Георгий Персиков

Дело о Медвежьем посохе

Моей маме, дедушке и бабушке и их (а теперь и моему) Сахалину

© Г. Персиков, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

«Георгий Персиков – яркий и свежий русский писатель. Он написал исторический детектив, захватывающий, головокружительный, с дерзким сюжетом.

По этому зеркалу можно гадать о нашем загадочном будущем и не менее таинственном прошлом.

Адские блики, чья-то дикая гримаса, чернота, и вдруг в тихом мерцании всплывает вечный Китеж-град…»

Сергей Шаргунов, писатель

«Ретродетектив Георгия Персикова – готовый сценарий для успешного приключенческого фильма».

Павел Седоков, обозреватель Forbes

Часть первая

Глава 1

Блестящие солдаты и мореходы, бесстрашные и азартные торговые люди – год за годом, верста за верстою отодвигали они границы России на восток. Девятнадцатый век ознаменовался тем, что исследователи добрались до естественных природных границ империи. Их встретило соленое море – ни конца ни краю. Однако неугомонный Иван Крузенштерн нашел-таки остатнюю землю за буйными волнами, которая на целое столетие стала краем великой державы. Остров Сахалин диковинной рыбой на тысячу верст растянулся между Японским и Охотским морями. Лакомая была та земля. И китайцы на нее зуб имели, да получили укорот и от ворот поворот. И японцы зарились на Карафуто, как они именовали остров, но уступили его за Северо-Курильскую гряду. Прочно утвердилась здесь власть государя императора, но не нашли высшие государственные чины иного применения новому приобретению, кроме как учредить здесь каторгу. Пример Британской империи, имевшей для тюремных нужд целый австралийский континент, оказался заразительным. И потянулись через всю бескрайнюю страну пешие этапы – по два-три года отнимала дорога. Не все каторжане добирались до места отбывания наказания. Но те, кто прибывал на остров, устраивались здесь надолго. Ибо Сахалин был узилищем для каторжных первого разряда – осужденных на срок свыше двенадцати лет или же сосланных и вовсе бессрочно.

Главный город острова Александровский пост, который в Петербурге чаще именовали Александровск-Сахалинский, был главным же каторжным пунктом. Больше половины населения составляли служивые люди – армейские, пограничники, из тюремного ведомства, полицейские да жандармы. Как ни заманивали государевы министры вольных поселенцев, да мало желающих находилось ехать на край земли да в суровую тайгу. И хоть храм в Александровске был побольше иных в Чите или в Хабаровске, а дощатая мостовая длиною превосходила променад в Иркутске – все одно, неналаженный быт не прельщал даже самых неизбалованных. Ибо солнце над городом показывалось реже, нежели наступают великие праздники. Чаще об острые сопки царапали мохнатые брюшки низкие тучи. Дожди лили – как пьяница горькую себе в глотку. А зимней порой двух-, а то и трехсаженные сугробы укутывали дома и всю окрестность.

Тем не менее своя светская жизнь бурлила и в сем медвежьем углу. Год как преставилась знаменитая одесситка Сонька Золотая Ручка, посмотреть на которую в игорные и питейные дома захаживали самые высокие чины с супругами. Старожилы до сих пор с удовольствием вспоминали посиделки с живым классиком литературы Антоном Павловичем Чеховым. Ну а именитые генералы да адмиралы, почитай, каждый год прибывали в Александровск – с инспекцией или в экспедицию. Три Брата – скалы у входа в бухту – встречали и провожали великое множество кораблей.

Горный инженер Михаил Кононыхин мечтал поселиться на Николаевской улице. И чтобы его жилище вровень стояло с домами островных аристократов. Где-нибудь между высшими чинами каторжного управления да поближе к застекленной на французский манер террасе самого господина губернатора. Да только где уж там!

– Ох, Миша, романтика романтикой, но я-то верила, что буду воспитывать детей, а ты зарабатывать! – жаловалась супруга Анна, служившая учительницей. – Я не ропщу, просто денег опять нет…

Попивая горький китайский чаек в своей крошечной гостиной, Михаил Степанович постоянно предавался фантазиям – как он находит богатые залежи угля или могучую жилу руды, после чего жизнь его непременно меняется к лучшему. Однако бесплодны были эти грезы, как просоленный песок береговой линии. Впрочем, некоторые перемены на днях наступили. Инженер настолько боялся сглазить свое счастье, что даже с Аннушкой не поделился новыми надеждами.

Он тщательно прихорашивался перед зеркалом, счищая пылинки со своего выходного костюма.

– По одежке встречают, Мишаня, не забывай! – бормотал он себе под нос.

Тихонько выскользнув из дома, инженер ужом юркнул в калитку и побежал вверх по улице. Бдительная жена проворонила исчезновение до сей поры покладистого и предсказуемого мужа.

Путь Кононыхина лежал в лучшую городскую гостиницу, гордо стоящую между зданием почты и офицерским клубом с роскошным буфетом и всегда переполненным танцзалом. В восьмом нумере ему назначил встречу японский коммерсант Такаси Кумеда – как говорили знающие люди, рыба крупная, дважды удостоившийся приема у самого микадо. Кумеда-сан сам нашел Кононыхина через Управление горных работ – мол, наслышан о нем как о лучшем специалисте. Ласковая приветливость японца, смешно выговаривающего русские слова, и глубокое уважение, которое он демонстрировал на протяжении всего разговора, купили Михаила с потрохами. «Поди ж ты, хоть и азиат, а обхождение знает!» – тихо млел простодушный инженер.

Тогда, во время первой беседы, Кумеда без обиняков дал понять Кононыхину, что располагает поистине астрономическими суммами, которые готов вложить в перспективный проект разработки недр. Какой именно? А вот этот волнующий момент коммерсант и предложил обсудить своему русскому визави в приватной беседе. Вот и бежал Кононыхин со всех ног – лишь бы не опоздать к своему счастью!

Лестницу на второй этаж инженер преодолел длинными скачками. Не успев перевести дух, он постучал в высокую белую дверь нумера высшей категории. Незамедлительно щелкнул замок, и створка распахнулась. Перед запыхавшимся гостем в низком поклоне склонилась хрупкая молодая женщина в одеянии из плотного шелка.

– Доборо пожаровать! – мелодичным голосом произнесла хозяйка.

Михаил неловко поклонился в ответ, а японка мелко засеменила перед ним, выбивая кастаньетную дробь своими сандалиями на очень высокой деревянной подошве. Она постоянно оборачивалась, кивая и улыбаясь, предлагала следовать за собой. Кононыхин шел за ней, как по дну морскому, – ему словно приходилось преодолевать вдруг сгустившийся воздух. От смущения он побагровел, а на лбу и носу выступили крупные капли пота.

Кумеда-сан восседал у низкого столика в самом центре просторной гостиной. Он широко улыбнулся, поклонился и предложил гостю сесть рядом.

– Ах, дорогой мой Михаир Степанович, как я признатерен, что вы оказари мне честь посетить мой дом здесь! – японец говорил по-русски почти безупречно, лишь звук «л» ему никак не давался.

– Кумеда-сан, ваше приглашение – это честь для меня! – выдавил из себя в ответ дежурную вежливость все еще не освоившийся Кононыхин.

– Что вы, дря вас я просто – Такаси! – белозубо проворковал хозяин.

– А я, в свою очередь, просто Миша! – произнес встречную любезность Михаил, который, если честно, не особо жаловал фамильярность.

– О, нет-нет! – обезоруживающе вскинул руки вверх Такаси. – Я гость в вашей стране. Так что позворьте мне веричать вас по имени-отчеству. Это мой дорг брагодарности вашей стране и вам рично, как ее сравному представитерю!

Кононыхину недавно миновало двадцать восемь годов, а Такаси явно разменял уже шестой десяток, и такое подобострастие не могло не льстить весьма заурядному начинающему инженеру. А японец тем временем продолжал тихой сапой наступательные действия.

– Традиции наших стран во многом совпадают. Перед серьезным разговором надо обязатерьно принять специарьного снадобья, которое способствует борее градкому течению беседы…

Пока Такаси разливался соловьем, у Михаила промелькнула досадная мысль, что японец владеет слогом куда ловчее его – природного русака. Но она тут же улетучилась, когда по мановению руки хозяина тремя изящными вихрями в комнату ворвались дамы. Уже знакомая Кононыхину несла на подносе небольшой кувшинчик и две округлые фарфоровые чашечки. Две другие, еще моложе и еще тоньше, были нагружены многочисленными мисочками и судочками. Трио с жонглерской сноровкой раскидало на столике все посудки и испарилось под бодрое цоканье каблуков.

– Это саке, наша японская водка, – сказал Такаси, разливая прозрачную жидкость.

Михаил взял свою чашечку в ладонь. Хмыкнул – на ощупь она была теплой. Поклонился хозяину и браво осушил ее залпом.

– Наша-то покрепче будет, – разочарованно протянул гость.

– Так и русские рюди покрепче, чем японцы! – откликнулся шуткой Такаси. – Но у нас весь вечер впереди, торопиться некуда – еще наверстаем недостающую крепость.

Следуя примеру хозяина, Кононыхин налегал на непривычные, порой даже несколько пугающие, но невероятно вкусные закуски. Палочками орудовать он не мог, однако Такаси предусмотрел на этот случай серебряные европейские приборы. И со все возрастающей частотой Михаил прикладывался к чашечке с саке, которую постоянно пополнял услужливый японец.

– А скажи, Такаси, вот та, что меня встретила, – это жена твоя, да?

– Верно, Михаир Степанович.

– А те двое, что ей помогали, – дочки, что ли? Или свояченицы?

– А-а-а, вы об этом! – Кумеда-сан хитро заулыбался, а его узкие глазки превратились в совершеннейшие щелочки. – Это мои сружанки. Они мне не жены, но…

– Да иди ж ты! – восхитился Кононыхин. – А жена чего?

– А жена знает свое место и никогда срова поперек мужу не скажет! – веско ответил японец.

– Здорово! – восхищенно протянул инженер и мечтательно закатил замасленившиеся глазки. – Надо бы за такое выпить!

Кумеда-сан понимающе кивнул и негромко произнес что-то по-японски. Стремительное трио вернулось с очередной порцией саке и горячим супом. Некоторое время собеседники молча хлюпали, поедая вкуснейшую жижу и обильно сдабривая ее спиртным. Наконец хозяин начал издалека.

– Да, Михаир Степанович, прекрасен Сахарин. Эта земря многое в себе таит – неисчисримые богатства!

– А вы, поди, хотите их у нас оттяпать! – остроумно, как ему показалось, ввернул реплику Кононыхин и пьяненько рассмеялся. – Микадо строит флот, дредноуты да броненосцы. Того и гляди обрушится всей мощью на наши берега! Еще один большой остров Японии-то не помешает, а?

– Михаир Степанович, что вы, я ведь простой коммерсант, – обезоруживающе развел руками Такаси. – Со мной военные праны никто обсуждать не станет. Однако я не думаю, что наше правитерьство осмерится напасть на Россию. Кто же в здравом уме решится раздразнить медведя?

– Не-е-ет! – помахал пальцем Кононыхин. – Нас дразнить не надо. Вмиг шею свернем!

– Конечно же. Именно потому мы с вами сегодня и сидим за стором, – гнул свою линию Кумеда-сан. – Сахарин богат, но у русского орла земри очень много – все освоить не успеешь. Вот дря того я, инопременный деровой черовек, и прибыр сюда. Я хочу помочь России стать еще богаче. И вам тоже, Михаир Степанович!

Кононыхина бросило в жар. Он подозревал, что приглашение в гости сулит ему определенные выгоды, но прямое обещание… Просто дыхание перехватывало.

– Вы – брестящий горных дер мастер, Михаир Степанович, – лил елей японец. – Торько вы сможете найти то, что обещает стать кровью двадцатого века. Нефть – по всем признакам, ее доржно быть очень много на Сахарине.

– Я никогда не занимался поисками именно нефти… – начал лепетать несколько обескураженный Кононыхин.

– Вздор! – решительно отмахнулся Кумеда-сан, неожиданно обнаруживший в своем пуховом голосе стальные нотки. – Вы – именно тот черовек, который мне нужен. Ваши знания и трудорюбие, мои капитары – через пару рет мы будем купаться в зороте, поверьте мне!

Кононыхин представил скандал, который ему закатит Анна, когда узнает, что муж надолго отправится бродить по тайге. Зажмурился и сглотнул. Когда он снова раскрыл глаза, перед ними маячила полная чаша, которую ему настойчиво совал хозяин.

– Надо выпить за наш грядущий успех. Такие предрожения бывают раз в жизни! – сыпал убедительными фразами Кумеда-сан. – Вам стоит торько руку протянуть к богатству!

– Ну-у… – Михаил мялся. Покидать насиженное место не хотелось, хотя от заманчивых посулов кругом шла и без того хмельная голова.

– А вам сружанки мои грянулись, так ведь? – неожиданно сменил тактику японец и заговорщицки подмигнул инженеру. – Вам стоит торько намекнуть, и все возможно…

– Да? Что, в самом деле? – Кононыхин опешил. – А как же Анна?

– Никто об этом не узнает! Это будет наша с вами маренькая тайна. – Кумеда-сан просто лучился доброжелательностью. – Доржны ведь быть у деровых партнеров, будущих миррионеров, свои неборьшие секреты!

– Я согласен! – воскликнул Михаил, словно в омут бросившись.

– Превосходно! – От восторга глаза японца округлились совершенно на европейский манер. – Все детари обсудим позже. А сейчас наше сограшение надобно хорошенечко отпраздновать…

* * *

На самой окраине Александровска в этот же самый момент другие двое мужчин тоже распивали спиртное. Из закусок у них были лишь юкола из кеты да весеннего сбора черемша, крепко просоленная в дубовой бочке, – все самое дешевое и доступное из богатого разнообразия островных даров природы. Лук, между прочим, стоил ощутимо дороже – не так много огородников освоилось со здешним коварным климатом. Три луковицы тоже лежали на столе, порезанные тонкими дольками, словно лимон. Пили мужчины казенную водку, и атмосфера за столом разительно отличалась от гостиничной – бурлящей азартом и почти уже осязаемыми надеждами. Горькая – она и пьется-то не от великой радости, так уж исстари на Руси повелось. Ибо были эти двое политическими ссыльными: один – представитель Российской социал-демократической рабочей партии, другой – начинающий социал-революционер, которого в партию покамест не приняли. Покуда их старшие товарищи попивали бархатное пивко в Вене, янтарное винцо в Женеве да искрящееся шампанское в Париже, публицист Вадим Казачков и его юный наперсник студент-недоучка Ромаша Мезольцев глушили сивуху среди промозглых туманов «там, куда Макар телят не гонял».

Эту поговорку частенько повторял Казачков, растерянно разводя руками и добавляя: «А нас, ишь ты, пригнали сюда – угораздило же, а!» Вообще он как-то сник на Сахалине. Былые партийные товарищи не узнали бы в растерявшемся и внешне несколько опустившемся человеке «серебряное перо партии», как его называли оба лидера – Цедербаум и Ленин. Он считал себя преданным старой гвардией и ежедневно бесцельно слонялся по деревянной мостовой, лишь к вечеру возвращаясь в свою хибару на выселках. Скудные денежные переводы от родных практически целиком оседали в казенной винной лавке. Так проклятый царизм выдаивал досуха карманы пламенного борца. Общаться ему в Александровске было практически не с кем. Среди ссыльных преобладали социалисты-революционеры, которых Вадим держал за заклятых врагов. Каторжные вселяли в него ужас своими дикими повадками и постоянным ароматом невысказанной угрозы. С прислужниками кровавого режима ему было не по пути по совершенно понятным причинам. Ну, а инородцами он, откровенно говоря, брезговал.

В противоположность учителю, Ромаша на острове быстро освоился и завел массу интересных знакомств. Он не чурался общения ни с разномастными политическими, ни с уголовниками, переведенными в ранг исправляющихся, ни с большинством служащих. И, между прочим, на днях сам заимел возможность перейти в эту категорию – в одной из контор его пообещали взять на скромное жалованье со следующего месяца. А от инородцев он и вовсе пребывал в состоянии перманентного восторга. Ярый поклонник романов Фенимора Купера, Жюля Верна, Генри Райдера Хаггарда и Луи Буссенара (сейчас он как раз взахлеб зачитывался «Героями Малахова кургана»), он словно угодил в одну из историй. Суровые рыбари и охотники-гиляки, которых он чаще именовал нивхами, как они сами себя называли, своей загадочной невозмутимостью превосходили краснокожих Нового Света, а умением обращаться с острогой заткнули бы за пояс копьеносцев-зулусов. А удивительные айны с азиатскими лицами и бородищами, как у рязанских крестьян, с их невероятным медвежьим культом?..

Англичане, американцы и французы прогуливались по дощатым улицам Александровска в куда большем количестве, нежели по проспектам Петербурга. Корейцы вызывали уважение своим трудолюбием и умением выращивать урожай даже в столь суровых условиях. А их кухня, вызывавшая поначалу потоки слез дичайшей остротой, вскоре полюбилась Ромаше пуще маминых пирожков, которые он первое время вспоминал с горькой тоской.

Но наибольший интерес у него вызывали японцы. С месяц назад он даже записался на уроки к одному мастеру борьбы дзюу-до, который наряду с борцовскими приемами обучал русских ребят своему языку и основам японской культуры. Хоть Ромаша был самым старшим из учеников, он нередко проигрывал поединки младшим ребятам. А чаще прочего одиннадцатилетнему Васятке Ощепкову, которого мастер не уставал хвалить и через пару лет обещал отправить в японскую школу Кодокан. Однако петербуржец не унывал – огромная и загадочная земля открывалась перед ним, и он просто не имел права не изучить все ее тайны.

Диаметрально противоположное восприятие действительности сказывалось на отношениях учителя и ученика. Юноша, год назад смотревший наставнику в рот, теперь порой дерзновенно высказывал собственное мнение. И частенько оно шло вразрез со взглядами на жизнь Казачкова. Безусловно, мнение бывалого публициста, знававшего еще мастодонтов из народовольцев, по-прежнему значило немало для Ромаши Мезольцева. Но все чаще он замечал, что отстает батенька от жизни – и чем дальше, тем больше. А Вадим, в свою очередь, просто физически ощущал, как тает его авторитет – словно скала из хрупкого песчаника под ударами тяжелых волн Татарского пролива. Хоть новости из Европы прибывали на Сахалин с существенным опозданием, страсти кипели столь же бурно, как и в столицах. Сторонник широкой внутрипартийной дискуссии, Казачков поддерживал своего давнего приятеля Юлия Мартова, а горящий юношеским задором Мезольцев, разумеется, числил себя ярым поклонником идей революционного террора. Из-за внезапно возникших разногласий в дуэте соратников отгремело немало баталий и был сломан целый лес копий. Вадим однажды в пылу ссоры чуть даже не выставил молодого человека с вещами на улицу, однако одумался, вовремя осознав, что ждет его в таком случае полнейшее беспросветное и очень пугающее одиночество. Внутрипартийные дела с той поры они по негласному договору старались не обсуждать. Тем не менее поводов для стычек хватало и без того. Вот и сейчас революционеры спорили о внешнеполитической ситуации вокруг империи, и градус полемики постепенно повышался – сообразно с количеством принятой внутрь горячительной жидкости.

– Не согласен я, товарищ Казачков, что японцы представляют угрозу для России! – почти кричал пылкий Мезольцев, размахивая стаканом с водкой.

– Ромаша, так ведь они твоего согласия спрашивать не станут, знаешь ли, – в ироничной манере, но тоже на повышенных тонах пытался урезонить оппонента Вадим. – Когда же ты поймешь, наконец, что японцы – империалисты, почище династии Романовых!

– Ну уж! – усомнился юноша, так широко махнув рукой, что чуть не выплеснул содержимое стакана. – Это Романовы начали экспансию в Китай и Корею, это они угрозами и шантажом расширяют территорию влияния. Чего уж говорить-то – Дальний, Харбин и Порт-Артур, чай, не японцы строят на чужой земле!

– Осади, Ромаша! Ты забываешь о первом правиле благородного диспута – всегда помнить об отправной точке и беречь напитки, стимулирующие ораторское искусство. Выпей-ка, да меня выслушай, – наставник назидательно оттопырил палец и ловко махнул полстакана казенки. В мягкую полоску гилякской юколы он сноровисто завернул несколько стеблей черемши и присыпал их тонкими луковыми колечками. Водрузив этот рулет на ломтик черного хлеба, с аппетитом откусил хороший шматок. И, не прожевав толком, продолжил: – Не фы ли мне рашкажывал о фштреше с американшем Дшеком Коллинжом? Што он шообшил, а?

– Ну, что он инженер-сталелитейщик, что консультировал японцев за хорошую мзду. – Ромаша только что выпил, и глаза его еще немного слезились от крепости напитка. – И он шибко хвалил успехи японцев – мол, сталь у них первоклассная, и выплавляют ее они на удивление много.

– Вот! – Казачков аж подпрыгнул на табурете. – Думаешь, для мирных целей, ась? Флот они строят – невиданной мощи. И обрушат ее японцы на нас!

– Ну, а даже если так, то что? – студент пожал плечами. – Иностранная агрессия, тем более успешная, вызовет рост революционных настроений в широких народных массах. Значит, и дело нашей жизни ускорится!

– Нет, милый мой! Революция, не выстраданная в пламени классовой борьбы, а принесенная на штыках извне – это гражданская война! – с жаром произнес публицист.

– Нет, товарищ, мы оба с вами читали статью Льва Троцкого, ближайшего соратника Владимира Ильича. Помните, о чем там? Революция сотрет национальные границы! – воодушевленно произнес Мезольцев и даже привстал при этом. – Японский пролетарий – брат русскому пролетарию! Мы одна семья – кадзоку!

Вместо ответа Вадим откупорил бутыль и набулькал еще по полстакана. Соорудил обоим по порции закуски по уже отработанной схеме. Все это время Ромаша торжествующе позыркивал на него – одержать чистую победу в споре, или, выражаясь в терминах дзюу-до, получить иппон,[1] ему удавалось нечасто.

Казачков молча толкнул ученику стакан и молвил, не поднимая глаз:

– Ох, вы, эсеры недоделанные, как же любите обобщать да за других говорить! Поди сперва объясни японскому пролетарию, что ты его брат – желательно до того момента, как он тебе штыком кишки пропорет.

– Но… – неуверенно начал Мезольцев, но Вадим его перебил:

– Погоди, не спеши. Вот ходишь ты к мастеру борьбы на уроки, а не рассказывал ли он вам о Пути самурая?

– Нет пока что…

– А ведь это любопытнейшая система мировоззрения. Я читал несколько лет назад в переводе на французский «Будосесинсю» – «Напутствие вступающему на Путь воина» и «Хагакурэ» – «Сокрытое в листве». Замечательные в своем роде книги, должен я тебе сказать. И если б ты тоже их прочел, то наверняка бы знал – нет у тебя шансов стать братом тому, кто держит в руке японский меч или винтовку.

– Это лишь книги, потерявшие актуальность! – попытался вывернуться Ромаша.

– Ты спроси на сей счет мнение своего наставника по борьбе, – мягко посоветовал Казачков. – Да и еще одно не поленись сделать. Я знаю, что ты с уголовными тоже порой общаешься…

– А что в том такого… – забурчал было студент, но был остановлен жестом.

– Ты поинтересуйся у них, готовы ли эти бывшие пролетарии да крестьяне брататься с японцами, – в этот момент Казачков поднял на младшего друга грустные глаза, в уголках которых можно было прочесть намек на удовлетворение. – И вот эти две стороны прекраснейшим образом дополнят мнение блестящего демагога Левы Троцкого.

Мезольцев не нашелся, что ответить, и смолчал. Однако его учитель упиваться победой не стал.

– А на самом деле, Ромаша, никто не знает, что нам будущее готовит. Мы же с тобой, отщепенцы в каторжном краю, ведаем это в последнюю очередь. Так давай же выпьем с тобой за революцию – какая бы она ни была, а это шаг в светлое будущее!

Студент с энтузиазмом поднял стакан и с силой стукнул им о стакан учителя…

* * *

Уроженца забайкальской тайги Ивана Антипова по прозвищу Колесо хорошо знала вся Сахалинская каторга. «Иваном» он был не только по имени, но и по положению в преступном мире – человеком уважаемым, чье слово имеет немалый вес. Увесистыми были и его огромные кулаки. Густые борода, волосы и брови придавали ему вид неистовый и пугающий. Но при том он был мужчиной очень видным, своей статной внешностью заставлявший неровно биться сердца и молодых девок, и зрелых мужних жен. Однако женского пола Иван сторонился. Хоть и был он матерым лиходеем – долгие годы разбойничал да грабил и в Сибири, и в Китае, и на Дальнем Востоке, – но на проклятый остров угодил за убийство собственной супруги. Вернулся однажды с налета на золотодобытчиков раньше означенного срока, да застукал жену вместе со ссыльным поручиком. Бывший офицерик утек – ловкий попался, что твой циркач. А вот Алену Степановну, любовь свою, Иван задавил собственными ручищами. Над ее телом пристав и застал убийцу.

Восемь лет Иван расплачивался за свое преступление в угольной шахте. Честным трудом заслужил послабление режима и перевод на заготовительные работы. Последние года полтора здоровяк Колесо не подпускал к себе других каторжан. Как только сняли с него колодки, стал он уходить в тайгу или же бродил по берегу моря, тоскливо вглядываясь в студеные воды Татарского пролива. Ни собратья по неволе, ни надзиратели не пытались нарушить одиночество нелюдима. «Душегуб он, отчаюга – чего с таким связываться!» – говорили друг другу и арестанты, и государевы люди. Только двоих привечал Колесо – киевского щипача Жало да нижегородского крадуна Ларина по прозвищу Заяц. Неловкий с виду увалень с длинными нервными пальцами, Жало был верным адъютантом атамана. А ладный жилистый умница Заяц, отличавшийся стремительностью мыслей и непредсказуемостью поступков, вроде как был сам по себе, но словно чуткий охотничий пес всегда приходил, когда в том была нужда у хозяина.

Вот и на сей раз Колесо с мрачною думой, подперев широкими ладонями косматую бороду, разглядывал катящиеся волны Лунского залива. Жало чуть в сторонке правил на кремневом бруске самодельный нож, сработанный им из обломка казачьей шашки. Шустряк Ларин подошел к ним, весь пахнущий солью и свежестью. В плетеной корзинке между широкими полосами морской капусты он разместил свой улов. Жало брезгливо оглядел узорчатые раковины и через губу бросил:

– Негоже крещеному человеку исть столь богомерзкую пищу!

– Э-э-э, милай, так здесь, на краю земли, Господь поди и не разглядит, что там раб его себе в рот кладет, – скороговоркой ответил ему Ларин.

– Может, и нет ему дела до нас, каторжан, на гибель отправленных. Но все едино, вот подыхать стану, а гадов морских не съем!

– И глупо это. Ты вон посмотри на тех, кто на земле этой не чужак, а свояк, – с горячностью возразил ему добытчик. – На гиляков глянь, да на япошек тех же. Глаз узкий, да зрит-то позорче нашего.

– Тьфу на них, басурман. Темные оне, что возьмешь с дикарей.

– Не угодишь на тебя! – по-бабьи всплеснул руками Заяц. – Ну, а ежели так? Работал мой свояк приказчиком у француза одного знатного. Тот в Баку три скважины своих пробурил, да еще в концессии железнодорожной интерес имел. Выставили мы с дружками его дачку под Питербурхом. Знатный тогда хабар подняли – еле на двух подводах уместили. Но речь не об том я веду. Этому мусью своячок мой закупал и лапки лягушьи, и печеночку гусиную, и вустриц с гребешком морским аж из самой Франции заказывал. Понял, да? Не нам ровня человек-то и тоже христьянин, однако ж носа от еды этой не воротил!

– А все ж с кусом мяса доброго эти твои сопли морские не сравнятся – хоть ты тресни! – гнул свою линию упрямый Жало.

– На то я тебе скажу, что по одежке и протягивай ножки. Не на Москве, чай, чтобы по ресторациям привередничать – подайте мне антрекоту да филей де-воляй, – назидательно поднял палец нижегородец. – Я тут, промежду прочим, на вечную житуху оставаться не думаю. Уж за тебя не скажу.

– Сам знаешь мои думки на сей счет.

Увлеченные разговором, они не заметили, как к ним подошел Колесо. Нависнув над ними, он несколько мгновений смотрел на своих дружков тяжелым взглядом, а потом усмехнулся в густые усы и молвил:

– Ну, а раз так – силенки-то пригодятся. Банкуй, Заяц, поделим твой улов по-братски. А за едой и погутарим за мыслишки наши скорбные.

Заяц ловко раскрывал раковины корявым, но бритвенно острым ножиком. Элегантным взмахом отделял мантию от упругого, но нежного при этом мяса и протягивал по очереди сотрапезникам, не забывая и про себя. Содержимое массивных устричных раковин он слегка присыпал выпаренной морской солью, а потом шумно высасывал, причмокивая от удовольствия. И все это время без умолку тараторил:

– Под гребешка отведай-ка вот этой зеленой кашки. Уасаби называется. Япошки ее завсегда пользуют. Выменял вот давеча у одного на мешок орешка кедрового.

– А что это такое?

– Навроде хрена нашего. Но не хрен. Пробовал я корень ядреный растереть, ан не то.

– Япошки твои… – недоверчиво проворчал Жало, отталкивая не слишком на вид аппетитное угощение. – Вот сегодня они тебе касяй-масяй, а завтра голову снесут мечом. Войной оне нам грозят, самураи чертовы!

– А тебе с того какая беда? – вскинулся Заяц. – Али у государя императора Николаши вернее тебя подданного нету? Солдатам да казачью пускай рубят – моих возражений нету!

– Оба вы чушь порете, – пресек спор атаман. – В случае чего – все под нож пойдем. Узкоглазые миловать нас не станут. Но война меня не страшит и вас не должна. Без сроку мы сюда высланы, на милость царскую уповать не след. Так и не станем мы ее дожидаться. Продумал я путь наш из сих краев гиблых…

– Благодетель, говори же, не томи! – Заяц подался вперед и вперил в рассказчика горящий от нетерпения взгляд.

Колесо хлопнул его тяжеленной ручищей по плечу – тот аж присел слегка. И весомо произнес:

– Торопиться мы не станем. Ибо быстро лишь кошки родятся. Но и время тянуть тоже негоже. Вот уже скоро, как погода хорошая встанет, пойдем мы на север. Цель наша там – мыс Погиби.

– Ох, и названьице же! – поморщился Заяц. – Не сулит ничего хорошего…

– Не скули раньше времени, – сурово прервал его Колесо, зыркнув из-под кустистых бровей. – Только оттуда мы сможем до земли Большой добраться. Угоним у гиляков лодку, и дай Бог нам силы в руки да моря спокойного! А оттуда пойдем через тайгу. На западе, где за рекой Амуром Китай лежит, переправимся на ту сторону – нужно подоспеть туда к ледоставу. Я с тамошними хунхузами-контрабандистами знаю, как договориться. А там уже два пути у нас – или через Монголию на Иркутск, или на юг до Шанхая, а там на пароход и уже пыхтеть до Питера. Хорошо подготовиться нужно – провизии заготовить, оружия раздобыть, одежи теплой. Путь неблизкий и нелегкий.

– Я насушу ягоды лимонника, – Ларина уговаривать не пришлось. – Шибко они помогают идти долго да усталости не ведать.

А вот обычно сговорчивый Жало закочевряжился:

– Если не утопнем, так медведь нас подерет – слыханное ли дело по такой глуши бродить! Мы с Зайцем парни-то городские…

– Я плоть от плоти этой глуши, – насмешливо ответил Колесо. – Не хорони себя раньше времени. Ежели по уму все сделаем, пройдем мы море и тайгу.

– Ну, а в Китае – с чего бы этим хунхузам нам пособлять? Порешат, да и дело с концом! – не успокаивался Жало. – А денег мы где раздобудем, чтоб до Иркутска или Шанхая добраться?

– Вот как ты на Сахалин всю дорогу скулил, так и сейчас продолжаешь! – недобро уставился на него Колесо. – С хунхузами мы не один пуд соли съели и на лихие дела ходили. А братские людишки – буряты, – ежли чего, предательства им не простят, из-под земли достанут. Долг у них передо мной кровный, а от того Колесо им брат названый. Об деньгах же и вовсе не тревожься. Золото у меня припрятано по ту сторону границы. А в Харбине так и вообще в банке солидный счет имеется.

– Душой кривить не стану, – нехотя признался Жало. – Плавать я не умею, оттого и боязно. Да и холода приближаются, на одних ягодках долго не протянешь!

– Дурак! – хихикнул Заяц. – Кто ж на одних ягодках бегает?

Колесо раскатисто хохотнул и ощерился пугающей улыбкой.

– Вон видал, по берегу ходит Дядя Сарай,[2] от сохи[3] на время? – Он ткнул пальцем на щупленькую фигурку в арестантском бушлате, бредущую вдалеке. – Кто таков?

Заяц прищурился и ответил:

– А, это Морошко. На бану угол подрезал,[4] да сразу же и попался.

– Вот и нам он попадется. Не пропадем с голоду.

Зачем Колесо пытался бежать в начале жуткой сахалинской зимы, его подельники не спрашивали. Закон товарищества не позволял задавать такие вопросы или ослушаться могучего вожака. Может, он и впрямь хотел добраться до Большой земли, а может, вернуться через неделю и сказаться бродягой, родства не помнящим, чтобы уменьшить себе срок, а может, и что-то другое тянуло его из тюремных стен…

* * *

Этой партии, отправившейся на остров Карафуто, официально не существовало. Чиновник императорской канцелярии, начальник русского отдела военной разведки, командующий особым горнострелковым корпусом и моложавый адмирал, явно бывший в этой компании за главного, – эта четверка инструктировала Отоми Мурасэ перед отправлением из Ниигаты.

– Вы – предприниматель, браконьер, бандит, кто угодно, но не тот, кем являетесь на самом деле. Государство за вами не стоит! – Канцелярист с лицом встревоженной крысы повторял это раз за разом.

Отоми равнодушно кивал. Он с детских лет умел держать язык за зубами – в переулках Осаки без такого навыка выжить было нереально.

– Очень важно провести подробную рекогносцировку всей центральной и северной части Карафуто, или как его называют русские – Сахалина. У нас до сих пор нет этих данных, а время поджимает! – наседал седой пехотный генерал.

– С тобой будут два моих человека. В случае окружения русскими сначала зарежешь их, а потом сделаешь сэппуку! – вкрадчиво говорил разведчик, буравя Отоми жесткими глазами.

Якудза Мурасэ, и без того приговоренный к смертной казни, лишь вяло улыбался и повторял «хай». Кто бы мог подумать, что расправа с провинциальным взяточником-мытарем возымеет такой резонанс в Токио! Като Икемото, глава клана, с сокрушением повторял: «Отдавая тебя, Отоми, я отрезаю себе правую руку! Но мы должны пожертвовать кем-то из наших, или же нас всех до единого перебьют!» Семья Икемото давно заменила Отоми свою собственную, и дело было даже не в чести якудза, кто-то должен был пролить свою кровь за клан, и ни у кого не было более веской причины, чем у него.

Адмирал подытожил:

– Мурасэ, вы человек опытный. Понимаете, что русские нам врагами стали не так давно. Есть на Карафуто народ, который воюет с сынами Ямато уже много веков. Они думают, что нашли себе сильного покровителя, – надо лишить их этой иллюзии. А заодно преподать урок тем айну, которые только ждут случая, чтобы поднять на Хоккайдо бунт. Действуйте по обстановке, но всегда оставайтесь беспощадным. И по возвращении вы из обычного грязного бандита станете офицером и дворянином – так заслужите же эту честь!

Глаза адмирала блеснули желтым тигриным пламенем, и Отоми понял – не в разведке кроется потаенная, основная цель миссии, совсем не в разведке.

Шхуна, на которой отряд Мурасэ отправился в путь, долго поднималась вдоль принадлежащей японцам Курильской гряды. Достигнув Онекотана в Северной группе островов, корабль взял курс на запад и пошел через неспокойное Охотское море. Стихия была немилосердна к диверсантам. Шторма один за другим терзали утлую парусную посудину, а одного из людей начальника разведки смыло за борт, когда он маялся от приступа морской болезни. В итоге многострадальная шхуна причалила к мысу Терпения. Отоми орал, плевался, порывался перестрелять и изрубить в морскую капусту всю команду – более неудобного и уязвимого места для высадки придумать было сложно. Однако капитан оставался непреклонен – у него нет возможности возвращаться в открытое море, чтобы потом пристать севернее. Шхуна того и гляди пойдет ко дну, а лихие тайфуны могут унести их, как щепку, и вовсе к Колыме. А каботажное плавание вдоль берега таило в себе реальную опасность напороться на русский пограничный сторожевик. Кроме того, до морского волка дошли некоторые сведения об истинном статусе сурового господина Мурасэ. Возможно, в Осаке моряк и не стал бы переходить дорогу якудза, но на берегу враждебного острова сила была не на стороне бандита. Пришлось Отоми усмирить свой гнев и отправиться в долгий изнурительный путь с оконечности протяженной косы в самое сердце Сахалина.

Встреча с людьми произошла лишь однажды. Двое русских солдат, офицер-геодезист и их гиляк-проводник так и не успели сообразить, что же за смертоносный вихрь стали обрушился на них, хотя проклятый нивха успел что-то почуять и даже взял на изготовку древний кремниевый карабин. А вот встреча с медведями завершилась печальными для отряда последствиями. Щуплый Сиоку с Окинавы восторгался первозданной дикостью тайги – экзотической для уроженца тропиков. Восхищения закончились, когда он напоролся на двух медвежат, а следом – на разъяренную мамашу. Сержант Асахара был поумнее своего новобранца, но и он зачем-то решил добыть свежего лосося на перекате. Несмотря на то, что вокруг было полно гигантских медвежьих следов и куч свежего дерьма хозяев тайги. Диверсанты смогли отогнать залпами косолапых лишь после того, как те оскальпировали несчастного «рыболова». Взбешенный постоянными нелепыми потерями, Отоми под страхом смерти запретил участникам партии удаляться хотя бы на пятьдесят шагов. Тем более что они наконец-то достигли места проведения своей основной миссии.

В императорском Генеральном штабе сидели не глупые люди. Они давно квалифицировали айнов как охотничью цивилизацию. Основу рациона их питания, как и у всех коренных народов северного побережья Тихого океана, составляли лососевые породы рыб, идущие на нерест в многочисленные речушки. И если уж заниматься геноцидом заклятых врагов на чужой территории, то лучшего способа, чем перегораживание рек, не придумаешь, даже если век будешь ломать голову. Если однажды у лосося не получится подняться по течению, он никогда не вернется в эту речку. А стало быть, и голод в деревнях, и снимающиеся с насиженных мест медведи… Беспорядок в русских тылах гарантирован. Разумеется, Отоми не разъяснял все эти мудреные выкладки штабистов своим людям. Рычанием, размахиванием револьвером и вакидзаси[5] он загонял продрогших людей в студеную воду. Рек среди сопок текло немало, и работы было непочатый край. Хотя надо отдать ему должное – горячее питание и чашечка обжигающего саке исправно ждали тружеников на берегу.

Отоми поторапливал людей. Им нужно было выйти в район Александровска до первого снега. Там их встретили бы верные имперской разведке коммерсанты и переправили домой. Но не только предвкушение заслуженной награды гнало Отоми, матерый якудза позвоночником чуял, что в последние дни за ними пристально наблюдают. Косица на затылке явственно шевелилась под чужими недобрыми взглядами. Он неоднократно посылал людей прочесывать лес, но никаких следов те не обнаруживали и, очевидно, считали господина Мурасэ сбрендившим параноиком. Тем не менее гнетущее чувство не отступало, а с каждым часом лишь усиливалось. Вскоре он уже был готов наплевать на все приказы и тайные распоряжения высокого начальства. Шкура-то один раз дается, и никакие подачки с плеча дайме не помогут, если ее с тебя спустят умелые руки. Из мрачной задумчивости его вырвал вестовой по прозвищу Унаги – Угорь.

– Господин Мурасэ, люди встревожены. В лесу раздается медвежий рев!

– Вот уж удивительная история! – Отоми саркастически скривился. – Здесь постоянно ревут медведи. Так и говори, что люди замерзли и не хотят больше работать.

Он поднялся на ноги, взял американский винчестер и вразвалочку пошел вниз по склону к реке. Люди и впрямь бузили, от страха позабыв о хваленой армейской дисциплине. Отоми тяжело вздохнул и выстрелил в небо. Раскатистый выстрел прервал споры, чем и воспользовался командир.

– Какие еще медведи, вы, дармоеды?

– Сэмпай,[6] просим прощения, но проклятые звери как будто с ума посходили! Ревут так, словно собираются напасть!

– Вы их видите, жалкие трусы, а? Слышите теперь?

Когда утихло эхо выстрела, в округе воцарилась мертвая тишина.

– Аники,[7] быть может, нам стоит все же покинуть это место? – тихо, но твердо спросил последний оставшийся в живых разведчик.

– Во-первых, я тебе не аники. Мои братья остались в Осаке, и ты знаешь об этом, – так же тихо, выдавливая из себя каждое слово, как полупудовый кистень, ответил Отоми. – Во-вторых, мы должны завершить начатое. Иначе мы сдохнем не здесь, а чуточку позже – в священной империи Ниппон. – После чего он прибавил голоса, обращаясь ко всем: – Чего вы боитесь, непобедимые солдаты императора? Русских здесь нет. Дикарей мы тоже не встречали. А если они нам даже попадутся – мы с ними расправимся, как уже сделали однажды! Медведи? Чушь! Мы вооружены огнестрельным оружием. Просто не надо делать глупостей и бродить по тайге, как по портовому борделю. Возвращайтесь к работе! Теплее в воде не станет, на носу холода – мы должны успеть…

Вдохновляющую фразу Отоми закончить не успел. На миг вокруг вдруг потемнело, и на его людей со свистом обрушилась туча стрел. Пронзенные солдаты падали в реку, и студеные воды моментально окрашивались красным. Стоявший рядом разведчик в ужасе взвыл и вдруг как-то очень противно захрипел – из-за ближайшего куста вынырнуло длинное копье и пронзило его насквозь. Бывалый якудза растерялся. Дюжина опытных людей была перебита в мгновение ока. А противник только показался на глаза – из-за могучей сосны пружинисто вышел высокий бородатый воин с мечом темной стали в руках.

– Кто… кто… кто ты такой? – потрясенно забормотал Отоми.

– Я – Синукар Карадаруй, военный предводитель того народа, чьи земли вы оскверняли, – спокойно ответил мечник, неспешно сокращая дистанцию.

Якудза вспомнил, что у него на плече висит многозарядный винчестер, и вскинул винтовку. Но сверкнул в молниеносном взмахе меч… и ствол со звоном отлетел! Бандит взвизгнул от неожиданности и выхватил вакидзаси. Короткий меч отбил два выпада, а третий удар прошил насквозь нутро японца. Отоми упал на колени, руками придерживая рану.

– Я не виноват… Меня прислали сюда… Имперская разведка… – он пытался купить себе жизнь, выдавая секретные сведения, но краем сознания понимал, что эта цена не заинтересует айна.

– Ты исполнял чужую злую волю и хотел погубить нашу землю, нас самих, – размеренно ответил Синукар, словно читал молитву. – У меня нет к тебе ненависти, чужеземец. Но свои грехи ты сможешь смыть только кровью. Возможно, бог-отец Аиойна будет милостив к тебе и позволит переродиться кем-то достойным. Попрощайся с этим миром!

Отоми ничего не успел ответить. Вся жизнь промелькнула перед его глазами, а затем в воздухе просвистела смерть, и обжигающе острая волна рассекла пополам его шею…

* * *

Все эти люди, по своей или чужой воле оказавшиеся на Сахалине, не ведали, что в скором времени новый виток судьбы сведет их вместе. Некоторым их чаяниям сбыться будет не суждено, а то, о чем они даже и не помышляли мечтать, – фортуна преподнесет им на золотом блюде. Догорали последние теплые денечки, впереди маячили долгие шторма и невзгоды…

Глава 2

1904 г.

Старокузнецк

Аптека, что досталась частному врачу Георгию Родину от отца, приносила приличный доход, однако следить за тем, чтобы микстуры смешивались в правильных пропорциях, а мази и растирки приобретали нужную консистенцию, было слишком обыденно и скучно для такого живого и свободолюбивого человека, как Георгий. Поэтому на предложение своего приятеля Андрея Юсупова, заведующего губернской больницей, каждый вторник наведываться в больницу и осматривать самых сложных и спорных пациентов Родин ответил благодушным согласием. И с тех пор ни разу об этом не пожалел, ведь когда трудишься не ради жалованья, а по велению души, да еще и не отвлекаясь на всякую бюрократию вроде заполнения историй болезни и муштры младшего медицинского персонала, все получается само собой, по вдохновению.

В очередной «больничный вторник» Родин, успевший заскучать без практики, торопился к пациентам. Хотя нет, никуда он не торопился – шел прогулочным шагом, через парк, больно уж погода к этому располагала. Осень 1904 года выдалась в Старокузнецке сказочная. Ни ветров, ни дождей, только чистый звенящий воздух и хрустальная синь безграничного неба. Деревья сменили легкомысленные зеленые наряды на торжественные ало-золотые, а иные клены так красочно пожелтели, что издалека напоминали исполинские костры. Они сыпали своими листьями-искрами на прохожих, а их соседи каштаны исподтишка обстреливали гуляющих колючими пульками-плодами. Старокузнецк наслаждался щедрыми осенними дарами. По утрам из леса выходили довольные грибники, сгибаясь под тяжестью набитых доверху корзинок. Крестьянские дети рысачили по дворам с перемазанными лесными ягодами рожицами, пока их мамки варили в латунных тазиках ароматное варенье из черноплодной рябины.

Один из кленовых листов спланировал Родину прямо под ноги. Георгий залюбовался огневым лоскутком с оранжевыми прожилками и вспомнил прекрасные ярко-рыжие волосы своей любимой. У него и без того было совершенно нерабочее настроение, а тут еще эта пронзительная осень! В такие дни хочется гулять, пока хорошенько не замерзнешь, а потом ввалиться в дом и напиться горячего чаю, а то и глинтвейна. Ах, какой потрясающий глинтвейн готовит его нянюшка Клавдия Васильевна! С добавлением только ей известных секретных трав и лесных орехов, с медом и спиральками из яблочных кожурок. Согревает так, будто чистого солнечного света испил, и душа сразу расцветает…

Увы, но ненаглядная рыжеволосая красавица Ирина находилась сейчас далеко от тоскующего Георгия. С его старшим братом, Всеволодом Родиным, она отбыла в Петербург сдавать в Российское географическое общество артефакты, раздобытые в недавней экспедиции на Амазонку. После того как отгремят фанфары в честь путешественников, значительно обогативших коллекцию музея РГО, Ирина навестит родителей и расскажет им о том, что, кроме артефактов, в этой самой экспедиции она нашла себе жениха. Да-да, Родин снова собирался жениться, и на этот раз, похоже, всерьез. Кажется, обещание, данное давным-давно деду Григорию Евдокимовичу, удастся сдержать. А обещал он ни много ни мало не жениться, ежели не будет к тому знака.

– Какого же знака? – спросил много лет назад растерянный Енюша мудрого дедушку.

– Мимо не пройдешь, – рубанул Григорий Евдокимович, давая понять безусому мальчишке, что дальнейшие объяснения бессмысленны.

Но безусый мальчишка запомнил эти слова и, когда настал момент, мимо не прошел. Знак явился Родину в той самой экспедиции, которая изрядно потрепала души и тела ее участников. Ирина не стала исключением. Да что там греха таить, ей досталось больше всех. Но и награда для них с Родиным была уготована судьбой соответствующая – прощение и любовь. Если бы не приключения в дебрях гиблой Амазонки, где каждая букашка таит миллион опасностей, если бы не самоотверженность Ирины, так бы и жить Георгию с камнем на сердце – с мыслью, что в смерти мамы виноват только он…

Вздохнув, Родин стряхнул с себя остатки грустных мыслей и деловито взбежал по больничной лестнице навстречу новому рабочему дню. В коридоре он натолкнулся на взмыленного Юсупова. Главный врач старокузнецкой земской больницы схватил Георгия за рукав, выпучил глаза и сказал заговорщицким тоном:

– В кабинет загляни, там тебя сюрприз ждет.

– Приятный? – для проформы уточнил Георгий, догадываясь, что ничего приятного в кабинете его ожидать не может.

Впрочем, Юсупов все равно не ответил, махнул неопределенно рукой и скрылся в палате, стены которой сотрясались от громких мужских стонов, переходящих в надрывное рычание. «Надо будет потом посмотреть, что там за страдалец», – отметил про себя Родин, открывая дверь своего кабинета.

Тут-то настроение Георгия окончательно испортилось. В его любимом резном кресле, обтянутом мягчайшей коричневой кожей, закинув ноги в грязных штиблетах на девственно чистый стол, развалился противный Иван Рабинов – щелкопер из саратовской газеты, охотник за грязными слухами и мастер перевирания фактов. Видно, он давно тут околачивался и от скуки решил поиграть в доктора – нацепил пенсне, стетоскоп и, наморщив свой веснушчатый лоб, прикладывал мембрану к впалой груди. Родин, завидев такую бесцеремонность, с остервенением хлопнул дверью и медленно подошел к столу. Щуплый газетчик подпрыгнул от неожиданности и сверзился со стула, уронив лежащие на столе бумаги.

– Ну-с, любезный. Внимательно вас слушаю.

– Ох, простите великодушно! – затарахтел Рабинов, неуклюже сгребая листы. – Замечтался. Знаете, в юности думал, стану врачом, буду лечить людей, изобретать новые лекарства, прославлюсь… А потом раз увидел, как соседа поездом разрубило, аккурат пополам так, по линии пупа, и верхняя его половина ползла, руками так землю загребала и ругалась, а за ней кишки косичками, гладкие, смердящие… Я тогда подумал, что под дулом пистолета к этой кровавой каше не притронусь и ни за что на свете не сумею сложить все обратно, как было. В общем, бросился домой, схватил карандашик и ну строчить. Это я потом уже понял, что получился репортаж с места событий…

– Положим, Иван Абрамыч, чтобы изобретать новые лекарства, не обязательно учиться проводить сложные хирургические операции, но вы ведь здесь не за тем, чтобы обсуждать со мной свои юношеские стремления?

Рабинов приосанился и бодро кивнул:

– Не за тем. У меня задание – проинтервьюировать вас на предмет недавней экспедиции в Южную Америку. Наши читатели хотят во всех, так сказать, подробностях знать о победах Российской империи на заграничных фронтах! Как вы поймали и разоблачили гнусного шпиона императора микадо? Рассказывайте!

– Никого мы там не разоблачали, – Родин скорчил неприязненную гримасу, – это была спасательная экспедиция с научным уклоном, абсолютно аполитичная. Мы исследовали вырождающиеся племена Амазонки и параллельно искали средство от одного… кхм… странного недуга… Но в первую очередь нашу группу, разумеется, интересовали артефакты.

Георгий решил не вдаваться в подробности долгого Ириного путешествия по скрытым от человеческого глаза мирам, со стороны напоминающего банальную кататонию, поскольку незнакомому с ситуацией человеку все это могло показаться сущим мракобесием. Что неудивительно: группа ученых не может исцелить одну-единственную женщину и не придумывает ничего лучшего, кроме как обратиться к немытым необразованным аборигенам с кольцами в носу, проживающим к тому же на другом конце света! Позор, да и только. Потому Родин посмотрел на Рабинова недоуменно и вопросительно: мол, сенсации я тебе не расскажу, будешь слушать про скучные артефакты? Но газетчик, казалось, совсем не расстроился от того, что его лишили увлекательного сюжета со шпионами, и закивал:

– Ну да, ну да, конечно. Научный уклон. Очень интересно! Очень!

И Георгия захлестнули воспоминания. Начав с древнего сказания индейского племени карихона о войне двух племен, кулоне в виде золотого сердца и бедах, которые он принес, Родин продолжил злоключениями его команды. Рабинов едва успевал записывать, но молодой врач уже совсем не обращал на него внимания: у него перед глазами стояли непролазные амазонские заросли, жуткие люди с крокодильими головами, бесповоротно мертвый жабий колдун, неправдоподобно красивые смуглокожие амазонки, старуха Кай-Маа с полным гнилых зубов ртом и черный, как сама бездна, колодец. Бездонный индейский колодец, который едва не забрал их жизни, но то, что он им дал в итоге, стоило гораздо дороже… Впрочем, эта история уже не для саратовской газетенки, а скорее для мемуаров клана Родиных.

От воспоминаний Георгия пробудил стук в дверь. Сестра милосердия Анюта, давно и безнадежно влюбленная в самого красивого и благородного доктора во всем Старокузнецке (и даже, скорее всего, за его пределами), заметила, что презираемый всеми журналюга явно злоупотребляет гостеприимством, и решила спасти ситуацию. С уставленным чашками и блюдцами подносом она бочком вклинилась в дверной проем и заботливо закудахтала:

– Георгий Иванович, миленький, сделайте перерыв, откушайте чаю с ватрушками. Вас ждет очень сложный и очень срочный пациент, там страшная рана, много гноя, надо чистить. До обеда точно не управитесь, а я вас на такую сложную процедуру голодным не отпущу!

Родин благодарно взглянул на Анюту и повернулся к Рабинову:

– Прошу меня извинить, долг зовет.

Однако назойливый писака и не думал уходить. Плотоядно зыркнув на ватрушки, он лихо и как-то даже по-хозяйски расчистил место на столе Родина и принялся расставлять чашечки.

– Ой, я так люблю ватрушечки! Знаете, у меня мамеле их не только с творожком пекла, но и с повидлом и даже, представьте только, с картошечкой и жареным лучком. Эти у меня самые любимые были! Но с творогом тоже пойдут…

Родин растерянно оглянулся в поисках другого, более действенного повода спровадить журналиста и краем глаза заметил его блокнот, густо исписанный корявыми буквами. Вдруг что-то в этих буквах показалось Георгию неправильным. Он присмотрелся и обомлел: этот саратовский борзописец переврал каждое его слово! «Провал российской военщины»… «Проворонили опасного шпиона»… «Слепцы, бродящие во тьме своих заблуждений»… «Грядет война с микадо, а наш император, как всегда, не готов»…

– Война с микадо? Война с микадо?! Рабинов, у вас совесть есть? – Георгий не на шутку распалился и уже подумывал о том, чтобы надавать писаке тумаков, но вовремя вспомнил о пациенте, которому нужны его чистые и целые руки, и не стал мараться. Вместо этого он с ледяным спокойствием отчеканил: – Вон отсюда.

Рабинов застыл с ватрушкой во рту и весь съежился, судорожно пытаясь придумать себе хоть какое-то оправдание.

– Вон! – повторил Родин и для убедительности сделал шаг в сторону трясущегося как осиновый листок еврейчика.

Рабинов попятился, прижимая к груди свои записи, и не заметил за спиной шкафчика с микстурами, на верхней полке которого стоял увесистый пузатый сосуд с лизолом. Бутыль покачнулась, завалилась на бок, стеклянная пробка со звоном упала на каменный пол, и на лоснящуюся бледную лысину недобросовестного писаки заструилась бурая пахучая жидкость. Анюта хихикнула и убежала за шваброй, а Родин взял с подноса пару ватрушек, отхлебнул чаю и молча вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Глава 3

В операционной все было готово. Сестрички разложили инструменты, подготовили горячую воду, чистые полотенца, перевязочные материалы. На столе под лампами лежал крупный седой мужчина с окладистой бородой, стонал и бредил: «Ну что ты, что ты, косолапый… Погодь… Да не смотрю я, не смотрю… Я большой-большой, выше ели, видишь? А если подпрыгну? Гляди! Охо-хо… Сынок! Сынок, прости меня, прости, родной…»

– Говорит, медведь на него напал на охоте, – пояснила странное поведение пациента одна из сестричек – спокойная, умелая Глафира. – Вот только непонятно, чего ждал мужик. Почему сразу в больницу не пришел? Довел себя до ужаснейшего состояния, почти сепсис! Весь живот у него в клочья, видите? И гниет уже давно, судя по запаху.

– Сейчас почистим, – сказал Родин и принялся за дело.

Странно, но никаких следов зверя на животе пациента он не увидел. Ни царапин, ни рваных ран. Источником нагноения совершенно точно стало пулевое отверстие – Георгий даже нашел и вытащил саму пулю! И она была явно выпущена из охотничьего ружья, стало быть, про охоту мужик не соврал. Но зачем же соврал про медведя? Почему сразу не обратился за помощью? Пациенту тем временем дали эфира, чтоб не мучился, и он затих. Однако, закончив чистить и обрабатывать рану, Георгий решил не уходить сразу домой, а дождаться от мужика объяснений. Что-то ему подсказывало, что без острой необходимости скрывать пулю в животе или выдавать ее за рваную рану никто не станет…

Дождавшись пробуждения несчастного, Родин подсел к его койке и спросил в лоб:

– Ну что, голубчик, рассказывайте, зачем соврали про медведя? Или это медведь выстрелил вам в живот из охотничьего ружья и убежал?

Мужик натянул простыню повыше, насупился, вздохнул, открыл было рот, потом подумал немного и опять его закрыл. Не проронив ни слова, уставился в стену.

– Дело в том, – увещевал его Родин, – что я буду вынужден доложить о вашем ранении в полицейское управление. Шутка ли – у человека пуля в животе! Может, в Старокузнецке разбойники какие завелись? Беглые каторжане? А может, вы так неудачно пытались покончить с собой? Тогда мне придется вас обследовать на предмет заболеваний психики, а это, поверьте, не очень-то приятно.

Родин намеренно сгущал краски, чтобы разговорить пациента, и эта тактика, кажется, сработала. Мужик угрюмо посмотрел на него и буркнул:

– Не надо, доктор, в полицию. Все расскажу, если пообещаете обойтись без лягашей.

– Обещаю, если это не дело рук криминального элемента.

– Нет… Сын это. Сын меня подстрелил.

– Сын?! Случайно, стало быть… Что ж, на охоте такое бывает. И в своих попадали, и в грибников. Один раз слышал, даже лыжника подстрелили. Ну а почему же вы, любезный, сразу в больницу не пришли?

– Потому и не пришел, чтобы вы на Никитку маво не донесли. Не случайно он в меня шмальнул-то. Целился, стало быть.

– Что за ерунда? Зачем отца родного убивать?

– Кажись, прознал он, что я Дуську, его жену и мою, стало быть, невестку, за жопу хватал на покосе, пока сам он в город отъехал по делу. До греха за малым не дошло. Мамка-то наша давно померла, а я мужик еще ого-го, сам понимаешь… Дуська, зараза, будто специально крутится передо мной, юбки задирает якобы невзначай. Была бы еще вобла какая, так и не посмотрел бы в ее сторону, но эта как спелое яблочко наливное – кругленькая, румяненькая. Вот и не удержался… Сам виноват. Помню еще, нашептывал ей что-то, голова-то уже отключилась. Говорил, мол, бросай этого дурака Никитку, иди за меня, у меня денег больше, знаешь, говорю, как я на медвежьих шкурах наживаюсь. Тьфу! Старый дурак!

– Нехорошо вышло.

– Нехорошо, доктор! И как раз на следующий день пошли мы с Никиткой на охоту. Набрели на медведя, а я, главное, вижу, он злой, голодный, то ись надо было тихо-тихо от него уходить, не привлекая внимания. Но сынок как с цепи сорвался, спрятался за дерево и завизжал дурниной. Зверь на меня и кинулся. Тяжелый, зараза, глаза красные, дышит падалью, рычит, подмял сразу под себя, носом своим тычется туда-сюда, примеривается, куда вгрызться… Ну, думаю, хорошо, сынок рядом с ружьем. Кричу: «Стреляй!» А он не торопится… Я уж из последних сил от косолапого отбиваюсь и вдруг слышу: «Это тебе за Дуську». И выстрел. Медведь-то струхнул и, что твой заяц, в лес ускакал, только хвостик сверкнул, а я остался валяться во мху с дырой в животе и в небо глядеть. Отведал, старый дурак, молодого тела… Хоть домой теперича не возвращайся. Кое-как заткнул ветошью рану, пошел к Никитке с повинной, а они с Дуськой вещички-то собрали и уехали. Ни записки не оставили, ни слова прощального не сказали. Дня три шарахался я по избе, самогонку пил, на брюхо лил, думал, затянется, а оно только огнем пуще прежнего горело. Ну и вот…

– Ну и вот, – задумчиво повторил за мужиком Родин. – Едва не довели себя до заражения крови! Живот – это вам не нога или рука. Гангрена начнется, не отрежешь.

– А хучь и гангрена. Все одно мне без сына жизни нет. Чего я один буду? Я один не умею… – последние слова мужик бормотал, отворачиваясь к стене.

Родин покачал головой и вышел из палаты.

Глава 4

Родин устало махнул извозчику, и пролетка умчалась дальше, разметав по обочинам ворох сухих листьев. Георгий проводил ее взглядом, поежился, запахивая поплотнее пальто. К вечеру уже посвежело, но день был светлый, безветренный, в воздухе стоял терпкий запах преющей листвы, и клены на аллее перед домом полыхали пламенно-рыжими кронами в лучах заходящего солнца, на секунду мучительно напомнив Родину огненные волосы его возлюбленной. Врач глубоко вздохнул, наполнив объемистую грудную клетку прохладным осенним воздухом, и поспешил к дому. Только что ему пришлось выстоять сложнейшую многочасовую операцию в земской больнице, спасая от ампутации кисть руки бледного худого вольнонаемного рабочего с ткацкой фабрики. Неосторожного мужичка затянуло в станок, и, прежде чем его удалось остановить, он размолотил руку, вывернув под неестественным углом. С самого утра Родин сшивал сухожилия, вправлял кости, занимаясь привычной по практике военного врача тяжелой и напряженной работой. Неудачливый рабочий лежал под хлороформом, изредка подергивая клочковатой рыжей бородой, и Георгий то и дело с тревогой поглядывал на него – выдержало бы сердце. Теперь все, о чем мечтал Родин, – это мягкая тахта и горячий чай, щедро приправленный крепким душистым бальзамом.

Через несколько минут его мечты осуществились. Усталый эскулап предавался отдыху, вытянув ноги в домашних туфлях и не спеша прихлебывая ароматный напиток. Воцарившаяся в голове мягкая дрема и думать не давала ни о каком серьезном чтении, но новомодный авантюрный детектив, из тех, что Родин читал в качестве снотворного, пришелся как раз кстати. Обложка сплошь пестрела самурайскими мечами, усами и револьверами. Георгий хмыкнул и позволил себе последовать за лихими поворотами сюжета.

Главный герой, частный сыщик из Петербурга, чопорный и холодный джентльмен, блестяще расследуя запутанное дело государственного масштаба, оказался в горах Японии. Там, найдя приют у отшельников-ямабуси, он обучился тайнам искусства ниндзюцу и всяческим эзотерическим практикам. Автор живописал невозмутимого щеголя, медитирующего, сидя на шпагате, среди цветущих сакур под неусыпным взором грозного наставника – старика с карикатурной седой бородой. К шестой главе, когда столичный франт, быстро превзойдя своих учителей в тайных искусствах, перелетал с одной верхушки дерева на другую и ударом кулака отправлял на тот свет по нескольку подлых шиноби за раз, у Родина уже вовсю слипались глаза, и сюжет книжки путался с собственными мыслями и воспоминаниями. Внезапно резкий звук вырвал его из объятий Морфея – настойчиво звонил дверной колокольчик.

Георгий протер глаза и отправился к дверям, одержимый скверным предчувствием. Неужели стало хуже сегодняшнему мужичку с искалеченной рукой? Наверняка проморгали заражение. Но, к облегчению, в вечернем сыроватом полумраке стоял, разглаживая шикарнейшие усы, почтальон.

Родин вернулся на тахту, недоуменно уставившись на казенный бланк телеграммы, и, залпом допив остывающий чай, принялся разглядывать по-военному краткий текст. Георгий перечел телеграмму трижды, и с каждым разом лицо его выражало все большее и большее недоумение. Клавдия Васильевна, пожилая нянюшка Родина, пришла унести пустую чашку, но остановилась, поглядывая с тревогой на своего воспитанника.

– Что случилось, Енюша? Это от Иры, из Петербурга? Все хорошо с ней? Ты чего молчишь?

Георгий отложил листок в сторону и ошарашенно пробормотал:

– Ничего не понимаю, нянюшка. Эта телеграмма от брата… от Бори.

Старушка, охнув, всплеснула руками, и чашка полетела на пол, со звоном разлетевшись вдребезги.

Борис Иванович Родин, средний брат Георгия, уже несколько лет не давал о себе никаких вестей. С тех пор как началась его блестящая офицерская карьера, встречи с родными становились все реже. И по мере того, как Борис переходил из прапорщиков в поручики, из поручиков в штабс-капитаны, из штабс-капитанов в подполковники, поток писем домой становился слабее и слабее, а сами письма все короче и суше. Наконец, когда удачливого молодого офицера пригласили консультантом в Генеральный штаб, под предлогом секретности государственных дел переписка была прекращена вовсе. И вот, как снег на голову, приходит эта телеграмма, с текстом еще более удивительным, чем личность отправителя. Бледно-свинцовые буквы на бланке гласили:

ЕНЬКА ТЫ НУЖЕН ОТЕЧЕСТВУ ТЧК СРОЧНО ВЫЕЗЖАЙ САХАЛИН ТЧК ДЕЛО ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВАЖНОСТИ ТЧК ПОДРОБНОСТИ НА МЕСТЕ ТЧК ОТ ТЕБЯ ЗАВИСИТ ОСТАНОВИТЬ ВОЙНУ ТЧК БОРИС

Родин вглядывался в бланк телеграфной депеши, пытаясь через эти сухие строчки вызвать в памяти образ брата. Они не встречались уже очень давно, поэтому основные воспоминания о Борисе были связаны со старокузнецким детством братьев Родиных. И воспоминания эти не были для Георгия особенно приятны. С раннего детства, Боря выказывал большой интерес к военной службе и всему, что было с ней связано. Его мало интересовали шумные нелепые забавы сверстников. Горелки, лапту, салочки он находил глупыми и бесполезными, предпочитая им свою великолепную коллекцию солдатиков. Борис тщательным образом расставлял оловянные батальоны на полу гостиной в соответствии с прусским учебником военной тактики. Уже тогда он представлял себя полководцем и с упоением маневрировал послушными усатыми гренадерами ростом не более двух вершков. Однако физическим развитием Борис тоже не пренебрегал – занимался фехтованием, верховой ездой, а каждое утро, без исключений, обожая дисциплину и всяческий порядок, начинал с холодных обливаний и гимнастики. Что же до стрельбы по мишеням, то тут ему и вовсе не было равных.

Но дисциплину и муштру Борис любил применять не только к себе, и маленький Енька волей-неволей становился одним из оловянных солдатиков старшего брата. Тот, разочаровавшись в попытках взять в соратники буйного и своенравного Всеволода, весь пыл милитаристического увлечения обратил на младшего брата, задумчивого тихоню. Георгий оказался без экзаменов принят в спартанскую школу настоящих мужчин. Занятия начинались ежедневно в шесть утра с того, что добровольный наставник-истязатель гнал сонного брата Еньку в одних кальсонах на обливание колодезной водой или, по сезону, растирание снегом. После гимнастики и фехтования Георгий, потирая синяки, оставленные безжалостной рапирой брата, переходил к теоретической части своего курса обучения. К изучению были обязательны не только труды Карла Клаузевица и Макиавелли, кроме них Родину каждодневно приходилось штудировать учебники баллистики, инженерного дела, а также биографии великих полководцев. На любую ошибку или нерасторопность младшего брата Борис немедля отвечал целой россыпью сухих ядовитых шуточек, стараясь максимально принизить ученика и добиться наилучшего подчинения. В минуты скуки Борисом выдумывались более изощренные упражнения, и Георгий вместо игр и досуга часами тренировался с пятидесяти шагов попадать булыжником, символизировавшим гранату, в маленькое лукошко или под язвительные комментарии брата бесконечно атаковал мешок с песком, грубо наряженный под турка, с помощью тяжелой неуклюжей палки. Но любимейшей забавой Бориса всегда было муштрование брата в стрельбе по движущимся мишеням. Причем главной шуткой было то, что в случае промаха Георгий, подобно охотничьему сеттеру, должен был лезть в болото и бурелом за упущенной глиняной тарелочкой и приносить ее обратно расточавшему иронические замечания брату.

В будущем, выбрав неспокойную профессию военного врача, Георгий не раз вспоминал Бориса добрым словом – и за стрельбу по тарелочкам, и за изнурительные часы, проведенные в фехтовальном зале. Но память об испытанном унижении, холодном и зачастую презрительном отношении брата, безжалостных наказаниях за проступки, все это тяжелым черным камнем лежало на дне души Родина, и фигура Бориса вызывала смутную тревогу. Но делать было нечего, желтоватый листок телеграфной депеши бросал вызов, а пренебрегать подобными вызовами было не в правилах Георгия. Он мог бы отказать брату, но отечеству отказывать не привык.

Родин взглянул на часы, поезд на Тобольск отправлялся рано утром. Оставалось еще время на сборы. Утешив Клавдию Васильевну, взволнованную нежданной весточкой от ее ненаглядного Борюсика, которого она, как и Георгия, помнила еще ясноглазым мальчуганом, Родин принялся паковать самое необходимое в небольшой дорожный чемодан. Помимо теплого белья в него отправился походный хирургический набор, пара склянок морфия, револьвер и несколько книг. Теперь оставалось только послать Ирине в Петербург телеграмму с объяснением своего неожиданного и таинственного исчезновения из Старокузнецка, а также с горячим (насколько это позволял телеграф) заверением в любви.

Утром, отправив заспанного мальчишку в земскую больницу передать записку для Юсупова с извинениями за внезапный отъезд, Родин направился прямиком на старокузнецкий вокзал. Молодой врач вдыхал холодный влажный воздух полной грудью, и предчувствие приключений тревожило его отважное сердце. Извозчик, подъехавший в насквозь отсыревшей за ненастную ночь скрипучей пролетке, с беззлобным удивлением глядел на коренастого зеленоглазого барина, пребывавшего этим хмурым темным утром в таком радостном возбуждении. Решив наконец, что барин не иначе как крепко выпил, он плюнул наземь и, запахнув поплотнее сырой тулуп, пустил лошадь рысью.

Глава 5

Мерно покачиваясь в такт хода поезда, Родин вдумчиво изучал содержимое свежего выпуска «Военно-медицинского журнала». Нехитрое убранство купе его нисколько не смущало. Для комфорта этому опытному путешественнику и аскету мало что нужно, разве что горячий черный чай да сухая чистая постель – и то и другое в поезде было представлено в лучшем виде. А занять свой ум Георгий всегда умел.

Осень уже вступила в свои права, около семи темнело, и лишь бездонная ночь с редкими светлячками фонарей царствовала за окном. Зато днем можно было любоваться красотами природы замечательной поры. Вагоны равнодушно проплывали мимо багряных рощиц, еловых чащоб, бесконечных и бескрайних аккуратных лоскутков полей. Под ними бурлили величественные реки, безмолвной гладью чернели глазницы озер, а в небе вереницы птиц мигрировали по своим птичьим тропам. Не склонный к рефлексии, Георгий все же немного хандрил из-за разлуки с Ириной, а набирающая силу осень вторила ему картинками рыжей печали и туманными далями. Впрочем, лучшее средство от хандры – путешествие, и с каждым километром наш герой все более исцелялся от этой русской болезни. Вот уже и красавец Урал остался позади, а впереди были еще сотни и сотни километров пути, и среди них суровые, жестокие и печально известные края каторжных тюрем-централов – мест последнего пристанища многих ссыльных и поселенцев.

– Тобольск, подъезжаем к Тобольску! – растягивая буквы и отчаянно окая, известил пассажиров важный обер-кондуктор.

Георгий отложил в сторону журнал и засобирался, приводя в порядок костюм. Ему захотелось глотнуть свежего воздуха и немного размяться на станции, однако планы его претерпели существенные изменения.

Поезд Родина качнулся и остановился у перрона вокзала, поравнявшись с каким-то скорым составом на соседних путях. У лестницы вагона стояли два младших офицера и всматривались в лица выходящих пассажиров. Увидев Родина, военные приветствовали его и пригласили проследовать в вагон скорого поезда, многозначительно добавив полушепотом:

– Дело государственной важности!

Стоянка в Тобольске обещала быть долгой, и Георгий без колебаний принял таинственное приглашение.

В плохо освещенном купе скорого, спиной ко входу, стоял военный и разглядывал пестрый люд перрона. Офицеры, сопровождающие Родина, четко рапортовали:

– Ваше высокоблагородие, господин Родин доставлен! – И вышли вон.

Полковник повернулся, и в нем Родин узнал своего брата Бориса. Красивый и статный, с молодцеватыми усами; форма на ладной фигуре сидела превосходно. Крепко обнявшись, по приглашению Бориса братья уселись на диване.

– Еня, а ты молодцом, приятно посмотреть, каким бравым ты стал. Мне Всеволод писал. Не зря, не зря, видать, я тобой занимался и ковал из тебя мужчину. Сделал из тебя человека!

Борис дружески хлопнул брата по плечу и с искренним удовольствием посмотрел на Георгия.

Минутой позже он вдруг посерьезнел и перешел к делу:

– Нам с тобой раскачиваться времени нет. Вот материалы по делу, ради которого ты проделал весь этот путь, и верю, не остановишься на полдороге.

Борис передал брату пухлую зеленую папку с золотым тиснением:

– Здесь все, что есть. Расскажу кратко предысторию, а ты мотай на ус. – Борис закинул ногу на ногу и начал повествовать: – Как ты, наверное, знаешь, политика ныне не простая – Япония готовит кампанию против России. Скажу больше: разведка и контрразведка японцев настолько сильны, что мы не успеем противопоставить им ничего серьезного. Скорее всего, они нас уничтожат стремительным ударом, – тут Борис сделал паузу и торжественно посмотрел на брата, многозначительно покручивая ус.

Георгий с шумом выдохнул и развел руками.

– Ну если ты это говоришь – остается только… не знаю что. И каков план? А что говорит разведка, почему проморгала? Мы же Россия! История, сила… Глыба! – Георгий упрямо мотнул головой.

Борис, задумчиво наблюдая за горячностью младшего брата, продолжил:

– Наша разведка сработала отлично. Увы, Еня, Россия и правда глыба, и часто это неповоротливая глыба. А у государя много наушников и «советчиков». В общем, все это довольно сложно устроено, как-нибудь потом расскажу, – навел тумана Борис. – Скажу только, что моя группа как раз занималась разработкой и воплощением этой операции. Подразделение это абсолютно засекреченное, без званий, чинов и настоящих имен. Мы его называем просто клубом. Русским клубом. Операция настолько тонкая и засекреченная, что я не могу о ней говорить никому, даже государю.

При этих словах брови Родина-младшего медленно поползли вверх от удивления.

– Всех деталей не знают даже участники клуба. Тебе я расскажу все, так нужно для дела, – важно подытожил полковник. – Японцы – испокон века мистики и язычники. В семнадцатом веке христианство и вовсе было под запретом на островах. Их язычество, синто, имеет сходные черты с нашими древними верованиями и чем-то напоминает тот культ, который справляли наши предки еще до Владимира Святого. У японцев тысячи духов и богов, именуемых ками. На каждый предмет утвари, на каждый уголок земли, воды и воздуха есть свой специальный дух. Отношение к ним японцев настолько трепетное и серьезное, что выходят эти духи очень живыми и куда реальнее наших святых. Сам император считает себя потомком Аматэрасу – богини-солнца, одного из главенствующих божеств японского пантеона синто. Согласно синтоистским верованиям, Аматэрасу есть прародительница японского императорского рода. Когда микадо Муцухито, нынешний император Японии, семь лет назад посещал дзингу Сухидаини-но ками – святилище Богини Осаждающегося Песка, он впал в состояние мистического транса, во время которого ему привиделось, что он вступил с богиней в связь. – Тут Борис позволил себе слабо усмехнуться и продолжил повествование: – Как нам это удалось, говорить не буду. Есть, знаешь ли, у нас свои методы и средства. Суть в том, что через девять месяцев в святилище родился мальчик, дитя императорской крови, а если точно следовать нашей легенде – сын микадо и великой ками.

Здесь Георгий, на время рассказа брата затаивший дыхание, не выдержал и громко расхохотался в голос:

– Что за бред!

– Позволь, братец, я закончу, – остановил его невозмутимым жестом Борис, – осталось немного. Так вот, этот мальчик, родись он в России, назывался бы святым или даже пророком. У японцев такой человек называется камикагари. Переводится очень красиво – божественная одержимость духами ками. Что-то вроде наших юродивых. Тонкость в том, что этот мальчик может остановить грядущую войну. Может – когда найдется. Если тебе удастся его возвратить.

– Как возвратить? – опешил Георгий. – Выходит, мальчик все время был у нас?

– Да, верно, – кивнул Борис, – обо всем этом ты прочитаешь в подробном отчете. Мальчик был доставлен нашими лучшими агентами на Сахалин. Оттуда он должен был начать свои божественные проповеди. Согласно древнему пророчеству, великий камикагари придет с Карафуто открыться людям как сын императора и великой богини и остановить войну. Незадача в том, мой милый братец, что мальчишка бесследно пропал. Кто-то его выкрал.

– Погоди, как это выкрал? А что же твои агенты?

– Их и след простыл. В таких случаях это означает, что их либо убили, либо перевербовали. Можно, конечно, продолжать работать в условиях первого варианта, но рисковать так мы не можем. Если принять первый вариант и послать на поиски наших людей, в случае сработавшего варианта с перевербовкой их могут узнать и выдать. Да и… – полковник замялся. – Есть там еще ряд сложностей, посвящать в них тебя не имею права. Провалить операцию смерти подобно, потому я пригласил тебя.

Тут Борис встал, и его примеру последовал и младший брат.

– Друг мой, дело это благородное и благовидное. Мы не ждем от тебя подвигов: не надо ни убивать, ни взрывать и прочее. Просто найди мальчика и приведи его на центральную площадь Александровска двадцать седьмого ноября. Легенда для тебя сложилась идеальная: в каторге случилась, как нельзя кстати, вспышка тифа. Тебя как известного всей России эскулапа командируют в местный лазарет личным указом руководителя медицинского департамента при МВД империи.

Георгий попытался протестовать, но поезд уже дал протяжный гудок.

– Верю в тебя! Удачи!

Борис крепко обнял брата и проводил его до дверей вагона.

Глава 6

В голове не складывалась странная головоломка: с одной стороны, опасность грядущего японского вторжения, о котором не говорил только ленивый и которое можно было как-то предотвратить, секретные операции разведки и контрразведки, а с другой – рождение сына микадо от богини… Как эти две несовместимые реальности могли вообще существовать рядом? Во всем этом молодому доктору предстояло разобраться.

Поезд набирал скорость, Георгий устроился поудобней и взял в руки увесистую папку. Внутри было множество документов, фотографических карточек, бумажек, рапортов, карт и записок. Слова брата про язычество и мистику никак не вязались с представлением Георгия о Японии, хотя какие-то знания из прослушанного во время учебы курса истории мировых религий всплывали.

Первая подборка документов была посвящена подробному описанию синтоизма, государственной религии Японии и пантеона японских богов – ками. Название религии, вспомнил Георгий из учебного курса, заимствовано из Книги Перемен, древнейшего китайского текста.

На этом знания молодого врача о религии Страны восходящего солнца заканчивались. Во всем, что было далеко от близкого душе православия, Родин терялся и не чувствовал себя комфортно. Азиатский мир с его специфическими понятиями о чести, верности и достоинстве человека был для него далек и непонятен.

Тем не менее в справке давалась исчерпывающая информация о термине «синто» – «пути богов», который упоминался для объяснения пути небесных божеств. Обычно он выражался в регулярном чередовании всего, например в смене времен года, а также в том, что совершенно мудрый благодаря знанию «пути богов» в состоянии сохранить порядок в Поднебесной. С этим было все ясно. И Георгий взял в руки следующий документ.

Речь шла о реставрации Мэйдзи.

Об этом Георгий не знал ровным счетом ничего и, сосредоточившись, принялся вчитываться в справку. В ней упоминался период после провозглашения в 1868 году курса на восстановление древнего японского государства. Тогда правительство решило сделать местное язычество синто государственной религией. Несмотря на тысячелетнюю традицию гармоничного существования синто и буддизма, языческие святилища и буддистские монастыри были разграничены, а тысячи буддистских храмов ликвидированы. В первые же годы реставрации Мэйдзи был выпущен указ об отделении буддизма от синтоизма и создан Департамент синтоизма. В 1870 году император Мэйдзи принес присягу перед пантеоном ками, и синтоизм стал официальной религией Японии.

Затем шел детальный доклад о посещении императора Муцухито святилищ, которые он лично инспектировал. В одном из них, как и говорил Борис, в ходе ритуальной трапезы завербованный российской разведкой жрец подмешал императору снадобье, вызвавшее у Муцухито сильнейшую галлюцинацию – любовную связь с Богиней Осаждающегося Песка, в то время как помощница жреца, также завербованная разведкой, совершила половой акт с императором и понесла от него.

Как было отмечено в документе, каннуси, то есть жрец, был потомком айнов, древних жителей Сахалина, которых японцы планомерно уничтожали, а жрица, то есть мико, только что потеряла мужа после рейда правительственных отрядов. Так что оба были заинтересованы как в успешном исходе операции, так и в падении режима микадо.

Такого поворота событий Родин ожидал меньше всего. Он глубоко вздохнул и отложил документ. Вся информация была настолько далека от его привычного мира, что его не покидало ощущение нереальности происходящего. Захотелось себя ущипнуть и очнуться, как после кошмарного сна. Он на секунду закрыл глаза, затем встал, походил по купе, встряхнув головой, сел и продолжил чтение.

Мальчик так и не обрел дара речи, что сразу отметили как прикосновение божественных ками: немота, как известно, – золото. Итак, в течение семи лет мальчик воспитывался при святилище и проходил обучение у местных воинов, поэтов, мудрецов и философов, создававших из него местного пророка. Постепенно он стал тем, кого в Японии называют камикагари. Обладая божественной одержимостью Богини Осаждающегося Песка, он мог прорицать, к чему в мистически настроенной Японии прислушивались. Стоит ли говорить, откуда брались эти пророчества и кто их искусно вкладывал в уши мальчика.

Другой документ. Отношение микадо к предстоящему конфликту. Докладчик писал, что, судя по творчеству императора Муцухито, он и сам не особо желал войны, но, увы, короля играла свита. Автор текста настаивал, что пророчество сына императорской крови, да еще и камикагари, призывающее к отсрочке начала военных действий, может изменить результаты будущей войны. Всего полгода нужно Российской империи, чтобы поставить флот и войска к театру военных действий на самом Дальнем Востоке.

Георгий почувствовал, как у него вспотели ладони и сильнее забилось сердце от предвкушения того, что он втянулся во что-то опасное, с непонятным исходом.

Он отложил доклад и взял отчет об операции сотрудника разведки.

В нем описывалось, как мальчика решили доставить на Сахалин особым образом, чтобы придать его появлению мистический эффект.

Операцию проводили два опытнейших агента Чугун и Влас. Они привезли мальчика в Александровск и разместились в заброшенном доме на отшибе. Там он должен был пройти последние тренировки и после инструктажа явить главное пророчество в японской общине на традиционном празднике Урожая. Разбившуюся лодку по плану должны были обнаружить рыбаки.

Последним документом был рапорт. Пробежав его глазами, Георгий шумно выдохнул, отбросил бумаги и бессмысленно уставился в окно.

Рапорт

Настоящим довожу до вашего сведения, что агенты Чугун и Влас не выходят на связь с 10 числа сего месяца.

Глава 7

Поезд тем временем уносил молодого врача все дальше и дальше, через Центральную Сибирь к восточным границам его огромной родины, истинные размеры которой можно понять только так – увидев ее из окна вагона. Состав миновал Тюмень, вековые таежные ели потихоньку сменялись унылыми степными пейзажами, мокрый, полуобнаженный осенними ветрами подлесок уступил место ковылю, проступили из мглы величественные мрачные горы Саяны, осталась позади башенка иркутского вокзала. Дни сливались для Родина в один бесконечный день, заполненный убаюкивающим, монотонным стуком колес.

Менялись соседи по вагону, лица случайных попутчиков пробегали мимо размытым хороводом и сразу же забывались, как отрывки сна; сопротивляясь вагонной качке, акробатически изгибались официанты, разнося чай и закуски, проводник откашливался и поправлял фуражку, все было одинаково изо дня в день. Георгий проводил время за книгами, обдумывая предстоящее задание и стараясь побольше узнать об ожидающем его неприветливом острове, окутанном дурной и мрачной славой. Среди прочего, Родина заинтересовал «Остров Сахалин», написанный его коллегой, доктором Антоном Чеховым. Нельзя было не поразиться скрупулезности и точности этого труда, во всех подробностях и мелочах описывавшего нелегкий быт и окружение Сахалинской каторги. Не раз Георгий откладывал книгу и подолгу глядел в окно, раздумывая, как непросто ему придется в этом диком месте, где жестоко все – и природа, и человеческие сердца.

После того как состав миновал Иркутск, в виде небольшого оживления монотонной дороги предстояла паромная переправа через прозрачный ледяной Байкал, серебристым серпом залегший среди гор. За ним, и дальше, за дымящей заводами Читой, начиналась Китайско-Восточная железная дорога, открытая всего несколько месяцев назад.

Теперь поезд постукивал через дымчатые просторы Маньчжурии. Однообразие холмов, изредка попадавшиеся неподвижные силуэты верблюдов, безлунные ночи, когда за окном подолгу не было видно ни единого огонька, – все это нагоняло грусть, и Родин с тоской вспоминал золотистые клены и прозрачные вечера старокузнецкой осени, которую он так недавно покинул. Но вот вскоре поезд миновал Харбин, оставил позади Владивосток и медленно пополз на север. Георгий приободрился – следующей остановкой был Хабаровск, где предстояло покинуть опостылевший вагон и продолжить путешествие другим способом.

Путь лежал дальше на север, не доезжая Николаевска, в залив Де-Кастри. Пароход «Байкал» должен был доставить его через бурный Татарский пролив к мрачным берегам острова-тюрьмы. Следовало поторапливаться. В Хабаровске Родин продемонстрировал офицеру фельдъегерской службы свои бумаги и письмо с просьбой о всяческом содействии, подписанное лично Борисом.

Офицер еще во время чтения зашевелил усами, автоматически вытянулся по стойке «смирно», и уже через полчаса тряские дрожки понесли Георгия прочь через амурскую тайгу. Государева служба доставки важных донесений и не менее важных персон взялась за дело со всем рвением – меняя лошадей на каждой станции, лихие черноусые фельдъегери гнали во всю мочь по раскисшим от осенней грязи проселкам, грозя вытрясти всю душу из усталого путника.

Кое-где тракт был в таком состоянии, что быстрее было сплавляться на лодке по холодным черным водам Амура, чем ползти по бесконечной слякоти дороги. Чем дальше продолжалось путешествие на север, тем суровей и неприветливей становилась природа. И вот наконец дорога подошла к концу. В сопровождении молчаливого проводника-тунгуса, уже успевшего надеть теплую зимнюю парку из собачьего меха, Родин прибыл к посту Де-Кастри. Следующим утром катер должен будет доставить путешественника на борт «Байкала», а пароход, в свою очередь, переправит его в южную часть Сахалина.

Глава 8

Белая чайка некоторое время летела вровень с палубой парохода. Порывистый холодный ветер трепал ее перья, бросая птицу то к пенистым гребням волн, то к грязному борту. Вскоре ей надоело ждать подачки, и она взмыла в низкое серое небо. С высоты птичьего полета было видно, что море, по которому пыхтел, кувыркаясь, кораблик, упирается с обеих сторон в берега. Один из берегов был ближе, и птица направилась к нему.

Узкая береговая линия прерывалась скалами, по широким песчаным пляжам были рассыпаны темные от воды валуны. На коричневом песке тут и там лежали переплетенные водоросли. Дальше, там, где не доставал прилив, начиналась низкая растительность, спутанные ветки кустарников с облетевшими листьями перемежались вечнозеленым стлаником. Оставшиеся кое-где желтые и красные осенние листья яркими пятнами привлекали к себе внимание. Стоявшие маленькими группами ели смотрели ветвями от моря, словно спрятавшись от ветра. Низкая растительность постепенно переходила в невысокий лес. На горизонте темнела гряда холмов, переходящая в далекие горы, силуэты которых едва угадывались в закрывавшей горизонт дымке.

В разрыве облаков вдруг показалось небо, неожиданное солнце осветило далекий лес, полоснуло по верхушке горы, отразилось от покрытого снегом склона и заиграло осенними красками по всей долине. Преображение было неуловимым и полным. Весь пейзаж приобрел глубину и насыщенность. Темно-зеленые, почти черные на ярком свету елки, желтые пятна лиственных лесов, красные клены перемежались с бурыми склонами холмов. Горы, покрытые снегом, стали хорошо видны. Небо очистилось, облака превратились из сплошного серого одеяла в аккуратные мотки сахарной ваты. Их тени бежали по долинам внизу, то открывая, то снова пряча разноцветные пятна, покрывавшие холодную землю.

Налетел порыв ветра, потемнело. Краски осенних лесов смазались и поблекли. Облака разорвало в клочья, небо словно опустилось, и снова тоска охватила унылый пейзаж.

В воздухе запахло дымом, чайка направилась вниз, к человеческому жилью. Сверху рыбачий поселок напоминал горсть семечек, небрежно рассыпанных между двух холмов. Черные от влаги бревенчатые хижины с покосившимися крышами без всякого порядка расположились вдоль впадавшей в море речки. Развешанные сети трепал ветер, людей не было видно.

Приближаясь к земле, пароход подал протяжный сигнал. Звук сирены еще больше взбудоражил пассажиров на борту. На палубу уже вывели арестантов первого отделения, и они исподлобья вглядывались в эти серые, ничего хорошего им не предвещающие берега. Надзиратель начал перекличку. Каторжане подавали свои ослабевшие голоса, в их глазах читалась крайняя степень бессилия и безнадежности. Пошатываясь, они в растерянности оглядывались вокруг.

– Садись на баржу! – скомандовал надзиратель, и те шеренгой начали спускаться по узкому трапу.

Это чувство тоски и безнадежности передалось и Георгию. Он стоял на палубе и наблюдал, как из недр парохода выводят новые партии преступников и погружают на баржи, и те, буксируемые небольшими катерками, направляются к берегу.

На палубу вышел Семен Семенович Ноговицын, доктор с Корсаковского поста.

– Сейчас наших понесут, – произнес он.

«Наши» – это больные из его лазарета, которым была нужна хирургическая помощь. Их везли с Корсаковского поста в Александровский за неимением там операционной комнаты. Когда Георгий узнал об этом, его возмущению не было предела: несчастные ждали операции месяцами, тогда как помощь им была нужна порою немедленная. Родин с Ноговицыным проследили, чтобы этих страдальцев как можно аккуратней перенесли на баржу, и на этом же судне двинулись к берегу.

– Это хорошо, что теперь у местного доктора будет подмога в виде такого специалиста, как вы, Георгий Иванович. А то нынче с этой вспышкой тифа в лазарете совсем тяжело стало. Хорошо, очень хорошо, что вас к нам направили, – приговаривал Ноговицын. – Вы куда теперь? Поедемте с нами в лазарет сразу?

– Я бы так и сделал, да сначала должен представиться вашему медицинскому чиновнику. Так что я сейчас прямиком к нему поеду.

Борис дал ему четкое указание: с парохода сразу отправиться к Филиппу Игоревичу Старопосадскому.

– Он тебе там все устроит, – многозначительно сказал тогда брат.

Что конкретно должен был ему «устроить» Старопосадский, Родин догадывался лишь отчасти. Возможно, просто похлопочет об его устройстве на острове, а может, и расскажет какие-то новые вводные относительно дела с японским мальчишкой. Так или иначе, Георгий распрощался с Семеном Семеновичем и только хотел взять извозчика, как к нему подошел какой-то мужчина в бушлате, перешитом из арестантского, и с уже заранее протянутым картузом начал сбивчиво тараторить:

– Третий день парохода жду, сударь, третий день почти не емши, подайте, Христа ради, на билет, денег-то я скопил, но теперича билет-то, билет… сто шестьдесят рублев билет… а я ведь отбыл свое уже, вольный, стало быть, человек… подай, ради Христа на билет…

Только Георгий сунул ему монету, как заметил, что с другой стороны приближается еще одна фигура, уже издалека снимая шапку. Тут молодой врач заметил извозчика и сделал ему знак.

– К Филиппу Игоревичу Старопосадскому мне нужно, довезешь?

– Довезу, чего уж, садитесь.

А позади уже выл собакой, ухал филином и крутился волчком какой-то сумасшедший, и старик в белой хламиде кричал, заглушаемый ветром:

– Покайтесь, православные! Покайтесь! Грядет…

Глава 9

Пост Александровский с первого взгляда не представлял собой ничего необычного. Небольшие одноэтажные деревянные домишки вдоль широких немощеных улиц – как в любом другом провинциальном городке. Возле некоторых домов даже были разбиты небольшие палисадники, правда растительность в них была весьма скудной. Хилые деревца и жидкие кустики – видимо, все, что росло в этих краях, – ничем не украшали окрестностей, а только придавали улице какой-то жалкий вид.

Вдруг по левую сторону дороги Родин заметил часовню, выделявшуюся среди остальных строений не только тем, что она была единственным каменным зданием, но и своей необычайной красотой.

– Сам государь император построил, опосля как из Японии вернулся, – с гордостью пояснил извозчик. – Это он когда еще цесаревичем был, ездил туды, а там лягаш басурманский на него нападение совершил. Обошлось, однако, все, миловал Бог. Так что вернулся государь и построил в благодарность за милость Божью эту часовню.

Вот, подумал Родин, японцы-то на нашего наследника престола покушались, а я теперь должен их наследника спасать. Интересный расклад получается.

Второе каменное здание, которое заметил Георгий, оказалось метеорологической станцией. Кроме того, там располагалась школа, как сообщил ему тот же извозчик, очень общительный мужичок.

Георгий обдумывал, а не расспросить ли его про пропавшего мальчишку, раз уж он такой разговорчивый. Но сначала решил увидеться с чиновником, как напутствовал брат. Неизвестно, что тот ему скажет. А с извозчиком он всегда сможет поговорить, как сказал Семен Семенович, извозчик тут вообще один-единственный – обычно все ездят на казенных.

Для Родина тут все было необычным. Только он подумал, что Александровск выглядит подобно большинству унылых заштатных городишек, как из-за угла показалась колонна с арестантами, послышались звяканье кандалов и ругань надзирателей. Да, это место все меньше и меньше напоминало рядовой провинциальный город. Все-таки каторга! Такой концентрации преступности и порока в одном месте вряд ли еще можно где-то увидеть во всей России.

Похитить ребенка здесь мог почти каждый, размышлял Георгий, вглядываясь в колонну каторжников. Но зачем? Вряд ли с целью выкупа, ведь для этого нужно понимать, что за него кто-то готов заплатить. А наследник прибыл с двумя оборванцами, которые тоже пропали. Что, если они сами украли мальчишку? Но почему тогда не требуют выкуп?

Так, ладно. Все же надо делать поправку на Сахалин. Украсть ребенка можно, чтобы научить его воровству. Тут кругом одно ворье. Дети более проворны, и от них менее всего этого ожидаешь, на материке шайки часто используют детей в своих целях. Но это ведь не материк, опять-таки у кого тут воровать? Если его и похитили, то вряд ли из какого-то более или менее внятного расчета. Выходило, что мальчишку мог похитить только дурак или… тот, у кого не все в порядке с головой. Вдруг его убил какой-нибудь умалишенный? Маньяк, соскучившийся по крови? А что? Целый остров маньяков: свезли со всей России.

Вот уж местечко – воры, убийцы, предатели родины. Да, политические. Родин задумался о политических преступниках, свезенных сюда. Нет, вряд ли они могли причинить вред японскому мальчику: все наши левые да либералы – за Японию.

– А что, много тут японцев? – спросил Георгий кучера.

– Да есть немного. У нас тут всяких понемногу: и японцы, и гиляки, и тунгусы, и айны, да и с других земель полно – иностранцев у нас тоже тьма: немцы, англичане, французы… Кого хошь тут можно встретить. А все потому, говорят, что капиталы тут должны быть несметные, из земли, говорят, будут богатства добывать. Вон они все и съехались отовсюду, как про капиталы услышали. Да и наши не теряются, вон инженеры стали приезжать на поселение, раньше такого не было, а теперича вон едуть умные робята к нам, образованные, как вы. Один вон приехал, говорит, землю будет бурить, горное масло искать, жена у него учительница – детей теперь наших учит, до этого-то только ссыльные учили, политические, они ведь только умные тут были.

– Как вы тут к иноземцам относитесь?

– Так что мы-то, посудить, так и сами тут иноземцы среди тунгусов да гиляков. Я так скажу: пущай будут, а чего? Тут всякого сброду полно, что не иноземец, так каторжник… так вот и живем, барин. Японцы селятся в своей колонии, никому в общем-то не мешают. Чего уж…

То есть вряд ли тут есть какие-то ярые группировки япононенавистников. Значит, остаются маньяки-убийцы. Либо еще какие-нибудь японские шпионы, которые решили сорвать операцию. Прознали про легенду и решили на всякий случай уничтожить японского мальчишку. Боря, Боря, куда же ты меня втянул?..

В конце концов, мальчишку могли похитить и сами агенты, которым поручено его сопровождение. Ведь их могли перевербовать те же японцы, либо сами агенты решили нажиться на деле государственной важности, похитили мальчишку и просят выкуп, понимая, что в таком случае вряд ли будут скупиться. Хотя кто должен платить им выкуп? Их же начальники? Борис? Но брат ничего не говорил о выкупе, он сказал только, что мальчик исчез вместе с агентами. Вот и все, что он сказал.

Борис рассчитывал получить нужную информацию уже с места. Этим Георгий и должен заняться в первую очередь. Так что, пойти в лес? Следопыт из него неважный. Лучше начать с расспросов, поговорить с каторжанами, например. Хотя гиблое это дело – скажут ли они чего заезжему человеку? Эти люди хитрые да подозрительные, с ними надо поосторожней. Хотя попробовать, конечно, стоит. Да, обязательно нужно сходить на угольные копи, разузнать вообще о здешних настроениях.

Но первым делом, конечно, нужно обыскать дом, где жили агенты с мальчиком, там должны остаться какие-то следы, а может, даже и зацепки. Потом поспрашивать людей вокруг, кто что видел, городок ведь небольшой, все должны друг друга знать. Кроме того, разумеется, нужно сходить в эту японскую колонию. Они, наверное, обращают внимание на соотечественников, японского мальчика не могли не заметить. Чего-нибудь интересное они должны рассказать…

Проехали до середины широкой немощеной улицы, миновав собор, губернаторский дом, присутственные места, в унылой череде одноэтажных домов повозка остановилась.

– Вот и приехали, – оборвал размышления Родина извозчик. – Вот он, дом Филиппа Игоревича.

Глава 10

Филипп Игоревич Старопосадский, чиновник от медицины, круглый румяный толстячок, говорил быстро и округло, как будто сыпал мелкие камушки:

– Наконец-то, любезный Георгий Иванович! То-то Верховцев обрадуется! Это доктор наш, трудяга и энтузиаст. Изволите ли видеть, к его обычной работе – ха-ха! уж и обычная! не дай бог таких обычаев! – теперь еще и тиф добавился, не угодно ли! Но уж вдвоем-то вы мигом со всем разберетесь. Ведь болеют, ой как болеют! И каторжные, и вольные, и старые, и малые. Обычных рук не хватает, а уж квалифицированный доктор – великая драгоценность в наших местах.

Во время этой тирады, следуя едва уловимым знакам хозяина, здоровая румяная девка поставила на стол лафитничек, две стопки, накидала мисочек со снедью, водрузила блюдо пирожков с медвежатиной и умчалась ставить самовар.

Георгий не успел моргнуть глазом, как уже принимал по второй, закусывал и прикидывал, как бы ему половчее перейти к интересующему его вопросу.

– Филипп Игоревич, мне бы с постоем определиться, и вот еще какое дело…

– Так что определяться? Глаша, Глафира!

В дверях как из-под земли возникла запыхавшаяся Глафира.

– Дуй к Марфе, пусть перины взбивает, новый хозяин скоро к ней будут, да помоги ей там, чтобы господину доктору не утомиться ожидаючи!

– Так Филипыгорич, ужо взбито, выметено и нагрето все. Водка стынет, самовар под парами!

– Избу тебе, Георгий Иванович, уж такую знатную нашли! Дом новый, чистый, теплый, а уж хозяйка в нем!.. Марфой звать. Девка сноровиста, умела и мила, да-с, очень мила. И освободилась недавно, и не то что пришила кого-с, а за саргу липовую!

– Что-что? – не понял доктор.

– Блины пекла! – козырнул знанием каторжного жаргона Старопосадский. – Подбил ее ухажер на фальшивомонетничество, а сам и сгинул. Баба-то и приняла грех на себя. Любила, стало быть. Марфа-то хорошая бабенка, ага-с. А с моей Глашей подружки. Ежели что выкамарит, так я мигом узнаю.

Старопосадский с особым выражением подмигнул Глаше, она в ответ улыбнулась, привычно сложив руки на животе.

По едва заметной фамильярности в обращении девки с хозяином Георгий понял, что отношения жильцов этого дома отнюдь не формальные, и ему на миг стало неловко.

«Ну, в каждой избушке свои погремушки», – подумал молодой врач и вновь попытался приступить к выполнению своей миссии.

– А что, Филипп Игоревич, народец здешний шалит?

– Да уж отшалили свое, баловники. Которые шустрее и совсем без царя в голове – те в бега норовят, да только дело это гиблое.

Родин насторожился, Старопосадский сам вывел беседу в нужную сторону.

– Уж так и гиблое? Какое-никакое подобие воли.

– Да опомнись, Георгий Иваныч, ты тайгу нашу посмотри! Это ж какой страх должен быть, чтобы в их одежонке да без харчей в наши леса податься! Тут ведь не Сибирь, это там мужики беглым помогают. А тут сами нищие! – Филипп Игоревич поднялся со стула и, подойдя к окну, задернул занавески. – Ни краюшки не вынесут! Даже птицы не живут, редко где медведь пройдет, снегу за ночь аршин наметает, а уж ветры какие!.. К югу еще так-сяк, и климат помягче, там беглому выжить проще. А наши все больше убежать-то убегут, а выхода найти не могут. Так и кончается их жизнь непутевая под голыми елками.

– Бедняги! И на воле кое-как жили, и здесь неприкаянные…

– Ты, мил друг, с этими беднягами особо не дружись, не нежничай! Им ножом кого пырнуть проще, чем тебе высморкаться! Они ж за дровами ходят не иначе как с ножом за голенищем. А уж воруют как! Каторжных не пускают даже пароходы разгружать – вмиг все растащат, труба да якорь останутся.

Филипп Игоревич шумно хлебнул чаю и утерся полотенцем: то ли чай с малиной хорош был, то ли от волнения из-за беспечности нового доктора в жар бросило.

– Нет уж – лечить лечи, дело благородное и гуманное, а души им править вон наш батюшка отряжен, да и тот опасается.

– Так ведь, Филипп Игоревич, говорят, и дети малые пропадают? – Родин выждал паузу и постарался сделать равнодушное выражение лица. – Разве тоже в бега кидаются?

– Это кто ж тебе успел наговорить, Георгий Иваныч? Ты у нас тут и часа не пробыл, а уже слухами оброс. Не иначе на почту забрел. Ты больше слушай, что там говорят. Событий мало, а поболтать охота, услышат на копейку, а присочинят на рубль. – Филипп Игоревич и про самовар забыл, замахал коротенькими ручками: – Детишки не пропадают, бывает, мрут с голоду и от хворей – это уж твоя епархия будет, чтобы, значит, не чахли, а уж в бега пуститься – это в их бедные головенки не уместится. Нет, Георгий Иваныч, сам не слышал, не видел и тебе не советую лишнего слушать. Дольше проживешь. – С этими словами Старопосадский подошел к Родину. – Ну-с, господин доктор, пойдем дом смотреть, с Марфой знакомиться, да быт твой налаживать!

Георгий понял, что больше ничего интересного не услышит, оделся и шагнул за дверь, в промозглый сахалинский сумрак.

Глава 11

Благодаря хлопотам Филиппа Игоревича Родину отвели аккуратную ладную избенку, которую содержала бывшая фальшивомонетчица Марфа. Ядреная и румяная сибирячка встретила столичного гостя ласково и даже с благоговейным трепетом. Поклонилась в пояс и принялась щебетать с уральским говорком:

– Простите, барин, за простоту, да не побрезгуйте хлебом-солью. Ужо я угощу вас почище, чем в самом Петербурге! – задорно улыбнулась девушка и зарумянилась еще больше.

Галантный Родин состроил серьезное лицо и поблагодарил радушную хозяйку.

В доме царили порядок и чистота: ситцевые занавески на окнах, свежевыбеленная печь, тканые дорожки в комнатах, скудная, но добротная мебель. Георгий разместился в небольшой комнатке, во второй – совсем крохотной – на огромном сундуке спала Марфа. Родин своим скромным гардеробом занял пару полок в платяном шкафу с покосившимися дверцами, справочники и книги по медицине устроил на полке над конторкой. Постелила ему Марфа тут же, на скрипучей оттоманке.

– Сама-то откуда будешь? На поселении здесь? – поинтересовался Родин у новой хозяйки.

– Да с-под Тобольска, – улыбнулась бабенка. – По любови, дурья башка, загремела, а так вроде и прижилась тут.

– Ну, прости, коли обидел, – примиряюще улыбнулся Георгий.

А Марфа уже зубоскалила:

– А вы, барин, что в наших краях позабыли? Али нету в столице вам работы?

– Работы воз, да нужнее я здесь. Я ведь доктор, Марфа, и обязан быть там, где нужна моя помощь. Теперь вот помощь моя требуется в александровском лазарете. Слышала, эпидемия тифа ходит по каторге?

Марфа ойкнула, глаза ее округлились от ужаса, и верхняя рубаха на груди так и заходилась от волнения.

– Про тиф как не слыхать… А эпидемия – это чегой-то такое?

– Эпидемия… – начал было Родин лекторским тоном, но, взглянув на застывшую от страха молодую женщину, добавил просто: – Это когда много народа в одном месте начинают болеть от одной и той же болезни. Но это лечится, и мы с этим справимся. Не пугайся, – ободрил он хозяйку.

– Эх, доктор, и что вам не сиделось в своем Петербурге, – вздохнула она и торжественно, с жаром добавила: – Ну коли вы теперь здеся, я буду вам служить почище всяких там мамзелей. Уж вы не сумневайтесь, угодить я сумею!

Глядя на свежую, пышущую энергией Марфу, Родин на секунду пожалел о своем несвободном положении, но тут же отсек эту шальную и вредную мысль. Все же ему невеста Ирина всех милей. И он вежливо ответил:

– Буду благодарен за помощь, а теперь мне бы нужно в госпиталь попасть. Время не ждет.

Марфа обстоятельно рассказала, как добраться до местного лазарета, и собрала в котомку нехитрую снедь: сало, хлеб, кулебяку с капустой, моченых яблок и даже закупоренную тряпицей бутыль с водкой.

Глава 12

Добравшись до мрачного одноэтажного здания лазарета, Георгий представился Верховцеву, одному на всю округу местному доктору, и с его участием ознакомился с этим неприглядным местом. Проходя тесными, затхлыми коридорчиками, входя в некое подобие палаты, Родин отметил про себя, что худшего места для больных, да и просто для человека, он еще не встречал. Даже военные лишения и ужасы были честнее.

Здесь же царил зловонный дух уныния: больные и умирающие были размещены в помещениях, которые никогда не проветривались, на соседних койках «лечились» сумасшедшие и чахоточные, обмороженные и умирающие. Здесь не слыхали не то что о чистых простынях – мыла не знали, не было даже гигроскопической ваты. Вату варили тут же, в помещениях с воздухом, полном бактерий, а бинты перестирывали по нескольку раз.

Скудное питание, грязь и отсутствие медикаментов – немудрено, что здесь, сменяя друг друга, беспрестанно разгуливали эпидемии. Теперь вот сыпной тиф косил людей, заражая их через постельных вшей и вездесущих крыс. Правда, многим находящимся в «палатах» полутрупам было все равно, от чего умирать. Не было в этих комнатах никакой надежды, только отчаяние, стоны, хрип и ожидание смерти. Да и как иначе, если кругом тюрьма, сам Сахалин – большая бессрочная тюрьма.

Молоденький доктор в пенсне и с небольшой бородкой хлопотал и суетился вокруг Родина: он впервые за много месяцев увидел рядом с собой человека с воли, да еще и такого многоопытного доктора!

– Вот, голубчик, набросьте мой халат, – подал Родину врачебный балахон серого цвета Верховцев. – Он, кхм, не такой ослепительный, как следовало бы, но чист, абсолютно чист, – поспешно и виновато добавил эскулап.

– Благодарю. Так что же, пора за дело, – не стал долго запрягать Родин. – Очевидно, что для предотвращения распространения болезни нам следует организовать тотальную дезинфекцию белья и самих больных. Также нам нужно как можно скорее вывести вшей, уничтожить крыс и обеспечить изоляцию уже заболевших от остальных. Вы согласны с моим планом, доктор? – уточнил Родин.

– О, разумеется! Я совершенно с вами согласен и готов поддерживать во всем, но вот… господин начальник тюрьмы вряд ли одобрит наш план.

– Ничего, я с ним поговорю, а если понадобится, представлюсь и губернатору. А пока давайте осмотрим всех в лазарете и составим списки тех, кого следует изолировать и лечить от тифа.

И два доктора пошли выполнять свой долг.

Только тремя часами позже они вернулись с обхода в кабинет и приступили к заполнению карточек тех, у кого они только что обнаружили тиф. Кропотливая и монотонная работа как нельзя лучше способствовала неспешному разговору. И Родин осторожно начал прощупывать почву.

– А что, Павел Матвеич, бежит местный люд? Пропадают, наверное, бедняги, а потом о них и вспомнить некому.

– Это точно, – ответил Верховцев. – Ну конечно, ссыльные бегут постоянно. Вот, помните, во второй палате был раскосый мужичок с обмороженной рукой? Так вот, один из беглых – так и заканчиваются часто эти бега у меня в лазарете. Но это, скорее, правило в наших местах. Морозятся часто… А вот не так давно случилась одна необычная история. Приехали как-то два мужика, а при них ребенок японской крови. Что за люди, так и осталось неизвестным. Не то отец с дядей, не то еще кто. Жили они в развалюхе на отшибе, ни с кем, почитай, и не знались. Поговаривали, что они этого япончонка каким-то там специальным наукам обучали, да за достоверность этих разговоров не поручусь. Дело, в общем, темное. Так вот, все трое и пропали в одночасье. А дом так и стоит пустой в конце третьей улицы. Стороной обходят его местные. Побаиваются.

У Родина зачесались руки и заколотилось сердце, так ему захотелось непременно побывать в этом заброшенном доме и разведать все на месте, но он удержался от первого порыва и продолжил свою работу. Только часу в восьмом вечера, когда за окнами окончательно стемнело, два доктора наконец разогнули затекшие от письменной работы спины и, наскоро перекусив гостинцами Марфы, засобирались по домам.

– Коллега, рад был познакомиться, – искренне пожал руку Верховцеву Георгий и раскланялся. – Продолжим завтра, а сегодня отбой!

Глава 13

Освободившись от смрадной и душной тюремной больницы, Родин поспешил на заветную «третью улицу», к заброшенному дому. На отшибе, как и следовало, он раздвинул кусты, прошел узенькой тропкой по подмерзающей грязи и наконец очутился у невысокого заборчика с оторванной калиткой. Еще через пару минут он оказался в зияющей пустыми глазницами окон избушке.

Дом был абсолютно пуст. Конечно, при свете мгновенно сгорающих спичек было трудно провести тщательный осмотр, но оглядеть крохотную комнату с печуркой можно было и на ощупь.

Ничего! Ни стола, ни тарелок, ни котелка. На полу две циновки. Очередная спичка догорела, и, прежде чем Родин опалил себе пальцы, он успел засечь краем глаза что-то светлое под железной высокой кроватью. Следующая спичка «рассказала» больше: Георгий заполз в пыльную глубь к самой стене и вытянул длинную палку с приклеенными обрывками бумаги. Родин почувствовал, как мурашки побежали по спине.

Он напал на след! Это была не обычная палка, а ритуальный жезл синтоистов – гохэй. Такими жезлами жрецы изгоняли нечисть из домов, а также использовали для благословения или освящения в различных ритуалах. С гохэем никогда не расставался юный пророк. Этот жезл ему вручил в храме наставник как символ силы сына богини. Так было написано в документах Бориса.

Родин улыбнулся в кромешной тьме, поглаживая вырезанные на посохе орнаменты, и восторженно прошептал:

– Ай да Енька! Это уже погорячее будет, чем просто ничего.

Однако пора было выбираться из сомнительного места, и осторожный Георгий тенью выскользнул из последнего пристанища беглецов.

* * *

Родин вышел на скрипящее крыльцо. Морозный воздух освежил голову. В небе не было ни облака, звезды ярко светили в этой морозной тишине. Вокруг не было слышно ни звука. Он посмотрел на звезды и снова попытался сопоставить все данные.

Вообще, самым странным во всей истории были как раз эти два агента. Чугун и Влас – получается русские? Или перевербованные японцы? Что же, их убили? А если перевербовали, то где их найти?

Родин последний раз глубоко вдохнул и вошел обратно в дом. Тихонько прикрыв дверь, прокрался мимо крохотной комнаты, в которой спала Марфа. Будить ее не хотелось – опять отвлечет от мыслей.

Убедившись, что она все еще крепко спит, Георгий достал папку Бориса и снова начал перебирать бумаги, хотя знал, что это бесполезно. То, что досье на Власа и Чугуна не было, он заметил еще в поезде. Но почему-то каждый раз перебирал папку, надеясь обнаружить хоть что-нибудь.

Кто они, эти мужчины? Верховцев называл их родственниками мальчика, одного отцом, другого – дядей. Значит, все же можно предположить, что мужчины имеют восточную внешность? А что еще он может о них знать? Да ничего больше.

Он отложил папку и принялся ходить из угла в угол. Мерные шаги успокаивали.

Ему определенно нужно больше информации. Как так вышло, что в папке нет ни слова об агентах, с которыми путешествовал мальчик, столь важный для благополучия страны. Что-то тут не так. Странное дело. Либо этой информации нет по недосмотру – что маловероятно, зная Бориса, либо кто-то не хотел, чтобы он знал эту информацию. Так или иначе, без нее Георгий дальше не сдвинется. И опять-таки не совсем сходится эта история с доставкой мальчика в Японию через Сахалин.

«Надо телеграфировать Борису, пусть даст мне информацию об агентах и разъяснит, зачем мальчика вообще повезли на Сахалин», – подумал Родин. Эта мысль его успокоила, и он перестал ходить взад-вперед по комнате. Раздевшись, лег на оттоманку и заснул крепким сном.

Снилась Ирина. Как же давно они не виделись! Несмотря на то, что женским вниманием он последнее время обделен не был, тоска по невесте все росла. Он видел Ирину во сне почти каждую ночь: ее рыжие волосы, раскосые, как у рыси, глаза.

* * *

На следующее утро Георгий отправился на телеграф. Вчерашние мысли и сомнения снова всплыли в голове.

«Борюсик, Борюсик, – думал молодой врач, – в какую странную историю ты меня втянул?..»

Однако первым делом он написал телеграмму Ирине:

МИЛАЯ РОДНАЯ СКУЧАЮ ТЧК ЛЮБЛЮ ТЧК НЕ МОГУ ДОЖДАТЬСЯ ВСТРЕЧИ

Затем вторую – брату:

ТРЕБУЮ ПОДРОБНОСТЕЙ ОБ АГЕНТАХ ТЧК ЗАЧЕМ МАЛЬЧИКА ВЕЗЛИ НА САХАЛИН ВПР

Вообще, этот сверхсекретный клуб разведки, о котором не знает даже государь, последнее время начал вызывать странные сомнения. Что за непонятная организация? Вся эта история никак не укладывалась в какую-то логическую цепочку. Зачем такая таинственность? И почему выбрали именно эти эзотерические методы? Неужели японцы действительно во все это верят – богиня, одержимый, тьфу ты! Ясное дело, русский человек в такую ересь не поверил бы никогда, но эти загадочные самураи, черт их знает… А вообще, есть только один способ узнать, что они думают, – это их самих спросить.

Глава 14

Наскоро перекусив Марфиной снедью, Родин сразу направился в общину к японцам, по указанному в отчете адресу. Именно туда он должен был привести найденного мальчика, если ему улыбнется удача. Последний отрезок пути Родин провел без приключений, однако промаялся в тяжелых раздумьях, как в бреду. Сильнее всего его тяготили неизвестность и непредсказуемость ситуации, которой он совсем не управлял.

Несмотря на похожую погоду в осенний период и примерно такой же климат в целом, окрестности Дальнего Востока отличались от привычных русских пейзажей. Но больше всего обращало на себя внимание то, насколько Родин выделялся из общей массы. Как будто в другой мир попал, думал молодой доктор. И нельзя сказать, что этот мир его принимал – внутреннее ощущение, что он для всех здесь чужой, усиливалось с каждым часом.

Повсюду царили беднота и нищета – около угольных складов носилась оборванная детвора, рыбаки с обветренными лицами не обращали ни на кого внимания и медленно распутывали сети на берегу непослушными пальцами. Все это было далеко не той Россией, какой ее привык видеть и в какой жил своей насыщенной событиями жизнью Родин.

Спросив пару раз дорогу у рыбаков, Георгий дошел до нужной рыбацкой деревушки и застыл на склоне, увидев довольно странную картину. «Что за японская чертовщина?» – подумал он. На песке у самой линии побережья группа людей азиатской внешности махали деревянными мечами. Орудия были в руках у взрослых, но рядом с неменьшим рвением дрались и мальчишки, только мечи у них были поменьше и одежда попроще. Чем-то это напоминало палочный бой, но сама техника сильно отличалась от русского размаха битвы. Продолжая наблюдать за поединками, Родин подошел к толстому мужчине, стоящему чуть поодаль. Тот сразу его заметил и сделал аккуратный поклон. Некоторое время мужчины стояли молча плечом к плечу.

– Давно ли тут тренируются японские самураи? – первым не выдержал Георгий.

– Что вы, господин, – немедленно отозвался на русском японец. – В наши времена кендо лишь закаляет наш характер и укрепляет волю, но мы деловые люди, и труд наш на благо земли бога устья. Владение мечом как практика воспитывает молодежь, а вы… простите великодушно, – японец смутился, – не представился – Такаси Кумеда, для вас просто Такас. А вы из чьих краев будете?

– Георгий Родин, врач. Приехал в служебную командировку. Так, выходит, вы хотите прочно обосноваться на земле сахалинской, как на родине?

Японец уставился на Родина с недоумением.

– Что вы, это… совсем не так. Мы люди бизнеса и занимаемся переправкой угля на японскую сторону. Вы ведь знаете, что Сахалин – это не только тюрьмы, беспризорники и сопки? Карафуто наделена богатыми ресурсами, надо только вложиться в разработку. По всем прогнозам, тут должно быть очень много нефти. И сотрудничество двух соседних стран может обогатить этот бедный край.

– И много ли наших умельцев тут трудится? – спросил Родин.

– Достаточно. Вот горных дел мастер, Кононыхин-сан, профессионал своего дела, под его началом мы и занимаемся разработкой нефти, – уверенно говорил Такас.

В это время мужчины уже сложили мечи и потихоньку подтянулись к Такасу.

– А как же ваш родной край? Скучаете, поди, по родным местам? – спросил Георгий дружелюбного японца.

– Здесь мы как дома, да и, как говорится, где больше пригодился – там и дом твой родной. Я верю, что два государства только выиграют от взаимодействия друг с другом. Микадо – миролюбивейший из правителей, великий человек, сильный духом и благородный. Впрочем, нас это и не касается. Мы в политику не лезем, бесполезное это для нас, коммерсантов, дело. Я одинаково хорошо и к вашему императору отношусь, с христианской верой уже сколько лет сроднился… Как и соратники мои, – Такас указал на своих подопечных.

Те немедленно поклонились и заулыбались.

– Да что же я вас мучаю своими баснями, – засуетился толстяк. – Георгий-сан, вы, видать, очень устали с дороги, пройдемте, выпьем чаю, отдохнете, перекусите и продолжите свой путь.

Родину хотелось побольше узнать об этих интересных людях и как можно осторожней выведать подробную информацию о мальчишке. Для этого нужно было, не торопясь, детально все осмотреть. К ним подошли еще несколько японцев, вежливо поклонились. Один из них, крепкий и поджарый, вышел вперед, сделал легкий поклон и представился:

– Добро пожаловать, меня зовут Утамаро Токояма, для вас можно просто Утамаро. Позвольте показать вам наш скромный быт, – японец был очень приветлив, – пройдемте в дом.

И все вместе новые знакомые прошли во внутренний двор строения, напоминавшего деревянный сруб. Внутри просторного двора в углу Георгию сразу бросилось в глаза небольшое святилище.

– Простите, что это? – указав на постройку, спросил он.

Токояма резко остановился и смешался. Мужчины, шедшие позади, тоже затормозили и мельком взглянули на Такаса.

– Святилище ками… – начал было невысокий юноша на чистом русском.

– Да не берите в голову, Георгий-сан, – мягко прервал его Токояма, – это… для невежественных соотечественников. Что с них взять? Это все старые легенды, кто сейчас верит в этот средневековый бред? Я и сам толком не знаю. Столько лет уже в православии, для нашего простого народа такие вещи давно потеряли актуальность. Вы, Георгий-сан, пожалуйста, проходите в дом, присаживайтесь и угощайтесь, – он сделал приглашающий жест к столу, затем забормотал что-то себе под нос и, отвернувшись от гостя, недовольно зыркнул на болтливого юношу.

На столе стояли чашки с чаем и тарелки с нехитрой закуской – с сырой рыбой, рисовыми колобками и хлебом. Родин сел, устроился поудобнее и, только рассмотрев в темном помещении еду и уловив ее запах, понял, как он проголодался.

Пока вокруг него суетились незнакомые люди, подавая на стол что было припасено, Георгий жевал и размышлял, что Такасу по какой-то причине не хочется развивать тему японского мироздания. Родин не мог понять почему и решил зайти с другой стороны.

– А места тут безопасные? Я впервые в ваших краях, так на пароме вот говорили, мальчик тут пропал, не слыхали ничего? Вырос и жил тут, а потом исчез, как не было.

Токояма сел напротив и, задумавшись на пару секунд, ответил:

– Не могу знать, Георгий-сан. Мы деловые люди, занимаемся торговлей, углем, лесом, а уж за детьми, тем более беспризорными, следить не располагаем временем. Это, как говорится, не наша епархия, – и он засмеялся трудному слову.

Перекусив и попрощавшись с японцами, Родин вышел во двор гостеприимного дома и встал напротив святилища. Все подсказывало ему, что за внешним радушием стоит подозрительная недосказанность, непостижимая, как сама Страна восходящего солнца.

Глава 15

Недолгие раздумья привели Георгия к ближайшему от таинственного дома зданию – единственной в Александровске школе. Родин поднялся на крыльцо, постучал, дверь ему распахнул мужичок с плутоватым взглядом, одетый в серую хламиду, перешитую из арестантской робы. Из глубины коридора послышался нетерпеливый женский голос, старавшийся быть повелительным и строгим:

– Ефим, почту принесли?!

– Нет, Анна Давыдовна, приезжий господин, должно, до вас прибыли-с.

Не успел Родин вымолвить и слова, навстречу ему выбежала молодая женщина. Несмотря на позднюю осень, она была одета в белую блузку с камеей у ворота, черную суконную юбку и персидскую шаль. Ни напускная строгость в голосе, ни прическа курсистки-отличницы не могли скрыть любопытного взгляда задорных глаз. Перейдя на шаг, женщина представилась:

– Анна Давыдовна Кононыхина, здешняя учительница.

– Георгий Иванович Родин, доктор. Я, собственно, вот по какому поводу…

– Уверена, что знаю! Конечно, вам не терпится взглянуть на наших детей, ощутить их тягу к наукам. Ведь только открыв для них прекрасный мир знаний, мы сможем вырастить поколение новых людей, с радостью и восторгом обустраивающих мир вокруг себя. Тогда наш остров преобразится, расцветет, зазеленеет пашнями и станет служить образцом гармоничного сочетания счастливых людей и укрощенной природы!

– Не довелось ли вам…

– Мой муж – горный инженер. У него есть замечательный проект по устройству электрического снабжения домов и улиц. Вообразите, как будет сиять ночами наш Александровск, как чисто и светло будет в нем! Правда, проекты его не слишком успешны, но… Надо подождать, надо подождать – и все будет…

– Анна Давыдовна! Вы, конечно, как профессионал наверняка обратили внимание на японского мальчугана, который недавно приехал в город, а потом внезапно пропал. Жил он в доме на отшибе на третьей улице.

– Вот в чем дело! – улыбнулась молодая учительница. – Видите ли, хотя мы здесь уже больше трех месяцев, этих людей я видела всего несколько раз, и то в первое время. Должно быть, они переехали. В этом доме жили двое мужчин и мальчик. Один из них явно отец мальчика, а второй, скорее всего, его дядя. Оба очень трогательно заботились о ребенке: ни на шаг от него не отступали. Даже когда малыш играл с местными детьми, они всегда стояли поодаль.

– И часто они гуляли?

– На улице я его видела всего пару раз. Надо заметить, что с нашими ребятишками у него не заладилось: местный юный народ достаточно жестокий. Впрочем, с ним играла какая-то женщина, по виду каторжанка. Пару раз – наш местный юродивый. Как-то, видимо, они друг друга понимали. Но чаще гуляли в лесу, я видела, как они уходили по тропинке.

Родин поспешил откланяться, пообещав всенепременно зайти и познакомиться с мужем. «Тоскливая промозглая сахалинская осень. Это ли не лучшее время для прогулок по окрестным лесам? Не по грибы же они туда ходили. Очевидно, и мне пора отправляться в лес на поиски удивительного ребенка», – думал Георгий, шагая по улице под то ли дождем, то ли снегом.

А что это за шум доносится из избы? Неужто кабак?

* * *

В питейной лавке на окраине Александровска атмосфера стояла под стать сахалинской погоде – унылая и сумрачная. В углу компания оборванцев резалась в штосс, изредка прерывая тишину короткими выкриками радости или разочарования, в зависимости от поворота картежной фортуны. Рядом, положив полуобритую голову на грязный стол, спал перепившийся каторжник. В воздухе пахло кислятиной. Но парочку завсегдатаев, занимавших место возле маленького тусклого оконца, эта гадкая обстановка ничуть на смущала. Бутыль, водруженная на стол между ними, была пуста уже наполовину, и между политическим ссыльным Вадимом Казачковым и его младшим товарищем Ромашей кипел жаркий спор. Несмотря на то, что прочие посетители кабака мало интересовались окружающим миром, каторжные революционеры старались говорить шепотом, но выпитое давало о себе знать, и Вадиму приходилось время от времени шикать на Мезольцева, который к концу каждой фразы неизменно поднимал голос почти до крика и нависал над столом, опираясь на него худыми бледными руками. В разговоре постоянно звучало слово «письмо».

– Я тебе, Ромаша, в десятый раз повторяю, так и было написано! И баста! Ты думаешь, во главе партии дураки сидят? Думаешь, они ради шуточки с таким трудом это письмо сюда доставили? Да сядь ты уже наконец! – шипел Казачков возбужденным шепотом, искоса поглядывая на компанию картежников; близость уголовников явно нервировала его.

Молодой адепт партии эсеров досадливо махнул рукой и шлепнулся на лавку. Еще вчера его наставник полунамеками рассказал о послании с инструкциями от товарищей по партии, полученном с материка. Когда Казачков увидел на полях письма от своей несуществующей тети условленные закорючки и кляксы, которые по договоренности должны были отмечать тайную партийную корреспонденцию, его пламенное революционное сердце екнуло, а после стало биться в два раза чаще. Тем же вечером, подперев дверь палкой и для конспирации завесив тряпьем окна, он дрожащими пальцами нагрел драгоценный листок над стеариновой свечкой и, довольно крякнув, убедился – между чернильными строками с досужими вопросами о погоде на острове под воздействием температуры проступал скрытый текст. Чтобы миновать каторжную цензуру, досматривавшую письма политических заключенных с особым тщанием, все важные сообщения между заговорщиками писались между строк обычным молоком. После этого листок высыхал, и буквы становились видны только при нагревании. В этот раз послание от товарищей по партии начисто лишило Казачкова сна на ближайшую ночь.

– Да ничего я не думаю, – не унимался Мезольцев, – ради дела революции готов положить свою голову хоть сейчас. Только где ж искать его, а?

– А я вот думаю, – вздохнул Казачков, – как рука поднимется? Я понимаю, в чиновника, в толстопузого ворюгу бомбу кинуть. Или генерала какого, у которого руки по локоть в крови, из револьвера застрелить – это революционная деятельность, террор… тут, может, я и сам жизни не пожалел бы… А такая операция не по мне… За что его-то?

Ромаша хлопнул налитое в стакан, не дожидаясь собутыльника, и обиженно засопел, ковыряя бугристую картофелину «в мундире». Зерновые на холодном и сыром Сахалине приживались плохо и почти никогда не успевали вызревать, так что картошка давно стала для жителей острова вторым хлебом. Наконец студент прищурил покрасневшие от недосыпа глаза и иронически посмотрел на собеседника:

– Не за что, а для чего.

– Ну, и для чего же? – хмуро удивился Казачков, набив рот картофелем.

– Для победы над империализмом, – торжественно поднял палец с грязным ногтем Ромаша.

Его собеседник удивленно вскинул брови.

Мезольцев выдержал паузу, наслаждаясь произведенным эффектом. Потом поманил пальцем собутыльника и начал быстро шептать:

– Ты только представь, этот пацаненок – ключик от часов истории. Он для японцев – священная корова, стоит ему погибнуть, и выйдет страшный скандал. А сейчас между Россией и Японией – только спичкой чиркни, все взорвется. Начнется война. Святая война с чужеземцами-империалистами. Вся Россия кровью умоется, пожарище до самого Петербурга дойдет, а там и поднимутся наши товарищи-рабочие, сбросят ярмо проклятых Романовых, поднимут высоко знамя революции. Тут, Вадим, и наступит наше время, мы с тобой…

Внезапно хлопнула дверь. Студент осекся и нервно глянул через плечо. На пороге стоял не по-местному опрятно одетый, коренастый молодой господин и оглядывал помещение питейной лавки внимательными зелеными глазами.

* * *

Родин вошел в кабак, пригнувшись под низкой притолокой, и сразу невольно поморщился – в нос ударила волна тяжелого кислого запаха немытых тел, дешевого табака и застарелого перегара. Что же, за годы практики молодому врачу приходилось бывать и не в таких заведениях. Георгий пожал плечами и шагнул в душную полутьму, направляясь к дальнему столу, из-за которого его рассматривали двое неряшливо одетых пьяниц – в них с трудом можно было узнать членов социал-демократической партии Казачкова и Мезольцева. Расспросы о пропавшем ребенке особых результатов пока не дали, и Родин возлагал большие надежды на беседу с местными политическими ссыльными. Возможно, они обладали большей любознательностью, чем уголовники. По крайней мере, насколько Георгий знал политических, они точно должны быть охочи до слухов.

Родин подошел к столу и, слегка поклонившись арестантам, представился. На его приветствие они ответили натянутыми улыбками и дежурными вопросами:

– Врач? Очень интересно. Не из Петербурга ли? Как вам здешний климат? Сыровато? Да, не слишком здоровый климат. Для легких не полезно. Где остановились? У Марфуши? Ага. Выпьете с нами? Закусить чем Бог послал, конечно…

Георгий, с сомнением взглянув на маслянистое содержимое бутылки, вежливо отказался. Собутыльники, пожав плечами, опрокинули по полстакана и, еще больше размякнув от спиртного, повели беседу уже более расслабленно.

– Вы, Георгий Иванович, человек, видно, образованный, должны понять. Мы же здесь в полной, так сказать, интеллектуальной изоляции находимся. Кто здесь нас окружает, – Казачков понизил голос и выразительно глянул на компанию в углу, – страшные серые люди, самые что ни на есть подонки общества. Мы, конечно, пытались вести просветительскую деятельность, создать, так сказать, политическую дискуссию, но… – революционер с досадой поскреб щеку. – Так сказать, не встретили понимания. Я же говорю, дикие люди, особенно их главари – «иваны», сущие звери, их надзиратели боятся. А насчет политики, так мы давно уже раскаялись, перековались. За родину, за веру, за царя готовы живот положить!

– Но это ничего, ничего… – Осоловевший Ромаша блаженно улыбался и жмурил мутные от разбавленного спирта глаза. – Срок наш каторжный недолгий, вот-вот на поселение уйдем, избу нам дадут в Александровской слободе справную, с огородом, вместо нашей гнилушки. Бабу дадут, как поселенцам, для хозяйства. По порядкам местным нам баба положена. – Недавний студент смаковал слово «баба», растягивая звуки и мечтательно глядя в потолок.

Парочка каторжных политиков на Сахалине оказалась непригодна ни к какому тяжелому труду. Ни корчевать пни, ни таскать бревна они были физически не способны. Умений в каких-либо ремеслах тоже не наблюдалось. Ромаша, помыкавшись, нашел место писаря в тюремной канцелярии. Вадим же, презирая всякий труд во благо царского режима, иногда помогал с переводами горному инженеру Кононыхину, который делал какие-то темные делишки с японцами (вот уж кто истинный прощелыга, вот кто!), но чаще пил горькую, спуская свой скудный арестантский паек, и предавался мрачным философским раздумьям. С такими активами на Сахалине даже продажная любовь каторжанок становилась недостижимой роскошью. Понятно, что мысли о скором выходе на поселение и уютной теплой женщине под боком наполняли сердца каторжан истомой.

Родина постепенно стала раздражать эта парочка разнюнившихся пьяниц, и он решил, что настало время перейти к основному вопросу.

– Да, с женщинами тут, смотрю я, туговато. Да и детей нет почти. – Родин испытующе посмотрел на размечтавшихся арестантов. – Вот не слышали, тут случай был, мальчик пропал, лет семи. Загадочная история.

Казачков забегал глазами и начал суетливо искать что-то в карманах грязного сюртука.

– Нет, не слыхали. Да что нам за дело, собственно, до детей? У нас своих дел хватает.

– Да? Странно… – Георгий как мог изобразил удивление. – Ведь рядом совсем дело было, тут, на окраине, рядом со школой изба, где он жил. Неужели ничего не слыхали?

– Что? Нет, что за чушь! Мы ничего подобного не слышали. Чего вы вообще решили, что мы что-то знаем?

Ромаша, до этого насупленно изучавший матерные слова, вырезанные на столешнице, вдруг вскинул голову и в тон учителю поддакнул:

– Нет нам никакого дела до этого япончика!

Родин усмехнулся: так-так, ну и новости! Стоило заговорить про пропавшего ребенка, как их будто кипятком ошпарило. Нет, кто-то знает явно больше, чем говорит.

– Япончика? Простите, как вы догадались? Я вроде бы не говорил, что ребенок – японец.

Уши бывшего студента побагровели за долю секунды. Все пропало! Ромаша в отчаянье взглянул на учителя, но тот глядел в ответ так же беспомощно.

– И вам наверняка известно, что это не простой ребенок… – Под взглядом Родина политические конфузились все сильнее и сильнее. – Японская легенда гласит, что это сын богини. Он способен творить чудеса и может даже изменить ход истории.

Наконец Ромаша не выдержал и, вскочив, почти заорал:

– Да все уши уже прожужжали этими сказками! Будто бы этот пацаненок что-то изменит! Да только нет его! Пропал он, и никто его не видел! Все равно он не способен ничего изменить! Изменить что-то может только революционный террор! – Ромаша остановился и со все еще выпученными глазами осмотрелся.

Весь кабак изумленно глядел на него. Даже перепившийся каторжанин пробудился и поднял на Ромашу мутный взгляд. В немой сцене замерли игроки в штосс, но, перехватив заинтересованный взгляд Родина, суетливо продолжили игру, причем понтирующий перепутался с банкометом, и карты пошли невпопад.

Георгий встал, коротко откланялся и быстро направился к выходу. Что-то тут было нечисто. Как будто каждый житель города что-то скрывал. Каждый что-то недоговаривал и отводил глаза. Во всем этом предстояло разобраться.

Глава 16

Родин подошел к небольшому дому возле школы. Дверь отворил Ефим.

– Анна Давыдовна, к вам опять господин лекарь пожаловал.

– Георгий Иванович! – послышалось из глубины дома. – Проходите, проходите!

Родин разделся и прошел в комнату. Она была весьма неплохо обставлена. «Видимо, хорошо платят японцы», – мелькнула у Родина мысль. Анна Давыдовна сидела за книгой. Книги тут вообще были повсюду: стояли на полках, лежали стопками или по одной на обеденном столе, открытом секретере, на сундуках.

– Давайте чаю выпьем, я как раз собиралась, – Хозяйка сделала знак Ефиму, и тот удалился на кухню. – Как вы поживаете? Как больница?

– Спасибо, Анна Давыдовна, не жалуюсь, да и больница с каждым днем улучшается. Стараюсь понемногу. А как вы? Как школа?

– Школа – прекрасно! Детки наши радуют меня каждый день. Такая удивительная тяга к знаниям! Маленькие светочи науки.

– Это прекрасно. Я чего пришел-то – мне ведь так и не выпало чести быть представленным вашему супругу. Вот выдалась свободная минутка, я и подумал…

– Ах, Михаила Степановича сейчас нет дома, он на службе.

Ефим принес поднос с горячим чаем и ароматными пирогами. Анна Давыдовна вскочила, убирая со стола книги, чтобы освободить место под поднос.

– Так ведь поздно уже, день почти на исходе.

– Да он ведь, знаете ли, всегда запаздывает, все старается побольше успеть за день, – сказала Анна Давыдовна, пододвигая к нему чашку с дымящимся чаем. – Угощайтесь, Георгий Иванович.

– Спасибо. Не бережет себя, а я вам как доктор скажу, нужно отдыхать иногда, особенно в таком-то климате, – заметил Родин, отхлебнув чаю.

– Конечно же, вы правы, но ведь это все на благо. На благо нас с вами, на благо людей вокруг, на благо новой светлой жизни! – говоря это, Анна Давыдовна неотрывно смотрела куда-то вдаль, как будто там она явственно видела это самое светлое будущее.

– А все-таки вы, как женщина, его берегите. А то так и не доведется нам с ним даже познакомиться, – улыбнулся Родин и подмигнул Анне Давыдовне. – А интересно с образованным-то человеком встретиться, особенно в такой глуши.

– А знате что? Вы вот пойдите прямо к нему сейчас, увидите его в работе. Ефим вас проводит.

Родин заметил Кононыхина издалека. Тот ходил по берегу в сопровождении нескольких каторжников. Приблизившись, Георгий увидел, что двое каторжников везли за ним тележку с инструментами, один нес чертежи. Сам инженер также ходил с картой, в которой делал какие-то пометки.

– Добрый день, Михаил Степанович. Имею честь представиться: Родин Георгий Иванович, доктор.

– Здравствуйте. Наслышан о вас. Прошу меня извинить. Макар! – он окликнул паренька в тулупе. – Макар, поди сюда, пометь вот это место на карте как годное для бурения. – Макар тут же подбежал, забрал у него из рук карту и начал делать в ней пометки. – Толковый парень, даром что уголовник, – сказал Кононыхин, кивнув головой на Макара. – Это надо закончить дотемна сегодня, возможно, завтра будем пробовать искать горное масло. – Пройдемся? – обратился он к Родину.

– Интересным делом вы заняты. Слышал от вашей жены, что планы у вас грандиозные. У вас, – Георгий сделал паузу, – и у тех, кто вас поддерживает.

– Верно. Японцы готовы помогать в поисках нефти. И когда мы ее найдем, это станет отправной точкой в истории развития всего края. Сахалин – кладезь для России, только слепой этого не видит! Слышали, из Лондона вон даже англицкого геолога послали сюда разведывать, есть ли нефть. Я надеюсь найти нефть раньше его. Поэтому торопимся. Все это должно послужить человечеству, все должно пойти на благо.

– И как же успехи? Нашли уже нефть?

– Пока еще нет, но мы близки к этому. Очень близки.

– Как вам удается наладить контакт с японцами? Они же люди совершенно других понятий.

– Как специалист со специалистами, тут, знаете ли, уважаемый, национальность большой роли не играет.

– Ну извольте, сударь. Я слышал… – начал Родин.

Инженер, кажется, его не слушал. Он шел по берегу, внимательно глядя под ноги.

– Я слышал, – продолжал Родин, в то время как Кононыхин достал из кармана кусок бумаги и начал в нем что-то рисовать, – они верят в такую ересь, которая нам, добрым христианам, и во сне не приснится.

– Ересь? – спросил инженер, не поднимая головы от своей схемы.

– Например, у них много богов. Не один, а тысячи, как в темные времена язычества, прости Господи. Бог горы, бог дома, богиня песка…

Тут Родин истово осенил себя крестным знамением. Инженер же не перекрестился, а равнодушно сделал еще одну пометку в карте и махнул рукой каторжнику с тележкой.

– А еще я слышал, – Георгий покосился на подошедшего мужчину и перешел на шепот, – будто они верят в то, что сын их императора был рожден богиней, – сказал он многозначительно. Но, кажется, Кононыхин не придал этой информации никакого значения. – Одной из их богинь, – после паузы добавил Родин.

Инженер оторвал взгляд от карты и посмотрел вопросительно на собеседника.

– Родин, вы же образованный человек, врач. Почему вы верите во всю эту чепуху?

– Так я сам удивлен, что об этом говорят.

– Мало ли что говорят, некоторым просто нечем заняться.

– Да просто интересно, что они за люди. У нас, знаете ли, в губернии японцев почти не встретить. А здесь много. Почти повсюду. Вон и поселение там есть. А еще говорят, двое японцев с мальчиком останавливались прямо в городе. Странно, почему они со своими не жили в поселении? Вы, верно, видели их, они ведь прямо рядом со школой жили.

– С мальчиком? Не припомню. У меня, знаете ли, не очень хорошая память на лица, не приметил. Про детей вы лучше у жены моей спросите, она тут про детей все знает, любит их очень, все время в школе проводит. Это хорошо, надо учить молодых наукам. Наука – это все, наука – это наше будущее. Я попрошу извинить меня, Георгий Иванович, дело зовет.

– Понимаю, ваше дело очень важное и ценное для жителей. Простите, что отвлекаю.

– Спасибо за понимание. Но ваше дело тоже очень важно и ценно для края.

– Верно, да только, боюсь, если все идет к войне, то и мое, и ваше дело – под угрозой.

– А мне что война? Любое государство заинтересовано в добыче ресурсов. Я и при микадо буду заниматься любимым делом.

– Не буду вас больше отвлекать, Михаил Степанович, вижу вам дотемна надо управиться. Приятно познакомиться, заходите на чай, если будет свободная минутка. Всегда интересно потолковать с образованным человеком.

– Конечно, конечно, – закивал Михаил Степанович, делая пометки в карте, – и вы заходите.

С отсутствующим видом он пожал Родину руку и принялся разглядывать карту, в которой Макар что-то чиркал по его указаниям.

Родин отправился к дому. Он порядком замерз, прогуливаясь на ветру, поэтому ускорил шаг. С теплотой подумал о Марфе, еде, чае и водке, которую та уже, верно, подготовила к его приходу.

Беседу с инженером вряд ли можно было назвать полезной. Ничего он, по сути-то, и не сказал. Странно все это. Все кивают друг на друга, мол, я не знаю, спроси другого. Так и ходит он уже сколько времени от одного к другому. А дело все стоит, ничего не ясно, и где мальчик – тоже непонятно.

Глава 17

Дорога домой, на первый взгляд такая короткая, отняла у Родина последние силы. Погода на Сахалине была обманчива: ласковое осеннее тепло исчезало, как только солнце заходило за горизонт. С наступлением сумерек на острове властвовали холодные жестокие ветра, которые налетали с моря, как дикие кочевники, не щадя никого. Они хватали путников, распахивали их пальто, пробирались под рубашки и жгли кожу не хуже раскаленного клинка. Они сбивали с пути, не давали поднять головы, запутывали. Казалось, они готовы утащить любого в свое темное царство и там, заморозив, оставить навек в плену. Георгий, сгибаясь под очередным особо яростным порывом, вдруг поймал себя на мысли, что прекрасно понимает местных жителей, которые наделяли явления природы божественной сущностью: ну разве может такой ветрюган быть чем-то, кроме темных сил, которые замыслили нипочем не пускать его домой?!

Ноги с трудом передвигались, казалось, вся усталость от сумасшедшего дня в местной больнице навалилась в одночасье, будто спевшись с ветром-разбойником. В какой-то момент Родин даже решил, что он потерялся, заплутал, но именно в этот момент перед глазами замаячили крыши и огоньки поселка. У Георгия открылось второе дыхание, он будто потерпевший кораблекрушение кинулся вперед, как тонущие кидаются к спасительной суше. Каждое тускло светящееся окошко было маленьким маячком, который обещал, что герой не окончит свои дни бесславно и глупо, замерзнув насмерть в паре метров от собственного жилья. Правда, теперь Родину предстояло преодолеть новое препятствие: он вдруг осознал, что начисто забыл, как выглядит дом, выделенный ему на постой. Он помнил дверь, грубо окрашенную синей краской, помнил новую, недавно справленную крышу, которая торчала из-за невысокого, наскоро сбитого забора… Но таких домов вокруг было много: поселенцы ставили избы хоть и ладные, но без претензий на оригинальность, в местном суровом краю было не до излишеств.

Наугад постучавшись в ворота и разбудив, как показалось по лаю, целую свору собак, Георгий вдруг задумался о своей невесте: а поехала бы она за ним в эти края, случись чего? Ждала бы она на лавке в крестьянской избе, пока он вернется? Ответа Родин дать не успел, потому что дверь в дом отворилась и зычный голос с недовольством и парой матюгов поинтересовался, кто изволит гулять и честных людей беспокоить в такое время. Родин, ничуть не смутившись, в тон собеседнику ответил, что новый доктор заплутал.

Через секунду в воротах показался коренастый мужичок, густо заросший бородой. Он едва доставал Георгию до плеча, но был таким широким, что казался даже крупнее.

– Новенький? – поинтересовался он. – Эко тебя угораздило в такую непогоду шляться по ночи! Тебя небось в новый дом поселили, где Марфа хозяйничает. Ох, и огонь бабенка! Пойдем, провожу, а то в первый же день лекаря потеряем.

Мужик вышел на улицу, потеснив Родина плечом, следом из ворот выскочил огромный пес, подозрительно смахивающий на волка. Да и вообще, сам мужик напоминал лешего. Впрочем, как уже успел заметить Родин, в этих краях каждый второй напоминал ребенка леса.

– Ох, хорошая тебе досталась хозяйка!.. – Мужик шел легко, казалось, ветер, который только усилился, вообще не доставляет ему никаких неудобств.

– Да? Мне она тоже показалась приятной женщиной, – пробормотал Георгий, натянув воротник пальто выше ушей. Отвечал он, по правде сказать, из чистой вежливости: все, чего ему на самом деле хотелось, – упасть на кровать и заснуть.

– Да, бывало совсем тоска наступит, да я-то тож, как ты, бобылем хожу, придешь к ней вечерком, а она только смеется да все говорит: «Заходи, я не жадная!» В городе своем ты такую не найдешь, все там больно важные, носы воротят.

– Да… действительно, – деликатно отозвался Родин.

Ну, не станет же он объяснять, что и в городе таких «нежадных» пруд пруди, а он на самом деле уже почти под венец шагает. То есть сейчас он, конечно, шагает к доброй Марфе, но как только в Старокузнецк вернется, так тут же сменит направление в сторону семьи и жизни приличного человека.

– Ну, все, дохтур, бывай! Вот твоя хата!

С этими словами мужичок на прощанье похлопал Родина по спине так, что тот чуть не влетел носом в собственные ворота, но те, на счастье, как раз отворились.

– Ох, барин, чего же вы так задержаться изволили? Совсем озябли! И наряд-то у вас не по погоде, – тут же начала ворковать вокруг столичного гостя Марфа.

Родин даже и не понял, как ей удалось так незаметно проводить его в дом, раздеть и усадить за стол. Явственно ему вспомнилась его нянюшка, которая точно так же, под тихое свое воркование, могла успокоить и его, и братьев, как бы сильно они не расшалились. Она будто окутывала заботой, убаюкивала, подавляла волю. И все так играючи, ладно и складно, словно все идет своим чередом и только так идти и может. Наверное, именно так и действовала в сказках Василиса Премудрая.

Родин ел и чувствовал, что полностью расслаблен впервые за долгое время. И не было в его голове ни одной мысли. Было ему хорошо и спокойно, будто все происходящее не больше чем детская забава, от которой самая большая неприятность – разбитое колено.

К чаю Марфа подала варенье из диковинной ягоды жимолости (кислое и сладкое одновременно) и рюмку водки. Так, признаться, доктор еще не чаевничал, но в чужой монастырь со своим уставом не лезут, так что выпил он и закусил горбушкой со сладким угощением, запил все обжигающим чаем, заваренным с какими-то травами, и окончательно понял, что вот он и нашел свой рай на земле, по крайней мере на этот вечер.

Родин благостно улыбнулся, сладко зевнул и от души потянулся, уже предвкушая здоровый сон, но тут встретился глазами с хозяйкой. Марфа выглядела немного удивленной и растерянной.

– Барин, когда любиться-то будем? Ты уже, почитай, одним глазом десятый сон видишь…

Родин как услышал вопрос, так чуть со стула не упал, насилу поймал равновесие. Эка хозяюшка оказалась щедрая: сама себя первому встречному предлагает. Такое не во всех домах терпимости увидишь, а тут забесплатно представление. Георгий насилу подавил первый порыв просто выгнать наглую особу вон, но потом рассудил, что самому справляться здесь с хозяйством будет невыносимо, поэтому сменил гнев на милость.

– Да ты что, Марфа, у меня же невеста есть! Я ж, почитай, женатый человек, – начал увещевать Родин. Он еще хотел добавить про «побойся Бога», но решил, что смелости женщине не занимать, так что весьма вероятно, что надлежащего пиетета она ни перед Богом, ни перед дьяволом не испытывает.

– Ну и что?! Эка невидаль! – махнув рукой, улыбнулась Марфа. Для нее все эти надуманные тонкости межличностных отношений не имели никакой силы. – Раз уж меня к вам приставили, значит, так надобно.

Вот так – никаких рефлексий, раздумий или душевных метаний. Все по-простому, на инстинктах. В этом суровом краю, когда здоровые мужики к вечеру могли помереть от зверья, хвори али еще какого несчастного случая, верных не было. Не было никакого права собственности на другого человека. Марфа и представить не могла, что ее «надобно» может обидеть какую-нибудь женщину или даже расстроить чью-то семейную жизнь. Для нее в любовных утехах не было чувства, как у самки, которой движет природная необходимость.

Все это Георгий читал на лице этой молодой русской бабы, которая ничего в жизни, кроме убогой жизни на отшибе цивилизации, не увидит, которая нарожает ораву детей от таких вот случайных любовников, которая рано состарится и сгинет здесь, всеми забытая… И так стало Родину ее жалко, что захотелось ему приласкать Марфу, проявить сочувствие в той форме, в которой она его поймет и оценит.

Он подошел и нежно поцеловал ее в губы.

* * *

Ох, не зря писал классик про женщин в русских селеньях. Ну, тех самых, которые фокусы показывают. По крайней мере, у Георгия не оставалось сомнений, что он участвует если не в цирковом шоу, то в древней вакханалии точно. Марфа была будто порождением первобытной стихии, того самого женского естества, о котором что-то заунывным голосом рассказывал профессор на курсе мировой культуры. Она была царицей и рабыней, она поклонялась и властвовала. Георгий не уставал поражаться, откуда у него только силы берутся, но его вновь и вновь утаскивал водоворот страсти Марфы.

Когда они наконец блаженно растянулись в кровати, Родин бесцеремонно закурил, впрочем, его компаньонка никакого недовольства не проявила. Весь сон у Георгия как рукой сняло. Марфа, будто родная земля в былинах, напитала его какой-то неиссякаемой энергией. Мысли рвались вперед.

«Все-таки очень несуразная история с этим мальчиком, – рассуждал про себя Родин, уже и забыв, что он не один. – Зачем было тащить такого ценного участника операции за сто верст от Японии?! Подвергать опасности на море, да еще и держать здесь, на Сахалине, на русской земле? Ох… что-то мне братец недоговаривает… Опять я в историю попал из-за родственников, ничему меня жизнь не учит!»

Родин, ухмыльнувшись, крякнул, чем вызвал у любовницы приступ звонкого, будто перезвон капели, смеха. Этот красивый и действительно чрезвычайно располагающий к себе смех напомнил Родину, что у него вообще-то гостья. Причем гостья, которая может стать источником новой информации.

– Марфа, – начал он без обиняков, решив, что теперь-то юлить уж смысла нет, – скажи-ка мне, душа моя, что у вас тут за истории с пропавшими людьми? Я сегодня в госпитале слышал, мальчонка какой-то исчез.

– Барин, глупости это все! По мне, так как пришли, так и ушли… туда им и дорога! Не бери в голову. Это ж мальчонка ихний был, – девушка небрежно махнула рукой в сторону окна, – узкоглазых. По-нашенски ни бельмеса не понимал. Я-то один раз только его и встретила случайно, когда в лес за ягодой ходила. С провожатым он был. Дерганый этот мужик какой-то: я к нему здороваться, а он пацаненка в дом и на меня так недобро зыркает. Ну и пес с вами, думаю, сильно нужно мне с такими знакомство водить. А потом как испарились. Будто в воду канули!

– В воду… Да, это ты точно сказала…

Мысли Родина снова заторопились вперед, складываясь в тонкие и порой неровные, но все же звенья цепочки. Итак, прежде всего необходимо выяснить, что же недоговаривает брат. Родин набил трубку еще раз и начал вспоминать все странности, которые ему удалось подметить за прошедшие дни.

Во-первых, странный старик. Родин увидел его, еще не сойдя с парохода. Да и сложно такого не заметить: шел посреди людской реки медленно, будто и не было никого вокруг. Суетливая толпа толкала старика со всех сторон, а он не спускал глаз с неба, будто Бога там видел. И похож он был на волхва с картинки в старой книжке с былинами, которую любил рассматривать маленький Георгий: седые волосы развеваются на ветру, в одной руке у него верба, другая сложена как для благословения. Видимо, местный юродивый, и как раз о нем говорила молодая учительница… Он играл с мальчишкой.

– Так, голубка, а расскажи-ка мне еще вот что: повстречал я в порту у вас чудного старика… В белом весь, седой, бородатый…

– Так это наш местный юродивый. Казанцев фамилия, – начала Марфа, радостная оттого, что может быть полезной барину, хоть тот и задавал очень странные вопросы. Впрочем, по меркам бабенки, все врачи были не менее чудными, чем старик с религиозной манией. – Он весь год так и ходит: босой да в этой хламиде из арестантского сукна. Его родные, пришедшие за ним на Сахалин, сделали себе источник дохода из «блаженненького», ходят за ним и выпрашивают милостыню на божьего человека.

Родин думал только о том, насколько одухотворенным выглядел старик. Будто светящиеся бледно-голубые глаза, плавные движения, блаженная улыбка были такими трогательными, что хотелось его защитить от холодного мира, в котором он был явно лишним. Ему тут же вспомнился один священник, которого он повстречал на Русско-турецкой войне… Впрочем, нельзя отвлекаться.

– А еще мне доктор рассказывал, что у вас какие-то бунты здесь были.

– Конечно, были, чай, не в столице! Сброду-то у нас отменного понабралось, – отчего-то не без гордости заявила Марфа, а Родин только головой покачал. Вот оно невежество в действии! И ведь не оттого, что человек плохой, просто дремучий!

– Доктор ваш про какие-то холерные бунты говорил…

– А, так это как раз из-за старика Казанцева! Это он на базар пришел и давай вопить, что доктора холеру выдумали, чтобы людей илом присыпать. То есть хоронить заживо! А у нас местные горемыки и так мрут как мухи, такого предательства от лекарей не снесли и пошли с камнями дохтуров бить. Говорят, даже зашибли кого-то… Сама-то я не видала.

– Марфа, – перебил ее Родин, – ты сама-то веришь, что врачи могли холеру придумать?!

– Вы, люди ученые, все какие-то непонятные. Не разумею я, что там у вас в мыслях. Да я и не лезу не в свои дела.

С этими словами Марфа встала и начала торопливо одеваться сноровистыми движениями. Видимо, уходить впопыхах ей было не впервой.

«Надо мне переговорить с этим Казанцевым. Какая-то незаурядная личность, этот предводитель народных масс», – пронеслось в голове у Родина, прежде чем сон наконец-то одолел его.

Глава 18

Проснулся доктор от странного крика неизвестной ему птицы за окном. Крик был похож на вопль ребенка, который заблудился в лесу и отчаялся найти дорогу домой. Внезапно перед еще сонными глазами встало лицо этого воображаемого ребенка. У него были испуганные раскосые глаза. Родин фыркнул: «Привидится же такое!» – потянулся и глубоко вдохнул. Его постель еще хранила запах вчерашних утех с Марфой.

Лицо доктора расплылось в широкой довольной улыбке. И тут ему стало до боли стыдно. Ирина, хоть и находилась за тысячи километров, казалось, ожила у него в голове и принялась задавать один и тот же вопрос: «Как же ты мог?» Родин мысленно стал оправдываться, что это небольшая награда за тяготы суровой сахалинской жизни, что не хотелось обижать молодую гостеприимную хозяйку… Но от этого становилось еще хуже, и он решил, что лучшее лекарство в данном случае – заняться делом. А Ирине и знать ничего не нужно. Не будет же он ей рассказывать, например, чем каждый день обедал и прочие детали островного быта. Значит, и про Марфу его невесте необязательно быть в курсе. Тем более что операция, на которую его сюда послали, крайне секретная.

Стараясь не разбудить сопящую в своей маленькой комнате молодую красавицу, Родин, наскоро выпил чаю и оделся. Уже у дверей он на секунду замешкался, потом вернулся, взял сумку и кинул туда жезл, найденный в заброшенном доме.

Если хочешь отыскать кого-то, надо спрашивать в кабаке или на рынке. Каков бы ни был человек, чем бы он ни занимался – дело пытал аль от дела лытал, а путь его обязательно нет-нет да и пройдет через одно из этих мест. А скорее всего и через оба. В кабаке Георгий уже побывал, идти туда снова не хотелось, да и закрыт он был в столь ранний час. На рынке же можно было еще и прицениться к местным экзотическим товарам, до коих любопытный доктор был охоч.

На небольшом рынке торговали в основном рыбой, выловленной ранним утром. Мелкую рыбешку продавали ведрами, крупную же – поштучно. Суровые рыбаки, день которых начался задолго до пробуждения Родина, не расхваливали товар, а лишь молча смотрели куда-то вдаль и попыхивали самокрутками. У ног одного из бородачей с обветренными лицами примостился жирный кот, высокомерием вряд ли уступающий губернаторской жене. Проходя мимо, доктор вдыхал запах свежей рыбы, и он казался ему амброзией по сравнению с запахом, который стоял в каторжном лазарете. У прилавков с ягодами и грибами бабы перекрикивали друг друга, подзывая покупателей. Родин сразу стал объектом их пристального внимания. Они махали ему руками, показывали на свои лукошки, полные даров леса. Одна баба достала огромный гриб, похожий на мужское срамное место, и что-то громко выкрикнула. Рынок затрясся от дружного бабьего хохота, а Родин поспешил убраться из этого содома. Ноги вынесли его к прилавкам с охотничьими принадлежностями. Молодой айн в национальной одежде сразу обращал на себя внимание. Он неподвижно стоял в одиночестве, с закрытыми глазами. Перед ним лежал небольшой сверток из ткани. Родину стало интересно, как можно торговать неизвестно чем, и он подошел. Айн не пошевелился. Доктор кашлянул, продавец открыл сначала один глаз, потом медленно и нехотя – второй.

– Чем торгуете, любезный? – приветливо улыбаясь, спросил Родин.

Рука молодого айна потянулась к свертку и резким коротким движением развернула его. Внутри оказалось несколько ножей с костяными ножнами и рукоятками, расписанными странными значками. Родин осторожно взял самый маленький нож, вытащил из ножен, привычно прикинул, можно ли таким оперировать. Аккуратно провел пальцем по узкому лезвию и дернул губой – на пальце появилась темно-красная бороздка. Айн кивнул.

– Сколько? – поинтересовался доктор, доставая из кармана платок, чтоб перевязать ранку.

Айн показал на пальцах. Родин прикинул, что за эти деньги в Старокузнецке он мог бы приобрести разве что погнутую отвертку, отсчитал требуемую сумму и положил покупку в сумку.

– Где можно найти Казанцева, не знаете? – спросил Родин скорее для проформы, чем действительно ожидая получить нужную информацию.

К его удивлению, айн вытянул руку и указал куда-то в сторону моря.

– И что там?

– Угольная шахта, вестимо! – раздался рядом скрипучий голос.

Родин повернулся и увидел старика, сгорбившегося под тяжестью мешка.

– С утра уже твой Казанцев там проповедует, – добавил старик.

– Так вы его видели?

– Я его каждый день где-то вижу, – сказал он и сплюнул на землю, – морочит людям головы. А у нас тут и так жизнь не сахар – кругом вода, а посреди беда. Не говорю уж о горемыках, которые на шахте с тачками обвенчаны до конца жизни.

Гул угольной шахты был слышен издалека. Скрип колес, окрики солдат и звяканье цепей сливались в суровую симфонию каторжных работ. Чем ближе подходил Родин к шахте, тем медленнее становился его шаг. Уж очень не хотелось ему смотреть на истязаемых работой людей. Больные, даже смертельно, есть больные. Им Бог уже определил такой жребий, но и оставил шанс встать на ноги с помощью того же Родина. А вот каторжным остается одно – колоть уголь да тягать тачку, пока пыль окончательно не разъест легкие либо сердце не надорвется от непосильного труда. Родин подумал: «Если когда-нибудь медицина научится пересаживать органы, то из преступников наверняка будут делать доноров. Так и гуманнее, и справедливее. Украл – отняли пару пальцев и пересадили работяге, который потерял свои у станка. Ограбил кого – пожалуйте почку или кусок печени для больного крестьянина. Изнасиловал… тут понятно. А уж если убил, то часть мозга тебе долой».

– Старший надзиратель Гер-р-расимов! – представился ему молодой военный, видимо, командир солдат, охранявших каторжан. – Чем могу служить?

Родин объяснил цель визита.

– Как же, знаем, знаем мы эту Кассандру местную, – радостно подтвердил унтер-офицер. – Там, у входа в шахту, сейчас сидит, надрывается. Я его не гоню. А зачем? У нас тут и так с развлечениями негусто. А он, значит, вроде бесплатного граммофона. Музыка, правда, выходит у него невеселая, да уж какая есть.

Старик Казанцев на этот раз был одет в арестантскую робу, пропитанную угольной пылью. Его длинные волосы из белых превратились в серые и были собраны в косу. Казанцев с прямой спиной восседал на толстом полене, стоявшем у входа в шахту, словно на троне. Глаза его смотрели на море. Каторжане, толкающие перед собой одноколесные неуклюжие тачки, к которым они были прикованы цепями с крупными звеньями, то и дело кидали на него любопытные взгляды. Стоявшие у входа в шахту два солдата старались делать вид, что не замечают Казанцева и не слушают его.

– И окрасится вода багряным закатом, и закипит, как в котлах Люцифера! – вещал старик сильным утробным голосом. – Сталь будет биться о сталь, а плоть о плоть. Покроется великое море туманом с сатанинским запахом. Полезут демоны с глазами, как лезвия, со своих корявых лодочек на огромный корабль державный. И дрогнет тот корабль под напором бесчисленных демонов. Лишь дитя-пророк мог предотвратить эту бурю смертельную. Да попал он в тенеты паучьи. А где прячется тот паук – неведомо.

Тут старик встал, раскинул руки с огромными ладонями, поднял глаза к небу и закричал:

– Кто?! Кто отыщет и спасет дитя-пророка, а с ним и корабль державный?!

На некоторое время замерли все – и те каторжане, что толкали тачки с углем в сторону причала, и те, что возвращались с пустыми на шахту, солдаты, прохаживающиеся вдоль укатанной дороги, и сам Родин, находившийся уже в нескольких шагах от юродивого. Все смотрели на Казанцева, словно ожидая, что он сейчас вознесется на небеса. А тот вдруг указал длинным кривым пальцем на Родина и сказал:

– Любой это может быть. Любой, кто готов на жертву великую и подвиг геройский. Чуешь, что говорю, знахарь столичный?

Все повернули головы и посмотрели на Родина. Того охватил трепет, недостойный последователя великих Гиппократа и Авиценны. Но тут один из солдат пришел в себя, звонко свистнул и передернул затвор винтовки. И вновь заскрипели колеса тяжелых тачек, зазвенели цепи, волочащиеся по земле. Потекла человечья река из черной дыры шахты, ведущей едва ли не в преисподнюю, на причал и обратно…

У Родина было двоякое отношение к юродивым и пророчествующим старцам. С одной стороны, он был уверен, что они – больные, которым нужна квалифицированная медицинская помощь. С другой – что они, возможно благодаря своей болезни, иногда соприкасаются с какими-то областями, современной науке пока еще неведомыми. С теми, что, например, заставляют умирающего неожиданно выздороветь, а совершенно здорового человека ни с того ни с сего вгоняют в гроб. В общем, Родин тайно побаивался таких людей. Но старец, судя по всему, мог что-то знать о похищенном сыне микадо и великой ками… либо просто о мальчике, которого надо было найти в государственных целях.

– Скажите, господин Казанцев, – обратился он к юродивому, который вновь уселся на свой трон в виде полена и теперь отрешенно смотрел на морскую гладь, – как вы думаете, этого дитя-пророка уже увезли с Сахалина или он еще здесь, на острове?

– Хитры демоны с глазами, как лезвия, но не всесильны.

– А как же найти его? Ну, чтоб остановить этот ваш багряный закат и плоть о плоть…

Старец посмотрел Родину в глаза, и вдруг его взгляд изменился. Из сумасшедше-отрешенного он превратился во взгляд, который доктор часто наблюдал у своего брата. Так оценивающе медведь смотрит на охотника, встретившись с ним на опушке леса.

– Вещь, что осталась от дитя-пророка, укажет путь ищущему.

– Но заброшенный дом был пуст… – начал Родин и вдруг хлопнул себя ладонью по лбу. Он полез в сумку, достал жезл и протянул старцу.

Тот осторожно взял его, положил на одну ладонь, а другой стал поглаживать и тихо бормотать. Родин безуспешно пытался разобрать в бормотании что-нибудь связное. Наконец старец прекратил манипуляции с жезлом и изрек:

– Ищи того, кто сбежал туда, куда бегут! Ищи того, кто убежал от тех, кого стерегут!

– Это как понять, я извиняюсь? – переспросил Родин.

Но старец уже принял свою позу восседающего на троне и, казалось, забыл о присутствии доктора. Жезла в руках юродивого не было. Родин раскрыл рот, но, не решившись что-нибудь сказать, закрыл его. Ему страшно захотелось убраться отсюда восвояси, и он отправился в город.

* * *

Время поджимало, а поиски все не давали результата. Докторская совесть не позволяла Родину совсем забросить работу в лазарете. По мере сил он помогал Верховцеву в каждодневном врачебном труде, сколько мог облегчал людские страдания и без устали расспрашивал о пропавшем малыше. Нет, не видели, не слышали. Своих ртов полно, еще чужих высматривать.

На унылых грязных улицах Александровска было довольно много детей. Одни приехали с матерями, «добровольно следующими» за мужьями-каторжниками, другие появились на свет в уродливых сахалинских семьях, где женщины были чем-то вроде ценной утвари и их охотно сдавали и брали в аренду. Молодое поколение островитян сызмальства росло в искореженном мире под свист плетей и кандальный звон с играми в «палача» и «тюрьму», где герой – бессрочный каторжник. Нет, среди этих слабеньких, золотушных, голодных, плохо одетых ребятишек не стоит и думать искать маленького наследника императора и богини, к тому же очень хорошо оберегаемого опекунами.

«В лес, они ушли в лес, – размышлял Георгий. – Надо бы поговорить с десятниками рубщиков и дровотасков. С другой стороны, раз они прячутся, вряд ли их путь идет через вырубки».

Дома Марфа уже хлопотала с ужином и без умолку сыпала местными новостями и сплетнями. Из этих разговоров Родин узнавал о чудесах своего бытового устройства – где достать курей и чушек и что слыхать на базаре. Любимой темой ее рассказов были страшные «ужасти», через которые преступники на остров в каторгу попали.

– А все ж бабы куда страшнее мужиков, будь он какой ни есть злодей. Такое его мужицкое устройство, что все ждешь от него какой пакости.

«Марфа, ну конечно! Как же я забыл-то, что домашняя прислуга всегда все видит, все слышит и все знает! А в особенности то, что ее совершенно не касается», – Георгий улыбнулся про себя, принял из рук Марфы стакан чая и спросил:

– Ну, что еще придумала, Марфуша, какие пакости-злодейства?

– Так ведь батюшка Георгий Иваныч, я и говорю, что от бабы ничего очень дурного не ждешь вовсе, ну там сопрет что или насплетничает, а то сковородой отходит, так это ж не злодейство, а жизнь! А они вона какие страшны дела вытворяют! Слыхали про швею местную?

– Опять «ужасти» твои?

– Зря смеетесь, батюшка, послушайте-ка лучше. Ох, убивица страшная! – заголосила Марфа. – Благородная, ученая, а мужа богатого в одночасье ножом порешила, сынка малого одного осиротила, да в бессрочную каторгу сюда и загремела. В сожительницы никто не берет, мужики ее боятся!

– Да по́лно выдумывать, голубушка! На Сахалине такого быть не может! Сама говоришь, тут бабы на вес золота, хоть косые, хоть рябые.

– Вот тож и я говорю! Однако осталась она в тюрьме, шьет одежу арестантскую с тремя старухами, платье на заказ тоже может. Вроде и боятся ее, не ровен час иголкой ткнет, а никто лучше и не сделал пока. Говорят, даже батюшка наш своим ребятам ее приводит по-хранцусски учить. Ничего божий человек не страшится! – Марфа перевела дух и застрекотала с новой силой: – А бывает, с ребятами малыми тетешкается, то куколку им смотает, то картошину припасет. Видать, сильно горюет по сиротинке своему. Но уж матеря смотрят в оба, стерегутся убивицы ужасной! И нонче гляжу, сидит у своей избушки-развалюшки, где они шитье работают, с мальцом каким-то черненьким нянчится! Да тоже недолго веселилась: мужики подбежали, мальца на руки и айда в лес!

«Ох ты ж, да что ж я сижу, спешить же надо!» Путаясь в рукавах Георгий выбежал на вечернюю улицу. Неподалеку от тюрьмы в худом домишке под присмотром дюжего унтера трудились над шитьем несколько каторжанок. В зыбком свете тусклой лампы было трудно разглядеть их лица, вроде одна без платка на голове и в чуть другой одежде. С виду обычная измотанная тяжким трудом, замученная жалким бытом женщина.

Родин подал унтеру знак подозвать ее.

– Иди, Аська, доктор до тебя пришел. Или опять кобениться будешь?! Так мигом в Корсаков отъедешь, там вашей сестры-то совсем мало, чай, сладят с тобой, не испужаются!

Подошла высокая женщина с умными, странно насмешливыми глазами.

– Тебя как зовут, милая? Пойдем-ка поговорим, – произнес Родин.

– Осторожнее, господин доктор, не пырнула бы! Вы б в хате говорили, ежели надо чего, все под защитой будете, – забеспокоился унтер.

Родин досадливо махнул рукой и вышел из душной избы. Следом, неловко запахнув ветхую шубейку, вышла женщина.

– Анастасия Оболонская, урожденная Зданович, – женщина заговорила неожиданно звучным спокойным голосом, и Родин вдруг узнал ее, музу своей безмятежной юности.

Да, в серой арестантской одежде, исхудавшая, постаревшая, с бритой головой, перед ним стояла его юношеская любовь Асенька Зданович, блиставшая на студенческих балах и в музыкальных салонах слушательница Бестужевских курсов, дочь профессора-энтомолога Здановича.

Окончив медицинский факультет, Родин покинул столицу, вернулся к отцу, потом одна война, вторая… Сведения об Асеньке, так нужные ему после окончания университета, приходили все реже, он знал, что она замужем и счастлива, но с тех пор прошло много лет, у него появилась Ирина.

Остерегаясь лишних ушей, Родин заговорил по-французски:

– Ася, невозможно поверить! Да ты ли это?!

– К сожалению, я. Но ты ведь не случайно здесь. Что привело в наши палестины?

Все та же рассудительная умница Ася! Хотя сердце Родина разрывалось от жалости к ней, он сказал:

– Я ищу японского мальчика в сопровождении двух мужчин – не каторжан. Их заметили по дороге в лес. Сегодня мне рассказали, что видели тебя на пороге этого дома с каким-то черноволосым ребенком.

– Да, возможно, это были те, кого ты ищешь: двое сильных здоровых мужчин и мой маленький друг. Они раньше жили в домишке на отшибе, недалеко от школы, я тогда часто играла с мальчиком, теперь ушли, похоже, совсем. – Она вздохнула и продолжила: – Дорога ведет к вырубкам, по ней бревна таскают, но говорят, можно добраться до селения айнов. С незапамятных времен здесь живут, ни на кого не похожи, бородаты и большеглазы, говорят, с небес спустились. Только тут и летом дорога плоха, буреломы в рост человека, а уж как теперь идти, и вовсе непонятно. Одному, без подготовки в нашей тайге делать нечего. Хотя ты человек рисковый – надо ведь, сам к убивице жестокой на ночь глядя прийти не испугался…

Родин, протестуя, взмахнул рукой, женщина улыбнулась привычно горько:

– Знаю, знаю, что обо мне говорят, не оправдываюсь, когда и сама масла в огонь подолью. Так спокойнее.

– Да что же случилось?! Расскажи! Я пойду к губернатору… у меня есть знакомый юрист, правда у него небольшая практика, но пусть потрудится…

Анастасия дотронулась до его рукава, останавливая сбивчивую речь, и тихо и обреченно начала свой рассказ:

– Ты, должно быть, слышал, что я вышла замуж за Алексея Оболонского. Он химик, в свое время учился у самого Менделеева и в наследство ему достались акции Бакинского нефтяного общества. Талантливый ученый, он предложил несколько идей по переработке нефти, сам глава компании благоволил к нему. Мы были очень счастливы, верили друг в друга, в науку, в торжество разума и ясное будущее, у нас родился сын Николенька, жизнь улыбалась. Потом ее улыбка превратилась в злую гримасу, и наконец в дьявольский оскал. Случился нефтяной бум, в деле начали крутиться деньги в суммах, неподвластных обычному разумению, катастрофа не могла не разразиться. Волею судьбы под ее колесо угодили и мы. – Она отвернулась от Родина, голос дрожал. Помолчала и продолжила уже тверже: – У Алексея был брат Владимир, человек довольно никчемный, свою долю наследства он промотал в Бадене и просил нас уступить часть акций для устройства своих финансовых дел. Алексей отказал ему. Я тоже не слишком привечала нового родственника, не понимала и не хотела слушать его двусмысленных намеков. – Асины глаза заблестели, как в лихорадке. Видно, воспоминания причиняли ей боль, а ненависть придавала силы: – И вот обрушилась беда – мужа нашли в гостиной на ковре с ножевым ранением в сердце, а я спала там же на кушетке, сжимая в руке окровавленный нож. Накануне в гостях был Владимир, привез необыкновенно хмельное испанское вино и рассказывал о своем отъезде в Южную Америку. Улики налицо и все против меня, суд был скорым, Николеньку отдали дальней родне, наследство после смерти мужа досталось брату Владимиру, а я здесь уже три года. – Голос стал тихим, безразличным. За несколько минут рассказа она опять пережила самые тяжелые события своей жизни: – Мужа я оплакала, но надежды увидеть сына почти нет. Я приговорена к пожизненной каторге, и швейная мастерская – это далеко не самое худшее, что ждет женщину здесь, на Сахалине. Ты уже знаешь, что почти всем каторжанкам уготована страшная участь сожительниц. Их попросту отдают поселенцам для помощи в «домообзаводстве». И все почти соглашаются, все же еда, одежда и крыша над головой. Многие довольны – женщин не хватает, их балуют то водкой, то пряником, меня к ним зовут шить наряды. Несогласных нет почти, я да три старухи. Вот работаем в мастерской, еда тюремная, живем в бараке. Заболеть – не дай бог! Наш лазарет ты видел. Так что, думаю, смирюсь скоро, иначе не доживу, не увижу Николеньку. За примерное поведение и послушание могут срок снизить до двадцати лет, надежда, правда, слабая.

Родин слушал страшный рассказ с замершим сердцем.

– Знаешь, Георгий, я же бестужевка, отец ученый, о Боге и не помышляла, а теперь я Ему молюсь все время – вдруг найдут убийцу, вдруг докажут мою невиновность?! Я бы в монастырь ушла – просить о спасении души всех безвинно осужденных.

Анастасия, некогда гордая красавица, одетая в серое арестантское сукно, описывала свои злоключения изящным французским слогом, так неуместным на этой улице рядом с убогой хижиной.

В несчастной женщине, не потерявшей чести, достоинства, старающейся сохранить в ясности разум и в чистоте душу, Георгий снова увидел мечту своих юных лет, милую Асеньку, и поцеловал ей огрубевшую покрасневшую руку. Вокруг них опять была вся любовь мира, которая на минуту поселилась в жалкой лачуге на краю света. Он поможет ей, непременно, обязательно, она будет свободна, их ждет счастливое будущее…

Скрипнула дверь, обеспокоенный караульный вывалился из избы, схватил Анастасию за рукав и втолкнул внутрь.

Очарование минуты рассеялось: Георгия ждала невеста, друг и соратник – рыжеволосая отважная Ирина. Анастасия по-прежнему оплакивала мужа и верила во встречу с сыном.

Глава 19

Колесо медленно шагал, дребезжа железными крючками на тяжелых ботинках, во главе группы из четырех арестантов, несших огромное толстое бревно. Промозглый ветер злобно трепал его лицо, окутанное паутиной морщин. За Колесом следовал Жало, за Жалом – невысокий, смазливый узник Ларин по прозвищу Заяц. Его жилистые пальцы, крепко впивались в твердую кору бурого бревна. Последним еле плелся маленький и забитый Остап Морошко, из проворовавшихся чиновников. Хотя прошлое было у каждого свое, но теперь эти четверо были связаны одной судьбой, буквально и фигурально. Кругом были поваленные деревья и пни, и лишь вдалеке можно было углядеть зеленую полосу густого леса.

Каторжан сопровождал небольшой конвой из четырех вооруженных солдат. Не обращая внимания на грязных узников, они болтали про свои заботы, про теплый ужин и про то, что их ждет в казарме. Смеркалось.

– Да тиф этот что арестантов, что наших косит, – ворчал один из солдат. – Двое уж слегли: Сашка да Ляткин Алеха. Этак в паре будем конвоировать…

До поста оставалось около восьми верст, ничего не нарушало падающую на просеку тень вечера. Узники, казалось, уже устали, их шаг замедлился, пот блестел на почернелых лбах. Однако это лишь так казалось.

– Ну что, фартовые, благословясь, начнем, – тихо сказал Колесо, лицо которого было скрыто в тени. – Заяц, ты жулика взял?

– Да как не взять, взял, – ответил Ларин, протягивая нечто, похожее на маленький нож.

– Вот и слава богу, – молвил Колесо, сплевывая, – отсюда еще три версты до просеки. Там псы отстанут, тут-то мы в лес и соскочим.

Заяц присвистнул сквозь зубы.

– Что же? Нынче бежим?

– Нынче, – ответил Колесо. – Охраны мало. И погода успокоилась.

– Так жратву ж не взяли, – забеспокоился Жало.

– Взяли, – с усмешкой фыркнул Ларин, кивая назад.

– Где? Котомки-то пустые, всего по горсти сухарей, – перебил сокамерника Жало.

– Ты, босота, видимо, ростом вышел, а умом не очень, у тебя в шарабане вместо мозгов шамовка, – ответил Колесо и продолжил: – Есть одна деревушка за лесом, там, значится, рыбаки живут, думаю, что жратва у них найдется… А надобно нам в побратимы четвертого взять. Вот этого Дядю Сарая.

Жало улыбнулся, понял наконец.

– А что с конвойными делать будем? Они же шмалить начнут, так пришьют нас разом, – молвил на этот раз Ларин, на лицо которого падал бледный свет заходящего солнца.

– Куда к воле без риска? – ответил Колесо шепотом. – Мало их нынче. Но раз уж все решились, дристать поздно. Как свистну, – при этих словах Колесо, цокая, изобразил соловья, – по моей команде бросаем бревно в солдат, отбираем ружья – и бежать.

Предвкушение свободы било в груди, передавалось кровью в мозг, гудело в ушах. Товарищи по судьбе шагали рядом, лишь ожидая сигнала от вожака.

В этот момент, как на счастье, один из конвоиров попросил у товарища огоньку. Оба остановились, однако опустить бревно узникам не разрешили.

– И так отдохнете, – молвил толстощекий солдат с кривозубой улыбкой.

– Скоро ли? – первым заговорил после отдышки Заяц. – Моченьки моей уже нет.

– Заткни хлебало, – процедил сквозь зубы Колесо, не отводя взгляда от чумазого Морошки. Под смех солдат, стоявших кружком в нескольких метрах от узников, великан начал: – Так что, хорошо мыслишками пораскинулся?

– Как бы подумал-с… а как бы и нет, – дрожащим голосом ответил вокзальный воришка.

– Да не мямли ты, сявка! Тебе что тут, медом мазано? Или на каторге гнить по ндраву? – стоял на своем Колесо.

– Не по нраву-с, извиняюсь… Но вот пулю схлопотать ох как не хочется, – пролепетал Морошко.

– Ежели сделаем, как я говорю, то все живые уйдем, на Большую землю уплывем! Давно ты баб хороших видывал? – продолжал уговаривать Колесо, заметно повысив голос, так что его товарищи по беде отчетливо слышали разговор.

– Ну… ежели я и соглашусь, то куда идти-то потом? – спросил Морошко.

– Для начала нужно бежать! – уверенно кинул Колесо, не предполагая, что сказал это слишком громко, и приставил к спине Морошки острие ножа. – Будешь бежать, сука?

– Ах, бежать?! А ну-ка в кандалы этих сволочей! – завопил во всю мочь незаметно подошедший надзиратель, срывая с плеча винтовку. – Всем срока добавят, ироды!..

– Пора! – крикнул разъяренный Колесо, и тяжелое бревно полетело в двоих удивленных солдат, которые тут же свалились с ног.

Арестанты быстрыми, длинными прыжками, словно рыси, напали на оставшихся конвоиров. Долговязый Жало уже вовсю колотил светловолосого молодого парня, целясь в подбородок. Заяц был не так силен, как его товарищ, однако противник ему достался куда трусливее, так что сдался почти без боя при виде загоревшихся глаз вора. В этот момент к ним уже подбежал Колесо и ударил конвоира ножом в горло.

Драка продолжалась недолго. После удара в затылок отобранной винтовкой второй солдат упал без чувств рядом со своим окровавленным светловолосым товарищем.

Не прошло и минуты, как каторжане были свободны и мчались в сторону леса, однако от пьянящего ветра свободы они совсем позабыли, что не разоружили солдат, поваленных бревном. В тот самый момент, когда беглецы уже нырнули в лес, оглушительно прогремел выстрел… Один из пострадавших солдат стоял с винтовкой в руках. С его головы стекала алая кровь, из штанины торчал обломок кости, но это не помешало ему хорошо прицелиться.

Ларин, который устал больше других и бежал в хвосте группы, подлетел и рухнул на землю, как бревно, которое нес еще несколько минут назад.

– Заяц! – крикнул Колесо, держащий в одной руке винтовку, а в другой воротник едва поспевавшего за ним Морошки. Развернувшись, он несколько раз выстрелил в солдата, но не попал. – Бежим, или ляжем, как он! Бегите, если хотите жить, сукины дети!

Солдат не остановился и теперь целился в самую большую и легкую цель – в Жало.

Бабах!

Высокий беглец завопил, скорчив гримасу от жуткой боли, но ему повезло, он был ранен лишь в плечо.

– А, черт его побери, сука! – орал Жало, зажимая рукой рану, из которой сочилась кровь.

– Вот, мать его, незадача! – кричал Колесо, глядя то на раненого товарища, то на солдата, который перезаряжал винтовку. – Беги, сукин сын, или тут и ляжешь!

То ли слова вожака, то ли новый выстрел подействовали на Жало, и, невзирая на боль, он побежал еще быстрее. Дальше троица с трудом понимала, что происходит, были слышны лишь свист ветра в ушах и стихающие вдали крики и выстрелы. После двухчасового бешеного бега беглецы наконец остановились.

– Оторвались… – задыхаясь, хрипло сказал Колесо и припал к толстому стволу дуба. Он расстрелял все патроны, а вторая винтовка, отобранная у солдат, осталась у мертвого Зайца.

Жало и Морошко упали наземь. Жало придерживал рукой наспех перемотанную рану, которая еще кровоточила. Внезапно раздался звук, похожий на смех ребенка.

– Слыхали? – тревожно молвил Морошко. – Вроде как ребенок смеется…

– Глупости… Это сова была, – ответил, оглядываясь, Колесо.

* * *

Строго говоря, с Сахалина бежали многие, да только Родин, мыслями настроенный на поиски драгоценного мальчишки, был готов увидеть его след хоть в полете чайки, хоть в дрогнувшей еловой лапе. А тут еще признанный блаженный пророк прямо направил на поиски сбежавшего – не похищенного, не убитого, а именно сбежавшего ребенка.

Куда бегут? Вестимо куда – в тайгу. Не в море же и не на каторгу.

Родин отворил тяжелую скрипучую дверь, прогнал Марфу с ее готовностью отговорить его от «дурацкой затеи», используя свои женские штучки, и стал собираться в лес. Не то чтобы он надеялся найти ребенка под первым же деревом, но хотя бы какие-то следы, какой-то намек, зацепку. Все же с ним было двое взрослых мужиков, не могли не наследить – сломанные веточки, объеденные ягодные кусты, расплющенные поганки. Георгию не раз приходилось преследовать людей как в шумных городах, так и в непролазных чащах, и в душе его теплилась надежда, что сегодняшний поход хотя бы подскажет, в каком направлении двигаться дальше.

Он придирчиво осмотрел винтовку (не попала ли в ствол грязь, не сбит ли прицел), пересчитал патроны в подсумке, проверил ход затвора – вроде все в порядке. Не хотелось бы попасть впросак, оказавшись лицом к лицу с похитителями или лицом к морде с медведем. Есть, конечно, поговорка у бывалых охотников: «Если медведь решил тебя съесть, то он тебя съест», но добровольно скормить себя шальному хищнику Родин не планировал. Немного подумав, Георгий прихватил и трость со стилетом. Огнестрельное оружие все же могло подвести, а уж этой-то палочкой-выручалочкой он в свое время решил немало проблем и преодолел не одно препятствие.

Проглотив на ходу пару Марфушиных пирожков с грибами, Родин выдвинулся в путь. К лесу вела обычная проселочная дорога – замерзшая причудливыми сталакмитами грязь под ногами и припорошенные снежком сопки по бокам. Но полюбоваться видами не удалось – вдруг откуда ни возьмись налетел наглый студеный ветер, залез под уютный полушубок, сбил шапку с головы. Да, Георгий слышал про лютые сахалинские ветра, которые не то что под одежду пробираются – под самую шкуру залезают. Айны говорят: в черные дни, когда люди стараются не покидать свои жилища, ветра находят одиноких смельчаков и нашептывают им гадости, одурманивают, тащат в океан. Так, в недавнем урагане убило женщину. Безобидная пьянчужка выбралась в непогоду в поисках водки, так ее закрутило юлой, подняло да и шмякнуло об землю. Говорят, насмерть. В другой раз, Марфуша рассказывала, крышу с дома сорвало и сразу пятерых скосило. Но это она уже, наверное, сочиняет.

Молодой врач упрямо шагал вперед – на кону стояли жизнь ребенка и судьба целой страны. Мелкий, как сахар, снег, царапал лицо. На мутном сизом небе едва просматривалось блеклое солнце. Да и солнцем назвать этот грязный желток, который даже не пытается ни греть, ни светить, мог бы только законченный оптимист. И только оптимист мог бы назвать лесом то странное место, в котором Родину предстояло искать маленького камикагари.

Все здесь было каким-то чудным, диковинным. Георгий никак не мог взять в толк, отчего все эти деревья выглядят такими ненастоящими, будто он стал маленьким солдатиком в большой и плохо сделанной диораме. Он прекрасно помнил, что такое моховая тундра и как она стелется пушистым ковром до самого горизонта. Но ее можно встретить только на севере острова, тогда как на юге произрастали настоящие бамбуковые джунгли, возможно, даже более непролазные, чем амазонские. «Джунгли…» – от этого слова Георгий поежился. Слишком свежи были воспоминания о его последнем приключении на Амазонке, где к этим джунглям прилагались мерзкие жабы, ядовитые змеи и невыносимая влажность…

Здесь же, в сердце острова, не было ни тундры, ни бамбука, а росло черт пойми что. Все растения вроде бы знакомые, а вроде и не очень. Вот это, например, что за развесистое дерево, похожее на крапиву? Родин протянул руку к стеблю, больше напоминающему мясистый пожухлый ствол, и тут же ее отдернул.

– Да вы, верно, шутите! – вскрикнул он от неожиданности: это и была крапива! Крапива ростом с двух мужиков! Но не успел Георгий изумиться, как позади него что-то зашуршало и закопошилось. Где-то вдалеке закричала птица, и он решил, что нужно бы вести себя поскромнее. Не привлекать внимания ни животных, ни тех, кого он ищет…

Это было не так-то просто, ведь Родин умел бесшумно передвигаться и ориентироваться только в обычном лесу. «Так… – стал он размышлять, – вряд ли похитители ломились сквозь крапиву. А вон та огромная и на вид безвредная трава могла бы стать для них отличным укрытием». И он стал пробираться к зарослям растения, похожего на вывернутый зонт. Этих зонтов, таких же высоких, как крапива, было бессчетное множество, и все они выглядели абсолютно одинаково. Как по таким ориентироваться? Как искать след? Ни тебе сломанных веточек, ни сбитых ягодок… И следы, если они и были, давно занесены снегом. Георгий растерянно бродил среди огромных лопухов, приглядывался, принюхивался. Пахло здесь тоже как-то странно – не влажной землей и прелой листвой, как должно бы, а мокрыми шкурами и прокисшими помоями.

Ветер стих, но Родина это не особо порадовало – оказалось, что с виду необитаемый лес жил своей жизнью. Он был полон пугающих звуков, но ни один из них не наталкивал на мысли о присутствии здесь людей. Высоченная крапива тихо шипела и потрескивала, лопухи шлепали друг друга своими мокрыми шляпами, как слоны ушами, и время от времени где-то вдалеке раздавался вой. «Вой – это нехорошо, – констатировал Георгий, – пожалуй, пойду-ка я домой, пока не стемнело. Надо искать другие ниточки к мальчонке». Но вдруг вой прекратился, и Родин отчетливо услышал звонкий детский смех, будто дюжина маленьких колокольчиков зазвенели или ручеек зажурчал. Георгий даже улыбнулся на секунду, но тут же снова напрягся и стал осторожно двигаться по направлению к источнику звука. Но смех словно убегал от него, и Георгию пришлось ускорить шаг, а потом и побежать, лавируя между деревьями-зонтами и шумно выпуская пар изо рта.

Внезапно заросли лопухов кончились, и Родин очутился на большой опушке. Это было так неожиданно, что он чуть не споткнулся о какой-то поросший черным мхом камень. Георгий встал как вкопанный, прислушиваясь, но колокольчики больше не звенели. Зато зашевелился камень, и Родин в ужасе отскочил назад – это был ребенок! Мальчик, одетый в черную пушистую шубку и такую же шапку сидел на земле к нему спиной, кивал головой и раскачивался из стороны в сторону.

– Эй… – тихонько окликнул его Георгий, – иди сюда, не бойся.

Мальчонка обернулся, и Родин инстинктивно схватился за ружье – перед ним был медвежонок! То, что он в сумерках принял за шубку, оказалось густой бурой шкурой, и теперь на него внимательно смотрели маленькие блестящие глазки, и кожаный нос сопел, вынюхивая съестное. «Это не к добру, – подумал Родин, – если у нас есть медвежонок, значит, где-то рядом есть и мама-медведица, а это очень, очень опасно…» Георгий осторожно попятился, вклиниваясь задом обратно в рощу лопухов, как вдруг с другой стороны опушки показалась медведица.

В два прыжка огромная черная туша оказалась возле медвежонка, встала на задние лапы и оскалилась. Раздался зычный, леденящий душу рев, и Родин побежал. Вцепившись мертвой хваткой в винтовку, он продирался через лопухи, не оглядываясь. Но тяжелые прыжки и запах мокрой шкуры становились все ближе и ближе. Георгию ничего не оставалось, кроме как стрелять в обезумевшего зверя. Резко скакнув влево, он пропустил несущуюся напролом медведицу вперед, пальнул ей в спину и снова побежал. Так он несся сквозь чудной сахалинский лес и отстреливался сколько мог, но животное было как заговоренное – ни одна пуля не достигала цели, хотя Родин мог поклясться, что на всем острове не сыщешь стрелка более меткого, чем он. Пот заливал глаза, ноги отяжелели, а медведь все не отставал. В конце концов Георгий споткнулся об какой-то корешок и рухнул на землю, ловко перевернувшись на спину – если уж застрелить зверя не удалось, значит, пришло время пустить в ход стилет.

Зажав спасительную трость обеими руками, Родин приготовился дать отпор кровожадной мамаше. Медведица вразвалку подошла к своей добыче. Удовлетворенно повела носом и первым делом заграбастала лапой трость и перекусила ее пополам, как какую-то соломинку. Георгий шарил по земле руками, надеясь нащупать камень и размозжить им медвежью голову. Но тщетно – под ладонями были только холодная грязь и гнилая трава. «Это конец», – подумал он с отрешенным спокойствием и зажмурился. От запаха грязной шерсти кружилась голова. Из последних сил Родин сообразил оголить и подставить хищнику шею – чтобы умереть сразу, долго не мучаясь…

Однажды они с Юсуповым изрядно напились водки и стали обсуждать, кто из них какой смертью хотел бы умереть. Юсупов сразу сказал, что согласен на что угодно, лишь бы на старости лет не стать никому обузой. «Не смерти я боюсь, Георгий, а немощи, – заявил он. – Боюсь остаться без ног или парализованным, чтобы вся моя родня судна за мной выносила с утра до вечера, в душе желая мне смерти. А самой смерти не боюсь, даже мучительной. Главное, чтобы мороки им было немного. Вот как мой дед – сел как-то ужинать, скушал кашу, скушал котлету, выпил чаю, а потом отставил тарелку, на стуле откинулся, глаза закрыл, и все, отошел». – «Ну, друг мой, – отвечал ему тогда Родин, – такую смерть заслужить надо. Я давно подметил, что только самым святым людям Бог дает шанс уйти легко, злые же и подлые умирают в муках и дерьме. Как правило».

«Заслужил ли я быть сожранным медведем на краю света? – думал он теперь. – Наверное, да. Вечно мне дома не сиделось, все приключений каких-то душа просила, вот и допросилась… Жаль только, на исповеди давненько не был. А больше ничего не жаль». С этими мыслями он выдохнул, вызвал в своем воображении образ милой Ирины и приготовился умирать. Но ничего не происходило. У него даже оголенная шея замерзла ждать, пока в нее вопьются желтые клыки. Родин открыл глаза и увидел странную вещь – медвежонок, об которого он чуть не споткнулся, догнал мамашу, протиснулся между ней и Родиным и теперь тыкался ей в бок своим носиком, будто отталкивал от добычи. Мамаша отпихнула его лапой, но он снова взялся за свое. Тогда медведица схватила его зубами за шкирку и неуклюже скрылась в зарослях.

Георгий не поверил увиденному – медвежонок спас человека! Впрочем, об этом он подумает позже, а сейчас надо убираться отсюда, пока животные не передумали. Кое-как поднявшись и на трясущихся ногах выйдя из леса, он побрел в сторону дома. «Страшный лес. Если сюда и в самом деле забрел наш мальчонка, от него уже и косточек наверняка не осталось. Надо бы поспрашивать у местных, может, кто слышал, как медведь в лесу ребенка задрал. Такие вещи обычно мимо местных жителей не проходят – для них каждое сражение человека с природой становится сенсацией, хоть и случается такое в этих краях наверняка нередко», – с этими мыслями Георгий шагал по проселочной дороге, и в свете последних событий ледяной секущий ветер казался ему приятным морским бризом.

* * *

Почти сразу же, как только Родин ступил на скрипучую ступень крыльца, Марфа отворила дверь, ввела его в теплую избу и сняла полушубок, причем доктор даже не заметил, как все это произошло.

То ли он так сильно замерз, то ли был сам не свой от истории с медведицей и медвежонком, а может, это обычная ловкость рук Марфы, которая всегда встречала его вот так, чуть ли не с порога, и сразу усаживала за стол. Хотя сегодня молодая женщина была услужлива даже больше обычного, это чувствовалось сразу. Видимо, визит к Анастасии сделал свое дело, и она решила еще более ревностно угождать своему сожителю. Ведь он был одним из лучших вариантов в этом краю воров, уголовников и даже политических.

– Где ж вы так долго ходили, барин? А я вам пельмешков вот налепила, – заворковала Марфа, суетясь вокруг стола. Там уже лежал свежеиспеченный ржаной хлеб, она лишь откинула с него полотенце, затем с помощью ухвата достала из печи чугунок с пельменями в ароматном бульоне, быстро сбегала за ложкой, заодно прихватив и рюмку. Неуловимо быстрым движением она откупорила бутыль и налила водки.

Родин даже слова сказать не успел, как обнаружил себя прихлебывающим бульон и поедающим пельмешки. Бульон, невероятно вкусный с холода, терпкий и наваристый, отдавал какими-то незнакомыми травами. – Спасибо, Марфа, какой вкусный бульон. А с чем пельмешки?

– С медвежатинкой, барин, вы, поди, такое в ваших петербургах и не ели.

При слове «медвежатинка» Родин чуть не подавился пельменем, который только что отправил в рот. Перед ним встала сегодняшняя картина в лесу. Вот она, ирония судьбы – сегодня медведь чуть не съел его, а вот теперь он сам ест медведя. Тут же Георгий вспомнил и о медвежонке, который его спас. Ему стало не по себе. Он поднял налитую Марфой рюмку и осушил ее одним глотком.

– Пейте, пейте, барин, вижу, вы замерзли. Почему вы вообще в этот лес отправилися, не местный ведь вы, городской, погубите себя. А я вам вот еще киселю сварила, отведайте, и пирога вот с ягодой к чаю.

Рюмка водки подействовала, мысли немного прояснились. Хм, неужели она и вправду считает его напомаженным столичным хлыщом?

– Марфа, – сказал Георгий со всей серьезностью, так, что та аж присела, – я тебе не городской франт, я и в джунгли в экспедиции ходил, и… – он осекся. Зачем ему вообще было геройствовать перед ней? А уж рассказывать лишнее о себе точно не стоило.

Марфа хлопала своими большими глазами, не зная, что и сказать.

– Джунги? Чаво это такое? Опять болезнь какая-то? – залепетала она, наполняя опустошенную рюмку.

– Это такое… – Родин не нашел ничего лучшего, как выпить эту рюмку и закашляться, а не пускаться в пространные рассуждения. – Леса это такие, вот что. Ты мне скажи, не посылали ли за мной из госпиталя?

– Нет, барин, не приходил никто, чай, и без вас разберутся, ежели чаво, не переживайте. Вы ешьте, не отвлекайтесь.

Родин только рад был снова вернуться к еде и мыслям. Сегодня он убедился, что в этом лесу одному выжить почти невозможно. Сколько времени могли бродить по лесу два агента с маленьким мальчиком? Без каких-либо серьезных запасов – недолго. Без специальной подготовки – маловероятно. Без оружия – почти невозможно. Да и говорят, еще кто-то сбежал с каторги. Те, ясное дело, убежали в лес. То есть агентам с мальчиком теперь грозят не только непогода и медведи, но еще и уголовники. Но это только при условии, что они еще живы. Но где их искать в этом лесу – живыми или мертвыми, – Родин и понятия не имел. Может, и права Марфа – неместному туда дороги нет. Вот если бы нашелся опытный проводник, тогда, возможно, дело сдвинулось бы с мертвой точки. Он поднял взгляд на Марфу, та сидела и с умилением наблюдала за тем, как он ест, было видно, что она готова услужить ему во всем, чего бы он ни попросил.

– Марфа, а есть ли человек, который хорошо знает лес?

– Ой, барин, бросили бы вы эту затею…

– Коли не скажешь, я и один пойду, – провокационно заявил Родин. Только видно было, что ему не очень-то поверили. Тогда доктор решил действовать по-другому: – Ты ведь тут, Марфа, почитай, всех знаешь, как тебе не знать человека, который в лесу хорошо ориентируется? А не говоришь, значит, просто не хочешь мне помочь. А вот тут одна барышня ведь предлагала мне свою помощь в поисках мальчонки… – сказал Георгий, и самому стыдно стало, что он на эту тему вообще заговорил. Но чего тут поделать, дело ведь государственной важности.

– Барин, барин, зачем вы так говорите?.. – запричитала Марфа. – Я ведь завсегда рада вам помочь, так ведь просто беспокоюсь о вас. Кто ж нас лечить будет от епидений, если вы там, в лесу, замерзнете? Ну коль уж вам так сильно надо этого мальчишку найти, тогда идите к Егору Силе, он лес лучше всех знает, он – лучший охотник! Я, между прочим, у него медвежатинки-то достала. Он в лесу каждый кустик, каждую тропинку знает. Поговаривают даже, что за хорошие деньги он беглецов от легавых через лес уводит, – добавила она шепотом.

– Это правда?

– Не знаю, барин, можа, и врут. У нас ведь тут, знаете, честных-то людей мало. Один одно говорит, другой – другое, не знаешь, кому и верить порой. А можа, и водит он беглецов, кто ж его знает. Но с виду человек неплохой. Если нужен проводник по лесу, он лучший, кого я вам могу посоветовать. Он живет на окраине леса, самый дальний дом – это его. Вы видели небось.

– Вот завтра к нему и отправлюсь, а сейчас – спать. Спасибо тебе за вкусный ужин. – Родин встал, обошел стул, на котором сидела Марфа, и, обняв за плечи, поцеловал в макушку. Та вопросительно подняла глаза, Георгий лишь спокойно улыбнулся в ответ и отправился в свою комнату.

Да, молодой доктор по-прежнему любил Ирину, думал о ней, писал ей нежные письма, но невеста за много тысяч километров, а он здесь, среди этих снегов и ветров, в неизвестности. Может, выпадет замерзнуть в этом чертовом лесу, или быть задранным медведем, или умереть в войне с японцами, которая вот-вот нагрянет. А помирать без женского внимания вовсе не хотелось. Мужчина он, в конце концов, или нет?

Идиллию нарушил робкий стук в дверь.

– Кого там еще черт принес на ночь глядя?.. – заворчала Марфуша.

«Кого бы ни принес, – лениво думал Родин, – я с места не сдвинусь! От стола у меня сегодня путь один – к Марфе под бочок».

В дверях, переминаясь с ноги на ногу, стояла Анастасия Оболонская. На фоне румяной, крепко сбитой Марфуши горемычная арестантка выглядела совсем уж затравленно. Одежонка трухлявая, кожа прозрачная, взгляд потухший. Родин хотел было пригласить ее к столу, да только вот беда – хозяйка дома явно была не рада непрошеной гостье и даже не пыталась скрывать сей факт. Уперев руки в бока, Марфа недружелюбно гаркнула:

– Чего приперлась, окаянная?

– Пусти, Христа ради, с барином поговорить надо.

– А ты мне тута Христа-то не поминай. Христа надо было помнить, когда мужика свово душегубничала. Нечего тебе с ним толковать, не пущу! Своего угробила, не хватало, чтоб и моего порешила.

– Мне очень надо, прошу тебя как женщина женщину, буквально на пару слов…

– Хорошенькое дело! – Марфуша немного сконфузилась от такого обращения: всю жизнь вроде бабой была, а тут на тебе – женщина! И сказала уже помягче: – А ты чего без конвоя расхаживаешь? Нешто во внетюремные перевели? Ну да зайди, зайди, не топчись, сквозняку напускаешь.

Оболонская скромно протиснулась в дом и присела на краешек стула, а приосанившаяся Марфа «женщиной» прошествовала к столу, покачивая бедрами, и стала разливать чай по чашкам. Давно не чищенный, но когда-то роскошный, с витыми ручками и длинным носиком самовар важно забулькал, и Оболонская сглотнула слюну. Ей, проделавшей столь долгий путь к дому Родина, промерзшей насквозь и понимающей всю унизительность своего положения, очень захотелось глоточек горячего чаю. Испытывать голод она давно разучилась, а потому на остатки хозяйской трапезы смотрела спокойно, как на неудачный натюрморт, – надо же, кому-то вздумалось нарисовать не праздничный стол, а пустые тарелки с рыбьими хвостами да поломанную краюху хлеба. Обхватив тонкими обветренными пальцами свою кружку, Оболонская жалостливо взглянула на Георгия. Тот среагировал моментально:

– Марфа, приготовь мне, пожалуйста, одежду на завтра. И воды нагрей, да побольше. Хочу искупаться на ночь. А еще лучше баньку истопи…

«Вместе и попаримся!» – чуть было не присовокупил он, но вовремя прикусил язык: нечего Асе душу травить.

Марфа заметно поскучнела, но ослушаться побоялась и ушла. Как только за ней захлопнулась дверь, Оболонская горячо заговорила:

– Георгий Иванович, умоляю, помогите! На вас одна надежда… Сколько я уже натерпелась за эти три года, но, видно, то было только начало. Давно бы руки на себя наложила, если бы не сынок, Николенька. Он, может, и не помнит меня совсем, может, и не ждет, не желает видеть – бог знает, в каком свете ему выставляет меня моя же родня. Ну а если помнит и ждет? А я подведу… Нет, нельзя так, невозможно.

– Чем же я могу вам помочь, Асенька?

– Помните, я вам говорила про сожительниц. Вот и мой черед настал помогать в домообзаводстве. Отдают меня политическому, Вадиму Казачкову… – Оболонская осеклась и отвела взгляд.

– Как? – изумился Георгий. – Против воли?

Анастасия аккуратно поставила чашку и повернулась к Родину. В ее глазах читалась мольба.

– Знаете, Георгий Иванович, когда нас, каторжанок, только на пароход в Одессе погрузили, первое, что я услышала, была фраза: «Баба – первый сорт!» Вся команда предвкушала нескучный рейс, а капитан только руками разводил: «Что я сделаю против природы?» А как вышли в море, у морячков кровь совсем закипела, и женский трюм по факту превратился в плавучий позорный дом. Нет, нас, конечно, запирали, но находились удальцы, которые спускались в трюм по полотняным рукавам, устроенным для нагнетания воздуха. И вот представьте себе грязное, гнилое месиво, в котором уже не отличишь падшую женщину от профессиональной преступницы, а хрупкую барыню – от доходяги-чахоточной. В одном углу вовсю идет торговля свои телом в обмен на мешок сухарей, в другом уже сделка состоялась и стороны, никого не смущаясь, истово выполняют свои договоренности…

– И вы?.. И вам пришлось?.. – ужаснулся Георгий.

Оболонская неопределенно махнула рукой, а рот ее скривился в недоброй улыбке:

– Не берите в голову. Унижения физические ни в какое сравнение не идут со страданиями моральными. У души нет болевого порога, Георгий Иванович, зато болевых точек в сто крат больше, чем на теле… И это мы еще не знали, как нас встречать будут… Парохода с бабьим товаром ждал весь Александровск. Как на смотринах, разнаряженные поселенцы выстроились в рядок и давай себя нахваливать – каждому хотелось в дом хозяйку заиметь, да такую, чтобы и готовила, и убирала, и, если что, на фарт пошла, не кобенилась. На фарт – это значит отдавать себя за еду или другой товар. Проще говоря, этакая выездная проституция, как за хлебом сходить…

– Но это же немыслимо! – воскликнул Родин. – Неужто никто не возмутился, никто не заступился за женщин?

– О чем вы говорите! Им самим этого не надо было! Ведь тут наши пароходные распутницы королевами себя почувствовали – как же, на каждую бабу по пять кандидатов, один другого краше. Даром что весь наряд его собран по соседям, который он, придя домой, начнет возвращать: шапку Федоту, сапоги Нафаньке, фуражку Степану. Сам же босяком останется. Они, королевы, этого еще не знают и только радуются, что к ним наконец-то по-человечески, с лаской. Редко кто без «жениха» остается и еще реже от них отказываются по доброй воле. Я отказалась сразу, говорю, дайте мне любую работу, только не в «домообзаводство». Так и стала швеей… Но, как я уже говорила, в тюрьме барынь не жалуют. Матерые каторжанки воруют мою еду, надзиратели руки распускают, и с каждым днем все хуже и хуже. Боюсь, однажды они соберутся толпой и тогда уж не отобьюсь… В общем, решилась я пойти в сожительницы, но и здесь меня ждали новые неудачи – мужики тоже барыню не хотят. Им нужна баба ширококостная, выносливая, ядреная. А на меня смотрят и сразу нос воротят, думают, белоручка или чахоточная. Иные уже прослышали, что я за убийство мужа на каторгу пошла, и боятся связываться, а к лютым ворам я и сама не хочу – с ними хуже, чем в тюрьме, будет. Правда, была у меня договоренность с политическим, Вадимом Казачковым, но… Знаете, он вроде ничего, спокойный, рассудительный. Но ближе подойдешь, и как будто студеным ветром повеет. Я когда в глаза ему смотрю, мне кажется, что у него там тухлые рыбы плавают. От таких людей всегда подвоха ждешь. С вами такого никогда не было… – Оболонская опустила глаза и, помолчав, прошептала: – Что я теперь такое, Георгий? Что от меня осталось?.. Умоляю, – выпалила она и обхватила его руки своими: – Возьмите меня к себе в сожительницы! Я знаю, вы интеллигентный, хороший человек, вы меня не обидите. Я вас как увидела в тот вечер, у меня все внутри перевернулось! Понимаю, что от Асеньки, которую вы знали, ничего не осталось более, но возьмите меня как хозяйку – готовить, стирать, полы мыть. Да и все прочее – тоже смогу. Прошу вас!

– Ася, Ася, ну что ты… – Родин был поражен жуткими историями о быте каторжанок и всей душой желал помочь, но, как честный человек, не мог обманывать несчастную забитую женщину. – Как же я тебя возьму? У меня ведь уже есть хозяйка – Марфа. Да и сам я здесь ненадолго совсем. Найду пропавшего мальчишку – и домой, в Старокузнецк. У меня там работа, вся жизнь, невеста, в конце концов.

Глаза Оболонской сузились, и она заговорила сухим резким голосом:

– Домой? Ну-ну. Вы же умный человек, Георгий Иванович. Вы отлично понимаете, что домой попадете еще не скоро, не так ли?

– В каком смысле?

– А вы оглянитесь вокруг. Пообщайтесь с местными. Если еще не понимаете, то скоро непременно поймете: мальчишка – это только начало… Что касаемо самого ребенка, да, я слышала легенды о япончике с острова Карафуто. В них никто особо не верит, но, если подумать, может, и не зря вы его ищете. Но дело в том, что японские легенды отличаются от наших!

Родин воодушевился:

– Что за легенды? Рассказывайте скорей!

– А вот возьмете меня сожительницей, тогда и расскажу. – Оболонская победоносно смотрела на Георгия, и на секунду он даже увидел в ней ту самую гордую и умную дочь профессора, исполненную достоинства, полную жизни и красоты бестужевку Анастасию Зданович.

Но тут скрипнула дверь, и в комнату ввалилась раскрасневшаяся Марфа с закатанными рукавами и очень недовольным лицом. Вытирая руки об фартук, она подошла к Родину и, сопя, встала у него за спиной. Женщины сверлили друга друга глазами через его плечо, и Георгию ничего не оставалось, кроме как обидеть одну из них:

– Это будет неправильно, Ася. Не могу я в Марфин дом еще одну женщину привести, а с тобой мне идти некуда. Прости.

С Оболонской вмиг слетела ее победоносность. Она опустила плечи, бросила на друга юности последний, полный разочарования и боли взгляд и вышла из дому, тихонько прикрыв за собой дверь.

Марфа выдохнула, обвила Георгия руками за талию и уткнулась ему носом между лопаток. По крайней мере, сегодня вечером этот пригожий барин останется с ней.

Глава 20

Унылая сахалинская тайга раскинулась бесконечным сырым лабиринтом искривленных стволов, вывернутых корней и непролазного колючего валежника, цеплявшего кривыми пальцами за одежду, норовившего выцарапать глаза. Троица беглых каторжников пробиралась через это сумрачное царство, скрытое от короткого осеннего дня переплетением сосновых крон, практически в полном безмолвии. Угрюмая тишина этого леса пугала, казалось, неосторожное слово может гулким эхом разбежаться между сосен и разбудить страшный, дремучий дух тайги. Так и шли молча, птица не чирикнет, зверь не закричит, только сиплое дыхание подельников да треск сучьев под ногами.

Где-то плелись медленно, продираясь в подлеске, хрустели по подмерзшему болоту, палками (винтовка, и без того бесполезная без патронов, утонула в болоте) испытывая на прочность коварную почву; где-то, когда лес становился почище, переходили на тяжелую рысь, изредка нагибаясь, чтобы сунуть в рот горстку запоздалых перемерзших ягод.

День за днем Сахалин медленно сковывала зима. Дыхание вырывалось белыми облачками пара, украшая инеем бороды беглецов. Драные каторжные зипуны, едва державшие тепло, к утру примерзали к заледеневшей за ночь земле. Настроение было ни к черту. Последней их трапезой была случайно пойманная змея. Поднимаясь по косогору, Колесо неожиданно хохотнул и топнул ногой в палую листву. Жало и Морошко через миг были тут как тут. Колесо радостно указал им на квелую от холода, крупную гадюку, прижатую к земле дрянным расклеившимся ботинком. Змее немедленно отсекли голову сапожным ножом, тем же вечером запекли в углях и съели почти без остатка. С тех пор прошло два дня.

Голод будто когтями терзал отощавшие животы арестантов и все быстрей гнал их на юг. Идти предстояло еще более ста верст. Там, на берегу Татарского пролива, стояла рыбацкая деревня гиляков, коренных обитателей Сахалина. В деревне каторжники рассчитывали разжиться лодкой, стащив ее ночью, пока спят простодушные рыбаки. Там же можно было попробовать украсть и зарезать одну из жирных гиляцких собак. При мысли о жареной на костре собачатине рот мгновенно наполнялся слюной. Но все это потом, а пока – впереди сто верст тайги, а еще скалы и отчаянная переправа на рыбацкой лодке через своенравный и опасный пролив. Это неделя пути – неделя для сытого и здорового мужчины, а отощавшие беглецы в разбитых ботинках еле плелись, теряя силы день ото дня. Голод и слабость в них приглушало только одно чувство – угрюмая решимость покинуть ненавистный остров любыми средствами. Чего бы это ни стоило, попасть на спасительный материк.

К вечеру усталость и опускавшаяся глухая тьма вынудили их сделать привал. Каторжники обессиленно сгорбились у костра, протянув к огню сырые обмерзшие ноги. Пошла по кругу железная кружка с кипятком. Горячая вода помогала на короткое время обмануть воющий от голода желудок и согревала изнутри. Путники слегка повеселели, размякнув от тепла. Завязался разговор. Все больше вспоминали каторгу, потом, подбадривая друг друга, рассказывали истории удачных побегов, благо примеров было полно. Чтобы сбежать с Сахалинской каторги, большого ума было не нужно. Бежали часто и повсеместно, не стерпев невыносимой работы, издевательств, либо просто по лиходейской натуре. За беглецами частенько даже не высылали погоню. Зачем? Все равно весь остров – одна большая тюрьма, из которой нет ходу. Неприветливый и унылый край. Суровый климат и скудная природа не позволяли человеку прокормить себя, и многие удачливые беглецы, обезумев от голода и холода, в итоге добровольно возвращались на каторгу. Иные просто пропадали без вести в дремучих лесах и, возможно, до сих пор скитались там бесплотными призраками. О такой судьбе даже и думать не хотелось.

Жало почесал отросшую за последние дни бороду, плюнул в костер и начал рассказывать очередную каторжную байку, которых он знал, как казалось, не меньше тысячи.

– Вот, значит, дело-то было на строительстве Онорской дороги. Бежали два каторжника, из бессрочников. И будто след простыл. В окрестных деревнях ничего не воровали, скот не пропадал. Так и забыли о них потихоньку. Видать, решили – померли с голоду. А через две недели вдруг один из беглых объявился, неподалеку, в слободе. Забрался ночью в дом к поселенцу, который бобылем жил, и хотел ему красный галстук сделать, глотку перерезать, значит. А тот сам окажись из бывших каторжных, причем на каторге «иваном» был, даже надзиратели его боялись. Ну он беглому-то потроха и выпустил его же ножиком. Следователи потом дознаться не могли, за каким лядом он к бобылю в дом полез? У того из богатства-то было табуретка да икона на стене.

Жало сорвал с дерева одинокий пожухлый листик, пожевал.

– Да дальше-то что? – прошептал, облизывая пересохшие губы, Морошко.

– Стали второго, который с ним бежал, по окрестному лесу искать, – усмехнулся высокий беглец и поправил повязку на руке. – Нашли к вечеру, в паре верст от слободы. Мертвого. Возле кострища. И руки-ноги отрезаны. А рядом… – Он сделал театральную паузу, печально глядя в огонь. – А рядом мешок с жареной человечиной. И кости. Оказалось, изверг его целую неделю ел, по кусочкам. А потом, видать, вкус почувствовал к скоромному, пошел в слободу, за свежатинкой. Смекнул, что бобыля долго не хватятся, и полез резать его, как порося на свадьбу. Да только не на того напал.

Морошко слушал историю с мрачным лицом, глядя в землю. Колесо же, напротив, хмыкал, крякал, качал головой, а в конце, когда Жало стал делать страшные глаза и нагонять страху, вовсе откровенно захохотал, обнажив белые крепкие зубы, над которыми оказались не властны даже годы каторги.

– Да, Жало, мастер ты сказки рассказывать. Тебе только детей и старух беззубых пугать такими рассказами. Работал я на Онорской дороге и что-то не помню такого случая. Зато другую историю помню.

Колесо сидел перед костром, освещенный сполохами огня, распахнув зипун на широченной могучей груди, поросшей густым курчавым волосом. Каторга не смогла отнять у него своеобразного обаяния, саженные плечи не стали покатыми от непосильной работы, жесткие черты лица нордического богатыря не утратили благородства. Только в глазах появилось что-то новое – хищный блеск, яркая искорка безумия. Это были глаза крупного матерого хищника, тигра или медведя. Хищника, отведавшего крови, узнавшего вкус убийства и полюбившего его.

– На Онорской дороге это было, только взаправду. – Колесо подмигнул Морошке, который теперь глядел на него, как кролик на удава. – Бежало трое каторжников, по сговору. И проводник их ждал подкупленный с припасами, и лодка была приготовлена. Только вот то ли мало заплатили гиляцкому охотнику и струсил он, то ли попросту заплутали беглецы, теперь неведомо. Так что оказались они в тайге без жратвы и без помощи. Шли-шли, хотели до воды добраться, а там – как повезет. А тут, как назло, возьми один из них да и захворай. Кашляет, как старый пес, идти не может, бросьте меня, говорит, знать, конец мне пришел. А то как же, бросим, подельнички его переглянулись, пошептались да и зарезали его быстренько, чтобы не мучился. А после куски мяса, что получше, срезали, нарвали крапивки молодой и сварили щи из своего приятеля. Тем и выжили. Добрались до побережья, да там и сдались солдатам, дело-то нехитрое, дальше Сахалина не сошлют. Только об деле этом больше ни один из них никому не рассказывал. До сегодняшнего вечера.

Морошко, завороженно следивший за рассказом, на последней фразе вдруг резко побледнел и отпрянул от костра. Колесо, довольный произведенным эффектом, снова рассмеялся густым басом. Смех неприятно замер в безмолвных сумерках. Вдруг он повернул голову и глянул на другого беглеца.

– Что это ты, Жало, побледнел так? Может, плечо нарывает? Давеча вроде жаловался. А?

Жало засмеялся в ответ, визгливо и преувеличенно громко. Черные суетливые глаза его забегали, а рука метнулась к заскорузлой повязке на раненом плече.

– Да что там, царапина. – Жало неожиданно засуетился, стал подбрасывать валежник в костер, поправлять безобразно дырявые портки. Только взгляд его все бегал по полянке, не зная, за что зацепиться, только бы не смотреть в страшные, немигающие глаза Колеса.

Неожиданно в поле зрения Жала попал Морошко, все так же сидящий на бревне, опустив глаза долу. Вот его шанс на спасение. Если Колесо задумал недоброе, а он задумал – вон как улыбается, зубы скалит, и глаза будто пуговки стали, – то лучше пусть Жало будет у него в приятелях, чем безвестный воришка. Достаточно было взглянуть на могучую фигуру Колеса, на его быстрые уверенные движения, чтобы понять – никаких шансов против северного великана ни по раздельности, ни вместе у них не было.

Разбойник в эти мгновения напоминал индейского идола, блики костра бросали резкие тени на его лицо, а в глазах отражалось веселое безумие. Не выдержав давления тишины, Жало обратился к Морошке с деланой бодростью:

– А ты, Остапка, чего молчишь? Неужто тоже про изувера не слыхал? Известная история-то была.

Тот встрепенулся и, подслеповато щурясь, уставился сквозь огонь куда-то в темноту.

– Знатный был разбойник, тоже хохол. Крови на нем – аж море-окиян. Апостолом кликали. Эй, да ты прикемарил, что ли, лапоть?

Остап Морошко, и на каторге-то имевший всегда самый жалкий вид, после нескольких дней в тайге выглядел просто плачевно. Одежда изодралась об острые сучья бурелома, ботинки просили каши не меньше, чем их обладатель. Вообще он как-то съежился еще больше обычного, посерел и замызгался.

Теперь уже нельзя было точно сказать, то ли ему тридцать лет, то ли все шестьдесят. Из-за привычки добавлять подобострастное «с» в конце своих «да-с» и «нет-с», выдававшей в нем бывшего мелкого чиновника, и заикания Морошко стал потехой для всей каторги и в последнее время взял манеру, кроме необходимых случаев, молчать, уставившись в сторону. Ни дать ни взять призрак человека.

Жало разглядывал своего товарища по несчастью, дивясь, как этакий дохляк умудрился столько дней бежать с ними по тайге. Только сейчас, после рассказа Колеса, до Жала стало доходить, зачем здоровяк-лиходей потащил с собой с каторги это недоразумение. Хилый арестант был просто ходячей консервой, припасенной в дорогу. Сразу вслед за этим сердце Жала екнуло от другой мысли: а не был ли он сам походной закуской?

Наконец Морошко понял, что вопрос обращен к нему, и, удивленно поморгав, начал сбивчиво тараторить:

– Я? Нет-с, не слыхал никогда, нет-с. Апостол-с? Нет, я только двенадцать оных знаю, да еще Андрея Первозванного. Да мне ж простительно, я же первоходом-с здесь, как изволили выразиться. Человек к каторжному делу непривычный, в порядках несведущий. Не обессудьте-с.

– Как же тебя угораздило-то? – со смешком спросил Жало. – Ты же по виду из чинуш, уши в чернилах. От какой скуки решил в лихие люди податься?

– Нужда-с заставила, – печально вздохнул Морошко, – я же в коллежских регистраторах сидел, чин не самый богатый-с. Нужда-с и греховные увлечения.

– Это что за грешки у такой канцелярской крысы? – Жало радостно осклабился и подмигнул Колесу. Тот хохотнул в ответ и выжидательно уставился на бывшего коллежского регистратора. Жало облегченно выдохнул – хороший знак, пусть лучше на дохляка смотрит своим страшным взглядом.

– Азартен-с, – Остап потупился, изучая дырявые ботинки, – в Крыму был, в Ялте, на лечении от грудной болезни, подвыпил как-то вечером, сел в штосс играть с местными. История простая. – Морошко вздохнул горше прежнего и продолжил: – Утром проснулся, а в дверь вчерашние приятели ломятся, с распиской, что, мол, должен я сто пятьдесят рублев и что ручаюсь деньгами казенными.

– И что? Никак поубивал ты мошенников? – Каторжане откровенно потешались над незадачливым компаньоном.

Морошко жалко улыбнулся в ответ:

– Да как же, я на такие дела не способен. Сперва в кассу в департаменте залез, потом восстановить решил. Кража-с. Стал я ходить на вокзал, будто встречаю кого-то, а сам высматривал господ с большим багажом, случая ждал-с.

– И дождался? – Колесо еще громче расхохотался.

– Так точно, дождался. Приметил выпившего господина, из чиновников, по виду франта. Они-с изволили носильщика распекать, а саквояжик личный на скамейку поставили. Ну, я зацепил его – и ходу. Мечтал, что денежки там чиновник на отдых везет, может, золотишко какое, портсигар. – Морошко снова вздохнул, ковыряя палочкой в костре. – Богатый саквояжик, крокодиловый. А внутри смена белья и цирюльный набор. Господа следователи сильно смеяться изволили потом. – Жало глядел на рассказчика с угрюмым торжеством, и ухмылка медленно кривила его лицо. – Прислуга того господина догнала меня у дверей вокзала, навешали мне тумаков, что чуть жив остался, и сдали городовому. Там мне и объяснили-с, что господин, которого я обокрал, – это полковник Берг, статский советник государевой тайной службы. И что осерчал господин Берг весьма, и грозит упечь меня за террористическую атаку. Вот-с. Так что вор из меня вышел не слишком фартовый, премного извиняюсь, как у вас принято говорить. – Морошко поднял глаза и удивленно уставился на подельников.

Жало и Колесо смотрели на него молча и не мигая, с нехорошим выражением на лицах. Чернявый щипач первым стал медленно подниматься на ноги, одновременно вытаскивая что-то маленькое из-за голенища. С другой стороны костра глухо заговорил Колесо:

– Эдак ты ладно все складываешь, лягаш. Решил прикинуться Дядей Сараем, думал – всех обдурил. Про всех апостолов вспомнил, а про Иуду забыл? Мы зато не забыли.

– Что-с?! Что-с?! Эт-т-то недоразумение-с!

Морошко вскочил, споткнулся о бревно, упал, вскочил снова и попятился, дергая лицом и обращаясь попеременно то к Колесу, маячившему с левой руки, то к Жалу, заходившему справа. В руке у Жала сверкнуло лезвие.

– Только в одном ты, псина, напутал. Нету в Ялте вокзала и не было никогда. Бороду нам шьешь про саквояжик. А я сразу почуял, что ты сучка. Ходит черт плюгавый, там посидит-послушает, сям, а потом начальству фельдишь-тачку катишь. Да и рожа у тебя не арестантская. Давай, Жало, шей эту паскуду быстрее.

Высокий арестант осклабился и сделал шаг вперед, но внезапный звук заставил его остановиться и в недоумении посмотреть за плечо. Трудно представить звук более нелепый и неуместный в ночной тайге за сто верст от человеческого жилья, но тем не менее из леса прозвучал детский смех.

Колесо сразу же вскочил на ноги и вгляделся в темноту, не веря увиденному, потер глаза грязными кулачищами и шепотом сказал матерное слово. Ошибки быть не могло – на опушке леса, саженях в пяти от костра, стоял мальчик лет семи, по виду японец. Традиционный халатик-кимоно, не по погоде легкий, белел во тьме, мальчик был бос и коротко острижен. Нежданный ночной гость улыбнулся каторжникам кроткой приветливой улыбкой и снова засмеялся, будто серебряные бубенчики рассыпались по тайге.

Колесо улыбнулся в ответ и дружелюбно развел руки. В глазах его зажегся плотоядный огонек.

– Гляди-ка, друг мой Жало, кто это тут заблудился на ночь глядя, – пропел разбойник неожиданно тоненьким голоском. – Мальчуган-то повкуснее и понежнее будет, чем эта чахоточная крыса. И откель такая удача взялась? Ты чьих будешь, озорник?

Мальчик молчал и только улыбался приближавшемуся Колесу с совершенным доверием.

– Не понимаешь по-русски? Хорошо. Иди к дядюшке Ивану, не бойся.

Колесо подошел к ребенку на расстояние прыжка и, не сводя горящего голодного взгляда, приготовился уже схватить вожделенную жертву, когда неожиданная вспышка осветила изнутри его крепкий череп, и в следующую секунду убийца почувствовал, что лежит лицом вниз на ковре из мерзлых сосновых иголок. Колесо сразу же вскочил на ноги, мотая головой и бешено озираясь, – кто посмел вырвать добычу из его рук?

В груди поднимались горячие волны ярости, а в голове, слева, после удара что-то неприятно хлюпало в такт дыханию. Между ним и мальчиком стоял человек, в котором разве что по одежде можно было узнать каторжника Остапа Морошку. Плечи его развернулись, фигура была крепкой и гибкой, как китовый ус, глаза смотрели спокойно и холодно. Колесо с удивлением заметил, что, выпрямившись, Морошко оказался почти одного с ним роста.

– Не смей приближаться к ребенку, мразь.

Он говорил, сохраняя абсолютно бесстрастное лицо. Казалось, сами черты лица его изменились, озарившись светом внутренней силы, в них почти ничего не осталось от смиренного коллежского регистратора, заикавшегося у костра пять минут назад.

– Ох, напрасно, брат, ты эти фокусы затеял, драпал бы лучше в тайгу, глядишь – еще, может, цел останешься.

Колесо говорил тихо, глухим басом, зыркая исподлобья стремительно заплывавшим глазом. Двигался при этом медленно, заходя слева, и, когда поравнялся с костром, внезапно подцепил мыском ботинка горсть углей и швырнул их в лицо противнику, после чего без крика ринулся вперед, рассчитывая уничтожить ослепленного врага ударом огромного кулака.

Но Морошко, сохраняя совершенно невозмутимое выражение, отклонился назад акробатическим приемом, казалось бы, вопреки законам тяготения, замерев почти параллельно земле, и огненная шрапнель углей улетела в темноту. Кулак Колеса встретил лишь воздух, и он пролетел вперед, теряя равновесие. В этот момент его противник, снова оказавшись в вертикальном положении, нанес сокрушительный удар в колено. Здоровяк со стоном рухнул в бурелом, до мяса ободравшись об острые сучья.

На другой стороне поляны стоял Жало и, раскрыв рот, наблюдал за всей этой чертовщиной. Сначала маленький япончик в тайге ночью, теперь эта крыса Морошко, с помощью, видать, нечистой силы помолодевший лет на двадцать и мешающий им поесть долгожданного мяса.

Но не с тем связался. Жало сейчас быстро успокоит этого мастера махать ногами. Верткий щипач тихо и стремительно подкрадывался со спины, пока Морошко наблюдал за попытками Колеса встать на ноги, и уже, приметив место чуть пониже ребер, куда с приятным хрустом войдет лезвие, занес для удара заточку. Но за долю секунды до атаки загадочный боец развернулся, как резко спущенная тугая пружина, и еле уловимым движением выбил оружие. Лезвие блеснуло и скрылось в зарослях вереска. Не успел Жало понять, что происходит, как колено противника со страшной силой садануло ему в пах. Жало повалился навзничь.

– Морошко, падла! – завыл каторжник чужим от боли голосом.

– Остап Морошко остался на каторге, – голос незнакомца звучал совершенно чисто, без заикания и ужимок. – Я купил у него это имя, когда нас везли на пароходе через пролив. Его имя и его срок. А он взял мое.

Колесо наконец поднялся и, тяжело дыша, глядел на обидчика с дикой ненавистью.

– Давай, бреши больше, шавка надзирательская! – он презрительно сплюнул кровь на промерзлую землю.

Незнакомец звонко рассмеялся:

– Шавка здесь ты! А я – Андрей Первозванный, он же Апостол, он же Назорей, рецидивист. Ты чем знаменит? Бабу свою убил? А я банки брал, поезда почтовые грабил, сыскная полиция из Петербурга за мной гонялась, на мне тридцать шесть душ христианских, вам, босякам, и не снилось такое. А имя и личность свою я вам раскрыл не для хвастовства, а оттого, что живыми вам с этой полянки не уйти. Вы грех великий совершили, хотели над ребенком надругаться и сожрать его, как дикие звери.

– А тебе что за дело? Тоже мне дьякон нашелся, про грехи мне рассказывать будешь, когда сам вор. – Колесо все больше разгорался злобой на обидчика.

– Я-то у чиновников и прочих толстомордых неправедные деньги отбирал. А ты человечиной оскоромился. Что же до ребенка, то к тем, кто дитя готов обидеть, у меня отношение особое. – Он обернулся посмотреть на мальчика, тот безмятежно ковырял землю прутиком и на обращенный взгляд ответил приветливой улыбкой. – Я когда на малолетке сидел за первый разбой, меня воры, кто повзрослей, хотели совратить всякой мерзостью. Видели, что я ребенок, думали поглумиться безнаказанно. А что с ними стало – вы сейчас увидите.

Жало, немного оправившийся после унизительного удара, злобно зашипел:

– Да что его слушать, решать его надо, паскуду!

Он выхватил из костра горящую головню и метнулся вперед с отчаянным криком. Бывший Морошко со скоростью мангуста нырнул навстречу и, используя разгон нападающего, резко вывернул под неправильным углом руку с головней. Раздался хруст, Жало взвизгнул и прижал к себе руку, повисшую бесполезной плетью. Его противник с холодным спокойным взглядом встал перед ним, смотря прямо в глаза. Жало заметался в панике, дернулся было в сторону леса, но вдруг захрипел и, брызгая кровью, упал на колени. Неумолимый противник молниеносным движением руки вырвал у него кадык. Оставив тело сучить ногами по сосновым иголкам, он обернулся к Колесу.

Тот стоял в мрачной решимости, скалясь, как раненый медведь. Наконец, утробно зарычав, кинулся на ненавистную неуловимую фигуру, с диким желанием раздавить, уничтожить обидчика любой ценой. Руки его сцепились на спине врага, и великан победно заревел, собираясь раздробить кости своей жертве, но через секунду его рев превратился в отчаянный крик боли – большие пальцы незнакомца глубоко вошли в его глазницы, выдавливая наружу бурую влагу. Колесо, ослепленный, сделал несколько неуверенных шагов, подвывая и щупая морозный воздух руками. Неожиданно звонко и громко прозвучал вдруг смех мальчика, он наблюдал за расправой с явным интересом, а теперь просто покатывался от хохота. Андрей Первозванный (Апостол) молча подошел к ослепленному богатырю и коротким резким движением свернул ему шею.

Он стоял на поляне среди трупов и смотрел в догорающий костер. В воздухе кружились редкие мелкие снежинки. Внезапно, словно оторвавшись от раздумий, поднял глаза и огляделся по сторонам – мальчик исчез. Будто растворился в тайге.

Глава 21

На следующее утро Георгий сразу же отправился к дому охотника Егора Силы. Погода выдалась еще хуже, чем вчера. Все небо заволокло тучами, солнца и подавно не было видно. Ветер дул с такой силой, что истории местных о том, что этот ветрище может подхватить человека и унести в воды Татарского пролива становились похожими на реальность.

Наконец он дошел до домика на отшибе и увидел, что охотник чем-то занят во дворе. Вот ведь человек! Даже в такой мороз, когда любой другой предпочел бы сидеть в доме поближе к печи, он возится во дворе.

– Здорово, хозяин! – как можно громче крикнул Родин, опасаясь, что ветер унесет слова вдаль. Он и сам-то мало что слышал в этом завывании.

Однако охотник услышал, поднял голову и уставился на незнакомца. И только внимательно вглядевшись в лицо гостя, пошел открывать калитку.

– И вам не хворать! А вы никак наш дохтур? Я ни на что не жалуюсь, – Сила вернулся к своей работе – он втирал какую-то желто-зеленую слизь в кусок шкуры.

– Вот выпал случай, давайте знакомиться, я – Георгий Иванович Родин, как вы верно заметили, доктор, – и протянул охотнику руку.

– Приятно-приятно, Георгий Иваныч. – Сила вытер о тулуп руку и пожал протянутую ладонь. – Али не припоминаете меня? Вы ж меня глядели в лазарете, как прихворал. Думал, руку обморозил, ан нет – работает, слава богу. Егором меня зовут, я вам тогда не успел представиться.

– Ах, вот теперь припоминаю. Как ты поживаешь, Егор?

– Да потихоньку-помаленьку.

– Недуг-то не тревожит?

– Да зажило все уже, благодарствую, дохтур. Порошки ваши сработали. Только тоска, бывает, гложет. Может, бабу надо попросить у начальства, да старый я уже, мне ведь не дадут. Нонче баб-то молодым только, вон как ты, хлопцам и дают. Вчера заходила ко мне ваша хозяйка, хороша ведь чертовка!

При этих словах Родин вспомнил Марфину «щедрость», но быстро отбросил эту мысль, так как думать об этом было неприятно.

– Отведали пельменей? Как вам наша медвежатинка? Большо-о-й был мишка-то, сильный! Я с ним насилу сладил, хотя он сам чуть меня не сцапал. Вот, его ведь шкуру теперь выделываю, видите? – Сила снова зачерпнул рукой слизи из чашки и стал втирать в шкуру. Он, видимо, рад был поговорить. Не часто, выходит, к нему захаживали гости.

– Да, пельмени знатные, спасибо тебе Егор. Марфа говорит, ты – хороший охотник, чуть ли не лучший, если на медведя идти.

– Ну уж лучший… я старик уже, вон молодые подрастают…

– Еще говорит, ты лес знаешь, как никто другой, каждый куст, каждую тропку. Тут молодые вряд ли могут быть лучше.

– Ну, лес знаю, давно я тут охочусь. Да и вырос в лесу – отец мой лесником был, правда, не в этих краях. Но раз уж я вырос среди деревьев да кустов, я в них, поди, лучше разбираюсь, чем в людях.

Родин смотрел на охотника. Тому было не больше сорока лет, а он уже записал себя в старики. Впрочем, люди в этом краю быстро старятся – жизнь-то тяжелая. Тем не менее Егор, хоть и звал себя стариком, был в прекрасной физической форме. Но, похоже, он уже совсем потерял вкус к жизни и влачил свое существование как бы по привычке. Вряд ли такой человек будет помогать беглым каторжникам за любые деньги.

Георгий почувствовал, что может довериться ему, но всего дела выдавать не стал. Слишком запутанно оно звучало и для него самого.

– Егор, дело у меня к тебе есть. Тут, говорят, мальчонка пропал в лесу, а искать его никто не ищет. У меня аж сердце кровью обливается, как подумаю, что мальчик один в лесу, по-русски не говорит, вдруг нарвется или на медведя, или на беглых каторжников.

– Это япончик-то? Что с двумя провожатыми тут ходил?

– А ты их видел?

– Да видел в лесу разок. Провожатые его – странные типы, на грибников совсем были непохожи.

– Я слышал, что пропали они, провожатые его. Вот и не идет у меня из головы одинокий мальчик в лесу. Я тебе, Егор, скажу, дело тут нечистое, не хотел бы я полицию вмешивать, потому как про япончика я услышал от людей… которые не хотели бы иметь дело с начальством. Да и мы ведь с ними не любим общаться. Но мальчика в беде не могу оставить, хоть он и не нашего племени, а ведь ребенок, что с него взять?

– По мне, так слухи все это. А если не слухи, так сами подумайте, как бы япончик выжил в лесу один? Он, поди, и костра развести не сумеет, видел я этих японцев в слободе ихней! Странные они – басурмане, проще сказать.

– Егор, так ребенок ведь! Какое дело, чернявый он или наш? Мое дело простое – жизни спасать. Я отправлюсь в лес за этим мальчонкой и прошу тебя быть моим проводником.

– Дело это пропащее, дохтур. Но мне-то все одно, хотите – хоть завтра пойдем. Да и обязан я вам вроде, вы ведь вылечили меня. Провожу я вас в лес, коли так хотите, – сказал он, не поднимая головы от шкуры.

– Ну, значит, до завтра, Егор. Договорились!

Глава 22

– Как ты, барин, пьешь пустой чай? Съел бы чего. Точно не хочешь? – спросила Марфа, зайдя в комнату подбросить поленьев в печь.

– Нет, спасибо. Я ведь и сам могу, не беспокойся, Марфуша, – сказал Родин, глядя на то, как молодая женщина орудует кочергой. Он немного волновался перед выходом в тайгу, чего греха таить.

Марфа все пыталась окружить его еще большей заботой, как бы доказывая, что никто ее не заменит, особенно эта белоручка Оболонская.

Провожая бабенку глазами, Родин задумался об Анастасии. Он, конечно же, должен ей помочь, но как? Что еще за политический, с которым та договорилась? Хорошо, конечно, что не уголовник, но… Кто сказал, что политические имеют хоть сколько-нибудь чести?

А ведь Ася – его первая серьезная любовь. Асенька – девушка утонченная, привыкшая к высоким понятиям, как она сможет жить с каким-то мерзким типом, преступником, врагом государства? Да, он определенно не должен этого допустить! Но как быть с Марфой? После всего того, что эта румяная и приветливая девица для него сделала и продолжает делать, Георгий просто по-человечески не может вот так с ней поступить. Хотя, если постараться ей объяснить… Нет, не объяснишь ей.

С другой стороны, может ли он вот так сменить сожительницу? Родин все еще не совсем понимал местные порядки относительно того, как местное начальство распоряжается «бабами», как все тут выражаются.

Как джентльмен, он готов был помогать Асеньке во всем, лишь бы оградить ее хрупкие плечи от тягот бытия. Даже в таком плачевном виде, в котором она была сейчас, Анастасия все еще выглядела как женщина, которую хочется оградить от забот, ради которой хочется совершать подвиги.

Родин закрыл глаза и перед ним четко встал образ юной Асеньки Зданович, звезды балов. Он вспомнил, как шептал ей на ушко французские стихи, как они беседовали о науке, о будущем страны. Ее голос завораживал, ее рассуждения уносили его в неведомый мир светлого будущего, она была той единственной гимназисткой, общение с которой ему не казалось пустым и натянутым. Уже тогда Ася заметно выделялась среди сверстниц блестящим умом – достойная дочь своего отца. И вышла замуж за человека умного, под стать ей. Но как же она, такая умница, не видела, что вокруг них затевается заговор?

Георгий открыл глаза, взял чашку и отхлебнул еще чаю. Вспомнил последний их разговор. Ася была весьма таинственна и собиралась поведать о мальчике, но только в обмен на сожительство. Какая расчетливость! Это было так не похоже на ту воздушную Асеньку Зданович. Впрочем, чего там, Сахалин любого меняет… Может, эта новая Ася – Анастасия – и могла убить своего мужа?..

Вряд ли, конечно… Какие у нее могли быть мотивы? Что может двигать женщиной, которая убивает собственного мужа и отца своего ребенка? Разве что ревность. Родин вспомнил, каким взглядом смерила его Ася однажды, когда он писал стих в альбом другой гимназистки. От того взгляда до сих пор по спине пробегали мурашки. После этого Анастасия была с ним холодна еще недели две, тогда-то она и обратила внимание на Алешку Оболонского по кличке Татарин, будущего своего мужа. Но, пожалуй, нет, она бы не убила из ревности. Да, Ася была страстной и ревнивой особой, но всегда контролировала свои чувства. Если бы кого и убила, то только по строгому расчету. Но зачем? Зачем она планировала это убийство?

Ася говорила, что покойный был хорошим мужем. Но сказала ли она правду? А вдруг он был плохим? Или стал таковым впоследствии, при достижении определенного статуса в обществе. Говорят, деньги портят людей. Вот она и решила освободиться от мужа-тирана.

А вдруг Ася его разлюбила? Разлюбила и, возможно, даже полюбила другого. Вот и рассчитала, что бежать с новым избранником в неизвестность да еще и с ребенком нет смысла. Конечно же, она не захотела бросать ребенка. Поэтому вариант смерти мужа был в данном случае наиболее подходящим. Она сохраняла свое почетное положение в обществе и капитал, а спустя какое-то время могла повторно выйти замуж.

Родин еще несколько минут размышлял над этим вариантом и даже додумался до того, что ее тайным возлюбленным и подельником мог бы быть как раз тот самый брат супруга. Ася была ослеплена любовью, они вдвоем спланировали убийство мужа и брата, а затем долгую и счастливую жизнь на его капиталы. А любовничек-то оказался еще хитрее – убил братца с Асиной помощью, а затем на нее это дело и повесил, сбежав с деньгами.

Георгий отставил чашку. Нет, это была уж совсем фантастическая история из какого-нибудь бульварного романа. Скорее всего, Асю оклеветали и несправедливо осудили за убийство, которого она на самом деле не совершала. Хотелось бы верить в эту версию, но теперь Георгий и сам начал сомневаться.

* * *

Уже пора было идти в госпиталь, и Георгий решил по пути заглянуть на телеграф, отправить Борису еще одно послание.

– Доктор, вам вот вчера с вечеру пришла любовная весточка. – Чиновник в очках многозначительно посмотрел на него, протягивая бумагу.

Значит, от Ирины, подумал Родин. Было неприятно, что его почту читает кто-то еще кроме него, но врач справился с раздражением и взял бумагу, вежливо кивнув почтмейстеру.

Телеграмма была длинной, Ирина на слова явно не скупилась. Видно, много денег вбухала, лучше бы письмо прислала. Но эта непрактичность Ирины в бытовых моментах даже трогала его. Улыбнувшись, Родин принялся читать.

ЛЮБЛЮ ТЕБЯ БОЛЬШЕ ЖИЗНИ МИЛЫЙ ЕНЕЧКА ТЧК ПОСТОЯННО ВСПОМИНАЮ НАШУ ВСТРЕЧУ В МУЗЕЕ И ТВОИ ЗЕЛЕНЫЕ ГЛАЗА ТЧК У НАС ВСЕ ГОВОРЯТ ЧТО БУДЕТ ВОЙНА ЗПТ МОЛЮ БУДЬ ОСТОРОЖЕН ТЧК ВЕРЮ ТВОЕ ДЕЛО ПРАВОЕ ЗПТ ГОТОВА ЖДАТЬ СКОЛЬ УГОДНО ВЕДЬ ЭТО НА БЛАГО ОТЧИЗНЫ ТЧК ЖИВУ ЛИШЬ НАДЕЖДОЙ НА ТО ЧТО МЫ ВСТРЕТИМСЯ ВНОВЬ

– Ответ будете писать? – спросил чиновник, увидев, что Георгий прочел телеграмму. – Ах да, вот и еще одна, пришла только сегодня с утра, честно говоря, хотел уже посылать к вам на квартиру, да вы сами зашли.

Родин поднял голову. Еще одна телеграмма? Наконец-то! Не нравился ему этот почтмейстер. Почему сразу не сказал, что и Борис тоже написал? Вот ведь каков! Выдает по одной телеграмме и следит за его реакцией. Родин последнее время начал внимательнее присматриваться к людям, которые его здесь окружали. Особенно к тем, кого к нему приставили. Даже Марфа попала под подозрение. А вот этот странный тип и подавно. Он явно в курсе всех дел в городе, раз почитывает чужие телеграммы. С невозмутимым лицом Родин взял второй лист. Телеграмма от брата была почти такой же пространной, что и от Ирины. Георгий насторожился, потому что на Бориса это было совсем не похоже.

НИКОГДА НИ О ЧЕМ ТЕБЯ НЕ ПРОСИЛ А СЕЙЧАС ПО-БРАТСКИ ПРОШУ НЕ ЗАДАВАЙ ВОПРОСОВ ТЧК НАЙДИ МАЛЬЧИКА И СДЕЛАЙ ТАК ЧТОБЫ ОН ОКАЗАЛСЯ 27 НОЯБРЯ ПЕРЕД ЗДАНИЕМ ПОЧТЫ ТЧК СПАСИ СТРАНУ ОТ ПОРАЖЕНИЯ А МЕНЯ ОТ БЕСЧЕСТИЯ И ПОЗОРНОЙ СМЕРТИ

Родин опешил. Он поднял глаза на чиновника, тот неотрывно следил за его глазами, бегающими по строчкам. О чем пишет Боря? Какое бесчестье и какая смерть? Как все успело так быстро повернуться в столь короткий срок, а он и не заметил?

Что знает этот очкарик? Можно ли ему доверять? Возможно, он в курсе дел, раз Борис пишет про здание почты. Откровенно говоря, эта телеграмма все запутала еще больше. Георгий засунул обе бумаги в карман, запахнул тулуп и спешно вышел, даже не попрощавшись с почтмейстером.

Глава 23

Продираясь сквозь невесть откуда взявшийся штормовой ветер, Родин перебирал в уме идеи, которые породила в нем более чем странная телеграмма брата, и пытался связать воедино известные ему факты. Получалось нескладно и странно. И эти нестыковки раздражали его все больше. За этим занятием он добрел наконец до своего пристанища. Марфуша аж всплеснула руками, едва увидела его:

– Да как же это так, барин! У вас все лицо обветрилось и покраснело. Ой, дайте я вас разотру и барсучьим жиром обмажу, иначе завтра вам несладко придется, – засуетилась Марфа и принялась стаскивать с Родина тулуп.

Любовно и осторожно она протерла его лицо чистым льняным полотном, смоченным в душистом отваре, и нежными движениями пальцев начала втирать в лицо чудодейственную мазь с едва уловимым горьковатым ароматом трав. Тепло разливалось по телу Родина, и стало ему очень спокойно и уютно рядом с этой простой деревенской женщиной. Кажется, он даже задремал слегка и очнулся уже от запаха еды – Марфуша звала его к столу. Ничто так не ободряет в стужу и непогоду, как сытная домашняя еда у теплой печи. Георгий с удовольствием накинулся на щедрое угощение хозяйки и получасом спустя отдыхал в кресле у печки, блаженно вытянув ноги и прикидывая, что из вещей стоит брать с собой завтра в лес, а что нет.

К слову, Марфа к его походной затее отнеслась неодобрительно и пыталась, как могла, отвадить Георгия от завтрашнего выхода. Их условный спор прервал сильный и уверенный стук в дверь. Марфа настороженно подошла к двери, но открыть ее не успела – дверь распахнулась, и в дом вошел высокий мужчина в форме надзирателя.

– Что ж ты, моя прекрасная женщина, не встречаешь дорогого гостя-с? Почему держишь его на морозе? Разве не признала? – насмешливо съязвил неизвестный господин, обращаясь к стушевавшейся Марфе, и тут же откланялся Родину в приветствии: – Николай Ревень. Здешний надзиратель.

«Ревень, Ревень…» – начал перебирать в памяти доктор, поднимаясь с кресла для ответного приветствия.

Георгий впервые услышал имя непрошеного гостя во Франции, правда, там господин надзиратель звался иначе – Николя Ревеню. Ревеню был известнейшим наемным убийцей, который не останавливался ни перед чем и за деньги мог убить даже собственную мать. Поговаривали, что однажды он подстроил несчастный случай, вследствие которого древний английский род потерял малолетнего наследника, в результате чего преемственность власти на земле туманного Альбиона была нарушена в пользу заинтересованной особы королевского рода. Ревеню был мастер по таким случаям, имел обширные связи в свете и больше всего в жизни любил и ценил деньги, хотя никогда не отказывал себе в связях с красивыми и даже благородными дамами.

Конечно, слухи об особенностях его «профессии» витали в воздухе, но так как доказательств никогда не предоставлялось, эти домыслы продолжали витать на уровне слухов. Хотя и этой неподтвержденной информации было достаточно для особо щепетильных господ, которые предпочитали не знаться с месье Ревеню.

Дерзкий и ловкий, с отличными навыками стрельбы, фехтования и французской борьбы савват, он смертельно ранил на дуэли на шпагах полковника Чернявского. Это знаменитое дело в свое время громом прокатилось по столице и послужило поводом для ареста Ревеню. Очевидно, ассасин получил заказ на это убийство, но следствие так и не дозналось, кто был его заказчиком. Николя разыграл все как по нотам.

Зная ревнивый нрав полковника, наемник подстроил повод для дуэли, используя несчастную жену Чернявского как приманку, и так достиг своей цели. Было достаточно одного лишь намека, брошенного вскользь на высоком приеме, и рассвирепевший полковник вызвал «жалкого проходимца» на дуэль, на которой и был убит. Поговаривали, что клинок шпаги француза был смазан секретным составом, а попросту ядом, так что Николя было достаточно нанести небольшую царапину полковнику, чтобы заказ на убийство был выполнен. Все могло бы сойти с рук господину Ревеню и на этот раз, если бы не въедливый характер следователя, который какими-то тайными путями дознался о заказном характере преступления и сделал все, чтобы француз пошел по этапу. Правда, не по той статье, которую хотел применить следователь, но тем не менее. Николя Ревеню, честно соблюдавший кодекс наемников и не выдавший своего заказчика, оказался на каторге за непредумышленное убийство. Впрочем, бедствовал он недолго и уже через пять лет был переведен в вольные, получил сначала дом и справную бабу, а потом и место надзирателя. Обладая обширными и редкими навыками убийцы и следопыта, Николай Ревень числился у начальства на хорошем счету и специализировался на поимке беглых, коих всегда было немало.

Вот вкратце история Ревеня, известная к тому моменту Георгию. Родин виду, конечно, не подал и вслух произнес обычное и радушное:

– Прошу к столу!

Ревень стал стягивать шинель.

– Чем обязан? – светски поинтересовался Георгий у Ревеня.

– Слышал, что вы, месье Родин, собираетесь завтра в поход. И у меня созрело деловое предложение в этой связи. Потому я и здесь, – шутливо-учтиво поклонился Николай.

Неприятно удивленный этой осведомленностью, Георгий нахмурился, но, совладав с мимикой, придал лицу добродушно-нейтральное выражение.

– А вы, господин Ревень, лучше всякого знаете о чужих планах. Да, так и есть – собираюсь выйти завтра поутру с охотником Егором Силой. Я не привык оставлять в беде тех, кому могу помочь, поэтому считаю долгом чести спасение мальчонки. Вы, верно, слышали о нем? – Родин влепил вопрос в лоб и стал изучать реакцию гостя.

Однако опытный Ревень ничуть не стушевался и уклончиво и осторожно ответил:

– Да-с, что-то подобное слышал.

– Что ж, жаль, – резюмировал Георгий, – но вы обмолвились о каком-то предложении.

– Да-с. У нас с вами общие цели на этот раз, месье Родин, – найти в тайге людей. Вы – своего мальчика с провожатыми, а я – троих беглых каторжан. Мне за мою работу платят: по червонцу за голову, но, чтобы получить гонорар, мне надо бы сохранить свою собственную. А в тайге бывает всякое, и пренебрегать возможной помощью – безрассудная роскошь для наших мест. Как говорится, бойся медведя спереди, волка сзади, а человека со всех сторон. Я готов предложить вам свою помощь в вашем деле в обмен на ваше содействие в моем. Гонорар разделим, когда преступники будут доставлены на место. Что скажете? Я слышал, вы человек бывалый и отчаянный, brave des braves,[8] как у нас говорят.

Родин испытывал двойственные чувства: с одной стороны, Ревень прав, и помощь точно не будет лишней, но с другой – иметь компаньоном такого проходимца означает идти в поход с тлеющим запальником у бочонка с сухим порохом, а следовательно, быть постоянно настороже и по этому поводу тоже. Однако, взвесив все «за» и «против», Георгий все-таки решил принять предложение охотника за головами. В случае чего, они с Силой управятся с этим воякой. Он – Родин, и он не привык пугаться вероятного противника и бегать от опасностей.

Глава 24

Страшная слава витает над тайгой: войдет человек – и не вернется, такое бывает постоянно. Тут поверишь и в лешего, и в Бабу-ягу, да во все здесь поверишь. Смотришь на тайгу – и ощущаешь покой. И волю. Но и холод. И одиночество. Великое пространство, великое испытание.

Кровь Первозванного, как говорят старые каторжане, склонные к поэзии романтизма, давно была отравлена бродяжничеством, видел он много городов и весей, где-то ему нравилось, где-то было удобно. Но тайгу он с недавних пор считал своей религией. Давно понял, что тайга маску с человека снимает и показывает всем истинное лицо, и происходит это всегда, рано или поздно, и никак не зависит от того, хорошо ли человек притворяется перед собой и другими, образован ли он, силен или умен. Тайга любому поможет стать собой. А вот как жить дальше, когда все про себя знаешь, пусть каждый за себя решает, это уже вопрос духовного выживания, до которого, как грустно отметил про себя разбойник, еще недавно известный как Остап Морошко, надо еще дожить. Без шутки и жить жутко.

Отвлекшись на схватку, Первозванный ненадолго потерял мальчишку из виду, но был уверен, что тот где-то недалеко. Краем глаза он видел, в каком направлении скрылся мальчуган, и, шатаясь, побежал в ту сторону. «Ну не убежит же пацан далеко, не пойдет вглубь один, где-то спрятался и не знает, что все кончилось, что опасности больше нет», – убеждал себя Андрей.

– Эй, малый! Мальчишка, стой, выходи скорей ко мне, – бессвязно кричал Первозванный, но того и след простыл. Причем в буквальном смысле не было видно ничего, что указало бы, куда делся пацан, – ни сломанной ветки, ни клочка одежды, ни примятой земли.

Можно сказать, что Первозванный испытывал облегчение от того, что теперь ему не приходится изображать из себя Остапа Морошку. Он больше устал от того презрения, которое испытывал к этой личине, чем от самого притворства. А так, ну что же, он делал то, что нужно: сбивал со следа полицейских ищеек да строил дальнейшие планы по возрождению из пепла, как легендарная птица феникс. Недаром японцы говорят: не бойся немного согнуться, прямее выпрямишься.

Не надо было ему бежать с этим сбродом – под чужой фамилией осталось отсидеть всего ничего, да такая началась заваруха, что все равно пристрелили бы солдаты. Все, что ни делается, – все к лучшему.

Но случай с появлением японского мальчишки расстроил все задумки Первозванного, что, к его собственному удивлению, только обрадовало. Он не вернулся к своему прежнему «я», он изменился. То чувство, которое проснулось у него в душе, когда он, не задумываясь, убил своих подельников по побегу, встав между ними и мальцом как последний бастион на пути бессовестного зла, как ни странно, было хоть и необычным, но светлым.

Первозванный был тертый калач. Конечно, голод и усталость сделали свое дело – мысли путались, бессилие било по голове, тело отказывалось слушать команды и существовало будто в автономном режиме: сэкономить ресурсы, продержаться во что бы то ни стало. Только так для себя он мог объяснить прокол в легенде, которая отлетала от зубов машинально, не требуя напряжения, и вызывала доверие и не у таких, как его спутники, следователей.

После смертельного боя, когда практически все резервы организма были брошены в схватку, наступила неизбежная расплата. Ноги подкашивались, руки тряслись. Упав прямо в гигантские лопухи, Первозванный лежал на спине и смотрел на небо, а земля возвращала ему ясность и спокойствие. Выжить можно было, только восстановив силы, а их уже не осталось, и выход был только один.

Он слышал, что смотритель обещал огромные деньги за этого мальчишку, да только такие деньги ему были совсем не нужны. Одно дело – толстопузых прелюбодеев и развратников на тот свет отправлять, а другое – дитя невинное таким же похабникам…

Буквально недавно Морошко бился не на живот, а на смерть с каторжниками из-за того, что они хотели сделать с мальчишкой, но теперь ему приходилось взглянуть на ситуацию другими глазами. Они – его спасение, последняя надежда. К трупам Первозванный подходил уже на рефлексах, превратившись в первобытного человека. Поднял кусок продолговатого обсидиана, несколькими точными движениями другого камня расколол его на пластины, край получившегося подобия каменного ножа замотал куском рубахи.

– Ну что, пообедаем? – и всадил «нож» в горло Колесу.

* * *

Холодное дыхание морозной тайги смягчили едва ощутимые лучи восходящего солнца. Туман клубился в небольших ярах и парил над торчащими, словно головы мифического змея, изогнутыми корнями исполинских деревьев. Где-то совсем недалеко звенел ледяной ручей, который быстро бежал, огибая огромные валуны, и впадал в бесконечно-бушующее море. Величественные и стройные дубы уже сбросили свои золотистые платья. Не уступая в красоте, рядом раскинулись тисы, ели, сосны и широколистные диморфанты, покрытые снежком. В воздухе пахло тишиной.

– Говорю вам, это точно была медведица!

– Ишь, медведя, говорит, увидел, – улыбнулся идущий впереди широкоплечий Сила. – Та если бы зверь тебя догнал, от тебя только и остались что шнурки.

– Да так бы оно и было, но говорю вам, ее словно нарочно маленький медвежонок оттягивал, – продолжал заверять спутников Григорий.

– Причудилось тебе все, у страха, как говорится, глаза велики, – лениво отмахнулся Егор.

Родин приостановился, ища поддержку у Ревеня, однако француза история совсем не волновала, он продолжал уверенно шагать по буро-желтому ковру. Доктор крепче сжал крепкую палку, служившую ему теперь неким подобием посоха, и шагнул навстречу затянутому завесой непроходимого бурелома будущему. Они продолжали пробираться сквозь чащу леса, то и дело куда-то сворачивая, иногда останавливались, ждали, пока охотник что-то разглядывает на земле. В одну из таких передышек Сила заявил:

– Тут недавно кто-то проходил.

– Сколько же было людей? – заговорил вдруг все время молчавший Ревень.

– Тяжко сказать точно… Земля замерзлая, следов почти не видно, – ответил следопыт и продолжил: – Но могу сказать точно, что это нога взрослого человека.

– Возможно, моих молодцов нашли, – сказал с ухмылкой надзиратель. За время, что он тут провел, его акцент стал почти незаметен, однако все равно присутствовал.

– Не печальтесь, доктор, отыщем мы вашего парнишку, ежели он неподалеку еще шастает, – с ехидцей заметил охотник при виде недовольного лица Родина. От глаз Георгия не ускользнула его неприятная ухмылка.

Внимательно изучая почву и низкорослые ветки да стебли, Егор медленно шагал вперед, не снимая левой руки с потертого ремня, на котором висело его охотничье ружье. Вслед за ним шагал бывший наемник и заключал процессию Родин. Он ступал по украшенной инеем листве, а в голове, словно тучи, громоздились мысли, много мыслей.

«Чего они оба так скалятся… Хотя это еще ни о чем не говорит…»

Внезапно его мысли были прерваны каким-то резким движением. Только сейчас Родин заметил, что группа остановилась. Сила уже стоял наготове с вытянутой в небо рукой, предостерегающим жестом заставляя всех остановиться.

Георгий вовсю искал глазами причину внезапной тревоги, однако ничего не видел, но вскоре услышал… Со стороны ближайшего кустарника раздались шорохи, с каждой секундой все ближе. Сердце лекаря уже задало бешеный темп, реакция улучшилась, дыхание ускорилось. Шорохи раздались еще ближе, француз уже прицеливался, охотник присел, как вдруг из кустов выбежала косуля. Родин облегченно вздохнул, француз убрал палец со спускового крючка. Охотник еще стоял некоторое время с ружьем навскидку, однако, недолго посомневавшись, опустил оружие, выругался и сплюнул. Его резкое движение не осталось незамеченным, и дикое животное в страхе побежало прочь.

– Неужто пожалели? – первым нарушил молчание Родин.

– Да какое там, – недовольно усмехнулся Сила. – Выстрел был бы слышен на пару верст, не хотел спугнуть рыбку побольше.

– Вы про каторжников? – вдруг не на шутку заинтересовался Родин.

– Да ладно, дохтур, дурака валять, али мы что, по-твоему? Живем в лесу, молимся колесу? Про легенду не знаем? – молвил Егор с той же неприятной ухмылкой.

– Не понимаю, о чем вы… – осторожно отвечал доктор. – Какая легенда?

– Легенда о мальчике, который поведет за собой армию, – внезапно ответил Ревень.

Его ответ застал Родина врасплох, а француз продолжал:

– «И наступит день, и появится мальчик, и лишь одним движением посоха он будет совершать подвиги, и станет он великим среди людей того края…»

При последних словах охотник усмехнулся, француз изобразил нечто похожее.

«Что, черт побери, здесь происходит? Брат, во что же ты меня втянул?» – думал Георгий, раздвигая ветки посохом.

– Крупно же повезет тому, кто найдет мальчика, – обронил в тишине Ревень, переглядываясь с Силой. – Вы так не считаете, месье доктор?

– Конечно… – как-то неуверенно ответил Георгий.

– Так-то и мы понимаем, барин, для чего вы его ищете, чай, не дураки, – продолжил беседу Сила, перепрыгивая через небольшой прозрачный ручеек. – Все его ищут, а вы вот аж с Большой земли приехали. Ну да ладно, дело ваше.

– Всем хватит, господа! – как-то злонравно кинул француз. – Чай, Сахалин-с! Разберемся…

– Согласен с вами, Ревень, что-нибудь придумаем, – совсем не понимая, о чем речь, но решив подыграть, кивнул доктор.

«Похоже, я начал опасную игру, но выйду ли победителем?..» – продолжал рассуждать про себя Георгий, но вслух добавил:

– А как насчет этих двух удальцов, что с мальчиком были?

– Небось тоже решили… – начал было Сила, но осекся. – Ладно, барин, лес тишину любит.

«Черт бы тебя побрал, что же ты хотел сказать?» – подумал уже не на шутку встревоженный Родин, в голове стали мелькать разные неприятные мысли, однако во что-то толковое так и не складывались.

Тем временем путники продолжали двигаться по тропе, известной лишь Силе, погода стала портиться. Промозглый ветер с каждым шагом напоминал о себе все больше, словно предостерегая от чего-то опасного. Листья хаотично танцевали, поднимались в серую высь, чтобы так же безнадежно упасть.

Время стало тянуться слишком медленно. Родину начало казаться, что мальчика и след простыл. Вдруг он уже не на острове или – того хуже – мертв?.. И тут словно судьба услышала мысли Георгия. Егор внезапно остановился и крикнул:

– Тут труп!

– Два трупа, – поправил француз.

Когда Родин подошел к ним, его взору действительно открылись два уже слегка засыпанных листвой мертвых тела. Недалеко от тел находился потушенный костер, в котором еще тлело несколько углей. Георгий внимательно разглядел тела. Его удивило, что некоторые части тела были вырезаны каким-то грубым предметом. Француз, так же внимательно разглядывающий трупы, быстро заключил:

– Это сбежавшие каторжники: Антипов по кличке Колесо и Чулин по кличке Жало.

– Значит, с голоду сдохли. Их вон уже волки ободрали, – заметил охотник.

– Нет, это не волк, – молвил Родин. – Это явно сделано человеком, но вопрос – зачем?

Тем временем вернулся надзиратель, который копошился в погасшем костровище.

– Чтобы съесть.

– Как это – съесть? – поднял брови Родин. Для него каннибализм не был в диковину, он помнил несколько таких племен, живущих в чащах Амазонки, но это же Россия!

– Во-первых, беглецов было трое, – спокойно рассуждал Ревень, – а тела лишь два, и, во-вторых, не раз я слыхал от каторжников историю про беглеца, который съел своих друзей.

Родин сжал зубы. «Мало того что вся эта история становится все хуже с каждой минутой, так еще и каннибал расхаживает по лесу!»

– Костер потух совсем недавно, вон еще угольки тлеют, – добавил охотник. – Далеко он не ушел, будьте настороже.

– Ну что-с, хоть не живыми, так мертвыми, – улыбнулся Ревень, ловко отсек у трупов кисти рук и бросил их в свою заплечную сумку. – Продолжим путь!

После того, как трупы присыпали мерзлой землей, воткнули крест из наспех срубленных веток и Родин прочитал несколько заупокойных молитв, отряд двинулся дальше. Но как ни странно, ближайшие несколько часов на их пути никто не попадался. Даже звери куда-то пропали.

– Не поверите, что мы нашли, – как-то злобно улыбнулся Егор.

– Еще два трупа? – удивился пуще прежнего доктор. Действительно, недалеко от огромного тиса на холодной земле растянулись два тела. Когда подошли ближе, стало ясно, что это японцы.

«Не те ли два удальца, которые сопровождали мальчика? Вот и нашлись агенты Чугун и Влас», – подумал Родин.

– Убиты каким-то профессионалом, – констатировал Георгий, – смерть наступила мгновенно, после удара в кадык. – При этих словах он показал на отеки на шеях и запекшуюся кровь на губах.

– Похоже, я их раньше видел, – молвил Сила, внимательно приглядываясь к телам. – Как пить дать, эти двое с мальчишкой по лесу бродили! Вот, барин, не подфартило же нам.

– Вот оно что… – с досадой ответил Геогрий, мысленно продолжив: «Значит, мальчишка в самом деле попал в плен к неизвестному врагу…»

Надежда в душе стала таять, как воск под огнем свечи. Вдруг ему послышался смех… смех, детский смех! Однако первым странный звук услышал Сила, чей слух был на диво острым, и сразу метнулся на небольшой холм. За ним двинулся Родин, последним догонял Ревень.

Не отставая от огромного охотника, доктор вскарабкался на холм, затем они побежали через колючий густой кустарник, и наконец их взору открылась опушка, окруженная могучими елями. Сзади, задыхаясь, подбежал француз, в одной руке он держал револьвер, в другой – карабин.

– Где он? – спросил, тяжело дыша, Ревень.

Сила ответил не сразу – прислушивался, затем внезапно дернулся вперед, на ходу кидая:

– Там!

И правда, с другого конца поляны, за несколько десятков саженей до троицы, выбежал мальчик в расшитом кимоно – совершенный японец. Родин возликовал, но тут из-за кустов появился каторжник в ободранном бушлате с каким-то жутким каменным топором.

– Морошко! – вдруг завопил Ревень и, не думая ни секунды, открыл огонь. Вслед за ним, словно по цепной реакции, начал стрелять и Сила. Ураганный огонь уже вовсю полыхал из стволов, шум от стрельбы заполонил дремучий лес, мелкие зверьки и птицы в страхе разбежались в разные стороны.

Каторжанин, несмотря на неожиданную атаку, быстро среагировал – перекатился в сторону, припал к земле и, пока атакующие стали перезаряжать ружья, рысью побежал в чащу. Однако, что странно, далеко не все пули летели в него, несколько из них бешено разрывали кору деревьев, мимо которых бежал мальчик.

Глава 25

Родин, тяжело шагая за Силой, морщился как от зубной боли – за ним шагал Николай (или, как он сам просил себя называть, Николя) и безостановочно рассказывал тошнотворные истории, как будто отштампованные у лишенного малейшего вкуса и моральных принципов типографа, и слушать его стало невыносимо уже много часов назад.

– Или вот еще был случай-с, – продолжал Ревень, путая нижегородский диалект с французскими словами. – Сидели мы вдвоем с Джеком, а был он настоящим индейцем, краснокожим, из американских штатов, мог найти иголку в курятнике, когда ее там нет, le limier,[9] в Боливии, в засаде, в самой середине джунглей в каком-то бунгало из соплей и палок, которые местные туземцы еще и навозом обмазывают, ждали своего клиента. И тут появляется дочь вождя племени, sе́duisant…[10]

Дальше слушать не было никакой возможности, все, что будет дальше, Георгий знал: дочь вождя будет словесно обесчещена, с самыми скабрезными подробностями, враги повержены могучим гением и силой кулаков Ревеня, и все в том же духе.

Родин пытался сосредоточиться на мальчике, складывая в голове части головоломки то так, то эдак. С одной стороны, государственные интересы. С другой – привлечение к поискам совершенно постороннего человека. Вся мощь бюрократической машины не задействована, и надежда только на одного Георгия, что не похоже на государственную службу, если только нет желания сделать из него козла отпущения. Таинственность и мистичность – и проза жизни…

Сила, который сейчас шел впереди и тоже страдал от болтовни Ревеня, вдруг остановился и, повернувшись к ним двоим, серьезно сказал:

– Близко.

* * *

Они еще долго шли гуськом, затылок в затылок. Сначала Ревень сопел от нетерпения и через каждые десять метров спрашивал: «Сейчас?» – чем жутко нервировал Родина, но Георгий скоро успокоился – он тоже почувствовал, что цель их путешествия близка. Сила вообще не реагировал на спутников, мерно шагал, не выбирая дороги.

Выйдя на край поляны, остановился, побледневший, и попросил у Родина воды. Сняв заплечный мешок, Георгий, не задавая вопросов, стал возиться с завязками.

Неожиданно Сила повернулся к ним и показал на противоположный край перелесья. Между деревьев стоял мальчишка. И смотрел в их сторону, не видя их.

Мгновенно сняв ружье с плеча, Сила выстрелил в мальчика. Опешив, Родин даже потерял дар речи, широко открыв рот в беззвучном крике, но слова застряли в горле. Он ожидал крика боли, шума падения и кривился сам, пытаясь забрать чужую боль, не веря в такую несправедливость, неминуемую смерть, незадачливый финал всей кампании. Но, как только рассеявшийся дым от сгоревшего пороха позволил сфокусироваться на кривой елке, рядом с которой они заметили мальчика, его ждало радостное удивление – упавшего тела там не было. Там вообще никого не было. Облегчение тут же сменилось отчаянием – упускать мальчика нельзя!

– Морок! – крикнул Сила и бросился через елань к тому месту, куда целился.

Родин и Ревень ринулись за ним, причем и Родин, и Ревень что-то вместе кричали как будто враз лишившемуся разума Силе.

И тут наперерез им, со стороны, куда раньше смотрел мальчик, выскочил Первозванный, и на небольшом гладуне стало тесно и страшно. Ревень тащил из-за пояса револьвер, а тот упорно цеплялся за все складки. Сила развернулся и выстрелил снова. Все машинально проследили взглядом траекторию пули и увидели среди деревьев убегающего мальчика.

«Слава богу! Цел!» – пронеслось в голове у Родина. Ноги стали как будто ватными, но он заставлял себя бежать в ту сторону, где скрылся мальчик.

Ревень, на лице которого вопреки всему расплывалась кривая ухмылка, появившаяся, как только он пришел в себя и понял, что беглый каторжанин сам бежит к нему в руки, мгновенно пришел в ярость после второго выстрела Силы. Так глупо упускать возможность заработать деньги он не собирался.

– Куда палишь, каналья! Бей по беглому, кобылка! Убью! – кричал Ревень, все еще пытаясь вытащить на бегу револьвер.

Сила резко развернулся и попытался заехать прикладом ружья Николаю по голове, но тот ловко нырнул под пролетевшую над ним деревяшку и сильно и резко снизу ударил кулаком Егору в подбородок. Он ожидал, что его любимый прием свалит, как обычно бывало, в тяжелый нокаут охотника, но тот, покачнувшись и выплюнув пару зубов, заключил его в свои поистине медвежьи объятия, начисто лишив Ревеня возможности продемонстрировать свое превосходство и во французской борьбе, и в английском кулачном бою.

Обхватив руками Ревеня, Сила ударил его лбом в нос. Фонтаном брызнула кровь. Искушенный в драке француз ожидал такого приема, но, даже смягченный, он заставил его практически потерять сознание. Не сдержав крика, Ревень коленом врезал по мужскому естеству Силы. Воспользовавшись тем, что хватка на секунду слегка ослабла, вытащил нож и не глядя резанул сопернику по ноге.

Охотник со стоном потерял равновесие, продолжая цепляться за одежду Николая. Нащупав револьвер, выдернул его одним движением и выстрелил, но в последнее мгновение Ревень сумел отвести в сторону направленный на него ствол.

* * *

Первозванный, видя, что мальчик снова убегает, развернулся и решил, что сейчас важнее догнать мальчика, успокоить его, быть рядом и иметь возможность прикрывать, побежал за ним. В руке он держал каменный топор, чтобы защитить мальца.

Раздался выстрел, и что-то горячее обожгло ему руку. Обернувшись, он увидел схватку. «Нельзя дать пристреляться», – пронеслось у него в голове. Пригнувшись, в пару огромных прыжков, по пути оплеухой сбив Родина с ног, Апостол врезался в шевелящийся, вопящий людской ком.

Все смешалось, понять, кто кого и за что, стало невозможно. Георгий, не понимая, выкручивал руку Силы с револьвером, раз за разом стреляя в воздух, Ревень наугад тыкал ножом в свалку из тел, попадал куда-то, получая ногой в зубы от Первозванного.

– Падлы! За что ребенка?!

– Не стрелять! Мальчик не должен пострадать!

– Морок! Это все тайга!

– Ну что, каторга, попался?!

Родин в этой адской кутерьме, где все против всех, успел посмотреть туда, где видел мальчика, и, кажется, заметил, как тот исчез за деревьями. Отчаяние от того, что шанс догнать его тает, Георгий решил броситься в погоню, но на его пути сцепились Ревень и Сила.

– На-а-а! – Ревень медленно вонзил нож в шею душащего его охотника, и сразу его голова разлетелась надвое от чудовищного удара каменного топора.

– Мальчик! Стой! – закричал каторжник, бросаясь в кусты.

Доктор попытался схватить его за бушлат. Казалось, не обращая никакого внимания на возникшее препятствие, каторжник отмахнулся от него, как от надоедливой мошки, и Родин, получив сокрушающий удар открытой ладонью по своей многострадальной голове, прежде чем сознание начало мутиться, успел удивиться страшной силище этого одичавшего и страшно исхудавшего человека: «Как будто демон вселился!»

Ускорившись из последних сил, он успел вскочить и вцепиться в топор на замахе. Обернувшись, Первозванный сердито оскалился, издав уж совсем нечленораздельный звук.

Бросив оружие, он мгновенно развернулся и неуловимо коротким сильным ударом буквально вбил Родина в землю. И снова померкло в глазах, но невероятным усилием Георгий продолжал удерживать себя в сознании, понимая, что на этом может все кончиться. Мальчик стоял недалеко от места схватки и без страха, но с состраданием и как-то отстраненно наблюдал за происходящим.

Свалив с ног соперника, каторжник с диким воплем попытался вцепиться зубами ему в глотку, душил отворотом тулупчика, бил с размаху головой в лицо.

Но тут уже теряющий сознание Родин нащупал на земле брошенный каторжником топор и, размахнувшись, со всей мочи опустил его на висок Первозванного…

Глава 26

Родин разлепил заиндевевшие веки и тут же снова их захлопнул – небо оказалось слишком низким и слишком синим. А еще оно двигалось. Георгий тоже двигался, точнее, его перемещали. По шуршанию листвы, запаху мерзлой земли и неравномерным рывкам он догадался, что его тащат по лесу на волокуше. Родин попытался приподняться на локтях, но потерпел неудачу – мир вокруг завертелся бешеной каруселью, а голову залило волной горячей боли. «Кажется, сотрясение, – сообразил он, – и довольно серьезное. Кто же это меня так?..» Но воспоминания о недавних событиях оказались неуловимы, как рой бабочек. Вопли, выстрелы, хруст ломающихся костей и матерные крики он помнил, но кто и зачем орал, и что он вообще забыл в лесу – тут провал. Надо бы спросить у того, кто его тащит, но это слишком сложно. Для начала неплохо бы водички глотнуть. Родин еще немножко полежал с закрытыми глазами, пытаясь совладать с накатывающей тошнотой, и еле слышно прохрипел:

– Воды…

Волокуша остановилась, и к его губам приставили холодную фляжку. Родин сделал несколько маленьких глоточков и только после этого заметил, что руки, протянувшие ему воду, были женскими. Грязными, со сломанными черными ногтями, сбитыми в кровь костяшками, но совершенно точно женскими. В недоумении подняв голову, Родин наткнулся на насмешливый взгляд знакомых глаз – перед ним стояла Асенька Оболонская! Его юношеская греза, очаровательная кокетка и стыдливая прекрасница, злой судьбой превращенная в измордованную обритую каторжанку.

– Ася? Но как? Я, верно, в бреду… Что ты здесь делаешь?

Родин растерянно оглянулся по сторонам и обомлел – рядом с Оболонской стоял лучистый японский мальчик. Он держал в своих маленьких ручонках веревку от волокуши и безмятежно улыбался. Япончик! Георгий вдруг вспомнил, что именно из-за него он очутился в сахалинском лесу, из-за него попал в перестрелку с участием беглого каторжника, охотника Силы и надзирателя Ревеня. Причем было в этой перестрелке что-то странное, что-то неправильное, но Георгий, как ни старался, не сумел восстановить в памяти эту странность. «Ладно, после к этому вернусь, – успокоил он себя, – а покамест надо разобраться, что вообще происходит».

– Ася, – решительно начал он, усаживаясь на волокушу и поливая себе голову водой из фляжки, – потрудись объяснить мне, что ты здесь делаешь и почему этот мальчик с тобой? И куда вы меня, собственно говоря, тянете? Говори, иначе с места не сдвинусь!

– Так ведь издалека придется начать…

– Ничего, я не тороплюсь.

Оболонская вздохнула, посмотрела на пацана, потом куда-то в небо, подумала и стала рассказывать:

– Здесь, на каторге, у людей много времени на то, чтобы осмыслить свою жизнь. Сутками сидя с иголкой в руках, я все жалела себя и мужа своего покойного, и Николеньку жалела, а потом поняла – эта жалость меня только разъедает изнутри. Жалость и чувство бессилия от того, что мой сынок от меня так далеко, а я ни пряничка не могу ему прислать, ни весточки. И я решила – чем себя изводить, займусь каким-нибудь полезным делом. Тут как раз эта история приключилась с мальчишкой… Слух прошел, что у нас рядом со школой поселился некий весьма ценный ребенок с двумя японцами. Потом Япония объявила за этого мальчика награду – деньги и свободу. На каждом углу об этом кричали, живым, мол, или мертвым. Если мертвым, правда, тогда меньше денег…

На этих словах Родин нахмурился, а Оболонская густо покраснела и быстренько уточнила:

– Мне это все Вадя Казачков рассказал, ты не думай, я здесь не из-за наживы! Само собой, все переполошились – такие деньжищи! Ромаша Мезольцев, этот ушлый охотник Сила и Ревень первыми в стойку встали, а за ними и все поселенцы – от самых никчемных до самых отъявленных. Тут же кто-то припомнил, что видели мальчишку с двумя мужчинами в обгоревшем домике на отшибе. И представь себе, в одну секунду весь этот сброд поднялся и, наступая друг другу на пятки, устремился туда. Страшно представить, что было бы, если бы япончик оказался в том доме… Они бы перегрызлись! Но мальчишки и след простыл. А вместе с ним пропали и его няньки. Ушли алчные людишки с пустыми руками, злые и недовольные. Меня же как раз в тот день за ягодами отпустили, я мимо проходила, видела это свирепое стадо, которое из домика прямиком в лес направилось…

Ася поежилась и оглянулась на мальчишку. Тот не проявлял никаких признаков беспокойства, явно не собирался сбегать и вообще выглядел очень умиротворенным. И Оболонская продолжила:

– Я тоже пошла в лес. Думала найти этих мужчин с ребенком первой и предупредить их о том, что на них началась нешуточная охота, но не успела – прямо при мне на них напали. Была ужасная бойня, их били чем ни попадя, все кричали, такая суматоха… А я в овраге спряталась и видела оттуда, как мальчик в этом бедламе затерялся и убежал. Смотрю – скачет, как козлик, прямо на меня, и так он в этот момент на Николеньку моего был похож, у меня аж сердце сжалось… Коленька-то в бабушку пошел, татарскую княжну, глазки такие же раскосенькие… Эти все стреляли и стреляли, и уже совсем рядом с мальчиком пули свистели, так что я его за ноги стащила к себе в овраг и телом своим прикрыла. Сверху мы еще лапником обложились, так и переждали, пока все не кончилось.

– Как же они вас не заметили?

– Сама не понимаю, Георгий, но только в этот момент я почувствовала такую благодать, словно не в овраге лежала, а на цветущем лугу… и не с японским мальчиком, а со своим сыночком. Так мне стало хорошо и бестревожно, что даже вылезать оттуда не захотелось. После такого я, конечно, этого мальчишку отпустить никак не могла. Но что же мне было с ним делать? Забрала к себе, на каторгу, никому не сказала, прятала его ото всех, тайком еду носила. Хотя ел он очень плохо. За весь день дай бог чтобы пару травинок сжевал, зато чай любит. Может очень долго с кружкой сидеть, смотрит в нее, смотрит, отопьет глоточек и дальше глядит, будто какие-то письмена читает на дне…

– И что же, – изумился Родин, – неужто никто не заметил, что ты целого человека укрываешь?

– Как не заметить? Заметили все бабы, но смолчали. Тут, на Сахалине, такой закон, что беглых принято покрывать. Хоть и не любят они меня, чистопробные каторжанки, но язык держали за зубами, потому как знали: кто беглого выдаст, сразу с жизнью попрощается.

– А чего твой беглый молчит все время?

– Он немой. Немой, но все понимает. И очень умненький! Представь только, каждый раз он чуял, когда ко мне с проверкой надзиратели нагрянут, и всякий раз перед этим убегал в лес. Я сначала переживала, за ним кидалась, но потом поняла – это он только на время проверки сбегает. Переждет там денек и возвращается ко мне. Золотце мое! – Оболонская с нежностью погладила мальчика по голове и затихла.

– А кто на них напал, ты видела?

– Я не видела лиц и имен никаких не слышала, но сделать это мог кто угодно. Сам мальчик, как ты понимаешь, мне рассказать не может, пишет иероглифы, ручками показывает, но я понять не могу. – Она вздохнула. – А мне тогда в лесу так страшно стало, когда пальба началась, что я сразу спряталась. Недосуг мне было бандитов разглядывать, да и все они на одно лицо – злые, страшные, немытые. Благородные вроде тебя разве будут на ребенка охотиться, чтобы затем его продать?

Тут Родин вспомнил, что на самом деле и его в каком-то смысле можно назвать одним из охотников на ребенка, а из-за последней телеграммы Бориса ситуация и вовсе стала какой-то неудобной: найди, мол, япончика, приведи на площадь… Почему на площадь? Думать и анализировать в состоянии крайнего истощения и с сотрясением мозга у Родина получалось плохо, и он продолжил свой пристрастный допрос:

– Ну а сейчас-то вы как в лесу оказались?

Оболонская посмотрела на него внимательно и категорично заявила:

– Тебя пришли спасать.

– Меня?! От чего же?

– Вадя Казачков заявился ко мне с гостинцами, звал в сожительницы. И так, и этак меня уламывал, платок пуховый подарил, ручки целовал. И ненароком проболтался, что Сила и Ревень с тобой в лес собираются – за мальчишкой. У меня сердце екнуло. Одно дело – если бестолковые каторжники будут по лесам плутать наугад, другое – такие опытные мерзавцы. Сила этот лес знает как свои пять пальцев, все грибные места, все медвежьи берлоги, каждую травинку. Ревень тоже тот еще пройдоха, про него всякое говорят, но одно я знаю точно: ему лучше дорогу не переходить, съест и не подавится. – Ася плотно сжала губы. – Ты же, Георгий, совсем другой породы. Тебе с такой компанией оказаться в лесу – верная погибель. Я поняла, что эти душегубцы тебя попросту используют и убьют. Зачем с тобой барышом делиться за пацана, правда ведь? И ведь как в воду глядела – тут такая страшная бойня была! Мы видели, как один беглый двух других разметал по поляне, будто матерый волк зайчат, остались от них только окровавленные шкурки. А потом ваша троица появилась, и началось невообразимое побоище – Сила с Ревенем, как мальчишку заметили, совсем человеческий облик потеряли, разве что бешеная слюна из их поганых ртов не капала. – Ее передернуло. – Они, понятное дело, сначала решили беглого пришить, который за пацаном погнался, ну а потом уже, наверное, стали бы между собой разбираться, кому награда за ребенка достанется… Да вот только Сила стрелял не в арестанта, а в мальчика. Мертвым его, стало быть, властям Японии сдать хотел. Старый охотник, видно, понял, что ребенок слишком шустер, убегает ото всех, и решил таким образом подстраховаться…

– Вот оно! Вспомнил, что меня так терзало! – Родин хлопнул себя по лбу и тут же пожалел об этом – сотрясенная голова все еще болела. – Я тоже видел, что Сила стрелял в ребенка! Но как же он мог промахнуться? О его меткости легенды ходят! Говорят, он вообще денег на пропитание может круглый год не тратить – употребляет в пищу только убоину да лесные коренья…

– Думаю, дело в мальчике. Заговоренный он какой-то, точно тебе говорю. Сколько времени он провел один в сахалинском лесу, и ничего с ним не приключилось. А ведь не каждый взрослый человек сюда отважится зайти в одиночку… Ты вон с компанией пришел, и то на неприятности нарвался. Мы же видели, как твои бедовые компаньоны тебя по голове огрели и бросили медведю на съедение. Я подумала… – Ася замялась, опустила глаза и тихим голосом произнесла: – Подумала, спасу тебя, а ты в благодарность за это спасешь меня – поможешь доказать, что я мужа не убивала, восстановишь мое доброе имя. Знаешь, я ведь все эти годы тебя вспоминала. Помнишь, как впервые тебя увидела на катке?

Конечно же, Родин помнил тот волшебный вечер накануне Рождества. Снег валил крупными хлопьями, залепляя глаза и растекаясь холодными лужицами за шиворотом, и казалось, что вся Москва в этот вечер собралась на Патриарших прудах. Георгий сразу заприметил в шумной, опьяненной весельем толпе скромную девушку с белой муфточкой. Девушка нарезала неуверенные круги, то и дело заезжая на дорожку для конькобежцев. Один из этих стремительных гонщиков пролетел, выпуская клубы пара, совсем близко от нее и едва не сбил с ног. Ася закружилась, как волчок, и, потеряв равновесие, упала… Упала прямо в объятия Родина, охнула, покраснела и премило округлила свои ореховые глаза. Он водрузил девушку обратно на лед, галантно подал локоть, и через пару кругов вдвоем они оба поняли, что это случайное знакомство было не что иное, как настоящее рождественское чудо…

А теперь они находились на краю света в Богом забытом лесу и в самом незавидном положении. Он – с разбитой головой, она – с разбитым сердцем и к тому же в статусе беглой каторжанки.

– Ох, Асенька, натворила ты дел… А сейчас-то вы куда меня волочете?

– Пока я сооружала волокушу, мальчик на земле нарисовал медведя и сказал, что надо идти – к нему. Это значит к айнам, у них тут деревушка неподалеку, а медведь – их священное животное.

– Как сказал? Он же немой.

– Я его голос в своей голове слышу, хочешь – верь, хочешь – нет. – Оболонская пожала плечами, а сам япончик закивал и указал пальцем вглубь леса – туда, мол.

В планы Родина никак не входило посещение деревни коренных жителей островов, однако же он понимал, что в таком состоянии, да еще и с беглой каторжанкой и мальчишкой, за которым охотится весь Сахалин, возвращаться в город опасно. Тем более что ему нужно было все хорошенько обдумать: кто выкрал япончика, как он убежал, кто убил агентов и зачем его огрели по голове, но оставили в живых?

– Вот что, – деловито сказал он, – я вполне в состоянии передвигаться самостоятельно. Ведите меня к вашим айнам, а волокушу бросим здесь, а не то по ее следам нас найдут уже к рассвету.

С этими словами Родин встал, но мир тут же перевернулся, и снова стало темно.

Глава 27

Путь через тайгу лежал долгий и опасный. Среди могучих лиственниц царил рассеянный полумрак. Тропинка то и дело исчезала, и, когда появлялась вновь, не было уверенности – та же самая ли это стежка. Родин очнулся на спуске с последней сопки.

Сколько до этого перевалов пришлось преодолеть его спасителям, он и предположить бы не сумел. Однако солнце висело уже низко – то ли день прошел, то ли целые сутки, то ли уже несколько смен тьмы и света произошло. Он попытался было повернуться, но тело его не слушалось. Даже пальцем пошевелить не получалось! «Боже мой, уж не паралич ли меня разбил? Неужели поврежден позвоночник?» – тревожные думки острым шилом пронзали склизкую вялую кашу его мыслей. Он сморгнул и вспомнил, что уже приходил в сознание и даже беседовал с Оболонской.

– Ася! Далеко ли мы? – слабым голосом обратился он к женской спине, смутно проступающей впереди.

– Пришел в себя? Господи, радость-то какая! – Волокуша остановилась, и две пары глаз заплясали перед расфокусированным взором раненого. – Потерпи еще чуточку, милый, – мы уже совсем рядом с нужным местом. Вот только с сопочки этой надо спуститься. И все, нам помогут!

Родин слабо улыбнулся и опустил затылок обратно на еловые лапы. Мимо проплывали скалы, поздняя зелень кустов, чехарда древесных колонн – от этого сладко кружилась голова, и сознание норовило снова ускользнуть в заманчивое небытие. Однако доктор не давал себе расслабиться: «Мне надо понять, куда мы движемся. Если к каким-то людям, я не хочу предстать перед ними кулем с мукой!» Он кусал губы, пытался поочередно пошевелить пальцами на руках и ногах и даже начал мурлыкать под нос протяжную казачью песню. Неожиданно Георгий почувствовал, что спуск наконец-то завершился. «Спустились в долину, молодцы они оба – сдюжили!» Через пару сотен шагов лес поредел, и вскоре окончательно выдохшиеся мальчонка и молодая женщина выволокли раненого на просторную опушку.

Небольшая деревня весьма странного облика открылась перед чумазыми и обессилевшими путниками. Деревянные дома на невысоких сваях соседствовали с крошечными травяными хижинами. Центр деревни занимала площадь с несколькими идолами из цельных лиственничных стволов. А рядом с ними стояла клетка, в которой шевелилось нечто огромное. К Оболонской подошел бородатый рослый мужчина в узорчатом халате и выглядывающих из-под него облегающих коротких штанах. Он что-то негромко спросил. Она, облегченно улыбаясь, коротко ответила. Мужчина очень внимательно посмотрел на мальчика, кивнул. Затем взмахом руки подозвал троих парней, почтительно державшихся в отдалении, и гортанным голосом распорядился на неведомом Родину языке. Его бережно подняли с волокуши и бегом понесли к травяной хижине, стоявшей на краю деревни. В этот-то момент сознание Георгия вновь выключилось…

Очнулся он глубокой ночью. Едкий запах щекотал ноздри, а в уши вливался монотонный гул. Родин чихнул и тряхнул головой, как молодой пес. Не сразу до него дошло: «Боже, я снова могу двигаться – какое счастье!» Он попытался подняться, опираясь на руку, но источник гула шевельнулся и без лишних пререканий уложил его обратно. Георгий увидел, что старец с невероятно густой бородой и длинными вислыми усами грозит ему пальцем, продолжая монотонным речитативом бормотать слова на непонятном языке. «Ясно, это лекарь или шаман лесного племени. А скорее всего – единый в двух лицах, – догадался Родин. – Не буду мешать коллеге-медику ставить меня на ноги. Лучше понаблюдаю – когда еще такая возможность представится!»

Шаман, сдвинув кустистые брови, более не обращал внимания на своего пациента. Он погрузился в прострацию и тихонько напевал, то повышая голос до уровня негромкого разговора, то понижая до еле различимого шепота. Родин внимательно разглядывал лицо лекаря. В неверном свете лучин можно было различить, что кожа его значительно светлее, нежели у гиляков, корейцев и большинства японцев. Могучие усы были перевязаны темно-красными ленточками, а пышная борода тщательно расчесана. Одет он был в необъятных размеров медвежью шкуру, причем голова зверя выполняла роль капюшона.

Под складками массивного одеяния было сложно понять, насколько могуч шаман, однако ростом он вряд ли уступил бы Родину, невзирая на свой немалый возраст. А широкие плечи позволяли предположить, что в молодости он занимался не одними нашептываниями и песнопениями. «К айнам привела нас Ася. Однако ж странно встретить такое гостеприимство – все, что я о них слышал, говорит, что чужаков они ненавидят!» – продолжал внутренний монолог Родин.

Помещение, в котором проводился обряд, было весьма необычным. Травянистые стены и потолок не производили впечатления аналога сеновала с торчащими в разные стороны стебельками. Напротив, были аккуратно переплетены без малейших зазоров – как корзины высочайшего качества. В изголовье и по бокам курились ароматические палочки – именно их запах и привел в чувство Георгия. Как он ни принюхивался, а распознать аромат дыма не получалось. В ногах, на самом входе в хижину, горел небольшой костер – он бросал красные отсветы на стены, и приятные волны тепла укутывали голые ступни. «Хм, а изнутри хибарка-то ощутимо просторнее, чем кажется снаружи!» – отметил про себя Родин.

Шаман продолжал петь, и постепенно легкость наполняла изнутри Георгия – словно водород купол аэростата. Сознание постепенно погружалось в полудрему. Одной частью Родин оставался в хижине, а другая постепенно взлетала над темными деревьями, верхние ветки которых омывал лунный свет. И узкая долина, зажатая между двумя горными грядами, разворачивалась перед его взором. Вот – на севере озерцо, из которого вытекает речка. А вот – волнистые ряды сопок, надежно скрывающие деревню айнов от постороннего взгляда.

Поднимаясь выше, Георгий видел свинцовое море, беспокойно плещущееся по обе стороны берега. Разглядел ночные огни Александровска, мелькнувшие на весьма приличном, как оказалось, расстоянии. Вскоре завзятый скептик-доктор то ли в бреду, то ли в волшебном видении обозревал весь остров, подобный диковинной рыбе. Родин испытал совершенно детский восторг от развернувшейся перед ним величественной картины и… провалился в густую черноту – без видений, ощущений и мыслей.

Наутро Георгий очнулся все в той же хижине. В дверной проем он видел, как туман низко стелется по земле. Никого не было поблизости, а вокруг царила блаженная тишина. Родин потянулся и попробовал сесть. Ему это удалось неожиданно легко. «Вылечил-таки шаман – вот так чудо!» – мелькнула счастливая мысль. Он поднялся на ноги, но его повело в сторону, и вчерашний больной чуть было не протаранил головой плетеную стену. «Ого, надо бы потише радоваться успехам. Стыдно забывать на радостях об основах медицины – тоже мне, врач!» – с упреком самому себе пробормотал Родин и по стеночке двинулся к выходу.

Деревня давно уже проснулась, и жизнь кипела ключом. Женщины занимались приготовлением пищи и обработкой поздних даров природы – лущили кедровые шишки, резали морскую капусту. Рыбаки возвращались с рассветного лова – несли связки красноперки, чебака и озерного гольца. Родин повел носом – ага, вот куда добытчики двигались. На краю деревни стояла хитро сооруженная из кедровых плашек коптильня. Седобородый старик как раз вынимал из нее готовую партию копченого гольца. Умопомрачительный запах пронизал голодного чужака до самых печенок. Георгий судорожно сглотнул слюну и потихоньку двинулся к старику, примечая по сторонам, что же еще происходит. Вот на небольшой полянке сидят детки и что-то нараспев повторяют за пожилым усачом. «Э-э-э, братцы, да у вас же здесь самая настоящая школа. Ай да дикари! – присвистнул изумленный Родин. – Ткнуть бы носом петербургских высокомерных господ в достижения сей лесной цивилизации!» А вот средних лет мужчина, замысловато переплетя ноги, сидит и лепит из глины удивительно тонкую посуду. Георгий хотел было повнимательнее рассмотреть порхание ловких пальцев, как вдруг обратил внимание на группу пожилых женщин, плетущих из очень длинного тростника какие-то предметы. «Ха, да это ж будет стена очередной хижины!» – сообразил он и решил приглядеться – как это айнам удается добиваться столь высокой плотности плетения. Так, переходя от одних умельцев к другим, Родин добрался до коптильни.

Старик укладывал на деревянную решетку ладные, одна к одной, рыбины. Увидев подходящего чужака, уставился на него с немым вопросом в глазах. Родин только начал пантомиму, указывая пальцем на рот и на еду, как старик обо всем догадался и громко, заразительно расхохотался – без тени насмешки над голодным.

Георгию тоже словно смешинка в рот попала. Пока он утирал слезы и успокаивал взрывы смеха, старик уже достал из большой корзины двух самых упитанных гольцов, принес свежую лепешку, щедро сдобренную кедровыми орешками, и кувшинчик с горячим травяным отваром, ароматом удивительно напоминавшим хороший китайский чай. Он похлопал Родина по плечу – мол, налетай уже скорее. А того дважды упрашивать не пришлось. То ли после выздоровления, то ли от свежего воздуха, но незамысловатая еда лесовиков показалась Георгию вкуснее всех замысловатых яств, которые ему доводилось доселе пробовать. А может, и впрямь свежие дары северной природы были достойны царского стола. Чуть ум не отъел и язык не проглотил!

Родин благодарно поклонился своему кормильцу, а тот лишь улыбнулся мимолетом – улов рыбаки принесли богатый, разбирать его одному человеку было непростым занятием. Георгий побрел дальше. Чуткое ухо его уловило звон металла по металлу. Он направился на звуки и оказался на пороге приземистого строения, из трубы которого валил жирный черный дым. Помедлив немного – приличия не позволяли ему запросто вломиться в незнакомый дом, – он, однако, все же решился войти внутрь. «Кузница!» – сразу же озарило доктора понимание. Закопченное помещение, освещенное красными отблесками из ревущей печи, объемистые меха, наковальни, молоты – тут бы и ребенок догадался. Двоих чумазых кузнецов в полумраке разглядеть было непросто – их выдало шипение раскаленной полосы железа, которую они погрузили в ключевую воду. Основное внимание Родина привлекли тонкие изящные мечи с длинными рукоятями, висящие на стенах. «Позвольте, это ж японские самурайские мечи! – потрясенно пробормотал он. – Каждый такой стоит немыслимых денег и куется долгие годы самыми лучшими мастерами».

– Во второй части своего утверждения ты прав, – раздался густой бас у него из-за спины. – А мечи такие испокон веков куют наши, айнские, кузнецы. Японцы силой и хитростью выведали наши секреты. Выдают теперь за свое.

Родин с первого же взгляда узнал говорившего – это был тот самый рослый мужчина, который встретил их на краю деревни. Как оказалось, он прекрасно говорил по-русски.

– Я от всего сердца благодарю вас, лекаря и всех жителей деревни за ту помощь, что вы оказали незнакомцам, попавшим в беду! – с искренней теплотой в голосе сказал Георгий и низко поклонился.

– В тайге никогда не оставят без помощи, – прогудел в ответ здоровяк. – Мы, айны, помним о долге человека по отношению к своим собратьям. Пойдем со мной. Ибо мне нужно завершить начатое, а у тебя наверняка есть вопросы.

Мужчина вышел на улицу и с достоинством пошел на задний двор самого большого строения в деревне. Родин последовал за ним – как он ни старался нагнать загадочного айна, тот с каждым размашистым шагом отдалялся все более. Когда Георгий доковылял до места назначения, рослый воин уже упражнялся с мечом на утоптанной земляной площадке. Доктор невольно залюбовался стремительными атаками – как большой хищный зверь обрушивался мечник на невидимого соперника. Только со свистом рассекала наточенная сталь воздух, шуршали широкие рукава халата и с резким хыканьем выдыхал айн. Чтобы нарушить тишину, Георгию пришлось предпринять усилие над собой:

– Странное дело, в Европе все полагают, что эта техника боя придумана японскими самураями.

– Нет! – резко ответил воин, ни на секунду не останавливая тренировку. – Позаимствована ими. Украдена!

– Стало быть, история взаимоотношений японцев и айнов не так благостна, как ее преподносят официальные летописцы микадо?

– Ну разумеется! – айн жутко оскалился. – Они столетиями нападали на наши деревни на Хонсю, а затем и Хоккайдо. Мы храбро сражались, но нас было гораздо меньше. Мы отступали на север. Те, кто оставался на землях предков, вскоре забывали родной язык и обычаи. Сегуны веками утверждали – в Японии живут только японцы. Вы, айны, либо станете японцами, либо умрете. И здесь, на Камуй-Кара-Путо-Я-Мосир, что на нашем языке означает «земля устья бога», нам не дали бы покоя. На наше счастье, вы, русские, сюда пришли первыми. Однако это не означает, что мир навеки воцарился на нашей земле. Мы получили лишь передышку, и она уже подходит к концу…

– Что ты имеешь в виду? – взволнованный Родин и сам не заметил, как перешел на «ты».

– У белого орла две головы, да глаза, похоже, стали подслеповаты, – в густые усы усмехнулся здоровяк и двумя широкими дугами обозначил ложную атаку, которую завершил молниеносным выпадом. – Скорая война неизбежна. Японские разведчики были здесь, в самом сердце острова. Я покажу тебе позже их вещи, чтобы ты убедился.

– Айны будут драться на стороне нашего царя?

– Айны предпочли бы остаться в стороне, – с неожиданной тихой грустью ответил воин. – Ведь японцы погонят в головных отрядах наших братьев. Тех, которые еще совсем недавно были айнами.

Он остановился, обтер безупречно чистое лезвие меча краем рукава халата и бережно вложил клинок в резные деревянные ножны.

– Меня зовут Синукар Карадаруй. Я военный глава этой общины. Мы здесь все одна большая семья. Старики правят мирными делами, а мое дело – вот! – и вождь поднял над головой меч. – Я знаю, что ты переживаешь о своей храброй женщине и мальчишке, который вас сюда привел. С ними все в порядке, не беспокойся…

В этой части острова небо было безоблачным гораздо чаще, нежели в прибрежных областях. Однако и колебания дневной и ночной температур тоже были значительнее. Но в потаенной долине айнов тепло задерживалось. Родин объяснить этого не мог.

Синукар цветисто рассказывал, что злым богам горных недр, южных штормов и северной стужи преграждает путь великий Санруверопо – «тот, кто оставляет большие следы», предок всех айнов.

А мальчишка-японец говорил, что в этом месте так было всегда – еще до прихода людей. Мол, ему об этом поведали изящные японские журавли, мудрые черные вороны с доброго гуся размером и лисы, которые когда-то могли превращаться в прекрасных женщин. То есть как говорил… Голос этого удивительного отрока звучал в голове Георгия, но при этом сам Кинтаро (так он назвался опять же в голове у доктора) не размыкал губ. Чего греха таить, в первый момент Родин подумал было, что все – здравствуй, желтый дом! Не выдержала психика столкновения с реалиями сего самого странного клочка российской земли. Впрочем, Оболонская быстро его успокоила:

– Не пугайся, хороший мой! Не все, чего нет в премудрых энциклопедиях, обман и шарлатанство. И не стоит усматривать признаки сумасшествия или козней врага рода человеческого там, где их нет!»

В этой наголо бритой женщине, голова которой уже обросла нежным пушком, сложно было угадать то нервное и отчаявшееся существо, которое влачило полную лишений каторжную жизнь. В деревне айнов Ася расцвела, налилась румянцем, ее угловатость исчезла без следа, а лицо сияло умиротворением и какой-то особой смесью мудрости дальневосточного мыслителя и обычной русской бабы. Несмотря на то, что айны выдавали, как правило, беглых каторжан и ссыльных властям, она на сей счет не переживала ни секундочки. Еще по пути к деревне Кинтаро предсказал ей – слишком мы нужны этим лесовикам, чтобы они от нас отказались. Оболонская своему маленькому проводнику к тому моменту уже верила безоговорочно. Слыханное ли дело – оторваться от погони и не сгинуть в суровой сахалинской тайге! Да такое не каждому взрослому охотнику по силам и умениям, что уж говорить о мальце-чужаке. А он ей так просто кинул мысль – мол, меня жители леса ведут, звери да птицы. С такими помощниками никто не заблудится! Все это Ася пересказывала своему ненаглядному Георгию, от которого она теперь не отходила ни днем, ни ночью. И вскоре ее убежденность в избранности, особой судьбе Кинтаро передалась и доктору.

Умения мальчика у айнов не вызывали сомнения и отрицания, как у европейцев. Со слов Синукара, такие ребятишки рождались раз в два-три поколения. Верховный бог Аиойна посылал на землю своим детям-айнам подобных умельцев, дабы те не теряли связи со всем живым, что населяет землю, небо и море. Впрочем, с того момента, как японцы начали прижимать айнов на Хоккайдо и на Курилах, Кинтаро являлись все реже и реже. К примеру, никто из живущих в этой долине, даже ветхие старцы, ни разу не встречали человека, умеющего понимать язык зверей, птиц и рыб. А потому шаман без устали проводил один за другим обряды, готовясь к священному празднику – самому главному у айнов. И Кинтаро в этом празднике отводилась особая роль…

Родин мог уже вполне сносно передвигаться и даже успел разок составить компанию рыбакам в походе на гольца, когда настал в деревне Медвежий праздник. С раннего утра обычно тихая и молчаливая деревня наполнилась криками, шумом и гамом. На улицах охотники и ремесленники плясали воинственные танцы, тон которым задавал Синукар, обрядившийся в невероятно пышные и красочные одежды. Трижды мужчины разделялись на две группы и инсценировали битву. Стремительные броски и выпады смертоносными клинками и копьями, гортанные выкрики, вой победителей и стоны «раненых» – со стороны все это выглядело весьма убедительно. Воины обильно пили вино ярко-красного цвета, в лучах солнца неотличимое от артериальной крови. Предложили чашу и Родину. Запах был очень резким и скорее неприятным, чем притягательным. Однако Георгий, переборов сомнения, угощение не отверг. Храбрость была вознаграждена вкусом – тонким, дразнящим, с приятным балансом кислого и сладкого.

– Что это за напиток? – вполголоса он поинтересовался у Оболонской.

– Перебродившая ягода-клоповка, или же красника, – ответила та, ослепляя его счастливой улыбкой. – Растет на сопках в самых медвежьих местах. А это, по верованиям айнов, наделяет ее особой силой. Впрочем, от цинги и любых простуд защищает надежно – и это уже медицинский факт!

– Да и на вкус недурственно, – пробормотал Родин. – Вот только запах… Впрочем, понятно теперь, почему ее называют клоповкой!

С площади раздалось призывное пение шамана. Воины немедленно прекратили разыгрывать сценку безжалостного истребления самурайского отряда и потянулись на звуки. За мужчинами устремились женщины, дети, старики – все население деревни до единого человека.

– А где наш мальчик? – спохватился вдруг Георгий. – Опять ушел в лес разговаривать с лисами? Надо бы позвать его – праздник же пропустит!

– Не пропустит, – прошептала помрачневшая вдруг Ася. – Я пыталась отговорить шамана – мол, не по возрасту ему еще… А он только смеется – мол, женщина-чужестранка, так ты и не поняла, что по силам истинному Кинтаро!

Родин посмотрел в ее бездонные глаза, в которых сейчас словно раскручивался вихрь тайфуна. Не говоря ни слова, он взял ее под руку и повел на площадь.

А там уже было людно. В самом центре вокруг огромной ивовой клетки кружился в танце шаман. Он пел бесконечную протяжную песню, а жители деревни периодически подтягивали ее нестройными, но крепкими голосами. Внутри клетки сидел медведь и маленькими глазками недобро зыркал на пляшущего певуна. В какой-то момент зверь решил могучей лапой испытать прочность плетеных стенок. Клетка закачалась, но устояла. Медведь взревел, а айны одобрительно закивали и засмеялись.

– Это отвратительно! – воскликнула, поджав губы, Оболенская. – Они ведь собираются убить беззащитного зверя!

– Не убить, а освободить его дух, – спокойно пророкотал Синукар, стоявший, как оказалось, неподалеку. – Мы глубоко чтим медведя. Он воплощение нашего доброго бога Нупорикуро – хозяина гор. Этот медведь рос рядом с нами, он знает про все надежды и беды нашего племени. Он расскажет об этом Нупорикуро, когда вернется к нему. А поможет ему Кинтаро! – вождь указал могучей рукой на мальчика, который подошел к краю площадки.

В руках Кинтаро держал большой посох, богато украшенный резьбой, весь потемневший от времени. Лицо его было совершенно спокойно – как будто он собирался не в бой вступить с хозяином тайги, а испить кружку воды.

– Погоди, а не эта ли палка была у Казанцева? – озадаченно поднял брови Родин. – Я же ему ее отдал.

– Да… – еле слышно прошептала Оболонская, густо залившаяся краской. – Я… выкупила посох у него…

– Выкупила? Как? – удивился Георгий.

– Как… Он хоть и юродивый, а бабу-то и ему хочется… – отвернувшись, ответила его спутница.

– Но зачем же ты так с собой, Асенька? – выдавил из себя потрясенный Родин.

– Он попросил. – Оболонская обернулась и посмотрела ему прямо в глаза. – Понимаешь, Кинтаро очень просил этот посох. И я бы никогда не смогла отказать ему!

Глава 28

Между тем шаман подошел к клетке и опасливо открыл дверцу. Медведь высунул длинный нос в освободившийся проем и принюхался. Айны попятились назад, в первых рядах встали крепкие воины с копьями на изготовку.

Высокий раскосый бородач, которому выпала честь убить Хозяина, бесстрашно мелкими шажками приближался к опасному зверю. Медведь повел черными ноздрями еще раз, неожиданно зычно взревел и одним рывком выпрыгнул на площадку. Под темной блестящей шкурой переливались могучие мышцы.

Зверь развернул широкие плечи и вдохнул холодный воздух полной грудью. Этот хищник почти вдвое превосходил размером мишек со Среднерусской возвышенности – только его белые арктические собратья да гризли с Аляски могли бы соперничать с сахалинским красавцем. Айнский крепыш против него смотрелся как мышонок рядом с волкодавом. Однако ни малейших признаков робости в его фигуре не было видно. Воин продолжал сближаться со зверем.

Айны низкими голосами начали повторять одно короткое слово. «Убей!» – догадался Родин. И тут же чуть не выкрикнул: «Не делай этого! Отступи!» Но промолчал – он понимал, что уже поздно и каждое неловкое слово может стоить воину жизни. Затаив дыхание, Георгий ждал развязки.

Вдруг медведь принюхался и повел по сторонам своей огромной головой, жутко оскалясь. Родин глянул в сторону и ахнул: мальчик шагнул вперед из толпы и, подняв руку с посохом, как будто что-то говорил Властелину Тайги – даже губы шевелились, хоть с них не срывалось ни звука. Напряжение, возникшее на площадке, ощущалось буквально кожей. Племя продолжало скандировать призыв убить жертвенного зверя, хотя у Родина начало возникать подозрение, что ритуал идет не по привычному сценарию.

Мальчик пристукнул посохом оземь, и медведь, склонив голову, бросился на него, как разъяренный бык на тореадора. Оболонская завизжала, лицо мальчика обезобразилось от ужаса, из глаз брызнули слезы, посох выпал из рук.

Словно две молнии, метнулись две фигуры – это Родин прыгнул, как отчаянный футбольный голкипер, и закрыл собой Кинтаро, и айнский воин прыгнул кошкой и вонзил копье медведю в загривок. Огромный зверь по инерции пробежал несколько саженей и рухнул прямо перед доктором, сжимающим в объятиях рыдающего мальчика.

Племя потрясенно замолкло.

Шаман прочистил горло и с воодушевлением начал вещать что-то, вызывающее живой отклик у его соплеменников. Один за другим воины, женщины, дети и старики попадали на колени. А Синукар еле успевал переводить:

– Этот посох – священный! Он принадлежал богу Икоропорогуру – тому, кто владеет большим богатством. Тяжелые испытания предстоят нашему народу. Исконный враг хочет поработить нас так же, как уже покорил наших южных родичей. Кинтаро чужого племени, но в нем течет кровь айнов! Теперь ты способен на великие дела, сын бога и богини! Много людей старались ради тебя – постарайся же и ты ради них. И ты поведешь наш народ, то, что от него осталось, к спасению – мы верим в тебя!

Он подошел к мальчику, обнял его и со слезами на глазах что-то шептал, указывая на орнамент, вырезанный на посохе.

Родин перевел взгляд на Оболонскую и произнес:

– Теперь я понимаю тебя. Наверное, без твоей жертвы мальчишка никогда бы не стал Кинтаро – героем и спасителем народа!

Глава 29

Японский мальчик неизменно следовал за Георгием все последние дни, после того как Родин окончательно пришел в сознание. В последнее время между всей троицей пришельцев в селении айнов наладилась какая-то незримая связь. В долгие вечера унылой непогоды, пока сердитый ветер швырял на крышу хижины комья мокрого снега, Ася штопала одежду и готовила ужин маленькой семье, а выздоравливающий русский врач проводил время с одиноким японским ребенком.

Мальчик, росший в отдалении от отца, души не чаял в надежном и добром мужчине, который стал ему компаньоном для детских забав, учителем и другом в одном лице. Георгий организовал даже нечто вроде школьного класса и на полированной сосновой доске рисовал для своего воспитанника углем целые сказки. Доктор, лишенный в детстве полноценной семьи и материнской ласки, находил необычное удовольствие в этой хрупкой семейной идиллии, где у него на краю света как будто была преданная жена – любовь его юности и ласковый сын с внимательными и умными глазами. Благодарность к Оболонской, ее самопожертвованию, ее чуткой бескорыстной любви поставила точку в душевных метаниях. Здесь, в столь далеком от дома суровом краю, можно было не думать ни о чем и упиваться моментами этого странного счастья.

Постепенно прогулки становились все дольше, Георгий восстанавливал силы день ото дня и вскоре на его поросшем щетиной лице заиграл прежний здоровый румянец. Теперь он осмеливался даже в одиночку выходить на охоту в ближайший к побережью лес, облачившись по морозной погоде в тюленью парку и теплые айнские унты собачьего меха. К вечеру он неизменно возвращался домой и, пригибаясь под низкой притолокой, гордо протягивал Асеньке сегодняшнюю добычу на ужин – от случая зайца, нутрию или куницу.

В один из вечеров, когда маленькое семейство грелось у очага, мальчик неожиданно пришел в беспокойство, последние дни он вообще вел себя тревожно, стремясь к уединению или же подолгу просиживая в хижине шамана. Последний принимал японского ребенка с огромным почтением, как важного гостя, и в его присутствии, как правило, молчал, предаваясь своеобразной медитации, мальчик же глядел на него с интересом и вниманием. Когда Родин однажды присутствовал на такой встрече, его не покидало странное чувство – будто бы в голове что-то шептало далекое эхо.

Георгий на мгновение ощутил обрывки чьих-то воспоминаний, яркие вспыхивающие картинки, как в волшебном фонаре, странные разрозненные образы. Огромный медведь, вставший на задние лапы и рвущий воздух передними, раскрыв пасть в беззвучном реве. Причудливый посох, зажатый в детской руке, песок сыплющийся потоком откуда-то сверху. Родин тогда списал все это на последствия раны и нервное переутомление, но в этот вечер странное ощущение вернулось. Маленький японец не находил себе места и крутился волчком, прислушиваясь к завыванию ветра снаружи.

– Что случилось, маленький? Тебе не нравится здесь? Куда ты хочешь уйти? – недоумевала Оболонская.

Мальчик замер и уверенно показал в сторону сопок, за которыми прятался Александровск.

– В город? Нам нельзя туда, маленький, никак нельзя. Там тебя отберут у нас, а меня на каторгу обратно отправят.

Маленький пророк в ответ насупился и принялся ковырять горелой палочкой на доске. Родин заглянул ему через плечо. На доске был нарисован мужчина, держащий в руках нечто вроде топора. Весьма неплохой рисунок для неумелой детской руки.

– Кто это? Беглый каторжанин? Да и при чем тут мы?

Вместо ответа японский мальчик быстро и потрясающе аккуратно, по всем законам каллиграфии, вывел на доске два иероглифа. Один из них был хорошо знаком молодому врачу, он обозначал микадо, японского императора, второй иероглиф смутно напоминал что-то. Но что?

– Твой отец император? А это – твоя мать? Что значит этот иероглиф? – Оболонская с тревогой обратилась к своему приемышу.

В ответ тот лишь рассмеялся и, подняв горсть песка рядом с очагом и все еще улыбаясь, пустил его тоненькой струйкой между пальцев.

Родин все еще не мог поверить в происходящее, мальчик и вправду собрался сразиться с кем-то на глазах у всего города! Скорее всего, этим «кем-то» должен был стать тот самый беглый каторжник, который сожрал своих подельников… Неужели эта легенда про мальчика-победителя не пустой вздор? Неужели этот худенький узкоплечий черноволосый мальчик – ключ к истории его страны?

– Ты тот самый избранный? Ты можешь остановить войну?

Мальчик посерьезнел и уверенно кивнул.

– И ты, ты сделаешь это? Ты остановишь войну между нашими народами?

Тот снова кивнул и ответил не по годам взрослым спокойным взглядом. Ася и Георгий сидели в полнейшей растерянности, чуть не открыв рты. Япончик выдержал паузу и, поняв, что немая сцена не прекращается, нетерпеливо топнул ногой и вновь указал в направлении горной гряды.

– Но как вся эта толпа услышит пророчество? Оно окажется у них в головах, ты снова передашь мысли им в головы?

Мальчик улыбнулся.

– Но тебе не удалось приручить медведя, и посох тебе не помог! – повысил голос Родин. – Как же ты сможешь усмирить этого… того, кто там на тебя нападет?

Мальчик приподнял брови – мол, усмирю.

– А ты знаешь это пророчество, родной? – спросила Ася. – Может, скажешь нам, а мы его передадим сами? А ты тут спрячешься.

Кинтаро покачал головой, и на глаза его навернулись слезы.

Родин в задумчивости посмотрел на огонь и тихо обратился к своей спутнице:

– Это выглядит как ловушка. Те, кто желает смерти мальчика, наверняка в курсе пророчества и будут нас ждать в Александровске, чтобы убить его.

Оболонская обняла Родина сзади за его широкие плечи и, с тревогой заглянув в глаза, спросила:

– Но кто эти люди? И что нам теперь делать? Мы же не можем бесконечно прятаться в этой хижине.

Родин сурово нахмурился и сжал ее ладонь своей.

– Я не знаю, Ася. Пока не знаю. И, боюсь, единственный способ выяснить это наверняка – это отправиться в Александровск и встретиться с врагом лицом к лицу. Это опасно, но другого выхода я не вижу. В любом случае, это лучше, чем прятаться здесь.

Георгий обернулся к мальчику, попытавшись придать, насколько возможно, лицу спокойное и дружелюбное выражение, и с преувеличенной бодростью объявил:

– Ну что же, Асенька, видать, конец пришел нашим каникулам. Нужно возвращаться в Александровск. Завтра выйдем, как рассветет.

Глава 30

Иногда Родину казалось, что со времен сотворения мира по тайге, где они шли, не ступала нога человека. Нетронутая природа не пугала – правила под себя, и совсем скоро он начал понимать, что испытываемое им умиротворение – не просто однокоренное слово к слову «мир», который был создан до тебя и будет существовать много позже, а ты – лишь рядом…

Буду всегда я по-прежнему молод нетленной душою.

Пусть разрушается тело и страсти земные бушуют…

Дух молодой пролетит над пустыней бесплодных терзаний,

Все молодой, ясноокий, – и чуждый печальных страданий!

– Это чьи стихи?

– Александра Блока. Чистый гений, первые стихи написал, говорят, в пять лет. Вот увидите, у него большое будущее.

– Красиво. А я вот услышала песню, которую каторжанки пели, и не запомнила ничего, кроме одной строчки: «И по тайге дымкой раннею странником бредет печаль…» – казалось, она все в моей жизни объясняет. А сейчас я ее по-другому понимаю, и кажется мне, что жизнь настоящая только начинается.

Так они и шли, неспешно общаясь на самые разные темы.

Впереди легко, вприпрыжку шел мальчонка, не задумываясь, выбирая самый верный путь среди любых тропинок, и, даже когда и не было никакой дороги, он будто ощущал направление не хуже какого-нибудь штормгласса, только изредка оглядывался со слабой улыбкой на следовавшую за ним пару – Георгия и Асю.

За время похода они сильно изменились – научились слушать и понимать друг друга, иногда даже без слов, и еще больше привязались друг к другу. Некая проявившаяся восторженность отношений, вызванная, возможно, приукрашенными сознанием воспоминаниями, прошла, но осталось зрелое понимание нужды друг в друге.

Родин недавно процитировал Асе Федора Михайловича, который говорил, что душа исцеляется рядом с детьми. И они со смехом пришли вместе к одному выводу – «их мальчик», как они его иногда называли, двойное, а то и десятерное душевное лекарство. Все больше и больше в нем было человеческого, простого, словно иногда он позволял расслабиться, «расстегнуться» и проявить качества себя настоящего. Это тоже не могло не радовать Асю и Георгия.

Родин не считал себя спортивным, но, оказалось, родители и природа вложили в него достаточно выносливости. Последствий травмы он уже не ощущал, а чувствовал себя более закаленным жизнью, готовым посмотреть в глаза любой опасности, не убояться брошенного вызова. Пользуясь тем, что мерная ходьба не требовала каких-либо умственных усилий, он не спеша обдумывал все произошедшее в последнее время, пытаясь найти логическое объяснение каждому случаю. Пока не получалось, где-то в тайном уголке мозга ровная ткань логики сборила и рвалась, напарываясь на острые и неправильные углы нестыковок, но впадать в отчаяние Родин не собирался – с каждым разом он чувствовал, что все ближе к тому, чтобы понять и объяснить себе все происходящее.

«Ты же не сможешь никого победить, – думал Родин, – твой посох не работает». Но мальчик снова услышал его, упрямо покачал головой. И указал вперед.

Часть вторая

Глава 1

Деревянная рама для переноски грузов натерла Гакуро спину, но это его не сильно беспокоило. Молодой крестьянин был даже рад этой боли, так как она напоминала, что он сейчас тащит тяжелую охапку дров. В ближайшее время им с Минори не придется топить дом сухими листьями, собранными осенью. Листья сильно дымили, а тепла от них было негусто, разве только чтобы совсем не замерзнуть. Гакуро мерил широкими шагами подмороженную землю и представлял, как отдернет ширму их с Минори небольшого, но чистого дома, войдет и громко поздоровается. Жена отложит пеньковую пряжу и встанет из-за ткацкого станка, приветствуя главу семьи. Спина ее согнется в почтительном поклоне, а потом она посмотрит ему в глаза с немым вопросом. Он повернется к ней боком, чтобы она увидела, сколько дров удалось собрать ее Гакуро, дождется жениного радостного возгласа и только потом обнимет и поцелует. А вечером на толстой циновке у очага они будут любить друг друга особенно страстно. И если боги решат, то именно сегодня в их доме зародится новая жизнь.

Мысли Гакуро прервал пронзительный женский крик. Сердце сжалось – ему почудилось, что это кричала его жена. Но потом он сообразил, что до деревни еще далеко, а крик доносился, судя по всему, со стороны храма Богини Осаждающегося Песка, стоявшего у священного озера. Гакуро посещал этот храм только по праздникам, предпочитая поклоняться родовым ками, которые с большей охотой помогают в тяжелой крестьянской жизни. Прошлой зимой храм Богини Осаждающегося Песка посещал с инспекцией сам микадо! Гакуро очень хотел на него посмотреть, но императорский конный отряд промчался по их деревне вихрем, и понять, кто из них микадо, было невозможно. Позже старейшина сообщил, что у императора было больше всех орденов, и Гакуро вроде бы вспомнил усатого человека на вороном жеребце.

Женский крик повторился, и крестьянин ускорил шаг по направлению к своей деревне. Дела каннуси и мико – настоятеля храма и его помощниц – не должны касаться Гакуро. Все священнослужители там находятся под покровительством Богини Осаждающегося Песка, и он, обычный земледелец, ничем им помочь не сможет. Да и вряд ли там требуется его помощь. Женщина закричала вновь, однако уже не так надрывно, а скорее облегченно. И затем морозный воздух разорвал крик младенца.

* * *

Мальчик отзывался на имя Кинтаро, но в то же время понимал, что его должны звать как-то иначе. Может, он получит настоящее имя позже, когда совершит хотя бы что-нибудь из множества предначертанных ему славных дел. Победит великана или спасет прекрасную девушку от банды разбойников. Он уже смирился с тем, что у него особый путь избранника, рождающегося раз в тысячу лет, но ему не очень нравились постоянные увещевания белобородого каннуси о своей великой судьбе, предопределенной богами. Мальчик больше любил сказки, которые изредка пела ему молодая мико. Например, «Платье из птичьих перьев» – про рыбака Хаируко и прекрасную деву из лунного дворца. Но старая мико, вторая помощница каннуси, ворчала на эти девичьи песни и до отвала потчевала мальчика древними легендами о великих героях, на которых он должен равняться.

О своем отце Кинтаро знал только то, что тот – самый главный человек в их стране. Стране истинных богов, перед которой должен склоняться весь мир. И если не добровольно, то под действием силы. Хотя Кинтаро никогда не видел своего отца, он его побаивался и не хотел, чтоб тот вдруг приехал его навестить. Уж лучше пусть с ним будет каннуси со своими нудными, хотя и почтительными внушениями. Белобородый, конечно, был серьезным и строгим, но однажды мальчик подсмотрел, как тот принимает ванну. Увидел его тощие руки и ноги с редкими волосками, живот, похожий на котелок, обвисшую грудь. Закрыв обеими ладошками рот, Кинтаро добежал до своей комнаты и там рассмеялся во весь голос. С тех пор, когда каннуси чрезмерно усердствовал в наставничестве и поучениях, мальчик вспоминал ту картину и улыбался, вызывая у старика недоумение.

Если отец казался мальчику чем-то далеким, но в то же время реальным, то богиня-мать – наоборот. Она вроде как присутствовала здесь, в храме, но увидеть ее или потрогать было невозможно. Святилище обходилось без изображения или символа богини. Сам храм, местность и священное озеро с песчаными берегами олицетворяли ее. Сначала мальчик пытался мысленно разговаривать с ней (говорить, как все, ртом, у него не получалось – общался либо в голове, либо иероглифами), обращаясь к пустоте, но ответа не получал и вскоре прекратил это бесполезное занятие.

Молодая мико была ему намного ближе и понятнее, чем богиня, которая даже не может поговорить с сыном. Кинтаро однажды написал своим посохом вопрос белобородому: может, молодая мико и есть его настоящая мать? Каннуси вдруг сильно рассердился и запретил мальчику целый день покидать свою комнатку. А вечером пришел к нему в парадной каригину, церемонно извинился перед ним и отвел в святилище. Там торжественно указал своей бамбуковой палкой на песок, рассыпанный на полу витиеватым узором, и сообщил, что это с ним разговаривает его божественная мать. Мальчик сглотнул и уставился на песок.

– Что ты здесь видишь, избранник Кинтаро? – спросил каннуси.

Узор не напоминал ему ни одного известного иероглифа. Он был похож скорее на причудливую рябь озера, у которого он любил сидеть, швыряя в него камешки. С трудом сдерживая трепет от торжественности момента первого разговора с матерью, Кинтаро лихорадочно пытался понять смысл этого рисунка. Он уже был на грани отчаяния, когда то ли над ухом, то ли прямо у него в голове раздался вкрадчивый шепот, а к затылку прикоснулось нежное тепло. Мальчик вдруг словно чужим зрением посмотрел на рассыпанный песок. Зрением человека, который был намного старше и мудрее его самого. Песочные узоры приобрели понятные очертания иероглифов, и Кинтаро понял:

– Ты должен выполнить свое предназначение.

Он показал рукой себе на сердце, потом своим посохом снова на песок и низко поклонился.

Белобородый упал перед мальчиком на колени и опустил голову к его сандалиям.

С тех пор он больше не видел молодую мико, а богиня-мать стала часто разговаривать с сыном, словно пыталась наверстать упущенное. Правда, то, что она писала песком в святилище храма, удивительным образом повторяло основные аксиомы каннуси – про избранность и тому подобное. Кинтаро, на радость каннуси, с готовностью читал послания, постепенно научившись самостоятельно замечать иероглифы в хаосе песочных россыпей. Или, может, хаос был уже не таким беспорядочным.

Каннуси, вероятно, сильно удивился, если бы узнал, что его избранный разговаривает с матерью не только в святилище, читая песочные рисунки, но и у озера, разглядывая облака или наблюдая за волнами. В одиночестве, без довлеющего бремени избранности, мальчику было интереснее разгадывать послания богини. Здесь она была с ним по-матерински ласкова и иногда просила прощения, что не может показаться сыну.

Если бы сейчас семилетнего Кинтаро спросили, с чего началась его жизнь, то он вспомнил бы, как четыре года назад его впервые привели в комнату для занятий. Мальчик замешкался на пороге, не торопясь входить в незнакомое помещение, и получил толчок в спину от стоявшего сзади каннуси. Ноги Кинтаро заплелись, он упал и больно ударился. Собрался было разреветься, но услышал тихий смех белобородого и передумал. Его усадили за низенький столик, положили перед ним лист бумаги и карандаш. Все еще обиженный, он смял бумагу и кинул ее на пол. Каннуси молча положил перед ним новый лист. А когда мальчик захотел смять и его, бамбуковая палка белобородого обожгла его спину.

Каннуси терпеливо занимался с ним по нескольку часов в день. Если у того что-то не получалось, он говорил:

– Пробуй еще раз. И потом снова, пока не сделаешь. Избранный не останавливается на пути к цели. А цель его – совершенство. Всегда. Везде. И во всем.

Бамбуковая палка все реже и реже шла в ход. Мальчик оказался способным и любопытным. К четырем годам он научился читать и писать, освоил арифметику. К пяти изучил историю Японии и поэзию великих воинов, которые считали, что боевые искусства – это правая рука, а поэзия – левая. Белобородый, давший однажды своему ученику задание самому сочинить хокку, был несколько озадачен, когда прочел творение Кинтаро:

Осень едва замечает,

Как зима листья крадет.

Что же крадут у меня?

А потом Кинтаро познакомился с сэнсэем Изаму. Однажды белобородый позвал мальчика к себе в комнату и представил ему этого ронина с неподвижным лицом.

– Отныне тебя также будет обучать и он, – сказал каннуси, слегка нервничая. И, отвечая на молчаливый вопрос Кинтаро, добавил: – Тому, чему не смогу обучить тебя я.

Кинтаро поклонился, гадая, что за науку будет преподавать ему новый учитель.

Утром Изаму появился в его комнатке, схватил еще не проснувшегося мальчика, отнес к озеру и бросил в холодную воду. Кинтаро и сам потом не смог бы объяснить, как ему удалось выплыть. Видимо, еще сонный мозг не успел дать команду запаниковать, а умное и находчивое тело все сделало само. К следующему разу, как ему казалось, он был готов. Изаму дотащил его до берега и, перед тем как кинуть, быстро и крепко связал мальчику ноги веревкой. Еще не коснувшись поверхности озера, Кинтаро понял, что непременно утонет. Но вода вытолкнула его, и он увидел на берегу Изаму, безразлично смотревшего на него. Кинтаро охватила первая в жизни ярость. Он изо всех сил заработал руками, но связанные ноги тянули ко дну. Дернув ногами раз, другой, мальчик сообразил, как ими правильно двигать, чтобы они помогали, и вскоре выполз на берег. Когда он смог оторвать голову от песка, Изаму на берегу уже не было. В тот же день Кинтаро сам пришел к озеру, разделся и, фыркая от холода, зашел в воду. Она показалась ему совершенно другой, не такой, как утром. Он нее веяло дружелюбием и спокойствием. Мальчик оттолкнулся от дна и поплыл, сначала нервно, а потом все увереннее и увереннее работая руками и ногами.

Изаму пришел поздно вечером, сказал, что они с Кинтаро отправляются на прогулку, и велел собираться. Позади ронина переминался с ноги на ногу белобородый и как-то напряженно смотрел на мальчика. Кинтаро догадался, что больше его не будут швырять в озеро, спокойно оделся и вышел с Изаму на улицу. Дул слабый ветер, луна пряталась за густыми облаками. Ронин и мальчик вышли за территорию монастыря и направились куда-то вдоль речки, впадающей в озеро. Стемнело, но Изаму шел уверенно, словно при свете дня. Его ноги, обутые в соломенные сандалии на кожаной подошве, бесшумно ступали по земле. Кинтаро несколько раз споткнулся о кочки, а потом стал стараться идти след в след Изаму. Когда тот резко остановился, мальчик налетел на него.

– Пришли. Здесь, – сказал сэнсэй не оборачиваясь.

Кинтаро огляделся. Раньше он никогда не бывал на кладбище. Лишь пару раз помогал старой мико ухаживать за несколькими могилками бывших священнослужителей на дальнем дворе монастыря. Там, куда они пришли, показавшаяся из-за туч луна освещала добрую сотню могил – небольших ям, обложенных белыми плоскими камнями. Посреди каждой ямы торчала доска чуть выше самого Кинтаро. На досках были написаны имена. Он стал их читать про себя, но услышал голос Изаму:

– Это твой пост. До восхода солнца. Сбежишь – пожалеешь. Все.

Кинтаро повернулся на голос сэнсэя, чтобы спросить, зачем тот на самом деле привел его в это странное место. Однако Изаму исчез, словно его здесь и не было. И мальчик вдруг подумал, что это не Изаму, а призрак привел его на кладбище, а потом растворился в воздухе.

– Мама! Мама! – мысленно позвал мальчик, не понимая, к кому он обращается – к богине или молодой мико.

В ответ раздался приглушенный хохот то ли птицы, то ли зверя. А может, это смеялся тот призрак, который привел его сюда. Частокол надгробий подрагивал в желтом лунном свете. Кинтаро стала колотить дрожь, удары сердца отзывались во всем теле. Он обхватил себя руками. Присел на корточки, не в силах больше стоять на трясущихся ногах, и опустил голову. Теперь перед глазами находился только маленький кусочек земли, и можно было представить, что он сидит во дворе монастыря. Сейчас старая мико позовет его ужинать…

Но какая-то сила заставила его поднять голову и снова посмотреть на надгробия. Они изменились. Стали шире и объемнее. И, казалось, иероглифы на них ожили и стали шевелиться. Будто мертвецы решили поговорить с ним. Кинтаро учащенно замотал головой, словно пытаясь ответить, что он не хочет ни с кем разговаривать, а хочет очутиться у себя в комнатке, пусть его хоть каждый день бросают в озеро.

Он вспомнил рассказанную старой мико легенду о Кинтаро. Настоящем, взрослом – бесстрашном непобедимом воине. Тому пришлось сражаться с тысячью мертвецов, которые вылезли из своих могил по велению злого колдуна. Кинтаро истратил все стрелы, затупил об их кости оба своих меча и принялся разрывать мертвые тела руками. А когда, истребив всю заколдованную армию, добрался до самого колдуна, то пробил его грудь ударом кулака и вырвал черное, как земля, сердце.

Мальчик беззвучно заплакал, понимая, как жестоко было называть его, беспомощного, этим именем. Что он может сделать? У него нет ни силы, ни доспехов, ни храбрости настоящего Кинтаро. Убежать домой? Даже если он бросит пост и найдет дорогу назад, Изаму сделает с ним такое… Ну и пусть делает все, что хочет! Лучше он, чем мертвецы. Мальчик вскочил на ноги с твердым намерением бежать в монастырь. Он набрал полную грудь воздуха и внезапно у него в голове закрутились слова, строчки и мысли. Они полностью заняли его разум и стали важнее всего на свете. Кинтаро забыл, что находится ночью на кладбище, один и далеко от дома. Он стал шевелить губами, приручая вертевшиеся на языке слова. Их, казалось, ему подсказывал сам великий воин Кинтаро. Через несколько минут мальчик написал своим посохом прямо на могильной земле:

Дрожь холодной земли

Мне милее постели.

Отправляюсь в поход.

Могилы не ответили, лишь надгробия приобрели прежние размеры, а надписи на них перестали шевелиться. Осмелев от собственной храбрости, Кинтаро подошел к ближайшему надгробию и провел пальцем по иероглифам – всего лишь имя человека, который, видимо, когда-то жил в здешней деревне. Мальчик представил, что когда-нибудь и у его могилы будут стоять незнакомые люди, читая его имя, которое он еще не получил. И от этих недетских мыслей ему стало очень спокойно и грустно. До рассвета Кинтаро ходил по кладбищу, читая имена покойников и представляя, как они выглядели и чем занимались в жизни.

* * *

Белобородый с Изаму пили чай в столовой. Когда мальчик вошел и посмотрел на них сонными глазами, старик радостно вскочил и рассмеялся. У Изаму лишь дернулся уголок рта, что, видимо, должно было означать если не радость, то удовлетворение. Мальчик спросил разрешения пойти к себе поспать.

Но каннуси, приговаривая: «Погоди, погоди…» – отвел его в святилище. Кинтаро зевнул, ему не очень хотелось сейчас читать послания богини-матери. Однако посланий и не было. В святилище торжественно вошел Изаму. Он что-то прошептал, поклонился Кинтаро как равному и протянул ему два деревянных меча – короткий и длинный. Сонливость вмиг слетела с мальчика. Он посмотрел на каннуси, тот кивнул. Стараясь, чтоб его руки не дрожали, мальчик принял мечи и перестал дышать. Гладкое дерево приятно холодило ладони.

Потом это дерево не раз натирало ему кровавые мозоли во время уроков фехтования с Изаму.

* * *

– А мой папа видел самого микадо! – вдруг сказала ему девочка.

Он встретил ее в лесу месяц назад. Кинтаро по заданию Изаму выбирал место для засады своего отряда, если бы враги атаковали с севера. Он залез в приглянувшиеся ему заросли кустарника, чтобы проверить, хорошо ли оттуда просматривается местность, а когда вылез, перед ним стояла девочка с корзинкой, его ровесница. Раньше он никогда не встречался лицом к лицу с деревенскими жителями. Когда те по праздникам приносили в храм подношения богине, каннуси запрещал ему покидать свою комнату. Девочка была одета в пеньковые крестьянские шаровары и курточку. Круглолицая, с оттопыренными ушами и припухшими глазами, она посмотрела на него с укором и сообщила:

– Я тебе не скажу, как меня зовут. Никогда.

Кинтаро удивленно поднял брови.

– Потому что все мальчишки дураки, болтуны и драчуны. И даже не говори со мной! Потому что ты такой же! Такой же! Такой же! – протараторила девочка, показала ему язык и отвернулась.

Тогда он взял ее за руку и показал себе на рот и на горло, как делал всегда, когда хотел объяснить, что он немой.

– Ух ты! – завизжала девочка от восторга. – Так ты не можешь говорить! Ты не такой же?

Они стали встречаться у большого камня на берегу озера вдалеке от монастыря. Он показывал ей, как умеет сражаться с воображаемыми врагами сразу двумя мечами, лазить по деревьям, плавать и змеей ползти в траве. А девочка огорошивала его каким-нибудь странным сообщением. «У гайдзинов собачьи головы», – как-то сказала она. Мальчик усмехнулся. Он несколько раз видел гайдзина. Тот приходил в храм, о чем-то шептался с каннуси и передавал ему конверты. И голова у того гайдзина была самая что ни на есть человечья.

Только глаза необычно круглые. Наверняка и про микадо, его отца, она тоже выдумала!

– Микадо огромный и блестящий! – говорила девочка и смотрела на него пренебрежительно, мол, что тебе рассказывать, ты все равно не поймешь.

Она никогда его ни о чем не расспрашивала. И тем больше Кинтаро хотелось ей что-нибудь рассказать. Но не о своей избранности, к которой он вроде бы привык, но, честно говоря, все еще стеснялся. А о вещах сокровенных, известных только ему одному. И однажды, глядя, как она смотрит на небо, он наконец-то набрался смелости и написал посохом на песке:

– Ты нравишься моей маме.

Девочка посмотрела на него недоверчиво. Потом подозрение в ее глазах сменилось неподдельным страстным любопытством, и она схватила его за плечо:

– А разве она меня видела? А когда она так сказала? А кто твоя мама? Где она?

Кинтаро указал на небеса.

Девочка печально посмотрела на Кинтаро:

– Так она умерла… Бедненький. А папа? Папа живой?

Мальчик направил свой посох вперед, далеко-далеко.

Глава 2

Ночью он проснулся от звука голосов, доносившихся из комнаты каннуси. Голоса громко ругались, и это было необычно. Мальчик собирался уже накрыться с головой и уснуть снова, но ощущение, что в ночном разговоре речь идет о нем, заставило его подняться и прокрасться по коридору до двери комнаты белобородого.

– Необходимо именно сейчас, – говорил кто-то, странно произнося слова, – любая задержка приведет к катастрофе. И для вас в том числе. Мы не шутим.

– Но ему всего семь! – отчаянно возражал белобородый. – Нам нужно еще хотя бы три года, чтоб подготовить его…

– У нас нет и трех месяцев! Если мы протянем еще немного, все это уже не будет иметь никакого значения. Держите, здесь последняя часть. Даже больше, чем мы договаривались. Надбавка за срочность. Мы пришлем за ним. Он должен будет все сделать. Не подведите нас.

Послышались шаги, и мальчик едва успел забежать за угол. Осторожно выглянув, он увидел, как из комнаты каннуси вышел уже знакомый ему гайдзин, вытер пот со лба и направился к выходу.

Когда Кинтаро наконец удалось уснуть, ему приснился странный сон. Он наблюдал, как по морю среди высоких волн плыл огромный бурый медведь. Его обстреливали из пушек военные корабли, казавшиеся игрушечными по сравнению с ним, а он обеими лапами засовывал их себе в пасть и пожирал, словно рыбу. Те немногие люди, которые успевали спрыгнуть с кораблей, тонули в черной воде. Кинтаро знал, что может остановить медведя, для чего нужно лишь сказать несколько волшебных слов. Но он никак не мог подобрать эти слова. Так с ним иногда бывало, когда он сочинял стихотворения. И тут медведь словно уловил его неудачные попытки, повернулся к нему и посмотрел в глаза. Кинтаро закричал и проснулся…

* * *

– Я тебе нравлюсь? – спросила девочка, так и не сказавшая ему свое имя.

Кинтаро кивнул, чувствуя, как у него краснеют уши.

– А как я тебе нравлюсь? – не отставал она, похоже, наслаждаясь его смущением.

Мальчик закрыл глаза, чтобы справиться с охватившим его волнением, и начертал на песке хокку, сочиненную им сегодня по дороге к большому камню:

Даже священное озеро

Не смогло отразить

Всю твою глубину.

Он продолжал сидеть с закрытыми глазами, боясь открыть их и увидеть насмешливое лицо девочки. И вдруг ощутил, как к его щеке прикасается что-то мягкое и влажное. Кинтаро резко открыл глаза. Она отпрянула от него и рассмеялась в ладошку. Мальчик и девочка молча просидели несколько минут.

Потом он показал на себя – и далеко за океан. Потом на девочку и на свое сердце.

Глава 3

Наутро после ночного посещения гайдзина каннуси привел мальчика в святилище и показал послание богини-матери. Песок на этот раз был рассыпан четко в виде иероглифов.

– Отправляйся на Карафуто, чтобы сразиться с северянином и сделать его своим слугой. Настало время спасти своего отца, – прочитал Кинтаро.

Каннуси выглядел несчастным. Он внезапно отбросил свою бамбуковую палку, плюхнулся на колени, обнял мальчика и проговорил:

– Прости меня. Я старался научить тебя лучшему, хотя сам часто поступал недостойно. Наверное, я и сейчас так поступаю. Может, ты решишь, что я тебя предал. Но я люблю тебя больше, чем сына. Пусть все случится так, как должно случиться. Не подведи своих родителей. И не держи на меня зла. Изаму говорит, ты справишься. Он просил передать тебе это.

Каннуси, вытирая лицо от слез, протянул ему кожаный мешочек. Кинтаро достал из него нэцкэ – мальчик в доспехах самурая замахивался мечом, издавая боевой клич.

– А посох, который был с тобой с самого рождения, тебе обязательно поможет, – старый жрец погладил резную вязь на рукоятке, крепко сжимая руку мальчика своей – большой и шершавой.

* * *

– Почему ты уедешь? – спросила девочка.

В последнее время она задавала много вопросов.

Кинтаро показал на себя, потом на небо и с опаской посмотрел на девочку. Приподнял брови: поняла?

– Я поняла, что ты ужасный задавака. Можешь ехать куда хочешь, а я пошла помогать родителям.

Она с легкостью кузнечика соскочила с камня и исчезла в зарослях. Кинтаро даже не успел ничего сказать. Он принялся проклинать себя за то, что все-таки решил рассказать о своей избранности, которую сейчас почти ненавидел. Кинтаро сильно стукнул кулаком по камню, но не почувствовал боли. На небе не было ни облачка, ветер не тревожил гладь озера. Утешений матери ждать не приходилось.

– Азэми, – вдруг услышал он.

От звука знакомого голоса у него едва не выпрыгнуло сердце. Девочка стояла у камня и грустно смотрела на него.

Мальчик поднял брови и пожал плечами, теперь не понял он.

– Меня зовут Азэми. Цветок чертополоха. Просто не хочу, чтобы ты уезжал. Но если все-таки надо… Я всегда буду с тобой. Прицепившись где-нибудь в волосах.

Он широко улыбнулся и приподнял брови: а так бывает?..

– Конечно. Только если будешь сильно задаваться, я тебя уколю.

Следующую ночь он провел в седле лошади. Рядом скакали два незнакомых ему воина.

* * *

Море оказалось совсем не таким, каким его представлял Кинтаро. Он думал, оно будет ласковым, как священное озеро у монастыря, разве что побольше. Но море оказалось не просто большим – оно занимало все пространство вокруг. Всюду, куда дотягивался взгляд мальчика, была черно-зеленая вода. А волны, бьющие о борт парового катера, шипели агрессивно, словно атакующие змеи. Катер шел уже второй день. Один из сопровождавших его воинов – Угун – объяснил, что путешествие по морю займет три дня.

Значит, завтра Кинтаро наконец увидит чужую землю. Не то чтобы он испытывал страх (Изаму как-то сказал ему: «Ты когда-нибудь боялся того, что тебя не было до твоего рождения? Так зачем бояться вернуться туда, откуда ты пришел?»), просто море внушало ему чувство какой-то странной неопределенности и в то же время манило его. Вот и сейчас, ночью, когда он лежал в маленькой каюте, слушал пыхтение двигателя и не мигая смотрел на качающийся низкий потолок, ему неудержимо захотелось окинуть взглядом эту черно-зеленую живую бесконечность. Кинтаро приподнялся и посмотрел на соседний топчан. Там лежал Ас, второй воин.

Они с Угуном дежурили в каюте попеременно. Кинтаро тихо свистнул трясогузкой. Ас не пошевелился, продолжая мерно дышать. Мальчик аккуратно откинул одеяло, встал и вышел на палубу. Порыв ветра больно ударил ему в лицо. Над едва различимым горизонтом висела низкая луна. Внезапно палуба выскочила у Кинтаро из-под ног. Его бросило на борт, он едва успел за него ухватиться. Вода, очутившаяся перед расширившимися глазами мальчика, бурлила и пенилась. И сквозь ее шипение он услышал зов, исходящий, казалось, из самой глубины. Это был зов чего-то таинственного, не принадлежащего их миру, и поэтому он казался столь волнующим и притягательным.

Словно во сне, Кинтаро медленно перекинул через борт одну ногу. Зов нарастал. Мальчик перекинул через борт вторую ногу. Из глубины уже не звали, а приказывали забыть все и шагнуть вперед. И Кинтаро уже был готов разжать руки, но новый порыв ветра отхлестал его по щекам, и он пришел в себя. Под ногами рычала вода, пытаясь достать его. Мальчик помотал головой и стал осторожно перекидывать ногу обратно на палубу катера. Вдруг вторая нога сорвалась, и он, коротко вскрикнув, полетел вниз. Море радостно завыло. Он уже почти коснулся воды, как что-то сильно сдавило горло и потащило его назад. Через мгновение Кинтаро стоял на палубе. Ас крепко держал его за шиворот и смешно ругался.

* * *

Ему впервые пришлось лежать на печке. Он пытался свыкнуться с необычными ощущениями: во-первых, было слишком высоко от пола, во-вторых, его щекотало тепло, пробивающееся сквозь постеленную на лежанку шкуру. Гайдзины теперь внимательно следили за ним. Угун еще долго выговаривал Кинтаро за его неосторожность на катере. А когда на горизонте появился остров, посадил мальчика себе на плечи и сказал:

– Вот земля, на которой тебе суждено выполнить свое предназначение. Надеюсь, ты действительно готов. Иначе погибнут многие, слишком многие.

В конце концов Кинтаро решил, что на печке ему вполне удобно. Однако сам дом, покрытый копотью, куда гайдзины привели его морозным утром, был неприветливым и мрачным. Что-то нехорошее происходило здесь когда-то и оставило след в виде темной энергии, витавшей, словно дым, между полом и потолком.

Угун и Ас этого не замечали, но Кинтаро, выросший в чистоте храма, чувствовал эту энергию и не мог с ней мириться. Он слез с печки, вымыл руки и рот в тазу с водой и достал из сумки свой гохэй. Гайдзины отложили карты и смотрели на него с любопытством. Кинтаро сел на колени, мысленно воссоединился с ками, но не как сын с матерью, а как священник с богиней. Потом встал, запел песнь очищения и, прищелкивая в такт пальцами, обошел несколько раз их небольшую комнатку. Темная энергия заколыхалась, стала тускнеть и перетекать в углы. Кинтаро принялся крутить гохэем, переходя из угла в угол и продолжая петь. Получалось у него не так слаженно и впечатляюще, как у белобородого, но чернота в углах дрожала и утекала струйками сквозь щели в двери. Угун и Ас, глядя на мальчика, совершающего ритуал, глупо усмехались. Закончив, Кинтаро залез на печку и уснул.

Как-то, играя во дворе, он почувствовал, что кто-то смотрит на него через забор. Мальчик отбросил палку, служившую ему лошадью, и вышел со двора. У забора стоял подросток-гайдзин выше его головы на две. Кинтаро вежливо поклонился. Подросток криво ухмыльнулся, сказал что-то, судя по всему обидное, и неприятно рассмеялся. Лицо юного японца изобразило молчаливое презрение. Так самурай должен смотреть на врага, ради которого даже не стоит обнажать меч. Подросток перестал ухмыляться, сплюнул и подошел к Кинтаро. Оглянулся по сторонам, замахнулся для удара в лицо, но потом резко направил свой кулак мальчику в живот. Китаро чуть сдвинулся в сторону, перехватил и вывернул руку нападавшего. Подросток взвыл. Не отпуская его руки, Кинтаро ударил его несколько раз ногой в живот, опрокинул на землю и пнул по шее. Тот попытался вскочить, упал, пополз от Кинтаро на карачках и исчез за углом забора.

* * *

– А как я смогу спасти отца? – писал Кинтаро на земле, которая уже начинала замерзать.

– Ты должен сразиться с главным силачом этой земли и победить его, – угрюмо отвечал Ас.

– А когда?

– Как только придет время, – ответил Угун и оглянулся на Аса. Тот пожал плечами. Создавалось впечатление, что гайдзины сами чего-то или кого-то с нетерпением ждали.

* * *

С Асей-сан Кинтаро познакомился, когда наблюдал за детьми, играющими у школы. Ребята, среди которых был и побитый им подросток, не торопились звать его к себе. Кинтаро чувствовал себя разочарованным и даже несчастным. Покидая храм и оставляя там свою прошлую благополучную, но можно сказать одинокую жизнь, он надеялся, что скоро встретит много друзей и сможет играть с ними в шумные веселые игры. Теперь, наблюдая за детскими забавами, он разобрался в их нехитрых правилах и представлял, что легко смог бы стать, пожалуй, одним из лучших на детской площадке. Но ребята лишь опасливо косились на него, иногда перешептывались или строили рожицы.

Вдруг кто-то положил ему руку на плечо. Кинтаро оглянулся – рядом с ним стояла женщина, одетая в серое рванье. И хоть одежда у нее была хуже, чем у последнего крестьянина, глаза и лицо выдавали в ней потомственную кадзоку – аристократку, но только гайдзинскую. И голова была выбрита, как у буддистского жреца. Смотрела она на Кинтаро так, как иногда смотрела на него молодая мико. Женщина представилась Асей и протянула мальчику странную нелепую куклу из соломы. Кинтаро взял куклу и рассмеялся, улыбнулась и Ася-сан.

Играть с Асей-сан было всегда интересно и увлекательно, потому что они, не зная языка друг друга, вынуждены были объясняться жестами и выражениями лица, и это очень нравилось мальчику. И он уже не расстраивался, что ребята у школы не принимают его в свои игры. Вскоре Кинтаро мог немного понимать русскую речь.

* * *

Дверь распахнулась без стука. На пороге, заслонив весь проем, стоял здоровый мужик. За плечом у него висело ружье. Воины повскакивали с лавок и уперлись в незнакомца взглядами. Тот задал вопрос и показал пальцем на Кинтаро, лежавшего на печке. Угун ответил что-то резкое. Незнакомец покачал огромной головой.

Угун и Ас переглянулись в полумраке. Судя по всему, ждали они не его. Вдруг Ас широко улыбнулся, Кинтаро впервые увидел улыбку на его лице. Сказав что-то веселое мужику, Ас приглашающим жестом показал ему на стол. Мужик стал переминаться с ноги на ногу и повторил свой вопрос, указывая на мальчика. Ас пренебрежительно отмахнулся. В это время Угун стал незаметно проскальзывать незнакомцу за спину. Тот, что-то почувствовав, остановился и скосил взгляд назад. Гайдзины подходили к нему, держа одинаковую дистанцию, чтоб тот не сразу смог решить, кого атаковать первым.

Рука незнакомца потянулась к ружью. Но Угун и Ас действовали умело и слаженно, словно отрабатывали старый номер. Они прыгнули одновременно, а их руки, будто державшие невидимые топоры, в несколько мелькнувших ударов свалили незнакомца на пол. Тот даже не успел вскрикнуть. Это было совсем не похоже на борьбу, которой обучал мальчика Изаму. Он тихо наблюдал за гайдзинами, ему почему-то казалось важным изучить и запомнить, как они дерутся. Тем времени Ас уселся на дергающиеся ноги незнакомца, а Угун пару раз ударил того сапогом в висок. Незнакомец затих. И тут через щели в дверях, полу и потолке в дом стала возвращаться темная энергия.

– Нам надо уходить, собирайся, Кинтаро, – сказал Угун.

Мальчик вопросительно указал на убитого.

– Это враг твоего отца. Скоро здесь их будет много.

– Что им нужно?

– Убить тебя.

Когда они быстрым шагом подходили к лесу, Кинтаро вспомнил, что оставил свой гохэй. Тот остался лежать где-то в избе. Мальчик оглянулся. Во дворе и окнах их избы мелькали огни.

Глава 4

Ноябрь 1903 года. Еще не ушла безмятежная Прекрасная эпоха, но в отдельных уголках Европы уже был слышен гул грядущих испытаний. В начале года в Петербурге прошел великолепный костюмированный бал, на котором присутствовали государь император и вся знать, одетая в русские исторические костюмы. Этот праздник своей роскошью затмил даже коронацию императора. Но уже в конце года от беспечности предыдущих двадцати лет не осталось и следа. Надвигалась война…

Восточный сосед уже долгое время готовился помериться силами с серьезным соперником. И на роль противника выбрал Россию. Япония долгое время придерживалась своих древних традиций, но в шестидесятые годы прошлого века молодой император провозгласил новую эпоху, и вот уже три десятилетия японцы со свойственными им усердием и прилежанием перенимали опыт далеко обогнавших их великих западных держав, чтобы со временем стать с ними в один ряд. Для этого мало было создать сильную армию и успешную экономику, необходимо было победить в открытом бою одну из великих держав.

Совсем недавно обновленная Япония разгромила огромный, но порядком одряхлевший Китай, но не смогла воспользоваться плодами своей победы. Российские дипломаты потребовали от японцев отказаться от планов аннексировать выгодный в стратегическом плане Ляодунский полуостров. Японские солдаты ушли. Ушли для того, чтобы еще лучше подготовиться к схватке с новым врагом, которым отныне они считали Россию. Ведь она не только потребовала от японцев отозвать солдат, но и сама активно наращивала влияние в северных регионах Китая, которые японцы считали принадлежащими им и только им.

Но победить Россию было не так легко. И японцы с готовностью затянули пояса по призыву божественного потомка сияющей богини Аматэрасу – императора. Новые разорительные налоги, введение которых требовалось для создания новейшего флота и перевооружения армии, не вызвали ропота в японском обществе, жившем мечтой о реванше.

В 1903 году стало набирать силу недавно основанное Общество Черного дракона. Серым кардиналом этой организации был Ямагата Хама, таинственная личность. Будучи ярым националистом, он считал, что Россия занимает исконные японские земли на Дальнем Востоке. «Сапоги западных варваров больше не должны топтать земли, завещанные нам богиней Аматэрасу», – написал он в скандальной книге, изданной под псевдонимом в 1902 году.

Новейший флот, построенный самыми знатными мастерами этого дела – англичанами, уже прибыл в Японию, и теперь ничто не мешало войне. Тем не менее некоторые видные чиновники медлили и даже сам император был в нерешительности. Общество Черного дракона прилагало все усилия, чтобы убедить японское руководство как можно скорее разорвать дипломатические отношений с Россией и начать войну.

Мистик, блестящий поэт и собиратель фольклора, Хама обожал легенду о Кавагучи – основателе «Пути клинка». Эта школа дзен-буддизма возникла в шестнадцатом веке и была практически неизвестна миру. Мастер Кавагучи, по легенде, достиг просветления в гуще сражения, разрубая катаной очередного противника. По этой причине другие школы буддизма не признают ее, а у непросвещенных крестьян упоминания о «сумаховых людях»[11] вызывают мистический ужас, хоть их и не видели уже сотни лет. Они верят, что это не люди, а сверхъестественные существа, которые не боятся гнева императора, умеют быть в двух местах одновременно, ходить по воде и летать по воздуху, а мастерству убийства их обучает сам Такэмикадзути – божественное воплощение меча. Следующие по «Пути клинка» – бесстрашные воины, считающие, что только в бою они могут обрести просветление. А еще они беспрекословно подчиняются своему наставнику, имени которого никто не знает.

По легенде, боги даровали мастеру Кавагучи бессмертие за его выдающиеся способности и, чтобы не смущать умы смертных, перенесли его в одну из горных пещер острова Карафуто (Сахалин). Тому, кто найдет эту пещеру, мастер передаст все свои знания и могущество. Согласно древнему пророчеству, найти его сможет только самый бесстрашный, ловкий и сильный воин и только в каждый тридцать седьмой год новой эры. (После каждого провозглашенного императором девиза начинает отсчитываться новая эпоха. Тридцать седьмой год эпохи Мэйдзи – 1904 год.) А предшествовать ему будет юный отрок – одержимый ками, победитель северных варваров, вещающий пророчества, несущие жизнь и смерть.

Хама верил в эту легенду и рассчитывал найти легендарного мастера на русском Сахалине. Он прикладывает все силы, чтобы убедить высшие правительственные круги в благоприятной ситуации для начала войны. Большая часть русского флота далеко и не успеет прийти на подмогу кораблям в Порт-Артуре и Владивостоке, к тому же у Общества Черного дракона немало агентуры на Дальнем Востоке как среди азиатов, так и среди российских революционеров и ссыльных. Он рассчитывал поднять на Дальнем Востоке мятеж одновременно с началом войны. Хама также предлагал отправить на Сахалин отряд самых искусных «Клинков», чтобы заблаговременно взять остров под свой контроль.

* * *

В богато украшенном здании Общества Черного дракона, известном россиянам как главная контора японской слободы, Такаси Кумеда и Утамаро Токояма ожидали визита самого Ямагаты Хамы, одного из самых видных деятелей этой организации. Слухи о самурае ходили самые разнообразные, и псевдокоммерсант Кумеда слегка волновался в ожидании его. Про Хаму говорили, что он является выходцем из жестокой банды под названием «Восемь чистых».

Таких группировок в Японии еще несколько лет назад насчитывалось немало, но со временем все они были уничтожены или распущены. Но «Восемь чистых» попали в поле зрения тайных служб императора. В этом была немалая заслуга самого Хамы. В отличие от простых бандитов, грабивших и убивавших ради наживы, «Восемь чистых» действовали исключительно против «врагов нации», как правило, против китайцев. Но приписывали им и нападения на слишком либеральных чиновников, по стечению обстоятельств не приглянувшихся высоким чинам из тайных служб. Костяк этой группировки вошел в недавно созданное Общество Черного дракона.

Кумеда не был ревностным патриотом и побаивался их. Личина коммерсанта была лишь прикрытием. В прошлом он был неудачливым актером из разорившегося театра кабуки и еще несколько месяцев назад работал официантом в одном из клубов Токио. Там Кумеду и заметил Хама, оценивший его импозантную внешность.

Узнав, что Кумеда еще в те далекие времена, когда Сахалин был в совместном владении России и Японии, провел там детство и неплохо знает русский язык, разведчик сделал предложение, от которого человек с неудавшейся карьерой просто не мог отказаться. За то, чтобы сыграть роль преуспевающего бизнесмена и осуществить пару несложных операций, пообещали заплатить столько, сколько он не заработал за всю прежнюю жизнь. Ему оплатили уроки актерского мастерства и русского языка, а чтобы его не отвлекали никакие посторонние вещи, ему прислали компаньона – молчаливого и хмурого Утамаро Токояму.

Кумеда практически не общался с ним и воспринимал как своего надсмотрщика. Он полагал, что Токояма был военным, судя по его выправке и неразговорчивости.

Хама задерживался, и Кумеду начала бить мелкая дрожь. Он призвал весь свой актерский талант, чтобы не потерять лицо в присутствии Токоямы. Он попытался сосредоточиться на пышном убранстве здания и рассматривал драконов, которыми были украшены стены. Токояма почувствовал, что его партнер нервничает, и неодобрительно посмотрел на него, нахмурив брови.

Дверь отворилась, и в комнату вошел человек с красивым, но немного болезненным лицом. На вид ему было лет сорок – сорок пять, он был достаточно высокого для японца роста, с широкими плечами и крепкими руками. Тяжелый, пронзительный взгляд Хамы Кумеда не мог спутать ни с каким другим. Этот взгляд как бы придавливал его к земле, и еще в момент первой встречи Кумеда подумал про себя, что с готовностью отдал бы треть обещанных ему средств, чтобы больше никогда не встречаться с этим человеком.

– Кумеда-сан, Токояма-сан, я пришел, чтобы услышать хорошие вести, – глухо произнес Хама, слегка поклонившись.

– Мы спешили, чтобы поскорее принести их вам, Хама-сан, – вежливо, но сдержанно поклонился в ответ Кумеда, краем глаза взглянув на Токояму, который как обычно промолчал, но поклонился чуть усерднее.

– Полагаю, русский дурак оказался так же сговорчив, как я ожидал? – слегка улыбнулся Хама.

– Даже в большей степени, Хама-сан, – не смог скрыть своей радости Кумеда. – Этот инженер с Карафуто оказался таким простодушным, что не выдвинул никаких встречных условий. Я только налил ему саке, а он уже был готов сделать для меня все, что я попрошу, – бывший актер решил слегка приукрасить свой талант убеждения в надежде на похвалу.

– Вы хорошо поработали. Когда эта миссия будет завершена, блистательный сын Аматэрасу, наш великий император, будет доволен нашей работой, – произнес философ, как бы невзначай сделав акцент на слове «нашей».

Мысли Кумеды закружились от блистательных перспектив. Подумать только, сам император узнает о его работе и, может, даже встретится с ним и наградит. Кумеда не был ура-патриотом, но персону императора, как и большинство японцев, считал священной.

«Эх, видел бы меня мой папаша, бедный рыбак. Он всегда ворчал, что не выйдет из меня ничего путного, стану бродягой, а теперь меня наградит сам император. Рано ты сгинул, отец», – думал про себя Кумеда.

Токояма по-прежнему молчал. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

Кумеда от нахлынувших чувств перестал сдерживать себя, и Хама не мог не заметить его довольную улыбку.

– Непременно, – добавил он, – микадо будет осведомлен о деятельном участии в операции ваших скромных персон и не оставит без внимания преданную службу родине. Но это произойдет только в случае успеха, мы не позволим себе огорчать императора дурными вестями.

Эти слова привели Кумеду в чувство, и он, словно морок, отбросил видения счастливого будущего – как он, сын рыбака и актер-неудачник, будет награжден на приеме у императора и удостоится от микадо личной похвалы.

– У вас было еще одно задание. Вы привезли с собой карты, о которых мы говорили?

– Разумеется. Ваши люди сработали очень хорошо и оставили их в условленном месте, как и договаривались. Никаких проблем у нас не возникло, – Кумеда протянул руку к Токояме, в сумке которого лежали карты. Тот, вместо того чтобы передать их напарнику, молча достал карты из сумки и отдал Хаме.

– Очень хорошо, господа! Ваше вознаграждение вы получите после успешного окончания операции. Микадо не может позволить себе сорить деньгами на неудачные проекты, в то время как все финансы страны направлены на перевооружение армии. – В руках Хамы появился пухлый конверт: – Вот средства на выполнение вашей следующей операции. Здесь немного меньше, чем я рассчитывал получить на эту работу. Карафуто находится близко к нашим берегам, и агентурная работа там проходит по более низкой категории. Наше ведомство не может тратить на остров такие же суммы, какими располагает Мотодзиро-сан для работы с русскими революционерами в Женеве и Стокгольме. Но этого вам хватит.

Услышав о финансовых проблемах, Кумеда сразу погрустнел. Только что он рисовал себе великолепное будущее: встречу с императором, огромный дом, сговорчивых служанок и лучших гейш, но слова Хамы вернули его с небес на землю, и настроение его сменилось на противоположное.

«Я на такое не соглашался, – подумал про себя бывший актер. – Я ежедневно рискую своей жизнью, русские вот-вот догадаются об истинных целях моих визитов на Карафуто, и меня, как шпиона, грязное мужичье поднимет на вилы. А то и чего похуже придумают. А теперь какой-то Мотодзиро в безопасной и спокойной Европе получает все финансирование, а нам достаются гроши. Того и гляди, вообще не заплатят за мою работу.

Может, Хама догадался о смятении в душе Кумеды, а может, новости об успехе операции настроили его на лирический лад.

– Как прекрасны закаты на Карафуто… Когда все закончится, я приеду туда и целый год буду любоваться ими. Даже ветра там дуют по-особому. А разве можно не склониться перед местными горами! – неожиданно воскликнул самурай.

Сын рыбака, выросший на японской части острова, не разделял восторгов своего работодателя. Он даже хотел вставить какую-нибудь шпильку, но вовремя удержался, поняв, что находящийся под русским владычеством остров не на шутку увлекает философа.

– Это наша земля, – продолжал Хама. – Она завещана нам богами. А теперь ее топчут сапоги и лапти северных варваров, причем худшей их части – преступников и негодяев. Это оскорбление, святотатство! – почти выкрикнул он. – Но скоро это закончится. Скоро русские не смогут навязывать нам нечестные договоры, не смогут указывать нам, как поступать, а Карафуто вернется домой.

Кумеда был поражен, он никогда не видел Хаму настолько подверженным эмоциям. От его ледяного спокойствия не осталось и следа, а взгляд пылал праведным гневом.

– Да будет так, – решил поддержать его Кумеда.

Эти слова вывели Хаму из транса. Он словно вспомнил, что находится в комнате не один, и самообладание стало возвращаться к нему.

– Я занимаюсь своей работой не ради славы или денег. Только из любви к родине. Когда мы победим и Карафуто снова будет наш, я удалюсь от дел и вернусь к поэзии и философии.

– Я очень люблю поэзию, особенно Мацуо Басё, – решил подыграть ему Кумеда.

– Я не читаю других поэтов, – отозвался Хама. – Я пишу сам.

Я встретил призрака.

С ним начал говорить.

Один стою в прекрасном лунном свете, —

продекламировал самурай.

Этот неожиданный экспромт сбил с толку бывшего актера. Пытавшийся подстраиваться под начальника, он не знал, как отреагировать на это. Стихотворение показалось ему бездарным, но это могло быть ловушкой. Вдруг Хама решил проэкзаменовать его художественный вкус. Но Хама сам сгладил неловкий для гостя момент:

– Это стихотворение вдохновлено дзен-буддизмом. Я считаю, что эта религия содержит в себе ключ к сокрытому. И при этом позволяет верить в каких угодно богов.

Кумеда открыл рот, чтобы что-то сказать, но Хама внезапно поменял тему.

– К слову, о сокрытом и богах. Во время вашей работы на Карафуто вы ничего не слышали о некоем мальчике? Хоть вам это знать и необязательно, но я вам расскажу, чтобы вы лучше осознавали ответственность. Этот мальчик – сын богини. Он очень важен для нас, только ему под силу исполнение одного древнего пророчества.

Кумеда слышал о ребенке. О нем иногда болтали завсегдатаи сахалинских трактиров. Более того, он даже знал людей, которые видели этого мальчика и могут помочь его найти. Но сам он был убежден, что это работа русских тайных служб, и совершенно не ожидал, что такой могущественный человек, как Хама, искренне верит в подобную чушь для простаков. Подумать только, человек, перед которым он трепетал от страха, верит в басни для темных крестьян и рыбаков.

– Вы уверены в информации? – осторожно осведомился Кумеда. – Я краем уха слышал, что это происки русских агентов. Но нам точно известно, что некий «волшебный мальчик» действительно прибыл на Карафуто в сопровождении двух мужчин.

Хама побагровел:

– В нашем обществе все уверены в том, кто на самом деле этот мальчик, – он тщательно выговаривал каждое слово. – Этот мальчик жизненно важен для нашего народа, найти его – первостепенная задача государственной важности. Это дитя спасет Японию, только ему ведомо пророчество, которое сделает нас величайшим народом на земле! – на последних словах самурай сорвался на крик. – Вы знаете, где он?

Хама был в гневе, но страх Кумеды неожиданно прошел. Он не был гением, но хорошо чувствовал обстановку, этому его научил театр. Он больше не мелкий агент в костюме торговца, он стал хозяином положения. Теперь можно заработать больше какого-то там Мотодзиро, который сорил миллионами в Европе.

– К сожалению, его похитили неизвестные.

Хама едва не рухнул на пол. Слегка покачнувшись, он ухватился за спинку стула. Философ совершенно потерял самообладание:

– Немедленно займитесь его поисками, – произнес он упавшим голосом и достал из другого кармана еще один конверт, больше прежнего: – Это вам на дополнительные расходы.

Кумеда и Токояма поклонились и направились к выходу. Кумеда ликовал в своих мыслях: посмотрите-ка, изображал такого отважного и хладнокровного самурая, а сам чуть не упал в обморок, как деревенская дурочка на театральном представлении. И деньги сразу нашлись. Хотел меня провести, хе-хе, ну ничего, теперь ты в моих руках.

Токояма по-прежнему молчал, и по его лицу нельзя было даже предположить, о чем он думает и какое впечатление на него произвела эта встреча.

Глава 5

Утром в конце ноября 1903 года, в окрестностях Александровского поста, через лес двигались три фигуры. Впереди шел коренастый ладный мужчина, одетый на манер охотников из коренных жителей острова – в теплую тюленью парку, меховые штаны и унты. Судя по уверенным движениям и привычному спокойствию, с которым он держался в неприветливой мерзлой сахалинской тайге, его можно было принять за туземца-гиляка, возвращавшегося с охотничьего промысла, но двухнедельная русая борода и зоркие зеленые глаза, сверкавшие из-под капюшона, выдавали в путнике пришельца с материка.

Его спутники – худая, с отросшим коротким ежиком на голове, большеглазая женщина и ребенок, по виду японец, наряженный в слишком просторный, явно с чужого плеча, айнский традиционный костюм, – осторожно пробирались следом.

Путники оставили в стороне свежепроложенную широкую и удобную дорогу и спускались в Александровскую долину по едва приметной, присыпанной снегом охотничьей тропе, известной лишь сахалинским аборигенам да еще, может, паре зверобоев из Дуйки и Александровска. Тропа петляла по густому хвойному лесу, огибая трясины и овраги, частенько приходилось перелезать через повалившиеся во время осенних бурь вековые стволы или продираться сквозь облепленный снегом кустарник.

Георгий спустился вниз по покатому склону очередного оврага, чертыхнулся, отряхнул снег со штанов и, откинув капюшон, тревожно всмотрелся в даль. Оболонская и мальчик осторожно спустились следом и встали рядом, в молчании вглядываясь в открывшуюся перспективу. Впереди, зажатая между непролазными хвойными лесами, расстилалась Александровская долина. Несколько десятков лет назад здесь было такое же гиблое болото, заваленное буреломом, но упорный труд каторжных, годами осушавших трясину, корчевавших деревья, прокладывавших дороги и строивших дома, сделал свое дело, и теперь долину занимали широкие, присыпанные снегом поля и луга, змеился серой лентой Александровский тракт, а сам город уютно пускал белесые дымки из труб и изо всех сил старался походить на заурядное российское поселение.

Родин хмурился. Все-таки он был натурой прагматичной и вот так вот запросто поверить в божественное зачатие, преодоление детской ручонкой вооруженных бандитов и, главное, в предсказание будущего не мог. Но как бы оно ни было, нужно было следовать указаниям мальчика, другого пути он не видел. Ребенок, будто прочитав его мысли, уцепился рукой за меховую штанину и посмотрел на Родина снизу вверх внимательными серьезными глазами. Георгий невольно улыбнулся и потрепал мальчонку по жестким черным волосам.

– Не бойся, маленький, скажешь ты свое пророчество. Теперь уж назад не повернем. – Родин вздохнул и переглянулся с Асей, та кивнула в знак готовности продолжить путь. – Залезай мне на спину, перенесу тебя через овраг, там снег глубокий – завязнешь.

Мальчик радостно закивал и ловко вскарабкался на широкую спину своего нежданно обретенного русского отца. Родин тронулся под горку бодрой рысью, похрустывая снежком, и японский пророк, сын микадо и богини, носитель великой миссии, вдруг превратился в того, кем он на самом деле и был – в маленького мальчишку, которому до смерти хочется веселиться и играть, получить то, что доступно любому другому ребенку, и то, что было так безжалостно отнято у него, – беззаботное детство. Мальчик заулыбался, потом рассмеялся звонким заливистым смехом, а после и вовсе забрыкал ногами, на манер всадника пришпоривая пятками бока своей «лошадки». Но уже через пару секунд он замер, будто вспомнив о грузе ответственности, лежавшем на его узеньких плечах, погрустнел и стал держаться ровно и спокойно, как и подобает сыну императора.

Вскоре лес остался за спиной, и троица двинулась по узкой тропке вдоль заснеженного поля, заходя околицей, через слободку. Теперь до города оставалось всего ничего. Мальчик, чувствуя приближение своей цели, бодрее зашагал вперед, и Родин с Оболонской, глядя ему вслед, вели тревожный разговор.

– Ты веришь в это пророчество? В каторжника, предсказание, все эти чудеса? – Ася внимательно вглядывалась в глаза своего спутника. Родин угрюмо помотал головой. – А убийца? Тот, кто покушение готовит, он верит?

– Нет. Вряд ли. – Георгий обеспокоенно посмотрел на мальчика. – Но уж поджидает он нас наверняка. Стоп. Что это? Ты слышишь? – Он остановился и откинул капюшон. Издалека, откуда-то со стороны двухэтажных домиков, составлявших центральную, зажиточную часть Александровска, доносились тонкое звяканье колокольчиков и глухой стук барабанов, складывавшиеся в причудливую мелодию.

Родин и Оболонская обменялись взглядами и ускорили шаг. Через пару минут они поднялись на холм, с которого можно было рассмотреть центральную часть города. Георгий глянул в сторону центральной площади и присвистнул от неожиданности. Главная площадь города выглядела совсем уж необычно, окрестные улицы и дома были украшены разноцветными флажками и лентами, светились разноцветными огоньками бумажные фонарики, а на дощатой мостовой в окружении толпы зевак выступал небольшой оркестр из японцев, одетых в праздничные национальные костюмы.

Часть музыкантов били в огромные барабаны, вызывая тот самый глухой рокот, привлекший внимание путников. Похоже, затевался большой праздник, собравший на площади не только добрую половину досужих жителей города, но и множество гостей из японской общины, выделявшихся из серо-коричневой толпы яркими пятнами разноцветных кимоно. Такого поворота Родин точно не ожидал, он замер в напряженном раздумье. Неужели Русский клуб и вправду все это так ловко подстроил? Ай да Борис! Он обернулся к Асеньке, также изумленно уставившейся вниз, на этот странный праздник, на фоне унылого сахалинского пейзажа смотревшийся невероятно.

– Гляди, Ася, сколько народу, да еще японцы, какой-то национальный карнавал, не иначе. Это же для них мальчик пророчество должен сказать. Это меняет все дело.

Оболонская хмуро кивнула:

– Японцы этого не допустят. Кто-то обязательно захочет заткнуть рот малышу. Да уж, хорошего мало, если покушение состоится на глазах всего честного люда.

– Еще и на глазах у японцев! Если убьют сына микадо, прежде чем он произнесет пророчество, то это будет полный крах! Войны не избежать!

– Но кто он, этот убийца?

Родин молчал. Троица, уже не спеша, продолжила свой путь. Мальчик шел чуть впереди. Двое взрослых двигались следом, тихо переговариваясь.

– Может, Кононыхин? – неуверенно предположила Оболонская. – Он с японцами якшается, нервный такой, и характером слабый, сразу видно.

Родин нахмурился и замотал головой в ответ. Конечно, без сомнения, горный инженер был с потрохами куплен японскими агентами. Воинствующее крыло Страны восходящего солнца безусловно хотело войны и не брезговало никакими средствами. Кононыхин был их информатором, шпионом, но поручить ему роль убийцы? Нет. Японцы не такие дураки. Трусоват, не умен. Рука могла дрогнуть в решительный момент. Не подходит.

– То-то и оно, что характером слабый. Японцы в людях разбираются, не доверили бы ему. Нет, это не Кононыхин.

– Кто же тогда? – Оболонская смотрела на своего возлюбленного с надеждой.

Родин почесал поросшую щетиной щеку и крепко задумался. В голове у него постепенно вырисовывалась картина, но в мозаике пока не хватало многих фрагментов. Покушение. Террористическая акция. Террор. Георгий с досадой шлепнул себя по лбу. Ну конечно!

– Ася, это политические! Террор. Покушение и убийство в людном месте – это же их любимое дело!

Оболонскую явно смутило это заявление. Она потупила взгляд, покраснела, тяжело вздохнула несколько раз и наконец, собравшись, решительно ответила:

– Нет. Нет, это не Вадим. Он не такой.

Родин с интересом посмотрел на свою спутницу.

– Не такой? Что ты имеешь в виду?

– Ну, он ребенка бы убивать не стал. Он вообще против убийства невинных, даже вынужденного. – Ася заговорила горячее, глаза ее заблестели. – Даже ради великой цели ни капли невинной крови пролиться не должно. Вадим мне рассказывал, что японцы назначили за мальчика награду, но он бы никогда не стал. Он же не эсер какой-нибудь. Вон он и Ромашу всегда на смех подымает за его склонности к эсерству… – Оболонская вдруг осеклась: – Точно! У него же помощник молодой есть, Ромашка Мезольцев!

Они остановились как вкопанные. Родин прокрутил в голове встречу с Мезольцевым, произошедшую в питейной. Перед глазами встал фанатический взгляд Ромаши, появившийся, когда разговор зашел про мальчика, побелевшие костяшки на худых руках, вцепившихся в стол.

– Что ты про него знаешь? – Родин почувствовал, что ухватился за нить.

– С японцами он в последнее время много общался, даже борьбой заниматься ходил к японскому мастеру, очень был философией их увлечен. Я еще все думала, зачем такой сопле японская борьба? С оружием обращаться научиться хотел, так вот почему.

Кусочки мозаики вставали на свои места, все сходилось. Сейчас, где-то в толпе, среди зевак, стоял Ромаша Мезольцев с напряженным деревянным лицом и прятал под полой куцего пальтишка револьвер. Нужно было остановить его, нужно действовать на опережение, причем немедленно.

– Давай поторопимся, – Родин энергично зашагал вперед. – Высматривай этого Ромашу, если что – дай мне знать. Но и от мальчика не отходи, береги его.

Вся компания прибавила шагу. К этому времени они уже миновали границу города и шли по притихшей слободке.

Глава 6

Родин с Асей и мальчиком шли по дороге, ведущей к главной площади Александровска. Вокруг не было ни души – все устремились в центр города, на праздник. Хоть и опустившийся народ здесь жил, однако и он был жаден до зрелищ, какими бы низкопробными они ни были. Низкое серое небо, студеный ветер и унылые покосившиеся домики без хозяев, криво расставленные по обеим сторонам дороги, – все это навевало мысли о конце света, как будто кто-то великий внезапно разозлился на местных жителей, сгреб их в одну грязную, дурно пахнущую кучу и зашвырнул подальше в океан, а то, что от них осталось, обречено сгнить и превратиться в прах.

Лишь редкие собаки, под стать самим каторжанам кудлатые и одичалые, рыскали по улице, вынюхивая своими кожаными носами любую мелочь, мало-мальски напоминающую съестное. Один такой неприкаянный пегий пес вдруг повел носом и хрипло залаял. Родин посмотрел в его сторону и заметил на дороге неподвижно лежащую фигуру. «Неужто мертвец? – подумал он, инстинктивно пряча Асю и Кинтаро за спину и приближаясь к темному силуэту. – Этого нам еще не хватало!» Родин наклонился к трупу и тут же отпрянул – от тела несло сивухой так, что впору и самому захмелеть.

– Кто праздничку рад, тот накануне пьян, – пробормотал он и повернулся к своим: – Все в порядке, идем дальше.

Тут «мертвец» зашевелился и заблеял противным голосом:

– А-а-а ты куда, Ванюша, едешь, ик… Ведь телега без колес! – и снова уронил голову в грязь.

Ася вздрогнула, но Георгий жестом ее успокоил и поманил за собой. Забулдыга-частушечник немного разрядил обстановку, вернув вещам их истинную сущность, но Родину все равно было неспокойно. Он нутром чуял беду и пытался максимально сконцентрироваться, чтобы успеть среагировать, если кто-то решит покуситься на Кинтаро, не дожидаясь праздника. Родин с нежностью посмотрел на мальчика, пригладил ладонью его непослушные черные вихры, но привычного теплого взгляда в ответ не получил – в глазах япончика горел огонь одержимости. Мыслями мальчишка был уже там, на площади, со своим посохом стоял напротив вооруженного Ромаши и ничего не боялся…

– Тебя же там убьют, родной, – скорее себе, чем Кинтаро, сказал Георгий, но япончик лишь покачал головой.

В очередной раз Родин понял, что отговаривать ребенка идти на верную погибель бесполезно. Придется вытаскивать его из самого пекла, рискуя своей и, что самое неприятное, Асиной жизнью. Георгий вздохнул, готовясь к худшему, и попытался взять мальчика за руку, но наткнулся на твердый кулачок. Обхватив этот кулачок своей ладонью покрепче, он повернулся к Оболонской и встретил в ее глазах полное понимание: она тоже знала, к чему все идет, и была готова. Она шла покорно, как на эшафот, с покрасневшими от ветра, но абсолютно сухими глазами и с закушенными до крови губами. Левой рукой он поймал узкую заледеневшую Асину ладошку и в этот момент, распятый между двух любящих его сердец, ощутил такую жгучую жалость к этим несчастным созданиям, что хоть волком вой. «Как же мне защитить вас обоих, – с горечью думал Родин, – как же вас не подвести?..»

Чтобы хоть как-то отвлечь Асю и, может быть, вырвать Кинтаро из его анабиоза, Георгий принялся рассуждать вслух:

– На площади будет полно народу, собственно, весь город туда устремился, и нам в этой суматохе придется держать ухо востро, чтобы не проглядеть того, кто придет за Кинтаро.

В ответ Ася с надеждой в голосе произнесла:

– Послушай, ну завербовали японцы этого бандита, Первозванного, но кругом же будут простые, незлые, в общем-то, люди, неужто они дадут ребенка в обиду? Не все же мы здесь законченные мерзавцы, есть среди нас и порядочные горожане, которые… – вдруг Оболонская резко замолчала и остановилась, с тревогой глядя вперед.

Родин повернулся и увидел, как к ним стремительно приближается какая-то знакомая фигура. Казачков! Может, он бежит их предупредить о том, кто ждет мальчишку на площади? Может, сейчас-то вся правда и раскроется? Где притаился Ромаша?

Но чем ближе становилась фигура Казачкова, тем меньше оставалось у Родина иллюзий. Этот человек шел убивать.

– Отдай мальчишку, – спокойно сказал политический, остановившись перед Георгием и даже не глядя на Асю. – Отдай или сам отберу. Я, конечно, не какой-то опустившийся разбойник, со спины нападать не стану, но и ты меня пойми – мне нужна свобода и деньги, чтобы свергнуть царя и спасти Россию. Японцы пообещали мне и то, и другое в обмен на пацана. Так что давай или по-хорошему – я забираю мальчишку и ухожу, а ты с этой своей кралей новых наделаешь, или по-плохому – лучше тебе не знать, чему я у местных научился…

– Уверен, ты научился очень многому, но совсем забыл, что такое честь и благородство истинного дворянина. Сам того не понимая, ты, Вадим, превратился в одного из них – тех жалких никчемных людишек, кому здесь самое место. Кроме того, – добавил Родин слегка насмешливо, – видно, не так уж ты хорош, как себя нахваливаешь, раз не знал, что долгое время мальчик находился у тебя под носом – Ася его прятала у себя. От таких, как ты.

Казачков бросил гневный взгляд на Оболонскую, и его рожу перекосило от ярости. Весь он стал как натянутая струна – еще бы, в эту секунду решалась его судьба: или он хватает добычу и становится самым богатым человеком на всем острове (а главное – свободным), или… Впрочем, никаких «или», надо кончать этого докторишку…

Казачков, как хищник перед прыжком, осторожно прошелся туда-сюда, гипнотизируя молчащего Родина взглядом исподлобья. Родин же тем временем прикидывал, как ему лучше подступиться к этой бешеной собаке, каким из своих знаменитых ударов отправить безумца в нокаут. За время, проведенное в деревне айнов, он набрался сил и теперь чувствовал знакомое покалывание в пальцах рук, предвещающее хорошую драку.

Однако Вадим выкинул финт. Каторга научила его читать людей, как книгу, и по глазам Георгия он понял, что тот его нисколько не боится, а значит, уверен в своих силах.

«Ну-ну, посмотрим, что ты на это скажешь». Казачков усмехнулся, резким движением выхватил два охотничьих ножа и без предупреждения бросился на противника. Георгий сделал едва заметный шаг в сторону, ударив противника ногой, и тот, потеряв равновесие, чуть не упал. Оружие, правда, из рук не выпустил. Взревев от унижения, Казачков вскочил на ноги и несколько секунд крутил ножики, да настолько виртуозно, что они потерялись из виду в круговерти стали. Затем он сделал выпад правой рукой в сторону сердца Родина, но тот перехватил его запястье и с хрустом вывернул его, одновременно блокируя левую руку противника. Вадим вырвался, оттолкнул Георгия от себя и снова пошел на него, выставив лезвия вперед.

Изо рта Казачкова, как жаба, вывалилось смачное ругательство, сопровождаемое клубами пара, и он замахал руками так быстро, будто на него напали дикие осы. Лезвия ножей сверкали в лучах солнца, и стало сложно уследить, кто в этой схватке нападает, а кто защищается. Стоявшая поодаль Ася покрепче обняла прижавшегося к ней Кинтаро и закрыла ему уши руками, чтобы он не слышал жутких звуков ударов и пинков, лязга металла об металл и грозных выкриков Вадима.

Сама же она глаз не опускала – глядела завороженно, как ее возлюбленный, ни на секунду не теряя самообладания, умело реагирует на каждый выпад врага. И вот уже, казалось, движения Казачкова утратили былую стремительность и стройность – он рубил воздух бездумно, рассчитывая рано или поздно ранить Георгия, тогда как сам Родин защищался весьма ловко, экономя силы и не опускаясь до оскорблений. И в какое-то мгновение Вадим потерял бдительность и не заметил, как остался всего с одним ножом: жалкий докторишка улучил момент и врезал ребром ладони в какое-то секретное место, из-за чего правая кисть Казачкова будто отсохла, пальцы разжались, и выпавший нож был сию секунду отброшен ударом родинской ноги на безопасное расстояние.

– Ах ты ж, сучий потрох! – Казачков замахнулся левой и резанул что было силы, метя в шею.

Родин увернулся, но недостаточно быстро, и нож, ослепив его бликом, рассек плечо. Кровь брызнула во все стороны, Ася ахнула и закрыла глаза, а мальчик вдруг очнулся, дернул ее за руку и показал в сторону города. «Надо уходить, – поняла она, – если победит Родин, он нас непременно догонит, а если этот… Ох, бежим!»

Тем временем Георгий дождался, пока Казачков насладится триумфом, размахивая единственной рабочей рукой больше для устрашения, нежели на самом деле рассчитывая добить противника, и совершил несколько обманных маневров, которым его обучил дед Пётра.

Дед всегда делал особый упор на то, что в любой драке важно подключать голову. Говорил, что сила, ловкость, выносливость и отвага ничего не стоят, если ты не умеешь провести противника, и они часами вдвоем отрабатывали эти «обманки», хотя тогда маленькому Еньке это совсем не нравилось. Ему хотелось одерживать стремительные победы, повергать врага двумя ударами, и только спустя годы он постиг дедову мудрость – на каждый твой исключительно мощный удар найдется шустрый умник, способный одолеть тебя без особых усилий, используя смекалку и хитрость. И лишь спустя годы Енька осознал, что, благодаря деду, со временем сам стал тем самым шустрым умником…

Так и сейчас, пока Казачков хорохорился, лез на рожон и плевался ругательствами, Родин просчитал одну несложную комбинацию, и вот он уже держит своего врага за обе руки, а второй нож втоптан в бурую грязь.

– Да я же тебя сожру, буржуй, – осклабился Казачков, – заживо сож…

Но договорить начинающий террорист не успел – Родин впечатал свой лоб ему в переносицу, Вадим потерял сознание и, заливаясь кровью, повалился на землю. Георгий утер лоб, подобрал оба ножа и, обнаружив, что Ася с Кинтаро ушли, поспешил за ними вдогонку. «Спасибо тебе, деда, – думал он, – если б не твоя наука, зарезал бы меня этот лютый каторжник, как свинью к празднику». И тут, как напоминание о том, что рано расслабляться, вдалеке послышались залпы фейерверков и одобрительный гул народа. Праздник начался, а чем он закончится, зависит теперь только от него – простого доктора с другого конца страны…

Глава 7

23 ноября в Александровске должно было состояться важное событие. Заезжие японцы собирались праздновать на центральной площади свой праздник с труднопроизносимым для русского человека названием Ниинамэсай. Переговоры с администрацией прошли без всяких шероховатостей, в неизбалованном развлечениями поселении не стали отказывать японским коммерсантам, тем более что они готовы были устроить празднование за свой счет и приглашали поучаствовать в нем и простых горожан. Такие праздники были в Александровске большой редкостью, и местное население, едва узнав о намечающихся торжествах, принялось с нетерпением ожидать его.

Кумеда провел в суете несколько дней и теперь, накануне праздника, мог быть доволен. Он организовал строительство небольшого синтоистского алтаря на центральной площади, без труда убедив руководителя Александровска, что это просто важный символический элемент праздника, не имеющий никакого отношения к религии и никоим образом не оскорбляющий православие. В город также были доставлены несколько мешков риса и несколько бутылок саке. Рисом полагалось отблагодарить богов за то, что они щедро одаривают Японию урожаями, саке же предназначалось местным жителям за сговорчивость.

Часть запаса алкоголя он уже потратил на местного пьяницу и знатока всех сплетен Никодимыча. Этот бородатый абориген, по его словам, провел много лет на местной каторге. Срок был таким большим, что Никодимыч даже сбился со счета, сколько лет он провел на ней. Но под конец срока его стали выпускать в поселение все чаще, а потом и вовсе освободили на все четыре стороны. Может быть, его срок закончился, а может, администрация просто проявила гуманизм, Никодимыч не помнил и не спрашивал, а объяснять ему никто не стал. Просто не велели больше приходить.

К тому моменту виски и основательную бороду Никодимыча покрыла седина, и он решил осесть в Александровске, последовав примеру десятков других каторжан. В местном трактире все знали его истории про сватовство к Соньке Золотой Ручке, которая немало лет провела на той же каторге, но умерла год назад. Правда, в истории эти мало кто верил, разве что редкие заезжие.

Тем не менее Никодимыч знал в городе всех, и бдительного старика не миновал ни один городской слух. С ним японцу пришлось нелегко, старик обильно вворачивал в свою речь различные непонятные словечки, сыпал афоризмами и пословицами, смысл которых был неясен собеседнику.

Кумеда разрешил старику осушить две бутылки саке, прежде чем он наконец рассказал что знает. Знал он немного: есть, дескать, некий чудной мальчишка, что ни слова не говорит, на местных не похожий, который всегда передвигается в сопровождении двух не то солдат, не то охранников. Говорят, что он может всякие чудеса творить, да только того никто не видел. Мальчишка уже несколько раз появлялся в Александровске, играл с детьми и каторжанами, но потом опять уходил в обгорелую избушку на отшибе.

Кумеда не до конца понимал, в чем загадка этого мальчишки. Почему такой грозный Хама неожиданно превратился в жалкого человечка, как только речь зашла об этом ребенке? Знают ли русские о его ценности? Судя по тому, что он появляется везде с охранниками или надсмотрщиками, русские тоже осведомлены о его значимости.

Неужели руководство Черного дракона в самом деле верит в эту старинную сказку про мальчика с Карафуто с его волшебным посохом, который может превращать врагов в друзей, подчинять северных великанов и под конец скажет то самое главное пророчество в своей короткой жизни? Хорошо, предположим, что Хама в самом деле этого ждет. Что же делать? Убить этого мальчика или взять его в плен? Наверное, за такой подарок он может получить не эти жалкие гроши, а что-то посущественней?

Кумеда через Никодимыча уже разослал клич по всем лихим людям, и, как назло, мальчишка пропал – то ли разбойники перестарались, то ли негодника задрал медведь, то ли он сам утонул.

А что, если пророчество верно? Если мальчишка и в самом деле явится всему миру и усмирит какого-нибудь гайдзина? Наградят ли за это Кумеду? А если каторжанин убьет мальчишку и тот ничего не скажет?

С этими мыслями японец медленно двигался к центральной площади, где его ожидал молчаливый Токояма.

На площади уже собрался народ. Судя по всему, явиться на праздник решило едва ли не все население городка. Рядом с Токоямой Кумеда увидел раскрасневшегося инженера Кононыхина.

– Кумеда-сан, я, как услышал, что японцы праздник справлять будут, сразу про вас и подумал. Дай, думаю, приду, посмотрю, как у людей праздники справляются. У нас-то сами знаете, как бывает: напьются, передерутся и мордой в грязь. А бабы их потом по домам волокут, – выпалил инженер, как только японец подошел к нему.

– Ну что вы, Михаил Степанович, у нас тоже, бывает, случаются… – Кумеда не сразу подобрал нужное слово, – эксцессы. Да, эксцессы случаются и у нас. Но сегодня их, надеюсь, не будет.

– А как там насчет нашего маленького совместного предприятия? Пойдет дельце? – не унимался назойливый Кононыхин.

– Разумеется, – напустил на себя как можно более важный вид Кумеда. – Я разговаривал с нашими партнерами в Японии. Все будет сделано в лучшем виде. Не далее чем к следующей зиме вы, дорогой Михаил Степанович, станете настоящим миллионером. Попомните мое слово, – Кумеде не терпелось отделаться от бесполезного в данный момент инженера.

– Ваши слова да Богу в уши, как говорится, – глупо хихикнул Кононыхин.

К японцам подошел невысокий и полноватый человек в шубе.

– Позвольте отрекомендовать себя – Иван Наумович Овсов, хозяин трактира и товарищ градоначальника. По сути, второе лицо в нашем Богом забытом поселеньице, а сегодня даже первое. Начальство наше заболеть изволило, так что за главного на празднике буду я, – улыбнулся он.

Кумеда протянул руку.

– Спасибо, что позволили нам провести наш скромный праздник. Такое уважение к чужим традициям большая редкость в наше неспокойное время. Я всегда знал, что русские люди очень отзывчивы и терпимы.

– Не стоит благодарности. Мы тут живем очень скучно, поселеньице очень маленькое, от силы четыре тысячи душ, да и те наполовину вчерашние каторжники. Какая уж тут культура, – с театральным огорчением произнес Овсов. – Мы здесь живем на краю земли, все про нас забыли, столица за тысячи верст, и за неделю не доедешь. Никому до нас нет дела, – продолжил он.

Кумеда понял, что Овсов не чужд вольнодумству.

– Поверьте, дорогой Иван Наумович, я вам сочувствую от всей души. Такая жизнь очень печальна. Мы, японцы, не разбрасываемся землями, и наш император не позволил бы такого отношения к своим территориям.

Овсов улыбнулся.

– Говорят, император ваш огромный флот построил и на наш скромный островок глаз положил, – подмигнул он японцу.

– Что вы, дорогой друг, у нас и в мыслях ничего подобного нет. Мы, японцы, трудолюбивый и мирный народ, мы никогда не нападаем ни на кого первыми, а предпочитаем улучшать то, что уже имеем, – с показным возмущением, смешанным с удивлением, произнес Кумеда.

– То-то и оно, что все так про себя говорят, а потом – раз, – Овсов ударил кулаком о ладонь, – и война. И как тогда быть?

Кумеда не знал, как тогда быть. Он предпочитал вообще об этом не думать. Ему было все равно, он только хотел найти наконец этого чудо-мальчика и забыть про все это, как про ночной кошмар. Детство он провел на южной части Сахалина, как называли русские этот остров. Воспоминания о неустроенном быте, постоянной рыбной вони и холодной лачуге, в которой он рос, угнетали его.

«Что за народ, – подумал про себя Кумеда. – Живут на краю земли, за сотни верст от своего народа, холод такой, что мозг сводит, а их каждого философствовать тянет».

– Мой дорогой Овсов-сан, наш император очень мудр. Он никогда не станет воевать с такой огромной страной, как ваша. Будьте спокойны, вам ничего не грозит, – вяло улыбнулся японец.

Он надеялся, что Овсов теперь отстанет, но тот не унимался. В городе не так уж часто бывали приезжие, тем более владеющие русским языком, и ему хотелось расспросить гостя о заморской экзотике.

– А правда, что ваш император – живой бог? – лукаво прищурился он.

– Наш император – прямой потомок Аматэрасу. Богиня-солнце породила наш блистательный императорский род, научила нас возделывать рис и ткать, – серьезно произнес Кумеда. Нельзя сказать, что он сам был абсолютно уверен в истинности этих утверждений, но решил не давать чужестранцу повода сомневаться в могуществе Японии.

– Стало быть, он и сам чудеса умеет творить? – не унимался Овсов.

– Само существование Японии является чудом и свидетельством того, что боги не забывают нас. Нашу страну много раз пытались завоевать, и всякий раз враги терпели неудачу. А наша страна с каждым годом становилась только сильнее. Разве это не свидетельство?

– Знаете, – хмыкнул Овсов, – на нашу страну тоже много раз нападали, и каждый раз наш народ расправлялся с врагами. И ни разу нас не удалось разорить. Но у нас не очень верят в божественное заступничество. Особенно теперь. Ныне модны идеи, что никакого Бога вообще нет.

Кумеду порядком утомил этот разговор. Кроме того, он продрог на свежем воздухе, и ему не терпелось поскорее закончить праздник и уйти погреться в теплое помещение.

– Честно говоря, моих познаний в русском недостаточно, чтобы дискутировать на такие сложные философские темы, – Кумеда старался сформулировать помягче. – Разговор с вами очень увлекателен, но, к сожалению, меня ждут дела, пора начинать праздник. С удовольствием побеседую с вами позже в вашем трактире. Я там уже бывал, вы могли меня видеть, но я, к сожалению, не знал, что вы занимаете здесь столь высокий пост, иначе непременно засвидетельствовал бы вам свое почтение.

Овсов поклонился.

– Я только хотел сказать, что очень уважаю ваш народ и нам, русским, есть чему поучиться у вас. А теперь делайте то, что велит вам традиция, – с этими словами он покинул японца.

Кумеда не очень хорошо знал, что необходимо делать. Он был не религиозен и с детства помнил только то, что на алтарь необходимо принести рис и поблагодарить богов за хороший урожай, но какие слова при этом произносить, он не знал. Токояма, к которому он обратился в надежде на помощь, буркнул, что это не его дело. Так что Кумеда рассчитывал сымпровизировать, произнеся те слова, которые, по его мнению, могли быть правильными в данной ситуации. Тем более что задача облегчалась тем, что русские жители Александровска не имели никакого представления об этом ритуале.

Кумеда подошел к алтарю в центре площади, и шептавшаяся прежде толпа вмиг затихла.

– Мои русские друзья, я очень польщен тем вниманием, которое вы оказали нашему скромному празднику, – Кумеда слегка поклонился собравшимся. – Праздник Ниинамэсай очень важен для нас, японцев. В этот день мы благодарим за щедрость богов тем, что они посылают нам.

– Нехристи вы, а Бог один, и Он на небесах, – неожиданно выкрикнул невесть как затесавшийся в первый ряд Никодимыч, уже успевший изрядно выпить, несмотря на раннее время.

Овсов сделал страшные глаза и судорожно замахал руками. Откуда-то из толпы тут же появились двое крепких мужиков и утащили Никодимыча за собой в гущу народа. Овсов молча, но с мольбой в глазах смотрел на Кумеду, взглядом прося прощения.

– Этот старик – мой добрый друг, и он прав. Мы действительно не веруем в Христа, у нас другие боги, – произнес Кумеда. – Но я не думаю, что это может быть препятствием для нашей дружбы. И даже Никодимыч на самом деле так не думает, – решил пошутить японец, подмигнув смутившемуся Овсову.

В толпе отреагировали сдержанным смешком и вновь принялись шептаться.

Глава 8

Церемония должна была начаться уже скоро. В центре площади одиноко стоял небольшой, наспех сооруженный алтарь для ритуала. На нем в чашке лежала веточка сосны и стояли несколько маленьких фигурок японских богов, которые время от времени падали под напором холодного ноябрьского ветра. Чуть в отдалении на телеге лежали мешки с рисом.

Жители Александровска, собравшиеся поглазеть на зрелище, переминались с ноги на ногу, пытаясь согреться. Одни с любопытством поглядывали на алтарь, другие общались с соседями.

Ритуал должен был провести Кумеда, но он, как оказалось, не очень хорошо был осведомлен о его особенностях. К тому же он не знал, что на ритуал планировал явиться сам Хама. Причины, которые побудили сделать это самого представителя Общества Черного дракона, были весомыми.

Токояма, на лице которого, как обычно, нельзя было прочесть ни одной мысли, размышлял, стоило ли сказать о визите Хамы Кумеде. С одной стороны, это могло нервировать его и расстроить все планы, с другой – Кумеда провел бы ритуал более дисциплинированно, если бы сумел взять себя в руки.

Впрочем, сам ритуал не волновал Токояму ни в малейшей степени. Он был осведомлен о событиях, которые сегодня развернутся, гораздо лучше Кумеды и, возможно, даже Хамы. Очень влиятельные люди, настолько влиятельные, что было бы кощунством ставить с ними какого-то Хаму в один ряд, отправили Токояму с тайной миссией, о которой знали только его наниматели и он сам.

Далеко не все придворные в Японии желали войны с Россией. Среди части элиты преобладало мнение, что война, тем более с таким соперником, вредна для Японии. Постройка нового флота в Англии и перевооружение армии порядком истощили государственную казну, а обременительные налоги и политика «затягивания поясов» еще глубже опускали страну в яму. Вокруг императора образовались две группировки, каждая из которых пыталась повлиять на него.

Одна группировка, к которой принадлежал и Хама, пыталась убедить императора в необходимости войны с Россией, возвращения Карафуто под флаг империи и дальнейшей экспансии в Китай. Они демонстрировали микадо таблицы, в которых доказывалось, что новейший императорский флот Японии по своей мощи в несколько раз превосходит русский. Тайные агенты присылали доклады о готовности почти всех видных российских революционеров сотрудничать с японской разведкой. Сэн Накатоми – представитель знаменитого и влиятельного клана священнослужителей, которые были единственными, кому дозволялось проводить ритуалы в императорских храмах, рассказал императору о древнем пророчестве, которое звучало так:

«Как маленький мальчик, посланный богами, победит чужака на глазах всего города в снежной японской земле, так и Япония победит своего врага в грядущей схватке. После этого сын богини передаст всему свету ее завет».

Накатоми убедительно доказывал императору, что пророчество это удивительно ясное и простое для толкования: снежная японская земля – это остров Карафуто. А победа мальчика над взрослым чужаком будет означать то, что Япония, несмотря на свои размеры и превосходство России в численности населения, сможет ее победить.

Но противники войны пытались доказать микадо, что такое напряжение сил для Японии совсем ни к чему. Карафуто практически неосвоенный остров, и у государства не будет средств на его колонизацию и освоение после тяжелой войны. А в том, что война с русскими будет тяжелой, не сомневались даже ее сторонники. Противники войны предлагали сосредоточить все усилия на укреплении государственной экономики, а через несколько лет перейти к экономической экспансии в другие страны.

У «партии войны» при дворе было больше сторонников. Их вдохновляла не только древняя мистика, но и успех недавней войны с Китаем. «Партия мира» была не так многочисленна, но в нее входили очень влиятельные люди. Настолько влиятельные, что Токояма их даже не знал. Задания он получал от посредника – своего бывшего армейского командира Ясукуни, который после отставки стал успешным предпринимателем и завел связи с людьми при дворе.

Ясукуни кратко обрисовал ему ситуацию и дал задание: не допустить исполнения пророчества. Мальчишку надо было выкрасть и спрятать в надежном месте. В самом крайнем случае, если ситуация складывалась бы максимально неблагоприятным образом, его надо было убить. Ясукуни полагал, что срыв пророчества мог серьезно поколебать уверенность милитаристов в своих силах и даже заставить их отказаться от войны из-за дурного предзнаменования. Существовала и другая опасность – что именно произнесет камикагари. Пути богов и людей часто расходятся, и для смертного иногда полезнее не слышать того, что будет сказано из-за песчаной двери. Ясукуни не сказал, что надо сделать, но Токояма сразу все понял. Мальчишка должен одолеть северного варвара, исполнить пророчество и замолчать.

По каким-то неведомым ему каналам Токояму удалось устроить в пару к агенту Хамы. Теперь он тоже изображал то коммерсанта, то его телохранителя. Его проинструктировали, что его напарник Кумеда не является фанатичным поклонником Хамы и падок на деньги. Наблюдение за ним по большей части подтвердило эту информацию. Так что за Кумеду Токояма не переживал. Гораздо больше опасений вызывал Хама, который намеревался прибыть в Александровск, чтобы лично убедиться в исполнении пророчества. У него не было никаких сомнений, что мальчик проявит себя именно там. Все говорило в пользу того, что пророчество исполнится 23 ноября в этом поселении.

Токояма не терял времени даром и наладил контакты с местными жителями. Из них он выбрал одного, за приличное вознаграждение готового выполнить любое его задание и с виду вполне надежного. Никакого плана у них не было, поскольку о мальчике и его сопровождающих практически ничего не было известно. Не знали и того, где и когда он появится. Поэтому Токояме пришлось положиться на мастерство своего агента. Он также разрешил агенту использовать для своего задания любых людей, в которых он уверен, пообещав никого не обидеть финансово в случае успеха. В случае поимки агент должен был изображать психически больного человека и ни малейшим жестом не выдать причастность японцев к инциденту.

Токояма хмуро глядел на собравшуюся толпу, задача становилась все сложнее: просто похитить мальчишку, нейтрализовав охрану, – это одно. Сделать это на глазах у всего поселения уже сложнее. Сделать это на глазах у Хамы, да еще и успеть сорвать пророчество – совсем сложно, думал он. Особенно сильно он нервничал из-за того, что не контролировал ситуацию сам. В этом деле ему приходилось во всем полгаться на своего агента, который мог ошибиться или опоздать. Похищение или убийство божественного мальчика уже после исполнения пророчества было бессмысленным, ведь Хама достиг бы своей цели и вернулся в Японию с такими козырями, которым придворная «партия мира» уже ничего не могла противопоставить.

Пока Кумеда в отдалении болтал с хозяином трактира, Токояма прокручивал в голове различные варианты развития событий. Его беспокоило появление Хамы, и он боялся встретиться с ним глазами, осматривая толпу.

«А может, и не будет никакого исполнения пророчества? Может, это бредни? Кого может победить маленький ребенок? Как он это сделает? Почему мы вообще верим в эту древнюю сказку?» – успокаивал себя Токояма.

Тем временем Кумеда закончил общение с местными жителями и собирался начать ритуал. Он подошел к Токояме, который вновь надел непроницаемую маску, чтобы спрятать свои тревоги от напарника.

– Токояма-сан, не доводилось ли тебе участвовать в подобных ритуалах? Может, ты смог бы помочь мне советом или делом? – поинтересовался Кумеда.

– Это не мое дело, я никогда не занимался подобными вещами, – несколько зло ответил Токояма, раздраженный не лучшей обстановкой вокруг его задания.

– Тогда буду импровизировать на свой страх и риск, – сказал Кумеда и, развернувшись, пошел к алтарю.

Токояма продолжил напряженно вглядываться в толпу. Он боялся, что увидит там Хаму, но пока не видел его. Это напряжение нервировало всегда спокойного солдата.

«Уж лучше бы он появился и я уже знал, что он здесь, чем эта невыносимая неопределенность», – думал Токояма.

Кумеда подошел к алтарю и обратился с речью ко всем пришедшим на праздник. Неожиданно его речь прервал выкриками местный пьяница. Толпа зашумела и пришла в движение, старика утащили в задние ряды. Кумеда обратил все в шутку и продолжил свою речь. Ритуал начался, но ни Хамы, ни мальчика по-прежнему не было видно.

Вдруг кто-то завыл, заверещал, да так неожиданно, что вся толпа вздрогнула, а потом так же с облегчением выдохнула: это озоровал безымянный дурачок, которого звали кто Сенькой, кто Ванюшей, он на все откликался. Ему дали пряничка, и тот принялся его сосать беззубыми деснами.

Но когда японец обернулся к мешкам с рисом, то на противоположной стороне площади увидел в первом ряду мальчика. Он был непохож на местных детей, которых тут было довольно мало, явно выделяясь всем своим видом. По бокам от него стояли бледная женщина с бритой головой и крепкий мужчина с отменной выправкой, вероятно, офицер в штатском. Ошибки быть не могло, это тот самый мальчик.

Кумеда лихорадочно продумывал варианты действий. Он боялся поручить слежку за ним Токояме, которому не доверял, и боялся отвлечься от мальчика, проводя ритуал. После недолгих размышлений, он решил предоставить Токояме самому выпутываться из положения и сосредоточить усилия на мальчишке. Он быстро зашагал к напарнику.

– Бери чертовы мешки с рисом и проводи ритуал на алтаре. Я нашел мальчишку, – не терпящим возражений тоном приказал он Токояме, после чего повернулся к толпе и учтиво поклонился: – Друзья, с нашим ритуалом вас познакомит мой партнер Токояма-сан, в молодости он служил в синтоистском храме. Он настоящий мастер ритуалов.

Глава 9

Сороки, как и полагается их шумному племени, развели предостерегающую трескотню, как только Родин с компанией появился на опушке леса. Путники наконец достигли Александровска, и, к счастью, никто их не встречал на подходе. Только дворовые псы лениво брехали вслед, когда они двигались по задним грязным улочкам.

Троица срезала путь дворами, вышла прямиком к площади на другом конце городка и поспела к самому разгару праздника. Все опасения их были напрасны: их не то чтобы не ловили, на них не обратили ровным счетом никакого внимания – так все были разгорячены выпитым саке и увлечены происходящим на подмостках.

Только местный безымянный дурачок и оборванец встретил их дикой улыбкой беззубого рта и полез было на радостях обниматься с мальчиком. Родин оттолкнул юродивого в сторону, очистив дорогу спутникам. Приблизившись к сцене, они поняли, почему их появление не вызвало никакого интереса у жителей: несколько японцев, одетых в праздничные одежды, демонстрировали древнее искусство владения мечом «кэндо» – поединок на деревянных мечах, и это красочное и увлекательное действо захватило внимание всех без исключения.

Для забытой Богом глубинки это представление было событием из другого мира, другой жизни: свободной и яркой. Сами японцы, их одежды, оружие и манеры – все было непохожим на наше и потому завораживало и притягивало. Бесшумно и изящно передвигаясь по сцене, мастера клинка поражали точностью и красотой своих ударов. Внезапно невесть откуда послышался нечеловеческой силы вопль. Но совершенно точно так кричал человек – тот самый дурачок, который прицепился поначалу к япончику. Толпа замерла на мгновение, замялась, напряженную тишину снова разорвал вопль, и в следующую секунду все пришло в движение.

Оболонская крепко прижала к себе мальчишку и тревожно вглядывалась в промозглую даль, силясь разглядеть источник крика. Родин быстро сориентировался и определил, откуда шел звук, и то, что он увидел, заставило похолодеть даже его, видавшего виды военного хирурга и бывалого путешественника. Со стороны леса на толпу очень быстро несся иноходью бурый гигантский медведь, разбивая снежные торосы.

Деревенские собаки, почуявшие зверя, стаей неслись ему навстречу, разливаясь яростным лаем и захлебываясь им же от негодования. Обложив непрошеного гостя, собаки повисли на боках мохнатого, но лишь на минуту замедлили его ход: дикий хищник ловко сбросил с себя преследователей и с ужасающей точность нанес несколько ударов лапой, показавшимися со стороны легкими шлепками. Оставив позади бездыханные тела врагов, бурый убийца продолжил свое наступление на людей.

Безоружная толпа, в которой, на беду, не было ни солдат, ни конвоиров, словом, никого из профессиональных военных, застыла в оцепенении перед надвигающейся смертельной опасностью.

Юродивый вдруг сорвался с места и побежал на зверя, нелепо размахивая руками и выкрикивая какую-то тарабарщину. Нетрудно догадаться, что с ним сталось, когда он поравнялся с медведем: осевший в сугроб дурачок окрасил снег кровавыми следами. Толпа начала выходить из ступора, и первым, после юродивого, спохватился какой-то мелкий чиновник, нашаривший наконец на поясе кобуру и извлекший из нее револьвер.

Не успев толком прицелиться, чиновник пальнул скорее от отчаяния: в медведя он не попал и пал еще одной жертвой разъяренного зверя, который продолжил свой кровавый путь к людям. Неожиданно нашлась еще одна сила, решившаяся противостоять убийствам и всеобщему ступору: суровые и невозмутимые японские воины, минутой ранее фехтовавшие деревянными мечами, выхватили из сундуков с реквизитом настоящие клинки и плечом к плечу, стройной линией двинулись на врага. Идеальные и благородные воины с отточенными ударами: на этот раз им нечего было противопоставить груде мышц и инстинкту убивать. Медведь смял и их, разметал стройный ряд по земле, как связку тряпичных кукол.

Похолодевшая от ужаса Оболонская еще крепче прижала Кинтаро к себе и обхватила его для надежности руками. Родин достал из-за пояса широкий охотничий нож и приготовился к обороне, мысленно подбирая лучшую точку на туше медведя для нанесения удара. Все приготовились к неизбежной и страшной развязке, понимая, что, если кто-то и осмелится противостоять животному, у такого смельчака будет только единственный шанс на удар ножом или выстрел из револьвера.

Между тем медведь, почти достигнув толпы, вдруг остановился и, как будто разыскивая кого-то или что-то, начал вглядываться маленькими блестящими глазками и втягивать воздух, трепеща ноздрями огромного влажного носа.

Все затаились, как вдруг какая-то тень мелькнула в толпе, и на передний край выступил японский мальчик с причудливым деревянным посохом в руке. У Родина перехватило дыхание, и, дернувшись было прикрыть собой мальчика, он замер на полушаге: в такой миг любое движение или звук неминуемо свели бы чудо и надежду на спасение к нулю.

Никто не двинулся. Мальчик, сохраняя хладнокровие истукана, продолжил совершать невозможное: медленно и неотступно двинулся на медведя. Остановившись в пяти шагах от морды зверя, мальчик крепко сжал рукой посох, воздел руки к солнцу и громко и отрывисто что-то приказал медведю. В лучах зимнего солнца тускло сверкнул отполированный временем посох, и тишина зазвенела натянутой тетивой. Дальнейшее не укладывалось в головах очевидцев, однако так оно и было на самом деле. Медведь, как будто повинуясь неизвестным приказам невидимого дрессировщика, неуклюже осел в сугроб, ворча, нехотя повернулся вокруг своей оси и, пятясь, начал отступать от толпы. Секунду спустя он уже вприпрыжку летел назад к лесу, как нашкодивший незадачливый ученик.

Толпа загудела подобно улью. Ошарашенные люди улыбались друг другу дурашливыми улыбками, не веря глазам своим, бросались в объятия, выдохнув от облегчения и одолев наконец страх. Невозмутимые японцы мигом растеряли выдержку, радостно выкрикивали свои восторги и воздевали руки к своим богам.

Мистик Хама застыл в немом восхищении, и по его щекам потекли слезы счастья. Он нашел избранного! Он выполнил свой долг, и таинственное пророчество сбылось! Рядом, не стыдясь, плакал и верный, суровый Токояма. Слезы восторга и искренней радости самураю скрывать не пристало. Вот оно, пророчество! И сейчас, сейчас мальчик его произнесет…

И в самом деле, мальчишка принялся выкрикивать какие-то звуки, похожие на слова. Нежданно прорезавшаяся речь давалась ему с трудом, но слова уже можно было разобрать.

– Если начнете войну с севером, то…

Договорить не суждено было этому избраннику богов: Ася Оболонская навалилась на своего названого сына всем телом, вгоняя в детскую грудь страшный охотничий нож. Тяжело дыша, она слилась со своим воспитанником и опустилась вместе с ним на землю, не отнимая рук от убитого ею мальчика.

Потерянным, затравленным взглядом Ася обвела вокруг, и, когда взгляд ее пал на мертвого мальчика, внезапная счастливая улыбка осветила ее изможденное лицо.

– Вы обещали свободу! Слышите, вы?! Я выполнила уговор! – выкрикнула она внезапно, адресуя свой крик кому-то в толпе. – Вы обещали свободу! – многократным эхом раскатился по безмолвствующей площади отчаянный вопль детоубийцы.

Глава 10

В конце декабря того же года в воздухе не чувствовалось той привычной светлой атмосферы приближения праздника, которая всегда предшествовала святому Рождеству, напротив, мрачные предчувствия и напряженное ожидание войны поселились в каждом сердце.

В один из этих тревожных для России дней братья Родины, Борис и Георгий, беседовали, стоя на палубе знакомого им обоим парохода «Байкал», вдалеке маячили мрачные скалы острова Сахалин. Разговор шел спокойный и даже добродушный, старший Родин курил трубку, закрываясь воротником обычной солдатской шинели, которая была куда как проще, чем шикарная офицерская форма «с иголочки», памятная по тобольскому поезду, зато делала его практически неузнаваемым среди других пассажиров «Байкала». Наконец Борису удалось спасти драгоценный уголек от сырого злого ветра, и он, попыхивая дымком, продолжил разговор:

– Ну уж к тому времени ты точно должен был догадаться, что всю затею я проворачивал сам, в тайне от штаба. И агенты, и деньги – все шло только через меня. Благородный риск, дело тебе, думаю, знакомое.

Георгий молча кивнул, задумчиво глядя в темные воды пролива.

– Ну так вот, – продолжал Борис, – вся штука, брат, в том, что, когда микадо проходил с личной инспекцией по храмам, нам и вправду удалось подмешать ему в питье легкий наркотик, галлюциноген. Но сознание бедняга не терял, просто лег поспать, и сны ему снились ох какие, хм… яркие, ну ты понимаешь, – он с ехидцей посмотрел на брата, – мы тем временем подыскали подходящую беременную девушку из племени айнов и сделали ее служительницей храма. У нее японские власти мужа казнили, так что она как услышала, что ее сын станет одержимым ками и отомстит императору, так дальше ее уговаривать не пришлось. А дальше ты знаешь – планировались весь этот цирк с приручением медведя в Александровске, который нам должен был организовать шаман, подкупленный на казенный счет, великое пророчество и прочее волшебство, – Борис ухмыльнулся. – А почетным зрителем на этом спектакле должен был стать тот самый Ямагата Хама из японской тайной разведки. С его склонностью к мистике номер с мальчонкой должен был поразить его до глубины души. Недаром маленького стервеца семь лет готовили, держали, как козырь в рукаве. Агенты Чугун и Влас должны были все организовать, но… – Он звонко, с излишним усердием выколотил трубку о фальшборт.

– Но потом все пошло наперекосяк, – Георгий отвлекся от созерцания унылой береговой линии и обернулся к брату. – Японцы пронюхали насчет мальчика и устроили на него настоящую охоту, за обещанную награду его искали и каторжные и вольные. Причем один из японцев хотел его выкрасть, а второй – убить, чтобы тот не сказал того, чего не надо. Агенты, чтобы спасти подопечного, решили бежать в тайгу. Только не учли один очень важный фактор. – Борис вопросительно поднял брови. – Любовь.

Родин взял паузу и стал прохаживаться по шаткой палубе парохода, заложив руки за спину. Борис слушал его теперь с огромным интересом. Наконец, словно отогнав надоедливую неприятную мысль, Георгий продолжил:

– Асенька Оболонская очень любила своего сынишку, оставленного на материке, этим и воспользовались японцы – посулили ей деньги, титул в Японии, и главное, возвращение сына, если она передаст им Кинтаро. Она ходила к нему каждый день и постепенно внушила, что агенты хотят его убить, а она сама спасет мальчика, притворялась, что говорит с духами и знает их волю. Поэтому, когда Влас и Чугун попытались увести Кинтаро в лес, он просто перешиб им шеи, как цыплятам. Вы же сами его научили. – Борис рассеянно кивнул. – Оболонская была тут как тут. Увела ребенка и спрятала в каторжном поселении. Мальчик жил на ее арестантский паек, спал под нарами, на Сахалине таким не удивишь. Оставалось только выдать его японской разведке, но тут… – Родин развернулся на каблуках и театрально развел руками, подобно провинциальному актеру. – Но тут появился ваш покорный слуга и спутал все карты. Асенькой овладело старое чувство, оно разгоралось день ото дня, и когда она прознала, что я собираюсь идти с Силой и Ревенем на поиски мальчика, то есть, считай, на верную смерть от предательской руки, то уже не могла спокойно допустить этого и явилась вместе с Кинтаро меня спасать. И спасла. Так любовь опять помешала планам военной разведки, на этот раз японской. Кинтаро выдавать она больше не хотела, боялась, что японцы его убьют, а он ей как сын стал за это время. Оттащила меня к айнам, выходила. А мальчик все успокоиться не мог, чуть не бредил этим пророчеством. Тогда Ася и сошлась с шаманом, она-то уговорила его устроить этот трюк. Старик со своим мишкой за нами до самого Александровска тащился, поодаль держался, так, чтобы я не заметил. Ну а в городе… – Родин надолго замолк, вглядываясь в тревожную мглу. Ветер стал приносить на палубу редкие снежинки, поднималась буря. Наконец он продолжил, по-прежнему стоя к брату спиной и подставив лицо сырому холодному ветру: – В городе Асеньке предстояло сделать выбор: либо позволить Кинтаро сказать пророчество, остановить войну, но позабыть о встрече с собственным сыном, либо помешать ему, вернуть сына и передать мальчика в руки японцев. И она сделала выбор. Когда японцы встали на колени и заплакали, она поняла, что Кинтаро в их руках ничего угрожать не будет, что теперь он для них – новый мессия. Тогда Ася ударила его ножом, чтобы спасти своего сына. И начала войну.

Борис подошел к брату и встал рядом, также подставив ветру лицо.

– Ну в итоге она никого не спасла. Если я не ошибаюсь, ее швырнули обратно на каторгу, дали плетей и срок добавили за побег и попытку убийства.

– Так-то оно так, только скоро война, без всяких отсрочек, а японцы за такую службу обещали, что первой освободят Оболонскую и ее сына. И отвезут в Японию, к ее Кинтаро. Тот, наверное, уже оправился от раны, и, бог знает, может быть, простил ее.

Борис заглянул Родину в глаза и спросил:

– А ты, брат? Ты ее простил?

Георгий отвел глаза.

– Ты же знаешь, что это она своего мужа убила. Я лично все это выяснил. Из ревности. Тебя обманывала. Россию предала, в конце концов. Тебе что, наплевать на все это?

– Я очень хочу ей счастья, – наконец выдавил Родин, стараясь скрыть переполнявшие его эмоции.

– А я тебе, брат, счастья хочу! Эх, Енька…

Какое-то время братья провели в молчании, слушая плеск волн, тоскливо глядя на черные скалы Сахалина и думая каждый о своем.

– Знаешь, что было вырезано на том самом медвежьем посохе, с которым не расставался мальчишка? – после долгой паузы спросил младший брат.

Борис покачал головой.

– «Сказанное тобой пророчество тебя убьет». По-айнски. Не подкупили вы того жреца, что-то для него оказалось важнее денег, может быть, даже любовь, и он с самого начала пытался спасти мальчишку. В стане айнов шаман расшифровал Кинтаро эту надпись, но тот все равно пошел на верную смерть ради любви к своему отцу, как он сам считал.

– То есть поэтому Оболонская ранила его ножом? Чтобы он его не сказал до конца? И тоже ради любви?

Оба опять замолчали.

– Эта война будет очень тяжелой, – задумчиво нарушил тишину Борис, – но побеждать придется, любой ценой. Если бы я только знал, что все так выйдет. Я ведь все на карту поставил, годы подготовки, честь мундира, да что там, вся Россия на кону была. Рискнул по-родински, широко, смело. И все потерял. Прогорел мой банк. Эх…

Борис поежился от очередного порыва ветра и плотнее запахнул шинель. На кителе под шинелью, словно свежие раны, чувствовались прорехи на месте оборванных погон.

Георгий похлопал брата по плечу и, стараясь говорить бодро, произнес:

– Ничего, Боря, не тужи. Надо будет – и с японцами сладим, да хоть с самим чертом, родинская порода наша, никому спуску не дадим. Со штыком-то не разучился управляться? Помнишь, как в детстве меня гонял? На мешок с песком натаскивал: «Бей турка! Коли турка!»

Георгий отошел от борта и, состроив грозное лицо, принялся делать выпады воображаемым оружием. При этом он подзадоривал себя командным голосом, явно пародируя старшего брата. Проходящий мимо лопоухий вахтенный матрос, увидев эту картину, от удивления открыл рот да так и ушел, чуть не свернув себе шею. Борис, не выдержав, расхохотался, вскоре к нему присоединился и Георгий.

Братья Родины стояли на палубе «Байкала», обняв друг друга за плечи, и смеялись в лицо ледяному декабрьскому ветру. Берег Сахалина медленно приближался, проступая сквозь дымку. Впереди было возвращение на остров. Впереди была война.

Примечания

1

Иппон – высшая оценка.

2

Разиня (жарг. угол.).

3

Соха – нож (жарг. угол.).

4

На вокзале чемодан украл (жарг. угол.).

5

Короткий традиционный японский меч.

6

Японский термин, обычно обозначающий того человека, у которого больше опыта в той или иной области.

7

Старший брат.

8

Храбрый из храбрых (фр.).

9

Ищейка (фр.).

10

Привлекательная, соблазнительная (фр.).

11

Последователи этого пути облачались в одежды сумахового цвета, который был запрещен для ношения всеми, кроме императора.

Content

Георгий Персиков
Дело о Медвежьем посохе

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Примечания