Дмитрий Старицкий

ВВЕРХ ПО ТЕЧЕНИЮ

1

«Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу…» — только и смог я что подумать этой цитатой, ошалело оглядываясь вокруг. Что дальше там у поэта?.. Не помню. Сам я Данте не читал, так, краем глаза зацепил эту цитату в книге, которую увлеченно читала моя девушка Олеся. Автор — Сергей Сезин, название «Холод речных вод». Она и мне эту книгу подсовывала, но я дальше первой страницы так и не сподобился. Не успел. Теперь уже и не успею.

Своих же мыслей не было. Никаких.

Одно охудение. А вместо слов матерные междометия.

На месте подмосковного, насаженного еще при Сталине аккуратными рядочками березового леса меня окружали ели не ели, сосны не сосны, какой-то неведомый мне их гибрид. Зато какой! Деревья в обхвате были не меньше двух метров, а верхушек не было видно из-за густых хвойных ветвей. Правда, эти деревья до секвой недотягивали, но все равно реально впечатляли.

День в самом разгаре, а тут сумрачно. Только редкие солнечные лучики проскакивают до земли. Как на картине Шишкина «Луч света в темном бору» — кажется, так она называется.

Ярко-зеленый мелкий мох на выпирающих из земли мощных корнях.

Травы нет — только ковер из шишек и старых иголок вокруг, скрывающий грибы. Зато какие грибы! Я такие боровики только в детстве видал. Наткнулся на один, пошел по кругу и собрал всю дюжину. Белый — гриб астрологический. Растет кругами по двенадцать штук. Собрал я эту дюжину крепеньких совершенно не червивых грибов, и корзинка почти кончилась. Можно возвращаться назад.

Вот только куда?

Заблудился ты, Савелий Митрич. Как бог есть, заблудился. Даже не заметил как.

Савелий Дмитриевич Кобчик — это я. А так по-простому, по-домашнему — Савва. Мне двадцать лет, почти двадцать один, и я студент Тимирязевской сельхозакадемии. Той, что в Москве. Второй курс. Ну, дурак был, загулял после первого курса на отвязанной свободе в столице и оказался в армии, приобретя совсем мне не нужную профессию башенного пулеметчика БТР и до кучи специальность молотобойца в мехмастерских мотострелковой бригады — вот это умение дома всегда мне пригодится. Теперь доучиваюсь. Ибо очень важно мне доучиться именно здесь.

Я ведь деревенский. Точнее — кулацкий. Дед мой с отцом и дядьями еще при Горбачеве умудрились выделиться из колхоза в фермеры, на отдельный хутор, право на который в девяностые годы прошлого века пришлось им отстаивать даже с оружием в руках. То свои же деревенские из зависти хотели пустить красного петуха «кулакам буржуинским», то чечены залетные сначала вежливо предложили сдавать им весь урожай за полкопейки, а потом приехали большой бандой нас на это конкретно нагибать, потому как первый раз были непритязательно посланы моим батей в пешее эротическое путешествие.

В этот момент я и появился на свет несколько преждевременно. Под грохот восьмизарядных помповых ремингтонов двенадцатого калибра. В аккурат в день памяти преподобного святого Саввы Вишерского, которого московские рейдеры взяли себе в покровители, это случилось 14 октября 1993 года.

Мужики наши от чеченцев отбивались, а бабы у матери в это время роды принимали. Сами. Какой роддом, когда тут такое творится? Вот так вот… Считайте, родился я в бою. Чем и горжусь.

Чичи нас больше не беспокоили, у них свои терки обнаружились, посерьезней борьбы с неуступчивыми хуторянами. У нас ведь как: есть чечен у власти — есть чеченская мафия. Скинули с Олимпа чечена — и нет чеченской мафии. Чеченцы в наличии, никуда не делись, даже бандиты чеченские есть, а мафии их нет. Такой вот парадокс.

После того как мои предки от чеченских бандитов отбились, то и бывшие односельчане откровенно побаивались нас чепать.[1] Для других же бандитов, более ленивых, мы слишком на отшибе жили.

А там и вертолетный полк, который из Азербайджана вывели вместе со всеми частями обеспечения, нас под свое крылышко взял. Не за просто так, естественно. За гарантированные поставки овощей им на лётную кухню. Тогда совсем спокойно на хуторе стало, потому как проехать к нам домой было реально только через выносное КПП этого полка. А другой дороги к нам не было.

Через год после появления в соседях вертолетного полка вдовый старший прапор ОБАТО[2] мою старшую сестру-перестарка замуж взял, и совсем нам хорошо стало. Отпала надобность молдаван нанимать на сбор урожая — прапор солдат пригонял, сколько нужно. Только и наказывал нам кормить их хорошо. Чтоб бойцы довольные были.

И с горючкой проблем у нас не стало.

И с теплой одеждой. Зять нас всех как летчиков одел с головы до ног. В кожу и овчинные куртки. Унты допотопные из собачьего меха времен спасения челюскинцев и те где-то умудрился достать. Вот и сейчас я по лесу рассекаю в рыжем летном кожане и летном же камуфляже, в юфтевых сапогах. Только синяя беретка на голове с китайского рынка.

Вот только где я сейчас нахожусь? Не пойму никак, хотя с ориентированием на местности у меня всегда было неплохо.

После сбора урожая солдаты батальона аэродромного обслуживания нам же что на хуторе надо и строили, да наперебой, чуть не в драку. С нами же интересней, чем на посту скучать, аки караульному псу на периметре аэродрома, да и денег мы им подкидывали за труды. Меньше, чем молдаванам, конечно, но… могли бы вообще ничего не платить, по армейским понятиям. Иной раз мы им и самогонки наливали, когда их начальства вокруг не было. Все равно продукция того свинарника, что они построили, почти полностью уходила на пропитание летного состава. А в ответ нам, кроме денег, совсем задаром полкан отдал все объедки и помои с целого полка — хрюшек кормить, и самосвал ЗИЛ-130 выделили для этих нужд, можно сказать, персонально и безвозмездно. Водитель с этого «зилка» даже на контракт после службы остался… с прицелом на мою младшую племянницу, так сказать, нам в зятья намылился.

Так что у нас на хуторе, считай, если по учебнику, родственная община создалась. Или, если точнее, то колхоз на родственной основе. Одна малая семья — мама, папа, дети — такое хозяйство ни за что не вытянут. Даже той толпой, что у нас на хуторе живет, можно все сделать — сохранить, посадить, обработать… Легко! Но вот собрать полностью урожай в одиночку даже у больших колхозов не получалось. Даже в хваленой Америке, где семейная ферма по площади равна нашему среднему колхозу, урожай убирают мексиканцы-нелегалы, которые кочуют там круглый год с юга на север и обратно. А иначе никак. Не зря на Руси сбор урожая всегда страдой называли. От слова «страдать».

После киндерсюрпризовского дефолта на заначенных под матрасом баксах родаки мои нехило приподнялись и техникой хорошей обзавелись по дешевке. Ее чуть ли не даром тогда отдавали, только за доллары. А что? Экономия — это, считай, чистая прибыль. Грех было не воспользоваться ситуацией.

А полк нам еще и землицы своей прирезал, которой его немерено оделило государство. Задаром — лишь бы картошки да капусты им от нас на весь год хватало. Платили-то вертолетчики нам за овощ по расценкам Минобороны… Но и КамАЗ нам, и пару уазиков — «головастик» и «буханку», у себя списанные, продали они нам за рубли по тем же расценкам, додефолтным. Если вдумчиво посчитать все ништяки, что нам же в неофициальный зачет от летунов шли, даже не учитывая почти дармовой труд солдат на сборе урожая, то и цены московского рынка вам покажутся смешными. Такой вот симбиоз образовался между нами и вертолетчиками. Смычка неба и земли. И все довольны, что характерно.

В общем, как вырос я, как закончил школу с теми же полковыми офицерскими детишками, так меня папаня в сельхозакадемию и наладил. Чтоб, значит, по науке нам дальше хозяйствовать, а не просто как бог на душу положит. Даже платить за мое образование он был готов. Но я напрягся и поступил на бюджет, понимал уже, что лишних денег в семье не было, хотя деревенские совки и считали нас богачами и «ксплататорами». Ну, это понятно, у кого совсем ничего нет, тому и железный рубль — капитал.

Зеленую революцию готовил отец в одном отдельном хозяйстве. Даже страусов завел. Мы с ним за этими страусами, которые к нашим холодам уже привычные, в Финляндию зимой катались.

Выгодное это дело оказалось — страусы. Намного выгодней курятины по деньгам, и, что очень важно, ухода за этой экзотической птицей оказалось меньше. Мясо страусовое сортовое охотно брали московские рестораны (а несортовое мы сами с удовольствием трескали). За шкурами страусов и перьями красивыми очередь стояла из жаждущих — начиная от мелких производителей дорогой гламурной галантереи до «Мосфильма».

Так что через год кур у нас осталось всего полтора десятка несушек — только на яйца, самим прокормиться. От такой дури, как покупной майонез, мы уже давно отказались — сами делаем. Как и кетчуп с аджикой.

И тут на тебе — «я очутился в сумрачном лесу»… Крутился я, крутился вокруг того места, где оказался, несколько часов. Всякие «сезам, отворись!» и «трах-тибидох!» кричал. Молился всем богам, сыпал проклятиями, уговаривал незнамо кого — все без толку. Ничего не помогло. Обратно в Подмосковье я не материализовался. А время шло. К тому же обстановка этого дикого леса несколько излишне давила на психику, которая призывала как можно быстрее покинуть сие неприятное место.

Сделал я три затеса на стволах, внутри которых место моего явления находилось, и пошел оттуда, не забывая путь свой метить такими же затесами. А что делать? Не помирать же тут в этом сумрачном лесу в одиночку?

О! Ручеек нарисовался. Это уже здорово. Пошел я вдоль него по течению — вода она всегда к людям выведет. А там и сам сориентируюсь, как в Москву обратно попасть — я же в общаге одной доброй ко мне податливой дивчине с Украины обещал грибной супчик «пальчики оближешь». Семейный специалитет. Мы с Оксаной вопросов гражданской войны на ее родине совсем не касались в наших отношениях. Для селян любая война — плохо. И вообще, «делай любовь, а не войну» — лозунг на все времена.

Лес по мере его прохождения уже не напоминал первобытную доисторическую чащу. Стал реже и светлее. Да и местность пошла под уклон. И понял я, что проявился тут на ровном плато среди гор. Когда горы увидел, то охудел уже окончательно.

Это точно не Подмосковье.

Сию тревожную мысль я решил заесть-запить. Время обеда подошло, судя по настойчивым призывам стомаха. Устроился на площадке над обрывом, снял рюкзачок, поделил запасенные продукты надвое, накрыл поляну и все схавал в одно рыло, запивая сладким чаем из термоса.

Жевал и осматривался. Горы были не сказать чтобы высокие, что-то типа Уральских в районе города Златоуста, где я служил. Старые горы. Выветренные. Вечных снегов на вершинах не видно. Выше меня горы стояли лысые, ниже поросли лиственным лесом. Причем даже я после академического курса ботаники не смог бы точно определить, что это за породы. Листья большие и разлапистые, как у конопли, а древесина на срезе больше на бук похожа или на что-то подобное — красное и на первый взгляд ценное.

А вот жилья окрест никакого не видно. Даже дымка не наблюдается. Это уже хуже.

Читал я пару книжек про попаданцев в другие миры, но там их всех или по голове били, или катастрофа какая с ними приключалась типа КамАЗа на встречной полосе. Но я-то просто шел себе по лесочку и зашел не так уж и далеко от электрички, грибы искал, наклонился, поднялся, и все… Берез никаких нет, как и не было, одни хвойные гиганты вокруг. А теперь горы… И эти деревья с листьями конопли…

Атас!

И куда, скажите, мне податься?

Вестимо, вниз. В горах мне точно делать нечего.

Поднялся и пошел. Неча рассиживаться. Хотя пейзаж тут такой прелестный, что этот вид туристам продавать можно. За свободно конвертируемую валюту.

Почему-то назад воротиться к тому месту, откуда я начал это свое экзотическое путешествие, у меня и мысли не возникло. Впрочем, как и паники. Попал и попал. Устраиваться надо, оглядываться, людей искать — они подскажут, что случилось. А там проснемся — разберемся.

Кстати о проснемся… Однако ночлег надо заранее искать, а то кто его знает, какие тут зверушки хипповые водятся в этих экзотических лесах. Мне и пары простых волков хватит за глаза. Правда, вокруг конец лета вроде, волки еще не голодные, на людей бросаться им не время. Но все же, все же… береженого Бог бережет, а небереженого конвой стережет.

Перемотал портянки и пошел. Страдать потом будем. Палку себе только вырезал ухватистую и заострил ее с одного конца. Стало немного спокойнее — хоть какое-то длинное оружие в руке. Великим нагибатором я себя и не почувствовал, но успокоился и мандражировать перестал. Даже рассмеялся, припомнив анекдот о сибирском унитазе из двух жердин. На одну полушубок вешать, другой от волков отбиваться…

Ручей петлял между деревьев и крупных камней, и я с ним такие же кренделя выписывал.

Пару раз перебирался через приличные буреломы.

Напоследок прикинул к носу и вернулся к последнему завалу, где и отыскал себе место для ночлега, вроде как защищенное со всех сторон поваленными деревьями с торчащими во все стороны толстыми ветками.

Костерчик небольшой запалил. Только он на то и сгодился, чтобы острие самодельного копьеца закалить, да грибы на углях пожарить. Как бы знал, что так получится — котелок бы захватил с собой, хоть солдатский, маленький. Так что повечерял печеными боровиками (домашний запас надо экономить, однако) и упал на бок вместе с птахами.

Последней мыслью ожгло, что лучше бы вообще за грибами в этот день не ходить никуда. Перебилась бы девчонка и без грибного супчика. Не первый же приступ к телу… Уже дала…

С птахами и проснулся. От их радостного чириканья, больше похожего на благодарственный молебен вернувшемуся солнцу.

Скромно позавтракал и дальше потопал. Умереть голодной смертью я не боялся — это надо быть наследственным балконным жителем, чтобы в лесу с голоду помереть. Даже без браслета из паракорда. Но все же, все же… Совсем переходить на подножный корм — это время существенно терять. А когда я к людям выйду — вопрос, на который у меня нет ответа. Кушать же хочется каждый день.

Трудно сказать, сколько километров я отмахал так в одиночестве. В горах этого не понять. Прямых горных дорог и в цивилизации нет — сплошные серпантины. А тут даже тропки никакой, людьми натоптанной, пока не обнаружилось.

Крупных зверей я не видел, мелких же больше на звук опознавал — разбегались они от меня по кустарникам. С шумом.

Один раз большая пятнистая змея толщиной с мою руку поперек пути ползла. Долго. Пришлось неподвижно стоять, опершись на копьецо, ждать, пока это неторопливое пресмыкающееся дорогу освободит и в свои папоротники уползет.

По соседним горкам, на скалах, скакали мелкие горные козлы стайками по десятку-полтора голов.

Какие-то парнокопытные и в лесу водились. Но я их самих не видел. Только следы. Звериные тропы водопойные на ручье часто встречались. Человеческие — нет.

Обедал у небольшого водопада, которым окончился мой путеводный ручей-провожатый. Водопад понизу пробил в камне небольшое озерцо прозрачное — каждую гальку видать на дне. Рыба там водилась крупная, гоняясь за чешуйчатой мелочью, которую исправно поставлял водопад.

Вырезал себе острогу примитивную — счетверенный наконечник врастопырку. Посидел час на камушке практически неподвижно. Но добыл крупную рыбу только с пятой попытки. Длиной почти с мой локоть. Незнакомую на вид. Выпотрошил ее, убрал все брюшные пленки — про них препод по ихтиологии нам говорил, что само мясо рыб ядовитым не бывает. Только плавники, жабры, брюшные пленки и иногда икра. Вот и я не буду рисковать. У этого экземпляра икры не было — молоки, но я и их на всякий случай выкинул обратно в воду — рыбки все подъедят.

Запек эту неизвестную мне рыбу на углях, на импровизированной решетке из сырых очищенных веток. И съел. Даже не съел, а пожрал все, как голодный кот — с урчанием. Соли у меня только мало — спичечный коробок, и все. Но на это раз я не пожадничал. Экономить потом будем.

Отобедал до осоловения да и привалился к нагретому камню — переваривать. Заодно ноги помыть и портянки на теплом камне просушить. Ноги теперь для меня — главный орган в организме. Хорошо еще я догадался сапоги обуть, а не кроссовки. Сейчас бы от этих кроссовок одни ошметки остались бы и свалянные убитые носки.

Так хотелось подольше остаться у этого водопада — в озерце под ним я еще десяток крупных рыбин видел. Но не ко времени курорт разводить. Топать надо. Определяться с местом. Меня дома ждут.

Горы на взгляд стали выше и дальше. Вроде я на верном пути — в долины спускаюсь. Главное, выйти к людям, а там до Москвы добраться уже не проблема. Или до Калуги. А от Калуги до родительского хутора уже совсем просто. Деньги у меня с собой есть. На билет хватит. А не хватит, так телеграмму пошлю отцу, тогда и вернусь домой даже от Владивостока.

К исходу второго дня наткнулся наконец-то на натоптанную широкую тропу, почти дорогу. Следы в основном звериные — странные такие копыта, скругленным трилистником. Передние — подкованные. Да и следы узких колес четко говорили мне, что люди тут точно есть, раз они что-то возят. А возят они какие-то камни — их много тут по обочине валяется. Рядочками такими с перерывами. По обе стороны пути, что характерно. Видать, с кузовов нападали.

Поднял такой камушек, посмотрел — ничего не понял. Камень как камень. Серый с искоркой. Меня не учили в камнях разбираться. Я все больше по живому. Или уже совсем с готовым железом…

Попил водички из термоса — холодная еще, и потопал в приподнятом настроении по дороге этой вниз. Вверх почему-то не захотелось.

К закату вышел я на избушку на курьих ножках, что стояла чуть в стороне от дороги. Мог бы и не заметить, если бы не крутил головой по сторонам, как истребитель. Ответвление от дороги шло зигзагом и большими кустами было как бы замаскировано. Да и не накатано особо.

Заимка на небольшой полянке у тонкого ручейка маленькая совсем. На двух широких пнях стоит на метр от земли. Пни эти на куриные лапы точно похожи своими раскоряченными корнями. Крыша в два ската. Дверь и одно волоковое окошко закрытое, почти под самой крышей. Дверь заперта просто на приставную палку враспорку — от зверей, не от людей.

— Ну, и где тут Баба-яга? — спросил я пространство. — Банька мне сейчас точно не помешала бы.

Пространство мне ничего не ответило.

Варя на ужин нехитрый супчик на допотопной керосинке, не переставал удивляться приютившему меня домику. Видно, действительно места тут глухие, раз такие заимки стоят, как в уральских лесах. Стол, колченогий табурет и полати — вот и вся обстановка. Полка еще под самой крышей с небольшим запасом соли, спичек, макарон, травки сушеной типа чая, сушеных же овощей… Мясо, видать, тут в лесу добывают — в коробке медной жести с притертой крышкой небольшая банка черного пороха, дробь, круглые пули и плоские капсюли. Немного всего — зарядов на десять. Но мне и этого выше крыши, спасибо вам, добрые люди, только у меня и ружья-то нет.

После сухомятки последних дней жутко хлёбова хотелось. Вот и варю что-то вроде лукового супчика. Овощи местные. Сыр еще московский с бутербродов.

Бабы-яги, как и ее внучки, ни в домике, ни окрест него не нашлось, но чувство того, что я самый настоящий Ванька-дурак, меня не покидало. Сюр какой-то… Сказка для малышей младшего студенческого возраста. Одно утешало, что люди тут все же есть. Оставил же кто-то припасы в этой заимке. Только вот люди ли? — сомнение грызло. Как бы не орки с альвами…

И эти еще трехпальцевые копыта. Нет на Земле таких гужевых животных. Это я точно знаю.

Несмотря на все непонятки, спал я в эту ночь как убитый. Может, потому что дверь прочная на железном засове. Даже то, что какие-то блохи меня кусают, понял только перед тем, как проснуться. М-да… Это далеко не Рио-де-Жанейро. Впрочем, как там в бразильских фавелах с блохами обстоит, я не знал. По «Дискавери» это не показывали. Может, еще хуже.

Настроение у выспавшегося организма прекрасное. Вот что значит вкусного жидкого да горячего похлебать и выспаться как следует в безопасной обстановке. Шел я по лесной дороге и напевал «Вечную любовь» Азнавура, пока не понял, что мне в спину пристально смотрят. Оборвалось мое пение на словах: «Я уйти не мог, прощаясь навсегда». Оглянулся поспешно. На фоне зеленых кустов орешника стояла и смотрела на меня во все синие анимешные глазищи девчонка-пигалица лет двенадцати-тринадцати, держа в руках веревку, к которой была привязана за рога вполне земного вида белая коза. Ноги босые. На худом тельце просторный сарафан на лямках. На голове косынка, из-под которой выбиваются соломенного цвета локоны. Ну, чисто Сольвейг из этого… «Пера Гюнта».

«Блондинка, натуральная», — отметил я про себя, как будто это что-то проясняло.

Больше никого вокруг не было, и я успокоился. Улыбнулся, шутовски отвесил киношный мушкетерский поклон, приспособив вместо шляпы с пером скромную синюю беретку с китайского рынка.

— Прекрасный день, барышня, не находите, — поприветствовал я ее. — Не подскажете мне, как мне найти ближайшее жилье? А то я долго иду уже…

И так большие глаза ее стали еще больше. Она переступила босыми ногами, почесала лодыжкой об лодыжку, пожала худыми плечиками, но ничего не ответила.

— Парле ву франсе?.. Шпрехен зи дойч?.. Ду ю спик инглиш? — перебрал я вслух возможные варианты, хотя не знал как следует ни один язык из мною же обозначенных.

Так… В школе у меня был английский, в академии — немецкий. Но не более. Хотел еще спросить, понимает ли она азербайджанский, но, взглянув на ее европеоидные черты и особо на радикальную блондинистость, понял, что этот язык она точно никак не поймет. Я и сам знал на нем только пяток самых расхожих фраз, которых в школе нахватался от детей вертолетчиков.

Потом мемекнула коза, совсем по-нашему. Поземному.

Девочка наконец-то произнесла несколько фраз, но… я такого языка точно не знал. Посмотрел внимательно на ее уши, но они были спрятаны под косынкой. Может, она альва или, как еще в книгах пишут, эльфийка?

Постучав себя по груди кулаком, я представился:

— Савва.

Понятливая девочка ткнула в меня пальчиком и повторила:

— Савва.

Я обрадованно закивал. Есть контакт!

Но дальше не заладилось. Свое имя она называть отказалась, хотя и поняла, чего я от нее хочу. Повернулась и пошла вниз по дороге, таща за собой упирающуюся козу.

Оглянулась и призывно махнула ладошкой. Типа «иди за мной».

Я и пошел. А что еще делать в такой ситуации?

2

И вот уже почти год живу я на этом горном хуторе. Был бы кто сам не хуторским — с тоски бы тут сдох. А мне ничё так, привычно. За работой не скучашь, а всю работу на хуторе не переделать по определению. Язык местный освоил. Разговорный. Поначалу на уровне «моя твоя не понимай», а потом пошло… Сейчас я вполне бегло болтаю на редком.

Страна эта горная называется Рецией, а язык — рецким. А гора, на которой я материализовался, — Бадон. По преданию, когда-то на ней жили боги. Потом за что-то обиделись на людей и ушли. Куда? Кто знает?

Хозяин хутора оказался кузнец. Я у него, соответственно, молотобоец. Потому так легко и вписался в местную жизнь, языка вообще не зная. На второй день услышал знакомые металлические звяки. Сунулся в кузню, что на отшибе стояла, дальше сортира от дома, чтобы, значит, в случае чего постройки не попалить. И застал я там картину ругани двух братьев-хозяев. Младший ковал. Старший молотом бил. Но корчила его какая-то хворь, и бил он не так, как нужно было кузнецу. Вот один и ругался, а второй оправдывался, как я понял по интонациям.

Я подошел, молча отобрал кувалду у старшего. Посмотрел в упор на младшего. Тот кивнул и ударил молоточком по разогретой железке, я туда же кувалдой стукнул. И так еще пару раз, после чего младший старшего с кузни прогнал. И мы с младшим доковали колодезный ворот уже вдвоем. Хитрый такой ворот — граненый, выгнутый в обе стороны.

Младший… Ну, как младший, это он брату своему младший, а так мужик лет сорока. Меня в два раза старше.

Так я там на кузне и прижился в этом мире. Относились ко мне хорошо. Не как к батраку, а как к члену семьи. Блудному сыну, который пропадал незнамо где, но в одночасье вернулся в лоно семьи. Ни в еде, ни в одежде не отделяли, как всем, так и мне.

Когда язык освоил, то рассказали мне, что никакой России в этом мире нет. И не было. И Европы с Азией нет. Про Америку так вообще не слышали. Вот так вот… А что есть? Есть Серединная империя, в которой я сейчас и живу, есть Восточное царство, Островное королевство на севере, Западная республика. И на юг за горами десятка два государств поменьше. Это я их так называю, чтобы вам понятнее было. Думаю, не стоит мне уподобляться иным дивным писателям, которые норовят про эльфов писать на изобретенном ими же квенья, на котором реальные альвы никогда не разговаривали, как я подозреваю. Так что все понятия и термины я буду давать по-русски, как они у нас называются. И вам язык не ломать, и мне так проще рассказывать.

Кстати, уши у всех оказались нормальными, человеческими.

Раз пять за это время ходил я в долгую увольнительную в горы, на то место, где меня выбросило в этот мир. Бесполезно. Нагибайся не нагибайся, все те же хвойные гиганты вокруг. Домой пути нет. Что летом, что осенью, что зимой… А по своим родным я скучал сильно, особенно зимой, когда метель в камине завывала. Песни тогда я пел грустные по-русски, а хозяин мне вымороженной бражки в такие вечера подливал, сочувствовал. Но помочь ничем не мог.

А девочка, что привела меня на этот хутор, все просила меня в такие минуты снова и снова спеть ей «Вечную любовь». И тоже помочь мне ничем не могла.

Маскировал я эти «походы домой» охотой. Туда иду — силки ставлю, на обратном пути добычу собираю. В основном небольшие зверьки, похожие на енотов, попадались. Но шкурка добрая у них. Хозяева мои рады были. Шапки нарядные получались.

Ружьишко мне выдавал кузнец в те походы — дульнозарядную шомполку с капсюльным замком. Но я им не пользовался, только таскал с собой на всякий пожарный случай. Мало ли кто в горах дорогу перейдет. В первую ходку стрельнул пару раз, убедился, что нормально стреляет, и все…

Несколько раз приходил из долины караван повозок. За серым камнем, который я на дороге видал. Он тут у них вместо нашего угля, только горит жарче и без копоти. Кузнецы за него готовы были переплачивать против древесного уголька. Привозили металл в полосах в оплату, так как почему-то считали, что кузнец на выработку серого камня право имеет, а их за ним пускает из милости. Заодно заказы оставляли на что-либо посерьезнее топора или косы с серпом сковать. Особенно славились его замки с хитрыми ключами. Большие такие, амбарные.

Но больше всего заказов приходилось на зимние подковы с шипами, для стирхов. Это такие коньки-горбунки с трехпалыми копытами, следам от которых я поначалу дивился. Тут эти стирхи тягловыми животными были. Да и у кузнеца стоял в сарае такой же пегий лошарик с длинными ушами и большим горбом над лопатками. Мы для него всю осень сено косили. Даже малышня маленькими серпиками.

Охотники из долины, чья была заимка на курьих ножках, где я ночевал попервоначалу, так тоже, возвращаясь домой, оделяли кузнеца приличным куском мяса горного козла, а то и целую козочку оставляли или кабанчика. За то, что на его земле их заимка стоит. Такие вот отношения. Хотя никаких бумаг на эту гору у кузнеца не было — я это отдельно узнавал. И сам он был тут самым тривиальным «понаехавшим».

Всего на этом горном хуторе жило две семьи. Или одна большая, это с какой стороны посмотреть. Старый дед — отец братьев-кузнецов, уже глухой совсем. Всё корзины плел на продажу, хотя в его труде надобности никакой не было. Вдовый старший брат с дочкой. И сам кузнец с женой и четырьмя сыновьями-погодками от четырех до семи лет. Все белокурые и светлоглазые, как чухна. Истинные арийцы, характер нордический, сдержанный… Даже шалили их дети как-то аккуратно, что ли.

Но если что серьезное случалось, то взрывались горцы с полпинка. Пару раз и мне пришлось вместе с хозяином на ярмарке помахать кулаками. По моему мнению, так вообще на пустом месте — из-за шуток. А вот хозяину не понравилось, как меня задирают… Так что равнинные жители редко когда на горцев наезжали, особенно белокурых. Вообще в империи у рециев была репутация тормозов, шуток не понимающих. А долинные жителей Реции так горцев характеризовали. А уж кто для горца тормоз, мне неведомо, может, и есть кто…

Горцы же долинных жителей иначе как балаболками не звали. И на слово им не верили, хотя между собой у них слово значило больше любой самой серьезной бумаги с печатью. Да и как иначе, когда большинство населения в горах неграмотно. Живут малыми хуторами, школ нет, радио тоже. Я уже не говорю о телевизоре. Газеты, журналы в стране имеются, только в горы они не попадают. Даже почтальон нас сам не посещает, хотя и должен. Он, если надо, передает корреспонденцию с обозниками, которые за серым камнем к нам ездят.

Старшего брата хозяина мы схоронили по ранней весне, как снег сошел. Доконала его неведомая болезнь. По осени его и докторам показывали, когда на ярмарку ездили, — ничего не помогло. Ссохся весь за зиму и отошел тихо во сне, как праведник.

Я сам ему могилу копал в каменистом грунте, типа крымского. Без кайла делать нечего, лопаты железные гнутся. Вот и трудились, я — киркой, хозяин мой — лопатой совковой. За три часа могилку продолбили. Поначалу я не понял, почему кладбище на такой трудной земле основали, обычно же стараются везде, где людей уважают, для кладбища песочек выбрать и сосны. На крайний случай — березки. Оказалось все просто — ни для чего другого эта земля не приспособлена. Ни овощ на ней не вырастить, ни скот нормально пасти. Виноградник бы тут прижился, да высоко для виноградника, зябко тут ему. На зиму закрывать надо, землей засыпать, а при таком грунте… Проще вина в долине купить. Сразу бочку, чтобы на год хватило.

Схоронили старшего на пригорке, где до того только его жена лежала. Вторая могила — это уже заявка на родовое кладбище. Хотя жили они тут по праву самозахвата этой земли, которая никому другому вроде не интересна была. Тенденция в империи уже нарисовалась такая, что сельский народ, продавая, а то и просто бросая свои наделы, все чаще в город подавался, где деньги легче зарабатываются и рабочий день нормированный, хоть и в десять часов длиной. К тому же выходные и оплачиваемые отпуска по имперскому закону любому наемному рабочему положены.

Постояли мы у могильного холмика, помянули раба божьего, что в этой юдоли отмучился, и домой ушли. Думаю, что если бы не его болезнь, то, может, и не оставили бы эти люди меня у себя, накормили бы «немого» странника и с утра дальше вниз, в долины, прогнали. А там… Фишка могла лечь на любую сторону. Потом я уже насмотрелся на местную жизнь. Разная она. Так что можно сказать, что повезло мне на добрых людей. И на мягкую адаптацию к местным нравам и понятиям.

Элика, та девчонка, что меня с козой на дороге встретила, за ту же зиму, что ее отец сох, в бабью стать вошла — выросла, округлилась в тех местах, где положено. Соблазн жуткий для молодого парня, который больше полугода без женской ласки живет, только вкалывает. Так что я от греха подальше, как только чуть потеплело, перебрался спать на сеновал, что надстроен был над стойлом лошарика. Медвежья шкура снизу, на сене, большой овчинный тулуп сверху — красота. И воздух чистый, не то что в избе, где жарко натоплено и такая куча народа его надышала со всех дыр.

Весна.

Дразнящие ароматы вокруг.

В лесу щепка на щепку лезет.

У девочки первый гормональный шторм башню сносит. А вокруг, кроме моей кандидатуры, никого и нет больше, с кем в «люблю» играть.

И я с сухостоем.

Поначалу все было как-то невинно, что ли. На глазах у всех. Прибегала, садилась рядом, прижималась к боку, и начиналось все с плача по безвременно ушедшему отцу, приходилось утешать, а заканчивалось одинаково — тем, что просила она меня спеть «Вечную любовь».

Потом как-то осмелела и на сеновал ко мне ночью прошмыгнула. Разбудила. Опять ее утешай…

Залезла ко мне под тулуп, поплакала немного, потерлась об меня всем телом, потом целоваться вздумала. Решил я, что попробую просто петтингом отделаться, но… требование юной чертовки было категоричным и императивным:

— В дырочку!

Так, конечно, долго продолжаться не могло, но месяц с небольшим мы продержались, тая наши новые отношения от остальной семьи.

Потом попались.

Точнее, она попалась, когда очередной раз ночью в сенях с дядей столкнулась, не вовремя до ветру отправившимся.

Меня с нее никто не снимал, так что только подозрениями, хотя и суровыми, со стороны хозяина я легко отделался. Кузнец только глазами сверкал, но коли не пойман, как говорится, то и не вор… А по их понятиям за конкретную предъяву надо ответ держать по всей строгости. Только работой меня нагрузили сильнее, чтобы на ночь сил не оставалось. Но это он по своему возрасту судил, сам упахивался вместе со мной так, что к вечеру его ноги не держали. Я тоже сильно уставал, но юный организм бабы хотел больше, чем сна.

Продолжалось бы так и дальше, встречи только хитроумнее обставлять пришлось, да и тепло настало, в лесу зеленый лист вылез. Пришло время собирать ранние травки и дикий чеснок. Так что, поставив силки, приходил я в условленное место в густых кустах лещины, где и любились мы с Эликой, никого уже не опасаясь. Потом порознь расходились и приходили домой порознь — она с корзиной, я с двумя-тремя кроликами. А то и облезлым енотом. С виду все чинно и благородно.

В конце мая поехали мы с кузнецом на ярмарку в долину только вдвоем почему-то.

Расторговались быстро, в два дня.

Закупили, что нам в горах потребно.

И повел он меня в казенный дом, как сказал: документ мне выправлять. Я и пошел спокойно, так как никакой подлянки от него не ожидал. А зря.

Где-то полчаса я ждал кузнеца в унылом коридоре на жестком стуле. Потом и меня вызвали к местному начальству в убогий кабинет, где единственным ярким пятном был ростовой портрет императора в золоченой раме.

Тучный усатый начальник в мундире, смутно напоминающий иллюстрации Йозефа Лады к «Бравому солдату Швейку», долго тряс мне руку, чуть кисть не оторвал, и нудно восхвалял мои мнимые достоинства и имперский патриотизм, пока до меня не дошло, что я, стараниями кузнеца, записался добровольцем в армию. Уже.

Вот облом так облом… И отказаться вроде как нельзя… Отказаться от такой почетной обязанности верного подданного императора, это вроде как отказаться от семьи кузнеца, которая была для меня единственным источником легитимации в этом обществе. Да мне и времени не дали на раздумья.

Дали только провожатого, у которого на плече висела длинная винтовка с примкнутым ножевым штыком.

Кузнец мне выдал из телеги заранее приготовленную им втайне от меня котомку с запасным бельем, бритвой и онучами, корзинку с харчами и кошелек в виде мошонки с завязками с дюжиной серебряных и тремя десятками медных монет. Помявшись, сказал:

— Это тебе на первое время. Потом тебе жалованье будут платить. Все твои вещи мы сохраним в целости, за них, Савва, ты не бойся. — Я на ярмарку приехал во всем домашнем, во что меня уже тут одели, а московские вещи лежали в сундуке, моем, отдельном. — Как и за долю свою не бойся — сохраним. Служи честно. Выслужишь через три года полное гражданство, тогда и возвращайся на мою племянницу залазить. С полным правом.

И подмигнул мне глумливо, паршивец.

А меня под конвоем отвели на окраину города, где размещался за забором армейский сборный пункт, который, наверное, в любом конце галактики будет одинаковым, где и поселили не в душной казарме для рекрутов, а в прохладной и комфортной шестиместной палатке, которые предназначались для добровольцев как льгота.

Там я от соседей и узнал, что уже неделя как началась война империи с южным соседом.

Здравствуй, опа, Новый год! К чему мне еще и чужая война? За что?

3

Долго мне бичевать на пересылке не пришлось. Тут хоть и армия, но порядок был, как и везде в империи.

После обеда всех добровольцев помыли в бане. И потом долго гоняли в голом виде по врачам в длинном бараке. Некоторых отсеяли по медицинским показаниям, на что они очень обиделись и, к моему удивлению, громко требовали пересмотра решения.

Пока стоял в очередях этой медкомиссии, я выяснил весьма любопытные подробности имперских порядков. Лет так за десять до моего попаданства в этот мир император Отоний Второй провел очень прогрессивные реформы. Особенно государственной службы. Все окружающие империю страны уже перешли от небольшой профессиональной армии к массовой по призыву, основной задачей которой в мирное время была подготовка обученного резерва на случай большой войны. Не отстала от них и империя. Но к хорошему кнуту — каторге на такой же срок за уклонение от призыва — император добавил несколько очень заманчивых печенюшек не только в виде некоторых льгот для добровольцев.

Все население империи теперь делилось не на дворян, мещан и крестьян, а на подданных и граждан. Причем представители любых сословий (которые никто не отменял) могли оказаться и в той и в другой категории. Но подданные имели только обязанности перед короной, а граждане еще и права. Право государственной службы, право избирать и быть избранным, как на муниципальные должности, так и депутатами в провинциальные сеймы. Избирать и быть избранным можно было только после трех лет военной службы в любых чинах.

Служба по призыву имела двухлетний срок и гражданства не давала — оставайся на сверхсрочную еще на два года, если приспичило стать гражданином. Таким образом, поощрялось и мотивировалось добровольчество. И пункт в биографии о том, что человек служил в армии добровольно, при прочих равных давал преимущество во всем в последующей жизни.

Дворяне, даже имеющие высокий образовательный ценз, начинали военную службу с рядового — сроком на год. После чего они могли поступать в офицерские училища или дослуживать еще два года помощниками офицеров в ротах в чине фельдъюнкера, если настроились на гражданскую жизнь. Такие уходили на дембель лейтенантами военного времени и составляли офицерский резерв ротных субалтернов на случай большой войны и массовой мобилизации. Но для этого надо было иметь полное среднее образование. Иначе служи, как все, даже если твой род насчитывает больше тысячи лет. Героические предки за тебя служить не будут.

Студентам технических специальностей без различия сословий давали спокойно доучиться и призывали их только после защиты дипломной работы на тех же основаниях, что и дворян. Что часто приводило к таким, на мой взгляд, курьезам, как воинское звание инженер-ефрейтора. Они также после года солдатской лямки могли пойти на краткие офицерские курсы и продолжить службу уже в корпусе военных инженеров или дослужить оставшиеся два года инженер-юнкером с выходом в отставку инженер-лейтенантом. Но таких высоколобых солдат чаще можно было встретить на флоте, чем в пехотной казарме.

Гуманитарии служили так же, как и необразованные, кроме переводчиков и юристов, которые со второго года служили по специальности.

В первый год службы ни дворянам, ни бывшим студентам никаких поблажек не давали — гоняли и в хвост и в гриву, как и всех. Император считал, что не понюхавший портянок в казарме изначально плохой офицер, так как солдатской жизни не знает. А как можно успешно командовать теми, кого не знаешь?

Ни титул, ни древность рода, ни образовательный ценз, ни размер состояния значения не имели.

А по поводу активных возмущений решениям медкомиссии, то ларчик открывался просто — для государственной службы требовалось такое же наличие здоровья, как и для армии. При этом никаких ограничений для частной инициативы в империи не было. Только для госслужбы.

Но гражданин всегда и везде имел преимущество перед подданным. Даже государственные заказы при прочих равных условиях передавали гражданам. Такое вот стимулирование полновесным кройцером.

Как императору удалось таким образом прижать не только родовитых дворян, но и толстосумов третьего сословия — ума не приложу. Но ведь сумел. Сроку на реформу госслужбы было положено пятнадцать лет. Таким образом, через пятилетку удалялись в отставку все чиновники, не служившие в армии, и заменялись дембелями.

Так что при очередном уточнении списка налогоплательщиков, которые в империи составлялись каждые пять лет, меня все равно бы призвали в армию. Но добровольцы имели десятипроцентную льготу по налогам всю оставшуюся жизнь. Кузнец меня фактически облагодетельствовал, только я еще этого не сознавал и был на него очень зол, хотя и понимал его мотивы.

Медкомиссию я прошел на ура и был признан годным к службе без ограничений.

Потом нас всех переодели в хлопчатобумажную униформу светло-горчичного цвета. Выдали сапоги, щетку, ваксу, ремни и ранцы, подворотнички, иголки и нитки. Все пока без знаков различий. И дали время привести себя в порядок до ужина.

Подворотнички оказались у всех одного размера, для меня короткого. И, чуя предстоящую раздачу звиздюлей от сержантов, я просто оторвал полоску от чистого носового платка и подшил ее к воротнику на найденный около палатки кусок конопляной бечевки. Получилось аккуратно и даже красиво. Главное, что бечевка не проволока, щупай ее не щупай, она мягкая.

Иголки с нитками я прикрепил за отворот кепи. И подписал все свои вещи химическим карандашом по-русски «Кобчик». А то знаю я, как могут «гулять» в армии неподписанные вещи. Я бы и хлоркой их подписал — что надежнее, но не было ее в досягаемости.

На ужин мы шагали пока еще толпой, но уже в форме, вызывая приступы зависти у рекрутов, которые на нашем фоне выглядели разномастной толпой беженцев.

Накормили нас по меркам российской армии неплохо. Кашей со щедрой мясной подливой, типа татарского азу. И на запивку выдали что-то отдаленно напоминающее какао. И вкусный свежеиспеченный хлеб.

После ужина выдали по куску дерюжного полотна и приказали все домашние вещи зашить в него. Их отправят домой почтой. Вот каждый и сидел перед палаткой и сортировал свое барахло, мучительно думая, что оставить, а что домой отослать. Я себе из домашнего, кроме носовых платков и мыльно-рыльного, оставил только нож, запасные портянки, бритву да кресало — лишнее барахло солдату только в тягость. Еще харчи домашние. Помню сам, что поначалу в армии, как ни корми, все одно чувство голода будет неистребимо месяца три.

Ну, и нож не забыл. Он у меня еще с Москвы — китайская подделка под испанскую складную наваху. Железо — дрянь, хотя точится хорошо до бритвенного состояния, но держит заточку недолго.

Потом пришел интендантский фельдфебель, и с ним два солдата прикатили ручную тележку. И все наши посылки покидали в нее. Неграмотным, в том числе и мне, адреса написали на них с наших слов.

А дальше была самая желанная команда для солдата — «отбой». Ее продудел невидимый отсюда горнист. И я заснул с чистой совестью на чистой простыне, пусть теперь о моей судьбе командиры думают. Им за это большое жалованье платят.

На следующий день на каждые две палатки нам прикрепили по старослужащему ефрейтору в качестве командира отделения. И после завтрака, наскоро сбив взводные колонны, всех обмундированных добровольцев — чуть за сотню голов — под командой высокого гориллообразного фельдфебеля повели пешком в летние лагеря на курс молодого бойца, как я понял. Мне повезло попасть на сборный пункт в последний день перед отправкой учебной роты. А то бы куковал там еще две недели, пока не сформируют новую.

Что-либо нам объяснять никто не удосуживался. Приказали идти — вот и выбиваем пыль из дороги. Никаких политинформаций про войну нам никто не проводил, как будто ее и не было.

Топали долго, до обеда, отмахав километров пятнадцать. Не сильно-то и устали — налегке шли по хорошо укатанной дороге при прекрасной, еще не жаркой погоде. Воздух чист, все горы окрест видно. Ранец только вещь для меня непривычная — ни разу не мешок тряпочный. Но на первом привале я его лямки подогнал поудобней, и стало легче.

По сторонам шоссе цвели какие-то цитрусовые сады, уходили на косогоры шпалерами виноградники, и поля уже зеленели первыми всходами. В этой долине, наверное, нет ни одного клочка земли, к которому бы не приложились трудолюбивые крестьянские руки. И щедрая земля долины на труд отзывалась сторицей.

Когда проходили поселками, то народ нам улыбался, девчонки слали воздушные поцелуи, а мальчишки-дошколята пристраивались за колонной, копируя строевой шаг. Чувствовалось, что здесь свою армию любят. И это неожиданно грело и заставляло подтягиваться.

Поселки эти я бы не назвал богатыми — у нас в горах дом был намного больше и кузницы строились просторней. Но и косых нищих халуп замечено не было. Дворы в цветущих фруктовых садах вообще создавали праздничную атмосферу. Заборы имелись, но, на мой взгляд, несерьезные какие-то… У нас в России таким штакетником разве что палисадник огородят. Так что это даже не забор, а так… видимость забора, символ.

Прибыли в летний лагерь, который неожиданно для меня огородили от окружающего пространства не двухметровым забором, а таким же низеньким штакетником.

На воротах со шлагбаумом — «грибок» с одиноким часовым, мявшим плечо длинной винтовкой. Ворота настежь, шлагбаум опущен. Нет, вру. Еще один встречающий нас офицер тут был, который тут же повел нас по усыпанным речным песком дорожкам к стройным рядам шатров на кирпичном основании.

Внутри брезентового шатра обнаружились центральный опорный столб, деревянные полати буквой «Г», матрасы стопкой, подушки на них. В каждый шатер влезало отделение — дюжина рыл.

Тут мы оставили ранцы, и нас повели на кухню, к которой была пристроена летняя столовая под навесом с двумя рядами длинных столов с лавками — каждая на шесть седалищ. Всего такая столовая вмещала сотни четыре человек. И не все столы в обед были заняты.

Назначили методом тыка бачкового, и всем приказали сесть. Бачковым в нашем отделении выпало быть мне. Показали, где получить дюжину мисок и ложек, буханку хлеба на всех и бачок с гороховым супом, одуряюще пахнущий копченостями.

Когда дружно смолотили суп, то пришлось мне опять бежать, менять пустой бачок на кастрюлю с макаронами по-флотски.

Потом еще метнуться за большим чайником с неистребимым, наверное, в любой армии компотом из сухофруктов и дюжиной кружек.

А когда все поели, то отнести грязную посуду на мойку предстояло тоже мне. Нормальный расклад для дежурного. Завтра другой так же шуршать будет.

А дальше началось… С того, что всех постригли под ноль ручной машинкой. Механической. Электричества я тут пока в быту не видел.

И строевая, строевая и еще раз строевая подготовка до седьмого пота и отлетания стальных подковок с сапог. Тут и мне пришлось попотеть, потому как и ходили в этой армии строевым шагом несколько по-другому и честь воинскую отдавали другим манером. И чертова пропасть других нюансов, которые отличали эту армию от российской. Вместо «есть» тут говорили старшему по званию «слушаюсь». Вместо «разрешите обратиться?» — «осмелюсь обратиться…» и тому подобные мелочи, но которые надо в себя вбивать на уровне рефлексов. Так что КМБ[3] этот и для меня, российского дембеля, оказался настоящим КМБ, как и для любого другого новобранца. Может быть, даже труднее, потому как мне приходилось переучиваться.

И еще одно суровое отличие от российской армии. Передвижение по лагерю хоть в одиночку, хоть в группе исключительно бегом или парадным строевым шагом. Вот так вот. Поймали на обычном прогулочном шаге — залет. А залетчики по вечерам, когда у всех краткое свободное время, подновляли дорожки, таская носилками песок с речки. Меня пока эта стезя не коснулась. Не был я «курсант Образцов», но и не ходил в «курсантах Разгильдяевых». Так — крепкий середнячок. Еще Пушкиным в «Капитанской дочке» завещано: «На службу не напрашивайся, от службы не отказывайся». Вот я и старался соответствовать древней русской мудрости. Все равно этот курс молодого бойца всего на месяц, а там нас раскидают по разным частям — прокатила такая параша по личному составу. Ну и стоит ли в таком разрезе анус драть на британский флаг?

На вторую неделю, немного сократив строевую подготовку, добавили нам начальники занятия по изучению винтовки.

Ефрейтор Бут, держа в руках изумительно изящный агрегат, кое-где еще с латунными частями, наставительно произнес:

— Вот, господа новобранцы, наше основное оружие пехоты — малокалиберная однозарядная винтовка системы инженера Кадоша. Ее вы должны будете изучить от мушки до последней антабки и должны знать ее особенности и конструкцию лучше, чем прыщи на заднице своей подружки. Ясно всем?

Дождавшись нестройного ответа и сдержанных смешков, переспросил:

— Ясно всем? Не понял?

— Все ясно, господин ефрейтор, — на этот раз все гаркнули дружно, зная уже, что будут отвечать до тех пор, пока ефрейтору не надоест задавать свой вопрос.

— Ну, коли всем все ясно, то приступим к занятиям. Слушать внимательно. Отдельно повторять не буду. Сами вечером на песочке повторите.

Никому вечером таскать песок, пока остальные отдыхают, не захотелось. В учебной беседке настала мертвая тишина.

Винтовка была длинной — больше полутора метров. По сравнению с трехлинейкой — тонкой и стильной. К ней еще длинный штык-нож прилагался с сорокасантиметровым лезвием. Нижняя сторона клинка заточена, верхняя изображала собой пилу. По центру лезвия «сток для крови», но на самом деле такие выемки в клинках делаются всего лишь для его облегчения. Носят его в обшитых кожей деревянных ножнах на поясе, рядом с подсумком для патронов, ближе к боку. Скорее всего, из-за его длины.

— Вот унитарный патрон для этой винтовки, — продолжал свою лекцию ефрейтор, показывая нам сей гаджет в распяленных пальцах. — Гильза латунная с толстым рантом, который работает как капсюль бокового воспламенения. Пуля свинцовая с медной полуоболочкой, что, с одной стороны, не дает забивать нарезы ствола свинцом, а с другой — сохраняет сильное убойное действие на всей дистанции выстрела. Это понятно?

— Так точно, господин ефрейтор, — дружно гаркнуло отделение.

Довольный эффектом командир по-доброму так улыбнулся. Знаю я такие добрые сержантские улыбочки… Ну, вот… накаркал…

— Новобранец Кобчик.

— Здесь, господин ефрейтор, — подорвался я с лавки.

— Чем отличается винтовка от ружья? — задал он, по его мнению, каверзный вопрос неграмотной деревенщине.

— Осмелюсь доложить, господин ефрейтор, — затарабанил я, не уставая «есть глазами начальство», как то здесь и положено. — Тем, что в стволе винтовки есть закручивающиеся нарезы, которые сообщают при выстреле пуле вращательное движение, чем достигается повышенная меткость и усиленная дальность при одинаковом пороховом заряде и весе пули. А у ружья внутренние стенки ствола гладкие.

— У-м-м-м, — ефрейтор несколько раз удивленно кивнул головой, подтверждая мои слова. — Горец?

— Так точно, господин ефрейтор. С горы Бадон.

— Егерь?

— Никак нет, господин ефрейтор, я кузнец. Но на охоту ходил часто и подрабатывал егерем у охотников с долины. Они на нашей земле свою заимку держали.

— Дома у тебя оружие какое?

— Гладкоствольное дульнозарядное капсюльное ружье. Чья система — не ведаю.

— А из винтовки стрелять приходилось?

— Так точно, господин ефрейтор, только не из такой системы. Та винтовка была с поворотно-скользящим затвором, — припомнил я оставшуюся дома свою драгунскую «мосинку», которую батя мне подарил на шестнадцатилетие, — как на оконном шпингалете.

— Откуда тебе в руки попала армейская винтовка Островного королевства? — В голосе ефрейтора прорезалось подозрение.

Вот черт, чуть не спалился, Штирлиц недобитый.

— Дык… господин ефрейтор… Охотники дали как-то раз из такой стрельнуть в козочку, — соврал я на голубом глазу.

— Садись, — отпустил меня ефрейтор.

А я сам себя вовсю внутренне материл за несдержанность. Мне оно надо? Попадать на карандаш к контрразведке как потенциальному шпиону Островного королевства? Что такая тут есть, я голову заложу. Не может в массовой армии не быть контриков и особистов, по определению.

— Калибр винтовки системы инженера Кадоша составляет шесть с половиной миллиметров, — продолжил свою лекцию ефрейтор. — Кажется, мало, если сравнивать с нашими соседями, у которых винтовки калибром восемь, а то и одиннадцать миллиметров. Но это только кажется. На самом деле малый калибр обеспечивает лучшую настильность выстрела, а соответственно и увеличивает прицельную дальность прямого выстрела. А неполная оболочка пули еще и хорошее останавливающее действие при меньшем весе самой пули. Новобранец Гримат, повторить, что я только что сказал!

Дальше пошло обычное армейское занятие, где информация вдалбливалась пополам с моральными звездюлями. На моих глазах тут еще ни к кому не применили ни телесных наказаний, ни мордобоя. Нас даже по уставу наказать не смели, потому как мы еще не приняли присяги и считались пока гражданскими лицами. Самое страшное, что могло с нами приключиться, это отчисление из добровольцев по дискредитирующим армию мотивам. Но это сурово. Бывший доброволец второй раз добровольцем стать не мог. И его в следующий призыв просто забривали как обычного рекрута, со всеми вытекающими. Впрочем, любой из нас в любое время мог выйти на плац около столовой и позвонить в колокол, который созывал нас на обед, и беспрепятственно после этого выйти за ворота снова гражданским человеком. До очередного призыва… В нашу смену таких желающих не нашлось, хотя об этом нам напоминали каждую неделю.

Сама же винтовка оказалась проста и безотказна, как кузнечная кувалда. В стволе имелось четыре правых нареза. На вес она чуть тяжелее «калаша».

И мы все по очереди усваивали последовательность действий при стрельбе.

Чуть оттянуть на себя ручку затвора размером не шире пальца, и затвор непривычно откидывался вверх.

Вложить рукой патрон.

Закрыть затвор до щелчка.

Взвести открытый курок.

Все готово — стреляй. Только прицелиться не забудь. Целик сдвижной размечен на 1500 метров. Прицельная линия длинная. На охоте бы такое ружжо было бы бесценно. Особенно с тупой полуоболочечной пулей, которая тут за основную. Козла горного можно снять с соседней горки. Правда, потом замучаешься его искать и доставать.

Но и без косяков не обошлось. При открывании затвора стреляная гильза экстрагируется лишь наполовину, так что полностью вынимать ее приходится пальчиками, что не айс, а просто горячо.

Заметил еще, что при открытом затворе эту винтовку очень легко чистить с казенной части, что откровенно порадовало. Даже неполной разборки не требовалось. Но часто чистить мне ее не пришлось.

Дали нам за весь КМБ пару раз отстрелять по десять патронов на разные дистанции. И хватит с нас. Мало? Это с какой стороны посмотреть, если на весь день боя у солдата тутошнего боезапас всего в тридцать патронов. Начальство посчитало, что этого достаточно.

Зачет по матчасти принят.

Зачет по стрельбе принят.

Занятия по оружию вели отделенные ефрейторы, а вот зачеты принимали офицеры, которых обычно мы видели, как ясное солнышко дождливым ноябрем. Не баловали они нас своим присутствием.

Вместе с винтовкой появилась и так называемая «словесность», которую вели уже непосредственно офицеры. Всякое бла-бла-бла про «священный долг защиты родины и императора», «верность династии» и «стойкое преодоление тягот и лишений военной службы»… Эти занятия новобранцы в массе воспринимали как возможность лишний раз отдохнуть от строевых занятий, а я ловил крохи информации об окружающем меня обществе. Мне тут еще три года жить.

По мере нашего освоения строевого шага стали появляться и другие занятия. Я со всем отделением поспорил на компот, что первым делом пойдет у нас изучение дисциплинарного устава, и выиграл. Впрочем, что с новобранцев взять? Зато следующие полторы недели я пил каждый день двойную порцию компота. Из принципа.

Месяц пролетел незаметно. К новой армии я адаптировался быстро и практически легко, все же второй раз служу. Но что меня до глубины души поразило, так это то, что имперские офицеры — дворяне и аристократы в массе своей — были намного ближе к солдатам, чем в рабоче-крестьянской Красной армии и наследнице ее традиций — армии Российской. Такого запредельного чинодральства и командирского чванства я тут не увидел. Не говоря уже о принуждении солдат к труду на личное благо офицеров. Это еще не значит, что не было между солдатами и офицерами четкой уставной дистанции, но командиры умели ее держать, не унижая и не оскорбляя солдата. Солдат империи — это человек, имеющий честь, и посягать на нее никто не вправе, ибо он слуга императора. Тут даже из армии увольняли только по двум статьям, даже комиссованных по здоровью, «с почетом» или «с позором». Увольнение «с позором» поражало даже выслуженные гражданские права.

Как, впрочем, не заметил я и откровенного пьянства офицеров. Как тут не вспомнить мне своего ротного в уральской мотострелковой бригаде, который через раз на вечерней поверке появлялся в казарме никакой, разве что на ногах еще стоял. Здесь если офицер на вечерней поверке тусуется, значит, в роте ЧП.

Основные рабочие лошадки службы войск здесь ефрейторы и унтер-офицеры. Доверие со стороны командования к ним полное, как и спрос за службу. Даже фельдфебель для рядового уже почти недосягаемая фигура. И если ефрейторы еще встречаются из старослужащих, то унтера и фельдфебели практического поголовно сверхсрочники, дядьки в возрасте. Причем им искренне нужно было, чтобы мы именно служили, а не мучились. И воинскую науку вбивали в нас крепко. Килограммов шесть-семь живого веса за эти лагеря я потерял точно. И это еще без кроссов, которых тут не было, только на строевой с ружейными приемами от взятия «на караул» до «штыком коли — прикладом бей».

Если командира своей учебной роты капитана барона Зандерфорта (кстати, щеголявшего ленточкой Солдатского креста в петлице мундира!) мы видели редко, это еще не означает, что он нас не знал. На третьей неделе ротный практически всех окликал по фамилиям и не путался. И к концу срока обучения дал нам всем вполне объективные характеристики, причем нам же на руки в письменном виде, что меня откровенно потрясло. Но не все зависело от него.

На третьей неделе приехали из города два майора из строевой части гарнизона с бричкой, полной наших личных дел, и взводы снова перетасовали так, что в одних оказались сплошь неграмотные новобранцы, а в других умеющие хотя бы читать и писать на рецком. В один взвод собрали всех тех, кто еще знал общеимперский язык. Для меня это был четкий разведпризнак, что скоро набегут «покупатели» за пополнением для своих полков и батальонов.

На тридцатый день лагерей нас снова построили в ротную колонну и пешком отправили в город, тем же маршрутом, только в обратном направлении. После усиленного издевательства над нашими тушками, именуемого курсом молодого бойца, этот поход воспринимался нами как увеселительная прогулка, хотя жара за это время существенно усилилась. Лето пришло в долины.

4

По дороге в город встретили такую же учебную роту, которая навстречу нам направлялась в те лагеря, которые мы покинули.

Фельдфебель громко скомандовал:

— Отдать честь добровольцам.

И вся наша рота, пока мы не разошлись с новобранцами, шагала по пыльному проселку высоким строевым шагом, сцепив в шеренгах мизинцы и повернув головы в сторону «желторотиков».

Впрочем, нам после десяти километров дороги кило пыли больше, кило пыли меньше — все равно, а новобранцам приятно. Да и нам это серьезно подняло самомнение.

В гарнизонном военном городке нас первым делом отвели в нормальную баню (в лагерях мы мылись исключительно в холодной речке) и накормили обедом, а потом забрали нашу полевую униформу в прачечную, а нам выдали чистую подменку второго срока, и завертелись приятные хлопоты по выдаче и подгонке парадного обмундирования. Помимо гарнизонной швальни, наверное, еще всех городских портных временно призвали на военную службу. Много крутилось вокруг нас гражданских с портняжными метрами и иглой. Но зато и выглядели мы уже к вечеру красавцами, а не чучелами.

Поменяли нам все, кроме сапог.

Парадный мундир выглядел красиво, но для меня непривычно. Черные брюки были прямые, с возможностью носить под них ботинки (которых нам не дали), и на них запрещено было заглаживать стрелки. Сам мундир был так называемого «лацканного» кроя, светло-серого цвета. Узкий в талии, двубортный, в котором борта расходились к плечам. На животе два ряда ясных посеребренных пуговиц по четыре штуки в ряд — одна ниже пояса, остальные выше, до грудины. И две по две пуговицы на верхнем срезе лацкана, почти на плечах. Декоративные на правом плече, реально застегивающиеся — на левом. Я еще удивился, что застежки на «женскую» сторону, но в чужой монастырь со своим уставом не ходят, поэтому промолчал, подтверждая наработанную репутацию угрюмого и малоразговорчивого горца.

Карманов у этого мундира не было предусмотрено. Вот так.

Канты цветные нам вроде также не были положены, но вот обшлага рукавов достались цветные. В основном черные, кроме как у рецких «грамотных» взводов — у тех они были темно-зеленого цвета, присвоенного горным стрелкам. На обшлаге клапан на три пуговицы, причем две верхние застегнутые, а нижняя — нет. Почему так? Мне никто так и не мог внятно объяснить, в смысле наши ефрейторы, к офицерам я с такими вопросами благоразумно не лез.

Воротник был гибридом стойки и отложного. Внутри шла мягкая стойка на два крючка, а от нее уже шел отложной ворот, на который мы потом пришивали большие трапециевидные петлицы. В цвет обшлагов.

И кепи. Смешное такое… Донце тульи маленькое, смещенное ко лбу. Черный квадратный козырек лакированной кожи.

Потом раздали петлицы, эмблемы, кокарды, и ефрейторы проследили, чтобы мы все это пришили правильно.

Кокарда была маленьким жестяным кружочком, выдавленным штампом в подражание златошвейной вышивке. Внутри черная точка, которую обрамлял красный круг, и снаружи ничем не закрашенная светлая жесть.

Эмблема нашему взводу досталась знаковая — перекрещенные кирка и лопата. А куда еще посылать неграмотных «джамшутов» с гор? Только в стройбат.

Думаете, меня это огорчило? Вот нисколько. Это чужая для меня война, чтобы идти кровь проливать неизвестно за что. В полный рост на пулеметы.

Наши ефрейторы также переоделись в парадку, только их обшлага и петлицы были темно-малиновые, а эмблемой на кепи — две скрещенные винтовки. Также темно-малиновым были донышки тулий их головных уборов. На рукавах по два серебряных шеврона один в другом. Наш отделенный был старшим ефрейтором, у него внутри шевронов располагалась еще ромбическая звездочка.

Ротный фельдфебель был обмундирован аналогично ефрейторам, только в его петлицах сияло по две ромбических звездочки.

Построив после ужина роту, фельдфебель неожиданно распорядился:

— Всем отбой. По-тихому.

Не дожидаясь вопросов из строя, пояснил:

— Завтра вас ожидает суровый день — подготовка к принятию присяги на верность императору и отечеству. Так что гонять вас будут так, как в лагерях и не снилось. Поэтому приказ: никому не колобродить и хорошо выспаться. Ясно всем?

Однако следующий день принес нам очередной сюрприз. Вместо того чтобы усиленно топтать брусчатку плаца, нас выстроили на стрелковом полигоне, где был сооружен дощатый помост, на который взошли трое гладко выбритых военных чиновников, у которых вместо кокарды на кепи располагался столб, увенчанный короной, и уселись за стол, покрытый зеленым сукном.

Председательствующий с тремя звездами на серебряных петлицах позвонил в колокольчик и, привычно дождавшись полной тишины, заявил:

— Выездное заседание военно-полевого суда Рецкого военного округа объявляю открытым. Ввести обвиняемых.

Конвоиры с винтовками вывели на помост малорослого толстого офицера в мундире с темно-синими обшлагами и длинного худого штатского. Последний был одет дорого и с претензией, но его платье было сильно помято, будто он в нем несколько суток подряд спал.

— Обвинение присутствует на заседании? — спросил председатель суда в пространство.

— Так точно, ваша честь. — По ступенькам вбежал моложавый военный прокурор с кожаной папкой под мышкой, которая зажала эфес его прямой шпаги и оттопырила ее под неестественным углом к телу.

В отличие от поголовно усатых строевых офицеров, этот был гладко, как тут говорили, по-артистически выбрит.

— Приступайте, — разрешил председатель суда.

Прокурор раскрыл свою папку и стал с некоторым артистизмом зачитывать:

— Капитан интендантской службы имперской армии Рой Шаргол и фабрикант Салмон Арш обвиняются в преступном сговоре, произведенном с корыстной целью. Мошенническим образом они нанесли имперской казне материальный вред на сумму в сто двадцать две тысячи золотых кройцеров.

Тут строй солдат непроизвольно ахнул, услышав про такую огромную сумму, которую каждые девяносто девять солдат из ста себе даже представить не могли в натуре.

А прокурор продолжал вести дозволенную судом речь:

— Преступное деяние вышеозначенных господ полностью изобличено, доказано, и обвинение требует…

— Попрошу уважаемого прокурора не частить, — прервал его председатель суда довольно скучным тоном. — Судебное присутствие должно само разобраться в вашем обвинении беспристрастно и невзирая на лица. Наше дело судить, а не штамповать бумаги из военной прокуратуры. Давайте подробнее, советник… И по сути дела.

— Вы позволите, ваша честь, предоставить суду вещественный результат преступного деяния обвиняемых?

— Не имеем ничего против. Даже настаиваем на этом. Суду нужны доказательства, а не голословные обвинения, — председатель суда откинулся на спинку кресла.

По знаку прокурора солдат с такими же светло-зелеными, почти салатовыми обшлагами мундира, как и у остальных судейских, внес на помост пару обыкновенных сапог.

Прокурор кивнул, и солдат поставил сапоги на судейский стол.

— Это все? Только пара сапог? — спросил удивленный председатель.

— Тем более что оба они на левую ногу, — заметил левый заседатель с коротким смешком.

— Действительно, — поддакнул ему правый заседатель.

— Ваша честь, уважаемый суд, — прокурор театральным жестом указал рукой на сапоги. — Я вас прошу сравнить подошвы этих сапог.

Пока судейские щелкали ногтями по подметкам, прокурор окинул взглядом публику, то есть нас, стоящих рядами в партере, если можно так выразиться, и гордо вскинул голову, красуясь перед нами.

— Господин прокурор, может, вы не будете загадывать нам ребусы с обувью, а объясните существо дела, — обратился к нему левый заседатель.

— В том-то и суть, ваша честь, что именно в этом и состоит рассматриваемое дело. Вот даже вы, трое опытных людей с богатым жизненным багажом, не обнаружили никакой разницы. Что же тогда можно сказать о ежегодных инспекциях мобилизационных складов в нашем городе, когда инспектора лишь лениво проводят взором по стеллажам с сапогами, и главное в их работе состоит в том, чтобы количество единиц хранения совпадало с таковым числом в отчетных бумагах интендантства. Между тем подошва одного сапога нормальная, кожаная. А другого — картонная! Хотя и внешне, и на ощупь они просто идентичны.

Прокурор сделал паузу, дождался того, что высказанный им факт усвоен и судом и публикой, и продолжил, указывая пальцем на фабриканта:

— Этот вот господин, по имени Салмон Арш, тридцати семи лет, подданный империи, предприниматель, владелец картонажной фабрики из соседнего города, изобрел такой замечательный картон, который не отличить от красивого терракотового оттенка новой полированной подметочной кожи. Но! Данный картон не обладает свойствами кожи и в дождь, и мокрую грязь ведет себя, соответственно, как бумага. То есть раскисает и разваливается. Довольно быстро. Справедливости ради надо отметить, что, изобретая столь занятную вещицу, господин Арш имел в виду пустить ее на благую цель — переплетное дело, однако с этим прогорел. Издательства в империи первыми в мире перешли на выпуск книг не в бумажной обложке с последующим их переплетением в частных мастерских по желанию клиента, как то до сих пор делается во всем мире, а стали сразу переплетать книги в типографиях, разоряя переплетчиков и производителей бумажных ножей для разрезания книг. И с каждым годом все больше изданий выпускаются в таком виде. Но… типографии используют нынче более тонкий и дешевый картон с оклейкой его коленкоровой тканью с пропиткой, что делает фабричные книжные переплеты намного долговечней кустарных. И господин Арш остался со своим изобретение не у дел. Казалось бы, ничего страшного не произошло. Не каждое изобретение в империи находит свое применение, да и свободная конкуренция среди изобретателей высока в наше прогрессивное время, а рисковый капитал желает иметь приемлемую отдачу от вложений. Но господин Арш остался не только с этим никому не нужным изобретением на руках… Он остался обременный долгами за уже закупленное им новое оборудование и сырые материалы для массового производства такого картона. Что его характеризует как плохого предпринимателя, который обязан просчитывать риски своего дела…

Что-то это все действо мне напомнило реалии из российской истории… Точно. Крымскую войну середины девятнадцатого века. Сапоги с картонными подметками, которые поставлял в русскую армию знаменитый в будущем археолог Генрих Шлиман, открыватель гомеровской Трои. Но Шлиману удалось сбежать от уголовной ответственности из Петербурга через Сибирь в Америку, бросив жену и троих детей без средств к существованию. А тут этого афериста успели поймать за руку. Бог мой, миры разные, а деловые перцы везде одинаковые. И сусальный образ империи, сложившийся у меня за время курса молодого бойца, основательно потускнел.

— И вот в одно прекрасное время, восемь лет назад, — витийствовал прокурор, — жизненная стезя господина Арша пересеклась с поприщем капитана Шаргола, любителя эффектных женщин и красивой жизни. Но! При своей непрезентабельной и несимпатичной внешности, чтобы добиться благосклонности предметов своей порочной страсти, тогда еще старший лейтенант Шаргол пошел по пути тайных хищений с мобилизационных складов имперской армии. Но все равно денег на распутную жизнь ему катастрофически не хватало. Как до того не хватало на нее офицерского жалованья. И тут два афериста находят друг друга и преступно сговариваются поправить свои финансы за счет казны империи. Капитан Шаргол заменял на вверенных его попечению императором мобилизационных складах хорошие солдатские сапоги на творения господина Арша с его картонными подметками, которые не отличить от настоящих до эксплуатации сапог в мокрую погоду. И как уже ранее мной говорилось, за восемь лет — а именно столько оставалась безнаказанной их афера — они нанесли имперской казне денежный ущерб, оцениваемый финансовыми экспертами в сто двадцать две тысячи золотых кройцеров. И еще предстоят расходы по замене многочисленных картонных подметок в этих сапогах на настоящие, кожаные. Ваша честь, я подозреваю, что данная афера так бы и продолжалась, если бы не наступившая война, которая потребовала распечатать эти склады, и часть хранимых фальсифицированных сапог попала в маршевые роты в первые же дни войны. Началось следствие, которое все и установило. Учитывая тяжесть содеянного, по законам военного времени, прокуратура требует смертной казни аферистов, наживающихся на крови наших доблестных солдат. У меня все, ваша честь.

Потом был опрос подсудимых, которые во всем признались, сказав, что их «бес попутал».

Потом суд, сбившись в тесную кучку за столом, вполголоса совещался.

Потом левый заседатель что-то писал, а председатель его писанину правил. И набело переписывал все уже правый заседатель.

И когда мы уже совсем озверели неподвижно стоять под солнцем в неудобных парадных мундирах, встал председатель суда и зачитал приговор:

— Выездная сессия военно-полевого суда Рецкого округа в составе советника военной юстиции первого ранга Бонварка (председатель суда) и его заседателей: советника военной юстиции третьего ранга Сасебворка и военного юриста первого ранга Марцога внимательно рассмотрела дело обвиняемых в афере против военного ведомства империи капитана интендантской службы Роя Шаргола и частного фабриканта Салмона Арша и нашла обвинения, выдвинутые против них военной прокуратурой, обоснованными и полностью доказанными…

Расслабляющая волна пробежала по рядам солдат с надеждой, что все это достаточно поднадоевшее представление скоро кончится. А председатель все бубнил особой судейской скороговоркой, которая вырабатывается долгими упражнениями в зачитке таких бумаг:

— …именем его августейшего величества, императора Отония Второго суд приговорил. Параграф первый: капитана Шаргола лишить воинского звания и уволить из имперской армии с позором, а также лишить его прав имперского гражданства. Параграф второй: над подданными империи Шарголом и Аршем согласно законам военного времени произвести экзекуцию в виде повешения их за шею до смерти. Параграф третий: конфисковать принадлежащее им все движимое и недвижимое имущество в покрытие расходов на возмещение того материального ущерба, который они нанесли военному ведомству империи. Параграф четвертый: приговор окончательный, обжалованию не подлежит, экзекуцию провести безотлагательно в присутствии войск гарнизона.

Пока у интендантского капитана с мясом срывали петлицы со знаками различия, фабрикант ползал по помосту на коленях и, заламывая руки, умолял не конфисковывать уж все его имущество, иначе четверо его детей пойдут по миру.

— Об этих последствиях думать тебе надо было раньше, когда только собрался пить кровь имперских солдат и пособничать врагам империи, — громко возразил ему прокурор, чтобы его реплика дошла до самых задних рядов нашей строевой коробочки.

Саму казнь описывать не буду. Нет в ней ничего эстетического. Скажу только, что нас заставили досмотреть все до конца, пока у повешенных не закончились конвульсии. И только тогда строем повели со стрельбища на обед, который после казни мне в рот не полез. Хотя многие мои сослуживцы рубали еду как ни в чем не бывало. Аж писк стоял за ушами.

Я прекрасно понимал, что данный спектакль с выездным заседанием военно-полевого суда был рассчитан на осознание солдатами той мысли, что высшая власть в империи неустанно о них заботится и ждет от них ответного чувства на поле брани. И тут же подумал, что для вящего закрепления эффекта требовалось еще расстрелять перед строем дезертира, но, видимо, такового не оказалось у организаторов под руками. Мне не было жалко этих аферистов, но все же… все же какое-то чувство гадливости это действо в моей душе оставило. Не знаю, как у других… Никто своими переживаниями с соседями не делился, демонстрируя знаменитую в империи рецкую молчаливость. Тут надо либо патриотические лозунги орать, либо молчать в тряпочку.

Однако сухие формулировки Дисциплинарного устава приобрели свою выпуклость.

5

Главная площадь Втуца — наконец-то я узнал, как называется этот город, — непритязательно названная Плац-майор, приняла нас празднично.

Чисто вымытая брусчатка.

Цветочные гирлянды, вьющиеся по балконам, плотно забитым любопытствующей публикой.

Трепещущие флаги империи и Реции.

Колокольный звон.

Нарядно одетые горожане. Многие в народных костюмах.

Все же Втуц — столица большой провинции империи, бывшей феодальной марки. И последний маркграф Реции почтил сегодня нас своим присутствием, сидя в резном кресле на задрапированном тканью патриотических цветов временном помосте. Сегодня он в пышном генеральском мундире и черной лакированной каске, украшенной на макушке золоченым орлом и с «буденновскими» усами на лице, только седыми, представляет здесь особу императора и от его лица принимает у рецких добровольцев присягу, превратив эту церемонию в праздник для всего города.

А вот призывники примут присягу в рабочем порядке в казармах. Им праздника не положено. Заметил я уже, что каждая мелочь тут работает на поощрение добровольчества в следующем поколении солдат. Казалось бы, какая разница, где присягать, но… возможность покрасоваться в парадном мундире перед родственниками дорогого стоит. Тем более что присягнувший доброволец, хотя еще не гражданин империи, но уже не подданный императора, а его слуга. Статус! А к статусу, как я понял за месяц обучения, тут трепетно относятся. Человеку свойственно стремиться к тому, что его возвысит над толпой. Древний Рим был грозой всего мира, когда служба в легионе давала ветерану права полного римского гражданства. А вот когда император Каракалла ради повышения сбора налогов все население Римской империи сделал гражданами, то начался закат не только империи, но и всего римского мира. Массам не к чему стало стремиться.

Даже то, что нам выдали парадную форму, а призывники отправятся в маршевые роты в полевой, резко показывает разницу в нашем положении, и чуется мне, что это может нам, добровольцам, еще аукнуться по службе мелкими подлянками от призывников. Зависть — очень нехорошее чувство, но такое естественное для человека.

После выездного военно-полевого суда нас два дня с утра до вечера сурово гоняли с ружейными приемами, предписанными при принятии присяги с оружием в руках. И ничего так вбили за столь короткий срок несколько движений до автоматизма. Скорее всего, кумулятивно наложилось на прошлый месяц интенсивного обучения. Шагистике тут придают первостепенное значение.

Когда мы — наша рота и еще две, проходившие курс молодого бойца в других лагерях, — промаршировали взводными колоннами по главной улице на Плац-майор, то вся толпа горожан и на площади, и по тротуарам улицы устроила нам бурную овацию, как оперным примадоннам в театре. Не скрою, такое внимание было приятно. И это мне… А каково ребятам с глухих горных хуторов? Тех просто пёрло от чувства собственного величия, аж штыки слегка закачались над строем.

За спиной кресла маркграфа на помосте стоял весь городской и провинциальный бомонд.

Перед помостом строй нарядных барабанщиков в высоких киверах с красным плюмажем.

Звучит горн, призывая всех к тишине.

Под мерный рокот барабанов знаменная группа из трех рослых офицеров выносит знамя империи и четким шагом направляется к нам. По обе стороны знамени офицеры с саблями наголо, готовые рубить любого покусившегося на святыню.

Началась сама церемония.

Знамя останавливается перед каждым взводом.

И мы по очереди выходим к нему. Делаем четыре приема ружьем — выданным каждому, но только на один день старым длинным капсюльным карамультуком с трехгранным штыком с положения «на плечо» через положение «на караул» к положению «к ноге». Встаем на одно колено, отводя правую руку с оружием в сторону. Левой берется край знамени, и произносятся слова присяги.

— Я, Савва Кобчик с горы Бадон, добровольно вступая в имперскую армию, клянусь отдать все свои силы, а если потребуется, то и саму жизнь служению нашему отечеству и его императору Отонию Второму. Я торжественно обязуюсь, как слуга императора, исполнять все приказы и распоряжения начальников, каковых сочтет поставить надо мной мой император.

Краткая тут она, и, что мне удивительно, нет в ней совсем суицидального обещания самопокараться в случае измены. Измена добровольца тут даже в принципе не предусматривается. Пасторальное время.

После чего, поцеловав край знамени, встаю обратно в строй. Теперь я полноценный солдат. Со всеми вытекающими.

И тут же к знамени выходит следующий доброволец.

И все. Никаких подписей от нас не требуется. Человеку, который имеет честь, тут верят на слово.

Долгая эта церемония — принять индивидуальную присягу от каждого из почти четырехсот новобранцев. Но когда-нибудь и она заканчивается.

Краткая напутственная речь маркграфа, напирающего в основном на то, что мы не должны осрамить Рецию. И увеличить количество граждан в провинции. Особо бывший всесильный феодал обратился к горцам:

— Я знаю, что вы, дети наших прекрасных гор, не столько по своей воле, сколько в силу сложившихся обстоятельств, не умеете ни читать, ни писать. Так используйте же годы службы в армии, чтобы освоить грамоту. Больше такой возможности сделать это бесплатно у вас не будет. Потому как военная служба не вечная, а родина, наша родина, наша возлюбленная Реция, очень нуждается в грамотных людях в наше стремительное время развития прогресса. Помните это. И пусть осияет вас своими крылами Победа. Реции на протяжении всей истории были грозой любых врагов. Не посрамите же славу своих предков.

И нас под барабанный бой отвели обратно на сборный пункт, где накормили праздничным обедом.

Перед обедом объявили нам увольнительную до завтрашнего вечера, точнее, до вечерней поверки.

— Кому негде в городе спать, может вернуться сюда, в свою палатку, и с утра снова отгуливать свой законный выходной, — закруглил свою речь фельдфебель. — Разойдись!

Народ и ломанул сразу в ворота, прямо из оружейки, куда сдавал карамультуки.

Я же по своей крестьянской сущности решил не шибко тратиться в городе и на обед пошел. И не прогадал. Обед был выше всяческих похвал. С вином! И пирожными!!! А народу за столами… Из моего отделения всего три человека из дюжины, но которые чувствовали себя как члены одной масонской ложи, обмениваясь понимающими взглядами.

Обожравшись всякими вкусняшками, как паук мухами, я лениво вышел за ворота расположения и от неожиданности остолбенел… Меня, оказывается, встречали. Нарядно одетая семья кузнеца с горы со всем своим выводком юных хулиганов. И Элика в красивом народном платье с обилием ручной вышивки.

Неожиданно меня чуть на слезу не пробило. Куда-то вдруг улетучилась злость на кузнеца за его подставу с армией. Оказывается, и в этом мире есть у меня близкие люди, которые за меня переживают и мной гордятся. Расчувствовавшись, я спросил с ходу:

— А кто дома остался, кроме старого деда?

— Молотобойца я нанял, — ответил мне кузнец. — Не беспокойся, Савва, он за всем присмотрит. А у нас у всех праздник — ты присягу принял, так что не мог я никого из семьи обделить.

Увольнение прошло как в угаре. Все, что пожелаю, было к моим услугам, кроме как оставить меня наедине с Эликой. Тут или кузнец, или его жена, или кто-либо из их малолетних шалопаев обязательно крутились рядом. Сторожили у девушки то, чего уже нет.

Ужинали всей семьей на главной улице в самом настоящем ресторане под названием «У графского колодца». Солидный высокий зал с белеными стенами и потемневшими от времени деревянными балками. Газовые светильники полированной бронзы с зеркалами для усиления света часто развешены по стенам вперемежку с картинами неплохой кисти. Массивные столы с белыми скатертями, столовое серебро и фарфор. Резные вешалки для верхней одежды, головных уборов и зонтов. Аккуратные и услужливые официанты в белых передниках «в пол». Однако кормили там не так вкусно, как из армейского котла, при всем разнообразии блюд. Парадокс.

Кузнец здесь столик заранее заказал, иначе бы мы сюда не попали — аншлаг полный. В основном семьи с добровольцами в увольнении.

Подпивший кузнец требовал, чтобы я называл его не иначе как дядей Оле, и все рассказывал нам, как он сам в свое время отслужил до реформы десять лет кузнецом в обозе бригады конной артиллерии, где каждую пушку таскали разом по восемь стирхов цугом, как карету какого-нибудь барона. И все давал советы, как мне служить, которые, впрочем, не поднимались выше вечной солдатской мудрости о том, что надо всегда быть подальше от начальства и поближе к кухне.

Да я и сам не мог наговориться после месяца добровольной исихии, когда я, зажав собственное естество в тиски, изображал недалекого молчаливого горца, поскольку жутко боялся проколоться на оговорках. Потому и не сходился я коротко ни с кем из сослуживцев. Что толку, когда мы вместе только на один месяц? А тут свои люди, не только знающие меня как облупленного, но также знающие, кто я и откуда. Но при всем при том принимающие меня как родного. Как это здорово — иметь семью. Хотя бы приемную.

Наедине с Эликой удалось побыть только на карусели, которую крутили на ярмарочной площади через блок три стирха. И разговор наш начался, как у баб водится, с упреков. О том, что я такой подлый, соблазнил невинную девушку и бросил ее, удрав в армию. Вот так вот. Ни больше ни меньше. Пришлось наобещать ей, что я обязательно к ней вернусь, как отслужу. При этом про себя подумал, что три года — срок долгий. Там или шах, или ишак…

— Смотри не обмани… А я тебя обязательно дождусь, — в свою очередь пообещала она.

— С чего ты решила, что я тебя должен обмануть?

— Кто вас знает… — тихо проговорила девушка.

— Кого нас? Не понял?

Элика немного помолчала, а потом, на что-то решившись, выпалила:

— Вас. Пришельцев из тех миров, в которые от нас ушли наши боги, — выпалила она.

Отсидеться в тылу на какой-либо важной стратегической стройке мне не выпало. Нас все-таки отправили на войну.

После того как империя, потеснив южных соседей, все же вышла к так вожделенному теплому морю, причем в месте, удобном для строительства крупного порта, ей войну объявила Винетия — юго-западный сосед по горному массиву. Не понравилось тамошнему герцогу, что империя может в южных морях иметь свой собственный флот. А попросту испугались винеты конкурентов на своих традиционных торговых путях.

Вот нас и бросили на пограничный горный перевал.

Следующий после увольнения день ознаменовался массовым приездом «покупателей». В традиционные горные стрелки, стройбат и службу военных сообщений отобрали тех грамотных, кто знал общеимперский язык. Судя по цветам обшлагов выданных нам мундиров, такое решение по нам было принято заранее, кроме железнодорожников, которым только сейчас выдали на кепи серебряное вагонное колесо с крылышками и молниями.

Горным стрелкам их новый белобрысый фельдфебель дал полчаса на сборы, и вскоре счастливчики радостно утóпали за ним в раскрытые ворота. Сборный пункт всем уже порядком надоел, если честно. Скучно тут после лагерей.

Шибко грамотных оставили в городе еще на полгода изучать телеграф. Ходил завистливый слух, что после этой учебки они сразу выйдут унтер-офицерами и служить будут, как белые люди, на станциях железной дороги. С буфетом. Вот говорила мама мне: учи общеимперский… как бы заранее знать…

За оставшимися стройбатовцами, то есть за нами уже, привалила целая толпа унтеров и ефрейторов, да такая, что им новобранцев на всех не хватило. И смех и грех. Чуть до мордобоя среди них не дошло. Бурный спор разрешило местное начальство, разделив нас на квоты по пять человек, а квоты предложили тянуть по жребию, чтобы никому не было обидно.

Недовольных таким решением послали в летние лагеря — готовить пополнение себе самим. И некоторые унтера на такое согласились.

Остальные тянули жребий. Мы достались худому рыжему унтер-офицеру по фамилии Зрвезз, которого между собой сразу же окрестили Зверем, чтобы язык не ломать. Он был коренным имперцем с нижних земель, но рецкую речь понимал. И даже говорил… ну… как «джамшут» по-русски на московской стройке. Может, даже немного лучше.

Первое, что мы от него услышали, была фраза:

— Расправить головной уборы. А то на голове не кепка, а женский половой член.

В общем, Зверь нам сразу понравился. Особенно тем, что он никогда никуда не торопился и, что удивительно, везде успевал. И никогда никого не грузил сверх необходимого.

Время собраться он нам дал до обеда и куда-то ушел.

Снова Зверя мы увидели уже в столовой, где он с удовольствием уплетал супчик от нашего повара и просил добавки. Повар на сборном пункте всегда готовил вкусно, но после того как в расположении повесили интенданта, еда на нашем столе еще и обильней.

Довольный, сытый унтер повел нас куда-то на задворки железнодорожных пакгаузов, где дожидались два ефрейтора, которые сразу же доложились, что все заказанное для батальона уже подобрано. Осталось только расписаться и погрузить.

Подогнали десяток фур с ездовыми. Каждая запряженная парой стирхов. И следующие три часа мы провели в увлекательном армейском занятии: круглое таскать, квадратное катать. Получали кирки, лопаты, черенки для них, треноги, какие-то приборы в деревянных коробках с лямками для ношения на спине, длинные складные линейки шириной в шесть сантиметров. Напоследок жвачное довольствие на себя и стирхов, посуду и котел.

Прокрутились меж шести пакгаузов почти до вечера, и я уже, грешным делом, подумал, что сейчас вернемся обратно в город на ужин, но обломился. Зверь выстроил обоз и покатил сам на первой повозке из города на запад. Туда, где не было железной дороги.

Кстати заметить, что ни у кого из нас оружия не было. Ни у новичков, ни у старичков.

Уже в сумерках, отъехав от города километров шесть, наткнулись на костер в лесопосадке. У костра на седле сидел целый инженер-капитан и что-то кашеварил на огне. Его верховая лошадь (настоящая соловая лошадь, не стирх) стреноженная паслась неподалеку.

Встретил нас с претензией, высказанной на рецком:

— Зрвезз, что так долго? Кулеш вот-вот перестоит.

— Осмелюсь заметить, господин инженер-капитан, — ответил ему унтер на том же языке, — горячий сырой не бывает.

Кулешик на вкус был так себе, но мы из подхалимажа его похвалили.

— А теперь по очереди рассказывайте о себе, — приказал капитан, когда мы облизали ложки. — А Зрвезз пока нам чай поставит по-рыбачьему. Надеюсь, сахар получили?

— Так точно, — хором гаркнули ефрейторы.

И началась моя служба с того, что меня поставили часовым в первую смену. Наверное, чтобы лопаты у нас не сперли, пока мы тут в лесопосадке дрыхнем.

Я, грешным делом, думал, что это и есть весь наш отряд: один офицер, один унтер, два ефрейтора, девять ездовых и пять новобранцев, но обломался в своих предположениях.

Петляя по дорогам предгорий, останавливаясь на отдых в зажиточных деревнях, мы посетили еще пяток аккуратных городков, в которых приняли в свой коллектив пару юных юнкеров из военно-инженерной академии на своих лошадях, трех свежих, только-только выпущенных из учебки унтеров и два взвода призывников, но этих уже за пределами Реции нам навязали. Не все они были рециями, но объединяло всех знание рецкого языка.

Юнкера по направлению были приписаны к батальону на летнюю войсковую практику. Да и унтера оказались не просто унтерами, а целыми техник-унтер-офицерами, потому как что-то успели закончить на гражданке с квалификацией техника-строителя.

Империя вообще тут, как я понял, весьма и весьма лоскутная, народов и языков в ней много, как и диалектов общеимперского. И по возможности формируются в армии такие вот «национальные» образования, для лучшего понимания военными друг друга в боевой обстановке. А офицеры в обязательном порядке должны знать как язык своих солдат, так и общеимперский. Наша часть, как я выяснил, имеет наименование Рецкого военно-строительного горного батальона и дислоцируется где-то на границе с Хельуэцкой горной республикой.

Еще в обоз добавилась специализированная фура с новенькой полевой кузней. Управлял повозкой сам батальонный кузнец — старший ефрейтор Гоц. Его напарника мы оставили с паховой грыжей в больничке того городка, где прихватили кузню. Я и пересел к нему, поближе к знакомым железкам. По первой своей армейской службе я уже твердо знаю, что солдату везде хорошо, если у него есть отдельное от остальных помещение. Вот и решил я зацепиться за кузню, раз там образовалась вакансия. Кузня по традиции всегда ставится на отшибе, поскольку от нее пожароопасность высокая.

На правах старожилов мы, вступившие в армию во Втуце, и унтер Зверзз ехали на фурах рядом с возницами. Благородные путешествовали верхом, остальные топали пехом. Однако оружия у нас только и было, что сабля у капитана и палаши в никелированных ножнах юнкеров. И это мы идем на войну, как сказал капитан. Ню-ню…

Будем воевать, как в старом анекдоте. Пулемет замолк. Комиссар бежит по траншее с криком: «Почему прекратил стрельбу?!» Ему резонно отвечают: «Так патроны кончились, товарищ комиссар». На что комиссар с пафосом внушает пулеметчику: «Но ты же коммунист!» И пулемет застучал вновь.

Я катался с кузнецом вдвоем на облучке, по ходу учился у него управлять двойкой стирхов и наслаждался неторопливым сентиментальным путешествием. Лето в самом разгаре. Птицы поют. В предгорьях красота и приятная прохлада, не то что жара внизу. А старший ефрейтор проявил себя как неплохой собеседник, тем более с земляком. Гоц был горцем, можно сказать, соседом — через две горы. Ему стукнуло двадцать четыре. Свои три года он уже выслужил, даже грамоту на гражданство успел получить, но началась война, и ему дембель замылили до ее окончания. Дома его ждали кузня, жена и сын, который родился еще до призыва. Еще одного ребенка он сделал, когда приезжал домой в отпуск. Дочку, которую еще в глаза не видел.

— Из запаса меня когда бы еще призвали… — сокрушался он. — Мог бы дома хоть полгода да отгулеванить. А тут сам под рукой у полковника оказался — рессору ему на шарабане чинил. Меня он цап-царап, ступай, Гоц, в другой батальон, родина в опасности. Кстати, Савва, поможешь узкий галун мне на обшлага пришить, а то у меня, сам видишь, руки-крюки. Самый тонкий инструмент — большой напильник, — засмеялся он в конце длинной речи.

Узкий витой галун на обшлаг был положен всем сверхсрочникам из нижних чинов.

— Нет вопросов, — отозвался я на первый встреченный мною в империи элемент армейской дедовщины. — Но с условием, что возьмешь меня к себе помощником.

Гоц посмотрел на меня с прищуром, ритуально отмахнул от лица рукой злых духов и заключил:

— Далеко пойдешь, паря, — и засмеялся.

Отсмеявшись, он согласился на такой обмен. Возможно, свою роль сыграла репутация — дядю Оле и его хитрые замки знала вся Реция.

Как по заказу появилась возможность отличиться. У второй фуры лопнула железная шина на колесе. Капитан собирался уже вставать на дневку и слать юнкеров к ближайшему кузнецу за новым железным ободом.

Но тут вылез я.

— Господин инженер-капитан, осмелюсь доложить, что тут работы всего на полчаса. И сделать ее можно здесь, а не возить колесо в деревню и обратно, теряя время.

Капитан посмотрел поверх меня на Гоца.

Тот только махнул рукой, типа — а пусть его делает.

— Делай, — разрешил мне капитан.

Но гонцов в деревню он все же отправил, подстраховался. Вслух решил, что запасная шина нам в дороге не повредит.

В полчаса я, конечно, не уложился. Запас древесного угля в фуре был маленький, и пришлось на угли пережигать не самые сухие дрова. Сама сварка обода — тьфу, десять взмахов кувалдой, но, чтобы снова натянуть слегка усохшую в диаметре шину на колесо, требовалось ее нагреть на костре докрасна и ждать, пока металл расширится. Дождавшись нужного цвета металла, мы вдвоем с Гоцем длинными клещами раскидали кольцевой костер, уместили шину на колесо по месту, подбили кувалдой и полили водой. Все. Шина села намертво. Дело мастера боится, особенно его ноу-хау.

Самое интересное, что закончил я работу одновременно с прибытием юнкеров, которые купили в деревне не шину, а целое колесо в сборе. Тут надо отметить, не знаю, как по всей империи, а вот в наших горах и предгорьях издревле используются всего два типоразмера тележных колес и один диаметр осей в ступицах, так что они взаимозаменяемы.

Капитан приказал новое колесо складировать в повозку, а на фуру ставить отремонтированное мной. Проверить решил, не иначе. Проверяй, я такую работу уже дважды делал на телеге дяди Оле.

На вечернем привале, когда все поели, я пихнул Гоца в бок, и он пошел выклянчивать меня у капитана себе в помощники. Возражений у начальства не последовало.

Вздохнув, я при свете костра принялся пришивать галуны на гоцевские обшлага. Уговор дороже денег.

6

Наш обоз догнал батальон только на перевале, где тот должен был построить укрепления для горных стрелков. Горная дорога представляла собой сплошной серпантин с пологим подъемом: километр вправо — три километра влево и наоборот. С одной стороны обтесанная гора, с другой — крутой склон до нижнего витка серпантина. Но это была дорога, построенная людьми, а не горная тропа. На ней вполне могли разъехаться без напряжения две повозки, следующие в разных направлениях. Как представишь себе, сколько сюда вбухано ручного труда, так страшно становится.

— Десять лет эту Горно-винетскую дорогу строили, — пояснил мне юнкер Клевфорт, когда перед сном мы вместе любовались красивым горным закатом. — Она имела статус общеимперской стройки под личным патронажем императора. Все для того, чтобы не возить южные товары морем в обход всего континента, да еще чужими кораблями. Хотя бы только для южных районов страны. Да, ты прав, ручками всё, ручками возвели, а горы рвали черным порохом. Поначалу сюда согнали каторжан, но потом поняли, что те будут ее строить до возврата богов. На этой дороге и родились военно-строительные батальоны. Как раз реформа прошла о всеобщей воинской повинности, а требования к человеческому материалу в боевых частях повысилось. Куда-то надо было деть толпу безграмотных призывников, желательно с пользой. Но теперь нас будут использовать не только для строительства таких стратегических объектов в тылу, но и для полевой фортификации — как говорят штабисты, готовить так называемые «заранее подготовленные позиции».

— Осмелюсь спросить, господин юнкер, а какова ваша инженерная специальность? — задал я давно меня интересующий вопрос.

— Я архитектор от фортификации, а товарищ мой будет инженер по возведению военных зданий и сооружений. Через год, когда дипломный проект в академии защитим, — не чинясь, ответил Клевфорт. — Просто пойти производителем работ на стройку мне семья бы не дала. Даже под офицерскими петлицами. Невместно старой имперской аристократии иметь дело с грязной стройкой, как простому купцу-подрядчику. А архитектор — это даже где-то благородно, — засмеялся он. — Зáмки там проектировать… Воздушные на песке. Романтика рыцарских времен. Что еще хочешь спросить, я же твой вопрос в глазах вижу?

— На присяге наш маркграф сказал, что мы можем в армии бесплатно обучиться грамоте. Это правда? — выпалил я.

— Истинная правда, Савва. Как обустроимся, так и начнем заниматься с теми, кто желает. Это наша юнкерская обязанность помимо инженерной практики. А когда нет юнкера, то все зависит от желания офицеров роты взять на себя такую дополнительную нагрузку. Как прибудем в расположение, так денька через три-четыре подходи, что-нибудь придумаем. Только учти, вся учеба будет за счет твоего свободного времени, которого у солдата и так негусто. Так что большого наплыва в классы я не ожидаю.

— Тогда не забудьте, господин юнкер, — столбил я халяву, — я первый на очереди за грамотой. Не только рецкой. Желательно было бы мне еще и общеимперский язык освоить.

— Желаешь сделать карьеру после получения гражданства? — поднял юнкер бровь.

— Карьеру? — удивился я. — Не думал пока над этим. Я кузнец, пока меня это устраивает, раз мои изделия востребованы.

— Понимаешь, Савва, — просвещал меня аристократ, — последние десять лет, пока росла армия, все простые фабричные изделия: подковы, пилы, лопаты, топоры — шли только на мобилизационные склады. Но когда-то они заполнятся, и поток фабричных кузнечных изделий хлынет на рынок. И многих кузнецов фабриканты разорят низкими ценами. Такова правда жизни.

— Осмелюсь возразить, господин юнкер, — вставил я свою монетку, — видел я эти фабричные подковы на наших стирхах в обозе. Никакого сравнения с моей работой. Железо мягкое, качество ковки паршивое. Особенно зимних подков, с ввинчивающимися шипами. Мои подковы стоят всего в два раза дороже, но зато ходят минимум в четыре раза дольше. А крестьянин деньги считать умеет.

— Это пока — пока большинство фабричных изделий казна забирает прямо со станка, — возразил юнкер. — А потом, когда дойка казны закончится, фабриканты цены резко снизят. Вот увидишь. И имперское правительство их в этом поддержит. Потому как пока армия на гужевом транспорте, то на случай войны правительству необходимо иметь в стране налаженное производство сразу, а не через некоторое время. По крайней мере, пока не перейдем на другой транспорт.

— А что, есть и другой транспорт?

— Есть, — просветил меня юнкер. — И это не только железная дорога, которая уже разорила многих ломовых извозчиков, промышлявших перевозками между городами. Появились рутьеры — паровые машины, которые ходят по обычным дорогам и везут за один раз груза столько, сколько и дюжине стирхов не потащить. Однако, — обратил юнкер мое внимание на заходящее солнце, — скоро резко стемнеет. Пора нам укладываться, а то в темноте как бы с горки не сверзиться.

Ночевали прямо на дороге, потому как движение по ней в любую сторону прекратилось с момента объявления империи войны со стороны Винетии. А говорят, что оно было достаточно оживленным. И каждую половину дневного перехода в скалах были обустроены «карманы» и гроты для отдыха проезжающих. Чтобы они не мешали движению. Но мы спешили на соединение с батальоном, и не всегда наши стоянки совпадали с такими удобствами.

Кузнец, мой прямой начальник, когда я ему пересказал свою беседу с юнкером, вообще меня озадачил, когда заявил, что эту дорогу построили прямо на древней контрабандной тропе, чем кучу горцев если не разорили, то сильно обездолили.

— Пришлось многим переквалифицироваться в обычных торговцев и платить эти проклятые пошлины, придуманные подземными демонами, — сплюнул Гоц тягучую бурую слюну от жеваного табака.

Первое, что я увидел на отведенном в расположении для кузни месте, когда мы наконец-то догнали батальон, так это кучу поломанного и покореженного шанцевого инструмента, ожидающего ремонта.

— Вот я и дома, — радостно заявил Гоц.

— Не вижу, чему радоваться, — почесал я затылок под кепи, оглядывая будущий фронт работ.

— Тому, паря, что не придется нам долбить камень, пока у нас есть работа по специальности, — Гоц поднял указательный палец в зенит. — Учись, пока я жив, как надо устраиваться в армии. На сегодня у нас только одна забота — обустроить свой быт и разобрать фуру. Но завтра нам уже придется показывать усердие в труде. Повторяю для тех, кто только что с горы за солью спустился: не усердно трудиться, а показывать усердие. Усек?

«Вот, черт… — усмехнулся я. — Миры разные, а армии везде одинаковые».

Начав разбирать на следующее утро нуждающийся в ремонте шанцевый инструмент, немало поразился, как это вообще можно так железо руками погнуть? Ну ладно еще лопаты, хотя они тут еще не штампованные, а кованые. Но кирку?..

Взял, перевернул инструмент неповрежденным концом и, отойдя метров на пять от полевой кузни, воткнул эту кирку в землю. Мдя… Земелька-то, как в горном Крыму. Пополам с камнем, и будто ее еще утрамбовали тяжелым таким асфальтоукладчиком. То-то тут нормальные деревья не растут, только колючие кусты.

Кирка была типа обушка — с обоих концов острая. Подумал — все равно нагревать и ковать — и переделал ее в привычную для русского человека кирку-мотыгу.

Пришел Гоц. Посмотрел на мое изделие. Почесал затылок и спросил:

— А расплющил на кирке конец зачем?

Пришлось объяснять, что острым концом можно в таком грунте только неглубокие дырки наделать, а вот мотыгой все это потом очень удобно отколупывается, и остается только совковой лопатой подобрать.

— Сам придумал? — посмотрел на меня ефрейтор с подозрением.

— А то, — ответил я не без гордости, потому как на бадонском хуторе самолично переделал аналогичный инструмент после похорон брата кузнеца. — Думаешь, на нашей горе земля лучше?

— Ладно, — согласился со мной батальонный кузнец, взявшись раздувать мехи горна. — Хуже не будет. Один же конец остается по-прежнему острым. Работаем. — И тут же выдал нечто обратное: — И не так, как ты взялся, словно тебе сдельно платят, а так, как я сказал вчера. Изображаем… Нам этой кучи ломаного струмента надолго хватит, а там еще подбросят. А служба между тем каждый день идет. Где смысл надрываться?

— Не получится, — ответил я ефрейтору. — Было бы мирное время, я бы со всей душой с тобой согласился, но сейчас идет война. Не построим вовремя укрепления на перевале, вынесут отсюда винетские горные стрелки наши войска, и будем мы с тобой ударно вкалывать, но уже в плену за пайку скудную. Ты этого хочешь?

Кузнец забрался под кепи всей пятерней.

— М-да… Не рассматривал я этот вопрос с такой стороны.

И мы впряглись в починку. Раскалить, выпрямить, конец расплющить, сформовать и закалить. И так двадцать три раза до сигнала горниста, который созывал на обед. Нормальная работа, никакого показного усердия. Глянули на кучу покореженного инструмента, которая и не подумала уменьшаться, махнули рукой, сняли кожаные фартуки, умылись и пошли трапезничать. Святое дело для солдата срочной службы.

Питались мы в батальонной столовой вместе со штабными унтерами. Юнкера с офицерами вкушали отдельно для них приготовленную пищу в палатке комбата. Остальные в ротах, каждая отдельно. Впрочем, кормили неплохо, хотя гороховый суп был не со свежей убоиной, а с отмоченной солониной. Повар батальонный призывался из пафосного ресторана во Втуце, где, несмотря на молодость, трудился уже помощником шефа на кухне. Видать, ушедшие боги отпустили мне и здесь толику везения. Но только на год, потому как гражданство этому талантливому работнику общепита было до одной дверцы, а почти год он уже отслужил.

Ну вот, сглазил.

На третий день приперся в кузню унтер-офицер Прёмзель с претензией. Конкретно ко мне.

— Это ты, что ль, у меня во взводе подснежником числишься?

— Может, и я, — пожал плечами. — Откуда мне знать штабные заморочки, когда работы навал. Только в столовую и в сортир сходить есть свободное время.

— Бросай работу и иди за мной, — сказал унтер. — Тебя командир роты требует поставить пред его ясные очи. И это… в порядок свой внешний вид приведи, а то ротный неаккуратных солдат не любит.

— А он чё, большой начальник? — запустил я русский армейский прикол. С него обычно хохлы офигевали. Наши, российские. С украинскими хохлами послужить мне как-то не довелось.

Но Прёмзель оказался стрессоустойчивым унтером.

— Щас он тебе сам разъяснит, кто тут большой начальник, а кто маленький, — усмехнулся он. — Дам только один совет. Называй его не «господин капитан», а «ваша милость». Он это любит, потому как барон.

— Это с какого такого бодуна? Я ему не крепостной, а такой же слуга императора, как и он, — набычился я.

И очень удивился. Встреченные мною в стройбате инженеры и инженерные юнкера из аристократов снобизмом не отличались.

— Ну, мое дело предупредить, а там как сам захочешь, — осклабился унтер. — Умылся? Пошли… Хотя нет. Сапоги еще раз почисть. Особенно задники. Чтоб блестели, как у кота яйца.

Командир первой роты капитан барон Тортфорт, низкорослый, рано лысеющий толстяк лет тридцати пяти, начал наше знакомство с того, что обозвал меня дезертиром. И минут пять разорялся на недисциплинированность так называемых добровольцев с гор, которые сбегают при первом удобном случае куда полегче, а на линии работать некому.

— Прёмзель, это твой солдат, — заключил капитан, — тебе его и воспитывать. Поставь его на самый трудный участок и дай кайло в руки. Нечего ему при штабе «придурком» околачиваться, раз он у нас в списочном составе.

Так я оказался в стройбате на общих работах, поработав батальонным «придурком» всего-то три дня.

— Тебе все ясно? — ткнул ротный мне в грудь волосатым пальцем, напоминающим сардельку.

— Так точно, господин капитан! — рявкнул я, приняв четкую уставную стойку, как в лагерях учили.

— Ко мне обращаются не «господин капитан», а «ваша милость», — нажал на меня ротный, но ласково так, как на ребенка.

— Никак нет, — изобразил я собой солдата Швейка. — Осмелюсь доложить, что согласно Устава внутренней службы имперской армии младший военнослужащий обращается к старшему военнослужащему исключительно по воинскому званию или чину с прибавлением эпитета «господин».

Капитан обошел меня со всех сторон, как бы разглядывая, потом повернулся к унтеру и заявил:

— Устрой ему жизнь по уставу, Прёмзель. Раз так ему этого хочется.

И лениво так махнул нам рукой на выход.

— Будет исполнено, ваша милость! — гаркнул унтер. И уже мне: — За мной. Шагом марш.

Каблуки Прёмзель стаптывал внутрь. Отец как-то давно мне сказал, что это признак вредного человека.

Указал мне унтер место в палатке, дал время до обеда на перетаскивание вещей и обустройство и ушел.

Гоц встретил меня в кузне с разведенными в стороны руками и весьма удрученной мордой. Он уже успел сбегать с жалобой к батальонному инженеру, но тот сказал ему, что это распоряжение комбата по жалобе командира первой роты и что он тут поделать ничего уже не может.

— Одна беда с этой интеллигенцией, Савва. Дал инженер распоряжение о тебе и забыл, что надо его через штаб проводить, — сокрушался кузнец. — Вот тебя и раскидали со всем пополнением по списку… в первую роту. Не глядя.

Когда я собрал свой ранец, Гоц участливо посоветовал самому отобрать себе инвентарь получше и обязательно его пометить.

— А то что, сопрут? — вот ни на столечко не удивился я такому совету.

— Нет. Спереть не сопрут, но поменяют на плохой или ломаный легко.

Пользуясь дружеским советом, отобрал я себе из отремонтированного шанцевого инвентаря нормальную кирку-мотыгу, штыковую и совковую лопаты. И на каждой ручке нарисовал красивую такую кнопку — отличительный знак. Не думаю, что у других такой же может быть.

На обеде унтер заставил весь взвод три раза заходить в столовую палатку и снова выходить из нее строиться, пока не добился правильного поведения подчиненных согласно Устава.

Солдаты глухо бухтели, но Прёмзель перевел все стрелки на меня.

— Этот крендель по фамилии Кобчик сегодня отказался нашего ротного величать «его милостью», да еще капитану уставом в нос ткнул, что так не положено. Вот теперь мы все вместе с ним и живем по уставу. Приказ его милости. А ты, Кобчик, вон туда садись, за третий стол, в отделение старшего сапера по фамилии Ноль.

— Унтер, он теперь с нами работает? — спросил старший сапер Ноль.

— Нет, — усмехнулся унтер-офицер. — У военного строителя Кобчика, пока он не дорос еще до высокого звания имперского сапера, особое задание будет на правом фланге. Индивидуальный, так сказать, подряд. Особо важный объект от господина инженер-капитана.

Взвод дружно заржал. А я в непонятках остался, только догадался, что взводный мне все же подложил какую-то подлянку.

— Ну и напоследок хорошая новость для вас, — продолжил унтер. — Савва Кобчик — кузнец. И с этого дня он еще и ответственный за рабочее состояние шанцевого инвентаря во всем взводе.

Одобрительный гул был ему ответом.

— А теперь сесть и приступить к приему пищи. Кстати, Кобчик, а зачем ты на своих черенках дырку нарисовал, уже соскучился по домашней лохматке?

Все опять гаденько заухмылялись.

— Нет, господин унтер-офицер, — ответил я, — это обозначение малой механизации.

Народ безмолвствовал. С одной стороны, какая такая механизация может быть в насквозь знакомой лопате, а с другой — кузнец же… колдун по определению…

— Это как? — не выдержал первым мой новый отделенный.

— Каком кверху… Очень просто, господа-товарищи, кнопку нажал — вся спина мокрая, — заявил я с полной серьезностью морды.

— А кнопка где?

— Да на черенке нарисованная, чтобы не промахнуться по месту, — ответил я и заржал.

Вот так вот. Мы-то дураки, а вы-то нет?

Ночью я ждал «темной». Все же весь взвод из-за меня наказали, что «уставщина» хуже «дедовщины». Но пронесло. Как оказалось, если бы я работал с ними рядом и их постоянно из-за меня дрючили, то, наверное, несдобровать было бы моим бокам. А так… только на прием пищи ходили строем перед ротным. И все…

Особое задание для особо борзых военных состояло в обустройстве позиции для пулемета. Охудеть не встать. Магазинных винтовок тут нет, а пулеметы уже есть. Ну и времечко мне досталось в этом мире. Сплошняком сюрпризы поперли, стоило только в армию загреметь.

Техник-фельдъюнкер нашей роты по фамилии Або, худой и мосластый студиозус откуда-то с севера, чуть ли не с островов холодного моря, на которых живут только рыбаки, в маленьких кругленьких очочках-велосипедах и с жиденьким рыжим пухом над верхней губой, привел меня на правый фланг строящихся укреплений и показал вбитые в землю колышки.

— А почему позиция круглая? — искренне удивился я.

— Это чтобы лафет было удобнее поворачивать, — пояснил мне юнкер.

— Лафет у пулемета?! — воскликнул я и подумал, что Штирлиц никогда не был так близок к провалу. — Сколько же он весит?

— Чуть меньше тонны. Это с бронещитом. Расчет восемь человек, — не заметил студент моих оговорок. — Только одна загвоздка для такой позиции: площадка должна быть выровнена если не идеально, то приближенно к тому.

— Тогда нивелир нужен, — ляпнул я.

— Умеешь пользоваться нивелиром? — поднял юнкер очки на лоб, внимательно меня рассматривая.

— Смотря какой конструкции, — уклончиво ответил я. — Но без нивелира ровной площадки не будет. Так что нивелир сюда и чучело с рейкой. И будет тебе ровная площадка. Вот еще… — продолжил я грузить юнкера. — На какой высоте стоит на лафете тело пулемета и какой отрицательный наклон позволяет выставить лафет? Стрелять-то вниз придется.

Удивление прошло быстро. Во мне проснулся башенный пулеметчик БТР, которому в учебке показывали фотографию пулемета времен Русско-японской войны на орудийном лафете. Большая дура…

— Начинай пока, а я нивелир принесу, — бросил юнкер и побежал в расположение батальона, где вся такая тонкая строительная машинерия хранилась у инженера в палатке.

А я посмотрел вниз, куда стрелять придется, и понял, что размеченная позиция просто бездарная. Не знаю, какой горизонтальный угол у этого пушечного лафета с пулеметом, но навряд ли большой. Градусов пять-семь, не больше, а позицию расчертили стрелять хоть и во фланг, но в противника, который будет двигаться гуськом по горной дороге, раскинувшейся перед нами, как сцена в театре. Это, считай, что с фронта по цепи лупить. Что не есть гуд, как говорил нам инструктор по стрелковому делу. Лучший пулеметный огонь — фланговый, когда одной пулей можно задеть сразу нескольких солдат противника. Даже если промажешь, то чуть дальше пуля свою жертву найдет. А по фронту цепи бить, так большинство пуль в «молоко» уйдет.

Походил, посмотрел на этот спускающийся с перевала серпантин дороги и понял, что для себя я бы позицию сместил еще вправо метров на пять и пару метров вперед. И это без разницы, что из совершенного пулемета Калашникова стрелять, что из митральезы с ручкой.

Наметил сектора обстрела, взял кайло, «нажал на кнопку» и стал ковырять лунки под новые колышки.

И еще отметил, что тут никто окопов не копает, не говоря уже о траншеях. Вся фортеция полевая для стрелков строится на ровном грунте вверх, как домá. Так что понятно стало, где стройбатовцы кирки погнули, — камни добывали для строительства. И носят камень на носилках и возят его на телегах стрехами… а другие туры плетут из вымоченной лозы, что с долины добыли. Эти корзинки камнем и забивают, устраивая в ряд. Ну, просто оборона Севастополя в девятнадцатом веке. Хотя… лично я не сильно желал бы долбить в такой земле траншеи полного профиля. Пуля такой тур не пробьет по определению. Так что еще надо?

Когда прибыл юнкер с коробкой нивелира в руках, солдатом с мерной рейкой на плече и треногой за спиной на лямке и инженер-капитаном на пристежке с папкой под мышкой, я уже все колышки переставил по-новому.

— Так… это что за самодеятельность? — Инженер-капитан был хоть и интеллигентен, но в данный момент грозен. — Кто разрешил отступать от проекта?

— Осмелюсь доложить, господин капитан-инженер, — вытянулся я во фрунт, манипулируя лопатой, как винтовкой. — Определили новую позицию здравый смысл и распределение секторов обстрела.

Далее я подробно объяснил, что пять метров вправо — и можно простреливать часть дороги, которая для нас идет в фас, а фактически по глубокой колонне противника. А со старой позиции ее не видно, увал загораживает. И в то же время всегда можно повернуть сам пулемет влево и обстрелять непосредственно нападающих на наши укрепления вдоль них.

— А по тому куску дороги, что прямо перед нами видно, пусть стрелки в меткости упражняются. А для пулемета будет только лишний расход боеприпаса и мало толку, — закончил я свой спич.

Инженер уже стоял на размеченной мной позиции и одновременно смотрел то на пейзаж, то на свой план в папке.

— Кобчик, покажи мне на плане сектора обстрела, про которые ты говорил, — позвал меня он.

— Господин инженер-капитан, давайте я вам лучше всю позицию нарисую.

Взял я у капитана карандаш и тетрадь, начертал укрепление для пулемета, как я его сам вижу, а потом провел на плане два конуса из одной точки.

— Вот так, господин инженер-капитан, — протянул я ему свой план позиций.

Офицер еще несколько раз кивнул головой и выдал:

— Умно. И рука у тебя твердая. А ты сам пулемет системы Леве хоть видел?

— Это такой на большом артиллерийском лафете? — переспросил я и тут же ответил: — Вживую — нет, господин инженер-капитан, не видел.

— А как же ты сектора обстрела для него вычислил?

— А чего тут сложного, господин инженер-капитан? — пожал я плечами. — Что с винтовки, что с пулемета сектора обстрела одинаковые и подчиняются только полету пули и ее отклонению от прямого выстрела. А также наличием для нее естественных препятствий.

Техник-фельдъюнкер стоял рядом с отвисшей челюстью. У него был когнитивный диссонанс. Спустился с гор неграмотный неандерталец и дает советы самому батальонному инженеру по фортификации новейшего оружия.

— А… ну да, ты же охотник, — задумчиво проговорил офицер, что-то прикидывая в уме.

— Так точно, — не стал я запираться, — и охотился я в горах.

— Учиться тебе надо, Кобчик, — сделал свое заключение инженер.

— Так я не против…

— Тогда так… Словесность вам юнкера преподадут. А ко мне приходи математикой заниматься. Ну, счетом… — пояснил он для моей понятливости.

— Премного благодарен, господин инженер-капитан. Разрешите приступить к нивелировке местности?

7

Через две с половиной недели мы передали построенные нами на перевале укрепления горным стрелкам, и нас перебросили на другой участок фронта. На восток.

Обстановка менялась стремительно, и война к этому времени для империи шла уже под девизом «один против всех». Только горная республика хранила нейтралитет, но она по-настоящему и не воевала уже лет как пятьсот, разве что наемников поставляла по всему континенту, всем, кто готов был хорошо за это заплатить. Да еще страны Скандии в Северном море не были расположены ввязываться в бойню. Выгодную торговлю со всеми сторонами конфликта разом они нашли более предпочтительной, нежели какие-либо сомнительные территориальные захваты. А нейтральный флаг им уже гарантировали все стороны разгорающегося конфликта.

Последним в войну против империи ввязалось Восточное царство — такое же лоскутное образование разных племен и народов, как и сама империя. А Островное королевство, как всегда, попыталось решить все проблемы морской блокадой нашей части побережья Северного моря. Но поздно, империя заранее вышла к южным морям. Там расширялись порты, и к ним тянули железную дорогу. Большую часть военного флота открытого моря генштаб заранее перебросил в те акватории, и броненосцы успешно сдерживали потуги винетского флота вернуть там свою гегемонию. К тому же имперский флот первым делом взял под свой контроль проливы, и получить помощь от союзников Винетия не могла по определению. Остальные же страны циркумпонтийского региона винетов давно, мягко говоря, не любили и где явно, а где и тайно, но все поддерживали империю.

Наиболее важные грузы, пока не построена железная дорога, перебрасывались в империю дирижаблями. Я даже видел один такой гигантский аппарат, который безумно храбрые воздухоплаватели провели между гор прямо над нашей стройкой. Вся работа на два часа встала, потому как военные строители прыгали, свистели, кричали здравицы и кидали в небо головные уборы, гордясь неторопливо проплывающей над ними имперской мощью. Вернулись к труду только после того, как дирижабль исчез из поля нашего зрения.

Но самым большим моим охудением стало то, что дирижабль шел на паровой машине.

— Куда они там уголь грузят? — удивился я.

Юнкер граф Клевфорт пояснил мне, что запитывали баллоны дирижаблей искусственным светильным газом, который и служил для этой паровой машины топливом. А сама паровая машина сделана весьма компактной, но три винта разом крутит. Убиться мало — воздухоплаватели здесь просто смертники. Они бы еще двигатель внешнего сгорания себе поставили для полного счастья.

Вот тут-то я в восторге чувств и высказал идею того, что с таких дирижаблей можно весьма эффективно бомбить врагов. Юнкер надо мной посмеялся, но уже много позже я узнал, что эту идею он у меня нагло украл и под собственным авторством представил такой проект в генеральный штаб. Графа сняли с нашего поезда на полпути и с курьером доставили в столицу, где досрочно и без экзаменов присвоили ему чин инженер-лейтенанта. И всю войну он прослужил на заводе, где изготовляли бомбы для авиации. А вы говорите аристократ…

Ладно, все равно ему спасибо, что научил меня рецкому и имперскому алфавитам и основам грамматики. Письмо я уже сам потом освоил, купив по дороге на станции учебник для начальной школы.

А вот горные стрелки мне не показались. Больно они были с нами надменны. Элита фигова. А мы для них — быдло. Хотя большинство стрелков набиралось из таких же горцев, как мы, и говорили они на том же рецком диалекте. Но у них были винтовки, а у нас нет, и только поэтому они нас считали неполноценными солдатами. Так — обслугой настоящих бойцов.

Горцы-стройбатовцы после первых же словесных унижений вытащили из ранцев дедовские кинжалы и нацепили себе на пояса. Офицеры этому не препятствовали, понимали ситуацию. Да и стрелки после этой демонстрации словесно перестали цеплять стройбат, зримо увидав, что такое поведение чревато суровой горской дуэлью на ножах с завязанными глазами под барабан. Но молчаливой спеси и презрения к нам у них стало даже больше.

Так что врага империи в горах я так и не увидел. Только беженцев из долин, которые последние пять дней тянулись на наш перевал со своим скарбом не только в телегах, запряженных стирхами, но и просто на ручных тележках. Винетская армия занимала наши долины с той стороны хребта.

Мы успели возвести укрепления впритык по срокам.

Пулемет местный я все-таки увидал. Ржать уходил в сторонку. Типичная семиствольная десятимиллиметровая митральеза с ручным приводом автоматики. Ручку попеременно крутили два здоровых амбала из расчета. Скорострельность — четыре сотни выстрелов в минуту. Боепитание из коробчатых магазинов. Один магазин — сорок патронов. На разборном пушечном лафете. Весь аппарат в разборе занимал восемь стирховых вьюков. Да, и патроны к нему на дымном порохе… Тот еще пулемет. Правда, лучше иметь такой, чем вообще никакого.

Позицию мою пулеметчики оценили и долго за нее благодарили… батальонного инженера.

С гор мы уходили пешком, везя за собой батальонное имущество на повозках, влачимых терпеливыми стирхами. Мы же не пехота. У нас разного скарба намного больше.

Через три дня неспешного марша мы вышли на равнину, где я впервые увидел железные дороги этого мира. Ну… чугунка как чугунка. Что тут можно выдумать принципиально нового? Разве что рельсы здесь клали шире, чем у нас, — ширина колеи в рост человека, примерно метр семьдесят пять. И сами рельсы были короче и толще. А так все то же самое, что и у нас. Разве что дизайн несколько другой.

Соответственно и вагоны были шире. Крашенные суриком двуосные примитивные теплушки типа «сорок человечков иль восемь лошадей» вмещали по пять десятков солдатских рыл с носимым скарбом. А так как селили нас по плутонгу на вагон, то получалось даже несколько просторно, так как наши взводы были примерно по сорок человек.

Железная дорога была однопутной, и на этой конечной станции имелись в наличии водокачка, кольцевой разъезд и два тупика. Наш эшелон уже ждал нас в одном из этих тупиков, около которого в навал кто-то сложил длинные бревна. Тут же стояла примитивная ручная лесопилка для роспуска бревен на доски.

Товарные вагоны, предназначенные для нас, совсем не были оборудованы под людей. Нам выдали неошкуренные необрезанные доски пополам с горбылем, и мы сами сколотили для себя в вагонах нары в два этажа. Благо любой потребный инструмент в строительной роте был в наличии, даже рубанки. Хорошо оборудовались, в том числе и отхожую дыру в полу огородили дощатыми щитами.

Хотя вру… Первым делом мы построили в сорока метрах от железнодорожного полотна отхожие места из горбыля на весь батальон. На этом сразу особо настаивало путейское начальство, важно кивавшее красными шапками нашему начальству, ссылаясь на неведомые нам циркуляры.

Под повозки подали открытые платформы, а ездовые устроились с комфортом в вагонах со своей гужевой скотиной.

Офицеры роскошествовали в спальном купейном вагоне. На что я только ухмыльнулся: миры разные, а армия везде одинаковая. Хоть сословная, где офицеры из дворян, хоть Красная, где командиры из таких же пролетариев, как и ты. Любое начальство любит комфорт и привилегии.

Простояли мы на этом полустанке дня четыре. И за это время нас всех повзводно сводили в баню. Ну как баню… Так — мыльня, без парной, но горячая вода имелась в наличии и без ограничений, и это было благо для солдата, который три недели из помывочных процедур имел только горный водопад.

Кроме бани и котельной на станции еще стояло три домика, два сарая и барак какой-то недостроенный. И все — никакого поселка при ней не наблюдалось. Хотя, думается мне, он появится обязательно. Только позже. Не зря именно в этом месте образовалась тропа контрабандистов.

Потом всем эшелоном кололи дрова и аккуратно укладывали их в тендер паровоза, поразившего меня обилием цветного металла. Трубы, патрубки, приборы и даже ручки и поручни — все сделано из латуни и надраено до солнечных зайчиков, как на военном корабле. Смотрелось красиво, но расточительно.

На пятый день заправившийся водой и дровами черный паровоз с красными колесами подцепил наш эшелон и куда-то, пыхтя, потащил. Может, наши офицеры и знали, куда мы едем, но нам это сообщить не удосужились.

И последнее по месту, но не по важности. На крайнем построении меня произвели в старшие саперы и дали под начало звено в пять человек. Причем попали в это звено все, кто умел читать чертежи и вообще чертить. Хотя бы копировать. Большинство же наших стройбатовцев вообще грамоты не знали, что не мешало им при этом быть хорошими плотниками или каменщиками. Профессии они учились, как пастушьи собаки, — от родителей. А кирку и лопату умел в руках держать каждый с детства.

Из плюшек, кроме серебристой птички на рукаве, у меня удвоилось жалованье. Увеличились порции сахара с кофе. А также обломилась кожаная офицерская планшетка с тетрадками, карандашами и ластиком. И отдельная палатка для работы.

И еще узнал, что мое звено непосредственно подчиняется командиру роты. И фельдфебелю, конечно. Но остальные унтера уже для меня не были начальством, что откровенно грело душу. Забыл я как-то старую солдатскую мудрость, что надо стремиться подальше от начальства и поближе к кухне.

Так что, прикинув к носу, чем предстоит мне заниматься дальше, по дороге «изобретал» я разборный походный кульман, какой видел еще на Земле в полку у вертолетчиков, поелику предвидел, что чертить нам придется много. Скорее всего — красиво копировать, что начальство второпях накорябает. Ксероксов тут еще долго не предвидится.

Железнодорожный пейзаж империи мало отличался от привычного для меня земного: мосты, реки, поля, леса, придорожные поселки с аккуратными домиками и садами при них. Деревни вдалеке. Возделанные поля, на которых активно убирали урожай. Города с большими пафосными вокзалами и целыми районами деревянных пакгаузов. На станциях дежурные путейские в красных шапках и жандармы в лакированных касках с саблями на боку и револьверами в белых кобурах. Торговки нехитрой снедью для тех проезжающих, которых в вокзальные буфеты для чистой публики не пускали, пока паровоз заправлялся водой. Для тех же пассажиров и бесплатный кипяток на каждой станции из титана в общем зале. Кран через стену выведен на улицу. Все это хорошо наблюдалось в открытую по теплому времени сдвижную дверь теплушки.

Паровоз свистел, периодически приветствуя кого-то нам неведомого, дымил, и колеса наматывали километры. А мы отдыхали от трудов праведных. Воистину, лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Особенно солдату. Выспались за время пути на год вперед.

Батальонный инженер и в дороге продолжал со мной заниматься математикой, с восторгом удивляясь тому, как я легко щелкаю задачки для начальной школы. Вызывал каждый день вестовым меня к себе в купе и натаскивал минимум до следующей большой станции часа полтора-два, а то и дольше. Видать, ему и самому в пути было скучно. А не дай ушедшие боги нам где-то в тупичке постоять сутки, так и весь день был посвящен математике и черчению.

К арифметике инженер быстро подключил геометрию, и я в очередной раз решал простые теоремы, в том числе и знаменитые «пифагоровы штаны», только тут они по-другому назывались — «детской распашонкой». В общем, полный курс землеустройства с армейским уклоном в меня активно вдалбливали. Никакой особой теории, только практические задачи. А цифры тут хоть и другого начертания, но десятичные, как наши арабские. С ними проблем не было.

Чуял я, что у инженер-капитана на меня какие-то далеко идущие виды образовались, только он мне об этом не говорил. Но я и сам знал, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. И то для второй по очереди мышки. Но знания, точнее их официальное происхождение, были для меня важнее.

Если время позволяло, то и имперский язык в ход шел, и осваивался он у меня не то чтобы легко, но без напряга. По крайней мере, в устной форме. Все-таки пятый язык за свою жизнь изучаю. Но без засад не обошлось. В имперском филологи от большого ума навтыкали дофигища всяких дифтонгов и прочих заковырок, когда три-четыре буквы обозначают один звук, чего в рецком совсем не было. Там на каждый звук одна буква. К тому же алфавиты практически одинаковые. Так что поначалу я путался.

Читал я уже совсем неплохо по-рецки и еще на имперском по слогам. Пока этот процесс больше напоминал дешифровку, чем свободное чтение.

Дорвавшись до местных газет на станциях, поднакопив за дорогу впечатлений, сделал я вывод, что развитие этого мира находится, если сравнивать с нашей Европой, где-то в последней четверти XIX века. Вроде как пулемет тут уже есть, броненосный флот на паровой тяге, а двигателя внутреннего сгорания еще нет, как нет и авиации — сплошное воздухоплавание. Повсюду господство гужевого транспорта. И винтовки у горных стрелков однозарядные, хотя и под унитарный патрон латунный. У офицеров револьверы уже есть: тяжелые, большие и длинноствольные. Типа киношных ковбойских. И калибр соответствующий. Пуля размером с желудь, наполовину в медной оболочке, из которой тупая головка торчит свинцовая. Останавливающее действие, наверное, рассчитывали на лошадь.

8

Новое место, на котором мы строили полевой укрепрайон, было уже не гористым, но вполне себе равнинным, разве что слегка всхолмленным и поросшим сосновым лесом. Часто между болот. В чем и проявилась главная засада. Сосняк всегда любит пристраиваться на песочке, а нам этот песок копать. Что удивительно, копать траншеи полного профиля, про которые я, грешным делом, думал, что их тут еще не изобрели. Так вот. Мы копаем, а песочек, гад такой, высыхает на солнышке и обсыпается со стенок. Но все равно это намного легче, чем долбить кайлом камень в горах.

На эти срочные работы выгнали всех, даже штабных писарей, не говоря уже о нас — чертежниках. И половину отправили в ближайшие леса жерди и колья выламывать для укрепления окопов плетенками. И все цигель-цигель-ай-лю-лю.

Я оказался пророком, вангуя[4] себе ударный труд на ниве черчения, чем мы и занимались весь световой день. Но потом и нас бросили в этот песчаный прорыв, когда красивый отчет о выполненной работе для высокого начальства был уже готов. В двух экземплярах. В туши. Хотя на месте еще и конь не валялся как следует. Даже разборный походный кульман, хоть он и был у меня в чертеже готов, делать стало некогда.

— Ничё… — подмигнул мне ротный, принимая от меня склейку листов ватмана с чертежом. — На то у нас пехота — царица полей. Ей все по плечу. Все переделки пойдут у них по графе обустройства себе полевых удобств. А для нас главное вовремя и красиво отчитаться.

— Но ведь на месте ничего еще не сделано толком, господин капитан, — возразил я.

Ротный недовольно поморщился. Он у нас был барон и очень любил, когда его называли «ваша милость». Но ко мне больше не придрался, так как я его титулую все же в полном соответствии с новым уставом и хожу в любимчиках у батальонного инженера. А с инженером в инженерных войсках простому командиру ссориться себе дороже.

Но если подчиненного нельзя наказать, то припахать можно везде и всегда. Легко!

— Спасибо, что напомнил, Кобчик, — ехидно улыбнулся ротный. — Бери свое звено бездельников, получай лопаты у фельдфебеля и топайте в распоряжение инженер-капитана. Будешь копать ему свои любимые пулеметные позиции.

Вскоре прикатило пяток колясок, запряженных настоящими лошадьми, из которых повылезала толпа старших офицеров, двое так вообще в «полосатых штанах» с лампасами. Думал — генералы, но меня быстро просветили, что лампасы малиновые, значит, это офицеры генштаба. Часа четыре они ходили по этому укрепрайону, все осматривали в бинокли, что-то записывали. Даже прокатились на километр вперед и оттуда любопытствовали на нас в окуляры.

Потом надавали ценных указаний батальонному инженеру и укатили, даже не оставшись на обед, на который их зазывал комбат.

После чего нам досталось копать вторую линию траншей, соединяя их ходами сообщений. В некоторых местах разметили места под блиндажи, но их приказали копать только после того, как будут готовы все окопы. А то лес валить на перекрытия слишком много народа требовалось.

На следующий день после визита генштабистов нам привезли примитивную лесопилку и большие бухты колючей проволоки, обычно употребляемой крестьянами для временных загонов крупного рогатого скота. Целый взвод отправили в ближайший лиственный лес вырубать толстые колья. А потом целую роту заставили натягивать эту проволоку на эти колья в два ряда перед траншеями.

Фельдъюнкер Або шепнул мне, что фронт планомерно отступает и наш укрепрайон и есть настоящая, заранее подготовленная позиция для отступающей дивизии.

— Не хватает нам пока войск на все три фронта. Мобилизацию запасных провели, но их, понимаешь сам, по новой обучать надо тому, что они давно забыли.

— Тогда двух рядов проволоки будет мало, — заявил я, припомнив документальные фильмы про Первую мировую войну. — Три надо делать. Побьют проволоку артиллерией.

— Не побьют, — уверенно заявил техник-фельдъюнкер. — У Восточного царства снаряды только шрапнельные. Поэтому тут и закапываемся в землю, а не строим люнеты. Ты блиндаж когда-нибудь копал?

— А что в нем такого сложного? От шрапнели перекрытие и в один накат делать можно. Диаметр бревна только не меньше двадцати сантиметров надо брать. Кстати, неплохо было бы и пулеметные точки перекрыть бревнами с грунтом, чтоб шрапнелью не выкосило расчеты.

— Это идея, — подорвался фельдъюнкер и побежал с ней к инженеру.

Сплюнул я в окопчик… да пользуйтесь, не жалко… лишь бы с толком сделано было и пехтуру от обстрела спасло.

Однако Або батальонного инженера притащил ко мне и идею не притырил. Честный парень оказался.

— Нарисовать такой пулеметный блиндаж в плане и разрезе можешь? — спросил меня инженер.

— Легко, — ответил я, ибо чертить — это не лопатой махать.

— Тогда черти. Как следует. С земляных работ я тебя на сегодня снимаю.

До самого вечера сидел у себя в палатке и рисовал разнообразные ДЗОТы. И для пулеметов, и для малокалиберных пушек типа горных. Потом все красиво вычертил в туши, не забыв нарезать сектора обстрела. И в углу небольшой план на местности.

Любопытный ротный заявлялся, желал меня припахать куда-то, но я сослался на строгий приказ инженера все задание сделать до вечера, и барон от меня нехотя отстал.

После ужина, ожидая подлянок от ротного, ради прикола начертил даже двухэтажный бетонный ДОТ с толщиной стенок в полтора метра. С артиллерийским орудием трехдюймового калибра, фланговыми пулеметными амбразурами и выносными бронеколпаками для снайперов. Время тянул до отбоя.

Потом с батальонным инженером обсуждали различные варианты проектов моих ДЗОТов. Отобрали два и наметили места их строительства.

— Валяй завтра прямо с утра, — приказал Вахрумка. — Лесом я тебя обеспечу, а в подсобники возьми свое звено. Больше тебе дать мне некого. Видел, сколько лишней работы генштабисты навалили?

— Осмелюсь заметить, господин инженер-капитан, вряд ли эта работа лишняя. Скорее всего, это не их прихоть, а уже обобщенный опыт позиционной войны на каком-то участке фронта.

— Да… что-то они говорили между собой о Западном фронте… — задумался Вахрумка. — Впрочем, меня в академии учили, что лишней обороны не бывает. Вот только сроки, будь они неладны, нам не увеличили. И людей не добавили.

— Господин инженер-капитан, нам еще скобы железные понадобятся — бревна крепить. Штук сорок как минимум. Все же эта позиция будет подвергаться артиллерийскому обстрелу дивизионным калибром.

— Я прикажу Гоцу, — обнадежил меня инженер. — Иди спать. Да, еще вопрос: что это за надпись на твоем чертеже — ДЗОТ?

— Это сокращение, господин инженер-капитан, для краткости. Полностью звучит как «деревоземляная огневая точка».

— Оригинальное название. И язык не ломать, — согласился со мной инженер. — Пусть остается.

Однако и в страданиях бывает облегчение. На следующий день Зверь пригнал от станции целую маршевую роту рецких рекрутов. Сто двадцать здоровых рыл, и их повзводно раскидали по ротам. Но это не освободило меня от места производителя работ на пулеметном гнезде, которое быстро углублялось и так же быстро росло с такой-то помощью — только успевай приказывать, куда бревна складывать и на сколько их обрезать.

Дня за три справились вчерне.

Чуть позже я подкинул инженеру идейку собрать всех ротных чертежников в его отделе штаба батальона. Все равно ротные командиры тут только передаточная инстанция, и работает он с ними напрямую. А если и кидать нас на земляные работы, то на что-то ответственное, типа того же ДЗОТа.

Оргвывод меня поразил, хотя на такое я даже не надеялся, желал лишь только скипнуть из роты этого придурка-барона, который ко мне цеплялся от безделья. По представлению инженера комбат произвел меня перед строем в ефрейторы. Ротного аж перекосило. Опять все мимо него прошло.

Но пока мы оставались все в ротах.

9

В тот роковой для меня день мы вдвоем с бойцом-чертежником Йозе Страшлипкой укрепляли перекрытие практически готового ДЗОТа изнутри. Те самые знаменитые «в три наката». Точнее, в два, так как фугасного обстрела не ожидалось. И все самое интересное я пропустил. А когда выглянул из окопа на бруствер, увидел над собой только щеголеватые хромовые сапоги со шпорами и черные лакированные ножны сабли. Подняв глаза выше, обнаружил офицера в незнакомой мне синей форме при красных бриджах, который в левой руке на отлете держал саблю, а правой целился из револьвера в моих соратников. При этом залетный крендель кричал с чудовищным акцентом на том общеимперском языке, который здесь учат в школе:

— Первый, кто сунется, пуля в живот! Все, кто стоит на месте, живут!

Меня он не видел, так как я оказался у него за спиной.

Метрах в десяти от нас еще двое незнакомых мне синих солдат, закинув винтовки за спину, тащили, заломив руки, пытающегося упираться ногами Вахрумку.

«Если с винтовками, то это не наши, — прикинул я, — у наших оружия нет».

А дальше все произошло практически на автомате, без участия собственных мозгов и переживаний. Точнее, переживания были, но за Вахрумку, который ко мне относился с симпатией, и я не желал терять в батальоне такого покровителя.

Штыковая лопата с разворота врубилась под правое колено залетного диверсанта.

Тот, ойкнув, выпустил из руки револьвер и повалился на меня в окоп, где я его и принял как родного, двинув кулаком по затылку и освободив от сабли.

Приказал Страшлипке:

— Держи и вяжи.

А сам выпрыгнул на бруствер, где подобрал выпавший у врага револьвер.

Крутанул барабан — полный. Это по-нашему.

Только вот Вахрумку почти до леса доволокли. Метров пятнадцать-шестнадцать от меня уже. Еще шагов десять, и их скроют деревья.

Но лиха беда начало. Я с такого расстояния, даже большего, даже из «макарки» в армии двадцать восемь очков вышибал из тридцати. Взял револьвер двумя руками — по-американски, для устойчивости. Взвел курок, чтобы на самовзводе револьвер в руке не «клевал». Выдохнул, слегка присел, прицелился…

Есть! Один злоумышленник по ходу движения отпустил Вахрумку и упал носом в хвою. Как поц. Вот стоял и упал.

Второй не нашел ничего лучшего, чем бросить пленника и потянуть через голову винтовку. Ну, ему и прилетело пулей прямо в грудь. А не стой как мишень на стрельбище.

Дальше дело техники, как учили.

Догнал.

Произвел контроль. Уже по откровенному трупу. Со страху, наверное.

Засунул револьвер за пояс, отцепил флягу с водой и подал ее капитану — ему в себя прийти. Это же стресс какой для человека, когда его ворует вражеская разведка.

А сам занялся мародеркой.

Результат особо не очаровал. Бедновато. Две короткие винтовки, скорее карабины. Новенькие, что характерно — магазинные. В магазине четыре патрона. Сам магазин заряжался пачкой.

У каждого на поясе восемь кожаных подсумков. В каждом пачка. Тридцать шесть тупорылых патронов с длинной гильзой. Гильза с небольшой закраиной. А вот капсюль уже для центрального боя. Продвинутый девайс.

Две сабли с латунными креплениями для винтовочного штыка на ножнах. И сами штыки длинные игольчатые в этих креплениях. Трехгранные.

Два серебряных портсигара с фабричными папиросами. Тут же еще и два кисета с табаком. Огнива. Портсигары, видать, трофей.

Немного незнакомых монет, завязанных узелком в платочек.

Письма какие-то на незнакомом мне языке.

И никаких документов.

Форма на диверсантах странная. Ничего вообще похожего не только на камуфляж, даже на защитные цвета. Ярко-синяя, с красными погонами и выпушками. На погонах трафаретом набит желтой краской номер — «14». Ясные золотистые пуговицы на однобортном мундире. Красные штаны, заправленные в справные кожаные сапоги из юфти, которые я тут же стянул с покойничков — им-то уже они без надобности. Кепки хипповые такие, с красным околышем и высокой синей тульей, надвинутой на лоб. Козырек из черной лакированной кожи. Все натуральное, никаких эрзацев, никакой химии.

Все, кроме винтовок, покидал в трофейную шапку.

— Оклемались, господин инженер-капитан? — поинтересовался я у Вахрумки.

А сам в это время винт рассматривал. Ничего особенного. Болт он и в Африке болт. То есть поворотно-скользящий затвор. Дома у нас такие были. И как у охотников — с лицензией, и для самообороны — подпольные. А тут… трудно сказать, на хорошо знакомую мне «мосинку», да и на «маузер» похожи они только принципом конструкции затвора, а так различий больше, чем общего.

— Спасибо, ефрейтор, — ответил мне инженер, оторвавшись от фляги. — Я вам если не жизнью, то избавлением от позорного плена обязан.

— На том свете сочтемся угольками, господин инженер-капитан, — улыбнулся я. — Нужно по лесу поискать, там у них лежка должна быть. Не пешие же они сюда притопали, — показал я на сабли. — Кто они хоть такие?

— Это, ефрейтор, цугульские драгуны восточного царя, — подтвердил мои подозрения инженер. — Четырнадцатый полк. Они конные, но могут и пеши воевать.

— Вот и славненько, — осклабился я плотоядно, — думаю, вам лошадь не помешает в качестве моральной компенсации за попытку пленения? А то вы всё, господин инженер-капитан, ножками да ножками целый день по объекту, а он большой.

Одна пара сапог мне подошла по размеру, и я недолго думая поменял на них свои уже разбитые горами, перемотав свои портянки на сухую сторону.

С цугульского офицера, который активно ругался незнакомым мне матом, порой сбиваясь на имперские ругательства, уже стащили сапоги, разрезали его щегольские, подшитые кожей «революционные» штаны и перебинтовали разбитое колено.

Я взглядом спросил ротного санинструктора.

Тот только рукой махнул:

— Хромой теперь на всю жизнь.

— Язык-то у него целый? — спросил уже голосом.

— Цел. Даже не прикушен.

— А больше нам от него ничего не надо. В штабе допросят. Несите его в батальон.

Говорил, а сам при этом обшмонал все его карманы.

Картонная пачка револьверных патронов.

Золотые часы с цепочкой и двумя крышками. Золотой же тяжелый портсигар.

Деньги бумажные и монетами.

Ташка с какими-то бумагами.

Опять-таки никаких документов.

Все, кроме часов, покидал в его ташку. Еще приватизировал с него двойную портупею с кобурой. К ранее захваченному револьверу, который никому я отдавать не собирался.

Саблю пленного офицера я отдал Вахрумке.

— По праву она ваша, господин инженер-капитан.

— Да я и свою-то не ношу, — слегка замялся интеллигентный инженер и тут же принял облик офицера. — Что собрался делать, ефрейтор? Я же вижу, что ты что-то задумал, — озаботился он, перейдя на «ты».

— Так точно, господин инженер-капитан, задумал, — сказал я, застегивая на себе трофейную портупею. — Гнездо их накрыть в лесу. Разрешите кликнуть охотников? Двух лесовиков мне будет достаточно. — И, видя, что инженер в чем-то сомневается, добавил: — Тут по горячему следу действовать надо, иначе можем опоздать. Тогда лошадки тю-тю… ускачут. А с ними и разведдонесение противнику о наших укреплениях.

Пока инженер размышлял, я перезарядил револьвер. Был этот вороненый аппарат намного короче и легче тех, что стояли на вооружении у наших горных стрелков. И в руке сидел удобней. Прогрессивной конструкции — барабан из рамки откидывался вправо, что несколько непривычно, но с экстрактором. У того американского револьвера, что нелегально завел себе отец после наезда чечен, барабан откидывался влево. В барабане восемь гнезд. Калибр где-то восемь миллиметров. Но вот спуск одинарный. Хорош я был бы с ним в бою, понадеявшись на самовзвод. Вынул стреляные гильзы и дозарядил барабан запасными патронами из специального кармашка в кобуре.

— Действуй, ефрейтор, — наконец решился инженер, глядя на мои уверенные манипуляции с оружием.

Оба мои добровольца из нового пополнения действительно оказались хорошими лесовиками, ходили по чаще намного тише меня и следы читать хорошо умели.

Вооружил я их, с молчаливого согласия инженера, трофейными винтовками.

Вывели меня наши чингачгуки на место дневки вражеской разведывательно-диверсионной группы довольно быстро, минут за сорок. Время я засекал по своим новым часам. В то место, где сосняк сменялся лиственным лесом.

Схоронились враги в нашем лесу грамотно, в неглубоком овражке, сверху заросшем густыми кустами лещины и с бойким узким ручейком на дне. Костерок развели неприметный — в ямке. Обед там готовил на всю команду цугульских киднеперов молодой безусый драгун лет семнадцати.

Я остался на месте — кашевара караулить, а лесовики разбрелись по округе следы читать.

— Господин ефрейтор, дозвольте обратиться, — неожиданно зашептали мне в ухо.

Я чуть не подпрыгнул от неожиданности, на лету развернувшись с готовым к стрельбе револьвером.

— Ты меня так больше не пугай, ладно… — прошептал я лесовику, когда сердце перестало колотиться. — А то так и до греха недалеко. Стрельнул бы я с испуга, что делать стал бы?

— Виноват, господин ефрейтор, — криво улыбнулся солдат. — Только тут такое дело. Не один он в овражке сидит. По следам пятеро их, врагов. Троих вы порешили, да один кашеварит. Где еще организм?

— Не знаю где, — честно ответил я. — Может, гадит где-то в кустах. А может, в секрете сидит. Сколько у них лошадей?

— Семь. Одна под вьюком. И одну, я так мыслю, они под пленного заранее приготовили. Седло вьючное. Поперек положат. Привяжут к седлу, и только их и видели… Лови конский топот…

— Какие лошади? Стирхи?

— Не-э-эт… — довольно осклабился лесовик. — Дорогие кони. Заводские аргамаки. Высокие. Такие быстро скачут.

— Где твой товарищ?

— С другой стороны оврага караулит. Он надежный. Не сомневайтесь, господин ефрейтор.

— Тогда я тут посторожу. А ты топай за медалью. Только мальчишку в живых оставь.

— Зачем?

— Жалко его. Сопляк еще совсем. А так войну в плену перебедует, мать обрадует.

— Как прикажете, господин ефрейтор, — отозвался лесовик и тихо скрылся в, казалось бы, непроходимых кустах.

До чего противно вот так лежать без дела в кустах. Тягомотно. Понял я, что разведка — это не мое дело. Лучше уж кайлом махать.

Минут через пятнадцать пришел другой драгун, в возрасте уже дядька, старослужащий, а то и сверхсрочник. На погоне широкая лычка поперек, а на лице большой нос и черные усы подковой. Круглая медаль на шее. Что-то спросил парня, тот ему ответил и усердно принялся помешивать в котелке. И вражеский унтер сел, прислонившись к стене оврага. Вынул кисет, свернул цигарку из обрывка газеты и с наслаждением закурил.

Драгун взяли, когда каша уже была готова и враги накрывали полевой дастархан для своих диверсантов.

Лесовики без винтовок просто спрыгнули им на головы. Парнишку оглушили, а вот дядьку с медалью с ходу закололи длинным трофейным штыком в левую ключицу — наповал. Оглушенного пацана лесовики споро связали и высвистали меня вниз условным криком удода.

И когда я не торопясь спустился в овраг, дружно гаркнули, дурачась:

— Обед готов, господин ефрейтор.

10

Командир батальона Кароль Готварк у нас был не фон-барон какой, а вполне себе нормальный человек мещанского происхождения — сын дорожного подрядчика. Дворянство свое выслужил с майорским чином.

Тут в империи вообще интересная такая вещь, что до майора все чины и звания вроде как временные — пока служишь, а от майора и выше — уже пожизненные. Так тебя титулуют, даже когда ты в армии перестал служить. И таким простолюдинам, выслужившим свое имперское потомственное дворянство, приставляется к фамилии концовка не «форт», как у столбовых феодальных дворян, а «варк». Стоит еще заметить, что если в армии для обращения в герольдию за новым фамильным гербом достаточно стать майором, то на гражданской службе, куда причисляют и всех военных чиновников, требуется стать имперским советником третьего ранга, что приравнивается к генерал-майору. Еще можно дворянство получить, заслужив за храбрость Рыцарский крест, но только личное, не передающееся по наследству. Так как и раньше звание рыцаря по наследству не передавалось даже среди герцогов и королей. Имперскому рыцарю никаких добавок к фамилии не положено также по давней традиции.

Так что майор Готварк — сам себя сделавший человек, но, похоже, выслужил он уже свой потолок. Выше батальона строительных, да и вообще любых инженерных частей у империи не было. Выше только инженеры поднимались в большие штабы. А наш комбат, как и большинство строевых командиров, диплома инженера не имел. Он вообще в офицеры выбился из унтеров, как сплетничали.

Стоит он сейчас передо мной в этом щелястом, продуваемом всеми ветрами сарае, раскачиваясь с носка на пятку. Смотрит на меня внимательно и говорит задумчиво:

— Знаешь, что завтра тебя повезут на военно-полевой суд?

— Так точно, господин майор. Знаю, — ответил я.

— Обидно?

— Обидно, господин майор, скрывать не стану.

Обидно, конечно, мне, но плетью обуха не перешибешь. Закон! Мародер подлежит военно-полевому суду, согласно Имперскому уложению о военных преступлениях. Мне уже шепнули часовые мои, когда хлеб и воду приносили, что на самом деле все можно, хвалиться только этим нельзя.

— Тортфорт настаивал на выездной сессии военно-полевого суда в расположении батальона, но ее не будет, — продолжил свою речь комбат. — Мне не по душе, чтобы первого героя в батальоне на этой войне судили перед строем. Это плохой пример для солдат.

Ну да…

Барон Тортфорт…

О нем-то я и забыл. Расслабился от эйфории победы над разведчиками противника. Славы жаждал…

Когда мы притащили пленного, еще две винтовки, сабли и коней, инженера на месте уже не было. А плененный мной ранее вражеский офицер вольготно сидел в распахнутой палатке нашего ротного, отставив в сторону перевязанную ногу, и пил с капитаном Тортфортом красное вино из хрустальных фужеров, одновременно ведя приятную светскую беседу на имперском языке.

— А, Кобчик… — отмахнулся от моего доклада ротный. — Что это ты себе позволяешь? Украл часы у МОЕГО ПЛЕННИКА корнета графа Пшездецки. Ты в своем уме?

— Осмелюсь доложить, господин капитан, — гордо ответил я. — Часы есть трофей, взятый в бою. Как и оружие врага, который пытался пленить нашего батальонного инженера.

— Какой такой трофей? — недоуменно поднял борон бровь. — Военным строителям никакие трофеи не положены.

— Что с бою взято, то свято, — брякнул я с детства въевшуюся в подкорку фразу.

— Так ты еще и упорствуешь в своем преступлении, — покачал головой барон и развел руками, тем показывая вражескому графу, мол, с какими дикарями ему приходится иметь дело. — Так вот что, Кобчик, верни его сиятельству золотые часы, которые ты у него украл, и сдай не положенное тебе по уставу оружие.

Все-таки отомстил ротный мне с уставом, злопамятный аристократишка. И, видя, что ничего я ему сдавать не собираюсь, хлопнул в ладоши.

В палатку ввалилось четверо унтеров во главе с ротным фельдфебелем и взяли меня в коробочку.

— Как это знакомо все, ваша милость, — вальяжно протянул пленный офицер. — У нас в южных горах у теплого моря горцы такие же дикари.

В это время унтера сняли с меня портупею с револьвером, споро обшмонали, вынув из карманов часы и наваху. Все это положили ротному на стол.

— Ты арестован, ефрейтор Кобчик, — барон ехидно выделил интонацией слово «ефрейтор». — И за твое воинское преступление тебя будет судить военно-полевой суд. Империя — цивилизованная страна и поощрять дикие нравы отдельных народностей, ее населяющих, не собирается. Увести его.

Вроде ротный это все мне говорил, но не для меня…

И вот я уже третий день сижу в этом сарае под замком на хлебе и воде. Ну, почти… Гостинцами меня, считай, завалили. И лесовики, и Гоц, и инженер… Мои подчиненные чертежники… И даже унтер Прёмзель, который меня по приказу ротного арестовывал, и тот приперся ко мне на тайную свиданку с маленькой фляжкой водки в кармане. Я и не догадывался, сколько людей в батальоне мне искренне симпатизируют. Или ротного не любят. Одно из двух.

Прёмзель меня и просветил, как мой пленник стал пленником ротного. Пока я лазил по лесу в поисках остатков вражеской разведки, прибежал из лагеря на позиции барон, увидел вражеского офицера и представился ему полным титулом, а тот в ответ и заявил:

— Я граф Пшездецки. Ваш пленник, барон.

И ведь собака фон-барон теперь в полном своем феодальном праве на пленного. Старые феодальные статуты пока еще никто не отменял. А я, как последний лох, не произнес нужных ритуальных фраз корнету о пленении… и в пролете.

— А что инженер сказал на это? — спросил я взводного.

— А что инженер? Интеллигенция… — Унтер даже сплюнул в угол. — Отдал барону саблю этого графа. — И повторил презрительно: — Интеллигенция… Помнит она, что отцы их крепостными были у такого же барона. Поротая задница долгую память имеет. Вам, горцам, этого не понять. Вы всегда были свободные.

— А что со мной теперь будет? Расстреляют? — попытался я узнать свою судьбу.

— Вряд ли… — почесал затылок Прёмзель. — Но мимо арестантских рот не пройдешь. И с будущим гражданством заранее простись.

— Ладно, — облегченно выдохнул я. — И в арестантских ротах люди живут.

И допил из фляжки последний глоток водки.

А теперь вот майор решает мою судьбу.

— Так вот… — наконец-то прервал затянувшуюся паузу комбат. — И суд сюда не приедет, и ты к нему не поедешь.

Удивил так удивил. Нечего даже сказать. А майор продолжил:

— За попытку мародерства на поле боя я тебя уже разжаловал из ефрейторов, и об этом объявлено перед строем. Тут такая тонкость есть, что за одно и то же преступление по императорскому указу от прошлого года дважды не наказывают, — видя откровенное замешательство на моей морде, комбат усмехнулся. — Но… по бумагам ты и не становился ефрейтором вообще. Ты уж прости, но так получилось, что не успели мы это в штабе как следует все оформить… Так что держи свои «чистые» документы, старший сапер военно-строительного батальона Савва Кобчик, а заодно направление в школу унтер-офицеров и литер на поезд до Вольфберга. И мой тебе настоятельный совет: выбери там, на выпуске, себе другой род войск. Не возвращайся к нам. Барон мстителен. Тебя будут сопровождать инженер батальона и двое конвоиров… с оружием. Ты их знаешь, сам им оружие вручал. Проводят тебя до вокзала и сами уедут в школу полевых разведчиков. А для всех остальных в батальоне тебя увезут как арестованного в трибунал.

— А мне дадут выбрать род войск? — только и спросил я, сомневаясь.

— Тебе дадут, — убежденно сказал майор. — Сам увидишь. И это еще…

Командир батальона протянул мне мой же трофейный револьвер, но уже с серебряной пластинкой на рукояти, на которой было выгравировано четким рубленым шрифтом: «Старшему саперу Савве Кобчику за спасение офицера на поле боя». Дата. Подпись. Когда только успел?

— Носи с гордостью на законных основаниях. Вот приказ о награждении тебя именным оружием, как командир отдельной части я имею на это право. Жаль только, что из-за интриг аристократии не могу этого сделать перед строем. Удачи тебе, Савва.

И ушел.

А я остался в «камере».

По-прежнему под замком.

Арестованный.

С заряженным наградным револьвером в руках.

Одуреть!

Утром меня специально провели под вооруженным трофейными винтовками конвоем без ремня по всему лагерю мимо палатки ротного. Этим зрелищем моего унижения насладились как сам барон, так и его сиятельный пленник, находившийся в окружении хлопотавших над ним гражданских врачей, вызванных в наше расположение из ближайшего города. Нашего батальонного фельдшера аристократам было мало или не по чину. Судя по их довольным рожам, зрелище моего позора фон-баронам понравилось.

«Да, — подумал я, — кто еще тут будет больший интриган, если прикинуть к носу… комбат или барон, я не знаю. Но вряд ли бы комбат так высоко поднялся, если бы не было у него таких способностей».

Потом меня посадили с конвоирами в инструментальную повозку и повезли к станции. На телегу заранее были уложены наши ранцы, большой медный чайник и еще какой-то вещмешок.

Возница щелкнул вожжами, и пара стирхов неторопливо порысила по проселку.

Инженер нас встретил у лагерного шлагбаума верхом на трофейной вороной кобыле. А свою лошадь он вел под вьюками на чембуре. Махнул нам, чтобы мы ехали за ним и коротким галопчиком поскакал по дороге.

Дорога до станции прошла скучно. Все мои попытки начать разговор конвоирующие меня лесовики пресекали одной фразой: «Разговаривать не положено». На третий раз для большего моего понимания кивнули на спину возницы, и я замолк, оставаясь в полных непонятках.

На станции мы минут двадцать ожидали инженера у фигурно выстроенного деревянного дебаркадера с резными колоннами. Сам инженер скрылся в кабинете военного коменданта, расположенном в деревянном же здании вокзала.

Затем с сопровождающим нас унтером службы военных сообщений получили в распоряжение стоящую в тупике теплушку, уже оборудованную с одной стороны вагона нарами. Завели в вагон по сходням офицерских коней и, отпустив обратно возницу, стали устраиваться.

Один конвоир сбегал на станцию за кипятком, и мы заварили местный аналог кофе, судя по вкусу — эрзац из жареных желудей.

— Давайте знакомиться, что ли… — сказал я после первого глотка. — Кто я такой, вы знаете. А вас как зовут?

Парни, не чинясь, представились:

— Йозе Футц.

— Кароль Колбас.

— И куда вы меня конвоировать будете? — поинтересовался я своим будущим.

— А это знают только ушедшие боги, — осклабился Колбас. — Нам комбат утром вручил бумаги на старших саперов, а времени пришить на рукава птички не дал. Зато дал еще один пакет, заклеенный, который должны вскрыть там, куда мы прибудем, потому как в батальоне мы больше не служим. Откомандировали нас.

— О как! Это почему? — удивился я.

— Шепнул нам Зверзз, что отправили нас в школу полевых разведчиков, раз у нас так хорошо получается драгун резать, — сказал Йозе. — Так что спасибо тебе, Кобчик, что именно нас выбрал цугульскую разведку гонять. Теперь служить будем как люди, с оружием.

И поднял жестяную кружку, как бы говоря «прозит».

— И что? Даже не посмотрели на то, что вы неграмотные? — удивился я.

— Как это неграмотные? — возмутился Йозе. — Я, к примеру, подпись свою начертать могу. Очень даже разборчиво. А Кароль еще читать умеет… по слогам.

И оба заржали.

— Так что числимся мы уже в грамотных рециях, — поддержал напарника Кароль. — А ты, Кобчик, правда живешь на той горе, как сказывали, откуда боги из нашего мира ушли?

— Правда, если они ушли именно с горы Бадон, — честно ответил я.

— И как оно выглядит это место?

— Старый сумрачный лес хвойный на плато. Очень неприятное ощущение. Не хочется там оставаться больше необходимого. Как бы выталкивает тебя, — описал я место своего появления в этом мире.

— Вот оно как… — задумался Йозе.

А Кароль уже рылся в своем ранце и выкладывал на импровизированный из чурбаков и широкой доски стол какие-то свертки, замотанные в чистые портянки.

— Что это?

— Твоя часть трофеев, командир, — пояснил Йозе.

— И как же вы их сохранили?

— Да пока ты пленного в лагерь вез, мы вьюки на опушке скинули и слегка прикопали. Достали ночью уже. Не беспокойся, тут твоя двойная доля от всего. Все по нашему обычаю.

— А почему двойная?

— Ты же командир. Одна доля участника и одна доля командира. Меньше нельзя — больше можно.

И смотрит на меня, потребую я себе большую долю или нет.

Но я только махнул рукой:

— Ладно. Как решили, пусть так и будет.

— Вот это по-нашему, — довольно осклабились лесовики. — Прячь быстрее в ранец, а то инженер придет… Не знаем мы, как он к этому отнесется.

— А в мешке что? — спросил я, укладывая свертки в свой ранец.

— Харчи. И цугульские, и те, что нам на троих в дорогу выдали, — пояснил Кароль. — Йозе, ты как самый молодой, иди расседлай офицерских коней и обиходь. На ходу это труднее будет сделать.

— Так вы меня в трибунал не повезете? — спросил я, все еще не веря своему счастью.

Комбат мне еще на губе вроде все пояснил, но кто его знает, это начальство. Могло и передумать из каких-либо высших соображений карьеры. Что для него какой-то горец? После того как меня без ремня под конвоем провели по всему лагерю, я уже любого исхода ожидал.

— Это для барона тебя повезли в трибунал, чтобы он не вонял сильно и жалоб родне не писал.

К открытой створке вагона подошел инженер, прикрикнул с насыпи:

— Кто-нибудь там… Руку дайте.

Кароль протянул офицеру ладонь, и тот, ловко за нее уцепившись, в одно касание оказался в теплушке.

— А разве вы, господин инженер-капитан, не в классном вагоне поедете? — спросил я.

— Вот еще… — ухмыльнулся инженер. — Буду я свои деньги доплачивать за классность. Что-то я проголодался. Что там нам батальонный ресторатор в дорогу собрал? Мечите на стол.

— А долго нам ехать, господин офицер? — подал голос Йозе из-за лошадиных тушек.

— Чистого времени в пути часа три, — удовлетворил его любопытство инженер. — Но когда нас к эшелону подцепят, кто его знает? Комендант сказал, что как только, так сразу. В первую очередь. Но после санитарных поездов.

— Много раненых? — спросил Кароль, не забывая ножом пластать свежий хлеб, буженину, сало и кровяную колбасу.

— Очень много, — ответил офицер, прихлебывая из кружки уже остывший эрзац-кофе. — Пока я у коменданта был, так за это недолгое время три санитарных эшелона пропустили без очереди. Прёт восточный царь, как паровой каток, а у нас тут только завеса пока, а не полноценный фронт. Каждая дивизия воюет на участке, который в обороне армейский корпус должен держать. К югу от нас цугульский корпус прорвался, там теперь всем чем можно этот прорыв затыкают. Везу вот в штаб фронта требование от комбата вооружить батальон на всякий случай, хотя бы только винтовками. Все же мы теперь не тыловая, а фронтовая часть. Приказ вышел о переименовании нашего строительного батальона в саперный. Что ты смеешься, Кобчик?

— Осмелюсь доложить, господин инженер-капитан, мы-то, грешным делом, думали, что в больших штабах считают, что рецкие горцы такие звери, что им оружие и давать опасно, — ответил я, удавливая смех.

Ржали уже все. Йозе так вообще слезы вытирал от смеха и приседал на корточки.

Тут, шипя, свистя и попыхивая толстой, расширяющейся кверху трубой, подъехал к нам маленький маневровый паровозик. Вагон тряхнуло, лязгнули буфера. Потом так же в другую сторону, и нас потихоньку потащили, подпрыгивая на стрелках. Через десять минут подцепили последним вагоном к какому-то эшелону.

Маневровый паровоз, отцепившись от нас, укатил.

Зазвонил колокол на станции.

И поезд, медленно ускоряясь, покатил в тыл. Подальше от диких цугульских драгун восточного царя, про которых уже и слухи поползли, что они младенцев жареных едят.

11

Населенный пункт, куда мы прибыли, был первый большой, по-настоящему большой город, который я увидел в империи. До того все попадались пряничные провинциальные аккуратные городки, живущие в основном торговлей. А тут… Высокие трубы мощно коптят по окраинам. Заводы… Фабрики… Мастерские… Прежде чем попасть на вокзал, мы проехали промышленные и складские пригороды, обширный железнодорожный отстойник и большое депо даже с круговым механизмом поворота в паровозном «гараже».

Кроме того, как пояснил нам Вахмурка, здесь, на востоке империи, это место являлось крупным железнодорожным узлом.

А за каменным двухэтажным вокзалом высились, уходя в перспективу веера улиц, местные «небоскребы» в пять-шесть этажей, приятной для глаза постройки с «архитектурными излишествами» и балюстрадами на крышах. Улицы и тротуары выложены аккуратной брусчаткой «веером». На площади работал фонтан, в котором пускали струи позеленевшие бронзовые тритоны не тритоны, но кто-то из местного морского бестиария. По тротуарам фланировала публика, любуясь красивыми витринами многочисленных магазинов, все больше мелких и специализированных, ни одного универмага за все пребывание здесь мне не встретилось. Сновали лоточники с товаром вразнос. Словно и не было войны всего в нескольких часах езды по железной дороге, настолько это было спокойное и умиротворяющее зрелище.

Конка еще впечатлила: пара, а то и четверка стирхов тянула вполне себе нарядный трамвайный вагон красного цвета, если не обращать внимания на пассажиров, расположившихся на крыше. Пользовались горожане таким транспортом охотно, и ходили такие конные трамваи часто. Рельсовая колея была неширокой — чуть больше полуметра, причем рельсы укладывались сразу секциями с готовыми железными шпалами, что меня сильно потрясло оригинальностью решения, а промежуток между ними забивался круглым булыжником для удобства цепляния копыт «горбунков».

По улицам катилось много колясок, запряженных самыми настоящими рысаками. Даже кареты встречались с гербами, их везли четверки красивых крупных коней. И извозчики в лаковых пролетках на резиновом ходу — куда в таком мегаполисе без таксёров?

Назывался город Будвиц, и был он столицей королевства Ольмюц — давней части империи, сохранившей, однако, у себя на троне природного короля — фактически бутафорского, полностью подчиненного императору, но и определенная автономия у этой страны была. Как политическая — имелся собственный двухпалатный сейм, определяющий местные законы, налоги и бюджет, так и финансовая, что делало Будвиц одной из культурных столиц империи. Два драматических театра, опера, оперетта и десяток балаганов для публики повульгарней. Библиотеки. Университет. Политехнический институт. Даже цирк и тот тут был. Сам афишу видел на тумбе с каким-то хищником, пролетающим сквозь горящее кольцо.

Перед самим въездом в город мы, почистившись от дорожной пыли, нацепили на себя всю положенную амуницию. Я револьвер на пояс привесил, лесовики — сабли трофейные, да еще и винтовки за плечо закинули. На спинах ранцы, а мешок с оставшейся провизией Вахрумка разрешил навьючить на свою запасную лошадь.

Сам офицер поехал верхом, но шагом, чтобы мы не шибко от него отставали. Заводную лошадь вел в поводу Йозе, замыкая нашу колонну. Так и плелись гуськом по обочине мостовой, не заступая за поребрик тротуара, по краям которого были редко посажены старые липы, взятые у корней в чугунные фигурные решетки.

Не торопясь добрались до монументальных каменных казарм с выкрашенными в желтый цвет оштукатуренными стенами. В три этажа домина. Стена длиной в квартал. Там отвели лошадей на конюшни внутреннего двора. Помогли инженеру отнести его тюки в офицерский корпус, а потом и нас устроили на третий этаж в большом дортуаре, рассчитанном человек на сорок, но пустом. Койка отдельная железная с пружинной сеткой и сундук под койкой для личных вещей. Обширный умывальник с водопроводом и «вокзальным» ватерклозетом на этаже — о большем не приходилось и мечтать. Разве что о горячей воде.

Поставили нас на довольствие и неплохо покормили обедом. Жаль, поваляться на кроватях не разрешалось до отбоя, а так вообще курорт. Сидим на табуретах и играем в «железку» — время убиваем и в окно поглядываем, как местные королевские гвардейцы в красивой яркой форме тренируются в шагистике. Прямо рота почетного караула в натуре. Но им на войну не ходить, им короля охранять.

Через пару часов прибежал за нами посыльный от инженера, и мы понуро поплелись за ним в Главный штаб Ольмюцкой армии. Сачкануть не удалось. А так хотелось…

Я уже упоминал, что армия империи строилась по принципу национальных частей, потому как языков и диалектов в этом государстве не просто много, а очень много. И политически империя представляла собой монархическую конфедерацию, где у нескольких земель оставались многие признаки самостоятельной государственности. В том числе и армия, которая по факту подчинялась имперскому генеральному штабу, но содержалась королем.

Император сколачивал свою державу мягкими лапами, и деление ВСЕГО населения в империи на имперских граждан и подданных тут играло не последнюю роль. Гражданин в империи везде был у себя дома, а вот подданный ольмюцкого короля не был подданным императора. Подданным императора был сам ольмюцкий монарх. А дальше все насквозь знакомое: вассал моего вассала не мой вассал. Публичное законодательство тут вообще очень запутанное и строится не столько на стройных кодексах, сколько на заключенных императорами с разными землями договорах… лет так за тысячу.

Даже крепостное право тут отменяли не разом по империи, а по отдельным землям и в разное время. Процесс этот растянулся, как говорили, на полвека. А начался именно в Ольмюце двести лет назад крупными антифеодальными выступлениями. Сравнительно ранняя отмена крепостничества сделала это королевство традиционным местом сосредоточения крупной промышленности и одним из центров военно-промышленного комплекса империи. Так что, какие бы дела на фронте ни разворачивались, Будвиц врагу не отдадут. А вот то, что он оказался фактически прифронтовым городом, местное начальство, чувствовалось, нервировало.

Армия этого королевства была небольшой, и большинство частей в мирное время работало как учебный комбинат военных специалистов запаса. Однако три армейских корпуса и отдельный кавалерийский королевство выставляло по мобилизации, объявленной императором. Не считая строительного, понтонного, саперного и инженерных батальонов и прочих частей усиления в виде отдельной конно-артиллерийской бригады, трех полков тяжелой полевой артиллерии и отдельных гаубичных батарей. А также телеграфистов-телефонистов, обозной службы, полевых госпиталей и прочего по мелочи. В том числе имелась и такая экзотика, как самокатный стрелковый батальон на велосипедах. И полевая конная жандармерия, которая тут вовсе не «кровавая гебня», а военная дорожная инспекция и военная полиция в одном флаконе. В общем, у ольмюцкого короля было третье по численности войско после собственно императорского и королевства Оногур, также имевшего в империи автономию.

Привели нас в большой красивый двухэтажный дворец, утопленный в глубине парка за чугунной решеткой. Сопроводили мимо часовых на второй этаж по широкой мраморной лестнице и втолкнули в большую приемную. На бронзовой табличке рядом с дверью было выгравировано на двух языках: «Начальник инженерной службы Ольмюцкой армии генерал-адъютант, инженер-генерал-лейтенант А. Штур».

Сидящий за столом в «предбаннике» генеральский адъютант в серебряных аксельбантах и чине инженер-лейтенанта спросил наши фамилии, сверился с какой-то бумагой и показал большим пальцем на обитую кожей дверь.

— Вас ждут.

В кабинете за большим темным столом сидел медведеобразный мужик с коротким седым ежиком на голове и седыми усами. На стуле, слегка сбоку от стола, пристроился Вахрумка, который при нашем появлении радостно возопил:

— А вот и наши герои, ваше превосходительство.

И уже нам:

— Проходите, не стесняйтесь. Я уже вкратце обрисовал экселенцу ваш подвиг. Но его превосходительство желает знать подробности из первых уст.

После того как мы закончили наш рассказ о спасении Вахрумки и ликвидации цугульской разведки (кроме моего ареста) и кратко ответили на все возникшие вопросы, а также продемонстрировали новейшую вражескую винтовку, генерал отпустил лесовиков, подписав им литеры и сделав отметку на их предписаниях о задержке в Будвице по уважительной причине. При этом загадочно сказал:

— Готовьте парадную форму к утру, как на императорский смотр, — чем ввел лесовиков в некоторое уныние.

— Осмелюсь доложить экселенцу, — смущенно произнес Кароль на правах старшего в их паре, — мы солдаты, призванные на срочную службу, и парадной формы нам не выдавали. Сказали, в линейных частях ее положено иметь только добровольцам.

Генерал крякнул, покрутил головой и позвонил в колокольчик с длинной ручкой, что стоял у него на столе.

Мягко втек в кабинет адъютант с блокнотом в руках.

— Этих двоих срочно обмундировать в парадную форму рецких саперов, — приказал генерал. — В гарнизонной швальне[5] пусть все бросят, но к утру чтобы представили этих молодцов в полной красе.

— Будет исполнено, экселенц, — лейтенант черканул что-то карандашом в блокноте. — Прошу за мной.

Я так же четко повернулся через левое плечо, но генерал дал новую вводную:

— Вас, Кобчик, я попрошу остаться вместе со всем трофейным оружием. Насколько понимаю, у вас парадная форма есть, раз вы доброволец.

— Так точно, ваше превосходительство, — вытянулся я в струнку, обернувшись.

— Вот и хорошо. Берите у окна стул и садитесь напротив Вахрумки. Не робейте. Не в пехоте служите.

Удивляясь демократичности генерала, я притаранил к его столу от окна стул и сел на него с прямой спиной, готовый в любой момент вскочить на ноги.

— Кобчик, вы сколько уже служите в армии? — продолжил генерал свои вопросы.

— С этой весны, ваше превосходительство. Все время в строительном батальоне. Инженер-капитан Вахрумка сам меня из учебной команды добровольцев во Втуце забирал.

— Кем вы были до службы?

— Кузнец и слесарь, ваше превосходительство.

— Слесарь?

— Так точно, ваше превосходительство. Замки делали.

— Экселенц, могу подтвердить, что замки его семейного предприятия пользуются популярностью у населения в Реции. К ним трудно подобрать ключи или отмычку.

— В чем секрет? — поинтересовался генерал.

— Осмелюсь возразить, ваше превосходительство, но это секрет семейной фирмы и разглашению не подлежит.

Во ведь… язык мой — враг мой. А что я еще мог сказать, если это секрет Оле, а вовсе даже не мой. К итоговой сборке замков он меня не подпускал. Так, точил я отдельные детали.

— О! Каков! — воскликнул генерал, распушив усы. — Ты был прав, Вахрумка. Не прост твой сапер. Далеко не прост.

— Экселенц, — вставил свою реплику инженер, — если бы я сам не учил его грамоте, то подумал бы, что старший сапер Кобчик получил по крайней мере среднее техническое образование. А так да… самородок.

— Гордитесь, Кобчик. Вахрумка не просто инженер, а большой инженер. С именем! Его похвала дорогого стоит. Он мне сегодня много чего порассказал о ваших «странных» идеях насчет полевой фортификации. У вас еще такие «странные» идеи есть?

— Странных больше нет, ваше превосходительство. Остались только бредовые фантазии, — выпалил я.

— И?.. — сделал генерал круглые глаза, но быстро взял себя в руки и перешел на доверительный тон: — Понимаешь, сапер, город наш, наша столица… фактически превратился в прифронтовой. Царские войска фельдмаршала Смигла огромными силами навалились на нашу приграничную завесу, когда основные имперские войска заняты на Западном фронте, а военная мобилизация запасных еще не закончилась. И мы вынуждены пока отступать. Просто никто не ожидал в больших штабах, что Восточное царство вступит в эту войну. Причин не просматривалось. Однако они вступили… Но этот город, как центр оружейной промышленности, сдать врагу… мы просто не имеем такого права. Тем более что поступил приказ имперского Генерального штаба о «бронировании» от призыва квалифицированных рабочих на военных заводах… и наш мобилизационный ресурс существенно усох. А пока новые имперские части прибудут сюда, много может случиться непоправимого. Так что я готов выслушать любое твое бредовое предложение, пусть даже оно и не пригодится нам. Просто… а вдруг? Так что не стесняйся и неси нам свой бред, солдат, а мы уж сами решим, что там бред, а что имеет рациональное зерно.

— Можно карандаш и бумагу? — спросил я хриплым голосом.

Генерал снова позвонил в колокольчик и явившемуся адъютанту приказал:

— Альбом и чертежные принадлежности.

Вахрумка, прислушавшись к моему хрипу, добавил:

— И чаю с лимоном. На всех.

Когда принесли чертежные принадлежности, то первым позывом рука потянулась нарисовать штурмовик Ил-2 как радикальное решение ликвидации походных колонн врага, но я быстро затер ластиком первые линии, пока мои собеседники не поняли еще, что именно я собрался изобразить. Эту супербредовую фантазию они не потянут. Еще лет сто пройдет, пока смогут тут такой аппарат сконструлить.

Спросил:

— Сколько к городу подходит железных дорог?

— Три, — ответил мне Вахрумка. — И еще есть кольцевая дорога вокруг самого города.

— Тогда так… — Я отхлебнул горячего ароматного напитка с легкой кислинкой и нарисовал длинное орудие на железнодорожной платформе, а к нему маневровый паровоз и платформу с боезапасом. — Только это должно быть морское орудие, ваше превосходительство, очень дальнобойное и крупного калибра, не меньше шести, а то и восьми дюймов. А офицер связи от артиллеристов должен сидеть в окопах вместе с пехотой и по телефону командовать огнем. Выдавать поправки. Цели для таких пушек может выискивать дирижабль с безопасной высоты от огня противника.

Примерно такое орудие стоит на Поклонной горе в Москве, калибром 180 миллиметров, так что получилось у меня весьма выразительно, даже художественно несколько.

— А где взять шрапнель такого большого калибра? — задумчиво спросил меня Вахрумка.

— Не нужна тут шрапнель. Нужен фугасный снаряд, который при взрыве дает много осколков. Вот такая у меня фантазия.

— Давай еще, — это уже генерал включился, пока не показывая внешне своего отношения к моему футуристическому творчеству.

Я вырвал лист из альбома, отдал его начальникам, а сам нарисовал бронепоезд. Короткий. Концевые вагоны с пушками, пулеметные платформы и в центре состава блиндированный паровоз. Такие Бе-По что красные, что белые в Гражданскую войну ваяли, можно сказать, «на коленке». Так что должны справиться.

— Можно еще проще… — увлекшись, я тратил уже третий лист. — Если нет времени клепать железо на вагоны, то можно бронировать вагоны железнодорожными шпалами. И лист котельного железа устанавливать между ними. Пуля не пробьет. А пушки ставить полевые. Но это от безысходности. Еще можно тюки хлопка по бортам ставить — в них пуля вязнет.

— Сам возьмешься такое сделать? — заинтересованно спросил генерал. — На настоящем заводе.

— Нет, ваше превосходительство, я не инженер. А тут надо нагрузки рассчитывать, чтобы вагон при выстреле орудия с рельсов не сошел. Это выше моего разумения.

— И как тебе такое в голову пришло, — спросил Вахрумка, очень удивленный.

— Не поверите… Но во сне приснилось, что я на таком от врага отбиваюсь. Там еще, в лагере под арестом.

А что я еще мог сказать?

— Под каким еще арестом? — удивленно спросил генерал.

Вахрумка, смутившись, рассказал мою эпопею с ротным и про часы трофейные. И как они с комбатом обвели ротного вокруг пальца.

— Давай свое предписание, — приказал генерал.

Я вытащил из планшетки бумаги, которые мне вручил комбат, и положил их на стол.

Генерал их внимательно просмотрел и сказал Вахрумке:

— Дураки вы с комбатом. Мало каши ели для серьезных интриг. Вольфберг — вотчина старшей линии Тортфортов.

— Не знал… — протянул инженер. — Но только там Имперская школа унтер-офицеров инженерных войск. Не могли же мы его послать учиться в другие войска. К тому же внутри инженерных войск выбор специальностей богатый, так что он к нам бы обратно не попал.

— Зато Тортфорты могли возобновить там против него судебное преследование прямо в унтер-офицерской школе. Они мстительные…

Генерал задумался, постучал пальцами по столешнице. Потом спросил меня:

— А еще бредовые идеи у тебя есть?

— Будут, ваше превосходительство. Мне часто дурные сны снятся.

— Вот как… И с какого времени тебе снятся ТАКИЕ сны?

— А с тех пор, как я переночевал в лесу на том месте, откуда из нашего мира ушли боги, — погнал я пургу на голубом глазу.

— Это где такое место? — заинтересовался генерал.

— На горе Бадон, — ответил я честно.

— Фантастика! — воскликнул Вахрумка. — Горские легенды — это что-то…

— Да какая разница, где он получил свой дар, — отмахнулся от инженера генерал. — Главное, что блиндированный шпалами поезд мы можем сделать за несколько дней. И не один. А там Кобчику еще что-нибудь приснится полезного.

И припечатал ладонью по столешнице.

— Приказывать я тебе не могу, сапер. Но у меня есть для тебя предложение. Вкусное такое… Вот Вахрумка, к примеру, опять переводится из имперской армии в королевскую. Могу и тебя пропустить тем же приказом. Соглашайся… а унтер-офицера я тебе присвою и сам, без школы. Рекомендация такого инженера, как Вахрумка, как я уже говорил, дорогого стоит.

— Осмелюсь спросить, ваше превосходительство, чем я буду тут заниматься?

— Тем же, что и в стройбате, — командовать чертежниками, — ответил уже Вахрумка.

— И по возможности видеть полезные для нас сны. Почаще, — добавил генерал.

Я подумал, что от такого перевода ничего не теряю, так как рецким патриотизмом не обременен.

— Еще один вопрос, ваше превосходительство…

— Задавай, сапер, не стесняйся.

— Я знаю только рецкий язык и немного имперский… вашего языка я не знаю… Как мне командовать людьми, которые говорят на непонятном мне языке?

Генерал повернулся к Вахрумке:

— За сколько времени он с тобой имперский выучил?

— За месяц где-то, экселенц.

— Талант… — протянул генерал. — И с таким талантом к языкам он еще и прибедняется…

И резко повернулся от инженера ко мне.

— Ну, ты и нахал, сапер. Выучил имперский… Выучишь и нашу мову за то же время. А командовать чертежниками будешь пока на имперском…

Сделал паузу и лукаво спросил:

— Так каков будет твой положительный ответ?

12

Вечером, когда я начистился, наблистился и уже гладил через мокрую тряпку тяжеленным чугунным утюгом на угольном нагреве парадку перед наведением на нее последнего лоска, появились в дортуаре довольные лесовики в парадной форме с иголочки, которая сидела на них, как хороший фрак на денди из английского кино. Даже завидно стало… У меня-то стандартный фабричный крой, даже не индпошив, а у них форма от гвардейских кутюрье. Не хухры-мухры!

Довольные сослуживцы по секрету сообщили мне то, что начальство от нас утаило, решив, видимо, сделать сюрприз. Но что можно утаить от гарнизонных портных? Вот и мне лесовики шепчут сразу в два уха:

— Завтра, Савва, у нас аудиенция у самого ольмюцкого короля Бисера Восемнадцатого. Говорят, нас награждать будут, типа того, что мы первые герои на земле королевства в этой войне.

— Чем награждать-то? — не понял я. — В любом случае я бы предпочел деньгами.

Ну как не понял. Понял. Хотелось конкретики.

— Это только ушедшие боги знают, чем наградят. А ты сам-то как? Потом с нами дальше едешь?

— Нет, — просветил я товарищей по поводу моих неожиданных планов. — Я оформил перевод в Ольмюцкую армию. Буду тут теперь при штабе груши околачивать. С Вахрумкой.

— Тю-у-у… — разочарованно протянул Йозе. — Это неинтересно. Никакой тебе героики… Никаких трофеев… Никаких наград…

— Сам сказал, что завтра нас наградят, — пожал я плечами.

— Этого мне мало. — Глаза молодого заблестели от азарта и алчности. — Я Рыцарский крест хочу. Чтоб на шее болтался и всем сразу виден был. Да чтобы с мечами и бриллиантами. Да «трофеем». И к фамилии чтоб добавили «верт».

Кароль дал Йозе подзатыльник.

— Охолонись, малыш, а то быстрее получишь десятиграммовый свинцовый привет на лоб, чем Рыцарский крест на шею. До него еще две степени Солдатского креста надо выслужить. А их просто так никто не дает.

— А Солдатский крест нам завтра дадут. Я это чую-у-у! — воскликнул возбужденный Йозе. — Мужики, вы только представьте, как нам все парни завидовать станут, а все девки сразу ноги раздвигать, как только нас увидят.

— Орден сутулого с закруткой на спине ты получишь, — усмехнулся я и обратился к старшему: — Кароль, ты сводил бы односельчанина тут в городе в бордель, а то ему моча в голову ударяет не по-детски.

— Вот еще, деньги на шлюх тратить, — насупился Кароль. — Все равно что в речку выбросить. А податливую прачку найти времени у нас нет.

— Ну, коли ты не желаешь, так я его сам свожу, — отставил я утюг на подставку. — Сам уже давно без бабы. Напрягает это и на нехорошие подвиги тянет. Утюг кому-нибудь нужен, пока в нем угли горячие? Если да, то сами каптенармусу этажа потом отнесете, — и стал развешивать китель на плечики, а штаны на спинку кровати. — Спать хочу, сил нет…

— Так еще отбоя не было, — заметил Кароль.

— А у нас и фельдфебеля нет, чтобы его прокричать, — возразил я. — Вечер поздний. Тремать нас в казарме некому. Вы как хотите, парни, а я на боковую. Только вы лампу со стены снимите, чтоб мне в глаза не била.

Снилось мне, что я бегу под разрывами снарядов, взметывающих в небо фонтаны земли, лезу через колючую проволоку по накинутой шинели, а винтовка — гадина длинная, все цепляется ремнем за колючку.

Наконец перелез и сразу обеими ногами попал в «путанку» тонкой проволоки на земле и упал как подкошенный. А над головой ударил вражеский пулемет, и пули, чирикая воробышками, густо летят над моей головой. И такой меня ужас пробрал, что впереди еще два ряда колючки гадской осталось. А у меня ноги стреноженные.

Наши откатились назад. Атака захлебнулась. Один я остался между кольев колючего заграждения перед самыми вражескими траншеями.

А мне по-русски кричат из ближних окопов:

— Эй, имперец-перец, ползи сюда. Тебе у нас в плену хорошо будет: каша березовая, сало козлиное и молоко из-под бешеной коровки. Зато кажон день по три раза!

И здоровый солдатский ржач вдогон…

Тут наша артиллерия как дала шрапнелью, и в мою спину штук десять пуль вонзилось одновременно. Больно так…

Проснулся в холодном поту. Перекрестился машинально. И первый раз в этом мире молитвенно подумал о таком.

«Господи, а кто там, с той стороны фронта-то? Вдруг русские? И вообще, есть ли здесь Россия как таковая? И если есть, то я, получается, власовец?»

Грустно стало от такой перспективы.

В конце концов решил, что пора заняться мне местной географией, а там… будет день — будет пища.

Королевский дворец ничего особенного собой не представлял, разве что большой он был. Но далеко не Зимний, не Царское Село и даже не Гатчина. Вот дворец армейского штаба, в котором мы были вчера — тот точно в будущем станет памятником архитектуры уровня списка ЮНЕСКО.

Королевский дворец в Будвице — это здание в два с половиной этажа с полуподвалом. На уровне мостовой невысокие вытянутые окошки с решетками. Высокий первый этаж — до окон голова не достает, и сами стрельчатые окна не меньше трех метров в высоту. Нормальный второй этаж. И квадратненькие оконца низенького третьего — помещения для слуг, наверное. С улицы дворец неказист, разве что веселенько окрашен по штукатурке в нечто оптимистически бирюзовое на фоне белых межоконных простенков. Даже не скажешь, что тут сам король живет.

В плане дворец напоминает букву «П», или, как говорили в старину, «построен покоем» в три корпуса. Внутри «буквы» не парк, а ровный плац, уложенный большими квадратными плитами из похожего на диабаз камня. На этом плацу ежедневно происходит развод королевской гвардии. Сам не видел, но шепчут, что это красивое зрелище. Наверное, вроде того, что в Лондоне у английской королевы — видел как-то по телику. Пафосно. Для привлечения туристов самое то.

От казармы нас везли, как больших бар, — на хорошей пролетке с кучером в гвардейском лазоревом мундире, фетровой треуголке с галунами и белых штанах. В сопровождении так же обмундированного фельдфебеля. Фактически — лейтенанта, учитывая, что в королевской гвардии чины считаются старшинством на два класса выше армейских. Все чинно, благородно. Извините… Подвиньтесь… Только после вас…

Даже строить нас фельдфебель не пытался.

Удивительно…

Высадив нас внутри дворцового плаца около ажурных чугунных ворот, фельдфебель приказал нам идти за ним одной шеренгой и повел по широкой наружной лестнице на главный этаж между двумя рядами гвардейцев в красных мундирах. Те, как только мы ступили на лестницу, взяли винтовки с примкнутыми штыками «на караул», и где-то за нашими спинами глухо забили барабаны, а вскоре к ним визгливо присоединились фанфары.

Однако почет нам оказали даже не по первому классу, а по высшему.

Рассматривая дворец, я сильно удивился, как внутреннее убранство может не соответствовать внешней скромности здания. Внутри царила даже не роскошь, а самое отвязанное расточительство, которого я никогда не понимал. Однако все было сделано со вкусом и очень красиво.

В тронном зале нас поставили в центре зала в один ряд с двумя генералами и капитаном… простите, уже инженер-майором Вахрумкой.

А многочисленная расфуфыренная до не могу придворная публика жалась к стенам и окнам. Причем женщин в этой толпе наблюдалось больше, чем мужчин.

В глазах у меня рябило. Несмотря на высокий расписной потолок и большую кубатуру зала, чувствовалась некоторая духота. И вообще я был несколько не в своей тарелке. Не знал, как себя вести, куда ступать и что говорить… Даже не сразу отреагировал на шепот, раздавшийся около моего уха.

Высокий человек в обильно расшитом золотом белом мундире до колен, с золоченым посохом в руках из-за спины шептал мне инструкции:

— На короля сверху вниз не смотреть, ни за какие части тела не хватать, руку не лобызать. Если король протянет ладонь для рукопожатия, то ответить на него нежно. Вас много, а он один. Если все будут его величеству давить ладонь, то отдавите ее напрочь. Если понятно, то не кивайте головой, а слегка пожмите плечом.

Я пожал.

— Прекрасно. Когда вас назовут, то вы четко выходите на середину зала и останавливаетесь в трех шагах от трона. Особо топать не следует, вы не на плацу.

Я снова дернул плечом.

— Молодец. Удачи. — И он уже что-то шептал Йозе, видимо, те же инструкции, что и мне.

Сам монарх по сравнению с придворным окружением показался даже обыденным. Низенький, толстенький, с обвисшими щеками мужик не молодого уже возраста в красной мантии поверх синего гвардейского мундира, в белых панталонах до колен, белых чулках и черных башмаках на высоких каблуках и с золотыми пряжками вышел, держа спину настолько прямо, что казалось, аршин проглотил. Но, посмотрев на большую массивную золотую корону со сверкающими крупными самоцветами, я подумал, что и сам бы так вышагивал, чтобы ее с головы не потерять.

Дамы присели в глубоком реверансе, а мужчины склонили головы. И оставались в такой позе, пока монарх не подошел к трону. Однако садиться на него он не стал.

Следом за королем, дождавшись, когда тот займет свое место, вышла королева Недвига — сухонькая, плоскогрудая, преждевременно состарившаяся женщина с морщинистой тонкой шеей. Драгоценностей на ней висело не меньше килограмма. И все блестело.

Ей оказали те же почести, что и монарху.

Третьим вышел наследник престола — тридцатилетний кронпринц с «оригинальным» для Ольмюцкой династии именем Бисер. В белом мундире гвардейского генерала. С землистым цветом лица и заметными мешками под глазами.

Ему также оказали положенные почести.

«Бедные дамы, — подумал я. — Им постоянно приходится не только приседать, но и стоять в этой неудобной раскоряке, пока августейшая фигура не займет свое место у трона».

И я пожалел их.

Раздался зычный голос, напоминающий эхо из бочки, и церемония награждения началась. Первым из нашего ряда вызвали генерала с языколомательной фамилией, и король надел на него через плечо широкую бело-красную ленту командора ордена Бисера Великого с мечами. Как я понял из поздравлений монарха, это был командир отогузского армейского корпуса, которому удалось остановить прорыв цугульской армии восточного царя, что произошло буквально на днях к югу от того места, где я строил полевой укрепрайон.

Вторым наградили Вахрумку. Тоже орденом Бисера Великого, но только на шею. «За новаторство в области полевой фортификации и создание в рекордные сроки прекрасного укрепрайона, который уже получил положительные отзывы от обживающей его ольмюцкой пехоты». Не знал я, что наши окопы уже сдали в эксплуатацию… Видать, враг приближается, сбивая имперские завесы.

Третьим был я, вышедший на негнущихся ногах, излишне громко чеканя шаг по драгоценному узорному паркету, и вообще немного не в себе.

Король обычной английской булавкой приколол мне на грудь треугольную черно-белую ленточку, на которой болталась бронзовая фитюлька, именуемая Крестом военных заслуг с мечами. Для публики объяснили, что сия награда дадена мне «за спасение офицера на поле боя и ликвидацию вражеской разведки».

Вот так вот: ни много ни мало — «ликвидации вражеской разведки». Бедный враг, смирись и ляг! Кобчик на подлете!

После вручения награды король спросил меня:

— Я слышал, ты перевелся в мою армию?

— Так точно, ваше величество, — гаркнул я, стараясь, чтобы прозвучало браво.

Возможно, даже несколько громче, чем полагалось, потому что король, скривив рот в улыбке, демонстративно поковырял в правом ухе указательным пальцем.

— Ого! — воскликнул он, вынув из уха палец и подняв его вверх. — Точно так же орал мой фельдфебель в мои кадетские годы.

Придворные подхалимски захихикали. А некоторые дамы зааплодировали веерами по ладоням.

— Так тому и быть, — продолжил король свою речь. — Поздравляю тебя фельдфебелем… э-э-э…

— Кобчик, — громким шепотом подсказали монарху.

— Кобчик, — повторил монарх уже громко.

— Рад стараться, ваше величество, — рявкнула моя тушка, ожидая продолжения беседы.

Но король уже махнул рукой, подгоняя следующего награждаемого.

Оба лесовика получили по такому же кресту, как и я. С той же формулировкой.

Справедливо. Воевали мы вместе.

Последним вышел к трону второй генерал из нашей шеренги. Но этого король просто поздравил со званием генерал-лейтенанта. И руку пожал.

Каждое награждение сопровождалось магниевой вспышкой фотографа, который скрывался под черной тканью за треногой своего аппарата.

Затем всем награжденным и августейшей семье расфуфыренный лакей в бордовой бархатной ливрее с золотыми галунами предложил на золотом подносе по бокалу белого вина. Удивительно, но больше никому в зале такого не досталось, и мы все выпили за здоровье короля и за ту честь, которую он нам оказал. Говорил от всех награжденных отогузский генерал на хорошем имперском языке.

На этом все закончилось.

Лакей осторожно, но настойчиво отобрал у нас хрустальные бокалы и испарился.

Дамы присели враскоряку.

Мужчины склонили головы.

Королевская семья в обратном порядке удалилась в двери, расположенные за тронным возвышением.

Церемониймейстер своим золоченым посохом настойчиво указал нам на дверь.

На внешней лестнице снова ударили барабаны, загудели фанфары, жахнули холостым залпом две старинные медные мортиры на крыльях лестницы, и гвардейцы вновь взяли винтовки в нашу честь «на караул».

Генерал чем-то отвлек Вахмурку на крыльце, а все тот же гвардейский фельдфебель, появившись из ниоткуда, торопливо посадил нас в коляску, на которой мы приехали сюда. Но на этот раз спросил:

— Куда вас доставить, господа кавалеры?

Я недолго думая брякнул:

— В хороший бордель по вашему вкусу.

Фельдфебель удовлетворенно хмыкнул и приказал кучеру доставить нас в «Круазанский приют», но сам остался на месте. С нами в карету не сел.

— Ох и напьюсь я сегодня… — заванговал Кароль под перестук копыт по брусчатке, когда мы выезжали с плаца на проспект.

— Ты, главное, зеркала не бей, — посоветовал я ему.

13

Адъютант начальника инженерных войск королевства, склонив, как примерный ученик, голову к левому плечу, вписывал стальным перышком наши награды в солдатские книжки. Название. Номер и дата указа. Кратко — «за что» дадено.

— И еще, господа кавалеры, — сказал он, отложив перо на специальную мраморную подставку при чернильнице. — Указом короля с сегодняшнего дня на всей территории королевства нижним чинам по-прежнему запрещен вход в рестораны для чистой публики… — Он сделал многозначительную паузу и продолжил: — Кроме кавалеров Солдатского креста и Креста военных заслуг. Так что поздравляю вас с новыми возможностями. И замечу, что ресторан при нашем вокзале очень даже неплох. И цены в нем умеренные.

И поставил каждому в книжку печать.

Потом достал из среднего ящика стола четыре семилучевые серебряные звездочки и вывалил их из ладони на стол.

— Вам, Кобчик, следует привести свою форму в порядок. Это же просто безобразие, когда фельдфебель щеголяет птичкой старшего сапера на рукаве. Птичку спороть, звездочки вставить в петлицы. Еще раз увижу в таком виде — сидеть тебе на гауптвахте за нарушение формы одежды. Ясно?

— Так точно, все ясно, господин инженер-лейтенант.

— Не торопись, я еще повышение в звании тебе в книжку не вписал. — И адъютант снова взялся за перо и, склонив голову к плечу, выводил тушью ровные строчки.

Звание. Указ. Номер. Число.

— Вот… Теперь ты полноправный фельдфебель и можешь «строить» встречных солдат на улице по собственной прихоти, — коротко хохотнул адъютант. — И это… почему у тебя орден до сих пор приколот на булавке?

— Осмелюсь пояснить, господин инженер-лейтенант; как повесил его на эту грудь сам король, так и ношу, — ответил я.

— Кобчик, — усмехнулся адъютант. — Я тебя умнее считал. Неужели ты думал, что король будет тебе орденскую ленточку в торжественной обстановке самолично пришивать?

И адъютант генерала Штура звонко захохотал, видимо представив себе такую картинку.

— Булавка тут для скорости и удобства короля. Но не тебя… Так что пришей.

— Осмелюсь спросить господина лейтенанта, — поинтересовался любопытный Йозе. — Теперь нам каждый раз перешивать орден с мундира на мундир? То есть с парадного на полевой… и обратно?

— Нет. Зайдешь к ювелиру, закажешь себе дубликат и пришьешь его на полевой китель. В таком случае его и утратить не будет жалко. А на парадном мундире у тебя останется настоящий орден, хранящий в себе тепло щедрых августейших рук.

Чувствовалось, что адъютанту скучно в отсутствие большого начальства, и он с удовольствием играл роль нашего учителя в дебрях униформологии.

— Теперь другие бумаги… — протянул адъютант. — Литерá при вас?

Лесовики синхронно кивнули.

— Вот вам две плацкарты до места. Негоже нашим кавалерам по дорогам империи в теплушках бедствовать. Хоть поспите ночью как люди.

На стол легли два маленьких картонных прямоугольника.

— Не забудьте в кассе их прокомпостировать. И сдать коменданту станции назначения.

Плацкарты исчезли в карманах лесовиков.

— А тебе. Кобчик, полагается увольнительная на двое полных суток. Начиная с сегодняшнего утра. — На стол лег розовый листочек с печатью размером с солдатскую книжку. — Гуляй, заслужил. Утром третьего дня к восьми часам будь как штык на первом этаже штаба в отделе инженер-майора Вахрумки. Озадачивать тебя по службе теперь будет он. Если кто другой из офицеров попытается тебя припахать — посылай всех к… Вахрумке, — улыбнулся он.

Потом оглядел нас по очереди, как будто увидел в первый раз. И как на плацу скомандовал:

— Ну?.. Что стоите тут болванами? Свободны.

Мы еще выходили из приемной, а адъютант уже про нас забыл и самозабвенно крутил ручку телефона, что стоял на его столе в полированной деревянной коробке.

Выйдя из штаба под тень деревьев от разжаревшего солнца, мы хором заявили:

— Пива хочу.

И хором же рассмеялись.

Да, погудели мы вчера в борделе. Даже почти забыли, зачем туда пришли. Но Йозе напомнил. Так что мы там и заночевали, а с утра сразу в штаб приперлись. На рысях… Чуть не опоздали…

— Господа военные, — раздалось от штабного крыльца тонким фальцетом по-имперски. — Господа военные, я вас все утро разыскиваю по поручению министра двора.

Гладко выбритый человек в светло-коричневой, почти бежевой тройке и шоколадного цвета велюровом котелке на голове быстрым шагом приближался к нам. Под мышкой он зажимал стопку картонок.

— И что вам от нас надо? — недовольным голосом поинтересовался Кароль.

— Я вам должен передать фотографические снимки с награждения. — Он протянул нам картонные папки, вынув их из-под мышки. — А засим позвольте мне откланяться.

— Погоди, — попридержал я его за локоть. — Мы тебя угостим за хлопоты пивом, если ты нам покажешь, где тут есть хороший прохладный погребок с этим напитком приемлемого качества.

— Вам просто пиво или пиво с сосисками и кнедликами?

— Креветки тоже подойдут, — кивнул я головой.

— Креветок в городе летом нет, только зимой подвозят. Раки есть живые. Отварят по первому требованию.

— Веди, Вергилий, и не будь Сусаниным, — сказал я по-русски, но мужик меня понял.

В полутемном прохладном погребке мы не только всласть напились светлого пива со свежеотваренными раками, но и фотографии внимательно рассмотрели.

Фотографии были на диво! Четкие, и ракурс точный: и короля хорошо видно, как он нам кресты на грудь вешает, и наши рожи не смазаны. Это по отдельности. Вторая фотка для всех была одинаковая — все награждаемые в рядок стоят: и мы, и генералы! И размер фоток соответствующий — 30 на 20 сантиметров. Вставляй в рамку и вешай на стену, чтоб соседей зависть прихватывала… Уровень-то какой, уровень!

— Так что если захотите сделать себе парадный фотографический портрет или даже дагеротип, то милости прошу ко мне в ателье, — вкрадчиво ворковал фотограф, раздавая нам визитные карточки, на которых кроме адреса значилось: «Данко Шибз. Фотографический художник. Поставщик двора его королевского величества». — Могу даже раскрасить карточки анилиновыми красителями. От натуры не отличите.

— Не-э-э… Мы сегодня уезжаем. — Кароль, отерев с усов пивную пену, отодвинул от себя карточку.

— Когда уезжаете?

— В три часа поезд.

— Так у вас еще уйма времени, — обрадовался фотограф. — А моя студия расположена на соседней улице. Буквально два шага. Много времени не займет. Парадный портрет в парадной форме. Или на фоне задника, изображающего битву со взрывами. А вы с саблей, поднимаете солдат в атаку. Солдаты — на заднем плане — выполняют ваш приказ. Каково?

— Сабли нет, — огорченно произнес Йозе.

— Саблю я вам дам, — убежденно произнес фотограф. — На время.

— Скажи главное, — втерся я в разговор, ополаскивая руки от липкого мяса раков в чаше с плавающей в ней половинкой лимона. — Сколько это нам будет стоить?

Данко посмотрел на блюдо с ломаными красными раковыми панцирями и разгрызенными клешнями, что-то прикинул и ответил:

— Только для вас… Просто парадный портрет всего полтора серебряных кройцера, а постановочный с использованием реквизита — четыре с половиной. Если оставите адрес, то я перешлю вам карточки, куда скажете. Тут цена увеличится только на почтовый тариф, не больше.

— Да ну еще, такие деньжищи тратить, — возмутился Кароль. — И так вчера на шлюх по золотому выбросили.

— Кароль, — обратился я к нему, — вот представь себе, приходит к тебе домой налоговый инспектор или еще какая шишка из волости с претензиями, а у тебя на стене твой парадный портрет с орденом на груди. Рядом фотография, как этот орден тебе вручает сам король. И еще как ты стоишь среди генералов… Так вот без большого парадного портрета они могут на эти фотки, где твоя голова чуть больше ногтя, и внимания не обратить. А большой парадный портрет сразу их внимание привлечет и заставит остальные карточки внимательно рассмотреть. Впечатлятся они до той самой черты, что их сзади делит, и охудеют — мол, какие люди тебя знают! И сразу к тебе с уважением… А?!

И добил я его последним аргументом:

— Платишь-то всего один раз, а память тебе на всю оставшуюся жизнь! И не только тебе, а даже внукам и правнукам.

— Ладно, допиваем пиво и пошли. Не будем время терять, — решился Кароль. — Значит, говоришь, полтора кройцера с пересылкой? — Кароль ткнул указательным пальцем в грудь фотографического художника.

Йозе только радостно подпрыгнул на лавке.

Много времени фотографирование действительно не заняло.

— Чуть повернитесь вправо…

— Глаза в объектив…

— Сделайте умное лицо…

— Сейчас вылетит птичка!

Так и хотелось мне пошутить над Йозе, типа не делай, паря, умного лица — ты будущий ефрейтор. Но я сдержался.

Заодно мы с Йозе заказали переслать нам карточки уже в рамках — в ателье был приличный выбор с любовью сделанных остекленных рамок как из ценных пород дерева, так и просто отбеленных. Только Кароль заявил:

— Я сам себе рамки сделаю. Стусло дома есть.

Адреса для фотографа писал я со слов лесовиков. И на имперском, и на рецком.

Свои фотки я отослал на гору Бадон. А куда еще?

Да, совсем забыл… Перед позированием взял я у Данко шило и вставил в петлицы фельдфебельские звездочки. Пусть Оле погордится перед соседями.

Последний вагон поезда уносил моих друзей в центр империи, и мне стало немного грустно от расставания. Стою теперь в полном одиночестве в суетящейся вокзальной толпе. Все же проверенные были ребята и в походе, и в бою. Даже в борделе.

В борделе особенно. Тюль. Бархат. Ковры. Полированная бронза. Чуть приглушенный свет газовых рожков. Любые напитки. Закуска без ограничений. Чистое постельное белье и вполне приличные девочки, не старухи, но и не малолетки… И на внешность привлекательные. Камасутру они не читали, но работали с огоньком. Только дорого для солдата — спускать за ночь целый золотой. Но воспоминания приятные. Думается мне, что гвардейский фельдфебель над нами так просто посмеялся, отправив в самое дорогое заведение города. Спасибо ему. Но второй раз посещать этот пафосный дом терпимости жаба расход не подписывает.

В общем, делать мне тут пока нечего, и решил я устроить себе тихий час — ночью нам спать практически не пришлось. Но облом. В казарме каптенармус этажа сообщил, что поступило распоряжение перевести меня в офицерский корпус. В итоге вместо сна собирал я свои манатки и сдавал по списку матрасы-подушки-полотенца.

Кстати, обнаружил на тумбочке новую кобуру к револьверу. Открытую. Только кожаный хлястик на кобурной кнопке придерживает стреляющую машинку и хорошо всем видна наградная табличка на рукоятке. Внутри кобуры оказалась записка от Вахрумки. «Не застал. Но думаю, что мой подарок тебе понравится». И его подпись.

Спасибо тебе, дорогой начальник, за нашу спокойную службу в тылу. Все же на чужой войне охреневать в атаках как-то не климатит меня. Но подозреваю, что взамен за такие ништяки потребуют от меня много-много работы. Но… я же все новинки вижу только во сне… Так? Вот и не трогайте меня, когда я сплю. А снов у меня много. Надо, кстати, не только рациональное что-то генералу нашему инженерному подкидывать, но и откровенной фантастикой разбавить, чтобы не смотрели на меня как на оракула. Или стремно такое?.. Вдруг поведутся, а мне потом отвечай?

В офицерском корпусе отвели мне отдельную комнату под черной лестницей. Фактически шкаф. Без окна. Потолок косой, в ширину особо ноги не протянуть… Но длинная. Я доволен. В армии иметь отдельное помещение, которое еще и на ключ закрывается, — это всегда хорошо. Правда, теперь мне будильник покупать придется. Есть ли они тут?

14

И началась моя штабная служба, навыков к которой у меня не было никаких, кроме одной подслушанной в курилке фразы. Еще в той, Российской армии, когда пожилой полковник, жадно затягиваясь, выговаривал молодому майору:

— В войсках ты все знаешь, все уже сам прошел. В батальоне сам себе хозяин. А большие штабы — это для тебя сплошное минное поле. Там надо знать: с какой стороны какие двери открывать надо и через кого конкретного вопрос проталкивать. Там прапор, что возит жену заместителя начальника штаба, по влиянию может оказаться круче любого полковника. А впрочем, думай сам — тебе жить. Для себя я давно решил, что лучше ко мне будут в этом занюханном гарнизоне обращаться «товарищ полковник», чем в высоком штабе «эй, ты, полковник».

А припомнив, сообразил, что на первое время надо сократиться и внимательно озираться по сторонам. А там будем посмотреть…

Вахрумка в штабе встретил меня недовольным взглядом:

— Почему ты до сих пор в рецкой униформе?

— Осмелюсь доложить, господин инженер-майор, но другой мне не выдавали.

— А для чего я тебе два дня давал? — вперил в меня свое белесые глаза майор.

— Адъютант генерала выдал мне увольнительную и сказал, что у меня два дня отпуска, — попытался я оправдаться.

Но уже понимал, что косяка я упорол солидного. И никого не волнует, по какой причине. Армия…

— Виноват, господин инженер-майор. Исправлюсь.

— Вот так-то лучше, — подобрел инженер и накорябал несколько строк на половинке тетрадного листа. — Иди получи хотя бы полевую форму — ее подогнать можно быстро. С остальной амуницией по ходу дела разберешься. Работы много.

Он еще раз внимательно осмотрел меня.

— А кобура, я смотрю, к месту пришлась. Хорошо смотрится.

— Спасибо вам, господин инженер-майор, мне она тоже понравилась, — решил я проявить вежливость по отношению к дарителю.

На вещевом складе старый седоусый старший фельдфебель с тремя медалями на груди и без головного убора только спросил, разглядывая записку:

— Это какой Вахрумка писал?

— Инженер-майор, — ответил я.

— А-а-а… — протянул кладовщик. — Ну, тогда пошли в закрома, кавалер.

— А что есть еще какой-то Вахрумка? — спросил я на ходу.

— Есть Вахрумки и Вахрумки… — загадочно произнес фельдфебель и повел меня внутрь склада.

И в глубине склада, подальше от окна раздачи, он выдал мне под роспись две пары брюк, приталенный китель типа френча, без карманов, на восьми пуговицах с застежкой под горло и отложным воротником. Мягкое кепи. Все серо-песочного цвета, в отличие от грязно-горчичного, принятого в рецких частях. Выдали мне по два комплекта белья. Летнее — с семейными трусами и майкой-алкоголичкой. Зимнее — с кальсонами и нижней рубашкой с длинными рукавами. Полдюжины пар носков. Ремень и портупею черной кожи. Запасные пуговицы с гербом королевства, петлицы черные с белым кантом, звездочки на них и круглые желто-красно-черные кокарды такого же небольшого размера, как и на рецкой форме. И связку подковок на обувь с коробочкой гвоздей. Иголки, нитки трех цветов. Даже дюжину английских булавок.

А дальше пошли непонятки. Сапоги я получил хромовые, офицерские, с приятным уху скрипом. И еще ботинки до щиколотки из шевровой кожи на шнурках. Еще один головной убор. Эмблема тоже досталась с новой арматурой — перекрещенные серебряные молоток и разводной ключ.

Еще по моей просьбе сверх лимита получил я отрез тонкого полотна вместо подворотничков да бязи на портянки.

— Кобура, я смотрю, у тебя есть… — протянул фельдфебель, что-то соображая свое. — Фасонная. Но сойдет.

— Закрытая кобура у меня тоже есть, — сказал я. — Только рыжая. Как и портупея к ней.

— Что-то револьвер у тебя мне незнакомой системы.

— Трофейный. Цугульский. Наградной, — похвалился я.

— Так, значит, ты у нас, выходит, не блатной, а вовсе даже боевой, — удивился кладовщик, будто не видел ранее крест с мечами на моей груди. — А в штабе как оказался?

— Я Вахрумку от плена спас. Он меня сюда за собой и потянул, — вынул я из кобуры револьвер и показал старому служаке надпись на серебряной табличке.

— Отчаянный, я смотрю, ты хлопец, — одобрительно прогудел мой собеседник, возвращая мне оружие. — Однако патроны к этому револьверу достать тяжело будет. Но если будет нужно — найдем. Обращайся.

После того как все мне выданное увязали в аккуратный тючок, кладовщик сказал:

— Ты это, вечерами заходи в трактир «У старой бочки». На соседней улице третий переулок. Любого спроси — покажут. Там у нас фельдфебельский клуб гарнизонный. Офицеры туда не ходят. Солдат с унтерами мы сами не пускаем. По стаканчику пропустим. Расскажешь нам, как там на фронте…

— Да я только в одном бою и побывал, — заскромничал я.

— Уже неплохо, — возразил мне старик. — У других и этого за спиной нет. Им полезно будет послушать.

— Осмелюсь спросить: что у вас за медали?

— Это, — показал он ладонью на свою грудь, — «За усердие в службе», «За четверть века беспорочной службы» и «За храбрость на поле боя». Ее я получил в твоем возрасте за дело под Аграмом. Только теперь вместо нее дают такой вот крест, как у тебя.

И напоследок я получил в подарок брошюру «Правила ношения форменной одежды в Ольмюцкой армии».

На свое служебное место попал только после обеда. Примерки в гарнизонной швальне тоже заняли времени неслабо, хотя, казалось бы, что там мерить? Но записка от Вахрумки оказала на портных и их начальство просто магическое воздействие…

Так как я еще не знал, где питаются в штабе, то обедать сходил знакомой дорожкой в казармы. Заодно все лишнее туда отнес к себе под лестницу.

И вот я весь из себя красивый такой стою на первом этаже дворца перед массивной дверью с табличкой «Чертежное бюро Отдела особых проектов. Начальник бюро фельдфебель С. Кобчик».

— Ну, морды! Лаврентия Палыча на вас нет, — ругнулся я на раздолбайство начальства, устроившего такое облегчение в страданиях шпионов.

И подумал, а вдруг?.. Вполне возможно, так контрразведка ловит шпионов на живца. И такое приглашение червяка на рыбалку тоже меня не обрадовало…

Резко выдохнул и открыл дверь.

Попал в довольно просторный предбанник.

Гнутая напольная вешалка справа у двери.

Два дубовых письменных стола. На них по одинаковому чернильному прибору зеленого камня, совмещенного с бронзовой керосиновой лампой под зеленым абажуром — массивное сооружение. Четыре стула.

Сейф типа железный шкаф в два уровня. На нем стоит простой стеклянный графин с водой литра на три. И пара стаканов.

Мощная решетка в окне между рамами.

Люстра бронзовая же на длинной цепи в три светильника.

Стены покрашены масляной краской в приятный такой для глаз фисташковой цвет на высоту примерно чуть выше плеча. Остальное побелено, как потолок.

На стене висит большая карта королевства. И еще одна, масштабом помельче, — всей империи. Между ними телефон в фигурной деревянной коробке с резьбой.

Дверь в смежное помещение обита войлоком и черной кожей. Из-за нее не слышно ни звука.

Сидящий за столом штаб-ефрейтор бросил газету, вскочил и доложил, как положено:

— Господин фельдфебель, за время вашего отсутствия никаких происшествий не произошло. Личный состав занят черчением. В наличии все пять чертежников. Они в смежном помещении корпят над исполнением задания инженер-майора Вахрумки. Доложил штаб-ефрейтор Пуляк.

— Вольно, — скомандовал я. — Список личного состава есть?

— Так можно же лично с ними познакомиться, — возразил ефрейтор и показал на дверь.

— Не понял… — добавил я металла в голос. — Ты будешь препираться или все же выполнять приказ непосредственного начальника?

Мухой метнулся он к сейфу, загремел ключами и достал оттуда требуемое. Толк будет из парня. Вменяем.

Засада! Все пять чертежников имели звания инженер-саперов. Это все равно что инженер-рядовой. Все из свежего призыва из города. Ефрейтор чертежником не был и исполнял в бюро материально-снабженческую функцию. Служил он уже почти три года при штабе, и все по снабжению.

— Живут чертежники в какой казарме? — спросил я для проформы.

— Никак нет, господин фельдфебель. Дома они квартируют.

— От кого им такие лихие преференции?

— Генерал распорядился.

— Понятно. Сильно блатные перцы?

Ефрейтор только воздух выпустил с силой, сложив губы трубочкой, разведя при этом руками.

— Сам-то из каковских будешь?

— Я, господин фельдфебель, из самых что ни на есть простых. Пролетарий от слова «пролетаю». Сирота я с десяти лет. С детства мальчонкой при складах оптовых на побегушках. Перед призывом в приказчики вышел. Вот в армии решил на сверхсрочную службу остаться. А тут война…

— Почему до сих пор ефрейтор?

— По причине незаменимости, господин фельдфебель. Некогда было унтерскую школу кончать. Я в этом городе все достать могу, даже то, чего в природе нет, — улыбается. — И от вас меня на такие же поручения дергать будут, вы не обижайтесь. Вас я тоже не забуду.

— Кто дергать будет?

— Теперь только адъютант генерала и майор Вахрумка. А к вам меня приставили, чтобы у вас в бюро не было ни в чем нужды, и избавить вас от лишней беготни по инстанциям.

— Кто ж ты такой, Вахрумка? — подумал я. Но, как оказалось, высказался вслух.

— Так вы, господин фельдфебель, этого не знаете? — округлил глаза ефрейтор до полной невозможности. — У нас это каждая собака в городе знает.

— Так и кто он? Я его знаю только как инженера строительного батальона.

Ефрейтор, понизив голос, как бы сообщая мне пикантную сплетню, выдал просто убойную информацию:

— Мать майора Вахрумки — кормилица кронпринца. По нашим обычаям кронпринц ему молочный брат. А кормилица — член семьи. Кормилицам со всем их нисходящим потомством даруется дворянское достоинство.

— А почему тогда у него фамилия не заканчивается на «форт» или «верт»?

— Нет такой традиции у огемцев. Это у вас, в империи, такие заморочки. А у нас все по-простому. Что у дворян, что у простецов одни и те же фамилии.

— Кто такие огемцы? — удивился я.

— Основная народность королевства. Меня, кстати, уполномочили научить вас огемскому языку, который в королевстве государственный, после имперского. За месяц, — опять развел руками, показывая, что он тут ни при чем.

— Ладно, ефрейтор, пошли знакомиться с личным составом.

— Один момент. Я только майору позвоню. Он пожелал лично вас представить чертежникам.

— Что ж, это правильное решение, — пробормотал я под стрекот ручки телефона конструкции «барышня, две тыщи две нули».

Представление личному составу прошло кратко и штатно. Вахрумка объявил, что с этого момента я им царь и бог, воинский начальник и мать родная в одном флаконе. И как им повезло служить под началом такого геройского фельдфебеля, отмеченного самим королем.

Мажоры вежливо выслушали офицера, не перебивая его. Вот и все.

Почему мажоры? А как еще обозвать солдат, только что призванных из вчерашних студентов, которые одеты хоть и в солдатскую форму, но не в хлопчатую бумагу, а тонкий генеральский габардин? Сапоги на них офицерские, хромовые, индивидуального пошива, и фурнитура с пуговицами из натурального серебра. Прически фасонные. Парни все мне ровесники, но… как бы это точнее сказать? Желторотики и маменькины сынки.

Ох и намучаюсь я с ними, пятой точкой чую.

Выведя меня снова в предбанник из чертежной комнаты, Вахрумка мне посоветовал — даже не приказал, скорее вообще попросил:

— Савва, ты их два дня не дергай. Они мне для доклада командованию плакаты чертят. И изменений никаких, даже гениальных, не вноси пока, потому что на полигоне в это же время по этому проекту учебный укрепрайон строят. И будут его обстреливать в высочайшем присутствии из трофейных пушек. Серьезный экзамен для меня. А улучшения в проект мы сможем внести и потом в рабочем порядке. Нам с тобой еще наставление по новой полевой фортификации писать.

Я проникся.

После ухода Вахмурки зазвонил телефон, и приятный женский голос попросил позвать «к аппарату» Найгеля Хила.

Прикрыв «говорливую» трубку рукой, я спросил у ефрейтора:

— Кто такой Найгель Хил?

— Момент, господин фельдфебель. Сейчас позову. — И Пуляк скрылся в чертежной.

Я передал слуховую трубку появившемуся блондинистому пухлощекому мажору и приказал:

— Сорок секунд.

И тот, прижав к уху слуховой рожок, радостно застрекотал в говорительную трубку, торчащую из аппарата, не обратив никакого внимания на мое высказывание.

— Да не, мам, чертим только… ничего страшного… конечно, буду… пусть приготовит, как всегда… — вальяжно ворковал он на имперском языке.

Когда отсчитанные мною сорок секунд прошли, я крутанул ручку аппарата, обрывая разговор.

— Что вы себе позволяете? — взвизгнул мажор. — Я разговаривал с МАМОЙ!

— Сорок секунд вышло, — ответил я нейтральным тоном. — Вернитесь на свое рабочее место и продолжайте выполнять особое задание командования.

— Ваше поведение… ни в какие рамки не лезет! В приличном обществе так не поступают… — начал заводиться солдат, так и не понявший еще, что он уже в армии.

— Встать, смирно! — рявкнул я. — Вы находитесь в армии, а не на танцульках в городском саду. И приказание непосредственного начальника должно выполняться точно и в срок, без пререканий. Что это за солдат такой, ефрейтор? Вы плохо их гоняли. Он даже нормально встать по стойке «смирно» не может. Здесь вам не тут, Хил. Кругом! Марш на место!

Когда за чертежником закрылась дверь, я приказал ефрейтору больше никого из чертежников к телефону не подзывать. И организовать ужин всем нам прямо на рабочем месте. Сегодня будем работать до упора.

А сам пошел в чертежную, которая гудела как улей. Надо же, сколько гула могут воспроизвести всего пять тушек.

Стоило мне войти, все замолкли и разбежались по своим столам.

— При появлении в помещении старшего начальника личный состав его приветствует стоя, на том же месте, где находится, — процитировал я устав. — Кто не понял, будет тренироваться. Если не понял кто-то один, то тренироваться будут всё равно все. Не увижу я у вас усердия — переведу всех на казарменное положение и солдатскую столовую. Особо одаренные поедут на полигон — лопатами по земле рисовать. Ясно всем?

Ответили тихо и вразнобой.

— Не слышу. Ясно всем?

Ну прямо как дети, право слово, только умишка поменьше и писюн побольше.

— Будем тренироваться отвечать, как правильно, пока не научитесь. Итак… Ясно всем? О! Уже лучше, но недостаточно. Еще раз: ясно всем?

Поглядел на притихших цыплят… Точно ведь жаловаться мамкам побегут.

— У нас для выполнения особого — подчеркиваю, ОСОБОГО задания командования остался только завтрашний день и сегодняшний вечер. Возможно, еще и ночь. Кто провалит это ваше первое БОЕВОЕ задание, тот первой же маршевой ротой вылетит на самую передовую, благо она недалеко — три часа на поезде. И окопы для вас там мною уже выкопаны. Не надейтесь на покровительство, никто вас от окопов не отмажет, потому что от вашей плохой работы очень большие генералы сядут в лужу перед глазами его величества. Ясно всем?

На этот раз ответили, по крайней мере, стройным хором.

— А теперь посмотрим, что вы тут наваяли… — взял я со стеллажа готовый эскиз блиндажа в косом разрезе, изображенный в изометрии.

Чертежи мы сдали вовремя. Только чего мне это стоило… Ага, особенно если учесть, что нервные клетки не восстанавливаются.

Для начала я столкнулся с тем, что местные чертежные правила совсем не соответствуют нашим ГОСТам. Быстро свернул свои нравоучения дипломированным инженерам и озадачился информацией. Ефрейтор, как по волшебству куда-то смотавшись на четверть часа, достал мне брошюру на имперском языке по этому вопросу, и я некоторое время охудевал только от формулировок, расплывчатых и излишне велеречивых. Но это все по строительству. А вот по машиностроению все было весьма близко к тому, что у нас. Ну да, строить-то можно и на глазок. А вот машина такого не попустит, работать откажется.

Чтобы отвлечься от этого головняка, подошел к карте.

— Ефрейтор, а где столица Восточного царства?

Тот посмотрел на меня как-то странно.

— Да не пялься ты на меня так. Я рецкий горец. И в школе не учился, — отмазался я.

— На этой карте ее нет, господин фельдфебель. Она намного дальше на восток. Называется Туром. Здесь только Раков изображен. Вот здесь, с краю. Это там, где у врага ставка главного командования.

— Ага… — провел я пальцем по карте. — Близко от фронта.

— Ну, они же пока наступают, — развел руками ефрейтор.

— А как называется народ, который живет в этом царстве?

— Их много там, господин фельдфебель, всех не перечислишь.

— А основные?

— Цугулы, ухна, пацинаки, лякиты, озовши, обдоры и обры. Остальные народы там мелкие и незначительные.

— Главные кто там из них? Ну как у нас имперцы?

— Озовши. Раньше были обры. А общий язык у них до сих пор там оборский.

— А русы, русские есть? Или украинцы какие свидомые?

— Не… Про таких я даже не слыхал. На островах в Северном море какие-то руги у них живут, морского зверя бьют, но те у царя на флоте служат. А вот те, что вы назвали, мне никогда не встречались.

— А ты точно всех знаешь? — усомнился я.

— Господин фельдфебель, — с некоторой укоризной заявил ефрейтор, — если бы вы прослужили, как я, десять лет при оптовых складах на железной дороге, то наверняка бы знали больше меня. Кого там только не встретишь по мирному времени.

И я успокоился. А то мне сон давешний все покоя не давал, что воюю я против своих. Да и правда, кто здесь, в этом мире, мне свои? Выбросил я из головы эти переживания.

Отложил в сторону «правила» черчения, взялся внимательно читать задание Вахрумки. С чего, кстати, и надо было начинать.

Вроде успеваем, но впритык. Никакого ефрейторского зазора.

Мажоры в тот вечер у меня кашей питались. Не солдатской, к сожалению… Из штабной столовой, но на рабочем месте.

Все их возмущения я пресек на корню, заявив, что в следующий раз кашка будет из котла маршевой роты с вокзала. Ну и то, что мы с ефрейтором точно из таких же котелков вместе с ними рубали, поспособствовало процессу воспитания.

И после ужина дал каждому мажору по одной минуте телефонного звонка домой с предупреждением для родных, что они задержатся на службе допоздна. Не хватало мне еще звонков от дежурного офицера с нагоняем, какого лешего родители этих оболтусов беспокоят большое начальство из-за какого-то идиота-фельдфебеля.

Хотя, если положить руку на сердце, не дело это чертить при неярком свете керосиновой лампы. Пусть даже хватило их на каждый стол.

Разошлись в полночь.

На следующий день я сам сел за стол — «изобретать» стоячий кульман и рейсшину. А заодно такую простую вещь, как канцелярская кнопка. А то ватман к столу мажоры по студенческой привычке сапожными гвоздиками прибивают.

Естественно, до обеда не успел все сделать. И, поев в столовой вместе со своими подчиненными, проверил исполнение ими задания и ушел в штабной тир в подвале.

Расстрелял там все патроны из своего трофейного револьвера, кроме одной зарядки барабана.

Показалось мне мало, и ефрейтор, заведующий тиром, выдал мне большой имперский табельный револьвер и кучу патронов, которые я с таким же остервенением сжег довольно быстро. Как во врагов стрелял.

На мишени даже не смотрел особо. Попадал в них, и ладно. Оружие-то незнакомое. Тогда на опушке мне просто повезло. Могло быть и хуже. Вахмурку, к примеру, мог пулей задеть. Тренинг нужен.

Отпустило вроде напряжение. Все же первый раз такими проблемными солдатами командую, что с ними постоянно озираться требуется — а не вздрючат ли меня самого за них. Как говорится, оглянись вокруг себя…

И вот тут устав — это наше все.

Вернувшись на рабочее место, я поставил на стол перед ефрейтором блеснувший латунью трофейный патрон.

— Можешь такие достать?

— Сколько вам их нужно? — повертел мой снабженец патрон в пальцах.

— Хотя бы сотню для начала. Тренироваться мне нужно, чтобы револьвер стал продолжением руки. Но для такого умения сотни патронов сжечь очень даже мало, но хоть что-то…

— Попробуем. — Он вынул потрепанную записную книжку из кармана.

— Кто там у нас на трофейном складе?.. — листал он захватанные страницы. — Есть такой. Отпустите меня до ужина?

— Беги. На ужин не опаздывай.

А сам пошел мягонько подгонять своих мажоров, пугая их работой до утра, если вовремя мне все не сдадут. Нашел я у них мягкое вымя, дергая за которое получаешь питательное молоко работоспособности. Комфорт они любят, буржуи. И вкусно пожрать домашнего.

15

Артиллерийский полигон располагался в двадцати километрах к западу от города. Старый полигон, давно оборудованный не только уставными позициями, но и деревянными павильонами для отдыха и работы офицеров.

В одном из таких павильонов, пока вся толпа генералов и офицеров осматривает на позициях трофейные орудия, мы сейчас развешиваем наше коллективное творчество на веревочках, привязанных к заранее прибитым к чертежам рейкам. Расставляем лавки и украшаем трибуну оратора указкой и графином с водой.

В соседнем павильоне заранее расставляют столы для банкета «придурки» из штабной столовой. Получится не получится у Вахмурки начальство поразить, а на природу большие господа уже выехали… Разве что специалиста по шашлыкам не хватает для полной картины сходства с Российской армией. Не едят в этом королевстве шашлыки, вместо них заранее приготовлены тушеные свиные рульки и ножки. Их останется только разогреть.

Пушки на позициях имели архаический вид. Достаточно сказать, что на них не было никаких амортизаторов и накатников, но зато с тылу у каждой построен из хороших досок вогнутый крутой и высокий пандус, который под действием силы тяжести откатившийся на него хобот станины возвращал обратно на позицию автоматически.

— Короля сегодня, к нашему великому сожалению, не будет. Так что начинаем, — заявил председательствующий на этом сборище генерал артиллерии.

И началось. Бах… бах… бах… бах… по ушам. Хлопки в небе белыми облачками. Вот визга шрапнели из-за дальности мишени слышно не было. И так около часа. Согласно принятому в Восточном царстве регламенту артподготовки пехотного наступления.

Орудийная прислуга носилась как наскипидаренная, выдавая максимально возможную скорострельность орудий. Пустые ящики от снарядов только отлетали с орудийных двориков на боковые брустверы, откуда их полигонные помогальники утаскивали в неизвестном мне направлении. А на позиции притаскивали в восемь рук новые ящики. И все бегом с соблюдением самых жестких нормативов.

Командир батареи — крепенький майор, не выпускающий из рук бинокль, периодически давал указания о переносе огня вглубь цели или перемещения его по фронту.

Наконец установилась тишина, осязаемая такая, хоть ножом ее режь. И вся инспектирующая стая полковников во главе с тремя генералами через полигонную грязь поперлась пешкодралом смотреть результат обстрела.

И мы за ними по знаку Вахрумки.

Я лишь поблагодарил небо, что по недостатку времени так и не обиходил новые хромовые сапоги и ходил еще в своих старых — юфтевых. Застарелая жидкая грязь на полигоне временами стояла выше щиколотки.

Обстреливаемая позиция с полевым инженерным обеспечением была поделена на три равные части.

Новации Вахрумки.

Обычные имперские полевые окопы.

И надземные люнеты и флеши, применение которых кто-то по ретроградности отстаивал, как я краем уха слышал.

Укрепления ниже уровня земли все созданы в две «нитки».

Кто-то шибко умный понаставил в позициях обычные магазинные голые манекены из папье-маше. Для наглядности.

В люнетах и флешах шрапнель выкосила девяносто процентов личного состава манекенов.

В уставных окопах почти половину.

В окопах Вахрумки с козырьками, перекрытиями, блиндажами и ДЗОТами — меньше четверти, и только из тех, кого поставили на открытое место. Все пулеметы на его позиции сохранили свою условную работоспособность.

Пехотный генерал с побагровевшим лицом мрачно ходил по позициям, приказывая адъютантам перевернуть ему то один, то другой манекен. И все больше мрачнел. Потом подошел к генерал-адъютанту Штуру и громко заявил, так чтобы все остальные слышали:

— Тот, кто это все придумал, заслужил «Имперский крест», ибо это заслуга перед всей империей. Готовьте представление императору, я его подпишу. Это просто феноменально по своей незамысловатости, а сколько солдатских жизней сохраняет. А вы что думаете?

— Я согласен с вами, — поддержал пехотного и артиллерийский генерал. — Шрапнель перестала быть панацеей от всех бед на поле боя. Теперь нужны другие снаряды для прорыва пехотных укреплений. То ли дело в прошлую войну с республикой… — мечтательно закатил он глаза под кустистые брови. — Те в красных штанах и голубых мундирах прут на нас как на параде, плотными колоннами, а мы их сверху шрапнелью посыпаем… Как траву косой. Кончилось золотое время артиллерии. Пишите, Штур, представление. Я его тоже подпишу, кто бы этот гений ни был.

Довольный Штур только руки поднял, как бы сдаваясь перед авторитетом двух полных имперских генералов.

— Представление непременно будет уже завтра, господа. Вы его увезете с собой к императору. А сейчас я всех прошу вернуться в павильон, где автор этих новых полевых укреплений прочитает нам свой доклад. Надеюсь, что он будет краткий, и на обед мы не опоздаем, — и при этом Штур выразительно посмотрел на майора Вахрумку. — А после обеда для вас приготовлен сюрприз. Какой — сейчас не скажу, сами увидите.

Доклад прошел на ура. Вахрумка уложился в двадцать минут и сорвал генеральские аплодисменты, а также заключительные уверения какого-то инженер-полковника (как подсказали — из штаба Западного фронта), что теперь война с Республикой, временно перешедшая в позиционную фазу, получит новое дыхание.

— Ибо сохранение личного состава в траншеях — это сохранение рабочих в тылу, которых бы призвали из-за больших потерь. Следовательно, произойдет повышение нашего экономического и военного потенциала. Ибо нынешние войны, как бы нам от этого ни становилось грустно, выигрывают не столько солдаты, сколько заводы и транспорт. Даже самый стойкий солдат с самым совершенным пулеметом не выиграет битву, если ему вовремя не подвезут патроны, — закончил он свою речь.

Наглядные пособия, изготовленные в моем бюро, пришлись очень даже в кассу. И мысленно я себе поставил плюсик по службе. По крайней мере, выдержал экзамен на руководителя структурного подразделения. До этого я служил в штабе как бы в аванс.

Потом для высоких чинов был банкет в павильоне, а нас покормили на полигонной кухне, чем мои мажоры были весьма недовольны. Пришлось им напомнить, что солдат должен стойко переносить все тяготы и лишения воинской службы. А для банкетного стола с генералами они все, несмотря на высокопоставленную родню, еще рылом не вышли, то есть чинами.

— Так что служите и обрящете, — закончил я свое нравоучение. — И учтите, вам еще павильон, где доклад делался, от грязи отмывать, что полковники сапогами натащили.

О-о-о! Такого охудения в глазах человеков я давно не видел. Даже если на это выделят полигонных помогальников, то я откажусь — пусть мажоры грязной тряпкой елозят… в габардине. Им полезно.

Пока длился генеральский банкет, полигонная обслуга заклеила обрывками газет «ранения» манекенов и вновь расставила их по позициям, едва успев к тому времени, когда слегка поддавшая сытая и добрая высокая комиссия вновь нарисовалась на орудийных позициях.

— Ну и где ваш сюрприз? — спросил генерал артиллерии Штура.

Тот вытянул за цепочку из нагрудного кармана кителя плоские золотые часы, щелкнул крышкой, с удовольствием прослушал пять музыкальных тактов и лишь потом ответил:

— Да с минуты на минуту ожидается. С запада. Отсюда хорошо будет видно. Проявите воинское терпение, господа.

И точно, через пять минут на фоне кучерявых облаков сначала появилась хорошо различимая точка, которая по мере увеличения превращалась в розовый дирижабль полужесткой конструкции с низко подвешенной длинной гондолой.

Плавно спустившись на две сотни метров от земли, дирижабль прошел над отведенными для испытаний позициями и сбросил на каждую по два десятка шариков. И вскоре там раздались взрывы.

— Вот чего только для убийства человека не придумают, а на скотину один нож, — озадаченно произнес генерал пехоты.

— Впечатляет? — спросил генерал Штур.

— Да не то слово. Выходит, теперь и окопы нам не помогут?

— Сейчас сами все увидим, — пообещал Штур.

После бомбардировки дирижабль отошел к дальнему восточному углу полигона и сбросил у мачты причальный конец, обильно полив с неба водой подбежавших к канату полигонных помогальников.

Я сразу своих чертежников погнал, чтобы они, взяв у полигонной обслуги шесты, отметили на разбомбленной позиции самые крайние попадания по центрам воронок. А потом промерили рулеткой расстояние между ними. И все записали и зарисовали. С каждой воронкой.

— Ты что-то задумал, фельдфебель, признавайся, — навис надо мной Вахрумка, незаметно отойдя от генералов и глядя на то, как мои мажоры бегут по полигону, смешно поднимая колени.

— Так точно, господин инженер-майор, хочу доказать неэффективность такого бомбометания на ваши позиции, — прогнулся я перед непосредственным начальством.

— Это ты здорово придумал, хвалю, — заулыбался инженер, который, как оказалось, также ничего не знал о сюрпризе генерала Штура. — А почему ты думаешь, что бомбардировка с воздуха оказалась неэффективной? Отсюда же ничего не видно.

— Осмелюсь пояснить, господин инженер-майор, просто я внимательно смотрел, как летят эти шарики к земле. С большим рассеиванием от воображаемой вертикали. Эти… гм-гм… на дирижабле которые, посчитали, что кидают свои снаряды в безвоздушном пространстве, а воздух имеет разную плотность на разной высоте. Это я как горец утверждаю, по собственному опыту. Я часто видел, как камни в горах падают. Вы, прежде чем допускать летунов к своим позициям, потребуйте от них указать на плане точное место, в которое они целились. Думаю, обнаружится много сюрпризов и для них.

— Резонно, — покачал головой Вахрумка. — Вот… бегут уже летуны докладывать о своих успехах.

К передней гондоле дирижабля прислонили лестницу, по которой спустились три офицера в черной коже и вполне себе привычных для меня фуражках с белым верхом и мелкой рысцой побежали к батарейной позиции. Где наверняка сверху заметили генералов.

Когда они подошли на такое расстояние, что можно было разглядеть их лица, то я не выдержал и засмеялся.

Вахрумка посмотрел на меня с некоторым удивлением.

— Кругом знакомые все лица, господин инженер-майор, — пояснил я свое поведение. — Крайнего-левого не припоминаете?

Вахрумка не стал ломать свои глаза и посмотрел на воздухоплавателей в бинокль. Хмыкнул пару раз и сказал мне, понижая голос:

— Его сиятельство собственной персоной… И уже лейтенант… Интересно. За какие такие заслуги его произвели раньше срока?

— Наверное, за вовремя украденную идею, — ляпнул я и осекся: язык мой — враг мой.

Вахрумка посмотрел на меня и ничего не сказал, только покачал осуждающе головой. Или мне так показалось.

— Когда ты успел ему подкинуть идею кидать бомбы с дирижаблей?

— Еще на перевале, господин инженер-майор, помните, над нами точно такой дирижабль проплывал. Еще вся работа в батальоне тогда встала.

— Да, припоминаю что-то… Но при чем тут граф?

— Вот тогда я и подумал, что с такого грузоподъемного аппарата можно легко разбомбить все наши позиции, которые мы настроили на перевале. И высказал это вслух. А рядом со мной, кроме этого юнкера, никого не было тогда.

— Подойдем поближе, фельдфебель, послушаем этих хвастунов.

— Господин инженер-майор, осмелюсь спросить: а в королевской армии свои дирижабли есть?

— Опять что-то придумал? — Весь его вид показывал: за что мне это наказание?

— Есть идеи, только я бы не хотел, чтобы слава досталась графу. Лучше уж вашему королевству.

— Есть у нас пара разведывательных аэростатов с одновинтовой машиной для корректировки огня артиллерии, но они намного меньше этого аппарата. И грузоподъемность у них слабая. Дирижабль не может поднять в воздух груз больше половины собственного веса… — И тут инженера что-то озарило. — Есть еще один недостроенный. Сугубо экспериментальный. Но с начала войны на него перестали отпускать субсидии.

— А можно мне будет на него посмотреть?

— Всё. Молчи, фельдфебель. Все такие разговоры потом, — оборвал меня Вахрумка, потому что мы уже подошли к свите.

Летуны гордо отчитались перед генералами об «уничтожении полевых объектов бомбардировкой с воздуха, что является абсолютной новинкой в военном деле и может быть с успехом использовано против превосходящего врага для остановки его наступления».

Но тут вылез вредный Вахрумка и попросил летунов показать на плане, куда они целились, когда бросали свои бомбы. Вахрумку поддержали генералы. И капитан — старший из команды дирижабля нехотя начертил на его схеме три кружочка.

— А вы с большей высоты бомбить можете, капитан? — спросил его генерал артиллерии. — А то на таком расстоянии с такой малой высотой цели я собью ваш пузырь с третьего шрапнельного выстрела. С этой вот позиции. — Он похлопал рукой в перчатке по казеннику трофейной пушки. — Две сотни метров как раз подходящая высота для срабатывания вышибного заряда.

— Осмелюсь доложить господин генерал, — отчитался покрасневший капитан, — с большей высоты бомбить полевые позиции можно, но соответственно возрастает рассеивание падающих снарядов и снижается точность бомбометания.

— А если по вашему аппарату, капитан, залпом выстрелит целая рота, а то и батальон? Что тогда? — это уже генерал пехоты вставил свои пять копеек. — С двухсот метров даже косорукие солдаты по такой большой цели не промажут.

— Ваше превосходительство, — четко ответил командир дирижабля, — мелкие дырки от пуль не нанесут большого вреда летательному аппарату. Даже если весь батальон и попадет в баллон, то у нас все равно останется положительная плавучесть и мы сможем уйти на безопасное расстояние. Небольшой ремонт, и мы снова в строю.

— А если они будут стрелять по гондоле управления и выбьют весь экипаж? На таком расстоянии это вполне вероятно, — не отставал от него пехотный генерал.

— Тогда мы все умрем за нашу родину со словами верности нашему императору, ваше превосходительство, — вылез с ответом инженер-лейтенант граф Клевфорт.

— Никто не сомневается в вашей храбрости, лейтенант, — оборвал его генерал Штур.

— Лучше пойдем смотреть причиненные вами разрушения на месте, — предложил генерал пехоты и, как бы раскаиваясь, обратился к Штуру: — Если вы не против, конечно, как приглашающая сторона раскрыть, так сказать, тайны вашего сюрприза.

— Я только «за», — ответил генерал-адъютант короля и повернулся к воздухоплавателям. — И вы все за нами, не отставайте.

Летуны, наверное матеря про себя всех возможных генералов на свете, поперлись за свитой в грязь в своих щегольских ботинках с крагами. На что сухопутные офицеры только посмеивались — им в сапогах было все нипочем.

На позициях все выглядело откровенно жалко. А воткнутые в мелкие воронки шесты наглядно показали чудовищный разброс попаданий, да еще вдалеке от того места, куда воздухоплаватели целили. В сами траншеи попали только три бомбы, да и то, вероятно, случайно. И одна такая даже не взорвалась. Вообще неразорвавшихся снарядов оказалось почти четверть от сброшенного количества.

— М-да… — заявил полковник с Западного фронта. — Не умеете пока.

— Господин полковник! — пылко воскликнул граф Клевфорт. — Все дело в несовершенных терочных запалах сбрасываемых снарядов, но мы работаем над их усовершенствованием.

— И поэтому бомбите с двухсот метров, — кивнул генерал артиллерии. — Иначе они у вас в воздухе взрываются. Понятно… Лучше бы вы усердно работали над взрывателем, который срабатывает при ударе о землю. С моряками посоветуйтесь. У них давно есть такие взрыватели, что даже при соприкосновении с водой срабатывают. Им они не нравятся, а вот вам в самый раз пойдут.

— Будет исполнено, ваше превосходительство, — граф вскинул руку к козырьку.

— Кобчик, — заметил меня генерал Штур и подмигнул мне левым глазом, — а ты что про это все скажешь?

И генерал обвел рукой рассматриваемые комиссией позиции.

— Осмелюсь доложить, ваше превосходительство, у меня пока нет дельных мыслей, так как я не знаю всех возможностей этого дирижабля, — вытянулся я в струнку. — Но, судя по оставленным воронкам, инженерно оборудованные полевые позиции инженер-майора Вахрумки с честью выдержали и это испытание. Бомбы весом меньше пятидесяти килограммов и применять по ним не стоит. А учитывая поражение манекенов, очевидно, что осколочное действие от примененных бомб практически никакое. Даже слабее шрапнели. Пока это просто выброс ресурсов на ветер. Но это мое личное мнение, экселенц, которое может быть и неправильным.

Штур угукнул в ответ и покатал сапогом неразорвавшийся чугунный шарик.

— Это что? Гранаты из старых арсеналов времен республиканской революции у соседей? — грозно спросил он летунов. — От медных гладкоствольных пушек?

— Ничего другого нам не дали… — развел руками воздухоплавательный капитан.

— Начинка — черный порох?

— Так точно, экселенц. — На командира дирижабля стало неловко даже смотреть.

— Так, — подвел итог Штур. — Бомбардировку укрепленных позиций с воздуха до появления нормальных снарядов считаю преждевременной. Нечего врага смешить.

Генералы с ним согласились, а полковников с летунами никто и не спрашивал.

О как оно! Нажил я сейчас врагов себе с этим Штуром на пустом месте. Как пить дать. «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь». Гениально сказано.

16

Я все же проявил твердость и убедил Вахрумку отправить моих мажоров в нормальный учебный лагерь на курс молодого бойца, чтобы хоть как-то привести их в военное состояние без постоянного ручного управления с моей стороны. Штаб все же воинское образование, а не детский сад. Прибегнул даже к шантажу: либо моя нормальная ударная работа с его наставлением по полевой фортификации, либо мне самому дрючить мажоров до кондиции, а это отнимет почти все мое время. А иллюстрации для граверов я и сам могу начертить. Легко. Особенно в отсутствие любимого личного состава.

Показал ему еще свой проект переоборудования чертежного бюро кульманами и прочей новой оргтехникой, что также требует времени на внедрение. В месяц как раз уложусь при должном финансировании.

Но закралось у меня подозрение, что вопрос с мажорами решился быстро и относительно легко только потому, что приезжие имперские генералы выразили Штуру свое неудовольствие по поводу их внешнего вида и возмутительного гражданского поведения. О чем с недовольным видом тот при случае выговорил мне же как мою недоработку. Так что по горячим следам Штур охотно наложил на мое прошение свою грозную резолюцию. И, как я подозреваю, почти все разборки с их влиятельной родней взял на себя.

При попытках этой родни наехать лично на меня по телефону я включал тупого фельдфебеля-горца. Не положено. Устав. Дисциплина. Идет война. Родина в опасности… Для убедительности в свой имперский язык включал сильный рецкий акцент. Даже адъютант Штура впечатлился их жалобами на меня, о чем мне с восхищением высказал как-то.

На пятый день после полигонных страданий штаб-ефрейтор сопроводил всех моих мажоров по железной дороге в летний лагерь. Генерал Штур выбрал им место учебы, дислоцированное подальше от города, но в сторону тыла, чтобы чадолюбивым маменькам туда было крайне неудобно ездить, а сердце за кровиночку не болело и с жалобами они не надоедали. И я вздохнул с облегчением. И вообще мне бы в подчиненные кого-нибудь попроще, повульгарнее…

И еще из приятного. Я получил нежданную премию в двадцать пять золотых кройцеров за идею железнодорожных орудий. Целое состояние для простого фельдфебеля, в месяц получающего жалованье чуть меньше трех золотых.

Королевские инженеры оказались на высоте. За прошедшее время в городском депо ударными темпами успели наваять пять вундервафлей железнодорожного хода из длинных 48-калиберных 120-миллиметровых морских скорострелок, оборудованных гидравлическими амортизаторами и накатниками. Морская артиллерия в империи вообще развивалась с большим отрывом от сухопутной, которая в большинстве своем амортизации стволов еще не имела. Так что эти стволы королевским приказом взяли готовые с завода, решив, что новые орудия для строящегося минного крейсера еще успеют поставить на верфь, а оборона столицы важнее. Враг у ворот!

Полевые испытания показали дальность стрельбы чугунной болванкой до двенадцати километров, а морским фугасным снарядом — до девятнадцати. Срочно ваяли на патронном заводе укороченный фугасный снаряд для сухопутного применения с усиленным осколочным действием и большей дальностью выстрела, по расчетам — до двадцати двух километров.

Первое боевое применение вундервафлей на железном ходу прошло успешно, учитывая, что вся стратегия восточного фельдмаршала Смигла сводилась к генеральному наступлению его войск вдоль железных дорог, а остальные направления являлись как бы поддерживающими. Две железнодорожные пушки с безопасного для себя расстояния за полчаса превратили захваченную цугулами приграничную узловую станцию в мелкое крошево, чем сорвали новое наступление войск Восточного царства, подняв в небо три состава с боеприпасами, которые, детонировав, разнесли в округе все, что не успели уничтожить большие морские снаряды. Командир дивизиона (а каждая такая пушка считалась батареей) стал кавалером Рыцарского креста. О нем писали в газетах. Остальных также не обошли наградами, только без лишней помпы.

С восьмидюймовой мортирой еще шли отладочные работы. Там какие-то проблемы вылезли с устойчивостью платформы из-за большей тяжести орудия. В итоге поставили ее на две многоосные ходовые части от списанных паровозов и нормально утащили на дальний полигон. Результаты пока не объявлялись.

Я не удержался и сказал Вахрумке, что такая мортира хороша будет только в наступлении при прорыве очень серьезных укреплений. А в обороне города ей просто не найдется достойных целей.

На что майор лишь пожал плечами:

— Теперь это любимая игрушка короля.

И вопрос закрылся сам собой. Такая мортира пока была одна, но назвалась уже громко — Первый его королевского величества лейб-гвардии мортирный полк особого могущества. И шефом этого полка являлся сам король. Следует ли думать, что вторая железнодорожная мортира станет вторым таким гвардейским полком, я не знал, но подозревал, что такое вполне возможно. Пострелять во врага с безопасного расстояния и при этом числиться крутым фронтовиком желающих немало найдется в его придворном окружении. Ну и высокие категории чинов там как бы в обязательном приложении — гвардия! А королю всегда можно будет потом хвастаться, что он даже свою гвардию не пожалел — кинул в прорыв.

Показывал адъютант Штура мне даже эскиз эмблемы новых гвардейских войск. Сквозь серебряное железнодорожное колесо просунуты золотые скрещенные пушки. Обшлага и петлицы черно-красные. Парадный мундир гвардейский уже шьют на первый расчет. К гарнизонной швальне не протолкнуться. Ладно еще, мои заказы успели сделать, а так бы я был хорош. Особенно без шинели в преддверии поздней осени.

Незаметно я солидно оброс барахлом, совсем лишним в быту солдата. Выкроив как-то вечерок, собрал все шмотки, что у меня относились к рецкому стройбату, и вместе со старым ранцем отослал почтой на гору Бадон — там они целее будут.

За неделю ударными темпами инженер-майор написал «Наставление по применению новой полевой фортификации», а я изготовил к нему все многочисленные иллюстрации и чертежи. Добавил в текст только необходимость построения траншей пологим зигзагом на случай флангового обстрела шрапнелью и обустройства заграждений третьим рядом кольев с колючей проволокой (послезнание — великая вещь). Вахрумка с добавлениями согласился, и поехало все в типографию за авторством инженер-майора Вахрумки под редакцией генерал-адъютанта Штура. Ну и меня на последней странице упомянули мелким шрифтом там, где выходные данные — «автор иллюстраций фельдфебель С. Кобчик». Вот так вот. «В ЦК помирают, и мне нездоровится», как любил приговаривать мой дед.

В день выхода первого тиража «наставления» Вахрумка подарил мне золотые часы плоской луковкой с двумя крышками. Один в один, как мой трофей, отобранный бароном. Символично. И приятно.

Но мне все не давала покоя нахлынувшая на меня еще на перевале любовь к дирижаблям и тот факт, что ставка главнокомандования Восточного царства находится всего в трехстах километрах от линии фронта. Как соблазнительно все это совместить…

Случай часто решает все. В отдел к Вахрумке поступил списанный с флота по ранению моложавый капитан-лейтенант с Солдатским крестом в петлице и протезом вместо левой руки — последствиями первого морского сражения с островным флотом на северных морях. Победу в этом сражении каждая сторона приписывала себе. Но, как я думаю, стороны просто разошлись каждая при своих повреждениях, когда кончился световой день.

Случайно разговорился со мной моряк в столовой, и мы, что называется, зацепились языками, и результатом нашего совместного творчества стала нормальная пятидесятикилограммовая авиабомба. Ну, почти… Типовой шестидюймовый фугасный снаряд с приваренным к нему примитивным коробчатым стабилизатором. И тем самым морским бракованным снарядным взрывателем, который срабатывал от соприкосновения даже с водной поверхностью. Тех оказалось богато на складах, и моряки сами не знали, что с ними делать. Преждевременный взрыв такого снаряда на поверхности толстого броневого листа линкора разве что пару заклепок выбивал. Эти взрыватели в настоящее время на флоте активно заменяли на более тугие, что взрывались после пробития броневого пояса корабля.

На заводе в шумном цеху под громкий стук парового молота старый инженер возразил только против газовой сварки на снаряженном пироксилиновым порохом снаряде.

— Проще и безопасней, господа, несколько сквозных отверстий на станке высверлить и закрепить заранее склепанный стабилизатор на длинные болты. На него же не обязательно пускать хорошую сталь? Пойдет любая. Изделие же одноразовое, как я понимаю.

«Ну да, а электрической сварки тут пока нет, — подумал я, — и еще долго не будет. А газовая огнеопасна».

— Да хоть кроватное железо, — ответил я заводскому инженеру. — Тут главное, чтобы этот стабилизатор в падении от сопротивления воздуха не сорвало.

Тем же вечером служебная записка с чертежами и описанием нового типа авиабомбы легла на стол Штура. И тот дал добро на производство опытной партии, курирование которой возложил на нашего моряка. И правильно. Я для этой миссии и чином не вышел, и инженерной грамоты в нужном объеме не имею. Все что умею — внешний вид нарисовать. Ну, иногда еще и конструкцию. Не больше.

Полигонные испытания с разведывательного аэростата показали вполне приемлемую точность и достаточное могущество нашей авиабомбы для разрушения полевой фортификации. Даже блиндажи в два наката не спасали манекенов от сорокавосьмикилограммового подарка с неба.

По незнанию реалий, не отходя от полигона, огребли мы с каплеем знатных звиздюлей от инспектора артиллерии королевства, потому как на складах, оказывается, полно хранится старых семидюймовых снарядов от артсистем, которые уже лет десять как сняли с вооружения, а шестидюймовый калибр сейчас самый востребованный на флоте, да и в армии стоит на вооружении корпусной артиллерии.

Ну нам-то все равно: семь так семь… Больше оно не меньше. Хотя, как пояснил мне каплей, взрывчатка в старых снарядах много слабее по своей бризантности. Но это нам монопенисуально. Все равно переделки — это временная мера. Почувствует генералитет вкус к бомбардировкам, станут заводы авиабомбы делать специально. Тут к бабке не ходи.

Бомбу в целом приняли к производству и выделили необходимые ресурсы. Назвали ее «воздушным снарядом капитан-лейтенанта Плотто» или просто «бомбой Плотто», а меня поздравили со званием старшего фельдфебеля. Таким образом, с третьей звездочкой в петлицу достиг я своего потолка военной карьеры. Чуть больше чем за полгода. Надо снова идти к Данко и слать «родне» новый портрет.

Пользуясь случаем, я напомнил своим кураторам о недостроенном в городе большом дирижабле. Штур поморщил лицо, проехался по склочному характеру изобретателя, но дал добро на осмотр его пригодности к переделке в бомбардировщик. Но при условии, что это займет разумное время, потому как после войны он уже никому не нужен будет.

В тот день с деревьев стали облетать первые желтые листья.

На Восточном фронте образовался стратегический «тяни-толкай» по принципу «сопка наша — сопка ваша». Случилось такое дело примерно на линии построенного Вахрумкой укрепрайона, который не давал врагу совершить обходной маневр в тыл стационарным фортам, прикрывавшим железную дорогу и мост через реку Слави. Южнее него, за дикими болотами, отогузская пехота не только остановила, но даже несколько потеснила цугулов обратно, хотя и не до границы. Севернее до самого берега моря простирались сплошные болота, до зимы непроходимые. Да и то, это если зима будет суровой и лед намерзнет достаточной толщины. Там пока даже разведчики не шарились. Ни наши, ни их. Каждая сторона считала этот участок непригодным для маневров сколь-нибудь значимых войск.

По-прежнему оповещение населения о происходящем на фронтах было весьма слабым и фрагментарным. Военных корреспондентов как таковых в местных газетах еще не было. Журналисты предпочитали осаждать только большие штабы.

Для обывателя пока не произошло никакой разницы в образе жизни по сравнению с мирным временем. Разве что людей в военной форме в городской толпе существенно прибавилось. И пару дворцов местная патриотическая аристократия выделила под госпитали. Раненых стало много. Ну и чисто гражданские поезда стали реже ходить. Сам видел, как вагоны третьего класса брали штурмом. Первый и второй класс охраняла полиция, усиленная солдатскими патрулями.

Хорошее осеннее утро. Однако насладиться им мне мешала похмельная маята, так как вчера я сознательно проставился в фельдфебельском клубе. Уже понял местную службу, где от фельдфебелей часто зависит намного больше, чем от самого высокого начальства. Особенно в части добычи всяческих ништяков и сбора информации. Просто идеальное место для шпиона. Контрразведки как таковой, как я разобрался, тут еще не существовало в принципе. А гриф секретности относился лишь к некоторым документам. Так что если входишь «в круг», то знаешь много.

К тому же ничего особого от местного изобретателя я не ждал. Теплилась робкая надежда, что вдруг он окажется местным Цеппелином? Все, что меня интересовало в его аппарате, это дальность и грузоподъемность.

Мой ефрейтор, как всегда, был непробиваем. Направо — направо, налево — налево. Через задницу — и так ему сойдет.

Каплей Плотто пребывал в слегка возбужденном состоянии, предвкушая что-то необычное.

И только Вахрумка выглядел недовольным тем обстоятельством, что и этот проект также посчитали особым и… повесили на него. А кто виноват? Один неугомонный фельдфебель.

Огромный ангар размещался на самой окраине города, за заводским поясом впритык к окружной железной дороге.

Наша коляска остановилась перед закрытыми воротами эллинга, и ефрейтор борзо побежал разыскивать хозяев.

Каплей, пользуясь паузой, набил свою трубку крепким морским табаком, на что некурящий Вахрумка поморщился, но ничего тому не сказал.

Вплотную к высокому ангару примыкало большое поле, как два футбольных примерно. В его центре торчала ажурная деревянная вышка с площадкой и мачтой. С мачты свешивался красный вымпел, показывая безветренную погоду. Я подумал, стоит ли подсказывать конструкцию и применение аэродромного «колдуна» для точного показателя направления ветра или пусть и дальше так живут, как жили? Вон Вахрумка мной недоволен, что я его законного отдыха лишил. Или планы какие-то обломал я ему, что он строил себе после издания «Наставления»?

Ожидание затянулось, потому как ефрейтор нашел у ангара только сторожа — седого старого дядьку с одноствольным дробовиком в руках.

Мы выбрались из коляски. Вахрумка набросал записку на листке из блокнота. И отправили на экипаже ефрейтора по указанному сторожем адресу с приказом доставить этого чертова изобретателя на место, буде он даже с бабой спит.

— А для чего эта вышка посередине поля, господин капитан-лейтенант? — решил я скрасить ожидание беседой, а заодно хоть как-то залегендировать мои послезнания о дирижаблях.

— Понимаешь, Савва, — с удовольствием начал свои пояснения моряк, выпустив клубы сладковатого дыма ароматизированного медом табака, — воздухоплавательные аппараты, которые легче воздуха, крепко мотает сильным ветром, когда они на привязи. Так что приходится ставить такие мачты для их причаливания, вокруг которых они могут свободно вращаться, как флюгер…

Импровизированная лекция продолжалась больше получаса, и я почерпнул из нее много чего для себя нового, такого, чего не было в тех книгах, которые я читал «в прошлой жизни». Видимо, авторы этих книг посчитали такие сведения излишней «полировкой заклепок», неинтересной массовому читателю. Да и рассказчик каплей был очень хороший. И я с сожалением встретил глазами коляску, которая привезла к ангару ожидаемого изобретателя — всклоченного язвительного человека среднего возраста по фамилии Гурвинек.

Ангар был огромным, но скелет дирижабля, стоящий в нем, казался еще больше. Он был очень похож на скелет кита, выброшенного на сушу.

— Сами видите, — довольно злобно проводил для нас изобретатель экскурсию по останкам своего детища, — аппарат в семидесятипятипроцентной готовности. Осталось только сделать раздельные баллонеты для газа и оболочку. И можно взлетать. Хотя я предпочел бы еще новую компактную паровую машину. Она на треть меньше весит, и мощность ее больше. Машину Айбаха, к примеру, которую он показывал в прошлом году на имперской сельскохозяйственной выставке.

— Машину для парового трактора? — уточнил Вахрумка.

— Да, ее. Это же не дефицит. А облетать готовый аппарат можно и на той машине, что стоит у меня.

Я постучал ногтем по кольцевой ферме.

— Алюминий?

— Нет. Алюминиевая бронза, — ответил мне создатель этого монстра. — Алюминий слишком мягок, чтобы выдержать такую конструкцию без деформации. Но алюминиевая бронза также не без недостатков. В отличие от чистого алюминия, она коррозирует, поэтому требуется анодировка всех деталей. Любое другое покрытие, к примеру пропитанная лаком перкаль, ведет к увеличению веса аппарата.

Вообще вид у мастера Гурвинека какой-то всклоченный, ершистый. Он весь был как дикобраз, ощетинившийся иголками, со всех сторон не ожидая для себя ничего хорошего.

— Анодировка это что-то типа воронения в оружии? — задал я вопрос на публику, типа не знаю я, что такое анодирование.

— Примерно так, если на пальцах объяснять, — отмахнулся от меня изобретатель.

Что ему какой-то фельдфебель. Пусть даже и старший.

— Каков будет подъемный вес вашего дирижабля? — заинтересованно спросил каплей.

— Как всегда, половина веса самого аппарата, — тут же ответил Гурвинек. — Это закон воздухоплавания. Расчетный объем газа в баллонах — тридцать две тысячи кубических метров. Такой большой дирижабль еще никто не строил, — гордо добавил он.

— Простите, мастер, — вмешался я, — господина капитан-лейтенанта интересует, скорее, свободная полезная нагрузка, за вычетом веса необходимых грузов и экипажа.

— Две тонны в гондолах. Максимум.

— А если использовать пространство под оболочкой между гондолами? — спросил я, припоминая историю цеппелинов в моем мире.

— Так никто еще не делал, — резко ответил мастер, как бы обрезая тему.

— Но у вас конструктивно предусмотрен переход между гондолами внутри оболочки? — не отставал я.

— Предусмотрен. В войлочной обуви. Потому как там возможно образование смеси воздуха и стравленного с баллонетов светильного газа. А это огнеопасно.

— Почему же нельзя сделать там грузовой отсек?

— Потому что когда будет натянута оболочка на каркас, то не будет никакой возможности для погрузки-разгрузки в этом объеме. Только в гондолах. Можно, конечно, прицепить и третью гондолу, но ее вес почти весь дополнительный груз съест сам. Так что смысла не вижу.

— А если нужно будет только подвесить груз небольших габаритов? Но много. Снизу. Разгружать не потребуется. Он сам упадет с высоты.

— Бред, — сказал, как слово выплюнул, Гурвинек.

— А я бы посоветовал вам, мастер, все же прислушаться к фельдфебелю и изыскать такую возможность. Ибо только от нее зависит, будет у вас дальнейшее финансирование этого проекта от армии или нет, — веско сказал Вахрумка, давя на самое больное место изобретателя.

— А где я теперь достану кишки с сорока тысяч коров для оболочки баллонетов? Чтобы они газ не стравливали. Армия обеспечит? — взвился изобретатель.

— Судя по тому, как в последнее время в империи развивается консервная промышленность на нужды армии, — ответил ему капитан-лейтенант, — то армия вполне в силах такое количество вам обеспечить. Не за один подход, но в течение какого-то времени точно.

— Где мне расписаться кровью? — устало сказал мастер Гурвинек.

Но глаза у него потеплели.

— Вот здесь, — спокойно ответил Вахрумка, доставая бумагу из планшета. — В подписке о неразглашении военной тайны.

Курировать этот проект с удовольствием взялся каплей.

Через две недели прекрасным погожим днем под первые красивые редкие и пушистые снежинки состоялся на вокзале пафосный митинг и манифестация.

Король на фоне длинных орудийных жерл раздавал на перроне гвардейские знамена железнодорожным артиллеристам и принимал их торжественные клятвы.

Пушечные дивизионы также стали лейб-гвардией, как и мортирные полки. И также с эпитетом «особого могущества».

Как я и подозревал, когда склепали вторую восьмидюймовую мортиру, она тоже стала отдельным полком. Шушукались меж собой заводские, что им привезли в депо ствол аж десятидюймовой короткой пушки. Ее сняли со старого, списанного уже броненосца. Специально для переделки в гаубицу на железном ходу.

Король так развлекается или реально к наступлению готовятся?

Шеренги пушкарей в черной коже и красных штанах коленопреклоненные перед склоненными к королю знаменами со слезой на глазах клялись биться с врагом до последней капли крови. Свои кожаные шлемы, так похожие на советские танкистские середины тридцатых годов, они повесили на сгиб левого локтя. На шее у каждого очки-консервы. Из холодного оружия у всех только короткие морские кортики.

Потом король вручал боевые стяги знаменосцам новых гвардейских полков и отдельных дивизионов.

Паровозы шипели и фыркали белым паром.

Орудия гордо старались проткнуть небо.

Король на этом фоне красиво позировал.

Фотографы изводили магний на вспышки.

Экзальтированные дамочки падали в обморок от избытка чувств на руки сопровождающих их мужчин. Что удивительно, ни одна не промахнулась.

Не хватало только берущей за душу и трясущей ее музыки типа «Вставай, страна огромная…» из черной тарелки репродуктора над перроном.

Что-то сдвинулось в бюрократических шестеренках королевства в сторону активизации внутренней пропаганды. Скорее всего, то, что вопреки довоенным планам война все-таки неопределенно затянулась. В штабе об этом половина разговоров велась в столовой.

Полагаю все же, что первым маленьким камешком, столкнувшим мощную лавину пропаганды, явился сопровождающий нас на укрепрайон Данко Шибз с треногой фотоаппарата, навязавшийся с нами в инспекцию. Брать его мы не хотели, но последовал звонок из дворца, и скрепя сердце Вахрумка согласился. А по приезду обратно в город «фотографический художник» разродился целой серией комиксов про войну. Иначе как назвать эту иллюстрированную публикацию длинной в недельный марафон на разворот ежедневной газеты с краткими емкими подписями? Завершающиеся каждый раз патриотическими призывами жертвовать деньги в «Королевский фонд обороны» на организацию в окопах полевых бань и вошебоек.

И ведь сработало.

А потом все газеты, обзавидовавшись «Королевской хронике», вдруг решили, что не иметь на фронте собственных корреспондентов им западло. И понеслась вакханалия, закономерно приведшая к возникновению военной цензуры, не только читающей письма солдат с фронта, но и читающей все газеты в империи. Появилось расхожее понятие военной тайны, иной раз весьма своеобразно понимаемой. Но в общем настрой пишущей братии был вполне патриотический. Даже критика командования была вполне конструктивной, требующая внимания к труженику войны, несущему основные тяготы фронтовой жизни, — рядовому солдату.

Но вернемся на вокзал, где король на фоне особой гордости королевства — орудий особого могущества — раздавал награды.

С особой помпой награждали врачей санитарных поездов гражданскими орденами. Тут я с удивлением узнал, что большинство таких поездов частные и содержатся богатыми аристократами, когда целиком, а когда и в складчину. Им также досталось по ордену. В поощрение своевременного рвения. Такого количества раненых с первых дней боев никто не ожидал.

Полковых фельдшеров впервые в истории возводили в кавалеры Креста военных заслуг за исполнение профессиональных обязанностей в окопах под артиллерийским обстрелом. А солдат-санитаров, выносящих раненых с поля боя под пулями, даже престижными Солдатскими крестами, которые всегда давались исключительно за личную храбрость. Даже норматив появился: за сотого раненого, вынесенного вместе с его оружием в безопасное место из-под огня противника, — крест.

Награды подвезли по такому случаю из императорской резиденции, а вот раздавал их от имени и по поручению императора ольмюцкий король.

Мне тоже обломилось от этого праздника. За идею железнодорожных орудий я получил из рук короля медаль «За полезное». А за воплощение моей идеи в металл инженеры депо удостоились ордена Бисера Великого. Такую же медаль, как и мне, вручили и шести путейским мастерам, что было внове. Раньше простых рабочих подобными наградами не баловали. Вот что значит быть причастным к любимой игрушке короля.

Интересно, что обещанного генералами Имперского креста Вахрумка в тот день так и не получил. Я про себя даже не говорю. Это дворянская награда.

Обмывал медаль в фельдфебельском клубе, даже не заметив, как переместился оттуда в «Круазанский приют». Наутро мало что помнил, и это было обидно. Все же за полновесную золотую монету надо получать удовольствие, запоминающееся надолго.

В борделе сплетничали, что скоро вместо золота введут в хождение бумажные билеты Имперского банка. На что я ответил словами Екатерины Великой: «Не важно, что бумажно, было бы денежно». А сам призадумался над тем, что имеющееся золотишко надо бы придержать, и отменил многие давно запланированные покупки.

17

Вот-вот… Празднество. Красота. Благорастворение в воздусях… А до того нас с Вахрумкой погнали на наш же укрепрайон с инспекторской проверкой соответствия содержания пехотной полевой фортификации нашему же «Наставлению».

Погода стояла хуже не придумаешь. Про такую говорят, что хороший хозяин на улицу и собаку не выгонит. Еще золотой лист не облетел, а обложные дожди зарядили, как в ноябре под Калугой, — холодные и противные. И если бы не прорезиненные плащ-накидки нового образца из эрзац-каучука, то быть бы нам насквозь мокрыми как мыши еще до того, как мы сели в пустой санитарный поезд, выдвигавшийся на фронт за ранеными из полевого лазарета.

Вахрумка с фотографическим художником всю дорогу гоняли чай с коньяком в компании главного врача санитарного отряда — имперского советника третьего ранга графа Сендфорта, могучего на вид человека, в котором о его интеллигентной профессии напоминала только седоватая бородка клинышком и золотое пенсне. Компанию им составили остальные врачи и сестры из аристократов.

А меня отправили на отсидку поскучать в соседний пустой вагон. Рылом я для такой компании не вышел. Увы…

Ну и болт с ними.

Скинул я плащ-накидку на просушку. Засунул ранец под полку. Скатал шинель в виде валика, приспособил вместо отсутствующей подушки и завалился на ближайшую койку, которые в три этажа расположили вдоль стен вагона. Вторые этажи были сложены, и мне было вполне комфортно.

Поезд тронулся, убаюкивая ритмичными перестуками колес на стыках. И только я решил придавить на массу по принципу «солдат спит — служба идет», как меня подняли.

Проходящая по вагону сестра милосердия склонилась надо мной и участливо спросила:

— Вы себя хорошо чувствуете?

Я вскочил с койки, оправил под ремнем китель и непроизвольно выпятил грудь с орденом — девушка была чудо как хороша. Стройная, высокая, тоненькая… Крепкую грудь не скрывало даже балахонистое форменное платье с белым передником. А жгуче-черные глаза уроженки западной части империи, казалось, заглядывали в самые потаенные уголки моей души. На вид ей было лет двадцать пять.

— Со мной все в порядке, госпожа. Просто не знаю, куда девать время в этой внезапной поездке, — слегка смутился я.

Она потрогала пальчиком мой орден. Эти руки не вязались с ее аристократическим лицом. Сухие шершавые руки рабочей женщины, обожженные едкими растворами полевой аптеки и огрубевшие от физической работы.

— За что у вас такая высокая награда? — спросила она.

— В наградном листе сказано: «За ликвидацию вражеской разведки», — честно ответил я, вынимая из кобуры револьвер. — А это… тут написано…

Я дурацки улыбнулся, чувствуя себя козликом на веревочке.

Девушка прочитала дарственную надпись на револьвере, дерзко посмотрела прямо в глаза и, не отдавая оружия, взяла меня за руку, потянула:

— Пойдемте со мной, вам сейчас все равно делать нечего.

В соседнем вагоне, похожем на классный спальный, но всего на четыре купе, она втолкнула меня в одно из них, весьма смахивающее на процедурный кабинет в поликлинике. Притянула к себе и стала жарко целовать, крепко обняв за шею и прижав к моему затылку мой же заряженный револьвер.

Я поначалу несколько растерялся.

Вы когда-нибудь имели секс с женщиной на гинекологическом кресле? Особенно когда рядом с ним стоит примитивная ножная бормашина?

Нет?

Я тоже сподобился в первый раз. Но ощущения получил незабываемые по своей оригинальности, наслаждению и… удобству.

По крайней мере, даме подо мной с подколенными упорами специфического кресла подмахивать мне было намного сподручней. Видимый оргазм ее был вообще фееричным. Если бы она с силой не закусила губы, то, наверное, орала бы, как мартовская кошка в подворотне. И так ее стоны больше походили на придавленное рычание тигрицы, а размахивание заряженным револьвером перед самым моим носом добавляло некоторой перчинки в этой ситуации. Возбуждало и двигало на повторные подвиги почти без перерыва.

А поезд все стучал колесами, как метроном, оставляя по дороге драгоценные минуты нашего наслаждения, когда извивающаяся подо мной женщина смотрела на меня глазами новорожденной.

Наконец она издала последний протяжный стон и как бы нехотя выпустила меня из своего лона.

Продышавшись, сообщила, захлопнув глаза длинными пушистыми ресницами, настолько черными, что не нужна им была никакая тушь:

— Всегда желала лечь под героя. А по жизни встречались либо брехуны, как мой муж, либо настолько калечные, что для постельных утех совсем не годились. Да и кого можно встретить в санитарном поезде — только раненых и увечных. Спасибо тебе, герой, за исполнение девичьих грез.

Я, ласково поглаживая плоский девичий животик, другой рукой нежно вывернул из ее кулачка свое оружие. И с облегчением выдохнул. Идиот, надо было хотя бы патроны вынуть заранее, а то стрельнула бы она в порыве страсти… и… даже думать не хочется, что могло бы случиться.

— Одевайся и иди на свое место, — заявила девушка, по-прежнему не открывая глаз. — Сюда в любой момент могут прийти.

Я натянул кальсоны и брюки, так и оставшиеся висеть все это время на сапогах. Огляделся в поисках остальной своей одежды. По всему большому купе раскиданы предметы дамского туалета. Я и не подозревал, что их так много в это время. Наконец нашел свою нижнюю рубашку, китель, портупею и быстро оделся.

Девушка так и оставалась полулежать на кресле, не открывая глаз. Ее пробило на негу.

— Поцелуй меня и иди, — томно заявила незнакомка, которая так и не открыла мне своего имени.

Я выполнил ее просьбу, ощутив на кубах соленый привкус свежей крови, и она с охотой ответила на мой поцелуй и с сожалением оторвалась от моих губ.

— Встреч со мной больше не ищи… мой герой.

Выйдя в коридор, я осторожно прикрыл за собой дверь купе.

Переходя через вагонные тамбуры, овеваемый встречным потоком воздуха из широких щелей, я впервые в жизни захотел закурить.

Паровоз протяжно загудел где-то впереди состава.

Я без сил плюхнулся на облюбованную ранее полку.

Что это было?

Укрепрайон раскис везде, кроме тех участков, которые приходились на хвойные леса с песчаным грунтом, там было хоть и сыро, но вполне терпимо — лишняя вода уходила в почву, оставляя слой жидкой грязи всего в несколько сантиметров. А вот там, где окопы были вырыты в суглинках или вообще в глине, — совсем беда.

Хорошо еще, что из-за плохой погоды наступило затишье на фронте. Ни наши войска, ни враг никаких резких телодвижений не делают, даже беспокоящего огня не ведут. Все дружно углубляют окопы дренажными канавами и водосборными колодцами. Чинят то, что было разрушено артиллерией.

Дивизия, что по приказу высшего командования заняла укрепрайон, стояла тут насмерть, но сама вперед не лезла. Ее боевая задача была второстепенная — не дать обойти форты на линии железной дороги. Вот они и стояли по колено в воде. Блиндажи залило. Личный состав успел обовшиветь. Смены войск в поле не происходило четыре месяца подряд. Бардак…

Вахрумка по приезду на место, едва соскочив с патронной двуколки, сразу пошел представляться местному начальству.

Я же самостоятельно прошарился по окопам с местными унтерами, потом пил с ротным фельдфебелем в его блиндаже привезенный мной пунш. В результате Вахрумка о действительном положении дел знал не более четверти мной собранных сведений. Я солдатам свой. Первый награжденный на этом месте. Не фон-барон какой, такой же крестьянин, как и они. Чего меня стесняться? Так что языки солдат при мне не зажимались, как при опросах Вахрумки в присутствии их ротных командиров.

Да и Вахрумку больше интересовал не солдатский быт, а тактическое применение инженерных сооружений. Зря он так… Еще месяц, и накопится в людях усталость. Солдатам осточертеет эта грязь, сырость и отсутствие нормального отдыха, и тогда разное может случиться.

Однако опыта окопной войны тут пока не было. Ни у кого. Чтобы что-то менять, надо на собственной шкуре ситуацию прочувствовать. Восточные генералы, усвоив опыт применения шрапнели, больше не кидают солдат в атаку батальонными колоннами, как в самом начале войны. Но вот гнать их на убой под пулеметы плотными цепями у них пока здорово получается. Генералы, видно, считают, что у царя людей и так много, а бабы еще нарожают.

Результатом инспекции стали дополнения в нормативы устроения брустверов, окопов и блиндажей. Обустройство пещерок в стенках траншей для складирования боеприпасов и сбережения их от сырости. Оформление стрелковых ячеек, выдвинутых из общей траншеи, подсмотренных у толковых пехотинцев: со ступенькой, бермой и пробитым сектором обстрела непосредственно в земляном бруствере. Солдатское творчество по улучшению позиций под себя казалось неисчерпаемым.

Давнее тактическое утверждение Вахрумки, что такие укрепления необходимо строить всегда и везде на возвышенности, уступая врагу любые низины, подтвердилось на практике. Полковые разведчики сообщили, что в окопах восточной армии, в низине, воды уже по пояс, а все пространство вокруг стремительно превращается в подобие мелкого болота. Окружающие же наши позиции вековые болота, по словам местных хуторян, проходимыми станут только после больших морозов. И то не везде.

По собственной инициативе пехота установила не только третий ряд кольев колючей проволоки, как предписывало наше «Наставление», но и четвертый. Была бы проволока, они бы и пятый ряд поставили.

— Мы тут за это время выдержали около полусотни атак, — устало заявил нам командир дивизии полковник Торверт, принявший нас в обшитом досками сухом штабном блиндаже в лесу. — С десяток атак было очень массированных. Против полка враг кидал на прорыв дивизию. Только проволока и пулеметы спасли нас от разгрома. Два раза приходилось частным образом договариваться с противником о перемирии, чтобы враг убрал от наших позиций трупы своих солдат. Очень уж смердело. Настолько, что я опасался эпидемии. Мы даже им помогли в этом деле своими силами. Но я бы хотел, чтобы вы поставили перед командованием вопрос о том, что два пулемета на полтора километра фронта — это мало. Я гарантирую, что если у меня будет по пулемету на каждые полкилометра фронта, то никто мою оборону не прорвет. И требуется пулеметы облегчать.

— Применяли против вас какие-либо снаряды, кроме шрапнели? — задал вопрос Вахрумка.

— Слава ушедшим богам, пока нет, — был ответ. — Только шрапнель.

В дивизионном лазарете в глубине хвойного бора старый врач в прожженном у костров халате настаивал на немедленной смене дивизии и отправке ее в тыл на санобработку, а то у него уже имеется два случая сыпного тифа. Если дивизию не сменить, то тиф ее выкосит и без вражеской артиллерии.

Показал он нам полевую вошебойку-прожарку, которую сделали санитары его из старой бочки.

— Конечно, краска на ткани выжигается, и мундиры теряют свой вид, но видели бы вы сплошные «кольчуги» из белесых платяных вшей на груди и животе солдат… Здоровье важнее внешнего вида. А баня у нас примитивная — вон в той большой палатке. Только что обмыться слегка теплой водой. Мыла простого и того не хватает. Жгу лес на щелок.

Я отловил Данко и потребовал, чтобы он сфотографировал «волшебную» вошебойку и полевую баню. И солдата, особо завшивленного, доставленного с передового пулеметного ДЗОТа. Начальству лучше один раз увидеть, чем сто раз слушать наши объяснения. Так что половину своего запаса фотопластинок Данко использовал по нашим указаниям.

Солдаты поначалу, увидев фотографа, старались позировать с бравым видом, но потом привыкли к его присутствию и вели себя как обычно, чему Данко радовался как ребенок, утверждая, что так фотоснимки выглядят «как живые».

Уезжали обратно мы в удрученном настроении. Если война продлится в позиционном тупике еще больше года, то у людей произойдут необратимые изменения психики. Этот вывод также надо было отразить в докладе по инспекции, как и то обстоятельство, что войска в полевых укреплениях необходимо регулярно сменять.

Ночевки в сырых палатках холодной осенью, хоть и в лучших условиях, чем в блиндажах у солдат, не остались без последствий. Домой все трое ехали, путаясь в соплях, при этом испытывали большое облегчение, несмотря на полную неприспособленность для людей отведенной нам теплушки поезда — подвозчика боеприпасов. Отнимать места в санитарном поезде у раненых и больных Вахрумка посчитал бесчестным поступком. Или тифа боялся.

Да и ехать тут всего ничего…

Как бы там ни было, добром такая командировка не кончилась. Я и Вахрумка слегли с жестокой простудой, а вот «шибздику» как с гуся вода. Только нос потек. И пока мы валялись с высокой температурой, он пек свои комиксы в королевской газете. Волшебная сила искусства, не иначе…

Вахрумку даже увезли в один из городских госпиталей.

Я же как-то не рвался покидать свое подлестничное пространство. Да и, откровенно говоря, мне никто и не предлагал койку в офицерском госпитале, обустроенном в княжеском дворце. А валяться в переполненной палате с солдатами особого желания не было. Да и место чье-то занимать не стоило.

Спасал меня штаб-ефрейтор, вернувшийся из командировки в учебные лагеря и оставивший там мажоров на поживу страшным инструкторам. Он в мою каморку под лестницей каждый день таскал не только военных, но и гражданских врачей с именем, которые ему были чем-то обязаны. Забил парень на службу и, изображая из себя мать Терезу, поил меня кислым морсом и горькими порошками, пока у меня не прошел жар. Даже ночной горшок за мной выносил безропотно. За это с особой зловредностью заставлял меня общаться с ним исключительно на местном языке.

Избавившись от температуры, я рьяно взялся писать отчет о санитарном состоянии солдат в окопах и о том, что находящиеся на передовой части должны в обязательном порядке регулярно меняться для отдыха и санитарных мероприятий, не то дивизия сама собой «сточится», даже без соприкосновения с противником. Вша съест.

Это еще трупные крысы в окопах не появились, которые были бичом Западного фронта Первой мировой в нашем мире. Помню, когда читал о них у Ремарка, то сам испытывал омерзение. О возможном нашествии крыс я все же намекнул, указывая, что только удаленность от жилых поселков спасает от них дивизию.

Также отметил, что требуется оборудовать отдаленный от города предварительный пункт санобработки сменяемых с передовой солдат. Это чтобы вши не расползлись с вокзала по городу. И обрабатывать крутым кипятком вагоны, которые этих солдат привезут. С той же целью.

Отдельно предложил проект массового изготовления малых пехотных лопаток, коими необходимо вооружить каждого солдата, наравне со штыком и винтовкой в качестве основного оружия. Не то солдаты самовольно укорачивают черенки саперных лопат, потому как под обстрелом такими действовать удобнее. А шанцевого инструмента в пехотных частях и так не хватает даже по довоенному штату, не говоря уже о возросших потребностях фронта в условиях войны.

Штаб-ефрейтор по моей просьбе привел в казарму Шибза. И я отобрал к санитарному отчету из толстой пачки нужные фотографии. Деньги за них Шибз у меня брать отказался, снабдив первыми экземплярами прессы со своим творчеством. Но после нашего общения в газетных комиксах появились его призывы к населению жертвовать средства солдатам на нормальные фабричные «вошебойки» в достаточных количествах.

Отчет этот я отправил Штуру с ефрейтором, еще не выздоровев окончательно. И как оказалось, очень даже вовремя. Санитарный вопрос все же подняли в высоких инстанциях и без меня.

Свои соображения по фортификации я попридержал до выздоровления Вахрумки. Все же он менеджер этого проекта, а не я. Солдатам в окопах я свои взгляды напрямую уже высказал.

Но больше всего я боялся уподобиться лесковскому Левше с его: «А в Англии ружья кирпичом не чистят!»

18

С первым настоящим снегом, упавшим на город, я выздоровел.

По дороге в штаб постоянно встречались дворники с фанерными лопатами, сгребающие еще рыхлый снег с мостовой в сугробы, отделяющие тротуары от проезжей части. Тротуары они очистили раньше и даже посыпали от гололеда мелкой гранитной крошкой. Дворники тут старательные, потому что в этом королевстве они не только мастера чистоты, а самый что ни на есть полицейский чин. Самый младший чин, ниже даже патрульного городового, но все же, все же… С правом ареста нарушителя. И естественной обязанностью стучать в околоток по поводу любых нарушений благочиния среди жильцов вверенного ему участка. И пенсию получает он от полиции после тридцати лет службы. А будет плохо убирать — выгонят, и плакала пенсия. Видимо, благодаря такой системе и криминальный уровень в столице невысокий при небольшом сравнительно штате собственно полицейских.

Но в это утро чувствовалась в движениях дворников особая старательность. Да и белые фартуки на всех были удивительно чистые. А бляхи с номерами блестели как новые.

В штабе всем было не до меня. Офицеры носились по лестницам как наскипидаренные, а из больших кабинетов раздавались рыки на три тона громче, чем обычно.

Пока я болел, в городе объявили большой кипеш. Приехал сам премьер-министр и канцлер империи герцог Лоефорт с большой свитой генералов и чиновников. А сама столица королевства была выбрана для съезда наиболее авторитетных промышленников со всей империи. Решали вопрос о переходе частной промышленности на военные рельсы в связи с затягиванием сроков войны.

Местом сходняка высших сфер определили наш оперный театр как имеющий самый вместительный зал в стране.

От нашего штаба присутствовало начальство артиллеристов и инженеров. Ну и какие-то еще тыловики с руководством железнодорожных компаний «на вере».

Генерал Штур с собой на это мероприятие взял своего адъютанта, а Вахрумка меня, для чего они нацепили и мне серебряный аксельбант, типа я тоже временно если не адъютант, то ординарец. Штур сказал, что иначе меня даже в фойе театра не пустят.

— А ты нужен будешь нам в качестве курьера. Вдруг что понадобится срочное и неожиданное, кто их знает? Высшее начальство непостижимо, как демоны. — И он нервно пригладил свой седой ежик на черепе.

Оперный театр, в котором я оказался в первый раз, поражал изысканной лепниной потолков, колоннами из поделочного камня, как в московском метро, большими газовыми люстрами с хрустальными подвесками и расписными плафонами. На стенах в золоченых багетах висели в ряд портреты балетных этуалей прошлых времен в полный рост, прославивших королевство. В эпоху длинных юбок балет, наверное, единственное приличное место, где можно полюбоваться на женские ножки и при этом остаться в рамках общественной морали. Но, несмотря на окружающий дворцовый антураж и служителей в бархатных ливреях под цвет кресел, театр выглядел как штаб политической партии в последнюю неделю перед выборами в Государственную думу. Разве что для полного сходства не хватало смазливых девочек-волонтерш в мини-юбках, беспорядочно порскающих с прижатыми к груди бумагами.

Настоящих адъютантов оставили в буфете, а нас, ординарцев, посадили на втором этаже в коридоре, как сенных мальчиков, — ожидать указаний.

Двери в зал на первом этаже закрыли и поставили часовых, а на втором оставили распахнутыми для вентиляции. А часовых поставили на лестнице. Так что нам в коридорчике все происходящее на съезде было хорошо слышно — акустика в театре была феноменальной. Так я и воспринимал все это, как радиопостановку.

Король, сказав краткое приветственное слово съезду, удалился, пригласив перед этим на трибуну имперского канцлера.

Тот, слегка прокашлявшись, неожиданно бодрым голосом (мне тут сказали, что старику за семьдесят) начал свой доклад просто и ясно, без какой-либо казенщины в словах:

— Господа, я уполномочен передать вам личное приветствие императора и его надежду, что вы все воспримете правильно и отреагируете по-деловому. С сегодняшнего дня введено военное положение не только в прифронтовой полосе, но и по всей территории империи. Так что я не буду размазывать овсяную кашу по столу, а начну сразу с главного. С экономической ситуации в стране, чтобы потом мы все, владея одинаково общей картиной, могли плодотворно обсудить создавшееся положение и выработать действенные рекомендации для правительства. Этого требует от нас император, который как верховный главнокомандующий недоволен тем, что фронт не получает всего для него потребного в достаточном количестве. Итак, господа, приступим.

Изготовление артиллерийского вооружения в довоенный период было сосредоточено на двух заводах в королевствах, а также в немногих имперских арсеналах. Война все расставила по местам и выявила непременную необходимость привлечения к этой работе гражданских машиностроительных заводов. Потребности войны оказались выше самых пессимистических прогнозов генерального штаба.

Предприятия металлообрабатывающей промышленности уже два месяца как начали изготовлять снаряды; заводы точного машиностроения получили заказы на трубки, капсюльные втулки, прицелы и другие предметы боевого снабжения, что позволило остановить надвигающийся на армию снарядный голод до того, как будут исчерпаны мобилизационные запасы, накопленные в мирное время. Тем более что фронт требует изменить и саму номенклатуру боеприпасов.

Вся химическая промышленность империи уже переведена на изготовление взрывчатых веществ, пороха и медикаментов для армии. Но нам по-прежнему недостает пироксилина, бензола, фенола, серной и азотной кислоты. Даже формалина. Особо не хватает в должном количестве самых необходимых лекарств и перевязочного материала. И это несмотря на существенную патриотическую помощь нашей аристократии, как финансовую, так и организационную. По стране сотни дворцов и родовых замков отданы под начало Санитарного управления армии для устройства лечебных госпиталей и санаториев для выздоравливающих. Столь большого наплыва раненых, откровенно сознаюсь, мы не ждали и к этому не были готовы. И если бы не организация силами представителей аристократии добровольческих санитарных поездов, то многие наши отважные герои первых месяцев войны не дожили бы до оказания им квалифицированной медицинской помощи. В то же время наблюдается отток гражданских врачей в военную сферу, как по мобилизации, так и по линии добровольчества, что создает критическое положение с оказанием медицинской помощи гражданскому населению. Но кое-что уже сделано. Созданы при медицинских факультетах университетов сокращенные курсы гражданских фельдшеров, и для обучения в них стали принимать женщин на добровольной основе.

После этих слов канцлера в зале раздался ропот, выкрики — «это невозможно», «это недопустимо», «это приведет к разврату в обществе» и тому подобные брызги рассерженного мужского шовинизма.

Из президиума зазвучал заливистый колокольчик, призывая к тишине.

Переждав шум, докладчик продолжил:

— Мало того, «невесты ушедших богов» прервали свое затворничество от мира и массово обучаются профессии фельдшера и сестры милосердия. И уже заявили, что работать божии нареченные будут только за еду. Даже так, господа. Правительство и император вынуждены идти на крайние меры, и никто не вправе останавливать патриотический порыв лучшей части нашего общества. Нынешняя война не имеет аналогов в истории и приобретает все признаки тотальной. Я не удивлюсь, если на некоторых предприятиях жены заменят мужей у станков, в то время как их мужья отстаивают свободу и независимость нашей родины от восточных варваров, островных плутократов и западных смутьянов с оружием в руках. В связи с этим правительство империи считает, что пора уровнять в заработках мужчин и женщин, если те работают с той же производительностью и качеством. Особенно это касается производства военной продукции.

Зал взорвался массовым возмущением, от которого зазвенели хрустальные висюльки люстр и даже у нас в фойе, отделенном от зала стеной, слегка дрожали оконные стекла.

Успокаивать публику пришлось минут пять.

— Я продолжу, с вашего позволения, — подпустил канцлер иронии в голос. — Деревообрабатывающая промышленность поставляет предметы обозного довольствия, укупорку, тару, рукоятки для шанцевого инструмента и тому подобные необходимые мелочи пока в необходимом количестве.

Шляпная и фетровая промышленность изготовляет фетровые покрышки для наших красивых и ярких кавалерийских касок. Многочисленные швейные предприятия практически с первого дня войны приступили к пошиву обмундирования для армии по усредненным лекалам, еще до войны выработанным нашими антропологами для массового фабричного производства одежды. Суконная промышленность изготавливает военные сукна в достаточном количестве, но за счет сокращения номенклатуры мирного времени.

Промышленность высоких технологий перешла на изготовление военно-полевых телефонов, телефонного провода и металлических пуговиц и фурнитуры. Кстати, в области последней мы отказались от использования драгоценных металлов. Но если кто желает сделать такое у ювелира в частном порядке, то препятствовать не будем.

Фабрики фото- и киноаппаратов перешли на изготовление дистанционных трубок, фабрики граммофонных пластинок делают ведущие пояски для артиллерийских снарядов и лебедки для аэростатов. Велосипедные фабрики, ввиду того что самокатные части не оправдали тех надежд, которые на них возлагались в мирное время, занялись производством железных кроватей для лазаретов, фабрики швейных машин попутно изготовляют шрапнель, а рояльные — патронные гильзы…

Нахальный веселый выкрик из зала:

— У нас теперь патронные гильзы будут от Бёхера и Вея?

— В том числе и от них. Но позвольте мне продолжить доклад, — послышалось, как премьер налил себе из графина воды и отпил из стакана. — Даже мастерские по выделке детских колясок стали работать на снабжение армии. Предприятия, выпускающие такую продукцию, как сахар, табак, кофейные напитки, консервы, макароны, белье, гуталин, предметы гигиены и тому подобное, с начала войны работают в том же режиме, что в мирное время. Не меняя технологического процесса. Разве что даже увеличили выпуск товаров, в связи с чем на этих предприятиях возникла потребность в расширении производственных площадей, в приобретении дополнительного оборудования и привлечения рабочей силы. И выйти из этого тупика можно, только привлекая женский труд, потому как мобилизация извлекла из промышленности критическое количество работников мужского пола.

Так как военный заказ значительно превышает объем производства мирного времени, то некоторым мирным предприятиям, включившимся в военную гонку, пришлось полностью перейти минимум на выпуск попутной продукции. Они вынуждены перестраивать производственный процесс и в большинстве случаев приобретать новое оборудование, приспособленное для изготовления необходимого армии и флоту вида военных изделий. Таким предприятиям министерство финансов уже помогло беспроцентными кредитами. Однако стоит отметить, что в подавляющем большинстве случаев полностью или большей частью использовался основной капитал, рабочая и техническая сила, запасы сырья и топлива и оборотные средства самих мобилизуемых предприятий.

Таким образом, мы выдержали первый удар объединенных сил наших врагов на трех сухопутных фронтах и везде, кроме востока, выиграли приграничные сражения, а на западе даже продвинулись вглубь вражеской территории. Честь и хвала союзу армии и тыла!

Теперь о том, с чем мы категорически не согласны. Мы — я имею в виду императора и его правительство.

Первое — это слишком долгие сроки, которые предприниматели планируют на развертывание военного производства на гражданских заводах: от одного до полутора лет в среднем, — что не соответствует требованию фронта на промышленную продукцию, которая нужна даже не сейчас, а вчера. Да и враг ждать не станет, когда мы будем полностью готовы и перевооружены. Требуется ускорить этот процесс, даже если придется перейти на двухсменную круглосуточную работу по двенадцать часов. Но главное в том, что требуется преодолеть наметившуюся негативную тенденцию к выпуску частными предприятиями некомплектных изделий, что мы будем рассматривать как вредительство и измену. А то как же? Ресурсы растрачены, финансы получены, а армия нужного ей не дождалась. Если это не прямое пособничество врагу, то это дурость и головотяпство, приравненные к нему.

Второе — это несоответствие капитальных затрат государства и промышленников по переоборудованию гражданских предприятий достигнутым результатам. Мало того что продукции не хватает, так она еще и дорогая. Дорогая даже не по причине естественного аппетита фабрикантов на сверхприбыль — это было бы еще понятно, а по себестоимости. С этим что-то надо делать. Правительство считает, что на период войны необходимо ввести плановое распределение сырья, а патентное право империи должно быть свободным. Мы не должны держать свои предприятия в технологической узде, в то время как наши враги вовсю пользуются нашими патентами и не платят нам при этом никакого роялти.

Смех в зале.

— Но мы также теперь не связаны патентными запретами наших врагов. Министерство юстиции прекратило производство всех дел, связанных с нарушением патентного права для военной продукции. Новые изобретения будут рассматриваться новосозданным имперским комитетом по изобретениям. Изобретатели вместо промышленного роялти будут получать разовую премию от императора, а собственность на такие изобретения отойдет государству. Подчеркиваю, это касается только предметов и технологий военного действия.

Развертывание военного производства без учета основных нужд фронта пока ведется хаотично для народного хозяйства и населения империи. И здесь мы также хотим с вами посоветоваться, как сделать так, чтобы и фронт получал необходимое, и уровень жизни населения не падал.

Теперь по организации предпринимательства. У тех, кто не желает перестраиваться на военные рельсы, предприятия будет мобилизованы и реквизированы до окончания войны. Компенсация будет выплачена государственными облигациями с разными сроками погашения, но только после победы. Ввиду того, что чем дальше, тем больше проявляется невозможность делать вооружения от начала до конца на одном заводе, правительство вышло с определенными инициативами. Теперь заводы-смежники, выпускающие детали для сборки готовой продукции, будут в своем производственном аппарате вертикально интегрированы с предприятием-сборщиком на условиях соподчинения не только в технологической дисциплине, но и в организационной. Сопротивляющиеся этому владельцы предприятий будут интернированы до конца войны как вражеские агенты, не желающие победы своему отечеству, а их предприятия реквизированы без компенсации и возвращены владельцам только после победы.

И еще один серьезнейший фактор, мешающий ритмичной работе тыла обеспечивать армию всем необходимым, — это перегрузка железнодорожного транспорта в прифронтовой зоне и его недогруз в глубоком тылу, что создает ощутимые препятствия в деле подвоза сырья, топлива и вывоза готовой продукции. Правительство пока видит выход в немедленном объединении всех железнодорожных компаний в единое министерство путей сообщения. Но может быть, вы нам подскажете менее затратный способ, нежели все бюрократизировать.

И последнее. Резкий рост потребностей вооруженных сил вызвал серьезное повышение цен на военную продукцию, часто необоснованное, и это создало благоприятные условия не только для развития военных отраслей промышленности, но и для тривиальной спекуляции и мошенничества. Предупреждаю, что за необоснованное повышение цен на военную продукцию будем расстреливать владельцев предприятий как за пособничество врагу. Такой указ лежит у императора на столе и ждет только его подписи. Игры кончились. Война идет на выживание. Или мы, или нас.

У меня все, господа, теперь правительство хотело бы послушать ваши конструктивные предложения, для чего, собственно, мы вас здесь и собрали, оторвав от насущных дел.

— Так это что же получается, ваше превосходительство, — раздался мощный бас. — Пушки вместо масла?

— Да, именно так, — спокойно ответил премьер. — Пушки вместо масла, пока мы не победим. Потому что если мы проиграем, то наше масло будет жрать оккупант, и нам оно все равно не достанется. А победим, так будет вам не только хлеб, но толстый кусок масла на нем. Даже с колбасой.

Тут из зала вышел озабоченный Вахрумка и отправил меня с запиской в штаб, чтобы ему там срочно подобрали необходимые справки, и поэтому саму дискуссию власти и бизнеса я пропустил. А жаль. Весьма интересно и познавательно. Да еще из первых рук.

В штабе меня посадили в углу приемной, дали в руки пачку свежих газет и приказали ждать.

На первых страницах всех газет был напечатан указ о введении военного положения по всей территории империи. Отныне вся полнота власти сосредотачивалась в руках императора как верховного главнокомандующего.

Ниже напечатали еще несколько разъясняющих указов.

О комендантском часе в темное время суток в прифронтовой полосе. О специальных пропусках, позволяющих гулять по ночам особо доверенным людям. Также об органах, наделенных правом выдавать такие пропуска. И категории должностей, которым такие пропуска положены априори.

Об ускоренном военно-полевом судопроизводстве в тылу за гражданские уголовные преступления. Особо отметили грабителей, которых в тылу приравняли к мародерам, и они с сегодняшнего дня подлежали расстрелу на месте преступления без суда и следствия простым военным или полицейским патрулем. Полиция также получала расширенные права. Обычные уголовники вместо тюремной отсидки теперь получали каторгу с кандалами и должны были с кайлом в руках заслужить себе прощение на рудниках, где стал ощущаться недостаток рабочей силы.

О введении военной цензуры во всех печатных изданиях империи.

О приостановлении на время войны действия всех политических партий и их политической борьбы в империи. Осталось только две партии — патриоты и враги, писал император в указе. Все выборы на местах замораживаются до победы. Избранные до войны на местах сеймы работают до победы. Новые выборы состоятся только после окончания войны, ибо большинство граждан мобилизовано в армию, а армия в империи традиционно вне политики. С начала войны один день службы в действующей армии приравнивается к трем дням службы в мирное время. Соответственно количество имперских граждан существенно повысится в процентном отношении после победы. Когда их демобилизуют, тогда и будут назначены новые выборы. Фактически по всей стране введено прямое правление императора, точнее, его правительства.

О единоначалии армии и флота. Все королевские и герцогские армии теперь напрямую подчинялись военному ведомству и генеральному штабу империи как неотъемлемые части имперской армии. Короли и герцоги отныне не командующие своими армиями, а их шефы.

О шпионаже и пособничестве врагу. Основные тезисы этого указа уже прозвучали в речи канцлера. Для промышленников было два наказания за длинный список преступлений. Первое — предупреждение и гигантский денежный штраф. Второе — для гражданина потеря гражданства, а для подданного — расстрел с конфискацией всего имущества. Третье предупреждение — для бывшего гражданина расстрел с конфискацией.

О создании подчиненного лично императору департамента имперской контрразведки для противодействия шпионажу, диверсиям, панике и пособничеству врагу. Самый короткий указ. Больше в нем ничего не было.

О введении должности офицера контрразведки в отделах квартирмейстеров в корпусных и армейских штабах. С очень широкими полномочиями.

Круто взялись. Видимо, действительно империя встала на край пропасти. И, видимо, что-то страшное произошло на Западном фронте, так как у нас никаких условий для таких резких движений не наблюдалось.

В этих указах дуалистичность имперской монархии проявилась в том, что весь либерализм и парламентская демократия и до войны были спущены на места, а центральная власть, объявив военное положение, получала фактически ничем не ограниченные диктаторские полномочия. Имперский совет, старое феодальное образование, являющееся собранием глав субъектов империи, и раньше-то имел только совещательный голос при императоре, а теперь и вовсе стал только декорацией.

В местной «Королевской хронике» были еще напечатаны указы ныне сидящего на троне Бисера Восемнадцатого о принятии на себя в этот трудный для отечества час должности командира Ольмюцкой гвардейской артиллерийской дивизии особого могущества и своем вступлении в имперскую службу в действующем чине генерал-лейтенанта, в каковом он пребывал со дня коронации.

И еще указ — о назначении младшего Бисера, то есть кронпринца, начальником Ольмюцкого интендантского управления военного ведомства империи по согласованию с главнокомандующим, то бишь императором.

Напоследок шел королевский указ о передаче штаба Ольмюцкой армии в непосредственное подчинение имперскому генеральному штабу, а не опосредованное, как было до того. Теперь все кадровые перестановки у нас зависели от имперской столицы.

Тут увлекательное чтение пришлось мне прервать, так как принесли заказанные Вахрумкой справки, и я галопом помчался в оперу, зажав под мышкой планшетку с запечатанным сургучом пакетом.

Перемены не заставили себя ждать. Не прошло и двух недель после большого совещания в оперном театре, как у нас в штабе произошли значительные перестановки. Можно сказать, стратегические.

Штуру присвоили чин инженер-генерала и перевели в имперский генеральный штаб на повышение. Теперь он начальник штаба всех инженерных войск империи.

Капитан-лейтенант Плотто окончательно прописался в дирижабельном эллинге, но теперь как командир Королевского воздухоплавательного отряда, и тоже покинул штабной дворец. Пользуясь создавшейся кадровой неразберихой, мудрый моряк утащил с собой моего снабженца-ефрейтора.

Новая метла тщательно вымела места для своих ставленников. Единственно, кто остался на местах, — это мои мажоры, вернувшиеся из учебных лагерей.

Даже «родственника» короля Вахрумку назначили командиром имперской военно-железнодорожной бригады на постройке важной в стратегическом плане железной дороги в горных бебенях от южного моря в Отогузию. Видимо, кто-то очень влиятельный не просто убрал майора из штаба, но и двинул его на очередную ступень войсковой стажировки перед занятием более высокого штабного поста. Его величество ценз в офицерской карьере по-прежнему всем рулит.

Майор, уезжая, приватно пообещал меня к себе перетащить, как только сам устроится на новом месте. Но как только Вахрумка уехал, то новый начальник королевских инженерных войск генерал-майор Штепке на следующий день сослал меня на полигон, помощником начальника по военно-технической части. Формально повышение, обер-офицерская должность, а фактически ссылка.

Когда провожали Вахрумку на вокзал, от перрона медленно отходил санитарный поезд.

В раскрытых дверях одного из вагонов стояла в небрежно накинутой на плечи длинной дорогой шубе знакомая мне чернявая незнакомка и курила черную пахитоску через длинный янтарный мундштук.

Дама с Вахрумкой любезно раскланялись, но они даже перекинуться словом не смогли из-за паровозных гудков.

Я все смотрел в хвост поезда и как наяву вспоминал пляшущий перед моим носом заряженный револьвер под аккомпанемент сладострастного женского рычания. И ее расфокусированный взгляд новорожденной. И сладкое лоно ее…

Вахрумка потянул меня за плечо.

— А?.. — вздрогнул я, отрывая свой взгляд от далеко уже ушедшего от вокзала хвоста санитарного поезда.

— Понравилась? — усмехнулся майор, кивая на ушедший поезд.

— Понравилась, — не стал я лукавить. — Кто она?

— Она… — Вахрумка покрутил в пространстве распяленными пальцами. — Красивая женщина… Светская дама… Львица… И по совместительству супруга известного тебе барона Тортфорта.

19

Опять мне обшлага менять, теперь на красные. Не шить же, в самом деле, новый мундир каждые четыре месяца. На кепку скрещенные пушки цеплять. Я теперь артиллерист.

И опять фотографироваться на парадный портрет, тем более что с новым званием я этого еще не сделал. Семья Оле, наверное, уже не столько гордиться будет мной, сколько надо мной же смеяться. Там в горах любят стабильность во всем. А я с места на место службы как кузнечик прыгаю.

Далековато полигон от города — двадцать километров по проселочной дороге. На автомобиле добираться — плюнуть и растереть, а вот на неторопливом стирхе? На телеге с грузом — так практически световой день ушел. Ровно столько понадобилось мне, чтобы добраться до полигона с оказией. В состоянии свежезамороженного бройлера.

Старый усталый капитан — начальник полигона, в жарко натопленном бревенчатом доме напоил меня горячим чаем, по косой пробежал глазами мои бумаги и языком поцокал:

— Савва Кобчик… Рецкий горец… Из крестьян… Деревенский кузнец… Три языка… Арифметика… Алгебра… Геометрия… Землеустроение… Черчение… Рацпредложения… Две королевские награды… Два повышения в звании… Мне офицеров качеством похуже присылали. Ладно, — подписал он отрывной лист моего направления. — Поймешь службу, Савва, сработаемся. Ничего, что я к тебе по имени?

— Что вы, господин капитан, вы же мне в отцы годитесь, — несколько смутился я.

— Это ты правильно подметил, сынок, — мелко захихикал мой новый начальник. — Гожусь.

Капитан Многан был действительно, если считать по-военному, в пенсионном возрасте. Уже за полтинник мужику. А служить он начал, как все, в двадцать один год рядовым солдатом, еще до реформы, когда солдатчину тянули четверть века. Долго проходил в унтерах и офицером стал поздно — в тридцать семь, капризом короля. Но в отставку по выслуге он не выходил принципиально, так как надеялся выслужить майора и получить дворянство. Была у него такая мечта-идея.

От этого стремления у него две семьи распалось. Это при всем при том, что в империи разводы хоть и существуют, но не поощряются ни властью, ни общественным мнением. Но торчать в полигонной глуши его избранницы не желали. Сам-то он из деревни, а вот баб себе выбирал исключительно городских, балованных…

Неудовлетворенность собственным статусом у капитана выливалась в покровительстве выходцам из крестьянского сословия и излишнем цукании по службе офицеров из дворян. Они у него мухами по полигону летали и долго тут не задерживались. Но это я уже потом узнал.

Вот и меня сюда сослали на давно освободившееся место, которое не торопились занимать карьерные офицеры.

А пока капитан вызвал местного «завхоза» — сорокалетнего фельдфебеля сверхсрочной службы Эллпе и приказал ему обмундировать нового помощника, как то на полигоне положено. И поселить в своем домике, а то для Эллпе целый коттедж на одного — слишком жирно. И отпустил нас.

Но нет худа без добра. Эллпе, окормлявший все полигонные склады, из мелкого подхалимажа выдал мне кроме нового мундира вполне приличную белую бекешу и белую овчинную шапку с козырьком типа финской. И белые бурки из толстого войлока. Теперь морозы мне были не страшны. Хотя и без больших морозов задувало на полигоне знатно. А я только-только отболел.

— Ты как к бабам относишься? — спросил меня фельдфебель, выдавая мне это овчинное богатство. — Любишь женский пол?

— Пользовать люблю, а так нет, — перефразировал я старый грузинский анекдот.

Похихикав над шуткой, Эллпе пояснил:

— Я это о том, что ко мне тут иногда женщина ночевать приходит из деревни… и вот… постирать там… подшить… сготовить…

— Если для меня подружку приведет молодую и красивую, я в претензии не буду, — выставил я встречное предложение.

— Я так и предполагал, что мы с тобой уживемся, — обрадовался Эллпе. — Одевайся и пошли заселяться. Завтра тебя представят подчиненным, а сегодня можно и по пять капель принять в связи с морозом. Ты как питаться будешь? Отдельно или вместе с солдатами из котла?

— А как солдат тут кормят?

— Так себе… Хорошего повара из срочников у нас забрали в действующую армию и прислали вместо него мобилизованного ополченца второго срока. Готовит он — есть можно, но однообразно.

— Вода с капустой, капуста без воды, вода без капусты? — пошутил я.

— Ну, не совсем чтобы так… Однако баба, что ко мне приходит, готовит вкуснее, чем в городском ресторане. Поэтому я свой порцион сырыми продуктами беру. По мелочи еще в деревне покупаю — там дешево. Можешь влиться в кумпанство. На двоих оно дешевле выйдет.

— Извини, но сегодня я такие вопросы решать не в состоянии. Проснемся — разберемся. Оглядеться сначала надо, что почем…

— Я тебя не заставляю, — слегка обиделся фельдфебель.

— А я еще не отказался, — парировал я.

И началась служба. Нормальная строевая военная служба, не штабная, хотя и не совсем войсковая. В мое подчинение попали практически все рядовые и ефрейторы, которые делились на мишенную команду и команду обустройства полигонных сооружений, — где-то два взвода, по списочному составу восемьдесят три человека. Из них два старших ефрейтора и восемь просто ефрейторов, которые жили вместе с солдатами в казарме.

Второму помощнику коменданта — лейтенанту Милютину Щоличу подчинялись караульный и хозяйственный взвода.

Также на нем висела организация обучения «переменного состава», то есть пришлых, тусующихся на полигоне временно для обучения или испытаний нового оружия. На мне — материальное обеспечение этого учебного процесса: мишени и препятствия.

В настоящее время в разгаре шло строительство проволочных заграждений по царскому типу, и в плане уже стояло обучение пехоты их преодолению.

Плюс имелась нехилая команда кладовщиков под началом фельдфебеля Эллпе. Но они были на полигоне государством в государстве, даже казарма у них была отдельная, а два ряда одноэтажных длинных складов на краю полигона занимали приличную площадь, огороженную колючкой и вышками для часовых. Потому как относились они к полигону опосредованно только в оперативном подчинении, а непосредственное его начальство сидело в городе и здесь показывалось крайне редко.

Фактически вся полигонная команда (без складов) представляла собой роту, хотя таковой не называлась, причем роту учебную, в которой все должностные категории были на ранг выше линейных армейских, что позволяло начальнику полигона продолжать мечтать о майорском чине как о реальной перспективе.

Должности полигонных субалтернов были прописаны по капитанской категории. Одним из двух таких субалтерн-офицеров по должности являлся и я. Немного не понимая еще, в порядке ли вещей в имперской армии замещение обер-офицеров старшими фельдфебелями, которые проходят по категории унтер-офицеров, или я являюсь неким исключением, попавшим сюда на зримое со стороны повышение по службе в результате тонких штабных интриг. Чтобы, к примеру, я не пожаловался генералу Штуру в имперскую столицу, что со мной плохо поступили? Информации достаточной, а главное, достоверной у меня не было, и оставалось только гадать, что в армии совсем не продуктивно. Единственно, что меня отличало от других офицеров, так это то, что мне денщика не было положено. А так все ништяки и плюшки в наличии, в том числе и выезд: породистая рысистая лошадь, обученная ходить как под седлом, так и в оглоблях легкой двуколки.

От складского городка в одну сторону, перекрывая на него вид, стояли конюшни, каретный сарай, казармы, солдатская столовая и наш с Эллпе домик. По другую — дома офицерского состава, дом начальника полигона, штабной домик, дом-общежитие штабных унтеров и ефрейторов, гарнизонный чипок и два учебных павильона, в которых можно одновременно рассадить до ста человек. Именно в таком павильоне, как я помню, устраивался доклад Вахмурки, а во втором — банкет для начальства.

Замыкали все это пространство, образуя некое подобие плаца, казармы и хозблоки для переменного состава. Сейчас они пустовали, но в них наряд постоянно подтапливал печи, чтобы совсем уж до сосулек здания не выстужать. На отшибе, согласно уставу не меньше двадцати пяти метров от крайнего строения, имелись примитивные сортиры — солдатский и офицерский отдельно и баня, совмещенная с прачечной самообслуживания. Баня топилась круглосуточно, помывка и стирка происходили по утвержденному графику. Между баней и казармой возвышался могучий штабель неотесанных бревен, которые наряд ежедневно распиливал и колол на дрова. Дров городок ел много. Но проблемой это не было — вокруг росла если не тайга, то близко к ней.

От учебных павильонов шли позиции, дальше них располагалось тактическое поле, а за ним мишенные директрисы, между которыми оставили неширокие полоски леса. Директрисы постоянно удлинялись — на дрова, но выдавалось все это начальником как улучшение собственными силами материальной части полигона для возможности испытаний дальнобойных орудий.

Называлось все это Королевский артиллерийский полигон. Он имел все права отдельной части, включая знамя, возле которого постоянно стоял вооруженный часовой в штабном домике.

Рядом со знаменем на простой тумбе располагался металлический денежный ящик, вскрывать который наш полигонный писарь, одновременно местный начфин, имел право только вместе с караульным начальником, для чего в ящике имелось два замка. А у начфина в звании унтер-офицера в наличии имелся только один ключ. Второй передавался начальниками караула друг другу при смене.

Именно эту сцену я и застал, явившись утром в штаб.

Мне показали кабинет субалтерн-офицеров — довольно просторную комнату, в которой сиротливо стояли всего два стола с простыми мраморными чернильными приборами, и представили сидевшему за своим столом Щоличу. Тот после дежурного «рад знакомству» показал мне мой стол и шкаф и отправился снимать пробу с завтрака на кухню.

После завтрака — чай, сахар, хлеб, масло, крутое куриное яйцо и пшенная каша — на плацу построили весь свободный от нарядов личный состав полигона и представили меня как второго помощника начальника. После этого капитан Многан отпустил подчиненных Щолича и сам ушел в штаб, бросив напоследок:

— Командуйте, фельдфебель.

Осмотрел я свои восемь десятков подчиненных, явно недовольных стоянием на морозе. В основном дядьки в возрасте из мобилизованных второго разряда. Оно понятно, кого помоложе на фронт отправляют. А вот ефрейторы все как на подбор не старше двадцати пяти. Как я потом выяснил, их оставили тут как обученных специалистов, когда солдат-срочников с полигона отправили в маршевую роту.

Прошелся вдоль строя, осмотрел своих новых подчиненных и сказал:

— Отложим все знакомства-представления на послеобеденное время. В казарме. В тепле. Сегодня всем заниматься по утвержденному ранее плану. Разойдись!

Заслужив довольные улыбки «отцов», сам направил стопы в штаб. Всевозможные инструкции читать, заодно посмотреть внимательно, какие бумаги остались тут от моего предшественника. А также выяснить главное: чем я сам обязан отчитываться и с какой периодичностью.

Первым делом, стрельнув у писаря две толстые тетради, похожие на амбарные книги, завел себе журнал движения личного состава и журнал — как его назвать? — боевых действий, в общем. С Российской армии знаю, что главное — это учет и контроль на бумаге. Если нет залетов любимого личного состава, проверки бумагами и ограничиваются. Главное не лениться.

В журнале учета личного состава ввел непредусмотренную графу — гражданская специальность. Это чтобы в случае необходимости не устраивать каждый раз опрос в спешке.

А там и писарь попросил меня зайти к себе через штабного вестового. Я, грешным делом, подумал, что «штабной придурок» оборзел не по чину, но моментом сократился во взбухании, когда разговор пошел о деньгах.

Выдали мне подъемные, полевые на месяц вперед, расписался также за кормовые рационы для лошади и порционы за себя.

— С начала следующего месяца, господин старший фельдфебель, вы должны определиться, как вы будете питаться, — писарь сильно походил на киношного солдата Швейка, разве что баек не рассказывал по каждому поводу, — из общего котла, брать паек на дом сырыми продуктами или деньгами вообще. Предупреждаю сразу, что деньгами невыгодно. Продуктовый паек у нас больше, чем в городе, а вот денежная компенсация, наоборот, меньше — сельская местность… Хотя до ближайшей деревни от нас совсем не близко. Да и деревень тут не так много. Все больше хутора. А пока до конца месяца я вас прикрепил к общему котлу, чтобы отчетность не портить. Давняя традиция. И еще… если поедете в город, то сообщите заранее, чтобы я вас на время отпуска или командировки снял с довольствия и выдал вам деньгами. В том числе и на рацион для вашей лошади.

Похоже, для первой встречи мы друг другу понравились, и никто из нас пальцев гнуть не стал. К чему? Нам вместе еще служить и служить.

Затем первым делом проведал на конюшне свою кобылу, угостив ее подсоленной горбушкой. С ней также надо дружить.

Старший конюх, похлопывая высокую кобылку по черной шее, все ее мне нахваливал:

— Ласку вместе со мной с графского ипподрома мобилизовали. По возрасту, — улыбнулся он в короткую бородку. — Мне сорок, ей — тринадцать с хвостиком. Из племенного разведения она уже выбывает, рекордов больше ей не ставить, на то молодняк по брони остался, а так она еще очень даже резвая, господин старший фельдфебель, особенно в санках. Это же отогузский рысак! У нее родословная длиннее, чем у нашего графа. Главное, ее больше получаса на максимальных аллюрах не гнать. Давать роздых. Тогда она целый день в оглоблях бегать может.

— А верхом?

— Выучена. Но в оглоблях она лучше. Призы брала.

Масть у лошадки была нечастая — караковая. То есть вся лошадь вороная, но с подпалами, как у добермана в пахах и на морде. Разве что не так ярко выражена граница этих подпалов. Кобыла во время разговора все иронично косила на меня фиолетовым глазом, типа видали мы карликов и покрупнее.

Ухожены все лошади в конюшне были образцово, о чем не преминул похвалить старшего конюха.

— А как оно могло быть иначе, если я с одиннадцати лет на ипподромной конюшне, — с достоинством ответил он.

Осмотрев подковы, только покачал головой:

— Они все тут фабричные?

— Других нет, господин фельдфебель, — пожал плечами конюх. — Вот на ипподроме рецкого горца в кузнецах держали, тот знатные подковы ковал. Легкие и прочные.

— А кузня есть?

— Кузня есть. За конюшней на отшибе.

— Показывай.

Кузня была хоть и невелика, но все необходимое в ней имелось. Только выморожена очень. Видно, что давно ею не пользовались. Подумал, что первым делом я откую своей красавице нормальную зимнюю обувь железную. И трензеля перекую на более щадящие лошадиные губы.

Зашел в каретный сарай, где мою двуколку три кренделя уже переставляли на полозья. Спросил про полость…

— Нет такой, да и не было, — ответили.

Непорядок. Так и вымерзнуть в дороге недолго. Надо будет Эллпе потрясти на предмет старых тулупов. Не ходить же, в самом деле, из-за такой ерунды на медвежью охоту.

После обеда прохаживался фазаньим шагом в казарме перед строем своей полуроты.

Порядок, чувствуется, ефрейторы за утро навели. Уставной. По сравнению с дортуарами другой полуроты, что, напротив, зримая разница.

А то как же? Начальник, он ведь демон, никогда не знаешь, какая вожжа ему под хвост попадет. Тем более начальник новый, неизведанный. Так что по уставу не промахнуться. Да и придраться мне не к чему: все чисто, кровати стоят по ниточке, шинели и полушубки на вешалках выровнены. Дощатая «взлетка», крашенная марганцовкой, натерта с мастикой. В сушилке печка топится. Умывальник чистый. В каптерке относительный порядок. Дневальный на тумбочке стоит вместе с телефоном. Ого! Тут прогресс, однако.

Была еще одна моя хитрость, почему я перевел эту встречу с открытого воздуха, кроме того как посмотреть, на что похожа казарма после ударного аврала. Хотелось ненавязчиво показать личному составу свои награды, которых под полушубком не видать. Ведь на нижнем луче Креста военных заслуг выбита дата начала текущей войны. Как это обаятельно для тех, кто понимает…

В общем, по разным мелким признакам понял я, что дядьки в моей полуроте на фронт совсем не стремятся и за место свое на полигоне держаться будут. И это главное. Остальное все приложится в рабочем порядке. Сработаемся.

Я тоже на фронт не рвусь. Это чужая для меня война.

Без раскачки втянулся я в службу и на первых порах внедрил одно-единственное новшество. Отобрал в своей полуроте пару жестянщиков и лудильщика, и смастерили мы из медного листа большой четырехведерный цилиндрический тульский самовар. Все же на морозе работа, и кипяточком погреться солдатам самое оно. Топили самовар как положено — древесным углем и шишками, благо их в окрестных лесах видимо-невидимо.

Дядьки заботу о себе оценили и трудились на совесть.

Затем и для себя сделал полуведерный самоварчик — дома вечерком чайком побаловаться. Эллпе от радости чуть не танцевал, когда в технологию автономного кипячения воды въехал. Он в самовар просто влюбился и все его мелом надраивал, чтоб, значит, блестел, как золотой.

А потом пошли делегация за делегацией, и трое моих помощников только этим все время в кузне и промышляли.

В штаб самовар надо?

В караулку надо?

В казармы надо?

Это святое.

А вот частные заказы я не торопился исполнять, кроме командирского. Тому просто из моего уважения. А остальные пусть свои предложения на обмен приносят. А мы посмотрим…

А тут еще и олово у лудильщика закончилось.

В город надо…

Вот так лишняя увольнительная и образовалась.

20

Не въезжая в город, первым делом лихо подкатил, красуясь, к дирижабельному эллингу. Но тут облом стоит такой с винтовкой в руках, вокруг всего поля колючка и шлагбаум у ворот. «Не велено… Не положено… Не могу знать…» Пришлось требовать подать сюда самого капитан-лейтенанта, хотя нужен мне был всего лишь штаб-ефрейтор.

Не сводя с меня штыка винтовки, часовой откуда-то вынул серебряный свисток и на пронзительной ноте три раза в него дунул. Я еще машинально заметил, что штык у него уже без пилы на обухе.

Скрипя сапогами по утоптанному снегу, из-за угла эллинга на торопливых рысях прибежала группа поддержки. Ефрейтор с большим револьвером старого образца в порыжелой кобуре и три бойца с длинностволом — штыки примкнуты. Все по-взрослому.

«Бодрянка, наверное… — подумалось мне. — Однако караул тут выставили по всем правилам. Война диктует…»

После недолгого препирательства одного бойца послали в эллинг, и вскоре оттуда, на ходу застегивая здоровой рукой черную шинель, выкатилась фигура знакомого моряка.

В молчании подождали, пока тот доберется в сопровождении солдата до ворот.

— Имперского флота капитан-лейтенант Плотто. С кем имею честь… Савва? — удивился он.

— Старший фельдфебель артиллерии Савва Кобчик, — передразнил я его, но в рамках приличий, вскинув руку к шапке в воинском приветствии. — Прибыл с визитом вежливости для обмена опытом. А также представляюсь вам по случаю назначения на пост помощника Королевского артиллерийского полигона.

— Это вовремя, — улыбнулся каплей. — У меня как раз к тебе вопросы накопились.

Офицер пожал мне руку и повернулся к разводящему:

— Пропустить.

— Но, господин капитан-лейтенант, а как же пропуск? Без него не положено… — возмутился ефрейтор.

— Пропустить под мою ответственность. Немедленно. Выполнять. — В голосе Плотто зазвенела сталь.

— Садитесь в санки, господин капитан-лейтенант, — пригласил я. — До ангара все ж далече топать.

— Как мне эта тупая пехтура уже надоела, — пожаловался мне каплей, когда мы отъехали от ворот. — Скорее бы уж морячки прибыли. Тогда и порядок будет.

— А зачем тут моряки? — удивился я. — Тут моря нет. Одни болота.

— Отряд принадлежит флоту, — убежденно высказался офицер, — и обслуживать его должны матросы. На такой большой дирижабль только наземной команды должно быть не менее сотни человек. Обученных… И двойной комплект экипажа. А тут только колючку натянули, болвана у ворот поставили и считают, что все в порядке. И самое ужасное в том, что они нам приданные. Я им не командир.

У ворот эллинга на всякий случай накинул на кобылу попону от ветра и прошел за моряком в прорезанную в стене калитку.

Внутри ангара холод чувствовался едва ли не сильнее, чем снаружи. И в многочисленные щели немилосердно, с подвывом, задувало, как в аэродинамическую трубу.

Скелет дирижабля был все таким же. Но только на первый взгляд. Изменились очертания задней гондолы, которая обзавелась дополнительными винтами по бокам на выносных фермах.

Несколько человек в овчинных куртках и валенках лазали по этому скелету и что-то в нем крутили, не обращая на нас внимания.

Каплей, несмотря на увечье, быстро сменил шинель на такую же куртку и вязаную шапочку.

— М-да-а-а-а… — протянул я. — Этак война быстрее закончится, нежели этот летающий слон полетит.

— Я, Савва, надеюсь все же отбомбиться с него по врагу еще до конца войны. И это не летающий слон, а «воздушный крейсер». Теперь у него такое официальное наименование в реестре императорского флота, — показал каплей свою довольную улыбку.

А то как же? Понимаю. Для флотского командир крейсера это вам не командир какого-то дирижабля. Уважение априори, сразу и зримо.

— Смотри… — подвел меня каплей к середине скелета летательного аппарата легче воздуха, если говорить официально. — Вот на всем этом пространстве между гондолами, что очень важно, внутри оболочки можно установить до двух тонн бомб. Это как минимум, а то и больше. Все зависит от дальности полета, ибо чем дальше, тем больше съедают полезный вес сопутствующие, а не боевые грузы.

— Так в чем вопрос?

— В креплениях. Взрыватель приходится настораживать еще на земле при подвесе, а наверху так мотает ветром, что в квадратных коробах под твой стабилизатор снаряд раскачивает, и, сам понимаешь, взрыватель очень чуткий. Боимся, что при ударе стенки снаряда о короб взрыватель может сработать. На самом дирижабле…

— Осмелюсь заметить, бомбы надо выделывать специально, — ответил я. — Переделки старых снарядов — паллиатив, — ввернул я умное слово. — Не одно, так другое вылезет при переделках обязательно. И вряд ли на выходе при всем старании и умении получим то, что желаем.

— Я поднимал этот вопрос. Бесполезно. Сказали, пока старые снаряды со складов не израсходуем, новых воздушных бомб заводы делать не будут. Начальство тоже понять можно, — махнул рукой каплей. — Столько складов занимают старые запасы… И лежат они там мертвым грузом. Даже в крепостных фортах пришлось срочно менять старые орудия на новые, дальнобойные. А бомбежка с воздуха пока только в теории. Ее еще нельзя включить в реальные боевые планы.

— Я подумаю над этим, — пообещал я. — Если сможете, то через недельку добро пожаловать ко мне на полигон.

И я еще раз осмотрел скелет дирижабля.

— А как у вас на флоте с этим обстоит? С безопасностью от таких взрывателей?

— При хранении они инертны. Комендор особым ключом взводит взрыватель непосредственно перед тем, как вложит снаряд в казенник орудия.

— Уже интересно… — протянул я. — А если расположить в креплениях дирижабля бомбу горизонтально и взводить взрыватель в полете, непосредственно перед тем, как ее сбросить? Почти как у вас на флоте. А то тут у вас во-о-о-он сколько свободного места.

— Придется менять всю систему креплений снарядов, — возразил каплей. — Столько работы под хвост стирху.

— Но можно, по крайней мере, попробовать на разведывательном аэростате сделать парочку опытных креплений. И на полигоне у меня испытать конструкцию. И не одну… Зачем сразу весь крейсер переделывать?

— Мысль! — осклабился моряк. — Голова у тебя, Савва, варит очень качественное масло. Учиться тебе надо.

— Мне и Вахрумка то же самое говорил, — не стал я отрицать очевидного факта.

— Теперь задавай свой вопрос. Зачем приехал?

— Тут такое дело, господин капитан-лейтенант, что родилось у меня несколько изобретений. И неясно мне, как их оформлять положено в соответствии с новым указом императора, куда обращаться, в какой форме подавать… Да и боюсь, обманут, как это в обычае у городских по отношению к деревенским.

Каплей на минуту задумался и уверенно сказал:

— Это поправимо. Есть такие специалисты среди поверенных по юстиции. Но стоит денег…

— Я готов поделиться императорской премией. Лучше получить часть, чем ничего.

— Никто не будет работать на тебя в надежде на эту премию. Ее дадут только за утвержденное оригинальное изобретение. Вместе с хартией, в которую впишут имя автора. За что-то действительно новое, а не за то, что ты «изобрел» по незнанию то, что уже существует. Такое тоже бывает. Поэтому патентный комитет все заявки проверяет на новизну по своему архиву. Это не быстро.

— Осмелюсь спросить: сколько это будет стоить? — мысленно прикинул я свои финансы.

— Точно не знаю. Но, думаю, не меньше золотого кройцера за одну заявку. А то и двух. Поверенному детей надо кормить каждый день, и по возможности вкусно. А почему ты не хочешь провести этот вопрос через штаб? Там бесплатно.

Я лукаво, но твердо посмотрел на капитан-лейтенанта, да так, что он смутился. Вспомнил, что идея стабилизатора для бомбы была моя, а названа бомба его именем.

— Кто я для штаба? — наконец произнес я. — Малограмотный дикий горец? Да еще в чинах невеликих. Кто я такой, чтобы отбивать хлеб у дипломированных чертежников с «волосатой лапой» в верхах?

Однако первые мои городские траты были совсем сторонние. Забрав штаб-ефрейтора из воздухоплавательного отряда, я попросил его первым делом отвезти меня в то место, где торгуют дешевыми книгами. И тот показал мне неприметный букинистический магазин в узком кривоколенном переулке почти в самом центре города. Рядом со средневековым Вышгородом, стены которого лет сорок назад разобрали и устроили на том месте кольцевой бульвар. Сам бы я эту торговую точку вряд ли бы нашел. Тем паче что и вывески никакой на улице не было.

В уютном, пропахшем книжной пылью небольшом подвальчике у старого, ссохшегося старичка в бархатной шапочке-менингитке на распущенных седых волосах я при свидетеле купил учебники по физике, химии, механике и высшей математике. А также по местному и имперскому языку. Не только для средней школы. Но и для технического училища. Дешево до безобразия. Наверное, от того, что эти книги поменяли за свою жизнь не одного и даже не двух хозяев. Переплеты потрепанные, углы листов захватаны, почеркушки какие-то на полях.

Толковый технический словарь также не избежал моего внимания.

Подумав, купил также активно навязываемый продавцом толстый учебник по ольмюцкой литературе. Тот совсем копейки стоил. Дешевле только даром.

Знаю я это все или не знаю, но купить обязан. Мне крайне необходима железная отмазка о моем ударном самообразовании. А то вот каплей Плотто сегодня на слово «паллиатив» из моих уст аж стойку сделал не хуже пойнтера на вальдшнепа.

Да и вечерами на полигоне делать совсем нечего — почитаю. Может, и экзамены за среднюю школу сдам экстерном.

На что я действительно разорился, так это на большую готовальню в коробке из полированного красного дерева. Очень уж понравилось мне, как благородно отблескивают полированной бронзой инструменты в гнездах темного вишневого бархата. К ней вдобавок пару качественных линеек — большую деревянную и маленькую бронзовую. Транспортир. Угольник. Чертежную доску. Все секонд-хенд. Все подержанное, но в приличном состоянии.

Из того, на чем муха не сидела, добрал набор карандашей разной твердости в картонной коробке, стопку больших ватманских листов — сколько в тубус влезло, несколько тетрадок в клеточку и черную тушь.

Если подавать заявки на патентные привилегии, то делать это надо все по-взрослому, как тут принято. А не абы как…

Да и еще одну забавную для меня толстую книжку углядел и тут же схватил ее, не глядя на цену. «Двигатели внешнего сгорания и машины, построенные на них» было написано на корешке местным языком. И издана она всего два года назад как учебник для Политехнического института. А уж какие там были качественные гравюры и как их много!.. Отдал мне ее старик совсем даром в качестве комплимента мелкооптовому покупателю и приглашал заходить к нему чаще, сдавать на комиссию ему книги, которые стали мне не нужны.

Штаб-ефрейтор Пуляк только головой качал, глядя на мои безумные, по его мнению, траты. Только что языком осуждающе не цокал. Это хорошо. Значит, качественная сплетня обеспечена.

— Что так осуждающе смотришь? — подмигнул я ему. — На полигоне у меня ничего нет из того, что было в чертежном бюро.

— Да сказал бы раньше… — махнул он рукой, помогая мне укладывать покупки в санки. — Я бы тебе ватман и так достал бы… Причем намного дешевле. Полная пачка тебе обошлась бы всего в две бутылки сливянки.

— Кончится этот, обращусь, — на полном серьезе пообещал я. — Кстати, ты не знаешь, где можно сдать экстерном экзамены за начальную школу?

Комиссия по приему квалификационных экзаменов в размере средней школы находилась в больших казармах, в которых я квартировал осенью под лестницей. Там у меня приняли заявление на испытания и выдачи график экзаменов. Если бы не ефрейтор, я бы, наверное, в жизни не догадался, что такое присутствие есть в обычных казармах.

В графе «откуда получены знания» написал: «Прошел обучение у юнкеров и офицеров тех подразделений, в которых служил, и самообразование».

Так я получил еще один законный повод отлучаться с полигона. И это есть гуд.

Лошадь и санки пристроил в конюшне. Дал серебрушку дневальному, чтобы присмотрел за моим грузом. А то там не только мало кому нужные учебники, но и медные листы, латунные трубки и полпуда олова в кусках — ефрейтор это достал мне по цене металлического лома. Как? Не спрашивайте. Сам не знаю.

Встал на довольствие в столовой при казармах и отправился с ефрейтором ужинать в ближайший кабачок по его выбору. Из простых, но чистых. Ничем мне не обязанный человек для меня старался, так что угостить я его обязан по-любому.

Угостились в тот вечер мы не только вином и стряпней, но и солдатским борделем, который мне совсем не понравился. Бабы там все в возрасте, потасканные и вульгарные. Накрашенные, как клоуны в цирке, курят и очень много пьют. Но умелые, не отнять… Пуляк остался доволен. А это в данный момент главное. Так что плевать, мне туда больше не ходить.

Что там Йозе говаривал про податливых прачек?..

21

На полигон притопала пешкодралом маршевая рота в полтораста рыл мобилизованных сосунков.

Вот и пришлось побегать моей команде, сооружая и обслуживая «батальонную колонну», по которой пехотинцы учились стрелять ротным залпом на километр.

Как по мне, так это бесполезное занятие в современной войне — залповая стрельба на дальние дистанции, когда, чуть что, все на землю падают и окапываются, как кроты. Так можно было воевать до появления пулеметов, когда враг давил массой больших батальонов в плотном строю.

А в реале… дальше четырехсот метров мушка почти перекрывает ростовую цель. Тут главная задача, наверное, не стрельбы, а офицеру покомандовать и солдат приучить слушаться.

Ради интереса после первого такого занятия послал своего ефрейтора посчитать попадания в новенькие мишени. Одиннадцать процентов от сожженных патронов получилось… Ну и кто им доктор?

Ротный фельдфебель, дядька за сорок, с ходу меня озадачил:

— Где расписаться у тебя за расход патронов?

— Так еще стрельбы не кончились, — возразил я. — Закончатся — подсчитаем. Тогда и распишетесь.

— Ты мне вола не крути, старшой, — поправил фельдфебель мизинцем свои пышные усы с подусниками, которые были очень модными в прошлое царствование — король так ходил, Бисер предыдущий, и усмехнулся. — Считать он тут будет… Ты мне лишний ящик патронов в повозку положи, и я тебе подписываю чистую ведомость. Списывай потом, сколько тебе надо.

Посмотрел внимательно на мое недоумение и спросил:

— Ты новенький, что ли, здесь?

Я кивнул.

— Вот и учись у старших, как надо службу нести, — хохотнул он.

Когда эту же маршевую роту обкатали на преодолении проволочных заграждений, стало грустно.

Заграждение «в три кола» пехота, даже снабженная на каждый взвод большими ножницами для резки проволоки и без какого-либо поражающего огня со стороны «противника», преодолевала почти двадцать минут.

Лейтенант Щолич, на котором висела эта учебная программа, только изощренно ругался на местном языке.

Когда я захлопнул крышку часов и объявил, что его роты больше не существует, то пехотный командир ничтоже сумняшеся просто обвинил мою команду в моем лице, что она построила «нереальные в жизни препятствия».

На что мы переглянулись со Щоличем и, с апломбом заявив, что на первый раз они штурмовали как раз «учебные» заграждения, перевели их на участок, где проволока была натянута в пять рядов. И потребовали, чтобы сам ротный возглавил учебную атаку. Что самое удивительное, так это то, что пехотного капитана и это не проняло. И мне жутко стало жаль этих молодых жизнерадостных парней, участь которых состояла в том, чтобы не пережить первую в своей жизни атаку.

— Ускоряйте движение роты в атаке на препятствие, капитан, — мрачно выговорил ему Щолич. — Каждая лишняя минута — это двести выстрелов из пулемета по вашей роте.

Когда приехал из штаба проверяющий полковник принимать зачеты у маршевой роты, то пехотный капитан ему на нас нажаловался, что это специально его так изощренно гнобят на полигоне. Основным его аргументом было то, что без артподготовки пехота в атаку не ходит.

Наш капитан Многан спокойно пожал плечами и заявил в ответ на инсинуацию, что пушку и снаряды к ней он обеспечит — на складах это есть, только вот на полигоне нет постоянного артиллерийского расчета.

Полковник поспособствовал, отправил в город с приказом своего адъютанта, и на следующий день на полигон пригнали восемь канониров во главе с фейерверкером в качестве длительно прикомандированных в нашу часть. Очень недовольных такой ссылкой в лесную глушь.

Эллпе из своего хозяйства выделил трофейное орудие и телегу снарядов. Кстати, артиллеристов Многан сразу приписал к нему в хозяйство — по нахождению материальной части. И пусть он теперь за их дисциплину и отвечает. Фельдфебель упираться не стал и недолго думая закрепил за ними в своем хозяйстве холодный артсклад. Чтоб служба медом не казалась.

— Вот сейчас и проверим всё на условиях, приближенных к боевым, — удовлетворенно потер полковник ухоженными ладошками, как муха лапками перед обедом.

Меня как чертик дернул.

— Осмелюсь спросить, господин полковник, наступающую роту обстреливать из пулеметов мишенной команде также прикажете?

Тяжелый взгляд полковника меня просто ударил.

— Не умничайте, фельдфебель, без особого на то приказа.

Я и сократился.

Как и следовало ожидать, обстрел проволочных заграждений шрапнелью ничего не дал.

А впереди таких маршевых рот, для которых колючая проволока перед окопами становилась прочней крепостной стены, ожидалось на полигонную учебу много.

С этим надо было что-то делать. Но как устроен «Змей Горыныч», который применяется для преодоления такого заграждения в Российской армии, я не знал. Видел один раз из башни БТР его действие на учениях и впечатлился. За пять минут мы получили вполне сносный проход для бронетранспортеров всей мотострелковой роты в пяти рядах минированной колючей проволоки.

И совсем я не помнил, как такие заграждения проходили в моем мире в Первую мировую войну. Это вообще самая малоизвестная война для нашего населения. Наверное, оттого, что большевики ее тупо слили, завершив, по словам самого Ленина, «позорным и похабным» Брестским миром, предав в этой войне всех своих союзников буквально накануне общей победы.

Помнил только, что отравляющие газы не принесли желаемого эффекта.

Впрочем, как и первые танки.

Даже артиллерия крупных калибров оказалась бессильной против обороны с глубоко эшелонированной полевой фортификацией.

Сумели преодолеть такой позиционный тупик только ко Второй мировой войне созданием специальных штурмовых саперных частей и предельной концентрацией артиллерии на участке прорыва. Но опять-таки вначале была идея глубокой операции, и только потом стали считать потребные на нее ресурсы. А здесь пока все ресурсы усиления размазывают ровным слоем по фронту. Всем сестрам по серьгам, чтоб не обижались.

Поэтому, плюнув на лысины стратегов из генерального штаба, я по вечерам взялся за облегчение фронтового быта простого солдата.

Первым моим делом на ниве изобретательства стал проект нормальной ременно-плечевой системы по принципу старой советской — Y-образной. С дополнением второго патронного подсумка.

Затем облегчение ранца, для чего я предлагал толстую тяжелую кожу заменить плотным легким брезентом. Телячья шкура с шерстью на его крышке оставалась — она хорошо работала в дождь, отводя потоки воды от носимых вещей, не давая ранцу промокнуть. Даже собственноручно сшил образец. В качестве наглядного примера предельно тотальной экономии сшил также нормальный русский сидор, только с ремешками по бокам для шинельной скатки.

Предложил укоротить штык, как избыточно длинный и неудобный для разворота в окопах, и вместе с ножнами особой конструкции дать каждому солдату разборные ножницы для резки проволоки, по примеру штыка от автомата Калашникова. С той самой знаменитой квадратной дыркой. Потому как одни уставные кусачки на взвод — это заранее списать половину взвода в убитые.

И конечно же представил проект малой пехотной лопатки, которую многие ошибочно называют саперной. И написал обоснование, почему ею необходимо вооружить каждого рядового бойца.

Узнав от бывших городских работяг в своей команде, что паровые молоты в этом мире давно существуют, но используются странно — только на фасонной вырубке фурнитурного металла и монетном производстве, предложил не ковать вручную шанцевый инструмент, а штамповать его на этих молотах. И вычертил проект такой лопаты, состоящей из четырех деталей — трех клепаных и зажимного кольца на черенке.

Не знал я только, насколько глубокий штамп могут делать эти паровые молоты — нужна экскурсия на завод, который изготовляет кастрюли. Поэтому проект пехотного стального шлема с сожалением отложил до получения необходимой информации.

Когда эта напряженная работа по вечерам закончилась, мне страшно захотелось напиться. Но рота эта маршевая, будь она неладна, на своем хвосте принесла к нам новый императорский указ о запрещении продажи в гарнизонных кафе и гаштетах любого спиртного. Так вот у нас в полигонном чипке даже пиво пропало.

И что тут началось…

До открытого бунта, слава богу, не дошло, но тихие бурления плохо пахнущих субстанций в солдатской массе изрядно нервировали командиров.

И удивительное дело, больше всего солдат огорчила пропажа из гаштетного меню даже не водки, а… пива. Точнее, возможность в свое свободное время пропустить накоротке кружечку, реже — две… Народ тут экономный и в возрасте. И главное для него не сам напиток, а привычное вечернее времяпровождение.

Мне же хотелось нажраться именно водки. Потому как посетивший меня с визитом по наводке капитан-лейтенанта Плотто поверенный от юстиции для начала долго меня мурыжил параграфами и статьями с подпунктами, а потом смиловался и кратко объяснил, чем отличается изобретение от рационализации.

Все, что я наваял, оказывается, изобретением не являлось, разве что сидор. Да и тот имел в империи крестьянские аналоги среди бедноты — мешок, веревка да две луковицы по углам. Империя большая, и разнообразия в ней много.

— Заявку от вашего имени я подать могу, уважаемый Савва, но ничего не могу вам гарантировать… — развел руками прилично одетый господин, просто излучающий доверие к себе. — И императорская премия за рационализацию будет на порядок меньше. Это если еще военное ведомство такую рационализацию одобрит, что никогда еще не делалось быстро.

— А самовар? — постучал я по надраенному медному боку.

— Самовар — да. По крайней мере, я такого еще не видел.

Чай из самовара поверенному понравился. Вот этот агрегат он готов был запатентовать на мое имя быстро и брался торговать лицензиями на патент за долю малую. Всего двадцать пять процентов. И еще сообщил, что есть на рынке необходимость в простых переносных экономических печках.

Забрал с собой мои чертежи, четыре золотых и отбыл восвояси. На один золотой он мне сделал оптовую скидку.

Вот я и взвыл. Выручил меня хозяйственный Эллпе, доставший из загашника бутылку сливянки. Но сообщил, что она у него последняя. Так что нажраться не получилось, только снять стресс.

22

Капитан у нас мужик оказался мировой, долго прослуживший и все понимающий. Он просто своим приказом по части разделил торговую точку на полигоне на чипок для всех вообще и гаштет только для постоянного состава, куда переменный не пускали. Вот в последнем снова стали продавать пиво, основываясь на императорском указе о запрещении крепких спиртных напитков в гарнизонной торговле. Крепких! Понимать надо. Но также запретил продавать пиво на вынос.

Первые из солдат, кто умудрился до бровей набраться пивом, отправились с ближайшей маршевой ротой на фронт. И все вошло снова в культурное русло.

Артиллерийское обеспечение учебного процесса вынудило меня ознакомиться с тем, что есть в наличии на складах. Так вот… Полигонные склады оказались той еще барахолкой различных образцов, не принятых в разное время на вооружение. В том числе и многочисленных трофеев или еще как-либо выкраденного у врага оружия. И не только последней войны. Хоть музей открывай. И что самое смешное, все они проходили по описи хранения как боевые образцы. Бардак, право слово.

На что Эллпе мне спокойно сказал:

— В бардаке порядка больше, чем на армейских складах. Не удивляйся.

Обязанности мои были на полигоне не шибко обременительные. С утра построить мишенную команду, озадачить, проверить исполнение солдатами задания на текущий день, вздрючить ефрейторов для профилактики и дать пришлому фельдфебелю под роспись ведомость выдачи патронов, что я подгадывал под самый обед, когда у того слюна уже выделилась, как у собаки Павлова, и пальцы от мороза еле гнутся.

Хуже пришлось с артиллеристами. Тут надо было не только им орудия выкатывать на позиции, но проследить, чтобы они их нормально после стрельб почистили и закатили обратно в парк. С переменным составом канониров было проще — тех дрючили собственные офицеры.

А в пустые дни гонял свои команды закапывать на полигоне воронки от гранат, которыми начали снабжать полевые калибры королевской артиллерии. А также чинить разбитые колья и искусанную пехотой проволоку.

Попутно из чего я тут только сам не настрелялся. До одури. Патронов-то немерено. И все легко списывается на любую роту, которая приперлась на полигон отрабатывать залповую стрельбу на длинные дистанции.

На складах оказались в товарном количестве патроны даже к моему револьверу. Я сразу ящик к себе под кровать заныкал, на будущее. И тренировался с трофейными образцами, чтобы ствол собственного револьвера в хлам не расстрелять.

С полигонным «завхозом» фельдфебелем Данко Эллпе мы как-то сразу спелись.

Да и с кем еще мне тут пить? Офицеры в свою компанию меня не берут. А с солдатами и ефрейторами нельзя. Субординация.

Для экономии жалованья отчеканил я в полигонной кузне и спаял где надо русский портативный самогонный аппарат. Как самовар — на шишках. А то после холодрыги в поле отогреваться у печки никакого жалованья не хватит, тем более что ближайший винный подвал теперь только в городе. А деревенское плодово-ягодное вино на табаке у меня печень не принимала.

Змеевик под удивленным взглядом Эллпе я примитивно выбил молотком из латунной трубки вокруг ствола трехдюймовой трофейной пушки подальше от чужих глаз на холодном артскладе. Засыпав предварительно в эту трубку песка.

И вот тут-то мне и открылась пещера Аладдина. Безо всякого сезама. Сразу после снятия с Эллпе первой пробы первача.

Полная складская неучтенка в закромах родины. Еще в пушечном сале и заводской упаковке.

Пьяненький Эллпе предложил мне что угодно забрать из этого загашника. На выбор. Безвозмездно. В обмен на самогонный аппарат в его личное пользование.

Мне-то что? Надо будет, я себе еще один сделаю. А вот то, что я там захомячил, мне нигде не достать. Разве что только за очень дополнительные деньги.

Меховые шапки, полушубки, тулупы, овчинные жилеты и войлочные сапоги — типа наших валенок, но не цельноваляных, а сшитых из белого войлока. Кожаные ботинки с крагами или гамашами. Выгреб я оттуда все, что было маленьких неходовых размеров. Совершенно не ношенные вещи, но давно списанные по времени хранения за невостребованностью. Но никем из поколений начальников складов не выброшенные.

Отобрал сразу на всех сынков Оле и на Элику. Не забыл и самого кузнеца с его женой и дедом. Ну, и себе новье на послеармейское будущее припас… Экономия есть прямая прибыль.

Еще штука темно-синего сукна приборного, интендантского. И штука портяночной бязи. И штука плотного полотна кальсонного из хлопчатой бумаги… И по мелочи там: иголки, нитки, галун, тесьма, ремни…

Отправлял все это домой я почтовыми посылками каждое увольнение в город по расписанию экзаменов уже заранее зашитыми в мешковину. Оставалось только адрес написать и печати сургучные на швы поставить у почтмейстера. Но такая лафа продолжалась всего полтора месяца. Потом почтовики стали требовать у всех военных опись содержимого посылки и сверять наличие с описью. И в случае нахождения военного имущества сразу вызывали патруль из комендатуры — разобраться. Не один я, видимо, такой умный.

А вот поди докажи потом судейским, что это все мною не украдено, а фактически взято со свалки никому не принадлежащим? И по документам в природе не существующим.

Как всегда, выручил штаб-ефрейтор, который, обладая в городе обширными знакомствами, свел меня с нужными людьми, которые за долю малую все отправили мимо поста контроля. Хочешь не хочешь, а пришлось Пуляка вести в «Круазанский приют», где с начала войны только добавилось красивых девочек.

Я ведь еще оружие на хутор отправлял и патроны цинками. Ага…

Оружие… Какого там только не было. Кроме запасов штатного вооружения наличествовало огромное разнообразие вариантов переделки стоящей на вооружении однозарядной винтовки Кадоша в магазинную многозарядку. С приставными магазинами со всех сторон: и снизу, и сверху, и сбоку. Магазины в прикладе. Магазины подствольные как в цевье, так и снаружи цевья, привычные для меня магазины под затвором впереди спусковой скобы, магазины барабанные, как в револьверах. И вообще полная экзотика, которую и сравнить с чем-то сложно. Это все разнообразие не было принято на вооружение по разным причинам, и место ему, откровенно говоря, в музее.

Эллпе ухмыльнулся:

— Тебе, наверное, в учебке по ушам терли, что магазинные винтовки практически не имеют преимуществ перед однозарядной…

— Так и есть, — сознался я.

— Просто сделать не смогли надежную систему, вот и выдают желаемое за действительное. Пять лет мы все это испытывали. А… — махнул он рукой, приглашая за собой за штабеля ящиков. — Вот здесь надежные и оригинальные конструкции, но по неведомым мне причинам армия от них отказалась. Смотри, — он откинул крышку ящика и передал мне в руки короткое ружье.

Мне сразу понравился этот карабин под револьверный патрон с затвором типа скобы Генри.

Фельдфебель снова покопался в ящиках и достал по виду практически винтовку Кадоша, которая стоит на вооружении, но с рычажным затвором и постоянным магазином на шесть патронов, похожим на мосинский.

— Остальное, Савва, можешь даже не вертеть в руках, — сказал фельдфебель. — Все так себе…

— Ты что, сам отстреливал? — поинтересовался я.

Фельдфебель надулся от важности:

— А то? И с комиссией настрелялись по зачету, и после комиссии для собственного уже интересу. А потом все оптом списали как пришедшее в негодность.

Эллпе заразительно засмеялся.

Я взял в руки левер с подствольным магазином, очень похожим на киношный «ковбойский винчестер». Даже скоба перезарядки была похожа, только размером побольше, чтобы рука в толстой перчатке влезла. Изящная машинка, прикладистая и легкая. Новье. Еще в заводском пушечном сале.

— И эту списали? — удивился я.

— И эту… И не только ее. Это карабин Фолта. Десять зарядов. Калибр одиннадцать миллиметров, патрон стандартный револьверный, — продолжил экскурсию Данко. — На сто — сто пятьдесят метров очень даже убойная штука. Правда, патрон — дымарь.

— Что же их для гражданского-то рынка не делают, раз армия от такой прелести отказалась?

— Почему не делают? — округлил глаза интендантский фельдфебель. — Делают. Просто ты в охотничий лабаз никогда не заходил. Все делают, даже очень красиво, с серебряной насечкой и гравировкой. Ложа ценных пород дерева. Инкрустация перламутром и рыбьим зубом. Некоторые экземпляры хромируют до зеркального состояния так, что от солнца в глаз зайчики от ствола прыгают. Охотиться с таким ружьем невозможно, а вот на стене под рогами оно красиво висит. Статусно.

— Да некогда мне было по магазинам бегать, — огорчился я. — Вот все собирался да откладывал. Дооткладывался…

— А дома охотишься? — поинтересовался Эллпе.

— А как же! В горах, — похвастал я.

— Тогда бери… и отсылай домой, пока на почте бардак. Все равно все это списано давно на разрушения при испытаниях. И в природе они не существуют. Только с одним условием: с тебя еще десять рецептов облагороженного самогона.

О как понравилось ему настаивать самогон на сосновых орешках местных типа кедровых. Ладно, запустим ему рецепт кальвадоса, яблок по округе растет немерено.

— А патроны? — закинул я удочку.

— Ящика хватит? — посмотрел он на меня. — Не хватит, бери два.

Видя мое оторопение, быстро добавил:

— И набор для домашнего кручения патронов получишь от меня в довесок. Каждую гильзу латунную раз по десять переснарядить можно. Капсюля и пули я тебе дам, тут навалом. А порох черный везде купить можно.

Я почесал репу…

— Тогда давай… пять таких вот карабинов Фолта, одну вот эту магазинку из опытной партии с оптикой под стандартный винтовочный патрон и одну длинную винтовку Кадоша. И я передаю тебе все, что сам знаю о самогоноварении. А знаю я много.

— Куда тебе столько? У вас там в горах война кланов?

— Слушай больше сплетни. Охота там у нас. А у меня четыре племянника подрастают, жена и тесть — стрелки. И сам пострелять не дурак. А на всех одна дульнозарядная шомполка времен ушедших богов.

О так вот. Само вырвалось — взял и назвал Элику женой. От этого сам обалдел и окончательно добил кладовщика:

— И всегда у нас на охоте в горах ты желанный гость. После войны. В любое время.

Фельдфебель немного подумал и вдруг так чисто по-русски сорвал с головы шапку и кинул ее на землю.

— А идет! Тебе экономия на патронах, и мне экономия на спиртном. Но в придачу самовар…

— Сделаю, — пообещал я.

— Не сделаешь, а отдашь тот, который есть. Он мне полюбился.

23

Стою как дурак посередине казарменного плаца в городе и таращусь на простой лист типографского текста под названием АТТЕСТАТ, в который от руки вписано: «Савва Кобчик», а ниже типографским шрифтом обозначено: «Окончил экстерном полный курс неполной средней школы при гарнизоне Королевской ольмюцкой армии в городе Будвице». Далее шел перечень учебных дисциплин и мои итоговые отметки в них. Неплохие отметки. Аналогов наших троек всего три — по огемскому языку, географии и по истории империи. Подписи. Печати. Последние две — гарнизонная и Комитета народного просвещения королевства.

Особенно порадовала меня формулировка «полный курс неполной школы». Задорнова на них нет.

Каждый экзамен без какой-либо подготовки для испытуемого принимала комиссия из трех офицеров, всякий раз разных. Отношение к испытуемым было самое доброжелательное, но просто так хорошие оценки не ставили. Сам видел, как солдат твердо заворачивали на переподготовку, выставляя жирные двойки.

Я тоже чуть не завалил огемский язык, особенно грамматику, но помогла та букинистическая книга по литературе Ольмюцкого королевства, которую я почитывал на сон грядущий. Почерпнутые мною из нее знания, даже без чтения самих текстов, очень умилили экзаменаторов, которые сами все были огемцами.

Председательствующий в комиссии подполковник высказался в том ключе, что не ожидал от рецкого горца такого пристального интереса к его родной литературе, особенно к ее древней части, и предложил мне поставить трояк в общем зачете. А вот если бы литературу и язык сдавали порознь, пролетел бы, как швед под Полтавой.

Кто бы год назад сказал мне, лицу, имеющему незаконченное высшее образование, что я буду радоваться этому листочку, как мальчишка? Однако стою и тупо радуюсь.

— Кобчик, что стоишь, как засватанный? — раздалось за спиной.

Резко повернулся и на автомате отдал воинское приветствие.

— Здравия желаю, господин капитан-лейтенант. Старший фельдфебель Савва Кобчик, представляюсь по поводу получения аттестата о неполном среднем образовании.

И уже нормальным голосом:

— Спасибо вам, господин капитан-лейтенант, что направили меня на путь истинный. Все оказалось не так страшно, как казалось.

Плотто посмотрел в мой аттестат и хмыкнул, отметив пятерки по математике, физике и химии, и заметил:

— Не ошибся в тебе Вахрумка.

— Осмелюсь спросить, у вас нет о нем каких-либо сведений? А то я как расстался с ним тогда, когда нас всех из штаба наладили, так ничего о нем и не знаю.

— На юге он. Воюет с камнем и снегом в горах. Представляешь, что он придумал? Строить дорогу даже не с двух концов, а практически одновременно. Скорость прокладки трассы даже не утроилась, а… Талантище Вахрумка, что и говорить. Сейчас для него специальные горные паровозы строят с двумя машинами, смотрящими в разные стороны, и одной кабиной. Мощные. На жидком топливе.

— Зачем так? — удивился я.

— А чтобы не строить разворотов лишних, в горах это неудобно, а при случае дать мощь сразу двух машин на тягу, к примеру, на сложном подъеме. Ты сейчас куда? На полигон?

— Так точно.

— Подбросишь меня в свое хозяйство. Надо ваши мишени заранее проверить, а то завтра мой аэростат прилетит вас бомбить.

— Прошу обождать, господин капитан-лейтенант. Я только лошадь заберу с конюшни.

Плотто я также, с его согласия, естественно, привел в букинистический подвальчик, где при нем возвращал учебники по сданным уже дисциплинам и спрашивал у хозяина лавки книги по двигателям внутреннего сгорания. Таковых не оказалось. Книг, я имею в виду.

Потом заезжали на квартиру к каплею за его шмотками, которые вынес краснощекий матрос, служивший у Плотто денщиком.

Сам офицер вышел налегке, держа в руке тонкую книгу довольно большого формата.

— Это тебе, — протянул он мне этот томик.

Книга называлась «Новинки в двигателестроении. Альманах».

— Все, что есть у меня дома по этой теме, — сказал он, как бы извиняясь. — Но будет время, сведу тебя с энтузиастами этого дела в Политехническом институте. Кстати, не откроешь секрета, что именно заинтересовало тебя в двигателях внутреннего сгорания?

— Безопасность дирижабля. Ибо все процессы горения происходят внутри двигателя.

И тронул слегка кобылку вожжами. Ее никогда не надо было принуждать к движению. Порода!

— Тяжелые они… — протянул офицер. — И прожорливые. А топливо для них солидно весит. А так мы пока топим машину тем же газом, на котором летим, кругом экономия.

— Но с двигателем внутреннего сгорания можно заполнять дирижабль не светильным газом, а водородом, у которого подъемная сила больше.

Про гелий я умолчал, так как не нашел про него здесь никаких упоминаний и сознательно опустил титулование офицера, пробуя его на зубок чванливости. Прошло.

— Савва, Савва, пока нам нет нужды подниматься выше трех тысяч метров, значит, не стоит ничего менять, — заверил меня каплей.

Мы выехали уже из города, и я дал застоявшейся лошадке пойти в полную рысь, что она проделала с большой охотой.

А я не унимался:

— Я вот что думаю… После первой же бомбардировки с дирижабля… Противник же у нас не дурак совсем… Найдет он способ, как задрать ствол у пушки в зенит, и долбанет шрапнелью. А то и брандкугелем. Хочешь не хочешь, а придется забираться выше в небо. Тогда и паровую машину мы вынуждены будем кормить жидким топливом, а коэффициент полезного действия, как я слышал, у двигателей внутреннего сгорания в четыре раза выше.

— Умеешь ты, Савва, озадачить вопросом, — с легким недовольством отозвался капитан-лейтенант. — Только почувствуешь, что все идет хорошо, как появляется Кобчик и задает невинный вопрос… И все летит к ушедшим богам. Нет пока таких пушек, которые так задирали бы стволы в небо. Нет.

— Нет, так будут. На всякое действие найдется противодействие. Всегда так было. Человек изобретателен, господин капитан-лейтенант.

— Даже у мортиры нет такого угла возвышения, — убежденно высказался офицер. — Нет пока у врага оружия против бомбардировки с неба.

— Пока нет. Но после первых бомбардировок что-либо придумают, — не унимался я. — Вот увидите, господин капитан-лейтенант, так и будет.

— Не убедил.

— А если я натурно покажу?

— А давай, есть у меня старый аэростат на списание. Пригоню его к тебе на полигон и показывай. Убедишь, покажешь, тогда я тебе…

— Возьмете меня к себе в отряд, — выставил я условие спора, недослушав предложения награды.

— Но… ты же не моряк? — возмутился капитан-лейтенант.

— А что, только у моряков есть привилегия подниматься в воздух? Я и артиллеристом не был, как помните. Однако сейчас есть, — хохотнул я коротко. — Долго ли человека в новую форму переодеть.

Не доехали мы километров пяти до полигона, как из придорожных зарослей, осыпая с ветвей пушистый снег, выскочила дородная фигура в белом полушубке и шапке, отдаленно напоминавшей кубанку, и в прыжке ухватила мою кобылу за узду. Да так, что лошадь встала, оторопев, и вздыбилась в оглоблях, поднимая с земли за собой тяжелую тушу нападающего.

Ввиду хорошей вышколенности и послушности лошади кнута я с собой никогда не возил. За ненадобностью. Так что огреть как следует этого нахала было нечем. Да и неэффективно это: кнутом по полушубку.

Тут сзади пронзительно свистнули.

Я оглянулся. На дорогу метрах в тридцати от нас выходили еще два бородача в коротких полушубках, малахаях и с винтовками в руках.

Плотто закричал мне:

— Гони, Савва!

Куда гони, когда на лошадиной морде такой амбал висит и ею же прикрывается, подельников ждет.

Спрыгнул я с санок, вынимая на ходу револьвер, и с криком:

— Ты чего это себе позволяешь, быдло?! — шагнул вперед и, держась за оглоблю левой рукой, правой выстрелил в хорошо видные отсюда ноги залетного варнака в стоптанных валенках.

Попал. Не зря столько патронов сжег на тренировках.

Противник ойкнул и упал и уже с земли громко заорал.

За спиной раздались хлипкие хлопки карманного бульдога офицера. Это не мой револьвер, который басовито грохочет. У Плотто оказался короткоствольный пятизарядный револьверчик калибра шесть с половиной миллиметров, который производили в городе для гражданского рынка из бракованных винтовочных стволов. Единственное достоинство этого стрелядла — в кармане можно носить, не выпирает.

Успокоившись за свою спину, вскочил я на оглоблю и наконец-то увидел, как разбойник — а кому еще могла принадлежать такая бородатая мерзкая рожа? — упасть упал, но узды лошадиной не выпустил и тянет голову Ласки к земле. Упертый гад оказался.

Пришлось стрелять еще раз. Прямо в его оскаленную рожу, скулящую на тонкой ноте.

Потом запрыгнул я на спину лошади и, полулежа на ней, ударил каблуками бурок по крупу, закричав:

— Ну, милая, вывози, Ласка. Гони! Выручай!

И умная лошадь рванула с места сразу хорошим галопом.

Тут-то мне в спину как кувалдой ударили. Еле удержался на лошадиной спине, припав к шее и держась, как черт за душу грешную, за упряжь.

Револьвер мой именной выпал в снег.

Сзади еще раздавались редкие выстрелы, но Ласка шла в оглоблях таким широким намётом, что я стал беспокоиться за Плотто, как бы он с санок не сверзился.

Превозмогая резкую боль, я обернулся и с облегчением увидел в санях черное пятно офицерской шинели моряка.

Вскоре дорога ушла за поворот и отделила нас от нападавших густым лесом.

Я придержал лошадь и, когда она перешла на неторопливый шаг, просто свалился с ее спины в снег. Сил держаться не было никаких.

Спину жгло, она страшно болела, в глазах двоилось. Помню только, как Плотто тащил меня в сани, а я упирался почему-то и все порывался идти обратно искать свой наградной револьвер, который дорог мне как память. Но моряк, хоть и однорукий, со мной справился, и вскоре мы въезжали в открытые ворота полигона.

Не останавливая лошадь, Плотто орал благим матом на весь плац:

— Тревога! В ружье! Вражеское нападение на дороге.

А потом все помутилось.

24

Очнулся я уже в светлой комнате с высоким потолком, расписанным на тему пейзанской любви пастушков и пастушек на зеленых холмах, среди белых овечьих отар и больших лохматых рыжих собак-волкодавов. Никакой порнографии, но талант художника в каждом движении персонажей передал неподдельный флер эротизма.

Вспомнил из давнего прошлого, как в общаге филфака МГУ на проспекте Вернадского от одной утонченной интеллигентной филологини, отчаянно умничающей перед неизбежным сексом с «колхозником» из Тимирязевки, услышал про закон французской литературы: маркизы любят читать про апашей, а апаши про маркизов. И про роль темы пасторальной любви в дворянских воззрениях восемнадцатого века непосредственно перед Французской революцией. И про теорию «благородного дикаря» тоже что-то было, но я уже начал ее раздевать и не дослушал, чем это дикарь таким благороден.

К чему я это? Общага университетская была обшарпана, давно без ремонта, и по ней гуляли толпы тараканов. А вот поди ты, ассоциацию именно с таким дворцовым интерьером создала у меня та «юная богиня, светлячок», филологиня, «все познавшая уже…». Магия слова, не иначе…

Стены гладко оштукатурены под вычурный разноцветный искусственный мрамор. Похоже, что когда-то на них висели картины, крюки еще торчат, но хозяева, видимо, сняли их, отдавая здание под госпиталь. А вот тяжелые газовые бра с хрустальными висюльками, изображающие непонятные мне аллегории, остались.

В комнате, точнее, уже госпитальной палате стояли еще три кровати, но они были пустые, даже без матрасов.

На прикроватной тумбочке фарфоровый чайник с длинным носиком — специальная поилка, но мне не дотянуться — очень больно крутиться, а пить хочется.

Тихо вошла молчаливая милосердная сестра, очень деловитая. До бровей упакованная в сестринскую косынку. Лет тридцати. На внешность — никакая, совершенно бесцветная. Но понятливая — сразу сунула мне этот чайник носиком в рот, и оттуда полилась живительная влага. Простая кипяченая вода. Блаженство…

Потом она беззастенчиво откинула одеяло и вставила мне в анус градусник. Неприятное ощущение, я вам скажу.

— Не дергайтесь, больной, — окрикнула она. — Расслабьтесь. Не хватало еще вам там градусник сломать. Ртуть она вредная. Не говоря уже о стеклянных осколках. Мало вам одной операции?

— Где я?

— В госпитале. Где еще быть раненому офицеру?!

— Я не офицер. Я старший фельдфебель артиллерии.

— Тогда вам просто повезло попасть в офицерский госпиталь графа Гота. Это его городской дом. Тут хорошие хирурги, и все будет прекрасно с вами. Опасности для вашей жизни уже нет. Пулю вынули. Просто вы потеряли много крови. И трещина еще у вас в левой лопатке от пули, которая ее не пробила. Так что лежите смирно. Не делайте себе хуже, чем есть на самом деле.

Она вынула градусник, посмотрела на него и что-то записала на фанерке, прикрепленной к спинке кровати.

— У вас непривычный акцент, — констатировала она.

— Я из Реции.

— Да? Странно… А почему вы не блондин?

— Не все горцы блондины. Бывают и исключения. Я, например.

— Еще пить хотите? Или наоборот?

— Сейчас нет. Но обязательно захочу. Если вы уйдете, то поставьте чайник на стул под правую руку, а то я влево вертеться не могу.

— Как скажете, — и она выполнила мою просьбу. — Кушать еще не захотели?

— Нет.

— Это наркоз отходит. Нормально. Но если захотите, вам принесут бульон. Над головой у вас шнурок, дерните — колокольчик зазвонит, и к вам подойдут. Но все же постарайтесь еще поспать. Сон — лучшее лекарство.

И, накрыв меня одной простыней — в палате было довольно жарко натоплено, она ушла, закрыв за собой высокую дверь. И я остался один.

Делать нечего, кроме как рассматривать расписной потолок и вспоминать ту стройную до жалости филологиню из Ташкента. А что? Тоже занятие. А то старая Земля стала подергиваться в воспоминаниях какой-то полупрозрачной дымкой. Словно все там было не со мной, а в кино посмотрел.

Так я провел еще полчаса вынужденного моего досуга, когда меня от двери окликнул до боли знакомый голос с легкой эротической хрипотцой:

— Здравствуй, мой герой, я очень рада, что в тебе не ошиблась. Ты уже второго офицера спасаешь от верной смерти.

В дверях, опершись левой рукой о косяк, стояла моя незнакомка из санитарного поезда. В отличие от первой посетительницы, она была яркой. Даже излишне. И очень красивой.

Она неторопливо подошла ко мне, провела руками по своему животу, как бы оправляя белый передник сестры милосердия. Наклонилась с прямой спиной и жарко поцеловала меня в губы.

Несмотря на слабость моего тела, естество мое решило вздыбиться.

Незнакомка, узрев это, весело засмеялась:

— Я рада, что мои женские чары действуют даже на полумертвых.

И еще раз наклонилась и поцеловала меня, но уже как-то по-доброму, что ли, без эротического призыва.

— Выздоравливай, герой, а я пошла. Пора мне.

Я с надеждой окликнул ее прямую узкую спину:

— Баронесса, а вы еще придете ко мне?

Она обернулась, и мне показалось, что ей неприятно то, что ее инкогнито раскрыто.

— Нет, мой герой, не приду. Я сегодня уезжаю на поезде в глубокий тыл. И мы вряд ли еще увидимся когда-нибудь. Но помни, что ты мое самое яркое фронтовое приключение, — при этом она загадочно полуулыбнулась, прямо как Мона Лиза на картине да Винчи. — Выздоравливай… Я уверена, что ты очень-очень нужен своей семье. Так что постарайся впредь остаться целым.

И она тихо прикрыла за собой высокую белую дверь с позолоченными финтифлюшками.

Ну за что мне такой облом?

Принял я как данность свое ранение и вел себя как образцовый больной. А куда деваться? Какой есть выбор? Хоть и ранили меня совсем не ко времени. Просто вот совсем. А ведь планов-то было громадье. Прощай теперь мечта о небе.

Давал я себя санитаркам поить бульончиком с сухариками, терпел неприятные перевязки, а к вечеру трясся в лихорадке с большой температурой. Да так, что мне персональную хожалочку выделили — тетку в возрасте из простых мещанок. Толстую и добрую. Порошками меня поить, судно за мной выносить и задницу подтирать. Шевелиться мне категорически запретили.

На другой день ко мне пустили судебного следователя — снять предварительные показания. Сухонького такого вежливого Порфирия Петровича из кинофильма «Преступление и наказание» в потертом мундире. Даже чем-то актера Смоктуновского он внешностью напоминал. Врач дал ему десять минут, но мы быстрее управились. Что там особо показывать-то за скоротечностью стычки. Тем более что схема боестолкновения у него уже была, составленная Плотто. Я ее только подтвердил.

Особо попросил я его разыскать на дороге мой наградной револьвер — он приметный. Жалко мне его, все же первая награда.

— Я передам вашу просьбу на полигон, — заверил меня следователь. — Им это сподручнее, да и людей там много. Не то что у нас.

За оставшееся время он мне рассказал про напавшую на нас банду. Оказались они простыми крестьянами с дальнего лесного хутора, которые решили разбоем поправить свое благосостояние. Все братья родные. Двое от призыва скрывались, а третий еще в возраст не вошел. Особенно их лошадка моя привлекла. Долго они меня выпасали, даже покупателя на кобылу заранее нашли. Вот так вот непритязательно и просто.

— Убитого вами бандита сельский околоточный надзиратель опознал. Дальше уже рутина дела. Только вот вашего револьвера у них не нашли, — завершил он свой рассказ.

— И что с ними будет? — спросил я.

— Суд будет и веревка. По законам военного времени. Их же, считайте, с поличным взяли с двумя армейскими винтовками на руках. Хоть они и запираются, кричат, что невиновны, но по номерам эти стволы принадлежали двум еще осенью пропавшим без вести солдатам из патруля с окружной железной дороги, которых числили в дезертирах. Хоть позор с солдатиков смоем, и то хлеб.

— Я полагаю, вы не все у них нашли, — задумался я.

— Почему вы так считаете? Хутор лесной — все в одном месте. Они дегтем промышляли, как в сказке налогового департамента записано.

— Осмелюсь заметить, господин следователь, как сельский житель: деготь никто и никогда не гонит дома — вонючее это занятие. Ищите их смолокурню в лесу или заимку охотничью. Там они могут нужные вам улики хранить, если совсем дурные. Но если умные, то есть у них потайной схрон в лесу. Только тот тяжело будет найти, не зная примет. А кто их повязал?

— Лейтенант Щолич. Он поставил караульный взвод на лыжи, выдал патроны и выступил через десять минут по вашем прибытии на полигон. Прямо по бандитским следам на хутор и вышел. Заарестовал там всех, повязал и околоточного вызвал. У них, у лесовиков этих, в банде баба была за атамана. Мать ихняя. Куда катится мир?.. Вот здесь, господин фельдфебель, распишитесь под протоколом, и я вас больше не побеспокою. Выздоравливайте. Честь имею.

Двое санитаров вошли в мою палату и, не проронив ни слова, в три приема вынесли из нее лишние койки.

— А почему эта палата совсем пустая? — спросил я санитарку, которая в очередной раз меня обмывала.

— Распоряжение такое вышло: отдельно вас держать. Доктор этим страшно недоволен, так как мест не хватает. Ранетые с фортов потоком прут. Давит там нас царь, но наши-то форты ему не отдают.

— Странно все это, — задумался я. — И кто так распорядился?

— А я знаю? — пожала она полными плечами.

Уже почти неделя прошла, как лежу я в этой палате, как в одиночке. За это время мне еще раз чистили рану, которая по ощущениям у меня на полспины. Ну да… я же почти лежал на лошадиной спине, когда по мне пуля попала. Пробила лядунку[6] с револьверными патронами, вспорола полушубок, чиркнула по спине, ударила в лопатку и ушла в сторону, застряв под кожей. Был бы калибр винтовки крупнее, я бы так легко не отделался. После чистки мне еще плотно примотали левую руку к туловищу. В принципе я и вставать уже мог только дышать было больно почему-то еще. А вот температуры и лихорадки больше не было.

И вообще ощущение нехорошее, будто забыли про меня все.

— А с полигона ко мне кто-нибудь приходил? — поинтересовался я у санитарки, несколько обижаясь в душе на сослуживцев.

— А то! Только их никого до вас не допускают. Вон в колидоре даже солдата поставили с ружьем. Значитца, никого не пущать сюда.

— Вот оно как… А записку вы передать сможете?

— Зазнобе небось? — улыбнулась женщина по-доброму.

— И ей я тоже напишу, только настоящее письмо, потому как она у меня на другом конце империи живет, — соврал не моргнув. — А сейчас надо моему другу записку передать, чтобы привез мне мыльно-рыльное и другое, что потребно. А то… — провел я правой рукой по подбородку, — зарос я, как пугало.

В обед хожалочка принесла мне на подносе под салфеткой вместе с судками несколько листов бумаги и карандаш. А после обеда унесла мои записки Пуляку и Плотто.

А я от нечего делать стал вспоминать, каким образом приспосабливали в Первую мировую полевые орудия в зенитные. Рана не рана, но когда-нибудь я из госпиталя выйду. И докажу на натуре капитан-лейтенанту, что сбить его дирижабль не так уж и сложно, если постараться.

Иначе прощай, небо.

И от такой перспективы мне стало грустно.

Небо мне всегда нравилось. С детства. С того самого момента, когда я впервые поднялся в воздух на старом кукурузнике, летчик которого прилетал опрыскивать наши поля, и на высоте тогда я буквально задохнулся от переполнявшего меня восторга. Лет тогда мне было десять или одиннадцать. Потом летал в современном реактивном лайнере на Всероссийскую школьную олимпиаду по химии в Новосибирск. И был разочарован. Совсем не те ощущения. Не было чувства полета и слитности с небом в закрытом комфортабельном салоне. Не говоря уже о восторге. А в окошке земля слишком далеко, чтобы ее видом наслаждаться. Да и облака ее постоянно закрывают. И после этого первого полета на современном самолете во мне угасла моя потаенная мечта о поступлении в летное училище. Ведь, оставаясь фермером, я могу иметь собственный кукурузник. А научиться летать на таком можно и без отрыва от учебы в академии. В Мячково, под Москвой, к примеру. По выходным. Чем я и собирался заняться с будущей весны. Вот… с прошлой уже весны.

Но когда я увидел на перевале дирижабль, то мечта летать в душе поднялась вновь. Но кто я был тогда? Неграмотный горец из стройбата. А сейчас один аттестат уже есть в кармане и другой будет. Не так уж это и сложно тут сдавать экзамены экстерном.

Обидно было другое. Я ведь почти уломал Плотто на мой перевод в воздухоплавательный отряд. Можно сказать, «на слабо» взял. И тут эти дурацкие грабители… и не менее дурацкая рана.

А ведь уже все было так близко, лишь руку протяни…

Сижу, приспособив под чертежную доску фанерку температурного листа, рисую круглый заглубленный орудийный дворик с коническими стенами и плоским дном. С кольцевой канавой на дне, фиксирующей станину лафета. Само орудие — трехдюймовая дивизионка стоит на усеченной пирамиде из железнодорожных шпал. Параллельно прикидываю, как это все скрепить металлическими полосами и скобами, чтобы вся деревянная конструкция не разлетелась от отдачи первого же выстрела. Но это все можно в нашей полигонной кузне сковать, несложное дело.

Осталось только придумать, как на таком станке все это вертеть на 360 градусов. Двое, к примеру, тащат станину за хобот по кругу. Им еще двое помогают крутить пару бревен на вершине пирамиды, к которым скобами прибиты колеса пушки. А вот сам механизм кручения… Штырь да деготь?.. Ладно, может, еще чего полезного местные инженеры подскажут? Вряд ли тут забыли деревянные конструкции.

Пока чертил классический вариант, вспомнил про образец русской смекалки времен Первой мировой — в Интернете фотку видел: две длинные лаги под лафет и укрепленный бревнами круг вокруг конического дворика. Солдатики приподнимают лаги с пушкой и ворочают «на пятке» лафет на нужный горизонтальный градус. Только в этом случае очень большая «мертвая воронка» над орудием образуется из-за меньшего градуса подъема ствола. Но соорудить такое подручными средствами быстрее и проще.

Но все равно все это нормальную зенитку не заменит. Максимум… показать, что можно и так. Для нормальной зенитки нужен и ствол длиннее, и скорострельность выше. Соответственно амортизаторы-накатники гидравлические, а не пружинные… И лафет совсем другой. Ну, ради прикола нарисуем еще тележку-прицеп четырехколесную с тумбовым лафетом. Вроде похожие тумбы тут на кораблях флот пользуют?

Интересно… вот гатлинги местные можно приспособить для зенитной стрельбы? Или для этого надо изобретать новый подпружиненный магазин? Сейчас же патроны с него подаются просто силой тяжести сверху.

Вот так всегда тут… куда ни кинь, то клин… То этого нет, то того… А может, и есть, только я о том не знаю. Впрочем, возможно, именно это незнание и помогает мне убедительно изображать дикого горца со странными идеями.

25

Рисунки мои, спрятав под температурным листом, няня Йозе, или, как она просила себя называть, — Иза, вынесла из палаты вместе с фанеркой, якобы на проверку к доктору. Часовой у дверей в медицине не разбирался и пропустил ее без досмотра. И где-то уже вне стен госпиталя она передала их Плотто. Как раньше передавала краткие записки от меня к нему и от него ко мне.

Судя по довольному выражению некрасивого лица хожалочки, она не осталась без награды со стороны капитан-лейтенанта. Мне же ей заплатить было нечем. Как очнулся я тут в одном исподнем, так и нахожусь.

Бритву и остальное мыльно-рыльное, а также хорошую бумагу и карандаши нянечка принесла мне от Плотто. И брила меня сама, весьма умело. А вот про судьбу моих вещей, которые были на мне на момент ранения, она не знала.

Доктор также хранил молчание, буркнув только:

— Вот когда поправитесь, фельдфебель, вам все обратно выдадут. А сейчас не положено.

Странные, однако, порядки в этом офицерском госпитале. Ну, деньги забрать на хранение — это я еще понимаю, это чтоб господа офицеры со скуки не пьянствовали в лечебном учреждении и режим лечебного питания не нарушали. Но часы-то отбирать зачем? И документы с планшеткой?

К тому же взгляд доктора, которым он стал на меня смотреть, мне откровенно не понравился. Холодный какой-то и отстраненный. На перевязках моих он как повинность отбывать стал. Все, что от него требовалось, делал, но как-то… Не передать словами. Это только чуется.

Может, это потому, что я, «крестьянское быдло», в этом шикарном дворце дворянское место занимаю? Понимаю, что не по чину, и сам в догадках теряюсь. Пока списываю мое попадание в этот дворец на то, что должность у меня обер-офицерская. Но даже это не объясняет отдельной палаты.

Сейчас бы мне учебники как раз пригодились, раз время свободное образовалось. Но доктор остался непреклонен. Нет, и все…

В начале третьей недели (я на стуле карандашом черточки ставил, чтоб счет дням не потерять) мордатые санитары внесли стол и простой канцелярский стул и поставили их на место унесенных кроватей.

На столе появился очень простенький стеклянный чернильный прибор.

И напоследок уже один санитаров вернулся и из литровой бутыли налил в чернильницу фиолетовых чернил.

— Слышь, браток, как там дела на фронте? — попробовал его я разговорить.

— Воюют, — буркнул он, даже не поглядев на меня, и ушел.

Вот сволочь… Жалко, что ли, ему раненому воину новости пересказать, раз тут радио нет.

А после обеда зашел он. Сразу по морде заметно — отнюдь не инквизитор, а просто чернильная душа. Высокий такой, худой, сутулый, морда лошадиная, зубы крупные, руки холеные. На среднем пальце характерная мозоль от перьевой ручки. Мундир на нем чиновничий департамента военной юстиции со светло-зелеными обшлагами.

Сел за стол. Вынул из кармана синие сатиновые нарукавники и неторопливо их надел. Переложил ручки на приборе и представился:

— Я, Грибан Гагар, военный юрист второго ранга, нахожусь здесь с разрешения вашего лечащего врача, чтобы снять с вас дознание. Вам понятно, о чем я говорю?

— Не совсем. С меня уже снимали подробные показания люди из полиции. Ничего большего я сообщить не могу.

— Полиция — это одно, ее дело гражданские лица, а военная юстиция — это другое, — заявил чиновник наставительно. — Поэтому прежде чем ваше дело закрыть, я обязан составить все бумаги как положено. Итак, приступим. Ваше имя и фамилия?

— Савва Кобчик.

— Национальность?

— Реций. Горец.

— Подданство?

— Имперское.

— Сколько вам полных лет?

— Двадцать два.

— Семейное положение?

— Холост.

— Родственники имеются?

— Я сирота.

— Прописаны ли вы в сказках налогового департамента?

— Нет. Работал по найму подмастерьем.

— Гражданская специальность?

— Кузнец.

— Образование есть?

— Неполное среднее.

— С какого времени находитесь на действительной военной службе?

— С мая прошлого года. Доброволец.

— Чин?

— Старший фельдфебель артиллерии.

Чиновник впервые оторвал свой взгляд от бумаг и внимательно посмотрел на меня.

— Однако стремительная у вас, молодой человек, карьера, — но быстро справился с чувствами и снова затараторил, как автомат: — Нынешняя ваша должность?

— Помощник начальника Королевского артиллерийского полигона.

— Имеете награды?

— Имею. Крест военных заслуг с мечами и медаль «За полезное» от ольмюцкого короля.

— А теперь расскажите в свободной форме то, что с вами произошло на дороге, когда на вас напали и при этом ранили.

Я вздохнул и принялся рассказывать, а он скрипел перышком, успевая все за мной записывать. Опыт большой, видать, у него в таких делах.

На утренней перевязке доктор холодно меня поздравил с успешным ходом выздоровления и переводом в санаторий для выздоравливающих воинов.

— Наконец-то у меня снова появится палата для четверых раненых на фронте, — последнее слово он выделил особой интонацией.

Доктор ушел, и вскоре санитары мне принесли мои вещи.

Заставили все их осмотреть, сверить с описью и за них расписаться на той же описи.

Слава ушедшим богам: наградные золотые часы от Вахрумки оказались на месте, как и кошелек. В планшетке находились аттестат, солдатская книжка и тетрадь. И прочие мелочи оказались на своих местах. Ничего не украдено, что удивительно.

Полушубок и китель оказались тщательно отстираны от крови, но не зашиты.

Ленточки ордена и медали аккуратно отпороты от кителя и заложены в карман. Няня Иза моментом достала иголку и пришила мои награды на их законное место, предварительно зашив спину мундира. А на полушубок только развела руками — скорняк нужен.

Даже искореженная пулей лядунка с патронами никуда не пропала.

Я оделся с помощью няни Изы, которой с благодарностью вручил за заботу обо мне золотой кройцер, введя ее в смущение. Постарался привести себя в бравый военный вид, насколько это возможно с примотанной к телу левой рукой. Все же меня еще пошатывало. Не совсем я, видимо, выздоровел.

Ладно, посмотрим, что это за санаторий для выздоравливающих. О том, что есть за городом такие заведения в аристократических усадьбах, я уже слышал.

Меня, поддерживая под руки, повели вниз, к выходу, санитар и часовой, который с винтовкой стоял в коридоре около двери в мою палату. Пафосное некогда здание производило сейчас впечатление захваченного революционными массами, экспроприированного и превращенного в ночлежку с обилием плотно стоящих коек с валявшимися на них плохо пахнущими телами. Спустили меня со второго этажа по широкой мраморной лестнице в просторный вестибюль, заставленный носилками со стонущими ранеными с санитарного поезда, которых оформляли шустрые санитары, а дирижировавший этим действием седой фельдшер распределял увечных воинов в очереди на операцию или перевязку.

На дворе было хорошо. Главное, воздух свежий, который можно было вкусно вдохнуть полной грудью после тяжелого амбре госпитальных коридоров. Для меня, почти три недели проведшего в помещении, которое не проветривали, это было восхитительно. Мороз отпустил. С пасмурного неба падал редкий пушистый снежок. Статуи в дворцовом парке, замотанные по сезону в мешковину от мороза и заваленные снегом, превратившись в нечто футуристическое по форме, вызвали мою улыбку.

У парадного подъезда стояла запряженная парой больших вороных рысаков черная карета с зашторенными окнами. Кучером на ней восседал какой-то имперский кирасир в серой шинели и черной лакированной кожаной каске. Оказалось, что это персональный транспорт для меня, которого на парадной лестнице дворца сдал, как груз, по описи, бывший часовой еще двум таким же кирасирам с палашами в никелированных ножнах.

Мне вежливо помогли сесть в карету. Сопровождающие кирасиры погрузились в нее же. Один сел рядом со мной со стороны моей здоровой руки, другой напротив.

Как только хлопнула дверь, свистнул кнут, и карета, дернувшись, тронулась с места и довольно ходко пошла.

— Шторку откройте, ефрейтор, — попросил я старшего по чину из сопровождающих кирасир.

— Не положено, — буркнул тот в ответ.

Ладно, думаю, посмотрим, что дальше будет. Уверен, что няня Иза сегодня же сообщит Плотто, что меня перевели. Обязательно. Я все еще надеялся, что капитан-лейтенант найдет возможность встретиться со мной.

Ехали недолго. Слышал только обычный уличный гул, да как за каретой громко стукнули, закрываясь, массивные сворки ворот.

— Приехали, — сказал ефрейтор.

— Как называется это место? — спросил я.

— Городская тюрьма, — ухмыльнулась его наглая рожа. — Самая для вас что ни на есть подходящая санатория.

Ключ со скрежетом провернулся в обитой оцинкованном железным листом двери, я остался один и смог осмотреться. Камера как камера. Комната три на три метра с высоким потолком и стенами, крашенными немаркой коричневой краской. Высокое окно, выше человеческого роста, забрано в решетку. Железная кровать. Матрас, подушка, тонкое шерстяное одеяло и постельное белье, новое, чистое, аккуратной стопочкой. На стене вешалка на три деревянных нагеля. Стол. Два гнутых деревянных стула, чему я очень удивился, ибо гостей здесь принимать не планировал. Казарменная тумбочка, окрашенная той же краской, что и стены. Вокзального типа чугунный унитаз серой эмали в коричневую крапочку в углу около двери без загородки с откинутой крышкой. Рядом жестяной умывальник. Над ним небольшое зеркало висит. Под зеркалом деревянная полочка, на которой лежит примитивная мыльница прессованного рога. В мыльнице какая-то полужидкая масса. На ощупь — мыло. Водопровод подведен, но вода только холодная. Мрачновато, конечно. Но жить можно. Для одного так даже просторно.

Вот только лампочки никакой нет, ни электрической, ни масляной. Впрочем, пока день — тут светло. Читать, по крайней мере, можно, не напрягаясь.

Причем этот номер эконом-класса находится не в самом здании тюрьмы — высоком замке красного кирпича, а в дальнем от ворот флигеле в один этаж с полуподвалом. Вот в этом полуподвале я и сижу неизвестно за что. У охраны спрашивать бесполезно. У нее обет молчания.

Незнание уже стало меня напрягать, но по читаным-перечитаным детективам я понимал, что это меня так до кондиции готовят, чтобы, значит, соскучился я по разговорам и язык распустил. Но при этом удивительно то, что меня никто не удосужился обыскать. А в бурках, во внутреннем кармане, между прочим, у меня наваха. Хоть сталь и китайское дерьмо, но все же, все же…

Я несколько неловко — все же одной рукой управляюсь — разместил верхнюю одежду на вешале. Заправил кое-как постель и лег поверх одеяла, не снимая бурок. Боялся, что одной рукой сам портянки обратно не намотаю. Выдержка выдержкой, а очко-то жим-жим. Понимаю, что меня специально так мурыжат неизвестностью, но внутреннее желание неистребимое такое, чтобы быстрее наступила хоть какая-то определенность.

— Жаль… так я и не попробовал фельдфебельских пейзанок, — засмеялся я, тут же сморщившись от боли в швах на спине.

Как раз в день дорожного происшествия Эллпе обещал привезти их к вечеру в нашу хату на полигоне. Я еще для этого перед экзаменом сливянки закупил в городе. И деликатесов на закусь. Пропало все небось. Не знаю почему, но это меня рассмешило.

Потом воспоминания перебежали на образ баронессы в гинекологическом кресле, и я понял, что пора завязывать с такими мыслями. Не то так недолго скатиться до себяжаления, что в моем положении чревато. Надо сначала узнать, что от меня хотят, а уже потом делать выводы. Лучше всего в такой ситуации поспать.

Разбудил меня молчаливый усатый кирасир, притащивший поднос с обедом. Внутри помещения он снял свою лакированную каску и покрыл голову неким подобием бескозырки. Судя по круглой кокарде на тулье, кирасиры были местные, ольмюцкие.

Обед был обычный солдатский: гороховый суп-пюре, каша, похожая на гречневую, но не гречка. Тушеное мясо с подливой и компот. Скорее всего, для арестантов тут ничего отдельно не готовят, а кормят с котла охраны. Отсюда вывод: арестантов, таких, как я, пока очень мало. Или камер во флигеле мало.

Ввиду отсутствия туалетной бумаги я попросил принести мне на подтирку «хотя бы газет». И до вечера их читал от корки до корки. Все шесть штук разом.

Судя по самой свежей газете, на свободе вся империя празднует победу своего броненосного флота над винетскими военно-морскими силами, которым адмирал барон Райнфорт устроил форменную «цусиму» при попытке винетов разблокировать проливы в океан. Только броненосцев вражеских потопили с дюжину, не считая другой мелочи.

Союзники с подходом своего флота опоздали или винеты поторопились, но что есть, то есть. Остатки винетского военно-морского флота ныне трусливо прячутся под защитой береговых батарей в портах. А союзники, напоровшись около проливов на нашу эскадру и не увидев силуэтов винетских кораблей, пострелялись взаимно с нашими броненосцами до темноты из главного калибра на предельной дистанции, да и отвалили восвояси.

Получается, что на Южном море у нас теперь нет серьезного соперника. Кончился.

Оставшиеся у винетского герцога три старых броненосца береговой обороны нашей эскадре не помеха. Имперские крейсера по всему Южному морю свободно захватывают винетские пароходы и шхуны, которые после поднятия имперского военно-морского флага, смены экипажа и установки на них пары устаревших пушек вводятся в наш флот как транспортные суда и вспомогательные крейсера. Винетия хоть и развитая морская страна, но в настоящее время находится на пороге морской блокады. А от союзной им Западной республики герцогство отделяют высокие горы с вечными снегами, по которым много не провезешь, да и нет у республики столько ресурсов, чтобы еще и союзное герцогство кормить.

Одновременно с избиением главных морских сил Винетии у проливов наш маломерный флот в другой части моря высадил ночной тактический десант, который с ходу, без предварительного артиллерийского обстрела захватил порт Риест с целенькими береговыми батареями, складами и пароходами. Нападение гарнизон и горожане тривиально проспали, привыкнув считать себя самой большой акулой в море.

Численность десанта наращивалась, и следующим шагом имперского командования стало блокирование винетского егерского корпуса, который все это время упирался в построенные мною укрепления на перевале.

По винетским егерям впервые в мире была проведена бомбардировка с воздуха, и, как с восторгом писали в газетах, весьма эффективно показали себя авиабомбы в узких ущельях. В налете участвовали два полужестких дирижабля старой конструкции. Отмечалась при этом возникшая паника среди элитных винетских частей.

Фотография графа Клевфорта с новеньким Солдатским крестом в петлице красовалась на первой странице. Его обозвали «отцом бомбардировочного воздухоплавания». Присвоили досрочно чин старшего лейтенанта. Но про дальнейшие бомбардировки ни полслова в газетах не говорилось. Отчего я сделал вывод, что весь запас бомб у графа закончился в первом же полете.

Восточный фронт отбил массированное наступление вдоль железной дороги на форты с помощью орудий особого могущества и бронепоезда. Воздавали заслуженную хвалу ольмюцкому королю за своевременное создание нового рода войск и умелое руководство ими. Император им прислал такое же поздравление, как и флоту.

Царский фельдмаршал Смигл, устав упираться в наш укрепрайон на юге, попробовал совершить одновременно с наступлением вдоль железной дороги обход королевских фортов с севера по замерзшим болотам, но, утопив в них половину полевой артиллерии, отказался от этого замысла и отозвал армейский корпус обратно.

На Западном фронте, как писали, «без перемен».

Много, гораздо больше, чем в мирное время, газеты писали о культурных новинках: выставках художников, патриотических постановках в театрах и опере, даже балет отметился чем-то из жизни древних героев, в одиночку сражающихся против всего света.

Модные писатели наперебой осваивали военную тему, даже те из них, кто специализировался исключительно на описании тонкостей взаимоотношений полов, теперь писали о том же, но в антураже боевой обстановки. Их справедливо критиковали за незнание предмета (не полового, а боевого), за картон положительных героев, надуманность сюжетов и шараханье общих настроений текстов от унылости до бравурного пафоса, скатывающегося в восторженный идиотизм. Когда нация стоит на пороге выбора «свобода или смерть», то неуловимые полсотни оттенков лирических переживаний становятся просто неуместными, — считал известный в столицах критик.

А вот экономических статей в прессе публиковалось намного меньше, и в них стали избегать цифр в абсолютных величинах, в основном напирали на проценты. Зато в ассортименте представлены советы, что, как и на чем можно сэкономить. Или заменить. Рекламировались различные экономичные печки, в том числе вставные в камин. Я еще подумал, что поздновато отдал поверенному на регистрацию патента «буржуйку» и «Булерьян». Опередили меня.

Светская хроника пестрела великосветскими банкетами и раутами со сбором пожертвований на военные нужды. По-прежнему аристократия бросала на алтарь победы санитарные поезда, только уже объединив их в «Общество спасения увечных воинов». Для пополнения бюджета общества ему высочайше разрешили проводить общеимперскую лотерею.

Министерство финансов выпустило «заем свободы» под пять процентов годовых с погашением облигаций через год после окончания войны.

Писали о первом выпуске в империи женщин-фельдшеров. Воинствующим противникам женского интеллектуального труда заявлено, что лучше пусть будет в поселке женщина-фельдшер, чем вообще никакого, когда все мужчины-выпускники прямиком отправляются на фронт.

Богатый фермер-конезаводчик, сын которого служил добровольцем в дивизионной артиллерии, пожертвовал императору сумму, достаточную для изготовления пятидюймовой гаубицы, с условием, что среди орудийной прислуги будет находиться и его сын. Император дал добро этой инициативе и заявил, что данный патриотический порыв как нельзя лучше олицетворяет дух нации. И повелел сделать надпись на стволе этого орудия: «Шавельский конезаводчик». Шестерка мощных лошадей для этого орудия была также преподнесена в дар монарху. Я отметил про себя патриотическую изощренность этого буржуя, который таким образом отводил сына, служившего в полевой артиллерии, от передней линии фронта.

Сообщалось также, что вводится в крупных городах нормирование некоторых продуктов, в основном колониального происхождения, ввиду трудности их доставки в империю в условиях противодействия вражеского флота и ужесточается уголовная ответственность за спекуляцию ими.

Тут принесли ужин. А после него увлекательное чтение пришлось прекратить ввиду того, что стемнело, а никакой лампы мне в камеру не принесли. Не положено.

Пришлось засыпать, как птичке, с закатом солнца.

26

Наконец-то обо мне вспомнили. На следующий день после завтрака в камеру вошел лощеный офицер. Можно даже сказать, хлыщ. Одет с иголочки в выходной пехотный мундир от хорошего портного. Пуговицы позолоченные, которые денщикам драить мелом нет нужды каждое утро. Наград нет. Петлицы лейтенантские. Хорошо подстриженные каштановые волосы. Щегольские усы и коротенькие бакенбарды. Не ниже мочек ушей. Глаза серые. Точнее, оловянные.

Вошел, огляделся, как бы не сразу заметив меня, валяющегося на кровати. Поднял бровь и делано удивился:

— Фельдфебель, вас разве не учили, что старшего по чину приветствуют стоя?

Я хмыкнул и ответил — сознаюсь, что хамски и нагло:

— Как увечный воин, я имею полное право лежать на кровати даже в присутствии его императорского величества. А не только перед каким-то пехотным лейтенантом. А так как выписки из госпиталя о выздоровлении я не получил, то… Я в полном своем праве. Кстати, не подскажете, когда придет врач или хотя бы фельдшер, чтобы сделать мне перевязку, раз уж у вас тут больнички нет.

— Я думаю, этот вопрос решаемый… Но сначала я бы хотел… — недоуменно заговорил офицер.

— Да мне плевать, что вы там хотели, — взорвался я, все же даром не прошло мне одиночество. — Сначала врач, а все остальное потом. Иначе это уже с вашей стороны будет злостное неоказание помощи раненому. И потрудитесь, после того как врач уйдет, объяснить мне, что все это значит? У вас как раз будет время подготовиться, что вы будете отвечать на вопросы военного прокурора.

— Да вы знаете, кто я? — взвизгнул лейтенант.

— Не нюхавший пороха пехотный лейтенант, окопавшийся в тылу благодаря связям богатого папеньки, — ответил я с сарказмом.

— Да как вы смеете?

— Я смею! — заткнул я его и привстал с койки, чтобы ему были видны мои награды.

Офицер выскочил из камеры.

Хлопнула дверь.

Проскрежетал замок.

Я встал с кровати, сел за стол и принялся по второму разу перечитывать газеты. Все равно делать больше нечего. Но, по крайней мере, хоть непонятки эти закончатся быстрее.

Часа через два пришел врач в партикулярном платье, поставил на стол свой потертый кожаный саквояж и попытался сразу снять с меня повязки.

— А руки кто мыть будет? Ушедшие боги? — прикрикнул я на него.

Тот посмотрел на меня с недоумением.

— Вон отсюда, шарлатан, — приблизил я свое лицо к его роже, — и пусть придет настоящий врач. Вместе с прокурором, надзирающим за этим заведением.

До обеда ничего не произошло.

Обед подал все тот же молчаливый кирасир, смотревший на меня в этот раз с некоторым интересом.

А вот после обеда пришел статный кирасирский ротмистр с Солдатским крестом в петлице мундира.

За ним просочился в камеру типичный неприметный писарчук, этакий Акакий Акакиевич, который сразу оккупировал стол и аккуратно разложил на нем свои письменные принадлежности.

— Лежите, фельдфебель, лежите, — помахал на меня офицер правой ладошкой, обтянутой в лайковую перчатку. — У меня к вам только один вопрос: зачем вы прогнали от себя доктора?

— Кто тут доктор? — удивился я. — Та плохо дрессированная обезьяна, что ко мне тут приходила утром?

— Увы… Но это так. Он служит уже двадцать лет тюремным врачом, — спокойно ответил ротмистр.

— Представляю, какая у него там смертность среди пациентов, — усмехнулся я. — В любом случае мне как-то не хочется пополнять личное кладбище этого коновала. Как военнослужащий, я требую к себе внимания армейского хирурга. Тем более что из госпиталя меня направили в санаторий… а не в это… не пойми чего.

Ротмистр сел на стул, положил ногу на ногу, сверкнув надраенным сапогом и звякнув короткой шпорой.

— Вы сейчас не умираете, фельдфебель? — спросил он участливо.

— Нет. Но повязку от пулевого ранения надо менять ежедневно, господин ротмистр.

— Хорошо. День еще не кончился. Будет вам военный доктор. А пока давайте поговорим как военные люди. Как офицер с офицером.

Ну, прямо батяня-комбат, отец родной своим солдатам. Умеет…

Писарь незаметно тихо скрипел перышком, записывая каждое слово. «Магнитофоном работает», — пронеслась по моей голове забавная мысль.

— Я слушаю вас, господин ротмистр.

— Объясните мне, фельдфебель, как вы дошли до жизни такой?

Давно меня так не смешили.

А вот ротмистр очень удивился моей реакции и, когда я отхохотался, несмотря на неприятные ощущения в спине, недоуменно меня спросил:

— А что я сказал вам такого смешного?

— Может, вы сначала представитесь, документы мне свои покажете… А то я тут уже не знаю, что и думать о своем положении. И о том, кто вы такой на самом деле? По мундиру — боевой ольмюцкий кирасир, отличившийся в прошлой войне. И это как-то не вяжется с окружающими декорациями.

— Хм… — наклонил ротмистр свою голову вбок.

Мне вдруг стало заметно, как просвечивают розовым его уши в прорвавшемся в полуподвал потоке солнечного света. Наверное, он специально так сел, спиной к окну, чтобы мне не было заметно выражение его глаз. Так его лицо оставалось в тени. Не фара автомобильная в глаза, но некое бледное ее подобие. Я улыбнулся: как тут все еще патриархально. Наверное, и бить будут без затей и применения технических средств.

Офицер еще раз хмыкнул и полез в карман за своей военной книжкой.

— Я, как вы уже отметили, ротмистр королевских кирасир Зоран Петч. Но в данный момент являюсь офицером департамента контрразведки по гарнизону города Будвица. Вот мои бумаги.

Он передал мне в руки свое удостоверение.

Я его посмотрел и вернул обратно. Все сходится.

В свою очередь спросил:

— Чем обязан скромный фельдфебель с полигона такому высокому вниманию?

А сам себе внутренне вдалбливаю, что главное тут мордой не торговать. Они контора — они пусть и доказывают что хотят. Я им тут не помощник. Так меня еще дед учил.

— Вот я и спрашиваю вас, старший фельдфебель, как вы дошли до жизни такой?

— Вообще-то я не дошел, господин ротмистр, меня сюда в карете привезли. Черной такой… Со шторками.

— Шутите? Не хотите отвечать на мой вопрос? — надавил слегка голосом контрразведчик.

— При всем моем к вам уважении, господин ротмистр, я не услышал вопроса. А то, что вы сказали, я способен воспринять только как шутку, не более. И давайте определимся, что сейчас здесь происходит? Если идет беседа двух воинов, то к чему тут писарь? А если это допрос под протокол, то к чему лишнее словоблудие? Я так и не услышал, на каком основании меня арестовали и держат тут за решеткой? Причем так экзотически арестовали — путем умыкания из госпиталя по дороге в санаторий для выздоравливающих раненых.

— Это связано с тем происшествием на дороге, где вас ранили… — пояснил офицер, но не до конца.

— Так я дважды давал показания по этому инциденту. Полиции и военной юстиции.

— Я читал их, — отметил ротмистр. — Но в силу некоторых обстоятельств не счел нужным закрывать это дело. Для меня эти ваши показания неполные.

— Они в чем-то расходятся с показаниями капитан-лейтенанта Плотто? — спросил я в свою очередь.

— Отнюдь. Совершенно идентичны. Даже в мелочах. Но вот есть некие обстоятельства, которые несколько по-другому проливают свет на произошедшее дорожное приключение.

— Если это допрос, господин ротмистр — а судя по тому, что писарь еще здесь, то это точно он, — то ведите его согласно процессуальному порядку. А для начала предъявите мне обвинение. Я слуга императора и в силу своего статуса имею определенные права.

— Ну что ж, старший фельдфебель Кобчик, вы не оставляете мне никакого маневра для беседы.

— Какая же это беседа, если она протоколируется. Так что перейдем в плоскость юридических отношений. Я хочу услышать обвинение, по которому я незаконно задержан.

— Мы контрразведка и императорским указом имеем право задерживать любого заподозренного в шпионаже или пособничестве врагу на срок до тридцати дней.

Так, значит. Я уже шпион. Картина Репина «Приплыли».

— Что вы молчите, фельдфебель?

— Я не молчу, господин ротмистр, я вас внимательно слушаю. Это вы остановились на половине фразы. И, откровенно говоря, не понимаю, каким образом все, что вы сейчас сказали, относится ко мне.

Ротмистр недовольно крякнул и все-таки высказался прямо:

— Старший фельдфебель Савва Кобчик, официально объявляю вам, что вы задержаны департаментом контрразведки по подозрению в шпионской деятельности на восточного царя. И теперь мне ничего не остается, как действительно начать допрос под протокол. Итак…

Ну да, а раньше писарь все за мной записывал просто для памяти благодарных потомков. Рассказывай сказки детям.

— Господин ротмистр, если я арестован, то почему меня не выводят на прогулку? Это грубейшее нарушение режима содержания. Тем более я ранен…

— Принимается, — невозмутимо ответил ротмистр на мою эскападу. — Я распоряжусь, и вас будут выводить на прогулку в тюремный двор.

— Благодарю, господин ротмистр. Но все же не могли бы вы конкретизировать выдвинутое мне обвинение?

— Подозрение, — поправил меня контрразведчик.

— Для меня это без разницы, раз я не в санатории, а в тюремном подвале.

— Всему свое время, фельдфебель. А пока надо заполнить паспортную часть протокола. Ваше имя, фамилия, возраст и национальность…

— А то вы их не знаете, господин ротмистр, раз читали прежние протоколы.

— Знаю. Но таков порядок, — развел он руками.

Допрос прервался ужином. А продолжать его мои инквизиторы даже не думали, потому что за окном стемнело. Да, не дошли тут еще до ночных допросов. Солженицына они явно не читали. Про следовательский конвейер… Отстой!

Пока ограничилось все тем, что я снова во всех подробностях пересказал им тот злополучный день. Причем ротмистр требовал от меня восстановить хронометраж дня.

— У вас же есть часы, и вы ими пользовались, так что смелее указывайте точное время, — настаивал ротмистр.

— Простите, а вы каждые пять минут смотрите на свои часы? У меня в тот день было только одно время, за которым я должен был следить. В полдень состоялся последний экзамен по физике, после которого мне вручили аттестат об окончании неполной средней школы. И все… Больше я в тот день на часы и не смотрел за ненадобностью.

— Хорошо. Вернемся к тому утру. Вы выехали с полигона сразу после завтрака.

— Так точно.

— Примерное время?

— Начало девятого.

— Вы никуда не заезжали по дороге в город?

— Как можно?! Иначе бы я не успел на экзамен. И так Ласка шла самой ходкой рысью всю дорогу.

— А куда вы заезжали до экзамена уже в самом городе?

— Только в винный погребок и еще в одну мясную лавку за копченостями. Вечером в кругу фельдфебелей должны были отметить мой аттестат. Обмыть, так сказать.

— Вот план города, — ротмистр вынул карту из планшетки. — Покажите на нем, где находятся эти лавочки… Хорошо… А теперь ваш маршрут между ними.

И вот так по каждой мелочи.

Но никакой новой информации из этого общения я не вынес. Надеюсь, что мои инквизиторы тоже.

М-да… А вот доктора в тот день я так и не дождался.

27

На следующий день с самого утра, еще до завтрака, меня посетил наконец-то настоящий врач. В золотом пенсне на носу и даже в белом халате, из нагрудного кармана которого торчала деревянная трубочка стетоскопа.

Доктор быстро разобрался с моей раной. Сказал, что динамика заживления положительная. Перевязал меня снова. Уже по-нормальному, без этого дурацкого приматывания к телу левой руки, отчего я сразу почувствовал себя лучше. Все же играть в каплея Плотто не входило в мои жизненные планы, хотя я сильно зауважал моряка, когда оказался в его шкуре. Мне до его ловкости пользоваться одной рабочей рукой никогда не подняться.

Пожелав мне скорого свидания завтрашним утром, врач, торопливо собрав свой саквояж, покинул мое узилище.

Меня покормили завтраком и вывели на получасовую прогулку наматывать круги вокруг флигеля в сопровождении двух кирасир при палашах и револьверах в кобурах. Забавное, должно быть, зрелище. Особенно со стороны.

Потом продолжился вчерашний допрос ротмистром. Также в виде доверительной беседы двух искателей истины.

Наконец я не выдержал и задал мучивший меня всю ночь вопрос:

— Господин ротмистр, вы вчера сказали, что я подозреваюсь в шпионаже, но так и не объснили мне, в чем выражаются ваши подозрения, — попробовал я вытянуть немного информации из своего инквизитора.

— Дойдем и до этого, фельдфебель. Как только я проясню для себя некоторые нюансы, так сразу… Не буду вас держать в неведении лишнее время. Вот, к примеру, я очень интересуюсь такой деталью: вы специально поджидали капитан-лейтенанта Плотто во дворе казармы?

— Нет, — ответил я совершенно честно. — Я встретился с ним там случайно. Даже не встретился. Точнее, это он меня окликнул. Со спины. А так я мог его и не заметить. Стыдно сказать, но я любовался своим аттестатом об образовании и думал о том, как он мне может помочь по службе.

— Угу, похвальные мысли, — кивнул ротмистр. — А что было дальше?

— Капитан-лейтенант попросил меня подбросить его до полигона, там его ждали дела. И я согласился. Место в санках было. Лошадь у меня сильная.

— А что за дела возникли у капитан-лейтенанта Плотто на вашем полигоне? Вы это знаете?

— Простите, господин ротмистр, но пока я не увижу вашей подписи о том, что вы обязались хранить военную тайну, связанную с этим проектом, боюсь, я ничем не смогу удовлетворить ваше любопытство.

И даже скрестил руки на груди, показывая тем самым, что мой ответ окончателен.

— Даже так? — ухмыльнулся ротмистр. — Отдаете ли вы себе отчет, фельдфебель, что мы все-таки контрразведка и охрана государственных и военных тайн — это наша стезя и обязанность перед отечеством и императором.

— Тем не менее, господин ротмистр, я не буду говорить об этом ни с кем, кто не имеет соответствующего допуска. Покажете мне допуск к этой теме на себя, тогда и побеседуем с полным моим расположением, только без записей. Мало ли к кому они могут попасть потом.

— Плохо же вы думаете о нашем департаменте.

— Отнюдь. Просто прикидываю, сколько в нем народу, не имеющего этого допуска, к которому могут попасть эти записи.

— А у вас такой допуск есть?

— Конечно, господин ротмистр. Иначе бы меня не могли привлечь к этому проекту.

— И какова ваша функция в этом проекте?

— Скажем так, консультант.

Предчувствуя дополнительные вопросы со стороны контрразведчика, поднял руку и твердо сказал:

— Больше ни слова об этом, пока я не увижу вашего допуска.

— Хорошо, — согласился ротмистр. — Но все же, почему именно к вам напросился капитан-лейтенант в санки? А не взял, к примеру, разъездной служебный транспорт.

— Я его об этом не спрашивал.

— Вы давно знакомы с Плотто?

— Давно. Еще по работе в армейском штабе в одном отделе.

— Куда вы заезжали до выезда из города?

— Только на квартиру к Плотто и в лавочку букиниста.

— Чья была идея посетить букиниста?

— Моя. Мне требовалось, пользуясь оказией, сдать не нужные мне уже учебники. Капитан-лейтенант против недолгой задержки не возражал. Я не столь богатый человек, господин ротмистр, чтобы отказываться даже от малых денег.

— Вот как? Интересная мысль… Это я про деньги… — усмехнулся ротмистр. — А пока начертите на плане города маршрут, по каким именно улицам вы ездили, а также отметьте местонахождение квартиры Плотто и лавки букиниста.

После того как я проделал требуемое, прочитал и подписал протокол, ротмистр встал, щелкнул крышкой серебряных часов.

— На сегодня у меня все. Приятного аппетита, фельдфебель. Да, доктор прописал вам для восстановления кровопотери после ранения красное сухое вино. Когда бы вы желали его получать, в обед или ужин?

— И много там того вина? — улыбнулся я.

— Не очень. Всего четверть литра за один прием в день.

— Тогда лучше в ужин. И у меня еще одна просьба как узника этого замка…

Ротмистр выгнул правую бровь.

— Не могли бы вы обеспечить меня свежими газетами или книгами?

Ротмистр несколько секунд подумал, усмехнулся и сказал:

— Вы как-то проявляли повышенный интерес к нашей древней литературе, не так ли? Думаю, «Сагу о княгине Милолюде» я вам достану. Естественно, в современном издании.

Вот сволочь! В учебнике писали о том, что это самый сложный древний трактат не только для толкования, но даже просто для чтения современным человеком. Бог с вами, ротмистр, у лейтенанта Наполеона Бонапарта на губе только свод Римского права был на латыни, и ничего, он выжил. Даже императором стал.

После обеда приперся щеголь-лейтенант, заявивший, что сейчас его очередь вести мой допрос.

Стенограмму вел все тот же бесцветный «Акакий Акакиевич». Как всегда молча, незаметно и аккуратно.

Нахальный дворянский вертопрах принял картинную позу, рисуясь, и пафосно заявил под протокол:

— Фельдфебель, вы полностью изобличены в пособничестве врагу. Запираться бесполезно. Я обладаю неопровержимыми свидетельскими показаниями, достаточными для того, чтобы военно-полевой суд назначил вам расстрел в качестве меры наказания. Так что лучше бы вам сотрудничать со следствием, тогда, может быть, наше заступничество смирит гнев судей, и вы отделаетесь всего лишь пожизненной каторгой.

Какое счастье, что доктор мне руку отвязал. Как бы я тогда смог рукоплескать одной ладонью?

— Браво, браво, лейтенант, брависсимо! — Лицо мое, наверное, лучилось от удовольствия. — Вам бы на подмостки, в Королевскую оперу, большую карьеру бы сделали. А здесь вы просто хороните свой замечательный талант лицедея. Осмелюсь только поинтересоваться: а кто именно эти ваши лжесвидетели?

— Да ваши же подельники, фельдфебель, братья Пшеки. Они очень обижены на вас за то, что вы подло убили их старшего брата. Они с вами так не договаривались. И мать их припомнила, как вы появлялись у них на хуторе, деньги привозили. Так что у меня против вас целых три свидетеля. Для суда достаточно.

Ну что они меня постоянно смешат? Это просто пародия какая-то. Не допрос ведут, а петросянят.

— Что я сказал такого смешного? Тут вам плакать впору, — взвизгнул лейтенант. — Ваш же сослуживец нашел при обыске на хуторе деньги, которые вы им заплатили. Пятьдесят золотых — гигантская сумма для крестьян.

— Откуда у меня такие деньги?

— Откуда? — Лейтенант в предвкушении потер руки. — Оттуда же, откуда и остальные, — от восточного царя!

И обличительно ткнул в меня пальцем. Театрально так, с выносом руки.

— Прям так царские червонцы? — удивился я.

— Нет, наши имперские золотые кройцеры. Вы врага за дурака не держите.

— Потрясающе интересно. Вы беллетристику писать не пробовали? Могли бы иметь успех, лейтенант. Только вот дело в том, что таких денег у меня никогда не было. Самая большая сумма, которую я когда-либо держал в руках, — это королевская премия в двадцать пять золотых.

— Вот тут вы и попались, фельдфебель, — торжествовал контрик. — Кто в тот день с утра открыл счет в «Обществе взаимного кредита» города Будвиц и положил на него четыре тысячи сто двадцать пять золотых кройцеров?

— Не знаю. Я никогда не был в этом банке. Я вообще банкам не доверяю.

— Однако — первое: счет открыт на ваше имя, — лейтенант загнул палец на левой руке. — На имя Саввы Кобчика. Скажите, много вообще в Будвице Кобчиков? Молчите? Второе: открыт этот счет был в день инцидента на дороге примерно в одиннадцать часов утра. Третье. Вот здесь на плане города вы сами своей рукой проложили маршрут по Старому бульвару от винного погребка до гастрономической лавки как раз мимо этого самого «Общества взаимного кредита».

Лейтенант сел и гордо вскинул голову.

— Так что, Кобчик, вы изобличены неумолимой силой улик и свидетельских показаний. Лучше всего пишите сами явку с повинной — на суде зачтется.

— Я ничего не знаю об этих деньгах. И название этого банка впервые услышал от вас. Может, это вы туда деньги положили? После того как вы меня выкрали из госпиталя, я уже ничему не удивлюсь. Одно не понимаю: зачем мне все это надо, по вашему мнению?

— Выкрасть капитан-лейтенанта Плотто и передать врагу как секретоносителя первой категории, чем нанести существенный ущерб нашей обороне.

Тут я опять захохотал, хотя смешно мне по большому счету не было. Дело все-таки на меня сшили, хоть и на белую нитку.

— Это официальное обвинение в мой адрес?

— Официальнее некуда.

— Тогда я требую адвоката. Как положено после вынесения обвинения. И отвечать буду только в его присутствии, господин лейтенант… как вас там. Вы даже не представились, что очень невежливо со стороны дворянина.

— Лейтенант бургграф Леппе-Тортфорт, — щелкнули каблуки.

— Знавал я одного Тортфорта. Правда, он был барон и командир моей роты в стройбате. Вы случайно не родственники?

— Родственники, но это к делу не относится.

— И как поживает барон?

— Прекрасно. Его перевели в юнкерское училище ускоренного выпуска командиром учебной роты, так что долго ждать получения им чина майора не придется. К тому же он помирился с женой и ждет пополнения в семействе.

— Я рад за него, лейтенант, — улыбнулся я удовлетворенно.

Вынул часы, щелкнул крышкой.

— Однако близится время ужина, и что-то сегодня я утомился.

— Тогда подпишите протокол, фельдфебель, и мы на сегодня с вами расстанемся.

— Протокол я с удовольствием подпишу. Но только в присутствии своего адвоката. И именно протокол, а не эту вольную запись ваших фантазий.

После ужина меня снова вывели на прогулку. Уже в сумерках.

И мне удалось-таки выцыганить у своих конвоиров огарок свечи. А то ведь впотьмах мимо унитаза промахнуться можно, а то и ногой угодить в очко.

На будущее дал им серебряный кройцер, чтобы они купили мне свечи. Тут, оказывается, были бы деньги, даже обед с вином принесут из ресторана и девочку доставят из приличного борделя.

Только мне как-то стало не до девочек.

А вот на дешевые кожаные шлепанцы фасона «ни шагу назад», толстые шерстяные носки домашней вязки, лишнее полотенце, одеколон и подсвечник я разорился. Камера не камера, а обживать помещение как-то надо.

Кстати, кирасиры обещали также по утрам доставлять свежие газеты. За денежку, естественно.

28

Утро.

Внимательный доктор чуть ли не на рассвете снял швы.

Прекрасная прогулка по хорошей погоде.

Завтрак.

Газета.

Император присвоил чин генерала артиллерии ольмюцкому королю.

На Западном фронте без перемен. В основном противники ведут на фронте артиллерийскую дуэль. Хорошо показали себя аэростаты в качестве корректировщиков огня, особенно когда додумались совместить трос, удерживающий летательный аппарат, с телефонным проводом. Репортаж поднявшегося в небо журналиста состоял из одних восклицаний в превосходной степени.

На Восточном фронте после упорных боев образовалось затишье. Обе стороны выдохлись, забились в окопы и зализывают раны. Но обозреватель подчеркивал, неистово вангуя, что это ненадолго, так как у Восточного царства выше мобилизационный потенциал.

Рецкие горные стрелки сшибли винетских егерей с вершин в ущелья. Кто бы сомневался, что так оно и будет в итоге. Реции, они такие…

С берега в тыл егерям одновременно ударил наш морской десант, перерезав им все пути снабжения.

Образовавшийся в ущелье котел до кучи еще дважды бомбили с дирижаблей, после чего горный корпус герцога начал сдаваться в плен малыми группами. Пленных уже за пять тысяч насчитали. Говорят, что они там, в горах, совсем оголодали, и патроны у них на исходе.

Еще немного, и главная горная торговая дорога от порта Риест в империю будет свободна для полноценного перемещения необходимых империи грузов. Общее мнение прессы, что Риест после войны обратно Винетии отдавать нельзя, но обязательно аннексировать этот стратегический порт в качестве контрибуции за агрессию. Иначе зачем кровь проливали?

Вполне можно констатировать, что круговая блокада империи, на которую делали свою стратегическую ставку союзники, прорвана окончательно. И это само по себе победа.

Винетский герцог попросил о временном режиме прекращения огня. Журналисты гадают, что это — просто небольшое перемирие или прелюдия к полноценному сепаратному миру? Некоторые договорились уже до прямого вхождения герцогства в состав империи.

Строительство горной железной дороги уперлось в непроходимый участок. Майор Вахрумка дал газете интервью о том, что проектировщики-изыскатели просчитались с трассой, проложив ее в зоне постоянного камнепада, и требуется долбить в горе туннель.

Изобрести, что ли, благодетелю отбойный молоток? На паровой тяге. Чтобы от компрессора сразу питалось штук шесть отбойников. Надо подумать… По крайней мере, послать ему идею и принцип пневматического долота письмом. А то киркой махать они там будут до второго пришествия богов.

На Северном море островной флот нанес несколько чувствительных ударов нашим броненосным силам домашнего флота и активно ставит минные банки у наших портов. На североморцев обрушился шквал критики и чуть ли не обвинения в трусости. Особенно в сравнении с успешными действиями южного флота. Щелкоперы, как всегда, забывают, что противники на разных морях тоже разные, а северный флот существенно ослаблен посылкой двух эскадр в южные воды. Но им бы лишь похлестче высказаться и выглядеть бóльшим патриотом империи, чем сам император.

На северный берег республики высадилась союзная ей островная фузилёрская дивизия. Хоть и весьма символически, но островной король означил свое присутствие на сухопутном фронте. Теперь Оркнейл Четвертый с полным основанием может заявлять президенту Мансо, что «МЫ воюем».

Школьники империи требуют, чтобы их отправили на фронт. Идиоты. Надеюсь, император на это не пойдет. Пока же правительство устроило им допризывную военную подготовку по месту жительства. Увечные инвалиды-фронтовики учат школяров ходить строем, стрелять в цель и копать траншеи. Убили одним выстрелом двух зайцев. И инвалидов подкормили, и подростковую энергию направили в организованное русло.

Появились случаи, когда жены облыжно обвиняли своих опостылевших мужей в шпионаже на союзников. Пока это проходило под рубрикой «курьезы». Но сама тенденция опасная.

Я сам жертва шпиономании.

Прибыл ротмистр, как всегда, подтянут и бодр. Я сразу ему заявил:

— Можете отправлять писаря обратно. Теперь протокол будет составляться только в присутствии моего адвоката.

Ротмистр на мою эскападу отреагировал спокойно и отослал «Акакия Акакиевича» из камеры. А сам попытался «прочитать у меня в сердце» и тон взял самый доверительный.

— Раз уж у нас действительно интимная беседа, то разрешите мне закурить, — попросил он.

— Лучше не надо. Камера не проветривается. Окно глухое. Я же как некурящий терпеть не могу застарелый табачный дым.

— Ну как скажете. — Ротмистр спрятал серебряный портсигар в карман. — Я слышал, что лейтенант вчера вынес вам обвинение.

— Это так.

— Не обращайте на него внимания, фельдфебель. Обвинение дается обвиняемому под роспись в письменном виде. А то, что высказано устно, есть не официальное обвинение, а частное мнение.

— Господин ротмистр, я вам искренне благодарен за заботу о моем досуге, но я вас просил доставить мне книги или газеты, а не клоуна.

— Какие есть люди, с теми и работаем, — развел он руками. — А с газетами, я смотрю, у вас и так неплохо.

— Мне кажется, что лейтенант принес бы больше пользы для императора в окопах, чем здесь. Кстати, что там с моим адвокатом?

— Будет вам адвокат. От военной юстиции. Вам его представят на процессе. Кстати, это для вас будет бесплатно.

— Также я желаю встретиться со своим поверенным в делах.

— Это исключено.

— В таком случае я требую себе королевского правосудия.

— Даже так?

— А вы как думали?

— Боюсь вас огорчить, фельдфебель, но ваше дело будет передано в обычный военно-полевой суд.

— А я все-таки настаиваю на королевском правосудии.

— Может, вас сразу в столицу отвезти на личный суд императора? Что-то вы, горцы, много о себе мните.

— Не паясничайте, ротмистр, вам это не к лицу. Для этого у вас лейтенант есть. Целый бургграф с погорелого балагана. Вы прекрасно знаете, что я как кавалер Креста военных заслуг имею на это право. И больше я вам без адвоката ничего не скажу. Слишком серьезное выдвинули против меня обвинение. Хоть оно и облыжное, но чревато самыми суровыми санкциями. Так что в нынешней ситуации мне крайне необходим человек, знающий законы, мои права и ваши обязанности. А казенный адвокат меня не устраивает. Я таким защитникам исключительно в служебное время не верю.

— Кобчик, а вы подумали о том, что в вашем процессе, возможно, придется касаться вещей, составляющих военную тайну, и привлекать к этому штатских, я вам скажу, невместно.

— Ротмистр, тут все равно, у кого брать подписку о неразглашении. Кстати, у судей также необходимо будет взять такую подписку. В отношении к военной тайне все равны.

— Значит, вы отказываетесь давать показания.

— Только в присутствии адвоката.

— Тогда позвольте мне откланяться.

Ротмистр вышел, и до вечера никто меня не трогал.

А наутро показалось, что контрразведка про меня забыла. Посетил меня только доктор.

В обед я объявил голодовку. В знак протеста против незаконного содержания меня под стражей.

Следующим утром я объяснил доктору, что у меня голодовка, а потому я не смогу принимать его лекарства. И объяснил причину голодовки.

— Вы делаете себе только хуже, — участливо сказал он мне.

— Хуже не бывает, — ответил я ему, глядя в стеклышки золотого пенсне. — Хуже смерти только умаление чести.

Вечером, когда стемнело, в камеру в неурочное время зашел усатый кирасир и спросил, не желаю ли я кому из родных отправить записку?

Сначала я подумал, что это провокация контрразведки. Но, поразмыслив, понял, что даже в этом случае я ничего не теряю.

— Тебе-то с этого какая корысть? — на всякий случай огрызнулся я.

— Не обижайте меня, господин фельдфебель, я же вижу, что с вами обходятся не по совести.

Записку я написал. Шибзу. Пространную. О том, что кавалеру не предоставляют королевского правосудия и контрразведка решила собой подменить короля. Ну, и про все остальное: как меня умыкали по дороге из госпиталя в санаторий, держат незаконно в подвале и не пускают ко мне моего поверенного. И о том, что я объявил голодовку, а на нее никакой реакции со стороны офицеров контрразведки.

То ли от переживаний, то ли от содержания в тюрьме, но рана моя снова воспалилась, и меня стала трясти лихорадка.

Душевные силы мои были на исходе. Мне казалось, что весь этот мир меня забыл и отторг. «Презлым ответил за предобрейшее».

Хотелось волком выть.

Так прошло еще два дня. В одиночестве и изоляции.

Давило на психику так, что хотелось позвать инквизиторов обратно и умолять, чтобы они со мной поговорили.

А на третий день после отправки записки кирасиры мне принесли номер «Королевской хроники», где была большая статья про меня. Заголовок гласил: «Хуже смерти умаление чести». И там все прописано про меня. Про мое добровольчество. Про тягу к знаниям. Про мои геройства. И про ранение. И про мои изобретения, которые помогли королю отстоять форты и город. По центру страницы на четверть первой полосы моя большая парадная фотография со всеми наградами, сделанная в ателье Шибза. Ну да, у него же негативы остались. Заканчивалась статья фразой, что «наше общество сошло с ума, раз позволяет творить такое».

Но главное в статье было даже не это, а — не знаю, как уж оно фотографическому художнику удалось — интервью в тюрьме с одним из Пшеков, который рассказал, что контрик-лейтенант, тот, который клоун-бургграф, пообещал им заменить расстрел каторгой, если они меня оговорят, что я их сообщник. Причем лейтенанта называли прямо по фамилии и делали вывод, что такой карьерист способен в своем честолюбии пойти даже не по головам, а по трупам. Трупам своих, а не врагов, что характерно.

Подписи не было. Статья редакционная. Учитывая, что данный листок является официальным королевским органом, то… Глоток чистого воздуха в затхлой подвальной камере, вот что для меня значила эта статья.

От раны и голода я перестал ходить на прогулку. Сил не было.

Но прошли еще сутки, и по-прежнему никому я был не нужен.

Как это больно — падать с вершины надежды в пропасть отчаяния. Я уже понял, что расстрельной стенки мне не избежать.

Сволочи эти дворяне Тортфорты. Наследственные сволочи. Тут и удивляться нечему. Не были бы они такими сволочами, не стали бы никогда баронами.

29

Что делать голодающему? Все врачи советуют в такой ситуации побольше спать. Чему я и следую. И так хорошо следую, что потерял уже счет дням.

Но металлический скрип открываемой двери камеры меня разбудил, зараза.

— Ваш завтрак, господин фельдфебель, — услышал надоевший голос усатого вертухая из кирасир.

— В задницу его себе засунь… У меня голодовка, — буркнул я привычно, не открывая глаз, и повернулся на другой бок.

Кстати, я уже могу ворочаться. Знать, на фоне голода рана стала быстрее заживать. Не зря больные животные голодают. Сколько раз видел это у кошек и собак. Когда болеют, они только пьют.

— А со мной, значит, фельдфебель, завтракать вы брезгуете, — раздался смутно знакомый голос.

Разлепил глаза. В камере в снопе света из-под подпотолочного окна стоял низкорослый генерал артиллерии в полном параде с кучей орденов на груди и шее. И даже широкой красно-белой орденской лентой через плечо.

— Простите, господин генерал, что встречаю вас не по форме, но особые обстоятельства вынуждают меня к этому — увы, ослаб я от голодовки протеста, на которую никто не обращает внимания, — пробормотал я, лихорадочно соображая, что бы это могло значить? — Понимаю, вы пришли зачитать мне приговор… Я могу набраться смелости назначить вас своим душеприказчиком, чтобы вы, после того как меня расстреляют, отослали бы мои вещи близким. На гору Бадон, что в Реции.

— Да?.. — ошарашенно удивился генерал. — Я и в первый раз заметил, что вы нахал… Но что вы дойдете до такого — даже представить себе не мог. Но я согласен. Если ваша смерть произойдет на территории моего королевства, то я стану вашим душеприказчиком.

Тут я и сообразил, кого мне этот голос напоминает. Короля Бисера Восемнадцатого. Собственной персоной.

— Вы о чем-то сожалеете, фельдфебель?

— Только о том, ваше величество, что умираю невинно обесчещенным.

Король повернулся к двери.

— Доктор, приступайте к своим обязанностям, а мы тут пока накроем стол к завтраку. А то ведь так и время обеда скоро настанет, а я-то голодовки не держу.

Король шутит?

Король шутит…

Король шутит!

Что бы это значило?

Принесли табуретку, на которую поставили таз с теплой водой. Меня два дюжих санитара раздели, ловко обмыли, сменили повязку. И обрядили в новое чистое белье хлопковой бязи.

Доктор осмотрел мою рану и вынес вердикт, что жить я буду.

Санитары натянули на меня новые темно-синие штаны из дорогой диагонали с красным кантом по шву. Красный однобортный мундир на восьми золоченых пуговицах. Удивительно, но мои награды были на нем уже пришиты. Может, и не мои, а дубликаты. А с правого плеча свисал золотистый аксельбант. Петлицы были те же — артиллерийские, с тремя семилучевыми звездочками старшего фельдфебеля.

На ноги мне надели тонкие носки и шнурованные ботинки с черными крагами, перехлестнутыми крест-накрест ремнями.

Осторожно подняли, подпоясали златотканым поясом и, подведя под руки к столу, бережно усадили на стул.

Второй стул у накрытого стола занимал король. Сидел он на нем, широко расставив ноги в черных брюках, меж колен держал саблю с богатым эфесом, украшенным мелкими драгоценными камнями. С эфеса свисал красно-белый темляк.

Король внимательно смотрел на меня своими хитрыми серыми глазами. Избыточная полнота его лица, замеченная мною при награждении во дворце, исчезла. И вообще выглядел он очень бодро и свежо.

Я молчал, не зная, как себя вести в таком экстраординарном случае.

— Онкен, — подозвал король своего генерал-адъютанта.

И когда тот приблизился, спросил:

— Как ты находишь нашего героя?

— Выглядит неважно, ваше величество, но если его откормить, то, думаю, он будет в полном порядке.

— Я того же мнения, — кивнул король. — Ну, что там у нас на завтрак? — внезапно переменил он тему.

Тюремный стол, как по волшебству застеленный белоснежной скатертью, уже был накрыт на три серебряных куверта: две ложки, три вилки, две маленькие ложки, три ножа и льняная салфетка в серебряном кольце лежали возле каждого прибора. И одинокий колокольчик на прямой ручке рыбьего зуба.

Адъютант подтащил себе табурет, сняв с него таз, и сел за стол третьим.

И пошли гуськом в камеру самые настоящие поварята в белых полотняных колпаках.

Накрыли стол скромно… для короля, по моим представлениям. Мне же вообще поставили только чашку с бульоном и блюдечко с чесночными гренками.

— Кобчик, поверьте моему опыту, — участливо произнес королевский адъютант, — но после двухнедельной голодовки не стоит набрасываться на еду. Можно даже умереть от невоздержанности. Так что пока это весь ваш завтрак… Ну и чай еще будет сладкий. Потом врачи приведут вас в порядок специальной диетой. На этот раз в самом настоящем санатории — в королевском «Оленьем парке».

Поели молча.

Когда допили чай, я спросил:

— Осмелюсь поинтересоваться, ваше величество, этот завтрак символизирует то, что я думаю? Знак королевского правосудия?

— И королевской милости, — дополнил монарх, вытирая губы салфеткой.

— Могу я узнать ваш вердикт в отношении фигурантов этого дела?

— Конечно. Это твое право. Ты его, можно сказать, выстрадал.

Король вынул золотой портсигар, достал из него бежевую пахитоску, а адъютант мгновенно поднес сюзерену горящую спичку. Когда только успел?

Я возражать, естественно, не стал. Что-то мне подсказывало, что в этой камере мне больше не жить.

— Итак… — продолжил король, выдохнув сладковатый вкусный дым первой затяжки. — Семейство Пшеков повешено в полном составе сегодня утром во дворе тюрьмы. За разбой и оговор офицера — им бургграф пообещал каторгу вместо виселицы, если они дадут на тебя ложные показания. Но королю своему они врать не посмели. Сам бургграф Леппе-Тортфорт разжалован в рядовые и отправлен на передовую. В окопы укрепрайона. Следовало бы его, конечно, расстрелять за то, что он совершил, но император его помиловал. Все же Тортфорты влиятельный клан, а соображения лейтенанта лежали исключительно в карьерной плоскости. Ротмистр отправлен на Западный фронт — командовать эскадроном, как не справившийся с порученной ему ответственной службой. Старший фельдфебель артиллерии Савва Кобчик очищен от подозрений. Все.

— Если бы я знал, ваше величество, что королевское правосудие вмешалось в мое дело, то я бы сразу прекратил голодовку.

На это два взрослых человека в генеральских чинах не нашлись, что мне сказать. Видимо, они этот вопрос считали само собой решенным и не поинтересовались реальным положением вещей. Возникла неловкая пауза. Разряжая ее, адъютант позвонил в колокольчик.

Вошедший в камеру строевым шагом гвардейский офицер нес в руках покрытый платком поднос. Он остановился, всего на один шаг не доходя до короля, и так щелкнул каблуками, что мелодично зазвеневшие шпоры перекрыли стук каблуков.

Вскочивший адъютант мгновенно переместился к вошедшему персонажу и сдернул платок с подноса.

— Сидите, Кобчик, — сказал король и сам, не вставая, взял с подноса кортик с золотым эфесом в черных лакированных ножнах.

Перевернул его и протянул ко мне рукоятью так, чтобы была видна выгравированная на крестовине эфеса надпись «За храбрость». В дополнение с ручки кортика свисал темляк из муаровой ленты цветов Солдатского креста.

— Савва Кобчик, за спасение командира моего воздухоплавательного отряда, сопряженное с риском для собственной жизни, я награждаю вас этим золотым оружием. Носите с честью.

Я взял кортик в руки. Нажал на кнопку стопора и чуть вынул блеснувшее сизым холодом лезвие из ножен. Склонился и поцеловал клинок. Предательская слеза покатилась из уголка правого глаза. Горло словно перехватило. Надо было что-то сказать, но я не мог. Как онемел.

Король терпеливо ждал.

— Моя жизнь принадлежит вам, ваше величество, — наконец-то хрипло разродился я нужной благодарственной фразой.

— Смотри, Онкен, сразу видно настоящего горца, — улыбнулся король. — Когда я его награждал военным орденом, он так не волновался. А вот хороший клинок для них все…

Внесли три серебряных кубка и бутылку вина.

— За тебя, Савва Кобчик. За твою верную службу мне, — произнес король тост, слегка подняв в мою сторону свою емкость, и с удовольствием выпил.

— Один вопрос еще, ваше величество.

— Валяй, Савва. Сегодня я добрый.

— Что за четыре тысячи золотых в банке на мое имя, якобы полученные от врага, которыми меня обличали?

Король и его адъютант даже не засмеялись, а заржали, как полигонные стирхи.

— Это твои деньги, Кобчик, — ответил мне адъютант вместо короля. — Законные. Лицензионные выплаты за использование твоих патентов на экономичные печки «Булерьян» и «самовары Кобчика». Ты можешь ими свободно распоряжаться после выплаты десятипроцентного налога.

И тут я тупо ляпнул:

— А печка «буржуйка»?

Мои гости опять засмеялись.

— Такие примитивные печки уже были изобретены до тебя, — ответил мне король. — Не огорчайся, еще чего-нибудь изобретешь нам полезного. Кстати, с тебя самовар в подарок мне. Но чтобы он был особенный, не такой, как у других. Чтобы во дворце не стыдно было его держать. Что тебе для этого нужно?

— Листовое серебро, олово и труба из нержавеющей стали, — ошарашенно ответил я на автомате.

В голове прыгала шальная мысль о том, что я теперь не только свободен, но и неприлично богат.

— Еще вопросы? — спросил король.

— Да, есть, ваше величество. Что означает этот аксельбант и эта новая форма на мне?

— Аксельбант этот означает, что ты теперь мой флигель-адъютант и всегда имеешь возможность обратиться ко мне напрямую. Как лично, так и письменно. Мое око, так сказать. А форма… Я перевел тебя в гвардейскую артиллерию. Давай свое последнее пожелание, и мы пошли. Пора, однако.

Я набрался духа и попросил заветное:

— Ваше величество, переведите меня служить в Королевский воздухоплавательный отряд. Мечтаю о небе.

— Видал, Онкен, мечтает он… — наигранно возмутился король. — А кто бронепоезд до ума доведет? Его в третьем же бою расколошматили из полевых орудий.

— Ваше величество, но я писал в рапорте, что это только противопульная и противоосколочная защита, — поспешил я оправдаться.

— Кобчик, моим указом ты назначен командиром бронепоезда «Княгиня Милолюда». С тебя новый проект и его претворение в жизнь. У тебя на это полный карт-бланш от меня, но это должен быть настоящий боевой бронепоезд. Бронепоезд прорыва. Бронепоезд наступления. Любые инженеры и любые материалы. И старый также починишь. Давай другое свое желание, и я пошел.

— Я хотел бы отпуск по лечению провести дома, в горах, ваше величество.

— Нет проблем. Как только будет утвержденный проект бронепоезда, так сразу. Отпуск, кстати, тебе все равно положен по ранению. Но я так и не услышал желания… Хочешь обидеть своего короля?

— Ваше величество, присвойте наконец чин майора начальнику полигона Многану. Он уже больше десяти лет в капитанах ходит, а должность позволяет…

— Душевный ты человек, Кобчик, — задумчиво сказал король. — Тяжело тебе будет при моем дворе. Ну, будь по-твоему… Можешь поздравить Многана со званием майора. Ну, Онкен, нам пора… Познакомь, кстати, Кобчика с его денщиком. И двинулись.

В камеру по команде вошел коренастый мужик лет тридцати пяти в такой же форме, как и на мне. Встал по стойке «смирно» и отрапортовал:

— Ваше величество, разрешите обратиться к гвардии старшему фельдфебелю.

— Валяй.

— Ваши вещи собраны, господин гвардии старший фельдфебель, прикажете грузить в экипаж?

30

Санаторий действительно оказался очень комфортабельным, хотя и небольшим, но со скромным обаянием настоящей неброской роскоши. Чувствовалось, что над дизайном тут поработал выдающийся художник в соавторстве с ландшафтным архитектором. И это всего лишь гостевой дом загородного охотничьего дворца кронпринца. Отапливался этот дом печками типа «голландок», и на каждого из полусотни пациентов нашлась в нем отдельная теплая комната. Селили сюда исключительно выздоравливающих фронтовиков.

Вокруг располагался прелестный парк в «диком стиле», по которому свободно бродили ручные косули, вымогавшие у всех гуляющих подачку, обычно в виде подсоленного хлеба или печенья. Если не дать, то может такая зараза и боднуть. А рожки у них острые. Или укусить… Спасались от них в беседках — туда копытные рэкетиры опасались заходить. А прибить их рука не поднималась из-за уважения к принцу.

Вежливый, вышколенный персонал офицерского госпиталя здесь также имел своеобразный отдых от госпитального конвейера. По очереди. Месяц через месяц. Постоянными были только завхоз с небольшой командой истопников, дворников, поваров и прачек и начальник санатория.

За парком располагался загородный дворец кронпринца с сокращенным персоналом — многие на фронте. Егеря — так все.

В моей комнате нас двое. Я и мой денщик — гвардии старший канонир Тавор Горлеш. Он из первой команды «шпального» шушпанцера. Ох и материл он при мне его изобретателя на чем свет стоит. И холодно в бронепоезде, и дышать нечем — дымно, гарью несет, и уши болят, и вооружение инвалидное. Заодно поведал мне про краткий боевой путь первого в этом мире БеПо.

— Всего три боя у нас было, командир. — Это я настоял, чтобы он ко мне так обращался, ибо слишком длинный у меня теперь титул, пока выговоришь, забудешь, что сказать хотел. — Как по шаблону. Выскочили во фланг царцам и давай лупить по ним из всего, что у нас есть. В том числе и из винтовок. Как боеприпас кончился — отход. Каждый раз на одном и том же месте. Вот на третий раз они там батарею и поставили на обратном скате так, что ее с пути нам не видать. Попали в поезд всего раза три или четыре. Но нам хватило — все же пять дюймов, командир, это пять дюймов. Тем более не шрапнели, а бризанта. Уважительный снаряд, я вам скажу. Командира нашего в его высокой будке первым делом ухлопали, упокой его ушедшие боги. Неплохой человек был. Не злобный. Механик с паровоза сам догадался задний ход дать и тем всех оставшихся спас. А то бы всем нам там хана настала.

Я сижу в беседке, в удобном кресле на колесах, закутанный в тулуп, свежий воздух вдыхаю. Он тут вкусный. Особенный. Напоенный ароматами ранней весны, когда солнышко уже припекать стало, а снег только-только начал таять под ним. Небо уже ясное. Весеннее.

Четвертый день как я тут. Уже потихоньку ходить начал. С помощью Тавора. Рана моя почти зажила — так, нашлепка бинта на пластыре еще осталась. В основном меня раскармливают по особой диете и глюкозу колют. Отхожу я от тюремного заточения. И все удивляюсь волнам собственной судьбы, что бросает меня то вверх, то вниз, а то опять вверх. А ведь желание мое было просто отсидеться на полигоне всю эту чужую войну. Пусть в скуке, пусть в глуши… Не вышло.

Забыл я, что инициатива в армии наказуема. Кто предложил — тот и делает. Так что пора Тавора отправлять в мою полигонную избу за чертежными принадлежностями. Бронепоезд рисовать для короля. Нормальный, стальной. Не слезет с меня король, раз оседлал, не тот он человек. Не захочешь вспоминать — напомнит ненавязчиво.

Только сейчас от меня ушел майор из Ольмюцкой гвардейской артиллерийской дивизии особого могущества. По приказу короля он рассказал мне о их славном боевом пути. Попутно про себя удивляясь, кто я такой, что король ко мне целого майора в качестве кота-баюна посылает, — это у него прямо на роже написано было.

Нормально они воевали. Тут мне даже подсказывать было нечего, все они сами как надо придумали. Понастроили от основного пути кольцевых веток, по которым вели горизонтальную наводку тяжелых орудий самой платформой. А вперед высылали корректировщика с телефонным аппаратом. Вдоль всего железного пути от фортов до города теперь кабель телефонный прикопан. Через определенное расстояние будочка, где подключиться к нему можно, ну и дальше — «барышня, две тыщи две нули». И основному движению они так не мешали совсем. Умные люди.

Сейчас встану, пойду на ужин. А на ночь Тавор мне будет «тискать рóман» про княгиню Милолюду, основательницу династии ольмюцких Бисеров, которая, оставшись без мужа с малолетними детьми на руках, сама взяла в руки меч и повела народ против соседей, раскатавших губу на ее земли. Время было такое: все против всех — средневековье. А уже ее сын, Бисер Великий, окончательно всех покорил и стал первым ольмюцким королем. Княгиня сама короновала его перед своей смертью. Оттого даже в самые темные средние века в этом королевстве народ больше воли имел, чем где бы то ни было, кроме совсем свободных горцев, что короли на него всегда опирались в злую годину — и против захватчиков, и против зарвавшейся собственной знати. И в империю королевство это вошло как конфедерат, имеющий право выбирать императора, а не нагнутый вассал.

И вот так каждый день. Немного пройдусь по парку, и голова кружиться начинает. Тогда денщик подкатывает кресло, которое возит за мной, и катит меня на нем в облюбованную беседку.

Там меня, щурившегося на теплые лучи яркого, уже слегка пригревающего солнышка, и застали новые посетители. Не заметил я, как задремал, разомлевши.

— Не вставайте, фельдфебель, — первое, что сказал высокий полковник, войдя в беседку.

Судя по аксельбанту — адъютант. Моложавый. Лет тридцати пяти. Аристократ, естественно, мать его. По роже видно породистой. Обшлага темно-синие. Интендант.

Сопровождающие его офицеры отошли шагов на десять и закурили, приступив к привычному для них ожиданию. Служба у них такая.

— Не вставайте, фельдфебель, — помахал полковник рукой. — Я сам присяду, с вашего позволения.

И сел на лавочку, предварительно оглядев ее на предмет чистоты. Но тут за этим следят строго, и визитер остался доволен.

— Вас я заочно знаю. А мне позвольте самому представиться. Йозе Гроткау, полковник административной службы. В настоящее время личный адъютант кронпринца.

Я удивленно поднял бровь. С чего это такие заявочки? Визитеры с Олимпа к бедному (ну, ладно, с некоторых пор — богатому) фельдфебелю на излечении?

— Король донес до нас выданное вам поручение и связанные с ним ваши обширные полномочия. А мы обязаны, — вот так вот, ОБЯЗАНЫ они, охудеть не встать, — оказать вам полное содействие в этом проекте. Я имею в виду все наше управление тылом, которое возглавляет лично генерал-майор кронпринц Бисер Ольмюц. И мне хотелось бы услышать ваши пожелания в этом.

Ни много ни мало… Круто взялся его величество за мою тушку. Думает одним бронепоездом фронт прорвать. Ну, я прорву… А успех развивать кто будет? Пушкин? У меня пехоты в БеПо будет не больше полуроты. Разведка да охрана. Остается только как-то потянуть сейчас время, а там проснемся — разберемся…

И промямлил от неожиданности:

— Наверное, еще с пару недель я не смогу плотно приступить к этому проекту, господин полковник, но… — я слегка замялся, подыскивая нужные слова. — Я над ним думаю.

— Ну, пока вы выздоравливаете, то, вероятно, мы бы смогли что-нибудь заранее для вас организовать. Чтобы не терялось время. На войне оно дорого.

— В таком случае, господин полковник, мне в первую очередь нужна будет группа инженеров в качестве расчетчиков и конструкторов отдельных узлов. Обязательно энтузиастов, потому как работать придется на износ. Перед своим отпуском я оставлю им эскизный проект и техническое задание с соответствующими тактическими характеристиками. Не обязательно это должны быть военные инженеры. Могут быть и гражданские, к примеру, преподаватели и студенты Политехнического института, имеющие бронь от призыва. Главное, чтобы они хотели создавать новое. То, что раньше никто не делал.

Полковник вынул блокнот и стал записывать, что я говорю. Потом задал уточняющий вопрос:

— Каких специальностей вам нужны инженеры?

Тут я ответил сразу, потому что с того завтрака в тюремной камере постоянно думал, кого мне можно и даже нужно будет припахать к этому проекту. Один я его никак не потяну. Грамотешки не хватает. Все же я агроном и зоотехник, а не инженер. В технике я разбираюсь, конечно, но только в той, что в армии была да у нас на хуторе. И то в обслуживании и эксплуатации, а не конструировании.

— В первую очередь те, кто работает с двигателями, и паровозостроители. — Я говорил, а адъютант записывал. — Потом оружейники, как по пушкам, так и по иным стрелковым системам. Морские инженеры по вращающимся башням. Путейцы, знающие подвижной состав и как его ремонтировать. Связисты. Мастера по пошиву амуниции… — наткнувшись на недоуменный взгляд полковника, пояснил: — Та, что есть, никуда не годится. Обитаемая среда в бронепоезде очень сильно отличается от таковой в поле. В худшую сторону. Длинные полы мешают, голову надо защищать от ушибов… Летом там душно, зимой холодно. Погреться-освежиться негде. При этом ничто не должно мешать движениям. И последнее — нужен интендант толковый, хорошо знающий, где и что лежит на складах длительного хранения в городе. Да и вообще как начальник тыла бронепоезда.

На его вопросительный взгляд я тут же ответил:

— Я не верю, что нам дадут оружие, которого не хватает на фронте. Поэтому я бы с удовольствием осмотрел экспериментальные системы, от которых армия отказалась по разным причинам, но которые хранятся на складах.

— Откуда вам это известно, фельдфебель? — В голосе полковника зазвучал металл подозрения.

— Господин полковник, я все же на полигоне служил, — улыбнулся я и продолжил: — А вот как вернусь из отпуска, появится необходимость в заводе или хотя бы в хорошо оборудованном депо, где придется строить это БеПо.

Такой вот каламбур.

— Простите, не понял последнего слова, — оторвался полковник от блокнота.

— БеПо — сокращение. Бронепоезд прорыва.

Полковник удовлетворенно кивнул.

— И место потребуется для коллектива инженеров, оборудованное чертежными столами, — продолжил я качать требования, раз такая пруха пошла под ручку с шарой. — Какими — я дам эскиз. Но его надо будет запатентовать. Это точно новинка. Пусть патентуют этот, скажем так, «инженерный центр» в имперском комитете, потому как во время войны он пригодится многим предприятиям. Чертить станет удобнее и быстрее.

— Хорошо. Все это будет сделано до вашего выздоровления, — кивнул полковник, засовывая блокнот в карман. — Можно один нескромный вопрос?

— Можно, — улыбнулся я, потому как уже хотел ответить распространенной в Российской армии поговоркой: «Можно Машку за ляжку, а в армии говорят „разрешите“», — да вовремя прикусил язык.

— Как вам удается выдавать такие революционные идеи в технике? Вы же нигде до армии официально не учились. И у вас не было частных учителей, насколько мне известно.

— Многих это интересует? — бросил я пробный шар.

— Многих, Кобчик. Очень многих, — полковник не стал строить из себя секретоносителя. — Особенно контрразведку. Даже ее обновленный состав усиленно этим интересуется.

— Скажу как на духу, — запустил я очередную легенду о смышленом горце. — Именно потому, что у меня совсем не было учителей, которые бы мне с детства вдолбили, что так делать нельзя, у меня и рождаются такие мысли, когда я делаю что-то для себя новое. Просто вижу, где что можно улучшить там, где обученный просто проходит мимо, потому как он твердо знает, что этого делать нельзя, и убежден, что не получится. В кузне мне это помогало. Еще сны мне снились… — повторил я старую шарманку для инженер-генерала Штура. — Кошмары… И сейчас иногда снятся…

— Например? — полковник аж подался немного вперед от нетерпения услышать некое откровение.

— Например, как я командую фронтом… — выдержат паузу и спросил, понизив голос: — Кошмар?

— Кошмар, — согласился со мной адъютант кронпринца.

И мы оба весело заржали, каждый про себя представив такое явление… фельдфебель Савва Кобчик на командном пункте, и вокруг спесивое имперское генеральё навытяжку. «Яволь, майн фельдфебель!»

— А прямо сейчас у вас в чем потребность? — не отставал визитер.

— Тетради и карандаши, господин полковник. Хоть у меня и хорошая память, но я давно понял, что мысль не записанная — мысль наполовину потерянная.

— Вам все доставят, — пообещал он.

— И еще карту железных дорог. Желательно хотя бы пятикилометровку. Обозреть местность, где предстоит действовать.

— Умеете читать карты? — удивился он в очередной раз.

— Обижаете, господин полковник. Я же все-таки фельдфебель. И в армию скоро год как поступил. Было время научиться.

— Приятно было познакомиться, — полковник, вставая с лавки, протянул мне руку для пожатия. — Не вставайте. Я еще пришлю к вам портных, чтобы они сшили вам новую полевую форму. Старая, как оказалось, в окопах никуда не годится. Неудобная, да и демаскирует, а от этого большие потери в личном составе.

— Вы будете смеяться, господин полковник, но мне прямо сейчас пришла в голову идея, — я показал на снег и лес вдали. — Маскировочный костюм для солдат в лесу. Белые чехлы на штаны и серая куртка.

— А почему не целиком белый? — переспросил меня адъютант второго в королевстве человека. — На фронте разведчики сами давно себе маскировочные халаты шьют. Из белых простыней.

— А посмотрите вдаль, — показал я на лес. — И представьте на этом фоне идущие белые фигурки.

Я подождал, пока он себе все это представит. Все же военный и должен иметь развитое воображение.

— А теперь представьте, что у этих фигурок сливаются штаны со снегом, а серая куртка сливается по фону с серым зимним лесом. Совсем другая картинка? А?

— У вас, Кобчик, действительно несколько отличный взгляд на мир, чем у нас, — задумчиво пробормотал полковник.

— Это потому, господин полковник, что я первый рецкий горец, которого вообще об этом спросили. И в этом заслуга инженер-майора Вахрумки. Если бы не он, то я до сих пор бы махал лопатой в стройбате. И был бы до сих пор неграмотен. Зачем грамота землекопу?

— Ну да… — задумался полковник.

— А еще просьбу можно? — спросил я. — Шкурную…

— Шкурную? — не понял полковник.

— Да, шкурную… для собственной шкуры, так сказать. Мне бы хотелось, господин полковник, выкупить с полигона кобылу по кличке Ласка. Привык я к ней… Да и жизнь она мне спасла.

— Думаю, это небольшая проблема, — обнадежил меня адъютант перед прощанием.

Я задумчиво смотрел вслед группе офицеров, которые неторопливо шли по рыжей дорожке толченого кирпича по направлению к замку кронпринца и что-то оживленно обсуждали. Наверное, меня. Странное это чувство — находиться в центре внимания больших начальников. Неуютное.

Скорее бы кончалась эта чужая для меня война.

Уйду на дембель.

Сяду у себя на горе — красиво у нас там, и буду ковать то, что людям потребно.

Запросы у меня небольшие. На них я всегда заработаю.

И главное, что на моей горе никакие Тортфорты меня не достанут. А попробуют, так места там глухие…

А тут… Где-то читал я… У кого? Сейчас не помню… «Возле трона — возле смерти». А что, похоже. Разошлись мы с курносой боками впритирку…

И еще припомнилось русское народное кондовое: «Жалует царь, да не жалует псарь».

Хорошо, что еще выздоравливающие герои ко мне пока не пристают с общением. Считают меня непригодным по здоровью к их играм. Да и не курю я. А основной клуб у них — курилка.

— Командир, пора на процедуры, а то как бы нам на ужин не опоздать, — подал голос денщик.

Вот кто тут как рыба в воде. И с прачками он на короткой ноге, и с другими денщиками. Всегда в курсе всего.

— А что сегодня у нас на ужин? — откликнулся я.

— Для вас, командир, впервые будет нормальный ужин, — улыбнулся он. — Человеческий. Не каша-размазня, а сочный кусок жареной печенки.

— Тогда вези скорее, — приказал я. — Печенку я люблю.

И канонир неторопливо покатил мое кресло через парк в сторону столового зала.

А в ясном предзакатном небе, вызывая у меня щемящее чувство утраты, плыл огромный черный дирижабль. Тот самый. С двумя гондолами. Скелет которого я видел в ангаре у Гурвинека. Знать, построили уже, облетывают. Быстро они…

Скоро врагов бомбить будут.

А я тут на земле…

Рожденный ползать…

31

Новую полевую униформу мне даже не пошили, а подогнали по фигуре прямо на мне. Привезли в санаторий мастера иголки почти готовые вещи, на которых осталось только подогнать рукава — руки у меня чуть короче, чем надо.

Война внесла революционные изменения в портновское дело. Появились единые для всей империи антропометрические стандарты: роста и размеры. Шили все теперь на фабрике, а гарнизонной швальне оставили только подгонку по фигуре. Ну и парадные мундиры так и остались индпошивом. Но парадка — это святое, тут, в отличие от Российской армии, золотые погоны с аксельбантами на камуфляж вешать не будут.

Армейским кутюрье гарнизона Будвица я был хорошо знаком — сколько раз за прошедший год у них мундир менял! Запомнили меня. И обмеры сохранили. Так что подогнали все быстренько прямо на мне и ушли, согласившись только на чаевые. Все оплачено уже, оказывается. Я даже подозреваю кем.

Напоследок решился я слегка похулиганить и заказал им еще сверх комплекта пошить мне из полевой ткани бриджи. И даже нарисовал какие. Не галифе с огромными «ушами» и поясом под грудь, а нормальные. Как старые советские по фасону — у нас в армии их в подменке наряду по кухне выдавали. Старшина ротный хвастал, что в полку на складе этой формы на три дивизии лежит. На случай мобилизации.

А вообще новая имперская полевая униформа мне понравилась. Удобная. Нигде не жмет и не давит, все рассчитано на любое движение.

Цвет непривычный. Похож на грязно-горчичное хаки рецких стрелков, но все же другой. Темнее. Как сказали портные, называется он «каменно-серый», а старый назывался «полевой серый». Но по мне так он коричневато-зеленоватый с некоторой черной искрой.

Френч приталенный, с четырьмя карманами. Пуговицы обтянуты таким же сукном. Никаких ярких цветов нет и в помине. Тем более золоченых галунных воротников. Скромно все. Петлицы исчезли. Только войсковые эмблемы из жести черного цвета в углах воротника. У меня — пушки, скрещенные через железнодорожное колесо.

Пояс брезентовый на черной металлической застежке, черными же блочками проклепанный. Несолидный какой-то, да и по виду не крепкий.

Новинкой сезона стали узкие погоны из сутажа защитного цвета. Начиная с майора, погоны плетеные. В генеральские погоны вплетен через один черный сутаж. Знаки различия по реальному рангу. Мне достались погоны лейтенантские — чистые да гладкие, хотя я по-прежнему называюсь старший фельдфебель гвардейской артиллерии.

У армейских унтеров — мне любезно портные оставили таблицу — узкий черный галун вокруг широкого суконного погона. Черные звездочки о семи лучах по рангу. У рядовых и ефрейторов погоны гладкие. А шевроны на рукавах стали черными.

Кепи осталось почти такого же фасона, разве что шили его теперь из шинельного сукна. И убрали с него все, кроме маленькой кокарды.

Полевая шинель теперь для всех одинаковая — солдатского покроя и сукна, на крючках. Даже для генералов. А и правильно, нечего перед вражескими снайперами красными отворотами на светло-серой шинели фасонить.

Никаких наград на полевой униформе носить не полагалось. Только ленточка старшего ордена в третьей петлице. Портные сказали, что вообще скоро выйдет императорский указ о том, что ленточки орденские разрешат носить только кавалерам Солдатского креста или Креста военных заслуг. Чтобы остальных на подвиги стимулировать.

Обулся в ботинки с крагами. Осмотрел себя в зеркале и остался весьма доволен своим отражением.

Красавец.

Герой.

Смерть всем девкам на выданье.

— Тавор, давай шинель.

Когда я уже стал нормально ходить и совершать в одиночку довольно длительные прогулки по парку, меня посетил капитан-лейтенант Плотто. Он явился в своей неизменной черной морской шинели, неся в единственной руке небольшой саквояж. Морякам погоны не ввели, и он по-прежнему щеголял золотыми галунами на рукавах.

— Извини, Савва, — сказал каплей вместо приветствия, поравнявшись со мной на парковой дорожке. — Раньше никак не мог выбраться — дела.

— Видел я уже ваши дела третьего дня в небе, — улыбнулся я поощрительно.

— И как оно со стороны? — Плотто засиял всем обликом.

— Впечатляет, — честно ответил я. — Черный дракон. Для врага прямо «ужас, летящий на крыльях ночи».

— Почему ночи? — удивился каплей.

— Ночные бомбардировки эффективней. Все спят. Огни горят. Речка в лунном свете блестит. Ориентиры как на ладони. Черный дирижабль в темном небе никому не виден. Пока враги спросонья раскачаются пожары тушить, вы уже улетели. Да и внезапности нападения так легче добиться. И сон у них надолго отобьет.

— Черный дракон… — прокатал моряк вкусные слова во рту. — А мне нравится… так что грунтовку красить не будем. И кое-какой вес на этом сэкономим. Надо королю будет сказать, чтобы он так этот аппарат назвал. Кстати, поздравляю тебя.

— С чем?

— С офицерским чином, если судить по твоим новеньким погонам.

— Нет. Я по-прежнему старший фельдфебель, только теперь в гвардейской артиллерии. Королевская милость…

— Слышал я об этом. Просил я тебя к себе в отряд. Честно просил… Его величество отказал. Сказал, что ты ему самому нужен. Так что извини, Савва, не смог я сдержать обещание. Хотя на полигоне дивизионная трехдюймовка на пирамидальном кольцевом станке и не сбила аэростат шрапнелью, но гондола вся в хлам… Манекены в клочья. Когда я рассказал на полигоне, что это твоя придумка, то все работали как демоны — уважают тебя солдаты. Так что ты выиграл спор, а вот я оказался не на высоте… Куда мне против воли его величества?

— Пошли в беседку, господин капитан-лейтенант. В ногах правды нет.

— Савва, ты теперь офицер и во внеслужебное время имеешь право обращаться ко мне по имени — Винк. И на «ты». Мы же друзья, не так ли?

— Садись, Винк, — показал я на лавку. — Небось голодный с дороги?

— Что там той дороги, Савва, я дольше от дворца пешком шел, чем из города до дворца ехал, — улыбнулся он.

— Винк, а револьвер мой наградной нашли? — спросил я с надеждой.

— Нет. Не нашли. Лейтенант Щолич весь полигон на дорогу вывел с вилами и граблями. Весь снег на шоссе переворошили, но как сквозь землю провалился твой револьвер.

— Жаль. Это первая моя награда. Самая памятная.

— Я тоже так подумал, — сказал Плотто, раскрывая свой саквояж и выкладывая на лавку лакированную деревянную кобуру, характерными очертаниями похожую на маузеровскую. — Это тебе от меня. За спасение. У меня в отряде нет знамени, и я не имею права гравировать наградные таблички, но от чистого сердца, Савва… прими.

Я открыл деревянную колодку кобуры-приклада, и оттуда в руку мне выпал большой вороненый длинноствольный пистолет, тяжелый — больше килограмма. На маузер он одновременно был похож и не похож. Но схема та же: магазин перед скобой спускового крючка. И ствол почти пятнадцать сантиметров. Поиграл оружием в руке, примериваясь. Рукоятка удобная. Почти нормальная пистолетная. Не то что круглая, как у самого маузера.

— Что за система? — спросил я, прицеливаясь в проходящую мимо беседки лань.

— Новинка, — пояснил Плотто. — Автоматический пистолет. Перезаряжается сам. Калибр восемь миллиметров. Легко бьет на сто шагов. Можно пристегнуть кобуру-приклад и получить легкий карабин. Сейчас он должен проходить войсковые испытания. Думаю, на вооружение его возьмут. По крайней мере, флотским он нравится…

— Сколько патронов в магазине?

— Шесть зарядов.

— Мало.

— Зачем больше?

— Лишний патрон в магазине подчас позволяет выиграть схватку. Я так думаю…

— Знаешь что, Савва. Я тебя с конструктором этого пистолета познакомлю, и ты ему сам свою претензию выразишь, — высказался каплей с некоторой обидой.

И правда, что это я? Дареному коню в зубы не смотрят — гласит народная мудрость. А я тут претензии развел, словно Плотто сам этот девайс слесарил на коленке.

Прищелкнул кобуру к рукоятке. Приложился к стреляющей машинке по-винтовочному, если можно так сказать. Удобно.

Нажал на спуск.

Курок масляно щелкнул.

— Спасибо, Винк, угодил, — постарался я сказать как можно теплее. — Нравится мне все. Классная машинка. Но с оружейником ты меня все же познакомь.

— Выпишут тебя из санатория. Познакомлю. А пока вот… Держи еще сотню патронов к нему — таких пока нигде не купишь.

И он выложил на лавку пять картонных коробок с неброской маркировкой.

Я вскрыл коробку, любуясь на поблескивающие масляной латунью гильзы и покрытые серебристым мельхиором пули. Почти как у «тэтэшника» патрон — бутылкой. Капсюль только меньше диаметром. И с проточкой у донца. Прогресс!

— Как заряжать?

— Ты никак в «Оленьем парке» стрельбу решил устроить? Принц будет недоволен, — покачал головой каплей.

— Да найду я место поглуше, Винк. И мишень сам нарисую. Обещаю косуль не трогать. В сестер милосердия не стрелять. Покажи.

— Что с тобой делать. — И он показал мне, как заряжать неотъемный магазин по одному патрону.

А также взводить пистолет и ставить на предохранитель.

М-да… как все запущено.

— Обойма бы тут не помешала, — пробормотал я.

— Вот Имричу при встрече все сам скажешь, — проворчал Плотто.

— Кому? — не понял я.

— Конструктору этого пистолета Имричу Гочу, — пояснил каплей, вставляя заряженный пистолет в кобуру и напоминая: — Не забывай ставить его на предохранитель. Это не револьвер.

— Спасибо. Еще раз. От всей души. Угодил мне подарком. Но лучше бы ты взял меня с собой в небо. Хоть пассажиром. Кстати, как там у тебя с бомбами?

— Все хорошо у меня с бомбами. Даже прицел примитивный придумали. У нас хорошие инженеры в Ольмюце, им только идею подкинуть вовремя… Они справились. Взрыватель с носика снаряда перенесли на его дно. Теперь взводить взрыватель на бомбе можно и во время полета. Тем же ключом. С нормальным вертикальным подвесом самих бомб — так их больше влезает в отсек.

— Сколько семидюймовых бомб на борт берешь?

— Пока сорок. Но можно, наверное, и шесть десятков подвесить. Однако не рискуем пока. Плюс там двадцать зажигательных бомбочек еще. У них терочный запал с замедлителем. Падают они с дирижабля на фале, когда бомба безопасную длину выберет, то фал выдергивает чеку взрывателя. Горения замедлителя достаточно, чтобы кидать их с двух тысяч метров.

— От полигона хоть что-то осталось? — спросил я с ехидцей.

— Только твои окопы, — засмеялся офицер. — Даже лес два дня горел. Хорошо, что зима снежная — сам потух.

— А что вообще в городе нового?

— Главная новость только то, что ты, Савва, теперь большой человек. Чтобы к тебе на прием попасть, надо заранее записываться. Да еще не всех сюда пускают, — улыбнулся моряк.

— Да ладно тебе?.. — удивился я.

— Не веришь? А как тебе такой факт? Пока ты в тюрьме сидел, Штур к нам примчался на всех парах из имперской столицы. Даже на короля орал, что такими людьми, как ты, не разбрасываются. Из-за дверей было слышно. Скандал вышел преизрядный. В общем, попал ты, Кобчик, в самый эпицентр интриги вокруг контрразведки. И твое требование королевского правосудия тут сильно сыграло. Не могли они против древней традиции пойти. Очень многие в империи хотят эту новую структуру в правах урезать, а то там моментально окопались старые аристократические роды, сразу почуяв, где теперь находится почти абсолютная власть. Так что инцидент с тобой — не первый уже случай, когда контрразведчики копают под верных трону людей, но незнатных. Да и между собой старые счеты сводят… М-да… А шпионов ловить некому. Так что реформа контрразведки неизбежна, если император и дальше собирается оставаться императором. А ты молодец, Савва. Сумел поднять скандал в газетах. И не рассказывай мне, как это получилось, пусть останется для всех секретом. Знал бы ты, что в городе творилось… Во всех кабаках только про тебя и спорили: и за, и против. Забавно, но в твою поддержку выступил даже «Круазанский приют». На двери у них неделю висел плакат, что контрразведчики тут не обслуживаются, пока ты в узилище голодаешь. Девочки заявили, что когда невинного героя выпустят из застенков, то они обслужат тебя по высшей категории совершенно бесплатно, — и моряк снова радостно заржал. — Завидую.

— Не завидуй, — улыбнулся я. — Мне совсем не жалко угостить ими хорошего друга.

32

Потихоньку втянулся я в общение с другими выздоравливающими офицерами. Правда, больше слушал, чем сам говорил. И мотал на ус. Впитывал их фронтовой опыт. Глядишь, и пригодится. Моя ленточка Креста военных заслуг в петлице авансом добавила уважения ко мне со стороны реальных фронтовиков — просто так этот крест никому не давали. Хотя за спасение офицера в бою солдаты получали его всегда. Так что носил я свою награду заслуженно, не по блату. Не потому, что спасенный Вахрумка оказался молочным братом кронпринца.

В основном все обсуждали создавшийся позиционный тупик. Очень это болезненная тема была для офицеров.

Один майор, успевший повоевать на Западном фронте, раненный там, на излечение в санаторий попросился на родину, ну и попал в «Олений парк». Он единственный среди нас тут имел опыт наступлений, в отличие от ветеранов Восточного фронта. Фронта, который отступал и пока только жестко держал оборону от превосходящих царских войск.

— Вся беда в том, — рассказывал нам майор, — что, пока мы сутки колотим артиллерией проволоку и передние окопы, враг успевает оперативно реагировать и подгоняет свои резервы. Таким образом, мы упираемся через два-три километра в превосходящие силы противника. Свежие силы, в отличие от нас. В лучшем случае удается закрепиться на захваченном рубеже, в худшем — откатываемся назад. С их стороны то же самое. Выхода из этого тупика никто не видит. Просто наращивание пехоты ничего не дает, а кавалерия на проволоке против пулеметов бессильна. А вы что скажете, лейтенант? А то все молчите и молчите… — это уже он ко мне обратился.

— Я не лейтенант, господин майор, а старший фельдфебель гвардейской артиллерии особого могущества. Просто новая полевая форма теперь со знаками различия по реальному рангу, а не по названию чина.

— Не вижу разницы, — отмахнулся от меня майор. — Нам интересно ваше мнение. Что вы скажете?

— У меня пока нет мнения на этот счет. Я слушаю тех, кто сам воевал в окопах. И набираюсь чужого опыта. Авось пригодится.

— Похвальное рвение, фельдфебель. Но за что у вас тогда военный крест, да еще с мечами, если вы не воевали в окопах?

— В указе о награждении сказано: «За спасение офицера на поле боя и ликвидацию вражеской разведки». Я тогда сапером укрепрайон полевой строил. Цугулы налетели и нашего инженера пленили. А у нас тогда и оружия-то не было.

— И?..

— Отнял я у их офицера револьвер, взял его в плен. Потом застрелил из этого револьвера тех драгун, которые инженера тащили в лес. Вооружил двух бывших охотников трофейными винтовками, и по следам нашли мы в лесу их лежку. Дальше дело техники. Одного убили, другого взяли в плен. И семь хороших строевых лошадей добыли. Вот и все.

— Когда это случилось?

— На второй месяц войны. До того мы укрепрайон в горах возводили на юге.

— Каков ваш чин был тогда?

— Старший сапер.

— А я вспомнил вас, фельдфебель! — воскликнул молоденький лейтенант. — Вы с Вахрумкой — автором «Наставления по полевой фортификации» приезжали из штаба армии смотреть, как мы воюем в укрепрайоне. Осенью. В дожди. С вами еще фотограф был. Потом нас заменили и отвели в тыл воевать со вшами.

— Это какое «Наставление»? — спросил пышноусый саперный капитан. — Вот это?

И вынул из планшетки знакомую мне брошюрку.

— Вы тут есть?

Я взял у него книжечку. Открыл на последней странице и показал в выходных данных «Иллюстрации и чертежи — фельдфебель С. Кобчик».

— Кобчик — это я. Служил я тогда под началом майора Вахрумки.

— Как же вас умудрились ранить, когда вы штабной? — удивился майор.

— Разбойное нападение на дороге. Ничего героического. Лошадь у меня хотели отнять разбойнички.

— Отняли?

— Нет. Я здесь, хоть и раненый, а они все там… — Я показал пальцем на небо. — В краях вечной охоты.

Но такое развлечение, как разговоры с выздоравливающими, я себе позволял, когда не был занят черчением или прогулками по парку. Эти занятия я предпочитал проводить в одиночестве. Чтобы размышлять не мешали.

Трижды меня посещал в «Оленьем парке» интендант из аппарата принца — пожилой лейтенант из фельдфебелей, выслуживший офицерские погоны почти к пенсии. Всю жизнь провел на складах длительного хранения. Знал их, как собственный огород. Возможно, что и лучше.

По его наводке я застолбил для бронепоезда пару четырнадцатикалиберных четырехдюймовых гаубиц с дырчатым дульным тормозом, которые армия не взяла в свое время из-за избытка их веса для упряжки из шести стирхов. Причем лишний вес этой гаубицы в основном «съедал» ее лафет. Ну и конструкция была у нее довольно оригинальной: ствол сохранял цапфы и при отдаче отъезжал вместе цапфенным кольцом по салазкам, очень чувствительным к полевой грязи. Но амортизаторы и накатники были у нее чудо как хороши. Можно сказать, передовые для этого времени. Если поставить эту гаубицу в башню или в капонир на тумбовый лафет, то ее лишний вес для поезда — мелочь. И хоть на железной дороге и полно грязи, но это не то, что в раскисшем поле. Главное, что гаубица могла стрелять как раздельным зарядом с пятью различными навесками пороха, так и унитарным патроном от корпусной пушки того же калибра. Так что с боепитанием проблем не возникало. Фактически она совмещала в себе возможности и пушки, и гаубицы. А возможность забросить четырнадцатикилограммовый снаряд на десять с половиной километров при скорострельности восемь выстрелов в минуту меня очень впечатлила. Мне это в самый раз в качестве «длинной и тяжелой руки» БеПо.

И еще парочка трехдюймовок нашлась с длинными стволами в сорок четыре калибра. (Их там было больше, но мне нужны пока только две.) Эти пушки армия посчитала слишком длинными и излишне дальнобойными для дивизионной артиллерии. А также малоповоротливыми для одного расчета. Но это опять претензии к лафету. Снаряды к ним подходили стандартные от полевой пушки. Практическая скорострельность — десять выстрелов в минуту. Дальнобойность — тринадцать километров.

Так что основное вооружение для бронеплощадок нашлось. А башни на них я, ничтоже сумняшеся, начертил восьмигранные на заклепках, чтобы не заморачиваться с фасонным литьем или, что еще хуже, гнутьем броневого листа. Главное, чтобы крутились на 360 градусов. И тут уже нужен нормальный инженер, желательно морской, умеющий поворотные механизмы для таких башен конструировать.

Для бронедрезин (это если найдется компактный двигатель), или, как я их называю про себя — рельсовых танков, остановился я на морской противоминной пушечке калибром 47 миллиметров во вращающейся башенке. Экипаж — шесть человек: командир, наблюдатель, наводчик, заряжающий, машинист и механик. Основа — короткий полувагон на двух осях. Возможно, вагон придется еще и укоротить.

Основной затык — паровоз. Рослые они тут излишне. Надо новый локомотив конструировать: низкий, на жидком топливе и замкнутом цикле машины: вода — пар — сухой пар — вода. Кроме уменьшения силуэта и увеличения тяговооруженности в этом случае исчезает и основной демаскирующий БеПо признак — густой дым из трубы.

Ну а десантный броневагон — это уже просто. Четыре оси. Четыре пулеметные точки и две двери с разных сторон. Сорок человек десанта, не считая пулеметных расчетов. Башенка наблюдателя с телефоном.

Итого шесть вагонов. Контрольная платформа, пушечная бронеплощадка, бронелокомотив, десантный вагон, бронеплощадка гаубиц и снова контрольная площадка. Если получится с дрезинами, то цеплять их с краев.

И броня… Все три ее вида надо испытывать. Чистый металл котельный. Броневой лист морской. И сандвич с бетоном. Взвешивать, что легче будет. А то нагрузка на рельсы не резиновая. Обстреливать на полигоне на прочность. Ну и углы рикошета там же испытать. Хотя у врага нет еще противотанковых пушек. Но шрапнель на удар с полукилометра тоже не подарок. Дырку пробьет и туда еще четверть тысячи пуль высыплет пучком. Мало не покажется.

33

До окончания моего лечения в «Олений парк» еще раз приезжал Плотто. И стал причиной моей досрочной выписки.

Привез он с собой неплохой коньяк, редкие в это время года фрукты и изобретателя пистолета — Имрича Гоча, ехидного человечка лет сорока со своеобразным чувством юмора. Тот притащил с собой чемодан всякого разного стрелядла и патронов к ним от пуза.

Бедный мой денщик надрывался с этим чемоданом за нами, пока мы не нашли в лесу глухую полянку для пострелушек за пределами принцева парка.

В чемодане, кроме новенького хромированного пистолета в деревянной колодке, лежал еще его собрат, но уже с потугами на карабин. Ствол в два раза длиннее — сантиметров тридцать с деревянным цевьем, как у охотничьей двустволки, а к ручке цеплялась не кобура, а полноценный приклад. Дуло этого карабина было больше — миллиметров одиннадцать калибром. Грубо разбирался он на три части. Составлялся легко одним щелчком.

На мой невысказанный вопрос изобретатель ответил:

— Я этот ствол из старой военной винтовки делал. Под револьверные патроны с дымарем. Но есть такой же и под новый патрон — тот стреляет лучше. Экстракция четче. Для этого на гильзе пришлось отказаться от ранта и сделать у донца проточку. А это дороже в производстве… Хоть ручном, хоть машинном.

Он поднял суконку, и под ней в чемодане обнаружилась такая же машинка, но с более тонким стволом на восемь миллиметров.

— Этот уже стреляет теми же патронами, что и пистолет.

Ниже разобранного карабина в чемодане лежали коробки с патронами, стопка бумажных мишеней, маленький молоток и коробка гвоздей.

— Ну что? Пока пить не начали — постреляем? — предложил нам конструктор.

Погнали моего денщика развешивать мишени. И пока тот носился с ними по краю поляны, инженер, расстелив на снегу суконку, показал нам полную разборку пистолета. Деревянная коробка с принадлежностями для чистки, похожая на готовальню, лежала отдельно. Все там было — и шомпол, и ершики, отвертка и выколотка, и даже масленка. Это для пистолета. В карабинах все это было упаковано в приклад. Нажимаешь на кнопочку — коробочка в руку выскакивает. От этого медные накладки на тыльной части приклада были только по углам.

— А почему ударно-спусковой механизм у вас не целиком вставляется? — припомнил я, как это было сделано в ТТ. — Удобнее было бы намного. Да и пара инструментов для разборки стала бы лишней.

— А твой приятель маракует немного в нашем деле, — с удивлением сказал Гоч Плотто, заново собирая пистолет.

Что сказать? Сложная машинка. Мелких деталей куча. Далеко не пистолет Макарова. Тот в неполной разборке делится всего на магазин, затвор, рамку и пружину.

— Капризный хоть пистолет? — спросил я, набивая магазин патронами. — Или терпимо? Сколько осечек дает?

— На осечки я его еще не испытывал. Это отдельная песня. А что тебя так это заинтересовало?

Вот так мы и общаемся — он мне тыкает, а я ему выкаю. Хоть и предложил он сразу сам называть друг друга по именам. А мне неудобно: все же мужик в два раза старше меня.

— Да генералы скажут, — привел я убийственный аргумент, — что старый добрый револьвер осечек не дает. И грязи не боится. А тут у вас все детальки внутри притерты, как зеркало.

— Ну, так это для точности, для лучшей работы механизмов, — с апломбом заверили меня.

— Ага, — хмыкнул я. — Не дай ушедшие боги, песчинка попадет — всю вашу автоматику сразу и переклинит. Зазоры между трущимися частями должны больше быть у боевого оружия. С ним по грязи ползать, а не в тире развлекаться. У нас от безотказности оружия жизнь зависит часто.

Щелкнул я затвором, взводя оружие.

— И обойма бы не помешала для ускорения заряжания. Вставил ее в пазы оттянутого затвора, пальцем надавил и все… Секундное дело.

И показал пантомимой как надо.

— Что я тебе говорил? — хмыкнул капитан-лейтенант, продолжая какой-то старый спор. — Мотай на ус.

Патронов триста на четверых мы расстреляли. И на точность, и на скорость. Хромированный пистолет не дал ни одной осечки, чего не сказать о карабинах. Причем револьверные патроны бокового воспламенения осечек не давали, но часто гильзы отказывались вылетать после выстрела.

Пока стреляли, денщик на пеньке спроворил нам импровизированный дастархан. А сам с нашего разрешения пошел с любопытством дожигать оставшиеся патроны.

Плотто поднял серебряный стаканчик и сказал тост:

— Ну, за прогресс в военном деле.

Выпили, закусили чем-то похожим на цитрусы и яблоками.

— Имрич, вы собираетесь дальше совершенствовать ваш пистолет? — спросил я.

— А что тебя, Савва, не устраивает в нем? По мне, так мой пистолет — вершина оружейной мысли.

О как! От скромности мы не умираем. Пусть она умирает в нас. Уважаю…

— Как спортивное оружие для тира он идеален, — похвалил я для начала детище изобретателя. — А вот как он поведет себя в реальном бою? Когда пистолет упал в лужу, поднял его, вытряхнул, и он должен стрелять. То же самое, если пистолет упал в песок или пыль. Или упал с третьего этажа на брусчатку. Или в жидкую грязь… тут нужно всего-навсего обтереть и стрелять.

— Это вообще-то весьма завышенные требования… — возмутился изобретатель. — Может, ты и под водой хочешь из него стрелять? — захихикал Гоч.

— Да нет. Это нормальная процедура испытания оружия на отказ, — спокойно я ответил ему. — По крайней мере, на полигоне, где я служил еще совсем недавно, испытывают новые образцы только так, и не иначе. Знали бы вы, какие хорошие машинки эти войсковые испытания не проходят…

— Не знал, — прогундосил изобретатель. — Я до этого пистолета своей конструкции только мелкашки для тира делал. И для забав подростков на воздухе. Для целевой охоты на птиц и мелких зверьков. А тут как-то идея осенила, ну и… сами, наверное, знаете, как это бывает.

— Представляю, — поддержал его я. — Ну, так дорабатывать пистолет до боевого применения будете или оставите его как спортивный?

— Хотелось бы военного заказа, — не стал скрывать инженер. — Но я полностью вложился в это дело. И денег на то, чтобы сделать еще одну опытную партию, у меня уже нет. Вот партия флоту ушла, и все. Могу сделать еще несколько штук всего. Оборудование мне дорого встало. Хорошо еще, что дом собственный. Прожить-то я смогу, просто доводя до ума фабричные охотничьи двустволки, имя и клиентура у меня в этом уже есть. Но хотелось бы большего.

— Вот так всегда, Савва, прогресс упирается в деньги и заказы. И не всегда берут лучшее, — поддержал приятеля каплей. — Выпьем?

Выпили.

— В армии стараются брать оружие надежное и инстинктивно понятное малообразованному солдату. От этого всегда и надо плясать. Да и офицеры у нас далеко не все инженеры, — улыбнулся я, когда прожевал легкую фруктовую закуску.

— Это ты зря, Савва, — возразил мне Плотто. — Вот у нас на флоте…

— У вас на флоте, Винк, служат лучшие. Наиболее технически подкованные призывники и добровольцы. Ты их не равняй с простым пехотным стрелком, который до армии ничего не знал, кроме как коровам хвосты крутить и огород от сорняков окучивать.

Плотто только руками развел:

— А как же иначе? У нас сложные механизмы везде.

— Гоч, — обернулся я к изобретателю. — Я так и не услышал от вас ответа, будете ли вы дорабатывать ваш пистолет до ума? До боевого применения? Потенциал у вашей конструкции есть. С перспективой модернизации.

— Буду. Куда я денусь? — ответил он, но интонация голоса была ближе к похоронной. — Только когда это состоится в тех условия, в которые я попал. Кредит в банке я брать не хочу — боюсь не расплатиться. Я вообще по жизни противник долгов.

— Тогда у меня для вас есть предложение, подкупающее своей новизной, — посмотрел я ему в глаза. — Я вхожу в вашу фирму в равных паях капиталом и новыми идеями.

— Капиталом?.. — удивился инженер. — Скажешь тоже. Какие капиталы у фельдфебеля, пусть даже и гвардейского? Да я на все про все не меньше пятисот золотых уже истратил, а ты на паях… Откуда у фельдфебеля такие деньги?

— Деньги не проблема, — спокойно ответил я. — Вы принципиальное согласие дайте на капитал фирмы половина на половину, и завтра у вас будет пять сотен золотых. Наличными. Желтенькими такими кругляшками весом пять граммов каждый.

— И как тогда будет называться фирма «Гоч»?

— «Гочкиз».

— Как, как?

— «Гочкиз», — пояснил я. — «ГОЧ» — это вы. «К» — Кобчик, это я. А «из» — означает изделие. Целиком — «Гочкиз». Слово легко произносится и запоминается. Вот увидите, через несколько лет это название будет греметь по всему миру.

— Ну, кроме денег, есть ведь еще и мое изобретение, — не сдавал своих позиций Гоч.

— Я тоже вам идей накидаю, мама не горюй. Не будете успевать делать и обрабатывать.

— Имрич, ты слушай Савву, — уже слегка пьяненьким голосом наставительно произнес Плотто. — Он даже если сам сделать не сможет, то дельную мысль всегда подскажет. Причем идею РЕАЛИЗУЕМУЮ. А не завиральную. И я, и Вахрумка на его идеях поднялись. Если судить по-честному… и только между нами.

— А кто будет руководить фирмой? — не унимался Гоч.

— Вы, — сказал я твердо. — Я в производстве ничего не понимаю. В рекламе — да, но в станках и рабочих — нет. Да и на службе я.

— Мало будет пятьсот золотых, чтобы завод открыть, — высказался изобретатель.

— Не хватит этих денег — я дам фирме еще заем под самый маленький процент на чрезвычайно льготных условиях. И первый заказ вам от армии у вас будет мой. Пока еще фирму не зарегистрировали, — подмигнул я ему.

— Какая партия?

— Сто штук. Минимум. Команду бронепоезда вооружить. В поезде с длинной винтовкой не повернешься. Только вот магазин надо будет сделать на десять патронов, расположенных в шахматном порядке, и обойму, чтобы быстро заряжать. Остальные идеи потом, после регистрации совместной фирмы. Вам понравится, — натянул я на губы улыбку Мефистофеля.

— Ну, хоть одну идею поведай, — не унимался Гоч.

— Да нормальный магазинный карабин из вашего пистолета сделать под стандартный винтовочный патрон.

— Мощный больно патрон. Развалит он мой механизм. У меня вся автоматика на отдаче затвора и коротком ходе ствола.

— А если навеску пороха уменьшить? Нам ведь ротным залпом за горизонт из него не стрелять. Сами видите, между нашими и вражескими окопами сейчас пятьсот-шестьсот метров нейтральной полосы. А ваш составной карабин под пистолетный патрон — это чисто гражданское охотничье оружие. Когда к зверю можно подобраться на выстрел поближе. А до вражеского окопа уже не стрельнешь.

— Ну, мы пить за новую фирму будем? — Плотто уже разлил коньяк по стаканчикам.

Выпили.

— Кстати, Кобчик, откуда у тебя такие деньги? — поинтересовался каплей.

— Вот всех интересует, откуда у меня деньги! И тебя… и контрразведку, — возмутился я. — Мои деньги есть мои деньги.

— А все же? — подал голос Гоч. — Если я имею компаньона, то я должен знать, что его деньги не грязные.

— Это плата мне за лицензию на производство самовара и экономичной печки. Мой патент.

— Так ты тоже изобретатель? — обрадовался Гоч.

— А я тебе что говорил. — Довольный Плотто разлил по стопкам остатки коньяка из третьей бутылки.

Первые две валялись в снегу под кустом уже пустыми.

И надо же было на обратном пути нам нарваться на главного врача санатория. Подумаешь, песни мы втроем пели… Хором… Морские… Похабные… Гоч в своей молодости на флоте служил, торговом… И знал их превеликое множество.

Выписали меня досрочно. Сказали, что я здоров как бык, если так напиваюсь. И могу уже освободить свое место для страждущего офицера.

Пока денщик мои вещи собирал, мне и справку спроворили о ранении. В двух экземплярах. Одну для меня и одну для штаба.

Хорошие люди тут служат, понимающие. Справки оказались без дисциплинарных пометок.

И всей компанией в тот же вечер мы зависли в «Круазанском приюте». Мадаме я сунул тайком два золотых и попросил, чтобы моим приятелям сказали, что я их сегодня «угощаю» обещанным мне сервисом.

Там же и заночевали по оказии.

Вот так и родилась оружейная фирма «Гочкиз» — в борделе, где под утро, опохмелившись, мы с Гочем и составили договор о простом паевом товариществе.

А потом я его так озадачил, что Гоч вообще забыл, что собирался делать самозарядный магазинный карабин.

34

Через пять дней после выписки из санатория я выходил из спального вагона первого класса на перрон вокзала Втуца. Наконец-то прокатился я по местной железной дороге, как белый человек — не в теплушке, а в комфортном поезде, даже с вагоном-рестораном. А уж денщик мой, деливший со мной роскошное купе, вообще чуть ли не плясал от счастья.

За комфорт, естественно, пришлось нехило доплатить к литеру, но оно того стоило.

Здесь, на юге, в Реции, весна уже вступила в свои права полностью. Все вокруг цветет и давит ароматом забытых почти за год запахов, только вершины гор еще в снегу.

— Как красиво тут у вас… — восхищенно пробормотал Тавор, ставя мои чемоданы на деревянный перрон. — Все цветет…

Сам денщик как опытный солдат обходился одним солдатским ранцем, ну а я по новому офицерскому статусу прикупил себе два объемных чемодана. Еще пару тюков мягкой рухляди образовалось — умею я обрастать барахлом практически моментально и как бы без малейших усилий. Их услужливый проводник на перрон вытаскивает. Еще ящик с хорошей разнообразной выпивкой из Ольмюца, которой тут в продаже нет — в империи, наверное, только в столице все есть, а так народ обходится местными изделиями в основном. Самовар подарочный собственной работы в деревянной решетке, обшитой парусиной. Мой ранец тут же — я с ним обратно на войну поеду. Через три недели.

Три недели, не считая дороги. Врач вообще-то предписал мне на восстановление месяц, но король решил, что я и так наотдыхался в санатории, да еще в тюрьме балду гонял. А до того в госпитале валялся… Служить кто будет? Вот и сократился отпуск на неделю. Короля тоже понять можно — он войну ведет.

Собрали Бисеры мне команду инженеров, которые по осмотру моего эскизного проекта бронепоезда по принципу «удав, сожравший слона, в разрезе» пообещали выдать готовые чертежи именно через три недели. Вот так срок моего отпуска и образовался.

Кстати, когда я выяснил: откуда именно взялись такие огромные деньжищи на моем счету, то чуть не прибил своего поверенного. Он, гад, восхотев сразу срубить побольше денег со своего «угла»,[7] продал лицензию на самовары и печки на территорию всей империи на двадцать пять лет. Все одной фирме. Хорошо хоть имя мое оставил. Самовар называется теперь просто «кобчиком». И на каждом будет выбито «Кобчик-патент». Ну и мне оставил право делать авторские экземпляры. И только.

И вот стою я практически на том месте, откуда почти год назад уходил в армию. Весь из себя красивый такой, в новенькой полевой форме, которую тут еще не видели. Старший фельдфебель гвардейской артиллерии особого могущества с лейтенантскими погонами на плечах. Флигель-адъютантский аксельбант защитного цвета. На груди крест и медаль. На боку болтается на подвесе золотой кортик. На поясе наградной револьвер.

Нет, тот первый револьвер, который я с плененного цугульского офицера снял, так и не нашли. Сгинул он на дороге. Но фельдфебель Эллпе сделал мне роскошный подарок. Точно такую же новенькую стреляющую машинку с восстановленной серебряной табличкой на рукоятке. Его вручили мне торжественно, когда я устраивал отвальную для полигона.

Успел еще Шибза отблагодарить тем, что уболтал Плотто взять его в полет. С фотоаппаратом. Фотографический художник был реально на седьмом небе от счастья, сделав несколько панорамных снимков с высоты птичьего полета для своей газеты. Ну и для нас парочку кадров с объективом, направленным прямо вниз, на интересующую меня железную дорогу. Так состоялась первая в этом мире аэрофотосъемка, для которой дирижабль подходил лучше любого летательного аппарата плавностью полета и отсутствием какой-либо вибрации.

Когда фотопластинки проявили, Плотто был потрясен открывшимися перспективами воздушной разведки. Особенно когда стали сравнивать фотографии с топографической картой.

Шибз заявил, что он себе представляет, как сделать для такой работы специальный фотоаппарат, стационарно закрепленный на дирижабле. И знает, у кого его изготовление заказать. А мы пообещали приоритетно протолкнуть это его изобретение в военное ведомство. Плотто заявил, что начальники фронтовой и флотской разведок оторвут такое подспорье с руками. А то воздушные наблюдатели пока от руки кроки ваяют. А уж когда каплей сказал, что размер такого фотика особого значения не имеет — места в гондоле много, Шибз просто загорелся энтузиазмом.

А я лишь в очередной раз тяжко вздохнул: рожденный ползать…

— Куда ехать господину офицеру? — обратились ко мне со спины на имперском языке с жутким рецким акцентом. — Мигом домчим. Оглянуться не успеете. Конь — зверь!

Тавор, глядя за мою спину, моментом положил руку на деревянную кобуру пистолета Гоча, которым я его вооружил.

Я обернулся. Передо мной стоял в развязной позе типичный рецкий биндюжник — предтеча московских таксеров. С такими же закидонами по разводке клиентов. Рожа бандитская.

— Домой мне, на гору Бадон, уважаемый, — ответил я на рецком наречии.

Таксист сразу поскучнел, услышав родные слова.

— Только не говори мне, что это слишком далеко, — улыбнулся я, глядя ему в глаза. — Не надо. А то я за мелкую серебрушку любого мальчишку к дяде Оле пошлю, и тот сам за мной приедет.

Таксист искоса посмотрел на мой золотой кортик с темляком из ленты Солдатского креста. Все же он хоть и таксер, но горец — клинки уважает. Мазнул взглядом по наградам, пришитым на груди выше кармана. На знак за ранение на этом кармане.

— Кем ты будешь дяде Оле, офицер?

— Подмастерье. Савва я.

— Тогда я тебя за так к нему довезу, — вышел таксист из щекотливого положения без потери чести. — Из уважения.

На хуторе все оставалось по-прежнему, как и не уезжал никуда. Разве что третья могилка появилась на утесе — дед умер в конце зимы. Да молотобоец тут прижился с женой и двумя маленькими дочерьми.

Оле откровенно мне рад был.

— Судя по наградам, ты не дезертир, — заявил он мне. — Тогда какими судьбами сюда?

— Отпуск по ранению, — ответил я на его объятия.

— Добро пожаловать домой, сынок, — Оле смахнул мизинцем слезу из угла левого глаза. — Тебе тут всегда рады.

И вот только после этого сыновья Оле как по команде полезли ко мне обниматься. Патриархальный быт — это вам строгие ритуалы.

Элика появилась на крыльце, держа на руках запеленатого младенца. «Так вот откуда такое показное радушие старого кузнеца», — подумал я с ехидцей.

Молодая мать смотрела на меня в упор, и ее большие синие глаза, казалось, стали еще больше.

— Я знаю, что ты вернулся только для того, чтобы уйти, — сказала она с обидой. — Но прежде чем ты уйдешь к себе на гору, возьми на руки своего сына, чтобы потом люди не говорили мне, что он безотцовщина.

И протянула мне ребенка.

Я принял его на руки, откинул с лица покрывало. Глаза у него наши, кобчиковские — серые. И фамильная родинка за левым ухом, которая есть у каждого мужчины нашего рода. Так что я не сомневался, что держу на руках собственного сына. Такого большого уже.

— Сколько ему? — спросил.

— Три месяца, — ответила Элика твердо. — А теперь отдавай ребенка обратно и можешь уходить.

Я не торопился отдавать ей сына и весело смотрел на ее обиженное лицо. Красивая она. Нравится мне. И характер есть…

Сквозь пеленки потекла из свертка тонкая струйка желтой, почти ничем не пахнущей жидкости прямо мне в руку и оттуда на мундир.

«Надо же… описал отца, поганец», — умилился я. И в этот момент ясно осознал, что чужая война кончилась. Мне теперь есть кого защищать в этой империи. От любого врага.

Москва. Декабрь 2014 — март 2015

Приложение 1

ТАБЕЛЬ О РАНГАХ ИМПЕРСКОЙ АРМИИ

Все чины разбиты на двадцать классных категорий.

Чины императорской и королевской гвардии имеют при одинаковом же названии преимущество в два класса.

Чины воздухоплавательных отрядов имеют при одном и том же названии преимущество в один класс.

* Чин генерал-полковника, как и чин адмирала моря (адмирала Северного моря, адмирала Южного моря и т. п.), временный, присваивается только во время войны, когда надо выделить командующего среди равных генералов и адмиралов. Может быть пожизненно присвоен при выходе в отставку, если человек уже обладал им.

** Чин генерал-майора дает по выслуге потомственное имперское дворянство.

*** Чин майора дает личное имперское дворянство (но не рыцарство) по выслуге. Что-то вроде средневекового оруженосца с правом на личный герб. Пользуется всеми привилегиями дворянства, кроме права передать их по наследству.

**** Чин штаб-фельдфебеля и к нему приравненных существует, но по традиции давно не присваивается.

Приложение 2

ОРДЕНА ИМПЕРИИ

Орден Бисера Великого — высший орден Ольмюцкого королевства. Имеет четыре степени и медаль.

1-я степень — знак ордена носится на широкой ленте через плечо.

2-я степень — знак ордена носится на шее, со звездой ордена на груди.

3-я степень — знак ордена носится на шее.

4-я степень — знак ордена носится в петлице.

Медаль ордена «За полезное» носится в петлице на ленточке ордена.

Солдатский крест — имеет две степени.

1-я степень — крест носится на булавке на правой стороне груди или на кармане френча.

2-я степень — крест носится на груди, на черно-белой ленте. Или при полевой форме одна лента в третьей петлице.

Рыцарский крест — присваивается исключительно за личную храбрость перед лицом врага тем, кто уже имеет 1-й и 2-й класс Солдатского креста. Имеет вид Солдатского креста, но носится на шее. Награждение Рыцарским крестом одновременно автоматически возводит человека в личное дворянство как «имперского рыцаря».

Крест военных заслуг Ольмюцкого королевства — присваивается королем за военные заслуги в военное время. На нижнем луче креста выбита дата начала войны.

Крест военных заслуг с мечами дается исключительно за личную храбрость перед лицом врага.

Крест военных заслуг с венком — за военные заслуги, связанные с командованием людьми.

Крест военных заслуг с венком и мечами — за заслуги, связанные с командованием людьми, и проявленную при этом личную храбрость перед лицом врага. Имеет три степени.

Орден 1-й степени носится на широкой ленте через плечо.

Орден 2-й степени — на шее.

Орден 3-й степени — в петлице.

Кавалер Креста военных заслуг любой степени имеет привилегию на непосредственный суд самого короля.

Король может в знак особых заслуг присвоить уже выданному ордену «трофей», который носится над верхним лучом креста. Трофей имеет вид разнообразной военной арматуры на фоне штандарта или скрещенных знамен. Трофей может быть присвоен и в мирное время.

Золотое оружие с надписью «За храбрость» с темляком ленты Солдатского креста — награждают главы автономных субъектов империи (короли, герцоги и т. п.), так как Солдатским крестом может наградить только император. Считается равным Солдатскому кресту 2-й степени, но более почетной наградой.

Имперский крест — высший орден империи, присваивается за особые заслуги перед всей империей. Дарует потомственное дворянство. Носится на широкой ленте через плечо. Офицер или чиновник, получивший Имперский крест, возводится автоматом в следующий чин с абсолютным старшинством по производству в новом чине.

Знак за ранение «Слава пролившему кровь за родину».

Одно-три ранения — знак серебряный.

Свыше трех ранений — золотой.

Носится на булавке ниже Солдатского креста 1-го класса.

Примечания

1

Чепать — зацеплять, цепляться за что; задевать.

2

ОБАТО — отдельный батальон аэродромно-технического обеспечения.

3

КМБ — курс молодого бойца.

4

Ванговать (от имени прорицательницы Ванги, авторский неологизм) — предсказывать будущее, пророчествовать.

5

Швальня — устаревшее название военной швейной мастерской; обычно это была просторная светлая изба с окнами на четыре стороны. Все швецы работали сидя на скамьях обязательно лицом к окну.

6

Лядунка — кожаная сумка с металлической крышкой на перевязи через плечо. В нее вставлялась деревяшка с отверстиями для 14–16 запасных револьверных патронов.

7

Угол (сленг) — четверть, 25 %.

Content

Дмитрий Старицкий
ВВЕРХ ПО ТЕЧЕНИЮ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

Приложение 1 ТАБЕЛЬ О РАНГАХ ИМПЕРСКОЙ АРМИИ

Приложение 2 ОРДЕНА ИМПЕРИИ

Примечания