист…

– И не знаю слов любви, – пробормотала я, укусив горбушку.

– В каком это смысле? – озадачилась Юля.

– Фильм «Здрасте, я ваша тетя!» помнишь? Это оттуда: «Я старый солдат и не знаю слов любви. Но когда я впервые увидел вас, донна Роза, я почувствовал себя утомленным путником, который на склоне жизненного пути узрел на озаренном солнцем поле нежную, донна Роза, нежную фиалку!» – с чувством процитировала я.

– Ох, как я мог забыть!

Гавросич со скрежетом отодвинул свою табуретку и рысью убежал на балкон.

Я вопросительно посмотрела на подружку:

– Что это было, я не поняла? Старый солдат внезапно вспомнил слова любви?

– Старый солдат вспомнил про свою нежную фиалку, – Юля невозмутимо хрустнула огурчиком. – Ты разве не заметила? Он уже неделю днем ставит горшок с Чучундрой на солнышко, а на ночь убирает в тень. Надеется, что Чучундра зацветет.

– Я заметила, – кивнула я.

Чучундру на подоконнике трудно было не заметить. Особенно, если смотреть в освещенную комнату с темного двора! Чучундра тогда выглядит в точности, как башка Шрека с прической «Ирокез».

Чучундра – это зеленый питомец Гавросича и ни разу не фиалка. В миру этот здоровенный колючий арбуз известен как Эхинокактус Грузона. Не знаю, кем нашей Чучундре приходится тот Грузон, но Гавросич с ней носится ну, просто как отец родимый! Как будто происходит от того Грузона по самой прямой линии.

– Девоньки, я там горшочек вам под окошко поставил, не зацепите, – старый солдат вернулся к столу, упал на табуретку и в хорошем темпе взялся за яичницу. – А вы с утреца, как встанете, опять его на солнышко поставьте.

– Поставим, – пообещала Юля.

А я отмолчалась, потому что поднять горшок с Чучундрой лично мне не под силу.

И вообще, как говорит Гавросич, за столом разговаривают только диетики и рахитики! В смысле, те, кто на финише трапезы гарантированно останутся голодными.

Сковорода стремительно пустела, я сосредоточилась на омлете насущном и заработала вилкой в челночном режиме.

– Никак, ушла?

Карлик в дождевике с капюшоном постучал одним сырым ботинком о другой и с чувством сказал:

– Брр!

– Да уж, бабенка страшноватенькая, – согласился рослый тип, по плечи спрятавшийся в глубокий, как колокол, прозрачный зонт.

В полусфере мутноватого пластика его щекастая физиономия виднелась неясно и напоминала собой раздутую давлением глубоководную рыбу в аквариуме. А карлик, с ног до головы упакованный в голубой целлофан, если бы не шевелился, не отличался бы от приготовленного на выброс мусорного мешка.

Взгляды прохожих эти двое не притягивали лишь потому, что вовсе некому было на них любоваться дождливым осенним вечером.

– Ясно, что страшненькая, – поддакнул карлик. – Иначе не жила бы у старого слепого деда.

– Он разве слепой? – усомнился гигант.

– Ну, полуслепой! Зрячий разве смог бы изо дня в день такую рожу наблюдать?!

Карлик вспомнил круглую, как арбуз, башку с торчащей щетиной коротких толстых волос и поморщился. Ей-богу, редкостная страхолюдина! Хорошо еще, из темноты в светлой комнате только черную тень разглядеть получилось, без подробностей. Небось лицо у страхолюдины такое, что ой-ой-ой.

– А мне ее даже жалко стало, – сказал гигант. – Сколько мы тут стоим, второй час?

– Угу.

– И бедная девка все это время, как приклеенная, мордой в окошко стояла. Небось несчастная уродина на улицу лишний раз не выходит, чтоб народ не пугать.

– О! Кстати, кто-то вышел!

Карлик встрепенулся и заторопился, шурша целлофаном, за угол.

Дом, у которого они караулили уже второй час, был кирпичным, трехэтажным, еще сталинских времен, и в окружении белых свечек бетонных многоэтажек выглядел темным трухлявым пеньком. Особое неудобство для наблюдателей представлял тот факт, что все окна нужной им квартиры находились на одной стороне здания, а вход в единственный подъезд – на другой. К счастью, деревянная дверь подъезда была снабжена мощной стальной пружиной и добросовестно сообщала о прибытии-убытии жильцов всем, находящимся в радиусе километра, оглушительным грохотом.

– Все, дедок ушел в ночное, – доложил, вернувшись, карлик. – Минус один…

Они синхронно подняли головы и с надеждой посмотрели на окна второго этажа. Словно в ответ на немой призыв, в среднем из них нарисовался вогнуто-выпуклый силуэт.

– А вот эта красотка, – с одобрением молвил карлик и мечтательно засопел: – Какие формы, а? Какие формы!

Фигуристая красотка задернула шторы и исчезла.

Второе и третье окно потемнели одно за другим.

– Либо спать легли, либо…

Карлик недоговорил и заторопился за угол, но на повороте поскользнулся и с разбегу шлепнулся в лужу.

Его рослый спутник этого даже не заметил, потому что смотрел, не отрываясь, на темные окна, а звук падения некрупного тела в мягкую грязь получился недостаточно громким, чтобы пробиться под защитный купол зонта.

Дважды грохнула подъездная дверь.

Изгвазданный карлик, брезгливо отряхивая штанишки ладошками, вернулся к напарнику и ворчливо сказал:

– Девки ушли.

– Обе?

– Дверь же дважды хлопнула, – уклончиво ответил карлик, не уточнив, что не видел ухода девок своими глазами, поскольку на середине дистанции слег в лужу.

– Ну, пошли тогда и мы, – вздохнул здоровяк и сложил свой зонт с сухим тревожным щелчком, похожим на осечку патрона.

Когда я вышла из ванной, в нашей девичьей светлице уже было темно, как в склепе.

Юля не только погасила свет, но и плотно задернула шторы, так что мне пришлось красться к своей койке на цыпочках, помахивая перед собой руками, как дирижер-эпилептик. С той разницей, что дирижер управлял бы звуками, а я, наоборот, стремилась сохранить тишину. Понимала, что, если я сослепу врежусь в мольберт, Юлина попытка поскорее отойти ко сну с конкретным грохотом провалится.

Знаете ли вы, как шумно падает на голый паркетный пол складной алюминиевый мольберт-тренога и как трудно потом собрать из него именно ту конструкцию, которая заявлена земным производителем, а не корявую модель инопланетной техники?

Все эти телескопические трубочки рассыпаются в руках, плоскости норовят выгнуться в лопасти, а гайки коварно раскатываются по углам, чтобы артефактами залечь там в вековой пыли на радость археологам грядущего…

«Нет, чтобы хоть раз полы нормально вымыть! – тут же придрался к слову мой внутренний голос. – Куда там, они же творческие натуры, могут жить исключительно в художественном беспорядке!»

Я виновато хмыкнула и, благополучно ткнувшись коленками в раму своей кровати, в сложной йоговской позе «собака мордой вниз» вползла под одеяло.

Полы мыть – это я не люблю. А Юля так и вовсе их только пачкать умеет, причем по большей части красками.

Она у нас молодая мастерица кисти и шпателя, выпускница художественного училища по невостребованной в суровой реальной жизни специальности «Реставрация, консервация и хранение предметов искусства».

Вместо того чтобы реставрировать и консервировать бесценные произведения, Юля расписывает тарелки и кружки производства местного фарфоро-фаянсового комбината.

Как настоящий художник, она из каждой корявой миски стремится сотворить шедевр, за что косное фабричное начальство постоянно к ней в претензии.

Хотя кофейный сервиз на двенадцать персон с изображением на каждой чашке отдельной – тщательно выписанной в деталях – позы Камасутры начальник цеха не разбил, как обещал, в припадке праведного гнева, а списал, как бой, и вынес с фабрики в неизвестном направлении, нежно прижимая к груди.

Юля уверена, что этот ее сервиз непременно осядет в какой-нибудь частной коллекции, но пока чаще получает зарплату собственными непризнанными работами, чем деньгами.

Зато у Гавросича за три месяца Юлиного квартирования накопилось столько посуды, что ее уже ставить некуда. Даже на книжных полках в рядок, как слоники, художественно расписанные кружки стоят!

«Надо было горячего молока с медом на ночь попить, – строго в тему кружек пробормотал мой внутренний голос. – От простуды и для лучшего сна, хрррр…»

Снотворное мне не понадобилось: я уснула, едва совместила подушку и щеку.

Мокрый зонт не зря не включают в набор инструментов, с которыми ходят на дело опытные домушники и медвежатники.

– На обратном пути заберем, – пробормотал здоровяк, аккуратно – острой пикой вниз – пристраивая свой сочащийся водой аксессуар в углу подъезда.

– Точно! И еще надо раздеться.

Карлик торопливо стянул с себя предательски шуршащий дождевик и повесил его на ручку зонта.

Здоровяк с сомнением посмотрел на собственные мокрые следы.

– И разуться надо! – с готовностью подсказал карлик, бодро постучав сапожком о сапожок. – Носки-то сухие, следов не оставят!

– Ну, давай, – без уверенности согласился здоровяк.

– Все, я готов, – быстро разувшись, сообщил карлик. – Начали, первый пошел!

Он браво отсалютовал напарнику пластмассовой масленкой из набора для винтажной швейной машинки «Подольская» и резво потрусил по ступенькам вверх.

Здоровяк вытянул ногу из сапога, носочком брезгливо, как нежная купальщица, потрогал цементный пол, скривился, вздохнул, неохотно ра-зулся и длинным шагом через две ступеньки заторопился вслед за карликом.

Рядом с зонтом, временно возведенным в статус вешалки, в расплывающейся все шире луже разнокалиберными яхтами остались выситься четыре сапога.

Заслуженный бомж Егорыч, предпочитающий красиво называть себя идейным сквоттером, стал невинной жертвой плохой погоды и недобрых людей.

Чиновники Департамента землепользования закрыли глаза на факт незаконного строительства в русле ручья гаражей, а небесная канцелярия допустила аномальный ливень. В результате обычно невидимый ручей поднялся, как на дрожжах, побурел, вспенился и залил полуподвальное складское помещение, используемое Егорычем в качестве ночного приюта. В воду канули не только надежды Егорыча на сон и отдых, но и все пожитки идейного сквоттера.

Стоя на берегу потока, с ревом устремляющегося в просвет между сциллой кирпичного гаража и харибдой бетонного, Егорыч чеканно сформулировал свои претензии к судьбе в ярких матерных выражениях и, сдвинув блестящую дерматиновую кепку на ухо, энергично почесал в затылке.

Буйные кудри на виске, лишенном защиты дермокепки, моментально намокли.

Егорыч тяжко вздохнул, равномерно распределил по голове мокрый кепочный блин и огляделся в поисках убежища.

Дырчатый игрушечный домик на детской площадке уже промок, поредевшая сообразно времени года виноградная беседка тоже дала течь, а сухие и светлые подъезды недалеких многоэтажек все, как один, высокомерно отгородились от сквоттера металлическими дверями с кодовыми замками.

Хитроумными запорными механизмами не обзавелась только старая «сталинская» трехэтажка, дверь которой и так открывалась далеко не каждому, а лишь тому, кто мог взять ее силой. Изящные дамочки модельной внешности, дряхлые старушки, малые дети, убежденные вегетарианцы, анорексики и дистрофики не имели никаких шансов победить могучую дверь, из-за чего жилье в старом доме не пользовалось повышенным спросом у потенциальных квартиро-съемщиков.

Егорыч, однако, был вполне могучим старцем и поединка с дверью не убоялся.

Судьба, благосклонная к сильным и смелым, игриво качнула бедрами и повернулась к Егорычу лицом.

– Ух ты! И обувка нам тут, и одежка! – обрадовался сквоттер, мечтавший всего лишь о сухом уголке, увидев бесхозное имущество в уголке подъезда.

Он уронил на подоконник мокрую кепку, повел плечами, сбрасывая на пол насквозь промокшую кофту, стянул с ног чавкающие кеды и с удовольствием переобулся в сухие резиновые сапоги здоровяка.

Сапожки карлика сквоттеру были бы малы размеров на восемь, что не помешало Егорычу усыновить и детскую пару: авось в хозяйстве пригодится.

Просторный дождевик, укрывавший карлика с головы до ног, нехилому габаритами бомжу сошел за куртку.

Укрывшись от дождя под халявным зонтом, Егорыч зажал под мышкой сапожки и, лирично насвистывая «Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам», покинул подъезд, сделавший ему такие полезные и своевременные подарки.

Вековая мудрость сквоттеров подсказывала Егорычу, что ноги в чужих сапогах имеет смысл унести подальше от места чудесного обретения обновок.

– Подсвети! – шепотом потребовал карлик и зачем-то заглянул в замочную скважину, расположенную очень удобно для малорослика – как раз на уровне глаз.

За дверью было темно.

На лестничной площадке, напротив, посветлело: здоровяк послушно включил фонарик.

Карлик покапал из масленки в замочную скважину и на нижнюю из дверных петель. Затем напарники поменялись инструментами, и карлик поработал осветителем, а здоровяк промаслил петли в верхней части двери.

Ключ провернулся в скважине без звука, замок открылся с негромким щелчком, щедро умасленные дверные петли безмолвствовали.

Желтый луч фонарика образовал на потертом линолеуме прихожей рябую лунную дорожку.

– Пошли, – скомандовал карлик и первым вдвинулся в квартиру.

Мне снился странный и тревожный сон.

Как будто меня и еще пару девушек доставили на Центральное телевидение для участия в интеллектуальной игре.

На этой стадии я еще не волновалась, так как обоснованно считаю себя девушкой эрудированной – зря, что ли, работаю в городской библиотеке!

Импозантный ведущий для начала спросил меня, сколько длилось на Руси монголо-татарское иго, и я с ходу уверенно ответила, что примерно двести сорок лет.

Что вообще-то правильно только в том случае, если мы говорим о Северо-Восточной Руси.

– Ого, надо же, она проходит во второй тур! – зашептались тени за моей спиной.

Я самодовольно усмехнулась, но следующее задание стерло улыбку с моего лица.

– Завяжи-ка мне хвост, – потребовал ведущий и повернул голову, демонстрируя гладкошерстный затылок.

Я обмерла.

Волосатостью Анджелы Девис (кто не знает, это чернокожая американская правозащитница середины прошлого века) ведущий похвастать не мог.

Какой хвост? Из чего?!

Я обреченно потянула из карманов кстати обнаруженные там резиночки для волос – одну простую черненькую, вторую с хорошенькой золотой рыбкой.

– Эту хочу, – кокетливо молвил ведущий, предсказуемо выбрав рыбку.

Дрожащими пальцами я попыталась собрать коротко стриженные волосы кокетливого ведущего в хвостик, но, разумеется, не преуспела и прохныкала:

– Я не могу…

– Сдаешься?! – Ведущий победно сверкнул очами. – Так смотри же!

И он повернул голову, взмахнув роскошным каштановым хвостом, закрепленным на затылке большой заколкой типа «краб».

Даже не будучи профессиональным парикмахером, я сразу же поняла, что это волосяная накладка.

– Но это же жульничество! – возмутилась я, не сдержавшись.

– Ведущий не может жульничать! – зашумели тени у меня за спиной.

И кто-то безразлично повелел сквозь зевок:

– Отруби-и-ите ей голову…

– Нет! – закричала я и проснулась, успев краем глаза уловить острый бело-синий просверк.

«Что это было?» – озадачился мой внутренний голос.

Неадекватное спросонья воображение вместо ответа проворно нарисовало взлетающий меч.

Не успев понять, сколь глупо мое поведение, я сгруппировалась и скатилась с кровати на пол.

Что-то пискнуло и прошмыгнуло совсем рядом с моим лицом, обдав его ветром.

Воображение с разгону нарисовало дюжую крысу и для полноты антуража – каменный мешок классических пыточных застенков.

«Встань и дерись!» – повелел мой внутренний голос, ибо деваться было некуда.

Не раздумывая, я пошарила вокруг себя, подхватила знакомое с детства оружие – добрую перьевую подушку, воинственно зарычала, размахнулась и запустила свой снаряд во тьму.

Удар вышел мягким, пожалуй, боевая подушка попала не в каменную стену.

Окружающий мрак посерел, пошел волной.

Мне показалось, будто я услышала прерывистый вздох, а затем ускоряющийся мягкий топот ног – явно больше двух и определенно более крупных, чем крысиные!

А потом раздался вопль боли, и к моей собственной голове подкатилось, кувыркаясь, что-то круглое!

«Отрубленная голова…» – пролепетал мой внутренний голос, совершенно, бедолага, дезориентированный и замороченный.

Я испуганно икнула, села на пол и, стыдно сказать, потеряла сознание.

– А, ч-ч-ч-черт! А, ч-ч-черт! – шипел карлик, кособоко прыгая по ступенькам лестницы на одной ножке.

Носок его второй ноги изменил расцветку, сделавшись бежевым в крапинку. Темные крапинки пугающе расплывались, превращаясь в кровавые пятна.

Карлик поскуливал, но здоровяк ему не сочувствовал.

– Что это было, я не понял? – сердито бурчал он, поглядывая то на опасно балансирующего напарника, то назад, через плечо. – Вошли идеально, пошли нормально, а потом ты роняешь фонарь, пищишь, как мышь, и улепетываешь, как вспугнутый заяц!

– «Что это было, что это было»! – передернув лопатками, передразнил товарища карлик. – Не видишь, что ли, мою ногу? Вся в крови!

– Кровавую ногу вижу, а причину этого не вижу, – здоровяк обогнал ковыляющего напарника, на ходу присмотревшись к пресловутой ноге. – Скажи мне, что случилось и когда? Все шло по плану…

– Вот только не начинай сначала, – досадливо скривился карлик и снова передразнил: «Нормально вошли, идеально пошли!» Ни хрена не нашли и к черту ушли! Во-первых, там кто-то был…

– Ага, – здоровяк кивнул. – Хотя ты уверял, что и дед, и девки удалились!

– Значит, у них еще кто-то живет, – не собираясь признавать свою вину, заспорил карлик. – Собака, например! Ты слышал, как она рычала?!

– Цапнула? – сбавляя тон, почти сочувственно спросил здоровяк.

Дикое собачье рычание он прекрасно слышал и, честно признаться, сам немного струхнул.

Этак рычать могла, к примеру, бешеная собака Динго.

– Царапнула, – в рифму ответил карлик. – Когтища, как сапожные шила!

– Не, собаки не царапаются, – усомнился в сказанном здоровяк. – Значит, там еще кто-то был. Должно быть, кошка. Небось спала себе под теплой батареей, а ты за штору полез и на нее напоролся.

– По-моему, это был дикобраз, – пробурчал карлик в спину остановившегося спутника. – Ну, чего ты застрял?

– А где наша обувь? – Здоровяк не двинулся с места и напрягся, бугрясь плечами. – И зонт? И плащ? Эй, а где наше все?! – Он обернулся к напарнику: – Да подвинься ты, шкаф!

Карлик вывинтился из-под руки дюжего спутника, посмотрел в пустой угол и затейливо выругался. А потом, решив, что терять уже нечего, повинился:

– Масленка, кстати, тоже потерялась…

– Масленка – это ерунда, а вот как мы без сапог по лужам пойдем? – почесал в затылке здоровяк.

– Вернее, как ты пойдешь, я-то вообще не ходок, меня нести надо, – смекнув, что к нему претензий нет, жалобно молвил карлик и с намеком потряс окровавленной ножкой.

– О боже, – пробормотал здоровяк и брезгливо скривился, но все-таки подставил ручки.

Юля шагала во тьме под дождем, даже не пытаясь искать местечки посуше. Она топала по лужам, не разбирая дороги, и горько радовалась, проваливаясь в холодную воду по щиколотку.

– Так тебе и надо, дурища деревенская! – негромко, но с чувством, выговаривала Юля сама себе. – Из грязи в князи захотела? А фигушки! Прынцесса, как же, можно подумать, Василисушка! Закатай губу и лезь обратно в лужу, да поглубже, жаба нецелованная!

Жаба не жаба, а глубоко в душе что-то тяжко ворочалось и тоскливо ныло. По упругим девичьим щекам и персям, смешиваясь с дождевой водой, текли горькие слезы.

Почти двадцать пять лет!

В ее возрасте у матери Джульетты была уже одиннадцатилетняя дочь!

А сама Джульетта в ее возрасте вообще уже давно в гробу лежала!

Без малого двадцать пять лет, четверть века!

Возраст, в котором нормальная девушка должна уже быть крепко замужем!

Этим вечером обычно живая и веселая Юля чувствовала себя столь же древней, страшной и чуждой всяких радостей плоти, как хорошо выдержанная египетская мумия. Это ощущение ра-зительно контрастировало с заветной мечтой, в которой ее, прелестную и воздушную, как принцесса фей, нес на руках великолепный красавец самых рыцарских статей.

Голос разума, заметно обеспокоенный приступом черной, как грязь под ногами, депрессии, пытался приподнять настроение хозяйки над лужами уверениями, что романтические мечты заведомо несбыточны, ибо рыцари если не вовсе перевелись, то уж точно измельчали и никого, крупнее свежевыловленного карася на уху, на руках не носят.

Удрученную Юлю эти занятные рассуждения наверняка развеселили бы, не опровергни их реальная действительность.

Громко хлопнула дверь.

Машинально отреагировав на звук, Юля подняла голову и увидела душераздирающую картину.

По волнующейся луже целеустремленно, как ледокол на помощь терпящим бедствие полярникам, мощно пер мужчина богатырского сложения, а на руках у него, пряча личико от дождевых струй во впадине между грудными мыщцами рыцаря, уютно устроилась какая-то миниатюрная счастливица.

– Повезло же кому-то! – завистливо вздохнула Юля и прищурилась, пытаясь разглядеть принцессу, которой так повезло с рыцарем, но в отсутствие очков не преуспела.

Оно и к лучшему.

Увидев, что редкий в нынешние времена галантный кавалер несет на ручках никакую не принцессу, а миниатюрного мужичка, бедняжка Юля потеряла бы всякие матримониальные надежды.

Разбудили меня яркий свет и громкий звук – тяжкий и горестный коровий вздох.

Обнаружив себя на полу в обнимку со скомканным одеялом, я заморгала и задумалась.

Мне что, все приснилось?

– И что это было? Кошмарный сон или сеанс девичьих грез о бурной страсти? – мрачно поинтересовалась Юля.

Стоя в дверном проеме, она еще не опустила руку, которой хлопнула по выключателю верхнего света, и походила на вождя, приветствующего колонну демонстрантов.

Судя по выражению лица – на совестливого Цезаря, провожающего идущих на смерть.

Бурной страсти с одеялами я отродясь не предавалась, поэтому лаконично поддержала вторую версию:

– Кошмар.

– Ужас! – с избыточным чувством вскричала Юля, схватившись за голову и выпучив глаза.

Печальный Цезарь мигом превратился в разъяренную Медузу горгону.

– Ты что натворила?!

Горгона выстрелила в меня взглядом, от которого я застыла в полупоклоне.

Разогнуться не получилось – я тоже увидела то, что так шокировало Юлю: помятый баскетбольный мяч, почему-то зеленого цвета, весь в больших крепких иглах…

– Чучундра?! – ахнула я, с ужасом осознавая, что наделала.

Вот, значит, куда пришелся мой богатырский удар подушкой! В занавеску, за которой на полу у теплой батареи ночевала любимица Гавросича!

Изрядно помятый колючий шар беспомощно лежал на боку, сам по себе, без горшка, оставшегося в укрытии за шторой. – об этом свидетельствовал редкий след из земляных комочков.

– Я не хотела!

Я жалко шмыгнула носом.

– Мне приснился страшный сон про крысу, и в полусне я метнула в нее подушку, но я даже не думала попасть в Чучундру, это совершенно случайно получилось!

– За случайно бьют отчаянно, – напомнила Юля.

Она приблизилась к бренному телу кактуса, оторвавшегося от корней и теперь по виду и сути более походящего на перекати-поле, и напророчила:

– Все, жизнь прошла напрасно. За драгоценную Чучундру Гавросич нас с тобой убьет!

Это «нас с тобой» меня немного приободрило. Очевидно, подруга не собиралась бросить меня одну на растерзание обезумевшему от горя кактусолюбу.

– Может, мы положим ее обратно в горшочек и притворимся, что ничего не было? – сама стыдясь такой подлости, предложила я.

– Какое – не было, у Чучундры такой вид, будто ею в футбол поиграли! – возразила Юля.

– Значит, нужно сделать, как с хомячками, – пробормотала я.

– А что ты делаешь с хомячками? – опасливо спросила подруга.

После того что я сделала с кактусом, она явно заподозрила во мне скрытую живодерку.

Я не могла допустить такого урона своей репутации и постаралась объяснить обстоятельно:

– Когда я была маленькой, у меня был любимый хомячок. Фомчик его звали. Он жил в специальном домике на моем подоконнике почти десять лет…

– Сколько?! – поразилась Юля. – Да ладно! Хомяки больше трех лет не живут!

– Вот именно, – кивнула я. – Но Фомчик мой вполне мог жить вечно. Во всяком случае, до тех пор, пока я не поняла, что любящая мама со мной не вполне честна, а современная ветеринария еще не достигла таких высот, чтобы с легкостью возвращать молодость и живость старым больным хомячкам.

– А-а-а! – Подруга догадалась. – Мама уносила очередного дохлого хомяка «подлечиться» и покупала тебе нового!

– Ты быстро сообразила, мне понадобилось десять лет, чтобы понять эту схему, – вздохнула я. – Короче, я думаю, единственный выход – купить Гавросичу другую Чучундру.

– Такую же, но с перламутровыми пуговицами, – ответила Юля подходящей цитатой из известного фильма. – В смысле, непомятую и с целыми иголками.

И до глубокой ночи мы шарили в Интернете, разыскивая близняшку погибшей Чучундры.

Оказалось, что это трудное дело. Заботливый Гавросич раскормил свою колючую питомицу до размера, позволяющего считать данный экземпляр коллекционным. Ясно было, что редкий кактусофил согласится расстаться с подобным ботаническим чудом, из чего следовало – придется раскошеливаться.

– Деньги платишь ты, раз убийство Чучундры всецело на твоей совести, но я помогу тебе с сокрытием улик и подлогом, – великодушно пообещала Юля.

Я выписала на бумажку телефоны хозяев трех подходящих по размерам кактусов, и на этом операция «Воскрешение Чучундры» вынужденно приостановилась. Негоже было звонить незнакомым добрым людям в два часа ночи, даже с такой благой целью, как обретение зеленого друга.

К счастью, Гавросич ушел на суточное дежурство, так что на похороны старой Чучундры и водворение на подоконник новой у нас было время до вечера.

Суббота

Мучимая совестью и тревогой, проснулась я рано.

Юлина кровать была уже пуста и даже заправлена, что меня искренне удивило. Обычно наша художница по максимуму использует любую возможность слиться в экстазе с периной.

Пока я размышляла над причиной столь редкого явления, дверь нашей девичьей светелки открылась, пропуская Юлю с большим пакетом типа «майка». Пакет бодро и весело шуршал, Юля что-то напевала.

– По грибы, по ягоды собралась? – немного желчно спросила я, обиженная несоответствием моего собственного утреннего настроения подружкиному.

– По кактусы! – бодро откликнулась Юля и попыталась надеть пакет-майку на насмерть убитую Чучундру.

Кактус, воинственно ощетинившийся длинными кривыми иглами, как отряд янычар – боевыми ятаганами, моментально прорвал полиэтиленовое окружение.

– Ой! – сказала Юля и сунула в рот уколотый пальчик. – А фто ве вевать?

– «Что делать?» – это один из вечных русских вопросов, – припомнила я. – Поскольку очевидно, что иголки и полиэтилен – две вещи несовместные, от чего-то надо избавиться…

– Ты предлагаешь взять пинцет и вырвать иголки? – Юля содрогнулась. – Брр! Это будет натуральное надругательство, я не могу, даже не проси меня!

– Я не предлагаю выдергивать из Чучундры иголки! – обиделась я. – Не надо делать из меня монстра! Я предлагаю заменить пакет на что-нибудь поплотнее.

– На антресолях есть коробка из-под пылесоса, она как раз подходящего размера! – вспомнила Юля.

Пока она вела разыскные работы на антресолях, я успела умыться и сменить ночнушку на джинсы с майкой – наряд, гораздо более подходящий для ландшафтно-озеленительных работ.

– Вот! – Юля притащила коробку и поставила ее рядом с кактусом. – Смотри, она ему подходит идеально!

– Жаль, что он к ней не подходит, – буркнула я, переводя взгляд с круглого объекта на квадратный.

– Кто – он?

– Кактус! Будь он самоходный, как ежик, мог бы залезть в коробку самостоятельно! – объяснила я. – А так непонятно, как его туда поместить? Он же колючий, зараза, в руки взять невозможно!

– Ой, да, раньше при транспортировке мы за горшок держались, а теперь, получается, вовсе не за что, – согласилась со мной Юля и расстроилась.

– Конечно, можно взять большой мясницкий нож… – неохотно начала я и недоговорила.

– Нет, я категорически против расчлененки! – вскричала моя подружка. – Это тоже будет надругательство над трупом бедной Чучундры! К тому же… – Она постреляла в уже убитый кактус глазами и вполне спокойно договорила: – Это не решит проблему с иголками. Куски все равно будут колючие, руками не возьмешь.

– Тут лопата нужна, – постановила я и требовательно прищурилась. – Лопата у нас есть?

– На антресолях точно нету, я там все перерыла.

– Нужна лопата, – повторила я.

И сосредоточилась, вспоминая, когда и где я в последний раз видела шанцевый инструмент.

«На картофельном поле у бабушки в де-ревне», – любезно подсказал мне внутренний голос.

– У дворника должна быть лопата, он же чем-то снег зимой убирает! – сообразила Юля.

– Айда к дворнику!

Мы побежали в прихожую и уже там, глядя, как Юля с гримасой отвращения на лице заталкивает ноги в мокрые туфли, я вспомнила, о чем хотела спросить подружку еще вчера:

– Слушай, а ты-то сама где была, когда я вела неравный бой с Чучундрой?

Юля замялась.

– Ну-у-у-у?!

Я поставила руки в бока.

– Признавайся, где ты шлялась, подруга?

– Почему сразу шлялась, я просто пошла погулять перед сном, – заюлила Юля.

– Ты не пошла, ты сбежала, – уличила я обманщицу. – Тайно! Предварительно постаравшись внушить мне ошибочную уверенность в том, что ты уже легла и крепко спишь!

Юля вздохнула и пожаловалась:

– Ты бередишь мою сердечную рану.

– Которую? – хладнокровно уточнила я.

По количеству ран на квадратный сантиметр сердечной мышцы с Юлей мог бы соревноваться разве что безответно влюбленный печальный Пьеро. К счастью, эти ее ранения болезненны, но не смертельны.

– Ту, которую нанес мне Леонард.

Голубые глаза подружки то ли заслезились, то ли затуманились.

– Который? – повторила я. – Я знаю как минимум троих: Леонардо Ди Каприо, Леонардо да Винчи и Леонард Коэн.

– Коэн? – заинтересовалась Юля. – Это еще кто?

– Канадский поэт, писатель и певец.

– А что он поет?

– Что надо, то и поет, не заговаривай мне зубы! – Я решила, что сейчас не время для лекции по истории зарубежной литературы. – Что там еще за Леонард у тебя, давай говори!

Юля присела на тумбочку для обуви и взмахнула сырой туфлей, как фея волшебной палочкой.

Поскольку никакой Леонард после этого в нашей прихожей не материализовался, я повторила:

– Рассказывай!

– Мой Леонард, он…

Подружка мечтательно прижмурилась.

– Он умный, как да Винчи, красивый, как Ди Каприо, и галантный, как Боярский в роли шевалье де Брильи в кино про гардемаринов…

– Боярский как-то выбивается из ряда Леонардов, – заметила я.

– Почему? – Мечтательница открыла глаза.

– Хотя бы потому, что он не Леонард. А у твоего-то Леонарда фамилия имеется?

– Наверняка имеется, – подружка пожала плечами. – Только я ее не знаю.

Путем экспресс-допроса, без промедления проведенного мною тут же, в прихожей, выяснилось, что Юля вообще ничего о своем Леонарде не знает. Даже его настоящего имени, потому что всем (кроме Юли) понятно, что назваться Леонардом на Фейсбуке запросто может любой Колян, Толян или Вован.

– Короче, я резюмирую: ты, идиотка этакая, в очередной раз познакомилась с фиг знает каким хмырем в Интернете и побежала к нему на свиданку фиг знает куда?! – Я возвела очи вверх, призывая потолочное перекрытие, чердак и невозмутимые небеса над ним в свидетели девичьей глупости.

– Почему – фиг знает куда? – Глупая девица вяло попыталась оправдаться: – Не фиг знает куда, а в телефонную будку на углу у супермаркета.

– Ку-да?! – Я выкатила глаза.

Свидание в тесной телефонной будке наверняка предполагало плотный телесный контакт. Ох, и пройдоха этот Леонард, он же Толян, он же Вован!

– Ну, а что такого?

Юля поморгала, осушая и проветривая лазурную голубизну наивных глаз.

– Шел дождь, не стоять же мне было под открытым небом, кем бы я стала – мокрой курицей? По-моему, совершенно естественно было назначить свидание в помещении, а кафе уже закрылись, не на вокзале же нам было впервые встречаться?

– По-моему, совершенно естественно было бы перенести первую встречу на светлое время суток и именно в кафе или в другое людное место! – Я постучала согнутым пальцем по виску. – Ты вообще соображаешь, что делаешь?

– Ах, Поля, я в отчаянии!

Юля всплеснула сразу двумя туфлями.

– Мне скоро двадцать пять, а у меня нет ни мужа, ни даже жениха и уже никаких надежд на его случайное появление! С этим же нужно что-то делать, нельзя и дальше сидеть сложа руки!

Она звучно хлопнула по коленкам зажатыми в руках туфлями и громко всхлипнула.

– Спокойствие, только спокойствие! – Я поняла, что наступила подруженьке на больную мозоль, и поспешила дать задний ход: – Ничего пока не потеряно, тебе даже двадцати пяти еще не исполнилось, еще рано отчаиваться!

– Можно подумать, за оставшиеся до моего двадцатипятилетия два месяца что-то радикально изменится, – горько усмехнулась подруга. – Можно подумать, мой суженый ждет меня за дверью!

Она шмякнула туфли на пол, вбила в них ноги, встала, решительно потянулась к вешалке и сокрушенно зацокала языком:

– Ц-ц-ц, а пончо-то я не просушила!

– Ты потащилась на свиданку в дождь в настоящем мексиканском пончо из натуральной шерсти ламы?! – Вот тут я по-настоящему ужаснулась. – Юлька, оно же полиняет и сядет!

– Типун тебе на язык! – огрызнулась подружка и с мокрым пончо в руках убежала на балкон – вывешивать дорогое и красивое одеяние на просушку.

– Чем только не пожертвует глупая девушка ради обручального колечка! – вздохнула я, дожидаясь возвращения Юли.

Она пришла, сдернула с вешалки плащ и со словами:

– Все, хватит сопли пускать, нам еще зеленый труп хоронить! – распахнула наружную дверь.

И мы обе замерли на пороге.

– Д-доброе утро, – неуверенно сказал мужчина, высящийся на коврике под дверью.

– Ма-ма, – по слогам сказала Юля, впиваясь в незнакомца, ожидавшего под дверью, взглядом цепким и пронзительным, как колючки Чучундры, царство ей небесное.

На чью-либо маму мужчина ни капельки не походил, а вот на Леонардо Ди Каприо, не к ночи будь помянут, чем-то действительно смахивал: тоже смазливый блондин с проникновенным взглядом и обаятельной кривой улыбочкой.

– Надо же! Он ждал тебя за дверью! Неужто это знак?! – Мой потрясенный шепот прозвучал эхом невысказанной Юлиной мысли.

– Молодой человек, вы ко мне? – грудным контральто спросила Юля и переступила с ноги на ногу, принимая выигрышную позу, в которой она обычно фотографируется.

– Извините, это не ваше? – невпопад ответил незнакомец.

Мы с Юлей синхронно перевели взоры в направлении, заданном его указующим перстом, и неприятно задумались.

На холодном бетонном полу лестничной площадки в неуютной позе помещался еще один незнакомец. На Леонардо Ди Каприо он не походил нисколько.

Он походил на ворону, потому как одет был во все черное, включая бейсболку, твердый козырек которой торчал, как клюв.

Ворона эта, похоже, была уже дохлая. Незнакомец не шевелился и, кажется, не дышал, лежа затылком в подозрительной темной луже.

– Вы упомянули какой-то зеленый труп, вот я и подумал… – промямлил живой незнакомец.

Я молча потянула Юлю за рукав и захлопнула дверь перед носом бестактного типа.

– Что-то я не понимаю, – подружка свела глаза к переносице и нахмурилась. – Вот это что сейчас было, а? Чудесное явление мне суженого или как?

– Ага, сразу двух суженых – на выбор! – нервно хмыкнула я. – Хочешь – живого бери, хочешь – мертвого! Слушай, ну до чего некстати ты ляпнула про зеленый труп!

– Я же имела в виду кактус!

– А мужик-то не знает!

– Так надо ему объяснить!

С легкостью подвинув меня в сторону, Юля вновь широко распахнула дверь.

Живой мужик никуда не делся, так и стоял на коврике, озадаченно моргая, только руку, поднесенную к кнопке звонка, успел опустить.

Мертвый мужик, к сожалению, тоже не развоплотился.

– Юлька, не подходи к нему, натопчешь рядом, потом не отмажемся, – быстро сказала я подружке, явно нацелившейся переступить порог.

Подружка кивнула, показывая, что поняла и приняла мои резоны, и сладким людоедским голосом пропела:

– Вы заходите, молодой человек, заходите, не стесняйтесь!

Одновременно она выбросила вперед руку и мощным рывком втянула незнакомца в прихожую.

Я поспешила закрыть за ним дверь.

– А вот теперь поговорим, – довольно зловеще молвила моя подружка. – Во-первых, кто вы такой?

– Как вам сказать, – допрашиваемый подозрительно замялся. – С чего начать, я не знаю… Ну, я боксер…

– Да хоть синхронный бильярдист! – отмахнулась Юля – она ни разу не спортивный фанат. – Имя у вас есть?

– Э…

– Эдик?

– Не подсказывай ему ответы, – вмешалась я.

– Эдик, – согласился допрашиваемый.

– Видишь, человек просто заикается, – сказала мне Юля.

– Еще бы! – Я вспомнила неподвижное тело на лестничной площадке. – Я бы вообще онемела, если бы труп нашла!

– Кстати, о трупе, – Юля непринужденно сменила тему и оглянулась на комнату, где осталась лежать Чучундра. – Нам ведь по-прежнему нужна лопата!

– Закапывать будете? – живо поинтересовался Эдик.

Слишком живо для заики.

Я посмотрела на него с подозрением:

– Ты откуда взялся, умник такой?

– Шел мимо, дай, думаю, зайду, спрошу, не сдается ли тут жилье! – отрапортовал умник.

– Небось квартировал когда-то у Гавросича? – догадалась Юля.

– Не сам, родственник тут жил, – Эдик опять замялся. – Хотя, может, и не тут, давно это было, родственник точный адрес уже не помнит. Сказал мне: «Ищи старый дом в один подъезд, квартира на верхнем этаже». Вот я и нашел.

– Тогда понятно, – кивнула Юля. – Наш дом один такой остался.

– Тогда понятно, – повторила я. – Наш дед уже лет двадцать держит жильцов, вполне могло второе и даже третье поколение квартиросъемщиков подрасти.

Мы помолчали немного.

Эдик тихо лыбился, Юля розовела щеками, а я не знала, как половчее выставить незваного гостя, явившегося к тому же в крайне неподходящий момент.

– Вообще-то в настоящий момент у Гавросича мы с подругой живем, – сообщила я, давая понять, что свободных келий в нашей скромной обители не имеется.

– Вообще-то Гавросич подумывал лоджию сдать, – некстати вспомнила Юля.

Судя по одобрительным взглядам, которые моя подруга бросала на Эдика, она была не прочь продолжить знакомство.

– Вообще-то Гавросич только вечером вернется, а мы не в курсе его коммерческих планов, – проворчала я.

– Вообще-то я никуда не спешу и могу подождать возвращения хозяина, – заявил Эдик. – Тем более что вам, похоже, не помешает подельник, то есть, я хотел сказать, помощник. Знаете, я ведь умею обращаться с лопатой!

– Нет у нас лопаты, – буркнула я.

Навязчивый Эдик мне не нравился.

– Лопата есть у дворника, – напомнила Юля.

– Знаете, девушки, мне кажется, не стоит впутывать в это дело дворника, – проникновенно сказал Эдик. – И вообще, где в центре города вы собирались произвести тайное захоронение?

– Вообще-то про захоронение мы еще не думали, – призналась Юля и снова оглянулась на комнату с кактусом. – Сейчас лопата нужна, чтобы поместить его в коробку.

– Куда?

Эдик поднял брови.

Видно было, что ему непонятно, но интересно.

– В коробку от пылесоса, – любезно пояснила Юля.

Видно было, что внимание приятного молодого человека к деликатным проблемам нашей тихой девичьей жизни доставляет ей удовольствие.

– От пылесоса? – Брови Эдика приподнялись еще на полсантиметра примерно. – Но как? Он же туда не поместится! Или у вас промышленный пылесос?

– Если он не поместится целиком, положим кусками, но очень не хотелось бы, – вздохнула Юля. – Заляпаем весь паркет, потом придется отмывать…

– Паркет? – Эдик оглянулся на дверь.

Все правильно, на лестничной площадке у нас древняя метлахская плитка.

Я нервно захихикала, смекнув, что Юля и Эдик друг друга не поняли, но не успела им об этом сообщить.

Меня отвлек телефонный звонок.

– Алле? – первой сцапав трубку, кокетливо мурлыкнула в нее Юля. – Кто? Неееет! Не я это! Полина, это тебя.

Я взяла трубку:

– Да?

– Павлова Паулина Павловна?

– Ой!

При этом церемонном обращении я вспомнила, что на девять утра мне назначил встречу господин из полиции.

– Следователь Ромашкин, – сухо представился мой телефонный собеседник. – Паулина Павловна, нам с вами нужно побеседовать, дело срочное, разговор не телефонный, я могу к вам подъехать?

– А вы разве знаете мой адрес? – глупо спросила я. – А, ну да, вы же из полиции… Ну, тогда подъезжайте…

– Вот ты балда! – обругала меня подружка, с трудом дождавшись, пока я положу трубку. – Ты зачем пригласила к нам полицейского? У нас же чей-то труп под дверью!

– Ой, – пискнула я и беспомощно развела руками.

– Девочки, девочки! Если это не ваш труп…

Я зарычала.

– В смысле, если не вы сделали его трупом, то чего бояться? – рассудительно договорил Эдик. – Даже хорошо будет, если его найдет подготовленный человек, следователь, а не беременная женщина или малый ребенок.

– В соседней квартире нет детей и беременных женщин, там живет Петька, он сумасшедший программист, – возразила Юля. – Он работает дома и может сутками из квартиры не высовываться. Пока Петька найдет труп, тот успеет мумифицироваться!

– Это так, но я бы не хотела, чтобы следователь обнаружил труп до разговора со мной, – сказала я и поежилась. – Такая находка может сильно изменить тему и настроение нашей беседы, а я и без того беспокоюсь, не зная, зачем вдруг понадобилась полиции.

– Значит, надо сделать так, чтобы труп нашелся уже после вашего разговора, – кивнула Юля.

– Тем более что «после того» не значит «вследствие того», – вставил Эдик.

– Смотрю, тебе знакомы азы юриспруденции, боксер! – заметила я, но не стала отвлекаться на это обстоятельство. – Как бы сделать так, чтобы следователь заметил труп не сразу, не на входе в квартиру, а при выходе из нее?

– На антресолях есть еще коробки, – с намеком предложила Юля. – Надо посмотреть, какая ему подойдет.

Не откладывая дело в долгий ящик, она приоткрыла дверь и по пояс высунулась на лестничную площадку, чтобы опытным взглядом снять мерку с нового объекта для упаковки.

– Ну? – поторопила ее я, устав любоваться подружкиным пышным задом.

Эдик промолчал. Видимо, не устал.

– Ну, все устроилось само, – гулким (у нас на лестнице прекрасная акустика) голосом сказала Юля.

Она посторонилась, распахнула дверь шире, и я увидела, что на лестничной площадке нет никого и ничего, кроме не столь обширного темного пятна.

– Слушай, а это гораздо круче, чем мумификация, – заметил Эдик, посмотрев на меня с уважением, которого я нисколько не заслужила. – От трупа одно мокрое место осталось!

– Это не вода, – прогудела с лестничной площадки Юля.

Я ахнула.

– Но и не кровь! – успокоила меня подружка. – Воняет машинным маслом!

Она снова сунулась в дверь – глаза блестят, вся – оживление:

– Может, это был не человек, а киборг?!

– Ты тоже недавно нового «Терминатора» посмотрела? – догадался Эдик.

– И ты? – Юля оживилась пуще прежнего.

– Стоп, стоп! – Я помахала руками. – Какой может быть киборг на машинном масле, вы в своем уме? Это же был не примитивный робот из самоварного железа, весь на скрипучих шестеренках, которые нужно смазывать! Тот, кто тут лежал, выглядел в точности как настоящий живой человек! То есть как мертвый.

Скрип! – донеслось снизу.

Я замолчала.

Скрип.

Пауза.

Скрип.

Пауза.

– Он возвращается! – одними губами сказала Юля и на цыпочках забежала в квартиру.

Эдик прикрыл дверь, оставив одну узкую щелочку, и мы все трое сгруппировались у нее, тревожно сопя и пытливо щурясь.

Скрип.

Из-за поворота лестницы появился человек.

Или киборг.

Скрип. Скрип.

– А с виду совсем как живой! – нашептала мне Юля.

Человек (или киборг) остановился на нашем коврике, поднял руку (или манипулятор) и придавил кнопку звонка.

Оглушительная трель над ухом меня отрезвила.

– А ну, пропустите меня, – я растолкала соседей и отважно открыла дверь.

– Здравствуйте, вы гражданка Павлова? – совершенно правильно угадал гость.

– А вы, наверное, следователь? – Я тоже проявила сообразительность. – Ой, проходите, пожалуйста.

Эдик любезно принял куртку следователя, Юля подала ему тапки. Переобувшись, гость перестал таинственно скрипеть, и я поняла, что пугающий звук производил один из его кожаных ботинков.

– Пойдемте на кухню, заодно чаю попьем, – радушно предложила я, взмахом руки отогнав подальше Юлю и Эдика.

Теплый солнечный день – подарок господа всем, а бездомным – в первую очередь.

Идейный сквоттер Егорыч сонно жмурился, полулежа на оставленной присмиревшим ручьем куче веток, как в плетеном шезлонге.

Чтобы тыл не отсырел, мудрый человек подстелил под себя многофункциональный полиэтиленовый дождевик, а под голову для удобства положил упругий валик из сапог, вложенных один в другой.

На случай, если солнышко начнет припекать, наготове был зонт, способный функционировать и как тент.

Все вчерашние обновки Егорыча показали себя весьма полезными приобретениями, и, млея на пригреве, сквоттер лениво размышлял о том, что жизнь уже налаживается и станет еще лучше, если к божьему человеку продолжат поступать чьи-то дары.

Идея еще разочек заглянуть все в тот же подъезд, как в волшебный сундучок с подарками, в контексте этих размышлений возникла естественно и развилась органично.

Бабушка Вера Григорьевна, будучи ровесницей и сторонницей коллективизации, и в рыночные времена нашла себе место в обществе. Социально активную позицию баба Вера занимала на лавочке у подъезда. С покосившейся деревянной скамьи, как с трибуны, бабушка Вера обличала многочисленные недостатки современной жизни, быта и нравов.

Голос у старушки в отличие от зрения, памяти и ног с годами слабее не стал, а выражения от времени только окрепли и сбивали не подготовленных к словесной атаке граждан не только с толку, но и с курса. Поэтому знающие люди в присутствии на посту бабы Веры старались прокладывать маршруты подальше от ее стратегической лавочки.

Накануне старушка целый день просидела дома из-за ливня, не имея возможности надзирать за происходящим в мире иначе, как посредством просмотра телевизионных программ. К сожалению, в новостях показывали все больше чужие страны и далекую столицу. Охватить заботливым взором милый сердцу родной двор через окно баба Вера тоже не могла, потому как потоки дождя сделали стекло волнистым и непроглядным.

Наутро стало солнечно. Старушка с нетерпением дождалась, пока лужи обмелеют настолько, чтобы не заливать в калоши, а с любимой лавочки хотя бы перестанет капать, и выдвинулась на огневую позицию с рулоном клеенки наперевес.

Некоторое время она развлекала себя тем, что в старый театральный бинокль разглядывала двор, оценивая урон, нанесенный ему шквальным ливнем. Если бы дворник Азиз проявил неосторожность и появился во дворе во плоти (шарканье метлы за углом баба Вера не расслышала), неравнодушная старушка нагрузила бы его работой за троих.

Впрочем, это не доставило бы ей особого удовольствия. Дворник Азиз с бабой Верой не спорил, вежливо кланялся и кротко принимал все ее ценные руководящие указания. Побеждать такого противника было попросту неинтересно.

Другое дело – соседи. Каждого из них баба Вера знала в лицо и по походке, так что все необычное и неправильное в облике и поведении замечала сразу же и могла без промедления заклеймить.

К сожалению, в трехэтажном одноподъездном домике было всего-то шесть квартир и двенадцать постоянных жильцов – маловато материала для клеймения. Хорошо еще, кобель из третьей квартиры регулярно водил к себе разных девах, а старый хрыч из шестой нелегально держал квартирантов, и пришлый люд вносил в жизнь бабы Веры желанное разнообразие.

Этим утром старушке повезло: словно компенсируя вчерашнюю скукотень, новый день щедро, как из мешка, вываливал пред очи бабы Веры незнакомцев.

Едва она обстоятельно устроилась на лавочке – застелила ее сначала клеенкой, потом пледом, а сверху еще положила подушечку, – как появился первый пришлый.

Рыжеватый смазливый блондин с хитрой рожей прошагал в чужой подъезд, как к себе домой, походя царапнув бабушку цепким взглядом и – для компенсации, наверное, – преувеличенно душевно поздоровавшись:

– Добренького утречка, бабуленька!

– И тебе не хворать, внучок! – в той же тональности напевно откликнулась баба Вера, подумав про себя: «У-у-у, чертяка конопатый! Рыжий, глаз бесстыжий!»

Не прошло и пяти минут, как из подъезда вышел другой чужак – не рыжий, непонятной масти, в кепке. Он даже не вышел, а вывалился, с крыльца едва не рухнул и дальше поплыл, как пьяный лебедь, по синусоиде.

– Залил зенки с утра пораньше! – радостно приветствовала незнакомого пьяницу баба Вера. – Ишь, нажрался, клоп вонючий!

Мужик и впрямь изрядно попахивал.

– Слесарь, что ль? – крикнула ему вслед любопытная бабушка, запоздало распознав вонь машинного масла.

Но предполагаемый слесарь ей не ответил. Ему было не до того: за кустами его шумно вывернуло, и неравнодушная баба Вера посочувствовала дворнику Азизу: мало тому было природной грязи во дворе, теперь еще и за алкашом приблудным убирать!

Нервничая, я звенела ложкой в чашке, как корова колокольцем, но следователь был невозмутим. Отодвинув нетронутую чашку, он открыл блокнот:

– Итак, Паулина Павловна…

– Полина, – перебила я. – Пожалуйста, называйте меня Полиной, я так привыкла.

– Хорошо. Скажите, Полина, вы ведь участвовали в телевизионной программе «Совет да любовь»?

– Пассивно, – я поморщилась. – Сидела в зале и смотрела.

– В зале?

– Ага. В зале смотрела в оба, а на экране потом уже вполглаза смотрела, потому что мне очень стыдно было, – вздохнула я. – Вы же видели, что там невестушки вытворяли?

– Вообще-то еще не видел, – признался следователь и, кажется, смутился. – Вообще-то я думал, что это вы были одной из «невестушек». Разве нет?

– А, это Юлины штучки, – я скривилась. – Она послала заявку на участие в программе от моего имени.

– Зачем?

– Затем, что у меня имя прикольное – Павлова Паулина Павловна! – как всегда, едва задели тему моего небанального ФИО, я начала сердиться. – Известно же, что на телевидении нужно чем-то выделиться, чтобы тебя заметили в общей массе, вот Юля и придумала хитрый ход.

– А фамилия самой Юли? – Следователь занес над блокнотом остро заточенный карандашик.

– Тихонова она, Тихонова Юлия Юрьевна. А почему вы спрашиваете?

– Потому что немного напутал и пришел не по адресу.

– Если вам нужна не я, а Юля, то как раз по адресу, мы обе тут живем, – я поняла, что ко мне у полиции ничего нет, и мне сразу же полегчало. – Это она вам тапочки подавала.

– Добрая девушка, – заметил следователь и улыбнулся. – Значит, это она ищет себе жениха?

– Она, она!

– А вы не ищете?

– А почему вы спрашиваете?

– Извините, это не имеет отношения к делу, – следователь перестал улыбаться. – Что ж, Полина Павловна, очевидно, я должен побеседовать с вашей подругой.

Он встал и коротко огляделся, как бы в поисках правильной собеседницы.

Словно Юля могла прятаться под столом или за холодильником.

– Она там, – я махнула рукой на дверь нашей девичьей светелки.

– Очевидно, не одна? – уточнил следователь, сделав пару шагов и насторожившись.

– С Эдуардом и Чучундрой, – ответила я, прислушиваясь к доносящимся из комнаты звукам и стараясь не выдать растущего беспокойства.

За дверью стучали, скрипели, топали и издавали невнятные гортанные звуки.

Бог мой, чем они там занимаются? Предаются бурной страсти? Всего лишь через полчаса после знакомства?!

– С Чучундрой? – повторил следователь, делаясь задумчивым.

Я бы тоже озадачилась, гадая, кому принадлежит такое имечко.

Хм, если вдуматься, мои родители не такие уж изверги. Я хотя бы не Чучундра Павловна по паспорту, уже и на том спасибо.

– Кто-кто, а Чучундра вашей беседе точно не помешает, – заверила я следователя.

С чего бы такому страшилищу, как наш кактус, мешать допросу? Напротив, он даже может помочь. Не зря ведь разные жуткие предметики и вещички – обязательная часть убранства классической пыточной.

Меня больше волновало, не помешает ли чему-нибудь наш случайный товарищ Эдик, но узнать это, не заглянув в комнату, возможности не было.

Я громко покричала:

– Тук-тук! – и еще продублировала сигнал стуком, который поднял бы Илью Муромца, тридцать лет и три года проспавшего на печи.

– Ой, здрасте! – оживленно сказала открывшая нам Юля и шумно сдула локон со щеки.

В руке у нее была швабра.

Бог мой, неужто они делали уборку?!

«Версия с бурной страстью выглядела более убедительной», – высказался мой внутренний голос.

– Позволите войти? – спросил вежливый следователь.

– Конечно! – ответила Юля и сделала резкий выпад шваброй вниз и в сторону.

Откровенно толкаясь, мы со следователем протиснулись в комнату, и я наконец смогла понять, какой увлекательной физкультурой занимались Юля и Эдик.

Они положили набок открытую коробку от пылесоса и загоняли в нее Чучундру подсобным инструментом: Юля – шваброй, а Эдик – крючковатой ручкой мужского зонта.

Чучундра выглядела изрядно загнанной, но не в том смысле, как надо бы: здорово помятая и сильно полысевшая, упаковать себя она все-таки не дала.

– А что это вы тут делаете? – спросил заинтригованный следователь въедливым голосом приставучего мальчика из старого фильма.

– Э-э-э… Это мы тренируемся! – нашелся Эдик.

– Это у нас как бы керлинг, – сказала Юля и со скрипом потерла пол шваброй.

– И одновременно как бы хоккей с мячом, – добавил Эдик и стукнул кактус клюшкой так удачно, что наконец-то случился гол. – О! Один – ноль в мою пользу!

– Хоккей с кактусом? – лишь самую малость удивился следователь.

Я подумала, что у него очень крепкие нервы.

– Ну, это же летний вид спорта! – не задержался с ответом Эдик. – Для жарких стран с тропической растительностью!

– Понятно, – обронил следователь.

И явно соврал: по нарочито невозмутимому лицу его было видно, что с диагнозом Юли и Эдика он еще не определился.

– Юлия Юрьевна, могу я с вами побеседовать?

– Да! А о чем? – Юля отбросила швабру и охотно пошла на сотрудничество.

– Это приватный разговор, – сказал следователь и выразительно покосился на Эдика.

Эдик выразительно покосился на меня, я на Юлю, Юля на Чучундру, а та уже и без того в высшей степени выразительно покосилась и даже завалилась.

– Ладно, вы тут беседуйте, а я поеду новую Чучундру покупать, – решила я и потянула за рукав Эдика.

Следователь при этих моих словах взглянул на кактус в коробке, а Эдик пробормотал:

– Ни дня без тренировки! – и пристукнул об пол ручкой зонта, как караульный гвардеец прикладом.

Следователь с укоризной посмотрел на меня:

– Полина, вы готовы оставить свою подругу наедине с первым встречным?

– Так вы же следователь! – обиделась я.

– А вы в этом уверены? Вы даже удостоверение показать не попросили!

– А ну, живо покажите удостоверение! – хором потребовали я, Эдик и Юля.

Следователь вынул из кармана дерматиновую книжечку и звонко, как клювом, пощелкал ею перед лицами любопытствующих.

– Ромашкин Алексей Витальевич, – успела я прочитать.

Я вообще очень быстро читаю, это у меня профессиональное.

– Рома-а-ашкин! – восхитилась Юля и посмотрела на Алексея Витальевича с новым интересом.

Мне стало ясно, что она прикидывает, как сочетаются ее имя-отчество с роскошной фамилией «Ромашкина».

– Тихонова! – обратилась я к ней по фамилии предков, чтобы не забывалась.

– Я уже почти двадцать пять лет Тихонова! – огрызнулась подружка, посмотрев на меня с вызовом, который я неблагоразумно приняла.

– Ладно, мы подождем на кухне, а вы тут беседуйте, – я выразительно посмотрела на Эдика.

– Иду-иду, – заторопился он. – Заодно чаю попьем.

– Как раз есть чашечка еще теплого, – согласилась я.

Заурядного с виду парня в неброской одежде баба Вера пропустила мимо без звука. Физиономист-самоучка с большим практическим опытом, она давно научилась с высокой степенью вероятности определять, кто «шляется», а кто «следует по государственной надобности».

Этот, неброский, почти наверняка состоял на службе и находился при исполнении.

Баба Вера неловко, но тщательно протерла артритным пальцем в вязаной перчатке окуляры театрального бинокля и проследила за «государевым человеком» через окна на лестничной клетке.

Парень без остановок проследовал на третий этаж, а в какую квартиру – этого баба Вера, к ее большому сожалению, увидеть не могла. «Небось к Гаврилке заявились наконец-то из налоговой», – подумала бабушка злорадно.

«Гаврилку», которого давно уже именовали Гавриилом Иосифовичем, баба Вера знала со времен его, Гаврилки, босоногого и голозадого детства и за истекший период накопила к нему немало претензий.

Список открывало окно, разбитое Гаврилкиным футбольным мячом в одна тысяча девятьсот сорок шестом году…

Бабушка задумалась о добрых старых временах и чуть не пропустила нового чужака!

Вблизи дома неярко нарисовался бородатый дядька в потрепанном комбинезоне маскировочного окраса.

Несмотря на покрой и расцветку в стиле «милитари», форменным армейским одеяние не выглядело, и на представителя регулярных воинских сил чужак не походил – разве что на лесного партизана с очень большим стажем.

Оценив, как этот тип продвигается к подъезду (короткими перебежками от укрытия к укрытию, а на открытых участках – с видом «ля-ля-ля, я тут вышел погулять»), баба Вера азартно насторожилась.

Конечно, можно было бы гаркнуть во все горло: «Эй, ты, куда прешь, чего тут забыл, в приличном доме?!», но посмотреть, что произойдет дальше, было гораздо интереснее.

Покосившись на древнюю бабку, которая застыла на деревянной лавочке, как изготовленная из того же материала резная фигура, Егорыч шмыгнул в подъезд и сразу же искательно обшарил взглядом сумрачные углы.

Не повезло: на сей раз никто там ничего не складировал.

Разочарованно вздохнув, Егорыч поднялся на пару ступенек и заглянул поверх перил на следующий лестничный марш.

А вот теперь повезло: на ступеньках призрачно белело что-то мануфактурное!

– Сеточка! – обрадовался идейный сквоттер, проворно подобрав отрез легкой ткани, присборенной с одного края.

Материал был явно синтетический, тонкий, но прочный, в частую мелкую дырочку. Самое то, чтобы рыбу ловить!

Егорыч вспомнил, что в заводи, оставшейся после вчерашнего разлива ручья, что-то такое серебрилось и плескалось, и порадовался, как удачно все складывается.

Аккуратно скрутив невесомую сеточку в плотный клубочек, он бережно спрятал находку за пазуху. Он совершил бы разведывательную экспедицию по лестнице до верхнего этажа, но там хлопнула дверь, и Егорыч от греха подальше ретировался.

– И чего приходил? Чего хотел? – закричала ему в спину баба Вера, смекнувшая, что ничего более интересного с участием данного персонажа не произойдет. – Шляются тут всякие, а потом у добрых людей вещи пропадают!

Егорыч вздрогнул, ссутулился и поспешил растаять в кустах.

– Тьфу, чертяка! – Баба Вера плюнула и с надеждой уставилась на подъезд: авось еще кто появится.

И вправду появился – все тот же «государев человек».

Вопреки ожиданиям бабушки, он не конвоировал зловредного Гаврилку с заломленными за спину руками и в наручниках. Шел сам по себе и с таким видом, что было ясно: приставать не стоит, пусть деловитый служивый идет себе с миром.

Баба Вера все-таки пробурчала свое традиционное «Ходят тут всякие!», но предусмотрительно дождалась, пока деловитый служивый отойдет подальше, чтоб не услышал.

– Ну? Что так долго-то?

В ожидании окончания беседы следователя Ромашкина с гражданкой Тихоновой мы с гражданином Эдиком, фамилию которого я забыла спросить, не только выпили чай, но и съели яичницу из шести яиц с остатками колбаски.

Юля, явившись к нам, пошевелила носом и с надеждой огляделась, но источник аппетитного запаха был уже надежно спрятан в наших с Эдиком желудках.

– Могу тебе кашу предложить, – сжалилась я над голодной подружкой. – Гречневую, с грибами. Гавросич себе сварил и забыл судочек в холодильнике.

– Давай кашу, – согласилась Юля и решительно придвинула к столу последнюю свободную табуретку.

– Дам, если расскажешь, о чем со следователем говорила!

– Смотри, какая шантажистка! – пожаловалась Юля Эдику.

– А у меня шоколадка есть, – сказал тот. – Дам, если расскажешь, о чем говорили со следователем!

– Шайка шантажистов, – Юля вздохнула, взяла из сахарницы кубик любимого Гавросичем рафинада, закинула его в рот и захрустела. – Лефа фкавал…

– Лефа? – перебила я, хмурясь.

– Ну, Алексей Витальевич Ромашкин, наш следователь.

– Наш?

– Ладно, не хочешь – не наш, тогда мой. Ты будешь слушать?

– Будет, – ответил за меня Эдик и жестом показал – молчи, мол, не перебивай.

Я заткнулась, хотя мне было что сказать девице, которая после двадцатиминутной беседы приватизирует следователя российской полиции настолько, что называет его Лешей!

– Так вот, Леша рассказал мне про маньяка, – продолжила Юля и снова оборвала увлекательные речи. – А где моя каша?

– Вот! – Я шваркнула на стол тарелку и ложку.

Эдик, не дожидаясь напоминания, спешно добавил к натюрморту шоколадный батончик.

– Ум-м-м, – промычала Юля, уминая гречку. – Фкуфная фафа!

– К черту фафу, давай про Лефу! – потребовала я.

– И про маньяка! – попросил Эдик.

Юля шумно сглотнула, отдышалась и, важничая, сообщила:

– Вообще-то это секретная информация, и я не должна ее разглашать…

– Отберу кашу, – пригрозила я.

Эдик молча потянулся к батончику.

Юля хлопнула его по руке и продолжила:

– Но с какой стати у меня должны быть какие-то тайны от лучшей подруги! Разумеется, я все тебе, Полька, расскажу.

– А мне? – расстроился Эдик, не будучи вправе претендовать на привилегии лучшей подруги.

– И тебе расскажу, мне не жалко, – согласилась Юля. – Короче, слушайте и не говорите, что не слышали. Среди зрителей телешоу «Совет да любовь» завелся маньяк! Он убил уже трех девушек в разных городах – Казани, Новгороде и Саратове.

– Стоп! – Я подняла руку, забыв, что в ней поварешка, и капнула кашей себе на плечо. – Черт!

– Это к деньгам, – утешил меня Эдик, подав бумажную салфетку.

Я отряхнула майку и повторила:

– Стоп, не части! Давай подробности. Почему полиция думает, что эти три убийства связаны между собой и совершены маньяком?

– Да потому, что все убитые девушки участвовали в телешоу в роли невест, – объяснила Юля. – И всех их одинаково убили – задушили свадебной фатой.

– Логично, – оценила я.

– Готично, – оценил Эдик. – А почему просвещенное человечество ничего об этих ужасах не знает?

– Потому что полиция все скрывает, разумеется, – Юля пожала плечами. – Ажиотаж в СМИ и паника в народных массах не в их интересах, им маньяка поймать надо.

– А, так его еще не поймали? – Я уловила главное и заволновалась: – Юлька! Только не говори, что следователь пришел к тебе потому, что и ты в опасности!

– Конечно, именно поэтому! – Подружка гордо распрямила плечи, заодно выкатив круче прежнего внушительную грудь.

Эдик задышал чаще. Заволновался, должно быть, о Юлиной безопасности.

– А он каких участниц шоу убивал, этот маньяк? Наверное, победительниц? – понадеялась я.

– Вот тут маньяк никакой системы не продемонстрировал, – с сожалением сказала Юля. – Один раз он задушил победившую участницу и дважды – проигравших.

– Тогда статистика не в твою пользу, – огорчилась я.

– Да брось, в том шоу, где я участвовала, были три соискательницы брачного венца, а маньяк убивает только одну девицу из программы, так что два к одному, что я останусь в живых, – отмахнулась моя легкомысленная подружка. – К тому же: не зря говорят «Предупрежден – значит, вооружен». Я буду смотреть в оба и не позволю маньяку ко мне подобраться.

– Да? Может, уже позволила! – не сдержалась я. – Может, это он сидит рядом с тробой!

– Я?! – удивился Эдик.

– Он?! – Юля захохотала.

Эдик немного подумал и решил обидеться:

– Что, я не гожусь в секс-маньяки?

– Какой из тебя маньяк-убийца, Эдя, ты же милый! – Юля потянулась и потрепала милого Эдю по загривку, как щенка. – К тому же Леша тебя видел и обещал узнать, кто ты такой.

– И вправду мило, – Эдик скривился.

– Кого тут что-то не устраивает, тот свободен идти восвояси, – строго сказала я. – И нам с тобой, Юлия Юрьевна, тоже пора выдвигаться. Если Гавросич ввечеру не обнимет родную Чучундру, услуги маньяка-убийцы не понадобятся, дед его опередит и укокошит нас сам. Хотя, возможно, в сложившейся ситуации имеет смысл оставить тебя дома, заперев на три замка?

– С ума сошла? А Чучундру кто потащит? Ты, что ли? – фыркнула подружка. – Ты ее вместе с горшком не поднимешь, дохлятинка!

– Кто дохлятинка? Я – дохлятинка? Смотри, не загреми на тот свет раньше меня, невеста маньяка! – завелась я.

– Девочки, девочки! Не ссорьтесь! – вмешался Эдик. – Перед лицом опасности нужно выступать стройными рядами, так что пойдем колонной по три. А Чучундру вашу я понесу, мне нетрудно.

– А своих дел у тебя нет? – огрызнулась я.

– Эй, полегче! – окоротила меня Юля, явно заподозрив, что я желаю отшить случайно подвернувшегося кавалера, и желая пресечь такое глупое и вредное разбазаривание ценностей. – Эдик, мы с благодарностью принимаем твою помощь. В конце концов, пылесосная коробка с дюжим кактусом внутри – это не женская ноша.

Тут я подумала, что подруга права: картонный куб с габаритами около двух метров по сумме трех измерений – не тот аксессуар, который украсит прекрасную даму.

И перестала спорить:

– Ладно, идем втроем!

Добрый денек продолжал щедро одаривать добрую бабушку Веру: ближе к обеду объекты повалили кучно.

Из подъезда вышли сразу трое: две девки, жилички Гаврилкины, и давешний рыжий-бесстыжий. Парень нес большую коробку с изображением самого популярного домашнего питомца класса хоботных – пылесоса.

Баба Вера прицелилась и произвела пробный выстрел:

– Куды хозяйский агрегат поперли, шалавы?

Девки переглянулись.

– В ремонт, бабушка! – не растерялся рыжий. – Вот, не смог я его починить на дому, приходится в мастерскую везти!

– А ты хто, пылесосный мастер, что ли? – добрея, спросила старушка.

Пылесосных дел мастера имело смысл запомнить, мало ли, вдруг пригодится.

– Еще какой! – донеслось уже из-за угла.

Троица быстро перебирала ногами – очевидно, пылесос захворал весьма опасно и нуждался в самой скорой помощи.

– В мусорный бак Чучундру выбрасывать нельзя, туда бродячие кошки за едой лазят, какая-нибудь бедная киса может пораниться о колючки, – на ходу рассуждала Юля.

– Выбросим вместе с коробкой, она защитит бродячих кис, – предложил Эдик.

– Ты что?! На пылесос еще годовая гарантия не истекла, нельзя упаковку выбрасывать! – возразила я. – Коробку надо будет вернуть на антресоли, а то дед нас убьет.

– Я смотрю, опасно вы живете, с дедом-то вашим, – съязвил Эдик. – Чуть что не так, и убить может старче.

– Что ты, Гавросич хороший, добрый, – вступилась за нашего деда Юля. – Только немного раздражительный, но для пожилого человека это нормально.

– Так нормально, что от него вся родня убежала, – не удержалась я от ехидного комментария.

– Тем более мы должны пожалеть старика, потерявшего еще и Чучундру! По нашей вине он лишился последнего дорогого существа! – со слезой в голосе вскричала Юля и тут же радикально поменяла тон, добавив абсолютно деловито: – Смотрите, в овражке куча растительного мусора, давайте приобщим к ней наш дохлый кактус!

Под крутым бережком после ливня с разливом ручья образовался внушительный завал из коряг и веток с листьями. Лишний кактус не нарушил бы своеобразную гармонию этого природного сооружения.

– Экологически чистое захоронение, – одобрил Эдик и, встав на самом краю обрыва, перевернул коробку и вытряхнул из нее кактус. – Покойся с миром!

– Прощай, дорогая Чучундра! Мы никогда тебя не забудем! – вернув в голос хрустальную слезу, прозвенела Юля.

– Прости меня, кактус, – шепнула я.

Меня запоздало накрыло чувство вины.

Знаете ли вы, что карнегия гигантская, произрастающая в пустыне Сонора, может доживать до ста пятидесяти лет и достигать при этом пятнадцати метров в высоту и весить до десяти тонн? А цереусы, которые отличаются длинными цилиндрическими стеблями до двадцати метров в высоту, живут более трехсот лет!

У бедной Чучундры могла быть долгая жизнь, если бы не мой роковой удар подушкой.

«С другой стороны, где жили бы вы с Юлей, если бы дедов милый кактус разросся до двадцати метров?» – резонно поинтересовался мой внутренний голос.

Это замечание сразу же примирило меня со скоропостижной смертью Чучундры.

– Ну? Куда теперь? – ловко перевернув ставшую невесомой коробку, спросил повеселевший Эдик.

– А вот тут у меня адресочек, – я потянула из кармана бумажку. – Вот, улица купца Фролова, дом пять. Где это, далеко? Меня предупредили, что кактус можно забрать только до полудня.

Эдик посмотрел на часы, Юля – на солнце на полпути к зениту.

– Успеем, – решили оба.

– Ох, дуры вы безмозглые, твари чешуйчатые! – ласково ругался Егорыч, шагая по отмели в присвоенных им резиновых сапогах – тех, что побольше.

Маломерки тоже пригодились: сошли за ведерки. Один сапог Егорыч нес под мышкой, собирая в него рыбешек, застрявших на отмели.

Большая вода как накатила, так и ушла, а сазанчики, подхваченные внезапным разливом в искусственном пруду турбазы «Золотая удочка», остались. Самые умные или удачливые укрылись в заводи под корягами – тех Егорыч надеялся вытянуть сетью, но и просто так, без всякого снаряжения, мелочи на ушицу он уже поднабрал.

Жаль, что резиновые сапоги могли похвастать водонепроницаемостью, но не огнеупорностью, а то второй сапожок вполне можно было бы использовать как кастрюлю для варки!

Эх, где бы взять котелок?

Егорыч пригляделся к завалу на берегу. В куче мусора, принесенного водой, преобладала растительность, но попадались и тряпки, пластиковые бутылки, разный прочий хлам.

Егорычу сейчас нужна была посудина, и он высматривал предметы округлой формы. Нашел жестяной тазик, к сожалению, непоправимо дырявый, сдувшийся резиновый мяч и целехонький трехлитровый баллон.

А потом углядел между переплетенными ветками и глинистым откосом еще что-то округлое и зеленое, вроде помятого армейского котелка.

Тянуться сквозь преграду надо было далеко, Егорыч по самое плечо погрузил руку в хаотическое переплетение веток и стеблей, и хватать искомый предмет ему пришлось без помощи зрения, на ощупь.

Схватил – и заорал дурным голосом.

Даже глуховатая баба Вера, сидя на лавочке, услышала полный возмущения болезненный вопль. Орали в той стороне, где ручей, да так орали, что ворон с деревьев посрывало!

Жаль, что с лавочки у подъезда берег ручья даже в бинокль разглядеть было решительно невозможно.

– Как обманчива бывает внешность, – философски заметила Юля. – С виду дядя типичный алкаш, а на самом деле – надо же! – знаток и ценитель кактусов!

– Ну что, берете? – Упомянутый знаток и ценитель вернулся из короткого забега на кухню, распространяя вокруг себя запах крепкого спиртного.

– Ботаники тоже спиваются, – зашептал Эдик – еще один философ. – А то и скуриваются! Знаете, какие растения некоторые знатоки и ценители у себя в квартирах выращивают? У-у-у!

– Берем! – повысив голос, чтобы прекратить прения не по существу вопроса, сказала я. – Размерчик как раз наш.

– Вот только у нашего кактуса иголки желтые были, а у этого белые, – отметила подруга-художница деталь, которую я упустила. – Боюсь, Гавросич заметит разницу и что-то заподозрит.

– Скажите, Владимир, а можно сделать так, чтобы иголки кактуса стали желтыми, а не белыми? – спросила я хозяина квартиры.

– Легко, – кивнул тот. – Добавите в грунт в горшке пищевой краситель, и через пару месяцев и иголки, и сам кактус примут нужный колер, хоть желтый, хоть синий.

– А побыстрее нельзя?

– А побыстрее только кошки родятся.

Владимир прошествовал по проходу между рядами горшечных растений в оранжерее, которой стала обычная лоджия, в дальний угол и обернулся к нам, держа в руке раритетный деревенский ухват:

– Коробку подставляйте!

– Вот какой инструмент был нам нужен, а вы – лопата, лопата! – проворно подавая под погрузку тару, которую мы принесли с собой, восхитился налаженным бытом опытного кактусовода Эдик.

Вместе с горшком Чучундра Вторая в коробку не влезла – верхнее полушарие осталось на виду.

– Мы не можем нести ее в таком виде! – зашептала мне Юля. – Во дворе баба Вера сидит, она увидит кактус и обязательно что-нибудь скажет Гавросичу.

– Извините, а у вас не найдется какой-нибудь тряпочки, чтобы прикрыть растение? – спросила я хозяина.

– А зачем?

– Ну, что же вы, Владимир! – первым нашелся с ответом Эдик, явно самый сообразительный из нас. – Опытный заводчик элитных зеленых друзей – а таких банальных вещей не знаете! Есть же старое правило: растение, если оно не подарено и не украдено, а куплено за деньги, целый месяц никому показывать нельзя, примета дурная!

Дарить нам кактус Владимир не захотел, предпочел выдать бонусом тряпочку. Старый холщовый мешок вполне сгодился.

В троллейбусе Эдик и Чучундра Вторая в парандже ехали на одном сиденье, а мы с Юлей устроились напротив и провели экспресс-совещание.

– Что с иголками-то будем делать? – спросила подружка.

– Красить, конечно, что же еще.

– А как?

Я посмотрела на нее с осуждением:

– Ты не знаешь? Кто у нас художник?

– Я, как художник, могу предложить варианты, – Юля прикрыла глаза, явно воображая себе вариативный макияж Чучундры. – Во-первых, можно взять нестойкую водорастворимую краску. Тогда при поливе она постепенно, где-то за пару месяцев, смоется, и Гавросич будет думать, что иголки побелели по каким-то естественным причинам. А можно использовать акриловую краску, она будет держаться вечно… Вот только век Чучундры Второй это может здорово сократить. Я, знаешь, много знаю об акриловых красках, но как они сказываются на самочувствии кактусов, даже не представляю. – Юля перевела дыхание и продолжила вдохновенную речь: – Хотя, если на продолжительность жизни этого кактуса нам наплевать, я бы использовала лак по дереву. С ним, конечно, придется повозиться, наносить его нужно несколько раз, зато потом колючки и золотистые будут, и блестящие, как полированные косточки. Как художник и эстет, я за лак.

– А как человек и пароход?

– За что попроще и побезвреднее. Заметь, масляную краску я даже не предлагаю, она будет так вонять, как здоровые кактусы не пахнут даже в худшие периоды своей жизни.

– А нестойкая водорастворимая будет вонять?

– Вонять не будет. Попахнет немножко – и все. И высохнет за пару часиков.

Я посмотрела на часы:

– Как раз пара часиков у нас и будет. А эта самая краска у тебя найдется?

– Я думаю, акварелька сгодится, – решила художница. – У меня есть превосходные акварельные краски на меду, их даже есть можно.

– Отлично! – Я обрадовалась. – Значит, окрашивание Чучундре не повредит.

Меня бы очень угнетала мысль о том, что по моей вине страдает и гибнет еще один редкий кактус.

В поликлинику Егорыч даже не сунулся бы – все равно без медицинского полиса и паспорта погонят взашей, а вот в травмпункте доктора привыкли к экстренным обращениям и принимали даже самых странных пациентов.

Егорыч очень надеялся, что выглядит не хуже других, да так оно и было. Тетка-огородница в растянутой майке и розовых подштанниках, прихромавшая к айболиту, опираясь на тяпку, прямо со своей делянки, смотрелась форменной бродяжкой, а парень с электрической лампочкой во рту вообще производил впечатление слабоумного от рождения.

Электрифицированного идиота тетка и Егорыч, переглянувшись, пропустили первым. Не дай бог, раздавит во рту свою лампочку, нажрется стекла, помрет ведь, не приведи боже…

Сам Егорыч пошел вторым. Рука у него жутко болела и выглядела пугающе – опухшая, красная, вся в багровых царапинах и дырках от уколов. Не рука, а клешня вареного рака-гиганта.

– Кто это вас так? – опасливо поинтересовалась тетка в подштанниках. – Кошка бешеная или, может, еж?

– Я вообще-то не понял, – признался Егорыч. – И, покосившись на забытую кем-то газету, добавил: – Может, вообще змея. Ядовитая, зараза!

Газета из разряда «желтых» пестрела тематическими заголовками: «Городские голуби смертельно опасны», «Рыбаки выловили в пруду карася-монстра» и «Грибника укусил уж-мутант».

Тетка, явно уже успевшая пролистать ту газетку, почтительно охнула и пропустила неведомо кем укушенного вперед.

– Это, батенька, никакая не змея и даже не ежик! – обработав раны потерпевшего и вытянув из них два обломка желтых иголок, охотно объяснил хирург. – Это, представьте себе, кактус!

– Какой кактус? Откуда у нас кактус? – не поверил Егорыч – вынужденный знаток типичной городской растительности.

– Уж не знаю, но факт остается фактом: вы у меня сегодня уже второй пациент с уколами иголками кактуса, – жизнерадостно сообщил хирург. – Утром уже приводили одного такого, так сказать, маленького человека, только у него нога была травмирована. Он, что удивительно, тоже не знал, что поранился кактусом, а я, признаться, не сразу понял, какие такие шипы извлекаю, пришлось даже справочную литературу полистать. В нашей местности, знаете ли, редко кому случается поймать пяток заноз от крупного кактуса.

– Это все потому, что человек в естественную среду грубо вмешивается, – рассудил Егорыч, сам живущий, почитай, на лоне природы. – Испохабили всю экологию, и нате вам – кактусы-монстры на людей нападают!

– Преувеличиваете, батенька, но зерно истины в ваших рассуждениях, конечно же, есть.

Добродушно похохатывая, эскулап наложил на обработанные раны Егорыча повязку с мазью и велел некоторое время руку поберечь, не нагружать.

– Одна иголка очень неудачно попала в нервный узел, – объяснил он пациенту. – Так и руку потерять недолго было, знаете ли.

Он представил себе заголовок статейки в «желтой» газете: «Кактус-монстр лишил человека руки» и похихикал над этой фантазией, но беззвучно, про себя, чтобы не обидеть и не напугать пациента.

Едва войдя в квартиру, Катерина сразу поняла: Вовка, скот, опять напился!

Пониманию поспособствовали пустая бутылка и стакан на столе в кухне, а также мощный храп в гостиной. Здорово, значит, нализался, если даже до спальни не дошел.

И где только деньги на пойло нашел, скотина?!

Катерина в сердцах громко шваркнула об пол сумку с моющими средствами, щетками и мочалками. Вовку это, конечно, не разбудило, да и самой Катерине облегчения не принесло.

Вот Вовка гад, морда пьяная! Катерина-то думала после обеда в «Мир садовода» за грунтом съездить, Вовка за грузчика сошел бы, сама-то она и одного мешка не дотащит.

Катерина расстроилась пуще прежнего.

В ее тяжелой и безрадостной жизни счастливых моментов было мало, и почти все они приходились на то время, когда Катерина самозабвенно возилась с горшечными растениями. Просторная светлая лоджия была полностью оккупирована зелеными друзьями Катерины.

А Вовка посвящал себя служению зеленому змию.

Сняв и затолкав в стиралку одежду, в которой она убирала чужие квартиры, Катерина быстро приняла душ, надела домашний халат и босиком, с мокрыми волосами, заторопилась в свой маленький рай. Традесканцию пора было обработать мыльным раствором и сполоснуть теплой водой, а орхидею не помешало бы притенить…

Потерю в стройных рядах питомцев Катерина заметила сразу же, хотя коварный Вовка и попытался замаскировать образовавшуюся брешь, расставив оставшиеся горшки попросторнее.

Вот, значит, где он деньги на водку взял! Пропил кактус Грузона, паскуда!

– Ты куда мою эхинацею дел?! – безжалостно растолкав супруга, потребовала ответа разъяренная Катерина.

– Эхи… Нахи…

Вовка что-то помямлил, а потом вполне отчетливо послал жену на три буквы.

– Продал кому-то, паскуда, – поняла Кате-рина.

Ждать, пока подлюга Вовка проспится и расскажет все толком, она не могла. За это время кактус могли и в другой город увезти! А что? Запросто! Эхинацею Катерина выкормила-выпоила знатную, такую на любую выставку представить не стыдно.

Открыв секретер, Катерина отыскала ручку и старую тетрадку в линейку, села и вывела на первом листе:

Объявление

Пропал редкий кактус – Эхинацея Грузона…

В «Мир садовода» она, разумеется, не поехала. Вместо этого Катерина полдня раскатывала по городу на трамваях-троллейбусах, расклеивая в местах наибольшего скопления граждан свои объявления.

От помощи дилетантов наша профессиональная художница отказалась и росписью по кактусу занялась единолично. Мы с Эдиком, чтобы не мешать рукодельнице, ушли на кухню и озадачились приготовлением ужина.

В холодильнике было пустовато, не помешало бы сходить в магазин и пополнить запасы провианта, но оставлять Юлю одну мне было страшновато. Оставлять ее вдвоем с Эдиком – тоже. Парень-то он вроде неплохой, но пока не прошел проверку у следователя, нет гарантий, что не маньяк.

Маньяки – они же как раз такие милые и симпатичные.

До тех пор, пока не начинают кроваво маньячить.

А новый наш знакомый тем временем не ленился зарабатывать очки. Он безропотно почистил картошку и добросовестно перемолол жесткую волокнистую говядину ручной мясорубкой – подвиг, который мне никогда не удавался по причине нехватки грубой физической силы.

Румяная картошечка уже почти дошла до готовности, и котлетки на сковородке веселым шкворчанием символизировали о приближении к полной кондиции, когда Юля громко позвала нас из комнаты:

– Идите принимать работу!

Я уменьшила огонь под сковородками, и мы с Эдиком пошли полюбоваться Юлиным творчеством.

– Ух ты! Как будто так и было! – оценил реалистичность произведения неискушенный зритель Эд.

Я обошла вокруг журнального столика, на котором стояла Чучундра Вторая, придирчиво осматривая кактус со всех сторон.

В самом деле, иголки убедительно пожелтели.

– А это что? – Я ткнула пальцем в узел колючек, раскрашенный в несколько тонов а-ля чайная роза.

Укололась, ойкнула и сунула палец в рот.

– Осторожнее! Это я не удержалась и покреативила немного, – призналась Юля. – Скучно все колючки одинаково желтым красить, было бы прикольно разрисовать их в фантазийном стиле.

– Гавросич не оценит, – возразила я. – Перекрась эту чайную розу в ровный желтый, пожалуйста.

– Ладно, – Юля вздохнула, прицелилась, мазнула по колючке кисточкой и промокнула избыток краски губкой.

– Ювелирная работа, – похвалил филигранную точность Эдик.

– Результат болезненных проб и ошибок, – пожаловалась Юля. – Я все руки себе исколола, пока приноровилась.

– Ох, нелегкая это работа, – согласилась я с ней строчкой из стихотворения Чуковского.

– Ох, работа нелегка – акварелью красить ка… Кактусы Грузона в розовых вазонах! – тут же срифмовала Юля.

У нее папа поэт, так что талант наследственный.

– Класс! – восхитился экспромтом Эдик. – Только не вазон, а горшок, и не розовый, а коричневый…

– Блин! – воскликнула я без намека на восторг, зато почти с ужасом. – А вазон-то, вазон!

– А что не так с вазоном? – Юля прищурилась.

– Он же совсем другой формы! – огорчилась я. – Я только сейчас сообразила: у той Чучундры горшок был круглый, а у этой цилиндрический! Думаешь, Гавросич этого не заметит? Блин, блин и блин! Надо срочно пересаживать Чучундру Вторую в правильный горшок…

– Не успеем, – сказала Юля, прислушиваясь к шагам на лестнице. – Гавросич идет. Все. Все пропало…

– Без паники!

Эд огляделся, прыгнул к застекленному шкафу с парадной посудой и снял с полки супницу, произведенную местным фарфоро-фаянсовым заводом и талантливо расписанную лично непризнанной пока художницей Ю. Ю. Тихоновой.

– Вот! Давайте свой вазон сюда!

Мужественно пренебрегая угрозой дополнительно пораниться о колючки, мы с Юлей в четыре руки подхватили горшок с кактусом и поместили его в супницу.

– Замечательно входит! – прокомментировал результат Эд.

Я покачала горшок – он сел крепко.

– И замечательно, что не выходит! Гавросич его не вытащит и не заметит подлога.

– У-ф-ф-фу-у-у! – облегченно выдохнула Юля и стерла пот со лба той же губкой, которой красила кактус.

– Кто дома-а-а? – донесся из прихожей голос Гавросича.

– Слава богу, все уже дома, даже новая Чучундра, – пробормотала я и крикнула в ответ: – Мы дома-а-а!

– Чучундру на подоконник, живо! – скомандовала Юля.

Эдик, приседая от тяжести, зато вполне удобно держа ношу за ручки супницы, препроводил Чучундру в места постоянной дислокации.

В дверь постучали.

– Войдите, – сказала я, падая в кресло и уже на лету чинно складывая на коленях исколотые руки.

Юля же сноровисто прилепила на журнальный столик лист акварельной бумаги, оправдывая присутствие в интерьере прочих художественных инструментов.

– Добрый вечер, девочки, – поздоровался Гавросич. – Увидел Эда и добавил, приятно удивленный: – И мальчики?

– Гавриил Иосифович, познакомьтесь, это Эдуард, он ммм… – дальше Юля не успела придумать.

– М-м-меценат! – заявил потрясающе сообразительный Эдик, от слога к слогу добавляя в голос уверенности. – Поддерживаю юные дарования творческими заказами.

– Я его портрет писать буду! – подхватила Юля и в подтверждение сказанного широким жестом намалевала на белом листе желтый круг – видимо, контур лица позирующего Эда.

Судя по контуру и его насыщенному желтому цвету, я бы предположила, что портрет будет написан в абстрактном стиле, причем к запечатлению назначен кто-то из соплеменников Великого Мао. Однако Гавросич в тонкости анализа живописного произведения вдаваться не стал, только заметил по-отечески заботливо:

– Не перетрудись, деточка, что-то ты выглядишь не очень, пора бы и отдохнуть, чай, день-то субботний! – и скрылся в кухне.

– Почему это я не очень выгляжу? – заволновалась художница-портретистка.

– Потому что желтую акварель по всей морде размазала и смотришься жертвой острого гепатита! – объяснила я, не церемонясь. – Пойди умойся.

Юля послушно положила кисть и губку.

– И руки вымой! – крикнула я ей вслед. – Сейчас ужинать будем!

– Надеюсь, меценат тоже приглашен? – заволновался Эдик.

– Меценат, которому мы обязаны фаршем, может рассчитывать на котлету, – кивнула я.

Мне уже было весело.

Вот только царапины на руках жгло огнем.

Все-таки что-то было в Юлиной идее повыдергивать кактусовые иголки пинцетом. Честное слово, от такой эпиляции Чучундра только похорошела бы.

Котлеты удались, ужин прошел в теплой дружественой обстановке, только скрыть от Гавросича пораненые руки нам с Юлей не удалось.

– Где поцарапались-то? – спросил Гавросич. – Неужто о мой кактус?

– Нет, что вы! – в голос вскричали мы с Юлей. – Кактус тут совершенно ни при чем!

– Это они кошечку с дерева снимали, – удачно соврал Эд и подмигнул Гавросичу. – Девчонки, что с них возьмешь! Жалостливые…

– Надо бы обработать царапины, пока не воспалились, – посоветовал дед. – Да и уколы от бешенства сделать не помешало бы, чай, кошка-то чужая, незнакомая?

– Сейчас чай допьем, и я девочек к доктору свожу, – важно пообещал Эдик.

– Меценат-благотворитель, – пробормотала Юля ехидно.

Однако видно было, что забота ей приятна.

– Ну-ну, – одобрительно буркнул Гавросич.

Он, к сожалению, разделяет Юлину дурацкую теорию о том, что историческая миссия каждой девушки – поскорее выйти замуж. При этом, по его мнению, вовсе не обязательно, чтобы все мужчины женились.

Вот как одно сочетается с другим, я не понимаю?

Целый день на свежем воздухе, с людьми, но на бутербродах с чаем из термоса – это не самый правильный режим для старой женщины. Тем не менее баба Вера чувствовала себя прекрасно.

В сгущающихся сумерках она ушла домой, в свою маленькую однокомнатную квартирку и, пока на плите разогревался куриный супчик, вкратце записала события дня в специальную тет-радь.

Очень старая дева, когда-то спортсменка, красавица и комсомолка, так и не изжила подхваченную в юности классово чуждую привычку вести дневник.

После ужина Эд, как обещал, потащил нас с Юлей в поликлинику.

Напрасно мы уверяли его, что в седьмом часу вечера в этом богоугодном заведении на посту будет разве что сторож. Эдик почему-то был убежден, что должность «дежурный врач» подразумевает круглосуточную работу. И, конечно же, ошибся.

Районная поликлиника встретила нас запертыми воротами, на которых недвижимо висел пудовый замок и трепетали две бумажки – официально утвержденный график работы процедурного кабинета и постороннее частное объявление.

– Пропал редкий кактус – эхинацея Грузона, – прочитала я по привычке читать все-все, что попадется. – Ну, надо же! Неблагоприятно нынче звезды сложились для кактусов Грузона: тот погиб, этот пропал…

– Ну, а что? – Моя романтичная подружка с удовольствием поддержала тему. – Кактусы – тоже живые существа, как же им не реагировать на Луну в ретроградном Меркурии?

– Кактусы, реагирующие на Луну, это уже оборотни какие-то! – поежился Эдик и талантливо завыл. – У-у-у-у-у!

В квартале частных домов залились лаем собаки.

– Надеюсь, укол иголками не приводит с заражению кактусотропией! – подхватила шутку Юля. – Не хотелось бы каждое полнолуние зеленеть и покрываться колючками!

– Хорошо бы для начала вытащить те колючки, которые мы уже подцепили, – напомнила я, не спеша веселиться.

У меня в указательном пальце совершенно точно засела кактусовая заноза. Я боялась, что ранка воспалится.

– О, я знаю, где мы найдем помощь! Нам туда! – сориентировался Эдик.

Я посмотрела в указанную сторону.

Над массивом темных приземистых зданий неразличимой в потемках архитектуры и невнятного назначения огненно-красным горели два загадочных слова: РА МПУ.

– Это что, кабинет корейской медицины?

– Необязательно корейской, возможно, египетской, – предположила Юля. – Ра – это ведь бог Солнца в Древнем Египте, правильно?

– Правильно, – подтвердила я. – А кто такой Мпу?

– Звучит по-африкански, – задумалась Юля.

– Я не пойду лечиться к темнокожим! – решительно объявила я. – Прошу прощения за нетолерантность, я не расист, но негров не люблю. Особенно негров в белых халатах. У меня с ними связано шокирующее воспоминание детства.

– Какое? – живо заинтересовалась Юля.

– Как-то раз во времена моего счастливого детства нашему семейному матриарху, моей любимой бабуленьке Ксении Митрофановне, стало плохо, – поведала я. – «Скорая» увезла ее в больницу, там старушку сразу же положили на операционный стол, а дежурный хирург был нетрезв и прислал вместо себя стажера-интерна зимбабвийского происхождения.

Юля хихикнула.

Я строго посмотрела на нее и договорила:

– А бабуля, дожидаясь доктора, уже богу помолилась и на всякий случай с жизнью попрощалась, приготовилась, если что, уходить на тот свет. И как раз перебирала мысленно все свои грехи, встревоженно прикидывая, в рай ее возьмут или в ад? И тут, представьте, заходит, засучивая рукава, какой-то черный черт и на ломаном русском объявляет: «Прывэт, бабуня, я прышел за тобой!»

– А бабуня что?

– А бабуня без малого все! Чуть кони не двинула бабуня, еле откачали! Сердечный приступ приключился, представь, на фоне обострения желчекаменной болезни! – Я сокрушенно покачала головой. – С тех пор я негров в медицине не люблю…

Тут рядом кто-то захрюкал, как африканский бегемот, и захохотал, как соплеменная бегемоту гиена.

Я обернулась на звуки джунглей и увидела Эда в полуприсяде. Его буквально скорчило от смеха.

– Мог бы проявить побольше сочувствия к чужой бабушке! – укорила его Юля, поспешив спрятать собственную ухмылку.

– Я не над бабушкой, я над девушками смеюсь! – сквозь смех выдавил из себя наш приятель. – «Ра Мпу», кабинет египетско-зимбабвийской медицины, это же надо такое придумать! Девки, вы что? Это никакое не РАМ ПУ, это ТРАВМПУНКТ, просто некоторые буквы не светятся! Идемте уже, пока и туда не опоздали!

Мы послушно пошли куда сказано, но по пути я ворчала, что медучреждениям, малобюджетным настолько, что не хватает на новые лампочки, я доверяю не многим больше, чем темнокожим эскулапам.

А зря.

В травмпункте вел прием веселый доктор нормальной среднерусской наружности. Нашим с подругой ранениям он не сильно удивился, сказав, что я и Юля за сутки соответственно третий и четвертый пациенты с такими травмами.

– То есть беглые кактусы под влиянием ретроградного Юпитера действительно нападают на людей? – дурашливо округлил глаза Эдик.

– Узнаю, кто подбрасывает мне в приемную «желтые» газеты – направлю принудительно на клизму, – покачал головой эскулап.

Он быстро и безболезненно – видно было, что наловчился, – вынул две занозы из моих пальцев и три из Юлиных, прописал нам согревающую мазь и отпустил с миром.

Медсестра-регистратор Маргарита Викторовна невозмутимо выслушала распоряжение доктора «выбросить к чертовой матери дурацкие газетенки из приемной» и демонстративно понесла непрофильную прессу на помойку.

Все равно эта конкретная газета уже устарела. Маргарита Викторовна знала, что завтра в ее почтовом ящике появится новый номер, и ожидающие своей очереди на прием страдальцы будут только рады свежему чтиву. Люди отвлекутся, малость успокоятся, и к Маргарите Викторовне в ее окошечко с ненужными вопросами лишний раз соваться не будут. Всем хорошо!

Ближайший мусорный контейнер находился в проулке у соседней поликлиники. По пути к нему Маргарита Викторовна ознакомилась с объявлением на воротах и оторвала от него лепесток с телефонным номером.

Маргарита Викторовна регулярно читала «желтую» прессу, и версия о бешеном кактусе, покусавшем за сутки четырех человек, не показалась ей невероятной.

Воскресенье

Наутро, размотав бинты, мы с подружкой обнаружили, что наши расцарапанные руки выглядят получше, но отнюдь не идеально.

– Эх, недостаточно еще холодно для того, чтобы перчатки надеть, – посетовала Юля. – А с такими лапами ходить – только людей пугать. Что ж нам, в выходной день дома сидеть придется?

– Давай сходим в кино, – предложила я. – В темном зале никто не увидит, какие у нас руки.

– В темном зале?

Юля заколебалась.

– Поль, ты, может, забыла, но на меня, вполне вероятно, маньяк охотится… Вдруг он подберется ко мне в кромешной темноте со своей фатой-удавкой? В кинотеатре звук такой, что моих последних тихих хрипов никто не услышит, да и самого маньяка никто не заметит: если фильм интересный, все на экран смотреть будут!

– Пойдем на неинтересный, – неуверенно предложила я.

– На неинтересный я не хочу!

– Тогда сядем на последний ряд, чтобы маньяк к тебе сзади не подобрался!

– А он подберется сбоку!

– Так ведь сбоку буду я!

– А с другого боку? Ты меня только с одной стороны прикрыть сможешь, с другой-то я буду беззащитна!

– А-а-а, я поняла.

До меня дошло, к чему эта дискуссия.

– Ты намекаешь, что нам нужно взять с собой в кинотеатр еще кого-то.

Юля энергично кивнула.

– Может, Гавросича позовем?

Юля энергично помотала головой.

– Тогда кого же? – Я притворилась, будто не могу прочитать мысли сексуально озабоченной подружки.

– Может, Эдик согласится, – сказала она и поковыряла тапкой паркет, изображая смущение.

– Понятно, – хмыкнула я. – Ладно, звони Эдику.

И пошла наводить красоту перед выходом в люди.

Юля звякнула Эдику, договорилась с ним встретиться у кинотеатра и невероятно быстро собралась.

Я немного задержалась у зеркала, примеряя то кофточку, то курточку.

Легкое желтенькое мне надеть или тепленькое зеленое?

– Ладно, так и быть, я скажу, в чем твоя проб-лема, – некоторое время потаращившись на меня и повздыхав, объявила Юля.

Можно подумать, я ее об этом спрашивала!

И можно подумать, у меня есть проблемы!

Так желтое или зеленое, желтое или зеленое?

– Ладно, говори, в чем?

Полностью мой вопрос звучал как «Ладно, говори, в чем мне идти – в желтой кофте или в зеленой куртке?», но подружка поняла по-своему:

– Твоя проблема в том, что ты носишь эти меховые изделия!

Я проехалась взглядом по своему отражению в зеркале сверху вниз, но ничего, похожего на предмет беседы, на себе не обнаружила.

Единственным меховым изделием в радиусе метра от меня был собственный Юлин тапок в виде потрепанного жизнью розового кролика. Он нервно подскакивал, словно желая вмешаться в разговор: Юля качала ногой. Того и гляди, тапочный кролик превратится в белку-летягу и усвистит на бреющем полете по коридору в кухню!

– Ты поосторожнее с метательной обувью, – предупредила я, напоминая подружке о фиаско с туфлей в телеэфире.

– Не меняй тему, сейчас мы говорим о тебе.

Юля все-таки приземлила своего прыгучего кролика, подалась вперед и решительно ткнула пальцем в мое лицо, чуток промахнувшись мимо глаза.

Я тут же представила себя в черной повязке через выбитое око и отпрянула:

– Ты чего?!

– А того, что это не брови, а мечта таксидермиста! – объявила Юля и, переведя глазовыбивательный перст из горизонтального положения в вертикальное, погрозила мне этим пальцем.

Кто не знает, таксидермист – это мастер по изготовлению чучел. Какое ему дело до моих бровей? Хм…

Я с новым интересом посмотрелась в зеркало.

Брови как брови. Совсем не похожи на меховых животных.

Разве что самую чуточку.

– Это же не брови, а олицетворение дикой природы! – продолжала клеймить меня Юля. – Беловежская пуща какая-то!

– Да брось, – я неуверенно пригладила упомянутые брови.

Да, я их не выщипываю, не брею, не эпилирую и не стригу газонокосилкой. Мои брови нравятся мне в своем естественном виде. Да нормальные же брови, не разлапистые и не кустистые!

– Такие брови были только у неандертальцев, – авторитетно заявила Юля. – Но и они перестали их носить сразу после эпохи великого оледенения. Тебе надо начать оформлять свои брови, пока они не разрослись вдоль и вширь, как у Брежнева.

Я поняла, что пора перехватить инициативу, и утомленно вздохнула:

– Ах, Юля, детка, что ты знаешь о бровях…

Детка Юля (на три года старше меня) удивленно приподняла свои брови.

– Брови, Юля, это верный показатель того, насколько женщина разумна.

– Волос долог – ум короток? – ехидно припомнила подружка.

– Это про косу, – я не позволила себя сконфузить. – А брови – символ женского тщеславия.

– Да? – Юля заинтересовалась.

– Да.

Я отвернулась от зеркала и произнесла небольшую прочувствованную речь:

– Мода на брови, дорогая моя Юля, удивительно непостоянна! На своем не очень долгом веку я уже повидала брови, выщипанные в ниточку, брови, сбритые и заново нарисованные карандашом, татуированные брови и брови, намазанные коричневыми тенями с заходом на лоб. Я предрекаю: красиво шевелясь на ветру, очень скоро в моду ворвутся сросшиеся брови, и тогда глупые модницы будут старательно наклеивать выдернутые из подмышек волоски на переносицу!

– Фу, – сказала Юля и поморщилась.

Потом качнулась вперед, пытливо посмотрелась в зеркало и примирительно сказала:

– Зачем сразу из подмышек, у меня есть старая норковая шапка, коричневая такая, можно будет из нее шерстинок надергать, я и с тобой поделюсь.

– Так у меня же свои, – торжествующе напомнила я и, вздернув нос, гордо прошествовала мимо гримасничающей Юли на выход.

В желтой кофточке.

Зеленая стеганая куртка неприятно напоминала мне о кактусе, драматическую историю с которым очень хотелось поскорее предать забвению.

Зная, что Катерина вскоре после полудня вернется с работы, Вовка торопился. Бутылку водки, купленную на тридцать сребреников за проданный и преданный кактус, он выпил чуть ли не залпом, и это уложило его в постель почти на сутки.

– А могло бы и в могилу уложить! – припугнула пробудившегося алкаша-супруга Катерина.

Она предложила мучимому тяжким похмельем Вовке утренние напитки в ассортименте – полный ковшик холодной воды, стакан огуречного рассола и кружку крепкого кофе – и на этом проявления заботы закончила. Сочувствия к мученику-Вовке Катерина не испытывала и всего лишь желала поскорее привести негодяя в состояние, позволяющее результативно его допросить.

Вернув себе если не человеческий облик, то хотя бы дар связной речи, Вовка признался, что – да, действительно, он продал эхинацею Грузона, она же эхинацея Катерины. Покупателей было трое: один парень и две девки. Девок звали как-то похоже – то ли Оля и Леля, то ли Коля и Толя… Нет, все-таки Оля, наверное. Возможно, две Оли.

– Возможно! – передразнила абстинентного преступника злая Катерина. – А возможно, у тебя спьяну в глазах двоилось, и девка вообще одна была?

– Какое – двоилось, я ж тогда еще как стеклышко был! – обиделся Вовка. – Точно говорю, девки были совсем разные, одна мелкая чернявая, а вторая рослая белая и с косой!

– Ага, так это были Смерть и Чертик! Тьфу, допьешься ты, придурок! – Катерина плюнула и ушла в свою оранжерею – отогреваться душой на солнышке рядом с любимыми растениями.

А потом ей позвонила добрая женщина Маргарита, дай ей бог здоровья. Где находится пропавший кактус, она не знала, а вот пострадавших от уколов иголками видела собственными глазами. На удивление много таких пострадавших было, аж четверо всего-то за сутки! При том что прежде обиженные кактусами обращались за медпомощью раз в год-два.

– А кто они, те пострадавшие? – спросила Катерина и затаила дыхание.

– Один лилипут, один мужик бородатый и две девушки, – добросовестно перечислила добрая женщина Маргарита.

– Мелкая чернявая и рослая белая с косой? – в точности повторила приметы, названные Вованом, Катерина.

– Они самые.

– Вовка! – положив трубку, гаркнула супруга алкоголика так, что традесканция затряслась, как осинка. – Сиди дома и никуда не высовывайся! Учти, если еще хоть один цветок пропадет – я тебя убью и закопаю под лимонным деревом, ему усиленное органическое питание не повредит!

– А ты куда? – простонал Вован, испытывающий головокружение при виде торопливых сборов супруги.

– Куда надо! Поблагодарить одного хорошего человека!

Катерина вытянула из декольте припрятанную от мужа заначку и тщательно отслюнила от тощей пачки купюр пару сотен. Подумала и еще добавила сотню полтинниками.

Триста рублей – неплохие деньги и для уборщицы, и для медсестры.

Авось уважаемая Маргарита расстарается и найдет в записях доктора адреса вчерашних пациенток.

– Девки уходят! – доложил здоровяк карлику телефонным звонком.

Он припарковал машину рядом с гаражами, открыл капот и изображал технического бездаря, занятого поисками таинственной поломки. Получалось у него убедительно, даже баба Вера посмотрела на тугодума раз-другой да и перестала оглядываться.

– А дед?

– А дед сегодня выходной, у него же сутки через сутки, – напомнил здоровяк.

– Ладно, давай сначала с девками разберемся, – решил карлик. – Проследи за ними и придумай что-нибудь, чтобы они подольше задержались вне дома. Как придумаешь – звони, тогда возьмемся за деда.

Фильм мы не выбирали, пришли наугад и смотрели что дали.

А дали нам голливудское кино про подростков-мутантов, и я, конечно же, этой темой чрезвычайно увлеклась.

Я ведь тоже вроде этих киношных деток – персонаж из разряда «ботанов» и «гадких утят», некомфортно чувствующих себя в суровой реальности.

«Хочешь уметь испепелять взглядом, детка? – съехидничал внутренний голос. – А кого же ты будешь испепелять?»

И тут я крепко задумалась о том, какое мирное применение могла бы найти сверхчеловеческим способностям.

Ясно же, что я по характеру не воитель, значит, швыряться файерболами и ледяными молниями мне не с руки.

Хм, а повседневная практика библиотекаря, почитай, и вовсе не дает возможностей для применения боевой магии!

С другой стороны, обычная жизнь – понятие относительное. Вот мы сейчас вроде в мирное время живем, а враг у нас с Юлей все-таки появился, да еще какой – маньяк-убийца! Вот его бы отгонять огнем, а не перцовым спреем…

Вспомнив о маньяке, я уже не смогла вернуться к просмотру кинофильма и до конца сеанса озиралась по сторонам, высматривая, не подбирается ли кто к моей подружке по-пластунски между рядами, со смертоносной фатой в зубах.

Никто не подбирался, но я не теряла бдительности и даже после кино прикрывала подружку.

И правильно: едва мы вышли из кинозала, какой-то пугающе громоздкий малый ринулся нам навстречу с криком:

– Вот она!

Я самоотверженно закрыла Юлю своим телом.

Примерно по грудь.

Разница в росте и габаритах не позволяла мне выступить в роли надежного щита.

– Эй, эй, полегче! – усилив заслон, плечом к плечу со мной встал Эдик. – Вам кого, товарищ? Чего вы орете, как потерпевший?

– Вот эта девушка! – Здоровяк поверх моего плеча протянул лапу к Юле.

Я щелкнула зубами, показав готовность к укусу в прыжке.

– Эта девушка – миллионный посетитель нашего кинотеатра, – втянув манипулятор, объяснил здоровяк. – Я точно знаю, я считал на входе.

– О! Я миллионный посетитель? – Обрадованная Юля шагнула вперед, с легкостью продавив грудью брешь между живыми щитами. – А подарки будут?

– Обязательно! – Здоровяк полез в карман. – Церемония награждения миллионного кинозрителя пройдет сегодня в цирке.

– А почему в цирке? – не понял Эд.

– Наверное, потому что еще Владимир Ильич Ленин говорил, что из всех искусств для нас важнейшими являются кино и цирк, – рассудила я, вспомнив цитату.

– Правильно, – здоровяк посмотрел на меня с уважением. – Вот, возьмите пригласительные на всю вашу компанию, вы обязательно должны быть сегодня на представлении, призы и подарки будут выдаваться только лично в руки.

– Будем, – пообещала Юля, прикарманив контрамарки.

Отойдя в сторонку, мы изучили их и выяснили, что представление начнется через час. Чтобы успеть доехать до цирка, надо было поторопиться, и Эдик вызвонил такси.

– За поездку я заплачу, – расщедрилась Юля. – Ради получения целой кучи призов и подарков можно немножко потратиться.

– Девки вызвали такси, поедут в цирк на трехчасовое представление, – позвонив напарнику, отчитался здоровяк.

– Отлично! – обрадовался карлик. – Я позвоню деду, а ты пока подъезжай.

Пенсионер Гавриил Иосифович работал сторожем и дежурил сутки через сутки, так что обычно бывал свободен по будням. В этом имелись как преимущества, так и недостатки: например, как следует выспаться в будний день бывало проблематично. В доме спозаранку грохали двери и гремели шаги, завывали старые водопроводные трубы, звенели будильники, лопотали телевизоры, гудели микроволновки и кофемолки – соседи, работающие в обычном режиме, торопились начать свой трудовой день.

А выходной в воскресенье – это был тихий праздник.

Квартирантки Гавросича, сами знатные сони-засони, вставали поздно и разводить бурную деятельность не спешили. Нынче вот Гавросич даже не услышал, как девчонки куда-то ушли.

Наслаждаясь тишиной и покоем, дед неспешно позавтракал и, свесившись через перила балкона с сигаретой в руке, любовался городским пейзажем в газовой дымке и лениво прикидывал, что приготовит себе на поздний обед, по времени более соответствующий полднику.

От размышлений его отвлек телефонный звонок в прихожей. Зная по опыту, что звонят, скорее всего, не ему, а девчонкам, Гавросич не торопился. Авось кому надо, тот перезвонит.

Телефон замолчал, но спустя пару минут снова требовательно заголосил.

– Ладно, сейчас подойду, – пообещал Гавросич, по-прежнему не торопясь.

Кому очень нужно, тот и еще раз позвонит.

Затушив сигарету о перила, дед бесцеремонно вышвырнул окурок с балкона и пошел в прихожую, даже ухом не поведя на донесшийся со двора гневный крик: «Эй, старый дурень, ты чего бычками разбрасываешься, подожжешь нам дом, хрыч безмозглый!»

Телефонный собеседник обратился к деду не в пример вежливее.

– Сорочинский Гавриил Иосифович? – поинтересовался писклявый голос в трубке. – Здравствуйте, вас из Сбербанка беспокоят. Вы что же компенсацию по вкладу не получаете? Закроем же счет за истечением срока давности.

– Какой еще счет? – удивился Гавросич. – Я вроде уже лет десять как закрыл свой счет в вашем банке и компенсацию так называемую получил.

– Значит, не все закрыли и не все получили. Вот, восемь тысяч пятьсот сорок три рубля и тридцать семь копеек не востребованы!

Гавросич присвистнул и поверил в чудо. Добили его не восемь тысяч – сумма для пенсионера немалая, а тридцать семь копеек. Такая мелочная точность производила приятное впечатление основательности.

– Ну, хорошо, а куда подойти-то? – сдался Гавросич.

– В сберкассу на Ленинской, 38, только обязательно сегодня до восемнадцати часов, лучше даже до семнадцати тридцати.

Гавросич хотел было пожаловаться, что Ленинская, 38 – это другой конец города, но писк-лявый голос в трубке не дал ему возможности возроптать.

– Только паспорт обязательно возьмите! – сказал он.

И упоминание главного гражданского документа убедило Гавросича, что дело серьезное, не какой-нибудь жульнический развод.

Собираясь к выходу, он уже прикидывал, на что потратит случайные деньги, и вышел из дома в превосходном настроении.

– Чего сияешь-то, как самовар начищенный? – бесконтактно, одним наметанным глазом, определив нетипично повышенный градус настроения соседа, поинтересовалась любопытная баба Вера.

Гавросич, и впрямь довольный, щедро поделился новостью:

– Не поверишь, баб Вер, позвонили мне из сберкассы, нашли какой-то забытый счет, а на него мне компенсация начислена! Вот, бегу получать!

– Ну, беги, беги, – одобрила баба Вера и тоже ощутила возбуждение.

Ежели в сберкассе ревизия какая случилась, может, тамошние девочки и ей, старой, чуток деньжат наскребут по сусекам?

Мобильного телефона у бабы Веры не имелось, и для звонка «банковским девочкам» старушке пришлось идти к домашнему аппарату.

Катерине повезло трижды.

Во-первых, добрая женщина Маргарита в регистратуре травмпункта благосклонно приняла «подарочек» и без труда добыла адрес исколотых кактусом девиц.

Во-вторых, оказалось, что обе девицы проживают по одному адресу, что сразу же увеличило шансы найти искомое с первой попытки.

В-третьих, во дворе нужного дома было пусто, и Катерина пришла и ушла невидимкой.

А девиц не оказалось дома – вот тут ей не повезло.

Катерина проявила настойчивость и давила на кнопку звонка, пока палец не побелел, но за дверью было тихо.

– Никого, – огорчилась Катерина.

Ни чад, ни домочадцев, ни домашней собачки…

Хм… Никого-никого…

Катерина еще осмысливала этот факт, а рука ее уже сама собой поползла в сумку. Пальцы сомкнулись на увесистой связке, за которую Вовка дразнил супругу ключницей.

Алкаш неблагодарный, мог бы и поуважительней относиться к супруге-труженице: каждый ключик на связке означал еще одну квартиру, куда Катерина регулярно приходила делать уборку!

Зарабатывать копеечку на себя и на того вечно пьяного парня было трудно, так что Катерина сбивалась с ног, бегая по хаткам с тряпкой и ведром. На данный момент у нее на обслуживании было одиннадцать квартир, и от каждой – от двух до четырех ключей. Всего тридцать пять ключиков, и все разные…

А тут в двери всего-то одна скважина, с виду самый заурядный английский замок…

– Это, конечно, нехорошо, – пробормотала Катерина, машинально перебирая ключики в поисках подходящего. – Это даже очень плохо, но я же только посмотрю, я проверю, и, если моего кактуса там нет, я даже не прикоснусь там ни к чему…

Трень!

Восьмой по счету ключик мягко провернулся в замке.

– Это судьба! – сказала Катерина, перекладывая уголовную ответственность с себя на Фортуну.

Локтем, чтобы не оставить отпечатков пальцев, она толкнула дверь, вошла в квартиру и привычно определила, где в ней светлая сторона.

Пропавший кактус обнаружился в маленькой комнате.

– Нашелся, мой родной!

Угрызения совести покинули Катерину без следа. Правильно она сделала, что вошла в эту квартиру без спроса и разрешения!

Правомочность изъятия своего горшечного растения из чужого жилища законная владелица кактуса даже не рассматривала. Однако она проявила определенную щепетильность, не прихватив посудину, в которую зачем-то затолкали горшок новые хозяева. Чтобы освободить кактус, пришлось приложить усилия, тем не менее вся спасательная операция заняла не больше десяти минут.

Хорошая уборщица бывает экипирована не хуже Джеймса Бонда. У Катерины нашлись и плотные резиновые перчатки, чтобы защититься от колючек, и щеточка, чтобы замести следы, и душистый аэрозоль, чтобы перебить запах собственных духов. А кактус вместе с горшком прекрасно поместился в сумку-тележку.

Приближающихся шагов и звука открываемого замка Катерина не услышала.

Внезапно дверь распахнулась и наступила немая сцена, как у классика.

Катерина при виде двух разновеликих фигур на пороге подумала, что явились хозяева квартиры, и от неожиданности и испуга замерла столбом.

Здоровяк и карлик, неожиданно узрев в прихожей тетку в резиновых перчатках до локтей и с флаконом освежителя воздуха, тоже опешили, но хотя бы не потеряли дар речи.

– А это еще что за женщина? – с претензией спросил здоровяк.

– Уборщица? – оценив аксессуары, предположил карлик.

– Откуда она взялась?

– Пришла по вызову?

– Откуда у деда деньги на женщин по вызову?!

Тут Катерина обиделась, ожила и заявила:

– Не знаю, за кого вы меня принимаете, но я женщина порядочная! – Тут она покосилась на сумку с экспроприированным кактусом и несколько сбавила тон: – А впрочем, не хотите уборочку, так и не надо! Живите в свинарнике!

Она гордо вздернула подбородок и пошла, громыхая колесиками сумки-тележки, на обидчиков. Те расступились, пропуская оскорбленную даму, и, одинаково скривив шеи, смотрели вслед Катерине, пока та не удалилась.

– Чуть-чуть не провалились! А все ты! – выдохнул здоровяк и отвесил карлику подзатыльник. – «Никого нет дома, никого нет дома!» Между прочим, тетенька могла поинтересоваться, кто мы такие!

– Надеюсь, она обиделась так сильно, что ушла безвозвратно и уже никогда ничего не расскажет хозяевам, – пробормотал карлик.

– Заходи уже, – досадливо позвал его здоровяк и, дождавшись, пока товарищ войдет в квартиру, аккуратно и бесшумно закрыл входную дверь.

В цирк мы приехали немного рано и дожидались начала представления в холле. Мы с Юлей отвлеклись на рыбок в аквариуме, а Эдик взял со стойки бесплатную газету.

Юля, увидев, чем увлекся наш новый товарищ, презрительно оттопырила нижнюю губу:

– Фу, Эдик, что за гадость ты читаешь?

– Почему сразу гадость? – Эд смутился и попытался спрятать газету за спину.

– Это не гадость, а просто макулатура, – я несколько смягчила суровую критику.

Будучи библиотекарем, я питаю к печатному слову неистребимое уважение. Даже если речь идет о бульварном листке, я признаю за ним право на существование. Другое дело, что такую газету я не стану архивировать для хранения, а положу в коробку для сбора вторсырья.

Но Юля в этом вопросе более категорична. Как дочь поэта, она ценит художественное слово и презирает площадное. Собственно, именно это меня в ней когда-то привлекло: с Юлей можно долго и со вкусом говорить о литературе.

– А ну, дай сюда! – Дочь поэта вырвала из рук Эда газету и зашелестела страницами. – Святые Кирилл и Мефодий, какое убожество! Вы посмотрите на эти заголовки!

Я послушно посмотрела. Глаз зацепился за красные, с выразительными подтеками, буквы, складывающиеся в шокирующее сообщение: «Вампиры среди нас!»

Я машинально огляделась, но Юля и Эд на вампиров не очень походили, так что пугаться раньше времени я не стала.

– А это? – Юля потыкала пальчиком в газетный разворот и с выражением прочитала:

«Из осведомленных источников стало известно, что премьер-министра Украины выкрали инопланетяне и в ходе эксперимента лишили его памяти и ума. Сам факт похищения не смогли зафиксировать ни сотрудники СБУ, ни камеры слежения, ни работники премьерской канцелярии. Однако все действия, которые предпринимает в последние дни Премьер, напрямую указывают на такую возможность». А? Каково?

– Может, это шутка, – предположила я и потянулась перевернуть страничку. – И… Ой!

– «Маньяк-убийца охотится в нашем городе!» – прочитала Юля и побледнела.

– Не читай! – Я выдернула газету из задрожавших пальчиков подружки. – Сядь на стульчик! Дыши глубже.

– Юль, ты чего? – Эдик удивился. – Почему так бурно реагируешь? Ты же знала про этого маньяка, тебе следователь говорил!

– Одно дело – следователь, а совсем другое – газета, – пролепетала Юля.

Я кивнула, вполне понимая, о чем она говорит.

Информация, которой по секрету поделился с подружкой следователь, была воспринята ею умозрительно. Другое дело – газетная статья! Распространенная на многотысячную аудиторию читателей, она влила в абстракцию великую силу печатного слова и как будто оживила нарисованного маньяка.

– А, так газета все-таки не гадость! – восторжествовал Эд.

Я пихнула его локтем в бок и обмахнула упомянутой газетой полуобморочную подружку. Помогло: Юля порозовела, задышала чаще и неожиданно проворно выхватила из воздуха печатную страницу.

Я упала на стульчик рядом с ней и тоже впилась взглядом в строчки короткого текста.

Ничего нового он нам не поведал, разве что деталей добавил: как звали убитых девушек, где они жили и чем занимались, когда конкретно были убиты и как именно.

Никаких пугающих фотографий в газете, к счастью, не было, из иллюстраций присутствовал только схематичный рисунок, воспроизводящий хитрый узел, которым маньяк-убийца затягивал на девичьих шейках смертоносную фату.

Предположений относительно личности следующей жертвы автор заметки не делал, оставляя интригу для читателей. Любой желающий мог посмотреть на сайте телешоу последний выпуск программы и увидеть, над кем нависла угроза.

– Даже странно, что тут нет ваших фотографий – твоей и других участниц программы, – рассудила я.

– Ничего не странно, автор пишет так расплывчато, чтобы у полиции не было претензий к редакции, – объяснил Эдик. – А то начнут свою обычную песню: газетчики разглашают секретную информацию, шокируют публику и мешают расследованию…

Я кивнула. Статья заканчивалась обещанием автора следить за ходом дела и добросовестно информировать о происходящем читателей. Учитывая выразительный псевдоним журналиста, подписавшегося как Бульдог, можно было предположить, что он вцепится в сенсационную тему насмерть.

С этого момента день стремительно начал портиться.

Юля расстроилась, встревожилась и нервно озиралась по сторонам даже во время представления.

На воздушного гимнаста, кувыркавшегося над нашими головами, она смотрела так, словно ожидала, что он спикирует на нее с удавкой, а от клоуна, который прогуливался по проходу, пожимая руки зрителям, шарахнулась с воплем, напугавшим слона на арене.

К тому же выяснилось, что мы стали жертвами розыгрыша – никакой раздачи призов и подарков на представлении не предполагалось. Уяснив это, Юля сделалась до крайности печальна.

– С таким лицом, как у тебя сейчас, только на похороны ходить, – заметил Эдик.

– А я, может, к похоронам и готовлюсь, – сказала Юля и шмыгнула носом. – Очевидно, дальше все будет только хуже. Жизнь моя пошла под откос!

– Мир расшатался, и скверней всего, что я рожден восстановить его, – я попыталась подбодрить подружку цитатой из «Гамлета», но тоже не преуспела.

– Мир расшатался, и скверней всего, что надо ждать маньяка моего! – с завыванием переиначила Шекспира депрессивная подружка.

– Смотрите-ка, она уже присвоила себе маньяка! – сердито съязвил Эд. – Эй, да с чего ты взяла, что он позарится именно на тебя? Не завышенная ли это самооценка?

Юлю это задело, и она перестала ныть и киснуть, зато начала сердиться и грубить, так что всю долгую – на троллейбусе – дорогу домой эти двое грызлись между собой, а у меня не получалось их разнять.

Наконец Эдик психанул и со словами «Да иди ты к чертовой бабушке!» выскочил из троллейбуса на случайной остановке.

– К дедушке! К Гавриилу Иосифовичу! – по инерции огрызнулась еще Юля, и мы с ней поехали дальше уже вдвоем.

Я смотрела на подружку с молчаливым укором.

– Ну что? – не выдержала она.

– А кто-то говорил, что глупо разбрасываться кавалерами, – напомнила я.

– Так то кавалерами! А это… – Юля посопела, побарабанила пальцами по стеклу, пару раз вздохнула и, не глядя на меня, спросила: – Думаешь, я ему нравлюсь?

– Вот это вопрос! – Я всплеснула руками. – Парень бросил все свои дела и второй день подряд носится с тобой как дурень с писаной торбой, а ты еще спрашиваешь, нравишься ты ему или нет?!

– Почему это именно я писаная торба, он с нами обеими носится, – слабо возразила Юля.

– А ругается только с тобой!

– Думаешь, это тот случай, когда «милые бранятся – только тешатся»? – подружка припомнила народную мудрость и повеселела.

Подъезжая к дому, мы уже живенько болтали и хихикали.

Я уже было решила, что лимит неприятностей на сегодня исчерпан, но ошиблась.

Когда Петю Меньшикова спрашивали, кто он есть таков, Петя горделиво и таинственно представлялся программистом-аутсорсером. Это означало, что он свободен от тупой поденщины в офисе и работает по специальности на дому.

Правда, некоторые темные личности путали аутсорсеров с аутистами. С такими Петя впредь не разговаривал. Даже если это были более или менее хорошенькие девушки.

Зачем ему в подружках дурочка?

Петя не смог бы ужиться с особью, не знающей терминов языков программирования высокого уровня.

Не говоря уж о том, что он не смог бы ужиться с особью, не понимающей, что множественные кольца от кофейных чашек на столе – это вдохновляющая отсылка к двоичному коду, а огрызок яблока на выдвижном лотке дисковода – часть специфически благоустроенного мироздания трудолюбивого программера!

Особь по имени Маша в редкий момент отсутствия Пети дома реализовала коварные планы по уборке помещения, и оскорбленный в лучших чувствах программер выгнал Машу вон, не реагируя на ее слезы и вопли: «Петенька, любимый, прости!»

Есть преступления, которые не подлежат прощению даже за давностью лет.

После Маши Петя не пускал в свою берлогу никого. На интерьере и санитарном состоянии берлоги это сказывалось отрицательно, на настроении Пети – положительно. В свободное от работы время он самозабвенно рубился в компьютерные игры и, попадись среди их антигероев какая-нибудь Маша, скосил бы ее верным лазером без сомнений и колебаний.

Хотя в последнее время верным оружием Пети был не лазер (в «Звездные войны» он уже наигрался), а обоюдоострый серебряный меч. Что ни говори, а для ближнего боя с вампирами ничего лучшего пока не придумано!

Из динамиков компьютера бурно выплеснулись тревожно-тоскливые звуки, в которых меломан в отличие от программиста-аутсорсера опознал бы начало второго этюда Шопена. Петя же понял, что допущен на новый уровень игры, и торопливо поставил мимо тумбочки кружку с недопитым кофе.

Пора было браться за серебряный меч.

Большой черный чемодан с металлическими углами походил на дорогой солидный гроб.

– Антиквариат, – уважительно сказал здоровяк, когда карлик, одышливо пыхтя, вытолкал чемодан к его ногам из-под кровати.

– Кожа натуральная, – подтвердил карлик, успевший близко рассмотреть чемоданище. – Толстая, почти не поцарапанная! Такую попробуй поцарапай, как с бегемота снята.

– Бегемоты разве черные? – машинально усомнился здоровяк.

– Тогда с кита, – не стал спорить карлик.

Он встал на ноги, отряхнул от пыли живот и колени, потом попытался также перевести из лежачего положения в стоячее чемодан, но не справился.

– Тяжелый, как сто собак!

– Надеюсь, что в нем не собаки, – возразил здоровяк и приподнял чемодан. – Собак нам не заказывали… Ого! Он весит целый центнер!

– В два раза больше, чем я, – зачем-то прокомментировал карлик. – Там точно бумаги, я уверен. Бумага – она же тяжелая, как натуральное дерево.

– По-моему, натуральное дерево тут тоже есть, – здоровяк постучал по боковой стенке чемодана и прислушался к характерному звуку.

– Тук-тук, что там? – Карлик потер ладошки и скомандовал: – Не тяни, открывай!

Здоровяк достал из глубокого кармана связку отмычек и с сомнением посмотрел на замок под ручкой чемодана.

Замок этот выглядел не менее внушительно, чем чемодан в целом.

На глазок, к замочной скважине подошел бы тот ключ, который бережно хранила в пруду черепаха Тортилла. Необязательно золотой, но непременно здоровенный, как флейта, и не с бородкой, а прямо-таки с бородой – обширной и затейливой, как у шумерского царя на каменных барельефах.

– Боюсь, подходящей отмычки у нас не найдется, – пробормотал здоровяк.

И, как показала дальнейшая практика, не ошибся.

– И что теперь? – Потерпев поражение в борьбе с замком, карлик расстроился и потерял уважение к антиквариату.

Забывшись, он непочтительно пнул чемодан и взвыл, отбив себе ножку, ранее уже травмированную кактусом.

– Тихо! – шикнул его напарник. – Он думал вслух: – С замком нам не справиться. Может, сломать эту гробину? А как ее сломаешь?

– А если его в окно выбросить? – предложил карлик. – Небось разобьется!

– Чемодан разобьется, бумаги разлетятся, соседи сбегутся – образцовая секретная операция получится! – съязвил здоровяк. – Был бы у нас инструмент, можно было бы попробовать распилить деревянные стенки…

– Так есть же у нас инструмент! – встрепенулся карлик. – Дядя Вася Гудини ассистентку свою по два раза на день распиливает!

– Чего ее пилить-то, ее двумя пальцами пополам сломать можно, – пренебрежительно скривился здоровяк. – Тоща, как соломинка… Другое дело – этот гроб. Его небось только бензопилой и осилишь…

– Ладно, найдем тебе бензопилу, шевелись, не рассиживайся! – загорелся карлик.

Вампиры – те еще гады!

Они хитры и живучи, как крысы, и организованны, как тараканы – или кто там из насекомых обладает коллективным разумом?

Петя Меньшиков не был силен в биологии, но в вампирах он разбирался о-го-го как – куда там знаменитой писательнице Стефани Майер!

В отличие от этой писательницы Петя вампиров не романтизировал и виртуальных серебряных пуль на кровососов не жалел.

Преодолевая очередной уровень (на сей раз трудный путь истребителя нечисти пролегал в недрах нью-йоркской подземки, сильно поврежденной ядерными ударами), Петя порубил в неаппетитный фарш с полусотни порождений Тьмы и вплотную приблизился к бункеру, в котором засел сам Владыка.

Тут следовало взять паузу, передохнуть и обдумать стратегию боя, потому как Князь Тьмы – это вам не банальный кладбищенский упырь, которого любой юзер завалит.

Петя остановил игру и пошел на кухню, чтобы чем-нибудь перекусить, но подкрепить Силы Света оказалось решительно нечем.

В холодильнике, как в том разбомбленном Нью-Йорке, царила ядерная зима. На фоне заиндевелой стенки горделиво высилась одинокая бутылочка с кетчупом, но употреблять красную жижу как самостоятельное блюдо Петя не привык (ибо не вампир), а мучительно скрюченная горбушка в хлебнице поросла таким слоем сизой плесени, что от одного укуса скопытилась бы и устойчивая к ядам нечисть.

Петя понял, что делать нечего – надо идти в магазин.

И принял эту миссию.

И даже выполнил ее.

А когда возвращался, услышал на лестничной площадке сверху необычные звуки, усиленные типичной для подъезда соборной акустикой.

Строго говоря, вовсе не привычными уху вампироборца Пети эти звуки не были.

Собственно, именно поэтому они его и насторожили.

Во-первых, грохот. Как будто деревянный гроб с сырой землей уронили. Или ящик с артиллерийскими снарядами.

Во-вторых, металлический лязг. Как будто железные прутья, поддерживающие перила лестницы, задели чем-то железным. Тяжелым таким чем-то, увесистым, цельнолитым или даже кованым, как добрый боевой меч.

В-третьих, шаги. Петя даже сказал бы – шажочки. Маленькие, легкие, ничуть бы не страшные, кабы не типичная для лукавого беса хромота.

Что-то сдвинулось в голове геймера, и мирно сосуществовавшие доселе параллельные миры – реальный и виртуальный – пересеклись в точке «здесь и сейчас».

Тихо-тихо – чтобы не звякнули консервные банки и пивные бутылки – гвардии лейтенант армии Сил Света Петя Меньшиков пристроил пакет с покупками под стеной и, тщетно ощупывая свои бедра в поисках верного меча, занял тактически выгодную позицию в наиболее темном углу.

– Хороший раньше делали паркет, – одобрил карлик, по местами облупившемуся, но все еще скользкому лаку дотолкав чемоданище до порога комнаты.

На стыке с коридором хваленый хороший паркет, к сожалению, заканчивался, а волочить тяжелый груз по линолеуму было нельзя: линолеум раньше делали не такой уж хороший, металлические углы чемодана разодрали бы его в клочья.

Здоровяк вздохнул и покрепче взялся за ручку чемодана. Примерился, крякнул, с трудом оторвал груз от пола и кособоко засеменил по коридору. Карлик, семеня в три раза быстрее, обогнул его, опередил и предупредительно распахнул дверь на лестницу.

Влекомый здоровяком чемодан низко, как тяжелый бомбардировщик, прошел над порогом и с тяжким стуком приземлился на коврике под дверью. Задетые металлическим углом чемодана балясины перил загудели, а подъездное эхо подхватило и усилило звуки, размножив их до симфонии.

– Не дотащу, – виновато пророкотал здоровяк и потер занывшую руку.

– А если своим ходом? С горочки, а? – проявил инициативу карлик.

И, не дожидаясь ответа на свое предложение, толкнул чемодан на бок.

От грохота его падения содрогнулись стены.

– Эй, ты, потише! – вскинулся здоровяк.

А надо было говорить точнее: не «потише», а «помедленнее», потому что шустрый карлик уже наклонился и двумя руками подтолкнул чемодан к лестнице.

На верхней ее ступеньке массивный черный ящик накренился, важно сделал «бум», неторопливо лег на наклонную поверхность нижней плоскостью и величаво поехал вниз.

Карлика, не успевшего отцепиться от самоходного чемодана, сдернуло с лестничной площадки с той же легкостью, с какой промчавшийся через дворик прачечной грузовик без тормозов унес бы на себе вывешенную на просушку простыню.

Разинув рот, здоровяк проводил изумленным взглядом маленького человека на большом чемодане и очнулся от звука удара, с которым необычный пассажирский транспорт врезался в стену пролетом ниже. К счастью, ниже окна, так что стремительной эволюции наземного транспорта в воздушный не случилось.

С шорохом осыпалась сбитая штукатурка, металлические накладки проскрежетали по бетону, снова бумкнуло и заскрипело. Неукротимый чемодан срикошетил, косо пересек межэтажную площадку, врезался в стену в считаных сантиметрах от изумленного Пети, опять срикошетил, накренился, как спускаемый на воду корабль, и поплыл, набирая скорость, на нижний этаж.

Страстно обнимая самоходный гроб и возбужденно повизгивая, усвистел из поля зрения во всех смыслах потрясенного Пети Меньшикова распластавшийся на домовине гномик.

Одинокий зритель этого безумного заезда потряс головой, надеясь выбросить из нее пугающее видение, но на смену ему тут же пришло новое: прыгая через три ступеньки, точно Кинг-Конг, мимо Пети промчалась гигантская фигура неопознанного в потемках существа.

Голем какой-то, не иначе!

Пролетом ниже необъезженный чемодан потерял своего неловкого наездника, а сам добросовестно проехал по всей лестнице сверху донизу, вписываясь в повороты примерно так же, как заталкиваемый твердой рукой кубик в треугольное отверстие детской игрушки: шумно и с повреждением препятствий. Однако к финишу у подножия лестницы он прибыл без заметных повреждений.

Перегнувшись через гудящие перила, Петя свесился в пролет и отследил прибытие окованного металлом черного гроба в промежуточный остановочный пункт. Оставлять его в подъезде разномастная нечисть, слава богу, не стала. Голем, чья гигантская фигура на светлом фоне дверного проема нарисовалась особенно внушительно, подхватил массивный гроб одной правой и без промедления покинул подъезд.

Попискивающий хромоногий гном последовал за ним.

Петя Меньшиков трясущимися руками достал из благополучно пережившего явление нечисти пакета бутылку пива, открыл ее о перила и залпом выпил содержимое.

Дома он первым делом залез в Интернет, чтобы узнать, почем нынче лом серебра.

Знакомый кузнец из «толкинутых», способный отковать из столовых приборов добрый меч, у Пети имелся.

В подъезде было необычно грязно. В красно-золотом закатном свете, льющемся на лестницу из окон на площадках, заметны были кучки серой пыли, местами растоптанные и размазанные.

– Что вы на этот раз мастерите, ребята? Дорические колонны в сортире? – проворчала я, адресуя вопрос соседям со второго этажа.

Они у нас знатные любители эклектики в архитектуре. Старый добрый сталинский стиль в его незамутненном виде им не по вкусу, и время от времени – по мере накопления денег – соседушки привносят в классику что-нибудь от себя. Не знаю, как выглядит их жилище внутри, но балкон у них прозрачный, огороженный декоративной чугунной решеткой, сквозь которую просматривается французское окно «в пол». А над окном своей кухни они недавно присобачили сине-белый полосатый матерчатый тент, и теперь Гавросич во избежание возгорания вынужден бороться с укоренившейся привычкой курить у кухонного окошка, непринужденно роняя пепел и бычки за подоконник.

И всякий раз, когда у соседей возникает архитектурный зуд, они свинячат в подъезде. Все эти строительные смеси – они такие пачкучие!

– Нет, правда, что вы делаете?

Я склонила голову к плечу и посмотрела под ноги. А на ступеньках, если глянуть на них под правильным углом, можно было увидеть параллельные линии, похожие на следы полозьев. И уходили эти следы на третий этаж!

Значит, соседи со второго в разведении свинства не виноваты.

А кто виноват?

– Петька! – покричала я, постучав в соседскую дверь. – Это ты, что ли, тут на саночках катался?!

В нашем подъезде всего по две квартиры на площадке. Предположить, будто на салазках с третьего этажа в наше с Юлей отсутствие гонял Гавросич, было немыслимо. Хотя бы потому, что у деда нет никаких салазок, я точно знаю, я уже интересовалась этим вопросом прошлой зимой. А вот у соседа нашего Петьки не квартира, а настоящий хламовник, и там запросто могли схорониться и сани, и даже тройка лошадей (при условии, что они не живые, а механические и есть не просят). Да и сам Петька, по-моему, слегка чокнутый, поэтому логично ждать, что его странные игры когда-то распространятся за пределы квартиры.

Дверь приоткрылась, пресловутый Петька выглянул в щелочку – бледный, небритый и почему-то с зеркальцем на лбу, как у доктора-отоларинголога.

Зеркало добросовестно отразило и отбросило мне в лицо лучи закатного солнца.

Я зажмурилась и попятилась.

– Чур меня! Изыди! – воскликнул чокнутый доктор Петя и захлопнул дверь.

– Совсем свихнулся, – поставила диагноз доктору я и переместилась к нашей двери.

Юля уже открыла ее и ждала меня на рубеже.

– Стойте! – заорал Гавросич, едва мы вошли в прихожую. – Стоять! Ни с места!

Подружка, еще на лестнице успевшая снять с себя влажный плащик, потянулась с ним к вешалке да так и замерла. Я застыла, точно цапля, на одной ноге.

В прошлый раз, когда дед встретил нас на пороге подобным криком, мы дорого поплатились за непослушание.

Тогда Гавросич сюрпризно покрасил дощатый пол в прихожей долго сохнущей эмалью, и мы с Юлей вляпались в свежую краску всеми четырьмя ногами. А на мне как раз были новые дорогие колготки ажурного плетения, с изящным рисунком которого совершенно не сочетались «лапы» цвета детской неожиданности. Юля же лишилась и вовсе ценной вещи – красного кожаного клатча, который она уронила на пол, испугавшись дедова предостерегающего вопля.

– Не делайте лишних движений и ничего не трогайте! – потребовал старик-затейник.

– Что окрашено? – прямо спросила Юля, как велено было, не шевелясь и глядя строго перед собой, что производило странное впечатление – как будто она допрашивает вешалку.

– Пока ничего, но я потребую, чтобы все в доме обработали краской для снятия отпечатков пальцев! – объявил Гавросич.

– Кроме моей новой сумки, пожалуйста! – напряглась Юля, не изжившая скорбь по поводу утраты предыдущего клатча.

– А чем вызвана срочная необходимость снятия отпечатков? – в свою очередь, спросила я.

– Тем, что нас обокрали!

– Что?! – ахнула Юля.

– Что украли? – уточнила я.

– Мое сердце!

Гавросич всхлипнул, и мы с подружкой, презрев запрет на движение, кинулись его утешать.

Пока мы вели расстроенного старика в кухню, усаживали там на табуреточку и заваривали успокаивающий травяной сбор, Гавросич невнятно, со слезами в голосе, рассказывал о своей беде, и я не сразу поняла масштаб трагедии.

– Один только кактус украли? Ой, подумаешь, Гавросич, один кактус, чего вы так убива… Какой кактус? – до меня запоздало дошло. – Неужели Чучундру?!

Юля, обмахивавшая старика салфеткой, разжала пальцы, и белый платочек спланировал на пол.

– Я не верю, – пробормотала подружка и после секундной паузы сорвалась с места в карьер.

Я побежала за ней.

В девичьей светлице все было точно так же, как до нашего ухода. Недорогие золотые и серебряные побрякушки, которые Юля перебирала перед выходом, так и поблескивали скудной россыпью на тумбочке трюмо. Подружкин ноутбук и мой планшет чинно лежали на тумбочках.

Я распахнула платяной шкаф и проверила, на месте ли моя новая кожаная курточка и дорогая, как сто собак, Юлина шубка (из собак, как мне кажется, и сшитая). Все было в наличии. Даже норковая шапка, из которой подружка в случае прихода моды на сросшиеся брови предлагала надергать волосков для накладки.

Получалось, что пропала только Чучундра. Причем унесли ее в базовой комплектации с горшком, роскошную расписную супницу оставили на подоконнике.

Юля зачем-то заглянула в пустую посудину, пальчиком рассеянно размазала в абстрактный узор серый земляной след, потом потерла лоб, запачкав его, и изрекла:

– Признаюсь, до недавнего времени я сильно недооценивала кактусы. Как-то не видела я их в ряду дорогих артефактов! А зря, оказывается, ради обладания редким кактусом кто-то готов пойти на кражу!

– Вчера мы уже решили, что из-за Чучундры Гавросич пойдет на убийство, – напомнила я.

– А теперь и на самоубийство, – добавила подружка, прислушиваясь к доносящимся с кухни звукам.

Потерявший зеленого друга, дед всхлипывал так безнадежно и горько, что запросто можно было ждать от него финальной реплики «Да пропади она пропадом, такая жизнь!» и незатейливого рукоделья с веревкой и мылом.

– Что будем делать? – спросила Юля. – Поищем еще одну близняшку Чучундры?

Я покачала головой:

– Гавросич замену не примет. Надо найти настоящую Чучундру.

– Настоящая Чучундра упокоилась на помойке! – напомнила Юля.

– Тсс! – Я подскочила и закрыла дверь, чтобы Гавросич нас не услышал. – Для деда та Чучундра, которую украли, и есть настоящая! Вот ее мы и должны отыскать и вернуть!

– А как? – простодушно спросила подружка.

– Хороший вопрос, – вздохнула я. – А как все украденное ищут? – И сама же ответила: – Идут в полицию, пишут заявление, составляют фоторобот…

– О, это я могу!

Юля в два шага переместилась к мольберту.

– Я сейчас мигом нарисую лже-Чучундру, как живую! А ты возьмешь на себя полицию.

– Так нечестно! – возмутилась я, представив, как на меня посмотрят в полиции, когда я приду и скажу: «Здравствуйте, помогите, пожалуйста. У нас пропал кактус. Молодой, зеленый…»

– А в чем проблема? – фальшиво удивилась Юля, энергично пришпиливая к доске белый лист. – У тебя же как раз появился знакомый следователь, как его там? Господин Ромашкин! Вы же обменялись телефончиками?

– Юлька, да ты ревнуешь! – Я уличила подружку в патологической жадности до мужского внимания, но почувствовала себя чуть более уверенно.

В самом деле, у нас же есть знакомый следователь, приятный с виду молодой человек, и он сам призывал меня звонить ему, «если что».

– Кто скажет, что это не повод, пусть бросит в меня камень, – пробормотала я и потянулась за мобильным.

Юля, кстати, тоже сначала взялась за телефон, а уже потом – за живописные работы.

– Я считаю, Эдик должен быть в курсе событий, в конце концов, Чучундра Вторая ему тоже не чужая, он ведь ее на руках носил! – аргументировала она проволочку.

Есть люди, для которых регулярный трехразовый прием пищи – обыденность и рутина, но полицейские следователи не из их числа.

В жизни полицейского следователя вне редких выходных и отпусков трудновато найти день, вмещающий в себя завтрак, обед и ужин по расписанию.

Хотя бы потому, что в служебной столовой даже в воскресенье очередь почти такая же длинная, как Байкало-Амурская магистраль. Пока полицейский следователь довезет свой поднос по рельсам линии раздачи до кассы, в районе, где в среднем происходит 4,2 преступления в день, запросто успеют кого-нибудь убить… Помешав тем самым полицейскому следователю спокойно съесть свой ужин!

Телефон загудел в тот момент, когда полицейский следователь Алексей Ромашкин, он же Алекс для друзей и товарищей, неуверенно потянулся к салатам, не решаясь сделать выбор между морковным с чесноком и свекольным с черносливом.

Алекс еще не знал, куда нелегкая судьба полицейского следователя забросит его вечером. Если на место преступления или сразу в морг, то спокойно можно есть чеснок, бездыханным телам его запах нисколько не помешает. А вот если…

«Паулина Павлова» – высветилось на экране мобильника, и Алекс решительно отодвинул мисочку с острой морковкой. Хотя прелестная Паулина вряд ли уловила бы чесночный аромат по телефону…

– Ромашкин слушает, – низким бархатным голосом с легким намеком на громовой раскат на первой букве пророкотал Алекс.

– Слушайте, Ромашкин, я ужасно извиняюсь, если отрываю вас от важных дел, но, похоже, без вашей помощи нам не обойтись, – виновато прожурчал девичий голос в трубке.

– Кому – нам? – профессионально уточнил полицейский следователь, снимая с линии раздачи плошку с борщом.

– Мне, Юле и Гавросичу. Это наш дедушка. То есть не наш, но дедушка. Мы у него…

Девушка запнулась.

Алекс не знал, что она затрудняется с объяснениями из опасения подвести старика, сдающего жилье без регистрации бизнеса в налоговой, и безжалостно потребовал довести фразу до логического завершения:

– Вы у него – что?

– Мы у него все! – немного помолчав, горестно объявила девушка. – Буквально все, что осталось! Чучундры больше нет, и теперь мало что может удержать Гавросича на этом свете!

– Э-э-э… Человек, о котором вы говорите, планирует суицид? – Алекс честно пытался разобраться в девушкиной проблеме, одновременно делая трудный выбор между пловом с бараниной и котлетой с рисом. – А некто Чучундра уже совершила самоубийство или погибла по какой-то иной причине?

Кем при жизни была столовская котлета, понять по ее виду следователь не мог. Не исключено, что какой-нибудь чучундрой!

– Ну, как вам сказать, – девушка снова замялась. – Сначала Чучундра как бы погибла в результате несчастного случая, но нам удалось ее как бы воскресить, и тут вдруг ее похитили!

– Чучундру? – повторил Алекс, ни словом, ни голосом не выдавая того, что он здорово дезориентирован, и лишь надеясь, что милая Паулина сама объяснит, кто такая, эта ее злосчастная Чучундра.

Паулина не обманула ожиданий, сообщив:

– Это кактус Грузона.

– Грузона? – повторил Алекс, вспоминая, не проходил ли упомянутый гражданин по какому-нибудь громкому делу.

«Грузон» звучало подозрительно похоже на кличку и наводило на мысли о суровых и опасных приключениях. Грузон, Робинзон, Черкизон и фармазон воспринимались в одном смысловом ряду.

Однако какой-то кактус в жилище Паулины Павловны Алекс видел. И вид у того кактуса был такой забитый, что хотелось немедленно вытребовать ему адвоката.

– К черту Грузона, он тут совершенно ни при чем! – несколько неожиданно, но уверенно заявила милая, но странная девушка. – Кактус нужно найти, и тут нам не справиться без вашей помощи.

– А с моей помощью вы, думаете, справитесь? – Алекс скептически чавкнул свеклой.

– Но вы же следователь! Профессионал в деле поиска пропавших ценностей!

– Ни разу в жизни не выслеживал кактусы, – чистосердечно признался Алекс.

– А напрасно! Как видно, они дорогого стоят, раз кто-то проник в закрытую квартиру, чтобы украсть Чучундру Вторую!

– А вот с этого момента давайте поподробнее, – полицейский следователь отложил вилку. – В какую квартиру, в ту, где проживаете вы и гражданка Тихонова?

– В ту самую! – Паулина Павловна, не будь дура, моментально сообразила, что этот факт придает ее обращению за помощью должный вес. – Вы понимаете, что это значит? Это значит, что жилище девушки, которой предположительно интересуется маньяк-убийца, отнюдь не является ее крепостью! Сегодня у нас кто-то кактус спер, а завтра что будет?!

– Хорошо, – сдался Алекс. – Никуда не уходите, я буду у вас через сорок минут… – Он потыкал вилкой в подозрительную котлету, оценивая степень ее жесткости, и внес поправку: – Или через час.

Бабушка Вера уже заступила на свой пост номер два перед телевизором, когда мимо ее окна спланировало что-то просторное, как гигантский морской скат.

Не полюбопытствовать, что это было, старушка не могла.

На улице уже стемнело и разглядеть двор из окна на втором этаже баба Вера не смогла даже сквозь две пары очков. Пришлось снова выйти на улицу.

Неопознанный летающий объект приземлился аккурат на любимую лавочку бабы Веры. При ближайшем рассмотрении старушка узнала разноцветное полосатое пончо девчонки с третьего этажа.

– Настоящая деревенская шерсть, – пощупав и понюхав вязаное полотно, ностальгически вздохнула старушка. – Поди, найди сейчас такую! Нынче разве шерсть? Вот в наше время была шерсть так шерсть…

Оглядевшись, не видит ли кто, она нырнула в накидку, аккуратно расправила складки и покрутилась, как девчонка, простодушно любуясь тем, как вьются у колен углы пончо.

Шерсть и вправду была замечательная – мягкая и теплая. Баба Вера сразу согрелась и даже раздумала спешно уходить со двора домой.

Она присела на лавочку, зажмурилась и человека, подобравшегося к ней со спины, не увидела и не услышала.

– Вот и встретились, красавица.

На укрытые красивым теплым пончо плечи бабы Веры уверенно легли мужские руки.

Это было так неожиданно и удивительно, что старушка, которую никто не называл красавицей уже лет пятьдесят, на минутку онемела.

А потом стало поздно: уверенные мужские руки переместились с плеч на шею, и голос к бабе Вере уже не вернулся.

Гавросич напился валерьянки и сел к телевизору смотреть вечерние новости. Программа, сверстанная преимущественно из сообщений о катастрофах и катаклизмах, заметно утешила нашего обездоленного старика.

В самом деле, что такое кража одинокого кактуса по сравнению со взрывом на складе пиротехники в китайской провинции Хунань? Там ударной волной выбило стекла во всех домах в радиусе двух километров! Это сколько же, представьте, горшечных растений улетело с подоконников прямиком на тот свет?!

Мы с Юлей сидели на кухне и кипятили чайник в ожидании прихода следователя Ромашкина. На сковородке томились сырники с изюмом – мое рукоделие. Я рассудила, что следователь, накормленный чем-нибудь вкусным, станет мягче.

Стрелки старых часов с давно заклинившей кукушкой сошлись на 18.30, и деревянная птичка в гнездышке завозилась, предприняв очередную безрезультатную попытку вылезти наружу и посигналить. Мы уже так привыкли к ее регулярному шебуршанию, что дали кукушечке имя: Варвара-отшельница.

Почему именно Варвара – не знаю. Возможно, потому, что есть поговорка «любопытной Варваре на базаре нос оторвали». Отсутствие носа, то есть клюва, было бы уважительной причиной вечно прятаться в дупле часов.

– Я присмотрела красивые зимние ботинки на меху, – заполняя затянувшуюся паузу, сказала Юля. – Для здешнего климата слишком жаркие, но можно попробовать носить их на босу ногу.

– А шубу на голое тело? – фыркнула я.

У Юли, как уже говорилось, есть шуба – ценный подарок отца на окончание техникума. К сожалению, при выборе подарка заботливый папа-поэт не учел, что работать по специальности его дочь-художница поедет в южную столицу, где меховые шубы носят исключительно кошки и собаки, да и то только бездомные: домашним животным хозяева ближе к лету делают стрижки, тримминг, груминг и разную прочую эпиляцию.

– Я думала об этом, но пока не решаюсь, – кивнула подружка, не уловив насмешки. – В моем случае шуба на голое тело – это слишком большой риск. Я же постоянно теряю пуговицы!

Я захихикала.

– Ты чего? – не поняла Юля.

– Представила, какое лицо будет у бабы Веры, когда ты пройдешь мимо нее в развевающейся шубе наголо!

– Летящей походкой от бедра! – подхватила подружка.

И тут же вскочила с табуретки, чтобы иллюстративно продефилировать по коридору.

С учетом внушительной крутизны бедер походка «от них» выглядела очень эффектно.

Я заржала, и тут пришел следователь Ромашкин.

– Вижу, слухи о вселенской скорби по поводу утраты кактуса оказались сильно преувеличены, – сухо заметил он, окинув быстрым взглядом разрумянившуюся Юлю с глазами, блестящими отнюдь не от слез, и откровенно веселящуюся меня.

– О, перефраз Марка Твена! – Я узнала цитату и сразу же прониклась к начитанному следователю повышенной симпатией.

– Да, я читаю не только криминальные сводки.

В наступившей тишине – Гавросич в своей комнате как раз выключил телевизор – это прозвучало очень громко.

– Водка? У нас есть водка? – удивился наш глуховатый, но общительный старик, распахивая дверь.

– Гавриил Иосифович, вы же давно не пьете! – с нажимом сказала Юля. – Вам нельзя, вы забыли?

– Забудешь тут, – Гавросич потер плечо, где, по его словам, таится вшитая капсула.

Так ли это на самом деле – никто не знает. Гавросич уверен, что его в беспамятном состоянии коварно «зашила» вторая жена. Во всяком случае, так она ему говорила, когда стращала: «Будешь пить – помрешь под забором!»

Судьба жестоко пошутила над бедной женщиной, которая вообще не брала в рот спиртного, за исключением медицинских капель: под забором умерла именно она! Прихватило сердце по время яростной прополки на дачных грядках.

Именно тогда Гавросич бросил пить и принялся с нежностью растить любимый кактус почившей супруги – Чучундру Первую…

– Добрый вечер, уважаемый. Вы, я так понимаю, хозяин этой квартиры? – Следователь внимательно посмотрел на нашего деда.

Тот расправил плечи:

– Сорочинский Гавриил Иосифович, с кем имею дело?

– Гавросич, это следователь Ромашкин, – я забыла отчество и вопросительно глянула на гостя. – Алексей, а как дальше?

– Можно просто Алексей, – разрешил тот.

– Сле-е-е-е-е-едователь! – обрадованно проблеял Гавросич и, забыв про артрит, прыгнул к гостю резвой козочкой. – Алексей, Алешенька!

– Сынок, – пробормотала Юля, автоматически заканчивая песенную строчку.

– Найди мою крашавицу, Алешенька, уважь штарика! – Гавросич для пущей жалобности зашамкал.

– Артистичный у нас дед, – невозмутимо наблюдая за этой сценой, сказала мне Юля.

Гавросич стрельнул в нас сердитым взглядом, погрозил Юле пальцем и, быстро послюнив его, ловко прочертил влажную дорожку от глаза до бороды.

– Артистичный, да. Но репертуар у него маленький. Смотри, опять старорусского скорбного старца играет, – отметила я.

– Найди мою Шужи, Алеша! – не сбился Гавросич.

– Шужи? – Алексей-Алешенька-сынок посмотрел на меня.

– Сюзи, – перевела я со старческого пришепетывающего. – Так Гавриил Иосифович называет свой кактус Грузона.

Я понадеялась, что смышленый следователь сам сообразит: Чучундра – это неофициальное прозвище растения, данное ему отнюдь не Гавросичем.

– Их с Грузоном кактус, – кивнул Алексей. – Сюзи, она же Чу…

– Чу! Снег по лесу частому под полозом скрипит! – воодушевленно продекламировала Юля. – И когда все посмотрели на нее как на ненормальную, торжественно объявила: – Александр Сергеевич Пушкин!

Следователь ущипнул себя за переносицу.

Я ущипнула Юлю за ногу.

– Ой! – пискнула Юля.

Хрхрхрхр! – проскрежетала во глубине сибирских руд, тьфу, в недрах часов пугливая Варвара-отшельница.

– Шемь шашов! – перевел Гавросич с хрипато-кукушечьего. – А шшо у наш на ужин?

– Сырники с изюмом! – возвестила я, приподняв и опустив крышку сковородки.

По кухне поплыли запах ванили и колокольный звон.

– Прошу всех к столу!

– Погодите к столу, – отмахнувшись разом от кухонных ароматов и банды сумасшедших, следователь оглянулся на входную дверь. – Давайте-ка сначала с несанкционированным проникновением в жилище разберемся. У кого есть ключи от этой квартиры?

– У меня, – ответили мы дружным трио.

– И все? Только три комплекта?

– Четвертый я потеряла, – повинилась я.

– Ну, понятно.

Алексей пошел к двери, открыл ее, вышел на лестничную площадку, присел на корточки и заглянул в замочную скважину, подсветив себе мобильным телефоном.

– Ишь, шпешиалишш! – уважительно шепнул Гавросич.

– Гавриил Иосифович, прекратите притворяться, вы не замшелый деревенский дед, у вас целых два высших образования! – шепотом отчитала его Юля.

– И зубов целых, почитай, ровно столько же осталось, – фыркнул Гавросич, но шамкать перестал. – Ну что там, Алешенька?

– Отмычками работали, – оповестил нас следователь, вернувшись в квартиру и закрыв дверь на лестницу.

– Ну, слава богу! – обрадовалась я.

Все посмотрели на меня, как чуть раньше на чокнутую любительницу Пушкина – Юлю.

– В смысле, я очень рада, что дверь открыли не тем комплектом, который я потеряла, – объяснила я свою радость. – То есть я в этом не виновата.

– Виновных определяет суд, – задумчиво сказал следователь. – Так что, неужели совсем ничего не пропало, кроме Чу…

– Чудесный кактус наш стал единственной жертвой похитителя! – заверила его я прежде, чем Юля успела продекламировать, к примеру, лермонтовское «чу… гитары звон».

– И чем же он был так чудесен?

Видно было, что следователь искренне хочет понять, в чем ценность дедова кактуса.

Мы с Юлей синхронно пожали плечами.

– Не знаю. Гавросич, вы случайно не зарыли в горшок Чу… кгхм! – Подружка закашлялась. – Чуточку фамильных бриллиантов?

– Бриллианты, конечно, в нашей фамилии имелись, но все кончились еще в период нэпа, – охотно ответил дед.

– Может, сам кактус был какой-то необыкновенный? – задумался следователь. Пригодный для… Не знаю… Возгонки особо редкой и вкусной текилы?

– А может, его украл какой-нибудь садист? – предположила я, чтобы тоже хоть что-то сказать (что, всем можно бред нести, а мне нельзя?). – Наша Чу… Э-э-э… Чудовищно колючей ведь была наша Сюзи, изобретательный ум мог сочинить немало мучительных пыток с ее применением!

– Ахххх! – Юля шумно выдохнула и прижала руки к заколыхавшейся груди. – Я вот сейчас подумала: а ведь мало кто так изобретателен, как сексуальный маньяк со стажем!

Следователь Ромашкин посуровел.

– Та-ак, девки, – Гавросич упер сухие кулачки в бока. – Что вы от меня скрываете, признавайтесь? Что это за речи про сексуальных маньяков? Вы чем тут без пригляда занимаетесь, а?

– Простите нас, Гавриил Иосифович, – понурилась Юля.

«Только не говори про Чучундру, только не говори про Чучундру!» – мысленно взмолилась я.

– Алексей Витальевич, можно, мы дедушке расскажем…

«Не про Чучундру!!!»

– …про маньяка? – закончила Юля.

«Фу-у-у-у!» – выдохнул мой внутренний голос.

А полицейский следователь Алексей Витальевич Ромашкин покачал головой, пробормотал что-то невнятное про «старых да малых» и спросил неожиданное:

– А сырники у вас со сметаной или с вареньем? Я лично с вареньем люблю.

– Во-от, правильно, покушаем, заодно и побеседуем, – обрадовался и захлопотал Гавросич.

Тщательно дозированную следователем информацию о маньяке дед наш воспринял, можно сказать, с энтузиазмом.

– А я знал! Я всегда знал, что мои девчата самые-самые! – объявил он и кулачком отстучал на Юлиной спине какой-то энергичный ритмический узор. – Не сутулься, Юлька, держи спину ровнее, а нос выше! Тебе гордиться надо, не на каждую девку такой спрос!

– Оно, конечно, так, но я бы предпочла обыкновенного мужика, а не маньяка, – вяло отреагировала на дедов спич на редкость востребованная девица.

– Что вы такое говорите, Гавросич, какая Юле радость от того, что на нее охотится маньяк? – вступилась я за подружку. – Только страх один! Хоть вовсе из дому не выходи!

– Кстати, правильное решение, – тщательно подбирая последним сырником остатки варенья со дна мисочки, поддержал предложение сладкоежка-следователь. – Взяли бы вы, Юлия Юрьевна, больничный и посидели бы дома, пока мы вашего маньяка не обезвредим.

– Так дома тоже небезопасно! – напомнил Гавросич, моментально грустнея. – Сюзи-то мою злодеи прямо из дома вынесли, где гарантия, что и до Юли не доберутся?

– Да, но в мастерскую я тоже идти не хочу, – уперлась Юля. – Как я вообще смогу работать, зная, что ко мне подбирается маньяк? И что я нарисую в таком настроении? Мне, между прочим, на этой неделе предстоит детские обеденные наборы расписывать!

Я представила, какими мрачными кладбищенскими сценами разрисует деморализованная художница младенческие поильнички, и содрогнулась.

– Больничный возьми, но дома не сиди, тебе нужно находиться в безопасном месте, на людях, – рассудил Гавросич.

– Это где же я такое место найду? – хмыкнула Юля. – Чтобы люди там были, а опасности не было?

– А вот это как раз очень просто! – обрадовалась я, внезапно найдя решение. – Пойдешь со мной в библиотеку! У нас там тихо, спокойно, народу немного, но все же не пусто, и люди сплошь приличные, не гопота из подворотни!

– К тому же просто так с улицы в библиотечный зал не войдешь, у каждого посетителя имеется читательский билет, то есть все посетители подтвердили свою благонадежность и состоят на учете! – подхватил следователь. – А вы, Паулина Павловна, голова!

– Полина, – привычно поправила я, польщенно краснея.

«Вот бы он еще не только голову, но и тело заметил! – оживился мой внутренний голос. – Ты же не каракатица какая-нибудь, вполне себе ничего девушка, да и следователь этот недурен и, кажется, неженат. Во всяком случае, обручального кольца у него на пальце нет».

– Не будем забегать так далеко вперед, – проворчала я.

– В смысле? – спросила Юля.

Я сообразила, что ответила сама себе вслух, и покраснела гуще.

– В смысле, в глубины книгохранилища я тебя не поведу, там тебе будет одиноко и неуютно, а вот в читальном зале можешь хоть целый день сидеть, я тебе самый мягкий диванчик выделю.

– Говорю же – голова, – одобрительно пробормотал Ромашкин и посмотрел на меня так, как будто все-таки разглядел еще что-то.

И внезапно история с маньяком представилась мне в новом свете и не в черном цвете.

В конце концов, маньяка этого мы с Юлей еще и в глаза не видели, а с двумя интересными парнями уже познакомились!

Понедельник

Обычно я встаю на сорок минут раньше, чем Юля. Это позволяет избежать жестокой конкурентной борьбы за ванную и трюмо, перед которым наиболее удобно одеваться. Гавросич просыпается немногим раньше меня, но прием водных процедур не затягивает, а на единственное в доме большое зеркало и вовсе не претендует, так что исторически сложившееся расписание всех устраивает.

Сегодня утром все вышло иначе.

Гавросич, недовольный собственным поведением накануне, принял волевое решение вести исключительно здоровый образ жизни и начал с утреннего закаливания путем холодных обливаний. В результате я добрых пять минут переминалась под дверью санузла, слушая доносящиеся изнутри поросячьи визги и плеск струй.

Потом любитель ЗОЖ изменил своеобычному утреннему кофе с каким-то пользительным травяным отваром, и едкая вонь этого напитка разбудила даже Юлю, которой обычно нужно два-три раза прослушать серенаду будильника только для того, чтобы разлепить ресницы. Для подъема желательно еще подогнать к кровати лебедку.

– Что это? – распахнув глаза и талантливо (не чета деду) изобразив на лице ужас, спросила Юля и брезгливо чихнула.

– «Танцующий дракон», – пробурчала я, рисуя себе физиономию.

Получалось неважно.

Взбодренный травками Гавросич занялся гимнастикой Цигун, и доносящаяся с балкона китайская народная музыка настойчиво навязывала мне этнически чуждый стиль макияжа. Рука сама собой тянулась нарисовать раскосые очи со стрелками до висков.

– Фу! – Юля лаконично выразила свое отношение к реальности, данной ей в ощущениях, и спрятала голову под подушку.

– Давай вставай, – велела я. – Некогда валяться. Ты не забыла, что сегодня идешь со мной?

– У-а? – донеслось из-под подушки.

Это тоже было похоже на китайский.

– Куда-куда, в библиотеку, – ответила я, покосившись на недвижимое тело в постели. – В храм знаний и сокровищницу литературных произведений…

– У-у-у…

– Что – у?

Нет ответа.

– Ю-ля! – с нажимом произнесла я по слогам, так что имя прозвучало как вполне себе китайское.

Ю Ля, русый заяц весом в пять пудов, сидящий на вершине хрустальной пирамиды…

– По Ля? – с готовностью перешла на китайский Ю Ля.

– Немедленно вставай, или я приступлю к решительным мерам, – отбросив китайские церемонии, пригрозила я. – Тут у нас сегодня практикуются холодные обливания…

– Эх! Ладно!

Ю Ля откинула одеяло, встала, потянулась и продекламировала, с удовольствием глядя на себя в зеркало поверх моего плеча:

Отраженья людей, словно в зеркале светлом, видны!

Отражения птиц – как на ширме рисунок цветной!

– Китайская поэзия? – угадала я.

– Угу, автора не помню, кто-то из древних, а дальше так:

И лишь крик обезьян вечерами, среди тишины,

угнетает прохожих, бредущих под ясной луной!

– Кстати, про угнетающий крик обезьян, что-то Гавросич расшумелся, – прислушалась я.

В дверь постучали.

– Входите, можно, голых нет! – крикнула Юля, ловко обернувшись одеялом.

– Девоньки! – В приоткрытую дверь сунулась раскрасневшаяся физиономия деда. – А вы лапсердак свой с веревки снимали?

– Какой лапсердак?

– Полосатый, как коврик!

– А-а, мое пончо! – Юля встревожилась. – Нет, не снимали! Ведь не снимали?

Она вопросительно посмотрела на меня.

Я покачала головой.

– Ну, тогда поздравляю: вас тоже ограбили, потому что вчерась лапсердак еще висел, а нонче ужо нетути! – Гавросич от волнения с ходу вскочил в образ замшелого старца.

– Как – нетути?!

Юля растолкала нас локтями и порысила на балкон, ежеминутно наступая на край одеяла и опасно покачиваясь.

Я легко догнала ее, и за ограждение балкона мы выглянули одновременно.

– Вчера ветер был. Может, прищепки отлетели и он упал вниз? – предположила я.

– Кто?

– Лапсердак.

– Это было пончо!

Юля сердито шмыгнула носом.

– Да что за невезуха такая? Нет, если бы оно просто упало вниз, то лежало бы под балконом. Похоже, пончо тоже сперли.

– Знаешь, а ведь угадывается в этом какая-то логика, – задумчиво сказала я. – Кактус и пончо, а? Тематическая кража получается. Может, у нашего маньяка мексиканские корни?

– Надо рассказать об этом нашему следователю, – решила Юля.

Поутру какой-то дебил цинично ограбил кафетерий при пекарне. Взял, мерзавец, горячий калач, а вместо денег в оплату достал из кармана пистолет, навел его на оторопевшую булочницу и потребовал сдать кассу. Перепуганная женщина отдала все, что было, – все триста десять рублей – и получила от разозленного столь малым уловом грабителя пистолетом по виску. Теперь раненая находилась в больнице, грабитель – в бегах, а полицейский следователь Алексей Витальевич Ромашкин – в автомобильной пробке, плотно закупорившей дорогу к месту преступления века.

– На вот, газетку пока почитай, – попытался развлечь Алекса невозмутимый водитель служебной машины. – Криминальная хроника тут очень смешная.

– Потому что вся выдуманная, – буркнул следователь.

Он не любил бульварные газеты за вдохновенное вранье и беспардонное искажение фактов. Это было тем более обидно потому, что криминальными происшествиями и ходом их расследования только «желтые» издания и интересовались. Алекс уже и не надеялся когда-либо увидеть в прессе серьезный и честный материал о своей – и коллег по цеху – важной работе.

– Это что? – Он неохотно взял газету. – Фу, «Ясный день»!

Городское «информационно-аналитическое» издание с метеорологическим названием Алекс со товарищи пренебрежительно называли «Ясен пень», но периодически пролистывали. Уж очень занятную криминальную хронику высасывали из натруженных перьями пальцев авторы этого издания.

К примеру, некто Бульдог в предыдущем выпуске газеты немало наболтал про маньяка, которым по долгу службы живо интересовался и следователь Ромашкин.

А в свежем номере газеты тот же Бульдог тиснул заметку под названием «И хочется, и колется».

«По информации источника, пожелавшего остаться неизвестным, в городе отмечается резкий рост числа происшествий, связанных с экзотическими растениями, а именно: с кактусами, – сообщил читателям всесторонне осведомленный Бульдог. – За последние сутки как минимум два цветовода лишились редких кактусов Грузона, пропавших из квартир владельцев при невыясненных обстоятельствах (которые, заметим, наша доблестная полиция и не думает выяснять). При этом только в травмпункт Западного района за истекшие сорок восемь часов обратились за помощью четыре человека с характерными ранениями, причиненными иглами кактуса. Совпадение? Не думаем.

От редакции: Эхинокактус Грузона – шаровидное растение, достигающее метра в диаметре, с мощными колючками длиной 3–5 сантиметров. В городской криминальной хронике, срупулезно ведущейся нашим изданием с 1989 года, кактусы Грузона не упоминались ни разу. Таким образом, отмеченный всплеск активности определенно является тревожной аномалией».

– Всплеск активности кактусов! – прошипел Алекс Ромашкин, отбрасывая газету. – Писаки!

С минуту посидел, опять открыл бульварный листок, еще раз прочитал про четверых раненых кактусами и задумался.

Вывеска травмпункта Западного района виднелась за крышей поликлиники в тридцати метрах прямо по курсу.

Это здорово смахивало на знак свыше.

– Вань, нам еще долго стоять? – спросил Алекс водителя.

– На двадцать минут можешь твердо рассчитывать, а там как пойдет, – ответил тот, пожав плечами.

– За двадцать минут я, пожалуй, управлюсь, – решил Ромашкин и полез из машины.

Он явно недооценил собственное обаяние и отзывчивость медсестры в регистратуре.

Уже через десять минут Алекс располагал коротким списком жертв колючих кактусов.

Из четырех ФИО два – Павлова Полина Павловна и Тихонова Юлия Юрьевна – были Алексу знакомы и интереса для следствия не представляли.

Третье имя – Максим Иванович Герасименко – следователя ничем не зацепило, а вот четвертое показалось знакомым. Интуиция подсказала, что это не зря.

– Петр Егорович Кислицин, хм… Петр Егорович Кислицин… – повторял Алекс на обратном пути к немного продвинувшемуся транспорту и уже в нем. – Вань, тебе случайно незнакомо такое имя – Петр Егорович Кислицин?

– А кто это?

– Хотел бы я знать.

– А почему спрашиваешь?

– Надо бы с этим гражданином встретиться, а он в травмпункте адреса не оставил. Без документов был.

– В этом травмпункте? – Водитель кивнул на окно. – Так, это у нас какой район? Западный? Обзвони участковых, они обычно своих граждан знают, особенно бездокументных.

Нежно тренькнул телефон.

Алекс узнал позывной, установленный им на вызовы абонента Полины Павловны Павловой, и устало мурлыкнул в трубочку:

– Р-ромашкин.

– Доброе утро, Алексей Витальевич! То есть не очень-то доброе…

– И не очень-то утро, – взглянув на часы, заметил Алекс, будучи давно на ногах. – Что у вас еще случилось, Полина?

– Все то же самое, Алексей! – Собеседница тоже сократила обращение до одного имени. – Мы только что обнаружили, что из квартиры пропало еще кое-что, кроме кактуса.

– Фикус? – мрачно предположил Алекс.

– Нет, не фикус! Пончо!

– Какое пончо?

– Мексиканское! Юлино любимое!

– Из натуральной шерсти ламы, полосатое, ручной вязки, размер 2XL, – дотошно перечислил особые приметы пропавшего другой женский голос. – Вообще-то я просто XL ношу, но пончо – оно такое просторное, если немножечко болтается, то и ничего…

– Ничего оно на тебе не болтается, – вновь вступила в беседу Полина Павловна.

– Хочешь сказать, я толстая?!

– Тихо! – прикрикнул на болтушек Алекс. – Что там с этим пончо, где оно находилось и когда вы обнаружили пропажу?

– Пончо было на балконе, – объяснила гражданка Павлова. – Его Юля позавчера промочила под дождем и вывесила сушиться. А снять забыла. А сегодня его уже нет!

– Когда вы видели пончо на балконе в последний раз?

– Эй, почему сразу в последний раз, может, оно еще найдется?! – влезла с вопросом Юлия Юрьевна. – Или полиция в вашем лице вот так сразу умыла руки?!

– Молчи, балда! – В трубке послышались звуки борьбы, а затем вновь зазвучал нежный голос Полины Павловны: – Последним пончо на балконе видел Гавросич…

– Вчерась опосля полудня! – ввинтился в беседу скрипучий старческий голос. – Болталося оно там, значится, как на корове седло, ажно в глазах рябило от полосок…

– Отдайте трубку, Гавросич! Отда…

– Товарищ следователь, господин Ромашкин, может, я заявление о краже напишу? Такое пончо хорошее…

– Отдай трубку, Юлька! Ой… Алексей Витальевич, вы меня слышите? – снова Полина.

– Слышу, слышу. Я всех вас слышу.

– Всех не надо, вы меня послушайте! Алексей Витальевич, вы замечаете логическую связь? Украли кактус и пончо!

– Агась, а не герань и тулуп!

– Гавросич, отойдите! Алексей?

– Я понял, – вздохнул Алекс. – Понял, о чем вы говорите, Полина Павловна.

– Точно поняли? Я хочу сказать, может, у похитителя фишка – тырить все латиноамериканское? Фиксация у него такая нездоровая? А если так, то он же псих! А если псих, то, может, и маньяк! – горячилась Полина Павловна.

– Короче, гражданин начальник, найдете мое пончо – поймаете своего маньяка, я так думаю! – влезла с резюме Юлия Юрьевна.

– Благославляю тя, сын мой, на поиск! – ввинтился Гавросич.

– Аминь, – обронил полицейский следователь и выключил трубку.

– Кто там у тебя? – спросил водитель, с интересом отслеживавший гримасы Алекса в зеркальце заднего вида.

– Городские сумасшедшие, – ответил тот.

– Бабы, стало быть, – понимающе кивнул невозмутимый водитель.

От единственного в нашем читальном зале диванчика моя подружка отказалась и заняла столик с компьютером в углу зала.

Это был хороший выбор. Ни окон, ни дверей поблизости не имелось, и подобраться к Юле мимо меня, бдящей на сторожевом посту за конторкой, незамеченным никто, крупнее таракана, не сумел бы. А тараканов у нас отродясь не водилось.

Я немного опасалась, что мне придется развлекать подружку, но Юля нашла себе занятие и без меня. Она порылась в каталоге, отыскала там что-то интересное и погрузилась в чтение с экрана электронных документов. Я не мешала подруге культурно расти.

Однако не все библиотекари настолько нелюбопытны. Моя старшая коллега Аделаида Робертовна, не дождавшись от новой читательницы ни вопросов, ни обращений за помощью, пошла гулять по залу кругами, постепенно приближаясь к Юле.

Я следила за ней вполглаза.

Аделаида Робертовна вряд ли могла оказаться сексуальным маньяком, но береженого Бог бережет…

Юля тем временем ограбила принтер, изъяв из него половину загруженной бумаги, достала из своей сумки карандаш и принялась энергично черкать им, дополнительно взволновав любопытную Аделаиду Робертовну.

Я притворилась, будто мне нужно найти что-то на стеллаже неподалеку от Юли, и встала у полок так, чтобы был шанс увидеть подружкины каракули.

А Юля рисовала и приговаривала:

– Эх, если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколь-нибудь развязанное, какая у Балтазара Балтазаровича, да, пожалуй, прибавить к этому еще дородности Ивана Павловича – я бы тогда тотчас же решилась. А теперь – поди подумай!

– Какая милая девочка! Она наизусть без ошибок цитирует Гоголевскую «Женитьбу»! – умилилась Аделаида Робертовна.

– Да, женитьбой она очень живо интересуется, – проворчала я.

Признав Юлю достойной длительного бесконтрольного пребывания в читзале, Аделаида Робертовна ушла в служебную комнатку обедать, а я подошла к подружке и прямо спросила:

– Чем это ты тут занимаешься?

– Считай, научными изысканиями, – ответила Юля и сделала умное лицо.

Ну, как сделала? Попыталась сделать.

С такими пухлыми румяными щеками, кнопочным носиком в веснушках, васильковыми глазками в коровьих ресницах и с золотистыми кудряшками, как у нашей Юли, за умницу-интеллектуалку сойти трудновато. Все думают, если девушка похожа на куклу, значит, и голова у нее пустая, как у пупса!

– И к какой же отрасли науки относятся твои изыскания? – поинтересовалась я, близоруко нырнув в монитор. – Ого!

С экрана плотоядно скалился жуткий тип, измазанный кровью.

– Отчасти к криминалистике, отчасти к судебной психиатрии, – невозмутимо ответила подружка.

– А что это тут у тебя… «Топ-50 самых страшных маньяков современности», – прочитала я заголовок статьи на экране. – Юлька, зачем тебе это? Фу, ужас какой!

– Да?

Подружка подняла глаза, посмотрела на окровавленного типа на экране и слабо поморщилась.

– Да, с одной стороны, конечно, ужас… А с другой – не лишенная практической ценности информация.

– Неужели? – усомнилась я. – И для кого же она имеет практическую ценность? Для начинающих маньяков?

– И для тех, кто им противостоит! Вот, смотри! – Юля щелкнула мышкой. – Знаешь, кто это?

– Клоун, – уверенно ответила я. – Кем еще может быть беломордый толстяк с накладным красным носом и нарисованными бровями?

– Маньяком, моя дорогая, маньяком! – Юля увеличила подпись под фото. – Это маньяк-садист Джон Гейси, мучитель и убийца более тридцати человек!

– Ну надо же! – ахнула я. – А глаза такие добрые!

– Ага, в свободное от кровавых злодеяний время Гейси подрабатывал на детских утренниках клоуном, – кивнула подружка. – А теперь сюда посмотри. Это, по-твоему, кто?

– Небось тоже маньяк? – предположила я, опасливо рассматривая фотографию немолодого мужчины с грустным взглядом. – Уж очень у него добрые глаза…

– Зришь в корень! – похвалила меня подруга. – Это Генри де Лукас. Вместе с сообщником он развращал малолетних, состоял в секте сатанистов, убивал людей и ел их. На его счету почти пятьсот убийств! Это, Поля, самый кровавый преступник за всю историю криминальной хроники! А глаза большие, добрые!

– Ты хочешь сказать…

Юля кивнула.

– Я тут наскоро изучила фотографии маньяков и пришла к выводу, что внешность их имеет некие типические черты.

– Во-первых, большие красивые глаза, – подхватила я, заинтересовавшись. – Что еще?

– Уши!

Юля веером развернула на столе свои рисунки.

– Смотри, я срисовывала с фото на экране. Из двадцати маньяков у восемнадцати довольно крупные уши. Вот, например, некто Де Сальва, более известный как Бостонский Душитель, у него и глаза, и уши, как у спаниеля!

– Скорее как у статуи на острове Пасхи, – поправила я, чтобы не обижать нелестным сравнением собачек.

– А это Чарли Мэнсон, прославившийся своими зверствами в шестидесятые. – Юля указала на изображение длинноволосого бородача. – К сожалению, не могу сказать, какие у него уши, за лохмами их не видно, но глаза образцово-показательные: большие, красивые, грустные… Ты смотри и сравнивай! Вот этот красавчик – Тед Банди, маньяк-убийца пятидесяти женщин. А это «Ночной Охотник» Рамирез, на его счету девятнадцать убийств. А это уже наши пошли: Чикатило, Бурцев, Головкин, Спесивцев, Иртышов, Рыльков… Ну, что ты видишь?

– Все, как один, глазастые и ушастые, – согласилась я.

– А теперь на рот посмотри! Вот, вот, вот и вот, а?

Что скажешь?

– Рот длинный, почти безгубый.

– А нос?

– Хм… Носы не маленькие и не острые, округлые такие, увесистые носы…

– Правильно! – Юля вытянула из-под низа стопки еще один бумажный лист. – И вот итог моей работы – собирательный образ типичного маньяка, каким я его вижу!

– Не дай бог, – перекрестилась я. – Лучше бы тебе его никогда не увидеть!

– Это да, но уж если вдруг придется встретиться, хорошо бы вовремя понять, с кем свела меня злая судьба.

Я посмотрела на портрет типичного маньяка.

Юля, конечно, не Рембрандт, да и маньяк – не та натура, чтобы волшебно вдохновиться, но готовый портрет не производил сокрушительного впечатления.

Некто глазастый, ушастый, носастый и с длинной кривой прорезью вместо рта.

Если не знать, что маньяк, то не страшный и даже не лишенный привлекательности.

Как написали бы в дамском бульварном романе, «умудренный жизненным опытом мужчина с выразительными взглядом, породистым носом и нервным ртом». Описаниями мужских ушей авторы дамских романов обычно пренебрегают.

– Сколько фото маньяков ты посмотрела? – спросила я Юлю.

– Штук сорок, наверное.

– Мало, – вздохнула я. – Репрезентативность низкая. Чезаре Ломброзо, чтобы выделить четыре типа преступников, осмотрел сотни криминальных личностей.

– И кого он выделил?

– Четыре типа: душегубы, воры, насильники и жулики.

– А маньяка у него, значит, не было? – Юля приосанилась.

Осознала, стало быть, значение своего вклада в науку физиогномику.

– Я говорю, что сорок фоток – это мало! – напомнила я. – Малонаучное у тебя исследование.

– Мало ей! – возмутилась подружка. – Сама попробуй полдня кровавых монстров разглядывать, небось мало не покажется! Не каждая психика это выдержит… – Она помолчала и неуверенно договорила: – Я, наверное, тоже немного того… Перестаралась в созерцании маньяков…

– Что, потянуло убивать? – осторожно уточнила я.

– Что? А, нет. Почему-то тянет дорисовать типичному маньяку рог на лбу.

– Один?

– В смысле?

– Всего один рог?

– А какая разница-то?! По-твоему, это нормально – рога мужикам наставлять… Гм…

Мы обе хмыкнули.

– Интересно, что сказал бы по этому поводу Фрейд? – подумала я вслух.

– Я знаю, что он сказал бы, я и сама это твержу постоянно: пора нам замуж! – сердито заявила Юля.

Эта тема была мне хронически неприятна, поэтому я предпочла вернуться к маньяку. Он был как-то менее неприятен. А рога ему даже к лицу были бы, наверное. В дамском романе так мог бы выглядеть, например, демон.

Нынче в дамских романах очень модно брать на роли героев-любовников демонов и вампиров.

– Не надо демонизировать маньяка, – сказала я Юле. – И вообще, не пора ли нам пообедать?

– А можно?!

Подружка так обрадовалась, что я догадалась: она решила, что заключена в читальном зале на правах узницы без еды и питья.

– Нужно! – Я рассердилась на себя за то, что не была достаточно гостеприимна. – У нас в подсобке есть микроволновка и запас консервов. Макароны с тушенкой будешь?

– Макароны с тушенкой – моя светлая мечта! – заверила меня Юля и облизнулась.

А я лично макароны с жареной курицей люблю.

По штату райотделу полагалось четырнадцать участковых, однако фактически покой жителей Западного района охраняли три старших участковых, четыре обычных и три стажера.

Интуиция подсказала Алексу обратиться за помощью к самому старшему – не только по званию, но и по возрасту. Участковый уполномоченный майор Калинин пользовался уважением по обе стороны фронта борьбы с преступностью.

– Михаил Петрович, здравия желаю, капитан Ромашкин, разрешите вопросик?

– Здравствуй, Леша, к чему церемонии, спрашивай! – добродушно отозвался глубокий бас в телефонной трубке.

– Михаил Петрович, вам случайно незнаком такой гражданин – Кислицин Петр Егорович?

– Егорыч-то? – бас гулко хохотнул. – И мне знаком, и тебе знаком! Леш, да у тебя ранний склероз! Запамятовал, кто потрошит мусорку Управления? Как раз твой Егорыч!

– Так это он?!

Алекс наконец вспомнил, почему ему показалось знакомым ФИО гражданина Кислицина, и обрадовался.

Приятно, когда расследование легко и гладко идет вперед семимильными шагами.

Егорыча в райотделе знали все.

Егорыч однажды здорово отличился, утащив с помойки в закрытом внутреннем дворе Управления здоровенную картонную коробку с макулатурой.

Не найдя в положенном месте приготовленные на вывоз полицейские бумаги – уже никому не нужные, но остаточно важные, – завхоз поднял такой переполох, что по свежему следу похитителя отправили целую группу спецов.

Они-то и нашли искомое на речном бережке под осинкой.

А найдя – залюбовались.

Уютно устроившись под сенью кущ, бомж Егорыч методично измельчал полицейскую макулатуру с помощью списанной, но еще действующей бумагорезки. Получившимися тонкими полосочками он набивал мешки из-под картошки, медленно, но верно преобразуя их в матрас и подушки. Большой коробки с чистенькими полицейскими бумагами предприимчивому Егорычу хватило на целый спальный гарнитур.

Смекнув, что нашелся способ экономить бюджетную копеечку на вывозе и утилизации мусора, ушлый управленческий завхоз с тех пор регулярно поставлял Егорычу макулатурный наполнитель для постельных принадлежностей. Условиями поставки были самовывоз и измельчение бумаги на месте, без возможности выноса бывших документов со двора учреждения.

Постепенно сотрудники Управления привыкли к неуставного вида мужику, деловито и сноровисто режущему бумагу на пятачке санитарной площадки, а сам Егорыч распространил свою благородную экологическую миссию шире, включив в нее еще и утилизацию батареек.

Их в крупнейшем в городе магазине электротоваров меняли на новые по курсу «одну новую за десять старых», а батарейки Егорычу были всегда нужны для ручного фонарика.

Где Егорыч пребывает во время, свободное от добровольных мусорных работ во дворе Управления, участковый Калинин не знал. Посоветовал кратко:

– Ищи на районе.

«То есть поблизости от дома, где живут Полина и Юля», – дала несколько более развернутую рекомендацию интуиция – и снова не промахнулась.

Егорыч со вкусом робинзонил в овражке у ручья. Алекс нашел его по столбу ароматного дыма: вольный человек разложил костерок и жарил рыбу.

– Вкусно пахнет, – отметил Алекс.

Вот интересно, почему вкусовые качества мясных и рыбных блюд обратно пропорциональны количеству времени и усилий, затраченных на их приготовление? От столовских «деликатесных» котлет из трех сортов рыбы Алекса тошнило, а на запеченных прямо в чешуе сазанчиков Егорыча он пустил слюнки, как шарпей, хоть и не был особо голоден.

– Угощайтесь, товарищ начальник! – пригласил Егорыч, наметанным глазом распознав в случайном госте служивого. – Тарелок у меня, правда, нет, и вилок тоже, но можно брать прямо со сковороды, она чистая, хорошая, хоть и прогоревшая, я дырку-то лопухами застелил, а хороший свежий лопух – он ничем не хуже капусты…

Егорыч ловко поддел рыбью кожу ножом, снял ее вместе с чешуей и обнажил сочную бело-розовую мякоть.

– А рыба такая знатная откуда? – удивился Алекс.

Как типичный городской трудящийся, чуждый раздольной жизни на природе, он привык, что рыба не имеет ни головы, ни чешуи и посмертно обитает в морозильных камерах супермаркетов.

– Сам наловил! – похвастался Егорыч. – Тут рыбка непуганая, сама в сеть идет, знай, закидывай да потягивай! Прям жаль, что сеточка у меня мала!

Алекс посмотрел на «малую сеточку», аккуратно растянутую для просушки между двумя воткнутыми в землю жердями, и похолодел.

Присборенная с одного края мелкоячеистая капроновая сеть, еще не утратившая символической белизны, была памятна следователю по фотографиям в деле об убийствах невест.

Это была свадебная фата.

Точная копия тех, какими орудовал маньяк-убийца.

Удивительное дело, почему-то любая пища становится вкуснее, если употреблять ее на рабочем месте! Не замечали?

Принесите в свой офис, контору, кабинет – короче, в места постоянного своего пребывания в трудовые будни – завалявшиеся дома черствые пряники, засохшее печенье, засахарившееся варенье – короче, любые продовольственные неликвиды. Вот увидите, на трудовом посту они будут съедены до крошки!

Чуточку подгоревший яблочный пирог Аделаиды Робертовны и кислое молоко, обнаружившееся в служебном холодильнике, образовали вполне гармоничный дуэт. Юля, эстетствуя, чуток ощипала герань на подоконнике и украсила десерт свежей зеленью.

– Такая изысканная подача называется «Фьюжн», – просветила она нас с Аделаидой Робертовной. – Название от английского fusion – слияние, объединение.

– Красиво, – похвалила вежливая Аделаида Робертовна. – Но зелень лучше не ешьте.

– А то будет тебе такой фьюжн, что о-го-го! – добавила я. – Полное слияние и объединение с унитазом!

– Разве герань обладает слабительным эффектом? – Юля поспешно сплюнула в ладошку непрожеванный листик.

– Сейчас узнаем! – хмыкнула я.

После этого Юля перестала есть, скосила глаза на кончик носа и затихла, прислушиваясь к своему организму.

Он, слава богу, никаких тревожных сигналов не подавал, а вот мой телефон проявил беспокойство.

– Это Ромашкин! – шепотом пояснила я подружке, взглянув на экран мобильного.

– Извините, Аделаида Робертовна, засим мы вас оставим, спасибо за компанию, за хлеб, за соль, за молоко и за пирог! – Моя подружка мигом сориентировалась, распрощалась с любопытной коллегой и за рукав утащила меня подальше за книжные полки.

– И за герань! – добавила еще я. – А потом вежливо поприветствовала телефонного собеседника: – Здравствуйте, Алексей!

«Это не вежливо, а сухо, – проявил недовольство мой внутренний голос. – Могла бы и полас-ковее быть с парнем, который звонит тебе уже второй раз за день!»

– В первый раз я сама ему звонила! – возра-зила я.

– Кому вы звонили, Полина? – тут же спросил упомянутый парень.

Вот я балда, опять перепутала внутреннюю речь с внешней!

– Кому звонила? Да Гавросичу! – ловко выкрутилась я. – Из пугающего опасения, что в одиночестве у него проявятся остаточные суицидальные явления.

– Не проявились?

– Вроде нет.

– Прекрасно, – по голосу чувствовалось, что следователю не терпится сменить тему разговора. – Тогда у меня для вас две новости: одна хорошая и одна плохая. С какой начать?

– С хорошей! – сунувшись к трубке, крикнула Юля.

– С плохой! – одновременно сказала я.

– Нашел я вашего маньяка, вот! – выпалил Ромашкин, ликуя, как мальчик.

– Да ну?! Где?! Как?! Когда?!

– Дай я спрошу!

Юля вырвала у меня трубку и с придыханием вопросила:

– Скажите, а какие у него глаза? Большие и красивые?!

– Почему обязательно большие и красивые? – озадаченно переспросил Алекс в трубке.

– «Бабушка, бабушка, а почему у тебя такие большие глаза? – Это чтобы лучше тебя видеть, деточка!» – не сдержавшись, злобновато процитировала я и отняла у зазевавшейся Юли мобильник. – Алексей, и кто же оказался маньяком?!

– Не берусь утверждать это без должной проверки, но обоснованно подозреваю одного гражданина без определенного места жительства, – уклончиво ответил следователь. – Он уже задержан, так что вы можете ослабить бдительность и меры безопасности.

– Мы их не очень-то и напрягали, – призналась я, отпихивая ногой рвущуюся к трубке подружку, но следователь этих моих слов уже не услышал – отключился.

– Пошел задержанного допрашивать, – вздохнула я не без зависти.

Признаться, не только Юле хотелось незамедлительно прояснить личность и внешность свежевыловленного маньяка.

До конца рабочего дня в библиотеке подружка дотянула с трудом. Поскольку маньяка уже поймали без нас, ее исследование в продолжение и дополнение трудов синьора Чезаре Ломброзо потеряло острую актуальность, а никакого другого столь же увлекательного занятия Юля себе не придумала.

От нечего делать она занялась сочинением поэмы «Красотка и маньяк», но быстро обнаружила, что ключевое слово мало с чем рифмуется, из-за чего забуксовала и вскоре досадливо объявила:

– Правильно Ломброзо маньяков отдельно не выделил! С ними совершенно невозможно работать!

– В каком смысле?

Я отвлеклась от каталога, над систематизацией которого упорно пыталась работать, старательно игнорируя подружкино ритмичное бормотание.

– В таком, что про всех остальных я с ходу могу сочинить хоть что-нибудь, – ответила Юля и тут же привела примеры: – Был однажды пойман жулик – продавец протухших рулек, никогда не чтили воры правовые договоры, шел по улице насильник, в рукаве держал напильник…

– Зачем? – перебила ее я.

– Что – зачем?

– Зачем насильник нес напильник?

Глупый вопрос, конечно, но мне вдруг стало интересно.

Что он там острил и затачивал, насильник этот, какой такой инструмент?!

– А я почем знаю?! – подружка рассердилась. – Психологию насильников я не изучала! Это вообще неважно, я пытаюсь тебе объяснить, что к слову «маньяк» очень трудно подобрать рифму!

– Ничего не трудно, вот, пожалуйста: арманьяк! – моментально предложила я. – Город во Франции и одноименный алкогольный напиток. Вроде коньяка!

– Слишком изысканно, – Юля поморщилась. – Не вижу, как их увязать в одном контексте, маньяка и арманьяк.

– Тогда каяк! Лодка такая, – предложила я.

Не в издевку предложила, наоборот, из благородного желания помочь ближней своей.

Но Юля разозлилась пуще прежнего:

– А это как сочетается? По реке плывет каяк, на каяке том маньяк, он высматривает жертву и лакает арманьяк? Бред какой-то!

– Так маньяк – он же по определению ненормальный, однозначно должен быть бред, – рассудила я, пытаясь утихомирить разбушевавшуюся творческую личность, но не преуспела.

Юля сердито фыркнула, отвернулась от меня, уткнулась в окно да так и вросла в пол, негодующе шевеля лопатками.

А я еще с полчаса потихоньку выписывала в столбик на бумажке рифмы: дьяк, трояк, маяк…

Маньяк – маяк, по-моему, шикарная рифма, а?

Вот идет сексуальный маньяк – красота для него, как маяк…

– Чего сразу маньяк? Да, мне нравятся красивые девушки, но это не повод обзываться! – обиженно заявил знакомый голос, и я поняла, что в очередной раз произнесла вслух то, что не следовало.

– Эдик! – обрадовалась Юля, разворачиваясь к вошедшему. – Что ты здесь делаешь?

– Как – что? За вами пришел! На улице уже темно, страшно, как мои принцессы пойдут без эскорта?

– Ты слышала, Полька? Мы с тобой принцессы! – расцвела моя подружка.

– Полька – это такой танец, а я Полина.

– Полина-малина, – хихикнул Эд.

– Что-то кое-кто сегодня избыточно игрив, нет? – съязвила я.

– Ничего не избыточно! – вступилась за гипергалантного кавалера принцесса Юля. – Эдик, не слушай Полину, можешь даже поцеловать меня в щечку и взять под ручку!

– Ну-у-у, началось, – проворчала я, но тем и ограничилась.

Юля-кокетка все же лучше, чем Юля-злюка.

– И вообще, не мешай подруге устраивать личную жизнь, – припечатал мой внутренний голос.

Юля повисла на локте Эда, я пристроилась за сладкой парочкой одинокой замыкающей, и мы пошли на троллейбусную остановку.

Пока ехали домой, пошел дождь, и Гавросич, предупрежденный по телефону Юлиным телохранителем, вышел встречать нас с зонтиками. Под одним спрятались я и дед, под другим – Эдик и Юля.

Оказавшись на хорошо знакомой ей территории, подружка решила, что это уже ее зона ответственности, и принялась так внимательно и хлопотливо опекать своего спутника, что было непонятно, кто из них кому эскорт и бодигард.

– Осторожно, Эдичка, на этой дорожке правее бери, тут плитки шатаются и грязью плюются! – суетилась заботливая подруга. – Ой, туда не иди, за углом прогнившая водосточная труба, она вся дырявая, попадешь под холодный душ!

– Эй, а про люк не забыла? – включился в игру «Вспомни все» Гавросич.

Юля крикнула, что помнит, я машинально кивнула.

Про люк в сильный дождь забывать категорически не рекомендовалось.

Есть у нас в тихом закутке двора канализационный колодец. В сухую погоду он никак себя не проявляет, но в ливень становится важной частью мироздания. Если вовремя не снять с него крышку, прибывающая вода затопит половину двора, включая детскую площадку, и тогда будет столько отчаянного детского рева и взрослой ругани, что уши заболят!

Осень в наших широтах дождливая, а крышка люка тяжелая и неповоротливая, поэтому она всегда сдвинута на случай внезапного выпадения обильных осадков. Кто об этом не знает – рискует в потемках наступить на крышку, а она запросто может провернуться под ногой, и тогда невезучий путник имеет все шансы ухнуть в колодец с головой.

– А люк закрыт! – покричала нам с Гавросичем пара, шествующая первой.

– Непорядочек! – заволновался дед и вытянул из кармана цельнометаллический молоток для отбивания мяса.

– Гавросич! – шокировалась я. – Это вам зачем?!

Никогда раньше наш добродушный старец не гулял по улицам с молотками.

– А мало ли! – запальчиво ответил Гавросич. – Серийный маньяк – энто сила, куды старичку супротив него без оружия?

– Так маньяка же взяли уже! – напомнила я.

– А я сейчас не о маньяке, я о люке думаю. – Старичок перевернул молоток, и я поняла, что он надумал использовать его прочную ручку как рычаг.

Правильно, если люк плотно закупорен, голыми руками его не откроешь.

Я огляделась в поисках какой-нибудь палки, намереваясь помочь старику, но он справился сам.

То есть с люком справился.

А потом все-таки попросил моей помощи:

– Полюшка, а ну, иди сюда, распутай-ка!

– Что распутать?

Я послушно подошла и посмотрела.

На стальную ручку молотка намоталась толстая цветная нитка. Мокрая, явно шерстяная, она прилипла к металлу, так что дед неловкими пальцами не мог ее зацепить.

Я поддела нитку ногтем и потянула.

– Ну, что там у вас?! – прискакала любопытная Юля.

– Да пустяки, – отговорилась я, стряхивая нитку.

– Пустяки?! – Подружка вдруг напряглась, ахнула и сцапала пресловутую нитку в воздухе. – Какие же это, Поля, пустяки?! Это нитка откуда, а?

– От верблюда? – услужливо подсказал Гавросич, попутав сюжет.

А я уже вспомнила, где видела натуральную шерсть ручного прядения такого яркого оранжевого цвета:

– Ой! Это нитка из твоего пончо?!

– А ну, отойдите все!

Юля решительно отодвинула нас с Гавросичем в сторону и пошла по нитке осторожно-осторожно, как сапер по бикфордову шнуру.

Оранжевая нитка привела ее к открытому люку.

– Оно там, – заглянув в темную глубину колодца, прискорбно заключила подружка и явно приготовилась зарыдать.

– Спокойствие, только спокойствие! – подоспел бравый бодигард Эдик. – Сейчас мы его вытащим!

– Только аккуратно, – плаксиво попросила Юля. – За нитку не дергай, а то все пончо распустится!

– Сама-то не распускайся, – строго сказала ей я. – Не реви, достанет твой рыцарь твою попону.

– Попоны у лошадей, а у меня было пончо, – прохныкала подружка.

– Не было, а есть, рано ты его хоронишь, – возразила я. – Подумаешь, немножко распустилось с краешку, я же умею вязать на спицах и все починю.

– Но как оно туда попало?

Юля, уже немного успокоенная, оглянулась на дом, от которого нас отделяли газон с деревьями и две площадки – детская и бельевая.

Я прикинула на глаз траекторию полета пончо с балкона и убедилась, что оно не могло само собой спланировать в люк.

Я, конечно, мало что знаю об аэродинамических свойствах мексиканского вязаного пончо, но для того, чтобы в крутом пике заложить вираж в обход фонарного столба и обойти крону дерева классической петлей кобры, оно должно происходить по прямой линии от сказочного ковра-самолета!

– Так, я нашел инструмент!

Прибежал Эд, принес пожарный багор и еще зачем-то конусообразное красное ведро.

– Отойдите-ка!

Я, Юля и Гавросич с молотком послушно попятились.

– Нет, подойдите! – позвал Эд, поприседав с багром у люка. – Мобильники у всех есть? Доставайте, светить будете, а то я ни черта не вижу!

Конечно, самый хороший мобильник не заменит самого плохого фонарика, но три телефона, включенных в режиме подсветки одновременно, это уже кое-что.

Эдик сумел прицелиться и, хищно прищурившись, погрузил багор в люк.

– Тянем-потянем, вытянем репку, – пробормотал Гавросич.

– Никаких тянем-потянем! – заволновалась владелица пончо. – Будем дергать – порвем, тогда никакое вязание на спицах не поможет! Эдик, что там? Оно зацепилось?

– Подойдите ко мне поближе, – позвал Эд таким зловеще придушенным голосом, что мой внутренний голос не удержался и процитировал первоисточник – Киплинга:

– Подойдите ко мне поближе, бандерлоги!

– Светите!

Нагнувшись, осветители погрузили мобильники в люк.

Сумрачные глубины озарились призрачным голубым светом. К краям колодца он бесследно рассеивался, но по центру сделался отчетливо виден фрагмент разноцветного полосатого полотна, а на нем…

– Ой! Это что – рука?! – шепотом ужаснулась Юля.

– С перстами бледными, аки восковые, – добавил старец Гавросич, неловко, но истово перекрестившись.

– Я думаю, это лучше не тянуть, – дрогнувшим голосом сказал Эд.

Глазами четких геометрических форм – у кого круглыми, а у кого и квадратными – мы посмотрели друг на друга.

– По-моему, там кто-то мертвый, – озвучила я очевидное.

– А был бы живой, убила бы! – нелогично вызверилась Юля. – Спер мое пончо и помер в нем, что за подлость!

– Слу-у-ушайте, детоньки, а может, и мой кактусик там найдется?! – оживился Гавросич. – Раз уж там и пончо, и его похититель? А ну, паря, убирай свой багор, пока мое растение не поранил!

Эдик аккуратно вывел противопожарный инструмент из люка.

– Ну, и как мы их будем доставать? – спросил он, удивительно деликатно объединив в одном местоимении сразу три объекта: пончо, его похитителя и Чучундру.

– Мы не будем, – мрачно ответила я и легким движением руки превратила фонарик обратно в мобильник, чтобы в очередной раз побеспокоить звонком знакомого следователя. – Будем не мы…

– Добрый вечер, Алексей! – заискивающе молвил девичий голос в трубке – позвонила Полина Павловна Павлова собственной персоной.

– Добрый, – благодушно согласился Алекс.

А чего ж не добрый? Вот, ужасного маньяка задержали!

– А мы пончо нашли, – безрадостно сообщила Полина Павловна.

– Поздравляю, – откликнулся Алекс.

– Только в нем кто-то есть.

– Моль? – пошутил добродушный следователь.

– Нет, он с руками! – сказала Полина.

– Или она, – сказала не Полина, а другая дева.

– Или с одной рукой, – добросовестно добавил еще кто-то мужским голосом. – Мы только одну руку разглядели.

– У вас опять там сеанс группового пользования одной телефонной трубкой? – догадался опытный следователь. – Пусть кто-нибудь один говорит, а то я не понимаю, о чем вы.

И тут же в трубке разноголосо загомонили:

– Сынок, нам бы кактусик достать аккуратненько!

– Гавросич, вам же сказали, пусть говорит кто-то один! Товарищ следователь, в люке пончо, а в пончо вор!

– И что? Он не отдает ваше пончо? – Алекс честно пытался вникнуть в ситуацию.

– Да он уже концы отдал, похоже! – рявкнула Полина Павловна. – Вы не поняли? В люке пончо, в пончо труп, а мы в шоке и не знаем, что делать!!!

– Стоять на месте и ничего не предпринимать! – рявкнул в ответ следователь. – Сейчас приеду!

Ромашкин не обманул, приехал быстро – минут через десять. Все это время мы честно стояли на одном месте, которое очень неудачно пришлось на водный бассейн быстро формирующейся лужи, и в результате промочили ноги. Все восемь.

«Газик» влетел во двор на двух колесах, но, спасибо, без сирены и мигалки. Резко затормозив в луже и тем самым погнав волну на нас, и без того уже подмоченных, машина остановилась. С переднего пассажирского сиденья выбрался следователь Ромашкин – без зонта, но в бейсболке с плотным козырьком. С козырька тут же густо закапало: дождь усилился.

– Сынок, это ты? – воззвал к прибывшему Гавросич, не враз распознав знакомое лицо за завесой капели. – А мы тут ждем-пождем…

– С утра до ночи, – преувеличив, пробормотала знатная любительница Пушкина Юлия Тихонова. – Инда очи разболелись, глядючи с белой зори до ночи!

Эдик посмотрел на нее с уважением, Гавросич – с претензией: мол, старорусский стиль – это его прерогатива.

– Где труп? – Следователь изъяснялся четко, ясно и сразу перешел к делу.

– Там! – Мы тоже сделались четко ясными и указали на низвергающийся в люк водопад.

Следователь с нежной фамилией Ромашкин произнес несколько очень некрасивых слов, подвернул повыше джинсы, подобрался к люку и посветил в него фонариком.

Осветительный прибор у следователя был не чета нашим. Мощный луч враз истребил в колодезных глубинах загадочные тени и явил взору опасливо любопытствующих неподвижное тело в пестром пончо.

И пончо, и тело любопытствующие узнали сразу же.

Даже очкарик Гавросич разглядел:

– Это же баба Вера!

В чувствах старик опасно взмахнул молотком, и внимательный следователь не упустил эту интригующую деталь, поинтересовавшись с подозрением:

– А это у вас что?

– Молоточек, – Гавросич спрятал инструмент за спину.

– Молоточек, значит, – повторил Ромашкин. – А для чего?

– Чтобы забивать, – смущенно объяснил Гавросич.

– Забивать, – повторил Ромашкин, и я забеспокоилась.

А вдруг среди уголовных дел, знакомых нашему следователю не понаслышке, есть и такие, где убийца орудовал молоточком? Так сказать, забивал?

Кстати, еще неизвестно, как и от чего померла баба Вера! Вряд ли сама залезла тихо умирать в колодец, предварительно принарядившись в чистое пончо. А вдруг ее тоже того… молоточком? Тогда Гавросич будет первым подозреваемым.

– Ох, уж эти старые тимуровцы! – фыркнула я, спеша отвести нехорошие подозрения от нашего славного деда. – Ни дня без доброго дела на благо общества! Гавросич, смотрите, вот из лавочки еще гвоздик торчит, надо бы и его забить!

– Не сметь! – гаркнул следователь. – Ничего не трогайте, уходите вон туда.

Он указал на отдаленный уголок двора.

– А можно, мы домой пойдем? – жалобно попросила Юля. – Тут мокро, холодно, темно… Я, конечно, понимаю, что задержанный маньяк мне уже не угрожает, но мало ли какие опасности подстерегают юных девушек темной ночью…

– Маньяк, м-да, – Ромашкин посмотрел в люк, пробормотал что-то неразборчивое и разрешил: – Идите в дом, я позже поднимусь к вам. – И обернулся к машине, позвав: – Парни, за дело!

Покосившись на полезших из машины хмурых мужиков, мы выстроились в цепочку и гуськом потрусили к подъезду.

И из-за того, что первым шел Эдик, незнакомый с рельефом местности, а остальные старались идти след в след, по пути еще пару раз вступили в водосточную канаву и промочили свои восемь ног до колен.

Обещанного прихода Ромашкина ждали почти час. За это время успели поочередно отпарить ноги в тазу с горячей водой и переодеться в сухое.

Эдику Гавросич выдал собственные старомодные спортивные штаны с игривым названием «трико» – у деда большой запас таких подштанников, он постоянно носит их дома.

Следователь появился на пороге в самом жалком виде, мокрый с головы до ног. Едва взглянув на него, Гавросич побежал за очередными «трикошками», а потом загнал нас с Юлей в светелку, чтобы не глазели на Ромашкина с его вынужденным стриптизом. Дальше прихожей дед его сразу не пропустил, заставил сначала снять все мокрое.

В дедовом сиреневом трико и майке-алкоголичке следователю было неуютно, он смущался и прятал глаза. Эдик, напротив, приободрился: до появления Алексея смущался и прятался он. Дед усадил парней на кухонный диванчик, и там они смотрелись гармоничным комплектом, как пара волнистых попугайчиков.

Периодически хрипящая над их головами кукушка Варвара-отшельница добавляла сцене колорита классических «совковых» посиделок на кухне. Не хватало соответствующего натюрморта на столе: вместо бутылки и стаканов Гавросич выставил парадный чайный сервиз. Богемский, в нарисованных цветочных гирляндах и лепных завитушках, он разительно контрастировал со скромным пролетарским обликом наших гостей.

Все ждали, пока следователь приступит к рассказу или допросу – хоть к чему-нибудь пусть уже приступит! – но помалкивали, опасаясь ляпнуть ненужное.

А то поинтересуешься непринужденно, как погибла баба Вера, а тебе и скажут, что ее зашибли тяжелым предметом. Тут-то и вспомнится молоточек Гавросича.

– У меня для вас две новости, – в напряженной тишине, одолев первую чашку чая, сообщил наконец Ромашкин.

– Давайте сначала хорошую, – попросила я.

– А они обе плохие, – вздохнул следователь.

– Так не бывает, – нахмурилась Юля. – Должна быть какая-то хорошая. Надо просто правильно подать информацию. Вы подумайте как следует, не спешите.

– Сколько можно не спешить! – не выдержал Эдик.

Гавросич молча долил ему чаю.

– Кгхм, – кашлянул озадаченный Ромашкин.

Гавросич подлил горяченького и ему.

– Тогда так, – решился следователь. – Хорошая новость: вашего кактуса в колодце не было.

– Почему это хорошая новость? – нахмурился дед.

– Потому что в колодце его залило бы водой, а кактусам, я слышал, это вредно, – подумав, сказал Ромашкин. – А теперь плохая новость, приготовились?

– Да, – я зажмурилась.

– Маньяк по-прежнему на свободе.

– Как?! – Юля подскочила на табуретке. – Вы же сказали, что задержали его!

– Оказалась, что не его. Мы задержали одного бомжа, он обычно тут поблизости обитает, у речки. Костер палит, рыбку ловит… свадебной фатой.

– Фатой? – Я открыла глаза.

– Угу. Мы и подумали, что он и есть маньяк, – Ромашкин вновь смущенно кашлянул, кукушка в часах поддержала его бронхиальными хрипами. – Но пожилая женщина, тело которой нашли в колодце, была задушена именно так, как это делает маньяк. А на время ее смерти у задержанного бомжа железное алиби – он был на приеме у врача в травмпункте.

– Минуточку! – включился в разговор Эдик. – Что значит, старушка была убита так, как это делает маньяк? Она подверглась сексуальному насилию?!

– Нет, но ее задушили фатой.

– Какой кошмар! – ахнула Юля и быстро отвернулась к окну.

Я было подумала, что она прячет от наших взглядов искаженное ужасом лицо, но поняла, что ошиблась. Подружка потрясенно уставилась на свое отражение в темном стекле:

– Неужели я настолько плохо выгляжу, что даже маньяк предпочел мне другую? Причем столетнюю старушку?!

Я поняла, что теперь моя подружка окончательно закомплексует.

– Вовсе не столетнюю, бабе Вере было всего девяносто, – вступился за старую знакомую добрый Гавросич. – И в молодости она, скажу я вам, была редкой красоткой! Я помню, мы пацанами подглядывали по вечерам, как она переодевается у окна. Ох, и формы были у Верки, даже тебе, Юлюшка, такие не снились!

– Мне вообще не снятся женские формы, – огрызнулась Юля. – У меня нормальная ориентация, я люблю мужчин!

– Одобряю, – приосанившись, сказал Эд.

– Послушайте, мы же имеем дело с человеком вовсе не нормальной ориентации, – поспешила напомнить я. И, напоровшись на возмущенный взгляд подружки, поправилась: – Сейчас не о тебе, Юля, речь, а о маньяке. Тот факт, что он запал на древнюю бабушку, лишний раз свидетельствует о его ненормальности! А вовсе не о твоей, дорогая, женской непривлекательности!

– Да привлекательность тут вообще ни при чем, – поморщился следователь. – Бабуля была в вашей, Юлия Юрьевна, приметной одежде. Маньяк просто ошибся – перепутал вас.

– Меня можно перепутать со столетней бабкой?! – Юля снова взвилась, но уже чуть пониже.

– Говорю же, бабе Вере было под девяносто! – занудливо уточнил Гавросич.

– Да хоть под миллион! – отмахнулся от него заинтересованный Эд. – Алексей, я так понял из газетных публикаций, что в каждом городе маньяк убивал всего одну женщину, так? Если так, то, возможно, Юленьке теперь ничего не грозит, потому что убийца уже получил одну кровавую жертву?

– Но это же была не та жертва! – возразила я.

Не для того, чтобы защитить сомнительные права маньяка, а просто из справедливости.

– Конечно, не та! – Юля расправила плечи и стряхнула невидимые соринки с пышного бюста. – Разве удовлетворится столетней бабкой маньяк, всегда выбиравший самых красивых девушек!

– Девяностолетней! – вякнул Гавросич, запоздало обижаясь за героиню своих мальчишеских грез.

– Я бы не стал на это надеяться, – сказал следователь. – Считаю, что вы, Юлия Юрьевна, по-прежнему находитесь в опасности.

– Тихо, тихо! – заволновался Гавросич. – Не будем девоньку пугать! Юля, детка, иди к себе в комнату, ложись спать и ни о чем плохом не думай. Мы не дадим тебя в обиду, я обещаю!

– Спасибо! – с признательностью ответила моя подружка, но посмотрела при этом не на деда, а на Эда.

– Идем, невеста маньяка, – я потянула ее за руку и увела в светелку.

А мужики остались за столом, закрыли дверь на кухню и сидели там втроем допоздна.

– Заговорщики! Декабристы! – ворчала Юля, энергично взбивая подушку.

– Сейчас не декабрь, а октябрь, – миролюбиво поправила я.

– Тогда октябристы!

– Тогда уж октябрята!

Мы захихикали и отошли ко сну не в худшем настроении.

Совсем не зря спортсмены, выступающие в командных видах спорта, носят форму. Одинаковая одежда – это сближает. Трое заговорщиков в пузырящихся трико, оставшиеся в ночи на кухне, ощущали себя соратниками.

Гавросич, как самый старший и к тому же хозяин штаб-квартиры, принял роль играющего тренера и взялся командовать.

– А теперь, ребятки, давайте начистоту, – велел он, предварительно поерзав ухом по кухонной двери, чтобы убедиться, что за ней не сопят подслушивающие девчонки. – Есть ли надежда, что маньяк теперь отстанет от Юльки?

– Надежда умирает последней, – сказал банальность Алекс и поморщился.

– Лучше Надежда, чем Юлия, – буркнул Эд.

– Вообще-то есть еще варианты: Клара и Тамара, – сообщил следователь. – В программе ведь участвовали три девушки, и резонно полагать, что опасность в равной степени угрожает каждой из них.

– А Клара и Тамара в курсе? – спросил Эд.

– Конечно, все предупреждены.

– И как у них, все тихо?

– Как в морге, – ляпнул Алекс и снова поморщился. – Наиболее шумно и весело тут, у вас.

– Значится, так! – Дед прихлопнул ладонями по столу. – К Юльке надо охрану приставить. Лучше всего полицейского с пистолетом. Или с двумя. Или даже двух полицейских с пистолетами.

– Это очень сложно организовать, – вздохнул следователь. – У нас людей и так не хватает. Чтобы выделить кого-то специально для охраны Юлии Юрьевны, нужны веские доказательства того, что она находится в смертельной опасности.

– И что сошло бы за такое веское доказательство? – язвительно поинтересовался Эд. – Неудачное нападение на нее маньяка, а лучше два?

Варвара-отшельница в часах захрипела зловеще и мучительно, как придушенная.

– Цыц, дура, накаркаешь! – прикрикнул на нее Гавросич и тут же сменил собеседника: – Леша, так он же убил бабу Веру в Юлькином лапсердаке! Это ли не реальное нападение?

– Мы пока только предполагаем, что старушку задушил маньяк. Предположения недостаточно.

– Так, короче! – Эдик хлопнул себя по коленкам. – Я вижу, на нашу доблестную полицию надежды маловато. Раз такое дело, я вызываюсь добровольцем. Буду рядом с Юлькой днем и ночью!

– Обойдешься ночью-то, знаем мы таких добровольцев, добрых девок портить! – заворчал Гавросич.

– Я не в этом смысле! – обиделся доброволец.

– А если не в этом, то ночью будешь на лоджии спать! Я давно подумывал туда жильца пустить недорого.

– Ладно, – вздохнул Эд. – Ради доброго дела можно и немного заплатить.

Алекс фыркнул.

– Сторгуемся, – пообещал обрадованный Гавросич и засуетился: – Ладненько, пойду раскладушечку поставлю и бельишко постельное подберу… А обогреватель тебе нужен или покамест одеялами обойдешься?

– Обойдусь, – буркнул Эд. – На что не пойдешь ради спасения милой девушки!

Ромашкин снова фыркнул.

– Что? – сердито уставился на него самоотверженный доброволец. – В чем дело, что ты лыбишься так ехидно?

– А то!

Алекс закрыл за дедом дверь, повторил пантомиму с прослушиванием, обернулся к Эду и сурово нахмурился:

– К тебе, приятель, у меня есть особый разговор.

– Серьезно? – Эд изобразил наивное удивление.

– Крайне серьезно.

Алекс вернулся за стол и уставился на собеседника в упор:

– Знаешь, что будет, если маньяк действительно удовлетворится старушкой и не станет душить ни одну из трех местных девчонок?

– Праздник на нашей улице будет! – дурашливо возликовал Эдик.

– На нашей-то да, а на других?

– Не понял?

– Сейчас поймешь.

Алекс взял пустую чашку, со стуком поставил ее на край стола:

– Это Казань. Тут была задушена первая девушка, одна из трех участниц телепрограммы в столице Татарстана. Тогда никто не мог предположить, что это работа маньяка, это стало понятно только после второго убийства… – Он поставил в полуметре от первой чашки вторую: – Здесь, в Новгороде.

– А это был просто Новгород или Нижний Новгород? – зачем-то уточнил Эд.

– Нижний, а какая разница-то?

– А такая, что Нижний Новгород не настолько далеко от Казани, – Эд передвинул вторую чашку ближе к первой. – Ну, и что дальше?

– А дальше было убийство в Саратове, – Алекс поводил рукой над столом, определился с приблизительной географией и поставил третью чашку. – Его мы уже ждали, но предупредить не смогли, и очередная девчонка погибла. Но здесь и сейчас этого гада нужно взять, потому что другой такой возможности не будет!

– Это почему же? Я смотрел программу телепередач, новый выпуск шоу «Совет да любовь» выйдет в следующем месяце…

– Новый! – Алекс поднял указательный палец. – В том-то и дело, что в новом сезоне шоу будут снимать не в уездных городах, а в московской студии!

– Подраскрутили, стало быть, программу, – кивнул Эд. – Но что это меняет?

– Сам подумай! До сих пор если программа снималась в Саратове, то и девушки были саратовские. Если в Казани – казанские…

– Если в Новгороде – новгородские, я понял, и что?

– А то, что можно было с уверенностью определить город, в котором маньяк появится после выхода очередного шоу! А теперь как будет?

Алекс перевернул вверх дном чашки, символизирующие собой Казань, Нижний и Саратов, сдвинул их на середину и закрутил, как лихой наперсточник:

– Кручу, верчу, запутать хочу! Угадай-ка, где маньяк?

– Где-где, в Караганде! – не трогая чашки, досадливо откликнулся Эд. – Он уже понял: – Ты хочешь сказать, что участниц новой программы будут собирать со всей страны, после записи в Москве они разъедутся по своим городам, и тогда шансы выловить маньяка уменьшатся втрое?

– Равно как и шансы защитить девушек.

– Так, может, надо закрыть это шоу к чертовой бабушке?

– Боюсь, чертова бабушка в лице программной дирекции центрального телеканала решительно воспротивится.

Алекс перевернул чашки, поставил их нормально, машинально стер ладонью оставшиеся влажные круги.

– Да и не выход это. Знаешь, как автомобилисты говорят: «Дурной стук всегда наружу выйдет»? Так и с маньяком. Закрой программу – он перестанет душить невест из телешоу, но убивать-то не прекратит. Он же маньяк, придумает себе новый кровавый сериал! И неизвестно, сколько людей погибнет, пока его сценарий прояснится.

– Короче, лучшего времени и места для поимки маньяка, чем здесь и сейчас, уже не будет, – резюмировал понятливый Эдик. – Хотя нельзя исключать вероятность того, что свои гастроли в нашем городе он уже закончил, задушив бабу Веру. Это же маньяк, кто его знает, может, он засчитает старушку как девушку. Тем более что бабка была одинокая, бессемейная, считай, невеста Христова!

– А вот это именно то, чего мы никак не можем допустить! Маньяк не должен засчитать себе бабушку!

Следователь заговорщицки понизил голос, качнулся через стол и, гипнотизируя собеседника взглядом, отчеканил:

– Есть, приятель, грязная работенка – как раз для тебя.

Вторник

– Юля, просыпайся! Юля, поднимайся!

Зная, как долго подружка восстает ото сна, я начала заклинать ее сразу же, как пробудилась сама.

К числу эффективных мое заклинание не относилось. Какой-то результат проявился минут через десять.

– Юля, Юля! – сонным голосом передразнила меня подружка. – А вот тебе дуля!

И в полном соответствии со сказанным она скрутила фигу, очевидно, призванную знаменовать собой категорический отказ просыпаться и вставать.

Вектор дули, свернутой подружкой в полукоматозном состоянии, прошел далеко мимо меня, так что я не приняла оскорбление на свой счет и не обиделась.

Некогда было принимать и обижаться, надо было поторапливаться на работу.

– Юля, ты заметила, что по утрам, когда человек встает с постели, у него нет живота? – зашла я издалека и при этом, признайте, была достаточно деликатна.

– Уху, – то ли согласилась, то ли просто всхрапнула Юля.

– Хочешь, чтобы у тебя не было живота – вставай! – заключила я.

– Неправильный вывод, – возразила Юля и зевнула. – Правильный такой: хочешь сохранить фигуру – спи!

Я плюнула, запахнула халатик и вышла из светлицы.

И под дверью ванной столкнулась с Гавросичем.

Это было как столкновение двух поездов, один из которых прибыл не по расписанию. Причем опоздавшим поездом была вовсе не я!

– В чем дело, Гавросич? – спросила я крайне недовольно, даже забыв поздороваться, что обычно мне несвойственно. – Почему это вы не там, а тут?

– Потому что там занято! – Гавросич тоже не скрыл раздражения.

– Кем?!

Я прислушалась.

За дверью ванной мелодично журчала вода. Под аккомпанемент плещущих струй кто-то фальшиво распевал: «Я-а-а по-о-о-омню чудное мгнове-е-е-енье…»

Пение в отличие от мгновения не назвал бы чудным даже Робинзон Крузо, за двадцать лет отчаянно истосковавшийся по звукам человеческого голоса.

Тем более что на человеческий этот голос не очень-то походил.

Думаю, если бы на нашем с Гавросичем месте был композитор Глинка – автор данного романса на стихи Пушкина, – он как минимум горько заплакал бы. Казалось, что в ванной солирует музыкально бездарное животное отряда «Парнокопытные», семейства «Полорогие», подсемейства «Козлы».

– Передо мно-ой я-а-ви-и-илась ты-ы-ы! – с воодушевлением проблеял оккупант в ванной.

И я не выдержала – рявкнула:

– А ну, встань передо мной, как лист перед травой!

– Как Ференц Лист? – зачем-то уточнил Гавросич, явно сбитый с толку неурочным музицированием в санузле.

– Не дай бог! – испугалась я.

Если блеющее парнокопытное в ванной дерзнет напеть симфонию Листа «Фауст», я ему рога пообломаю! Даже моему долготерпению есть предел!

Весенние ручьи в ванной мигом пересохли.

В приоткрывшуюся дверь высунулось энергично ерзающее полотенце. Оно сошло за белый флаг перемирия – я не стала распускать руки.

– Доброе утро! – стянув махровое полотнище со всклокоченной мокрой головы, радостно возвестил Эдик.

Гавросич молча протолкался мимо него в ванную и запер за собой дверь.

– А чего это ты, скажи, пожалуйста, у себя дома не ночуешь? – спросила я недовольно.

– А мой дом теперь тут! – ответил Эд и широко раскинул руки, как бы обнимая просторы Гавросичевой двушки. – Мне дедушка лоджию сдал, так что отныне мы соседи!

– Спят мои соседи – белые медведи, – пробормотала я, вспомнив колыбельную из мультика про Умку.

И оглянулась на дверь светлицы.

А оттуда, лучась улыбкой, уже выплывал не белый мишка, а красное солнышко – Юлия свет Юрьевна Тихонова, явно жаждущая сменить фамилию на Эдикову.

Кстати, а какая у него фамилия?

«Надо было у Леши спросить, а ты опять забыла», – попенял мне внутренний голос.

Я смутилась.

Не потому, что внутренний голос представил меня склеротичкой, а из-за невысказанного предположения, будто следователь Леша Ромашкин будет мне что-то там рассказывать, словно ему не все равно, с кем беседовать…

– А что у нас на завтрак? – сбив меня с мысли, спросил Эд.

– Тебе Гавросич разве и кров, и стол обещал? – усомнилась я.

– Ой, Полька, да неужто мы не прокормим хорошего человека! – осияв дорогого гостя улыбкой столь теплой, что ему можно уже было и не сушить мокрые волосы феном, мягко упрекнула меня подружка. – Где трое, там и четверо!

«Это она сейчас о прокорме или о чем?» – уточнил мой внутренний голос.

Запросто могло быть, что о кавалерах.

Юля искренне считает, что лишних мужчин в жизни женщины не бывает.

Бывают запасные.

Изображая из себя радушную хозяйку, Юля увлекла Эда в кухню и по пояс погрузилась в холодильник, предварительно усадив кавалера на диванчик, с которого открывался наилучший вид на нее в этой интересной позиции.

Эдик шумно сглотнул слюнки.

Я закатила глаза и издала негромкое горловое рычание.

Кукушка-отшельница в часах схожими звуками присоединилась к моему негодованию, но ни Юля, ни Эд не обратили на нас с Варварой никакого внимания.

Хлебосольная подружка выгрузила из холодильника на стол все, кроме лекарств Гавросича, и призадумалась.

В этот момент я ретировалась из кухни, не без злорадства прикидывая, что Юленька будет делать дальше. Повариха она никакая, так что, пока к плите не встанет наш главный кашевар Гавросич, горячего завтрака дорогой гость не получит.

Я настойчиво поскреблась в дверь ванной, давая понять затаившемуся внутри деду, что не перевелись еще на земле нашей чистоплотные люди, желающие пройти ежеутренние водные процедуры.

– Иду, иду! – откликнулся изнутри понятливый Гавросич.

И действительно вышел, но не проследовал прямо в кухню, а сначала остановился и отчитал меня:

– А полы-то помыть вы забыли?

– Ой, забыли! – повинилась я и юркнула в ванную.

Регулярная еженедельная уборка квартиры – важное условие нашего соглашения с Гавросичем, как владельцем квартиры. Уборщицы мы с Юлей, прямо скажем, нерадивые, но Гавросич и сам не великий аккуратист, так что обеспыливать подоконники и полировать мебель от нас не требует. Фактически наша уборка сводится к еженедельному скоростному забегу со шваброй, и совершаем его мы с Юлей попеременно.

В воскресенье была моя очередь, но из-за истории с Чучундрой я о своей санитарной миссии напрочь забыла.

– Ой, я сейчас помою! – с энтузиазмом вскричала Юля в кухне.

Я чуть зубную щетку не проглотила.

Чтобы подружка по собственному почину взялась за уборку, да еще не в свой черед?!

Или это она продолжает изображать из себя хозяюшку, рисуясь перед Эдом?

– А вы пока завтрак приготовьте! – донеслось еще из кухни, и я успокоилась.

Ага, все в порядке, хитрюга Юля просто использовала экстренное мытье полов как предлог для отступления из кухни.

Хихикая, я привела себя в порядок – не спеша, чтобы Гавросич успел справиться с приготовлением завтрака сам, без ассистента-поваренка. Наконец открыла дверь, чтобы выйти, и толкнула Юлю, некстати оказавшуюся в коридоре.

– Ой, прости, не хотела тебя задеть, – я извинилась, но хмурое лицо подруги не просветлело. – Что? Больно ударила?

– Не больно, но страшно, – невпопад ответила Юля и схватила меня за руку.

В другой руке она держала швабру, и я приготовилась услышать что-нибудь вроде: «Вот тебе, Полька, инструмент, и пойди-ка попляши с ним!», но подружка сказала только:

– Живо иди сюда! – и потащила меня в дедову берлогу.

– Будем намывать полы в четыре руки? – уточнила я кротко, не оказывая сопротивления.

А попробуй, посопротивляйся! Юля весит вдвое больше, чем я.

– Забудь про полы!

– Охотно! – Я повеселела.

– И не радуйся раньше времени, сюда смотри! – Могучая подружка согнула меня пополам, как куклу, и едва ли не сунула под кровать. – Что ты видишь?

– Грязь! – вырываясь, сердито отрезала я.

Кровать у деда винтажная, на пружинной сетке, с металлическими спинками, похожими на ограду Летнего сада – из потемневшего металла с золочеными шишечками наверху. Матрас, перина и три пуховые подушки, образующие монументальную белую фигуру вроде обелиска Павшему Снеговику, пригибают сетку так близко к полу, что забраться под кровать человек нормальных габаритов (то есть моих) может только на пузе. Ра-зумеется, ни я сама, ни значительно более крупная Юля подкроватное ползание не практикуем, моем пол под ложем Гавросича вслепую. Подбираем свисающее до пола покрывало и шерудим, как получится, шваброй.

Понятно, что перфекционист Мистер Пропер из рекламы моющего средства этот способ не одобрил бы, но у нас с подружкой другого нет. Тем более что поломойному делу здорово мешает еще и крупногабаритный чемодан, загромождающий пространство под кроватью…

– Ой! А где чемодан?! – Я сообразила, что открывшаяся мне картина отличается от привычной.

– Вот и я о том же! – Юля пристукнула шваброй.

У меня мелькнула мысль, что слишком часто в последнее время я ее вижу с этим инструментом, и всякий раз в связи с пропажей чего-либо – то кактуса, то вот теперь чемодана…

– Где дедов чемодан? Его тоже украли? Как пончо и кактус? – Юля сыпала вопросами. – А как? И когда?

– Стой! – Я вскинула руку, устанавливая символическую плотину на пути словесного потока. – В прошлое воскресенье дежурной поломойкой была ты. Вспомни, тогда чемодан был на месте?

– Помню, был. Да сколько я себя тут помню, он всегда был! И зимой, и летом…

– Одним черным цветом, – на автомате договорила я.

И тут упоминание зимы проассоциировалось у меня со снегом, снег – с санями, а сани – со следами на лестнице.

– Мне все ясно! – охнув, заключила я. – Чемодан уперли в то воскресенье.

– Это как-то странно, ты не находишь? Я в растерянности, – призналась Юля. – Кактус и пончо сочетались логично, но при чем тут чемодан?!

– Может, в нем тоже хранилось что-нибудь латиноамериканское, – предположила я неуверенно. – Сомбреро, гитара, маримба… Надо Гавросича спросить… То-то он сейчас огорчится, бедняга…

Мы дружно вздохнули, понимая, что печальную новость о пропаже еще одной вещи утаить не удастся и поберечь старика, найдя другой такой же чемодан взамен пропавшего, увы, не получится. Раритетная вещь, артефакт!

– Ты скажешь Гавросичу, а я позвоню следователю, – ловко отвертелась от скорбной миссии хитроумная я.

Алекс не имел привычки отвечать прелестным девушкам отказом, а пришлось.

– Прямо сейчас я к вам приехать не могу, – огорчил он Полину Павловну, отвернувшись к стене прозекторской.

– Эй, я для кого тут стараюсь? – возмутился едва начавший вскрытие патологоанатом.

Алекс покивал ему и постарался свернуть неуместный разговор, скороговоркой пообещав Полине Павловне:

– Вечером заеду.

И голосок прелестной девушки тут же вымело из трубки протестующими воплями:

– Та ты шо, сынок, ажно ввечеру?!

– Леша, это поздно!

– Сказал – не могу, значит, не могу! – повысил голос следователь.

– Баба? – понятливо спросил патологоанатом.

Алекс показал ему два пальца, давая понять, что у него в трубке, помимо каких-то мужиков, сразу две бабы, именно поэтому, мол, так сложна коммуникация.

– Ну, бабу переговорить – дело долгое, – кивнул патологоанатом, трактовав растопырочку из следовательских пальцев по-своему – как победный знак «V».

Тем временем телефонная трубка мужским голосом авторитетно проинформировала Ромашкина:

– Если осел не идет к султану, значит, султан идет к ослу!

– Эдик, сам ты осел! Если гора не идет к Магомету! – заспорил с мужским голосом женский.

– Короче, Алексей Витальевич, вы где сейчас находитесь? – на фоне разгоревшейся словесной битвы пробилась к собеседнику Полина Павловна.

– В морге! – рубанул сердитый Алекс, не пощадив девичьи нервы, и спрятал трубку в карман.

Звучит ужасно, но факт: в морг захотели все.

Гавросич спешил пообщаться с представителем полиции, потому что жаждал прояснить судьбу украденной у него вещи как можно скорее. Как будто это не он отправил пропавший чемодан в вечную ссылку под кровать примерно сто лет назад и с тех пор ни разу не поинтересовался его судьбой!

Юля увязалась за Гавросичем под предлогом, что негоже пожилому человеку с больным сердцем идти в морг в одиночку. На самом деле ей просто нечего было делать. Она же взяла больничный!

Эдик, ответственно относящийся к своей роли телохранителя, не мог позволить охраняемому телу отправиться без его сопровождения хоть куда-то, а уж в морг – тем более.

А я, значит, должна была пропустить все интересное, сидя на работе в библиотеке!

Я тихо заплакала.

– Эй, кто тебе мешает тоже сказаться больной? – посоветовала Юля, разглядев мои слезы и безошибочно угадав их причину. – Позвони этой милой тетушке, как там ее зовут, я забыла… Имя такое, как город в Австралии…

– Сидней? – подсказал Эд.

– Это мужское имя! – заспорил с ним Гавросич. – Я знаю, я читал… Поля, как того писателя зовут?

Книгочей, блин.

– Сидни Шелдон, – буркнула я.

– Да нет, не Сидни! – не согласилась Юля, морща лоб.

Склеротичка, блин.

– Тогда Мельбурн? – не унимался Эд.

Эрудит, блин.

– Аделаида ее зовут! – Я повысила голос. – Аделаида Робертовна!

– Вот-вот! – обрадовалась Юля. – Позвони своей Робертовне и отпросись на пару дней под предлогом внезапной болезни. Хочешь, научу тебя, как симулировать?

– А давай! – решилась я.

Не отрываться же от коллектива.

Наскоро затвердив симптомы пищевой аллергии, я позвонила начальнице и вкратце изложила заученное. Добрая Аделаида Робертовна сжалилась, благословила меня на прогул, и я вприпрыжку побежала догонять компанию.

– Вас там спрашивают, – равнодушно сообщил Ромашкину дюжий санитар в несвежем халате. – Говорят, по делу.

Алекс неприятно удивился.

Слава богу, криминогенная ситуация в городе была не настолько скверная, чтобы следователь назначал деловые встречи не в кабинете, а прямо в морге.

– Кто?

Санитар пожал плечами. Ему было все равно. Когда постоянно имеешь дело с мертвыми, теряешь интерес и к живым.

Алекс вышел на крыльцо, плотно прикрыв за собой металлическую дверь, оглядел укромный дворик и подавил тихий стон: опять они!

«Они» его тоже увидели и понеслось:

– Алексей Витальевич!

– Леша!

– Шынок!

– Гавросич, шинок – это питейный дом на Украине!

– Девка, не ори на нещщашного штарика!

– Гавросич, вы не несчастный старик, вы потерпевший, говорите нормально, вам сейчас показания давать!

– Показания потерпевшего – это его устное сообщение об обстоятельствах, имеющих значение для дела, сделанное в ходе допроса и запротоколированное в установленном законом порядке! – громко, чтобы перекрыть общий гвалт, уведомил группу буйных сумасшедших Алекс. – А без допроса и протокола это приватный разговор!

– Приватный так приватный, – сговорчиво согласилась Полина Павловна. – Алексей Витальевич, у нас новое ЧП: у Гавросича пропал чемодан!

– Старый, – добавила Юлия Юрьевна.

– Чемодан старый, а ЧП новое, – уточнила Полина Павловна.

– Ничего он не старый, я его уже при Брежневе покупал! – обиделся владелец пропавшего чемодана. – Старый! Сама ты, Юлька, старая… Дева!

– Ах!

Оскорбленная Юлия Юрьевна потеряла дар речи, и следователь успел втиснуться в паузу с вопросом:

– Что было в этом чемодане?

– Э-э-э… – Гавросич тоже замолчал. – Почесал в затылке, развел руками: – Там много чего было… Я в точности не помню… Бумаги разные, фотографии старые, документы – не очень важные, важные я в секретере держу…

– Деньги, драгоценности?

– Откуда? Я дедушка бедный, живу на пенсию, чуток подрабатываю, да еще малую копеечку жильцы дают…

– Ничего себе – малую копеечку! – Юлия Юрьевна отмерла и отомстила: – По десять тысяч с носа – это очень неплохой доход, спросите налоговую!

– Не шлушай ее, шынок! Дедушка бедный, и в шемодане ни шиша шенного не было!

– А если ничего ценного в чемодане не было, то из-за чего весь сыр-бор? – Алекс повернулся и сделал шаг назад, к крыльцу морга.

Хорошее, тихое место. Самое то, чтобы пересидеть атаку чокнутых горлопанов.

– А сам чемодан?! – взвыл Гавросич. – Он, чай, тоже денег стоит!

– И вообще, не дело это, что квартира, где живет предмет страсти маньяка, становится каким-то проходным двором! – горделиво припечатала Юлия Юрьевна.

– Кстати, если чемодан упер маньяк, то вам же лучше! – оживилась Полина Павловна.

– Мне?! – искренне удивился Алекс.

– Ну, вообще полиции! Знаете, с этим чемоданом преступник далеко не уйдет!

– Ладно, – Ромашкин сокрушенно вздохнул и сдался. – Опишите свой чемодан.

– Я даже могу нарисовать его! – вызвалась Юлия Юрьевна.

– Рисуйте! – разрешил Алекс. – Вот прямо сейчас идите отсюда и рисуйте!

И снова идти и рисовать захотели все сразу!

Вдохновленная Юля заторопилась домой, Эд не отставал от нее ни на шаг, и даже Гавросич, который отродясь не держал в руках никаких кистей, кроме разве что виноградных, увязался за ними.

«Смотри-ка, у нашей художницы будут сразу два мальчика, растирающих краски», – съязвил мой внутренний голос.

Подходящую роль для себя в этом сеансе группового творчества я придумать не успела: над ухом, напоминая о себе, кашлянул следователь Ромашкин.

– Удивительное дело, похоже, у меня появилось время пообедать, – сказал он. – Вы не составите мне компанию?

– Что? Я? Почему? – глупо заквохтала я.

«Потому что нельзя быть такой идиоткой! – мгновенно разъярился мой внутренний голос. – Соглашайся, балда! Можно подумать, тебя часто приглашают на обед интересные мужчины!»

Нечасто. В том-то и дело. Нет у меня навыка непринужденно принимать подобные приглашения.

– Заодно и поболтаем, – объяснил причину своего интереса к совместному приему пищи Алекс.

Я тут же приуныла, сообразив, что привлекаю интересного мужчину-следователя не как особа противоположного пола, а как источник информации. Это меня обидело, и я было подумала презрительно фыркнуть и, задрав повыше нос, гордо удалиться без всякого обеда. Но желудок, не получивший поутру привычно плотного завтрака из-за внезапного пополнения в ряду едоков (а Эдик ест как лошадь!), протестующе заурчал, и я вынужденно ответила Алексу:

– Ладно, я согласна!

Громко ответила и решительно, но исключительно для того, чтобы заглушить предательский голос желудка.

И мы пошли в кафе.

Поскольку я уже уяснила, что это не свидание, то ничего особенного от предстоящего обеда не ждала. Поем чего-нибудь вкусного – и то хорошо.

Ромашкин тоже вел себя не как влюбленный Ромео, а как голодный Гаргантюа. Он заказал такое количество еды, что я посочувствовала его будущей жене, ведь бедной женщине придется безвылазно жить на кухне, чтобы обеспечить бесперебойным питанием такого обжору. А ведь у них еще и дети, наверное, будут! Что, если аппетитом они все пойдут в отца?

Я представила себе измученную женщину в кухонном фартуке, усеянном пятнами от десяти блюд, входящих в стандартный обед семейства Ромашкиных. Прикованная цепью к трубе, она стояла у газовой плиты и из последних сил ворочала гигантским половником в ведерной кастрюле.

«Емкость ведра – десять литров, это примерно двадцать обычных столовских порций, – пустился в подсчеты мой внутренний голос. – Если все мужики Ромашкины будут жрать за троих, такой кастрюли им хватит на два-три обеда, не больше».

Я поморщилась: точность подсчетов меня не удовлетворила.

– Алекс, а сколько детей вы хотите? – спросила я только для того, чтобы внести поправки в расчеты.

А Алекс смутился, покраснел, как борщ в его тарелке, и ответил вопросом:

– А вы?

– А я-то тут при чем? – удивилась я, никак не видя себя в уравнении.

Я вообще первые блюда не ем – не люблю.

Тут обжора Ромашкин поперхнулся своим борщом, и разговор пресекся.

Алекс кашлял, я тупила…

И вдруг до меня дошло: он подумал, что речь идет о наших общих детях!

Эти гипотетические дети моментально выстроились перед моим взором в длинную шеренгу по одному. Шеренга извивалась змейкой и уходила за горизонт.

«Ого, у тебя гипертрофированный материнский инстинкт!» – фыркнул мой внутренний голос, оценив впечатляющую длину шеренги.

Я порозовела в тон Алексу, который приобрел аналогичный колер чуть раньше и еще добавил цвету интенсивности, натужно кашляя.

«Да вы гармоничная пара!» – продолжал издеваться мой внутренний голос.

Я почувствовала, что щеки мои раскалились докрасна, и сейчас с треском лопну, как перезревший помидор. Как на грех, ничего прохладительного на столе не имелось.

Судорожно оглядевшись, я увидела в простенке между столиками стойку с печатной продукцией. Из проволочных кармашков торчали рекламные листовки, буклеты и газеты. Я предпочла наибольший формат, схватила сложенную вдвое газету и использовала ее как опахало.

Стало прохладнее.

«Вот, а ты клеймила позором «желтую» прессу! – не угомонился внутренний голос. – Видишь, и она бывает полезна!»

– Что пишут? – откашлявшись, светски поинтересовался Алекс.

Я была ему признательна за то, что он не стал развивать тему материнства и детства, и с готовностью развернула газету. Пробежала полосу глазами по диагонали, озвучила заголовки:

– «Открыта стоматологическая клиника для домашних животных», «Пенсионер выращивал галлюциногенные грибы в ванной», «Чернильная ручка спасла учительницу от хулиганов», «Маньяк перешел на старушек»… Что?!

– Дайте мне!

Алекс попытался выдернуть у меня из рук газету, но я вцепилась в нее, как блоха в ездовую собаку, и не выпустила.

Пришлось ему слушать, как я читаю:

– «Вопреки ожиданиям полиции, которая вновь трагически ошиблась, в очередной раз Маньяк-с-фатой покусился не на девушку, а на женщину весьма преклонных лет. В нашем городе его жертвой стала девяностолетняя старушка! Полиция отказывается комментировать случившееся, однако трудно предположить, что сексуальные пристрастия преступника так сильно изменились. Гораздо более вероятно, что Маньяк-с-фатой оказался физически неспособен справиться с молодой здоровой девушкой недюжинной силы (см. на фото) и выместил злость на подвернувшейся под руку слабой старушке». Это что за чушь?!

– А что там за фото?

Алекс обежал стол, чтобы заглянуть в газету.

– Ого!

Фото было Юлино, взятое с ее странички в соцсети, и короткая ремарка «Ого!» характеризовала его превосходно.

Снимок, сделанный, кстати, лично мной, запечатлел Юлю в спортзале. В тугих спортивных штанишках и трикотажном топике, отнюдь не скрывающих могучих форм, подружка смотрелась натуральной валькирией, с той только разницей, что в руке у нее был не меч, а гантеля. Но пятикилограммовая гантеля тоже не слабое оружие.

Один взгляд на этот снимок пробуждал жалость к маньяку, вынужденному работать с такой натурой.

Для закрепления эффекта редакция газеты снабдила заметку второй иллюстрацией – карикатурой, на которой низкорослый рахитик со всех кривых ног улепетывал от фигуристой девы. За плечами рахитика на манер плаща развевалась фата, к ней могучая дева на бегу простирала мускулистые руки.

Надо признаться, в этой части картина была подкупающе правдива: за свадебным венцом Юля припустила бы во все лопатки.

– Убила бы! – объявила я, одним ударом ножа переполовинив котлету в своей тарелке.

– Кого? – уточнил следователь, отпрянув от стола, чтобы избежать контакта с брызнувшим соусом.

– Того, кто это написал! И того, кто нарисовал! И того, кто дал команду печатать!

– То есть целую кучу народа, – резюмировал Ромашкин и хрустнул редиской.

Я посмотрела на него с возмущением:

– Вы бессердечный тип! Вам разве не жалко мою подружку?

– А почему я должен ее жалеть? По-моему, и фотография, и рисунок весьма удачные, – уклончиво ответил бессердечный тип. – Юлия Юрьевна выглядит очень… гм… героически.

– Не притворяйтесь, будто не понимаете. Юля-то выглядит героически, а вот маньяк – совсем наоборот! Маньяк в контексте всего написанного производит жалкое впечатление и попросту смешон. Вы думаете, он это так оставит? Я думаю, наоборот, он озвереет, – я окончательно растерзала котлету, набила рот мясными кусочками и заработала челюстями. – Ну, фто фы фидите? Ефте быфтрее, нам бевать нувно! Юля в опафнофти!

Но бежать вместе со мной жестокосердый следователь отказался. Видите ли, он на службе!

– Никакой вы не Ромашкин, – в сердцах нагрубила я ему. – Вы… Я даже не знаю… Вы Крокодилов!

– Почему – Крокодилов? – опешил Алекс.

– Потому что только крокодилы горько плачут, но при этом продолжают жрать! А ромашки – очень милые цветочки, – не особо вразумительно ответила я, заталкивая в сумку газету со статьей.

Меня ужасно беспокоила реакция маньяка на провокационную публикацию.

Маньяки, как известно, тщеславны и самолюбивы. Так какой же сексуальный маньяк захочет войти в историю криминалистики в неэротичном образе бессильного неудачника? Да наш маньяк просто обязан попытаться отстоять свою профессиональную репутацию результативным нападением на Юлю!

Я позвонила Гавросичу и рассказала ему, как осложнилась ситуация. Дед обещал смотреть во все четыре, имея в виду, что он наденет очки и уж тогда-то ничего подозрительного не упустит.

– Держитесь, я скоро буду! – пообещала я и побежала на троллейбусную остановку, запоздало жалея о том, что не позволила Крокодилову-Ромашкину заплатить за мой обед.

Тогда у меня осталась бы наличка для оплаты ускоренного марш-броска в нашу штаб-квартиру на такси.

Юля в сопровождении сразу двух джентльменов – молодого и старого – благополучно вернулась домой.

Эдика дед, проинспектировав холодильник и решив, что в связи с ростом числа едоков продовольственные запасы надо пополнить, отправил в магазин. Причем снабдил провиантмейстера таким длинным списком покупок, что Юля приуныла.

Дело в том, что она сначала неосмотрительно добавила к списку Гавросича полдюжины пунктов от себя, а потом поняла, что назад ее кавалер вернется не скоро, потому что редкий мужчина способен к скоростному ориентированию в супермаркете.

Среднестатистический представитель сильного пола плохо воспринимает элементарные задания типа «купи любую низкокалорийную натуральную пахту, только не пастеризованную, не ароматизированную и без подсластителей». Он способен в поисках обыкновенных орешков кешью в белой йогуртовой глазури проблуждать среди полок весь день и в итоге выйти к кассе с пустыми руками, стертыми ногами и в сопровождении настороженного охранника.

А Юля как раз и попросила орешки кешью…

К счастью, ей было чем заняться: она же обещала следователю нарисовать украденный чемодан.

Наиболее подходящей в данном случае художнице показалась техника черно-белой графики. Для создания графического натюрморта она использовала гелевую ручку, так что нарисованный ею чемодан получился черным и блестящим, как в первый день творения на фабрике кожизделий, или где там родился века назад этот замечательный предмет старинного быта.

– Как новенький! – порадовался, посмотрев на рисунок, Гавросич и погнал Юлю в ванную мыть с мылом руки, испачканные чернилами.

Так и получилось, что она не услышала, как встревоженная Полина телефонным звонком проинформировала деда о том, что писака Бульдог раздразнил маньяка.

Решение о дальнейших действиях дед принял единолично.

– Так, девонька, собирайся с вещами на выход! – решительно объявил он Юле, выплывшей из ванной с розовыми мокрыми руками, поднятыми вверх, как у добровольного пленника. – Поживешь покамест там, где маньяк тебя искать не станет.

– Это где же? – скрестила руки под грудью Юля, в планы которой переезд не входил.

В связи с тем, что симпатяга Эдик получил законный вид на жительство на балконе, она крепко надеялась, что ее личная жизнь в самое ближайшее время расцветет запоздало и пышно, как столетний кактус.

– Недалеко, – Гавросич позвенел в воздухе ключиками. – В отдельной квартирке этажом ниже!

– Этажом ниже молодожены Мамонтовы живут и рядом с ними баба Вера, – вспомнила Юля. – Ой! То есть там жила баба Вера!

– Вот именно, – Гавросич снова бодро позвенел ключами. – У бабы Веры ты и поживешь!

– Так она же умерла!

– Тебе же лучше! – ляпнул Гавросич и тут же перекрестился. – Ох, что сказал… То есть с живой-то Веркой ты бы и дня не протянула, уморила бы тебя любопытная бабка надзором да расспросами. Теперича-то совсем другое дело: старушка в морге полежит, а ты в ее квартирке поживешь, и всем хорошо. А то тут тебя попробуй, устереги, у нас натуральный проходной двор получается, а маньяк-то не дремлет, а мне-то в ночь опять на дежурство…

– Отдельная квартирка, говорите? – задумчиво повторила Юля, и рука ее сама собой потянулась за ключиками.

Для бурного расцвета личной жизни отдельная квартирка подходила куда лучше, чем натуральный проходной двор.

– Вот и молодец, пойдем, отведу тебя во временное убежище, – заторопился Гавросич.

– Ладно, я тольку кое-что из вещей возьму, чтобы не бегать туда-сюда по лестнице, если что-то понадобится.

Копуша Юля нехарактерно быстро собрала сумку, положив в нее ноутбук, зубную щетку, пенку для умывания и – втайне от сообразительного деда – полупрозрачную ночнушку с декольте до диафрагмы.

– А откуда у вас ключи от квартиры бабы Веры? – спохватилась она уже на лестнице.

– Хранил по-соседски, – ответил Гавросич. – Бабка-то уже плохая была, память дырявая, что не запишет, то забудет через два дня. Ключи теряла регулярно, а у меня на такой случай всегда запасочка имелась. Мы, бедные одинокие старички, должны держаться вместе…

Он подпустил в голос слезу, и Юля, чтобы снять избыточный пафос, жестко врезала:

– В жизни – пожалуйста, а в смерти – не надо, пусть баба Вера подольше одна на кладбище полежит, без дружеской компании.

– Эк ты мощно задвинула!

Бумажную ленточку, которой была опечатана дверь квартиры одинокой бабушки, Гавросич ловко поддел с одного края сапожным ножом.

– А нас за это не накажут? – опасливо поинтересовалась Юля.

– А кто узнает? Я потом ее снова подклею. Мобильник отдай, а то станешь болтать с кем попало и выдашь свое местонахождение!

Дед не забыл потребовать от Юли, чтобы после его ухода она заперлась на все замки и задвижки. Благо у бабы Веры их было столько, что за охранным железом деревянной двери не разглядеть было.

Оставшись в одиночестве, Юля обошла свой временный приют и всюду, даже в туалете, включила свет.

Гавросич уверял, что баба Вера с великой охотой приютила бы девушку, оказавшуюся в столь сложной жизненной ситуации, и, зная, как любила старушка совать свой нос в чужие интересные дела, в это можно было поверить. Однако вселяться в чужое жилище без приглашения, как ни посмотри, нехорошо, а произведенное так скоро после смерти хозяйки это неблаговидное действие и вовсе попахивало мародерством.

Юле было неловко и неуютно. Она не особенно удивилась бы, явись к ней с претензиями и расспросами привидение бабы Веры. Иллюминация всех помещений квартиры как раз и была призвана воспрепятствовать визиту призрака.

В квартире было тихо. Плотно закрытые и зашторенные окна не пропускали шум снаружи, а многочисленные драпировки, салфетки, ковры на стенах и полу гасили все звуки внутри. В распирающей уши ватной тишине редкая капель из крана в ванной звучала необыкновенно значительно и зловеще.

Юная художница мысленно нарисовала потустороннее чудовище, имевшее совсем небольшое сходство с покойной бабушкой Верой и весьма значительное – с кладбищенским упырем. Упырь таился за дверью ванной, прислушиваясь к производимым вкусной Юлей шорохам и роняя на кафельный пол голодную слюну.

– Ударим по мракобесию и суеверию техническим прогрессом, – негромко и с дрожью в голосе объявила воображаемому упырю Юля и передвинула с середины стола на его край клеенчатую тетрадку, поставив на ее место свой ноутбук.

Технический прогресс не подкачал.

Уже через четверть часа пугливая девушка, оказавшаяся в трудной ситуации, напрочь забыла о страхах и проблемах, самозабвенно отдавшись выбору модных тряпок в интернет-магазине.

Призывно моргающий баннер «Сегодня ускоренная доставка бесплатно, оплата только после примерки!» добавил покупательнице энтузиазма и изобретательности.

Доставку она оформила на адрес Гавросича, а получателем записала подружку, поскольку точно знала: у той в шкафу под стопочкой белья всегда есть денежная заначка.

Сама-то Юля смогла бы расплатиться за покупки только после зарплаты.

В том, что подруга поддержит ее рублем, она не сомневалась.

В конце концов, долг женской дружбы требует разделять невыносимые тяготы шопинга!

Закон подлости – одна из фундаментальных основ бытия.

Сэр Исаак Ньютон, утомленный трудами на благо мировой науки, схлопотал по голове увесистым яблоком не когда-нибудь, а именно в редкую минутку отдыха под тенистым деревом – и не говорите мне, что так проявил себя закон всемирного тяготения. Нет, это был закон вселенской подлости!

Я не Ньютон, но имею дело с упомянутым законом постоянно.

К примеру, тороплюсь я домой, по закону подлости именно в этот день не имея денег на такси. Топчусь на остановке, нетерпеливо перебирая ногами, вглядываясь вдаль из-под ладони, как Илья Муромец, и призывая заплутавший троллейбус ругательными заклинаниями. А он где-то ломается, лениво чинится и приезжает только через час, а потом еле-еле ползет, скрипя и пыхтя, как одышливый ревматик на лестнице высотки без лифта.

Что это, если не закон подлости?

К дому я подошла уже в сумерках, издали видя, что в окнах нашей квартиры нет света, и энергичными мысленными пинками выбрасывая из головы самопроизвольно рисующиеся страшные картины.

Внутренний голос застенал:

«Полина, ты опоздала! Полина, маньяк тебя опередил! Полина, их всех убили!»

А поскольку прецедент уже имелся – вчера маньяк задушил постороннюю бабушку, – я всерьез испугалась, что с него станется не ограничиться одной лишь Юлей, а лишить жизни и Эда с Гавросичем, если под руку попадутся.

Хотя и одну Юлю мне потерять не хотелось.

«Эх, Полина, Полина», – хныкал внутренний голос, прозрачно намекая на то, что я преступно опоздала, не уберегла, не спасла…

– Полина Павлова? Полина Павлова?

Я не сразу поняла, что слышу уже не свой взрыдывающий собственный голос, а чужой.

Мужской.

Приятный, хотя и несколько истерический.

«Это подозрительно!» – напрягся мой внутренний голос.

Правильно, приятный мужчина – классическое прикрытие маньяка.

Я прекратила поступательное движение к дому и до выяснения обстоятельств отступила в ближайшее укрытие.

Однако за тонкой ножкой грибочка, затеняющего песочницу, как следует спрятаться не получилось даже при моей субтильной фигуре, и приятный мужской голос не замедлил меня об этом обрадованно оповестить:

– Девушка! Добрый вечер! Вы в этом доме живете, да?

– А что?

Не спеша отвечать на опасный вопрос положительно, я выступила из-за столба, но не стала отдаляться от песочницы.

Потому что успела заприметить в ней забытый кем-то из юных пользователей совочек – хвала военной конверсии, цельнометаллический, угловатый и явно увесистый. Возможно, перекованный на копало из танковой гусеницы. Таким совочком при грамотной эксплуатации можно роту некрупных маньяков положить!

Я присмотрелась к обладателю приятного мужского голоса. Кроме него, он обладал мопедом, на котором и восседал с видом Дон Кихота, которого странная ошибка навигации привела в местность, напрочь лишенную мельниц.

Для успешного состоявшегося маньяка он был слишком юн и недостаточно респектабелен, но кто их знает, этих успешных состоявшихся маньяков, может, на определенном этапе они берут себе учеников-подмастерий?

И вообще, мама учила меня не разговаривать на улице с незнакомцами. Как сейчас помню, как раз в песочнице дело было.

А Дон Кихот Мопедческий, не дождавшись от меня чистосердечного признания, что я живу в этом доме, спросил еще:

– Может, вы знаете Полину Павлову?

– Ну, как вам сказать… Не то, что бы знаю… Скорее пока еще познаю… А почему вы спрашиваете?

– Потому, что ее дома нет, а у меня еще два адреса для срочной доставки! – Юноша заметно нервничал. – Я уже и к соседям стучался, и во дворе звал…

– У вас еще два адреса? – повторила я, соображая, бывают ли в природе маньяки-стахановцы, оприходующие жертв в скоростном режиме. – А для доставки чего?

«Черной метки?» – заинтересованно подсказал вероятный ответ мой внутренний голос, заодно придумав и подходящий функционал для маньякова подмастерья.

– Модной отечественной одежды с сайта «Одеватник точка ру», скоростная доставка бесплатно, оплата только после примерки! – отбарабанил заученный текст юнец.

– Ах, вот как… – Я уже догадалась, в чем дело, но должна была задать еще один уточняющий вопрос: – Свадебной фаты среди этих тряпок нет?

– Фаты нет, по описи четыре предмета: лосины «Пальмовая ветвь», блузка-трансформер «Квазимодуль», топ «Соблазн» и кашне «Лондон», – охотно сообщил юнец.

– Размер «Икс эль»? – вздохнула я, окончательно убедившись, что мое честное имя вновь без спросу использовала одна упитанная, но невоспитанная девица.

– Ага! Все, кроме кашне, оно мужское и безразмерное! – подтвердил курьер и уставился на меня с надеждой.

– Это какая-то ошибка, – сказала я ему безжалостно. – Я знаю Полину Павлову, это очень стройная девушка, она носит «Икс эс».

– То есть, даже если примерка состоится, покупки не будет? – живо сообразил юнец. – Тогда я поехал дальше!

– Счастливого пути, – вежливо кивнула я и проводила отъезжающий мопед долгим взглядом с малой толикой сожаления.

На блузку «Квазимодуль» я бы, пожалуй, посмотрела.

«А Юльку убить мало, опять она назвалась твоим именем, – сердито забурчал мой внутренний голос, но тут же сменил тональность. – Хотя, возможно, ее уже и так убили, и всех остальных тоже, что-то в квартире темно, как в склепе…»

Я вернулась к песочнице, взяла совочек ближнего боя и решительно двинулась к подъезду.

Когда маленькому мальчику чудится, что под его кроватью прячется чудовище, он крепко зажмуривается и громко зовет маму. Этот рефлекс может закрепиться, и тогда уже взрослый мужчина будет закрывать глаза на проблемы и цепляться за женскую юбку.

Разница в том, что взрослый мужчина эту юбку с ее владелицы безотлагательно стянет и тут же, не отходя от кровати, укрепит нервишки сеансом целительного секса.

Так думал Петя Меньшиков, лениво жмурясь в разворошенной постели, где он лежал не один, а с Машей.

Петя не видел Машу почти два года, да и теперь не собирался ею любоваться. Он просто надеялся, что трезвомыслящая хозяйственная Маша, вернувшись в его жизнь, изгонит из нее мистику с фантастикой, которые хороши на экране монитора.

Петя не собирался губить виртуальный мир, он лишь хотел надежно разграничить его с реальностью, в которой не будет самоходных гробов и катающихся на них карликов. Демаркационную линию между мирами Петя собственноручно провел пальцем по запыленной столешнице так, что в заповедной зоне остался только компьютер.

– А тут хозяйничай как знаешь! – великодушно разрешил он Маше, которая сразу же развила бурную деятельность.

Спустя совсем недолгое время захламленная берлога холостяка превратилась в уютное семейное гнездышко, а Петя не без удовольствия отметил, что выбрал правильную тактику: Маша и монстры в одном интерьере сойтись никак не могли.

Там, где была Маша, не было места для монстров. Не потому, что она занимала собой все пространство, нет, Маша была вполне субтильной. Просто швабра с тряпкой, бодро пахнущей очистительной химией, пугала нечисть пуще церковной хоругви!

Сразу после стремительно и неостановимо проведенной генеральной уборки Маша встала к плите, и вскоре из кухни поплыл соблазнительный запах домашних котлет с чесночком. Нечисть он отпугивал, а Петю привлекал и умиротворял, побуждая отложить серебряный меч и взять стальную вилку.

– Петенька, через пять минуточек иди ужинать! – ласково позвала с кухни Маша. – А пока сними с балкона занавесочки, они, наверное, уже просохли!

Потемневшие в эпоху правления компьютерных монстров тюлевые занавески Маша отстирала добела, и теперь они тихо колыхались на веревке, как одомашненные призраки на коротком поводке.

Петя, тоже уже неплохо прирученный, послушно вышел на балкон, потянулся к прищепкам над головой и уперся взглядом в сухой кусочек грязи, оказавшийся при ближайшем рассмотрении насекомым. И оно было не одиноко: сразу несколько клопов-черепашек, прилетевших со двора, запятнали белизну занавесок.

Понимая, что Маше черепашки на занавеске не понравятся, Петя сдернул тюль с веревки, перевесился за балкон и энергично потряс воздушный сетчатый ком, напрочь позабыв о том, что он состоит из двух полотнищ. Одно из которых и полетело за борт вместе с департированными черепашками!

Внизу была большая лужа.

Петя малодушно зажмурился, но в темноте под веками ему явился монстр, в которого превратится чистюля Маша при виде поруганной занавески. Петя поежился, открыл глаза, перекрестился и опасливо выглянул за балкон.

Непорочная занавеска светлым облачком зависла на бельевых веревках балкона этажом ниже.

По правилам, засада устраивается для захвата или уничтожения преступника в месте его наиболее вероятного появления или на путях движения.

То есть, если целью преступника является убийство гражданки, находящейся на третьем этаже одноподъездного дома, логичным и правильным представляется устроить засаду вблизи единственного входа в жилое строение.

Вот только маньяк – это не обычный преступник, а сдвинутый, и логика у него не такая, как у нормальных людей.

Трое, назначенные в засаду, пришли к этой мысли не сразу, а почти через два часа.

Первый, спрятавшийся за щелястой дверью в подвал, успел отсыреть и пожалеть о запрете на использование табельного оружия против мирного населения дома. Подвальные мыши и пауки, поначалу дичившиеся нежданного гостя, вели себя все смелее и уже выражали готовность к тесному контакту. Хотя палить по ним в темноте все равно не имело смысла.

Второй и третий пустили корни в лавочку у гаражей, почти допили холодный чай, конспиративно залитый в трехлитровую бутыль из-под пива, и обсудили все значимые события мировой политики так подробно, как никогда не случалось на заседаниях Генеральной Ассамблеи ООН.

И только четвертый член группы – служебный пес породы колли – не сидел на одном месте, а, видимо, бессистемно передвигался по двору и его окрестностям, талантливо изображая бездомного потеряшку.

Он-то и поднял тревогу.

Со снаряжением Петя впопыхах промахнулся.

Выбегая из квартиры, он прихватил с собой ракетку для игры в бадминтон, а надо было взять удочку.

Простейшей двухметровой удочкой он смог бы дотянуться до своей занавески, взятой в плен чужим балконом, без особого труда. Но куда подевалась та удочка, Петя не помнил, да и возвращаться в квартиру с пустыми руками, рискуя напороться на вопросительный взгляд и резкое слово недовольной Маши, ему не хотелось.

От водосточной трубы, если вскарабкаться по ней на пару метров, вполне можно было дотянуться до развевающейся занавески и бадминтонной ракеткой.

По лестнице я поднималась медленно, выставив вперед угрожающе поблескивающий стальной совочек и обшаривая взглядом все углы и закоулки.

Петька Меньшиков, слетевший по ступенькам с гулом, грохотом и дикими глазами, чуть не напоролся на мою штык-лопатку, напугав и себя, и меня. Я было вообразила, что он спасается бегством от маньяка, который разошелся уже так широко, что нападает на жильцов нашего дома без разбору, но Петька на бегу пролепетал:

– Я вернусь через секундочку, одна нога тут, другая там…

И я решила, что маньяк тут ни при чем, потому что возвращаться к маньяку не стал бы даже такой дурак, как Петька.

К тому же в руке у соседа была теннисная ракетка, что позволяло предположить, будто его забег по лестнице имеет некий спортивный характер.

Знаете, ведь соревнования по забегам на верхний этаж высоких зданий весьма популярны и проводятся в 160 странах мира! В Нью-Йорке, например, бегуны по вертикали соревнуются в подъеме на «Empire State Building», а в Торонто, Москве, Токио, Барселоне и Париже штурмуют телевизионные башни.

«Петька, правда, бежал не вверх, а вниз, ну, так и наша трехэтажка не Эпмайр Стейт Билдинг, с чего-то надо начинать», – одобрительно заметил мой внутренний голос.

Тем временем сосед, отшатнувшись от меня, приложил указательный палец к губам и умчался вниз по лестнице буквально со свистом:

– Тсс…

Я поняла, что меня призвали хранить тишину, с которой сам лестничный бегун обошелся, кстати, весьма бесцеремонно: под сводами подъезда просторно гуляло эхо топота и звона задетых чем-то почтовых ящиков.

Под прикрытием произведенного Петькой шума я, уже не таясь, взлетела вверх, как настоящий лестничный бегун, и грудью пала на дверь, ассоциирующуюся с финишной ленточкой.

Дверь не открылась. Я постучала, позвонила и, не дожидаясь реакции, полезла за своим ключом.

С хрустом провернула ключ в замке, вломилась в прихожую, хлопнула ладонью по выключателю и в ярком свете огляделась (грозно щурясь, воинственно сопя и угрожающе поводя из стороны в сторону совочком).

– Кху-кху! – с треском прорвав плотную тишину, приветственно прокашляла Варвара-отшельница.

Не опуская оружия, я прошла в кухню и сразу же увидела бумаги на столе.

Один лист – побольше – представлял собой весьма художественный портрет пропавшего чемодана, такой подробный и точный, что хоть вешай его на стенд «Их разыскивает полиция».

Вторая бумажка была запиской от Гавросича.

«Только я знаю где!» – вывел он на альбомном листе большими буквами с финтифлюшками и загогулинами, явственно выдающими великое торжество автора, откровенно злорадствующего в адрес неосведомленного читателя.

«Где – что?» – недовольно спросил мой внутренний голос.

– Написано же – только он знает, – я пожала плечами.

Что взять со старого человека! Всех нас, кто доживет до преклонных лет, с распростертыми объятиями ждут склероз и маразм, и далеко не каждому повезет от них увернуться.

Тут я вспомнила, как опасно разминулся с моей боевой лопаткой бегущий сосед, и выглянула в окно, чтобы посмотреть, куда же он делся.

Во дворе было пусто, тихо, мирно. Лаково блестел грибок над песочницей, золотилась в свете одинокого фонаря обширная лужа. В ней вальяжно шевелилось что-то светлое.

«А белый лебедь на пруду качает павшую звезду», – меланхолично напел мой внутренний голос.

Но перелетные лебеди на нашу лужу никогда еще не приводнялись, а постоянно проживающих в городе водоплавающих птиц не больше десятка, и все они базируются на пруду в Центральном парке. Причем сердобольные дети и старушки так их закармливают булками, что гуси-лебеди не то что летать – ходить уже не могут. А когда плавают, погружаются в воду настолько, что крылья оказываются ниже ватерлинии и работают как плавники.

«Значит, в луже просто отражается что-то светлое и воздушное», – не стал отстаивать версию с лебедем внутренний голос.

– У нас тут летает что-то светлое и воздушное? – усомнилась я. – Что, интересно?

Совсем недавно воздушное пространство двора покорило Юлино перелетное пончо. Может, на этот раз подружка пеньюарчик кружевной постирала?

«А может, это душа бабы Веры?» – ахнул внутренний голос.

– Тьфу на тебя!

Только привидений нам тут не хватает!

Я поежилась, но не оробела и нырнула глубже в окно. Полотняный козырек, пришпандоренный над окном этажом ниже, зараза, загораживал обзор!

Но я высунулась подальше – и увидела.

На полпути между лужей и нашим балконом в искристой темноте с неясной целью зависло кое-что похуже, чем привидение безвредной старушки: белоснежная дырчатая фата!

Орудие маньяка!

«Она радиоуправляемая, что ли?! – изумился мой внутренний голос. – Ой, почти как в детской страшилке: по черному-черному городу летит белая-белая фата, а с ней смерть твоя!»

– Тьфу на тебя! – повторила я и действительно поплевала через левое плечо.

Потом пробежала из кухни через дедову комнату в новую резиденцию Эдика – на балкон, открыла окно и отважно посмотрела, так сказать, прямо в лицо опасности. То бишь сверху вниз на зловещую фату.

И сразу поняла, что нет у нее никакого дистанционного управления, только ручное, потому что увидела эту самую управляющую руку.

Ее трудно было не увидеть, полутораметро-вую-то!

Рука-ручища вид имела странный: ладонь размером с лопату, а от запястья до следующего сустава – палка палкой.

М-да, если мужик такой урод, то понятно, почему он подался в маньяки…

«А рука у него телескопическая, что ли? – восхитился мой внутренний голос. – Вот жуть! Может, наш маньяк – инопланетянин?»

– Во-первых, никакой он не наш! – возмутилась я и суеверно заплевала балкон. – Во-вторых, какой еще инопланетянин?!

«Насекомообразный! Как его? Инсектоид!»

Я поперхнулась слюной.

Инсектоиды, если кто не в курсе даже после фильма «Чужой», это гигантские разумные насекомые из других миров. У них переизбыток ног, глаз, жвал и ненависти к прогрессивному человечеству.

«Смотри, смотри, он по стене вверх ползет! Точно, насекомое!» – не унимался внутренний голос.

– Да не ползет он! – гаркнула я. – И не по стене! На водосточной трубе он сидит и не гавкает!

– Гав! – отчетливо прозвучало внизу.

«Значит, это не инсектоид, – рассудил неугомонный голос у меня в голове. – Это церберус!»

Церберус или керберус – это по-латыни «собакоподобный».

– А мне неважно, насекомое он там, собака или нильский крокодил! Я сейчас швабру возьму! – объявила я громко, чтобы генетически модифицированный маньяк услышал и поостерегся. – Вздумает карабкаться выше – получит по темечку!

– Не надо по темечку! – пропыхтел маньяк.

Его голос показался мне знакомым, но опознать его я не успела. Помешал зловещий скрип.

«Все-таки инсектоид», – вякнул мой внутренний.

Как и я, он знает, что скрип и скрежет – это музыка насекомых. Ни легких, ни голосовых связок у разных сверчков и кузнечиков нет, поэтому петь они не могут, но зато исполняют целые концерты с помощью своих надкрылий. Между прочим, эта музыка звучала на земле задолго до появления людей!

«И будет звучать после», – зловеще напророчил мой внутренний голос.

Но я не стала пугаться раньше времени и строго спросила, перегнувшись через перила:

– Это кто тут?

– Я-а-а-а, – натужно выдавил из себя насекомый маньяк, медленно-медленно сползая по водостоку.

– Й-е-е-е, – согласно заскрипела труба, медленно-медленно отклоняясь от стены.

А дальше все пошло быстро-быстро.

Предугадать действия тертого жизнью сексуального маньяка нормальному мужику очень трудно.

Три абсолютно нормальных полицейских мужика полагали, что маньяк пойдет к своей черной цели на третьем этаже, как все люди, через подъезд, а псих коварно зашел с никем не охраняемого тыла.

К счастью, служебная собака породы колли исправно подала голос, и Первый велел Второму:

– Проверь, что там.

Лирично булькнув чаем, Второй поднялся с лавочки и направился за угол, шевеля пальцами над кобурой на поясе, как деликатный мануальный терапевт над очень болезненным радикулитом.

– Быстрее давай, – подстегнул его Первый. – Ну, что там, докладывай!

Второй ускорил шаг до легкой трусцы, свернул за угол, увидел, что там, и в емких непарламентских выражениях доложил:

– Ой-епрст, он тут, на стену лезет!

– Берем! – скомандовал Первый и с места форсировал обширную лужу со скоростью глиссера и соответствующими брызгами.

Серебристая труба прочертила небо, как луч прожектора. Яростно, как оскорбленная в лучших чувствах пограничная собака, залаял служебный колли под прикрытием. С треском смяв куст шиповника, в клумбу верхом на трубе лихой ночной ведьмой прилетел Петя Меньшиков, на Петю спикировали Первый, Второй и Третий, а сверху ворочающуюся кучу стыдливо накрыла спланировавшая дырчатая занавеска.

С высоты третьего этажа трясущийся тюлевый шатер походил на гигантскую медузу с несварением желудка.

– Да что там, черт возьми, происходит?! – прокричала сверху любопытная Полина Павловна.

Придавленный Петя ответил матерно и потому невнятно, эмоциональный рапорт служебного колли нуждался в переводе с собачьего, но сказанное Первым девушка прекрасно поняла.

– Все, мы его взяли! – возвестил командир группы захвата.

– Кого? Маньяка?! – обрадовалась сообразительная Полина Павловна.

– Тьфу ты, секретная операция, называется! – обескураженно выругался Первый.

– Идиоты! – хихикая, прокомментировал происходящее некто в черном и, никем не замеченный, внедрился в подъезд.

Руки у Эда были заняты, и он постучал в дверь ногой.

Нога была грязной.

Дверь содрогнулась от отвращения и почти сразу же распахнулась.

– А где Юля? – одновременно вопросили Эд и открывшая ему я.

Эдик нахмурился, а я воссияла улыбкой – был повод:

– Не знаю, где Юля, но маньяк уже за решеткой! Его задержали!

– Опять?

Эдик поплясал в прихожей (не выражая радость по поводу поимки маньяка, а сбрасывая мокрую обувь), прошел в кухню и водрузил на стол пакеты с покупками.

Я вовремя выдернула из-под опускающейся ноши записку Гавросича и показала ее Эду:

– Вот. Только дед знает, где Юля!

– Спрятал девку, стало быть? – Эдик хмыкнул. – Так что с маньяком-то?

– Ты не поверишь, он пытался подобраться к нашему балкону по водосточной трубе, а она отломилась и упала, и тут они ка-ак налетели! – возбужденно поведала я.

– Кто?

– Три мужика и собака!

– Кино и немцы! – восхитился Эд. – И что?

– И все! Скрутили маньяка и увели!

– А это точно был маньяк?

– Он со своей фатой пришел!

– Тогда точно, маньяк, – согласился Эд. – Нормальные мужики свадебной фаты боятся и избегают.

– В отличие от нормальных баб, – сказала я с прозрачным намеком. – Так вот, кстати, насчет Юли… Раз маньяк нейтрализован, можно было бы выпустить ее из убежища, только непонятно, где оно?

– А где он? В смысле, где наш единственный хранитель сакрального знания?

– Гавросич-то? – Я приступила к распаковке покупок. – А он на дежурство ушел, вернется только завтра. И позвонить ему не получится, у него в подвале мобильник не работает.

– И что, мы всю ночь будем терзаться, не зная, где Юля? – нахмурился Эд.

Хотела я ему сказать, что у меня это будет не в первый раз, ведь мне уже доводилось терзаться, не ведая, куда унеслась авантюристка Юлия Юрьевна. Но решила, что это будет не по-товарищески.

Вроде Эдик серьезно интересуется моей подружкой, вон, даже ее любимые орешки кешью купил, так зачем же я буду цинично рушить выстраивающиеся отношения?

– Ты можешь сбегать к Гавросичу, – предложила я решение. – Это недалеко, минут пятнадцать быстрым шагом.

«По лужам и в потемках», – чистосердечно добавил мой внутренний голос, оставшись, к счастью, неуслышанным.

– А я пока ужином займусь, – пообещала я.

И Эдик согласился:

– Ладно, давай адрес, я сбегаю к коварному старцу.

На обороте записки Гавросича я начертила план-схему короткого пути к той стройке, которую охраняет наш дед, и отправила Эдика добывать информацию.

Путь к знаниям обещал быть тернистым: через пустырь, сквозь дырку в заборной сетке, мимо будки со злой собакой, в обход осыпающегося котлована.

Я не думала, что Эд вернется быстро, поэтому не спешила с приготовлением ужина. Однако кастрюля с водой для варки пельменей едва успела встать на плиту, как дверь опять содрогнулась:

– Бум! Бум!

– Что забыл?

С этими словами я распахнула дверь так широко и свободно, как делала это всегда, пока в нашей жизни не появился маньяк.

– Ой!

Оказывается, на этот раз в дверь стучал не Эдик и не ногой. Стучала незнакомая гражданочка – скалкой.

– Где он?!

Грозно сведенные брови незнакомки встопорщились на переносице смешным хохолком.

– Кто? – спросила я, не зная, что и думать.

Гражданочка со скалкой выглядела как типичная разгневанная супружница, но в этом качестве была слишком молода для Гавросича. А Эдик вроде бы холостяк…

«Или брехун! – тут же вставил свои пять копеек мой внутренний голос. – Наврал, что свободен от семейных уз, а у самого законная мегера имеется!»

– Петрушка! – рявкнула мегера.

Я оглядела ее фартук в мучной присыпке и робко предположила:

– Вы за зеленью пришли?

Баба Вера, царство ей небесное, бывало, заходила к Гавросичу за солью, что, впрочем, неизменно было всего лишь благовидным предлогом для разведдеятельности. У бабы Веры в шкафах, на антресолях и под кроватью такие запасы продуктов длительного хранения, какими не каждый армейский склад может похвастаться.

– Я за парнем своим пришла! Петр, ты здесь?! – вскричала незнакомая мегера.

– Петр? Вы Петьку, соседа нашего, ищете? – сообразила я и выдохнула. – Фу-у-у, а я уж думала, это еврейский погром! Петьку я минут пятнадцать назад на лестнице видела, он бежал вниз по лестнице с ракеткой.

– С какой еще ракеткой?

Мегера озадачилась, потянулась почесать в затылке и непременно огрела бы себя по голове, если бы я не придержала сердобольно ее руку со скалкой.

– Ну, не с космической же! – мне уже было смешно. – С теннисной!

Кажется, странный Петя нашел себе подходящую пару.

– Зачем ему понадобилась теннисная ракетка? – Недоумевающая мегера сунула скалку в карман фартука и почесала-таки голову. – Я же его ужинать позвала! Сказала: «Сними, Петя, тюль с балкона и иди к столу», а его куда понесло?

– Тюль с балкона, – повторила я, и внутренний голос ахнул вдруг:

«Твою мать! ТЮЛЬ С БАЛКОНА?!»

– О боже!

Я закрыла глаза, и в темноте под веками, как на экране, ускоренно прокрутилось кино про маньяка с одной особо длинной рукой.

Причем в кадре присутствовали и балкон, и тюль… подозрительно похожий на фату…

– Так это был Петька! – простонала я. – Бли-и-и-н…

– Где был Петька? – требовательно спросила мегера.

– На водосточной трубе, – сказала я честно. – А потом в кустах на клумбе. А теперь, по всей видимости, в камере предварительного заключения… Так, вы кто ему?

– Подруга. Маша.

– Так, подруга Маша, переодевайтесь, берите паспорт и прочие верительные грамоты Петра, поедем спасать вашего чокнутого инсектоида! – скомандовала я и заметалась по прихожей, срочно собираясь выручать Лжеманьяка Второго.

– Почему инсектоида? – успела еще спросить подруга Маша, пока я разворачивала ее к двери.

– Потому что нельзя быть таким идиотом! – выдала я неизменно актуальное.

– Но я не одета! – воспротивилась Маша.

– Так одевайтесь, только быстро! – Я вытолкала ее за дверь. – Одна нога здесь, другая там!

«Сама тоже нормально оденься, вдруг там Ромашкин будет, а ты чучело чучелом!» – велел мне внутренний голос.

Я посмотрела на себя в зеркало и поспешно стянула пиджак, надетый наизнанку, и кухонное полотенце, намотанное вместо шарфа. И домашние шерстяные носки с оленями тоже сняла, потому что они подошли бы только к дедовым галошам, а это не та обувь, в которой мои ноги смотрятся выигрышно.

«Юбку надень! И чулки!» – оживился мой внутренний кутюрье.

– В дождь? Ага, щас! – фыркнула я. – Нет уж, в джинсах пойду, разве что обувь поприличнее подберу…

И тут я задумалась, потому что моя самая приличная обувь под джинсы – это кроссовки.

«А Юля упоминала какие-то новые ботиночки на меху», – вкрадчиво молвил внутренний голос.

– У Юли нога на четыре размера больше! – напомнила я.

«А то ты Юлю не знаешь, она наверняка взяла тесные ботинки, чтобы нога казалась по-изящнее».

– Не исключено, – согласилась я и, болевым приемом скрутив в бараний рог просыпающуюся совесть, пошла в светелку примерять чужие черевички.

И о том, что забыла запереть дверь за Машей, вспомнила только тогда, когда услышала шаги в прихожей.

– Ты уже оделась? Подожди секунду, я сейчас! – покричала я, торопливо шнуруя ботинки.

Конечно, они оказались мне изрядно не по размеру, зато выглядели куда дороже и элегантнее, чем кроссовки. Опять же в великоватой обуви я ступала плавно и степенно, а не как обычно – несерьезными воробьиными прыжками.

«Красота!» – оценил мое преображение внут-ренний голос.

– Ну, привет, красавица, – мурлыкнул незнакомый мужской голос.

– Спасибо, – ответила я машинально.

«Стоп, а это кто сказал «Привет»?» – с подозрением спросил внутренний голос.

А и в самом деле, кто?!

Я разогнулась так резко, что в глазах потемнело.

А просветление, увы, не наступило.

Темная фигура резко приблизилась, мутный воздух взвихрился, слепящий шар потолочного светильника растянулся в ленту, пол вздыбился и коварно ударил меня в спину.

Я упала и отключилась.

Ненавижу, когда трогают волосы, если только речь не идет о санкционированной мною лично работе парикмахера в салоне.

Был у меня в детстве котик Васька, полностью – Васисуалий, и имелась у этого Васьки отвратительная привычка спать, свернувшись подобием меховой шапки, на моей голове. Летом в ночном чепце типа «Васька» мне было дико жарко и во все времена года без исключения – неудобно. Тяжелый же, гад! В смысле, кот.

Перед сном Васька на моей бедной головушке топтался, а после пробуждения – потягивался, запутываясь сабельными когтями в том, что служило ему мягкой подстилкой, нещадно дергая меня за волосы.

Незабываемое ощущение!

– Васька, слезь! – простонала я, не открывая глаза.

Неуютное копошение в волосах прекратилось.

– Васька – это кто? Твой дружок? – мурлыкнул вовсе не кошачий голос. – Забудь про Ваську, ты теперь МОЯ невеста!

– Кто я?

Изрядно удивленная, я расклеила ресницы и усиленно захлопала ими, разгоняя муть перед глазами.

«Где я?» – услужливо подсказал следующую реплику мой внутренний голос.

Но я уже поняла, что лежу в нашей с Юлей светелке.

Уверена, что нигде больше в мире нет люстры, сделанной из колеса от детского велосипеда и подвешенных к нему на лесках разнокалиберных флакончиков и пробок!

Это Юлин авторский дизайн. У них на заводе есть стеклодувный цех, где производят мелкую тару для парфюмерной фабрики. Отличные крепкие пузырьки, практически небьющиеся. Я знаю, я уже сто раз в них влипала – Юля лески слишком длинные оставила.

Судя по ракурсу, нетрудно было догадаться, что лежу я на подружкиной кровати – с нее вид на пузырьковую люстру гораздо лучше, чем с моей. Юля как творец ложной скромностью не грешит и с удовольствием любуется своей гениальной работой и перед сном, и сразу после пробуждения, и вообще всегда, когда валяется в постели, а поваляться она любит…

– Тили-тили-тесто, жених и невеста! – прозвучало над ухом.

Надо признать, напето это было весьма мелодично и с чувством.

А чувством тем было откровенное злорадство.

Я повернула голову, пытаясь рассмотреть певца, но не преуспела, так как мое лицо уткнулось в волны белого тюля.

– Это еще что за дрянь?

Я не без труда подняла руку и потрогала скрипучую сетчатую ткань перед глазами.

Потянулась выше, нащупала какие-то рюшки и только тогда сообразила:

– Да это же фата!

– Девичья мечта! – довольно удачно срифмовал тот, кого я все еще не видела.

«Да ладно, и без того уже понятно, что это маньяк!» – нервно высказался мой внутренний голос.

– Эй, мужик, покажись! – позвала я, начиная пугаться и злиться.

У меня это процессы взаимосвязанные.

Однажды классе этак в пятом я победила главного школьного хулигана, который имел неосторожность загнать меня в угол. Я испугалась так, что больше некуда, и сама пошла на врага врукопашную с чем попало. А попался мне коротавший век в углу огнетушитель, и посмотрели бы вы, на кого стал похож наш хулиган!

– Полюбоваться на меня хочешь?

В поле зрения кляксой появилась черная фигура.

– Ой, мужик, спрячься! – брякнула я, не подумав.

– Не нравлюсь? – Маньяк обиделся. – Чего это?

– На Воландеморта похож, – пробурчала я.

– Че-го?!

«Похоже, книжки про Гарри Поттера он не читал, – пренебрежительно прокомментировал мой внутренний голос. – Не эрудит, однако. Ты попроще объясняй».

– Весь черный, говорю, как черт или негр, – объяснила я попроще. – А я не люблю негров.

– Ну, меня ты полюбишь, – самоуверенно заявил маньяк и взял меня за руку.

Вырваться не получилось. Вялая я какая-то, с чего бы?

«Так он же, сволочь, по башке тебя огрел!» – сердито ответил внутренний голос.

– Ты будешь любить меня, пока смерть не разлучит нас, – сказал еще маньяк и соединил мои руки выше накрывшего голову облака тюля. – То есть недолго, к сожалению. У меня нынче огорчительно мало времени.

Я почувствовала, что мои запястья туго охватила веревка.

Тонкая, жесткая и немного шуршащая.

– Интересно, откуда у нас почтовый шпагат? – удивилась я машинально.

«Это все, что тебя сейчас интересует?! – возмутился мой внутренний голос. – Тебе пообещали сеанс постельных игр со смертельным исходом, а ты спрашиваешь про шпагат?!»

– Шпагат я с собой принес, – не поленился ответить маньяк.

– Эй, эй! – Я задергалась. – Господин маньяк, вы опять ошиблись адресом, я не ваша невеста! Давайте вы меня развяжете и разойдемся по-хорошему, я вас не разглядела, узнать не смогу, так забудем о нашей встрече, а?

– Бэ! – ответил маньяк.

Он совершенно точно злорадствовал.

– Но почему?

Мне решительно не хотелось продолжать знакомство.

– А нечего из меня идиота делать! «Маньяк слабак, маньяк дурак!» – он явно кого-то передразнивал.

Я открыла рот, чтобы соврать, что всегда полагала сексуальных маньяков достойной всяческого восхищения элитой криминального мира, но не успела сказать ни слова.

«Новенькая махровая салфетка, – оценил качество кляпа мой внутренний голос. – Ее он, видимо, тоже принес с собой».

– Му-му! – промычала я.

Особой благодарности к маньяку, озаботившемуся стерильностью моего кляпа, я не испытывала.

– Сейчас, Му-му, я тебя возьму! – пообещал маньяк, и я подумала, что не зря его тянуло к Юле, поэтическая жилка у них общая.

И тут эта сволочь потянулась к «молнии» на моих джинсах!

Вот сейчас я вам признаюсь: до снятия штанов мои отношения с мужчинами никогда еще не доходили.

– У-му-му му-му! – замычала я, требуя, чтобы гадский маньяк убрался с территорий, где еще не ступала нога, тьфу, рука, да вообще никакой орган человека мужского пола!

«Погоди, не истери! – попытался успокоить меня внутренний голос. – Джинсы тугие и заправлены в ботинки, а те зашнурованы, как хоккейные коньки. Пока гад шнурки не развяжет, штаны с тебя не стянет, так что минут пять у тебя есть».

– На что у меня есть пять минут? – деловито спросила я, отодвинув истерику (еще успею).

– На все! Придумай что-нибудь, ты же умная! Ты же у нас светлая голова!

Мое альтер эго явно нервничало, иначе не дождаться бы мне комплимента.

Хм, светлая голова…

Я машинально посмотрела на источник света над головой.

Потом опустила взгляд на маньяка, который стянул с меня джинсы до колен, на этой стадии предсказуемо забуксовал и остервенело вцепился в шнурки.

Я запрокинула голову с риском свернуть себе шею и посмотрела, к чему там привязаны мои руки.

Ага!

Ага-ага!

Внутренний голос радостно выругался.

Глупый маньяк, ничего не знающий о конструктивных особенностях винтажных лежбищ, пропустил стянувшую мои руки бечевку через решетку кроватной спинки!

Правильно, с виду это очень прочная стальная конструкция, а на самом деле металлические палочки выскакивают из гнезд весьма легко, достаточно надавить как следует.

Когда-то они ввинчивались в раму, потом приржавели, а еще потом хозяйственный Гавросич, которому нужны были все спальные места для квартирантов, счистил ржавчину вместе с резьбой какой-то мощной химией, после чего палочки стали декоративными прилагательными. Юля уже не раз запросто выбивала их в ходе сладких утренних потягушек.

«Так, дернешь за веревочку – решетка и сломается, – забормотал мой внутренний голос, сочиняя план контратаки. – Освободишь руки и со всей дури врежешь маньяку по голове!»

– Му-му му му-му, – возразила я.

«Что значит, «дури не хватит»? У тебя две руки, сжатые в один громящий кулак! – зачастил внутренний голос, даже не заметив, что непринужденно цитирует Маяковского. – Ты, главное, не промахнись, целься в темечко!»

А я подумала: могу ведь и промахнуться! Я не меткий Тиль Уленшпигель, да и цель в виде упомянутого темечка далековато, маньяк практически пал к моим ногам, не дотянусь я в едином порыве до собственного голеностопа…

– А если…

Блестящая мысль сверкнула, как хрустальный пузырек!

И в следующий миг ботинок пополз с моей правой ноги.

«Действуй!» – рявкнул внутренний голос.

А я бываю такая послушная, просто загляденье!

Рывок – и металлический прут с хрустом выломался из гнезда, а мои руки, по методу В. В. Маяковского сжатые в один громящий кулак, стремительно полетели по параболе, зацепив в верхней точке полета пузырьки на лесках.

Да, я знала, что люстра висит «на соплях». У Юли не было проволоки, была только леска, она-то и использовалась для крепежа художественной конструкции под потолком.

С музыкальным звоном крепежная леска оборвалась.

Велосипедное колесо, увлекаемое вперед, на врага, моим громящим кулаком (а в кулаке – пузырьки, а пузырьки – на лесках, а лески привязаны к колесу) полетело по дуге и с точностью, способной посрамить управляемую летающую тарелку, приземлилось на голову маньяка.

И в тот же миг погасла лампочка.

Каюсь, я была жестока. Стоны маньяка не тронули мое сердце, зато его весьма чувствительно тронул мой верный левый ботинок: пнула я гада от души!

Правый ботинок, уже расшнурованный, подло меня покинул, но это не остановило меня в забеге по квартире, где я и в потемках неплохо ориентируюсь.

Всякий раз, когда Гавросич получает платежку Горэлектросети, у него приключается приступ скаредности, и дед начинает совершенно неприлично экономить электроэнергию. Тогда у нас вынужденно образуются романтические вечера при свечах, а то и при коптящих масляных плошках. Продолжается это дикое Средневековье недолго, обычно – до первого дедова ожога, но ориентироваться на просторах квартиры при более чем скудном освещении мы с подружкой уже научились.

Бег со спущенными до щиколоток штанами не относится к тем видам спорта, в которых у меня имелась бы какая-нибудь практика, поэтому я оказалась не так быстра, как молодой джейран.

Зато целеустремленности мне было не занимать!

Приволакивая левую ногу в тяжелом ботинке, я рваной поступью хромоножки примчалась в прихожую и там убедилась, что маньяк наш психопат, но не идиот. Дверь он запер, а ключ из замочной скважины вытащил и унес.

«Срочно ищи другой путь к отступлению!» – скомандовал внутренний голос.

Я рывком натянула штаны, в прыжке застегнула «молнию» и кособоко прогалопировала на кухню.

Распахнула окно.

«Э-э, ты с ума сошла, это же третий этаж!» – спохватился внутренний голос.

– А что делать?! – рявкнула я крайне нервно.

– Кхр-хр-хр! – с нажимом прохрипела кукушечка в часах.

– Буль-буль-буль! – с намеком пробурчала кипящая в кастрюле вода.

Ой, я же пельмешки варить собиралась…

«К черту пельмешки, думай про маньяшку! – прикрикнул на меня внутренний голос. – Как спасаться будешь?!»

– А где мой мобильник? – задумалась я.

«Мобильником ты от него не отобьешься, сковородку доставай!» – взвизгнул внутренний голос, правильно идентифицировав приближающийся сложносоставной шум.

Топая, шаркая, воя, ругаясь и звеня, из поруганной девичьей светлицы выступил униженный, но не побежденный маньяк.

– Кхр! – Варвара-отшельница в ходиках потрясенно крякнула и заткнулась.

Я поймала отпавшую челюсть где-то на уровне груди.

Видимых повреждений удар дизайнерской люстрой маньяку не причинил, разве что козырек бейсболки оторвался и повис поперек лица владельца аккуратной черной бородой. Тонкие велосипедные спицы люстры выгнулись, и колесо наделось на шею моего врага как сковывающий движения круглый складчатый воротник, какие носили еропейские аристократы в эпоху Возрождения. Стеклянные пузырьки, во множестве свисающие с воротника-колеса, разукрасили скучный черный наряд вражины точно камни-самоцветы.

Короче, маньяк смотрелся эффектно и очевидно был очень, очень, очень зол.

– Знаешь, я передумал, – тихо просипел он (велосипедные спицы у горла явно мешали внушительно голосить). – Я тебя сначала убью и уже потом изнасилую.

– Знаешь, я тоже передумала, – сказала я под мелодичный перезвон пузырьковой бижутерии наступающего на меня маньяка, пятясь к плите. – Я не буду звать на помощь. Сама справлюсь!

Три литра крутого кипятка не дождались пельменей, но зря не пропали!

Схватив кастрюлю, я решительно выплеснула ее содержимое в лицо врага. Он взвыл и завертелся, а я отшвырнула пустую кастрюлю и с силой толкнула вопящего гада к окну.

Точнее говоря – непосредственно в окно.

Не прекращая вопить, маньяк послушно кувыркнулся через подоконник, и завывания моментально стихли.

– Ой, мама! – Я втянула голову в плечи.

За бортом жутко грохнуло.

«Прощай, дорогой маньяк! – сказал мой внут-ренний голос с чувством (и было это чувство глубокого удовлетворения). – Мы никогда тебя не забудем!»

А до меня только сейчас дошло, что я сделала!

Я сбросила живого человека с третьего этажа!

А потолки у нас в сталинском доме высокие, и еще цокольный этаж имеется, так что до земли с нашего подоконника метров двенадцать лететь, не меньше!

– Прощай, маньяк, – повторила я виновато.

«И прощай, свобода, – развил тему мой внут-ренний голос. – Интересно, сколько дают за непредумышленное убийство?»

Руки-ноги у меня задрожали, ослабли, и я обессиленно опустилась на пол – прямо в медленно остывающую лужу кипятка, оставшегося от скоростной варки маньяка.

Не знаю, сколько я так просидела.

Варвара-отшельница укоризненно похрюкивала, я не обращала на нее внимания.

Мне все было безразлично и ни на что не было сил.

Света в окнах нужной квартиры не было, на осторожный стук в дверь никто не отозвался.

– Никого нет дома, вот и славно, – резюмировал карлик и присел на чемодан, уступая громиле уголовно наказуемое право несанкционированного проникновения в чужое жилище.

Ключ в замке, основательно промасленном еще в прошлый раз, провернулся бесшумно.

Карлик вскочил с импровизированного сиденья, потер ладошки, включил карманный фонарик и, светя себе под ноги, повел следующего за ним громилу в места постоянного обитания чемодана.

На то, чтобы запихнуть его под кровать, много времени не понадобилось, а затем напарники покинули квартиру, не забыв запереть входную дверь на ключ.

Вся операция «Возвращение блудного чемодана» заняла не больше двух минут.

Гавросича пришлось уговаривать.

Недоверчивый старик признался, где спрятал Юлю, лишь после того, как Эд рассказал ему о поимке маньяка, талантливо изобразив этот процесс в красках и лицах. Причем лучше всего ему удалась роль четвероногого друга полицейских.

– Да-а, такое придумать невозможно, – рассудил дед, осторожно вытянув собственный рукав из зубов «служебной собаки». – Ну, и слава богу. Держи ключик, Эдя, освобождай нашу девку, раз опасность уже миновала. Тока руки не распускай!

– В смысле? – Эдя нарочито непонятливо похлопал глазами.

– В смысле, знаю я вас, ухажоров ушлых, сам таким же был! Девку веди прямиком домой и смотри, без вольностей!

– Даже не думал ни о чем подобном, – соврал Эд.

А Юле было скучно.

Ноутбук, зарядник к которому она взять забыла, благополучно разрядился, а старый, с выпуклым экраном, телевизор в квартире покойной бабы Веры показывал только программы двух центральных каналов. Книжек старушка не читала, из журналов держала лишь те, что с кроссвордами и сканвордами.

Вот чем тут заняться прогрессивной молодой особе?

Нечем!

Юля развела руками, и на пол шлепнулась толстая тетрадь, почивавшая на краю стола.

Прогрессивная молодая особа подняла ее, машинально пролистала и негодующе пискнула, неожиданно для себя зацепившись взглядом за собственное имя.

Абзац текста, лаконично озаглавленный «22.03», содержал натуральный пасквиль, за который бабку, не будь она уже покойницей, можно было бы убить еще разочек.

«Дебелая девка с третьего этажа умелась на свиданку, – аккуратно записала свои наблюдения вредная старушенция. – Морду накрасила, лохмы накрутила – сразу видно, к кавалеру побежала. Со своим полосатым одеялом, как полная дура».

– Сама дура, царство тебе небесное! – разнообразно помянула усопшую сердитая Юля. – Это не одеяло было, а пончо мексиканское, деревня!

За неимением других развлечений она приступила к методичному ознакомлению с дневником бабуси и вскоре так увлеклась этим шпионским романом, что пропустила момент появления Эдика.

– Я пришел к тебе с приветом! Рассказать: маньяка нету! – ликующе возвестил тот с порога, постаравшись порадовать подругу и доброй вестью, и ладным стихом.

– Одну секундочку… Сейчас-сейчас…

Юля дочитала до точки, закрыла тетрадь и задумчиво уставилась на Эда.

– Что? – напрягся тот.

– Бабка была вредная, но полезная, – непонятно сказала Юля. – Сначала я ее возненавидела, но теперь поклонилась бы старой грымзе в пояс.

– За что?

– За то, что она тебя реабилитировала.

– Меня?!

– Тебя, тебя, – Юля сунула под мышку ноутбук и пресловутую тетрадь, встала со стула и пошла к двери.

– Эй, а где бурная радость? Где ликование народных масс? – обиделся Эдик. – Я тебе сообщил, что маньяк обезврежен, а ты выражаешь благодарность не мне, а какой-то бабке!

– Я все тебе выражу, но чуть позже, – пообещала Юля. – Мне надо морально и физически подготовиться. Идем уже, я хочу Польке тетрадку показать.

– А я-то думал, меня хотя бы в щечку поцелуют, – продолжал показательно кукситься коварный Эд.

– Э-э-э…

Невнятный звук не особо походил на приглашение, но ушлый ухажор понял его правильно.

В квартиру этажом выше они ввалились в обнимку.

Вспыхнул свет.

Я протестующе замычала и прикрыла глаза, не собираясь общаться с двухголовым существом, вломившимся в квартиру без стука и звона, как к себе домой.

Подумаешь, какой-то двухголовый четверорук! До него уже приходили Гулливер с лилипутом, я даже глазом не моргнула.

Правда, Гулливер с лилипутом мне свет не включали.

– Боже!

Четверорук ахнул на два голоса и развалился на части.

– Полина! Что случилось?!

Я неохотно открыла глаза.

«Это не четверорук, это Эдик и Юля при-шли», – подчеркнуто любезно уведомил меня внутренний голос.

Как будто я слепая или тупая.

– Что за… Поля?! – вскричала Юля, брезгливо тряся подмоченной ногой.

– Поле битвы, похоже, – предположил догадливый Эд.

Я кивнула ему с печальной признательностью.

– Какой еще, на фиг, битвы? С кем ты тут билась, Павлова?! С Бастиндой?!

Бастинда, если кто не знает, это злая колдунья из сказки «Волшебник Изумрудного города». Она погибла, когда добрая девочка Элли облила ее водой из ведра.

Я оценила удачную шутку и захихикала, сотрясаясь и шлепая ладонями по мокрому полу.

– По-моему, у кого-то шок, – задумчиво сказал Эдик и присел передо мной на корточки. – Полечка, тихо, тихо, что случилось?

– М-м-мокрое дело! – выдавила я из себя и согнулась пополам от хохота.

– Юлька, тащи одеяло, ее надо согреть! – распорядился Эд и, подхватив меня под мышки, с легкостью пересадил на табуретку.

С насквозь промокших джинсов тут же потекли предательские ручейки, и я поторопилась оправдаться, заявив:

– Это не то, что вы подумали!

– Мы вообще не знаем, что и думать! – с претензией заявила Юля, перебросив Эдику принесенный плед.

Бело-синий, полосатый, как роба тюремного заключенного в голливудском кино.

Я расценила это как печальное предзнаменование и вслух задалась вопросом:

– Интересно, сколько мне дадут?

– Пожалуй, пару оплеух, – сказала Юля.

Эд тут же выполнил предписание, похлопав меня по щекам.

– Злые они, – пожаловалась я хрипотой, как тюремный шансонье, кукушке Варваре, высунувшейся, чтобы примкнуть к недоброму веселью. – Уйду я от них… В Сибирь, по этапу!

– Мне кажется, она что-то натворила, – дошло до Юли.

– Ты Капитанша Очевидность!

Я заржала и получила еще дозу лечебных оплеух. Это мне не понравилось:

– Эй, хватит лупить меня! Телесные наказания до решения суда – это произвол!

– Поля! – туго спеленав меня одеялом и тем самым лишив возможности трястить и бурно жестикулировать, позвал Эд. – Ну же, Поля, ты что тут натворила?

Я тяжело вздохнула (Варвара-отшельница меня поддержала) и покаялась:

– Я тут человека убила.

– Какого человека?! – шокировалась Юля и огляделась явно в поисках трупа.

– Человека-невидимку! – Я заржала, как дикий мустанг, и хохотала до слез.

Я бы с табуретки упала, если бы Эдик меня не держал.

– Полина Павлова! – стальным голосом пробряцала Юля. – Я повторяю вопрос: какого такого человека ты тут якобы убила?

– Плохого, – уверенно ответила я. – Хотя, конечно, это меня не оправдывает…

– Кого оправдывать, а кого нет, это суд решать будет, – ласково, как буйнопомешанной, сказал Эдик. – А мы не представители закона, мы твои друзья, и нам ты можешь сказать всю правду, Поленька. Так кого ты тут замочила?

– Маньяка, – призналась я.

– Моего маньяка?! – Юля так возмутилась, как будто у нее на этого маньяка были свои большие планы. – Как?!

– И когда успела?! – подхватил Эд. – Когда я уходил, ты собиралась варить ужин…

– А сварила маньяка, – кивнула я.

– И где же он?

Юля снова искательно огляделась.

Как будто вареный маньяк должен был лежать на блюде с яблоком в зубах и веточкой петрушки вдоль хребта.

– Иных уж нет, а те далече! – с чувством и к месту процитировала я Александра Сергеевича Пушкина.

Юля с Эдом переглянулись.

– Ну, не сожрала же она его? – отвечая на невысказанный вопрос, пожал плечами Эдик и снова ласково заглянул мне в глаза. – Полечка, а давай поподробнее, а? С самого начала. Откуда взялся маньяк?

– Ну, откуда он мог взяться?! – Я начала сердиться. – Не в окно же влетел!

«В окно он вылетел», – вставил мой внутренний голос.

– И не через балкон залез! – продолжила я, не поддаваясь на инсинуации.

«К балкону лжеманьяк Петька подбирался», – не унимался мой внутренний.

– Маньяк вошел, как все нормальные люди, через дверь! – упрямо договорила я.

– Уже в этой фразе я вижу некоторое противоречие, а ты? – обратилась к Эду Юля.

– Какие противоречия, я дверь запереть забыла, вот он и вошел! – обиженная недоверием, объяснила я. – А я как раз была в нашей комнате, зашнуровывала твои ботинки…

– Та-а-ак, об этом мы еще серьезно поговорим, – пообещала Юля, бросив быстрый взгляд на ту мою ногу, что не была босой. – Рассказывай дальше!

– А дальше он меня оглушил, повалил, привязал к кровати и начал раздевать!

– Какой ужас! – вскричала Юля. – А дальше?!

– А дальше…

Я запнулась.

– Дальше тебе не понравится.

– Я вообще-то и так не в восторге, давай дальше!

Я вздохнула и призналась:

– А дальше я сломала дедушкину кровать и обрушила на маньяка твою люстру.

– Сломала кровать?! – восхитился Эдик.

– Обрушила люстру?! – возмутилась Юля.

– Да, – кротко подтвердила я, не вдаваясь в подробности.

– А дальше? – спросил Эд и тут же пробормотал в сторону: – Хотя куда уж дальше, если сломали кровать!

– Не-е-е, дальше самое интересное начинается! – возразила я. – Я вырвалась и убежала на кухню, а маньяк пришел следом…

– Погоди-погоди, давай подробности! – потребовал Эдик. – Как маньяк пришел?

– Шатаясь и воя, – вспомнила я и вздрогнула.

– Он был очень зол?

– Он был в бешенстве!

Я виновато глянула на подружку и честно добавила:

– И в люстре. Она ему на шею наделась.

Эдик затрясся.

Юля молчала, гневно дуя красные щеки и глядя на меня с выражением, гораздо более подходящим маньяку-убийце.

– Кстати, очень красиво получилось! – сказала я торопливо. – Все эти пузыречки на лесочках переливались и звенели – не маньяк, а новогодняя елка!

Эдик захрюкал.

– Ты что, смеешься? – догадалась подружка и обратила свой гнев на Эда. – Эта вандалша погубила мое бессмертное произведение, а ты смеешься?!

– Я еще и маньяка погубила! – напомнила я, сердясь от того, что мне никак не дают добраться до главного. – Выплеснула на него кипяток из кастрюли и выбросила в окно!

– Кастрюлю выбросила? – с надеждой спросил Эд.

– Маньяка!

Стало тихо.

– В какое окно? – шепотом спросила подружка.

Я молча потыкала пальцем через плечо.

Всплеснули брызги: Юля с Эдом в четыре ноги проскакали по луже, чтобы выглянуть в распахнутое окно.

– Ну? Что там?! – не выдержав затянувшуюся паузу, спросила я.

Эдик и Юля молчали, зато снизу донеслось:

– А-а-а, вашу дивизию, гадские сволочи с третьего этажа, вы что натворили?!

Эд и Юля синхронно отпрянули от подоконника.

– Что? Это так жутко выглядит, да? Он совсем разбился, всмятку, да?! – шепотом спросила я.

Самой посмотреть было страшно.

– Ой, подумаешь, тряпка треснула, козырек с корнем вывернулся и вся эта байда в георгины рухнула! – скороговоркой ответил Эдик. – И проорал в окно: – А не фиг было козырек над окном присобачивать в нарушение строительных нормативов! У вас вообще разрешение на переделку фасадной части исторического здания было, а?!

Матерные крики снизу затихли.

– А маньяк-то, маньяк? – напомнила я.

– Да нет там никаких маньяков, ни живых, ни мертвых, – успокоила меня подружка. – И тоже проорала в окно: – Кроме некоторых архитектурных извращенцев, с которых градостроительный комитет еще спросит по всей строгости закона!

– То есть маньяк не разбился в лепешку? – уточнила я.

– Не разбился, – с явным сожалением сказал Эд. – Очевидно, его падение смягчил козырек над окном этажом ниже.

– Чье падение, в свою очередь, смягчили георгины на клумбе, – договорила я, мысленно восстанавливая всю картину в динамике. – И встрепенулась: – В таком случае, что же мы тут сидим?! Раз маньяк не убился, его же нужно найти!

– И убить! – кровожадно оскалилась Юля. – С-сволочь, такой классной люстры из-за него лишились!

– Я только переоденусь – и побежим! – пообещала я и действительно побежала в светлицу.

Ну, как побежала? Потрусила хромой рысью, оставляя за собой мокрые следы.

Юля немного задержалась, потом пришла ассистировать мне с переодеванием.

– Помоги с ботинком, – попросила я, потому что никак не могла совладать со шнуровкой.

Подруга посмотрела, как трясутся мои пальцы, и присвистнула. А Эдик, которого вообще-то никто не приглашал в девичью спальню, пообещал:

– Сейчас поможем! – и снова убежал в кухню.

Через полминуты – Юля как раз управилась с извлечением моей ноги из своего ботинка – Эд вернулся с дымящейся кружкой.

– Ну-ка, выпей.

– Это что? – спросила я, неуверенно принимая полную емкость.

Руки все еще тряслись.

– Это все! – авторитетно заявил доктор Эд. – Это мама, папа, скорая психологическая помощь и антистрессовая терапия. Пей до дна!

Я послушно припала к кружке, и кто-то из добреньких моих друзей придержал ее снизу и одновременно придавил мой затылок, чтобы наша с чашкой стыковка не прервалась досрочно, до окончания заправки. И я выхлебала все это горячее и сладкое коричневое пойло, уже понимая, что оно вовсе не чай.

– Коньяк, кипяток и мед, – довольным голосом озвучил рецепт антистрессового напитка Эдик. – Коньяка, конечно, больше, иначе смысла нет.

– С-смысла ж-жизни? – почему-то спросила я и икнула.

– О, действует! – обрадовались Эдики.

Прямо перед собой я видела уже двоих таких.

Это было странно.

Я моргнула, и Эдиков стало трое.

– Юлька, это что за т-толпа м-мужиков в нашей спальне?! – с подозрением спросила я.

Ну, или собиралась спросить, но не успела.

Подушка подпрыгнула и ударила меня по щеке.

Глаза закрылись.

Кровать закачалась и уплыла в теплую темноту с ароматами меда и коньяка.

Среда

Проснувшись, я некоторое время лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к собственным неприятным ощущениям.

Почему-то болела голова. Болела так, словно меня по этой самой голове сильно стукнули или же я перепила.

Потом я вспомнила, что и в самом деле получила кулаком по голове.

Потом вспомнила, что и перепила тоже.

Потом вообще все вспомнила, ахнула, вскинулась, охнула и снова тихо прилегла.

Переждала головокружение и осторожно открыла глаза, от души надеясь, что мне все приснилось.

Как бы не так!

Первым, что я увидела, разлепив ресницы, оказался светлый квадрат окна, а в нем, как на полотне в раме, одинокая нога. Судя по размеру, она принадлежала мужчине, судя по положению в пространстве – мужчина этот висел за окном вниз головой. Голову видно не было, только ногу ниже колена.

«Это что у нас тут, еще один забортный маньяк? – выразил наше общее с ним недоумение и недовольство мой внутренний голос. – Не долетел?»

Я потерла голову, заодно обнаружив под волосами немалую шишку, и прикинула варианты.

Помнится, вечером маньяк с моей легкой руки вылетел в кухонное окно, но на земле замечен не был. Мог ли он полететь в сторону и зависнуть у окошка нашей с Юлей светлицы?

«Отличная версия, продай ее газетчикам, – ехидно посоветовал внутренний голос. – Они тиснут статью под заголовком «Маньяк-убийца оказался одноногим крылатым оборотнем!»

– Проснулась, спящая красавица? – В комнату заглянула Юля.

– Увы, – ответила я невесело.

– Тогда вставай, обед готов.

Подружка подошла к окну и непринужденно оторвала предполагаемому маньяку-оборотню единственную ногу.

Я оторопела, а Юля внимательно осмотрела и ощупала оторванную конечность и снова обратилась ко мне:

– Твое счастье, что ботинок просох и не покоробился, а то бы я тебе голову оторвала!

Тут только до меня дошло, что никаких летающих мужиков за окошком не было, просто на швабре над батареей отопления сушился одинокий подмоченный ботинок. Я нервно засмеялась, и подружка встревожилась:

– Эй, ты чего? Я пошутила! Прекрати смеяться, как придурочная, а то я снова Эдика с коньяком позову!

Я жестами показала ей, что все в порядке, и села в постели. Критически осмотрела себя в зеркале: ну, не так уж плохо. Лохматая, конечно, и морда вся помятая и в разводах, зато уже одета к выходу.

«В смысле, еще одета», – поправил внутренний голос.

Действительно, я же как раз собиралась уходить, когда явился маньяк…

– Маньяк! – вскричала я с тревогой.

– Почему сразу маньяк, я не подглядывал, я только что подошел! – донесся от приоткрытой двери обиженный голос Эда.

– Так, я не поняла! – Я нахмурилась и с упреком посмотрела на Юлю. – Я тут, ты тут, Эд тут и даже Гавросич, судя по звону посуды на кухне, тоже тут. А кто же тогда ловит маньяка?!

– А его уже поймали, пока вы спали, Полина Павловна!

Я узнала голос следователя Ромашкина и поспешно пригладила волосы.

И этот, значит, тут.

– Когда ваши друзья сообщили мне, что вы героически отбились от маньяка одной кастрюлей с кипятком, осталось лишь отследить случаи эстренного обращения за соответствующей медицинской помощью, – объяснил невидимый Алекс, деликатно оставаясь в коридоре. – Обширные ожоги лица для бытовых несчастных случаев нетипичны, обычно растяпы обваривают руки-ноги, так что вашу жертву узнать было легко.

– То есть как раз наоборот, сейчас его родная мама не узнала бы! – без тени сочувствия сообщил Эдик.

– Такая морда… Просто жуть! – потрясла головой Юля.

– Ты тоже видела?

Я ощутила зависть и обиду от того, что пропустила все самое интересное, кроме собственно рукопашной с маньяком.

Да лучше бы я именно ее пропустила!

– А Петьку сразу отпустили, он уже дома, – сообщила подружка, не подозревая о моих терзаниях. – А в утренней газете уже есть описание твоего подвига. И заголовок такой героический: «Хрупкая девушка одолела матерого маньяка»!

– Звучит так, словно я его как-то переманьячила, – побурчала я, против воли, чувствуя себя польщенной.

Хотя надо еще почитать, что там про меня наврали в этой «желтой» газетенке.

– Завидую я тебе! – вздохнула Юля. – Про меня так никогда не писали… «Хрупкая девушка»… Эх!

– Поля, тебе сметанки в борщик положить? – покричал из кухни Гавросич.

– Ой, борщик! – Юля наконец поставила ботинок и убежала.

Я подождала, пока все любители борщика освободят коридор, посетила туалетную комнату, привела себя в относительный порядок и только потом пошла завтракать.

То есть обедать. Оказывается, я до полудня проспала!

Мой борщик немного остыл, а остальные едоки уже подчистили свои тарелки.

– Так, девки и парни, я готовил, вы посуду моете, – объявил Гавросич и зевнул в кулак. – Спать хочу, так что давайте коротко подытожим. Маньяк задержан, сосед отпущен, Польке с Юлькой ничего не грозит, в квартиру больше никто не полезет, так?

– Так! – одна за всех ответила Юля.

Эд и Алекс почему-то промолчали, а у меня рот был занят борщом, так что я не успела включиться в беседу.

– Все хорошо, что хорошо кончается! Засим пошел дедуля на бочок! – Гавросич встал из-за стола и удалился к себе, на ходу так цыкнув на ворохнувшуюся в часах кукушку, что мы тоже притихли.

Я даже чавкать перестала.

– Дед устал и перенервничал, – сочувственно нашептала Юля. – Не дай бог кому в его возрасте такие потрясения!

– Мне и в моем возрасте таких потрясений не хотелось, – справедливости ради напомнила я о своей роли в истории. – Кстати, дайте ту газету почитать, хочу знать, что там про меня наврали.

– Почему сразу «наврали», – Эдик, не вставая с табуретки, дотянулся до холодильника, на котором на манер нарядной салфеточки была аккуратно разложена пресловутая газета. – Все правильно написали, вот, читай!

Я пробежала глазами короткую заметку, где броский заголовок занимал места больше, чем весь текстовый блок, и хмыкнула.

Прочитала повнимательнее и крякнула.

Задумалась и помрачнела.

Побарабанила пальцами по столу.

– Что-то не так? – спросил Алекс, наблюдавший за тем, как я знакомлюсь с сенсационным материалом, очень внимательно.

Я посмотрела на Юлю.

Потом на Эда.

Потом снова на Юлю.

– Что? – напряглась она.

Вот что значит тонкая душевная организация художественной натуры – сразу почувствовала неладное!

– Пельмени, – сказала я многозначительно.

– Ты не наелась?

– Тут упомянуты пельмени, – я постучала пальцем по газетному листу. – Те самые пельмени, которые я собиралась варить, но не сварила, потому что извела кипяток на маньяка. Кто знал, что вода была для пельменей? Даже маньяк этого не знал! Знали только я и…

Я перевела тяжелый взгляд на Эдика.

– Полина, объяснись, я не понимаю, в чем дело, – встревоженно пролепетала Юля.

– А дело в том, дорогая моя подружка, что все мужики козлы! – сказала я горько и проутюжила тяжелым взглядом Ромашкина. – Вы, уважаемый полицейский следователь, обещали проверить вот этого подозрительного господина… Да, вот этого, известного нам как Эдик. Кстати, а сами вы действительно следователь? Можно еще раз документик посмотреть?

Ромашкин молча протянул мне свое служебное удостоверение, и мы сцепились взглядами.

– Ты про нашего Эдика говоришь, что ли? – некстати встряла Юля. – Поля, Эдик не подозрительный господин! Честно говоря, меня тоже посещали неприятные мысли, будто это он наш маньяк, но баба Вера его полностью реабилитировала!

– Юля, ты бредишь, – сказала я сердито.

– Вот, смотри! – Подружка шлепнула на стол передо мной клеенчатую тетрадь. – Это дневник бабы Веры, в него она записывала все, что видела, сидя на лавочке во дворе. Тут по минутам зафиксированы все приходы и уходы жильцов нашего дома и незнакомых бабке визитеров.

– Все-все? – Я против воли заинтересовалась.

Вот это бабушка, вот это божий одуванчик! Мышка-наружка!

– Да! Помнишь, когда мы впервые увидели Эдика?

– Когда Чучундру хоронить собирались.

– Ага, а на лестничной площадке как раз лежал парень в черном! – Юля зашелестела страницами. – Оказывается, баба Вера его не один раз возле дома видела.

Я напряглась и вспомнила лежачего парня в черном:

– Точно, это и был маньяк! Вчера он, кстати, снова во всем черном явился, включая бейсболку! Видимо, в тот день, когда мы имели неудовольствие лицезреть его в горизонтальной проекции, он заявился к нам впервые, но дальше лестничной площадки не прошел. Поскользнулся на масляной луже, упал и отключился! Интересно, кто там масло разлил?

– Интересно, откуда маньяк наш адрес узнал!

– Ну, это как раз очевидно, – я сердито посопела. – Ты же накануне бегала на свиданку к какому-то подозрительному Леонарду из Интернета, что ему стоило за тобой проследить?

– Думаешь, тот Леонард и был этим маньяком? – Юля тоже посопела (виновато), но быстро взбодрилась: – Ну вот! Теперь ты понимаешь, что Эдик вне подозрений, он не маньяк, маньяк не он!

Юля так горячо защищала нового друга, что мне стало нехорошо от понимая того, какую боль я ей сейчас причиню.

– Юльк, да я вовсе не об этом, – вздохнула я. – Я же не говорю, что Эд маньяк. Я говорю, что он не Эд!

– Как это?

– А так, – я требовательно посмотрела на предмет беседы. – Все, колись, как зовут тебя, акула пера?

– Черт! Черт, черт, черт! – Эд подергал себя за вихры.

– Черт – это в лучшем случае прозвище, – усмехнулась я. – Псевдоним, как Бульдог, он же Боксер! Давай настоящее имя.

Эд, который не Эд, достал из кармана книжечку удостоверения.

Я развернула ее, положив поверх похожих красных «корочек» следователя.

– Антон Собакин, – прочитала я вслух. – Ага, теперь понятно, почему Бульдог и Боксер… Редактор отдела криминальной хроники…

– Погодите, какой еще Собакин? – Юля скривилась, едва не плача. – Ты правда Собакин? Но это же ужасная фамилия, просто кошмарно звучит: Юлия Юрьевна Собакина…

– Ох, не о том ты думаешь, подруга! – вздохнула я. – Забудь про смену фамилии, до тебя еще не дошло? Этот господин увивался за тобой не потому, что ты запала ему в душу, а чтобы выполнить редакционное задание! Он за сенсацией гонялся! Узнал о маньяке, выяснил, кто может стать его следующей жертвой… А почему бы ему это не выяснить, он же редактор отдела криминальной хроники, значит, получает информацию от полиции… Кстати! – Я вспомнила: – Мне же звонил с настоятельным предложением встретиться некий Федор Федорович Федорович из полиции! Это тоже ты был?

– Ну, я как раз вышел с пресс-брифинга в ГУВД, считай, из полиции, – пробормотал обманщик.

– Юль, ты поняла? – Я посмотрела на подругу и отвела взгляд.

Юля выглядела потерянной и несчастной, как ребенок, у которого обманом отняли конфету.

«Обычно дети, у которых отнимают конфеты, очень громко орут, так что будь готова к шуму», – предупредил меня внутренний голос.

– Под маской друга был журналюга? – пролепетала подружка.

– Хорошая рифма, – похвалила я, просто чтобы ее подбодрить. – А вы, господин следователь, знали, что рядом с нами под маской друга прячется акула пера?

Алекс отвел глаза.

– Знал? Он не просто знал, он меня шантажом и угрозами заставил написать заметку, которая должна была привлечь манька! – объявил лже-Эд. – И привлекла!

– Скотина, – с чувством сказал ему Ромашкин.

– Сам скотина!

– А вот и не подеретесь, – с издевкой сказала я.

Следователь покраснел:

– Полина, ты все неправильно поняла. Конечно, есть работа, но есть и личное, а в данном случае…

– Юля, мы хотим это слушать? – обратилась я к подружке, лицо которой наливалось багрянцем, как скороспелый помидор.

«Сейчас обманутое дитя заорет как резаное», – догадался мой внутренний голос.

– Нет! – рявкнула Юля, оправдывая ожидания. – Лично я ничего больше не желаю слушать! Я хочу вышвырнуть отсюда этих мерзких, подлых, коварных…

– Козлов! – подсказала я, как никогда ранее разделяя чувства и чаяния подруги.

– А мы не уйдем, пока не объяснимся! – взвился Эд.

– Мы не уйдем! – подтвердил Алекс.

«О, смотрите-ка, у козлов тоже солидарность», – съязвил мой внутренний голос.

– Вы не уйдете, вы побежите, – пообещала я. – Потому что есть, как вы говорите, личное, а есть работа, долг службы, и куда ж тому личному супротив него…

И с этими словами я широким жестом с двух рук синхронно запулила в открытое окно два служебных удостоверения.

– Ты что творишь! – ужаснулся следователь Ромашкин, подскочив как ужаленный.

– Вот мы вернемся и тогда поговорим! – пригрозил Эдик уже из прихожей.

Как я и думала, оба лжекавалера побежали за своими служебными документами.

– Ха-ха, вернутся они! – мрачно хмыкнула Юля и закрыла дверь на замок и цепочку.

А потом еще придвинула к ней обувницу, села на нее и похлопала рядом с собой ладошкой, приглашая и меня занять место на баррикаде.

Я послушно присела и прислушалась.

По ступенькам лестницы затопали ноги.

– Идут, вражьи морды! – сказала Юля и, подняв руку, одним движением оборвала со стены коробочку электрического звонка.

– Правильно, побережем сон Гавросича, – кивнула я.

И выдернула из двери ключ, чтобы адресно сообщить в замочную скважину:

– Не смейте шуметь, негодяи, старенький дедушка только что спать лег!

– Единственный настоящий мужик в нашей жизни – Гавросич! – с надрывом изрекла Юля, отпихнув меня от скважины. – Вам не чета, коварные гады!

За дверью несогласно забубнили, но я, подвинув подругу, веско сказала в коммуникационную скважину:

– Все, хватит! Баста, карапузики! Сеанс общения закончен, идите куда подальше!

– В Саратов, в глушь, в деревню! – уточнила адрес, заимствовав его у русского классика, начитанная Юля.

За дверью стало тихо. Не думаю, что посланные карапузики сверялись с навигатором, уточняя расположение Саратова.

Я сунулась посмотреть в замочную скважину и тут же отшатнулась, потому что в глаз мне мощно дунули.

– Ладно, мы уходим, но это временное отступление! – вместе с ветром влетел в прихожую голос Алекса. – К вечеру ваш дед проснется, и тогда мы пошумим!

– Короче, ждите нас к ужину! – добавил Эдик.

И кто-то там легкомысленно засвистел, а потом шаги протопали вниз.

– Вот же наглые морды! – не без уважения молвила Юля. – К ужину их ждите, а? Странно, что меню не заказали!

– Предлагаю сварить пельмени! – кровожадно ухмыльнулась я. – Кастрюлю побольше поставим, пятилитровую, чтобы на всех хватило!

– Во-о-от, вижу, опыт – лучший учитель! – развеселилась Юля. – Теперь ты умеешь принять незваных гостей!

Мы похихикали, планируя, как будем отражать вечернее вторжение наглых морд, но нездоровое веселье быстро сошло на нет и сменилось унынием.

– Ну, почему мы с тобой, Полька, такие невезучие? – шмыгнув носом, риторически вопросила подружка.

– Потому что нельзя быть такими идиотками! – ответила я вечной истиной.

Юля, однако, в репликах в поддержку не нуждалась, у нее наметился драматический монолог:

– Вот вроде и красивые, и умные, и порядочные, и добрые, а все без мужиков и без мужиков! – на низкой ноте тоскливого коровьего рева загудела подружка. – И почему так происходит, и когда это кончится?!

– В самом деле, когда это кончится? – раздраженно поинтересовался из своей комнаты Гавросич. – Вы чего там гундите, дедушке спать не даете?

– Де-е-едушка!

Юля, почуяв благодарного слушателя, ринулась к старцу – чуть дверь ему не снесла.

– Гавриил Иосифович, у нас с Полей горе, наши кавалеры оказались не кавалерами!

– А кем? Дамами, что ли? – удивился дед.

Мы с Юлей переглянулись.

– Нет, ну, не так все плохо, – сбавила обороты подружка. – Они, конечно, не дамы, просто не настоящие мужики. В смысле, не по-мужски они с нами поступили.

– Честь девичью порушили?! – Гавросич сел в постели.

– Не, не порушили, – с сожалением сказала Юля и вздохнула.

– Тогда вон отсель, дайте выспаться, потом с вашими бедами разберемся, – дед опять зарылся в подушки.

– А они, наверное, шуметь будут, – накляузничала я. – Обещали вернуться. Стучать будут, звонить…

– Не, звонить не будут, – Юля покосилась на оборванный звонок. – Может, дверь ломать станут…

– Я им сломаю, – Гавросич зевнул и, свесив с кровати одну руку, лунатически помахал ею над полом. – Подоприте дверь чем-нибудь тяжелым, хотя бы вот чемоданом моим, на пару часов этого хватит, а там я проснусь и …

Он скомкал фразу, переведя ее в бессодержательный, но агрессивный храп.

– Дожились, у деда склероз начался! – шепотом закручинилась Юля. – Где тот чемодан, давно уже нет его, а он позабыл!

А я все-таки заглянула под кровать, да так и застыла в позе челобитчика, увидев невероятное:

– Юлька! Он вернулся!

– Кто? Карлсон? – горько съязвила подруга.

– Чемодан!

Бух! Подружка рухнула на четвереньки бок о бок со мной.

– Может, это другой чемодан? Новый?

– С металлическими углами?

В четыре руки мы тихо, стараясь не разбудить храпящего Гавросича, добыли пресловутый чемодан из-под кровати. Для этого мне пришлось вползти под провисшую сетку на пузе и толкать чемоданище с одной стороны, пока Юля тянула его с другой.

Пыхтя и сопя, мы выволокли добычу в коридор, плотно закрыли дверь к Гавросичу и устало опустились на ту же обувницу.

Несомненно, это был тот самый старый чемодан, который некоторое время назад незаметно пропал, а теперь вот так же незаметно появился снова!

– Никогда не слышала ни о чем подобном, – призналась Юля. – Может, это у нас чемодан-невидимка? Или чемодан, разом существующий в двух параллельных мирах, куда он поочередно выпадает?

– Отличные фантастические версии, – желчно похвалила я. – Даже наш знакомый журналист из «желтой» прессы не придумал бы лучше!

Юле упоминание кавалера, который вовсе не кавалер, моментально испортило настроение, и она ответила грубо:

– Не нравятся мои сказки – придумай свою! А? Что? Слабо?

– Знаешь, есть у меня одна версия, – призналась я. – Действительно, несколько сказочная… С Гулливером и лилипутом… Хотя я была уверена, что они мне примерещились…

– Что за Гулливер, что за лилипуты? – оживилась подружка. – Давай рассказывай!

И я рассказала ей, как, сидя в луже и в шоке, краешком сознания отследила приход и уход разнокалиберной пары:

– Темно было, да и соображала я плохо, но вроде после того, как маньяк улетел в окно, и перед тем, как в дверь вломились вы с Эдом, появлялись еще какие-то двое – высокий и низкий…

– Так, стой, дай подумать, – Юля взлохматила челку. – Мы с Эдом открыли дверь ключом. А ты, говоришь, ее вовсе не запирала. А кто же запер?

– Маньяк, – уверенно предположила я. – Еще бы он ее не запер! Ему свидетели не нужны были.

– Тогда версия с визитом Гулливера и лилипута ломается, – возразила Юля. – Если только у них не было своего ключа!

– Или отмычек!

– Точно! Твой Ромашкин говорил, что замок открывали отмычками!

– Ромашкин не мой, – проворчала я. – Но с отмычками сходится: чемодан как раз тогда и пропал.

– Все, я больше не могу, – Юля встала. – Надо узнать, что в этом чемодане, иначе я умру от любопытства.

– Так нет же от него ключей, – напомнила я. – А мы с тобой не обучены искусству взлома.

– Поля! Что делает Магомет, если к нему не идет гора?

– Не знаю, – сказала я ехидно. – У меня нет ни одного знакомого Магомета. А у тебя?

Подружка порозовела.

– Вообще-то есть один, но я знакомилась с ним в Интернете под твоим именем.

– Вот! – Я щелкнула пальцами, ибо меня осенило. – Вот почему маньяк приперся ко мне! Потому что на телевидении ты тоже назвалась моим именем!

– Имя именем, а в программе снималась я, а не ты, так что маньяк видел, какая именно девушка ему нужна! – отбрила подружка и выпятила грудь, перекинув на нее косу.

Подчеркнула, так сказать, очевидную разницу в натуре девушек.

– А он подумал, что его нарочно запутывают, – медленно проговорила я, вспоминая, что об этом говорил сам маньяк. – Он решил, что его специально выставляют дураком! Таким, знаешь, идиотом, который сам не знает, что ему нужно, и не способен выследить свою жертву! Смотри, маньяк убил бабу Веру, и «желтая» пресса превратила его в посмешище. Конечно, его это задело, и, чтобы поправить репутацию и доказать, что он умнее всех, маньяк решил добраться до самой настоящей и правильной Полины Павловой! То есть до меня!

– А как же он узнал, что Полина Павлова – это ты, а не я?

Я еще немного подумала и вспомнила:

– А мальчик-рассыльный, который заказанные тобой тряпки привез, орал на весь двор: «Полина Павлова! Полина Павлова!» – я и откликнулась! А маньяк уже был где-то поблизости – и услышал!

– Логично, – неохотно признала подружка.

– Если ты еще хотя бы раз назовешься моим именем, я убью тебя сама, без всякого маньяка! – пообещала я. – Видишь, к чему привели твои безответственные игры?

– Да уж, нельзя быть такой идиоткой, – повинилась Юля, и я с трудом удержалась от аплодисментов: ну, наконец-то дошло! – Ладно, с маньяком все понятно, теперь давай с чемоданом разберемся. Итак, нам срочно нужен ключ…

– Нам срочно нужен слесарь, – поправила я.

– Я сейчас! – Юля рывком отодвинула от двери обувницу и убежала.

Баба Катя сидела на лавочке, рассеянно отмахиваясь от одинокого осеннего комара двумя гвоздичками. До сих пор баба Катя на этой лавочке не сиживала – ее собственный пост был у соседнего высотного дома.

– Ой, Вера, Вера, – негромко причитала баба Катя. – Что же теперь будет, а, Вера? Как же все тут, Вера, без тебя?

Подружками старушки не были, но общее хобби, возведенное в статус миссии, не могло их не сблизить. Периодически встречаясь в магазине, бабушки делились друг с другом наблюдениями и умозаключениями, сходясь в главном – в низкой оценке морального облика соседей и современного общества в целом.

– Кто ж теперь, Вера, если не ты? – кручинилась баба Катя.

Но даже подернутые слезой глаза ее привычно подмечали признаки торжествующей в социуме безнравственности.

При бабе Вере к подъезду не мог подобраться ни один расклейщик рекламных листков, а теперь прямо на двери трепетало бумажной бахромой непристойное объявление, предлагающее желающим вызвать «Мужа на час».

– Тьфу, паскудство какое!

Баба Катя плюнула и, придерживая рукой поясницу, поднялась с лавочки, чтобы оборвать гадкий листок, но ее опередили.

Из подъезда, звонко шлепая задниками тапок по крепким розовым пяткам, выскочила румяная дородная деваха в коротком халатике.

– Где оно? А, вот! – Даже не поздоровавшись с бабушкой, невоспитанная девка сдернула с двери неприличное объявление и, прижав его к пышной груди, умелась назад, в подъезд.

– Тьфу ты! Развратница! – запоздало высказалась баба Катя. – И, подняв глаза к серому небу, запричитала: – Ну, ты видела, Вер? Мгновенно распустились!

– Я это объявление еще вчера приметила, но при Эдике телефончик оторвать постеснялась, – тараторила взбодрившаяся Юля, поджаривая локоны плойкой.

Предстоящий визит «мужа на час» вернул ей природную жизнерадостность. Прихорашиваясь, подружка сожалела лишь о том, что к объявлению не прилагалась фотография.

– Ты слишком буквально все понимаешь, – скептически заметила я. – «Муж на час» – это просто рукастый дядя с молотком и отверткой.

– Рукастый, ногастый, да мало ли какой еще! – хихикнула подружка и нарисовала себе красной помадой манящие уста.

В дверь постучали, Юля открыла и упавшим голосом молвила:

– Здрасте, вы к нам?

Чувствовалось, что ей хочется услышать отрицательный ответ.

Расправленные было плечи подружки опустились, и я смогла увидеть лицо гостя.

«Рукастый, ногастый!» – фыркнул мой внутренний голос. – Ушастый он!»

Мастер по вызову оказался далеко не красавцем, чему я лично только порадовалась, потому что Юля срочно отменила свои матримониальные планы, и общение с рукасто-ушастым мужем ограничилось скоростным решением делового вопроса. Чемодан он нам открыл, а ничего другого мы от него уже и не хотели.

Выпроводив мастера, мы притащили в коридор диванные подушки, удобно разместились вокруг распахнутого чемодана и приступили к раскопкам.

Если бы меня попросили определить характер содержимого чемодана в двух словах, я сказала бы, что это мемориальная макулатура – бумаги, не имеющие материальной ценности, но дорогие, как память о былых временах, событиях и людях.

В чемодане хранились детские рисунки, почетные грамоты, благодарности, пожелтевшие фотографии, проявленные пленки и диафильмы в пластмассовых коробочках, удостоверения и пропуска, почтовые открытки и письма в аккуратно вскрытых конвертах с марками, копеечная стоимость которых выдавала эпоху вернее, чем почтовый штемпель.

– Махровый совок, – уверенно определила исторический период дипломированная специалистка по предметам искусства Юлия Юрьевна. – Эпоха расцвета социализма вообще и жизни Гавросича в частности. Хм, а ты знала, что он работал в крайкоме партии?

– Догадывалась, – кивнула я. – Дом-то элитный был, чтобы в таком доме квартиру получить, нужно было быть важной шишкой. Да и видно, что Гавросич только играет роль простецкого старичка, командирские замашки все равно проявляются.

– Да-а-а, был человек птицей средневысокого полета, с престижной работой, элитной квартирой, с семьей, наконец! – Юля потрясла в воздухе свадебной фотографией. – А что теперь? Одинокий пенсионер, подрабатывающий ночным сторожем и сдающий комнату чужим людям…

– Мораль?

– Мораль проста: не надо слишком заноситься, – рассудила доморощенный философ Тихонова Ю. Ю. – Ты знала, что Гавросич прогнал свою единственную дочь, потому что она выбрала себе не того мужа?

– Да, помню, он что-то такое рассказывал, – ответила я, перебирая и рассматривая фотографии. – Говорил, к его дочке сам второй секретарь подкатывал, а она выбрала не солидного мужчину с положением, а какого-то клоуна.

– Стилягу, наверное, – ухмыльнулась Юля. – Тогда как раз стиляги были, а они так занятно одевались – просто цирк!

– Цирк, – повторила я.

И в голове вдруг что-то щелкнуло.

– Цирк!

– Что – цирк?

Я могла бы ответить развернуто, но еще не была уверена в правильности своей внезапной догадки. А проверить ее захотелось отчаянно!

– Мы с тобой идем в цирк, – объявила я подружке. – Так, который час?

Подслушивавшая Варвара-отшельница услужливо прохрипела ответ.

– Отлично, как раз успеваем на шестнадцатичасовое представление! – Я отобрала из чемоданной коллекции несколько фотографий и унесла их в нашу комнату, чтобы положить в свою сумку.

– Но мы же совсем недавно уже были в цирке! – напомнила Юля.

– Вот именно! – веско сказала я и скоренько переоделась поприличнее.

Повезло, что Юля уже была принаряжена и накрашена. Парадный экстерьер требовал выгула хоть куда-нибудь, так что на цирк подружка согласилась без долгих уговоров.

Чемодан мы не заперли, но закрыли и отбуксировали в сторонку, чтобы Гавросич спросонья не рухнул в него по пути в уборную.

– Хотя это был бы весьма символичный финал – старик на куче хлама, так сказать, человеческая руина на осколках собственной жизни, прах, как говорится, к праху, пепел к пеплу, – философствовала Юлия Юрьевна, транспортируя упомянутую кучу хлама в тихий угол.

– Нет, – сказала я твердо. – Такой финал мне не нравится. Я надеюсь на хеппи-энд!

«Обоснованно надеешься», – подбодрил меня внутренний голос.

У моей подружки на зависть легкий характер.

На подходе к цирку Юля разулыбалась и начала подпрыгивать в такт доносящейся из динамиков музыки. Ей не хватало связки воздушных шаров в одной руке и леденца на палочке в другой, чтобы вполне соответствовать образу счастливой девочки, дождавшейся давно обещанного праздника.

Я испортила подружке удовольствие, проведя ее мимо парадного входа.

– Эй! Цирк там! – возмутилась Юля, резонно (я не раз давала повод) предположив, что Полина Павлова – рассеянная слепая тетеря.

– У всех там, а у нас не там, – ответила я, в обход выпуклого бока здания шагая к неприметной двери служебного входа.

У настежь распахнутой двери картинно курила морщинистая бабушка лет трехсот. На долгожительнице, пренебрегающей предупреждениями Минздрава, были тугие розовые лосины и крупной вязки серебристый свитер до середины бедер. Разворот плеч и посадка головы у старой дамы были такие, словно минимум двести лет из своих трехсот она скоротала за исполнением главной партии «Лебединого озера».

– Это кто? – почтительным шепотом спросила меня притихшая Юля.

– Кто надо, – шепнула я в ответ.

Ясно было, что бабушка из местных и в цирке давно, так что всех тут знает как облупленных. Даже черепаху Клотильду, которой мы всем городом в прошлом году справили двухсотлетний юбилей. Она небось даже любимца публики слона Петрушу еще малышом на ручках качала!

Страшно захотелось сразу же спросить что-нибудь интимное про слона (он очень милый!), но я удержалась и начала с вежливого приветствия:

– Добрый день! Извините, пожалуйста, вы не могли бы нам помочь? Нам нужно найти двух молодых людей…

По лицу моей подруги было видно, что она обрадована тем, что мы с ней уже ищем, оказывается, новых кавалеров, но в то же время удивлена местом поисков.

– Всего двух? – Старая дама пыхнула дымом и басовито хохотнула. – Зачем же себя ограничивать? Чем больше молодых людей, тем дольше собственно молодость!

И она подмигнула оторопевшей Юле.

– Ценю вашу жизненную позицию, – сказала я немного желчно. – Но мы скромны в своих желаниях…

– За себя говори! – Юля отмерла и ткнула меня локтем в бок, продолжая восторженно взирать на бабулю.

– И нам сейчас нужны всего два молодых человека! – договорила я, повысив голос. – Я надеюсь, вы их знаете, они обычно вместе держатся, такая приметная пара: один очень высокий, другой очень маленький. Как Гулливер и лилипут!

– О! Наконец-то у Макса и Костика прогресс в личной жизни! – Старуха продемонстрировала в улыбке превосходные вставные зубы и оглядела нас с Юлей явно благосклонно.

Теперь уже я ткнула подружку локтем, чтобы она не вздумала некстати возмутиться тем, что ей приписали то ли Гулливера, то ли вообще лилипута, и торопливо подтвердила:

– Да, да, Максим и Константин! Где мы можем их найти?

– За кулисами, – старуха посторонилась и демонстративно отвернулась в сторону, пробормотав еще: – Кто я такая, чтобы стоять на пути любви…

Я поняла, что царственная бабушка высочайше даровала нам разрешение воспользоваться служебным входом, и подтолкнула подружку к двери. Та зашептала, что не желает вот так сразу вступать на путь любви неизвестно к кому, но я продавила ее внутрь и толкала до тех пор, пока мы не уперлись в коридор из проволочной сетки. По нему, не удостоив нас с Юлей даже взглядом, мягкой рысью пробежали три тигра.

– Ой! Т-только после вас, – любезно сказала им Юля и основательно уперлась.

Я заверила ее, что с тиграми наши жизненные пути в цирковом закулисье не пересекутся, и мы пошли искать Максима и Константина.

Парень в брезентовом комбинезоне и с ведром комбикорма свободной рукой указал нам нужный коридорчик, девушка в банном халате и диадеме проводила к двери с табличкой «Техническая дирекция».

– Можно? – громко спросила я, постучав в филенку согнутым пальцем.

И толкнула дверь.

И зловеще молвила:

– Ага!

Гулливер, лилипут и обыкновенная девушка пили чай с баранками.

От моего «Ага!» лилипут уронил баранку в чашку, а Гулливер, едва успевший закусить сухое колечко, так и замер с ним во рту, приобретя большое сходство с озадаченным быком.

– Попались! – сказала еще я и шагнула через порог.

Юля без приглашений и понуканий вошла за мной и сама сообразила закрыть дверь.

– В чем дело, вы кто? – поставив чашку, спросила девушка, составляющая компанию Гулливеру и лилипуту.

– А вы кто? – спросила я.

– А я бригадир осветителей, и я не потерплю присутствия в служебном помещении посторонних! – Девушка заговорила командным голосом, который кого-то очень напоминал…

– Вы Лея! – торжествующе вскричала я.

– Лена! – возмущенно поправила она.

– Ага, понимаю, не хочется зваться Лейкой, как садовый инвентарь, – кивнула я, улыбаясь. – Я сама такая: по паспорту Паулина, но представляюсь просто Полиной, чтобы Павлином не обзывали. Итак, вы Лея, да?

– Прокололись? – горько укорила Лея-Лена сотрапезников.

– Да это не мы! – загорячился лилипут.

– Это не они, я сама догадалась, – я подошла ближе и достала из сумки фотографии, извлеченные из дедова чемодана. – По этим фотографиям сообразила: они все обрезанные, на каждом снимке одного человека не хватает. Тут ваша мама была, да?

– Ну, предположим. И что?

– А то, что это все объясняет, – я бесцеремонно подсела к столу. – Вы – внучка Гавриила Иосифовича. С дедом вы не общаетесь, потому что много лет назад он отказался от дочери, которая предпочла второму секретарю райкома циркового клоуна.

– Так это был настоящий клоун?! – удивилась Юля.

Я обернулась, помахала ей, приглашая присоединиться к нашей условно теплой компании, и продолжила, смягчив тон:

– Простите, Лена, а ваши родители живы?

– Мама – да, а папа давно умер.

– Сочувствую вам, – мне и вправду было жаль. – Наверное, вам очень хотелось иметь фотографии юной мамы?

– Мне еще больше хотелось, чтобы их не имел старый гад! – разозлилась девушка.

– Понятно. И вы попросили своих друзей-товарищей выкрасть эти фотографии… Кстати, а почему именно их – с такой-то приметной внешностью?

– Потому что мы ловкие! – напыжился лилипут. – Мы, между прочим, были знаменитыми артистами цирка – братья-акробаты Звездинские!

– А ключи от квартиры Гавросича у вас откуда? – спросила Юля.

– А не было у нас ключей, – признался лилипут. – У нас отмычки были! Говорю же, мы ловкие!

– Видать, с кривой дорожки начался творческий путь цирковой звезды, – съязвила Юля.

Лилипут засопел.

– Вы ничего не докажете, – заявила Лена-Лея. – Никаких отмычек не было, и фотографии никто не крал. А обрезать их мог и сам старый гад – еще сто лет назад, когда маму мою из дома выгнал!

– Э-э-э нет, срез на снимках свеженький, тут только недавно ножницами поработали, я потому и догадалась, – сказала я и встала. – Ну, что ж, позвольте откланяться!

– Что, мы просто так уйдем?! – шокировалась Юля.

– А что нам, за решетку их налаживать? – усмехнулась я. – Можно, конечно, попробовать, но зачем? Кому от этого лучше будет? Уж точно не одинокому больному старику, у которого никого на свете не осталось, кроме дочки и внучки, да и те не хотят его выслушать, понять и простить. А он, между прочим, внучку любит, гордится ею, в чужих девушках ее черты угадывает…

– Что за бред?! – выкрикнула мне в спину Лея.

Я обернулась.

– Какой бред, Лена? Гавриил Иосифович нам с Юлей сто раз говорил, что мы похожи на его внучку. Я еще удивлялась, как это мы обе можем быть на нее похожи, если такие разные? А теперь сама посмотри: рост и фигура у тебя, как у меня, а глаза голубые, как у Юли, и коса такая же русая!

Лея-Лена молчала.

В наступившей тишине я вышла из комнаты и услышала, как замешкавшаяся Юля морально добивает девчонку очевидным:

– Дедушка знает, как ты выглядишь, значит, видит тебя, он следит за твоей жизнью! Возможно, и помогает! Кстати, он очень скромно живет на доходы от сдачи комнаты, а пенсию и зарплату свою каждый месяц кому-то переводит, ты случайно не знаешь – кому?

И Юля тоже вышла, аккуратно, без стука, прикрыв за собой дверь.

Посмотрела на меня большими влажными глазами.

Я молча показала ей большой палец.

– Что могли, то сделали, – кивнула подружка.

– Все будет хорошо, – сказала я. – А пошли представление смотреть из-за кулис?

И мы пошли. Тигров, к сожалению, пропустили, но на слона Петрушу как раз успели!

Было пасмурно, но не холодно. Облака окутали мир сине-розовой ватой. Уличные фонари только-только разгорались и светили оранжевым. Мы с подружкой сидели на лавочке имени незабвенной бабы Веры и решали, как будем действовать, если Гавросич помирится с дочкой и внучкой.

– Они же тогда вместе жить станут, значит, придется нам отсюда съехать, – спокойно, как об уже давно решенном, сказала Юля. – Надо подыскать другую комнату.

– Может, целую квартиру снимем? – предложила я. – Дороговато, конечно, но мы что-нибудь придумаем.

– Можем работы мои продавать, – предложила подружка. – Я буду рисовать, а ты займешься продвижением. У тебя получится, ты умная и сообразительная, смотри, как раскрутила историю с чемоданом!

Я всерьез задумалась над этим предложением и не успела ответить.

– Что там у вас с чемоданами? Вы съезжаете с квартиры? – спросил знакомый голос за спиной.

– Я могу приютить бездомных девушек у себя! – сказал другой знакомый голос, и лавочка заскрипела под весом опустившегося на нее Эдика.

Он же Антон Собакин, он же Бульдог и Боксер, редактор отдела криминальной хроники.

– Ты, кажется, у нашего дедушки на балконе живешь! – напомнила Юля и хлопнула по руке, нахально обвившейся вокруг ее талии.

– Это было мое прикрытие, – хмыкнул Эдик-Антон, игнорируя хлопок. – Вообще-то у меня собственная двухкомнатная квартира имеется.

– И у меня тоже двухкомнатная, – сообщил Алекс, присаживаясь рядом со мной.

По моей талии вкрадчиво, осторожным удавчиком, поползла мужская рука.

Я сложила ладошку мухобойкой, чтобы звонким ударом пресечь это наглое поползновение, но неслышный миру голос в моей голове упреждающе рявкнул:

«Нельзя быть такой идиоткой!!!» – и я раздумала отбиваться.

Счастье в личной жизни – оно такое хрупкое. Как люстра из стеклянных пузырьков на лесках!

Не будем делать резких движений.

Content

Елена Логунова
Закон вселенской подлости

Пятница

Суббота

Воскресенье

Понедельник

Вторник

Среда