Виктория Холт

Властелин замка

Глава 1

Даже когда поезд с боковой ветки въезжал на станцию, я говорила себе: «Еще не слишком поздно. Ты можешь уехать прямо сейчас».

Во время путешествия — я пересекла Ла-Манш накануне вечером и ехала весь следующий день — я собирала все свое мужество, уверяя себя, что я не глупая девчонка, а вполне разумная женщина, решившая довести задуманное до конца. Что случится со мной, когда я приеду в замок, зависело не от меня; но я обещала себе, что буду действовать с достоинством и вести себя так, будто я не была отчаянно взволнована, чтобы никто не заподозрил, что при мысли о моем возможном будущем в случае отказа меня охватывала паника. Я не должна была никому показывать, как много для меня значил заказ, ради которого я ехала сюда.

Моя наружность, как я чувствовала, — впервые в жизни — работала на меня. Мне было двадцать восемь и, в своем дорожном серовато-коричневом костюме и такого же цвета фетровой шляпе, скорее удобной, чем изящной, да к тому же посте ночного путешествия, я, конечно, выглядела на свой возраст. Я была не замужем, и поэтому часто ловила на себе жалостливые взгляды и слышала, как обо мне говорили «старая дева» и «засиделась». Меня это раздражало — подразумевалось, что основной смысл существования женщины — самоотверженная служба некоему мужчине; я решила опровергнуть эту присущую сильному полу иллюзию с тех пор, как мне исполнилось двадцать три года, и считала, что мне это удавалось. В жизни могут быть и другие интересы; и я утешала себя тем, что нашла свое призвание.

Поезд замедлял ход. Единственным человеком, сошедшим на станции кроме меня, была крестьянка с корзиной яиц в одной руке и живой курицей в другой. Я вынесла свой багаж — саквояжей было несколько, так как в них были все мои пожитки — скромный гардероб и инструменты, которые понадобятся для работы.

У ограды стоял единственный носильщик.

— Добрый день, мадам, — сказал он. — Если вы не поторопитесь, младенец родится до вашего приезда. Я слышал, что у вашей Мари схватки начались три часа назад. Акушерка поехала к ней.

— Надеюсь, на этот раз будет мальчик. Вечно эти девочки. Что ж, на все воля божья…

Носильщик, очевидно, больше интересовался мной, чем полом ожидаемого младенца. Во время разговора он смотрел на меня.

Саквояжи теперь стояли около меня, и когда он шагнул вперед, собираясь свистком дать сигнал поезду к отправлению, пожилой мужчина торопливой походкой вышел на платформу.

— Привет, Жозеф! — приветствовал его носильщик и кивнул в мою сторону.

Жозеф посмотрел на меня и покачал головой.

— Должен быть мужчина, — сказал он.

— Вы из замка Гейяр? — спросила я по-французски — на этом языке я с детства говорила бегло. Моя мать была француженкой и, когда мы бывали одни, мы разговаривали с ней на этом языке, хотя в присутствии отца всегда говорили по-английски.

Приоткрыв рот и недоверчиво поглядывая, Жозеф подошел ко мне:

— Да, мадемуазель, но…

— Вы, видимо, приехали за мной.

— Мадемуазель, я приехал за месье Лоусоном, — он с трудом выговорил английское имя.

Я улыбнулась и постаралась сохранить невозмутимость, помня о том, что это самое незначительное из препятствий, которые мне предстояло преодолеть. Я показала на этикетки багажа: Д. Лоусон.

Потом сообразив, что Жозеф, возможно, не умеет читать, объяснила:

— Я мадемуазель Лоусон.

— Из Англии? — спросил он.

Я подтвердила его предположение.

— Мне сказали, что приедет английский джентльмен.

— Произошла ошибка. Вместо него — английская леди.

Он почесал в затылке.

— Так мы едем? — спросила я. И посмотрела на багаж. Носильщик медленно подошел и, когда он и Жозеф обменялись взглядами, я сказала твердым голосом:

— Отнесите, пожалуйста, мой багаж в э… в экипаж; пора ехать в замок.

Я много лет училась самообладанию и ничем не выдала волнение, которое испытывала тогда. Мое поведение здесь было столь же уверенным, как и дома. Жозеф и носильщик отнесли мои вещи к ожидавшей нас двуколке; я последовала за ними, и через несколько минут мы тронулись в путь.

— Замок отсюда далеко? — спросила я.

— Около двух километров, мадемуазель. Вы скоро увидите его.

Я смотрела вокруг на плодородную, знаменитую своими виноградниками землю. Стоял конец октября, урожай был собран, и теперь они, наверняка, готовятся к следующему урожаю. Мы проехали небольшой городок с церковью и ратушей, возвышавшимися над площадью, с узкими разветвляющимися улочками, с лавочками и домами; а затем я впервые увидела замок.

Эту минуту я не забуду никогда. Мой здравый смысл — которого, как я себя утешала в последний год, у меня было предостаточно, что компенсировало отсутствие других достоинств, — мгновенно улетучился, и я забыла те трудности, которые столь безрассудно навлекла на себя. Несмотря на возможный неблагоприятный исход, который, как подсказывала логика, был неизбежен, я рассмеялась вслух и произнесла: «Мне все равно, что произойдет. Я рада, что приехала».

К счастью, я сказала это по-английски, и Жозеф не мог понять моих слов. Я быстро произнесла: «Итак, это и есть замок Гейяр!»

— Да, это замок, мадемуазель.

— Не единственный Гейяр во Франции. Я знаю еще один, в Нормандии, конечно. Тот самый, где томился в заключении Ричард Львиное Сердце.

Жозеф усмехнулся, а я поспешила продолжить: — Древние руины восхитительны, однако старинные замки, сохранившиеся до наших дней, еще более очаровательны.

— Старинный замок несколько раз едва удавалось спасти. Еще бы, во времена Великого Террора он был почти разрушен.

— Какое счастье, что этого не произошло!

Мне хотелось надеяться, что Жозеф не уловил волнения в моем голосе. Я была очарована замком, мне страстно хотелось жить в нем и как следует изучить его. Я чувствовала, что это место предназначено для меня, и что если меня отвергнут, я буду ужасно несчастной, и не только потому, что не знала, что мне делать по возвращении в Англию.

Я ненадолго отвлеклась от размышлений о замке, чтобы обдумать эту неприятную возможность. Где-то на севере Англии у меня была дальняя родственница — кузина моего отца, о которой он постоянно рассказывал. «Если со мной что-нибудь случится, ты всегда можешь поехать к кузине Джейн. Она женщина с характером, тебе придется несладко, но, во всяком случае, она выполнит свой долг». Незавидная перспектива для женщины, лишенной личной привлекательности — ключа к замужеству — и создавшей себе защитную оболочку, состоящую, в основном, из гордости. Кузина Джейн… никогда! — сказала я себе. Лучше я стану одной из бедных гувернанток, зависящей от прихотей равнодушных хозяев и непослушных детей, которые тоже могут быть дьявольски жестокими. Я лучше пойду в компаньонки к какой-нибудь ворчливой старухе. Если мне сейчас откажут, я буду безутешна, не только потому, что темная пропасть одиночества и унижения разверзлась передо мной, но и потому, что я буду лишена безграничной радости работы, которую я любила больше всего на свете, в таком месте, которое одним лишь своим существованием могло сделать мою жизнь интересной.

Замок оказался не совсем таким, каким его представляла: он превзошел все мои ожидания. Бывают случаи в жизни, когда реальность оказывается более захватывающей, более волнующей, чем картина, нарисованная в воображении — но эти случаи редки, и когда они происходят, их нельзя упускать.

Так что уж лучше отвлечься от этих горьких дум и наслаждаться этими волшебными мгновениями, потому что они вполне могли оказаться моей последней радостью на много лет вперед.

Поэтому я полностью отдалась созерцанию великолепного образца архитектуры пятнадцатого века и раскинувшихся посреди этого края виноградников. Своим натренированным глазом я могла определить время его постройки с точностью до одного — двух десятилетий. В шестнадцатом и семнадцатом веках замок усиленно достраивался, но эти постройки не размывали симметрии, скорее, придавали ей определенное своеобразие. Круглые башни возвышались по бокам основного здания. Главная лестница должна быть — я это знала — в многоугольной башне. Я была прекрасно осведомлена обо всем, что касалось старинных построек, и, хотя в прошлом я часто обижалась на отношение отца ко мне, я была ему благодарна за все, чему он меня научил. Вид снаружи был чисто средневековый, и массивные опоры и башни придавали зданию вид защитного сооружения. Я приблизительно определила толщину стен с узкими оконными проемами. Настоящая крепость. Взгляд мой скользнул с главной башни, возвышавшейся над подъемным мостом, ко рву — давно высохшему, конечно — и я заметила, что он порос густой зеленой травой. Меня охватило волнение, когда я смотрела на парапет с выступами, опирающийся по внешнему фасаду на многочисленные навесные бойницы.

Старый Жозеф что-то говорил. Я поняла, что он решил, что прибытие женщины вместо мужчины его не касалось.

— Да, — говорил он, — в замке ничего не меняется. Об этом заботится господин граф.

Господин граф. Это был тот самый человек, с которым мне предстояло встретиться. Я представляла его себе — надменный аристократ, из тех, что с холодным равнодушием проехал бы в своей крытой двуколке по улицам Парижа к гильотине. Он наверняка прогонит меня.

— Странно, — скажет он. — Мой вызов предназначался вашему отцу. Немедленно уезжайте.

Бесполезно будет оправдываться: «Я обладаю теми же познаниями, что и мой отец. Я работала с ним. На самом деле я знаю о старинных полотнах больше него. Эту сторону дела он всегда оставлял мне».

Сторона дела! Как объяснить надменному французскому графу, что женщина может быть столь же компетентной, столь же образованной в области реставрации картин, что и мужчина.

— Господин граф, я сама художница…

Я могла вообразить себе его презрительный вид. «Мадемуазель, меня не интересует ваша квалификация. Я вызывал месье Лоусона. Вас я не вызывал. Поэтому, будьте так любезны, немедленно покиньте мой дом (…мою резиденцию? …мой замок?)»

Жозеф смотрел на меня проницательным взглядом. Я видела — для него было очень странно, что господин граф вызвал женщину.

Мне очень хотелось расспросить его о графе, но, конечно же, я не могла этого сделать. Нет, нужно настроиться; я должна чувствовать, что нет ничего необычного в том, что я заняла место отца, и это я должна донести до других.

В моем кармане лежало приглашение. Хотя это вряд ли можно было так назвать. Господин граф редко приглашал, он обычно приказывал, как властелин подданному.

Властелин замка! Граф де ла Талль вызывает Д. Лоусона в замок Гейяр для выполнения работ над его картинами, согласно предварительной договоренности. Отлично, меня зовут Даллас Лоусон, и если вызов предназначен Даниэлю Лоусону, тогда я отвечу, что Даниэль Лоусон уже десять месяцев, как умер, и что я, его дочь, в прошлом помогавшая ему в работе, теперь продолжаю его дело.

Три года назад мой отец состоял в переписке с графом, который слышал о его работе — отец был хорошо известен как специалист по старинным зданиям и картинам. В этих условиях было естественно, что я выросла в почтении к этим вещам, которое затем переросло в страсть. Отец поощрял эту страсть, и мы проводили много времени во Флоренции, Риме и Париже, слоняясь по музеям и рассматривая сокровища изобразительного искусства; и в Лондоне каждую свободную минуту я проводила в художественных галереях.

Мать моя не отличалась крепким здоровьем, а отец был почти постоянно погружен в работу — разумеется, по большей части я была предоставлена самой себе. У меня было мало знакомых, и я так и не научилась легко сходиться с людьми. В детстве я не была хорошенькой и чувствовала всю невыгодность этого обстоятельства, что нужно было постоянно скрывать; таким образом, мой характер приобрел весьма неприглядную черту — высокомерие. При этом мне очень хотелось общаться с людьми, очень хотелось иметь друзей. Мне было страшно интересно, чем занимаются другие люди, мне всегда казалось, что их жизнь гораздо увлекательнее моей. Затаив дыхание, я вслушивалась в беседы, не предназначенные для моих ушей; часто я тихонько сидела на кухне, когда двое наших слуг, один постарше, другой помоложе, обсуждали свои хвори и любовные похождения; когда мы с матерью ходили за покупками, я стояла тихо, прислушиваясь к тому, о чем говорили люди в магазинах, а когда к нам кто-то приходил домой, меня часто заставали за подслушиванием, как выражался мой отец. Он не одобрял подобных привычек.

Я поступила в художественную школу и некоторое время жила собственной жизнью, а не чужой, почерпнутой из обрывков разговоров. И это тоже не устраивало моего отца, потому что тогда я влюбилась в молодого студента. В приливе романтического настроения я все еще вспоминала с тоской те весенние дни, когда мы с ним бродили по Сент-Джеймс и Грин-Парк, слушали ораторов у Мраморной Арки и прогуливались вдоль Серпентайн в сторону Кенсингтон-Гарденс. Там я всегда погружаюсь в воспоминания, поэтому теперь стараюсь, по возможности, избегать этих мест. Отец возражал потому, что у Чарльза не было денег. К тому же мать, которая к этому времени лишилась остатков здоровья, нуждалась во мне.

Сцены великого самоотречения не было. Этот роман возник из весны и юности, и с наступлением осени он завершился.

Возможно, отец считал, что будет лучше, если я не буду иметь возможности увлечься кем-нибудь еще, и предложил мне оставить художественную школу и работать с ним. Он говорил, что сможет научить меня гораздо большему, чем я когда-либо узнаю там; конечно, он был прав, но, хотя я многому у него научилась, возможность знаться с людьми моего возраста и жить своей личной жизнью была утрачена. Моя жизнь протекала между работой с отцом и уходом за матерью. Кода она умерла, я надолго была оглушена этим горем, и, немного оправившись, почувствовала, что уже не молода, и с тех пор, убедив себя в том, что не представляю интереса для мужчин, свое стремление к любви и замужеству обратила в страсть к живописи.

— Эта работа для тебя, — сказал мне однажды отец. — Ты стремишься восстановить все.

Я поняла, о чем он говорил. Когда-то я мечтала сделать из Чарльза великого художника, а он хотел быть беззаботным студентом. Может быть, поэтому я его и потеряла. Я хотела восстановить в матери ее прежнюю силу и интерес к жизни. Я старалась прогнать апатию, охватившую ее. Но, надо сказать, я никогда не пыталась изменить отца, да это было бы и совершенно невозможно. Я понимала, что силу характера я унаследовала от него, а в то время он был сильнее меня.

Я помню тот день, когда пришло первое письмо из замка Гейяр. Граф де ла Талль владел картинной галереей, старинные полотна требовали восстановления, и желал проконсультироваться у отца о частичной реконструкции замка. Может ли месье Лоусон приехать в замок Гейяр, определить необходимый объем работ и, если взаимная договоренность будет достигнута, остаться там до завершения реставрации?

Отец был в восторге. «Я пришлю за тобой, если это будет возможно, — говорил он мне. — Мне потребуется твоя помощь в работе над картинами. Тебе очень понравится место. Замок пятнадцатого века, и надеюсь, сохранилась большая часть оригинальной постройки. Это будет просто великолепно.

Я затрепетала. Во-первых, мне безумно хотелось провести несколько месяцев во французском замке, во-вторых, отец готов был признать мои обширные познания в том, что касалось картин.

Однако, в следующем письме граф отсрочил приглашение. Не вдаваясь в подробности, он писал, что при нынешних обстоятельствах визит невозможен. Он даст знать позже.

Отец умер совершенно неожиданно от удара примерно через два года с того дня, как получил это письмо. Было ужасно сознавать, что я осталась совсем одна. Я чувствовала себя одинокой, обделенной и растерянной; кроме того, у меня было очень мало денег. Я помогала отцу в работе, и теперь не знала, что будет дальше — хотя люди и привыкли к тому, что я помогала ему и несомненно была очень полезна в этом качестве, как они отнесутся к тому, что я его заменила?

Я обсудила это с Анни, нашей пожилой служанкой, работавшей у нас много лет, а теперь уезжавшей к своей замужней сестре. Она считала, что у меня только два пути: я могла быть гувернанткой, — как многие женщины из приличных семей, — или чьей-нибудь компаньонкой.

— Ни то, ни другое, — сказала я ей.

— Нищие не выбирают, мисс Даллас. Многие молодые женщины с вашим образованием в таком положении вынуждены заниматься этим.

— Я работала с отцом.

Она кивнула, но я знала, о чем она думала: никто не закажет молодой женщине работу, которую делал отец. И неважно, что я могла ее выполнить не хуже. Я женщина, и поэтому никто не поверит, что моя работа вообще может быть приемлемой.

Когда пришел вызов, Анни еще была у меня. Граф де ла Талль извещал, что теперь готов, и месье Д. Лоусон мог начать работу.

— В конце концов, я и есть Д. Лоусон, — заметила я Анни. — Я могу не хуже отца реставрировать картины. Нет причины отказываться.

— Есть причина, — мрачным голосом сказала Анни.

— Надо решиться. Или это, или потратить свою жизнь на уроки. Адвокаты отца уверяли меня, что необходимо срочно зарабатывать на жизнь. Только вообрази, учить детей рисовать, когда у них нет таланта и они не хотят учиться! Или, может быть, проводить время в компании старой капризной леди, которая станет придираться ко всему, что я делаю!

— Вам придется взяться за первое, что попадется, мисс Даллас.

— Мне попалось это — поэтому этим-то я и займусь.

— Это неправильно. Это никому не понравится. Когда вы ездили с отцом и работали с ним, все было в порядке. Но сами вы не можете этим заниматься.

— Я же закончила работу после его смерти… помнишь, В Морнингтон-Тауэрс.

— Ну, это же начинал отец. Но поехать во Францию… в чужую страну… молодая женщина… одна!

— Не нужно думать обо мне как о молодой женщине. Анни. Я реставрирую картины. Это совсем другое.

— Я надеюсь, вы все равно не забудете о том, что вы молодая женщина. Не нужно ехать, мисс Даллас. Так не поступают. Я знаю. К тому же, это будет плохо для вас…

— Плохо? В каком смысле?

— Ну… понимаете, это не совсем прилично. Какой мужчина захочет жениться на молодой женщине, которая была за границей совсем одна?

— Я не ищу мужа, Анни. Я ищу работу. И вот что я тебе скажу: моей матери было столько же лет, сколько и мне, когда она с сестрой приехала в Англию к своей тетке. Эти две девушки ходили в театр одни. Представь себе! Мама рассказывала мне, что делала еще и не такое. Однажды она пошла на политический митинг — в подвале на Ченсери-Лейн… и именно там она и познакомилась с отцом. Так что, если бы она не была такой смелой и любящей риск, у нее бы не было мужа — по крайней мере, этого.

— Вы всегда умели представить то, чего хочется вам, единственно правильным. Уж я-то вас давно знаю. Но повторяю: это неправильно и я не изменю своего мнения.

Но это должно было быть правильным. И поэтому, после долгих мучительных размышлений, я решила принять вызов и поехать в замок Гейяр.

Мы проехали через подвесной мост и, глядя на эти Древние стены с громадными опорами, покрытые мхом и увитые плющом, любуясь цилиндрическими башнями, бонусами крыш, я молила бога, чтобы меня не отослали отсюда. Мы проехали под аркой во внутренний двор, где трава пробивалась между булыжником, и меня поразила царившая там тишина. В середине двора был колодец с оградой и каменными колоннами, поддерживающими купол над ним. Несколько ступеней вели к лоджии, и я увидела надпись «де ла Талль» в геральдических лилиях, высеченную в стене над дверью.

Жозеф вынес мои чемоданы, поставил возле дверей и крикнул: «Жанна!»

Появилась горничная, и я заметила ее удивленный взгляд при виде меня. Жозеф сказал ей, что я мадемуазель Лоусон, что меня нужно проводить в библиотеку и доложить о моем прибытии. Багаж отнесут в мою комнату позднее.

Я ужасно волновалась при мысли, что сейчас войду в замок, что забыла обо всем. Вслед за Жанной я прошла через тяжелую обитую железом дверь в большой холл, каменные стены которого были украшены великолепными гобеленами и оружием. Я сразу же заметила предметы мебели в стиле времен Регентства — среди них великолепный стол резного дерева с позолотой, с тонкой решеткой, бывшей столь популярной во Франции в начале восемнадцатого века. К тому же периоду относились и изящные гобелены в стиле Бюве. Это было чудесно; и мое желание остановиться и все рассмотреть почти превозмогло мой страх, но мы уже выходили из холла и поднимались по каменным ступеням.

Жанна раздвинула тяжелый занавес, и я уже ступала по толстому ковру, резко контрастирующему с каменными ступенями. Я стояла в небольшом темном коридоре, в конце которого виднелась дверь. Дверь распахнулась, и мы вошли в библиотеку.

— Если мадемуазель подождет…

Я кивнула. Дверь закрылась, и я осталась одна.

Потолок комнаты был высокий и прекрасно расписан. Я знала — здесь хранились огромные сокровища, и мысль о том, что меня, возможно, отошлют отсюда была невыносима. Вдоль стен комнаты рядами выстроились книги в кожаных переплетах, а чучела голов диких животных, казалось, служили им свирепыми стражами.

Граф — опытный охотник, подумала я, и представила его себе неумолимо преследующим свою добычу.

На камине стояли часы с резным Купидоном наверху, по обе стороны которых располагались две изящно расписанные вазы севрского фарфора. Стулья были обиты гобеленом, и украшены резными деревянными цветами и завитками.

Но как бы ни была я увлечена этими богатствами, мысль о грядущей беседе с грозным графом не давала мне покоя и я проговаривала про себя то, что собиралась ему сказать. Я должна держаться с достоинством, сохранять спокойствие и не казаться слишком настойчивой. Я не должна показывать, что страстно желаю быть допущенной к работе здесь; ведь если у меня получится, в дальнейшем я смогу получить новые заказы. Я считала, что мое будущее зависело от нескольких следующих минут. Как я была права!

Раздался голос Жозефа: «В библиотеке, месье…»

Шаги. Вот-вот я увижу его. Я подошла к камину. Там лежали поленья, но огня не было; я смотрела на картину над часами времен Людовика XV и не видела ее; сердце мое колотилось, я сцепила руки в попытке унять дрожь, и вот дверь открылась. Я сделала вид, что не услышала этого, и таким образом выиграла несколько секунд, чтобы собраться.

Короткое молчание, затем холодный голос произнес:

— Как странно!

Он был на несколько сантиметров выше меня, а рост у меня не маленький. В темных глазах застыло удивление, но похоже, они умели быть теплыми, орлиный нос подчеркивал надменность лица, но полные губы говорили о доброте. Костюм для верховой езды был очень элегантен — пожалуй, даже слишком. И шейный платок и на каждом мизинце по золотому кольцу. Он был сама утонченность и вовсе не так грозен, как я себе его представляла. Мне бы обрадоваться, но я почему-то почувствовала легкое разочарование. И все же, этот человек скорее поймет меня, чем тот граф, которого я рисовала в своем воображении.

— Добрый день, — сказала я.

Он сделал несколько шагов вперед. Он был моложе, чем мне представлялось, на год или два старше меня… может быть, моего возраста.

— Несомненно, — сказал он, — вы будете любезны объясниться.

— Разумеется. Я приехала для работы над полотнами, требующими внимания реставратора.

— Нам представлялось, что сегодня приедет месье Лоусон.

— Это было бы совершенно невозможно.

— Он приедет позже?

— Он умер несколько месяцев назад. Я его дочь, и продолжаю работу над его заказами.

Вид у него был озабоченный. «Мадемуазель Лоусон, эти картины имеют большую ценность…»

— Если бы они ее не имели, вряд ли стоило бы их реставрировать.

— Мы можем доверить их только специалистам, — сказал он.

— Специалист — это я. Вам рекомендовали моего отца. А я с ним работала. В действительности, он больше занимался реставрацией зданий… над картинами же работала я.

«Это конец», — пронеслось в моей голове. Он раздражен — я поставила его в неловкое положение. Он, конечно, не позволит мне остаться. Я сделала отчаянную попытку. «Вы слышали о моем отце. Это значит, вы слышали и обо мне. Мы работали вместе.»

— Вы не объяснили.

— Я решила, что дело срочное. Я сочла необходимым безотлагательно явиться по вызову. Если бы отец принял заказ, я бы приехала с ним. Мы всегда работали вместе.

— Пожалуйста, садитесь, — сказал он.

Я села на стул с высокой резной спинкой, на котором можно сидеть только прямо, а он уселся на диван, вытянув ноги.

— Не думаете ли вы, мадемуазель Лоусон, — медленно произнес он, — что, если бы вы сообщили о смерти вашего отца, мы бы отказались от ваших услуг?

— Я считала, что вашей целью была реставрация картин, и у меня сложилось впечатление, что здесь важнее работа, а не пол реставратора.

Опять та же самонадеянность, которая на самом деле была лишь внешним проявлением моего волнения! Я была уверена, что он собирается отказать мне. Но мне нужно было бороться за свой шанс, потому что я знала — если только я смогу получить его, я покажу им всем, на что я способна.

На лбу его появились морщины, как будто он старался прийти к какому-то решению, украдкой же он наблюдал за мной. Он невесело усмехнулся и сказал:

— Странно, что вы не написали и не сообщили нам…

Я встала. Мое достоинство требовало этого.

Он тоже встал. Никогда еще я не чувствовала себя такой несчастной, как в тот момент, когда с надменным видом шла к двери.

— Одну минуту, мадемуазель.

Он заговорил первым. Это было похоже на маленькую победу.

Не оборачиваясь, я взглянула через плечо.

— С нашей маленькой станции идет только один поезд в день. В девять утра. Вам нужно будет проехать около десяти километров, чтобы сесть на парижский поезд.

— О! — испуг невольно отразился на моем лице.

— Вот видите, — продолжал он, — вы поставили себя в очень неловкое положение.

— Я не думала, что к моим рекомендациям отнесутся пренебрежительно, даже не взглянув на них. Я никогда раньше не работала во Франции и была совершенно не подготовлена к такому приему.

Это был хороший ход. Он ответил на вызов.

— Мадемуазель, я уверяю вас, во Франции к вам отнесутся так же учтиво, как и в любом другом месте.

Я пожала плечами.

— Я полагаю, здесь есть гостиница… где можно переночевать?

— Мы не можем вам этого позволить. Мы предлагаем вам наше гостеприимство.

— Очень любезно с вашей стороны, — сказала я холодно, — но в подобных обстоятельствах…

— Вы говорили о рекомендациях.

— У меня имеются рекомендации от людей, которые были весьма довольны моей работой… в Англии. Я работала в некоторых наших знаменитых старинных домах, и мне доверяли шедевры. Но вам это неинтересно.

— Это неправда, мадемуазель. Мне интересно. Все, что касается замка, чрезвычайно интересно.

Когда он это говорил, лицо его изменилось. Оно осветилось великой страстью — любовью к этому старому дому. Мое отношение к нему потеплело. Если бы этот дом был моим, я бы чувствовала то же самое. Он спешно продолжал:

— Вы должны признать, что мое удивление было справедливым. Я ожидал увидеть опытного мужчину, а встретил юную леди…

— Уверяю вас, я далеко уже не юная.

Он не попытался это опровергнуть и казался все еще занятым своими мыслями — его эмоции касались лишь замка, он все еще не мог решиться допустить меня, с моими сомнительными способностями, до своих чудных полотен.

— Может быть, вы покажете мне свои рекомендации.

Я вернулась к столу и, вынув из внутреннего кармана жакета пачку писем, протянула их ему. Он жестом предложил мне сесть. Потом он тоже сел и начал читать письма. Я сложила руки на коленях и крепко их стиснула. Минуту назад я думала, что проиграла, теперь я не была в этом уверена.

Сделав вид, что изучаю комнату, я наблюдала за ним. Он пытался решить, что же ему делать. Это удивило меня. Раньше я представляла себе графа человеком, не склонным к сомнению, быстро принимающим решения независимо от степени их мудрости, ибо он полагает, что всегда прав.

— Производит большое впечатление, — сказал он, возвращая мне рекомендации. Несколько мгновений он в упор смотрел на меня, затем в нерешительности продолжил:

— Я думаю, вы захотите взглянуть на полотна.

— В этом, очевидно, мало смысла, если я не буду с ними работать.

— Возможно, будете, мадемуазель Лоусон.

— Вы имеете в виду…

— Я имею в виду, что вам следует остаться здесь хотя бы переночевать. Вы долго ехали. Я уверен, что вы устали. И если вы такой специалист, — он взглянул на письма в моих руках, — и вас столь высоко оценивают такие уважаемые люди, я уверен, что вы, по крайней мере, захотите увидеть картины. У нас в замке есть великолепные живописные полотна. Их собирали в течение столетий. Уверяю вас, эта коллекция достойна вашего внимания.

— Я уверена в этом. Но думаю, что мне пора ехать в гостиницу.

— Не советую.

— Почему же?

— Она очень маленькая и пища там не из лучших. Я уверен, вам будет удобнее в замке.

— Мне бы не хотелось обременять вас.

— Я все же буду настаивать, чтобы вы здесь остались и позволили мне вызвать горничную, которая проводит вас в вашу комнату. Она готова, хотя, конечно, мы не знали, что окажется предназначенной для дамы. Во всяком случае, это не должно вас беспокоить. Горничная принесет обед в вашу комнату. Потом, я полагаю, вам следует отдохнуть, а позже вы посмотрите картины.

— Вы имеете в виду, что хотите, чтобы я выполнила работу, ради которой приехала?

— Вы могли бы для начала дать нам совет, не так ли?

Я почувствовала такое облегчение, что мое отношение к нему переменилось. Недавняя неприязнь обратилась в симпатию.

— Я постараюсь, господин граф.

— Вы заблуждаетесь, мадемуазель. Я не граф де ла Талль.

Я не могла сдержать своего удивления.

— Тогда кто же?

— Филипп де ла Талль, кузен графа. Итак, вы видите, что не мне вы должны понравиться, а графу. Это он будет решать, доверить вам реставрацию его картин или нет. Уверяю вас, если бы решение зависело от меня, я бы просил вас начать работу безотлагательно.

— Когда я смогу увидеть графа?

— Его сейчас нет в замке и еще несколько дней не будет. Я полагаю, что вы останетесь здесь до его возвращения. За это время вы сможете изучить картины и ко времени его возвращения будете готовы дать рекомендации.

— Несколько дней! — в голосе моем прозвучало уныние.

— Боюсь, что так.

Он подошел к звонку и потянул шнур, а я подумала: «Это отсрочка. Во всяком случае, несколько дней я проведу в замке».

Как я и предполагала, моя комната находилась рядом с главной башней. Оконный проем был так велик, что вмещал две каменные скамьи по обеим сторонам, но сужался до размеров щели. Чтобы выглянуть из окна, мне приходилось вставать на цыпочки; под окном был ров, а за ним деревья и виноградники. Было занятно, что даже когда я думала о неопределенности своего положения, я не могла сдержать своего восхищения домом и его богатствами. Отец был таким же. Самым важным в его жизни были памятники древности, а после них шли картины. У меня картины находились на первом месте, но я унаследовала часть его увлеченности архитектурой.

Не менее живописной, чем оконный проем, была сама комната — несмотря на высокий потолок, она даже среди бела дня оставалась затемненной. Меня поразила толщина стен, хотя я и предполагала, что они должны быть такими; громадный гобелен, покрывавший почти полностью одну из стен, был выполнен в приглушенных переливчато-синих тонах и расписан павлинами — павлины в саду с фонтанами, колоннами, с раскланивающимися дамами и кавалерами, — явно шестнадцатого века. Позади кровати с балдахином был занавес, отодвинув который, я обнаружила альков, типичный для французских замков. Величиною он был с небольшую комнату со шкафом, сидячей ванной и туалетным столиком, на котором стояло зеркало. Мельком я заметила свое отражение и неожиданно рассмеялась.

Да, вид у меня был представительный. Даже внушительный. Вся я в дорожной пыли, шляпа съехала далеко назад и шла мне еще меньше, чем обычно; мои волосы — длинные, густые и прямые, единственная моя гордость — совершенно не были видны.

Служанка принесла горячей воды и предложила холодную курицу и графин здешнего вина. Я с восторгом приняла это предложение и была рада, когда она ушла — ее нескрываемое любопытство и оживление в моем присутствии напоминало мне о всем безрассудстве совершенного поступка.

Я сняла жакет и эту ужасную шляпу. Затем вынула шпильки и распустила волосы по плечам. Теперь я выглядела совсем по-другому — не только моложе, но и беззащитнее. Теперь я могла позволить себе выглядеть напуганной девчонкой, а не уверенной в себе женщиной, маску которой пыталась надеть. Очень важно, как ты выглядишь, и я не должна об этом забывать. Я гордилась своими волосами — темно-русыми с каштановым оттенком, почти рыжими в ярком солнечном свете.

Вымывшись в сидячей ванне с головы до ног, я почувствовала себя посвежевшей. Затем переоделась в серую шерстяную юбку и легкую кашемировую блузку подходящего оттенка. Блузка застегивалась под самую шею, и я уверяла себя, что в ней меня можно принять за тридцатилетнюю женщину — конечно, если подобрать вверх волосы. Я не любила серый цвет. Инстинктивно я чувствовала, что некоторые оттенки голубого, зеленого, красного и бледно-лилового в сочетании с серой юбкой придали бы мне большую выразительность; однако, как бы я ни любила комбинировать цвета в живописи, я не хотела так же экспериментировать с одеждой. Одежда, в которой я работала, была темно-коричневой, простой и строгой, как и та, что носил мой отец — я носила и его жакеты, которые мне были широковаты, но сидели вполне сносно.

Когда я застегивала блузку, в дверь постучали. Я заметила свое отражение в зеркале над столиком: на щеках появился легкий румянец, волосы лежали по плечам до пояса, словно плащ. Я вовсе не была похожа на ту бесстрашную женщину, что вошла в эту комнату.

— Кто там? — спросила я.

— Мадемуазель, ваш обед.

Служанка вошла в комнату. Одной рукой я откинула волосы назад, а другой чуть-чуть отодвинула занавес.

— Пожалуйста, оставьте его здесь.

Она поставила поднос и ушла. И тут я ощутила, как голодна, и вышла осмотреть содержимое подноса. Кусок курицы, ломоть хрустящего хлеба только что из печи, масло, сыр и графин вина. Я тут же села и принялась есть. Как вкусно! Здешнее вино, сделанное из винограда, что растет около замка! После еды и вина меня потянуло в сон. Похоже, оно было крепким; к тому же я устала. Я путешествовала весь предыдущий день и всю ночь; ночью накануне я спала мало и почти ничего не ела.

Сонное умиротворение овладело мной. В любом случае, некоторое время я пробуду в замке и увижу все его сокровища. Я вспомнила другие случаи, когда мы с отцом приезжали в знаменитые дома. Я вспомнила волнение от встреч с редчайшими произведениями искусства, тот свет понимания и восхищения, что был сродни радости творения их создателей. Я была уверена, что что-то подобное ждет меня в замке… если только я смогу остаться здесь и насладиться ими.

Я закрыла глаза и ощутила вновь перестук колес поезда; мысли мои были о жизни в замке и за его стенами. О крестьянах, выращивающих виноградную лозу, их ликовании во время сбора винограда. Интересно, у той крестьянки родился мальчик? И что думает обо мне кузен графа? А может, он уже и думать обо мне забыл? Мне снилось, будто я в картинной галерее, работаю над восстановлением картины, и цвета, что появляются из-под слоя вековой пыли, ни с чем не сравнимы в своем великолепии — изумрудно-зеленый на сером фоне… алый с золотом.

— Мадемуазель…

Я вскочила с кресла и какое-то мгновение не могла сообразить, где я. Передо мной стояла женщина — маленькая, тонкая, морщинка на ее лбу скорее выражала озабоченность, чем раздражение. Пепельные волосы в кудряшках и с челочкой взбиты в тщетной попытке скрыть их немногочисленность. Серые глаза внимательно изучали меня. На ней была белая блузка с маленькими розовыми бантиками и темно-синяя юбка. Руки нервно теребили розовый бантик у воротника.

— Я уснула, — сказала я.

— Вы, должно быть, очень устали. Месье де ла Талль предложил мне проводить вас в галерею, но, может быть, вы еще немного отдохнете?

— О нет, нет. Который час? — Я взглянула на золотые часы, приколотые к моей блузке — они достались мне от матери, — и волосы снова рассыпались по плечам. Я слегка покраснела и откинула их назад, — Я так устала, что заснула. Я ехала сюда всю ночь.

— Конечно. Я за вами вернусь…

— Вы очень любезны. Пожалуйста, скажите, кто вы? Меня зовут мисс Лоусон, я из Англии…

— Да, я знаю. Мы думали, что приедет джентльмен. Меня зовут мадемуазель Дюбуа, я гувернантка.

— Я… не думала… — Я запнулась. Как я могла знать, кто есть кто в этом доме? Мысль о том, что волосы мои распущены, а не уложены в прическу приводила меня в замешательство. Из-за этого я запиналась, что никогда не случилось бы, сохрани я свою обычную суровую манеру.

— Я вернусь за вами… скажем, через полчаса?

— Через десять минут я приведу себя в надлежащий вид и буду счастлива принять ваше любезное приглашение, мадемуазель Дюбуа.

Она перестала хмуриться и очень неуверенно улыбнулась. Когда она ушла, я вернулась в будуар и посмотрела на себя. Ну и вид! Лицо мое пылало, глаза блестели, а волосы совершенно спутались! Я зачесала волосы со лба, заплела их в косу и заколола в тяжелый пучок на макушке. Так я выглядела даже выше ростом. Краска постепенно сходила с лица, глаза стали серыми. Оттенок их менялся в зависимости от цвета моей одежды, так же, как от цвета неба меняется цвет моря. Поэтому мне следовало бы носить зеленое и голубое; но уверив себя, что не в личной привлекательности мое преимущество, и что если я собираюсь завоевать доверие своих работодателей, то должна представлять себя здравомыслящей женщиной, я отдавала предпочтение строгим тонам и суровой манере держаться. Я считала, что для одинокой женщины это оружие в борьбе за выживание. Лицу своему я постаралась придать выражение, не допускавшее никаких вольностей, и к моменту возвращения мадемуазель Дюбуа я была готова играть привычную роль.

Увидев меня, она удивилась, и я поняла, насколько неблагоприятным было первое впечатление, которое я произвела на нее. Взгляд ее скользнул по моей прическе — гладкой и строгой, ни один волосок не выбивался — и я почувствовала мрачное удовлетворение.

— Извините, я вас тогда побеспокоила, — тон ее был извиняющимся. Инцидент был исчерпан, я сама была виновата — не услышала стука. Я сказала ей об этом и добавила:

— Этот, месье де ла Талль, просил вас проводить меня в галерею? Я сгораю от нетерпения увидеть картины.

— Я не очень разбираюсь в картинах, но…

— Вы сказали, что вы гувернантка. Значит, в замке есть дети.

— Да, Женевьева. У господина графа только один ребенок.

Любопытство мое было сильно, но расспросы были неуместны. Она колебалась, похоже, ей хотелось поговорить, а мне так хотелось узнать побольше! Но я держала себя в руках и оптимизма у меня прибавлялось с каждой минутой. Ванна, пища и небольшой отдых совершили со мной маленькое чудо.

— Женевьева — еловый ребенок.

— Это часто бывает. Сколько ей лет?

— Четырнадцать.

— Тогда я уверена, что вы с ней легко справляетесь.

Она с недоверием посмотрела на меня, губы ее скривились:

— Просто, мадемуазель Лоусон, вы не знаете Женевьевы.

— Единственный ребенок, и вероятно, избалована?

— Избалована! — В ее голосе зазвучали странные нотки. Страх? Опасение? Я не могла понять. — И это… тоже.

Она не справлялась. Это было очевидно. На мой взгляд, она совершенно не годись на роль гувернантки. Если они взяли такую женщину на эту должность, тогда мои шансы на получение реставрационной работы были довольно велики: я гораздо представительнее этого несчастного существа, хотя и принадлежу к слабому полу. И не считает ли граф образование своего единственного ребенка делом не менее важным, чем реставрация картин? Впрочем, это предстояло еще выяснить. Мне не терпелось встретиться с этим человеком.

— Должна вам сказать, мадемуазель Лоусон, что справиться с этой девочкой невозможно.

— Должно быть, вы недостаточно строги, — беспечно сказала я и переменила тему разговора— Какой большой замок! Галерея уже близко?..

— Я вам покажу. Поначалу здесь можно заблудиться. Со мной это случилось. Даже сейчас я иногда нахожусь в затруднении.

«Вы всегда будете находиться в затруднении», — подумала я.

— Вероятно, вы здесь уже давно, — продолжила я разговор, когда мы проходили через коридор к лестнице.

— Довольно давно… восемь месяцев.

Я рассмеялась. — Вы считаете, что это долгий срок?

— Другие здесь столько не задерживались. Не больше шести месяцев.

Мои мысли с резьбы на балюстраде переключились на дочь хозяина. Вот почему мадемуазель Дюбуа осталась. Женевьева избалована так, что трудно подобрать гувернантку. Однако суровый Властелин Замка мог бы справиться со своей дочерью. Должно быть, его это не заботило. А графиня? Странно, я не думала о графине до того, как мадемуазель Дюбуа упомянула дочь. Естественно, она должна была быть, раз был ребенок. Она, наверное, сейчас с графом, поэтому меня встретил кузен.

— Вы понимаете, — продолжала она, — я все время говорю себе, что нужно уйти. Дело в том…

Она не договорила, да это и не было нужно, потому что я все очень хорошо поняла. Куда она пойдет? Я представила себе ее унылое жилище… а может, у нее была семья… В любом случае, ей приходилось зарабатывать на жизнь. Таких, как она, много — в отчаянии променявших гордость и достоинство на пищу и кров. Да, я ее прекрасно понимала. Моя судьба в этом отношении была не лучше: благородная дама без средств к существованию. Что может быть непереносимее благородной бедности! Воспитанная как леди, образованная не хуже — а может быть и лучше — чем люди, которым должна служить. Все время ощущая, что тебя «ставят на место». Ни примитивных, как у слуг под лестницей, радостей жизни, ни комфорта, как у членов семьи. Одним словом, адское существование. О, это было невыносимо и при этом очень часто неизбежно. Бедная мадемуазель Дюбуа! Она не знала, какую жалость вызывала во мне… и какой страх.

— В любой работе всегда есть недостатки, — успокаивала я ее.

— Да, конечно. Но в этой столько…

— Замок, похоже, — настоящая сокровищница.

— Я думаю, эти картины стоят целого состояния.

— Я слышала об этом. — В моем голосе зазвучали теплые интонации. Я протянула руку, чтобы коснуться тканевой облицовки комнаты, по которой мы проходили. Красивое место. Но эти древние сооружения нуждаются в постоянном уходе. Мы прошли в большую комнату — такие в Англии называют соляриями, потому что устроена так, чтобы поглощать больше солнца — и я остановилась, чтобы рассмотреть герб на стене. Он был относительно новый; интересно, нет ли там, под слоем извести, фресок. Вполне возможно. Я помню восторг, когда отец открыл несколько ценных образцов стенной росписи, которые были скрыты в течение нескольких столетий. Какой был бы триумф, если бы я могла сделать такое открытие! Личный триумф — это, конечно, далеко не главное, я подумала о нем лишь из-за холодного приема. Это был бы триумф для искусства, как и все подобные открытия.

— И граф, несомненно, очень гордится ими.

— Я… я не знаю.

— Должно быть так. Во всяком случае, он достаточно заботится о том, чтобы поддерживать их в надлежащем состоянии и в случае необходимости реставрировать. Произведения искусства — это историческое наследие. Владеть ими — привилегия, и нужно помнить, что искусство… настоящее искусство… не принадлежит одному человеку.

Я замолчала. Это был мой любимый конек, как говорил отец. Он предупреждал: «Заинтересованные люди, возможно, разделят твое мнение; другим же это просто неинтересно».

Он был прав, и мадемуазель Дюбуа относилась ко второй категории.

Она засмеялась звенящим смехом, в котором не было ни капли веселья:

— Вряд ли граф станет изливать свои чувства мне.

Нет, подумала я. И я не стану.

— О боже, — пробормотала она, — надеюсь, я не заблудилась. Нет… сюда.

— Мы теперь почти в центре замка, — сказала я. Это самая древняя часть здания. Мы ведь находимся прямо под круглой башней.

Она посмотрела на меня с недоверием.

— Мой отец был реставратором старинных зданий, — пояснила я, — Я многому у него научилась. Мы работали вместе.

Мгновенно я ощутила, что мои слова вызвали у нее неприязнь: я была полной ее противоположностью. Она сказала почти сурово:

— Я знаю, что ждали мужчину.

— Ждали моего отца. Он собирался приехать три года назад, а затем по некоторым причинам поездка была отложена.

— Около трех лет назад, — безучастно сказала она. — Как раз, когда…

Она не стала продолжать и, после паузы, я добавила:

— Когда вас еще здесь не было, не так ли? Отец собирался ехать, но ему весьма недвусмысленно дали понять, что это не очень удобно. Он умер почти год назад, я продолжаю работу, которая была начата, и естественно, приехала сюда.

Она посмотрела на меня так, будто такое развитие событий было неестественным, и в глубине души я согласилась с ней. Но я не собиралась, как она, выдавать себя.

— Для англичанки вы очень хорошо говорите по-французски.

— Я с детства говорю на двух языках. Моя мать была француженкой, а отец — англичанином.

— Это очень хорошо… при данных обстоятельствах.

— При любых обстоятельствах очень хорошо владеть несколькими языками.

Мать говорила мне, что я люблю всех поучать. Этого следует избегать. Наверное, со времени смерти отца эта привычка укоренилась. Он однажды сказал, что я похожа на корабль, палящий из всех пушек только чтобы показать, как хорошо я могу себя защитить, на случай, если кто-то соберется напасть на меня.

— Вы, конечно, правы, — кротко сказала мадемуазель Дюбуа. — Вот галерея, где находятся картины.

И я сразу же о ней забыла. Я находилась в длинной комнате с несколькими окнами, а на стенах… картины! Даже в таком неухоженном состоянии они были великолепны, и мне хватило беглого взгляда, чтобы оценить их по достоинству, В основном французская школа. Полотна Пуссена и Лоррена висели рядом, и меня, как никогда прежде, поразили холодный порядок у одного мастера и напряженный драматизм у другого. Я наслаждалась чистым золотым освещением пейзажа Лоррена и хотела обратить внимание стоявшей рядом со мной женщины на это освещение и воздушные мазки, которым он, вероятно, научился у Тициана, на то, как он оттенял густой цвет и получал удивительную светотень. А еще был пейзаж Ватто… такой нежный, причудливый в пастельных тонах… и при этом непостижимым образом создающий предгрозовое настроение. Как во сне, я переходила от ранней картины кисти Буше — прекрасного образца стиля рококо — к веселому и эротичному Фрагонару.

Потом я вдруг почувствовала раздражение, потому что всем им требовалась срочная обработка. Как могло случиться, что они оказались в таком состоянии! Некоторые, как я заметила, сильно потемнели, на других была мутная пленка, которую мы называем «цветение». Было несколько поцарапанных и залитых водой полотен. Видны были пятна от мух, в некоторых местах отслоилась краска. Были отдельные подпалины, как будто кто-то слишком близко держал свечу.

Молча я передвигалась от картины к картине, забыв обо всем на свете. Я подсчитала, что здесь работы почти на год — только то, что я пока видела, и возможно, ее будет гораздо больше, как это всегда бывает, когда начинаешь изучать вещь досконально.

— Я вижу, они вас заинтересовали, — вяло произнесла мадемуазель Дюбуа.

— Я нахожу, что они чрезвычайно интересны и несомненно нуждаются в помощи реставратора.

— Тогда я полагаю, что вы приступите к работе прямо сейчас.

Я повернулась к ней:

— Еще не известно, буду ли я выполнять эту работу. Я женщина, и поэтому считается, что я недостаточно способна.

— Это действительно необычное занятие для женщины.

— Вы правы. Но если у человека есть талант к этой работе, пол не имеет никакого значения.

Она опять глупо засмеялась.

— Но есть мужская и женская работа.

— Например, гувернантка или учительница? — Я надеялась, что переменив тему, дам понять, что не собираюсь продолжать этот бессмысленный разговор. Все зависит от графа. Если он человек с предрассудками…

Внезапно неподалеку кто-то закричал:

— Я хочу видеть ее. Говорю тебе, Нуну, я должна увидеть ее. Занозе велели проводить ее в галерею.

Я посмотрела на мадемуазель Дюбуа. Заноза! Я поняла смысл прозвища. Должно быть, и она часто слышала, что ее так называют.

Тихий успокаивающий голос и опять:

— Пусти, Нуну. Глупая старуха! Неужели ты думаешь, что сможешь остановить меня?

Дверь галереи распахнулась, и на пороге появилась девочка, в которой я сразу узнала Женевьеву де ла Талль. Ее темные волосы были распущены и как будто намеренно растрепаны, в красивых темных глазах плясали чертики, одета она была в голубое платье, которое очень подходило к ее внешности. Сразу было ясно, даже если бы меня не предупредили, что она совершенно неуправляема. Она уставилась на меня, а я на нее. Потом она по-английски сказала:

— Добрый день, мисс.

— Добрый день, мадемуазель, — ответила я ей в том же тоне. Ее это развеселило и она вошла в комнату. За — ней вошла седая женщина, очевидно, няня, Нуну. Как я догадалась, она воспитывала девочку с младенчества и, несомненно, тоже приложила руку к тому, чтобы сделать Женевьеву столь несносной.

— Значит, вы приехали из Англии, — сказала девочка, — А мы думали, что приедет мужчина.

— Ждали моего отца. Мы работали с ним вместе и после его смерти я продолжаю выполнение заказанных ему работ.

— Не понимаю, — сказала она.

— Будем говорить по-французски? — спросила я на этом языке.

— Нет, — высокомерно ответила она. — Я хорошо говорю по-английски. Я мадемуазель де ла Талль.

— Я так и предполагала. — Я повернулась к седоволосой женщине и поздоровалась с ней.

— Эти картины чрезвычайно интересны, — сказала я ей и мадемуазель Дюбуа, — но очевидно, о них никто не заботился.

Они не ответили, но девочка, видимо раздраженная тем, что на нее не обращали внимания, грубо сказала:

— Пусть это вас не волнует, потому что вам не позволят здесь остаться.

— Успокойся, моя дорогая, — прошептала Нуну.

— Я не успокоюсь, пока сама не захочу. Вот подождите, приедет отец…

— Ну, Женевьева… — Няня растерянно смотрела на меня, как бы извиняясь за дурные манеры своей воспитанницы.

— Сами увидите, — сказала девочка мне — Вы, наверное, рассчитываете остаться, но мой отец…

— Если у вашего отца такие же манеры, как и у вас, ничто на свете не заставит меня здесь остаться.

— Пожалуйста, говорите со мной по-английски, мисс.

— Мне кажется, ваш английский столь же плох, как и ваши манеры.

Она вдруг начала смеяться и, вывернувшись из рук няни, подошла ко мне.

— Вы, наверное, думаете, что я злая.

— Я вообще не думаю о вас.

— О чем же вы тогда думаете?

— В данный момент об этих картинах.

— Вы хотите сказать, что они интереснее, чем я?

— Совершенно верно.

Она не знала, что ответить. Пожав плечами и отвернувшись от меня, она раздраженно сказала:

— Вот я ее и увидела. Она совсем не хорошенькая и к тому же старая.

С этими словами она тряхнула головой и выбежала вон из комнаты.

— Вы должны простить ее, мадемуазель, — бормотала старая няня. — Она не в настроении. Я пыталась удержать ее. Боюсь, она испортила вам настроение.

— Ничуть, — ответила я — Меня это не касается… к счастью.

— Нуну, — привычным повелительным тоном позвала девочка. — Иди сюда немедленно.

Няня вышла, а я, удивленно подняв брови, взглянула на мадемуазель Дюбуа.

— Она не в настроении. Она не может его контролировать. Мне жаль…

— Мне жаль вас и няню.

Она оживилась:

— Бывают трудные ученики, но с таким я встречаюсь впервые…

Она украдкой посмотрела на дверь. Уж не входит ли подслушивание в букет очаровательных привычек Женевьевы? Бедная женщина, я ей, конечно, не скажу, что с ее стороны глупо терпеть такое обращение — это только добавит ей трудностей.

— Если вы оставите меня здесь, я осмотрю картины.

— Вы думаете, что сможете найти обратную дорогу?

— Я в этом уверена. Я хорошо запомнила дорогу сюда. Не забывайте, я привыкла к старинным постройкам.

— Хорошо, тогда я вас оставлю. Вы можете позвонить, если вам что-либо потребуется.

— Благодарю вас за помощь.

Она бесшумно вышла, а я вернулась к картинам, но была слишком взволнована, чтобы серьезно работать. Странная семья. Девочка невыносима. Что дальше? Граф и графиня? Каковы они? А девчонка эгоистична, жестока и дурно воспитана. И то, что я поняла это, пробыв всего пять минут в ее компании, весьма обескураживало. Какое окружение, какое воспитание породило такое маленькое чудовище?

Я смотрела на стены, увешанные бесценными картинами в плачевном состоянии, и думала: «Возможно, самое мудрое — уехать сразу же утром. Я должна извиниться перед господином де ла Таллем, признать, что мой приезд был ошибкой, и уехать».

Я хотела убежать от судьбы, которая, как я поняла с момента встречи с мадемуазель Дюбуа, была бы ужасной. Я невольно пожалела мадемуазель Занозу. Раньше мне отчаянно хотелось продолжить работу, которую я любила, из-за нее я под ложным предлогом приехала сюда и в результате подставила себя под оскорбления.

Я была так твердо убеждена в необходимости уехать отсюда, что почти верила в то, что меня к этому побуждает инстинкт. В таком случае, я не стану искушать себя дальнейшим изучением этих картин. Я пойду в отведенную мне комнату и постараюсь отдохнуть перед предстоящим завтра долгим путешествием.

Я пошла к двери и попыталась повернуть ручку. Она не двигалась. Странно, в эти мгновения я ощутила настоящую панику. Я вообразила, что нахожусь в заключении, что при всем желании не могу убежать, а потом мне стало казаться, что сами стены сдвигаются вокруг меня.

Моя рука безвольно лежала на дверной ручке, когда дверь отворилась. На пороге стоял Филипп де ла Талль. Тогда я поняла, что не могла открыть дверь потому, что он пытался войти.

Наверное, они мне не доверяют. Наверное, кто-нибудь из них постарается все время быть со мной на случай, если я попытаюсь что-то украсть. Я понимала, что это чушь, и такие мысли были нехарактерны для меня. Но я почти не спала две ночи и очень беспокоилась о своем будущем. Было вполне простительно, что я потеряла самообладание.

— Вы собирались уходить, мадемуазель?

— Я хотела пойти в свою комнату. Кажется, нет смысла оставаться. Я решила завтра уехать. Благодарю за гостеприимство и крайне сожалею, что побеспокоила вас. Мне не следовало приезжать.

Брови его удивленно поднялись:

— Вы передумали? Вы находите, что предстоящая работа вам не по плечу?

Я в гневе вспыхнула.

— Вы ошибаетесь, — сказала я. — Эти картины очень запущены… преступно запущены… с точки зрения художника, это так, но я восстанавливала гораздо худшее. Просто я чувствую, что мое присутствие здесь возмущает спокойствие и что для вас будет лучше найти кого-то… представителя вашего пола, если вам будет угодно, для вас это, видимо, важно.

— Дорогая мадемуазель Лоусон, — почти мягко сказал он, — все зависит от моего кузена, которому принадлежат эти картины… которому принадлежит все в замке. Он вернется через несколько дней.

— Тем не менее, я считаю, что должна уехать утром. Я могу отплатить вам за ваше гостеприимство тем, что дам рекомендации по реставрации какой-нибудь из картин, которые пригодятся, когда вы пригласите кого-либо еще.

— Боюсь, — сказал он, — что моя племянница была с вами груба. Мой кузен рассердится на меня, если не увидит вас. Не обращайте внимания на девочку. Она совершенно неуправляема, когда уезжает отец. Только он способен вселить в нее страх.

«И он, наверное, тоже его боится», — подумала я. И мое желание увидеть графа стало столь же велико, как и желание работать над его картинами.

— Мадемуазель, останьтесь на несколько дней и хотя бы выслушайте, что вам скажет мой кузен!

Я колебалась, но потом сказала:

— Очень хорошо, я остаюсь.

Казалось, он вздохнул с облегчением.

— Сейчас я пойду в свою комнату. Я слишком устала, чтобы нормально работать сегодня. Завтра я тщательно изучу картины в галерее, и когда вернется ваш кузен, я смогу представить ему четкий расчет.

— Отлично, — сказал он и посторонился, чтобы пропустить меня.

На рассвете следующего дня, после хорошего ночного отдыха, я встала в радостном оживлении. Я намеревалась осмотреть близлежащий парк и, возможно, исследовать окрестности. Хотелось познакомиться и с городком — старинная церковь относилась, по всей видимости, к тому же периоду, что и замок, а древность здания ратуши не вызывала сомнений.

Вечером я обедала в своей комнате, и это было великолепно. Вскоре после этого я легла спать и уснула мгновенно. Утро вселило в меня оптимизм.

Я умылась, оделась и заказала завтрак. Мне немедленно принесли горячий кофе, хрустящий хлеб домашней выпечки и масло.

За завтраком я думала о событиях прошедшего дня, и мне они уже не казались такими странными, как накануне вечером. Мне еще предстояло выяснить, что это за семья — на данный момент я знала только, что она была весьма необычной. Филипп де ла Талль — на его попечении находится дом в отсутствие хозяев; избалованная девочка, которая плохо ведет себя, когда отец в отъезде, потому что, когда он дома, она трепещет перед ним; еще безвольная, не справляющаяся со своими обязанностями гувернантка и бедная старая Нуну, няня, которой также не удается контролировать поведение своей воспитанницы. А еще был дворецкий Жозеф и многочисленные слуги, необходимые для работы в огромном поместье. Вроде бы ничего необычного, и тем не менее здесь чувствовалась какая-то тайна. Не из-за того ли, с таким видом все они упоминали графа? Его одного боялась эта девочка. Перед ним все испытывали благоговейный трепет. От него все зависело. В том числе то, останусь я здесь или нет.

Я прошла в галерею и мирно провела там все утро, осматривая картины и подробно описывая все повреждения. Работа завораживала, и я не заметила, как пролетело время. В своем увлечении я забыла об обитателях дома и была удивлена, когда служанка постучала в дверь и объявила, что уже двенадцать часов и если я желаю, она принесет обед в мою комнату.

Я вдруг обнаружила, что проголодалась, и с удивлением приняла предложение. Собрав бумаги, я вернулась в комнату, где служанка уже накрыла на стол — вкусный суп, мясо и салат, сыр и фрукты на десерт. Интересно, есть я буду здесь всегда одна в своей комнате — в случае, разумеется, одобрения со стороны господина графа? Я начала думать о нем как о «господине графе» и мысленно произносить его имя с легкой иронией. «Другие боятся вас, господин граф, но я не стану».

Как я давно заметила, послеобеденное время — не лучшее для работы, кроме того, мне хотелось прогуляться. Конечно, я не могла исследовать сам замок без разрешения, но я могла осмотреть парк и окрестности.

Без труда я нашла дорогу во двор, куда привез меня Жозеф, но не пошла через подъемный мост, а пройдя через лоджию, соединявшую основное здание замка с его более поздней пристройкой, и миновав еще один двор, я оказалась на южной стороне крепости. Здесь находились сады, и я мрачно подумала, что господин граф, пренебрегая картинами, с очевидной заботой относится к своим садам.

Передо мной лежали три террасы. На первой — лужайки и фонтаны. Представляю, какие изысканные цветы растут здесь весной; даже сейчас, осенью, они радовали глаз. Я прошла по мощеной камнем дорожке ко второй террасе с газонами и цветниками; они разделялись друг от друга аккуратно подстриженными живыми изгородями различной формы, среди которых преобладала форма геральдической лилии. Как характерно для господина графа! На самой нижней террасе располагался огород, и даже он был аккуратно разделен на квадраты и прямоугольники, некоторые отделялись друг от друга увитыми виноградом шпалерами, и вся эта терраса была окаймлена фруктовыми деревьями.

Место имело пустынный вид. Я догадалась, что у садовников сейчас короткий дневной отдых, потому что даже в это время года здесь жаркое солнце. В три часа они, вероятно, вернутся и будут работать дотемна. Должно быть, их много, если сады содержатся в таком порядке.

Я стояла под фруктовыми деревьями, когда услышала, как меня кто-то позвал: «Мисс! Мисс!» и, обернувшись, увидела, что ко мне бежит Женевьева.

— Я увидела вас из своего окна, — сказала она, указав на замок. — Видите окно справа наверху… это мое. Это часть детской. — Она поморщилась. Все это она сказала по-английски — Я выучила это наизусть, — объяснила она, — затем, чтобы показать вам, что я могу. А теперь давайте говорить по-французски.

Теперь она выглядела по-другому — тихая, спокойная, может быть, немного более шаловливая, чем следовало бы ожидать от хорошо воспитанной четырнадцатилетней девочки, и я поняла, что вижу Женевьеву в хорошем настроении.

— Как вам угодно, — ответила я.

— Знаете, мне бы хотелось поговорить с вами по-английски, но, как вы заметили, он у меня не очень хорош, верно?

— Из-за акцента и интонации вас было очень трудно понять. Но я думаю, у вас обширный запас слов.

— Вы гувернантка?

— Конечно, нет.

— Тогда вам следовало бы ею стать. Из вас получилась бы хорошая гувернантка. — Она громко засмеялась. — Тогда вам не пришлось бы ходить вокруг да около под выдуманными предлогами, а?

Я холодно сказала:

— Я иду гулять. До свидания.

— О нет, нет. Я спустилась, чтобы поговорить с вами. Первое, что я вам должна сказать, — извините. Ведь я вам нагрубила? А вы были очень спокойны… но вы и должны быть спокойной? От англичанки все ждут именно этого.

— Я наполовину француженка, — сказала я.

— Теперь понятно, почему вы такая темпераментная. Я видела, что вы были действительно сердиты. Холодным был только ваш голос. В глубине души вы страшно рассердились, разве нет?

— Естественно, я была удивлена, что девушка явно образованная могла быть так невежлива с гостьей в доме своего отца.

— Но вы не гостья, вспомните. Вы там были под…

— Не вижу смысла в продолжении этого разговора. Я принимаю ваши извинения, а сейчас я хочу уйти.

— Но я спустилась специально, чтобы с вами поговорить.

— А я спустилась погулять.

— Почему бы нам не погулять вместе?

— Я не просила вас составить мне компанию.

— А мой отец не приглашал вас в Гейяр, но вы приехали. — Она поспешно добавила: — И я рада, что вы приехали… может быть и вы будете рады, если я пойду с вами.

Она пыталась сделать шаг навстречу, а я не из непримиримых, поэтому я позволила себе улыбнуться.

— Вы выглядите симпатичнее, когда улыбаетесь, — сказала она. — Нет, — она склонила голову в сторону, — не совсем так. Но вы выглядите моложе.

— Все мы выглядим приятнее, когда улыбаемся. Вам об этом следовало бы помнить.

Неожиданно она весело рассмеялась. И я тоже. Обе мы были довольны компанией друг друга — люди мне были интересны почти так же, как и картины. Отец это называл пустым любопытством — во мне эта черта была сильна, и может быть, я напрасно в себе ее подавляла.

Теперь я радовалась обществу Женевьевы. Вчера я видела ее в дурном расположении духа, а сейчас она была живой и чрезвычайно любопытной девочкой, но могла ли я осуждать ее за любопытство, во мне самой его было предостаточно.

— Итак, — сказала она, — мы идем гулять вместе, и я покажу вам все, что вы хотите увидеть.

— Благодарю вас. Это было бы очень приятно.

Она опять засмеялась.

— Я надеюсь, вам здесь понравится, мисс. А если я буду говорить с вами по-английски, вы будете говорить медленно, чтобы я могла понять?

— Конечно.

— И не будете смеяться, если я скажу глупость?

— Конечно, я не буду смеяться. Мне по душе ваше желание совершенствоваться в английском.

Она вновь улыбнулась, и я знала, что она подумала, что я похожа на гувернантку.

— Я не очень хорошая, — сказала она. — Они все боятся меня.

— Не думаю, чтобы они боялись вас. Скорее, их беспокоит — и вызывает неприязнь — ваша не всегда приятная манера поведения.

Это развеселило ее, но она сразу же стала опять серьезной.

— Вы боялись своего отца? — спросила она, переходя на французский. Я поняла, что на интересующую ее тему она должна говорить на более легком для нее языке.

— Нет, — ответила я. — Скорее, я испытывала благоговение перед ним.

— А в чем разница?

— Можно уважать людей, восхищаться и преклоняться перед ними, бояться обидеть их. Это не то же самое, что испытывать перед ними страх.

— Давайте дальше говорить по-французски. Этот разговор слишком интересен, чтобы говорить по-английски.

Я подумала, что она боится отца. Что же это за человек, который сумел вселить в нее страх? Она была необычным ребенком — своенравная, вспыльчивая, и винить в том нужно было, конечно, его. Но что же мать — какую роль она играла в воспитании этого странного ребенка?

— Значит, вы на самом деле не боялись отца?

— Нет. А вы боитесь?

Она не ответила, но я заметила, что в глазах ее появилось выражение, как у загнанного зверя.

Я быстро сказала:

— А… ваша мать?

Тогда она повернулась ко мне.

— Я вас отведу к своей матери.

— Что?

— Я сказала, что отведу вас к ней.

— Она в замке?

— Я знаю, где она. Я отведу вас к ней. Вы пойдете?

— Ну да. Конечно. Я буду счастлива познакомиться с ней.

— Очень хорошо. Пойдемте.

Она пошла впереди меня. Ее темные волосы были гладко зачесаны и перехвачены голубой лентой, и может быть, именно эта прическа так изменила ее внешность. Голова ее надменно возвышалась над покатыми плечами, шея ее была высокой и грациозной. Я подумала: «Из нее вырастет красивая женщина».

Интересно, она похожа на графиню? Потом я начала придумывать, что я ей скажу. Я должна ясно изложить ей свою проблему. Возможно, она как женщина будет менее предубеждена против моей работы.

Женевьева остановилась и потом пошла рядом со мной.

— Во мне — два разных человека, правда?

— О чем вы говорите?

— В моем характере две стороны.

— У всех нас много сторон в характере.

— У меня другое. У других людей характеры цельные. Я — два отдельных человека.

— Кто вам это сказал?

— Нуну. Она говорит, что я родилась под знаком Близнецов — это значит, что у меня два лица. Мой день рождения в июне.

— Это выдумки. Есть множество людей, родившихся в июне, которые не похожи на вас.

— Это не выдумки. Вы видели, какая ужасная я была вчера. Это я плохая. Сегодня я другая — хорошая. Я ведь извинилась?

— Я надеюсь, вы это сделали искренне.

— Я извинилась, и не сделала бы этого, если бы не захотела.

— В таком случае, когда вы делаете глупости, помните, что потом вы будете жалеть об этом, и не делайте их.

— Да, — сказала она — Вам следовало бы стать гувернанткой. У них всегда на словах все так просто. Я не могу не быть ужасной. Я просто такая.

— Каждый может изменить свое поведение.

— Но такова моя судьба. Нельзя идти против судьбы.

Теперь я поняла, в чем дело. Темпераментная девочка находилась в руках глупой старой женщины и насмерть перепуганной гувернантки, вдобавок она страшилась отца. Но была еще, конечно, мать. Будет интересно познакомиться с ней.

Возможно, она тоже трепещет перед графом. По всей вероятности, это так, коль скоро трепещут все остальные. Мое воображение рисовало ее мягкой, боявшейся возражать ему. Чем больше я о нем узнавала, тем больше он казался мне чудовищем.

— Вы можете стать такой, какой сами пожелаете, — сказала я — Глупо убеждать себя, что у вас два характера и жить в соответствии с более неприятным из них.

— Я не стараюсь. Так получается.

— Вы должны следить, чтобы этого не случалось.

Говоря это, я презирала себя. Всегда так легко решать чужие проблемы. Она была молода и временами казалась совсем ребенком для своего возраста. Если бы мы подружились, я могла бы помочь ей.

— Мне очень хочется познакомиться с вашей матерью, — сказала я. Она не ответила и побежала вперед.

Я пошла за ней между деревьями, но она была проворнее меня и ей не так мешало платье. Я приподняла подол и побежала, но потеряла ее из виду.

Я остановилась. Здесь деревья росли гуще — это была маленькая рощица. Я не заметила, с какой стороны вошла в нее и, не зная, в каком направлении пошла Женевьева, внезапно почувствовала, что заблудилась. Похожее чувство я испытала в галерее, когда не могла открыть дверь. Странное чувство, похожее на панику, понемногу охватывало меня.

Как глупо чувствовать это среди бела дня! Девочка сыграла со мной шутку. Она не изменилась. Он ввела меня в заблуждение, заставила думать, что сожалеет о случившемся; в разговоре ее почти звучал крик о помощи — и все это было игрой, притворством.

И тут я услышала, как она зовет меня:

— Мисс! Мисс, где вы? Сюда.

— Иду, — сказала я и пошла на голос.

Женевьева появилась среди деревьев.

— Я думала, что вы потерялись.

Она взяла меня за руку, будто боялась, что я ускользну от нее, и мы пошли дальше, пока, через некоторое время, деревья не поредели, и тогда мы вдруг остановились. Перед нами было открытое пространство, заросшее высокой травой. Я сразу увидела надгробия и поняла, что мы находились на фамильном кладбище де ла Таллей.

Я все поняла. Мать ее умерла. Девочка собиралась показать мне, где она похоронена. И называла это — познакомить меня со своей матерью.

Я была потрясена и немного встревожена. Она была действительно странной девочкой.

— Все де ла Талли, когда умирают, попадают сюда, — сказала она печально. — Но я тоже часто сюда прихожу.

— Ваша мать умерла?

— Пойдемте, я покажу вам, где она.

Она провела меня через густую траву к роскошному надгробию. Оно было похоже на маленький домик, крышу которого украшала прекрасная скульптурная группа — ангелы держали большую мраморную книгу, на страницах которой было вырезано имя покойной.

— Смотрите, — сказала она, — вот ее имя.

Я посмотрела. На книге было написано: «Франсуаза, графиня де ла Талль, тридцати лет». Я посмотрела на дату. Это случилось три года назад.

Значит, девочке было одиннадцать лет, когда умерла ее мать.

— Я часто прихожу сюда, — сказала она, — чтобы побыть с ней. Я разговариваю с ней. Мне это нравится. Здесь так спокойно.

— Вам лучше не приходить, — мягко сказала я. — Во всяком случае, одной.

— Я люблю приходить одна. Я хотела познакомить вас с ней.

Не знаю, что подтолкнуло меня, но у меня вырвалось:

— Ваш отец приходит сюда?

— Никогда. Он не хочет быть с ней. И раньше не хотел. Так зачем же он пойдет сейчас?

— Откуда вам знать, чего он хочет?

— Я знаю. Кроме того, она здесь потому, что он этого хотел. Он всегда получает то, что хочет. Она ему была не нужна.

— Я думаю, вы его просто не понимаете.

— О нет, прекрасно понимаю. — Глаза ее вспыхнули. — Это вы не понимаете. Как вам понять? Вы только что приехали. Я знаю, она была ему не нужна. Вот почему он ее убил.

Я не нашлась, что сказать. Я только в ужасе смотрела на девочку. Но она, положив руки на мраморную плиту, казалось, не замечала меня.

Тишина вокруг, теплое солнце, усыпальницы, хранившие останки давно умерших де ла Таллей — все это выглядело зловещим сном. Мой инстинкт звал меня уехать из этого дома; но даже когда я стояла там, я знала, что останусь, если смогу, и что в замке Гейяр было нечто более загадочное и притягательное, чем мои любимые картины.

Глава 2

Это был мой второй день в замке Гейяр. Я не спала всю ночь — сцена на кладбище так потрясла меня, что я не могла выбросить ее из головы.

Когда мы медленно шли обратно к замку, я сказала Женевьеве, что она не должна говорить так о своем отце; она спокойно выслушала меня и не возразила ни разу; но я никогда не забуду спокойную уверенность в ее голосе, когда она сказала мне: «Он убил ее».

Конечно, это сплетни. Где она это слышала? Должно быть, от кого-то в доме. Может, от няни? Бедный ребенок! Как это ужасно! Вся моя враждебность к ней улетучилась. Теперь я хотела знать больше о ее жизни, какой была ее мать, каким образом в ее голову закрались эти ужасные подозрения.

Надо сказать, мне было не по себе. В одиночестве пообедав в своей комнате, я просматривала свои записи, потом пыталась читать роман. Вечер казался долгим; неужели мне так придется коротать свои вечера, если мне позволят остаться? В других домах мы сидели за одним столом с управляющими поместий, а иногда и со всей семьей. Никогда раньше за работой я не чувствовала себя так одиноко. Но, разумеется, я не должна забывать, что меня еще не приняли, нужно было подождать.

На следующий день я работала в галерее все утро, оценивая степень потемнения пигмента, отслоения краски, которое мы называем «шрамами», и другие повреждения типа трещин в краске, в которые попадает пыль и грязь. Я пыталась выяснить, какие материалы мне потребуются помимо тех, что я привезла с собой, и хотела спросить Филиппа де ла Талля, могу ли я посмотреть некоторые другие картины в замке, особенно фрески, которые я успела заметить.

После обеда в своей комнате мне захотелось выйти на прогулку. Я решила, что сегодня посмотрю окрестности и, возможно, городок.

Я шла среди раскинувшихся вокруг виноградников, хотя тропинка уводила меня в сторону от города. Что ж, город посмотрю завтра. Я. представляла себе, какое здесь должно царить оживление во время сбора урожая и жалела, что не приехала сюда раньше, чтобы увидеть его. Может, и увижу в следующем году… — подумала я и засмеялась про себя. Я и в самом деле рассчитываю быть здесь в следующем году?

Я подошла к нескольким зданиям и рядом с ними увидела дом из красного кирпича с неизменными ставнями на окнах, на этот раз зелеными. Они прибавляли очарования дому, которому, как я поняла, лет сто пятьдесят — построен лет за пятьдесят до Революции. Я не могла устоять перед соблазном подойти ближе и рассмотреть его.

Перед домом росла липа, и как только я к ней приблизилась, высокий, пронзительный голос позвал: «Хеллоу, мисс». Не «мадемуазель», как можно было ожидать, а «мисс», произнесенное врастяжку — «ми-исс», из чего я поняла, что звавший меня прекрасно знал, кто я.

— Привет, — ответила я, но не увидела никого за металлической оградой дома.

Послышался смешок, и, подняв глаза вверх, я увидела мальчишку, висевшего на дереве, как обезьяна. Он вдруг спрыгнул и оказался рядом со мной.

— Здравствуйте, мисс. Меня зовут Ив Бастид.

— Здравствуй.

— А это Марго. Марго, не будь дурочкой, слезай.

— Я не дурочка.

Девочка вынырнула из ветвей и, как по перилам, соскользнула по стволу дерева на землю. Она была немного меньше мальчика.

— Мы живем там, — сообщил он мне.

Девочка кивнула, глаза ее блестели от любопытства.

— Очень приятный дом.

— Мы все живем в нем… все мы.

— Наверное, вам там хорошо живется.

— Ив, Марго! — позвал голос из дома.

— У нас здесь мисс, бабушка.

— Тогда зовите ее в гости и помните, как нужно себя вести.

— Мисс, — сказал Ив с легким поклоном, — извольте войти и познакомиться с бабушкой.

— С удовольствием. — Я улыбнулась девочке, которая ответила мне очаровательным реверансом. «Да, это не Женевьева», — подумала я.

Мальчик побежал вперед открыть чугунную калитку и весьма важно поклонился, придерживая ее, когда я проходила. Девочка шла рядом со мной по тропинке между кустами и кричала: «Мы здесь, бабушка!»

Я вошла в большой холл, и голос из открытой двери позвал:

— Ведите английскую леди сюда, дети мои.

В кресле-качалке сидела пожилая женщина, лицо ее было темным и морщинистым, густые седые волосы высоко зачесаны, темные глаза живо блестели под тяжелыми веками; тонкие с прожилками руки в коричневых пятнышках, которые у нас называют «цветы смерти», крепко держались за подлокотники кресла.

Она улыбнулась мне радостно, будто ожидала моего прихода.

— Извините, что не встаю, мадемуазель, — сказала она. — Суставы совсем не гнутся — порой приходится потратить все утро, чтобы встать, а вторую половину дня, чтобы сесть обратно в кресло.

— Пожалуйста, не вставайте. — Я пожала протянутую ею руку. — Очень приятно, что вы пригласили меня сюда.

Дети встали по обе стороны кресла и рассматривали меня внимательно, с оттенком гордости, будто я была чем-то очень редким, что им удалось открыть.

Я улыбнулась.

— Кажется, вы знаете, кто я. Боюсь, что в этом смысле преимущество на вашей стороне.

— Ив, стул для мадемуазель.

Он бросился за стулом и, принеся его, поставил с осторожностью напротив бабушки.

— Скоро вы узнаете о нас, мадемуазель. Все знают Бастидов.

Я уселась на стул.

— А как вы узнали обо мне?

— Мадемуазель, новости распространяются здесь быстро. Мы слышали, что вы приехали, и надеялись, что вы заглянете к нам. Видите ли, мы во многих отношениях часть замка. Этот дом был построен для одного из Бастидов, мадемуазель. И с тех пор Бастиды всегда в нем живут. До постройки дома семья жила в поместье, потому что Бастиды всегда были виноградарями. Говорят, если бы не было Бастидов, не было бы вина Гейяр.

— Понятно. Виноградники принадлежат вам.

Веки ее опустились, и она громко рассмеялась.

— Как и все здесь, виноградники принадлежат господину графу. Это его земля. И дом его. Все здесь его. Мы все работаем на него, и говоря, что без Бастидов не было бы вина Гейяр, мы имеем в виду, что вино, произведенное здесь, было бы недостойно этого имени.

— Я всегда считала, что, должно быть, очень интересно наблюдать процесс выращивания винограда… Видеть, как растет и зреет виноград, как из него делается вино.

— Ах, мадемуазель, это самая интересная вещь на свете… для нас, Бастидов.

— Мне бы хотелось это увидеть.

— Надеюсь, вы останетесь здесь надолго, и ваше желание исполнится. — Она обернулась к детям.

— Пойдите и найдите вашего брата. И сестру, и отца тоже. Скажите, что у нас гостья.

— Пожалуйста… не нужно беспокоить их из-за меня.

— Они будут разочарованы, если узнают, что вы приходили и они вас не видели.

Дети убежали. Я сказала их бабушке, что они очаровательны и прекрасно воспитаны. Она осталась довольна этим замечанием и поняла, почему я его сделала. Сравнивать я их могла только с Женевьевой.

— В это время Дня, — пояснила она, — у нас, как правило, не работают на свежем воздухе. Мой внук — он сейчас за старшего — в погребах, его отец помогает ему, после несчастного случая он не может работать на солнце, а внучка Габриэль работает в конторе.

— У вас большая семья и все заняты виноградарством? Она кивнула.

— Это семейная традиция. Когда подрастут Ив и Марго, они тоже будут заниматься этим.

— Как это должно быть приятно, и вся семья живет вместе в этом прекрасном доме! Пожалуйста, расскажите мне о них.

— Мой сын Арман — отец детей. Жан-Пьер самый старший из них, ему двадцать восемь лет, скоро двадцать девять. Он сейчас у нас главный. Еще есть Габриэль — ей девятнадцать, как видите, разница между ними в десять лет. Я думала, что Жан-Пьер будет единственным ребенком, а потом родилась Габриэль. Потом опять большой перерыв, а затем появился Ив и чуть позже Марго. У них разница в один год. Слишком мало, да и мать была уже не молода.

— Она?..

Она кивнула. Это были тяжелые времена. Арман и Жак, один из рабочих, были на подводе, когда лошади понесли. Оба они сильно пострадали. Жена Армана, бедняжка, думала, что он умрет и не вынесла этого.

Она заболела и умерла, оставив Марго… ей было только десять дней.

— Как это-печально.

— Трудные времена проходят, мадемуазель. Это случилось восемь лет назад. Сын мой выздоровел и может работать, внук — хороший мальчик, он сейчас действительно глава семьи. Он стал мужчиной, когда нужно было взять на себя ответственность. Что поделать, жизнь такова, — она улыбнулась мне. — Пожалуй, я слишком много говорю о Бастидах. Вы, наверное, уже устали.

— Нет, что вы, все это очень интересно.

— Но ваша работа, должно быть, гораздо интереснее. Как вам понравился замок?

— Я там совсем недавно.

— Вам предстоит увлекательная работа?

— Я еще не знаю, буду ли я ее выполнять. Все зависит от…

— От господина графа, естественно. — Она посмотрела на меня и покачала головой. — Это человек тяжелого нрава.

— Он непредсказуем?

Она пожала плечами.

— Он ожидал, что приедет мужчина. Мы все так считали. Слуги говорили, что приедет англичанин. В Гейяре быстро распространяются слухи. По крайней мере, мы не умеем держать язык за зубами. Мой сын говорит, что я слишком много болтаю. Он, бедняга, не отличается разговорчивостью. Смерть жены изменила его, мадемуазель, это очень печально.

Она прислушалась, и я тоже услышала топот конских копыт. На ее лице появилась гордая улыбка, и оно неуловимо изменилось. — Это, — сказала она, — Жан-Пьер.

Через несколько минут он появился в дверях. Среднего роста, светло-каштановые волосы — видимо, выгоревшие на солнце; когда он улыбался, темные его глаза превращались в щелочки, загорелое лицо имело оттенок темной меди. Было видно, что это человек необыкновенной жизненной силы.

— Жан-Пьер! — сказала женщина. — Это мадемуазель из замка.

Он подошел ко мне, улыбаясь так, будто, как и остальные члены семьи, он был счастлив видеть меня и церемонно поклонился.

— Добро пожаловать в Гейяр, мадемуазель. Очень любезно с вашей стороны навестить нас.

— Это вышло случайно. Ваш младший брат и сестра увидели меня, когда я проходила мимо и пригласили зайти.

— Вот и отлично! Я надеюсь, что это не последний визит. — Он подтянул стул и сел. — Как вам понравился замок?

— Это великолепный образец архитектуры пятнадцатого века. У меня пока еще не было возможности изучить его, но я считаю, что он похож на замки Ланже и Лош.

Он засмеялся.

— Клянусь богом, мадемуазель. Вы знаете о сокровищах нашей страны больше, чем мы, ее жители.

— Вы заблуждаетесь, но чем больше узнаешь, тем больше понимаешь, как много предстоит еще узнать. Для меня это — картины и памятники архитектуры, для вас… виноградная лоза.

Жан-Пьер засмеялся. Смех его был непринужденным и потому приятным. — Невозможно сравнивать: Духовное и материальное!

— Как это должно быть интересно — я уже говорила об этом мадам Бастид — сажать лозу, выращивать виноград, ухаживать за ним, а потом превращать его в вино.

— Это рискованное дело, — сказал Жан-Пьер.

— Как и любое другое.

— Вы даже не представляете, мадемуазель, какие страдания выпадают на нашу долю. Не померзнут ли побеги? Не будут ли ягоды слишком кислыми из-за холодного лета? Каждый день приходится проверять лозу на плесень, на черную гниль, на различных насекомых, которые грозят испортить урожай винограда. Мы спокойны только тогда, когда урожай собран — и нужно видеть, как мы тогда радуемся.

— Надеюсь, что увижу.

Он удивился. — Вы уже начали работу в замке, мадемуазель?

— Еще нет. Меня еще не приняли. Мне придется подождать…

— Решения господина графа, — вставила мадам Бастид.

— Это естественно, — сказала я, движимая необъяснимым желанием защитить его. — Ведь могут сказать, что я явилась под фальшивым предлогом. Ждали моего отца, а я не сказала им, что он умер и что я продолжаю выполнять его заказы. Все зависит от господина графа.

— У нас всегда все зависит от господина графа, — покорно согласилась мадам Бастид.

— Что, — добавил Жан-Пьер со своей лучезарной улыбкой, — мадемуазель сочтет естественным, потому что замок принадлежит ему, как и картины, над которыми она собирается работать, и виноградники… в некотором смысле мы все принадлежим ему.

— Ты так говоришь, будто мы живем в дореволюционное время, — проворчала мадам Бастид.

Жан-Пьер смотрел на меня.

— Здесь, мадемуазель, с тех пор немногое изменилось. Замок служит защитой городу и его окрестностям так же, как и на протяжении веков. Он сохранил свой древний дух, и мы, чьи предки зависели от щедрот его владельцев, продолжаем надеяться на них. В Гейяр мало что изменилось. Так считает господин граф де ла Талль, и так оно и есть.

— У меня такое чувство, что его не очень-то любят те, кто от него зависит.

— Наверное, только те, кому нравится быть зависимым, любят своих патронов. Независимые всегда поднимают бунт.

Я была немного заинтригована этой беседой. В этой семье отношение к графу было совершенно определенное, но мне все больше и больше хотелось узнать все, что возможно о человеке, от которого зависела и моя судьба. Поэтому я сказала:

— Ну, меня пока все терпят — в ожидании его возвращения.

— Месье Филипп не осмелился бы принять решение, из боязни оскорбить графа, — сказал Жан-Пьер.

— Он так боится своего кузена?

— Он просто трепещет перед ним. Если граф не женится, Филипп будет наследником, потому что де ла Талли следуют давней традиции французских королей и Салические законы, которым следовали Валуа и Бурбоны, имеют такую же силу и для них. Но, как и все остальное, это во власти графа. До тех пор, пока наследование идет по мужской линии, он может заменить своего кузена на любого другого родственника. Иногда мне кажется, Гейяр можно принять за Версаль времен Людовика XIV.

— Мне представляется, что граф довольно молод… по крайней мере, не стар. Почему бы ему не жениться снова?

— Говорят, ему отвратительна сама мысль об этом.

— Мне казалось, что мужчина из фамильной гордости хотел бы иметь сына — а он, несомненно, гордый человек.

— Самый гордый человек во Франции.

В этот момент вернулись дети с Габриэль и их отцом Арманом. Габриэль Бастид была поразительно хороша. Она была темноволоса, как и остальные члены семьи, но глаза ее были не карими, а ярко-синими, и из-за этих глаз она была почти красавицей. Кроткое выражение лица говорило о том, что она гораздо застенчивее, чем ее брат Жан-Пьер.

Я как раз объясняла им, что мать моя была француженкой, поэтому я бегло говорю на их языке, когда неожиданно зазвонил колокольчик.

— Это горничная зовет детей на полдник, — объяснила мадам Бастид.

— Я сейчас ухожу, — сказала я. — Было очень приятно познакомиться. Надеюсь, мы еще встретимся с вами.

Но мадам Бастид и слышать не желала о моем уходе. Я должна остаться и попробовать их знаменитые вина.

Подали булочки с шоколадом — для детей, а для нас — печенье и вино. Мы говорили о виноградарстве, живописи и местных достопримечательностях. Мне советовали непременно посетить церковь и старинную ратушу, а самое главное, не забывать семейство Бастидов. Я должна заглядывать к ним всякий раз, проходя мимо. И Жан-Пьер, и его отец — который был весьма молчалив — будут счастливы показать мне все, что я пожелаю увидеть.

Затем детей отправили играть, и мы вновь заговорили о замке. Возможно, из-за вина — к которому я, конечно, была непривычна, особенно в это время дня — я стала менее сдержанной, чем обычно.

— Женевьева — странная девочка. Совсем не похожа на ваших внуков. Они такие непринужденные, естественные, нормальные, счастливые дети. Возможно, виной тому замок — не лучшее место для воспитания ребенка — Я говорила беззаботно, не волнуясь о последствиях. Мне нужно было узнать побольше о замке, и более всего — о графе.

— Бедный ребенок! — сказала мадам Бастид.

— Да, — продолжала я, — но со дня смерти ее матери прошло три года, и для ребенка это достаточное время, чтобы прийти в себя.

Наступило молчание, затем Жан-Пьер сказал:

— Если мадемуазель Лоусон останется в замке, она скоро все узнает, — Он повернулся ко мне: — Графиня умерла от слишком большой дозы опия.

Я вспомнила девочку на кладбище и неожиданно у меня вырвалось:

— Неужели это убийство?

— Они сказали, что это самоубийство, — уточнил Жан-Пьер.

— Ах, — вмешалась в разговор мадам Бастид, — графиня была такой красивой женщиной.

После этого она вернулась к теме виноградников. Мы поговорили о большом бедствии, которое постигло виноградные плантации Франции несколько лет назад. Тогда лозу поразила виноградная вошь, и Жан-Пьер, весь во власти своего увлечения, заставлял каждого сопереживать ему, когда говорил об этом. Я вообразила весь ужас виноградарей, обнаруживших эту вошь, понимала всю остроту их трагедии, когда решался вопрос о возможном затоплении виноградников.

— Эпидемия охватила всю Францию, — сказал он. — Это было больше десяти лет назад. Так, отец?

Арман кивнул.

— Прежнего процветания удалось достичь не скоро, но надо сказать, Гейяр пострадал меньше других.

Когда я поднялась, чтобы уйти, Жан-Пьер изъявил желание проводить меня. Хотя опасности заблудиться не было, я была рада его компании, сочтя Бастидов людьми в высшей степени приятными и дружелюбными — эти качества я уже научилась ценить. Мне пришло в голову, что в их обществе я сама стала другим человеком — отнюдь не такой холодной и самоуверенной женщиной, какой я предстала перед обитателями замка. Я была словно хамелеон, изменяющий окраску в зависимости от пейзажа. Но это происходило не намеренно и было совершенно естественно. Никогда раньше я не отдавала себе отчет в том, что обычно бессознательно надевала на себя защитную броню, но было очень приятно находиться среди людей, в обществе которых я в ней не нуждалась.

По дороге к замку я решилась спросить:

— Этот граф… он действительно такой ужасный?

— Он очень властный человек… как все истинные аристократы. Его слово — закон.

— В его жизни была трагедия.

— Вы, кажется, сочувствуете ему. Но когда вы с ним встретитесь, поймете, что он меньше всего нуждается в жалости.

— Вы говорили, что смерть его жены сочли самоубийством, — начала я.

Он быстро перебил меня:

— Нам не свойственно обсуждать такие вещи.

— Но…

— Но мы о них не забываем, — добавил он.

Впереди появился замок, огромный и неприступный. Я подумала обо всех мрачных тайнах, что скрывали его стены, и невольно содрогнулась.

— Пожалуйста, не провожайте меня дальше, — сказала я. — Я, наверное, отрываю вас от работы.

Он отступил на несколько шагов и поклонился. Я улыбнулась и повернула к замку.

В тот вечер я легла спать рано, так как накануне не выспалась. Я задремала, и сны мои были смутными, неясными, что было странно, потому что дома меня вообще редко посещали сновидения. Мне снились Бастиды, подвалы, полные вина, и во всех этих снах витала смутная тень умершей графини. Иногда я чувствовала ее присутствие, не видя ее, будто она стояла позади и нашептывала: «Уезжайте. Не связывайте себя с этой семьей». А потом опять смеялась надо мной. Как ни странно, я ее не боялась. Была еще одна туманная тень, которая вселяла в меня ужас — господин граф, будто издалека до меня доносились голоса, звук приближался и становился таким громким, будто кто-то кричал мне прямо на ухо.

Вздрогнув, я проснулась. Кто-то действительно кричал. Внизу слышались голоса и торопливые шаги по коридору. Замок проснулся, хотя до утра было еще далеко. Я спешно зажгла свечу и в ее свете увидела, что было только начало двенадцатого.

Я поняла, что случилось. То, чего все ждали и боялись.

Граф приехал домой.

Я лежала без сна и думала о том, что принесет утро.

Когда я проснулась в обычное время, в замке царила тишина. Я быстро встала и заказала горячей воды. Ее немедленно принесли. Про себя я отметила, что горничная выглядела как-то по-другому. Она явно нервничала: такой эффект произвел приезд графа даже на самую незначительную прислугу.

— Вам принести завтрак как обычно, мадемуазель?

Я удивленно ответила:

— Да, конечно, пожалуйста.

Я подозревала, что все они говорили обо мне, интересуясь моей дальнейшей судьбой. Я оглядела комнату. Наверное, мне больше никогда не придется здесь спать. С грустью я думала о том, что придется покинуть замок, что я никогда не узнаю этих людей, которые так занимали мое воображение. Мне хотелось больше узнать о Женевьеве, постараться понять ее. Хотелось узнать, как воспримет Филипп де ла Талль возвращение его кузена. Хотелось знать, в какой степени Нуну ответственна за своенравность воспитанницы, а также что привело мадемуазель Дюбуа в замок. И, конечно, еще были Бастиды. Я мечтала сидеть в той уютной комнате и беседовать о винограде и замке. Но самым заветным желанием было познакомиться с графом — не просто увидеть его однажды, чтобы получить отказ, но больше узнать о человеке, который по мнению окружающих был повинен в смерти своей жены, даже если не своей рукой дал ей яд.

Принесли завтрак, но есть мне не хотелось. Однако никто из них не должен был понять, что я от испуга не могла есть, поэтому я, как обычно, выпила две чашки кофе и съела горячий рогалик. Затем я отправилась в галерею.

Работать было нелегко. Я уже подготовила свое заключение, которое, как оказал Филипп де ла Талль, передадут графу по его возвращении. Когда я передала ему бумагу, он улыбнулся и заметил, что выглядела она вполне профессионально. Я была уверена: он питал надежду, что граф оценит ее по достоинству, отчасти потому, что взял на себя смелость позволить мне остаться, отчасти из-за присущей ему доброты — он хотел, чтобы я получила работу, ибо в разговоре с ним я невольно выдала, как я в ней нуждалась. Насколько я поняла, этот человек старался помочь ближнему, если, конечно, это не доставляло ему особых неудобств.

Я представила себе, как граф получает составленное мной заключение, как ему сообщают, что вместо мужчины приехала женщина. Но, по правде говоря, картина была весьма туманной: перед моими глазами стоял только высокомерный человек в белом парике и короне, напоминающий портрет Людовика XIV или XV. Король… Властелин Замка.

В своей записной книжке я постаралась отметить все дефекты, которые обнаружила, работая над картинами. Если он позволит мне остаться, говорила я себе, я буду так поглощена работой, что, убей он хоть двадцать жен, мне будет все равно.

В галерее была одна картина, которая привлекла мое особое внимание. Это был портрет женщины в костюме восемнадцатого века — середины или, может быть, чуть более позднего периода. Он интересовал меня не только из-за мастерства художника — в галерее были картины лучшей работы — но потому, что, хотя картина была более поздней, чем большинство из коллекции, сохранилась она гораздо хуже. Лак слишком потемнел, а вся поверхность была испещрена крапинками, словно сыпью.

Я как раз внимательно рассматривала картину, когда позади меня послышались шаги. Я обернулась и увидела, что в галерею вошел незнакомый мужчина и теперь стоял и смотрел на меня. Я почувствовала, как сердце мое заколотилось и ноги задрожали. Я сразу поняла, что встретилась наконец лицом к лицу с графом де ла Таллем.

— Насколько я понимаю, вы — мадемуазель Лоусон, — сказал он. Даже голос его был необычным — глубоким и холодным.

— А вы — граф де ла Талль?

Он поклонился, но не подошел ко мне, рассматривая меня из другого конца галереи и его манера держаться была под стать его голосу. Я отметила, что он высок и на редкость худощав. В его облике было определенное сходство с Филиппом, но полностью отсутствовала присущая Филиппу мягкость. Он был более темноволосым, чем его кузен; высокие скулы на узком лице придавали ему почти сатанинское выражение. Глаза его были очень темными — иногда они казались почти черными, — как я убедилась позднее, это зависело от его настроения. Веки тяжелые, орлиный нос придавал лицу выражение высокомерия, подвижный рот отражал все движение души. Но в тот момент я видела перед собой лишь высокомерного Властелина Замка, от которого зависела вся моя судьба.

Одет он был в черный костюм для верховой езды с бархатным воротником, белый шейный платок оттенял бледное, почти жестокое лицо.

— Мой кузен сообщил мне о вашем приезде, — он соизволил направиться ко мне и шел так, как мог бы идти король через зеркальный зал.

Самообладание мгновенно вернулось ко мне и я снова была во всеоружии, что было моей обычной реакцией на надменность окружающих.

— Я рада, что вы вернулись, господин граф, — сказала я, — потому что вот уже несколько дней жду решения — пожелаете ли вы, чтобы я осталась и выполнила работу.

— Должно быть, для вас было очень утомительно находиться в неизвестности — теряете вы свое время или нет.

— Я нашла галерею очень интересной, уверяю вас, и это вовсе не было пустой тратой времени.

— Жаль, — сказал он, — что вы не сообщили нам о смерти вашего отца. Это избавило бы вас от многих хлопот.

Итак, я должна уехать. Я пришла в ярость, чувствуя всю глубину своего унижения. Снова в Лондон… Придется искать жилье. И на что я буду жить, пока не найду работу? Грядущие годы промелькнули передо мной, и я увидела себя все более и более похожей на мадемуазель Дюбуа. Какая ерунда! Как будто со мной это может произойти! Я могу поехать к кузине Джейн. Нет, никогда, никогда!

В тот момент я ненавидела его, потому что думала, что он прочел мысли, промелькнувшие в моей голове. Он, должно быть, понимает, что лишь полное отчаяние могло заставить такую независимую женщину, как я, приехать без приглашения, и развлекается, мучая меня. Как, должно быть, она его ненавидела, эта несчастная жена! Может быть, она покончила с собой, чтобы избавиться от него. Меня бы, по крайней мере, это не удивило.

— Вот уж не думала, что во Франции придерживаются столь старомодных взглядов, — сказала я не без сарказма. — Дома я выполняла эту работу вместе с отцом и, представьте, никто не возражал против того, что я женщина. Но поскольку у вас здесь иные представления, мне больше нечего сказать.

— Я с вами не согласен. Еще очень многое нужно сказать.

— В таком случае, — сказала я, поднимая глаза и глядя ему прямо в лицо, — может быть, вы начнете беседу?

— Мадемуазель Лоусон, вам ведь хотелось бы реставрировать эти картины, не так ли?

— Реставрация живописных полотен — моя профессия, и чем больше они в этом нуждаются, тем интереснее работа.

— И вы находите, что моим картинам требуется реставрация?

— Вам ли не знать, что некоторые из них просто в плачевном состоянии. Я изучала вот эту картину, когда вы вошли. Что с ней делали, чтобы привести ее в такой вид?

— Умоляю, мадемуазель Лоусон, не смотрите на меня так строго. Поверьте, не я в этом повинен.

— Неужели? А я думала, что она уже некоторое время принадлежит вам. Вот посмотрите, краски испортились Очевидно, с картиной плохо обращались.

Улыбка тронула его губы, и лицо его изменилось, приобретя насмешливое выражение.

— Да вы просто неистовы в вашем гневе. Можно подумать, что вы боретесь за права человека, а не за сохранение красок на холсте.

— Когда я должна уехать?

— Во всяком случае, не раньше, чем закончится наша беседа.

— Поскольку вы считаете невозможным доверить работу женщине, я думаю, нет необходимости продолжать разговор.

— Вы очень импульсивны, мадемуазель Лоусон. Мне кажется, реставратор старинных картин вполне может обойтись без этого качества. Я не говорил, что я не доверяю работу женщине, это ваше предположение.

— Я вижу, что вы не одобряете моего присутствия здесь. Этого достаточно.

— Вы ожидали, что я с одобрением встречу ваш обман?

— Господин граф, — сказала я, — я работала вместе с отцом. Я взяла на себя завершение работы по его заказам. Вы раньше приглашали его приехать сюда. Я считала, что договоренность остается в силе, и никакого обмана в этом не нахожу.

— Тогда вас должно было насторожить удивление, которое вызвал в замке ваш приезд.

— Будет затруднительно выполнять столь тонкую работу в недоброжелательной атмосфере, — довольно резко ответила я.

— Вполне вас понимаю.

— В таком случае…

— В таком случае? — повторил он.

— Я могла бы уехать сегодня же, если кто-нибудь соизволит отвести меня на станцию. Насколько я понимаю, поезд из Гейяра идет только утром.

— Я вижу, вы отличаетесь большой предусмотрительностью. Но должен повторить, мадемуазель Лоусон, вы слишком импульсивны. Вы должны понимать причину моих сомнении. Вы, если позволите так выразиться, выглядите слишком молодо, чтобы можно было поверить, что вы имеете необходимый опыт работы такого рода.

— Я несколько лет работала со своим отцом. Многие и с возрастом не приобретают мастерства. Нужно глубоко понимать, любить живопись, а с этим чувством можно только родиться.

— Вы не только художник, как я вижу, вы еще и поэт. Но в… м-м… тридцать или около того опыта может быть все же недостаточно.

— Мне двадцать восемь, — с жаром возразила я, и тут же поняла, что угодила в ловушку. Он вознамерился низвергнуть меня с пьедестала, на котором я старалась удержаться, и показать мне, что я всего-навсего обыкновенная женщина, не выносившая, чтобы обо мне думали, что я старше своего возраста.

Он поднял брови: разговор явно занимал его. Я поняла, что выдала отчаянность своего положения, а он с присущей ему жестокостью хочет помучить меня как можно дольше, удерживая в состоянии неопределенности.

Впервые с того момента, когда я пустилась в это рискованное предприятие, выдержка изменила мне.

— Нет смысла продолжать. Насколько я понимаю, вы решили, что я не могу справиться с этой работой, потому что принадлежу к слабому полу. Хорошо, господин граф, я оставляю вас вместе с вашими предрассудками и уезжаю сегодня или завтра.

Несколько секунд он смотрел на меня с насмешливым удивлением, но только я двинулась к двери, он тут же подошел ко мне.

— Мадемуазель, вы меня совсем неправильно поняли. Возможно, ваши познания во французском не столь совершенны, как в живописи.

И опять я попалась на удочку:

— Моя мать была француженкой. Я прекрасно поняла каждое слово, которое вы изволили произнести.

— В таком случае я сам виноват в том, что туманно изъяснялся. Я не хочу, чтобы вы уезжали… во всяком случае сейчас.

— Вы ведете себя так, будто не доверяете мне.

— Уверяю вас, мадемуазель, это только ваше предположение.

— Вы хотите сказать, что мне следует остаться?

Он притворился, что колеблется. — Говоря без обиняков, мне хотелось бы подвергнуть вас небольшому… испытанию. О, пожалуйста, мадемуазель, не обвиняйте меня в предвзятости против вашего пола. Я готов поверить, что в мире существуют блестящие женщины. Я просто потрясен тем, что вы рассказали мне о своем понимании и любви к живописи и чрезвычайно заинтересован в оценке степени повреждений и стоимости реставрационных работ над картинами, которые вы осмотрели. Ваши выводы представляются мне весьма разумными.

Я испугалась, что блеск моих глаз выдает мое волнение, вызванное новой волной надежды. Если он понял, как безумно я хотела получить этот заказ, он не смог бы отказать себе в удовольствии дразнить меня. К моему ужасу, он увидел это.

— Я собирался вам предложить… но возможно, вы уже твердо решили, что покинете нас сегодня или завтра.

— Я совершила долгое путешествие, господин граф. Естественно, я предпочла бы остаться и выполнить работу — при условии, что обстановка будет доброжелательной. Итак, что же вы собирались предложить?

— Чтобы вы отреставрировали одну из картин, и если результаты нас устроят, вы бы продолжили работу над остальными.

В ту минуту я была совершенно счастлива, хотя куда уместнее было бы лишь облегчение — ведь я уверена в своих способностях. Ближайшее будущее выглядело весьма радужно. Не будет позорного возвращения в Лондон! Не будет кузины Джейн! Неизъяснимое чувство радости, предвкушения, волнения наполнило меня. Я не могла это объяснить. Сомнений не было: я успешно пройду испытание, а это означало долгое пребывание в замке. Это чудесное старинное место станет моим домом на ближайшие месяцы. Я смогу изучить замок и хранимые в его стенах сокровища. Я смогу продолжить дружбу с Бастидами. Я смогу удовлетворить свое любопытство относительно обитателей замка.

Любопытство мое было поистине ненасытным. Я поняла это с тех пор, как мне указал на это отец — я всячески старалась изжить в себе это качество, но мне беспрестанно хотелось узнать, что скрывалось за масками, которые надевали люди напоказ всему миру. Это было сродни удалению окислившейся пленки со старинной картины: и для меня понять истинную натуру графа было словно реставрировать живую картину.

— Это предложение, кажется, вам по душе.

Итак, я опять выдала свои чувства, а я-то гордилась тем, что такое случалось редко. Но, может быть, он отличался особой проницательностью.

— Мне оно кажется весьма справедливым.

— Тогда договорились, — он протянул руку. — Давайте скрепим наш договор рукопожатием — если не ошибаюсь, это старинный английский обычай. Как любезно с вашей стороны, мадемуазель, что вы обсуждали это дело по-французски; договор мы заключим на английском языке.

Пожимая мне руку, он посмотрел своими темными глазами прямо мне в глаза, и я определенно почувствовала неловкость. Я вдруг ощутила, какая я наивная, неискушенная в светской любезности, и видимо он хотел, чтобы я чувствовала себя именно так.

Я постаралась скрыть свое замешательство. — Какую картину вы выберете для… испытаний? — спросила я.

— Что вы скажете о той, которую вы рассматривали, когда я вошел?

— Прекрасный выбор. Она более других в галерее нуждается в реставрации.

Мы прошли к ней и вместе стали ее рассматривать.

— С ней очень дурно обращались, — сурово сказала я. Теперь я чувствовала себя уверенно. — Она не такая уж старая. Самое большее, сто пятьдесят лет, но при этом…

— Это одна из моих прародительниц.

— Очень жаль, что с ней так обошлись.

— Действительно очень жаль. Но во Франции было время, когда людей ее класса подвергали куда большим унижениям.

— Я бы сказала, что эта картина, вероятно, находилась под открытым небом. Даже краски платья выцвели, хотя ализарин обычно отличается большой стойкостью. При этом освещении я не вижу настоящего цвета ожерелья у нее на шее. Вы видите, как потемнели его камни. То же самое можно сказать о браслете и серьгах.

— Они зеленые, — сказал он. — Это я могу вам точно подсказать. Это изумруды.

— После реставрации картина обретет прежнюю яркость красок. Платье станет таким, каким было, когда ее писали, и изумруды тоже.

— Будет интересно посмотреть на этот портрет, когда вы его закончите.

— Я немедленно приступлю к работе.

— У вас есть все, что необходимо?

— Для начала хватит моих запасов. Я схожу в свою И комнату за тем, что мне сейчас нужно, и тут же возьмусь за дело.

— Я вижу, вы — само нетерпение, и не смею задерживать вас.

Я этого не отрицала, и с торжествующим видом прошла мимо него из галереи, он посторонился. Я чувствовала, что моя первая встреча с графом прошла для меня удачно. Как я счастлива была, работая в то утро в галерее! Никто меня не беспокоил. Я вернулась с инструментами и обнаружила, что двое слуг сняли картину со стены. Они спросили, не нужно ли мне что-нибудь. Я сказала, что если что-нибудь потребуется, я позвоню. Они смотрели на меня с некоторым уважением. Несомненно, возвратясь в комнаты для прислуги, они немедленно распространят новость, что граф разрешил мне остаться.

Я облачилась в просторный коричневый халат поверх платья и выглядела очень по-деловому. Как ни странно, в халате я чувствовала себя уверенней в своих силах. Было бы хорошо, если бы он был на мне во время разговора с графом.

Я приступила к изучению состояния красок. Перед тем, как пытаться снять лак, я должна оценить степень устойчивости красок на грунте. Было ясно, что изменение цвета было большим, чем из-за обычного накопления пыли и сажи. Однако перед применением растворителя иногда нужно тщательно обработать картину мыльной водой. После долгих колебаний я наконец приняла решение.

Когда вошла служанка, чтобы напомнить мне, что настало время обеда, я удивилась.

Пообедав в своей комнате и не имея привычки работать в эти часы, я выскользнула из замка и направилась к дому Бастидов. Долг вежливости обязывал меня рассказать им о том, что произошло с нашей встречи, когда они проявили такой интерес к моей дальнейшей судьбе.

Пожилая дама сидела в кресле-качалке. Судя по всему, она была рада видеть меня. Дети, по ее словам, были на уроке у господина кюре; Арман, Жан-Пьер и Габриэль на работе.

Я села подле нее и сказала:

— Я познакомилась с графом.

— Я слышала, что он вернулся в замок.

— Я буду реставрировать картину, и в случае успеха мне будет позволено завершить работу и с остальными. Я уже начала; это портрет одной дамы из числа его предков. Она изображена в красном платье и в драгоценностях, которые сейчас имеют весьма неприглядный цвет. Граф сказал, что это изумруды.

— Изумруды, — сказала она. — Возможно, это и есть изумруды Гейяра.

— Фамильные драгоценности?

— Были… когда-то давно.

— Вы хотите сказать, что сейчас их нет?

— Они утеряны. Если мне не изменяет память, это случилось во время революции.

— Видимо, семья тогда не жила в замке?

— Не совсем так. Мы далеко от Парижа, и здесь было меньше волнений. Но замок был разграблен.

— На вид он неплохо сохранился.

— Вы правы. История об этом дошла до нас. Мятежники силой прокладывали себе путь в замок. Вы ведь видели часовню? Это самая старая часть замка. Вы заметите, что над дверью наружной стены разрушена каменная кладка. Когда-то там возвышалась статуя святой Женевьевы. Бунтовщики хотели осквернить часовню. К счастью для замка Гейяр, они сначала попытались стащить вниз святую Женевьеву. Они были уже пьяны, дорвавшись до винных погребов, и когда обмотали веревками статую, она оказалась им не по силам и рухнула на них, убив троих. Они сочли это дурным предзнаменованием. Отсюда пошло поверье, что святая Женевьева спасла Гейяр.

— Так вот почему Женевьеву так назвали?

— В семье всегда были Женевьевы; и хотя тогдашний граф попал на гильотину, его сына, тогда еще ребенка, сберегли, и в свое время он вернулся в замок. Об этом мы, Бастиды, любим рассказывать. Мы были на стороне народа — за свободу, братство и равенство, против аристократов, но тем не менее, прятали маленького графа здесь, в этом доме, и ухаживали за ним, пока все это не кончилось. Об этом мне поведал отец моего мужа. Он был примерно на год старше юного графа.

— Значит, история вашей семьи тесно переплетена с историей графского семейства?

— Вы правы.

— А нынешний граф… он с вами дружен?

— Де ла Талли никогда не были друзьями Бастидов, — гордо сказала она. — Только хозяевами. Они не меняются… впрочем, как и мы.

Она заговорила о другом, и через некоторое время я покинула их дом. Мне не терпелось продолжить работу.

Во второй половине дня служанка пришла в галерею сказать мне, что господин граф будет рад, если я приму участие в семейном ужине. Господа ужинают в восемь в одной из маленьких столовых. Она сказала, что проводит меня туда без пяти восемь.

Сообщение слишком поразило меня, чтобы после этого можно было безмятежно работать. Служанка разговаривала со мной уважительно, а это могло означать только одно: меня не только сочли достойной реставрировать его картины, но и удостоили гораздо более высокой чести — ужинать в семейном кругу.

Я ломала голову, что мне надеть. У меня были только три приличествующих случаю платья, из них ни одного нового. Одно — коричневого шелка с кружевом кофейного цвета, второе — строгое черное бархатное платье с пышным белым кружевным воротником, третье — хлопчатобумажное серое в светло-фиолетовую шелковую полоску. Я сразу же остановилась на черном бархатном.

Работать при искусственном освещении было невозможно, и как только дневной свет угас, я вернулась в свою комнату. Достала платье и посмотрела на него. К счастью, бархат не стареет, но фасон был явно устаревшим. Я приложила его к себе и взглянула на свое отражение в зеркале. Щеки мои слегка розовели, глаза, впитавшие черноту бархата, казались очень темными, а прядь волос выбилась из пучка на затылке. Собственная глупость вдруг стала мне отвратительна, я положила платье и стала поправлять волосы, когда раздался стук в дверь.

Вошла мадемуазель Дюбуа. Она недоверчиво посмотрела на меня и, заикаясь, проговорила:

— Мадемуазель Лоусон, это правда, что вы приглашены на семейный ужин?

— Да. Вас это удивляет?

— Меня никогда не приглашали на семейный ужин.

Я посмотрела на нее и вовсе не удивилась.

— Я полагаю, они хотят поговорить со мной о картинах. Легче разговаривать «за обеденным столом.

— Вы говорите о графе и его кузене?

— Да, я так думаю.

— Я считаю своим долгом предупредить вас о том, что у графа плохая репутация в отношении женщин.

Я с изумлением уставилась на нее:

— Но он не рассматривает меня как женщину! — возразила я. — Я приехала сюда реставрировать картины.

— Говорят, он жесток, но при этом некоторые находят его неотразимым.

— Дорогая мадемуазель Дюбуа, мне никогда не доводилось встречать неотразимых мужчин и я не собираюсь искать их в моем возрасте.

— Ну, вы далеко не такая старая.

Не такая старая! Или она тоже думает, что мне уже тридцать?

Она поняла, что я рассердилась, и поспешила продолжить:

— Эта несчастная дама — его жена. Вы знаете, ходят ужасные слухи… Страшно находиться под одной крышей с таким человеком.

— Я не думаю, что нам с вами что-либо угрожает, — сказала я.

Она вплотную подошла ко мне.

— Я на ночь закрываю дверь на ключ… когда он в доме. Вам следует делать то же самое. И быть очень осторожной… сегодня вечером. Возможно, ему захочется развлечься. Никогда нельзя быть уверенной.

— Я буду очень осмотрительна, — пообещала я, чтобы поскорее избавиться от нее.

Пока я одевалась, я не переставала думать о ней. Неужели и правда в тишине своей комнаты она давала волю эротическим фантазиям о попытках влюбленного графа соблазнить ее? Я была уверена, что подобная судьба так же мало грозила ей, как и мне.

Я умылась и надела бархатное платье, уложила высоко волосы и закрепила их множеством шпилек, чтобы быть уверенной, что ни одна прядь не выбьется. Приколола брошь, доставшуюся от матери — простую, но необыкновенно изящную, состоявшую из кусочков бирюзы в сочетании с мелкими жемчужинами. Я была готова минут за десять до того, как пришла служанка, чтобы проводить меня в столовую.

Мы прошли в крыло замка, построенное в семнадцатом веке — позднейшая пристройка — в большую сводчатую комнату — столовую залу, где, как я воображала, принимали гостей. Было бы неразумно сидеть за таким столом небольшой компанией, и я не удивилась, когда меня повели в маленькую комнату по соседству — разумеется, маленькую по меркам Гейяра. Комната была очень уютной: темно-синие шторы на окнах — совсем не похожих на узкие проемы в толстых стенах, обеспечивавшие полную безопасность, но почти не пропускавших света; по обе стороны каминной доски стояли канделябры с зажженными свечами. Еще один такой же красовался посреди накрытого для ужина стола.

Филипп и Женевьева были уже там. Оба они по-видимому были в подавленном настроении. На Женевьеве было серое шелковое платье с кружевным воротником; волосы ее были завязаны сзади розовым шелковым бантом. Выглядела она почти скромной и совсем не похожей на ту девочку, с которой я встречалась раньше. Филипп в вечернем костюме был еще элегантнее, чем при нашей первой встрече, и, казалось, был искренне рад видеть меня.

Он радостно улыбнулся:

— Добрый вечер, мадемуазель Лоусон. — Я ответила на его приветствие, и это было немного похоже на тайный дружеский заговор.

Женевьева сделала неуклюжий реверанс.

— Полагаю, вы сегодня были очень заняты в галерее, — сказал Филипп.

Я подтвердила его предположение и объяснила, что перед тем, как приступать к столь тонкому делу, как реставрация картин, необходимо провести тщательную проверку.

— Это, должно быть, очень увлекательно, — сказал он. — Надеюсь, вы добьетесь успеха.

Я была уверена в искренности его слов, но во время разговора он прислушивался, не идет ли граф.

Он появился ровно в восемь, и мы заняли места за столом — граф во главе его, я по правую руку от него, Женевьева по левую, а Филипп напротив. Тут же подали суп, а граф тем временем расспрашивал о моих успехах в галерее.

Я повторила ему то, что уже рассказала Филиппу о начале реставрационных работ, но он выразил больший интерес — то ли от того, что действительно беспокоился о своих картинах, то ли просто из вежливости — это осталось для меня загадкой.

Я сообщила ему, что собираюсь сначала обработать картину водой с мылом, чтобы снять поверхностную грязь.

Глаза его весело заблестели.

— Я слышал об этом. Воду нужно наливать в специальный горшок, а мыло должно быть сварено в новолуние.

— Мы больше не руководствуемся подобными суевериями, — ответила я.

— Так вы не суеверны, мадемуазель?

— Не больше, чем все современные люди.

— О, и в наше время многие страдают этим пережитком. Но я уверен, что вы слишком практичны, чтобы иметь такие причуды, даже в этом доме. У нас в замке были люди, — его взгляд обратился к Женевьеве, которая, казалось, съежилась на своем стуле, — гувернантки, так они просто отказывались работать здесь. Некоторые из них заявляли, что в замке водятся привидения; другие уезжали безо всяких объяснений. Что-то здесь было для них невыносимо… или мой замок, или моя дочь.

В его глазах, когда они задерживались на Женевьеве, было холодное отвращение, и я ощущала, как во мне поднимается волна возмущения. Он был из тех мужчин, которым нужны жертвы. Он пытался изводить меня в галерее, теперь пришел черед Женевьевы. Со мной это было по-другому. Я была виновата — приехала под фальшивым предлогом — и к тому же могла постоять за себя. Но ребенок… а Женевьева совсем юная и такая нервная, взвинченная! И при этом он не сказал ничего особенного. Язвительность чувствовалась в самой манере общения. И это тоже не было неожиданностью. Женевьева боялась его. И Филипп, впрочем, как и все в этом доме.

— Если говорить о суевериях, — поспешила я на выручку к Женевьеве, — то в таком месте, как это, есть где разгуляться воображению. Тем не менее, нам с отцом приходилось останавливаться во многих очень старинных домах, но я ни разу не встречала там ни одного привидения.

— Может быть, английские привидения ведут себя более скромно, чем французские? Они не появляются без приглашения, и это значит, что они посещают лишь тех, кто их боится. Впрочем, я могу и ошибаться.

Я вспыхнула:

— Наверняка их манеры соответствуют времени, в котором они жили, а этикет во Франции всегда был более строгим, чем в Англии.

— Вы, как всегда, правы, мадемуазель Лоусон. Являться без приглашения более характерно для англичан. Поэтому в этом замке вы в безопасности… при условии, что не пригласите сюда посторонних.

Филипп слушал очень внимательно, Женевьева — с некоторой опаской, я осмелилась завязать беседу с ее отцом.

После супа подали рыбу, и граф поднял свой бокал:

— Я надеюсь, это вино вам понравится, мадемуазель Лоусон — оно из нашего винограда. Вы так же хорошо разбираетесь в винах, как и в картинах?

— Мои познания об этом предмете ничтожно малы.

— Я думаю, во время вашего пребывания здесь вы узнаете о нем довольно много. Виноделие часто является главной темой бесед. Надеюсь, вам это не наскучит.

— Я уверена, мне это будет очень интересно. Всегда приятно узнавать что-то новое.

В уголках его рта появилась улыбка. Конечно — рассуждаю, как гувернантка! Ну что же, если мне когда-нибудь придется заняться этой работой, у меня есть все необходимые для этого качества.

Филипп заговорил весьма нерешительно:

— С какой картины вы начали, мадемуазель Лоусон?

— Портрет работы прошлого столетия — середина, я думаю. Я отношу его примерно к тысяча семьсот сороковому году.

— Видите, кузен, — сказал граф, — мадемуазель Лоусон настоящий специалист. Она любит картины. Она упрекала меня в пренебрежении ими, как будто я — не справившийся со своими обязанностями родитель.

Женевьева смущенно смотрела в свою тарелку. Граф обратился к ней:

— Ты должна воспользоваться присутствием здесь мадемуазель Лоусон. У нее можно поучиться настойчивости.

— Хорошо, — ответила Женевьева.

— И если ты сумеешь уговорить ее разговаривать с тобой по-английски, — продолжил он, — ты могла бы научиться вразумительно говорить на этом языке. Ты должна постараться убедить мадемуазель Лоусон, разумеется, когда она не занята картинами, — рассказать тебе об Англии и англичанах. Ты могла бы поучиться их менее строгому этикету. Это может придать тебе уверенности и м-м… апломба.

— Мы уже беседовали с ней по-английски, — сказала я. — У Женевьевы хороший словарный запас. С произношением всегда проблема, пока не общаешься свободно с теми, для кого этот язык родной. Со временем это приходит.

Опять разговариваю, как гувернантка! Я знала, что он думает то же самое. Но я сделала все, что было в моих силах, чтобы поддержать Женевьеву и бросить вызов ему. Моя неприязнь к нему росла с каждой минутой.

— Отличная возможность для тебя, Женевьева. Вы ездите верхом, мадемуазель Лоусон?

— Да. Я очень люблю верховую езду.

— В конюшнях есть лошади. Грум поможет вам выбрать подходящую. Женевьева тоже ездит верхом… немного. Вы можете кататься вместе. Нынешняя гувернантка слишком робка. Женевьева, ты могла бы показать мадемуазель Лоусон окрестности.

— Да, папа.

— Боюсь, наша местность не слишком живописна. Земля, благодатная для винограда, обычно не отличается привлекательностью. Но если вы проедете немного подальше, я уверен, вы найдете что-то, что вам понравится.

— Вы очень любезны. Мне не терпится отправиться на прогулку.

Филипп, несомненно чувствуя, что ему пора вступить в беседу, опять перевел разговор на картины.

Я рассказывала о портрете, над которым работала. Я объяснила некоторые детали, намеренно употребляя специальные термины, надеясь смутить графа. Он слушал с серьезным видом, но в уголках его рта затаилась легкая улыбка. Подозрение, что он разгадал мои намерения, приводило меня в замешательство. Если это так, то он несомненно понимает, что не нравится мне, но казалось, что это странным образом увеличивало его интерес ко мне.

— Я уверена, — говорила я, — что хотя это далеко не шедевр, художник великолепно владел цветом. Я уже представляю, как она будет выглядеть. Цвет платья будет верхом изысканности, а изумруды, восстановленные до первозданного цвета, будут просто великолепны.

— Изумруды… — повторил Филипп.

Граф взглянул на него:

— О да, на этой картине они изображены во всем их блеске. Будет интересно увидеть их… хотя бы на холсте.

— Это, — пробормотал Филипп, — единственная возможность увидеть их.

— Кто знает? — сказал граф. Он повернулся ко мне. — Филипп очень интересуется нашими изумрудами.

— Как и все мы, — возразил Филипп с необычной смелостью.

— Да, если бы мы могли вновь обрести их.

Женевьева произнесла тонким взволнованным голоском:

— Должны же они где-то быть. Нуну говорит, что они спрятаны в замке. Если бы мы могли найти их… разве бы это не было замечательно!

— Твоя старая нянька права, — саркастически заметил граф. — И я действительно согласен, что было бы замечательно найти их… не говоря уже о том, что находка могла бы значительно увеличить семейное состояние.

— И правда! — сказал Филипп. Глаза его блестели.

— Вы тоже думаете, что они в замке? — спросила я.

Филипп с жаром заговорил:

— Их больше нигде не обнаруживали, а подобные камни сразу узнали бы. От них нелегко избавиться.

— Дорогой Филипп, — сказал граф. — Вы забыли, в какое время они исчезли. Сто лет назад, мадемуазель Лоусон, такие камни могли разбить, продать по одному и забыть. Рынки, должно быть, были наводнены драгоценностями, украденными у французской знати теми, кто мало в них разбирался. Несомненно, такая судьба постигла и изумруды Гейяра. Канальи, которые ограбили наш дом и украли наши сокровища, не имели представления о том, что им досталось. — Гнев, промелькнувший на мгновение в его глазах, растаял, и он повернулся ко мне:

— Ах, мадемуазель Лоусон, ваше счастье, что вы не жили в то время. Как бы вы пережили осквернение великих полотен, когда их выбрасывали из окон и оставляли под ветром и дождем…

— Это трагедия, что столько прекрасного было утрачено.

Я обратилась к Филиппу:

— Вы расскажете мне об изумрудах?

— Эти драгоценности долго принадлежали нашей семье, — сказал он. — Они стоили… трудно сказать, сколько, цена их значительно изменилась с тех пор. Они поистине бесценны. Их хранили в укрепленной комнате в замке. Тем не менее, они исчезли во время Революции. Никто не знал, что с ними случилось. Но сложилось убеждение, что они где-то в замке.

— Время от времени мы пускаемся на розыски сокровищ, — сказал граф. — У кого-то возникает очередная идея по поводу их местонахождения. Все ищут, покупают, пытаются открыть места в замке, которые не открывались годами. Шуму много, но никаких изумрудов.

— Папа, — воскликнула Женевьева, — может быть, стоит поискать сокровища еще раз?

Принесли фазана. Он был великолепен, но я едва прикоснулась к нему, так как была слишком увлечена беседой. Весь день я находилась в состоянии крайнего волнения из-за того, что остаюсь здесь.

— Вы произвели такое впечатление на мою дочь, мадемуазель Лоусон, — сказал граф, — что она уверена, что вы добьетесь успеха там, где другие отступали. Ты хочешь возобновить поиски, потому что чувствуешь, что при участии мадемуазель Лоусон они увенчаются успехом, не так ли, Женевьева?

— Нет, — ответила девочка, — я вовсе так не считаю. Я просто хочу поискать изумруды.

— Какая ты нелюбезная! Простите ее, мадемуазель Лоусон. И еще, Женевьева, я предлагаю тебе показать мадемуазель Лоусон замок.

Он повернулся ко мне:

— Вы еще не исследовали его, я уверен, и с вашей живой, но разумной любознательностью вам непременно захочется это сделать. Ваш отец разбирался в архитектуре так же, как вы в картинах, и вы ведь работали с ним. Кто знает, может быть, вам удастся обнаружить тайники, скрытые от нас в течение столетия.

— Мне было бы интересно изучить замок, — призналась я, — и если Женевьева покажет его мне, я буду очень рада.

Женевьева не смотрела в мою сторону, и граф нахмурился. Я быстро добавила:

— Мы договоримся, если Женевьева согласна.

Она посмотрела на отца, потом на меня.

— Завтра утром вас устроит? — спросила она.

— Утром я работаю, но после обеда с удовольствием отправлюсь на экскурсию.

— Очень хорошо, — пробормотала она.

— Я уверен, эта экскурсия будет полезна и для тебя, Женевьева, — сказал граф.

За суфле мы разговаривали об окрестностях, в основном, о виноградниках. Я чувствовала, что добилась успеха: меня пригласили на семейный обед — то, чего никогда не удостаивалась бедная мадемуазель Дюбуа; я получила разрешение на верховую езду — к счастью, я привезла с собой свой старый костюм; на следующий день мне покажут замок, и я установила некие отношения с графом, хотя пока и не понимала, какого они рода.

Я была рада возможности удалиться в свою комнату, но перед моим уходом граф сообщил, что в его библиотеке есть книга, которая может заинтересовать меня.

— Один человек писал ее по заказу моего отца, — объяснил он. — Он очень заинтересовался историей нашего рода. Книга была написана и издана. С тех пор, как я читал ее, прошли годы, но я уверен, что вы не останетесь к ней равнодушны.

Я ответила, что несомненно буду рада познакомиться с этим произведением.

— Я вам ее пришлю, — сказал граф.

Я ушла вместе с Женевьевой, оставив мужчин одних. Она проводила меня до моей комнаты и холодно пожелала мне спокойной ночи.

Через некоторое время в дверь моей комнаты постучали, и вошла горничная с книгой.

— Господин граф просил передать вам это, — сказала она мне.

Она вышла, оставив меня с книгой в руках. Книга была довольно тонкой, с несколькими гравюрами замка. Я была уверена, что книга увлечет меня, но в тот момент голова моя была занята событиями прошедшего вечера.

Мне не хотелось ложиться спать, потому что мой мозг был слишком возбужден для сна, и мысли мои занимал, в основном, граф. Я ожидала, что он окажется необычным человеком. Он действительно был окружен тайной. Его дочь боялась его; насчет его кузена я не была так уверена, но подозревала, что он тоже испытывал страх перед графом, которому, видимо, нравилось, чтобы окружающие боялись его, но он презирал их за это. Я не случайно пришла к такому выводу: эти двое явно вызывали в нем раздражение, но при этом своим поведением он старался еще больше запугать их. Интересно, как он обращался с женщиной, имевшей несчастье выйти за него замуж? Страдала ли она от его презрения и грубого обращения? Трудно было представить себе, что он применял физическую силу… но я ни в чем не могла быть уверена. Я едва была знакома с ним… по крайней мере, сейчас.

Должна признаться, последнее слово взволновало меня. Интересно, что он думал обо мне? Вряд ли он вообще обо мне думал. Он оценил меня, решил дать мне работу, и на этом его интерес ко мне вполне мог иссякнуть. Зачем же меня пригласили на семейный ужин? Разумеется, затем, чтобы он мог повнимательнее рассмотреть особу, чье вызывающее поведение слегка заинтересовало его. Жизнь в замке была однообразна. Ему вполне могли наскучить одинокие трапезы в обществе Филиппа и Женевьевы. Я бросила ему вызов — правда, не слишком успешно: он был слишком умен, чтобы не понять моей оборонительной тактики — моя дерзость забавляла его, и он придумывал мне новые испытания, пытаясь унизить меня.

Определенно, он садист. Таково было мое впечатление. Он повинен в смерти своей жены, пусть и не впрямую: именно из-за него она приняла смертельную дозу яда. Бедная женщина! Каково ей жилось? Каким несчастным должен быть человек, чтобы решиться на самоубийство? А ее дочь? Бедная Женевьева! Я должна постараться понять эту девочку, как-нибудь подружиться с ней. Я чувствовала, что она была ребенком, заблудившимся в ужасном лабиринте и испытывающим все больший страх, что никогда не найдет из него выхода. Даже я, гордившаяся своим здравым смыслом, вполне могла позволить безумным фантазиям опутать себя в этом доме, где в течение столетий, должно быть, происходили странные события, где совсем недавно так трагически умерла женщина.

Чтобы этого человека изгнать из своих мыслей, я принялась думать о другом. Как отличалось от мрачного облика графа открытое лицо Жан-Пьера Бастида!

Внезапно я развеселилась. Как странно, что я, после несчастной любви к Чарльзу, много лет не интересовавшаяся мужчинами, теперь нашла сразу двух, постоянно занимавших мои мысли.

«Как глупо, — увещевала я себя, — Что у них со мной общего?»

Я взяла книгу, переданную мне графом, и начала читать.

Замок был построен в 1405 году, и до сих пор большая часть первоначальной постройки сохранилась. К старинному зданию позже были пристроены два крыла высотой более ста футов, и цилиндрические форты придавали им неприступность. Для сравнения были даны рисунки королевского замка Лош, и казалось, что жизнь обитателей последнего ничем не отличалась от жизни в замке Гейяр, поскольку де ла Талли властвовали в Гейяре, словно короли. Здесь у них были собственные темницы, куда они заключали своих врагов. В самой старинной части здания сохранился один из совершеннейших образчиков «каменных мешков».

Как свидетельствует автор книги, в темницах были обнаружены клетки, подобные тем, что были в замке Лош — небольшие камеры, высотой менее человеческого роста, высеченные в каменных стенах; де ла Талли в пятнадцатом, шестнадцатом, семнадцатом веках отдавали приказы заковывать людей в цепи и оставлять их умирать там, подобно тому, как поступил Людовик XI со своими врагами. Один человек, брошенный умирать в каменном мешке, попытался пробиться на свободу, но ему удалось лишь прокопать лаз, который вывел его в одну из клеток темницы, где он и умер, сломленный отчаянием.

Я увлеклась чтением, завороженная не только описанием замка, но и историей рода де ла Таллей.

В течение многих столетий представители этого рода часто вступали в конфликты с королями; однако гораздо чаще они поддерживали королевскую династию. Один из де ла Таллей женился на бывшей любовнице короля Людовика XV, и именно король и подарил ей бесценное изумрудное ожерелье перед свадьбой. Быть фавориткой короля не считалось позором, и муж сей дамы, когда она оставила королевскую службу, пытался соперничать в щедрости со своим предшественником и подарил супруге драгоценный изумрудный браслет в пару к ожерелью. Но браслет был все-таки менее ценным, чем ожерелье, поэтому появились изумрудная диадема и два кольца с изумрудами, брошь и пояс, усыпанный великолепными камнями, как доказательство того, что де ла Талли могли стоять вровень с королями. Так появились знаменитые фамильные изумруды де ла Таллей.

Книга подтвердила то, что я уже знала — изумруды пропали во время Революции. До нее изумруды вместе с другими сокровищами хранили в укрепленной комнате в оружейной галерее, ключа от которой не было ни у кого, кроме хозяина замка, и никто даже не знал, где он хранится. Так было до того, как Великий Террор обрушился на Францию.

Было уже поздно, но я никак не могла оторваться от чтения и дошла до главы под названием «Де ла Талли и Революция».

Лотеру де ла Таллю, тогдашнему графу, было тридцать; он женился за несколько лет до того рокового года, когда был вызван в Париж на собрание Генеральных Штатов. Ему не довелось вернуться в замок: он был в числе первых, чья кровь была пролита на гильотине. Его двадцатидвухлетняя жена Мари-Луиза была беременна и оставалась в замке со старой графиней, матерью Лотера. Перед моими глазами словно проплывали картины: в жаркие июльские дни молодой женщине приносят весть о гибели ее мужа; она в отчаяньи, она боится за жизнь ребенка, который должен вот-вот родиться. Я представляю ее себе в проеме самого высокого окна самой высокой башни, напряженно всматривающейся вдаль, в неизвестности, нагрянут ли сюда мятежники, и как долго местные жители позволят ей жить спокойно.

Она выжидала все эти знойные дни, боясь выйти в городок, настороженно следя за виноградарями, за слугами, с каждым днем становившимися все менее услужливыми. Я представляла себе гордую старую графиню, отчаянно пытавшуюся сохранить прежний образ жизни. На долю этих мужественных женщин выпало немало страданий в те ужасные времена.

Немногим удалось избежать Террора — и вот он достиг замка Гейяр. Банда мятежников ворвалась в замок, размахивая знаменами, распевая незнакомые песни юга Франции. Работники ушли с виноградников, из городских домишек выбегали женщины и дети. Лавочники и торговцы высыпали на площадь. Теперь они были хозяевами жизни. Дни аристократов прошли.

Я содрогнулась, читая, как молодая графиня покинула замок и нашла укрытие в близлежащем доме. Я знала этот дом, знала, что за семья приняла ее. Да, истории этих семей тесно переплетались. Хотя де ла Талли всегда оставались для Бастидов лишь патронами. Я вспомнила, с каким гордым видом мадам Бастид заявила это.

Итак, тогдашняя мадам Бастид, прабабушка Жан-Пьера, приютила графиню. Она правила домом так, что даже мужчины не смели ослушаться ее. Они вместе с бунтовщиками готовились разграбить замок, а она в то же время прятала графиню в своем доме и запретила им всем хоть словом проговориться кому-либо о том, что происходило.

Старая графиня наотрез отказалась покинуть замок. Она всегда там жила, и там она умрет. Она пошла в часовню ждать смерти от рук мятежников. Ее звали Женевьева, и она молила святую Женевьеву о помощи. Графиня слышала грубые выкрики и хохот, когда толпа ворвалась в замок; она знала, что они срывают картины и гобелены и бросают их из окон своим приятелям.

Некоторые явились к часовне. Но перед тем, как войти туда, они хотели сбросить статую святой Женевьевы, стоявшую над дверью. Они добрались до нее, но не могли ее сдвинуть с места. Подогретые вином, они позвали на помощь своих товарищей. Перед тем, как продолжить разграбление замка, им непременно хотелось разбить статую.

Старая графиня продолжала молиться святой Женевьеве у алтаря, когда крики стали громче, и в любой момент она ждала, что чернь ворвется в часовню и убьет ее.

Принесли веревки; мятежники пьяными голосами затянули «Марсельезу» и «Это будет». Она слышала, что крики становятся все громче. «Дружно, товарищи… взяли!» А потом грохот, вопли… и ужасающая тишина.

Замок был вне опасности; святая Женевьева лежала разбитая у дверей часовни, но под ее обломками лежали тела трех убитых мужчин; она спасла замок, потому что перепуганные до смерти бунтовщики, суеверные, несмотря на исповедуемое безбожие, разбежались. Несколько смельчаков пытались вновь собрать толпу, но бесполезно. Многие были местными и прожили всю свою жизнь в тени могущества де ла Таллей. Теперь они боялись их так же, как и раньше. Единственным их желанием было поскорее унести ноги из замка Гейяр.

Старая графиня вышла из часовни, когда все стихло. Она увидела разбитую статую и, преклонив возле нее колена, воздала благодарение святой покровительнице. Потом она пошла в замок и с помощью одного верного слуги попыталась привести его в порядок. Несколько лет она прожила там одна, заботясь о маленьком графе, тайком привезенном в дом. Его мать умерла при родах, что было не удивительно, учитывая все, что ей пришлось пережить до его рождения, к тому же, мадам Бастид просто боялась вызвать к ней акушерку. Так они жили многие годы в замке — старая графиня, маленький мальчик и один-единственный слуга; потом времена изменились, революция закончилась, и жизнь в замке мало-помалу стала возвращаться в старое русло. Вернулись слуги; дом отремонтировали; виноградники вновь стали давать хороший урожай. И хотя укрепленная комната осталась нетронутой, хранившиеся там изумруды исчезли, и с тех пор были потеряны для семьи.

Я закрыла книгу. Я так устала от впечатлений, что мгновенно уснула.

Глава 3

Следующее утро я провела в галерее. Я ждала прихода графа после того, как он проявил такой интерес к моей работе накануне, но он не появился.

Как обычно, я пообедала в своей комнате; потом в мою дверь постучали, и вошла Женевьева.

Волосы ее были аккуратно завязаны сзади, и выглядела она такой же подавленной, как и вчера вечером за ужином. Я поняла, что присутствие отца в доме сильно влияло на ее поведение.

Сначала мы поднялись по лестнице во многоугольную башню и добрались до самого верха здания. Из башни она показала мне окружающую местность, медленно, с трудом произнося по-английски слова — видимо, совет графа не прошел даром. Я подумала, что хотя она ненавидела и боялась отца, но все же всеми силами стремилась завоевать его уважение.

— Мадемуазель, вы видите башню прямо на юге? Там живет мой дедушка.

— Это не так уж далеко.

— Около двенадцати километров. Ее сегодня видно, потому что воздух так прозрачен.

— Вы часто навещаете его?

Она замолчала, подозрительно глядя на меня. Я повторила.

— Это же совсем близко.

— Я иногда навещаю, — сказала она. — Папа туда не ходит. Пожалуйста, не рассказывайте ему.

— Он не хочет, чтобы вы туда ходили?

— Он так не говорил. — В голосе ее зазвучала горечь. — Он, знаете ли, не часто разговаривает со мной. Пожалуйста, обещайте не говорить ему.

— Зачем мне ему говорить об этом?

— Потому что ему нравится разговаривать с вами.

— Дорогая Женевьева, я лишь дважды встречалась с ним. Естественно, он разговаривает со мной о картинах. Он беспокоится о них. И совсем непохоже, что он собирается беседовать со мной о чем-либо другом.

— Обычно он не общается с людьми… которые приезжают сюда работать.

— Вероятно, они не приезжали реставрировать его картины.

— Я думаю, что он заинтересовался вами, мадемуазель.

— Естественно, его волновала судьба его произведений искусства. Посмотрите-ка на этот сводчатый потолок. Обратите внимание на изогнутую форму этой двери. По этим признакам, ей скорее всего, около ста лет.

На самом же деле мне безумно хотелось продолжить разговор о ее отце, спросить, как он обычно ведет себя с приезжающими в дом людьми; к тому же, я просто сгорала от любопытства, почему он не позволяет ей посещать деда.

— Вы слишком быстро говорите, мадемуазель, я не понимаю.

Мы спустились с лестницы, и когда были уже внизу, она произнесла по-французски:

— Теперь, когда вы побывали наверху, вы должны осмотреть нижнюю часть. Вы знаете, мадемуазель, что в нашем замке есть темницы?

— Да, ваш отец прислал мне книгу, написанную одним из ваших предков. Она дает хорошее представление обо всем, что есть в замке.

— В них мы держали наших пленников, мадемуазель. Любой, оскорбивший кого-либо из де ла Таллей, попадал в темницу. Мне моя мать рассказывала. Она однажды повела меня туда и показала. Она еще сказала, что тюрьма — это не только каменные стены и цепи, можно быть узником и без них.

Я удивленно взглянула на нее, но глаза ее были ясными и невинными, и лицо сохраняло спокойное выражение.

— В королевских замках тоже были темницы… их еще называли «каменными мешками», потому что людей туда бросали и забывали о них. Это были тюрьмы забытых узников. Вы знаете, мадемуазель, что единственным входом в эти темницы были потайные люки, почти не заметные сверху?

— Да, мне приходилось читать о таких местах. Ничего не подозревающую жертву заманивали на крышку такого потайного люка, где-то в другом конце комнаты нажимали рычаг, пол неожиданно проваливался под несчастным, и он летел вниз.

— В забвение — в каменный мешок. Это очень глубоко, я видела. Можно сломать ноги, а помощи ждать неоткуда; и узник оставался лежать брошенным среди костей других несчастных, попавших туда раньше. Мадемуазель, а вы боитесь привидений?

— Конечно, нет.

— А многие из слуг боятся их. Они не ходят в комнату над каменным мешком… по крайней мере, одни. Говорят, по ночам из каменного мешка раздаются какие-то звуки… странные стоны. Вы уверены, что хотите осмотреть темницу?

— Моя дорогая Женевьева, мне довелось побывать во многих из наиболее населенных привидениями домов Англии.

— Тогда вы в безопасности. Как сказал папа, французские привидения лучше воспитаны, чем английские, и не являются без приглашения. Если вы не боитесь и не верите в них, вы ведь не будете ожидать их появления? Вот что он хотел сказать.

Как точно она запомнила его слова! Я подумала, что этому ребенку нужна не только строгость. Ей прежде всего нужна любовь. Прошло три года с тех пор, как умерла ее мать. Как же она должна была тосковать о ней, имея такого отца!

— Мадемуазель, вы уверены, что не боитесь каменного мешка?

— Совершенно уверена.

— Сейчас там все не так, как было раньше, — сказала она почти с сожалением.

— Давным-давно, когда начались поиски изумрудов, оттуда вывезли кучу костей и всяких других ужасных вещей. Мой дед организовал эти поиски и, естественно, начал с каменного мешка. Изумрудов там не обнаружили. Говорят, их украли, но я думаю, что они все-таки здесь. Было бы хорошо, если бы папа предпринял еще одну попытку. Это было бы очень увлекательно.

— Я думаю, поиски были очень тщательными. Из того, что я прочла, мне кажется несомненным, что они были украдены повстанцами, ворвавшимися в замок.

— Но они ведь тогда не смогли проникнуть в укрепленную комнату, не правда ли? Но при этом изумруды исчезли.

— Возможно, изумруды были проданы до Революции. Возможно, их к тому времени не было в замке уже несколько лет. Я просто строю догадки. Но представьте, кому-то из ваших предков потребовались деньги, и он их продал. Он — или она — мог и не сказать об этом никому. Кто знает?

Она с удивлением посмотрела на меня. Потом торжествующе сказала:

— Вы говорили об этом отцу?

— Я уверена, ему и самому это приходило в голову. Это, пожалуй, самая правдоподобная теория.

— Но они же изображены на портрете дамы, над которым вы работаете. Значит, они тогда должны были быть в семье.

— Возможно, это подделка.

— Мадемуазель, никто из де ла Таллей не наденет на себя поддельных драгоценностей.

Я не могла не улыбнуться в ответ на это. В это время мы подошли к узкой, неровной лестнице.

— Она ведет в подземелье, мадемуазель. Здесь восемьдесят ступенек. Я их посчитала. Можете себе представить. Пожалуйста, держитесь за веревочные перила.

Я стала спускаться следом за ней; лестница сужалась и закручивалась в спираль, поэтому нам приходилось идти друг за другом.

— Вы чувствуете холод, мадемуазель? — в голосе ее слышалось волнение. — О, только представьте, что вас бросили сюда, и вы никогда не сможете выбраться. Сейчас мы находимся ниже уровня рва. Вот где наша семья имела обыкновение держать людей, оскорбивших нас.

Одолев восемьдесят ступеней, мы обнаружили тяжелую дубовую обитую железом дверь; на ней была вырезана следующая надпись, отдающая мрачной иронией:

«Милости просим, дамы и господа,

во владения графа де ла Талля».

— Вы находите это приглашение любезным, мадемуазель? — Она лукаво улыбнулась мне, на мгновение снова став шаловливой.

Я содрогнулась.

Она приблизилась ко мне и прошептала:

— Но теперь все по-другому, мадемуазель. Мы теперь так не развлекаемся. Давайте войдем. Посмотрите, в стенах ниши. Это и есть те самые клетки. А вот и цепи. В них заковывали узников и время от времени приносили им хлеб и воду. Долго они здесь не задерживались. Видите, даже сейчас темно, а когда дверь закрыта, света совсем нет… ни света… ни воздуха. Когда мы придем в следующий раз, нужно принести свечи… или лучше фонарь. Здесь просто нечем дышать. Если бы захватили свечу, я бы показала вам надписи на стенах. Некоторые выцарапывали молитвы святым и Божьей Матери. Другие — проклятья де ла Таллям.

— Находиться здесь — опасно для здоровья, — сказала я, глядя на плесень на скользких стенах. — И как вы сказали, без света здесь мало что можно увидеть.

— Каменный мешок по другую сторону стены. Пойдемте, я вам покажу. Говорят, в каменном мешке привидения появляются даже чаще, чем здесь, мадемуазель, потому что судьба этих узников была еще страшнее.

Она лукаво улыбнулась и повела вверх по ступеням. Распахнув дверь, она объявила:

— Вот и оружейная галерея.

Я вошла в нее и перед моим взором предстало оружие всех видов и размеров, расположенное вдоль стен. Сводчатый потолок поддерживали каменные колонны; пол, выложенный гладкими плитами, в некоторых местах был покрыт коврами. Те же каменные скамьи, что и в моей комнате, сужающиеся до щели оконные проемы, почти не пропускающие света. Я вынуждена была признаться себе, — хотя Женевьева бы этого никогда не сказала, — что в этом помещении было нечто зловещее. В течение столетий в нем ничего не менялось, и я могла вообразить себе, как ничего не подозревающая жертва входит в эту комнату. Единственный стул, украшенный искусной резьбой, стоял почти как трон. Интересно, почему его оставили в такой комнате. Это был большой деревянный стул, спинку украшали изображения из геральдических лилий и герба рода де ла Талль. Я вообразила человека, сидящего там — разумеется, в облике нынешнего графа — он разговаривает с жертвой, а потом внезапно нажимает на рычаг, высвобождающий пружину люка; вопль отчаяния или мгновение молчаливого ужаса — предназначенный в жертву понял, что с ним произошло, когда пол разверзся под его ногами, и он упал вниз, к тем, кто уже попал туда раньше, чтобы никогда больше не увидеть дневного света и стать забытым навеки.

— Помогите мне сдвинуть стул, мадемуазель, — сказала Женевьева. — Пружина под ним.

Мы вместе сдвинули преподобный стул, и Женевьева свернула коврик:

— Вот, — продолжала она. — Я нажимаю здесь… и смотрите, что происходит.

Раздался скрежещущий звук, и большая квадратная дыра появилась в полу.

— В давние времена все делалось быстро и бесшумно. Взгляните вниз, мадемуазель. Не многое можно увидеть, правда? Но здесь есть веревочная лестница — она хранится в шкафу. Дважды в год слуги спускаются туда, наверное, для уборки. Конечно, там сейчас все в порядке. Никаких костей и разлагающихся трупов, мадемуазель. Только привидения… а вы в них не верите.

Она принесла веревочную лестницу, повесила ее на двух крюках, закрепленных под полом, и опустила ее вниз.

— Ну как, мадемуазель, вы спуститесь со мной? — смеясь, она начала спускаться по лестнице. — Я же знаю, вы не боитесь.

Она ступила на пол внизу, и я последовала за ней.

Мы очутились в небольшой камере; из открытого люка в нее проникало немного света, но его было достаточно, чтобы осветить печальные надписи на стенах.

— Посмотрите, здесь отверстия в стенах. Они были сделаны специально. Узники думали, что через них отсюда можно выбраться. Это что-то вроде лабиринта, в котором можно заблудиться; они думали, что если им удастся найти дорогу среди этих ходов, они вырвутся на свободу. Но возвращались они опять в каменный мешок. Это называется изощренной пыткой.

— Как интересно, — сказала я. — Я никогда ни о чем подобном не слышала. Это изобретение должно быть единственным в своем роде.

— Хотите посмотреть, мадемуазель?! Я знала, что вам захочется, потому что вы же не боитесь? Вы очень смелы, и вы не боитесь привидений.

Я подошла к отверстию в стене и сделала несколько шагов в темноту. Я прикоснулась к холодной стене и через несколько секунд осознала, что ход заканчивается тупиком: это была просто выемка в толстой стене.

Я обернулась и услышала тихий смешок. Женевьева поднялась вверх и уже поднимала за собой лестницу.

— Вам так нравится прошлое, мадемуазель, — сказала она. — Здесь оно есть. Де ла Талли до сих пор оставляют свои жертвы умирать в темницах.

— Женевьева! — пронзительно закричала я.

Она смеялась.

— Вы лжете, — так же резко ответила она. — Но, наверное, сами об этом не подозреваете. Сейчас самое время выяснить, боитесь ли вы привидений!

Крышка люка со стуком захлопнулась. На мгновение темнота показалась кромешной, а потом мои глаза привыкли к ней. И через несколько секунд весь ужас моего положения стал доходить до меня.

Девочка замыслила это вчера вечером, когда ее отец предложил ей показать мне замок. Через какое-то время она освободит меня. Все, что мне нужно делать, это сохранять спокойствие, отбрасывая даже мысль о страхе, и ждать, когда меня освободят.

— Женевьева! — позвала я. — Открой люк немедленно.

Я знала, что моего голоса не слышно. И стены, и плиты над моей головой были необыкновенно толстыми. Какой был бы смысл в каменных мешках, если бы оттуда доносились крики жертв? Само их название предполагало, что происходило с теми, кто был туда заключен. Забвение!

Как глупо было довериться ей. Я поняла ее сущность при нашей первой встрече, и все-таки позволила ввести себя в заблуждение притворной кротостью. А что, если это более, чем шалость? Что, если она испорченная, злая девочка?

С неожиданным ужасом я спросила себя, как будут развиваться события, когда обнаружится мое исчезновение. Но когда это может произойти? Не раньше вечера, когда ко мне в комнату принесут поднос с едой или пригласят на семейный ужин. И тогда… Неужели мне придется ждать несколько часов в этом отвратительном месте?

Потом другая мысль пришла мне в голову. Что, если она направилась в мою комнату, спрятала мои вещи, создав видимость, что я уехала? Она могла даже написать подложную записку, объясняющую, что я уехала, потому что осталась недовольна приемом… или просто потеряла желание делать эту работу.

Способна ли Женевьева на такой поступок?

Не исключено — она ведь дочь убийцы!

Справедливы ли мои подозрения? Я почти ничего не знала о тайне, связанной с женой графа — я знала лишь, что тайна существует. Но эта девочка была со странностями; она была распущенной; и теперь мне казалось, что она способна на все.

В эти первые минуты приближающейся паники я почти поняла, что должны были чувствовать жертвы, оказавшись в этом жутком месте. Но мое положение было все же несколько иным. Они падали сюда, ломая конечности; я, по крайней мере, спустилась по лестнице. Я была жертвой дурной шутки, они были жертвами мести. Это совсем другое. Скоро крышка люка откроется, появится голова девочки. Я буду очень строга с ней, но при этом не проявлю никаких признаков страха и сохраню свое достоинство.

Я села на пол, прислонившись к холодной каменной стене, и посмотрела вверх на люк. Я пыталась определить время по часам, приколотым к блузке. Это оказалось невозможным, но я слышала, как утекают минуты. Нет смысла притворяться, что мне не страшно. Ощущение обреченности словно заполняло это место, воздуха было мало, я чувствовала, что задыхаюсь, и поняла, что я, всегда гордившаяся своим спокойствием, была весьма близка к панике.

Зачем я приехала в замок? Насколько было бы лучше попытаться найти вполне респектабельную должность гувернантки, для которой я, казалось, была создана! Насколько было бы лучше уехать к кузине Джейн, ухаживать за ней, прислуживать ей, по сотне раз в день слыша от нее, что я бедная родственница!

Как я хотела иметь возможность жить спокойно, без волнений, до конца своих дней. Как часто прежде я говорила, что скорее умру, чем буду жить в рабстве — и думала, что не кривлю душой. Теперь я была готова променять независимость, интересную жизнь… все, что угодно за возможность остаться живой. Никогда раньше до этой минуты я не думала, что такое может произойти со мной. Знала ли я себя? Может быть, моя защитная броня помогала мне существовать в этом мире, была обычным самообманом.

Я старалась думать о чем-нибудь, что могло отвлечь мои мысли от этого страшного места, где, казалось, замученные здесь души и тела навеки оставили свой зловещий отпечаток.

«Вы верите в привидения, мадемуазель?»

Конечно, среди бела дня, в окружении людей, я могла проявлять скептицизм. В темном каменном мешке, куда меня заманили и бросили… я вовсе не была уверена.

— Женевьева! — позвала я. И паническая нотка в моем голосе испугала меня.

Я встала и стала шагать взад и вперед. Я звала и звала, пока не охрипла. Тогда я села и попыталась успокоиться, потом опять встала и стала ходить. Я обнаружила, что украдкой оглядываюсь через плечо. Мне казалось, что за мной следят чьи-то глаза.

Я не отрываясь смотрела на отверстие в стене, которое с трудом различала; Женевьева говорила, что это лабиринт, а я знала, что это всего лишь темная выемка… но ждала, что кто-то… что-то оттуда появится.

Я испугалась, что вот-вот разрыдаюсь или закричу. Я попыталась взять себя в руки, говоря вслух, что, конечно же, найду выход отсюда, хотя знала, что выхода нет. Я опять села и попыталась отгородиться от тьмы, закрыв лицо руками.

Вдруг я в испуге вскочила. Мне послышался какой-то звук. Я невольно зажала рот рукой, чтобы не закричать. Глаза мои были прикованы к темному проему.

Чей-то голос произнес: «Мадемуазель!» Камера внезапно наполнилась светом. Стон радости и облегчения вырвался у меня. Люк открылся, на меня смотрело бледное, перепуганное лицо Нуну.

— Мадемуазель, с вами все в порядке?

— Да… да… — я смотрела на нее снизу вверх.

— Я сейчас принесу лестницу, — сказала она.

Время, пока она ходила за ней, показалось вечностью. Я схватила лестницу и, спотыкаясь, полезла вверх. Я так спешила выбраться наружу, что чуть не упала.

Ее испуганные глаза всматривались в мое лицо.

— Гадкая девчонка! Боже мой, не знаю, что теперь со всеми нами станет. Вы так бледны… так растерянны.

— На моем месте любой бы так выглядел! Но я забыла поблагодарить вас за то, что вы пришли мне на помощь. Не могу выразить, как…

— Мадемуазель, умоляю, пойдемте скорее в мою комнату. Я угощу вас хорошим крепким кофе. С вашего позволения, хотелось поговорить с вами.

— Вы очень добры. Но где же Женевьева?

— Вы, естественно, сердитесь. Но я вам все объясню.

— Объясните! Что здесь объяснять? Она сказала вам, что она сделала?

Няня покачала головой.

— Пожалуйста, пойдемте в мою комнату. Там легче разговаривать. Я должна поговорить с вами. Я хочу, чтобы вы поняли меня. Кроме того, вы пережили ужасное испытание. Вы потрясены. Это не удивительно, — она взяла меня под руку. — Пойдемте, мадемуазель, так будет лучше.

Все еще в состоянии оцепенения, я позволила увести себя от этой ужасной комнаты, порог которой, я была уверена, по своей воле я больше никогда не переступлю. Нуну умела успокаивать так, как это умеют делать те, кто всю жизнь ухаживает за беспомощными больными или детьми, и в моем состоянии ее мягкая настойчивость была именно тем, в чем я нуждалась.

Я не заметила, каким путем она меня вела, но когда она распахнула дверь и я увидела маленькую, уютную комнату, я поняла, что мы находились в одной из новейших пристроек.

— Теперь вы должны прилечь. Вот диван. Так гораздо лучше отдыхать, чем сидя.

— В этом нет необходимости.

— Извините, мадемуазель, в этом есть необходимость. Сейчас я приготовлю вам кофе.

В камине пылал огонь, на котором грелся кофейник.

— Горячий, крепкий кофе. Вам это поможет. Бедная мадемуазель, как это было ужасно!

— Как вы узнали, что произошло?

Она повернулась к огню и занялась кофе.

— Женевьева вернулась одна. Я увидела по ее лицу…

— Вы догадались?

— Такое и раньше случалось. С одной из гувернанток. Она совсем на вас не похожа… хорошенькая молодая дама, может быть, немного дерзкая… Женевьева проделала с ней то же самое. Это было вскоре после смерти ее матери…

— Она заманила свою гувернантку, как и меня, в каменный мешок? И как долго ей пришлось там просидеть?

— Дольше, чем вам. Она ведь была первой, я не могла найти ее сразу. Бедняжка, от страха она потеряла сознание. После этого она наотрез отказалась оставаться в замке… и больше мы о ней ничего не знаем.

— Вы хотите сказать, у девочки это входит в привычку?

— Это происходило лишь дважды. Пожалуйста, мадемуазель, не волнуйтесь. После того, что с вами случилось, вам нельзя волноваться.

— Я хочу видеть ее. Я попытаюсь ей объяснить…

Я поняла, что рассердилась оттого, что была близка к панике и мне было стыдно за себя, я была разочарована и удивлена. Я всегда считала, что обладаю завидным хладнокровием, и в тот момент у меня было такое ощущение, словно под слоем лака на картине я вдруг обнаружила нечто неожиданное. Было еще одно открытие: я сделала то, что всегда осуждала в других — обратила свой гнев на другого, потому что сердилась на себя. Конечно, Женевьева вела себя отвратительно — но сейчас меня огорчало именно мое поведение.

Нуну подошла и встала около дивана, сцепив пальцы и глядя на меня сверху вниз.

— Ей нелегко, мадемуазель. Для такой девочки, как она, потерять мать… Я старалась сделать все, что было в моих силах.

— Она любила мать?

— Безумно. Бедный ребенок, для нее это был страшный удар. Она так и не оправилась от него. Я надеюсь, вы будете помнить об этом.

— Она распущена, — сказала я — Ее поведение при нашей первой с ней встрече было невыносимо и теперь это… я думаю, что осталась бы там насовсем, если бы вы не обнаружили, что она сделала.

— Нет. Она только хотела напугать вас, возможно потому, что ей кажется, что вы так хорошо можете защитить себя, а она, бедное дитя, неспособна на это.

— Как вы думаете, — спросила я, — почему она такая странная?

Она облегченно улыбнулась:

— Именно это я и хочу рассказать вам, мадемуазель.

— Мне хотелось бы понять, что заставляет ее совершать все эти дикие поступки…

— И когда вам это удастся, мадемуазель, вы ее простите. Вы не расскажете ее отцу о том, что случилось сегодня днем? Вы никому об этом не скажете?

Я не была в этом уверена и быстро сказала:

— Я намерена обязательно поговорить с Женевьевой.

— Но больше ни с кем, умоляю вас. Ее отец очень рассердится, а она так боится его гнева.

— Но ведь для нее было бы полезно осознать всю безнравственность своего поступка? Не следует гладить ее по головке и говорить, что ничего страшного не случилось, раз вы пришли и спасли меня.

— Конечно, нет, поговорите с ней, но прежде я должна поговорить с вами. Мне нужно кое-что вам рассказать.

Она отвернулась и принялась накрывать на столик.

— О смерти ее матери, — сказала она медленно.

Я ждала продолжения. Услышать об этом мне хотелось не меньше, чем ей — рассказать. Но пока не был готов кофе, она рассказывать не стала. Она оставила коричневый кофейник остывать и ввернулась к дивану.

— Это было ужасно… то, что произошло с одиннадцатилетней девочкой. Это она нашла ее мертвой.

— Да, — согласилась я, — это должно быть ужасно.

— Первое, что она обычно делала по утрам — это шла к матери в спальню. Представьте себе, девочка вошла и обнаружила такое!

Я кивнула.

— Но это случилось три года назад, и как бы это ни было ужасно, это не повод простить ей то, что она заперла меня в таком месте.

— С тех пор она уже не была той прежней девочкой. Она изменилась. Порой она бывает просто неуправляемой и, кажется, упивается этими приступами. Это потому, что ей не хватает материнской любви; потому что она боится…

— Отца?

— Вы уже поняли это. Тогда проводилось расследование, допросы. На нее это очень дурно повлияло. Все в доме считали, что это сделал он. Видите ли, у него была любовница…

— Понятно. Неудачный брак. Он любил жену, когда они поженились?

— Мадемуазель, он может любить только себя.

— А она его любила?

— Вы видите, какой ужас вызывает он у Женевьевы. Франсуаза его тоже боялась.

— Она была влюблена в него, когда выходила за него замуж?

— Вы знаете, как устраиваются браки между такими семьями. Но возможно, в Англии это не так. Во Франции браки между знатными семействами всегда устраиваются родителями. В Англии разве иначе?

— Не до такой степени. Семья может не одобрить выбор, но я не думаю, что у нас столь строгие правила.

Она пожала плечами:

— Здесь по-другому, мадемуазель. И Франсуаза была помолвлена с Лотером де ла Таллем, когда они были еще подростками.

— Лотер… — повторила я.

— Господин граф. Это фамильное имя, мадемуазель. В семье всегда были Лотеры.

— Королевское имя, — сказала я, — Вот почему оно им так нравится.

Она была удивлена, и я быстро сказала:

— Извините. Пожалуйста, продолжайте.

— У графа была любовница — не забывайте, он француз. Несомненно, он любил ее больше, чем свою невесту, но она не годилась ему в жены, поэтому моя Франсуаза вышла за него замуж.

— Вы были и ее няней?

— Я пришла к ней, когда ей было три дня от роду, и была с ней до конца ее жизни.

— И теперь Женевьева заняла ее место в вашем сердце.

— Я надеюсь быть с ней всегда так же, как была с ее матерью. Когда это случилось, я просто не могла поверить. Почему это должно было произойти с моей Франсуазой? Почему она лишила себя жизни? Это было совсем на нее не похоже.

— Возможно, она была несчастлива.

— Она была не из тех, кто надеется на невозможное.

— Она знала о его любовнице?

— Мадемуазель, во Франции такие вещи не считаются предосудительными. Она смирилась. Она боялась своего мужа, и казалось, была рада этим его поездкам в Париж. Когда он был там… его не было в замке.

— Не похоже на счастливый брак.

— Она смирилась с этим.

— И все же… она умерла.

— Она не убивала себя.

Женщина закрыла глаза руками, прошептала, будто про себя:

— Нет, она не убивала себя.

— Но разве не таково было заключение следствия?

Она обернулась ко мне почти в ярости. — Какое еще заключение могло быть… кроме убийства?

— Я слышала, что причиной смерти была слишком большая доза настойки опия. Как это могло случиться?

— У нее часто болели зубы. У меня на этот случай всегда была настойка опия в маленьком буфете. Это снимало зубную боль, и она засыпала.

— Может быть, она случайно приняла слишком много?

— Она не собиралась убивать себя, я в этом уверена. Но все говорили иное. Им пришлось… ради господина графа.

— Нуну, — сказала я, — вы хотите сказать мне, что граф убил свою жену?

Она посмотрела на меня удивленным взглядом:

— Вы не можете утверждать, что я говорила это. Ничего подобного. Это не мои слова.

— Но если она себя не убивала… тогда кто-то это должен был сделать.

Она повернулась к столу и налила две чашки кофе.

— Выпейте мадемуазель, и вам станет лучше. Вы переутомились.

Я могла сказать ей, что несмотря на мое недавнее неприятное приключение, я была менее переутомлена, чем она, но мне безумно хотелось узнать как можно больше подробностей, и я поняла, что скорее узнаю их от нее, чем от кого-либо еще в замке.

Она подала мне чашку, а затем подвинула стул к дивану и села рядом со мной.

— Мадемуазель, мне хотелось бы, чтобы вы поняли, какая жестокая вещь произошла с моей маленькой Женевьевой. Я хотела бы, чтобы вы ее простили… чтобы вы помогли ей.

— Помогла ей? Я?

— Да, вы это можете. Если простите ее. Если вы не расскажите ее отцу…

— Она боится его. Я почувствовала это.

Нуну кивнула.

— Он обратил на вас внимание за ужином. Она мне сказала. И на ту хорошенькую молодую гувернантку он тоже обратил внимание — правда, несколько иного рода. Пожалуйста, постарайтесь понять. Это имеет какое-то отношение к смерти ее матери, напоминает ей ту ситуацию. Видите ли, слухи ходят по замку, и она знала, что была другая женщина.

— Она ненавидит своего отца?

— У них странные отношения, мадемуазель. Он такой надменный, недоступный. Иногда кажется, что он просто ее не замечает, как будто она пустое место. В другое время ему, похоже, доставляет удовольствие дразнить ее. Похоже, он не любит ее, разочарован в ней. Если бы он проявил хоть немного нежности…

Она пожала плечами.

— Он странный, жестокий человек, мадемуазель, и со времени этого скандала он все больше становится таким.

— Может быть, он не подозревает, что о нем говорят. Кто осмелится рассказать ему об этих слухах?

— Разумеется, никто. Но он не может не знать. После смерти жены он стал другим. Он далеко не монах, мадемуазель, но кажется, презирает женщин. Иногда я думаю, что он, по-своему, очень несчастен.

Внезапно у меня промелькнула мысль, что обсуждать хозяина дома с его прислугой — несомненно, нарушение всех правил приличия; но меня просто пожирало любопытство, и я бы не смогла остановиться, даже если бы захотела. Это было еще одно открытие, которое я сделала относительно себя. Я упорно отказывалась прислушаться к голосу своей совести.

— Интересно, почему он не женился второй раз, — сказала я. — Я убеждена, что мужчина с таким положением хочет иметь сына.

— Я не думаю, что он снова свяжет себя узами брака, мадемуазель. Именно поэтому он вызвал мсье Филиппа.

— Так это он вызвал Филиппа?

— Это случилось недавно. Осмелюсь предположить, что мсье Филипп женится, и его сын унаследует все.

— Мне это трудно понять.

— Господина графа всегда трудно понять, мадемуазель. Я слышала, что в Париже он ведет веселую жизнь. Здесь же ему весьма одиноко. Он всегда в печальном расположении духа и кажется довольным только тогда, когда плохо кому-то еще.

— Очаровательный человек! — сказала я с насмешкой.

— Ах, жизнь в замке отнюдь не легка. И труднее всего с Женевьевой.

Она положила руку на мою, рука ее была холодной, как лед. В этот момент я поняла, как нежно она любила свою воспитанницу, и как беспокоилась за ее судьбу.

— На самом деле, с ней ничего страшного, — настаивала она. — Эти ее вспышки раздражительности… она их перерастет. У ее матери был ангельский характер. Трудно было найти девочку добрее и мягче ее.

— Не волнуйтесь, — сказала я, — об этом случае я не расскажу ни ее отцу, ни кому-либо еще. Лучше мне самой поговорить с ней.

Лицо Нуну просияло:

— Да, поговорите с ней… и если вам придется беседовать с господином графом… не могли бы вы сказать ему… например, как она хорошо говорит по-английски… какая она послушная… спокойная…

— Я уверена, она добьется успехов в английском. Но вряд ли можно назвать ее спокойной.

— Из-за разговоров о том, что ее мать лишила себя жизни, люди склонны говорить, что девочка страдает нервным расстройством.

Я тоже так считала, но не признала этого. Нуну привела меня сюда, чтобы успокоить, но, как ни странно, дело кончилось тем, что это я ее успокаивала.

— Франсуаза была самой обычной, нормальной девочкой, какую только можно представить.

Она поставила чашку, из дальнего угла комнаты принесла деревянную шкатулку, инкрустированную перламутром.

— Я храню здесь некоторые ее вещи. Иногда смотрю на них и вспоминаю. Она была таким милым ребенком. Гувернантки были просто в восторге от нее. Я часто рассказываю Женевьеве, какая она была хорошая.

Она открыла шкатулку и вынула книгу в красном кожаном переплете:

— В ней она засушивала цветы. Она очень любила цветы. Она бродила по полям и собирала их. Некоторые она срывала в саду. Вот, посмотрите на эту незабудку. Видите этот платочек? Она сделала его для меня. Какая красивая вышивка! Она обязательно вышивала что-нибудь для меня на Рождество и другие праздники и всегда прятала свой подарок, когда я подходила, чтобы потом сделать сюрприз. Такая хорошая, спокойная девушка. Такие девушки не лишают себя жизни. Она была так добра и благочестива. Она так читала молитвы, что сердце щемило; она всегда сама украшала часовню. Не сомневаюсь, она сочла бы грехом лишить себя жизни.

— У нее были братья или сестры?

— Нет, она была единственным ребенком. Ее мать была… не очень крепкого здоровья; я и за ней ухаживала. Она умерла, когда Франсуазе было девять лет, а в восемнадцать лет она уже вышла замуж.

— Она была рада выйти замуж?

— Думаю, она имела весьма смутное представление о замужестве. Я помню вечер того дня, когда был заключен брачный контракт. Вы понимаете, мадемуазель? Наверное, в Англии нет такого обычая? Но во Франции перед свадьбой составляется брачный контракт, после чего в доме невесты устраивают праздничный обед — она обедает вместе со своей семьей, женихом и некоторыми его родственниками, а после этого подписывается контракт. Мне кажется, тогда она была совершенно счастлива: она должна была быть графиней де ла Талль, а де ла Талль самая знатная семья — и самая богатая — в округе. Это была завидная партия. Потом брак зарегистрировали, и они обвенчались в церкви.

— И после этого ее счастье стало уже не столь безоблачным?

— Ах, мадемуазель, жизнь всегда более жестока, чем мечты юной девушки.

— Особенно той, которая имела несчастье выйти замуж за графа де ла Талля.

— Именно так, мадемуазель, — она протянула шкатулку мне — Вы же видите, какой милой девушкой она была, она радовалась самым простым вещам. Жизнь с таким человеком, как граф, была для нее ужасным разочарованием.

— Такое разочарование переживают многие девушки.

— Это правда, мадемуазель. Она имела привычку вести дневник. Она обычно записывала все, что происходило. Я храню эти дневники.

Она подошла к шкафу, открыла его ключом из связки на поясе, и вынула маленькую тетрадь:

— Это первый. Посмотрите, какой красивый почерк.

Я раскрыла дневник и прочла:

«1-е мая. Молилась вместе с папой и прислугой. Я повторила ему молитву, и он сказал, что я делаю успехи. Пошла в кухню и смотрела, как Мари печет хлеб. Она дала мне кусочек сахарного пирожного и просила никому не говорить, потому что не должна была печь сахарные пирожные».

— Да, это дневник, — прокомментировала я.

— Она была совсем маленькая. Не больше семи лет. Многие ли в семь лет могут так хорошо писать? Позвольте налить вам еще кофе, мадемуазель. Посмотрите тетрадь. Я часто ее перечитываю, и в эти моменты Франсуаза словно возвращается ко мне.

Я перелистала страницы, исписанные крупным детским почерком.

«Я думаю, что сделаю для Нуну салфетку на поднос. На это уйдет много времени, но если я не успею к дню ее рождения, можно подарить на Рождество».

«Сегодня после молитвы папа беседовал со мной. Он сказал, что я всегда должна быть хорошей и жертвовать собой ради других».

«Я видела сегодня маму. Она не узнала меня. Потом папа мне сказал, что скоро ее может не быть с нами».

«Я взяла голубого шелку на салфетку для подноса. Нужно еще найти немного розового. Нуну чуть не увидела ее сегодня. Я очень волновалась».

«Вчера я слышала, как папа молился в своей комнате. Он позвал меня туда и заставил молиться вместе с ним. Мне больно вставать на колени, но папа такой хороший, что не замечает этого».

«Папа сказал, что покажет мне свое самое большое сокровище на мой следующий день рождения. Мне будет восемь лет. Интересно, что это».

«Как было бы хорошо, если бы в доме были дети, с которыми можно поиграть. Мари говорила, что в доме, где она работала, было девять детей. Вот если бы они были моими братьями и сестрами! И среди них был бы кто-то мой самый любимый».

«Мари испекла пирог к моему дню рождения. Я пошла на кухню, чтобы посмотреть, как она это делает».

«Я думала, что сокровища — жемчуг и рубины, но это просто старое платье с капюшоном. Оно черное и пахнет плесенью после сундука. Папа сказал, что я должна научиться отделять зерна от плевел».

Нуну склонилась надо мной.

— Как это печально, — сказала я. — Она была тихим ребенком.

— Но хорошим. Почитайте это — вы поймете, какая она была. У нее был прекрасный характер. Ведь это заметно, правда? Она воспринимает вещи такими, каковы они на самом деле… Вы понимаете, о чем я говорю?

— Да, кажется, понимаю.

— Совсем не из тех, кто лишает себя жизни, как видите. В ней не было ни капли истеричности. В действительности, и Женевьева такая же… в душе.

Я молча пила кофе, который она мне принесла. Нуну вызывала во мне симпатию своей глубокой преданностью матери и дочери. Я чувствовала, что она каким-то образом пыталась передать мне это свое отношение.

В таком случае я должна быть с ней откровенна.

— Я считаю нужным сообщить вам, — сказала я, — что в первый же день нашего знакомства она показала мне могилу своей матери.

— Она часто ходит туда, — сказала она, и в ее глазах появился отблеск страха.

— Она поступила весьма странно — сказала, что ведет меня познакомиться со своей матерью… я подумала, что она ведет меня к живой женщине.

Нуну кивнула, глядя куда-то в сторону.

— Потом, сказала, что ее отец убил ее мать.

Лицо Нуну сморщилось, на нем появилось выражение ужаса.

Она положила ладонь на мою руку:

— Но вы же понимаете? Какой удар — найти ее… свою мать. А потом эти слухи. Это — естественно, правда?

— Мне бы не хотелось считать естественным, что ребенок обвиняет своего отца в убийстве матери.

— Это было так ужасно… — повторила она. — Ей нужно помочь, мадемуазель. Подумайте об этой семье. Смерть… переживания в замке… слухи в городке. Вы разумная женщина. Я знаю, вы не откажетесь сделать все, что в ваших силах…

Она вцепилась в мою руку, губы беззвучно шевелились, как бы не осмеливаясь произнести слова.

Она была напугана и ждала помощи от меня, пострадавшей от рук ее воспитанницы.

Я осторожно сказала:

— Это, конечно, было большим ударом для девочки. С ней нужно обращаться осторожно. Кажется, ее отец этого не понимает.

Горечь исказило лицо Нуну. Она ненавидит его, подумала я. Она ненавидит его за то, что он делает со своей дочерью… и что он сделал со своей женой.

— Но мы с вами это понимаем, — сказала Нуну. Я была тронута, и сжала ее ладонь в своей.

Это было похоже на негласный договор. Лицо ее просветлело, и она сказала:

— Наш кофе остыл. Я сварю еще.

В этой маленькой комнате я поняла, что не смогу остаться в стороне от жизни замка.

Я постаралась убедить себя, что меня вовсе не касается, убийца ли хозяин дома, мое дело — определять, в какой степени запустения находились картины и каким образом можно добиться наилучшей реставрации; и на несколько последующих недель я полностью погрузилась в работу.

В замок приехали гости, что означало, что мое присутствие на семейных трапезах необязательно. Надо сказать, меня это вовсе не удручало, потому что отношение графа ко мне вызывало у меня определенное беспокойство. Мне казалось, он почти надеется на провал моей работы. Я опасалась, что он подорвет мою веру в свои силы; работа предстояла весьма сложная, и я ни на минуту не должна была сомневаться, что успех будет полный.

Однако, после нескольких дней затишья, однажды утром, в самый разгар работы он пожаловал в галерею.

— О боже, мадемуазель Лоусон, — воскликнул он, бросив взгляд на картину, стоявшую передо мной, — Что вы делаете?

Я удивилась, потому что картина прекрасно поддавалась обработке, и почувствовала, как кровь бросилась мне в лицо. Я уже собралась гневно протестовать, но он продолжил:

— Скоро вы восстановите всю цветовую гамму этой картины, и она снова напомнит всем нам об этих проклятых изумрудах.

Он явно забавлялся, видя на моем лице облегчение.

Чтобы скрыть свое замешательство, я ответила довольно резко:

— Надеюсь, теперь вы убеждаетесь, что у женщины могут быть некоторые способности?

— Я всегда подозревал, что у вас большие способности. Лишь женщина с очень твердым характером могла приехать сюда, исполненная решимости защищать права той половины человечества, которую именуют — о, совершенно незаслуженно, я уверен — слабым полом.

— Мое единственное желание — хорошо выполнить работу.

— Если бы все воинствующие дамы прошлого были наделены вашим здравым смыслом, сколько неприятностей удалось бы избежать!

— Я надеюсь, что смогу помочь вам избежать неприятностей, потому что уверена, если бы эти картины хранились в таком запущенном состоянии чуть дольше…

— Я знаю. Именно поэтому и пригласил сюда вашего отца. Увы, он не смог приехать. Но его заменила дочь. Как нам повезло!

Я повернулась к картине, но мне было страшно прикоснуться к ней. Я боялась сделать неправильное движение. Такая работа требует полной сосредоточенности.

Он подошел и встал рядом со мной, и хотя делал вид, что изучает картину, я знала, что он в упор смотрел на меня.

— Это очень интересно, — сказал он. — Вы должны все мне объяснить.

— Я сделала одну или две пробы, и естественно, перед началом работы убедилась, что использую самые лучшие, по моему мнению, средства.

— И что же это за средства? — Он смотрел прямо мне в лицо, и я опять с большим смущением почувствовала, что щеки мои горят.

— Я применяю слабый спиртовой растворитель. Он не будет воздействовать на затвердевший слой масляной краски, но в этой краске есть небольшая примесь смолы…

— Как ловко это у вас получается!

— Это обычная часть моей работы.

— В которой вы столь искусны.

— Я надеюсь теперь вы в этом убедились? — Голос мой звучал немного взволнованно, и я приготовилась отразить любую атаку, вызванную моим замечанием.

— Вы не перестаете убеждать меня в этом. Вам нравится эта картина, мадемуазель Лоусон?

— Она весьма интересна. Хотя в вашей коллекции есть картины лучше. Конечно, она не сравнится с работами Фрагонара или Буше. Но я считаю, что художник мастерски владел цветом. Его техника довольно смелая. Мазки слегка грубоваты, но…

Я запнулась, потому что почувствовала, что в душе он смеется надо мной.

— Боюсь, я могу наскучить, когда говорю о живописи.

— Вы слишком самокритичны, мадемуазель Лоусон.

Самокритична! Об этом мне говорили впервые. И тем не менее это было правдой. Я была похоже на ежа, выставившего колючки в попытке защитить себя. Значит, я себя выдала.

— Я вижу, вы скоро закончите восстановление этой картины, — продолжал он.

— И тогда я узнаю, достойна ли я быть допущенной к выполнению такого задания.

— Я уверен, вы нисколько не сомневаетесь в исходе этого предприятия, — ответил он и, улыбаясь, ушел.

Глава 4

Через несколько дней картина действительно была закончена, и граф пришел, чтобы вынести решение. Он стоял несколько секунд нахмурившись, и сердце мое упало, хотя до его прихода я была вполне довольна своей работой; результаты превзошли все мои ожидания. Цвета поражали красотой, и то, как была передана ткань на платье и другие особенности техники напоминали мне Гейнсборо. А ведь все это было скрыто, когда я приступила к работе; теперь картина предстала во всей своей красе.

Граф рассматривал ее с весьма скептическим видом.

— Итак, — сказала я. — Я вижу, вы не довольны?

Он покачал головой.

— Господин граф, я не знаю, что именно вы ожидаете, но уверяю вас, что любой, разбирающийся в живописи…

Он переключил внимание с картины на меня, слегка поднял брови; улыбка на губах выдавала удивление, которое пытались скрыть его глаза.

— …как вы, — закончил он за меня. — О да, если бы я был наделен этим талантом, я несомненно бы вскричал: «Это настоящее чудо. Красота, которая была спрятана так долго, теперь предстала перед нами во всем великолепии!» Это правда. Вы добились потрясающего эффекта. Но мне покоя не дают эти изумруды. Вы не представляете, сколько беспокойства они причинили нам. И теперь, благодаря вам, мадемуазель Лоусон, будут предприняты новые поиски сокровищ, появятся новые теории.

Я знала, что граф дразнит меня, и с жаром говорила себе, что он лелеял надежду на мой провал. А теперь он вынужден признать, что я отлично справилась с заданием, и поскольку отрицать этого нельзя, он теперь твердит об изумрудах.

Как это характерно для него; но каким бы он ни был, меня это не касается: мне интересны только его картины.

— Значит, у вас нет претензий к тому, что касается картины? — холодно спросила я.

— Вы, несомненно, заслуживаете те высокие рекомендации, с которыми вы к нам пожаловали.

— В таком случае желаете ли вы, чтобы я продолжила работу с остальными картинами?

На его лице мелькнуло непонятное выражение.

— Я был бы очень разочарован, если вы откажетесь.

Какое счастье — я победила!

Но мое торжество было не полным, потому что он стоял и улыбался, всем своим видом показывая, насколько хорошо он осведомлен о моих сомнениях и страхах, которые я так стремилась скрыть.

Мы оба не заметили, что в галерею вошла Женевьева, и так как она ничем не выдала своего присутствия, она вполне могла наблюдать за нами некоторое время.

Первым увидел ее граф.

— Что тебе нужно, Женевьева? — спросил он. _ — Я… я пришла посмотреть, как мадемуазель Лоусон работает над картиной.

— Тогда иди и посмотри.

Она подошла с мрачным видом, какой обычно имела в присутствии посторонних.

— Ну как? — спросил он. — Это ли не открытие?

Она не ответила.

— Мадемуазель Лоусон была бы рада услышать похвалу. Ты помнишь, на что была похожа картина раньше?

— Нет, не помню.

— Ты совершенно не разбираешься в искусстве! Ты должна убедить мадемуазель Лоусон научить тебя понимать живопись, пока она здесь.

— Так… она остается?

Его голос вдруг изменился. Он стал почти ласковым. — И я надеюсь, — сказал он, — надолго. Потому что многое в замке нуждается в ее внимании.

Женевьева метнула на меня быстрый взгляд; глаза ее были словно черные камни. Она повернулась к картине и произнесла:

— Если она такая умная, может поможет нам найти изумруды.

— Вот видите, мадемуазель Лоусон, я вас предупреждал.

— Они действительно великолепны, — ответила я.

— Несомненно, благодаря… м-м… технике художника?

Меня не задели ни его насмешки, ни затаенная злоба его дочери. Для меня существовало только одно — эти прекрасные картины, и то, что они были окутаны туманом забвения лишь делало брошенный мне вызов еще заманчивее.

Даже в этот момент он догадался, о чем я думала, потому что поклонился и сказал:

— Я ухожу, мадемуазель Лоусон. Я вижу, как вам не терпится остаться наедине… с картинами. — Он подал знак Женевьеве, и они ушли; я стояла в галерее и с наслаждением рассматривала доверенные мне сокровища.

В моей жизни редко бывали столь волнующие моменты.

Теперь, когда было решено, что я остаюсь в замке для завершения работы, я решила воспользоваться предложением графа насчет прогулок верхом — это помогло бы мне изучить окрестности. Я уже обошла городок; пила кофе в кондитерской, болтая с радушной, чрезвычайно любопытной хозяйкой, которая была рада угостить любого из замка. Она с почтительным, но в то же время, весьма многозначительным видом, говорила о господине графе, со смесью уважения и пренебрежения о месье Филиппе и, конечно, с сожалением о мадемуазель Женевьеве. Ах, мадемуазель приехала, чтобы восстановить картины! Да, да, это очень интересно, очень, и она надеется, что мадемуазель зайдет еще, и в следующий раз попробует домашних пирожных: их просто обожают в Гейяре.

Я бродила по базару и видела, что привлекаю любопытные взгляды; посетила старинную ратушу и церковь.

Поэтому возможность исследовать более отдаленные места была мне по душе, и особенно приятным было то, что в конюшне меня ждали.

Для меня подобрали лошадь по кличке Голубка, и мы друг другу сразу понравились.

Однажды утром Женевьева попросила составить ей компанию для прогулки, чем приятно меня удивила. Она опять была в подавленном настроении, и пока мы ехали, я поинтересовалась, что заставило ее совершить такую глупость, заперев меня в темнице.

— Так вы же сказали, что не боитесь, поэтому я подумала, что для вас ничего страшного в этом нет.

— Это был весьма глупый поступок. А если бы Нуну не нашла меня?

— Я бы освободила вас через какое-то время.

— Через какое-то время! Вы знаете, что некоторые люди могут умереть от страха?

— Умереть! — воскликнула она с испугом. — Никто еще не умирал от того, что его заперли.

— Некоторые чувствительные люди могут умереть в такой ситуации.

— Но уж с вами этого не случится.

Она пристально смотрела на меня.

— Вы не сказали ничего моему отцу. Я думала, что скажете… Вы ведь так дружны с ним.

Она немного обогнала меня, а когда мы вернулись, уже в конюшне, как бы мимоходом, сказала:

— Мне не разрешают ездить одной. Всегда приходится брать с собой кого-то из грумов. Сегодня утром некому было поехать, прогулку бы отменили, если бы вы не согласились.

— Рада была услужить вам, — холодно ответила я.

Я встретила Филиппа в саду. Мне показалось, что он знал, где я, и пришел намеренно, чтобы поговорить со мной.

— Поздравляю, — сказа он. — Я видел картину. Разница значительная. Ее просто не узнать.

Я сияла от удовольствия. Как он отличается от графа, подумала я. Он искренне рад.

— Я очень рада, что вы так думаете.

— Разве может быть иначе? Это чудо. Я счастлив… не только оттого, что картина хороша, но и оттого, что вы доказали, что можете это сделать.

— Как мило с вашей стороны!

— Боюсь, я был не слишком любезен, когда вы приехали. Я был застигнут врасплох и не знал, что мне делать.

— Вы далеко не были нелюбезны, и я вполне понимаю ваше удивление.

— Видите ли, это дело моего кузена, и естественно, я хотел сделать так, как он желает.

— Естественно. Приятно, что вас это так интересует.

Он наморщил лоб:

— Я ощущаю некоторую ответственность… — начал он. — Я надеюсь, что вы не будете жалеть о своем приезде.

— Конечно, нет. Работа очень интересная.

— О да… да… работа.

И он поспешно заговорил о садах, и непременно захотел показать мне скульптурные украшения, выполненные Лебреном вскоре после того, как он завершил фрески в Зеркальном зале Версаля.

— К счастью, они уцелели во время Революции, — объяснял он; и я чувствовала его благоговение перед всем, что касалось замка. За это он мне нравился, а также за то, как вежливо он извинился за возможные обиды, случайно нанесенные мне во время нашей с ним первой беседы, и за явное удовольствие от моих успехов.

Мои дни текли весьма однообразно. Рано утром я приходила в галерею, и работала там до обеда. После обеда я обычно выходила на прогулку, возвращалась до сумерек, которые в это время года начинались в четыре часа. Потом я занималась тем, что составляла различные растворы и читала заметки о своих прошлых опытах. Ужинала я обычно одна в своей комнате, но несколько раз мадемуазель Дюбуа приглашала меня на ужин к себе. Отказываться я не могла, хотя и хотелось; я слушала рассказы о ее жизни: она была дочерью адвоката, в которой не воспитывали привычки работать; компаньон отца подвел его, отец умер от разрыва сердца, и она, оставшись без гроша в кармане, была вынуждена стать гувернанткой. Эта история, рассказанная не без жалости к себе, казалась невероятно унылой, и я решила не утомлять ее рассказами о себе.

После ужина я обычно читала книги, которые находила в библиотеке; Филипп сказал мне, что граф будет рад, если я воспользуюсь всем, что мне там нужно.

Ноябрь проходил, а я почти не принимала участия в жизни замка — дни просто текли своим чередом, так же, как я слышала музыку в своей комнате и не замечала ее, только время от времени узнавая знакомые мелодии.

Однажды, когда я на Голубке выехала из замка, я встретила Жан-Пьера верхом на лошади. Он приветствовал меня с обычной веселостью и спросил, не собираюсь ли я зайти к ним. Я сказала, что всегда рада их видеть.

— Поедемте сначала на виноградник Сен-Вальен, а потом вместе вернемся.

Я никогда не ездила в сторону Сен-Вальена и без колебаний согласилась. Мне нравилось находиться в обществе Жан-Пьера, поэтому дом Бастидов и привлекал меня. Его жизнерадостность и веселый нрав всегда радовали мне душу.

Мы говорили о предстоящем Рождестве.

— Не желаете ли провести его с нами, мадемуазель? — спросил он.

— Вы приглашаете просто из вежливости?

— Вы знаете, что я никогда ничего не делаю просто из вежливости. Это сердечное приглашение от имени всей моей семьи, надеюсь, вы окажете нам честь своим присутствием.

Я сказала, что буду счастлива принять их любезное приглашение.

— Мотивы его крайне эгоистичны, мадемуазель.

Он нагнулся ко мне и коснулся моей руки. Я выдержала его теплый взгляд, говоря себе, что явные знаки внимания с его стороны естественная галантность француза, проявляющаяся в обществе всех особ женского пола.

— Сейчас я вам ничего не буду рассказывать о наших рождественских традициях, — сказал он. — Пусть это будет для вас сюрпризом.

Когда мы приехали на виноградники Сен-Вальен, меня познакомили с управляющим, месье Дюраном. Его жена принесла вина и маленьких пирожных, очень вкусных, и Жан-Пьер и месье Дюран обсудили качество напитка. Потом месье Дюран и Жан-Пьер удалились, чтобы поговорить о делах, а его жена осталась развлекать меня.

Как оказалось, она многое обо мне знала, очевидно, дела в замке были основным предметом сплетен в окрестностях. Она поинтересовалась моим мнением о замке, о графе? Я отвечала очень осторожно, и она, видимо, поняла, что немногое почерпнет от меня и поэтому заговорила о своих делах, о том, как она беспокоится о месье Дюране: он слишком стар, чтобы работать.

— Не жизнь, а сплошные заботы! Каждый год одно и то же, а после тех крупных неприятностей десять лет назад, в Сен-Вальене не все ладно. Господин Жан-Пьер просто чародей. Вино замка становится таким же отменным, каким было всегда. Я надеюсь, скоро господин граф позволит моему мужу уйти на покой.

— Неужели он должен ждать разрешения господина графа?

— Да, конечно, мадемуазель. Господин граф подарит ему наш домик. Как я жду этого дня! Я заведу кур, корову… может быть, даже две. Силы моего мужа на исходе. Он уже далеко не молод и не в состоянии бороться со всеми этими напастями! Один господь бог знает, когда ударят морозы и померзнет лоза. А в дождливое лето столько насекомых! Но хуже всего весенние заморозки. День прекрасный, а ночью подкрадывается мороз и губит все цветы. А если солнца мало, ягода кислая. Такая жизнь по плечу лишь молодому человеку… как господин Жан-Пьер.

— Я надеюсь, что вам скоро позволят отойти от дел.

— Все в руках господних, мадемуазель.

— Или, может быть, — предположила я, — в руках господина графа.

Она воздела руки, всем своим видом показывая, что это одно и то же.

Вскоре вернулся Жан-Пьер, и мы уехали из Сен-Вальена.

Мы обсудили семейство Дюранов, и он сказал, что бедный старик уже пережил свои лучшие дни и ему пора на покой.

— Насколько я поняла, ему приходится ждать решения графа.

— О да, — ответил Жан-Пьер, — здесь все зависит от него.

— Вас это возмущает?

— Считается, что времена деспотичных правителей ушли навсегда.

— Вы всегда можете уехать. Он не может препятствовать вам.

— Уехать из своего дома?

— Если вы его так ненавидите…

— У вас действительно создалось такое впечатление?

— Когда вы говорите о нем, ваш голос становится резким, а в глазах такое выражение…

— Не обращайте внимания. Я гордый человек, наверное, слишком гордый. Эта земля такой же мой дом, как и его. Моя семья живет здесь столетиями, так же, как и его. Вся разница в том, что они жили в замке. Но все мы выросли в тени этого замка, и здесь наш дом…

— Мне вполне понятны ваши чувства. Вы далеко не единственный человек в здешних краях, кто испытывает неприязнь к графу.

— Что ему до этого места? Он здесь почти не бывает, предпочитая свой дом в Париже. Он не удостаивает нас своим вниманием. Я работаю на него, потому что обязан и стараюсь его не видеть и не думать о нем. Вы вскоре почувствуете то же самое. Наверное, уже почувствовали.

Внезапно он запел; у него был приятный тенор, и пел он с большим чувством:

«Чем мы хуже богачей?

Разве тем, что мы бедней?

Чтоб на грош обогатиться,

Надо целый день крутиться.

Но при этом, без сомненья,

Не грозит нам разоренье.»

Песня кончилась, и он, улыбаясь ждал, что я скажу.

— Мне понравилось, — сказала я.

— Очень рад; мне тоже.

Он так пристально смотрел на меня, что я сразу тронула лошадь с места. Голубка пошла галопом. Жан-Пьер догонял меня. Вскоре мы вернулись в Гейяр.

Проезжая мимо виноградников, я заметила графа. Он, видимо, только что вышел из дома управляющего. Он склонил голову в приветствии, когда увидел нас.

— Вы хотели видеть меня, господин граф? — спросил Жан-Пьер.

— В другой раз, — ответил граф и поехал дальше.

— Вы должны были быть здесь, когда он заходил? — спросила я.

— Нет. Он знал, что я уехал в Сен-Вальен. Я направился туда по его распоряжению.

Он был удивлен, но когда мы проходили мимо дома управляющего, оттуда вышла Габриэль. Щеки ее пылали, и она выглядела очень хорошенькой.

— Габриэль, — позвал Жан-Пьер. — Я привез мадемуазель Лоусон.

Она улыбнулась несколько рассеяно, как мне показалось.

— Я вижу, заходил граф, — сказал Жан-Пьер изменившимся голосом. — Что ему было нужно?

— Посмотреть некоторые расчеты… и все. Он придет в следующий раз, чтобы поговорить с тобой.

Жан-Пьер нахмурился и продолжал смотреть на сестру.

Мадам Бастид встретила меня, как обычно, радушно, но пока я гостила у них, я заметила, как рассеянна была Габриэль, и что даже Жан-Пьер был не в настроении.

На следующее утро в галерею вошел граф.

— Как продвигается работа? — спросил он.

— Вполне удовлетворительно, как мне кажется, — ответила я.

Он насмешливо посмотрел на картину, над которой я работала. Я показала на растрескавшуюся и потерявшую цвет поверхность и пояснила, что краска очевидно покоробилась из-за лака.

— Не сомневаюсь в правильности ваших выводов, — небрежно произнес он. Меня также радует, что не все свое время вы проводите за работой.

Я догадалась, что он намекал на то, что видел, как я прогуливалась верхом, когда мне надлежало работать в галерее, и пылко возразила:

— Мой отец всегда говорил, что не следует работать после обеда. Работа требует большой сосредоточенности, а когда проработаешь все утро, необходимой бодрости уже нет.

— Вчера, когда мы встретились, вы показались мне необыкновенно бодрой.

— Бодрой? — с глупым видом повторила я.

— Во всяком случае, — продолжал он, — было похоже, что достопримечательности за пределами замка вам так же интересны, что и те, которые в его стенах.

— Вы имеете в виду мою прогулку верхом? Вы сами сказали, что я могу кататься, когда есть возможность.

— Я рад, что вы находите возможности… и друзей, с которыми их можно разделить.

Я была в изумлении. Конечно, он не может возражать против моей дружбы с Жан-Пьером.

— Очень мило, что вас занимает, как я провожу свое свободное время.

— Да, вы знаете, я очень беспокоюсь за… свои картины.

Мы шли по галерее, рассматривая их, но мне казалось, что не они занимают его мысли; видимо, ему не понравились мои поездки — не из-за Жан-Пьера, а из-за того, что мало времени уделяла работе. Эта мысль меня возмутила. Я представила предстоящий объем работ, но конечно, если бы я завершила реставрацию быстро, мне бы уже не пришлось жить в замке, и я перестала бы быть обузой для дома.

У меня вырвалось:

— Если вы не удовлетворены скоростью моей работы…

Он повернулся, будто обрадовался; на лице его была улыбка:

— Откуда у вас такие мысли, мадемуазель Лоусон?

— Я думала… мне показалось…

Он слегка склонил голову набок. С его помощью я открывала в себе такие черты, о существовании которых и не подозревала. Он словно говорил:

«Смотри-ка, как быстро ты обижаешься! Почему? Не потому ли, что чувствуешь себя уязвимой… очень уязвимой?»

— В таком случае, — растерянно продолжала я, — вы довольны тем, что я делаю?

— Ваша работа выше всяких похвал, мадемуазель Лоусон.

Я вернулась к своей картине, а он все расхаживал по галерее. Я не заметила, когда он вышел и тихо затворил за собой дверь.

Все оставшееся утро я не могла работать спокойно.

Женевьева подбежала ко мне, когда я направлялась к конюшне.

— Мадемуазель, вы поедете со мной в Каррфур?

— В Каррфур?

— Это дом моего деда. Если вы не согласитесь, мне придется взять кого-то из грумов. Я собираюсь проведать дедушку. Я уверена, ему захочется познакомится с вами.

Если я и была склонна отказаться от такого невежливого приглашения, то упоминание о ее деде решило все.

Из разговоров с Нуну и дневников Франсуазы в моем сознании сложился образ аккуратной девочки с невинными секретами и прелестными манерами. Невозможно упустить случай познакомиться с отцом этой девочки и увидеть дом, где протекала жизнь, описанная в дневниках.

Женевьева сидела в седле с изяществом и непринужденностью, возможными только у тех, кто с детства приучен к верховой езде. Время от времени она показывала мне ориентиры, а в одном месте остановилась, чтобы мы могли издали полюбоваться замком.

Это было впечатляющее зрелище; отсюда лучше была видна симметричность старинных зубчатых стен с узкими бойницами; массивные опоры, цилиндрические башни с острыми коническими крышами. Кругом раскинулись виноградники; видны были шпиль церкви и ратуша, стоявшие словно безмолвные стражи.

— Вам нравится? — спросила Женевьева.

— Великолепный вид.

— Все это принадлежит папе, но никогда не будет принадлежать мне. Мне следовало быть мальчиком. Тогда папа был бы мной доволен.

— Если вы хорошо будете себя вести, он будет доволен вами, — нравоучительно изрекла я.

Женевьева взглянула на меня с презрением, которое я несомненно заслужила:

— Право, мадемуазель, вы разговариваете в точности, как гувернантка. Они всегда говорят не то, что думают. Они говорят: «Делай это, делай то…», но никогда сами не придерживаются этих правил, — В глазах ее появилась искорка лукавства:

— О, я не про Занозу. Она никогда ничего не будет делать. Но некоторые…

Я вдруг вспомнила ту гувернантку, которую она заперла в каменном мешке, и не стала продолжать этот разговор.

Она тронула лошадь и помчалась вперед, волосы ее развевались на ветру, выбившись из-под шляпки. Я последовала за ней.

— Если бы у папы был сын, кузен Филипп был бы здесь не нужен. Как было бы замечательно!

— Я уверена, он к вам хорошо относится.

Она искоса посмотрела на меня.

— Было время, когда я собиралась за него замуж.

— О… понимаю. А сейчас не собираетесь.

Она покачала головой.

— Мне он совершенно безразличен. Разве можно себе представить, чтобы мне хотелось замуж за Филиппа?

— Он намного старше вас.

— На четырнадцать лет, почти вдвое.

— Но я думаю, когда вы станете взрослее, разница в возрасте не будет так заметна.

— Папа против этого. Скажите, мадемуазель, как вы думаете, почему он так решил? Вы ведь такая умная.

— Уверяю вас, я понятия не имею о намерениях вашего отца. Я ничего о нем не знаю.

Пыл, с которым я произнесла эти слова, поразил меня, потому что был совершенно неуместен.

— Итак, вы знаете не все! Хорошо, я кое-что вам расскажу. Филипп был вне себя от ярости, когда узнал, что папа не разрешает мне выходить за него замуж.

Она тряхнула кудрями и улыбнулась не без гордости, а я ответила:

— Возможно, он вас не очень хорошо знает.

Она рассмеялась. — На самом деле, ко мне это не имеет никакого отношения, — заметила она. — Все потому, что я дочь моего отца. Но когда моя мать была… когда моя мать умерла, папа передумал. С тех пор он сильно изменился. Мне кажется, он хотел оскорбить Филиппа.

— Зачем ему это нужно?

— О… просто так, для развлечения. Он ненавидит людей.

— Я уверена, что это не так. Люди не могут ненавидеть… без причины.

— Мой отец — необычный человек, — она говорила почти с гордостью — ее голос непроизвольно дрожал от ненависти, странной ненависти с оттенком уважения.

— Мы все не похожи друг на друга, — быстро сказала я.

Она звонко расхохоталась — я заметила, что она так смеялась, когда говорила об отце.

— Он ненавидит меня, — продолжала она, — понимаете, я похожа на мать. Нуну говорит, что с каждым днем сходство все больше. Я напоминаю ему мою мать.

— Вы наслушались сплетен.

— А по-моему, вы недостаточно к ним прислушиваетесь.

— Это не самый увлекательный способ времяпрепровождения.

Она опять засмеялась:

— Я могу только сказать, мисс, что вы не всегда увлекательно проводите свое время.

Я почувствовала, как вспыхнула от возмущения, — это была чистая правда.

Она показала на меня:

— Вы-то любите сплетничать, мисс. Ничего страшного. Вы мне за это нравитесь. Я бы не вынесла, если бы вы в действительности были такой хорошей и правильной, какой притворяетесь.

— Почему вы не разговариваете со своим отцом нормально?.. Такое впечатление, будто вы боитесь его? — спросила я.

— Его все боятся.

— Я не боюсь.

— Правда, мисс?

— Почему я должна его бояться? Если ему не нравится моя работа, он может указать мне на это, я уеду и никогда больше не увижу его.

— Да, вам легче. Моя мать боялась его… ужасно боялась.

— Она вам так и говорила?

— Словами она этого не выражала, но я знала. И вы знаете, что с ней случилось.

— Не пора ли нам ехать? Мы не вернемся до темноты, если будем зря терять время, — сказала я.

Она умоляюще посмотрела на меня:

— Как вы думаете, когда люди умирают… не обычной смертью, а когда их… Как вы думаете, возможно ли, что они не остаются в своих могилах, а возвращаются и ищут…

Я резко сказала:

— Женевьева, что это вы говорите?

— Мисс, — сказала она, будто звала на помощь, — иногда ночью я неожиданно просыпаюсь в ужасе из-за звуков, которые слышу в замке.

— Дорогая Женевьева, многие время от времени неожиданно просыпаются в ужасе, потому что им снятся дурные сны.

— Шаги… стук… Я слышу их. Я слышу. Я правда слышу. Лежу и дрожу… и жду, что вот-вот увижу…

— Свою мать?

Девочка была явно напутана; она тянулась ко мне за помощью. Бесполезно объяснять ей, что это чепуха, что привидений не существует. Ей бы это совершенно не помогло потому, что она подумала бы, что это обычная уловка взрослых для успокоения детских страхов.

Я сказала:

— Послушайте, Женевьева, предположим, привидения существуют и твоя мать действительно приходила.

Она кивнула, глаза ее округлились от удивления.

— Она ведь любила тебя?

Я видела, как крепко она сжала поводья.

— О да, она любила меня… никто так не любил меня, как она.

— Она ведь никогда не причинила бы тебе зла? Неужели ты думаешь, что теперь, кода она мертва, она переменила отношение к тебе?

Я увидела, как смягчилось выражение ее лица; я была довольна собой. Я дала ей утешение, которого она так отчаянно искала.

Я продолжала:

— Когда ты была ребенком, она ухаживала за тобой; если она видела, что ты вот-вот упадешь, она спешила к тебе на помощь, не так ли? — Она кивнула. — Почему же она должна переменить свое отношение к тебе только оттого, что она мертва? Я думаю, что ты слышишь скрип половиц в этом очень старом доме, стук дверей, окон… все, что угодно. А может, это мыши… но все-таки, предположим, что привидения существуют. Ты не думаешь, что твоя мать может приходить сюда, чтобы защитить тебя от зла?

— Да, — сказала она, глаза ее сияли. — Наверное, так и есть. Она любила меня.

— Помни об этом, если неожиданно проснешься ночью.

— Да, — сказала она. — Я буду помнить.

Я была довольна и чувствовала, что дальнейший разговор на эту тему может разрушить впечатление, которое я произвела, поэтому поехала дальше, и некоторое время мы ехали рядом.

До самого поместья Каррфур мы не разговаривали.

Это был старинный дом, стоявший вдали от дорог. Толстая каменная стена окружала его; изящные чугунные ворота были открыты. Мы проехали под широкой аркой и въехали во двор. Окна были закрыты зелеными ставнями; стояла глубокая тишина. Я по-другому представляла себе дом той девочки, которая вела подробные дневники своей жизни.

Женевьева быстро взглянула на меня, чтобы увидеть мою реакцию, но я надеялась, что ничем не выдала себя.

Мы оставили лошадей в конюшне, и Женевьева повела меня к дверям.

Она взяла тяжелый молоток, и я услышала звук, отдававшийся в нижней части дома. Опять тишина; потом — шаркающие шаги, и в дверном проеме появился слуга.

— Добрый день, Морис, — сказала Женевьева — Сегодня со мной приехала мадемуазель Лоусон.

После обмена приветствиями мы вошли в холл с мозаичным полом.

— Как сегодня мой дед, Морис? — спросила Женевьева.

— Все так же, мадемуазель. Я посмотрю, готов ли он вас принять.

Слуга исчез и через несколько минут вернулся с сообщением о том, что хозяин ждет нас.

Огня в камине не было, и, когда я вошла в комнату, меня удивила царившая в ней прохлада. Должно быть, когда-то эта комната была очень красивой; меня поразили ее пропорции. Лепной потолок был украшен надписью, которую я разобрать не смогла — было понятно лишь, что она на старофранцузском языке; закрытые ставни почти не пропускали свет, обстановка в комнате была весьма скромной. В кресле-каталке сидел старик. Я испугалась; он был больше похож на труп, чем на живое существо: мертвенно-бледное лицо, горящие глаза в провалившихся глазницах. Когда мы вошли, он закрыл книгу, которую держал в руках. Он был в коричневом халате, подпоясанном коричневым же шнуром.

— Дедушка, — сказала Женевьева, — я пришла проведать тебя.

— Дитя мое, — ответил он удивительно твердым голосом и протянул ей худую белую руку с выступавшими голубыми венами.

— Я привела с собой мадемуазель Лоусон, — продолжала Женевьева, — она приехала из Англии реставрировать картины моего отца.

Казалось, его глаза, единственное, что было живым во всем его облике, пытались проникнуть в мои мысли.

— Мадемуазель Лоусон, извините, что не встаю поприветствовать вас. Мне это удается с большим трудом и только с помощью слуг. Я очень рад, что вы приехали с моей внучкой. Женевьева, принеси стул мадемуазель Лоусон… и себе.

— Да, дедушка.

Мы сели перед ним. Он был восхитительно любезен; он расспрашивал меня о моей работе, выражал живой интерес и попросил Женевьеву показать мне его коллекцию. По его словам, некоторые картины нуждаются в реставрации. Мысль о жизни, даже временной, в таком доме привела меня в смятение. Несмотря на атмосферу таинственности, замок был живым. Живым! Этот дом был похож на усыпальницу.

Время от времени старик обращался к Женевьеве, и я заметила, как он смотрел на нее. Его внимание ко мне было данью вежливости, но меня поразила пристальность его взгляда, прикованного к ней. Я подумала, что он очень любит ее. Почему она считает, что никто не любит ее — я давно пришла к выводу, что именно это и было одной из главных причин плохого поведения — когда у нее такой заботливый дед.

Он хотел знать, чем она занимается, как у нее дела с уроками. Я удивилась тому, что он говорил о мадемуазель Дюбуа так, словно близко знал ее; из разговора с Женевьевой я поняла, что он никогда не встречался с ней. Конечно, он отлично знал Нуну, потому что когда-то она жила в этом доме, и говорил о ней, как о старом друге.

— Как поживает Нуну, Женевьева? Надеюсь, ты не обижаешь ее. Помни, она — добрая душа. Она, конечно, простовата, но делает все, что в ее силах. И всегда делала. Она хорошо относится к тебе. Помни об этом всегда и не обижай ее, Женевьева.

— Да, дедушка.

— Надеюсь, ты разговариваешь с ней сдержанно.

— Не всегда, дедушка.

— Не всегда? — он встревожился.

— Ну, только иногда. Просто я говорю ей: «Ты глупая старуха.»

— Это нехорошо. После этого ты просила прощения у святых?

— Да, дедушка.

— Нет смысла просить о прощении, если ты сразу же совершаешь тот же грех. Смири свой характер, Женевьева. И если тебя гложет соблазн совершить глупость, помни о боли, которую ты причиняешь людям.

Он удивительно хорошо знал неуправляемый характер своей внучки, видимо, Нуну навещала его и рассказывала о ее проделках. Знал ли он, что она заперла меня в каменном мешке?

Он попросил слугу принести вина и печенья, которое обычно подавалось к нему. Поднос принесла пожилая женщина, как я догадалась, одна из Лабиссов. Ее седые волосы были покрыты белым чепцом; не произнеся ни слова, она с угрюмым видом поставила вино на стол. Женевьева обменялась с ней невнятными приветствиями, и женщина вышла.

Пока мы пили вино, старик сказал:

— Мне говорили, что картины собираются реставрировать, но я не ожидал, что это будет делать женщина.

Я рассказала ему о смерти своего отца и о том, что выполняю заказанные ему работы.

— Сначала в замке был небольшой переполох, — сказала я, — но, кажется, граф доволен моей работой.

Я увидела, как губы его сжались, а руки стиснули плед.

— Итак… он доволен вами, — его голос и само выражение его лица изменились. Женевьева сидела на самом краешке стула и нервно наблюдала за дедом.

— Во всяком случае, он показал это, разрешив мне продолжать работу над картинами, — сказал я.

— Я надеюсь, — начал он, но голос его сорвался, и я не разобрала конец фразы.

— Извините.

Он покачал головой. Упоминание о графе, очевидно, расстроило его. Итак, был еще один человек, ненавидевший его. Что же такое было в личности графа, что внушало такой страх и такую ненависть к нему? После этого разговор как-то не клеился, и Женевьева, пытаясь выйти из положения, попросила разрешения показать мне дом.

Мы вышли из зала и, миновав несколько коридоров, оказались в кухне, через которую вышли в сад.

— Ваш дед рад видеть вас, — заметила я. — Ему, наверное, хотелось бы, чтобы вы приходили чаще.

— Он не замечает этого. Он забывает. Он очень стар и совершенно изменился после… после удара. Рассудок помутился.

— Ваш отец знает, что вы приходите сюда?

— Он не спрашивает.

— Вы хотите сказать, что сам он никогда здесь не бывает?

— Он не приходит сюда после смерти моей матери. Дед ведь не хочет видеть его. Вы можете представить себе моего отца здесь?

— Нет, — честно ответила я.

Я оглянулась на дом и заметила, что занавески верхнего окна шевельнулись. За нами наблюдали. Женевьева перехватила мой взгляд;

— Это мадам Лабисс. Ей интересно, кто вы. Ей не нравится то, что происходит сейчас, ей хотелось бы вернуть ушедшие дни. Она тогда была горничной, а он лакеем. Я не знаю, в какой должности они сейчас. Они бы ни на минуту не задержались здесь, если бы дед не оставил им небольшое наследство при условии, что они будут служить ему до смерти.

— Странный дом — сказала я.

— Это оттого, что дед только наполовину жив. Он уже три года в таком состоянии. Доктор говорит, что долго он так не протянет — поэтому, я думаю, Лабиссы согласились ждать.

Три года. Как раз тогда, когда умерла Франсуаза. Значит, это и было причиной удара? Если он любил ее так, как любит внучку, тогда это понятно.

— Я знаю, о чем вы думаете, — воскликнула Женевьева. — Вы думаете, что именно тогда умерла моя мать. С дедом случился удар за неделю до ее смерти. Не странно ли… все ждали, что умрет он, а умерла она.

Как странно! Она умерла от передозировки настойки опия через неделю после удара, случившегося с отцом. Неужели на нее это так повлияло, что она решилась покончить с собой?

Женевьева повернула обратно к дому, и я молча шла рядом с ней. В стене была дверь, она быстро вошла в нее и пригласила меня за собой. Мы оказались в небольшом мощеном дворике; здесь было тихо. Женевьева пересекла дворик, я шла вслед за ней, чувствуя себя заговорщицей.

Мы стояли в темном коридоре.

— Где мы? — спросила я, но она только прижала палец к губам.

— Я хочу вам кое-что показать.

Она подошла к двери в конце коридора и открыла ее. В открывшейся комнате не было ничего, кроме соломенного тюфяка, скамеечки для молитвы и деревянного сундука. Пол был каменным и совершенно голым.

— Любимая комната деда, — сказала она.

— Похоже на монашескую келью.

Она радостно кивнула. Быстро оглядевшись, она открыла сундук.

— Женевьева, вы не имеете права… — сказала я.

Однако любопытство пересилило, и я заглянула внутрь. То, что я увидела, поразило меня: власяница! Я невольно передернула плечами — рядом лежал хлыст!

Женевьева опустила крышку сундука.

— Как вам нравится этот дом, мадемуазель? — спросила она. — Здесь так же интересно, как и в замке, не правда ли?

— Нам пора уезжать, — сказала я. — Мы должны попрощаться с вашим дедом.

Всю обратную дорогу она молчала. А я никак не могла выбросить из головы этот странный дом. Так бывает после ночного кошмара, когда увиденное цепляется за память.

Глава 5

Гости уехали из замка, и я сразу же почувствовала изменения. Я уже не была так отрезана от жизни дома. Однажды утром, выходя из галереи, я лицом к лицу столкнулась с графом.

Он сказал:

— Теперь, когда все гости уехали, вы должны время от времени ужинать вместе с нами, мадемуазель Лоусон. По-семейному, понимаете? Я уверен, вы могли бы просветить нас всех по вашему излюбленному предмету. Вы не возражаете?

Я ответила, что сделаю это с удовольствием.

— Хорошо, тогда сегодня вы ужинаете с нами, — сказал он.

Я вернулась в свою комнату в приподнятом настроении. Встречи с ним всегда возбуждали меня, хотя часто после них я дрожала от ярости. Я достала свое черное бархатное платье и положила его на кровать, но как раз в этот момент в дверь постучали и вошла Женевьева.

— Вы сегодня вечером куда-то идете? — спросила она.

— Нет, сегодня я ужинаю с вами.

— Кажется, вы этому рады. Вас папа пригласил?

— Приятно получать приглашения, когда они нечасты.

Она задумчиво погладила платье.

— Люблю бархат, — сказала она.

— Я сейчас иду в галерею, — предупредила я ее, — Вы что-то хотели от меня?

— Нет, просто я хотела повидаться с вами.

— Вы можете пойти со мной в галерею.

— Нет, не хочу.

Я направилась в галерею одна и работала там, пока не настало время переодеваться к ужину. Пока я умывалась, меня не покидало глупое, но счастливое состояние ожидания. Но когда я подошла к кровати, собираясь надеть платье, я увидела нечто, повергшее меня в ужас. Я не верила своим глазам. Когда я выкладывала его на кровать, оно было в полном порядке; теперь от юбки остались одни клочья. Кто-то распорол ее от талии до подола; корсаж тоже был разрезан.

Я подняла его и, потрясенная и напуганная, стала недоуменно разглядывать.

— Это невозможно, — сказала я вслух. Потом подошла к веревке звонка и дернула.

Прибежала Жозетта.

— Ой, мадемуазель…

Кода я протянула платье ей, она зажала руками рот, чтобы не закричать.

— Что это значит? — строго спросила я.

— О… как ужасно. Но почему?

— Я этого не понимаю, — начала было я.

— Я этого не делала, мадемуазель. Клянусь, я этого не делала. Я только пришла, чтобы принести горячей воды. Наверняка, это сделали раньше.

— Я ни на минуту не сомневалась, что вы тут не причем, Жозетта. Но я твердо намерена выяснить, кто это сделал.

Она выбежала из комнаты, истерически крича:

— Я не делала этого. Это не я, не я.

А я стояла в своей комнате, разглядывая испорченное платье. Потом пошла к гардеробу и вынула оттуда серое, в нежно-сиреневую полоску. Я только успела снять его с крючка, когда явилась Жозетта, драматически размахивая ножницами.

— Я узнала, кто это сделал, — объявила она. — Я пошла в классную комнату и нашла их… там, где она их положила. Посмотрите, мадемуазель, на них еще остались ворсинки бархата. Вот видите, крошки. Это от бархата.

Я тоже знала, я поняла это еще тогда, когда только увидела изуродованное платье. Женевьева. Но почему она это сделала? Неужели она так сильно ненавидела меня?

Я пошла в комнату Женевьевы. Она сидела на кровати, тупо глядя перед собой, а Нуну ходила взад и вперед и плакала.

— Зачем вы это сделали? — спросила я.

— Захотелось.

Нуну застыла, уставившись на нас.

— Вы ведете себя как ребенок. Разве вы не задумываетесь перед тем, как совершить какой-либо поступок?

— Задумываюсь. Я подумала и решила, что мне хочется это сделать, поэтому, когда вы пошли в галерею, я пошла за ножницами.

— А теперь вы об этом жалеете?

— Вовсе нет.

— А я жалею. У меня не так много нарядов.

— Вы могли бы носить его и изрезанное. Может, вам это пойдет. Я уверена, некоторым это понравится, — она начала безудержно смеяться, и я увидела, что она вот-вот разрыдается.

— Замолчите, — скомандовала я. — Вы ведете себя глупо.

— Отлично получилось. Вжик! Слышали бы вы, какой звук издают ножницы. Это было так красиво, — она продолжала хохотать; Нуну положила руку ей на плечо, но она тут же стряхнула ее.

Я ушла; было бесполезно пытаться урезонить ее в таком состоянии.

Ужин, которого я так ждала, прошел в неловкой обстановке. Я все время думала о Женевьеве, которая явилась к ужину мрачная и молчаливая. За едой она украдкой следила за мной, ожидая, когда я выдам ее отцу.

Я говорила мало, в основном о картинах и о замке, чувствуя, что навеваю на всех скуку и, несомненно, разочарую графа, который, наверное, хотел своим подтруниванием вызвать горячие возражения.

Когда трапеза закончилась, я была рада немедленно уйти в свою комнату. Мысленно я пыталась представить себе, что я теперь должна делать. Мне придется урезонивать Женевьеву; мне придется объяснять ей, такое поведение ни к чему хорошему не приведет.

Пока я размышляла об этом, в мою комнату вошла мадемуазель Дюбуа.

— Я должна поговорить с вами, — сказала она — Какое неприятное происшествие!

— Вы слышали о моем платье?

— Весь дом об этом знает. Жозетта побежала к дворецкому, а он пошел к графу. Мадемуазель Женевьева слишком много фокусничает.

— И значит… он знает.

Она посмотрела на меня хитрым взглядом:

— Да… он знает.

— А Женевьева?

— Она у себя в комнате, прячется за юбку Нуну. Она будет наказана, и поделом ей.

— Я не могу понять, почему она получает удовольствие от таких проделок.

— Баловство! Испорченность! Она ревнует, потому что вас приглашают на семейные ужины и граф так интересуется вами.

— Естественно, что его заинтересует судьба его картин.

Она захихикала:

— Я всегда была осторожна. Конечно, когда я приехала сюда, я не представляла, что это за дом. Граф… замок… это чудесно звучит. Но когда я услышала эти жуткие истории, я ужаснулась. Я была готова собрать вещи и уехать. Но потом я решила попробовать, хотя понимала, как это опасно. Такой человек, как граф, например…

— Я не думаю, что он может представлять для вас какую-либо опасность.

— Человек, чья жена умерла таким образом! Вы весьма наивны, мадемуазель Лоусон. По правде говоря, предыдущую должность мне пришлось оставить потому, что хозяин дома оказывал мне нежелательное внимание.

Она даже покраснела, стараясь представить себя кому-либо желанной, подумала я цинично. Я уверена, что все эти попытки совращения имели место только в ее воображении.

— Как вам не повезло, — сказала я.

— Когда я приехала сюда, я поняла, что учитывая репутацию графа, мне придется принять особые меры предосторожности. Вокруг него всегда скандалы.

— Скандалы возникают, когда есть те, кто их поднимает, — вставила я.

Она не нравилась мне по многим причинам: потому, что получала удовольствие от того, что другим плохо, потому что жеманно считала себя роковой женщиной; и беспричинно — из-за ее длинного носа, делавшего ее похожей на землеройку. Бедняга, она же не могла изменить свою внешность! Но в тот вечер на ее лице отражалась ее мелкая душа, и она вызывала во мне отвращение. Я говорила себе, что ненавижу тех, кто судит других.

Я была рада, когда она ушла. Мысли мои были заняты Женевьевой. Наши отношения потерпели полный крах, и я была разочарована. Потеря платья мало волновала меня по сравнению с начавшейся, как я чувствовала, потерей уверенности в себе. И, как ни странно, несмотря на этот дикий поступок, я ощутила новый прилив нежности к ней. Бедное дитя! Ей действительно не хватало ласки; она отчаянно пыталась привлечь к себе внимание. Мне пришло в голову, что в этом доме ее почти не понимали и не помогали — отец с презрением отверг ее, а няня безнадежно избаловала. Что-то нужно было предпринять — в этом я была убеждена. В своей жизни я не часто действовала импульсивно, но тогда я поступила именно так.

Я пошла к библиотеке и постучала в дверь. Ответа не последовало, поэтому я вошла и позвонила прислуге. Когда явился лакей, я попросила его передать графу, что хочу говорить с ним.

Только увидев удивление на лице лакея, я поняла всю глубину собственного безрассудства, но по-прежнему считала, что нужно срочно действовать, и все остальное мне было безразлично. После некоторого размышления, однако, мне захотелось, чтобы он вернулся и сказал, что господин занят, и встреча переносится на следующий день, но к моему удивлению, дверь открылась, и перед моим взором предстал граф.

— Мадемуазель, вы посылали за мной?

От его иронии я вся вспыхнула:

— Мне необходимо поговорить с вами, господин граф.

Он нахмурился:

— Я понимаю — эта безобразная выходка с платьем. Я должен извиниться за поведение своей дочери.

— Я пришла не за извинениями.

— Весьма благородно с вашей стороны.

— Конечно, я очень рассердилась, когда увидела платье.

— Естественно. Вам компенсируют ущерб, а Женевьева принесет извинения.

— Я не этого хочу.

Удивленное выражение на его лице вполне могло быть и маской. У меня снова возникло впечатление, что он знал, что происходило у меня в голове.

— Тогда вы, может быть, расскажете мне, зачем вы… вызвали меня?

— Я вас не вызывала. Я спросила, не могли бы вы прийти сюда.

— Что же, вот я здесь. За ужином вы были невозмутимы. Несомненно, из-за этого глупого происшествия, вы вели себя сдержанно, демонстрируя национальное хладнокровие и скрывая возмущение по отношению к моей дочери. Но теперь тайна всем известна и больше не нужно бояться, что вы кого-то обманываете. Итак, вы хотите что-то сказать мне?

— Я хотела поговорить о Женевьеве. Возможно, с моей стороны самонадеянно… — Я остановилась, ожидая, что он начнет разубеждать меня, но не дождалась.

— Пожалуйста, продолжайте, — вот и все, что он сказал.

— Я беспокоюсь за нее.

Он жестом пригласил меня сесть, а сам сел напротив. И когда он сидел, откинувшись, на своем стуле, глядя прямо на меня широко раскрытыми глазами, сложив руки так, что видно было нефритовую печатку на мизинце, я поверила всем слухам, которые ходили о нем. Орлиный нос, гордо посаженная голова, загадочный изгиб губ и непостижимое выражение глаз говорили о том, что передо мной человек, рожденный властвовать, человек, не сомневающийся в данном ему свыше праве идти своим путем и вполне способный сметать что угодно или кого угодно со своей дороги.

— Да, господин граф, — продолжала я, — я беспокоюсь за вашу дочь. Как вы думаете, почему она это сделала?

— Она, несомненно, это объяснит.

— Как она может? Она сама этого не знает. Она пережила суровое испытание.

Мне показалось, или он действительно немного насторожился?

— О каком испытании вы говорите? — спросил он.

— Я имею в виду… смерть ее матери.

Взгляд его был жестким, беспощадным, надменным.

— Это было несколько лет назад.

— Но это она нашла ее мертвой.

— Я вижу, вы хорошо осведомлены о семейной истории.

Я резко поднялась. И шагнула к нему. Он тоже немедленно встал — он был значительно выше меня, хотя и мой рост не маленький — и смотрел на меня сверху вниз. Я пыталась понять выражение его глубоко посаженных глаз.

— Она одинока, — сказала я. — Неужели вы этого не видите? Пожалуйста, не будьте с ней так суровы. Если бы вы были добрее к ней… Если бы только…

Он больше не смотрел на меня; на его лице появилось утомленное выражение.

— Но, мадемуазель Лоусон, — сказал он, — я считал, что вы приехали реставрировать наши картины, а не наши души.

Я поняла, что проиграла.

— Извините. Мне не следовало приходить. Мне следовало знать, что это бесполезно.

Он пошел к двери, открыл ее, и когда я выходила, слегка поклонился.

Я вернулась в свою комнату, недоумевая, как я решилась на этот поступок.

На следующее утро, как обычно, я пошла в галерею, ожидая вызова графа, потому что была уверена, что такое вмешательство в его дела не останется безнаказанным. Ночью я часто просыпалась и вспоминала эту сцену, искажая ее в своем воспаленном воображении до такой степени, что казалось, будто сам дьявол сидел в кресле напротив и смотрел на меня из-под тяжелых век.

Обед принесли, как обычно. Пока я ела, пришла Нуну. Она выглядела очень старой и усталой, и я догадалась, что она не спала этой ночью.

— Господин граф все утро провел в классной комнате, — выпалила она — Ума не приложу, что это значит. Он просмотрел все ее тетради и задавал разные вопросы. Бедная Женевьева почти в истерике от ужаса, — она с испугом посмотрела на меня и добавила — Это так не похоже на него. Но он спрашивал и одно, и другое, и третье, и сказал, что она ничего не знает. Бедная мадемуазель Дюбуа в полуобморочном состоянии.

— Несомненно, он понял, что пора обратить внимание на свою дочь.

— Я не знаю, что это значит, мисс. А хотела бы знать.

Я пошла на прогулку, выбрав дорогу, которая не вела ни к дому Бастидов, ни в городок. У меня не было желания никого видеть; просто хотелось побыть одной, чтобы подумать о Женевьеве и ее отце.

Когда я вернулась в замок, Нуну ждала меня в моей комнате.

— Мадемуазель Дюбуа уехала, — объявила она.

— Что? — вскричала я.

— Господин граф просто выдал ей жалованье вместо предупреждения об увольнении.

Я была потрясена:

— О… бедняжка! Куда она поедет? По-моему, это так… жестоко.

— Граф быстро принимает решения, — сказала Нуну, — а затем действует.

— Видимо, теперь будет новая гувернантка.

— Я не знаю, что будет, мисс.

— А Женевьева, что она?

— Она никогда не уважала мадемуазель Дюбуа… и по правде говоря, я тоже. Но все же она боится.

После ухода Нуну я сидела в своей комнате и пыталась представить, что за этим последует. И что станет со мной? Он не мог сказать, что я не справляюсь с работой. Реставрация продвигается весьма удовлетворительно, но случается так, что увольняют за другие грехи. В первую очередь, за дерзость. А я осмелилась вызвать его в его собственную библиотеку, чтобы покритиковать его за обращение с дочерью. Теперь, когда я обрела спокойствие духа, я была вынуждена признать, что граф вправе отказаться от моих услуг. Что касается картин, то он вполне может найти мне замену. Одним словом, я вовсе не была незаменимой.

И потом, конечно, это происшествие с платьем. Я была пострадавшей стороной, но каждый раз при виде меня он будет вспоминать о поступке своей дочери и о том, что я слишком глубоко проникла в семейные тайны.

Женевьева пришла в мою комнату и угрюмо произнесла слова извинения, которое, я знала, было неискренним. Я была слишком подавлена, чтобы беседовать с ней.

Когда я складывала свои вещи перед сном, я захотела найти злополучное платье, которое бросила в гардероб, но его там не оказалось. Я удивилась и подумала, что его, вероятно, забрала Женевьева, но решила об этом умолчать.

Я работала в галерее, когда за мной прислали.

— Господин граф ожидает вас в библиотеке, мадемуазель Лоусон.

— Очень хорошо, — сказала я. — Я приду через несколько минут.

Я задумчиво посмотрела на кисть, которой работала. Теперь моя очередь, подумала я.

Дверь закрылась, и я дала себе несколько секунд на то, чтобы успокоиться. Что бы ни происходило, я должна изображать равнодушие. Во всяком случае, у него нет повода упрекнуть меня в некомпетентности.

Я собралась с духом и направилась в библиотеку. Руки я засунула в карманы коричневого халата, что был на мне, опасаясь, что они будут дрожать и выдадут мое волнение. Сердце мое бешено колотилось и это, несомненно, было заметно. Мне оставалось только радоваться, что моя упругая матовая кожа не имела обыкновения краснеть, однако глаза, видимо, блестели больше обычного.

Я шла нарочито неспешно. Приблизившись к двери, я провела рукой по волосам и вспомнила, что они, наверное, растрепаны, как это часто бывало во время работы. Что ж, тем лучше. Я не хотела, чтобы он подумал, что я готовилась к этому разговору.

Я постучала в дверь.

— Войдите, пожалуйста. — Как ни странно, голос был мягким, обволакивающим, но я была начеку.

— А, это вы, мадемуазель Лоусон.

Он внимательно смотрел на меня, на губах его играла лукавая улыбка. Что у него на уме?

— Пожалуйста, садитесь.

Он подвел меня к стулу напротив окна и усадил так, что свет падал прямо мне в лицо, а сам сел в тени. Такое преимущество было несправедливым.

— Во время нашей последней встречи вы любезно выразили интерес к моей дочери, — сказал он.

— Она меня действительно очень беспокоит.

— Вы очень добры, особенно принимая во внимание, что вы приехали сюда реставрировать картины. Казалось бы, у вас не так много времени, чтобы заниматься тем, что не касается вашей работы.

Так вот, что он имел в виду: я работаю недостаточно быстро. Итак, мной недовольны. Сегодня после обеда я уеду из замка так же, как вчера уехала бедная мадемуазель Дюбуа.

Я была ужасно угнетена. Я должна уехать — это невыносимо. Я буду еще несчастнее, чем когда-либо в жизни. Я никогда не забуду замок. Воспоминания будут терзать меня всю мою жизнь. Я так хотела узнать правду о замке… о самом графе — действительно ли он такое чудовище, каким представлялся людям. Всегда ли он был таким, как сейчас? И если нет, что сделало его таким?

Догадывался ли он, о чем я думала? Он молчал и пристально смотрел на меня.

— Я не знаю, как вы воспримете мое предложение, мадемуазель Лоусон, но уверен, что вы будете совершенно искренни.

— Постараюсь.

— Мадемуазель Лоусон, вам не придется стараться — это ваше естественное состояние. Это восхитительная черта и — простите за дерзость — я восхищаюсь ею.

— Очень любезно с вашей стороны. Пожалуйста, скажите мне… что это за предложение.

— Я чувствую, что образованию моей дочери не уделялось достаточно внимания. С гувернантками проблема. Сколько из них занимаются этой работой по призванию? Очень немногие. Большинство становятся на этот путь лишь потому, что, будучи воспитанными в праздности, внезапно оказываются в положении, когда нужно что-то делать. Это не самый лучший повод для такого ответственного занятия. В вашей профессии, например, необходимо иметь талант. Вы художник…

— О нет… я бы так не сказала…

— Хорошо — несостоявшийся художник, — закончил он, и в голосе его я почувствовала насмешку.

— Это ближе к истине, — холодно сказала я.

— Вы сами понимаете, как отличаетесь от несчастных отверженных дам, которым мы доверяем воспитание наших детей! Я решил послать свою дочь в школу. Вы приняли такое участие в ее судьбе — что очень любезно с вашей стороны. Мне бы очень хотелось знать ваше мнение и по этому вопросу.

— Я считаю, что это отличная идея, но все зависит от выбора школы.

Он махнул рукой:

— Здесь не место для такого впечатлительного ребенка, не так ли? Замок — для любителей старины, для тех, чья страсть — архитектура, живопись… и для тех, кто воспитан в духе старых традиций и в своем роде тоже принадлежит к антиквариату.

Он прочел мои мысли. Он знал, что я видела в нем самодержца, облеченного всей властью высшей знати. Он ясно давал мне понять это.

— Допустим, вы правы, — промолвила я.

— Я знаю, что я прав. Я выбрал для Женевьевы школу в Англии.

— Неужели?

— Кажется, вы удивлены. Неужели вы сомневаетесь, что лучшие школы — в Англии?

Снова ирония. Я постаралась сдержаться.

— Это вполне возможно.

— Это правильный выбор. Там она не только научится говорить по-английски, но и обретет свойственное вашей нации великолепное хладнокровие, которым вы, мадемуазель, столь щедро наделены.

— Благодарю вас. Но ей придется уехать так далеко от дома.

— От дома, в котором, как вы отметили, она не особенно счастлива.

— Но все могло бы быть иначе. Она способна на большую привязанность.

Неожиданно он переменил тему беседы.

— Вы работаете в галерее по утрам, во второй половине дня вы свободны. Я рад, что верховые прогулки пришлись вам по душе.

Итак, он следит за мной. Он знает, как я провожу свободное время. Теперь ясно, что за этим последует: он собирается отправить меня отсюда вслед за мадемуазель Дюбуа. Моя дерзость столь же непростительна, как и ее некомпетентность.

Интересно, вызывал ли он ее на беседу, как это случилось со мной? Он из тех людей, которые любят терзать жертву, прежде чем убить ее. Я вспомнила, что эта мысль уже однажды приходила мне в голову здесь же, в библиотеке.

— Господин граф, — твердым голосом произнесла я, — если вы недовольны моей работой, пожалуйста, скажите мне об этом. Я сейчас же соберусь и уеду.

— Мадемуазель Лоусон, вы слишком нетерпеливы. Я рад обнаружить в вас этот маленький недостаток, иначе вы были бы просто верхом совершенства, а это столь невыносимо скучно. Я и не думал утверждать, что недоволен вашей работой. Напротив, я нахожу ее отличной. С вашего позволения, я как-нибудь загляну к вам в галерею и попрошу показать мне, как вам удается достичь таких прекрасных результатов. Позвольте объяснить вам, о чем я думаю. Если моя дочь поедет в Англию, она должна хорошо владеть английским языком. Я не предполагаю, что она уедет немедленно. Может быть, не раньше следующего года. Все это время она будет брать уроки у кюре. Поверьте, он научит не хуже, чем гувернантка, которая недавно уехала, потому что хуже просто не бывает. Но больше всего меня беспокоит ее английский. Вы будете работать в галерее до весны. У вас остается некоторое свободное время. Не возьметесь ли вы обучать Женевьеву английскому в те часы, когда вы не заняты картинами? Я уверен, это пойдет ей на пользу.

От нахлынувших эмоций я потеряла дар речей.

Он быстро продолжал:

— Я не имею в виду, что вы должны быть привязаны к классной комнате, вы можете вместе кататься верхом… вместе ходить на прогулки… Она знает основы грамматики. По крайней мере, я на это надеюсь. Ей нужна разговорная практика, и конечно, приличное произношение. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Да, понимаю.

— Разумеется, ваши услуги будут оплачены. Этот вопрос вы можете обсудить с моим управляющим. Итак, что вы на это скажете?

— Я… я с удовольствием принимаю это предложение.

— Вот и прекрасно.

Он встал и протянул мне руку. Рукопожатие было крепким.

Я была неописуемо счастлива! Признаюсь, в моей жизни редко выпадали столь счастливые минуты.

Неделю спустя я обнаружила на кровати большую картонную коробку. Я решили, что она попала в мою комнату случайно, пока не увидела на ней свое имя; на этикетке был обратный адрес — Париж.

Я раскрыла коробку.

Великолепный зеленый бархат с нежным отливом. Изумрудно-зеленый бархат! Я вынула его из коробки. Это было вечернее платье простого, но изящного покроя.

Определенно, это какая-то ошибка. И все же я не удержалась, чтобы не приложить его к себе и подошла к зеркалу. Мои сияющие глаза, как всегда, отражали цвет одежды и казались изумрудными. Красота наряда поразила меня. Но почему его принесли ко мне?

Я благоговейно положила роскошное платье на кровать и внимательно осмотрела на коробку. Там я нашла сверток из папиросной бумаги, в котором, к своему удивлению, оказалось мое старое черное бархатное платье. Я все поняла еще до того, как прочла выпавшую из свертка визитную карточку. Я увидела геральдический знак, который уже хорошо знала. Там было лишь несколько слов: «Надеюсь, это заменит вам испорченное платье. Если наряд вам не подойдет, мы его заменим. Лотар де ла Талль».

Я вернулась к кровати, подняла платье, прижала его к себе. Должно быть, я вела себя, как глупая девчонка. И все время внутренний полос, мое второе «я», которой я пыталась быть, твердило «Это нелепо! Ты не можешь принять этот подарок». А мое истинное «я», глубоко спрятанное, но готовое в любой момент выдать меня, говорило иное: «Это самое прекрасное платье на свете! Каждый раз, надевая его, ты будешь испытывать волнение. Поверь, в таком платье ты будешь очень привлекательной».

Тогда я положила сокровище на кровать и произнесла вслух: «Я сейчас же пойду к нему и скажу, что не могу принять такой подарок».

Я постаралась придать своему лицу суровое выражение, но все время думала лишь о том, как он вошел в мою комнату — или прислал кого-то — чтобы найти изрезанное черное платье, как послал его в Париж с заказом: «Сшейте по этим меркам и пусть это будет самое прекрасное ваше творение».

Какая же я дурочка! Что со мной происходит? Я лучше пойду к нему, и пусть он немедленно отошлет это платье обратно в Париж.

Я спустилась в библиотеку. Может быть, он ждет меня, он, верно, знает, что платье уже привезли. Как будто его заботит, когда доставят платье! Он просто решил компенсировать мне ущерб и, наверняка, и думать об этом забыл.

К моему удивлению, он был в библиотеке.

— Мне необходимо поговорить с вами, — сказала я, и как всегда в минуты смущения мой голос звучал высокомерно. Он заметил это, потому что улыбка промелькнула на его губах, а в глазах появился веселый блеск.

— Будьте так любезны, присядьте, мадемуазель Лоусон. Я вижу, вы взволнованы.

Я сразу же оказалась в невыгодном положении, потому что менее всего мне хотелось выдать свои чувства, которые я и сама до конца не понимала. Уделять столь много внимания нарядам было вовсе мне несвойственно.

— Ни в коем случае, — сказала я. — Я просто пришла поблагодарить вас за то, что вы прислали мне платье взамен моего, и сказать, что я не могу его принять.

— Значит, его уже доставили. Оно вам не подошло?

— Я… не могу этого сказать. Я его не примеряла. Вам не следовало этого делать.

— Позвольте не согласиться с вами.

— Нет-нет. Мое платье было очень старое. Оно у меня уже давно, а это…

— Я вижу, оно вам не нравится.

— Я вовсе не это хочу сказать.

И вновь, услышав суровые нотки в моем голосе, он улыбнулся.

— Да? Тогда о чем же вы?

— Я повторяю, что не могу принять этот подарок.

— Почему же?

— Потому что в этом нет необходимости.

— Послушайте, мадемуазель Лоусон, будьте откровенны и скажите, что не можете принять… э-э… наряд, поскольку считаете это не совсем приличным — правильно я понял?

— Я вовсе так не думала. С какой стати?

Он опять сделал этот типично французский жест, который мог означать что угодно.

— Я не знаю. Представления не имею, что у вас на уме. Я просто пытаюсь найти причину, по которой вы не желаете принять возмещение за вещь, испорченную в моем доме.

— Но это же платье…

— Чем платье отличается от любой другой вещи?

— Это чисто личная вещь.

— Ах! Вот в чем дело! Чисто личная! А если бы я испортил один из ваших драгоценных растворов, вы бы позволили мне заменить его? Или это действительно оттого, что это платье… то, что вы надеваете на себя… нечто интимное, скажем?

Я не могла смотреть на него: меня беспокоила странная теплота его взгляда.

Глядя куда-то мимо, я произнесла:

— Не было нужды заменять платье. Во всяком случае, зеленый бархат гораздо дороже того, который вы пытаетесь мне возместить.

— Трудно оценить стоимость. Очевидно, черное платье было намного дороже вам. Вы были так расстроены, потеряв его, и не хотите принять это.

— Вы делаете вид, что не понимаете меня.

Он неожиданно приблизился ко мне и положил руку на мое плечо.

— Мадемуазель Лоусон, — сказал он мягко, — мне будет крайне неприятно, если вы откажетесь принять это платье. Ваше было испорчено моей дочерью, и я желаю возместить потерю. Будьте так любезны, примите его.

— Что ж, если вы расцениваете это так…

Его рука соскользнула с моего плеча, но он все еще стоял совсем близко. Я чувствовала себя неловко, но сердце мое переполняло невыразимое счастье.

— Значит, вы примете этот скромный дар. Вы очень великодушны, мадемуазель Лоусон.

— Это вы великодушны. Не было необходимости…

— Я повторяю, это было абсолютно необходимо.

— …Возмещать его таким экстравагантным путем.

Он вдруг рассмеялся. — Я никогда не слышала, чтобы он раньше смеялся так: в его смехе не было ни горечи, ни насмешки.

— Я надеюсь, — сказал он, — что когда-нибудь я буду иметь счастье увидеть это платье на вас.

— У меня очень мало возможностей носить такую роскошную вещь.

— Но раз это платье — как вы выразились — столь экстравагантно, видимо, придется создать такую возможность.

— Не понимаю, каким образом, — ответила я; чем больше я пыталась скрыть обуявшие меня чувства, тем холоднее звучал мой голос. — Я могу лишь сказать, что необходимости в этом не было, но все же это очень любезно с вашей стороны. Я принимаю платье и благодарю вас за щедрость.

Я направилась к двери, но он опередил меня и открыл ее, склонив голову так, что я не могла видеть выражение его лица.

Когда я поднималась в свою комнату, противоречивые чувства захлестывали меня. Будь я мудрее, мне бы следовало в них разобраться, но мудрости-то мне и не хватало.

Мой интерес к графу и жизни замка придал моей жизни такую остроту, что каждое утро я просыпалась в состоянии ожидания, я говорила себе, что именно в этот день я смогу узнать что-то новое, могу лучше понять его, и может быть, найти ключ к разгадке тайны, которая столь занимала меня — убийца ли он или жертва клеветы?

Потом он вдруг, без предупреждения, уехал в Париж, и мне сказали, что граф вернется как раз к Рождеству, когда в замке ожидаются гости. Я подумала, что буду находиться в гуще событий, глядя на них со стороны.

Я с энтузиазмом принялась за новые обязанности, и с радостью обнаружила, что Женевьева никоим образом не сопротивляется мне, а в самом деле стремится изучать английский язык. Мысль о том, что ее отошлют в школу, пугала ее, но до этого было слишком далеко, чтобы воспринимать ее как реальную угрозу. Она расспрашивала меня об Англии во время наших поездок, и мы даже находили удовольствие в беседах на английском языке. Она брала уроки у кюре, и хотя кроме нее никто с ним не занимался, она часто встречалась с детьми Бастидов по дороге к дому священника. Я считала, что общение с другими детьми пойдет ей на пользу.

Однажды, когда я работала в галерее, туда пожаловал Филипп. В отсутствие графа у него даже появилась другая осанка. Сейчас он походил на бледную тень своего кузена, но привыкнув к мужественному облику графа, я вновь поразилась слабости — почти женственности — Филиппа.

Он спросил, как продвигается работа, одарив меня обаятельной улыбкой. Казалось, он излучал доброжелательность.

— Вы воистину настоящий мастер, — прокомментировал он мою работу.

— Здесь требуется не только умение, но и любовь к этому занятию.

— И, конечно, профессионализм.

Он стоял перед картиной, которую я уже отреставрировала.

— Такое чувство, что протяни руку и дотронешься до этих изумрудов, — сказал он.

— Это заслуга художника, а не реставратора.

Он продолжал задумчиво смотреть на картину, и я вновь ощутила его глубокую любовь к замку и всему, что с ним связано. Я бы тоже так чувствовала, будь я членом этой семьи.

Филипп внезапно обернулся и перехватил мой взгляд. Вид у него при этом был слегка озадаченный, будто он решал, высказать ли то, что у него на уме. Затем он быстро произнес:

— Мадемуазель Лоусон, вы счастливы здесь?

— Счастлива? Мне очень нравится работа.

— О, да, работа. Я знаю, как вы к ней относитесь. Я думал о… — он сделал движение рукой — об атмосфере здесь… в семье.

Я удивилась, а он продолжал:

— Тот неприятный случай с платьем.

— Я уже и думать забыла об этом.

Отразилось ли на моем лице удовольствие при мысли о зеленом платье?

— В такой семье… — он замолчал, не решаясь продолжить. — Если вам здесь кажется невыносимо… если вы хотите уехать…

— Уехать!

— Я имею ввиду, если вам трудно. Мой кузен, видите ли… э-э… — он не договорил то, что собирался сказать, но я знала, что он думал о том же, что и я — о зеленом бархатном платье, подаренном мне графом. Он усмотрел в этом какое-то значение, но обсуждать это было опасно. Однако, как он боялся своего кузена! Он широко улыбнулся:

— Мой друг владеет богатой коллекцией картин, и некоторые из них нуждаются в реставрации. Вам бы нашлось там немало работы, я уверен.

— Но я еще не скоро закончу реставрацию ваших картин.

— Мой друг, господин де ла Монелль, хочет, чтобы его картины реставрировали незамедлительно. Я подумал, если вам не нравится здесь… или вы хотите уехать…

— У меня нет желания оставлять эту работу.

Он вновь очаровательно улыбнулся.

— Я чувствую ответственность за вас. Тогда, в первый день, я мог бы настоять на том, чтобы вы уехали…

— Но вы этого не сделали. Я оценила это.

— Возможно, это было бы лучше.

— О нет! Я увлечена работой здесь.

— Это чудесное старинное место, — он говорил почти с жаром. — Но семья эта не самая счастливая на свете, и принимая во внимание то печальное происшествие в прошлом… жена моего кузена умерла, как вы знаете, при весьма таинственных обстоятельствах.

— Я об этом слышала.

— И мой кузен может быть весьма неразборчив в средствах, добиваясь того, чего он желает. Мне не следовало бы этого говорить. Он был добр ко мне. Я здесь… теперь это мой дом… благодаря ему. Я решился на это только из чувства ответственности за вас, и мне хотелось бы, чтобы вы знали. Если вам действительно понадобится моя помощь… Мадемуазель Лоусон, я надеюсь, вы ничего не скажете моему кузену.

— Я понимаю. Обещаю, что ни скажу ни слова.

— Но, прошу вас, помните: Если мой кузен… если вы почувствуете, что вам нужно уехать, пожалуйста, придите ко мне.

Он подошел к одной из картин и стал расспрашивать о ней, но по-моему, он не слушал, что я отвечала.

Взгляд его был застенчивым, робким, но очень теплым. Он определенно переживал за меня, и хотел предостеречь насчет графа.

Я почувствовала, что в замке у меня есть надежный друг.

Рождество приближалось. Мы с Женевьевой выезжали верхом каждый день, и ее английский заметно исправлялся. Я рассказывала ей, как встречают Рождество в Англии, как мы приносим домой венки из остролиста и омелы; как каждому приходится вымешивать рождественские пудинги, и как весело в тот день, когда эти пудинги готовят, и как вытаскивают одну формочку на пробу. Это очень ответственный момент: каждый берет ложку и пробует, и становится ясно, какими будут все пудинги.

— Тогда еще была жива моя бабушка по матери, — рассказывала я. — Она была француженкой, и ей пришлось осваивать наши традиции, но она, по счастью, к ним быстро привыкла и строго соблюдала.

— Расскажите мне еще что-нибудь, мисс, — попросила Женевьева.

И я рассказывала ей, как я садилась возле матери на высокую табуретку и помогала ей вынимать косточки из изюма и чистить миндаль.

— Когда удавалось, я съедала миндалинку-другую.

Это развеселило Женевьеву:

— О мисс, подумать только, когда-то и вы были маленькой девочкой.

Я поведала ей, как просыпалась рождественским утром и находила в своем чулке подарки.

— У нас ставят ботинки около камина… во всяком случае, так делают некоторые люди. Я — нет.

— А почему?

— Об этом вспомнит только Нуну. И должна быть не одна пара ботинок, нужно много, а то не интересно.

— Теперь ваша очередь рассказывать.

— Ну, в ночь перед Рождеством, вернувшись с вечерней мессы, вы ставите свои ботинки около камина и идете спать. Утром внутри ботинок появляются маленькие подарки, а большие подарки стоят рядом. Мы так делали, когда была жива моя мать.

— А потом перестали?

Она кивнула.

— Чудесный обычай.

— Ваша мать тоже умерла, — сказала она — Что с ней случилось?

— Она долго болела. Я ухаживала за ней.

— Вы тогда были взрослой?

— Да, можно сказать, взрослой.

— О, мисс, мне кажется, вы всегда были взрослой.

На обратном пути к замку мы зашли к Бастидам. Я сама это устроила, потому что чувствовала, что ей нужно общаться с людьми, живущими за стенами замка, особенно с детьми, и хотя Ив и Марго были младше ее, а Габриэль старше, по крайней мере, они были ближе к ней по возрасту, чем кто-либо из тех, кого она знала.

Приближение Рождества внесло суматоху в дом — по углам шептались и готовили друг другу сюрпризы.

Ив и Марго были заняты изготовлением рождественских яслей. Женевьева с интересом наблюдала за ними, и пока я разговаривала с мадам Бастид, она присоединилась к детям.

— Дети так волнуются, — сказала мадам Бастид. — Впрочем, так всегда бывает. Каждое утро Марго сообщает нам, сколько часов осталось до Рождества.

Мы смотрели, как они сооружали скалы из коричневой бумаги. Ив принес краски и нарисовал на скалах мох, а Марго стала раскрашивать ясли. На полу лежал маленький ягненок, которого они смастерили сами и собирались потом поставить на скалу. Я наблюдала за Женевьевой. Она была совершенно зачарована.

Она заглянула в колыбель.

— Там никого нет, — со смешком заявила она.

— Конечно, никого! Христос еще не родился, — возразил Ив.

— Это чудо, — сказала ей Марго. — Накануне Рождества мы ложимся спать…

— После того, как поставим ботинки около камина… — добавлял Ив.

— Да, мы так делаем… колыбель пуста, а потом… рождественским утром, когда мы встаем, маленький Христос лежит там.

Женевьева молчала.

Потом она произнесла:

— Можно, я помогу вам?

— Конечно, ответил Ив — Нам нужны еще пастушьи посохи. Вы знаете, как их делать?

— Нет, — робко промолвила она.

— Марго покажет вам.

Я наблюдала за девочками, склонившими друг к другу головы, и думала, что именно это и нужно Женевьеве.

Мадам Бастид заметила мой взгляд:

— И вы думаете, что господин граф допустит это? Вы думаете, что он одобрит дружбу между нашими детьми и своей дочерью?

— Я никогда не видела ее такой… спокойной, такой беззаботной, — ответила я.

— Ах, но господин граф вряд ли захочет видеть свою дочь беззаботной. Он хочет сделать из нее знатную даму, хозяйку замка.

— Ей просто необходимо общество ваших детей. Вы ведь пригласили меня к себе на Рождество. Можно, я возьму ее с собой? Она с такой тоской говорила со мной о Рождестве.

— Вы думаете, вам позволят?

— Попробуем, — сказала я.

— Но господин граф…

— Я найду, что сказать ему, — без тени сомнения ответила я.

За несколько дней до Рождества граф вернулся в замок. Я ожидала, что он захочет узнать, как идут дела у его дочери или как продвигается работа над его картинами, но ничего подобного не произошло. Возможно, его мысли были заняты гостями, которые в скором времени должны были пожаловать в замок.

Со слов Нуну я знала, что приедет пятнадцать человек. Обычно приезжало больше, но отсутствие в доме хозяйки делало прием гостей весьма щекотливым делом.

В день накануне Рождества мы с Женевьевой, катаясь верхом в окрестностях замка, встретили группу наездников. Граф ехал во главе этой группы, рядом с ним была необыкновенно красивая молодая женщина. Ее черную шляпу украшал серый бант, серый шарф окутывал ее шею. Мужской покрой костюма лишь подчеркивал женственность ее линий. Я сразу отметила про себя роскошные блестящие волосы, нежные черты лица. Она была похожа на статуэтку из коллекции фарфора в голубой гостиной, которую я видела один или два раза. При виде таких женщин я всегда чувствовала себя еще выше ростом и невзрачнее, чем была на самом деле.

— А вот и моя дочь, — сказал граф, приветствуя нас с неожиданной нежностью.

Мы все четверо остановились, потому что остальная компания немного поотстала.

— Со своей гувернанткой? — добавило прелестное создание.

— Конечно, нет. Это мисс Лоусон из Англии, она реставрирует наши картины.

В ее глазах промелькнуло холодное оценивающее выражение.

— Женевьева, познакомься, это мадемуазель де ла Монелль.

Мадемуазель де ла Монелль! Я уже слышала это имя.

— Да, папа, — сказала Женевьева. — Добрый день, мадемуазель.

— Мадемуазель Лоусон, мадемуазель де ла Монелль.

Мы обменялись приветствиями.

— Наверное, заниматься картинами очень увлекательно, — сказала она.

Тогда я вспомнила. Это имя упоминал Филипп, говоря о людях, которым нужно отреставрировать картины.

— Мисс Лоусон убеждена в этом.

Обращаясь к нам, граф завершил беседу:

— Вы уже возвращаетесь?

Мы сказали, что нас уже ждут в замке и уехали.

— Вы находите ее красивой? — спросила Женевьева.

— Что?

— Вы не слушаете, — упрекнула меня Женевьева и повторила вопрос.

— Я думаю, что многие так считают.

— Я хотела бы знать ваше мнение, мисс. Вам она нравится?

— Такой тип красоты многих приводит в восхищение.

— А мне она нисколько не нравится.

— Я надеюсь, вы не пойдете с ножницами в ее комнату, потому что, если вы сделаете что-нибудь в этом роде, будут неприятности… не только для вас, но и для других. Неужели вас не беспокоило, что случилось с бедной мадемуазель Дюбуа?

— Глупая старая дева.

— Это не повод, чтобы плохо относиться к ней.

Она засмеялась с довольно лукавым видом:

— Ну уж вы-то вышли из этой истории благополучно, не правда ли? Мой отец подарил вам красивое платье. У вас, наверное, в жизни таких не было. Вот видите, какую услугу я вам оказала.

— Позвольте не согласиться с вами, Женевьева. Для нас всех эта ситуация была весьма затруднительной.

— Бедная старушка Заноза! Это и впрямь было несправедливо. Она так не хотела уезжать. И вам бы тоже не захотелось.

— Нет, не захотелось бы. Я очень заинтересована в работе…

— И в нашей семье?

— Конечно, я надеюсь, что вы будете говорить по-английски более бегло, чем сейчас.

Потом я смягчилась и добавила:

— Нет, мне ни за что не хотелось бы покидать вас, Женевьева.

Она улыбнулась, но тотчас же на ее лице появилось недоброе выражение. «И моего отца тоже, — сказала она. — Но я не думаю, что теперь он будет особенно обращать на вас внимание, мисс. Вы заметили, как он смотрел на нее?»

— На кого?

— Вы знаете, о ком я говорю. Мадемуазель де ла Монелль, разумеется. А она красавица.

Она поехала дальше, поглядывая на меня через плечо и хохоча.

Я тронула Голубку, и она пошла галопом. Женевьева ехала рядом.

Прелестное лицо мадемуазель де ла Монелль не выходило у меня из головы, и мы обе, Женевьева и я, на обратном пути не проронили ни слова.

На следующий день, направляясь в галерею, я лицом к лицу столкнулась с графом. Я считала, что он занят гостями и просто поздоровается и пройдет мимо, но, как ни странно, он задержался.

— Каковы успехи моей дочери в английском?

— Она способная ученица. Я думаю, вы будете довольны.

— Я знал, что из вас получится отменная учительница.

— Неужели я так похожа на гувернантку? Ей просто помогает ее заинтересованность. Теперь она гораздо счастливее, чем раньше.

— Счастливее?

— А разве вы не заметили?

Он покачал головой.

— Я верю вам на слово.

— У молодых людей в столь юном возрасте часто возникает желание что-то разрушить, сломать… иногда совершенно беспричинно. Вы со мной согласны?

— Вы, как всегда, правы.

— Мне кажется, она глубоко переживает потерю матери, ей не хватает развлечений, общения, которые есть у многих детей.

Ни один мускул на его лице не дрогнул при упоминании о покойной жене.

— Развлечений, мадемуазель Лоусон? — повторил он.

— Она рассказывала мне, как они ставили свои ботинки около камина в рождественский вечер… как мне показалось, с большой тоской.

— Разве она не слишком взрослая для таких забав?

— В таких случаях никто не бывает слишком взрослым.

— Вы меня поражаете.

— Это прекрасная традиция, — настаивала я. — Мы решили, что на это Рождество мы ее вспомним и… может быть, вас удивит моя самонадеянность, но…

— Я уже перестал вам удивляться.

— Я подумала, что вы могли бы положить свой подарок вместе с остальными. Она будет в восторге.

— Вы считаете, что если моя дочь найдет свой подарок в ботинке, а не, скажем, получит его за обеденным столом, она уже не станет проказничать.

Я вздохнула:

— Господин граф, я вижу, что действительно была самонадеянна. Извините.

Я быстро прошла мимо него, и он даже не пытался задержать меня.

Работа в галерее у меня не шла. Я была слишком обеспокоена. Два образа занимали мои мысли: гордый, ни в чем не повинный человек, бросающий вызов миру и… бездушный убийца.

Какой из них настоящий? Если бы я знала! Но какое это ко мне имеет отношение? Меня должны заботить только картины, а не их владелец.

В Рождественский вечер мы все пошли к вечерней службе в старую церковь Гейяра. Граф сидел на первой из скамей, отведенных в церкви для семьи, живущей в замке; рядом с ним сидела Женевьева, а остальные гости позади них. Еще дальше сидели я и Нуну; и поскольку присутствовали все слуги, скамьи, отведенные для обитателей замка, были заполнены.

Я заметила Бастидов, одетых по-праздничному: мадам Бастид в черном, а Габриэль в сером, что было ей очень к лицу. С ней был молодой человек, которого я иногда видела на винограднике; это был Жак, который был вместе с Арманом Бастидом во время того несчастного случая — я узнала его по шраму на левой щеке.

Непоседливые Ив и Марго не могли стоять на месте; без сомнения, Марго теперь вместо часов считала минуты.

Я видела, что Женевьева смотрит на них, и догадалась, что ей хотелось пойти в гости к Бастидам, и вовсе не в замок, и принять участие в веселье, которое могут придать Рождеству только дети.

Я была рада тому, что объявила Женевьеве, что собираюсь поставить свои ботинки у камина в классной комнате, и предложила ей сделать то же самое. Это будет маленький спокойный, по сравнению с бурным оживлением рождественского утра у камина Бастидов, праздник, но все же это лучше, чем ничего; и меня поразило воодушевление Женевьевы. В конце концов, она не привыкла к большой семье; и когда была жива ее мать, их, видимо, было трое — Женевьева, Франсуаза, Нуну и, может быть, гувернантка. А как же граф? Наверное, когда жена была жива, а дочь была маленькой, он тоже соблюдал рождественские традиции.

Детские помещения находились недалеко от моей комнаты и состояли из четырех комнат, расположенных по соседству. Сначала классная комната, с высоким сводчатым потолком и оконными проемами, с каменными скамьями — отличительная черта замка. В ней огромный камин, в котором, по словам Нуну, можно было зажарить быка. По одну сторону от камина громадный оловянный котел, всегда полный дров. Из этой комнаты выходили три двери — в комнату Женевьевы, в комнату Нуну и в комнату, предназначенную для гувернантки.

Торжественно вступили мы в классную комнату после возвращения из церкви, и там, у умирающего огня, поставили свои ботинки.

Женевьева отправилась спать, и когда она уснула, мы с Нуну положили свои подарки в ботинки. Для Женевьевы я припасла алый шелковый шарф. Он должен хорошо подходить к ее темным волосам, и пригодится для верховой езды. Для Нуну я приготовила ее любимые сладости, как уверила меня мадам Латьер из кондитерской, — ромовые подушечки, упакованные в очаровательную коробочку. Нуну и я притворились, что не заметили собственных подарков, пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по своим комнатам.

На следующее утро меня разбудила Женевьева.

— Смотрите, мисс. Смотрите! — кричала она.

Я вскочила и тут же вспомнила, что сейчас рождественское утро.

— Шарфик очень красивый. Благодарю вас, мисс.

Она накинула его поверх халата.

— А Нуну подарила мне носовые платки… с такой красивой вышивкой. А там… о мисс, я еще не открывала сверток. Это от папы. На нем написано. Прочтите.

Я сидела в постели такая же взволнованная, как и она.

— Она стояла рядом с моим ботинком вместе с остальными подарками, мисс.

— О! — воскликнула я. — Это чудесно!

— Он не делал этого много лет. Интересно, почему в этом году…

— Это неважно. Давайте посмотрим, что там.

Это был жемчужный кулон на изящной золотой цепочке.

— Какая прелестная вещица, — воскликнула я.

— Подумать только! — сказала она. — Это он положил.

— Вам нравится?

Говорить она не могла, только кивнула.

— Наденьте его, — попросила я и помогла ей застегнуть цепочку.

Она подошла к зеркалу и оглядела себя. Потом вернулась к кровати и накинула на плечи шарф, который сняла, чтобы надеть кулон.

— С Рождеством, мисс, — весело сказала она.

Похоже, оно будет приятным, подумала я.

Она настояла, чтобы я пошла в классную комнату.

— Нуну еще не встала. Она увидит свои подарки потом. А сейчас, мисс, давайте посмотрим на ваши.

Я взяла сверток от Женевьевы. В нем была книга о замке и его окрестностях. Она с восторгом наблюдала, как я разворачиваю подарок.

— Я с большим удовольствием ее прочту! — воскликнула я. — Значит, вы догадались, как мне нравится замок.

— Да, это заметно, мисс. Вам же так нравятся старинные здания. Но прошу вас, не надо читать ее прямо сейчас.

— О, Женевьева, спасибо вам. Вы очень добры ко мне.

— Посмотрите. Нуну подарила вам салфетку. Я знаю, кто ее сделал — моя мать. У Нуну их целый ящик.

Носовые платки, салфетка… все они были сделаны Франсуазой! Интересно, почему Нуну решилась расстаться с ними.

— Для вас есть что-то еще, мисс.

Я уже заметила сверток, и дикая, совершенно безумная мысль пришла в мою голову, волнуя так, что я боялась поднять сверток из-за страха почти неминуемого разочарования.

— Разверните его! Скорее разверните! — потребовала Женевьева. Я развернула и обнаружила там изящную миниатюру в оправе из жемчуга. На ней была изображена женщина, державшая на руках спаниеля. Голова собаки была едва видна, а по прическе женщины я поняла, что миниатюра была написана около ста пятидесяти лет назад.

— Вам нравится? — спросила Женевьева — Кто вам ее подарил?

— Это очень красивая вещь, но слишком дорогая. Я…

Женевьева подняла записку, выпавшую из свертка. Там было написано: «Вы узнаете даму, портрет которой с таким мастерством обновили. Она, возможно, была бы вам также благодарна, как и я. Я собирался подарить ее вам, когда на днях нашел ее, но раз вам нравятся наши старинные традиции, я кладу ее в ваш башмачок. Лотер де ла Талль.»

— Это папин подарок! — взволнованно воскликнула Женевьева.

— Да. Он доволен моей работой над картинами, и выражает мне свою благодарность.

— О… но в ботинке! Кто бы мог подумать…

— Видимо, кладя в ваш ботинок подарок для вас, он решил положить это и в мой.

Женевьева безудержно хохотала.

Тогда я сказала:

— Это дама с того портрета с изумрудами. Вот почему он подарил ее мне.

— Она вам нравится, мисс? Она вам действительно нравится?

— Да, очень изящная миниатюра.

Я нежно держала ее в руках, наслаждаясь нежными цветами портрета и прелестной оправой из жемчуга. У меня никогда не было ничего красивее.

Появилась Нуну.

— Что за шум! — сказала она. — Вы меня разбудили. С Рождеством.

— С Рождеством, Нуну.

— Только посмотри, что папа подарил мне, Нуну. Представь себе, положил в мой ботинок!

— В твой ботинок?

— Проснись же, Нуну. Ты наполовину спишь. Сейчас рождественское утро. Посмотри, это подарки тебе. Если ты их не откроешь, тогда открою я. Открой сначала мой.

Женевьева купила для нее фартук бледно-желтого цвета — Нуну сразу же сказала, что это именно то, что ей было нужно; затем она выразила удовольствие по поводу моих сладостей. И граф не забыл о ней, подарив пушистую шерстяную шаль темно-синего цвета.

Нуну была озадачена: — От господина графа… неужели?

— Разве он обычно не помнит о Рождестве? — спросила я.

— О да, помнит. Все виноградари получают индеек, а прислуга — денежные подарки. Управляющий выдает их. Так всегда было принято.

— Покажите ей, мисс, что он подарил вам.

Я показала миниатюру.

— О! — сказала Нуну и какое-то мгновение смотрела на меня с весьма озадаченным видом, потом в глазах ее появилось понимающее выражение.

Нуну видимо решила, что граф проявил внимание, благодаря мне. Я это знала, и эта мысль весьма меня радовала.

Но Нуну явно охватило беспокойство.

Глава 6

Наутро Женевьева и я отправились навестить Бастидов. Мадам Бастид, разгоряченная, вышла из кухни приветствовать нас, помахивая черпаком; Габриэль кивнула через плечо — ее помощь также требовалась в кухне, откуда исходил аппетитный запах. Ив и Марго бросились к Женевьеве и рассказали ей, что они нашли в своих башмаках; я радовалась тому, что ей тоже было чем похвастаться и заметила, с каким удовольствием она демонстрировала свои подарки. Она подошла к рождественским яслям и, заглянув в колыбель, издала восторженный возглас.

— Он там! — вскричала она.

— Конечно, — ответил Ив. — А вы чего ждали? Это же рождественское утро.

Появился Жан-Пьер, нагруженный дровами, лицо его сияло от удовольствия.

— Сегодня великий день — обитатели замка сидят с нами за одним столом.

— Женевьева еле дождалась этого, — сказала я ему.

— А вы?

— Я тоже с нетерпением ждала этой встречи.

— Тогда мы не должны разочаровать вас.

И нас действительно не разочаровали. Праздник был веселым; за столом, который Габриэль так искусно украсила пушистыми еловыми веточками, в тот день сидело много народу: пришли еще Жак с матерью. Она страдала тяжелой болезнью, и Жак относился к ней с трогательной нежностью. Веселье в нашей большой компании — мадам Бастид, ее сын и четверо внуков, да еще мы с Женевьевой и другие гости — подогревалось волнением детей.

Мадам Бастид сидела во главе стола, ее сын напротив нее. Мое место было по правую руку мадам Бастид, а Женевьева — по правую руку ее сына. Мы были почетными гостями, и здесь, как и в замке, строго соблюдались правила этикета.

Дети все время болтали, и мне приятно было видеть, что Женевьева внимательно слушает и иногда вступает в разговор. Ив не позволил ей остаться в стороне. Совершенно очевидно, что ей нужна именно такая компания, потому что я еще не видела ее счастливее, чем теперь. На шее у нее был кулон. Я подозревала, что она не захочет снимать его даже на ночь.

Мадам Бастид разрезала индейку, фаршированную каштанами и поданную с грибным пюре. Это было очень вкусно, но самым впечатляющим был момент, когда под восторженные возгласы детей внесли большой пирог.

— Кому достанется? Кому достанется? — повторял Ив. — Кто будет королем дня?

— Или королевой, — напомнила ему Марго.

— Будет король. Какой прок от королевы?

— Если королева получит корону, она может править…

Жан-Пьер пояснил:

— Внутри пирога спрятана маленькая корона. Сейчас его разрежут на десять кусков — на каждого по одному, каждый съест свой кусок… но будьте осторожны…

— Вы можете получить корону, — пискнул Ив.

— Надо есть осторожно, — повторил Жан-Пьер, — потому что кто-то за этим столом найдет корону в своем куске.

— А что будет, когда найдут?

— Кто-то станет королем дня, — закричал Ив.

— Или королевой, — добавила Марго.

— На них надевают корону? — спросила я.

— Она слишком маленькая, — сказала мне Габриэль. — Но…

— Тот, кто получит корону, станет королем — или, как говорит Марго, королевой дня, — пояснил Жан-Пьер. — Это значит, что он… или она… будет править домом. Что король, — он улыбнулся Марго, — или королева скажет — закон.

— На целый день! — вскричала Марго.

— Если мне она достанется, — сказал Ив, — вы даже не представляете, что я сделаю!

— Что? — нетерпеливо спросила Марго.

Но он был слишком возбужден, чтобы рассказывать, и все с нетерпением ждали, когда разрежут пирог.

Когда мадам Бастид, вонзила нож в пирог, наступила напряженная тишина; наконец его порезали: Габриэль встала, чтобы принять блюдо и обнести всех гостей. Я наблюдала за Женевьевой и радовалась тому, что она может разделить с Бастидами эти простые радости.

Когда все начали есть, не было произнесено ни звука — слышалось лишь тиканье часов, да потрескивание дров в камине.

Потом все услышали радостный возглас, и Жан-Пьер поднял маленькую золотистую корону.

— У Жан-Пьера! У Жан-Пьера! — кричали дети.

— Извольте обращаться ко мне «ваше величество», — ответил Жан-Пьер с притворной церемонностью. — Я приказываю немедленно провести мою коронацию.

Габриэль вышла из комнаты и вернулась, неся на подушечке металлическую корону, украшенную блестками. Дети заерзали на своих местах от восторга, а Женевьева следила за всем происходящим округлившимися от удивления глазами.

— Кому ваше величество прикажет короновать вас? — спросила Габриэль.

Жан-Пьер с королевским видом оглядел всех нас; когда его взгляд упал на меня, я посмотрела на Женевьеву, и он сразу же понял намек.

— Мадемуазель Женевьева де ла Талль, выйдите вперед, — сказал он.

Женевьева вскочила на ноги, щеки ее горели, а глаза сияли.

— Вы должны возложить корону на его голову, — подсказал ей Ив.

Женевьева торжественно прошествовала к подушечке, которую держала Габриэль, и, взяв корону, возложила ее на голову Жан-Пьера.

— Теперь встань на колени и поцелуй ему руку, — скомандовал Ив, — и принеси присягу на верность королю.

Я наблюдала, как Жан-Пьер сидел, откинувшись на стуле с короной на голове, а Женевьева преклонила колено на подушечку, на которой Габриэль принесла корону. Лицо его выражало полный триумф. Надо сказать, он прекрасно справился со своей ролью.

Ив нарушил торжественность церемонии, потребовав, чтобы его величество высказал первое повеление. Жан-Пьер немного подумал, затем посмотрел на Женевьеву и на меня и промолвил:

— Покончим с формальностями. Всем присутствующим повелеваю называть друг друга по именам.

Я заметила вопросительный взгляд Габриэль, улыбнулась и сказала:

— Меня зовут Даллас. Надеюсь, все смогут произнести это имя.

Они все повторили, делая ударение на последний слог, и дети смеялись, когда я исправляла каждого по очереди.

— Это имя распространено в Англии? — спросил Жак.

— Как Жан-Пьер или Ив во Франции? — добавил Ив.

— Ни в коем случае. Это весьма необычное имя, и тому есть своя причина. Моего отца звали Даниэлем, а мать Алисой. До моего рождения он хотел девочку, а она — мальчика; отец мечтал назвать девочку по имени матери, а мать желала назвать мальчика именем отца. Потом на свет появилась я… они смешали имена и получилось Даллас.

Детей это привело в восторг, и они начали игру в соединение имен, чтобы посмотреть, у кого получится самое забавное.

Мы сразу же стали называть друг друга по именам, и это чудесным образом разрушило все формальности.

Жан-Пьер восседал с короной на голове, словно исполненный заботой о подданных монарх, и все же иногда мне казалось, что на его лице мелькало надменное выражение, живо напомнившее мне о графе.

Он заметил, что я наблюдаю за ним, и засмеялся:

— Как замечательно, Даллас, что вы принимаете участие в наших играх.

Возможно, это было глупо с моей стороны, но я испытала некоторое облегчение, узнав, что он относится к этому, как к игре.

Когда служанка Бастидов пришла, чтобы закрыть ставни, я осознала, как быстро пролетело время. Какой приятный был день; мы играли в шарады, изображали пантомиму и разгадывали загадки под руководством Жан-Пьера; мы танцевали — Арман Бастид принимал участие в общем веселье, играя на скрипке.

Только один праздник в году похож на Рождество, поделилась со мной Марго, когда учила меня танцевать шарантинскую польку, — это сбор винограда… но даже он не мог сравниться с Рождеством, потому что нет ни подарков, ни елки, ни короля дня.

— Сбор винограда — праздник для взрослых, — глубокомысленно добавил Ив. — Рождество — для нас.

Я с радостью замечала, что Женевьева безоглядно погрузилась в игры. Я видела, что ей хотелось бы, чтобы этот день никогда не закончился; но подошло время возвращаться в замок. Наше отсутствие, вероятно, было замечено, и я не знала, какая реакция за этим последует.

Мне пришлось сказать мадам Бастид, что нам, к сожалению, пора уходить, и она подала знак Жан-Пьеру.

— Мои подданные желают обратиться ко мне? — спросил он, и его теплый взгляд устремился сначала на меня, потом на Женевьеву.

— К сожалению, нас ждут в замке, — объяснила я. — Мы уйдем… потихоньку. Никто и не заметит, что мы ушли.

— Это невозможно! Поверьте, они будут безутешны. Не знаю, возможно придется использовать мое королевское право…

— Нам действительно пора идти. Мне очень не хочется забирать Женевьеву. Она так замечательно провела здесь время.

— Я провожу вас до замка.

— О, не стоит беспокоиться…

— Но уже темнеет! Я настаиваю. Вы знаете, что я могу… — В его глазах появилось странное выражение. — Это имеет силу только сегодня, но я должен полностью использовать данную мне власть.

На обратном пути к замку мы почти не разговаривали, но когда подошли к подъемному мосту, Жан-Пьер остановился и сказал:

— Вот и все! Вы теперь дома.

Одной рукой он взял мою руку, а другой — руку Женевьевы, и обе их поцеловал. Затем к моему удивлению он притянул меня к себе и поцеловал в щеку; и тут же проделал то же самое с Женевьевой.

Мы обе были поражены, но он невозмутимо улыбался.

— Король всегда прав, — напомнил он нам. — Завтра я буду простым Жан-Пьером Бастидом, но сегодня я король своего маленького замка.

Я засмеялась, и мы направились по подъемному мосту в замок.

Нуну ждала нас с некоторым беспокойством.

— Господин граф приходил в классную комнату. Он спрашивал, где вы, и мне пришлось во всем признаться.

— Вы поступили правильно, — сказала я, но сердце мое забилось сильнее.

— Видите ли, вас не было здесь к обеду.

— Не нужно ничего скрывать, — ответила я.

— Он пожелал видеть вас, когда вы вернетесь.

— Нас обеих? — спросила Женевьева, и меня поразила перемена в ней — той оживленной девочки, так весело игравшей в доме Бастидов, как не бывало.

— Нет, только мадемуазель Лоусон. Граф будет в библиотеке до шести часов. Вы как раз застанете его, мисс.

— Я сейчас же пойду к нему, — произнесла я и вышла из комнаты, где остались Нуну и Женевьева.

Он действительно был в библиотеке, и когда я вошла, он лениво, будто нехотя, отложил в сторону книгу, которую читал.

— Вы желали видеть меня? — спросила я.

— Пожалуйста, присядьте, мадемуазель Лоусон.

— Благодарю вас за миниатюру. Она очень красива.

Он склонил голову — Я знал, что вы оцените ее. Вы, конечно же, ее узнали.

— Да. Сходство заметно. По-моему, вы слишком щедры.

— Разве можно быть слишком щедрым?

— Очень мило, что вы положили подарки в наши башмаки.

— Это же было ваше пожелание, — он улыбнулся и опустил глаза. — Хорошо ли вас принимали в гостях?

— Мы были в доме Бастидов. Я думаю, что для Женевьевы полезно находиться в обществе молодых людей.

Я разговаривала весьма вызывающим тоном.

— Я не сомневаюсь в вашей правоте.

— Ей понравились игры… рождественские празднества… простые радости этих людей. Я надеюсь, вы не осудите нас за это.

Он пожал плечами и сделал рукой жест, который мог означать все, что угодно.

— Женевьева сегодня должна ужинать с нами, — сказал он.

— Я уверена, она этому обрадуется.

— Мы, конечно, не можем состязаться с Бастидами в радушии, которым вы наслаждались сегодня утром, но все же я приглашаю и вас отужинать с нами… если пожелаете, конечно, мадемуазель Лоусон.

— Благодарю вас.

Он склонил голову в знак того, что беседа окончена; я встала и он проводил меня до двери.

— Женевьева в восторге от вашего подарка, — сказала я ему. — Видели бы вы ее лицо, когда она его развернула.

Он улыбнулся, а я была совершенно счастлива. Я ожидала выговора, а вместо него получила приглашение на праздничный ужин.

Это было просто волшебное Рождество.

Это была первая возможность надеть мое новое платье. Я ощутила странное чувство волнения, словно оттого, что на мне было платье, выбранное им для меня, делало меня совсем другой женщиной.

Но, конечно, он сам не выбирал его. Он просто заказал в Париже платье для женщины, носившей черный бархат. Однако из всего, что я когда-либо носила, этот цвет подходил мне лучше всего. Было ли это случайностью? Или он сделал это намеренно? Мои глаза приобрели зеленоватый блеск, а волосы казались каштановыми. В этом платье я чувствовала себя почти привлекательной.

В приподнятом настроении я спускалась по ступеням и неожиданно лицом к лицу столкнулась с мадемуазель де ла Монелль. Она была очаровательна в нежно-сиреневом шифоновом платье, отделанном зелеными атласными лентами. Ее светлые локоны были высоко схвачены жемчужной заколкой и красиво спускались на плечи, подчеркивая стройную шею. Она посмотрела на меня с некоторым изумлением, словно пытаясь вспомнить, где она видела меня раньше. Видимо, в этом платье я выглядела иначе, чем в поношенном костюме для верховой езды.

— Меня зовут Даллас Лоусон, — сказала я. — Я реставратор картин.

— Вы ужинаете с нами? — в голосе ее было холодное удивление, которое я сочла оскорбительным.

— По приглашению графа, — ответила я ей столь же холодно.

— Неужели?

— Представьте себе, да.

Она внимательно осмотрела мое платье, стараясь оценить его стоимость — кажется, оно удивило ее не меньше, чем приглашение графа.

Она повернулась и пошла впереди меня. Это подразумевало, что даже если граф был настолько эксцентричен, что пригласил в компанию друзей кого-то из своих служащих, в любом случае она не желала знать меня.

Гости собрались в одной из небольших комнат рядом с банкетным залом. Граф был уже увлечен беседой с мадемуазель де ла Монелль и не заметил моего появления, но Филипп тут же направился навстречу мне. Он, видимо, понимал, что я буду чувствовать себя несколько неловко, и ждал меня — еще одно проявление его доброты.

— Вы выглядите весьма элегантно.

— Благодарю вас за комплимент. Я хотела вас спросить, мадемуазель де ла Монелль из той самой семьи, о коллекции картин которой вы говорили?

— Э-э… да. Здесь и ее отец. Но я надеюсь, вы не станете обсуждать это с моим кузеном.

— Конечно, нет. Во всяком случае, маловероятно, что я покину замок и направлюсь в ее дом.

— Вы, может быть, сейчас так думаете, но… если наступит время…

— Да, я запомню это.

К нам подошла Женевьева. На ней было розовое шелковое платье, но выглядела она весьма мрачной — ни намека на девочку, которая не так давно короновала короля дня.

В этот момент объявили о начале ужина, и мы пошли в банкетный зал, в котором сверкающий стол был освещен несколькими канделябрами.

Я сидела рядом с пожилым джентльменом, как оказалось, большим любителем живописи и беседовала с ним. Я поняла, что меня туда посадили, чтобы развлекать его. Подали индейку с каштанами и трюфелями, но мне она не так понравилась, как подобное же блюдо у Бастидов — может быть, потому, что мысли мои были заняты мадемуазель де ла Монелль, которая сидела рядом с графом, и кажется, была поглощена оживленной беседой с ним.

Как глупо с моей стороны было думать, что красивое платье сделало меня привлекательной! И еще глупее было воображать, что он, окруженный множеством очаровательных женщин, станет обращать внимание на мою скромную персону. Вдруг я услышала, как он упомянул мое имя:

— Этому виной мадемуазель Лоусон.

Я подняла глаза и встретила его взгляд, не зная, был ли он действительно мною недоволен или просто развлекался.

Мне показалось, что он был недоволен тем, что я повела его дочь на рождественский обед к его работникам и хотел бы, чтобы меня мучила неизвестность, в какой форме это недовольство будет выражено.

Мадемуазель де ла Монелль тоже посмотрела на меня. Взгляд ее глаз, похожих на голубые льдинки, был холодным и оценивающим. Ее, видимо, раздражало, что уже второй раз за вечер, ее внимание было привлечено ко мне.

— Да, мадемуазель Лоусон, — продолжал граф. — Вчера вечером мы смотрели картину, и то, как вы возродили к новой жизни мою прародительницу, вызвало большое восхищение. Она много лет была спрятана под слоем пыли. Теперь мы имеем удовольствие лицезреть и ее, и ее изумруды. О, эти изумруды…

— Время от времени интерес к ним возрождается, — произнес Филипп.

— И это вы, мадемуазель Лоусон, дали начало новому возрождению.

Он смотрел на меня с шутливым гневом.

— А вы этого не желаете? — спросила я.

— Кто знает? Новая волна интереса может закончиться тем, что мы, наконец, их найдем. Вчера вечером, когда мы осматривали картины, кто-то снова предложил начать поиски сокровищ, и клич был подхвачен. Итак, приступаем к поискам сокровищ. Несомненно, вы должны в этом участвовать.

Мадемуазель де ла Монелль положила свою ладонь ему на руку. — Мне будет страшно бродить по этому дому… одной.

Кто-то ответил, что такое вряд ли допустят, и все, включая графа, засмеялись.

Затем его взгляд снова остановился на мне, глаза его смеялись.

— Конечно, это лишь игра и позже я расскажу вам о ее правилах. Начать придется скоро, потому что мы не знаем, как долго это развлечение продлится. Готье все утро готовил записки.

Через час с небольшим начался поиск сокровищ. Подсказки были написаны на листках бумаги и спрятаны в определенных местах по всему замку. Каждому дали первую подсказку, в которой в зашифрованном виде было написано, где искать вторую; если место удавалось найти, там обнаруживалась стопка бумажек, на одной из которых была написана следующая подсказка; и тот, кто будет достаточно удачлив, чтобы разгадать последнюю загадку, станет победителем.

Пока все читали свои подсказки, поднялся шум, болтовня, раздавались возгласы ужаса. Некоторые гости удалились парами. Я не видела ни графа, ни Филиппа, ни Женевьевы, и чувствовала себя, словно в незнакомом доме. Никто не подошел ко мне. Наверное, они недоумевали, почему женщина, просто работавшая у графа, была приглашена на вечер. Возможно, они считали, что согласно приличиям я должна была справлять Рождество дома, а раз уж я осталась здесь, значит, мне просто некуда ехать.

Я увидела, как молодой человек и девушка, взявшись за руки, выскользнули из комнаты, и сообразила, что цель подобной игры вовсе не в том, чтобы разгадывать загадки, а в том, чтобы дать возможность гостям пофлиртовать вдоволь.

Обратив, наконец, внимание на свою записку, я прочла:

«Принесите присягу, и если вас мучит жажда, выпейте».

После нескольких секунд размышления мне стала понятна игра слов. Присягу приносили при дворе, а во дворе находился колодец.

Через лоджию я прошла во двор; как я и предполагала, на ограде колодца лежал камень, под которым были спрятаны другие подсказки. Я взяла одну и поспешила обратно в замок. После прочтения следующей записки мне пришлось забраться под самую крышу башни. Ради такого случая замок был ярко освещен: на стенах его мерцали светильники по три свечи в каждом.

К тому времени, как я обнаружила уже три записки, игра целиком захватила меня, и я почувствовала азарт, потому что есть что-то завораживающее в поисках сокровищ, — даже шуточных — особенно, если в нее играют в старинном замке. К тому же, из головы у меня не выходила мысль, что предыдущие поиски были настоящими. Представляю, как они искали эти изумруды!

Шестая записка направила меня к темницам, где я была только один раз — с Женевьевой. Лестница была освещена, поэтому я решила, что не ошиблась, вообразив, что найду подсказку где-то внизу.

По ступеням я спускалась, держась за веревку. И вот я в темницах. Нет, я, вероятно, ошиблась — здесь царила темнота. Готье не мог положить записки в таком ужасном месте.

Я уже собиралась подняться по лестнице, когда прямо над своей головой услышала голоса.

— Но Лотер… мой дорогой.

Я отступила в темноту, хотя в этом не было нужды, потому что они и не думали спускаться.

Я никогда не слышала, чтобы граф разговаривал столь ласково:

— Мне придется довольствоваться тем, что ты будешь здесь… всегда.

— Ты подумал о том, как я буду чувствовать себя… живя под одной крышей с тобой?

Я не должна была там стоять, но не могла решить, что мне теперь делать. Если я поднимусь вверх и предстану перед ними, это будет весьма неловкая ситуация. Может быть, они уйдут и никогда не узнают, что я случайно подслушала их. Это, конечно, была мадемуазель де ла Монелль, к говорила она с графом так, словно он был ее возлюбленным.

— Моя дорогая Клод, так будет лучше для тебя.

— Если бы это был ты… а не Филипп.

— Ты никогда не была бы счастлива. Ты не чувствовала бы себя в безопасности.

— Ты воображаешь, что я буду бояться, что ты можешь убить меня!

— Ты не понимаешь. Тот скандал вновь оживет. Ты не можешь себе представить, как это будет неприятно. Он разрушит нашу жизнь. Я дал зарок никогда не жениться.

— Поэтому ты вынуждаешь меня пойти на этот фарс с Филиппом…

— Поверь, так будет лучше. Пора возвращаться. Но не вместе…

— Лотер… еще немного.

Короткая пауза — я представила себе их объятия. Потом удаляющиеся шаги, и я осталась совсем одна в темноте.

Я поднялась по ступеням, уже не думая о записках, Итак, граф и мадемуазель де ла Монелль были — или оставались — любовниками, и он не собирается на ней жениться. Из-за несчастья с первой женой на него будут смотреть с подозрением, если он решится на повторный брак. Со столь сложной ситуацией сможет справиться только решительная женщина, безоглядно любящая его. Мадемуазель де ла Монелль, вне всякого сомнения, к этой категории не относилась. Граф тоже это знал — он был проницательным человеком, — и его сердце всегда будет починяться рассудку. Если мои предположения правильны, он собирается выдать ее замуж за Филиппа и оставить ее в доме. Это невероятно цинично, но так похоже на него. Что ж, мужчины есть мужчины, — подумала я с горечью. Веками короли находили услужливых мужей для своих любовниц, потому что не могли или не хотели сочетаться с ними браком.

Как это отвратительно! Лучше бы я никогда не приезжала в замок. Если бы я смогла убежать… воспользоваться предложением Филиппа и поехать в дом мадемуазель де ла Монелль… да разве это возможно? И не странно ли, что именно в ее дом он предлагал мне поехать! Путь к отступлению оставался один… домой в Англию. Я обдумывала эту идею, прекрасно осознавая, что не уеду из замка, пока меня к этому не вынудят.

И какое тебе дело до темных любовных интриг некоего распутного французского графа? Ровно никакого.

В доказательство этого я свежим взглядом посмотрела на записку. Вместо темниц она привела меня в оружейную галерею, под которой находился каменный мешок. Оставалось надеяться, что мне не придется спускаться туда: наверняка, Готье не положит туда записку. Так оно и оказалось. Я нашла то, что искала, на подоконнике; содержание записки требовало от меня вернуться в банкетный зал со всеми подсказками, которые я нашла, потому что там и был конец похода за сокровищами.

Вернувшись туда, я обнаружила Готье — он сидел за столом и спокойно потягивал вино.

Увидев меня, он вскочил на ноги и воскликнул:

— Только не говорите мне, мадемуазель Лоусон, что вам удалось их все обнаружить!

Я отдала ему подсказки.

— Итак, — произнес он, — вы первая.

— Возможно, — сказала я, думая о графе и мадемуазель де ла Монелль, — другие не были столь усердны.

— Ну, все что вам осталось сделать, это подойти к тому шкафчику и взять сокровище.

Я пошла, выдвинула указанный им ящик и нашла там маленькую коробочку.

— Это оно и есть, — сказал Готье. — И скоро состоится торжественное награждение.

Он принялся звонить в медный колокольчик. Это было сигналом того, что поиск сокровища закончился, и все должны вернуться в зал.

Через некоторое время все собрались; я заметила, что лица некоторых гостей раскраснелись, костюмы были в некотором беспорядке. Граф, однако, явился со своим обычным неприступным видом в гордом одиночестве; и я заметила, что мадемуазель де ла Монелль пришла в сопровождении Филиппа.

Узнав, что я стала победительницей, граф улыбнулся: очевидно, это его позабавило.

— Разумеется, — с милой улыбкой высказался Филипп, — у мадемуазель Лоусон было явное преимущество: она ведь специалист по старинным зданиям.

— А вот и сокровище, — сказал граф и открыл коробочку — там была брошь — зеленый камень на тонкой золотой ветке.

Одна из женщин воскликнула:

— Похоже на изумруд!

— В замке ищут только одно сокровище — изумруды. Разве я вам не говорил? — ответил граф.

Он вынул брошь из коробочки и произнес:

— Позвольте, мадемуазель Лоусон — И приколол ее на платье.

— Благодарю вас… — пробормотала я.

— Благодарите свое мастерство. Я думаю, что остальные нашли не более трех подсказок Готье.

Кто-то сказал:

— Если бы мы знали, что призом будет изумруд, мы бы проявили больше старания. Почему вы не предупредили нас, Лотер?

Несколько гостей подошли ко мне, чтобы рассмотреть брошь, среди них Клод де ла Монелль. Было очевидно, что она возмущена. Ее тонкие белые пальцы быстро тронули брошь.

— Это настоящий изумруд! — проговорила она. И отвернувшись, добавила:

— Действительно, мадемуазель Лоусон весьма умная женщина.

— О нет, — быстро ответила я, — Это лишь потому, что я, в отличие от других, и вправду играла в эту игру.

Она обернулась, и на мгновение наши глаза встретились. Внезапно она рассмеялась и встала рядом с графом.

Тут появились музыканты и заняли места на помосте. Филипп и мадемуазель де ла Монелль составили первую пару на танец. Другие присоединились к ним, но ко мне никто не подошел, и вдруг меня охватило такое чувство одиночества, что больше всего захотелось незаметно ускользнуть, что я и сделала.

Там я отстегнула брошь и внимательно рассмотрела ее. Затем достала миниатюру и вспомнила тот момент, когда я ее разворачивала. Насколько счастливее я была тогда, чем в ту минуту, когда граф пристегивал изумрудную брошь на мое платье! Взглянув на его холеные руки с нефритовой печаткой, я представила себе, как они ласкали мадемуазель де ла Монелль, когда Лотер, граф де ла Талль, не имея намерения жениться во второй раз, планировал выдать ее замуж за Филиппа.

Несомненно, он считал себя властелином собственного мира. Он приказывал, а остальные подчинялись; и неважно, насколько циничными казались его приказания тем, кого он считал своими подданными, предполагалось, что последние подчинятся.

Как только я могла искать оправдания такому человеку?

И все же Рождество было таким счастливым, пока я не подслушала тот разговор.

Я разделась и легла в постель, прислушиваясь к отдаленной музыке. Там, внизу, они танцевали и никто не заметил моего отсутствия. Какая же я была дурочка, что увлеклась обманчивыми мечтами, воображая, что что-то значу для графа. Этот вечер показал мне, какой самонадеянной я была. Здесь я чужая. Раньше я понятия не имела, что в мире существуют такие мужчины, как граф де ла Талль. Сегодня вечером я поняла многое.

Теперь я должна быть благоразумной. Я старалась выбросить графа и его любовницу из головы, и другой образ возник у меня перед глазами: Жан-Пьер с короной на голове — король на день.

Я вспомнила тщеславное выражение его лица, удовольствие, которое он испытывал от своей мимолетной власти.

«Все мужчины одинаковы, — думала я, — властелины своих замков».

С этой мыслью я заснула, но спала беспокойно — казалось, огромная тень нависла надо мною, и этой тенью было мое безнадежное будущее, но я закрыла глаза и отказалась заглядывать в него.

Глава 7

В первый день Нового года Женевьева объявила, что собирается поехать в Каррфур, чтобы проведать деда, и попросила меня составить ей компанию.

Мне было интересно вновь посмотреть на старинный дом, и я с готовностью согласилась.

— Когда была жива моя мать, — рассказывала мне Женевьева, — мы всегда ездили проведать деда на Новый год. Все дети во Франции так делают.

— Хороший обычай.

— Детям приносят пирог и шоколад, а взрослые пьют вино с особым печеньем. А еще дети показывают, как они научились играть на фортепьяно или скрипке. Иногда приходится читать наизусть стихи.

— Вы будете это делать?

— Нет, однако мне придется читать катехизис. Моему деду больше музыки нравятся молитвы.

Мне хотелось знать, как она относится к посещениям этого странного дома, и я не могла удержаться и не спросить:

— Вы действительно хотите туда ехать?

Она нахмурилась, вид у нее был весьма озадаченный.

— Я не знаю. Я хочу поехать, а потом… когда я там, иногда мне кажется, что не могу больше этого вынести. Мне хочется убежать… и никогда больше не приходить. Моя мать столько рассказывала о нем, что иногда мне чудится, что я сама жила там. Я не знаю, мисс, хочу я туда ехать или нет.

Когда мы подъехали к дому, Морис впустил нас и проводил к старику, который выглядел еще более слабым, чем когда я видела его в последний раз.

— Ты знаешь, какой сегодня день, дедушка? — спросила Женевьева.

Он хранил молчание, и она сказала ему в самое ухо:

— Новый год! Поэтому я пришла проведать тебя. Здесь еще мадемуазель Лоусон.

Услышав мое имя, он кивнул.

— Хорошо, что вы пришли. Извините, что не встаю…

Мы сели рядом с ним. Он и вправду изменился. В глазах его застыло беспокойное выражение, такие глаза бывают у человека, заблудившегося в джунглях и отчаянно пытающегося выбраться оттуда. Я догадалась, что он искал — свою память.

— Я позвоню? — спросила Женевьева. — Мы проголодались. Я хочу пирога и шоколада, а мадемуазель Лоусон, я уверена, хочет пить.

Он не ответил, поэтому она позвонила. Появился Морис, и она заказала ему то, что хотела.

— Дедушка сегодня плохо себя чувствует, — сказала она Морису.

— С ним это случается, мадемуазель Женевьева.

— Он даже не знает, какой сегодня день — Женевьева вздохнула и села — Дедушка, — продолжила она, — на Рождество мы искали в замке сокровища, и мадемуазель Лоусон победила.

— Небо — рай небесный — единственное сокровище, — сказал он.

— О да, дедушка, но пока мы ждем его, хорошо бы найти что-то на земле.

Он пришел в недоумение. — Ты молишься?

— Утром и вечером, — ответила она.

— Этого не достаточно. Ты, дитя мое, должна молиться более усердно, чем остальные. Тебе нужна помощь. Ты рождена во грехе…

— Да, дедушка, я знаю, мы все рождены во грехе, но я действительно молюсь. Меня Нуну заставляет.

— Ах, милая Нуну! Будь с ней ласкова, она добрая душа.

— Она не позволит мне забыть молитвы, дедушка.

Морис вернулся, неся вино, пироги и шоколад.

— Спасибо, Морис, — сказала Женевьева. — Я накрою на стол сама. Дедушка, — продолжала она, — на Рождество мы с мадемуазель Лоусон были на празднике, там были рождественские ясли и пирог с короной внутри. Как было бы хорошо, если бы у тебя было много сыновей и дочерей, тогда их дети были бы моими кузенами. Сегодня все они были бы здесь, и у нас тоже был бы пирог с короной.

Он не разобрал ее слов, и обратил свой взор на меня. Я попыталась завязать какую-то беседу, но могла думать лишь о комнате, похожей на келью, и сундуке с хлыстом и власяницей внутри.

Он был фанатиком — это очевидно. Но почему он стал таким? И какой была жизнь Франсуазы здесь? Почему она умерла, когда с ним случился удар? Неужели потому, что не могла вынести жизни без него? Без этого человека — фанатика с мертвенно-бледным лицом и безумными глазами, живущего в мрачном доме с кельей и сундуком… когда она была замужем за графом и ее домом был замок Гейяр!

Однако, далеко не все сочли бы это завидной долей… в отличие от меня.

Я поймала себя на этой мысли. Почему она пришла мне в голову? О какой завидной доле можно говорить, когда та, которая страдала — да, именно страдала — лишила себя жизни.

Но почему… почему? Праздное любопытство переросло в страстное желание разгадать эту загадку. И все же, быстро сказала я себе, в этом не было ничего необычного. Этот страстный интерес к делам других был у меня врожденным. Мне было любопытно знать ход мыслей других людей, также как глубоко небезразлично, почему художник выбрал именно этот предмет, почему изобразил его так, что скрывалось за композицией, цветом и настроением картины.

Старик в упор смотрел на меня.

— Я плохо вас вижу, — сказал он. — Вы не могли бы подойти ближе?

Я подвинула свой стул к нему.

— Я ошибся, — прошептал он, — это не она.

Он разговаривал сам с собой, и я посмотрела на Женевьеву, которая в этот момент выбирала конфету — Морис принес их целое блюдо.

— Франсуаза не должна знать, — сказал он.

Я знала, что мысли его далеко, и что я была права, — он чувствовал себя гораздо хуже, чем при нашей последней встрече.

Он вглядывался в меня. — Да, вы хорошо выглядите сегодня. Очень хорошо.

— Благодарю вас.

— Это было моей… Это был мой крест, и у меня не хватило сил нести его.

Я молчала, не зная, звать ли Мориса.

Он не отрывал взгляда от моего лица и отодвигался в своем кресле, будто боялся меня; плед соскользнул с его колен, я подхватила его и накинула на старика. Он отпрянул и закричал:

— Уходи! Оставь меня! Ты знаешь о моем бремени, Онорина.

Я сказала Женевьеве:

— Позовите скорее Мориса — И она выбежала из комнаты.

Старик схватил меня за руку, ногти его вцепились в мою кожу.

— Ты не виновата, — сказал он. — Это мой грех. Это мое бремя. Я унесу его с собой в могилу… Почему ты не?.. Почему я?.. О, какая трагедия… Франсуаза… маленькая Франсуаза. Прочь! Прочь! Не искушай меня, Онорина.

Морис вбежал в комнату. Он поднял плед и укутал им плечи старика.

— Прошу вас, уходите. Так будет лучше. Мы с Женевьевой вышли из комнаты, а Морис взял распятие, висевшее на шее старика, и вложил ему в руки.

— Это было… страшно, — сказала я.

— Вы испугались, мисс? — спросила Женевьева почти с удовольствием.

— Он бредил.

— С ним это часто бывает. В конце концов, он очень стар.

— Нам не нужно было приезжать.

— Папа тоже так говорит.

— Вы хотите сказать, он это вам запрещает?

— Не совсем, ведь ему не говорят, когда я хожу сюда. Но если бы он знал, он бы запретил.

— Но почему…

— Дедушка — отец моей матери. Из-за этого папа не любит его. В конце концов, он же не любил мою мать!

Когда мы ехали обратно в замок, я сказала Женевьеве:

— Он принял меня за кого-то еще. Несколько раз он назвал меня Онориной.

— Так звали мою бабушку.

— Казалось, он… боялся ее.

Женевьева задумалась — Не могу поверить, чтобы мой дед кого-то боялся.

Внезапно мне в голову пришла мысль, что наша жизнь в замке была каким-то таинственным образом связана с теми, кто покоился в могиле.

Разумеется, я не удержалась, чтобы не поговорить с Нуну о своем посещении Каррфура.

Она покачала головой.

— Женевьеве не следовало туда ездить.

— Но ведь в Новый год принято навещать стариков.

— То, что хорошо для одних семей, негодно для других.

— В этой семье обычаи не особенно соблюдаются, — заметила я.

— Обычаи нужны для бедняков. Они придают их жизни смысл.

— Я считаю, они в равной степени приносят удовольствие и богатым и бедным. Но все же лучше бы мы не ездили. Дед Женевьевы бредил. Поверьте, это не очень приятно.

— Мадемуазель Женевьеве нужно было дождаться приглашения. Ей не стоит навещать деда без предупреждения.

— Должно быть, раньше он был совсем другим… я хочу сказать, когда Франсуаза была маленькой.

— Он всегда был суровым человеком. И к себе, и к другим. Ему следовало пойти в монахи.

— Наверное, он и хотел это сделать. Я видела комнату, похожую на келью, и думаю, он провел там не одну ночь.

Нуну опять кивнула.

— Такому человеку не следовало жениться, — произнесла она. — Но Франсуаза не знала о том, что происходило. Я старалась внушить ей, что так и должно быть…

— Что происходило? — спросила я. Она быстро взглянула на меня.

— Он был не очень ласковым отцом. Он хотел, чтобы дом походил на… монастырь.

— А ее мать… Онорина?

Нуну отвернулась.

— Она была не слишком крепкого здоровья.

— Да, — сказала я, — у бедной Франсуазы было не слишком счастливое детство… отец — фанатик и больная мать.

— Тем не менее, она была счастлива, уверяю вас.

— Да, когда она пишет о своих вышивках и уроках музыки, кажется, что она счастлива… Когда ее мать умерла…

— Что? — резко спросила Нуну.

— Она горевала?

Нуну встала и вынула из ящика еще один дневник.

— Прочтите, — сказала она.

Я раскрыла тетрадь. Она ходила на прогулку, был урок музыки; она закончила вышивать покров для алтаря; уроки с гувернанткой. — Обычная жизнь обыкновенной девочки.

И вдруг эта странная запись:

«Сегодня утром в классную комнату пришел папа, мы занимались историей. Он был очень печален и сказал: «У меня для тебя известие, Франсуаза. У тебя теперь нет матери!» Я почувствовала, что должна плакать, но не могла. А папа смотрел на меня печально и строго. «Твоя мать долго болела и никогда бы не выздоровела. Это ответ Господа на наши молитвы». Я сказала, что не молилась за то, чтобы она умерла; а он ответил, что пути господни неисповедимы. Мы молились за мать, и этот исход был счастливым. «Теперь она обрела покой», — сказал он. И вышел из классной комнаты».

«Папа сидел в ее комнате два дня и две ночи. Он не выходил, а я пришла, чтобы отдать печальный долг покойной. Я долго стояла на коленях у постели и горько плакала. Я думала, что это потому, что мама умерла, но на самом деле потому, что было больно коленям и мне там не нравилось. Папа все время молится, и все об отпущении своих грехов. Я испугалась, потому что, если он так грешен, что тогда будет с нами, кто далеко не так усердно молится?»

«Мама лежит в гробу в ночной сорочке. Папа говорит, что теперь она обрела покой. Все слуги приходили, чтобы попрощаться с ней. Папа все время там и молится об отпущении грехов».

«Сегодня были похороны. Величественное зрелище. Лошади в плюмаже и траурной сбруе. Я шла с папой во главе процессии в черном платье, которое Нуну дошивала всю ночь, и с черной вуалью на лице. Когда мы вышли из церкви и встали у катафалка, а священник говорил всем, что мама была святой, я заплакала. Ведь это ужасно, что такой хороший человек должен умирать».

«В доме тихо. Папа в своей келье. Он молится — я знаю это потому, что когда я стояла за дверью, я слышала. Он молится об отпущении грехов, о том, что его великий грех должен умереть вместе с ним, что страдать должен он один. Я думаю, он просит Бога быть не слишком суровым к маме, когда она попадет на небеса, и о том, что каким бы ни был его Великий Грех, виноват только он, а не она.»

Я закончила чтение и посмотрела на Нуну.

— Что это за великий грех? Вы знаете?

— Он был из тех, кто считал грешным даже смеяться.

— Но ведь он женился. И не пошел в монастырь, а прожил всю свою жизнь здесь. Нуну лишь пожала плечами.

На Новый год граф уехал в Париж, и Филипп вместе с ним. Работа моя продвигалась, было уже готово несколько картин. Какая радость видеть их первозданную красоту! Мне доставляло большое удовольствие просто смотреть на них и вспоминать, как эти сияющие краски понемногу возникали из-под многолетних загрязнений. Но это было больше, чем возвращенная миру красота — это была моя единственная возможность самоутверждения.

И все же каждый день я просыпалась с чувством, что я должна покинуть замок, словно кто-то предупреждал меня: найди какой-нибудь предлог и уезжай!

Но никогда раньше я не получала такого удовольствия от работы, как теперь; и никогда ни один дом не интересовал меня так, как замок Гейяр.

Январь выдался особенно холодным, на виноградниках трудились не покладая рук — боялись, что померзнет лоза. Во время наших с Женевьевой поездок или пеших прогулок мы часто останавливались и наблюдали за виноградарями. Иногда мы заходили к Бастидам, и как-то раз Жан-Пьер повел нас в погреба и показал нам бочонки со зреющим вином и объяснил особенности его изготовления.

Женевьева заметила, что эти глубокие погреба напоминали ей каменный мешок в замке, на что Жан-Пьер возразил, что здесь ничего и никого не забывали. Он показал нам, как в погреба поступает свет для регуляции температуры; он предупредил, что туда запрещено приносить какие-либо растения или цветы, потому что они могут испортить вкус вина.

— Сколько лет этим погребам? — поинтересовалась Женевьева.

— Они существуют столько, сколько лет здесь делают вино… а это несколько столетий.

— И преуспевая в искусстве виноделия, постигая все его тонкости, — прокомментировала Женевьева, — хозяева замка бросали людей в темницы и оставляли их там умирать от голода и холода.

— Вино для ваших благородных предков было ценнее жизни их врагов, это естественно.

— Насколько я понимаю, все эти годы вино делали Бастиды.

— И кстати, из семейства Бастидов один удостоился чести стать врагом ваших предков. Его кости остались лежать в замке.

— О, Жан-Пьер! Где?

— В каменном мешке. Он был дерзок с графом де ла Таллем, его призвали в замок и никто его больше никогда не видел. Он вошел в замок, но не вышел оттуда. Представьте, его вызывают к графу. «Войдите, Бастид. Что это вы такое себе позволяете?» Смелый Бастид пытается объясниться, наивно веря, что имеет те же права, что и его хозяева; и тогда господин граф делает неуловимое движение ногой и пол разверзается… дерзкий Бастид летит вниз — туда, где уже лежат другие. Умереть от голода и холода… от ран, которые он получил во время падения. Какая разница? Он больше не доставляет беспокойства господину графу.

— Вы говорите так, словно до сих пор вне себя от возмущения, — с удивлением сказала я.

— О нет. Ведь потом была Революция. Тогда Бастиды и взяли реванш.

Это прозвучало несерьезно, потому что он сразу же рассмеялся.

Внезапно погода переменилась, виноградникам уже не грозила такая опасность, хотя, по словам Жан-Пьера, весенние заморозки более опасны для винограда, потому что подступают неожиданно.

Те дни были как-то особенно спокойны. Я живо помню наши маленькие радости. Мы с Женевьевой часто бывали вместе; наша дружба медленно, но неуклонно крепла. Я не предпринимала попыток ускорить это, потому что хотя я и становилась ближе к ней, были моменты, когда она казалась мне совершенной незнакомкой. Она была права, говоря, что в ней два «я». Иногда я замечала коварное выражение в ее глазах, в других случаях она была наивной и ласковой.

Граф не выходил у меня из головы, и когда он опять уехал, я в своем воображении принялась рисовать образ, как подсказывал мне разум, вовсе не соответствующий действительности. Я вспомнила, как он был терпелив, дав мне возможность продемонстрировать свои способности, как щедр, признав неправоту своих сомнений во мне, и признанием был роскошный подарок — миниатюра. Потом он вложил подарки в башмаки, продемонстрировав желание доставить радость дочери. Мне казалось, он был рад, что я получила изумрудную брошь. Почему? Видимо, потому, что хотел подарить мне что-то ценное, что-то на черный день в будущем?

При мысли о будущем меня бросало в дрожь. Я не могла оставаться в замке до бесконечности. Я восстановила несколько картин из галереи — именно те, ради которых меня и наняли. Работа не будет продолжаться вечно. И все-таки за все то время, что я прожила в этом сказочном мире, в моем сознании закрепилось убеждение, что моя жизнь связана с замком на долгое-долгое время.

Некоторые люди воспринимают мир таким, каким они хотели бы его видеть. Я никогда не относилась к этой категории… до сегодняшнего дня; всегда предпочитала смотреть правде в лицо и гордиться своим здравым смыслом. С тех пор, как я приехала сюда, я очень изменилась, но как ни странно, мне не хотелось разбираться в причинах этой перемены.

Пришло время ежегодного карнавала Марди Гра[1], и Женевьева волновалась так же, как Ив и Марго — они показали ей, как делать бумажные цветы и маски; я сочла, участие в этом празднике пойдет ей на пользу, поэтому мы поехали в городок в одном из экипажей Бастидов, и, скрыв лица за причудливыми масками, осыпали друг друга цветами.

Когда состоялась шуточная церемония повешения чучела Короля карнавала, мы были на площади и весело танцевали в толпе горожан.

Вернувшись в замок, Женевьева все еще находилась в состоянии радостного возбуждения.

— Я много слышала о Марди Гра, — говорила она, — но не знала, что это так весело.

— Надеюсь, — сказала я, — ваш отец не станет против этого возражать.

— Мы об этом никогда не узнаем, — хитро ответила она, — потому что мы ему не расскажем, правда, мисс?

— Если он спросит, мы обязательно должны рассказать ему, — возразила я.

— Он не спросит. Мы ему неинтересны.

Была ли в этом высказывании некоторая обида? Возможно, но ее уже меньше задевало его пренебрежение, чем это было раньше. И Нуну не возражала, коль скоро Женевьева была со мной. Ее доверие было мне лестно.

С нами в городок ездил и Жан-Пьер. Это он предложил такую увеселительную поездку, и Женевьеве было приятно его общество. Я уверяла себя, что для Женевьевы не будет никакого вреда от общения с Бастидами.

В первую неделю великого поста в замок вернулись граф и Филипп. По замку и городку моментально поползли слухи: Филипп был помолвлен. Он собирался жениться на мадемуазель де ла Монелль.

Граф навестил меня в галерее в самый разгар работы. Было прекрасное солнечное утро, дни теперь становились длиннее, и я больше времени проводила в галерее. Яркие солнечные лучи весьма выигрышно высвечивали плоды моей работы, и граф с удовольствием осматривал картины.

— Отлично, мадемуазель Лоусон, — проговорю! он; он смотрел на меня, на лице его было выражение, которое я никак не могла разгадать.

— Чем вы занимаетесь сейчас? — спросил он.

Я объяснила ему, что картина, над которой работала, ранее была сильно повреждена — отвалились куски краски. Я заполняла эти места гипсовой шпатлевкой затем, чтобы в дальнейшем восстановить слой краски.

— Вы художник, мадемуазель Лоусон.

— Как вы однажды заметили… несостоявшийся художник.

— И вы простили, хотя и не забыли это не слишком любезное замечание.

— Правда не нуждается в прощении.

— Вы необыкновенно умны. И нужны нам не меньше, чем нашим картинам.

Он шагнул ко мне, глядя мне прямо в лицо. Не восхищение ли было в его взгляде? Я прекрасно знала, как я выглядела. Меня никогда не украшал этот коричневый халат; волосы выскальзывали из-под шапки, я этого обычно не замечала, пока в том не возникало необходимости, — руки были измазаны краской. Вряд ли моя наружность могла заинтересовать его.

Так, конечно, ведут себя ветреные мужчины по отношению ко всем женщинам. Эта мысль в момент испортила мне удовольствие, и я постаралась отбросить ее.

— Не следует опасаться. — Краска, которой я пользуюсь, легко растворяется на тот случай, если ее потребуется снять. А грунт сделан из синтетической смолы.

— Я и не знал, — ответил он.

— Видите ли, когда эти картины писались, художники сами делали краски. Только они одни знали их секрет… и каждый художник делал их по-своему. Вот почему картины старых мастеров уникальны. Очень трудно делать с них копии.

Он склонил голову.

— Восстановление красок — очень тонкая работа, — продолжала я, — Естественно, реставратор не должен добавлять что-либо от себя к оригиналу.

Видимо, он понимал, что за разговором я старалась скрыть свое смущение и это его забавляло. Он неожиданно сказал:

— Я понимаю, что это было бы катастрофой. Это все равно как пытаться сделать человека таким, каким он, по-вашему, должен быть. Вместо того, чтобы помочь проявиться хорошему в нем… заглушить зло…

— Я думала только о живописи. Это единственный предмет, о котором я могу рассуждать со знанием дела.

— И воодушевление, с каким вы говорите о ней, подтверждает вашу компетентность. Скажите, каковы успехи моей дочери в английском?

— Отличные.

— И вам не трудно совмещать работу над картинами с этим менее приятным занятием?

Я улыбнулась.

— Оба эти занятия доставляют мне удовольствие.

— Я рад, что мы можем угодить вам. Я полагал, что вам скучно здесь, в провинции.

— Ни в коем случае. Я должна поблагодарить вас за разрешение пользоваться вашими лошадьми.

— Жизнь в замке стала намного спокойнее, чем раньше. — Он посмотрел куда-то поверх моей головы и холодно добавил:

— После смерти моей жены мы принимаем гораздо меньше гостей, чем бывало. Может быть, сейчас что-то изменится — мой кузен собирается жениться, и его жена будет хозяйкой в замке.

— До тех пор, — неожиданно для себя произнесла я, — пока вы сами не женитесь.

В голосе его зазвучали горькие нотки:

— С чего вы решили, что я женюсь?

Я почувствовала себя виноватой за допущенную бестактность и попыталась оправдаться:

— Это, наверное, было бы естественным… через какое-то время.

— Вы разве не знаете обстоятельств, при которых умерла моя жена, мадемуазель Лоусон?

— Я слышала… разговоры, — ответила я, понимая, что одной ногой ступила в трясину и должна ее быстро вытащить, пока меня не затянуло туда с головой.

— Ах, — сказал он, — разговоры! Некоторые уверены, что я убил свою жену.

— Вы не должны обращать внимание на такую чепуху.

— Вы смущены? — он улыбался весьма вызывающе. — Это говорит о том, что вы не считаете эти разговоры чепухой. Вы считаете меня способным на самые гнусные деяния, признайтесь.

Мне было неловко, сердце мое бешено колотилось.

— Конечно, вы шутите, — сказала я.

— Типично английская манера: тема неприятная, поэтому мы не станем ее обсуждать. — В его глазах вдруг сверкнул гнев. — Конечно, мы не станем ее обсуждать, лучше продолжать верить в виновность жертвы.

— Вы совершенно неправы, — спокойно ответила я, несмотря на свое удивление.

Спокойствие вернулось к нему так же быстро.

— А вы, мадемуазель Лоусон, восхитительны. Вы понимаете, что при данных обстоятельствах я больше не женюсь. Но вы, наверное, удивлены, что я обсуждаю с вами свои взгляды на брак?

— Удивлена, не скрою.

— Но вы ведь слушаете меня с большим сочувствием. Я не имею в виду сочувствие в его обычном сентиментальном смысле. Я говорю о том, что ваша рассудительность, здравый смысл, откровенность склонили меня к тому, чтобы столь неблагоразумно обсуждать с вами мои личные дела.

— Я не знаю теперь, должна ли я благодарить вас за комплименты или извиняться за то, что вынудила вас вести себя неблагоразумно.

— Вы как всегда откровенны. Поэтому я сейчас задам вам вопрос, мисс Лоусон. Вы ответите мне со всей прямотой?

— Я постараюсь.

— Хорошо, тогда я спрашиваю: верите ли вы в то, что я убил свою жену?

Я была застигнута врасплох: тяжелые его веки наполовину прикрывали глаза, но я знала, что он внимательно наблюдает за мной, и в течение нескольких секунд хранила молчание.

— Спасибо, — сказал он.

— Но я еще не ответила.

— Ответили. Вам нужно было время, чтобы найти тактичный ответ. Я не просил быть тактичной. Я хотел, чтобы вы сказали правду.

— Вы должны позволить мне сказать, раз спросили мое мнение. Я ни одну секунду не верила, что вы дали своей жене смертельную дозу опия, но…

— Но…

— Может быть, вы… разочаровали ее… может быть, вы не сделали ее счастливой. Я имею в виду, что, может быть, она была несчастлива с вами и предпочла лишить себя жизни.

Он слушал меня с кривой усмешкой на устах. Только тогда я ощутила, как он несчастен, и меня переполнило желание сделать его счастливым. Разумеется, это было нелепо, но я не могла этого отрицать. Наконец я увидела настоящего человека за маской надменности и равнодушия к окружающим.

Он будто прочел мои мысли: выражение его лица стало жестким и он ответил:

— Теперь вы видите, мадемуазель Лоусон, почему я не имею намерения жениться; вы считаете, что за мной есть какая-то непонятная вина, и вы, такая мудрая молодая женщина, несомненно правы.

— А вы считаете меня глупой, бестактной, несуразной…

— Я считаю вас… живительно свежей, мадемуазель Лоусон. Вы это знаете. Но, кажется, у вас в стране говорят: «Дурная слава нежданно пристает», не так ли? — Я кивнула. — Так вот, перед вами живой пример справедливости этой поговорки. С дурной репутацией живется легче всего. Итак, в обмен за урок на тему реставрации картин, который вы мне преподали, я преподал вам урок семейной истории. Кстати, я собирался сообщить вам, что как только закончится Пасха, мы с кузеном отправимся в Париж. Не стоит затягивать с женитьбой Филиппа. Мы с ним будем присутствовать в доме невесты на обеде в честь заключения брачного контракта, после чего состоится бракосочетание. Потом медовый месяц, и когда они вернутся в замок, мы отпразднуем это торжественное событие и здесь.

Как он мог так спокойно говорить об этом? Когда я думала о его роли в этом деле, его поведение выводило меня из себя, и я сердилась, что так легко забыла о его недостатках и готова была принять его таким, каким он хотел себя представить, однако, надо сказать, каждый раз он представлялся мне в новом свете.

— Как только они вернутся, состоится бал, — продолжал граф. — Таково пожелание новой госпожи де ла Талль. Через два дня после этого будет бал для тех, кто имеет отношение к замку… для виноградарей, слуг, одним словом, для всех. Это старинный обычай, когда женится наследник замка. Я надеюсь, вы не откажетесь присутствовать на обоих этих торжествах.

— Я буду счастлива присутствовать на балу для работников, но не уверена, что госпожа де ла Талль пожелает видеть меня гостьей на балу в честь ее персоны.

— Я желаю этого, и если я вас приглашаю, она будет рада видеть вас. Вы в этом не уверены? Дорогая мисс Лоусон, я — хозяин дома. Только моя смерть может что-то изменить.

— Не сомневаюсь в этом, — ответила я, — но я приехала сюда работать и не готова к светской жизни.

— Но я уверен в том, что вы готовы к любым неожиданностям. Не смею вас больше задерживать. Я вижу, вам не терпится вернуться к работе.

С этими словами он удалился, а я осталась — удивленная, взволнованная, радостная, но в то же время меня не покидало чувство, что я проваливаюсь в зыбучий песок, откуда с каждым днем все труднее выбраться. Знал ли он об этом? Не был ли этот разговор предупреждением?

Граф и Филипп уехали на следующий день после Страстной пятницы, а в понедельник я пошла навестить Бастидов. Ив и Марго играли в саду. Они позвали меня, чтобы показать пасхальные яйца, которые нашли в воскресенье — одни в доме, другие вокруг него; их было столько же, сколько и в прошлом году.

— Вы, наверное, не знаете, мисс, — сказала Марго, — что колокола направляются за благословением в Рим, и по дороге роняют яйца, а дети их находят.

Я призналась, что никогда раньше об этом не слышала.

— А разве в Англии не бывает пасхальных яиц? — Спросил Ив.

— Бывают… но просто как подарки.

— Это тоже подарки, — заявил он. — На самом деле колокола их не роняют. Но мы их находим, как видите. Хотите одно?

Я сказала, что с удовольствием возьму одно для Женевьевы, которой будет приятно узнать об их находке.

Яйцо аккуратно завернули и торжественно вручили мне, а я сказала им, что пришла повидаться с их бабушкой.

Они посмотрели друг на друга и Ив произнес:

— Она куда-то ушла…

— С Габриэль, — добавила Марго.

— Тогда я зайду в другой раз. Ничего не случилось?

Они пожали плечами, показывая свою неосведомленность, я попрощалась и продолжила свой путь.

У реки я встретила служанку Жанну, рядом с ней стояла тележка с бельем. Стирая белье в реке, Жанна выколачивала его деревянным бруском.

— Добрый день, Жанна, — сказала я.

— Добрый день, мисс.

— Я приходила к вам домой. Но мадам Бастид нет.

— Она уехала в город.

— Но в это время дня она нечасто выходит из дома.

Жанна кивнула, на лице ее появилось странное выражение.

— Надеюсь, все хорошо, мисс.

— У вас есть основания думать, что это не так?

— У меня самой есть дочь.

Я была озадачена и подумала, что, возможно, не поняла значения какого-то местного выражения.

— Вы хотите сказать, что мадемуазель Габриэль…

— Мадам очень обеспокоена, и я знаю, что она повезла мадемуазель Габриэль к врачу. Молюсь всем святым, чтобы все было в порядке, но когда кровь бурлит, мисс, всякие вещи случаются.

Я не могла поверить в то, на что она намекала, поэтому сказала:

— Я надеюсь, у мадемуазель Габриэль ничего заразного.

Она про себя усмехнулась тому, что приняла за проявление моей наивности.

Однако я очень встревожилась за Бастидов, и поэтому на обратном пути зашла к ним домой.

Мадам Бастид была уже дома, она приняла меня с окаменевшим от растерянности и горя лицом.

— Наверное, я зашла не вовремя, — сказала я. — Я ухожу, если только не могу чем-то помочь.

— Нет, — сказала она. — Не уходите. Такое событие долго в секрете не удержишь… Я знаю, вы благоразумны. Присядьте, Даллас.

Она сама тяжело опустилась в кресло и, облокотившись о край стола, закрыла лицо рукой.

Я с удивлением ждала, и через несколько минут, когда я решила, что она размышляет, до какой степени меня следует посвящать в семейные тайны, она опустила руку и произнесла:

— Надо же было случиться такому в нашей семье!

— Габриэль? — спросила я.

Она кивнула.

— Где она?

Голова ее судорожно дернулась вверх. — У себя в комнате. Она упряма. Не сказала ни слова.

— Она больна?

— Больна! Лучше бы так. Что угодно… только не это.

— Неужели ничего нельзя сделать?

— Она нам ничего не сказала. Она не говорит, кто он. Я и представить себе такое не могла. Она никогда нигде не шлялась. Всегда такая спокойная.

— Может быть, это можно выяснить.

— Надеюсь. Я в ужасе, что скажет Жан-Пьер, когда узнает. Он такой гордый. Он страшно разозлится на нее.

— Бедная Габриэль! — произнесла я.

— Бедная Габриэль! Никогда бы не подумала. И ни слова до тех пор, пока я не узнала, и тогда… я видела, как она испугалась, поэтому я догадалась, что мои подозрения правильны. В последнее время она казалась мне изможденной, встревоженной… в семейных делах не участвовала, а сегодня утром мы собирали белье для стирки, и она упала в обморок. Тогда я совершенно уверилась в этом, мы сразу же поехали к врачу, и он подтвердил мои опасения.

— И она отказалась назвать вам своего возлюбленного?

Мадам Бастид кивнула. — Это меня и тревожит. Если бы это был кто-то из наших парней… да, это неприятно, но мы могли бы уладить дело. Но коль скоро она не говорит, я боюсь… Почему она не хочет сказать нам, если все это можно было бы уладить? Вот что я хочу знать. Похоже, это кто-то, способный на дурной поступок.

Я спросила, не приготовить ли кофе, и к моему удивлению, она позволила. Она сидела за столом, глядя прямо перед собой, и когда кофе был готов, я спросила, не отнести ли чашку Габриэль.

Она разрешила, я поднялась с чашкой наверх, и когда постучала в дверь, услышала голос Габриэль:

— Не нужно, бабушка — Я решилась открыть дверь и вошла с дымящейся чашкой кофе в руках.

— Вы… Даллас!

— Я принесла кофе. Думаю, вы не откажетесь.

Она лежала, глядя на меня отсутствующим взглядом.

Я пожала ее руку. Бедная Габриэль! С тысячами девушек случалось подобное, и для каждой из них это было личной трагедией.

— Мы можем вам чем-нибудь помочь?

Она покачала головой.

— Вы не можете выйти замуж и…

Она еще сильнее затрясла головой и отвернулась, чтобы я не могла видеть ее лицо.

— Он… уже женат?

Она плотно сжала губы и не ответила.

— Ну, в таком случае, он не может жениться на вас, и вам просто придется быть мужественной, насколько это возможно.

— Они будут ненавидеть меня, — сказал она. — Они все… Уже никогда не будет так, как прежде…

— Вы ошибаетесь, — сказала я. — Конечно, они потрясены… оскорблены… но все это пройдет, и когда родится ребенок, они будут любить его.

Она слабо улыбнулась мне. — Вы всегда хотите все исправить, Даллас, — и людей, и картины. Но у вас ничего не получится. Как говорится, как постелешь, так и поспишь.

— В этой беде рядом с вами должен кто-то быть.

Но она была упряма, и продолжала хранить молчание.

В печальном настроении я направилась обратно в замок, вспоминая, каким счастливым было Рождество, и как внезапно, как ужасающе внезапно может измениться жизнь. Как ненадежно счастье!

Граф вернулся в замок не сразу после свадьбы. Филипп с молодой женой уехали в Италию проводить медовый месяц, и теперь, так цинично отдав Клод Филиппу, граф вполне мог найти кого-то еще для развлечения.

Это было наиболее правдоподобным, как я со злостью думала, объяснением его отсутствия.

Он вернулся незадолго до того, как должны были приехать Филипп и Клод, и даже тогда не сделал попыток встретиться со мной наедине. Не чувствовал ли он неодобрения с моей стороны? Как будто его это волновало! И все же он, видимо, решил, что в этом вопросе я была еще более, чем обычно, самонадеянна.

Я пережила разочарование, потому что надеялась поговорить с ним еще раз, и страшилась возвращения Филиппа и его жены. Я была уверена, что Клод плохо относилась ко мне, и подозревала, что она из тех женщин, которые не станут скрывать свою неприязнь. Наверное, нужно было принять предложение Филиппа подыскать мне другое место. И несмотря на мои растущие опасения, перспектива покинуть замок явно угнетала меня.

После трехнедельного медового месяца они вернулись, и на следующий же день после ее приезда я встретилась с Клод и имела возможность убедиться в ее недобрых чувствах.

Я шла в свою комнату из галереи.

— Мне казалось, что к этому времени вы уже должны были бы закончить работу, — сказала она. — Я помню, к Рождеству вам уже удалось много сделать.

— Реставрация картин — весьма тонкое дело. А коллекция в галерее, к сожалению, содержалась с досадной небрежностью.

— Но я думала, для такого специалиста это не доставит особой сложности.

— Сложности присутствуют всегда, и требуется большое терпение.

— Поэтому вам требуется такая сосредоточенность и вы не можете работать весь день?

Она заметила, как я работаю! И не намекала ли она, что я тяну время, чтобы продлить свое присутствие в замке?

Я сказала самым доброжелательным голосом:

— Можете быть уверены, госпожа де ла Талль, что я постараюсь закончить работу как можно быстрее.

Она склонила голову. — Очень жаль, что работа не будет завершена ко времени, когда состоится бал для наших друзей. Я надеюсь, вы, как и все остальные в доме, с нетерпением ожидаете второго бала.

Не успела я ответить, как она проскользнула мимо меня. Она ясно дала понять, что не желает видеть меня на балу в честь новобрачных. Мне хотелось крикнуть: — Но граф уже пригласил меня. И он еще хозяин этого дома!

Я пошла в свою комнату и достала зеленое бархатное платье. Почему бы мне не пойти? Он пригласил меня и будет ждать. Его радушный прием станет моим торжеством перед лицом новоявленной высокомерной госпожи де ла Талль.

Но накануне бала я передумала. Он не нашел возможности прийти ко мне, чтобы подтвердить приглашение. С чего я взяла, что он будет на моей стороне?

Вечером того дня, когда состоялся бал, я рано легла в постель. Временами из зала доносилась музыка, а я лежала и пыталась читать, но на самом деле представляла себе то, что там происходило. На помосте, богато украшенном гвоздиками, которые садовники выбирали целый день, сидели музыканты. Я воображала, как граф с женой кузена открывают бал. Себя я представляла в зеленом платье с приколотой к нему изумрудной брошью — моим призом за найденные «сокровища». Затем мысли мои переключились на изумруды на портрете, и я представила их на себе. Я была бы похожа на настоящую графиню.

Фыркнув от смеха, я опять взялась за книгу. Но сосредоточиться было весьма сложно. Я вспоминала голоса, которые слышала над лестницей, ведущей в темницы, и пыталась угадать, продолжали ли те двое свои отношения. Они, наверное, теперь поздравляют друг друга с тем, как умно они устроили брак, приведший Клод в дом графа.

Какая опасная ситуация! Что из этого выйдет? Ничего удивительного в том, что с именем графа было связано столько скандалов. Неужели и к своей жене он относился так же пренебрежительно?

В коридоре я услышала чьи-то шаги. Около моей комнаты они остановились. За дверью кто-то стоял. Я явственно слышала чье-то дыхание.

Я села в постели, не сводя глаз с двери; вдруг ручка повернулась.

— Женевьева! — воскликнула я. — Вы напугали меня.

— Извините. Я стояла за дверью и думала, что вы уже спите.

Она вошла и села на мою постель. Ее голубое шелковое бальное платье было очаровательно, но выражение лица было мрачным.

— Какой отвратительный бал, — сказала она.

— Почему?

— Тетя Клод! Она мне не тетя. Она жена кузена Филиппа.

— Говорите по-английски, — предложила я.

— Когда я сержусь, я не могу. Мне нужно слишком много думать, а я не могу сердиться и думать одновременно.

— Может быть, именно поэтому будет лучше, если вы будете говорить по-английски.

— О мисс, вы говорите совсем как старушка Заноза. Только подумать, что эта женщина будет жить здесь…

— Чем она вам так не нравится?

— Не нравится! Я ненавижу ее.

— Что она вам сделала?

— Она будет здесь жить.

— Замок большой. Места всем хватит.

— Я бы не имела ничего против, если бы она все время находилась в одном месте, тогда бы я просто туда не ходила.

— Женевьева, умоляю, не запирайте ее в каменном мешке.

— Это бесполезно, потому что Нуну все равно ее оттуда выпустит.

— Почему вы так настроены против нее? Она очень хорошенькая.

— В том-то и дело. Не люблю хорошеньких. Люблю попроще, таких, как вы, мисс.

— Ну и комплимент.

— Они все портят.

— Она здесь не так долго, чтобы успеть что-нибудь испортить.

— Значит, испортит. Посмотрите. Моей матери тоже не нравились хорошенькие. Они ей все портили.

— Вряд ли вы можете что-либо об этом знать.

— Говорю вам, я знаю. Она все время плакала. А потом они ссорились. Они спокойно ссорились. Спокойные ссоры гораздо хуже шумных. Папа спокойно говорит что-то жестокое, и от этого то, что он говорит, выглядит еще более жестоким. Он говорит это так, будто получает удовольствие… будто люди своей глупостью доставляют ему удовольствие. Он считал ее глупой. А она была очень несчастна.

— Женевьева, я думаю, вам не стоит размышлять над тем, что происходило так давно, и вы действительно не можете судить об этом.

— Но я же знаю, что он убил ее?

— Вы не можете этого знать.

— Сказали, что она покончила с собой. Но это не так. Она не могла оставить меня совсем одну.

Я положила ладонь на ее руку. — Не думайте об этом, — попросила я.

— Но приходится думать о том, что происходит в твоем собственном доме! Папа не женится из-за того, что случилось. Поэтому пришлось жениться Филиппу. Если бы я была мальчиком, все было бы по-другому. Папа не любит меня, потому что я не мальчик.

— Я уверена, что вы придумали, что отец не любит вас.

— Когда вы притворяетесь, вы мне совсем не нравитесь. Вы как все взрослые. Когда они не хотят отвечать, они начинают притворяться, что не понимают, о чем ты говоришь. Мой отец убил мою мать, и она приходит, чтобы отомстить ему.

— Какая ерунда!

— По ночам она ходит по замку вместе с другими призраками из темниц. Я слышала их, и не надо говорить мне, что их нет.

— В следующий раз, когда вы услышите, придите и позовите меня.

— Правда, мисс? Я давно их не слышала. Я не боюсь, потому что моя мать не позволит им обидеть меня. Помните, вы говорили мне об этом?

— В следующий раз, когда вы их услышите, дайте мне знать.

— Мы пойдем их искать, мисс?

— Не знаю. Сначала прислушаемся.

Она наклонилась ко мне и воскликнула:

— Вы пообещали!

В замке больше ни о чем, кроме бала для прислуги и работников виноградников не говорили, и готовились к нему с еще большим старанием, чем к балу для гостей графа. Во дворе и в коридорах весело болтали, и весь тот день слуги были в приподнятом настроении.

На праздник я надела зеленое платье. Мне нужно было чувствовать себя уверенной. Волосы я зачесала высоко и осталась довольной результатом.

Мысли мои были заняты в основном Габриэль Бастид. Меня интересовало, решила ли она что-нибудь для себя.

Дворецкий Буланже руководил празднеством и принимал гостей в банкетном зале замка. В течение вечера был накрыт легкий ужин, и новобрачные с графом и Женевьевой должны были появиться в разгар бала. Они должны были сделать это незаметно и танцевать с некоторыми гостями; а затем Буланже — как-будто случайно — должен обнаружить их присутствие и произнести тост за здоровье новобрачных, и все должны выпить самого лучшего вина в замке.

Когда я появилась на балу, Бастиды были уже там. Габриэль тоже приехала, выглядела она очень хорошенькой, хотя и немного печальной; на ней было бледно-голубое платье, которое, как я догадалась, она сшила сама, — говорили, она была великолепная рукодельница.

Мадам Бастид шла под руку с сыном, Арманом; она вовремя шепнула мне, что Жан-Пьер еще ничего не знает; они рассчитывали узнать имя того человека и устроить брак, пока он не женился на ком-то еще.

Это было намеком мне, чтобы я не проговорилась; интересно, не жалела ли она о том, что доверилась мне — несомненно, это случилось потому, что я случайно оказалась рядом, когда она страдала, потрясенная известием.

Жан-Пьер нашел меня в толпе, и мы танцевали с ним под музыку шарентинской польки, которую я уже слышала в доме Бастидов и слова которой однажды напел мне Жан-Пьер.

Во время танца он тихонько пропел несколько слов из этой песенки:

«Чем мы хуже богачей?

Разве тем, что мы бедней?

Чтоб на грош обогатиться,

Надо целый день крутиться.

Но при этом, без сомненья,

Не грозит нам разоренье».

— Видите, — сказал он, — даже здесь, посреди всего этого, я могу пропеть эти слова. Это большое событие для нас, простых людей. Не часто нам выпадает возможность танцевать в бальном зале замка.

— Неужели это лучше, чем танцевать в вашем собственном доме? Мне так понравилось Рождество — и Женевьеве тоже. Она фактически предпочла ваш праздник празднику в замке.

— Она странная девочка.

— Я радовалась, видя ее счастливой.

Он ласково улыбнулся мне, а я вспомнила, как вошла Габриэль, неся на подушечке корону, и как потом он поцеловал нас, пользуясь правом короля на день.

— Со времени вашего приезда она, похоже, стала счастливей, — добавил он, — И не одна она.

— Вы мне льстите.

— Правда не льстива, Даллас.

— В таком случае, я рада узнать, что пользуюсь таким успехом.

Он слегка сжал мою руку. — Это неизбежно, — уверил он меня. — Ах, смотрите… пришли господа. Я заявляю, что господин граф обратил на нас внимание. Наверное, он ищет вас, потому что вы — не прислуга и не работаете на винограднике, а значит, самая подходящая партнерша.

— Я уверена, что он ни о чем подобном не думает.

— Вы так пылко его защищаете.

— Я совершенно спокойна, а он не нуждается в моей защите.

— Посмотрим. Хотите небольшое пари? Я утверждаю, что первая, с кем он будет танцевать, это вы.

— Я не играю в азартные игры.

Музыка стихла.

— Как бы случайно, — проговорил Жан-Пьер, — господин Буланже незаметно подал знак. «Умолкни, музыка! Господа с нами». — Он проводил меня к стулу, и я села. Филипп и Клод отошли от графа, и он пошел в моем направлении. Музыканты снова заиграли. Я повернула голову, каждую секунду ожидая увидеть его перед собой — я, как и Жан-Пьер, ожидала, что он пригласит на танец меня.

И очень удивилась, увидев его танцующим с Габриэль.

Я обернулась к Жан-Пьеру.

— Очень жаль, что я не играю в азартные игры.

Жан-Пьер наблюдал за графом и своей сестрой с удивлением.

— А мне жаль, — сказал он, поворачиваясь ко мне, — что вам придется довольствоваться обществом хозяина виноградника, а не хозяина замка.

— Я весьма этому рада, — с веселым видом сказала я.

Во время танца я видела Клод с Буланже и Филиппа с мадам Дюваль, возглавлявшей дам в танце. Я полагала, что граф выбрал Габриэль как члена семьи, занимавшейся виноградниками. Все это, уверяла я себя, соблюдается с точностью придворного протокола.

Когда танец закончился, Буланже произнес тост, и все присутствующие выпили за здоровье Филиппа и Клод. После этого музыканты заиграли «Свадебный марш», танец вели Филипп и Клод.

И тут граф подошел ко мне.

Несмотря на всю мою решимость сохранять надменность, я немного покраснела, когда он нежно взял меня за руку и любезно пригласил на танец.

Я сказала:

— Я не знаю этого танца. Кажется, он распространен только во Франции.

— Не более, чем сами свадьбы. Не станете же вы утверждать, мадемуазель Лоусон, что мы единственная нация, у которой принято сочетаться браком.

— Нет, конечно. Но этот танец мне не знаком.

— В Англии вам часто приходилось танцевать?

— Не часто. Надо сказать, мне редко выпадала такая возможность.

— Жаль. Я и сам не особенно искусный танцор, но думал, что вы должны танцевать так же хорошо, как делаете все остальное — при желании, конечно. Вам нужно использовать каждую возможность… даже если у вас нет желания вращаться в этом обществе. Вы не приняли мое приглашение на бал. Позвольте узнать, почему?

— Кажется, я объясняла, что приехала сюда неподготовленной к участию в больших торжествах.

— Но я надеялся, выразив свое особое желание видеть вас там, что вы придете.

— Я думала, что мое отсутствие останется незамеченным.

— Не осталось… и вызвало сожаление.

— Приношу свои извинения.

— Непохоже, чтобы вы раскаивались.

— Я хотела извиниться за то, что вызвала сожаление, а не за то, что не пришла на бал.

— Похвально, мадемуазель Лоусон. Приятно, что вы заботитесь о чувствах других — это всегда утешает.

Мимо пронеслись в танце Женевьева с Жан-Пьером. Она смеялась; и я увидела, что граф это заметил.

— Моя дочь похожа на вас, мадемуазель Лоусон; она явно предпочитает некоторые развлечения всем другим.

— Несомненно, сегодня немного веселее, чем на прошедшем торжестве.

— Откуда вы знаете — вас же не было?

— Я просто предполагаю, а не утверждаю.

— Мне следовало знать, что вы весьма точны в суждениях. Вы должны преподать мне еще один урок реставрации. В прошлый раз я был восхищен. Как-нибудь утром я приду к вам в галерею.

— Это будет очень приятно.

— Неужели?

Я взглянула в эти странные глаза и сказала:

— Конечно.

Танец закончился, во второй раз танцевать со мной он не мог — это вызвало бы разговоры. Не более одного раза с каждым, и после шестого танца он может уйти — так сказал мне Жан-Пьер. Таков обычай. Он, Филипп, Клод и Женевьева исполнят свои обязанности и по одному исчезнут — но не все вместе; это выглядело бы слишком официальным, а в этот день все церемонии должны быть отброшены; но граф уходит первым, а другие должны выбрать время, чтобы последовать за ним.

Так и произошло. Я заметила, как граф спокойно ушел. После этого праздник уже не занимал меня, и я подумывала о том, чтобы удалиться.

Танцуя с господином Буланже, я видела, что Габриэль вышла из зала. То, как она уходила, вызвало у меня подозрение. Она быстро оглянулась, сделала вид, что рассматривает гобелен на стене, потом еще раз оглянулась и вышла из двери.

На какую-то секунду я заметила выражение ее лица и испугалась, что она может совершить что-нибудь безрассудное.

Нужно было убедиться, что все в порядке; поэтому как только музыка стихла, я покинула своего партнера и последовала за Габриэль.

Я не имела представления, куда она пошла. Что может сделать девушка в отчаянии? Броситься вниз с вершины башни? Утопиться в старом колодце во внутреннем дворе?

Выйдя из зала, я поняла, что ни того, ни другого она не сделает. Если Габриэль собиралась покончить жизнь самоубийством, почему она должна была выбрать замок, если, конечно, на то не было особой причины… а какова может быть причина?

Я знала одну из возможных причин, но даже в мыслях не могла ее допустить. Тем не менее, какой-то инстинкт повел меня к библиотеке, в которой мы беседовали с графом.

Мне страстно хотелось посмеяться над мыслью, пришедшей мне в голову.

Подойдя к библиотеке, я услышала голоса и узнала их… Сдавленный, близкий к истерике голос Габриэль. Голос графа, тихий, но отчетливый.

Я повернулась и пошла в свою комнату. Желания вернуться в зал у меня не было. Единственным моим желанием было остаться одной.

Через несколько дней я зашла к Бастидам. Мадам Бастид с радостью встретила меня, и я видела, что она чувствует себя намного лучше, чем во время моего последнего посещения.

— Хорошие новости. Габриэль выходит замуж.

— О, как я рада.

Мадам Бастид улыбнулась мне. — Я знала, что вам будет приятно. Вы принимаете наши заботы близко к сердцу.

Я испытала явное облегчение и в душе смеялась над собой. «Дурочка, подозрительная дурочка, ты все время думаешь о нем самое худшее!»

— Пожалуйста, расскажите мне, — попросила я. — Я так этому рада, и вы, я вижу, тоже.

— Да, — сказала мадам Бастид, — со временем люди узнают, что этот брак был поспешным… но такое случается. Они, как и многие молодые люди, не стали дожидаться заключения брака, но они покаются и Господь им простит. И ребенок не будет рожден в грехе. Страдают ведь именно дети.

— Да, конечно. И когда же свадьба?

— Через три недели. Это чудесно, потому что теперь Жак может жениться. В том и была загвоздка. Он не мог содержать жену и мать, и зная об этом, Габриэль ничего не сказала ему о своем положении. Но господин граф все устроит.

— Господин граф!

— Да. Он поставил Жака на виноградник Сен-Вальен. Месье Дюран уже слишком стар. Теперь у него будет свой домик в поместье, а Жак будет работать на Сен-Вальене. Если бы не господин граф, им трудно было бы пожениться.

— Понятно, — медленно произнесла я.

Габриэль вышла замуж, и хотя ходило много сплетен, которые я слышала во время своих выходов в городок, да и в замке, и на виноградниках, эти пересуды обычно сопровождались пожиманием плечами. Такие события вызывали интерес неделю-две, не больше — никто не мог быть уверен, что их собственные семьи не окажутся в подобном положении. Габриэль вышла замуж, и если ребенок появится немного раньше, что ж, во всем мире некоторые дети появляются на свет раньше положенного им срока.

Жаку Фейяру повезло, что ему удалось получить виноградник Сен-Вальен как раз в то время, когда он решил жениться и обустроиться.

Свадьба состоялась в доме Бастидов с соблюдением всех обычаев, которые мадам Бастид сочла необходимыми, несмотря на то, что времени было мало. Граф, как мне сказали, щедро одарил молодых, и они могли теперь купить необходимую мебель; и поскольку им осталось что-то из утвари Дюранов, поскольку старики не могли перевезти все в маленький домик, молодые могли устроиться сразу же.

Перемена, произошедшая с Габриэль, была разительной. Страх сменился безмятежностью, и она еще больше похорошела. Когда я пошла в Сен-Вальен проведать ее и старенькую мать Жака, она очень радушно приняла меня. Мне о многом хотелось ее расспросить, но, конечно, я не могла, хотя мне хотелось сказать ей, что мною движет не праздное любопытство.

Когда я уходила, она пригласила меня заглядывать к ним, когда я буду проезжать по этой дороге, и я обещала.

Со дня свадьбы прошло четыре или пять недель. Весна была в полном разгаре, и виноградные лозы бурно росли. Виноградари трудились не покладая рук, и так обычно продолжалось до самой осени.

Я по-прежнему занималась с Женевьевой, но наши отношения уже не были столь идиллическими, как прежде. Присутствие в замке Клод неблагоприятно подействовало на нее, и я все время была, как на иголках, гадая, какой оборот это может принять. Раньше я чувствовала, что мое влияние благотворно сказывается на ее поведении, а теперь ощущение было такое, как будто яркость красок на картине, с которой я работала, была ненастоящей, будто растворитель, который я использовала, дал лишь временный результат и мог испортить полотно.

Я предложила:

— Может быть, навестим Габриэль?

— Я не возражаю.

— Ну, если вам не очень хочется, я, пожалуй, поеду одна.

Она пожала плечами, но продолжала ехать рядом со мной.

— У нее будет ребенок, — сказала она.

— Несомненно, она и ее муж будут счастливы, — ответила я.

— Однако, он родится немного раньше срока, и все об этом говорят.

— Все! Я знаю многих, которые не опускаются до такой низости. Вам действительно не следует преувеличивать. А почему вы не говорите по-английски?

— Мне надоело говорить по-английски. Такой скучный язык, — она засмеялась. — Это был брак по расчету. Так говорят.

— Во всех браках есть доля расчета.

На это она опять засмеялась.

— До свидания, мисс. Пожалуй, я не поеду. Своим неделикатным разговором или даже взглядом я могу поставить вас в неловкое положение.

Она пришпорила лошадь и повернула назад. Я направилась было за ней, потому что ей не следовало ездить по окрестностям одной. Но она ускакала от меня и исчезла в небольшой рощице.

Меньше, чем через минуту, я услышала выстрел.

— Женевьева! — позвала я. Скача к роще, я услышала ее крик. Ветви деревьев цеплялись за мое платье, словно хотели задержать. Я опять позвала в отчаянии:

— Женевьева, где вы? Что случилось?

Она всхлипывала:

— О мисс… мисс…

Я поехала на звук ее голоса. Она сошла с лошади, которая спокойно стояла рядом с ней.

— Что происходит… — начала было я, когда вдруг увидела графа: он лежал на траве рядом с лошадью. Весь его костюм был залит кровью.

— Он… его… убили, — еле выговорила Женевьева.

Я соскочила с лошади и опустилась на колени подле графа. Леденящий ужас охватил меня.

— Женевьева, — сказала я, — быстро отправляйтесь за помощью. Ближе всего Сен-Вальен. Пошлите кого-нибудь за врачом.

Она вскочила в седло.

Что происходило потом, смешалось в моем сознании. Я слышала удаляющийся стук копыт.

— Лотер… — произнесла я впервые его необычное имя. — Этого не может быть. Я не вынесу. Я вынесу все, кроме твоей смерти.

Я увидела его короткие пушистые ресницы; веки были сомкнуты, унося свет из его жизни… и моей — навсегда…

Но мысли приходят и уходят, а руки действуют. Я взяла его руку и меня охватил дикий восторг, потому что я ощутила слабый пульс.

— Он жив, — прошептала я. — О господи, благодарю тебя… благодарю, — со слезами в голосе твердила я, и огромное счастье пронизывало все мое существо.

Я расстегнула жакет. Если он ранен в грудь, как я думала, должно быть отверстие от пули. Но я его не нашла. Он не истекал кровью.

Вдруг я поняла. Его не застрелили. Кровь была от лошади, лежавшей рядом.

Я сняла свой жакет и, свернув его, положила ему под голову; мне показалось, лицо его порозовело, веки подрагивали.

— Ты жив… жив… благодарю, господи, — услышала я свой собственный голос.

Я молча молилась о том, чтобы помощь подоспела вовремя. Я молилась, чтобы с ним ничего не произошло. Стоя на коленях, глядя в его лицо, я шептала молитву.

Потом тяжелые веки дрогнули, поднялись, он смотрел на меня. Наклонившись к нему, я видела, как шевельнулись его губы.

Я все дрожала: чувство, охватившее меня в последние минуты, было невыносимо — страх сменился нежданной надеждой, в которой тоже была примесь страха.

— Все будет хорошо, — сказала я.

Он закрыл глаза, а я, стоя около него на коленях, ждала.

Глава 8

Граф отделался сотрясением мозга и несколькими синяками. Застрелили только лошадь. В замке, на виноградниках и в городке долго обсуждали это происшествие. Состоялось расследование, но личность стрелявшего не установили, потому что пуля могла быть выпущена из любого из сотен ружей, имевшихся в округе. Граф почти ничего не помнил из того, что случилось. Он мог только сказать, что прогуливаясь верхом в рощице, он наклонился, чтобы проехать под ветвями деревьев — остальное начисто вылетело у него из памяти, он помнил лишь, как его клали на носилки. Предполагалось, что это движение спасло ему жизнь, потому что пуля отскочила рикошетом от дерева, пробив голову лошади. Все это произошло мгновенно; лошадь рухнула, и граф потерял сознание.

Все последующие дни я была вне себя от счастья. Это было глупо, но имело значение лишь одно: он остался жив.

Мне всегда было присуще благоразумие, и даже в те дни я спрашивала себя, что сулит мне будущее. Что же случилось со мной, что я позволила мужчине обрести такую власть над собой? Трудно было ожидать, что он испытывает ко мне подобные чувства; а даже если это так, репутация его такова, что всякой разумной женщине следовало его избегать. А не я ли гордилась своим благоразумием?

Но все же в те дни в моей жизни не было ничего, кроме безумной радости и облегчения.

Я решила зайти в кондитерскую, расположенную на базарной площади. Во время дневных прогулок я часто заходила туда выпить чашечку кофе.

Мадам Латьер, хозяйка кондитерской, радушно приветствовала меня; она всегда была рада посетителям из замка, и подав кофе, обычно находила повод постоять рядом и поболтать.

На сей раз она поспешила обсудить недавнее событие.

— Извиняюсь, мадемуазель. Я слышала, что господин граф не пострадал. Слава богу, ангел-хранитель отвел от него беду.

— Да, ему повезло.

— Какой ужас, мадемуазель. Кажется, теперь в наших лесах небезопасно. И ведь того, кто это сделал, так и не нашли.

Я покачала головой.

— Я сказала Латьеру, чтобы он не ездил через тот лес. Мне бы не хотелось, чтобы его принесли на носилках. Однако, Латьер — хороший человек, мадемуазель. У него здесь нет врагов.

Я смущенно помешивала кофе.

Она рассеянно смахнула полотенцем со стола. — Ах, этот господин граф. Он настоящий повеса. Мой дед часто рассказывал мне о тогдашнем хозяине замка. Он не пропускал ни одной девушки в округе… но всегда, когда нужно, находил им мужей, и поверьте мне, они были не в обиде. Говорят, в Гейяре многие своим обликом напоминают графское семейство. Это передается по наследству. Вот вам пример низости человеческой натуры.

— Как изменились виноградники! — сменила я тему беседы. — Мне сказали, что если постоит теплая и солнечная погода, год будет хорошим.

— Хороший будет урожай, — она засмеялась. — Господь возместит господину графу то, что произошло с ним в лесу.

— Надеюсь.

— Да, это предупреждение, разве нет, мадемуазель? Клянусь, он еще не скоро будет разъезжать в этом лесу.

— Наверное, — неловко ответила я и, допив свой кофе, собралась уходить.

— До свидания, мадемуазель, — с тоской сказала мадам Латьер. Она, видимо, рассчитывала еще посплетничать.

Я не могла удержаться и пошла навестить Габриэль прямо на следующий же день. С тех пор, как мы виделись с ней в последний раз, она изменилась; в поведении ее сквозила нервозность, но когда я похвалила ее новый очаровательный домик, она просияла.

— На такое я не смела и надеяться, — сказала она.

— А как вы себя чувствуете?

— Хорошо, я уже встречалась с мадемуазель Карре, это акушерка. Она сказала, что все в порядке, и теперь это только дело времени. Мать Жака всегда рядом, она очень добра ко мне.

— Вы хотите девочку или мальчика?

— Думаю, мальчика. Все хотят, чтобы первенец был мальчиком.

Я представила себе, как он играет в саду. Он тоже будет похож на графа?

— А Жак?

Она покраснела.

— О, он счастлив, совершенно счастлив.

— Какая удача, что… все обернулось так хорошо.

— Господин граф очень добр.

— Не все так думают. Во всяком случае, тот, кто стрелял в него, очевидно, так не считает.

Она сцепила руки. — Вы думаете, что это было преднамеренно. Надеюсь, вы не думаете…

— Он чудом остался жив. Должно быть, для вас это было ударом, когда все это случилось… так близко отсюда.

Сказав это, мне стало стыдно, потому что если для моих подозрений относительно графа и Габриэль были какие-либо основания, я могла больно задеть ее чувства; но я не хотела вникать в причины, я хотела лишь удостовериться. Разве мадам Латьер не намекала на то, что у графа были основания, чтобы помочь Габриэль выйти замуж? Наверное, многие так считали. Я должна знать, отец ее ребенка граф или нет.

Но она не обиделась на то, что я сказала, чему я несказанно обрадовалась, потому что она не поняла смысла моего высказывания — я была уверена, что если бы за ней был грех, она бы немедленно отреагировала.

— Да, это было ударом. К счастью, Жак был недалеко, он привел человека с носилками.

И все же мне было нужно продолжить расследование.

— Как вы думаете, у графа здесь есть враги?

— О, это был несчастный случай, — быстро сказала она.

— Да, — добавила я, — он не сильно пострадал.

— Я так рада, — в глазах ее стояли слезы. Были ли это слезы благодарности или какие-то более глубокие чувства?

Через несколько дней, прогуливаясь в саду, я встретила графа. Я шла по средней террасе, декоративные сады которой были разделены живыми изгородями; там я и увидела его: он сидел на каменной скамье и смотрел на небольшой заросший лилиями пруд, в котором плавали золотые рыбки.

В саду было жарко, и сначала я подумала, что он уснул. Несколько секунд я стояла и смотрела, и когда собралась уходить, он окликнул меня:

— Мадемуазель Лоусон.

— Надеюсь, я не побеспокоила вас.

— Приятнейшее беспокойство. Пожалуйста, подойдите и посидите немного.

Я подошла и села рядом с ним.

— Я вас так и не поблагодарил за вашу помощь там, в лесу.

— Боюсь, я не сделала ничего, заслуживающего благодарности.

— Вы действовали с похвальной быстротой.

— В подобных обстоятельствах любой поступил бы так же. Вы уже выздоровели?

— Совершенно. Если не считать нескольких растянутых мышц. Примерно через неделю, мне сказали, все пройдет. А пока я ковыляю с тросточкой.

Я посмотрела на его руку с нефритовой печаткой на мизинце, лежавшую на костяной рукоятке трости. Обручального кольца, как это было принято у мужчин во Франции, он не носил. Было ли это пренебрежением условностями или чем-то более значительным?

Он взглянул на меня:

— Вы выглядите… такой довольной, мадемуазель Лоусон.

Я испугалась. Интересно, насколько я выдала свои чувства.

Ну, теперь-то я никоим образом не покажу, что мне есть что скрывать.

— Чудесный вид, — быстро промолвила я. — Теплое солнце… цветы, фонтан… все очень красиво. Кто не был бы доволен в таком саду? А что это за статуя посреди пруда?

— Персей, спасающий Андромеду. Интересная скульптура. Вам стоит рассмотреть ее поближе. Работа скульптора, которого один из моих предков привез в замок около двухсот лет назад. Я думаю, вам она особенно понравится.

— Почему?

— Вы мне представляетесь женщиной-Персеем, спасающей искусство от дракона разрушения, старения, вандализма и так далее.

— Какая поэтическая аллегория. Вы удивляете меня.

— Я не такой невежественный человек, каким вы меня себе представляете. Когда вы мне дадите еще несколько уроков в галерее, я стану еще умнее. Вот посмотрите.

— Я уверена, вам не захочется приобретать знания, которые вам не пригодятся.

— Я всегда думал, что любое знание может пригодиться.

— Некоторые знания пригодятся больше, некоторые меньше — все познать невозможно; и забивая себе голову тем, что не имеет практического значения, мы впустую тратим время…

Он пожал плечами и улыбнулся. А я продолжала:

— И полезно было бы узнать, кто виновен в несчастном случае в лесу.

— Вы так думаете?

— Конечно. Что, если это повторится?

— Ну, в таком случае исход может быть более трагичным… или счастливым, конечно. В зависимости от того, как вы на это посмотрите.

— Странная у вас точка зрения. Кажется, вас совершенно не беспокоит, что тот, кто на вас покушался, до сих пор не найден.

— Дорогая мадемуазель Лоусон, было проведено тщательное расследование. Опознать пулю не так легко, как вы предполагаете. Почти в каждом доме есть ружье — в окрестностях полным-полно зайцев, они наносят заметный ущерб посевам. К тому же, это ценная дичь, и местные жители не прочь поохотиться на них.

— Ну тогда, если кто-то охотился на зайца, почему он не пришел и не признался, что это был несчастный случай?

— Что?! И это после того, как он застрелил мою лошадь?

— Итак, кто-то охотился в лесу, пуля попала в дерево, а потом убила лошадь. Разве тот человек с ружьем не знал о том, что вы прогуливаетесь в роще?

— Предположим, он… или она… не знал.

— Значит, вы придерживаетесь версии, что все это произошло непреднамеренно?

— Почему бы и нет? Это ведь разумная версия.

— Это удобная версия, но я никогда не думала, что вы из тех, кто принимает версию только потому, что она удобна.

— Возможно, когда вы узнаете меня получше, вы измените свое мнение, — он улыбался, глядя на меня. — Здесь действительно очень приятно. Надеюсь, у вас не было других планов. Если нет, может быть, вы останетесь, и мы немного поговорим.

Потом я провожу вас к пруду и вы поближе рассмотрите Персея. Это действительно маленький шедевр. На его лице выражение необыкновенной решимости. Конечно, он решил победить чудовище. А теперь расскажите мне о картинах. Как ваши успехи? Вы такая труженица. Пройдет совсем немного времени, вы закончите работу в галерее, и наши картины будут выглядеть так, как они выглядели, когда только вышли из-под кисти художника. Это великолепно, мадемуазель Лоусон.

Я рассказывала о полотнах в галерее, а потом мы любовались скульптурами. В замок вы вернулись вместе.

По террасам поднимались медленно; когда мы входили в замок, мне показалось, что в окне классной комнаты промелькнула чья-то тень. Кто же наблюдал за нами — Нуну или Женевьева?

Внезапно интерес к происшествию с графом исчез, потому что виноградникам угрожала опасность. Лоза сейчас росла быстро, и урожай обещал быть отменным, но возникла угроза распространения филлоксеры.

Эта новость пронеслась по городку и достигла стен замка.

Я пошла к мадам Бастид узнать, что происходит; она была встревожена так же, как тогда, когда с Габриэль случилась неприятность.

Мы пили кофе, и она мне рассказывала, что может натворить эта филлоксера. Если ее не остановить, она поразит виноградники, уничтожив урожай не только этого года, но и на многие годы вперед.

Жан-Пьер и его отец работали полночи. Нужно было опрыскать лозу раствором мышьяка; сложность состояла в том, что избыток раствора повредил бы растениям, а недостаточное количество не могло уничтожить вредителя.

— Такова жизнь, — произнесла мадам Бастид с философским видом, продолжая рассказывать мне о том, какой переполох был, когда виноградная вошь погубила виноградники во всей округе.

— Только через несколько лет мы смогли восстановить лозу, — заявила она. — И каждый год такие беспокойства… Если не филлоксера, то листовая блоха или корневой червь. Ах, Даллас, кому захочется быть виноградарем?

— Но когда урожай благополучно собран, какое, должно быть, царит веселье…

— Вы правы, — при этой мысли глаза ее засияли. — Вы бы посмотрели тогда на нас. В такое время мы безудержно радуемся, буквально сходим с ума от счастья.

— А если бы не было этой постоянной угрозы, вы бы не чувствовали себя такими счастливыми.

— Это правда. В Гейяре нет времени лучше, чем время сбора урожая… И чтобы радоваться, мы должны сначала страдать.

Я спросила, как дела у Габриэли.

— Она совершенно счастлива. Подумать только, это Жак.

— Вы не ожидали?

— И сама не знаю. Они вместе росли, всегда были добрыми друзьями. Трудно заметить, как все меняется. Девочка вдруг становится женщиной, мальчик — мужчиной; природу не обманешь. Да, я не ожидала, что это будет Жак, хотя мне следовало знать, что она влюблена. В последнее время она была так рассеянна. Вот такие дела. Сейчас, к счастью, все устроилось. Жак справится с Сен-Вальеном. Теперь ему, конечно, придется трудно, как и нам здесь, потому что эпидемия распространяется быстро. Если она поразит Сен-Вальен, это будет очень плохо, ведь Жак только приступил к своим обязанностям.

— Как хорошо, что граф предложил Жаку Сен-Вальен, — сказала я. — Как раз вовремя.

— Иногда господь бывает к нам милостив.

В задумчивости я брела обратно в замок. Конечно, уверяла я себя, Габриэль поговорила с графом о своих трудностях, и граф дал Жаку Сен-Вальен потому, что она ждала ребенка, а он не мог содержать жену и мать. Дюраны в любом случае слишком стары, чтобы управляться с виноградником. Совершенно естественно, что все так получилось.

Я действительно изменилась. Я уже научилась верить в то, что хотела.

Нуну, несмотря на всю ее внешнюю простоту, была проницательной женщиной. Я думаю, она догадалась о моей растущей нежности к графу. Она питала, как мне казалось, некоторую привязанность ко мне, потому что я имела хорошее, по ее мнению, влияние на Женевьеву. Она была сама преданность, и ее интересовало в жизни лишь то, что имело отношение к ее воспитаннице. Такой же она, видимо, была и тогда, когда была жива Франсуаза.

Она была рада, когда я заглядывала в ее комнату, и это случалось довольно часто; там меня всегда ждала чашка кофе, мы садились и разговаривали — почти всегда о Женевьеве и Франсуазе.

В то время, когда вся округа была обеспокоена лишь филлоксерой, единственной заботой Нуну были капризы Женевьевы; казалось, ее комната — единственное место, где не обсуждаются проблемы виноградарей.

— Боюсь, ей не нравится жена господина Филиппа, — сказала Нуну, пристально глядя на меня исподлобья. — Ей всегда не нравились женщины в доме с тех пор…

Мне не хотелось встречаться с ней взглядом; я не хотела, чтобы Нуну рассказала мне то, что я уже знала о графе и Клод.

— Со смерти ее матери прошло много времени. Она уже должна перерасти это, — быстро произнесла я.

— Если бы у нее был брат, все было бы по-другому. Но теперь граф привез сюда господина Филиппа и женил его на этой женщине… — Я поняла, что она видела, как мы разговаривали с графом в саду, и предупреждала меня.

— Надеюсь, Филипп хотел жениться, — заметила я. — Иначе зачем бы ему это делать? Вы говорите, словно…

— Я говорю о том, что знаю. Граф никогда не женится. Он не любит женщин.

— Я слышала, что он весьма увлекается ими.

— Увлекается! О нет, мисс, — произнесла она с горечью. — Он никогда никого не любил. Мужчина может развлекаться с теми, кого презирает, и натура его такова, что чем больше он презирает, тем большее удовольствие получает, если вы понимаете, о чем я говорю. Однако, вы сейчас думаете, что это не наше дело, и вы правы. Но я думаю, что вы скоро от нас уедете и забудете все.

— Я не заглядывала так далеко.

— Конечно, не заглядывали, — рассеянно улыбнулась она. — Замок — это маленькое королевство. Не могу себе представить, чтобы я жила где-то еще… хотя я приехала сюда вместе с Франсуазой.

— Здесь совсем не так, как в Каррфуре.

— Да, здесь все по-иному.

Я вспомнила угрюмый особняк, который был домом Франсуазы. — Наверное, Франсуаза была очень счастлива, когда приехала сюда.

— Франсуаза никогда не была здесь счастлива. Понимаете, он никогда не любил ее, — она серьезно смотрела на меня. — В нем нет любви ни к кому… он лишь использует людей. Он использует всех — своих рабочих, которые делают вино, и нас, кто живет в замке.

Я возмущенно сказала:

— Что тут особенного? Не будет же хозяин работать на винограднике сам. У него есть слуги…

— Вы не поняли меня, мисс. Да и как вам понять? Я говорю, что он не любил мою Франсуазу. Это был брак по расчету. В их кругу все браки таковы, но это к лучшему. Некоторые браки лучше оттого, что они по расчету, но этот не таков. Франсуаза попала сюда потому, что его семья сочла ее подходящей женой. Она была нужна здесь для того, чтобы продолжить род. Как только она это сделала, она стала ему не нужна. Но она… она была молода и чувствительна… она этого не понимала. Поэтому она умерла. Граф странный человек, мисс. Прошу вас, учтите это.

— Он… необычный.

Она печально взглянула на меня и проговорила:

— Если бы я могла показать вам, какой она была до того… и после. Если бы вы знали ее!

— Мне бы тоже этого хотелось.

— Вы знакомы с ее дневниками.

— Да, по ним я могу судить о Франсуазе.

— Она всегда их вела, и когда ей было плохо, она находила в них утешение. Иногда она читала мне из них вслух. «Ты помнишь это, Нуну?» — говорила она; и мы вместе с ней смеялись. В Каррфуре она была невинной юной девушкой. Но когда она вышла замуж за графа, ей пришлось узнать так много и в такой короткий срок. Пришлось учиться быть хозяйкой замка… но это далеко не все.

— Что она испытывала, когда приехала сюда? — мой взгляд скользнул к шкафу, в котором Нуну хранила свои сокровища — шкатулку с вышивками, которые Франсуаза дарила ей на дни рождения, дневники-откровения жизни Франсуазы. Мне хотелось прочесть в них о сватовстве графа, узнать, какой была Франсуаза, — не юная девушка, живущая замкнутой жизнью в Каррфуре вместе с суровым отцом и преданной Нуну, — но жена мужчины, который начинал занимать такое большое место в моей жизни.

— Когда она была счастлива, она не бралась за дневники, — сказала Нуну. — А когда она только приехала сюда, было столько волнений… так много пришлось делать. Даже я не часто видела ее.

— Значит, она была счастлива сначала.

— Она была еще дитя. Она верила в жизнь… в людей. Ей говорили, что ей повезло, и она этому верила. Ей говорили, что она будет счастлива…

— А когда она почувствовала себя несчастной?

— Скоро она начала понимать, что жизнь не такова, какой она себе ее воображала. А потом она ждала ребенка, и это заняло все ее воображение. Наступило разочарование, потому что все надеялись, что она родит сына.

— Она доверяла вам, Нуну?

— До замужества она рассказывала мне все.

— А после?

Нуну покачала головой:

— Только когда я прочла это… — она кивнула в сторону шкафа, — я все поняла. Она была не таким уж неразумным ребенком. Она многое понимала… и очень страдала.

— Вы хотите сказать, что он был суров с ней?

Губы Нуну сжались:

— Ей нужна была любовь.

— А она любила его?

— Она боялась его.

Я поразилась той горячности, с которой она произнесла эти слова.

— Почему? — спросила я. Губы ее задрожали, и она отвернулась. По выражению ее лица я поняла, что мысленно она вся обращена в прошлое.

Потом вдруг настроение ее изменилось, и она медленно сказала:

— Она была очарована им… сначала. Граф умеет очаровывать женщин.

Казалось, она приняла какое-то решение; она вдруг резко поднялась, подошла к шкафу и, сняв ключ со связки на поясе, открыла его.

Я увидела аккуратно сложенные тетради дневников. Она выбрала одну из них.

— Прочтите вот это, — сказала она. — Возьмите с собой и прочтите. Но чтобы больше никто не видел… а потом вернете тетрадь мне.

Мне следовало бы отказаться; я чувствовала, что заглядываю не только в ее личную жизнь, но и в его. Но это было выше моих сил; мне нужно было все знать.

Нуну беспокоилась за меня. Она считала, что граф испытывает ко мне определенный интерес. Она намекала, что мужчина, который привез в дом любовницу и выдал ее замуж за своего кузена, был к тому же и убийцей и, если я позволю себе связаться с таким человеком, мне тоже может грозить опасность. Это было предупреждение.

Я принесла тетрадь в свою комнату. Мне не терпелось прочесть ее, но дойдя до последней страницы, я была разочарована — я ожидала драматических откровений.

Записи были во многом похожи на те, что я читала раньше. У нее был маленький участочек в саду, где она выращивала цветы. Ей доставляло большое удовольствие возиться с ними.

«Я хочу, чтобы Женевьева любила их так же, как я».

«Мои первые розы. Я срезала их и поставила в вазу в своей спальне. Нуну говорит, что нельзя ставить цветы на ночь в спальне потому, что они забирают весь воздух. Я сказала ей, что это чепуха, но, чтобы доставить ей удовольствие, позволила унести их».

Читая эти страницы, я тщетно искала в них упоминания его имени, и нашла его почти в самом конце дневника.

«Лотер сегодня вернулся из Парижа. Иногда я думаю, что он презирает меня. Я знаю, что я не такая умная, как те люди, с которыми он встречается в Париже. Мне действительно надо постараться что-то узнать о том, чем он интересуется: о политике, истории, литературе и живописи. Если бы только они не казались мне такими скучными».

«Сегодня мы все катались верхом — Лотер, Женевьева и я. Он наблюдал за Женевьевой. Я была в ужасе от того, что лошадь могла ее сбросить. Она так нервничала».

«Лотер уехал. Я не знаю точно, но думаю, что в Париж. Он ничего не сказал мне».

Продолжалось описание повседневной жизни. Особых событий в ней не было, но казалось, она удовлетворена этим. Ее привело в восторг празднество, которое было устроено в замке. На нем были все работники с виноградников, слуги и жители городка.

«Я сделала десять саше, — атласных и шелковых. И их все раскупили. Нуну сказала, что можно было продать в два раза больше, если бы у меня было время сделать их. Женевьева была вместе со мной за прилавком. У нас все прекрасно получилось».

«Мы с Женевьевой пригласили сегодня в замок маленьких детей. Мы учим их катехизису. Я хочу, чтобы Женевьева поняла, в чем ее обязанность как дочери хозяина замка. Мы говорили потом об этом, и вокруг все было так спокойно. Я люблю вечера, когда начинает темнеть, приходит Нуну, зашторивает окна и зажигает лампу. Я напомнила ей, как мне всегда нравилось в Каррфуре то время дня, когда она приходила и закрывала ставни… как раз перед тем, как стемнеет, так что мы никогда и не видели темноты. Я сказала ей об этом, а она ответила: «Твоя голова полна фантазий, голубушка». Она не называла меня голубушкой с тех пор, как я вышла замуж.

«Сегодня я ездила в Каррфур. Папа был рад видеть меня. Он говорит, что Лотер должен построить церковь для бедных, и что я должна убедить его сделать это».

«Я говорила с Лотером о церкви. Он спросил меня, зачем нужна еще одна церковь, когда в городе она уже есть. Я сказала ему, что папа думает, что если рядом с виноградниками будет церковь, люди смогут ходить туда и молиться в любое время дня. Это послужит спасению их душ. А Лотер сказал, что во время рабочего дня они должны беспокоиться о спасении винограда. Я не знаю, что скажет папа, когда я встречусь с ним опять. Его неприязнь к Лотеру будет еще больше».

«Папа говорит, что Лотер должен уволить Жана Лапена, потому что он не верит в бога. Он говорит, что, давая ему работу, Лотер поощряет его грехи, а Лапена нужно выгнать со всем его семейством. Когда я передала это Лотеру, он засмеялся и сказал, что сам будет решать, кто должен у него работать, и что вероисповедание Лапена его ничуть не беспокоит, и еще меньше это касается моего отца. Иногда я думаю, что Лотер настолько не любит папу, что жалеет о своей женитьбе на мне. И я знаю, что папа жалеет о том, что я вышла замуж за Лотера».

«Сегодня я ездила в Каррфур. Папа повел меня в свою комнату и заставил меня преклонить колени и молиться вместе с ним. Я часто вижу эту комнату во сне. Она похожа на тюрьму. Стоять на коленях на каменных плитах так холодно, что мои ноги еще долго потом сводило судорогой. И как он только может спать на таком жестком тюфяке, набитом соломой. Единственное светлое пятно там — распятие на стене; в комнате нет ничего больше, кроме тюфяка и скамеечки для молитвы. После того, как мы помолились, папа беседовал со мной. Я почувствовала себя такой испорченной… грешной».

«Лотер сегодня вернулся, и я боюсь. Я почувствовала, что могу закричать, если он подойдет ко мне близко. Он спросил: «Что с тобой?» А я не могла сказать ему, как я его боюсь. Он ушел из комнаты. Наверное, он очень рассердился. Я думаю, Лотер начинает ненавидеть меня. Я так не похожа на тех женщин, которые ему нравятся… на женщин, с которыми он проводит время в Париже. Я представляю их себе в прозрачных платьях, смеющихся и пьющих вино… это распутные женщины… веселые и любвеобильные. Это ужасно».

«Прошлой ночью я испугалась. Мне показалось, что он входит в мою комнату. Я слышала его шаги за дверью. Он остановился за дверью и ждал. От ужаса я чуть не закричала… но потом он ушел».

Я дочитала до последней записи в дневнике.

Что это значило? Почему Франсуаза так боялась своего мужа? И почему Нуну показала мне эту тетрадь? Если она хотела, чтобы я знала историю жизни Франсуазы, почему она не дала мне все дневники? Там были ведь и другие тетради. Могло ли быть так, что Нуну, прочтя дневники, открывавшие тайны жизни ее воспитанницы, знала тайну и ее смерти? И не по этой ли причине она намекала, что я должна покинуть замок?

На следующий день я отнесла дневник Нуну.

— Почему вы дали мне именно эту тетрадь? — спросила я.

— Вы сказали, что хотели больше знать о жизни Франсуазы.

— Я чувствую, что теперь знаю ее еще меньше. У вас есть другие тетради? Она продолжала писать до самой своей смерти?

— После этого дневника она писала не так много. Я говорила ей тогда: «Франсуаза, дорогая, почему ты не ведешь дневник?» А она мне отвечала: «Теперь нечего писать, Нуну.» А когда я сказала ей: «Чепуха!», она отругала меня и сказала, что я сую нос не в свои дела. Она впервые сказала такое. Я знала, что она боялась писать то, что чувствовала.

— Но почему?

— Разве не у всех нас есть мысли, которыми мы не хотим делиться ни с кем?

— Вы хотите сказать, что она не желала, чтобы ее муж знал, что она боится его? — она молчала, а я продолжила: — Откуда этот страх? Вы знаете, Нуну?

Она так плотно сжала губы, словно ничего на свете не могло заставить ее говорить.

Но я знала, что в этом была какая-то мрачная тайна; и была уверена, что если бы она не считала мое присутствие полезным для Женевьевы, она бы посоветовала мне покинуть замок, потому что боялась за меня. Но вне всякого сомнения, она охотно пожертвовала бы мной ради Женевьевы.

Она знала что-то о графе и пыталась предупредить меня. Может быть, она знала, что он убил свою жену?

Стремление узнать правду становилось навязчивой идеей. Но это было больше, чем желание просто узнать; я отчаянно желала доказать его невиновность.

Во время верховой прогулки Женевьева, довольно медленно выговаривая английские слова, рассказал мне, что получила весточку от Занозы.

— Кажется, она стала такой важной персоной, мисс. Я покажу вам ее письмо.

— Я так рада, что все удачно сложилось.

— Да, она компаньонка мадам де ля Кондер, а мадам де ля Кондер — очень благодарный человек. Они живут в хорошем особняке, не таком древнем, как наш, но гораздо более приличном. Мадам деля Кондер устраивает карточные вечера, и старушка Заноза частенько участвует в них, чтобы составить партию. Это дает ей возможность вращаться в обществе, к которому она по праву должна принадлежать.

— Ну, все хорошо, что хорошо кончается.

— И еще, мисс. Вы будете рады узнать, что у мадам де ля Кондер есть племянник — очаровательный мужчина; он всегда очень любезен с Занозой. Я покажу вам ее письмо. Она в весьма игривых выражениях пишет о нем. Кажется, она питает надежды в скором будущем стать мадам Племянник.

— Ну, я очень рада за нее. Я время от времени вспоминала о ней. Ее так внезапно уволили, и все из-за вашего непослушания.

— Кстати, она упоминает папу. Говорит, как она благодарна ему за то, что он нашел для нее такое подходящее место.

— Он… нашел его?

— Конечно. Это он устроил для нее переезд к мадам де ля Кондер. Он же не мог просто вышвырнуть ее. А вы считаете, что мог?

— Нет, — твердо сказала я, — Конечно же, он не мог вышвырнуть ее.

Это утро было очень счастливым.

В течение последующих недель в округе произошли приятные изменения. Филлоксеру победили, и на виноградниках и в городках, чье благополучие зависело от них, царило радостное оживление.

Хозяевам замка пришло приглашение от далеких родственников на свадьбу. Граф сказал, что из-за ранения он не сможет поехать — он все еще ходил с тростью, и что Филипп и его жена будут представлять там их семейство.

Я знала, что Клод была возмущена — мысль о необходимости уехать, оставив графа в замке, была ей ненавистна. Я находилась в одном из маленьких садиков, огороженных стеной, когда она проходила мимо в сопровождении графа. Мы не видели друг друга, но я слышала их голоса — ее голос звучал довольно отчетливо, потому что он был высоким, и, когда она сердилась — очень громким.

— Они будут ждать тебя!

— Они поймут. Вы с Филиппом объясните все про несчастный случай.

— Несчастный случай! Несколько синяков! — он ответил ей что-то, чего я не могла расслышать, а она продолжала:

— Лотер… ну пожалуйста!

— Моя дорогая, я останусь здесь.

— Ты меня не слушаешь. Кажется, ты…

Голос его стал тихим, почти ласковым, и вскоре они отошли так далеко, что разговор стал уже не слышен. Несомненно, отношения между ними продолжались, подумала я с грустью.

Однако, в Париж все же поехали Клод с Филиппом, и я, отбросив в сторону все свои сомнения и страхи, предвкушала удовольствие от отсутствия в доме Клод.

Дни стояли длинные и солнечные. Каждое утро я просыпалась с ощущением ожидания. Никогда еще в своей жизни я не была так счастлива, но при этом я знала, что счастье мое изменчиво, как апрельский день. В любой момент я могла сделать какое-нибудь неприятное открытие; в конце концов, меня могли просто уволить. В мгновение ока небосвод над моей головой могло затянуть тучами, полностью закрыв от меня солнце. Тем более следовало наслаждаться жизнью, пока была возможность.

Как только уехали Филипп и Клод, граф стал заходить в галерею чаще. Иногда мне казалось, что он бежал от чего-то, что страстно желал открыть для себя. Бывали мгновения, когда мне удавалось за насмешками разглядеть другого человека. Я даже тешила себя надеждой, что наши с ним разговоры доставляют ему такое же удовольствие, как и мне.

Когда он уходил, я вновь обретала благоразумие, смеясь над собою и вопрошая, как далеко я могла зайти в своих заблуждениях.

Всему этому существовало простое объяснение: ему больше не с кем было приятно провести время в замке, поэтому он находил меня и мое серьезное отношение к работе занимательными. Я должна об этом помнить.

Но живописью он действительно интересовался и много о ней знал. Я вспоминала трогательную запись в дневнике Франсуазы. Она писала, что должна узнать что-нибудь о том, что интересовало его. Бедная испуганная Франсуаза! Почему она так боялась?

Временами лицо его омрачалось, принимая циничное выражение — представляю, как это могло пугать кроткую, не слишком умную женщину. Возможно, в этом действительно был оттенок садизма, словно колкости и неловкость, которую они доставляли окружающим, приносили ему удовольствие. Но для меня эта его черта была сродни плесени, которую жизнь наложила на истинную его натуру, — так картина может пострадать от небрежного к ней отношения. Я была уверена, что картину можно восстановить до ее первозданной красоты, и человеческий характер тоже. Но картину нужно понимать, обращаться с ней уверенно и одновременно осторожно, нужно уметь писать самому, прежде чем браться за реставрацию. И насколько более осторожным нужно быть, прежде чем пытаться восстановить человеческую натуру!

С моей стороны это было самонадеянным. Сущая гувернантка, сказала бы Женевьева. Или я и вправду думала, что если я могу вернуть былой блеск картине, то могу изменить и человека?

Но желание узнать его поближе захватило меня, мне хотелось заглянуть за его маску циника, увидеть, как исчезнет привычное для него выражение горького разочарования. Но прежде, чем пытаться сделать это… я должна была узнать его.

Какие чувства он испытывал к женщине, на которой был женат? Он разбил ее жизнь. А может быть, это она разбила его жизнь? Как можно узнать это, когда прошлое уже ушло в небытие?

Дни, когда я не видела его, были для меня пустыми; а эти встречи, которые казались мне столь короткими — после них оставалось состояние приподнятости и восторга, которых я никогда раньше в жизни не знала.

Мы говорили о живописи, о замке, об истории этих мест и славных для замка временах правления Людовика XIV и Людовика XV.

Потом все изменилось. Ничто не возвращается, мадемуазель Лоусон. Некоторые предвидели это задолго. Как говорил Людовик XV, после нас хоть потоп. И потоп произошел: наследник его взошел на гильотину, прихватив с собой многих. Мой прапрадед был в их числе. Нам повезло, что мы не потеряли свои поместья. Будь мы ближе к Парижу, так бы и случилось. Но вы читали о чуде святой Женевьевы и о том, как она уберегла нас от катастрофы, — тон его стал более легким. — Вы, наверное, думаете, что нас не следовало спасать.

— Ничего подобного я не думала. На самом деле бывает жаль, что семействам владельцев поместий приходится оставлять их. Чрезвычайно интересно проследить историю семьи на протяжении веков.

— А все же, Революция принесла некоторую пользу. Если бы не штурмовали замок и не повредили картины, нам бы не потребовались ваши услуги.

Я пожала плечами.

— Если бы картины не были повреждены, их, конечно, не нужно было бы реставрировать. Но их нужно было бы очищать…

— Но вы могли бы и не приехать сюда, мисс Лоусон. Только подумайте об этом.

— Я уверена, что Революция все же большая катастрофа, чем возможность того, что нам не довелось бы встретиться.

Он рассмеялся и вдруг стал совсем другим. Из-за маски выглянул веселый, беззаботный человек. Это было великолепно.

Пока не было Филиппа и Клод, каждый вечер я ужинала! вместе с графом и с Женевьевой. Мы вели оживленные беседы, и Женевьева наблюдала за нами с некоторым! удивлением, однако наши попытки втянуть ее в разговор! успеха не имели. Она, как и ее мать, очевидно, панически боялась его.

Но однажды вечером, когда мы спустились к ужину, графа за столом не оказалось. Он не оставил никакой записки; после двадцатиминутного ожидания на стол накрыли, и мы поужинали в одиночестве.

Меня охватило беспокойство. Мне представлялось, как он лежит раненый — или убитый — в лесу. Если кто-то покушался на его жизнь и промахнулся, вовсе не исключено, что будет предпринята еще одна попытка.

Я пыталась есть, пыталась скрыть свою тревогу, которую Женевьева не разделяла, и была рада уйти в свою) комнату, чтобы побыть одной.

Я ходила из угла в угол, сидела у окна, но успокоиться не удавалось. Повинуясь безумному порыву, я уже собралась было идти в конюшню, взять лошадь и ехать на поиски. Но как я могла искать ночью, и какое право я имела вмешиваться в его дела?

Конечно, напомнила я себе, граф еще не совсем здоров. Он поправлялся после несчастного случая, и пока был вынужден оставаться в стенах замка. Он находил во мне замену своим друзьям, — отсюда и его стремление к моему обществу, и эти изысканные беседы.

Почему я не видела этого раньше?

Уснула я лишь с рассветом, и когда горничная принесла завтрак в мою комнату, я взглянула на нее с тайным волнением, пытаясь понять, не слышала ли она ужасную новость. Но она была, как обычно, полна спокойствия.

В галерею я спустилась усталая и напряженная, и совсем не в настроении работать; но себе я сказала, что если бы что-то случилось, я бы уже об этом знала.

Через некоторое время он пришел в галерею. Увидев его, я вздрогнула, и он странно посмотрел на меня.

— О… значит, с вами все в порядке? — вырвалось у меня.

Лицо его было непроницаемым, но он пристально смотрел на меня.

— Извините, я вчера не пришел к ужину, — сказал граф.

— О… да. А… что, собственно?..

Что со мной? Я запиналась, как глупая девчонка, достойная презрения.

Граф не сводил с меня глаз, и я была уверена, что он заметил следы бессонной ночи. Какая я дура! Я ждала, что он будет сообщать мне, когда намеревается съездить к друзьям? Конечно, он был привязан к замку только из-за несчастного случая.

— Вероятно, — сказал он, — вы беспокоились за мою безопасность.

Знал ли он о моих чувствах так же — или, может быть, лучше — чем я сама знала о них?

— Признайтесь, вы представляли, что я ранен в сердце… нет, в голову, потому что, я уверен, втайне вы считаете, мадемуазель Лоусон, что вместо сердца у меня камень. В некотором роде, преимущество. Пуля камень не пробьет.

Отрицать свою тревогу не было смысла, и это подразумевалось в моем ответе:

— Если в вас однажды стреляли, вполне вероятно, что это может произойти еще раз.

— Не слишком ли много совпадений? Человек, стрелявший в зайца, попадает в мою лошадь. Такие вещи случаются только раз в жизни. А вы предполагаете, что такое может случиться во второй раз за несколько недель.

— Версия с зайцем может быть и ложной.

Он уселся на диванчик под портретом своей прародительницы в изумрудах и смотрел на меня — я сидела на табурете.

— Вам там удобно, мадемуазель Лоусон?

— Вполне, благодарю вас.

Я почувствовала, как жизнь возвращается ко мне, мир опять был полон радостных красок. Только одна мысль мучила меня теперь: не выдала ли я свои чувства?

— Мы говорили о картинах, старинных замках, знатных семействах, революциях, но не говорили о себе, — сказал он, и в голосе его звучала нежность.

— Я уверена, что эти предметы заслуживают большего внимания, чем моя жизнь.

— Вы действительно так думаете?

Я пожала плечами — этой привычке я научилась от окружающих. Хорошая замена ответу на трудный вопрос.

— Я знаю только, что ваш отец умер, и вы заняли его место.

— К этому мало что можно добавить. Моя жизнь ничем не отличается от жизни других людей моего происхождения.

— Вы не были замужем. Интересно, почему?

— Я могла бы ответить, как английская молочница: «Меня никто не приглашал».

— Это странно. Я уверен, что какому-нибудь счастливчику вы станете отличной женой. Только представьте себе, сколько от вас пользы. Его картины всегда были бы в отличном состоянии.

— А что, если бы у него не было картин?

— Я уверен, что вы бы быстро восполнили этот пробел.

Мне не нравился такой легкомысленный поворот разговора. Я считала, что он насмехается надо мною, и, учитывая мои чувства к нему, замужество было для меня больной темой.

— Удивительно, что вы ратуете за брак.

Сказав это, я тут же об этом пожалела. Я покраснела, и, запинаясь, произнесла:

— Извините…

Он улыбался, но уже без насмешки.

— А мне вовсе не странно, что вас это удивляет. Скажите, что означает Д.? Мисс Д. Лоусон. Мне бы хотелось знать. Такое необычное имя.

Я объяснила, что отец мой был Даниэлем, а мать Алисой.

— Даллас, — повторил он мое имя, — вы улыбаетесь?

— Вы это так произносите… с ударением на последнем слоге. Должно быть на первом.

Он, улыбаясь мне, повторил еще раз. «Даллас. Даллас. У меня было чувство, что ему нравится произносить его.

— У вас тоже необычное имя.

— Это наше фамильное имя… с времен первого короля франков. Видите ли, нам приходится соблюдать королевские традиции. У нас бывали Людовики, Карлы, Анри. Но обязательно должны быть Лотеры. А теперь позвольте сказать вам, что вы тоже неправильно произносите мое имя.

Я произнесла, он рассмеялся и заставил меня повторить его еще раз.

— Очень хорошо, Даллас, — сказал он. — Но вы всегда все делаете хорошо.

Я рассказала ему о своих родителях, о том, как помогала отцу в работе. Вероятно, из моего рассказа стало ясно, что они вмешивались в мою жизнь и удерживали меня от замужества. Он отметил это.

— Возможно, это к лучшему, — сказал он. — Часто те, кто не был женат, сожалеют об этом упущении; но те, кто вкусил радостей брака, часто сожалеют об этом еще горше. Им бы хотелось повернуть время вспять и не совершать того, что совершили. Но такова жизнь, разве вы не согласны?

— Вы, вероятно, правы.

— Вот, например, я. В двадцать лет я женился на женщине, которую выбрали для меня. Вы знаете, так принято в наших семьях. Как ни странно, такие браки часто бывают счастливыми.

— А ваш? — почти шепотом спросила я.

Он не ответил, и я быстро проговорила:

— Извините. Я становлюсь дерзкой.

— Нет. Вы должны знать.

Я удивилась, и сердце мое забилось сильнее. — Нет, этот брак не был счастливым. Я думаю, что не способен быть хорошим мужем.

— Я уверена, любой человек способен… если захочет.

— Мадемуазель Лоусон, как может человек эгоистичный, нетерпимый, вспыльчивый, к тому же неразборчивый в знакомствах быть хорошим мужем?

— Просто перестав быть эгоистичным, нетерпимым и так далее.

— И вы считаете, что можно вот так просто избавиться от этих неприятных качеств?

— Во всяком случае, нужно постараться подавить их.

Он вдруг засмеялся, и я поняла, что вела себя весьма глупо.

— Я забавляю вас? — холодно спросила я. — Вы спрашивали о моем мнении, и я вам его высказала.

— Вы, конечно, совершенно правы. Я вполне могу представить, как вы подавляете такие неприятные качества, если бы только фантазия моя разыгралась столь бурно, чтобы вообразить, что у вас они есть. Вы, несомненно, знаете, как трагически закончился мой брак.

Я кивнула.

— Мой опыт семейной жизни убедил меня в том, что я должен навсегда отказаться от нее.

— Возможно, для вас это мудрое решение.

— Я был уверен, что вы его одобрите.

Я поняла, о чем он говорил. Значит, он догадался, что мои чувства к нему стали слишком глубокими, и это было предупреждением.

Я почувствована себя задетой, оскорбленной и быстро произнесла:

— Меня весьма заинтересовали некоторые стены в замке. Мне пришло в голову, что там под слоем извести могут скрываться фрески.

— Неужели? — сказал он. Мне показалось, что он не слышал моих слов.

— Я помню, как мой отец сделал замечательное открытие в одном из старинных домов в Нортумберленде. Это была чудесная картина, скрытая в течение веков от человеческих глаз. Я уверена, что здесь возможны подобные находки.

— Находки? — повторил он.

О чем он думал? О своем слишком бурном супружестве с Франсуазой? Но было ли оно бурными? Скорее этот брак был глубоко несчастным и принес неудовлетворение обоим супругам, раз он решил никогда больше не повторять подобный опыт.

Глубокая страсть наполняла мое сердце. Что мне делать? Как я могла уехать отсюда и вернуться… в Англию… к новой жизни, в которой не будет ни таинственного замка, ни графа, которому я так страстно желала вернуть утерянное счастье.

— Мне бы хотелось поближе взглянуть на эти стены, — продолжала я.

Он сказал почти яростно, словно отрицая все, что было раньше:

— Даллас, мой замок и я всегда в вашем распоряжении.

Глава 9

Через несколько дней Филипп и Клод вернулись из Парижа, и та близость, которая возникла в отношениях между графом и мной, исчезла, будто ее и не бывало.

Он часто ездил на прогулки вместе с Клод. Филипп не очень увлекался верховой ездой. Иногда из окна своей комнаты я наблюдала, как они смеются и разговаривают и вспоминала тот разговор, который случайно подслушала во время бала.

Да, теперь она была замужем за Филиппом, и замок стал ее домом. Она была в нем полновластной хозяйкой — хотя и не женой графа.

Вскоре я почувствовала ее власть. Через день после ее возвращения, минут за пятнадцать до обеда, в мою дверь постучали. Вошла горничная с подносом. Я удивилась — во время отсутствия Филиппа и Клод я ужинала в столовой, и уже переоделась в коричневое шелковое платье, готовясь спуститься к ужину.

Когда горничная поставила поднос на маленький столик, я спросила, кто приказал принести ужин сюда.

— Госпожа велела. Буланже отправил Жанну пересервировать стол, потому что она приготовила место и для вас. Госпожа сказала, что вы изволите кушать в своей комнате. Буланже потом в кухне сокрушался, откуда же ему было об этом знать. Вы же раньше ужинали с господином графом и мадемуазель Женевьевой. Это все распоряжения госпожи.

Глаза мои загорелись от гнева, однако мне удалось скрыть его от служанки.

Я представила себе, как они собираются к ужину. Вот он оглядывается, ища меня, и не обнаружив, начинает проявлять нетерпение.

— А где мадемуазель Лоусон?

— Я приказала отнести ей ужин в комнату. Не будет же она сидеть с нами за одним столом? В конце концов, она не гостья — она здесь работает.

Я представила, как на лице его отразилось презрение к ней… и беспокойство обо мне.

— Какая ерунда. Буланже, накройте еще одно место, пожалуйста. И пойдите в комнату мадемуазель Лоусон, и передайте ей, что я желаю видеть ее за ужином.

Я ждала. Еда на подносе остывала.

Однако, ничего не произошло. За мной так и не пришли.

Теперь-то я поняла всю глубину своего заблуждения. Эта женщина — его любовница. Он выдал ее замуж за Филиппа, чтобы она могла жить в замке, не вызывая скандалов: их и без того было предостаточно, и даже властелины замков должны иногда проявлять осторожность.

Что касается меня, я всего лишь странная англичанка, очень увлеченная своей работой, с которой время от времени можно поддержать интересную беседу, чтобы развеять скуку, когда нездоров и привязан к замку.

Естественно, мое присутствие становится ненужным, когда рядом Клод. Более того, Клод — хозяйка замка.

Вздрогнув во сне, я в ужасе проснулась — кто-то находился в моей комнате.

— Мисс, — Женевьева скользнула ко мне, держа в руке свечу. — Я слышала стук, мисс. Несколько минут назад. Вы говорили, чтобы я пришла и сказала.

— Женевьева…

Я села в постели, зубы мои стучали. Должно быть, перед самым пробуждением мне приснился кошмар.

— Который час?

— Час ночи. Меня разбудил стук. Тук… тук… я испугалась, а вы обещали, что мы пойдем и посмотрим… вместе.

Я сунула ноги в тапочки и поспешно накинула на себя халат.

— Наверное, вам почудилось, Женевьева.

Она покачала головой.

— Это похоже на то, что было раньше. Тук… тук… как будто кто-то пытается показать, где находится.

— Откуда исходит этот стук?

— Пойдемте в мою комнату. Там слышно. Я последовала за ней через весь замок в детскую, которая находилась в самой старой части здания.

— Вы разбудили Нуну?

Она покачала головой:

— Нуну разбудить невозможно, раз уж она заснула. Она говорит, что спит мертвым сном.

Мы прошли в комнату Женевьевы и прислушались. Было совершенно тихо.

— Подождите минутку, мисс, — умоляла она. — Он то перестает, то опять начинается.

— В каком направлении?

— Не знаю… Снизу, наверное. Внизу находились темницы. Женевьева это знала, все это могло быть просто плодом ее фантазии.

— Скоро опять начнется, я уверена, — сказала Женевьева. — Вот! Кажется, я слышала…

Мы сидели, напряженно вслушиваясь, но тишину потревожил лишь крик птицы.

— Это сова, — сказала я.

— Да, конечно. Вы думали, я этого не знаю? Вот! Снова началось!

Тогда я услышала. Тук-тук. Тихо, потом громче.

— Звук доносится снизу, — сказала я.

— Мисс… Вы говорили, что не испугаетесь.

— Мы сейчас пойдем и посмотрим, что происходит.

Я взяла у нее свечу и пошла по лестнице вниз.

Вера Женевьевы в мою смелость не позволяла отступить. Если бы я шла одна через весь замок, ночью я бы чувствовала себя весьма неуютно.

Мы дошли до двери в оружейную галерею и остановились, прислушиваясь. Мы отчетливо услышали звук. Я не могла понять, что это такое, но по коже у меня забегали мурашки. Женевьева вцепилась мне в руку, и в свете свечи я увидела ее перепуганные глаза. Она хотела что-то сказать, но я покачала головой.

Опять раздался звук.

Он явно шел из темниц.

Больше всего на свете мне хотелось повернуться и уйти в свою комнату; я была уверена, что Женевьева испытывала то же самое, но она была уверена в моем бесстрашии, и поэтому я не могла признаться, что тоже боюсь, что легко быть смелой при свете дня, и совсем другое дело — в темницах старого замка темной ночью.

Она указала на каменную спиральную лестницу, и придерживая длинную юбку той же рукой, в которой держала свечу, потому что другой я держалась за веревочные перила, я стала медленно спускаться вниз.

Женевьева, следовавшая за мной, вдруг пошатнулась вперед. К счастью, она упала на меня, и поэтому не свалилась с лестницы. Она вскрикнула и тотчас же зажала рот рукой.

— Все в порядке, — прошептала она. — Я просто наступила на подол.

— Бога ради, держите его.

Она кивнула, и несколько секунд мы застыли на лестнице, стараясь успокоиться; сердце мое бешено колотилось, и я знала, что Женевьева чувствует то же самое. Мне казалось, что через минуту она скажет: «Пойдемте обратно. Здесь ничего нет.» И я бы с удовольствием покинула это мрачное место.

Но какая-то упорная вера в мою непобедимость не дала ей произнести этих слов.

Теперь воцарилась мертвая тишина. Я прислонилась к каменной стене, сквозь одежду ощущая ее леденящий холод; рука Женевьевы, вцепившаяся в мою руку, была горячей. На меня она не смотрела.

Как нелепо, подумала я. Что я делаю, бродя среди ночи по замку? А если граф застанет меня за этим занятием? Как глупо я буду выглядеть! Мне нужно сейчас же вернуться в комнату, а утром сообщить об услышанных ночью звуках. Но если я так поступлю, Женевьева решит, что я испугалась. И будет не далека от истины. Если сейчас я не пойду дальше, она потеряет уважение ко мне, которое, как мне казалось, давало мне над нею некоторую власть; и если я собиралась помочь ей победить демонов, толкавших ее на странные поступки, я должна была сохранить эту власть во что бы то ни стало.

Я подобрала юбку выше, спустилась по лестнице вниз и распахнула обитую железом дверь 6 темницы. Пред нами разверзлась темнота пещеры, и от ее вида мне еще меньше захотелось туда идти.

— Вот откуда идет звук, — прошептала я.

— О… мисс… Я туда не пойду.

— Это лишь старые клетки.

Женевьева тянула меня за руку.

— Пойдемте обратно, мисс.

Было бы сущим безумием идти туда с единственной свечой. Пол был неровным, и то, что Женевьева чуть не свалилась с лестницы, было для нас предупреждением. А внутри было еще опаснее! Во всяком случае, я себя в этом убеждала. А на самом деле ледяной мрак этого места был столь отталкивающим, что все мои инстинкты призывали меня вернуться обратно.

Я высоко подняла свечу. Влажные замшелые стены, темнота, уходившая, казалось, в бесконечность. Я увидела клетки с цепями, где де ла Талли держали своих узников.

— Есть здесь кто-нибудь?

Мой голос отозвался жутким эхом. Женевьева прижалась ко мне, и я почувствовала, что ее била дрожь.

— Здесь никого нет, Женевьева.

Она с готовностью согласилась:

— Пойдемте, мисс.

— Днем мы придем и посмотрим.

— О да… да…

Она схватила меня за руку и потянула назад. Я хотела повернуться и уйти отсюда, но в то же самое мгновение вдруг почувствовала себя в плену жутких чар. Мне показалось, что где-то в темноте кто-то смотрит на меня… заманивая меня туда… дальше, в темноту на погибель.

— Мисс… скорее пойдемте.

Странное чувство прошло, и я повернулась. Женевьева поднималась по лестнице впереди меня, а у меня ноги словно налились свинцом и я еле поднимала их; мне даже померещилось, что позади я услышала шаги. Будто ледяные руки тянули меня обратно во мрак. Это лишь игра воображения, но горло у меня перехватило так, что я едва могла дышать, а сердце вдруг стало тяжелым, как камень. Свеча мерцала неверным светом, и на секунду я испугалась, что она вот-вот погаснет. Мне казалось, что мы никогда не доберемся до конца лестницы. Поднимались мы не более одной минуты, но эта минута казалась вечностью. Наконец, я стояла наверху, не дыша… благополучно выбравшись из комнаты с каменным мешком.

— Пойдемте, мисс, — сказала Женевьева, стуча зубами, — я замерзла.

Мы опять поднимались по лестнице.

— Мисс, — сказала Женевьева, — можно переночевать в вашей комнате?

— Конечно.

— Я… я могу побеспокоить Нуну, если вернусь.

Я не стала уточнять, что Нуну спит беспробудным сном. Я поняла, что она разделяла мои страхи и боялась спать одна.

Я долго лежала без сна, вспоминая каждую минуту ночного приключения.

Страх перед неизвестным, говорила я себе, передается нам от наших диких предков. Чего я боялась в темницах? Призраков прошлого? Чего-то, что существовало лишь в детском воображении?

Однако, когда я уснула, во сне меня преследовал стук. Мне привиделась молодая женщина, которая не могла успокоиться, потому что погибла насильственной смертью. Она хотела вернуться, чтобы рассказать мне, как она умерла.

Тук! Тук!

Я вскочила в постели. Это была горничная, которая принесла мне завтрак.

Наверное, Женевьева проснулась рано, потому что ее уже не было в комнате.

На следующий день я направилась в темницы одна. Я хотела пригласить Женевьеву с собой, но ее нигде не было видно, и поскольку мне было немного стыдно за свой испуг прошлой ночью, я хотела доказать себе, что бояться там было нечего.

Однако, я все же слышала стук, о котором говорила Женевьева, и мне хотелось выяснить, что же это такое.

День был солнечным — и насколько по-другому все выглядело в солнечном свете! Даже старинная лестница, освещаемая через один из узких проемов, уже не была совершенно темной. Конечно, она выглядела мрачной, но совсем не так, как при свете одной маленькой свечки.

Я дошла до входа в темницы и остановилась, вглядываясь во мрак. Даже в один из самых светлых дней в году здесь трудно было что-либо различить, но через некоторое время глаза мои привыкли к темноте. Я могла видеть контуры этих ужасных ниш, которые называли клетками, и как только я вступила в темницы, тяжелая дверь позади меня закрылась; я не удержалась и вскрикнула — темная тень появилась позади меня и кто-то схватил меня за руку.

— Мадемуазель Лоусон!

Я чуть не задохнулась. Рядом со мной стоял граф.

— Я… — начала было я. — Вы напугали меня.

— Я поступил глупо. Однако, как здесь темно, когда дверь закрыта.

Но он не открыл дверь и стоял почти вплотную ко мне.

— Мне захотелось узнать, кто здесь бродит, — сказал он. — Мне следовало догадаться, что это вы. Вы ведь так интересуетесь замком. И естественно, вы любите исследовать… а такое мрачное место, видимо, особенно привлекает.

Он положил руку на мое плечо. Если бы в тот момент я и захотела протестовать, я бы не смогла — страх парализовал меня — и страшнее всего было то, что я не знала, чего боялась.

Голос его прозвучал совсем близко:

— Что же вы рассчитывали обнаружить, мадемуазель Лоусон?

— Сама не знаю. Женевьева слышала какие-то звуки, и прошлой ночью мы спускались сюда, чтобы выяснить, что это такое. Я сказала, что нужно прийти днем.

— Значит, она тоже придет?

— Может быть.

Он засмеялся.

— Звуки? — спросил он. — Какие звуки?

— Стук. Женевьева и раньше об этом говорила. Она пришла ко мне, потому что я обещала ей, что если стук повторится, мы пойдем и посмотрим.

— Вам следовало бы догадаться, что это, — сказал он. — Жуки-могильщики собираются на пир в подземелье замка. Мы и раньше их слышали.

— О… понимаю.

— Странно, что вы не сообразили. Вы, должно быть, встречали их в старинных домах у себя на родине.

— Конечно. Но здесь каменные стены…

— Здесь много дерева, — он отошел от меня, и подойдя к двери, открыл ее. Теперь я ясно могла видеть страшные ниши, ужасающие кольца и цепи… и бледного, как мне почудилось, графа, выражение лица которого было еще более странным, чем обычно. — Если в доме появились жуки, это плохо, — он поморщился и передернул плечами.

— Придется принимать меры?

— Со временем, — сказал он. — Может, после сбора урожая. Этим тварям потребуется много времени, чтобы изгрызть здесь все, что можно. Десять лет назад в доме был ремонт. Ничего страшного не должно случиться.

— И вы подозревали это? — спросила я. — Поэтому вы здесь?

— Нет, — сказал он, — я видел, что вы спустились по лестнице, и пошел за вами. Я подумал, что вы, быть может, совершили какое-нибудь открытие.

— Открытие? Какое открытие?

— Произведения искусства, разумеется. Помните, вы мне говорили?

— Здесь, внизу?

— Но ведь невозможно знать наверняка, где запрятано сокровище?

— Конечно, нет.

— Сейчас, — сказал он, — мы не будем говорить о стуке. Мне бы не хотелось, чтобы Готье прослышал об этом. Он немедленно начнет заниматься этой проблемой. Нужно подождать до окончания сбора урожая. Вы не представляете себе, мадемуазель Лоусон, какая лихорадочная активность наблюдается здесь во время созревания винограда. В такое время невозможно приглашать рабочих в замок для борьбы с жуками.

— Можно передать Женевьеве ваше объяснение?

— Да, передайте. Скажите ей, чтобы она ложилась спать спокойно и не прислушивалась.

— Я скажу, — сказала я.

Мы вместе поднялись по лестнице, и, как это обычно случалось в его обществе, мной овладело смешанное чувство. Мне было неловко, словно меня поймали с поличным за недостойным занятием, и в то же время я испытывала необычайное оживление, вновь имея возможность видеть его, слышать его голос.

На следующий день во время верховой прогулки я все объяснила Женевьеве.

— Жуки! — воскликнула она. — Да они ничем не лучше привидений.

— Чепуха, — рассмеялась я. — Это не бесплотные существа, и от них легко можно избавиться.

— А если не удастся, то они уничтожат дом. Уф! Меня дрожь пробирает при мысли об этих отвратительных созданиях.

— Они бьются головами о дерево, чтобы созвать своих собратьев на пиршество.

Женевьева расхохоталась, и нам стало сразу веселей. Я поняла, что она успокоилась.

День был чудесный. Все утро то и дело принимался лить дождь, и теперь трава и деревья чудно пахли свежестью.

Безжалостно обрезанная лоза — девяносто процентов побегов были подрезаны — выглядела сильной и здоровой. Остались только лучшие побеги, и им было достаточно места под солнцем, чтобы виноград вырос сладким и пригодным для изготовления первоклассного вина замка Гейяр.

Женевьева вдруг произнесла:

— Как было бы хорошо, если бы вы ужинали с нами, мисс.

— Спасибо, Женевьева, — сказала я, — но я не могу прийти без приглашения, и в любом случае меня вполне устраивает скромный ужин в моей комнате.

— Вы с папой всегда беседовали во время ужинов.

— Естественно.

Она засмеялась.

— Лучше бы она не приезжала сюда. Она мне не нравится. Впрочем, как и я ей.

— Это вы о тете Клод?

— Вы прекрасно знаете, о ком я, и она мне вовсе не тетя.

— Так легче ее называть.

— Почему? Она не намного старше меня. Они, кажется, забыли, что я уже взрослая. Давайте заедем к Бастидам, посмотрим, чем они там занимаются.

Ее лицо, только что выражавшее недовольство при упоминании «тети» Клод, просияло в предвкушении поездки к Бастидам, и я, страшившаяся этих ее внезапных смен настроения, была рада повернуть Голубку к их гостеприимному дому.

Ива и Марго мы нашли в саду. В руках у них были корзины; низко наклонившись, они обследовали главную дорожку, напевая тонкими детскими голосами какую-то песенку и изредка перекликаясь друг с другом.

Мы привязали лошадей к столбу, и Женевьева побежала узнать, что это они делали.

— Разве вы не знаете? — удивленно спросила Марго — она была в том юном возрасте, когда те, кто не знает того, что знаешь сам, кажутся исключительно невежественными.

— Да это же улитки! — воскликнула Женевьева.

Ив, усмехнувшись, взглянул на нее, и протянул ей корзинку. Там было несколько улиток.

— У нас будет пир! — сообщил он.

Он поднялся и начал приплясывать, напевая: «Развеселая голубка, моя милая голубка, моя славная голубка раз поехала в Монброн…»

Он вскричал:

— Посмотрите-ка на эту. Она уже не поедет в Монброн. Ну, давай, моя милая голубка. — Он улыбнулся Женевьеве.

— У нас будет улиточный пир. Они из-за дождя повылезали. Можете взять корзинку у Жанны и присоединиться.

Женевьева помчалась вокруг дома прямо к кухне, где Жанна занималась приготовлением какого-то жаркого с овощами; а я подумала, как менялась моя подопечная, переступая порог этого дома.

Сидя на корточках, Ив покачивался из стороны в сторону.

— Приходите к нам на пир, мисс Даллас, — пригласил он.

— Через две недели, — громко добавила Марго.

— Мы выдерживаем их две недели, а потом подаем с чесноком и петрушкой, — от сладостных воспоминаний Ив даже погладил свой живот. — Необыкновенно вкусно!

Затем он вновь принялся мурлыкать про себя песенку про улиток. Женевьева вернулась с корзинкой, а я пошла в дом побеседовать с мадам Бастид.

Через две недели, когда улитки, собранные детьми, были готовы к употреблению, нас с Женевьевой пригласили к Бастидам. У них была очаровательная манера устраивать праздник из самых простых вещей, делалось это, конечно, ради детей. Женевьева в таких случаях чувствовала себя немного счастливее, и, надо сказать, вела себя лучше. Казалось, она на самом деле хотела доставить радость другим.

При выезде из замка мы встретили Клод — она шла со стороны виноградников. Я заметила ее раньше, чем она увидела нас; на лице ее горел румянец, она вся была погружена в свои мысли, и вновь меня поразила ее удивительная красота. Однако, при виде нас, выражение ее лица изменилось.

Она спросила, куда мы направляемся, и я сказала, что нас пригласили Бастиды.

Когда мы отъехали, Женевьева сказала:

— Ей, наверное, хотелось бы запретить нам посещать Бастидов. Она думает, что она здесь хозяйка, но она всего-навсего жена Филиппа. Она ведет себя так, словно…

Глаза ее сузились, а я подумала, что она не настолько наивна, как мы считали. Она, несомненно, знала об отношениях между этой женщиной и своим отцом.

Я промолчала, и мы поехали к Бастидам. Ив и Марго ждали нас и громко приветствовали.

Мне впервые довелось попробовать улиток, и они все смеялись над моей брезгливостью. Они, наверное, были очень вкусны, но я не могла есть их с таким же аппетитом, как все остальные.

Дети разговаривали об улитках и о том, как они просили своих святых ниспослать дождь, чтобы улитки вылезли из своих укрытий, а Женевьева с интересом прислушивалась ко всему, о чем они говорили. И кричала она так же громко, как и другие, а когда они запели улиточную песню, она стала подпевать.

В разгар веселья появился Жан-Пьер. В последнее время я редко видела его — он был очень занят на виноградниках. Поздоровался он, как обычно, весьма любезно, и я с некоторым беспокойством отметила про себя перемену, которая произошла с Женевьевой, когда он вошел. Казалось, она отбросила свою детскую непосредственность, и с явным интересом прислушивалась ко всему, о чем он говорил.

— Садитесь рядом со мной, Жан-Пьер, — воскликнула она, и он, не колеблясь, придвинул стул к столу и протиснулся между нею и Марго.

Они опять заговорили об улитках, и Жан-Пьер спел им песню своим густым тенором, а Женевьева смотрела на него с мечтательным выражением в глазах.

Жан-Пьер перехватил мой взгляд и немедленно обратил свое внимание на меня.

Женевьева выпалила:

— А у нас в замке завелись жуки. Лучше бы это были улитки. Улитки живут в домах?

Она отчаянно пыталась привлечь его внимание, и ей это удалось.

— Жуки в замке? — спросил он.

— Да, и они стучат. Мы с мисс ночью спускались посмотреть, правда, мисс? Прямо в темницы. Я так испугалась. А мисс такая бесстрашная. Вы же ничего на свете не боитесь, правда, мисс?

— Во всяком случае, не жуков, — вышла из положения я.

— Но мы же не знали, что это жуки, пока папа не сказал вам.

— Жуки в замке, — повторил Жан-Пьер. — Жуки-могильщики? Это я, думаю, повергло господина графа в смятение.

— Я еще никогда не видела его в смятении, и уж конечно, не по такому пустячному поводу.

— О, мисс, — воскликнула Женевьева, — это ведь было ужасно… внизу, в темницах, с единственной свечкой. Я была уверена, что кто-то там был… кто-то смотрел на нас. Я почувствовала это, мисс. Правда.

Дети слушали с круглыми от любопытства глазами, и Женевьева не могла удержаться от соблазна порисоваться.

— Я услышала шум… — продолжила она. — Я знала, что там, внизу, живет привидение. Какой-то узник, погребенный заживо, и душа его не может успокоиться…

Я видела, что она слишком возбудилась, в ее голосе слышались истерические нотки. Я встретилась взглядом с Жан-Пьером, он незаметно кивнул.

— Ну, — вскричал он, — кто будет танцевать «Танец улиток»? Отведав их, надо потанцевать в их честь. Прошу, мадемуазель Женевьева. Мы будем первой парой.

Женевьева живо вскочила на ноги, лицо ее вспыхнуло, глаза засияли, и подав руку Жан-Пьеру, она пустилась в пляс.

Около четырех часов дня мы уехали от Бастидов. Не успели мы перешагнуть порог замка, одна из служанок подбежала ко мне и сказала, что госпожа де ла Талль желает видеть меня в своих покоях как можно скорее.

Я не стала переодеваться и направилась к ней прямо в костюме для верховой езды.

Я постучала в дверь ее спальни, и она приглушенным голосом пригласила меня войти. В изящно обставленной комнате с кроватью под балдахином из переливчатого шелка ее не было видно.

Я заметила открытую дверь: — Пожалуйста сюда, мадемуазель Лоусон.

Ее будуар был комнатой размером с половину спальни.

Большое зеркало, ванна, туалетный столик, несколько стульев, диван, и крепкий запах духов. Она возлежала на диване, завернувшись в бледно-голубой шелковый халат, светлые ее кудри ниспадали на плечи. Мне пришлось в душе признать, что выглядела она прелестной и обворожительной, хотя эта мысль вовсе не доставила мне удовольствия.

Она разглядывала свою обнаженную ножку, высунутую из-под халата.

— О, мадемуазель Лоусон! Я вижу, вы только приехали. Вы были у Бастидов?

— Да, — ответила я.

— Конечно, — продолжала она, — мы не возражаем против вашей дружбы с Бастидами.

Вид у меня был удивленный, а она с улыбкой добавила:

— Какие могут быть возражения? Они делают наше вино; вы реставрируете наши картины.

— Не вижу связи.

— Я уверена, вы поймете, о чем я говорю, мадемуазель Лоусон, если постараетесь. Я думаю о Женевьеве. Господин граф, разумеется, сочтет не совсем приличным, чтобы она была в такой… тесной дружбе с… его работниками.

Я собралась было возразить, но она быстро продолжала, и голос ее звучал мягко, будто она старалась выразиться как можно более деликатно:

— Может быть, мы опекаем наших девушек в большей степени, чем это принято у вас, в Англии. Мы считаем неразумным позволять им слишком свободно общаться с теми, кто не принадлежит к их классу. При некоторых обстоятельствах это может привести к… некоторым осложнениям. Надеюсь, вы меня понимаете.

— Вы предлагаете, чтобы я препятствовала посещениям Женевьевой дома Бастидов?

— Вы же согласитесь, что это неразумно?

— Вы явно преувеличиваете мое влияние на девочку. Я уверена, что не в силах воспрепятствовать тому, что она пожелает делать. Я могу лишь попросить ее прийти к вам, чтобы вы могли высказать ей ваши пожелания.

— Но вы сопровождаете ее во время этих визитов. Благодаря вашему влиянию…

— Я убеждена, что при всем желании не смогла бы остановить ее. Я передам ей, что вы хотите с ней побеседовать.

На том мы и расстались.

В тот вечер я удалилась в свою комнату отдыхать и лежала без сна в постели, когда внезапно в доме поднялась суматоха.

Услышав пронзительные крики, исполненные ужаса и гнева, я накинула на себя халат и вышла в коридор. Там кто-то громко возмущался, в ответ слышался тихий голос Филиппа.

Пока я стояла у двери своей комнаты в сомнении, что же мне делать, мимо меня пронеслась одна из служанок.

— Что случилось? — крикнула я.

— Улитки в постели госпожи.

Я вернулась в комнату и в задумчивости опустилась на кровать. Это был ответ Женевьевы на происки Клод. Выговор она приняла довольно сдержанно, или сделала вид, что приняла, втайне замышляя месть. Теперь надо ждать неприятностей.

Я пошла к ней в комнату и тихо постучала. Ответа не последовало, поэтому я вошла — она лежала на кровати, притворяясь спящей.

— Бесполезно делать вид, что вы спите, — сказала я.

Она открыла один глаз и, увидев меня, засмеялась.

— Вы слышали, как она вопила, мисс?

— Это все слышали.

— Представляете, какое у нее было лицо, когда она увидела их!

— На самом деле, это не очень смешно, Женевьева.

— Бедная мисс. Мне всегда жаль людей, у которых нет чувства юмора.

— А мне жаль людей, которые разыгрывают бессмысленные шутки, за которые им самим придется расплачиваться. Как вы думаете, что за этим последует?

— Она научится заниматься своими делами и не совать свой нос в чужие.

— Все может обернуться не так, как вы думаете.

— О, перестаньте! Вы такая же, как она. Она пытается запретить мне встречаться с Жан-Пьером и другими. А я говорю вам, что у нее ничего не выйдет.

— Если ваш отец запретит вам…

Она выпятила нижнюю губу:

— Никто не запретит мне видеться с Жан-Пьером… и с остальными.

— Для этого нужно не устраивать глупые фокусы с улитками, недостойные взрослой девушки.

— Неужели? Вы что, не слышали, как она вопила? Она же испугалась. Так ей и надо.

— Надеюсь, вы не рассчитываете, что это вам сойдет с рук?

— Она может делать, что хочет. А я буду делать, что я хочу.

Я поняла, что разговаривать с ней бесполезно и ушла. Но беспокойство мое возрастало: не только из-за ее глупого поведения, от которого она только пострадает, но и из-за ее растущего увлечения Жан-Пьером.

Когда на следующее утро я работала в галерее, туда заявилась Клод. На ней был темно-синий костюм для верховой езды и такого же цвета шляпка. Глаза ее приобрели темно-синий цвет — я знала, что она взбешена и пытается скрыть это.

— Этой ночью произошла безобразная сцена, — сказала она. — Наверное, вы слышали.

— Кое-что слышала.

— Поведение Женевьевы достойно сожаления. Это не удивительно, принимая во внимание компанию, с которой она общается.

Я удивленно подняла брови.

— И я считаю, мадемуазель Лоусон, что в некотором смысле виноваты и вы. Это ведь со времени вашего приезда она водит дружбу с виноградарями.

— Эта дружба не имеет ничего общего с ее плохим поведением. Оно было плачевным и до моего приезда.

— Я убеждена, что ваше влияние не приведет к добру, мадемуазель Лоусон, поэтому я прошу вас покинуть наш дом.

— Покинуть!

— Да, так будет гораздо лучше. Я прослежу, чтобы вам заплатили, а мой муж может помочь вам подыскать работу. Я не принимаю никаких возражений. Мне бы хотелось, чтобы вы уехали в течение двух часов.

— Но это нелепо. Я не закончила работу.

— Мы найдем кого-нибудь, кто ее закончит.

— Вы не понимаете. У меня свои методы. Я не могу оставить эту картину, пока не закончу ее.

— Я здесь хозяйка, мадемуазель Лоусон, и я настаиваю, чтобы вы уехали.

Как она уверена в себе! Неужели у нее есть на то причины? Неужели она имеет на графа такое влияние и уверена, что любая ее прихоть будет выполнена. Очевидно, Клод была именно такого мнения и нисколько не сомневалась, что граф не станет возражать ей.

— Меня нанимал граф, — напомнила я ей.

Губы ее скривились:

— Очень хорошо. Вы получите распоряжение от него самого.

В мою душу закрался холодный страх. Для такой абсолютной уверенности должны быть веские причины. Возможно, она все уже обсудила с графом. Может быть, она потребовала уволить меня, и он, стремясь угодить ей, пообещал это сделать. С трудом скрывая страх, я последовала в библиотеку.

Она распахнула дверь и крикнула:

— Лотер!

— Клод, — отозвался он, — дорогая, в чем дело?

Он поднялся с кресла и пошел навстречу нам, и вдруг увидел меня. На долю секунды он растерялся. Потом поклонился в знак приветствия.

— Лотер, — сказала она, — я сказала мадемуазель Лоусон, что она не может здесь более оставаться. Она отказывается подчиниться моему приказу, поэтому я привела ее к вам, чтобы вы сами сказали ей, что она уволена.

— О чем идет речь? — спросил он, переводя взгляд с ее рассерженного лица на мое, на котором я попыталась изобразить полное презрение. Даже в тот момент я сознавала, как она красива. Гнев залил краской ее лицо, подчеркнув синеву глаз и белизну безупречных зубов.

— Женевьева подложила в мою постель улиток. Это омерзительно!

— О, Боже! — пробормотал он шепотом. — Какое ей удовольствие от таких дурацких шуток?

— Ваша дочь от души веселится. Ее поведение просто отвратительно. Чего от нее ждать… ведь вы знаете, что ее самые близкие друзья — Бастиды?

— Я этого не знал, — ответил граф.

— Уверяю вас, это так. Она постоянно торчит у них в доме. Она заявляет, что мы — ее семья — ей не нужны. Мы не такие милые, не такие веселые, не такие умные, как ее дорогой друг Жан-Пьер Бастид. Да, он самый дорогой ее друг, хотя она обожает все семейство. Бастиды! Вы знаете, кто они такие.

— Самые лучшие виноделы в округе, — сказал граф.

— Совсем недавно их девицу спешно выдали замуж.

— Подобная поспешность — не такая уж редкость в нашей округе, Клод, уверяю тебя.

— А этот замечательный Жан-Пьер! Он веселый парень — я о нем наслышана. Вы позволите своей дочери вести себя, как деревенской девице, которой в скором времени придется научиться, м-м… выкручиваться из неловкого положения?

— Вы слишком волнуетесь, Клод. Женевьеве не будет позволено ничего неподобающего. Но какое все это имеет отношение к мадемуазель Лоусон?

— Она поощряет эту дружбу, она сопровождает Женевьеву к Бастидам. Она сама с ними на дружеской ноге. Она познакомила Женевьеву с этой компанией, поэтому я и говорю, что она должна уехать.

— Уехать? — спросил граф. — Но работа над картинами не закончена. Более того, мы с ней договаривались о восстановлении настенной росписи.

Она приблизилась к нему, устремив на него свои чудесные голубые глаза.

— Лотер, — сказала она, — пожалуйста, послушайте меня. Я думаю лишь о благе Женевьевы.

Он смотрел через ее голову на меня.

— Вы ничего не говорите, мадемуазель Лоусон.

— Мне будет жаль оставить картины незаконченными.

— Это совершенно немыслимо.

— Вы хотите сказать… что вы на ее стороне? — с возмущением спросила Клод.

— Я хочу сказать, что не вижу, какая польза будет Женевьеве от отъезда мадемуазель Лоусон, и прекрасно представляю, какой вред это принесет моим картинам.

Клод отшатнулась от него. На мгновение мне показалось, что она вот-вот набросится на него с кулаками, но вместо этого она чуть не разрыдалась и, повернувшись, выбежала из комнаты.

— Она очень рассердилась на вас, — сказала я.

— На меня? Я подумал, что на вас.

— Скорее, на нас обоих.

— Женевьева опять плохо ведет себя.

— Да, боюсь, что так. Это потому, что мадам Клод запретила ей ездить к Бастидам.

— А вы действительно возили ее туда?

— Да.

— Вы считаете это благоразумным?

— Одно время я считала, что это ей на пользу. Ей не хватает общения с молодыми людьми. У девочки в ее возрасте должны быть друзья. И от того, что их у нее нет, она ведет себя столь непредсказуемо… поддается дурному настроению, устраивает все эти штучки.

— Значит, это ваша идея ввести ее в эту компанию?

— Да. Я видела, как она счастлива у Бастидов.

— И вы тоже?

— Не отрицаю, мне очень нравилось общаться с ними.

— У Жан-Пьера репутация… весьма галантного кавалера.

— А у кого из ваших соотечественников другая? Галантность в этих местах столь же обычная вещь, сколь и виноград.

Наедине с ним я становилась безрассудной. Я чувствовала, что мне необходимо, наконец, выяснить его отношение ко мне… и к Клод.

— А, может быть, мне действительно лучше уехать, скажем… недели через две. Я думаю, что к тому времени закончу картины, которые начала. Это удовлетворило бы госпожу де ла Талль, и поскольку Женевьева вряд ли поедет одна к Бастидам, это щекотливое дело уладилось бы само по себе.

— Нельзя строить свою жизнь так, чтобы только кому-то угодить, мадемуазель Лоусон.

Я засмеялась, и он тоже.

— И прошу вас, никаких разговоров об отъезде.

— Но госпожа де ла Талль…

— Предоставьте мне иметь с ней дело.

Он смотрел на меня, и на одно счастливое мгновение! мне показалось, что маска соскользнула с его лица. Может быть, он пытался сказать, что потерять меня для него столь же невыносимо, как и для меня — уехать.

Когда я в следующий раз встретила Женевьеву, вид у нее был весьма мрачный.

Она сообщила мне, что ненавидит всех… весь мир. А главным предметом ненависти была та самая женщина, которая именовала себя тетей Клод.

— Она опять запретила мне ездить в дом Бастидов, мисс. И на этот раз папа с ней заодно. Он сказал, что мне нельзя ездить туда без его разрешения. Значит, никогда… потому что он никогда не разрешит.

— Может быть, разрешит. Если…

— Нет. Она так хочет, а он делает то, что она ему скажет. Даже представить невозможно, что он выполняет чьи-то приказы… но, тем не менее, он идет у нее на поводу.

— Я уверена, что это не так.

— Вы ничего не понимаете, мисс. Иногда мне кажется, кроме английского и рассуждений о добродетели вы больше ничего на свете не знаете.

— Во всяком случае, чтобы читать нравоучения, нужно самой много знать.

— Не старайтесь сменить тему, мисс. Я ненавижу всех в этом доме, клянусь вам. Когда-нибудь я убегу отсюда.

Через несколько дней я встретила Жан-Пьера. Я выехала на прогулку одна: после той вспышки ненависти Женевьева избегала меня.

Он подъехал ко мне; как всегда, при виде меня лицо его выразило крайнюю степень удовольствия.

— Посмотрите, какой виноград! — воскликнул он. — Вы когда-нибудь такой видели? В этом году у нас будет вино, достойное марки замка. Если ничего не случится, — поспешно добавил он, словно стараясь задобрить некое божество, которое могло услышать его слова и наказать за самоуверенность. — На моей памяти только один год, когда виноград был так же хорош.

Внезапно лицо его помрачнело.

— Но, возможно, во время сбора урожая меня здесь не будет.

— Не может быть.

— Похоже на то. Господин граф ищет хорошего управляющего для виноградника Мермоз, а говорят, я очень хороший работник.

— Покинуть Гейяр! Разве такое возможно?

— Я просто перееду в Мермоз.

— Не могу в это поверить.

— С божьей помощью и при содействии графа все возможно, — в его голосе зазвучала ярость. — Разве вы не видите, Даллас, графу до нас нет никакого дела. Мы пешки, которые он передвигает туда-сюда в зависимости от разыгрываемых ходов. Я ему здесь не нужен, скажем так… и он передвигает меня в другой угол шахматной доски. Я здесь опасен… для господина графа.

— Опасен? Но почему?

— Как может скромная пешка угрожать королю шахом? В этом и состоит тонкость игры. Мы и представления не имеем, каким образом беспокоим или угрожаем нарушить покой великих мира сего. Но если это происходит, нас убирают подальше. Понимаете?

— Он очень хорошо отнесся к Габриэль. Он устроил их с Жаком в Сен-Вальене.

— Весьма великодушно с его стороны… — пробормотал Жан-Пьер.

— А зачем ему убирать вас?

— На то может быть несколько причин. Может быть, из-за того, что вы с Женевьевой навещали нас.

— За это госпожа де ла Талль хотела уволить меня. Она даже взывала к помощи графа.

— А он и слышать об этом не захотел, не так ли?

— Ему нужно, чтобы картины отреставрировали.

— И вы думаете, что причина в этом? Даллас, будьте осторожны. Он опасный человек.

— Что вы имеете в виду?

— Как известно, опасности привлекают женщин. Его жена, бедняжка, была очень несчастна. Она была ему не нужна, поэтому она и исчезла.

— Что вы хотите сказать, Жан-Пьер?

— Будьте осторожны, — сказал он, — будьте очень осторожны.

Он наклонился и, взяв мою руку, поцеловал ее.

— Это так важно для меня.

Глава 10

Атмосфера в замке была крайне напряженной. Женевьева была мрачнее тучи, и было неизвестно, какие мысли бродили в ее голове. Что касается Клод, то она была рассержена и унижена тем, что граф отказался выполнить ее желание, и я не могла не ощущать ее затаенную злобу против меня. В том, что он встал на мою защиту, она усмотрела что-то подозрительное, и меня это весьма радовало.

Филипп явно был растерян. Он как-то робко пришел ко мне в галерею, казалось, он не хотел, чтобы его там видели. Я решила, что своей супруги он боялся не меньше, чем грозного графа.

— Я слышал, что у вас возникли разногласия с… моей женой. Весьма сожалею. Мне бы не хотелось, чтобы вы покинули нас, мадемуазель Лоусон. Но здесь, в этом доме… — он пожал плечами.

— Мой долг — завершить то, что начала.

— И как скоро вы завершите?

— Работы еще много.

— Когда вы закончите, можете полагаться на меня, а если вы решите уехать раньше, возможно, я смогу подыскать вам другую работу.

— Я приму к сведению ваше любезное предложение.

Он с печальным видом ушел, а я подумала — все, что нужно в жизни этому человеку, это покой. У него слишком мягкий характер. Наверное, поэтому он здесь.

Но странным образом, я не могла не отметить огромное сходство между ним и графом: голос, черты лица… Однако, один казался воплощением доброты и порядочности, другой имел весьма сомнительную репутацию. Должно быть, Филипп всегда жил в тени своего более богатого и могущественного родственника. Возможно, из-за этого он и стал таким — робко ищущим покоя. Но он был добр ко мне с самого начала, и, как я считала, желал моего отъезда лишь по причине конфликта между мной и его женой.

Возможно, он был прав и мне следует уехать сразу же, как только я закончу работу над картиной. Если я здесь останусь, ничего хорошего не выйдет. Чувства, которые пробудил во мне граф, могут принести мне лишь разочарование и еще более глубокими станут раны, которые обязательно нанесет расставание.

Я непременно уеду, пообещала я себе. А потом, в душе своей твердо решив не уезжать, принялась за поиски фресок, которые, как я подозревала, могли быть скрыты под слоем извести, покрывавшей древние стены. Эта работа могла поглотить меня и заставить забыть страсти, бушевавшие вокруг меня; и в то же время это могло продлить мое пребывание в замке.

Особенно меня заинтересовала комнатка позади галереи. Окно ее выходило на север, из него открывался великолепный вид на пологие склоны виноградников.

Я вспомнила, как возбужден был мой отец, когда увидел стену, подобную этой. Тогда он объяснял мне, что во многих английских особняках стенная роспись скрыта под слоями извести. Ее замазывали, может быть, потому что она была повреждена, или потому что изображение не нравилось новым хозяевам.

Удаление слоев побелки — их могло быть несколько — довольно сложная операция. Я видела, как это делал мой отец, и даже помогала ему; для такой работы у меня были врожденные способности. Это трудно описать, возможно, я руководствовалась инстинктом — у моего отца он был, и похоже, что я унаследовала его — но с того момента, как я увидела эту стену, я была взбудоражена и готова поклясться, что под побелкой скрываются настоящие сокровища.

Я принялась работать шпателем, но никак не могла снять верхний слой, что делать надо было очень осторожно — одно неловкое движение могло испортить ценное произведение искусства.

Провозилась я около полутора часов. Работать дольше было неразумно — здесь требовалась предельная сосредоточенность, и за все это время я не обнаружила ничего, что подтвердило бы мои догадки.

Но на следующий день мне повезло. Мне удалось отскоблить небольшой кусочек извести — лишь самую малость, но на этот раз я убедилась, что на этой стене была картина.

Я еще раз порадовалась, как мудро я поступила, найдя себе занятие, которое отвлекало меня от растущей напряженности в замке.

Я была занята этой стеной, когда в галерею ворвалась Женевьева.

— Мисс! — позвала она. — Мисс, где вы?

— Здесь, — ответила я.

Когда она вбежала в комнату, я увидела, что она в растерянности.

— Из Каррфура известие, мисс: деду стало хуже. Он зовет меня. Поедемте со мной.

— Ваш отец…

— Его нет… на прогулке с ней. Пожалуйста, мисс, поедемте. Иначе мне придется взять грума.

Я пообещала, что быстро переоденусь и спущусь в конюшню через десять минут.

— Пожалуйста, поторопитесь, — умоляла она.

Всю дорогу в Каррфур она хранила молчание; я знала, что она страшилась этих визитов и при этом этот странный дом притягивал ее.

Мадам Лабисс встречала нас в холле.

— Ах, мадемуазель, — сказала она, — как я рада, что вы приехали.

— Он очень болен? — спросила я.

— Второй удар. Морис нашел его, когда подавал обед. Приезжал доктор, а потом я послала за мадемуазель.

— Значит, он… умирает? — глухо спросила Женевьева.

— Трудно сказать, мадемуазель Женевьева. Он все еще жив, но в очень плохом состоянии.

— Можно к нему сейчас?

— Пожалуйста, пойдемте.

— Пожалуйста, идемте со мной, — сказала Женевьева мне.

Мы прошли в комнату, которую я видела раньше. Старик лежал на тюфяке, мадам Лабисс, видимо, пыталась устроить его поудобнее. Она укрыла его покрывалом и поставила в комнате небольшой столик и стулья. На полу даже коврик лежал. Но голые стены, единственным украшением которых служило распятие, да еще скамеечка для молитвы в углу, делали комнату похожей на монашескую келью.

Старик, голова которого покоилась на подушке, представлял собой жалкое зрелище: глаза глубоко ввалились, нос заострился. Он был похож на хищную птицу.

— Мадемуазель Женевьева, месье, — проговорила мадам Лабисс.

На лице его промелькнуло выражение, по которому я догадалась, что он узнал ее. Губы его шевельнулись, речь звучала глухо и невнятно.

— Внучка…

— Да, дедушка. Я здесь.

Он кивнул, и перевел взгляд на меня. Очевидно, левый его глаз не видел — он казался мертвым, но правый глаз замечал все.

— Подойди ближе, — сказал он, и Женевьева двинулась к его постели. Но он продолжал смотреть на меня.

— Он говорит вам, мисс, — прошептала Женевьева. Мы поменялись с ней стульями, я села поближе к нему — похоже, это его удовлетворило.

— Франсуаза, — сказал он. Тогда я поняла, что он принял меня за мать Женевьевы.

— Все в порядке. Пожалуйста, не волнуйтесь, — сказала я.

— Не надо… — бормотал он. — Будь осторожней. Смотри…

— Да, да, — успокаивающим тоном говорила я.

— Не нужно было выходить замуж… за этого человека. Я знал… что это плохо…

— Все хорошо, — старалась уверить его я.

Лицо его исказилось.

— Ты должна… Он должен…

— О, мисс, — произнесла Женевьева, — я этого не вынесу. Я сейчас вернусь. Он бредит. Он даже не узнал меня. Мне оставаться?

Я покачала головой, и она ушла, оставив меня в этой странной комнате наедине с умирающим. Я поняла, что он заметил ее исчезновение, и ему стало легче. Казалось, он собирается с мыслями.

— Франсуаза… Держись от него подальше… Не позволяй ему…

Он изо всех сил старался убедить меня в чем-то, и я старалась понять значение его слов, потому что говорил он о графе, и я чувствовала, что в этой самой комнате я могу раскрыть тайну смерти Франсуазы. И больше всего на свете я хотела доказать, что ее муж был непричастен к ее смерти.

— Почему? — спросила я. — Почему я должна держаться подальше от него?

— Такой грех… такой грех… — простонал он.

— Вам не нужно расстраиваться, — сказала я.

— Вернись сюда… Уезжай из замка. Там только несчастье и погибель… для тебя.

Усилие, потребовавшееся для такой длинной речи, казалось, истощило его силы. Он закрыл глаза. Я пришла в отчаяние — ведь он мог столько поведать мне.

Вдруг он открыл глаза.

— Онорина, ты так прекрасна. Наше дитя… что станет с ней? О, грех… грех.

Силы вновь покинули его. Казалось, он умирает. Я пошла к двери позвать Мориса.

— Конец близок, — сказал Морис.

Лабисс посмотрела на меня и кивнула.

— Мадемуазель Женевьеве нужно быть здесь.

— Я пойду и приведу ее, — сказала я, радуясь возможности уйти из комнаты, в которой витала смерть.

Идя по коридору, я поразилась царившей в нем темноте. Здесь витала смерть. Я ощущала ее. Было такое впечатление, будто из этого дома изгнали свет, будто здесь грешно было смеяться и быть счастливым. Как могла бедная Франсуаза жить в таком доме? Как она, должно быть, была рада убежать отсюда в замок!

Я дошла до лестницы и остановилась у ее подножия, глядя вверх.

— Женевьева, — тихо позвала я.

Ответа не было. На лестничной площадке было окно, свет из которого почти не проникал: оно было наполовину зашторено тяжелыми занавесями и так, вероятно, здесь было всегда. Я подошла к окну, оттуда был виден разросшийся сад. Я попыталась открыть окно, но не смогла. Его, наверное, не открывали годами.

Я надеялась увидеть Женевьеву в саду и подать ей знак, но ее там не было.

Я снова позвала ее — ответа не последовало, и я стала подниматься по ступеням.

В доме стояла мертвящая тишина. Не пряталась ли Женевьева в одной из этих комнат? Мысль о смерти, видимо, приводила ее в ужас. На нее это было очень похоже — убегать от того, что она не могла вынести. Может быть, в этом и была причина ее несчастий. Я должна заставить ее понять, что если она чего-то боятся, лучше смотреть опасности прямо в лицо.

— Женевьева! — позвала я. — Где вы?

Я отворила дверь. Это была темная спальня, шторы в которой были наполовину опущены, так же, как на лестничной площадке. За ней я обнаружила другую дверь. Судя по всему, этой частью дома не пользовались много лет.

Еще один лестничный пролет, который, как я догадалась, вел в детскую.

Несмотря на то, что внизу смерть вступила в свои права, здесь я думала о детстве Франсуазы, о котором я читала в дневниках, что давала Нуну. Мне пришло в голову, что, возможно, Женевьева, наслушавшись рассказов о детстве, проведенном ее матерью в этом доме, скорее всего могла искать убежище в бывшей детской своей матери.

Я была уверена, что найду ее здесь.

— Женевьева, — еще громче позвала я, — вы здесь?

Ответа не последовало. Только слабый отзвук моего собственного голоса, словно призрачное эхо смеялось надо мною. Если она и была там, она не собиралась выдавать себя.

Я открыла дверь. Передо мной была комната — не очень большая, хотя и с высокими потолками. Тюфяк на полу, стол, стул, скамеечка для молитвы в одном углу и распятие на стене. Обстановка в этой комнате была такой же, как и в той, где теперь лежал старик. Но отличие все же было: единственное окно, расположенное довольно высоко, было зарешечено. Комната напоминала тюремную камеру. Внезапно до меня дошло, что это и была тюремная камера.

Я хотела тотчас же закрыть дверь и убежать, но любопытство оказалось сильнее. Я вошла в комнату. Что же это был за дом, спрашивала я себя. Монастырь? Я знала, что дед Женевьевы жалел о том, что не посвятил себя богу. «Сокровище», спрятанное в сундуке, подтверждало это — монашеская ряса была самым драгоценным его имуществом. Это я узнала из первого дневника Франсуазы. А хлыст? Он истязал им себя… или свою жену и дочь?

Интересно, кто здесь жил? Кто-то ведь просыпался каждое утро в этой мрачной комнате с решеткой на окне, с голыми стенами. Он… или она… шла на это по доброй воле? Или…

Я заметила надпись, выцарапанную на окрашенной краской стене. Вглядевшись, я прочла: «Онорина, узница».

Значит, я права — это действительно тюрьма. Женщину держали против ее воли, как и тех, кто томился в темницах замка.

На лестнице раздались тяжелые медленные шаги. Я стояла очень тихо и ждала. Это явно не шаги Женевьевы.

За дверью кто-то стоял. Я отчетливо слышала чье-то дыхание. Быстро подойдя к двери, я распахнула ее.

Женщина смотрела на меня, будто не веря своим глазам.

— Мадемуазель! — воскликнула она.

— Я искала Женевьеву, мадам Лабисс, — сказала я ей.

— Я услышала, что кто-то ходит здесь, наверху. Я хотела… Вас ждут внизу. Конец очень близок.

— А Женевьева?

— Она, наверное, прячется где-нибудь в саду.

— Я понимаю ее, — сказала я. — Молодые не хотят видеть смерть. Я подумала, что найду ее в детской, которая была, должно быть, здесь.

— Детская ниже.

— А это?..

— Это была комната бабушки Женевьевы.

Я взглянула на окно с решеткой.

— Я ухаживала за ней, пока она не умерла, — сказала мадам Лабисс.

— Она была больна?

Мадам Лабисс холодно кивнула. Вы слишком любопытны — словно говорила она мне. В прошлом она не выдавала секретов, потому что ей за это хорошо платили; теперь она не собиралась рисковать своим будущим, выбалтывая их.

— Мадемуазель Женевьевы здесь нет, — сказала она и, повернувшись, вышла из комнаты. Мне ничего другого не оставалось, как последовать за ней.

Она оказалась права — Женевьева пряталась в саду. Только после того, как дед ее умер, она вернулась в дом.

Все семейство поехало в Каррфур на пышные похороны. Я осталась в замке. Нуну тоже не ездила; у нее случился приступ мигрени, а в таких случаях она ни на что не была способна. Я догадалась, что это событие пробудило в ней слишком много болезненных воспоминаний.

Женевьева ехала в одном экипаже с отцом, Филиппом и Клод; и когда они отбыли, я пошла проведать Нуну.

Нашла я ее, как и предполагала, в полном здравии; я спросила, можно ли мне остаться и побеседовать с ней.

Она ответила, что рада моему обществу, я сварила кофе и мы с ней присели.

Тема Каррфура и прошлой жизни одновременно и притягивала и пугала ее.

— Мне кажется, Женевьева не испытывала большого желания ехать на похороны, — сказала я.

Она покачала головой:

— Было бы хорошо, если бы ей не пришлось это делать.

Мы печально посмотрели друг на друга. Мне хотелось сказать ей, что притворством мы ничего не добьемся.

— Когда в последний раз я была в этом доме, я видела комнату ее бабушки. Очень странная комната. Похожа на тюрьму. Она, видимо, это тоже чувствовала.

— Откуда вы знаете? — удивленно спросила она.

— Она сама это сказала. Глаза ее округлились от ужаса:

— Она… сказала вам… Как…

Я покачала головой:

— Не пугайтесь — она не восстала из мертвых. Она написала на стене, что она — узница. Я видела надпись. Ее действительно держали там против воли? Вы должны знать. Вы там были.

— Она была больна. Ей приходилось все время быть в этой комнате.

— Странная комната для больной… на самом верху дома. Прислуге, должно быть, трудно было… подавать все наверх.

— Вы очень практичны, мисс: о таких вещах думаете.

— Думаю, что и слуги были того же мнения. Но почему она считала себя узницей? Ей не разрешалось выходить?

— Говорю вам: она была больна.

— Больные — не заключенные. Нуну, расскажите мне обо всем. Я чувствую, что это важно… для Женевьевы.

— Как это? На что вы намекаете, мисс?

— Говорят, понять все — значит, узнать все. Я хочу помочь Женевьеве. Я хочу сделать ее счастливой. Она получила странное воспитание. Дом, где жила ее мать, этот замок… и все, что произошло. Вы должны понимать, что все это могло повлиять на ребенка… на такого впечатлительного, нервного ребенка. Я хочу, чтобы вы дали мне возможность помочь ей.

— Я сделаю все на свете, лишь бы помочь ей.

— Умоляю, расскажите мне все, что вам известно, Нуну.

— Но я ничего не знаю… ничего…

— Но ведь Франсуаза вела дневники? Вы не все их мне показывали.

— Они не предназначены для чужих глаз.

— Нуну… ведь есть же другие… более откровенные?.. Она вздохнула, и сняв ключ со связки на поясе, открыла шкаф.

Выбрав тетрадь, она подала ее мне. Я заметила, откуда она брала ее. Там была еще одна, последняя в ряду, и я надеялась, что она мне ее тоже даст, но она этого не сделала.

— Возьмите ее и прочтите, — сказала она. — И сразу же принесите обратно. Обещайте, что никому не покажете.

Я обещала.

Теперь мне много стало ясно: Франсуаза жила в великом страхе. Она боялась своего мужа. Читая дневник, я не могла избавиться от чувства, что, не имея на то права, заглядываю в мысли и в сердце умершей женщины. Но в этом был замешан он. Что бы он обо мне подумал, если бы узнал, чем я занимаюсь?

И все же я должна дочитать. С каждым днем, проведенным мною в замке, распутать эту загадку становилось для меня делом жизни и смерти.

«Прошлой ночью я лежала в постели и молилась, чтобы он не пришел ко мне. Однажды мне показалось, что я услышала его шаги, но это была Нуну. Она знает, что я чувствую. Она рядом… молится вместе со мной. Я боюсь его и он об этом знает. И не может понять, почему. Другие женщины так любят его. Только я его боюсь.»

«Сегодня я видела папу. Он посмотрел на меня так, как часто смотрит: будто в мысли заглядывает, будто знает каждое мгновение моей жизни… «Как твой муж?» — спрашивает он. А я запинаюсь и краснею, потому что знаю, о чем он думает. Он сказал: «Я слышал, у него есть другие женщины.» Я не ответила. Мне показалось, что он рад, что у него есть другие. «Дьявол о нем позаботится, раз Бог не хочет», — сказал он. И все же он рад, что у него есть другие женщины, и я знаю, почему. Все, что угодно, только меня чтобы не пятнал».

«Нуну сторожит меня. Она очень напугана. Я так боюсь ночей. Очень трудно засыпать. А потом вдруг просыпаюсь: мне чудится, что кто-то вошел в мою комнату. Это неестественный брак. Если бы я вновь могла стать маленькой девочкой и играть в детской! Самое лучшее время было, пока папа не показал свое сокровище в сундуке…пока мама не умерла. Лучше бы мне никогда не становиться взрослой. Но тогда, конечно, у меня не было бы Женевьевы».

«С Женевьевой сегодня случилась истерика. Все потому, что Нуну велела ей оставаться дома. У нее небольшая простуда, и Нуну забеспокоилась. Она заперла Нуну в ее комнате, и бедняжка терпеливо ждала там, пока я не стала ее искать. Она не хотела выдавать Женевьеву. Потом, когда мы ругали Женевьеву, мы обе испугались. Она была такая… буйная и непослушная. Я сказала, что она похожа на свою бабушку, а Нуну очень расстроилась из-за ее озорства».

«Нуну сказала:» Никогда больше не говори так, Франсуаза, дорогая. Никогда, никогда». Она имела в виду то, что я сказала, что Женевьева похожа на бабушку».

«Сегодня ночью я проснулась от страха. Я думала, что Лотер вошел в комнату. Днем я видела папу. Он напугал меня еще больше, чем обычно. Это был сон. Это не Лотер. Зачем ему приходить? Он знает, что я ненавижу, когда он приходит. Он больше не старается переделать меня на свой лад. Я знаю, это потому, что я ему не нужна. Он с радостью уезжает, я в этом уверена. Но мне приснилось, что он здесь, это был ужасный кошмар, я готовилась к самому ужасному. Но это был лишь сон. Вошла Нуну. Она не спала и прислушивалась. Я сказала: «Я не могу спать, Нуну. Я боюсь». Поэтому она дала мне настойки опия, которую принимает от головной боли. Она говорит, что это снимает боль и усыпляет. Я приняла ее и уснула, а утром все показалось мне дурным сном… и не более. Он больше никогда не будет навязывать мне свое общество. Ему теперь все равно. Есть другие».

«Я сказала Нуну, что у меня ужасно болят зубы, и она дала мне настойки опия. Так приятно знать, когда не можешь заснуть, что есть спасительная бутылочка».

«Неожиданная мысль пришла мне сегодня в голову. Этого не может быть. Но может, я и ошибаюсь. Так ли это? Я боюсь, что это могло бы… и при этом не очень боюсь. Я пока никому не буду говорить… конечно, не папе: он ужаснется. Ему отвратительно все, что имеет к этому отношение, хотя он мой отец, что очень странно, значит, так было не всегда. Я не скажу Лотеру, пока не будет необходимости. Даже Нуну не скажу. Во всяком случае пока. Но рано или поздно она узнает. Что ж, подождем. Может, я все это придумываю».

«Сегодня утром Женевьева пришла немного позже. Она проспала. Я немного испугалась, что с ней что-то случилась. Войдя, она побежала ко мне, мы обнялись — она рыдала, и я не могла ее успокоить. Бедная Женевьева. Как бы мне хотелось рассказать ей, но не теперь… нет, нет, не теперь».

На этом дневник заканчивался, и я так и не нашла то, что хотела узнать; но я поняла одно: самая важная тетрадь — последняя, та, что осталась в шкафу Нуну. Почему она не дала ее мне?

Я вернулась в ее комнату. Она лежала на диване, закрыв глаза.

— Нуну, — сказала я, — что это было… какая тайна? О чем она писала? Чего она боялась?

Она произнесла:

— Мне так плохо. Вы не представляете, как меня изводит эта головная боль.

— Извините.

— Что вы хотели?

— Последняя тетрадь, — сказала я. — Та, которую она писала перед смертью. Может быть, ответ в той тетради…

— Там ничего нет, — сказала она. — Закройте, пожалуйста шторы. Мне мешает свет.

Я положила тетрадь на столик около дивана, задернула шторы и вышла.

Но мне нужно было достать ту последнюю тетрадь. Я была уверена, что тогда я узнаю, что происходило в дни накануне смерти Франсуазы.

На следующий день я сделала такое открытие, что почти забыла о своем желании прочесть таинственную тетрадь. Я терпеливо работала над стеной, чрезвычайно осторожно счищая слои побелки тонким ножиком из слоновой кости, пока под моими пальцами не блеснула… краска! От волнения сердце мое гулко забилось, руки задрожали. Я с огромным трудом подавила желание лихорадочно работать дальше. Я не осмеливалась, так как была слишком взволнована, и не могла доверять себе. Если действительно я была на грани открытия стенной росписи — а я считала это вполне возможным — рука моя должна быть совершенно твердой; нужно было унять это безумное волнение.

Я отступила на несколько шагов, не отрывая взгляда от того чудесного места, где видна была краска. Ее покрывала пленка, которую возможно, трудно будет удалить, поэтому рано было судить об истинном цвете росписи. Но она была… я в этом не сомневалась.

Я не хотела ничего говорить, пока не удостоверюсь в ценности открытия.

В течение последующих дней я лихорадочно работала, и понемногу открывая роспись, я все больше убеждалась в том, что это настоящее произведение искусства.

Конечно, первым об этом услышать должен граф, и однажды утром, оставив инструменты в галерее, я отправилась в библиотеку в надежде найти его там. Однако его там не оказалось и, как и раньше, я позвонила; появился слуга — я попросила его передать господину графу, что хотела бы срочно поговорить с ним в галерее.

Мне сказали, что за несколько минут до этого он направился в конюшню.

— Пожалуйста, пойдите и скажите ему, что я хочу видеть его незамедлительно. Это очень важно.

Оставшись одна, я засомневалась, не проявила ли излишнюю дерзость. В конце концов, он может счесть, что такая новость могла бы подождать более подходящего момента. Может быть, он не разделит моего волнения. Но этого не может быть — убеждала я себя. В конце концов, в его доме обнаружилось еще одно произведение искусства.

Я услышала его голос в холле; дверь в библиотеку распахнулась: он стоял на пороге, глядя на меня с некоторым удивлением. Одет он был для верховой прогулки и, очевидно, пришел прямо из конюшни.

— В чем дело? — спросил он; в этот момент я поняла, что он ожидал услышать, что что-то случилось с Женевьевой.

— Я сделала важное открытие! Не могли бы вы сейчас пойти и посмотреть? Под слоями извести мне удалось обнаружить роспись… она, несомненно, представляет большую ценность.

— О, — сказал он, слегка улыбнувшись, — Конечно, я с удовольствием взгляну на этот шедевр.

— Я, видимо, нарушила ваши планы…

— Дорогая мадемуазель Лоусон, такое замечательное открытие превыше всего.

Я повела его в маленькую комнатку на выходе из галереи: фреска была там — видна была лишь небольшая ее часть — без сомнения, рука, лежавшая на бархате, пальцы и запястье украшены драгоценными камнями.

— Сейчас она несколько затемнена, требуется специальная обработка. Это портрет, и судя по тому, как положены краски… и искусно переданы складки бархата… работа настоящего мастера.

— Итак, такова оценка эксперта?

— Разве она не прекрасна?

Он взглянул мне в лицо и, улыбаясь, произнес: — Просто великолепна.

Я почувствовала себя уверенно. Я была убеждена, что под слоями извести было нечто удивительное, и мои многочасовые усилия не пропали даром.

— Конечно, не слишком много видно… — продолжал он.

— Но все же я ее нашла. Теперь мне нужно держать себя в руках, не слишком волноваться, не проявлять нетерпения. Безумно хочется увидеть все остальное, но работать нужно очень осторожно, стараясь никоим образом ее не повредить.

Он положил руку на мое плечо:

— Я очень благодарен вам.

— Надеюсь, теперь вы не жалеете, что доверили свои картины женщине.

— Я быстро понял, что вы женщина, которой можно многое доверить.

Рука его слегка сжала мое плечо; блеск его глаз, радость открытия пьянили меня. Это было счастливейшее мгновение моей жизни.

— Лотер! — Клод хмурясь смотрела на нас, — Что случилось? Вы были внизу… а потом вдруг исчезли.

Его рука соскользнула с моего плеча, он обернулся:

— Мне передали новость, — сказал он. — Мадемуазель Лоусон сделала замечательное открытие.

— Что? — она шагнула вперед и смотрела то на него, то на меня.

— Совершенно замечательное открытие! — повторил он, глядя на меня.

— О чем вы?

— Смотрите! — сказал граф. — Она обнаружила роспись… очевидно, ценную.

— Это? Похоже на пятно краски.

— Вы так говорите, Клод, потому что не смотрите на него глазами художника. Мадемуазель Лоусон говорит, что это часть портрета кисти талантливого художника — это видно по тому, как он кладет краски.

— Вы забыли, что сегодня утром мы собирались на прогулку.

— Такого рода открытие извиняет мою забывчивость, вы согласны, мадемуазель Лоусон?

— Такие открытия случаются крайне редко, — ответила я.

— Мы уже опоздали, — сказала Клод, не глядя на меня.

— В другой раз вы должны рассказать мне побольше, мадемуазель Лоусон, — сказал граф, провожая ее к двери; в дверях он повернулся и улыбнулся мне. Клод заметила этот взгляд, и я почувствовала всю силу ее ненависти. Ей не удалось избавиться от меня, что само по себе было ощутимым ударом по ее самолюбию, ведь она была так уверена в своей неотразимости. Она должна была возненавидеть меня за свое поражение. Почему она так жаждала избавиться от меня? Неужели она действительно ревновала графа ко мне?

Надо сказать, сама эта мысль была чуть ли не более упоительной, чем все, что произошло до этого.

В течение нескольких последующих дней я работала так напряженно, что порой опасалась повредить фреску; но к концу третьего дня стала видна большая часть фигуры, и я все больше и больше убеждалась в своей правоте относительно ее ценности.

Но однажды утром, снимая побелку, я обнаружила нечто, чего не могла понять. Появилась буква. На стене была надпись! Подтверждение даты написания картины? Мои руки дрожали от напряжения. Наверное, мне нужно остановиться и успокоиться, но я рвалась в бой. Открылись буквы BLI. Я осторожно очистила пространство вокруг них — появилось слово OUBLIER. Остановиться было невозможно. Работая с величайшей осторожностью, к концу утра я, наконец, увидела слова ne m'oublier pas — не забывай меня. В то же время я была уверена, что надпись появилась здесь гораздо позднее, чем наполовину восстановленный портрет.

Это нужно было срочно показать графу. Мы вместе осмотрели надпись. Мое волнение передалось и ему, или же он хорошо притворился.

Позади меня открылась дверь. Я улыбалась, продолжая работать. Это открытие взволновало его так же, как и меня, и он не может удержаться, чтобы не прийти сюда.

В комнате было тихо, и когда я обернулась, улыбка быстро исчезла с моего лица — в комнате стояла Клод, а вовсе не граф.

Она попыталась улыбнуться мне, стараясь скрыть явное смущение. Я не могла понять, что означает это необычное настроение.

— Я слышала, что вы обнаружили какие-то слова, — сказала она. — Можно мне взглянуть?

Она подошла к стене поближе и, вглядываясь в надпись, прошептала: «Не забудь меня.» Она обернулась ко мне, в глазах ее было удивление:

— Откуда вы узнали, что она здесь?

— Наверное, это профессиональный инстинкт.

— Мадемуазель Лоусон. — она колебалась, словно ей трудно произнести то, что было у нее на уме. — Боюсь, я поступила необдуманно. Тогда… Видите ли, я так беспокоилась за Женевьеву.

— Да, я понимаю.

— И я думала… Я думала, что лучше всего…

— Мне было бы уехать?

— Не только из-за Женевьевы.

Я была поражена. Уж не собиралась ли она исповедоваться мне? Не собиралась ли сказать, что внимание графа ко мне вызвало у нее ревность? Невероятно!

— Вы можете мне не поверить, но я думала также и о вашем благе. Мой муж так много говорил мне о вас. Мы оба чувствуем, что… — она нахмурилась, беспомощно глядя на меня, — Мы чувствуем, что вы, возможно, хотите уехать.

— Почему?

— На то могут быть разные причины. Я просто хотела, чтобы вы знали, что я слышала о такой возможности крайне интересной. Между нами говоря, мы с мужем могли бы устроить для вас блестящий вариант. Я знаю о вашем интересе к старинным зданиям, и надеюсь, возможность подробно изучить некоторые из наших церквей и аббатств — не оставит вас равнодушной. Разумеется, и картинные галереи тоже.

— Конечно, но…

— Мы узнали об одном проекте. Несколько дам из благородных семейств планируют поездку с целью изучения сокровищ Франции. Им нужен сопровождающий — человек, обладающий глубокими знаниями о том, что им предстоит увидеть. Естественно, им бы не хотелось путешествовать в сопровождении мужчины, другое дело, если бы была такая дама, которая могла бы профессионально все им растолковать… Поистине уникальный шанс. Заплатят хорошо, и могу заверить, что для вас откроются прекрасные возможности. Это укрепит вашу репутацию и откроет вам двери в дома многих знатных семейств. Вас станут всюду приглашать, потому что дамы, которые собираются в эту поездку, — большие любительницы искусства, и у каждой из них своя коллекция. Великолепная возможность.

Я была поражена. Было очевидно, что она старалась избавиться от меня. Похоже, она действительно ревновала!

— Замечательный проект, — сказала я. — Но работа здесь… — я показала рукой на стену.

— Вы скоро закончите ее. Подумайте об этом проекте. Я думаю, он того стоит.

Она словно стала другим человеком. Ее неожиданная любезность чуть было не убедила меня в том, что она искренне заботилась обо мне. Возможность близко познакомиться с сокровищами Франции, обсуждать увиденное с людьми столь же увлеченными искусством, сколь и я — она не могла предложить ничего более заманчивого.

— Я могла бы, если хотите, разузнать поподробнее, — с готовностью предложила она, — Надеюсь, вы подумаете об этом предложении, мадемуазель Лоусон?

Она опять замялась, как будто хотела добавить что-то еще, но не решившись, ушла.

Я была озадачена. Либо она ревновала, и в стремлении избавиться от меня могла пойти на многое, либо она предупреждала меня об опасности со стороны графа. Возможно, она хотела сказать: будь осторожна, посмотри, как он использует женщин. Меня… выдал замуж за Филиппа ради своего же удобства; Габриэль выдал за Жака. Что будет с тобой, если ты останешься здесь и позволишь ему играть собой, пока его это забавляет.

Но в глубине души я была убеждена, что она заподозрила графа в нежных чувствах ко мне и хотела убрать меня отсюда. Эта мысль развеселила меня. Надолго ли? Потом я вспомнила о предложении. Для честолюбивой женщины, стремящейся сделать профессиональную карьеру, было бы чрезвычайно глупо отвергать такое предложение. Такой шанс выпадает раз в жизни.

Когда я думала об этих радужных перспективах и о тех возможностях, которые будущее сулило мне в этом замке, меня терзали сомнения, страхи и безумные надежды, которые, как подсказывал мне здравый смысл, были совершенно напрасны.

Я навестила Габриэль. Беременность ее стала заметной, но она казалась совершенно счастливой. Мы поговорили о будущем младенце, и она показала мне приданое, которое готовила для малыша.

Я спросила о Жаке и она стала говорить со мной более откровенно, чем раньше.

— Ребенок меняет все. То, что раньше казалось важным, теперь теряет смысл. Ребенок — вот что самое главное. Теперь я не понимаю, чего я так испугалась. Если бы я рассказала Жаку, мы бы что-нибудь придумали. Но я так боялась… а теперь это кажется таким глупым.

— А как Жак к этому относится?

— Он ругает меня за то, что я такая дурочка. Но я боялась потому, что мы так давно хотели пожениться и знали, что не можем этого сделать из-за его матери. Нам просто было бы не прожить… всем троим.

Как глупо было подозревать графа в том, что он отец ее ребенка! Разве могла бы она быть такой безмятежно счастливой, если бы это было так?

— Если бы не граф… — сказала я.

— Ах, если бы не граф! — она открыто улыбнулась мне.

— Мне кажется странным, что вы не решились рассказать Жаку, но смогли открыться ему.

— Он должен был понять. Я знала. А кроме того, только он был в силах помочь… и помог. Мы с Жаком всегда будем благодарны ему.

Эта встреча с Габриэль поколебала нерешительность, поселившуюся в моей душе от предложения, сделанного Клод. Я ни за что не уеду из замка до тех пор, пока это не станет совершенно необходимо, какие бы блестящие возможности не открывались передо мною.

Отныне две страсти захватили меня целиком: восстановить то, что было скрыто под слоями извести, и разгадать настоящий характер человека, который значил меня так много — слишком много.

Слова «Не забудь меня» заинтриговали меня, и я надеялась найти что-нибудь еще, но напрасно. — Обнаружила я лишь морду собаки, лежавшей у ног женщины, чей портрет я уже полностью расчистила. Работая над этой частью картины, я обнаружила краски, которые, как я предположила, были нанесены в более поздний период. Я пережила мгновения ужаса — известно, что нередко писали новую картину на месте старой, покрыв последнюю слоем извести; в таком случае, открыв одну роспись, я уничтожила другую.

Единственное, что мне оставалось — продолжать работу над той фреской, которая была начата, и к своему удивлению, через час я обнаружила, что то, что я приняла за картину, было чем-то другим — более поздним добавлением к оригиналу.

Все это было необычно, и еще необычнее было то, что собака находилась в ящике, напоминавшем гроб, а внизу этого изображения были как раз написаны слова «Не забудь меня!»

Я отложила нож и стала рассматривать этот фрагмент. Собака оказалась спаниелем, как и на миниатюре, подаренной мне к Рождеству графом. Я была уверена, что на стене изображена та же женщина, портрет которой я отреставрировала первым, она же была и на миниатюре.

Я хотела продемонстрировать это графу, и направилась в библиотеку. Там в одиночестве сидела Клод. Она с надеждой взглянула на меня, и я сразу же поняла: она решила, что ее предложение принято.

— Простите, я искала графа, — сказала я.

Лицо ее вновь обрело жесткое выражение, выдавая прежнюю неприязнь.

— Вы намеревались послать за ним?

— Я думаю, ему будет интересно посмотреть на роспись.

— Если я увижу его, я передам, что вы посылали за ним.

Я сделала вид, что не заметила насмешки.

— Благодарю, — сказала я и удалилась.

Граф, однако, так и не пришел.

В июне у Женевьевы был день рождения, в ее честь в замке был дан обед. Я не присутствовала, хотя Женевьева приглашала меня. Я нашла повод, чтобы не пойти, прекрасно зная, что Клод, которая, в конце концов, была хозяйкой в замке, не желала моего присутствия.

Женевьева, однако, не настаивала, и, к моему разочарованию, граф тоже. Празднование прошло как-то вяло, и Женевьева пребывала в дурном расположении духа.

Я купила ей в подарок серые перчатки — она видела их, проходя мимо одной из витрин в городке, и пришла от них в восхищение; Женевьева искренне благодарила за подарок, но настроение у нее было подавленное, и я почувствовала, что этот день рождения лучше было бы вовсе не праздновать.

На следующий день мы вместе с ней поехали на прогулку, и я спросила о том, как прошло празднество.

— Мне не понравилось, — заявила она. — Все было отвратительно. Чего ради устраивать праздничный обед, если нельзя пригласить гостей. Я бы хотела настоящий праздник… может быть, и торт с короной…

— Но этот обычай не для дня рождения.

— Какая разница? Должны же быть обычаи и для дней рождения. Жан-Пьер, наверное, их знает. Я спрошу у него.

— Вы же знаете, как относится тетя Клод к вашей дружбе с Бастидами.

Лицо ее исказилось гневом:

— Говорю вам, я сама выбираю себе друзей. Я уже взрослая. Им придется это понять. Мне пятнадцать лет…

— Это не такой уж большой возраст.

— Я вижу, вы такая же, как и все остальные.

В ярости она пришпорила лошадь и унеслась прочь. Я пыталась догнать ее, но она была исполнена решимости не дать мне это сделать.

Через некоторое время я вернулась в замок одна; мысль о Женевьеве не давала мне покоя.

Жаркие июльские дни прошли для меня, как сон; наступил август, пора созревания винограда. Когда я проходила мимо виноградников, кто-нибудь из рабочих обычно говорил: «Неплохой урожай в этом году, мадемуазель.»

В кондитерской, куда я заходила время от времени выпить чашечку кофе с домашними пирожными, мадам Латьер тоже обсуждала со мной достоинства винограда. Солнце в этом году должно сделать его самым сладким.

Наступала пора сбора урожая, и казалось, все были поглощены предстоящим событием. Это было самым напряженным временем в жизни виноградарей.

С настенной росписью предстояло еще много работы, да и многие картины требовали еще моего внимания; но я не могла бесконечно оставаться в замке. Может, я совершила глупость, отказавшись от предложения Клод?

Но я не допускала даже мысли о том, чтобы уехать; я прожила в замке десять месяцев, но на самом деле мне казалось, что до приезда сюда я и не жила по-настоящему, и жизнь вне стен замка представлялась невозможной, туманной, лишенной всякого смысла. Самое увлекательное предприятие не возместило бы мне его потери в случае отъезда.

Я часто вспоминала беседы между мной и графом и задавалась вопросом, не обманывала ли я себя, не убеждала ли в том, чего не существовало. Я вовсе не была уверена, потешался ли граф надо мною, намекая, что я должна заниматься своим делом, или же заявлял о своих чувствах ко мне.

Я целиком погрузилась в жизнь замка, и услышав о предстоящей ярмарке, непременно захотела принять в ней участие.

Об этом сообщила мне Женевьева.

— Вы должны участвовать, мисс. Что вы будете продавать? Вы никогда раньше не бывали на ярмарке?

Я рассказала ей, что ярмарка регулярно устраивалась у нас в городах и в деревнях. Я делала разные безделушки для церковных распродаж, и как мне представлялось, предстоящая ярмарка ничем не отличалась от наших.

Она хотела узнать поподробнее, и мой рассказ привел ее в восторг. Ей пришлось признать, что я хорошо представляла себе, что происходило на ярмарках.

Я решила расписать цветами чашки, блюдца и подносы. Закончив работу, я показала их Женевьеве, она даже засмеялась от восхищения:

— О, мисс, это чудесно! На наших ярмарках никогда раньше ничего подобного не было.

Я вдохновенно занималась росписью, рисуя на кружках не только цветы, но и животных — слоников, кроликов и кошек. Потом мне пришла в голову идея писать на кружках различные имена. Женевьева усаживалась рядом со мной, подсказывая, какие имена написать. Конечно же, я написала имена «Ив» и «Марго», а Женевьева назвала мне имена детей, которые обязательно придут на ярмарку.

— Их непременно купят, — кричала она. — Невозможно устоять, чтобы не купить кружки со своими именами. Можно, я буду торговать вместе с вами? Покупать будут бойко, вот увидите, и вам потребуется помощник.

Я была счастлива видеть ее такой взволнованной.

— Папа собирается придти на ярмарку, — сказала она мне. — Я не помню, чтобы он когда-нибудь раньше посещал их.

— Ему не нравится это занятие?

— Он всегда был в Париже… или где-нибудь еще. Он никогда раньше не был здесь так долго. И слуги об этом говорят, я слышала. Все с тех пор, как произошел тот несчастный случай.

— Правда? — сказала я, стараясь выглядеть равнодушной.

Возможно, язвительно отметила я про себя, это все из-за Клод.

Все разговоры и мысли мои были сосредоточены на ярмарке; я была в восторге от того, что Женевьева разделяла мое волнение.

— Эта ярмарка, — говорила я, — будет самой успешной из всех.

— Да, мисс. У нас никогда раньше не продавались кружки с именами детей. Деньги, которые мы соберем, пойдут на нужды монастыря. Я скажу настоятельнице, что это все ваша заслуга.

— Цыплят по осени считают, — напомнила я ей.

Она улыбнулась мне, решив, видимо, про себя, что я опять изображаю гувернантку.

Однажды, когда мы возвращались с верховой прогулки, мне пришла в голову мысль устроить распродажу около рва, окружавшего замок. Я никогда раньше не осматривала его, поэтому мы вместе спустились туда. Трава там была зеленой и мягкой; я предложила поставить прилавки именно там — это было бы весьма оригинально.

Женевьева одобрила идею:

— В этот раз все должно быть по-другому, мисс. Мы никогда раньше не устраивали ярмарку около рва, конечно, место это идеальное. Как здесь тепло!

— Оно защищено от всех ветров, — сказала я, — вы представляете, как будут выглядеть прилавки на фоне серых стен?

— Уверена, это будет здорово. Устроим все здесь. Вы чувствуете замкнутость этого места, мисс?

Я поняла, о чем она говорила. Здесь было так тихо, а серые стены замка отсюда выглядели совершенно неприступными.

Мы обошли вокруг замка, и я стала раздумывать о том, не была ли идея проведения ярмарки на неровной земле высохшего рва поспешной, при том, что имелась вполне пригодная для этой цели лужайка, как вдруг я заметила крест. От торчал прямо из земли у самой гранитной стены, и я показала его Женевьеве.

Она опустилась на колени и стала рассматривать его.

— На нем что-то написано, — сказала она. Я нагнулась и стала всматриваться.

— Фидель, 1747 год. Это могила, — добавила я, — могила собаки.

Женевьева посмотрела на меня:

— Столько лет! Подумать только!

— Я думаю, что это собака, которая изображена на миниатюре.

— Да, да, на той, что папа подарил вам на Рождество. Фидель! Какое хорошее имя.

— Его хозяйка, наверное, очень любила его, если похоронила его вот так… с крестом, на котором написаны имя и дата.

Женевьева кивнула.

— Знаете, — сказала она, — теперь все выглядит по-другому. Из-за этого ров теперь стал похож на кладбище. Вряд ли будет приятно проводить ярмарку здесь, где похоронен бедный Фидель.

Я согласилась:

— К тому же, мы можем пострадать: в этой высокой траве полно кусачих насекомых.

Мы вошли в замок, и когда его стены сомкнулись вокруг нас, Женевьева произнесла:

— И все же я рада, что мы нашли могилу несчастного Фиделя.

— Да, — сказала я, — я тоже.

Ярмарочный день выдался жарким и солнечным. На одной из лужаек раскинулись шатры, и рано утром хозяева прилавков разложили там свои изделия. Женевьева помогала мне сделать наш прилавок веселым и ярким; она расстелила белую скатерть и с большим вкусом украсила ее листьями, а на скатерти мы расставили нашу расписную посуду. Надо признать, выглядела она очаровательно, и я втайне согласилась с Женевьевой, что наш прилавок был самым замечательным. Мадам Латьер из кондитерской предлагала прохладительные напитки; среди товаров было много изделий ручной работы; продавались цветы из близлежащих садов; предлагали много пирогов, овощей, украшений и драгоценностей. Женевьева рассказала мне, что нашей конкуренткой будет Клод: она будет продавать что-то из своей одежды, а у нее полные шкафы платьев; конечно, всем захочется купить платья у нее, потому что они из Парижа.

Местные музыканты под руководством Армана Бастида с его скрипкой будут играть весь день, а когда наступят сумерки, начнутся танцы.

Я, конечно, гордилась своими кружками, и первыми нашими покупателями были дети Бастидов. Они завизжали от восторга, увидев свои имена, словно они оказались там случайно; у меня были еще простые кружки, на которых можно было написать любое имя, которого не было на уже готовых, поэтому я была очень занята.

Ярмарку открыл граф — это само по себе придало особый колорит событию — мне не раз сказали, что он впервые за многие годы присутствует на ярмарке: «Со времени смерти графини не был ни разу». Кто-то сказал, что это показательно. Это означает, что жизнь в замке должна войти в нормальное русло.

Нуну подошла и настойчиво попросила написать на кружке ее имя. Я работала под голубым тентом, раскинувшимся над нашим прилавком; жаркое солнце, запах цветов, гомон голосов и смех вселяли в меня ощущение счастья.

Подошел граф и стал наблюдать, как я работаю.

Женевьева сказала:

— У нее здорово получается, правда, папа? И быстро. Вам тоже нужна кружка с вашим именем.

— Конечно нужна, — согласился он.

— Но здесь пет кружки с вашим именем. Вы не писали имя «Лотер», мисс?

— Нет, я не думала, что такая потребуется.

— Вот в этом вы ошиблись, мадемуазель Лоусон.

— Да, — радостно согласилась Женевьева, будто она, так же, как и ее отец, получила удовольствие от того, что я могу ошибиться. — В этом вы ошиблись.

— Этот промах легко исправить, если заказ серьезен, — возразила я.

— Очень серьезен.

Пока я выбирала, нерасписанную кружку, он наклонился над прилавком.

— Вы предпочитаете какой-то определенный цвет?

Пожалуйста, выберите для меня сами. Я уверен в вашем безукоризненном вкусе.

Я пристально посмотрела на него:

— Думаю, лиловый, лиловый с золотом.

— Королевские цвета? — спросил он.

— Весьма подходят вам, — ответила я ему в том же духе.

Пока я расписывала кружку для графа, вокруг собралась небольшая толпа. Наблюдавшие за моей работой перешептывались.

Я чувствовала себя так, словно голубой зонтик заслонил собой все неприятное. Да, определенно, я была счастлива в тот день.

Имя его я написала королевским лиловым цветом с золотыми вкраплениями.

Из толпы наблюдавших раздались возгласы восхищения и моя рука под его именем сама вывела золотые геральдические лилии.

— Вот, — сказала я. — Устраивает?

— Вы должны заплатить за нее, папа.

— Пусть мадемуазель Лоусон назовет цену.

— Немного дороже остальных, как вы думаете, мисс, это же особая кружка.

— Намного дороже, я считаю.

— Я в вашей власти.

Когда граф опустил плату в банку, подставленную Женевьевой, раздались удивительные возгласы: наше пожертвование на монастырь, очевидно, будет самым значительным.

Женевьева порозовела от удовольствия. Она была почти так же счастлива, как и я.

Когда граф отошел, я увидела около прилавка Жан-Пьера.

— Мне тоже кружку, — сказал он, — и тоже с геральдическими лилиями.

— Пожалуйста, распишите ему, мисс, — попросила сияющая Женевьева.

И я расписала.

Потом все стали просить расписать кружки геральдическими лилиями, приносили даже те, которые были уже проданы.

— За лилии дороже, — торжествующе вскричала Женевьева.

Я расписывала, Женевьева вся раскраснелась от удовольствия, а Жан-Пьер стоял рядом и улыбался.

Это был полный триумф. За свои кружки мы заработали гораздо больше, чем другие. Все только о них и говорили.

С наступлением сумерек заиграли музыканты, на лужайке начались танцы, некоторые танцевали в холле.

Женевьева сказала мне, что такой ярмарки еще никогда не было.

Граф исчез. В его обязанности входило только присутствие на ярмарке; Филипп и Клод тоже ушли; я поймала себя на том, что тоскливым взором искала графа, в надежде, что он вернется.

Около меня оказался Жан-Пьер:

— Ну, что вы думаете о наших скромных сельских развлечениях?

— Они очень похожи на те сельские развлечения, которые я знала всю свою жизнь.

— Я рад. Потанцуем?

— С удовольствием.

— Пойдемте на лужайку! Здесь слишком жарко Гораздо приятнее танцевать при свете звезд.

Он взял меня за руку и повел в медленном, навевающим мечты вальсе, который заиграли музыканты.

— Вам интересна здешняя жизнь, — сказал он, губы его были так близко от моего уха, что он, казалось, шептал — Но вы не можете остаться здесь навсегда. У вас свой дом…

— У меня нет своего дома. Осталась только кузина Джейн.

— Мне не нравится кузина Джейн.

— Почему?

— Потому что она не нравится вам. Я понял это по вашему голосу.

— Неужели я настолько выдаю свои чувства?

— Я немного понимаю вас. И надеюсь понять вас еще больше, мы ведь добрые друзья, не так ли?

— Надеюсь.

— Мы очень счастливы… я и вся наша семья…что вы считаете нас своими друзьями. Скажите, что вы станете делать, когда работа в замке кончится?

— Конечно, я уеду. Но она еще не закончена.

— Вами довольны… там, в замке. Это ясно. Господин граф сегодня выглядел так, будто он одобряет… вас.

— Да, я думаю, он доволен. Я тешу себя мыслью, что хорошо поработала над его картинами.

Он кивнул.

— Вы не должны уезжать от нас, Даллас, — сказал он. — Вы должны остаться с нами. Мы не будем счастливы, если вы уедете… никто из нас. Особенно я.

— Вы так добры…

— Я всегда буду добр к вам… всю нашу жизнь. Я никогда больше не буду счастлив, если вы уедете. Я прошу вас остаться здесь навсегда… со мной.

— Жан-Пьер!

— Я прошу вас выйти за меня замуж. Я хочу, чтобы вы сказали мне, что никогда не уедете от меня… от нас. Вы должны жить здесь. Разве вы не понимаете этого, Даллас?

Я остановилась, а он, взяв меня за руку, увлек в тень деревьев.

— Это невозможно, — сказала я.

— Почему? Скажите, почему?

— Вы нравитесь мне… Я никогда не забуду вашу доброту, когда впервые я пришла к вам…

— Вы хотите сказать, что не любите меня?

— Я говорю, что хотя вы мне и нравитесь, я не смогу стать вам хорошей женой.

— Но я нравлюсь вам, Даллас?

— Конечно.

— Я знал. И я не прошу вас ответить сейчас «да» или «нет». Вы, возможно, не готовы.

— Жан-Пьер, вы должны понять, что я…

— Я понимаю, дорогая.

— Не думаю.

— Я не стану настаивать, но вы от нас не уедете. И вы останетесь здесь в качестве моей жены… потому что вы не сможете от нас уехать… и со временем… со временем, Даллас… вы увидите.

Он взял мою руку и быстро поцеловал ее.

— Не сопротивляйтесь, — сказал он. — Вы принадлежите нам. И кроме меня, у вас никого не может быть. Водоворот моих мыслей прервал голос Женевьевы.

— О, вот вы где, мисс, я всюду искала вас. Жан-Пьер, этот танец мой. Вы обещали.

Он одарил меня улыбкой, многозначительно подняв брови и пожав плечами.

Я с некоторой обеспокоенностью наблюдала как он танцует с Женевьевой. Впервые в жизни мне предложили руку и сердце. Я была в полном смятении чувств: я никогда не смогу выйти замуж за Жан-Пьера. Как я могу, когда…

Мое замешательство было тем сильнее, чем больше я осознавала, что он затеял этот разговор, не будучи готовым к этому, что в действительности он не собирался делать мне предложение, по крайней мере, пока. Тогда зачем? Потому что я выдала свои чувства к графу? И не потому ли, что днем около моего прилавка поведение графа было не менее красноречивым?

Радости этого дня как ни бывало. К счастью, танцы закончились, исполнили «Марсельезу», веселящаяся публика разошлась по домам, а я удалилась в свою комнату в замке, чтобы обдумать происшедшее. На следующий день мне было трудно работать, и я даже боялась повредить настенную роспись, пребывая в столь рассеянном состоянии. Поэтому в то утро я сделала мало: мысли мои были постоянно заняты. Казалось невероятным, что я, у которой не было ни одного поклонника с тех пор, как неудачно закончился роман с Чарльзом, теперь привлекла внимание двух мужчин, один из которых только что сделал мне предложение. Но больше всего на свете меня интересовали намерения графа. Когда он стоял вчера около прилавка, он выглядел моложе, был почти весел. Я была уверена, что в тот момент он был счастлив, и считала, что я была тому причиной. Какая самонадеянность! Самое большее, о чем он мог думать — это легкая любовная интрижка, которые граф затевал время от времени. Но сердце подсказывало мне, что это не так.

После завтрака в мою комнату влетела Женевьева. Выглядела она, по меньшей мере, на четыре года старше, потому что заколола волосы в высокий узел на затылке, и от этого казалась выше и грациознее.

— Женевьева, что это вы с собой сделали? — воскликнула я.

Она громко расхохоталась:

— Вам нравится?

— Вы выглядите… старше.

— Этого-то я и добивалась. Мне надоело, что со мной обращаются, как с ребенком.

— Кто?

— Все. Вы, Нуну, папа… дядя Филипп, эта его ненавистная жена… все. Вы не сказали, нравится вам или нет.

— Я считаю это… неуместным.

Она расхохоталась:

— А я думала, это то, что надо, мисс, и так и буду причесываться в будущем. Я уже не ребенок. Моя бабушка вышла замуж, когда была лишь на год старше меня.

Я удивленно смотрела на нее. Глаза ее блестели от волнения. Она снова была совершенно неуправляемой, и мне стало не по себе, но разговаривать с ней было бесполезно.

Я пошла проведать Нуну и справиться о ее болезни. Она сказала, что в последние дни голова ее меньше беспокоила.

— Я несколько обеспокоена поведением Женевьевы, — сообщила я ей. Она зачесала волосы вверх. И теперь уже не похожа на ребенка.

— Что поделаешь, она растет. Мать ее была другой такой нежной, доброй. Она была похожа на ребенка даже после рождения Женевьевы.

— Она заявила, что бабушка ее вышла замуж в шестнадцать лет… словно она собирается сделать то же самое.

— Это на нее похоже, — сказала Нуну.

И я поняла, что беспокоилась совершенно напрасно. Многим девочкам в пятнадцать лет надоедает, что с ними обращаются как с детьми; многие из них пытаются носить высокие прически, а в семнадцать они все так причесываются.

Но через два дня я уже не была так уверена в том, что причуды Женевьевы безобидны, потому что ко мне пришла расстроенная Нуну и сказала, что девочка, которая днем уехала кататься одна, до сих пор не вернулась. Было уже около пяти часов.

— Но ведь с ней кто-то из грумов. Она никогда не катается одна, — возразила я.

— Сегодня она поехала совершенно одна.

— Вы видели ее?

— Да, из своего окна. Я поняла, что у нее опять дикое настроение, поэтому и следила за ней. Она пронеслась галопом через луг и никто ее не сопровождал.

— Но она же знает, что это ей запрещено…

Я беспомощно смотрела на Нуну.

— Она в таком настроении с самой ярмарки, — вздохнула Нуну. — Я была так счастлива видеть ее в таком радостном настроении. А после этого… она изменилась.

— О, я думаю, она скоро вернется. Она просто хочет показать нам, что она уже взрослая.

Потом мы, каждая в своей комнате, ждали возвращения Женевьевы. Я подозревала, что Нуну, как и я, пыталась сообразить, какие шаги нам придется предпринять, если девочка не вернется в течение следующего часа.

Но нам не пришлось ничего предпринимать, так как, примерно через полчаса после нашего разговора, я увидела из своего окна, как Женевьева входила в замок.

Я поспешила в классную комнату, через которую она должна была пройти, чтобы попасть в свою спальню, и, войдя туда, увидела, что Нуну вышла из своей комнаты.

— Она вернулась, — сказала я.

Нуну кивнула: — Я видела ее.

Вскоре появилась Женевьева.

Она раскраснелась, темные глаза ее блестели и выглядела она почти красавицей. Увидев, что мы ждем ее, она лукаво улыбнулась нам, и, сняв шляпу, бросила ее на стол.

Нуну трясло, а я произнесла:

— Мы очень беспокоились. Вы знаете, что вам не разрешается кататься одной.

— Послушайте, мисс, это было так давно.

— Я этого не знала.

— Вы знаете далеко не все, хотя и уверены, что знаете.

Я была подавлена, потому что девочка, с вызывающим видом стоявшая перед нами, ничем не отличалась от той, которая была так груба со мной в день моего приезда. А мне-то казалось, что мои старания не прошли даром, но теперь я поняла, что чудес не бывает. Она была все тем же взбалмошным созданием. Конечно, временами она могла чем-то увлечься и быть даже приятной в общении, но была все так же неуправляема тогда, когда ей непременно хотелось быть именно такой.

— Я уверена, вашему отцу это очень не понравится.

Она сердито повернулась ко мне:

— Тогда расскажите ему, расскажите! Вы же с ним такие друзья.

— Вы несете чушь. Весьма неумно с вашей стороны выезжать одной, — ответила я в том же тоне.

Она спокойно стояла, улыбаясь про себя, и в тот момент мне пришло в голову, что она могла быть и не одна. Эта мысль встревожила меня еще больше.

Она вдруг резко обернулась, глядя на нас.

— Послушайте, — сказала она, — вы обе. Отныне я буду делать то, что хочу. Никто… слышите, никто… не остановит меня.

Она схватила шляпу со стола и ушла в свою комнату, хлопнув за собой дверью.

Это были нелегкие дни. У меня не было желания навещать Бастидов, потому что я боялась встретить там Жан-Пьера, и чувствовала, что приятные дружеские отношения, которые мне всегда так были по душе, будут испорчены. Граф после ярмарки уехал на несколько дней в Париж. Женевьева избегала меня. Я постаралась целиком погрузиться в работу, и теперь, когда настенная роспись с каждым днем все больше открывала свою красоту — не без моей помощи — это помогало успокоить мои взбудораженные мысли.

Однажды утром в самый разгар работы я вдруг оглянулась и обнаружила, что была не одна. У Клод была весьма неприятная манера — она бесшумно входила в комнату, и каждый невольно вздрагивал, заметив ее.

В то утро она выглядела очень хорошенькой в синем утреннем платье, отделанном бордовой лентой. Я ощутила нежный запах ее мускусно-розовых духов.

— Надеюсь, я не испугала вас, мадемуазель Лоусон? милым голосом сказала она.

— Конечно, нет.

— Я должна поговорить с вами. Меня все больше беспокоит Женевьева. Она становится невыносимой. Сегодня утром она нагрубила мне и моему мужу. В последнее время ее поведение заметно ухудшилось.

— Она, конечно, капризный ребенок, но может быть и очаровательной.

— Она дурно воспитана, у нее ужасные манеры. Не думаю, что ее возьмут в приличную школу, если она будет так вести себя. Я обратила внимание на то, как она вела себя с этим виноделом на ярмарке. При нынешнем ее настроении, если она будет еще и упорствовать, могут быть большие неприятности. Она уже не ребенок, и боюсь, что подобные знакомства могут быть… опасными.

Я кивнула, ясно поняв, что она имела в виду. Она намекала на увлечение Женевьевы Жан-Пьером.

Она подошла ко мне ближе. — Попробуйте воспользоваться своим влиянием на нее. Если она поймет, что мы волнуемся, она будет вести себя еще более дерзко. Я вижу, вы осознаете всю степень опасности…

Она многозначительно смотрела на меня. Она, видимо, считала, что если произойдет неприятность того свойства, на которую она намекала, обвинят в этом меня. Разве не я поощряла эту дружбу? Вряд ли Женевьева была знакома с Жан-Пьером до того, как я завязала дружеские отношения с этой семьей.

Ей удалось смутить меня, и я почувствовала себя несколько виноватой.

Она продолжала:

— Вы обдумали предложение, которое я вам сделала?

— Я должна закончить работу здесь, прежде чем обдумывать что-то еще.

— Не тяните с решением. Вчера я узнала еще кое-что об этом проекте. Одна из дам из того общества намерена организовать закрытую школу искусств В Париже. Думаю, там будет хорошая вакансия.

— Это звучит даже слишком заманчиво.

— Полагаю, такой шанс выпадает раз в жизни. И, конечно, не следует долго раздумывать.

Улыбнувшись почти с извиняющимся видом, она удалилась.

Она хотела, чтобы я непременно уехала. Это очевидно. Была ли она уязвлена тем, что часть внимания, на которое она претендовала, граф уделял мне? Возможно. Но была ли она искренне обеспокоена судьбой Женевьевы? Положение было действительно весьма серьезным. Может быть, все же я относилась к ней с предубеждением?

Я попыталась продолжить работу, но не могла сосредоточиться. Не совершаю ли я глупость, отклоняя предложение, которое могло резко изменить мою жизнь, принести славу, известность, ради… ради чего?

Вскоре я убедилась в том, что Клод действительно заботилась о благе Женевьевы. Я слышала ее разговор с Жан-Пьером в той самой роще, где произошел несчастный случай с графом. Случилось так, что я ездила проведать Габриэль и, возвращаясь в замок короткой дорогой через рощу, услышала голоса. Я не знала, о чем они говорили, и удивилась такой встрече. Потом мне пришло в голову, что встреча могла быть случайной, и Клод решила воспользоваться возможностью, чтобы высказать Жан-Пьеру свое неодобрение в отношении дружбы с Женевьевой.

В конце концов, это не мое дело, и я быстро свернула с дороги. Объехав рощу по опушке, я вернулась в замок. Но эта встреча утвердила меня в мысли, что Клод действительно беспокоилась о Женевьеве. А я-то в гордыне своей считала, что главным ее мотивом была ревность из-за явного интереса графа ко мне!

Я постаралась выбросить из головы все эти тревожные мысли и сосредоточиться на работе. Я постепенно очищала роспись, и вот она передо мною — дама в изумрудах; несмотря на то, что они потеряли свой цвет, я поняла, что это изумруды по виду украшений, таких же, что и на первой восстановленной мною картине. То же лицо — та самая женщина, что была любовницей Людовика XV, и с которой началась история с изумрудами. Эта картина была очень похожа на ту, первую, но здесь она была в синем бархатном платье, а там — в красном, и на этой картине у ее ног был изображен спаниель. И весьма интригующая надпись: «Не забудь меня». Собака, казалось, лежит в стеклянном гробу, а рядом с ней изображено еще что-то. И когда я обнаружила этот фрагмент, я так разволновалась, что почти забыла свои собственные сомнения.

Рядом с собакой в стеклянном гробу лежало нечто, похожее на ключ, конец которого был украшен геральдическими лилиями.

За всем этим явно что-то скрывалось, потому что надпись, ящик, в котором находилась собака, и ключ, — если это было ключом, — не были частью более поздней росписи: эти изображения нанесены на оригинальный портрет женщины с собакой, рукою явно не слишком искушенной в живописи.

Как только граф вернется в замок, я непременно должна показать ему это.

Чем больше я думала о дополнительном фрагменте стенной росписи, тем более значительным он мне представлялся. Я старалась сосредоточиться в основном на этом — прочие мысли навевали тоску. Женевьева избегала меня. Каждый день она выезжала верхом одна, и никто ей не препятствовал. Нуну заперлась у себя в комнате, перечитывая, как мне показалось, ранние дневники в тщетной попытке вернуть к жизни те мирные дни, когда у нее была более приятная воспитанница.

Я беспокоилась за Женевьеву, вполне допуская мысль, что Клод права и в нынешней ситуации есть и моя вина.

Я вспомнила нашу первую с ней встречу, вспомнила, как она заперла меня в каменном мешке, как еще до этого она пообещала познакомить меня со своей матерью, и повела меня к ее могиле, а там объявила, что мать была убита… ее собственным отцом.

Наверное, именно эти воспоминания привели меня на кладбище де ла Таллей.

Я пошла к могиле Франсуазы, еще раз прочла ее имя на странице раскрытой мраморной книги, а потом стала искать могилу дамы с портрета. Она должна была находиться там.

Ее имени я не знала, знала лишь то, что она была графиней де ла Талль, но так как в юности она была любовницей Людовика XV, я догадалась, что дата ее смерти должна приходиться примерно на вторую половину восемнадцатого столетия. Вскоре я обнаружила могилу некоей Марии-Луизы де ла Талль, скончавшейся в 1761 году. Несомненно, это и была дама с портрета, и когда я подходила к украшенному скульптурами склепу, моя нога наткнулась на что-то. Я посмотрела вниз и не поверила собственным глазам: внизу я увидела крест, похожий на тот, что ранее обнаружила в крепостном рву. Я наклонилась и увидела обозначенную на кресте дату. И буквы. Я встала на колени и прочла: «Фидель, 1790».

То же имя! Только дата другая. Собаку похоронили во рву в 1747 году. У этой собаки было то же имя, но другая дата смерти. Этот Фидель умер, когда мятежники штурмовали замок, и молодой графине пришлось бежать, спасая не только свою жизнь, но и жизнь еще неродившегося младенца.

Несомненно, в этом была какая-то тайна! Я поняла это, стоя там. Тот, кто рисовал вокруг собаки ящик, похожий на гроб, и писал слова «Не забудь меня» на картине, пытался всем этим что-то сказать. Но что?

Итак, на кладбище я наткнулась на вторую могилу Фиделя, и дата смерти должна означать что-то важное. Я опять опустилась на колени и стала внимательно рассматривать крест. Под именем Фиделя и датой были начертаны еще какие-то слова.

«Не забудь»… разобрала я, и сердце мое заколотилось от волнения, поскольку надпись была такой же, как и на картине.

«Не забудь меня». Что это могло значить?

Только в одном я была уверена: я буду продолжать поиски, потому что я уже поняла, что это место не было могилой, в которой любящая хозяйка похоронила свою собаку. Могила собаки была одна — та, что во рву. Кто-то, живший в тысяча семьсот девяностом году — том роковом и знаменательном для всех французов году — пытался послать весточку в будущее.

Это была трудная загадка и я твердо решила ее разгадать.

Я поднялась на ноги и пошла с кладбища через рощицу к садам. Там был сарайчик, где хранился садовый инвентарь, я нашла в нем лопату и вернулась на кладбище.

Когда я опять проходила через рощицу, у меня возникло неприятное чувство, что за мной следят. Я остановилась. Вокруг царила тишина, только птица, пролетая над моей головой, задела ветви деревьев.

— Здесь кто-нибудь есть? — позвала я.

Ответа не последовало. Какая же я глупая. Просто нервы сдают. Копаюсь в прошлом, и от этого разыгрывается воображение. Сильно же я изменилась с тех пор, как приехала в замок. Когда-то я была здравомыслящей девушкой. А теперь способна на самый безумный поступок…

Что обо мне подумают, если увидят, что я собираюсь копаться на кладбище?

Тогда мне придется объясняться. Но мне этого вовсе не хотелось. Я собиралась представить результаты моего замечательного открытия графу. Дойдя до креста, я опасливо огляделась. Никого поблизости не было, но для того, кто мог красться за мной через рощу, не представило бы труда спрятаться в одном из склепов.

Я начала копать.

Шкатулка была совсем близко от поверхности, и я сразу увидела, что она недостаточно велика, чтобы содержать останки собаки. Я подняла ее и стерла с нее грязь. Шкатулка была металлическая, и на ней были написаны те же слова, что и на кресте. «1790. Не забудь тех, кто был забыт».

Открыть коробочку было трудно — она заржавела. Но вскоре мои усилия увенчались успехом, и то, что находилось внутри, соответствовало моим ожиданиям.

Я догадалась, что на настенной росписи я открыла послание, намеренно оставленное там. Потому что здесь, в этой шкатулке, находился ключ, изображенный на картине рядом с собакой. На одном его конце были геральдические лилии.

Теперь оставалось найти замок к этому ключу, и тогда я узнаю, что хотел сказать тот, кто оставил это послание. Это была ниточка, тянущаяся в прошлое — самое замечательное открытие, которое когда-либо сделали я или мой отец. Я просто жаждала поведать о нем кому-нибудь. Не кому-нибудь, конечно… а графу.

Я посмотрела на ключ, лежавший в моей руке. Где-то должен быть замок к нему. Я должна найти его.

Я осторожно положила ключ в карман. Шкатулку закрыла и снова закопала. Через несколько дней и видно не будет, что землю здесь кто-то потревожил.

Вернувшись к сарайчику, я аккуратно поставила лопату на место. Потом пошла в замок, к себе в комнату. И пока я не дошла до нее и не закрыла за собой дверь, я не могла избавиться от ощущения, что за мной упорно следят чьи-то глаза.

То были жаркие дни. Граф все еще был в Париже, а я к этому времени уже расчистила настенную роспись и теперь занималась ее реставрацией, на что уйдет не слишком много времени. Когда же реставрация росписи и нескольких картин в галерее будет закончена, у меня уже не будет повода задерживаться здесь. Будь я умнее, мне бы следовало сказать Клод, что я принимаю ее предложение.

Близилось время сбора урожая. Очень скоро придет день, когда виноградари будут трудиться с самого раннего утра до поздней ночи.

У меня было предчувствие, будто мы приближаемся к точке наивысшего накала событий, и когда сбор урожая закончится, с ним закончится и этот этап моей жизни. Куда бы я ни ходила, ключ был всегда при мне в кармане одной из нижних юбок. Этот карман был потайной — туда я прятала все, что боялась потерять, потому что он застегивался так, что спрятанные там вещи никак не могли выпасть.

Я много размышляла о странном ключе, и пришла к заключению, что если я найду замок, который им закрывался, я обнаружу изумруды. Все указывало на это. Гроб был нарисован на картине поверх собаки в 1790 году — в том самом году, когда бунтовщики штурмовали замок. Я была уверена, что изумруды забрали из укрепленной комнаты и спрятали в каком-то потайном месте в замке. Этот ключ принадлежал графу, и я не имела права держать его у себя; но я не хотела отдавать его больше никому, и собиралась вместе с графом заняться поисками замка, к которому подходил ключ.

Не скрою: у меня было страстное желание найти замок самой. А потом дождаться его возвращения и сказать: «Вот ваши изумруды».

Они не могли находиться в какой-нибудь шкатулке. Ее давно бы уже обнаружили. Должно быть, это шкаф, сейф — такое надежно укрытое место, которое не смогли найти даже за столетие.

Я начала с того, что обшарила каждый сантиметр своей комнаты, простукивая стены в поисках возможной скрытой полости.

И тут я вдруг замерла, вспомнив стук, который мы с Женевьевой слышали как-то ночью. Кто-то еще занимался такими же поисками. Кто? Граф? Это было бы понятно, но с чего бы он, владелец замка, имевший право искать спрятанные сокровища, принадлежавшие ему по праву, стал искать их украдкой?

Я вспомнила игру в поиски сокровищ, когда я нашла все подсказки, и меня осенило, что слова, написанные на шкатулке, были подсказкой того же рода.

«Не забудь»… Не могли ли эти слова быть намеком на узников прошлого, прикованных в клетках или брошенных в каменный мешок, французское название которого происходит от слова oublier — забыть? Прислуга верила, что в темницах живут призраки «забытых», и отказывалась туда спускаться. Тому же могли верить и мятежники, штурмовавшие замок. Где-то там, внизу, был замок, к которому подходил ключ, лежавший в моем потайном кармане.

Конечно, это каменный мешок. Подсказкой были слова «Не забудь тех, кто был забыт».

Я вспомнила люк, веревочную лестницу, мои ощущения, когда Женевьева заперла меня там. Мне не терпелось обследовать каменный мешок, но при одном воспоминании об этом ужасном месте мне уже не хотелось идти туда одной.

Следует сообщить Женевьеве о моем открытии? Я решила, что не стоит. Нет, я должна пойти туда одна, но нужно побеспокоиться о том, чтобы мое местонахождение было известно на случай, если неожиданно дверь люка захлопнется.

Я направилась к Нуну.

— Нуну, — сказала я, — я сегодня собираюсь обследовать каменный мешок. Думаю, что под штукатуркой может обнаружиться что-нибудь интересное.

— Как та картина, которую вы нашли?

— Что-то в этом роде. Там ведь только веревочная лестница и других выходов нет, поэтому если я не вернусь к себе в комнату к четырем часам, вы будете знать, где искать меня.

Нуну кивнула.

— Хотя она, конечно, больше этого не сделает, — сказала няня. — Вы можете не бояться, мисс.

— Я и не боюсь, но все же знайте, где я буду.

— Я запомню.

Так же ради безопасности я упомянула о том, куда иду, служанке, которая принесла мне обед.

— Правда, мисс? — сказала она. — Я бы ни за что не пошла.

— Вам не нравится это место?

— Подумайте только, мисс, что там творилось. Говорят, там появляются приведения. Вы ведь знаете об этом?

— Такое часто говорят о подобных местах.

— А все те люди… их там оставляли умирать… уф, ни за что бы не пошла.

Сквозь одежду я нащупала в кармане ключ и подумала о том, какое это будет удовольствие повести графа в каменный мешок и сказать ему:

— Я нашла ваши сокровища.

Когда я стояла в комнате, где находился люк — единственный вход в каменный мешок — и наблюдала за игрой солнечных бликов на оружии, украшавшем стены, мне пришло в голову, что замок от ключа мог находиться и здесь, потому что те, о которых собирались забыть навсегда, сначала вступали в эту комнату.

Ружей каких только размеров и видов там не было! А теперь ими когда-нибудь пользуются? Я знала, что обязанностью одного из слуг было периодически приходить сюда и чистить оружие.

Если бы здесь что-нибудь было, сокровище давно бы уже нашли.

Внезапно я заметила что-то блестящее на полу.

Это были ножницы — такие ножницы я уже видела, — они используются для обрезки побегов виноградной лозы. Во время бесед с Жан-Пьером я часто замечала, как он вынимал такие ножницы из кармана и обрезал лозу.

Я остановилась и подняла ножницы. Они имели необычную форму. Могло ли быть двое таких? А если нет, как могли ножницы Жан-Пьера попасть сюда?

Я в задумчивости опустила их в свой карман. Потом, решив, что то, что я искала, скорее всего все-таки находится в каменном мешке, я взяла веревочную лестницу, открыла люк и спустилась в это печальное место, где погибали «забытые». Меня передернуло при воспоминании о тех ужасных мгновениях, когда Женевьева подняла лестницу и захлопнула дверь люка, и оставила меня там пережить ужасные мгновения среди этих стен, подобно сотням людей до меня.

Жуткое место — тесное, узкое, темное, если не считать света из дверцы люка.

Но я пришла не для того, чтобы позволить фантазиям одержать верх над здравым смыслом. Здесь «забытые» заканчивали свои дни, эта подсказка и вела меня сюда. Где-то здесь, в этом замкнутом пространстве, был замок, который открывался тем ключом.

На стенах была знакомая штукатурка, положенная, должно быть, лет восемьдесят назад. Я слегка обстукала стену в поисках пустот, но ничего интересного не нашла. Осмотрелась вокруг, взглянула на потолок, на выложенный камнем пол. Я вошла в проем, который, как говорила Женевьева, был лабиринтом. Может быть, это где-то здесь? Света было недостаточно, чтобы хорошо осмотреть стены. Я положила руку на каменную колонну, но невозможно было представить себе, как можно здесь что-то спрятать.

Я решила как следует осмотреть стены, и пока я этим занималась, слабый свет, струящийся из люка, исчез.

Я вскрикнула от ужаса.

Сверху на меня смотрела Клод.

— Вы в новых поисках? — спросила она.

Я посмотрела вверх на нее и двинулась к веревочной лестнице. Она с лукавым видом приподняла ее на несколько сантиметров от пола.

— Провожу предварительное обследование, — ответила я.

— Вы так много знаете о старинных замках. Я видела, что вы идете сюда, и догадалась, что вы замышляете.

Я подумала — она следит за мной все время, надеясь, что я приму решение уехать.

Я потянулась за лестницей, но она со смехом дернула ее вверх.

— Вы не чувствуете некоторого беспокойства там, внизу, мадемуазель Лоусон?

— Я думаю, для этого нет оснований.

— Подумайте о призраках тех, кто умер ужасной смертью, проклиная оставивших их здесь умирать.

— Я лично ничего плохого им не сделала.

Я смотрела на веревочную лестницу, которую она держала так, чтобы я не могла ее достать.

— Вы могли бы поскользнуться и упасть туда. Могло случиться все, что угодно. Вы могли бы быть здесь пленницей… как и другие.

— Не надолго, — ответила я. — Меня будут искать. Я сказала Нуну и другим людям, что иду сюда, поэтому я здесь долго не задержусь.

— Вы столь же практичны, сколь и умны. Вы думаете, что там можно найти настенную роспись?

— В таких старинных замках никогда нельзя сказать заранее, что можно обнаружить. В этом-то и вся их прелесть.

— Мне хотелось бы спуститься к вам, — она спустила лестницу, и дотронувшись до нее, я ощутила облегчение. — Но пожалуй не буду, — продолжала она. — Если найдете что-нибудь, надеюсь, вы нам сразу сообщите.

— Несомненно. А сейчас в любом случае поднимусь наверх.

— Вы собираетесь продолжить поиски?

— Вполне возможно, хотя сегодняшний осмотр не дает оснований предполагать, что я там что-либо найду.

Я крепко взялась за лестницу и поднялась в комнату.

Из-за вторжения Клод я забыла о своей находке в оружейной комнате, но вернувшись к себе в комнату, я вспомнила о ножницах в своем кармане.

Было еще рано, поэтому я решила пойти к Бастидам пешком и спросить, не принадлежат ли эти ножницы Жан-Пьеру.

Мадам Бастид была одна. Я показала ей ножницы и прямо задала волновавший меня вопрос.

— Да, — сказала она, — Жан-Пьер их ищет.

— Вы уверены в том, что это действительно его ножницы?

— Не сомневаюсь.

Я положила их на стол.

— Где вы их нашли?

— В замке.

Я увидела, как в ее глазах промелькнуло выражение страха. Дело, казалось, принимает более серьезный оборот.

— Да, в оружейной комнате. Мне показалось весьма странным, что они были там.

Наступила тишина, и стало слышно, как тикают часы на каминной полке.

— Он потерял их несколько недель назад — когда ходил к господину графу, — сказала мадам Бастид, и я почувствовала, что она изо всех сил старается представить дело так, будто бы Жан-Пьер потерял ножницы до отъезда графа.

Мы старались не смотреть друг на друга. Я поняла, что мадам Бастид встревожилась.

В ту ночь мне плохо спалось: слишком много было волнений. Я размышляла, какая причина заставила Клод идти за мной к каменному мешку. Что было бы, если бы я не позаботилась о том, чтобы сообщить Нуну и служанке, что буду там? Я вздрогнула. Клод явно хотела убрать меня со своего пути, и терпение ее истощилось, потому что я никак не решалась принять ее предложение.

И к тому же ножницы Жан-Пьера в оружейной комнате… Это не могло не вызвать беспокойство, особенно принимая во внимание странное поведение мадам Бастид, когда я их возвращала.

Не удивительно, что я пребывала в смятении.

Я наполовину уже задремала, когда дверь моей спальни отворилась. Вздрогнув, я проснулась, сердце мое заколотилось так, что готово было вырваться из груди. Я ощутила присутствие неведомого зла в своей комнате.

Вскочив в постели, я увидела у подножия своей кровати туманный силуэт в голубом. Наверное, я еще не совсем проснулась, потому что в течение нескольких секунд думала, что лицом к лицу столкнулась с одним из призраков замка и только потом поняла, что это Клод.

— Кажется, я напугала вас. Я думала, вы еще не спите. Я стучала в дверь, но вы не ответили.

— Я дремала, — сказала я.

— Я хотела поговорить с вами.

Вид у меня был удивленный, и она продолжила — Вы, разумеется, думаете, что это не самый подходящий момент, но я никак не могла решиться на этот разговор… и я все откладывала…

— Что вы хотите мне сказать?

— У меня будет ребенок, — сказала она.

— Поздравляю! — Но зачем, подумала я, будить меня, чтобы сообщить мне об этом?

— Я хочу, чтобы вы поняли, что это значит.

— Думаю, что это хорошая новость и, полагаю, не совсем неожиданная.

— Я не сомневаюсь, что вы светская женщина и обладаете незаурядным умом.

Я была несколько удивлена, услышав о себе такое, и не протестовала, хотя и чувствовала, что она пытается польстить мне, что было весьма странно.

— Если это будет мальчик, он станет будущим графом, — продолжала она.

— Вы полагаете, что у графа не будет собственных сыновей?

— Вы, конечно, хорошо знакомы с семейной историей, чтобы понять, что Филипп здесь потому, что граф не намерен жениться. Если он не женится, мой сын унаследует Гейяр.

— Может быть, и так, — сказала я. — Но что же вы хотите мне сказать?

— Я говорю вам, что вы должны принять предложение, которое я вам сделала, пока еще не слишком поздно. Нельзя медлить с решением. Я собиралась поговорить с вами сегодня днем, но никак не могла решиться.

— Но почему?

— Я хочу быть совершенно откровенной. Как вы думаете, кто отец моего будущего ребенка?

— Ваш муж, разумеется.

— Мой муж не интересуется женщинами. Во всяком случае, он не может быть отцом. Видите, как это упрощает дело. Граф не желает жениться, но хочет, чтобы наследником был его сын. Вы понимаете?

— Это меня совершенно не касается.

— Это правда. Но я пытаюсь вам помочь. Я знаю, вы находите это странным, но я делаю это совершенно искренне. Конечно, я не всегда была любезна с вами. Поэтому вы удивляетесь, что я забочусь о вас. Может быть потому, что люди типа вас более ранимы, чем остальные. Граф привык всегда поступать по-своему, — так было заведено в их семье. Вам нужно уехать отсюда. Умоляю, позвольте мне помочь вам. Сейчас это в моих силах, но пока вы будете раздумывать, вы упустите свой шанс. Вы же признаете, что это прекрасная возможность?

Я не ответила. Я могла думать лишь о том, что ее будущий ребенок — ребенок графа. Я не хотела этому верить, но это лишь подтверждало мои догадки. Ребенок унаследует титул и поместья. А услужливый Филипп будет выступать для всех окружающих в качестве его отца. Это цена, которую он должен заплатить за право называться графом, если настоящий граф умрет раньше него; это цена, которую он должен заплатить за то, чтобы называть замок своим домом.

Она права, подумала я, — я должна уехать.

Она напряженно смотрела на меня, и сказала, мягко, почти нежно:

— Я знаю, что вы сейчас чувствуете. Он ведь проявлял к вам знаки внимания? Он никогда раньше не встречал таких, как вы. Вы так не похожи на всех нас, а его всегда привлекает новизна. Поэтому у него не может быть ничего постоянного. Вы должны уехать, чтобы оградить себя от большого разочарования.

Она была похожа на призрак — призрак, предупреждавший меня о грозившей мне трагедии.

— Так я устрою для вас эту поездку?

Я спокойно ответила:

— Я подумаю об этом.

Она пожала плечами и выскользнула в дверь. На пороге она остановилась и обернулась ко мне.

— Спокойной ночи, — нежным голосом промолвила она и исчезла.

Я долго лежала без сна.

Если я останусь, меня ждет тяжкое испытание. До сих пор я не понимала, какие горькие страдания могут выпасть на мою долю.

Глава 11

Когда через несколько дней граф вернулся в замок, он был очень занят и не стремился к встрече со мной. Что касается меня, то я была так напугана тем, что поведала мне Клод, что старательно избегала его. И говорила себе, что если бы я любила его по-настоящему, я бы не поверила словам Клод, но не исключено, что это могло оказаться правдой, как ни странно, это никак не повлияло на мои чувства к графу. Я любила его вовсе не за его добродетели. Я видела его таким, каким он был — и даже думала о нем хуже, но это было несправедливо, как в случае с Габриэль и мадемуазель Дюбуа — и зная все это, я слепо позволила себе увлечься им.

Я не могла разобраться в своих чувствах. Я лишь знала, что он прочно вошел в мою жизнь, без него моя жизнь была бы пустой и бессмысленной. Я даже не могла спросить его, правда ли то, что рассказала мне Клод. Между нами словно стояла стена. Этот человек был для меня загадкой — и при этом мне казалось, что мир лишится надежды на счастье, если в этом мире не будет его.

Это было неразумно; я такого от себя никак не ожидала, и все же оказалась способной на такое безрассудство.

Я была безнадежно увлечена графом. Увлечена! Как это похоже на меня — пытаться найти другое слово взамен слова «любила», потому что, как я презрительно заметила про себя, я боялась признаться, что любила этого человека безоглядно.

В эти дни напряжение в замке нарастало. Я была уверена только в одном: так не может продолжаться вечно. Ситуация была взрывоопасной; мы все приближались к какому-то кризису, и когда он наступит, решится мое будущее.

Суета и волнение всегда нарастали с приближением времени сбора урожая. Близился и поворотный момент в моей жизни. Моя работа подходила к концу; бесконечно оставаться в замке я не могла. Мне придется объявить о своих планах на будущее, и меня охватывало полное отчаяние при мысли о том, что возможно, я скажу графу, что уезжаю, и он меня отпустит.

Я случайно вошла в эту феодальную жизнь и попыталась стать ее частью — это при моем-то чисто английском воспитании. Возможно, это было ошибкой. Но у меня еще оставалась последняя надежда.

В этот странный период ожидания меня вдруг охватило чувство опасности… опасности иного рода, чем та, которая грозит неразумной женщине, мечтающей о несбыточном романе. Опасность эта была близка. Мне постоянно мерещилось, что за мной следят: легкие шорохи — я не могла ошибиться в том, что они были, но и определить их точно не могла — когда я шла через коридор в свою комнату. Неприятное чувство, возникающее неожиданно и заставляющее резко оборачиваться, глядя через плечо. Страх вполз в мою душу и я никак не могла от него избавиться.

Я постоянно ощущала присутствие ключа, который носила с собой в потайном кармане. Я пообещала себе, что обязательно покажу его графу и что вместе с ним мы будем искать замок, к которому он бы подошел. Но после того, что рассказала мне Клод, я не решалась встретиться с ним.

Я решила еще несколько дней посвятить поискам; я представляла себе, как пойду к нему и расскажу, что нашла его изумруды — а моя уверенность, что я их найду, росла с каждым днем. Может быть, мечтала я в глубине души, он будет так взволнован, так восхищен, что если даже раньше он и не воспринимал меня серьезно, то после этого я завоюю его уважение.

Какие глупые мысли приходят в голову влюбленным женщинам! Они живут в романтическом мире, имеющем так мало общего с реальностью. Они придумывают себе восхитительные сцены и убеждают себя в том, что они происходят на самом деле.

Конечно, подобное поведение недостойно такой разумной женщины, как я.

Он не пришел посмотреть, как продвигается работа над росписью, и это немало удивило меня. Иногда я раздумывала, не говорила ли Клод с ним обо мне и не смеялись ли они вместе над моей наивностью. Если правда то, что он отец ее ребенка, значит у них весьма близкие отношения. Я никак не могла этому поверить — но это говорила во мне романтическая сторона моей натуры. С практической же точки зрения, все выглядело достаточно логично — ведь французы славятся легкостью нравов! Что по моим английским представлениям выглядело весьма аморальным, для них было вполне обыденной ситуацией. Граф, не имеющий намерения жениться, при этом желает, чтобы его сын унаследовал имя, состояние, поместья и все, что представляет для него ценность; Филипп, в порядке вознаграждения, унаследует все раньше мальчика в том случае, если граф умрет, и к тому же теперь он имеет возможность жить в замке; Клод может спокойно наслаждаться с любовником, сохраняя безупречную репутацию. Конечно, это разумно и логично.

Но для меня это было ужасно, невыносимо, и я избегала встречи с ним, боясь выдать свои чувства. И в это же время я старалась соблюдать осторожность.

Однажды я пошла проведать Габриэль, которая выглядела очень довольной. Мы приятно провели время, поговорили о графе, а Габриэль была одной из немногих, кто хорошо относился к нему.

Обратно я шла короткой тропинкой через лес, и еще сильнее ощутила, что за мной кто-то крадется. Я по-настоящему встревожилась. Я была одна в лесу — в том самом лесу, где ранили графа. Меня охватил дикий страх, когда зашуршала трава, хрустнула ветка.

Я остановилась и прислушалась. Все было тихо; но ощущение опасности не покидало меня.

Я со всех ног бросилась бежать. Мной овладела такая паника, что я чуть не закричала, когда моя юбка зацепилась за сук. Я дернула ее, кусок подола оторвался, но я не остановилась.

Я была уверена, что слышала позади себя торопливые шаги, и выбежав на опушку, я оглянулась, но никого не увидела.

Никто так и не показался из-за деревьев, однако я не долго ждала. Я направилась к замку.

У виноградников я встретила Филиппа верхом на лошади.

При виде меня он воскликнул:

— Мадемуазель Лоусон, что случилось?

Я, наверное, выглядела несколько растрепанной, и не было смысла отрицать это.

— В лесу со мной произошла небольшая неприятность. Мне показалось, что меня кто-то преследовал.

— Не следует ходить в лес одной.

— Да, конечно. Но я об этом не думала.

— Вполне понятно. Наверное, вы вспомнили, как нашли там моего кузена, когда его ранили, и из-за этого вообразили, что за вами кто-то идет. Возможно, там просто бродил кто-нибудь из любителей поохотиться.

— Возможно.

Он спешился и стоял, глядя на виноградники.

— У нас будет невиданный урожай, — сказал он. — Вы когда-нибудь видели, как собирают виноград?

— Нет.

— Уверен, вам понравится. Теперь уже недолго осталось ждать. Вам не хотелось бы заглянуть под навесы? Вы увидите, как делают корзины. Все так волнуются.

— Мы им не помешаем?

— Нет-нет. Им приятно думать, что все разделяют их волнение.

Он повел меня по тропинке к навесам, без конца разговаривая о винограде. Он сказал, что не видел сбора урожая вот уже несколько лет. В его обществе я чувствовала себя неловко. Теперь я смотрела на него как на слабовольного участника отвратительного сговора… Но мне никак не удавалось найти подходящий повод, чтобы покинуть его.

— В прошлом, — говорил он, — я подолгу— жил летом в замке, и помню, как собирали урожай. Сбор продолжался до поздней ночи, и я вылезал из постели и слушал, как они пели, когда давили виноград. Восхитительно.

— Охотно верю.

— О, мадемуазель Лоусон. Никогда не забуду, как мужчины и женщины залезали в котел и танцевали на винограде. А музыканты играли песни, и они танцевали и пели. Помню, как они погружались все глубже и глубже в лиловый сок.

— Поэтому вы так ждете нынешнего урожая.

— Да, но, наверное, в юности все впечатления гораздо ярче. Но, может быть, из-за сбора винограда я и решил, что замок Гейяр — самое прекрасное место на свете, единственное, где мне хотелось бы жить.

— Ну, теперь ваше желание исполнилось.

Он молчал, а я увидела горькие складки вокруг его рта. Интересно, как он относится к связи графа и своей супруги. В его облике было что-то женственное, что как будто подтверждало слова Клод, а сходство с кузеном лишь подчеркивало противоположность их характеров. Можно было поверить тому, что больше всего ему хотелось жить в замке, владеть замком, носить титул графа де ля Талль, и на все это он обменял свою честь — женился на любовнице графа и примет незаконного сына графа как своего… и все это ради того дня, когда в случае смерти графа он будет Властелином Замка; я была уверена, если бы он не принял условия, поставленные графом, ему бы никогда не позволили стать наследником.

Мы разговаривали о винограде, о сборе урожаев, которые он помнил с детства; когда мы пришли к навесам, мне показали приготовленные корзины, а Филипп беседовал с работниками.

Он проводил меня до замка, и я подумала о том, какой он все же дружелюбный, сдержанный, немного печальный, и поймала себя на мысли, что ищу ему оправдания.

Я вернулась в свою комнату и сразу поняла, что в мое отсутствие там кто-то был: книга, которую я оставила на тумбочке у изголовья, лежала на туалетном столике.

Я подошла и подняла ее, открыла ящик. Все, кажется, в порядке. Открыла шкаф. Все на месте.

Но книгу явно кто-то трогал.

Наверное, подумала я, кто-то из слуг заходил. Зачем? Обычно в это время они занимались совсем другими делами.

И тогда в воздухе я уловила слабый аромат духов: хорошо знакомый, мускусно-розовый запах. Чарующий аромат духов Клод.

Теперь я была уверена, что в мое отсутствие Клод побывала в моей комнате. Но зачем? Может быть, она знала, что ключ у меня, и приходила проверить, не спрятан ли он где-нибудь в комнате?

Я сквозь одежду нащупала ключ в кармане. Он был на месте. Запах исчез. Потом возник опять — слабый, неуловимый, но вполне ощутимый.

На следующий день служанка принесла в мою комнату письмо от Жан-Пьера, в котором говорилось, что он должен видеть меня безотлагательно. Он хотел говорить со мной наедине, поэтому просил прийти на виноградник как можно быстрее, — там мы могли бы побеседовать спокойно. Он просто умолял меня прийти.

Я вышла в самый солнцепек, перешла через подъемный мост и направилась к виноградникам. Все вокруг, казалось, спало в этот жаркий полдень; и когда я шла по тропинке через виноградник, увешанный спелыми гроздьями, мне навстречу вышел Жан-Пьер.

— Здесь трудно разговаривать, — сказал он. — Пойдемте туда.

Он повел меня в сторону ближайшего погреба.

Там было прохладно и, казалось, темно после яркого солнца; свет сюда проникал через небольшие проемы, и я вспомнила когда-то слышанное о том, что температуру здесь регулируют при помощи жалюзи.

Стоя там среди бочонков, Жан-Пьер сказал:

— Я должен уехать.

— Уехать, — глупо повторила я. И добавила: — А когда?

— Сразу после сбора урожая.

Он взял меня за плечи. — Ты знаешь почему, Даллас?

Я покачала головой.

— Потому что господин граф хочет убрать меня со своего пути.

— Почему?

Он с горечью улыбнулся. — Он не утруждает себя объяснениями. Он просто приказывает. Его больше не устраивает мое присутствие здесь, поэтому, хотя я и прожил здесь всю свою жизнь, я должен теперь уехать.

— Но если вы ему объясните…

— Объяснить? Что это мой дом… так же, как его дом — замок? С нашими чувствами, дорогая моя Даллас, не принято считаться. Мы рабы… мы рождены, чтобы подчиняться. Разве ты этого не знала?

— Это глупо, Жан-Пьер.

— Нет. Я получил приказ.

— Пойдите к нему… скажите ему… я уверена, он выслушает.

Он улыбнулся мне.

— Ты знаешь, почему он хочет убрать меня? Не догадываешься? Потому что он знает о нашей дружбе. Ему это не нравится.

— Какое это имеет к нему отношение? — я надеялась, что Жан-Пьер не заметил волнения в моем голосе.

— Разве ты не знаешь, что он интересуется тобой… в некотором роде.

— Но это нелепо.

— Отнюдь. Женщины у него всегда были… а ты не такая, как те, которых он знал. Ему нужно твое безраздельное внимание… на некоторое время.

— Откуда вы знаете?

— Я хорошо знаю его. Я здесь прожил всю жизнь, и хотя он и не балует нас своим присутствием, здесь и его дом. Здесь он живет так, как не может жить в Париже. Здесь он наш повелитель. Здесь время словно остановилось, и он хочет сохранить все, как есть.

— Вы ненавидите его, Жан-Пьер.

— Когда-то французы восстали против таких, как он.

— Вы забыли, как он помог Габриэль и Жаку.

Он горько рассмеялся — Габриэль, как и все женщины, испытывает к нему нежные чувства.

— Что вы имеете в виду?

— Что я не верю в эту его доброту. У него всегда есть свои мотивы. Для него мы не люди, у которых есть собственные жизни, повторяю, мы его рабы. Если ему нужна женщина, он убирает любого, кто стоит на его пути, а когда она ему больше не нужна, тогда… ты знаешь, что случилось с графиней.

— Вы не смеете говорить такие вещи.

— Даллас! Что с тобой?

— Я хочу знать, что вы делали в оружейной комнате в замке.

— Я?

— Да, я нашла там ваши ножницы для обрезки винограда. Ваша мать сказала, что вы потеряли их и подтвердила, что они ваши.

Он был несколько ошеломлен.

— Я ходил в замок к графу по делу… как раз перед его отъездом.

— И он повел вас в оружейную?

— Нет.

— Но я нашла их именно там.

— Графа не было, поэтому я решил пройтись по замку. Вы удивлены. Это ведь очень интересное место. Я не мог удержаться от соблазна. Я решил взглянуть на комнату, где мой предок в последний раз видел солнечный свет.

— Жан-Пьер, — сказала я. — Ненависть губительна.

— Почему все должно принадлежать ему? Вы знаете о том, что мы с ним кровные родственники? Мой прапрадед — сводный брат графа — единственная разница в том, что его мать не была графиней.

— Пожалуйста, не говорите так.

Ужасная мысль пришла мне в голову, и я сказала:

— Наверное, вы могли бы убить его.

Жан-Пьер не ответил, а я продолжала:

— В тот день в лесу…

— Тогда стрелял не я. Не думаете ли вы, что я единственный, кто его ненавидит?

— У вас нет причины ненавидеть его. Лично вам он не сделал ничего плохого. Вы ненавидите его лишь потому, что он существует, а вы хотите того, что принадлежит ему.

— Прекрасная причина для ненависти — Он вдруг рассмеялся. — Я просто безумно зол на него сейчас — он хочет услать меня. А вы разве не ненавидели бы того, кто хотел бы отправить вас подальше от дома и от любимого человека? Я пришел сюда не для того, чтобы поговорить о ненависти к графу, а для того, чтобы сказать вам о своей любви. После сбора урожая я поеду в Мермоз и хочу, чтобы вы поехали со мной, Даллас. Вы ведь такая же, как и мы. В конце концов, ваша мать была из нашего народа. Давайте поженимся и посмеемся над ним. Он не имеет над вами власти.

Не имеет власти надо мной! Как вы ошибаетесь, Жан-Пьер, подумала я. Никто еще никогда не имел такой власти, чтобы давать мне счастье, волновать и ввергать в отчаяние.

Жан-Пьер схватил меня за руки, притянул к себе, глаза его сияли.

— Даллас, выходите за меня замуж. Подумайте, как мы все будем счастливы — вы, я, моя семья. Мы ведь нравимся вам?

— Да, — сказала я, — вы все мне нравитесь.

— А вы хотите уехать… обратно в Англию? Что вы будете делать там, Даллас, дорогая моя? У вас там есть друзья? Тогда почему вы так надолго оставили их? Вы ведь хотите быть здесь? Вы чувствуете, что должны жить здесь?

Я молчала. И думала. О той жизни, которую предлагал мне Жан-Пьер. Я представила себе, как буду волноваться об урожае, как опять возьмусь за мольберт и стану развивать тот небольшой талант, который у меня был, Буду навещать родственников в доме Бастидов… О нет, тогда я буду видеть замок, и я никогда не смогу смотреть на него без боли в сердце; и, возможно, буду встречать графа. Он будет смотреть на меня, вежливо раскланиваться и спрашивать себя: «Кто эта женщина? Где-то я ее видел. О, это мадемуазель Лоусон, которая приезжала реставрировать картины и вышла замуж за Жан-Пьера из Мермоза.»

Лучше уехать сразу, чем выносить такое — лучше принять предложение Клод, — оно ведь еще в силе, хотя времени на раздумье немного.

— Вы сомневаетесь, — сказал Жан-Пьер.

— Нет. Это невозможно.

— Вы не любите меня?

— Я на самом деле не знаю вас, Жан-Пьер, — вырвалось у меня, хотя я не хотела произносить эти слова.

— Я думал, мы старые друзья.

— Мы многого не знаем друг о друге.

— Я знаю лишь, что я вас люблю.

— Любите? Однако о любви вы говорите не так страстно, как о ненависти.

Его ненависть к графу была сильнее его любви ко мне; и вдруг до меня дошло, что его любовь выросла из ненависти. Жан-Пьер хотел жениться на мне потому, что думал, что граф увлекся мною. Эта мысль возмутила меня до глубины души, и он больше не казался мне старым другом, в чьем доме я провела столько времени. Он был зловещим незнакомцем.

— Ну, Даллас, — сказал он, — обещайте, что мы поженимся. И я пойду к графу и скажу ему, что везу с собой в Мермоз невесту.

Вот оно что! Он собирается предстать перед графом победителем.

— Простите, Жан-Пьер, — сказала я, — но этого не будет.

— Вы хотите сказать, что не выйдете за меня замуж?

— Нет, Жан-Пьер, я не могу.

Он отпустил мои руки и выражение скрытой ярости мелькнуло на его лице. Он приподнял плечи.

— Но, — сказал он, — я буду продолжать надеяться.

Мне безумно хотелось убежать из погреба. Такая нечеловеческая ненависть ужасала, и я, всегда уверенная, что смогу постоять за себя в любых обстоятельствах, теперь начала понимать, что такое настоящий страх.

Я пошла к себе в комнату и стала думать над предложением Жан-Пьера. Он вел себя не так, как ведут себя влюбленные. С истинной страстью он говорил лишь о ненависти к графу. Чтобы досадить ему, он хотел жениться на мне. Эта ужасная мысль даже слегка подняла мне настроение. В таком случае, он заметил интерес графа ко мне. Однако со времени возвращения из Парижа тот едва ли вспомнил о скромной реставраторше.

На следующее утро я продолжала трудиться над стенной росписью, дорабатывая последние штрихи, когда ко мне пришла очень расстроенная Нуну.

— Женевьева, — сказала она — Она приехала и пошла прямо к себе в комнату. Она то плачет, то смеется, и я не могу добиться от нее, что случилось. Не могли бы вы помочь мне?

Я направилась с ней в комнату Женевьевы. Девочка находилась в невменяемом состоянии. Она швырнула шляпу и кнут в угол комнаты, и сидела на кровати, уставившись в пространство.

— Что случилось, Женевьева? — спросила я. — Может, я могу помочь?

— Помочь! Чем вы можете помочь? Только если вы пойдете и попросите моего отца… — она в раздумье смотрела на меня.

Я холодно спросила: — Попросить о чем?

Она не ответила; сжав кулаки, она стукнула по кровати.

— Я не ребенок! — кричала она — Я взрослая. Я не останусь здесь, если не захочу. Я убегу.

У Нуну чуть дыхание не перехватило от ужаса: — Куда?

— Куда захочу, и вы меня не найдете.

— Не думаю, что мне захочется вас искать, если вы будете так себя вести.

Она расхохоталась, но тут же успокоилась. — Говорю вам, мисс, я не позволю обращаться со мной, как с ребенком.

— Что вас так расстроило?

Она уставилась на носки своих сапожек. — Если я хочу иметь друзей, они у меня будут.

— А кто сказал, что их не будет?

— Нельзя отсылать людей только потому… — она остановилась и уставилась на меня. — Это не ваше дело. И не твое, Нуну. Уходи. Не стой здесь и не глазей на меня, будто я ребенок.

Нуну готова была расплакаться, а я подумала, что будет лучше, если она своим присутствием не будет постоянно напоминать Женевьеве о том, что она ее няня. Поэтому я подала ей знак, чтобы она оставила нас. Она сразу же ушла.

Я села на кровать и стала ждать. Женевьева угрюмо сказала:

— Мой отец отсылает Жан-Пьера, потому что он мой друг.

— Кто это сказал?

— Об этом не нужно говорить. Я и так знаю.

— Но почему он должен быть отослан по этой причине?

— Потому что я дочь графа, а Жан-Пьер — винодел.

— Не понимаю.

— Потому что я выросла, вот почему. Потому что… — губы ее задрожали. Она бросилась на кровать и разрыдалась так, что все тело ее содрогалось.

Я наклонилась к ней. — Женевьева, — мягко позвала я ее, — вы хотите сказать, что они боятся, что вы влюбитесь в него?

— Теперь вы смеетесь! — закричала она, повернув разгоряченное лицо ко мне. — Говорю вам, я достаточно взрослая. Я не ребенок.

— Я этого и не говорила. Женевьева, вы влюблены в Жан-Пьера?

Она не ответила, поэтому я продолжила: — А Жан-Пьер?

Она кивнула — Он сказал мне, что поэтому папа отсылает его.

— Понимаю, — медленно сказала я.

Она зло рассмеялась. — В Мермоз. Я убегу с ним. Я не останусь здесь, если он уедет.

— Это Жан-Пьер предложил?

— Вы все расспрашиваете меня. Вы не на моей стороне.

— На вашей, Женевьева. Я на вашей стороне.

Она поднялась и посмотрела на меня. — Правда?

Я кивнула.

— Я думала, что не на моей, потому что… потому что думала, что вам он тоже нравится. Я ревновала к вам, — призналась она наивно.

— Не надо ревновать ко мне, Женевьева. Но вам нужно быть разумной. Когда я была молода, я тоже влюбилась.

Она улыбнулась. — Вы, мисс?

— Да, — ехидно сказала я, — даже я.

— Это, наверное, было забавно.

— Тогда это казалось трагичным.

— Почему? Ваш отец его отослал?

— Он не мог этого сделать. Но он заставил меня понять, что это невозможно.

— И это было невозможно?

— Как обычно, когда вы слишком молоды.

— Вы пытаетесь повлиять на меня. Я не буду вас слушать. И говорю вам, что когда Жан-Пьер уедет в Мермоз, я поеду с ним.

— Он уедет после сбора урожая.

— И я тоже, — решительно сказала она.

Я видела, что бессмысленно разговаривать с ней, когда она в таком настроении.

Я была озадачена: придумала ли она, что Жан-Пьер влюблен в нее, или он сказал ей это? Мог ли он сделать это в то же время, когда просил меня выйти за него замуж?

Я вспомнила, как сверкали от ненависти глаза Жан-Пьера.

Мне казалось, что главная страсть его жизни — ненависть к графу, и из-за интереса графа ко мне он сделал мне предложение. Женевьева — дочь графа… Уж не пытался ли он соблазнить ее?

На следующий день был назначен сбор винограда. Небо над головой было безоблачно синим; солнце светило жарко и налитые виноградные гроздья созрели для сбора.

Предстоящее событие вовсе не занимало меня. Я думала о Жан-Пьере и его желании отомстить графу. Я наблюдала за Женевьевой, потому что в таком настроении ее поведение могло быть непредсказуемым. К тому же, я не могла избавиться от зловещего чувства, что за мной следят.

Я очень хотела встретиться наедине с графом, но он, казалось, игнорировал меня, и я подумала, что это, может быть, к лучшему, потому что мои чувства были в полном смятении. Клод несколько раз многозначительно замечала, что моя работа близится к концу. Как она хотела избавиться от меня! Несколько раз я встречала Филиппа, как всегда спокойного и дружелюбного.

После признания Женевьевы я размышляла, как мне действовать, и неожиданно подумала, что единственным человеком, который мог помочь мне, была бабушка Жан-Пьера.

День уже клонился к вечеру, когда я пошла проведать ее. Как я и предполагала, она была дома одна, потому что на виноградниках кипела работа по подготовке к следующему дню, и даже Ива и Марго около дома не было видно.

Она как всегда пригласила меня войти, и без особых предисловий я рассказала ей о том, чем была обеспокоена.

— Жан-Пьер сделал мне предложение, — сказала я.

— А вы его не любите.

Я покачала головой.

— Он тоже меня не любит, — продолжала я. — Но он ненавидит графа.

Я увидела, как вздулись вены на ее руках, когда она оцепила их.

— А еще Женевьева, — продолжала я. — Он уверил ее…

— О нет!

— Она так легко возбудима и ранима, что я боюсь за нее. Она в истерическом состоянии, потому что его отсылают. Мы должны что-то предпринять… не знаю, что. Но я боюсь, что произойдет что-нибудь ужасное. Его ненависть… она неестественна.

— Это у него врожденное. Постарайтесь понять. Каждый день он смотрит на замок и думает: Почему он принадлежит графу… и не только замок, но и власть? Почему не?..

— Но это абсурд. Почему он должен так чувствовать? Вся округа смотрит на замок, но они же не думают, что он должен принадлежать им.

— Это другое дело. В нас, Бастидах, течет кровь замка. Бастид! Здесь на юге это значит «деревенский дом»… но не могло ли это когда-то значить bastard — «незаконнорожденный»? Имена так красноречивы.

— По соседству живет немало людей, в жилах которых, как говорят, тоже течет кровь владельцев замка.

— Это так, но с Бастидами все по-другому. Мы были ближе к замку. Мы принадлежали к нему, и прошло не так много лет, чтобы мы могли это забыть. Отец моего мужа был сыном графа де ла Талля. Жан-Пьер знает об этом; и когда он смотрит на замок, когда видит графа, он думает: «Так и я мог бы ездить по этой земле. Виноградники могли принадлежать мне… и замок тоже».

— Это… это нездоровые мысли.

— Он всегда отличался гордыней. Любил слушать рассказы о замке, которые бытуют в нашей семье. Он знает, как графиня укрывалась здесь, в этом доме… как здесь родился ее сын, как он жил здесь до тех пор, пока не вернулся к бабушке в замок. Видите ли, у мадам Бастид, которая прятала их, тоже был сын; он был на год старше маленького графа — но отец у них был один.

— Я понимаю, это серьезная связь, но это не объясняет зависти и ненависти, которая длится годы.

Мадам Бастид покачала головой, а у меня вырвалось: — Вы должны заставить его понять. Если он будет продолжать так, случится трагедия. Я чувствую это. В лесу, когда в графа стреляли…

— Это был не Жан-Пьер.

— Но если он его так ненавидит…

— Он не убийца.

— Тогда кто?

— У такого человека, как граф, несомненно, есть враги.

— Никто не питает к нему такой ненависти, как ваш внук. Мне это не нравится. Это нужно прекратить.

— Вы, должно быть, всегда пытаетесь восстановить людей до того состояния, в котором, по вашему мнению, они должны быть, Даллас. Человеческие существа не картины, знаете ли. И…

— И я не столь совершенна, чтобы стремиться изменить других. Я знаю. Но я считаю, что может произойти трагедия.

— Если бы можно было читать тайные мысли, которые возникают в головах людей, поводов для тревоги было бы больше чем достаточно. Но, Даллас, а как же вы? Вы ведь влюблены в графа?

В ужасе я отшатнулась от нее.

— Мне это ясно так же, как вам ясна ненависть Жан-Пьера. Вы встревожились не потому, что Жан-Пьер испытывает столь разрушительные эмоции, а потому, что он ненавидит графа. Вы боитесь, что он причинит ему какое-то зло. Эта ненависть существует многие годы. Она необходима Жан-Пьеру. Она тешит его гордыню. А ваша любовь, Даллас, представляет большую опасность для вас, чем для него — его ненависть.

Я молчала.

— Моя дорогая, вам нужно уехать. Это говорю я, старая женщина, которая видит гораздо больше, чем вы думаете. Можете ли вы быть здесь счастливы? Женится ли граф на вас? Будете ли вы жить здесь в качестве его любовницы? Не думаю. Это не устроит ни его, ни вас. Уезжайте домой, пока еще есть время. В вашей собственной стране вы научитесь забывать — вы еще молоды и встретите того, кого сможете полюбить. У вас будут дети, и они научат вас забывать.

— Мадам Бастид, — сказала я. — Вы обеспокоены.

Она молчала.

— Вы боитесь того, что сделает Жан-Пьер.

— В последнее время он изменился.

— Он сделал предложение мне; он убедил Женевьеву, что она влюблена в него… что еще?

Она колебалась.

— Наверное, мне не следовало вам это говорить. У меня не выходит из головы с тех пор, как я узнала. Когда графиня ускользнула от мятежников и нашла убежище здесь, она и оставила Бастидам маленькую золотую шкатулку. Внутри шкатулки был ключ.

— Ключ! — эхом отозвалась я.

— Да, маленький ключ. Я никогда раньше таких не видела. На одном конце его были геральдические лилии.

— Да? — нетерпеливо сказала я.

— Шкатулка была оставлена нам. Она дорого стоит и спрятана в надежном месте. Ключ должен храниться до тех пор, пока он не потребуется. До тех пор его нельзя трогать.

— И его никогда не требовали?

— Нет, никогда. По тем рассказам, которые дошли до нас, мы не должны никому говорить, что он у нас, чтобы его не потребовали чужие. Поэтому мы никогда не рассказывали ни о ключе… ни о шкатулке. Было сказано, что графиня говорила о двух ключах… один в шкатулке, а другой спрятан в замке.

— Где ключ? Можно взглянуть на него?

— Он исчез… недавно. Кто-то его взял.

— Жан-Пьер! — прошептала я, — Он пытается найти замок от ключа.

— Может быть.

— И когда же он это делает?

Она схватила меня за руку. — Если он найдет то, что ищет, ненависти его придет конец.

— Вы говорите об изумрудах.

— Если бы он нашел изумруды, он бы счел, что получил свою долю. Я боюсь, что именно это у него на уме. Я боюсь, что эта… навязчивая идея, как язва в его мозгу. Даллас, я боюсь, что это ни к чему хорошему не приведет.

— Вы могли бы поговорить с ним?

Она покачала головой.

— Бесполезно. Когда-то я пыталась. Вы мне нравитесь. Вы тоже не должны пострадать. На первый взгляд все выглядит таким безобидным… это лишь иллюзия. Никто из нас не показывает своего истинного лица миру. Вы должны уехать. Вы не должны быть втянуты в эту многолетнюю борьбу. Уезжайте и начинайте все снова. Пройдет время, и все это покажется вам дурным сном, а все мы — марионетками в театре теней.

— Никогда.

— Тем не менее, это так… потому что это жизнь.

Я ушла от нее и отправилась в замок. Я поняла, что не могу больше стоять в стороне. Я должна была действовать. Как — этого я еще не знала.

Половина седьмого утра — в это время раздался призыв на сбор винограда. Со всех окрестностей мужчины, женщины, дети стекались к винограднику, где Жан-Пьер и его отец давали им распоряжения. Во всяком случае, сказала я себе, сегодня ни о чем, кроме сбора винограда, никто не будет заботиться.

В кухнях замка, по старинной традиции, готовили пищу для всех работников, и как только сошла роса, работа началась.

Сборщики работали парами: один срезал грозди и осматривал, удаляя плохие ягоды, а другой держал ивовую корзину так, чтобы гроздья не помялись.

С виноградника доносились звуки песен, когда работники сходились и запевали песни своего края. Это тоже было старинной традицией, о которой рассказывала мне мадам Бастид. Существовала даже поговорка «Поющий рот виноград не ест».

В то утро я не работала. Я пошла на виноградники, чтобы посмотреть. Жан-Пьера я не видела. Он был слишком занят, чтобы обращать внимание на меня, на Женевьеву, чтобы ненавидеть.

Я почувствовала себя лишней. Мне нечего было там делать. Мне здесь не было места, и это было символично.

Я пошла в галерею и посмотрела на свою работу, которая очень скоро будет завершена.

Мадам Бастид, мой хороший друг, посоветовала мне уехать. Я думала о том, не говорит ли мне то же самое граф, избегая меня. Он испытывал некоторое расположение ко мне, в этом я была уверена, и эта мысль немного поддержит меня, когда я уеду. Как бы мне ни было грустно, я буду напоминать себе о наших встречах. Любовь? Наверное, я не из тех, кто возбуждает сильную страсть. От этой мысли я чуть не рассмеялась, понимая всю абсурдность положения. Граф — светский, опытный, искушенный… и я: непривлекательная женщина, возможно, несколько одаренная, гордящаяся своим здравомыслием, которого, как показывает ее поведение, ей очень не достает. Но все же я буду всегда вспоминать наши теплые отношения.

Его нынешняя неприступность говорила о том, что все в прошлом, он, как и мадам Бастид, словно намекал мне: «Уезжайте. Так будет лучше».

Я вынула ключ из кармана. Я должна отдать его графу и рассказать ему, как я его нашла. Потом я объявлю: «Работа почти закончена. Я скоро уезжаю».

Я посмотрела на ключ. У Жан-Пьера был точно такой же. И он искал тот же замок, что и я.

Я вновь подумала о том, что за мной постоянно кто-то следил. Мог ли это быть Жан-Пьер? Он мог видеть меня в тот день на кладбище и боялся, что я найду то, к чему он так отчаянно стремился.

Он не должен украсть изумруды, потому что, в чем бы он себя не убеждал, это будет кражей, и если его поймают…

Это будет невыносимо. Какое несчастье может обрушиться на тех людей, к которым я так привязалась!

Убеждать его не было смысла. Оставалось только одно: найти изумруды раньше него. Если они существуют, они должны находиться где-то в темницах, потому что в каменном мешке их определенно не было.

И я, наконец, получила такую возможность, потому что едва ли кто-нибудь оставался сегодня в замке. Я вспомнила, что у двери в темницы я видела фонарь, и пообещала себе, что на этот раз зажгу его и осмотрю все как следует. Дойдя до центральной части замка, я стала спускаться по каменным ступеням. Когда я стала открывать обитую железом дверь в темницы, она отвратительно заскрипела.

Там царил леденящий холод, но я твердо решила идти дальше, поэтому зажгла фонарь и подняла его над головой. Он осветил влажные стены, поросшие мхом, клетки, вырезанные в стенах, кольца с цепями.

Мрачное место, темное, неприветливое, в котором столько лет бродят призраки страдающих людей, жертв жестокого века.

Где же здесь может находиться потайной замок?

Я вступила во мрак, и сразу же меня охватил невыразимый ужас. Я, наконец, поняла, как чувствовали себя в прошлом мужчины и женщины, когда их бросали сюда. Я ощутила смертельный страх и безнадежность.

Мне казалось, что каждая клеточка моего тела кричала: «Уходи. Здесь смерть». Мое восприятие необычайно обострилось, как, наверное, всегда бывает в минуты серьезной опасности: я знала, что я не одна, что за мной следят.

Помню, как промелькнула мысль: Если кто-то подстерегает меня в темноте, почему он не нападает сразу же…

Но я знала, что кто бы там меня не поджидал… он ждет, что я что-то предприму, и в этот самый момент и нанесет удар. О Жан-Пьер, подумала я, ты ведь не причинишь мне зла — даже за изумруды Гейяра.

Пальцы мои дрожали. Я презирала себя. Я была ничем не лучше тех суеверных слуг, которые не желали сюда ходить. Я боялась, как и они, призраков прошлого.

— Кто здесь? — закричала я храбро.

Эхо отозвалось жутким потусторонним гулом.

Я знала, что должна немедленно уйти. Инстинкт предупреждал меня. Немедленно! И больше не приходить сюда одной.

— Кто-нибудь здесь есть? — сказала я. И добавила вслух: Кажется, ничего здесь нет…

Я не знала, почему я заговорила вслух. Я хотела отогнать страх, охвативший меня. Там, во тьме, скрывался не призрак. Мне следовало больше бояться живых, а не мертвых.

Я отступила — как можно медленнее — к двери. Задула фонарь и повесила его на место. Теперь я была уже за железной дверью; поднялась по ступеням и сразу же поспешила в свою комнату.

Больше нельзя ходить туда одной, говорила я себе. Я представила себе, как захлопывается тяжелая дверь. Как какая-то темная сила бросается на меня. Я не могла представить ее себе, но поняла, что тогда мое желание навсегда остаться в замке осуществилось бы.

Я решилась. Нужно пойти и поговорить с графом безотлагательно.

В Гейяре виноград мяли традиционным способом. В других местах страны могли использовать прессы, но в Гейяре все делали по старинке.

Старые методы, имеют свои преимущества, — говорил Арман Бастид. — Наше вино не похоже ни на какое другое.

Теплый воздух был наполнен звуками шумного веселья. Виноград собрали, и три пары ног уже готовы были залезть в котел.

Давильщики винограда отдраили свои ноги до блеска; музыканты настраивали инструменты. Царило оживление.

Сцена эта в лунном свете показалась мне фантастической, никогда раньше ничего подобного я не видела. Вместе с остальными я смотрела, как давильщики в коротких, выше колен, белых штанах вступили в котел и начали танцевать.

Я узнала старую песню, которую когда-то впервые спел мне Жан-Пьер, и теперь она наполнилась для меня особым значением:

«Чем мы хуже богачей?

Разве тем, что мы бедней?..»

Я видела, как танцующие погружаются все ниже и ниже в лиловый сок, лица их блестели, голоса звонко звучали. Музыка ускоряла темп; музыканты столпились вокруг котла. Руководил ими Арман Бастид со скрипкой; еще были аккордеон, треугольник и барабан, у кого-то из давильщиков были в руках кастаньеты; и под эти звуки они кружились и кружились в котле.

Танцующим передали коньяк, и они выразили свое одобрение тем, что песня зазвучала громче, а танец стал еще живее.

Мельком я заметила Ива и Марго; вместе с другими детьми они танцевали, страшно возбужденные, вскакивали и смеялись, изображая давление винограда.

Женевьева тоже была там, волосы ее были подняты в высокой прическе. Вид у нее был взволнованный и таинственный, и я поняла по ее беспокойным взглядам, что она ищет Жан-Пьера.

И вдруг рядом со мной оказался граф. Улыбка его выражала удовлетворение, и как ни глупо, я почувствовала себя счастливой, потому что решила, он искал меня.

— Даллас, — сказал он, и то, что он назвал меня по имени доставило мне невыразимое удовольствие. — Ну, что вы думаете об этом?

— Я никогда ничего подобного не видела.

— Я рад, что мы можем показать вам то, чего вы раньше не видели.

Он взял меня за локоть.

— Я должна поговорить с вами, — сказала я.

— И я тоже. Но не здесь. Тут слишком шумно. Он вывел меня из толпы. Воздух здесь был свежим; я смотрела на луну, ясно были видны отметины на ее поверхности, и она была похожа на лицо пьяного человека, с насмешкой смотрящее на нас сверху.

— Давно мы с вами не беседовали, — сказал он. — Я не мог решить, что сказать вам. Я хотел подумать… о нас. Я не хотел, чтобы вы подумали, что я действую опрометчиво… дерзко. Вам бы это не понравилось.

— Вы правы, — ответила я.

Мы шли к замку.

— Сначала скажите мне, что вы хотели мне сообщить, — сказал он.

— Через несколько недель я закончу работу. Мне пора будет уезжать.

— Вы не должны уезжать.

— Но у меня не будет причины оставаться.

— Нам надо найти причину… Даллас.

Я повернулась к нему. Неподходящее время для насмешек. Я должна знать правду. Даже если я выдала свои чувства, я должна узнать правду.

— Какая же может быть причина?

— Я прошу вас остаться, потому что я буду несчастлив, если вы уедете.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что я не могу позволить вам уехать. Что я хочу, чтобы вы навсегда остались здесь… чтобы здесь был ваш дом. Я люблю вас.

— Вы предлагаете мне выйти за вас замуж?

— Еще нет. Есть вещи, которые нам нужно обсудить.

— Но вы же решили больше никогда не жениться.

— Была одна женщина в этом мире, способная заставить меня изменить свое решение. Я даже не знал о том, что она существует, и как я мог предполагать, что случай пошлет мне ее?

— Вы уверены в этом? — спросила я, и радость зазвучала в моем голосе.

Он остановился и взял меня за руки, торжественно глядя мне в лицо.

— Никогда в своей жизни я не был так уверен.

— И все же вы не просите меня стать вашей женой?

— Моя дорогая, — сказал он, — мне бы не хотелось испортить вам жизнь.

— Разве можно испортить ее… если я люблю вас?

— Не говорите «если». Скажите, что любите. Будем откровенны друг с другом. Вы любите меня, Даллас?

— Я так мало знаю о любви. Я знаю, что если бы уехала отсюда, если бы больше никогда не увидела вас, я была бы несчастнее, чем когда бы то ни было в своей жизни.

Он наклонился и нежно поцеловал меня в щеку.

— Этого достаточно для начала. Но как можете вы так относиться… ко мне?

— Я не знаю.

— Вы знаете меня таким, каков я есть… Я не могу позволить вам выйти за меня замуж, пока вы не узнаете меня по-настоящему. Вы думали об этом, Даллас?

— Я старалась не думать о том, что казалось мне совершенно невозможным, но втайне я все равно мечтала об этом.

— И вы считали это невозможным?

— Я думаю, что не гожусь на роль роковой женщины.

— Боже сохрани.

— Я считала себя женщиной не слишком юной, лишенной личного обаяния, но способной постоять за себя, оставившей в прошлом все глупые романтические мечтания.

— А вы ведь совсем не знали себя.

— Если бы я никогда сюда не приехала, я стала бы такой.

— Если бы вы никогда не встретили меня… и если бы я никогда не встретил вас?.. Но мы встретились, и что же мы стали делать? Мы начали все портить… И вот что из этого вышло. Даллас, я никогда не позволю вам уехать от меня… но вы должны быть уверены…

— Я уверена.

— Не забывайте, вы стали немножко глупее… немножко романтичнее. Почему вы полюбили меня?

— Я не знаю.

— Вам не слишком нравится мой характер. До вас доходили разные слухи. Что, если я скажу вам, что многие из них — правда?

— Я не рассчитывала на то, что вы — ангел.

— Я был безжалостен… часто жесток… Я был неверен… неразборчив… самолюбив… надменен. Что, если я опять стану таким?

— К этому я готова. Я, как вы знаете, слишком самоуверенна… похожа на гувернантку, как скажет Женевьева…

— Женевьева… — пробормотал он и добавил со смехом: — Я тоже готов.

Руки его лежали на моих плечах; я ощущала его растущую страсть и всем своим существом тянулась к нему. Но он старался сдержаться; он словно оттягивал тот момент, когда сможет обнять меня и мы забудем обо всем на свете, кроме радости от того, что мы, наконец, вместе.

— Даллас, — сказал он, — Вы должны быть уверены в своих чувствах.

— Я уверена… совершенно уверена…

— Тогда вы примете меня?

— Без колебаний.

— Зная… то, что вы знаете.

— Мы начнем все сначала, — сказала я. — С прошлым покончено. Чем были вы и чем была я до нашей встречи не имеет значения. Важно то, чем мы будем вместе.

— Я не отличаюсь добродетелями.

— Кто может сказать, что такое добродетель?

— Но я исправился с тех пор, как вы приехали.

— Тогда я должна остаться и позаботиться о том, чтобы вы исправлялись и дальше.

— Любовь моя, — нежно сказал он и прижал меня к себе, но лица его я не видела.

Он отпустил меня и повернул лицом к замку.

Он возвышался перед нами, как сказочная крепость в лунном свете, и башни его, казалось, пронзали полуночный покров небес.

Я чувствовала себя принцессой из сказки. И сказала ему об этом.

— И они жили долго и счастливо.

— Вы верите в счастливый конец? — спросил он.

— Жизнь — не бесконечный восторг. Но я верю в то, что мы вместе создадим свое счастье, и если я решила, то так и будет.

— Вы решили за нас обоих. Я рад. Вы всегда получаете то, что наметили. Я думаю, что вы решили выйти за меня замуж уже давным-давно. Даллас, когда наши намерения станут известны, пойдут сплетни. Вы готовы к этому?

— Меньше всего меня волнуют сплетни.

— Но я хочу, чтобы у вас не было иллюзий.

— Думаю, что самое худшее я уже знаю. Вы привезли сюда Филиппа, потому что решили больше не жениться. Что будет с ним?

— Он уедет в свое поместье в Бургундии и забудет о том, что когда-то он должен был стать наследником после меня. В конце концов, ему, может быть, придется долго ждать, и кто знает, возможно, к этому времени он будет слишком стар.

— Но наследником станет его сын. Может быть, для него это важно.

— У Филиппа никогда не будет сына.

— А его жена? Что будет с ней? Я слышала, она была вашей любовницей. Это ведь правда?

— Когда-то была.

— И вы выдали ее замуж за Филиппа, у которого, как вы считаете, никогда не будет сына, поэтому у нее будет ваш сын?

— Я вполне способен на такой замысел. Я же сказал вам, что я подлец? Но вы нужны мне, чтобы преодолеть мои пороки. Вы никогда не должны покидать меня.

— А ребенок? — спросила я.

— Какой ребенок?

— Ее ребенок… ребенок Клод.

— О каком ребенке идет речь?

— Но она сказала мне, что у нее будет ребенок… Ваш ребенок.

— Это невозможно, — сказал он.

— Но если она ваша любовница?

— Была, я сказал, а не есть. Вы стали влиять на меня с момента нашей первой встречи. С тех пор, как она вышла замуж за Филиппа, между нами ничего не было. Вы сомневаетесь. Это значит, что вы не верите мне?

— Я верю вам, — сказала я. — И… я рада. Я понимаю, она хотела, чтобы я уехала. Но это не имеет значения. Теперь все это не имеет никакого значения.

— Возможно, вы еще не раз услышите о моих прегрешениях.

— Все они останутся в прошлом. Меня будет интересовать только настоящее и будущее.

— Как я жду этого времени, когда мои дела станут вашими.

— Мы можем сказать, что они мои с этого дня?..

— Вы восхитительны, вы очаровательны. Кто бы мог подумать, что я услышу такое из ваших уст?

— Я бы и сама такого не подумала. Вы околдовали меня.

— Дорогая моя! Но мы должны решить все раз и навсегда. Пожалуйста… пожалуйста, спрашивайте меня еще. Теперь вы должны узнать самое худшее. Что еще вы слышали обо мне?

— Я считала вас отцом ребенка Габриэль.

— Это Жак.

— Теперь я знаю. И еще я знаю, что вы были добры к мадемуазель Дюбуа. На самом деле, у вас доброе сердце…

Он обнял меня, и когда мы шли через подъемный мост, он сказал: — Вы не упомянули еще об одном. Вы не спрашиваете меня о моем супружестве.

— О чем я должна спросить?

— До вас наверняка доходили слухи.

— Да, я слышала.

— Наверное, половина округи считала, что это я убил ее. Они подумают, что вы храбрая женщина, раз выходите замуж за человека, который подозревается в убийстве собственной жены.

— Скажите мне, как она умерла.

Он молчал.

— Пожалуйста… — сказала я, — скажите мне.

— Я не могу сказать вам.

— Вы…

— Вы должны это понять, Даллас.

— Вы знаете, почему она умерла?

— Передозировка настойки опия.

— Но как, скажите мне, как?

— Вы не должны никогда задавать мне этот вопрос.

— Но я думала, что мы должны доверять друг другу… во всем.

— Поэтому я не могу рассказать вам.

— Ответ настолько ужасен?

— Ответ ужасен, — сказал он.

— Я не верю, что вы ее убили. Я не поверю этому.

— Благодарю… благодарю вас. Но не будем больше говорить об этом. Обещайте мне.

— Но я должна знать.

— Этого я и боялся. Теперь вы по-другому смотрите на меня. Вы не уверены. Поэтому я не делал вам предложения. Я не мог, пока вы не спросили меня об этом… и пока не услышали мой ответ.

— Но вы так и не ответили.

— Вы услышали все, что я мог сказать. Вы выйдете за меня замуж?

— Да… и пусть никто не говорит мне, что вы убийца. Я не верю в это. И никогда не поверю.

Он приподнял меня в своих объятиях.

— Вы пообещали. И не пожалеете об этом.

— Вы боитесь сказать мне…

Он прижал свои губы к моим, и страсть вскипела в нем. Я обмякла в его объятиях, смущенная, восторженная, словно в романтической грезе.

Когда он отпустил меня, лицо его помрачнело.

— Нам придется столкнуться с новыми слухами. Найдутся такие, кто станет шептаться за нашей спиной. Они будут предупреждать вас…

— Я этого не страшусь.

— Жизнь будет нелегкой.

— Такой жизни я и хочу.

— У вас будет падчерица.

— Которую я уже полюбила.

— Сложная девочка, и с ней может быть еще труднее.

— Я постараюсь стать для нее матерью.

— Вы уже так много для нее сделали, но…

— Вы так стараетесь убедить меня, чтобы я не выходила за вас замуж. Итак, вы хотите чтобы я ответила отказом.

— Я никогда не позволю вам сказать «нет».

— А если бы я сказала?

— Я бы отвел вас в темницу и держал бы вас там. И тогда я вспомнила о ключе и рассказала ему, как я его обнаружила.

— Я надеялась подарить вам его вместе с давно потерянными изумрудами, — сказала я.

— Если этот ключ приведет нас к ним, это будет мой свадебный подарок, — сказал он мне.

— Вы думаете, что это возможно?

— Попробуем выяснить.

— Когда?

— Сейчас же. Вдвоем. Да, мы пойдем на поиски вместе.

— И куда же?

— Думаю, в темницы. На одной из клеток есть точно такие же геральдические лилии. Вполне может быть, что там и кроется разгадка… Хотите пойти сейчас?

И тут я вспомнила вдруг о других. О Жан-Пьере, который ищет в замке изумруды… Мы должны найти их раньше него, потому что если ему удастся их украсть, это навлечет позор на всю семью.

Он повел меня к конюшням, где мы нашли фонарь; он зажег его и мы направились в темницы.

— Я, кажется, знаю, где этот замок, — говорил он мне. — Я начинаю припоминать. Много лет назад, когда я был мальчишкой, темницы обследовали и обнаружили клетку с геральдическими лилиями. На нее обратили внимание, потому что страшно было подобным образом украшать такое место. Очевидно, это было сделано с какой-то целью.

— А не проверили, не было ли там потайного хранилища?

— Скорее всего, не было никаких признаков тайника, поэтому решили, что какой-то несчастный узник умудрился сделать их — никто не знает как — и укрепить на стене своей клетки. Как он работал в темноте, оставалось загадкой.

Мы подошли к темницам, и он распахнул обитую железом дверь. Входить в это темное и мрачное место с ним было совсем не страшно: что бы ни случилось, если мы вместе, я смогу выдержать все.

Он высоко поднял фонарь и взял меня за руку.

— Клетка где-то здесь, — сказал он.

Там стоял отвратительный запах гниения и сырости; моя нога зацепилась за одно из железных колец, к которым прикреплялись цепи.

Ужасно! Но все же я не испугалась.

Вдруг он воскликнул:

— Идите сюда, смотрите!

Я подошла к нему и увидела геральдические лилии. Их было двенадцать, укрепленных с равными промежутками на высоте около шести дюймов от земли.

Он отдал мне фонарь и нагнулся, пытаясь отодвинуть первую из лилий, но она не двигалась, потому что была плотно прикреплена к стене. Он пытался отодвинуть их все по очереди. На шестой он остановился.

— Минуточку, — сказал он, — эта, кажется, поддается.

Возглас радости вырвался у него; я подняла фонарь выше и увидела, что он отодвинул цветок. Под ним находился замок.

Ключ подходил к нему и легко повернулся. — Вы видите здесь дверь? — спросил он.

— Она должна быть здесь, — ответила я. Я постучала по стене.

— За стеной пустота, — воскликнула я.

Он всем телом нажал на стену клетки, и к нашему восторгу раздался скрипящий звук и часть стены медленно сдвинулась.

— Вот и дверь, — сказала я.

Он нажал еще. Дверь вдруг открылась, и он издал победный возглас.

Я подошла к нему, фонарь в моей руке раскачивался.

Я увидела нечто, похожее на шкаф, — небольшое пространство размером два на два фута, внутри которого находилась шкатулка, похоже, из серебра.

Он поднял ее и посмотрел на меня.

— Кажется, — сказал он, — мы нашли изумруды.

— Откройте ее, — вскричала я.

Как и дверь, она поддавалась с некоторым сопротивлением; но они были там — кольца, браслеты, пояс, ожерелье и диадема — те самые, которые я восстанавливала на портрете.

Мы стояли и смотрели друг на друга; и он смотрел не на камни, а на меня.

— Итак, вы вернули сокровища замку, — сказал он.

И я поняла, что он думал не об изумрудах.

Это был самый счастливый миг в моей жизни, словно мы, после тяжелого подъема, наконец, достигли желанной вершины; но мы еще не знали, что нам предстоит сорваться в ужасную пропасть.

Скрипнула обитая железом дверь. Во мраке раздался шорох.

К нам обоим одновременно пришла мысль об опасности. Мы поняли, что не одни здесь.

Граф быстро притянул меня к себе и обнял одной рукой.

— Кто там? — крикнул он.

Из темноты выступила фигура.

— Так вы нашли их? — сказал Филипп.

Я взглянула в его лицо и ужаснулась, потому что в тусклом свете фонаря, я увидела человека, которого никогда раньше не встречала. Да, это было лицо Филиппа, но куда девались вялость и мягкая женственность его черт? Перед нами стоял отчаявшийся человек, для которого существовала лишь одна цель, для достижения которой он не остановится перед любой жестокостью.

— Ты их тоже ищешь? — спросил граф.

— Вы проникли сюда раньше меня. Значит, это были вы, мадемуазель Лоусон… Я боялся, что это будете вы. Граф взял меня за плечо. — Уходите, — начал он.

— Оставайтесь на месте, мадемуазель Лоусон, — твердым голосом приказал Филипп.

— Ты сошел с ума! — сказал граф.

— Ничуть. — Знайте — ни один из вас отсюда не выйдет.

Граф, держа меня, шагнул было вперед, но остановился, увидев поднятые руки Филиппа: в них было ружье.

— Не делай глупостей, Филипп, — произнес граф.

— На этот раз, кузен, тебе не уйти, как тогда в лесу.

— Отдай ружье.

— Я убью тебя.

Быстрым движением граф толкнул меня за свою спину. Угрюмый смешок Филиппа отозвался странным эхом.

— Ты не спасешь ее. Я убью вас обоих.

— Послушай, Филипп…

— Я слишком часто слушал тебя. Теперь твоя очередь послушать.

— Ты собираешься убить меня, потому что хочешь получить то, что принадлежит мне, не так ли?

— Ты прав. Если бы ты хотел жить, не надо было делать предложение мадемуазель Лоусон; не надо было находить эти изумруды, в конце концов. — Надо было оставить что-нибудь и мне. Благодарю вас, мадемуазель Лоусон, что вы привели меня к сокровищам, но теперь они мои. Теперь все мое.

— И ты думаешь, что тебе удастся скрыть… убийство?

— Да, я все продумал. Я собирался застать вас вместе… Я не знал, что мадемуазель Лоусон будет так любезна, что сначала найдет для меня изумруды. Поэтому все складывается как нельзя лучше. Убийство и самоубийство. О нет, не мое, кузен. Я хочу жить… жить по-своему… Не как твоя жалкая тень. Мадемуазель Лоусон взяла ружье из оружейной, убила тебя, а потом себя. Ты так хорошо мне подыграл — с твоей-то репутацией.

— Филипп, ты просто глуп.

— Хватит разговоров. Пора переходить к делу. Ты первый, кузен… все должно быть по порядку…

Я видела дуло ружья. Я пыталась закрыть графа, но он твердо держал меня за своей спиной. Я непроизвольно закрыла глаза. Раздался оглушительный выстрел. Потом… тишина. В ужасе я открыла глаза.

Два человека боролись на полу — Филипп и Жан-Пьер.

Я даже не удивилась. Я почти не обращала на них внимания. Жизнь моя не закончилась в этой темнице, но теперь я теряла все, что придавало ей смысл, потому что на полу, истекая кровью, лежал человек, которого я любила.

Глава 12

Шумное веселье за стенами замка продолжалось. Люди, отмечавшие праздник сбора урожая и не подозревали, что граф находился при смерти, что Филипп спал после дозы снотворного, а мы с Жан-Пьером сидели в библиотеке и ждали.

В комнате графа находилось двое врачей. Еще не было одиннадцати, а мне казалось, что прошла целая жизнь с того момента, когда я стояла в темнице рядом с графом и неожиданно столкнулась лицом к лицу со смертью.

Как ни странно, тут же сидел Жан-Пьер, лицо его было бледным, в глазах читалось замешательство, словно он тоже не понимал, что происходило.

— Как они долго там, — сказала я.

— Не волнуйтесь. Он не умрет.

Я покачала головой.

— Нет, — сказал Жан-Пьер с горечью. — Он не умрет до тех пор, пока сам не захочет этого. Так было всегда…

Внезапно он улыбнулся.

— Сядьте, — сказал он, — не ходите из угла в угол — этим делу не поможешь. Секундой раньше, и я бы спас его. Я опоздал лишь на секунду.

Голос его звучал властно. Он вполне мог бы быть графом — хозяином этого замка. Впервые я заметила в его лице сходство с графским семейством, что в тот момент было совершенно неуместным.

Жан-Пьер сейчас давал распоряжения: — именно он послал меня за докторами, он руководил нашими действиями.

— Мы должны как можно меньше рассказывать о том, что произошло в темнице, — предупредил он, — граф скорее всего захочет изложить эту историю по-своему. Я думаю, ружье выстрелит случайно. Он не захочет, чтобы месье Филиппа обвинили в умышленном убийстве. Нам лучше проявить благоразумие до тех пор, пока мы не узнаем, что он думает по этому поводу.

Я также склонялась к этому решению. До тех пор, пока мы не узнаем. Он снова откроет глаза и будет жить.

— Если он выживет… — начала я.

— Он будет жить, — сказал Жан-Пьер.

— Если бы я могла быть уверена…

— Он хочет жить, — он на минуту замолчал, а затем продолжил. — Я видел, что вы ушли. Как я мог удержаться? Месье Филипп видел вас… ну, да все, наверное, видели и обо всем догадались. Я следил за вами. Я шел по вашим следам до темницы… и Филипп тоже. Но граф захочет жить… а если он чего-то хочет, он это получит.

— Итак, Жан-Пьер, вы спасли ему жизнь.

Он нахмурился, — Я не знаю, почему я это сделал, — сказал он. — Я мог бы позволить Филиппу застрелить его. Он первоклассный стрелок. Пуля пробила бы сердце: туда он и целился. Я знал это… и сказал себе:

— Ну вот и конец вам, господин граф. А потом… я прыгнул на Филиппа, схватил его за руку… и на секунду опоздал. На полсекунды… если бы не эти полсекунды, пуля попала бы в потолок… а на полсекунды позже — в его сердце. Хотя я не мог раньше. Я был довольно далеко. Не знаю, почему я это сделал. Я просто не думал об этом.

— Жан-Пьер, — повторила я, — если он будет жить, то жизнь ему спасли именно вы.

— Это странно, — заметил он.

Наступила тишина.

Мне нужно было поговорить о чем-нибудь еще. Мысль о том, что он лежит там без сознания, была невыносима… жизнь его медленно угасала, унося с собой все мои надежды на счастье.

— Вы искали изумруды, — сказала я.

— Да. Я собирался найти их и уехать. Это не было бы воровством. Я имею право… теперь, конечно, я не получу ничего. Я уеду в Мермоз и останусь его рабом на всю свою жизнь… если он будет жить, а он будет жить, потому что я его спас.

— Мы никогда не забудем этого, Жан-Пьер.

— Вы выходите за него замуж?

— Да.

— Тогда я теряю и вас.

— Вам никогда не была нужна я, Жан-Пьер. Вам было нужно только то, что, как вы считали, нужно ему.

— Странно… странно, его присутствие тут омрачало всю мою жизнь. Я ненавижу его. Бывали времена, когда я сам мог взять ружье и… и подумать только… если он будет жить, то только потому, что я спас его. Я бы сам никогда этому не поверил.

— Мы никогда не знаем, как поведем себя в определенных обстоятельствах… не знаем до тех пор, пока не столкнемся с ними. Сегодня вы совершили благородное дело, Жан-Пьер.

— Это было просто безумием. Мой разум отказывается в это поверить. Говорю вам, я ненавидел его — сколько я себя помню. У него есть все, чего я желаю. Он сам — то, чем я хочу быть.

— Филипп тоже хотел занять его место. Он ненавидел его, как и вы. Зависть разрушительна. Это один из семи смертных грехов, Жан-Пьер, и я думаю, самый страшный. Но вы его победили. Я так рада за вас, Жан-Пьер.

— Но говорю вам, я не хотел этого. Я не собирался убивать его. Но изумруды я бы украл, если бы представился случай.

— Я уверена, вы никогда бы не убили его. Теперь вы это сами знаете. Возможно, вы даже женились бы на мне. Вы могли бы попытаться жениться на Женевьеве.

На мгновение лицо его смягчилось.

— Мог бы, — сказал он. — Это испортило бы благородному графу настроение.

— А Женевьева? Неужели вы могли бы использовать ее для мести?

— Она очаровательная девушка. Юная… и необузданная… и как я, непредсказуемая. И она — дочь графа. Только не думайте, что я исправился, потому что совершил сегодня этот безумный поступок. Я ничего не стану обещать Женевьеве.

— Она молода и впечатлительна.

— И влюблена в меня.

— Ее нельзя обижать. Жизнь была к ней жестока.

— Вы думаете, я ее обижу?

— Нет, Жан-Пьер. Вы не такой злодей, каким хотите себя представить.

— Вы многого обо мне не знаете, Даллас.

— Достаточно много, чтобы верно судить о вас.

— Вы бы удивились, если бы узнали о моих намерениях… Я собирался сделать своего сына хозяином замка, если уж это недоступно мне.

— Но каким образом?

— Вы знаете, у графа были планы до того, как он решил жениться на вас. Он и не помышлял о повторном браке, поэтому решил привезти сюда свою любовницу и выдать ее замуж за Филиппа. Их сын унаследовал бы замок. Ну, так это будет мой сын, а не его.

— Вы и Клод!

Он с победным видом кивнул. — Почему бы и нет? Она возненавидела его, лишившись его внимания. Филипп не мужчина и вот… ну, что вы об этом думаете?

Но я думала только о том, что происходит в комнате наверху.

Врачи вошли в комнату. Оба они были местные, и знали многое обо всех нас. Один из них приезжал к графу после выстрела в лесу.

Я встала, и оба доктора посмотрели на меня.

— Он… — начала я.

— Он сейчас спит.

Я смотрела на них с безмолвной мольбой оставить мне хоть какую-то надежду.

— Он чудом оказался жив, — сказал один из них мягко. — Еще несколько сантиметров и… короче, ему повезло.

— Он выживет? — голос мой дрожал.

— Он, несомненно, в большой опасности. Если он переживет эту ночь…

Я бессильно опустилась в кресло.

— Мы должны остаться здесь до утра, — сказал один из врачей.

— Умоляю вас, останьтесь.

— Как это произошло? — спросил тот, кто постарше.

— Ружье месье Филиппа случайно выстрелило, — сказал Жан-Пьер. — Господин граф расскажет, как все произошло… если выздоровеет.

Доктора кивнули. А я подумала, что, наверное, они оба были здесь в тот день, когда умерла Франсуаза; интересно, тогда они тоже ждали объяснений графа по поводу случившейся трагедии?

Мне все равно, что тогда произошло. Я молила только о том, чтобы он выжил.

— Вы мадемуазель Лоусон? — спросил младший.

Я подтвердила это.

— Вас, кажется зовут Даллас.

— Да.

— Мне показалось, он пытался выговорить это имя. Может быть, вы посидите у его постели? Он не сможет с вами разговаривать, просто на случай, если он очнется. Ему будет приятно видеть вас там.

Я пошла в его спальню и просидела там всю ночь, глядя на него и молясь, чтобы он выжил. Рано утром он открыл глаза и посмотрел на меня — я поняла, что он был счастлив увидеть меня.

— Ты должен жить… ты не можешь умереть и оставить меня одну, — твердила я.

Потом он рассказал, что слышал мои слова, и твердо решил одолеть смерть.

Через неделю мы уже знали, что его полное выздоровление — лишь вопрос времени.

У него на удивление крепкий организм, сказали врачи, и ему чудесным образом повезло; теперь ему нужно было лишь полностью оправиться.

Граф объяснил, как все произошло — так, как мы и думали. Он не желал, чтобы его кузена обвинили в попытке убийства. Филипп и Клод уехали в Бургундию, и в разговоре между двумя кузенами Филиппу было приказано никогда больше не возвращаться в замок.

Я была рада, что больше никогда не увижу Клод. Теперь я знала, что она тоже искала изумруды, что она заинтересовалась настенной росписью именно тогда, когда проступили буквы: видимо, она догадалась, что я наткнулась на разгадку. Они с Филиппом вместе следили за мной; она обыскивала мою комнату, пока он задерживал меня на винограднике. Должно быть, это Филипп преследовал меня в роще в тот день. Намеревался ли он застрелить меня, как раньше пытался застрелить графа? Они хотели избавиться от меня и делали все возможное, чтобы заставить уехать, так как сочли, что граф слишком заинтересовался мной: если бы он женился, все их планы бы рухнули.

Клод была странной и сложной личностью. Я уверена, что одно время она искренне сочувствовала мне и ради моего же блага хотела спасти меня от графа. Она не могла поверить, что такая женщина, как я, могла вызвать постоянное чувство у столь ветреного мужчины — даже такой соблазнительной особе, как она, не удалось его удержать. Я представила ее и с мужем, и с Жан-Пьером — она была готова убежать с Жан-Пьером, если бы он нашел изумруды, и спокойно могла остаться с Филиппом, если бы он оказался удачливее в поисках сокровищ.

Я была рада, что Жан-Пьер избавился от нее, потому что я всегда буду испытывать к нему нежные чувства.

Граф сказал, что виноградники Мермоза он отдаст Жан-Пьеру. «Это малая плата, — сказал он, — за спасение моей жизни.»

Я предпочла не посвящать его в нашу с Жан-Пьером тайну; видимо, он и сам знал, потому что даже не спросил, что делал Жан-Пьер в темнице.

То были дни, полные надежд и страхов. Врачи обсуждали со мной его состояние, а я оказалась весьма способной сиделкой, но возможно это объяснялось лишь особым интересом к пациенту.

Мы часто сидели в саду и обсуждали наше будущее, говорили о Филиппе и Жан-Пьере. Я догадывалась, что Филипп сначала не возражал против моего присутствия в замке, потому что не думал, что я привлеку внимание графа, а когда понял, что ошибся, решил избавиться от меня. Вместе с Клод они решили, что мне нужно предложить работу по реставрации картин ее отца, чтобы убрать меня из Гейяра. И она попыталась соблазнить меня этим предложением. Потом он, конечно, думал убрать меня менее безобидным способом.

Мы пришли к выводу, что потайной шкаф был сооружен в том самом месте, где когда-то несчастный узник прорыл лаз из каменного мешка в темницу. Граф помнил, как его дед рассказывал об этом происшествии.

Изумруды вновь поместили в укрепленную комнату. Может быть, когда-нибудь я и надену их. Мысль об этом до сих пор кажется мне нелепой.

Мне очень хотелось, чтобы все эти приключения благополучно завершились — этого требовала моя страсть к завершенности. Иногда я сидела в залитом солнцем саду, смотрела на башни с бойницами и ощущала себя так, словно живу в сказке. Я была принцессой в изгнании, которая спасла заколдованного принца. Я сняла с него чары, и он вновь будет счастлив, счастлив навсегда. Теперь мне хотелось верить в это… в саду царило бабье лето, и человек, за которого я вскоре выйду замуж, был рядом со мной.

Но жизнь — не сказка.

Жан-Пьер уехал в Мермоз, после его отъезда Женевьева пребывала в мрачном расположении духа. В голове у нее родились безумные планы; а один благородный поступок не переменил характера Жан-Пьера.

Кроме того, мое счастье омрачала тень прошлого. Смогу ли я когда-нибудь забыть первую графиню?

О моем будущем замужестве стало известно. Я замечала эти взгляды… мадам Латьер, мадам Бастид… и вся прислуга.

Все как в сказке — скромная девушка приехала в замок и вышла замуж за графа.

Женевьева, тяжело переживавшая потерю Жан-Пьера, не старалась сдержать себя.

— Однако, вы храбрая!

— Храбрая? В каком смысле?

— Если он убил одну жену, почему бы не убить и вторую?

Да, счастливого завершения этой истории не предвиделось.

Дух Франсуазы словно преследовал меня. Я не верила в слухи, которые до меня доходили; но, как ни странно, они не давали мне покоя.

Он не убивал ее, повторяла я себе бесконечно.

И все же, почему он отказался сказать мне правду?

— Между нами не должно быть лжи, — говорил он.

Но продолжал молчать.

Возможность все узнать, однако, представилась, и я не могла от нее отказаться.

Вот как это произошло. Был полдень, в замке было тихо. Поведение Женевьевы вызывало у меня беспокойство и я пошла в комнату Нуну. Я хотела поговорить с ней о девочке, постараться понять, насколько далеко зашли ее чувства к Жан-Пьеру.

Я постучалась в дверь комнаты Нуну. Ответа не последовало, и я решилась войти. Нуну лежала на кушетке; глаза ее были прикрыты темным платком, я поняла, что она снова страдает от приступа головной боли.

— Нуну, — мягко позвала я, но ответа не последовало.

Взгляд мой скользнул от спящей женщины к шкафу, в котором хранились заветные тетради, и я увидела, что в дверце торчат ключи. Обычно она хранила их на цепочке у пояса, и было совсем не похоже на нее оставить их там.

Я склонилась над ней. Она глубоко дышала, сон ее был крепким.

Я опять посмотрела на шкаф: соблазн был слишком велик. Мне нужно знать. Она ведь показала мне остальные дневники, почему бы не посмотреть и этот? В конце концов, Франсуаза умерла, и если Нуну может их читать, почему нельзя мне?

Это важно, уверяла я себя. Это чрезвычайно важно. Я должна знать, что написано в последней тетради.

Я спокойно подошла к шкафу. Взглянув через плечо на спящую, я открыла дверцу. Бутылка, маленький стаканчик. Я взяла и понюхала его. Настойка опия, которой она пользовалась при головной боли — то самое снадобье, которое убило Франсуазу.

Нуну приняла его, потому что головная боль была невыносима. Мне нужно знать правду. Что толку от угрызений совести?

Я взяла тетрадь, стоявшую последней в ряду, перелистала ее. Да, это именно то, что мне нужно.

Я пошла к двери.

Нуну даже не пошевелилась. Я помчалась в свою комнату, сердце мое бешено колотилось. Я начала читать.

«Значит, у меня будет ребенок. На этот раз, может быть, мальчик. Это ему понравится. Пока я никому не скажу. Лотер должен узнать первым. Я скажу ему: «Лотер, у нас будет ребенок. Ты рад?» Конечно, я боюсь. Я многого боюсь. Но когда все кончится, все будет хорошо. Что скажет папа? Он оскорбится… ему будет отвратительно. Насколько он был бы счастливее, если бы я пришла и сказала, что ухожу в монастырь. Прочь от злобного мира, от похоти и тщеславия. Это бы ему пришлось по душе. А я приду к нему и скажу: «Папа, у меня будет ребенок.» Не сейчас. Я найду подходящий момент. Поэтому пока я ничего не должна говорить. Чтобы папа не узнал.

Говорят, женщина, ожидающая ребенка, меняется. Я изменилась. Я могла бы быть так счастлива. Я почти счастлива. Мне снится ребенок. Это будет мальчик, потому что мы так хотим. Это правильно, что графы де ла Талль должны иметь сыновей. За тем они и женятся. Если бы это не было обязательно, их устроили бы и любовницы. Они любят только их. Но теперь все будет по-другому. Он по-другому будет смотреть на меня: я буду матерью его сына.

Это чудесно. Я должна была знать это раньше. Не надо было слушать папу. Вчера, когда я ездила в Каррфур, я ничего ему не сказала. Не могла себя заставить. Я счастлива, а он все испортит. Он посмотрит на меня строгим ледяным взглядом и все увидит… все то, что предшествовало появлению младенца… не так, как это было… а так, как он себе представляет… ужасно… грешно… Я хотела крикнуть ему: «Нет, папа, это не так. Ты не прав. Не надо было слушать тебя.» О, эта комната, где мы вместе преклоняли колена и ты молился о том, чтобы я избегала плотской похоти! Потому я и шарахалась от мужа, Я все думаю теперь о вечере накануне моей свадьбы. Почему он согласился? Он пожалел об этом почти сразу же. Я помню, как после подписания брачного контракта и обеда мы вместе молились и он сказал: «Дитя мое, мне так хотелось бы, чтобы этого не было.» А я сказала: «Но папа, все меня поздравляют!» А он ответил: «Это потому, что брак с де ла Таллями считается хорошей партией, но я был бы счастлив, если бы ты сохранила чистоту».

Тогда я не поняла и сказала, что постараюсь быть добродетельной женщиной, а он пробормотал что-то насчет плотских страстей. А потом перед венчанием мы вместе молились, и я не знала ничего о том, что меня ожидает, кроме того, что это стыдно, и что мой отец опечален, что не может уберечь меня от позора. И вот такой я пришла к своему мужу…

Но теперь все по-другому. Наконец я поняла, что папа не прав. Ему не следовало жениться. Он хотел стать монахом. Он уже собирался в монастырь, но потом понял, что хочет жениться, и женился на моей матери. Но он возненавидел себя за свою слабость, и монашеская ряса стала его величайшим сокровищем. Он ошибается. Теперь я это знаю. Я могла бы стать счастливой. Я могла бы узнать, как заставить Лотера любить меня, если бы папа не запугал меня, если бы он не внушил мне, что супружеская постель — нечто постыдное. Я не пытаюсь обвинить его. Все эти годы, когда мой муж избегал меня, когда он проводил ночи с другими женщинами — их могло и не быть. Я начинаю понимать, что отвратила его от себя своим трепетом перед грехом. Завтра я поеду в Каррфур и скажу отцу, что у меня будет ребенок. Я скажу: «Папа, я не стыжусь… я горжусь собой. Все теперь будет по-другому».

Я не поехала в Каррфур, как обещала себе: зуб мудрости опять разболелся. Нуну сказала: «Иногда, когда женщина беременна, у нее выпадают зубы». Я покраснела, и она поняла. Как я могла удержать что-то в секрете от Нуну? Я сказала: «Не говори никому, Нуну. Я еще не сказала ему. Он должен узнать первым, ведь правда?! И еще я хочу сказать отцу». Нуну поняла. Она так хорошо знает меня. Она знает, как папа заставляет меня молиться, когда я приезжаю туда. Она знает, что ему хотелось бы видеть меня в монастыре. Она знает, что он думает о супружестве. Она втерла мне в десну дольку чеснока и сказала, что это должно помочь; я присела на скамеечку, спиной к ней, как часто сидела в детстве. Мы разговаривали с Нуну. Я рассказала ей о том, что чувствовала. Я сказала: «Папа ошибается, Нуну. Из-за него я относилась к замужеству как к чему-то позорному. Это из-за того, что… потому что это я сделала наш брак таким невыносимым, мой муж пошел к другим». «Ты не виновата, — сказала она. — Ты не нарушила ни одну заповедь». «Из-за папы я чувствую себя нечистой, — сказала я. — С самого начала. Поэтому мой муж отвернулся от меня. Я не могла объяснить ему. Он подумал, что я холодная, а ты ведь знаешь, Нуну, он-то не холодный. Ему нужна ласковая, нежная, умная женщина. С ним обращались несправедливо». Нуну не поняла. Она сказала, что я ничего дурного не сделала. Я обвинила ее в том, что она заодно с отцом. И сказала: «Мне кажется, тебе тоже больше хотелось бы видеть меня в монастыре, а не замужем…» Она этого не отрицала. Я сказала: «Ты тоже думаешь, что брак — нечто стыдное». И этого она тоже не отрицала. Зубная боль не прошла, поэтому она дала мне несколько капель настойки опия в стакане воды и заставила лечь на кушетку. Бутылочку она закрыла в шкафу и села рядом со мной. «Ты сейчас уснешь, — сказала она. — Крепко уснешь». Так и вышло. Это ужасно. Я не забуду этого до самой смерти. Все время вспоминаю об этом. Может быть, если я напишу об этом, мои мысли не будут все время к этому возвращаться. Папа очень плох. Началось все так. Сегодня я поехала к нему. Я решила рассказать ему о будущем ребенке. Когда я приехала, он был в своей комнате, и я пошла прямо к нему. В это время он сидел за столом и читал Библию. Он посмотрел на меня, потом положил красную шелковую закладку на страницу и закрыл книгу. «Ну, дитя мое». — сказал он. Я подошла и поцеловала его. Кажется, он сразу заметил, что я изменилась, потому что вид у него был удивленный и несколько встревоженный. Он спросил о Женевьеве, привезла ли я ее с собой. Я сказала, что нет. Бедный ребенок, такие длинные молитвы — это для нее слишком. Она начинает упрямиться, и это беспокоит его больше всего. Я уверила его в том, что она хороший ребенок. Он сказал, что замечает в ней склонность к своенравию. За этим нужно следить. Может быть, потому что я вновь собираюсь стать матерью, но я ощутила в себе протест. Я не хотела, чтобы Женевьева, когда придет время, пришла к своему мужу такой же, какой пришла я. Я довольно резко ответила, что по моему мнению она нормальна, такая, каким должен быть ребенок. Не следует ждать от детей, что они будут вести себя, как ангелы. Он встал, вид его был ужасен. «Нормальна, — сказал он, — Почему ты так говоришь?» И я ответила: «Потому что для ребенка естественно быть немножко, как ты говоришь, своевольным время от времени. Женевьева такова. Я не стану наказывать ее за это». «Пожалеешь розгу — испортишь ребенка, — ответил он. — Если она порочна, ее следует сечь». Я была в ужасе. «Ты ошибаешься, папа, — сказала я. — Я с тобой не согласна. Женевьеву никто не будет сечь. Никого из моих детей». Он с удивлением посмотрел на меня, и я выпалила: «Да, папа, у меня будет ребенок. На этот раз, надеюсь, мальчик. Я буду молиться, чтобы это был мальчик… и ты должен молиться тоже». Рот его скривился. Он произнес: «У тебя будет ребенок…» А я весело ответила: «Да, папа. И я счастлива-счастлива… счастлива…» «У тебя истерика», — сказал он. «Да, истерика. Я хочу танцевать от радости». Тогда он схватился за стол и стал сползать на пол. Я подхватила его, не дав упасть. Я не могла понять, что с ним произошло. Я поняла только, что ему очень плохо. Я позвала Лабиссов и Мориса. Они пришли и перенесли его на кровать. Мне самой стало дурно. Послали за моим мужем, а потом я узнала, что мой отец тяжело заболел. Я думала, что он умирает.

Это было два дня назад. Он звал меня. Он целый день зовет меня. Он хочет, чтобы я сидела у его постели. Доктор считает, что ему это на пользу. Я все еще в Каррфуре. Мой муж тоже здесь. Я сказала ему: «Это случилось с отцом, когда я сообщила, что у меня будет ребенок. Это было для него ударом». Мой муж утешил меня: «Он уже давно болен. Это был удар, и он мог произойти в любую минуту». «Но, — сказала я, — он не хотел, чтобы у меня были дети. Он считает это греховным». А муж сказал, что я не должна волноваться. Это повредит ребенку. Он доволен. Я знаю, что он доволен, потому что больше всего на свете он хочет сына.

Сегодня я сидела с отцом. Мы были одни. Он открыл глаза и увидел меня. И сказал: «Онорина… это ты, Онорина?» А я сказала: «Нет, это Франсуаза». Но он все повторял имя Онорина, и я поняла, что он принимает меня за мою мать. Я сидела у постели и думала о том времени, когда она была жива. Я видела ее не каждый день. Иногда ее одевали в платье с лентами и кружевами и мадам Лабисс приводила ее в гостиную. Она сидела в своем кресле, разговаривала мало, и я всегда думала, какая она странная. Но она была очень красива. Даже в детстве я понимала это. Она была похожа на куклу, что была у меня когда-то; лицо ее было гладким и розовым, без единой морщинки. У нее была тонкая талия, и при этом у нее были пышные, округлые формы, как на картинках, изображавших красивых женщин. Я сидела у постели и вспоминала ее и то, как однажды я вошла и застала ее смеющейся, она так странно смеялась, будто не могла остановиться, и мадам Лабисс увела ее в ее комнату, и была там довольно долго. Я знала, где ее комната, однажды я там была. Я пошла наверх, хотела побыть с ней. Она сидела в кресле, ноги ее были обуты в бархатные туфли. В комнате было тепло, а за окном, как я помню, шел снег. Высоко на стене висела лампа, а камин был прикрыт экраном, как у меня в детской. И еще я обратила внимание на окно, оно было маленькое, без занавесок, но с решеткой. Я подошла к ней и села на скамеечку у ее ног, а она мне ничего не сказала, но ей понравилось, что я рядом, она погладила мои волосы, а потом вдруг взъерошила их и вдруг начала смеяться тем странным смехом. Вошла мадам Лабисс и велела мне немедленно уходить. И потом рассказала Нуну, и меня отругали и запретили подниматься по той лестнице. Поэтому мать я видела только тогда, когда она приходила в гостиную.

И когда он говорил об Онорине, я сидела и вспоминала. Вдруг он сказал: «Я должен уйти, Онорина. Я должен уйти. Нет, я не могу остаться». Потом он начал молиться: «О Господи, я слаб и грешен. Эта женщина соблазнила меня и из-за нее я стал еще греховнее, чем был. Мое наказание свершилось. Ты испытываешь меня, о Господи, и твой недостойный раб предал тебя — семьдесят семь раз— предал я тебя». Я сказала: «Папа, все в порядке, это не Онорина. Это я, Франсуаза, твоя дочь. И ты вовсе не грешный. Ты хороший человек». А он ответил: «А? Что такое?» Я начала с ним разговаривать, пытаясь успокоить.

В тот вечер я многое поняла о своем отце. Когда я уже лежала в постели, мне все стало понятно. Он стремился к святости; он хотел стать монахом, но в нем боролись чувственность и набожность. Видимо, он испытывал большие страдания — он знал о своей слабости и старался подавить ее. Потом он встретил мою мать и возжелал ее; он оставил мысль о монастыре и вместо этого женился. Моя мать была красива, даже ребенком я понимала это; для него же она была неотразима. Я представляла себе, как он меряет шагами комнату, пытаясь удержать себя от близости с ней. Он считал плотскую любовь греховной, но был не способен воздерживаться от нее. Я представляла себе дни и ночи, когда он запирался в своей келье, лежал на тюфяке, бичуя себя. Он ждал отмщения, потому что верил в воздаяние за грехи. Малейшая провинность с моей стороны или со стороны слуг должна была быть наказана. Каждое утро он молился об одном и том же. «Возмездие Господне…»

Бедный папа! Как он, должно быть, был несчастен! Бедная мама! Что за брак у нее был? Тогда я поняла, что он сделал со мной и моим замужеством, и разрыдалась. Потом я сказала себе: «Еще есть время. У меня будет ребенок. Может быть, еще не слишком поздно». Как же мне помочь папе? Выхода я не видела.

В это утро Нуну пришла ко мне в комнату открыть шторы и посмотрела на меня с беспокойством. Она сказала, что у меня невыспавшийся вид. Я действительно провела бессонную ночь. Я лежала и думала о папе и о том, что он сделал с моей жизнью. Зуб? Она все считает меня ребенком и кажется не верит, что меня могут волновать важные проблемы. Да, зуб — я знала, что с ней невозможно разговаривать, и не хотела. «Тебе нужно принять на ночь немного настойки опия, дитя мое», — сказала она. Я ответила: «Спасибо, Нуну».

Когда я приехала в Каррфур, Морис сказал мне, что папа меня дожидается. Он все это время смотрел на дверь и любого входящего окликал моим именем. После моего приезда они вздохнули с облегчением. Я пошла и села у его постели, хотя когда я вошла, глаза его были закрыты, и даже когда он их открыл, некоторое время он меня не замечал. Потом я заметила, что он что-то бормочет про себя. Он повторял: «Возмездие Господне…» Он очень волновался, я это видела. Склонившись над ним, я прошептала: «Папа, тебе нечего бояться. Ты все делал так, как считал правильным. Что еще может сделать человек?» «Я грешник, — сказал он — Меня ввели во грех. То не ее вина. Она была прекрасна… она любила плотские наслаждения и соблазнила меня. Даже потом я не мог противиться ей. Это грех, детка. Величайший грех.» Я сказала: «Папа, ты слишком волнуешься. Лежи спокойно». «Это Франсуаза, моя дочь?» Я подтвердила это. «У тебя есть ребенок?» «Да, папа. Твоя внучка, Женевьева.» Лицо его сморщилось, а я испугалась. Он зашептал: «Я видел знамения. Грехи отцов… О боже мой, грехи отцов…» Я должна была успокоить его: «Папа, я понимаю тебя. Ты любил свою жену. Это не грех. Любить естественно, и естественно, что у мужчин и женщин родятся дети. Так устроен мир». Он все бормотал что-то про себя, а я решила позвать Мориса. Вдруг я разобрала слова: «Я знал. Это была истерия… Однажды мы обнаружили, что она играет с огнем. Она устраивала костер в спальне, складывала поленья друг на друга… Мы все время находили поленья, сложенные как будто для костра… в шкафах… под кроватями… Она все время убегала и собирала поленья… Потом пришли доктора». «Папа, — сказала я, — ты хочешь сказать, что моя мать была сумасшедшей?» Он не ответил и продолжал, словно не слышал моего голоса: «Я мог отправить ее куда-нибудь. Мог отправить… но не мог обойтись без нее… и все ходил к ней… хотя уже знал. И со временем появился плод ее безумия. Это мой грех, и мне воздается… я жду этого… жду…» Я была напугана, я забыла, что он больной человек. Я знала, что то, что он рассказал мне, было правдой. Теперь я поняла, почему мою мать держали в комнате с зарешеченными окнами: я поняла, почему наша семья была такой странной. Моя мать была безумной. По этой причине отец не хотел, чтобы я выходила замуж. «Франсуаза, — проговорил он. — Франсуаза, дочь моя…» «Я здесь, папа». «Я наблюдал за Франсуазой, — сказал он. — Она была хорошим ребенком… спокойная, застенчивая, любящая одиночество… совсем не похожая на мать. Не бесстыдная… любящая плотские грехи. Но сказано — «до третьего и четвертого колена…» Ее выбрали де ла Талли… и я дал согласие. Это грех гордыни. Я не мог сказать графу, когда он просил руки моей дочери для своего сына: «Ее мать была сумасшедшей». Поэтому я дал согласие, а потом бичевал себя за гордыню и похоть, ибо я виновен в этих двух смертных грехах. Но я не предотвратил этот брак, и моя дочь уехала в замок». Я пыталась успокоить его: «Все в порядке, папа. Бояться нечего. С прошлым покончено. Теперь все в порядке». «До третьего и четвертого колена… — шептал он. — Грехи отцов… Я вижу это в ребенке. Она необузданна и похожа на бабку. Я знаю эти признаки. Она будет, как ее бабка… не способна сопротивляться плотским наслаждениям… и порочное семя будет передаваться новым поколениям». «Это не о Женевьеве… моей маленькой дочке». Он прошептал: «В Женевьеве есть это семя… Я видел его. Оно будет расти и расти, пока не уничтожит ее. Я должен был предупредить свою дочь. Сия доля миновала ее, но ее дети не избегнут!» Я была напугана. Я начала понимать гораздо больше, чем когда-либо раньше. Теперь я поняла, почему он так ужаснулся, когда я сказала ему, что будет еще один ребенок. Я сидела у постели, онемев от ужаса.

Не с кем поговорить. Вернувшись из Каррфура, я пошла в сад и долго сидела там, размышляя. Женевьева! Моя дочь! Случаи из прошлого возникли в моей памяти. Будто я смотрела пьесу, состоявшую из сцен, неуклонно ведущих к развязке. Я вспомнила приступы ярости, ее несдержанный смех — он эхом звучал из прошлого в моей памяти. Моя мать… моя дочь. Они даже внешне похожи. Чем больше я старалась вспомнить лицо матери, тем больше оно походило на лицо Женевьевы. Теперь я знала, что должна следить за своей дочерью, как мой отец следил за мной. Малейшее отклонение в ее поведении, которое раньше я принимала за детские шалости, приобретало новое значение. Порочное семя передалось через меня новому поколению. Отец, который хотел стать монахом, оказался не способен противиться своей страсти к жене, даже узнав о ее безумии, и в результате родилась я — и я в свою очередь родила ребенка. Потом ужас моего положения заставил меня задрожать — ведь была не только моя бедная Женевьева. Есть еще не родившийся ребенок.

Вчера я не поехала в Каррфур. Не могла. Сказала, что болит зуб. Нуну засуетилась вокруг меня. Она дала мне несколько капель своей настойки, от нее я заснула. Проснувшись, я почувствовала себя посвежевшей, но вскоре мои тревоги опять стали терзать меня. Ребенок, которого я так ждала… каким он будет? Что станет с моей бедной Женевьевой? Сегодня утром она приходила, она всегда приходит ко мне в первую очередь. Я слышала, как она разговаривала с Нуну за дверью. Нуну говорила: «Твоя мама плохо себя чувствует, у нее болит зуб, она хочет отдохнуть». «Но я всегда хожу к ней», — ответила моя дочь. «Не сегодня, дорогая. Пусть мама отдохнет». Но Женевьева пришла в бешенство. Она топала ногами, и когда Нуну старалась удержать ее, она укусила ее за руку. Я лежала и дрожала. Он прав. Эти внезапные приступы — не просто детские капризы. Нуну не может справиться с ними… и я не могу. Я позвала ее, и она вошла, в глазах ее стояли слезы, губы плотно сжаты. Она бросилась ко мне и обхватила меня с неистовой силой. «Нуну хочет разлучить нас. Я не позволю ей. Я убью ее». Вот как она говорила, безудержно, дико. Она так не думает, всегда говорила я. Просто у нее такая манера! Как она похожа на Онорину. Мой отец заметил в ней это семя. Да, оно есть… меня охватил ужас.

Папа зовет меня. Поэтому я поехала в Каррфур. «Он все время ждет вас, — сказали мне. — Он следит за дверью. Зовет вашу мать. Наверное, он думает, что вы — это ваша мать.» Я села у его постели, он смотрел на меня дико блестевшими глазами и звал то меня, то мою мать. Он бормотал что-то о грехе и воздаянии, но было не так понятно, как раньше. Я думала, он умирает. Я видела, что он все больше возбуждается, и склонилась, чтобы расслышать его слова. «Ребенок? — спрашивал он. — Будет ребенок?» Я подумала, что он говорит о том, что я сказала ему, но потом поняла, что мысли его далеко в прошлом. «Ребенок… У Онорины будет ребенок. Как это могло случиться? О, это воздаяние Господне. Я знал… и несмотря на это… я ходил к ней, и это воздаяние Господне… до третьего и четвертого колена… а семя… порочное семя… будет жить вечно». «Папа, — сказала я, — все это давно прошло. Онорина умерла, а я здорова. Со мной ничего не случилось». Он смотрел на меня непонимающим взглядом и бормотал: «Мне сказали, что у нее будет ребенок. Я хорошо помню тот день. «Вы станете отцом», — сказали мне. И они улыбались мне… и не знали, какой страх был в моем сердце. Вот оно — воздаяние. Мой грех не умрет вместе со мной. Он будет жить в третьем и четвертом поколениях. В ту ночь я пошел к ней в комнату… Я стоял над ней. Она спала. У меня в руке была подушка. Я мог задушить ее… это был бы конец… конец ей и ребенку. Но она была красива… черные волосы… круглое детское лицо… а я был трусом, я упал на нее, обнял и понял, что никогда не смогу убить ее». «Ты расстраиваешь себя, папа, — сказала я. — Все прошло. Ничего уже не изменить. Вот я здесь… и я здорова, поверь мне». Он не слушал меня, а я думала о Женевьеве и о не родившемся ребенке.

Прошлой ночью я не спала. Я думала о горе своего отца. И не могла забыть о Женевьеве. Я думала о ее неистовости, так пугавшей Нуну. Теперь я понимала, почему. Нуну знала мою мать. Страхи Нуну лишь отражали страхи отца. Я видела, что Нуну следит за моей дочерью. Задремав, я увидела кошмарный сон. Кто-то сидел в комнате с зарешеченными окнами. Я должна была убить ее; я стояла с подушкой в руке. Это была моя мать… но у нее было лицо Женевьевы и в руках у нее был ребенок… ребенок, который еще не родился. Я заставила ее лечь и стояла над ней с подушкой. Проснулась я с криком: «Нет! Нет!» Меня трясло. После я не могла спать. Я боялась уснуть и увидеть кошмар, поэтому взяла настойку Нуну, а потом заснула без снов.

Утром я проснулась, и сознание мое прояснилось. Если мой ребенок — мальчик, он будет продолжателем рода де ла Таллей. И я подумала, что порочное семя безумия вкрадется в замок, как привидение, и будет преследовать их род столетиями. И принесу им это семя я. Женевьева? О ней позаботится Нуну. Нуну знает. Она будет следить за ней. Она устроит так, чтобы Женевьева не выходила замуж. Может быть, Нуну уговорит ее пойти в монастырь, как папа хотел уговорить меня. Но ребенок… если это будет мальчик… у папы не хватило мужества. Нужно мужество. Если бы папа убил мою мать, я бы никогда не родилась. Я не знала бы боли… ничего. Так могло бы быть и с ребенком.

Прошлой ночью случилась странная вещь. Я проснулась от кошмара, и вспомнила, как хорошо спится после содержимого той бутылочки с ребристыми боками. Ребристыми, как сказала Нуну, для того, чтобы в темноте сразу определить, что это бутылочка с ядом. Яд! Но от него так сладко спится, такое облегчение! Я подумала, что можно принять в два… в три раза больше, чем Нуну давала мне от зубной боли… и не будет никаких страхов… никаких проблем. Ребенок ничего не узнает. Ребенок не придет в этот мир, за ним не будут все время следить, ожидая первого проявления порока. Я потянулась за бутылочкой и подумала, что не буду такой трусихой, как папа. Представила, что сейчас я такая же старая, как он… лежу на смертном одре, кляня себя за несчастья, которые навлекла на своих детей. Я посмотрела на бутылочку и испугалась. Приняла несколько капель и заснула, а утром сказала себе, что это не выход.

Сейчас ночь, и опять страхи преследуют меня. Спать не могу. Все думаю о папе и маме в комнате с зарешеченными окнами, и ощущаю внутри себя ребенка. Нуну, пожалуйста, позаботься о Женевьеве. Я оставляю ее на твое попечение. Может быть, сейчас у меня достанет мужества, которого не хватило папе. Если бы ему это удалось, многим из нас от этого стало бы лучше. Моя маленькая Женевьева никогда не родилась бы… Нуну избавилась бы от страхов… Я никогда бы не родилась… Мой отец был прав. Вот она, бутылочка из зеленого стекла. Тетрадь я положу в шкаф вместе с теми другими и Нуну найдет ее. Она любила читать о тех днях, когда я была маленькой, она говорит, что они напоминают ей о прошлом. Она объяснит им, почему… если я смогу. Правильно ли я делаю… Теперь я попробую заснуть… Если не смогу… Утром я напишу, что так чувствуют себя люди ночью… Днем все, выглядит по-другому. Но папе не хватило мужества… Хватит ли у меня… Хватит ли…»

На этом запись оборвалась. Но я знала, что произошло. Она нашла в себе то, что называла мужеством, и из-за этого той ночью она и ее неродившийся ребенок умерли.

Картины, вызванные к жизни записями Франсуазы, целиком заняли мое воображение. Я так ясно все себе представляла: дом, наполненный мрачной тайной; комнату с зарешеченным окном, ограду у камина; высоко на стене лампа; неистовая и страстная женщина; муж-аскет, не находящий в себе сил противиться ее чарам; его борьба со своими чувствами; он предается страсти и в результате получает то, что его фанатичному разуму кажется возмездием. Рождение Франсуазы, вечная слежка, воспитание в уединении… а потом брак с графом. Я поняла, почему этот брак был неудачным с самого начала. Невинную и невежественную девушку учили относиться к супружеству с ужасом; оба разочарованы: она — страстным молодым мужем, он — холодной женой.

И все в замке знали о том, что брак неудачен, и когда Франсуаза умерла от передозировки настойки опия, все задались вопросом: не дело ли это рук мужа?

Это было жестокой несправедливостью, и виновата в этом Нуну. Она читала то, что прочла я; она знала то, что я только что обнаружила, и при этом она позволила подозревать графа в убийстве жены. Почему она не показала ему эту тетрадь, в которой все так понятно изложено?

Граф должен знать правду.

Я посмотрела на часы. Граф должен быть в саду. Он, наверное, недоумевает, почему я не пришла к нему, как обычно. Мы имели обыкновение сидеть у пруда и строить планы на будущее, обсуждая свадьбу, которая состоится, как только он полностью выздоровеет.

Я пошла к нему — он сидел один и с нетерпением ждал меня. Он сразу понял, что что-то произошло.

— Даллас! — в голосе его прозвучала нежность, которая всегда трогала меня; теперь же она лишь наполнила меня яростью оттого, что его, невинного человека, несправедливо обвинили.

— Я узнала правду о смерти Франсуазы, — выпалила я. — Теперь все должны узнать. Она вся здесь… она написала об этом сама. Все ясно. Она покончила с собой.

Я увидела, какое впечатление это произвело на него, и с победным видом продолжала:

— Она вела небольшие дневники. Они все у Нуну. Нуну знала… и ничего не сказала. Она позволила обвинить тебя. Это чудовищно. Но теперь все узнают.

— Даллас, дорогая, ты взволнована.

— Взволнована! Я открыла эту тайну. Теперь я могу показать это… признание… миру. Больше никто не посмеет сказать, что ты убил Франсуазу.

Он положил свою руку на мою. — Расскажи мне, что ты обнаружила, — попросил он.

— Я решила выяснить. О существовании тетрадей я знала. Нуну показывала мне некоторые из них. Поэтому я пошла к ней. Она спала, шкаф был открыт… я взяла последнюю. Я догадывалась, что там должна быть какая-то разгадка, но не думала, что найду такой ясный и неоспоримый ответ.

— Что ты нашла?

— Она покончила с собой из-за страха перед безумием. Ее мать была сумасшедшей, и отец сказал ей это в бреду после удара. Он рассказал ей, как пытался убить ее мать… как ему это не удалось… но было бы лучше, если бы удалось. Понимаешь? Она была такая… неискушенная. Это сквозит во всех ее дневниках. Она безропотно воспринимала все, что ей внушали… Признание здесь… яснее не бывает. Никогда больше никто не обвинит тебя в убийстве.

— Я рад, что ты нашла это. Теперь между нами нет тайн. Наверное, я должен был сам рассказать тебе. И я сделал бы это через какое-то время. Но я боялся, что даже ты могла выдать взглядом… жестом…

Я испытывающе посмотрела на него. — Конечно, я знала, что ты не убивал ее. Ты же не думаешь, что я поверила в эти абсурдные слухи?

Он взял мое лицо в ладони и поцеловал. — Мне нравится думать, — сказал он, — что ты сомневалась и любила меня одновременно.

— Это правда, — согласилась я. — Я не понимаю Нуну. Как могла она знать и молчать?

— По той же причине, что и я.

— По… той же?

— Я знал, что произошло. Она оставила мне записку с объяснением.

— Ты знал, что она убила себя и при этом позволил им…

— Да, я знал и позволил.

— Но почему… почему? Это так несправедливо… так жестоко…

— Я привык к людской клевете и по большей части заслужил, чтобы обо мне говорили дурно. Ты же знаешь, — я предупреждал тебя, — что ты выходишь замуж отнюдь не за святого.

— Но — убийство…

— Теперь это наша тайна, Даллас.

— Но я собираюсь рассказать о ней.

— Нет. Ты кое о чем забыла.

— О чем?

— Женевьева.

Я посмотрела на него и поняла.

— Да, Женевьева, — продолжал он. — Ты знаешь, какая она — неистова, легко возбудима. Как легко было бы сделать с ней то, что произошло с ее бабкой. Пока ты здесь, она немного изменилась. Нельзя ожидать… но я думаю, что легче всего свести человека с ума постоянной слежкой, предполагая, что семя порока в ней разовьется. Я не хочу, чтобы на нее так смотрели. Я хочу, чтобы у нее была возможность вырасти в нормальных условиях. Франсуаза убила себя ради ребенка, которого ждала; я могу по крайней мере выдержать сплетни ради нашей дочери. Теперь ты понимаешь, Даллас?

— Да, я понимаю.

— Я рад, потому что теперь между нами нет тайн.

Я смотрела на пруд. Было жарко, день клонился к вечеру. Я приехала сюда лишь год назад. Столько произошло за один короткий год!

— Ты молчишь, — сказал он. — Скажи мне, о чем ты думаешь?

— Я думала обо всем, что случилось с тех пор, как я сюда приехала. Все совсем не так, каким казалось мне, когда я здесь появилась… когда увидела тебя впервые. Ты показался мне совсем не таким, какой на самом деле… и теперь я вижу, что ты способен на… великую жертву.

— Дорогая, ты все слишком драматизируешь. Эта… жертва недорого мне стоит. Какое мне дело до того, что обо мне говорят? Ты знаешь, я достаточно дерзок, чтобы сказать людям: «Говорите, что хотите.» И хотя мне нет никакого дела до всего мира, есть некто, чье мнение очень важно для меня… Вот почему я сижу здесь, наслаждаясь ее одобрением, и даже позволяю ей возвести меня в ранг святого. Я знаю, что она, конечно, скоро обнаружит, что это иллюзия… но как приятно поносить нимб хоть немного.

— Почему ты все время хочешь очернить себя?

— Потому что за маской надменности скрывается страх.

— Страх? Чего же ты боишься?

— Что ты разлюбишь меня.

— А как же я? Неужели ты думаешь, что у меня нет таких же сомнений?

— Приятно сознавать, что и у тебя встречаются недостатки.

— Мне кажется, — сказала я, — что это счастливейшая минута в моей жизни.

Он обнял меня, и некоторое время мы сидели рядом, глядя на сад, где царил покой.

— Пусть эта минута длится вечно, — сказал он.

Он взял из моих рук тетрадь и оторвал обложку. Потом зажег спичку и поднес ее к страницам.

Голубые и желтые языки пламени пожирали страницы, исписанные детским почерком.

Вскоре от признания Франсуазы ничего не осталось.

Он сказал:

— Неразумно было сохранять это. Ты объяснишь Нуну?

Я кивнула. Взяла обложку от тетради и положила себе в карман.

Вместе мы наблюдали, как куски почерневшей бумаги разлетались по лугу. Я думала о будущем — о сплетнях, которые будут постоянно доходить до моих ушей, о неистовости Женевьевы, о сложности человека, которого я таким непостижимым образом полюбила. Будущее бросало мне вызов. Но я из тех, кто всегда его принимает.

Примечания

1

Марди Гра (фр. Mardi gras, буквально — «жирный вторник») — вторник перед началом католического Великого поста, последний день карнавала. Праздник, который знаменует собой окончание семи «жирных дней» (аналог русской Всеядной недели). Название распространено, в основном, во франкоговорящих странах и регионах. Празднуется во многих странах Европы, в США самые массовые и пышные празднования проходят в Новом Орлеане.

Content

Виктория Холт
Властелин замка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Примечания