Жан-Филипп Арру-Виньо

Вишенка на торте

Я посвящаю эту книгу поп-группе «Большие ножи». А еще посвящаю ее моей вишенке на торте — Патрисии

Ой-ой-ой!

Мы все уселись в круг на ковре в гостиной, и папа спросил:

— Ну что, мои дорогие Жаны, как прошел первый день в школе?

Он выпускал из трубки облачка дыма, и в воздухе распространялся сладкий аромат вишневого табака.

— Как прошел первый день где? — переспросил Жан В., который никогда ничего не понимает.

Я усмехнулся.

— Первый день в школе, глухарь!

— Сам ты глухарь! В глаз захотел получить?

— В глаз? От пятиклашки? Не смеши меня!

Жан Г. поднял руку — как будто все еще сидел на уроке — и с гордостью сообщил:

— Я уже получил хороший билетик![1] Когда у меня их будет десять, мне подарят картинку, а когда наберется десять картинок…

— …рак на горе свистнет! — закончил за него Жан В. и пригнулся — очень вовремя, потому что ему в лоб как раз летела косточка от оливки, запущенная Жаном Е.

Жан Е. — настоящий снайпер. Он еще маленький и в школу не ходит, поэтому ему нечего было рассказать про первый учебный день, вот он и придумал себе занятие — под шумок обстреливал нас обсосанными косточками, повторяя: «Прямо в яблочко, господа!» — совсем как охотник за головами Джош Рэнделл в телевизоре. Тот приговаривал так, когда убивал бандитов.

Косточка от оливки дзынькнулась об стакан — и Бэтмен, шиншилла Жана В., бросился за ней и со шлепком приземлился на журнальный столик.

— Неужели нельзя сделать так, чтобы я мог спокойно выпить немного виски в кругу семьи, не опасаясь, что это чудовище… — начал было папа.

— Бэтмен — не чудовище! — обиделся Жан В. — Он — редкий вид шиншиллы. И к тому же он тоже член нашей семьи, хоть его и не зовут Жан Бэтмен.

— Боюсь, он рискует стать редким видом паштета, если ты немедленно не посадишь его обратно в клетку, — сказал папа. — Я понятно выражаюсь?

С тех пор как Бэтмен обгрыз совсем новые тапочки, которые мама подарила папе на день рождения, папа с шиншиллой Жана В. уже не такие большие друзья.

Жан В. побледнел и быстро выудил Бэтмена из-под дивана.

— Бэтмен станет паштетом? — испуганно проговорил он.

— Конечно же, папа шутит, — успокоила его мама и тут же добавила, чтобы разрядить обстановку: — Кто хочет пирожков с сыром? Только-только из духовки.

— Я! Я! — закричали мы все, однако образ мясного паштета, из которого торчат маленькие острые ушки Бэтмена, слегка подпортил нам аппетит. Это было очень обидно, потому что в честь начала учебного года мама приготовила наши любимые закуски. Обычно мы бываем от такой еды в восторге. Это похоже на закуски для пикника, и их так много, что обед уже и не нужен. Мама выставляет на стол орешки, сельдерей с творогом, тосты с плавленым сыром, хрустящие ломтики пиццы… Короче говоря — все наше любимое (конечно, не считая сельдерея, у которого такой вкус, как будто жуешь моток зубной нити).

Мама расставляет тарелки на крутящемся столике, мы садимся в круг, и нам всем предоставляется исключительное право набивать животы жирными чипсами и накачиваться химической шипучкой.

— Итак, кто же мне расскажет про свой первый день в школе? — спрашивает папа, плеснув себе новую порцию виски.

— Я! Я! — закричали мы все хором.

Шум поднялся нешуточный.

— Мою учительницу зовут мадам Зилтанос! — пробубнил Жан Д.

— Желтонос? — пошутил Жан Г.

— Не Зилтанос, а Зилтанос — с буквой 3! — так же невнятно проговорил Жан Д.

Жан Д. не выговаривает многие буквы, но сейчас он еще к тому же напихал за щеки орехов, и казалось, будто у него полный рот стеклянных шариков.

— Мадам Длиннонос? — сморозил Жан В., который никогда ничего не понимает. — Она у вас что — слон?

— Да не Длиннонос, а Зилтанос! — воскликнул Жан Д. — К тому зе она мне зутко нъявится!

— Дети, давайте вы будете говорить по очереди, — перебила нас мама, чтобы беседа за ужином не превратилась в базар.

— Да-да, учитесь слушать друг друга! — добавил от себя папа. — Кто первый?

— Я! Я! — закричали мы все хором.

Жан Г. и Жан Д. принялись пинать друг друга, и папино легендарное терпение наконец-то лопнуло.

— Так, — сказал он, потирая переносицу. — Если вы немедленно не замолчите, следующий учебный год у вас начнется в интернате для детей военнослужащих.

Интернат для детей военнослужащих — это ужасно строгое учебное заведение. Там учат маршировать, просыпаться по сигналу горниста в неотапливаемой общей спальне и съедать на завтрак порцию мяса из консервной банки.

Я иногда думаю, что, возможно, жить в интернате для детей военнослужащих было бы проще, чем в семье с шестью мальчиками. Никто тебя не перебивает, не уличает в том, что утром ты не почистил зубы… Нет никаких младших братьев, которые начинают гоняться друг за другом босиком по игровому полю, как только старшие усаживаются поиграть в «Монополию»… Нет никаких средних братьев, которые стаскивают у тебя рацию и раскрашивают цветными карандашами твою коллекцию книг про «Великолепную пятерку»…

Старшие — это мы. Первый — Жан А., мы зовем его Жан Аристократ, потому что он вечно задается и немного похож на Джо Дальтона из комиксов про Счастливчика Люка. За ним иду я — Жан Б., также известный по прозвищу Жан Булка, это все из-за щек, они у меня кругловатые. Ну, по крайней мере так все говорят. А мне самому иногда кажется, что булкой меня называют потому, что мы с Жаном А. — это как бы такой бутерброд: я — булка, а он — тонкий и длинный ломтик колбасы.

Со средними нам не повезло. Тут первым идет Жан В. — он Витает в облаках и никогда ничего не понимает, а вторым — Жан Г., Гадский гамадрил, Головная боль всей семьи. Эти двое вообще спелись, невозможно спокойно посидеть и почитать — кто-нибудь из них непременно выстрелит в тебя из духовой трубки или запустит дротиком. Их комната через стенку от нашей, и даже мама, которая очень гордится своей организованностью, опасается туда заходить: там такой кавардак, что, боюсь, в один прекрасный день Жан В. и Жан Г. затеряются в глубинах собственного хлама. Спустя десять тысяч лет их откопает какой-нибудь знаменитый исследователь, но это будет уже совершенно не важно, потому что я к тому времени давным-давно перестану жить в нашем доме в городе Тулон.

По другую сторону коридора живут младшие — Жан Д., которого дразнят Заном Д., потому что он не выговаривает ни букву «Ж», ни многие другие буквы. А последний — наш самый младший брат Жан Е., его называют то Ежом, то Енотом, но вообще-то он, скорее, индийский павлин — такой у него громкий голос. Младенцем он целыми днями орал так, что у нас у всех уши закладывало, а теперь стало еще хуже: говорить он пока толком не научился, зато может наизусть прокричать музыкальные заставки ко всем нашим любимым телепередачам. Ему совершенно не важно, надо нам сегодня рано вставать или можно поспать подольше, — он все равно ввалится в комнату спозаранку, нацепив на голову шляпу Зорро, которая ему здорово велика, и проорет во все горло: «Сталью клинка владеет рука-а, верный конь и ночь в подмогу-у!»

Да уж, мне бы куда больше понравилось просыпаться под звуки горна в интернате для детей военнослужащих.

Но в любом случае папина угроза немного нас угомонила. Все-таки не каждый день вместо обеда разрешают есть закуски для пикника и до икоты напиваться шипучкой.

— Может, послушаем для начала старших? — предложила мама.

Папа покорно вздохнул: похоже, он уже начинал жалеть, что решил сегодня прийти с работы пораньше. Он повернулся к Жану А., который удивительным образом умудрился ни разу не раскрыть рта с самого начала застолья.

— Ну так что же, мой дорогой Жан А.? — сказал папа. — Как прошел первый день в как бы… ну, в смысле, первый день в старшем… Я хочу сказать, ты ведь пошел… ну, в твоем новом… Кхм.

Папа — очень хороший врач, но память у него никудышная. Возможно, именно поэтому он и назвал всех нас одинаково — Жанами, только буквы в конце разные, чтобы не запутаться, чья очередь накрывать на стол и кому поливать цветы в саду.

— Жан А. перешел в восьмой класс, дорогой, — произнесла мама с укоризной.

— В восьмой? — переспросил папа, неловко хихикнув. — Ну конечно! Я именно это и собирался сказать, дорогая.

Жан А. открывал и закрывал рот, и оттуда доносилось какое-то странное побулькивание. Точно так же делали наши золотые рыбки Веллингтон и Антрекот, когда их доставали в сачке из аквариума, чтобы его помыть.

Обычно бывает не так-то просто ввернуть слово в беседе с Жаном А. Он ведь теперь в старшей школе и к тому же изучает латынь, поэтому считает себя самым умным и называет нас всех то нуллюсами, то карликовыми братьями.

Но за сегодняшний вечер он не проронил ни слова. Он промолчал, даже когда попался на любимую шутку Жана В.: тот обожает засовывать себе в рот пирожок с сыром, а потом доставать его оттуда весь обслюнявленный и потихоньку класть обратно на блюдо, чтобы кто-нибудь взял его, не заметив подвоха. Жан А. попался, как последний простак: проглотил слюнявый пирожок и даже внимания не обратил на триумфальное зубоскальство Жана В.

Да что же это с ним произошло?

За лето у Жана А. случилось то, что папа и мама называют «скачком роста»: штаны и рукава рубашек внезапно стали ему коротки, а над верхней губой появилось пятнышко в форме усов Зорро. Голос у него теперь тоже был какой-то чудной: он вдруг без предупреждения срывался с одной высоты на другую и из низкого превращался в тоненький, как будто Жану А. нужно было одновременно озвучивать разных мультяшных персонажей — большого и маленького.

— Ну так что же, мой дорогой Жан А.? — повторил папа. — Ты, никак, онемел?

Изо рта у Жана А. вырвалось новое булькание, и мы расслышали длинное непонятное слово:

— Унасфкласидивчон… ки…

— Что-что? — не понял папа.

— Унасфкласидив… чонки, — снова пробулькал Жан А.

— У вас в восьмом классе начали преподавать чревовещание? — поинтересовался папа. — Учат разговаривать не раскрывая рта?

— У него зубы склеились ириской! — предположил Жан Г.

— Это слюнявый пийазок Зана В.! — промямлил Жан Д. — Он не мозет его пелевалить!

Но я-то знал, что дело не в этом.

Жан А. вернулся из школы с горящими ушами и всклокоченными волосами. Едва войдя в комнату, он стянул со штанов велосипедные затяжки, вскарабкался на верхнюю полку нашей двухъярусной кровати и отвернулся к стенке, прижав к уху транзистор.

— Ты что, заболел? — спросил я.

— Вам достались учителя-садисты?

— Не нашел себе новых друзей?

— Ну и ладно, — сказал я. — Не хочешь говорить — лежи себе сколько влезет.

Лично я обожаю возвращаться в школу после каникул: хрустящие тетрадки, новенький кожаный портфель, который пахнет как кобура для пистолета, аромат прозрачных пластиковых обложек для учебников… Правда, обидно, что в начале года не задают домашних заданий и нельзя сразу испробовать все эти новые вещи — поэтому я много раз подряд разбираю и собираю портфель, раскладывая предметы по разным отделениям и кармашкам, как будто готовлюсь к соревнованию по сбору школьной сумки.

Но этот учебный год начался не так, как обычно. Мы с Жаном А. впервые пошли в разные школы.

В Шербуре и потом в Тулоне мы всегда учились вместе. Но на этот раз, чтобы в восьмом классе продолжить изучать латынь, Жан А. был вынужден пойти в другую школу.

Вообще-то сначала мне это даже понравилось — ну, что мы наконец-то будем учиться каждый сам по себе. В кои-то веки побуду не чьим-нибудь братом, а просто человеком. Но на первой же перемене я с удивлением обнаружил, что глазами ищу Жана А. в школьном дворе и чувствую себя очень странно оттого, что не нахожу его. Я вдруг почувствовал себя маленьким и каким-то потерянным — как будто прежде одного его присутствия было достаточно, чтобы меня защищать.

Впрочем, он был не так уж и далеко — буквально через дорогу. Я даже мог разглядеть окна его новой школы из своей. Но это было совсем не то же самое. У меня было такое ощущение, будто Жан А. переместился в какой-то другой мир — в мир тревожный и незнакомый, и что отныне наши пути разошлись навсегда, и мы больше не сможем вместе возвращаться домой по вечерам, бешено крутя педали велосипедов, чтобы первыми добраться до печенья и выбрать себе то, которое с самой вкусной начинкой.

У мамы всегда всё под контролем. Каждый год в первый день занятий она вешает наши расписания уроков на дверцу холодильника. Так она знает, в котором часу каждый из нас возвращается из школы, у кого на следующий день физкультура и кому грозит отсидеть в школе двенадцать часов наказания, если он в очередной раз забудет принести на урок музыки флейту.

— Ну же, мой дорогой Жан А., — произнесла мама, ободряюще улыбаясь. — Какие у тебя впечатления от восьмого класса?

Жан А. сглотнул, как будто у него в горле до сих пор стоял пирожок, обслюнявленный Жаном В.

— У нас в классе девчонки, — наконец отчетливо произнес он.

— Что у вас в классе? — переспросил Жан В.

— Девчонки, чурбан, — ответил я.

Жан Г. выпучил глаза от изумления.

— Ты хочешь сказать — настоящие девчонки, с хвостиками на головах, юбками и всем таким?

Жан А. в отчаянии кивнул.

— Обалдеть! — воскликнул Жан В., присвистнув.

— Ты что — в смешанном лицее? — спросил я, сильно сомневаясь в том, что такое возможно.

Но Жан А. в ответ скорчил такую физиономию, что было ясно: да, он — в смешанном лицее.

— Обалдеть! — повторил Жан В. и сочувственно добавил: — Ну ты и вляпался, старик…

Он похлопал старшего брата по плечу — казалось, теперь ему даже жаль, что на розыгрыш с обслюнявленным пирожком попался именно Жан А. Нет, ну в самом деле, бывает же такая невезуха: мало того что Жан А. носит очки и сделал за лето «скачок роста», так теперь его еще и угораздило оказаться в смешанном лицее!

Даже Бэтмен, услышав слово «девчонки», вдавился в пол клетки и прижал уши к голове.

— А что такое смешанный лицей? — спросил Жан Г.

— Понимаете, мои дорогие Жаны, — начал папа, набирая в рот дыму из трубки и напуская на себя мудрый вид. — Вам бы следует узнать, что человеческие особи делятся на две категории: в одну попадают мальчики, а в другую — существа, которых называют девочками. До настоящего момента вам не доводилось сталкиваться с этим страшным и опасным видом человеческой расы, но…

— Дорогой, — перебила папу мама. — Я хотела бы напомнить тебе и мальчикам, что являюсь представителем этого, как ты говоришь, страшного и опасного вида.

— Что? — удивился Жан Г. — Мама — девчонка? Вот это новость!

— А кто же еще? — засмеялся Жан В.

Жан Д. бросился на помощь Жану Г.

— Стоб ты знал, — сказал он Жану Г., — Юбки у мамы есть, а вот хвостиков никаких нету!

— Не у всех девчонок есть хвостики, ты, опасный вид чурбана!

— Ты сам тюрбан, я и без тебя знаю, сто не у всех! Вот, наплимел, мадам Зилтанос плитесывает волосы в путек!

— Да, но она ведь не девчонка, а твоя учительница!

— Стоб ты знал, мама тозе не девтенка! Мама — это мама!

— Так, тишина! — потребовал папа, который, кажется, уже жалел, что завел этот разговор. — Не забывайте, что в интернате для детей военнослужащих никаких девчонок нет, зато…

— Ваш папа хочет сказать, — перебила его мама, — что смешанная школа — это такая школа, в которой перемешаны мальчики и девочки.

— Миксером перемешаны? — пошутил Жан Г.

— Вот чурбан! — пробормотал Жан В., закатив глаза.

— Лицно я не хотел бы, стобы меня пелемесывали, когда я выласту.

— И глазом не успеешь моргнуть, как с тобой это произойдет, — заверил его папа. — Но вообще-то мне кажется, что иметь нескольких друзей противоположного пола не такая уж и катастрофа. Благодаря этому можно… ну, скажем…

Папа оглянулся на маму.

— Дорогая, а правда, что можно благодаря этому?

— Ну, — начала мама. — Можно научиться… Можно узнать, что… Дорогой, что можно узнать?

Они явно никогда раньше не задумывались над этим вопросом.

— Понимаете, — вдруг снова подал голос Жан А., только говорил он совсем тихо, еле слышно, — проблема в том, что нас не перемешивали…

Все повернулись к нему.

— Я в нашей школе вообще единственный латинский мальчик, — быстро проговорил он.

— Ты хочешь сказать, что все остальные мальчики у вас — греки? — ляпнул Жан В., который никогда ничего не понимает.

— Да нет, не греки, — со вздохом объяснил Жан А. — Все остальные — девчонки.

— Обалдеть, — выдохнули мы все хором.

— Ой-ой-ой! — проговорил папа.

— В чем дело, дорогой? — спросила мама.

Папа вздохнул, не выпуская трубку из зубов.

— Да я вот боюсь, не вступил ли наш Жан А. в подростковый возраст, дорогая.

Девчонки

— Ну молодец, — сказал я. — Так по-тупому испортить праздник.

Мы с Жаном А. лежали в темноте на двухъярусной кровати, и я слышал, как он вертится с боку на бок у меня над головой. Я так мощно накачал живот газировкой, что тоже никак не мог уснуть.

— Папа в кои-то веки пришел домой специально, чтобы…

— А я что, по-твоему, виноват, что у меня в латинской группе одни девчонки? — взорвался Жан А.

Обычно в дни чемпионата он прячет под подушкой маленький транзистор (чтобы папа и мама не услышали), и мы засыпаем под голос комментатора. Но сегодня у нас обоих было слишком тяжело на душе, чтобы интересоваться результатами футбольного матча.

— В следующий раз будешь думать, прежде чем приниматься учить мертвые языки.

— Нуллюс несчастный! — воскликнул Жан А.

— Сам ты нуллюс! — дал я отпор.

— Как будто ты знаешь, что это означает! Это же на латыни, ты, чурбан!

В этом весь он — мой брат Жан А. Даже когда злится, все равно обзывается на мертвом языке, просто чтобы это прозвучало красиво.

— Может, мне забраться наверх и поучить тебя французскому? — спросил я.

— Давай попробуй!

В ту же секунду стена содрогнулась от ударов. Это Жан В. и Жан Г. дрались у себя в комнате — как и всегда по вечерам. Обычно все начинается с боя подушками, но очень скоро дело принимает серьезный оборот, и оба пытаются наступить друг другу на лицо грязными ногами.

— Вот чурбаны эти средние! — вздохнул Жан А.

— Ты это уже говорил.

— Если я вмешаюсь, начнется настоящая бойня.

— Ты прав, — сказал я. — Нельзя, чтобы они полезли к нам, а то прольется кровь.

Мы немного полежали в темноте, прислушиваясь к их возне, пока наконец снова не настала тишина. Нам обоим не хотелось шевелиться. Мы с Жаном А. уже целую вечность не играли в сражение ногами. Что это с нами такое? Неужели мы выросли, сами того не заметив?

— А хуже всего то, — вдруг снова заговорил Жан А. через минуту, — что все они хотят сидеть рядом со мной.

— Девчонки из твоего класса? Врешь!

— Если бы, — снова вздохнул он. — Целый час рядом с девчонкой, которая ничего не смыслит в склонениях! Врагу не пожелаешь.

— Сочувствую, — сказал я. — И какая она?

— Кто — какая?

— Ну, эта, твоя соседка на латыни.

— Как будто я на нее смотрел! — усмехнулся Жан А. — Не забывай, я в восьмом классе, и у меня есть дела поважнее, чем таращиться на девчонку с кудрявыми волосами и ямочками на щеках!

Я закрыл глаза и попытался представить, как выглядит эта девчонка, но не мог вообразить ничего, кроме самого Жана А., который сидел за партой прямой как палка и с красными, как у Бэтмена, ушами.

— Красивее, чем Полина?

Жан А. там наверху чуть не задохнулся от возмущения.

— Чем кто?

— Сам знаешь — Полина, твоя давняя любовь.

В прошлом году Жан А. сходил на свою первую вечеринку, на которой были и ребята, и девчонки, и жестоко влюбился в сестру своего лучшего друга Дылды — Полину. Он бы, конечно, предпочел сходить к зубному и вырвать зуб мудрости, чем признаться в этом, но все видели сердце с их инициалами, которое он вырезал на дереве на холме.

Кончилось это плохо: в один прекрасный день во время драки с Касторами Жан А. выстрелил в ногу Полине из картофельной винтовки. Конечно, он не знал, что попадет именно в нее, но Полина все равно смертельно обиделась. С тех пор она с ним не разговаривала, и, когда они встречались у журнального ларька, чтобы купить свежий выпуск «Тинтина», оба молчали.

Бедняга Жан А.! Влюбиться — это само по себе ужасно, а если объект твоей любви еще и устраивает такую трагедию из-за какой-то там картофельной пули в ноге, тут уж и в самом деле есть из-за чего озвереть.

— Моя любовь? — проскрипел Жан А. — Чтобы я — и влюбился?! Да я уж лучше нырну в аквариум с пираньями!

— В этом ты прав, — поддержал я брата. — Зачем они вообще нужны, эти девчонки?

— И знаешь что? — не унимался Жан А., злобно хихикая. — Если они считают, что у меня можно списывать на контрольных только потому, что у них есть ямочки на щеках…

— Что, правда? У них у всех есть ямочки?

— Да нет же, чурбан! Я говорю про Изабель — ту девчонку, которая сидит со мной на латыни.

— А, про ту страхолюдину!

В темноте надо мной возникла голова Жана А. — перевернутая, как у летучей мыши.

— Про какую еще страхолюдину?! Хочешь, чтобы я слез и дал тебе в глаз?

— Откуда же ты знаешь, что она не страхолюдина? Ты ведь на нее не смотрел!

Он на секунду задумался.

— Ну, она не безобразна, если говорить научным языком. Но это не означает, что я считаю ее хорошенькой, не путай понятия! По-моему, даже микроскопическому шестиклашке вроде тебя это должно быть ясно, а?

Он удовлетворенно хохотнул и хлопнулся обратно на подушку.

— Очень мне надо во всем этом разбираться, — проговорил я. — Это не я впал в подростковость, и не у меня голос скрипит как у испорченного патефона.

— Хочешь, чтобы я тебе сунул в лицо грязные ноги?

— Только попробуй.

Ни он, ни я не сдвинулись с места. Было поздно, почти полночь. В темноте фосфоресцирующий циферблат моих часов светился, как идеальная маленькая галактика.

Я твердо решил никогда не вступать в этот самый подростковый возраст. Чтобы вот так же вырасти из штанов, как Жан А., и иметь такие же проблемы с девчонками и такую же дурацкую галочку из пуха над губой? Спасибо, не надо! Я уж лучше прямиком перемещусь во взрослый возраст, как в игре в «Монополию», где можно перепрыгнуть через клетку «Тюрьма».

Жан А. включил приемник и прижал его к самому уху, чтобы мне не было слышно. Но это ведь была не трансляция чемпионата, так что мне было плевать.

— Сделай потише свои тупые песенки, — прошипел я. — Я не могу уснуть!

— Сам тупой! — откликнулся он. — Спорим, ты не знаешь ни одного шлягера!

— Ни одного чего? — переспросил я.

— Ха-ха-ха! — победно загоготал он. — Ты даже не знаешь, что это вообще такое! Шлягер, мой дорогой старикан, это знаменитая песня — то, что мы, молодое поколение, называем хитом. Ты только послушай…

Он прибавил громкости на приемнике и, щелкая пальцами в темноте, начал выкрикивать: «Е, е, е!» — и извиваться на своем матрасе, как будто от колик.

— Ты совсем больной! — объявил я и засунул голову под подушку.

Если папа обнаружит, что мы не спим, он конфискует у Жана А. приемник. Жан А. сделал потише и снова свесил голову с кровати.

— Знаешь что, Жан Б.? Когда я скоплю достаточно карманных денег, я куплю себе электрогитару!

— Ну я же говорю — ты свихнулся, — проворчал я. — Во-первых, мама и папа тебе ни за что не позволят, а во-вторых, певец из тебя — как из нашего чайника со свистком.

— В том-то и штука: с электрогитарой совсем не обязательно уметь петь. Крутишь себе ручку усилителя — и все путем!

— Значит, летчиком-истребителем ты больше не хочешь становиться?

— Нет, с этим покончено. Ты можешь себе представить меня за штурвалом сверхзвукового самолета? Да я на первой же мертвой петле все испорчу — затошню себе всю кабину.

— Фу! — поморщился я. — Так какую же ты теперь себе выбрал профессию?

Жан А. не стал долго размышлять.

— Я решил стать кумиром молодежи.

Тут уж была моя очередь загоготать.

— Кумиром молодежи? В очках?! Ну ты даешь! Уж лучше тошнить в кабине! Ну и потом — что это за профессия? Ерунда какая-то.

— Ерунда? Ты что, смеешься? Твои фотографии печатают на огромных плакатах, как будто ты знаменитый футболист, и при этом нет необходимости бешено гонять туда-сюда по футбольному полю. И к тому же никто не запрещает тебе смотреть телик, потому что там, в телике, показывают тебя самого! Ты об этом хоть подумал?

Честно говоря, мне не очень-то хотелось, чтобы по телевизору вместо моих любимых сериалов про суперагентов стали показывать дергающегося Жана А.

— Но ведь, чтобы стать кумиром молодежи, надо хоть немного уметь играть на гитаре, правда? — спросил я.

— Да нет же! Ну ты и чурбан. Специальные парни играют за тебя, а ты только делаешь вид — это как с флейтой на уроках музыки. Только тут это называется фонограмма.

У меня глаза полезли на лоб от удивления — хотя было темно и ничего не видно.

— То есть тебе не нужно ни петь, ни играть на гитаре? А что же тогда ты делаешь?

— Ничего, — ответил Жан А. — Только носишь куртки с железными заклепками. Но даже и это необязательно.

Я тихонько присвистнул. Мне начинала нравиться эта его затея. Я не был уверен, что такая профессия — кумир молодежи — действительно существует, но как же было обидно, что Жан А. додумался до этого раньше меня. Интересно, в одной семье может быть сразу два кумира молодежи?

— Вот только одно меня беспокоит, — продолжил Жан А., немного помолчав.

— Что?

Он тяжело вздохнул.

— Девчонки.

— А что с ними?

— Да понимаешь, когда ты кумир молодежи, девчонки тебе буквально проходу не дают, бегают за тобой повсюду, визжат и падают в обморок.

— Ну и ну! — воскликнул я. — И тут эти девчонки!

— Да уж, — пробормотал Жан А. — И тут они…

Он снова вздохнул и после этого добавил самым мрачным тоном:

— Если хочешь моего совета, старик, приготовься к худшему, потому что это — безвыходное положение.

— Слушай, я-то тут при чем! — возмутился я. — В отличие от тебя, я не учусь в смешанном лицее.

Я с облегчением натянул одеяло до самого подбородка. Как все-таки хорошо, что я выбрал себе профессию секретного агента, а не этого самого кумира молодежи. По крайней мере меня не станут одолевать девчонки. В миниатюрных подводных лодках есть место только для одного человека, в военном скафандре — тоже. К тому же девчонки не знают борьбы джиу-джитсу и не умеют издавать особого умертвляющего крика. Ну хорошо, иногда попадаются шпионки, которые хотят тебя разговорить, чтобы выведать формулу секретного изобретения. Но стоит выдернуть чеку из наручных суперчасов, и — бабах! — дело сделано: шпионки растворяются в дыму, и тебе остается только забраться обратно в свой сверхмощный болид и преспокойненько отправиться за новыми приключениями.

— Спасибо за помощь, — проворчал Жан А. — В следующий раз, когда я захочу обсудить с тобой серьезные вопросы, напомни мне, пожалуйста, что ты всего-навсего несчастный нуллюс.

— Сам ты нуллюс! — ответил я. — А теперь помолчи. У меня завтра уроки, я уже сплю.

— Да ты сам мешаешь мне спать своей бредовой болтовней! — прорычал Жан А.

— Это у тебя бредовая болтовня, — не сдавался я.

Он глупо хихикнул.

— Тебе повезло, что я уже сплю, а то бы я сейчас спустился и навалял тебе по первое число.

— Ага-ага, мечтай, — ответил я.

Я достал фонарик, последний том приключений секретного агента Ланжло, который взял в библиотеке, и стал тайком читать под одеялом — пока меня не сморил сон.

Джон Эй

Незадолго до начала учебного года, в августе (мы тогда только вернулись из отеля «Алые скалы»), Жан А. отправился в Англию.

Эта гениальная идея пришла в голову папе.

— Проведя три недели в семье коренных жителей, мой дорогой Жан А., ты вернешься домой совершенно двуязычным! — объяснил он.

— Как это — двуязычным? — не понял Жан В.

— Это когда говорят на двух языках, ты, чурбан! — проворчал Жан А. с таким счастливым видом, как будто его приговорили к месяцу каникул в племени охотников за головами.

— На двух языках одновременно? — изумился Жан Г. — Жан Д. даже на одном ничего не выговаривает, а Жану А. надо будет сразу на двух?

— Это неплавда, — обиделся Жан Д. — Пьёсто когда я сьто-то говою, мне немного мисают зубы.

— А на английском тоже есть буквы, которые не все выговаривают? — спросил Жан В.

Жан Е. английского языка не знает, но он тут же принялся горланить: I’m a poor lonesome cowboy, I’m a long long way from home![2], угрожая всем пластмассовым кольтом из своего ковбойского набора.

Мы все принялись орать и хохотать один громче другого, и папа вдруг крикнул:

— Quiet, everybody! Quiet, immediately![3]

А потом он обернулся к маме и спросил:

— Как будет «дети военнослужащих» на языке Шекспира, дорогая?

— Понятия не имею, дорогой. Но если хочешь, я могу посмотреть в словаре.

— Не стоит, спасибо. Думаю, они меня уже и так поняли.

Папа обожает Англию, регби и твидовые пиджаки с заплатками на локтях. Наверное, это ему бы надо было туда поехать, а не Жану А.

— Это такая страна, где можно читать газету, сидя вечером в клубе, в окружении джентльменов, и потягивать виски, не боясь, что кто-нибудь тебе помешает! — произнес папа с завистью. — Ты можешь себе представить, дорогая?

— Еще как, — ответила мама.

Но отправить Жана А. в Англию родители решили, конечно, в первую очередь из-за занятий: каждое утро ему предстояло по три часа заниматься английским — блестящая возможность закрепить основы грамматики.

— Ну, что скажешь, мой мальчик? — спросил папа. — Не правда ли, чудесное завершение летних каникул?

— Ага, — промямлил Жан А. — Будет особенно чудесно, если ко всему прочему у семьи коренных жителей не окажется телевизора.

Судя по тому, какое лицо было у Жана А. в день отъезда, перспектива провести конец летних каникул на курсах английского языка не слишком его радовала. В дорогу он нарядился во фланелевые бермуды и синюю спортивную куртку, которые мама заказала по каталогу, — по ее мнению, ужасно стильные. Но когда поезд тронулся, лицо Жана А., маячащее за окном вагона, было похоже на лицо аквалангиста, которого силой затолкали в холодную воду.

— Счастливого освобождения! — крикнул я и помахал ему вслед.

— Прости, что ты сказал? — переспросил папа.

— Эм-м… Счастливого обучения! — как будто бы повторил я, но это было уже не важно, потому что поезд отъехал так далеко, что Жан А. нас, конечно, не мог услышать.

Вообще-то я был страшно рад, что наша комната теперь достанется мне одному. Я смогу безнаказанно пользоваться его приемником, обгоню его в сборе наклеек, посвященных чемпионату, и буду целыми днями драться с Касторами, а он мне и слова не скажет.

В общем, чего уж там, у меня наконец-то начинались настоящие каникулы.

— Только предупреждаю, — объявил Жан А. перед отъездом. — Если воспользуешься моим отсутствием, чтобы сунуться своей грязной головой на мою подушку, ты труп!

— Спать в твоей гнилой постели? Чтобы запаршиветь с головы до ног? — громко смеялся я, твердо решив, что займу его место наверху, как только Жан А. уедет.

Но вот невезуха: на следующий день я мчался на велике домой — боялся пропустить начало «Звездного цирка» — и перелетел через руль, приземлившись на дорогу.

— Перелом запястья, — диагностировал папа, а он у нас очень хороший врач.

И мне на три недели нацепили на руку гипс.

Забираться на верхний ярус кровати или стрелять из рогатки, когда одна рука у тебя совсем не двигается, не так-то просто… Конец каникул был напрочь загублен.

Когда Жан А. вернулся из Англии, мне как раз только-только сняли гипс, и моя правая рука, по сравнению с левой, была совсем хилой — не толще маминой вязальной спицы.

Я еле узнал Жана А. Волосы у него отросли так, что закрывали уши, а одет он был не в бермуды, заказанные по каталогу, а в оранжевые штаны, расшитые огромными цветами, от которых рябило в глазах.

— Call те John A., brother![4] — объявил Жан А., сложив из пальцев «козу», обозначающую английскую букву V и слово Victory — Победа.

Теперь настала очередь мамы и папы состроить странные лица. Жан А., правда, привез им в подарок две красивые чашки с портретом английской королевы, но у них все равно был такой вид, как будто они сомневаются, что он сумел закрепить основы грамматики, расхаживая по Англии в таких штанах.

— Ну как тебе мои клеши? — спросил он, когда мы остались одни.

Я как раз решил порепетировать перед зеркалом парализующие приемы из учебника по самообороне и оказался совершенно не готов к такому вопросу.

— Как мне твои что? — переспросил я.

— Мои траузеры[5], вот что! — объяснил он по-английски и отодвинул меня в сторону, чтобы расположиться перед зеркалом. — Видел, какой они формы? Сверху узкие, а внизу — широкие. Поэтому они и называются «клеш», понятно?

— Это на британском языке?

— Сам ты на британском, чурбан! — возмутился Жан А. — На твоем родном, французском. Ты слова «клеш», что ли, не знаешь? Штаны назвали «колокол»[6], потому что у них форма вот такая! Каким же ты все-таки бываешь тупым.

Я постарался состроить лицо позначительнее и ответил:

— Ну что ж, неплохие штаны. В цветочной лавке купил?

Жан А. закатил глаза.

— Им надо было тебе заодно загипсовать еще и мозг, — пробурчал он, разбирая сумку и выкладывая ее содержимое на стол.

Не так-то просто делать упражнения по карате, когда вместо правой руки у тебя спичка. Я закрыл книжку по самообороне, засунул ее вглубь комода, чтобы Жан А. не узнал мои секретные приемчики, и спросил:

— Ну а если не считать треугольных штанов, как тебе Англия?

Жан А. засунул в рот жевательную резинку и, прежде чем надуть огромный пузырь, ответил:

— Супер-пупер! Будь ты примерно моего возраста, я бы мог тебе многое рассказать, ну а так — извини, ничего не выйдет, ты слишком никчемный нуллюс.

За время своего отсутствия Жан А. нам ни разу не написал, если не считать одной-единственной открытки, которая состояла из нескольких строк, напоминавших зашифрованное послание.

Салют, фэмили.

Вы как там, всё кул? Я тут классно спик инглиш и смотрю «Топ оф зе Попс»[7] эври найт.

Ваш Джон Эй

— Ты, кажется, говорил, что он вернется совершенно двуязычным, дорогой? — растерянно произнесла мама, прочитав открытку. — Я боюсь, как бы наш Жан А. не забыл французский быстрее, чем выучит английский.

— Ну, это не беда, — успокоил ее папа. — Когда он вернется во Францию, мы найдем ему семью коренных жителей здесь.

— Дорогой, я хочу тебе напомнить, что мы сами — семья коренных жителей, — заметила мама.

— А, ты права, — пробормотал папа, и вид у него был уже не такой уверенный.

— Ну расскажи! — приставал я к Жану А., пока он запирал в тумбочку письменного стола сувениры, которые привез из Англии. — Обещаю, я буду до совершеннолетия называть тебя Джоном Эй!

— Ничего не выйдет, старик! — заявил он, смахивая с глаз челку. — Мы теперь в разных весовых категориях, уясни это своей деревянной головой! А теперь не мог бы ты испариться и дать мне спокойно послушать хит-парад?

— Батарейки сели.

— Что? — крикнул он, бледнея от возмущения. — Ты брал мой транзистор, пока я был эброуд?[8]

Я ухмыльнулся.

— Я еще и с удовольствием валялся каждую ночь на твоей подушке и слюнявил ее во сне.

Жан А. побледнел окончательно.

— Тебе повезло, что я не бью всяких мелких нуллюсов с культей вместо руки, — процедил он сквозь зубы.

— Мне хватит и одной руки, чтобы навалять англичанину. Хочешь, покажу?

Воспользовавшись нашим замешательством, в комнату ввалился Жан Е., а следом за ним — Жан Д., размахивающий слегка разболтавшимся мечом, который он собрал из деталей конструктора.

— Можно, мы с вами подеремся? — спросил Жан Е.

— Устлоим кловавую бойню! — подхватил Жан Д.

Тогда в битву против собственной воли включились и средние — и началось!

Мощными ударами подушек нам удалось вытолкать их из нашей комнаты, и битва продолжилась в спальне у средних. Но Жану В. и Жану Г. только того и было нужно: они залегли в засаду на верхний ярус кровати и встретили нас мощным обстрелом трусами и носками, до того грязными, что нам с Жаном А. пришлось отступить, иначе мы рисковали пасть в бою от удушья.

Но битва получилась что надо!

Пока Жан А. был в Англии, я, конечно, не скучал по нему ни одной минуты, но все равно было здорово снова собраться вшестером, полным комплектом. Единственной неприятностью во время сражения стал снайперский выстрел Жана В. парой грязных носков, свернутых в комочек: они угодили прямиком в лицо маме, которая как раз пришла, чтобы нас утихомирить.

Нас всех отправили по комнатам и запретили выходить до самого обеда.

Перед сном, когда настало время вечернего душа, Жан А. закрылся в ванной, и через мгновение оттуда донеслись звуки транзистора.

— Ты что, нашел новые батарейки? — крикнул я ему через дверь.

— Йес, бразер, — ответил он по-английски. — Вынул их из твоей рации.

— Что? — возмутился я. — Ты стащил у меня батарейки?

— А теперь еще и мою ноги твоей мочалкой для лица! — радостно проорал он.

Он открыл воду, чтобы казалось, что он моется, и мы терпеливо ждали его, стоя гуськом в коридоре с пижамами в руках.

— Ты мне за это ответишь, Джон Эй, — процедил я сквозь зубы.

Жан А. так больше ничего и не рассказывал о неделях, проведенных у Смитов.

Да и вообще, в прошлом остались модели самолетиков из бальзового дерева, которые он так любил собирать. В прошлом остались наши сражения в настольные игры и морской бой. У него на письменном столе вместо фотографии нашего первого телевизора появился снимок какого-то гитариста с зелеными волосами, а сам Жан А. теперь часами торчал в ванной, разглядывая подобие усов, которое виднелось у него над верхней губой, — как будто такое рассматривание могло ускорить их рост.

Только когда он проявил фотографии из Англии, мы узнали, что в семье коренных жителей была девчонка его возраста.

— Девчонка? — переспросил он, покраснев как помидор, и сделал такое лицо, как будто сам с удивлением обнаружил ее на снимках. — А, ну да, точно, что-то припоминаю… У меня было не так-то много времени, чтобы с ней общаться, вы же знаете, все эти основы английской грамматики, которые приходилось каждый день укреплять…

— Любопытно, — заметил папа. — А на всех твоих фотографиях почему-то нет ничего, кроме этой девочки.

— А, да? — пробормотал Жан А., напустив на себя страшно удивленный вид. — Наверное, она все время вставала перед достопримечательностями, а я и не замечал.

В этот момент мама вернулась от почтового ящика с конвертом в руках.

— В этой семье есть человек по имени Джон Эй? — спросила она.

Жан А. громко сглотнул.

— Ну, да… А что?

— Ему пришло три письма. Из Англии, от некоей Виктории Смит.

— Всё любопытнее и любопытнее, — заметил папа. — Разве у твоей английской семьи коренных жителей не такая же фамилия?

Казалось, Жан А. мечтает провалиться на месте — так, чтобы остались одни только кроссовки.

— Да ты ведь знаешь, — пробормотал он, — Там у них, в Англии, у всех фамилия Смит.

— Допустим, — сказал папа. — Но сразу три письма — от человека, с которым ты почти не разговаривал?

Жан А. вдруг ударил себя кулаком в лоб — как будто внезапно осознал причины этого невероятного совпадения.

— А, это наверняка из-за марок! — воскликнул он, выхватывая конверты у мамы из рук. — Эта Вик… Я хотел сказать, эта девчонка по фамилии Смит узнала, что я их коллекционирую, и, наверное, подумала, что…

Папа покачал головой.

— Какая внимательная девочка, — сказал он. — Я всегда полагал, что филателия[9] объединяет народы!

А потом, повернувшись к маме, добавил:

— В следующий раз, когда мне в голову придет гениальная идея о лингвистической поездке, напомни мне, пожалуйста, чтобы я отправился в нее сам, хорошо?

Диаболо

Через несколько дней после начала учебного года я нашел Диаболо.

Мы с Дылдой наткнулись на него совершенно случайно, когда однажды после уроков играли в регби на холме.

Дылда — командир банды Касторов и старинный лучший друг Жана А. Правда, после той истории с его сестрой Полиной Дылда больше не считает Жана А. никаким своим лучшим другом.

Иногда мы с ним играли вместе на холме у нас за домом. У Дылды скачок роста произошел немного раньше, чем у Жана А., только вот мозг рос у него не с такой скоростью, как все остальное. В лицее он перерос на две головы всех вокруг, включая учителей. Когда он появлялся на поле для регби в своей гигантской майке, с огромными ушами и помятым носом, ни у кого не возникало желания напомнить ему о том, что он второгодник.

Если у тебя есть такой друг, это как-то прибавляет уверенности в себе. Ну, знаете, как герои приключенческих историй: там всегда один большой и мощный, а второй — поменьше, с открытым лицом, специалист в области самообороны и суперсложных секретных шифров… В общем, в лицее все очень быстро поняли, что нас с Дылдой лучше не трогать.

В тот день мы тренировались забивать пенальти. Наш наполовину сдутый мяч очень чудно подскакивал, к тому же Дылда не был мастером игры ногами. И вот он положил мяч между двумя камешками, разбежался и — бабах! — мощным ударом башмака запустил мяч куда-то за деревья.

— Видал? — воскликнул он. — Пенальти бьют с одиннадцати метров, а я зашвырнул метров на пятьдесят!

— Ну молодец! — ответил я мрачно. — Теперь придется искать твой дурацкий мяч!

Мы искали и искали, продираясь сквозь чащу миндальных деревьев и забираясь в нее все глубже. В этой части холма мы прежде никогда не бывали.

Мы искали, искали и вдруг набрели на ограду. За оградой был заброшенный сад, заросший кустами ежевики и резеды высотой в человеческий рост, а в этом саду — дом, такой старый, что ставни совсем развалились. Мы даже еле-еле смогли разобрать надпись «Посторонним вход воспрещен» на табличке, приделанной к ограде.

— А-а-а! — заорал Дылда. — Мой мяч с автографом!

— Можешь забыть про свой мяч, — сказал я. — Если полезем за ограду — получим дробью в задницу.

— Но там ведь нет никого, — возразил Дылда. — Ты что, испугался?

— Кто испугался? Я?! Да если б это хоть был нормальный мяч, а то какая-то картофелина! К тому же это не я его туда зашвырнул. А если нас поймают, нам не поздоровится.

— Я без своего мяча не уйду! — заладил Дылда.

Дылда — командир Касторов, поэтому он возомнил, что он еще и хозяин всего холма. Было ясно: его не запугаешь какой-то там дурацкой табличкой с надписью «Посторонним вход воспрещен».

Ворча себе под нос, я вслед за Дылдой пролез в дыру в ограде. Из-за его картофелины с автографом теперь я пропущу начало «Звездного цирка».

Мы разделились и пошли в разные стороны, вороша траву палками, и тут-то я увидел Диаболо.

Ну, точнее, это я потом назвал его Диаболо, а пока это был всего лишь крошечный котенок безо всякого имени.

Он спал, свернувшись клубочком, на куске картона, и большой ветвистый инжир укрывал его от солнца и ветра. Котенок был еще совсем малыш, очень худой, с полосками как на спортивных носках, и такой крохотный, что уместился бы у меня на ладони.

Интересно, давно он родился? Когда я осторожно поднял его с земли, он тут же проснулся, но не испугался, а удивленно мяукнул.

Ну, точнее, не совсем мяукнул — просто разинул крошечный розовый рот, но никакого звука за этим не последовало. Он попробовал еще раз — получилось то же самое. Можно было подумать, что это он нарочно — делает вид, что хочет мяукнуть, а сам не мяукает.

«Немой кот, — подумал я. — Вот это да!»

Я не стал долго думать. Засунул котенка себе под рубашку, как воришка, — не хотелось, чтобы Дылда его увидел. К счастью, он уже нашел свой тухлый мяч, и мы оба со всех ног бросились бежать.

Сколько я себя помню, всегда мечтал иметь какое-нибудь животное. В приключенческих романах, которые я беру в библиотеке, у главных героев всегда есть шустрая и находчивая собака. Все эти собаки не только преданные друзья, они еще и могут, если надо, вытащить из-под снежного завала, потихоньку передать тайное послание или вцепиться в глотку бродяге, который крадется к палатке, где спит хозяин.

Это вам не золотые рыбки Антрекот и Веллингтон и не шиншилла Бэтмен — ни один из них ни на что подобное не способен. Но папа и мама, похоже, не верят, что в один прекрасный день я могу оказаться погребенным под снегом или заточенным в подземелье, из которого нет выхода.

— Я не позволю превращать наш дом в зверинец, — упорно повторяет папа. — Шести мальчиков нам более чем достаточно.

Последней каплей в чаше терпения родителей стал Виктор, карликовый петух, самый вредный во всей галактике. Стоит войти к нам во двор, как Виктор немедленно набрасывается на вошедшего и принимается клевать ему ноги. Даже почтальону уже не раз доставалось, а папе Виктор раздирает носки каждый раз, когда тот выходит полить клумбу или разжечь огонь для барбекю. Но разве же это повод на всю жизнь невзлюбить домашних животных?

Котята у нас тоже были, их звали Первый и Второй, как телеканалы, потому что они были такие же черно-белые, как наш телевизор. Но Первый и Второй жили в деревне, у дедушки Жана и бабушки Жанет, к тому же мы ничего не слышали о них с тех пор, как они попытались проглотить Суппозитория — рыбку Жана Д.

— Как ты его назовешь? — спросил у меня вечером Жан В.

— Бернардо, — предложил Жан Г. — Как немого слугу Зорро.

Жан Е. не мог не воспользоваться случаем и заорал во все горло песню из заставки:

— «Зорро-о-о! В бою ему равных не-е-ет!»

— Он не немой, — крикнул я, затыкая уши. — Просто он еще слишком маленький, и мама не успела научить его мяукать.

— Этому не учат, чурбан! — захохотал Жан А. — Мяуканье — врожденное качество, как невыговаривание букв.

— У тебя что, котенок не все буквы выговаривает? — удивился Жан Е.

— Стоб ты знал, котятам не надо выговаивать слозные буквы! — обиделся Жан Д.

— Прошу прощения, — вдруг вступил в разговор папа. — Я хочу напомнить уважаемому собранию, что мы не можем оставить это животное v себя.

Мы все были на кухне и наблюдали за тем, как котенок разевает рот, лежа в коробке из-под туфель, в которую его посадила мама. Он совсем нас не боялся — казалось, он живет у нас с самого рождения.

Было тепло, вкусно пахло ужином, и котенок доверчиво растянулся на дне коробки — он был такой крошечный, что лапы даже не доставали до стенок.

Мы все обернулись и с ужасом посмотрели на папу.

— Ты хочешь, чтобы мы отнесли его обратно на холм? Посреди ночи? Чтобы он умер там от голода и холода? Или еще хуже — от горя?

Папа оставался тверд как скала.

— Вы все здорово придумали, дорогие дети, — начал он. — Но я не позволю ставить меня перед свершившимся фактом. Кота следует отнести туда, откуда вы его взяли. Дорогая, ведь я прав?

— Он такой маленький и тощий… — проговорила мама. — И почти совсем не занимает места.

— Что? — возмутился папа. — И ты туда же? А как же наши воспитательные принципы?

— У него нет голоса, — поддержал маму Жан В. — Если на него нападут гигантские крысы, он не сможет позвать на помощь свою маму.

— А может, у него и нет никакой мамы, — переплюнул я Жана В. — Может, он кот-сирота. И его некому защитить, кроме нас.

Но папа не сдавался.

— Я не позволю лишить этого малыша права жить в среде, к которой он привык, — сказал он. — Я сейчас сам отнесу его туда, откуда он явился.

Вот в этот-то момент и произошло настоящее чудо.

Папа схватил Диаболо за шкирку, и котенок повис в его руке как кожура от банана — рядом с папиной ладонью он казался еще более крошечным, чем был на самом деле. И тут у него в животе вдруг заработал миниатюрный моторчик, и мы услышали мягкое, но настойчивое жужжание, от которого у нас по спине побежали мурашки.

— Ура! — закричал Жан А. — Он мурлычет!

Даже папа застыл на месте и разинул рот. Он смотрел на Диаболо в изумлении — как на сломанные часы, которые внезапно сами собой починились.

— Пап, — сказал я. — По-моему, он тебя обожает.

Теперь папа не знал, как быть. Диаболо прижался к его нагрудному карману и, закрыв глаза, урчал все громче и громче.

— Так, значит, он не немой? — удивился Жан В.

— Как странно, — сказала мама. — Он не мяукает, зато мурлычет. Дорогой, как такое возможно?

Папа — очень хороший врач. Он задумчиво почесал себе шею, размышляя над маминым вопросом, и наконец ответил:

— Вообще-то здесь нет ничего сложного. Все дело в том, что… Ну, то есть… Тут такое дело: голосовые связки у котов… Ему не мешает, так сказать… Как бы…

Папа мучительно подбирал слова, в то время как Диаболо сидел у него на груди и урчал, как самолет-бомбардировщик Б-52.

— Блестяще, — сказала мама. — Теперь нам все стало понятно.

— Ну, в общем-то, это и не удивительно, — откашлявшись, признал папа. — Вы ведь не изучали медицину семь лет, как я, чтобы… так сказать…

— Так или иначе, — перебила его мама, — это животное решило тебя приручить, дорогой. Было бы слишком жестоко теперь подарить ему свободу. Кроме того, у Жана Б. скоро день рождения — может, по такому поводу позволим себе закрыть глаза на свои воспитательные принципы?

— Ну ладно, — капитулировал папа. — Если глава семьи больше не имеет права голоса в этом доме…

— Так мы его оставляем? — выкрикнули мы все хором.

— Но имей в виду, Жан Б., — предупредил меня папа, перекладывая котенка ко мне в ладони, — если твой кот станет точить когти о диван в гостиной, я вас обоих отправлю в отряд морских скаутов, ясно?

— Обещаю, папа! — воскликнул я. — И клянусь, что буду каждый день чистить его туалет — до самого своего совершеннолетия!

Диаболо свернулся клубочком у меня на руках. Он глубоко вздохнул и мгновенно уснул — как будто понял, что опасность миновала.

С тех пор у меня много раз был день рождения, и мне дарили много разных хороших вещей, но Диаболо был самым лучшим подарком за всю мою жизнь.

Диаболо[10] — это я придумал назвать его так, в честь одного из персонажей нашего любимого мультсериала «Сумасшедшие гонки». К тому же такая кличка ему идеально подходила — он носился как сумасшедший и все время кружился, как клубок.

Поскольку Диаболо был еще совсем младенцем, мама взяла у Жана В. игрушечную бутылочку из-под мармеладных драже, которые он купил в местной кондитерской, и почти три недели мы кормили Диаболо из этой бутылочки подогретым молоком. Он был очень прожорливым и иногда так яростно сосал из соски, что отрывал ее от бутылки. После кормления я катал его у себя на плече, чтобы слегка растрясти и помочь ему срыгнуть проглоченный воздух.

— Играешь в дочки-матери со своей куколкой? — смеялся надо мной Жан А.

Но вообще-то он мне смертельно завидовал. Он, конечно, хотел, чтобы это был его кот, и, стоило мне отвернуться, как он тут же пытался его приручить — подкармливал или играл ему дурацкие песенки на своей новой гитаре.

— Может, найдешь себе другое занятие вместо того, чтобы трогать моего кота? — кричал я, застигнув Жана А. на месте преступления, когда он потихоньку гладил Диаболо.

А все дело было в том, что я сам до смерти ревновал. Мне хотелось, чтобы Диаболо принадлежал только мне одному.

— Что? — возмущался Жан А. — Трогать этот мешок с блохами? И не думай, что я позволю ему спать в моей комнате.

— Хочу тебе напомнить, что это и моя комната тоже.

Мне страшно нравилось возвращаться домой из школы и знать, что Диаболо меня ждет. Обычно он спал в коробке из-под туфель на кухне, как будто без меня ему было невыносимо скучно. А иногда, увидев, что я пришел, он принимался как бешеный носиться по всему дому, производя свое странное молчаливое урчание. Я бросал портфель в коридоре, быстро что-нибудь проглатывал, и мы вдвоем принимались играть и не могли наиграться до самого ужина.

Больше всего ему нравилось бегать за мячиком для пинг-понга, который я приклеил скотчем к бечевке. Первое время Диаболо был очень неуклюжим, лапы у него расползались на плитке в кухне и путались в ножках стульев. Это его сердило, и он принимался подпрыгивать на месте, как пружина, выгнув спину и растопырив уши, — ну настоящий дикий зверь Марсупилами из комиксов.

Когда мы с Жаном А. делали уроки, Диаболо прохаживался по нашим тетрадкам и ручкам и с любопытством принюхивался к делению в столбик и письменным работам по истории. Можно было подумать, будто он старается понять, чем же это таким мы занимаемся. Но на самом деле, вероятнее всего, его привлекал запах чернил, потому что он обожал возиться со старыми промокашками, заляпанными кляксами, и раздирать их в клочья.

— Из-за твоего кота я снова сделал ошибку! — кричал Жан А. — Если мне снизят оценку, то он будет во всем виноват!

Вскоре Диаболо немного подрос, и с ним уже можно было играть на улице. Мне хотелось, чтобы он не убегал дальше нашего двора и все время был у меня на виду, но во время первой же нашей прогулки он удрал на холм, и мы его целый день не видели.

К вечеру я весь извелся от беспокойства. А что, если он потерялся? Я однажды читал рассказ о том, как какой-то кот пробежал через всю Францию, чтобы найти своих хозяев, которые переехали в другой город. Но Диаболо было всего два месяца — найдет ли он дорогу домой?

И про охотников за бездомными животными я, конечно, тоже успел подумать. А вдруг они примут Диаболо за бродячего кота?!

К тому же на холме такого маленького котенка подстерегают опасности и ловушки. Он может свалиться с дерева, его может укусить гадюка, на него может напасть другой кот или, что хуже всего, он может встретиться с Касторами! С тех пор как они разрушили наш с Жаном А. шалаш, мы поняли, что эти ребята способны на все! Даже на то, чтобы выстрелить из рогатки в маленького котенка.

— Я пошел, — не выдержал я наконец.

— Я с тобой, — отозвался Жан А.

— Я с вами! — крикнул Жан В.

Конечно, Диаболо был моим котом, а не их, но, если мы встретимся с Касторами, без помощников мне не обойтись.

— Спасибо, ребята, — сказал я. — Если они тронули его хоть пальцем, им придется ответить за это кровью.

— Жаль, что у нас больше нет картофельной винтовки! — с досадой произнес Жан В.

— Это все из-за тебя, Жан А.! Если бы ты не стал стрелять из нее по ногам своей невесты…

— Невесты? — Жан А. едва не задохнулся от возмущения. — А ну-ка повтори, что ты сказал!

Но сейчас было неподходящее время для ссор. Смеркалось. Нужно было спешить, если мы надеялись отыскать Диаболо до ужина. Мы взяли фонарики и рации, которые подарил нам дедушка Жан, и незримыми тенями скользнули в заросли кустов на холме. Выбравшись на открытый участок, мы разделились. Каждый пошел в своем направлении, как можно тише подзывая к себе Диаболо — нельзя было привлекать внимание Касторов. Но как же отыскать такого крошечного, да к тому же немого котенка на таком огромном пространстве?

Вдруг рация у меня в кармане затрещала — я даже подпрыгнул от неожиданности.

— Бз-з-з скруичч… Агент Альфа — агенту Бета, как слышно?

— Жан А., это ты?

— Бз-з-з скруичч… Вот чурбан! Конечно, я, кто же еще?!

— Ты нашел Диаболо?

— Цель не обнаружена. Повторяю: цель не обнаружена.

— Зачем же ты меня вызываешь?

— Бз-з-з скруичч… Повторяю: Бз-з-з скруичч…

Ни Диаболо, ни Касторов. Глупо было надеяться на что-нибудь другое, отправляясь на холм в такой поздний час: уже совсем стемнело, и нижние ветки деревьев царапали нам лица. А вдобавок ко всему еще и Жан В. потерялся, пришлось его тоже искать. Домой мы вернулись грязные и сердитые, переругиваясь и пиная друг друга. Было так поздно, что мама и папа встретили нас не слишком приветливо.

— Так… Вот вы где, — проговорила мама ледяным голосом. — Ну, кто объяснит мне, где вы были?

Жан А. и Жан В. не задумываясь в один голос ответили:

— Это все из-за Жана Б.! Он затащил нас на холм и заставил искать своего Диаболо!

— Диаболо? — удивилась мама. — Да он преспокойно ужинает в гостиной.

Диаболо спал, втянув когти и свернувшись клубочком на коленях у папы, и тот так боялся его потревожить, что не решался ни закурить трубку, ни перевернуть страницу газеты. Видимо, мой кот здорово нагулялся на воле. В шерсти у него позастревали ветки, а лапы вздрагивали сами собой — наверное, ему снилось, как он гонится за кузнечиком или перепрыгивает с дерева на дерево.

Ужин совсем остыл, но это было совершенно не важно, раз Диаболо оказался цел и невредим.

На следующей неделе у меня был день рождения, и родители купили мне ошейник для Диаболо с металлической табличкой, на которой была выгравирована наша фамилия. Теперь, если он потеряется, все будут знать, что у него есть семья.

Но как-то зимним утром Диаболо не вылез из своей коробки из-под обуви.

Когда я спустился на кухню, он лежал на дне коробки, ворсинки его шерсти слиплись и глаза были какие-то совсем бесцветные. Папа осмотрел его и обнаружил, что нос у Диаболо горячий как печка. У него был жар.

— Я уверен, что никакой серьезной болезни тут нет, — подбодрил меня папа. — Коты тоже иногда простужаются, как и люди. Немного отдохнет — и снова будет на ногах, то есть… на лапах.

Но Диаболо становилось все хуже. Он перестал есть — а ведь он и до болезни был совсем крошечным, и теперь, когда мы брали его в руки, казался вообще невесомым.

На следующий день папа вызвал ветеринара. Они что-то тихо обсудили между собой, как врач с врачом. Но Диаболо ни за что не желал принимать лекарство, прописанное ветеринаром, — даже если подмешать его в подогретое молоко.

После уроков я сломя голову бросился домой, чтобы узнать, как там Диаболо.

В кухне коробки из-под обуви не было.

— Жан Б., сядь, пожалуйста, — попросила мама и положила руку мне на плечо. — У меня для тебя грустная новость.

Но я уже и так все понял — маме не пришлось ничего объяснять. Я схватил маленький красный ошейник, лежавший на столе, и убежал к себе в комнату. Там я зарылся лицом в подушку и долго безутешно плакал.

— Я дам тебе мой проигрыватель. И все мои любимые записи. И еще знаешь что? Я даже разрешу тебе поиграть на моей гитаре. Я покажу тебе аккорды…

Жан А. не знал, как еще меня утешить.

В тот вечер ужин у нас получился печальный. Ни у кого не было ни аппетита, ни охоты поговорить. Нам всем очень не хватало стука шарика для пинг-понга, прежде доносившегося из-под обеденного стола. Даже у Бэтмена, сидящего в клетке, уши были грустно опущены.

— К несчастью, это была не простуда, — объяснил папа. — Это был тиф, смертельная болезнь, которой особенно подвержены коты в раннем возрасте — как раз такие, как наш Диаболо.

Где он подхватил этот самый тиф? Нам не суждено было этого узнать — так же, как не суждено было узнать, был ли у нас шанс спасти его, узнай мы о болезни пораньше. И потом еще долго вечерами, возвращаясь домой, я чувствовал, как в груди переворачивается сердце при мысли о Диаболо. Мне казалось, что он вот-вот кубарем ввалится с холма к нам во двор: хвост трубой, усы торчком… Ввалится, бросится ко мне и снова подарит мне праздник.

Переходный возраст

Жан А. потратил все карманные деньги, накопленные за год, на покупку гитары.

Обычно, поскольку он страшный жадина, он припрятывает каждую монетку, которой удается разжиться, в коробку из-под «Несквика», заклеенную скотчем. Когда коробка наполняется, он покупает себе модели самолетов или кораблей и потом часами их собирает. Но на этот раз он размечтался об электрогитаре и усилителе, а на них денег не хватило даже с учетом той суммы, которую папа выдал ему на расходы в Англии.

— У меня есть супергениальный план! — сказал он мне. — Ты одолжишь мне свои карманные деньги, я ничего не подарю тебе на день рождения и таким образом смогу быстрее вернуть тебе долг!

Я не слишком хорошо считаю в уме, но эта сделка показалась мне какой-то не совсем справедливой.

— Ты меня за чурбана держишь? — возмутился я.

— Ладно, у меня есть другой супергениальный план: ты даешь мне недостающую сумму и за это получаешь право приходить бесплатно на мои концерты, когда я стану кумиром молодежи.

Папа и мама твердо стояли на своем. Видимо, образ Жана А. с висящей через плечо гитарой, извивающегося перед усилителем размером с небольшой шкаф, не входил в их представления о воспитательных принципах.

— Я не допущу, чтобы в нашем доме завелся стиляга! — говорил папа.

— Если ты вбил себе в голову, что хочешь играть на музыкальном инструменте, то почему бы не купить гобой или флейту? — поддерживала его мама.

Сами они слушают только классические пластинки — каждое воскресное утро папа ставит их на проигрыватель в гостиной и отбивает ритм курительной трубкой, подпевая: «Пам-пам-пам». Но разве можно стать кумиром молодежи, если играешь на гобое или флейте, — даже если на тебе брюки клеш?

— Я вас предупреждаю, — грозил Жан А. — Если моя профессиональная жизнь никак не сложится, в этом будете виноваты вы! В кои-то веки у меня появилось призвание, а вы…

И он убегал к себе в комнату (ну, то есть в нашу с ним комнату), запирался там, посильнее хлопнув дверью, и включал приемник так громко, что не слышно было даже папиных «пам-пам-пам».

— Это переходный возраст, — со вздохом утешала папу мама. — Скоро пройдет.

— Дорогая, в следующий раз, когда я захочу завести себе старшего сына, — гремел папа, — напомни мне, чтобы я с самого рождения отдал его в интернат для детей военнослужащих, хорошо?

Наконец Жану А. пришел в голову спасительный аргумент.

— Я ведь ни за что не смогу продвинуться в английском, если буду играть на флейте! А вот если мне все время разучивать свои любимые шлягеры…

Папа погрузился в глубокие раздумья и наконец, прикрыв глаза и медленно выдохнув через нос (он был похож на бутылку минералки, у которой потихоньку откручивают пробку, чтобы осторожно выпустить газ), произнес:

— Хорошо. Раз мнение главы семьи в этом доме ровным счетом ничего не значит — пожалуйста, покупай себе гитару. Но только настоящую.

Жан А. не мог поверить собственным ушам.

— Что значит «настоящую»? — спросил он.

— Акустическую, безо всяких там усилителей, вот что значит «настоящую», — объяснил папа. — Инструмент для занятий музыкой, а не для извлечения децибелов.

— Ну вот сразу видно, что вы ничего не смыслите в поп-культуре! — застонал Жан А. — Да на акустических гитарах уже тысячу лет никто не играет!

— Или так, или никак, — провозгласил папа. — Я не позволю, чтобы у нас в доме из-за тебя постоянно выбивало пробки или чтобы все твои братья разом оглохли.

Когда Жан А. притащил домой акустическую гитару, казалось, он несет в руках мумию, которая от малейшего удара рассыплется в пыль.

На новую гитару денег у него не хватило, поэтому он купил подержанную у одного десятиклассника. Чехол и корпус гитары были все в наклейках, а гриф выглядел так, как будто кто-то долго стругал его напильником, и все равно Жан А. так и сиял — никогда в жизни он еще не был так горд.

— Первый, кто притронется к моей гитаре, — труп, — пригрозил он нам. — Поняли, мелюзга?

Когда пришло время ложиться спать, он затащил гитару к себе на второй ярус. Она заняла в его кровати столько места, что спать Жан А. мог только на боку, придвинувшись к самому краю — его спина нависала над пропастью, и каждое движение отзывалось дребезжанием струн.

— Ты что, всю ночь будешь бренчать на своей дурацкой кастрюле и не давать мне спать? — не выдержал я.

— Ты ничего не понимаешь! — ухмыльнулся он. — На гитаре мало играть, ее еще нужно приручить!

Слово «приручить» напомнило мне о Диаболо и о том, как я приручил его, — именно я, а не кто-нибудь еще, — и у меня на глаза навернулись слезы. Из-за Жана А. мой кот никогда не спал со мной в одной комнате, на одной кровати, а теперь было уже поздно.

— И знаешь что? — не унимался мой старший брат. — Я создал поп-группу!

— Подумаешь! — буркнул я.

Но любопытство вскоре взяло верх.

— Свою поп-группу? И с кем же?

— С самим собой, — с гордостью ответил он. — Это сольная группа. Называется «Джон Эй энд зе Тостерс».

— «Жан А. и Тостеры»? Что за бредовое название!

Сидя в кровати, он в кромешной темноте принялся бренчать что-то невразумительное на своей гитаре. Тыдынц! Тыдыщ! — донеслось с верхнего яруса.

— Ладно, все, заткнись, — сказал он. — Ты мешаешь мне сосредоточиться.

Я пожал плечами.

— Слушай, чурбан, — прошептал я. — И как ты собираешься ее приручать, если не знаешь ни одного аккорда?

В ответ до меня донеслась еще одна пулеметная очередь тыдынцев и тыдыщей, а потом братец начал дергать за отдельные струны, отчего те жалобно повизгивали. Я зажал уши: звук был похож на скрежетание мелом по доске.

— Так-то получается не очень, — объяснил мне Жан А. — Но если врубить усилитель на полную мощность и осветить сцену лучами стробоскопов, это будет мегахит!

Особенно невыносимо стало, когда он начал петь. У него и без пения-то голос ломался и все время скакал с одной высоты на другую, а тут…

— Лавью, ду-би-ду-у! (Тыдынц! Тыдыщ!) Лавью биду-ду, ду ю лавми! (Тыдынц! Тыдыщ!)

Я с головой забрался под подушку, чтобы не слышать продолжения песни.

— Ну, что ты об этом думаешь? — спросил Жан А. после заключительного триумфального тыдынца.

— Честно? — спросил я. — По-моему, папа был прав — лучше бы ты занялся флейтой.

— В конце года я дам в школе концерт, — не обращая внимания на мои слова, сказал Жан А. и спрыгнул ко мне на нижний ярус. При мысли о грядущем концерте он прямо-таки дрожал. — Исполню собственные вещи, а на заднем плане будут прыгать девчонки на подпевках.

Он зажег лампу на письменном столе и сидел там, дрожа как безумный, с босыми ногами, которые выглядывали из слишком коротких пижамных штанин.

— «Джон Эй энд зе Тостерс»! Представляешь?! На выручку от концерта я куплю себе аккумулятор и отправлюсь в мировое турне по всей Франции!

— А кого это ты «лавью ду ю лав ми»? — поинтересовался я.

Жан А. запнулся и растерянно посмотрел на меня.

— В с-с-смысле? Ты о чем? — стал спрашивать он, как будто сам не понимал, о чем я.

— Ну, девчонка в песне, — ответил я. — Ты думаешь, я совсем ни бум-бум в английском, да? Думаешь, ты один тут Джон Эй, а остальные — чурбаны? Небось, посвящаешь любовные песенки Изабели, своей школьной подружке?

Жан А. за секунду стал пунцового цвета.

— Ты что, заболел? — накинулся он на меня. — Во-первых, она мне никакая не подружка, а во-вторых, она пересела за другую парту.

— Значит, теперь у тебя новая соседка?

— Да. Ее зовут Мари-Пьер. Я хочу напомнить тебе, что я единственный мальчик в классе латыни.

Если говорить об именах, то мне больше нравилась Изабель, ну да ладно, Мари-Пьер тоже неплохо.

— И как она?

Жан А. ненадолго задумался.

— С виду? Да я вообще-то почти на нее не смотрел. Помнишь Фалбалу из «Астерикса и Обеликса»? Ну так вот, она примерно такая же страшная.

— Ого! Тогда это просто кошмар, бедная…

— И не говори, жуть. А впрочем, какая разница? В моей жизни все равно есть место только музыке. Не до девчонок мне, так-то, старик.

Но вот насчет пользы для иностранного языка Жан А. не соврал. Благодаря долгим часам бренчания на гитаре у него стало немного лучше в школе с английским.

— Дорогая, все-таки, что ни говори, идея отправить его в лингвистическую поездку в Англию была не такой уж и плохой, — ликовал папа, изучая пришедший по почте табель успеваемости Жана А.

— А вот чтобы подтянуть его латынь, семью коренных жителей, боюсь, отыскать будет не так просто, дорогой, — вздохнула мама, просмотрев табель до конца.

Почему-то именно с этим предметом у Жана А. положение резко ухудшилось. «Больше интересуется товарищами по классу, чем латынью», — говорилось в примечании к оценкам.

Жан А. побледнел. Еще бы! Ведь за все годы учебы у него никогда еще не было такой плохой отметки.

— Это все из-за девчонок, — бросился он объяснять. — Они все время болтают — невозможно сосредоточиться!

— Что правда, то правда, — сочувственно вздохнул папа. — Представительницы женского пола часто бывают просто невыносимо…

— Что-что? — перебила его мама.

— Э-э… Я хотел сказать, дорогая, что это, конечно, не оправдание, — поправил себя папа. — У меня и в самом деле сложилось впечатление, что Жан А. куда больше времени уделяет своей новой карьере стиляги-гитариста, чем латинским склонениям.

Впрочем, папа не стал сердиться на сына — вместо этого у него появилась новая гениальная мысль: Жану А. следует переименовать свою группу в «Янус А. кум тостериус», петь все песни только на латыни — как во время службы в церкви, и тогда оценки по латинскому у него скоро снова станут отличными. А еще, чтобы устроить Жану А. уж совсем веселую жизнь, папа придумал отныне каждый вечер после работы проверять у него уроки.

— Я тебе что, малявка какая-нибудь? — запротестовал Жан А. — Я уже вышел из того возраста, когда родители заставляют пересказывать вслух все, что выучил!

Но папа оставался тверд как скала.

— Если ты не малявка, то давай так: либо ты как можно скорее исправляешь отметки, либо я отнимаю у тебя эту твою сковородку… то есть, я хотел сказать, эту твою гитару! Договорились?

Жан А. вышел из гостиной злой как собака, приговаривая себе под нос, что в этой семье его никто не понимает. Через несколько секунд из нашей с ним комнаты донеслись душераздирающие тыдынцы и тыдыщи.

— Переходный возраст, — вздохнула мама. — Это пройдет…

— А у меня он тозе будет, этот пееходный возъяст? — заволновался Жан Д.

— Конечно, — ответил папа, тоже вздохнув. — Рано или поздно это случается со всеми людьми.

— Что же, он и у тебя тоже был? — спросил Жан В. у папы.

Тот изумленно выпучил глаза.

— У меня? — переспросил папа.

— У тебя сто, тозе были длинные волосы и оланзевые станы, как у Зана А.?

Папа три раза пыхнул трубкой и задумчиво проговорил:

— Понимаешь ли… Тогда были совсем другие времена…

— Ваш папа хочет сказать, что он, конечно, тоже был когда-то юным, — выручила его мама. — Правда ведь, дорогой, ты был юным?

Было очень трудно представить себе папу в возрасте Жана А. — с длинной челкой, падающей на очки, и с такой шаркающей походкой, как будто он повсюду таскает с собой кандалы, как у каторжника.

— В твое время на уроках латинского тоже были девчонки? — спросил у папы Жан В.

— Это совсем другое дело, — сказал папа, откашлявшись. — Если собираешься стать врачом, латынь — очень важный предмет. Поэтому я никогда не позволял себе отвлекаться на… ну… на товарищей по учебе.

— А когда ты был юным, слово «товарищ» тоже относилось и к мальчикам и к девочкам? — спросил Жан В.

Но папе, похоже, не хотелось продолжать эту беседу о тонкостях французского языка.

— Уже поздно, — сказал он. — А вам еще нужно привести в порядок свои комнаты и собрать портфели.

— Дорогой, сегодня суббота, — напомнила папе мама. — Завтра у ребят нет занятий в школе.

— Ну вот, — огорченно пробормотал папа с таким видом, как будто ему сообщили, что его завтрашний выходной отменяется.

— Может быть, в виде исключения вы разрешите нам посмотреть «Мстителей»? — спросил я.

Это любимый телесериал мамы и папы. Поскольку его показывают по субботам в половине десятого вечера, нам никогда не разрешают смотреть его вместе с ними, хотя все мы без ума от Джона Стида и Тары Кинг[11].

Папа ответил не сразу — похоже, он засомневался, не стоит ли все-таки сделать исключение. Но тут Жан Е. заорал во все горло песню из заставки сериала, и папины сомнения рассеялись.

— Всем — спать! — приказал он. — И если я замечу, что кто-то тайком выбрался из кровати и смотрит телевизор через замочную скважину, вам не поздоровится!

Мы все приняли оскорбленный вид.

— И не притворяйтесь, будто не понимаете, о чем я! — продолжал папа, сложив руки на груди и пристально глядя в глаза поочередно каждому из нас.

Вот что значит иметь папу, который тоже был маленьким: все наши уловки ему отлично знакомы и невозможно ничего от него скрыть — обязательно раскусит.

— Мы? — запротестовали мы все хором. — Мы никогда ничего такого не делали, честное слово!

— Мы даже никогда не видели, как вы во время каждой серии съедаете целую плитку молочного шоколада! — добавил для правдоподобности Жан Г.

Я как следует пихнул его локтем в бок, чтобы он умолк. Вот чурбан! И ведь это он еще не вступил в переходный возраст…

Впрочем, пихаться локтем было слишком поздно. Слово не воробей.

Папа указал нам на дверь.

— Немедленно спать! — снова скомандовал он. — И не забывайте, что я знаю один отличный интернат для детей военнослужащих.

Едва я улегся, как из-за двери гостиной донеслись первые ноты заставки «Мстителей».

Какая несправедливость! Мы все пострадали из-за дурацкого характера Жана А. и из-за этого безмозглого Жана Г.!

Я пообещал себе, что, когда вырасту, во-первых, никогда в жизни не стану ни в кого влюбляться. Во-вторых, у меня в комнате будет собственный единоличный телевизор, а еще — кот и полная коллекция «Великолепной пятерки». Ну а самое главное — я отправлюсь в мэрию и зарегистрируюсь там как единственный сын в семье, чтобы больше у меня не было братьев, которые то и дело вступают в переходный возраст и портят мне субботние вечера своей беспроглядной глупостью.

Воскресенье у Жанов

Воскресенье у нас дома совсем не похоже на другие дни недели.

В школу мы в этот день, конечно, не ходим, но и приводить домой друзей, с которыми катался во дворе на великах, нам по воскресеньям тоже не разрешается. Встать с утра пораньше и убежать играть на холме, лазать по деревьям и стрелять оттуда из духовой трубки и из пистолета с дротиками — по воскресеньям нам нельзя и этого.

У мамы всегда всё под контролем. Поскольку папа очень много работает в больнице и воскресенье — его единственный выходной, этот день в нашем доме посвящен семейным мероприятиям. Не может быть и речи о том, чтобы в воскресенье все утро проваляться в постели или проходить полдня в пижаме.

— Подъем! — трубит папа, обходя поочередно наши комнаты. — Все — за стол! Ждать никого не будем, учтите!

Сам-то он уже полностью одет и поверх одежды обвязан фартуком, потому что по воскресеньям завтрак делает он. Папа раздвигает занавески и делает это с таким задором, что сразу понятно: он готов сию же секунду приступить к семейным мероприятиям и не останавливаться до самого вечера.

Мы не успели еще и глаз раскрыть, а папино отличное настроение уже смертельно нас утомило. У нас в голове вертится одна-единственная мысль: вот бы залезть под подушку и там исчезнуть — как будто мы сурки, которых потревожил посреди спячки нетерпеливый охотник.

— Надо будет мне взяться за эту вашу берлогу… Э-э… то есть, за эту вашу комнату, молодые люди, — говорит папа, приподняв одну бровь и с опаской пробираясь обратно к двери. Еще бы, ведь пол у нас и в самом деле похож на минное поле — тут и грязные носки, и конверты от пластинок, и недовырезанные журнальные картинки.

И хотя мы старательно зеваем, изо всех сил демонстрируя, что наш сон прервали на самом интересном месте, папа неумолим.

— Харри ап, бойз![12] — поторапливает он нас по-английски. — И предупреждаю: кто явится последним, убирает со стола!

В столовой все уже готово к завтраку. Мама надела свой китайский халат, и, когда мы, еще сонные и взлохмаченные, подходим ее обнять, нас обволакивает аромат пены для ванны и зубной пасты.

— Хорошо спали, мои дорогие Жаны? — спрашивает она. — За окном прекрасная погода. У меня предчувствие, что сегодня будет просто чудесный день!

— Пам-пам-пам! — напевает папа, подавая какао. — Кто желает вкуснейших горелых тостов?

Папа — очень хороший врач, но какое же счастье, что в работе с пациентами он не использует тостер! Он поставил на проигрыватель пластинку и, когда доходит до его любимого места, делает звук погромче.

— Нет лучшего способа взбодриться, чем проснуться под хорошую музыку! — восклицает он.

— О нет, — стонет Жан А. и с ужасающей гримасой затыкает уши. — Только не «Моя родина»!

Жан Е. уже сидит за столом на высоком стульчике и набивает рот хлопьями, ритмично притопывая ногами. Жан Д. еще такой сонный, что даже забывает плохо выговаривать слова и буквы. Что же касается Жана Г., то он занят тем, что тренируется намазывать сухарики маслом так, чтобы они не ломались — в будние дни у него никогда не хватает на это времени. Мы слышали такой полезный совет по телевизору: нужно положить один сухарик на другой и намазать маслом тот, что сверху. Но Жан Г. очень ловкий парень, примерно такой же ловкий, как его игрушечные солдатики. Он держит сухарики так осторожно, как будто это граната с выдернутой чекой, но только все его старания напрасны — сухарики взрываются у него в руках, и крошек на скатерти оказывается, конечно, в два раза больше, чем было бы, держи он в руках только один сухарик.

— Ничего, — говорит папа с несвойственным ему терпением. — Может, тебе лучше намазать сухарик вареньем?

Никто не решается произнести это вслух, потому что варенье готовила мама, но мы все терпеть его не можем. Мама считает, что мы должны привыкать к разнообразным вкусам, поэтому она обожает всякие оригинальные рецепты. Ее последняя находка — варенье из зеленых помидоров, кислющая штуковина с кучей семечек, которые застревают в зубах.

— Варенье из помидоров? — скривился Жан А., когда мама предложила нам его в первый раз. — Фу! Я не стану есть овощи на завтрак, ни за что!

— Дети! — сказала мама, которая никогда не упускает возможности расширить наш кругозор, даже если дело происходит за завтраком. — Вам бы следовало знать, что помидор — это фрукт, хотя все и привыкли думать иначе. Он очень полезен, богат витаминами и к тому же те, кто ест много помидоров, вырастают приятными людьми!

Жан А. почувствовал, что последняя фраза предназначалась для него.

— А мне плевать на витамины, — пробурчал он себе под нос.

— Что ты сказал? — спросил папа.

— Я сказал… — поспешил исправиться Жан А, — сказал, что эта… эм-м… эта вещь из помидоров и в самом деле… как бы такая… незабываемая.

— Значит, я не ослышался, — удовлетворенно кивнул папа, которому совсем не хотелось взрываться во время воскресного завтрака.

Жан В. всегда приходит последним, с такими всклокоченными волосами, как будто на его кровать упала атомная бомба. Он садится за стол, зевает, успевает несколько раз от чего-нибудь откусить и почти сразу же снова засыпает, окунувшись носом в чашку с какао.

Надо сказать, он у нас немного лунатик, этот Жан В.

Как-то утром папа и мама наткнулись на него, заснувшего на пороге их спальни. На плечах у него висел школьный портфель, а одет он был в ковбойский жилет, вывернутый наизнанку и натянутый прямо поверх пижамы.

С того дня каждый раз, когда моя коллекция брелоков или водонепроницаемые часы, которые я получил на Рождество, исчезают в одном из ящиков его письменного стола, Жан В. принимает оскорбленный вид и пускается в объяснения:

— Я же не виноват, что я лунатик! Я, наверное, стянул все это у тебя, когда спал, — и сам этого даже не заметил!

Лунатик он или нет, но к завтраку Жан В. всегда приходит последним — и поэтому со стола по воскресеньям тоже убирает всегда он. Ну, так ему и надо, этому чурбану.

Завтрак мы съедаем очень быстро. Погода прекрасная, и глупо просиживать полдня за столом.

— У меня есть отличная мысль! — сказал как-то в воскресенье папа. — В Морском музее открылась увлекательнейшая выставка, посвященная тропическим болезням. Что, если нам…

— Дорогой, мы уже ходили на эту выставку в прошлое воскресенье, — напомнила ему мама, которая не испытывает большой любви к тропическим болезням.

— Ты в этом уверена?

— Это там были такие огромные фотографии больных проказой?[13] — уточнил Жан В.

— Ладно, ладно, — произнес папа, стараясь скрыть разочарование. — Нет так нет. У меня есть другая отличная мысль. Как вы смотрите на то, чтобы совершить длительную оздоровительную прогулку к фортификационным сооружениям на горе Фарон?

— Прогулку? — переспросили все мы. — Ты хочешь, чтобы мы забрались туда пешком?

Фарон — это гора, которая возвышается над Тулоном. Один раз мы туда уже поднялись, по канатной дороге. Она высоченная, эта гора! Пешком нам бы пришлось карабкаться на нее несколько часов, продираясь сквозь колючие кустарники и наваленные на пути камни.

— Возьмем с собой еду для пикника, — бодро продолжал папа. — Заберемся на вершину, устроим привал под открытым небом и посмотрим на уникальные образцы военной архитектуры.

При слове «пикник» мы все переглянулись, почувствовав надвигающуюся катастрофу. Мало того что мы терпеть не можем яйца, сваренные вкрутую, и бутерброды с безвкусным хлебом из пакета и сидеть при этом по-турецки на одеяле, сквозь которое в попу втыкаются сосновые иголки. Длительная прогулка означает еще и то, что мы пропустим «Дневник кинозрителя» — одну из своих любимейших телепередач. «Дневник» идет по воскресеньям ровно в полдень. Люди звонят в эфир и выбирают фильмы, которые им хотелось бы посмотреть, и тогда в передаче показывают самые смешные эпизоды из этих фильмов. В кино мы почти никогда не ходим, поэтому ни за что на свете не пропустили бы «Дневник».

— А о том, чтобы сидеть до отупения перед телевизором в такой прекрасный день, не может быть и речи! — сказал папа, как будто прочитав наши мысли.

Он повернулся к маме.

— Дорогая, а ты что думаешь о моей гениальной идее?

— Ну, — начала мама и откашлялась. — Если всем хочется лезть на гору… Но я немного беспокоюсь за Жана Д. и Жана Е. Мне кажется, они еще маловаты, чтобы…

— Вовсе нет, — перебил ее папа. — Чем раньше, тем лучше! Это будет очень полезный день — и с точки зрения здоровья, и в познавательном отношении. Лучшего воскресенья и придумать нельзя! Правда, парни?

Мертвая тишина, которой было встречено папино предложение, слегка охладила его пыл.

— Ну, если, конечно, вам не хотелось бы вместо этого посетить интернат для детей военнослужащих, — добавил папа, чтобы немного нас развеселить.

Но никто не засмеялся.

— Я бы предпочел себе бедро сломать, — проворчал Жан А., когда мы все разошлись по комнатам — собираться на прогулку.

— Я бы тоже! — поддержал я его. — К тому же мы с тобой старшие, и вот увидишь — нас еще и заставят нести еду для пикника.

Пока мы все по очереди пользовались ванной и, растягивая время, нарочито медленно одевались, небо затянуло грозными тучами. Папа, быстро обувшийся в горные ботинки, нетерпеливо притопывал ногой, глядя в окно на сгущающееся ненастье.

— Дорогая, — наконец произнес он мрачно. — Я боюсь, как бы наш пикник не накрылся медным тазом — ну, я хочу сказать, как бы его не смыло дождем…

Когда в оконное стекло ударила первая капля, папино настроение ничуть не испортилось. Все равно никто из нас еще не был готов выходить.

— Меняем тактику! — объявил он. — Для пешей прогулки погода слишком ненадежная. Поэтому предлагаю посетить руины очаровательного романского монастыря, который нам рекомендовали кузены Фугас. Как вы на это смотрите?

Однако, пока переодевали Жана Е., про которого все забыли, и он, воспользовавшись случаем, отрабатывал баскетбольные броски, закидывая в унитаз новые рулоны туалетной бумаги, дождь хлынул как из ведра. Небо почернело, гремел гром. Теперь и до гаража нельзя было добежать, не промокнув до нитки.

Тут уж даже счастливое лицо папы затянуло тучами. Он нервно курил трубку, поглядывая в окно на залитый дождем сад.

— Ничего, еще распогодится, — утешала его мама. — Выйдем попозже. Может, ты проверишь у Жана А. латынь, пока я приготовлю воскресный перекус?

— Что может быть приятнее! — проворчал папа в ответ.

Мы ели бутерброды с хлебом из пакета и яйца, сваренные вкрутую, сидя за столом и глядя на дождь, который лил и лил не переставая. Конечно, никакого «Дневника кинозрителя» мы не увидели: никто не горел желанием быть отправленным в интернат для детей военнослужащих всего лишь за то, что попросил включить телевизор, а папа определенно был не в настроении смотреть смешные отрывки из фильмов. Из-за Жана Е. он провел полдня в рабочем комбинезоне — прочищал забившийся унитаз.

Папа — мастер на все руки, но на этот раз у него, похоже, не нашлось нужных инструментов, потому что, стоя под дверью ванной, мы слышали, как он там ругается, и в конце концов из унитаза прямо на папу хлынул поток воды.

— Что за безрукий водопроводчик установил мне такой кривой унитаз? — кричал папа.

— Все в укрытие! — скомандовал Жан В.

Когда папа занимается какой-нибудь работой по дому, лучше ему на глаза не попадаться. Мы на два часа закрылись в своих комнатах и смиренно слушали, как дождь поливает оконные стекла. Даже Жану А. не хватило смелости побренчать на гитаре.

— Что вы делаете? — спросил Жан В., просунув голову в нашу дверь.

— Ничего, — ответил Жан А.

— Мы тоже… Можно, мы с вами?

— Слушай, чурбан, что «мы с вами», если мы ничего не делаем?!

— Нам скучно.

— Иди поной где-нибудь в другом месте, — попросил я.

Жан В. послушно убрался к себе. Мы все до того извелись от скуки, что ни у кого даже не было настроения устроить хорошую драку.

— Надо вообще воскресенья отменить, — пробурчал Жан А. — Воскресенье — это уже не модно.

Я кивнул, соглашаясь с ним, и добавил от себя:

— К тому же воскресенье — это канун понедельника…

— Скорее бы завтра! — вдруг выдал Жан А.

— Ты что, смеешься? Забыл, что завтра нам в школу? Или ты торопишься поскорее увидеться с Мари-Пьер?

Жан А. расплылся в издевательской усмешке.

— Чурбан несчастный! — сказал он. — Ты отстал от жизни: со мной давным-давно посадили другую девчонку.

— Вот невезуха! И какая же она, эта новая?

Жан А. безразлично пожал плечами.

— Вероника? — бросил он небрежно. — Да так, ничего особенного. Ну, если, конечно, ты не из тех, кто любит кудрявые волосы и веснушки… Только смотри, не придумывай себе ничего такого! Между нами ничего нет, если не считать латинского!

— Да это понятно, — сказал я. — За кого ты меня принимаешь, за чурбана, что ли?

В пять за нами пришла мама. По телевизору начинался вечерний фильм. Обычно по воскресеньям родители не позволяют нам сидеть и бесцельно таращиться в экран, но в этот день показывали «Винчестер-73» — отличный вестерн. К тому же дождь так и не прекратился и папа уже закончил свою работу по дому, вот мама и подумала, что совместный просмотр фильма будет прекрасным семейным мероприятием.

Примерно на середине «Винчестера», когда там уже вовсю стреляли, папа вдруг вспомнил, что за всей сегодняшней чехардой мы совершенно забыли про службу в церкви.

По правде говоря, никто про нее не забывал. Мы просто с самого утра изо всех сил молились о том, чтобы о ней не вспомнил папа.

— У меня, кажется, поднялась температура, — проскрипел Жан В., у которого уши во время просмотра телепередач всегда становятся такие же красные, как и у его шиншиллы.

— А мне еще нужно решить задачку про водопроводный кран, — приврал Жан Г.

Что же до Жана Д. и Жана Е., то они были еще слишком малы, чтобы выходить из дома так поздно, решила мама.

Так вот и получилось, что в церковь потащились в итоге только трое — папа, Жан А. и я, пока средние и младшие сидели себе там в тепле и смотрели, как тарахтит винчестер главного героя и бандиты падают, как мухи, в осажденный загон для скота. Все это было страшно несправедливо!

Зато на обратном пути мы все-таки повеселились. Когда мы въехали на нашу улицу, папа по очереди усадил нас обоих к себе на колени и разрешил немного порулить.

Мы ехали не быстро, потому что это была не просто машина, а мамин «ситроен» цвета глазированного каштана, но дождь кончился, поэтому папа поднял откидную крышу. Встречный ветер дул нам в лицо, и казалось, будто мы — смелые гонщики вроде Мишеля Вальяна и выходим на последний этап гонки «24 часа Ле-Мана». По крайней мере я, ну а что касается Жана А. с его очками и грязными волосами, которые лезли ему в глаза…

В общем, закончилось наше воскресенье просто отлично, несмотря ни на что.

Меня зовут Б., Жан Б

Это я первым увидел афишу, прямо перед зимними каникулами. Вечерело, я ехал на велосипеде из школы и остановился как вкопанный перед освещенной витриной кинотеатра «Вокс» — и еще очень долго стоял там, разинув рот.

Люди уже выстроились в очередь, чтобы попасть на первый сеанс. Должно быть, вид у меня был совершенно ошалелый, потому что кассирша в окошке то и дело поглядывала на меня краем глаза — как будто у меня были суперспособности и я мог посмотреть фильм бесплатно сквозь стену кинотеатра.

«Бриллианты навсегда»… Новый фильм про Джеймса Бонда! Даже название — и то было удивительным!

Я вернулся домой, не помня себя и гоня велосипед на сверхзвуковой скорости, хотя ноги мои, казалось, почти не касались педалей.

— Новый «Джеймс Бонд»? — переспросил папа, когда я, задыхаясь, сообщил ему великую новость. — Ну-ну.

Не выпуская трубки изо рта, он плеснул себе в виски газировки с той же невозмутимостью, с какой глава британской секретной службы узнает о том, что миру грозит полное уничтожение. После этого он обернулся к маме.

— А и в самом деле, дорогая, — начал он. — почему бы нам во время каникул не отвести старших в кино?

И добавил, посылая маме зашифрованные послания в виде колечек дыма:

— Конечно, если они будут вести себя должным образом…

Жан В. едва не свалился с кресла, на котором они сидели вдвоем с Жаном Г.

— Что? — воскликнул он. — Только старших? А как же я?!

— Нет, а правда! — подхватил Жан Г. — Как же мы?!

— Я тозэ хотю пойти на Дзеймса Бонда, если буду вести себя долзным облазом! — возмутился Жан Д.

— Меня зовут Понд, Джеймс Понд! — закричал, брызжа слюной, Жан Е. и стал целиться во всех из своей компотной ложки.

Папа покачал головой.

— Об этом и речи быть не может, — сказал он. — Вы еще маловаты для Бонда.

— Я самый старший из средних! — боролся за свои права Жан В.

— А я — самый сталсый из младсых! — не отставал Жан Д.

Все приготовились сражаться каждый за себя, но мама положила конец дискуссии.

— Папа прав, — объявила она. — Вы еще не доросли до картин подобного рода.

— Но почему? — возмутился Жан В.

— Ну, потому что… Потому что там есть сцены насилия, которые могут произвести на вас слишком сильное впечатление…

— И еще там есть девушки… э-э… в слишком откровенных купальниках, вот почему, — закончил за маму папа и только после этого с изумлением уставился на Жана Е. — Но, послушай, дорогая, откуда наш младший ребенок знает наизусть реплики из картин подобного рода?

— Понятия не имею, дорогой, — проговорила мама и тоже встревоженно посмотрела на Жана Е.

— Джеймс П-онд! — снова плюнул Жан Е. через компот. — Пиф-паф! Получай, шакал!

Вечером, чтобы можно было спокойно поужинать, мама кормит Жана Е. раньше, чем всех остальных. На этот раз мы об этом пожалели: еще чуть-чуть, и из-за его дурацких имитаций реплик Джеймса Бонда наш поход в кино может сорваться.

— По-моему, это все-таки не такая уж и удачная мысль — вести детей на этот фильм, — произнесла мама тоном, от которого нельзя было ждать ничего хорошего.

— Мне уже почти двенадцать! — с отчаянием выкрикнул я. — И к тому же папа обещал…

Жану А., похоже, было все равно, пойдет он на Бонда или не пойдет. Он только знай себе вздыхал и снисходительно поглядывал на нас, как на несчастных головастиков, барахтающихся в бокале.

— Ну ладно, поживем — увидим, — сказал папа, уклоняясь от принятия решения. — Все зависит от того, как вы будете вести себя на каникулах…

Все это были пустые слова.

Прошла первая неделя каникул, за ней — вторая, а мы все не шли и не шли в кино. «Поживем — увидим», — говорил папа каждый день, и скоро мы поняли, что это означает: ничего-то мы не увидим, никогда!

Каждое утро мы с Жаном В. открывали мою тетрадь секретного агента. В ней, среди чертежей космических ракет и описаний лучших парализующих приемов, была вклеена уменьшенная копия афиши.

— Не лезь своими грязными пальцами! — предупреждал я Жана В.

Афиша фильма «Бриллианты навсегда» занимала целую страницу. На ней Джеймс Бонд стоял в какой-то штуковине, похожей на щипцы на шарнирах, в руках он держал свой «вальтер», а внизу под ним взрывалась очередная секретная база. Вместе с ним на афише были изображены две женщины, которые бросали пригоршни бриллиантов прямо куда-то в космос, рядом кружили вертолеты и подводники-диверсанты, которые палили из своего оружия кто во что горазд.

— Судя по афише, это ужасно здорово! — вздыхал Жан В. — Как думаешь, эти женщины — злодейки?

Ну да, Жан В. ведь один из наших средних братьев, поэтому он пока еще ничего не знал о жизни секретных агентов.

— Конечно, злодейки, чурбан! Если бы они не были злодейками, они бы не надели такие откровенные купальники, в то время как Джеймс Бонд одет в смокинг!

— Черт возьми, ты прав! — проговорил Жан В., не отрывая глаз от афиши. — По-моему, это и в самом деле ужасно здорово!

Из-за него-то все и произошло — из-за Жана В.

Ну, и еще из-за мамы с папой, которые не умеют держать слово.

В первую среду после каникул Жан В. отозвал меня в сторонку.

— Все мои друзья на каникулах посмотрели Джеймса Бонда, — сказал он.

— Мои тоже, — мрачно отозвался я.

— Мне осточертело быть единственным чурбаном в классе! — заявил Жан В. — И раз родители не хотят нас отвести, я пойду в кино без них!

— Ты что, очумел? А если тебя поймают? Да и к тому же кассирша в кино ни за что не пропустит в зал мелкоту вроде тебя!

— А мы скажем, что пришли с родителями, просто они уже в зале, — предложил Жан В., доставая из конверта монетки, которые дедушка Жан и бабушка Жанет прислали нам на Рождество.

— «Мы»? — переспросил я. — Ты что, думаешь, я пойду с тобой?

В ответ Жан В. рассмеялся, ссыпая монеты себе в карман.

— Да ты струсишь, спорим? — сказал он.

Долго я размышлять не стал. А не надо было обманывать нас и портить пустыми обещаниями рождественские каникулы! К тому же я ведь собирался стать шпионом — а значит, мне нужно было тренироваться в выполнении секретных миссий. Как я смогу вернуть ядерную боеголовку, похищенную русскими, или отыскать подводную лодку, которая лежит на стометровой глубине в котловане, наводненном акулами, если не могу даже тайком сходить с Жаном В. на «Бриллианты навсегда»?

— Куда это вы собрались? — спросил Жан А., увидев, как мы вдвоем выходим из дома.

— На холм, — ответили мы.

У меня было мелькнула мысль предложить ему пойти с нами. Раньше Жан А. обожал Джеймса Бонда — до своего скачка роста.

— Несчастные чурбаны! — засмеялся он. — До сих пор играете в ковбоев и индейцев?

«Ну вот и хорошо, — подумал я. — Сам виноват».

И мы с Жаном В. пошли.

Фильм оказался в тысячу раз лучше, чем мы себе представляли. Выйдя из кинотеатра, мы оба долго молчали, не в силах произнести ни слова. Уши у Жана В. были еще краснее, чем после целого дня перед телевизором. Да я и сам чувствовал себя очень странно: меня переполнял восторг, и в то же время было как-то грустно — так бывает всегда, когда происходит что-то потрясающее и ты знаешь, что больше это не повторится.

На мгновение мы даже остановились у здания кинотеатра — не могли двинуться с места. А потом бросились бежать как сумасшедшие и бежали так до самого дома — казалось, будто мозг нам прострочило пулеметными очередями и оглушило взрывами гранат.

— Что с тобой такое? — спросил меня Жан А. — Влюбился, что ли?

— Не твое дело! — рявкнул я.

Картина и в самом деле потрясла меня до глубины души, я будто увидел сон, от которого не хочется пробуждаться. А ведь придется еще так долго ждать, прежде чем моя жизнь станет такой же бурной и полной страстей, как жизнь Джеймса Бонда!

Но ведь у нас с Жаном В. все получилось! Пока мама и папа думали, что мы играем на холме, на самом деле мы объедались эскимо, сидя в первом ряду кинотеатра и глядя, как агент 007 уничтожает злодейский генеральный штаб и избавляется от злодея, который пытается удрать, забравшись в луноход.

И все-таки меня немного мучила совесть из-за того, что я так легко обманул родителей. С тех пор как прошлым летом мы с Жаном А. и Жаном В. тайком сходили в цирк «Пиполо», я больше не врал ради того, чтобы пойти куда-нибудь без разрешения.

Но когда собираешься стать секретным агентом, без лжи не обойтись — такова цена этой прекрасной профессии. Нужно заставить всех остальных думать, что ты живешь абсолютно нормальной жизнью. Никто не должен знать, кто ты такой на самом деле, — ни родители, ни братья, иначе их ждут изощренные пытки, когда злодеи захотят выведать всю правду о твоем настоящем роде деятельности.

В тот вечер я недолго продержался на ногах. В тетради секретного агента у меня были и другие афиши фильмов про Джеймса Бонда, и названия у них звучали одно восхитительнее другого: «Доктор Ноу», «Шаровая молния», «Живешь только дважды»… Я перебирал все серии у себя в голове до тех пор, пока не уснул без задних ног.

На следующий день на перемене в школе я чувствовал себя героем, вернувшимся с выполнения суперопасного задания. Мы с товарищами пересказывали друг другу содержание фильма раз шестьсот — не меньше.

Но вот когда вечером с работы вернулся папа, нам с Жаном В. сразу стало понятно, что дела наши плохи.

— В гостиную, быстро! — скомандовал папа сквозь зубы, оттаскивая нас от уроков.

— Я еще не дорешал задачу, очень трудную! — попытался отвертеться Жан В.

Но по взгляду, которым одарил его папа, было ясно, что задачкам на сложение в столбик придется подождать.

Когда мы все трое оказались за закрытой дверью в гостиной — с папой, который кусал себя изнутри за щеку и сердито хмурил брови, разговор начался.

— Кто-нибудь из вас, уважаемые господа, соизволит объяснить мне, что это… такое? — спросил папа.

Когда он называет нас «господами», это очень дурной знак.

Приглядевшись к листочку, которым он размахивал, я побледнел и мне даже показалось, что сердце у меня — раз! — и остановилось. Билеты в кино. Я оставил их в кармане штанов, и мама, видимо, обнаружила их там, когда загружала вещи в стиральную машину. Хороший из меня выйдет секретный агент, ничего не скажешь! Это ведь шпионское правило номер один: никогда не оставляй за собой компрометирующих следов.

— Я жду! — напомнил папа.

— Просто какие-то бумажки? — предположил Жан В.

— Не совсем, — сказал папа. — Эти «просто бумажки», как ты их называешь, на самом деле представляют собой настоящие билеты в кино. Билеты на вчерашний вечерний сеанс последнего фильма о Джеймсе Бонде в кинотеатре «Вокс».

— А, ну тогда это не наше, — заявил Жан В. — Мы-то вчера в это время были на холме.

Папа ущипнул себя за переносицу с выражением тяжелейшего страдания на лице, как будто слишком быстро проглотил большую ложку фруктового мороженого и от этого у него замерз нос.

— На холме? — переспросил он угрожающе повышенным тоном. — Ну надо же! Тогда будьте добры, уважаемые господа, объясните мне, каким удивительным образом эти билеты могли оказаться В ВАШИХ КАРМАНАХ?

Жан В. посмотрел на меня.

— Наверное, кто-нибудь над нами подшутил, да, Жан Б.? — предположил он. — Лично я другого объяснения не вижу.

Папа издал звук, похожий на стон, и прокричал:

— ВЫ ЧТО, ПРИНИМАЕТЕ МЕНЯ ЗА ИДИОТА?

Это была очень неприятная четверть часа. В основном досталось, конечно, мне — потому что я старше.

А Жан В. с каждым новым папиным криком расклеивался все больше.

— Я не хоте-е-ел идти! — скулил он, как младенец. — Я еще слишком маленький, и в таких фильмах слишком много жестокости, они могут меня слишком сильно впечатлить! Это Жан Б. меня заставил!

— Что? — возмутился я. — Ну ты и враль! Это же была твоя…

— ТИХО! — приказал папа. — Я больше не желаю вас слушать. Вы будете наказаны оба. Для начала, я запрещаю вам играть на холме до лучших времен. Жан В., ты в наказание будешь убирать со стола после каждого приема пищи до следующих каникул. А ты, Жан Б…

Я втянул голову в плечи, приготовившись к худшему.

Но я даже представить себе не мог, насколько ужасным будет наказание, избранное папой для меня.

— А тебя я немедленно записываю в отряд морских скаутов, — объявил папа. — Там тебя научат дисциплине и ответственности!

Я хотел было что-нибудь сказать в ответ, но не смог промолвить ни слова.

— Это всё, господа, — завершил папа приговор и указал нам на дверь. — Марш к себе, и чтобы до ужина я вас не видел!

Мы вышли из гостиной, глядя под ноги и не решаясь посмотреть друг на друга.

Морские скауты! Я погиб.

Меня зовут Б., Жан Б., и жестокая кара возмездия обрушилась на мою несчастную голову.

Морские скауты

Папа обожает морских скаутов.

В молодости, став врачом, он мечтал сесть на корабль, обойти на нем все моря и океаны и лечить тропические болезни, фотографии которых мы видели в Морском музее несколько воскресений назад.

Но потом он познакомился с мамой. И поскольку в каюте военного судна нет места для шестерых мальчиков, папе пришлось остаться на суше. Если не считать надувного каноэ, лодки у него тоже никогда не было, но все равно он не оставлял мечту сделать из нас семью моряков. Я уверен, что по вечерам, возвращаясь с работы, папа представляет себе, как все мы выстраиваемся перед ним на палубе по стойке смирно, одетые в отутюженную матросскую форму, а он поднимается легкой походкой на борт, пуская колечки дыма из своей любимой трубки.

Но папе не повезло: мы все поголовно страдаем морской болезнью.

Прошлым летом на пляже базы отдыха «Алые скалы» мы уговорили его взять напрокат водный велосипед, но кончилось это плохо: сначала мы все переругались, решая, кто будет сидеть за рулем, потом нас всех по очереди вырвало, и в итоге папа крутил педали один, ворча и отдуваясь, — казалось, что к берегу он подтащил судно, полное выловленных в море жертв кораблекрушения.

— Хорошо погуляли? — спросила мама, глядя, как мы сходим на сушу.

Папа всплеснул руками.

— За что мне такой экипаж! — горестно воскликнул он. — Шесть мальчишек — и ни один не в состоянии выдержать качку! Решено: в начале учебного года записываю их всех в отряд морских скаутов!

Честно говоря, тогда его угрозе никто не поверил. Папа всегда заводится с пол-оборота, но потом очень быстро отходит и забывает о своих страшных угрозах.

Но только не на этот раз. Причем участь отдуваться за всех выпала мне одному.

— Дорогой, тебе не кажется, что это слишком суровое наказание? — вступилась за меня мама, которая ненавидит лодки почти так же, как и мы.

Но папа был тверд в своем решении.

— Что может быть лучше, чем вольный морской ветер и общение с бравыми моряками, чтобы выковать сильный характер? Вот увидишь, дорогая, нашему Жану Б. это пойдет на пользу!

Морские скауты — это такая парусная школа, в которой все носят фетровые береты, шейные платки и ужасные шерстяные свитера, такие жесткие, как будто их связали из корабельного каната.

Когда Жан А. впервые увидел меня в форме морских скаутов, он упал на пол и катался по нему, дергая руками и ногами, как сумасшедший.

— Куда это ты направляешься с коровьей лепешкой на голове? — спросил он, когда смог наконец немного отдышаться.

Я взглянул на себя в зеркало. Жан А. был, в общем-то, прав. Не так-то просто носить берет, когда у тебя, как и у всех Жанов, так уродливо оттопыриваются уши. Да еще прибавить к этому шорты и длинные синие гольфы…

Я короткими перебежками направился в порт, затолкав берет в карман и моля небеса о том, чтобы по дороге мне не встретился никто из товарищей.

Мне нужно было пересечь весь город, и, когда я наконец нашел причал, к которому был пришвартован наш учебный парусник, ребята из моей команды уже собрались на борту.

Старший скаут был, похоже, не в духе.

— Отвязывай концы и запрыгивай, Кальмар! — крикнул он мне.

— Концы? — переспросил я. — Концы чего?

Тут все ребята в лодке расхохотались, как будто я сморозил ужасную глупость.

— Швартовы! — крикнул старший, скривившись от нетерпения. — Веревку отвязывай, вот чего! Ты всех задерживаешь, Кальмар!

Я поспешил исполнить его приказ, но, когда попытался забраться на палубу, парусник вдруг резко отчалил, и я свалился в воду, изо всех сил пытаясь ухватиться за борт. Тут лодка принялась злобно раскачиваться, угрожая сбросить в воду всех, кто в ней находился.

Да, мое появление на паруснике было эффектным. Парни из команды хохотали и присвистывали, глядя, как я беспомощно барахтаюсь в воде, а вода, между прочим, была настолько холодной, что мне казалось, будто всю нижнюю половину тела сдавило тисками.

— Давай руку, — вдруг услышал я чей-то добрый голос.

Я уцепился за протянутую ладонь и с усилием подтянул себя на борт. Я до нитки промок, дрожал от холода и думал о том, что еще никогда в жизни не испытывал такого унижения.

— Спасибо, — пробормотал я.

— Не за что, — ответил мой спаситель. — Ты в первый раз здесь?

— Да, — честно признался я.

— Это заметно, — сказал он.

В голосе его не было и тени издевки. Наоборот, он сам казался каким-то тщедушным, с головой, облепленной капюшоном дождевика. Я выжал берет и натянул его по самые глаза. Вот бы под ним можно было исчезнуть целиком, как исчезает кролик в шляпе фокусника!

Я мало что помню из этого первого вечера в парусной школе. Помню, что мы набились в лодку как кильки в банку, надели оранжевые спасательные жилеты и слушали, как старший скаут, отчаянно жестикулируя, объяснял, как управляться с фок-мачтой и грот-мачтой. Каждый раз, когда парусник поворачивал, приходилось прижиматься ко дну, чтобы нас не ударило палкой под названием гик, прикрепленной к мачте.

Вскоре нам пришлось покинуть рейд, где стояли на якоре другие суда, потому что море вдруг взволновалось. Оказалось, что к дну нашей лодки прицепилось не меньше двух тонн ракушек. Мы тренировались, и ветер дул нам в лицо, и тошнота подкатывала к горлу каждый раз, когда особенно высокая волна поднимала нос нашего парусника.

— Смотри! — вдруг сказал мой сосед, толкнув меня локтем в бок.

Мы описали в воде полукруг и теперь возвращались в порт, проходя между бакенов, обозначающих вход. В воде по правому борту вдруг замерцал длинный мрачный силуэт. Это было нечто вроде металлической гильзы для сигары, оснащенной плавником. Оно бесшумно обогнало наш парусник, разрезая у самой поверхности серую воду.

У меня перехватило дыхание.

— Подводная лодка! — выдохнул я.

— Мы их тут часто встречаем в это время. Они как раз возвращаются с маневров.

Приближался вечер, и мы долго смотрели вслед удаляющейся подлодке.

— Я никогда их не видел живьем, — признался я, когда лодка совсем исчезла из виду.

— Тебя правда зовут Кальмар?

— Это не имя, это мой тотем. А твой — какой?

— У меня нет тотема.

— Ничего себе! Скаут — и нет тотема?

— Я не скаут, я — жанет[14].

— Жанет? — переспросил я. — Так ты что — девчонка?

Должно быть, вид у меня при этом был очень глупый, потому что она рассмеялась.

— Разве не видно? — спросила она, стягивая с головы капюшон.

Вообще-то этого было совсем не видно. У нее были короткие растрепанные волосы, маленький волевой подбородок и щеки, усыпанные крошечными веснушками.

— Тогда что же ты делаешь в отряде скаутов? — спросил я, когда опомнился от удивления.

— В Тулоне нет морских жанет-отрядов, — объяснила она. — Мой папа добился особого разрешения, чтобы я могла вступить в отряд мальчиков.

Я не поверил собственным ушам.

— Так ты здесь по собственной воле?

— Конечно! — сказала она. — Я обожаю ходить под парусом. Когда я вырасту, я буду капитаном подводной лодки.

— Серьезно? — снова удивился я. — Разве они берут девчонок?

Она снова засмеялась своим негромким хрустальным смехом.

— А как же, еще как берут!

— И ты что же — будешь запускать торпеды и все такое?

Она пожала плечами, разглядывая свои руки, зажатые между коленями.

— Надеюсь, что нет. Только если не будет другого выхода. Моя мечта — поплавать подо льдами. Единственное, что меня беспокоит, — я не знаю, можно ли будет взять с собой моего кота.

— Я думал, что коты не любят воду.

— Мой — любит. Он даже пьет прямо из-под крана.

Для девчонки это была какая-то совершенно удивительная девчонка. Трудно поверить, но я совершенно не стеснялся с ней разговаривать. Остальные были так заняты спорами о том, кому держать штурвал и кому стягивать шкоты, что совсем не обращали на нас внимания.

— У меня тоже был кот, — сказал я. — Маленький беспородный котенок, его звали Диаболо.

— Красивое имя, — сказала она. — Больше у тебя его нет?

— Он умер, — ответил я.

— Ох, — огорчилась она. — Что с ним произошло?

— Тиф. Он был совсем еще маленький.

— Паршиво…

Она не была знакома с Диаболо, но было видно, что она искренне за меня расстроена. Она закидала меня вопросами, ей хотелось знать, каким он был. А потом она рассказала мне про своего кота — у нее был огромный котяра по имени Пушкин.

— Настолько огромный — с Пушкина размером? — пошутил я. — В таком случае тебе будет непросто протащить его незаметно в кабину, когда ты станешь капитаном подводной лодки.

— Между прочим, от кота вроде Пушкина на борту может быть большая польза, — сказала она. — Особенно если на лодке заведутся мыши, которые прогрызают дырки в электросхемах у торпед.

— К тому же воздуха коты потребляют совсем мало, — добавил я.

— А ты? — спросила она. — Кем ты хочешь стать?

— Я еще не знаю, — ответил я. — Секретным агентом или писателем.

Она ненадолго задумалась.

— И то и другое хорошо, — наконец вынесла она вердикт. — А почему бы тебе не писать книги о секретных агентах? Тогда не придется выбирать.

— Я их уже пишу, — признался я. — Ну, то есть начал писать кое-что…

Мы так и разговаривали до самого возвращения в порт и не слышали ничего из того, что объяснял старший скаут. Но когда пришло время пришвартовываться, он доверил маневр именно моей новой знакомой. Она встала за штурвал и в мгновение ока развернула нашу лодку так, чтобы та встала вдоль берега — и даже ни разу ни обо что не стукнулась бортами.

Я восхищенно присвистнул.

— Да ты не жанет, а просто какой-то морской волк! — сказал я.

Она состроила презрительную физиономию.

— Подумаешь! — фыркнула она. — Легкотня.

— Даже для этих болванов, — добавила она, глядя на то, как остальные разбегаются с лодки кто куда, напоследок швыряясь друг в друга беретами.

Наконец и я спрыгнул на берег и только тут заметил, что весь дрожу — форма, оказывается, промокла до нитки.

Элен

На следующий день я проснулся с температурой сорок и целую неделю пролежал в постели.

— «Что может быть лучше, чем вольный морской ветер?» Ты, кажется, так говорил, да, дорогой? — подтрунивала над папой мама.

Папа — очень хороший врач.

— Это обыкновенный насморк, вот и все, — поставил он мне диагноз и протянул пакетик с лекарством и стакан подслащенной воды. — С этим порошком он очень скоро встанет на ноги и сможет снова выйти в море!

У меня была ватная голова, все тело ломило, болели даже такие мышцы, о существовании которых я раньше не знал. Ну и я, конечно, немного преувеличивал, описывая свои страдания, чтобы все жалели меня и считали жертвой несправедливого наказания.

— Странно, температура не падает, — удивлялся папа каждое утро, когда я протягивал ему термометр, который потихоньку подогревал на батарее.

Шли дни, а температура оставалась высокой — и папа с каждым днем выглядел все более растерянным и уже не так сильно гордился тем, что отправил меня к морским скаутам.

В таком состоянии в школу меня, конечно, не пускали. По утрам я оставался в постели, пока все остальные дрались и орали в ванной. Мама приносила мне тарелку с завтраком прямо в кровать, а потом все уходили, и я оставался один в тихом доме и с наслаждением снова засыпал.

Остаток дня я перечитывал книги о Великолепной пятерке. Конечно, я уже немного вырос из этой серии, но все библиотечные книжки про Боба Морана[15] я уже прочел.

Мой любимый персонаж из «Великолепной пятерки» — это Дик, второй по старшинству. Он очень смелый и решительный — совсем как я. А вот Джулиан, старший из них, — такой же зануда, как наш Жан А., хоть и без очков.

Энн мне, конечно, тоже нравится. Как все девчонки, она очень хрупкая, всего боится и вечно попадает в истории. Конечно, ее визги выводят из себя Джордж — вторую их девчонку, которая больше похожа на хулигана-мальчишку. Но мне она, наоборот, нравится, потому что ее хочется защищать, лететь к ней на помощь каждый раз, когда ее похищает банда грозных преступников или когда ее оставляют одну в развалинах старого замка.

Честно говоря, мне бы хотелось иметь такую сестру. Нас шестеро братьев, и в доме нет ни одной девочки — ну, не считая мамы, конечно. В школе у нас девчонок тоже нет, мы ведь не ходим в смешанные лицеи, как Жан А., да и ему, похоже, от этого одни неприятности: из-за скачка роста он влюбляется по очереди в каждую девчонку из класса.

А вот я латинский язык не учу, поэтому со мной-то уж точно ничего подобного не произойдет. А если все-таки произойдет, то это непременно будет девочка вроде Энн. Скромная, с волосами до плеч, которые она скрепляет сзади заколкой.

Иногда я задаюсь вопросом, какой была бы наша семья, если бы у мамы и папы рождались все время одни только девчонки. Папе тогда пришлось бы несладко. Девчонкам ведь не станешь грозить отправкой в отряд морских скаутов или водить их по воскресеньям смотреть на военные корабли, которые заходят в Тулонскую гавань. По утрам мы кучу времени проводим в ванной, делая вид, будто принимаем душ и чистим зубы, а с шестью девчонками это был бы просто сумасшедший дом, потому что они бы ведь на самом деле мылись и чистили зубы! А потом еще дрались бы из-за места перед зеркалом, чтобы вволю попричесываться и покривляться.

Даже мама не очень-то жалеет, что мы мальчики, а не девочки. Она часто говорит, что растить шестерых мальчишек — как нечего делать, достаточно всего лишь быть очень спокойной и все держать под контролем. Интересно, хватило бы ей спокойствия и умения все держать под контролем, если бы пришлось растить шесть дочерей?

К субботе я был абсолютно здоров.

— Сегодня никаких морских скаутов, — категорически заявил папа. — Ты еще слишком слаб.

— Но ведь мне нужен вольный морской ветер для закалки характера! — возразил я. — К тому же наказание есть наказание, я его заслужил!

Ничего не поделаешь: пришлось мне ждать еще одну длинную неделю, чтобы снова отправиться в порт. Но, оказавшись там, я сразу же об этом пожалел.

— Есть новости о нашей жанет? — спросил старший скаут во время переклички.

«Нет, нет», — заухмылялись все.

Шел дождь, поэтому в море мы не выходили, а провели весь день в своем маленьком штабе — вязали невозможные швартовочные узлы и плевались, стоило старшему скауту отвернуться.

— Ну у тебя и лицо! Что, поссорился с друзьями? — спросил Жан А., когда я пришел домой мрачный как туча и промокший — с берета по лбу стекала дождевая вода.

— У меня нет друзей среди скаутов, — ответил я. — Занимайся лучше своей тупой гитарой.

— А по башке тебе не треснуть?

— Только попробуй!

Если уж день испорчен, тут ничего не поделаешь.

Но вот что меня злило больше всего, так это то, что я так ждал этого самого дня. Как будто мне больше нечем было заняться!

— Ладно, плевать! — подумал я. — Ну их, этих скаутов, — в следующий раз не пойду!

В следующую субботу я ее еле узнал. На этот раз на ней был не дождевик, а толстый свитер, весь в каких-то эмблемах, и бархатные штаны, подвернутые на щиколотках. Я никогда не думал, что скаутский берет может быть кому-нибудь к лицу: она надела его, лихо заломив на ухо, а не расплюснув по голове, как мы все. Из-за этого лицо у нее как-то округлилось, и стали еще заметнее веснушки на щеках.

— Привет! — сказала она мне.

— Тебя в прошлый раз не было? — спросил я, и это было очень тупо, я ведь и сам знал ответ.

Она состроила недовольную физиономию.

— Да это все мама… Записала меня против воли на фортепианный конкурс.

— Ого! — воскликнул я с сочувствием. — А меня папа против воли записал сюда.

— И ты обязан сюда приходить каждую субботу?

— Ага, ничего не могу с этим поделать.

— Тяжело, — вздохнула она, а потом достала из кармана фотографию. — Вот, я принесла тебе показать.

— Кто это?

— Пушкин. Мой кот.

Я посмотрел на снимок и только сейчас понял, что у меня не осталось даже фотографии Диаболо. Я немного поснимал его на папин фотоаппарат, но Жан Е. как-то играл с ним и открыл крышку, так что вся пленка засветилась.

— С виду спокойный, — сказал я, внимательно рассматривая портрет. — А у него всегда глаза закрыты?

— Это из-за вспышки, — объяснила она. — Вообще-то кошки не любят яркий свет, ты знал?

— Да. Им проще ориентироваться в сумерках. Как Бобу Морану.

Она спрятала фотографию в карман, потому что старший скаут позвал нас всех строиться.

В этот раз мы оказались на разных концах парусника. Дул умеренный северо-западный ветер, наша лодка плыла на всех парусах, и нам вдесятером едва хватало сил, чтобы удержать шкоты — веревки, помогающие регулировать натяжение парусов. На каждом галсе нам в лицо били потоки пены, но моя знакомая этого как будто и не замечала. Сосредоточенно сощурив глаза, одной рукой она держала штурвал, а другой придерживала на голове берет, чтобы не сдуло.

Моя роль состояла лишь в том, чтобы вместе с остальными перемещаться с одного края борта на другой, когда парусник кренило слишком сильно. И все же, когда мы вернулись в порт, у меня было такое чувство, будто бы это мы с ней вдвоем только что вывели из шторма терпящее крушение судно.

Когда все сошли на берег, старший скаут крикнул:

— Нашей жанет — гип-гип…

— Ура! — закричали все скауты хором.

Домой мы часть пути шли вместе.

— И ты туда же! — сердито проговорила она.

— Что значит, я туда же? — не понял я.

— Эти их дурацкие аплодисменты… Они будут мне аплодировать каждый раз, когда я что-нибудь сделаю, просто потому, что я девочка?

— У меня нет сестры, — сказал я в свое оправдание. — Я не знаю, что принято делать в таких случаях.

— Ни сестры ни брата? — спросила она.

— Пять братьев.

Она присвистнула.

— Вот это тебя угораздило…

— Не говори.

Некоторое время мы шли молча. Я вел велосипед рядом и не спешил запрыгнуть в седло.

— Что ты читаешь? — спросила она, кивая на потрепанную книжку, торчащую у меня из кармана.

— Это? А! — я непринужденно рассмеялся и поскорее ответил: — Так, старье, — наверное, братья подсунули: «Великолепная пятерка».

Мне совсем не хотелось, чтобы она приняла меня за чурбана.

— Я обожаю эту серию! — вдруг сказала она. — Это какая часть?

Я показал ей обложку. «Великолепная пятерка на острове сокровищ».

— Я прочитал ее уже раз двенадцать, если не больше.

— Я тоже! — обрадовалась она. — Кто тебе больше всех нравится?

— Дик, — ответил я. — Ну, конечно, после Тимми.

— Я так и знала! А мне больше всех нравится Джордж. Я бы так хотела тоже иметь необитаемый остров, как у нее перед домом.

— А как тебе Энн? — спросил я как бы невзначай.

Она скорчила недовольную гримасу.

— Дурища, — сказала она. — Терпеть не могу девчонок, которые без конца ревут и ноют.

— Я тоже, — соврал я и тут же добавил, чтобы сменить тему: — Кстати, как тебя зовут?

— Элен. А тебя?

— Жан Б.

— Ну, это получше, чем Кальмар, — заметила она, смеясь.

— Уж это точно.

Мы дошли до вокзала. Здесь наши пути расходились, и мы не оглядываясь двинулись каждый своей дорогой.

Отстаньте!

— Кто такая Элен? — спросил у меня Жан А. как-то утром.

— Какая еще Элен? — проскрипел я, с трудом приоткрывая веки.

Жан А. наверху расхохотался и солдатиком спрыгнул со своего яруса.

— Не прикидывайся веником! — весело выкрикнул он. — Ты всю ночь только и делал, что говорил во сне: «Элен, Элен, Элен!»

Я нырнул под одеяло, чтобы увернуться от грязного носка, который он в меня швырнул.

— Эле-е-е-е-н! Эле-е-е-ен! — продолжал блеять Жан А., вихляясь на прикроватном коврике. — Ну, давай, рассказывай, кто это такая?

— Никто, — пробормотал я и зашвырнул ему в лицо подушку.

— А это что? — спросил он, пихая мне в нос мой школьный дневник. — «Л. Н.»… «Л. Н.». — это что, зашифрованное послание?

— Положи на место, или ты труп! — крикнул я.

— Ой, напугал! — засмеялся он в ответ.

Он швырнул мой дневник в разрисованной обложке на стол и спросил:

— Может, у тебя тоже скачок роста, а?

— Я просто расту, это совсем другое дело! — проворчал я. — А ты вообще помалкивал бы со своим переходным возрастом!

— Вот чурбан! — ухмыльнулся Жан А. — Я-то хотя бы по ночам ничего не говорю вслух про девчонок, которые мне снятся!

Настали странные времена. С тех пор как закончились рождественские каникулы, я вырос на десять сантиметров. Я перерос почти весь класс — это отметили даже учителя. Теперь, когда посреди урока хотелось помечтать или порисовать в тетради для черновиков, остаться незамеченным было невозможно. Каждый раз это кончалось одинаково: я попадался.

— Молодой человек, вас не затруднит объяснить мне, что ЭТО такое? — спросил меня учитель французского посреди урока, когда все усиленно готовились к контрольной по грамматике.

Я так увлекся своим делом, что даже не услышал, как он ко мне подошел. Он схватил мой листок и показал его всему классу.

— Э-э… Это… Чертеж подводной лодки, месье, — пробормотал я.

— Надо же. А что это вот тут — на кушетке?

— Это Пушк… Э-э… То есть, я хотел сказать, это просто кот, месье.

— Кот, на подводной лодке, — задумчиво повторил учитель. — Вы готовите себя к карьере художника-абстракциониста?

— Нет, месье…

— Ну что ж, в таком случае, в награду за труды к завтрашнему дню вы напишете пятьсот раз фразу: «Было бы куда лучше, если бы я повторял грамматику и спряжение глаголов». С подписью родителей, конечно…

Вечером мне, ясное дело, досталось на орехи.

— Да что же это у меня за старшие сыновья! — воскликнул папа. — Не может же быть, чтобы одновременно два ребенка в семье стали подростками!

— Боюсь, именно это и произошло, дорогой, — вздохнула мама.

— Я тебя предупреждаю, Жан Б., — пригрозил мне папа. — Если ты не способен повторять грамматику и спряжение глаголов, тогда я… Тогда я немедленно забираю тебя из отряда морских скаутов!

От этой угрозы я весь похолодел — и тут же принялся работать над собой. Мои оценки резко улучшились, но мыслями я все равно оставался где-то далеко.

На переменках одноклассники продолжали хвастаться коллекциями брелоков, предсказывать результаты чемпионата и поколачивать друг друга по поводу и без.

— Ты идешь? — спрашивали они меня. — Что ты тут делаешь один?

— Отстаньте! — отвечал я.

Даже ходить на холм с Дылдой, чтобы до полуобморока отрабатывать удары пенальти, мне было теперь не интересно.

— Может, сыграем в «Риск»? — предлагал мне Жан В., слоняясь по дому и выискивая, кому бы понадоедать.

— …

— А давай твой прикроватный коврик будет татами, и я покажу тебе свои новые приемы дзюдо, от которых невозможно увернуться?

— …

— Ну а что тогда будем делать?

— Отстань!

Жан В. уходил и по дороге ворчал себе под нос:

— Какой смысл иметь старших братьев, если с ними нельзя ничего делать вместе?

— Переходный возраст, — вздыхала мама.

Переходный возраст? У меня? Ну вот еще! В этом доме меня никто не понимал! А мне просто ничегошеньки не хотелось — вот и все.

У Жана А. была, по крайней мере, его тупая гитара. А еще один приятель достал ему штаны, отделанные бахромой. Папа и мама, конечно, устроили бы ему головомойку за такую обновку, но они его в этих штанах никогда не видели: Жан А. надевал их тайком у нас в комнате, вставал перед зеркалом с гитарой наперевес и делал вид, что поет под фонограмму.

По вечерам мы, как и прежде, усаживались рядом и принимались за уроки. Правда, теперь мы отгораживались друг от друга стопками книг — ни один из нас не хотел показывать, что мы делаем у себя в тетрадках.

— Списываешь задания по латинскому у подружек? — спрашивал я, посмеиваясь.

— С морскими скаутами не разговариваю, — скрипел Жан А. — Пойди-ка лучше съешь свой берет.

Только вот, сказать по правде, я был совершенно не готов к тому, чтобы моим лучшим другом стала девчонка.

В субботу, встретившись в скаутском штабе, мы едва поздоровались и остаток дня друг с другом не разговаривали, да и вообще старались друг к другу не приближаться. Остальные ребята меня бы не поняли, если бы обнаружили, что я подружился с единственной жанет в отряде. Она понимала в морском деле в тысячу раз лучше, чем они, поэтому им не оставалось ничего, кроме как постоянно отпускать дурацкие шуточки и густо краснеть, когда старший скаут поручал кому-нибудь работать с ней в паре.

— Понимаешь теперь, почему я мечтаю о необитаемом острове, как у Джордж? — вздыхала Элен. — Я могла бы в любую минуту прыгнуть в лодку и уплыть ото всех этих болванов.

— А я — от своих братьев! — вздохнул я вслед за ней и только потом задумался: а меня она возьмет на остров заодно с Пушкиным?

Несколько раз по дороге домой я вез ее на велосипеде. Она садилась ко мне на багажник, и везти ее было легко, она почти ничего не весила. Мы расставались всегда на одном и том же перекрестке, почти как банда грабителей.

«Пока!» — «Пока!»

Вернувшись домой, я бросался на кровать, даже не успев снять грязные, промокшие от морской воды ботинки, и немедленно принимался за новую книжку из серии «Юный следопыт», которую мне дала почитать Элен.

— Что, интересная книга? — спрашивал Жан А., поглядывая на «Следопыта» из-за обложки журнала «Привет, друзья».

— Отстань, — отвечал я.

— Кто ее тебе дал?

— Никто.

— Ты, значит, теперь у девчонок книжки одалживаешь?

— Чего?

— Чтоб ты знал, книжка подписана девчачьим именем, вон, на обложке.

— Ты к окулисту давно ходил? Очочки протри! — отвечал я и запихивал книгу под подушку. — И когда ты уже пойдешь петь на улицах со своей дурацкой гитарой вместо того, чтобы целыми днями меня доставать?

— Слушайте, вы когда-нибудь замолчите? — кричал Жан В. через перегородку.

— Может, нам прийти и навалять вам как следует? — интересовался оттуда же Жан Г.

Им я и вовсе не отвечал. Что толку?

Отстаньте!

Ужин по-взрослому

Я никому не рекомендую заводить себе братьев. В особенности одного старшего и четверых младших. Если вам интересно представить себе, что такое семья с шестью сыновьями, представьте себе шесть человек, которые родились каждый в своей семье и у которых нет никаких братьев, и мысленно поместите их всех под одну крышу — как бы сильно они ни сопротивлялись. Каждому из нас хотелось иметь собственный угол, в который никто бы не совал свой нос, — и чем старше мы становились, тем сильнее было это желание. Несмотря на то что у нас очень организованные родители, нам очень редко удавалось поговорить с ними наедине, а ведь иногда так хотелось пожаловаться, что что-то не ладится, что на душе тоскливо или что страшно хочется забраться в батискаф и пропустить сегодняшнюю математику.

Ну и вот чтобы как-то компенсировать нам такое количество братьев, папа и мама придумали отличную вещь: с тех пор как мы переехали в Тулон, они раз в месяц приглашают одного из нас в ресторан. Ну, кроме Жана Е., конечно, потому что он еще слишком маленький и родителям совсем не хочется весь вечер смотреть, как он барабанит ложкой по пюре, прикидываясь автоматической винтовкой.

У мамы и папы очень строгие воспитательные принципы, и они называют эту нашу ежемесячную традицию «вечером персонального внимания». Это настоящий личный праздник для каждого из нас — и возможность наконец-то поделиться с родителями всеми своими новостями.

Чтобы вечер уж точно удался, нам разрешается самим выбирать себе ресторан. В прошлый раз была очередь Жана В. Ему захотелось пойти к китайцам, а палочками он есть не умеет, так что мама и папа потом долго выковыривали рисинки из волос и кляли себя за свои гениальные воспитательные идеи.

Когда родители уходят ужинать с одним из нас, остальные сидят дома под присмотром старших. Конечно, все страшно завидуют счастливчику, отправившемуся в ресторан, хотя и у них вечер складывается неплохо: мама приготовила праздничные закуски, и оставшимся разрешается их есть сидя перед телевизором — при условии, что ровно в девять все будут в постели.

— Железно! — заверяли родителей те, кто оставался дома.

— Я очень на это надеюсь, — кивал папа и добавлял: — В противном случае некоторых из вас в следующий раз мы пригласим не в ресторан, а в столовую интерната для детей военнослужащих.

Но вот ведь невезение: вечером накануне того дня, когда наконец должна была настать моя очередь, папа позвал нас с Жаном А. в гостиную.

Они, конечно, придумали все это вместе с мамой. Возможно даже, что сначала эта мысль пришла в голову именно ей.

— Мои дорогие Жаны, — сказал папа. — Мне кажется, настало время нам с вами поужинать по-взрослому — только вы и я, втроем. Жан Б., ты ведь не будешь возражать, если Жан А. к нам присоединится?

— А как же мое персональное внимание? — запротестовал я. — Остальные ведь ходили с вами по одному! Почему я должен делиться с Жаном А.?

Жану А. эта идея, похоже, тоже совсем не понравилась.

— Ну, назовем это вечером персонального внимания на двоих, — предложил папа. — Мы с вами давно не общались по-мужски — искренне, как старые товарищи!

— И куда же мы пойдем есть? — спросил Жан А.

— А это — сюрприз, — сказал папа.

Меня, конечно, обманули, лишив персонального ужина с родителями, но мы с Жаном А. в тот вечер раздувались от гордости, запрыгивая с папой в мамин «ситроен».

Младшие и средние стояли в пижамах на крыльце и с завистью смотрели нам вслед с такими лицами, как будто мы улетаем на Луну.

— Не ждите нас, — бросил папа, помахав рукой через автомобильное окно. — Кто знает — возможно, мы всю ночь будем набивать животы вкуснейшими пиццами и шипучкой! Правда, парни?

— Еще бы! — радостно прокричали мы.

— Я хочу тебе напомнить, что старшим тоже надо завтра в школу! — заметила мама, которая никогда не теряет связи с реальностью.

— Да ладно тебе! — воскликнул папа. — Нам ведь не каждый день выпадает возможность набить брюхо в чисто мужской компании! Правда, парни?

— Еще бы! — снова поддержали мы папу, и он завел двигатель.

Место папа выбрал прекрасное. Мы с Жаном А. обожаем пиццу, и мы все трое заказали себе по самой большой, с пикантным маслом. Мама нам такого никогда не позволяет: боится, что мы испортим себе желудки и к тому же не сможем осилить такую огромную порцию.

— Вы уверены, что не хотели бы съесть вместо этого по маленькому салату и тарелочке вареной брокколи? — пошутил папа, когда нам принесли по нашей гигантской пицце.

— Фу! — скривились мы.

— Вас можно понять, мои дорогие Жаны, — сказал папа, впиваясь зубами в хрустящую корочку. — В вашем возрасте необходима калорийная пища.

Наш папа — очень хороший врач, и мы, воспользовавшись этим, заказали себе еще и по порции картошки фри. Под конец мы едва могли дышать, но, несмотря ни на что, взяли еще и по мороженому — хотелось по полной программе воспользоваться тем, что папа у нас такой хороший врач.

Когда принесли мороженое, папа глубоко вздохнул. Он три раза подряд открыл рот и откашлялся.

— Дети…

До этого момента мы разговаривали обо всем и ни о чем. Но нам бы следовало догадаться, что папа вряд ли пригласил нас на этот взрослый ужин только ради того, чтобы мы набили себе животы, обсуждая результаты футбольных матчей.

Он еще раз откашлялся и продолжил:

— Вы оба вступили в… так сказать… в новый жизненный этап. Мы с мамой подумали, что я мог бы… ну, так сказать, как папа и как врач, ответить вам на… ну, ответить на вопросы, которые вас наверняка сейчас беспокоят.

Мы с Жаном А. переглянулись.

— Вопросы? Какие?

— Ну, так сказать, о подростковом возрасте, — объяснил папа. — У вас сейчас непростой период — когда, э-э-э… задаешься вопросами о смысле жизни и, я бы сказал, испытываешь эмоции, ну, такие эмоции, которые испытываешь по отношению, так сказать, ну… по отношению к представителям противоположного пола…

— К представителям чего? — переспросил я.

Жан А. ткнул мне локтем в бок.

— Папа имеет в виду девчонок, чурбан.

— А.

Вот уж чего я никак не ожидал.

— В семье, где растут одни только мальчики… — продолжал папа, смущаясь все больше и больше. — В такой семье нет, так сказать, э-э… девочек — ну, это, в общем-то, и понятно, раз в семье растут одни только мальчики, правильно? Так вот, этот вопрос, возможно, несколько… э-э… несколько вас беспокоит…

Ему было так неловко все это говорить, что я изо всех сил напряг мозг, чтобы придумать хоть какой-нибудь вопрос, который можно было бы задать папе.

— Я вот хотел спросить… — начал я.

— Да-да? — подбодрил меня он.

— Да нет, ничего.

Тогда он повернулся к Жану А.

— Возможно, тебя, как старшего, беспокоят какие-то вещи, которых ты… э-э… пока не понимаешь и о которых хотел бы со мной поговорить? Ведь ты теперь учишься в смешанном лицее, и…

Жан А. скорчил презрительную физиономию.

— Ну ты ведь знаешь, это только на латыни, — сказал он.

Папа с серьезным видом кивнул.

— Что-нибудь еще, мои дорогие старшие?

— Да нет, — ответили мы, пожав плечами.

Папа с облегчением вздохнул.

— Ну что ж, я очень рад, что мы с вами так искренне беседуем, по-мужски и безо всяких запретных тем, — сказал он. — Мы сможем продолжить этот разговор, как только у вас возникнет какой-нибудь вопрос. Договорились, мои дорогие Жаны?

— Еще бы! — ответили мы.

Папа был страшно доволен, что ему удалось так легко отделаться, — на радостях он оставил официанту щедрые чаевые. Как только мы вышли из ресторана, он закурил трубку.

В машине он напевал: «Пам-пам-пам!» — и так скрипел колесами об асфальт, как будто ему только что удалось чудом спастись от землетрясения силой двенадцать баллов.

— Хорошо провели вечер? — спросила мама, когда мы вернулись.

— Просто отлично! — воскликнул папа. — Правда, парни?

— Еще бы!

— Настоящий мужской ужин, — стал рассказывать папа с воодушевлением. — Без младших, без средних и без…

— Без кого еще, дорогой? — спросила мама и вопросительно подняла бровь.

— Ну… Без запретных тем, дорогая, — нашелся папа.

— А, понятно, — сказала мама. — Ну а теперь мужчинам хорошо бы быстренько лечь спать. У них завтра в восемь начинаются уроки.

Да, наша мама никогда не теряет контроля над ситуацией. Но, с другой стороны, любой бы на ее месте спешил поскорее лечь спать: ведь это ей пришлось сражаться с младшими и средними, пока мы веселились как сумасшедшие и объедались пиццей и шоколадным мороженым с кремом.

— Спокойной ночи! — бросили мы на ходу и без разговоров отправились к себе в комнату.

— Дэмн![16] — ругнулся Жан А. по-английски, когда мы уже закрыли за собой дверь. — У папы было сегодня такое отличное настроение. Надо было воспользоваться этим и потребовать прибавки к карманным деньгам!

— Да, ты прав, — огорченно откликнулся я. — Такую возможность упустили!

День рождения Жана А

Папа и мама с некоторых пор зачастили в библиотеку — берут там книги с названиями вроде: «Подростки: как их понять?», «Конфликт поколений», «Молодежь — это не страшно», ну и так далее.

По вечерам, сидя в гостиной, они внимательно изучают эти научные труды, зачитывают друг другу вслух целые абзацы и даже делают какие-то пометки в тетради — можно подумать, они изучают редкий и опасный вид, чье пришествие неминуемо угрожает жизни на Земле.

К счастью, наш взрослый ужин сильно приободрил папу.

— Видишь, дорогая, мы делаем из наших мух-детей большого подростка-слона! — пошутил он. — А на самом деле ничего такого уж сложного в этом нет.

— Нужно просто все как следует организовать… — поддержала его мама.

— И сохранять открытый диалог с нашей молодежью! — провозгласил папа. — По-моему, нам это неплохо удается, как считаешь?

— Да-да, — с гордостью согласилась мама. — А все эти книги только зря пугают людей, много шума из ничего!

Вот из-за чего было действительно много шума, так это из-за дня рождения Жана А.

— У всех моих знакомых родители такие суперпонимающие! — сказал он как-то за завтраком. — Ну почему я должен быть единственным человеком своего поколения, которому не разрешается устроить бум[17] в честь своего дня рождения?!

— Что устроить? — переспросил папа.

— Вечер с танцами, — перевела мама.

— Вечер с танцами? — удивился папа. — Дома?

— Боюсь, что да, — подтвердила мама.

Они посмотрели друг на друга такими глазами, как будто только что обнаружили на полу в гостиной посылку с бомбой внутри.

— И кого ты собираешься пригласить на этот… как там его… бум? — наконец, спросила мама.

— Народ из класса… — сказал Жан А. и покраснел по самые уши.

— Ты хочешь сказать, что там будут не только мальчики, но и девочки? — перевел папа слово «народ».

— Девочки? — переспросила мама, ошарашенно взглянув на Жана А. — У нас дома? Но зачем?

Она, похоже, никак не ожидала, что в один прекрасный день случится нечто подобное.

— Я боюсь, что на вечере с танцами кавалерам будет трудно обойтись без дам, — заметил папа.

Видимо, прежде чем дать ответ Жану А., они снова уткнулись в свои книги о подростках, потому что про вечер с танцами никто несколько дней не говорил.

— Если они мне откажут, я объявлю голодовку, — пригрозил Жан А.

Когда мы наконец услышали их ответ, мой старший брат чуть не взорвался от радости.

— В виде исключения мы готовы разрешить тебе этот праздник, — скрепя сердце произнес папа. — Никто не сможет назвать нас единственными отсталыми родителями во всем цивилизованном мире. Но предупреждаю: младшим и средним смотреть на эту… на эти… танцульки мы не позволим. Вечер будет происходить у тебя в комнате, и я оставляю за собой право время от времени заглядывать туда, чтобы следить за порядком на этом… э-э… на этом праздничном мероприятии.

— Спасибо, папа! Спасибо, мама! — завопил Жан А. и принялся их обнимать. — Вы у меня правда самые кул старики из…

— Мы у тебя что?.. — не понял папа.

— Самые чудесные из всех родителей! — спешно исправился Жан А.

— Так-то лучше, — сказал папа. — И поскольку твоя комната — это еще и комната Жана Б., я полагаюсь на то, что он тоже примет участие в твоем празднике. Это ведь само собой разумеется, правильно?

— Если ты думаешь, что я позволю морскому скауту испортить мне вечеринку, ты глубоко ошибаешься! — заявил Жан А., когда мы остались одни.

— Это придумал не я, а папа, — сказал я. — Или, может, ты бы предпочел, чтобы я нарядился в пижаму и лег спать, глядя, как вы с подружками дрыгаетесь вокруг меня под вашу дурацкую музыку?

Он прямо позеленел от злости.

— Это МОЙ день рождения!

— Ага, а еще это и МОЯ комната тоже!

— Ладно! — произнес он, вздохнув. — Можешь прийти, но только в качестве официанта — будешь отвечать за буфет.

— Я тебе что — чурбан? Я тоже приглашу своих друзей, а иначе я не согласен.

— Ладно, ладно, — сдался он. — Но только одного! И чтобы я не видел, как ты или этот твой второй нуллюс танцует с кем-нибудь из моих подружек!

— Можешь не волноваться, — заверил я его. — Я с жердями не танцую.

— Да ты, небось, даже не знаешь, что такое «слоу»![18] — ухмыльнулся Жан А.

— Вот еще, очень даже знаю. Это когда обнимаешься с девчонкой и топчешься на месте, как робот.

— Что за бред! — возмутился он.

— Я видел, как ты потихоньку тренировался со шваброй! — усмехнулся я.

— Я?! Повтори, что ты сказал, и я тебе такое устрою!

Великий день настал очень скоро.

Мы освободили комнату, чтобы расчистить место для танцев, и Жан А. украсил стены плакатами с изображением своих любимых групп. На месте кроватей и письменного стола мы поставили все стулья, которые сумели отыскать в доме. Повсюду понатыкали маленькие лампы, накрытые индийскими платками, и атмосфера получилась что надо.

— Ты уверен, что шторы обязательно нужно задергивать? — спросила мама, с ужасом оглядывая нашу изменившуюся до неузнаваемости комнату. — Неужели вы полдня проведете в темноте, когда на улице такая чудесная погода?

Жан А. закатил глаза.

— Мама, ну это ведь молодежный бум! В наше время никто не танцует при дневном свете!

Мама все-таки настояла на том, чтобы хотя бы буфет Жан А. устроил в саду. Из угощения нас ждал лимонад, фруктовые витаминизированные соки и мисочки со сладостями, празднично расставленные на бумажной скатерти. Но гвоздем программы был огромный именинный торт, который мама испекла накануне: такой здоровенный, что занял целую полку в холодильнике. Сверху на глазури мама написала шоколадным кремом: «С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, ЖАН А.»

Но даже и этого могло оказаться недостаточно, потому что помимо несчастной кучки своих приятелей Жан А. пригласил на вечеринку ВСЕХ девчонок из латинской группы.

Казалось, мама раньше никогда в жизни не видела девчонок. Правда, надо признать, что эти были и в самом деле как будто немного не в себе — они так радовались предстоящим танцам, что вообще плохо соображали. Мама и папа стояли на пороге — встречали гостей, но, поскольку к двери был приделан плакат с надписью: «Вам — туда!», большинство девчонок неслись прямиком в нашу комнату, только еле слышно бросив нашим родителям: «Здрасьте».

— Ничего страшного, — заметил папа, флегматично посасывая трубку. — Не станем раздражаться из-за таких пустяков. Мы ведь современные родители, не правда ли, дорогая?

— Мне казалось, Жан А. говорил, что пригласил на праздник девочек? — спросила мама, удивленно хлопая ресницами.

— Ну да, конечно. А что тебя смущает?

— Но ведь это никакие не девочки — это девушки! Некоторые даже в туфлях на каблуках!

— Ничего страшного, — снова сказал папа. — Видимо, мы с тобой просто не заметили, как наш Жан А. вырос, вот и все.

Младшим и средним было велено сидеть в своих комнатах и строго-настрого запрещено оттуда высовываться — под угрозой немедленной отправки в интернат для детей военнослужащих. Они прилипли к окнам и, вытаращив глаза, смотрели на прибывающих гостей так, как будто под окнами вдруг проложили кусок трассы «Тур де Франс».

А у нас в комнате атмосфера праздника уже зашкаливала. Жан А. попросил гостей принести с собой пластинки, и теперь все спорили, чью поставить на проигрыватель, который нам одолжил папа.

— Осторожно! — твердил Жан А. — Тонарм[19] ужасно хрупкий!

Впрочем, возня с пластинками ни к чему не привела — все равно никто не танцевал. Девчонки собрались кучкой в углу и хихикали там между собой, а ребята тем временем швырялись друг в друга конвертами от пластинок и хохотали как сумасшедшие.

— Ты что, правда слушаешь группу «Колд эппл пай»? Ну, теперь понятно, почему у тебя все лицо в прыщах, мой дорогой старичок!

— Ничего себе! Кто принес последний альбом «Микеланджело энд зе Манкис»? Под них ведь уже примерно три века никто не танцует!

В загадочном полумраке нашей праздничной комнаты друзья Жана А. казались какими-то странноватыми. Один был совсем маленького роста, второй, наоборот, ужасно длинный и худой, со стрижкой ежиком, а третий — очкарик похлеще нашего Жана А.

— Мы с ними не друзья, — признался он мне позже. — Правило номер один, когда устраиваешь у себя вечеринку: приглашай самых уродливых парней из школы, тогда все девчонки будут танцевать только с тобой.

Это он здорово придумал. Надо будет не забыть об этом, когда у меня тоже будет день рождения.

— Ну и как они тебе? — спросил он у меня.

Мне пришлось попросить его повторить вопрос, потому что кто-то включил проигрыватель на полную громкость.

— Девчонки из моего класса! — проорал он мне прямо в ухо. — Правда, неплохо для латинисток?

Было совсем темно и почти ничего не видно, к тому же начался первый «слоу» и все девчонки вдруг нашли себе какие-то жутко важные занятия, чтобы их не пригласил на танец кто-нибудь из страшных подставных друзей Жана А.

— А ты что же не танцуешь? — проорал я в ответ.

— Ты за кого меня принимаешь!

— Разве бум устраивают не для того, чтобы потанцевать?

Жан А. был одет в замшевые штаны с бахромой и фиолетовую рубашку, такую тесную, как будто это был гидрокостюм для подводного плавания. Он вздохнул.

— Да, к сожалению, без этого не обойтись, если пригласил на день рождения девчонок. Но сейчас ты увидишь: после моего недавнего поп-концерта они все передерутся за право со мной потанцевать.

— Подожди, тебе ведь вроде не нравится танцевать?

— Мне не танцевать не нравится, а приглашать девчонок на танец, — это разные вещи! Подрастешь — поймешь.

— Ну как у вас дела, молодежь? — спросил папа, просунув голову в дверь. — Ног пока никто никому не отдавил? От удушья никто не умер?

Но музыка играла так громко, что никто его не услышал.

— Кто это был? — спросила у меня какая-то девочка.

— Мой папа, — ответил я.

— Такой симпатичный, — вздохнула она. — Повезло тебе. А мой — сердитый, как латинский словарь.

Интересно, это была Вероника? Или Мари-Пьер? А может, Изабель? В общем, одна из так называемых «бывших» Жана А.?

В комнате было уже градусов сорок — не меньше, со всех градом катился пот. Когда девчонки начали отплясывать какой-то безумный танец под «Микеланджело энд зе Манкис», я понял, что страшно сглупил, пригласив на день рождения Жана А. Элен.

Месье Гла-гла

Со времен нашей дружбы с Франсуа Аршанпо у меня больше не было лучшего друга. Ну, конечно, если не считать Дылду, бывшего лучшего друга Жана А. Но он вряд ли пришел бы плясать на вечеринке у типа, который изрешетил ногу его сестры из картофельной винтовки.

Мне это как-то само собой пришло в голову, потому что бум Жана А. был назначен на субботу, и я вынужден был пропустить занятие в парусной школе.

— В следующую субботу? — уточнила Элен. — К тебе домой?

— У моего старшего брата день рождения, — объяснил я самым непринужденным тоном, как будто для нашей семьи это была абсолютно естественная вещь — приглашать в гости девочек.

— Он учится в смешанном лицее, — добавил я. — Так что будет полно народу и громкая музыка.

Было видно, что она сомневается.

— Я постараюсь прийти, — сказала она. — Но не обещаю.

Элен живет на другом конце Тулона, на полуострове, в доме с большим садом, который выходит окнами на море. Однажды я ее провожал и потом ехал до дома на велосипеде целый час, бешено крутя педали, чтобы успеть к ужину.

В день рождения Жана А. я долго околачивался у ворот, надеясь, что она все-таки придет. Потом я присоединился к остальным и то и дело поглядывал на часы и подпрыгивал на месте каждый раз, когда открывалась дверь. Но это всякий раз оказывался папа, который заглянул посмотреть, как там наши «танцульки», или средние, которые время от времени тайком убегали из своей комнаты и пытались прорваться к нам, но попадались на глаза Жану А. и вынуждены были спасаться бегством.

День близился к вечеру, и я понял, что больше не стоит тешить себя иллюзиями: видимо, Элен с самого начала не собиралась приходить. А может, никто не смог ее к нам привезти. Конечно, я был разочарован, но, с другой стороны, я сильно сомневался, что Элен было бы комфортно в компании латинских подружек Жана А.

— Смотрите-ка, одному удалось спастись, — воскликнул папа, когда я вышел из комнаты, подслеповато моргая в ярком солнечном свете. — Ты как раз вовремя, Жан Б., твоя гостья только что пришла.

Кажется, в этот момент у меня остановилось сердце.

Элен сидела в садовом кресле со стаканом лимонада в руке и что-то увлеченно обсуждала с мамой.

Интересно, давно она пришла? Увидев меня, она тут же вскочила.

— Твоя очаровательная подруга рассказывала нам о ваших морских подвигах, — сказал папа. — Я и не знал, что у вас смешанный отряд.

— Дорогой, Элен там единственная девочка, — напомнила мама.

— В мое время, — начал было папа, но мама его перебила:

— Может быть, ты их отпустишь? Праздник в самом разгаре. Элен слишком хорошо воспитана, не стоит этим пользоваться.

Я, наверное, был красный как рак. Я никому не говорил, кого пригласил, — рассчитывал, что Элен сойдет за одну из подружек Жана А. Ну почему я не подождал ее подольше у ворот? Теперь уж поздно — папа и мама знают, что у меня есть знакомая девочка, и еще теперь им понятно, почему я больше не ворчу из-за того, что по субботам нужно ходить в отряд морских скаутов.

Она молча стояла и ждала меня, с тряпичной сумочкой в руке.

— Она пришла не на день рождения, — вдруг пробормотал я. — Нам нужно повторить… э-э… кое-какие парусные приемы… Там, на холме.

— На холме? — переспросил папа. — Как странно. В мое время морские скауты учились управлять парусами на воде.

Но мы с Элен уже ушли.

— Не забудьте вернуться к торту! — крикнула нам мама, которая никогда не теряет связи с реальностью.

Холм — это такое огромное пространство позади нашего дома, мы пробираемся туда через дырку в решетке забора.

Там есть старые каменные ограждения, спускающиеся, как ступеньки поросшей мхом лестницы, — по ним можно сломя голову нестись вниз. Есть заросли кустарника — в них мы строим себе шалаши; а миндальные деревья там местами растут так густо, что можно перемещаться с одного на другое, не касаясь земли.

Это наше любимое место для игр. Вначале нам приходилось бороться за право играть там с помощью рогаток и гнилого инжира, но с тех пор, как мы подписали мир с Касторами, на холме стало хватать места для всех.

Я показал Элен развалины шалаша, который мы построили с Жаном А., все наши любимые уголки, в которых мы устраивали засады, когда воевали с Касторами или проводили секретные совещания. Еще я показал ей обезьяний мост, который мы протянули между двумя деревьями, чтобы не обдирать ноги об натянутую там колючую проволоку.

— Можно мне туда подняться? — спросила Элен.

— Конечно. Подожди, я тебе помогу.

Впрочем, по деревьям она лазила не хуже меня. На ней были туфли на плоской подошве, светлые брюки и блузка без рукавов. Мы развлекались, перебираясь с одного дерева на другое и представляя себе, что мы неутомимые исследователи, переправляющиеся через головокружительную бездну по лианам, или пираты, которые взяли на абордаж корабль.

Потом мы собирали молодой миндаль и чистили его, сидя на поросших мхом камнях. Мы зашли далеко от дома, но до нас отчетливо доносилась музыка с вечеринки. Хорошо, что наша соседка мадам Шварценбаум глухая как пень. Будь у нее все в порядке со слухом, денек у нее выдался бы тот еще.

— Может, тебе хочется потанцевать с остальными? — спросил я.

Она мотнула головой.

— Мне больше нравится гулять, чем сидеть дома, — сказала она.

— Здорово, — обрадовался я. — Мне тоже!

Элен раскусила ядро миндаля. Видимо, оно было еще горькое, потому что она поморщилась. А потом спросила:

— Ты когда-нибудь дашь мне почитать свои рассказы?

Ее вопрос застиг меня врасплох. Я вдруг понял, что уже очень давно ничего не писал.

— Я их никогда никому не показывал, — сказал я. — Ты не станешь надо мной смеяться, если они дурацкие?

— Конечно, нет.

— Ну, тогда ладно.

Я указал ей в сторону заброшенного дома.

— Хочешь, я покажу тебе, где нашел Диаболо?

— Еще бы! — сказала она.

Мы прибежали домой как раз в тот момент, когда мама вынесла в сад именинный торт.

Друзья и подружки Жана А. толпились вокруг столика с угощениями, они все были ужасно красные и жадно тянули из стаканов сок и лимонад.

— Ну как, надлыгались? — спросил Жан Д. у какой-то девочки, и та посмотрела на него так, как будто увидела первого в своей жизни инопланетянина.

— Что? — переспросила она.

— Жан Д. не выговаривает половину букв, — объяснил Жан В.

Младших и средних выпустили на свободу, чтобы тоже попробовали угощение, но при условии, что они не станут приставать к гостям Жана А. — иначе их немедленно отправят обратно.

Жан Е. нацепил игрушечный шлем и бегал от одного гостя к другому, размахивая пластмассовым мечом и выкрикивая: «Аве Цезарь! Моритури те салютант!»[20]

Жан Г. тем временем пытался заново зажечь свечки на торте, которые то и дело гасли на ветру. Только вот руки у него кривые, поэтому скоро на глазури оказалось так много спичек и капель воска, что от надписи на торте осталось только что-то вроде: «С ЕМ ЕНИЯ Ж А».

Что до Жана В., то он ничего не делал. Он просто стоял с раскрытым ртом и смотрел на девчонок — казалось, у него вот-вот начнется интенсивный скачок роста.

— Это твои братья? — спросила у меня Элен.

— Да, — ответил я.

— Такие симпатичные, — заметила она.

— Ты так считаешь? Значит, ты еще не рассмотрела их как следует.

Она вздохнула.

— Просто ты никогда не жил с сестрами…

— Может быть, пора уже разрезать торт? — предложил папа, потрясая лопаткой для пирога.

— Какая прекрасная мысль! — поддержала его мама, которая тоже мечтала поскорее закончить праздник.

Лужайка перед домом была усыпана попкорном, серпантином и обрывками бумаги.

— Чего тебе надарили? — спросил я у Жана А.

Я пропустил момент, когда он открывал подарки от гостей.

— Подарки просто класс! — сказал он. — Последний альбом «Микеланджело энд зе Манкис» в шести экземплярах!

— Да что ж это такое! — вырвалось у меня.

— Да нет же, это здорово! — возразил он. — Теперь я смогу обменять их на новый альбом «Колд эппл пай», когда он выйдет!

Он указал подбородком на Элен, которая помогала Жану Е. поплотнее натянуть на голову гладиаторский шлем.

— А это кто такая, вон там? — спросил он как можно тише, чтобы она не услышала.

— Подружка одной из твоих подружек, — соврал я так же тихо.

— Эх! — воскликнул он. — Как жаль, что бум уже закончился!

— У тебя все равно ничего бы не вышло, — ухмыльнулся я. — Она с очкариками не танцует.

Жан А. не успел мне ответить, потому что его позвали задувать свечи. Точнее, после стараний Жана Г. зажженной осталась только одна, но, когда Жан А. ее задул, девчонки все равно так оглушительно ему аплодировали, как будто он с одного раза потушил извергающийся вулкан.

— Твой младший брат изучает латынь? — спросила Элен, вернувшись ко мне.

— Жан Е.? Нет. С чего ты взяла?

— Он мне сказал какую-то странную вещь про Юлия Цезаря…

— А, не обращай внимания, — сказал я. — Тебе принести торта?

Хоть папа и мастер на все руки, разрезать торт на равные части оказалось для него не такой уж и простой задачей, ведь вместе с гостями Жана А. нас оказалось семнадцать человек.

Всех обслуживал Жан Д.: раздавал тарелки, подбирая каждому кусок подходящего размера. Но гостьи Жана А. за время танцев так набили животы всякими сладостями, что есть больше не могли.

Конечно, мама огорчилась, что девочки не захотели оценить ее кондитерский талант. Но тут началось такое, что было уже не до торта: все девчонки вдруг принялись визжать и подпрыгивать, обнаружив, что это такое трогает их за ноги. Жан В. выпустил из клетки Бэтмена, и шиншилла принялся носиться по лужайке, страшно взбудораженный тем, что повсюду валяются разноцветные ленты серпантина и шарики попкорна.

— Крыса! — закричала одна девчонка.

— Крыса?! — повторили за ней остальные и побросали тарелки.

— Это не клыса! — попытался объяснить Жан Д.

Но никто его не слушал. Девчонки с визгом бросились бежать, а за ними следом несся до смерти перепуганный Бэтмен. Подставные страшные друзья Жана А. принялись хохотать как сумасшедшие и показывать на девчонок пальцами — наверное, потому что ни одна из них не захотела танцевать с ними «слоу». Мама и папа стояли посреди всего этого с тарелками в руках и, растерянно глядя на происходящее, старались сохранять спокойствие.

Паника во дворе стала уже совершенно невообразимой, когда из-за ворот вдруг раздался чей-то незнакомый голос:

— Добрый вечер! Не тут ли случайно…

Папа резко обернулся.

— ЧТО случайно не тут? — возмущенно пророкотал он. — Разве не ясно, что мы сейчас заняты?

Вдруг, увидев, кто это пришел, папа резко побледнел.

— М-м-месье гла-гла… — пробормотал он. — Месье главный врач?

У человека за воротами вид был не менее удивленный.

— Ну надо же! — воскликнул он. — Какое совпадение!

Это был человек среднего роста с прической-ежиком и усами-щеткой, и вид у него был такой, как будто он всю жизнь командовал легионами римских центурионов[21].

— Мое почтение, м-м-месье гла-главный врач! — повторял папа, щелкая каблуками, как будто собрался встать по стойке смирно. — Входите, входите! Для приятного сюрприза это очень приятный сюрприз!

— Простите, что отвлек вас от этого… э-э… семейного торжества. Я всего лишь приехал забрать дочь.

— Забрать дочь, месье гла-гла-врач? — проговорил папа, растерянно заикаясь, и принялся всматриваться в подружек Жана А.

— Привет, папа! — сказала Элен, которая тем временем успела поймать Бэтмена и гладила его между ушами, чтобы он успокоился.

Мне показалось, что земля у меня под ногами раскололась и я сейчас куда-нибудь провалюсь. Элен? Дочка папиного главного врача?

— Хорошо провела время, солнышко? — спросил он, с интересом глядя на развороченную лужайку, на ярко-красных девушек и на Жана А. в штанах с бахромой и фиолетовой рубашке, да к тому же еще и с гитарой наперевес.

— Да, просто отлично! — сказала она и протянула Бэтмена Жану В. — Держи! Он у тебя очень хорошенький!

Папа стоял с конфетти в волосах, и вид у него был какой-то пришибленный.

— Может, вы задержитесь у нас и выпьете чего-нибудь? — вмешалась в положение мама. — Теплого лимонада или витаминизированного сока?

— Нет-нет, спасибо, ничего не нужно, — ответил папа Элен. — Вы очень любезны!

Потом он повернулся к нашему папе:

— Ну что ж, увидимся в понедельник?

— Так точно, месье гла-гла, — пробормотал папа.

Прежде чем исчезнуть за воротами, Элен сделала мне едва заметный знак рукой, который означал: «Жаль, что приходится уходить так рано… Увидимся в субботу у скаутов?»

Она запрыгнула в машину, и они уехали.

Вишенка на торте

— Да уж, это точно вишенка на торте, — пробормотал папа.

Он сидел с подавленным видом в шезлонге и держал в зубах погасшую трубку. Гости Жана А. разошлись, мы немного привели сад в порядок, но все равно, глядя на папу, можно было подумать, что он единственный уцелевший после ядерной катастрофы.

— Это ты про что? — спросил Жан Г. — Что еще за вишенка?

— Видишь ли, — начала мама, которая никогда не упускает возможности расширить наш словарный запас. — Это образное выражение, которое означает…

— …последнюю каплю, переполнившую чашу терпения, — договорил за маму папа.

— Мне кажется, ты немного преувеличиваешь, дорогой, — сказала мама.

— Я? Преувеличиваю? Я хочу тебе напомнить, дорогая, что у нас с тобой шестеро лопоухих сыновей, одна неуправляемая шиншилла и твоя мать, которая каждую неделю звонит нам, чтобы узнать, достаточно ли молочных продуктов употребляют наши дети… Казалось бы, нам вполне хватает и этого? Но нет! Вдобавок ко всему наши старшие вдруг ни с того ни с сего решают стать подростками, а младший знает наизусть музыкальные заставки ВСЕХ телевизионных сериалов, да к тому же еще и мой главный врач теперь считает наш дом каким-то злачным местом! И после всего этого ты говоришь, что я преувеличиваю?

— Но ведь сегодня еще и чудесный весенний вечер, — возразила мама. — И день рождения Жана А. И еще я считаю, что ты чудовищно несправедлив по отношению к моей матери.

— Ты права, — признал папа. — Но все-таки что подумает о нас мой главный врач?

— Он наверняка завидует, что у тебя так много сыновей, — заметила мама. — Ты только представь себе, что было бы, если бы у нас было шесть девочек!

Папа поежился.

— Ты права, — сказал он. — Но если у наших Жанов и дальше продолжатся скачки роста, скоро у нас в доме соберется все женское население города и окрестностей!

— Ой-ой-ой! — пробормотала мама и тоже поежилась. — Об этом я как-то не подумала.

— Обо мне мозете не волноваться! — заверил родителей Жан Д. — Литьно я никогда в зызни не стану пъигласать девтъонок на ветелинку!

Похоже, они ему не очень поверили.

— А я ведь еще хвастался в больнице, что у меня сын — морской скаут! — застонал папа. — Теперь главный врач узнает от своей дочери-жанет, что Жана Б. тошнит даже на водном велосипеде!

Мне следовало бы, конечно, сказать, что он не прав, но я почувствовал, что сейчас неподходящий момент, чтобы говорить об Элен. Средние держались от папы на безопасном расстоянии, а Жан А. предпочел сменить модные штаны и фиолетовую рубашку на одежду, которую мама заказывает по каталогу, — она была сейчас куда уместнее.

— Ну что ж, — сказала мама, у которой всегда куча отличных идей. — Может, не будем тратить зря этот прекрасный весенний вечер, а подарим Жану А. подарки и доедим вкуснейший именинный торт?

— Класс! — закричали мы все хором. — Подарки! Подарки!

— Хорошо, — с тяжелым вздохом произнес папа. — Ты, конечно, права, дорогая: теперь, когда мы остались только ввосьмером, и в самом деле кажется, что у нас тут мир и покой.

— Вдевятером, — поправил его Жан В. и показал Бэтмена, который устроился у него под мышкой и тоже постепенно приходил в себя.

— Тогда немного виски — и начинаем праздник! — объявил папа, с усилием вытаскивая себя из шезлонга. — В конце концов, ведь не каждый день нашему старшему сыну исполняется четырнадцать лет. И чихал я на то, что там подумал о нас мой главврач!

— Дорогой! — возмутилась мама.

— Что, дорогая? Не станем же мы учиться воспитательным принципам у кого-то, кто растит одних только дочерей, правда?

День рождения закончился просто прекрасно.

Мама постелила на стол новую бумажную скатерть, и мы снова достали из холодильника лимонад, фруктовые соки и лед для папиного виски.

Когда все стаканы были наполнены, папа поднял свой.

— За нашего Жана А.! — торжественно произнес он. — Пусть этот год принесет ему все, о чем он мечтает: пускай он повзрослеет, подстрижется покороче и добьется блестящих результатов в латинском!

— Дорогой, ты не путаешь наши желания с желаниями Жана А.? — уточнила мама.

У папы от удивления округлились глаза.

— Ты так считаешь, дорогая? Ну что ж, тогда — просто, за нашего Жана А. — и всё!

И вот настало время подарков.

Жана А. усадили в кресло в саду, и он так и сиял от счастья, чувствуя себя главным героем праздника. Мы все побежали в дом за своими свертками и подходили к Жану А. по очереди, во все горло распевая по-английски «С днем рожденья тебя!».

Жан Е., который еще не получает от родителей денег на карманные расходы, нарисовал ему картинку с машиной супергероев. Жан Г. и Жан Д. скинулись и купили рамку из ракушек взамен такой же, разбитой во время нашего последнего сражения грязными носками.

— Спасибо, спасибо! — повторял Жан А. — Не стоило так беспокоиться!

Жан В., который никогда не может сделать все по-человечески, нашел какой-то странный подарок в музыкальном магазине.

— Набор оторванных ногтей! — воскликнул Жан А., вертя в руках прозрачную баночку и не решаясь ее открыть. — Спасибо, очень красиво!

— Это не ногти, — объяснил Жан В. — Это такие штуковины… ну… приспособление такое — чтобы бить по струнам.

— Медиаторы? — радостно заорал Жан А. — Я о них мечтал! Хотите, я вам прямо сейчас что-нибудь сыграю?

— С удовольствием, — сказал папа, откашлявшись. — Но погоди секунду — разве ты не хочешь сначала посмотреть, что тебе приготовил Жан Б.?

Я тоже долго ломал голову, чтобы подарить ему что-нибудь оригинальное.

— Последний альбом «Микеланджело энд зе Манкис»! — воскликнул Жан А. — Спасибо, Жан Б.!

Но гвоздем вечера стал подарок от папы и мамы.

Их сверток оказался таким большим, что его пришлось прятать в гараже, и теперь они вдвоем притащили его в сад.

Жан А. не верил своим глазам.

— Это мне?!

— Да. Но я надеюсь, что от этого будет польза всей семье.

— Усилитель? — вырвалось у Жана А., который в радостном предвкушении развязывал ленточки на свертке. — Вот это да!

— Эм-м… Не совсем, — поправил его папа. — Продавец сказал, что это называется бейби-фут[22].

— Бейби-что? — переспросил Жан А.

— Это английское название, — начала мама. — Буквально это переводится как…

Но он уже все понял. С тех пор как Жан А. вернулся из своего лингвистического путешествия, он стал очень силен в разговорном английском. И по нему никак нельзя было сказать, что он разочарован подарком.

— Ого! — закричал он. — Как вы узнали, что я мечтал о настольном футболе?!

Папа и мама вовсе не хотели над ним поиздеваться, подарив детскую игру Это был классный футбол для соревнований, с корпусом из лакированного дерева и хромированными рычажками — до того бесшумными, что можно играть тайком по ночам и никто не проснется.

— Ого! — закричал вслед за Жаном А. и Жан В. — А игроков ты видел? Прямо как живые!

— Раскрашены вручную, — сообщил папа. — И не абы как, а в цвета твоих любимых команд, мой дорогой Жан А.

— Зеленые, вперед! Зеленые, вперед! — завопил Жан Е.

— А мы все смозем в него иглать? — заволновался Жан Д.

— Конечно, — ответил папа, которому уже тоже не терпелось поскорее испробовать футбол. — Ну, только если счастливый обладатель не будет возражать…

— Кто не будет возражать? — переспросил Жан В., который никогда ничего не понимает.

— Обладатель, — растолковала мама, — это человек, которому принадлежит какой-либо предмет. Например, садовый бейби-фут по баснословной цене.

— То есть я, — подытожил Жан А. — Но я вас предупреждаю: чурбанов я в свою команду не принимаю!

Что хорошо в этом самом бейби-футе, так это то, что в нем целых восемь рядов с игроками, по четыре с каждой стороны. Так что даже маме хватило места. Чтобы силы были равными, папа взял Жана Е. к себе. А поскольку голова у того едва дотягивалась до рычажков, пришлось поставить его на стул и весь вечер наблюдать, как он взволнованно на нем подпрыгивает, нещадно вращая доверенного ему вратаря.

— Сейчас мы вам устроим бойню, парни! — ухмыльнулся Жан А., в чьей команде были мама, Жан В. и я.

— Вы слышали? — ухмыльнулся в ответ папа, обращаясь к своим. — Пощады не будет! Вперед, за капитаном!

Мы сыграли раз восемнадцать, не меньше. Папа как с цепи сорвался! Может, в юности он и был классным игроком в бейби-фут, но этого не хватило для того, чтобы нас обыграть. К счастью, Жан А. каждый раз ловил Жана Г. на том, что он опять передвигает отметку на табло, а Жана Е. — на том, что он отбивает мяч рукой, и каждая наша партия заканчивалась с нулевым счетом.

Но вот случилась удивительная вещь — мама вдруг сказала, совсем тихо:

— Дети, я, кажется, только что забила победный гол.

— Ну и ну, — не поверил папа своим глазам. — Боюсь, ваша мама права, парни: нас победила слабая женщина.

— Кто-кто вас победил? — переспросила мама.

— Ура! — закричала наша команда. — Да здравствует мама!

— Это несплаведливо! — возмутился Жан Д. — Мы иглали не на лавных! Зан Е. иглает как тюлбан!

— Ну ничего! — сказал папа. — Завтра мы отыграемся, и вот увидишь: им не поздоровится!

Да, игру все равно пора было заканчивать: стемнело, и мы едва различали на поле мяч.

Мама вынесла во двор остатки праздничного торта Жана А. Гости к нему почти не притронулись, поэтому нам всем полагалось по два куска. Это было очень кстати, потому что после игры в бейби-фут у нас разгорелся зверский аппетит.

— Разве торт не удался? — обиженно спросила мама.

Она все никак не могла успокоиться из-за того, что гости не пожелали попробовать ее угощение.

— Дорогая, это просто блаженство, а не торт! — заверил ее папа, потихоньку выплевывая в ладонь кусок обгоревшей свечки. — Просто девочки были слишком увлечены праздником и танцами и от волнения не смогли ничего съесть, вот и все.

Но мама, кажется, ему не поверила.

— Зато наши мальчики уплетают за обе щеки, — отметил папа. — По-моему, праздник получился отличный, правда?

— Просто превосходный, — согласилась с ним мама. — И весь год вышел удачным.

Мама ненадолго задумалась, а потом добавила:

— Неужели в один прекрасный день нам придется делить такие вот счастливые моменты с…

— С шестью прекрасными девушками? — спросил папа, зажигая трубку. — Боюсь, что да, дорогая. Но зачем беспокоиться об этом заранее? Мы и глазом не успеем моргнуть, как этот день настанет — вот тогда и побеспокоимся. И к тому же, кто знает? Вдруг это будет не так уж и плохо? Может, девушки станут в нашей семье…

— …вишенкой на торте? — предположила мама.

— Именно это я и хотел сказать!

— А что такое «вишенка на торте»? — спросил Жан Г., который никогда не слушает, что говорят другие.

— Ну, — начала мама, — это такое приятное дополнение, небольшой сюрприз в конце прекрасного угощения, который идеально его завершает. Ты ведь это имел в виду, да, дорогой?

— Так точно, — ответил папа.

— Лично я никогда не женюсь, — заявил Жан Г.

— С такими оттопыренными ушами ты себе невесту точно не найдешь, — заметил Жан В.

— Ерунда, — возразил Жан Г. — Вон посмотри на Жана А.: у него тоже уши оттопыренные, и к тому же толстенные очки, но это не мешает ему иметь целую кучу невест!

— Что? — возмутился Жан А. — Кучу ЧЕГО это не мешает мне иметь?

— Возлюбленных, вот чего! Мы видели, как ты с ними полдня танцевал как сумасшедший!

— Так разве я виноват, что учусь в смешанном лицее и они все за мной бегают?

— Не надо было приглашать на вечеринку одних только уродливых подставных друзей, — заметил я.

— Несчастные нуллюсы! — усмехнулся Жан А. — Скажите спасибо, что у меня сегодня день рождения, а то я бы вам показал!

— Мы не деремся с обладателями, — заявил Жан В.

— А я, когда выласту, — торжественно произнес Жан Д. — зенюсь на мадам Зилтанос.

— Это еще кто? — спросил Жан В.

— Его учительница, — ответил Жан А., соорудив себе длинный нос из пальцев.

— Когда ты дорастешь до того, чтобы жениться, ей будет уже по крайней мере десять тысяч лет! — пошутил Жан Г.

— Тебе плосто завидно, потому сто у твоей утительницы усы!

— Что? — возмутился Жан Г. — А ну-ка повтори!

В общем, как мы ни старались этого избежать, началась битва.

— Так ты говоришь, вишенка на торте, дорогая? — проговорил папа, с умилением глядя на то, как мы гоняемся друг за другом по всему саду, а, настигнув, поколачиваем пойманного.

— Ну, или полный мрак, — со вздохом предположила мама. — Кто знает…

— Поживем — увидим, — подытожил папа и крепко обнял маму. — И все-таки, по-моему, мы правильно сделали, что не отправили всех шестерых в интернат для детей военнослужащих. Как ты считаешь, дорогая?

В ту ночь, сидя в нашей перевернутой с ног на голову комнате в Тулоне, я достал свою секретную тетрадь, взял горсть ирисок, уцелевших во время вечеринки, и электрический фонарик.

В доме было тихо. Жан А. спал как убитый у себя на верхней полке, и через приоткрытую форточку в комнату проникал теплый весенний воздух.

Я поудобнее устроился на подушке и начал свой роман.

В голове у меня уже была готовая история: я напишу о пятерых братьях-монголах по фамилии Джан, которые удирают через пространственно-временную дыру, прихватив с собой похищенную у британского правительства ракету с ядерной боеголовкой. И только секретный агент Джон Б. (он же — агент 002) и его верный второй пилот Лена сумеют их разыскать и обезвредить. Они бросаются в погоню за братьями Джан на борту «Каравеллы-16» — военного судна, оборудованного перископом и системой контроля за невесомостью, позволяющей следить за тем, чтобы туалетный лоток их кота не переворачивался вверх дном каждый раз, когда они совершают мертвые петли посреди метеоритных дождей…

Я пока не знал, что будет происходить в моей истории дальше, но мне не терпелось поскорее закончить ее и дать почитать Элен.

Примечания

1

Раньше в младших классах французских школ учитель действительно награждал лучших учеников «хорошими билетами». Ученики складывали их в специальные коробочки, и, когда билетов накапливалось десять штук, учитель обменивал их на красивую картинку, а когда и картинок набиралось десять, вручал ученику подарок. Здесь и далее — примеч. пер.

2

Строка песни из мультсериала про Счастливчика Люка: «Я бедный ковбой одинокий, остался мой дом далеко» (англ.).

3

Тихо вы все! Немедленно замолчите! (англ.)

4

Зови меня Джон Эй, брат! (англ.)

5

От англ. trousers — брюки.

6

Cloche (фр.) — произносится «клеш» и действительно означает «колокол».

7

Top of the Pops — музыкальная телепередача британского канала ВВС. Она выходила в эфир каждую неделю с 1964 года более сорока лет, транслировалась во многие страны и была страшно популярна, ведь из нее можно было узнать, какая песня или группа на этой неделе стала самой известной и любимой в народе. К тому же именно эта передача ввела моду на видеоклипы: особенно знаменитые музыканты не могли приезжать в студию каждую неделю, поэтому записывали ролики на свои лучшие песни, и вместо их живого выступления в студии можно было посмотреть клип с их участием.

8

Abroad — за границей (англ.).

9

Филателия — коллекционирование марок и всего, что связано с почтой (открыток, конвертов, почтовых штемпелей и пр.). На каждой марке указывается название страны, которая ее выпустила, поэтому родители часто (иногда ошибочно) считают, что, увлекаясь филателией, их ребенок становится силен в географии.

10

Диаболо — это такая игрушка, похожая на катушку на веревочке. Ее можно подбрасывать в воздух и потом ловить, вертеть, показывать разные трюки и жонглировать ею, как в настоящем цирке.

11

Джон Стид и Тара Кинг — секретные агенты, персонажи сериала «Мстители», который выходил на телеканале ABC с 1961 по 1969 год.

12

Hurry up, boys! — Давайте скорее, ребята! (англ.)

13

Проказа (научное название — лепра) — одна из тропических болезней, которые так интересуют папу Жанов. В Средние века она была очень распространена во всем мире, а сейчас ее почти победили. От ее названия пошло слово «прокаженный», означающее «изгой»: людей, заболевших проказой, в давние времена очень боялись и не желали с ними общаться. У человека, больного проказой, уродуются лицо, руки, ноги — это очень бросается в глаза, и скрыть это невозможно. Поэтому средневековых «прокаженных» изгоняли из общества и даже заставляли носить особую одежду и трещать в трещотку, чтобы люди замечали их издали и случайно не натолкнулись на них на улице.

14

Так во Франции называют девочек-скаутов.

15

«Боб Моран» — серия детских приключенческих книг бельгийского писателя Анри Верна. О популярности цикла свидетельствует число выпущенных книг: с 1953 года — более двухсот!

16

Damn — проклятье (англ.).

17

Бумом французские подростки называют вечеринки, на которых можно повеселиться без участия родителей, послушать музыку, потанцевать и напиться газировки. Обычно бум устраивают в честь дня рождения.

18

Slow — медленный (англ.). Жан А. имеет в виду медленные танцы, которые танцуют в паре под романтичную музыку.

19

Тонарм — это такая ручка, к которой крепится специальная игла: игла устанавливается на пластинку, пластинка крутится под ней, и игла снимает с дорожек пластинки звук. Если сломать тонарм, проигрыватель будет испорчен.

20

«Славься, Цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя» (лат). Говорят, так кричали римскому императору гладиаторы, отправляющиеся на арену.

21

В Древнем Риме легионом называлось огромное войско, в нем насчитывалось до 5–6 тысяч человек. Когда такое войско на кого-нибудь нападало, это было действительно страшно: уж очень много народу. Поэтому с тех пор, когда где-то собирается очень много людей, про них иногда говорят «их собрался целый легион» — даже если на самом деле людей там не 5–6 тысяч, а меньше или больше, и даже если они не древнеримские воины. Огромные легионы подразделялись примерно на 60 частей поменьше, эти части назывались центурии, и руководили ими командиры-центурионы. Поэтому, если автор пишет, что у месье главного врача был такой вид, как будто он всю жизнь управлял легионами центурионов, это означает, что вид у него был очень решительный и грозный. Представьте себе — стоит перед тобой несколько раз по 5–6 тысяч грозных командиров-центурионов, а ты ими руководишь! Нужно быть очень властным и решительным человеком, чтобы с ними справиться.

22

Baby foot — сокращение от baby football (англ). Дословно переводится как «футбол для малышей», но на самом деле это настольный футбол, в который интересно играть, конечно, и маленьким, и взрослым.

Content

Жан-Филипп Арру-Виньо
Вишенка на торте

Ой-ой-ой!

Девчонки

Джон Эй

Диаболо

Переходный возраст

Воскресенье у Жанов

Меня зовут Б., Жан Б

Морские скауты

Элен

Отстаньте!

Ужин по-взрослому

День рождения Жана А

Месье Гла-гла

Вишенка на торте

Примечания