Дмитрий Старицкий

ОРУЖЕЙНЫЙ БАРОН

1

Когда к горцам приезжает на побывку родня из других мест на месяц, то ее две недели встречают и две недели провожают, не вставая из-за стола. Пока всех не обойдут, не успокоятся. Но только не весной и не осенью. Сев и сбор урожая — вещи более святые, нежели ублажение сродников. В это время любого приблудного родственника моментально припашут, как бы его ни уважали.

Посему за накрытым в саду столом мы гуляли только один вечер. Но гуляли все, вместе с извозчиком, который привез меня сюда с вокзала. Выпивка с нас, закусь с хозяев.

После первой рюмки на меня нахлынули воспоминания. Места навеяли забытые мысли о том, как я ненароком попал сюда. Сюда — это на гору Бадон, что в Реции, марке большой серединной империи. Гору, на которой я появился в этом мире столь обыденно и просто. Пошел в подмосковном лесу грибы собирать. Наклонился за подберезовиком, разогнулся, и здрасьте-пожалста… вы находитесь в совсем другом месте. И даже не на Земле. Спасибо, приютила меня семья кузнеца Оле, а то даже не знаю, что бы со мной тут случилось без знания местных языков вообще.

И первой, кого я тут встретил, была Элика. С козой…

С тех пор на хуторе двоих уже похоронили.

И один народился.

Кузнец Оле, у которого я трудился подмастерьем-молотобойцем, меня и наладил отсюда в армию, когда заметил женский интерес ко мне своей подросшей племянницы. «Опоздал тогда кузнец…» — ухмыльнулся я чему-то своему, поднимая очередной стакан под здравицу в мою честь. Но настроение у меня от этой мысли поднялось.

В отличие от Оленых сыновей Элика сидела со всеми за столом — мать уже! Считай, взрослая. Рядом со мной угнездилась, но к вину не притрагивалась. А то как же? Она мать кормящая. Ей, пока сына от груди не отнимет, ничего, кроме воды и молока, не положено даже в рот брать. С этим в горах строго.

А ребенок в сторонке на лавочке сидит на руках у няньки — наемной девицы шестнадцати лет, блондинки невзрачной внешности. Нянька и заодно юной матери подружка, чтобы не скучала. Эту за стол не сажают по малолетству, хотя Элике она ровесница, но девица еще.

Элика, уверившись и утвердившись в своем новом статусе матери законного ребенка — как же, отец его на руки взял, признал! — несколько осмелела и все пыталась у меня что-то тишком выспрашивать.

— Потом, все потом, — дал я ей укорот, любуясь ее красивым лицом. — Имей, женщина, терпение.

И она от меня отстала. Но, думаю, только до ночи… Как только все спать наладятся… Женское любопытство, оно такое… Сильнее кошачьего.

Извозчик, как и обещал, деньги с нас брать отказался. И я, прощаясь, подарил ему новенький длинный штык-нож старого образца — с пилой на обухе, и наказал пригнать на хутор упряжку волов с плугом за отдельную плату. Очень мне не хотелось с тяпкой на поле весь отпуск надрываться, но никуда не денешься: весенний день год кормит. А на хуторе всего две пары мужских рук. Это если меня не считать с денщиком.

Возница уехал пьяненький и довольный. Угостили. Клинок подарили. Уважили.

Денщика определили на ночь в бывший мой чуланчик, а меня с почетом — в комнату покойного деда.

Когда все в доме угомонились, тихо скрипнув дверью, пришла Элика. Не забыв предупредительно накинуть крюк на дверь, в полной темноте уверенно подошла и села на край кровати. Нащупав мою ладонь, сжала ее и сказала:

— Спасибо, что не отказался от своего сына.

— Это же мой сын. Как я могу от него отказаться? Кстати, как назвали?

— Пока никак. Сын и сын.

— Непорядок.

— Непорядок. Но сына должен называть отец. А тебя не было.

— Я воевал.

— Тебя никто и не винит.

— У тебя руки холодные.

— А ты согрей.

— Уговорила. Ложись рядом.

— Если ты захочешь, то мы уйдем вместе с тобой.

— Кто — вы?

— Я и твой сын.

— Куда уйдете?

— Туда, куда уйдешь ты. В мир ушедших богов. Там у вас лучше, чем здесь? Войн нет, наверное, совсем.

— Все у нас там есть. И хорошее и плохое. Только у меня там семья: родители, братья, сестры…

— Моя семья теперь ты.

— Мне надо будет вернуться в Будвиц после отпуска. У меня обязательства перед королем Бисером. Но там война. Так что спокойнее будет растить сына здесь.

— Какой длинный шрам у тебя на спине появился. Это саблей?

— Нет… пулей.

— Как долго я тебя ждала… Чего только не выслушала от Оле и его жены, когда у меня живот на нос полез. Дед выручил. Цыкнул на них и приговорил: чей бы бычок ни прыгал, а телятко наше. Он умер, когда сыну было уже три недели. И был так счастлив, что у него именно правнук. А мне наказал тебя дождаться и уходить вместе с тобой. Он говорил, что вы всегда стремитесь вернуться домой, в свой мир ушедших богов.

— Так я тут такой не первый?

— На моем веку первый. А дед ваших видел не раз.

— И куда они подевались?

— Кто?

— Попаданцы?

— Какие попаданцы?

— Люди из мира ушедших богов, которые сюда попали.

— А я знаю? Дед про то не рассказывал. Сказал только, что ты будешь время от времени пытаться уйти домой. Что вы все такие.

— Что это потекло?

— Молоко…

— Надо же… сладкое какое. Часто доишься?

— Я тебе что, коза?

— Козочка… Иди ко мне.

— А-а-а-ах… милый… как долго я тебя ждала.

Утром всех отправили в лес за диким чесноком, а то сезон уходит. Солить его зеленые побеги и мариновать будем. Младенца Элика забрала с собой, неся на хитром плечевом подвесе. Я с народом отправил денщика, вооруженного пистолетом. Якобы для охраны. Но на самом деле мне надо было остаться один на один с хозяином. Решить без лишних ушей некоторые щекотливые вопросы.

— Дядя Оле, а что это твои сыновья в каких-то непонятных опорках ходят, когда я вам обуви выслал целый короб? — спросил я, глядя вслед уходящим со двора добытчикам.

— Какая обувь? — ответил он вопросом на вопрос, невинно лупая глазками.

— Посылки от меня осенью разве не дошли до вас?

— Ты это про тюки в рогоже пытаешь?

— Именно.

— Так тут они все, в сарайке. Пойдем покажу.

В чистой пристройке к конюшне, закрытой на хитрый Оленой работы замок, все мои посылки лежали штабелем. С нетронутыми почтовыми печатями. Я даже не представлял, сколько всего я смог добыть на полигоне всего лишь за самовар и самогонный аппарат. Отправлял-то частями. И как все это мимо контрразведки прошло? Или еще какой военной юстиции.

— Тут все, — сказал кузнец, отпирая дверь. — Ничего не пропало, не беспокойся. Тебя дожидается.

— Так это все вам… — озадаченно произнес я.

— А я знал? Рассудили так: приедешь, сам разберешься со своим барахлом. Вот и разбирайся. Нам никто никаких наказов от тебя не передавал.

«Да… Реликты, — подумал я. — В моем мире ушедших богов за такую честность давно в психушку кладут». И понял, что этот мир мне как-то больше нравится, чем мой.

— Ну давай разбираться, что тут где… — вынул я из сапога наваху.

Закончили разбор моих посылок ближе к вечеру, когда уже наши добытчики домой потянулись, обрывая руки под тяжестью корзин. Так что упахались мы с кузнецом преизрядно. Пришлось на ходу импровизировать — вешало в сарае городить, плечики из веток и проволоки, чтобы все развесить — проветрить.

— Ну и куда нам столько всего? — озадачил меня Оле, после того как штуки разнообразной мануфактуры, иголки да нитки с другой мелочью унес в дом.

Шинели, парки, бушлаты, безрукавки, мундиры старых образцов висели плотно. Обувь стояла на полу в три ряда. Рухлядь овчинная в углу друг на друге кучей. Еще целый штабель патронных цинков и длинный оружейный ящик.

— А что, у тебя семья маленькая? — ответил я вопросом на вопрос. — Одни твои четверо мальчишек — та еще сороконожка.

— И не говори, — согласился Оле со мной и как-то сразу сник. — Мне с тобой, Савва, не расплатиться… Нет у меня таких денег.

— А я у тебя денег не прошу.

— А что тогда? — озадачился кузнец.

— За сыном моим да за Эликой присмотрите, пока я на войне. И ладно.

— Значит… С собой ты их не забираешь? — выдал кузнец потаенные свои желания.

— Куда? На войну? В окопы? Думай, старый, что говоришь.

— Ну да… оно понятно… — замялся он, но тут же напустил на себя строгость. — Имя хоть сыну дал?

— Дал… Митя. Дмитрий.

— Странное имя.

— Отца моего так зовут.

— Что родителя своего почитаешь, уважаю. Хорошо это. По-людски.

— О!.. И фотки мои здесь! — воскликнул я, увидав в самом углу плоские картонные посылочки. — Вы даже их не открывали?

— Ничего мы не открывали, — буркнул Оле. — Отец-покойник наказал: ты приедешь, сам разберешься, а нам шариться по чужим вещам грех. Хотя жену мою постоянно подмывало посмотреть, что здесь. Ну так баба любопытней кошки, сам знаешь.

Тут и пестрая кошка в сарай заглянула, как бы подтверждая жизненные наблюдения хозяина. Чихнула от поднятой нами пыли, зевнула, не нашла для себя ничего интересного и с достоинством удалилась.

— Значит так, дядя Оле. Патроны в картонных коробках тащи в дом — там они сохраннее будут. В цинках можешь здесь оставить — ничего им не станется. Не течет тут у тебя вроде крыша, сухо. Винтовки, которые не будешь прямо сейчас пользовать, оставь в ящике, они в пушечном сале на длительном хранении. И…

— От… Поучи меня еще, как ружье чистить… Фельдфебель… — язвительно высказался кузнец. — Это ты там у себя фельдфебель — в роте, а тут ты зять.

Что на это возразить? И слов таких нет.

Только и успели, что магазинку и два левера[1] утащить в дом и патроны, которыми я в коробках докладывал пустоты в оружейном ящике, как притащились добытчики и сразу оккупировали стол в саду — дикий чеснок разделывать, пока не увял.

— С оружием все потом обсудим, — тихо предупредил меня Оле. — Кто меньше знает, тот крепче спит.

Кузнецу сразу досталось от жены за то, что рассол не готов, не говоря уже об ужине. Видно, что приготовилась баба хорошенько поскандалить «в своем праве». На что тот без лишних разговоров взял ее ласково за локоть и отвел в сарай. На выставку подарков.

Вышла оттуда кузнецова женка просветленная. Как из церкви после исповеди. Вытирая углы глаз платком, подошла ко мне, обняла, приговаривая тихо, практически на ухо:

— Вот оно как в жизни бывает, как мать моя говорила: кинь хлеб за лес — потом найдешь. Кто бы мог подумать, что с тебя такой добытчик объявится? Телок телком был, когда со своей горы спустился. Непутевый… Но теперь я спокойная за Элику. Ты прости меня, Савва, что я ее ругала по-всякому за то, что она дала себя обрюхатить. Ты ее в жены возьми. Она хорошая, работящая… — и добавила с обозначением собственной значимости: — И сыновей умеет рожать…

Мужик, который притащился к нам на хутор на медлительных флегматичных волах, запряженных в телегу, загруженную сохой и бороной, сразу уперся рогом.

— Сам пахать буду. Мои волы и работа моя.

Ввиду того что помимо аренды волов и инвентаря за свой труд непрошеный помогальник запросил по-божески, я возражать не стал. Нельзя убивать в людях желание трудиться. Тут-то полей всего две террасы на склоне горы. Одну гречкой Оле засеет, другую, по моему совету, горохом — больно там земля тощая, которую подкормить не грех.

Под ногами у опытных мужиков путаться — только мешать. Взяли мы две винтовки, вычистили их и пошли с денщиком на охоту в горы. Мяса свежего добыть.

— Предупреждала меня Элика, что все так и будет — не дадут мне на чужих волах пахать, — усмехнулся я, когда мы выбрались на дорогу, ведущую к заимке. — «Готовь, Савва, монеты», — сказала, как предрекла. Я поначалу не поверил…

— Командир, ты не обижайся, но я тебе скажу прямо. — Денщик встал на дороге, переложив винтовку с плеча на плечо. — Жена твоя — ведьма. Не смотри, что малолетка еще.

— Все бабы ведьмы, канонир. Только одни красивые и с сиськами, а другие — их подружки, — перевел я этот странный разговор на шутку.

— Ну, если смотреть в таком разрезе… То да, согласен, — весело захохотал Тавор.

— А сам-то что не женат? Лет-то тебе достаточно, чтобы свои сыновья уже бегали за девками.

— Я, командир, зверь редкий, — ответил денщик гордо. — В неволе не размножаюсь.

Весенний лес в горах только-только нежный бледно-зеленый лист выбросил. Ореховые кусты пока совсем голые стояли. Новая трава уже пробивалась сквозь прошлогоднюю палую листву. Красота вокруг… И воздух целебный. Запахи…

Сильно захотелось свежего березового сока, да вот только нет тут в горах берез.

Бродили долго, но без толку, никого так и не обнаружив. Чуткий зверь шарахался от нас, издали обнаруживая. Всей пользы с той охоты, что оружие пристреляли.

Обедали в охотничьей заимке тем, что с собой нам Элика в торбу сунула. Сковородку на керосинку. Бутерброды на сковородку. Потом чем-то кофейным из местных запасов эту сухомятку залакировали.

— На охоте домашнее есть последнее дело, — недовольно заметил денщик.

— Вот-вот, — откликнулся я. — Был у меня аналогичный случай. Мальцами еще взяли нас родители с собой на охоту по осени, на перелетную птицу. На лесные озера. Первым делом, как добрались, поели. Отец ружье за спину, собаку свистнул и пошел по камышам шуровать. Тут мой младший братишка нам и заявляет: «Я есть хочу». Мать удивленно на него смотрит. Только что со всеми налопался — за ушами пищало. «Да ешь, — говорит ему. — Кто не дает?» «Не-э-э-эт, — заявляет гордо. — Я есть хочу то, что папка убьет». Пять лет ему было тогда.

— А где твоя семья, командир? — задал денщик скользкий для меня вопрос.

— Нет моей семьи, канонир. Один я тут. Горы… — глянул вверх я на плато, где до поры скрывался от взора сумрачный берендеев лес. Не говорить же ему, что семья моя совсем в другом мире. Где? Бог его знает. Тем более что бог отсюда уже ушел.

Денщик тактично переспрашивать меня не стал. Легенды о войнах кланов в горах и разные страшилки о горской кровной мести жителями долин транслировались охотно, хотя я тут пока еще ни одной вендетты[2] не видел. А сами горцы больше делают в таком случае, чем говорят.

Все же добыли в этот день мы пару небольших диких козочек недалеко от карьера с горючим камнем. От двух разных стад. Метров за четыреста сняли. По очереди.

Одну неудачно — упала в расщелину. Хорошо еще веревку с собой по наказу Оле захватили. В горах без веревки шастать не след. А так бы… прощай добыча.

Пришлось денщика обвязывать для спуска — он помельче меня в корпусе и полегче будет, и опускать вниз помалу, держа веревку через спину, привязав к дереву другой ее конец. Из нас альпинисты те еще…

Потом козочку мне одному наверх тягать. То еще удовольствие.

А за ней и самого денщика вытаскивать из каменного плена. Веревка-то одна.

Вырубили подходящую слегу, привязали тушки коз к ней за ноги. И таким макаром со слегой на плечах пошли паровозиком домой. Добычей хвастать. И на грудь накатить законным образом тем, что после праздника осталось. Мы тут, конечно, все выпить не дураки, но ящик сразу не осилили.

Встретили нас на подворье аплодисментами, как прим на бенефисе.

Догадливая родня заранее на хуторе баньку протопила, потому как воняло от нас с денщиком после того, как мы козу из расщелины вытаскивали, как от самых натуральных козлов. И посему питие алкогольсодержащих жидкостей пришлось оставить на потом. Сначала тушки коз разделать, шкуры присолить и только потом уже отмываться от засохшей крови всем мужским коллективом.

Баня местная чем-то сауну финскую напоминала. Сарай каменный, изнутри гладко оструганными досками обшит и полкú сделаны. Предбанник крохотный. Печка снаружи топится и греет твердые камни и воду во вмурованном бронзовом котле уже внутри. Воздух сухой и очень горячий. Только вот веничком особо не похлестаться. Битком туда набилось — нас пятеро да еще Оленых пацанов два да два.

После нас там бабы с удовольствием парились. Не торопясь. А я в отстиранных и выглаженных за время нашей охоты старых штанах и домотканой рубахе, что в моей первой посылке из армии нашлись, все это время с сыном на коленках сидел. Нянчился. Козу пальцами ему делал. Тот смеялся. Потом заплакал. И качая его на руках, ждал я с тоской, пока мамка отмоется и заберет у меня младенца, с которым я особо и не знал, что делать в таком случае. А тот просто жрать хотел.

Вот когда довольные румяные бабы из бани вышли, то я с облегчением отдал им сына и только тогда смог с чистой совестью накатить на грудь огемской сливовицы. Догнать Оле с подмастерьем и пришлым пахотным помогальником. Они за день одну террасу вспахали и проборонили уже. У меня бы так быстро не получилось. Да и пашут тут совсем по-другому, чем у нас под Калугой. Скорее скребут землю двурогим бронзовым сошником, чем пашут.

Ну им виднее… Самое глупое — это механически переносить агротехнические привычки одной климатической зоны в другую без осмысления местного векового опыта. Это как при Хрущеве на целине получилось… пахали там казахскую степь, как на Украине привыкли. Первый год — рекордный урожай, который не знали куда девать, а на второй год местный ветер весь потревоженный плодородный слой сдул. Впрочем, там и спросить, как надо, не у кого было. Уральских да сибирских казаков извели, а казахи-скотоводы землю пахать никогда не умели.

Помню только, что в прошлом году мы здесь мотыгами обходились. Да и не сеяли столько. Но тогда был мир. Все что хочешь в любой момент закупить легко в долине на ярмарке. А сейчас война. Война она запас любит.

Денщик субординацию блюл, терпеливо ждал и выпил только со мной уже.

Хорошо сливянка пошла под копченый сыр. Душевно. В преддверии чистой любви… каковая только и бывает после бани.

Но сначала шашлык. Замариновался уже. Хотя козочек мы добыли и молодых, все же своя барашка помягче дичины будет. Только козочка вкуснее… Впрочем, горячее сырым не бывает… Особенно под это дело. Да под смешной рассказ, как мы это мясо добывали.

Только Элика сначала сына покормила. Вон как мамкину сиську теребит. С пузырями.

2

Неделю наслаждался отдыхом по хозяйству, а потом, когда посевная на полях и огородные посадки закончились, я что-то заскучал, чего со мной с детства не случалось — вырос сам на таком же хуторе. Так что когда на десятый день отпуска прискакал к нам в горы на хорошей гнедой лошади расфуфыренный посыльный с города, я внутренне уже был готов к переменам. Хотя и не осознавал еще этого активно.

— Кто тут будет Савва Кобчик? — спросил вестник, не слезая с седла.

— Ну я… — воткнул топор в пень, на котором с удовольствием колол дрова. — А ты сам-то кто таков будешь?

— Яго Польдверт, личный фельдъегерь его светлости маркграфа Рецкого с эстафетной депешей к гвардии старшему фельдфебелю Савве Кобчику, — отдал он мне воинское приветствие. — Могу я увидеть документ, свидетельствующий о вашей личности?

— Тавор, неси мою солдатскую книжку, — крикнул я денщику, который в это время укладывал третий ряд поленницы у стенки конюшни.

Сухих стволов мы повалили с денщиком в окрестном лесу богато, ветки обрубили да, прицепив их по одному к упряжке арендованных волов, пока наши пахари занимались севом, сволочили на хутор. И вот третий день развлекаемся с денщиком на дворе пилкой и колкой дров. Какие подлиннее и потолще — для камина, покороче и поуже — для печек. Все для того, чтобы сын мой тут не вымерз зимою.

Пока денщик ходил за моими бумагами в дом, оттуда выскочила жена Оле и подала фельдъегерю ковшик шипящей бражки. И тот с видимым удовольствием ее выпил и даже показал, как последние капли с ковша на землю падают — уважил хозяйку.

Внимательно прочитав мое удостоверение, фельдъегерь достал из ташки[3] с серебряным вензелем нашего правителя засургученный пакет и подал его мне. С поклоном. Иначе с седла стоящему на земле человеку передать бумаги и не получилось бы.

— Отобедаете? — пригласила вершника жена кузнеца.

— Благодарствую. С удовольствием бы… но служба. Мне еще пару адресов навестить, а вы так далече в горы забрались…

И ко мне повернулся:

— Господин старший фельдфебель, распишитесь на квитанции, она к пакету приклеена с обратной стороны. Оторвите ее и отдайте мне. Благодарствую. Я могу быть свободен?

— Езжай, если обедать не остаешься, — махнул я рукой.

Не успел в чистом горном воздухе растаять перестук копыт, как в моей голове зазвучал полковой горн.

— Что там, командир? — полюбопытствовал денщик.

— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, — ответил я назидательно. — Иди давай, дрова докладывай в поленницу и найди, чем ее сверху от дождей прикрыть. У Оле рогожку попроси какую…

Когда денщик отошел, я сломал все пять сургучных печатей на узлах прошивки пакета и… с облегчением выдохнул. В пакете был не отзыв из отпуска, а всего лишь приглашение на личную аудиенцию к маркграфу. Через три дня.

После ужина, когда весь народ уже встал из-за стола, я заявил дяде Оле:

— Собирайтесь, послезавтра в город поедем.

— Надобности нет, — возразил мне кузнец.

— Надобность есть. Меня тут к местному начальству вызвали. Депешей.

— Ну а мы тут при чем? — возразил он мне.

— А вы при мне. Сына надо в городе оформить по документам на меня. Брак с Эликой зарегистрировать. Случись что со мной, чтобы они воинскую пенсию получали. Я бы тебя и не дергал, но не знаю, где что тут делают да в какие двери стучать.

— Брак зарегистрировать… — передразнил меня Оле. — А девушку ты спросил? Может, она и не пойдет за тебя.

— Как это? — оторопел я.

— А вот так… — усмехнулся кузнец и, повернувшись к жене, собирающей со стола грязную посуду, сказал ей: — Мать, ты это… Элику сюда позови. Скажи — сваты приехали.

Та с готовностью подорвалась и быстро скрылась в доме.

Через пол минуты на крыльцо выбежала рассерженная, раскрасневшаяся Элика с ребенком под мышкой и закричала злобно:

— Дядя, гони всех сватов отсюда поганой метлой! Ни за кого я замуж не пойду! Вот вам мой сказ.

Ногой для доходчивости топнула и скрылась в доме, крутанув широкой длинной юбкой.

— Слыхал?.. — захихикал Оле. — Что теперь скажешь?

Да-а-а-а-а… Облом Обломыч подкрался, откуда его не ждали.

— Ну… а теперь можно и о приданом поговорить, — уже в голос ржал кузнец. — Коли сойдемся в цене… — Он сделал многозначительную паузу. — Я ведь могу и воздействовать на племяшку. В твою пользу. Слово одно волшебное знаю… Так что ты в приданое за ней взять хочешь?

— Сына своего и жменю горного тумана, — ответил я, начиная сердиться. — И право в любой момент вернуться сюда — жизнь она штука такая… Неизведанная. Остальное все у меня есть. Или будет.

Кузнец помолчал немного и высказался:

— Мой дом — твой дом, Савва. Даже если ты и не женишься на Элике. Сын и так твой по обычаю — ты его признал. Семь лет ему исполнится, так хоть забирай его отсюда. Твое право. А тумана в горах на всех хватит. И еще останется.

Я его выслушал и добавил:

— Еще есть у меня одно условие… Если меня, не дай ушедшие боги, на войне убьют, то опекун моего сына — ты. И профессии его обучишь. Всем секретам наравне с собственными сыновьями. Без изъятий. По рукам?

— По рукам, — согласился кузнец и протянул мне свою жесткую ладонь. — Вот теперь почти по-людски сладились. А то… в город… все вскочили и побежали… по команде фельдфебеля. Понимаю я, что у тебя отпуск короткий. Но нельзя же так… на бегу… Положено обручение отпраздновать и только через полгода свадебку играть. Как дедами нам завещано.

Тут жена Оле снова пришла собирать грязную посуду.

Кузнец на нее посмотрел хитро так. Женщина в ответ прыснула, закрыв концом платка нижнюю часть лица, вызвав ответную улыбку кузнеца.

«Чей-то они тут темнят, — подумал я. — Уж больно морды у них какие-то хитрые».

— Как, мать, отдадим этому оболтусу Элику? — спросил ее кузнец.

Женщина дробно закивала, подхихикивая. Но соглашаясь, судя по всему.

— Тогда зови эту козу сюда еще раз.

Правда, сначала жена кузнеца с женой подмастерья вымыли всю посуду. Потом поставили на стол стаканы и легкую закуску, оставшиеся бутылки вина из моего ящика и кувшин бражки для любителей.

Позвали Элику. На этот раз она пришла одна, оставив ребенка на попечение няньки. Села за стол с прямой спиной. Спросила сердито у Оле:

— Ну и кто на этот раз возжаждал моей доли в этом хозяйстве? С горы или с долины?

А ей идет сердиться. Как-то сразу ее мягкая красота становится при этом четче, выпуклей, а глаза так и сверкают звездчатыми сапфирами.

— Не с горы, не с долины, не крестьянин, не купец, а принц с дальнего королевства сватается… — нараспев проговорил кузнец. — Да ты его знаешь… Вот он сидит, — показал рукой на меня. — Года не прослужил, а уже целый лейтенант. Не хухры-мухры… Савва, а ты что тут молчком, как сам засватанный.

Выражение лица девушки стало малость отрешенно-обалдевшим.

— Савва попросил у тебя моей руки? — спросила она кузнеца, словно не веря его словам.

— Да, — подтвердил сказанное дядя Оле. — Только ты приказала сватов его гнать поганой метлой. Что ты на это скажешь?

Элика встала, потеребила в руках пояс от юбки и, опустив глаза в стол, задумчиво промолвила:

— Я подумаю.

— Да что тут думать? — обиженно воскликнул я.

Блин. Тут считаешь себя подарком богов, принцем на белом коне, а тебе «я подумаю…» И кто? Мать моего же ребенка! Девица порушенная…

— Я подумаю, — уже тверже сказала Элика. — Ибо зачем мне муж, который сбегает от меня за тридевять земель?

В положенное время на пару с денщиком в полной парадной форме ольмюцкой гвардии мы сошли с наемной пролетки у ворот загородного замка рецкого маркграфа. Из оружия на этот раз взяли только холодное, как устав и предписывает.

Солнце уже стало порядком прижаривать, а мы в форме, придуманной и пошитой для более умеренного климата. Как бы не взопреть…

Часовому у ворот я предъявил письмо с приглашением. Тот вызвал унтера — начальника караула, который в свою очередь ознакомился с приглашением, и только потом нас провели через плац в приемную залу замка.

— Вас, господин фельдфебель, прошу немного обождать здесь. О вас доложат. А вы, ефрейтор…

— Гвардии старший канонир, — обиженно поправил его Тавор.

— Простите… Старший канонир… — поправился унтер. — Вам придется обождать своего патрона в кордегардии, где вам предложат прохладительные напитки.

И они ушли, оставив меня одного. От нечего делать я стал рассматривать теснящиеся на стенах картины. Судя по некоторой примитивности композиций и изображений, картины эти были старые, но очень эффектные, как у Пиросмани или Босха. В основном они изображали битвы в горах. И только одна — портрет. Бородатый, косматый, носатый воин с суровым взглядом. Совсем не блондин. Русый и кареглазый. Поверх кольчуги облачен в просторный белый налатник. Императорский ополченческий крест изображен в области сердца. В правой руке зажато древко копья. А на левой ладони он держит зеленую гору со снежной вершиной. Больше картина походила на старые русские иконы, нежели на портрет.

— Любуетесь на моего предка, флигель-адъютант? — раздался сзади бодрый голос.

— Здравия желаю, ваша светлость, — поздоровался я, обернувшись.

Маркграф стоял в дверях один. Никакой свиты. Кареглазый блондин с седыми «буденновскими» усами.

— Любой знатный род, какой бы он древний ни был, — продолжил свою речь маркграф, — когда-то начинался с человека, которого никто не знал. На картине, а этой доске больше пяти сотен лет, изображен первый рецкий маркграф Отон. Мой прямой предок. Единственный, кому в древности удалось разбить рецкое ополчение, после чего рецкие горцы признали его своим общим вождем, чтобы не было так обидно от проигрыша. Его, а не императора. Императору же, в войске которого оный Отон служил всего лишь сотником наёмных пикинёров, пришлось назначить рекомого Отона местным маркграфом с прямым вассалитетом. Хотя, как доносят до нас устные предания, монарх этого вовсе не хотел — у него были для такого высокого поста свои кандидатуры, из ближников. Не хотел… потому как происхождения этот сотник был самого что ни на есть подлого — крестьянского. Но в официальных хрониках его лживо выводят изначальным имперским рыцарем, хотя этого звания он не добился, даже став маркграфом Реции. Вы не будете против, если я стану называть вас просто по имени? Как видите, у нас с вами для такого простого общения одинаковые корни.

И задорно улыбается в усы.

— Почту за честь, ваша светлость, — откликнулся я, склонив голову.

— Вот и хорошо, — кивнул его светлость и вернул мое внимание к галерее. — Остальные картины изображают победы рецкого ополчения в разных битвах. Как вам известно, они под водительством потомков Отона не проиграли ни одной до появления дальнобойного огнестрельного оружия. А сейчас я бы предложил пройти на террасу, выходящую в мой маленький сад, где мы можем насладиться видом на горы и продегустировать зеленое вино прошлогоднего урожая с моих виноградников. Прошу за мной.

Мы прошли через анфиладу парадных комнат на большой балкон, с которого действительно открывался прелестный вид на горы. Там по приглашению принимающей стороны мы уселись около небольшого круглого столика в плетеные из рогоза кресла.

— Я очень рад, что вы приняли мое приглашение, — сказал хозяин замка, когда ливрейный слуга разлил по бокалам вино.

«То ли маркграф так прикалывается, — подумал я, — то ли ему от меня действительно что-то очень надо. Но послушаем для начала хозяина, а там будем посмотреть…»

Вино оказалось легким и очень неплохим на вкус, несмотря на свой необычный травянистый цвет.

— Прекрасная лоза, — похвалил я.

— Да… прекрасная… — повторил за мной маркграф, — но только всего год после урожая. Потом это вино грубеет, вытягивая из бочки больше древесных соков, чем того требуется. А в бутылках годовалая выдержка зеленого вина живет не более трех лет, превращаясь после этого срока в уксус. Увы… Но это не коммерческий сорт. Это для души. Себя побаловать да гостей угостить. К тому же с одного только склона горы такое вино получается, хотя вроде бы и сорт винограда одинаковый. Но… в других местах это просто неплохое белое вино, которое только в имперской столице продается тысячами бутылок.

Маркграф поставил бокал на стол и развел руками.

— Осмелюсь полюбопытствовать, ваша светлость, как я подозреваю, вы меня позвали не для того, чтобы угощать редким вином.

— Почему же… — возразил хозяин. — Принимать у себя дома первого героя этой войны, призванного в армию с моей земли, для меня честь. К тому же меня гложет любопытство, что такого в вас нашел Бисер, которого я знаю как весьма серьезного и здравомыслящего человека еще с Пажеского корпуса, где я командовал его учебным взводом.

— Не могу вот так вам сразу на это ответить, ваша светлость, сам многого не понимаю в причинах королевской ласки ко мне. Разве только то, что я спас от плена молочного брата его сына.

— А вот прибедняться, Савва, нехорошо. Никогда не умаляй себя сам… Это охотно сделают другие, — усмехнулся маркграф. — Причем с большим удовольствием. Человек по большому счету порядочная скотина. Его держит в рамках только мораль. Ослабнет в обществе градус морали, и все полетит в тартарары. Вот как вы думаете, какая проблема будет стоять перед нами после этой войны, уже превратившейся в бойню, в которой участвуют миллионы? Такого ведь еще никогда не было.

И смотрит на меня внимательно. Я бы даже сказал, заинтересованно.

— Слишком много людей на этой войне научатся легко убивать себе подобных, ваша светлость. Ценность человеческой жизни подвергнется инфляции. Одних только сошедших с ума пулеметчиков будут считать на сотни. А о послевоенном разгуле криминала я уже и не говорю.

— Сошедшие с ума пулеметчики? Я правильно расслышал?

— Все правильно, ваша светлость. Вы слышали о тактической новинке армии восточного царя — психической атаке?

— Не довелось.

— А вот мне в санатории рассказали. Дивизия идет в атаку чуть ли не парадным шагом. В плотной колонне. В красных кителях. Под барабанный бой и флейту. С развернутыми знаменами. Убитых в первых рядах моментально заменяют задние ряды, и такая видимость создается, что ты стреляешь, стреляешь, а все без толку. Кажется, что враг от пуль заговоренный. Двух пулеметчиков из полка отправили в дом умалишенных. А атаку еле-еле отбили в штыковую. Была бы нейтральная полоса метров на двести ýже… тот офицер, который мне это рассказывал, не брался прогнозировать удачной обороны.

— Да… занимательно… Но откуда царцы собираются при таких потерях брать пополнение?

— Пленный их офицер на этот вопрос ответил, что их бабы еще нарожают.

Маркграф задумался, отпил из бокала.

— Но это означает, что кадровую армию они перемелют за первый год войны. Не так ли?

— Похоже на то, ваша светлость. Но и наша армия стачивается, несмотря на то что стоит в глухой обороне на хороших позициях.

— А те, кто придет им на смену, — не обратил он внимания на вторую часть моего ответа в своих рассуждениях, — будут уже не так хорошо обучены и стойки. Опять-таки, Савва, во главе всего стоит мораль. Вы согласны?

— Согласен, ваша светлость. Только вот мораль в обществе саморегулируется самим обществом. Семьей в первую очередь. Насадить ее вряд ли получится. Легко насаждается только порок.

— Интересная мысль… Чай, кофе или есть особые предпочтения?

— Чай, если нетрудно.

— Слугам не трудно, — усмехнулся маркграф и хлопнул в ладоши.

Слуги внесли еще один столик, на который следующая ливрейная пара поставила двухведерный самовар красной меди. Явно не моего производства. Быстро мои бабки отбивают огемцы.

Намек я понял. Но решил подождать прямого предложения. Все равно припашут, так что нечего самому на левую работу напрашиваться.

С нашего стола убрали вино и бокалы, поставили чашки с блюдцами, сахарницу, мед в сотах и блюдо с микроскопическими пирожными — на один укус. Я так понял, они такие специально подают, чтобы не вести бесед с набитым ртом.

— Как вы, Савва, посмотрите на то, чтобы вступить в Рецкое политехническое общество в качестве члена-корреспондента?

Я чуть не поперхнулся великолепным чаем.

— Я-то, может быть, и положительно на это посмотрю, но все будет зависеть от мнения действительных членов общества. Не так ли, ваша светлость?

Поставил я чашку на стол.

— Вы проницательны, Савва. Даже если принять во внимание, что ваш покорный слуга является председателем этого общества и к моему мнению там прислушиваются, однако все мое преимущество, согласно Уставу, равняется двум голосам вместо одного на баллотировке. Но…

— Вот именно, ваша светлость, все упирается в «но»… У меня только неполное среднее образование.

— А год назад, насколько мне известно, у вас не было никакого образования. Вы даже писать и читать не умели. Так?

— Так, ваша светлость. Ваше досье на меня не врет.

— Это хорошо, что вы понимаете, что такое предложение не делается с бухты-барахты.

— Что от меня требуется, ваша светлость? — не стал я тянуть кота за хвост.

— Да всего лишь пустяк… — лукаво улыбнулся маркграф в свои большие усы. — Парочка зарегистрированных во Втуце патентов типа этого самовара. С условием, что производство будет развернуто здесь, у нас… вы же патриот Реции?

Я кивнул, а правитель продолжил:

— Оживление экономики. Рабочие места. Налоги… и все такое прочее…

— Я так понимаю, что это должно быть что-то, облегчающее людям быт. Потому как что-либо военное, согласно указу императора, я обязан продать государству по его цене.

— Не обязательно. У меня достаточно влияния в столице, чтобы локализовать такое производство в своей столице, а не в центре, особенно если оно не будет очень сильно коптить. Были раньше планы организовать здесь престижный зимний курорт. Но теперь это уже все на после войны. Только вот в чем загвоздка — изначальное сырье должно быть местным. Такой аргумент просто необходим для лоббирования своей сторонки, — улыбнулся он. — Транспортная экономия при загруженности железных дорог в военное время дорогого стоит.

— Я не в курсе местной экономики, ваша светлость. Я в ней принимал участие только как кузнец и покупатель на ярмарке.

— Не прибедняйтесь, Савва. Я состою в переписке с Бисером и, наверное, в курсе всех ваших дел, — кинул его светлость на стол свой старший козырь.

Ох ни фига себе фига… Я-то думаю, что на своем полигоне как мышь спрятался под веник, а обо мне тут монархи переписываются.

— Ваша светлость, надеюсь, эта переписка идет не по общей почте? — забеспокоился я. — Многие вещи, на которые вы намекаете, составляют военную тайну империи.

— За это можете быть спокойным, фельдфебель. Мы переписываемся посредством фельдъегерей, как то у государей и принято. Или передаем послания с оказией. Вот поедете вы назад к месту службы, то и вас как человека проверенного я также нагружу почтой к Бисеру. Официально, как флигель-адъютанта его королевского величества.

— В наших горах есть хрусталь?

— Есть. Много. Прозрачный, дымчатый, розовый, лиловый…

— Пробовали из него варить оптическое стекло?

— Пробовали. Даже варим. Но телескопические подзорные трубы не дают сейчас той прибыли, какой бы нам хотелось — призматические бинокли с севера империи активно вытесняют их из обращения. Сейчас мы делаем только линзы для морских дальномеров. Дорогой товар, но этого мало, чтобы полностью занять квалифицированных и хорошо оплачиваемых рабочих. Простой хоть и оплачивается по закону в половину среднего заработка, но вылетает в солидную сумму в итоге для владельцев предприятия.

— Его королевское величество наверняка писал вам, что я не инженер и расчеты — моя слабая сторона. Идею, принцип я могу предложить, даже схему прибора изобрести, а вот довести что-то до готового продукта мне пока слабо. Да и времени на это нет.

— Я это знаю, — оживился маркграф. — А что, есть уже идеи?

— Предприятие, о котором вы говорили, ваша светлость, находится в вашей собственности?

— Скажем так… это мануфактура на паях, — ответил он уклончиво.

— Идея есть. Наблюдательный прибор, который поможет командирам высоких рангов следить за противником, не высовываясь из окопа командного пункта вообще. То есть, не подвергая себя риску погибнуть от шальной пули. Такое интересно? Если да, то пришлите ко мне своего патентного поверенного.

— Прекрасно, — подвел нашей беседе итог маркграф. — Теперь я понял, что в вас нашел Бисер. Со своей стороны, — так как императорская премия не будет большой, — я вас простимулирую тем, что если эти ваши приборы поставит на вооружение военное ведомство, то вы получите в нашем предприятии пай в два процента от уставного капитала. Плюс к этому будете получать от предприятия роялти — по одной серебрушке с каждого проданного прибора…

— И на каждом приборе будет стоять надпись «Кобчик-патент», — твердо заявил я.

Наглеть так наглеть, решил я. В деньгах, как видно, меня тут уже обули.

— Несомненно, — согласился маркграф. — Вас отвезут, куда вы скажете, в моей карете. И… если будут еще идеи, то приносите их уже оформленными патентному поверенному.

Маркграф встал и упрекнул меня напоследок:

— А все-таки такие простые и нужные вещи, как этот самовар, ты, Савва, мог бы отдать и своим землякам в работу. Хороших ремесленников, настоящих мастеров тут много. Успевай только им медный лист подвозить, — маркграф даже цыкнул разочарованно.

— Не мог, — ответил я с едва сдерживаемой злостью. — Не потому что не хотел, а потому что сначала в госпитале раненый валялся, потом в тюрьме сидел. Поверенный вопрос с лицензиями в мое отсутствие провернул.

3

Свадьбу не играли.

Брак не регистрировали.

Элика просто взяла с собой ребенка, няньку, пару баулов с пеленками, три узла с полушубками и валенками, детскую колыбельку, ружье с патронташем и уехала со мной. Сама. Я так и не понял, ради чего ей стоило так выпендриваться столько времени? Даже от койки меня отлучать на целую неделю. Только в последнюю ночь пришла — не выдержала. В итоге я же оказался и виноват, что она «столько времени потеряла».

Но мне, по совести, не до вздорностей бабских было — днями я чертил. А потом при свете купленной в городе керосиновой лампы писал пояснительные записки к чертежам. И отдельно составлял по положенной форме протокол новизны принципа изобретения.

Так появились в этом мире те приборы, которые я неплохо знал по Российской армии.

Ручной перископ разведчика. Простейший триплекс с двумя металлическими зеркалами. Чтобы из-за препятствия что-либо высмотреть, себя не показывая.

Командирскую стереотрубу на два перископических рога и однорогий монокулярный перископ для офицеров рангом пониже. Штатив к ним. Механику винтовой наводки на резкость. Как с четырехкратным увеличением, так вообще и без него для передовых окопов. По номенклатуре четыре разных изделия получилось.

Бленду навесную фибровую, чтобы блеск оптики от вражеского наблюдателя скрыть и свой глаз от солнечных лучей уберечь. И на свои приборы, и на бинокли.

Заодно светофильтры из дымчатого и лилового хрусталя на байонетном креплении.

Ударил себя по макушке за забывчивость и подал заявку на патент самого крепления.

Оптический прицел на винтовку типа неубиваемого русского ПУ-4 с крестовиной из конского волоса и диоптрической установкой окуляра. С двумя маховиками ручного наведения. Простейший полуторакратный оптический прицел тут и так делали, но из-за особенностей затвора штатной винтовки ставили его по-скаутски — вынесенным далеко вперед. За новизну выдал не столько сам прицел, а именно боковой кронштейн на него, чтобы стрелку можно было открытыми прицельными приспособлениями одновременно пользоваться, а также возможность быстро ставить с ним прицел на винтовку и снимать его.

Отдельно написал записку, что этот прицел можно и на пулеметы ставить и на пушки до трехдюймового калибра.

И раз пошла такая пьянка, то не только начертил и описал, но и заказал маркграфу на его мануфактуре триплексы наблюдения на бронепоезд и большой телескопический перископ для командира с возможностью выдвигать его механически по зубчатой рейке на два метра выше крыши вагона. Кругового обзора, с ручками складывающимися, резиновым налобником — все как на подводной лодке. Даже проще — не надо хитрые сальники выкаблучивать, чтобы они воду не пропускали.

Трезво подумав, саму подводную лодку чертить не стал… Не ко времени еще. Потом как-нибудь, когда у меня авторитет уже будет в глазах больших начальников из имперской канцелярии.

Заодно Оле подарил идею и чертеж швейцарского офицерского ножа «о двенадцати лезвиях» с ножницами и штопором, набором инструментов, необходимых для разборки оружия, обязав его первый изготовленный десяток выслать мне. В подарочном исполнении с ручками из кости — на подарки для маркетинга. И тоже запатентовал его, а лицензию оформил на Оле.

Удобный механический пробочник на зубчатом колесе с винтом и ручками. А то тут все руками пробки тянут примитивным штопором.

Консервный нож. Простая ведь до безобразия приспособь, а банки солдатики все штыками вскрывают.

Походный набор — нож, ложка, вилка в одном флаконе, складные, одним движением разделяющиеся на три автономных предмета.

А вот идею мультитула я пока попридержал. Не все сразу. Автомашин здесь пока нет, а на рутьеры[4] с локомобилями[5] так даже гаечные ключи паровозного размера пока идут.

Так что некогда мне было за непонятную женскую обиженку переживать.

Оле заглянул несколько раз подивиться на мои занятия, потом во время ужина заявил:

— Перерос ты, Савва, нашу стезю. Скучно тебе после войны будет подковы ковать.

Что я мог ему на это ответить? Рубаху рвать и пуп царапать, что вернусь сюда обязательно его подмастерьем? Не факт. Вернусь, конечно, за сыном, когда ему исполнится семь лет. Отдам в кадетский корпус на казенный кошт. Сын гвардейского офицера и орденоносца как-никак. В любом случае неграмотным я своего ребенка не оставлю.

Когда Элика объявилась на вокзале в сопровождении няньки и носильщиков, Оле только руками развел. Я тут, мол, не при делах.

— Разбирайтесь-ка сами между собой, — сказал он и отошел в сторонку, чтобы нашему разговору не мешать.

— Я с тобой, — твердо заявила Элика, даже не поздоровавшись, лишь поправив на плече ремень ружья.

— Там война, милая, — ответил я ей. — Там и убить могут.

— Если ты мне муж, то мое место подле тебя, а не на этой горе. Я в невесты ушедших богов не записывалась и их обетов блюсти себя в телесной непорочности не давала.

— Там говорят совсем на другом языке.

— Выучу. Ты же выучил.

— И читать-писать научишься? — поставил я условие под видом вопроса. — У офицера не может быть неграмотной жены.

— Делóв-то… — фыркнула Элика.

— А девчонку эту зачем с собой тащишь?

— Жена офицера должна иметь прислугу, — убежденно высказалась девушка. — У тебя же есть денщик.

— Резонно, — усмехнулся я. — Только там… вот в этом, — я подергал ее за рукав кофты домашней вязки, — не ходят. Особенно жены офицеров.

— Не страшно, — парировала Элика. — Буду ходить в том, в чем ходят они. Надеюсь, они одеваются не слишком смешно.

— Что скажут родители девочки?

— Ничего не скажут. Она сирота.

Сирота — это аргумент. Сам тут сирота при живых родителях. И Элика сирота.

— Тогда бери няньку, сына и вот в этом салон-вагоне заселяйте второе от входа купе. Вещи денщик занесет.

Не гнать же ее обратно. С таким строптивым характером, как у этой девицы, можно вообще больше не увидеть ни ее, ни сына.

Когда маркграф говорил мне о том, что передаст со мной посылку для ольмюцкого короля, я и подумать не мог, что она занимает собой целый литерный эшелон с двумя большими паровозами на колесах по два метра в диаметре. В эшелоне в основном цистерны с керосином — Реция все же нефтеносная провинция. Пара опломбированных теплушек с каким-то грузом. Вагон охраны. Классный плацкартный вагон для сопровождающих лиц. И личный салон-вагон маркграфа для меня — единственный в составе на четырех осях.

В сопровождающие меня лица попали два полных расчета горных трехдюймовок с опытными наводчиками и шесть пулеметных расчетов — экипаж одной бронеплощадки будущего бронепоезда, пусть и названного в честь огемской княгини, по мнению маркграфа, должен быть чисто рецким. Утрясти бюрократические проблемы он взял на себя.

Охрана фельдпочты.

Вагонные проводники.

И стюард салон-вагона.

Так что салон-вагон можно рассматривать мне исключительно как комплимент от маркграфа. Понял он, что поднимется в деньгах на моих изобретениях.

Утром последнего дня, не дожидаясь оформления патентов, только по скорой местной экспертизе, меня по предложению маркграфа торжественно приняли в члены-корреспонденты Рецкого политехнического общества, которое тут заменяло Академию наук. И обязали корреспондировать руководству этого самого общества обо всех технических новинках, которые я увижу в дальних краях.

Затем в конторе нотариуса в обмен на лицензии производства моих оптических игрушек оформил мне канцелярский сморчок сертификат на два процента уставного капитала в мануфактуре на паях «Рецкое стекло», которая в основном производила бутылки для винодельческих хозяйств — золотое дно, если посчитать, что я буду получать два процента прибыли со всего производства.

Председателем правления мануфактуры был сам маркграф — кто бы сомневался? Я так нет. Он же владел и контрольным паем в пятьдесят четыре процента, от которого и откусил мою долю. Не такую уж и маленькую, если приглядеться. В реестре пайщиков только один (не считая самого маркграфа, разумеется) имел семь процентов. Остальные же довольствовались одним, двумя или тремя паями. В основном это были владельцы крупных винодельческих хозяйств — славы Реции.

Один пай равнялся одному проценту и составлял пятьсот золотых кройцеров. Объявленный капитал с моей доли, таким образом, составлял тысячу, с которых я, пока нахожусь на военной службе, не плачу никаких налогов. А гражданские лица за объявленный капитал отстегивали в казну по полтора процента в год. Один процент империи. Полпроцента Реции. Сделали это так, чтобы не было в государстве соблазна грюндерства пустышек, через которые легко проводить разные мошенничества.

Это еще по-божески, учитывая, что я отдал «Рецкому стеклу» только все заявки, относящиеся к оптике. За остальные патентные заявки я вчера честно заплатил поверенному, взяв с него письменное обязательство не отдавать мои лицензии в одни руки. Минимум в четыре-пять компаний, чтобы была конкуренция за качество среди них. И обязательно хоть одна такая фирма должна располагаться в Реции.

Сговорились на десяти процентах его куртажа. Ох, и дам я все же в глаз тому поверенному в Будвице…

А вообще, чувствую, что становлюсь просто акулой капитализма. Совладелец я уже двух промышленных предприятий.

Заводчик.

Фабрикант.

А ведь только год прошел с того момента, когда я с гор на равнины спустился.

Увидев, что я украдкой смотрю на часы, скучающий маркграф заметил:

— Не суетись, Савва. Успеешь ты на поезд.

— Да я, ваша светлость, и билет еще не приобрел, — пояснил я свою проблему.

— На литерном составе поедешь… по войсковому литеру, — скаламбурил маркграф. — Отправление поезда… как скажем сами машинисту, — хохотнул он собственной шутке. — Так что опоздать на этот поезд ты в принципе не сможешь.

— Да я хотел еще доплатить за первый класс… ехать долго, — промямлил я.

— Будет тебе первый класс, Савва. И без доплаты, — заверил меня правитель земли рецкой.

И обманул.

Не первый класс оказался, а люкс.

Таких салон-вагонов всего два десятка на всю империю бегало. Роскошь неимоверная. Мой денщик и от первого класса тут балдеет до головокружения, а в салон-вагоне так вообще в ступор впал.

— Живут же люди… — только и смог он выдохнуть.

За нами в салон вошел личный адъютант маркграфа, моложавый блондин в майорском чине.

— У вас все в порядке, господа?

— Пока да… Благодарю, — ответил я. — Осваиваемся.

— Как только соберетесь отправляться, не сочтите за труд — маякните мне на перрон. Я дам команду машинисту трогаться.

Поезд стучал колесами на стыках. Паровоз время от времени повизгивал свистком. За окном проплывали знакомые пейзажи, только в обратную сторону. И с большей скоростью. На маленьких станциях нас вообще не останавливали — пролетали их со свистом. В прямом смысле этого слова. Причем свистели оба паровоза.

Обычного паровозного дыма видно не было.

— На рецком горючем камне идут, — объяснил стюард.

В вагоне нас было шестеро.

Я с денщиком в салоне.

Девочки с сыном в купе.

Стюард, он же проводник салон-вагона, который с полотенцем через локоть наливал нам в резные лиловые хрустальные стаканы выдержанное красное вино.

— Ох, командир, вижу, судьба тебя балует, и ты все ликом ее любуешься, — с завистью сказал денщик, поставив пустой стакан на стол.

— Да нет. Разок она мне тут и задницу показала, — промолвил я.

— И как? — поднял брови Тавор.

— Как показала, так и раком встала, — засмеялся я. — Сам же меня из тюрьмы забирал.

И отправив стюарда к себе, задал я захмелевшему денщику давно занимающий меня вопрос:

— Тавор, ты на меня самому Бисеру стучишь или помельче кому рангом? — и пристально посмотрел ему в глаза.

— Командир, да я… — попытался денщик божиться.

— Не врать! — прикрикнул я.

— Адъютанту Бисера, — сознался Тавор.

— Так-то лучше. Молодец. Продолжай дальше.

— Что продолжать, командир? — округлил он глаза.

— Стучать. Мне скрывать нечего. Кстати, какое у тебя настоящее звание?

— Гвардии унтер-офицер, — сознался Тавор.

— Кем до меня служил?

— Денщиком у королевского адъютанта. Но с вами мне нравится больше.

— Генерал тебе не наливал? — усмехнулся я.

— Наливал, но… выглядело это так, будто он дворовому человеку великую милость оказывал. — Вы меня не прогоните, командир?

— Нет. Ни к чему это. Уберу тебя, пришлют другого. Те же яйца, только в профиль. А к тебе я уже привык. Но… залезешь на няньку — женю, и согласия твоего не спрошу, — постучал я пальцем по столешнице.

— Зачем?

— Она сирота. Так что я теперь ее опекун. И по нашим горским законам за нее я должен зарезать охальника. Женитьба не самый плохой способ убить собственную жизнь. Так что твое спальное место в купе проводника. Верхняя полка. Первое купе занимаю я с женой. Второе — нянька с моим сыном. В самом салоне никто ночевать не будет. Да, кстати, а почему на эту роль выбрали именно тебя?

— Наверное, потому что я знаю рецкий язык.

Мягко хлопнул дверью стюард.

— Ваши милости, горячая вода в душевую комнату подана.

— На всех хватит? — поинтересовался я.

— Должно.

— Тогда первыми моются девочки и моют ребенка, — сказал я Тавору. — Потом я. За мной ты.

И повернулся к стюарду:

— Оповестите госпожу Элику и проводите ее в душевую.

4

Ночь провел вдвоем с женой на шикарной графской кровати в просторном купе. На холодящих шелковых простынях. Ох, и устроила она мне благодарение за предоставленный комфорт. С подвизгом, чего она явно стеснялась проявлять дома, в горах. А теперь отвязалась… Благо, стены и дверь графской спальни предусмотрительно изнутри оббиты толстым слоем конского волоса под зеленой кожей.

— У меня настоящее свадебное путешествие, — томно промурлыкала Элика, зарываясь носом мне под мышку и шумно, с наслаждением вдыхая запах моего свежего пота. — Как в сказках. Я днем от окна не могла отлипнуть. Только на кормление сына и прерывалась. Это не поезд. Это какой-то сказочный дворец на колесах. Только мне не понравилось, как этот мужик готовит.

— Вставай к плите сама.

— А то. У меня всяко лучше получится, — заявила гордо.

Не знаю я, чем жена недовольна, железнодорожная еда в исполнении стюарда была вовсе даже не плоха.

— Начни с завтрака, — подначил я ее. — Поридж, тосты с джемом, яйца-пашот и кофе с кориандром.

— Че-э-э-э-го? — вскинула она голову.

— Меню на завтрак, уже утвержденное мной.

— А если я что другое захочу?

— Тогда за завтраком выдашь свои предпочтения стюарду на целый день. Он запишет и в точности исполнит.

— Все так сложно?..

— Ну а как же? Ему надо продукты подготовить, сама готовка занимает определенное время, и подать к заявленному сроку.

— Я так не привыкла.

— А ты как думала, что люди везде будут жить, как ты привыкла у себя на высокой горе? Не-э-э-эт… Это тебе придется менять свои привычки в соответствии с ожиданием нашего окружения. Так что после завтрака будешь с нянькой учиться пользоваться приборами, а то за ужином ложку держала в кулаке. И это жена королевского флигель-адъютанта? Да я со стыда сгорю.

— Неправда твоя, ложки не было! Зачем он надо мной издевается? Три ножа и три вилки положил. Как будто одной недостаточно.

— Три блюда в перемене. Каждое едят своей парой ножей и вилок.

— И ты их все знаешь?

— А то! Настоящий офицер его королевского величества лейб-гвардейской артиллерии всегда держит вилку в левой руке… а котлету в правой!

— Ты это знал раньше? В своем мире ушедших богов?

— Знал. Только ты про мир ушедших богов не говори никому. Не стоит. Пусть это будет наша маленькая тайна. Одна на двоих.

Да… как вспомню свой первый настоящий поход в гости в студенческом качестве в Москве, так до сих пор краска стыда заливает лицо. Банкет проходил в хорошем ресторане по всем правилам с предупредительными официантами. Нет, никто меня за незнание застольного этикета не гнобил, но веселые переглядки остальных гостей и хозяев были весьма красноречивые. Пришлось срочно брать уроки у людей знающих. Оказалось все до безобразия просто. Бери те приборы, которые с краю. Не хочешь какой-либо перемены, положи крайние приборы на пустую тарелку — унесут.

— А ты споешь мне «Вечную любовь»? — неожиданно попросила Элика.

— Спою.

— Сейчас!

— Ночь же…

— Ну и что… Я хочу! — и добавила с обидой: — Ты за весь отпуск мне ее ни разу не спел, подлый!

— Ну, если хочешь… То для начала я спою… Только для тебя одной. А потом…

И мелодия Шарля Азнавура зазвенела в просторном купе под перестук колес и редкие свистки паровозов.

Элика русских слов не понимала, но мелодия ее завораживала до задержки дыхания.

Потом меня любили. Чувственно, истово, страстно и долго. Девочка после родов вошла во вкус…

В первом же крупном населенном пункте — Гоблинце, где делали длительную остановку для заправки паровозов водой, я задержал эшелон на запасном пути и на извозчике покатил с Эликой в город, заранее узнав у стюарда, где здесь есть неплохой магазин готового платья, в котором одеваются жены чиновников и обер-офицеров.

За время войны мода успела несколько упроститься и ушла от присущей ей довоенной вычурности. Надеюсь, что навсегда. Тут и сокращение производства гражданских тканей сыграло свою роль, и прекращение импорта из воюющих с нами стран, и морская блокада торговли с нейтралами. Так что пышные рукава, драпированные юбки трех разных материалов и турнюры с бантами и бахромой на задницах ушли в историю. Основой современного стиля стал рационализм. Об этом с удовольствием поведал нам хозяин магазина — этакий текучий живчик с наметившимся животиком и педерастическими нотками в речи.

К радости Элики корсеты из китового уса успели стать дефицитом. Нижнее белье составляли тонкие кружевные рубашки, нижние юбки и кокетливые панталоны с разрезом в промежности (а вы попробуйте иначе справить хотя бы малую нужду при таких длинных юбках одной на другой). Для кормящих матерей уже был изобретен полотняный лиф на крючках.

А вот чулки тут подвязывали лентами под коленкой. Щелкнуло в мозгу, что пора изобретать пояс для чулок на простейших проволочных застежках — этот девайс в итоге всяко больше денег принесет, чем любое оружие. При правильной рекламе, конечно.

Пришлось купить большой чемодан, благо тот же магазин специализировался не только на одежде для дороги, но и на сопутствующих аксессуарах. Чтобы было куда сложить юбки, блузки, комбинации, ночные рубашки, чулки нитяные и шелковые, перчатки, зонтик и белье на первое время. Всякие потребные еще в пути мелочи. И пару круглых шляпных коробок — это святое. Тут женская шляпка — произведение искусства, и мять ее не рекомендуется.

Венчал гору покупок дорожный костюм-тройка из светло-коричневого материала, чем-то напоминающего плотный твид, с шоколадного цвета бархатным воротничком и обшлагами на рукавах короткого жакета. Элика как в него влезла, так и вылезать не хотела — все гляделась в большой трельяж, стоящий в торговом зале. Большие зеркала ее вообще умиляли. Дай ей волю, все на себя бы в них любовалась. Особенно когда надела шоколадного цвета велюровый укороченный цилиндр с узкими полями, украшенный шелковой с золотом лентой и кисеей.

Проблема встала только с обувью. Но мелкобуржуазный капитализм никогда не упустит возможности заработать лишнюю монету ценой дополнительной услуги. Тут же послали девочку-ученицу с меркой в обувной салон, и оттуда два молодца споро прибежали с десятком коробок в руках.

Я моментально отложил в сторону все, что там было с высоким каблуком, а на возмущенные вопли Элики авторитетно заявил, что такие туфли надо учиться носить с детства, а не изображать собой плохо подкованного стирха. Кошелек облегчился на удобные дорожные ботинки с высокой шнуровкой в тон костюму, туфли для городских мощеных улиц и домашние тапочки, а то Элика с нянькой по коврам салона-вагона босиком рассекают. Непорядок.

По прошествии утомительных для меня часов шопинга я получил из красивой крестьянки в этнической одежде прекрасную даму из общества. На вид. Особенно в дорожном наряде со шляпкой.

— Господин Пикар, не побоюсь этого слова, но вы — волшебник, — восхищенно высказался я хозяину магазина. — Подлинный художник.

Растроганный лавочник, которого признали художником, в свою очередь умилился и сделал «герою текущей войны» оптовую скидку. Ну с его-то ценами он в накладе всяко не остался бы, а мне приятно. Золото было потрачено не зря. Счастье любимой женщины стоит дороже.

Но женщины есть женщины, когда Элика садилась в коляску, то пожаловалась мне:

— Как они в этом тут ходят, когда везде жмет и давит?

Я ответил банальностью.

— Красота требует жертв.

На что получил быстрый взгляд, сродни удару. Но жалоб больше не последовало.

На перегоне от Гоблинца до следующей водяной заправки собрал у себя в салоне рецких унтеров и наводчиков, перезнакомился с ними уже обстоятельно, не на бегу, как во Втуце. Как нормальный командир — батяня — опросил их о жалобах и пожеланиях. Обещал решить проблему горячего питания в пути хотя бы раз в сутки — им в части только сухой паек выдали, который они с кипятком из вагонного титана и трескают, и совсем толику командировочных — только доехать до Будвица. Придется потратить свои… Они горцы, а я их вождь, приходится соответствовать традициям.

Объяснил им особенность службы на бронепоезде и какая это высокая честь — служить в гвардии у такого отважного воина, как король Бисер Восемнадцатый.

Рассказал о стрельбе в движении с максимальной скорострельностью, показывая вероятные цели за окнами.

О неудобствах обитания в боевых бронированных рубках, которые совсем не похожи на теплушки и тем более на плацкартный вагон, который они сейчас занимают.

О том, что будем воевать на острие главного удара по врагу.

Спросил их о готовности воевать и в ответ получил ожидаемую горскую гасконаду, что, мол, всех врагов порвем, как Тузик грелку. Осталось только надеяться, что для маркграфа в конно-горных батареях действительно отобрали лучших, а не по принципу «на тебе боже, что нам негоже».

Угостил соответственно, пока мы не на службе, а они у меня как бы в гостях. Но умеренно и слабым градусом.

Золотой кортик дал им в руки потискать по их настойчивой просьбе. Любовались на надпись и цокали языками с уважением. Но больше их волновало качество клинка. Нашли его достойным.

И еще спрашивали, выдадут ли им такие же красивые штаны «с ушами» как у меня? Так их мое галифе впечатлило.

Поговорили за войну с Винетией, в которой они успели поучаствовать. Общее мнение у них сложилось, что винетцы не вояки. Все вкладывают в первый удар, и если он не получается, то сдуваются. Воевать против нас в горы пошли, а сами одеты в рубашки с галстуками. Красиво, конечно, но галстук по ночам не греет. Стреляли по винетцам они из коротких горных пушек, попадали, но не так эффектно, как дирижабль бомбил. Потому все награды летунам и достались.

Все вокруг ждали, чем закончатся мирные переговоры в Риесте. Но, чем бы они ни закончились, герцогство из войны уже вывели. Это ощущали все.

В общем, друг другом мы остались довольные. Посмотрим, как они дальше служить будут. Но в чужом окружении, чувствую, обрел я нечто похожее на личную преторианскую гвардию. Они даже по-огемски говорить не умеют. А по-имперски только унтера горазды, но все больше уставные команды. О театре, к примеру, с ними не поговорить… М-да…

Отправив на станции горцев в их вагон, сам в здании вокзала заказал по телеграфу службе ВОСО[6] к следующей остановке состава доставить большую флягу горячего горохового супа с копченостями. Двадцати литров, по моему разумению, должно на них хватить.

Как всегда перед дождем, заныла раненая лопатка. Хоть волком вой, но я уже знал, что пока первые капли на землю не упадут, не уймется.

Встал, укрыл жену одеялом, оделся и вышел в салон.

Стюард не спал, надраивая столовое серебро.

— Долго нам еще до Будвица тащиться? — спросил его я.

— Через час где-то будем на месте.

— Ночью… — выдохнул я. — Это не есть хорошо. Присутствия не работают…

Взял газеты, но не читалось. Спина ныла.

Стюард бросил вилки-ложки и перенес ко мне на стол керосиновую лампу. Потом себе зажег другую, достав ее из шкафчика. Спичками.

— Покажи, — попросил я.

Он протянул мне коробок. Обычные спички с коричневыми головками. Разве что толще и длиннее наших. Коробок из шпона. Чиркалка на боку — а где ее еще делать? На этикетке вычурным шрифтом написано:

Махлиард, Вик и Ко.

САМОГАРНЫЕ СПИЧКИ

20 штук

Слово «спички» у имперцев означало еще и деревянные гвозди для модельной обуви. Только те никак не «самогарные».

— А другие сорта самогарных спичек есть? — спросил я, отдавая стюарду коробок.

— Нет, господин, только такие, — с готовностью ответил он. — Их на севере делают, в Гельдерне. На большой мануфактуре. Перед самой войной производство наладили. Состав головки держат в секрете. А древесина на них идет самая сорная — осина. Но удобно. И относительно недорого.

Угу… охотничьих спичек, значит, тут еще нет… Надо будет проработать вопрос.

— Что, и каминных спичек нет? Длинных таких.

— Нет, господин. Я не видел, — ответил стюард и предложил: — Хотите чаю?

— Не откажусь. Все какое-то отвлечение будет, а то старая рана ноет… — пожаловался я кокетливо. — Не уснуть мне уже сегодня. Проверено.

А сам не менее мучительно вспоминал химические отличия охотничьих спичек от обычных, что заставляет их и в воде гореть. Со шведами все ясно — они первыми заменили белый фосфор на красный — это мы еще в школе проходили, чем сделали спички безопасными от самовозгорания. Вспомнить бы еще, какая хрень туда входит кроме серы?

— Вы такой молодой, господин, а уже старые раны… — участливо произнес стюард, поставив небольшой посеребренный чайник на спиртовку. — Куда катится мир?

— Мир уже скатился в мировую войну, — ответил я. — Такая вот шизофрения разом у всех… Противоположные по смыслу слова «мир» и «война» соединили в единое целое…

Стакан в серебряном подстаканнике. Чай замечательно заварен. Стюард просто мастер. Впрочем, другого маркграф держать бы и не стал. Вкус и аромат напитка такой, какого в моем мире нет, наверное, уже нигде. Везде химия голимая.

И от ноющей лопатки горячее питье отвлекает, оттягивает…

— Будите моего денщика, стюард. Хватит ему дрыхнуть. Как приедем, пусть он ко мне начальника поезда вызовет. Состав в тупик отогнать надо. Часовых выставить. Остальных до подъема не будить. День будет длинный.

А тут и долгожданный дождик забарабанил в окно.

Здравствуй, весенний Будвиц. Как я по тебе соскучился.

5

В строевом отделе штаба ольмюцкой армии писаря отметили мое своевременное возвращение из отпуска и выдали направление на дальнейшее прохождение службы в свите королевского генерал-адъютанта, к которой я, оказывается, уже месяц как приписан. Все же я флигель-адъютант короля, как ни крути. Логично… Но как же бронепоезд?

Снова ловлю извозчика и двигаю во дворец. Все равно мне туда почту передавать от маркграфа. Заодно все и выясню.

Генерал Онкен был на месте и принял меня незамедлительно, не маринуя в «предбаннике», который находился в боковом крыле дворца, оформленного хотя и пафосно, но без излишеств.

— Ваше превосходительство, — задал я вопрос, когда формальности с почтой и эшелоном были улажены, — я теряюсь в догадках и осмелюсь вас спросить, что значит мой перевод в вашу службу? Насколько я помню, король назначил меня командиром бронепоезда прорыва. Пока меня не было, произошли изменения?

— Все очень просто, Савва, — снизошел генерал-адъютант до объяснений. — Как младший флигель-адъютант ты в моей службе уже навечно. Все остальные назначения будут оформляться как персональные прикомандирования. И пока бронепоезда еще нет, то ты служишь здесь. И первое мое к тебе задание — проконтролировать процесс конструирования бронепоезда. У них там такие споры по выбору паровоза, что я еле от них сбежал. Так что тебе и карты в руки — идея твоя, и лучше тебя никто из нас не сообразит, что там нужно. Действуй. Предписание получишь в канцелярии. Оно уже готово. Ясно?

— Так точно, экселенц, — гаркнул я.

— И не ори, — сделал мне Онкен строгое замечание. — Его величество этого не любит. Здесь не плац. Понятно?

— Так точно, экселенц, — ответил я нормальным голосом.

— Вот так-то лучше, — улыбнулся генерал. — Как отдохнул? Выздоровел? Готов к трудам?

— Так точно, экселенц, к трудам готов. Рана зажила. Только лопатка болит, зараза, перед дождем. А насчет отдыха… если считать отдыхом перемену занятий, то отдохнул хорошо.

— И где ты там перетрудился? — усмехнулся Онкен.

— Сначала дома пахал поле и заготавливал дрова на зиму. Потом меня припахал сам маркграф, и я для него половину отпуска чертил. Такой вот отпуск. Осмелюсь я задать еще один вопрос?

— Задавай. А насчет отпуска не прибедняйся. У других офицеров и такого отпуска нет. Война у нас, если ты помнишь.

— Так точно, экселенц, есть не прибедняться. А вопрос у меня такой: я приехал в Будвиц с женой и новорожденным сыном и хочу выяснить, имею ли я право поселиться в городе. Или мне придется жить в казарме отдельно от них?

— Ох, Кобчик, Кобчик… молодой ты да ранний, я смотрю. Когда сына успел сделать?

— Так еще перед призывом, экселенц. Сам удивился, когда домой приехал.

— А это точно твой сын? — усомнился генерал.

— Точнее не бывает, экселенц. Родинка у него за ухом такая, как у всей нашей породы.

— Пока ты на срочной военной службе, Кобчик, то обязан жить в казарме, — ответил генерал, вогнав меня в уныние. — Но… так как ты по чину приравнен к лейтенанту армии, то на тебя распространяются все льготы и привилегии армейских офицеров. Так что в городе или пригородах, где дешевле, ты проживать можешь, но… если не уложишься в квартирные выплаты, то доплачивать тебе придется из своего кармана. Ясно?

— Так точно, экселенц, — обрадовался я.

— Тогда сегодня и завтра тебе даю время на обустройство семьи, а в пятницу как штык с утра в депо. Направление и пропуск возьмешь в канцелярии — они готовы. Финчасть в подвале. Там теперь твое жалованье, подъемные, рационы и порционы, квартирные и прочие выплаты. Кстати, для твоего сведения — за Крест военных заслуг с этого месяца стали платить. Немного, но, надеюсь, для тебя не лишнее. Тем более что нижним чинам платят больше, чем офицерам. И за мечи добавка. А ты у нас формально старший фельдфебель, — подмигнул мне генерал. — Если у тебя все, то выметайся, у меня дел по горло.

— Это не все, экселенц. Рецкий маркграф пригнал со мной полный экипаж на бронеплощадку трехдюймовых орудий. Сказал, что все подробности в письме, но что его величество не откажет его светлости в «причастности Реции к такому великому делу». Это я его цитирую, экселенц.

— Ну и куда мне их девать, когда бронепоезда еще нет? Он только в проекте. Как бы в городе твои горцы от безделья чего не накуролесили… Ну, Кобчик… Вечно от тебя одни проблемы.

— Экселенц, осмелюсь предложить загнать их на это время на полигон. Пусть из пушек стреляют — тренируются. И от города далеко, и при деле.

— Тогда так… — генерал всего на минуту задумался. — На обустройство семьи тебе только сегодняшний день. Путь пока твои горцы сутки перетопчутся в вагоне, а вот завтра ты их лично отведешь на полигон. Пешим маршем. Вернешься из финчасти — возьмешь в канцелярии направление для них, и пусть майор Многан это время с ними возится. Заодно записку коменданту вокзала передашь, чтобы он обеспечил их на сегодня горячим питанием и завтраком с утра. Но чтобы к десяти ноль-ноль завтра вас в городе не было.

В последнем предложении генерала зазвенел металл. Добрый дядечка как испарился.

Взял под козырек. Старая армейская истина: инициатива имеет инициатора.

До полигона пешкодралом топали не торопясь около пяти часов. С двумя большими привалами. Хорошо еще, что в городе удачно тормознули конку с империалом на крыше в нужном нам направлении. Получилась небольшая обзорная экскурсия по столице королевства.

На одном привале костры палили и кипяток в котелках грели для лучшего пропихивания в глотку сухого пайка. Это вместо обеда. Хорошо, горцы народ неприхотливый. Жалоб, по крайней мере, я от них не слышал.

На всю команду из оружия только мой револьвер да традиционные кинжалы горных стрелков, напоминающие бебуты моего мира. Но обошлось. Варнаков нападать на большую кодлу блондинов в окрестностях не нашлось.

Семью мне помог пристроить комендант вокзала. Поспособствовало железнодорожное колесо в моих эмблемах. Гостиница железнодорожного общества «на вере» «Восточный экспресс» находилась недалеко от вокзала, где трехкомнатные апартаменты с кухней стоили как одноместная конура в отелях центра города. Все правильно, путейские инженеры в таких ведомственных гостиницах месяцами живут. А я вроде бы как «свой брат — железнодорожник».

Там я оставил семью с нянькой и денщиком, пока приходилось бегать на полигон туда-сюда. Денщик при них в качестве слуги и переводчика. Девочки по-огемски ни бум-бум ни разу.

Элика оглядела железнодорожную квартиру, требующую, откровенно говоря, хотя бы косметического ремонта, и спросила меня с упреком:

— Муж мой, а почему мы теперь живем в такой дыре после роскоши поезда?

— Милая Элика, — пожал я плечами, — мы в дороге шиковали за чужой счет и в чужом вагоне, а теперь тратим на жилье свои деньги. Этот город обходится дороже, чем Втуц. А у меня не такое уж и большое жалованье.

— Ну хоть еще одну ночь мы там можем провести? — лукаво улыбнулась нареченная.

Как ей отказать в такой малости?

Майор Многан встретил меня в своем кабинете с радостью, красуясь на полевой форме новенькими плетеными погонами.

— А-а-а, Савва, заходи, — воскликнул он, едва я приоткрыл дверь его кабинета, постучав в нее. — Ты, горец, оказывается, приносишь удачу. Видишь… — он скосил глаз на погон, слегка наклонив голову к плечу, — до того как тебя ранили, никому я не был нужен, крутится такой-сякой Многан на полигоне как белка в колесе, обеспечивает все как надо, и ладно… Приехали с города, постреляли, выпили и… забыли про Многана. Но вот после нападения на тебя резко вспомнили, что я давно перехаживаю в капитанах. Так что с меня причитается.

— При чем тут причитается, господин майор, — изобразил я смущение. — Я вас искренне поздравляю с повышением. Ваш чин реально заслужен вашими же нелегкими трудами. К тому же банду по горячим следам взяли солдаты вашего полигона, насколько я знаю.

Не буду же я рубаху рвать и пуп царапать, что это я такой красивый в ухо королю немножечко подул про него. Некрасиво это как-то будет, да и случайно, в общем-то, вышло. К тому же служилось мне на полигоне под командованием Многана хорошо. Грех жаловаться. Так бы и дальше тут служил, кабы не королевская воля.

— Это да… — с охотой согласился майор со мной. — Столько лет я здесь командую — и практически ни одного нарекания не было… Так ты тут, сынок, по какой оказии? — снова перешел он на доверительный тон.

— Да вот… — Я даже не знал, как начать освещать щепетильный вопрос о новой для него служебной нагрузке. — Прислал рецкий маркграф в Будвиц своих артиллеристов на бронепоезд, а того еще нет… Только строится. Вот генерал Онкен и сплавил горцев сюда, подальше от города и возможных эксцессов в нем. Горцы народ резкий, обидчивый, а языка местного не знают. Из них только унтера по-имперски говорят.

И постарался быстрее положить на стол коменданта сопроводительные бумаги из королевской канцелярии, чтобы это произошло до возможного отказа Многана. Ибо после такого отказа мне не оставалось бы ничего другого, как вести всю колонну обратно в город. А там этим Онкен будет недоволен… непосредственный начальник мой, между прочим.

— Артиллеристы, говоришь, — хитро так усмехнулся майор в пышные усы.

— С боевым опытом к тому же, — расхваливал я свой товар.

В ответ начальник полигона расплылся в хищной улыбке.

— Вот пусть они и устраивают красивую жизнь этим заводским выскочкам, — задорно рассмеялся начальник полигона. — А то, вишь ты… им наши полигонные батарейцы не по нраву. Не тот, мол, у них опыт, чтобы их гениальность оценивать. Вот у меня где эти заводские, — похлопал майор по своему загривку. — Забарали уже они меня в крайнюю степень. Пусть теперь эти зазнайки перед горцами выпендриваются. А я посмотрю, как это у них получится…

И майор задорно рассмеялся.

— А что за пушки? — полюбопытствовал я.

— Да чего только не было в последний месяц. Сейчас на отстреле новые полевые трехдюймовки. Дивизионные. Стальные. Скорострельные. С откатниками и накатниками. Эти еще ничего. А вот полковые… Облегченные, так сказать… Переделанные из старых бронзовых пушек… Наши канониры от них стонут. Как сдаст мне протокол испытаний Щолич, вот ушедшие боги мне в свидетели, подпишу не глядя. Так что твои горцы тут в самый цвет нарисовались рога городским обламывать. Спасибо, Савва. Это просто подарок.

— Да не за что, — обрадовался я, что все так легко срослось. — А что еще у вас нового?

— Новая винтовка магазинная проходит у нас испытания на отказ. Хорошая винтовка. Мне понравилась. Да что я расхвастался — сам все увидишь. И постреляешь. Особое мнение мне письменно составишь. Король у нас кто? Инспектор артиллерии. А ты его флигель-адъютант. Заодно я тебе все документы во Дворец подготовлю. С оказией и отвезешь.

— Я бы рад, господин майор, но когда? Мне сегодня, на край завтра утром обратно в город.

Не стал я ему говорить, что у меня там жена с младенцем мается без меня.

Но Многан меня как бы и не услышал.

— Где она тут? — полез он шуровать по ящикам письменного стола. — Ага… Вот. Это тебе. Так что в город ты завсегда успеешь, — усмехнулся майор.

Подал он мне через стол простую канцелярскую папку с завязочками.

— Что это? — спросил я, не открывая папку.

— Дарственная это тебе от короля на рысистую кобылу по кличке Ласка и тарантас по твоему выбору из тех, что есть на полигоне. Сразу скажу, что свой выезд не отдам. — Многан многозначительно мне подмигнул. — Но любой другой твой.

Не сказать что был зол, но вполне расстроился, беспокоясь за жену и ребенка. Как они там без меня в чужом городе? Глава семьи называется: привез и бросил. Правда, с ними мой денщик — парень сообразительный, крепкий и вооруженный. В планах, конечно, я собирался этим же вечером вернуться с полигона в город.

Как?

Думал, Многан поспособствует.

Зря надеялся.

А телефон на полигоне только местный, полевой.

В отместку выбил из майора себе еще чуток преференций — перевел к себе старшего конюха. Того, который призван с ипподрома. И как я понял по выражению лица старого служаки, тот решил, что очень дешево отделался от королевского флигель-адъютанта. Конюхи ни разу не дефицит.

Проверил, как устроили горцев в казарме. Опросил, как их покормили. Нет ли жалоб?

Объяснил им их важную задачу по испытанию новых пушек.

— А как будет готов бронепоезд, — пообещал я им, — так сразу вас всех переведут на него. А пока ваш непосредственный начальник фельдфебель Эллпе. Он строг, но суров. И всегда справедлив.

И поплелся в одиночку на конюшню.

— Да как же это так, господин старший фельдфебель? Тут же собираться по-доброму — дня три мало… — озадаченно чесал конюх затылок, прочитав приказ о своем переводе в экипаж бронепоезда «Княгиня Милолюда».

— А вот так, — ответил я, поглаживая Ласку по вздрагивающему бархатистому храпу. — Думаешь, бронепоезд — это только то, что по рельсам катит? Не-э-э-эт. Бронепоезд — это хозяйство в первую очередь. И немаленькое. Для начала послужишь моим персональным кучером. И потом под пули я тебя не погоню, если ты этого боишься. Обоз у нас всегда в тылу. И гужевых перевозок будет много.

— Ну коли так… Я согласный, господин старший фельдфебель гвардейской артиллерии…

— Когда мы наедине, то называй меня «командир», а то пока ты мой длинный титул выговоришь, забудешь, что сказать хотел.

— Возок под Ласку какой забирать будем, командир? — повеселел конюх.

— Это как раз я у тебя спросить хотел. Я теперь не один, а с семьей. Так что четыре места для пассажиров надо. Двуколки будет мало.

— Открытый тарантас или карету?

— Куда карету для одной лошади? Ласку пожалей. Четверка лошадей мне по чину не положена, а пару самому не прокормить. Рацион только на нее одну выдают. Разве что еще стирха заведу под грузовой возок, и все. И то не факт. Обоз-то мне тогда зачем?

— Я знаю, что вам нужно, командир. Пойдемте, покажу.

В просторном каретном сарае было сумрачно, но то, что мне показал там старший конюх, я рассмотрел хорошо, и увиденное повергло меня в ступор. Уж больно обшарпанный вид был у этого экипажа. Абсолютно непрезентабельный. Хотя само средство передвижения выглядело весьма симпатичным и больше напоминало автомобиль начала XX века, чем гужевую повозку. Экипаж был крытый, с окнами со всех сторон, в том числе и спереди было сдвижное окошко, чтобы можно было поговорить с кучером, не вылезая из салона. Причем крыша экипажа имела козырек, относительно защищающий от непогоды сидящих на облучке, по краям которого на бронзовых поручнях крепились два больших карбидных фонаря из красной меди в качестве фар. А сзади даже некое подобие небольшого багажника просматривалось. Задние колеса вдвое больше передних. Передняя ось поворотная.

— Командир, вы не смотрите на внешний вид. — Конюх предупредительно открыл дверцу. — Внутри все восстановлено, как было. Называется такая карета «такси». Редкий экипаж даже для наших городских лихачей, предпочитающих круглый год катать пассажиров в открытых колясках и фаэтонах, но в имперской столице таких много. Внутрь садятся четверо с комфортом. Могут сесть и шестеро, но не советую — тесно.

Изнутри кареты ее стены и потолок были обиты синим шелком в мелкий цветочек, а сиденья — темно-коричневой, почти шоколадного оттенка кожей. Дверцы понизу кожаные и имели плоские карманы. Ручки медные. Весьма достойный салон даже по меркам двадцать первого века.

У кучера на облучке сидушка также кожаная, со спинкой. Мягкая. Наверное, конюх выбрал этот экипаж из-за комфортного рабочего места в первую очередь. Жук он ипподромный, как я посмотрю, но… мне такой и нужен… знающий и сообразительный. Главное, чтобы воровал он умеренно, по чину…

Залез внутрь, сел на задний диван. А что? Вполне удобно. Мастер, который делал эти диваны, любил человеческий зад и заботился о нем. Не то что деятели отечественного автопрома. А вот передний диванчик узкий, рассчитанный на короткую поездку.

— …а тут у нас, командир, под каждым сиденьем вместительный рундук. Под облучком тоже. Рессоры стальные. Колеса новые. Так что, командир, хоть в дальний путь… А снаружи… Дадите время, обдеру, загрунтую и покрашу с лаком. Сам. Или на ипподром свезу. Тогда она лучше новой выглядеть будет. Зато пассажирам ни дождь, ни снег не помеха. И повозка эта легкая, командир, на железном каркасе, не деревянная… Так что такой сильной кобыле, как Ласка впору тягать ее на хорошей рыси.

— Странно, чего это она такая… внутри шик-блеск, а снаружи не пойми чего?

— Все просто, командир, это чтобы высокие гости не забрали — это такси на полигоне разъездным числится. А то такие перцы встречаются, не приведи нам ушедшие боги… Две кареты приличные тут были — забрали… а на эту даже не позарились. Теперь полигонных гостей на шарабанах возить будем да на фургонах с деревянными лавками. Не кататься же они сюда приезжают?

6

Ранним утром, похмелившись капустным рассолом, отстреливал новую магазинную винтовку. Мне она понравилась. Приемистая. Легкая. Точная. На сто метров пули кладет с максимальным разбросом в два дюйма. Предохранитель примитивный — флажковый, при нерабочем состоянии нагло перекрывает стрелку целик. Захочешь — не забудешь перевести его в боевое положение. И вообще… она красивая. А красивое оружие лучше стреляет, красивые самолеты лучше летают… ибо, как любила приговаривать моя бывшая филологиня из Ташкента: «Красота — это концентрация целесообразности, данная нам в интуитивном ощущении».

— Какие будут замечания, господин флигель-адъютант? — нетерпеливо спросил меня конструктор этого оружия инженер Шпрок, когда я отстрелял все положенные упражнения и рассматривал мишени, возвращенные на стрелковый рубеж моим бывшим подчиненным из мишенной команды.

Держался этот высокий, худой и всклокоченный гражданский инженер внешне дерзко, но чувствовалось в нем некое подобострастие по отношению ко мне, как он считал, большому начальнику или лицу, приближенному к большому начальству, от которого зависит принятие на вооружение его детища.

Я многозначительно наморщил лоб.

— Учитывая, что данный ствол пристреливал не я под себя, а взял случайный… Неплохо. Очень неплохо бьет. Но… по мне бы… нужна верхняя предохранительная накладка на ствол — это раз. Не для тира же это оружие, а для окопа. Загнуть стебель затвора вниз — это два. И укоротить винтовку хотя бы до ста тридцати сантиметров общей длины — это три. Хотя и такая в современной окопной войне будет слишком длинна, в траншее с ней не развернешься в рукопашной. Так что метровый карабин будет в самый раз. Антабки звенят — четыре. Нехорошо это для боевого оружия в современной войне — демаскирует звуком. Подумайте о креплении ремня в прорезях приклада и цевья — это пять. Вот и все мои замечания.

— Но, господин флигель-адъютант, генеральская комиссия в техническом задании особо настаивала на сохранении длины старой винтовки, — возразил мне конструктор. — И мы еле-еле уломали их по весу. А короткий карабин… единый для артиллеристов и кавалерии в проекте предусмотрен.

— Генералам с ней не бегать, — заявил я безапелляционно. — Для них винтовка — это всего лишь стреляющее копье. Пуля — дура, штык — молодец, — передразнил я измененным голосом мифического генерала-старпёра. — Они до сих пор мыслят ротной залповой стрельбой по плотной вражеской колонне за километр, а враг давно закопался в землю, и реальная дистанция боевой стрельбы — триста-четыреста метров, а то и меньше. Все что находится дальше, требует оптического прицела и хорошей индивидуальной подготовки стрелка, а не так, как сейчас…

Шпрок что-то попытался возразить, но, зацепившись взглядом за ленточку Креста военных заслуг в моей петлице, промолчал. А я продолжил:

— Вы спрашивали мое личное мнение — я его высказал. Во всем остальном — это прекрасная винтовка, интуитивно понятная неграмотным крестьянам, которых в армии большинство. Ни одной задержки при подаче патронов из магазина. Ни одного утыкания патрона. Ни одного перекоса. Никаких проблем с экстракцией стреляных гильз. И все это на старом дешевом патроне, который выпускают миллионами штук.

— Да-а-а-а… — протянул Шпрок, — я предлагал увеличить калибр хотя бы до шести и восьми десятых миллиметра. Тогда можно было бы делать зажигательные и трассирующие пули, но… мне ответили так же — патроны выпускаются миллионами, и никто перестраивать промышленность во время войны не будет.

— Правильно сказали, — подтвердил я. — Лучшее — враг хорошего… Вот обойма у вас удачная, подпружиненная и всего две клепки, когда перейдут на патроны с проточкой и избавятся от ранта, то конструкция вашей обоймы и тогда будет востребована, — припомнил я обойму от СКС,[7] очень похожую на то, что сейчас держал в руках, только вдвое длинней. — И механизм подачи патронов у вас очень оригинальный. Как вы его назвали?

— Револьверный.

— Неудачное название, господин инженер. Видел я револьверную винтовку. Так это просто длинноствольный револьвер, к которому приделали приклад. Нехорошо, если будут путать тех уродцев с вашей совершенной машинкой, — подмигнул я ему.

Инженер так и расплылся от похвалы. Ну как дети, ей-богу, эти творцы.

Шпрок спохватился, суетливо вынул затвор у винтовки и после нехитрой манипуляции с нажатием куда-то шила вынул механизм неотъемного магазина, который не выступал за габариты ложа винтовки.

— Вот, смотрите, господин флигель-адъютант, — он показал мне механизм, крутя его в пальцах. — Это как барабан револьвера, но без внешнего кожуха. С открытыми наполовину каморами. Вы продавливаете патроны из обоймы, и они, сдвигая вот эти крылья, проворачивают весь механизм по оси, сдавливая пружину. При выбросе гильзы пружина проворачивает ротор в обратную сторону, подставляя новый патрон под затвор. Таким образом, каждый патрон в магазине не соприкасается с другими. И этой нехитрой приспособой — крыльчатым ротором я обошел проблему, в которую утыкались все конструкторы магазинных винтовок до меня, — сцепление патронов рантами в магазине. А внешним кожухом этого как бы револьверного барабана служат стенки самого постоянного магазина. Все очень просто, когда додумаешься. А пока додумался, то оказалось, что я потратил на решение этой проблемы больше пяти лет и так недолгой нашей жизни.

— Как вы сказали? Крыльчатый ротор?

— Именно так.

— Тогда и назовите магазин своей конструкции «роторным». Будет точнее, и для уха приятнее. Также отпадут ненужные сравнения с револьверами. Кстати, если появится нужда разрядить вашу винтовку без стрельбы, это как делается?

— Очень просто. Ставите затвор в крайнее открытое положение на задержку и нажимаете вот здесь… — он показал, как это делается, на другой винтовке.

Все пять патронов весело выскочили один за другим, как чертики из коробки.

— А само сработать так не сможет? — обеспокоился я.

— Ни в коем образе, — гордо ответил конструктор. — Только при полностью открытом затворе. И только если с силой нажать на пружину.

— Какой завод будет выпускать эти винтовки?

— Пока не знаю. Своего завода у меня нет, — инженер с сожалением развел руками. — И это должно быть крупное предприятие… А таких арсеналов не так много в империи.

Я прикинул, что это знакомство с конструктором весьма и весьма нужное для меня, и попросил:

— Оставьте мне свой адрес на всякий случай. Думаю, что одно место, где будут выпускать вашу винтовку, я уже знаю. Жизнь она штука непредсказуемая. И если вы не против, то одну винтовку я заберу с собой для показа во дворец, минуя инспекцию.

Едва успел инженер накорябать карандашом несколько строк в блокноте, как раздался оглушительный взрыв на артиллерийской позиции, и мимо нас пролетело пушечное колесо.

— Ложись, — крикнул я, падая в грязь и сбивая с ног инженера.

В штабной избе было душно и ужас как накурено. Не выдержав, я попытался открыть окно. Терпеть не могу застарелый табачный дым, а в помещении впору уже топор вешать.

— Кобчик, не стоит этого делать, — одернул меня начальник полигона, когда я взялся за шпингалеты. — Не нужно давать окружающим непроверенные и неподтвержденные сведения, чтобы не плодить вздорные слухи.

И отстав от меня, он продолжил распекать начальника артиллерийских складов.

— Выяснили, из какой партии был этот ящик со снарядами? — шипел Многан на несчастного фельдфебеля Эллпе, лицо которого стало краснее помидора, а из-под кепи обильно катились струйки холодного пота.

— Так точно, господин майор, — чуть не заикаясь, докладывал фельдфебель, — это позавчерашняя партия с городского патронного завода. Пробная… Разрывные гранаты к полевым пушкам. С новой взрывчатой начинкой… этим… экразитом. Всего одна телега с ними пришла.

Слегка контуженный инженер с орудийного завода, сидевший рядом с Многаном, пожал плечами. Ему повезло — он стоял немного поодаль от орудийного дворика, и взрыв его только отбросил да об землю брякнул, а осколки все мимо прошли.

— Нам что дают, из того и стреляем, — тупо заявил он в пространство.

— А где представитель патронного завода? — спросил я.

— Еще не приехал, — ответил мне Многан.

— Тогда какого рогатого демона в его отсутствие проводятся испытания? — кинул я мысль в общество. — Кто инициатор этого безобразия? Налицо нарушение регламента…

— Инициатор убит этим взрывом, — недовольно высказался инженер.

— Так точно, — подтвердил фельдфебель Эллпе, — расписывался в получении ящика этих снарядов техник с завода… Как его… Но у меня, господин майор, все записано в амбарной книге на складе. И подпись его есть.

— Тупа его фамилия, — через губу признался инженер, наливая себе кипятка из самовара.

А у меня как-то закралось подозрение, что инициатором происшествия все же был не техник с говорящей фамилией. Впрочем, говорящая она только по-русски, а здесь означает род сливы. Что-то инженер, когда произносил эту фразу, неожиданно дробненько зазвенел стаканом в серебряном подстаканнике. Но, хлебнув горячего, инженер пришел в себя и дальше говорил уже уверенней. На мертвого можно все списать…

— Тупа хотел до приезда представителя с патронного завода лично испытать действенность новой гранаты по реальной мишени. По крайнему слева ДЗОТу… Ну, тому, который с дирижабля не смогли разбомбить… — И добавил нехотя: — У наших заводов несколько натянутые отношения.

— А где испытательный лист? — спросил начальник полигона.

— При нем был, — пожал плечами инженер.

— Нашли хоть что-нибудь от несчастного техника? — спросил я бывшего ефрейтора мишенной команды, произведенного за это время в унтер-офицеры.

— Ничего, господин старший фельдфебель, — ответил он. — Как испарился человек. Ни от него, ни от замкового, ни от наводчика… ничего не осталось. Так, полторы подметки от сапог. Но где чья? Поди разберись…

Накрылось возвращение домой, — мысленно сплюнул я со злостью. — Ну я вам в таком разрезе весь верхний планш выверну. «Просто хочется рвать и метать».

— Господин майор, — обратился я к Многану, стараясь, чтобы речь моя звучала как можно официальней. — В любом случае вам необходимо своим приказом назначить комиссию по расследованию этого инцидента и вызвать следователя из военной прокуратуры. Без этого не обойтись — жертвы есть. А те сведения, которые мы собрали к этому времени, оформить протоколом дознания. Вот лейтенант Щолич будет дознавателем, а вы напишете приказ о назначении его этим дознавателем.

Щолич блеснул в меня глазами исподлобья и только обреченно кивнул.

— Почему именно Щолич? — спросил начальник полигона.

— Потому что его тогда на артиллерийской позиции не было, — ответил я. — Он непредвзятая личность. Он в это время караулы проверял.

— И каковы версии? — устало пыхнул трубкой начальник полигона.

— Диверсия! — воскликнул инженер. — Враг не хочет, чтобы наша армия приняла на вооружение совершенное полевое орудие.

Многан поднял на инженера злой взгляд. Эта версия ему явно не нравилась.

— Заводской брак, — возразил инженеру фельдфебель Эллпе, внимательно глядевший за полигонным начальством. — Некому тут у нас диверсии производить. Из пришлых на полигоне только вы, заводские, да горцы, которые весь день плац мели, на складах пыль стряхивали и по хозяйству отдыхали.

— Как это отдыхали по хозяйству? — не понял инженер.

— А что тут непонятного? — огрызнулся Эллпе за своих временных подчиненных. — Круглое таскали, а квадратное катали. К складам с боепитанием они даже близко не подходили — те локально отгорожены колючей проволокой, как то и положено наставлением. Занимались горцы разборкой старой материальной части. Вон господин флигель-адъютант, когда еще у нас служил, подал мысль, что у нас тут за полвека столько всего разного накопилось, что можно создать неплохой музей в городе. Хотя бы при Политехническом институте, чтобы новая поросль инженеров не изобретала заново тупиковые решения. А у нас на складах место освободить. Двойная выгода. Я об этом своему городскому начальству докладную записку подавал еще зимой. В ответ приказали составить список будущих экспонатов для вывоза. А тут вчера мне горцев навязали. Ну я их и припряг к делу, с утра они только этим и занимались. Ни к новой пушке, ни к складу боепитания даже не подходили.

— Помню, у тебя обвалованная площадка была на складах, — уточнил начальник полигона. — Она сохранилась?

— Так точно. В настоящий момент пустая она, — ответил фельдфебель.

— Вот туда срочно все эти ящики с новыми гранатами и сложишь, прикрыв от дождя. Не хватало нам, чтобы еще склад боепитания на воздух взлетел вместе со всем полигоном.

— Будет исполнено, господин майор, — взял под козырек Эллпе.

— Тогда что стоишь тут? Действуй.

Когда за фельдфебелем захлопнулась дверь, майор спросил персонально меня:

— А ты, Кобчик, что думаешь об этом? Выдай-ка нам очередную свою завиральную идею, — усмехнулся он в усы, но без злобы.

— Да чтоб у меня хоть одна такая завиральная идея завелась, — с завистью выговорил лейтенант Щолич, забычаривая папиросу в пепельнице, где окурки лежали уже горкой. — Я бы уже богатым был.

— Я думаю, господа, что причина в новой взрывчатке, — выдал я свою версию. — Но тут необходимо химию смотреть. Специалист нужен узкий, а у меня только школьный курс. Но чуйка об этом верещит громко.

— Вот-вот… — всколыхнулся инженер, — наша пушка тут ни при чем.

— Контрразведка все выяснит, — наванговал Щолич.

— Извини, Кобчик, но покидать полигон до приезда представителя военной прокуратуры я тебе запрещаю, — заявил майор Многан.

— Записку-то хоть в город с вашим посыльным отправить можно? — спросил я у него, понимая, что на полигоне я застрял надолго.

— Кому записку? — спросил майор с некоторой опаской в тоне голоса.

— Точнее две записки, господин майор. Одну семье, что я тут задерживаюсь, чтоб не беспокоились понапрасну. Вторую — генерал-адъютанту Онкену, что я задерживаюсь у вас из-за состоявшегося на полигоне инцидента.

— А без этого никак? — с надеждой спросил Многан.

— Никак, — твердо ответил я. — У меня приказ генерал-адъютанта сегодня вернуться в город и предстать пред его светлые очи в правом крыле дворца. Так что либо сам я, либо депеша от меня сегодня должны быть в его канцелярии.

7

— Наливай, не жалей, — поторопил я Эллпе нравоучительной проповедью, — и гения нашего не пропусти. Нам после такого лечиться надо долго — нервные клетки не восстанавливаются. И нет ничего лучшего из лекарств, чем хорошо очищенная можжевеловая водка. — Ну, за то, что мы сегодня живы остались… Вздрогнули…

Поднял я тост и залпом опрокинул в рот содержимое граненой стопки.

— Молодец, фельдфебель, — проговорил я с набитым квашеной капустой ртом, ощущая, как тепло от выпитой водки разливается «по зебрам». — Хорошо рецепт усвоил. Можешь после войны водочный заводик открывать. Миллионером станешь. Обязательно. Лишь представь себе, сколько народа после фронта сопьется, чтобы только забыть ужасы окопной войны… Ты только заранее рецепт можжевеловки запатентуй. А то стырят, оглянуться не успеешь. И патентуй по-хитрому… просто рецепт водки, настоянной на можжевеловых шишках. Не раскрывая тонких секретов производства. Их ты сыновьям передашь.

Фельдфебель попытался было возразить, что это я ему дал такой рецепт. Но я его заткнул на полуслове.

— Твое все, Эллпе. Все твое… А мне и моего хватает… Вот возьмем и с нашим оружейным гением Шпроком, — хлопнул я по плечу конструктора, — сконструируем самозарядную винтовку. Чтобы затвор вообще не передергивать. А что? Запросто!

Взял бутылку, посмотрел на ее пустое донышко и убрал со стола.

Эллпе, понимая меня без слов, выставил на стол новую емкость с можжевеловкой.

— Генералы нас не поймут, Кобчик, — пьяненько возразил Шпрок, выковыривая из зубов застрявшее волокно бекона. — Скажут — излишний расход патронов. Не нать им такого… У них солдат-дурак и просто в чистое небо патроны жжет от страха.

Не дозрел еще инженер до автоматов, но это дело поправимое. Главное сейчас затащить его на наш «Гочкиз» и обязать контрактом по самое не могу. Он уже и сам готов к тому, что его винтовку в очередной раз не примут на вооружение. Сколько раз уже такое было… два или три… Жаловался он нам уже и на Главное имперское артиллерийское управление, и на то, что отогузский король в лице своего инспектора артиллерии уже успел ему отказать даже без испытаний новой винтовки. Королевский арсенал в Будвице его последняя надежда. Разбрасывается империя гениями, а нам на фирму они так очень даже нужны. Ну не будет боевой винтовки, зато будет классный охотничий карабин. При правильной рекламе если не озолотится, то на жизнь хватит… Главное, чтобы Гоч не возревновал коллег не по делу…

Подруга фельдфебеля, которую я так в прошлый раз и не увидел — миловидная круглолицая чернобровая светлоглазая крестьянка лет тридцати, вся такая пухленькая и округлая, приятная из себя, все крутилась вокруг нашего стола, не зная, куда еще приткнуть очередную миску с домашними разносолами. Заботливая…

— И ей налей, — кивнул я Эллпе, — пусть также за нас порадуется. Считай, мы со Шпроком второй раз родились.

— Да что вы, ваши милости, да не пью я ничего такого крепче бражки, — вяло отмахнулась от меня женщина. — Вы лучше кушайте на здоровье. А то вы сегодня все пьете и ничего не закусываете. Али не по нраву вам наша деревенская еда?

В последней фразе одно женское расстройство за невнимание к ее стряпне.

— По вкусу, милая хозяюшка, по вкусу все… И не величай меня милостью, я сам деревенский, — попытался я ее успокоить.

Еда очень даже вкусная, но в глотку не лезла… А напиться, наоборот, хотелось просто в лохмуты. Еще одной отсадки в секретной тюрьме контрразведки мне не выдержать. Особенно если меня контрики Эликой с сыном шантажировать начнут. Сразу подпишусь, что я гондурасский шпион. Путь потом они по местному глобусу Гондурас чешут до посинения.

— Ой! Да как же это… Ваша милость… Вы же королевский адъютант? — смутилась женщина.

— И что из того, бабонька? — возразил я, несколько теряя дикцию и координацию. — Война когда-нибудь закончится, демобилизуюсь и снова стану деревенским кузнецом, — покривил я душой, рисуясь, потому как нащупал уже в этом мире свой промывочный тазик на золотой россыпи технических идей. Кто ж от такого заработка добровольно отказывается?

Тут пока такой период жизни, что инженеры фонтанируют самыми разнообразными идеями. Мало того, поголовно пытаются воплотить их в металл. Часто даже за свои деньги и весьма экзотическими способами. А я таки просто знаю, что в итоге приживется. Послезнание называется. Мой выигрышный билет и мое проклятие.

Давно я так не сидел душевно в хорошей компании. Остатний раз как домой после дембеля вернулся. Из Российской еще армии…

— Черный во-о-о-орон, что ты вье-о-о-ошься… да над моею-у-у-у голово-о-о-о-о-о-ой. А ты добы-ы-ы-ычи не дождешься… Черный во-о-о-орон, я не твой, — затянул я под настроение.

— Это на каковском языке? — спросил икнувший Шпрок. — На рецкий вроде не похоже?

— На нашем… На горском… — ответил я и прекратил петь, обломался.

Вот так и прокалываются Штирлицы, блин… на буденновке и на волочащемся по мостовой парашюте. А Шпрок клятый кайфолом…

— Давай я тебя спать отведу, — встал Эллпе и заботливо взял меня за плечи. — Тебе не помешает.

После совещания майор Многан энергично закрутил многоплановую перекрестную операцию по прикрытию наших задниц. Опыт — великая вещь! Его не пропьешь и не потеряешь.

Для начала обвешковали место происшествия и по вешкам пустили красный шнур для заметности. Запретная зона, так сказать.

Потом мишенная команда разбрелась по полю и где находила хоть самый малый фрагмент злосчастной пушки, втыкала рядом с ним вешку с красной тряпкой, ничего не трогая. Пусть инженеры потом голову ломают, почему колесо от пушки улетело на двести метров. А где находился фрагмент от тел несчастных канониров, то вешка втыкалась с желтой тряпкой.

Одновременно фельдшер составлял протокол телесных повреждений погибших, а погиб весь расчет — шесть канониров и техник-испытатель с завода. Троих вообще ложками в котелки собирали. Протокол такой велся на все случаи жизни со схемой, откуда и куда летели те поражающие элементы, которые привели к смерти солдат.

После всех патологоанатомических процедур отнесли трупы погибших в ледник. Для прокурора уже. Только он мог дать команду на погребение.

Когда фельдшер ушел, на орудийном дворике поставили часового с винтовкой, чтобы гонял оттуда всех любопытных невзирая на чины.

И только потом Многан облегченно присел за стол и собственноручно обстоятельно составил донесение.

Попутно собрав все наши частные записки, отправил с этими бумагами посыльного верхами в город. С заводной лошадью. Чтобы начальство видело, что старательный начальник полигона стремился как можно быстрее до него донести плохие вести. У нас же не восток, где за плохую весть рубят голову, а за хорошую пришивают вторую.

Оставалось только дожидаться прокуратуру и высокое начальство от армейского штаба с большой торбой люлей на всех. Как же без этого? Виноват — не виноват, а наказан быть обязан. Начальству также отчитываться перед своим начальством, которое первым делом спросит о принятых мерах. Тут и пригодится генералу список уже наказанных им. А дважды за один и тот же проступок карать по уставу не положено.

И все это время несчастный лейтенант Щолич тягал к себе поодиночке свидетелей трагедии и допрашивал их под протокол, который вел начфин полигона перемазанными в чернилах пальцами. Накурили в кабинете субалтернов так, что войти туда было страшно.

Не обошла эта процедура и меня. Но что я мог сказать… услышал взрыв за спиной, увидел пролетавшее рядом колесо и упал, повалив на землю инженера… Все. И все мои меры запоздалые, пролети это колесо на метр левее… Был бы восьмым кандидатом на склейку ласт.

К ужину стопка отчетных бумаг превысила объем трех толстых папок. Вот теперь для прокуратуры имеется масса развлечений — они же полезные занятия, тонко направленные на выявление производства бракованных снарядов на патронном заводе. Это если не сказать большего… Думаю, контрики за это дело охотно ухватятся и трясти патронный завод будут как грушу, с энтузиазмом, достойным лучшего применения. Благо для всех нас, представителя этого завода на полигоне не было, и возразить по существу дела по горячим следам он ничего не может.

Ах да… К обвалованной площадке, куда сволокли эти новомодные унитарные гранаты, снаряженные экразитом, также поставили часового, чтобы тот никого к этим ящикам не подпускал. С приказом стрелять в каждого, кто подойдет без представителя военной прокуратуры. Рулил внештатными постами взводный унтер — подчиненный Щолича, исполнявший в тот день должность начальника караула.

И все, делать больше было нечего, разве что занять чему-либо личный состав, чтобы не болтался без дела по полигону. Но на это у них непосредственные командиры есть.

Ну а мы в домике складского фельдфебеля водочкой сели оттягиваться, иначе вообще с ума сойти можно. Мы — это я, конструктор Шпрок и Эллпе как принимающая сторона.

Совсем забыл. Перед пьянкой еще одно мероприятие образовалось с моим участием. Заводские перцы не успокоились, лукаво учтя, что прямого запрета на продолжение испытаний не было объявлено (но вроде как всеми такое понималось по умолчанию), после обеда шестеркой стирхов погнали от складов на вторую артиллерийскую позицию передельную полковую пушку.

Оставшийся полигонный расчет вез орудие с великой неохотой. Как на казнь. И мне стало жалко солдатиков. С таким настроением без ЧП обычно не обходится. А оно нам надо?

Я на плацу заступил им дорогу и, качнув аксельбантом, поднял правую руку.

— Расчет, стой!

— В чем дело, фельдфебель? — наехал на меня инженер с завода, слезая с передка.

— Сколько весит эта пушка? — спросил я его.

— Тысяча двести килограмм без зарядного ящика. Вы это к чему?

Его вопрос я пропустил мимо ушей. Вместо ответа, мило улыбаясь, приказал:

— Даю вводную. Враг нанес шрапнельный удар. Убит весь расчет и все животные. Задачу поддержать войска в наступлении огнем и колесами никто не отменял. Запасной расчет, составленный из представителей завода, должен выкатить орудие на позицию вручную. Приступать!

— Как это? — оторопел инженер, проглядывая маршрут через плац на артпозиции полигона. Где-то метров восемьсот туда тащить пушку как минимум.

— Каком кверху! — ответил я. — Это война! Не поддержите сейчас пехоту — она вся поляжет, охреневая в атаке, и виноват в этом будет артиллерийский командир, не подавивший вовремя пулеметные гнезда. В данном случае это вы, не выполнивший боевой приказ. А что бывает на фронте с теми, кто не выполнил приказа? Знаете? Их расстреливают перед строем.

Довольные канониры, пока инженер со мной препирался, успели в рекордный срок выпрячь стирхов и погнали их в сторону конюшни.

Инженер обернулся.

Солдат нет.

Тягловых животных нет.

Одни заводские переминаются около у пушки.

— Выполнять! — приказал я. — Или я составлю рапорт о том, что вы сорвали важнейший элемент испытаний новой техники на ее годность работать на переднем крае.

И щелкнул крышкой подаренных мне Вахрумкой золотых часов, засекая время.

Глядя, как заводские рабочие с натугой корячатся, пытаясь сдвинуть пушку с места, я только покрикивал на них:

— Что? Лямки не предусмотрены? И даже креплений для лямок нет? Тогда ручками, ручками… Пробуйте, каков на вкус солдатский хлеб. И не жалуйтесь, потому как сами такое угрёбище сделали, что не можете с ним выполнить примитивного боевого задания… Вчетвером лафет приподнимите, а остальным колеса крутить… Господин инженер, а вам особое приглашение требуется? Впрягайтесь! Это же ваше детище! И не лапайте его, как любимую женщину, а толкайте…

Вышедший на шум из штабной избы майор Многан, выяснив, в чем дело, сказал только две фразы:

— Продолжайте, флигель-адъютант. Правильное начинание.

И подмигнул мне озорно, но так, чтобы не увидел инженер.

А у меня в голове щелкнуло, как в старом арифмометре со звоночком, и поплыли перед глазами формуляры технического задания для полковой пушки.

Так как миномет по мнимому треугольнику сделать совсем несложно, но практически невозможно при нынешних технологиях изготовить для него сами мины, то полковушка должна иметь короткий ствол и большой угол возвышения, чтобы стрелять и как пушка, и как мортира, что очень важно именно в состоянии позиционного тупика. Главная ее цель не борьба с батареями противника, а уничтожение укрытий живой силы, ДОТов, ДЗОТов, наблюдательных пунктов, блиндажей и пулеметных гнезд. Так что трех-четырех километров дальности выстрела за глаза. И на таких дистанциях вполне можно оставить старый механический прицел как более стойкий к внешним воздействиям агрессивной среды фронта. А то вообще винтовочный предусмотреть для прямой наводки.

При этом, как уже сделано было на опытовой четырехдюймовой гаубице, учесть возможность как стрельбы унитарными патронами, так и раздельно-гильзовое заряжание. Унитарами, совместимыми со снарядами дивизионной трехдюймовки, стрелять по-пушечному, а раздельным зарядом — по-мортирному манеру.

А вот вес пушки не должен превышать возможности расчета катать ее руками по лунному пейзажу переднего края. Как выражаются сами артиллеристы, «пешим по конному». При массе грубо в полтонны уже все равно, что привычный однобрусовый будет лафет, что революционный раздвижной. Тем более что танков у противника не предвидится даже в проекте, так что отсутствие быстрого наведения на большой горизонтальный градус не фатально.

Заводские перцы все же докатили на морально-волевых усилиях пушку до артиллерийского дворика и упали на бруствер перекурить.

— Так… — сказал я ехидно, щелкнув крышкой часов. — Непорядок… Очень и очень медленно. Враг вас ждать не будет, господа. Почто расселись?

Непонимающие глаза впились в меня с неодобрением. Под мышками ткань спецовок потемнела, из-под их мокрых шевелюр по вискам тек пот.

— Чем стрелять будете?

— Так… это… зарядный ящик есть… — промямлили мне в ответ.

— Где есть? Не вижу, — демонстративно оглядел я артиллерийский дворик.

— Тама… на плацу… — ответили мне лениво.

— И что он там делает?

В глаза рабочих стало возвращаться осмысленное выражение.

— Вот-вот… — сказал я, видя, что до них стало что-то доходить. — Бегом!

Только инженер остался на бруствере, выпуская сизый дым в чистое небо.

— Нельзя так издеваться над людьми, — заявил он мне осуждающе.

— Значит, по-вашему выходит, что солдаты империи, слуги императора — не люди? — переспросил я его.

— Я этого не говорил… — буркнул он, втыкая бычок в бруствер.

— Но подразумевали, раз сделали такое тяжелое орудие. Не соответствующее заявленным задачам его использования.

— Чем кончилось учение? — участливо спросил незаметно подошедший к нам на позицию майор Многан.

Из-за его спины любопытствовал лейтенант Щолич.

— Ничем, господин майор, — ответил я начальнику полигона. — Осмелюсь доложить, что полковая передельная пушка нового образца испытания не прошла.

— Да мы же из нее ни разу еще не выстрелили! — возмущенно вскочил на ноги инженер.

— Вот именно, — ответил я ему. — А должны были открыть огонь еще пятнадцать минут назад. Так что возвращайтесь на завод. Новое техническое задание на полковую пушку вы получите обычным порядком. И помните, ваш главный враг — вес пушки. Снизить его вдвое без потерь прочности ваша задача. На то вас, инженеров, считать учили.

И повернувшись к Многану, заявил:

— Господин майор, вам не кажется, что настало время обеспечить заводы кадрами военных представителей, хотя бы из увечных офицеров по ранениям не пригодных к службе в строю, но имеющих опыт современной войны?

А только потом уже была пьянка. И кажется, не у нас одних.

8

Утром побудку на полигоне устроил не горнист, а рев и паровозные свистки тяжелых паровых тягачей. Это вместо прокуратуры неспешным ходом прибыли на полигон три больших рутьера и притащили на буксире пару модернизированных длинных шестидюймовок. И прицеп со снарядами к ним.

Выглядели эти пушки несколько архаично на своих высоких клепаных лафетах с узкими спицованными колесами. Толстый ствол не менее тридцати калибров длиной имел форму узкой бутылки. Никакой защиты расчета не предусмотрено. Зачем, если они стреляют с расстояния, куда даже шальные пули не долетают.

На прицепе, прямо на ящиках со снарядами притулились, опершись на борта, два десятка невыспавшихся армейских канониров. Бедные солдатики небось все ягодицы о жесткие ящики себе отбили, пока двадцать километров к нам шкандыбали по ухабам. Ночью.

Офицеры занимали мягкие места в открытых кабинах тягачей, рядом с механиками.

Все это выкатилось на полигонный плац, встало в аккуратный рядок, и рутьеры совсем по-паровозному дружно выпустили последний пар, как бы с облегчением обозначив: все, конец пути.

— Вот только вас мне тут и не хватало, — со злобой выговорил наспех одетый Многан командовавшему всей этой паровой ордой капитану. — Очень уж вы не вовремя приехали, братцы.

— Господин майор, — возразил ему огромный, похожий на гризли командир прибывшей команды, — у меня предписание. Согласно ему я и явился всего лишь на час раньше указанного срока. Для этого мы всю ночь катались по вашему проселку. И до города добраться надо было по железке. Пока разгрузились на вокзале, пока пары развели, доехали… Скорость-то у нас не больше пешехода. В каждой пушке двести пудов, между прочим.

— Ладно… — примирительно сказал Многан. — Пока прокурор не приехал, пошли чаю глотнем и дадим команду на размещение ваших орлов и постановку их на довольствие.

И они скрылись в штабной избе, хлопнув дверью.

А я, несмотря на похмелье, с интересом рассматривал рутьеры — эти паровозы проселочных дорог. Было в них что-то такое… Завораживающее. Романтичное. Как и в самих паровозах. Чего никогда не ощущалось даже от самого красивого автомобиля с двигателем внутреннего сгорания.

— Вы будете Савва Кобчик? — спросил меня офицер, застегнутый в черную кожанку без знаков различия. Раньше хоть ворот с петлицами из таких курток выпирал, а сейчас при новом полевом обмундировании погон под кожей не видно. Только кортик из-под полы кожана болтается.

— Так точно, — согласился я. — С кем имею честь?

— Лейтенант лейб-гвардейского дивизиона артиллерии особого могущества Атон Безбах. Командирован его величеством на должность заместителя командира по артиллерийской части бронепоезда «Княгиня Милолюда». Вот мои бумаги.

Лейтенант был явно с отогузской кровью. Крепок. Невысок. Черняв. Кареглаз. На огемца он совсем не похож. Полагаю, больше на местных смахивал.

— И как будем делить командование, лейтенант? — спросил я его, рассматривая документы.

Вопрос с подчиненностью в моем положении очень серьезный, так как гвардейский лейтенант приравнивается к армейскому капитану и может при желании качать права о старшинстве чинов. Тогда коту под хвост вся служба… если не хуже. Вместе с котом в кобылью щель.

— Вы руководите боем и показываете мне, куда стрелять, я рассчитываю и стреляю, — ответил он. — На разницу в чинах его величество особо рекомендовал не смотреть. И не чиниться с вами. Командир — вы. Я подчиненный.

— Рецкий язык знаете?

— Так… пару фраз… и те неприличные, — смущенно улыбнулся он.

— А у нас один броневагон рецкими горными канонирами будет оснащен. Такие вот пироги, господин лейтенант. И не изменить этого — большая политика вмешалась.

— Засада, — покачал он головой. — А у вас как с рецким?

— Хорошо у меня с рецким. Я сам рецкий горец с горы Бадон, — улыбнулся я его непониманию. — У нас там не все радикальные блондины, бывают и такие, как я. — И резко поменял тему: — Вот что я подумал, лейтенант… Горцев поставим на знакомые им трехдюймовые системы, а вот на броневагон с четырехдюймовыми гаубицами набирайте экипаж сами. Справитесь?

— Куда я денусь, господин флигель-адъютант? — улыбнулся он. — Можно отбирать из госпиталей? Или только с маршевых лагерей?

Вот так вот… когда ко мне хотят проявить уважение, то кличут адъютантом, намекая на то, что это звание придворное. А когда хотят поставить на место, то тычут в лицо фельдфебельством. Вот она двойственность моего статуса. Во всей красе.

— Можно… Из госпиталей даже предпочтительней, так как люди там пороха уже понюхали. Нам это важно. Стрелять по нам будут больше, чем по пехоте в окопах. И еще… чтобы не чиниться… называйте меня вне строя и в боевой обстановке коротко: «командир». А когда наедине или вне службы, то просто Савва.

— Тогда я для вас — Атон, — протянул он правую ладонь. — Мы почти ровесники.

И мы крепко пожали друг другу руки.

Вроде сработаемся. Ладонь у него сухая, крепкая, пожатие без дурацких нажимов, типа «я все равно сильней тебя буду».

— Разрешите курить, командир? — и улыбается, засранец.

— Курите, — разрешил я, игнорируя подколку. — Только отойдем в курилку. Не будем подавать солдатам плохой пример.

Не успел Безбах раскурить свою большую трубку, как за нашими спинами раздался знакомый голос, но с незнакомыми просительными интонациями:

— Господа, можно к вам присоединиться?

— Не занято, — ответил лейтенант, окутываясь медовым дымом с приятными оттенками запаха сушеного чернослива.

Заводской инженер зашел в курилку, сел на противоположную от нас лавку, вынул папиросу, постучал ею по портсигару, но закуривать не стал. Повел дозволенные речи.

— Господин флигель-адъютант, — обратился он ко мне, — я тут подумал над тем, что вы вчера говорили… и вот что мне пришло в голову. На заводе есть немного недоделанная горная гаубица, от которой отказалась армия только потому, что ее люлька непригодна для вьючки. Но вам же не требуется это орудие разбирать и вьючить. Вам надо его руками катать по полю. Соответственно неразъемное орудие будет крепче, и вес его будет меньше. Там, правда, четыре дюйма калибр, но уменьшить его до трех несложно.

— А сколько весит эта гаубица? — спросил я.

— Чуть больше тонны. Но если ее не делать разборной, то масса существенно уменьшится. Да и трехдюймовый короткий ствол будет легче. А вот с передельной пушкой я не знаю, что и делать. Задание-то дано — надо выполнять. А бронзовый ствол по-всякому тяжелее. К тому же он намного толще стального.

— Это та бронзовая трехдюймовка, которую восемь лет назад сняли с вооружения? — спросил лейтенант и, не дожидаясь ответа, задал второй вопрос: — Тумбовые лафеты склепать на нее можете?

— Ни разу не проблема, — с готовностью откликнулся инженер. — Что-то по типу морского лафета?

— Именно, — согласился лейтенант. — Казематного типа. Нам на бронепоезде вес не так критичен, как для пехоты.

— Позвольте, лейтенант, но на «Княгиню Милолюду» орудия уже отобраны, — возразил я.

— Там в проекте, командир, как я посмотрел, не хватает погонного и ретирадного орудий. Именно коротких, чтоб много места не занимали в броневагоне. Плюс… это же не последний бронепоезд в имперской армии. Так что вы, Кобчик, родоначальник нового вида войск. Гордитесь. К тому же у нас и шпальный эрзац, можно им довооружить вместо полевых орудий с колесами. Сколько места освободится. У-у-у…

— Вы меня просто спасаете, господа офицеры, — приложил руки к груди инженер, сияя от счастья.

«Ну да, — подумалось мне, — ночь без сна проворочался, прикинул к носу, каких люлей ему выпишут на работе за провал испытаний, и пришел мириться».

— Уговорили, — усмехнулся я. — В отчет я добавлю, что с переделками ваша пушка годна для вооружения эрзац-бронепоездов казематного типа, для противоштурмовых казематов фортов и крепостей, но не пригодна в качестве полкового орудия переднего края. Вас так устроит?

— Большое спасибо! — рассыпался в благодарностях инженер. — Вы меня спасаете.

— Баллистика этих стволов вам известна? — спросил я лейтенанта.

— Она всем известна. Эту пушку до сих пор в юнкерском училище изучают, — ответил он. — А вы, командир, не пушкарь?

— Нет, лейтенант. Я техник.

— Понятно… — протянул Безбах.

Что ему там понятно, я так и не узнал. Инженер перебил.

— Вы приезжайте к нам на завод, — пригласил он. — Там на месте все виднее. И покажем и расскажем… Все наши возможности. И сделаем все как вам нужно.

— Обязательно приедем. Не сомневайтесь, — ответил за меня лейтенант. — Пишите адрес…

И тут на плацу нарисовались прокурорские… числом две тушки… на велосипедах. Совершив круг почета вокруг тягачей с шестидюймовками, они подкатили к штабному домику и спешились возле крыльца. Прислонили своих педальных коней к стене, сняли плащ-накидки и стали видны их светло-зеленые обшлага мундиров.

Как я их сразу исчислил? А!

Вéлики смешные… переднее колесо больше заднего, не намного, но все же… и передача с педалей ременная. Переднее колесо крепится на прямой вилке. Винтаж!

И тут меня как торкнуло, что на механические многоствольные пулеметы в бронепоезде можно поставить велосипедный привод педальный для ног, вместо того чтобы рукой крутить ручку вращения стволов. Рукой лучше крутить маховик горизонтального наведения. Цепной, конечно, привод… надежный… не это ременное уёжище. Хотя тут и станки на заводах на ременных приводах пока все.

— Пошли, лейтенант, пива выпьем, — предложил я, страдая от похмелья.

— А где?

— Недалеко. В гаштете.

— Так в это время еще не подают, — округлил он глаза.

— Смотря кому, — ухмыльнулся я.

Мне за собственноручно изготовленный бесплатный самовар в этом гаштете наливать будут, даже если я содержателя ночью разбужу, с бабы сняв.

И мы дружно потопали в полигонный чипок.

— Так, господа, я настаиваю, что прежде чем мы начнем разбирательство с трагическим происшествием на полигоне, сопряженным со многими аспектами военной тайны, то со всех… — усилил я голос некоторым нажимом. — Я повторяю, со всех требуется взять подписку о неразглашении.

— Что вы себе позволяете, фельдфебель? — с гневом воскликнул старший прокурорский чин.

— Позволяю, советник, — твердо ответил я. — И не как гвардии старший фельдфебель. Но как флигель-адъютант его величества. Так что считайте, что это требование вам дано именем короля.

— Да… но как же?… А если будет суд? — слегка сократился прокурорский в своих амбициях.

— Тогда и с судей будет взята подписка о неразглашении, а само судопроизводство будет проходить в закрытом режиме, — выдал я. — Лучше для всех будет, чтобы такое судебное заседание состоялось как выездное, здесь же, на полигоне. Так легче будет всем сохранить военную тайну. И провести перед судьями следственный эксперимент прямо на месте.

— А честного слова дворянина разве уже недостаточно? — не отставал в своих амбициях от старшего товарища младший прокурорский чин.

— Подписка и есть честное слово, только задокументированное, — во я выдал! — Вы как юрист должны это понимать лучше меня. Или вы желаете поделиться предметом сегодняшнего разбора с кем-то сторонним? — Я посмотрел ему в глаза и добавил: — О том, что здесь будет раскрыто, никому нельзя сообщать, даже жене в постели.

— Это вы зимой держали голодовку? — вдруг спросил меня старший прокурорский.

— Я, — не стал запираться.

— Тогда я умываю руки, — сообщил старший прокурорский. — И отдаю данное дело на правосудие короля.

И развел руками.

— Вам и книги в руки, — примирительно высказался я. — Но осмелюсь дать один совет. Так как дело это в перспективе громкое и очень влиятельные люди попробуют надавить на правосудие, то составляйте документы с большей, чем обычно, тщательностью. И с полным соблюдением процессуальных процедур. Ловить вас будут «крючки» за запятые…

— В таком случае, господин майор, — повернулся советник юстиции к начальнику полигона. — Я требую выделить мне караул из солдат, которых не было в тот день на полигоне. И обеспечить меня двумя писарями одновременно.

— Зачем двумя? — удивился Многан.

— Караул будет отделять уже допрошенных от ожидающих, чтобы те не могли им сообщить задаваемые вопросы, и не даст им общаться до конца процедуры снятия первичного допроса. А два писаря будут вести одновременно два протокола независимо друг от друга.

— Никогда не было так сложно… — пробормотал майор.

— Тут дело не столько в том, что погибли канониры, сколько в том, как верно заметил господин флигель-адъютант, что сейчас вокруг военного ведомства крутятся самые разнообразные лоббисты производителей взрывчатых веществ, — прокурорский вынул клетчатый платок и вытер выступивший на лбу пот. — И юристы у них на службе еще те волки.

— Вот поэтому я и настаивал на подписке, — улыбнулся я.

Старший прокурорский мне понятливо кивнул.

— Может, просто задвинуть эту взрывчатку в архив вообще как опасную? — предложил Многан.

— А что мы имеем вместо нее? — возразил я. — Только порох, черный и бездымный. Еще аммонал. Но все это не бризантные, а фугасные взрывчатые вещества. А в разрывной гранате нужна именно бризантная взрывчатая масса. Не окажемся ли потом именно мы виноватыми в том, что могли приблизить победу, а по косности своей отказались от правильного рецепта?

Многан только молитвенно поднял глаза к потолку.

В дверь постучали. Всунулся на полкорпуса унтер-начфин и доложил:

— Там эта… господин майор… с патронного завода приехали… ругаются грязно.

— Давай его сюда, — прорычал Многан.

— Их двое, господин майор.

— Обоих и гони сюда, — приказал начальник полигона, повысив голос.

Дверь моментом закрылась.

— Ну так мы пришли к соглашению по подписке о неразглашении?… — спросил я. — Простите за невольный каламбур.

— Пришли, — подтвердил старший прокурорский и приказал своему коллеге: — Иди к писарям — готовь формуляры на всех.

И повернулся ко мне:

— Но все же… мне кажется, что вы там у себя во Дворце все страшные перестраховщики, — констатировал прокурорский.

— Лучше перебдеть, чем недобдеть, — усмехнулся я.

9

На дачу показаний я так и остался в кабинете Многана, чтобы быть первым, пока не успела образоваться очередь из жаждущих быстрее покончить со всеми этими формальностями.

«Отстрелялся» я под протокол по-быстрому и ушел на свое старое место в избе Эллпе разбирать почту. Вот-вот, именно почту, которая пришла в мой адрес на полигон, пока я время на прокурорских тратил.

Расписался я военному почтальону из штаба за полдюжины больших пакетов и в благодарность приказал именем короля его задержать на полигоне до конца расследования. Во избежание, как говорится… Не одному же мне страдать?

Аккуратно разложил пакеты на столе и за неимением бумажного ножа вскрыл их наградным кортиком.

Итак, кому я оказался нужен на этот раз?

Императорский комитет по изобретениям отказался считать изобретением мой брезентовый ранец, потому как налицо простая замена материала уже известного образца, давно принятого на вооружение. Действительно, прав был поверенный, долго они там все рассматривают. Я уже и думать про этот ранец забыл, столько всего за это время случилось. Но в утешение комитет прислал мне красивое авторское свидетельство на рационализаторское предложение. А брезентовый ранец признал годным как мобилизационный вариант амуниции в условиях ограниченности ресурсов.

Даже чек за рацуху прислал мне на дюжину золотых кройцеров. В том же пакете. И то хлеб… Два моих месячных оклада жалованья как-никак…

С сидором вышло хуже. Если перевести с канцелярита на человеческий язык, то меня покрыли позором и нехорошими словами за то, что я превращаю армию в балаган хора блатных и нищих. Пытаюсь позорить имперских солдат неподобающим видом. Пристыдили, в общем…

Ладно, посмотрим, что вы, господа, скажете, если война продлится еще годика два-три… Когда не с кого станет шкуры драть… А конопля она сама растет по всей территории империи.

Та же участь постигла и укороченный штык, совмещенный с ножницами для резки проволоки, по типу калашниковского. Признали за оригинальное изобретение, но на вооружение ставить отказались. Слишком сложен он оказался, да и дорог в изготовлении. К тому же короток и непонятен по тактическому применению, по мнению военных экспертов.

Премию дали поощрительную… путевку по ленинским местам в Сибирь…

Шучу…

Десять золотых как с куста.

И красивое авторское свидетельство на изобретение.

Вот Y-образную ременно-плечевую систему поддержки носимой амуниции для солдат в полевой униформе одобрили. Засчитали за новое изобретение. Приняли на вооружение. И премия составила аж… двадцать пять золотых, как за идею железнодорожных пушек.

М-дя… не шибко император разбежался обогащать своих изобретателей. Держит, как нужных поэтов, в полуголодном тонусе… А ведь патенты эти ушли в собственность государства. Навсегда.

А главное, совершенно не понять, по каким критериям эти премии распределяются.

За революционный метод штамповки штыковых лопат вместо ковки, что экономит кучу времени и рабочей силы, — двадцать пять золотых, а за «стоячий» кульман, он же «инженерный центр» с двумя подвижными рейсшинами на шарнирной штанге, объединенными с транспортиром — сто! Хотя все части такого кульмана, разве что кроме самой металлической стойки и плоских шарниров, давно всем известны, просто раньше никто не догадался соединить все в единое целое.

А вот малую пехотную лопатку, оказывается, запатентовали до меня… Некто Крондель, унтер-офицер 10-го пехотного полка с Западного фронта, сподобился это сделать еще осенью, когда мы укрепрайон с Вахрумкой инспектировали под холодным косым дождичком.

Не жалко.

Не стоит даже пытаться в одно рыло впихнуть невпихуемое.

Главное, что на вооружение ее поставили и включили в перечень обязательной амуниции пехотинца.

Еще получил семьдесят золотых премии за изобретение отбойного молотка, работающего от пневматического компрессора, нагнетаемого паровым локомобилем. В авторском листе изобретателями значились Вахрумка, Дубчик и Кобчик в равных долях. Вот как мое письмо выстрелило. Я на такое даже не рассчитывал, когда Вахрумке в горы отписал свои мысли по поводу ускорения прокладки тоннелей. Видать, дельный инженер этот Дубчик. У Вахрумки, как я понял, не особо-то и свободного времени много при руководстве такой неординарной стройкой, что каждый день требует революционных решений. Да и строитель он, а не механик.

Откровенно говоря, не ожидал я ничего такого. Моя-то была только идея, одолженная памятью из послезнания. И все. Однако премию они честно поделили на троих.

Надо будет тут на заводе в Будвице по их чертежам создать пневматический молоток по той же схеме — заклепки на броне забивать в раскаленном виде. Всех изменений только что разовый режим удара обеспечить при нажиме да головку ударную другой формы… Бронепоезд от этого станет только крепче.

И самая для меня неожиданность состояла в том, что приняли на вооружение буксируемую трехдюймовую зенитку на четырехколесной тележке. Настолько быстро, что опытовую партию уже построили на имперском арсенале и испытывают ее прямо сейчас. Отзывы положительные.

Как говорится, кто, кроме самого бомбометателя, реально, а главное вовремя осознает, как с ним нужно бороться? Дирижабли тут пытаются строить все участники конфликта. Кроме Винетии разве что.

Патент выписан на Кобчика и Плотто. Судя по проработанности чертежей, каплей очень серьезно вложился в мой карандашный эскиз, который я как курка лапой накорябал ему в госпитале. Так что тут все по-честному… как и премия. На мою долю выпало сто двадцать пять золотых.

И еще два чека по двадцать золотых я получил единолично за деревянные эрзац-лафеты для полевых пушек, предназначенные для зенитной стрельбы. С настоятельным требованием в кратчайшие сроки написать наставление по их применению для пехотных частей.

Итого я стал богаче на четыреста семь золотых кройцеров. Нехило. Можно целый год из «Круазанского приюта» не вылезать, и еще останется. Как говаривал небезызвестный студент Раскольников, «пять старушек — цельный рупь». Однако… гражданская продукция намного выгодней по деньгам получается. На порядок.

Что там у меня было на очереди? Пояс для женских чулок, чтобы жене кровоток на ногах подвязками не передавливать. Вот не хрен уродовать такую красоту.

И эти… как их… быстрые термобигуди, которые бабы русские просто в кастрюле кипятили. Причем выпускать можно разные типоразмеры по диаметру. Есть ли тут парафин — не знаю, но его можно заменить воском, только где брать для корпусов пластик? В крайнем случае полиэтилен или полистирол. То, что быстро нагревается и быстро остывает, при этом не обжигая. Вопрос…

Вот ни фига не пойму, почему все белые бабы хотят быть кудрявыми?

А негритянки в Америке, так те, наоборот, бешеные бабки тратят на распрямление волос…

Баб понять невозможно, я это уже давно осознал. А вот их стремление быть хоть чуть-чуть красивее соседки эксплуатировать можно и нужно. Перевести, так сказать, стрелку на рельсы собственного обогащения.

Война не вечно продлится. А бабы вечны. К тому же после войны резко обострится брачная конкуренция. Мужичков-то повыбьют в окопах. Да и малолетки за это время подрастут да заневестятся.

Собрал чеки в бумажник, а грамоты, чертежи и письма запихал в свой старый чемодан, что завалялся тут на бывшей моей квартире.

И пошел искать Щолича.

— Мне бы протоколы испытаний деревянных станков зенитных посмотреть, не поспособствуешь? — спросил я, когда нашел его в конюшне, где он себе лошадь седлал.

— Зачем они тебе? — спросил он вместо ответа.

И спросил, я бы сказал, с некоторым подозрением.

Я не стал рубаху рвать и пуп царапать, что зенитные станки — мое изобретение, а просто показал лейтенанту письмо из генштаба на мое имя с требованием написать наставление по их использованию в войсках.

— Вот всегда так… — разочарованно протянул лейтенант.

— Что всегда?

— Одним все, другим ничего, — взял он коня под уздцы и стал выводить из конюшни.

— Не понял тебя. Объяснись, — крикнул я ему в спину.

— Такое наставление у меня почти готово. Сам писал в инициативном порядке. Остались только чертежи и иллюстрации, — обернулся он в дверях.

Тогда, выйдя за ним на солнышко, я достал из планшетки и показал ему оба авторских свидетельства на эти дровяные лафеты.

— Все равно оно ко мне попадет на редактуру, прежде чем его утвердят, — пояснил свою позицию. — Предлагаю тебе соавторство. Ну и чертежи все с меня.

Я протянул ему руку.

Лейтенант подумал и пожал ее.

— Что мне в тебе нравится, Савва, что ты как курица, — сказал он, взлетев в седло.

— Это комплимент или повод для драки? — включил я обидчивого горца.

— Каждая тварь только под себя гребет, одна курица от себя, — улыбнулся он. — Не каждый, имея на руках такой приказ, славой поделится.

— На вопрос ответишь?

— Смотря на какой… — Щолич натянул повод и левой рукой охлопал конскую шею. — Ну… не балуй.

— Зачем ты писал это наставление? В обязанности полигонного субалтерна это не входит.

— Честно? — Лейтенант пристально посмотрел на меня с высоты лошадиной спины.

— Только честно.

— В Академию Генштаба поступать хочу, — признался Щолич. — А авторство наставлений дает существенное преимущество при зачислении перед остальными кандидатами. При прочих равных, конечно… Ну, бывай, я поехал караульных проверять.

На обеде в столовой оказался я по соседству с представителем патронного завода. Вид тот имел вздрюченный. Ел плохо.

— Что? Прокурорские аппетит отбили? — участливо спросил я его.

В ответ он только рукой махнул с досадой:

— Не то слово.

— Сам-то ты понимаешь, что произошло? — спросил я его. — А то мы все тут в полных непонятках ходим. А семи человек уже как не было.

— Сами виноваты, — буркнул он. — Меня надо было дождаться. А не заниматься самодеятельностью.

— Ты и в окопы будешь к каждой пушке приставлен? — поднял я бровь. — Если твои снаряды для своих же солдат оказались страшнее, чем для вражеских, то кто их на вооружение поставит? — И покачал головой осуждающе.

— Неизвестно еще, кто виноват во всем. Технику безопасности пока никто не отменял. Особенно при испытаниях… — набычился на меня представитель военно-промышленного комплекса.

— Ага… Понятно… — произнес я на автомате, хотя мне ничего понятно не было. — Только вот такое дело, милчеловек, у империи нет дипломированных инженеров во фронтовых канонирах. Есть наспех обученные вчерашние крестьяне из тех, что поздоровее. Именно таких в заряжающие и отбирают — снаряды таскать. Хотя взрывчатка у вас мощная, не могу не отметить. Мимо меня колесо от пушки пролетело — еле разошлись на встречных курсах. А ведь я стоял в ста пятидесяти метрах от орудийного дворика.

— Не может такого быть от взрыва одного трехдюймового снаряда, — возразил мне он.

— Ты инженер, ты и считай, сколько нужно снарядов разом взорвать, чтобы тяжелое колесо нашли за две сотни метров.

— Ящик, — устало выговорил он. — Ящик снарядов, взорвавшийся разом. Не меньше. Я это и прокурору объяснил. Даже по уставу нельзя располагать снаряды в ящиках рядом с пушкой, в том числе и те, которые черным порохом снаряжены. Для того и подносчик в расчете предназначен, а часто и не один, чтобы с унитарами в руках бегать от снарядного погреба к замковому бомбардиру. Так что нарушение техники безопасности тут налицо. И ничего больше.

— А взрывчатка ваша абсолютно безопасна и тут совсем ни при чем? — добавил я ехидцы в голос. — Все равно же до правды дознаются. Не здесь, так на заводе. Я не прокурор. Мне виновных искать не надо. Мне королю доложить требуется все как есть. Без искажений.

Инженер мазнул взглядом по моему аксельбанту, украшенному королевским вензелем.

— Вы адъютант короля?

— Флигель-адъютант, — поправил я его и представился: — Савва Кобчик.

— Поло Помахас. Инженер. Доктор химии. Заместитель руководителя лаборатории новых материалов патронного завода, — в свою очередь представился он. — Единственно, что могло случиться по вине завода, по моему умозрительному мнению, так это только брак при лакировке внутренней поверхности чугунной стенки снаряда. Вы понимаете в химии?

— В пределах средней школы, — ответил я.

— Так вот, — пояснил он. — Экразит при соприкосновении с металлом образует соли. Вот эти-то соли спонтанно взрывоопасны. Очень опасны. Достаточно легкого удара, и все… Здравствуйте, ушедшие боги. Поэтому, прежде чем запихивать экразит в снаряд, его внутреннюю поверхность лакируют. Изоляция надежная, разве что какой-то кусок стенки кисточка обошла.

И тут я понял, что ухватил за хвост дельную мысль. Точнее, несколько невнятные воспоминания школьной юности о дельной мысли. И мне требовались уточнения.

— Как называется по-научному этот ваш экразит, который создает такие соли? Насколько я понял, экразит — это торговая марка.

— Тринитрофенол. Раньше он применялся как желтый краситель для пряжи.

Здравствуй, оппа, Новый год. Да я тут, оказывается, ходил в обнимку с мелинитом, или, как он больше для русских людей известен, шимозой, при этом ни сном ни духом… Вот-вот… «На меня надвигается в небесах майский жук. Фиг с ним, пусть надвигается, я на бомбе сижу…» А мужики-то и не знали… И мне стало немного не по себе.

Помню, с дедом как-то разбирали Цусиму (мы с ним регулярно играли в такие интеллектуальные игры по военной истории, когда я учился в школе). И я запомнил, что японцы сами часто на этой шимозе подрывались, пока не изобрели дети Аматерасу нормальной изоляции этой взрывчатки от снаряда.

— Со всеми металлами экразит ведет себя так? — задал я наводящий вопрос.

— Со всеми, кроме олова, но из олова снаряд не сделать, — подтвердил инженер мои подозрения.

— Что делать будем с остальными снарядами этой партии? — задал я новый вопрос, меняя тему, но оставляя зарубку на памяти.

— Взрывать. Однозначно, — убежденно заявил инженер. — Мало ли там еще один бракованный снаряд попадется…

«Угу… — подумал я. — И концы в воду… Нет, дорогой, я саперов вызову из города. Опытных в разминировании». Но спросил другое:

— А с метилбензолом вы работали?

— Нет. Толку от него мало в нашем деле. Да и не получить его в таких количествах, сколько армии нужно, из сосновой живицы.

— Тринитротолуол из метилбензола химики уже производят? — спросил я наугад.

— Давно уже, лет двадцать, — подтвердил он мои предположения. — Но только и хватает его разве что на небольшую добавку в аммонал, которым заменили на горнопроходческих работах опасный динамит и малоэффективный черный порох. А больше он никому не нужен, — отмахнулся от меня инженер.

Бляха-муха, тут, оказывается, еще и тол есть. Или тротил, как чаще называли его в нашем мире. Любую взрывчатку у нас меряют в тротиловом эквиваленте, в том числе и пресловутый ядрён-батон.

Прямо как в старом анекдоте, когда грузин спрашивает девушку:

— У тебя грудь есть?

— Есть — отвечает та гордо.

— Почему не носишь?

Надо будет маркграфу отписать, куда они девают толуол, выделяющийся при переработке нефти? Еще он вроде при коксовании угля получается как составная часть коксового газа. Это вам не живицу в лесу детскими ручками собирать. Тут объемы вырисовываются совсем другие.

— Так что мне сказать королю? — спросил я.

На что получил убежденный ответ фанатика своего дела:

— Передайте его величеству, что произошел несчастный случай из-за нестойкости нового взрывчатого вещества. Надо нам и дальше усердно работать над его изоляцией от металлов. Потому как мы можем много и дешево вырабатывать тринитрофенол в промышленных масштабах, что даст нашей армии огромное преимущество перед противостоящими нам союзниками в могуществе артиллерийских снарядов.

— А где вы тринитрофенол вырабатываете? В городе?

— Где же еще? На заводе. Там где раньше синтетический краситель выпускали.

— То есть в одном месте с производством пороха, патронов и других снарядов для артиллерии? — удивился я.

— Нет у нас другого места, — ответил инженер с некоторой злостью.

— Ну вы, блин, даете… — озадаченно почесал я затылок. — А если в одно прекрасное утро вы так весь город на воздух поднимете?

— Пока же не подняли, — пожал он плечами.

— Вот именно — пока… — покачал я головой.

Как тут все запущено… Охудеть!

Однако мне срочно надо в город пред светлые очи его величества. Он точно первым должен узнать, на какой бомбе сидит.

10

Забегая вперед, скажу, что мой доклад о ЧП на полигоне был встречен адъютантом короля с ожидаемой досадой. Однако всего через час я удостоился внеплановой аудиенции и имел серьезную беседу с королем в присутствии Онкена.

Реакция монарха была незамедлительной и очень резкой. В течение суток всю шимозу вывезли из города и держали в вагонах на глухой запасной ветке в лесу, пока ударными темпами не выстроили новый химзавод в пятнадцати километрах от Будвица по северной железной дороге. Город вздохнул свободно. По крайней мере, те, кто был в это посвящен.

А я подал в штаб заявку на новый способ изоляции экразита от черных металлов. По японскому методу — оловянной фольгой и тремя слоями рисовой бумаги. Рисовую бумагу из-за ее дефицита на заводе чем-то заменили, но вроде без ущерба, главным изолятором была станиоль. Снаряды существенно выросли в цене, но стали самыми мощными в этот период войны среди всех воюющих стран. И безопасными для своих. Японский метод стремительно распространили на все патронные заводы империи под названием «изоляция Кобчика».

Адмирал Северного моря на радостях произвел меня в лейтенанты флота, после того как у большой рыбной банки два имперских крейсера с существенно меньшим главным калибром устроили избиение островного броненосца, но… снарядами с экразитом. Не потопили, но горел этот новейший броненосец, приткнутый на мель и спешно покинутый командой, целых двое суток. Палубных надстроек, артиллерии и труб на нем практически не осталось. Это при почти целом броневом поясе. На некоторое время от наших кораблей вражеские флоты стали шарахаться.

Королю Бисеру после такого широкого жеста со стороны военно-морского флота не оставалось ничего другого, как сдуть архивную пыль со звания гвардейского штаб-фельдфебеля, никому давно не присваиваемого, и возвести меня в него, чтобы сравнять перекос. Лейтенант флота равнялся армейскому старшему лейтенанту. Но вот морскую форму король мне носить запретил. Из вредности, как я думаю.

А я что? Я разве для себя старался? Для бронепоезда. Что это за бронепоезд, вооруженный одной шрапнелью? Смех один.

Премия от императора за изоляцию экразита была очень щедрой. Ее хватило даже на то, чтобы выкупить просторную и неплохо оборудованную механическую мастерскую в пригороде.

Ворота нашего нового завода украсила сетчатая перекладина, на которой под лучами солнца сверкали посеребренные деревянные буквы «ГОЧКИЗ».

Совместную фирму мы реорганизовали. Основой холдинга стало паевое товарищество «Гоч и Кобчик» — парковочная контора аккумуляции прибыли, наших патентов и прочих авуаров, связанных с оружейным бизнесом. А для завода мы основали новое акционерное товарищество на вере «Гочкиз», в котором Гоч выступил исполнительным директором, а я возглавил совет акционеров. В эту новую структуру мы и решили привлечь сторонних пайщиков с ограниченной ответственностью. То есть в управлении предприятием они не участвовали, но получали по акциям гарантированный минимальный годовой дивиденд. Контрольный пакет акций этой командиты мы оставляли за собой в личном пользовании. Десять процентов запарковали на паевое товарищество «Гоч и Кобчик», которому завод должен был платить еще и роялти за патенты и ноу-хау. Такая вот схема из двадцать первого века. Надежная защита от корпоративного захвата, потому как само паевое товарищество не вело никакой хозяйственной деятельности вообще и цеплять его было не за что.

Труднее всего оказалось уговорить самого Гоча на такую схему. Его честная душа сопротивлялась любым попыткам как-либо ущемить пайщиков. Даже законным.

Еще десять процентов я зарезервировал для рецкого маркграфа с предложением, от которого он не сможет отказаться, — организовать филиал «Гочкиза» во Втуце. Пока же туда мы передали заказ на деревянные кобуры-приклады из горного ореха. Столяры в Реции знатные.

На пять процентов неожиданно вложился Онкен.

На три процента каждый подписались Вахрумка и Плотто. Им мы по дружбе дали рассрочку под обещание никому об этом не болтать.

Оставшиеся акции пока задепонировали в банке, в ожидании более влиятельных пайщиков, чем перспективные офицеры. Заинтересовались оставшимися акциями банкиры. Но мы оба были категорическими противниками сращивания промышленного капитала с банковским. Гоч интуитивно, а я так знал, что банки в конце концов подгребут под себя любую промышленность, стоит их только на приставной стульчик допустить.

Гоч порекомендовал мне своего надежного поверенного, и я запатентовал в гражданском ведомстве велосипедную цепь как «цепь роликовую» и соответственно цепной привод вообще, и для велосипеда в частности. А заодно и клиновой ремень для ременной передачи, а то тут все плоскими пользуются. И распределительный вал на клиновых ремнях до кучи — пригодится на будущее. Ну и женский пояс для чулок, чем страшно удивил повидавшего всякие виды юриста.

Модернизацию механических пулеметов для бронепоезда — перевод их с ручного на ножной педальный велоспуск с цепным приводом — я повесил на партнера. Модернизация сокращала пулеметный расчет на треть. Отпала необходимость крутить ручку для смены стволов у затвора. Теперь это делал сам наводчик ногами, сидя на специальном сиденье, прикрепленном к тумбовому лафету, а руками только управлял огнем. Второй номер менял заранее снаряженные магазины. В тесном броневом вагоне это существенно.

Заказ этот был полностью профинансирован от военного ведомства личным указанием кронпринца, который сам с охотой вложился в наш завод на десять процентов уставного капитала, как только увидел чертежи автоматического пулемета с расчетным весом всего в сорок килограммов вместе со станком-треногой.

И все это без отрыва от ударного строительства бронепоезда, где, как во всяком новом деле, чуть ли не ежедневно вылезали какие-то проблемы. Если бы не собственный выезд, то я бы разорился только на извозчиках.

Еще одно знаковое событие случилось этой весной. Политехнический институт в Будвице торжественно надел на меня мантию почетного доктора. Кто бы мог подумать — всего лишь за кульман с противовесом. После этого события экстернат в Техническом училище превратился для меня в формальность. Главное было на экзаменах лично присутствовать. К сдаче бронепоезда на испытания красивый диплом техника-механика уже лежал в моей планшетке. А мое воинское звание согласно приказу по ольмюцкой гвардии стало еще длиннее — техник-штаб-фельдфебель гвардейской артиллерии особого могущества. О как! Не сразу и выговоришь.

Элика несколько раз пробовала качать права по поводу моих долгих отлучек из дому, на что ей был короткий ответ — служба. Не нравится — может возвращаться на хутор.

— Ага, отсылаешь меня на гору, чтобы тут свободно по бабам бегать?! — ее ревнивые глазищи метали сапфировые молнии.

В обратном ее убеждал только один довод — в койку!

Но понять девчонку тоже можно. Язык местный ей давался тяжело. Сиднем сидеть в городской квартире тягостно и скучно, а на общем дворе чужие незнакомые люди толпами ходят, к чему она совсем не привыкла. Из общения только надоевшая уже нянька, потому что денщика я часто забирал с собой.

А тут еще царцы в очередном весеннем обострении снова полезли на форты. В результате я получил чувствительный пинок от короля, и часто приходилось вообще ночевать в депо.

Гоч еще время отнимал по поводу автоматического пулемета. Но это святое — я первый в них заинтересован. Только все беседы с партнером перенес на мою городскую квартиру. Пусть Элика лучше нам стол накрывает и пилит за пьянку, чем потом будет пилить за мое отсутствие дома.

Все-таки Гоч гений. Из моей несколько невнятной схемы, объяснений на пальцах и рисунка по памяти пулемета Гочкиса с характерным воздушным радиатором он таки собрал работоспособную машинку, на которую мы получили авторское свидетельство и большую премию. И соответственно армейский заказ на опытовую партию. Кронпринц под этот заказ выделил нам несколько дефицитных станков, которых нам крайне не хватало.

С новыми станками в стране стало действительно тяжело. Купить невозможно — их распределяли теперь централизованно. С этим мы столкнулись уже на этапе строительства частного патронного заводика для пистолетов Гоча. С подержанными станками нас неоднократно уже выручал штаб-ефрейтор Плойко, как, впрочем, и с нормированным сырьем. Где доставал — молчок. Свою долю он брал из расчета половины от разницы официальной и договорной цены. Пока договорная цена была меньше зафиксированной, что вызывало подозрения в криминальном характере ее образования.

Чем крепче империя закручивала гайки в экономике, тем уверенней развивался в ней черный рынок. И думаю, не за горами то время когда черный рынок будет стоить дороже регулируемых цен.

Автоматические шестизарядные пистолеты системы Гоча убедительно прошли флотские испытания, их приняли на вооружение, вот только калибр их приказано было уменьшить до 6,5 миллиметров, чтобы использовать в изготовлении пистолетов бракованные стволы от производства винтовок, из которых без большого труда можно было выпилить пятнадцать сантиметров нормального изделия.

Гоч был расстроен, оттого что в таком калибре снижалось и так недостаточное останавливающее действие его пистолетной пули. Но горевал он только до тех пор, пока я ему не объяснил принцип пули со смещенным к донцу центром тяжести. К тому же гильзу мы оставили в том же размере — 25 миллиметров, только обузив ее шейку. А для гражданского рынка в любое время могли нарастить калибр до девяти миллиметров. Да хоть до полдюйма. Легко. Был бы соответствующий патрон.

Испытания в заводском тире показали, что патрон 6,5x25 миллиметров помимо возросшей скорости пули дал существенное сокращение импульса отдачи, примерно в два раза по сравнению с патроном 8x25 миллиметров. Повысилась настильность выстрела и кучность, соответственно вероятность поражения цели, особенно на дистанциях свыше 25 метров. На ста метрах кучность увеличилась втрое по сравнению со стрельбой старым патроном. Это был триумф. Триумф, к которому нас вынудили. И такое бывает, как видите.

И это все обычным патроном со свинцовой пулей в мельхиоровой оболочке. А вот у пули, имеющей пустотелую острую головку, да по незащищенной цели, останавливающее действие резко возросло, как и возможность нанесения страшных ран. Если накрыть кочан капусты кастрюлей, то старая пуля пробивала навылет как саму кастрюлю, так и капусту в ней. А вот маленькая пулька пробивает стенку кастрюльки только спереди. Но если потом кастрюлю снять, то полкочана выглядит, будто его нашинковали. А какие раневые каналы оставляет эта пуля на свежей свиной туше… Впечатляло не по-детски.

— Что мы наделали, Савва, — пробормотал Гоч, когда первый раз увидел такое зрелище. — Это бесчеловечно.

Хорошо, нас никто не слышал, так как первое испытание мы проводили вдвоем.

— Имрич, — ответил я, — для начала давай определимся с тем, что вообще бесчеловечно делать пистолет для убийства людей. А все остальное только следствие.

— Да, — согласился он. — Есть в твоих словах логика. Только, Савва, вот что… этот калибр для гражданского рынка я делать не буду. Хоть режь меня.

— Никто и не заставляет, — пожал я плечами. — Для гражданского рынка у тебя есть старый патрон, гуманный. А этот для войны. Подарок для врага, который топчет нашу землю. Я тебе уже говорил, Имрич, что ты гений?

— Ой, Савва, не льсти мне. Идея-то твоя, — смутился изобретатель.

— Зато руки твои. И мозги. И воплощение. И вообще такая пуля прекрасно подходит для пистолета-пулемета. Ты уже подумал, как его сделать?

— Все уперлось в то, что очень мало качественной тонкокатаной стали для приставных магазинов, и штамповочный пресс для нас пока слишком дорог, а отдавать такую работу на сторону… боюсь, что нас потом рекламациями замучают, а не тех, кому мы поручили эту работу. Нашу же марку охáют… Делать постоянный магазин на три десятка патронов — получается такое убожище, на которое мне стыдно будет поставить свою фамилию. Я тебе покажу чертежи. Сам увидишь.

Гоч поднял пистолет и в быстром темпе злобно расстрелял последнюю мишень. Весьма кучно.

Пришлось снова тратиться на оформление патента. Чертить самому мне катастрофически не хватало времени. А Гоч по гланды был занят на производстве — все же стартовый период, пуск завода. Привлекли к чертежным работам студентов из Политеха, заранее взяв с них подписку о неразглашении с обещанием страшных кар в противном случае. Мне как флигель-адъютанту короля они верили, что так и будет. По крайней мере, с их стороны утечки не было ни разу.

Кстати, патентовали сразу не одну пистолетную пулю, но и остроконечную винтовочную, а то тут пока в армии тупой пулей оживальной формы пользуются. Наследство дымного пороха. Инерция сознания.

И остался бы я совсем без штанов, если бы не этот флотский заказ на пистолеты. Гоч пребывал в подобном положении. Все подкожные запасы мы основательно растрясли. Держались только на том, что Гоч был фанатиком своей машинки, а я просто знал, что за автоматическими пистолетами будущее.

Через кронпринца я пробил еще изготовление сотни пистолетов для экипажа бронепоезда. Пришлось, правда, писать пространную служебную записку о том, что в тесном заброневом объеме вагонов с длинными однозарядными винтовками бойцам не развернуться, а оружие самозащиты необходимо иметь под рукой. На войне всякое бывает.

Из подхалимажа преподнесли и королю пистолет в инкрустированной кобуре из первой партии с десятизарядным магазином в новом калибре. «Гоч, модель № 2» по заводскому коду. Так монарх сразу заказал таких же пистолетов на всю свою артдивизию особого могущества — настолько был впечатлен удобством и точностью нашей машинки. А особенно тем, что ни у кого в мире такого больше нет. Только в Ольмюцком королевстве делают. У него!

И процесс пошел. Да так, что нам рабочих соответствующей квалификации не хватало. И нанять негде. Токари и фрезеровщики стали в дефиците. Принц понял наши нужды правильно и выдернул из окопов три десятка опытных станочников. Официально они остались военнослужащими — принц провел по бумагам их как охранников оборонного завода (нашего!), а зарплату мы им платили дополнительно по сдельщине, благо режим охраны им определили как сутки через трое. И получилось так, что в карауле они отдыхали. Но все были довольны таким положением. И мы, и они.

Хорошо все же иметь административный ресурс в акционерах. Полезно. Когда на фирму пролился золотой дождь армейских и флотских заказов, Гоч все же несколько пересмотрел свои взгляды на незамутненное частное предпринимательство, не зависящее от государства. Все же талант управленца у него был. И светлая голова, правильно оценивающая реалии. На нем висели все наши производства, а я взял на себя представительские функции и GR-менеджмент[8] — оброс уже связями. Статус флигель-адъютанта короля тому неплохо способствовал. Оказалось, что их не так уж и много. Всего восемнадцать человек на все королевство. А беспрепятственный доступ к уху правителя ценится всегда и везде.

И вот в одну из таких посиделок на квартире в доме железнодорожников я пожаловался партнеру на свой неустроенный быт в этом неуютном отеле. Про то, как пытался купить себе дом с участком, но… либо все очень дорого, либо хозяева предпочитают зарабатывать на сдаче жилплощади в поднайм, благо народу армейского в разных чинах в городе существенно прибавилось, а офицерский корпус в Больших казармах не резиновый. Присутствовал на той пьянке и штаб-ефрейтор из воздухоплавательного отряда. Обещал посодействовать, но ничего не гарантировал.

Новое наступление царских войск и особенно поползшие по городу гаденькие слухи о разрушении передового форта в мелкую крошку осадной артиллерией царя породили тихую панику среди обывателей. Наиболее нестойкие стали перебираться в центральные районы империи. К тому же в городе появилось необычайно много раненых. И на рынке недвижимости пошла некоторая движуха, мало заметная постороннему взгляду.

Всезнающий штаб-ефрейтор вскоре сообщил мне несколько перспективных адресов, и через неделю я стал владельцем приличной усадьбы в том же пригороде, где располагался наш завод. Городской дом в два этажа мещанской архитектуры без изысков (первый этаж каменный, второй — деревянный) и большой участок земли с типично крестьянским подворьем — садом, огородом, большой конюшней, каретным сараем, баней, птичником и хлевом. Все удобства во дворе.

Зато лес чуть ли не с трех сторон. Отлично. Ребенку нужен свежий воздух, а не паровозная гарь. А Элике обеспечен простор, где она может приложить свою бешеную молодую энергию. Сад и огород для нее занятия привычные. А козу купим.

А вот денег после таких трат у меня не осталось совсем. Хотя усадьба досталась фактически за половину ее реальной цены. Вместе с мебелью и прочим скарбом. Брошенным приличным запасом сена. Даже требующей совсем небольшого ремонта грузовой тележкой под стирха.

Пришлось сесть на режим экономии. На мое лейтенантское жалованье особо не разбежаться с семьей, прислугой, денщиком, кучером, каретой и породистой лошадью.

Ремонт кареты на ипподроме тоже в копеечку влетел, и делали его долго. Правда, на это время ипподром обеспечил меня легкой пролеткой, так что пешком ходить не пришлось. Зато теперь не стыдно мне на своем выезде к дворцу подкатывать.

Да… Весна в этом году выдалась еще та…

Днем покою не дает король. Вечером завод. Ночью молодая жена.

Да еще подбор экипажа для бронепоезда и его размещение в отведенном городке при депо тоже на мне. Если бы не повезло с опытным батарейным вахмистром, то впору вешаться.

В итоге похудел я на семь кило. Индивидуально шитый мундир болтается на мне как на вешалке. И не раз уже пожалел, что не оставил семью на хуторе.

11

На банкете в Политехе по случаю моего докторства «гонорис кауза» капитан-лейтенант Плотто наконец-то познакомил меня с кружком энтузиастов двигателей внутреннего сгорания. Выполнил давнее обещание. Но я совсем не был настроен на инженерные дискуссии — голова моя в этот момент была совсем другим занята. Где достать денег? На банкет я последнее вытряхнул, хочешь не хочешь, а надо! Этикет, его маму… Так что я особо и не обрадовался этому знакомству — поить их было мне не на что.

Вот так-то вот. Числюсь я состоятельным человеком. Фабрикантом. Домовладельцем. Жалованье получаю хорошее, порционы, рационы… Премии бешеные временами капают за изобретения. А деньги как вода сквозь пальцы…

Поэтому энтузиастов этих слушал я вполуха. Вот если бы осенью они мне попались — растерзал бы. А так я уже знал, что двигатели внутреннего сгорания в этом мире очень несовершенные и маломощные. Большинство вообще считает их тупиковой ветвью прогресса по сравнению с совершенством паровых машин. Даже движки внешнего сгорания типа стирлинга и то выглядят здесь предпочтительней.

Мне же нужны были компактные и тяговитые двигатели на дрезины и автономный мотоброневагон, который может действовать как отдельная подвижная артбатарея в отрыве от основного БеПо.[9] Крайне. Иначе никакой вундервафли у меня не получится, а так… рядовой бронепоезд. Примитивный панцерцуг…

С компактным паровиком, способным толкать многотонный броневагон, вышел облом. И не потому, что инженеры в депо считали невозможным сделать такой нормально, а потому что уже делали нечто подобное еще до меня. Простой мотовагон тянул двигатель от рутьера, причем с приличной полезной нагрузкой в двенадцать тонн. А вот бронированного монстра с пушечными башнями он если и потянет, то, по расчетам, только очень тихим ходом. А мне требуется, чтобы катился такой ужас по рельсам хотя бы со скоростью в тридцать — тридцать пять километров в час. Да и компактным этот паровик можно назвать только с большой натяжкой. Один маховик двухметрового диаметра чего стоит…

Не подошли мне и паровые машины с вертикальными котлами, хоть и компактны, но слишком маломощны. Заводские подъездные пути их поляна. Да дачные поезда.

То, что могло двигать дирижабль, также не подходило. Маловато для бронепоезда тяги, когда двигатель под скорость заточен, раскручивая пропеллер на высоких оборотах, а подъемную силу ему газ в баллонетах обеспечивает.

По этой же причине мне не подходили для основного бронепаровоза и скоростные пассажирские локомотивы. Они могли гнать курьерский состав со скоростью в семьдесят верст в час, но при этом им не хватало тяги тащить обычный товарняк. Ну что там весит максимум сорок человеческих тушек на вагон по сравнению с бронелистом? Да даже по сравнению с простыми мешками с мукой, плотно уложенными штабелем на весь вагонный объем. Да и высокие они — одни колеса по два метра диаметром.

Несмотря на карт-бланш от короля и полную поддержку интендантства, ничего у меня не вышло и со специальным бронепаровозом низкого силуэта на паровой машине замкнутого цикла. Требовалось все конструировать заново, и дело это небыстрое, новаторское, особенно в области материалов для турбины.

Не получилось ничего с прогрессорством и новациями, однако время было потеряно. Пришлось спешно блиндировать то, что нашлось под руками из подходящего. Переводить паровоз с конденсацией пара (как тут говорили — «на мятом пару») на впрыск жидкого топлива, вешать танки с горючим на сам локомотив вдоль котла, что дополнительным бонусом, кроме уменьшения дымности паровоза (не последняя характеристика для боевой машины), освобождало угольный тендер под командный пункт. При этом сохранялась дальность «угольного» перегона, а водой заправляться можно было вдвое реже.

Попивая кислое белое вино центральных провинций империи, я вяло перекидывался с инженерами репликами и слушал их вангования по поводу того, что внутреннее сгорание все равно в будущем победит, так как теоретически они обосновали, что оно обеспечит лучший коэффициент полезного действия. Но я начал в этом уже сомневаться. Здесь паровые машины куда совершенней и производительней, чем были в моем мире. И паровозы на перегретом пару выдают куда больше нашего земного КПД в семь процентов.

К тому же на чем ДВС[10] будет здесь работать? На керосине? Бензин тут пока продают пузырьками в аптеках как антисептик. Да и тот по плотности ближе к керосину, а его октановое число боюсь даже загадывать.

Керосина же на всех не хватит. Пока тут не появится нормальной электрической лампочки накаливания, альтернативы у керосиновой лампы долго еще не будет вне крупных городов, которые газифицированы. И в городах керосинки все сильнее вытесняют на кухнях дровяные печи. Откуда возьмется лишнее топливо?

Про дизель на солярке лучше и не заикаться. Некому и нечем тут пока сделать топливный насос высокого давления. Прецизионных станков нет, как и точной механики. Все пока ручками точат. Не у ювелира же плунжерные пары заказывать?

И вот тут-то, оборвав мои невеселые мысли, и позвучала фраза, которая меня вывела из сумеречного состояния и заставила прислушаться.

— Вы как хотите, господа, — вещал высокий худой инженер в партикулярном платье, одновременно протирая пенсне и размахивая им, — но я считаю, что все силы надо бросить на нефтяные калильные двигатели. В них, кстати, мы добились наибольшей мощности — двадцати четырех лошадиных сил. Большой траулер с таким двигателем четвертый год нормально эксплуатируется и на спокойной воде выдает десять узлов, а при волнении ровно держит шесть-семь. Рыбаки довольны, потому как в море с пресной водой негусто, и паровая машина привязывает к определенным маршрутам. Не всегда рыбным… При этом сам двигатель совсем небольшой по сравнению с судовой паровой машиной, что освобождает трюма для полезного груза. И грязи от нефти меньше, чем от угля, выхлоп чище… хоть и более вонючий. Да у меня самого на опытовой барже такой же стоит, только поменьше. На пятнадцать сил всего. Но для реки и этого хватает с запасом.

Естественно, я тут же напросился в гости. На баржу.

— Я должен видеть это чудо собственными глазами, — воскликнул я, чем польстил энтузиасту.

И приглашение было моментально озвучено.

Элика все же была горянка. Женщина по определению хозяйственная. Пилить мужа по поводу недостатка денег привычки не имела, зато могла вынести мозг по поводу отсутствия дома необходимых с ее точки зрения запасов. Тут она была в своем праве: дом мужчины — мир, мир женщины — дом. Впрочем, одновременно с новосельем мы отметили и официальную регистрацию брака у городского судьи. И наезды по поводу отсутствия мужа дома как отрезало. Жена даже ходить стала… степенно, что ли. С гордостью.

Особенно это проявилось после визита в наш новый дом поселкового старосты. Этот важный, мнящий себя пупом земли толстяк, по совместительству владелец двух лавок — бакалейной и колониальных товаров, а также поселковой ссудной кассы явился на наше подворье с большой амбарной книгой под мышкой. С претензией, что мы вынудили местную власть лично прийти к нам для свершения обряда регистрации, вместо того чтобы на рысях самим примчаться в ратушу с поклоном. Что ему какой-то там армейский лейтенант? Большой начальник, что ли? Так, мелочь пузатая, которой богато развелось с началом войны.

Распирало старосту от собственной значимости ровно до того момента, когда он стал вписывать в книгу наши данные и дошел до моей придворной должности. Даже рука его остановилась, и он переспросил обескураженно:

— Я правильно понял, что вы адъютант его величества нашего короля?

— Флигель-адъютант, — поправил его я, пряча ехидную улыбку в усы.

Элика тут же приняла гордую позу, сложив руки под грудью и вскинув подбородок, а староста принялся из подхалимажа титуловать нас «вашими милостями». Резко сократился в поведении и, закончив записи, быстро улизнул с нашего подворья, даже отказавшись от чая, который ему предложила Элика.

Единственное, что не удалось сделать для дома, это провести телефон. Тут и официальное отношение из дворца не помогло. Слишком далеко тянуть индивидуальную воздушку,[11] и дело даже не в том, что дорого, а в том, что нет такой практической возможности, ответили вежливым письмом Онкену из правления телефонной компании. Верноподданнически компания готова выполнить любой каприз дворца, но только в пределах городской черты.

Староста, когда я его посетил с тем же вопросом, только руками развел — он бы с радостью, но нет в бюджете поселка таких сумм, чтобы его телефонизировать, да и платежеспособных абонентов, чтобы поддерживать в рабочем состоянии телефонный коммутатор, достаточно не наберется. Народ больше живет мелкой торговлей. А для нее четыре километра до города не расстояние.

Немного странно, конечно, учитывая, что мастерская, которую мы с Гочем купили рядом с тем же пригородом и старательно разворачивали в большой завод, городскую телефонную связь имела.

Пришлось развернуть административный ресурс себе на пользу, но прикрываясь военной необходимостью. В заводоуправлении и дома поставил по полевому телефону. Солдаты экипажа бронепоезда за два дня вкопали вдоль дороги шестьдесят семь просмоленных столбов, по которым военные связисты протянули провода. По крайней мере, оперативная связь с заводом дома появилась.

Та же байда тут и с водопроводом. Все водоснабжаются ведрами с десятка общественных колодцев, которые тут параллельно работают за женский клуб и генератор сплетен.

Хорошо хоть служба ассенизаторов поставлена в поселке на удивление четко и качественно. Причем основным бизнесом золотарей было производство компоста, который они продавали огородникам, выращивающим овощи на городской рынок. Вот и старались они из выгребных ям обывателей вычерпать золотоносную субстанцию без остатка. Ох, не зря их везде называют «золотари».

Впрочем, у меня на подворье свой колодец имеется, капитальный, под крышей, стены на всю глубину камнем выложены. Его наличие и стало той последней гирькой, которая перевесила все остальные варианты обзавестись недвижимостью. К тому же вода из собственного колодца очень вкусная.

Но на дом, быт и уют времени у меня почти не оставалось. Все мне приходилось делать одновременно, а выходных в годы войны не положено. Хорошо, что помощники мои занимались каждый своим делом постоянно и вдумчиво, а на мне оставался только общий контроль и постановки задач. И плотное общение с начальниками разных уровней.

Гатлинги для бронепоезда мы на своем заводе не только перевели на велоспуск, но и перестволили на 6,5-миллиметровый винтовочный патрон. А то старый 11-миллиметровый патрон на дымном порохе в забронированном пространстве бронепоезда далеко не айс. Вращающийся блок из семи стволов стал легче и поворотистей в горизонтальной плоскости. После испытаний на полигоне его приняли на вооружение под названием «6,5-миллиметровый семиствольный тумбовый механический пулемет». Но пока они шли только на вооружение бронепоездов. Обещали нам еще заказать такие пулеметы на форты, в противоштурмовые казематы. Но с ним в интендантстве почему-то тянули, несмотря на то, что враг волнами пер в лоб на эти форты с храбростью, которую можно было бы с большей пользой проявить как-нибудь по-другому.

Эта мясорубка у фортов тянулась уже больше полугода. Королевские войска в укреплениях также несли потери, но намного меньшие, чем наступающие царцы. Спасало пока то, что у врага негусто было с пяти и шестидюймовыми калибрами в полевой артиллерии.

У нас же применение дальнобойных морских орудий на железнодорожной тяге позволило постепенно модернизировать корпусную артиллерию в королевской армии. Да и нарастить ее численно.

Вместо модернизации крепостных гатлингов кронпринц постоянно подгонял нас с изготовлением автоматического пулемета с газоотводной трубкой, который срочно требовался пехоте. Но вот засада — ствол моментально перегревался и пулемет тогда не стрелял, а «плевался». Не помогал даже массивный бронзовый радиатор, скопированный мною с родного Гочкиса. Не было еще тут необходимых жаропрочных сталей. Сделать же быстросъемный сменный ствол мешал воздушный радиатор, а применить водяное охлаждение — газоотводная трубка. В моей истории водяное охлаждение было у пулеметов с автоматикой короткого хода ствола. Но таких сложных антикварных механизмов я не помнил. Не учили им в Российской армии. А вот со всем остальным все было прекрасно. Пулемет с аппетитом и без задержек ел 30- и 50-патронные жесткие кассеты, не зажевывая их. С холщовыми лентами я решил не связываться, а для металлических не было необходимых пружинных сталей. Темп стрельбы посредством настройки газового регулятора и игры с весом затвора удалось свести к четыремстам пятидесяти выстрелам в минуту (на первых образцах было за тысячу, что принимающая сторона сочла неприемлемым расходом боеприпасов). Практически же в полевых условиях свыше двухсот пятидесяти — двухсот семидесяти выстрелов в минуту было сделать затруднительно.

Перегрев ствола добил нас окончательно, и Гоч хотел уже отказываться от автоматического пулемета вообще, когда я вспомнил вид СГМБ,[12] стоящий у нас в роте на старом учебном БТР-60.[13] И моментально подал заявку на патентование… особой конструкции брезентовой емкости сбора стреляных гильз, интегрированных с бронепоездными гатлингами (это чтобы стреляные гильзы под ногами в броневагоне не катались).

И только потом я уже взялся за ствол и отфрезеровал его по типу горюновского. В итоге он получился тяжелее и толще, но с глубокими продольными долами, улучшающими охлаждение ствола, а сверху на него в виде этакого чехла Гоч натянул новый радиатор охлаждения, не такой массивный, как у «француза», меньшего диаметра, но более длинный и частый. К тому же новый радиатор его конструкции позволил заменить дорогую бронзу дешевой сталью. А с уменьшением скорострельности все пришло в более или менее приемлемую норму.

Но главным нашим успехом стало то, что Гоч плюнул на свою тягу к предельному совершенству роликового запирания затвора и перевел всю систему на стрельбу с массивного открытого затвора. И дело потихоньку сдвинулось с мертвой точки.

В итоге мы на радостях присвоили нашему автоматическому пулемету звание «машинки ста патентов». Наврали, конечно, на самом деле всего-то девяносто двух. Зато от пламегасителя до рукояток управления огнем с гашеткой — все новье, революционные для этого мира и этого времени решения.

По весу уложились в 24 килограмма тела пулемета и в 20 килограммов станка-треноги. Такой пулемет свободно мог таскать по полю без разборки расчет из трех человек, взявшись за ноги станка. По сравнению с гатлингами на пушечных лафетах это был тактический прорыв. Даже если вспомнить легендарный «максим», который на колесном станке Соколова весил 64 килограмма без воды, то… Молодцы мы.

Завод расширялся, и нам снова стало не хватать квалифицированных рабочих. Инженеров и техников в нужном количестве мы добывали в Политехе из тех индивидуумов, кто по здоровью в армию не сгодился, а патриотического порыва не потерял. А вот хорошие рабочие всем внезапно потребовались. Биржа труда в городе пустовала. На ней только сезонники из деревень толклись. Но тех если и нанимать, то только на черную работу «принеси-подай-пошел нах».

Напряги с деньгами, слава ушедшим богам, кончились. Мы не успевали производить то, что требовала армия, готовая платить за новые пулеметы любые деньги.

Ну и ордена Бисера Великого, хоть и низшей степени, лишними для себя мы с Гочем не посчитали. Как и король, который лично повесил нам эти знаки на грудь. А на рабочих и техников по нашему представлению посыпался дождь из медалей «За полезное». Казалось бы, мелочь, но как это подняло монархические настроения в массах. И что важнее для нас — производительность труда.

Гоч на этом не успокоился и начал рассчитывать к пулемету новый патрон калибром 13 мм. Мои успехи с зениткой не давали ему покоя. Обещал, кстати, сделать пулю зажигательной.

Пипец тогда цеппелинам.

А я так мечтал полетать…

12

В этом месте набережной Обры я еще не был. Здесь, где выше по течению реки кончались цивильные, одетые в гранит набережные, вдоль высокого берега стояли внушительным рядом длинные и короткие деревянные баржи. Большинство их явно использовалось под жилье, если обратить внимание на заметное количество женщин и детей на палубах да на развешанное в несколько рядов белье на просушке, напоминающее флаги расцвечивания на военных кораблях.

Противоположный восточный берег реки был пойменным, с заливными лугами и радовал глаз пасторальной картиной неторопливо пасущихся, мощного сложения рыжих коров местной мясной породы. Я насчитал до десятка внушительных стад. Каждое со своим пастухом, мальчишкой-подпаском и крупной лохматой собакой. А то и двумя-тремя псами. Одно такое стадо высыпало на берег, на водопой, радуя глаз пасторальной картиной. По краю этого огромного луга вдоль лесной опушки стояли большие шалаши и примитивные загоны для скота из толстых жердей.

— Эвин, — спросил я пригласившего меня сюда инженера, когда мы выбирались из моей кареты на высоком берегу. Двигаться вниз к воде можно было и в экипаже, но дорога на съезде такая, что мне стало жалко мою кобылу, — кто тут живет? На баржах…

— Разный народ, Савва. — Мы уже перешли по дороге на «ты» и обращались друг к другу по имени. — В основном люди квалифицированные, но которым не хватает средств обзавестись собственным жильем в городе, а снимать чужие углы нет желания. К тому же на барже просторно. И кольцо конки недалеко. Минут пять пешком отсюда. Удобно.

Что да то да, жилье в Будвице кусалось своими ценами. Столица везде столица. Я сам дом с участком смог только в пригороде купить, а считаюсь вроде состоятельным человеком.

— А зимой? — спросил я.

— Что тут той зимы, — пожал он плечами. — Пошли.

И показал мне пример, начав спускаться по крутой тропинке, местами укрепленной деревянной лесенкой с перилами. Я, оставив кучера при лошади, двинулся за ним. Кучер у меня в военной форме и вооруженный автоматическим пистолетом, так что, надеюсь, все будет хорошо и ничего экстраординарного за мое отсутствие не произойдет. Хотя местечко тут для города глуховатое, а карета у меня нарядная, да и лошадь красивая.

Внизу часть пляжа была превращена в низенький дебаркадер с дощатым настилом.

— А ближе к центру такую баржу поставить можно? — проявил я любопытство.

— Нет, — откликнулся инженер. — Штрафуют. Могут и саму баржу конфисковать. Там только у специальных спусков для ломовиков стоять можно, и то только под погрузкой и выгрузкой.

Ага, видел я в городе на набережной такие двойные каменные пандусы с площадкой между ними почти у уреза воды.

— Йоску! — крикнул Эвин, остановившись у баржи, выкрашенной веселенькой голубой краской выше уровня осмоления днища. — Опять дрыхнешь без задних ног?! За что я тебе только деньги плачу?

Над высоким бортом баржи, стоящей к берегу носом, появилась фигура в полосатой нижней рубашке с закатанными выше локтей рукавами и всклоченной небритой и заспанной харей. Харя заразительно зевнула во всю могучую пасть и примирительно сказала:

— Ну чё орать-то, господин инженер, ща сходню подам. Один момент.

— Здесь у меня и жилье, и мастерская, — похвастался инженер, когда мы поднялись на палубу. — Единственное неудобство — анфиладное расположение помещений, но тут уже ничего не попишешь… Поскольку тебя интересует двигатель, то мы сразу пройдем в машинное отделение. Не возражаешь? Тогда прошу за мной, — сделал он приглашающий жест в сторону кормовой надстройки.

Палуба оказалась интересной. Вся середина ее была сделана в виде этакого цехового остекленного фонаря, который приподнимался на полметра над палубой и имел крышу в форме домика, из которой торчали две жестяные трубы под грибочками. Печные, наверное… потому как за надстройкой виднелась высокая, почти пароходная труба. Пройти на корму можно было только вдоль бортов.

Когда я спустился вниз, инженер уже зажигал керосиновые лампы по углам.

— Как тут просторно, — удивился я.

— Тут раньше стирлинг стоял, а мой движок намного компактней будет, — похлопал он ладонью по узкому механизму, выступающему на полтора метра от пола. — Вот и стало просторно.

— А старый двигатель где?

— На основе старого стирлинга мы с приятелем решили устроить электростанцию, чтобы не зависеть от ненадежных батарей. Не знаю, что получится еще из наших штудий… Но некоторые наметки рабочие у нас уже есть, — гордо заявил он.

— Да… — согласился я. — За электричеством будущее.

— Но пока это мало кто понимает. Ретрограды, — откликнулся он на мою реплику. — Я так думаю, что механика скоро достигнет своего предела и прорыв в будущее можно сделать только на электрическом приводе. Расчеты так показывают. Но как это все воплотить в металл? Не один десяток лет пройдет, пока все возможные варианты переберем. Но вот увидишь, Савва, я впишу свое имя на скрижали науки, — глаза его при этом фанатично сверкнули.

— От химии много будет зависеть, — подал я реплику. — Изоляция, будь она неладна, все тормозит.

Тут застучали каблуки матросских ботинок по трапу, и ввалившаяся в машинный трюм толпа оборвала наш научный треп.

В одном из углов помещения было оборудовано нечто вроде кузнечного горна. По команде инженера там развели коптящую мазутную горелку, на которую положили металлический шар размером с кулак. Один матрос встал к мехам и стал подавать на горелку воздух. Трюм был слабо освещен всего четырьмя керосиновыми лампами, но основное действо было видно. Двое матросов вертелись у горелки, а еще четверо лениво расселись на рундуке с противоположной стороны от двигателя.

Активно качались меха горна, и так продолжалось некоторое время, пока человек у горелки не поднял с пропитавшейся маслом и нефтью палубы длинные кузнечные щипцы и выхватил ими из горелки раскаленный добела металлический шар.

— С дороги! — крикнул он, добавив для доходчивости несколько забористых матросских ругательств, пробежал мимо меня к двигателю и вставил куда-то там эту пламенеющую штуковину. А второй захлопнул за ним крышку двигателя.

— Крутите! — приказал инженер и неожиданно для меня добавил парочку пролетарских выражений для доходчивости. — Быстрее!

И четверка матросов на лавке дружно подорвалась и стала вручную раскручивать небольшого диаметра маховик, который, к моему удивлению, со второй попытки завел мотор, застучавший часто и громко. На удивление ровно с характерным таким звуком «бонг-бонг-бонг…».

Я подумал, что кузнечный горн — это не выход. Пора «изобретать» паяльную лампу.

А заодно и керогаз для жены, которая постоянно жалуется, что на керосинке готовить долго и фитили коптят.

— Йоску, мать твою за ногу, давай большой круг по реке, — приказал инженер, и часть матросов исчезла в зеве крутого трапа.

И снова превратившись в рафинированного интеллигента, Эвин стал объяснять мне принцип работы этого недодизеля, работавшего на сырой нефти. Ничего у этого движка не было, ни свечей, ни электрики, ни стартера, ни топливного насоса, ни карбюратора. Прост он как кувалда. Даже цилиндр в нем и то один. И раскаленный шар именно на головку цилиндра и укладывали, а потом уже порционно поливали нефтью, которая тут же испарялась — этакий эрзац форсунки.

Запускается этот калильный движок очень быстро, несмотря на все танцы с бубнами при накаливании полого шара. К тому же может работать на всем, что горит, лишь бы топливо было жидким. В этом случае он сам себя смазывает тем же, на чем работает.

— Главное в моем двигателе то, что он дает длительное время очень ровный ход, что делает его просто незаменимым на водном транспорте.

— А на суше?

— На суше? Если в транспорте… — инженер на секунду задумался. — То разве что на пахотных тракторах я его вижу, дороги у нас сами знаете какие… а это означает высокие ведущие колеса и привод от двухметрового маховика. И таким образом мы ничего не отыгрываем от рутьеров, которые в наше время являются весьма продвинутыми и совершенными машинами. Разве что запускаемся быстрее. Просто не выдержим конкуренции с давно налаженным производством. А вот в насосах… или на воде… Сейчас сам увидишь. Прошу наверх.

Оставив в машинном трюме на вахте двух мотористов, мы поднялись на свежий воздух.

Под ногами слегка подрагивала палуба.

— А на рельсах как себя этот двигатель поведет? — продолжал я допытываться.

— На рельсах, я думаю, прекрасно… — ответил он, протирая пенсне. — Разве что небольшая проблема с реверсом будет, когда требуется сначала притормозить и уменьшить обороты, а потом двигатель сам собой раскрутится назад. Но на рельсах с паровой машиной никто не конкурент, хотя ее постоянно держать теплой приходится.

Баржа отчалила от берега и, развернувшись носом на север, неторопливо пошла по реке, оставляя за кормой медленно проплывающие берега.

День выдался чудесный. Погода шепчет… Пейзаж красивый. Так бы и отдыхал себе. Уйти бы сейчас на кораблике за город, в шелест листьев и щебетание птиц. Костерок запалить. Шашлычка пожарить. Водочки принять на грудь. А там и порыбачить всласть на зорьке…

— Видел уже наш город с реки? — спросил меня инженер.

— Нет. Не довелось еще, — сознался я.

— Много потерял. Но сейчас наверстаешь.

Показались гранитные набережные и заводские здания красного кирпича, дымящие высокими трубами.

— Вот он, главный центр имперской индустриализации, — гордо заявил Болинтер. — Нигде больше нет такой концентрации промышленности, как в Будвице, разве что на островах у наших врагов. Вот враг и рвется захватить наш город, чтобы одним ударом ослабить империю. Ее экономическую мощь.

— А ты хотел бы помочь обороне нашего города? — спросил я с подначкой.

— Я бы с удовольствием, но меня даже в армию не взяли. Сказали, что имею недостаточный вес при моем росте. Негодник я, — развел он руками.

Да, высокий Эвин — почти два метра ростом и худой как жердь.

— Не обязательно с винтовкой по полю бегать, чтобы принести пользу обороне любимого города, — заметил я и стал думать о его двигателе.

По габаритам недодизель вполне вписывался в отведенный объем задуманного мной автономного мотоброневагона. Так что пора улавливать этого энтузиаста в сети.

— Да я с превеликим удовольствием, — вполне искренне и даже немного пылко заявил инженер. — Только кто меня возьмет.

— Эвин Болинтер, смирно, — перешел я на командный тон. — Властью, данной мне его величеством королем Бисером Восемнадцатым, я призываю вас в качестве специалиста в особый отряд гвардейской артиллерии до конца военных действий. Теперь ты в армии, Эвин. За какое время ты построишь мне такой же двигатель?

— А гвардия мне заплатит за то, что уже сделано?

— Обязательно, — пообещал я.

Прикинул, что я даже из своих денег доложу, в конце концов.

— Тогда у меня есть еще один такой движок в состоянии… — инженер на секунду закатил глаза под брови, — да почти готовности.

Солнце склонилось к западу. Еще немного и закатится за ближайший лес.

— Хорошая экскурсия, красиво тут на реке, но, увы… завтра с утра мне на службу, — щелкнул я крышкой часов. — Да и вечером еще дела есть. Так что поворачивай, Эвин, обратно. И готовься к призыву.

— А добровольчество оформить можно как-нибудь? — спросил он с надеждой.

— Попробую, — ответил я. — Но пока ничего не обещаю. Там же медкомиссия о-го-го…

Утром, приняв от фельдфебеля Эллпе обоз со стреляными гильзами, написал ему записку для кассира завода о приеме полутора тонн латунного лома, извинился, что не могу уделить ему должного внимания, и помчался с завода в депо.

Неплохой бизнес образовался, который я бы клювом прощелкал, если бы Эллпе сам не подкатил ко мне с таким предложением, видя, как мы на испытаниях пулемета патроны изводим ящиками, а потом гильзы собираем. Оказалось, что стреляные винтовочные гильзы никто не учитывал на полигоне как материальную ценность. Патроны на стрельбы списали, и все. Стреляные гильзы с рубежа собрали и сложили в кучу за артскладами, чтоб под ногами не путались и начальству глаза не мозолили.

Фельдфебель предложил мне половину от рыночной цены цветного лома и самовывоз. Я сделал встречное предложение — треть цены металлолома плачу сразу наличными по доставке на литейку моего патронного завода, и налоговый департамент об этих деньгах ничего не знает. Вот он и возит по паре тонн на телегах своих крестьянок каждую неделю. Если считать наш выпуск пистолетных патронов, то нам годами накопленного на полигоне лома надолго хватит.

Жаль, что снарядные гильзы артиллеристы обратно забирают на переснаряжение. Там металла намного больше.

В депо меня встретил полный кипеш, гвалт, стук пневматических молотов, звяк гаечных ключей, громкая ругань пролетариата и не отстающие от них в витиеватости окрики инженерной интеллигенции. Все носятся как наскипидаренные, солдатиков с экипажа бронепоезда припахали к переноске тяжестей и уборке территории, хотя эти авгиевы конюшни быстро в порядок не привести. Завод он и есть завод, особенно такой, на котором постоянно образуется стружка, окалина, обрезки и опилки металла, масляные лужи.

Увечный шпальный шушпанцер мало того что давно восстановили в депо, так и еще один подобный сваяли в инициативном порядке, пока на основном производстве простаивали в поисках новаторских инженерных решений. Полевые орудия на колесах с них убрали, и теперь на оконечностях «броневагонов» стояли старые бронзовые трехдюймовки на тумбовых лафетах в казематах с горизонтальным поворотом бронированной полукруглой шторки на 75 градусов в любую сторону от оси. И стал эрзац-бронепоезд похож на БеПо «Хунхуз» времен Первой мировой войны моего мира. Осталось только модернизированные гатлинги в боковых амбразурах поставить — и в путь. По одной револьверной 37-миллиметровой пушке уже стоит с каждого борта — морячки поделились противоминным калибром, который уже показал свою слабую эффективность на морях. Фактически это тот же пятиствольный гатлинг большего калибра. Ну хоть какое-то усиление бортового огня.

Очень короткие БеПо получились — паровоз и всего два эрзац-броневагона. Командный пункт на тендере. Паровозы в них блиндированы 15-, 20- и 30-миллиметровым котловым металлом — на них тренировались клепать бронелисты по новой методике.

О да… Паровой ручной пневмомолот мы тут-таки сделали. Спасибо Вахрумке и Дубчику за патент. Фактически тот же шахтерский отбойный молоток, только насадка другая и режим работы.

Прикомандированные к депо моряки во главе с техником-мичманом, изощренно по-матросски матерясь, пятый раз со звоном долбят поворотный механизм гаубичных башен. Что-то у них там не то выходит. Если с малыми пулеметными башнями все в порядке уже, да и пушки в своих башнях себя ведут достойно, то башни для гаубиц, требующих большого угла возвышения ствола, на высоких градусах выстрела заклинивает, хотя казалось бы…

Вот и сейчас облепили они скелетный испытательный вагон, подняли на козловом кране башню с гаубицей и что-то доказывают друг другу, не стесняясь в выражениях. На вид и не понять, кто тут матрос, а кто офицер — все в грязных спецовках и чумазые, все одинаково матерятся.

— Чем порадуете, мичман? — окрикнул я его.

— Баста, — бросил он своим матросам. — Перекур.

Мичман ловко спрыгнул со стального скелета, изображающего подбашенное пространство, и извинился.

— Руки не подаю, лейтенант, извините — грязные, — это он вместо приветствия мне. — Но рад вас видеть. Вопросы накопились.

И стал неторопливо набивать свою короткую трубку.

— В чем проблемы? — спросил я из вежливости, все равно он их на меня обрушит, как раскурит.

— Да вот… только с полигона… — Мичман нервно затягивался дымом. — Опять механизм поворота заклинивает при стрельбе на углах больше тридцати градусов. Особенно когда гаубицы стреляют залпом. Я уже не знаю, что и придумать.

— Что, совсем никаких мыслей нет? Вы же специалист в этом деле.

Мичман кивнул головой в подтверждение того, что специалист, и выдал:

— Да… только на кораблях башни крутит гидравлика, а тут матрос надрывается, ручку вертит… Разносить надо эти башни по разным вагонам, каркас массивней делать. А тут или в шестьдесят тонн укладывайся общего веса с людьми, пулеметами, патронами, снарядами и прочим имуществом, или калибр гаубицы снижай, — жаловался он. — Только толку от этого не будет. Такие вот дела… Проще нам пушки заменить.

— А если поставить только по одной гаубице на вагон, тогда веса хватит? — спросил я, припомнив фотографии немецких броневагонов времен Великой Отечественной войны с одной длинноствольной танковой башней. Правда, они были для борьбы с советскими танками заточены. Танк, как показала Вторая мировая война, — основной уничтожитель бронепоездов после пикирующих бомбардировщиков.

— Надо считать… — ответил мичман задумчиво, окутываясь клубами дыма. — Башня большая… Больше пушечных… И лобовой лист у нее с приличным скосом, чтобы обеспечить эти самые высокие градусы подъема ствола. При горизонтальном положении ствол уравновешивает башню, а вот стоит его задрать… Боюсь, чтобы нормально башню уравновесить, надо броневой лист маски существенно увеличивать… Но если подбашенный каземат сделать из толстого железобетона, то мы сможем поставить на погон лист металла потолще. Кольцевую опору усилить. А в боковых пределах устроить зарядные кубрики со стеллажами… Может получиться… Но мест для пулеметов тогда уже не останется.

— А что с высотой вагона будет? — спросил я.

Высота меня очень волновала: бронепоезд для вражеской артиллерии — цель большая. Любое ее уменьшение — благо. И одновременное уменьшение веса всей конструкции. Но сейчас у нас паровоз четыре метра ростом. Так что идея такого рельсового танка имеет место быть, вот если бы еще мотор туда впихнуть… Но об этом пока можно только мечтать.

— Высота броневагона в таком разрезе — с одной башней — уменьшится где-то на полметра точно, может, и больше… — Наконец-то мичман перестал что-то считать про себя. — А вот забронировать такой вагон можно будет, как на эскадренный броненосец… Только вот…

Тут вокруг как фольгой зашуршали. Волна пробежала по людям.

— Король… Король… — пронеслись шепотки.

— Ну вот… покурили… — Мичман принялся выбивать с остервенением трубку о каблук, рассыпая искры недогоревшего табака. — Принесла нелегкая… Щас без люлей не останемся, как без пряников… как пить дать. Хорошо если только фитилем отделаемся. В прошлый визит он был нами очень недоволен.

В цех быстрым шагом вошел Бисер Восемнадцатый с небольшой свитой, которая в своих нарядных мундирах шарахалась от многочисленных грязных поверхностей.

— О, Кобчик, — повеселел король. — Ты-то мне и нужен.

Как он меня быстро вычислил в промасленном комбинезоне среди толпы таких же чумазых? И все в рабочих беретах к тому же.

— На хорошего ловца зверь сам бежит, — подхалимски захихикал незнакомый мне свитский полковник.

— Кто зверь? Я — зверь? — включил я обиженного горца с интонациями Фрунзика Мкртчяна из кинофильма «Мимино».

13

В королевском кабинете, уже во дворце, кроме меня, Онкена, кронпринца и короля присутствовали еще пехотный генерал-майор, который очень косо посмотрел на мое присутствие в высоком кабинете, и тот самый полковник, который меня зверем обозвал.

— Ваше величество, — прокашлялся генерал, — не слишком ли в расширенном составе мы собрались обсудить столь важный вопрос?

— Не слишком, — ответил король. — Кобчик мой доверенный человек. К тому же у него есть редкое качество: он не стесняется мне в лицо говорить свое особое мнение. А его бронепоезда вы сегодня видели… — военные кивнули. — На них возлагается роль острия копья в наших с вами планах.

— К тому же Кобчик постоянно видит сны, в которых он командует фронтом, — улыбнулся кронпринц. — Как утверждает — кошмары.

Военные усмехнулись.

— Приступим, — произнес король, пропустив мимо ушей шутку сына.

А я запоздало подумал о том, что весь аппарат принца стучит ему про меня даже в мелочах.

— Полковник, карту, — приказал сократившийся в амбициях генерал.

Выдержка у генерала была отменная. Школа! Учитывая, что в депо король этого самого полковника, который сейчас на большом столе раскладывал склейку, заставил передо мной публично извиниться за неуместную шутку… А что королю оставалось делать при виде блондинистых горцев, которые, передвинув удобнее кинжалы на поясе, активно стали подтягиваться ко мне… Рецкая солидарность она длинную репутацию имеет. Так что смотрел на меня генерал теперь серьезно, видимо подозревая во мне королевского бастарда. Не меньше. Ну я так думаю…

— Онкен, позови сюда кого-нибудь из своих, к секретам допущенных… — приказал король. — Будет протокол вести, чтобы дельные предложения не забыть потом.

Повернулся к столу и спросил:

— Итак, полковник, что у вас там, в имперском генштабе намудрили с нашим наступлением?

А я только сейчас обратил внимание на малиновые лампасы на полковничьих штанах. Так вот ты какой, лесной олень? Мозг имперской армии…

Беззвучно просочился в кабинет молоденький флигель-адъютант из дворцовых, присел в сторонке за небольшой столик, приготовив блокнот и карандаш.

Король разрешающе кивнул головой.

— Итак, ваше величество, ваше высочество, господа… — Полковник изобразил на все стороны короткие поклоны согласно титулованию. — Летнее наступление мы начинаем в день «Икс» трехсуточной артподготовкой, которая смешает с землей полевые укрепления врага новыми снарядами с экразитом. После этого мы вводим в бой бронепоезда, которые прорывают остатки вражеской обороны вдоль линии железной дороги, а вслед за ними — линейные батальоны ольмюцкой пехоты, занимающие рубежи завесы. После этого на третьи сутки наступления вводится в прорыв армейский корпус с основным заданием…

Судя по докладу, который полковник активно иллюстрировал на карте, нам — королевской армии, предлагался очередной «Верден», под прикрытием которого имперский экспедиционный корпус оттяпывал у врага значительный кусок побережья Северного моря до реки Ныси. Главным рубежом достижения наступления в районе железной дороги объявлена узловая станция Неясь в семидесяти километрах от фронта — основная база снабжения войск фельдмаршала Смигла. Там соединяются две ветки железной дороги из восточных глубин царства с веткой с севера, которая заканчивается на побережье торговым портом. И оттуда же, из Неяси, идет на юг недавно построенная рокада полноразмерной колеи для снабжения царских дивизий южного фаса фронта.

Основная задача наступления — овладеть морским портом и перекрыть снабжение царской армии через него военной помощью от Островного королевства. На востоке и на юге ольмюцкая армия в ходе наступления ставила на захваченных рубежах оборонительную завесу. Главный удар приходился на север с охватом немногочисленных вражеских оккупационных частей, которые поставляют конных наблюдателей за разделяющими нас болотами, охраняют железную дорогу, речные порты и стоят гарнизонами в более-менее крупных населенных пунктах. Для захвата морского порта и зачистки местности от войск противника ольмюцкой армии придавался имперский армейский корпус в составе двух пехотных и одной кавалерийской дивизии с частями артиллерийского и пулеметного усиления… Для поддержки — один шпальный эрзац-бронепоезд от нас.

На остальных участках Восточного фронта запланировано «без перемен».

Далее полковник сыпал номерами частей и соединений как наших, так и противника. Генерал его иногда поправлял, озвучивая новые данные о передвижениях и дислокации.

Вот, в общем-то, и все.

— Твое мнение, Кобчик? — спросил король, не оглашая своего отношения к плану.

— Ваше величество, я готов умереть по вашему приказу в любое время. Все дело в том, принесет ли моя смерть пользу империи и королевству или нет. Ваше величество, ваше высочество, господа, — кивнул я всем по отдельности по приложению титула. — Я не посвящен в высокие стратегические замыслы генерального штаба, но по плану этой компании мне предложено погибнуть в любом случае. Потому что наступление это провалится.

— Объяснитесь, фельдфебель… — возмущенно воскликнул полковник, выделив мое низкое воинское звание с особой ехидцей.

— Когда после ранения я находился на излечении в санатории, то там мы с фронтовыми офицерами делились опытом. Опыт Западного фронта показывает, что, пока идет многодневная артподготовка, враг успевает стянуть к этому месту фронта все свободные резервы и добивается именно на этом участке существенного численного превосходства над наступающими, хотя по военной науке должно быть наоборот. Даже если нам, паля все вокруг огнем, удастся прорваться по железной дороге к узловой станции и даже захватить ее, то очень скоро мы окажемся на ней в полном окружении, отрезанные от основных сил. После этого нам не останется ничего другого, как дороже продать свои жизни до полного исчерпания боекомплекта. А булавочный прокол вдоль железной дороги враг заткнет свежими резервами.

Я остановился, без разрешения налил себе воды из хрустального графина и жадно выпил.

— Продолжай, Кобчик, — поощрил меня король спокойным тоном.

— Так вот, ваше величество… — заговорил я снова. — Погибнуть хотелось бы с пользой, а не просто так. А так… положив отборных людей и новейшую технику, добившись лишь небольшого тактического перевеса на неподвижном фронте… Мне предлагается стать фельдмаршалом Смиглом, который полгода стучится лбом о наши форты, прикрывающие столицу. Первый вопрос шкурный — почему я должен удерживать захваченную узловую станцию именно три дня в лучшем случае с неполным батальоном? Отбивать ее царцы будут любыми силами вплоть до привлечения резервной дивизии из-за реки. В итоге нас за трое суток просто шапками закидают.

— Станцию сначала еще захватить надо, — усмехнулся генерал.

— Именно, — согласился я с ним. — И с этим связан второй вопрос. Зачем вести артподготовку трое суток? Чтобы, стреляя ночью по площадям, разбить железнодорожный путь и сорвать выход бронепоезда на авансцену? И бронепоезду вместо выполнения боевой задачи придется в таком случае на передовой прикрывать ремонтников, восстанавливающих рельсы и шпалы под огнем противника. Результат, скажем так, неопределенный. Кстати, что говорит разведка о состоянии путей?

— Вот об этом нам новый начальник разведки и доложит, — поддержал меня король.

Генерал прочистил горло и сообщил:

— Пока всеми воюющими сторонами железная дорога считается как бы общим достоянием, а подвижной состав и железнодорожники — переходящим призом. Они вроде как неприкосновенны, потому и работают на того, в чьих руках станция. Так что пути должны быть в полном порядке. По крайней мере, до сих пор так и было. Обходчики с обеих сторон регулярно проверяют состояние и крепления шпал и рельсов. Но вот после применения вашего бронепоезда ситуация может кардинально измениться. Вы понимаете это, штаб-фельдфебель?

— Более чем, ваше превосходительство, — слегка склонил я голову в его сторону.

— У вас есть другие предложения? — настаивал новый начальник службы разведки ольмюцкой армии. — Вы же командовали фронтом во сне, — не удержался он от шпильки.

«Вы хочете песен? Их есть у меня». Только вот примерим на себя роль дедушки Брусилова и пойдем резать «правде матку».

После моей убедительной, как я надеюсь, речи о необходимости молниеносной глубокой операции с окружением и пленением главных сил Смигла, вместо того чтобы целым армейским корпусом гоняться за конными разъездами наблюдателей за болотами, меня провели в отдельную комнату, превращенную в буфетную. Из общего зала меня выперли. Сами большие начальники остались там и что-то трут между собой.

Я сидел в одиночестве и оттягивался чаем с лимоном, глядя на посеребренный фабричный ведерный самовар. На его квадратном основании с каждой стороны были выбиты буквы «Кобчик-патент». И я вспомнил, что листовое серебро из дворца мне давно уже привезли, а к самовару для короля я еще и не приступал. Только эскиз его набросал на бумаге в виде гротескного паровоза. Король же просил у меня что-нибудь оригинальное, чего ни у кого нет. Вот и…

Почему я решился вылезти «на бруствер»? Да потому что со мной все уже решено — я иду в прорыв при любом раскладе. Все равно дальше фронта не пошлют, а тут есть хоть маленькая, да надежда в живых остаться.

К тому же король, по моей чуйке, ведет какую-то хитрую игру против генштаба, в которой меня только что использовал в качестве дубинки против горе-стратегов, которые запланировали оставить целеньким железнодорожный мост через Нысю, хотя наступать за реку не планировали вообще в обозримом будущем. Мало того, не планировали даже этот мост захватывать. Только удерживать саму узловую станцию. Не планировали они также и бомбардировки с дирижаблей. Точнее, запланировали генштабисты бомбить только линию фронта, а не стратегические объекты в тылу врага.

Зашел в буфетную Онкен, сел за стол. Попросил:

— Налей и мне чаю.

И первый стакан, обжигаясь, сразу жадно выпил.

— Давай еще… — протянул он мне серебряный подстаканник с пустым сосудом. — Знал я, что ты мстительный горец. Но чтобы так… Непосредственному начальнику крутой кипяток для утоления жажды… Мучитель ты, Кобчик. Откуда ты только свалился такой на наши головы?

Я промолчал, так как вопрос был из риторических. Вместо этого спросил другое:

— Вам сахар класть, экселенц?

Онкен потер виски. Стало видно, что он очень устал и что он вообще мужчина в возрасте уже.

— Вообще-то я всегда без сахара пью, — сознался он. — Сахар портит вкус напитка. А у нас во дворце, если ты заметил, чай настоящий, экваториальный. Дирижаблем доставляли. Подарок императора.

— Сахар на время снимает усталость и обостряет зрение, — сказал я.

— Тогда два куска кинь. Кобчик, вот скажи мне, откуда ты такой умный?

— …и почему строем не ходишь, — улыбнулся я, как бы продолжая фразу своего непосредственного начальника.

— И это тоже, — усмехнулся генерал-адъютант.

— С горы Бадон, — честно ответил я. — И это… экселенц, разве я вам не нужен такой, какой я есть? Ходил бы я строем — не позвали бы меня на это совещание. Маршировал бы себе в коробочке, как и все.

— Чего ты от жизни хочешь, Савва?

— Только того, чтобы моя семья была счастлива и ни в чем не нуждалась.

— И для этого тебе ни король не нужен, ни старый Онкен, — устало протянул генерал. — Изобретешь еще что-нибудь вроде этого, — он постучал пальцем по самовару, — и обеспечен на всю жизнь при твоих-то запросах. Не мог дом в городе у его величества попросить? Купил какую-то халупу в деревне и удивляешься, что она без телефона.

— Я вообще не привык ни у кого ничего просить, экселенц. Один умный человек мне еще в детстве сказал: «Никогда ничего не проси, сами придут и сами все предложат. А если не дали, значит, тебе это не нужно». У меня профессия есть. Я на хлеб с маслом всегда заработаю.

— Я помню, что ты деревенский кузнец. Однако странная у тебя жизненная позиция, Савва. Тут во дворце все постоянно у короля что-то клянчат. А ты ни разу. Даже когда король прямо предложил, то ты все за других распинался. За того же Многана… — Онкен презрительно фыркнул. — И ничего для себя. Король тогда на тебя обиделся.

— Я просил его отправить меня служить в воздухоплавательный отряд, — припомнил я.

— Да… — кивнул Онкен. — Вспомнил… было дело. Увы, но король оказался прав. Здесь ты нужнее.

— И именно поэтому, экселенц, меня отправляют на убой по планам генштабистов, которые наш фронт только на карте видели. Гладко было на бумаге, да забыли про овраги…

— Нет больше этого плана, Савва. Король его похерил. Но нет и имперского армейского корпуса, потому как он придавался только к данному плану, и никак иначе. Своих же сил у нас для такой операции не хватает.

— Пусть король попросит маркграфа дать на время рецких горных стрелков. На юге, как я понимаю, война закончилась.

— Да, — согласился со мной Онкен. — Кончилась. Винетия подписала сепаратный мир и отдала нам Риест в качестве контрибуции и еще там острова по мелочи. Я передам королю твою идею — он спишется с маркграфом. Может, что и выйдет.

— Можно еще обменять парочку шпальных бронепоездов на пехоту или кавалерию у отогузского короля, — предложил я. — Опыт в депо уже есть, и строить такой эрзац недолго. Пусть до часа «икс» враг считает, что мы бронепоезда перебросили на юг. Нам крайне необходим эффект внезапности. Для этого не только враг — свои не должны знать наши замыслы и конкретные даты.

Онкен встал.

— Спасибо за чай, Савва.

— Не на чем, экселенц, — пожал я плечами, вставая со стула. — Это ваш чай.

В дверях генерал-адъютант короля обернулся.

— Совсем забыл… Тебя в кордегардии дожидается дюжина горных стрелков с какими-то особыми винтовками. И еще два каких-то больших ящика на вокзале под охраной. Подарок от маркграфа персонально тебе, сказали.

Онкен ушел, а я все стоял и задумчиво бормотал под нос пришедшие на ум вирши, вспоминая позабытую мелодию и на ходу переделывая слова:

Брала рецкая бригада

Цугуцульские поля,

И достались мне в награду

Два железных костыля…

Потом сел и налил себе еще чаю. Где еще такого хорошего попьешь? Бодрящего.

Заодно нарисовал на бумажной салфетке спираль Бруно, как ее помнил. Солдатикам на отсечных позициях быстровозводимые преграды ох как понадобятся в наступлении. Как там Вахрумка учил? Занимать только высоты, оставляя насквозь простреливаемые низины врагу. Очаговая оборона. Ротные опорные пункты. Только вот пулеметами стоит насытить их по максимуму. Хоть старьем с черным порохом, лишь бы очередями строчило.

Вторая салфетка ушла на схему такого опорного пункта.

Третья извелась на массивный разборный станок-треногу для гатлинга. Все равно он легче и удобнее будет пушечного лафета времен войны янки с дикси, на которые его сейчас ставят.

Четвертая салфетка была использована на неожиданную идею — совместить наш «Гочкиз» с калашниковским «Печенегом», который поступил к нам в роту, когда я на дембель собирался. Хрен, конечно, удастся нам с Гочем повторить технологии XXI века, но инструктор по освоению нового оружия как-то заметил, что такая система эжекторного воздушного охлаждения есть только у двух пулеметов в мире — английского «Льюиса» и русского «Печенега». Вот с системой «Льюиса» поиграть можно, в том числе и его дисковым магазином, который всяко удобнее нашей жесткой кассеты. Кстати, и пружины он не требует. Если звезды сложатся как надо, то я получу ручной пулемет весом не более 15 килограммов.

А это уже будет прорыв.

Тогда можно будет в полный рост ставить вопрос о тактике просачивания штурмовых групп с захватом ими траншей и командных пунктов противника. А за ними пускать уже линейную пехоту для развития успеха.

А для этого… Одного ручного пулемета мало.

Требуется еще маленькая короткоствольная траншейная пушечка. А то издал король приказ, что «всякий артиллерийский начальник обязан принять все возможные меры к немедленному уничтожению или приведению к молчанию каждого замеченного на участке его ответственности вражеского пулемета». Написать легко, а вот попробуй из трехдюймовой дивизионки да с закрытой позиции заставить пулемет в ДЗОТе замолчать. Когда в зарядном ящике почти одна шрапнель, а пороховая граната перекрытие в два наката бревен не берет.

Калибра в 37 миллиметров для такой пушчонки будет достаточно, на станке типа русского «Максима», да даже на колесах от гатлинга, чтобы с полукилометра забросить прямой наводкой полукилограммовый снаряд с начинкой в восемьдесят граммов черного пороха точно в пулеметную амбразуру ДЗОТа. Дальше километра из нее не стрелять, но требуется, чтобы на этом километре пушка была точной, как винтовка.

Тут на первых порах пойдет штатный стволик для пристрелки мощных береговых орудий флота, что в городе на механическом заводе делают. Это чтобы дорогущие снаряды в двенадцать дюймов зазря не тратить. Потом можно будет такие стволы специально наклепать длиннее или короче, как себя покажут. Затвор проще некуда — ручной поршневой в два положения. Никакой автоматики. Все просто и примитивно до безобразия. Очень дуракоустойчиво…

Лафет вообще деревянный, только местами железом окованный, чтобы в каждой мастерской, в каждой кузне можно было такой сваять — сколько той пушчонке в траншее жить? Чтобы легко разбиралась и переносилась тремя солдатами расчета — из тех, что здоровьем побогаче.

Прицел вообще винтовочный поставить — бить придется только прямой наводкой.

И щит обязательно, чтобы царская 8-миллиметровая винтовочная пуля не пробивала в упор — из гомогенной катаной брони миллиметров пять-шесть толщиной.

Очень компактную пушечку надо сделать, чтобы можно было и по траншее ее таскать, и в любое пулеметное гнездо воткнуть.

Назвать же ее просто и неприхотливо — «37-миллиметровая пехотная пушка», потому как обучать из нее стрелять надо будет простых пехотинцев. И подчинить такое орудие командиру пехотной роты, на край комбату. А то пока тут вся арта минимум дивизионного уровня. Пока до нее докричишься с переднего края, пулемет вражеский уже позицию сменил…

Так идея нарисовалась. Дело осталось только за Гочем — все окончательно сконструировать…

— Что это тут у вас? — раздалось над ухом.

Хотел было дать со всей дури по шаловливой ручонке, но, узрев генеральский обшлаг, остановился на ходу и мягко, но настойчиво выдернул салфетку, надорвав ее, из рук генерал-майора, того что из разведки.

— У вас допуск есть? — спросил я, не вставая со стула и спешно собирая разбросанные по столу салфетки.

— Есть. У меня все есть, — ответил генерал, садясь напротив меня и наливая себе уже слегка поостывшего кипятка из самовара. — Я все же из разведки, штаб-фельдфебель. И не последний там чин.

О как! Меня уже на место ставят.

— Не обязательно, — нагло ответил я. — К примеру, все встреченные мною офицеры контрразведки нужными допусками не обладали.

— А вы, оказывается, и есть тот самый Кобчик, которому каждый день воздает хвалу моя жена. — Генерал показал чайной ложечкой на надпись в основании самовара «Кобчик-патент».

— Да, это я, экселенц, — не стал я запираться. — Это мое изобретение.

— Сегодня же обязательно похвастаюсь жене, что свел знакомство с вами, — генерал протянул через стол мне свою ладонь, и я ее пожал. — Саем Молас, генерал-майор. Как вы уже знаете, я новый второй квартирмейстер штаба ольмюцкой армии. До того воевал на северном фасе Западного фронта. Также в разведке. А до войны преподавал в Академии генерального штаба. Доктор философии. Профессор. Буду рад вам помочь, чем смогу.

— Хорошо, ловлю вас на слове, экселенц. Мне край как нужна воздушная съемка всей трассы прорыва бронепоезда. Для планирования операции.

— Боюсь, что тут не все от меня зависит, — возразил генерал. — Фотопластинки часто невнятные получаются, хотя и создан специальный фотографический аппарат, и даже поставлен на дирижабль. Найдена оптимальная скорость движения, высота и прочие тонкости, но…

— Фотографический художник Данко Шибз как-то говорил мне о кинематографической камере с целлулоидной пленкой, — рассказал я ему то, что сам от Шибза слышал. — Движение картинки возникает оттого, что протягивается восемнадцать кадров в секунду, и нам кажется, что изображение движется. Может, стоит заснять нужный маршрут на такой киноаппарат и потом выбирать отдельные удачные кадры уже с пленки? Всяко их там больше будет, чем можно пластинок заснять за то же время.

— Хорошо, я свяжусь с ним, — пообещал генерал. — Он же конструктор большого фотоаппарата для воздушной съемки. Так что мы знакомы с ним еще по зимней презентации этого чуда в генштабе.

Он допил свой чай и поставил стакан на стол.

— Надеюсь, мы еще увидимся, — сказал генерал, вставая. Вроде вполне доброжелательно.

Я встал одновременно с ним. И не удержался от промоушена продукции своего завода:

— Я также надеюсь, что вы для своих разведчиков закупите автоматические пистолеты системы Гоча. А то солдатики у вас с длинными винтовками змеями по полю боя ползают. А ведь давно известно, что если разведка начала стрелять, то она задание провалила. Еще могу предложить кинжал, который, соединенный с ножнами, является ножницами для резки колючей проволоки. От него военное ведомство отказалось, когда я предлагал его вместо массового винтовочного штыка для пехоты. Но каждому полевому разведчику, я думаю, такой будет не лишний.

— Где я могу увидеть такие чудеса? — улыбнулся генерал.

— У нас на заводе «Гочкиз».

— А вы к нему какое имеете отношение? — Молас удивленно поднял правую бровь.

— Я совладелец завода и председатель совета учредителей.

— Вы меня все больше и больше удивляете, Кобчик. Зачем тогда вам лезть к демону на рога на бронепоезде? Орден за храбрость вы и так имеете.

14

— Кто искал Савву Кобчика с горы Бадон? Я перед вами, — заявил я на рецком наречии, заходя в кордегардию в полуподвальном этаже дворца.

Дюжина рослых горных стрелков встала при появлении старшего по званию и склонила коротко стриженные блондинистые головы одновременным четким коротким кивком.

Унтер-офицер сказал за всех:

— Рады видеть вашу милость в полном здравии. У меня для вас письмо от его светлости рецкого маркграфа.

И он вынул из планшетки пакет и протянул мне.

Я сломал печати и стал читать:

Дорогой Савва, я теперь буду тебя всегда так называть.

Оптические приборы по твоим патентам мы смогли поставить на поток. Рвут прямо из рук, что не может меня не радовать. И часть продукции я отсылаю для твоего отряда. В том числе обещанный мною полутораметровый дальномер и большой перископ, с которым пришлось повозиться, но мои мастера справились. Об оплате не беспокойся — все эти вопросы я уже решил с кронпринцем. Не забудь только на баланс отряда их поставить.

В тех же ящиках будет находиться и небольшая сумма в золоте — твои отчисления роялти и имперская премия за изобретения. Отчет в кошеле.

Твои маховики с винтовочного оптического прицела мои мастера умудрились приспособить на прицел для горной пушки. Так что за совместный бизнес не беспокойся. Он развивается и процветает.

Вышли адрес своей постоянной дислокации. Осенью пришлю тебе в дар пару бочонков нашего рецкого вина с моих виноградников, чтобы ты круглый год мог вспоминать о родине.

Когда пришла весть о присвоении тебе степени почетного доктора такого уважаемого заведения, как Будвицкий политехнический институт, то наши академики из Рецкого политехнического общества заявили, что они никогда не сомневались в тебе и считали гордостью нашего отечества. Это они мне сказали… Мне, который почти силком заставил их принять тебя в члены-корреспонденты. Так что это я не ошибся в тебе, сынок.

Также поздравляю тебя с повышением в воинском чине. Ты это заслужил.

Гордая дюжина, которая тебе передаст это письмо, — самые меткие стрелки Рецкого горнострелкового корпуса. Элита. Егеря. Они вооружены новыми роторными винтовками системы Шпрока с твоими прицелами. Эти винтовки с хромированными стволами штучно выделывают вручную в знаменитой мастерской охотничьих штуцеров у нас во Втуце. Но надо бы их испытать в боевой обстановке, а то у нас большая война уже кончилась. В этом я надеюсь на тебя. А на будущее, на основе системы Шпрока уже разработан охотничий карабин. Так что труды не пропадут втуне и после войны.

Стрелки все добровольцы, и они полностью в твоем распоряжении. Приказ о прикомандировании их в «хозяйство Кобчика» мною отдан. В этом же пакете для тебя копия. А оригинал ушел в штаб ольмюцкой армии.

Королю я отписал отдельно. Он, кстати, тебя хвалит, и это мне приятно.

Площадку для филиала завода «Гочкиз» я подобрал недалеко от железнодорожного вокзала, так что туда легко можно будет протянуть заводскую ветку. Пару старых пакгаузов снесем, а то они своей ветхостью и уродством давно мне глаза мозолят.

Учеников станочников, знающих имперский язык, я к тебе на завод в Будвиц пришлю чуть позднее. Пусть учатся у ваших мастеров делать пулеметы, а потом они будут уже во Втуце учить других, имперского языка не знающих. Ты не смотри, что они еще фактически подростки. Они смышленые и рукастые. Не стариков же косных тебе на учебу присылать? А призывной возраст почти весь выгребли — формируем второй горнострелковый корпус. Даже неграмотных под ружье ставим.

По-прежнему держи родину в курсе всех технических новинок.

Ремидий, маркграф Рецкий.

Да, еще… С Западного фронта к нам стали поступать на постой пленные, потому как «наверху» посчитали, что из наших предгорий им некуда убегать. Жрут за троих солдатский паек и чешут пузо в концентрационном лагере. И всё прибывают. Не знаю, что с ними и делать? Может, подскажешь чего путного? Не в каменоломни же их отправлять как каторжников?

Вложил письмо обратно в конверт. Прочитал приказ о снайперах. И все бумаги засунул уже в свой планшет. Подумал немного и сказал, оглядев по очереди этих суровых чудо-богатырей:

— Друзья, пока вы не приступили к службе, вы мои гости. По старому горскому обычаю.

И погнал дежурного гвардейца поймать нам на проспекте пару наемных колясок.

Пока тот бегал, позвонил на завод и попросил предупредить жену, что сегодня у меня дюжина гостей. Реции.

Стрелки были опытными путешественниками, и все их вещи поместились у каждого в один ранец. Плюс винтовка. Так что проблем с багажом не было.

В мою карету я посадил только унтер-офицера, перетереть с ним кое-какие вопросы без подчиненных. Остальные за нами неторопливо катили на извозчиках.

На вокзале еще наняли ломовика с дрогами, на которые попытались погрузить все ящики, но его бедный стирх не потянул, и огорченный биндюжник пошел звать на помощь товарищей, досадуя на то, что придется делиться заработком.

Когда наконец вся компания на пяти экипажах ввалилась на мое подворье, умница Элика встречала стрелков на нижней ступеньке крыльца в национальном платье горянки, держа в руках поднос с дюжиной стаканов чистой колодезной воды.

Горцы оценили уважительное с ними обхождение на чужой стороне. Это было видно по их довольным лицам. Каждый брал с подноса стакан, неторопливо выпивал холодную, цепляющую зубы воду и опрокидывал последние капли под ноги хозяйке с пожеланиями плодоносящего чрева. Теперь они гости на этой земле.

А потом был обильный пир. Я даже удивился, как много здесь успели наготовить за то время, пока мы мотались по городу. Правда, пировали с умеренными возлияниями, но неумеренными тостами. Все же завтра служба.

А после пира большой перекур в садовой беседке, где наконец-то, по горскому этикету, стрелки смогли задать самый для них животрепещущий вопрос.

— Командир, где мы будем воевать? — Я уже научил их, как ко мне обращаться в неофициальной обстановке, а то ляпнут где ни попадя по привычке «вождь». Оно мне надо, гусей дразнить? Они и так на меня со всех сторон шипят.

— В поле, в лесу, иногда в городах, но чаще всего в болоте, — ответил я им честно. — Гор тут нет. Так… холмики. И воевать придется совсем по-другому.

— Кто нам покажет, как надо?

— Я и покажу.

И удовлетворенно улыбнулся. Все же шесть снайперских пар — это сила. Это здорово. Особенно когда вовремя. Спасибо маркграфу.

А еще стрелки меня откровенно рассмешили, похваставшись как рецкой новинкой — «швейцарскими ножиками о двенадцати лезвиях» работы дяди Оле с горы Бадон.

Болинтера мне удалось призвать мимо медкомиссии, использовав административный ресурс кронпринца. И даже провести инженера как добровольца. И сразу дать чин ефрейтора инженерных войск. Точнее, чин инженер-ефрейтора.

Мотор у него также купили еще до призыва за счет казны по твердым государственным расценкам военного ведомства. Так что мне пришлось добавить свои три с половиной золотых, но это мелочь по сравнению с мировой революцией.

Как только обмундировали инженер-ефрейтора Болинтера, так я сразу отдал его в подчинение к мичману строить 50-тонный пятиосный мотоброневагон. Трехбашенный рельсовый крейсер длиной 19 метров. Высота в верхней точке четыре метра.

Расположение башен осевое линейно-возвышенное, каковое сейчас тут даже на военных кораблях еще не делают. Передняя самая нижняя башня пулеметная с 11-миллиметровым велогатлингом. Сектор обстрела 220 градусов. Выше через рубку управления стоят две просторные граненые башни с длинными трехдюймовыми пушками почти кругового обстрела.

В хвосте вагона двигатель Болинтера с приводом на предпоследнюю ось.

По каждому борту еще по паре 6,5-миллиметровых пулеметов «Гочкиз».

Борта из 20-миллиметровой морской брони (толще оси не выдерживали), наклонные в 10–20 градусов от нормали. Внизу и вверху углы наклонов круче. Оконцовки вагона граненые, рассчитанные на рикошет. Крыша — 10 миллиметров.

Экипаж двадцать четыре человека. Все рецкие горцы, кроме старшего механика Болинтера. Тот огемец.

Забегая вперед, скажу, что максимальную скорость на рельсах развил этот автономный броневагон — 38 километров в час. Очень неплохо для этого времени. Подобные мотоброневагоны в СССР на прямых рельсовых участках и до 120 километров в час разгонялись, но там стоял мощный дизель в 500 лошадиных сил. А у меня всего 30 «лошадок» в калильном недодизеле, зато очень тяговитом «на низах». И паяльную лампу пришлось мне срочно «изобретать» для скоростного запуска этого двигателя. Использовать кузнечный горн — это очень медленно и ненадежно. А все медленное в боевой обстановке — почти аналог фатального.

Оба Бисера прокатились в этом вагоне на дальний полигон и лично участвовали в стрельбах из башенных пушек. Остались довольны.

Король на радостях преподнес мне сюрприз — утвержденный знак броневого отряда. На винте. Белый разлапистый крест, наложенный на позолоченные скрещенные пушки. В центре креста черный череп, держащий в зубах черную вагонную ось с колесами, заходящую на горизонтальные лучи креста. А сверху вниз череп пронзает золотой меч. Еле уговорил его величество не раздавать этот знак сразу и всем, а только после первого боя. Чтоб ценили.

Не обошлось на полигоне без разговора о наших пулеметах. Особенно после их демонстрации вживую. Вот тут-то и пригодилось мне то, что я сразу принял в число пайщиков завода королевского генерал-адъютанта и кронпринца. В ожидании ништяков они совместно быстро уломали короля оказать нашему заводу всемерную помощь за счет военного ведомства.

И так как остальной бронепоезд могли спокойно достроить и без меня, то я отпросился на декаду в Вахрумкин укрепрайон испытать своих снайперов в реальном бою. Потом обкатаю их уже на фортах.

А вот с пистолетами у нас пошло не все так гладко, как хотелось бы.

Флот сделал только первый заказ для досмотровых партий и заглох.

Король Бисер щедро закупил их на всю свою артиллерийскую дивизию особого могущества. И еще для дворцовых лейб-гренадер.

Я на бронеотряд еще сто штук пробил.

Плотто, пользуясь некоторой автономностью, заказал пистолеты на весь свой воздухоплавательный отряд. Даже на матросов вместо винтовок. Он, кстати, на днях стал корвет-капитаном, так даже обмыть не успели. У всех дел по гланды.

И все.

На вооружение военное ведомство пистолеты системы Гоча не приняло из-за дороговизны. За те деньги, что шли на изготовление одного автоматического пистолета, можно было наклепать десяток, а то и дюжину старых револьверов, производство которых было давно отлажено и работало как часы.

Чтобы подсластить нам пилюлю, император особым указом разрешил господам офицерам приобретать пистолеты Гоча частным порядком за собственный счет. И то хлеб. Тоненький ручеек прибыли начал едва покрывать наши затраты.

А вот наши пулеметы военные буквально рвали из рук — только давай. Хотя те еще не прошли как следует полигонные испытания, на которых постоянно выявлялись «детские болезни» конструкции. К примеру, латунную кассету с патронами приходилось второму номеру расчета слегка подпихивать для равномерной стрельбы.

Поскольку для мотоброневагона, в отличие от поля и окопа, где пулемет таскают вручную, масса орудий слабо критична, мы в тех четырех пулеметах, что поставили на него где только можно, усилили конструкцию. И даже пошли на замену стали латунью в радиаторе охлаждения.

Назвали эту модель «Гочкиз-К». Казематный, значит.

Неугомонный Имрич Гоч не успокоился и все же сваял на основе гильзы от 11-миллиметровой митральезы свой 13-миллиметровый патрон для пулемета. Всего-то надо было расширить шейку «бутылки» в геометрии гильзы на 2 миллиметра. Но вот до самого крупнокалиберного пулемета у него все руки не доходили. Да и необходимых по диаметру сверл и дорнов не было. В принципе. Нигде. Только на заказ. С неясным сроком исполнения.

И вот как-то, вернувшись от кронпринца из дворца, я наехал на партнера.

— Имрич, ты все со своим тринадцатимиллиметровым патроном возишься? Слушай сюда. Сорока на хвосте принесла, что будут на механическом заводе оборудование менять. Стволы в одиннадцать миллиметров совсем снимают с вооружения. Выкупим?

— А на что? — упадническим голосом обронил Гоч и посмотрел на меня глазами бассета. — Кто нам на это денег даст?

— Имперский Минфин или король. Сделаем на заводе пока две линии пулеметов калибром в шесть с половиной и одиннадцать миллиметров. Гильзы пойдут старые, а вот пуля будет новая, остроконечная. Пулемет переднего края и ротный тяжелый пулемет на одном и том же станке. Одиннадцатимиллиметровый у нас дальнобойный будет, если с современными порохами. Еще оптический прицел на него поставить — совсем красота. На нем и отработаешь многое для своего крупняка в тринадцать миллиметров. Как?

— Место? Деньги? Станки? Ресурсы? Рабочие? — с визгом обрушил на меня партнер наши узкие места.

— Значит, так… — улыбнулся я хитро. — Пункт первый. Поскольку перевооружение механического завода «Коде» проводится за счет имперского Минфина, то старое оборудование нам отдают просто так — лишь бы работало. Пункт второй. Деньги нам дают. Беспроцентный кредит с выплатой сроком на пять лет… — Тут я сделал театральную паузу, перед тем как сообщить главную новость: — После войны. Если победим, то часть его, возможно, и спишут на радостях. Пункт третий — ресурсы будут. Металл и все прочее. Нас включили в реестр приоритетных получателей. Мы теперь не кто-нибудь, а о-го-го! Дефицитные пулеметы делаем. Только попросили цветмет экономить. Уже не хватает его на всех. Надо, кстати, весь лом с полигона вывезти, пока не догадались в интендантстве лапу на него наложить.

— А рабочих где брать? Без рабочих станки — мертвое железо. — Гоч упивался пессимизмом и грядущими бедствиями. Это с ним временами бывало.

— На пулеметы? Я тебя умоляю… Точно так же, как меня сейчас умоляли да уламывали срочно увеличить выпуск автоматических пулеметов. Я поставил условие, что всех квалифицированных станочников отправить из окопов на службу к нам на завод по специальности. Иначе пулеметов им не видать. По крайней мере так, как они хотят, — массово.

— И?.. — округлил глаза изобретатель.

— Условие приняли. Приказ по армии об этом уже подписан. Надо только не щелкать клювом, а то другие заводы тоже не дураки станочников получить.

— А патронное производство одиннадцатимиллиметровое?

— Тоже нам отдают. И здание цеха тоже. И пустырь между заводами теперь тоже наш. Безвозмездно… — сказал я с интонациями Совы из Винни-Пуха. — Бесплатно, значит.

— Как тебе все это удается, Савва?

— Очень просто, Имрич. Люди хотят легкие пулеметы. Так хотят, аж кушать не могут. И готовы за это дать нам все, что мы ни попросим. Надо пользоваться моментом. Я свое дело сделал. Теперь за тобой производство.

— А что ты еще им отдал? — спросил Гоч с подозрением.

— Твою 37-миллиметровую пехотную пушку. Нечего нам разбрасываться. Наше дело автоматика. Пистолеты и пулеметы. Возможно, еще пистолеты-пулеметы, но это потом.

Но прежде чем я смог отъехать из Будвица на фронт, произошло непредвиденное обстоятельство, смешавшее все мои планы. Из имперской ставки в Химери понаехала не только большая толпа артиллерийских генералов, отвечающих за принятие новых образцов на вооружение, но и конструктора других систем пулеметов с ними. Все на одном литерном поезде. Заявлены были сравнительные испытания новых пулеметных систем. Потребовали в общий ряд поставить и наш «Гочкиз».

И захватив меня, король отправился на полигон к Многану на большое ган-шоу. В своей карете я вез денщика, кучера, разобранный пулемет из последней партии и несколько ящиков кассет, снаряженных новыми патронами с остроконечными пулями. И короб с оптическим прицелом. А испытательная команда моя и так паслась на полигоне уже больше месяца.

Сам коротал дорогу в карете короля. По его настоянию, конечно. Даже Онкена не было в салоне. Он рысил рядом с каретой верхом.

— Не подведи меня, Кобчик, — устало заявил король. — Вся борьба тут произойдет не за лучшую систему пулемета, а за то, кто получит из казны много денег. Но ты уж постарайся не ударить в грязь лицом, а товар покажи с лучшей стороны. Бог с ними, с субсидиями, хотя они тоже не последнее дело, но мне нужен свой пулемет в королевстве, который производится у меня. Ты понял?

Я кивнул в знак согласия и в свою очередь спросил:

— Ваше величество, а чего вдруг все так возбудились-то ни с того ни с сего? То никого в ставке не волновал этот вопрос, все были довольны гатлингами и воротили нос от «Гочкиза», а то в одночасье вскочили и побежали к нам вприпрыжку на всех парах, будто рядом со ставкой нет полигонов вообще.

— На Западном фронте, Савва, пока только у островитян, появился новый пулемет автоматической системы. Его привезли сюда и всем покажут. Трофейный… Пока сказали только то, что он может выпускать двести пятьдесят пуль за минуту непрерывно. Если такой появится еще у их союзников-республиканцев, то дело пахнет уже плохо… И не дай ушедшие боги, они станут поставлять его царцам.

Король замолчал.

— Таким образом, ваше величество, нам требуется если не вывести из войны Восточное царство, то основательно потрепать его так, чтобы умерить их наступательный пыл?

— Именно так. Ты всегда схватываешь главное. Поэтому я отказался от генштабовского плана. Он отдавал главную роль имперскому корпусу, и приморская провинция в случае победы отошла бы под прямое правление империи. А нам бы достались только потери. Для меня это неприемлемо. Не говоря уже о том, что это исторически наша земля и живет там наш народ. До самой реки Ныси и даже за ней. И приморский Щеттинпорт, возможно, единственная наша артерия самостоятельного выхода к морю… Без чьей-либо «золотой мили» в конце.

Король помолчал и глухо обронил:

— В случае чего…

Король отвернулся от меня к окну и молчал. За окном шел красивый грибной дождик при ярком солнце. Над лесом сияла радуга.

— Теперь ты понял, Савва, что на тебя легло? — вдруг повернулся ко мне Бисер. — Выдюжишь?

— Я постараюсь, ваше величество. Все, что зависит от меня, будет сделано. Но от меня так мало зависит.

— Это тебе так только кажется. Ты наставление по пулеметному делу дописал?

— Не успел, ваше величество. Хотел кое-что проверить на фронте. С пулеметчиками пообщаться.

— Жаль… — протянул король. — Сейчас это был бы козырь.

— Могу по старому знакомству сделать так, ваше величество, что конкурентам выдадут старые патроны. Из первых партий с бездымным порохом.

— А сам чем стрелять будешь?

— Своими патронами. Фирменной выделки. Заявку на патент в военное ведомство я еще не подавал. Оформили его как охотничий боеприпас. Для охотничьего карабина Шпрока.

Я достал из кармана демонстрационный патрон без порохового заряда и дал его в руки королю.

— Хм-м-м-мр-р-р, — промурлыкало его величество, вертя латунную игрушку в пальцах. — И чем она лучше старой пули?

— Стреляет дальше и точнее. Траектория пули более настильная. Пустотелая головка оставляет страшные раны. Испытывали на свиньях. Главное, чтобы комиссия согласилась на манекены, а не на фанерные мишени. Тогда будет наглядней.

— Попробую продавить, — повеселел король, возвращая мне патрон.

Как мало человеку надо для счастья, всего лишь осознать возможность сделать гадость ближнему своему.

15

— …те, кто непосредственно эксплуатирует стрелковое оружие и чья жизнь напрямую зависит от него, хотят, чтобы оно габаритами и весом было поменьше, а по устройству и техническому обслуживанию проще, — выступал я после стрельб перед высоким собранием в полигонном павильоне. — Емкость системы питания, скорострельность и живучесть конструкции они желают иметь повыше, а вот бункеровать пулемет боеприпасами — пореже. И удобней. В том числе имеется в виду удобство рабочей позы стрелка и его помощников. Носимый боекомплект желательно иметь по весу маленьким, а по числу выстрелов большим. И мы не вправе говорить солдатам, что они в своих суждениях не правы. Ведь именно они эксплуатируют нашу технику на переднем крае фронтов. Наша задача дать солдатам такую технику, которая при своей убойности была бы еще технологичной в производстве и удобной в пользовании. У меня все, господа. Вопросы?

Уложился я в двадцать минут регламента. Мне было проще выступать, чем другим конструкторам. Я все-таки настоящий пулеметчик, обученный воинской профессии в Российской армии. На совесть обученный, с учетом опыта двух мировых войн и кучи локальных конфликтов. А все остальные тут пока, как слепые кутята — в каждый угол тычутся на ощупь. Вот я и не стал тупо рекламировать наш аппарат, а заострил внимание на тактике применения пулеметов в современной войне.

— Каково главное преимущество автоматических пулеметов перед механическими, по вашему мнению? — Вопрос задал полковник из ставки, сделав интонационный нажим на «моем мнении».

— Главное?.. — Я на секунду задумался. — Главное преимущество в том, что автоматический пулемет на станке-треноге сократил для врага пулеметчика с ростовой мишени до грудной. Даже если считать, что все остальное равноценно, то мы имеем меньшие потери обученного личного состава.

И чую, не убедил… Да они там в ставке и генштабе не военные, а бухгалтера. Ей-богу! Для них солдаты всего лишь цифра в дебите с кредитом. Зла не хватает. И понять их можно, воспитаны так, а вот простить…

— В чем вы как конструктор видите преимущества вашей машинки перед трофейным образцом? Ну, кроме габаритов, конечно. — Ого… целый генерал-лейтенант удостоил меня вопросом.

— В том, что мой пулемет имеет в три раза меньше деталей.

— И что это нам дает? — не понял он.

— Грубо… в три раза меньше занятых рабочих и станков. Меньшую материалоемкость. Соответственно — я опять же грубо округляю — позволяет сделать три пулемета вместо одного. За то же время.

Вундервафля островного короля больше всего мне напомнила первые пулеметы Хайрема Максима на своем орудийном лафете. Правда, большим пуленепробиваемым щитом этот лафет они обустроить озаботились. Кожух водяного радиатора латунный, гладкий и блескучий. Лента холщовая, проклепанная латунными полосками. Затвор бронзовый. Автоматика с «максимкой» похожа — отдача короткого хода ствола. Но вес… больше полутонны. И это еще без зарядного ящика. У нас с Гочем пушка пехотная легче получилась.

— А то, что лента трофейного пулемета имеет в пять раз бóльшую емкость патронов, чем ваши кассеты, это вас не смущает? — ехидному майору артиллерии, видно, надоело молчать.

— Ни в коем разе. Насколько я заметил, матерчатая лента имеет постоянную тенденцию к перекосу и истиранию. И чтобы этого не допустить, требуется приставлять к ней специальный номер расчета, который бы ее постоянно придерживал. Да вы это сами видели на стрельбах. Материал этой ленты подвержен агрессивному влиянию окружающей среды — морозу, инею, дождю, что изменяет ее физические свойства. Часто фатальным образом для расчета пулемета в бою.

О том, что на проклепки матерчатой ленты идет дефицитная латунь, я промолчал — свои кассеты также латунные.

— Сколько пулеметов, по вашему мнению, требуется по штату иметь в пехотном полку? — подал голос Онкен.

— По одному на пехотный взвод было бы идеально, — ответил я, вызвав у генералов шок.

— Этак мы огнеприпасов не напасемся, — подал кто-то голос с задних рядов.

Кто? Мне не было видно. Да и плевать. Ответ на такой вопрос у меня заготовлен давно уже.

— Когда началась эта война, то все считали, что дневной боезапас стрелка достаточен, если у него единовременно тридцать патронов в подсумке. Сейчас, когда прошел год военных действий, дневной норматив — сто двадцать патронов. Шесть десятков в подсумках и столько же в ранце. Это при наличии однозарядной винтовки в руках у бойца. В обороне, как показал фронтовой опыт, один пулемет на полкилометра, а еще лучше один пулемет на четыреста метров фронтовой линии при достаточном инженерном обеспечении местности способен остановить любую армию. А вот в наступлении этого будет мало. В наступлении пулемет должен двигаться вместе с подразделением, чтобы оперативно поддержать его огнем в нужный момент. Для этого он должен быть легко носим силами самого расчета.

Господи, когда эта пытка наконец-то кончится? Никогда не думал, что публично выступать — это такое напряжение, что легче мешки ворочать.

Всего в конкурсе принимало участие восемь образцов новых пулеметов, если считать еще и трофейный.

Все имперские конструкции под винтовочный патрон 6,5x54 миллиметра и бездымный порох — это основное условие. Единый боезапас с винтовкой.

Три механических, облегченных, с сокращенным количеством стволов. Блоки на два, на четыре и на шесть стволов. Двуствольная версия была даже ничего так себе. Компактная. Если бы еще всю латунь и бронзу с нее перевести на сталь, то в полста килограмм уложиться можно вполне.

Одна прогрессивная, но неудачная попытка перевести стандартный механический многоствольный пулемет на электропитание от гальванической батареи. Я даже невольно взял на карандаш конструктора, чтобы потом познакомиться с ним поближе.

И три автоматических — наш «Гочкиз», трофейный уродец и, как я понял, цельнотянутый, но сильно облегченный вариант трофейного пулемета от фирмы «Лозе» на высоких колесах.

Отстрелялись примерно все одинаково, если не считать задержек у конкурентов с залежалыми патронами. Но кому-то из генералов пришла идея раздать всем патроны из одного ящика под собственным приглядом, и фельдфебель Эллпе послушно выдал требуемое из новой закладки. Так что подлянки конкурентам не получилось. Но как бы там ни было, в финал вышли мы и фирма «Лозе».

Когда меня отпустили с трибуны, я ушел в курилку. Отдохнуть от всех. Провоздухаться. Может, и покурить… надо же, какое странное желание у меня возникло. От меня уже ничего не зависит. Я все, что хотел, и сказал, и показал, а решать будут большие дяди в «полосатых штанах».

Вслед за мной вышел на свежий воздух генерал-лейтенант, тот, который задавал вопросы. Закурил папиросу, предложил мне, протянув золотой портсигар, в котором, как в пулеметной кассете «Гочкиза», рядком лежали толстые, вручную набитые папиросы с хорошо пахнущим табаком.

Я отказался.

— Благодарю, ваше превосходительство, но я не курю.

— Садитесь, флигель-адъютант, — предложил он, присаживаясь сам на лавку курилки. — Вы редкий офицер. На западе все фронтовики поголовно курят и играют в окопах в трикото.

— Даже не слышал я о такой игре, ваше превосходительство.

— Это офицеры от окопной скуки придумали. Садятся в блиндаже вокруг стола, в центре которого просверлили дырку. В эту дырку каждый просовывает веревочку, к которой под столом привязывает свои яйца. Потом на столешнице веревочки перемешиваются и все за них разом дергают. Кто кого неизвестно. Но ругани много. Такие вот теперь развлечения пошли в офицерской среде…

Я не понял, то ли он осуждает это, то ли умиляется.

— Менять чаще надо войска на передовой, — выдал я давний свой тезис. — У нас тоже поначалу все обовшивели в болотах…

— Было бы на кого менять. У вас тут благодать — фронт очаговый из-за болот. А на западе от Северного моря до швицких нейтральных гор, на всем протяжении границы с республикой, сплошняком траншеи в пять рядов с каждой стороны. И все в вечной грязи даже самым жарким летом. Так что чаще всего меняют первую траншею с последней, которая в баню сходила. И все сдвигаются к передку по очереди. Устоялась уже традиция. Но я не о том хотел вас спросить, флигель-адъютант. На ваш станок-треногу пулемет «Лозе» поставить можно? Выдержит?

— Почему нет? — пожал я плечами. — Тем более что у этого пулемета вариантов для облегчения конструкции вагон и маленькая тележка.

— Вот и хорошо, — поднялся генерал на ноги. — Вот вам моя карточка. Пулемет «Лозе» мы оставим вам здесь, как и трофейный для изучения. Если у вас получится существенно облегчить его конструкцию, то премия от имперского комитета будет очень щедрой.

Генерал ушел, бросив непогашенный окурок в ящик с песком. А я разглядел, что написано на карточке: «Князь Барч Урагфорт. Генерал-лейтенант артиллерии. Начальник Главного артиллерийского управления Имперского генерального штаба». И адрес в столице.

Ну и что это было?

Вечером, перед отъездом с полигона я доложился в узком составе о неожиданном предложении из генштаба. В моих собеседниках были только король, кронпринц и Онкен.

— …не знаю, что и думать, ваше величество, — закончил я доклад.

— А что тут думать? — пожал плечами принц. — Тут все яснее ясного. Пропихивают в ГАУ[14] на вооружение систему «Лозе». Либо генералы в ГАУ сами в доле, либо хорошо заряжены жирным «барашком в бумажке». Соглашаться нам на их предложение все же придется, но… только в обмен на принятие на вооружение одновременно и «Гочкиза». Нас в этом точно поддержат горные стрелки. Им нужна в горах легкая система. А у нашего пулемета всего два вьюка. И это с боезапасом. К тому же нет необходимости таскать к нему запас воды, что в горах совсем лишнее. Мы в свою очередь будем настаивать на особенностях наших болот. Надо будет и Плотто подогнать, чтобы он бросил свое веское слово с высоты. Они на дирижаблях любую нагрузку уже на граммы считают. Еще кавалеристов можно попробовать обработать…

— А у меня несколько другое предложение, — выступил Онкен. — Просто так, в инициативном порядке, как к тому имперский генералитет подталкивает Кобчика, действовать не стоит. Пусть концерн «Лозе» пишет официальное обращение к фирме «Гочкиз», заказывает и соответственно оплачивает эти работы. Недешевые работы, я бы так сказал. А патентные заявки подавать параллельно…

— Я правильно понял, что королевство хотят оставить без производства пулеметов? — спросил я, забыв протитуловать своих собеседников.

— Нет. Неправильно, — ответил мне принц. — Никто не может нам запретить их выпускать. Другое дело, что имперская казна их покупать не будет. Вот в чем вопрос. А это миллионы.

— Кобчик, а ты сможешь на своем заводе параллельно выпускать пулемет «Лозе»? — спросил король.

— Смог бы, ваше величество, но зачем? Я осмотрел как их пулемет, так и трофейный. Там же никак не меньше семисот рабочих часов потребуется на изготовление одного пулемета. В то время как на «Гочкиз» их потребно всего двести двадцать шесть. И нет у нас на заводе такого количества тонкого стального проката.

— А затем… — наставительно ответил мне король, — что на продаже имперской казне одного пулемета «Лозе» ты сможешь дать нам два «Гочкиза» бесплатно и еще прибыль положить себе в карман. Не думаю, что казна у концерна «Лозе» будет покупать пулеметы задешево. Не те силы закрутились вокруг императорского трона, чтобы дешево продавать.

— Так что мне ответить этому князю? — опешил я от такого изощренного коварства.

— Ответь пока, что без делового партнера ты в одиночку такие вопросы решать не можешь, — посоветовал принц, — а тому надо для начала осмотреть образцы. Потом Гоч как гражданское лицо, не связанное субординацией, выставит требование официального контракта с «Лозе». Я бы на его месте потом даже настоял, чтобы новый пулемет назывался «Гоч-Лозе». Все равно система островная и ничей приоритет в империи не ущемляется.

— А тонкий прокат у тебя будет, — пообещал в свою очередь король.

— Это политическое решение? — осмотрел я своих высокопоставленных собеседников.

— Хуже, Кобчик. Много хуже, — ответил король. — Экономическое. Нас просто хотят выкинуть из этого бизнеса. И наше счастье в том, что насыщения рынка еще долго не произойдет.

— А когда война кончится? — спросил я.

— В мире много стран, Савва, которые захотят покупать оружие, апробированное такой войной, — похлопал меня по плечу Онкен.

— Нужна только победа, которую можно приписать такому оружию, — задумчиво сказал король. — Хотя бы локальная. Что у тебя еще есть для меня за пазухой, Савва? Только вкусного…

— Ручной пулемет, — ответил я.

— Не понял, повтори? — попросил принц.

— Ручной пулемет, или ружье-пулемет, которое может переносить по полю боя и вести из него огонь всего один боец, — пояснил я.

— Каков тогда его вес? — удивленно спросил принц.

— Килограмм двенадцать-пятнадцать по предварительным расчетам, — ответил я.

— Так… — король заходил кругами по комнате, — надо снимать тебя с прорыва. Здесь, Савва, ты нужнее…

— Ни в коем разе, ваше величество. Гоч прекрасно справится на заводе и без меня. Дело стояло из-за отсутствия у нас тонкого проката. И мощного пресса.

— Кобчик, Кобчик… — произнес король, качая головой. — Пороть тебя некому, а мне некогда. Все время трачу на то, чтобы гонять от твоей персоны желающих тебя удавить.

16

Воскресным погожим днем первой декады августа на вокзале Будвица торжественно, с оркестром, цветами, в присутствии почтенной публики и репортеров всех газет, под частые вспышки магния провожали два шпальных эрзац-бронепоезда на отогузский фронт. В качестве братской помощи соседнему королевству против неразумных цугулов, которые в последнее время что-то подозрительно затихли.

Снаружи эти БеПо были поверх шпал обиты тонким стальным листом гвоздями с большими шаровыми шляпками, очень похожими на настоящие заклепки. Так что внешне эти поезда производили вид вполне себе стальных бронированных монстров, а на самом деле — голимая бутафория. Так… от шрапнели спасет, не больше.

Торжественные патриотические речи, высокие провожающие лица, вручение знамени лично королем, ответные речи «не посрамим»… паровозные гудки и все, что в таких моментах положено по максимуму пафосности, было выставлено на полное обозрение возможным царским шпионам.

Оба шушпанцера красиво, я бы даже сказал празднично, парадно раскрашенные, уже успели отметиться на линии фортов стремительным налетом на линию укреплений царцев с беспорядочной стрельбой во все стороны из всего бортового оружия и убраться оттуда с первыми же ответными выстрелами царских гаубиц. Этого не могли не отметить и все вражеские газеты, гнусно обсасывая новость про то, как огемская «гора» в очередной раз родила «мышь», хотя грозилась обрушить на врагов имперское чудо-оружие. А обрушили всего лишь навсего тривиальную шрапнель… и ту как-то трусливо из-за угла.

Впрочем, эти демонстративные налеты имели двоякую цель: успокоить врагов, приучить их не бояться бронепоезда и… раздать бойцам нагрудные знаки броневых сил королевства. По статуту знака человек должен побывать на бронепоезде хотя бы в одном бою. Обстрелять личный состав тоже не последнее дело. Тем более что от налета к налету экипажи меняли.

Теперь вроде как с нашего фронта их совсем отправляем, сформировав отдельный броневой дивизион. Два бронепоезда и состав снабжения, называемый в обиходе «черный паровоз», потому что его локомотив не блиндировали. И я вроде как тоже торжественно отбывал с ними из Будвица… до соседнего переезда, где меня ждала моя карета со шторками на окнах, чтобы тайком отвезти обратно на завод.

Усатый гвардейский фельдфебель с королевским аксельбантом Савва Кобчик до дня «икс» выпадал из обращения. Вместо него стал очень редко появляться в городе, щеголяя короткой шкиперской бородкой без усов, лейтенант флота барон Бадонверт. Чаще всего в компании корвет-капитана Вита Плотто как сопровождающее его лицо. Сбылась моя мечта. Я наконец-то полетал на дирижабле. Пока только в качестве наблюдателя за театром предстоящих военных действий. А морской мундир и борода меня разительно внешне изменили. Ну если особо не приглядываться…

За ручной пулемет рецкий маркграф отдал мне в лен всю гору Бадон и в придачу к ней баронский титул не только лично мне, но и всему нисходящему моему потомству. Это официально. А неофициально за решение насущной проблемы с пленными, программу ускоренного строительства дорог в Реции их руками и идею линейки дорожных машин на основе хорошо освоенных рецких паровых рутьеров на жидком топливе — бульдозера-корчевателя, экскаватора с прямой и обратной лопатой, грейдера, прицепного скрепера, трамбовочного катка, роторного кюветокопателя и прицепной самосвальной тележки. Но за такое барона давать не комильфо. Приземленно как-то, да мещанисто очень… А вот за пулемет самое оно по местному менталитету. Это бла-а-ародно…

В основанной акционерной коммандитной компании «Рецкие дорожные машины», куда вошел уже существующий завод по производству рутьеров, я получил треть акций. На халяву. То есть денег за них не платил. Вложился интеллектуальной собственностью — всеми гражданскими патентами на дорожные машины и навеску для них. Зато солидно деньгами вложились оба рецких банка и сам маркграф. Горцы как никто другой знают цену хорошим дорогам, а финансировалось их строительство из бюджета. Не только самой марки, но и местных общин. Через которые эти дороги строили. Да и имперский Минфин на содержание пленных деньги кое-какие подкидывал — все туда же и шло.

Но, несмотря на такое прекрасное понимание проблемы, предложенную мною одновременную сплошную асфальтизацию дорожной сети Реции маркграф решил попридержать до мирного времени. Когда срочно потребуется трудоустройство многочисленных демобилизованных фронтовиков, а пленных отпустят на родину. Пока же шли только опытные работы с вариантами состава покрытия и рецептами варки асфальта из субстанций старых нефтяных озер и накопившихся за много лет отходов от производства керосина. Маркграф меня заверил, что за одну идею асфальтовой смеси я обязательно получу минимум по пять процентов с каждого такого рецепта.

Заодно обещал прислать мне на испытания местный тол, который там уже производили, но только как добавку в аммонал для горных разработок.

Элика, узнав, что она стала баронессой, чуть с катушек не съехала. Все же это очень сильный удар для неокрепшей психики юной женщины, с детства выросшей затворницей на уединенном горном хуторе, вдруг узнать, что не только ее муж теперь барон, но и она мать барона и даже хуже того… сама баронесса. Ее просто распирало от жажды этим хвастать перед всем окружающим ее сословным миром и… блистать! Понять можно — каждая юная женщина независимо от происхождения и состояния мнит себя принцессой, центром мира, но допустить этого как раз никак нельзя было. Не ко времени…

Начинался первый этап Марлезонского балета под названием «летнее наступление на Восточном фронте». Начинался так, как никогда еще в этом мире — с массированной туфты, бутафории, маскировки, наглого обмана врага. И режима предельной секретности, в первую очередь от своих, что здесь было в новинку. За исключением очень ограниченного круга лиц, каждый получал ровно столько информации, сколько нужно было для выполнения конкретного задания. А вся пропаганда работала исключительно над прославлением нашей героической обороны. Типа сидели в ней и будем сидеть, аки былинные герои. Именно из тезиса нашей крепкой обороны так широко осветили отправку бронепоездов на отогузский фронт. Ну типа лишние они для нас.

Доходило до того, что войска усиления ближе к переднему краю везли на «пустых» санитарных поездах, опасаясь шпионского учета воинских составов на железной дороге. Дули на воду? Конечно. Но всегда лучше перебдеть, чем недобдеть при нашей из рук вон плохо работающей контрразведке. За все время она только одного реального шпиона и поймала. И то случайно, как я подозреваю.

Так что Элику, скрепя сердце, я отправил в глухие леса, на хутор к зазнобе фельдфебеля Эллпе. Пусть учится там можжевеловку гнать… баронесса, пока муж воюет.

Прежде чем отправили всех пленных с Восточного фронта в Рецию, они построили для нас в окрестных лесах несколько удобных летних лагерей, в которых теперь тайно располагалась отогузская кавалерийская дивизия и две отдельные бригады рецких горных стрелков. Сидели бойцы в глуши тихо — мышами под веником, ожидая часа «икс», как будто их и не было вообще к востоку от Будвица.

Последние царские пленные системой «подкомандировок» достраивали под присмотром королевских саперов слегка притопленную гать в северных болотах между редкими островами. И просеки к ней заодно рубили. Корчевали на них пни. Но без фанатизма… «Последнюю милю» должен был достраивать рецкий саперный батальон, который ожидался со дня на день. А пленных отправят в Рецию теми же вагонами. Лагеря военнопленных законсервировали в ожидании нового их наплыва.

Вот и пригодилась мне школьная программа. Описанные Солженицыным в «Архипелаге ГУЛаге» бригадный подряд и «большая пайка» творили чудеса мотивации среди пленных, которые в большинстве своем были призваны из крестьян. И на юг, где тепло, благодать и виноград с абрикосом растет, в первую очередь отправляли передовиков производства. А того, что они могут сбежать в болотах, мы совсем не боялись. Сами пленные этих первобытных болот страшились больше неволи.

По расчетам инженеров, уже построенная гать 37-миллиметровую револьверную артиллерию выдержать должна, как и кавалерийский обоз. Также возможно было протащить по ней горные трехдюймовки в разобранном виде. Конную артиллерию поставили самой последней в очереди — не ко времени экспериментировать.

Войска в лесах не бездельничали — отрабатывали тактику малых групп и осваивали новое для себя оружие — ручной пулемет «Гочкиз-Р». С завода поставляли их в эти части в первую очередь. Ко дню наступления по предварительным расчетам ручниками наш завод «Гочкиз» должен был обеспечить каждый взвод засадных полков хотя бы одной единицей этого вооружения. Ради такого дела мы с Гочем даже патентную заявку на него попридержали. Ибо не фиг о такой вундервафле кому стороннему заранее знать.

С пулеметами же вышла отдельная песня. Грустная…

Имперский конкурс, как можно было уже заранее догадаться, выиграл пулемет системы «Лозе». Наш «Гочкиз» со скрипом признали ограниченно годным для специальных войск. Самый массовый рынок — пехоту нам обрезали. Разве что кроме небольшой ольмюцкой армии и рецких горнострелковых корпусов, где у нас был мощный административный ресурс.

Патенты на обе системы объявили открытыми. Ими мог воспользоваться любой производитель в империи, доказавший военному ведомству качество своей продукции. Общая практика. Однако пулемет не лопата и не штык. И даже не автомат ППШ,[15] чтобы делать его в любой кроватной мастерской. Тут необходимы специальное оборудование и технологии, а они не у всех есть.

В отличие от Гоча, я нисколько не огорчился, потому как к такому повороту был заранее готов. Портфель заказов на пулеметы под винтовочный патрон у нас был создан еще до подведения итогов конкурса и авансирован, потому производственного ритма не сбивал.

Разве что пришлось создать особую группу по изучению трофейной техники. Куда я относил и пулемет системы «Лозе». Торопить особо этих ребят не стали, но задачу поставили им четко — не скопировать тупо, а выдать технологическую карту модернизации этой системы конкретно под наш завод.

После чего мы с Гочем разошлись в разные стороны. Просто ушли в другие ниши, не занятые пулеметом «Лозе».

Он ваял крупнокалиберный пулемет.

Я — ручной.

Не сам ваял, мне просто некогда. На мне и снайпера еще висели, и бронепоезд, и даже воздушная разведка. Группа инженеров-энтузиастов из Политеха под моим руководством, проникнувшаяся грандиозностью революционной идеи, рассчитывала и конструировала ручной пулемет по моим схемам и рисункам. Таким образом, я стал настоящим генеральным конструктором. В отличие от Гоча, который любил слесарить сам, любовно подгоняя детали целым выводком разнообразных напильников. В эти моменты он весь внутренне светился, и я ему отчаянно завидовал. У меня самого не было такой любимой работы. Разве что страусы… но они остались на семейной ферме под Калугой.

Переход на проектный метод показал свою эффективность до самой производственной линии. Там уже вступали в силу другие законы. В первую очередь законы ритмичности и логистики. И слава ушедшим богам, что у нас было на кого эту обузу скинуть. Жалованье цеховым мастерам и технологам мы платили такое, что работали они на совесть.

Кстати, похвалюсь, что это я выделил технологов в отдельную заводскую профессию. Впервые в империи. Тут пока все инженеры-универсалы, и никто не видел никакой пользы в узкой специализации. А польза пошла с первого же месяца сокращением материалоемкости и часов работы в пересчете на одно изделие. Правда, пришлось для начала вводить понятие технологической дисциплины со штрафами за ее неисполнение. И утрясать конфликты технологов с начальниками цехов. Конфликты эти, к слову сказать, чаще всего были личностными, а не производственными — издержки роста. И в большинстве случаев достаточно было просто публично пристыдить не в меру амбициозных инженеров тем, что «родина в опасности, а они тут писькометрией занимаются…»

Дисковый магазин я целиком слизал с британского «Льюиса» моего мира — там никаких пружин нет, а есть всего лишь дополнительная деталь, которая вращает магазин от хода затвора и не так уж и сложна, когда знаешь принцип. Кстати, диск оказался в нашем калибре емче на пять патронов — 52 вместо 47. Вроде мелочь, а приятно… Как товарищу Сталину, которому сообщили, что в советский барабанный магазин для ППД[16] влезает на два патрона больше, чем в барабан для финского автомата «Суоми».[17]

Фрезерованный продольными каннелюрами ствол горюновского типа стал тоньше ствола станкового пулемета. И от тяжелого воздушного радиатора я избавился. Его место заняла льюисо-печенегская конструкция эжекторного обдува ствола, позволившая в моем мире в пулемете Калашникова избавиться от сменного ствола. И естественно, сечение такого кожуха сделали намного ýже льюисовского и овальным, только что охватывающим ствол и газоотводную трубку. За срезом ствола кожух шел на резкое сужение, и нагретый вдоль ствола воздух выдувало вперед вслед за пороховыми газами от выстрела, одновременно затягивая под кожух ствольной коробки новую порцию холодного. Само собой без участия человека. При каждом выстреле.

Двуногие сошки можно было крепить на приливы в двух местах кожуха. Практически по его краям.

Ручка переноски.

Деревянный приклад с пистолетной рукояткой управления огнем.

Автоматика вся, как у первого «Гочкиза», разве что облегченная.

Вес со снаряженным магазином удалось свести с пятнадцати килограммов на первых образцах до тринадцати на серийной модели, в которой практически не осталось цветных металлов.

Боевой расчет планировался в два человека при четырех магазинах. Второй номер нес еще запас патронов россыпью в ранце. Личное оружие пулеметчика — револьвер. Второй номер вооружен еще винтовкой одинакового с пулеметом калибра.

У Имрича также начал стрелять первый образец 11-миллиметрового крупняка. Из фирменных кассет емкостью по 15 патронов.

Таким образом, оставив «Лозе» нишу ротного пулемета, мы с Гочем создали пулеметы взводного и батальонного уровней. Что делало нашу пехоту тактически более гибкой. Если, конечно, все это примут на вооружение. А главное, правильно применят.

А то в империи, как я погляжу, не целесообразность, а большие деньги стали рулить в военных поставках. Позиционный тупик как-то быстро приучил чиновников и заводчиков, что долгая война это тоже жизнь, а не эксцесс. Так что «кому война, а кому мать родна…»

Кто это сказал?

Кобчик сказал?

Тот самый Кобчик, который сам «оружейный барон»?

Сказал.

Имею право.

У меня молодая жена до сих пор ходит в том, что ей я купил в Гоблинце по дороге в Будвиц. Заработал я кучу денег, и все они ушли в завод, как в прорву. Всех личных приобретений у номинального миллионера Кобчика — это деревенский дом с сортиром на улице…

В тот вечер, когда первый раз без претензий отстрелялся крупнокалиберный пулемет Гоча, мы в лохмуты напились в здании заводоуправления всем конструкторским составом. А через день, опохмелившись, втайне ото всех хвалились своей конструкторской удачей на заводском стрельбище перед обоими Бисерами, которые сами опробовали представленные машинки и остались довольны результатом.

Там же на стрельбище узким кругом решили, что крупняк патентуем сразу, а ручной пулемет — сколько можно будет — держим в секрете, пока не насытим им засадные полки и штурмовые группы будущего наступления.

Производство 6,5-миллиметровых станковых «Гочкизов» переводим в Рецию, а все силы в Будвице бросаем на ручной пулемет. Время поджимало. Лето наполовину прошло.

Дошло до того, что фрезеровали неглубокими долами простые винтовочные стволы, надеясь после успешного наступления заменить их на проектные. На отказ такой ствол выдерживал до пяти тысяч выстрелов, вместо проектных десяти. Так что решили рискнуть. Король разделил в этом вопросе ответственность с нами поровну. Даже издал по этому поводу «в связи с крайней необходимостью, диктуемой военным временем», секретный указ, выданный нам на руки.

А вот к пулемету «Лозе» мы с Имричем в то лето даже не подходили, но и троицу механиков, которой поручили им заниматься, понапрасну не дергали. То, что нам придется выпускать этот пулемет, стало всем понятно, когда концерн «Лозе» не справился даже с предварительной программой генштаба. Но мы тоже хитрые, ждали, пока само ГАУ к нам на поклон придет. И не с пустым клювом…

Когда в отогузскую кавалерийскую дивизию отправили 65 ручных «Гочкизов», а рецким горцам в обе отдельные бригады — по 70 и тремя десятками обеспечили десант в бронепоезде, то даже я понял, что дальше тянуть нет никакого смысла. Окружать врага надо по хорошей погоде, а вот держать его в окружении лучше всего под дождем и без снабжения. Тем более что производство ручных пулеметов было налажено к тому времени как часы, и они стали поступать в формируемые штурмовые группы ольмюцкой армии, что могло в любой момент сорвать приятную для врага неожиданность применения нового оружия.

Вот тогда-то и устроили на вокзале пышный праздник торжественных проводов шпальных шушпанцеров в Отогузию. И одновременно тишком, никого не оповещая, увели настоящий бронепоезд из депо по окружной дороге на лесную ветку. Пока все на торжественное действо короля на фоне шушпанцеров глазели.

В депо ударными темпами доделывали еще три шпальных эрзац-бронепоезда по принципу «ежа», то есть утыканные пулеметами, как еж иголками. Пять блиндированных вагонов и бронепаровоз. Главное отличие нового легкого БеПо от старой модели состояло в нормальной орудийной площадке с двумя короткими трехдюймовками во вращающихся полубашнях на уровне платформы и блокгаузом по центру. Они были стальными. Концевые орудийные вагоны получили по пять пулеметов на борт. Десантные вагоны по четыре. Сам десант еще имел ручные пулеметы «Гочкиз». Просто «рельсовый ужас», если считать крайнюю его дешевизну. Названия им дали соответствующие — «Гадюка», «Аспид» и «Королевская кобра».

Время скукожилось в тревожном ожидании…

17

И вот наконец-то загрохотало.

Я узнал об этом, когда ломал голову над полевым фильтром для воды и ругал себя за то, что не озаботился такой полезной приспособью раньше. Только когда вместе со снайперами прошарился по болоту в учебном рейде, то само вступило в голову, будучи вызвано жаждой и брезгливостью одновременно. Сидел в ванне, отмокал от леса и думал, из чего бы такой фильтр сотворить, чтобы был компактный и всегда под рукой, а не так, как тогда… цедить грязную воду сквозь портянку и угли от костра.

И если бы только фильтры… на болоте, кстати, и чистую воду всегда можно найти, если поискать, конечно.

Какой-то я слишком нелюбопытный, оказывается… — подумал я, вылезая из этой доставшейся мне от прошлых хозяев дурацкой жестяной ванны, практически большого медного корыта. Вода остыла, зараза. Больше года служу в имперской армии, а так и не удосужился узнать, что полевых кухонь на колесах тут нет вообще. Не придумали еще. Никто! А вот проехался со снайперами по лагерям нашего «засадного полка» и обратил внимание, что войска-то с марша, а привычных для меня полевых кухонь нет. Не вообще нет, а чтобы на колесах на ходу еду готовили… Впрочем, и в нашем мире удивительно то, что их изобрели только в самом начале XX века в России. А уже от нашего экспедиционного корпуса во Франции расползлись они по миру во время Первой мировой войны. Разве что немцы сами про них догадались параллельно. Или их разведка хорошо сработала…

Вытерся насухо, надел домашний халат и тапки на босу ногу и потопал в кабинет, бросив мокрое полотенце на край ванны. Тут все денщик уберет. На то он и денщик, чтобы не только стучать на меня генерал-адъютанту короля, но и прибирать за мной.

— Благодать, — промолвил, наливая себе рюмку можжевеловки производства Эллпе. — Еще бы соленого огурчика, так вообще счастье.

Но нет дома жены, нет и малосольных огурцов. Этот рецепт она первым в Огемии усвоила из местной кухни. Баловала меня, пока баронессой не стала…

Бросил думать про фильтр — этой идеей надо химиков нагружать, а не мою фрагментарную память, забитую многочисленными рецептами очистки самогона — и, достав бумагу, стал чертить самую примитивную кухню на пароконной повозке. Точнее, паростирховой. Чтобы только варку супа да каши обеспечить. Но на всю роту разом раздать горячего. А это уже два котла. Да в каждом по две сотни литров воды… Продукты… дрова… сам повар что-то весит… А всего коньки-горбунки нормально потянут не более шести сотен килограмм…

Только начал рисовать, как тут и заскочил в кабинет мой денщик. Весь из себя возбужденный. С порога выкрикнул:

— Командир!.. Началось!

— Что началось? — удивился я его состоянию.

Обычно он выдержанный человек, хорошую школу в денщиках у Онкена прошел, а тут…

— Все началось, — рубанул он рукой сверху вниз с зажатой в кулаке газетой. — Отогузы цугулам дали прикурить. По всей роже! И перешли довоенную границу! Победа полная. Пленных взяли пропасть!

С сожалением бросил я увлекательное занятие, сулящее нехилые деньги в перспективе, и приказал:

— Тавор.

Дождался от денщика осмысленного взгляда.

— Мой морской мундир и карету. Сам также переоденься моряком.

Денщик скривил рожу. Матросскую форму он недолюбливал, хоть в ней я разрешал носить ему его реальный чин, а не бутафорский.

Сверху, с высоты птичьего полета, земля очень похожа на топографическую карту. Только цветную. Красивую. Как в компьютерной игре с пошаговой стратегией. Сколько ни смотрю, столько с восторгом и любуюсь. Однако сегодня любоваться некогда — нам недельные изменения в дислокации противника на карту наносить. А враг не дурак, маскировке на ходу учится. Как ему это с земли представляется… А сверху видно все несколько по-другому, чем с поверхности, но противнику это пока не ведомо.

Еще у нас на вооружении последний писк технического прогресса — сзади гондолы киноаппарат стрекочет с ручным приводом по имени Данко Шибз — потом фильму просмотрим, сравним с теми кроками, которые сами набросали. Пленки уходит — жуть! Я уже подумал о том, что пора Шибзу подсказывать принцип работы цейтрафера для интервальной съемки, но просто не представлял, как это можно сделать без электричества. Проектор у нас и тот пока на карбидной лампе. Такой в кинотеатр не поставишь, так что про коммерческий кинематограф я Шибзу пока ничего не скажу, иначе он все забросит и станет строить фабрику грез.

Каждую неделю делаем мы такой облет в последний месяц, но сегодня вылет внеплановый. Новости с юга уж очень занятные пришли.

Внизу царцы к нашим полетам на дирижабле привыкли уже, перестали прятаться, даже руками машут иной раз. Мы же ничего плохого им не делаем, только мимо пролетаем. Не досягаемые ничем. На километр вверх их винтовка не добивает. А ниже мы редко спускаемся.

— Савва, ты заметил, что царцы свои передовые траншеи стали чем-то перекрывать? — спросил корвет-капитан. — К чему бы это?

— Сразу, Вит, я на это внимание обратил, — откликнулся я. — От шрапнели решили так спасаться или приступ готовят, накапливать будут там пехтуру для незаметности с фортов. Дело житейское… Меня больше беспокоит, куда табуны коней у них в тылу пропали? Паслись, паслись и… нету. А трава есть… нехозяйственно как-то… — выдал я свои крестьянские наблюдения.

— Номос, твои впечатления? — спросил Плотто немолодого уже кондуктóра за вертикальным штурвалом.

— Такое ощущение, господин корвет-капитан, что пехоты больше стало перед фортами.

— Почему ты так решил? — спросил я.

— Да не решил я, господин лейтенант, — ответил мне флотский «сундук», как бы извиняясь. — Просто ощущение такое. Объяснить не могу.

— Ты верь его ощущениям, Савва. Они его еще никогда не обманывали. Ага… — Плотто впился глазами в мощный морской бинокль. — А куда это гаубичная батарея за холмиком пропала?

— Да вот же она. На старом месте, — перевел я бинокль.

— Макеты это, Савва, — уверенно произнес корвет-капитан. — Свежеокрашенные макеты, аж блестят на солнце, как у кота причиндалы. И маскировки от нас подозрительно меньше, чем обычно. Как бы они в глаза мне этой батареей тычут… О… Шесть штук. Вроде все дома… Как бы… Ладно, на обратном пути поищем, куда ее переставили. Что скажешь, барон, ты же среди нас один артиллерист?

Подтрунивает надо мной Плотто, бароном дразнит. Видать, настроение хорошее у воздухоплавателя.

— Смысл ее перетягивать есть только вперед, чтобы вести контрбатарейную борьбу с нашими железнодорожными монстрами, — выдал я свои мысли вслух. — Что-то наши жандармы, смотрю, как переподчинили их офицерам контрразведки, так совсем мышей ловить перестали. Пластуны царские, наверное, по ближним тылам, как по проспекту, гуляют…

Рассматривая корпусную «батарею» противника, я отметил, что народу по ней ходит не в пример меньше обычного. Все же статистика великая вещь. Всегда толклось там человек по сто пятьдесят, не меньше. А теперь и двух десятков не наберется.

А это что?

Разведпризнак!

Нет тут настоящей батареи.

— Полетели дальше, Вит, найдем эту батарею на обратном пути, — распорядился я.

А как иначе? Плотто хоть и двумя чинами меня старше, но он извозчик, а я главный пассажир. Мне и указывать направление транспорта.

— Что тебя сегодня интересует, Савва?

— Как обычно… Первый разъезд. Второй разъезд. Выходная стрелка. Станция. Мост. Паром. И мой старый укрепрайон на сладкое. И все средства усиления вдоль железной дороги от нее к фортам. На обратной дороге над болотами по прямой срежем. Там твою батарею и поищем.

— Боишься за свой сухопутный крейсер? — подначил меня Плотто, впрочем, без злобности.

— Боюсь, — не стал я скрывать. — Тебе в небе хорошо — лети, куда хочешь вольной птицей, а мне на земле только по рельсам. Ни вправо ни влево…

— Господа офицеры, — подал голос боцманмат со штурвала горизонтального полета, он же впередсмотрящий, так как стоит в самой носовой оконечности гондолы. — Кони. Много коней. Идут своим ходом вдоль рокады на юг. Десять румбов от курса в правую раковину.

Мы вперили глаза в бинокли. Разглядели только клубы пыли вдоль железной дороги.

Нехило фельдмаршал Смигл тут расхозяйствовался. Этак он резервы между двумя основными участками фронта легко может перекидывать. А главное быстро. Причем его рокада — нормальный железнодорожный путь с насыпью, а не конно-железные узкоколейки, как у нас.

— Почему ты решил, что это кони? — переспросил Плотто боцманмата. — Может, быков царцы гонят на мясо?

— А то как же, господин корвет-капитан, — с гордостью ответил тот. — Разрывы между пылевыми облаками четкие. В походных колоннах идет кавалерия. Не меньше полка.

— Вот мы сейчас твою задумку и проверим в условиях, приближенных к боевым, — ухмыльнулся мне Плотто и скомандовал матросам: — Приготовиться к психической атаке.

Двое матросов тут же запрыгнули на вертикальный трап и, скользя валенками по круглым дюралевым перекладинам, скрылись во внутренней галерее внутри дирижабля. Только черный провал потолочного люка остался раскрытым.

Плотто отдавал короткие команды в раструб переговорного устройства, и винты на фермах задней гондолы, отсверкивая на солнце, раскрутились сильнее обычного. По всему дирижаблю прошла некоторая дрожь. Одновременно мы стали снижаться, догоняя эту плохо видимую за клубами пыли колонну.

— Посмотрим сейчас на твой «ужас, летящий на крыльях ночи» при дневном свете в боевых условиях, — усмехнулся Плотто. — Когда его испытали на коровах, что пасутся на заливных лугах в Будвице, то на меня даже во Дворец пожаловались, что они доиться перестали от страха, — и тут же без какого-либо перехода поплакался мне: — Как же зверски хочется курить… Хоть бросай.

— Бросай, — посоветовал я. — Никотин — это зависимость. А то не выдержишь как-нибудь и сожжешь свой дирижабль вместе с обученным экипажем.

— Только это и останавливает, — буркнул Плотто, подходя к центральному столику с бомбическим прицелом.

Офицер припал к окуляру, отдавая короткие команды на оба штурвала. Когда удовлетворился совмещением летательного аппарата с целью, направлением и высотой, приказал:

— Восьмой… Сброс!

Команду тут же продублировали в раструб переговорного устройства. Точно такое же, как на пароходном мостике стоит, чтобы с машинным отделением разговаривать.

От дирижабля между гондолами отделилась столитровая металлическая бочка, пустая, пробитая рваными дырками во многих местах. Такая маленькая по сравнению с огромным летательным аппаратом. Бочка с легким ускорением полетела к земле, и по мере того как набирала скорость, визжала все сильнее на очень противной ноте, пока этот визг не перешел в инфернальный рев на грани инфразвука. Даже нас пробрало.

Вытянутое пылевое облако под нами как взорвалось в разные стороны. В бинокль было видно, что всадники совсем не управляют лошадьми, а только стараются не слететь с них. Кавалерийский полк полностью потерял управляемость. Породистые лошади уносили седоков, куда им в голову взбредет, лишь бы подальше от этого падающего с неба адского рева, пробирающего до печенок. А больше никаких звуков снизу до нас не доносилось.

— Это ж надо же, — засмеялся Плотто. — От одной бочки. Коровы и то меньше шугались. А если десяток сразу скинуть?

— Лошади вообще существа пугливые, — подал свою реплику Шибз, подходя к нам из своего дальнего угла гондолы.

— А аппарат? — спросил я его. — Такие кадры внизу… Данко, ты чё?

— А что я? — ответил фотографический художник, временно работающий на армейскую разведку. — Пленка кончилась. Надо бобину переснаряжать. Потом мне этот аттракцион на бис повторите, господа офицеры, я зафиксирую для истории.

Матросы и офицеры в гондоле, глядя на панику в рядах царских кавалеристов, радовались, как нашкодившие и оставшиеся без ожидаемого наказания дети. И только старый кондуктóр на штурвале задумчиво протянул:

— М-да… Сегодня кавалерия как род войск отмерла… хотя мы никого не убили, даже не ранили.

— Разговорчики, — оборвал его Плотто. — Поднять аппарат на тысячу сто метров. Не дай ушедшие боги, опомнятся драгуны и начнут по гондоле залпами палить, даже штанов не поменяв.

Перед железнодорожным паромом увидели неожиданно столпотворение людей и повозок, а также вагонов, которые заталкивал на паром маленький и короткий, почти квадратный маневровый паровозик. Между берегами Ныси курсировали еще десятка три больших лодок, увозя людей на правый восточный берег, возвращаясь пустыми за новой порцией вояк.

— Во какая прекрасная цель, большая… — сказал Шибз из-за своего большого киноаппарата. — Бросайте бочку, я как раз бобину поменял.

— Нет, — ответил ему Плотто, даже не оборачиваясь. — Вот если бы они на наш берег переправлялись, я бы и бомбы не пожалел. А так… пусть уходят.

— Вит, это южная дорога, — констатировал я. — Похоже на то, что у Смигла забрали резервы на Цугульские перевалы против наступления отогузов.

— Так это же просто прекрасно, Савва, — отозвался офицер. — С тебя бутылка игристого.

— За что? — включил я дурачка.

— За гаубичную батарею. Вон она на платформах. Ее как раз на паром грузят. А это минус шесть орудий калибра в сорок восемь линий, которые не будут стрелять в тебя и твой броненосец.

Плотто оторвался от бинокля и возвысил голос:

— Слушать всем.

Дождался всеобщего внимания и продолжил:

— Каждый считает войска внизу по отдельности на обоих берегах. Потом сверим показания. Шибз?

Тот выглянул из-за киноаппарата.

— Чтобы все заснял без брака. Это очень важно.

— Все, что от меня зависит, будет сделано, Вит. Ты меня знаешь. В прошлый раз был лабораторный брак пленки… Виноват не я, а изготовитель.

— Все работаем.

В гондоле установилась тишина. Слышно было только, как стрекочет шестеренками киноаппарат и подвывает ветер в стойках. Каждый вынул блокнот, в который черкал карандашиком пометки.

На первый взгляд уходило с нашего фронта войск немного. Но мы не знаем, сколько времени уже идет эта переправа. Судя по пустым выпасам, тот драгунский полк, который мы разогнали пустой бочкой, был последним, вся кавалерия с нашего фронта уже ушла. В принципе она тут и не нужна по большому счету в наших болотах и узостях. А вот то, что уходит пехота, говорит о том, что резервов цугульского фронта царцам не хватило.

Еще бы… там наступают по рецепту генерала Брусилова одновременно на фронте в сто сорок километров. И враг просто растерялся: куда направлять резервы? Наши короли не просто так шаманские танцы с бубнами водили вокруг имперского генштаба последние месяцы, чтобы тот только отстал от них со своими прожектами. Пусть генштабисты на Западном фронте тренируются.

Последний полустанок перед линией соприкосновения войск проплывает под нами немного в стороне от курса дирижабля.

— Вит, у меня чего-то с глазами или действительно дальний рельсовый отстойник царцы обваловали? — спросил я Плотто.

Корвет-капитан перешел на мой борт гондолы и стал рассматривать указанное мной инженерное сооружение через свой мощный морской бинокль. Ну да… у него двенадцатикратник, а у меня всего четырех, зато рецкого стекла, которое постепенно становится знаменитым после того, как я вспомнил о таких вещах, как просветленная оптика и стразы от Сваровски.

На стразы пошли отходы от производства хрустального оптического стекла. Они в период военного дефицита и новых налогов на роскошь довольно резво в среднем классе заменили бриллианты. Даже вышел императорский указ, запретивший гранить стразы как классический бриллиант. Однако быстро вскрылись случаи контрабанды стразов через независимых швицких горцев во враждебную республику, граненных именно как бриллианты. И нас тут же обвинили в подрыве экономики противника. В нечестных методах войны. Варвары мы, одним словом, не имеющие ничего святого… Хотя самое святое у самих республиканцев — это кошелек.

Просветлять же оптику приборов я предложил травлением линз с помощью кремниевой кислоты. Само собой как-то это всплыло в памяти. Дебаты, помню, по этому поводу в армейской казарме доходили до драки… Спор был про оптические приборы БТРа. Никто не хотел себя ущербным чувствовать, а знаний не хватало ни у кого. Потом взводный летёха нам нужную книжку принес, чтобы успокоились… в коллективной читке вслух. Так что мое предложение состояло из одной фразы, а все остальное разработали инженеры маркграфа…

Успех стразов потянул за собой эксперименты с цветным стеклом типа земного богемского. И этот гранильный цех стал первым чисто женским предприятием в Реции. Там же из черного хрусталя катали стеклярус, который быстро стал моден для женской траурной одежды.

Надо ли говорить, что моя переписка с рецким правителем давно уже шла через фельдъегерей с хорошо вооруженной охраной. Иначе мне обещали снести голову, чтобы врагам не досталась.

Дирижабль слегка изменил курс, и полустанок приближался. Со стороны основных путей железной дороги, водокачки и самого здания разъезда этот тупик был огорожен земляным валом, насыпанным прямо на соседнюю тупиковую ветку. Этого вала тут на прошлой неделе еще не было. За валом стоял короткий эшелон из семи товарных вагонов, самых обыкновенных деревянных, двуосных, суриком крашенных.

Подняли карту прошлого воздушного рейда — точно не было раньше тут никакого вала. Не подвела память.

— Не пойму, к чему они тут столько работы нагородили? — пожал плечами корвет-капитан. — Представляешь, сколько тут ручного труда? Переместить такие кучи грунта, перекидать, сформовать… И ветку засыпали прямо по рельсам… Не нравится мне это…

Внизу солдаты противника из этого эшелона грузили какие-то мешки на телеги, влачимые безотказными стирхами. Чувствовалось, что нагружают их больше обычного. Бедные коньки-горбунки еле тянули.

— А зачем им здесь столько удобрений? — спросил в пространство впередсмотрящий боцманмат.

— Каких удобрений? — напрягся я.

— Да самых обычных, господин лейтенант. Для крестьянских полей. В основном ими огородники в пригородах пользуются, — поехал мне по ушам морской унтер. — Мы таких мешков много перевезли до войны на торговом флоте. Их в Островном королевстве делают. Сырье островитяне откуда-то из колоний своих привозят, а перерабатывают уже у себя и торгуют сами. Мимо их главной конторы не купить.

— А как называется это удобрение? — спросил я уже с подозрением.

— Что-то вроде «аммиачные соли» какие-то… Я точно не помню названия, господин лейтенант. Но цвет мешков и маркировку ни с чем не попутаю. Такие полосатые мешки только у этой фирмы бывают — они с гуттаперчевой пропиткой, воду не пропускают. Докеры назвали этот товар еще «гуано» и говорили, что оно лучше навоза на полях.

Теперь понятно, зачем здесь обваловка вдоль состава. Если состав вдруг рванет, то чтобы полустанок не сдуло. Взрывная волна — вещь ленивая и расходится всегда по пути наименьшего сопротивления.

— Вит, у тебя бомбы с экразитом в боезапасе есть? — спросил я, вглядываясь в морской бинокль, который обменял у него же.

— Есть. Четыре штуки всего. На всякий случай взял.

— Этот случай наступил. Бомби.

— Кого? — удивился Плотто.

— Состав этот царский бомби. Он битком набит взрывчаткой. И это мне совсем не нравится.

— Но… — попробовал он мне возразить. — Нас ведь только подглядывать послали…

— Всю ответственность я беру на себя. Видишь, куда они мешки возят?

— К переднему краю, — согласился со мной моряк. — Куда им еще взрывчатку возить?… — и осекся.

Колею тележными колесами уже успели накатать в траве, и весь этот путь сверху хорошо был заметен. Хотя при нашем приближении и прекратились всякие работы.

— Понимаешь, какая может быть нашим бяка на фортах. Это они пока только второй вагон начали разгружать… — разглядел я часовых у каждого вагона, кроме первого. — Так что считай наши действия превентивными по нейтрализации действий врага в боевой обстановке.

— Но так мы до срока раскроем эффективность наших бомб с экразитом и потеряем эффект неожиданности, — возразил Плотто.

— Там сейчас внизу так рванет, что никто и разбираться не будет, что мы туда кинули, — усмехнулся я. — Давай, дорогой Вит. Действуй. Я любую бумагу подпишу и тебя от любой ответственности отмажу. Считай, что я тебе приказал бомбить именем короля, как его флигель.

Корвет-капитан еще немного что-то прикидывал в уме и потом решительно мне кивнул. Повернулся и скомандовал матросам:

— Приготовиться к бомбометанию. Четыре серии. В каждой одна бомба — экразит, три — черный порох.

18

Взорвав эшелон с взрывчаткой, мы чуть не погибли сами. По крайней мере, многотонный дирижабль на большой высоте основательно так тряхнуло, подбросив, а его дюралевый набор очень жалобно заскрипел. Я уже простился с жизнью. Но обошлось. Я даже помолиться не успел, как летательный аппарат выровнялся и лег на курс. И до дома доплыли без происшествий, любуясь на поднимающееся за нами в небо огромное клубящееся облако рыжей пыли.

Но вот по прибытию в Будвиц у причальной мачты нас неожиданно ждал весь ольмюцкий ареопаг во главе с королем. Очень злые и раздраженные.

Не успели мы доложиться, как сразу нам выписали августейших звездюлей.

От багрового лица короля можно было прикуривать.

— Вы что там, в небесах, совсем охренели — своих бомбить! — кричало его величество, совершенно не обращая внимания, что он орет на офицеров в присутствии их подчиненных, чего делать никак не имел права по уставу. Все же он не только король, но еще и генерал.

И вообще король вел себя в этот вечер как-то неадекватно. В несвойственной ему манере этакого полковника Тихочука. Так и ждал я фирменной фразы: «Молчать, я вас спрашиваю!»

Не дождался…

Искоса глянул на Плотто. Мудрый корвет-капитан стоял навытяжку и внимал монарху, молча выслушивая о себе много нового и интересного.

— Я еще понимаю, когда Кобчик развлекается, — кричал король, — он у нас большой оригинал, и от него все что угодно можно ожидать. Но вы, Плотто, как старший по чину должны были его окоротить. Всему есть предел! Вы не соответствуете своей должности… Совсем. В первую очередь по инвалидности…

Плотто приподнял свою искалеченную руку, но король снова рявкнул, уточняя:

— На голову!

И так еще полчаса король разорялся, пока его гнев не остыл. Но за это время нас неоднократно пообещали разжаловать в рядовые и отправить в окопы с руками, прикованными цепью к механическому пулемету. Разве что в это время в этой стране еще не было так модно обещать подчиненным гомосексуальное изнасилование в особо извращенной манере, а так все было…

Отдышавшись, Бисер ткнул пальцем в меня.

— Кобчик от полетов отстраняется навсегда. Будешь на земле ковыряться… С пулеметом «Лозе», — мстительно добавил король. — Все. Уйдите с глаз моих.

Не сказав даже словечка в свое оправдание на это дикое обвинение — король нам такой возможности не предоставил, мы четко козырнули, повернулись через левое плечо и зашагали обратно к дирижаблю, который держала за веревочки радостная массовка — вся морская рота аэродромного обслуживания. Довольная дальше некуда. Когда еще такой сеанс словишь? Самого большого начальника части дрючат на твоих глазах, а тот лишь тупо глазами лупает.

Но уйти совсем и залить такой стресс алкоголем нам не удалось. Не судьба.

Только Плотто отдал команду заводить дирижабль в ангар, как примчался из города на взмыленной лошади вестовой офицер и отдал какие-то бумаги кронпринцу.

Тот их, бегло просмотрев, передал королю.

Король — Онкену.

Тот второму квартирмейстеру.

После чего послали за нами посыльного — вертать взад.

И мы вновь предстали пред светлым ликом его величества. Король смотрел уже другим взглядом. Но молчал, маринуя нас уже по второму разу. Потом нормальным тоном произнес:

— Я решил учредить особый знак за бомбардировку с воздуха. Список сегодняшнего экипажа мне на стол, потому как знак сей будет номерным, приравненным к государственным наградам. Кто стоял за прицелом?

— Я сам, ваше величество, — поспешил сознаться корвет-капитан, решив все шишки, предназначенные экипажу, собрать на себя.

— Онкен, готовь указ о награждении корвет-капитана Плотто шейным крестом военных заслуг с мечами и венком, — бросил король своему генерал-адъютанту.

Генерал-адъютант вопросительно посмотрел на монарха.

— А Кобчику — шиш, — ответил король на невысказанный вопрос. — Он и так массу удовольствия получил от полетов. И вообще, его нет в списках воздухоплавательного отряда.

Повернувшись к нам, добавил:

— Со свежими разведданными явиться ко второму квартирмейстеру. Тут и без вас разберутся. И Шибза прихватите с его пленками.

И, не прощаясь, пошел к своей карете, приговаривая:

— Как же я от всех устал…

В кабинете Плотто при воздухоплавательном поле сначала напились чаю с водкой. Поужинали из матросского котла. И только потом стали приводить документы рейда к отчетному виду.

Шибз испарился в лабораторию пленки проявлять. Чтобы далеко не ходить и соблюсти максимум секретности, такую лабораторию ему построили здесь же около дирижабельных ангаров. И приставили грамотного матроса-химика из студентов-добровольцев в качестве завхоза, лаборанта и секретчика.

Бывшее поле с одиноким ангаром с осени разительно поменялось. Обросло высоким забором, новым ангаром, в котором Гурвинек строил очередной дирижабль почти в два раза больше прежнего. Казармой, службами… Нормальный такой военный городок появился, только развиваться ему дальше некуда. Места уже нет. Город есть город, хоть и окраина.

Что-что, а новый квартирмейстер в ольмюцкой армии профи. Генерал Саем Молас явился к нам сам к полуночи, один, без сопровождающих лиц, ровно через пять минут после того, как у нас с Плотто все отчетные бумаги и карты были готовы, но сами мы уже валились с ног от усталости. В общем, о нашем походе в город, в штаб, не было и речи. Утра дождутся… такого светлого. Плотто мне уже и гамак приказал повесить в казарме.

Генерал Молас, свежий как огурчик, аж зависть нас прошибла, от чая отказался и сразу стал смотреть карту.

— За что хоть нас так ругали сегодня, экселенц? — не удержался я от вопроса.

Я все же не такой выдержанный, как Плотто. Морского корпуса не кончал. Я хоть и барон нынче, но по натуре «колхозник».

— А вы действительно не поняли?

— Не-а… — замотали мы головами синхронно, как чирлидеры.

Все же разведчики в области чинодральства несколько спокойнее будут. Наверное, так на них специфика службы действует. Ответил он нам охотно.

— За то, что гильдия скотопромышленников сегодня в обед выносила королю мозг на протяжении трети часа, представив восемь дырявых бочек на дворцовый плац, требуя компенсаций, — не стал чиниться генерал.

Плотто неожиданно заржал, будто ему пальчик показали с усложнением задачи.

— Что это с ним? — спросил меня удивленный Молас.

— Понимаете, экселенц, мы сегодня разнесли к ушедшим богам первый разъезд в тылу противника вместе с эшелоном царской взрывчатки. И думали, что нам фитиль вставляют именно за это. А до того дырявой бочкой распугали целый полк царских драгун на рокаде.

— Да две… всего две бочки бросил я на коровьи луга… — еле проговорил корвет-капитан и опять заржал.

Не знаю, плакать тут или смеяться, но своей бомбардировкой полустанка мы сорвали не только все стратегические планы врагам, но и себе все, что можно, обломали.

Согласно донесениям с фронта, через пару часов после того, как мы оттуда улетели, царцы таки взорвали свои мины, которые уже успели заложить под наши полевые укрепления, и обрушили часть наших траншей на склоне того холма, где стоял южный форт. После чего моментально начали атаку неполной пехотной дивизией, врываясь в образовавшуюся брешь наших порушенных позиций, благо всю проволоку, и нашу, и вражескую, от таких взрывов просто сдуло вместе с кольями. И ничто не мешало таранному штыковому удару.

Командир Будвицкой пехотной бригады, прикрывающей форт в полевых укреплениях, не нашел ничего лучшего, как встречно ударить в штыки. И сам попёрся лично охреневать в атаке с сабелькой в руке.

Применить пулеметы со стен форта значило бы в такой собачьей свалке — стрелять по своим. И пулеметы с обеих сторон замолчали.

Завязался встречный бой.

Страшный бой.

Рукопашный.

Как в Средневековье. Штык на штык. Озверение на озверение.

О такой мелочи, как современная техника, позабыли все, лишь бы дорваться до горла врага и давить его лично, сладострастно сдавливая пальцами. За яблочко! За яблочко… Чтобы видеть в упор, как у него глаза на лоб вылезают. Чтобы слышать, как хрипит это стерво, не имея никакой возможности вздохнуть.

Вогнать с разгона штык в незащищенное брюхо и перекинуть обмякшее тело через плечо за себя — кто-нибудь сзади тебя, может, окажется милосердным и добьет. А твой штык с капающей с него кровью жадно ищет новую жертву…

Наша бригада полегла вся.

Почти восемь тысяч человек.

За неполный час.

И было особенно обидно, что именно из этой бригады мы еще не успели выдернуть на завод призванных в нее квалифицированных рабочих Будвица. А их в ней было много. Бригада формировалась в городе как добровольческая. Народное ополчение…

Царцы, несмотря на чудовищные потери, ворвались в форт на плечах отступающих остатков пехотного прикрытия и запустили вперед своих уставших и потрепанных боем частей свежий резерв. И фельдмаршалу Смиглу все бы задуманное удалось — форт бы мы потеряли, если бы его инженеры смогли довести минные работы до конца.

Если бы еще не летали по небу разные козлы типа меня с Плотто, походя пустившие в распыл пять вагонов дефицитной взрывчатки, которой как раз не хватило для подрыва фронта разом на ширину в несколько километров. Вот такой готовился размах. А тут мы… С морячком из торгового флота на штурвале, который и опознал маркировку мешков.

Случай…

Кисмет!

А второе чудо на фортах было рукотворным.

Король, который для своей железнодорожной артиллерийской гвардии особого могущества ничего никогда не жалел, озаботившись появлением в наших ближних тылах групп вражеских пластунов, с которыми не могла справиться полевая жандармерия, обоснованно боясь диверсий, создал в своей дивизии пулеметную роту прикрытия. Или быстрого реагирования, если хотите. Вооруженную пятью десятками ручных пулеметов «Гочкиз». Эту роту и кинули отбивать форт на помощь тем, кто еще держался из гарнизона. На паровозе с двумя прицепленными пустыми платформами.

Еле успели…

Пулеметная рота вынесла царцев из укреплений за два часа, и то только тех из них, кто успел сообразить, что дело стало нечисто. И сделала это с минимальными для себя потерями, так как пулеметчики благоразумно в рукопашный бой не встревали, предпочитая кинжальный автоматический огонь. Зачастую перекрестный. С таких позиций, на которые даже трудно было подумать, что там может вообще стоять пулемет.

Это было первое применение в бою ручных пулеметов вообще. Тем более применение сразу такое массированное. Вряд ли было бы возможно планово такое их количество разом концентрированно ввести в бой. Раздали бы генералы, как всегда, вундервафлю по типу всем сестрам по серьгам, размазали бы по фронту.

На следующий день парламентеры фельдмаршала Смигла попросили трехдневного перемирия для достойного погребения павших героев. И это справедливое требование командующим ольмюцким пехотным корпусом, отвечавшим за оборону фортов, было удовлетворено. Своих также хоронить надо. И врагов бросить, где валяются, нельзя — эпидемии среди своих могут начаться. На наших позициях их трупы лежат. Да и не по-человечески это как-то — бросать кого бы то ни было гнить без погребения.

Только вот для начала свежие королевские войска из резерва несостоявшегося прорыва, прибывшие в форт к шапочному разбору, собрали все трофеи на поле боя.

Победители все же мы по всем канонам. За нами осталось поле боя.

Но главное, что случилось, — от мощного взрыва состава с взрывчаткой сама железная дорога с виду не пострадала, но… и насыпь, и рельсы так невообразимо повело горизонтальным тектоническим ударом, что пускать по такой дороге бронепоезд стало очень стремно. А на бронепоезд прорыва возлагались особые задачи. Все остальные участки Восточного фронта были второстепенными.

Наступление на восток откладывалось на неопределенный срок.

Только не оповещенная о срыве наступления, собранная со всех пехотных корпусов тяжелая артиллерия — и старая, и модернизированная — в укрепрайоне, построенном Вахрумкой, в положенное время принялась активно мешать с землей позиции царцев экразитом. Их никто не успел предупредить, что жизнь поменяла планы, и они действовали согласно указаниям из вскрытых в заранее определенное время пакетов. А новейших боеприпасов там имелось на трое суток непрерывной артподготовки как минимум.

Там враги, кстати, тоже готовили мину. Но в песчаном грунте, после первых же прилетевших со стороны леса взрывающихся «чемоданов», слабо укрепленная деревом потерна, прорытая в склоне холма, просела, завалив недостроенные каморы, в которые царские саперы не успели еще заложить взрывчатку. Эта взрывчатка сейчас взрывалась в траншейных складах царцев прямо посередине их войск, когда в такой склад попадал сорокавосьмикилограммовый королевский снаряд, начиненный шимозой.

Война стала совсем другой. Не похожей на те, что велись здесь ранее. Но не все это еще осознали. К тому, что человек сам собой превращается в зверя, вконец охреневшего просто от долгого сидения в грязных окопах, следовало еще привыкнуть. Как и к предельному обесцениванию человеческой жизни.

Онкен выдал мне увольнительную на три дня.

— Тебе, Савва, по мнению его величества, следует отдохнуть. Выспаться. Это приказ. Потом поедешь в южный форт, посмотришь, что там да как, свежим глазом. А то донесения часто противоречивые. Командование одно дудит. Врачи другое. Интенданты третье. Но сначала на укрепрайон заскочишь, посмотришь что там.

— Только наблюдать, экселенц?

— Ты ранее просил там обкатать своих особых рецких стрелков… Ну так возьми их с собой. Заодно будет тебе охрана. Не такая заметная, как дворцовые гренадеры. А без охраны тебя даже выпускать в город теперь не велено.

— А если мне, экселенц, в «Круазанский приют» приспичит наведаться?

— Тогда двое с пулеметом будут стоять у твоей двери в коридоре, а еще двое на улице под окном. Без вариантов, — спокойно ответил на мою подколку генерал-адъютант. — А ты с девкой будешь играть в узника Черного замка за закрытой дверью, — совершенно серьезно добавил генерал.

— Спасибо, что не кладете охрану ко мне в кровать вместе с женщиной, — съехидничал я и из вредности опустил его титулование.

— Будет нужно — положим, ваша милость, — так же ехидно ответил мне Онкен, титулуя меня не по-уставному. — Не сомневайся. И дома теперь держи охрану. Из тех же стрелков. Я так понимаю, они тебя охранять будут надежнее, чем кто-либо. Ты же их вождь, — подмигнул мне королевский генерал-адъютант. — И помни, что посылаю я тебя подглядывать и подслушивать, а не вмешиваться. Нам нужна целостная картина того, что произошло. И предложения — что надо исправить, чтобы наш план снова заработал, а то нас в генштабе с дерьмом съедят. Им сейчас только повод для этого дай.

Три дня провел безвылазно дома — слесарил, лудил, чеканил, гравировал. Я сразу решил, что никакой механической обработки в моем подарке королю не будет. Только ручная работа рецкого кузнеца. Специалитет!

И случилось чудо. Простой труд меня вылечил. Я вновь стал хорошо спать, с аппетитом есть. Перестал дергаться. И пить водку.

Уезжая на лесной хутор, чтобы провести последнюю ночь с женой, я оставил в доме на столе грубый серебряный поднос с рельсами, на которых стоял серебряный четвертьведерный самовар в форме примитивного короткого паровоза первых конструкций с высокой трубой. Спицованные колеса для него пришлось сначала вырезать из дерева и затем отливать в песке по оттиску. На огороде. Доводить их потом напильником. И полировать… частично.

Получился даже паровозный свисток, который мог работать просто как сигнал готовности кипятка или как… паровозный свисток. Дернутый за шелковую веревочку он свистел такое похожее «ту-ту-у-у-у…».

Хороший металл серебро, пластичный, послушный. Одно удовольствие с ним работать.

На боку паровоза мелко, не сразу и разглядишь, отгравировал штихелями надпись на рецком наречии:

«Собственноручная работа кузнеца Саввы Кобчика для ольмюцкого короля Бисера XVIII».

Потом, когда я уеду на фронт, кучер отвезет этот мой подарок во дворец. С извинительным письмом, почему я не смог выполнить этот заказ раньше. Пора и честь знать. Все же больше полугода прошло с озвучивания этого желания королем.

Как же хорошо и спокойно быть простым кузнецом.

19

Тревожный гудок паровоза в ночи. Перестуки колес на стыках. Лес, пролетающий темной полосой за амбразурой. Луна, тускло пробивающая свой свет сквозь жемчужные облака.

Нам прицепили мощный грузовой паровоз впереди состава, так что мотоброневагон мог не расходовать ресурс своего двигателя. Сзади БеПо подпирал и подталкивал «черный» паровоз, тащивший короткий состав обеспечения. Собственно бронированный локомотив держали теплым, и только — тяги хватало. И глубокой ночью мы, надеюсь никому не видимые, вышли с глухой лесной ветки на окружную «железку», соскочили с той на трансконтинентальную магистраль и хорошим ходом пошли на восток.

ВОСО держало для нас литерный коридор. Поэтому разъезды и полустанки мы проскакивали со свистом. В прямом смысле этого слова — паровоз свистел, пробегая мимо.

Я лежал на жесткой кожаной кушетке в командирском тендере и пытался уснуть. Хотя бы подремать. Не получалось.

Домашнее прощание вышло несколько странным. Элика на глухом огемском хуторе если и не излечилась от баронского звездизма, то умело научилась его от меня скрывать. Даже язык местный подтянула. Нареканий от принимающей стороны на нее не было — работала по хозяйству она наравне со всеми и не ленилась. Особого отношения к себе не требовала.

Первым пунктом программы у меня был сын, с которым я немного поиграл, прежде чем его отправили спать. Он уже смешно ползал задом наперед, крепко цеплял меня своей крохотной смешной ладошкой за пальцы и счастливо улыбался беззубым ртом.

СЫН! Это просто невероятно. Такой маленький, а уже Кобчик.

Потом всю ночь была Элика с бравурным сексом и минорной удовлетворенностью.

— Ты только вернись к нам. Не дай себя убить. Мы любим тебя, — шмыгала она носом. — Ты же умеешь…

— Откуда?

— Я знаю… Ты из того мира, куда ушли наши боги… Значит, ты умеешь то, что умеют они. Так что останься живым, я тебя заклинаю.

— Ты будешь богатой вдовой. Теперь тебе принадлежит вся гора Бадон, — поддразнивал я ее.

— Не смей так говорить! Мне нужен только ты. Я в город не вернусь, пока ты на войне. Здесь на хуторе перекукую. Тут и воздух чище, и ягоды сладкие. Войди в меня, Савва. Прямо сейчас, и не выходи никогда больше… О-о-о-о-о… Почему тебя нет со мной каждую ночь?

— Потому что я служу. И еще два года буду служить. Сами же меня на службу определили.

— Я тут ни при чем. Это все дядя Оле… Сильнее, Савва… Резче… Еще сильнее… А-а-а-ах, я дочку хочу! Которая будет только моя… Только моя…

Бронепоезд в рассветной мгле скрылся за поворотом, умчавшись к месту временной дислокации. И только запах угольной гари с примесью нефтяной вони напоминал о том, что он тут все же был. Оставив бронеотряд на своего заместителя — гвардейского лейтенанта Атона Безбаха, я сошел там, где когда-то был маленький полустанок, с которого годом ранее меня везли на военно-полевой суд. Место совсем не узнать. Теперь вокруг раскинулся большой разъезд с перевалкой грузов на конную декавильку,[18] что двупуткой уходила вдоль старого торгового тракта в сторону построенного Вахрумкой полевого укрепрайона.

Как давно это все случилось…

Конки тогда тут точно не было.

Длинные узкие платформы везли в войска продовольствие и ящики со снарядами. Обратно — эти же ящики, но уже пустые, стреляные снарядные гильзы и редких раненых.

Платформы, влекомые каждая парой стирхов, впряженных по их бортам, шли часто.

Солдаты на погрузке-разгрузке работали с огоньком. Все разговоры были только о грядущем наступлении. Надоело людям сидеть в обороне сиднем. Душа простора требовала. И действия.

Нам на всю кампанию выделили один такой вагончик, и в тесноте, да не в обиде мы с относительным комфортом проехали до места. Мудро сказано: лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Солдат эту истину понимает вернее кого бы то ни было. Военно-полевая конка. Что может быть прекрасней? В отличие от автомобиля на ней совсем не трясет.

С собой я взял денщика, все шесть пар снайперов и семь расчетов ручных пулеметов. Считай, полвзвода. Все из рецких стрелков. В каждой группе пара снайперов-наблюдателей и пулеметный расчет. В чеченскую войну еще и гранатометчик в такую группу полагался, но за отсутствием такого оружия… Даже не мечтаю. Не потянет местная промышленность не только гранатомет, но и примитивный фаустпатрон. А вот пулеметчик в прикрытии снайперской группы, думаю, лишним не будет, особенно в разрезе слухов о царских пластунах, шастающих по нашему ближнему тылу, как у себя дома. И еще один пулеметный расчет — моя охрана.

Разлапистый лиственный лес кончился и, въехав в сильно прореженный хвойный бор, мы соскочили с транспорта на кольце и пошли всей толпой в сторону дивизионного начальства. Представляться.

Позиции царских войск в низине представляли собой после трехдневного обстрела унылый лунный пейзаж. Весь в воронках с обрывками колючей проволоки и ломаных бревен. Рыжие пятна повсюду среди серой грязи. Да… экразит — это нечто. Не хуже тола. Особенно когда тяжелой артиллерией.

Обстрел закончился, и среди воронок с той стороны нейтральной полосы началось шевеление. Полетели вверх комья земли с лопат — это царцы откапывали свои блиндажи. В перископ было видно, что за второй линией траншей они формируют санитарный обоз и туда сносят раненых, контуженных и отравленных шимозой.

— Вот сейчас бы взять и вдарить решительной атакой. В штыки! — высовывая голову над бруствером, прозудел мечтательно у меня над самым ухом ротный капитан, у которого я сейчас «квартирую».

— Пригнитесь, капитан, — сказал я приказным тоном.

— Что? Да чтобы я царским пулям кланялся? Не штабным указывать боевому офицеру, как себя вести в окопах. Я тут дома.

— Пригнитесь, вы меня демаскируете, — прошипел я, убирая ручной перископ, в который разглядывал вражеские позиции.

— А вы не празднуйте труса, морячок. Пожуйте-ка пехотный хлеб, — заявил он с апломбом. — Потом в штабе будете хвастать, каков он на вкус.

— Петух. Ты еще на бруствере прокукарекай, — бросил я ему через губу. — Операция в полосе вашей роты отменяется.

— Не очень то и хотелось, — нагло ответил капитан.

Я забрал снайперскую группу и ушел из расположения этого дурака, пока он мне совсем всю задачу не сорвал. Тоже мне Нахимов нашелся: «Не каждая пуля в лоб-с». Не каждая… Адмиралу одной хватило. Именно в лоб-с.

Царцы после трехдневного артналета напряженно ждали нашей атаки, заняв первую линию траншей. Обломились. Я вовремя привез сюда стоп-приказ из ставки. Пусть теперь помучается враг неизвестностью. Зачем его три дня нещадно бомбили?

А вот с безвозвратными потерями у них как-то мне непонятно. Куда они свои трупики складируют? Ничего не видно.

Генеральский блиндаж с осени кардинально изменился. Спальное место командующего теперь было отделено дощатой перегородкой, которую украшал красивый ковер в темно-бордовых тонах. На ковре скрещенное холодное оружие. Наградное. Сабля и палаш. Хвастает начдив своим боевым прошлым. Под ковром кожаный топчан, на котором я как раз и расселся по любезному приглашению хозяина, который разместился в богатом резном кресле красного дерева, таком странном в боевых порядках, диссонирующем с общей обстановкой. Между нами обычный обеденный стол, крытый вишневой плисовой скатертью с желтой бахромой и кистями.

— Вы слышали, флигель, как генерал-майор Курат разменял жизнь на честь — сам повел бригаду у южного форта в штыковую атаку. Хотел бы и я так умереть… Со славой.

Генерал-лейтенант, начальник дивизии, он же сменный начальник обороны полевого укрепрайона, убрав привезенные мной бумаги в сейф, вынул оттуда же графин и сам разлил красное вино по бокалам. Не денщика заставил. Уважил гостя. Гость хоть и в лейтенантских чинах, но из дворца. Таких флигель-адъютантов, как я, у короля Бисера всего восемнадцать человек на все королевство. И они имеют свободный доступ к уху самого… А это… Ну кто понимает…

— Никто не препятствует вам, ваше превосходительство, совершить сей подвиг, вот только без дивизии, а то король не поймет, — поднял я наполненный сосуд и отсалютовал им старшему по званию, прежде чем пригубить угощение.

— Вы так думаете? — Начдив недоуменно поднял бровь.

— Уверен. Я только вчера с ним виделся, и его величество очень недоволен поступком Курата, — сообщил я генералу последние новости из столицы. — Если бы тот выжил, то его ждал бы трибунал. И награждать посмертно его никто не собирается. Как и считать героем. Почти семь тысяч горожан Будвица легли в этой атаке. Раненых почти три тысячи. В городе объявлен трехдневный траур.

— Враг нащупал места дислокации наших батарей. — Генерал переменил ставшую неприятной тему. — Уже одну шестидюймовку нам сломали снарядом. Пора прекращать этот бесполезный обстрел.

— Чаще меняйте позиции, а на старых подрывайте петарды для вражеских звукоразведчиков, пусть думают, что орудия остались на месте, — подал я совет. — Кстати, засек кто-нибудь, где они прячутся?

— Да, есть наметки. Я вам дам провожатого из разведэскадрона, который весь передок на брюхе проползал и до сих пор живой.

— Пусть нам эти места покажут. Попробуем ликвидировать этих наводчиков. Вряд ли у царцев много таких обученных специалистов.

— Легко сказать — меняйте позиции, — возмущенно забухтел начдив. — Рутьеров у меня нет и на каждую штатную пушку. А тут еще приданных стволов втрое. И позиций запасных у нас всего две.

— Значит, ваш начальник артиллерии не справился с заданием, — констатировал я факт.

— Артподготовку он провел безукоризненно, — горой встал за своего подчиненного генерал. — Не его вина, что от наступления отказались в высоких штабах.

— Однако за трое суток обстрела новейшими бризантными снарядами вражеская артиллерия так и осталась неподавленной. И огрызается. Ну а как если бы вы наступать стали, а вас с севера не смогли бы поддержать, и резервы царцев, отправленные отсюда на отогузский фронт, не успели еще далеко уйти. Три дня назад они еще только начали переправляться на пароме и лодках на восточный берег. Народу бы полегло у вас — жуть. Еще один подвиг Курата — и враг на пороге Будвица.

Тут в блиндаж, спросив разрешения, зашел небольшого роста щуплый офицер.

— А вот и мой начальник разведки, — объявил генерал. — Знакомьтесь, второй квартирмейстер штаба дивизии подполковник Угáр. Флигель-адъютант его величества лейтенант флота барон Бадонверт. Вам есть о чем поговорить и без меня, господа. Но вечером я вас жду на ужин.

Мне показалось, что начдив выпроваживает меня с некоторым облегчением.

Так как подполковник еще не успел сесть, то встал я и откланялся. И мы с квартирмейстером покинули генеральский блиндаж.

— Это вы три дня назад устроили большой фейерверк на железной дороге? — спросил квартирмейстер, когда мы оказались на свежем воздухе.

Портсигар у него был оригинальный — из тонкой нержавеющей стали со штампованным, а не вычеканенным рельефом конской головы. Фабричный.

— Было дело, — не стал я запираться, так как на дирижаблях тут пока летают только флотские. А я нынче в морском мундире рассекаю. Разве что маскировочной накидкой прикрываюсь на передке, меняя фуражку с белой тульей на солдатское кепи.

— Расскажете нам все в подробностях, барон? А то тут у нас скука.

— Всенепременно, — пообещал я. — Если вы мне скажете, кто производит такие вот интересные портсигары.

Ночью по моей просьбе артиллерия вела беспокоящий огонь. Раз в четверть часа — на свежеоткопанные позиции царцев падал шестидюймовый «чемодан». Первый такой полетел в первом часу ночи. Выпустили сразу три снаряда — на кого бог пошлет… Через пятнадцать минут еще. Последний «чемодан» упал на них под самый рассвет. В общем, спать мы им не дали.

И под взрывы снарядов мои снайпера человек восемь на той стороне ранили — их крики слышны были даже у нас. А ты не прикуривай третьим, особенно когда устав предписывает на посту вообще не курить. Нарушаешь устав — получи наказание.

Я долго вбивал в головы своих егерей, что раненый враг для нас лучше убитого, пока до них не дошло. Убитый он и есть убитый. А вот раненый забирает из боя с собой пару, а если нет носилок, то и четверых бойцов — отнести своего увечного собрата до передового перевязочного пункта. На него тратятся дефицитные лекарства и перевязочные материалы, кормежка опять же не абы какая, а лечебная, место в госпитале раненый занимает, время врачей не резиновое… транспорт опять же… Все это деньги. А такого патриотического порыва аристократии, как в империи, в Восточном царстве, по сообщениям разведки, нет. Там каждый только под себя гребет, норовя разворовать и без того тощий бюджет.

Или вот, к примеру, генерала… убили и убили, вступил в должность кто там следующий у них по рангу, и закрыли вопрос. А если генерала ранили… крутой кипеш, все кудахчут вокруг, на службу забили, соболезнования высказать в очередь встали… Генерал исполнять должность как следует и сам не может, и другим власть не отдает. Заместитель действует с оглядкой — вдруг раненому генералу что-то не понравится? Налицо некоторый разлад в управлении… у врага.

Кругом нам прибыток от раненых врагов. А на убитого в лучшем случае разве что три патрона истратят на воинский салют и зароют неподалеку в братской могиле. Если вообще не присыплют походя землей в воронке.

До того еще вечером порезвились снайпера стрельбой по бликующей оптике при закате. Только это развлечение без меня прошло — я ужинал с начдивом, у которого собрались командиры бригад, начальник артиллерии, начальник штаба и оба квартирмейстера.

Интересный штришок — офицер контрразведки отсутствовал.

Кстати, ужин для полевых условий был очень даже ничего.

Следующим днем отдохнувшая смена снайперов выбивала из траншей вражеских офицеров, которые проявляли крайний интерес к нашим позициям. Это делать было легко. У царцев офицеры носили шинели светло-серого сукна, а солдаты темно-рыжего. Ходить же без шинели в промозглой болотистой низине даже летом было чревато жестокой простудной лихорадкой.

У нас же кто-то умный в генштабе продавил еще в прошлом году одинаковую полевую шинель от солдата до генерала. Издали и не разберешь, кто есть кто.

Убой командного состава царцы ощутили сразу и нам такого не простили. Пластуны следующей ночью объявили на нас охоту. Это мы узнали от пойманного той же ночью лазутчика.

Пришлось собирать вместе контрразведчика с разведчиком и предложить загонную охоту на живца. Живцом выступала снайперская пара, а загонщиками фельджандармы.

Следующим утром упокоили еще семь офицеров во вражеских окопах.

Неприятель пустился на хитрость — стал носить солдатские головные уборы. Но — наивные люди! — шинели оставили себе свои, удобные. Это стоило здоровья еще четырем субалтернам. По крайней мере, в бинокль было хорошо видно, как всех четверых торопливо тащили на носилках по траншеям и грузили на телеги, отправляя в тыл.

Дивизионные разведчики из отдельного эскадрона показали три места, где могли прятаться вражеские звукометристы со своей аппаратурой. В одном таком мы их и засекли, когда они свой раструб ворочали на звук взрывающихся в нашем тылу петард, имитирующих шестидюймовый выстрел. Определили прицел и влупили туда не только из снайперских винтовок, но и целой батареей дивизионных трехдюймовок вперемешку — шрапнелью и экразитом. Красиво эти квадратные раструбы в воздухе вертелись…

Еще рецкие егеря сняли в тот день два пулеметных расчета. Так, походя, исходя из вбитой уже в подкорку максимы, что пулеметчик — приоритетная цель всегда и везде.

Обратил внимание, что дивизионные разведчики бегают с длинными винтовками, и спросил:

— Вам должны были прислать вот такие автоматические пистолеты, — показал я им «Гоч № 2» в деревянной кобуре. — Почему не носите?

— Мы бы рады, господин лейтенант, только нам они не достались, их офицеры все разобрали, — потупившись, сообщил капрал-разведчик. — Нам сказали, что прислали их мало. А так ловкая машинка к врагу в тыл ходить.

Вроде и не пожаловались, но обида чувствовалась. Надо этот вопрос провентилировать с генералом Моласом. Офицер себе и сам купить пистолет может — жалованье позволяет. Им с разведчиками в зафронтовой поиск не ходить.

— Все, хватит на меня бинт тратить. Вали к ребятам, ты там нужнее, — погнал я фельдшера из блиндажа второго квартирмейстера.

Что такое не везет и как с ним бороться?

Опять расходы — новый мундир шить. Морской. А на него идет дорогое черно-зеленое сукно. Мало того что пуля рукав пробила в двух местах, так еще этот эскулап в порыве «профессионализма» его совсем дорвал. Напополам. Слава ушедшим богам, что кость не задета, по мягким тканям прошло навылет. Но сколько же можно мне шкуру дырявить? Она же у меня не казенная.

Обманули нас пластуны царские. Как детей. Ночная операция из облавы превратилась в слоеный пирог охоты охотников за охотниками.

Одного снайпера и одного пулеметчика из «команды живцов» положили сразу и наглухо с одного сдвоенного выстрела каждого. Ночью! Если бы Тавор не подхватил пулемет, то… Возможно, и меня бы положили там же… И украшал бы я уже смиренный рядок павших, уложенный у декавильки для эвакуации в тыл. На кладбище.

Пластунов по наши души пришло неожиданно много — два взвода. Причем в зону охранения фельджандармов вошел только один взвод пластунов, а при обратном прорыве второй взвод его прикрывал. При этом еще три жандарма ласты склеили. Но никого из наших скрасть пластунам не дали. Обломились они без языка.

И мы у них семерых положили. И еще двое нам достались пленными — раненными в ноги.

И пока мы возились с великой нашей военной хитростью, третий взвод царских пластунов пробрался с юга через болото на позиции старых шестидюймовок и, отходя, подорвал огнепроводным шнуром снарядный погреб с шимозными снарядами. Часовой на батарее убит стилетом в ухо. Замки с трех орудий украдены. И никто из канониров и не чухнулся, спали все в землянках без задних ног.

Что тут скажешь? Мастера! Оно слово — пластуны.

При этом нешуточную тревогу во мне вызвало то, что у каждого пластуна с собой на поясе были привязаны примитивные болотоступы. Знать, какие-то тропочки в «непроходимых» болотах они уже натоптали. В окопах часовых в эту ночь мы удваивали. Все тихо было на фронте. Ни одна консервная банка на проволоке не звякнула. Стороной пластуны нас обходили. Болотами. Больше негде.

Рассвело. Задул керосиновую лампу — уже хватало света, сочившегося через узкое волоковое оконце.

— Что скажете, лейтенант? — вошел в свой блиндаж второй квартирмейстер дивизии.

— Что сказать? Идиоты мы. Недооценили врага.

— Да… Некрасиво получилось… — покачал головой подполковник. — Мне сейчас донесение в корпус писать. Добавить ничего не хотите?

— Нет, полковник, не хочу. Разве что попрошу вас представить моего денщика к кресту военных заслуг — он нас всех спас, когда пулеметчика убили.

— Добро, — охотно откликнулся подполковник Угáр.

Креста ему было не жалко. А вот мой грядущий доклад генералу Моласу его явно волновал. Особенно после того, как всплыла афера с пистолетами Гоча, которыми тут хвастал напоказ весь штаб дивизии.

— А по поводу принятых мер… Найдите тропки во фланговых болотах, откуда они к нам приходят. — Я поднял с пола болотоступы и кинул их на стол. — Хорошие следопыты есть?

— Обязательно.

— Засады надо делать на выходе их из болота. Там пластунам прятаться негде.

— Пулеметы нужны, такие, как у вас, — он махнул рукой в угол, где стоял ручной «Гочкиз».

— Пулеметы будут. Пишите требование генералу Моласу. Только смотрите, чтобы они к пластунам трофеем не попали.

20

И не подумаешь, что всего где-то в трех-четырех километрах фронт. Тишина. Лес такой светлый, праздничный… Березовый.

Птички поют.

Дятел стучит.

Бабочки порхают.

Орудие особого могущества вместе с платформой раскрашено вертикальными белыми полосами и почти сливается с окружающим фоном. Паровоз такой же. Смешно выглядит. Камуфляж, однако, креативный.

Через оставленную лесополосу штабной состав стоит в тупике, так же белыми палочками по зеленому раскрашенный.

Проехал я почти к самим фортам, когда меня фельджандармы сняли с поезда и завернули обратно. Сюда в этот лес наладили. Предписание у них в отношении меня было такое. Даже сопровождающего нам дали, чтобы не заблудились мы ненароком. А здесь откуда ни возьмись злой Онкен уже полностью в курсе моих приключений. Откуда только? Вроде впереди меня никто не уезжал из дивизии…

— Опасное для его величества соседство, — сказал я. — В полевом укрепрайоне царские пластуны до пяти километров глубь нашей обороны заходят. Это только то, что задокументировано. Охрану монарха усилить бы надо…

— Ты, Савва, зубы мне не заговаривай, — потушил о каблук сапога докуренную папиросу генерал. — Я тебя зачем на фронт отправлял? Подсматривать и подслушивать, а не в бои местного значения влезать. И куда тебя теперь однорукого в решающий бой посылать?

— Так получилось, экселенц, — виновато пожал я плечами. — Очень уж наказать хотелось царских пластунов за неуемное хвастовство.

— В итоге бездарно людей положил, сам чуть не погиб. Я тебя за более разумного человека держал… Всё… Кончились твои развлечения, пора делом заниматься. Броневой отряд сдашь лейтенанту Безбаху. И без возражений, флигель-адъютант!

— Осмелюсь спросить, экселенц, — смирился я с видимо давно уже принятым решением, только озвученным мне сегодня. Все равно плетью обуха не перешибешь.

— Задавай свой вопрос. — Онкен снова стал похож на доброго дядюшку.

— Достаточно ли заготовили спиралей из колючей проволоки для быстрого заграждения новых позиций в глубине обороны врага при прорыве?

Это я тут между делом протолкнул как-то «спираль Бруно» специально под наступательную операцию. Секциями по полста килограммов, заранее уже закрепленных на кольях. Осталось только растянуть и колья вбить. Все — заграждение готово. Ставь рядом следующую секцию. Одна тонна — один километр фронта.

— Что значит достаточно? — удивился генерал-адъютант. — Таких вещей, сколько ни дай, всегда мало. Хотя твоя «спираль Кобчика» — идея очень неплохая, а главное, подана вовремя, и возится она легко на открытой платформе в сложенном виде, и растягивается быстро, но… лучше бы ты пулеметами вплотную занимался. Больше бы толку было, чем от твоего командования. Каждый все-таки должен заниматься своим делом. Так что твое место в Будвице.

— Там есть кому пулеметами заниматься, экселенц. Докладываю: завод «Гочкиз» в Будвице вышел на производительность в двадцать ручных пулеметов в день. Можем и больше, но нет стольких заготовок под стволы. Лимитированный нам их отпуск с механического завода. Еще четыре крупнокалиберных пулемета для испытаний собираем, но к ним мало боеприпасов. Наш патронный цех не справляется с переснаряжением — работа эта мало того что кропотливая и ручная, так еще не сильно-то и оплачиваемая — желающих мало, а на нем еще и план по заранее заказанным пистолетным патронам висит. А патронный цех «Коде» нам еще не передали. Завод «Гочкиз» во Втуце к концу месяца будет выдавать по пятнадцать станковых пулеметов в день из наших комплектующих, но со своими стволами. Думаем перенести туда все производство станковых «Гочкизов» с полной локализацией. Если повезет, то там будут ковать стволы и для нас, на ручники, а то с винтовочными стволами как-то плохо выходит, экселенц. Одноразово. Скоро нам их обратно в ремонт принесут — стволы менять, а их и так не хватает. Также ведутся работы по составлению технологической карты на модернизацию пулемета системы «Лозе». Как только, так сразу приступим к его производству, но опять-таки упремся в дефицит стволов. Потенциал для расширения производства имеем, но требуется поставить еще одну собственную литейку — варить тигельную сталь. И еще хотя бы один паровой молот крайне нужен. Новый. А то старый, купленный уже подержанным, совсем разболтался. Допуски на поковки приходится делать совсем уж недопустимые. Невероятное количество металла в стружку уходит. Доклад окончил, военного флота техник-лейтенант барон Бадонверт-Кобчик.

— Вольно. Не на параде. Мало пулеметов, Савва, мало. Очень мало. А надо много. Делай их с винтовочными стволами, нам сейчас не до жиру. Промаркируй их как-нибудь отдельно, чтобы потом не путать. Выработают ресурс, так централизованно стволы поменяем, хотя бы на такие же… винтовочные. Пять тысяч выстрелов все же лучше, чем совсем ничего, — и неожиданно он поменял тему: — Пошли к поезду через лес. Тут, кстати, такие грибы встречаются… — улыбнулся он. — Собираешь грибы?

При упоминании грибов лицо генерал-адъютанта приняло несколько мечтательно-легкомысленное выражение. Вот, оказывается, как оттягивается этот железный человек.

— Нет, экселенц. Давно уже грибы не собираю, как отрезало в одночасье, — пошел я рядом с генералом. — А вот раньше любил.

Не рассказывать же ему всю эпопею с грибами при моем попаданстве в этот мир. Не поймет. А если поймет, то мне же хуже. Совсем свободы не оставят. Посадят в золотую клетку и только и будут доить на технические идеи, но уже бесплатно. Оно мне надо?

— Увеличить выпуск пулеметов в настоящий момент нет возможности, экселенц, — цеха не резиновые, а новые корпуса когда еще под крышу встанут… Станков не хватает, резцов, мерительного инструмента. Рабочих нужной квалификации мало. А тут еще Будвицкую добровольческую бригаду в штыковой атаке целиком положили, — кивнул я в сторону востока. — А у меня на нее виды были… Набрали мы с Гочем мальчишек в ученики, но когда из них еще мастера вылупятся…

— Будут тебе рабочие, Савва. Сам их повезешь обратно. И еще… принято решение о создании пулеметной школы «Гочкиз» на полигоне Многана. Готовить будет пулеметчиков-инструкторов для войск переднего края. Твоя задача обеспечить школу преподавателями и натурными учебными пособиями. В том числе и стреляющими.

— Будет сделано, экселенц.

— Есть на примете кандидатура начальника для такой школы?

— Так точно, экселенц. Есть такая кандидатура — лейтенант Щолич. У него просто талант педагога. Только на полигоне и так одного субалтерна по штату не хватает. А если еще и Щолича забрать, то…

— Будут Многану офицеры, — черканул себе в блокнот напоминалку генерал-адъютант короля. — Из легкораненых. Отправим их на полигон вместо санатория. Всё там то же самое… лес, чистый воздух, усиленное питание, только скуки меньше.

Генерал-адъютант убрал блокнот в карман и опять пробуравил меня взглядом.

— Пулеметы, барон, пулеметы… Принц в курсе, все вопросы с обеспечением их производства в его ведомстве решат. Не решат — расстреляем саботажников, но дело сделаем. Пулеметы сейчас самое главное. Все остальное второстепенно. В отсутствие массовой магазинной винтовки ручной пулемет — это единственное средство резко повысить плотность огня нашей пехоты. Ты, Савва, не забывай, что титул ты получил именно за пулеметы… Авансом! Вот и отрабатывай… И не криви лицо.

— Это не по поводу ваших слов, экселенц. Это к дождю.

— Не понял?

— Лопатка простреленная ноет у меня всегда к дождю. Подвал контрразведки сказывается.

— И скоро дождь будет? — Онкен проигнорировал мои слова по поводу контрразведки.

— Здесь? — посмотрел я на синее небо сквозь зеленые кроны берез. — Через час-полтора.

— Это точно?

— Пока меня мой встроенный «барометр» еще не подводил.

Онкен показал гримасой что-то вроде «посмотрим» и сказал:

— Все, Савва, иди… Найдешь советника Крыкана, он тебе эшелон до города сформирует. Сам рабочих отвезешь и проведешь по ведомству принца. Ну, что еще?

— Экселенц, вы бы поддержали меня с идеей привлечь к патронному производству женщин. Они аккуратные и трудолюбивые, а пособия на детей, отцов которых забрали на фронт, получают мизерное.

— А дети их брошены будут? — строго спросил королевский адъютант. — Ты об этом подумал? Кто из них вырастет?

— Никак нет, экселенц. Никто не будет брошен. При заводе детский сад организуем. Пара-тройка воспитательниц из таких же матерей. Кухарка. Помещение для игр и сна и детская площадка на воздухе — всех затрат-то мизер. Зато матери спокойно работают.

— Пожалуй, поддержу я тебя в этом, как и в том, чтобы ты смог привлекать к работам инвалидов без сокращения им пенсии. Только дай пулеметы! Такого благоприятного времени у нас осталось только до осени. Потом… или островитяне царцам свои пулеметы подкинут, или те сами что-нибудь придумают. И начинай все сначала… Разведка доносит, что эрзац-бронепоезд из шпал, как ты говоришь «шушпанцер», они в Ракóвском депо уже строят.

— Железнодорожный мост через Нысю надо взрывать, экселенц.

— Зачем? — пожал плечами Онкен. — К тому же южнее у них еще паром есть. Не вижу смысла.

— По мосту царцы легко пришлют подкрепление. Ту же гвардию из Ракóва. Ничто их на этом пути не задерживает. А паром я с неба видел, как работает… Медленно. И еще одна мысль есть, экселенц. Нельзя совсем загонять Смигла в угол. Пусть паром останется ему для эвакуации.

— Нет больше Смигла, — генерал-адъютант поднял свое лицо к небу.

— Как это? — удивился я. — Неужто сняли с командования?

— Нет. Разведка доносит, что просто его старое сердце не выдержало. Все же ему за семьдесят было. Так что умер на посту, как солдат. За картой. Вчера.

— Кто вместо него теперь царцами командует?

— Пока исполняет должность генерального штаба дивизионный генерал Мудыня-Поцбейцки. Начальник штаба Смигла. Но кто реально займет этот пост — только ушедшие боги ведают. Так что время, Савва, уже работает против нас. Иди… Дуй в город и гони сюда пулеметы. К его величеству на глаза не показывайся — он зол на тебя.

Генерал ушел вперед, но вдруг обернулся:

— Да… память уже не та… Купе для тебя готово в третьем вагоне. Пусть денщик мундир твой в порядок приведет. А Крыкана к тебе подгонят, невелика птица. Он же и списки рабочих специальностей среди солдат принесет. Твой завод у нас не один, но твоя рука — первая.

Я усмехнулся: а как может быть иначе, когда мой завод — это еще и его завод?

Денщик притащил жестяное ведро теплой воды и медный тазик. Помог мне обмыться не обмыться, так мокрой тряпкой обтереться. И то божий дар после нескольких суток в окопах.

Мундир мой Тавор куда-то утащил, и куковал я в купе в одиночестве в запасном шелковом исподнем. От нечего делать рисовал главную статую Пискаревского кладбища в Петербурге. Был я там на экскурсии еще в школе на весенних каникулах в восьмом классе.

— Весьма неплохо, — услышал я над ухом голос короля. — Что это будет?

Я попытался одновременно вскочить, принять стойку смирно и укрыться то одеялом, которое было сложено стопочкой, то подушкой. И все это одной рукой. Вторая на косынке подвешена.

— Сиди, Кобчик, сиди… Ты увечный, тебе можно… И я присяду, — улыбнулся монарх.

Король в полевом генеральском мундире без наград закрыл за собой дверь, которая даже не скрипнула, и сел напротив меня. Взял в руки рисунок.

— Так что это будет? — задал он тот же вопрос.

— Мемориал, ваше величество. Мемориал в память Будвицкой добровольческой бригады рабочего ополчения. И одновременно кладбище, где на плитах все они, вся бригада, будут выбиты поименно. Все без исключения. В том числе и те, кто потом умрет от ран. Причем с указанием не только их воинского чина, но и гражданской специальности.

— Поименно? — переспросил король.

— Так точно, ваше величество. «Ничто не забыто. Никто не забыт».

— А женщина эта изображает мать?

— Да, ваше величество, это как бы общая их мать, которая скорбит и одновременно горда их подвигом. И в то же время это Родина. Потому что одна на всех может быть только Родина-Мать. А на воротах, над входом, я думаю, надо поставить изображение креста военных заслуг.

— Смотрю, Савва, ты сам собрался этот мемориал строить. Я прав?

— Ну… — замялся я. — В общем, да, хотелось бы быть причастным, ваше величество.

— А пулеметы кто делать будет? Они, — король постучал пальцем по рисунку, — они пошли в штыковую атаку, потому что на всю бригаду восемь гатлингов было. Всего восемь неповоротливых старых систем на пушечных лафетах. При внезапно исчезнувшем проволочном заграждении. А чтобы потом отбить форт, еле-еле хватило полусотни твоих ручников на вооружении моей личной охраны. Так что пулеметы сейчас всему голова. И твое ранение тут лишь удобный повод. Я давно собирался снимать тебя с командования боевой частью — твое дело пулеметы. Приказ понятен?

— Так точно, ваше величество. А на будущее?

— На будущее посмотрим. Наладишь ритмичное производство без брака — не оставлю тебя без лестной записи в личном деле. На… — Король достал из кармана и положил на стол серебряный знак броневого отряда. — Твой…

На обратной стороне его был выгравирован номер 0001.

— Служу королю и отечеству!

— Вот так-то лучше, — улыбнулся король. — Напоследок я тебя еще порадую. Имперское военное ведомство установило цену за пулемет системы «Лозе» без станка в две тысячи триста тридцать серебряных кройцеров. Станок оплачивается отдельно.

У меня челюсть упала. Ручник «Гочкиз» обходился в опытной партии в четыреста десять кройцеров. На потоке вряд ли был бы дороже двухсот пятидесяти. Это с заложенной уже в цену нашей прибылью.

— На твой станковый пулемет цена договорная. Нет у них пока расчетов. Этим мы и попользуемся — закупим их по цене «Лозе». Денег на пулеметы нам дали. Так что никто не может сказать, что Будвицкая бригада зря погибла. Хотя всех их мне искренне жаль. В общем, завтра сходишь на ту сторону парламентером и домой, в Будвиц.

Король встал и вышел из купе.

Ничего я не понял, но не переспрашивать же мне монарха? Догнать босым и в одном исподнем, дернуть короля за фалду и… Бред какой-то.

Лег подремать, но не спалось. Старая рана зудела, новая болела.

Сняли меня с командиров. Не оказали доверия. Обидно. А что я умею? Если по гамбургскому счету? Из башенных пулеметов БТР стрелять… И все… Унтер Чапаев, прежде чем бригаду принять, три года воевал, три креста заработал… С вахмистром Буденным та же петрушка, только крестов им заработано пять. Так что воевать эти ребята уже умели. Причем намного лучше офицеров военного выпуска из студентов и гимназистов. Вот и я такой же офицер военного времени из «скубентов», которому просто круто повезло. Не спас бы Вахрумку — гать бы сейчас в болотах строил, покрываясь лишаями и коростой. Так что прав король во всем. Самонадеянный я мальчишка, который посчитал, что ухватил бога за бороду.

От ведь… И помолиться тут некому… ушли из этого мира боги…

Спасительные капли дождя забарабанили в стекло, и я с облегчением забылся тревожным сном.

Последней осознанной мыслью сами собой в голове кучковались вирши.

На любой ваш вопрос

Заготовлен ответ.

У нас «Гочкиз» в руках,

А у вас его нет.

Неплохо для рекламного слогана, — упал я мыслью в бездну. Особенно для послевоенных экспортных продаж…

Маленький танковый паровозик, полоща на ветру белым парламентерским флагом, пыхтя, толкал впереди себя деревянную полуплатформу, на которой стояли мы — три королевских флигель-адъютанта трех родов войск с небольшим венком в руках, отделение гвардейской пехоты с винтовками и трубач. Все в парадных мундирах. Кроме меня — я в черной морской форме. Той, что называется повседневной — брюки с ботинками. Фуражка белая. И рука на перевязи.

Тавор вчера мою униформу привел в относительный порядок. По крайней мере, в люди показаться в ней уже не стыдно. Даже рукав он зашил — криво, но под косынкой особо и не видны грубые швы работы моего денщика. И саму косынку черного шелка он мне где-то достал. Так что я весь из себя раненый, стильный и интересный моряк на сухопутном фронте. Гусь лапчатый…

Проехали форты. И тут я увидел, во что превращается лес, если его в течение года постоянно долбить артиллерией. Просто скопище мертвых кривых столбов. Все горизонтальные ветки давно шрапнелью посбивало. И он страшно черно-серый, мертвый по сравнению с нормальным зеленым лесом. А уж когда туман по земле среди него парит…

Северный форт выглядел еще вполне презентабельно в вычурной фигурной кладке красного кирпича. Но он и дальше вглубь нашей обороны стоит по сравнению с южным фортом, который выглядел очень покоцанным, но все же не в мелкую крошку, как о том сплетничали в Будвице.

Полевое прикрытие форта почти восстановлено, проволоку перед траншеями натягивают солдатики, пользуясь тем, что у нашего врага траур и он в эти дни не воюет.

Паровоз просвистел и немного сбавил ход — мало ли… Но, судя по всему, хотя бы один путь за прошедшее с приснопамятной воздушной бомбардировки время царцы точно отремонтировали, раз сами пользуются.

Не торопясь с траурными свистками, мы подкатили к импровизированному дебаркадеру в самом начале разрушенного разъезда, на котором стоял пахнущий свежей стружкой простой гроб с телом царского фельдмаршала. Стоял по-походному на двух табуретках, по сторонам обложенный импровизированными в полевой обстановке венками.

Нас всех перед миссией заинструктировали дальше некуда и репетировать заставили не раз, кто что делает, прежде чем выпустили к врагам с этим визитом вежливости.

Места на дебаркадере со стороны железных путей нам осталось только-только платформой приткнуться. Остальное занимал короткий состав, который повезет тело покойного фельдмаршала в царскую столицу.

Паровозик устало с шипением выдохнул паром.

Наш трубач пронзительно заиграл сигнал «слушайте все».

На дебаркадере оглянулись на нас даже самые ленивые и нелюбопытные.

С последними нотами выдутыми трубачом из надраенной меди мы — флигель-адъютанты, сошли на дебаркадер. Я налегке как раненый. Здоровые флигельки, у кого обе руки целы, за мной венок несли. Пехота осталась на «нашей территории», потому как вооружена. У нас, адъютантов, только холодное оружие с собой. Но на таких мероприятиях оно по традиции и за оружие тут не считается. Издревле повелось: человек без оружия — человек без чести. А честное оружие только «белое» — холодное.

Толпа царских военных неохотно расступилась, и по этому живому коридору хорошим парадным шагом флигельки от артиллерии и кавалерии торжественно, под долгий траурный гудок паровоза, отнесли венок к скромному гробу. Чеканя шаг и принимая невозможные позы, они в три приема возложили его к ногам фельдмаршала. Балет, да и только. Однако красиво…

Теперь мой выход. Опустившись на одно колено, я здоровой рукой расправил ленту государственных цветов Ольмюца, так что стала всем видна золотая надпись на ней:

«Моему заклятому другу и лучшему врагу фельдмаршалу Смиглу. Покойся с миром. Бисер XVIII».

Встал и отдал воинское приветствие тому, с кем собрался воевать, да не случилось. Флигельки последовали моему примеру.

Трубач только этого и ждал — трижды протяжно и скорбно сыграл «отбой».

И за ним с нашей платформы синхронно разорвал небо троекратный залп из винтовок. Такие вот у нас черлидеры…

После воинского почетного салюта, четко развернувшись, мы ушли обратно на свою платформу.

За все это время никто на дебаркадере не произнес ни слова. С нашей стороны тоже никаких речей не было.

Наш паровозик свистнул, пшикнул по бокам белым паром и неторопливо, сообразно моменту, покатил обратно, приговаривая недовольно чух-чух, чух-чух, чух-чух…

«— У-у-у-у-у-ф! Пронесло, — сказал Чапаев.

— Ага, Василий Иванович, — ответил ему Петька, — меня тоже…»

Поглядел я на два ручных пулемета, что, скрытые от вражеских глаз и уже взведенные, стояли на сошках под бортом платформы.

Хорошо бы сейчас… Такая цель — весь генералитет осадной царской армии в одном месте собран… Да нельзя…

— Выпить ни у кого нет? — спросил я. — Желательно чего-нибудь покрепче.

21

Санаторий для унтер-офицерского состава располагался хотя и не в таком пафосном имении, как принцев «Олений парк», но в местности, не менее приятной для глаз. А потому, оставив карету у входа, я в сопровождении бодигарда (вот так вот, меня теперь даже в сортир водят под охраной) решил прогуляться — в последнее время это удается мне все реже и реже. А посмотреть было на что. Все что не парк, тут цветник да розарий. Видать, садовники здесь в возрасте уже непризывном. Проскочили мимо мобилизации запасных первого разряда.

Наведался я в это пожертвованное армии графское имение прошерстить медкарты выздоравливающих унтеров на предмет скрывшихся от недремлющего ока военно-промышленного комплекса специалистов. Бумага с печатями и самыми грозными подписями у меня была, и вроде как стараться я должен был для всей городской промышленности, но, естественно, радел только за свой завод. Принц не препятствовал мне в этом. Даже помогал. После гибели Будвицкой бригады такая работа велась активно во всех частях. Худо-бедно стрелять из винтовки любого можно научить за месяц, а вот хорошего токаря или фрезеровщика подготовить, да так, чтобы брака не гнал, — нужны годы.

Теплынь вокруг просто негой давила. Пчелы, сонно жужжа над цветами, убаюкивали. Бабочки летали красивые. Много. У себя под Калугой я столько одновременно не видел. Стрекозы еще совершенно разных размеров и окраски облетали нас по немыслимым траекториям. Мелкие птички, что мечтали ими пообедать, порхали поодаль от людей. В общем, в первом приближении день был похож на выходной.

Черный мундир с галунами на рукавах я сменил на белый, полотняный. Без галунов, но с погончиками, как на полевой армейской форме, только из золотого сутажа с серебряными звездочками. Плотто надоумил излишне не потеть. Сам я морские порядки до сих пор очень плохо знаю, хоть и приписан теперь к воздухоплавательному отряду офицером для особых поручений. И как бы ни хотел корвет-капитан меня припахать на собственные нужды, поручение у меня всего одно, жутко особое и с самого верха: «Эй, комроты, даешь пулеметы…»

Я и Плотто обещал вооружить дирижабли крупнокалиберными пулеметами. На случай нежданной встречи с дирижаблями вражескими. То, что враги их строят, разведка уже донесла.

Кстати, жалованье мое приросло надбавками «за воздух», хотя летать пока запретили. Берегут меня Бисеры как живую силу.

Не торопился я сегодня — прогуливался налегке, портфель с бумагами отдал телохранителю, у меня левая рука все еще на перевязи. А тот облом большой, сильный и блондинистый, ему не в тягость.

По парковым дорожкам неторопливо прогуливались выздоравливающие, все как один в госпитальных бежевых пижамах из хлопчатой байки и на костылях. Специализировался санаторий на реабилитации ампутантов, больных с травматическими переломами и другими проблемами опорно-двигательного аппарата, а также на восстановительной физкультуре.

М-да… «Хорошо тому живется, у кого одна нога»… Но у меня и для таких людей работа найдется. Главное, чтобы у них руки из правильного места росли. А то уже попадались хитровыделанные кренделя, которые заявляли себя крутыми специалистами, а на деле…

А на деле пришлось первых двух таких особо одаренных отправить приказом в арестантские роты, чтоб другим было неповадно. У меня все же оружейный завод, а не богадельня для трусов, не желающих возвращаться на фронт. Остальные хитрецы, денёк покрутившись на заводе, послушав разговоры, сами ко мне с повинной приходили. Тут уж поступал по симпатии: кого обратно в окопы, а кого к делу пристраивал. Периметр у нас вырос, а охрана — нет. Пока спасались двойным забором с колючей проволокой поверху и цепными кобелями на блоке между заборами.

Но чаще попадались рабочие, которые добровольно ушли в армию с самого начала войны из патриотических побуждений. Этих мне приходилось уговаривать вернуться на завод, а не на фронт. Большинство их прекрасно понимало, что такое для фронта легкий пулемет, и соглашалось с моими доводами, что такие машинки надо делать хорошо и качественно. И если не они, то кто? Реже встречались упрямцы, обещавшие вернуться на завод только после победы.

«Не вернутся», — подумал я, глядя на очередного такого «пса войны». Наемничать пойдут в колонии после войны. Крепко все же народ подсаживается на адреналин.

Это хорошо еще, что цены и заработки на время войны заморозили, а то бы рабочий класс быстро предпринимателям руки выкрутил и объяснил популярно, что такое дефицит трудовых ресурсов. Мало никому бы не показалось. Но казна тоже свой интерес блюсти умеет. В итоге платить за все именно ей бы пришлось. Вот и сработал имперский Минфин на опережение.

В одной фигуре, стучащей костылями навстречу по дорожке, показалось мне что-то знакомое. Ну да… «брала рецкая бригада цугуцульские поля»… Хотя ноги у этого раненого в полном комплекте, одна только в гипсе.

— Унтер-офицер Зверзз? — заступил я дорогу рыжему увечному воину с вопросом на общеимперском языке.

— Простите, ваша милость, но вы ошиблись… Фельдфебель Зверзз. — Он с гордостью и достоинством сделал ударение на своем новом воинском звании.

— Не узнаешь? — посмотрел я ему прямо в глаза.

— Простите, ваша милость, осмелюсь спросить: разве мы раньше встречались? — недоумевал Зверь. — У меня память на лица неплохая. И бородатого моряка я бы не забыл.

— А военного строителя, кузнеца с аккуратными усиками помнишь? — не отставал я от него.

— Не может такого быть… — усмехнулся фельдфебель.

— Ну-ну, смелее… — ободрил я его.

— Кобчик? — наконец выдохнул он мою фамилию.

— Так точно. Военного флота техник-лейтенант Савва Кобчик, барон Бадонверт.

Фельдфебель только головой покачал:

— Я сразу заподозрил что-то такое, еще там на пересылке… Вроде солдат как солдат, но… было в вас нечто этакое… Гордый слишком. Не страшился начальства. Да и опыт воинский за месяц не приобретается. У меня на то глаз наметан.

— Отойдем, сядем. Незачем на солнцепеке стоять, — предложил я.

— Благодарствуем, ваша милость, — слегка поклонился он и застучал костылями в указанном направлении. Там под развесистыми кустами облетевшей сирени стояла садовая скамейка из деревянных реек на фигурном чугунном основании.

— Хватит меня «милостью» дразнить. Я тебе не Тортфорт, чтобы снобизмом упиваться, — сказал ему я и спросил: — Где тебя ранило?

Зверзз осторожно сел, аккуратно приставив костыли к спинке лавочки, и, вытянув загипсованную ногу, огорченно махнул рукой.

— А-а-а-а-а… Если бы ранило, ваша милость, то не так обидно было бы. А то бревном ногу отдавило на болоте. По дурости…

— Гать строили? — сделал я предположение.

— Ее, проклятую, — подтвердил фельдфебель.

— Что врачи говорят?

— К комиссии приказали готовиться. Завтра гипс снимут и скажут, что я зря четыре года армии отдал. Всего месяца с тремя днями не хватает до четырех календарных лет. До гражданства… — Он запнулся и робко спросил после заминки: — Вы не знаете, ваша милость, сколько пенсии за ногу дадут?

— Извини, не в курсе. Но вот оставить тебя на нестроевой службе в моих силах даже без ноги. Ты как, готов? Какая твоя последняя должность была?

— Батальонный фельдфебель, господин лейтенант.

Угу… Батальонный фельдфебель — это главный унтер в хозяйстве батальонного инженера. Величина немалая в саперных частях, наряды выписать, фронт работ всему батальону ежедневно нарезать, потом работу принять — тут навыки нужны специфические.

— Значит, с работой прораба на стройке знаком? — предположил я.

— А что там сложного? — пожал Зверзз плечами. — Выполняй указания инженера скрупулезно, и все дела. А что строить-то надо?

— Цеха заводские. Здесь, в Будвице.

— Цеха… — протянул он уважительно. — Там же пролеты гигантские… А как не справлюсь, ваша милость, куда тогда меня?

— Справишься, — убежденно высказался я. — Я тебя по перевалу еще помню.

Хорошо помню. Зверзз никогда не торопился, но всегда все успевал. Хорошее качество. И Вахрумка им всегда доволен был.

— По крайней мере, — добавил я с улыбкой, — месяц до гражданства ты у меня всяко дослужишь. Пошли к твоему врачу.

Рабочий кабинет кронпринца отделывали, наверное, в позапрошлом веке. Я бы в такой пестроте работать не смог. Хотя все не только богато, но и красиво… Особенно фигурный паркет из ценных пород дерева. Просто мозаика.

— Что это? — спросил кронпринц, когда я выложил на его резной позолоченный стол стопку исписанной бумаги.

Как же мне здесь не хватает компа с принтером. Кто бы знал… Все вручную оформлять приходится. Хорошо, что у меня почерк еще разборчивый и стальные перья уже изобретены. А то местные агрегаты, которые по чьей-то злой шутке называют пишущими машинами, мало того что размером с хороший шкаф, так еще и усилий неимоверных требуют прилагать при работе на них. Вот пока и нет тут пишбарышень — одни машинисты мужского пола. У самого на заводе два таких облома трудятся с гимназическим образованием. Инструкции и наставления к печати готовят. Препресс, так сказать, местный.

— Это, ваше высочество, наставление по стрелковому делу по станковым пулеметам по отдельности с воздушным и водяным охлаждением. И еще наставление по применению ручного пулемета «Гочкиз». Требуется ваша подпись, чтобы отдать их в гарнизонную типографию. Также здесь проект приказа о создании на Королевском артиллерийском полигоне унтер-офицерской пулеметной школы во исполнение воли монарха. И проект рескрипта о назначении начальником этой школы лейтенанта Щолича.

— А на чем у тебя солдаты там учиться будут? — поднял на меня свой ясный взгляд кронпринц.

— Учебные пособия, ваше высочество, уже отправлены на полигон под расписку Щоличу, — заверил я его. — Как боевые образцы, так и деактивированные для отработки сборки-разборки и мелкого полевого ремонта. Кстати, вот и счет казне за эту продукцию завода, — положил я на стол еще одну бумагу.

— Пулеметы системы «Лозе» когда в школу поступят? — спросил принц, подписывая счет.

Есть! Две пички не одна пичка. Программа-минимум этого визита выполнена.

— Первые же отправим туда, ваше высочество, как изготовим, — заверил я.

— Еще проблемы?

— Ваше высочество, у нас одна главная головная боль — стволы. Своего производства у нас нет. Механический завод снабжает нас по остаточному принципу. Понять их могу — у них свое задание от военного ведомства, но что-то с этим делать надо. Его величество заверил меня, что вы этот вопрос решите.

— Садись, не стой. Кобчик. Ты все же раненый, — покачал головой кронпринц и вместо ответа стал читать мне нотацию: — Вот скажи мне: с какой дури ты в бой полез?

— Проверить работу ручного пулемета в боевой обстановке, ваше высочество. Я должен знать, как он работает в полевых условиях не понаслышке и не из отчетов, а сам. Ну и обкатать снайперов в окопах совсем было не лишнее.

— Вывод? — поторопил меня кронпринц.

— Пулемет работает хорошо. Вся проблема теперь только в стволах, — завел я снова свою шарманку.

— Снайпера? — спрашивает принц, пропуская мимо ушей вопрос со стволами.

— Три пары снайперов могут устроить тотальный террор в траншеях противника, заставив его даже носа не высовывать из окопов. Также в короткое время можно лишить врага командного состава. При очень небольшом расходе патронов. Что очень эффективно при подготовке врагом наступления.

— Я это уже знаю. Через нейтральные страны пришел к нам протест против варварского ведения боевых действий. Знаешь же, что еще совсем недавно, всего лет сто назад, за убийство вражеского офицера солдата вешали. Потому что не по чину быдлу пускать благородную кровь.

И смотрит на меня пристально.

А я что? Я ничего… За словом в карман не полезу.

— Мы — рецкие горцы, никогда этим не заморачивались, ваше высочество. Как вы знаете, пленных мы не брали, особенно благородных, которые предлагали за себя выкуп. Кто нарушал это правило, того казнили свои же. А все снайпера у меня — реции. С другой стороны, никто не запрещает набрать снайперов из дворян или возвести особо метких стрелков в дворянское достоинство.

— Ну, Савва, ты и наглец… — протянул кронпринц, покачивая головой в осуждение.

— Средневековье кончилось, ваше высочество, — нагло, но весьма вежливым тоном ответил я. — Настал век стали и пара. И массовых армий. Все равно быдло уже убивает благородных из пушек, из винтовок, из пулеметов, штыками в атаке… И этот процесс не остановить. Но если требуется предъявить мировой общественности облик нашей невинности, то дюжина свежих дворянских грамот — хорошее подспорье в такой дипломатии. Главное, в ответе вы не будете лгать, что шляхту убивали дворяне. Если такое потребуется, конечно. Тем более что можно попросить маркграфа о нобилитации рецких стрелков. Думаю, он не откажет вам в такой просьбе. Вот пусть они и гадают, где Восточный фронт и где Реция…

— Резонно, но несколько подловато… Не находишь такого, барон? — протяжно заметил кронпринц.

В ответ я пожал плечами и ответил:

— Вот именно я, ваше высочество, самый близкий и простой такой пример перед вами. Кто я? Деревенский кузнец. А для врага — рецкий барон, у которого в собственности всего лишь одна кузня.

— Ладно, — подытожил кронпринц. — Я подумаю над этим.

Секунду помолчал и многозначительно усмехнулся:

— Кузня у него… Скажет тоже… У тебя все?

— Нет, ваше высочество, вопрос со стволами так и повис, а у меня производство пулеметов от этого стоит.

Принц потер пальцами виски и устало сказал:

— Будут тебе стволы. Будут. Завтра же. На механическом заводе одна поточная линия перепрофилируется под выделку кавалерийских карабинов системы Шпрока. Месяц примерно будет идти ее перестройка, и весь этот месяц все стволы с этой линии твои.

— А потом как, ваше высочество, останавливать уже раскрученное производство? — Я впал в полные непонятки.

— А потом как сам сумеешь наладить производство стволов у себя. Каких надо, а не винтовочных. Оборудование с «Коде» вам передали. Вот и куйте стволы сами. А как их сверлить, на шесть или на одиннадцать миллиметров, — это уже ваши проблемы. Производственные. Вот… — принц бросил на стол папку с завязками, — здесь все требования и приказы на станкостроительный и другие заводы города. В этот месяц все твои заказы — государственный имперский и королевский приоритет. Сколько тебе нужно станков?

— Семьсот двадцать, ваше высочество. Это без выделки стволов.

— Что так много? — удивился принц.

— Вы хотите пулеметы «Лозе»? — нагло спросил я.

— Ты шантажируешь меня, Савва? — принц поднял бровь. — Это не я хочу, это империя в лице ГАУ[19] хочет.

— Никак нет, ваше высочество, никакого шантажа — голый расчет. Семьсот станков или три тысячи слесарей и лекальщиков высокой квалификации. Лучше станки, потому как на них реально делать взаимозаменяемые детали рабочими средней квалификации. А то и учениками. К тому же почти всех высококвалифицированных рабочих мы из окопов уже повыдергали. Брать их больше неоткуда.

Принц протянул руку, в которую я поторопился вложить требование. Он просмотрел весь список, поцыкал недовольно зубом. Покачал головой и размашисто подписался под листком. И сказал строго, возвращая мне бумаги:

— Ну, если ты не дашь пулеметов, Савва, то тебя самого из твоего же пулемета расстреляем на главной площади.

— И строителей надо, — добавил я. Выбивать так выбивать, куй железо, пока оно горячо. — Только не пленных — у нас производство секретное. Пока лето, можно и под открытым небом пулеметы клепать, но осенью дожди зарядят… А сколько времени до той осени осталось?

Принц устало выдохнул и что-то записал у себя в перекидном календаре.

— Надеюсь, это все? — с надеждой спросил он.

Ага… два раза… держи карман шире, твое высочество…

— Кирпич нужен на новые цеха. Стекло. Оцинкованная жесть на кровельные работы. Деньги…

— Деньги… — хмыкнул принц. — С деньгами, Савва, и дурак все сделает.

Шутит его высочество. Уже хорошо…

22

Рабочих на завод я набрал по воинским частям и госпиталям. Свыше двух с половиной сотен высококвалифицированных мастеров-металлистов самых разных специальностей нашел. Это не считая увечных инвалидов и стариков пенсионного возраста, которых мы определили наставниками молодежи в нашей системе ФЗО.[20]

Во многих воинских частях, особенно тыловых, солдат-умельцев мне отдавать категорически не хотели. Но я был уже далеко не тот Савва Кобчик и не стеснялся подключать административный ресурс. После окрика из дворца такие вопросы быстро утрясались сами собой. А вокруг меня заклубилась аура шибко блатного и очень влиятельного перца. Знакомства со мной стали искать перспективные полковники, а незнакомые мне офицеры первыми отдавать на улице честь. Чем я и пользовался в корыстных интересах, предлагая «по великому блату» устроить партию пистолетов системы Гоча прямо с завода без коммерческих наценок торговли, которая без зазрения совести увеличивала цену как минимум на треть. Пользовались торгаши тем, что этот пистолет официально не стоит на вооружении.

Я же толкал их «по цене производителя», но… оптом. Не менее трех десятков пистолетов с полным обвесом в партии. При этом сам завод не терял ни копейки своей плановой прибыли. Одно время даже кобур деревянных не хватило. Пришлось гонца засылать к маркграфу во Втуц за дополнительной партией.

Слух о таком гешефте среди офицеров ольмюцкой армии распространился со скоростью лесного пожара, и вскоре мы не только распродали весь склад готовой продукции, но имели авансированный портфель заказов вперед на полгода. Самая крупная партия была заказана от дивизии полевого укрепрайона, где казенные пистолеты Гоча офицеры зажали разведчикам. Оказалось достаточно кронпринцу лишь выразить начдиву свое легкое неудовольствие этим фактом, и…

Однако на будущее мы с Гочем пистолеты, которые отправляются в открытую торговлю, и пистолеты, которые идут по армейскому заказу (в основном через службу второго квартирмейстера) сделали несколько разного дизайна, при полном сохранении конструкции. В основном это коснулось внешнего вида рукояти. И теперь вся линейка называлась так: автоматический пистолет системы Гоча, модель 1 — это шестизарядный, который мы уже сняли с производства. Модель 2 — десятизарядный старого дизайна (он же в просторечии солдатский). И модель 3 — десятизарядный нового дизайна (он же офицерский). Все в одном калибре под патрон 6,5х25 миллиметров. Надеюсь, хоть таким образом у солдат-разведчиков пистолеты отбирать офицеры больше не будут. Все же когда тишком — это одно, а когда всем сразу зримо — совсем другое. Тем более что «солдатский» пистолет в свободную продажу перестал поступать.

Рецкий маркграф, как и обещал, прислал на завод три десятка рукастых и грамотных пацанов лет шестнадцати. Как правило, сирот. Да и мы в Будвице почти столько же набрали из неполных семей, отдавая предпочтение детям, у которых отцы пали на фронте за отечество. Казарму с классами для них устроили рядом с детским садом, в одинаковую форму одели и на довольствие поставили. Воспитателей им нашли в госпитале среди увечных рецких стрелков, отдавая предпочтение орденоносцам — на пацанов это положительно действует…

Но это я опять вперед забежал…

Вот только чего мне это все стоило… Две недели я уже в городе, а к семье так и не выбрался, хотя соскучиться успел. С утра и до ночи мотаюсь, как белка в колесе. Точнее, в карете. Дома только ночую, да и то не всегда — чаще в заводоуправлении, в котором Гоч мансарду жилую надстроил. Там хоть ужин себе готовить не надо. Обслуга на то дежурная есть. Судя по томной походке смазливой ночной горничной, подозреваю, что она Гочу оказывает и некие дополнительные услуги. Пока только подозреваю — свечку не держал, а на людях она пределов допустимого поведения не преступала.

Да и с самим Имричем там можно спокойно перед сном поговорить без помех — он совсем перебрался на жительство на завод. Время на дорогу считает нерациональной тратой. Наваял за несколько недель — хорошо, что только на бумаге, — с десяток автоматических пистолетов самых разнообразных конструкций, но… уродцев, место которым только в кунсткамере. Уж больно монструозно они выглядели, типа японского «Намбу». Я даже начал подозревать в Гоче кавказские корни — там тоже просто обожают большие пистолеты.

— Это так… Полет фантазии, — объяснил он мне, немного стесняясь своих любовно изготовленных чертежей. — Отдых от заводских трудов.

— У тебя какие обрезки одиннадцатимиллиметровых стволов остаются? — перебил я тему, а то Гоч стал настраиваться петь оду технике до утра.

— Почти двадцать сантиметров где-то. А что?

— Тогда смотри… — стал я черкать бумагу.

И нарисовал я ему в разрезе ни много ни мало, а хорошо знакомый мне по дому пистолет Токарева, тот, который «ТТ». Простой, технологичный, во время Великой Отечественной войны его подростки напильниками пилили, и ничего так… враг не жаловался. Есть, конечно, конструкции и проще — тот же пистолет Макарова, к примеру, но там за простоту эксплуатации платили жутким геморроем в производстве. Вот этого нам точно не надо. Пусть деталей будет побольше, но сами детали попроще. Да и сталь для «макарки» требовалась специфическая. Единственное, что я изменил в ТТ, — это браунинговый дизайн с его неудобной рукояткой облагородил элементами «правительственной модели» кольта. Получилось красиво, стильно и удобно.

И пока у нас нет прочного тонкокатаного листа, заряжание пистолета изобразил от обоймы, как на тех же пистолетах Гоча, в постоянный магазин, но… в рукоятке. На семь или восемь 11-миллиметровых патронов.

— Ну и зачем нам конкурент пистолета, который у нас фактически на потоке стоит? — задумчиво произнес Имрич и посмотрел на меня очень выразительно.

Разве что согнутым пальцем мне по лбу не постучал.

— Чтобы быть первыми, — ответил я. — Первыми в этой компактной схеме. Когда сделаем нормальный сменный магазин — это будет революционный прорыв. И ты, Гоч, войдешь во все энциклопедии мира, — посулил я ему печенюшек на будущее.

Да, как-то Гоч все же мое воспитание пересилил и заставил общаться с ним на «ты».

— Револьверный патрон, конечно, можно переснарядить бездымным порохом, — почесал Гоч подбородок, — но это дурное дело. ГАУ за свой револьвер держится крепко. Согласились только слегка ствол укоротить. И все. Нам нужен совсем новый патрон. Без закраин. С капсюлем центрального боя. А это уже совсем другие углы нарезов в стволе. Проще сделать новый ствол с нуля. Так что не спасут нас обрезки стволов крупнокалиберного пулемета. Разве что делать из них компактный гражданский револьвер. Коротенький. Зарядов на пять в барабане под старый массовый патрон.

И Гоч стал рисовать схему револьвера с двухдюймовым стволом. Из одного обрезка, таким образом, получалось четыре револьвера. Я же говорил, что Гоч — гений. Даже если напилить таких стволиков из тупо купленной в охотничьем магазине новенькой винтовки старой системы — прибыль получается очень даже соблазнительной.

Я добавил в его рисунок удобную компактную рукоятку типа «клюв попугая», заслужив от Гоча одобрительный кивок. Типа — могешь!

— Вот так вот… — гордо отметил Гоч и подмигнул. — Минимум деталей, максимум простоты и простора для дальнейшей модернизации. Патент гражданский. Ваяем?

— Ваяем, — подтвердил я, все больше восхищаясь инженерными способностями партнера.

— А деньги на развитие новой линии возьмем с пулемета «Лозе». — Имрич потер руки, как муха перед аппетитным обедом. — У нас там такая экономия просматривается… Уа-а-а-ах!

Смотрю я, как закисший было в заводской рутине Гоч засиял, увлекся. Подкинул в этот костер еще полешко.

— Но от революционной схемы автоматического пистолета ты все же не отказывайся, Имрич, — убеждал я его. — Идеи, они такие — носятся в воздухе. Промедлим мы и… останемся в пролете. Не обязательно его прямо сейчас запускать в производство, но обязательно патентовать как конструкцию пистолета, так и саму принципиальную схему. Вот не догадался никто сплошные дырки в револьверном барабане запатентовать — сейчас доил бы весь мир.

— Что конкретно патентуем?

— Во-первых, саму конструкцию, в которой магазин располагается в рукоятке пистолета. Как постоянный, так и сменный, — стал я загибать пальцы. — Во-вторых, единый кожух-затвор, покрывающий ствол по всей его длине. В-третьих, расположение возвратной пружины, как под стволом, так и над стволом и вокруг ствола. В-четвертых, ударно-спусковой механизм, выполненный отдельным единым агрегатом. В-пятых, все виды предохранителей.

— Размеры такого пистолета какие думаешь делать? — спросил Гоч.

— Можно любые. Но чтобы не конкурировать с системой Гоча, то максимально сантиметров двадцать в длину, — прикинул я. — Вряд ли больше. Меньше — можно. Тогда криминальная полиция их у нас с руками оторвет. Я так думаю…

— Почему полиция? — удивился Гоч.

— Да потому что такой плоский и короткий пистолет можно носить скрытно под мышкой. Или вообще без кобуры — заткнуть за пояс брюк.

Гоч что-то в себе прикинул и широко улыбнулся.

— Да… — сказал он, стуча карандашом по своим эскизам. — Они тогда и компактный револьвер большого калибра тоже возьмут. Тем более что по их внутренней инструкции полицейский чин, кроме городовых на уличном посту, имеет право сам выбирать себе оружие по руке. Только пока им особо не из чего было выбирать. Разве что пукалку под патрон шесть с половиной на семнадцать миллиметров. А иностранные модели револьверов казна и раньше не оплачивала, а теперь тем более не станет этого делать. Хочешь красоваться импортом — раскошеливайся сам. Какой патрон делать будем? Куда ни кинь, Савва, а патрон для пистолетов потребуется новый.

Я покопался в голове и выдал наиболее популярный в моем мире патрон под приблизительно нужный нам калибр — 0.44 Smith&Wesson. С тупоголовой пулей. А то? «Дырокол» мы уже выпускаем. Так что надо занять нишу высокого останавливающего действия.

— Одиннадцать на двадцать два миллиметра, центрального боя. С проточкой. Без закраины, — выдал я основные характеристики. — Когда найдем нормальную сталь на сменные магазины, то можно будет с таким патроном вплотную приступить и к пистолету-пулемету одновременно с твоим патроном.

— Да будет так! — торжественно возвестил Гоч и полез в буфет за бокалами и бутылкой отогузского вина.

— Только старые винтовочные стволы нам для такого пистолета совсем не нужны, Савва, — вдруг заявил он, разливая вино. — Такие коротенькие стволики мы сами прекрасно рассверлим, и нарезы в них, какие нам надо, отдорнируем. Зато и сталь для них с нужными характеристиками сами же сможем варить в тиглях, как литейку запустим. Не так уж много ее и надо будет. Вот столько… — Гоч торжествующе изобразил нужное количество между большим и указательным пальцем.

После этого его выступления я за судьбу нового революционного пистолета не сомневался — сделает его Гоч.

Гоч талантливый. До всего додумается сам методом научного тыка. Но если его опылять идеями, проверенными временем в моем мире, то все он сделает намного быстрее.

Последнее, что мы с ним обсуждали, — отнюдь не технические новинки, а генеральный план застройки завода. С разбивкой на очередность ввода цехов в строй, чтобы они не ломали технологический процесс, а встраивались в существующий. И новые цеха не путали заводскую логистику.

Посчитали, сколько нам требуется различных новых станков, и одновременно грустно выдохнули.

— Программа «Лозе»? — спросил Гоч, сверкая хитрым глазом.

— Больше не подо что нам станки из казны выбивать, — ответил я.

Как-то незаметно мы превратились в большое предприятие с очень высокой концентрацией рабочей силы — свыше пятисот человек, даже не считая прикрепленных к нам военных. Деньги под такое расширение нам охотно давали в ГАУ беспроцентным кредитом… Много… Но только под пулемет системы «Лозе», будь он неладен. Вот не лежит у меня к нему душа, и хоть ты что делай…

Группа внедрения пулемета «Лозе» поработала хорошо. Все, что я проговаривал как пожелания, они ловили на лету и внедряли в металл. Удалось вырваться лет на сто вперед — внедрить шаблонный метод изготовления и взаимозаменяемости всех деталей, как и метод укрупнения узлов сборки. Что, кстати, существенно облегчило и уход за пулеметом в полевых условиях. Если все получится как надо, то поставим пулемет «Лозе» на конвейер. Угу… самый настоящий сборочный конвейер.

От 368 деталей изначальной островной конструкции мы оставили сперва 275, а потом вообще 198. Ушла в никуда куча винтов, штифтов, тяг и сложносоставных деталей. Агрегатная сборка — это такой прогресс оказался, что самим не верилось. А с установкой на заводе новых паровых молота и пресса полностью отказались от чугунных, бронзовых и латунных конструкций, заменив их фрезерованной сталью. И штампованной — опыт такой уже наработали на магазинах ручника «Гочкиз», полуфабрикат которого штамповался.

Переход на новую технологию хоть и дался с трудом, но позволил отказаться от ручной обработки большинства деталей, заменив их станочной. Что очень и очень положительно сказалось на деле при нашей нехватке высококвалифицированных лекальщиков. Особенно помогло внедрение новых плоскошлифовальных станков, которые нам подогнал кронпринц. Время шлифовки деталей сократилось в разы, а работать на таком станке мог теперь рабочий средней квалификации, а то и вообще пацан-фезеушник.

Объем воды в кожухе теплообменника сократился с семи литров до четырех. Сам похудевший кожух стал гофрированным и обзавелся большой горловиной — на севере империи снег по полгода лежит, вот им пусть и засыпают теплообменник. Можно даже колотым льдом. Все равно когда пулемет непрерывно стреляет, то вода в нем закипает через пять секунд. Да и просто воду теперь легче заливать, не боясь потерять воронку из ЗИПа за ее ненадобностью. Гофрированный кожух увеличивал площадь теплообмена при одинаковом диаметре с гладкостенным. К тому же улучшалась жесткость самого кожуха.

Каучуковый шланг (который на «Лозе» заменили парусиновым), отводивший пар в канистру-конденсатор, мы убрали. Толку от них было мало, а тактическое перемещение пулемета по полю боя они сильно ограничивали. Но в бронированных установках или ДОТах, там, где пулемет работал бы неподвижно, мы эту систему рекомендовали и заглушку для нее на кожухе оставили.

С семисот рабочих часов на один пулемет по расчетам «Лозе» мы сократили до двухсот сорока. Это еще без учета конвейера. Там большая часть рабочих часов уйдет в подготовительные службы, зато сама сборка будет быстрой, как у Форда. Успевай только детали подносить. И вот для этого-то все детали и должны быть взаимозаменяемые, а не подгоняемые по месту напильником в каждом пулемете индивидуально. Но на всякий случай в ОТК[21] ввели за правило все детали одного пулемета одинаково нумеровать гравировкой. (Дошло такое до меня, когда случайно в одной пехотной части нашел гравера, который до войны поздравительными надписями на подарках промышлял.)

В результате островной уродец, да и недалеко ушедший от него по красоте «Лозе» и не сравнить было с нашим изящным пулеметом, очень похожим на русский «максим» образца 1940 года. Только станок Соколова на колесах мы делать не стали, хотя такую патентную заявку на фамилии нашей «водяной» группы подали — пусть ребята подзаработают. А готовую треногу от «Гочкиза» сделали универсальной. Вплоть до того, что на нее можно с легкой модификацией ставить любой пулемет, в том числе и ручной через хомут-адаптер. Пусть в ГАУ порадуются.

Результат не заставил себя ждать — общий вес «водяного» станкача на треноге не превысил 51,5 килограммов и была еще некоторая фора для облегчения конструкции. По сравнению с 220 килограммами системы «Лозе»… даже хвалить себя уже устали.

В заявке на модернизацию в Главное артиллерийское управление гордо указали в названии «6,5-миллиметровый станковый пулемет водяного охлаждения системы Гоч-Лозе». Вдогонку кучу заявок выслали на патенты, связанные с этой модернизацией.

И пусть в «Лозе» попробуют хоть что-то оспорить. Поверенный Гоча привел к нам еще парочку кусачих зубров, уже бивших копытами, кого бы порвать в суде. Опыт у этих пожилых уже крючкотворов был колоссальный. Гоч называл их «дышловёртами». И чтобы они не простаивали, я нагрузил их женским поясом для чулок, термобигудями и керогазом.

Выявилась неприятная особенность в самой системе «Лозе» — недостаток энергии отдачи ствола для непрерывного автоматического перезаряжания пулемета в нашем малом калибре. Ствол временами не отходил на нужное расстояние, и требовалось вручную устранять задержку. Гоч нашел выход — увеличил площадь дульного среза ствола и на кожух смонтировал оригинальный надульник с пламегасителем. Пороховые газы стали сильнее отталкивать ствол от надульника, и отдачи стало хватать на автоматику с избытком.

Модернизировали даже холщовую ленту, поставив через три проклёпки одну пластину, выступающую за ленту холста длиной с патрон — это чтобы лента при стрельбе протягивалась ровно и не перекашивала. Тут от латуни избавиться не удалось.

Также поставили на пулемет простую, свободно вращающуюся катушку перед лентоприемником, с креплениями, как на ствольную коробку, так и на щит. Кому как будет удобнее.

Простые вроде бы вещи, но в моем мире до них десятилетиями доходили.

Парней, которые своими руками ваяли технологическую карту и модернизацию пулемета, мы и сами деньгами солидно премировали, и во все патентные заявки их по этому пулемету включили. И в качестве поощрения тут же заказали им аналогичную работу с ручным пулеметом. С перспективой вывода и его на конвейерную сборку. Напоследок оформили эту временную группу толковых инженеров как постоянный заводской Отдел новых технологий.

Засыпая, я подумал, что пора патентовать штангенциркуль. Давно пора…

С рассветом меня растолкал Гоч.

— Савва, я придумал, — осклабился он в счастливой улыбке. — Мы можем пока делать пистолетные магазины из латунного листа. Все равно они в рукоятку вставляются и от деформации, таким образом, защищены. И от пулемета «Лозе» мы латунь дико экономим, а ресурсы нам уже выделены, — подмигнул мне он.

— Что еще ты придумал? — Я не удержался и зевнул во всю пасть. Спать хотелось ужас как.

— Не придумал, а просчитал. Для производства, использования и обслуживания пулемета системы «Лозе» в нашем варианте требуется дюжина солдат на фронте и шесть десятков в тылу. На наш станковый «Гочкиз» лишь немногим меньше — девять на фронте и сорок пять в тылу. Не понимаю, зачем нужно ставить на вооружение две такие близкие системы?

— Наш генералитет просто не кладет все яйца в одну штанину, — ответил я, отзевавшись. — Вот увидишь, они и к нам придут за откатом.

— За каким откатом? — не понял Гоч.

— С протянутой рукой и оттопыренным карманом. Но тут их ждет облом, потому как у нас свой посредник есть между нами и казной — сам кронпринц. А он наш партнер по заводу, как ты помнишь. Так что взяток у самого себя он требовать не будет.

— А я все думал, зачем ты нам навязываешь высшую аристократию в командиту?

— А вот за этим самым, Имрич. Чтобы не мы бодались с имперской бюрократией, а она сама между собой договорилась, кто кого доит. Без нас.

— Значит ли это, Савва, что станковый пулемет «Гочкиз» мы окончательно отдаем на филиал во Втуце? — В голосе изобретателя послышалось разочарование.

— Не потянем мы, Имрич, две линии станкачей одновременно. Тем более что Втуц круто замотивирован изготовлением «Гочкизов» для горных стрелков, которым таскать с собой дополнительную воду к пулеметам по горам явно лишнее. Но вот крупнокалиберный пулемет мы оставляем себе. Готовь четыре штуки на испытания. Будем ими вооружать дирижабли для начала. Так что ориентируйся на две поточные линии — «Гоч-Лозе» и ручной пулемет «Гочкиз». Еще у тебя пистолеты — револьверы. И в перспективе пистолет-пулемет. Патронное производство надо расширять и по возможности механизировать. Что-либо еще на себя вешать — надорвемся.

Имрич хлопнул себя ладонями по ляжкам и захохотал.

— Я что-то сказал смешное? — удивился я такой реакции бизнес-партнера.

— Мы про короба для лент к пулемету «Гоч-Лозе» забыли, — пояснил Гоч, отсмеявшись и вытирая платком выступившие слезы. — Повелись на фанерные коробки от концерна «Лозе». А надо их выделывать из тонкокатаного стального листа… Задачу, поставленную ГАУ — всячески облегчать конструкцию этого пулемета, с нас никто не снимал.

Гоч поднял к потолку указательный палец.

— Так кто нам этот тонкокатаный лист даст? — пожал я плечами. — Говорили уже про него не раз. Даже принц со своим весом его нам пробить не может.

— Нам не может, — сверкнул глазами Гоч и плотоядно улыбнулся. — А для пулемета «Лозе» хоть сто порций.

У меня челюсть отпала от такого простого и изящного решения.

— Гоч, я тебе говорил, что ты гений?

— Я такое готов слушать ежедневно, — без лишней скромности заявил он и шутовски мне поклонился.

— А допуски? — забросил я удочку.

— Допуски нормальные, но они позволяют нам производить рожковые магазины для пистолетов в нужном количестве. Все дело в раскрое листа и штампе. Но это уже секрет фирмы и тайна изобретателя, — снова засмеялся Гоч.

И я вместе с ним.

Смеюсь и прикидываю, что от пулеметного короба «максимовского» типа совсем недалеко до тривиальной канистры. На том же штампе клепать. Зато… рынок необъятный. Плоская канистра всяко удобнее круглого бидона.

Надо подарком озаботиться своей женщине. Сообразно обстановке. Военной обстановке…

Открыл окошко к кучеру и приказал:

— Останови вон там, у «Удачливого охотника».

Надо наконец-то посмотреть, чем таким стреляющим тут торгуют. Оружейный барон я или кто? Должен отслеживать рынок или еще можно забить на маркетинг?

«Удачный охотник» был неожиданно закрыт без объяснения причины, но на соседней улице работал охотничий лабаз с поэтическим названием «Вепрь и утка». Он встретил меня безлюдностью и сонным приказчиком. Витрины были забиты в основном комиссионными гладкоствольными переломками в ассортименте от 20-го до 10-го калибров с отделкой на любой вкус и кошелек. Комбинированными штуцерами. Леверами. Но ни одного помпового ружья я не заметил. Как и полуавтомата типа «дробомёт». Много было разного старинного оружия, как говорили в моем мире «времен Очакова и покоренья Крыма». С кремневыми и капсюльными замками — все рабочие. Латунные гильзы, капсюля, дробь всех номеров, картечь и круглые пули. Пулелейки для желающих медитировать на этом процессе. Свинец в кусках. Черный порох в жестяных банках. И готовые патроны в картонных папках с медным донцем.

Отдельно стояла витрина с револьверами. В большинстве своем капсюльными. (Не думал я, что такие древности еще выпускают.) Новинкой сезона был «велодог» под удлиненный мелкашный патрон «монте-кристо» — от собак отстреливаться при езде на велосипеде. Велосипед в этот год при ползучем подорожании кормов стал весьма популярным транспортом. Что очень не нравилось деревенским собакам, которые так и норовили догнать велосипедистов и прикусить их за лодыжку. Вот и принялись местные спортсмены отстреливаться.

Тут-то я и выглядел подарок для любимой. Изящно инкрустированный речным перламутром двуствольный дерринджер 11-миллиметрового калибра. Как раз под руку Элики. Стоил он на удивление недорого. И с патронами проблем не будет — у нее левер под такой же боеприпас.

Пистолет Гоча висел на стене с прикрепленной к нему кобурой-прикладом на самом видном месте и стоил неприлично дорого.

Я спросил.

— Что так?

Приказчик ответил, что, пока есть спрос, нет смысла снижать цену. Резонно… Особенно при таком рекламном слогане:

«Чудо пистолет-карабин незаменим для опытного путешественника одинаково в горах, степях, лесах и пустынях».

Приказчик попросил посмотреть поближе мою резную кобуру — подарок маркграфа, поцыкал языком на тонкую работу и только спросил:

— Где такое делают?

— В Реции, — ответил я, засовывая обратно в нее первую модель пистолета Гоча, еще шестизарядную. — Все эти кобуры-приклады делают в Реции из корня горного ореха. Так что можете заказывать их там с любым рисунком. Впрочем, как и приклады и ложи для охотничьих ружей. Хороших резчиков там много.

Купил я дерринджер и покатил на полигон обрадовать Щолича с повышением. Рескрипт кронпринца о создании при полигоне унтер-офицерской пулеметной школы для всех родов войск уже лежал в моем планшете. Вместе с приказом о назначении лейтенанта на майорскую должность начальника этой школы.

Еще пару таких курсов прописать на полигоне, и должность Многана плавно перетечет в полковничью категорию.

Посадил у штаба в свою карету двух выздоравливающих после ранений лейтенантов, соблазнившихся капитанской должностью в тихом месте. Как я и заказывал, оба они были происхождения самого простого. Такие с Многаном сработаются.

Сам я уже весь извелся в предвкушении, как по приезде заберу Эллпе и двинем мы с ним вдвоем на хутор к нашим зазнобам. Даже болтовню субалтернов слушал вполуха.

23

Первое сентября. День знаний. В моем мире все только начинают учиться, а у нас тут выпускной. Первый ускоренный выпуск унтер-офицерской школы пулеметчиков-инструкторов. Впрочем, это громко сказано. Я бы их и пулеметчиками-то по гамбургскому счету не называл… так, заготовки сырые. А уж какие из них инструктора будут, страшно сказать. Но что вообще можно сделать за две недели? Пулеметами пользоваться мы их худо-бедно научили. Я и Щолич. И станковому «Гочкизу», и ручному. Наставление на руки раздали. А дальше, господа, сами как-нибудь. Больше времени на их обучение нам не дали. «Цигель-цигель ай-лю-лю»… Новая команда курсантов на подходе.

Первые пулеметы системы «Гоч-Лозе» я только сегодня привез на полигон. Десять штук еще ручной сборки, отобранных из готовой продукции, что стреляли вообще без задержек. Все же на выпуск школы и демонстрацию нового оружия сам король приедет с фронта, на котором затишье не затишье, а так… бои местного значения. Новый командующий из царской ставки еще не назначен, а временный инициативы не предпринимает.

Гоч с Многаном здесь же тусят, обговаривают еще одну полигонную школу по освоению новой траншейной 37-миллиметровой пушки Гоча. Вот не успокоится человек никак. Одну пехотную пушку мы уже отдали на другой завод, так нет, подавай ему еще. Эту вообще сделал втайне от меня. Сюрприз, так сказать…

Зато его новая 12-калиберная траншейная пушка получилась очень компактной, даже чуть меньше пулемета «Гоч-Лозе» по размерам. Правда, на колесном станке — творчески переработанном творении русского полковника Соколова, который мы патентовали на группу инженеров, внедряющих пулемет водяного охлаждения. Намного компактнее и легче прежнего нашего образца трехдюймовой пехотной пушки-гаубицы, который мы уступили артиллерийскому заводу. Она легко разбиралась на три части. Самая тяжелая — два пуда, а остальные не тяжелее четверти центнера. Снаряды с укороченной гильзой закреплялись в специальные зажимы в ящиках по 15 штук, и каждый ящик весил всего 26 килограммов. Все эти составляющие мог переносить один человек.

Дальность выстрела небольшая, чуть больше двух километров. Зато до 700 метров точность выстрела из нее просто винтовочная. Попасть непосредственно в амбразуру ДЗОТа не проблема ни разу. И никакой бронещит для ее снаряда не преграда. В каждом снаряде по 100 граммов хорошо заизолированной шимозы. В создании этого снаряда нам очень помог Поло Помахас с патронного завода. Он же и наладил у себя их экспериментальный выпуск. На носике снаряда «колпачок Макарова», и взрывается такой снаряд после пробития преграды не хуже гранаты «лимонки».

Ой, мама дорогая, держите меня семеро… Башка совсем дырявая стала. Про ручные гранаты-то я совсем забыл… Как же без них штурмовикам? Непорядок…

Кроме открытого винтовочного прицела гениальный Гоч приспособил в качестве такового еще и оптический перископ, чтобы наводчику совсем не высовываться из-за щита этой пушки — по виду игрушки, но на деле очень грозного средства для подавления пулеметов противника. Ее мы так шутливо и называли «противопулеметным орудием на псовой тяге». Потому как пары крупных собак оказалось достаточно для ее транспортировки вместе с зарядным ящиком.

По нашим представлениям предполагалось для начала в каждом пехотном полку создать отдельный взвод траншейных пушек. По штату 27 бойцов и 8 собак при четырех орудиях. А по мере насыщения частей материальной частью опустить такой взвод в батальонные структуры.

Две готовые пушки Гоч с собой привез — королю показывать. Идут гордые заводские испытатели на позиции, а за ними по два крупных барбоса из охраны завода легко тащат передок, к которому зацеплена сама миниатюрная пушка. На передке три ящика со снарядами.

По идее, это будет такая же унтер-офицерская школа инструкторов, как и пулеметная. Ее выпускники как командиры взводов сами в полках будут обучать солдат пользоваться новой пушкой.

Многану достаточно было одного намека о возможности перевода категории его должности с майорской на полковничью, если сделать из простого полигона учебный центр. И развил майор такую кипучую деятельность, что за ним молодые не поспевали.

Все в сборе. Ждем только короля. Нам есть чем его сегодня порадовать.

Погода на удивление благостная. Вёдро. Тепло, но уже не жарко.

На хуторе отдохнуть довелось только сутки, как примчался верхами посыльный из дворца и вырвал меня из жадных объятий молодой жены.

В пакете, который вручил под роспись капрал гвардейских конных егерей, мне предписывалось Онкеном взять на себя шефство первого выпуска пулеметной школы на полигоне. Я даже ругаться не стал, что меня вьючат и вьючат, как стирха. Мои пулеметы, мне и шефствовать над Щоличем. Так планиды сошлись на небе…

Вздохнул и приказал жене собирать мои манатки.

Элика, вызнав у подруги Эллпе, где находится полигон, повеселела и собрала не только мои, но и свои вещи. А заодно и нянькины с детскими.

— Мы с тобой поедем, — заявила императивно, — чтобы тебе там скучно не было.

И улыбается обаятельно, чертенок.

Ну, как такую с собой не взять, если она мне настроение поднимает только своим видом?

Отстрелялись хорошо. Могло быть и хуже, учитывая краткость обучения. Но все курсанты раньше обслуживали механические пулеметы и в наши машинки были просто влюблены.

А из «Гоч-Лозе» я стрелял сам. Показал мастер-класс.

Король остался доволен стрельбами и поздравил всю сотню курсантов унтер-офицерами, а Щолича — капитаном.

К траншейной пушке Гоча монарх отнесся более скептически — игрушка и игрушка, да еще на смешной собачьей тяге. Но только до тех пор, пока лично не осмотрел результаты ее воздействия на ДЗОТы, в которых мы разместили старые гатлинги.

— Неплохо… Неплохо… — прокомментировал король открывшуюся картину в ДЗОТе-мишени. — Это все такая фитюлька натворила? Сколько она стоит? Один ее снаряд?

— При массовом производстве, ваше величество, один снаряд обойдется всего в половину серебряка с небольшим, — вылез пред светлые очи монарха представитель патронного завода Помахас. — А воздействие вы сами видите. — Инженер обратил внимание монарха на пробитый бронещит пулемета и погнутые за ним стволы гатлинга. — И это простой болванкой. А вот в соседний блиндаж стреляли бронепробивным фугасным снарядом.

— А если в Реции наладят массовое производство тринитротолуола из нефти, ваше величество, то снаряды станут мощнее и безопаснее в хранении, — добавил я. — И еще дешевле.

— Этот тот тол, который добавляют в аммонал? — переспросил меня принц. — Но его вроде из сосновой смолы делают. И он дорогой.

— Это новая технология, ваше высочество, — ответил я ему. — Нефти в Реции много. Так что сырье очень дешевое по сравнению с живицей.

— Не будем забегать вперед, — прервал нас король. — Когда появится этот ваш тол в промышленных количествах, тогда и будем о нем говорить. На сегодня я очень рад, что у вас все получилось с системой «Лозе». Это теперь наш старший козырь. Теперь можно обсудить и ваше предложение о штурмовых группах, Кобчик.

— Прошу всех в павильон, — подал голос молчавший до того майор Многан. — А потом, после обеда, я продемонстрирую вам, ваше величество, построенный на моем полигоне тренировочный траншейный городок для обучения штурмовых групп. Он располагается несколько на отшибе от стрелкового полигона. Но там и ширина траншей, и их расположение и конфигурация, блиндажи и огневые точки воссозданы не только по царским уставам, но по всем их нововведениям, о которых нам сообщила разведка.

— Вы меня удивляете, Многан, — отметил король. — Что-то раньше за вами такого рвения не было замечено. С рутиной вы справлялись хорошо, но никогда не были новатором.

— Ваше величество, так ведь раньше и войны такой не было, — нашелся что ответить начальник полигона. — А в мирное время все шло по расписанию.

Все развернулись и пошли на позицию высказывать свои поздравления Гочу, оставшемуся на позиции с собаками. Действие своих пушек он уже видел раньше. А лезть на глаза большому начальству не любил.

По пути обратно доктор химии Помахас чуть придержал меня.

— Господин флигель-адъютант, — слегка замявшись, обратился он ко мне. — Чтобы получать толуол в достаточном количестве не обязательно собирать живицу или кипятить нефть. В городе есть несколько больших газгольдеров и при них производства светильного газа. Толуол, если задаться такой целью, можно получать из отходов этого производства. А потом уже его нитровать в другом месте. В любом случае это будет дешевле, чем собирать живицу. Еще при коксовании угля его можно получать, но это пока только в теории.

— А у вас, доктор, уже запатентована такая методика? — сделал я стойку.

— Нет еще… — пожал он полными плечами, распирающими охотничий костюм. — Не было надобности в таком патенте. Никому не был нужен толуол в таких количествах. Хвойной смолы пока достаточно для потребностей горных работ. Не отбирать же хлеб у деревенских детей.

Надо же… О деревенских детях заботится. С каждым разом Помахас раскрывается мне какой-то новой чертой.

— Сейчас такая война идет, доктор, что нам сегодня каждое лыко в строку, — ответил я ему. — И елово-сосновая смола, и нефть, и толуол из любого другого источника будет потребен во все возрастающих количествах. Лишь бы поставки были ритмичные. Тринитротолуол, в отличие от экразита, безопасен в хранении. А это, сами понимаете…

— Понимаю, — кивнул он. — А если я сделаю тринитротолуол, кто у меня его будет покупать? — и смотрит на меня очень внимательно и настороженно.

Я даже не стал спрашивать, есть ли у него собственное производство. На пустого прожектера, а тем более мошенника он не был похож.

— Будут, — твердо сказал я. — По крайней мере, на воздушные бомбы для дирижаблей и для мелкокалиберных снарядов. У одних остро стоит вопрос безопасности, у других с правильным хранением снарядов туго в траншеях. Подавайте заявку на изобретение через принца. Я вас в этом поддержу. Тем более что в отличие от экразита тол экономит олово.

— Благодарю вас, баронесса, — улыбнулся принц, когда Элика поставила нам на стол последние закуски.

— Рада услужить вам, ваше высочество, — с улыбкой присела жена в реверансе, которому я ее научил по кинематографическим образцам моего мира специально для таких вот случаев. Пусть не думает, что быть баронессой очень просто. Постой вот так враскоряку, пока не отпустят.

Принц кивнул, произнося ритуальную фразу:

— Ваша милость.

Повинуясь моему взгляду, она поспешно вышла из комнаты.

На этот раз Многан выделил мне целый коттедж из новостройки — полигон постоянно расширяется. В нем я и принимал принца, который выразил желание побеседовать со мной без лишних ушей.

Выпили по первой можжевеловки, которая кронпринцу очень понравилась. Но я не стал развивать кулинарную тему и насел на него с самой важной темой, раз уж выпал такой шанс.

— Ваше высочество, я выполнил то, что от меня требовалось. И конструкцию пулемета «Лозе» довел до ума и внедрил в производство. И выпуск ручных пулеметов на заводе уже ритмичен. И со стволами разобрались — куем их на старом оборудовании «Коде». И школа пулеметчиков способна теперь нормально работать самостоятельно. Так что можно меня без ущерба делу переводить обратно в бронеотряд.

— Савва, вот я генерал… — Принц посмотрел мне твердо в глаза. — Всю жизнь служил в армии. С четырнадцати лет. С пажеского корпуса в имперской столице. Большую часть срока находился вне Будвица, в империи. Как то и полагалось по традиции. Бывал в боях. И генерал я не потому, что принц, а потому что прошел все ступени воинской карьеры без изъятий. Думаешь, мне не хочется воевать? А я сижу во дворце и разбираюсь с бумагами, вороватыми интендантами, жадными финансистами да плутоватыми подрядчиками, глаза бы мои на них не смотрели. А также с генералами, каждый из которых стремится вынуть из меня душу своими требованиями — дай да дай. Как будто только он один воюет. А тут ты еще мне проблему подбросил с довольствием тягловых собак. Вою будет среди интендантов… Так что вопрос даже так не стоит «хочешь — не хочешь»? Надо! Надо, Савва. Ты у нас тоже генерал, только промышленный. Не был бы ты сейчас на действительной срочной службе — давно уже возвели бы тебя в коммерции советники. Но у тебя и так неплохая карьера всего за год с небольшим. Так что ты хочешь еще? Стать национальным героем? Посмертно, как в былинах?

— Почему обязательно посмертно, ваше высочество? — удивился я.

— Потому что война дело непредсказуемое. Одно сражение, даже блестяще выигранное, никакой роли в современной войне не играет. В конечном счете выиграет эту войну тот, кто сведет в свою пользу общий баланс экономик. И как ни важен в армии человек с ружьем, но в эпоху массовых армий промышленность, транспорт и снабжение важнее. Вот почему я здесь, а не на фронте. Потому что порядок всегда бьет класс. А этот порядок я и обеспечиваю в Ольмюце. Даже средний человеческий материал при соответствующем порядке всегда будет лучше хорошей индивидуальной подготовки при общем бардаке.

Принц вынул золотой портсигар и достал оттуда толстую, вручную набитую папиросу. Пошарил глазами по столу и не нашел пепельницы.

— Простите, ваше высочество, но я не курю и пепельниц в доме не держу. Сыпьте пепел сюда, в это блюдечко, если хотите курить, — пододвинул я ему мелкую десертную тарелку.

Принц поблагодарил меня кивком и, прикурив от самогарной спички, которую вынул из хитрого бокового отделения портсигара, помахал рукой, сбивая с нее огонь, и положил обгорелую спичку на край тарелки.

— У нас отличные солдаты, Савва, — сказал он, выпустив клуб табачного дыма над столом. — Но как ты сам уже понял, мы не вправе разменивать их один к одному с царцами в штыковых атаках. Даже один к трем нам непозволительно это делать просто потому, что у царя людей больше, а промышленных рабочих меньше. Так что дай нам твой пулемет в достаточном количестве, и мы выровняем эту демографию.

— Один пулемет нас не спасет, ваше высочество. Особенно если не будет увеличен выпуск патронов. К тому же если у остальной армии останутся однозарядные винтовки… — Я уже от волнения охрип. — Даже отсталые царцы, и те приняли на вооружение четырехзарядку, правда, с архаическим патроном, но все же. Нам срочно требуется принять на вооружение шести с половиной миллиметровую пятизарядную роторную винтовку Шпрока. Мы ее обкатали и на полигоне, и в боевой обстановке — замечательное, точное, надежное оружие. А с новой остроконечной пулей так вообще…

— Не успеем, — сказал принц, пыхтя папиросой. Запах его табака был приятный, почти как трубочный. Не то что у остальных знакомых мне курильщиков папирос. — Одну линию его карабинов в Будвице мы запускаем, и до конца осени это все. Раньше надо было. Но раньше не было у нас нужной системы.

— Как это не было, ваше высочество? — возмутился я. — Шпрок годами все пороги обивал, и отовсюду его гнали. Потому как наши генералы считали, что солдату нужно стреляющее копье… и всего три десятка патронов на день.

Что-то я разволновался не по делу. Чтобы охолониться, я налил себе стопку и залпом выпил, позабыв налить принцу. Закусил малосольным огурчиком и извинился.

— Простите, ваше высочество, что-то меня занесло.

— Продолжай, Савва, мне интересно, — поощрил меня кронпринц. — У тебя всегда нетривиальный взгляд на вещи.

— Новое оружие, ваше высочество, это в первую очередь новая тактика. Готов ли к этому наш генералитет, если даже ротные капитаны мечтают о штыковых атаках?

— Где это такое? — удивился принц.

— На нашем фронте. Всем надоело до подземных демонов сидеть в окопах. Если не будет наступления, то уставшие на передовой солдаты станут брататься. Под лозунгом, что они, крестьяне, с обеих сторон фронта, тут в грязи загибаются, а всякие оружейные бароны Кобчики на их крови наживаются. Отсюда и до революции недалеко, как было это в Западной республике. Вот поэтому мне обязательно нужно принять участие в этом наступлении. Я же его сам готовил. Весь бронеотряд. Речи красивые говорил… А сам? Стыдно мне в тылу сидеть.

— Савва, ты ведь еще что-нибудь изобретешь полезное? А если погибнешь, то мы этого полезного лишимся. Не по-хозяйски так будет. Ты ведь даже не человек уже. Ты важный государственный ресурс!

Я встал, сделал два шага к буфету, вынул оттуда папку и положил ее на стол. После этого разлил можжевеловку по рюмкам.

— Вот за это, — я постучал по папке, — нужно обязательно выпить. Это последний штрих к вооружению штурмовых групп.

Выпили.

— И что это? — спросил принц.

— Ручные гранаты для штурмовиков.

— Это такие кругленькие чугунные шарики с фитилем? — засмеялся младший Бисер.

— Нет, — ответил я, не обращая внимания на его смех, раскатывая чертеж. — Совсем новая и очень эффективная система. А главное, предельно дешевая. Карманная артиллерия. Всего сто двадцать грамм аммонала, за отсутствием пока тола. Терочный запал и длинная ручка для удобства ее кидания. За полсотни шагов ее можно рукой забросить. А осколки разлетаются где-то на двадцать. Это граната для наступления. Каждому штурмовику десяток таких и пистолет Гоча. Плюс ручной пулемет в группу. А то и два. Это, ваше высочество, группы расчистки вражеских траншей. А за ней уже обычная линейная пехота попрет. И так сразу в нескольких местах, рассекая вражескую оборону.

— А нейтральную полосу они как пройдут? Царцы тоже не дураки из пулеметов строчить.

— А вот тут есть еще два козыря, ваше высочество. Пушка-игрушка Гоча выбивает вражеские пулеметы. Снайпера не дают поднять никому голову над бруствером. Выбивают командиров. В это время штурмовые группы скрытно, ползком просачиваются через нейтралку, благо в последнее время снаряды с экразитом там кучу воронок оставили. Одновременно можно и орудийный обстрел их траншей устроить. Они попрячутся, а штурмовики за это время нейтральную полосу и пройдут. Вот тут орудиям дробь и перенести огонь на вторую линию обороны. Штурмовики кидают гранаты и вслед за ними врываются во вражеские траншеи. Как только они ворвались в них — пулеметный огонь вдоль траншей, гранаты в блиндажи. Штурмовиков моментально подпирает линейная пехота со станковыми пулеметами, осваивая расчищенное пространство, а штурмовики дальше чистят ходы сообщения и вторую линию траншей, когда наша артиллерия перенесет огонь глубже в тыл противника. И никакой предварительной артподготовки, за время которой враг может перекинуть резервы. Главное все делать внезапно, поступательно и методично. И иметь наготове свежие подразделения, которые и запускать в прорыв. Врага окружать по частям, отрезая от вышестоящих штабов. А главное, от снабжения. Как жратва и патроны у них кончатся — сами сдадутся. Вот так вот, если кратко.

— И ты все свое оружие разрабатывал заранее для таких штурмовых групп? Почему нам про них раньше не рассказал? Только в этом месяце.

— А для такого надо быть психологически готовым, ваше высочество. До звериной драки лицо в лицо в узостях траншей. До геройской гибели Будвицкой бригады у южного форта… — Я запнулся, глядя прямо в глаза принцу.

— Можешь не продолжать, я все понял, Савва, — сказал принц, взял графин, лично разлил можжевеловку по рюмкам. — Я поддержу перед отцом твое пожелание вернуться на фронт. Только вот бронеотряд под твое командование возвращать будет как-то неприлично перед его новым командиром. К тому же ему только-только старшего лейтенанта гвардейской артиллерии присвоили.

— А и не нужно, — запрокинул я содержимое рюмки в горло. — Мне достаточно будет рецкого автономного броневагона и вагона со штурмовиками из рецких стрелков. Пока «Княгиня Милолюда» будет громить узловую станцию, я захвачу мост. Не смогу удержать — взорву его, чтобы царь резервы по нему не подбросил. А оставшиеся царские войска те бригады, которые пойдут в прорыв за нами, рассекут и отожмут от железной дороги к болотам. А там и дождики пойдут осенние…

— Сам понимаешь, Савва, я один такие вопросы не решаю. Но поспособствую. Наливай. Преамбула закончилась, начинается у нас серьезный разговор.

24

В одном из лучших ресторанов в центре Будвица мне представили командира роты рецких горных егерей капитана Вальда. Из новеньких. Рослого блондина, которого хоть сейчас рисуй на фреске, посвященной древним героям наших гор. Он, широко улыбаясь, после крепкого рукопожатия сообщил:

— У меня приказ от маркграфа Ремидия поступить в ваше полное распоряжение, господин барон. Какие будут указания?

Я осмотрел всю компанию собравшихся здесь рецких офицеров и выдал на рецком наречии:

— Для начала, господа, ужинать. И хорошо выпить. Все остальное потом, в служебное время. Сегодня вы все мои гости.

Горец я, в конце концов, или не горец? Надо соответствовать реноме вождя, в каковой роли я неожиданно оказался. Тем более что под подкладкой моего мундира зашит шелковый лоскут, в котором рецкий маркграф оставил свой личный автограф и печать под приказом в случае резкого изменения обстановки всем рецким воинским частям на территории королевства Ольмюц перейти под мое командование как личного его представителя. Достаточно было прогладить этот ничем не отличающийся от подкладки лоскут горячим утюгом, как текст и печать на нем четко проступали минут на пять, а потом снова исчезали. Горское колдунство, не иначе.

К тому же я снова неприлично богат. Новые поверенные, те еще зубробизоны от юстиции, выбросили на рынок лицензии на бигуди и женские пояса для чулок в предельно конкурентную среду. Чтобы стать промышленным кумиром женщин, достаточно было внести на мой счет тысячу золотых и в дальнейшем платить всего по пять медяков с каждого изделия. Тогда мои юристы гарантировали не только лицензию на все время действия патента, но и судебное преследование любого производителя контрафакта. А вот количество лицензий договором не ограничивалось. Дюжина фабрикантов пожелала выпускать пояса, в основном производители подтяжек, и сорок семь дельцов в империи ухватились за термобигуди. И говорят мои поверенные, что это еще не все — переговоры с желающими с запада империи пока продолжаются, торгуются, черти.

Сами поверенные довольные как слоны своей десятиной.

Бюстгальтер бы еще изобрести, вот где золотое дно. Но это, как я слышал от девчат в общаге Тимирязевки, не такое легкое дело. В простом вроде бы с виду предмете больше ста деталей.

Ну и к чему, спрашивается, возиться за копейки с оружием? Даже за полевую кухню — «кухню-самовар», как ее уже успели ласково прозвать в войсках, я получил от казны всего сто десять золотых. Причем кухня была представлена в нескольких вариантах. С одним, двумя и тремя котлами. В виде кавалерийской двуколки и четырехколесной повозки для пехотной роты. «Кобчик-патент» выбито штампом на каждом борту буквами по восемь сантиметров высотой.

Еще у меня полевая хлебопечка на колесах есть недоделанная, точь-в-точь как в Российской армии была, в чертежах пока лежит.

Мой спич был встречен горскими офицерами с энтузиазмом, и официанты вокруг нас оживленно забегали в ожидании щедрых чаевых. Фронтовики, дорвавшиеся до цивилизации, обычно деньгами сорят.

Поначалу все было даже несколько чинно, мы неспешно обсуждали щедрость императора, который оценил вклад рецких горных стрелков в приращение земель империи, полученных по сепаратному миру (область приморского города Риеста), присоединил их к маркграфству Реция. Ну да… Однако у этой щедрости был конкретный расчет — больше же никто из имперских земель с ними не соседствует. И на южных склонах пограничных гор живут такие же реции. Но вот сама военно-морская база в Риесте осталась имперской, подчиненной непосредственно императору, как и была до того на оккупированной территории.

Спросил про дорогу через перевал, который мы инженерно обустраивали в прошлом году. Меня заверили, что в данный момент это очень оживленная коммерческая трасса — обозы идут один за другим. В центре империи даже ограничения на колониальные товары отменили, хотя такого изобилия, как до войны, еще нет.

На этом новости кончились. Постепенно и плавно ужин перетек в обычную офицерскую пьянку, которая, наверное, везде одинаковая, с легкими поправками на местные особенности. И вот когда мы все были уже под приличным градусом и только что хором горские песни не пели, к нашему столику неспешно подошла мадам «Круазанского приюта», обняла меня со спины за плечи и зашептала в ухо:

— Мои девочки по тебе уже соскучились, котик. Что же ты о нас совсем позабыл? Мы о тебе часто вспоминаем.

Блин, засада. Не хватало еще, чтобы Элике кто-нибудь об этой встрече доложил. Кронпринцу обязательно доложат, это к бабке не ходи. Но принц меня к дорогим шлюхам ревновать не будет. А вот жена…

Отбор девочек в этот бордель поставлен лучше, чем на конкурс «мисс Вселенная». Даже мадам в этом «приюте» очень красива, несмотря на свои сорок лет, которые она ни от кого не скрывала, вопреки природной женской сущности. И не «остатками былой красоты», как любят писать в бульварных романах, а действительно впечатляющей красотой. За такой внешностью и сейчас кобелятник в очередь к ней выстраивается, но с обломом. Она редко когда выбирала себе кавалера «с улицы». И всегда сама. Хотя и не скрывала ни от кого, что она бывшая шлюха. И еще мадам была умна. Адская смесь.

А «приютом» этот пафосный бордель называется потому, что первый контингент шлюх набрали туда из юных сироток. Еще до Маары, которая этот рядовой, в сущности, бордель подняла до уровня городской достопримечательности.

— Маара, — пообещал я ей. — Жди сегодня всю нашу компанию в гости. На всю ночь. И сделай так, чтобы никто из них не остался обижен, что ему не хватило.

— Уже бегу, — клюнула она меня в ухо поцелуем. — Жду вас через час. Для остальных я приют закрою.

— Вот-вот… — усмехнулся я. — На спецобслуживание.

И она отошла к своему столику, где ее терпеливо ждал импозантный, хорошо одетый мужчина средних лет, брюнет с седыми висками.

Войти на тюремный двор оказалось очень просто — достаточно было показать привратникам приказ принца, и нам моментально широко раскрыли ворота, в которые организованно вступили два взвода рецких стрелков. Но вот во флигель контрразведки, который за прошедшее время успели окружить высоким внутренним забором из толстых досок с колючкой поверху, нас пускать не желали никак.

А рассвет неуклонно приближался.

Пока рецкие стрелки спокойно и без эксцессов меняли внешнюю охрану городской тюрьмы, мы вели через закрытые ворота бесплодные переговоры с привратниками флигеля, которые все так же состояли из ольмюцких кирасир. Стражи контрразведки требовали письменного приказа от своего непосредственного начальника, ссылаясь на инструкцию. А откуда я им этот приказ возьму, когда начальник контрразведки гарнизона Будвица в данный момент находится на срочной ночной аудиенции у кронпринца, которая в любом случае закончится его арестом.

Через четверть часа мне это все надоело и я, привязав веревкой к воротам гранату, с криком «бойся!» рванул терочный запал и большими прыжками ускакал за угол. Остальные стрелки также отбежали и попрятались. Учеба на полигоне даром им не прошла.

Хлопок взрыва был весьма невнятный, но одна половинка ворот со скрипом раскрылась и повисла на верхней петле, и туда широкоплечий горный стрелок выпустил из ручного «Гочкиза» длинную очередь патронов на пятнадцать. После чего два десятка стрелков рывком ворвались во внутренний двор и быстро повязали ошалевшую охрану, абсолютно не привыкшую к такому обращению. Настолько обалдевшую, что дверь в сам флигель они позабыли изнутри закрыть.

— Вояки… — сплюнул я на брусчатку тюремного двора.

Я ожидал большего сопротивления.

Кирасир разоружили, согнали стадом в одно помещение первого этажа с надежной решеткой на окне и закрыли. Охрану и оборону взяли на себя реции. На всех ключевых точках стояли пулеметчики с «Гочкизами-Р» в руках, усиленные тройкой стрелков. На всякий случай у каждого стрелка кроме карабина Шпрока было еще по три гранаты.

Младший офицер контрразведки дежурил по расположению, и мы его подняли в кабинете в одном исподнем с деревянной раскладушки и переместили в свободную камеру в подвале. Вместе с раскладушкой. Он даже сообразить не успел, что произошло.

А судьба, кажется, в эту ночь решила сделать мне особый сюрприз в виде рядового бургграфа Леппе-Тортфорта, который дежурил у телефона вместо спящего начальства. А ведь он по приговору королевского суда должен был воевать в пехоте на передовой без права производства и перемещения до конца войны. А он тут, в тылу, и в кирасирском мундире. Занятно… Но тем для нас лучше.

Пока бургграф без пользы крутил ручку телефона, пытаясь вызвать центральную станцию, стрелки вежливо, но настойчиво вывернули из его ладони разговорную трубку.

— Не стоит так стараться, солдатик, — осклабился рецкий ефрейтор. — Провода мы заранее перерезали.

А я, не удержавшись, смачно съездил бургграфа по уху. Для профилактики.

— Этот тип — дезертир с фронта, — заявил я, указывая на бургграфа пальцем. — В кандалы его.

— Кто вы такие и как посмели ворваться с вооруженными людьми в святая святых контрразведки, — вскинул бургграф подбородок и принялся, как пишется в протоколах, «угрожать словами».

Он, видимо, не узнал меня с бородой. Что ж, тем интереснее будет узнавание. Позже. На допросе.

— Чрезвычайная королевская комиссия по борьбе с саботажем и пособничеством врагу. Вот мандат, — предъявил я ему соответствующую бумагу, в которой барон Бадонверт был указан как комиссар означенной ЧК с весьма широкими полномочиями. — Увести арестованного в одиночную камеру.

Такой сцены я ждал с самого начала получения означенного документа и вот удовлетворился. Настроение поднялось, и я, оккупировав кабинет начальника контрразведки, вызвал рецкого фельдфебеля.

— Провод починили?

— Только что вернулись наши монтеры, ваша милость, — ответил тот.

— Свободен.

Закинул кожаное кепи на вешалку. Вынул из деревянной кобуры пистолет Гоча и положил его на стол, на пачку чистой бумаги — красивый натюрморт получился, особенно в соседстве с бронзовой настольной лампой под зеленым стеклянным абажуром, как в фильмах про ВЧК, и чернильницей в виде деревенского колодца, выточенной из цельного куска дешевого змеевика. Кобура также отправилась на вешалку. За ней ремень с горским кинжалом (наградной кортик на операцию я не стал брать). Расстегнул рыжую кожанку бронемастера, которую надел по случаю ночной прохлады — на ней никаких знаков различия не было, и, сев в кресло начальника контрразведки, сделал через центральную один телефонный звонок, по которому передал только кодовую фразу: «Первому. Сокол в клетке». Дальше оставалось только ждать.

Для начала зажжем керосиновую люстру из трех ламп. Одного светоча на столе для такого большого кабинета маловато будет. Ага… А вот и самогарные спички в ящике стола в наличии.

Чтобы скрасить ожидание, приказал вызвать к себе из узилища старшего вертухая со списком заключенных. Вот будет номер, если мы промахнулись… Тогда все спишут на эксцесс исполнителя. То есть меня. Дикий горец, что с него взять?

Загул в популярном ресторане, всегда полном состоятельной публики, должен был отвлечь внимание следящих за мной филёров. Даже гипотетических. Так-то я по жизни в подобные заведения не хожу — предпочитаю простую еду, которую готовят моя жена или мой денщик. Да и на пустое времяпровождение у меня просто времени нет. Не говоря уже о дурной трате денег, против которой всегда возмущается моя крестьянская душа. Но когда нужно для дела, то можно и местный убогий канкан посмотреть под неоправданно дорогие напитки. И золотом щедро потрясти.

Тем более что рота капитана Вальда первой закончила обучение на курсах штурмовиков на полигоне, и нужно было залегендировать ее участие в городской акции как случайное. Пьяную выходку ее командира, что ли…

Остальные рецкие части работали в обеспечении. В нужное время выставляли на мостах через реку и всех выездах из города взводные блокпосты с пулеметами. Брали под контроль железнодорожный вокзал с телеграфом. Даже шпальный бронепоезд «Аспид» на него пригнали… на всякий случай.

Телефонную станцию еще с вечера, с начала ночной смены телефонисток, тихо оккупировали армейские разведчики Моласа. Его офицеры слушали все интересующие нас приватные разговоры и держали там диспетчера связи для нас, чтобы не светить телефонным барышням некоторые интересные номера.

Почта ночью не работала, но и ее взяли под охрану с улицы.

Все как дедушка Ленин завещал. И даже больше — с неба нас прикрывал дирижабль «Черный дракон», следящий за дорогами по направлению к городу.

Но по большому счету, все было сшито наспех, на живую нитку, рассчитано на «быстроту, глазомер и натиск», отсутствие главного контрразведчика на месте службы и ослабленную этим обстоятельством охрану. Нам предстояла взаимоисключающая задача — за полночь с шумом, запоминающимся окружающим, уйти из ресторана и тихо, незаметно просочиться к городской тюрьме. Над этим я и ломал голову, как такое совместить, когда к нашему столику подошла Маара. И тут у меня все срослось. Как рубильник в голове включили. А что придется с женой поскандалить по поводу посещения «Круазанского приюта», то с этим я сразу смирился. Чему быть, того не миновать.

В кабинет ввели усатого кирасира, знакомого мне по собственной отсидке в этом узилище.

Поставили его передо мной.

На стол положили канцелярскую папку.

— Свободны, — сказал я конвоирующим его горным стрелкам и перешел на огемский язык. — А вас, кирасир, прошу присаживаться. Разговор может быть долгим. Только вот курить я вам не разрешу. Увы… Не переношу табачного дыма. Потерпите?

До «Круазанского приюта» из ресторана пошли пешком, благо не так далеко он расположен. И тут уже мы напрочь оторвались хоровым пением, а горское многоголосье ни с чем не спутаешь. Особенно припевы на предельно высоких вибрирующих нотах, которые могут в побудку поднять целый полк в летних лагерях. Обывателям, рано легшим спать по причине военной экономии керосина, досталась масса незабываемых впечатлений после первого сна, но зато уже никто не смог бы даже предположить, что загулявшие горские офицеры не просто так меняют дислокацию загула.

Полиция, даже военная, ничего не сделала, чтобы нас остановить. Они по богатому опыту знали, что быстрее и надежнее немного перетерпеть и благочиние на улицах восстановится само собой. Арестовывать же офицеров, тем более пьяных, большой геморрой. Еще большая морока все это оформлять в комендатуре, где на загулы фронтовиков смотрели сочувственно. Так что до самого борделя мы оставили очень заметный след.

Маара в шикарном восточном наряде с кучей цепочек, браслетов на запястьях и голых щиколотках встречала нас сама посередине большого ковра в фойе, как заждавшаяся дорогих гостей радушная хозяйка. Даже поприветствовала на рецком наречии, прижимая руки к сердцу и кивая богатым тюрбаном с пушистым пером, которое удерживалось большим красным камнем.

Наши роли были расписаны еще по дороге — кто из нас остается в борделе до утра и напоказ при дневном свете вываливается из него, а кто должен быть готов к половине второго ночи выступить во всеоружии с полным соблюдением конспирации. И если к этому времени с девочкой всласть пообщаться не успел, то опоздал.

Раздав офицеров по девочкам, мадам меня увлекла в свой кабинет, обставленный скорее как роскошный будуар, но имеющий все необходимые предметы для ведения канцелярской работы. Очень дорогие и качественные предметы. Счеты у нее были изготовлены из полудрагоценных камней на серебряных спицах, а гроссбухи из самой лучшей бумаги в сафьяновых переплетах. Перья золотые в ручках из сочно-синей ляпис-лазури — камня искренности, успеха и божественного расположения, как считали в моем мире. Такие же чернильницы с золотыми крышками.

Там я за всех и расплатился, еще в ресторане заявив офицерам, что страшно обижусь, если кто из них только вынет кошелек — они мои гости. Положение обязывает, раз уж меня маркграф назначил здесь «положением».

— К тебе кого вызвать? — ласково спросила мадам, когда с кассой было покончено, и, смущенно улыбаясь, развела руками. — Из тех, кто остались, конечно.

— Никого, — ответил я ей и не стал скрывать причину. — Я женился и не собирался вообще сюда когда-либо приходить, но… такая вот оказия выпала. Гости. Так что девочка мне сегодня не нужна. Я бы с удовольствием принял ванну, контрастный душ и взял бы сеанс простого массажа. А потом бы неплохо выпить кофе с коньяком.

И положил на стол еще один золотой — за себя. Тут все услуги стоят золотой кройцер по принципу «все включено».

— Хорошо, — несколько разочарованно ответила мне Маара, но, как мне показалось, разочарование ее было наигранным — за все уже заплачено.

Она позвонила в резной золотой колокольчик, который звучал намного глуше, чем серебряный, и отдала необходимые распоряжения появившейся в кабинете девице. Очень эффектной брюнетке лет семнадцати. Новенькой. Раньше я ее здесь не видел.

— Как раз Молас к тому времени успеет, — сказала Маара, когда закрылась дверь в помещение. — И еще кто-то из дворцовых флигель-адъютантов по твою душу явится. Зачем? Не спрашивай. Мне не доложили. Просили только передать.

А ты непростая мадам, как я погляжу… Но кто же упустит такой шикарный источник скрываемой информации? Разве что спесивые аристократы из контрразведки, которые еще не поняли, что отбросов в этой жизни нет, есть ресурсы. Главное, их правильно применять.

— Слушай, Маара, извини за любопытство, но кто это с тобой сегодня был в ресторане?

— Не ревнуй, — она кокетливо улыбнулась и похлопала длинными ресницами. — Не кавалер, если тебя это интересует, хотя я и с ним спала в свое время. Благотворительно. Это Крон, регент Ночной гильдии Будвица. Я так передаю ему ежемесячно его долю за «подышать». В культурной обстановке. С танцами. Он даже сам платит за ужин.

— Нужна помощь?

— Нет, Савва, ради ушедших богов не вмешивайся в наши дела. Ну передавишь ты всех, кого поймаешь, а Ночная гильдия обязательно возродится, но тогда уже условия работы для нас будут куда суровей. Сейчас, по крайней мере, меня не вьючат на распространение дым-глины среди клиентов. А разовую благотворительность можно время от времени и перетерпеть, тем более что мужчина он импозантный, не противный и в самом расцвете сил.

Дым-глина. Слышал я про этот растительный наркотик из местного эндемика, не имеющего аналогов в нашем мире. Говорили, что он вызывает очень сладкие грезы и долго не дает привыкания. Но вот как он сюда попадает во время войны? Когда все морские пути, ведущие к тропическим колониям, перекрыты вражескими флотами? Это вопрос.

— Передай ему, что если дым-глина или еще какая дурь появится в окопах, то его публично повесят, даже если он лично не будет к этому иметь никакого отношения. Если уж он взвалил на себя роль ночного короля столицы, пусть соответствует ей. И гоняет конкурентов как следует. Может даже карать смертью. Никто о них не заплачет.

— Так сурово?

— Да. Именно что сурово, — подтвердил я, принимая из ее рук бокал с красным вином. — Война идет, Маара. Ты этого не заметила?

— Из моего будуара мало что заметно из окружающего мира, — уклончиво ответила она, отведя взгляд в сторону.

Тут снова, постучав, появилась та шикарная брюнетка.

— Ванна готова, мадам.

— Передай моему денщику, чтобы принес мне туда смену одежды, — сказал я Мааре.

— Не беспокойся. Савва. Иди вслед за Калиёй, — и мадам протянула мне руку для изображения прощального поцелуя.

Калия шла впереди меня по коридору первого этажа, игриво виляя бедрами под легкой тканью. Соблазняла. Умная мадам, видно, все знала про мою семейную жизнь, в том числе и то, что жена у меня блондинка. Вот и играет на контрасте. Но я действительно хочу именно помыться, пока есть время — термы тут шикарные.

25

Как настоящий комиссар, первым делом я провел уплотнение буржуйской жилплощади. Всех «контриков» рассадил по одиночкам, а их подследственных скучковал в камерах по четверо. Так что даже некоторый запас камер образовался в подвале. Ничё… Пригодятся еще.

Прав был король, что беды наши вовсе даже не политические, а экономические. Все узники «кровавой гэбни» аристократов как на подбор состояли из инженеров будвицких производств самого плебейского происхождения. И не просто инженеров, а перспективных, инициативных и изобретательных, насколько я уже разобрался в местной кухне. Чего стоит только одна знакомая фамилия заключенного — доктор химии Помахас. То-то гляжу, пропал он что-то в последнее время. А обещал тротил сделать в товарных количествах. Мне… И королю.

— Где протоколы на этого человека? — спросил я кирасира, которого звали Йозе Грабчик, как выяснилось. И состоял он в чине штаб-капрала.

Несмотря на бороду, кирасир меня сразу узнал. За первые пять минут беседы он с душевным облегчением уяснил, что лично его во враги никто не записывает. Мало того, лично я ему по гроб жизни благодарен. И то, что еще некоторое время ему придется побыть тут в стесненном положении, принял с пониманием. По крайней мере, внешне это выглядело так, а уж как внутренне… чужая душа потемки. Я ознакомил его с королевским указом о создании Чрезвычайной королевской комиссии по борьбе с саботажем и пособничеством врагу и ее практически неограниченными полномочиями. А также с мандатом, что я сам являюсь комиссаром этой комиссии, которых, согласно указу, всего семь персон на все королевство. Под конец взял с него письменное обязательство о сотрудничестве с означенной ЧК. Благодарность благодарностью, а процедура процедурой. Дела подшивать требуется.

— У письмоводителя все протоколы, ваша милость, — ответил он. — Вы его знаете. Все допросы здесь, только он протоколирует и хранит их в железном шкафу у себя в каморке за кордегардией. Это в конце коридора.

— А ключи от шкафа он с собой домой уносит? — заподозрил я.

— Именно так, ваша милость.

— Ну и порядочки тут у вас. Бардак, — не удержался я от комментария. — Хотя в борделе и то порядку больше…

Так и вспомнился сразу «Круазанский приют» с его четкой организацией.

— Так с самого начала здесь заведено, ваша милость. И не мной.

— Хватит меня «милостью» звать. Обращайся ко мне «господин комиссар».

— Как скажете, ваша милость, — потупился кирасир, явно не соглашаясь со мной.

Еще бы. Не к каждому заключенному целый король в камеру заходит, чтобы освободить. А эту сцену он сам видел. Как и мой завтрак с королем.

— Знаешь, где писарь живет?

— Так точно, господин комиссар.

Я позвонил в простенький серебряный колокольчик. Отметил про себя его хороший звон, почти хрустальный.

В кабинет вошел прикрепленный ко мне в качестве порученца рецкий унтер-офицер, хорошо знающий общеимперский язык.

— Какие будут поручения, господин комиссар? — с порога спросил он.

— Берешь местную карету, конвой и вот этого кирасира. Обращаться с ним хорошо, понял? Заберете из дома фигуранта — адрес и личность он укажет, — кивнул я на Грабчика. — И везете сюда. Обязательно с ключами от его сейфа. Будет упираться, можете ногу ему прострелить.

У кирасира от страха округлились глаза.

— Не тебе. Писарю, — успокоил я его.

И, повернувшись к унтеру, добавил:

— А ко мне в кабинет вызовешь заключенного Помахаса. И скажи моему денщику, чтобы сварил кофе и дюжину бутербродов с коровьим маслом и сыром организовал.

Я остался один. От нечего делать стал шарить по ящикам стола начальника контрразведки. Некоторые находки были очень любопытными. Особенно бумага со списком перспективных фигурантов для разработки и темами, за которые их можно зацепить. Эту бумажку я себе в карман положу, пока никто не видит. Меня они тоже заинтересовали.

Несмотря на крайнюю молодость, Калия оказалась очень опытной банщицей и массажисткой. Расслабила она меня своими сильными руками на мраморной лежанке полностью, в кисель… От лопаток до пяток. Я даже не заметил, когда она от массажа с ароматическими маслами перешла к эротическим ласкам. Только перевернулся на спину, закрыл глаза и вот… И в этом Калия тоже была очень опытной. Знала, как доставить мужчине острое наслаждение, и умела это.

Ох мадам, ну ты и хитра. Никак оперу пишет? Только вот кто ее опер, для которого она тут компру собирает? Ладно… Измена жене — это еще не измена родине.

Зазвонил телефон, выбивая меня из сладких воспоминаний.

Снял трубку, сказал:

— Контрразведка.

В телефонной трубке пророкотал вопрос:

— Сокол?

— Он самый, — ответил. — С кем имею честь?

— Крокодил. Горизонт чист, и я послал тебе замену. Он назовется Фазаном и скажет твой хитрый пароль.

— Слава ушедшим богам, — выдохнул я. — А?..

Но из трубки монотонно звучали только долгие гудки. Неразговорчивый сегодня что-то генерал Молас, хотя он всего такой же комиссар, как и я.

Привели Помахаса. Мятого, будто в одежде спал. Нездоровый цвет его лица закрывала недельная щетина. Почти до затравленных глаз.

— Присаживайся, Поло, — предложил я ему. — Кофе? Бутерброды?

— Лучше чай, господин флигель-адъютант, — откликнулся химик. — От кофе у меня бессонница. А поспать сегодня хочется хотя бы несколько часов. Однако, видя перемену действующих лиц в этих декорациях, думаю, что даже этого не удастся. И спасибо вам за соседей. Одиночка угнетает.

Денщик внес поднос с бутербродами и кофейник. Специально для меня кофе с коньяком — чтобы не спать. Жуткий допинг, но что поделать, время такое.

— Тавор, завари для моего собеседника чай, — приказал я денщику. — Как будет все готово, заноси.

Денщик кивнул, подтверждая приказ, и удалился, тихо прикрыв за собой массивную дверь.

Мы с химиком остались одни в кабинете.

— Угощайся, Поло, — предложил я Помахасу, подвигая ему тарелку с бутербродами.

— Спасибо, я чая подожду, — ответил он. — Не люблю сухомятку. Вы пока спрашивайте, что вам интересно. Пока еще все спокойно.

И тут меня на хи-хи пробило.

— Господин Помахас, объясните мне, как вы дошли до жизни такой? — брякнул я и улыбнулся, припоминая свое сидение в этом флигеле.

— И не спрашивайте… — махнул он рукой.

— Как это не спрашивать? — удивился я.

— Ой, простите, — смутился инженер. — Я совсем не то имел в виду. Вы ведь желаете знать, как я здесь оказался?

Я утвердительно кивнул головой.

— Демоны попутали, — развел он руками. — Мне для опытов не хватало селитры, взять было негде, и я ее украл на заводе. Немного… килограмм так семь-восемь. Откуда-то про это узнала контрразведка и арестовала меня. Почти неделю стращали пожизненной каторгой за воровство стратегических материалов, а вчера предложили поменять Будвиц на пригороды Тортуса в обмен на закрытие этого дела и полное прощение.

— Что им было нужно?

— Чтобы я работал на аналогичном заводе в Тортусе и делал им новые взрывчатые вещества. За то же жалованье. А в качестве покаяния отдал бы им патент на аматол.

— На что?

— На аматол. Я новую взрывчатку изобрел, — пояснил он. — Тол пополам с аммиачной селитрой. Аматол. Очень сильная бризантность в отличие от аммонала и лучшая лежкость, почти как у самого тротила. И не нужна алюминиевая пудра. Все это намного дешевле тола получается. Да и тротил можно заменить нитрированным нафталином. Мне оставались только заключительные опыты, а селитра кончилась… А ее сейчас даже за деньги не купить. Даже на черном рынке.

— А что у тебя с обещанным королю тротилом?

— Расчеты показывают, что пока толуол из живицы будет немного дешевле, чем из светильного газа. Хвойных лесов в округе много, и ее сбор не представляет проблемы. Улавливать же отходы от производства светильного газа нужны особые герметичные емкости, выдерживающие давление в пять атмосфер, а это вложения, и немалые. Причем сразу. Не потянуть. Но больше всего я надеялся на аматол, полагая, что, когда получу на него авторское свидетельство, военное ведомство даст достаточно денег на открытие отдельного производства. У меня есть хороший участок в десяти километрах от Будвица по северной железной дороге. Три километра всего от нее в сторону. В наследство остался от деда. Тот хотел там имение построить. Не успел. Помер. Там сейчас только два больших сарая стоят, куда должны были складировать стройматериалы. Вот в них на первых порах я и хотел устроить заводик. Ну а тут эти… Руки за спину… Наручники… Одиночка…

— Били?

— Нет… Но морально изматывали. Взяли меня на улице, практически без вещей и денег. Сунули в карету и сюда. Даже бритвы нет себя в порядок привести.

— Вот сволочи… — не удержался я от комментария.

— Не то слово, господин флигель-адъютант, — рот химика скривился в подобии улыбки. — Но я надеялся, что на суде все встанет на свои места. Ну получил бы пару лет условно… за селитру. А вот некоторые сломались и согласны на переезд. Ко мне троих подследственных сегодня ночью подселили, так они мне многое порассказали.

— А что там в Тортусе? И где это?

— В Лезвиге. Почти центр империи. Там старый завод механический еще со средневековой мануфактуры баронской стоит. Они хотят там еще и химическое производство наладить. А кадров нужных нет.

— Что ж, под саботаж и пособничество врагу эти факты ложатся твердо, — заключил я. — А какой у них еще мотив для таких действий? По-твоему.

Помахас почесал затылок пятерней и выдал:

— Для себя они стараются, не для империи. Насколько я понял, у их «шестерки» — этого рядового бургграфа местного, в том заводе немалая доля. Не меньше блокирующего пакета. Не смотрите, что он рядовой кирасир, — этими офицерами он вертит, как хочет. У меня глаз наметан. Сам всю жизнь между начальством, хозяевами и рабочими кручусь. Так что оба офицера контрразведки либо в доле, либо еще за что-то стараются.

Помолчал он немного и спросил:

— Меня выпустят или все же посадят за воровство селитры?

— Выпустят, — обнадежил я его. — И как выпустят, так ты первым делом внеси в кассу завода ее стоимость.

— Спасибо за совет. Я так и сделаю. Только вот с собственным заводом придется проститься. Заблокирует мне контрразведка дотации от военного ведомства.

— Не журись. Земля у тебя в собственности?

— В полной.

— Сколько там ее?

— Пять гектаров. И еще прирезать можно, но это денег стоит.

— Ого… — улыбнулся я. — Хороший куш. Да еще изобретение… Уже твоя доля не меньше трети паев.

Доктор химии мазнул по мне непонимающим взглядом.

— Возьми в партнеры кронпринца, — посоветовал я.

— Я бы вас взял с большим удовольствием, — заявил он в ответ. — Вы в производстве хоть что-то понимаете. К тому же доктор… И изобретатель.

— Хорошо. Я войду капиталом. Живыми деньгами. А взрывчатку твою запатентуем как промышленную. Гражданскую. Для горных работ. А то, что она окажется годной в снаряды, так оно само собой получилось, несознательно, — подмигнул я ему. — Завод ставим гражданский, а вот чтобы такой завод подстегнуть к военным заказам, нужен принц, который их разруливает в королевстве. Понимаешь? Да и от имперской бюрократии принц же защитит. И дефицитную селитру выделит. Хотя нам одного тротила за глаза хватит. Как тебе такой расклад?

— А… — протянул он.

— А за кражу селитры, после того как ты покроешь ее стоимость на заводе, никто к тебе цепляться не будет. Скажешь, не успел этого сделать, как арестовали.

— Хорошо бы… — кивнул он.

Тут Тавор принес заваренный чай, сахар, баранки с маком.

— Вот и отлично, — обрадовался я. — Подкрепись, чаю попей. Потом все на бумаге изложишь. Все, что с тебя эти «контрики» требовали и как склоняли к измене королю. Ты же его подданный, не так ли? Не имперский гражданин? — Помахас подтверждающе кивнул. — И действовал ты в своих опытах по прямому указанию короля, высказанному тебе в устной форме на полигоне. Я тому свидетель. И еще свидетели есть чином повыше меня. Вот и все. А пока иди спать.

«Акакия Акакиевича» привезли невыспавшегося и наспех одетого. Егеря усадили его на табурет в середине кабинета, а тяжелую связку ключей положили мне на стол. И удалились.

— Давайте знакомиться, — предложил я доставленному, когда мы остались одни.

— Я вас знаю, — ответил он мне спокойно. — Вы фельдфебель артиллерии Савва Кобчик. В прошлом году у нас в подвале квартировали. Еще голодовку устроили.

— Вот и прекрасно. Теперь представьтесь сами.

— Канцелярист высшего разряда Ижи Громмель, письмоводитель имперской контрразведки в Будвице. Чем я обязан такой брутальной доставкой на место службы?

— Вопросы здесь задаю я, — поставил я все точки над ё. — Чем занимались до службы в контрразведке?

— Служил архивариусом военно-полевого суда Ольмюцкой армии. Я местный уроженец, хотя и имперский гражданин.

— Сколько вы служили в армии до имперской реформы?

— Двадцать лет. Со школы кантонистов. Служил всегда писарем, так как был грамотным и имел хороший почерк. Все кантонисты выпускались грамотными. Гражданство получил вместе с отставкой и был принят на гражданскую службу в Департамент юстиции Ольмюцкого королевства. Оттуда был переведен в секретари военного суда. Затем в архив. По выделении с началом этой войны военно-полевого суда в отдельную структуру переведен в него архивариусом. Затем уже сюда в прошлом году. Письмоводитель, делопроизводитель и архивариус одновременно. Всего лишь за полуторный оклад.

А ничего он так держится, спокойно. Хотя лет ему, пожалуй, за полтинник будет. Щетина на челюсти почти седая. Деньги любит, но не так сильно, чтобы за них продать.

— Что-то вы очень спокойны, господин Громмель, хотя уже догадались, что власть переменилась, — покачал я головой, удивляясь его выдержке.

— А чего мне беспокоиться? Власть тут уже не раз менялась, но какая бы власть ни была, без писаря и опытного делопроизводителя она не обойдется. Мое дело техническое, господин фельдфебель.

— Называйте меня «господин комиссар».

— Как вам будет угодно, господин комиссар.

— Я вас правильно понял, господин Громмель, что вы лояльны к любой власти? Это принцип?

— При условии, что эта власть законна, господин комиссар.

— А если вашими подопечными окажутся бывшие ваши начальники?

— Это не моя прерогатива, господин комиссар, кто и кого сажает в камеру. Мое дело вести протокол и правильно его подшить в дело. Главное, чтобы все было по закону. И соблюдалась утвержденная процедура. Я свое дело выполняю всегда добросовестно.

Я дал ему ознакомиться с указом короля о создании ЧК и рескриптом о своем назначении ее комиссаром. И с приказом об аресте офицеров контрразведки за пособничество врагу.

— Признаете мою власть законной, господин Громмель?

— Не буду отрицать очевидного, — ответил он.

Я встал, положил его связку ключей в карман и предложил:

— Пойдемте.

— Куда, господин комиссар? — В глазах канцеляриста впервые блеснуло что-то тревожное, особенно после того, как я, сняв с вешалки кобуру, уложил в нее пистолет.

Ох как часто я жалею о своей летной кожанке из моего мира, когда застегиваю это творение местных скорняков. Да вот засада — там застежка «молния», повторить которую мне никак не удается. Так и лежит удобная летная кожанка из хорошо выделанного шевро в сундуке у дяди Оле на горе Бадон.

— В ваш кабинет здесь пройдем. Мне нужны дела на некоторых заключенных, — ответил я, надевая на голову кожаное кепи. — Архив ваш тоже там?

— Там, все там, — вздохнул он, поднимаясь.

— Кто кроме вас работал с архивом?

— Только я, господин комиссар. Аристократы ленивы для этого. Отдадут приказ — я и разыщу, что требуется.

В кабинете писаря, действительно каморке три метра на два, Громмель быстро отыскал в неглубоких шкафах дела инженеров, томящихся в узилище. И даже выдал парусиновый портфель для их переноски. Также я приказал отыскать свое прошлогоднее дело, оказавшееся вполне объемным — аж в два тома, и для него выбил еще один портфель.

Только успел хрупнуть застежками, как пришли доложить, что меня какие-то офицеры кличут.

— Придется вам досыпать в камере, Громмель. Но думаю, что это ненадолго, — сообщил я канцеляристу.

В ответ тот просто пожал плечами. Не как фаталист, а скорее как стоик, который давно выяснил, что все в этой жизни временно.

— Я с вами не прощаюсь, господин Громмель, — сказал я напоследок. — Вы уже выслужили пенсию?

— Давно.

— Вот и хорошо. Примите без озлобления некоторое стеснение вашей свободы на первых порах. Вы один из ключевых свидетелей. Идет следствие. Надеюсь, что оно не затянется.

На это он мне ничего не ответил. А у меня же на него появились определенные виды. На заводе мы уже стали тонуть в бумагах.

Заперли архив, и Громмеля увели в подвал. Пока в одиночку.

Портфели я отдал Тавору, сказав, что он за них головой отвечает.

В кабинете начальника контрразведки меня ожидал, покуривая, армейский капитан в полевой форме с пистолетом Гоча на правом бедре. Довольно молодой. Лет двадцати пяти.

— Комиссар Бадонверт? — спросил он меня, вставая.

И удовлетворившись моим ответом, представился:

— Я Фазан.

— Восемь, — сказал я.

— Четыре, — ответил мне он.

Все правильно. Пароль по ведомству Моласа на сегодняшний день «двенадцать». В любом наборе цифр. Притащил я сюда такой пароль из Российской армии. Генералу Моласу он очень понравился.

— Принимайте заведование, капитан, — сказал я, — а мне пора во дворец на заседание ЧК.

Уже в карете я засунул портфель со своим делом в рундук под сиденьем, туда, где лежал мой личный ручной пулемет с десятком запасных снаряженных дисков. Мало ли что может случиться. Раз я уже попадал в дороге в переплет с одним револьвером в руках. Больше не хочу. Второй портфель с делами инженеров пристроил рядом на сиденье. Его я отдам принцу. Он у нас председатель ЧК.

А дело на меня я на досуге почитаю. Детективов тут пока как литературного жанра нет, вот и заменит…

Доехали быстро. Пароль для улицы был «пятнадцать». Те, кто его не знал, могли передвигаться только между блокпостами. Конки вообще сегодня на линию не вышли.

А в городе совсем рассвело. Клумбы с поздними цветами радовали глаз на бульварах. Только вот останется ли Будвиц таким городом, как был, каким я его полюбил, я не поручусь. Кто бы раньше знал, чем обернется моя приватная пьянка с кронпринцем на полигоне? «Без лишних ушей».

26

Вернувшись из дворца на завод, вызвал поверенных и отдал им чертежи застежки-молнии. Пусть хоть принцип запатентуют, раз мне сделать ее не удается.

Дневная горничная подала обед. Эта тетка была не так соблазнительна внешне, как ночная горничная у Гоча, зато очень вкусно готовила.

Однако аппетиту мешали мысли, роящиеся в голове после первого заседания ЧК. Там меня сердечно поблагодарили за привезенные дела инженеров и прояснение обстановки с доказательной базой измены офицеров контрразведки, а заодно мне под протокол вынесли порицание в излишне жестких методах захвата здания контрразведки — все же это не вражеский объект, чтобы устраивать в центре города взрывы и пулеметную пальбу. Поэтому от дальнейшего расследования меня отстранили и сослали на фронт. Однако в комиссии оставили и полномочий не лишили. На фронт я поеду как комиссар. Узко — как комиссар броневого отряда. Широко — как королевский комиссар вообще, полномочный представитель ставки верховного главнокомандования, так сказать…

Рецких горных стрелков и егерей я должен на следующий день убрать из города и забрать с собой — они прикрепляются к броневому отряду как штурмовики. Части, которые их сменят, уже на подходе к столице.

Вот так-то вот. Ничего такого удивительного. Мавр сделал свое дело…

В принципе чего-то наподобие такого и стоило ожидать. У принца в рукаве всегда восемь козырных тузов. Да и генерал Молас тот еще хитрован. Остальные королевские комиссары больше статисты, назначенные королем для видимости коллегиальности решений, озвученных принцем.

Не доев толком обед, прошелся по цехам, радуясь, как растет наш завод. Полюбовался на конвейер сборки пулеметов «Гоч-Лозе». Не так чтобы уж и ух… Но десяток в день собирают. Какой это к чертовой бабушке конвейер? Но лиха беда начало. Будем надеяться на лучшее. На сотню изделий в день хотя бы. Сдерживают изготовители деталей. Там что ни день, то что-нибудь да вылезет. А я приказал четко: никакой подгонки напильником. Только из готовых деталей собирать, как детский конструктор. Что не лезет, то в брак. Точнее, в запас. Если прижмет, то и напильником доводить будем.

Приказал сегодняшний десяток придержать для бронеотряда, а счет за них отправить кронпринцу. Для чего собственноручно написал и оставил им требование в интендантское управление. Заодно и акт приемки пулеметов.

— Не дай вам ушедшие боги, если хоть один из них в бою заклинит, — погрозил напоследок.

Ручные пулеметы с завода брать не стал. В бронеотряде и рецких частях их, на мой взгляд, хоть и недостаточно, но все же намного больше, чем где-либо. А вот «Гоч-Лозе» проверить в бою не мешает.

Инженеры в своей каморке в инициативном порядке корпят над чертежами пулеметной двуколки для пехоты, предназначенной доставлять сам пулемет и боезапас к нему к переднему краю. Похвалил инициативу. Подал им мысль, украденную из моего мира — в Интернете подсмотрел в фотках про Первую мировую войну: герметические жестяные цилиндры, в которые помещается по шесть 250-патронных лент. Сами цилиндры крепятся на заднем свесе двуколки, под площадкой. А на площадке пулемет, шесть коробов с лентами и две канистры с водой. Таким образом, перевозимый боезапас утраивается. Таскать такой экипаж может одна лошадь или два стирха. Далеко не тачанка, но все армии в Первой мировой чем-то подобным пользовались. А тачанке на болотах развернуться негде. Тачанке нужен оперативный простор и маневренная война.

Пошел проведать Зверзза — узнать, как ему на новом месте? Не мешает ли работе больная нога? А то больничный выпишу для выздоровления. Нашел его на стройплощадке нового цеха, по которой он уверенно ковылял на костылях, покрикивая на рабочих легкими матерками.

— Да что мне сделается, калеке, ваша милость, — добродушно улыбнулся он. — Жилье хорошее, питание сносное, работа привычная. И не скучно тут у вас. А для того чтобы по стройке бегать, у меня целых два помогальника есть. Молодых да толковых, — показал он на двух худых пацанчиков лет по пятнадцати, стоящих в сторонке. — Не беспокойтесь, ваша милость, через полмесяца мы этот цех под крышу уже возведем и перейдем к следующему.

Вроде доволен мужик, судя по виду. И работяги на «козах» энергично кирпичи на леса носят. Без ленцы.

Поинтересовался больше для проформы:

— Перебоев со стройматериалами нет?

— С кирпичом пока нет. Как с кровельным железом будет — не знаю. Я бы на вашем месте заранее озаботился проверить, чтобы лист оцинкованный был. А то крась не крась… Все одно ржа его ест. Не сверху, так снизу. А оцинкованный лист долго служит. Экономия на ремонте солидная выходит в итоге. Лучше него на кровлю только красная медь.

По дороге в заводоуправление не отпускала меня мысль о том, что люди тут настоящим делом занимаются, один я как дурак в политические авантюры влез. Да не коготком, а всей лапой. Ох, отвертят мне голову Тортфорты когда-нибудь и скажут, что так и было…

Вернувшись, застал на месте поверенных, которые еще составляли бумаги к моим чертежам застежки-молнии.

— Господа, у меня к вам еще одно дело, — обратился я к ним. — Даже два. Первое, присмотрите в пригородах на покупку кирпичный заводик с хорошим запасом глины рядом. Не меньше нашей месячной потребности чтобы выпускал. Второе, узнайте, кто производит оцинкованный кровельный лист железный. Хотелось бы войти в долю. Целиком выкупить такое производство у меня, наверное, денег не хватит.

Отправив из городского дома денщика и кучера забрать мою семью с полигона, я зажег лампу и сел в кресло с бутылочкой рецкого зеленого вина читать собранное на меня контрразведкой дело. И был откровенно ошарашен. Даже не характеристиками, которыми меня наградили сослуживцы. Это вполне нормальное явление. Люди редко симпатизируют успешным. Чаще завидуют.

Как это нередко бывает, контрики искали не там, где потеряли, а там, где светло. Хотя собранного материала было вполне достаточно, чтобы заподозрить в человеке, взявшемся просто из ниоткуда и ловко пробравшемся к подножию трона имперского электора, гондурасского шпиона.

Ответы на их запросы в Рецию приходили обстоятельные. Да, жил такой имярек в рецких горах, откуда вступил добровольно в имперскую армию. Семью потерял, скорее всего, в горской вендетте, точнее ничего не известно. Людей, которые бы лично знали моих родителей, не найдено. Прибился к семье кузнеца в подмастерья. Мастерством, по отзывам, владеет.

Плохо знали географию «Митрофанушки» из контрразведки — у них для этого кучера есть. Иначе бы сразу ухватились за то, что часть южного склона горы Бадон до войны находилась под Винетией, и пришили бы мне шпионаж в пользу тамошнего герцога, а не уводили бы меня напрасно деньгами за изобретения да подлогом.

Хотя подозрение мое полностью оправдалось — пасти меня начали по наводке бывшего моего ротного, барона Тортфорта, который, не обнаружив меня в списках приговоренных военно-полевым судом, очень расстроился. Надо же, даже задницу от кресла оторвал ради меня. Сильно я его чем-то задел.

И я весело рассмеялся на этом месте. Это он еще про свою жену и меня ничего не знает. Судьба, она такая… Бог не фраер, как говорили в моем мире.

К тому же, по прочтении первого тома, закралось у меня стойкое подозрение, что рецкий маркграф Ремидий, в отличие от аристократов центра империи великолепно знающий горскую мифологию, обратил пристальное внимание на то, что объявился я в этом мире именно на горе Бадон.

В весьма приметном месте, откуда ушли из этого мира боги.

Где время от времени уже появлялись такие люди, как я, если верить деду моей жены.

И положил маркграф на меня глаз, когда подписывал такие справки. Уверен, что в этих справках, отосланных в нашу контрразведку, далеко не вся информация обо мне, которой обладает рецкий правитель. Впрочем, справки от рецкой контрразведки были еще менее информативны.

Пообщавшись со мной лично, решил маркграф, что я ему на пользу. Дай бог, дай бог… Хотя нету в этом мире богов. Все вышли… Мечта Карла Маркса — мир материалистов.

Интересно, поделился ли Ремидий своими подозрениями с Бисерами или играет с ними, как и со мной, втемную?

А вот собранные бумаги на наших конкурентов, особенно на концерн «Лозе» и его покровителей, были очень интересны и актуальны. Они занимали практически весь второй том моего дела. Спасибо вам, господа аристократы, за хорошо выполненную кропотливую работу.

Так что получилось у меня чтение на ночь покруче любого детектива. По крайней мере, я теперь точно знаю, кто у нас на заводе стукачи. Думаю, что новый состав контрразведки менять сексотов не будет, если я их не трону. А я и не трону, просто отрежу им доступ к некоторой информации, и пусть они впредь докладывают только заводские сплетни. Живет же рядом со мной стукач королевского генерал-адъютанта, и ничего.

Однако смех смехом, а паранойя что-то разыгралась. Несмотря на то что дом охранялся рецкими егерями, ложась спать, поставил я около кровати в пределах моментальной досягаемости ручной пулемет. А под подушку сунул пистолет Гоча. Береженого бог бережет, а не береженого конвой стережет.

И уснул.

Снилось мне, как мы с генералом Моласом в парадных мундирах при всех орденах и регалиях, с холодным оружием и без штанов в два смычка пежили массажистку Калию в банном салоне «Круазанского приюта». Девушке было больно и хотелось кричать, а кричать-то было нечем — рот был занят.

В это время явился юный флигель-адъютант из дворца и, пунцовея, пытался мне вручить засургученный пакет, а когда это ему не удалось, то свернул его в трубочку и засунул мне в задницу со словами: «Расписаться на пакете не забудьте».

Резко проснулся в поту, вся постель разбуроблена — видать, во сне я сильно ворочался, подушка на полу, одеяло черт-те где и что-то сильно мешает… Мешала — и весьма чувствительно, как оказалось — зажатая ягодицами рукоятка пистолета. Бред какой-то.

— Ни фига себе, почитал, называется, на ночь детективчик, — пробормотал я спросонья, улавливая странные приглушенные звуки с улицы. Какие-то не ночные. Но не обратил на них особого внимания. — Приснится же такое…

На самом деле встреча с генералом Моласом в «Круазанском приюте» ничем не отличалась от такой же встречи, к примеру, в особняке армейского штаба. Разве что декорациями. И велась с глазу на глаз.

Молас довел до моего сведения то, что мне и так было известно от принца, но пока без конкретики. Теперь мне конкретику обрисовали в полный рост. Что я должен сделать и как. Появившийся флигель из дворца только подтвердил его слова официальными документами, наделяющими меня особыми полномочиями. И в половине второго, переодевшись в полевую форму и кожаную куртку, что принес мне Тавор, с избранными рецкими офицерами я покинул «Круазанский приют» через черный ход на другой улице — пустынной по ночному времени. Там нас уже ждала моя карета.

Через четверть часа соединились с полуротой горных егерей капитана Вальда в переулках около городской тюрьмы. Огласил им диспозицию и задачу. Добился понимания своего маневра каждым солдатом.

— Ваша милость, осмелюсь доложить, что карета начальника контрразведки пять минут назад выехала из ворот в сторону старого города, — сообщил подбежавший унтер-офицер, командовавший наблюдателями.

— Все готово?

— Так точно, — вразнобой ответили субалтерны и унтера.

— Тогда работаем, — выдохнул я. — Вперед, заре навстречу…

Теперь моя задача — исчезнуть из города до приезда больших начальников из имперской столицы. В то, что без них обойдется, никому не верилось. Вопрос был в уровне командированных чинуш, ибо он покажет реальную заинтересованность императора в этом деле.

Суд над «недобитой контрой» конечно же пройдет в закрытом режиме особого трибунала, без выноса сора из избы. Именно поэтому поберечься стоит. Не зря меня так вот отправляют на фронт, с официальным выговором… Дважды за одно и то же по имперскому уставу офицера не наказывают.

Вот опять с первого этажа какие-то странные звуки доносятся… и с улицы.

Сунул пистолет в кобуру. Повесил ее на шею. В руки взял пулемет, ободрившись его тяжестью и большой емкостью магазина, осторожно подошел к окну и выглянул в него сбоку.

На противоположной стороне улицы, в некотором отдалении от моих ворот, виднелись размытые силуэты трех запряженных пролеток с поднятым верхом. Большего разглядеть невозможно. Темно. Луны почти нет. А ночное освещение улиц бюджет нашего поселка не тянул. Ни газовое, ни масляное.

Снизу раздался выстрел чего-то неармейского, судя по звуку. И сразу за ним выстрел из пистолета Гоча — его я ни с чем не спутаю.

На эти звуки человек восемь от пролеток решительно побежало к моему дому. Явно не с поздравлениями по поводу тезоименитства его величества.

Когда первый из них стал открывать створку ворот, я, уже не раздумывая, стволом пулемета выбил оконное стекло и выдал вниз неприцельную очередь. Некогда было прицеливаться. Стреляные гильзы зацокали по полу. Воздух в комнате сразу пропитался тухлым привкусом сгоревшего кордита.

В ответ снизу послышались крики, стоны, матерная ругань и звон бьющегося об отмостку стекла.

Я добавил в том направлении еще очередь на десяток патронов.

— Атас! — заполошно крикнул кто-то, и поредевшая толпа налетчиков ломанулась обратно к экипажам.

Снизу вдогонку раздались знакомые сухие выстрелы пистолета Гоча.

«Охрана все же бдит», — удовлетворенно подумал я и дал еще одну очередь вдогонку, задев экипажи и лошадей, которые жалобно заржали.

Повозки стали разворачиваться.

Я еще выстрелил пятком патронов поверх их голов — лошадок жалко. Процесс отступления неведомых супостатов резко ускорился. Вскоре только одна пролетка оставалась на месте. И только конский топот затихал вдали.

Над полом с лестницы показалась голова отдышливого егеря. Потом он сам с лампой в одной руке и пистолетом в другой.

— Вы живы, ваша милость? — спросил прерывистый голос темноту спальни.

На фоне беленой стены я в исподнем ему, наверное, не был виден.

— Даже не ранен. А ты как?

— Пустяк. Царапина. А вот Йёссену не повезло. Всего один выстрел, и наповал.

— Возьми пулемет. Постой на стрёме. Я хоть оденусь.

— Они сначала нас в ножи хотели взять, ваша милость. А когда не удалось, стали стрелять. И я стал стрелять… — говорил он и поглядывал в окно на улицу, оглаживая пулемет.

— Что там? — спросил я, натягивая сапоги.

— Пусто, ваша милость. Только фаэтон стоит, запряженный парой. Похоже, одна лошадь убита.

— Пошли, — сказал я, когда оделся. — Посмотрим, остался ли кто живой из нападавших. Очень мне хочется узнать, кто же так жаждет моей смерти.

На первом этаже запалили еще одну лампу. Картина маслом — три трупа. Два штатских и один егерь-охранник. Один штатский убит собственным ножом, все еще сжатым в его правой руке.

— Как это он так? — удивился я.

— Это он не сам, — ответил егерь. — Это его Йёссен так упокоил. После чего второй варнак бросил нож и стал стрелять.

Я только головой покачал, поднимая с пола маленький револьверчик. Почти велодог. Хромированная игрушка под патрон 6,5 на 18 миллиметров. Такие удобно носить в кармане.

Во лбу взломщика, ровно посередине, маленькая окровавленная дырочка.

— Это ты его так?

— Я, ваша милость, — подтвердил егерь. — Простите, но мы поначалу не хотели вас будить шумом. Думали, и так справимся. Но воры очень верткие оказались. Пришлось стрелять.

— Стразу надо было стрелять. Тогда и Йёссен был бы жив, — ляпнул я, не подумав, что егерь и так переживает смерть напарника.

А Йёссена действительно жалко — хороший снайпер был. И человек легкий в общении.

Покрутил ручку телефона. На той стороне сразу взяли трубку.

— Суточный дежурный по заводу…

— Слушай сюда, дежурный, — приказал я, не дослушав его. — Кобчик говорит. Срочно, по тревоге, одно отделение охраны с ручным пулеметом к моему дому. Не медлить. И не пешком их отправляй, а на колясках. Понял? Отбой.

Медленно крутанул три раза ручку аппарата, обрывая связь.

Егерь ждал моих распоряжений.

— Смени диск в пулемете на полный, — приказал я. — И за мной на двор. Может, кто и выжил из нападавших. Вопросы имеются.

27

Вечером следующего дня я ужинал в ресторане «Дуб и омела». Прикрывали меня офицеры из ведомства генерала Моласа. Притащить с собой рецких офицеров и сесть порознь после той буйной пьянки, что мы тут устроили в прошлый раз, значило заранее провалить все дело. Вот и пришлось идти на поклон к генералу. Впрочем, он откликнулся охотно.

Столик я выбрал специально тот, за которым в прошлый раз сидели Маара со своим кавалером.

Услужливому халдею я сделал такой заказ:

— А подать мне красного вина, буженины с хреном, салат из свежих овощей, хорошо прожаренную отбивную — не люблю мясо с кровью, что-нибудь сладенького к кофе. А на десерт — Крона.

— Простите, ваша милость, не понял, чего вам подать на десерт? — переспросил официант, округлив глаза все же от понимания произнесенной фразы и пугаясь ее.

— Крона. Человека, который часто сидит за этим столом у вас, — спокойно повторил я имя регента Ночной гильдии Будвица. — Только живого и невредимого. И пусть поторопится. Это в его интересах.

Крон мне понадобился, потому что налетчики на мой дом были из Ночной гильдии, и мне требовалось прояснить окончательно, чья это инициатива. Принц и Молас также были недовольны резким переходом Ночной гильдии от банального воровства и крышевания проституток к откровенному разбою, и подозревали тут активизацию происков вражеских разведок.

Как я это узнал? Да просто… Сознался один тяжело раненный перед смертью. Облегчил себе душу. Даже полевой экспресс-допрос из моего мира толком применять не пришлось. Хватило ему к полученным ранам дополнительно прострелить коленную чашечку. И при угрозе прострелить вторую он выболтал все, что знал. А знал он немного.

Кто-то хорошо заплатил за мою смерть. Кто? Не знает. А кто знает — сбежал. У сбежавшего главаря кличка Лось. Перед акцией им выдали только аванс по два золотых. По завершении обещали еще по десять. Я аж присвистнул, учитывая, что нападавших было как минимум десятеро. Щедро оценили мою голову, можно гордиться.

В трофеи нам достались самые разнообразные ножи, кастеты, аванс с убитых — восемь золотых, не считая мелочи в их кошельках, четыре гражданских револьвера под патрон 6,5 на 18 миллиметров в разной степени сутенерской пафосности да новенькая пароконная коляска и к ней рослый имперский рысак — красивый, серый в яблоках мерин. Второй такой же, любовно подобранный в пару, был убит мною из пулемета. Из-за чего их и бросили на месте преступления. Хорошая коляска на железной раме и с рессорами — сойдет за тачанку даже под «Гоч-Лозе». Конь дорогой. Был бы с яйцами, стоил бы как «роллс-ройс» в моем мире.

Светало, когда на двух экипажах прибыла группа быстрого реагирования с завода. Тараканы беременные. Где их только носило? Тут всего четыре километра от завода.

К этому времени пленный успел склеить ласты от кровопотери. Так что прежде, чем работать похоронной командой, выложили мы трупики нападавших — всех четырех в рядок на улице для опознания. И соседских женщин позвали обмыть и собрать в последний путь нашего погибшего. Скончался егерь от пули в сердце. Маленькая дырочка входная, не сразу и заметишь такую на голом теле, а на мундире ее совсем не видно. А выходной нет…

Полиция с ленцой явилась только к полудню — район у нас не престижный, вообще-то они и не чаяли тут увидать целого королевского комиссара, да еще флигель-адъютанта его величества в качестве объекта разбойного нападения. Ох и забегали тогда господа полицейские, как тараканы под тапкой. Сам полицай-президент столицы через час пожаловал с фотографом и старым сыщиком, который подтвердил причастность всех нами убиенных к Ночной гильдии — они своих адептов клеймили как скот маленькой татушкой на левом запястье.

— Как же это так, господин комиссар? — изумился седой начальник полиции, глядя на трупы.

— Это мне вас надо спросить: как же это так? — вернул я ему вопрос. — До сегодняшней ночи у нас был очень тихий и спокойный пригород. Прошу в беседку, ваше превосходительство. Простите, но дом занят похоронными хлопотами. Я в этой стычке человека потерял. Верного человека.

До приезда Онкена с Моласом в сопровождении Вальда с рецкими егерями успели мы с полицай-президентом на двоих уговорить в садовой беседке бутылочку зеленого вина из виноградников маркграфа и договориться о поставках в департамент полиции партии компактных револьверов под большой калибр. Очень уж хотел его превосходительство хоть чем-то загладить недосмотр своего департамента.

Интересно то, что до фотографирования мазуриков в фас и профиль и ведения картотеки местная полиция уже додумалась, а вот до дактилоскопии нет. Надо помочь…

Когда мы закончили нашу беседу, улица перед моим домом уже напоминала стоянку возле гипермаркета в выходной день. А от магниевых вспышек фотографов рябило в глазах. Репортеров от моего обиталища егеря гоняли примкнутыми к винтовкам штыками. Представляю заголовки вечерних выпусков. Особенно про пулемет в доме…

Пока я ждал в ресторане ночного регента, накидал на салфетке эскиз самозастегивающихся наручников — простая, в сущности, вещица, да и замок примитивный. Однако пригодится и мне для пленных, и полиции для задержанных мазуриков. Делать их можно из отходов нашего производства силами наших же фезеушников. Им и практика, и какой-никакой самостоятельный заработок. А патент возьмем гражданский — желающие производить столь полезную в хозяйстве вещь найдутся. Полиции в империи много. А мне и копейка не лишняя.

Час пролетел незаметно. Захлопнув крышку часов, я уже подумал, что «такой крутой баш уста»[22] посчитал западло со мной встречаться. Типа уровень мой не тот. Я же не представился халдею. Подумаешь, старлей, если судить по погонам. Невелика шишка в этом лесу. А героев с ленточкой Креста военных заслуг уже много на второй год войны.

Но регент все-таки пришел, когда я доедал эклеры и помаленьку попивал хорошо заваренный кофе. Ужин был хорош. Мне даже понравилось, что мне не мешали его с аппетитом поедать. Крон подошел, нагло сел напротив меня без приглашения, внимательно меня рассматривая. Лет ему было на вид сорок пять. Сероглазый брюнет с седыми висками. Нос тонкий, с нервными, как бы выгрызенными ноздрями. Широкий подбородок с ямочкой, как у Жана Марэ. Гладко выбрит. Пахнет неплохим парфюмом. Одет дорого, в бежевую тройку, белую сорочку и синий галстук в средний желтый горошек. Такой же платок торчал из верхнего кармана. Все от очень хорошего частного портного — в этом мире еще не сошли с ума от брендов. На жилетке золотая часовая цепь с брелоком в виде русалки. Рыбий хвост ее состоял из плотно посаженных мелких бериллов травяного цвета, а волосы полосами из мельчайших сапфиров, глаза бриллиантовые — каждый на полкарата. Занятная вещица. На жестких манжетах золотые запонки с крупными изумрудами в окружении мелких бриллиантов. И простой перстень-печатка на левой руке. Гладкий.

Я все это время спокойно пил кофе и ждал, когда он скажет первую фразу. Мне это было необходимо для того, чтобы рисунок разговора выстроился так, как мне требовалось. И тут уже без разницы, что он скажет. Главное, чтобы он сказал свое первое слово.

Когда Крон составил свое мнение обо мне, то спросил с типичной блатной интонацией:

— Чё те нада, фраер? Мое время бабла стоит нехилого.

Я ожидал увидеть в уголке рта золотую фиксу, но обломался. Ее не было. Придется немного поправить рисунок беседы, который мы разрабатывали вдвоем с Моласом.

— Однако, — усмехнулся я, ставя чашку на стол. — А мне говорили, что вы даже образованный человек и имеете манеры. Столько врунов развелось в последнее время. Куда катится мир?

Последняя моя фраза звучала откровенно ернически. Но я уже добавил в голос металла:

— С каких это пор Ночная гильдия стала брать заказы на убийства?

— Угу… — Крон сморщил глумливую гримасу. — С тех самых, когда мирные граждане стали держать в доме пулеметы. Мы же за это тебе предъяву не кидаем. Как и за четыре жмура. И за зажиленную коляску с мерином тоже. Пользуйся. От меня чё нужно?

— Заказчик.

— Стукачей в Ночной гильдии нет.

— Нет, так будут, — спокойно сказал я. — Надеюсь, ты прокачал, кто я?

Крон кивнул. Но молча.

— Указ о создании ЧК в газетах прочел?

Крон кивнул снова. Безучастно, так только — подтверждая сам факт.

— Тогда делай выводы. Только быстрее. Промедление тут смерти подобно. Причем в буквальном смысле этого слова.

— Угрожаешь, начальник? — Регент снова стал играть в блатного. — Так неча нас ужо пужать, мы ужо пужаные.

— Точно, наврали мне про твое образование, раз внимательно читать не умеешь, — поднял я руку и щелкнул пальцами.

Официант возник прямо из воздуха.

— Еще кофе мне и моему гостю. Его у вас хорошо варят, — и обернулся к главе Ночной гильдии: — Что-нибудь к кофе будете?

Тот отрицательно покачал головой.

— Только кофе, — подтвердил я заказ.

— Сей минут, — и официант моментом развоплотился.

Прямо колдовство какое-то.

— Ты в курсе, — перешел я с ним на «ты», хватит вежливостью баловаться, раз он сам так хамит, — что твои люди убили егеря моей охраны?

— В газете читал, — ответил он.

Вот как, вечерние газеты, оказывается, уже вышли. Что-то рановато сегодня.

— А знаешь, кого именно они убили?

— Не знаю. И, откровенно, знать не хочу, — скрестил он руки на груди, отчего его запонки красиво заиграли в отражении светильников.

— А зря. Убили они рецкого горца. Учитывая, сколько в городе рецких стрелков и егерей сейчас, то Ночная гильдия может нарваться на вендетту по всем правилам.

— По каким это правилам? — фыркнул он.

— Вырежут всех. До седьмого колена, — сказал я с серьезной мордой.

— Кто же такое допустит в Будвице? — спросил он с хорошо скрываемым испугом.

Слава о рецких горцах далеко бежит. И чем дальше, тем страшнее о них рассказывается. Вот что значит пятьсот лет подряд в боях пленных не брать.

— Ты забыл, как называется королевская комиссия? Так я напомню. Чрезвычайная. И она вправе отдать приказ о чрезвычайных мерах. Террористический акт, который сотворили твои подопечные, покусившись на жизнь королевского комиссара, вполне подходит под определение «пособничество врагу» в военное время. Фронт, между прочим, всего в трех часах езды на паровозе отсюда.

Посмотрел на его ошарашенное холеное лицо и усмехнулся:

— Но лично я могу горцев и остановить… как их вождь. Если мне головой выдадут Лося живого и способного членораздельно разговаривать. И с ним заказчика ночного теракта. Остальные лично мне неинтересны.

При этом я делал сознательные ударения на слово «лично».

— У вас ничего не получится, — твердо высказал он, придя в себя. — Это мой город.

— Еще как получится, — уверенно посмотрел я ему в глаза. — И в таком случае каждого, кто попадется с характерной татуировкой на запястье, будем ставить к ближайшей стенке и незамедлительно расстреливать. ЧК просто объявит Ночную гильдию вне закона. Тогда не только кровники из горцев, а каждая вами крышуемая проститутка сможет убивать вас безнаказанно, чтобы не отдавать вам половину своего заработка. И ей ничего за это не будет. Потому что вы станете вне закона вообще. Любого закона. А из города не выйти — он окружен войсками.

Обрисовав эти не радужные для него перспективы, я вынул из планшета и положил на стол постановление Чрезвычайной королевской комиссии по борьбе с саботажем и пособничеством врагу, на котором стояли все семь настоящих подписей комиссаров и нужные печати. Но не было даты.

Принесли кофе. Я к нему не притронулся, а Крон свой выпил залпом. И стал читать короткий, но не допускающий двойного толкования текст. Особенно в той его части, где говорилось о запрещении остальным подданным короля и гражданам империи, в том числе и родственникам, предоставлять членам Ночной гильдии «кров, хлеб и воду» под угрозой смертной казни.

Я же играючи вертел в пальцах химический карандаш, действуя ему на нервы.

— Могу поставить дату прямо сейчас, — произнес я с доброй улыбкой, когда он прочитал документ об объявлении Ночной гильдии вне закона. — И даже дать вам полчаса форы убраться отсюда. Вы этого хотите?

— Нет. Не хочу, — сказал он после некоторого раздумья. — И по поводу дым-глины скажу, что в армии ее не будет, если вы действительно даете нам карт-бланш на расправу с ее распространителями.

Ага… Успела, значит, Маара с ним переговорить.

— Неофициальный, — кивнул я головой. — Сами понимаете… Не можем мы на такое пойти официально, а вот закрыть глаза на некоторые события — вполне. Но я не услышал ничего про Лося. Ибо, покрывая его, вы берете, таким образом, всю ответственность за ночной теракт на себя.

— Заказчика его вам тоже в праздничной обертке с бантиком доставить? — ухмыльнулся Крон.

— Лучше просто покажите нам издали, где он живет и его самого. Дальше мы уже сами как-нибудь. И вообще, ЧК к полиции никакого отношения не имеет, как и военная разведка. Ловить вас за ваши традиционные промыслы им в задачи не ставится. Но если вы патриоты своей страны, то должны во время войны с ними сотрудничать, а то вражеские агенты уже как мыши в амбаре расплодились в ВАШЕМ городе.

— И что мы должны делать? — выдохнул он, как навьюченный стирх.

— Об этом с вами отдельно переговорят. И не я. А человек, который покажет вам вот это.

Я положил на стол половинку серебряного кройцера, разрубленного на заводской гильотинке.

— А это будет у вас.

Положил вторую половинку так, чтобы они выглядели целой монетой.

— Выбирайте любой. Когда убедитесь, что половинки от одной и той же монеты, то назовите любое число до двадцати. В ответ вам назовут цифру, которая при сложении с вашей составит число «двадцать один». Если человек назовет любое другое число — убейте его тут же. Место встречи «Круазанский приют». Вы же его время от времени посещаете? Не думаю, что Маара откажет вам в месте для уединения.

— Спасибо за кофе, — сказал Крон, вставая и забирая половинку кройцера. — Не скажу, что мне приятно было с вами познакомиться. Но полезно.

Есть вербовка! Молодец Молас, как он его просчитал!

— А уж как мне было неприятно ночью применять собственное изделие не по врагам, а по подданным моего короля, — вернул я ему любезную фразу. — Кстати, за вами должок за сожженные патроны и извинения за убитого рецкого горца. К тому же мое время бабла стоит нехилого.

Крон коротко кивнул.

После его ухода я потребовал вечернюю газету. Большой заголовок «В городе второй день в криминальных разборках используются армейские пулеметы» помещался на первой странице. Не знаю, кто поработал с редакторами, но смысл статьи сводился к тому, что Ночная гильдия по ошибке залезла в мой дом и схлестнулась с моей охраной, которая и применила для обороны пулемет. И итог — один охранник убит, как и четверо нападавших. И прочее бла-бла-бла о том, как с началом войны распоясался в городе криминал. Ничего особенного. Я ждал большего резонанса.

В неприметной с виду дешевой карете в соседнем переулке меня весь вечер ждал помощник Моласа капитан Санеда, которого бросили на контрразведку в Будвице. Простите, на дофронтовую разведку.

Разведка ольмюцкой армии теперь делится на дофронтовую, фронтовую и зафронтовую разведки. Но по сути это бутафория, так как дофронтовая разведка занимается лазутчиками и шпионами, то есть действует там, где официальная имперская контрразведка недорабатывает. Причем сделана такая реорганизация управления второго квартирмейстера Моласом безо всякой помпы и шума. Кому не надо — тот не знает. От этого я еще больше зауважал генерала.

Закрыв за собой дверь кареты, я отдал капитану половинку серебряного кройцера и сказал:

— Теперь он твой. Деньгами его не балуй, он и так богатый. Если только сам попросит с обоснованием трат.

— Ну ты, Савва, и кудесник, — восхитился капитан.

Еще бы. Я столько видов шантажа в кино видел, что здешнему разведчику и не снилось никогда. А еще больше про них читал.

— Главное, не пережми палку, — ответил я. — Крон неординарный человек и себя очень уважает. И чутье у него звериное. Думаешь, легко с такими? У меня вся спина мокрая.

Открыл переднее окошечко и скомандовал кучеру:

— Во дворец.

— М-да… — произнес капитан, когда копыта застучали по брусчатке. — Получим мы от Моласа по первое число на разборе за то, что сами до такого не догадались.

— Скажи ему, что я тоже не догадался бы, если бы они сами на меня не напали. И еще это… — Я достал лист бумаги и отдал его капитану.

— Что это?

— Разрешение на выдачу двух ручных пулеметов вне очереди. Получишь с завода. Это для твоих групп быстрого реагирования. Еще револьверы компактные большого калибра для скрытого ношения с гражданской одеждой. Вот такие…

Вынул из кармана вороненую машинку, которую неугомонный Гоч все же сваял. Пока, правда, только в одном экземпляре, который я забрал с собой на «стрелку» с главарем Ночной гильдии в качестве оружия последнего шанса.

— Уж ты… Какой малыш… и под армейский патрон? — удивленный капитан взял в руки наше новое стрелядло. — Как называется?

Он обратил внимание, что на револьвере не было никаких клейм вообще.

— «Гоч-бульдог».

Капитан привычно выщелкнул барабан и крутанул его. Сказал разочарованно:

— Маловато зарядов-то. Всего пять.

— Кому не хватит в короткой уличной перестрелке пяти патронов, тому и двенадцать ничем не помогут, — наставительно заявил я сентенцией моего российского ротного, которой он разразился в ответ на солдатские жалобы про малую емкость магазина для ПМ.[23] — Тренируйтесь стрелять каждый день в движении. Тир в штабе хороший.

Карета въехала в дворцовые ворота и приняла в сторону крыла ведомства Онкена.

— Ну что? Пошли сдаваться, — улыбнулся я.

Не часто я бываю так удовлетворен сделанной работой.

Забегая вперед, скажу, что Ночная гильдия хорошо отработала на местный СМЕРШ[24] до самого конца войны. А после войны умный Крон устроил воровские гастроли по империи и не только. Воровали они редко, но по-крупному, используя все наработки, которые освоили на ниве контрразведывательной деятельности. Однако в Будвице Ночная гильдия ничего такого не допускала, и полицай-президент регулярно получал очередные чины и ордена за безупречное обеспечение общего благочиния.

Извинения свои Ночная гильдия принесла в виде роскошного венка на похороны Йёссена с покаянной надписью на траурной ленте. Рецкие егеря смотрели на эту братию с венком волками, но я их заранее предупредил, что повода для кровной мести нет. Ошибка вышла, а трупы имеются с обеих сторон. Впрочем, и сами адепты Ночной гильдии предпочли не задерживаться на кладбище.

И еще в тот же вечер по возвращении из дворца меня ошарашили нежданным подарком от Крона. Прямо на дом доставили еще одного серого в яблоках мерина в пару к трофейному. Упряжь у трофейной коляски под пару заточена.

Дожидавшийся меня в садовой беседке за разговором с моим кучером его старый знакомец — хорошо одетый пожилой берейтор с ипподрома с поклоном передал от Крона, что моя семья теперь под защитой Ночной гильдии и я могу уезжать на фронт со спокойным сердцем. И оставил на столе по всем правилам оформленную дарственную на коней и коляску от совсем «левого пассажира», что меня реально улыбнуло. Лишний раз понял, что Крон очень умный человек. И комедию в ресторане ломал предо мной вовсе не от дурости, подумал я, смотря в спину берейтору, удаляющемуся от нас легкой рысью в сгущающиеся сумерки верхом на изумительной красоты рыжей кобыле.

Жену, правда, пришлось успокаивать долго. Она за меня не на шутку испугалась. Так что и пулемет в доме как прописался. Ей с ним спокойней. Она сама его чистит и смазывает и держит по ночам около кровати в моментальном доступе рукой. А стрелять из него ее научат на полигоне как следует. Мало ли что в нашей жизни пригодиться может.

Заказчик покушения на меня оказался низкооплачиваемым невзрачным мелким чиновником Статистического департамента, что сидел на регистрации входящих документов. Протирал он штаны в этом департаменте долго — почти двадцать лет, с самого основания конторы. Был щупл, тих, исполнителен, безотказен и без амбиций. Таких чиновников карьерное начальство просто обожает. По его виду никогда не скажешь, что такой сморчок способен на поступок.

Но вот его хобби меня сразу насторожило — чинуша был маньячный голубятник, и разведение голубей составляло его второй доход, как бы не больший, чем департаментское жалованье. Тут мне сразу припомнился телесериал «Гибель империи». Вот она, его связь с начальством. И регулярная покупка или продажа им почтовых голубей курьеру на Птичьем рынке никаких подозрений доселе не вызывала. Теперь появилась возможность таких курьеров брать под белы ручки. Главное было не попутать их с обычными покупателями, которых тоже хватало.

На следующий день после моей беседы с Кроном мне на дом привезли Лося со связанными за спиной руками. Разве что в подарочную бумагу не завернули с бантиком.

Кличку тот получил говорящую, здоров был парень. На что я больше метра восьмидесяти, так он еще на полголовы меня выше. А народ тут все больше мелкий, сто шестьдесят — сто семьдесят.

Усадил я его на лавку в садовой беседке, рук не развязывая, спросил:

— Ты в курсе, Лось, что твоя жизнь отныне принадлежит мне?

Он мрачно кивнул.

— Не слышу?

— Да.

— Что да?

— Моя жизнь принадлежит тебе, начальник.

— Тогда делай, что скажу я, или слушай человека, которого назначу я, и проживешь долго.

— Разве это жизнь, начальник, — посмотрел он на меня жалобно. — Цепным барбосом.

— Ты выбрал смерть? — спросил я его, доставая армейский револьвер как самый большой из ручного оружия, со скрипом медленно взводя курок до щелчка. — Или предпочитаешь нож?

Я подозвал егеря, который с радостью обнажил свой дедов кинжал и, играя на лезвии солнечными зайчиками, продемонстрировал его Лосю.

— Я этого не говорил, — спрятался Лось в свою внутреннюю раковину.

Уже лучше. Жить все же хочет.

— Ну, так будешь служить?

— А куда я денусь, начальник? Откажусь, так меня свои же на пику поставят. Еще вчера мне конкретно объяснили, что я круто рамсы попутал. Искупать должен.

— Вот и ладно… Тогда отвезу я тебя к тому, кто тебе будет отдавать приказы. Развяжите ему руки и дайте напиться.

Лось по нашему наущению предъявил заказчику претензию с распальцовкой, что они ему не нанимались охреневать в атаке на пулеметы. И отбил-таки у него половину обещанного гонорара, который мы оставили ему — на расходы.

На личную встречу Лось вызвал чинушу тривиально по телефону, отчего я просто выпал в осадок. Как тут все просто и патриархально еще. Встречались они на открытой всем ветрам веранде пивной, и люди Моласа заказчика там не только срисовали, но потом вполне грамотно повели наружкой. Дальше уже было дело техники.

К моему сожалению, заказчик не был связан с Тортфортами, а работал на царскую разведку. Чуть ли не официальным резидентом нелегалов был. Его Молас взял в разработку и долго еще кормил более или менее правдоподобной дезой.

Но при очередной попытке организовать теракт с целью убийства принца его ликвидировали. Живьем он не дался. Вот тебе и сморчок…

Я уехал на фронт, сопровождаемый напутствием Онкена, что по нынешним-то временам мне там будет безопаснее, чем в городе. Поэтому выбор начальства пал на броневой дивизион, а не на воздухоплавательный отряд, у которого база располагалась в городе. Чем кончилось дело с контрразведкой, я не знал, кроме того что бургграфа Леппе-Тортфорта расстреляли за дезертирство. Но об этом читали приказ в каждой воинской части империи. В назидание, так сказать.

Приговор же самому бургграфу зачитывал я лично перед расстрельным взводом. Не удержался от мелкой мести.

28

Березовый лес королевской полевой ставки наполовину пожелтел, но лист еще не падал. Золотая осень неотвратимо подкрадывалась. Незаметно так. И очень красиво.

Встретили меня там неплохо, хотя знакомых лиц было немного — все мои кураторы в Будвице остались бороться с врагами внутренними. Но к королю допустили беспрепятственно — я его флигель-адъютант все же.

Бисер принял мое представление как королевского комиссара и отпустил до вечера — точное время аудиенции мне объявит дежурный адъютант.

«Завхоз» ставки Крыкан уже ожидал меня у монаршего салон-вагона, утаптывая гравий. Он несколько подобострастно доложил, что прибывшие со мной рецкие стрелки и егеря устроены в теплушках запасного эшелона, поставлены на довольствие и им выделена кухня-самовар с поваром. А денщик меня уже ожидает в спальном вагоне, где мне предоставили купе.

— Обед… — продолжил чиновник свои речи.

— Пусть принесут на двоих в купе, — перебил его я.

Не тянуло меня пока питаться в большой компании вагона-ресторана. И так уже все хоть мало-мальски шапочные знакомые еще в дороге достали меня с расспросами о моей пулеметной стрельбе в городе. Газеты же сюда поставляют регулярно.

После обеда полтора часа поспал и вполне отдохнувший сходил проведать своих штурмовиков. Собственным глазом посмотреть, как их устроили, выслушать жалобы и все такое прочее совершить, что положено командиру. Хотя ротный командир им капитан Вальд, но я как бы командир командира. Тем более что кроме роты горных егерей отдельно за мной еще числилось отделение минеров, десять пулеметных расчетов «Гоч-Лозе» — пять десятков человек с фельдфебелем, четыре расчета траншейных пушечек (без собак) во главе со своим фельдфебелем и пять снайперских пар егерей, каждая с расчетом ручного пулемета. Сила! Личного состава усиления чуть ли не больше самих штурмовиков. Не был бы мой отряд особым, раскулачили бы вмиг и привели в соответствие с уставом. И так смотрят косо на такую плотность военной техники.

Гранат еще запас в неприличном количестве… Прямо с завода. Все же в городе воевать собрались. Хотя что там того города?

И к тому же груз экразита с собой тащим, будь он неладен. Кататься в бою на такой бомбе особого желания нет, чуть что — и на молекулы. Но надо. Два десятка килограммовых брусков, каждый тщательно завернут в три слоя пергаментной бумаги и два слоя оловянной фольги. В двух крепких ящиках, обитых изнутри войлоком, на оловянных гвоздях. Сами ящики подходили по форме к пустотам в быках моста. На наше счастье строили в свое время железнодорожный мост через Нысю огемцы, и в архивах Будвица сохранились проектные чертежи.

Когда король принял мой подробный доклад о том, что творится в столице, и о моих планах на будущее, только спросил:

— Может, не стоит взрывать мост? Самим еще сгодится.

— Стоит, ваше величество, — убежденно произнес я. — После войны мы его обязательно восстановим. И не деревянный на каменных быках, как сейчас, а красивый, из стальных клепаных конструкций. Дирижабли поработают на установке готовых ферм, которые можно будет склепать и на берегу. Все, что требуется для этого, уже есть — и локомобили с пневматическими компрессорами, и отбойные молотки. А готовые элементы легко подвозятся прямо с завода по железной дороге.

— Прожектер ты, Кобчик, — усмехнулся ольмюцкий монарх. — Но соглашусь, что соблазнительные у тебя прожекты. Новый пулемет показывать будешь?

Государь доволен. Что еще нужно хорошему подданному?

— Для демонстрации все готово, ваше величество.

— Тогда пошли, показывай. О войне конкретно с тобой завтра говорить будем. Как королевский комиссар ты полноправный член ставки по должности. Критиковать будешь моих генералов, а то они опять что-то все переусложнили. Хотя всех их учили еще в кадетских корпусах, что центральная идея любого плана, составляющая его сущность, должна быть проста. Так-то вот…

— Застоялись они у вас, ваше величество, — пошутил я.

— Это точно, — улыбнулся король. — Но где их гонять в траншеях-то? Они в этой новой войне и траншей не видят — только карты на столах своих штабов. Но все мечтают быть впереди на лихом коне… Другие нужны в наше время генералы. Бухгалтера и снабженцы, мыслители и хитрованы, потому как воюют реально теперь командиры не выше полка.

И немного подумав, монарх сменил тему:

— Как не хотел я тебя, Савва, выпускать в бой, а пришлось…

— Но я уже выполнил все свои обязательства, ваше величество, — воспользовавшись паузой, выдвинул я свои аргументы. — У фирмы «Гочкиз» две линии сборки пулеметов стабильно и ритмично работают в Будвице и одна во Втуце. Даже пулемет «Лозе» за прошедшее время до ума довели, как вы приказывали.

— Главное не в этом, Савва, — задумчиво произнес король. — Главное в том, что в Будвиц на заседание трибунала, где будет рассматриваться дело контрразведки, прибудет сам император, а не его представители. Отоний, конечно, человек мудрый и справедливый, но под горячую руку ему лучше не попадаться. А посему я почитаю за благо быть тебе все это время в бою, чем во дворце. Там, откуда тебя спешно не выдернуть. Глядишь, все и уляжется. Но это уже не твоя, а наша с сыном будет битва.

И король вдруг не удержался от хвастовства:

— А мы все же измотали царцев тем, что каждую неделю демонстрировали готовность начать наступление. Теперь они на нашу артподготовку почти не реагируют. Все резервы остаются на местах. А в первой линии траншей они оставляют только наблюдателей. И еще обнаружился у врага снарядный голод. Особенно крупных калибров. На наш десяток выстрелов они отвечают уже одним-двумя. И это… прекрасно! — широко улыбнулся король.

Бронепоезд «Княгиня Милолюда», тихо прокравшись в темноте между фортами, встал на рубеже, ожидая крайней команды. Сзади на безопасном расстоянии расположились шушпанцеры, а за ними совсем уже в тылу наши эшелоны обеспечения. На параллельной ветке в обычных эшелонах томятся войска, вводимые за нами в прорыв. Отступать по железной дороге просто невозможно. Некуда. Только вперед.

Какое счастье, что нет пока в этом мире штурмовой авиации, а то один налет чего-то вроде эскадрильи Ил-2, даже поликарповских «Чаек» — и полностью сорвано все наступление. Такая цель!

Мы с командиром бронедивизиона и одновременно командиром головного бронепоезда Атоном Безбахом, который перед наступлением получил чин гвардейского старшего лейтенанта (что равнялось армейскому майору), сидели в командирской будке, в которую превратили бывший паровозный тендер, и сосредоточенно сопели над каргой, в последний раз уточняя свои действия и взаимодействие с другими войсками.

Майор, командующий поддерживающей нас пехотой, только что ушел от нас очень задумчивый. Разве что пальцем у виска на нас не крутил. Но со скрипом согласился с нашими выкладками к приказам из вскрытого пакета.

А куда ему деваться против моих бумаг?

Главное, чтобы во врага он планомерно вгрызался, а не клал своих солдатиков в дурных уличных атаках. Зря я ему, что ли, все пушки траншейные отдаю и половину снайперов… Гранат в достатке. И все же хоть как-то, но его солдат на полигоне штурмовым действиям обучали. Как и основам тактики малых групп. Город это, конечно, не траншеи, но лучше так, чем никак…

Пообещал ему в случае удачного захвата города без больших потерь добиться у короля, чтобы его батальон стал отдельным и «штурмовым» по названию. Эти военные ну как дети, ей-богу… Фантик красивый покажи, и уже рот до ушей.

Операция вся заранее расписана по минутам. Я на совещании в ставке к этому даже придираться не стал — не поймут пока, что их высокое штабное искусство может полететь в тартарары от любого случайного фактора. И чем точнее притерты детали, тем они сильнее клинят от случайной помехи, что в технике, что в организации. В этот раз я вообще не учил их, как воевать, — вот еще, да и задачи такой королем передо мной не ставилось. Больше я упирал на обеспечение и логистику. Рубежи промежуточных полевых складов. Сокращение плеча снабжения воюющих частей. Продавил через короля раздачу солдатам двойного носимого боекомплекта, примитивного сухого пайка и хотя бы по паре бинтов на брата. А то с санитарным обеспечением в первой волне наступления не просто плохо, а откровенно ужасно. Особенно со своевременной эвакуацией раненых с поля боя. Закисли медслужбы в глухой обороне. Расслабились.

— Лучше бы вы, господин королевский комиссар, побольше тяжелых пулеметов нам привезли, — пнул меня словесно один из командиров корпусов. — Советовать-то легко, сидя в тылу… за пивом.

Про пиво он для порядка пробурчал, а вот впечатлило его на вчерашней демонстрации то, что «Гоч-Лозе» может давать длинные очереди на всю ленту без видимых последствий для автоматики. Мыслит еще позиционной войной по привычке — выкашивать наступающего врага.

— Завод работает, господа, — откликнулся я, пропустив мимо ушей сентенцию типа «каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны». — Работает под лозунгом «Все для фронта, все для победы!» С полной отдачей сил. Когда я уезжал из Будвица, сборочный цех выдавал в день уже по три десятка «тяжелых» пулеметов «Гоч-Лозе». Но приоритетом для нас до этого являлось обеспечение грядущего наступления. И в нем легкое и мобильное ружье-пулемет «Гочкиз-Р» вне конкуренции. Сами увидите. Но опять-таки настаиваю на том, что если ваши интенданты вовремя не подвезут на передний край патроны в достаточном количестве, то никакие пулеметы вам не помогут, когда им стрелять нечем.

Уверен, что не будь на моем мундире ленточки Креста военных заслуг с мечами, не болтался бы у меня на боку золотой кортик с темляком цветов Солдатского креста, то наслушался бы я генеральского мата о военных способностях сосунка-фабриканта. Однако как опытные царедворцы они ориентировались в первую очередь на мнение короля, а государь ко мне был благосклонен.

— Опять-таки, вовремя излеченный и поставленный в строй боец — это дополнительный удар по врагу, у которого живой силы в разы больше, и только его индустриальная отсталость не позволяет нарастить против нас войсковую группировку. Призвать «под ружье» они людей могут, а вот дать это ружье… разве что кремневое. Но в последнее время, как докладывает зафронтовая разведка, Островное королевство стало поставлять царцам амуницию и вооружение не за золото, а в долг. Так что увеличение численности царских войск только вопрос времени. И мы должны успеть, и до того, как это случится, поставить между нами непроходимый рубеж из полноводной реки. У меня все, господа.

— Но за рекой также наша земля, — подал голос кто-то из штабных. — Как с ней быть?

— Разобьем сейчас царцев, вернем и эти земли, — пришел ко мне на поддержку король. — А вот побережье нужно отбирать у них уже сейчас. Вместе с портом. Примените выкладки барона, — это его величество так меня им обозначил, типа того, что я им свой, «аристократский», — к врагу и вы увидите, что как только заработает линия заморского снабжения от порта по северной железной дороге до распределительного узла, то… Теми войсками, что у нас есть, мы и этот фронт не удержим, если царцы к тому же доведут количество артиллерии до штатов своих союзников на Западном фронте. И особо если они не будут иметь проблем со снарядами.

Король обвел всех присутствующих тяжелым взглядом.

Все молчали, ожидая, что он к фитилю отрежет добавок. И дождались.

— По последним данным разведки царь все же поменял командование своими войсками на нашем участке фронта. Вместо умершего фельдмаршала командующим назначен генерал от кавалерии князь Кашкодамски, начальника штаба он везет своего — генерального штаба дивизионного генерала Злыдски. Нынешнего исполняющего обязанности генерала Мудыню отзывают в ставку. Сами знаете, какая в такой период возникает неразбериха. Но надеяться нам, что она продлится больше недели, не приходится из опыта. А посему нет у нас больше времени ждать и готовиться — требуется ударить, пока не стало поздно. Пока еще все резервы покойного Смигла отозваны на отогузские перевалы, где их сковали имперские войска.

Его величество выпрямился. Принял подобающую моменту позу и приказал:

— Начальнику штаба ставки раздать командирам корпусов пакеты для начальников дивизий и бригадных командиров. Вскрыть эти пакеты сегодня всем самостоятельно ровно в полночь. Наступление каждого полка начинать точно по времени, указанному в пакете. Артподготовку по колючим заграждениям и первой линии траншей вести всего полчаса, но всем, что стреляет, и только по коридорам прорыва, которые после артиллерии расчищают штурмовики. Артиллеристам особо придерживаться графика и времени переноса огня на новые рубежи. Снарядов у всех достаточно. Все остальное указано в пакетах. Надеюсь, господа, что каждый из вас выполнит свой долг. Да помогут нам ушедшие боги.

Генералы вытянулись в струнку и, щелкнув каблуками, склонили головы. С ними и я.

— Кобчик, вы остаетесь в ставке? — спросил король больше на публику, чем меня.

— Если вы позволите, ваше величество, то я бы предпочел пойти в прорыв вместе с созданным мной же броневым дивизионом.

— Но там уже другой командир, барон?

Пропал в монархе лицедей, ох пропал.

— Я не претендую, ваше величество, на то, чтобы отбирать свою бывшую должность у заслуженного офицера. С вашего позволения я пойду в этот бой командиром приданных броневому дивизиону рецких штурмовиков.

Удовлетворившись впечатлением, произведенным на генералов, король кивнул, дозволяя.

— Что ж, быть по сему, — согласился король уже вербально. — Но не забывайте там, барон, что вы еще и королевский комиссар с особыми полномочиями. Всегда и везде. И не стесняйтесь их применять там, где это потребуется.

— Так точно, ваше величество, — щелкнул я каблуками.

— И не вздумайте попасть в плен, барон. На вас не зря враги устраивали покушение в тылу, — оставил король за собой последнее слово. Для полного впечатления своего генералитета, чтобы они воспринимали меня всерьез.

И вот теперь со старлеем сидим как на иголках. Как же долго тянутся эти последние минуты.

Ночь безлунная, хоть глаз коли. В перископ ничего не видно. В дальномер и подавно.

И мандраж бьет. Адреналин уже брызнул по венам. Нервы на вздёрге.

Посмотрел на часы, сказал командиру дивизиона одно слово:

— Пора.

— Канонады еще не слышно, — возразил он.

— И не должно, — откликнулся я. — Мы начинаем на четверть часа раньше. Даже прицелиться по нам за это время никто из царцев просто не успеет, а потом им будет откровенно не до нас.

— По местам стоять. Мало-помалу вперед, — приказал Безбах в будку паровоза по переговорному устройству, такому… пароходному, что ли.

Бронепоезд, громыхнув сцепками, потихоньку стал разгоняться по рельсам. Без гудков и свистков. Насколько он мог вообще соблюдать тишину…

Началось…

Вопреки сложившемуся обычаю артподготовка началась не утром, а глубокой ночью, неожиданно перерастая в шквал огня из привычного уже, ставшего рутиной, беспокоящего ночного обстрела.

Одновременно полезли на нейтральную полосу штурмовики, поддержанные саперами с ножницами для резки оставшейся после артналета проволоки. Фактически это сложно еще назвать движением войск за «огненным валом», но что-то приближенное к этому.

С некоторым интервалом за штурмовиками выдвинулись роты зачистки захваченных траншей.

Основная пехота вводилась в прорыв третьим эшелоном.

За ним планировался еще четвертый тактический эшелон, который предназначался для выхода на оперативный простор за полевыми укреплениями врага, и его главной задачей стоял погром ближних его тылов, нарушение линий связи, ликвидация артиллерийских батарей. А главное, он должен был не подпустить к основным силам царцев их резервы, разбивая их по частям на марше.

И только потом вводились в бой основные силы, скрываемые до поры в глухих лесах, с задачей рассечь вражескую группировку на части и прижать их к болотам, отсекая от тылов. Лишая управления и снабжения.

Последними на оперативный простор глубоких вражеских тылов запланировали двинуть застоявшихся кавалеристов.

Начали с полевого укрепрайона. А когда враги, слегка опомнившись, сообразили, где может быть направление главного удара, и успели хоть как-то отреагировать движением резервов, начала гвоздить вражеские укрепления тяжелая артиллерия обоих фортов и дивизия особого могущества. Брусиловский прорыв в миниатюре. Резервов на все три участка «направления главного удара» у царцев не было. С нашей стороны темп, темп и еще раз темп… максимально эффективно использовать первые часы наступления. Не дать врагу опомниться и наладить управление войсками.

На севере еще вчера днем по своевременной команде спешно достроено из готовых элементов последнее звено гати. Без потерь захвачен плацдарм за ней в обширном, но редком приболотном осиннике. В нем всю ночь наращивалась ударная группировка и одновременно высылались взводные конные разъезды, усиленные ручным пулеметом каждый. Заранее сформированные команды штурмовиков из рецких саперов для захвата мостов, разъездов с водокачками и временного нарушения телеграфного сообщения на железной дороге получали задачи, направления и кроки. Два дня, не меньше, будут перетаскивать через гать кавалерийскую дивизию вслед за бригадой рецких горных егерей. Еще одна бригада горных стрелков терпеливо ждала своей очереди на переправу. Просто сидеть в лесу, как они это делали на протяжении последних двух месяцев, было хуже.

Пока враг очухивался от первого огневого налета, мы за это время успели отмахать в темноте по рельсам пятнадцать километров и сбросить десант на первый разъезд, где заранее был намечен первый ротный опорный пункт. Следующий за нами шушпанцер тянет для них три платформы с «раздвижными спиралями Кобчика» и доберется до десанта, когда тот закончит зачистку полустанка и приступит к инженерному обустройству позиции, загнав лишние платформы с магистральных путей на запасные ветки.

Второй шушпанцер везет такой же груз для второго разъезда.

Потом их задачи — рокада и северная ветка железной дороги. Третий эрзац-БеПо остается на каком-либо разъезде и при необходимости поддержит огнем пехоту до прибытия приданной им артиллерии.

А нам вперед, и только вперед, на Узловую. И как можно быстрее, пока там видят третьи сны. Освободившись от лишних платформ на полустанках, колеса бронепоезда запели бойчей на рельсовых стыках.

Мандраж прошел, уступая место боевому возбуждению с необыкновенной ясностью мысли.

На востоке занималась робкая полоска блеклой зари хмурого сентябрьского утра.

Вошли на Узловую с рассветом «на цыпочках» и врага застали без штанов в буквальном смысле этого слова. Впрочем, не так уж того врага там было и много — батальон охранения да различные службы ближнего тыла, в которых нестроевых офицеров намного больше, чем солдат, занятых погрузкой-разгрузкой да караулами «через день на ремень».

К тому же разместили их не одним кулаком в казармах, которых в этом городке вовсе никогда не было, а распихали по два-три человека по обывательским квартирам на постой. Их офицеры, соответственно, жили совсем отдельно в домах состоятельных обывателей, в которых комфорта было больше. Все это только добавило неразберихи и паники. Наспех одетые, невыспавшиеся и неопохмеленные царские солдаты хоть и держали по военному времени оружие при себе, но вот запас патронов при них был весьма ограниченный — только то, что в подсумках на поясе. Да и вояки из тыловых солдат оказались так себе. Складская охрана не самый лучший человеческий материал. Все по старому армейскому анекдоту: «Стой, кто идет? Стрелять буду. — Стою. — Стреляю».

К прибытию на станцию пехотного батальона поддержки броневого дивизиона в полноценном воинском эшелоне в пристанционном городке осталось всего несколько очагов сопротивления. Всё — городок наш!

Гранаты и ручные пулеметы проявили себя вне конкуренции. Как и ярость штурмовиков, отбирающих обратно свою землю. А вот гаубицы бронепоезда выстрелили не более десятка раз — все же это наш город и наши жители. Ни к чему лишние разрушения и жертвы.

В первые пятнадцать минут десанта весь район, прилегающий к вокзалу, был в наших руках. И группы штурмовой пехоты уверенно занимали следующие кварталы.

За ними шла волна чистильщиков и трофейщиков. И вязальщиков пленных. Этой боевой специальностью мы озаботились заранее и не прогадали. Под пленных определили крепкий каменный пакгауз на станции. По случаю пустой. Но и он скоро стал тесен.

На самой Узловой станции захватили на северных путях эшелон с 75-миллиметровыми полевыми орудиями заморской системы. Матчасть двух восьмиорудийных батарей, с приличным боезапасом к ним и полной амуницией, включая передки и прочий ЗИП.[25] Всё, кроме коней и обслуги.

Отдал приказ установить их южнее и севернее станции на особо угрожаемых направлениях контратак царцев вдоль железных дорог. И послать гонцов на ручной дрезине с требованием командованию направить к ним запасные расчеты артиллеристов из резерва. Раз такая оказия. Заранее об этом мы как-то не подумали. Да и не рассчитывали на такую удачу, если совсем уж по-честному. А тут откровенно орденопадом запахло. За одну захваченную пушку всем участвующим крест дают, а тут шестнадцать…

Кстати, станционный телеграф нам достался на вокзале целеньким, в комплекте с дежурными телеграфистами — на мое удивление, совсем гражданскими железнодорожниками, по национальности огемцами, охотно пошедшими с нами на сотрудничество. Но связаться по навороченному аппарату, печатающему телеграммы буквами на узкой бумажной ленте, с нашим командованием оказалось невозможно, еще по прошлому году кабель со столбов шрапнелью посрывало, да так и не удосужились его восстановить за время кратких перемирий.

Связь была только с царской ставкой в Ракóве, портом на севере, и с полевой ставкой командующего непосредственно армией вторжения на левом берегу реки. Чем склонный к розыгрышам Безбах и воспользовался, отстучав генералу Мудыне от моего имени ультиматум: «Моментально сложенное оружие — почетный плен. Сутки промедления — позорный плен. На третьи сутки — смерть. Комиссар Кобчик, станция Узловая». И дата с точным временем захвата нами станции. Старлею показалось тогда, что это смешно.

Но я этого уже не ведал. Оставив Безбаха командовать на станции, я отцепился от основного БеПо и на мотоброневагоне с прицепленными к нему тремя платформами с штурмовиками медленно покатил в сторону моста. Движок, размеренно стуча, тянул почти на пределе, А впереди еще дюжина верст как минимум, так что требуется поспешать.

Утро для боя выдалось прекрасное. В небе легкая дымка, закрывающая солнце. Нет жары. Нет и холода. Комфорт, да и только. По сторонам от «железки» ласкающую взгляд золотую осень трепещет легкий ветерок. В такую погоду по грибы ходить, шашлыки жарить, с девушкой миловаться, а не воевать.

Приближаясь к мосту, занял место в командирской башенке, потеснив командира вагона. Это мой бой! Вахмистр горных батарейцев не возражал — право вождя самому вести их за собой в сражение никем из горцев не оспаривается.

Пока нам везло, катились без единого выстрела, не встречая никакого сопротивления. И вообще какого-либо наличия противника.

Мост чрез Нысю был старый, однопутный, поэтому на подъездах к нему с обоих берегов устроены разъезды. Но и после того как трансконтинентальную магистраль переделали на два пути в обе стороны, тут так все и осталось. Это конечно же задерживало перевозки. Проект второго, параллельного моста был утвержден давно, еще в мирное время, но война спутала все планы…

После разъезда, забитого эшелонами со стреляными снарядными гильзами, приготовленными царцами для отправки в тыл, когда до моста пошел уже одноколейный путь, по шпалам навстречу нам бежал человек и что-то истошно орал, размахивая зеленым флажком.

— Отцепить платформы, — приказал я. — Замедлить ход.

Штурмовики, не дожидаясь остановки своих платформ, частью на ходу поспрыгивали на гравий насыпи, другие прикрывали товарищей пулеметами, а особо назначенные навалились после отцепки на тормоза, что дико скрежетали металлом по рельсам.

Немногочисленная охрана эшелонов на разъездах сопротивления никакого не оказала и охотно сдалась, сложив старые однозарядные винтовки с игольчатыми штыками.

Броневагон, избавившись от тяжести прицепа, рванул вперед со всей своей максимальной боевой скоростью — тридцать километров в час.

Человек с зеленым флажком резво соскочил с пути, чтобы не попасть под нашу переднюю контрольную платформу с пулеметами и десантниками, но орать не перестал. Но я его за стуком двигателя не слышал. Да и не обратил особого внимания.

С гулом пролетели по обеим сторонам ажурные деревянные фермы пяти пролетов моста, и, ворвавшись на правый берег реки, я отдал приказ стрелять только из пулеметов. Эшелоны на разъезде, считай, уже наши трофеи.

Проскочив первый за мостом разъезд, также забитый эшелонами, неожиданно увидел, что однопутная дорога там и дальше продолжается, и навстречу нам со второго разъезда по ней уже вышел эшелон крашенных суриком теплушек с большим черным паровозом впереди. Паровоз уже разгонялся, отчаянно дымя высокой трубой с раструбом. Увидев нас, встречный машинист разразился серией тревожных гудков и дал по тормозам так, что паровоз заскользил по осыпаемым песком рельсам истошно, с подвзвизгом скрипя колесами.

— Уя-струя, — вырвалось у меня. — Семафор же зеленый был?

— Осмелюсь доложить, ваша милость, — затараторил вахмистр мне в ухо, — но у царцев зеленый цвет запрещающий.

— Что же ты раньше молчал? Болинтер, двигай булками. Двигатель на реверс! — прорычал механику и тут же истошно скомандовал: — Носовое орудие, по паровозу болванкой — огонь!

А самого дрожь пробила — что, если маховик обратно закрутиться не успеет? Разобьемся же к бениной маме, поцелуясь с паровозом… И вообще, кто же мог догадаться, что зеленый цвет тут запрещающий, а? Бред какой-то…

Глухо бухнула пушка носовой башни.

Паровоз впереди по курсу как в стену уткнулся, окутался облаком пара и покосился набок, но все же двинулся вперед, медленно съезжая с рельс.

— Носовое. Добавь фугасным.

— Есть фугасным, командир, — глухо откликнулась слуховая труба.

Только бы успеть…

Только бы успеть…

Снова жахнула пушка.

Через секунду впереди разлетелось по воздуху то, что еще совсем недавно было красавцем-паровозом. Я очень удивился поначалу такому могуществу трехдюймового выстрела, но потом сообразил, что для разгона паровозная бригада подняла пары в котле до верхней марки. И котел разнесло не столько нашим снарядом, сколько высоким давлением в самом котле.

Первые два вагона за паровозом сложились набок, остальные устояли — скорость у состава была еще небольшой. Из вагонов посыпались на насыпь солдаты с длинными винтовками в руках. Много…

Движок Балинтера застучал медленнее, и метрах в восьми от искореженных останков паровоза его маховик неожиданно закрутился назад, дернув броневагон обратно и постепенно увеличивая скорость.

Передняя башенка отчаянно поливала из семиствольного гатлинга тяжелыми пулями выбежавшую из-за обломков паровоза плотными группами царскую пехоту. Видимо, нас решили взять на абордаж.

К гатлингу присоединились оба пулемета «Гоч-Лозе» с платформы, строча длинными очередями. Так мы пятились, а враги все прибывали. По всему видать, повезло нам напороться на эшелон, перевозящий целый маршевый батальон из резерва. Это много на нас одних. Основные мои штурмовики зачисткой на левом берегу занимаются да минеров охраняют, которые мост осматривают, решая, как его взорвать сподручней.

Расстояние между вражеской пехотой и нами постепенно увеличивалось. Преследователи остановились, видя, что догнать нас пешим ходом и даже бегом не получается.

Неожиданно для меня застучал задний пулемет с кормового спонсона. Оглянулся — осмелевшие царцы с предмостного разъезда, почуяв подмогу, повылезали из нор и вовсю упражнялись в бесполезной стрельбе по нам из винтовок. Это уже похоже на окружение, мать их за душу… Зажмут так и задавят… и броня не поможет.

Снова бухнуло носовое орудие. В небе родилось белое облачко шрапнельного разрыва. Перелет. Не хватает эффективной дистанции для шрапнели.

— Носовое, лупи фугасными! — закричал я в переговорное устройство. — Кормовое — шрапнелью по разъезду! Заставь их попрятаться.

Поздно для шрапнели — уже подъезжаем. Зато от преследователей оторвались. Да и те после первого порыва особой прыти грудью лезть на пулеметы не выказывают. А пулеметов у нас для них неожиданно оказалось много.

Вахмистр в ухо шипит, подсказывая:

— Командир, шрапнель пора ставить на картечь.

— Отставить шрапнель. Картечь! — кричу в переговорную трубку. В ответ из нее что-то неразборчиво квакает.

Но картечью ударили, насквозь дырявя доски вагонов на разъезде.

Не дожидаясь команды, застучали все бортовые пулеметы, заставив всех врагов снова попрятаться за вагонами.

На абордаж царцы не решились, и мы, лихо пролетев разъезд в обратную сторону, встали в створе ферм моста, как триста спартанцев при Фермопилах. Пока минеры свое дело не сделают, с места не стронусь. Да и маневра у меня никакого не осталось, кроме того, чтобы стоять насмерть. Иначе мост они обратно заберут примитивной атакой в лоб, наплевав на пулеметы. Просто массой задавят.

Мечты, мечты. Где ваша сладость… прокатиться с огоньком по вражеским тылам по железке…

Прокатился…

И трех километров не проехал.

29

Парады кончились, началась война. Пора отрабатывать щедрые авансы и красивую жизнь. А что война не похожа на кино, я понял только сейчас, когда что-то тяжелое со звоном визгливым рикошетом долбануло в борт броневагона, да так, что у всего экипажа заложило уши. До того нас еще пару раз сверху шрапнелью осыпало. Очень похоже по звуку на крупный град по шиферной крыше.

Первыми опомнились канониры носовой башни, которые методично стали класть снаряд за снарядом во что-то, с моего места невидимое, но именно с того борта, в который ударило. Кормовая башня тоже бухнула разок под самым ухом и замолкла. Угла наведения ей не хватает, сообразил я и не стал никого переспрашивать.

Весь вагон уже пропитался тухлым запахом сгоревшего пороха. Читал у кого-то, что это запах боя, который возбуждает и притягивает настоящих мужчин. Но у меня он вызывал в такой концентрации лишь легкую тошноту, и никакого удовольствия.

В смотровые щели командирской башни видно, как над вагонами на разъезде стал лениво подниматься на месте взрывов желтый шимозный дым и робкие первые огоньки поползли лизать дерево обшивки вагонов, добавляя в дымы черного цвета.

Вахмистр открыл люки в полу и усердно крутил под потолком ручку принудительной вентиляции, второй рукой вытирая со лба обильный пот. Ну да, не одному мне страшно подыхать замурованным в этой железной коробке.

А тут, как на грех, и двигатель у нас заглох.

Инженер Болинтер, матерясь как сапожник, лихорадочно раскалял на паяльной лампе запасной затравочный шар. Я даже не стал его подгонять — и так видно, что человек сам торопится. Хоть и боится до расслабления сфинктера, но дело свое делает.

— Что это было? — спросил я вахмистра, когда «вата» в ушах стала несколько менее ватной.

— Шрапнелью на удар нас угостили, командир, — ответил он, не отрываясь от полезного занятия. — Где-то тут пушка у них заныкана была. Дюйма в три калибром…

Дышать стало полегче. Вахмистр обеспечил приток свежего воздуха.

Тут снова шандарахнуло по борту, и броневагон слегка завибрировал, гудя, как потревоженный колокол. Как же танкисты наши в Отечественную воевали? По тридцать отметин от противотанковых болванок из боя привозили? Железные люди.

По совету вахмистра я перестал путать наводчиков своими неуклюжими попытками целеуказания. Теперь за мной осталось только показать самую главную цель, а прицел и трубку канониры выставят самостоятельно — обучены тому. Нет, не смеются горцы надо мной, сами понимают: кто на кого учился, тот и… Мне славы не занимать. Сами в моем творении сидят, матерят его почем зря.

Под прикрытием нежданной дымовой завесы попробовали царцы обойти нас с флангов от берега. Взять в клещи. Но Болинтер все же сумел завести двигатель. И, выкатившись из ферм моста на берег, броневагон ударил по наступающей пехоте с обоих бортов всеми четырьмя пулеметами, заставив царцев залечь и отползти обратно к разъезду, под укрытия в виде простаивающих вагонов.

Вот тут-то нам и прилетело снова.

Пришлось срочно утягиваться обратно под фермы моста. По ним из пушки царцы не стреляли — берегли мост для себя.

Но другая проблема встала в полный рост. Боеприпасы кончаются. Бортовые крупнокалиберные гочкисы уже отдали остаток боекомплекта в носовую пулеметную башенку — гатлинг кормить. Он на велоприводе ел патроны очень даже активно. Даже специальные магазины повышенной емкости приходилось менять чаще обычного. Гочкисы же в отсутствие свободного обдува грелись, и спасала пока только ограниченная емкость кассет, дающая вынужденные перерывы в стрельбе.

Кто же мог ожидать такой интенсивности огня? Ни мы, ни тем более враги на такое и не рассчитывали. Вот они и валяются на насыпи да по высоким берегам Ныси. Около сотни тел. Да еще у разбитого паровоза не меньше пяти десятков мы наколотили. По золотым галунам погон видно не менее восьми павших смертью храбрых офицеров. А не фиг, махая сабелькой, в полный рост бегать в атаку на бронепоезд.

Эх, была бы дистанция боя побольше, пошире… Как раз у меня пушки длинные. А то есть такая теоретическая возможность, что если за потерями царцы не постоят, то сомнут они нас. Накоротке-то. Рывком. Шапками закидают. Их в том батальоне, который перевозил разбитый мною паровоз, никак не меньше тысячи штыков. Хвала ушедшим богам, что боезапас у них ограничен на перегоне. Стрелять по нам с некоторого времени стали совсем редко.

Семеро у меня в экипаже ранены выбитыми заклепками да окалиной металла, сорвавшейся с бронелиста внутри кубрика от попыток бронебойных ударов врагов. Да Болинтер, дятел штатский, уронил себе раскаленный шар на сапог от неожиданности. Что там творится со штурмовиками на платформе, даже не представляю — за башнями плохо видно. Как и корабли, БеПо больше рассчитаны на бортовой залп.

— Тавор, — позвал я денщика, который весь бой изображал из себя третий номер крупнокалиберного гочкиса.

— Командир?

— Пока затишье образовалось, забирай ходячих раненых и дуй через мост на наш берег. Организуй доставку нам патронов, вторым рейсом — снарядов. А то мы скоро пустыми останемся. И узнай точное время, когда минеры все закончат. Пусть закругляются. Моя бабушка говорила, что хорошенького — понемножку.

Перераспределили расчеты и выпустили раненых через задний люк, благо еще скальная поверхность берега под ногами, а не сам мост.

Тавор сползал между колесами к штурмовикам, посчитал их раненых и узнал, как там вообще у них дела. А дела хреновые. Кожухи обоих пулеметов «Гоч-Лозе» пробило шрапнелью. Ручной «Гочкиз» уцелел, отделался одним разбитым диском. Шестнадцать убитых. Остальные все ранены. В разной степени. От царапины до… страшно даже выговорить. Патронов мало. Гранаты еще есть — не расходовали.

Раненые ушли по крайним пешеходным дорожкам моста, укрываясь за толстыми брусьями ферм. Посередине моста ходить несподручно — между шпалами свободный полет до реки метров двадцать. Сплошного настила нет для облегчения конструкции.

Оставалось ждать, когда затишье окончится и царцам снова приспичит охреневать в атаке на пулеметы. Впрочем, я уже говорил, что мы вряд ли больше десяти процентов их на ноль помножили. За весь бой. И это при абсолютном нашем преимуществе в автоматическом оружии. Однако… Война совсем другая оказалась, чем та, к которой меня готовили в Российской армии.

Открыли все двери и люки, поскольку внутри бронекапсулы жара стояла несусветная — двигатель от нас только сеткой отделен. Пусть продует пока наш пепелац свежим речным ветерком…

На всякий пожарный оттянулись внутрь мостовой фермы вместе с платформой, на которую удалось собрать всех наших убитых горцев.

Жаль парней. На моей совести они — что стоило заранее озаботиться защитой от шрапнели? Сколотить примитивную крышу из досок над платформой хотя бы?

А кто не додумал?

Командир не додумал.

Конструктор не додумал.

Кобчик не додумал.

Плохо я провел свой первый бой. Плохо. А как-то все мнилось по-другому. Враг оказался и храбрей, и упорней. И что удивительно — людей совсем не жалеет. Но не дурак, далеко не дурак. Как только понял, что солдат кладет в атаках напрасно, — прекратил.

— Прикроете нас? — спросил заглянувший в люк лейтенант горных егерей. Фамилию не помню его. Вылетела из головы. Гуляли как-то раз вместе в ресторане и в «Круазанском приюте» перед налетом на контрразведку.

— Что задумали, лейтенант?

— Да вот хотим с ребятами, пока дым от фугасов не разошелся, пошарить по полевым сумкам царских офицеров, что на поле валяются. Вдруг что полезного из документов найдем? А может, и языка целого, разве что покоцанного, притащим.

Видя мою некоторую рассеянность, добавил:

— Дело для нас привычное, господин комиссар. Абы кого я не пошлю.

— Ну смотри, под твою ответственность, — решился я и щелкнул крышкой часов.

Господи, да еще полудня нет…

А я весь выжатый как лимон.

Тавор оказался сообразительней меня. Или кто уж ему там что подсказал дельного из местных железнодорожников. Главное, что он сообразил вместо того чтобы таскать патронные ящики в руках, подогнать платформу, толкаемую маневровым паровозиком с разъезда. На ней все и привезли — и санитарные сумки, и патроны, и снаряды. И бойцов свежих он подогнал на погрузку-разгрузку.

Обратно они увезли на левый берег наших лежачих раненых и убитых.

Враг также времени не терял, и хотя пехотных атак больше не предпринимал, зато перекатил пушку на более удобную позицию, поближе к нам. А мы это из-за задымления зевнули. И хорошо так получили метров с трехсот. Шрапнелью на удар. В командирской башенке от удара разошлись швы, брызнув клепками. Но я уже скатился на пол вагона. Успел! Рядышком совсем прошла Косая…

Ничего подозрительного никто не увидел. Пришлось словесно напинать всем задницы за разгильдяйство, хотя тут моя вина — это я должен был назначить наблюдателей как командир. Но на месте выстрела пушки уже не наблюдалось. На руках укатили.

С этого момента любые подозрительные передвижения царцев мы отслеживали и были готовы ко всему. И как только ствол орудия, отблескивая на солнце, показался между крайними вагонами на разъезде, то, не давая им возможности развернуть пушку в нашу сторону, жахнули туда снарядом с экразитом. Потом еще такой же фугаской залакировали. И еще… для большей верности. Сами канониры без моей команды.

Как же там полыхнуло пожаром! Смотреть больно — наши же трофеи горят.

— Командир, у вас кровь на голове, — сообщил вахмистр.

Я вынул из кармана бинт в стерильной упаковке из пергаментной бумаги — сам дома клеил, и попросил:

— Перевяжи.

— Вам в госпиталь надо, — проявил вахмистр заботу.

— Еще чего, — возмутился я. — С такой царапиной?

К этому времени и егеря вернулись со своего поиска. Доложились, не дожидаясь, пока меня закончат перевязывать. Нетерпеливые какие. Хотя есть чем хвастать: шесть планшеток офицерских принесли, три бинокля, шесть револьверов и шесть сабель. Документы, удостоверяющие личность и по одному галунному офицерскому погону для отчета. Один погон — капитанский. Как видно, их ротный личный пример подавал.

— Живых не осталось, раненых они за собой уволокли, — доложил лейтенант егерей. — И главное, винтовки у них у всех старые, однозарядные. Мы их брать не стали. И стрелки все мужики в возрасте. Даже бородатыми ходили при жизни. А до двух еще офицеров добираться оказалось стрёмно, не взыщите. Побереглись.

— И так неплохо, — посмотрел я на кучку трофеев довольным взглядом.

Я оставил горцам все трофеи, кроме планшеток и удостоверений личности, но предупредил:

— Смотрите, лейтенант, и другим накажите, чтобы не хвалились трофеями перед имперцами. Те этого не любят. Меня в прошлом году за трофейные револьвер и часы чуть не расстреляли. Мародер, говорят.

Лейтенант сделал удивленное лицо, потом возмущенно выдохнул:

— Варвары.

Мне осталось только руками развести.

Тут и Тавор снова паровоз пригнал. Доложился:

— У саперов все готово, командир. Можно уходить.

Зацепили паровозом броневагон и медленно, осторожно ощупывая стволами вражеский берег с длинным шлейфом черно-оранжевого дыма, покатили через реку на свою сторону, уже освобожденную от врага.

Как съехали с моста, приказал дать прощальный гудок царцам. На-кась выкуси, фиг тебе, а не Савву Кобчика и его бронепоезд!

И такая эйфория по жилам побежала… Ка-а-айф!

Первым делом обиходили серьезно раненных бойцов и вместе с пленными (в отдельном закрытом вагоне) отправили их на узловую станцию, в лазарет там или в санитарный поезд определить — что первым подвернется. Приспособили под транспорт второй маневровый паровозик с разъезда и пару пустых вагонов — вдруг дождь польет? Но перед этим каждому надо было подписать сопроводительную бумагу, не то без нее бойца в любом медицинском учреждении, помимо перевязочного пункта своего полка, за дезертира примут и на повязки не посмотрят. Хорошо, унтера горские грамотные быстро разобрали ранбольных между собой и все составили. Мне только подмахнуть оставалось. Вот чистая тетрадка в клеточку из трофеев и пригодилась.

Потом отмылись от копоти и пота. Плотно, со вкусом пообедали тем кулешиком, что «отдыхающая» смена сварганила на кострах, не переставая наблюдать за царцами на их берегу. Но там все было тихо. Только пожар разгорелся не на шутку. Знатно полыхало. Горели все вагоны на разъезде того берега. Людей там теперь, скорее всего, совсем нет. Все на втором разъезде завал на путях разбирают. А это надолго.

Вахмистр, облизывая ложку, выдал вслух сентенцию:

— Братья, я наконец-то понял, что есть главное в нашей броневой коробке.

Дождавшись вопросов «и что это?», он, довольный реакцией бойцов, закончил:

— Главное в нашем броневагоне — не бз…ть.

Сильный хохот был ему ответом. Молодец вахмистр, знает, что после такого… из чего мы вышли, людям нужна разрядка. Заставить засмеяться. Да хоть пальчик показать…

— Господин комиссар, а почему мы мост не взрываем? Так корячились, его минируя, что даже обидно как-то, — подал голос командир отделения саперов. — Не так это и легко было на веревках висеть над рекой, да с таким грузом… — упрекнул он меня.

— Контролера ждем или оказии, — ответил я. — Оказии, судя по пожару на том берегу, уже не предвидится, хоть и хотелось мне поднять мост на воздух не просто так, а вместе с царским эшелоном. Но, увы, эшелон мы раздолбили раньше. А контролер что-то задерживается. Хотя это, наверное, он… — показал я на юг, где в небе среди призрачных облаков появилась черная точка, которая по мере приближения к нам вдоль русла реки все больше напоминала формой черную фасоль.

— Сколько будут гореть твои огнепроводные шнуры? — оторвал я трофейный бинокль от глаз.

— Две минуты, господин комиссар. Плюс-минус… — Он неопределенно повертел кистью.

— Поджигай, — приказал я. — Пора.

Мост имел пять пролетов на четырех каменных быках. Крайние пролеты по двадцать — двадцать пять метров, средние — по сорок. Высота моста над рекой метров двадцать — берега тут скалистые. Судоходна река была только под двумя пролетами, которые мы и предназначили обрушить, взорвав их общий опорный бык. А то мы речного флота не имеем, а царцы вполне могут подогнать из порта в устье Ныси что-нибудь такое с большими калибрами к своим паромам в верховьях. И нашим войскам там придется туго. А так дальше развалин моста никто никуда не поедет. Ни по железной дороге, ни по реке.

Перебрасывая же резервы старым дедовским методом пешего хода с гужевыми обозами, царское командование имеет к месту сражения свежие пополнения отставшими от графика, уставшими и… по частям. Накопить оперативный кулак для контрудара, таким образом, весьма проблематично. А главное — время упущено. График в глубокой операции — все.

Мост взорвался не то чтобы некрасиво, но… не кинематографично как-то. Не по-голливудски. Никаких тебе клубов огня и жирного дыма. Мост как бы вспух, и только потом с грохотом полетели вниз пиленые камни быка и сложились в воду фермы моста, одним концом уткнувшись в воду. Поплыли по реке желтые разводы.

Паровоз перед нашим носом взрывался с большим эффектом.

Дирижабль сделал круг над развалинами моста и ушел в сторону царских войск по «компасу Кагановича».

А к нам, отделившись от кучки железнодорожников, подошел делегатом самый старший из них, щетина на щеках уже седая, и, немного помявшись, сказал:

— Тут… эта… господа-начальники… Выпить требуется за упокой старого моста.

Я не понял, то ли он нам предлагает выпить, то ли напрашивается на то, чтобы это мы его остограммили в честь такого события. На всякий случай нацепил на лицо маску «доброго чекиста» и спросил:

— Это ты нам, государевым людям, предлагаешь на службе бражничать?

— И в мыслях не было, господин хороший… Традиция такая… — пожал он плечами, видимо уже жалея, что вообще со мной связался.

Посмотрел я на него еще раз строго и сказал голосом, которым обычно делают детям внушения:

— Так что тогда стоишь? Наливай!

Смеялись от души не только стрелки и бронеходы, но и его коллеги по путейскому цеху.

Спиртного у железнодорожников было много — им тут сливянкой взятки коммивояжеры суют, чтобы быстрее через мост со своим вагоном перебраться. Но на нас на всех оказалось даже мало. Только снять стресс и хватило. Можно считать «наркомовскими».

Вернувшийся дирижабль завис над нами и сбросил длинный желтый вымпел.

Я отсалютовал рукой высунувшемуся из гондолы корвет-капитану Плотто. Он ответить мне тем же не смог — рука у него одна, ею держаться за борт надо.

«Черный дракон», убедившись, что послание получено, поднялся выше и улетел вниз по реке. Но вскоре, развернувшись на запад, поплыл к нашим войскам.

Принесли мне капсулу с вымпелом. Медный цилиндр с завинчивающейся крышкой. В капсуле нашелся свернутый в трубочку засургученный конверт на мое имя. Последняя разведсводка с воздуха и записка от Плотто.

Начал со сводки, написанной наспех рукой корвет-капитана:

«Савва, за день фронт царцев прорван в двух местах. Это если не считать железной дороги. Рассечен и частью локализован. Остальные удары хоть и не увенчались успехом, но свое дело сделали — врага сковали. Передовые части царцев по их же траншеям отжаты к болотам, отрезаны от снабжения и вышестоящего командования. Плотность колечка постоянно наращивается. Артиллерию им удалось сохранить, но с подвозом боеприпасов туго. Остальные два дирижабля сейчас бомбят вражескую арту, где только увидят.

Трансконтинентальная железная дорога полностью наша до реки, и коридор по ее сторонам все расширяется. Из пулемета дорога уже не простреливается.

Вся кавалерия введена в прорыв и гоняет по вражеским тылам большими массами. Сверху это забавно выглядит.

Ставка генерала Мудыни, цепляясь за разъезды, откатилась по рокаде на юг и по старой железке в сторону железнодорожного парома, собирая вокруг себя разрозненные части и пытаясь организовать отпор нашему натиску с севера.

В южном полевом укрепрайоне вражеская группировка рассечена ночной атакой, прижата к болотам и полностью лишена артиллерии. Введению основных наших войск в прорыв и наступлению их в сторону паромов никто особо не препятствует. Тех, кто мог бы препятствовать, гоняет и ловит кавалерия.

Бои идут очень ожесточенные. Особенно когда прижатые к болотам царцы поняли, что бежать им некуда, то стали сильно огрызаться. Хотя и остались почти без офицеров — тех активно выбивают снайпера.

Штаб передовой линии теперь на станции Узловой. Командир первого корпуса должен быть уже там.

Что на севере творится, я пока не знаю — не летали еще туда.

Удачи тебе.

И это… смело пиши представления к крестам на своих людей, они заработали. Сверху твоя работа видна во всей красе. Шибз передает тебе привет и клянется, что на пленке все будет прекрасно видно».

Вкурил всю информацию я в одну затяжку. Как это здорово — своевременно получать данные воздушной разведки. Пусть и такие приблизительные.

В пакете оказался краткий приказ ставки по завершению задания мне присоединиться к броневому дивизиону и быть при нем. Зона нашей ответственности — рокада и артиллерийская поддержка наступления по ней.

А в дополнительной записке корвет-капитана только одно предложение:

«В полевую ставку прибыл император с небольшой свитой».

И не понять мне — это хорошо или плохо для меня лично? Сам ли это Плотто озаботился мне сообщить или Бисер его надоумил? Но приказ держит меня подальше от ставки. На самой передовой.

Сжег на костре записку и левую разведсводку. Все же Плотто очень хороший друг — сильно рисковал он такой самодеятельностью, попади все это не в те руки.

Оглядел столпившееся у костров свое воинство.

— Так… — показал пальцем на лейтенанта егерей. — Вам организовать здесь заслон и не давать царцам восстанавливать мост или вообще какую-либо переправу. Смену вам вышлем. Один паровозик оставляем вам для связи с Узловой. Вопросы?

— У нас тяжелые пулеметы побиты.

— Вахмистр, снять с броневагона тяжелые «Гочкизы-К». Одиннадцатимиллиметровые. Оба. Поставить на станки от разбитых пулеметов. И отдать все патроны этого калибра. А разбитые «Гоч-Лозе» заберем с собой. Лейтенант, сутки продержитесь, потом вас сменят.

Поискал глазами, нашел в толпе служивых своего денщика.

— Тебе, — ткнул пальцем в грудь Тавору, — сформировать здесь эшелоны со стреляными гильзами и отправить их на завод. В сопровождающие поставить легкораненых с последующим излечением их в Будвице. Определись с количеством потребных паровозов — заберем на узловой станции вместе с машинистами. Второй маневровый вернешь сюда.

Вздохнул. «Покой нам только снится».

— Всем остальным — броневагон и платформа. Полчаса на сборы, оправку — и в путь. Нас ждут великие дела, которые без рецких горцев никогда не делались. И теперь не обойдутся!

— Качай вождя, — закричал кто-то из егерей.

Десяток рук схватили меня за кожанку, колени и сапоги, легко оторвали от земли и подбросили по направлению к седой дымке небес.

Москва

Март — июнь 2015

Приложение 1

ТАБЕЛЬ О РАНГАХ ИМПЕРСКОЙ АРМИИ

Все чины разбиты на двадцать классных категорий — рангов.

Чины императорской и королевской гвардии имеют при одинаковом же названии преимущество в два класса.

Чины воздухоплавательных отрядов при том же названии имеют преимущество в один класс. Чин капитан-командора в ВВФ равен военно-морскому, но вот чин фрегат-капитана отсутствует. Из корвет-капитанов в ВВФ сразу производятся в капитан-командоры. Чин адмирала неба имеет только император, как первый командующий ВВФ.

*Чин генерал-полковника, как и чин адмирала моря (адмирала Северного моря, адмирала Южного моря и т. п.), временный, присваивается только во время войны, когда надо выделить командующего среди равных генералов и адмиралов. Может быть оставлен при выходе в отставку.

** Чин генерал-майора дает по выслуге потомственное имперское дворянство.

*** Чин майора дает личное имперское дворянство (но не рыцарство) по выслуге. Что-то вроде средневекового оруженосца с правом на личный герб. Пользуется всеми привилегиями дворянства, кроме права передать их по наследству.

**** Чин штаб-фельдфебеля и к нему приравненных существует, но по традиции давно не присваивается.

Приложение 2

ОРДЕНА ИМПЕРИИ

Солдатский крест — присваивается исключительно за личную храбрость на поле боя перед лицом врага. Награждаются им только в военное время от имени императора. На нижнем луче креста выбита дата начала войны.

1-й класс — знак ордена носится на булавке на левой стороне груди ниже петличных наград.

2-й класс — знак ордена носится в петлице, а при полевой форме только ленточка в петлице.

Рыцарский крест — присваивается исключительно за личную храбрость перед лицом врага тем, кто уже имеет Солдатский крест 1-го и 2-го класса. Имеет вид Солдатского креста, но носится на шее. Награждение Рыцарским крестом одновременно автоматически возводит человека в личное дворянство как «имперского рыцаря».

Имперский крест — высший орден империи, присваивается за особые заслуги перед всей империей. Дарует потомственное дворянство. Знак ордена носится на широкой ленте через плечо. Офицер или чиновник, получивший Имперский крест, возводятся автоматом в следующий чин с абсолютным старшинством по производству в новом чине.

ОРДЕНА КОРОЛЕВСТВА ОЛЬМЮЦ

Орден Бисера Великого — высший орден Ольмюцкого королевства.

Имеет пять степеней.

1-я степень — знак ордена носится на широкой ленте через правое плечо и со звездой ордена на левой стороне груди.

2-я степень — знак ордена носится на шее и со звездой ордена на левой стороне груди.

3-я степень — знак ордена носится на шее.

4-я степень — знак ордена носится в петлице.

5-я степень — медаль ордена «За полезное», носится в петлице на ленте ордена.

Крест военных заслуг — присваивается королем за военные заслуги исключительно в военное время. На нижнем луче креста выбита дата начала войны.

Крест военных заслуг с мечами — за личную храбрость перед лицом врага.

Крест военных заслуг с венком — за военные заслуги, связанные с командованием людьми.

Крест военных заслуг с венком и мечами — за заслуги, связанные с командованием людьми и проявленную при этом личную храбрость перед лицом врага.

1-я степень — знак ордена носится на широкой ленте через левое плечо.

2-я степень — знак ордена носится на шее.

3-я степень — знак ордена носится в петлице.

4-я степень — медаль ордена «За отвагу», носится в петлице на ленте ордена.

Кавалер любой степени Креста военных заслуг имеет привилегию на непосредственный суд самого короля.

Король может в знак особых заслуг присвоить уже выданному ордену «трофей», который носится над верхним лучом креста. Трофей имеет вид разнообразной военной арматуры на фоне штандарта или скрещенных знамен. Трофей может быть присвоен и в мирное время.

Золотое оружие с надписью «За храбрость» с темляком ленты Солдатского креста — награждают главы автономных субъектов империи (короли, герцоги и т. п.), так как Солдатским крестом может наградить только император. Считается равным Солдатскому кресту 2-й степени, но более почетной наградой.

Знак за ранение «Слава пролившему кровь за родину».

Одно-три ранения — знак серебряный.

Свыше трех ранений — золотой.

Носится на булавке ниже Солдатского креста 1-го класса.

Примечания

1

Левер — винтовка или ружье с рычажным затвором.

2

Вендетта (ит.) — частная война по причине кровной мести.

3

Ташка — плоская кожаная сумка, крепившаяся к поясу на длинных лямках. Входила, к примеру, в обязательную амуницию гусар.

4

Рутьер — экипаж или тягач для безрельсового пути с паровой машиной замкнутого типа. Применялся как в гражданских, так и в военных целях.

5

Локомобиль — буксируемый паровой двигатель для привода неподвижных насосов, молотилок, дробилок, соломорезок, мельниц, веялок и для прочих сельскохозяйственных нужд и выработки электричества.

6

ВОСО (сокр.) — военные сообщения.

7

СКС — самозарядный карабин Симонова образца 1945 года.

8

Government Relations — дословно: взаимодействие с органами государственной власти — «деятельность специально уполномоченных сотрудников крупных коммерческих структур (GR-менеджеров) по ведению работы компании в политическом окружении».(прим. верстальщика).

9

БеПо (сокр.) — бронепоезд.

10

ДВС (аббр.) — двигатель внутреннего сгорания.

11

Воздушка (сленг) — телефонный провод, проведенный не под землей в освинцованном кабеле, а по столбам в район, который еще не телефонизирован.

12

СГМБ — станковый пулемет Горюнова модернизированный бронетранспортерный. Отличался от обычного пулемета наличием шкворневого лафета и емкости для сбора стреляных гильз.

13

БТР-60П — созданный в 1959 г. первый советский плавающий бронетранспортер с колесной формулой 8x8, открытый сверху.

14

ГАУ — главное артиллерийское управление.

15

ППШ — советский 7,62 мм пистолет-пулемет системы Г. Шпагина. Вес со снаряженным барабанным магазином — 5,3 кг. Отличался простотой и технологичностью конструкции.

16

ППД — советский 7,62-миллиметровый пистолет-пулемет системы Дегтярева. Вес со снаряженным дисковым магазином — 5,45 кг.

17

Суоми — финский 9-миллиметровый пистолет-пулемет системы А. Лахти. Вес со снаряженным дисковым магазином — 7 кг.

18

Декавилька — дорога Декавиля. Узкоколейная временная железная дорога с колеей 500–600 мм из готовых металлических секций конструкции французского инженера Декавиля. Применялась всеми армиями в Европе до Второй мировой войны. Как правило, была на конной тяге.

19

ГАУ — Главное артиллерийское управление военного ведомства. В империи курировало также стрелковое вооружение.

20

ФЗО — фабрично-заводское обучение.

21

ОТК — отдел технического контроля.

22

Баш уста (азерб.) — большой человек по статусу. Дословно — главный мастер.

23

ПМ — «пистолет Макарова». Восьмизарядный пистолет системы Н.Ф. Макарова, состоявший на вооружении Советской и Российской армии и МВД с 1951 г.

24

СМЕРШ — «Смерть шпионам». Управление военной контрразведки Наркомата обороны СССР с 1943 по 1946 г. Подчинялась лично наркому обороны И.В. Сталину.

25

ЗИП — запчасти, инструменты и принадлежности.

Content

Дмитрий Старицкий
ОРУЖЕЙНЫЙ БАРОН

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Приложение 1 ТАБЕЛЬ О РАНГАХ ИМПЕРСКОЙ АРМИИ

Приложение 2

Примечания