Анна Берсенева

Лучшие годы Риты

© Сотникова Т.А., 2016

© Тур Н., иллюстрация, 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Часть I

Глава 1

«Это чувство мне знакомо, как… Как что?» Рита уже минут пять разглядывала пятна света на потолке, но ничего знакомого, кроме стихов, прочитанных в юности, с ними так и не связывалось. Да и стихи эти, мелькнувшие сейчас у нее в голове, к пятнам не имели вообще-то никакого отношения.

И вдруг она вспомнила! Мама привезла ее в Москву поступать в Полиграфический институт, потому что Рита спала и видела себя художницей. Они поселились у папиной дальней родственницы, которая жила в Гнездниковском переулке, в длинном доме, еще до революции построенном Нирнзее. Когда Рита вошла в этот дом, ей показалось, что она бывала здесь много раз, хотя раньше она о Нирнзее даже не слышала. За весь июнь в тот год не выдалось ни одного пасмурного дня, потолки в доме были высокие, окна тоже, в них каждое утро заглядывало солнце.

И вот то ощущение – чужого места, в котором тебе почему-то так легко и хорошо, что оно выглядит знакомым, – связалось в Ритином сознании с такой обыкновенной в общем-то вещью, как пятна утреннего света на высоком потолке.

Поняв это сейчас, Рита одновременно поняла, что все-таки обманывает себя. Тогда, в Доме Нирнзее, ей было семнадцать лет и она была безумно влюблена. Именно безумно – пятна света складывались в портрет, и это был портрет Игоря Салынского. И не сами собою они складывались, а потому что, едва проснувшись, она доставала из-под подушки его фотографию и всматривалась в нее. Когда Рита после этого поднимала взгляд, силуэт Игоря проступал на потолке.

Кончилось все это тем, что через неделю Рита сказала маме, что поступать в Полиграф передумала, и это была правда. Она мечтала стать художницей всю жизнь, сколько себя помнила, а передумала за неделю, потому что поняла, что жизнь без Игоря не имеет смысла. И если в Москве его нет, то зачем же ей Москва, и Полиграф, и вымечтанное будущее? Ни за чем.

Мама вздохнула с облегчением, сказала: «Ну и ладно. Что это за работа, художница? Дома всю жизнь будет красками пахнуть», – и они вернулись в Меченосец.

Все тогда в Гнездниковском переулке было так же, как сейчас в Бонне, – белые высокие потолки, ясный свет по утрам, необъяснимое ощущение незнакомости дома и одновременно естественности своей жизни в нем. Все, кроме влюбленности.

И отсутствие этого компонента в сегодняшнем Ритином дне меняло общую картину до неузнаваемости.

Зазвенел колокол в церкви Святого Николая. Рита успела открыть балкон, умыться и даже сварить себе кофе, а он все звенел и звенел, каждым своим размеренным ударом утверждая правильность всего, что будет происходить на этой улице воскресным июньским утром.

В Ритиной жизни, впрочем, этим утром не должно было происходить ничего. И днем тоже, и вечером. Но такое бывало редко, поэтому само по себе являлось событием.

Квартира, которую она снимала в Бонне, находилась на первом этаже, поэтому балкон можно было считать верандой. Он был обращен не на улицу, обычную улицу в центре города, по которой ходили люди и трамваи, а на противоположную сторону дома – к горе Венусберг. Кипарисы, растущие справа и слева от балкона, были подстрижены так, что походили на плотные стены. Тишину нарушал только колокол, да и он уже затих. Сидя на балконе с чашкой кофе, Рита видела перед собой ястребов, парящих над поросшей лесом Венериной горой.

Она смотрела на этих ястребов – или орлов? – и размышляла. Нельзя сказать, чтобы размышления ее были веселы или хотя бы приятны.

За последний год ее бизнес замирал, замирал и вот наконец замер окончательно. То есть, конечно, она продолжала закупать в Германии медицинское оборудование и поставлять его заказчикам в России. Но с тех пор как из числа заказчиков стали одна за другой выбывать государственные больницы, закончилось то, без чего она не мыслила ни какого бы то ни было дела, ни жизни своей вообще, – развитие. Колесо времени словно повернуло вспять, закрутилось в обратном направлении, и в результате этого движения Рита вернулась к тому, с чего начинала пятнадцать лет назад. Среди ее заказчиков пока оставались несколько частных клиник в Москве, одна в Петербурге, одна в нефтяном поселке на Ямале… Но было ясно, что через год и тех не будет: не на что владельцам станет содержать дорогие, со сложным оборудованием частные клиники. И незачем станет их содержать, потому что те немногие люди, которые к тому времени еще смогут пользоваться такими услугами, поедут за медицинской помощью за границу, если до сих пор не живут там постоянно. Да и Риту, скорее всего, из этой сферы вытеснят: слишком могущественны и слишком бесстыдны те, кто намерен в ней работать, никаких конкурентов они на уменьшающемся пятачке не потерпят.

Рядом с кипарисами росла липа. Она цвела огромными желтыми цветами, и дышать вокруг нее можно было только их безмятежным духом. По стволу липы вскарабкалась с земли белка, уселась на ветке у балкона и принялась разглядывать кофейную чашку. Рита принесла из кухни орешки, положила на балконные перила. Белка тоже перебралась на перила и стала их есть. Риту она не боялась ничуть. И пестрая сойка, прилетавшая вчера, не боялась. И еж, всю ночь фыркавший в траве перед балконом. Никто здесь никого не боялся, жизнь текла размеренно, и невозможно было поверить, что закончился огромный ее этап. А главное, невозможно было поверить, что впереди не новый этап, а сплошное море беспросветного уныния.

Рита еще с полчаса посидела на балконе, потом оделась, вышла на улицу, села в трамвай, пересела в автобус – в Москве она уже и забыла, когда пользовалась общественным транспортом, поэтому с особенным удовольствием ездила на нем в Бонне, – доехала до Рейна и весь день гуляла в парке. Он казался бесконечным, в нем были пруды, луга и дорожки, зайцы и гуси, воздушные шары и велосипеды – в нем было море покоя, из него можно было не уходить никогда.

Рита поднялась с нижней прогулочной террасы над рекой на верхнюю и смотрела, как плывут по Рейну корабли и баржи, как покой соединяется с работой и как работу и покой охраняют семь гор Зибенгебирге на противоположном берегу.

Может быть, это лучшее место на земле для того чтобы понять, как ей строить свою жизнь дальше. Но за весь день Рита так и не поняла на этот счет ничего, она значит, едва ли поймет в Москве. Это не помогало избыть уныние. Мелькнула даже испуганная мысль: а может, я и приезжаю-то сюда в последний раз? Но это уж точно была глупость, потому что у нее оставались в Бонне партнеры и контракты, и с какой стати – в последний? Но все-таки Рите стало не по себе от такой мысли.

С нею в голове вернулась она спустя несколько часов в Москву, и молчание, которым встретила квартира в Старопименовском, избавиться от этой мысли не помогло.

Глава 2

«Мне надо взять отпуск. Почему нет, собственно? Я надеялась, что добуду для себя работу на ближайшее время. Но такая работа не добылась, и чего же ради сидеть летом в городе? Надо уехать куда-нибудь и отдохнуть».

Дачи у Риты не было – грядки и кусты она возненавидела в детстве вместе со вкусом морковки и смородины. Конечно, если бы она купила дачу теперь, то там не было бы ни ягодных кустов, ни тем более овощных грядок, но предубеждение было таким сильным, что устраивать для себя дачную жизнь Рите не хотелось совершенно.

Обычно она не выдумывала ничего особенного и ездила отдыхать в Испанию. Или в Грецию, или в Хорватию, чтобы подешевле. Во всяком случае, на море – Рита не любила смешивать отдых с путешествием, и если чувствовала себя усталой, то ей требовалось не исследование новых мест, а именно отдых: отель, пляж, вечерняя прогулка по нарядной набережной. В последние лет пять она уезжала из Москвы одна, но уже на второй-третий день оказывалась в веселой компании, иногда русской, иногда английской или немецкой. И в иностранной все чаще: с людьми Рита сходилась так же легко, как в молодости, но с возрастом стала предпочитать общение ненавязчивое, оставляющее время для самостоятельного существования.

Такой способ отдыха устраивал ее во всех отношениях. В том числе и в смысле романов, которые при этом могли возникнуть и возникали.

Но сейчас она не рассчитывала на роман, и не то что даже не рассчитывала, а совершенно его не хотела. Не усталость охватила ее, а уныние; да, она сразу нашла правильное слово. Из усталости можно выйти взбодрившись, и новые знакомства для этого очень даже хороши, а от уныния не избавишься с помощью такой бодрящей банальности, как курортный роман.

Мама позвонила как раз в ту минуту, когда Рита открыла сайты трех отелей на Коста-Брава, сравнивала цены и размышляла, не полететь ли ей лучше на Балеары, новых впечатлений ради. Мама удивительным образом умела быть несвоевременной. Впрочем, так было всегда, Рита привыкла и сердиться на это не видела смысла.

– Приехать бы тебе на день-два пораньше, – сказала мама.

– Куда приехать? – спросила Рита. – И пораньше чего?

– Женщина не должна быть такой, – ответила мама.

Если это можно было считать ответом.

Спрашивать, какой такой, Рита не стала. Во-первых, примерно знала, что услышит, а во-вторых, услышанное точно не явилось бы ответом на два первых существенных вопроса.

– Мама, куда я должна приехать? – вздохнув, повторила она.

– Ничего ты мне не должна!

– Так куда?

– Соня сказала, ты ей на письмо ответила. Ну и тут же забыла, понятно. От одноклассников какая тебе польза!

А, вот что!.. Про встречу с одноклассниками Рита действительно забыла. Но не потому, что от нее нет пользы, а потому, что двадцать пять лет окончания школы – не то событие, ради которого ей захотелось бы приехать в Меченосец. А мама была в Москве две недели назад, и ехать ради того, чтобы повидаться с ней, Рита тоже не планировала. На письмо Сони Антоновой, которая устраивала встречу, она ответила просто потому, что установила для себя правило отвечать каждое утро на все электронные письма. Но приехать не обещала точно.

Рита представила, как будет тащиться три часа по раздолбанному, словно после бомбежки, шоссе вдоль вереницы унылых домов, посеревших деревянных и выщербленных кирпичных, и ей даже не по себе стало. Вот как раз именно это следует проделать, когда на душе и так тошно!

Она уже собралась было сказать маме, что занята в ближайшую неделю по работе… И поняла, что сказать этого не может. Правило не лгать было установлено ею для себя так же, как правило отвечать на письма, и даже тверже оно, видимо, было установлено.

В восьмом классе они с девчонками – да вот и с Соней Антоновой, кстати, – поспорили, действительно ли правду говорить легко и приятно, как это утверждалось в романе «Мастер и Маргарита», которым они все тогда были увлечены.

– Ну, приходится, конечно, правду говорить, – сказала Соня. – Но только потому, что врать стыдно. И совсем это не легко, с чего Булгаков взял? И что в этом приятного? Наоборот, неприятности одни. Все на тебя обижаются.

– А мне легко, – пожала плечами Рита. – А значит, и приятно. Ну, раз само собой получается, – пояснила она.

– Это потому что ты вообще такая, – вздохнула Соня. – Никого тебе не жалко, и себя тоже.

Рита и сейчас не понимала, так ли это, но правду ей и сейчас сказать было проще, чем солгать.

– Я приеду, – сказала она маме. – Но не пораньше.

«Еще не хватало растягивать удовольствие! – подумала она при этом. – Ладно, в конце концов, не на Чукотку».

Глава 3

В июне зелень еще не потемнела и не покрылась пылью, поэтому дорога до Меченосца выглядела не так безотрадно, как представлялось из Москвы. Хотя, конечно, ямы и колдобины… Как ни старайся, все не объедешь, и машину жалко. Но Рита еще после первой вмятины на первой своей машине сказала себе: это всего лишь кусок железа, его можно починить, а если нельзя починить, то можно купить новый, а значит, убиваться по нему бессмысленно. Поэтому из-за подвески она переживала не слишком, хотя и морщилась каждый раз, когда машина ухала в очередную промоину на асфальте.

Рита уехала из Меченосца двадцать пять лет назад. В первые годы, приезжая домой на каникулы или на выходные, она чувствовала, что сердце у нее начинает биться быстрее, когда в окне вагона появляется пожарная каланча, единственная старинная достопримечательность. Но со временем это чувство ослабевало, а теперь уже и не возникало совсем.

Видимо, связь с родным городом не относится к разряду тех, над которыми не властно время. Возможно, она является лишь биологической, и потому изменилась вместе с Ритиным организмом.

Да и что не изменилось в ее жизни за двадцать пять лет? Ничего незыблемого не могла она назвать. Так у всех, наверное.

– Горячую воду отключили, – сообщила мама, как только Рита вошла в квартиру. – Забыла тебе сказать.

А если бы и не забыла? Все равно впрок не намоешься. Бойлер ставить мама не хотела категорически – говорила, что лучше погреет воду на плите, чем станет платить бешеные деньжищи за электричество.

Сколько Рита себя помнила, мама всегда ходила дома в чем-нибудь затрапезном. Когда-то в этом, может, и была необходимость: приличные вещи были считаные, купить их было трудно или просто не на что, и все старались поэтому их не снашивать. Но теперь-то вещи продавались везде, и Рита присылала маме достаточно денег. И какой-то особенной скупостью та вроде бы не отличалась… Но все равно ходила дома в застиранном фланелевом халате, от одного вида которого Рите хотелось удавиться.

Однако говорить об этом с мамой она давно перестала. Халат так халат. Другие вон вообще в ночной рубашке дома ходят – никого же нету, говорят.

– Я почему хотела, чтобы ты пораньше приехала? – сказала мама. – На даче пол провалился, надо перестелить.

– Мама! – Тут уж Рита не выдержала. – Я тебе тысячу раз говорила: про дачу мне, пожалуйста, не рассказывай. Не хочешь продавать – возись. Насколько можешь. Денег я тебе на это дам, но заниматься ею не буду.

– Да, ты бездушная, – кивнула мама. – Ну, дай тогда денег. Я просто боялась тебе про это по телефону сказать.

«Чего ж ты, интересно, боялась?» – чуть не спросила Рита.

Но не спросила все-таки. Вопрос бессмысленный, да и разве ей это интересно?

Она привезла из Германии лекарство для печени – когда мама была в Москве, Рита свозила ее в клинику, и терапевт сказала, что немецкое лекарство подойдет наилучшим образом. Больше везти маме из Германии было нечего: все, что могло ей понадобиться, продавалось в Меченосце, и даже гораздо больше, чем могло ей понадобиться. И если бы в Меченосце стало всего продаваться раз в двадцать меньше, чем теперь, то и тогда мама не ощутила бы нехватки чего-либо, ей необходимого.

Может, такому отношению к жизни следовало позавидовать. Но на Риту оно только тоску нагоняло.

Они поговорили про лекарство, потом мама спросила, в чем Рита завтра пойдет в ресторан, и, получив ответ, что в платье, села смотреть новости по телевизору. Рита тут же ушла в кухню. Раньше она презирала тех, кто говорил, что не смотрят телевизор – считала их снобами, но теперь смотреть его действительно стало невозможно, просто опасно для психики. И к тому же она боялась, что даже ее стальная воля не позволит ей удержаться от комментариев. А какой в них смысл? Только в очередной раз поссориться.

Вообще-то Рите жалко было маму. Какая ни есть, она все-таки не заслуживает того, чтобы ей каждый день так нагло и безнаказанно лгали. За валидол свой хватается, когда холеная дикторша излагает очередной какой-нибудь бред про распятого на Донбассе младенца и погрязшую в блуде Европу.

Пока из комнаты доносился истерический телевизионный голос, Рита смотрела в окно. Оно выходило во двор, и неизменность открывающейся картины – покосившиеся качели, лавочка без спинки, облезлый киоск – действовала на Риту так же, как вид маминого застиранного халата. Уныние, уныние – догнало оно ее, как ни убегала она от этого вида из окна, как ни старалась вычеркнуть все это из своей жизни.

Тон телевизионного голоса сменился наконец на радостный – начался прогноз погоды. Рита вернулась в комнату, вынула из шкафа белье, постелила себе на неразложенном диване. Диван не раскладывался уже давно, менять его мама отказывалась. Когда лет десять назад Ритины дела пошли в гору, она предложила маме перебраться в Москву. Та возмутилась, как будто в переезде было что-то неприличное. Рита тогда удивилась, но вздохнула с облегчением. Ну а получив отказ на предложение выбросить старый диван, удивления уже не испытала.

Мама уснула, как всегда, рано, а Рита еще долго читала в постели. Благословен тот, кто придумал электронную книжку! Не только в смысле удобства, но и в смысле правильной оценки собеседника. Это был своего рода тест на банальность мышления: как только Рита слышала от кого-нибудь про запах типографской краски и шелест страниц, который не заменит бездушная машинка, она понимала, что с этим человеком ей не сойтись близко, а дела с ним следует вести осторожно.

Она читала «Вешние воды», и странное чувство тревожило ее. Ей не казалось, что жизнь, о которой писал Тургенев, прошла безвозвратно – вот именно жизнь, вся как есть, со всей ее большой правдой и маленькими обыкновениями. Что-то главное, самое значительное, осталось в жизни неизменным, это Рита понимала. Но что – главное? Она не знала, и от этого одолевало ее уныние, и в этом была ее тревога.

Глава 4

– Надо было в Залужье собраться, – сказал Шефуня. – Там хоть ресторан приличный. Ты б меня спросила, Антонова, я бы тебя научил.

– В Залужье все новое. – Соня обиделась. – У нас с ним никаких воспоминаний не связано. Там вообще помойка была, когда мы в школу ходили.

– Здесь зато теперь помойка стала, – хмыкнул Шефуня.

Шефуня был недалек от истины, но Рита рассердилась. Молодец какой! Или сам все устраивай, или не приходи, или, раз пришел, скажи спасибо.

– Ничего, Шеф, потерпишь, – сказала она. – Отдайся воспоминаниям и получай удовольствие.

– Это да, – согласился Шефуня. – В принципе, хорошо, что собрались. Ностальгийку погоняем…

На месте ресторана «Меченосец», где Соня собрала одноклассников, раньше было кафе-мороженое – любимое место для прогуливания уроков. Так что воспоминаний, конечно, хватало. И главная городская площадь за окном тогда выглядела точно так же, как теперь: Ленин с кепкой в руке, здание районной администрации и универмаг; в этом смысле тоже предоставлялся полный простор для сентиментальности.

Прозвище у Шефуни появилось из-за фамилии – Шевчук, так-то никаких лидерских наклонностей он никогда не выказывал. Он и в школе вечно брюзжал по любому поводу, и Рита всегда его одергивала. После школы он уехал учиться в техникум во Владимир, там теперь и работал менеджером в автосалоне.

На гулянку собралось человек двадцать. Пришла первая учительница Надежда Алексеевна и математичка Функция. Обещал прийти физик. Соня Антонова вместе с мужем Витькой Наумовым – они поженились сразу после выпускного – придумали какие-то конкурсы: вспомни начинку булочек в школьном буфете, докажи теорему Пифагора, нарисуй портрет своего соседа по парте и прочее подобное. Конкурсы выглядели глуповато и напоминали свадебные, но не раздражали.

Сначала Рита даже удивилась тому, что снисходительно воспринимает все эти нехитрые развлечения, а потом поняла: значит, разорвалась ее связь с той жизнью, частью которой были и конкурсы про начинку булочек, и эта площадь, и этот город. Вот потому-то она с неподдельным интересом слушает рассказ Оли Трофимченковой о том, как поступала в университет ее дочка, и Наташки Коревской, которую при встрече не узнала, про отдых в Анталье, и даже Шефунино брюзжанье воспринимает спокойно. Все это – слишком вне ее жизни, чтобы задевать и тем более раздражать.

Это как-то ободрило ее. А то после вчерашнего созерцания детской площадки и лавочки под окнами родного дома ей до сих пор не по себе было.

Ну и выпила она, конечно, – хоть и не много, но все же. Это способствовало благодушию. Может, не только это, но что еще, Рита понять не могла. Понимание ускользало от нее, и ей уже даже интересно было поймать его за виляющий хвостик, разобраться – а почему, собственно, ей легко и чуть ли не хорошо в давно забытом, ничем ей не близком круге одноклассников, и даже музыка, отборная отечественная попса, не режет слух.

– Рит, а где твой Салынский сейчас? – спросила Наташка.

– Понятия не имею, – пожала плечами Рита. – В Америке учился, в Хьюстоне, а куда потом подевался, не знаю.

– Ну вот! – засмеялась Наташка. – А влюблена же ты в него была – мы угорали вообще. Прямо не узнать тебя было. Так вот любовь и проходит, – глубокомысленно заключила она. – Как молодость – без следа.

– Ну почему без следа? – возразил Митя Гриневицкий. – От молодости много чего остается.

У Мити если что и осталось от молодости, то привычка к клетчатым рубашкам. Рита его особенно, правда, не разглядывала, но и на беглый взгляд было заметно, что он выглядит старше своих лет. Их общих лет.

– Ну что вы сидите! – воскликнула Соня, подходя к столу. – Давайте хоть потанцуем! Помните, как на выпускном выплясывали?

Из всего выпускного Рита помнила только свой медленный, томительный танец с Игорем. Все остальное действительно прошло, растворилось в прошлом, и действительно без следа. Как будто происходило не с ней, а с каким-то другим человеком; да так оно и было, конечно.

Танцевать под песню Наташи Королевой она не пошла, а осталась за столом с Гриневицким. То ли его тоже не привлекали развлечения такого рода, то ли он просто забыл, как вообще танцуют. Второе, кстати, вероятнее: присмотревшись, Рита поняла, что Митя выглядит не только старше своего возраста, но и как-то проще, чем выглядел в юности. В школе он лучше всех шел по математике, и можно было ожидать, что к сорока годам чего-нибудь в жизни добьется. Но судя по вот этой опрощенности, которая проявлялась в едва определимых, но неопровержимых деталях – в стрижке, сделанной в дешевой парикмахерской, в загрубелости рук, в застиранности рубашки, которую он надел в ресторан, – было понятно, что этого не произошло. Если бы он не назвал себя, Рита его и не узнала бы, может. Как располневшую Наташку не узнала, и мужа Сони, и многих, с кем не встречалась двадцать пять лет.

Муж Сони, отплясывавший в общем кругу, вдруг что-то вспомнил, подошел к столу и сказал Гриневицкому:

– Мить, насчет террасной доски я договорился, завтра тебе отзвонюсь.

– Ладно, – кивнул Митя.

Они не сказали друг другу ни одного необычного или хотя бы интересного слова, но то, что сказали, вдруг поразило Риту. То есть не слова их, не смысл сказанного, а что-то в интонациях, в жестах.

Она наконец поняла, что показалось ей таким удивительным в сегодняшней встрече, какое ощущение точно прошло мимо нее в череде множества испытанных ею – в отличие от большинства ее одноклассников – жизненных ощущений.

Это было физическое ощущение того, что ты проживаешь свою жизнь среди людей, которых знаешь с рождения.

Увидев после двадцатипятилетнего перерыва Наташку, и Олю Трофимченкову, и Шефуню, и Гриневицкого, Рита не могла не заметить, как сильно они переменились. И сама она, конечно, переменилась не меньше, и это, наверное, расстроило бы ее и даже испугало, если бы не ошеломила ее сейчас и не отвлекла вот эта догадка – что у одноклассников, живущих в Меченосце, есть то, чего нет и никогда не будет у нее: ежедневная, повседневная жизнь среди тех, с кем связана молодость, связано детство. Вот ведь все они не воспринимаются ею как чужие – ни Наташка с ее рыхлой фигурой и безвкусным макияжем, ни Шефуня с его глупым всезнайством, ни Митя в тусклой клетчатой рубашке. Они отличаются от нее во всем, а стены между ними нет, и разговаривать с каждым ей так же легко, как в детстве, и до сей минуты она даже не сознавала, что это так, просто разговаривала весь вечер, как в первом или в десятом классе. Но для нее это стало так только сегодня и на один вечер, а они каждый день живут среди своих, в биополе своих – и это такая жизнь, которой у Риты нет и никогда уже не будет. Может, она не особенно хороша, эта их жизнь, и даже наверняка так и есть – что хорошего в ежедневном общении с Наташкой или с быстро опьяневшим Сониным мужем? – но это жизнь, которой Рита лишена. И ничего с этим уже не поделаешь – людей, которые окружают тебя сейчас, в нынешней твоей жизни, не вставишь ведь в свое детство и не проживешь с ними первую юность, а значит, никогда уже не сделаешь их по-настоящему своими. Ты навеки среди чужих.

Рита даже поежилась от этой догадки.

– Холодно тебе? – спросил Гриневицкий.

– Нет, – ответила она. – С чего ты взял?

– Дочка так ежится, когда ей холодно.

– Сколько твоей дочке? – машинально спросила Рита.

– Пятнадцать. А у тебя дети есть?

– Нет.

– Почему?

Все-таки Гриневицкий переменился не только внешне: раньше он не задавал бестактных вопросов.

– Так, – пожала плечами Рита. – Не сложилось. – И неожиданно для себя предложила: – Давай выпьем.

Гриневицкий отказываться не стал. Текила на их половине стола кончилась, и он принес ее с другой половины.

– И соль вот, – сказал он. – Но лайма нет.

– И не надо, – махнула рукой Рита. – Текила и без лайма хороша. Просто мягкая водка.

Она действительно любила текилу, хотя мода на нее давно прошла. Впрочем, она ничего в своей жизни не делала из таких посторонних соображений, как мода.

Видимо, именно эта рюмка текилы, выпитая с Гриневицким, оказалась последней каплей для того, чтобы Рита опьянела по-настоящему и море стало бы ей по колено. Ну, не море, может, нет ведь здесь никакого моря… Но музыка есть, и пол дрожит от топота танцующих, и что это она сидит как засватанная?..

– Пошли, Митька, танцевать! – объявила Рита, поднимаясь из-за стола.

Стул, с которого она встала, при этом опрокинулся, так что выглядел ее порыв, наверное, очень уж разухабисто. Ну и ладно! Не все ли равно, как она выглядит в Митиных глазах? А другие и вовсе на нее не смотрят – танцуют в свое удовольствие. И она будет!

Она схватила Митю за руку и потащила в общий круг. Вместо Наташи Королевой как раз запел Челентано, это было приятно. Да и вообще приятно отплясывать так, чтобы пол под ногами трещал! Среди развеселившихся, смеющихся, ни единой задней мысли не имеющих людей, которых знаешь почти с рождения.

Рита в самом деле плясала так, что чуть каблуки не сломала, и сломала бы, если бы это были шпильки, но она давно уже не носит шпильки, каблуки у нее удобные, и туфли тоже, удобные и красивые, разрисованные, эх!..

– Митька, надо срочно выпить еще, иначе упаду, – заявила Рита, обнаружив себя в его объятиях.

Челентано, оказывается, запел уже «Mar perke», танцующие разбились на парочки, и ей достался Гриневицкий.

– Надо так надо, – сказал он. – Налью.

Текилы он ей налил, надо признаться, очень ловко – не прекращая танцевать. Рита выпила и поставила рюмку ему на плечо. Рюмка, конечно, упала, это показалось ей ужасно смешным, и она рассмеялась. Митя тоже.

– Ты пьяная, Рита, – сообщил он. – Знаешь?

– Знаю! – весело подтвердила она. – И что?

– Да ничего. Танцуем дальше.

– А потом? – глупо спросила она.

– Потом воздухом подышим.

– А надо?

– Надо.

Хоть Митино лицо и расплывалось слегка у Риты в глазах, но она видела, что он улыбается, и вполне доброжелательно. Ну а что бы ему не желать ей добра? Она ему того только и желает!

Он вообще нравился ей с каждой минутой все больше. Даже клетчатая рубашка уже нравилась – выглядит из-за своей застиранности непрезентабельно, зато ладоням приятна. Рита держала Митю за плечи, чтобы твердо стоять на ногах, поэтому рубашку его ощущала именно ладонями.

Музыка стихла, все захлопали почему-то, засмеялись, да не почему-то, а от радости, что вот они встретились, и им легко вместе, и хорошо; Рита поняла это так ясно, как если бы все произнесли это хором вслух. Она и сама присоединилась бы к этому хору.

– Пошли теперь, – сказал Митя.

– Куда? – не поняла Рита.

– Дышать, – объяснил он.

На площади стояла такая тишина, что если бы не музыка, доносящаяся из ресторана, можно было бы подумать, что они не в центре Меченосца, а в деревенской глуши. Впрочем, Рите и в этом виделась сейчас какая-то прелесть. Она даже с недоумением вспоминала, что еще с утра все это ее раздражало.

– Ты за плечо держись, – сказал Митя. – Не то упадешь.

– Мы же не танцуем уже! – засмеялась Рита.

– Все равно держись.

Она схватилась за его плечо, и вовремя: качнуло ее так, что ей показалось, ветер налетел.

«Не ветер это, – умиротворенно подумала она. – Это меня изнутри штормит».

Какое при этом умиротворение, казалось бы? А вот поди ж ты.

– Митька, а знакомо ли тебе уныние? – спросила Рита.

– Конечно.

Он опять улыбнулся в темноте; Рита то ли почувствовала, то ли разглядела это в отсвете фонарей, далеко стоящих от ресторанной двери.

– Почему конечно? – пожала плечами она. – Мне, например, до сих пор оно не было знакомо.

– У нас слишком по-разному жизнь сложилась, – заметил он.

– Ты своей недоволен?

– Рит, совсем не хочется пошлить.

Ей показалось, что он поморщился.

– Я тебя обидела? – спросила она.

– Нет. Вернемся танцевать?

– Если честно, не хочу, – сказала Рита.

– А чего хочешь?

– Хороший вопрос! Если бы знать. Счастья, природы, любви.

– Ну, счастья не обещаю, а природы здесь хватает, сама знаешь.

О любви он умолчал, но Рита и не имела его в виду в этом смысле.

– Где это – здесь? – хмыкнула она. – Здесь вон только Ленин торчит с неизменностью судьбы.

– На природу могу отвезти, – предложил он. – На дачу. Там и переночуешь, кстати. А утром насладишься пейзажем в полной мере.

– На чью дачу? – не поняла Рита.

– На твою. А ты что подумала?

– Ничего не подумала. – Рита помотала головой. – А почему ты должен везти меня на мою же дачу?

– Потому что у меня есть от нее ключи. Твоя мама дала.

– Зачем?

– Я у нее ремонт буду делать. Пол перестилать.

– Вон что!

– Ну да.

«А почему бы и нет? – вдруг подумала она. – Пусть отвезет на дачу. Вечер теплый. Можно сидеть на крыльце. Хоть до утра. Продышусь. Протрезвею. И всяко лучше, чем в маминой комнатушке».

– Мить, – сказала Рита, – ты правда готов меня туда отвезти?

– Почему нет? – Он пожал плечами. – Это же рядом. На машине минут пятнадцать.

– На машине не поеду! – предупредила она.

– Почему? – удивился он.

– Ты пьяный.

– А ты нет?

– Я же за руль не собираюсь садиться.

– Я тоже не собираюсь, – будто слабоумной, растолковал Митя. – На такси поедем.

Все-таки он выпил явно меньше, чем она. Или привык рассуждать здраво в этом состоянии. Как бы там ни было, все это оказалось очень кстати. Рита даже протрезвела слегка, не дожидаясь природы.

– Тогда поехали, – сказала она.

Глава 5

Машина с надписью «Такси» стояла по правую руку от Ленина. Рита плюхнулась на заднее сиденье, Митя закрыл за ней дверцу и сел впереди. Из города выехали мгновенно – только что была улица, и тут же стал проселок.

– Я на даче этой не была сто лет, – сказала Рита, глядя в окно на темную стену леса, которая тянулась справа вдоль проселка.

– Там ничего не изменилось, – пожал плечами Митя.

– Ты-то откуда знаешь?

– Вчера туда ездил. Оценивал фронт работ. А мы же у тебя там к экзаменам готовились. Ты, Салынский и я с Иркой. Так что я помню, как было.

– А я ничего не помню, – удивленно проговорила Рита.

Удивило ее то, что она действительно забыла про все это начисто.

– А почему Ирка сегодня не пришла? – спросила Рита.

– Не знаю, – ответил Митя.

Риту это не особенно интересовало вообще-то. К тому же они приехали.

– А сюда такси вызывается? – спросила она, выбираясь из машины.

– Конечно.

– Тогда, может, это отпустим? – предложила Рита. – Посидим немного, потом тебе новое вызовем.

Митя кивнул и расплатился с таксистом. Они пошли по узкой тропинке к дому. Кажется, это была даже не тропинка, а межа между маминым и соседним участком; Рита точно не помнила и просто шла за Митей, ведь он здесь был недавно. Она держалась сзади за его ремень, иначе споткнулась бы и упала в кромешной темноте. Хорошо, хоть участки мизерные, по шесть соток, поэтому от дороги до дома идти недалеко.

Кромешной была не только темнота, но и тишина. Лишь шорох травы нарушал ее, да скрип ступенек, когда поднимались на крыльцо, да оборот старого ключа в замке.

– Н-да… – сказал Митя, войдя в дом и щелкнув выключателем. – Зря я тебя сюда привез.

Свет не загорелся.

– Может, просто пробки перегорели? – предположила Рита.

– Когда я вчера уезжал, целы были. С чего им перегорать?

Он все-таки открыл щиток, подсвечивая себе телефоном, и сказал:

– Пробки целы. Значит, свет по всем дачам отключили. Поедем обратно?

– Давай хоть на крыльце посидим, раз приехали, – сказала Рита.

Ей все еще дорога была пьяная идея посидеть на крыльце. Видимо, все-таки не слишком она протрезвела.

– Давай, – согласился Митя.

Они вышли из темного дома на темное же крыльцо и уселись на ступеньках. Молодой месяц сиял в просветах яблонь. Он был так тонок, что не мешал сиять и звездам – над цветущими садами, над просторным лугом, над дальним лесом и рекою.

Молчали минуту, а может, и больше. Молчание не угнетало, и Рита не заметила, сколько оно длилось.

– Как ты живешь, Митя? – спросила она наконец.

– Ты в философском смысле спрашиваешь?

– Да нет, в самом обыкновенном. Кем работаешь?

– Мужем на час.

Ответил он тоже самым обыкновенным тоном, без усмешки. И чему усмехаться, собственно? Муж на час – понятная работа. И ничего в ней нет двусмысленного, и секс ни при чем.

– А почему по специальности работать не стал? – спросила Рита.

– Не сложилось.

Вообще-то Рита не знала, какая у Мити специальность, но в классе он был из первых, и трудно было предположить, что после школы не учился ничему, кроме забивания гвоздей и прилаживания карнизов в квартирах одиноких женщин. Но расспрашивать подробнее она не стала. С одной стороны, ему это, может, неприятно. А с другой – Рита и без расспросов понимала, как это бывает, и все в Мите, даже внешность – от застиранной рубашки до глубокой вертикальной морщины на переносице, – только подтверждало ее понимание.

Может, не закончил учебу – закружила Москва, завалил сессию, не пересдал, надеялся восстановиться, но не сумел. Может, учебу закончил, а работы по специальности не нашел. Или нашел, но не поладил с начальством, думал найти получше, но опять-таки не сумел. Да мало ли причин, по которым человек позволяет ветру жизни сбить его с ног, надеясь, что это временно, а там заботы, и обиды, и усталость, и, бреясь по утрам, уже не замечаешь следов уныния у себя на лице, а потом и бриться начинаешь от случая к случаю.

Рисунок деревьев в небе, освещенном тонким месяцем, делался все более знакомым. Как будто не было огромного, в целую жизнь, разрыва между сегодняшней ночью и той, когда она смотрела на этот небесный рисунок в прошлый раз.

– Не понимаю я все-таки… – удивленно проговорила Рита.

– Что не понимаешь?

– Здесь ведь ничего не изменилось. Я и раньше это видела – дорога в ухабах, лавочка на детской площадке сломана. Все ведь и двадцать лет назад таким было, и десять, понимаешь?

– Понимаю. Но – что?

Вообще-то она не произнесла «но», которое он расслышал.

– Но ни двадцать лет назад, ни даже десять я такого отторжения не чувствовала, – ответила Рита. – Ну, ямы, да, ну воду отключили, подумаешь, дело большое… Почему ж меня теперь все это так из себя выводит?

– Потому что ты стала столичная штучка, – усмехнулся он.

– Я и десять лет назад была столичная штучка. И даже заграничная штучка. Нет, не поэтому.

– Конечно, не поэтому. Просто десять лет назад тебе казалось, жизнь на подъем идет и все это скоро переменится. Ухабов не будет, лавочку починят. А сейчас ты понимаешь, что все, наоборот, под гору катится. Потому и на лавочку эту косую уже иначе смотришь.

– Вообще-то да… – Рита удивленно посмотрела на него. – Да, так и есть! А почему ты знаешь, что для меня это так? – с интересом спросила она.

– По себе.

Она снова замолчала.

– Холодно, однако! – Рита поежилась. – Там пальто какое-нибудь есть в доме, не знаешь?

– Плед есть. Принести?

– Давай.

Плед, который принес Митя, она узнала: сама же привезла его маме из Коста-Рики лет пять назад. Рита завернулась в плед, но это не очень-то согрело.

– Чайник электрический, так что не вскипятить. – Митя заметил, наверное, что она ежится. – А печки здесь нет. Хочешь, костер разведу?

Дачные участки давали когда-то на папином заводе без права строить на них что-либо кроме летних домиков, в которых печки были запрещены. С тех пор этот запрет, скорее всего, был или отменен, или многими обойден, но мамой, значит, нет.

– Да ладно, без чая обойдусь, – махнула рукой Рита.

– Есть текила, – сказал Митя. – Если тебя она согреет.

– Согреет! – обрадовалась Рита.

Текила была теплая – Митя достал бутылку из кармана пиджака. Да, поверх клетчатой рубашки он носил пиджак. Выглядело это, конечно, кошмарно, но вышло кстати, иначе ему не в чем было бы вынести бутылку из ресторана.

– Холодильник разморожен, закусывать нечем, – сообщил он, вернувшись из дома со стаканами. – Правда, лук зеленый вырос уже. Будешь луком закусывать?

Рита ничего не имела против лука, и, снова подсвечивая себе телефоном, Митя принес его с грядки. Она зажевала текилу молодыми, мокрыми от вечерней росы луковыми перьями и не столько согрелась, сколько перестала думать о холоде. Жизнь наладилась.

«Если бы я отсюда не уехала, то, может, алкоголичкой стала бы», – весело подумала она.

Это вряд ли, конечно. Алкоголизм – это все-таки гены, а у них в роду никто как будто бы не спивался.

Митя сел рядом на ступеньки и выпил тоже. От него шло тепло – Рита чувствовала это даже на некотором расстоянии, даже через плед, – но не исходило уюта. Впрочем, никакого уюта она от него и не ожидала.

– Здесь правда все как было, – сказала она. – Даже дорога до сих пор такая же. Из сбитой пыли.

– Мне в детстве казалось, сбитая пыль конфетами пахнет, – сказал Митя. – Потом стал думать, что это только казалось, а недавно у Лихачева прочитал – так и есть: старые грунтовые деревенские дороги после жаркого дня всегда пахли ванилью. Странно.

– Почему странно? – спросила Рита.

– Потому что состояли они тогда из пыли и сухого конского навоза. И почему такая смесь ванилью пахла, непонятно.

Картина, в общем, вырисовывалась примерно такая, как Рита и предполагала: работает мужем на час, надевает под пиджак застиранную клетчатую рубашку, зато имеет досуг читать академика Лихачева. Можно только позавидовать.

Но Рита не завидовала ему. Он просто был ей приятен, вот такой, как есть. Она поняла это еще в ресторане, когда стала танцевать с ним и почувствовала, что прикосновение к нему нравится ее ладоням. Она понимала это, когда шла по меже, держась за его ремень. И уж точно приятен он был ей теперь – немножко спьяну, под летними звездами.

Ей надоело быть сильной и хотелось немножко побыть слабой. Она понимала, что Митя точно не из тех мужчин, с которыми женщина может это себе позволить. Но ведь только в глобальном, общежизненном смысле он не из таких, а в смысле сиюминутном, в этом вот вечернем мгновении раннего июня, она вполне может придвинуться к нему поближе и даже положить голову ему на плечо.

Что Рита немедленно и сделала.

Митя, кажется, не слишком удивился. Что ж, значит, жизнь и его тоже избавила от пустых иллюзий, и он готов согласиться, что легкий хмель и летний вечер – приемлемый суррогат романтики.

Митя обнял Риту за плечи. Она придвинулась к нему еще ближе. Бок у него был теплый. Губы тоже. Поцелуй помог понять, что физически он ее устраивает и даже, пожалуй, вызывает нечто вроде влечения. Рита не была особенно темпераментной и большего от себя не ожидала. Даже запах лука, которым они закусили текилу, не помешал такому подобию взаимного влечения; тоже кое-что это значит.

– Пойдем в дом? – спросил Митя, когда они поцеловались еще раз, уже подольше и с более отчетливым удовольствием.

– Ну, не здесь же, – кивнула Рита.

В доме было холодно – дневное июньское тепло еще не было достаточным для того, чтобы он прогревался на ночь.

– И диван все тот же! – ахнула Рита.

Диван был кожимитовый, конторский. Когда-то папа получил его в заводоуправлении по списанию. И с самого детства Рита знала, какой он холодный. Лежать на нем приятно было только в невыносимую жару, при любой иной погоде от прикосновения к его поверхности по спине бежали мурашки. Особенно хорошо Рита помнила это малоприятное ощущение по своим свиданиям с Игорем Салынским. Это еще она была тогда юная, влюбленная, и то заметила. А уж теперь-то, когда ни того ни другого нет и помину, вообще околеет на этом диване, пожалуй.

– А чем тебе диван не нравится? – спросил Митя.

– Да холодный он как змея, – объяснила Рита. – И если раздеться, то к спине прилипает. Мы же разденемся? – уточнила она.

– Конечно, – подтвердил Митя. – Но не волнуйся: я на диван лягу, а ты на меня.

Прозвучало смешно, зато возбуждающе.

Неизвестно, для чего советский конторский диван сделали таким длинным и широким, но сейчас это оказалось очень кстати. Митя вытянулся во весь рост, раскинул руки, и Рите от этого чудилось, что под нею какой-то подводный остров. Или риф. Нет, риф каменный, она бы всю спину себе исцарапала. А остров может быть и песчаный, приятно лежать на нем голой спиной, и может он быть не в море, а в реке, лежишь на подводном песчаном холме, а волны ласкают тебя сверху, снизу, отовсюду и сразу всю…

Рита легла вот так, на спину, только потому, что ей показалось неловким смотреть Мите прямо в глаза. Не обязательно же он их закроет, может, сам станет ее разглядывать, а это тоже неловко, хоть и в темноте. Но вышло хорошо: она не видела его совсем, только чувствовала под собою, под всей собою его тело, и тоже сразу все – растревоженное, возбужденное. Есть у него жена или нет, она не спросила – дочка, сказал, есть, но, может, он в разводе, – а теперь решила, что наверняка в разводе, иначе вряд ли прикосновение к женщине завело бы его так сразу и так сильно, все-таки им не по семнадцать лет и даже не по тридцать.

Он положил руки ей на живот, медленно провел ими вниз, и это оказалось так волнующе для всего ее тела, что сжалось даже горло, но все-таки не настолько, чтобы не смогла она вскрикнуть, и она вскрикнула, застонала, перевернулась, забыв уже о том, что не хотела встречать его взгляд.

Глаза у него были прикрыты, а губы приоткрыты, и все время, пока их то вдавливало друг в друга, то друг от друга отталкивало, они пытались поцеловаться, но это не получалось, для этого надо было оставаться неподвижными, они же, наоборот, вскидывались, садились, оплетали друг друга руками и ногами, а потом падали на диван снова, но и это их не обездвиживало, а заставляло биться друг в друге так, будто свет наконец дали, подключив прямо к их телам.

Света не было, но Рита видела теперь Митино лицо отчетливо – привыкла к темноте, – и это больше не казалось ей неловким. Наоборот, нравилось: он не пытался скрыть своего возбуждения, вожделения, в какой-то момент, ей показалось, даже восторга, и это саму ее заводило еще больше, хотя и так, без его реакции, без того, чтобы видеть, как закушены его губы, – желания в ней было достаточно.

Невозможно было представить, что это закончится. Но закончилось, конечно. Отзвуки, искры прошедшего удовольствия Рита чувствовала в себе лишь несколько мгновений после того, как легла рядом с Митей на разогревшуюся поверхность дивана. Потом затихли и они.

Стыда, пожалуй, не было. Но неловкость от происшедшего была. И вряд ли могла пройти, пока Митино плечо и бок Рита ощущала к себе вплотную. Хорошо, что он по крайней мере не стал целовать ее после того, как все кончилось.

Рита села на диване, опустила ноги на пол.

– Что ты? – не открывая глаз, спросил он.

Она не ответила. Но дотянулась до брошенного на пол пледа и завернулась в него.

– Я сейчас уеду, – сказал Митя.

«Ну и хорошо, что он понял», – подумала Рита.

Она пересела в кресло из ивовых прутьев и стала ждать, пока Митя оденется.

– Ч-черт!.. – ругнулся он.

– Что? – спросила Рита.

– Телефон разрядился. Аккумулятор слабый. Давно хочу поменять.

Рита засмеялась.

– А ты – что? – в свою очередь поинтересовался Митя.

– Водевильная ситуация, – ответила она. – Мой – еще в ресторане. Мне с работы позвонили, долго разговаривала, он и разрядился.

Она там же, в ресторане, собиралась подзарядить айфон, но тут как раз и стала танцевать и забыла это сделать.

– Ладно, пешком дойду, – сказал он. – Не обязательно такси вызывать.

– Ты марафонец, что ли? – хмыкнула Рита. – Десять километров – пешком?

– Марафон сорок два километра.

– Все равно. Чего ради? Я, помнится, матери раскладушку в «Икее» покупала. Она точно где-то здесь, больше негде ей быть. Поищи.

Глаза у обоих так привыкли к темноте, что поиски не представляли затруднения. Раскладушка обнаружилась за шкафом.

– Только на раскладушке я лягу, – сказала Рита. – А ты на диване.

Митя не стал спорить.

Подушки и одеяла лежали на том же месте, где и двадцать пять лет назад, – в шкафу. Может, это были даже те самые подушки и одеяла, что и во время Ритиных свиданий с Игорем.

«Хорошенький у нас получился юбилей окончания школы! – подумала Рита, укладываясь на раскладушке. – Интересно, Гриневицкий храпит?»

К счастью, храпа она не услышала, хотя до рассвета, как назло, не могла уснуть. Может, Митя тоже не спал, но спрашивать его об этом не хотелось. Хотелось, чтобы поскорее прошла эта тягостная ночь.

Глава 6

В Москву Рита приехала к вечеру. Полдня выветривала из себя алкоголь, прежде чем выехать из Меченосца.

Утром на соседней даче появился какой-то незнакомый мрачный мужик, Митя попросил у него телефон и вызвал такси. Пока он все это делал, Рита умывалась у рукомойника, прибитого к стене дома, и старалась не смотреть на него. Он тоже почти на нее не смотрел, только заметил, когда она вышла на крыльцо:

– Платье у тебя необычное.

Ну, это немудрено было заметить. Платье Рита купила в маленьком дизайнерском магазинчике в Берлине. На нем была изображена сине-золотая стрекоза. Она вытянулась от горла до колен, а крылья раскинула от правого плеча до левого. На купленных в том же магазинчике туфлях были нарисованы босые ступни. Впрочем, о туфлях Митя ничего не сказал. Внимания не обратил, наверное.

Едва войдя в мамину квартиру, Рита упала на диван и уснула мертвым сном. А потом всю дорогу до Москвы испытывала облегчение оттого, что все это кончилось наконец. И что это вообще было, что на нее нашло?

«Ну, нашло и нашло, – решила она, подъезжая к Кольцевой. – Не так уж много я делаю в жизни глупостей, иногда можно».

Если быть честной, она не то что не много делала в своей жизни глупостей, а не делала их вовсе. История с Салынским навсегда отбила у нее романтическую охоту совершать необдуманные поступки. Во всяком случае такие, последствием которых являются решающие перемены в жизни.

Переспать с забытым одноклассником – этот поступок не относился к числу решающих, поэтому Рита и позволила себе вычеркнуть его из памяти сразу же, как только Москва встала перед нею, как лист перед травой.

Отдохнуть она решила на Менорке. Это выходило дороже, чем на любом из Балеарских островов, не говоря уже о Греции. И конечно, сейчас было совсем не время для дорогого отдыха. Но поскольку никакого финансового улучшения впереди не просматривалось, Рита решила, что откладывать посещение Менорки незачем. Неизвестно, что следующим летом будет. Может, от безденежья вообще в Москве придется отдыхать. В Парке Горького.

Никогда она не видела такого сонного острова! Наверное, бестрепетный покой как раз и являлся частью его дороговизны – так же, как сложенные из камней невысокие изгороди, которыми он расчерчен был весь, и беленые одноэтажные дома, и ярко-синие оконные рамы. Кое-где, впрочем, рамы были охряные, в цвет земли, а кое-где зеленые. Но все дома, построенные у моря, только синими окошками смотрели из кипенной белизны своих стен.

В одном из таких домов Рита и поселилась. Это был отель, но такой маленький, что ей казалось, она живет у родственников. И даже, может, у слишком заботливых родственников: из-за того что тишину здесь соблюдали как-то прямо панически, ее преследовало ощущение, будто она нездорова, причем ощущение это было таким явственным, что с утра ее мутило, а к вечеру начинала болеть голова. И это притом что в дом она уходила только спать, а все остальное время проводила у моря!

Впрочем, остров был такой маленький, что у моря ты находился в любой его части. И даже в столице, в городке Маон, куда Рита отправилась потому, что ее любопытство оказалось все-таки чуть сильнее апатии, – море ощущалось так же явственно, как у мыса Кавалерия, где она жила в своем беленьком отеле.

В Маоне она намеревалась купить для подарков джин, который все очень хвалили за приятный хвойный запах.

Разномастные бутылочки Рита выбрала в фирменном магазине, там джин давали даже пробовать. Но совершенно он ее не впечатлил – только рот обожгло, а легкость в голове не воцарилась, и на сердце не стало веселей.

«Не остров, а сонное царство!» – сердито подумала она, выходя из магазина на улицу.

Длинная белая лестница вела к морю, к порту. Рита шла по этой лестнице вниз, бутылки гремели в полотняной сумке, висящей у нее на плече, солнце било в глаза, и ни капли радости не было в том, что идет она по белому как парус городу, и смотрит на синее драгоценное море, и бриз щекочет ей губы.

Если бы не бриз, то Рита, может, не дошла бы до порта. Голова у нее закружилась где-то посередине лестницы, ее бросило в пот и одновременно зазнобило.

Точно такие ощущения описывала ей однажды приятельница, у которой случилась депрессия. Тогда Рита слушать-то ее слушала, но в глубине души была уверена, что депрессия – выдумка слабых людей, не умеющих держать в руках собственное настроение. Теперь же она с удивлением наблюдала у себя все признаки этой болезни, и ей было стыдно, но не за то, что она скептически относилась к рассказам приятельницы, а за то, что с ней, Ритой Германовой, может происходить подобное.

Чтобы прийти в себя, она выпила полстакана помады – так смешно назывался излюбленный местный коктейль из джина с лимонадом, – попросив лимонада налить побольше. Но и помада не помогла, и тенек, в который она уселась под раскидистым платаном, и даже чудесное зрелище – вереница всадников, скачущих прямо по старинным улицам Маона.

Вообще все кругом плясало, пело, скакало и смеялось. Рита вспомнила, что сегодня на Менорке празднуют день Иоанна Крестителя. Видно, в самое сердце праздника она и попала, оттого тишина здесь наконец нарушена. Но и во всеобщем празднике не было ей ни легко, ни весело.

«Ну и чем эту депрессию теперь лечить?» – испуганно мелькнуло у нее в голове.

При мысли о том, что она больна, что сама не верит в существование болезни, которая ее настигла, что лекарства от этой болезни приблизительны и опасны, Риту снова охватило уныние, от которого, ей казалось, она уже избавилась.

«Вот так во все это и погружаются, – подумала она. – Шаг за шагом, день за днем – в бессмысленность существования. Оглянуться не успеешь, и ничего с этим поделать уже будет нельзя, а там – бульк! – и нет тебя».

Если бы не навыки держать себя в руках, ее, наверное, охватила бы паника. Но навыки были, и немалые, поэтому, превозмогая головокружение, Рита поднялась с лавочки под платаном и двинулась к причалу, где стояли кораблики; на одном из них она приплыла в Маон.

В номере совсем не чувствовалось жары, солнечный свет едва пробивался сквозь жалюзи, простыни были так свежи и прохладны, что Рита плюхнулась на них с облегчением, сбросив всю одежду прямо на пол.

Она лежала, остывая, на этих прохладных простынях, и голова у нее прояснялась, и даже уныние как будто проходило.

«Может, у меня и не депрессия никакая, – с некоторым намеком на бодрость подумала она. – Как нашел морок, так и пройдет, с каждым бывает».

Она приободрилась и собралась уже пойти в ванную, под холодный душ, а потом выбраться на пляж, как раз спадет дневная жара. Но простыни так приятно касались плеч, что вставать совсем не хотелось.

«И не холодные они, и к коже не липнут», – подумала Рита.

А вот это пришло ей в голову совсем некстати. Сразу же вспомнилась ночь с Гриневицким. Это воспоминание само по себе было неловким и стыдным, но мало того, за ним последовали и другие воспоминания, те, которые она считала совсем уже изгладившимися, исчезнувшими, несуществующими и несущественными…

Глава 7

Игорь Салынский появился в Ритиной жизни, когда она уже все про свою жизнь знала. Конечно, про будущую свою жизнь – настоящая была так незамысловата, что знать про нее все и даже сверх того было немудрено.

А будущая ее жизнь была связана с Москвой. Москва сияла Рите ярче, чем звезда Рождества королям-волхвам Мельхиору, Бальтазару и Гаспару. Ей, кстати, нравилось выдумывать и рисовать жизнь этих королей в виде маленьких, примыкающих одна к другой картинок. Она даже сама не понимала, почему именно так она их рисует и какое вообще отношение имеют к ней древние короли, о которых она прочитала в книге «Мифы народов мира». Но это было и неважно – важно было, что рисует она очень хорошо и что это проложит ей путь в Москву. Вот это она и знала про свою жизнь, и очень давно, класса с восьмого, наверное.

Училась Рита легко: у нее был быстрый ум, поэтому она без особенного труда схватывала даже математику, к которой больших способностей не имела. Для успешной учебы и даже, вероятно, для золотой медали этого было достаточно. А то, что не приходилось тратить много времени на школьные предметы, позволяло ей готовиться к экзаменам в Полиграфический институт, который она выбрала для поступления, и готовиться с полной отдачей.

Этим Рита и занималась все лето перед выпускным классом. То, что никуда ей не удалось поехать, очень занятиям поспособствовало: сидя на обрыдлой даче, Рита смотрела на осточертевшие ягодные кусты и фруктовые деревья – каких-нибудь бесполезных берез мама на драгоценных сотках, разумеется, не сажала, – и испещряла рисунками лист за листом, выполняя задания по композиции, данные ей на лето преподавательницей, с которой она занималась в художественной студии. Когда от этого начинало рябить в глазах, шла на реку Меченосец и плавала до одури, потом лежала на песке, глядя на облака до тех пор, пока зрение не приходило в порядок, потом снова плавала и, переполненная бодростью, возвращалась через луг по пыльному проселку в дощатый дачный домик, чтобы засесть за очередную серию рисунков.

После лета, проведенного таким образом, Рита появилась первого сентября на линейке невообразимой красавицей – загорелой, стройной и яркой. Даже волосы, которые всегда были у нее какими-то пегими, выцвели до переливчатого платинового тона, даже глаза, цвет которых она сама затруднялась назвать, выглядели теперь почти что зелеными, как это полагалось бы какой-нибудь загадочной красавице.

Мнимым своим загадочным содержанием Рита, впрочем, одноклассников не интриговала. От сидения на даче она слегка одичала и истосковалась по общению чуть не до вытья, поэтому в первый школьный день только и делала, что смеялась и болтала со всеми подряд.

И оттого не сразу заметила, что в классе появился новенький. А когда заметила, то удивилась лишь одному: что он не бросился ей в глаза сразу, как только она вошла на школьный двор. Весь его облик был таким, что должен был именно броситься в глаза, и именно сразу.

В его облике чувствовалась ирония, вот в чем дело. Не над окружающими, хотя и над ними, может быть, тоже, но в первую очередь над самим собой. Рита не была особенно искушена в людях, но даже она поняла, что это качество – из незаурядных. Только сильный и уверенный в себе человек может относиться к себе иронически, вот что она поняла, когда поближе познакомилась с Игорем Салынским.

Собственно, знакомство в первый же день и произошло. Игорь не стал строить из себя экзотическую птицу, а немедленно перезнакомился со всеми новыми одноклассниками. К Рите, в частности, он подсел на уроке химии.

Химик мыслил нестандартно, поэтому решил устроить великовозрастным детишкам встряску на первом же уроке в виде лабораторной работы. Следовало что-то смешать в колбе и что-то при этом получить, притом довольно красивое, переливающееся разными цветами.

Рита в химии разбиралась слабовато, то есть на грани фола. Добавь химик еще совсем чуть-чуть сложности, она вообще перестала бы что-либо понимать в этом предмете. А Салынский, как выяснилось, понимал в химии очень хорошо, поэтому делать с ним вместе лабораторную оказалось одним удовольствием.

Да и просто сидеть с ним рядом оказалось удовольствием – ее окатывало не холодком, как можно было бы думать, а, наоборот, теплой волной.

Он капнул раствор из колбы на лакмусовую бумажку и сказал:

– Ну вот, сейчас лакмус почувствует, что у нас с тобой получилось.

У нас с тобой!.. От этих слов сердце у Риты забилось чаще. Но она произнесла насмешливо:

– Лакмус почувствует?

– И отреагирует. – Игорь улыбнулся. – Я чувствую твой взгляд и реагирую на него. Лакмус от меня в этом смысле ничем не отличается.

И начиная с этих слов, необычных и интересных, Рита поняла, что Игорь Салынский полностью овладел ее воображением.

А это было очень даже нелегко! Одноклассники не зря считали Риту гордячкой и себе на уме, такой она и была, конечно. Почему судьба велела ей родиться в Меченосце, почему папа, единственный человек, выделявшийся из обыденности, умер, когда она была ребенком, и все ее отрочество прошло в кругу примитивных маминых интересов и забот, и из этого круга вырывалась теперь ее юность, – она не знала. Но что сама она к такому кругу не принадлежит и именно что вырвется из него при первой же возможности, и возможность эту создаст себе сама, – это Рита знала очень давно. Ну и с людьми держалась соответственно, разумеется. Кому охота считать ее гордячкой – на здоровье, не запретишь же. А сама про себя она знала, что достойна лучшей участи уже хотя бы потому, что это понимает.

В этом смысле разница между ней и Игорем была лишь в том, что Рита в Меченосце родилась, а он оказался почти случайно. Здесь жила его бабушка, и раньше он приезжал к ней только на каникулы. Удивительно, что ни разу они с Ритой при этом не встретились; многие ее одноклассники давно его знали. Недавно бабушка перенесла инсульт, и родители отправили Игоря не то чтобы ухаживать за ней – для этого была нанята сиделка, – но при ней жить.

– Все-таки это странно, – заметила Рита, когда Игорь рассказал ей, почему оказался в Меченосце.

Они шли по берегу реки, было тепло, но ветер уже пробовал силу первых осенних порывов, и листья слетали с берез, парили в светлом пространстве над водой.

– Что странно? – не понял он.

– Что ты здесь будешь учиться. Все-таки выпускной класс…

– Многие так делают.

Он пожал плечами.

– Как – так? – не поняла Рита. – Приезжают заканчивать школу в глухую дыру?

– Ну, Меченосец не такая уж дыра, – улыбнулся Игорь. – Жить здесь приятно, и до Москвы всего четыре часа поездом. А школу многие оканчивают экстерном. В последнем классе как раз и переводятся.

– Зачем? – удивилась Рита.

– Экзамены через экстернат проще сдавать, – объяснил Игорь. – И учиться проще. Значит, остается больше времени на подготовку в университет.

Конечно, он собирался поступать в университет – на химфак МГУ.

«То-то с лабораторной разобрался в ноль секунд!» – весело подумала Рита.

Судьба явно свела их вместе неожиданным образом, и это не могло быть случайным.

В тот же первый день, гуляя после школы над Окой, они впервые и поцеловались. Для Риты это было нечто невероятное: кто гордячка, тот и недотрога – ею она и была. То есть романы у нее, конечно, случались, но чтобы целоваться в первый же день, такого не было точно. Да и романов было всего два, и оба закончились именно после первых поцелуев – сразу же, как только закончилась интрига переглядок, и улыбок, и загадочных бессловесных намеков.

А сейчас Игорь протянул руку, чтобы убрать березовый листок, прильнувший к ее щеке от ветра, и провел по ее щеке ладонью, и от этого голова у нее закружилась так, будто она вдохнула не пахнущий рекой осенний воздух, а какой-то особенный дурманящий газ. И то, что, убрав листок с ее щеки, Игорь притянул ее к себе и поцеловал, не показалось ей ни преждевременным, ни странным, а показалось таким естественным, будто иначе и быть не могло.

Он все делал естественно и так легко, что в его присутствии жизнь сама собою принимала стройные формы, и будущее представлялось ясным, как вымытое стекло.

Что Рита собирается стать художницей, Игорю очень понравилось.

– Это лучшее, чем может заниматься человек, – сказал он.

А его слова понравились Рите. И особенно понравилось, что он сказал «человек», а не «женщина». Что рисовать картинки – приемлемое занятие для женщины, слышать ей приходилось не раз, и подобная оценка ее возмущала. Даже то, что мама считала ее выбор пустой блажью, возмущало меньше, чем снисходительность, с которой люди относили художество исключительно к женским занятиям. Как будто не было на свете ни Гойи, ни Пикассо, ни хоть Репина, что ли! И не на Марсе же все эти художники жили, точно в таком же мире, в каком и мы сейчас живем, и никто им, наверное, не советовал заняться чем-нибудь посерьезнее.

Такие мысли посещали Риту едва ли не при любом соприкосновении с действительностью. Но после слов Игоря они вылетели у нее из головы. Какая разница, как относятся к ее жизненным намерениям примитивные люди! Главное, Игорь их одобряет.

Весь ее последний школьный год прошел в вихре любви – просто невероятной любви. Рита назвала бы ее безумной, но ничего безумного в ней не было. Не потому, что ее любовь к Игорю была рациональной, а потому, что была счастливой.

Одно плохо: им было совершенно негде встречаться. Холода наступили как-то слишком быстро, и гулять над рекой стало невозможно. Ритина мама работала в домоуправлении, поэтому забегала домой по сто раз на день; она была мелочно суетлива. А при Игоревой бабушке постоянно находилась сиделка, и хотя дом был частный и Игорь жил на другой его половине, Рита чувствовала себя неловко оттого, что старушка выходила из своей комнаты встречать внука, когда он возвращался из школы, а потом то и дело звала его из-за стены или деликатно стучалась к нему, чтобы расспросить, как у него дела, и всегда при этом говорила, чтобы Игореша звал девочку в зал попить чайку.

Поэтому Рита как манны небесной ждала дня, когда мама наконец уберет все свои яблоки и тыквы и перестанет ездить на дачу. Ну или хотя бы станет ездить не каждый день.

Только в конце октября мама сообщила, что законсервировала дачу на зиму. Это означало, что окна и двери домика забиты досками, будто перед отъездом в эвакуацию. Рита считала такие меры глупостью. Ну боится мама, что зимой дачу обворуют, и в самом деле каждую зиму кого-нибудь из соседей обворовывают, но каким образом этому могут помешать доски, оторвать которые не составляет никакого труда, непонятно.

Раньше Рита не забивала себе голову подобными размышлениями, а в этом году пришлось задуматься. Не может же она так вот прямо сказать Игорю: давай уединимся в дачном домике. А предложить непринужденную прогулку за город… Ага, и он увидит забитую досками дверь – хороша непринужденность!

Неизвестно, какой выход Рита нашла бы из этой ситуации, но искать не пришлось никакого. Через два дня после консервации дачного дома мама вспомнила, что забыла в нем целый мешок картошки.

– Прямо посреди комнаты оставила! – встретила она вернувшуюся из школы Риту. – Вот она, старость! Главное, думаю себе: приедем с тобой на выходных, заберем мешок, потом все и закрою. Думаю, думаю, сама полынь от мышей раскладываю и тут же на крыльцо выхожу и дверь досками заколачиваю! Склероз, – вздохнула она.

Рите стоило больших усилий не завопить от радости, а предложить:

– Ну давай я съезжу.

– Одна не дотащишь, – возразила мама. – А у меня на этой неделе комиссия, подготовку к зиме проверяют. В субботу поедем.

– Да я попрошу кого-нибудь, – пожала плечами Рита. – Или вообще компанией съездим. Костер разведем, картошку испечем.

– Вы там пожар мне не устройте! – забеспокоилась мама. – Осень в этом году вон какая сухая, даром что холода.

– Не устроим, – успокоила ее Рита. – Завтра же и съездим.

– Ну да, поскорей надо, – кивнула мама. – Не то мыши погрызут или заморозки ударят.

Игорь, конечно, не отказался помочь перевезти с дачи мешок картошки. Ему вообще нравилась простая работа, в саду у бабушки он с удовольствием снимал с деревьев яблоки, жег сухие палые ветки и укрывал еловым лапником розы на зиму.

И они поехали назавтра же, холодным октябрьским днем.

Все садовые домики выглядели так, будто их хозяева ожидали зимой вражеского нашествия. Окна были заставлены фанерой и забиты досками, а в крайнем от дороги доме еще и перевиты колючей проволокой. Рите казалось, что Игорь посмеется над такой примитивной предусмотрительностью, но он то ли вообще не обратил на это внимания, то ли виду не подал.

Гвоздодер она привезла с собой – никаких инструментов вне домика мама на даче не оставляла, полагая, что их-то уж точно украдут. Игорь, похоже, видел гвоздодер впервые, но с досками, которыми была забита дверь, справился ловко.

Впрочем, Рите было все равно, как он с ними справился. Она не оценивала его таланты и ничего от него не требовала, кроме того, чтобы он был. Его существования было ей достаточно, все остальное не имело ни малейшего значения.

– Ух ты! – сказал он, когда вошли в дом. – Ну и запах!

Полыни мама не пожалела: веники из нее висели на стенах и даже на лампочке под потолком, из-за чего домик напоминал пещеру колдуньи Гингемы. И запах в самом деле настоялся так, что его невозможно было не почувствовать.

– Это полынь пахнет, – сказала Рита.

– Здорово, – улыбнулся Игорь. – Ее вместо чая пьют, что ли?

– Мышей ею отпугивают.

Мешок с картошкой стоял посередине комнаты как неопровержимое доказательство того, что Рите действительно требовалась помощь. Но Игорь и не подозревал ее в тайных замыслах и ни в каких доказательствах ее искренности не нуждался.

День был пронизан ярким солнцем – последним солнцем осени. Но в дощатом домике было так холодно, что стыли пальцы. И когда Рита с Игорем оказались на диване, то раздеваться не стали. Холод, таким образом, пришелся даже кстати. Рита, во всяком случае, не представляла, как они стали бы раздеваться друг перед другом. Или друг друга надо было бы раздевать? То и другое казалось ей одинаково стыдным.

Но ни в том ни в другом не было необходимости. Они целовались, сидя на холодом диване, и пар, просвеченный узкими солнечными лучами, пробивающимися сквозь щели в забитых досками окнах, вился вокруг их поцелуев.

И то, что они уже не сидят на холодном как лед диване, а легли на него, получилось как-то само собою, очень естественно. Как первый их поцелуй, как все, что делал Игорь.

– Не волнуйся, – шепнул он Рите. – О последствиях я подумал. Все будет хорошо.

Голова у нее кружилась, в глазах блистали пятна, будто она смотрела на расплавленный металл. От всего этого она даже не поняла, о чем он говорит. И когда заметила, что Игорь будто бы возится с чем-то, одновременно целуя ее, то не обратила на это внимания. И что означают его слова «подумал о последствиях», не поняла.

Все, что происходило между ними, оказалось для нее так физиологично, так… Совсем не так, как она ожидала! Да, болезненно все получилось и как-то… ненужно, поэтому ей было не до того, чтобы обращать внимание на подробности.

В общем, она была разочарована. Но даже разочарование было каким-то естественным, а главное, это не было разочарование ни в Игоре, ни в ее любви к нему.

Ну и к тому же она ведь знала, что болезненность и прочее подобное не должно удивлять при первой близости. Никто ей ничего, конечно, не объяснял – в скудном кругу маминой жизни никакой физической близости просто не существовало, другие там были заботы, – но кое-что Рита об этом читала. И в те мгновения, когда Игорь вздрагивал и вскрикивал, обнимая ее чуть не до боли, она успела подумать, что ничего страшного не происходит, потом будет лучше, и успела испугаться – ведь можно забеременеть! – и тут же сообразила наконец, что означала его предварительная возня, и сразу успокоилась.

Покой, охвативший ее, совпал с его поцелуями – легкими, нежными, уже без страсти и, она чувствовала, счастливыми. Рита знала, что Игорь счастлив тем, что между ними произошло, и счастлива была сама.

И они стали ездить на дачу так часто, как только могли. Холодное осеннее солнце сменилось дождями, потом пришли морозы, потом и снег выпал, а им ни до чего не было дела. Игорь привез на дачу обогреватель, и счастье полной, совершенной близости связалось в Ритином сознании с алым свечением раскаленной спирали, и с острым от возрастающего тепла запахом полыни, и даже с холодным кожимитовым диваном.

Вот диван этот дурацкий был холодным всегда, никакое тепло его не брало! Но и это не мешало крепнущему Ритиному счастью. Примерно через месяц дачных встреч неприятная физиология была уже неощутима, и близость стала совершенной, чистой, абсолютно равной всей романтике, которой Рита была переполнена в своей отдельности от окружающей жизни, в своем гордячестве, в своей резкости и в своем ожидании будущего.

О будущем они с Игорем говорили много. Нет, не о свадебных планах: Рита не считала это существенным и разговоров на эту тему не заводила, ну и Игорь не заводил их тоже. Но само собой было понятно, что будущее у них общее. В Москве, в движении вперед, в открытии лучшего, что было в каждом из них и что каждый из них и они вместе могли открыть в мире – огромном, бурном, полном необыкновенного.

Дачные свидания были только для них двоих. Но вся остальная их жизнь была разомкнута и распахнута. Любовь к Игорю пошла Рите в этом смысле на пользу: он был общителен, открыт, доброжелателен, и эта его манера передалась ей. А прежде ей всего этого не хватало.

Она с удивлением поняла, как легко, оказывается, подбирать ключики к людям. Надо всего лишь забыть о всяких ключиках, просто заинтересоваться ими, и люди откроются тебе сами, и даже слишком, может быть, откроются, тебе столько от них и не надо, но и в этом нет ничего страшного, надо просто не позволять людям делать ничего такого, что может тебя разрушить, не позволять им перекраивать твою жизнь на свой лад – и все наладится само собою, и ты даже не заметишь, как легко наладится.

Все это она поняла, всему этому научилась, просто живя в такт с Игорем и немножко, может быть, подражая простоте его общения с окружающими, его неприхотливости, нетребовательности по отношению к ним.

Оставаться с ним наедине в доме его бабушки Рите было неловко, а вот бывать там в большой компании ей очень даже нравилось. У Игоря можно было сидеть допоздна, болтать о какой-нибудь ерунде, играть в «морской бой» или говорить о серьезных вещах вроде рассказов Кафки. И «морской бой», и Кафка на равных входили в круг его интересов.

В общем, она его любила. Неизвестно, так ли Джульетта любила Ромео, но в том, что ее любовь к Игорю самая настоящая, Рита не сомневалась. И он не давал ей повода сомневаться в нем.

Глава 8

Год не пролетел, но проплыл легко, как облачко над рекой. Это был лучший год в Ритиной жизни.

Подступили выпускные экзамены, но это ее не беспокоило: во-первых, еще в прошлом году при поступлении в вузы перестали учитывать средний балл аттестата, а во-вторых, ее вообще не беспокоило теперь ничто внешнее. Игорь ее от такого беспокойства избавил, сделав осмысленной ее жизнь.

К выпускным готовились вместе, взяв в компанию Митю Гриневицкого с его новой подружкой Иркой. Ирка тоже была новенькая, только из параллельного класса, и вообще-то казалась Рите вульгарной. Но Ирка притерлась к ним, потому что у нее закрутился роман с Митей, а Митя-то был свой, с первого класса привычный. То есть для Риты он был привычный, а Игорь просто считал, что Гриневицкий начитанный, и если этого не совсем достаточно для дружбы, то для того чтобы готовиться вместе к экзаменам, достаточно точно.

Ну вот они готовились, готовились, что-то зубрили, что-то друг другу пересказывали, потом на экзаменах друг другу помогали – Митя, в частности, на алгебре помог Рите решить два уравнения, – потом гуляли вместе выпускной…

Через три дня после выпускного Игорь сообщил Рите, что поступать в этом году не будет.

– Как не будешь? – не поняла она. – Куда не будешь?

– В МГУ, – ответил он. – То есть вообще никуда не буду.

Тут Рита заметила, что вид у него какой-то непривычный. Да, за год ежедневных встреч с ним, за год любви он сделался для нее именно привычным, ей было знакомо любое выражение его лица, любой промельк иронии в его глазах, и его смех, и его задумчивость… Но то, что было в нем сейчас, оказалось ей незнакомо.

Тревога в нем была, и Рита поняла это сразу, как только пригляделась к Игорю повнимательнее после его ошеломляющего сообщения.

– Что случилось? – спросила она.

Его тревога, как пожар, охватила ее сразу и всю.

– У родителей трудности, – ответил он. – По работе.

Ответ был более чем сдержанный, но могла ли она требовать подробностей? Рита знала, что родители Игоря работают в какой-то научной лаборатории, что они химики, потому он и увлекся фамильной профессией. За этот год они несколько раз приезжали в Меченосец, и Рита с ними даже познакомилась. Они были с ней приветливы, а увидев его отца, она сразу поняла, в кого Игорь удался своей открытой доброжелательностью, снисходительностью к людям и самоиронией.

Но все-таки знакомство с его родителями, конечно, не означало, что Игорь должен теперь рассказывать ей об их делах и тем более трудностях.

– Но как же ты не будешь поступать?.. – проговорила Рита. – А армия? – вспомнила она.

– У меня год в запасе.

– То есть поедешь в Москву просто так, не в университет?

Она все-таки не могла в это поверить, слишком уж это было нелепо.

– Вообще не поеду, – сказал он. – Останусь здесь.

После этих слов Рита, как ворона Клара из сказки Андерсена, просто окрыла клюв от удивления.

– Не спрашивай больше, пожалуйста, – попросил Игорь. – Может быть, и родителям придется сюда переехать. А может быть… В общем, пока я остаюсь в Меченосце.

– А я? – растерянно спросила Рита.

– А ты поедешь в Москву и поступишь в Полиграф.

Он наконец улыбнулся, обнял ее и поцеловал так нежно, что она заплакала – впервые за весь этот год, впервые с той минуты, когда они познакомились.

Она не понимала, что все это значит. И почему он, такой взрослый, хотя ему и восемнадцати еще нет, хотя и остается еще целый год до опасности угодить в армию, не хочет объяснить ей, что происходит, и тем успокоить ее.

Но уговорить ее ехать в Москву Игорю все же удалось. То есть он вообще не допускал мысли, что это может быть иначе.

– Рита, милая! – сказал он; это прозвучало так любовно, так надежно! – Да ведь ты под Москву просто заточена. Как карандаш. Да-да, как карандаш. – Он улыбнулся, увидев ее, хоть и сквозь слезы, но наконец улыбку. – Поверь мне, я же Москву знаю, я в ней всю жизнь прожил: ты – ее, а она – твоя. Честно говоря, я вообще не понимаю, как ты здесь оказалась, – добавил он.

– Я здесь родилась. – Рита засмеялась, забыв про слезы, так хорошо ей было в его объятиях. – Это папа мой здесь оказался. Он когда-то в Москве жил, да. То есть родился на Севере где-то, его родителей туда еще при Сталине выслали, но в Москве учился.

– Где учился? – с интересом спросил Игорь. – В каком институте?

Ему было интересно все, связанное с ней.

– В каком-то инженерном, – ответила Рита. – Кажется, в технологическом. Есть в Москве такой институт? В общем, он был технолог. И у них в институте был кружок. Что-то историческое.

– Он был диссидент? – догадался Игорь.

– Ну, я точно не знаю… Я маленькая была, когда он умер, а маме он в подробностях не рассказывал. Да она и не понимала в этом ничего. Она говорила, его после института никуда не взяли на работу и вообще велели из Москвы уехать. Прописка в общежитии кончилась – что ему оставалось?

– Я думаю, даже проще сделали, – заметил Игорь. – По распределению отправили, вот и все.

– Ну, или так, – кивнула Рита. – В общем, он сюда приехал технологом, на наш завод железобетонных изделий. Я ничего о нем не знаю, – вздохнула она. – Мне шесть лет было, когда у него инфаркт случился. Я только помню, что он был не такой, как все. Совсем не такой. Трудно объяснить, в чем. Во всем. Мама говорит, он был строптивый и не умел покоряться судьбе, – улыбнувшись, добавила она.

– Это неудивительно.

Игорь тоже улыбнулся.

– Почему?

– Потому что ты тоже строптивая. От кого-то же это тебе досталось?

– Наверное, от него, – согласилась Рита.

– Так что в Москву тебе ехать обязательно, – подытожил Игорь.

И Рита поехала.

Она и предположить не могла, какой мучительной окажется эта поездка! Даже мамино недовольное ворчание, даже изумление от того, что конкурс в этом году оказался вдвое больше, чем в прошлом, просто заоблачный он оказался, – ничто не было для нее так невыносимо, как разлука с Игорем. Все слова, которые надо было себе сказать, – что он сам настоял на ее поездке, что невозможно упускать шанс, который дает жизнь, что нельзя предавать свою мечту, в конце концов, – эти слова она повторяла себе ежедневно. Но стоило ей взглянуть на фотографию Игоря, как все они переставали иметь какое-либо значение.

Даже на обычной любительской фотографии, которую Митя Гриневицкий сделал фотоаппаратом «Смена», взгляд у Игоря был такой, что мир тонул в этом взгляде весь, без остатка. И пятна света на потолке комнаты в Гнездниковском переулке складывались в его портрет, и в шуме машин на улице Горького слышался Рите его голос, и однажды утром ей показалось, что он ходит под окном по тусклой позеленевшей крыше соседнего дома…

И вот в то утро, за день до начала экзаменов, когда она услышала его шаги по крыше, Рита поняла, что больше не хочет говорить себе какие-то неубедительные слова. Не хочет и не будет.

«Я могу поступить в следующем году. И еще через год. И когда угодно. Шанс – только слово. Он останется шансом всегда, и я всегда смогу его использовать. А любовь – это сейчас. Ее, может, никогда в моей жизни больше не будет. То есть что я говорю? Что значит – будет, не будет? Она уже есть, я вся из нее состою. И что же я делаю? Почему отказываюсь от нее? Какая глупость!»

Это прозвучало у нее в голове так ясно и радостно, как будто там, внутри ее, была настоящая Рита, лучшая, такая, какой должна она быть. И эта настоящая Рита наконец решилась произнести слова, исполненные настоящей правды.

В тот же день она сказала маме, что передумала поступать в Полиграф. Мама восприняла известие с радостью, не преминув упрекнуть Риту, что зря потратили деньги на поездку и на ее подготовку к экзаменам, но дело было не в этом. А в том, что уже через два часа они сели в поезд на Курском вокзале, а еще через четыре – вышли из него в Меченосце.

Рита не забежала домой даже для того, чтобы переодеться. Подумаешь, посидела немного в вагоне у окна! Одежда от этого не испачкалась.

Ей надо было увидеть Игоря сейчас же, немедленно. Неделя разлуки с ним – невыносимая, никчемная – подталкивала ее в спину, когда она бежала по пыльной улице вниз, к реке, к зацветающему яблоневому саду, в котором стоял дом его бабушки.

Калитка была закрыта. И не на щеколду от бродячих собак, как обычно, а на замок. Это было странно – Игорь никогда не запирал калитку днем. Рита заколотила в нее сначала рукой, а потом и ногой. Через несколько минут дверь дома открылась, и она увидела сиделку Игоревой бабушки.

– Кто там, что ты? – приговаривала та, идя к калитке. – Зачем колотишься?

– А где Игорь? – нетерпеливо спросила Рита.

– Ну так уехали же они. – Сиделка пожала плечами так, будто сообщала Рите нечто само собой разумеющееся. – Позавчера еще.

– Как?.. – пробормотала Рита. – К-куда уехали?

– В Москву, – ответила сиделка.

Взгляд, которым она смотрела на Риту, не выражал ничего. Наверное, с другим взглядом и невозможно было бы проводить всю свою жизнь в однообразных заботах о посторонних людях.

Рите вообще не стоило бы об этом думать – ну кто ей эта сиделка? – но от растерянности, от недоумения мысли ее цеплялись за какие-то неважные подробности.

– Кто уехал? – невпопад спросила она.

– Да все, – бесстрастно ответила сиделка. – Сами из Москвы приехали, старуху забрали. Ну и сын с ними.

– Уехал с ними? – переспросила Рита. – В Москву?

Сиделка молча кивнула. Наверное, ей надоело повторять одно и то же.

– А зачем? – спросила Рита.

– Так уезжают же они. В Америку.

Если бы Рита услышала, что Игорь превратился в ясна сокола и улетел в сине небо, это потрясло бы ее меньше, чем сообщенное сиделкой.

Никогда он не говорил ей ни о чем подобном!.. Никаких разговоров об отъезде они не вели вообще, ни в какую Америку он не собирался, да и никуда не собирался, в последнее время не собирался даже в Москву!..

– Но… почему?.. – с трудом выговорила она.

– Вот этого не знаю, – с тем же бесцветным спокойствием сказала сиделка. И добавила: – Чужая душа потемки.

Эти слова гудели у Риты в голове так, будто кто-то ударил в колокол, и никак не утихал его гул.

Ничего больше об Игоре сиделка не знала. И Рита ничего не знала о нем; только сейчас она это поняла. Где он живет в Москве? Как ему позвонить, ведь наверняка у него есть домашний телефон? Там ли он еще, в своей московской квартире, или уже летит через океан? Или уже в Америку прилетел?

Но главный вопрос, тот, который не просто гудел у Риты в голове, а впивался в мозг, был: почему он ничего ей не сказал? Как такое может быть, что он исчез из ее жизни навсегда, не сказав ей при этом ни слова?

«Или не навсегда? – вдруг подумала она. – Может, он письмо мне оставил? Ну конечно, я ведь даже домой не зашла, а там точно есть письмо!»

Это было так очевидно, что Рита чуть не засмеялась. И тут же прекратилась глупая дрожь в руках, и ватная слабость в ногах, и перестали подгибаться колени. Ее дом был на другом конце Меченосца, но много ли того Меченосца, да и вообще, что значит любое расстояние, когда тебя ведет надежда!..

До своего дома Рита добежала запыхавшись. Под ложечкой кололо, во рту был такой привкус, будто она разжевала кусок железа.

На детской площадке возле дома она увидела Митю и Ирку. Митя сидел на лавочке, а Ирка на облезлых качелях; это Рита почему-то заметила. Едва увидев их обоих, она снова стала замечать ни к чему не нужные подробности. Наверное, потому что поняла, что Митя с Иркой пришли сюда не на радость ей.

– Рит! – раскачиваясь на скрипучих качелях, позвала Ирка. – Иди сюда. Что-то расскажем.

В ее голосе слышалось вдохновение. Понятно, что ей не терпелось сообщить нечто сногсшибательное. Рите стало так противно, что она едва не развернулась и не бросилась куда глаза глядят, лишь бы подальше от этой Ирки, очень, кстати, красивой, с ярко-голубыми, как у молодой сиамской кошки, глазами.

К счастью, Митя никакого вдохновения от предстоящего разговора, похоже, не испытывал. Он поднялся с лавочки и подошел к Рите.

– Мы мимо шли и увидели, что у тебя в квартире окно открыто, – сказал он. – Ну и решили зайти. Мать твоя сказала, ты насовсем из Москвы вернулась.

– Я… – проговорила Рита.

И замолчала. Теперь она уже не понимала – насовсем, не насовсем… А главное, это было ей теперь неважно.

– Игорь уехал, – сказал Митя.

Рита сразу ощутила внутри себя собранность и почти что спокойствие. Митя говорит спокойно, ну и ей надо спокойно его выслушать.

– Я знаю, – кивнула она.

– Откуда знаешь? – удивленно спросила Ирка.

Рита не удостоила ее ответом. Она требовательно смотрела на Гриневицкого.

– Ир, иди домой, – сказал он.

– С какой это радости? – возмутилась та.

– Я к тебе через полчаса зайду, – не глядя на Ирку, произнес Митя. – Или через час.

«Что он мне целый час рассказывать собирается?» – подумала Рита.

И сама не поняла, спокойно подумала об этом или смятенно.

Ирка сердито фыркнула, что-то проворчала, но ушла.

«Боится, что Гриневицкий ее бросит, потому и паинька», – подумала Рита.

– Игорь письмо мне передал? – спросила она.

– Нет, – пожал плечами Митя.

– А что передал?

– Ничего.

– Совсем ничего? – не поверила она. – А почему же ты…

Но тут сердце у нее ухнуло в пустоту, и она не закончила вопрос.

Она совсем перестала понимать, что произошло. То есть она и полчаса назад этого не понимала. Но полчаса назад у нее оставалась надежда…

– Он меня попросил книжки у него забрать. – Митя понял ее вопрос и в недоговоренном виде. – Вечером зашел и попросил.

– Зачем? – тупо переспросила Рита.

«Зачем мне это знать?» – подумала она при этом.

– Не выбрасывать же их было, – пожал плечами Митя. – Сказал, что в Америку книжки взять не получится, да и некогда уже собирать. Они правда в один день уехали, – помолчав, добавил он.

– Я и не сомневаюсь, – холодным тоном произнесла Рита.

Она уже взяла себя в руки. Каких усилий ей это стоило, Гриневицкому знать было необязательно.

– Его родителей с работы уволили, – сказал он. – Они письмо какое-то написали против партии и попросили, чтобы их в Америку отпустили. Это не решалось, не решалось, а потом вдруг сразу и решилось. Игорь подробно не говорил, конечно. Но я так понял.

Эти слова были – будто из другого мира. Будто с Марса. Они не имели к Ритиной жизни никакого отношения. Но изменили ее жизнь бесповоротно и навсегда.

Все, что происходило в мире взрослых, в устроенной ими жизни, Рита считала белым шумом. Она просто не обращала внимания на то, что говорится по телевизору и пишется в газетах, на все эти съезды КПСС, перестройку и прочее подобное.

Что весь этот ничего не значащий фон можно считать белым шумом, объяснил ей Игорь.

– Когда спектральные составляющие шума равномерно распределены по всему диапазону задействованных частот, то шум называют белым, – сказал он. – Это, например, шум близкого водопада.

– А дальнего? – засмеялась Рита.

– А если дальнего, то это называется «розовый шум», – ответил он.

И стал объяснять еще про неравномерное затухание высокочастотных и низкочастотных составляющих; этого Рита уже совсем не поняла.

Сейчас те его слова вспомнились болезненно и ярко. Вдруг оказалось, что белый шум захлестнул ее жизнь. Ее единственную жизнь, которая до сих пор простиралась перед нею одним лишь бесконечным обещанием счастья.

Ей хотелось подняться и уйти с детской площадки, где они сидели вдвоем, облепленные тополиным пухом. Или не хотелось?.. Этого Рита уже не понимала.

– Почему он ничего мне не сказал? – с тоской проговорила она. – Я ведь была в это время в Москве. Мы могли бы встретиться.

Она не стыдилась этих слов, этой тоски, этой своей слабости. Вряд ли именно перед Гриневицким не стыдилась, просто не могла сейчас чувствовать вообще ничего, и стыда тоже.

– Это же понятно, – сказал Митя.

– Что – понятно? – не поняла Рита.

– Почему встречаться с тобой не стал. Что бы эта встреча дала? Стыд только. А стыд не каждому по силам.

Это была правильная мысль. Странно, что она ей самой не пришла в голову. Хотя и не странно… В ее нынешнем состоянии слишком малую роль играл разум.

– Ты в Полиграфический поступила? – спросил Митя.

– Нет, – ответила Рита.

– Провалилась?

– Не стала поступать.

– Понятно…

«Что тебе понятно?! – чуть не крикнула она. – Мне самой – ничего! Я не знаю, как мне теперь жить…»

Вот это было главное. Как ей теперь жить? Не куда поступать, не где работать, не что вообще делать – а как жить?

Рита боялась, Митя скажет, чтобы она не расстраивалась и что поступит, мол, в следующем году. Что на это отвечать?

Но он ничего не сказал. Они учились вместе с первого класса и знали друг друга так, что никакой необходимости в дежурном сочувствии не было.

– Ты сейчас домой? – все-таки спросил он.

– Нет, – машинально ответила Рита. – Потом.

– Ну ладно.

Митя поколебался немного – остаться, уйти? Но, наверное, понял, что она не хочет сейчас никого видеть. Или к Ирке поспешил. Все-таки он ее обидел тем, что домой отослал.

Когда Митя ушел, Рита тоже поднялась с лавочки. Невозможно было сидеть на детской площадке на виду у всего дома. Да еще того и гляди дождешься, что мама выглянет в окно и позовет ужинать.

При мысли о еде Риту чуть не вывернуло наизнанку.

Она вышла со двора и пошла по улице к реке.

Речные откосы были покрыты одуванчиками. В лучах заката они светились, как яркие лампочки.

«Какой он был?» – глядя на одуванчики, подумала Рита.

Эта мысль пришла ей в голову так неожиданно, что сначала показалась даже странной. Что значит – какой был Игорь?

Но в следующую минуту она поняла, что в самом деле этого не знает. Или не помнит? Во всяком случае, не понимает.

«Он казался мне необыкновенным. Почему? – думала она. – В первый день он сказал про лакмусовую бумажку, и я сразу решила, что он особенный. Но что особенного было в тех словах?»

Как полчаса назад Рита поняла, что не знает ни адреса его московского, ни телефона, так теперь она понимала, что не знает об Игоре вообще ничего. Нет, не так – она поняла, что вдруг перестала что-либо о нем знать. Даже то, как он выглядит, странным образом размылось в ее сознании. Он был красивый, но какой?.. Какие у него были глаза, губы? Волосы какого были цвета?

Вместо всех этих черт, которые Рита совсем недавно считала такими знакомыми, теперь перед нею было лишь что-то неясное, бесформенное и почему-то блестящее. Этот мысленный, несуществующий блеск был так ослепителен, что от него болели глаза.

Ей стало не по себе. Ум то заходил у нее за разум, то исчезал совсем.

«А почему я думаю о нем так, как будто его нет на свете?» – мелькнуло у нее в голове.

Но это-то как раз было понятно. Где она, Америка? Разве есть она на свете? Не является ли только частью белого шума, существующего отдельно от настоящей Ритиной жизни?

И что ей теперь считать своей настоящей жизнью?

Глава 9

Рита обустраивала свою московскую жизнь так тщательно и любовно, что изменить в ней что-либо было просто невозможно.

Конечно, эта жизнь складывалась не сразу, а кирпичик за кирпичиком и несколько раз обрушивалась даже. Но в результате получилась полная гармония, какой Рита и добивалась.

Одной из составляющих гармонии являлось то, что Ритин офис находился рядом с домом. В начале своей не студенческой уже, а взрослой московской жизни она ежеутренне ехала на работу из Медведкова, где снимала комнату, в центр и ежевечерне, соответственно, возвращалась обратно, и все это в часы пик. Каждый раз, стоя на эскалаторе в плотной толпе, втискиваясь в вагон, потом снова на эскалатор, потом в битком набитый троллейбус, она говорила себе, что сделает все от нее зависящее и сверх того, чтобы Москва для нее стала Москвой, а не бесконечной унылой дорогой между работой и жильем.

Так оно и вышло. Как только Рита ушла из Минздрава и открыла первую собственную фирму – тогда она занялась поставками в Москву немецких тонометров и глюкометров, – то разместила ее в доме на улице Чехова и в том же доме, в коммуналке, сняла себе комнату для житья.

Улицу Чехова вскоре переименовали в Малую Дмитровку, вернув ей, таким образом, историческое название – Рита не считала это правильным, ей жалко было чеховского имени, но пусть, – и с тех пор вокруг этой Малой Дмитровки стала крутиться вся ее жизнь.

Фирма работала успешно, и вскоре Рита купила себе квартиру рядом, в Старопименовском переулке, который соединял Малую Дмитровку с Тверской.

Она уже подумывала сделать ремонт в этой квартире – наконец-то в своей собственной! – и увеличить размеры офиса своей фирмы, но тут грянул дефолт девяносто восьмого года. О расширении офиса пришлось забыть, да и о самой фирме тоже – она разорилась. Естественно, пришлось забыть и о ремонте: три года после дефолта Рита ходила в своей квартире по стеночке, опасаясь, что старинная лепная розетка, расположенная вокруг люстры, обрушится ей на голову. Но продать аварийную квартиру в центре и купить что-нибудь более пригодное для жилья хотя бы в том же Медведкове – такую возможности Рита исключала категорически.

С упорством, присущим ей так же естественно, как способность дышать, она выстраивала, выстраивала и выстроила наконец новую свою жизнь – с новой фирмой и с квартирой, обновленной настолько, что ее тоже можно было считать новой.

Розетку вокруг люстры Рита, укрепив, оставила: во-первых, настоящая старина, а во-вторых, напоминает о трудном пути к успеху.

Ну и офис со временем увеличился, само собой. У нее работали шесть сотрудников, не могли же они тесниться в одной комнатке. То есть могли бы, конечно, куда бы делись, но Рита не считала это правильным.

В свой офис на Малой Дмитровке из своей квартиры в Старопименовском и шла она на следующий день после возвращения с Менорки.

На сердце у нее лежала тяжесть, и это было понятно: отпуск отпуском, но за деловыми новостями Рита и на Менорке не переставала следить.

Новости не обнадеживали. Рынок медицинского оборудования падал, скукоживался, как брошенная Иваном-царевичем в печку шкурка Царевны-лягушки. И никаких признаков, никаких даже слабых намеков на улучшение впереди не просматривалось.

Ритин офис был на первом этаже, а на одном из следующих – на каком именно, она точно не знала, – жил после революции архитектор Шехтель. Каждый раз, входя в подъезд, Рита думала: сколько домов он в Москве построил, каких прекрасных домов, а дни свои пришлось заканчивать в убогой коммуналке. Несправедливость даже не столько возмутительная – справедливость ли правит миром вообще? – сколько отвратительная в своей мелочности.

В шехтелевские времена, да, наверное, и много позже на месте Ритиного офиса тоже была квартира. С тех пор сохранилась и прихожая, и длинный коридор, в который выходили двери комнат, и кухня в конце коридора. Кухня была самым светлым помещением – в ней Рита устроила свой кабинет.

И сюда, в кабинет, потянулись сотрудники, чтобы поприветствовать начальницу после отпуска и ненавязчиво выяснить, каковы ее планы на ближайшее время, то есть что их всех ожидает. Подарочный джин оказался очень кстати – одаривать им визитеров было удобно и приятно.

– Вы, Маргарита Николаевна, везде что-нибудь вкусное находите, – сказала, получив свою бутылочку, главбух Седова. – Из Страсбурга фуа-гра привозили, из Брюсселя – шоколад, теперь вот джин с Менорки.

Седова всегда говорила что-нибудь совершенно очевидное, вроде «Волга впадает в Каспийское море». Правда, поделившись однажды этим своим наблюдением с близняшками Олей и Катей – они отвечали за график поставок оборудования в регионы, – Рита с изумлением поняла, что девчонкам, во-первых, неизвестна эта фраза, а во-вторых, информация о том, куда впадает Волга, для них неочевидна. Она догадалась об этом по тому, с каким опасливым недоумением Оля с Катей переглянулись после ее слов.

Говорить Седовой о том, что нетрудно догадаться привезти из Брюсселя шоколад, а с Менорки джин, Рита не стала.

– Что у нас с прибылью за июнь, Инна Андреевна? – спросила она вместо этого.

– Ой, Маргариточка Николаевна! – запричитала бухгалтерша.

И в следующие пятнадцать минут Рита выслушивала развернутый отчет о том, почему фирму хоть закрывай. Это были не лучшие пятнадцать минут в ее жизни.

Если бы она обладала счастливой способностью Скарлетт О‘Хара говорить себе в трудных обстоятельствах: «Я подумаю об этом завтра!»

К сожалению, имея не менее сильный характер, чем у этой выдуманной Скарлетт, Рита ни в малой мере не умела отворачиваться, даже на время, когда жизнь смотрела ей в глаза неумолимым взглядом.

Скрываться от этого взгляда нет смысла, все равно он и под землей тебя найдет, и просверлит твою трусливую спину насквозь.

– Может, правда фирму закроем? – вздохнула она, выслушав бухгалтершу.

Седова всплеснула руками и воскликнула:

– Господь с вами! Как же это?

– Как все, – пожала плечами Рита. – Салон красоты вон на углу закрылся – аренда дорогая. А Господь, похоже, не с нами, – усмехнулась она. – В последний год точно.

Год после крымских событий прошел в точности по сказке Пушкина – как сон пустой. И кошмарный к тому же сон, добавляла про себя Рита.

Седова молчала растерянно и расстроенно. Рите нечем было ее успокоить.

– Ладно, – сказала она, – толку-то переливать из пустого в порожнее? Задача та же, что у всех: дожить до рассвета.

– А он будет? – робко спросила бухгалтерша.

– Наверное, – пожала плечами Рита. – Никогда же такого не было, чтобы ничего не было. Что-нибудь да будет.

«Вопрос, что и когда», – подумала она при этом.

Уже выходя из кабинета, Седова широко улыбнулась и сказала с интонацией мелкой и невинной лести:

– А вы за отпуск так похорошели!

«Придумала бы что-нибудь поправдоподобнее! От депрессии прямо красавица стала, ага», – усмехнулась про себя Рита.

Она чуть не произнесла это вслух. Может, и произнесла бы, да не успела.

– Женщины после сорока только от любви так расцветают, – авторитетным тоном добавила Седова. – Ну, от беременности еще, но в вашем случае точно же от любви, а?

И, лукаво подмигнув, исчезла за дверью.

Сколько раз Рите приходилось убеждаться, что ум не зависит ни от чего, с чем его принято связывать!

Не зависит от генов: она приняла на работу близняшек Олю и Катю по просьбе их отца, умнейшего человека, с которым вместе работала в минздраве, и кто бы мог предположить, что дочки у него окажутся глупыми настолько, чтобы не читать Чехова.

И от квалификации не зависит ум: Седова бухгалтер, каких поискать, а глупости изрекает фантастические. Вернее, банальности, но в ее случае это одно и то же.

Предполагать, что Рита расцвела, глупо. Что расцвела от беременности – еще глупее. Что от любви – вообще не имеет отношения к действительности.

С этой мыслью она начала свой первый после отпуска рабочий день, и это была не лучшая основа для бодрой работы.

Еды дома, разумеется, не было, поэтому поужинать Рита намеревалась в ресторане. Благо, в отличие от салонов красоты, в массовом порядке они еще не закрывались.

Она позвонила Леве Марковину, зная, что тот всегда готов составить ей компанию. Их с Левой роман остался в далеком прошлом, зато доброжелательное друг к другу отношение не претерпело изменений. Между ними была не то чтобы дружба, дело глубокое и не менее самоотверженное, чем любовь, но вот именно доброжелательное приятельство. Тоже немало.

Поужинать решили, не мудрствуя лукаво, в проверенном «Пушкине». Когда-то, просыпаясь у Риты в квартире, Лева тащил ее в «Пушкин» завтракать. Он обожал тамошнюю тыквенную кашу, Рита же на приготовление таких изысков чуть свет была не способна. Да и не чуть свет, пожалуй, тоже: кулинарные навыки, полученные в провинциальном детстве, давно уже были ею растеряны, поскольку дальнейшая ее жизнь не подтвердила их необходимость.

Лева пришел пораньше и ожидал Риту на первом этаже, за своим любимым столом у окна. Тверской бульвар, конечно, не Монпарнас и не Пиккадилли, но тоже зрелище не из худших, зачем же себя его лишать? Так он объяснял свое пристрастие именно к этому столику.

– Я думал, ты уехала давно, – сказал он, когда Рита чмокнула его в щеку и уселась за столик.

– Не уехала, а приехала, не давно, а вчера. Я на Менорке отдыхала.

– Да не в отпуск, – пояснил Лева. – Вообще. В новую жизнь.

– А сам чего не уезжаешь? – поинтересовалась Рита.

– Ну так у меня израильский паспорт, – пожал он плечами. – И квартира в Тель-Авиве. Всегда успею. А ты уже решила технические вопросы?

– Сто лет назад. Я же в Германию замуж ходила, – ответила она.

– А, ну да, – вспомнил он. – Тогда можно пока и расслабиться.

– Ага, расслабиться! – хмыкнула Рита. – А жить на что? Работаю практически в ноль. А скоро в минус буду.

– Вот тогда и уедешь. Квартиру только не опоздай продать. А то за копейки отдавать придется.

Это был мимолетный, просто для начала встречи, разговор. Как пять лет назад – о погоде и общих знакомых. Как два года назад – о том, куда будет лучше перебраться от всеобъемлющего краха, который хоть и неизвестно когда настанет, но что настанет, очевидно для всех, у кого есть голова на плечах.

Теперь все это больше не обсуждалось, как и вопрос о том, куда лучше уехать. Все, с кем имело смысл это обсуждать, уже не только знали, куда, но и устроили там свою жизнь, даже если физически еще оставались в Москве.

– Ну, что ты будешь кушать?

Лева с таким явным удовольствием придвинул к себе меню, что Рита улыбнулась. Он придавал значение только простым вещам и делам, поэтому в его присутствии жизнь казалась наполненной смыслом. Может, надо было выйти за него замуж? Впрочем, он не предлагал, да и женат был всегда, сколько она его знала.

– А вот – утиная грудка с темноцветною подливою из заморской вишни, – сказала Рита, мельком заглянув в меню.

– И все? – удивился Лева. – Что так скромно?

– Аппетит плохой. Нервы.

– Нервы – это зря. В нашем возрасте само собой уже не живется. Надо за здоровьем следить.

– Нахал! – засмеялась Рита. – У тебя свой возраст, у меня свой.

– Да ладно! – хмыкнул Лева. – Ты же вменяемая в этом смысле.

– В каком – в этом? – не поняла Рита.

– В смысле возраста.

– С чего ты взял? – усмехнулась она. – Может, я ночами каждую морщинку оплакиваю.

– Ничего ты не оплакиваешь.

– Тебе-то откуда знать?

– Если бы оплакивала, уже ботоксом бы обкололась. Это я условно, что ботоксом, – уточнил он. – Золотые нити, или что там еще теперь выдумали. На Розку мою смотреть уже боюсь, когда просыпаюсь. Как в глубокой заморозке, честно тебе говорю. На двадцать лет моложе меня выглядит, а мы с ней, между прочим, однокурсники.

– Ну и ты ботокс себе уколи, – посоветовала Рита.

– Что я, на голову больной? Яд в организм вводить – чего ради? Я себя и так люблю.

Так они болтали, попивая красное вино, пока официант не принес Рите утиную грудку, украшенную вишнями, а Леве борщ из гусятины и большую тарелку разнообразного тушеного мяса. Потом ели, перебрасываясь короткими репликами. От Левиного увлеченного отношения к пище у Риты улучшилось настроение.

– Я тебе в Израиле мужа найду, – пообещал он, выпив коньяку для завершения ужина.

– Вот спасибо, друг!

– Зря фыркаешь, я серьезно. Там незамужних женщин не бывает.

– Ну да! – не поверила Рита.

– Только исключительные случаи. А вообще-то всем понятно, что должна быть семья, желательно большая. Это же норма, Рит. А Израиль – страна человеческой нормы.

– Хорошо, – улыбнулась она.

– Естественно.

– Меня в Израиле замуж не возьмут, я же не еврейка, – сказала Рита. – Дети, значит, тоже не евреи будут. Кому там это нужно?

– Это по Галахе не евреи. А так, по жизни, – кровь не водица, как-нибудь да проявится. Неважно, от матери или от отца. А дети всем нужны. Так что приезжай, замуж выдам, – заключил он.

– Ой, Лева, была бы у меня цель выйти замуж, вышла бы давно, – вздохнула Рита.

– А какая у тебя цель?

– Если бы знать! Но уж точно не завести себе мужа. Я и собаку-то никогда не хотела в доме иметь, а мужчину тем более. И опыт у меня на этот счет отрицательный.

– Тебе просто не повезло, – уверенно сказал Лева.

– Два раза?

– А что такое два раза? По теории вероятности…

– Не знаю, что там по теории вероятности, но мои мужья, причем оба, назавтра после женитьбы укладывались на диван и полностью расслаблялись. Нет, ну точно тебе говорю! – сказала она, заметив Левин недоверчивый взгляд. – Притом я им никаких поводов для этого не давала. Однако же – «майне шетцляйн, давай заплатим штраф с твоей карты», – передразнила она.

– Это кто так говорил?

– Представь себе, Петер.

– А что такое майне шетцляйн?

– Сокровище мое. По-немецки. Я бы еще поняла, если б Николай, первый мой, такое предложил. Русский народный менталитет, то-се. Но немец!.. Пока не поженились, работал как часы, а потом бизнес продал, купил две квартиры, стал сдавать.

– Тоже усилий требует, – заметил Лева.

– Да, первое время от Варкрафта еще отвлекался. А дальше – «шетцляйн, звонили жильцы, у них что-то с отоплением, ты не свяжешься с управляющей компанией?».

– Ты, Рит, даешь для этого повод самим своим существованием, – философским тоном произнес Лева. – На тебя только глянешь, сразу понятно: с этой женщиной можно ни о чем не беспокоиться. А мужчинам этого показывать нельзя, – заключил он.

– Значит, пластику все-таки сделать? – усмехнулась Рита. – Для изменения внешности.

– Дело не во внешности. Это флюиды.

– И что теперь?

– Будь слабой. Хоть притворись.

– Притвориться не получится.

– А ты пробовала?

– Конечно! Я же не совсем дура, не хуже тебя все это понимаю. С одним сердечным другом продержалась дня три. Потом он начал распоряжаться, что мне делать, что нет – пришлось открыть карты.

– Тяжелый случай, – покрутил головой Лева. – А я ничего особенного в тебе и не замечал.

– Вот спасибо!

– Видимо, нам с тобой просто изначально было суждено стать друзьями, – тем же философским тоном проговорил он.

Рита наконец не выдержала и засмеялась.

– Лева, никто лучше тебя не поднимает мне настроение! – сказала она. – Спасибо за прекрасный ужин.

– Да ты же толком и не поела, – пожал плечами он. – И не пила почти. Случайно не беременная?

– Ты уже второй человек, который это предполагает, – удивилась Рита. – А почему?

– Да я, понимаешь, всегда опасался, как бы кто не решил от меня ребенка заиметь, – объяснил Лева. – Ну и привык приглядываться.

– Странные у тебя опасения. Почему бы женщинам не хотеть от тебя детей?

– Женщины могут хотеть чего угодно. А я выращивание детей без отца не приветствую.

– В Израиль, Левочка, езжай в Израиль! – засмеялась Рита. – Ты чрезмерно патриархален для Москвы.

– Нормален я чрезмерно для Москвы. Особенно для теперешней. Крах и апатия в одном флаконе – это, знаешь ли, рецепт не для меня.

«Он прав, – думала Рита по дороге домой. – Все вокруг будто оцепенели – смотрят, как всё, что сами для себя создавали, рушится. А восстановится ли? Никаких ведь даже признаков нет, наоборот, дальше только хуже будет. Может, лет через десять, если власть переменится. Да хоть бы и через пять! Мне-то не восемнадцать. И что же мне делать?»

Лева предлагал довезти ее до дому – он был на машине с водителем, – но Рите хотелось прогуляться. Она перешла с Тверского бульвара на Страстной, потом на Петровский, на Рождественский…

Москва была непобедимо прекрасна, как ни уродовали ее криво положенной серой плиткой, чахлыми деревцами в массивных, как надгробья, мраморных кадках и прочей безвкусицей.

«Уехать, ну то есть совсем уехать, сказать себе: мой дом теперь будет в другом месте? Да разве я не смогла бы этого сделать и пять лет назад, и десять? Смогла бы, конечно. Но не сделала же».

В Ритиной жизни не так уж много было такого, о чем она сказала бы себе: «Нет, вот этого я сделать не смогу – не придумаю, как добиться, сил не хватит…»

Да она вообще не представляла, к чему могла бы отнести такие сомнения.

«А почему не сделала? Разве в Германии меня ностальгия мучила? – продолжала она размышлять. – Нисколько. Да и что такое ностальгия, когда вот экспресс, вот самолет, вот аэропорт – и вот через четыре часа Москва? Мир давно изжил ностальгию. А я и не знала ее никогда, в советских фильмах только про нее слышала. Я в весеннем лесу пил березовый сок… Что хорошего в березовом соке? Просто сладковатая вода. Нет, но какие же глупости лезут в голову!»

Рита села на лавочку. Стена Рождественского монастыря тянулась прямо перед нею вдоль бульвара. Теперь этот монастырь выглядел как новенький, а когда-то был заброшен – склад какой-то там располагался, что ли. Однажды они увидели в этой стене неприметную калитку и вошли через нее целой студенческой компанией. Отмечали первую сессию, пили шампанское из горлышка, закусывая плавленым сырком, и хохотали так, что, наверное, разлетелись от их смеха все монастырские призраки. А может, наоборот, собрались вокруг них, радуясь их молодости, и веселью, и будущему…

«Не может быть, чтобы у меня больше не было будущего. – Рита почувствовала, как поднимается у нее внутри противный холодок. – Мне всего сорок два года! Это и раньше старостью не считалось, а теперь вообще молодость. Даже не вторая – просто молодость. И что у меня вдруг за глупые мысли?»

Но, пытаясь из головы эти мысли изгнать, Рита понимала: дело совсем не в возрасте. Дух ее пришел в такое состояние, в котором будущего не то что нет – его просто не хочешь. К нему не стремишься. Его себе не представляешь. Не пытаешься угадать. Оно тебе безразлично…

Она поднялась с лавочки так порывисто, словно ее ударило ветром. Но летний вечер был безветрен и полон покоя, которому не мешали даже машины, неторопливо тянущиеся по обеим сторонам бульвара. И такой же покой должен был лежать на Ритиной душе.

В юности она читала странные стихи. «На душе зверей покой лебяжий», – только одна строчка и запомнилась. А у нее на душе лежит теперь лишь уныние, и как ни убегай в ясный мир – Германии, Менорки, здравого человека Левы, – из души своей не выпрыгнешь и от себя не убежишь.

Глава 10

– Гад! Просто подонок!

Выкрикнув это, Рита запустила в стенку первым, что под руку попалось – вазочкой муранского стекла. Вазочка, понятно, разлетелась вдребезги. Это немного отрезвило.

Никогда она себе такого не позволяла. Даже не то что не позволяла – у нее просто не было потребности швыряться хрупкими предметами для собственного успокоения.

– И я хороша, – громко произнесла Рита. – Будто не знала: ни на кого полагаться нельзя, обо всем самой надо заботиться!

Видок у нее, надо полагать, был еще тот. Сидит растрепанная, в халате над осколками венецианской вазы и в полном одиночестве разговаривает сама с собой, и сама себя в чем-то упрекает.

Но меньше всего Риту заботило сейчас, как она выглядит. Беременность!.. Вот от чего она пришла в неистовство.

Ее ничуть не насторожили повторяющиеся вопросы, не беременна ли она и не оттого ли похорошела. Но уже через неделю после отпуска она поняла, что вопросы эти нельзя считать праздными.

И вот пожалуйста – выясняется, что так оно и есть, не случайные ей делались комплименты!

«Может, тест фальшивый? – трусливо мелькнуло у Риты в голове. – Сейчас кругом подделки, почему бы и эти полоски дурацкие не подделать?»

Но, говоря себе это, она понимала, что все так и есть, как показал чертов тест. И даже к врачу идти необязательно, во всяком случае, для того чтобы определить срок. Понятен он, этот срок: ровно четыре недели. День в день определяется.

Беременность всегда была тем единственным, что могло привести Риту в панику.

Ну, может, только в семнадцать лет, во времена ее романа с Игорем Салынским, это ничуть ее не напугало бы. Но что она тогда знала о жизни? Ровным счетом ничего. Не удивительно, что ничего и не боялась. А через два года, когда в Социальном университете за ней стал ухаживать однокурсник Коля, Рита уже боялась беременности как огня. Потому что прекрасно понимала к тому времени, что она означает. Полную перемену жизни, вот что. Полное подчинение собственной жизни внешним условиям и, соответственно, такие перемены в себе самой, которых не просто не хочешь, а активно не желаешь.

Может, если бы они с Колей прожили вместе подольше, то Рита родила бы. Да, наверное – куда бы делась? Женщины должны рожать, это от веку так, да и Коля был не против… В то время, в двадцать лет, подобные соображения еще имели для нее значение. Но с Колей ей все стало ясно примерно через месяц совместной жизни, и, как Рита себя ни уговаривала, что надо потерпеть, притереться друг к другу, – через год она поняла, что терпеть рядом с собой никчемного, слабого и пустого мужчину, который к тому же склонен к запойному пьянству, у нее нет никаких причин и никто ее не заставит это делать. Так что до беременности от Коли дело не дошло; об этом она тогда, не рассчитывая на мужа, заботилась самостоятельно.

А Петер и сам детей не хотел, и глупо было бы его уговаривать. Всемирная компьютерная игра поглощала его настолько, что он, кажется, не сразу и заметил Ритино исчезновение из его жизни.

Впрочем, Рита была Петеру благодарна за то, что пять лет он не настаивал на официальном разводе, и это позволило ей получить вид на жительство в Германии. А человеческие слабости – у кого их нет?

Но как бы там ни было, забеременеть от Петера ей и в голову не приходило.

«А от Гриневицкого – приходило? – сердито подумала она. – Прямо ночей не спала, об этом только и мечтала! Особенно сейчас».

Время, что и говорить, не назовешь удачным ни в каком отношении. Работа летит под откос, впереди ничего хорошего, настроение унылое. И при этом надо лихорадочно хвататься за любую возможность вытолкнуть свой бизнес на поверхность, а попробуй-ка вытолкни, когда, за что ни возьмись, все под пальцами тут же расплывается, и болото медленно, неотвратимо засасывает все, что ты делаешь… Только беременности ей сейчас не хватало!

Рита собрала с пола осколки, подумала, что муранского стекла ужасно жалко, и, когда будет в следующий раз в Венеции, обязательно купит такую же вазу, отогнала от себя мысль о том, что сроки ее появления в Венеции совершенно неясны, и пошла в ванную, чтобы привести себя в порядок. Она за этим и забежала после работы домой – привести себя в порядок и ехать на новоселье к Беттине.

Злые языки говорили, что настоящее имя Беттины – Валя, а фамилия Спицына. Но Риту не интересовало, правда ли это. Как хочет человек, так себя и называет, тем более если этот человек художник.

Беттина художницей и была. Талант ее Рита, правда, оценивала невысоко. Хоть сама она и забросила свои художества двадцать пять лет назад, но кое-какие представления с тех времен остались, и они позволяли ей понимать, что Беттина не столько создает новое, сколько копирует, чуть переиначив, созданное другими.

Но это казалось Рите не более существенным, чем выдуманное претенциозное имя. Главным в Беттине было не ее имя и не ее картины, а то свойство, которое, как Рита однажды узнала, англичане называют «получаешь все, что есть». Когда Беттина болтала о пустяках, или расспрашивала о серьезном, или даже просто улыбалась при встрече, не могло быть сомнений: она отдает себя собеседнику всю, ничего не приберегает для другого случая. Рита считала это свойство драгоценным, потому и любила бывать у Беттины.

Квартира на Лесной улице, в которой сегодня праздновалось новоселье, строилась года два. Вернее, два года достраивалась над домом мансарда – часть Беттининого творенья.

Что квартира эта – именно творенье, Рита поняла, как только вошла в нее. Она находилась на последнем этаже старого дома, достроенная мансарда стала вторым ее уровнем.

Мансарда оказалась прозрачной. То есть это сразу у Риты создалось такое впечатление, приглядевшись же, она поняла, что стены здесь самые обыкновенные, а прозрачны только пол и потолок. Но и этого было достаточно, чтобы каждый входящий в квартиру непроизвольно восклицал что-нибудь изумленное.

Рита тоже воскликнула и несколько минут стояла, задрав голову, пытаясь сориентироваться в пространстве.

Над головой у нее парили прозрачные кресла на тонких серебряных ножках. Они стояли вокруг такого же прозрачного столика. В креслах сидели, то есть не сидели, а тоже парили в воздухе люди. Над всем этим – и над людьми, и над креслами – светило ясное предзакатное солнце августа.

– Правда, интересно получилось?

Беттина вышла навстречу Рите из гостиной.

– Необычно, – наконец опустив взгляд, ответила Рита.

Она взглянула на всякий случай и себе под ноги. Здесь-то пол хоть обыкновенный или тоже прозрачный и соседи снизу разглядывают ее сейчас из своей квартиры?

Пол был обыкновенный. На нем лежал персидский ковер. Беттина рассмеялась, поймав Ритин опасливый взгляд на этот ковер.

– Мы только в мансарде прозрачный пол сделали. И то в одной гостиной, – сказала она. – Славно, правда? А если надоест, то можно и там ковер положить, и будет обыкновенно. Поднимешься наверх?

– Конечно, – кивнула Рита.

Любительницей острых ощущений она не была, но новые впечатления любила, а гостиная с прозрачным полом таковым впечатлением как раз и являлась.

Но, уже войдя в эту гостиную, Рита поняла, что сделала это напрасно. Она непроизвольно взглянула себе под ноги, и голова у нее сразу же закружилась. Да еще как закружилась! Наверное, Рита и на ногах не удержалась бы, видя под собою пропасть, если бы Беттина не поддержала ее под руку.

– Ритуль, что ты? – испуганно спросила та. – Я думала, ты с высоты смотреть не боишься, раз сюда пошла.

Одно дело смотреть с высоты, и совсем другое – стоять ногами на пустоте. Этого она, оказывается, не может.

Но объяснять такие тонкости Беттине Рита не стала. Зачем нагружать пусть и участливого, но постороннего человека ненужными ему сведениями о тебе?

– Да вот, оказывается, боюсь… – пробормотала она. – Затошнило даже.

И только сказав это, поняла, что тошнит-то ее, возможно, совсем не от вида пустоты под ногами. Или, вернее, пустоты она испугалась по той же причине, по какой ее тошнит.

Напоминание о досадном недоразумении, случившемся с нею, будто с глупой школьницей, было не из приятных. Рита поскорее выбросила мысль о своей беременности из головы.

– А все остальное можно посмотреть? – веселым тоном спросила она. – Или вы только на экстремальные аттракционы гостей водите?

Осмотр всего остального жизненного пространства оказался куда более приятным. Оно было здесь таким светлым, что беззаботность охватывала каждого, кто в него входил.

Мастерская занимала всю мансарду. Стены в ней были расписаны самой хозяйкой – большие, от пола до потолка, женские лица, пантера, ветер в ивах. Пол напоминал палитру – на него были нанесены эффектные пятна масляной краски. В кадке росло дерево, на его ветвях висели на длинных шнурах светильники.

– Очень красиво получилось! – восхитилась Рита.

– Вообще, конечно, я хотела бы сделать такой дом, как в высокой пустыне, – сказала Беттина.

– Что такое высокая пустыня?

– О, такое прелестное место в горах Аризоны. Там поселяются очень богатые люди, когда уходят на покой. Мы с Андреем однажды там были. Ты бы видела, какие там дома! – Беттина даже прижмурилась. – Пустынные дома и пустынное искусство, вот как это называется.

– А что в этих домах особенного? – спросила Рита.

– Все особенное. Они огромные, как пустыня, а внутри абсолютный минимализм, ни одной лишней вещи. И вместо стен картины. Такие, знаешь… Видно, как слеза дрожит на щеке, хотя это просто портрет.

«Как тебя-то занесло в пустынные дома Аризоны?» – чуть не спросила Рита.

Но спрашивать, конечно, не стала. Даже не столько потому, что не любила бестактных вопросов, сколько потому, что Беттина путешествовала постоянно, причем ни одно из ее путешествий не было предсказуемым. Рите даже неловко было бы ей рассказать о своем отдыхе на Менорке. Пожалуй, Беттина посмотрела бы на нее с недоумением: что можно делать в таких общеизвестных местах?

– В новую квартиру вселились, теперь поедем по Трансильвании, – словно в ответ на ее мысли, сказала Беттина. – На велосипедах.

Рита не сразу сообразила, где это – Трансильвания? Но вспомнила про графа Дракулу и поняла, что речь идет о Румынии.

– Почему по Трансильвании? – удивилась она. – Да еще на велосипедах.

– А почему нет? – Очередная улыбка мелькнула на губах у Беттины. – Мне показалось это забавным. Там просторы. Луга. По ним на автомобиле не проедешь. Гостиницы есть не везде. Будем ночевать в стогах или в чем-то вроде. Славно, правда?

Она смотрела открыто, говорила доброжелательным тоном. Да и в самом деле, почему не отправиться в велосипедное путешествие по Трансильвании? Или не забраться в горы Аризоны? Или не придумать для себя еще что-нибудь в том же духе? На свете немало мест, о которых потом приятно будет говорить, что они славные и забавные.

«Почему я злюсь? – с удивлением подумала Рита. – Что плохого в том, что люди хотят развлечь себя?»

Ничего плохого в этом, конечно, не было, а если бы и было, то с чего бы она вдруг взялась оценивать чужие занятия и интересы? У Андрея, мужа Беттины, был какой-то крупный бизнес, которым он, как Рита понимала, непосредственно уже не занимался; может, охладел к нему, а может, еще по какой-нибудь причине.

Дело было не в том, что ей нравился или не нравился образ жизни Беттины и ее мужа. Дело было вообще не в них.

Рите показалось вдруг, что перед ней простирается пустота. Эта пустота была даже нагляднее той, которая открывалась под прозрачным полом, и голова при взгляде на нее кружилась сильнее.

Это была пустота будущего. Каждый день самому, изнутри себя выдумывать, чем бы себя занять, потому что никакие сторонние обстоятельства от тебя усилий не требуют… И каждый день знать: стоит тебе только остановиться в этих поисках саморазвлечения, как ты сразу же повиснешь в пустоте, без единого ориентира, потому что если занятие для себя еще можно изнутри себя выдумать, то ориентиры, даже обыденные, житейские, выткать из одного лишь собственного воображения невозможно. Даже если воображение занято этим непрерывно, как вот Беттинино.

«Я так не смогу, – чувствуя внутри знакомый противный холодок, подумала Рита. – Я свихнусь, если со мной случится такая праздность!»

Именно об этом она размышляла все последнее время. Что будет, если ее бизнес остановится? Даже вопрос, на что она в таком случае будет жить, волновал ее при этих размышлениях меньше, чем другой вопрос: что она будет делать? Некоторое количество денег у нее отложено, некоторое время, положим, проживет даже совсем без доходов. Но что делать ежечасно, ежедневно, недели и месяцы напролет, когда никакого объективно существующего дела у тебя нет?

А подобное положение вырисовывалось у Риты впереди все отчетливее. Затеять какое-то новое дело? Но если бы это было возможно, то и нынешнее не пошло бы прахом. Занимать себя вояжами по Трансильвании и общением с жителями высокой пустыни? Даже если она предпримет что-нибудь такое, вряд ли это ее увлечет.

Нет сейчас у нее внутри того вещества, из которого она могла бы вылепить для себя внешнюю жизнь.

– Рит, – спросила Беттина, – ты о чем задумалась? Велосипедное путешествие планируешь?

Вопрос отвлек Риту от ее мыслей. Тем более что мысли эти были смутны, неясны и почти неуловимы. Они пугали – в этом была их единственная определенность.

– Путешествие не планирую, – улыбнулась она. И соврала: – Работы много.

– У тебя прелестное платье, – сказала Беттина. – Как всегда, впрочем.

Рита и сама знала, что природа наделила ее завидной способностью интересно одеваться. Одежду элегантную или хулиганскую, единственную в своем роде или вызывающую у любого человека ощущение, что он и сам надел бы точно такую же, – она находила в любом городе мира, причем без усилий и быстро.

– С тобой невозможно по магазинам ходить! – возмущались приятельницы. – Ты за час успеваешь весь гардероб обновить, а потом только ноешь: да хватит, да пойдем отсюда!

На сегодняшнюю вечеринку Рита надела платье-футляр, которое купила этой весной в Париже. Это вышло неожиданным образом: ей попалось на глаза не платье, а магазин на бульваре Пуассоньер. И даже не магазин, а малозаметная дверь в него. Название магазина – Kati – было написано на ней от руки. Дверь была открыта, на пороге стояла крошечная старушка. Рите показалось, что она фарфоровая. Старушка кивнула ей одуванчиковой головкой и сделала приветливый жест, приглашая войти. Рита вошла, конечно.

Магазинчик был такой же маленький, как его хозяйка. Выяснилось, что ее и зовут Кати, что родом она из Эльзаса, поэтому может говорить по-немецки, если мадам так удобнее, что сама она выставленные здесь наряды и придумывает, и шьет, и продает. Эти наряды были так неповторимо хороши, что Рита все подряд и купила бы, если бы размеры подошли. Но размеры подошли не все, и пришлось ограничиться лишь частью предложенного.

– Вам подойдет вот это платье-футляр, мадам, – окинув Риту быстрым взглядом, сказала Кати. – Фасон не нов, безусловно. Однако в этом платье есть драматичность, привычная форма словно раскачивается, не правда ли?

Примерив платье, Рита поняла, что именно так и есть, как сказала Кати. Темно-фиолетовые асимметричные пятна, заключенные в футляр из кружевного полотна, казалось, пульсировали на плечах и у колен, разрезы делали походку летящей, и все это как нельзя лучше Рите подходило.

Не удивительно, что Беттина оценила ее приобретение.

Гости все прибывали, два приглашенных официанта уже в третий раз обходили их с аперитивом и птифурами на зеркальных подносах. Вечер был пущен; когда-то в школе Рите нравилась эта фраза из «Войны и мира». Тогда она мечтала побывать на таком вечере, какой был там описан, и даже сердилась на Толстого: зачем он говорит так презрительно о людях, которые собрались, чтобы разговаривать о всяких интересных вещах, а не водку пить?..

Сейчас подобный же вечер был ей не в радость.

Рита взяла у официанта с подноса коктейль, но, отпив глоток, поставила бокал на резной столик рядом с китайской вазой.

«Не стоит пить, – подумала она. – Мне надо родить».

Она и не подумала это даже – слова появились в ее сознании так, будто кто-то написал их перед нею прямо на стене. При этом Рита не испытала ни ужаса, ни досады, ни хотя бы удивления своим странным намерением, которого только что и в мыслях у нее ведь не было. Просто встали вдруг перед глазами слова, заставили себя прочитать.

Это следовало осмыслить. Вечеринка у Беттины для такого осмысления явно не подходила.

Рита тихонько выскользнула в прихожую, оттуда на лестницу, по лестнице на улицу.

Глава 11

Когда Рита училась на третьем курсе, она нашла себе отличную подработку: два раза в неделю возила тихого шестилетнего мальчика Васю сюда, на Лесную улицу, в Дом культуры имени Зуева, где он занимался в студии творческого развития. Неизвестно, была ли Васе какая-нибудь польза от того, что два часа напролет ему позволяли рисовать что в голову взбредет вымазанными в краске пальцами и раскрепощаться, играя в джунгли, но Рита благословляла желание его мамы дать мальчику все самое лучшее и передовое.

Пока Вася занимался, Рита сидела в мрачноватой забегаловке возле трамвайной остановки, читала конспекты, разглядывала людей, пила чуть теплый кофе, который посетители называли бочковым, и ела упругие, как резина, пончики. Два раза в неделю она позволяла себе эту общепитовскую роскошь.

И забегаловка, и резиновые пончики вспомнились потому, что улица Лесная переменилась теперь до полной неузнаваемости – стала респектабельной и буржуазной. Рита считала, что это хорошо. Не так уж много в мире людей, которые живут в удобном и красивом пространстве, и нечего делать вид, будто маленькие интерьерные магазинчики, и фермерские лавки со всяческими вкусностями, и этнические кафе, в которых сидят веселые, хорошо одетые люди, смеются, пьют что-то разноцветное через соломинку, – нечего делать вид, будто это нечто само собой разумеющееся.

Только в последний год, когда вдруг стало понятно, что привычный антураж повседневности может ведь и исчезнуть, что жизнь может вернуться к прошлому убожеству, Рита поняла, как все это ей дорого.

Она прошла по Лесной ко входу в метро. Он находился не прямо у Белорусского вокзала, а в недавно появившемся пешеходном квартале. Рита давно собиралась здесь побывать, но до сих пор не было случая.

И вот случай представился. Она стояла посередине маленькой площади между огромными домами и озиралась в некотором изумлении.

Нигде в Москве не видела она пространства, в котором разнообразие было бы таким парадоксальным и таким при этом гармоничным.

Два длинных треугольных здания лучами из стекла и металла сходились к белой церкви с потускневшим золотым куполом и темной островерхой колокольней. Очертания церкви были так строги и старинны, что это даже для Москвы, где церквей все-таки сохранилось немало, казалось удивительным. А треугольные здания, наоборот, были резко современны, и тоже по-настоящему, без пошлости, притворяющейся богатством.

Все линии этого квартала были так точно выверены, так стремились вверх и вдаль, что церковь будто на просеке стояла.

По этой городской просеке Рита и шла сейчас, удивленно озираясь. Вот какой, оказывается, была бы вся Москва, если бы ею занимались талантливые люди! Вот как стройно и точно соединялось бы в ней старое и новое – лучшее из того и другого!

Навстречу ей шли трехметровые фигуры из огромных стальных листов – замысловатые создания авангарда. Конечно, они были неподвижны, но все-таки именно шли посередине улицы, странные, выбивающиеся из всего обыденного, сплошь состоящие из угловатых, тускло переливающихся металлических плоскостей. Их присутствие окончательно убеждало в том, что ты попал в особенный мир – он необычен, но тебе в нем хорошо и свободно.

Во всяком случае, хорошо и свободно было здесь Рите.

В первых этажах домов располагались магазины и кафе. Краем глаза Рита увидела устричный ресторан и улыбнулась. Если бы не церковь – старообрядческая, кажется, – она подумала бы, что идет по Берлину или Нью-Йорку. Но церковь была, и ее старинная стройность придавала улице вид очень московский, очень близкий. И то, что понятный глазу московский вид состоит из таких необычных, таких талантливых линий, было Рите радостно.

«Погоди, – сказала она себе. – Не время архитектурой любоваться. Ты думать сюда пришла? Вот и думай».

Внутренний голос прозвучал своевременно. Рита села на лавочку возле фонтана. Фонтан, правда, еще на несколько секунд отвлек ее внимание. Это даже не фонтан был, а плоскость, вода не била вверх, а веером стекала по круглой черной зеркальной поверхности.

Глядя на плоские водяные струи, думать было естественно – мысли сами собою приобретали стройность.

«Разве я не хотела иметь детей, то есть вообще не хотела, никогда? – думала Рита. – Нет, категорического нежелания я за собой не помню. Но мысль об этом меня всегда почему-то пугала. А почему, собственно? Ну просто… Просто дети всегда были не ко времени. То училась, то за Москву цеплялась, то Германию осваивала, то фирму открывала, то укрепляла, то расширяла… И как я могла во всем этом остановиться? Никак. Тогда – никак. Но теперь-то…»

Теперь ни открывать какое-либо дело, ни расширять имеющееся было невозможно, даже если бы она этого захотела. Это был бы бессмысленный и бесплодный риск.

Простая логика – а Рита давно уже поняла, что в жизни следует руководствоваться только ею, а не смутными предположениями и желаниями, – подсказывала ей: если рожать, то сейчас.

«От нечего делать? – подумала она. – А если да-же так, ну и что? Неплохая причина. Не хуже других многих».

Рита вспомнила, как двадцатилетняя дочь ее приятельницы родила для того, чтобы закрепить за собой некоторую часть состояния своего престарелого любовника. С женой он разводиться не собирался, то есть, может, из-за чего-нибудь и собрался бы, но младенец на стороне не являлся тем обстоятельством, которое могло его на это подвигнуть. Был он не просто богатым человеком, а миллиардером, с двадцатилетней девчонкой жил открыто, водил ее повсюду и всем с гордостью показывал, значит, от ребенка не отвертелся бы. В любом случае проще ему будет выплатить этому ребенку солидную сумму, чем ввязываться в хлопоты и скандалы с его предприимчивой мамашей.

Такую причину рожать девица считала железной, что и сообщала всем знакомым. Услышав это, Рита только плечами пожала и подумала, что рационализм и экстремизм, сойдясь в одной ничтожной личности, образуют опасную для окружающих смесь.

А вот рациональный выбор жизненного промежутка, подходящего для рождения своего собственного, никому не навязываемого ребенка, ничего плохого собою не представляет.

Так же, кстати, как рациональный выбор мужчины, от которого стоит родить.

Рита полагала, что в этом смысле не ошиблась тоже.

Конечно, Гриневицкий не тот, с кем она стала бы связывать свою жизнь. Все у них разное, и все, значит, разное в них. И даже то, что он выглядит старше своих лет – не особенность его внешности, а особенность его жизни. Совершенно Рите не подходящая особенность.

«А вот для ребенка внешность у него как раз подходящая, – подумала она. – В смысле, чтобы от него ребенка иметь. Общий вид, конечно, понурый, но если от этого абстрагироваться… Черты лица правильные. Нос вообще практически римский. И рост высокий. Ну, рост, положим, только для мальчика хорош, а для девочки из-за этого круг подходящих мужчин сужается».

Ей стало смешно и немножко стыдно, что она думает о Гриневицком таким образом. Но в конце концов, не замуж же она за него собралась. А в том качестве, в котором он ее так неожиданно заинтересовал, почему не оценить его со стороны и трезво?

И Рита принялась размышлять дальше.

«Умный он хотя бы? В школе прилично учился, да. Но что я тогда в этом понимала? По математике пятерки, значит, умный, а как оно не в математике, а в жизни… Ладно, будем считать способности к математике некоторой гарантией ума, тем более другие его таланты все равно мне неизвестны. А, вот – кое-что и руками умеет делать, тоже пригодится, ну, если мальчику. Хотя почему именно мальчику? Мне бы, например, тоже не помешало что-нибудь такое уметь. Хоть током бы не стукнуло, когда патрон в торшере меняла. Муж на час!.. А ведь так и вышло».

Она говорила себе все это, в то же время посмеивалась над собой и в то же время понимала, что странное решение, принятое ею без всякой предварительной умственной подготовки, вообще-то не такое уж и странное.

Не верится, что безумная власть, разрушающая сейчас все, что с таким трудом создали для себя обычные люди – интересную работу, уют и отдых, да мало ли что еще! – это навсегда. Невозможно в это поверить, глядя на маленькую площадь со старинной церковью и авангардными фигурами – площадь, сделанную из таланта, как из первоначальной глины. Но верь не верь, а время-то идет. Драгоценное, невосполнимое время своей единственной жизни уходит бессмысленно, мучительно тянется в пустоте непонятного и зловещего ожидания.

И все лихорадочно ищут, чем бы это время занять. Так, чтобы с пользой, если не для настоящего – на это мало кто надеется, – то хотя бы для будущего.

Кто помоложе, едет учиться – в Бостон, в Лондон, в Будапешт. Выучившие заблаговременно немецкий благославляют судьбу: Германия принимает в университеты бесплатно. Не выучившие – спешно учат.

Не имеющие ни энергии, ни денег, ни талантов сдают квартиры и уезжают в Таиланд или на Гоа. Как ни дешевеет рубль, но московских арендных денег на растительную жизнь в этих блаженных краях пока хватает, а дальше видно будет.

Кто-то устраивает для себя растительную жизнь прямо в Подмосковье, в дачном доме, из которого во внешний мир старается выбираться пореже.

И все бегут, бегут от бессмысленности существования, головой, руками, ногами пробивают стенку тупика, в котором неожиданно оказались все, у кого есть обычный здравый разум.

«Ну и я устала от уныния, и мне нужен для жизни какой-то смысл. И он у меня будет».

Подведя таким образом итог своим размышлениям, Рита поднялась со скамейки и, бросив последний взгляд на плоский фонтан, который так замечательно помог ей думать, направилась к ближайшему ресторану. Сквозь его сплошную стеклянную стену она разглядела, что в нем яблоку негде упасть, а официанты носят тарелки с такими стейками, которые будущей мамаше явно не повредят.

Как неожиданны способы, которыми разум подсказывает верные решения! И как тебе повезло, если ты готов понимать его подсказки.

Часть II

Глава 1

– И не уговаривай ты меня, и не убеждай!

Рита видела, что мама не может объяснить свою досаду даже себе самой, а потому то недовольно поджимает, то растерянно распускает губы и нервно крутит уголки одеяла.

– Я тебя не убеждаю, – сказала Рита. – Как тебя убеждать, когда ты элементарных аргументов не воспринимаешь?

– Это для тебя они аргументы! Ты от роду эгоистка, вся в отца.

– Не уверена.

– Хоть в этом мне поверь. Точно такой был. Он самый умный, а мы – насекомые.

– Кто – мы?

– Люди.

– А он не человек был, что ли? – вздохнула Рита. – Ладно, мама, это абстрактный разговор. А проблема конкретная.

– Никакой проблемы нету.

«Господи! – Рита чуть не взвыла. – Проблемы у тебя нету! Лежишь после инфаркта в какой-то дыре, одна – и хоть бы сейчас, хоть бы краем уха меня послушала!»

– Мама, – с трудом сдерживаясь, проговорила она, – пойми же ты: я через два месяца рожаю. Ездить туда-сюда мне тяжело. Я уже и сегодня с трудом приехала.

– Я тебя что, заставляю сюда ездить? – тут же отозвалась мама.

– Не заставляешь. Однако езжу, как видишь. Но больше не смогу. Я в Германию уеду рожать.

– Ну так и я же о том! – Мама с досадой отбросила от себя скрученный угол одеяла. – С какого перепугу мне в Москву перебираться? Ты, значит, оттуда, а я, значит, туда! Резон-то мне какой, а?

– Резон такой, что в Германию я тебя взять с собой не могу. А в Москву могу. И это необходимо сделать, потому что в Меченосце кардиология отсутствует.

Рите казалось, что она заводит эти объяснения раз в пятый или в шестой. Даже ангельское терпение уже иссякло бы, а у нее оно ангельским и не было никогда.

– Инфаркт же вылечили, – тут же ответила мама. – Да это, может, и не инфаркт был.

– Это был инфаркт. А вылечили его или нет, узнать невозможно. Здесь даже УЗИ сердца сделать нельзя. А если повторно случится? Что тогда?

– Что Бог даст, – вздохнула мама. – Если судьба умереть, никакие врачи не помогут. Хоть бы и в Москве.

Эта стена была непрошибаема. Эту крепость не взял бы и хан Батый.

– В Москве я сниму тебе квартиру, куплю приличную медицинскую страховку и найму сиделку, – сжав зубы, проговорила Рита.

– Не жили по-человечески, нечего и привыкать, – ответила мама.

Ребенок сердито стукнул Риту в бок.

«Что ты споришь? – словно бы сказал он. – Не трать время зря».

Он был прав. То есть внутренний Ритин голос был прав, конечно, а не подросший эмбрион у нее в животе. Но думать, что это ребенок вот так, дружески, с ней разговаривает, было все-таки приятно.

– Учти, я тебе теперь не помощница, – сказала мама.

– В каком смысле не… – начала было Рита. И вдруг догадалась: – Считаешь, я тебя для того в Москву зову, чтобы ты с ребенком сидела?

– Ну а зачем верблюда на свадьбу зовут? – пожала плечами мама. И добавила: – Я и посидела бы, с внуком почему ж не посидеть? Да видишь, здоровье какое теперь у меня.

«С этим правда ничего не поделаешь. Поздно ей объяснять. Так до конца жизни и будет всех в корысти подозревать. Как, ну как можно даже предположить, что я от нее выгоды жду? Какая, в конце концов, мне от нее может быть выгода?!»

Но именно так мама и думала. Сознавать это было тягостно.

– Не переживай, дочка. – Наверное, вид у Риты стал такой, что мама решила ее ободрить. – Не помощница я тебе теперь, так хоть не обуза. И то хорошо.

– Хорошо, – машинально повторила Рита.

– Ну и езжай себе в свою Германию. – Мама улыбнулась. – Сколько тебе надо, столько там и будь.

Сколько ей придется пробыть в Германии, Рита не знала. Как пройдут роды, как будет чувствовать себя ребенок, она сама… Может, месяц, а может и полгода, что заранее загадывать?

– Меня в Москву зазываешь, а сама-то вон к немцам рожать едешь, – заметила мама. – Что ж в Москве своей не хочешь?

Рита не ответила. Объяснить маме разницу между родами в Германии и в России, пусть и в Москве, было даже труднее, чем описать ей состояние кардиологии в Меченосце.

Да что маме! Рита и сама не сразу осознала, что всего за какие-нибудь пять последних лет медицина переменилась в мире кардинально. И вместе с ней переменилось отношение к болезням. Они перестали восприниматься как что-то роковое – люди вдруг поняли, что вылечить можно если не абсолютно все, то очень многое, гораздо больше того, что можно было вылечить всего пять лет назад. Осознание этого вошло в умы, укрепилось и стало определять собою повседневную жизнь людей. И не потому, что кто-то постарался их в этом убедить, а потому, что это было правдой.

Может, роды у нее будут самые обыкновенные. Может, никакая особенная помощь ей не понадобится. Но выяснять это опытным путем Рита не хотела. А потому решила рожать там, где для здоровья ее ребенка будет сделано все, что придумано ясными умами всего мира к моменту его рождения.

Ну и как объяснишь это маме, если знаешь, что ее отношение к здоровью, в том числе собственному, определяется словами «Бог дал – Бог взял»?

– В Москве другое отношение к людям, – сказала Рита.

– Это да, – согласилась мама. – Сумасшедшая ваша Москва. В ней не то что рожать, воду из-под крана пить нельзя. То ли дело у нас в Меченосце! Родник через дорогу, я с канистрой хожу.

Больше Рита ничего говорить не стала. Ей было досадно, что она проехала сто пятьдесят километров за рулем, а теперь придется проехать столько же обратно, и все это без малейшего смысла. Только спина заболела.

– Ты Андреевне денег дай, сколько не жалко, – сказала мама. – Она и зайдет ко мне, и поможет. В туалет-то я сама хожу, но помыться или там что… И в магазин сходит. Только евро эти свои не давай, – предупредила она. – Андреевна их боится. Рублей оставь.

– Рубли обесцениваются, – сказала Рита.

– Кто тебе глупость такую сказал? С чего им обесцениваться? Да мы бы и знали, если б так.

«Откуда, интересно, вы с Андреевной знали бы, если по телевизору не говорят?» – подумала Рита.

Но произносить это вслух, конечно, не стала. Какой смысл?

– Дам рубли, – кивнула она.

Рита вышла из дома в том состоянии, которое ненавидела в себе и за которое ненавидела бы себя, если бы могла сейчас испытывать сильные чувства. Это было раздражение, притом раздражение пустое, не ведущее ни к каким действиям по исправлению раздражающей ситуации.

А как ее, ситуацию эту, исправишь? Перебираться в Москву мама отказывается категорически. Лечиться, значит, тоже, потому что лечить кардиологическое заболевание в Меченосце невозможно. Второй инфаркт может случиться в любую минуту. Рядом при этом окажется только дура-соседка, если вообще кто-нибудь окажется. Рита в этот самый момент, возможно, будет находиться на родильном столе в городе Бонне. Логически объяснить все это невозможно. Да и никак невозможно объяснить.

«Нельзя за руль в таком состоянии, – подумала она. – Посиди пять минут, успокойся».

Она села на лавочку на детской площадке. Воздух сумеречно густел, словно становился водою. Ей казалось, что она тонет в этой темной воде.

Давно Рита не уезжала из Меченосца с таким тяжелым чувством. То есть общение с мамой и раньше тяготило, но раньше не так все же явно обрушивалось на нее то, что Чехов называл гуртовым невежеством и считал разновидностью стихийного бедствия. В десятом классе задали по литературе доклад о письмах Чехова, тогда Рита и прочитала эти его слова, и запомнила, но как-то абстрактно запомнила, безотносительно к собственной жизни. Да и какое отношение это могло иметь к ее тогдашней, шестнадцатилетней, жизни?

А сегодня стихийная сила невежества обрушилась прямо на нее, и из-за того, что она исходила от родной матери, Рите стало совсем тошно.

Ребенок у нее в животе вертелся волчком. Он вообще был активным, этот то ли мальчик, то ли девочка, да и хитрым, наверное, раз лежал так, что врачи не могли определить его пол. Или не хитрым, а скрытным. Или предусмотрительным. Или безалаберным. Рита не могла его понять, поэтому относилась к нему с некоторой опаской.

– Привет, – услышала она и подняла глаза.

Вот так здрасьте! Отец ее ребенка стоял перед нею и смотрел на нее со спокойным безразличием. А как он, собственно, должен был на нее смотреть? Они не виделись с момента зачатия. И не сказать, чтобы Рита жаждала его увидеть.

– Привет, – ответила она. – А ты что здесь делаешь?

Гриневицкий пожал плечами на глупый Ритин вопрос.

– Мимо шел, тебя увидел, подошел.

В Меченосце же все рядом. Идешь по своим делам – обязательно мимо знакомого пройдешь. И почему не подойти?

Рита окинула его быстрым взглядом. А вдруг она сейчас поймет, что этот мужчина перестал быть ей посторонним? Все-таки беременность полна загадок, это она за семь месяцев успела заметить.

Никогда не была слезливой, а недавно разрыдалась от сентиментального спектакля «Посвящение Еве», на который пошла с приятельницей в Театр Вахтангова. Всю жизнь терпеть не могла тыкву, а в последние полгода поедала ее во всех возможных видах, чуть не корки готова была глодать, а вчера даже ночью встала, чтобы сварить себе тыквенную кашу. Никогда не боялась высоты, в Диснейленде опробовала самые безумные аттракционы, а теперь голова начинала кружиться оттого, что просто смотрела на Старопименовский переулок из окна своей квартиры.

В общем, Рита не очень удивилась бы, если бы ей захотелось броситься Гриневицкому на шею. Вот некстати был бы такой порыв! Как она это ему объяснила бы?

К счастью, подобного порыва у нее не возникло. Мужчина, который сутулясь возвышался над нею сейчас, был привлекателен для нее не больше, чем в ту минуту, когда она увидела его на встрече одноклассников. То есть до той минуты, когда выпила лишнего.

Вообще, следовало с неловкостью признать, что бурная июньская ночь, имевшая такие важные для Риты последствия, явилась всего лишь результатом легкого опьянения. Она даже со страхом проходила в Бонне обследование: а вдруг ее состояние в момент зачатия как-нибудь сказалось на ребенке? Но обследование не показало никаких аномалий, да и врач в клинике ее на этот счет успокоил: ведь вы, фрау Германова, не страдаете алкоголизмом, вряд ли несколько рюмок текилы могли оказать негативное воздействие на зачатие.

Да, отцом ее ребенка стал случайный мужчина, и семь прошедших месяцев ничего в этом смысле не изменили. Ей не хочется упасть в его объятия, припасть к плечу, ловить его темный взгляд, и не хочет она, чтобы его ладони, его широкие длинные пальцы – он как раз вынул руки из карманов полушубка – коснулись ее щек.

Убедившись в этом, Рита вздохнула с облегчением.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.

Рита насторожилась. С чего вдруг такие вопросы?

Наверное, Гриневицкий заметил ее настороженность.

– Я твоей матери деньги недавно относил, со стройматериалов сдача осталась. Она сказала, что ты на седьмом месяце, – объяснил он и поинтересовался: – Это не после той ночи, случайно?

Он спросил об этом так же спокойно, так же почти безразлично, как смотрел на нее.

«Мы относимся друг к другу одинаково, – поняла Рита. – Что ж, это хорошо. По крайней мере можно не врать».

– После той, – кивнула она. – И именно случайно.

– Тогда почему рожать решила?

Все-таки его тон несколько уязвил ее. Не то чтобы Рита ожидала, что он упадет перед ней на колени и обхватит ее живот со слезами счастья, но полное равнодушие…

«Этот ребенок – мой и больше ничей. Я так решила, и теперь только подтверждается, что это так и есть. И почему он должен быть неравнодушен к моему ребенку? Что их связывает, кроме набора молекул? Ничего».

– Рожать я решила по своим личным причинам, – сказала она. – Объяснять их тебе я не обязана.

– Это да, – кивнул он. – Я не должен был спрашивать.

– Ну вот и не спрашивай, – отрезала Рита.

«Смотришь как на березу придорожную – получи», – злорадно подумала она при этом.

Но тут же устыдилась собственного злорадства. В конце концов, человек ей ребенка сделал. Дурное дело, конечно, нехитрое, но для нее обернулось благом. Так бы, может, ей и в голову не пришло рожать.

– Ну а здоровье-то как? – снова спросил Гриневицкий.

– Нормально, – пожала плечами Рита. – Я что, выгляжу больной?

– Невеселой, во всяком случае. Нахохлилась, на холодной скамейке сидишь. От большой радости, что ли?

– Да это из-за мамы, – вздохнула Рита.

– А что с ней?

– Инфаркт недавно был. В Москву переезжать не хочет. А я сюда ездить не хочу. То есть не могу. Ну, скоро не смогу. И что с ней делать?

– Понятно…

– Ничего понятного. Ничего! Почему все это, зачем…

– Она же здесь всю жизнь прожила, Рит, – заметил Гриневицкий. – Старому человеку трудно меняться.

– Ей шестьдесят два года, тоже мне старость! – фыркнула Рита. – Ой, да не могу я об этом. Мне, знаешь, от всего такого кажется, что меня накрыли подушкой и я вот-вот задохнусь. Всю жизнь от безнадеги бегу, а от маминой ее разновидности не убежишь ведь. Ладно! Ехать пора.

Рита встала со скамейки. Гриневицкий возвышался теперь над нею не так явно, все-таки и она ведь роста не маленького. Зачем он носит дурацкую кроличью шапку? Она думала, их уже не бывает – вот таких, с опущенными ушами, на которых завязки болтаются. Хотя – почему бы и нет? Январь, холод.

Рита поняла, что специально цепляется сознанием за мелкие и посторонние детали, чтобы отвлечься от главного: приехала в Меченосец без толку, настроение самое что ни на есть унылое, и вдобавок еще возвращаться в Москву придется в темноте. И все это по собственной глупости.

– Рита, – сказал Гриневицкий, – ты уверена…

– В чем? – подождав окончания фразы и не дождавшись его, спросила она.

Может, он хочет ей объяснить, что рожать от него – не самое правильное ее решение?

– Что можешь ехать одна и в темноте, – закончил он.

– Я делаю только то, в чем уверена, – ответила она. – И всегда так было, если ты помнишь.

– Я помню.

– Пока, Митя, – сказала Рита. – Я тебе за ребенка благодарна.

Мелькнула в свете фар его сутулая фигура, нелепая из-за кроличьей шапки с опущенными ушами, и исчезла в зимних сумерках.

Глава 2

От мамы Рита вышла в раздражении, потом отвлеклась на разговор с Гриневицким и из-за всего этого забыла купить себе в дорогу воды. Пришлось свернуть на заправку.

В январских сумерках над дверью магазина безостановочно мигали лампочки, и от этого возникала тревога, хотя вообще-то должно было, наверное, возникнуть счастье или хотя бы воспоминание о нем, лампочки-то остались после новогодних праздников.

Ни счастья, ни чего-либо ему подобного не ощущала, похоже, не только Рита, но и продавщица. Она взяла у Риты деньги за воду с таким равнодушным видом, какого счастливый человек иметь не может. И стоящий рядом с прилавком мужчина, с которым эта не старая еще женщина разговаривала, смотрел на свою собеседницу с тем же равнодушием, с тем же безразличием к людям, к событиям и, наверное, к себе самому.

«Да что же это со мной? – подумала Рита. – Почему я замечаю только мрачное? Ну да, есть трудности. Но в целом же все у меня неплохо. Через два месяца ребенок родится. Он – тьфу-тьфу! – вроде бы здоров. Бизнес работает. Ни шатко ни валко, да, но по-другому сейчас в любом случае невозможно, так что и бизнес, можно считать, в порядке. Даже няня уже найдена! От чего ж уныние такое?»

Она вернулась в машину, выпила воды, тронулась с места. В сумерках, почти в темноте уже, окрестности казались безлюдными, как лунный пейзаж.

Через полчаса Рита поняла, что ее тревожное уныние все более определенно становится просто тревогой, и причины этой тревоги не метафизические, а самые что ни на есть конкретные: живот у нее начинает схватывать, и это не обычный мышечный тонус, а что-то совсем другое, незнакомое, неприятное, все более и более сильное, болезненное…

«Этого не должно быть! – холодея от страха, подумала она. – Это… рано еще!»

Но это было, и это были самые настоящие схватки. Рита и сама не понимала, как догадалась об этом, но сомнений в правильности догадки у нее не было.

Она съехала на обочину, остановилась, включила аварийный сигнал. И только после этого подумала: а зачем? Что она пережидает здесь, между Владимиром и Киржачом, на темном шоссе, по которому проносятся мимо нее редкие автомобили?

«Поскорее ехать надо! – У нее в голове словно тревожная лампочка запульсировала. – Я же сейчас прямо в машине рожать начну!»

Эта мысль так ужаснула Риту, что руки и ноги у нее задрожали, ослабели и совершенно перестали слушаться. Вдобавок она почувствовала, что ее воля, вместо того чтобы привычно держать прочным каркасом, бьется у нее внутри беспорядочно, панически, как залетевшая в комнату птица.

Она расстегнула брюки, широкие, специально предназначенные для беременных. Легче от этого не стало.

Рита скрутила крышку с бутылки, вылила оставшуюся воду в сложенную лодочкой ладонь и плеснула себе в лицо. Это помогло унять панику. И схватки она перестала чувствовать – показалось, может? Она приободрилась, выключила аварийку и тронулась с места. Зачем паниковать? Понятно же, что надо делать: на всей скорости мчаться в Москву, на Севастопольском проспекте есть отличная клиника, то есть все говорят, что отличная, придется довериться общему мнению, выбирать уже не приходится…

Именно так, на полной скорости, Рита проехала километров двадцать. Потом схватки возобновились, и ей снова пришлось остановиться. Ехать, когда в глазах темно от боли, она не могла. Но сидеть в неподвижной машине было плохо в другом отношении: ужас полного одиночества, ужас беспомощности был так силен, так резок, что немногим отличался от физической боли.

Второй приступ схваток оказался сильнее и длительнее.

«Надо трезво смотреть на происходящее. До Москвы могу и не доехать, – поняла Рита. – Значит, до ближайшего поста, а там посмотрим».

Дорога от Меченосца до Москвы знакома во всех подробностях. Ближайший пост километрах в пяти. Возможно, она успеет доехать до него раньше, чем схватки начнутся снова.

– И совсем не обязательно, что я там рожать начну. – Эти слова Рита уже не подумала, а произнесла вслух. – Просто остановлюсь. Попрошу «Скорую» вызвать. А она до Москвы довезет. Хоть до какого-нибудь роддома!

Последнюю фразу она выкрикнула со слезами. Схватки начались снова, перед глазами замелькали блестящие пятна, ноги свело, руки тоже, и если бы машина не была с автоматической коробкой, Рита не проехала бы и тех километров, которые оставались до поста.

Возле него она остановилась так, что ее невозможно было не заметить – из-за резкого торможения ее машину развернуло на сто восемьдесят градусов, и она чуть не врезалась в бетонный блок.

Из стеклянной будки выскочил парнишка в бронежилете, бросился к Ритиной машине.

– Ты что?! – кричал он на бегу.

Рита слышала его крик, потому что распахнула дверь. Через дверь же она увидела, что он держит наготове автомат. Вероятно, ее лихой маневр был похож на террористическую атаку.

– Я рожу сейчас! – закричала она в ответ. – Помогите, пожалуйста!

Для убедительности она развернулась на сиденье так, чтобы стал виден ее большой – врачи говорили, что для семи месяцев даже слишком большой – живот.

Она не ошиблась: парнишка заметил его, как только подбежал к машине.

– Ого! – сказал он. – Вам плохо, что ли?

– Ну да, – кивнула Рита. – У меня схватки начались. Прямо в дороге.

– Кто ж в таком состоянии выезжает? – хмык-нул он.

– Ну а если надо? – морщась от боли, пожала плечами Рита.

– Надо!.. А мужик куда смотрел? Я свою даже в магазин одну не отпускал. Давайте, девушка, выходите.

Он протянул руку. Рита схватилась за нее, но тут же вскрикнула и жалобно пробормотала:

– Я не могу. Честно, не могу! Я бы вышла, если б могла.

– Не в машине же рожать! – Он обернулся, крикнул: – Коль, вызывай «Скорую», тут женщина рожает! – Потом повернулся обратно к Рите и сказал: – Минут пять подождите хоть. Мы вас сейчас в помещение перенесем.

Рита кивнула и одновременно вскрикнула: схватка не то что повторилась, а стала такой сильной, что напоминала уже и не схватку даже, а что-то совсем другое – пугающее своей окончательностью.

Парнишка побежал обратно к стеклянной будке, а Рита до отказа откинула назад спинку сиденья. Может, боль пройдет, если она приляжет? Но боль не только не прошла – опустилась в самый низ живота и тут же увеличилась в размерах так, что объяла ее всю, от макушки до пяток.

– Но это же не может… Час всего, как схватки… Не так же сразу рожают!

Изо рта у нее вырывались не слова, а отрывистые вскрики.

– Вот всё-то вы знаете! – сквозь пелену боли услышала она. – Такие прям самостоятельные, прям это!..

Это уже другой полицейский говорил, постарше, за ним парнишка и бегал. Он не говорил, а хрипло гудел и весь был как с карикатуры: пузатый, с обветренным лицом, с тугими щеками и почти из-за них не видными маленькими глазками.

– Давай, девушка, – хрипло прогудел он. – Ложись, понесем тебя. Родишь, так хоть ребенок на одеяло вывалится.

Рита увидела, что первый испуганный парнишка, и этот толстощекий, и еще двое в форме держат за углы одеяло. Такой способ транспортировки не выглядел надежным, но выбирать не приходилось. Рите казалось, что стоит ей встать на ноги, как ребенок в самом деле вывалится из нее. Да и не могла она встать на ноги, и непонятно, почему.

Охая и хватаясь за живот, она сползла с сиденья на одеяло, и полицейские потащили ее к стеклянной будке.

– Куда вперед ногами заносишь! – гаркнул толстощекий, когда входили в дверь. – Живая пока что.

Ее положили на диван, она сняла куртку, стянула брюки и накрылась одеялом.

– Спасибо… – пробормотала Рита. И спросила: – «Скорую» вызвали?

– Вызвали, вызвали, – ответил толстощекий.

При свете стало видно, что лицо у него не только обветренное, но и красное. Даже сизое.

– А дождешься? – спросил он. – Схватки когда начались-то?

– Недавно, – проговорила было Рита…

И тут же поняла, что не дождется никакой «Скорой», что роды начались, что принимать их некому, и, может, она от этого умрет, а ребенок ее умрет точно, потому что не может недоношенный младенец выжить, появившись на свет в этой сырой стеклянной будке, среди этих ничего не понимающих людей, и… Больше ничего она думать уже не могла, и крик не могла сдержать, и вцепилась в руку краснолицего человека так, что, наверное, он и сам должен был бы закричать.

Но он не закричал, а приказал кому-то:

– Обогреватель посильней включи. И чайник. И аптечку давай. Руки водкой мне облей, там бутылка в ящике. И себе тоже.

Кто и как выполнял эти распоряжения, Рита не видела. И даже не из-за боли не видела, а из-за чувства, которого она совсем не ожидала. Оно было не только неожиданно, но и необъяснимо, это чувство, и все-таки оно охватило ее – именно теперь, в одинокой стеклянной будке, затерянной на безлюдных пространствах, окруженной тьмой и холодом.

Она не знала, как его назвать. Она просто поняла вдруг, что ужас одиночества, ужас полной своей беспомощности, тот ужас, который она испытала, сидя в съехавшей на обочину машине, – он закончился. Не было в облике людей, которые ее теперь окружали, ничего такого, что могло бы ее успокоить, ничто не свидетельствовало, что они в состоянии принять роды, но уверенность в том, что смерть не поглотит ее, наполнила Риту физически, вытесняя даже боль.

Только отчасти вытесняя, впрочем. Роды начались, и ничего подобного этой боли Рита не испытывала никогда. Ее разрывало изнутри, она знала, что сейчас, вот сейчас, через минуту, лопнет, как перекачанный футбольный мяч, и все внутренности вылетят из нее, и она все-таки умрет, потому что невозможно выжить после того, как это случится.

– Все, хватит орать, тужься давай! – слышала она. – Теперь посильнее, голова уже вышла. Тужься, говорю, выталкивай его! Задушишь ребенка же! Вот так, правильно…

Рита не понимала, правильно или неправильно выталкивает из себя ребенка – она лишь выполняла то, что приказывал ей хриплый голос, и только все сильнее сжимала руку человека, которому этот голос принадлежал.

– Держи его, Саня! – услышала она. – Готово – родила!

И боль прекратилась. То есть, может быть, она прекратилась раньше, чем прозвучали эти слова, может, и не прекратилась совсем, а просто уменьшилась, но Рита почувствовала, что боли нет, а вместо нее… То, чем сменилось боль, было больше ее тела, разума, сердца – больше всего, что она до сих пор знала в жизни. Ничего она, оказывается, не знала в своей жизни, самоуверенная дура!

– Господи… – задыхаясь от восторга – нет-нет, это слишком маленькое, слишком приблизительное слово! – всхлипнула она. – Что же это?..

– Почему – что? Девчонку родила, – сказал человек, стоящий у ее изголовья. – Эх, лучше б парня! С вами вон горе одно.

И в ту же секунду, как он это сказал, Рита услышала слабенький скрип. Именно скрип, но не дверей, не снега, а человеческого голоса.

– Это она?! – Рита приподнялась на локтях. – Где она?!

– Погоди, не дергайся, – сказал ее краснолицый акушер. – Сейчас пуповину перережем. Да не трясись ты, Санек! – добавил он, обращаясь уже не к ней, а к тому парнишке, которого Рита увидела первым. Он стоял теперь прямо перед ней, держа в руке ножницы, и вид у него в самом деле был бледный. – Ничего страшного, сам же видишь. Природа, она свое возьмет, главное, не мешать. Режь давай.

– Может, лучше ты, Николай Василич? – жалобно проговорил Санек.

– Не, давай сам, – возразил Николай Василич. – Я-то два раза уже роды принимал, вот так точно, на посту. И ты учись. Мало ли, как жизнь сложится.

– Это что у вас тут творится? – услышала Рита.

И сразу же комнатка наполнилась запахом лекарств, звяканьем инструментов и голосом высокой сердитой женщины в форме «Скорой».

– Руки хоть простерилизовали? – спросила она, подходя к Рите. И скомандовала Саньку: – Ножницы убери. И всё, всё – давайте все отсюда. Мы теперь сами.

Странно, но именно с появлением врача Риту охватила паника.

– Он недоношенный! – со слезами воскликнула она. – Она… девочка… Она на седьмом месяце… Я раньше времени…

– Да вижу, мамаша, вижу, – сказала врач.

– Что видите? – холодея, проговорила Рита.

Прошедший было ужас охватил ее снова. А вдруг ребенок уже умер?!

– Все в порядке. – Врач перерезала пуповину и быстро завернула тихо поскрипывающего ребенка во что-то белое, извлеченное из медицинского чемодана. – Жива твоя девочка, и здоровая будет. В рубашке родилась.

– Она?

– Ты. Могла бы прямо на шоссе родить. А так – повезло тебе. Бога благодари. И милицию. Полицию, то есть.

И все время, пока эта суровая врачиха возилась с нею, пока несли ее на носилках в «Скорую», накрыв одеялом чуть не с головой, и рядом несли сверток с девочкой, Рита, всхлипывая, благодарила всех, кто дал ей испытать страх, отчаяние, боль – и небывалое, невозможное, но теперь уже неотменимое счастье.

Глава 3

Может, и хорошо, что девочку отдали домой только через два месяца.

Во-первых, месяц Рита сама провела в больнице: выяснилось, что экстремальные роды прошли для нее не так уж благополучно, чуть сепсис не начался.

Во-вторых, за тот месяц, когда ее из больницы уже выписали, а ребенка еще нет, Рита успела к нему привыкнуть. Она даже не заметила, когда же сморщенное, красное, неподвижно лежащее в кювезе существо, один вид которого повергал ее в отчаяние, округлилось, посветлело, как-то разгладилось и превратилось в настоящего младенчика, даже именно в девочку – волосики длинные и светлые, ресницы темные, губки бантиком. Глаза только непонятного цвета, ну так они и у Риты такие же.

А в-третьих, ребенка выдали ей как-то обыденно и отдельно, не пришлось наблюдать толпу обалдевших от счастья отцов и прочих родственников и испытывать неловкость оттого, что ее никто не встречает. Впрочем, может, Рита и в любом случае не испытала бы никакой неловкости, не тот у нее был характер.

Но – вот именно что был. Рождение девочки переменило его гораздо сильнее, чем беременность, во время которой Рита и так уже удивлялась происходившим в ней переменам. Теперь же ей казалось, что в ней переменилось все, снаружи и внутри, и оттуда, изнутри себя, она смотрит на внешнюю жизнь совсем другими глазами.

Она отвернула кружевной угол конверта. Девочка спала. Ее кормили смесями, потому что молоко у Риты иссякло, едва появившись. Может, от обильного искусственного питания она и набрала вес так быстро. Носик едва виднелся между круглых щечек, и во сне девочка явно видела еду, очень уж выразительно причмокивала. Потом она улыбнулась во весь рот. Рита засмеялась. На одном из мамашечьих форумов она прочитала, что такая младенческая улыбка называется желудочной. Но от этого она не выглядела менее трогательно.

В общем, ничего важнее и лучше девочки в ее жизни нет и не будет, это понятно.

Рита поскорее опустила угол конверта и вышла на улицу. И вот, кстати, хорошо еще, что стоит не январь, а март. Пусть он холодный и сырой, но весенним днем везти домой своего ребенка как-то веселее: кажется, что твоя жизнь скоро расцветет вместе с общей весенней жизнью.

Рита собиралась везти девочку из роддома самостоятельно, но в последний момент испугалась и позвонила Леве. Он и дал «Мерседес» со своим водителем, уверив Риту, что более опытный возит только президента, да и то не факт.

– Поздравляю.

Голос водителя звучал с вежливым безразличием. Но ей восторги от него нужны, что ли? Едет аккуратно, этого вполне достаточно.

И то, что квартира встречает полной тишиной – а чем еще она могла бы встретить? – в общем-то, хорошо: хоть многие и говорили, что шум не мешает младенцам спать, Рита не была в этом уверена.

Она положила девочку на свою кровать, развернула конверт, сняла с нее шапочку. Та даже не шевельнулась.

«Может, разбудить? – подумала Рита. – Ей же есть пора».

Но будить ребенка показалось ей глупым, да и жалко было. Она даже не стала заглядывать на мамашечий форум, чтобы спросить, надо ли это делать. Вообще, она с первых же минут после того как девочка оказалась дома, поняла, что каким-то непонятным образом знает, что надо делать, а что нет. И это неожиданное и точное знание тоже было частью произошедших с нею перемен.

Рита вышла из спальни и сразу услышала, что во входную дверь стучат. Это удивило и насторожило: почему не звонят, кто это вообще? Она на цыпочках вышла в прихожую, посмотрела в глазок… И сразу распахнула дверь, и сразу квартира наполнилась многоголосым шепотом, который вообще-то был восклицаниями, только в тихом регистре.

– Ой, Рит! – восклицательно шептала Оксанка Прохоренко. – Ой, какая ты молодец! Как мы тебя поздравляем!

– Ты извини, что мы без предупреждения! – Люда Терехова присоединилась к Оксанке. – Но ты и не пустила бы сегодня, может, а посмотреть же охота! Мы только одним глазиком и сразу уйдем, честное слово!

– Все трое – одним глазиком? – засмеялась Рита.

Обыкновенно засмеялась, не шепотом, и одновременно смахнула слезы. Появление однокурсниц, соседок по студенческому общежитию, тронуло ее. Ей теперь то и дело приходилось сдерживать сентиментальные слезы, она этому и не удивлялась уже.

– Не волнуйтесь, девчонки, – сказала Рита. – Младенец на нас всех вообще внимания не обращает.

– А на что он у тебя внимание обращает? – с любопытством спросила Люда. – Она то есть. Ты ее как назвала, кстати?

– Имя пока не придумала. Внимания не обращает ни на что. Спит и улыбается желудочной улыбкой.

– Ой, Ритка, ты феномен! – уже не шепотом воскликнула Оксанка. – Уже все про ребенка знаешь, уже освоилась! Когда успела?

– Да Ритка же всегда все успевала, – сказала Оля Веселова, третья Ритина соседка по общежитской комнате. – Девочка-семиделочка. Вы забыли, что ли?

– Ничего мы не забыли. – Люда сняла пальто, сапоги и босиком прошла по коридору. – Ну покажи ее, Рит, а?

И, не дожидаясь ответа, зашла в спальню.

– Уй-ти-пусиньки! – донеслось оттуда. – Ой, какая красавица! Девчонки, вы только гляньте! Просто Спящая красавица!

Оксанка и Оля тоже ринулись в спальню, восторженный писк сделался таким громким, что даже безмятежный младенец его расслышал.

– Ритка, она проснулась! – закричала Оля. – Ой, какие глазки! Зеленые глазки, точно твои, Рит!

– Поменяются еще, – уверенно заявила Оксанка. – Мои оба с голубыми родились, а теперь у одного серые, у другой карие.

– А волосики! – Людка все не могла успокоиться. – Длинные какие, а? А вот мы тебе скоро стрижку сделаем, хочешь, лапочка? Стрижку под мартышку!

– Фу, что ты на ребенка говоришь? – возмутилась Оксанка. – Какая она тебе мартышка?

– Ну хватит, девушки, хватит!

Рита наконец пробилась к кровати. Девочка в самом деле проснулась и, поворачивая голову то направо, то налево, разглядывала склонившихся над ней вопящих теток. Рита готова была поклясться, что она их именно разглядывает, притом с интересом. Хотя вряд ли это было так, просто восторг застил Рите глаза. Восторг и счастье.

– Уходим, уже уходим, – закивала Люда. – Мы правда на пять минут заскочили, Рит. Там подарки в коробке, посмотри потом. Коврик развивающий купили, знаешь такой? В четыре месяца можно на него ребенка выкладывать. Там всякие веревочки, она их будет развязывать. И пуговицы пришиты, чтобы застегивать училась.

Рита не была уверена, что в четыре месяца ребенок сможет что-то развязывать и застегивать, но возражать не стала. Мало ли как устроена та сияющая жизнь, в которую она вступает! Все там новое, все незнакомое.

– Почему же на пять минут? – сказала она. – Чаю хоть выпьем.

– Не-не-не! – воскликнула Люда. – Тебе не до нас, мы же понимаем.

– Мы потом еще раз придем, – добавила Оксана. – В настоящие отведки.

Они пощебетали еще немного над девочкой, которая по-прежнему не плакала, а разглядывала их с непроходящим интересом, и выпорхнули в прихожую, а оттуда, расцеловав Риту, на лестницу. Коробку, перевязанную розовой лентой, оставили на полке у зеркала.

Рита вернулась в комнату. Девочка уже обеспокоенно хныкала. Конечно, захотела есть, тут не ошибешься.

Рита побежала в кухню, высыпала в бутылочку смесь из маленького пакета, залила водой, взболтала. Смесь она заказала в интернет-магазине в Германии, а секретарша ее боннского партнера отправила посылку в Москву экспресс-почтой.

Из комнаты уже несся громкий крик. Рита испугалась. Наверное, нет ничего страшного в том, что ребенок покричит пять минут в ожидании еды, и не с этим ее страх был связан.

Просто она вдруг поняла, что осталась с ребенком наедине. И так теперь будет всегда. И все, что будет происходить с ее девочкой – во всяком случае, в обозримом будущем, – полностью будет зависеть от ее, Ритиных, действий.

Всегда. Только от нее. Есть чего испугаться!

Но размышлять об этом сейчас было некогда. Рита капнула молоко из бутылочки себе на руку – вроде теплое, но не горячее – и побежала в комнату.

В спешке она забыла, что ребенка надо сначала переодеть. Но девочка так вцепилась в соску, что Рита решила: это успеется. Главное, ест! Весь первый месяц ее кормили зондом через нос; вид неподвижного тельца в прозрачном кювезе не забылся до сих пор. А мысль о том, что до кювеза девочку чудом довезли живую… Нет, об этом лучше совсем не вспоминать.

Поэтому она сидела не шевелясь, держа на руках громко причмокивающего ребенка, и никакая сила в мире не заставила бы ее даже пошевелиться. Впрочем, длилось это недолго.

«Ну вот, опять заснула! – Рита погладила пальцем раскрасневшуюся от сосательных усилий щечку. – И что теперь делать, переодевать? Или пусть спит?»

Определенного ответа на этот вопрос, скорее всего, не было. Рита подержала девочку столбиком, чтобы та отрыгнула воздух, потом положила ее на кровать и решила посидеть рядом и подождать, что будет дальше.

Но посидеть не удалось. В дверь позвонили.

«Ну, девчонки! – подумала Рита. – Подарок какой-нибудь оставить забыли, что ли?»

Она отодвинула ребенка подальше от края кровати и пошла открывать. Она была так уверена, что это девчонки вернулись, что даже не посмотрела в глазок.

И зря не посмотрела. Открыв дверь, Рита увидела Гриневицкого.

– Ой! – непроизвольно воскликнула она. – Ты… что?

– Рита, здравствуй, – сказал он. – Я тебе надоедать не буду, не думай. Но может… Может, ты мне ребенка покажешь?

Рита пришла в себя мгновенно. От него исходила угроза. Да, безусловно. Он пришел для того, чтобы сказать: это такой же мой ребенок, как и твой, я имею право его видеть, и ты мне этого не запретишь.

Ничего подобного он не сказал, конечно. Но смысл его появления был именно такой.

– Зачем? – глядя на него исподлобья, спросила она.

– Я не собираюсь предъявлять на нее права, – ответил он. – Просто… Ну, это не по-человечески, даже не глянуть. А я уже однажды поступил не по-человечески, и…

Он осекся.

«Когда это ты не по-человечески поступил?» – чуть не спросила Рита.

Но не спросила. Она не видела его двадцать пять лет. За это время можно было поступить не по-человечески тысячу раз. Хоть каждый день можно было так поступать. И какое ей дело до его поступков?

Но и держать его на пороге тоже было бы глупо.

– Митя, – сказала Рита, – показать-то я могу. Только я не хочу, чтобы… В общем, я ее родила – тебя не спросила. Семью с тобой создавать у меня нет ни малейшего желания. Это все для меня пройденный этап, понимаешь? Вот это вот – что сильное мужское плечо обязательно должно быть, опереться, и все такое. Не всем они нужны, опоры эти и плечи. А раз так, зачем тебе ее видеть? Ты что, по выходным с ней встречаться собрался? Праздничный отец? Этого не будет, сразу тебе говорю.

Он молчал. Что означает его молчание, Рита не понимала.

– Ладно, заходи, раз приехал. – Она сделала шаг в сторону, освобождая вход в квартиру. – Откуда ты, кстати, узнал, что ее сегодня выписывают?

– У матери твоей спросил.

– А она откуда узнала? – удивилась Рита. – Я ей точный день не сообщала.

– Она и не знала. Я примерно предположил.

Пока они так разговаривали, Гриневицкий вошел в квартиру, и Рита наконец закрыла входную дверь.

– Где руки помыть? – спросил он, сняв ботинки и пальто.

– Можешь не мыть. На руки ее брать не обязательно. Она вон там. Только она спит.

Гриневицкий вошел в комнату. Рита пошла было за ним, но остановилась. Ей стало не по себе. Ощущение было смутным, природа его была ей непонятна. Тревожная это была природа.

Не входя, Рита все-таки заглянула в спальню. Гриневицкий стоял у кровати, глядя на девочку. Из-за его широких сутулых плеч ее не было видно. Риту охватила паника. Показалось вдруг, что сейчас он наклонится, возьмет ребенка и уйдет. И как она его остановит, вот такого?

«Глупости! – мысленно прикрикнула она на себя. – С чего вдруг цыганщина в голову полезла? Ничего же страшного не происходит. И… что, собственно, происходит?»

Этого она как раз и не понимала. Потому и запаниковала, наверное. Ну конечно. Она не любит что бы то ни было не понимать.

Рита прикрыла дверь в спальню и стала ждать, когда он оттуда выйдет. Бояться нечего. В окно с ребенком на руках, надо думать, не вылезет.

Гриневицкий появился минут через пять. Что за мысли у него в голове, по-прежнему было непонятно.

«Ну и хорошо, – подумала Рита. – Судьбоносных заявлений не делает, спасибо и на том».

Ее тревога слегка унялась.

– Как ты ее назвала? – спросил он.

– Пока никак, – ответила она. И непонятно зачем добавила: – А что, будут пожелания?

– Пожеланий не будет, – усмехнулся он. – Если что, звони.

– Что – если что?

– Мало ли.

Он положил на консоль в прихожей какую-то бумажку, быстро надел ботинки, пальто, открыл входную дверь и вышел.

«Хоть попрощаться мог бы, – сердито подумала Рита. – Какие мы обидчивые!»

Приподнятое настроение было если не совсем уничтожено – в конце концов, что значат любые неловкости по сравнению с тем, что у нее теперь есть девочка? – то все-таки подпорчено.

Она взяла с консоли оставленную Гриневицким бумажку. Это было что-то вроде визитной карточки.

– Гриневицкий Дмитрий Алексеевич, – вслух прочитала Рита.

«Муж на час», – крупными буквами значилось под номером телефона.

«Слава богу, это кончилось, – с облегчением подумала она. – Испуган, обижен – мне-то какое дело? Главное, больше не появится. И хорошо».

Глава 4

Как опрометчиво Рита простилась с унынием! Как наивно было думать, что с появлением Маши оно ей больше не грозит!

Дело было, конечно, не в том, что в момент рождения ребенка всегда наступает душевный подъем, а потом его сменяет рутина: бессонные ночи, простуды, режущиеся зубки и прочие штампованные тяготы, из которых не слишком умные или слишком избалованные жизнью люди выстраивают итоговый штамп – безрадостную картину материнства.

Рутины Рита не боялась – еще в детстве поняла, что именно из рутины в основном и состоит человеческая жизнь, даже такая прекрасная и вдохновляющая ее часть, как художество, которым она в детстве же и увлеклась. Поэтому из-за того, что каждый ее вчерашний день теперь в точности похож на сегодняшний и завтрашний, Рита не страдала.

Никаких материнских тягот у нее тоже не было. Может, родившись недоношенной, Маша исчерпала все отведенные ей природой младенческие трудности. Во всяком случае, к шести своим месяцам она сделалась образцовым ребенком – рост, вес, развитие, все по графику, – и Рита запретила себе думать, что это может быть иначе.

Да что там тяготы! Даже обычной для молодых матерей замкнутости в четырех стенах не произошло. Когда Маше исполнилось три месяца, Рита вышла на работу – стала несколько раз в неделю появляться в своем кабинете на Малой Дмитровке и оттуда руководить своим замирающим бизнесом. Машей в это время занималась няня.

Няню эту, Эльмиру, передали Рите знакомые. Их ребенок пошел в школу и в няне больше не нуждался, а Эльмира была просто сокровищем, невозможно было отдать ее в посторонние руки, да и неловко. Тут-то и подвернулась Рита.

Эльмире было сорок, в Москву она приехала двадцать лет назад из поволжской деревни. Замуж почему-то не вышла, хотя татарские сватьи брались найти для нее хорошего мужа, и сомнений не было, что найдут. Но бывают загадки и у таких положительных женщин, как Эльмира, – сватовство она отвергла, предпочла нянчить чужих детей.

Все прежние годы Эльмира работала няней с проживанием, но как раз на Рите от проживания отказалась, потому что скопила себе на однокомнатную квартирку в Павшинской пойме и решила жить своим домом. Риту это очень устраивало: посторонних людей, даже таких необходимых, как няня, видеть рядом постоянно ей не хотелось. А Эльмира являлась к ней точно по графику, выглядела всегда спокойной и уверенной в каждом своем движении, к тому же была фантастической чистюлей, и что еще младенцу от няни надо? Кажется, ничего.

Рите тоже не надо было от Эльмиры ничего особенного. При всей несгибаемости своего характера вздорной она никогда не была, требования ее были разумны и естественны. Пока Маше не исполнится год, няня должна отпускать Риту на работу три раза в неделю, а дальше видно будет. Иногда Рита просила, чтобы Эльмира посидела с ребенком вечером. В таких случаях няня оставалась и на ночь, для этого в детскую был куплен диван. Но случались эти ночевки редко, если только Рита не могла отказаться от какого-нибудь делового ужина, который ее партнеры почему-либо не хотели заменить обедом. А без деловых нужд у нее ни разу за полгода не возникло потребности провести вечер вне дома.

Не было на всем белом свете таких событий и явлений, которые не то что зажгли бы ее воображение, но хотя бы возбудили любопытство. Не существовало магнита, который мог бы ее к себе притянуть. В огромном каком-то смысле не существовало.

Она старалась об этом не думать, тем более что Маша-то как раз притягивала ее к себе неизменно, и разве этого мало? Рита уже не могла представить, что ребенка у нее совсем недавно еще не было. И смысла, которым наполнило ее жизнь само Машино существование, – этого смысла хватало ей с лихвой.

Но в том, как шла остальная ее жизнь, было что-то пугающее. Как Рита ни старалась гнать из головы ненужные мысли, она все же не могла не понимать, с чем связано это ощущение.

Жизнь ее, огромная, когда-то полная стремлений, была кончена. Если ни к чему в собственной жизни – Маша не в счет, это совсем другое – нет ни страсти, ни даже простого интереса, то что еще можно о своей жизни сказать? Кончена, или пуста, или уныла.

Да, уныние догнало ее снова, и даже Маша способна была развеять его лишь в очерченном собою круге. За этой волшебной чертой простиралась пустыня, и Рита не представляла, что могло бы ее от этого ощущения избавить.

«Что ж, – решила она, – счастье, что такой волшебный круг есть. Это очень немало. И кто сказал, что я должна из него выходить? По необходимости только. Как в магазин за молоком».

К тому же Рита была наблюдательна и, оглядываясь вокруг, понимала, что находится в идеальном положении по сравнению с большинством своих близких и дальних знакомых. Да тут и наблюдательности особой не требовалось – жизнь пошла вразнос, этого только слепой не заметил бы. Одни теряли собственный бизнес, других увольняли, третьи пребывали в страхе от возможного в любую минуту увольнения, а многие из тех, кого увольнять не собирались, на глазах превращались в подозрительных, самодовольных, а то и неистовых в желании выслужиться существ, и это было так странно, так тревожно, что иных пугало больше, чем даже увольнение.

Да и просто денег у людей не стало, средств на самую обыкновенную, без затей, жизнь. Эта неожиданно обрушившаяся слишком на многих бедность подпитывала уныние, и Рита чувствовала, как оно сгущается в воздухе.

Так что грех ей жаловаться, в ее жизни по крайней мере материальных трудностей нет. А ощущение пустыни… Оно слишком смутно, чтобы обращать на него внимание.

В девять месяцев Маша начала ходить. Это случилось так неожиданно, что Рита даже испугалась.

Она вышла из гостиной, оставив Машу ползать – все розетки давно были заткнуты специальными пробками, все безделушки убраны повыше, в шкафу на нижней полке была сложена одежда, которую ребенку интересно было оттуда выбрасывать, – в общем, можно было не опасаться.

Когда Рита вернулась в комнату, Маша поднялась на ножки и сделала ей навстречу три шага.

– Ой! – воскликнула Рита. – Ты куда?

Ответа на этот глупый вопрос, конечно, не последовало. Маша шлепнулась на попу и засмеялась от счастья. Она смеялась не так, как смеются взрослые, а всем своим существом. И ручками, и ножками, и пестрыми кудряшками, и даже двумя нижними зубами.

Рита засмеялась тоже, подхватила Машу на руки и закружилась с ней по комнате. И наплевать, что миллионы матерей вот точно так же бывали счастливы от точно такого же события, и неважно, что, увидь она такую картину в кино, поморщилась бы от ее чрезмерной сентиментальности… В волшебном кругу, который появился в ее жизни, все происходило впервые и ничто не было чрезмерным.

– Представляешь, она пошла! – встретила Рита явившуюся через час Эльмиру. – На ножки встала и пошла! Разве так бывает?

– Наверное, бывает. – Эльмира пожала плечами. – Сама не видела, чтобы в девять месяцев ходить начинали, но почему же нет?

Она не сказала ничего особенного. Она даже улыбнулась с обычной своей приветливостью. Но прямо в момент этой улыбки Рита поняла, что няне нет до всего этого никакого дела. Ну, пошла ее подопечная. Надо теперь следить за ней с учетом новых ее способностей. И больше ничего.

«А раньше ты этого разве не понимала?» – подумала Рита.

Понимала. Но сейчас, сию минуту, это понимание словно холодной водой ее облило.

До ее ребенка никому нет дела. То есть, конечно, она в любую минуту может позвонить любой из своих девчонок, рассказать о Машиных достижениях, и те восхитятся, и обрадуются, и это будет искренняя радость. И если ей понадобится помощь, они обязательно помогут. Но все-таки у каждой из них своя семья, а если не семья, как у Оли, то все равно свои заботы, своя отдельная жизнь, и это не может быть иначе, потому что общие заботы и радости у них были в юности, когда они жили в одной общежитской комнате, а к сорока годам это меняется, у всех меняется, и неизвестно, хорошо это или плохо, но это так – так мир устроен.

И маме, в общем-то, нет дела до внучки, и хотя это, конечно, не у всех так, но у Риты мама вот такая, другой не будет. За пределы своего мирка выходить не хочет – то ли боится всего, что там, в широком мире, происходит, то ли не нуждается ни в чем, кроме того, к чему давно привыкла, и скорее второе, но какая разница? На внучку посмотреть приезжала, привезла ей в подарок пестрые вязаные носочки и шапочку, по телефону спрашивает, как там Маша, но и все на том. Так ее мир устроен.

Никогда прежде такое устройство мира не вызывало у Риты уныния, она принимала его как данность. Но когда увидела равнодушную Эльмирину улыбку… Не уныние она почувствовала даже, а отчаяние.

Но чувства чувствами, а сейчас ей пора на работу. Через полчаса должен явиться владелец маленькой частной клиники, специально приехал из Тулы, чтобы лично заказать оборудование для гастроскопии именно у Риты, потому что слышал о ней много хорошего и надеется, что она плохое не подсунет, деньги-то у него свои, не краденые, ему плохое нельзя… Надо было идти на встречу с ним, а не предаваться пустым размышлениям.

И Рита ушла, поцеловав Машу в перемазанную щечку – Эльмира в этот момент кормила ее щами – и запретив себе думать о чем бы то ни было, кроме контракта с драгоценным тульским заказчиком.

Днем-то еще можно было не предаваться посторонним мыслям, но вот вечером, когда Эльмира ушла, Рита поняла, что отчаяние накрывает ее с головой. Впервые она почувствовала себя в собственной квартире как в клетке и впервые одиночество показалось ей невыносимым.

Вечер был еще не поздний, часовая стрелка указывала на то место, где должна располагаться семерка. Часы у Риты в гостиной были особенные: просто две стрелки на стене, а какое время они показывают, надо догадываться интуитивно. Рита так к ним привыкла, что угадывала с точностью до секунды.

Она одела Машу, усадила в коляску и повезла гулять в сад «Эрмитаж». В понедельник никаких шумных сборищ там не устраивали, и можно было гулять почти в такой же тишине, какая стояла в этом старинном городском саду двадцать лет назад, когда Рита начинала осваивать улицу Чехова и ее окрестности.

– Ма! – сказала Маша, указывая на будку, в которой продавались горячие каштаны.

Рита купила полдюжины, один каштан очистила и, время от времени давая Маше откусывать от него по кусочку, пошла по аллее, ведущей в дальний угол сада.

Когда она только-только купила квартиру в Старопименовском переулке, на этой аллее стояла белая беседка – садовая читальня. Рите нравилось читать здесь газеты в такие вот, как сегодняшний, теплые осенние дни. Большие газетные листы шуршали в руках так же, как опавшие листья на асфальте, и покой нисходил в душу от этих смешанных звуков.

Читальни с газетами давно уже не было, но опавшие листья шуршали под ногами по-прежнему. Только вместо покоя этот звук теперь отдавался в сердце тоской.

Рита села на лавочку возле детской площадки. Маша с любопытством разглядывала двух девочек на качелях, издавала удивленные звуки – надо же, какие интересные у этих больших детей бывают занятия! – собирала с Ритиной ладони каштановые крошки и отправляла их себе в рот.

«Она не обязана спасать меня ни от тоски, ни от уныния, ни от отчаяния, – глядя на дочку, подумала Рита. – Она не для того на свет родилась. У нее уже своя жизнь, радостная, и впереди у нее всего много, и это так и должно быть. Я не сумела, я чего-то не поняла и сама в этом виновата. А ребенок не может же…»

– Ма! – сказала Маша, дергая Риту за палец. – Дай!

Она доела с Ритиной ладони последний кусочек каштана и хотела еще.

– Подожди, Машунька, сейчас почищу, – сказала Рита.

Она отвела взгляд от Маши, чтобы вынуть каштан из бумажного пакетика, но не успела это сделать. Потому что увидела, как по аллее идет Гриневицкий.

Он явно шел к ним с Машей, хотя нес чемоданчик с инструментами, который для общения с ними был, конечно, не нужен. У Риты дома был такой же чемоданчик, поэтому она точно знала, что там разные отвертки и плоскогубцы, а не игрушки, например, которые отец мог бы нести, если бы целенаправленно шел к своему ребенку. Но, с другой стороны, к кому еще он может идти прямо по аллее, если не к Маше?

Поняв это, Рита поняла и другое – что его появление не испугало и не насторожило ее, как это было в прошлый раз, а почти обрадовало. Раз идет, значит, наверное, хочет Машу видеть. Или Рите что-то сказать. Все это лучше, чем равнодушная Эльмирина улыбка или дежурный мамин вопрос о здоровье внучки. У Гриневицкого-то дежурных вопросов к Рите быть не может – значит, идет он для того, чтобы сообщить ей что-нибудь существенное.

– Привет, – сказала она, когда Митя подошел поближе. – Ты откуда узнал, что мы здесь?

– Видел, как вы сюда шли.

– А что же раньше не подошел? Мы уже полчаса гуляем.

– Раньше не мог.

Маша обернулась к нему и улыбнулась. Она всем улыбалась. И невозможно было представить более ясную и открытую улыбку. Не удивительно, что Гриневицкий улыбнулся тоже.

– А почему она Маша? – спросил он.

– А я вспомнила, что однажды хотела быть Машей, – ответила Рита. – Был в юности такой эпизод.

Он посмотрел на нее с каким-то странным выражением, но ничего не сказал на такое объяснение. Откуда он знает, как она назвала ребенка, Рита спрашивать не стала. Может, маме очередную дачную прореху ремонтирует, вот и узнал.

– Рита, давай поговорим, – сказал Митя.

– Давай. – Она подвинулась, чтобы он мог сесть на лавочку. – О чем?

– Глупо, что я не вижу ребенка.

– Глупо? – усмехнулась Рита.

– Ну, это я для тебя такое слово нашел.

– По-твоему, я малоумная? – Она не сдержала улыбку. – Специальные слова для меня надо подбирать?

– Ты многоумная. Но ум у тебя… особенный.

– Митя! – Рита уже не улыбнулась, а рассмеялась. – Так про аутистов говорят! Или про детей с синдромом Дауна.

Услышав, что мама смеется, Маша засмеялась тоже. И сразу захныкала, протягивая ручки. Митя поднял перегородку и вынул Машу из коляски. Это вышло само собою, и Рита возражать не стала. Почему бы нет, в самом деле? Если он хочет.

– Тебе не обязательно меня любить, – сказал он.

Рита вздрогнула: при чем здесь это?

– И жить со мной тем более не обязательно. Но с ребенком-то почему же мне не видеться, можешь ты объяснить?

– Не могу, – вздохнула Рита. – Я, Мить, как-то запуталась… Я ее, знаешь, так радостно родила…

– Да уж радости было через край! На заправке-то.

– Не на заправке, а на дорожном посту. Мама тебя неправильно информировала.

– Она сказала, что точно не знает.

– Действительно не знает. Да, так вот тогда мне казалось, что… Ну, неважно, что мне тогда казалось. А сейчас… В общем, если ты хочешь, то, конечно, приходи. Я в самом деле повела себя глупо, ты прости, пожалуйста.

– Я тебе буду звонить и предупреждать, – сказал он. – Ты можешь к этому времени дела подгадывать. Или просто идти, куда тебе надо. Я с ней побуду. И можешь не беспокоиться, у меня в этом смысле опыт есть.

«Да, у него же дочери пятнадцать лет, он говорил», – вспомнила Рита.

– Хорошо, – сказала она. И зачем-то добавила: – Никуда мне, правда, не надо.

Митя на это ничего не ответил. Да Рита и не для него сказала, больше для себя.

– Может, я с ней пока похожу? – предложил он.

– Куда походишь? – не поняла она.

– По аллее ее повожу. Она согреется, а то нос холодный.

– Да, – сказала Рита. – Как хочешь. Конечно.

Она была рада, что Митя отошел подальше. У нее щипало в носу, слезы стояли в горле, и она не хотела, чтобы он это заметил.

Она смотрела, как он водит Машу за обе ручки по аллее. Перед ними неторопливо шел голубь. Маше он, конечно, казался огромным. Даже издалека было слышно, как взволнованно она высказывает свои впечатления о такой гигантской птице. Митя взмахнул рукой, голубь улетел, и Маша расхохоталась.

«Она ему нужна, – думала Рита, глядя, как они идут по шуршащим листьям. – По сравнению с этим все остальное не имеет ни малейшего значения. Уныние мое, пустыня… И что связь у нас вышла случайная, неловкая, и как мы с ним теперь друг к другу относимся… Что любви никакой нету – это неважно, он прав. Кроме меня, он единственный, кому есть хоть какое-то дело до Маши. Господи, да при чем здесь тогда вообще всё! Пусть гуляют по листьям и гоняют голубей или кого они только хотят».

Глава 5

Через две недели после знаменательной встречи в саду «Эрмитаж» выяснилось, что ей надо срочно лететь в Венецию.

Еще год назад Рита восприняла бы такое известие как приятное – Венецию она любила, – но теперь отнеслась к этой поездке так же, как отнеслась бы к любой другой: как к необходимости и почти досадной необходимости.

Ее бывшему немецкому мужу потребовалось, чтобы Рита подписала для него какие-то документы – что-то связанное с полученным им наследством, на которое она как бывшая супруга по непонятной ей причине могла претендовать, но, разумеется, не претендовала, – и он попросил ее прилететь в Венецию, где теперь жил с новой женой – итальянкой. Даже билеты и отель оплатить пообещал, но от этого уж Рита отказалась. Она чувствовала себя обязанной Петеру за все, чем он, пусть без всякого усилия и даже, кажется, незаметно для себя, помог в ее европейском жизнеустройстве. Когда получаешь возможность ездить по всему миру без виз, жить где пожелаешь, держать деньги в любом банке и обращаться к любому немецкому врачу по страховке… Всякий нормальный человек будет за такое благодарен.

– Да ты бы и подольше там погуляла, – сказала Эльмира. – В Венеции-то! Куда спешить? Я хоть три дня с Машенькой побуду, хоть пять, что мне?

Что Эльмира побудет с ребенком сколько надо, Рита понимала. Оплата у нее повременная, почему не побыть? Но оставлять Машу надолго не хотелось. Даже Венеция не была уже для нее той манящей звездой, на свет которой стремишься отовсюду.

Мите она о своем отъезде сообщать не стала. Он приходил к Маше дня за два до того, как Рита узнала о необходимости уехать. Подумает еще, что она просит его побыть с ребенком в ее отсутствие, а это совсем не так.

Когда она уезжала в аэропорт, Маша спала. Рита поцеловала ее в макушку, в то место, где темно-русые и светло-русые пряди, сходясь, образовывали лучистый круг, и вышла из детской с таким тяжелым сердцем, что хоть плачь. А почему? Она не знала.

Отель, в котором Рита забронировала номер, находился возле пьяццале Рома. Она вошла в него прямо с вапоретто – с воды шагнула на порог. Только за эту возможность – необыкновенную, ломающую всё привычное – стоило любить Венецию. Рита и любила.

В ноябре туристов всегда бывало меньше, чем обычно. Венецианцы сидели за столиками уличных кафе, радуясь покою и теплой погоде.

– Я и сам теперь венецианец, – сказал Петер, когда Рита сообщила ему это свое наблюдеиие. – Если бы ты знала, как хорошо здесь жить!

– Я знаю, – улыбнулась Рита. – Вернее, понимаю.

– Конечно, в домах довольно сыро. И из-за туризма довольно шумно. Но зато ты живешь в ритме воды, очеловеченной природы и чувствуешь поэтому, что твоя жизнь идет правильно.

– Никогда ты раньше так не говорил, – удивилась Рита.

– Я никогда раньше так не думал, – уточнил Петер. – Или, может быть, не чувствовал так.

Он был очень трогательный, с хохолком надо лбом, с россыпью веснушек. Трепетность и молодость оставались в нем к сорока пяти годам неизменными.

Рита с ним, кстати, в Венеции и познакомилась. Они тогда пили кьянти в кафе у моста Риальто, он учил ее говорить по-итальянски, маленькие волны плескались рядом с ножками стульев, на которых они сидели… Петер изучал язык в университете и говорил по-итальянски, как Петрарка. Уже много позже Рита поняла, что приняла обаяние языка за обаяние мужчины.

Он совсем не изменился с тех пор, как они расстались. Да и с тех пор, как впервые встретились, – тоже. Вечная молодость.

– Как ты живешь, Рита? – спросил Петер.

Все необходимые документы были подписаны и заверены, и они сидели в точно таком же кафе, в каком когда-то он обольщал ее прелестью итальянских звуковых двойчаток.

– Хорошо, – ответила она. – Моей дочке девять месяцев. Скоро десять будет.

– Ты вышла замуж?

– Нет.

– Мне это очень жаль.

– Почему? – удивилась она.

– Я чувствую неловкость оттого, что не смог дать тебе то, что было тебе нужно.

– А что мне было нужно, Петер? – спросила Рита. – Я и сама не знаю.

– Любовь, – пожав плечами и, кажется, удивившись ее вопросу, ответил он. – Я думаю, это нужно каждому человеку.

Он так и сказал – человеку, а не женщине. От этого его слова прозвучали трогательно, как манифест гуманизма. Они, может, и пафосно бы даже прозвучали, но Петер был сама искренность. И еще он никогда не врал, это было для Риты существенно, когда она выходила за него замуж.

– У меня теперь есть любовь, – сказала она.

– Есть человек, который тебя любит? – переспросил он.

– Ну конечно. Маша. Моя дочь.

– Это очень хорошо, – серьезно кивнул Петер. – Возможно, тебе этого даже достаточно. Ты очень самодостаточный человек, Рита. – Он взглянул на часы и поднялся из-за стола. – Я пойду. Спасибо, что ты так любезно откликнулась на мою просьбу.

– Не за что, – улыбнулась Рита. – Тебе спасибо.

Петер ушел. Она заказала еще чашку кофе и, согревая о нее руки, долго смотрела на воду Лагуны. День был солнечный и тихий. Допив кофе, Рита пошла по набережной, свернула в переулок, покружилась немного по улицам, зашла в церковь Фрари к Тициану… Она давно обошла всю Венецию пешком, и не один раз. Раньше ей нравилось с каждым новым кругом открывать здесь новое, но теперь она поняла, что ее пустыня дотянулась и до Венеции.

«Надо купить вазу, – вспомнила Рита. – Точно такую, как разбила. Я же решила, что обязательно куплю».

О разбитой вазе муранского стекла она не вспоминала с той самой минуты, когда в новой квартире Беттины отставила бокал с коктейлем и решила, что должна родить. С чего вдруг сейчас эта ваза пришла ей в голову?

Как бы там ни было, а идея купить вазу явилась очень кстати. В ней была определенность.

Рита доехала до острова Мурано и зашла в первый попавшийся магазин на главной улице. Потом во второй. Потом в следующий за ним. Странное состояние охватило ее. Она не понимала, почему не купила вазу в первом – там было изобилие. Зачем входит во второй, в третий, в пятый? Что ищет? Ведь ей все равно, какую вазу купить, да и никакая ей не нужна!

От разноцветного стекла рябило в глазах. Рита поняла, что сейчас заплачет. Как же так вышло, что исчезла, растворилась, размазалась ее жизнь?

Она свернула в переулок. Магазины муранского стекла располагались здесь в каждом доме, но витрины были как-то поспокойнее, что ли. Или это она постаралась успокоиться?

Рита увидела, что в старинном доме с круглым окном магазин соединен с кафе. В кафе она и вошла, села за столик. Собственно, только один столик в этом кафе и был, и вместо официанта к ней подошел хозяин. Она поняла это по тому, что у него было лицо ремесленника, мастера. В центральной библиотеке Меченосца была книга о венецианских ремеслах, Рита прочитала ее в третьем классе. На картинке в этой книге у ремесленника было точно такое лицо.

Он поздоровался по-итальянски, потом по-английски спросил:

– Чем могу быть вам полезен?

– Я посмотрю ваше стекло, – ответила Рита. – Только отдохну немного, ладно? У меня уже в глазах пестро.

– Конечно. Я сделаю вам кофе?

Рита кивнула. Слезы остановились. Пока хозяин варил кофе, она оглядывала магазин. И как же он был красив! Муранское стекло, и вообще-то прекрасное, здесь было подобрано с особенным вкусом. На центральной полке стояла большая рыба. Она переливалась всеми оттенками голубого и зеленого, а глаз у нее состоял из многоцветных точек и от этого казался живым. Да и вся она казалась живой, как Лагуна и как сама Венеция.

– Это ваза, – заметив Ритин взгляд на рыбу, сказал хозяин.

– Правда? – обрадовалась Рита. – А я ведь и приехала за вазой. Только никак не могла ее найти. Я свою разбила. По глупости, – зачем-то пояснила она.

Хозяин улыбнулся и сказал:

– Я буду рад, если моя рыба вам поможет.

– Спасибо. – Рита улыбнулась ему в ответ. – Я ее возьму.

Пока Рита пила кофе, хозяин обертывал рыбу в бумагу и пленку, укладывал в коробку.

– Что-нибудь еще? – спросил он.

– Я хотела бы купить браслет Мурани. Для моей дочери, – вспомнила Рита.

– Она похожа на вас?

– Когда она родилась, мне казалось, да. А теперь это непонятно. Но глаза и волосы у нее точно такого цвета, как у меня.

– Она вырастет красавицей, – заметил хозяин.

Рита засмеялась этому незамысловатому комплименту. То есть Машу-то она, разумеется, считала красавицей, но на свой счет иллюзий не питала. Обыкновенная она, ничего особенного. Разве что цвет волос не совсем обыкновенный – прядь светло-русая, прядь темно-русая, никакой колорист так не выкрасит. И у Маши волосы точно такие же, потому и кажется, что на макушке у нее лучистый кружок.

Хозяин положил на прилавок штук двадцать муранских браслетов. Рита выбрала для Маши серебряный с голубыми и зелеными стеклянными шариками. Он одобрил ее выбор, заодно сообщив, что браслет Мурани когда-то был мечтой каждой венецианской девушки.

И ощущение исполненной мечты сохранялось у Риты даже после того, как она вышла из магазина на улицу.

Глава 6

В аэропорт надо было ехать ночью. Рита и сюда взяла билеты на ночной рейс, подешевле, и обратно: время, когда можно было не экономить на таких вещах, закончилось если не безвозвратно, то наверняка на очень долгий срок – пришло время отказывать себе во всем. Впрочем, если бы это было единственное неприятное свидетельство времени, то она чувствовала бы себя спокойно и благополучно. Всякий материальный упадок сменится материальным же подъемом. Беда лишь в том, что нынешнее уныние, ее и всеобщее, не материальным упадком вызвано…

Как ни странно, о таких нерадостных вещах хорошо думалось именно в Венеции. На этой Лагуне, среди этих палаццо и церквей, колонн и каменных львов.

Размышляя таким образом, Рита не сразу сообразила, что перепутала вапоретто. Она заметила это, только когда увидела красную кирпичную стену, темные кипарисы и белый купол церкви над ними. Кораблик причалил к острову Сан-Микеле.

Что ж, в городе у нее никаких дел ведь нет, а Сан-Микеле не худшее место для того, чтобы счесть все тревоги преходящими. Рита вошла в ворота кладбища.

Здесь она тоже, конечно, бывала. И у Стравинского, и у Дягилева – выцветшие пуанты на его могиле были набиты песком, чтобы их не унесло ветром. И у Бродского она бывала тоже, но сейчас подошла к его могиле снова.

Две женщины с одинаковым одержимым выражением на лицах поочередно, подвывая, читали вслух его стихи.

– …скоро осень, все изменится… и не в ситцах в окне невеста… на ее платочек новый, кумашный… – доносилось до Риты.

Это было смешно и трогательно.

Наконец женщины ушли, окинув Риту неприязненными взглядами. Может, ожидали, что она тоже станет подвывать вместе с ними?

Она подошла к могиле, села на скамеечку. Белеет памятник. Темнеют кипарисы. Птицы щебечут в их шевелюрах. Может быть, дрозды.

«Как странно! – подумала Рита. – Почему я отодвинула от себя все, что не имеет отношения к самым обыденным потребностям жизни? Ну пусть я цеплялась за что-то, карабкалась куда-то, срывалась, взбиралась снова. Пусть все это было нелегко и отнимало много сил. Но почему я как будто сказала себе: все, кроме того, что можно потрогать рукой, не имеет значения? Ведь я все детство, всю юность… Я думала о чем-то существенном, о чем-то главном, я художницей хотела быть… И когда же это все кончилось, и почему, и когда кончилось вот так, будто отрезало?»

После Игоря Салынского кончилось.

Рита поняла это сейчас, глядя на белый памятник, и поняла так ясно, как будто тот самый дрозд из стихов, которые она помнила с юности, шепнул ей об этом прямо из темного кипариса.

«Я испугалась, что такое вообще возможно. Что все лучшее в жизни может прекратиться, прерваться мгновенно, необъяснимо. И ничто не имеет значения – любовь, близость, доверие. Все это может быть легко отринуто другим человеком, без всякого твоего участия, а значит, этого нет, не существует. А это правда значит именно это? Кто мне сказал? Я сама себе это сказала. И сама отказалась от всего, что было мне дорого. Я ни разу больше кисть в руки не взяла, ни одного рисунка не сделала…»

Она вспомнила, как через год после окончания Социального университета, во время скучнейшего совещания в минздраве, стала рисовать на листе для заметок какие-то фигурки и линии – людей у берега реки, листья, плывущие по воде, ветер в склоненных ивах… А потом вдруг поняла, что рука выводит профиль Игоря – она часто рисовала его, когда они сидели у него в комнате и он решал для нее задачки по химии, – и, увидев это, поняв это, бросила карандаш, а случайный свой рисунок смяла.

То, что эти мысли пришли ей в голову именно сейчас, можно было считать случайностью. Но Рита почувствовала, что ухватилась за ускользающую ниточку, которая ведет к разгадке, вытягивает ее за собою.

«И вытянет, вот-вот вытянет, да-да…» – подума – ла она.

Но тут глаза ее закрылись, голова склонилась, и сон охватил ее так мгновенно и так глубоко, как, наверное, не охватывал даже Мертвую царевну у семи богатырей.

Ей снилась тускло-зеленая венецианская вода. Казалось, что ее глаза – часть этой бесконечной воды, ну конечно, ведь они такого же цвета. Там, во сне, она сначала не понимала, отчего охватывает ее такой ужас, но потом поняла: раз ее глаза – часть бесконечной, протекающей через жизнь и смерть воды, значит, и они принадлежат смерти в той же мере, в какой принадлежат жизни, и сама она, значит…

На этой мысли Рита проснулась. Ее била дрожь. Сначала она подумала, от ужаса, пережитого в зачарованном сне, но потом поняла, что просто от холода. Было уже не сумеречно, а темно. Звезды сверкали в небе между кипарисовыми кронами. Рита вскочила со скамейки. На дорожках и возле памятников не было ни одного человека. А может, кто-нибудь бродит в темноте? Она вздрогнула, представив это. До какого времени кладбище работает? Не посмотрела, когда входила сюда.

Все ускоряя шаг, Рита пошла обратно к воротам. Они были закрыты. Она толкнула их и поняла, что не просто закрыты, а заперты. Она забарабанила в них кулаком. Ворота отозвались зловещим металлическим гулом – и только.

– Откройте! – по-русски жалобно воскликнула Рита. – Есть здесь кто-нибудь?

«Не может же быть, чтобы меня здесь заперли! – лихорадочно подумала она. – Проверяют же, перед тем как закрывать! Какие-нибудь карабинеры должны обход делать, или не знаю кто… Нет, ну конечно, сейчас мне откроют!»

– Синьора, к сожалению, кладбище уже закрыто, – услышала Рита.

Она обернулась. На дорожке под фонарем стоял мужчина лет пятидесяти и приветливо смотрел на нее.

– И что же мне делать? – спросила она.

Хорошо, что он говорит по-английски. По крайней мере, объяснит, какие будут ее дальнейшие действия.

– Вам придется переночевать здесь, – с тем же приветливым выражением сказал он.

– Где – здесь? – не поняла Рита.

– На Сан-Микеле.

– Что значит… На кладбище, что ли?

– Не на могилах, конечно. – Он улыбнулся. – Я поставлю вам раскладушку у себя в комнате. Я сторож.

– Нет, но как это у вас?.. Почему?! Вы же можете открыть ворота, раз вы сторож! – воскликнула Рита.

– Открыть ворота я могу, – объяснил он. – Но вапоретто сюда уже не заходят. А ночевать на Сан-Микеле негде. Только у меня.

Логика железная. Как ворота. Хоть кулаком колоти, хоть головой бейся.

– Меня зовут Сержио, – сказал он.

– Рита, очень приятно, – машинально ответила она.

Сержио махнул рукой, приглашая идти за ним. Что оставалось? Рита пошла.

Сторожка кладбищенского сторожа была точно такая, какую она представила бы себе, если бы стала это представлять. Кровать, шкаф, стол, электроплитка на столе, итальянская кофеварка на плитке.

Глядя на Риту все с той же непонятной улыбкой, Сержио достал из-за шкафа раскладушку, разложил ее рядом со своей кроватью.

– Вот здесь вы будете спать, – сказал он. – Сейчас я вам постелю. Но сначала сварю кофе.

Он насыпал в никелированную кофеварку кофе из маленькой ручной мельницы – для себя молол, наверное, – залил водой, поставил на плитку.

«Какой странный у него взгляд, – подумала Рита. – Кажется приветливым, но есть что-то еще… Я не понимаю, что!»

Паника охватывала ее медленно, но неотвратимо.

«Почему он сразу сказал, что я буду ночевать у него? Ведь можно вызвать такси. Обычное водное такси, это же просто. А он даже не предложил. И кто сказал, что он вообще сторож? Какой-то человек вышел из темноты, отвел меня сюда, варит кофе… И почему этот кофе так странно пахнет? У меня голова от его запаха кружится…»

– Я добавил немного корицы, – словно подслушав ее мысли, сказал Сержио. – И еще одну приправу, это мой личный секрет. Вам понравится, Рита.

«Никто не знает, что я здесь. – Рита услышала, как зубы у нее начинают постукивать. – Да я и не собиралась сюда, это случайно вышло. Ни Петеру не сказала, ни Эльмире. Надо сейчас же позвонить. Обоим!»

Рита открыла сумку, чтобы достать айфон, и обнаружила, что на обычном месте, в боковом кармане, его нет. Она пошарила по дну сумки, потом перевернула ее и высыпала все содержимое на стол перед собой. Сержио не удивился этим действиям. Невозмутимость, с которой он воспринял ее очевидный страх, перепугала Риту еще больше.

«Куда же я его подевала?! – думала она, дрожащими руками ощупывая сумку. – Дырка в подкладке, может?»

И в ту же минуту поняла, куда исчез айфон. Вернее, вспомнила – вот они выходят от нотариуса, Петер предлагает посидеть в кафе, она садится за столик сразу, а он задерживается, потому что звонит его телефон, и, пока он разговаривает, она тоже достает айфон из сумки и звонит Эльмире, чтобы узнать, как Маша…

«Конечно, я положила его на стол! – подумала Рита. – Рядом с чашкой. Потом подошел Петер, и я забыла убрать его в сумку».

Ничего страшного во всем этом нет. Айфон без пароля никто не включит. Скорее всего, нашел официант, его можно будет потом забрать.

«Если вообще что-то будет потом, – холодея, подумала Рита. – Если выберусь отсюда живая».

Паника уже металась у нее внутри, билась о ребра, спазмом сжимала горло. Рита смела свой дамский хлам со стола обратно в сумку и быстро вытерла пот со лба. Что будет, если она погибнет? Что с Машей будет?

«Дура! – попыталась она прикрикнуть на себя. Но вместо крика расслышала внутри только жалкий писк. – С чего ты вдруг погибнешь? Что ты себе нафантазировала? Это самый обыкновенный сторож. Сан-Микеле такое знаменитое кладбище, что сюда не взяли бы работать маньяка!»

Но другие мысли уже теснили эту, здравую. А вдруг этот Сержио убил сторожа и теперь убьет Риту как свидетельницу?

Думать так было глупо, это было бы даже смешно… Но Рите было не до смеха. Она представила, что под аккуратно застеленной кроватью спрятан труп настоящего сторожа, и даже ноги поджала от ужаса.

– Вам холодно? – спросил Сержио. – Через пять минут вы согреетесь.

Вероятно, он имел в виду, что она согреется горячим кофе. Но для Риты его слова прозвучали так, словно он сообщил, что через пять минут начнет ее насиловать.

– Я… Я не могу! – выкрикнула она. – Я не буду кофе!

– Почему?

Он посмотрел удивленно.

– Потому что… Мне надо в аэропорт! У меня самолет. Я улетаю. Меня ждут. В аэропорту. Мои друзья. Вот билет, посмотрите. Я уже на рейс зарегистрировалась!

Она вынула из сумки распечатанный билет и показала Сержио.

Проверять время вылета этот опасный сторож, впрочем, не стал.

– Это очень жаль, – сказал он. – Мы с вами выпили бы кофе и поболтали.

– Да-да! Очень жаль, очень! – воскликнула она.

– Пойдемте.

Он снял кофеварку с плиты. Рита не понимала, куда он зовет ее и зачем.

Сержио повернул ключ в замке и распахнул дверь. Она вскочила, схватила свою сумку, коробку с муранской рыбой и бросилась в дверь так, что чуть не сбила его с ног.

К кладбищенским воротам Рита почти бежала. Сержио еле поспевал за нею. Пока он открывал ворота, она топталась рядом так, словно стояла на раскаленных углях.

Длинный, уходящий в воду причал был пуст. Вдалеке скользили по Лагуне огоньки – шел вапоретто.

– Вы же сказали, они уже не ходят, – указывая на огоньки, зачем-то напомнила Рита.

– Я сказал, они уже не заходят на Сан-Микеле, – пожал плечами сторож.

Кораблик приближался к острову, но действительно шел мимо. Сержио достал из кармана фонарик, включил. Подошел к краю причала и стал махать фонариком капитану.

– Курва! – закричал он. – Курва!

Рита вздрогнула. Это он про нее, что ли? Но тут же вспомнила, что «курва», кажется, означает по-итальянски «поворот» или что-то подобное. Ну да, прибор даже есть такой – курвиметр.

Кораблик в самом деле свернул со своего курса и подошел к причалу. Загремели сходни. Сержио что-то еще крикнул в темноту, потом повернулся к Рите и сказал:

– Счастливого пути.

Она готова была расцеловать его. Но только пискнула что-то глупое вроде «спасибо за все» и поскорее взбежала по сходням на палубу.

Свет на причале погас почти сразу, как только кораблик отошел от берега.

«Что это было? – стоя на палубе, думала Рита. – Что на меня нашло?»

От вида Лагуны, мелких волн на ней, от приближающейся освещенной площади Сан-Марко, от человеческих голосов – веселых, спокойных, радостных – паника стала утихать и вскоре прекратилась совсем. Ей стало даже смешно – что это она себе навыдумывала? Сторож – убийца? Кофе с корицей – ядовитый дурман? Обычная человеческая любезность – коварный план? Все это ерунда, конечно. Но другое…

Она в самом деле одна. То есть не одна, а с Машей. Вокруг них – бездна, которая в любую минуту уничтожит, перемелет обеих. Или только одну Риту.

При мысли о том, что бездна жизни, любая из опасностей жизни может уничтожить либо их с Машей разом, либо ее одну, оставив ребенка в одиночестве, – ей стало гораздо страшнее, чем когда-то в детстве становилось от мысли о возможной гибели Вселенной, о которой она прочитала в энциклопедии. Нынешний страх был так велик, что вытеснил, вышиб из ее головы, из всего ее существа все прежние, еще недавно так угнетавшие ее чувства – печаль, тоску, уныние. Что значили эти обычные явления человеческой природы по сравнению с не зависящими от человеческой воли опасностями?

Рита обхватила себя руками за плечи. Будто это могло спасти не от холода, но от страха! Нет, не могло – он впился в самое сердце, не оторвать теперь, не вырваться.

Глава 7

Подойдя к двери квартиры, Рита услышала плач. Маша не заходилась криком, а хныкала – жалобно, расстроенно.

Шесть утра, почему так рано проснулась? Страх, впившийся в сердце, зашевелил коготочками. Когда Рита вставляла ключ к замок, руки у нее дрожали.

Эльмира вышла ей навстречу в прихожую. Как раз в эту минуту плач в детской утих.

– Что случилось? – шепотом воскликнула Рита.

– Заболела, – шепотом же ответила Эльмира. – Вечером температура поднялась. Я тебе звонила, но ты трубку не брала.

– Телефон потеряла. Поздно было, когда нашла, – поспешно снимая плащ, объяснила Рита.

Айфон оказался именно там, где она и предполагала, – в кафе, и официант ее узнал. Она увидела пропущенный звонок от Эльмиры, но решила не перезванивать. В Москве к тому времени стояла уже глубокая ночь, а звонок был всего один, без тревожных повторов.

Она вошла в детскую. Митя сидел на диване, а Маша спала у него на руках.

– Только что успокоилась, – шепотом сказал он. – Эльмира побоялась в больницу отдавать. А по-моему, надо срочно ехать. Дышит тяжело. Круп может быть.

Вот оно! Тысячу раз Рита говорила себе, что надо уезжать в Германию. Работа, привычка, еще какое-то не вполне ясное ощущение – что значит все это по сравнению с тем, что Маша заболеет вот так, ночью, и непонятно будет, что делать?..

Забрав Машу из роддома, Рита свозила ее в Бонн, обследовала, убедилась, что, несмотря на преждевременные роды, с ребенком все благополучно, по-том, в полгода, свозила еще раз, следующее обследование собиралась сделать, когда Маше исполнится год…

«Дура! – Страх теперь не просто впивался ей в сердце, а разрывал его на части. – Вот, дождалась!»

– Можем поехать в Морозовскую, – сказал Митя. – Моя теща там работает.

– Поедем! – воскликнула Рита. – Поскорее!

За неполный год ей не приходилось обращаться ни в одну московскую детскую больницу. Да что там в больницу – даже в поликлинику: Маша росла таким здоровым ребенком, что у нее и насморка-то ни разу не случилось. И прививки ей сделали в Германии…

Но как можно было за год не найти врачей в Москве? Самых лучших врачей, есть же они, точно же, есть!

Беспечность ее была чудовищной, только сейчас Рита это осознала.

– Одевай ее.

Митя положил ребенка на диван и вышел из детской. Рита услышала, как он что-то говорит Эльмире.

Пока Рита одевала Машу, та спала. А может, это не сон был, а забытье – дыхание вырывалось из ее груди с пугающим свистом.

Когда она вышла в прихожую, ребенок вздрагивал у нее на руках, но не потому, что дрожал, а потому, что руки у Риты дрожали.

– Да что ты, в самом деле? – сказал Митя. – Она не умирает. Рита!

Наверное, заметив, что призывы к здравому смыслу не оказывают воздействия, он взял у нее Машу и напомнил:

– Оденься. Такси сейчас придет.

– Зачем такси? – Зубы у Риты стучали, она даже сама это слышала. – У меня же машина.

Он поморщился.

– Думаешь, ты способна сейчас вести машину? Давай без экспериментов обойдемся.

«Давай», – согласно подумала она.

Странно, но его слова, произнесенные без тени сочувствия, едва ли не раздраженно, заставили ее почти что успокоиться. Она не поняла, почему. Покой не охватил ее, но коснулся краем. Будто пролетела мимо в темноте ночная птица, задела крылом висок.

В такси Рита села сзади, держа Машу на руках. Митя сел рядом, и она опустила локоть, чтобы Маша могла вытянуться на коленях у них обоих.

– Успокойся, правда, – сказал он. – Теща сто лет в Морозовской работает, ее все знают. Она дежурному врачу уже позвонила, и в приемный покой тоже. Да и больница сама по себе хорошая. Дочка моя два раза там лежала, и все было в порядке.

– Да когда ж это было? – Рита вздохнула и едва не всхлипнула. – Она у тебя ведь большая уже, дочка…

Митя не ответил. Но птица покоя опустилась ей теперь уже прямо на плечо, она физически это почувствовала. Как странно!.. Рита посмотрела на Митю. Он наклонил голову, быстро коснулся виском ее виска, отстранился и повторил:

– Успокойся. Приехали.

Ложный круп определился сразу же, как только врач, молодой, долговязый и ловкий, осмотрел ребенка в приемном покое. Пришедший через пять минут заведующий отделением подтвердил этот диагноз.

– Укол сделаем и несколько часов понаблюдаем, – сказал он. – Могли бы и сразу вам ее отдать, но береженого Бог бережет. Маленькая она еще.

Раньше Рита принялась бы расспрашивать, какой укол собираются делать ребенку, тут же полезла бы в Интернет выяснять, именно ли этот укол нужен или какой-нибудь другой, заметалась бы, может, повезла бы Машу в другую больницу… Сейчас она лишь согласно кивала и смотрела на обоих врачей так, словно это сам Господь со ангелом своим спустился с небес, чтобы помочь ее ребенку.

– Я с ней останусь! – только и воскликнула она, узнав, что Машу оставляют в больнице.

– Конечно, пожалуйста, – пожал плечами врач.

И после этого Рита не отходила от ребенка ни на шаг. От укола Маша проснулась, заплакала, потом успокоилась, потом заснула снова, уже без этого ужасного свиста в груди. Рита выполняла все, что ей говорили – положите сюда, подержите ручку, теперь ватку прижмите, попросите, чтобы открыла ротик… Странно, что она совсем не испытывала ни страха, ни хотя бы тревоги.

Но даже этому Рита уже не удивлялась. Перемена, начавшаяся в ней на пустом темном кладбище, была уже необратима. И стоило ли удивляться тому, что все происходящее вокруг она воспринимает теперь по-новому?

Глава 8

– Думаешь, она выздоровела?

– Во всяком случае, дышит легко. И температуры нет.

– А вдруг у нее воспаление легких? Вдруг температура опять поднимется?

– Когда поднимется, тогда и будем думать. – Митя улыбнулся. – А пока шла бы ты спать.

– Не хочу. – Рита вздохнула. – Сама удивляюсь. Хотя чему? Это в тысяче книжек описано. Материнские инстинкты и все такое.

– Не уверен, что это надо называть инстинктами.

Они сидели напротив друг друга за столом в гостиной. Эльмира уехала домой. Маша спала в детской, дверь к ней была приоткрыта. Митя уже выпил кофе, а Ритин остывал в чашке. Ей не хотелось взбодриться, просто не было в этом необходимости. Страх, пережитый сначала в сторожке на Сан-Микеле, потом в детской, наполненной больным, свистящим Машиным дыханием, – вышиб из нее все прежние чувства. Она будто только что вылупилась из яйца, новенькой и мокрой. Это было странное ощущение. Она не знала, как вести себя в новом своем состоянии.

– А ты как здесь оказался?

Только сейчас Рита сообразила, что стоило бы этим поинтересоваться.

– Няня позвонила. Сказала, что Маша больна, ты в отъезде, по телефону не отвечаешь, она вызывает «неотложку».

– И ты приехал из Меченосца из-за ее звонка?

– Я был здесь. На Чистых прудах.

– А… почему ты мне не говорил? – самым глупым образом спросила Рита.

– Ты не спрашивала. Да и какая разница?

«У него же теща здесь, – сообразила она наконец. – И жена, значит, тоже. Да мало ли какие обстоятельства. И что это я вдруг стала с вопросами приставать?»

– Тебе идти пора? – спросила Рита, заметив какое-то его движение, быстрое и непонятное.

Ей совсем не хотелось, чтобы он уходил. Как она останется одна? Да, всю жизнь одна, но ведь никогда прежде не была она такой, как сейчас, – не чувствовала новой мокрой кожей каждое дуновение ветра и не вздрагивала от каждого дуновения.

– Могу остаться.

«Можешь или хочешь?» – подумала Рита.

Но переспрашивать не стала. Да и не успела бы переспросить.

Митя поднялся, обошел стол и Ритин стул. Она почувствовала его руки у себя на плечах. И как он прижал ее спину к своему животу, тоже почувствовала. И поняла, что он хочет остаться, потому что хочет ее.

Узкая спинка стула отгораживала от Мити только Ритины лопатки. Но все равно ей стало жаль, что она не чувствует его всем телом. Губы у нее пересохли. Желание охватило ее так же мгновенно, как в тот вечер в саду, но природа его была совсем другая. Сама она теперь была другая – с этой своей вылупленной новизной, с тем, что стала будто мокрая и потому чувствовала остро и холодно даже воздух, окружающий ее. И уж тем более Митины руки.

Руки холодными не были. Рита вспомнила, какое странное чувство охватило ее в ту минуту, когда она сидела рядом с Митей на дачном крыльце: что от него исходит тепло, но не исходит уюта. Это не изменилось. И это вновь сделалось притягательным для нее, хотя совсем недавно она смотрела на него с полным равнодушием. Отчего эти перемены, отчего бросило ее в жар два года назад и из жара потом в холод, а теперь снова в жар? Кто же это знает!..

Да если бы и существовал какой-нибудь неведомый кто-то, Рита не стала бы его об этом расспрашивать. Зачем?

Она встала, боясь обернуться. Митя отодвинул стул в сторону и прижал ее к себе уже без преград.

То есть преграды все-таки оставались: свитер, джинсы. Но свитер был в ее излюбленном странном духе, с железной молнией наискосок через всю спину, и когда Митя расстегнул молнию, Рита просто стряхнула свитер с рук. Потом и вся одежда стекла с нее на пол, она и не поняла как, ей было не до того, чтобы понимать такую ерунду.

Митя целовал ее затылок, от его дыхания у нее туманилось в глазах, а во всем теле покалывало острыми жаркими искрами. Она хотела обернуться, обнять его, но не могла, всю ее словно судорогой свело, и длилось это до тех пор, пока он сам не развернул ее к себе, и в эту минуту ничто уже не отделяло их друг от друга – ни одежда, ни тревога, ни удивление…

Кажется, это не длилось долго. Хотя Рита не поняла, не осознала времени. Когда она опомнилась, то обнаружила себя уткнувшейся лбом в Митино плечо. Он сидел в кресле, а она у него на коленях, обвив его руками, ногами, вздрагивая, сдерживая вскрики и чувствуя его вскрики у себя на губах.

Наконец они оба замерли и затихли.

– Воздержание нелегко нам далось, не находишь? – спросил Митя.

Рита услышала его слова макушкой, которой он касался теперь губами.

– Мне – легко, – ему в плечо ответила она. – Я до вот этой самой минуты даже не подозревала, как тебя хочу.

– Я бы не сказал, что прошла минута.

Она подняла глаза. Домой они вернулись в поздней утренней темноте, а теперь солнце с необычной для ноября яркостью светило в разрез муаровой занавески. Это сколько же времени они провели… вот так?

– Ну и бежит, однако, время за этим занятием! – Рита засмеялась и почувствовала, как он улыбнулся. Как его плечо улыбнулось под ее губами. – А что это было? – недоуменно спросила она.

– С кем?

– С нами.

– Ты уверена, что с нами было одно и то же?

Митино лицо было совсем близко. Рита видела глубокую вертикальную линию у него на переносице, и тьму глаз, и непонятное что-то в этой тьме.

– Да, – ответила она. – С нами было одно и то же. Я бы почувствовала, если б не так. Я знаешь какая-то стала… Как будто из яйца вылупилась. Разбила скорлупу, и вот теперь мокрая и очень ко всему поэтому чувствительная.

– Тебе холодно?

В его голосе послышалось беспокойство.

– Ты все понимаешь буквально! – засмеялась Рита.

– Не все.

Она вспомнила, как пошли когда-то всем классом в поход, попали под ливень – не ливень, а водопад какой-то небесный – и, поняв, что все равно вымокнут до нитки, стали купаться в глубоком лесном озере. Вот такое оно и было, то озеро, как его глаза – ни поверхности, ни дна, только тьма живой воды. Рита долго стояла на берегу, глядя в нее как завороженная.

Был ли Митя в том походе? Она и не помнила даже. Он всегда находился в слепом пятне ее жизни. Как могло так быть, почему? Как она не видела живой этой тьмы его глаз? Но ведь и не видела, и еще вчера думала о нем мимолетно, умом только, не прикасаясь сердцем.

– Страх – счастливое дело, оказывается, – сказала Рита.

Она сказала это вслух, но все-таки себе самой и подумала, что Митя переспросит, что она имеет в виду. Но он не переспросил. Наверное, ему это было понятно.

«А ему ведь все понятно, что я говорю, – вдруг подумала она. – И что делаю, и что собираюсь сделать. Может, потому я так долго и не понимала, что он для меня значит… Мне с ним так легко было, как будто его и нету. Нет, не так. А как будто он – это я сама, вот как!»

– Страх – счастливое дело? – переспросил он. – Потому что оживляет?

– Ага, – кивнула Рита. – Уныние, во всяком случае, страхом из меня вышибло начисто.

– А тут и я на чистое место подвернулся.

Она насторожилась. Что-то непонятное мелькнуло при этих словах в его голосе. Она встревожилась бы, но не успела.

– Мама! – донеслось из детской. – Мася!

Маша каждое утро сообщала таким образом о своем пробуждении.

– Видишь, а ты боялась, что воспаление легких, – сказал Митя. – Голос вон какой звонкий.

Рите стало так стыдно, что кровь ударила в глаза. С ней всегда так бывало: вместо того чтобы покраснеть, она бледнела, потому что стыд ударял ей не в щеки, а в глаза.

«Он ее отец, а мне даже в голову не пришло, что он ее любит, – с горячими от стыда глазами подумала она. – Ему выпрашивать пришлось, а я снисходительно согласилась, чтобы он с ней встречался. Повезло Маше с мамашей, что и говорить. Самовлюбленная идиотка!»

Но тут же, высвобождаясь из Митиных рук, она почувствовала, что он отпускает ее нехотя, и жар стыда у нее в глазах исчез, и единственным сильным чувством осталось желание. Простое желание – чтобы все повторилось, и немедленно.

– Я и не думала, что это может быть счастьем, – сказала Рита.

– Что – это? Маша?

– Маша не что, а кто. А я про тот нехитрый процесс, от которого она родилась!

С этими словами Рита вышла из комнаты. Митя засмеялся у нее за спиной. Это правда было счастье.

Пока Рита надевала халат в спальне, Маша громко высказывала свое возмущение: почему к ней не идут немедленно? Но когда Рита наконец вошла в детскую, она обрадовалась, сразу же перестала возмущаться и засмеялась.

Маша смеется и фыркает, пока Рита ее умывает, сквозь шум воды слышно, как Митя идет в кухню, запах горячего хлеба разносится по квартире, это он тостер включил…

Она в самом деле не предполагала, что все это может быть счастьем. По отдельности у нее все это бывало – правда, в разные периоды жизни, – и запах жареного хлеба в утренней тишине квартиры, и Машин смех, и шаги мужчины в кухне. И в общем-то, она могла представить все это вместе, достаточно у нее было воображения, чтобы соединить разные моменты, разные элементы своей жизни. Но вот чего она представить не могла – что соединение этих элементов является счастьем.

А сейчас – явилось. И это явление счастья поразило ее своей очевидностью даже больше, чем неожиданностью.

Как только Рита поставила Машу на пол, та сразу побежала в кухню. Пробежала, правда, недалеко – шлепнулась и поползла со скоростью радиоуправляемой собачки. Рита недавно обнаружила такую среди ее игрушек, и Эльмира сказала, что собачку принес Дмитрий Алексеевич.

Убирая Машину пижаму в стиральную машину, Рита слушала, как они с Митей в кухне говорят что-то друг другу. Может, каждый рассказывает, как прошла его ночь. Нет, Митя вряд ли рассказывает об этом ребенку, потому что… Понятно, почему. А Маша, наверное, и не помнит, что была в больнице, они ведь привезли ее оттуда спящей.

Когда Рита пришла в кухню, Маша уже сидела в своем стульчике и ела кашу. Одну ложку она старательно отправляла себе в рот и размазывала по щекам сама, две следующие ложки скармливал ей Митя.

– Когда ты успел кашу сварить? – удивилась Рита.

Он пожал плечами.

– Овсяные хлопья варятся три минуты.

Что-то ей не понравилось в его голосе. Как-то слишком холодно он это произнес.

«Я преувеличиваю, – подумала она. – Преувеличение собственных ожиданий. Из-за этого самый обыкновенный его тон кажется мне преуменьшенным».

Митя отправил Маше в рот последнюю ложку овсянки.

– Перемазалась, – сказал он. – Вымоешь ее?

– А ты? – спросила Рита.

– Мне надо идти.

Он произнес это тем самым обыкновенным тоном, о котором она только что подумала.

На нее словно ведро воды вылили.

Рита чуть не спросила, куда ему надо идти, но сумела удержать себя от этого вопроса.

– Да, я ее умою, – ответила она.

Митя встал из-за стола. Маша заулыбалась, схватила его за палец и что-то сказала с такими интонациями, что можно было разобрать смысл ее слов, хотя состояли они лишь из смешного набора букв. Последняя интонация была вопросительная. Рите показалось, что Митя понял Машин вопрос и сейчас ей ответит.

Он и ответил – улыбнулся и поцеловал Машу в макушку. Его улыбка не выглядела веселой.

Для Риты происходящее было тем болезненнее, чем неожиданнее. Но что все это для него? Она не понимала.

– Ты…

«Ты придешь?» – чуть не спросила она, пока он шел к кухонной двери.

Но опять удержалась от вопроса.

– Что? – спросил он, обернувшись.

– Ничего.

Он двадцать пять лет был ей чужим человеком, и это если еще считать учебу в одном классе хоть какой-то близостью. Он не стал ей родным после того, как она от него забеременела. Он почти год не становился ей родным после того, как она от него родила. И что значат какие-то минуты секса, даже очень долгие минуты, даже очень… захватывающие? Рита прекрасно знала цену подобным вещам. Вброс в кровь адреналина – нет, кажется, серотонина, но это не имеет значения, – а потом угасание удовольствия, которое у одного из партнеров происходит быстрее, у другого медленнее, но это не имеет значения тоже.

Как она могла принять эти адреналиновые минуты за счастье, вообще за что-то способное длиться?

Митя вышел из кухни. Открылась и, резко щелкнув замком, закрылась за ним входная дверь.

– Мама! – сказала Маша, указывая на дверь. – Папа!

Рита вздрогнула. Эльмира, что ли, научила ее, что он папа? Или он сам? Да какая, в сущности, разница? Если сам, то это не означает ничего такого, чего не было прежде. Он и не отказывался от Маши, он сам захотел с ней видеться.

«Непонятно почему, кстати. – Рита вспомнила, как бесстрастно он произнес, что ему надо идти. – Теперь еще более непонятно».

Глава 9

Лихорадочная больничная ночь не прошла для Риты бесследно. Она вообще не привыкла оставлять без последствий события, которые требовали действий.

А в том, что Машина болезнь требует именно действий, она не сомневалась. Пусть в этот раз тревога оказалась ложной, как и Машин круп, но предупреждение-то серьезное. Даже не предупреждение, а требование посмотреть правде в глаза.

То, что Рита по привычке называла своим делом, все явственнее приобретало черты упадка – сворачивалось, скукоживалось, ссыхалось. Скоро исчезнет совсем. Надо обладать особой наивностью и неопытностью, чтобы этого не понимать. Наивной она даже в детстве не была, и опыта у нее достаточно. И врать она не то что совсем не умеет, но совсем не хочет. Себе особенно. И жить в самой сердцевине неотвратимого упадка не хочет тоже. Что это значит? Что надо менять жизнь. Для того чтобы это понять, не нужна ни проницательность, ни интуиция, только самая обыкновенная логика.

Надо думать, чем она будет заниматься в Германии, и уже не только думать, а начинать этим заниматься. Это означает, что пора перебираться туда. Наверное, в Берлин: там жизнь кипит, и больше, чем в маленьком Бонне, возможностей затеять новое свое дело. И если надо ей в чем-то сейчас разбираться, то лишь в том, что за дело это будет.

Да, именно в этом должна она разбираться сейчас. А не сидеть с остановившимся взглядом в кресле, держась правой рукой за большой палец, а левой за мизинец.

Два пальца, за которые Рита держалась, служили подлокотниками, еще три – спинкой. А само кресло было сделано в виде ладони. Рита купила его в галерее на Тверской-Ямской и каждый раз, садясь в него, улыбалась, глядя на эти пальцы, на один из которых было надето блестящее кольцо.

Кроме того единственного раза, когда они с Митей сидели в этом кресле голые, сами сплетясь как пальцы. Тогда ей было не до улыбок и не до дизайнерских затей. А ему? Неизвестно.

Рита встряхнула головой, быстро пересела из кресла к подоконнику. В этом старом доме он был такой широкий, что, делая ремонт, она лишь немного продлила его в комнату, заказала к нему ящики и превратила таким образом в письменный стол. Все на нем и в нем помещалось, и можно было, работая, время от времени поглядывать на улицу; это ей нравилось.

Рита включила компьютер. Полчаса в ее распоряжении точно: Эльмира только что сообщила, что Маша попросила пить, да и дождь пошел, поэтому они зашли в кафе в саду «Эрмитаж».

Вереница цифр поплыла по экрану, но найти нужную строку таблицы Рита не успела.

Во входную дверь позвонили – раз, другой, резким двойным звонком, тройным. Никогда в жизни никто не звонил так в Ритину дверь. Просто не существовало людей, которые могли быть такими настойчивыми с нею.

Она вскочила. Сердце взлетело вверх, перекрыло горло. Пока бежала в прихожую, мерещились невероятные вещи, и самой невероятной было бы…

Рита распахнула дверь. Мити на лестничной площадке не было. Глупо было даже в глазок не глянуть. Непростительная беспечность.

Впрочем, девушка, стоящая перед дверью, опасного впечатления не производила. Конечно, любая красавица может оказаться аферисткой, но ведь Рита не старушка, к которой таковые являются под видом сотрудниц социальных служб.

– Вам кого? – спросила Рита.

«Может, религиозную литературу распространяет», – подумала она.

Красавиц, увлеченных высокими идеями, ей видеть приходилось тоже.

– Я ищу папу, – сказала девушка. – Дмитрия Алексеевича Гриневицкого. Он мне срочно нужен, а телефон у него не отвечает. Я подумала, что он может быть у вас.

Вот такая, значит, у него дочка. Похожа, и еще как. Одного взгляда достаточно, чтобы это понять. Таким был бы и Митин облик, образ, если бы тяжесть жизни его не коснулась. Так тонко, правильно были бы прорисованы скулы, и морщина не пересекала бы переносицу знаком какой-то непонятной заботы, и глаза казались бы серебряными, как у этой красивой девочки, не стояла бы в них кромешная тьма…

Если что и стояло в глазах у его дочери, то упрямство. Оно было в ней главным, это Рита сразу поняла. Не поняла только, похожа ли та в этом смысле на своего отца. Ничего она о нем не знала.

– У меня его нет, – сказала Рита.

– А где он?

– Понятия не имею. Тебе лучше знать.

– Он мне врет!

Девочка даже ногой притопнула, и так сердито, что Рите показалось, искры брызнули из-под ее каблучка. Юность, темперамент, нетерпение – все это было так естественно в ней, так поэтому красиво, что Рита не сдержала улыбку.

– Вам смешно! – воскликнула девочка. – А я в Голландию на Рождество не попаду!

– Почему? – поинтересовалась Рита.

– Потому что сегодня надо сдать завучу разрешение от родителей. А его нет!

– От отца теперь разрешение не требуют, – сказала Рита. – Возьми у мамы, и достаточно.

– Это не ваше дело! – фыркнула девочка.

– Тогда зачем ты ко мне пришла? – усмехнулась Рита.

И вдруг девочка расплакалась. Это было неожиданно, учитывая ее искрометный облик.

– Давай-ка зайди, – сказала Рита. – Не обязательно всему подъезду слушать, как ты рыдаешь.

Поколебавшись немного, девочка вошла, всхлипывая, в квартиру. И, не снимая щегольскую валяную куртку, прошла вслед за Ритой из прихожей в гостиную.

– Ну? – сказала Рита. – Объясни толком, в чем дело, раз уж пришла. Как тебя зовут, кстати?

– Маша.

Рита вздрогнула – ничего себе! Но вслух изумляться не стала, а повторила:

– И что тебя так расстроило? Завтра разрешение принесешь. Не завучу, а прямо в турфирму.

– Деньги тоже надо сегодня, – вздохнула та. – Всю сумму за поездку. Он сказал, что вместе с разрешением даст. А теперь ни разрешения, ни его, ни денег!

То, что она перечисляет отца в списке неких досадных обстоятельств, кого-нибудь другого могло бы и покоробить. Но Рита не придавала значения подобным вещам. Может, такой перечень как-то характеризует эту Машу. А может, свидетельствует лишь о ее сиюминутном смятении. Или вовсе ни о чем не свидетельствует.

Рита посмотрела на стену. Эльмира вот-вот вернется.

– Какие у вас часы интересные! – проследив ее взгляд, сказала Маша. – Только стрелки, а время понятно. – И поинтересовалась: – А вы давно его любовница?

Слезы высохли у нее на щеках, в голосе слышался вызов. Но не принимать же его. Еще не хватало выяснять отношения со вздорной девчонкой! Пусть ее отец сам этим занимается.

– Сколько тебе нужно? – спросила Рита.

– Чего – сколько? – не поняла та.

– Денег. Ты сказала, тебе сегодня нужно сдать завучу доверенность и деньги. Доверенности достаточно от матери. Деньги я тебе займу. Потом возьмешь у отца, раз он обещал, и мне вернешь.

Девчонка смотрела исподлобья. Понятно было, что ей хочется сказать что-нибудь дерзкое и выйти с гордым видом. Но так же понятно было и то, что в Голландию на Рождество ей хочется поехать больше, чем показать свой независимый характер.

– Тысячу евро, – нехотя проговорила она.

– Ладно, – кивнула Рита.

И тут же вспомнила, что наличные деньги у нее как раз закончились. То есть евро закончились, да и рублей, пожалуй, в кошельке недостаточно, чтобы их купить.

После того как Рита поняла, что любой банк или все они разом могут рухнуть в любую минуту и предупреждать об этом никого не станут, она закрыла все свои депозиты и стала держать московский запас евро в банковской ячейке, а на карте только рубли для повседневных расходов.

Но эти подробности девчонке знать, конечно, не обязательно.

– Придется тебе пойти со мной, – сказала Рита.

– Зачем? – Та отвлеклась от разглядывания кресла-ладони. – Куда?

– В банк.

С каждой минутой ей все более неприятна становилась эта Маша. И глаза ее цвета темного серебра, и тонкие линии, из которых состояло все ее лицо – само совершенство. Даже то, как она наклоняет голову – точно царевна на портрете Серова, – тоже вызывало у Риты неприязнь.

Что-то в ней чужое, чуждое, в этой девочке.

«А ты ожидала, она вестник счастья? – подумала Рита. – Их не бывает».

– Ладно, пойдемте, – пожала плечами Маша.

Благодарить за готовность ей помочь она не стала. Впрочем, Рита этого от нее и не ожидала. Деньги решила ведь дать не из любви к ней, а только для того, чтобы поскорее от нее избавиться. А за это – какая благодарность?

– Тебе папа сказал, где я живу? – спросила Рита, когда они вышли из подъезда.

– Он мне ничего не говорит. Живет, как… Ладно, неважно. А вас я вычислила. Его айфон запеленговала. Бр-р! – поморщилась Маша. – Еще зима не началась, а уже снег! И к тому же мокрый. Далеко нам идти?

Она свернула волосы кольцом, заколола на затылке и набросила на голову капюшон куртки, свалянной так, что красный цвет постепенно переходил в розовый.

Все это было проделано одним жестом, необыкновенно красивым.

«Мне так никогда не научиться», – почти с завистью подумала Рита.

И тут же вспомнила, как мгновенно, легко Митя снял с нее всю одежду, и поняла, откуда у девочки способность к таким пленительным движениям. Эта мысль не прибавила ей радости.

Ей больно его вспоминать. А еще больнее сознавать, что его нет.

– Тебе идти в банк незачем, – сказала Рита. – Подожди меня вон в том ресторане.

Она показала на вывеску «Тютчевъ» на стене бело-желтого особняка. Называть рестораны именами писателей – неподалеку был еще «Чехов» – казалось ей пошловатым. Но Тютчев ведь действительно бывал в этом доме… И пусть лучше на стене будет написано его имя, чем «Мир еды» или еще какая-нибудь глупость.

– В рестора-ане?.. – с некоторой оторопью протянула Маша.

Понятно было, что в ресторан ей ходить непривычно.

– Закажи себе мороженое или что хочешь, – сказала Рита. – Я приду через полчаса.

Ближайший банк, в котором можно купить евро, находится на Тверской. Там еще и очередь, наверное. Зачем проводить время рядом с человеком, который тебя тяготит? Лучше заплатить за его мороженое.

Девочка скрылась за дверью «Тютчева». Рита позвонила Эльмире, предупредила, что вернется домой через час.

Снегопад длился недолго, и лишь прозрачная дождевая взвесь стояла теперь в воздухе, переливалась в свете фонарей. Сгущались сумерки, сияли, как будущие елочные игрушки, окна домов в Старопименовском, в витрине магазина «Английские интерьеры» на углу была устроена старинная гостиная – столы из орехового дерева, стулья, какие искал Киса Воробьянинов… Ничего не было во всем этом такого, что невозможно было бы не любить. А уж английскую мебель увидишь в любой витрине мира. Но при мысли о том, что всего этого – да чего, чего же?! – в ее жизни может не быть, Рите стало так горько и горестно, что мысль эту она тут же постаралась от себя отогнать.

Очереди в банке не было, и в «Тютчевъ» она вошла минут через пятнадцать.

– Вас ожидают, – сообщил, едва ее увидев, метрдотель.

Вид у него при этом был слегка испуганный. Войдя в зал, Рита поняла, почему.

Горели дрова в камине, отсветы огня скользили по стенам и по бледно-розовой обивке кресел, музыкант тихо наигрывал на рояле. Зал был пуст. И тем заметнее был в этом пустом зале стол, за которым сидела Маша. Он весь был уставлен тарелочками и вазочками – мороженое, пирожные, тирамису, фрукты, какой-то крем, что-то шоколадное…

– Ваша подруга сказала, вы любите сладкое… – пробормотал официант.

В его глазах тоже сквозила опаска: а вдруг девчонка обманула и за все это не заплатят?

– Обожаю, – подтвердила Рита, садясь к столу. – Это все, или ты еще что-нибудь заказала? – поинтересовалась она у Маши.

– Больше ничего. – Та улыбнулась, вероятно со всей наглостью, на которую была способна. – Ну что, принесли деньги?

Бросать деньги на стол Рита не стала. Не обязательно посторонним знать, что девчонка вышла с ними на улицу. Она открыла сумку и переложила деньги оттуда прямо Маше в карман.

– А Тютчев сюда ходил к любовнице, – сообщила та. – Как мой папа к вам. Только у Тютчева она была молодая.

– На экзамене по литературе расскажешь. – Рита закрыла сумку и попросила наблюдающего за ними официанта: – Посчитайте, пожалуйста.

Счет появился мгновенно. Маша молча смотрела, как Рита расплачивается. Девчонка тяготила так, что выдержать с ней еще пять минут было бы просто невыносимо. Всем тяготила: и красотой, и подростковым эпатажем, который взрослому человеку и эпатажем-то не кажется, потому что слишком предсказуем…

«Если придет деньги возвращать, попрошу, чтобы Эльмира у нее их взяла, даже из комнаты не выгляну», – подумала Рита, выходя на улицу.

Никогда с ней не бывало, чтобы чувства, возникающие одновременно, были так противоположны друг другу. Как соотнести печаль от неизбежной разлуки с Москвой, и раздражение, вызванное нахальной девчонкой, и горе, мучительное горе оттого, что приняла за любовь что-то непонятное, мгновенно ускользнувшее?.. Никак все это не соединишь в себе, слишком мучительно такое соединение.

Но что же? Не для того дана тебе жизнь, чтобы провести ее в тоске об утраченных иллюзиях. А для чего? Рита не знала.

Глава 10

Он всегда считал свою жизнь осмысленной. И когда вдруг понял, что это не так, понимание потрясло его.

Понял он это пять лет назад. Не так уж это много по сравнению с количеством прожитых лет. Но с этим пониманием надо было что-то делать, а что, он не знал. И потому был растерян тогда, впервые в жизни.

Нет, не впервые. Впервые растерянность охватила его в семнадцать лет; это он запомнил. И не растерянность даже – посильнее…

В семнадцать лет Митя Гриневицкий понял, что за девушками надо как-то ухаживать. Приглашать в кино, угощать мороженым, да мало ли что еще! А что еще, кстати? Он не знал. Ему хотелось их любить. Не всех, конечно, а какую-то одну, пока что неизвестную. Но ведь надо при этом и научиться угощать мороженым, приглашать в кино? Или мороженое и кино не имеют для них значения, а с понятием «ухаживать» они связывают что-то совсем другое? Но что?

Понять это было необходимо, иначе невозможно было чувствовать себя мужчиной. А как бы он стал жить без этого чувства огромную жизнь, которая перед ним простиралась? Никак. Значит, следовало научиться тому, что казалось ему важным.

Конечно, можно было бы взять в библиотеке, хоть в школьной, хоть в районной, какую-нибудь книжку про этикет, он даже видел одну такую на полке, она называлась «Как себя вести». Но брать ее было стыдно. И библиотекарша, и вообще все сразу же поймут, во-первых, что он понятия не имеет, как себя вести, а во-вторых, что интересуется этим особо, прицельно. И неизвестно, что стыднее, первое или второе. Книжка выглядела на библиотечной полке почти не читанной, тем более стыдно ее брать.

В общем, оставалось полагаться только на свою приметливость.

Он стал приглядываться к взрослым мужчинам. Но вскоре понял, что приглядываться-то особо и не к чему. Очень скудны были подробности, которые стоило взять на вооружение. Например, он отметил, что мужчины если не пьяные, пропускают женщин перед собой в двери. Некоторые – их совсем мало – подают женщинам пальто. Это он заметил зимой в кинозале: закончился фильм, зрители стали одеваться, и один мужчина взял пальто своей спутницы со спинки кресла и подал ей так, чтобы она, стоя к пальто спиной, могла просунуть руки в рукава. По виду эти двое были мужем и женой. Значит, если ты пришел с девушкой, то подавать пальто, держа его вот таким особенным образом, тем более необходимо? Выходит, да. Так он это понял.

А вскоре у него появилась возможность проверить свои догадки, касающиеся ухаживания за девушками.

Вернее, за одной девушкой – наконец появилась такая, которую он и хотел.

Она пришла первого сентября на линейку. В выпускных классах двое новеньких появилось: у них Игорь Салынский, а в параллельном вот эта Ира по фамилии Янчук. На линейке она единственная была в школьном коричневом платье, в белом фартуке и в белых бантах. После того как началась перестройка, у них в школе почти перестали следить за тем, чтобы ученики ходили в форме. От малышни еще требовали, а на старшеклассников смотрели сквозь пальцы, на выпускников уж точно. Ну, джинсы запрещали носить, так их почти ни у кого и не было, а у кого были, те их и сами в школу не надевали – берегли, потому что стоили они немыслимых денег, да и не достать их было. А брюки-пиджаки – пожалуйста, надевайте какие угодно, юбки-блузки тоже.

Поэтому все девчонки явились на линейку в том, что обтягивало, сползало, приоткрывало и лишь отдаленно напоминало школьную форму. И эта Ира в своем коричневом платьице и бантах выглядела белой вороной. Может, именно это его и привлекло. Правда, платье, хоть и форменное, было совсем коротким; это тоже имело значение. Да, это было важно. Ирины ноги казались такими длинными, что у него губы пересохли, когда он взглянул на них.

Директриса обвела взглядом галдящих учеников и громко вызвала:

– Гриневицкий, Янчук, идите сюда! Поведете первоклассников. Вы хоть в форме, – добавила она, скользнув недовольным взглядом по Ириным ногам.

Митя был в форме потому, что другой приличной одежды у него не было; не в клетчатой же рубахе на линейку идти. А зачем надела это платье Ира, он не понимал.

Он нес первоклассницу на плече и чуть не оглох оттого, что счастливая девчонка гремела колокольчиком прямо ему в ухо. Ира шла рядом, ведя за руку тихого малыша. От запаха ее духов, едва уловимого, но пряного, у Мити голова кружилась не меньше, чем от вида ее ног и волос, разделенных пробором – он отчетливо видел этот светлый пробор сверху, с высоты своего роста, – и от сверкания ее ярко-голубых глаз. Такие глаза были у сиамской кошки, которая, когда Мите было лет шесть, приблудилась и жила у них в квартире с неделю, пока не стащила со стола мясо и отец не завез ее далеко за Киржач.

– А девчонки у вас ничего такие, симпотные, – негромко сказала Ира, когда они обошли с первоклашками круг и остановились возле школьного крыльца, с которого директриса тут же начала говорить о задачах партии для молодежи. – Вон та, пеструшка, кто?

Митя проследил за ее взглядом и ответил:

– Рита Германова. А почему она пеструшка?

– Откуда я знаю? – хихикнула Ира. – Уродилась такая, наверное. Видишь, волосы какие? Ну, полосатые, – пояснила она, заметив его недоумение. – А на нее красавчик вон тот видишь как уставился?

«Ерунда какая-то», – подумал Митя.

Волосы у Риты были самые обыкновенные, то ли светло-, то ли темно-русые. Даже странно, что новенькая из всех девчонок обратила внимание именно на нее, в обоих выпускных классах были и покрасивее. Но вообще-то ему неинтересно было думать, какие у Риты волосы и кто на нее уставился, и даже не из-за ее всем известной надменности это было ему неинтересно, а потому что про девчонку, с которой проучился в одном классе все годы, кто ж станет думать.

А Иру он пригласил в кино через два дня. Она ему очень понравилась, и если уж подготовился он к тому, чтобы за кем-то ухаживать, то, конечно, за ней.

В сентябре еще работал летний кинотеатр «Комсомолец» в парке у реки. Митя хотел взять билеты заранее, но заранее не продавали. Пришлось прийти к открытию кассы перед вечерним сеансом. Он собирался отстоять очередь, а потом бежать обратно ко входу в парк, к фонтану, где договорился встретиться с Ирой. Это были действия на грани фола – а вдруг ей пришлось бы ждать? Но он считал, для нее это все-таки лучше, чем стоять в очереди, в которой все лузгают семечки и пьют принесенное с собой пиво. Самому-то ему нетрудно постоять, но предлагать это девушке, которая тебе нравится, нехорошо.

– Гриневицкий! Иди сюда! – услышал он, подойдя к очереди.

Митя глянул туда, откуда донесся голос, и увидел Риту Германову. Она махала ему рукой почти от самого окошка кассы. Вот повезло! А то бы точно на свидание опоздал. Конечно, он подошел к Рите.

И – не узнал ее. Что-то с ней произошло необыкновенное… Что именно, он не понял. Глаза у нее незнакомо блестели и переливались – он впервые заметил, что они зеленые, но не яркие, а скорее зеленоватые, как трава под ранней изморозью. А что еще?.. Сообразить Митя не успел.

– Привет, – сказал Салынский; оказывается, он стоял рядом с Ритой. – Становись перед нами, а то тебе билетов не хватит.

Митя уже знал, что Игорь Салынский приехал в Меченосец из Москвы. Почему, было непонятно, но и неважно. А вот что он сразу позвал одноклассника к себе в очередь, хотя сам пришел с девушкой и ему могло быть вообще ни до кого, – это было важно, и очень.

Пока касса не открылась, они разговаривали. То есть Митя просто присоединился к разговору – Игорь и Рита обсуждали, что такое математическая красота.

– Нейробиологи доказали, – сказал Игорь, – что восприятие красивых математических формул происходит точно так же, как восприятие живописи и музыки. Теми же отделами мозга.

– Еще бы понять, что такое красота формул! – фыркнула Рита. – По-твоему, математика красивая?

Это она спросила не у Игоря, а у Мити. Он был ей привычнее.

– Насчет всей математики не знаю, – пожал плечами Митя, – а в геометрии красивого много.

– Например, что? – спросил Салынский.

Он смотрел с доброжелательным интересом. Он, конечно, сильно отличался от всех парней в их классе. И в параллельном тоже. Во время линейки Мите показалось, что Салынский просто хлыщ, но похоже, что нет.

– Например, трехмерные многогранники, – сказал Митя. – Тетраэдр, октаэдр, икосаэдр, куб и додекаэдр. Их же еще в античности открыли.

– Ну да, – согласилась Рита. – В античности не открыли бы, если б они некрасивые были.

Она сказала про многоугольники и про античность, но по тому, как взглянула при этом на Салынского, Митя понял, что она влюблена в него по уши. Он никогда не видел, чтобы у девушки был такой взгляд, и тем более никогда не видел такого у Риты, даже представить не мог, что она, без обиняков и без малейшего затруднения говорившая все, что у нее на уме, – на такой взгляд, косвенный и лукавый, способна. Если бы Ира так на него взглянула, он бы умер, наверное.

Начали продавать билеты, очередь сразу подалась вперед, как будто открылась не касса, а ворота, все стали тесниться и орать, Салынский сказал Рите, чтобы она отошла в сторонку, а они с Митей стали продвигаться к окошку, не давая стоящим сзади оттеснить их от цели.

– У тебя такой вид, будто ты пропуск в рай получил, – сказала Рита, когда они выбрались из толпы с заветными билетами.

Она обращалась к Мите, но думала при этом только об Игоре. Невозможно было объяснить, по каким признакам, но это было понятно. От ее слов Мите захотелось поскорее оказаться рядом с Ирой. И не у фонтана, где они договорились встретиться, а в темноте кинозала. Он хотел взять Иру за руку и почувствовать, как вздрогнут ее пальцы на его ладони.

К фонтану Ира опоздала. Он ждал, смотрел на желтые листья на поверхности воды, курил, вдыхая дым как воздух, и думал, что она не придет совсем. А когда пришла, обрадовался так, что чуть не поцеловал ее здесь же, под фонтанными струями. Еле сдержался.

В кинотеатре сидели рядом вчетвером, девчонки посередине, а Митя с Игорем по обе стороны от них. В отсветах экрана можно было разглядеть каждую черту их лиц, каждое движение. Митя увидел, как Игорь взял Риту за руку. Ее рука лежала, вздрагивая, на его ладони. Мите стало досадно, как будто Салынский опередил его. Он посмотрел на Ирин профиль – острый, пикантный, да, именно это слово подходило и к профилю ее, и ко всей внешности. Хорошо, что в зале было темно: его бросило в жар так, что пот выступил на лбу. Если бы еще и за руку ее взял, то стыдно представить, что с ним сразу случилось бы…

Все время, пока длился сеанс, кровь била ему в виски гулкими импульсами, он не мог понять, о чем фильм, да и не до фильма ему было в этом сводящем с ума трепете.

Когда вышли из кинотеатра, Игорь предложил:

– Я там какое-то кафе на площади видел, где Ленин. Может, пойдем?

– Пойдем! – тут же откликнулась Ира.

Глаза у нее сверкнули. Мите стало не по себе. Почему она так обрадовалась? Салынский к ней вообще никакого отношения не имеет.

– Я не пойду, – сказала Рита.

Мите показалось, что она бросила на него быстрый взгляд, перед тем как это сказать.

– Ну и я тогда тоже, – улыбнулся Игорь.

Он взял Риту за руку, и они ушли. Митя вздохнул с облегчением. Рита услышала его вздох, оглянулась и засмеялась. Все-таки это что-нибудь да значит, провести рядом с человеком всю свою школьную жизнь. Как легко она догадалась, что с ним происходит!

Ира разочарованно вздохнула.

– В кафе можем и одни пойти, – сказал Митя.

Все лето он работал – сосед пристроил к шабашникам, которые чинили коровник и перекрывали крышу клуба в деревне Камча неподалеку от Меченосца, – поэтому деньги у него были.

– Пошли, – согласилась Ира.

Согласилась вроде бы охотно, но глаза при этом не изменились – не сверкнули, как только что от слов Салынского.

Днем в кафе на площади Ленина ели мороженое, а вечером в основном пили водку. Ее приносили с собой и наливали в стаканы с пепси или в чашки с остатками кофе. В этом не было для Мити ничего неожиданного, но когда он вошел в кафе с Ирой, ему почему-то стало не по себе. Глазами девушки он увидел все это – липкие столики, пьяные лица, клубы едкого дыма, – услышал несвязные, срывающиеся на крик разговоры. Зачем он позвал ее сюда? Лучше бы в парке погуляли, тепло же.

Сесть было негде. Удалось только встать рядом с длинным столом у стены.

– Что тебе взять? – спросил Митя.

– Не знаю. – Ира состроила гримаску, недовольную, но не сердитую. – Ну, кофе с пирожным возьми.

Стоя в очереди, он не сводил с нее глаз. Не потому, что ему этого хотелось, то есть не только поэтому. Слишком много вдрызг пьяного народу было вокруг, а она была слишком красивая.

Он отвлекся буквально на минуту, когда расплачивался за кофе и забирал его с прилавка вместе с тарелкой пирожных. А когда посмотрел на Иру снова, рядом с ней уже стояли два парня и говорили ей что-то с пьяным настойчивым видом.

Митя оказался рядом с ними мгновенно, даже кофе полчашки расплескал.

– Ну? – спросил он. – Чего надо?

Тот из парней, который ростом был повыше, огрызнулся заплетающимся языком:

– А тебе чего?

Митя сразу понял, что объясняться с ним незачем: сильно пьяный. Он ткнул его ладонью в грудь, и парень отлетел на шаг назад. При этом он не упал, потому что прямо у него за спиной была стенка. Митя и не хотел, чтобы он падал, – понимал, что будет в таком случае дальше: крики, драка, милиция.

К счастью, парень оказался хоть и пьяный, но понятливый. Или, может, тоже не хотел скандала.

– Ну чё ты сразу? – примирительно произнес он. – Пошли, Колян, это его девчонка.

И они отошли к точно такому же длинному столу у противоположной стены.

– Как ты его!.. – восхищенно сказала Ира.

– Что – как? – не понял Митя.

– Ну… Толкнул так… Он сразу испугался!

Когда Митя ткнул ладонью пьяного парня, то об Ирином восхищении не думал, просто сделал то, что считал наиболее действенным. Это не стоило ему ни малейшего усилия, и он не ожидал, что самые обыкновенные его навыки произведут такое впечатление. Но ее восхищение было ему приятно, чего уж. И глаза у нее теперь сверкали, и смотрела она на него так…

– Кофе пролил, – сказал Митя.

Он не знал, что сказать.

– А я уже расхотела! – весело ответила Ира. – В смысле, кофе расхотела.

Она все-таки стала пить оставшийся кофе и есть пирожное, и Митя тоже. Он не чувствовал ни вкуса всего этого, ни запаха – только запах ее духов, тот же самый, который так поразил его на линейке.

– Надо было ко мне пойти лучше, – неожиданно сказала Ира.

– Куда к тебе? – не понял он.

– Домой. Родители в Никель за вещами уехали. На Кольский. Отец там служил, он военный, – объяснила она. – В отставку вышел и квартиру тут у вас получил. А вещи не все сразу перевезли, они с матерью за оставшимися вчера и уехали.

– А-а!.. – протянул Митя, опять не зная, что сказать.

– Пошли сейчас, – предложила Ира. – Кофе у меня и дома есть, даже лучше, чем этот. У нас в гарнизоне норвежский кофе можно было достать. Там же совсем рядом Норвегия, – объяснила она.

«Какая разница, что там в гарнизоне! – чуть не завопил он. – И в Норвегии тоже!»

Главное, она хочет быть с ним здесь и сейчас, все остальное не имеет значения.

Глава 11

Дом, в котором получил квартиру Ирин отец, стоял на самой окраине Меченосца, на пустыре. Его только что построили для работников железобетонного комбината. И для отставных военных, оказывается. Дом почти не был еще заселен, лишь несколько окон светилось в осенней темноте, когда они шли через пустырь по сухой и твердой тропинке.

Митя подал Ире руку, помогая перебраться через глиняный надолб, и не знал, что делать потом: держать ее за руку или отпустить. Отпустить так и не смог, но, держа, все время думал, что через его руку она почувствует, как напряжен он весь, каждой своей молекулой. Он боялся, что она это почувствует. Это было бы слишком стыдно.

Квартира была совсем пустая, прямо гулкая от пустоты.

– Мебель не перевезли еще, на полу спим, – сообщила Ира, когда они вошли из прихожей в комнату. – Родители тут, а я вон там. Зато у меня теперь комната своя!

В ее комнате стоял чемодан и лежал на полу матрас с постелью. Митя увидел все это в тусклом свете единственной лампочки под потолком.

– Люстры тоже в контейнере едут, – сказала Ира. – У нас там хорошие люстры можно было достать, чешские, с подвесками. А у вас тут нищета такая, ну вообще, даже лампочки простые в дефиците. И одежда моя не приехала еще. В школу в форме хожу, как вообще какая-то!..

Митя слышал, что она говорит, но не понимал ни слова. Он видел, чувствовал, знал: ей тоже все равно, что говорить. Она смотрела на него так, что невозможно было не понять, чего она ожидает. Это было так странно! Он думал, все будет трудно, неловко, он не знал, с чего начать… А она просто провела рукой по стене и выключила свет, не сводя при этом с него глаз. Он видел их ожидающий блеск даже в темноте, наполнившей комнату.

– Ну что ты? – шепнула Ира. – То не боялся, а то вдруг…

После таких слов невозможно было медлить ни секунды. Митя обнял ее. Горло перехватывало, в голове словно колокол бился, колотил о виски. Ее тело под блузкой полыхало так, будто у нее поднялась температура. Может, надо было ему принять предложение соседки и давным-давно уже «попользоваться», как та говорила? И было бы проще сейчас. Так он подумал, лихорадочно и тревожно.

Но он не хотел, чтобы было проще! Ирина свежесть, ярко-голубые глаза, головокружительный запах ее духов – все это будоражило его новизною, и хотя сознание его мешалось и металось, он все-таки понимал, что совсем не был бы рад, если бы то, что происходило между ними сейчас, оказалось для него знакомым, привычным.

Митя наклонился и поцеловал Иру. Ее губы приоткрылись от его поцелуя сразу, даже как-то поспешно. Это задело его, но почему, он не понял. Просто не успел понять: Ира сделала шаг назад, едва заметный шажок, он подался за ней, они почти споткнулись о матрас…

Он удивился тому, как легко раздел ее. Только с застежкой лифчика запутался, и она отвела его руки, сказав каким-то новым, хрипловатым голосом:

– Это давай я.

А вся остальная ее одежда подчинилась его рукам легко, и сама Ира тоже. Она как будто была частью того, что было на ней надето.

Все это взволновало Митю так, что, когда она легла на матрас и раскинула ноги, он задрожал, застонал и еле успел упасть на нее, соединиться с нею, слиться, всю ее почувствовать так, как не чувствовал в своей жизни никого и ничего, – не телом только, а всем своим существом.

Он вздрагивал, бился, вскрикивал, а она закрывала ему рот ладонью и что-то говорила; он не мог разобрать, что именно.

Когда он замер и затих, Ира сказала:

– Ну что ты так кричишь? Дом панельный, соседи услышат. – В ее голосе послышалось недовольство, но тут же исчезло, и она спросила с каким-то веселым сочувствием: – А ты первый раз, да? Ну и как тебе?

Мите показалось, что на него вылили ведро холодной воды. Он даже воздух хватал ртом некоторое время, поэтому ответил не сразу.

– Хорошо, – произнес он наконец.

– В следующий раз лучше будет, – уверенно сказала Ира.

«Какой еще следующий раз?! – чуть не заорал он. – Не будет больше ничего!»

От стыда он готов был провалиться, с головой накрыться одеялом, поверх которого они с Ирой лежали, сгореть, утонуть, исчезнуть! То, что произошло минуту назад, произошло с ним впервые, да, но знал он об этом все, а потому прекрасно понимал, как был жалок и какой беспощадной насмешки заслуживает. И разве он сможет даже просто встретиться с ней после этого наедине? Нет, конечно!

– Первый раз все быстро кончают, – сказала Ира. – Но и я почти что успела, ты не бойся.

Любопытство сменилось в ее голосе великодушием. Но тут же она завертелась под ним и потребовала:

– Ну все, вставай.

Митя вскочил, как пружиной подброшенный. Ира не поняла, с чем связана его поспешность.

– Тебе домой пора? – спросила она. – Да, уже поздно вообще-то. Ну, для родителей придумаешь что-нибудь.

У него не было необходимости что бы то ни было придумывать для родителей. Они вряд ли заметили бы, если бы он вообще не пришел ночевать. Но пусть думает, что он спешит домой.

Ира сидела на постели и смотрела, как он одевается. Ее взгляд прожигал, как лазер. Митя мечтал о той минуте, когда наконец захлопнет за собой дверь. Но одновременно мечтал о том, чтобы снова раздеться и опуститься с ней рядом на пол, на смятую постель, а потом…

Ира встала с матраса, завернулась в одеяло – это вышло у нее более соблазнительно, чем если бы она разделась, – и проводила Митю в прихожую. Он старался не встречаться с ней взглядом. Стыд и желание оказались адской смесью. Его била дрожь, и он даже не поцеловал Иру – боялся, что она догадается, в каком он состоянии и, главное, почему.

– Ну, пока. – В ее голосе послышалось разочарование. Но тут же она спросила уже самым обыкновенным тоном: – А завтра что, по немецкому проверочная?

– Не знаю, – с трудом выдавил Митя.

– Салынский же Ритке говорил, ты не слышал, что ли? Завтра проверочная. Ну, может, только в вашем классе, а у меня завтра и не будет.

«О чем она говорит? – подумал Митя. – Какая проверочная, какой Салынский, какое завтра?»

Ему в самом деле казалось, что завтрашний день не наступит вовсе. Он задыхался. Он сбежал по лестнице не оглядываясь.

Пока он был у Иры, пошел дождь. В ночной тьме был слышен шум каждой капли.

«Почему я не остался до утра? – вдруг подумал Митя. – У нее никого, мне никуда… С ума я сошел, что ли?!»

Почему эта простая мысль только теперь пришла ему в голову? Она была так очевидна, эта мысль, и так понятно было – Ира ожидала, чтобы он остался… Что ж она подумала о нем после его трусливого бегства?!

Митя представил, как злится она на него сейчас. Или расстраивается, или даже плачет? Или, наоборот, смеется над ним, над его постыдным провалом?.. Да, это вероятнее всего.

Капли дождя стекали по лбу, по щекам. Он закинул голову. Теперь дождь бил прямо по лицу, и хорошо, пусть побьет, может, стыд хоть немного остынет и легче станет.

Но стыд не остыл и легче не стало – вместо этого из глаз потекли, смешиваясь с дождевыми каплями, слезы. Никогда он не плакал. Никогда, сколько себя помнил. Понял, что в этом нет смысла, еще когда был совсем малой, и тем более не появился смысл в слезах, когда он вырос. До того, что происходит у тебя внутри – как это назвать, в душе? А черт его знает! – никому нет дела. Может, это неправильно, но это так, а значит, нечего и реветь понапрасну. Да, почти такими словами он объяснил себе это лет, наверное, в пять.

Пустырь от дождя сделался сплошным вязким и скользким месивом, глина облепила туфли, идти стало тяжело. Митя присел на корточки прямо посреди тропинки, замер. Что с ним происходит, почему? Ну, нехорошо, неловко вышло с женщиной – Ира, конечно, женщина, это даже физиологически было понятно, и даже если бы она не сказала: «Первый раз все быстро кончают», – Митя все равно понял бы, что он у нее не первый и, наверное, не второй, а даже если второй, то это неважно, второй, третий или какой, дело вообще не в этом. Ну, вышло все по-дурацки, в одну секунду, и что? Стоит из-за этого убиваться? Нет. А из-за чего – стоит?..

И только подумав так, спросив себя вот так, он понял, что совсем не с постельным позорищем связано его нынешнее отчаяние и горе.

Жизнь осклабилась перед ним, заржала ему в лицо с таким бесстыжим цинизмом, которого он выдержать не мог – сердце разрывалось.

– Ты что? – громко сказал Митя. Именно сказал, вслух произнес, перекрывая шум дождя. – Ничего такого никогда не слышал? Дурак, ну дура-ак!

Он ругнулся длинно, громко и так грязно, как никогда не ругался вслух, даже в драке.

Конечно, все он слышал, еще и не такое, и видел тоже, и тоже не такое еще. Слышал, когда наступала ночь, что происходило в соседских комнатах. Видел, что делала мать с очередным отчимом на своем топчане, думая, что он спит, а скорее вообще о нем не думая.

Ничего нового! Но слезы лились и лились, он размазывал их по лицу, смывал дождем и не мог ни удержать, ни оттереть, ни смыть.

Митя дошел до центра Меченосца уже глубокой ночью. Улица была освещена лишь редкими фонарями да еще более редкими бессонными окнами. А когда он свернул с улицы, чтобы пройти к своему бараку дворами, его объяла абсолютная тьма. Но он этого даже не заметил.

Он прошел мимо киоска «Союзпечати», мимо облезлых качелей и уже сворачивал за угол дома, когда услышал:

– Митя! Мить!

Услышал и вздрогнул. Он никого не хотел сейчас видеть, еще меньше хотел с кем бы то ни было разговаривать. Но не убегать же, раз кто-то его узнал. Кто, кстати?

Он оглянулся. В первом этаже у открытого окна сидела Рита. Ну да, она же в этом доме живет.

– Иди сюда, – сказала она. – Ты читал?

Только настольная лампа была включена в глубине комнаты. В ее рассеянном свете Рита выглядела незнакомой. Нет, она ему, конечно, знакома, но сейчас – не как девчонка, которую он знает сто лет, а как старинный английский портрет. Митя видел альбом с таким названием в читальном зале районной библиотеки, только фамилию художника забыл.

Ритино лицо было обведено тонкой световой линией, волосы, рассыпанные по плечам, сияли в два цвета, темный и светлый. Перемена, которую днем Митя отметил в ней лишь мельком, теперь сделалась в ее облике главной.

Перед ней на подоконнике лежала книга.

– Ты читал? – повторила Рита, когда Митя подошел к окну. И прочитала: – «Понял теперь я: наша свобода только оттуда бьющий свет». Это Гумилев, – сказала она. – Как же я раньше его стихов не знала? И вот дальше, нет, ты послушай только!

Она прочитала все стихотворение от начала до конца.

«А в переулке забор дощатый, дом в три окна и серый газон… Машенька, ты здесь жила и пела…» – слушал Митя.

Когда Рита произносила последние строчки: «И все же навеки сердце угрюмо, и трудно дышать, и больно жить… Машенька, я никогда не думал, что можно так любить и грустить», – голос у нее дрожал.

Она была сильно взволнована, Митя никогда ее такой не видел.

– Как же я раньше не читала! – повторила она, закрывая книгу.

– Это тебе Игорь дал? – догадался он.

– Да, – кивнула Рита.

– Когда это он успел?

– Мы гуляли, и он сказал, что есть такой поэт, Гумилев. Только он у нас запрещен.

– Почему? – не понял Митя.

– Его расстреляли.

– Поэта? Не может быть!

– Ну вот оказывается, может. После революции. Считалось, что он белогвардеец, или что-то такое, Игорь сам точно не знает.

Только тут Митя заметил, что вид у книжки необычный. Он даже не мог точно сказать, в чем необычность – в бумаге, в шрифте? Но она была точно.

– Мы зашли к нему, и он мне эту книгу дал, – сказала Рита. – Только просил никому не показывать и даже не говорить про нее никому. Она запрещенная.

Ничего себе! Читал Митя много, в библиотеку как записался в первом классе, так и ходил чуть не каждый день. Не дома же читать. А в библиотеке чисто, светло. Как в рассказе Хемингуэя, который он там же и прочитал, кстати. Но чтобы книги были запрещены – нет, такого ему слышать не приходилось.

– Он выдумал, может? – спросил Митя. – Книги только фашисты запрещали.

– Я не знаю, Мить, – вздохнула Рита. – Я сижу весь вечер и читаю. И думаю, как эти стихи можно нарисовать. Мне так хорошо!

Она зажмурилась и засмеялась. Она была счастлива безмерно, да, именно так – безмерно; это было видно, понятно. От счастья она светилась вся, а не от лампы, и в глазах у нее было счастье, и в улыбке.

– А тебе хорошо? – неожиданно спросила она, открыв глаза.

– Да, – кивнул Митя.

Ответил он машинально, но тут же понял, что это правда. Сейчас, вот в эту минуту, ему действительно было хорошо – с этой девушкой, которая вдруг стала незнакомой и счастлива оттого, что читает стихи, с этой необычной книгой, лежащей перед нею на подоконнике…

– А ты почему такой? – приглядевшись к нему, спросила Рита.

– Какой – такой?

– Ну… Сердитый.

– С чего ты взяла?

– Видно же. Нахмуренный какой-то – вон, на переносице линия вертикальная… Это знак скорби. Я же художница, – с важным видом объяснила она. – Сразу все замечаю. С Иркой поссорился?

Перед тем как выйти на освещенные улицы, Митя умылся дождевой водой, скопившейся в глубокой впадине на придорожном валуне, волосы пригладил. И был уверен, что выглядит как обычно. Но про то, какая у него на переносице линия и что она означает, не подумал, конечно.

– Да нет, все нормально, – сказал Митя. – С Ирой в кафе сходили, потом домой ее проводил. – Говорить об этом ему не хотелось. Вряд ли Рита станет выспрашивать подробности, но на всякий случай он сменил тему: – А ты мне книгу эту до завтра не дашь? – спросил он. – Может, я почитаю и разберусь, почему она запрещенная.

Видно было, что Рите жаль расставаться с книгой. Она бросила на нее быстрый взгляд, но все-таки придвинула ее к Мите и кивнула:

– Ладно. Только в школу не бери. И дома как-нибудь спрячь. Чтобы не поняли, что ты читаешь.

В школу он эту книгу брать не собирался, а дома… Смешно даже предположить, что кто-нибудь у него дома может понять, чем одна книжка отличается от другой. Но говорить об этом Рите он, конечно, не стал.

Митя сунул книгу за пазуху, под клетчатую рубашку. Обложка коснулась его груди холодно и ласково.

– Я завтра верну, – сказал он. – Не обману, не бойся.

– Я и не боюсь.

Кажется, она даже удивилась его словам. Ну да, она же сама никогда не обманывает, это всем известно. Потому и от других обмана не ждет.

Выходя со двора, Митя оглянулся. Рита еще сидела у окна. Все, что мучило его этим вечером – грубая сила жизни и собственное ничтожество, – наконец исчезло. Нет, не исчезло, он понимал, что все это никуда не делось. Но оно перестало быть всеобъемлющим, вот что. Не везде ему место! Оно отступило в свои пределы, и там, в этих пределах, где оно и было всегда, Митя знал, что с ним делать. Но остался, как в сказке, чертог, где нет ни грубости, ни цинизма, где девушка сидит у окна над книжкой и думает о том, как нарисовать стихи, и даже то, что эта девушка любит другого и счастлива своей любовью, – даже это не отнимало у Мити ни капли счастья.

Он убедился в существовании мира, где жизнь идет в соединении чувства и разума, в чистоте намерений и отношений. Этот мир – настоящий, его можно увидеть так же, как светящийся Ритин силуэт, можно почувствовать физически, собственным телом, как обложку книги, можно понять, как стихи… В него можно вырваться из того мира, которого он не боится, но жить в котором не хочет и не будет. Да, можно, можно! Час назад он подумал было, что никакого другого мира нет вообще, и испугался, ужаснулся. Но жизнь тут же опровергла его – зажгла лампу в глубине комнаты, усадила Риту у окна… И все у него внутри встрепенулось, и уныние развеялось.

Митя придержал книгу локтем, чтобы не елозила под рубашкой.

«А чего мне домой-то идти? – вдруг подумал он. – Здесь и почитаю».

Он остановился под последним на улице фонарем. Дальше стоял барак, в котором он жил, окна его были темны, из крайнего окна доносился громкий пьяный разговор – сосед Пашка-бешеный всегда разговаривал сам с собой в темноте.

Митя прислонился к фонарному столбу, достал книгу из-под рубашки, открыл наугад.

«Я придумал это, глядя на твои косы – кольца огневеющей змеи, на твои зеленоватые глаза, как персидская больная бирюза», – прочитал он.

Прочитал и улыбнулся.

«Никакие у нее не косы, – подумал он. – И не огненные, или как там? Не огневеющие. Просто русые. Светло-русые и темно-русые. Разве что глаза… Да, зеленоватые, правда. И правда я подумал то, что подумал, только потому, что на нее поглядел».

Он с недоумением посмотрел на книгу, даже обратной стороной ее перевернул. За что же ее запретили? Он хотел понять. Но обложка ничего ему не объяснила. Руке было хорошо от прикосновения к ней, вот и все, что он понял.

Митя закрыл книгу и положил руку на обложку. Да, это и теперь так. И книга хоть не та же самая, но точно такая. Он купил ее в первый же свой приезд в Париж. Специально не искал ни ее, ни сам магазин русской книги на рю де ля Монтень Сент-Женевьев – зачем бы, Гумилева уже и в Москве можно было купить тогда. Набрел на магазин случайно, а раз уж оказался рядом, то и зашел, и сразу эту книгу увидел. И стихотворение, которое прочитал когда-то при свете фонаря, нашел в ней сразу.

«Это было, это было в те года, от которых не осталось и следа…»

Он встал с крыльца. Береза смотрела на него всеми глазами своего огромного светлого ствола. Ноябрьский снег таял на высоком кусте ярко-белых поздних хризантем; почему-то они назывались канадскими ромашками.

Этот дом – не дом даже, а деревенскую избу – Митя купил пять лет назад. Как раз на этом месте, у реки, город заканчивался и начиналась деревня Ключевье, в которой половина домов принадлежала дачникам. Канадские ромашки посадила у Митиного крыльца соседка, приезжавшая из города. Пришла однажды с комом земли, из которого торчали какие-то стебли, сказала, что рассаживала куст, вот, жалко выбрасывать, давайте вам посажу… С тех пор стала время от времени оставаться у него на ночь. Она была замужем, и ее это устраивало, ну и его тоже.

Утром он позвонил дочке и сказал, что заказчик с ним расплатился и он вернется в Москву к вечеру. Она отнеслась к этому как-то подозрительно спокойно, хотя еще вчера кричала по телефону, что он всегда ей врет и из-за него она останется без Голландии. Почему сегодня уже не торопит его и не требует, чтобы приезжал с деньгами немедленно? То не прислушивалась к его доводам, то вдруг… Ну, может, просто взрослеет наконец, и не стоит искать причин для настороженности там, где их нет.

Митя уже подошел к машине, когда вспомнил, что оставил книгу Гумилева на крыльце. Пришлось вернуться. В приметы он не верил и в дом не зашел только потому, что поленился отпирать дверь; проще было взять книгу с собой.

Он ехал в Москву и думал, что увидит Риту.

Он не должен был уезжать, не объяснив ей все как есть. Но слишком сложно было это объяснить. Или ему казалось, что сложно? Да нет, действительно странная у него биография. Нелепая. Завяз в ней, как в болоте, и попробуй объясни в двух словах, как это вышло.

Но сейчас Митя если и думал о нелепости своей жизни, то как-то рассеянно, отдаленно. Его жизнь не имела значения. Значение имела только Рита. Неожиданно это стало так. Что из этого выйдет дальше, он не понимал. Да он и того не понимал, что представляют собою их отношения теперь, что уж о будущем говорить. Но простая мысль о том, что он увидит ее – еще два часа, час, и он глазами ее увидит, – освещала его разум, все его существо как лампочка.

Он давно уже не искал в жизни большого смысла и не ставил перед собой больших целей. Но считать вот эту цель, увидеть Риту, целью малой и незначимой – не мог.

В том, чтобы ему увидеть ее, просто увидеть, было что-то огромное, гораздо большее, чем вся его жизнь. Но что? Митя не знал.

Глава 12

Рита прилетела в Германию утром одиннадцатого ноября и только в поезде, по дороге из аэропорта в Бонн, сообразила, что сегодня праздник. Она поняла это потому, что девочка лет пяти, сидящая через проход от них с Машей, держала обеими руками самодельный фонарик – большой шар из папье-маше, к которому был приклеен смешной бумажный гусенок. Девочка нажала на кнопку, и внутри шара вспыхнул свет.

Маша засмеялась и захлопала в ладоши.

– А у тебя есть фонарик? – улыбаясь, спросила девочкина мама.

Маша улыбнулась, а Рита ответила:

– Еще нет. Мы забыли, что сегодня Санкт-Мартин. Но сейчас же купим фонарик и вечером пойдем на праздник.

– А я сделала фонарик в детском саду! – сообщила девочка.

– Я могу угостить вашу дочку? – спросила девочкина мама. – За ее будущую песенку.

Маша с удовольствием взяла булочку, испеченную в виде гуся с глазами-изюминками, девочкина мама кивнула на Ритин чемодан и спросила, откуда она приехала, удивилась, узнав, что из Москвы – вы так хорошо говорите по-немецки! – восхитилась тем, что Рита выучила немецкий еще в школе, в обычной провинциальной школе… Рита погрузилась в разговор с удовольствием, как погружаешься в теплое море, приехав к нему из слякоти и холода. Он был понятен ей и приятен, этот разговор, она радовалась бы ему так же, как радовалась фонарику девочка, едущая на праздник… Но, в отличие от этой девочки, не могла уже найти радость в себе самой.

Что ж, вся надежда на радости внешнего мира. Хорошо, что сегодня Санкт-Мартин.

Машин распорядок дня нарушился из-за перелета, но она уснула в такси по дороге от вокзала, проспала до темноты и проснулась бодрая и веселая, так что можно было идти на праздничное шествие, не опасаясь, что она некстати раскапризничается.

Рита накормила ее кашей и зашла на городской сайт, чтобы решить, куда идти на праздник фонариков.

– В Бад-Годесберг поедем, а, Маш? – спросила она. – Там и всегда красиво, а сегодня тем более.

Маша с готовностью кивнула.

Фонарики-латерны продавались едва ли не в каждом магазине – были выставлены в витринах и просто у дверей. Рита купила для Маши латерну в виде месяца, к его золотым рожкам были приклеены серебряные звезды. В песенке, которую дети пели в день святого Мартина, его фонариками назывались ведь и звезды, и месяц, и солнце.

Маша ехала в коляске и, обхватив фонарик обеими руками, то и дело включала его и выключала. Ее поражал мгновенный переход от тьмы к свету и то, что он происходит от ее собственных усилий.

Ручьями света казались улицы Бад-Годесберга. Они стекались к церкви, возле которой собрались дети. Оттуда слышалось пение, там толпились фонарики.

С крыльца виллы с фронтоном в стиле барокко – такие виллы, старинные и респектабельные, составляли в Бад-Годесберге большой квартал – спустилась дама в белом пальто и протянула Маше яркую конфету на палочке.

– Это неопасная конфета, – сказала дама Рите. – Очень мягкая, ребенок не может поперхнуться. Я давала своей дочке.

Она пошла по улице, раздавая такие же конфеты детям, которые пели, заполнив проезжую часть.

В конце улицы показался всадник на белом коне. Алый плащ развевался у него за спиной.

– Святой Мартин едет, святой Мартин! – закричали дети.

– Когда он был рыцарем, то еще не был святым, – назидательно проговорила старушка в шляпке. – Он стал им потом, когда уже оставил воинскую службу.

– А половину плаща отдал нищему, когда еще был рыцарем! – возразил веснушчатый мальчик, стоящий рядом с ней.

Риту всегда занимал вопрос, почему Мартин не отдал нищему весь свой плащ. Странная для святого расчетливость – разрезать плащ пополам и оставить себе половину!

Веснушчатый мальчик вполне мог это знать, у него она и спросила.

– Как бы он отдал весь плащ? – Мальчик удивился такому вопросу. – Он же воин, обязан быть в форме. Но и не поделиться плащом не мог, ведь нищий замерз и попросил помощи именно у него.

– Вот, оказывается, в чем дело! – улыбнулась Рита. – А я не понимала.

Мальчик бросил на нее снисходительный взгляд. Ему, наверное, еще в детском саду объяснили, почему надо выполнять свои обязанности и почему при этом нельзя пройти мимо того, кто попросил помощи именно у тебя.

Вечер был сухой и теплый, листья облетали с деревьев, устилали улицу. Слышно было, как они срываются с веток и ложатся на асфальт. Не только видно, но именно слышно. Алели ягоды на кустах боярышника и рябины, алели, как плащ святого Мартина, отблески огромного костра на стволах деревьев, дети прыгали вокруг этого костра, искры летели в темную небесную синеву, к месяцу и звездам… Жизнь, прекрасная в своей осмысленности, обступила Риту, обняла, пытаясь утешить.

Кто-то протянул ей бумажную тарелочку с жареной колбаской, стакан с глинтвейном. Она выпила глинтвейн, а колбаску они съели с Машей пополам. Потом Рита вынула дочку из коляски, поводила, держа за шарф, среди поющих, смеющихся детей, показала фонарики, у всех разные. Потом Маша устала и мгновенно уснула. Ее почти с рождения можно было брать с собой куда угодно, кормить по-походному, укладывать спать в коляске и показывать все, что интересно самой.

Рита думала об этом и дома, после того как напоила Машу молоком, искупала и уложила не в коляску уже, а в кроватку. Она еще в первый свой приезд с ребенком в Бонн купила эту кроватку, и игрушки, и резиновые сапожки, и теплый комбинезон – купила все, что могло неожиданно понадобиться из-за переменчивой рейнской погоды, и оставила в квартире. Поэтому на международную выставку медицинского оборудования, которая каждый ноябрь проходила в Дюссельдорфе и не приехать на которую Рита не могла, – взяла ребенка с собой без долгих сборов.

Маша спала, Рита сидела на балконе, укутавшись в плед, и смотрела на гору Венеры, темную и прекрасную.

«Его не было в моей жизни, – думала она. – Не было много лет, да, собственно, никогда не было. Я была сама, одна, и знала, что так будет всегда, и даже когда замуж выходила, оба раза это знала. Я в семнадцать лет поняла, что это так, когда Игорь меня бестрепетно бросил. И разве меня когда-нибудь печалило одиночество? Да нисколько. Но что же теперь изменилось? Маша появилась, да. Но не с нею же связана пустота у меня в сердце».

Рита даже поежилась: непривычно ей было произносить такие слова – «пустота в сердце», – даже в мыслях непривычно. И что-то не то в этих словах, но что же?..

И вдруг, словно отвечая ее недоумению, сердце у нее в груди затрепетало, загорелось, расплавилось, разлилось – и заполнило ее всю. Какая там пустота!.. Рита захлебывалась, задыхалась и никак не могла понять, что же с нею происходит. Неужели она просто плачет? Не может быть! Не могут слезы овладеть всем существом человеческим! Но они именно овладели ею, хлынули не только из глаз – через нее всю хлынули.

И в очищенном слезами пространстве у нее внутри, в том, что называют душой, ослепительно засияли события такие давние, что, ей казалось, они и происходили-то не с нею, а с каким-то другим, давно забытым человеком.

Рита собиралась в Москву – бросала вещи в стоящий на диване чемодан.

– Ты точно хочешь ехать? – спросил он.

– Я уже еду, – не оборачиваясь, ответила Рита.

– И чему ты будешь учиться в этом Социальном университете?

– Управлению.

– Управлению чем?

– Всем!

Она обернулась. Митя сидел на стуле в дальнем углу комнаты – впрочем, комната в хрущевке была слишком маленькая, чтобы иметь дальние углы, – и смотрел на нее. Взгляд его был темен и непонятен.

– А на художницу? – наконец спросил он. – Могла бы в следующем году поступить. В армию тебе не идти. И ты же хотела…

– Больше не хочу, – отрезала она.

– Почему?

Рита села на диван рядом с открытым чемоданом.

– Не спрашивай, – попросила она. – А то разревусь, и всё.

– И разревись.

Митя подошел, присел на корточки рядом с диваном, взял у нее из рук свитер, который она крутила и мяла, положил в чемодан.

– Рита… – сказал он, снизу заглядывая ей в глаза. – Ну что ты бросаешься очертя голову? Ты в себя приди, а потом решишь.

– Я не могу! – Она даже зажмурилась, такой невыносимой была для нее сама эта мысль. – Я с ума сойду, если здесь останусь. Всё мне теперь… невыносимо!

И тут она все-таки расплакалась. Уткнулась Мите в макушку, и, держась за его плечи, вздрагивая, рыдала так долго, что даже икать начала. Все время, пока она плакала, он сидел на корточках перед нею, и плечи его были неподвижны, как камень.

Наконец Рита успокоилась – всхлипнула последний раз, шмыгнула носом.

– Ну вот, – пробормотала она, – у тебя теперь вся голова мокрая.

– Ничего.

Он быстро поднялся, вернулся на свой стул в углу и потер голову, но не макушку, а почему-то лоб – провел по нему ладонями и сжал ими виски. Она взяла свитер из чемодана, вытерла щеки, залитые слезами.

– Если бы мы тогда влюбились наоборот, – сказала Рита, – ты в меня, я в тебя, а Ирка и Игорь друг в друга, то всем нам было бы сейчас хорошо. Но уж как вышло. А ты почему здесь? – спросила она.

– Где – здесь? У тебя?

– Нет, вообще. В Меченосце.

– Так вышло.

Ей показалось, он хочет сказать что-то еще. Но он промолчал. Не дождавшись более вразумительного ответа, Рита пожала плечами.

– Странно, что ты никуда не поступал. И что теперь, в армию?

– Выходит. Экзамены везде уже кончились.

Это-то Рита знала. Она и сама никуда уже не поступила бы в этом году, но у нее была золотая медаль, и в Московский социальный университет ее поэтому приняли без экзаменов – вскочила в уходящий поезд. У Мити медали не было, но учился он хорошо, и странно, что не уехал поступать этим летом, не в Москву, так хотя бы во Владимир. Тем более и армия ведь… Ну, мало ли в чем дело. Захотел бы – сказал бы, а раз не говорит, выспрашивать не надо. Может, какие-нибудь семейные обстоятельства, а про семью свою он говорить не любит. Да и что про нее говорить, и так всем известно. Даже Ритина мама с ее интересом к сплетням только головой качает, когда речь заходит о его беспробудно пьющей мамаше. То-то Алексей ее и бросил, Гриневицкий-то, сбежал куда глаза глядят, а кто бы не сбежал, видишь, доча, как бывает, когда женщина сильно много про себя понимает, оно-то да, в молодости красавица была, думала, другого найдет, а вон что вышло, кому теперь нужна, ты на ус мотай, тоже фанаберистая…

Ничего она мотать на ус, конечно, не будет. Но никогда больше – никогда! – не позволит посторонним обстоятельствам руководить своей жизнью. Тем более таким непрочным обстоятельствам, как сердечная связь или ускользающие по бумаге линии…

Она объяснила бы все это Мите, но зачем? Ему со своими обстоятельствами надо разбираться, а не с чужими. О чем он думает сейчас, глядя на нее из угла непонятным этим взглядом? Точно не о том, как она намеревается построить свою жизнь.

Как ясно Рита видела сейчас взгляд, которым он смотрел на нее в тот день, в ту минуту!.. Будто спала пелена времени, и потому могла она теперь рассмотреть его глаза ясно, даже яснее, чем тогда, – зрачки продляются в ресницы, и получается от этого такой сильный, из глубины, взгляд, ни у кого она больше такого не видела, никогда…

Рита открыла балкон и, не входя в комнату, взяла с подоконника свою сумку. Блокнот она носила с собой всегда – вдруг понадобится что-нибудь записать, а айфон, например, в этот момент разрядится? А мягкий темный карандаш подходил ее руке лучше всего, поэтому был у нее в сумке тоже.

Она провела карандашом линию – абрис его лица. Ей казалось, что этот абрис изменился за годы, но нет, только казалось. Общая линия осталась прежней, тайна жизни хранилась в ней. И взгляд остался прежним – Рита удивилась, как легко ей удалось передать его сейчас на бумаге. Нет, не удивилась. Она знала теперь, почему это так.

Но что толку в ее запоздалом знании?.. Прошли ее лучшие годы.

Глава 13

– И Машеньку с собой взяла, да. Три часа как улетели. Я вот прибираюсь еще.

Эльмира смотрела с обычной своей равнодушной приветливостью. Но Мите показалось, что к этому выражению добавилось сейчас и сочувствие в его адрес. Это было ему крайне неприятно.

– А когда вернется? – спросил он.

– Сказала, сообщит. Только знаете, Дмитрий Алексеевич…

– Что? Ну, говорите, – поторопил он, поморщившись.

– Как по мне, Маргарита Николаевна скоро насовсем в Германию переберется.

– Почему вы так решили?

Он почувствовал, как сердце у него похолодело.

– Да так… Машеньку так собирала… Я говорю, комбинезончик потеплее бы взять, мало ли что прогноз хороший. А она: там все есть. Ну, есть так есть.

– Там действительно все есть, – пожал плечами Митя. – Если теплые вещи понадобятся, пойдет в магазин и купит.

– Она не про магазин говорила. А так… Про жизнь. И про свою тоже.

– Она вас уволила?

Может быть, он спросил об этом слишком резко. Эльмира поджала губы.

– Нет покамест, – ответила она. – Но я уже место на всякий случай подыскиваю.

– Не спешите.

– А что вы сделаете? – Эльмира усмехнулась. – Маргариту Николаевну уговорите не уезжать? Если она решила, никто ее не уговорит. Да оно и лучше. Видите же, что творится. Больницы, роддома – всё закрывают. Враги народа правят, одно слово. Хоть помирай, хоть рожай на улице, им дела нету.

Что происходит с больницами, Митя знал и без Эльмиры – теща возвращалась с работы с круглыми глазами: в Морозовской закрыли инфекционное отделение, совсем закрыли, Митя, как такое может быть? Все летело в тартарары, этого только слепой не заметил бы.

Расспрашивать Эльмиру больше не имело смысла. Он простился и ушел.

Митя не помнил, как добрался до Чистых прудов. Стоило бы, может, поехать на метро, но он сел в машину по инерции и опомнился, уже выезжая из Старопименовского переулка на Тверскую. Мысли метались у него в голове, изъязвляли мозг.

Он достал из кармана телефон, но тут же бросил его на сиденье рядом. Что он скажет ей теперь?

Митя вспомнил, как сказал Рите: «Умой Машу сама, мне надо идти», – и ощущение физической боли стало таким сильным, что он съехал к обочине и включил аварийку.

Можно ли было вот так повести себя с женщиной, с которой только что был счастлив? Можно ли было не сказать, что ты с нею счастлив? А он именно все это и сделал. Или не сделал? Да какая теперь разница!

И тут же память развернулась у него в голове еще более постыдной картиной – того дня, когда он увидел Риту сидящей на лавочке в Меченосце во дворе ее дома. Он не только никогда не видел ее такой – беременной, бесформенной, нахохленной и несчастной, – но даже не предполагал, что она такой может быть. Однако стыд его и ужас состоял не в этом, а в том, что он позволил ей уехать тогда. Да, она сказала, что он ей не нужен, – Митя вспомнил, как коротко и резко прозвучали ее слова в густеющих сумерках, как тускло сверкнули глаза. Как персидская больная бирюза… Но какая разница, что она сказала, как она это сказала, как взглянула? Он, он – как мог позволить ей сесть в машину, кануть в одинокую дорогу?! А если бы она погибла тогда, или погибла бы Маша? Он не то что не простил бы себе этого – он и так не мог себе простить того дня, – но просто не стал бы жить.

«А сейчас ты живешь разве? – подумал он. – Ни ее ведь нет, ни Маши».

И произнеся Машино имя у себя в голове только, сразу вспомнил ее всю. Счастливую – ему, ему! – улыбку, светло-темно-русые колечки у нее на макушке и то, как, всхлипывая доверчиво и жалобно, она держала его за палец, когда заболела. Вспомнил и задохнулся, и понял, что сейчас закричит от отчаяния.

Тверская с подсвеченными домами и вереницей сияющих витрин напоминала парадную галерею какого-то гигантского дома. Это отстраненное сияние вернуло его во внешний мир.

«Кто я здесь? – подумал он. – Кто я вообще, чтобы навязывать себя такой женщине, как Рита? Почему бы я мог думать, что имею на это право? Потому что она расслабилась на часок из-за выпивки и летних звезд, а я при этом случайно оказался рядом?»

Он понимал, что Риту привело к нему именно и только это – ее минутная слабость. И родила она от него только потому, что захотела иметь ребенка. Надо быть конченым кретином, чтобы этого не понимать. И как, понимая это, он стал бы чего-либо ожидать, тем более требовать от нее лишь на том основании, что в одну минуту ее слабости у них случился, а в другую повторился секс? Что он должен был ей сказать: «Я, конечно, не подарок, но такое удовольствие могу тебе доставлять постояннно?»

Стоило Мите представить, что он говорит это Рите, как кровь бросилась ему в голову. Он стукнул кулаком по рулю. Машина жалобно скрипнула вся, это был очень старый «Фольксваген».

Он заставил себя успокоиться. Он все сделал правильно. И то, что Рита не остановила его, когда он выходил из ее квартиры тем утром, и то, что она уехала, не сказав ему ни слова, было наилучшим доказательством его правоты.

«Ты с собой-то разобраться не можешь, – усмехнулся он, трогаясь наконец с места. – В зеркале давно себя видел? Огрубел, потух. На такого глянешь – с тоски взвоешь. Что тут неясного?»

Да, теперь он понимал это именно яснее ясного. Без пустых надежд, которые шевельнулись было в нем.

В Гусятниковом переулке автомобили стояли вплотную друг к другу. Пришлось оставить машину далеко от дома.

Маша – большая его Маша – сидела за столом в кухне, уткнувшись в айфон, и пила мохито. Она пристрастилась к мохито недавно и делала себе этот коктейль дома, как в детстве делала гоголь-моголь. Хорошо хоть, безалкогольный; с нее сталось бы. Бабушка с ней измучилась, но Митя мало чем мог помочь. С ним никакого подросткового кризиса не случилось – не до того ему было, – так что собственный опыт был неприменим. А что применимо к Маше, что с ней вообще происходит, она и сама вряд ли понимает.

– Привет, – сказал Митя. Маша кивнула, но от экрана не оторвалась. – Я привез деньги. Разрешение тоже.

Разрешение на рождественскую поездку дочери с классом в Голландию он оформил еще в Меченосце, по дороге в Москву.

– Разрешение – давай, – так и не взглянув на него, сказала она. – А деньги я уже сдала.

– Где ты их взяла? – Он рассердился. – У бабушки? Маша! Я тебя сто раз просил не ставить меня в дурацкое положение!

– А мне твои просьбы до… – Она наконец подняла глаза и ухмыльнулась. Ему захотелось выскочить вон из квартиры. Мало что на свете он ненавидел так, как такие вот ухмылки. – Сказать или сам догадаешься?

– Маша… – сквозь зубы процедил он. – Я просил тебя дождаться моего приезда. А не у бабушки деньги цыганить.

Он поражался тому, что Ольга Никифоровна, проницательная женщина и завотделением, теряет разум и волю, когда речь заходит о внучке. Это был необъяснимый для него феномен. Сказать Маше «нет» теща не могла ни при каких обстоятельствах. Деньги способна была дать, не спрашивая, на что. Не далее как два месяца назад Маша потребовала, чтобы бабушка полностью обновила ей гардероб к новому учебному году. Митя узнал об этом случайно – увидел яркую куртку, сделанную, в его представлении, из валенка, спросил, откуда такая, ну и узнал, что Маша опустошила дизайнерский бутик на Покровке.

– Но ведь она девочка! – сказала Ольга Никифоровна, когда он спросил, зачем она позволяет внучке одеваться в таких местах. – Ей же хочется быть красивой, и друг перед другом они хвастаются. Всяко это лучше, чем если бы она стала себе губы дырявить. И вообще, ты же представляешь, что ей могло бы в голову прийти! – Теща тревожно повела плечами. – А курточка славная, мне самой нравится.

– Вот себе такую и покупали бы, – буркнул он. – А она в десять раз дешевле одеваться должна.

Тряпья в Москве мало, что ли? Большая необходимость по дизайнерам шляться?

Он понимал, почему злится, и от этого злился еще больше.

Теперь, значит, и Голландию пришлось оплачивать бабушке.

– Ты уверен? – с этой своей невыносимой ухмылкой спросила Маша.

– В чем?

– Что на Голландию я именно у бабушки деньги взяла?

– А у кого?

Он насторожился. Ей действительно могло прийти в голову что угодно, в этом теща была права.

– А не твое дело! Сиди в своей дыре, чини крыши и радуйся, какой ты весь белый и пушистый! А в мою жизнь не лезь, понял?

– Где ты взяла деньги? – стиснув зубы, повторил Митя.

– Не! Твое! Дело! У тебя своя жизнь, у меня своя!

Маша смотрела исподлобья. Он знал, что она похожа на него каждой своей чертою. И вот этим невыносимым взглядом, значит, тоже?.. Митя почувствовал, как вскипает у него в груди ярость. Он не знал, что сделает в следующую секунду, и ни на секунду не мог ручаться за себя.

Кухонная дверь хлопнула так, что звякнуло стекло, которое было в нее вставлено. От удара квартирной двери задрожали стены подъезда.

Уличный воздух не сразу охладил ему голову. Но охладил, конечно.

«Вернуться? – подумал Митя. – Да, надо. Она девчонка. Надо с ней поговорить».

Но о чем он станет говорить с дочерью, которая его ненавидит? Как он будет с ней говорить, когда она смотрит исподлобья и, наверное, думает, что он может ее ударить. А почему она так думает, вот почему? Какие основания?

Да никаких. Жизнь вообще лишена оснований, она рассыпается, едва прикоснешься в ней к чему-нибудь, прислонишься. Во всяком случае, в его жизни это всегда было так. И с Москвой, и с делом, которое он выбрал, и с Машей.

Глава 14

Митя шел по Чистопрудному бульвару и вертел головой, как Незнайка в Солнечном городе.

Конечно, он бывал в Москве и раньше, не так уж далеко был Меченосец, чтобы не съездить. Но то ли годы армии – бессмысленные, на его взгляд, – отделили его стеной от прошлого, то ли другое… Ну конечно, дело в другом! Он впервые идет по Москве как по своему дому. И даже то, что его дом в Москве – всего-навсего студенческая общага, не делает его радость меньше.

Да и ничего себе «всего-навсего»! Когда Митя вернулся из армии, ему показалось, что студентом он не будет уже никогда. Школьные знания за два года вышибло из головы напрочь, он просто физически это ощущал.

И то, что ему хватило года, чтобы их восстановить и поступить в Московский инженерно-строительный университет, наполняло его гордостью.

Потому и шел он по Чистопрудному бульвару с таким счастливым чувством своей причастности ко всему, что видит.

В сентябре еще рассветало по-летнему рано. И по-летнему же прозрачен был воздух, и утренний холодок заставлял не ежиться зябко, а вдыхать глубоко. Он и вдыхал, не переживая о том, что воздух не такой свежий, как у реки Меченосец. Подумаешь, бензином пахнет. Здесь Москва зато, Москва, и он теперь в ней свой!

Митя засмотрелся на церковь – необычную, багрово-белую, с причудливым лепным узором на фасаде, – и налетел на кого-то, и чуть не упал.

– Извините! – воскликнул он. – Не заметил!

– Неудивительно.

Девочка, стоящая перед ним, смотрела снизу вверх ясными, как у ребенка, глазами. На вид ей было лет шестнадцать.

– Почему неудивительно? – спросил Митя.

– А я сделана из крыльев стрекозы! – засмеялась она.

Насчет стрекозы выдумка интересная. Но не заметил он ее просто потому, что она маленького роста.

– Выпьете со мной чаю? – спросила девочка.

Прозвучало неожиданно. Как будто они перенеслись в чопорный английский дом, прямо к Диккенсу.

Митя даже огляделся. Конечно, ни в каком они не в доме, тем более английском. На Чистопрудном бульваре, где и были минуту назад.

– Не ищите! – Она опять засмеялась. Смех звенел колокольчиком. Да и сама она была похожа на летний полевой цветок. – У меня с собой.

– Что с собой? – не понял Митя. – Чай?

– Ага.

Она сняла с плеч рюкзачок и извлекла из него газовую горелку, маленький металлический чайник и полотняный мешочек.

– Вот. – Она потрясла мешочком. – А воду – сейчас!

Девочка взяла чайник и подбежала к ограде бульвара. Мимо театра «Современник» медленно ехала поливальная машина.

– Эй!

Она помахала водителю, перегнувшись через ограду. Машина остановилась. Девочка влезла на ограду и стала что-то говорить в приоткрытое окно кабины. Оттуда донесся смех, потом водитель вышел, взял у нее чайник…

– Вот, – сказала она, вернувшись к Мите, который так и стоял рядом с ее рюкзаком и горелкой. – Вода тоже теперь есть. Как тебя зовут? Меня – Маша.

– Дмитрий, – машинально представился он.

Необычная она какая! Или московские все такие?

«Нет, вряд ли все, – подумал он. – Очень странные вещи делает как само собой. И одета… странновато».

Одета она была в длинную льняную юбку, расписанную непонятными узорами, и в рубашку, похожую на ту, в которой ходил Лев Толстой, без подпояски, правда. На голове у нее была маленькая вышитая шапочка. Темно-золотые волосы то ли были завиты мелкими пружинками, то ли вились таким необычным образом сами.

Засмотревшись на все это, Митя не обратил внимания, что Маша разжигает свою горелку, и спохватился только, когда она уже поставила на нее чайник.

– Извини, – сказал он.

– За что? – удивилась она.

– Не помог тебе раскочегарить.

– Но это же я пообещала тебе чай.

Вода в маленьком чайнике вскипела почти мгновенно. Маша развязала полотняный мешочек и сказала:

– Это травы. С Алтая.

Она сняла чайник с горелки, бросила в него пригоршню травы из мешочка и спросила:

– Ты сладкий пьешь?

– Все равно.

– Давай тогда сладкий. Со стевией.

– С чем? – не понял Митя.

– Это сладкая трава.

Она извлекла из рюкзака две расписные чашечки без ручек, еще один мешочек, развязала его и бросила в чайник очередную щепотку травы, видимо этой самой стевии, потом накрыла чайник чем-то вроде расписного платка, тоже нашедшегося в ее рюкзаке, уселась на газон, скрестив ноги, и снизу вверх посмотрела на Митю.

– Я люблю угощать своих друзей, – сказала Маша.

«Но ведь я тебе не друг», – чуть было не возразил он.

Но не возразил. По Машиному взгляду, по всему ее облику было понятно: друг для нее каждый, кто попадется на пути. Даже не на жизненном, а просто на пути по Чистопрудному бульвару ранним утром.

– Ну вот и заварился. – Она разлила чай по чашкам. – Пей, Дима.

Его никогда не называли Димой. Но никогда и не было у него таких знакомых, как эта Маша. Она была совсем чужая, но с ней было легко, такой парадокс.

Маша достала из рюкзака бумажный сверток.

– И вот печенье, – сказала она. – Я его сама испекла. Без яиц.

– Почему без яиц?

Митя спросил об этом машинально. Рецепт его не интересовал, конечно.

– А я веган.

– Кто-кто?

Это он спросил уже с интересом.

– Веган. Не использую продуктов животного происхождения.

– А, вегетарианка! – понял Митя.

– Веган, – повторила она.

– А в чем разница?

– Вегетарианцы не едят мясо, а мы отказываемся от всего, ради чего эксплуатируют животных. Не только от еды – от шерстяной одежды, от меховой тоже. Ну и от кожаной обуви, конечно.

Она произнесла это вполне серьезно.

Митя много видел по-животному грубых людей. Людей, которые если отличались от животных, то лишь в худшую сторону, тоже видел немало. Но странных людей ему видеть не приходилось. Сидит на Чистопрудном бульваре девочка в расшитой шапочке, пьет чай из поливальной воды и говорит, что есть яйца – значит эксплуатировать курицу. Не странно ли?

– Спасибо. – Он сел рядом с ней на газон и взял с бумаги печенье. – Я голодный, если честно.

Печенье само имело вкус бумаги и голод удовлетворить, понятно, не могло. Да и воде с травой Митя предпочел бы крепко заваренный чай. Но он сам себе удивился бы, если бы высказал это Маше.

– Ты с работы идешь? – спросила она.

– Да.

Митя устроился на работу сразу же, как только нашел свою фамилию в списке поступивших. Иначе как бы он стал жить в Москве? Каждую вторую ночь он работал на стройке, сейчас вот здесь неподалеку, на Рождественском бульваре. Это его не тяготило: для сна ему требовалось не более пяти часов, такая всегда была особенность организма. Правда, сегодня было воскресенье, и он надеялся поспать после работы подольше.

– А я поссорилась с мамой, – сообщила Маша. – И ушла из дому. У тебя можно переночевать?

Переночевать у него было невозможно: в общежитие не пускали посторонних. Хотя…

– Можно попробовать, – сказал Митя. – Только это далеко. В Гольянове. И не в квартире – в общаге.

– Да мне все равно, – улыбнулась Маша. – Я только на одну ночь, не думай. Потом уеду куда-нибудь. Я тебя не ограблю. Могу паспорт показать.

На это предложение он только усмехнулся. Как и на предположение, что Маша может его ограбить.

Когда неделю назад Митя получил ордер на вселение, ему сказали, что общежитие скоро отремонтируют. Видимо, предупреждали ужас, который он должен был испытать, увидев здание, построенное шестьдесят лет назад. Ужаса он не испытал – после барака, в который их с матерью выселил еще самый первый его отчим, ужасаться было бы странно. Удивился, это да. Он иначе представлял себе московские общежития.

Но сейчас обветшалость и заброшенность этого жилья оказалась кстати. Вахтер пропустил Машу без особых расспросов, только хмыкнул, когда Митя сказал, что к нему сестра приехала.

Сосед встретился в коридоре. Он бросил на Машу быстрый взгляд и сказал, что где-нибудь сегодня перекантуется. То, что при этом он ухмыльнулся, покоробило, но не очень. Все приводили девчонок со вполне определенной целью, и почему сосед должен считать, что у Мити цель какая-то другая?

Никакой цели у него не было. Вышло все само собою: Маша спросила, он ответил. Он не чувствовал к ней ничего. Она была ему в общем-то безразлична с этими своими вышитыми мешковатыми нарядами, вонючим чаем и разговорами про эксплуатацию животных. Просто она была несуразная, поэтому он не мог ей не помочь, вот и все.

– Можно, я посплю? – спросила Маша, как только вошла в комнату. – Какая твоя кровать?

И, не сняв даже шапочку, легла на кровать, которую он указал, и в то же мгновение уснула, пробормотав:

– Я всю ночь бродила…

Митя ушел в кухню и поджарил себе яичницу с колбасой – усмехнулся при этом, вспомнив о правах курицы, – съел ее, сидя на подоконнике, выпил чаю такого крепкого, после которого и не уснешь, пожалуй, вернулся в комнату, лег на кровать соседа и мгновенно уснул.

Когда он проснулся, было уже темно. Светящиеся стрелки будильника показывали половину двенадцатого. Митя посмотрел на свою кровать. Маша сидела поверх одеяла, как на газоне, скрестив ноги. Ее глаза поблескивали в темноте. Шапочку она сняла, волосы-пружинки укрывали ее плечи.

– Давно ты проснулась? А почему свет не включаешь? – спросил Митя, тоже садясь.

– Не хотела тебя будить. Да свет и не нужен.

– Совсем?

– В общем, да. Есть же внутреннее зрение.

– Понятно… А читать как?

– Читать можно и днем. Человек должен подстраиваться под природу, а не ее подстраивать под себя.

– Ты в каком классе? – поинтересовался Митя.

– Я школу давно окончила.

– Давно – это когда?

– Мне девятнадцать уже. В МГУ учусь, на психфаке.

«Хорошо хоть, совершеннолетняя, – подумал он. – Уголовки мне только не хватало».

Правда, Маша говорила, что завтра куда-нибудь уедет, но Митя не придавал значения ее словам. Скорее всего, она забывает их так же легко, как произносит.

Странно, но при всем этом она не вызывала у него раздражения. Она была безобидная, вот что. Безалаберная и безобидная.

Митя встал и включил свет.

– Ты же есть хочешь, – сказал он. – Только чем тебя накормить… Батон с медом будешь?

– Мед я не могу.

Она улыбнулась – ему показалось, виновато.

– А, ну да, – сообразил он. – Его же пчелы собирают.

– И батон – на яйцах.

– Подожди тогда, – сказал Митя. – Я пойду поспрашиваю. Может, огурцы есть у кого-нибудь.

– Да не надо… – проговорила Маша.

Но прозвучало это неуверенно. Есть она, конечно, хотела.

У знакомых девчонок нашлись и огурцы, и помидоры, и подсолнечное масло. Они охотно одолжили все это Мите. Масло он добавил в овощной салат и в овсяную кашу, которую сварил на воде; хлопья для каши девчонки дали тоже.

Когда он вернулся в комнату, держа в руках ковшик с кашей и миску с салатом, Маша лежала на кровати, положив руки под щеку. Взгляд у нее был печальный.

– Что ты? – спросил он. – Заболела?

– Нет. – Она вздохнула с едва слышным всхлипом, как ребенок. – Просто сознаю свою никчемность. Естественно, что я никому не нужна.

Митя поставил еду на стол и сел на край кровати.

– Почему – естественно? – спросил он.

– Потому что никчемная, – повторила она.

– А если была бы толковая?

– Тогда было бы иначе.

– Необязательно.

– Ну да!

Его слова заинтересовали ее. Наверное, потому, что она их не поняла. Глаза сделались удивленными, от этого взгляд стал еще более детским.

– Толковые, бывает, тоже никому не нужны, – сказал Митя.

– Ну да! – повторила она и села на кровати. – Ты хоть одного такого знаешь?

– Да. – Он усмехнулся. – Одного точно знаю.

– Все-таки у толковых есть шанс. – Интерес опять сменился в ее глазах печалью. – А у меня нет.

– Мы ерунду городим оба, тебе не кажется? – поинтересовался Митя. – Переливаем из пустого в порожнее и интересничаем друг перед другом.

– Я не интересничаю, – покачала головой Маша.

– Тогда поешь. Это без продуктов эксплуатации, не бойся.

– Я не боюсь. – Улыбка осветила ее лицо, как лампочка. – Я тебе верю.

– Напрасно, кстати. Ты же меня вообще не знаешь.

– Знать необязательно. Я почувствовала, что ты хороший. Это по глазам сразу видно.

– Ешь уже, – вздохнул Митя.

Что он мог ей сказать? Что любой подонок способен глянуть в глаза так, что ей и в голову не придет усомниться в его кристальной сущности? Да его ли дело воспитывать несмышленышей? Их несмышленость в том и состоит, что они способны учиться только на собственном опыте, если вообще способны. Ну, пусть ее сегодняшний опыт будет безопасным. Это единственное, что он может для нее сделать.

Он почувствовал себя не то что стариком, но вот именно слишком опытным человеком. Это ощущение было ему неприятно. Жизнь простирается перед ним новая, и опыт в ней должен быть новый. Не тот грубый и горестный опыт, которым он переполнен.

А то, что было ему в прежней жизни дорого, в новой его жизни все равно невоспроизводимо. Невоспроизводима ночь, в которой девушка читала стихи у окна, и день, в который она плакала, держа его за плечи… Армии Митя в этом смысле был даже благодарен – заслали его за Можай, то есть за Полярный круг, и мгновенное, полное исчезновение всего, к чему он привык, как ледяной бруствер отделило его от прошлого со всеми неисправимыми нелепостями.

Маша съела кашу, придвинула к себе миску с салатом.

– Я думала-думала, какой ты, и знаешь что придумала? – сказала она. – Ты разымчивый.

– Како-ой?

Он так удивился, что ненужные мысли улетучились. И хорошо.

– Разымчивый. Это старинное слово. У меня подружка на филфаке учится, она мне рассказала.

– И что это слово значит?

– Значит – возбуждающий. Но не в том смысле, в котором ты подумал, а – сильнодействующий.

– Я ни в каком смысле вообще-то не подумал. – Митя улыбнулся. Легко с ней, это он про нее правильно понял. – Чем же я так уж сильно на тебя подействовал?

– Всем. Я была ужасно расстроенная и не знала, что мне делать. А теперь знаю.

– Я-то при чем? – Он пожал плечами. – Просто ты поспала, и голова твоя на место встала.

– Если бы не ты, я и не поспала бы, и не поела. Очень вкусная каша. И салат тоже. – Она встала, надела туфли, маленькие, как у Золушки. – Спасибо. Я пойду.

– Куда ты сейчас пойдешь? Переночуй. Или боишься?

– Не-а, – ответила она, надевая шапочку. – Мне можно не бояться. Я-то как раз не разымчивая, от меня никто не возбуждается. Просто я решила пока вернуться домой. Мама на дежурство уже ушла, объясняться не придется.

«Повезло мне», – подумал Митя.

Он не представлял, что делать с ней дальше. Она его действительно не возбуждала, учить ее жизни и вдобавок размышлять, что она станет есть, а что нет, он тоже не хотел, а раз так, то и отлично, что она уходит.

– Метро через полчаса закроется, – сказал он.

– Я успею.

Он взял свою куртку со вбитого в дверь гвоздя.

– Зачем? – спросила Маша.

– Холодно потому что.

– Выходишь ты зачем?

– Затем, что зайти ты, может, в метро и успеешь, а на переход – уже нет.

– Я не буду переходить. До Курской доеду, а оттуда пешком, – не очень уверенно сказала она.

– Вот именно. – Он открыл дверь. – Все равно я лишнее проспал, не усну теперь.

Как он будет добираться обратно, проводив ее, Маша не спросила. Беспечность, эгоизм, естественность – все было перемешано в ней. Он мечтал уже поскорее от нее избавиться. Но выпнуть ее одну в ночной город, конечно, не мог. Тем более до метро еще дойди попробуй. За неделю, прожитую в Гольянове, Митя успел понять, что район тот еще – лихой.

На «Щелковскую» они вбежали в последнюю минуту, входные двери заперли прямо за ними. В поезд тоже вскочили в последний. Всю дорогу Маша молчала, нахохлившись. То ли не рада уже была тому, что решила вернуться домой, то ли еще отчего.

В таком же молчании шли от «Курской» до Чистых прудов. Маша жила в переулке рядом с бульваром. Когда подошли к ее дому, она сказала:

– Ты можешь у меня переночевать. Мама только завтра с работы вернется.

Звучало заманчиво.

«Не в том смысле, в котором ты подумала», – усмехнулся про себя Митя.

Вариантов возвращения в общагу у него было немного. Собственно, только два варианта: прямо сейчас идти в Гольяново пешком или ждать на лавочке, пока откроется метро. Такси исключалось – на него не было денег. Митя заколебался.

Неизвестно, что он ответил бы, но тут дверь распахнулась и из подъезда вышла женщина. Лицо у нее было такое осунувшееся и бледное, что вряд ли в этом был виноват только тусклый свет лампочки над подъездом.

– Маша! – горестно воскликнула она. – Ну как же так можно!

– Ты не на дежурстве? – удивилась Маша.

Немного удивилась, немного возмутилась, немного расстроилась – такой был общий тон.

– Как я могла уйти? Ты даже ключи не взяла!

Маша похлопала по карманам юбки, потом сняла с плеч рюкзачок, покопалась в нем и сказала:

– Точно – не взяла. Ну и что?

– А как бы ты попала домой, если бы я ушла?

– Я не собиралась домой.

– Но пришла же.

– Могу уйти!

Маша фыркнула и отвернулась.

Мите уйти хотелось точно. Зачем ему присутствовать при этом поединке?

Но Машина мать неожиданно повернулась к нему и сказала:

– Спасибо, что проводили ее. Заходите, пожалуйста. Посидите у нас, пока метро откроется.

Маша мало была похожа на нее внешностью и манерами, но что-то общее у них было.

– Спасибо, – отказался Митя. – Некогда сейчас.

Маша смотрела исподлобья. Ему показалось, расстроенно. Но разбираться в ее настроениях не хотелось.

– Тогда в любое время заходите, – сказала Машина мать.

Она открыла дверь подъезда и остановилась, ожидая, чтобы Маша вошла. Та медлила, глядя на Митю.

– Пока, – сказал он.

И пошел к бульвару, не оборачиваясь, все ускоряя шаг. Он был рад, что этот глупый эпизод наконец закончился, и даже не очень досадовал на то, что придется провести остаток ночи на улице. Москва же!.. Прекрасная, долгожданная.

«Разымчивая», – подумал Митя и обрадовался точности этого слова.

Оно было лучшим впечатлением сегодняшнего его дня.

Глава 15

Про Машу он уже назавтра забыл начисто. Не было в ней ничего, ему необходимого. А в той жизни, которая у него началась, этого необходимого как раз было очень много. И хотя в основном оно представляло собою обычный набор провинциала в столице – музеи, театры, прогулки по городу, – понять это можно было только со стороны. А изнутри себя Митя ничего такого, конечно, понять не мог, и открытия, которые он делал, представлялись ему равными открытию Америки Колумбом.

Театры он вскоре обошел все – узнал, что без пяти семь каждый вечер начинают давать бесплатно входные, без мест, билеты, и по ним стал ходить на спектакли, названия которых его привлекали. Кроме названий да имен авторов – Шекспира, например, – руководствоваться ему было нечем. До приезда в Москву театр был для него абсолютной абстракцией, а если точнее, то не был ничем, просто не существовал в Митином сознании – и тем ошеломительнее в его сознание ворвался, тем сильнее оказалось впечатление от странного театрального мира. В нем, в этом мире, все было так остро и преувеличенно, как никогда не бывает в жизни, но эта заостренная преувеличенность каким-то непонятным образом объясняла жизнь точнее, чем сама она могла объяснить себя. Во всяком случае, Мите казалось, что понял он про жизнь много нового, когда смотрел странный, смешной и сумасшедший спектакль по Хармсу в театре «Эрмитаж».

Если театры оказались для него открытием таким неожиданным, что первое время он относился к ним даже с некоторой опаской, то в музеях – не вообще во всех, а только в тех, где были картины, в Третьяковке и в Пушкинском, – он сразу почувствовал себя… Нет, не как дома, совсем наоборот. Если можно было с чем-то сравнивать его ощущение, когда он впервые стоял в Итальянском дворике и смотрел на огромного кондотьера Гаттамелата и огромного Давида, то лишь с тем, что он почувствовал, когда ребенком впервые попал в библиотеку. Ну, может, не совсем то же было ощущение, но очень похожее. Как когда-то Митя понял, что хочет быть среди всех этих книг, и стал приходить в библиотеку каждый день, так теперь он понял, что ему хорошо в этом пространстве, что он хочет быть среди этих скульптур и картин – и будет. И мало-помалу разберется, что такого особенного есть в красных изогнутых фигурах, которые танцуют вокруг желтых цветов, почему все так превозносят этого Матисса и почему, собственно, сам он все подходит и подходит к его картинам – из недоумения? Или из чего-то еще, пока непонятного? Митя решил это понять и потому подходил к Матиссу раз за разом, хотя ему по-настоящему нравился только Рембрандт – золотой свет на лице Эсфири и сумрак, со всех сторон к ней подступающий. Подходил-подходил, но не понимал никак, а однажды подошел, как обычно – и вдруг захватил его этот танец вихревой, и оказался он в самом центре жизни, хотя с места не сходил, и дыхание у него занялось, и весело ему стало.

В общем, дни его были полны, и не удивительно, что Маша мгновенно изгладилась из его памяти. Хватило бы сил на то, что он считал для себя насущным, – на учебу, театр, картины и книги.

Ну и на работу на стройке, конечно, она тоже отнимала много сил. Мите даже казалось иногда, что силы свои он не рассчитал. Но других вариантов он не видел: какая-нибудь разгрузка вагонов вряд ли оплачивалась лучше, не говоря уж о спокойной работе ночного приемщика в хлебном магазине, за которую вообще копейки давали.

К тому же стройка была ведь работой по специальности, а это имело для него большое значение. Митя не представлял себе другого способа пробиться в большую и достойную жизнь, кроме как через значимую, всем необходимую работу. А когда он видел, как хоть и беспорядочно, но обширно и мощно расстраивается Москва, то понимал, что профессию выбрал в полном соответствии с этой своей целью. Получалось, подработка ценна еще и тем, что во время учебы он сумеет приобрести как можно больше навыков на строительстве серьезных московских зданий, а не коровников и сельских клубов, как раньше.

Фирма, в которой он трудился ночами, работала именно серьезно. Правда, здания, которые она строила, Мите совсем не нравились – свежеприобретенных познаний, да и просто вкуса у него было достаточно, чтобы понимать незатейливость их помпезности. Впрочем, его мнения по архитектурным вопросам никто не спрашивал, а работал он добросовестно, и его ценили.

– С Димитрия пример берите, хлопцы, – говорил Франц, крепкий жилистый бригадир, приехавший в Москву на заработки из Закарпатья. – Кирпичи в руках играют, вот как надо. Особенно ты пример бери, – обращался он к Митиному напарнику Антону.

С первого дня, когда Антон появился на стройке, Митя недоумевал: что он здесь делает? Антон не был похож на человека, которому деньги нужны настолько, что он готов не спать ночами. По его внешности, по-московски тонкой, по его рабочим навыкам, точнее, по их полному отсутствию, Митя предполагал, что этот парень, его ровесник, принадлежит к золотой молодежи. Но только предполагал, конечно, потому что молодежи этой самой никогда вблизи не видел.

В работе от Антона толку было мало, но напарником он оказался хорошим, потому что при полном безразличии к результатам своего труда был небезразличен к людям, работающим с ним вместе. К тому же он был единственным человеком, с которым Митя мог поговорить, например, о спектакле, который посмотрел в театре «Современник»; никого из однокурсников, среди которых у Мити уже появились хорошие приятели, такие разговоры не интересовали. Оказалось, что Антон в «Современнике» бывает часто, и на Таганке тоже, но больше по приобретенной с детства привычке.

– Сейчас ведь это уже не нужно, – объяснил он.

– Что – это? – не понял Митя.

Работа была окончена, светало. Они шли переодеваться в вагончик и остановились покурить, прячась под его стеной от ветра.

– Да все, – дыша себе на руки, сказал Антон. – Черт, даже в рукавицах пальцы задубели! Не чувствуешь?

– Нет. – Митя тоже снял рукавицы. – Я же на Севере служил. Руки привыкли.

– Кирпичи в руках играют?

Антон похоже передразнил Францево раскатистое украинское «г».

– Не обращай внимания, – улыбнулся Митя.

– Почему? Правда красиво работаешь. Я засмотрелся даже.

Митя хотел сказать, что на стройке засматриваться нельзя, и все-таки выяснить, что имел в виду Антон, когда сказал, что «все это» теперь не нужно, – но вдруг услышал что-то, напоминающее свист. Этот странный звук доносился сверху. Митя поднял голову.

На сером светлеющем небе резко и ясно прорисовывался огромный куб. Что это такое, Митя не понял. Но свист, который он непонятно как расслышал, происходил от того, что этот странный куб летел вниз, прямо им на головы. Что летит он с площадки на лесах, что не куб это, а ящик с облицовочной плиткой, Митя понять не успел. Вернее, просто не стал над этим задумываться. Он толкнул Антона в грудь. От сильного толчка тот отлетел назад, ударившись спиной о стену вагончика, а Митя шагнул вперед и прижал его к стене еще крепче, вдавил в нее.

– Ты что?! – воскликнул Антон.

Он был ниже ростом и уже в плечах, Митя навис над ним, закрыв его не только снаружи, но и сверху. Поэтому когда ящик грохнулся в шаге от них о мерзлую землю и разлетелся вдребезги, то осколки – куски плитки, обломки досок – ударили в спину только Мите. От боли он вскрикнул, но главного удара не ощутил – просто громыхнул в голове расплавленный серебряный взрыв, и наступила за ним темнота.

Когда Митя открыл глаза, то увидел над собой металлическую перекладину. Что это такое, он понял не сразу, только через минуту сообразил, что лежит на койке и странная перекладина – это какое-то больничное приспособление. Он попробовал сесть, но мышцы спины не слушались, будто ватные, попытался оглядеться, но понял, что и голову не может повернуть тоже. Руки, правда, двигались – он поднял их и ощупал твердый воротник у себя на шее.

Справа и слева доносились стоны. Сзади кто-то кряхтел и сплевывал.

«Шею перебило, что ли? И… двигаться не смогу?..» – холодея от ужаса, подумал он.

В палате по-зимнему сумрачно, но время, судя по свету, дневное. Надо кого-то позвать, спросить… Узнать, что с ним!

Прямо перед Митей была дверь. Войдет же в нее кто-нибудь когда-нибудь!

Дверь словно подчинилась его ожиданию – открылась, и в палату вошел Антон.

– О, проснулся! – сказал он.

– Хорош сон! – проговорил Митя.

От слов, произнесенных вслух, от движения горла у него кольнуло в затылке. Он поморщился.

– Больно? – спросил Антон.

Его лицо сморщилось тоже – от сочувствия.

– Не больно, – ответил Митя. – Только не пойму ничего.

– А что непонятного? – Антон подошел к его кровати. – Тебя доской по затылку стукнуло. Если б не ты, мне бы ею башку снесло. Хотя нет, башки бы уже не было – ящиком бы раньше разгрохало.

Митю интересовало сейчас только, сможет он встать или нет, а вовсе не то, что привело его в больницу. То уже кончилось, что ж говорить? Он хотел спросить, что Антону известно о его будущем, но не успел.

Дверь открылась снова, и на пороге появился мужчина в халате. Митя подумал было, что это врач, и обрадовался – вот его и расспросит! – но потом заметил, что халат у этого мужчины надет поверх пиджака. Посетитель к кому-нибудь, значит.

– Проснулся? – спросил он точно как Антон. – Ну, здравствуй. Как себя чувствуешь, Митя?

Не только смысл его вопроса был такой же, как у Антона. Точно такие же были интонации, голос, да и лицом они были похожи. Но на всем облике Антонова отца лежал какой-то особенный… лоск, что ли? Тогда Митя не понимал, как это назвать, только потом нашел правильное определение. Это была уверенность в своей силе и значительности, появляющаяся во всем облике человека отчасти от его действительной незаурядности, отчасти от того, что он сумел стать большим начальником.

– Здравствуйте. Чувствую себя нормально, – ответил Митя. – Только встать не могу.

– В туалет надо? Сейчас санитарка судно принесет, – сказал Антонов отец.

– Да я сам…

– Сам полежи пока.

Это прозвучало обнадеживающе. Во всяком случае, означало вроде бы, что лежать или вставать – это дело определенного времени и даже зависит от Митиного желания.

– Лежать тебе здесь недолго, – подтверждая его догадку, сказал Антонов отец. – Позвоночник не сломан, но кое-какие проблемы с ним есть, так что торопиться не надо. Тебе специально снотворное ввели, чтобы ты в покое побыл. Еще в «Скорой».

– А гипс зачем? – спросил Митя.

– С той же целью. В покое побудешь, и все пройдет.

В его голосе звучала такая уверенность в каждом произносимом слове, что Митя в самом деле успокоился.

– Иван Савельевич, – представился Антонов отец. – Я тебе по гроб жизни обязан. Хоть и охламон у меня вырос, но не хотелось бы, чтоб его ящиком пришибло. Спасибо тебе!

Тон его был прост, но взгляд пронизывал насквозь. Он был непростой человек, Митя сразу это понял. Недюжинный – тогда это слово не пришло в голову, но, общаясь впоследствии с Иваном Савельевичем, он повторял его про себя часто.

– Ну, выздоравливай, – сказал тот. – Палата не ахти, зато врачи в Склифе хорошие. Потом на реабилитацию поедешь, там условия получше будут.

Он кивнул Мите и вышел. Антон остался.

– От меня отдельное спасибо, – сказал он.

– Обращайтесь, – усмехнулся Митя.

Антон засмеялся.

– Ты мне сразу понравился, – сказал он. – Правда, спасибо тебе.

– Да брось ты! Я ничего и не понял вообще.

– Ну, в данной ситуации важно не что понял, а что сделал.

– Слушай, а ты-то что на стройке делаешь? – спросил Митя.

Ему было неловко выслушивать благодарности, и он хотел переменить тему.

– Отец сослал, – ответил Антон.

– В каком смысле?

– В прямом. Слышал же – охламон, говорит. У меня история дурацкая вышла, с наркотой. Вообще-то не у меня, а у друзей, но менты не разбирались. От ментов отец отмазал, но недовольство выразил активно. А у него строительная компания. Ну и сослал на исправление трудом. Францу поручил следить, чтобы я дурака не валял.

Митя вспомнил, что Франц в самом деле нагружал Антона работой постоянно, не оставляя времени даже на перекуры. Вон оно что, значит!

– Педагогическая поэма, – хмыкнул Митя.

– Ты читал? – удивился Антон. – Меня-то мама еще в школе заставила, а тебе она как попалась?

«Педагогическая поэма» Макаренко попалась Мите в руки случайно, как и все другие книги, которых не было в школьной программе. Он просто брал их с библиотечных полок, читал первые страницы и понимал, будет или не будет читать дальше.

Этот навык использовался им широко: дружбу свою, даже просто общение с теми или иными людьми он пробовал и решал таким же образом.

Мимо Антона он, наверное, не прошел бы и без чрезвычайного происшествия. Но оно произошло и не просто ускорило их дружбу, а полностью переменило Митину жизнь.

Глава 16

В общежитие он вернулся только через месяц. Перелома позвоночника действительно не было, но трещина была, ею-то и занимались в санатории.

Заплатил за реабилитацию Антонов отец. Когда Митя увидел палату, в которую его поместили, и светлые коридоры, уставленные цветами, и немецкие аппараты для физиотерапии, то понял, что его месячной зарплаты на стройке хватило бы, наверное, дня на два такого лечения. И то вряд ли. Нельзя сказать, что его это как-то сильно уязвило. Митя знал, что денег у него нет, но знал также, что со временем они появятся. Не огромные, но достаточные для того, чтобы себя уважать. Нищета детства и юности могла бы повлиять на него гораздо серьезнее, совсем могла бы его разрушить, но повлияла вот так – заставив не мечтать о недостижимом, а прикладывать усилия к возможному. Правда, не к минимуму, а к максимуму возможного.

Занятия ему посещать разрешили, но о том, чтобы вернуться к работе на стройке, не могло быть и речи, во всяком случае в обозримой перспективе. На что жить, было в связи с этим непонятно. Хорошо хоть, последняя полученная зарплата не была потрачена из-за того, что он был в больнице и в санатории.

Митя приехал в общежитие утром. Сосед уже ушел на занятия. На письменном столе стояла сковородка, начисто вылизанная хлебной коркой. Никакой еды в общей хозяйственной тумбочке не обнаружилось. Надо было идти в магазин.

Когда он проходил мимо вахтера, тот замахал ему рукой, держа возле уха телефонную трубку.

– Что? – спросил Митя.

– Легок на помине, – ответил вахтер. – На, поговори. Про тебя спрашивают.

Митя подумал, что звонить может Антон. Его голос он и ожидал услышать в трубке.

Но голос оказался другой, женский и незнакомый.

– Здравствуйте, – сказала эта незнакомая женщина. – Ведь вы Дмитрий? Извините, я не знаю вашей фамилии. Но вахтер по описанию назвал вас.

– Меня? – удивился Митя. – По чьему описанию?

– По моему. И по Машиному.

«Кто такая Маша?» – хотел он спросить.

Но тут же вспомнил. Не Машу даже, а осунувшееся, бледное лицо ее матери.

– Здравствуйте, – сказал он. – Да, я слушаю.

– Вы не могли бы приехать к нам?

В ее голосе послышалась то ли мольба, то ли истерика. И то и другое было ему одинаково неприятно.

– Сейчас? – спросил он. – Что-то случилось?

– Да! – воскликнула она. И тут же понизила голос, заговорила торопливо: – Случилось, и именно сейчас. Вы извините, я не могу говорить. Маша уснула, но очень неглубоко, и… Пожалуйста, приезжайте! Я все объясню.

Теперь в ее голосе задрожали слезы. Митя не знал, что делать. Меньше всего ему хотелось сейчас куда-то ехать, тем более к Маше. Ему есть хотелось, и больше ничего, если честно.

– Прямо сейчас не успею, – сказал он. – Мне на метро минут сорок и до метро еще…

– Возьмите такси. Я заплачу! Я в окно увижу, когда вы будете у подъезда.

Это обещание было неприятно вдвойне; Митя поморщился.

– Ладно, – сказал он.

Машина мать действительно увидела его из окна. Но когда она вышла из подъезда, он уже расплатился и такси уехало.

– Ну что же вы? – укоризненно сказала она. – Сколько вы заплатили? Возьмите, пожалуйста.

Брать у нее деньги Митя не мог – что он, девочка по вызову? Оттого, что пришлось потратиться на такси, да еще именно сейчас, когда никаких доходов впереди не просматривается, – злился. В таком настроении он и вошел в подъезд, и пошел за ней к лифту.

На шестом этаже, у квартирной двери, Машина мать остановилась.

– Я объясню, в чем дело, – торопливо сказала она. – Я не склонна вообще-то к панике, тем более людей своими проблемами обременять… Вы меня извините, пожалуйста, Дмитрий. Но Маша попыталась покончить с собой. Я всегда этого боялась и на многое поэтому смотрела сквозь пальцы. Видимо, не надо было… Но я не могла… В общем, это все-таки произошло – она наглоталась таблеток.

«Где ж она их взяла, интересно?» – подумал Митя.

Когда он читал в какой-нибудь газете эту фразу, «наглоталась таблеток», такая мысль всегда приходила ему в голову. В аптеках без рецепта даже обезболивающее толковое не продают.

– На Лубянке, видимо, купила, – словно расслышав его мысль, сказала Машина мать.

– Где на Лубянке? – не понял он.

– В подземном переходе. Там продают любые лекарства, наркотики тоже, милиция попустительствует. Да мало ли где еще!.. Теперь не это важно. Я утром пришла – и увидела… У меня сразу после дежурства рабочий день начинается, я не собиралась домой заходить, но как почувствовала… Если бы не это, она умерла бы. Вы себе не представляете, сколько таблеток вышло, когда я ей желудок промывала!

– Дома, что ли, промывали? – не понял он.

– Конечно. Я реаниматолог. А «Скорую» вызвать не могла.

– Почему?

– Машу поставили бы на психиатрический учет. И сломали бы ей жизнь.

Митя смотрел на нее и не мог поверить, что она в самом деле не понимает происходящего. Ему было достаточно нескольких часов общения с Машей, чтобы понять, что она такое. Он вспомнил ее доверчивость, безалаберность, эгоизм, легкость и простоту… Способность управлять собою и не сломать жизнь себе самой в списке ее человеческих качеств не значилась точно.

– Побудьте с ней до вечера, я вас очень прошу, – сказала Машина мать.

«Почему я?» – хотел спросить Митя.

Но, во-первых, не мог он такое спросить, а во-вторых, Машина мать опередила его вопрос.

– Маша попросила позвонить вам, – сказала она. – Телефон вашего общежития я в справочной узнала. Ее нельзя сейчас оставлять одну. Но видеть она никого не хочет. А я… У меня же реанимация, я не могу своим временем свободно распоряжаться.

И что он должен был делать? Она помедлила еще мгновение, ожидая его ответа, потом открыла дверь, и он вошел с ней вместе в квартиру.

В прихожей – тесной, но с высокими потолками – было темно.

– Она там, – шепнула Машина мать. – В детской. Спит. Вы пока у меня в комнате посидите или в кухне. Бульон свежий на плите, поешьте. Мне уже срочно надо… – виновато добавила она.

– Конечно, идите, – кивнул Митя.

– Вот здесь я свой рабочий телефон записала. Позвоните мне, пожалуйста, ладно? Если вдруг что-то… Попросите Ольгу Никифоровну, меня позовут. Я постараюсь пораньше освободиться, не ночью.

Машина мать ушла. Митя прошел в кухню. Бульон оказался очень кстати. Он налил себе полную тарелку, не разогревая, и даже куриное крылышко из кастрюльки выудил. Есть хотелось так, что желудок сжимали спазмы.

«Маша же все равно мясное не будет», – стыдясь, подумал он.

– Я такая голодная, Дима… – услышал Митя, как раз когда догрызал крылышко.

Он обернулся.

Маша стояла на пороге кухни. Она была бледная, как будто саму ее выварили в кастрюльке. Длинная ночная рубашка висела на ней как мешок, в котором возили на костер грешников. Из мешка торчала тоненькая шея. Волосы-пружинки потускнели и примялись. Все это могло вызвать у всякого нормального человека только острую жалость.

– Зачем же ты встала? – сказал Митя. – Позвала бы, я б тебе поесть принес. Что ты будешь?

– Что и ты, – вздохнула она.

– Курицу?

– Ага…

«Сильно тебя пробрало», – подумал Митя.

Жалость сделалась не такой острой, но все-таки не исчезла совсем.

– Иди, – сказал он. – Ложись. Сейчас бульон принесу, разогрею только.

Есть холодный бульон на пустой желудок нельзя, это он знал.

«Может, ей и вообще есть нельзя? – подумал он. – Мать-то ничего про еду не говорила».

Но все-таки решил, что от свежего бульона вряд ли станет хуже.

Когда Митя вошел в спальню с большой чашкой, Маша, обхватив колени, сидела на постели.

– Спасибо, – сказала она, принимая у Мити из рук чашку. – Как хорошо, что ты пришел!

– Ну, бульон-то не я сварил, – пожал он плечами.

– Я не про еду. Умерла бы сейчас одна. А видеть никого не могу. Только тебя. Странно, правда?

Осталось только сказать, что он в сновидениях ей являлся все полгода после их случайной встречи. Митя не удивился бы, услышав от нее такую глупость.

Маша выпила бульон залпом. На лбу у нее выступил пот. Свет из окна падал неяркий, обычный февральский свет, но и в нем видно было, как блеснули у висков крупные капли. И одновременно с этим ее затрясло, будто в приступе малярии.

– Почему так холодно?.. – пробормотала она.

Митя положил руку ей на лоб. Ему показалось, что он прикоснулся к мраморной статуе. Он однажды потрогал незаметно скульптуру в Пушкинском музее, ощущение было точно такое.

И рука у Маши была холодная, к тому же дрожала. И маленькие ступни – будто она только что пробежала босиком по снегу.

Ступни и произвели на него такое воздействие, которого он совсем не ожидал.

– Что ты?.. – пробормотал Митя, садясь на кровать у Машиных ног.

Но не она, не она приблизилась, коснулась губами, провела вверх руками… Сам он сделал это, сам почувствовал под ладонями ее ступни, щиколотки, колени… Голова у него пошла кругом. Она не была для него желанна, еще минуту назад он мог поклясться в этом! Но минута все и переменила.

Только ступни, ладони и лоб были у нее холодными. А сама она, вся она, пылала под полотняной сорочкой. Может, у нее даже температура поднялась.

Но об этом он уже не думал. Он вообще перестал думать – отдался своему желанию, как Маша отдалась ему. Может, долгое скитание по больницам было тому причиной. Или ее бледность, или поспешная готовность прильнуть к нему, обхватить за шею, или потускневшие эти пружинки на ее висках. Да не все ли равно! Он набросился на Машу как голодный, как жаждущий, ему самому незнаком был человек, который вздрагивал в ней, сдавливал ее плечи руками и бедра коленями.

– Как… мне с тобой… здорово!.. – проговорила она.

Он почти не слышал ее слов, коротко ударяющих ему в грудь. Они не имели значения. Ничто не имело значения – так он думал тогда, если можно было хотя бы отдаленно считать мыслями то, что металось у него внутри.

Маша замерла и прижалась снизу, прислушиваясь к глухому рокоту, затихающему в нем.

– Тебе тоже было хорошо, – сказала она наконец.

– Да, – подтвердил Митя.

Теперь ему было только стыдно. Но что же – обратно эту пленку не отмотаешь.

Он торопливо поцеловал ее и сел, отвернувшись.

– О-ой… – вдруг простонала она. – Опя-ять!..

Она дернулась, попыталась вскочить, но не смогла, только голову успела с кровати свесить – и ее просто наизнанку вывернуло.

– Не надо было… бульон… – всхлипывала Маша. – О-ох, да сколько же это будет длиться…

Митя и хотел бы ей помочь, но как, чем? Он мог только отнести ее в ванную, это и сделал.

Она плакала, сидя в ванне, а он поливал ее из душа.

– Гель… дай мне, пожалуйста, – попросила она.

Маша вылила на себя весь флакон – Митя догадался, что она хочет не только вымыться, но и перебить кислый, тухлый запах.

Пока она мылась, он убрал в комнате, вернулся, облил ее из душа последний раз, вынул из ванны, снял с крючка и набросил на нее полотенце, которое показалось ему побольше.

Лицо у нее было как из белой свечки вырезанное. В постели, на белой подушке оно казалось лицом умирающей.

«Может, позвонить? – подумал Митя. – Ее вообще в реанимацию надо, может».

Его взяла досада, и он не смог ее сдержать.

– Зачем вот ты это сделала? – выплескивая свою досаду, сказал он.

– Это само вышло… – пробормотала Маша. – Спазмы начались, и…

– Да не рвота! Таблеток наглоталась зачем?

– Тоже само, – вздохнула она.

Вот и говори с такой!

– Меня охватило отчаяние, – виновато произнесла Маша. – Такое острое сознание своей нелепости. Я ведь правда никому не нужна. Ну, маме, да. Ей даже слишком. Но ведь больше никому! Я пыталась… Веганы очень друг друга поддерживают вообще-то, но от меня и они отшатывались. Про школу даже не говорю, вспоминать неохота. А когда это раз за разом повторяется в различных сообществах, то нельзя не задуматься. Тем более на психфаке учат структурировать саморефлексию. И когда задумаешься, то понимаешь, что дело только в тебе. А с собой что же можно сделать? Вот потому…

Митя хотел сказать, что с собой много чего можно сделать, что наглотаться таблеток – один из самых глупых вариантов… Но ничего говорить не стал. Раз Маша думала об этом, то наверняка и сама все это себе уже говорила, вряд ли ей необходимо услышать это в очередной раз со стороны, и именно от него, и после того, что произошло между ними сейчас.

Но как же нелепо это произошло!.. Он с радостью сбежал бы отсюда без оглядки. Однако понятно было, что это невозможно.

– Ты поспала бы, – сказал Митя.

– Не могу, – вздохнула Маша.

– Почему?

– Ты не уйдешь?

Наверное, желание сбежать было написано у него на лбу.

– Не уйду, – сказал Митя.

И, чтобы она не сомневалась, лег рядом с нею.

– Тогда я правда усну… – пробормотала Маша. – Такая слабость…

Она закрыла глаза раньше, чем проговорила фразу до конца. Ее плечо касалось Митиного, он слышал прерывистое ее дыхание… И сам не заметил, как заснул.

Митя проснулся оттого, что в глаза ему ударил свет. Он сел на кровати, озираясь и не понимая, где находится. В комнате было темно. В дверях, в освещенном из коридора проеме, стояла Машина мать. Он сообразил, что уже вечер и она вернулась с работы.

– Извините… – пробормотал Митя.

Он вскочил, бросился к двери. Маша пошевелилась, тоненько всхлипнула, но не проснулась.

Ольга Никифоровна ожидала в прихожей. Она не выглядела ни испуганной, ни смущенной.

– Рвота была? – врачебным тоном спросила она.

– Да, – кивнул Митя. – Но давно уже. Еще светло было. Она с тех пор спит.

Это он произнес коротко, будто отчитываясь. И надел ботинки, снял с вешалки куртку.

– Спасибо, что побыли с ней, – сказала Ольга Никифоровна.

– Пожалуйста, – буркнул Митя. – До свидания.

Он выскочил на лестницу и, не дожидаясь лифта, побежал вниз. Никогда он не оказывался в таком идиотском положении! Мать застала его в постели со своей дочерью. Но ведь его просто сон сморил! А перед сном? Вот именно… Да она же сама попросила его с Машей побыть! А обо всем остальном? Совершенно не просила.

Всю дорогу до общежития Мите казалось, что он не расстояние от Машиного дома обратно отматывает, а выдергивает ноги из какой-то вязкой массы. И ног у него при этом – как у сороконожки.

«Точно она нелепая! – понимая, что злиться на Машу ему нечего, на себя злиться надо, думал он. – Потому так и вышло… Да все равно, почему! Главное, кончилось».

Но отсвет стыда оставался в нем, как он себя ни уговаривал.

Митя открыл дверь своей комнаты и увидел Антона.

– Где ты ходишь? – сказал тот. – Мы за тобой в санаторий приехали – только что выписался, говорят. А в общаге нету.

– Ты с утра, что ли, меня здесь караулишь? – удивился Митя.

Вид Антона подействовал на него как глоток свежего воздуха. Это всегда так бывало. По типу воздействия Антон был полной противоположностью Маше. Воспоминание о ней мгновенно смылось волной здравого смысла, идущей от него.

– Ага. Половину Фрэзера уже прочитал. – Антон кивнул на толстую книгу, лежащую перед ним на столе. Он сам же и привез ее Мите в санаторий, сказал, что ему интересно будет, и действительно оказалось интересно. – Ты как, сильно устал?

– Вообще не устал, – пожал плечами Митя.

Ощущение вязкой нелепости этого дня в самом деле не называлось усталостью.

– Тогда поехали к нам. Отец с тобой поговорить хочет. Это срочно.

О чем хочет с ним поговорить Иван Савельевич, Митя спрашивать не стал.

Пока стояли у обочины, пытаясь поймать машину, пока ехали, Митю не оставляло предчувствие чего-то значительного. Важное и новое начиналось в его жизни. Оно, это новое, могло оказаться ошеломляющим, могло переменить все, к чему он успел привыкнуть и на что настроился в будущем. Но все равно ему хотелось такой перемены.

«Какой – такой?» – спросил он себя.

И не сумел себе ответить.

Но сама возможность перемены радовала его.

Он вспомнил Риту. Почему вдруг? Мите казалось, что она исчезла из него так же, как исчезла из его жизни. После того вечера, когда она складывала вещи в чемодан, собираясь уехать в Москву, а он смотрел на нее и думал только об одном – что вместе с нею исчезает из его жизни самый главный, неназываемый смысл, – после того вечера он не видел ее ни разу. Когда вернулся из армии и Ритина мать, которую он случайно встретил на улице, сказала, что Рита вышла замуж за своего однокурсника, это известие уже не отдалось в нем такой болью, какой отдавался тот день ее сборов, ее слез. Да, он думал, что забыл ее.

И вдруг она явилась в нем – не в воспоминаниях, а именно в нем, у него внутри, – в ту самую минуту, когда он ожидал в своей жизни нового.

И мог ли он в таком случае думать, что это новое не принадлежит к числу самых важных перемен в его жизни?

Глава 17

Состояние духа, в котором Рита возвращалась из Германии в Москву, представляло собой странную смесь равновесия и тревоги.

Равновесие было связано с тем, что выставка в Дюссельдорфе оказалась для нее удачной: нашлись поставщики сравнительно недорогой техники для трех областных больниц, которые еще делали ей заказы.

Правда, в состояние равновесия она, может быть, пришла бы и без этого успеха: каждый раз, когда Рита оказывалась в Германии, ее охватывало ощущение, что все в жизни зависит только от ее личных усилий, а значит, все в жизни достижимо. Такое замечательное свойство имела эта страна.

А вот с чем связана тревога, Рита не понимала.

Она заранее позвонила Эльмире, и та ожидала ее дома. Маша обрадовалась няне, стала рассказывать ей о том, что видела в Германии. И хотя только предположить можно было, что она рассказывает именно об этом, Рите казалось, так оно и есть.

– Дмитрий Алексеевич приходил, – переодевая Машу в домашнее платьице, сообщила Эльмира.

– Давно? – стараясь, чтобы не дрогнул голос, поинтересовалась Рита.

– Сразу как вы уехали.

– Что-нибудь просил передать?

– Нет, ничего. Выслушал, где вы, и ушел.

Ничего нового. Тогда тоже – ушел. Но зачем-то приходил ведь снова?..

Спрашивать об этом Эльмиру Рита не хотела. Тревога, которую она до сих пор ощущала как-то подспудно, на втором плане сознания, стала усиливаться.

Она ушла в спальню, закрыла дверь и набрала Митин номер. Его телефон был выключен.

«Может, он этот номер вообще отключил. Насовсем, – подумала Рита. – Не хочет со мной разговаривать. Или… Или с ним что-то случилось».

Еще месяц назад такая причина не пришла бы ей в голову. Но сейчас она становилась для нее все очевиднее.

«Что угодно могло случиться, – думала она, выкладывая одежду из чемодана в стиральную машину. – Люди просто выходят в магазин через дорогу, а на дороге… Что за бред в голову лезет! Почему обязательно… такое?»

Но именно «такое», проникнув в голову, вцепилось в мозг когтями и не давало от себя избавиться.

«Я ничего о нем не знаю. В Москве ли он? Где живет? Он не говорил, а расспрашивать мне гордость не позволяла. И сейчас не позволяет. Или сейчас позволяет?.. Да какая разница! Некого теперь уже расспрашивать».

Можно было бы на этом и остановиться. Она ведь действительно не знала Митиного адреса. Но каждый раз, когда разум начинал работать, Рита уже не могла остановить этот процесс до тех пор, пока он не приводил к зримому результату.

Она снова взяла телефон.

– Лева, – попросила Рита, – а можешь ты мне найти адрес человека по фамилии-имени-отчеству? Есть же какие-то программы. Посмотри двоих, ладно?

«У Мити здесь, может, и адреса никакого нету», – подумала она.

И оказалась права: через десять минут Лева – он в этот момент сидел в аэропорту Буэнос-Айреса – сообщил, что Гриневицкий Дмитрий Алексеевич в базе данных по Москве не значится, а Гриневицкая Мария Дмитриевна есть, проживает в Гусятниковом переулке.

Пока Рита ехала на Чистые пруды, тревога ее все усиливалась. Она терпеть не могла бытовую мистику, не плевалась из-за черной кошки и на понедельник тринадцатого обращала не больше внимания, чем на любой другой, но вот это нарастание тревоги пугало ее. Не стала бы она так волноваться по какой-нибудь незначительной причине!

В подъезд Рита вошла вместе со старушкой из тех, которых она часто встречала на московских улицах в годы своей студенческой юности, а потом встречать перестала и полагала поэтому, что такие старушки, интеллигентные, в потертых пальто, которые им в голову не придет назвать винтажными, сохранились только в книгах. Нет, оказывается, и в действительности тоже. Здесь заповедник прямо, на Чистых прудах!

Рита поднималась вверх пешком, чтобы не пропустить квартиру. И остановилась наконец перед нею, не зная, что скажет, когда ей откроют, и кто откроет?

Она подняла руку к звонку и вдруг увидела просвет между дверью и косяком – совсем узкий, какой образуется, когда дверь закрывают не глядя.

Ненапрасной была ее тревога, и холодок внутри, и поспешность, с которой она ехала сюда!..

Рита толкнула дверь и вошла в квартиру.

По ногам тянуло сквозняком. Из кухни веяло холодом. Рита прошла туда стремительно.

Маша стояла на подоконнике, глядя вниз. Окно перед ней было открыто. Ее силуэт был тонко прорисован в утреннем сумраке.

Только привычка ничего не делать инстинктивно, никогда не подчиняться первому порыву – привычка, ставшая даже не второй, а первой натурой, – позволила Рите не вскрикнуть.

«Хорошо, что снег выпал. Хорошо, что я сегодня угги надела», – подумала она.

Мысль эта длилась у нее в голове так же медленно, как сама она шла от двери до окна бесшумными шагами. Медленно поднимались руки… Или казалось?..

А вот за ремень на джинсах Рита схватила Машу резко и дернула к себе еще резче. Она еще с порога разглядела, что это широкий кожаный ремень, не поясок какой-нибудь пластмассовый.

Маша вскрикнула как заяц. Да, именно так – Рита однажды сдуру включила какой-то фильм про испуганного зайца и услышала его невыносимый крик. Упала она с подоконника на Риту, а у Риты за спиной был стол, иначе они обе грохнулись бы плашмя на пол.

Оттолкнув девчонку в сторону, Рита бросилась к окну и закрыла его.

– Ну? – Она обернулась к Маше. – Представляла, как в гробу лежишь, вся такая красивая, а все над тобой плачут, над несчастненькой, и себя на чем свет клянут?! Сволочь ты и дура малолетняя, больше ничего!

Маша сидела на полу, подтянув колени к подбородку. Спиной она касалась ножки стула, и видно было, как весь этот стул дрожит, будто живое существо, мелкой дрожью.

Может, нельзя было говорить с ней сейчас вот так. Может, она заслуживала жалости. Но Риту охватила такая ярость, сдержать которую она была не в силах. Даже она была не в силах!

– Вставай, – сквозь зубы процедила она. И прикрикнула: – На стул сядь!

Маша медленно поднялась с пола и села на стул. Даже в том состоянии, в каком находилась сейчас Рита, она залюбовалась грацией каждого ее движения. Девочка органична, как растущий цветок, это она правильно заметила еще в первую с ней встречу.

Вгляд с шестого этажа в бездну испугал ее, похоже, очень сильно. Иначе она, наверное, тоже закричала бы на Риту, толкнула бы ее, может. Но когда Маша подняла глаза, в них плескался – из них выплескивался – не гнев, а такой ужас, при котором не то что кричать, даже шептать вряд ли хватит сил.

«Точно как у Мити глаза, – подумала Рита. – Зрачки продляются в ресницы».

Эта мысль, как ведро холодной воды, выплеснулась ей на сердце. Зашипели в нем угольки гнева и погасли.

– Что случилось, Маша?

Рита села на второй стул, потерла ладонями лоб, сжала виски.

– Вы как мой папа делаете, – проговорила та вместо ответа.

– Что делаю?

Ее слова прозвучали так неожиданно, что Рита не поняла их смысл.

– Он точно так виски сжимает. И лоб так же трет, – повторила Маша.

Да! Картинка не всплыла в Ритиной памяти, а вспыхнула, как резко включенный свет: вот она вытирает слезы свитером, который собиралась положить в чемодан, а Митя сидит на стуле в углу, смотрит на нее из полутьмы непонятным взглядом и трет не макушку, которая у него залита Ритиными слезами, а почему-то лоб, и виски потом ладонями сжимает.

– Да, – вслух произнесла Рита. – Так и есть. И что?

– Я правда дура, – вздохнула Маша.

Юность – лучшее лекарство от потрясения, даже самого сильного. В сорок лет тонну успокоительного пришлось бы выпить, чтобы через сутки в себя прийти. А тут – без единой таблетки трех минут хватило.

– Правда, – подтвердила Рита. – И что же тебя в твоей жизни не устроило? Только про то, что весь мир тебя не понимает, – не надо. Про это я и сама тебе могу рассказать.

– С вами тоже такое было? – спросила Маша.

В ее голосе послышалось любопытство. О господи! Да Рита совсем не о себе говорила. Ей-то никогда не было дела до того, понимает ее мир или нет. Просто весь этот подростковый набор – я такая несчастная, меня никто не любит, никто не понимает, дай пойду утоплюсь, – был так незамысловат, что она даже не могла вспомнить, где и когда услышала все это впервые. Да и стоит ли этот нехитрый список того, чтобы в нем разбираться?

– Было, было, – кивнула она. – Так что все-таки случилось? С парнем поссорилась?

– Вы тоже считаете, что это ерунда, – вздохнула Маша. – А я…

– Я так не считаю, – перебила ее Рита. – Я в твоем примерно возрасте рассталась с парнем, и у меня вся жизнь после этого наперекосяк пошла.

Только сейчас, вот в эту минуту, она поняла, что это правда.

– Правда? – Маша встрепенулась. – А почему вы с ним расстались?

– Он меня бросил.

– Ну да!

– А что тебя удивляет?

– Ну… Вы не такая женщина, которую можно бросить.

– Думаешь? – усмехнулась Рита. – Можно, можно. И сейчас тоже, а тогда тем более.

– Вас мой папа бросил? – спросила Маша.

– Нет. Твой папа, наоборот, сидел возле меня тогда все лето, чтобы я с собой чего не сотворила.

И эту правду она поняла только теперь. Как открыла ей глаза эта девочка своими детскими страданиями, почему встряхнула так сильно? Этого Рита не знала, но то, что произошло у нее внутри за несколько последних минут, равно было землетрясению.

Все в ней стало живым, беспокойным, все волновалось и дышало, как незастывшая лава.

– Он уже третий, понимаете? – сказала Маша. – В третий раз за год со мной такое! Ленка говорит, это потому, что я слишком гордая. Но я же не могу ему на шею сама бросаться, правильно?

– Правильно.

Рита еле сдержала улыбку.

– И что же мне делать? Я же его люблю!

– Он вернется.

– А если нет?

«Значит, и черт с ним», – подумала Рита.

Но только подумала, конечно, а произнесла совсем другое.

– Вернется, – повторила она. – И обнимет, и поцелует. В Сочельник в самый в ночь на амстердамском мосту. Вот увидишь.

Теперь Рита понимала причину Машиных слез в тот день, когда она пришла к ней искать отца. Впадешь тут в отчаяние, перед незнакомым человеком зарыдаешь, если срывается путешествие с любимым! Рита и сама, помнится, очень расстроилась, когда второй ее муж Петер сказал, что не поедет с ней на Новый год в Финляндию, потому что некомфортно чувствует себя в холодном климате. А он и любимым-то не был, Петер.

– А как вы вошли? – спросила Маша.

Она уже пришла в себя окончательно, щеки порозовели, заблестели темные глаза. Красивая у Мити дочка, ничего не скажешь.

«Ну и моя у него не хуже получилась», – подумала Рита.

К собственному удивлению, подумала без тени ревности. Что-то переменилось в ней к этой Маше.

– Дверь не заперта была, – ответила Рита. – А почему тебя Машей назвали?

– Папа захотел, – пожала плечами Маша. – Моя мама тоже Маша. Но меня назвали из-за Гумилева.

– При чем Гумилев? – не поняла Рита.

– Так у него же есть стихотворение. Про заблудившийся трамвай. Как Машенька пела, а ему было трудно дышать и больно жить.

– Ну, знаешь ли… – удивленно протянула Рита. – Если у тебя мама Маша, то все-таки тебя назвали в честь нее, а не в честь стихотворения.

– Вы не понимаете, – покачала головой Маша. – У папы всегда такие причины, которые для нормального человека вообще ничего не значат. И меня он точно из-за Гумилева назвал, сам мне говорил. Нам по литературе задали выучить стихотворение из Серебряного века, он заставил про трамвай учить и сказал: «Тебя же в честь той Машеньки назвали!» Я его еле-еле запомнила, оно ужас какое длинное, стихотворение это. Вы читали?

– Читала…

Она действительно читала. Она читала его ночью, сидя у распахнутого окна, влюбленная, любимая, и ей хотелось рассказать о своем счастье целому миру, но из целого мира это оказалось интересно только Мите, и она читала ему про свет свободы, про Машеньку и боль, неотделимую от жизни и любви, а он слушал.

Как много вместил в себя тот год, лучший ее год! Теперь Рита понимала это, но теперь она каждый день того года и видела совсем иначе. Темное поменялось местами со светлым, по-другому легли тени – и засияла перед нею та ночь, когда Митя остановился у нее под окном, а она увидела глубокую черту у него на переносице и поняла, как выглядит на человеческом лице скорбь, но не могла поверить, что скорбь может существовать в мире, ведь он доверху наполнен счастьем… Как глупа она была, как слепа! Насколько по-другому пошла бы ее жизнь, если бы могла она тогда видеть все так, как видит теперь.

Сколько людей повторяют про себя эти слова вот сейчас, в эту минуту? Миллион, самое малое. Но от того, что ты не одна такая на свете, ничуть тебе не легче.

– Маша, где он сейчас? – спросила Рита.

– Кто? – не поняла та.

– Папа, папа твой.

– А!.. Ну, в деревне своей, наверное, где еще.

– А деревня где?

– А вы туда ехать собираетесь?

На Машином лице появилось то же выражение, с которым она сидела в ресторане «Тютчев» за уставленным сладостями столом. Но Рите это было теперь неважно.

– Именно. И ты собираешься со мной.

Последняя фраза вырвалась у Риты сама собою. То есть для нее было очевидно, что нельзя оставить девчонку в таком состоянии одну. Но кто сказал, что она одна? У нее мать есть, в конце концов.

– Ну, в принципе… – неожиданно проговорила Маша. – Я могла бы, конечно, с вами поехать. Бабушка все равно послезавтра только вернется.

– Откуда вернется? – машинально спросила Рита.

– Из Уфы. Она лекцию поехала читать.

«А ты и улучила момент из окошка прыгать! Ткнуть бы тебя носом, как котенка шкодливого, да непонятно, во что тыкать».

– А мама? – спросила Рита.

– Мама вообще не вернется, – усмехнулась Маша. – Ну, теоретически возможно, но практически – нет.

– Почему?

– Ей незачем.

– То есть?

– То и есть. Она в Непале живет. Или уже на Гоа, может. Она перемещается.

«Да-а… – подумала Рита. – Вот это его угораздило жениться. Как он такое отыскал, интересно?»

Почему человеку, который перемещается из Непала на Гоа, незачем видеть свою дочь, Рита спрашивать не стала. Это было ей понятно так же, как алгоритм подростковых обид. Просто известно тебе, что это такое, а откуда ты про это узнал, даже и не вспомнишь. Само узналось. С течением жизни.

– Одевайся, – сказала она.

– Прямо сейчас поедем? – удивилась Маша.

– Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня. Правильная максима, между прочим.

Рита говорила это самым бесстрастным тоном, на какой была способна, а способна она всегда была на многое… Но внутри у нее по-прежнему дышала лава.

В темную воду Митиных глаз должен упасть этот огонь. Иначе сгорит она, только пепел останется.

Глава 18

Темная вода волновалась под тонким льдом, металлически поблескивала в промоинах. Мороз взялся ночью, и река начала леденеть. Митя проломил этот первый лед сапогом, набрал воды. Река здесь была чистой, близко били родники, из-за них и деревня получила название.

Он посмотрел, как колышется вода в ведре, и вернулся в дом.

Митя жил в этом доме пять лет. Купил первое, что под руку попалось. Барак, в котором он жил в Меченосце, сгорел, еще когда он был в армии. Мать задохнулась дымом, пьяная была. Похоронили без него – забыли сообщить.

Зимой в деревне мало кто жил: по снегу никому неохота в туалет брести на улицу и мыться из ведра. Митя понимал, что глупость это несусветная: отопление, колодец, вода в доме – все это сделать нетрудно, и не огромные деньги для этого нужны. Но он уже не удивлялся тому, что почти никто этого делать не хочет. В конце концов, лично ему человеческая лень только на руку: работа у него по этой причине будет всегда.

Очередную такую работу он намеревался начать завтра. Старики, живущие неподалеку, в Камче, хотели утеплить свой дом и дотянули до морозов, потому что никак не могли найти, кто бы это сделал. Куда ни звонили, всюду предлагали привезти бригаду гастарбайтеров и поселить у них в доме на неделю-другую, потому что работа-де сложная.

– Но вы поймите, мы в доме сами живем! – рассказывала старушка Мите. – И две комнаты всего, куда же нам-то деваться? Мы старые уже, и за свои деньги такое претерпевать! Неуж вокруг никого не осталось? Приезжали чтобы утром, вечером домой бы уезжали. А мы бы обедом кормили.

То, что во всех газетных объявлениях предлагался именно такой ошеломляющий вариант, как проживание десятка гастарбайтеров, тоже было Мите на руку. Но радости это у него не вызывало – противно ему было. Впрочем, он научился не обращать на свои чувства внимания.

Он перелил воду из ведра, поставил чайник на плиту. Отблески огня заплясали на индевеющем окне.

«Могло быть хуже, – думал он, глядя на золото отблесков, на густую оконную синеву. – Если бы десять лет назад мне сказали, что я буду сидеть у окна и слушать, как чайник закипает, я в такое счастье не поверил бы».

Десять лет назад он понимал, что жизнь его вот-вот прекратится, и не знал только, произойдет это сразу, или удовольствие несколько растянется.

Первая Машина беременность прервалась на шестом месяце. К тому времени они с Митей были женаты месяца два, так что на его жизнь это решающим образом уже не повлияло. Она была определена, его жизнь. С тех пор как он убедился, что любовной истории в ней не будет, ему и легче стало. В конце концов, даже хорошо, что исчезло неясное, ускользающее, мучительное, ну да, не только мучительное, счастливое тоже, но оно исчезло, унес его ветер, пропало, больше не вернется. А есть жена, которая для жизни вообще не приспособлена, и теща смотрит на него с надеждой, и скоро будет ребенок… Не будет? Что ж, к мысли о ребенке он привыкнуть еще не успел. Да и Маша не успела, похоже. Во всяком случае, когда случился выкидыш, она так больна была физически, что на душевное страдание у нее просто не оставалось сил.

А у Мити ни на что подобное не оставалось времени. Он даже к Маше в больницу заходил лишь ранним утром, только-только обход заканчивался. Его пускали, потому что Ольга Никифоровна договорилась с завотделением. Иначе не получалось: работа его теперь начиналась затемно и заканчивалась поздним вечером при свете прожекторов. То есть стройка-то и ночами не прекращалась – объект был срочный, деньги большие, график жесткий. Но для ночной работы хватало усилий Франца. Антон предлагал Мите и днем не проводить на стройке все свое время, но он считал, что выгораживать для себя ограниченный фронт работ ему пока не следует. Он стал гендиректором слишком рано, и сам это сознавал. У него не было ни знаний, ни опыта, его мог при желании обвести вокруг пальца любой прораб, а он этого не хотел. Значит, должен был узнать всю работу изнутри, что и делал.

Когда Иван Савельевич сказал, что намерен сделать Антона владельцем новой строительной компании, которую выделяет из своей, а Мите предлагает быть в этой компании генеральным директором, – Митя растерялся. То есть он, конечно, ожидал необычного предложения, но не такого же!.. Он – генеральным? Да он ведь понятия не имеет, что это такое!

– Вот и заимеешь, – отрубил Иван Савельевич. – Мы тебе в первое время поможем. И Антохе к собственному делу привыкать пора, к ответственности собственной, и тебе тоже. Время сейчас такое, что спешить надо, день за год идет, – добавил он. – А плавать на берегу не учатся, сам понимаешь.

Это Митя, конечно, понимал. И про нынешнее время все понимал тоже. Когда-то в детстве он удивлялся: как это Аркадий Гайдар в шестнадцать лет полком командовал? Выдумал, наверное. А теперь видел воочию, как люди осваивают дела, которым не учились, о которых еще недавно понятия не имели, и неплохо осваивают, а кто не освоил, тот и не обессудь. Ну и он освоит, не дурнее других.

Так он думал тогда и так действовал. Университет бросать было нельзя, он перевелся на заочное. Особенность организма – малое время, необходимое для сна, – оказалась очень кстати. Но тот ритм, который он себе задал, требовал всех сил. И трудно ему было представить себя влюбленным. А Маша… Она была нетребовательна, как птичка. Позволяли бы ей делать что хочет, и довольно.

Хотела Маша немногого. Учеба в ее недлинный список не входила, и с психфака она ушла. Друзей у нее не было, в болтовне с подружками она нужды не испытывала. С появлением в ее жизни Мити как-то успокоилась насчет своей никчемности, и душа ее пришла в гармонию. Любила гулять по Москве, но и сидеть дома одна любила. Ей никогда не бывало скучно в одиночестве, но когда Митя возвращался с работы, она радовалась ему с детской искренностью. Веганские увлечения забросила и даже научилась варить суп. Впрочем, в этом не было особенной необходимости, потому что в будние дни никто дома не обедал, в выходные готовила теща, а если у нее бывало дежурство, то Мите и самому нетрудно было поджарить картошку. В общем, Маша никому не доставляла хлопот. Помощи от нее, правда, тоже никакой не было, но никто от нее помощи и не ожидал.

Вернувшись из больницы, она сказала, что когда-нибудь обязательно родит Мите ребенка. Он поскорее обнял ее – так виновато она при этом вздохнула, – но большого значения ее словам не придал. Ну, родит, наверное, почему же нет. Ему в тот момент было не до отвлеченного будущего. Он впервые ощутил, что его усилиям, его воле подчиняется дело, в котором занято немало людей. Сознание этого наполняло его гордостью, и это казалось ему достаточным для счастья.

К тому же у Мити в то время впервые появились свободные деньги, и немалые. Нищенское детство, неприкаянность в юности – все это выработало в нем то ли пренебрежение бытом, то ли даже опаску перед ним. Чувство красоты было у него острым, не зря же по музеям ходил, но оно никак не связывалось с обыденными предметами. Он не понимал, хорош вот этот стул или нет, не отличал вкус черной икры от любого другого вкуса и не придавал значения тому, как выглядит его одежда. Но когда у тещи в комнате развалился диван и она попросила Митю сбить его гвоздями или еще как-нибудь починить, он вдруг осознал, что может купить для Ольги Никифоровны любой диван, и шкаф может, и даже машину. Восторг охватил его. Возможность свободно распоряжаться деньгами оказалась для него важной. И очень, очень непривычной!

Иван Савельевич был прав: время в самом деле пришло необыкновенное. И возможности стали безграничными, и реализовывались они стремительно. Через год после того как Митя осознал, что может купить не только что-то мелкое, на день-два необходимое, но и такой крупный предмет, как диван, – он уже купил квартиру. Ольга Никифоровна была легким для совместной жизни человеком, с нею Митя впервые понял, что такое интеллигентность, но прожить всю жизнь в Машиной детской он все-таки не собирался.

Они с Машей переехали на соседний бульвар, Рождественский. Новая квартира казалась Мите чрезмерно большой, им просто нечего было делать в четырех комнатах. Но глупо было бы покупать маленькую, когда вся жизнь впереди.

Он понятия не имел, что надо делать, чтобы квартира из жилья стала домом, Маша тоже этого не знала, а Ольга Никифоровна если и знала, то не имела времени на то, чтобы обустраивать дочкин быт. Она ездила с Машей по магазинам, они что-то покупали в квартиру, но через год после вселения Митя с удивлением обнаружил, что две комнаты из четырех просто пусты.

– Это для ребенка, когда родится, – сказала Маша, когда он высказал ей свое удивление. – Заранее ведь нельзя их обустраивать, правда?

Ну, наверное, правда. Митя об этом не думал. Он только что защитил диплом, это далось ему тяжело, потому что вся его жизнь шла к тому времени вне обстоятельств, в которых уместна учеба. Иван Савельевич помогал не только на первых порах – он день за днем, год за годом вводил Антона и Митю в строительный комплекс Москвы железной своей рукой. Его уважали, его боялись, опыт его работы уходил глубоко в советские годы, в Госстрой, при этом он сумел бестрепетно отбросить ту часть своего опыта, которая непригодна была для новой реальности… Неизвестно, что получилось бы из Митиной работы, если бы не он.

Невозможно было предположить, что с ним может что-то случиться. Он не болел. Не впадал в уныние. Не отступал перед трудностями. Ничего не боялся.

И умер в одно мгновение. Притормозил на светофоре – он любил сам водить машину, – упал головой на руль, и сердце остановилось.

И так вот получилось, что, когда Маша забеременела, Митя почти не осознал этого. В его жизни, в каждом ее дне, не было в то время места ничему, кроме работы – новой огромной работы, которая появилась у них с Антоном. За Антона он больше волновался, чем за себя: как ни дорог Мите был Иван Савельевич, но его смерть он все-таки не переживал, как смерть отца. Правда, он и не знал, что такое отец, но от этого его отношение к тому, что должен чувствовать сейчас Антон, было только острее. Поэтому первые заботы, связанные с тем, что вместо небольшой фирмы на них свалилась огромная строительная компания, которую, если они не справятся, надо закрывать, а закрывать и жалко, и просто стыдно, – Митя взял на себя. Антон присоединился к этим заботам чуть позже, но с такой решимостью, которой от него и ожидать было трудно.

Во всем этом прошла Машина беременность – прошла по краю Митиной жизни.

Он понял, что у него есть дочь, только когда приподнял кружевной угол пеленки, закрывавший ей лицо. Он просто ахнул, увидев это лицо, и чуть не уронил ребенка прямо на ступеньки роддомовского крыльца. Кто сказал, что новорожденные младенцы на людей не похожи? Девочка была не то что похожа на человека – она была в тысячу раз лучше, прекраснее любого человека, которого Митя видел до сих пор! От ее небесной, сияющей красоты у него занялось дыхание.

Приехав домой, он сидел возле плетеной корзины, которая была ее первой кроваткой, и глаз не мог отвести от спящей девочки. Ольга Никифоровна несколько раз заглядывала, с опаской спрашивала, не хочет ли он пообедать. Он не хотел.

– Как ты хочешь ее назвать? – спросила Ольга Никифоровна.

– Маша, – ответил Митя.

– Да ну!

– А что? – пожал плечами он. – Почему бы и нет?

– Но уже ведь есть одна Маша.

Не мог же он объяснять теще, что это имя сразу пришло ему в голову, но не потому, что девочка похожа на его жену – никакого сходства он не видел, – а только из-за света, который от нее исходит. Оттуда бьющий свет… Глупо и неловко было бы это объяснять.

– Будет две. Большая и маленькая, – сказал он.

Девочке было года три, когда стало понятно, что большой Машей следует считать скорее ее, чем ее маму. Характер у нее явно был Митин – в ней не было ни тени маминой трогательности, беззащитности, безалаберности. Она всегда знала, чего хочет, и решительности ей было не занимать даже в шесть месяцев, когда она училась ползать.

С первого дня девочке взяли няню: Маша, хоть и проводила время в основном дома, не могла охватить ни сознанием своим, ни умением тот круг забот, в которых нуждался ребенок. Митина безбытность в этом смысле пришлась кстати – кого-нибудь другого угнетало бы постоянное присутствие постороннего человека в доме, он же этого почти не заметил.

Дочка любила его самозабвенно, даже старшая Маша удивлялась:

– Так редко тебя видит, – говорила она, – а при этом такой перед тобой восторг.

Одобрительные это слова или укоризненные, Митя не понимал. Он относился к Маше – к жене своей Маше – так же, как в первый год их совместной жизни: первоначальное отторжение от нее уже в тот год исчезло, а сочувствие осталось. Оно оставалось и теперь. Митя считал, что этого достаточно, да и Маша так считала, кажется.

Он не понимал, счастливая ли у них семья, но относил свое непонимание на счет того, что и прежде не знал, что такое счастье. Митя карабкался в жизнь из глубокого провала, в котором оказался в силу не зависевших от него обстоятельств рождения, цеплялся за мелкие возможности, хватался за крупные, не жалел себя и не имел времени разбираться в тонкостях окружающего мира. Он должен был выбраться на светлую сторону этого мира, он на нее выбрался и считал, что это счастье и есть. У него жена, дочь, работа, уважение людей, деньги – найдется ли на всем белом свете хоть один человек, который скажет, что этого мало? Нет таких людей.

В такой вот житейской гармонии, несколько однообразной, но благодатной, прожил он десять лет после рождения Маши.

Что работать становится все труднее, Митя считал явлением понятным. Масштаб их деятельности увеличивается, они приходят из столицы в регионы, конкуренция растет – надо ли удивляться, что и трудности растут тоже?

Антон думал иначе.

– Прихлопнут нас, Мить, – говорил он. – Переоценили мы себя.

– Чего это переоценили? – Митя только плечами пожимал. – Да мы строительство как свои пять пальцев знаем. И нас все знают, работать с нами хотят. Отцу твоему светлая память, да и сами мы для этого немало сделали.

– Именно что немало. Вышли мы за тот масштаб, когда до нас особого дела не было.

– Кому не было? – спрашивал Митя.

И, спрашивая, понимал, что имеет в виду Антон. Речь, правда, шла скорее об Антоне именно, не о нем. Митя-то оставался только генеральным директором компании, хотя и некоторое количество акций имел тоже. А вот Антон располагал теперь таким капиталом, который то разрастающееся новообразование, которое считалось государством, желало бы иметь под полным своим контролем.

Это было тревожно. Это ничего хорошего не предвещало в будущем. Поэтому к будущему надо было готовиться: уводить капитал в безопасность, осваивать безопасные же рынки… Насколько близко это будущее, главный был вопрос.

И именно этого они не рассчитали.

Митя собирался на работу, повязывал галстук перед зеркалом в спальне. Дочка ожидала его в прихожей, болтая по телефону. Офис находился поблизости, на Покровке, и если Митя не был в командировке и не ехал с утра на объект, то отводил ее на Чистые пруды в школу. Маша любила идти с ним ранним утром, беседуя, по бульварам.

Зазвонил его телефон, он взял трубку и услышал торопливый, полуобморочный шепот Елены Арнольдовны, которая работала секретарем у Ивана Савельевича, а теперь у Антона:

– Дмитрий Алексеевич, у нас обыск.

Ничего больше она не сказала. Митя отшвырнул незавязанный галстук и выскочил из дому, успев только подумать: хорошо, что купил мотоцикл, времени на пробки не потеряет, может, успеет… Маша крикнула ему вслед что-то удивленное и обиженное.

В приемной пахло медикаментами. По полу были рассыпаны бумаги. Елена Арнольдовна стояла у шкафа с распахнутыми дверцами и выдвинутыми ящиками и пила воду из пестрого керамического кувшинчика, из которого обычно поливала цветы. Ее зубы звонко стучали об обожженную глину.

– Антона Ивановича они увезли, – сказала она.

– Кто? – спросил Митя.

– Следственный комитет.

– Почему меня не дождались?

Елена Арнольдовна поставила кувшин на свой стол, на то место, где раньше стоял компьютер, а теперь было только светловатое пятно, провела мокрыми ладонями по щекам и ответила:

– Почему – не знаю. Но не думаю, что вам следует из-за этого расстраиваться.

Не зря она проработала у Ивана Савельевича много лет. Самообладание вернулось к ней быстрее, чем Митя ожидал. Она подробно, последовательно и внятно изложила все, что смогла понять из произошедшего. Для этого требовалось немалое мужество: обыскивать явились не только следователи, но и десяток автоматчиков в черных масках.

– Спасибо, – сказал Митя, когда Елена Арнольдовна закончила рассказ.

– За что?

– За ясность. И что не испугались.

– У нас такое пятнадцать лет назад было, – сказала она. – В девяносто пятом году. Тоже с автоматами явились… Иван Савельевич тогда сказал, их бандиты наняли.

«Этих тоже», – мрачно подумал Митя.

– Я думала, такое прошло навсегда. – Елена Арнольдовна поправила прическу. – Что будете делать, Дмитрий Алексеевич?

С ходу ответить на этот вопрос он не мог. Сначала надо было разобраться, что произошло и кто виноват, и только потом можно было решить, что делать. Но из глубины его сознания возрастала тревожная в своей неотвратимости мысль: поздно, поздно, не сделаешь уже ничего. Если бы это было не так, его не оставили бы на свободе.

Как это обычно с Митей и бывало, первая пришедшая в его голову догадка оказалась правильной. Через день выяснилось, что Антону предъявляют мошенничество в особо крупных размерах. Потерпевших от такового мошенничества – не называют. В чем его суть – не объясняют. Избирают меру пресечения в виде содержания под стражей. Сколько оно будет длиться, неизвестно. Чего хотят, непонятно.

Это последнее недоумение, впрочем, разрешилось довольно быстро. Следователь, вызвавший Митю на допрос, не чинясь сказал, что компания должна быть передана людям, на которых будет указано.

– Времена изменились, Дмитрий Алексеевич, – не стесняясь ни слов своих, ни усмешки, объяснил он. – Во власть пришли новые люди. Повсеместно. Вы разве не заметили?

– Заметил, – не отводя от следователя мрачного взгляда, ответил Митя.

– Значит, и собственность должна перейти к новым людям. Логично?

Ничего логичного Митя в этом не видел. Да дичь же это, пещерная дичь! Он не мог поверить, что такое возможно вот сейчас, здесь, в Москве, в огромном живом городе, ничем не отличающемся от Лондона, Парижа, Нью-Йорка… И ненавидел себя за то, что, с головой погрузившись в работу, пропустил, когда это случилось, когда стало возможным настолько, что следователь с гаденькой ухмылкой говорит об этом как о само собой разумеющемся.

– В общем, мы надеемся на вашу помощь, – не дождавшись от Мити ответа, завершил он. И добавил: – Как только вы ее окажете в полном объеме, уважаемый Антон Иванович выйдет на свободу.

Что такое полный объем, Митя понял буквально назавтра. Потому что именно завтра были ему указаны те самые «новые люди», на которых должна быть переоформлена компания.

Ярость, охватившая его, была неописуема. Вот так, за здорово живешь, отдать то, чему посвятил лучшие годы своей жизни?! И ладно бы только он посвятил – а Антон, а Иван Савельевич?

При мысли о том, чтобы отдать все по свистку и без сопротивления, Мите становилось тошно. Не хотел он этого, не мог он этого! И когда адвокат передал ему записку Антона из СИЗО, у него просто от сердца отлегло.

«Ничего им не сдавай, – было написано в ней. – И я не сдам. И прорвемся».

Митя готов был последовать этому в полной мере. В конце концов, Антон имеет право решать, что должно происходить с его компанией. И раз он считает, что прорвется…

Все это, только без эмоциональных оттенков, Митя изложил следователю.

– Как желаете, – пожал плечами тот. – Вам сделали предложение, лично вам. Готовы были обсуждать ваш бенефит. Не хотите – как хотите.

Назавтра банк, в котором месяц назад был получен кредит на пять лет, потребовал его немедленного возврата. Сделать это было невозможно, просто физически невозможно, но Митя все-таки бросился искать, как перекредитоваться. Знакомый финансовый консультант, Антонов одноклассник, сказал:

– Ничего у тебя не выйдет, Мить. Ситуация известная, не ты первый. Ты лучше личные свои деньги уводи, пока возможно. На родственников, если есть надежные. Это я тебе сделать помогу, никто концов не найдет. А перекредитоваться – забудь. Давай побыстрее только, – добавил он. – Времени у тебя мало.

Времени, как выяснилось, оставалось два дня. Отчасти этого Мите хватило, но полностью – нет.

Через два дня Антон покончил с собой. Попросился будто бы в туалет во время допроса, следователь позволил, а он возьми да из окна и выпрыгни.

Надо было совсем не знать Антона, его ясный, здравый разум, чтобы поверить в такое. Митя и не поверил. Но это уже не имело значения – события развивались стремительно.

Через два часа после известия о «самоубийстве», которое принес ему адвокат, Митя отвез обеих Маш в Шереметьево. Они летели во Франкфурт, там им предстояла пересадка на рейс в Нью-Йорк; мгновенно взять билеты на прямой рейс не удалось. Хорошо, что летом возили Машу в Диснейленд и американскую визу получили тогда на три года.

– Не перепутайте терминалы, – сказал Митя дочке. – Во Франкфурте большой аэропорт.

Та лишь сердито фыркнула. Она не понимала, что происходит, никто ей ничего не желал объяснять, и это ужасно ее сердило. В свои десять лет она считала себя совершенно взрослой, папа сам приучил ее к такой мысли, да и мамина беспомощность доказывала это. И вдруг – отправляет, как багаж какой-то!

Когда Митя вернулся в офис, его уже ожидали новые владельцы фирмы, двое мужчин, о которых можно было сказать только то, что у них глаза убийц. Оказалось, нужен он им уже не затем, чтобы передать дела.

– Вы, Дмитрий Алексеевич, – сказал их сопровождающий, представившийся юристом, – неправильно себя повели, когда вам предлагали разойтись по-хорошему. Теперь по-хорошему уже не получится. Ожидаем от вас компенсации за моральный ущерб.

С этими словами он положил перед Митей листок, на котором были записаны все сведения о его личных счетах и акциях. Значился также адрес квартиры на Рождественском бульваре, номер машины и даже мотоцикла. Месть была бандитская: в сравнении с активами, которые оказались в руках у этих существ, такая мелочь, как квартира, пусть и в дорогом районе, не являлась лакомым куском. Про мотоцикл и вовсе говорить было смешно.

«Кто нас обидит, три дня не проживет, – подумал Митя. – От понятий не отступают. Хорошо, что Маш успел отправить».

Эта мысль пришла ему в голову первой и последней. Обо всем остальном – о мгновенной нищете, о том, что будет делать дальше, – Митя не думал вообще. Деньги, их наличие или отсутствие, перестали задевать его сознание. Что деньги – и главное содержание его недавней жизни, работа, – вызывало теперь лишь отвращение.

Как быстро произошло с ним это разительное преображение!..

Странно, впрочем, было бы думать о будущем, когда сама возможность такового под большим вопросом. Кабинет, в котором они беседуют – бывший его кабинет, – на десятом этаже. Удобно для очередного «самоубийства». Или тихая автокатастрофа дня через три, тоже вариант.

– Так как, Дмитрий Алексеевич? – поторопил юрист. И добавил с издевкой: – Принимаете наше предложение?

– Подавитесь, – ответил он.

Глава 19

– Ну и все, в Москву она возвращаться уже, конечно, не захотела, – сказала Маша.

– Почему – конечно?

Рита смотрела только на дорогу. Снег пересекал ее длинными лентами, вилась поземка. Будто не первое декабря сегодня, а февраль идет к середине.

– Ну а вы бы из Нью-Йорка вернулись? – хмыкнула Маша. И обиженно спросила: – Что вы смеетесь?

– Да так, вспомнила, – сказала Рита. – Когда я после университета в министерстве начинала работать, у нас там разъездной шофер был, Василий Петрович. Крепкий такой, приличный мужчина. Однажды смотрю, у него куртка новая, кожаная, это тогда редкость была. Я мимоходом, в порядке любезности, говорю: какая куртка у вас красивая, Василий Петрович, где купили? А он с такой гордостью отвечает: не купил, Ритуля, а с пьяного снял. Еду, говорит, вечером домой, у обочины пьяный лежит, ну я и снял. А ты бы разве не сняла? – спрашивает. – Рита включила посильнее обогрев и сказала, помолчав: – Думаешь, я здесь потому, что мне деваться некуда?

– Не думаю… – проговорила Маша. И добавила упрямым тоном: – Все равно я после школы в Нью-Йорк вернусь! И не хмыкайте. Я в Колумбийский университет поступлю. Думаете, не смогу?

– Может, и сможешь, – не отрывая взгляда от снежной дороги, ответила Рита. – Только на какие шиши ты собираешься там учиться?

Этого вопроса Маша, кажется, не ожидала. Даже странно – она производила впечатление сообразительной девицы.

– Ну… – замялась она. Но тут же встрепенулась: – А он сказал, где захочу учиться, там и буду! Я в Колумбийском хочу. Мы рядом там жили, в Нижнем Ист-Сайде. Я к универу каждый день гулять ходила. Он у меня до сих пор перед глазами стоит, хотя уже целый год прошел, – уныло вздохнула она.

– А почему ты в Москву вернулась? – поинтересовалась Рита.

– Я вернулась!.. – фыркнула Маша. – Она меня самолетом отправила.

– Мама? – уточнила Рита.

– Ну а кто? Заплатила за сопровождение, и все. В Москве меня бабушка встретила. Как передачку.

– А мама почему в Нью-Йорке осталась?

– Она там не осталась. Они с Джимом в Непал уехали. Он буддист, этномузыка и все такое. Ему в Непале лучше, ну и ей тоже. Она мне предлагала с ними ехать, но…

Маша замолчала. В дополнительных объяснениях Рита в общем-то и не нуждалась. И так ей все было понятно в этой истории.

Дальше ехали в молчании. Маленькая Маша проснулась только перед въездом в Меченосец.

Мама чуть в обморок не упала, когда вся честная компания явилась перед нею.

– Что ж ты не предупредила?! – ахнула она.

– Не успела, мам, – ответила Рита, внося в комнату сумку, в которую наспех сложила Машины вещи. – А если бы и предупредила?

– Я бы хоть пирогов купила… Зойка пекарню на Советской открыла, знаешь? Такие пироги печет – куда вам в Москве.

Говоря все это, мама с опаской смотрела на обеих Маш. Мало ли зачем ее дочь сюда их привезла! Оставить хочет, может. А ей здоровье не позволяет.

Эта мысль читалась на ее лице так ясно, как будто мама высказала ее вслух. Но ни возмущения, ни хотя бы обиды Рита сейчас не чувствовала. Не до того ей было.

– Это кто? – шепотом спросила мама, пока большая Маша переодевала маленькую в спальне.

– Машина сестра, – ответила Рита.

– Чья? – не поняла мама.

– Машина, – повторила Рита. – Старшая сестра моей дочери Маши. Единокровная, по отцу. Тоже Маша.

Мамина непонятливость не раздражала ее. Да и кто б такое с ходу понял.

– Они пока здесь побудут, – сказала Рита. – Большая Маша маленькую спать уложит.

Она совсем не была уверена в том, что большая Маша умеет это делать. Но вреда обеим девчонкам от этого точно не будет, ну и разберутся как-нибудь.

– А ты когда вернешься? – спросила мама.

Рита не ответила. Она даже не слышала уже этого вопроса. Мир для нее сузился до тонкой пульсирующей линии.

Дорога, ведущая из Меченосца в Ключевье, не пульсировала, конечно. Хорошо, что снег сразу разметало по ней ветром, иначе машина не проехала бы, особенно когда дорога стала грунтовой.

Где именно находится в Ключевье Митин дом, Маша не сказала, потому что сама не знала. Но это было последнее, что могло бы Риту остановить. Ничто ее не могло остановить, собственно.

Она проехала до конца деревенской улицы, но ни одной комедийной бабы с ведрами, которую могла бы расспросить, не встретила. Темнота и тишина. Как в Бонне, кстати, – по таким же пустым воскресным улицам Рита ехала сегодня ранним утром в аэропорт.

Митя стоял посередине последнего на улице дома и колол дрова. Над дверью горела лампочка в металлической сетке, раскачивалась от ветра. Все выглядело так просто, как будто Рита всегда ехала по этой улице, всегда выходила из машины, не в силах даже дверь за собой закрыть, всегда шла, проваливаясь в снег, к частоколу…

Он обернулся на скрип снега. Он сразу его услышал, потому что не было ведь щемящей музыки, которая сопровождает такие сцены в кино. Разве что в сердце Ритином эта музыка звучала. Да нет, сердце ее билось так, что единственный звук, который она слышала, – его грохот о ребра.

– Ты теперь всегда будешь по зиме одна ездить? – спросил Митя, подойдя к частоколу.

– Ну я же теперь не беременная, – ответила Рита.

– Надеюсь.

Она засмеялась. Вот он. Она его видит. Видит тени и свет на его лице, глубокую морщину на переносице, темный блеск его глаз. Что бы он ни сказал теперь, что бы ни сделал, это уже не имеет значения.

Митя не сказал больше ничего. Он притянул к себе Ритину голову, и они стали целоваться над частоколом. Надо было ей во двор войти, конечно. Или он бы к ней на улицу вышел. Но им обоим не хватало терпения, чтобы сделать так много движений, шагов – так надолго оторваться друг от друга. И они целовались над штакетником, и пальцы их искали просветы в нем, чтобы коснуться, сжать, замереть…

Глава 20

– Ты даже не представляешь, Мить, как я о той своей глупости жалею!

– Почему – представляю.

– Как ты можешь это представлять?

– Очень просто. У меня сожаления такого рода тоже есть.

– Какие у тебя сожаления?

Рита подняла голову от Митиного плеча, оперлась локтем о подушку, заглянула ему в лицо. Она хотела по глазам понять, что он имеет в виду, но в очередной раз убедилась, что понять по его глазам ничего невозможно. Так ведь оно всегда и было, могла бы уж привыкнуть.

– Так о чем ты жалеешь? – повторила она.

– Что многое вовремя не освоил, – ответил он.

Вот и понимай как знаешь!..

– Митя, – сказала Рита, – не переоценивай мои умственные способности.

– Например, не освоил, что такое первый раз тебя поцеловать, – объяснил он. – Глупым, неловким образом, в щеку. Или даже просто за руку взять, и голова чтоб помутилась. С этого я должен был начинать, а не с секса на холодном диване.

– Ну, на диване, положим, это я… – пробормотала Рита.

– Раньше, раньше все должно было произойти. – Он поморщился. Рита не поняла, от досады на нее или на себя. – В юности. Должен был много и последовательно чувствовать.

– Математически рассуждаешь!

Алгоритм, в который он укладывал чувства, показался Рите слишком уж бесстрастным.

– Возможно, – согласился Митя. – Хотя математику забыл давно. Помню только в части расчета количества досок на метраж дома. Но это не важно. Все я с тобой пропустил. А потом нырнул из нищеты в труд, и больше ничего уже не было.

– А мне казалось, – сказала Рита, – что это я все пропустила. Из-за глупой случайности, понимаешь?

– Не понимаю. Что ты называешь случайностью?

– Да Игоря же, Игоря Салынского! Я ведь думала, он был моя несчастная любовь, я всю жизнь так думала. А он был – глупая случайность. И все я из-за этого пропустила, все! Могла бы над речкой с тобой целоваться в лучшие мои годы… А этого не было, и я как инвалид теперь, Митя.

– Ну уж нет!

Он легонько толкнул Риту под локоть, и она снова ткнулась лбом в его плечо. И сразу же почувствовала, как его ладонь накрывает ее затылок, как легко и ласково проводят по нему его пальцы.

– Мить, пусти, я задохнусь сейчас. – Рита подняла голову, но Митя не отпустил ее, просто его ладонь с ее затылка переместилась на щеку. Рита все-таки высвободилась и села, и взяла его за руку. – У меня от того, что всего этого не было, как будто орган какой-то удален, – сказала она.

– Интересно, какой же? – усмехнулся он. – По-моему, все на месте.

– Это для твоих нехитрых нужд на месте. А я от всего теперь теряюсь.

– Например, от чего?

– Например, от всего, что здесь и сейчас происходит. Теряюсь, захлебываюсь от всего этого бреда и лжи, в которую нас окунают.

– От этого все теряются. – Он пожал плечами. – У кого совесть есть.

– Но ты же не растерялся.

– Рита! – В его голосе послышалась укоризна. – Хоть сейчас мне не напоминай.

– О чем? – не поняла она.

– О малодушии моем.

– Да в чем же… – начала Рита.

Митя перебил ее:

– Во всем. Малодушно было все, что я делал после того, как Антон погиб.

Он уже успел рассказать, что произошло пять лет назад, и Рите совсем не хотелось, чтобы он вспоминал об этом снова. Она быстро поднесла к губам его руки и поцеловала их поочередно. От его ладоней пахло колотым деревом, как от дров, лежащих у печки. Пальцы вздрогнули от прикосновения Ритиных губ.

– Не вспоминай, Митя, – сказала она.

– Думаешь, стыд мне не по силам?

– Не думаю. Но какой же у тебя должен быть стыд? Ну что бы ты мог тогда сделать?

– Во всяком случае, не сидеть в бывшей жёниной детской, в стенку глядя и тещу перепуганную еще больше пугая. А я именно это и делал.

«Зря ты оправдываешься, – подумала Рита. – Передо мной – точно зря».

Она понимала, что он переживал тогда – не страх, но отвращение и тоску. Ее бы то же накрыло, случись с ней такое. Раздавило бы это ее, мокрого места не осталось бы.

– Почему она к тебе не вернулась, Митя? – спросила Рита.

– Кто? – не понял он.

– Твоя жена. Почему она тогда не вернулась в Москву? Из-за того, что жить стало негде?

– Да ну, это не про нее. Птицу или бабочку уместнее заподозрить в корысти.

– Да? – усмехнулась Рита.

– Да. А не вернулась почему… Написала, что наконец встретила мужчину, который ее любит. Глупо мне было бы возражать.

– Почему глупо?

Тонкие отсветы огня выбивались из-за печной дверцы, тонули в Митиных глазах. Впервые Рита не видела в его глазах мрака.

– Потому что я вздохнул с облегчением, когда она мне это написала, – сказал он. – Значит, она была права. А я сюда уехал. Крыши чинить. И малодушие свое понял, только когда тебя увидел.

– Ну да! – удивилась Рита. – Я-то тут при чем?

– При том, что я на тебя тогда, в ресторане, глянул и ужаснулся.

– Вот спасибо!

– Да-да. – Он улыбнулся. – Такая ты была… Огневушка. И платье еще со стрекозой, туфли какие-то босые… Я себя твоими глазами увидел. Если можно было предполагать, что ты меня вообще видишь. Убогий тип с потухшими глазами. Скажешь, не так?

– Ну… – пробормотала Рита.

– Именно так. И Маша тебе, между прочим, должна быть благодарна.

– Которая Маша? – уточнила Рита.

Митя засмеялся.

– Да, Гумилев произвел большое впечатление на нас обоих, – сказал он. – Ну, обе мои дочери Маши должны быть тебе благодарны. Но я большую имею в виду. Если бы я себя твоими глазами не увидел, так бы и не понял, почему она на меня злится. Как же, такое счастье ей привалило – угрюмый, обтерханный папаша раз в неделю навещает! Прямо даже странно, что ж она такому на шею-то не бросается.

– С нее глаз нельзя спускать, с твоей Маши, – сказала Рита. – С маленькой меньше забот, чем с ней. И встряхивать хорошенько раза два в день, не реже. Больно высокого она о себе мнения.

– Она в самом деле умная, – возразил Митя. – И красивая.

Рите показалось, он даже обиделся слегка.

– Умных много, – отрезала она. – Красивых еще больше. И что ей теперь? В истерике биться – почему весь белый свет от ее ума-красоты в обморок не падает? Дождешься, так и будет делать. Уже делает, собственно. Если ее сейчас не окоротить, сама потом слезами умоется.

«Или чего похуже наделает», – подумала Рита.

Но Мите этого говорить не стала. Иначе пришлось бы и про открытое окно рассказать, а не хотелось сейчас.

– Не знаю, можно ли ее окорачивать, – вздохнул он. – Я точно не могу. Просто не вправе.

– Очень даже ты вправе, – хмыкнула Рита. – Даже обязан. А то девчонка уже прикидывает, на что твои деньги потратить. Нормально это, по-твоему?

– Это ее деньги, – сказал Митя. – Хорошо хоть, что-то перевести тогда успел. В восемнадцать лет получит.

С этим Рита спорить, конечно, не стала. А с тем, что можно и что нельзя говорить строптивой его Маше, поспорила бы, и еще как. Но тут смешны ей стали все споры…

Вечно она размахивала руками, если старалась что-нибудь кому-нибудь доказать, и теперь тоже, а потому выпустила Митины руки из своих, сама не заметила как. И почувствовала вдруг, что ложатся они ей на плечи, его руки. Митя уже сидел на кровати. Его глаза были совсем близко. И щека, которой коротко коснулся он Ритиной щеки. И губы.

– Мы попробуем, может? – чуть слышно проговорил он. – Попробуем, Рита, а? Какая разница, двадцать лет или пять минут?

Он сказал неясно, не сказал даже, а лишь обозначил то, что чувствовал сейчас. Но она поняла. Как она могла не понять его, если и для нее вот эта минута, когда он держит ее за плечи, длиннее всех лет, когда его не было в ее жизни?

– Не пять минут, а десять, – губами касаясь Ми-тиных губ, сказала Рита. – Или сто. Сколько получится.

И они стали целоваться снова, так же, как полчаса назад, когда только вошли с улицы, засыпанные снегом и дрожащие не от холода, а от нетерпения. Снег тот давно растаял, растекся лужицами по золотистому деревянному полу, а нетерпение не утолилось, и тяга друг к другу не утолилась тоже.

Не хватило им ни пяти минут, ни десяти. Правда, они и не считали, сколько все это длилось.

– Огонь погас, – сказал Митя.

Рита открыла глаза. Голова у нее кружилась, во всем теле, в разных его точках, звенели, затихая, легкие звоночки. Они с Митей лежали на кровати обнявшись.

– В тебе? – спросила Рита.

– Во мне – нет. Все-таки я давно тебя не видел, сильно по тебе изголодался. Но в печке – погас. Подожди.

Он встал с кровати, подошел к печке. В комнате было темно, и Рита видела только его силуэт.

– Ты как на греческой вазе, – сказала она. – Я бы тебя нарисовала. Да не сумею уже. Забыла, как рисуют.

– Вспомнишь, – сказал Митя из темноты. – И сумеешь.

Он открыл дверцу, положил в печь полено. Огонь вспыхнул, осветил его пальцы.

– Думаешь, легко тебя нарисовать? – сказала Рита. – Ты на свои руки давно смотрел?

– Вообще не смотрел. – Она почувствовала, что Митя улыбнулся. – Зачем бы?

Рита тоже встала с кровати, прошлепала по по-лу, присела рядом с ним у открытой печной дверцы. Она смотрела на Митины пальцы. В них, широких и длинных, была сила и тайна. Как это нарисуешь? Она вздохнула и, с трудом отведя взгляд от его рук, огляделась.

Сполохи освещали бревенчатые стены, темные балки потолка, заиндевевшее окно, Митино склоненное лицо. Бревна, из которых сложен был дом, были просты и прекрасны, но ничего прекраснее Митиного лица, освещенного огненными отсветами, Рита в своей жизни не видела.

Он заметил ее взгляд, нахмурился.

– Безбытный я стал. Удивляться-то и нечему. Когда каждый день тебе все равно, как живешь, да просто выглядишь как… Я попробую выбраться, Рит. – Его голос прозвучал почти жалобно, но тут же исчезли эти нотки. – Не знаю, как будет, – помолчав, добавил он.

– Думаешь, я знаю? – вздохнула Рита. – Сейчас, по-моему, никто ничего о будущем не знает.

– Я ничего глобального не имел в виду. – Митя улыбнулся. – Мне б себя сейчас за волосы вытащить.

– Из чего?

– Из норы. Из глубокой мрачной норы.

– Это ты зря, – возразила Рита. – На нору здесь не похоже. Красиво у тебя. Аутентично.

– Аутентичности хватает, это точно, – хмыкнул он. – Но я не про интерьер. Не в стенах мрак – во мне. Если б не ты, не Маши и не злость на себя…

– Взрывной набор! – засмеялась Рита.

– Вот и пусть взорвется.

– Не знаю, что взорвется, а я не взорвусь, Мить, – сказала она. И, зажмурившись, добавила: – Я тебя так люблю, что скорее растворюсь. В слезах.

Слезы в самом деле выступили у нее из-под ресниц, потекли по щекам. И не каплями, а сразу ручьями.

– Ты что, Рит?

Она услышала, что Митя испугался. Но не могла открыть глаза, не могла произнести ни слова. Застыла она от счастья. Вот как это бывает, значит.

Рита почувствовала, что он целует ее поочередно в оба заплаканных глаза. Она открыла глаза. Пелена слез мешала ей видеть его глаза, а они были совсем близко. Рита поскорее вытерла свои дурацкие слезы. Сияли Митины глаза перед нею.

– Ты не думай, – сказал он, – я на тебя свои трудности перекладывать не собираюсь.

– Ох, Мить! – Рита засмеялась. Слезы брызнули последний раз и иссякли. – Да это последнее, чего я боюсь, трудности. Хоть твои, хоть какие. Ты меня всю взбудоражил, не знаю даже как. Прямо в тот вечер, на диване том дурацком, что-то ты со мной сделал, только теперь понимаю. Уныние вышиб. И Машу мне родил.

– Ну, Машу ты сама родила.

– Не совсем, – покачала головой Рита. – Это, скажу тебе, была какая-то малообъяснимая мистика. У меня и в мыслях не было рожать. Но вдруг что-то… Видно, ты мне о себе непонятным образом напомнил, я и родила.

– Не выдумывай. – Митя поцеловал высохшие слезные дорожки на Ритиных щеках. – Никакой мистики. Ты ее с Эльмирой оставила? – спросил он.

– Я ее сюда привезла.

– Как сюда?

– Она у мамы сейчас, – сказала Рита. – И большая Маша тоже. Я тебе потом объясню, – торопливо добавила она.

– Да что объяснять! – Он поднялся на ноги так стремительно, что ветер коснулся Ритиных волос. – Поехали скорее. Маша не умеет же ничего! А мама твоя…

– Мить, ну подожди! – Рита схватила его за руку. – Знаю я, что моя мама. И что Маша, знаю.

– Как ты можешь это знать! – Он прыгал на одной ноге, натягивая джинсы. – Откуда ты ее вообще знаешь? Большую Машу.

– Познакомились. Да не беги ты! Вот прямо в тартарары все без тебя провалится! Для них всех неплохо побыть вместе два часа. Не спеши, Мить, – попросила Рита. – Ты со мной побудь…

И он бросил на пол рубашку, которую держал уже в руках. И притянул к себе Риту целуя.

– Да, – сказал он. – Да, Рита, милая моя.

Всё – потом. Маленькая Маша и Маша большая. Решения большие и маленькие. Минуты, часы, дни. Годы. Не те, прошедшие врозь и канувшие поэтому в бездну, – другие.

Так она думала, слушая Митино сердце у своего виска. Их оно и отсчитывает. Лучшие ее годы.

Content

Анна Берсенева
Лучшие годы Риты

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20