Станислав Хабаров

Сюжет в центре

Вместо введения

В мае 1980 года в квартире космонавта Кубасова зашёл в общем-то необязательный для того времени разговор, что хорошо бы описать с чего всё у нас началось, наш первый проект. Хозяина квартиры тогда с нами не было. Он в это время летел с венгром Фаркашем к станции «Салют-6».

Восстановить эту дату нетрудно, потому что существовала в те годы традиция в отряде гражданских космонавтов – отмечать старт в семье взлетевшего космонавта. Борису Викторовичу Раушенбаху подобная книга виделась вроде «Двойной спирали» Джеймса Уотсона, а мне она казалась похожей на книгу об американском атомном проекте Роберта Юнга «Ярче тысячи солнц». Её названием могли бы стать кодовые слова сообщения об успехе проекта – фотографирования обратной стороны Луны: «Сюжет в центре». Раушенбаху это название понравилось.

Давно это было, и вот теперь, когда откладывать стало некуда, книга написана и так названа, хотя она не о том, о чём тогда говорилось, точнее не совсем о том. Но пусть название останется памятью о былом, о первоначальном разговоре, о людях, начинавших наш первый проект.

«Сюжет в центре»

За год до запуска первого искусственного спутника Британское Королевское Астрономическое Общество назвало возможность космических путешествий «абсолютной чепухой». Тогда же на стол научного руководителя НИИ – 1 авиационной промышленности Мстислава Келдыша лег отчёт сотрудника этого института Бориса Раушенбаха, профессора Московского Физико-Технического института по совместительству, и его аспиранта Евгения Токаря «Об активной системе стабилизации искусственного спутника Земли».

Отчёт не был очередным дежурным исследованием, а скорее руководством к действию по созданию систем управления космическим кораблевождением. В нём, как в семени будущего растения, были и план и детали, и проект, который можно реально осуществить, совершив массу практических шагов.

Должно быть, есть историческая справедливость в том, что история эта началась в бывшем Реактивном институте в Лихоборах, где начинали трудовую деятельность В.П. Глушко и С.П. Королёв, но в котором теперь занимались в основном тепловыми процессами в реактивных двигателях, а на фасаде для конспирации по-прежнему висела вывеска «Институт сельскохозяйственного машиностроения».

Работа Токаря и Раушенбаха сначала считалась инициативной и не укладывалась в тематику института. Лабораторию Георгия Петрова интересовал сверхзвук, любимца Келдыша Виталия Ивлева – атомные двигатели, лабораторию Константина Осминина, где в эти годы и состоял Раушенбах, крылатые ракеты. Однако Келдыш не был традиционным руководителем, что в скором времени сделало его Президентом Академии наук страны. Он разрешил тогда инициативу Раушенбаха по разработке управления будущих космических аппаратов, которых тогда ещё и в помине не было.

Могучие управленческие фирмы и научные школы интересовались этим вопросом, но прикинув весовые оценки проблемы, уперлись в тупики весов, немыслимых для проектируемых ракет. В отчёте был другой более скромный результат. Отчёт был одобрен. Раушенбаху разрешено было взять на эту тематику несколько человек, и дело пошло.

Когда впервые зашёл разговор об этой книге, Кубасов и Фаркаш летели к станции «Салют-6». Автографы из космоса.

125 лет МВТУ – кадрового родника российской космической отрасли.

Теперь над проходной «Энергии» демаскирующе понимается первая межконтинентальная баллистическая ракета.

Предыстория

Первые упоминания новой космической истории связаны с именем легендарного британского премьера Уинстона Черчилля случаями просто анекдотическими.

Ещё в предыстории немецких ракет, созданных Вернером фон Брауном, сохранился забавный эпизод. В тени каждого гения – пионера идеи века, совершившей технический переворот, есть свой хозяйственный гигант, незаметный в истории, удовлетворяющийся лишь самим процессом создания и масштабом деятельности.

Таким был в годы войны молодой Д.Ф. Устинов в области вооружения. Таким был у Сергея Королёва A.П. Педант. Таким был и заместитель фон Брауна по коммерческой части Нимвеген.

Полёт фантазии требует определённых практических опор и часто упирается в заурядное – отсутствие средств и определённой технической базы. Необходимым этапом для фон Брауна в Пеннемюнде в 1943 году – Центре конструирования и испытаний немецких ракет ФАУ-2 – стала потребность иметь прецизионные токарные станки. Приказ фона Брауна своему заму по коммерческой части был недвусмыслен: нужны станки, прецизионные, тридцать штук, кровь из носа. Такие станки были в войну очень дефицитными. Распределением их занимался сам рейхсфюрер Генрих Гиммлер, который, как и всё гитлеровское руководство, не оценил возможности реактивного оружия в этой войне, и получить эти станки от Гиммлера фон Браун тогда не смог. И вот предприимчивый Нимвеген с цистерной спирта пересёк всю Германию и очутился в нейтральной Испании. Там он пустился в аферу с одним испанским коммерсантом, связанным деловыми интересами с родственником Черчилля, и обменял свой спирт на 30 нужных станков. Ими снабдили приборный цех Вернера фон Брауна.

Станки эти были ранее приобретены Англией в США для Испании, а реально использовались в войне против Англии. Сам Гитлер считал, что с помощью ФАУ-2 до этого недоступная островная Британия окажется на поле боя «лицом к лицу» с вермахтом и не сможет спрятаться за спасительным «рвом Ла-Манша». Для этого требовалось совершенствование ракет, и слава богу, что времени на это у нацистов не хватило.

«Книга зарождается из разнородных чувств, – писал Стефан Цвейг. – На создание книги может толкнуть и вдохновение, и чувство благодарности; в такой же мере способны разжечь духовную страсть досада, гнев, огорчение…»

Такое можно сказать не только о книгах. В основе любого крупного мероприятия лежат сильные чувства. Они и движут людьми, затевающими его. А какое чувство было в начале советской практической космонавтики? В начале её было удивление.

Семеро смелых

Их было семеро – легендарное, мифическое число. 5 августа 1944 к линии фронта вылетел военный самолёт с семерыми военными. Руководитель группы генерал-майор П.И. Фёдоров, подполковник М.К. Тихонравов (позже его назовут техническим отцом первого спутника), полковник Ю.А. Победоносцев, начинавший с Королёвым и Цандером в подвале ГИРД, майор Н.Г. Чернышов – химик, знаток ракетных топлив, подполковник Р.Е. Соркин, М.Е. Шехтман, звания которого установить не удалось, и переводчик лейтенант Ю.А. Федосюк. О серьезности задания говорил мандат, подписанный Сталиным.

Группе предписывалось отыскать вещественные доказательства испытаний немецких дальнобойных ракет. Причиной командировки стало секретное послание английского премьера Черчилля маршалу Сталину.

«Имеются достоверные сведения, – писал премьер, – о том, что в течение значительного времени немцы проводили испытания летающих ракет с экспериментальной станции в Дебице в Польше, … что на пути Ваших победоносно наступающих войск…Поэтому я был бы благодарен, маршал Сталин, если бы Вы могли дать надлежащее указание о сохранении аппаратуры и устройств…»

Ракета в те дни казалась многим атрибутом ирреальности, отголоском жюльверновских романов и древних китайских фейерверков. Энтузиасты, правда, собирались лететь на Марс и были попытки запусков первых самодельных ракет, но эффективно использовались в войне только реактивные миномёты, поражающие эффектом залпового огня, да реактивные ускорители кратковременного форсажа самолётов. Однако в ракете таилось большее, и группе Фёдорова было поручено искать следы немецких ракет.

В глухом лесу неподалеку от польской деревни Близны, стёртой немцами с лица земли и превращённой в ракетный полигон, группой был найден радиопередатчик английского производства. Должно быть прежде за запусками наблюдал английский разведчик, которого, видимо, спугнул приблизившийся фронт. У испытаний этих была своя предыстория. С 1936 года на острове Уездом, в Пенемюнде работали немецкий ракетный научно-исследовательский центр и завод, изготовлявший ракеты. Англичане, разгадав опасность производства ракет, массированным налётом в августе 1943 уничтожили немецкий ракетный центр.

После этого немцы рассредоточили ракетное производство по стране и создали испытательный полигон в Польше. ФАУ-2 собирались на заводе в скале, неподалеку от городка Нордхаузен. Семидесяти метровая толща скальных пород защищала цеха от бомбёжек.

Ракетные заказы фон Брауна выполняла вся Германия. С 1942 года пионером ракетного вооружения было развёрнуто массовое производство баллистических ракет.

По словам местных жителей после каждого запуска немцы оцепляли район падения ракет и вывозили обломки. Как ни тщательно это делалось, группе Федорова удалось отыскать отдельные детали ракетных устройств и даже камеру сгорания ФАУ-2 с соплом. Находки были доставлены в НИИ-1, где группа авиаконструктора генерала В.Ф. Болховитинова в составе будущих руководителей советской ракетной отрасли: А.М. Исаева, В.П. Мишина, Н.А. Пилюгина, Л.А. Воскресенского и Б.Е. Чертока – принялась реконструировать по обломкам ракету. Результаты оказались удивительными.

Камера сгорания с соплом ФАУ-2 смотрелась чудом из чудес. Масштабы поражали специалистов: в сопло можно было влезть по пояс. К Болховитину на демонстрацию трофея ходили, как на престижную выставку. Чудо немецкой ракетной техники сделали её приверженцами многих из любопытствующих.

Словно палеонтологи, реконструирующие древний организм по найденному зубу или обломку кости, сотрудники Болховитинова воссоздали немецкую ракету. Расчёты показали, что тяга её двигателя равнялась двум с половиной тоннам. Это было серьезное современное транспортное средство. В последующие годы С.П. Королёву удалось взвинтить небывалый темп и превзойти всё сделанное до него. Однако послевоенная советская ракетная техника началась с удивления.

«Могила, вырытая трудами учёных»

Послевоенная наука пережила свой пик особого внимания. Успех учёных-атомщиков, этих невзрачных очкариков, книжников, сумевших извлечь апокалипсический эффект из практического ничего, поразил современников. В глазах общества физики стали новым сословием, достойным, престижным, несколько таинственным, опровергающим установившийся привычный здравый смысл и настолько успешным, что к ним тотчас устремились потоки подрастающего поколения, а заодно и в смежные наукоёмкие дисциплины, как правило, засекреченные.

Молодость притягивает таинственное, и после школы я поступил на загадочный факультет, обозначенный в институтском перечне лишь буквой «Н» – факультет боеприпасов артиллерии. Специальностью его были взрыватели – маленькие, хитроумные части зарядных устройств, придававшие огромным телам снарядов, бомб и торпед как бы мыслящую голову. Они смотрелись бижутерией из мира автоматики, хвостом, вертящим собакой, как и выходит в невесомости, но невесомость, спутники, космос не были ещё сакральными в эти дни. Ходили слухи о ракетах, но больше как о залповой артиллерии, прославившейся в войну.

Мистика Гитлера включала и сверхоружие. И хотя к действительному сверхоружию вело открытие Отто Гана, в те дни реальнее казались ракеты Вернера фон Брауна, сулившие реальный эффект преодоления пространства.

Не верьте тем, кто воспевает долгую жизнь. Жизнь коротка. Она промелькнула перед глазами, точно в окошке скорого поезда. Годы МВТУ. Грозный Арустамов. Зал «Детали машин». Студент, согласно анекдоту в день зачёта без разрешения вошедший в зал и остановленный Арустамовым на ковровой дорожке зала. Арустамовские слова: «96 шагов назад», отсчитав которые, злосчастный студент очутился снова за дверью зала «Детали машин», в котором студенты обычно снимали кроки учебных деталей, исходные для чертежей.

На время вступительных экзаменов зал «Деталей машин» превращался в общежитие абитуриентов страны. Здесь жили, поступая одновременно со мной, не выделяясь из общей массы, мои ровесники, будущие коллеги по королёвскому ОКБ – Олег Макаров и Слава Дудников. В зале готовились к вступительным экзаменам и каждый вечер при отбое устраивали балаган. Нескольким сотням «будущих Ломоносовых» нравилось это вечернее выступление. «Хватит. Гасите свет,» – раздавались голоса, а когда гасили свет, те же голоса требовали его включить.

Это было прощание с вольницей, потому что у тех, кому удалось поступить, в том же зале «Детали машин» начиналась сложная трудовая жизнь.

Наша молодость пришлась на знаменитые шестидесятые. Наш выпуск МВТУ (аббревиатуру которого мы расшифровывали между собой не иначе, как «Могила, Вырытая Трудами Учёных» или «Мы Все Тут Умрём») состоялся в 1957 году. Все, кто учился рядом, анонимно ковали затем «щит и меч» Родины и создали знаменитую технику нынешних вооружений, а будущие коллеги по космосу бегали где-то рядом по институтским коридорам и сдавали курсовые проекты и лабораторные.

МВТУ гордился ещё старой школой, заложенной Н.Е. Жуковским и С.А. Чаплыгиным. Кафедры черчения, сопротивления материалов считались лучшими не только в стране, и в мире. Были отличные учёные и на закрытых кафедрах. Самым ярким на нашей кафедре М-5 был профессор Кирилл Петрович Станюкович. Он был из таинственной плеяды физиков и об его таинственном статусе говорили шутливые стихи:

«Я – гений Станюкович,

Я к трудностям привык.

Передо мной Зельдович

Склонился и поник».

Он занимался тогда в основном теорией взрыва. Хотя увлекался многими необычными делами.

У Станюковича был совсем не профессорский вид. Он стригся «под бокс», оставляя без волос половину головы. По-молодому стремительный в движениях, он и в профессорской среде обходился без принятого политеса и отвечал ярко и остроумно, чем наживал себе немало врагов, казалось, на ровном месте. Его прокатывали на выборах в Академии Наук, лишая признанных званий и бенефитов, которые в своей многогранной деятельности он несомненно заслужил. Его это задевало и в повседневных отношениях он становился более резок и остёр.

Никто не знал, что творится в его маленькой головке? Известно, что великие идеи не зависят от размеров головы. И в стриженной голове Станюковича возникли одновременно идеи теории относительности и гравитации и авантюрные проекты поисков снежного человека. Как позже выяснилось интерес к ним был спровоцирован искусственно. Тогда США беспокоили старты китайских ракет и в горах Гималаев намечалась установка регистрирующих датчиков. А участившиеся экспедиции на соседние вершины мира логично было оправдать поисками снежного человека.

Учёба в техническом вузе включает массу чернового труда, связанного с черчением, лабораторками, обязательными заданиями. Отделяются зёрна от плевел. Ленивые сразу отбраковываются. Но при всей зажатости и заорганизованности существовали у нас и родники внутренней самодеятельности. На так называемой «Красной площади» – вузовском пятачке вывешивались местные «Окна Роста» – рисованные плакаты с талантливыми карикатурами и стихами на тему и рядом были свои изюминки в виде профиля высокогрудой девицы и её слова-стихи:

«Мне это всё давно приелось,

Мол, все нужны и все важны.

А мальчики – какая серость,

На всех широкие штаны».

В институте я начал вести дневник. В зеленой общей тетради я приписал на обложке, что тетрадь не общая, а моя и начал его в январе 1954 года цитатой Ленина: «Нужно иметь свою голову на плечах, чтобы в каждом отдельном случае уметь разобраться». Записи тетради заканчивались в феврале 55 года, хотя оставалась чистыми треть листов, потому что состоялось печальное событие, сохранившееся лиловой окраской различной степени большинства листов.

Дело в том, что мой первый дневник хранился под кроватью в общежитии, в фанерном чемодане с замком. Я, собираясь на каникулы домой, купил в Елисеевском магазине бутылку «Хванчкары», по слухам любимого вина Сталина. Я был наивен и не знал, что нельзя хранить в тепле этот благородный напиток. И он взбунтовался. Пробку выбило и вино окрасило и мою одежду и дневник и оставило читабельными только средние части листов. Что-то можно было прочесть в лиловой размытой рамке, но далеко не всё.

На похороны Сталина мы отправились с однокашником Костей Черевковым. Мать его отговаривала нас совсем не зря. Это было ужасное мероприятие. От Трубной площади начиналось столпотворение. Вдоль Страстного бульвара оставлен был узкий проход по тротуару между стенами домов и выстроенными грузовиками. Мы сразу же потеряли друг друга.

Всю ночь мы двигались в давящейся толпе и дошли лишь до Козицкого переулка, где предстояло вскоре решиться моей судьбе. Под ногами мешались потерянные галоши и была масса задавленных людей, которых солдаты с грузовиков вытягивали из общей давящейся массы. За ночь были пройдены какие-то сотни метров. В 10 утра открыли, наконец, свободный ход прощающихся сначала в сторону площади Маяковского, затем с разворотом к Колонному залу. И вот когда барьеров больше не осталось, я вдруг передумал и дальше не пошёл. На этом закончился мой поход на похороны.

Архитектурно МВТУ представлял тогда странный симбиоз исторического здания и нового сталинских времён, выходящего фасадом на Яузу. В самом его углу приютилась секретная кафедра М-5. Секреты здесь были старинные, времён минувшей войны и только хоздоговорная тематика выводила кафедру за стандартный горизонт. «Бог минувшей войны» отходил уже в историю, уступая место технике ракет, чей факультет «РТ» – «Ракетная техника» располагался выше этажом.

На старших курсах нам читались специальные лекции. Профессор Соловьев спустился к нам не только с вышележащего этажа, а, казалось, из иного мира. Он говорил забавные вещи. По его словам в войну поражали подводные лодки не с противолодочных катеров, а с самолётов. Вражеская подводная лодка лучше наблюдалась с высоты, на мелководье. Обнаруженная лодка спешила уйти на глубину, а самолёт производил бомбометание. Эффективность поражения была невелика. Глубинные бомбы не взрывались в возникавшей кавитационной каверне. Так я впервые услышал о кавитации.

Рассказ профессора меня поразил. При быстром движении, оказывается, вода рвётся и возникает полость пустоты. Профессором Бернулли, выдающимся механиком и математиком, более двух столетий назад было выведено уравнение, связывающее давление и скорость струйки воды. Чем больше скорость, тем меньше давление. При определённой скорости вода закипает и образует паровую полость – каверну. Кавитационные каверны схлопываясь разрушили в начале века винты скоростных судов – океанских лайнеров «Мавритания» и «Лузитания». Паровые мешки возникали и вокруг падающей в море бомбы. Гидростатический взрыватель бомбы, настроенный на заданную глубину, в каверне не срабатывал, и бомба уходила глубже, не причиняя лодке вреда.

Кавитации показалась мне загадочной. Я проводил время в Ленинской библиотеке, читая труды Н.Е. Жуковского и Л.Прандля. Кавитация, паровые области в воде, аварии «Мавритании» и «Лузитании» – всё выглядело необыкновенно романтично, и я заболел кавитацией.

Диплом я делал с подачи Соловьева в специальном КБ, где занимались и глубинными бомбами. Конструкторы трудились в общем вытянутом зале, а впереди на месте классной доски сидел руководитель, который мог подсказать и проконсультировать в любой момент. Я проектировал глубинную бомбу, которая не боялась кавитации. Руководителем диплома у меня был необыкновенный талантливый человек. Изобретатель нового оружия, лауреат пяти сталинских премий, увлечённый в то время созданием оружия с изогнутым стволом, из которого можно стрелять из-за угла.

Человеком он был крайне осторожным и нерешительным и, можно сказать, трусливым. И на мою защиту диплома он побоялся прийти из осторожности.

Весной 1957-го наш выпуск факультета «Боеприпасов» получил наконец новенькие дипломы. По окончанию институтской учёбы нас двоих (меня и Олега Антоненкова) оставили в МВТУ на кафедре М-5. При кафедре была создана проблемная лаборатория с тематикой взрыва.

Так получилось, что сначала, числясь на кафедре, я угодил в вычислительную Мекку – Вычислительный Центр Академии Наук. Там работала редкая по тем временам вычислительная машина «Стрела», и прикомандированные инженеры с разных концов страны в зрительном зале Центра учились программировать, а затем и решать свои вычислительные задачи, предварительно доказав их особую исключительность. Я программировал там задачу доцента кафедры Ионова о попадании бомбы в защитное перекрытие, который воспользовался тем, что на кафедре появился я – пока ещё не загруженный «негр», которого он добился загрузить своей задачей.

Здесь в зрительном зале Центра трудились разные люди: наивные и увлечённые, из разных учреждений, привлечённые новыми вычислительными возможностями. Меня, например, сразу познакомили с первой финансовой пирамидой – возможностью якобы быстрого обогащения с рассылкой писем с рублями по почте.

Задачи пошагово расписывались на специальных листах бумаги, а затем набивались на картонки-перфокарты, которые считывала машина. Процесс перевода задачи на перфокарты был достаточно длинным, и «переводчики» то и дело проверяли карты на просвет, накладывая на них специально раскрашенные поверочные перфокарты. Процесс программирования двигался не шатко – не валко, пока в какие-то наперёд заданные дни в зале не появлялись ведущие академики страны и проводился семинар директора Вычислительного Центра академика Анатолия Дородницына.

Ведущие академики и члены-корреспонденты рассаживались в зале, в первых рядах, перед грифельной доской, которую очередной претендент на научное открытие исписывал формулами доклада. Теперь, дожив до седых волос, я считаю, что ничего более интересного и остроумного, как изложение и обсуждение этих докладов, я в своей жизни не слыхал.

Обсуждавшие были выдающимися и неординарными людьми, выступающие со всем присущим их ярким фигурам блеском. Здесь был и огромный краснолицый Лаврентьев, мотавшийся в эти годы между Москвой и создаваемым им Сибирским научным Центром; и молчаливый красивый Келдыш, с виду иногда сонный, но не пропускавший мимо внимания ничего; и слепой, но более зоркий, чем иные, Понтрягин, тогда ещё член-корреспондент. Седов, Ишлинский, создатель квантовой теории поля Фок. Здесь в обсуждениях встречалось всё: и острое словцо, и замечание мимоходом, переворачивающее доклад с ног на голову, и скрытые интриги синклита Академии Наук.

Мы – прикомандированные и аспиранты Вычислительного Центра и института Стеклова располагались в следующих рядах, жадно внимали и впитывали, а затем жарко обсуждали услышанное в обед по дороге в столовую ВЦСПС, куда ходили обедать многие сотрудники окрестных академических институтов. Дорога шла среди мешанины невзрачных домишек, пока к визиту последнего шаха Ирана Муххамеда Реза Пехлеви и шахини Сореи их разом не снесли и не проложили широкий Ленинский проспект, которому предстояло вскоре стать дорогой встречи столицей космонавтов.

У нас на кафедре вдруг появился изобретатель с украинской фамилией Ловля и идеей использования жидкого взрывчатого вещества. У меня двойственное отношение к украинцам. С одной стороны я согласен с дизайнером и продюсером Борисом Красновым, приведшим в телевизионной беседе с ним слова знаменитого режиссёра Ивана Пырьева, поработавшего на Украине перед войной, что украинцы в большинстве своём переболели менингитом и больны головкой, но с другой я не могу не замечать как много нового выдающегося пришло в мир из Украины в разных областях. Одесский юмор и инкубатор выдающихся литераторов разных времён, сварка Патона, ракеты Янгеля, кибернетика Глушкова, и, наконец, выходцами из Украины были Глушко и Королёв. Как говорится, может и нужно быть капельку чокнутым, чтобы удивить человечество?

Изобретатель заинтересовал Министерство Обороны, и оно подрядило нас для проведения поисковых работ, и всё лето на полигоне в Нахабино раздавались пробные взрывы жидкого взрывчатого вещества, взрывалась пропитанная ракетным топливом почва.

Прикладная наука всегда вынуждена выбирать между практической необходимостью и желанием разработать красивый математический аппарат, приносящий эстетическое удовлетворение исследователю. Поиск в науке сродни шахматным задачам и поиску грибов. Он в основе исследовательской человеческой натуры. Но на безденежьи не приходится выбирать. Война была для страны кровоточащей раной, и после горького опыта её начала, деньги щедро тратили после лишь на задачи обороны..

Творец в искусстве может выбрать принять ли ему заказ власть имущих и сопутствующие деньги или отклонить его, оставшись в гордом одиночестве. А современной науке выбора не остаётся, потому что для развития науки необходимы гидродинамические бассейны, аэродинамические трубы или синхрофазотроны. И поиграть при этом в незаинтересованность художника или композитора не получится, науке требуются полигоны и лаборатории.

Проблемная лаборатория факультета боеприпасов МВТУ была только что построена. Она создавалась под будущие заказы и жаждала их. Идея Ловли заключалась в нетрадиционном использовании топлива ракет. Ракеты часто взрывались на первых порах при запусках. И предлагалось со взрывами не бороться, а использовать их в частности для проделывания танковых проходов в минных полях. В то время неизменно мерещилась грядущая атомная война, в которой по заражённому атомным взрывом полю боя должны были пойти в атаку танки. Но против танков эффективны минные поля, и тральщики с жидким взрывчатым веществом должны были проделывать в них проходы. Идея укладывалась в стратегию ведения атомной войны, и Министерство обороны согласилось субсидировать её исследование.

На полигоне в Нахабино, где четверть века назад состоялись пуски первых отечественных ракет, начались взрывы жидкого взрывчатого вещества. Для меня они стали первым ракетным крещением, знакомством с химией ракетных топлив, лейблом причастности к миру ракетной техники. В ходе работ сложилась небольшая команда, в которой я стал руководителем, а разнорабочим был бывший чемпион СССР по боксу Юрий Бочаров.

Моё знакомство с гидродинамикой было продолжено. Снимая как-то дробление жидкой струи, я случайно заметил, что видеть дробление струи можно не только с помощью высокоскоростной цайтлупы, но и невооруженным глазом. При фотографировании струи в темноте, мгновенную картину её дробления фиксировал и глаз. В свете короткой вспышки он видел остановившийся кадр, тогда как при свете дня струя сливалась в сплошной сверкающий поток из-за наслаивающихся кадров. Когда я увидел детали дробления струи, я почувствовал себя богом. Я видел то, чего до этого не видел никто. Я начал строить математические модели, и был увлечён. Я был недоволен тогда обязательными занятиями со студентами по обычному вооружению, отвлекающими меня от творчества. И тут появился Аркадий Звонков.

Первые впечатления

Когда в осенний солнечный день 1958 года мой бывший институтский сокурсник Аркадий Звонков заглянул в светлую комнату новой проблемной лаборатории кафедры М – 5, где я мудрил над устройством бомбового замка, мог ли я подумать, что с этого момента моя жизнь коренным образом изменится и для меня откроется вдруг полоса ракетной техники?

Аркадий рассказал удивительные вещи. В Лихоборах, на окраине Москвы в бывшем РНИИ создаётся новый коллектив и формирует его с новыми задачами профессор Физтеха Борис Раушенбах. «Группа молодая, рассказывал Аркадий, – никому нет и тридцати, только Раушенбаху за сорок».

Имя Раушенбаха не было ещё на слуху. Это теперь его сравнивают чуть ли не с Леонардо да Винчи. А полвека назад, в далёкие пятидесятые он был известен лишь узкому кругу лиц, как специалист по вибрационному горению. Причём не с позиций химии, а по части колебательных процессов в камерах реактивных двигателей. Аспирант с редкой фамилией Токарь разрабатывал тогда собственную исследовательскую жилу и не был лишён гена предпринимательства.

Когда в дни моего грядущего перехода я назвал имя Раушенбаха моему тогдашнему шефу – заведующему засекреченной кафедры МВТУ Ивану Дмитриевичу Федотову – маленькому человечку с большими претензиями к науке, сжигаемому страстью величайшего открытия, – он только поморщился. А случившийся рядом Кирилл Петрович Станюкович, осведомлённый и непредсказуемый, заметил, что волновавшие всех тогда космические ракеты созданы вовсе не в НИИ – 1.

Через короткое время я отправился в Лихоборы, в Химки, и были первые «подзаборные» встречи. Большеголовый Дима Князев, прислонившись спиной к забору, огораживающему НИИ-1, говорил, пожимая плечами, как заказывая клапана известной авиационной фирме Воронина, они попросили для экономии веса совсем убрать разъёмы. «И тогда, рассказывал Дима, – они с уважением посмотрели на нас».

Раушенбаха я встретил впервые в отделе кадров. В комнату, где занималась моим оформлением молодая и красивая кадровичка в модельном платье Нина Ильинична Парамонова вошел франтоватый красивый мужчина в щегольской шляпе и светлом плаще.

– Это к вам, Борис Викторович, – кивнув в мою сторону, сказала она ему.

Вся сцена выглядела изысканно кинематографично. Раушенбах в шикарной шляпе и одетая как фотомодель кадровичка. Раушенбах вежливо поинтересовался: откуда я? И когда я ответил, он взявшись за голову сказал: И кого у нас только нет.

В отделе кадров меня оформили быстро и чётко. Удивительная чёткость, вежливость и даже лёгкая необязательность (все делалось легко и мимоходом), красивые люди вместо обычных анкет и скучных «бумажных крыс» кадровиков – действовали безотказно, вводя поступающих в запредельный мир.

Затем было знакомство с отделом. В кабинете начальника лаборатории Осминина рассказывая у доски, упоминали Токаря: мол то-то и то-то придумал Токарь. Фамилия Токарь звучала названием профессии. И я подумал, что речь идёт о каком-то токаре, заводском рационализаторе. Через несколько дней я встретился с Евгением Токарем «лицом к лицу». В углу комнаты, накинув на плечи потёртую кожаную куртку, сидел молодой лысеющий человек. Лицо его и голова были замотаны шарфом. Так он отгораживался от отдельского шума и суеты. И казалось, как в фильме о человеке-невидимке, вот-вот он начнёт разматывать шарф с головы и окажется, что под шарфом ничего нет.

Помню, он, наставляя меня, как новичка, говорил, что исполнительные органы космических систем ориентации могут быть совсем не традиционными, и возможно двигатели совсем не нужны, а взрывающиеся капли горючего и окислителя в пустоте и сформируют необходимый толчок. Я вполуха слушал Токаря. Мы тогда были молоды и самонадеяны, не ценили чужих советов, полагаясь на собственный здравый смысл. Меня поразило иное. В разговоре Токарь теребил ковбойку, порванную на локтях. «Что с того, – подумал я тогда, – разорвалась рубашка. С кем только не бывает, дома он её обязательно зашьёт.» Однако и в последующие дни он был в ковбойке, порванной на локтях. И со стороны казалось странным, что он этого не замечает или просто этим пренебрёг.

В мой первый день в НИИ – 1 мы стояли группой в коридоре перед дверью знаменитой теперь для меня 39-ой комнаты у окна, выходящего на цеха КБ Боднарюка. Из соседней двери напротив вышел мужчина со знакомым лицом и не глядя пошел напротив, в туалет.

– Келдыш? – ахнул я, не веря своим глазам.

– Да, – спокойно подтвердил Виктор Легостаев, – академик пописать пошёл.

Комната номер 39 на втором этаже главного административного корпуса была через стенку от кабинета тогдашнего научного руководителя НИИ – 1 академика Мстислава Всеволодовича Келдыша, без пяти минут Президента Академии наук страны, и когда в комнате особенно шумели, академик стучал в стенку ногой.

Возглавляли НИИ-1 в те времена два человека – Келдыш и Лихушин. Посетитель сначала попадал в их общую приёмную, и уже там он сортировался секретарями: к Валентину Яковлевичу Лихушину – директору, заведывающему как бы хозяйственным телом института, или к Келдышу, считавшемуся его творческой душой.

В комнате 39 присутствовало «птичье» начало, здесь трудились три техника Галки: Галка Кондрашина, Галка Сасрова и Галка Бригида и инженер с редкой фамилией Ворон. Остальные лишь изредка заглядывали сюда. Комната была уставлена кульманами. Столы стояли лишь по периметру стен. Их было мало. В отделе столы имели лишь только начальники, за что их звали за глаза «столоначальниками».

На стене подобно холсту с похлёбкой в каморке папы Карло висела огромная карта Союза. В подбрюшье её, в районе целинных земель Казахстана был от руки нарисован треугольник и написано «Здесь был Леваков». В комнату заходили по случаю. В один из первых моих здешних дней здесь поздравляли с Днём рождения красивую Валю Голованову. Ей подарили исписанные готикой изящные томики стихов, намекая на то, что её тинейжерские годы прошли в Германии в группе оккупационных войск, где тогда служил её отец – генерал Алексей Журавлёв.

РНИИ-НИИ-1

Лихоборы. Видно было когда-то такое отчаянное место в окрестностях Москвы. Сюда на северо-восток столицы подошёл в тридцатые годы канал имени Москвы. И здесь тогда же по инициативе маршала Тухачевского был организован Ракетный научно-исследовательский институт. Королёв и Глушко, убедившие маршала в его создании, работали в нём до своих арестов 38-го года. В послевоенном 1946 году на посту руководителя института генерала Болховитинова сменил 35-летний Мстислав Всеволодович Келдыш, только что избранный академиком.

В отличии от остальных у Келдыша была по тем временам благополучная судьба. Он был выходцем из авиации, из ЦАГИ, который возглавлял ещё при нём С.А. Чаплыгин. Представителем той славной российской школы математиков-механиков, родоначальником которой стал Николай Егорович Жуковский, совмещавших высокую теорию с конкретными практическими выводами. Сам Келдыш стал особенно известным после истории с передним самолётным колесом «шимми», его устойчивостью при посадке самолётов.

В ноябре 1946-го его избирают академиком, а на следующий день назначают начальником Реактивного института (НИИ – 1) вместо Болховитинова. В пятидесятые годы он становится его научным руководителем и возглавляет институт вместе с его директором В.Я. Лихушиным. С мая 1954-го он научный руководитель всех работ по межконтинентальной крылатой ракете. Ракета, имевшая характеристики, превосходящие американскую крылатую ракету «Навахо», начала летать в 1960-ом году, совершая перелёты Владимировка – Камчатка.

Крылатая ракета коварного свойства. Она способна подкрадываться к противнику. Из-за низкого потолка полёта она внезапно появляется из-за горизонта, «как снег на голову», затрудняя противодействие. Для боевых ракет это было важное свойство, однако в соревновании видов ракет по темпам развития победила межконтинентальная баллистическая. Ограниченность средств субсидирования заставила выбирать, и выбор был предопределён.

Лаборатория Осминина занималась в институте крылатыми ракетами. Не избежал общей участи и Раушенбах, хотя по его признанию отчёты, подготовленные им в соавторстве, отправлялись на полку. Кирилл Станюкович был прав, отзываясь о НИИ-1. Все это чувствовали, и в первую очередь Раушенбах. Он видел, что русло основных ракетных событий проходит в стороне от НИИ. Он был знаком с М.К. Тихонравовым, и конкретные космические проектные сведения, определившие его будущую стезю, были получены им, можно сказать, по знакомству. Раушенбаху хотелось применить свои уникальные управленческие знания. И у Тихонравова, всерьёз одержимого спутниковой тематикой, «косметикой», как шутя называл её Королёв, он получил исходные проектные данные.

Управление космическими аппаратами не укладывалось в тогдашнюю институтскую тематику. Но Келдыш был необычным руководителем. У него хватило ума поддержать возникшую инициативу. Когда Раушенбах заговорил с ним о космическом кораблевождении и попросил разрешения заняться управлением движения ещё не существующих космических аппаратов, тот только спросил, что нужно для этого? Раушенбаху ничего не требовалось. У него был один физтеховский аспирант, с которым он и начал свои исследования.

Токарь казался всем – «комсомольцем, спортсменом и просто красавцем». Он был пловец, крайне самостоятелен, о его деловой хватке и предприимчивости свидетельствовал редкий по тем временам «Москвич», припаркованный под окнами физтеховского общежития в Долгопрудном, приобретённый им на доходы от репетиторства.

Тандем руководителя с аспирантом был самодостаточным. Из тематического зародыша выросло исследование. Конечно, могучие управленческие фирмы, съевшие, как говорится, собаку на этом деле и занимавшиеся управлением военных ракет, сделали бы эту работу солидней. У них был свой подход. Они решили бы задачу космического управления с помощью инерциальных и прочих платформ, что послужило бы созданию новой отрасли. Однако простое решение экономило время и средства и походило на приключение. В частном случае побеждал тот, кто брался за ограниченную задачу. Ведь ясно, как божий свет, например, что Давид не ровня Голиафу, но в поединке важен конечный итог.

Раушенбах получил «добро» Келдыша на эту деятельность, и дело пошло. В 3-ем отделе Раушенбаха в 1958 году уже было несколько десятков человек.

Горнист трубит сбор

Собирались они с разных концов Москвы. До метро «Войковская» и дальше на трамвае до трамвайного круга, через пешеходный мост, а потом вдоль глухого забора, где была выемка стоянки редких машин и проходная. Вспоминаю трогательную пару дипломников Физтеха: будущего вице-президента королёвского КБ Володю Бранца за ручку с его будущей женой. Впрочем, он уже ходил и не через такие мосты. Например, по вантам Крымского моста, после чего стало ясно, что его ничем невозможно испугать.

Руководство страны в те годы выглядело демократично. Сын известного тогда человека Андрея Андреевича Андреева, члена Президиума Верховного Совета, приезжал на работу в НИИ-1 на велосипеде, который затем водружал над забором, рядом с проходной.

На стоянке стояли редкие машины. Машины имели немногие. Например, Раушенбах, которого за глаза в отделе называли инициалами БэВэ, и только что поступивший в НИИ Евгений Башкин.

Миновав проходную шли затем мимо 5-ой лаборатории (там прежде работал Раушенбах) к Г-образному главному зданию. В таких обшарпанных с виду зданиях и творилась история. Когда потом, несколько лет спустя отдел перевели в Подлипки, к Королёву, то главным на Второй территории оказалось подобное грабинское здание. И в Лихоборах и в Подлипках парадный остеклённый угловой вход в здание был закрыт. (В нём перекуривали редкие курильщики). А основным был вход тоже в углу, но с внутренней стороны. По лестнице поднимались одни на второй этаж, рядом с Келдышем, другие на третий и расходились по комнатам шестой лаборатории.

Утро начиналось с будничного. За входной дверью с шифрованным замком перевешивали табельные номерки с «Ухода» на «Приход» под бдительным наблюдением табельщицы Е.Тыркиной. («Затюкана, затыркана Екатерина Тыркина», – писалось в стенной газете). И расходились по комнатам.

Сидеть приходилось, где придётся. В первой комнате напротив табельной доски сидели Жора Созыкин и Саша Люксембург и висели отдельские «Скрижали». Налево был кабинет Осминина, начальника лаборатории, которым пользовался Раушенбах, принимая гостей, потому что ни своего кабинета, ни даже стола у него не было. И заходя в рабочие комнаты, он просто садился на край случайного стола, не снимая плаща и шляпы. Многое делалось мимоходом в эти дни.

Прямо по коридору дверь вела в огромный светлый зал, где трудились идеологи крылатой ракеты, и люди Раушенбаха были здесь редкими вкраплениями: двигателист Миша Тюлькин, Лариса Комарова, с лёгкой руки Токаря занимавшаяся управляющим маховиком, входящим пока ещё в разряд перспективных разработок. Здесь же, выделяясь пока только ярко-синим мастерским костюмчиком, корпел над диссертацией её будущий муж, известный в последствии космонавт Алексей Елисеев – создатель советской системы управления космическими полётами, а пока просто аспирант, лишь в мечтах тяготевший к раушенбаховской тематике.

«Расширяемся при постоянном объёме», – шутили отдельские остряки. Сидели тогда, где придётся, даже в крохотном кабинетике Валькова – зама Осминина. Зам был очень недоволен соседством и постоянно сетовал на то, что бесцеремонные теоретики оставляют яркие иностранные журналы на столах, смущая строгих вальковских посетителей.

Утро, как правило, начиналось импровизированными летучками. У широкого подоконника окна с видом на КБ Боднарюка возле 39-ой комнаты обменивались свежими сведениями. Любой пятачок мог тогда стать местом обсуждения. Использовался и шумящий зал машины «Стрела». Таких машин в стране пока были считанные единицы. Напоминала она огромное диспетчерское табло, шумевшее как водопад.

«Стрела» была ещё очень несовершенной. Она выполняла всего две тысячи арифметических операций в секунду и требовала холодильного оборудования. Занимала она огромный зал и подходила для приватных бесед с глазу на глаз.

Здесь на наших глазах решилась судьба Виктора Павловича Легостаева, будущего вице-президента королёвской фирмы, пока всего лишь соискателя по тематике крылатых ракет. Под шумящий аккомпанемент вычислительной машины Раушенбах предложил Легостаеву стать его замом, своей правой рукой в деле космического кораблевождения. Легостаев до этого оставался в качестве аспиранта во вне и одновременно внутри растущего раушенбаховского коллектива. Он проявлял крайнюю независимость. На своей защите он позволил себе дерзко ответить на заданный из зала вопрос. Он сказал: «Не только я не понимаю ваш вопрос, вы и сами его не понимаете», что, согласитесь, для соискателя выглядело смело и рискованно.

Защиты тогда были редкостью. На банкете в честь диссертанта в химкинском ресторане «Волга», куда в пузатых винных бутылках из экономии был принесён коньяк, были зачитаны стихи:

«Не расщепил Витюша атом,

Но всё же стал он кандидатом…»

Ядерная тематика тогда была не только на слуху. Она вмешивалась в нашу жизнь. Небрежность Сахарова в задании параметров ракеты для водородной бомбы позволило Королёву получить оплачиваемый заказ на создании «семёрки», ставшей космической лошадкой, вывозящей от первых грузов и ездоков до настоящего времени.

Закрытый мир

Если от той же проходной НИИ пойти не направо, а налево, то попадёшь на первый стенд управления спутниковой ориентацией. На полифилярном подвесе вращалась платформа с первой системой управления. Это было странное гигантское сооружение. Чтобы избежать влияние соседнего уличного транспорта, на нём работали по ночам и его сотрудники своей молчаливостью, замкнутостью и убеждённостью в своей культовой нужности походили на средневековых звездочётов.

В один из дней осени 1958-го года к НИИ-1 подкатил зим Королёва. Ему и замам его демонстрировали технический задел коллектива Раушенбаха и в первую очередь стенд на полифилярном подвесе с работающей системой управления.

Для управленцев ракетой стенд выглядел несерьезно. И прибывший с Королёвым зам его Борис Евсеевич Черток, чтобы разрядить обстановку, сказал, глядя на стенд: «А если пнуть его ногой?» И этим вызвал скрытое возмущение работников стенда, стендопоклонников, священнодействующих со стендом по ночам.

Рядом со стендом трудились специалисты нового тогда направления – создатели электронных схем на транзисторах. Одного из них помимо Аркадия Звонкова я знал и прежде. Этим вторым был для меня Толя Пациора. Пару лет назад студентами мы вместе с ним плавали в узкой ванне под трибунами открытого плавательного бассейна в Лужниках. Толя был мужественно красив можно сказать западной красотой, под Джемса Бонда, так что в московской парикмахерской, с которой рядом он жил, выставили в витрине рекламой его портрет.

Толя был одним из редких связующих звеньев Лихобор с Подлипками в качестве создателя блока СРБ (счётно-решающего блока), управляющего первой системой космической ориентации и управления движением. Он ездил в Подлипки, куда для ускорения проектная документация доставлялась за пазухой или на животе за поясом, как говорили «животным» путём. Через посты проходной особо секретной королёвской фирмы схемы на миллиметровке выносили, засунув под ковбойку. И однажды при выходе Толю, что называется, засекли. Поднялся шум-гам и под конвоем его доставили к руководителю предприятия – Королёву, который поинтересовался больше сутью схем. Ликбезом дело и закончилось, хотя могло получить обычный для тех времён строгий резонанс.

Никаких ранговых разделений тогда в отделе не было. Начинающий новичок мог оказаться в столовой за одним столом с профессором Раушебахом и порассуждать с ним о чём угодно. Услышать, например, от него, что второе блюдо разумней есть первым, потому что в жидком из-за большей теплоёмкости дольше хранится тепло, и высказать своё «просвещённое» мнение.

Работали и по субботам. Отличием от будней было только то, что столовая была закрыта, а на лестнице главного здания торговали пончиками с повидлом. Всё было обычным и будничным. Необычной была тематика.

Было всё, присущее молодости: увлечения, дружеские пирушки и коллективные застолья, стенгазета, футбольная команда «ЦСКА БВ», гимн отдела, сочинённый остроумным Юрием Спаржиным на мотив «Солдаты в путь»:

Наше дело не уроним

И пойдём своим путём.

Мы в науке Келдыша догоним,

А Петрова обойдём.

А за БэВэ родного

Костями лечь готовы.

Пускай БэВэ зовёт.

Ребята, в поход.

Тогда в НИИ было всего два академика – М.Вс. Келдыш (будущий Президент Академии наук СССР) и Г.И. Петров (будущий директор Института космических исследований). Газеты называли Келдыша Теоретиком космонавтики. В 1961 году его выбрали Президентом Академии Наук СССР, а после смерти в 1978 его бюст установили на аллее героев у ВДНХ, рядом с бюстом Королёва почти по Маяковскому: «после смерти нам стоять почти что рядом».

Были и интересные капустники, в которых обыгрывались насущные темы. В первом для меня, в предновогодние дни моего прихода обыгрывалась отдельская теснота. На сцене странное сооружение из трёх поставленных друг на друга столов. На нижнем можно только лежать, и красивая Валя Голованова предлагала командированному смежнику: «Ложитесь рядом со мной». Сидящего наверху Дмитрия Князева зовут к городскому телефону, и он кубарем скатывается с трёхэтажной высоты.

Отсутствие производственных площадей и кадры были в то время для новорожденного отдела реальной необходимостью. И Князев призывал с трибуны очередной комсомольской конференции нииёвскую молодежь бросать свои «замшелые» научные темы и переходить в отдел Раушебаха на перспективные. Совещания проводились часто на ходу, проблемы обсуждали стоя: то в коридоре, то в зале «Стрелы».

В комнате 39 сотворилось чудо компоновочного чертежа первой системы ориентации. Её мозговым центром стал недавно пришедший в НИИ Евгений Башкин, а её конкретным исполнителем аккуратный недавно демобилизованный из армии Саша Артемьев.

Испытания готовой системы проходили в Подлипках, в КИСе (Контрольно-испытательной станции) королёвского КБ в присутствии высокого руководства. Включили электрическое «солнце». Яркие лампочки «солнца» датчик игнорировал, система не заработала. Возникла немая сцена. Не сработал солнечный датчик, не начался процесс поиска и ориентации. Ропот недоумения охватил присутствующих. И тут в роли «создателя» выступил инженер Толя Пациора. «Это не тот свет, – сказал он, – у него не те спектральные характеристики». И зажёг собственное «солнце» – спичку. Её слабый огонёк пробудил молчавшую систему, заставил её заработать, запшикали сопла, и нараставшая было буря негодования окружающих перешла в восторг.

«Сюжет в центре»

7 октября 1959 первая автоматическая межпланетная станция «Луна – 3» обогнула Луну и сфотографировала её обратную невидимую до этого сторону. При движении вокруг Земли Луна всегда обращена к Земле одной, видимой стороной. Из-за либрации (покачивания), можно увидеть чуточку больше. И потому об её обратной стороне ходили разные гипотезы. Считали даже, например, что на обратной стороне большая впадина, в которой может быть даже воздух и вода и существует жизнь.

Космическая съёмка длилась 40 минут. В это время Раушенбах по вполне убедительным для него причинам оставался в Москве. Когда он в назначенное время позвонил в Евпаторию, откуда шло управление полётом первой межпланетной станции, ему ответили условной фразой: «Сюжет в центре». Это означало, что съёмка обратной, скрытой до этого стороны Луны успешно выполнена и система ориентации станции, за которую отвечал Раушенбах, исполнила свою задачу.

В тот вечер молодые сотрудники Раушенбаха решили отметить событие самостоятельно. Никто их не поздравил и никуда не приглашал. Они собрались у «Праги», у неработающего зимнего фонтана, под афишей кинотеатра «Художественный». Сидели, шутили, поджидали опоздавших. Попав затем в ресторан, они выпили за успех, а жёны их и подруги тогда недоумевали: «Да, налицо космические успехи. Да, запустили станцию и сфотографировали Луну. Всё это просто замечательно, но причём тут вы?» Такое было время. И хорошим тоном в секретных фирмах считалось не интересоваться тем, что творится за соседним рабочим столом, хотя в действительности это редко соблюдалось.

Нет, из меня, увы, не вышел Пигаффета. Каюсь, как я был неправ, не рассмотрев необыкновенного в окружающем. Где-то на окраине Москвы, в обшарпанном здании, в случайной комнате, на чужом столе создавалось полвека назад то, что затем приравняли чуть ли не к чуду света и отправили от Земли. И летит оно теперь миллионы лет мимо планет и звезд, посланцем Земли, самостоятельно пересекает Вселенную.

Мы продолжали вариться в Лихоборах в собственном соку. По делу ездили к смежникам, а ради удовольствия иногда к площади трёх вокзалов на семинар Айзермана. Это было интеллектуальное наслаждение. Там, например, можно было услышать исследование о крысиных средневековых годах с описанием их изящными уравнениями. Семинар вообще был особенным удовольствием, возможностью слышать новое «из первых рук» и одновременно турниром – ристалищем, где схлёстывались умы.

Был я тогда в Подлипках у Михаила Мельникова: смотрел их стенды, читал отчёты и даже в них ошибку нашёл. Была она не принципиальной, теоретической, и я постеснялся из уважения сказать о ней авторам.

Вечерами ходили мы в бассейн «Динамо», где на короткой воде соревновались с творцами «Бури» и «Бурана».

Раушенбах

Раушенбаха хочется сравнить с Опенгеймером не смотря на их несравнимые миссии и масштабы. Опенгеймер имел дело с учёными, а Раушенбах с молодежью без опыта и имени, с вчерашними выпускниками различных школ. Он выбирал основных исполнителей, а они уже тянули общий воз. Такими были Дима Князев, Евгений Башкин, включившийся на последней прямой, и ещё позже Виктор Легостаев, до этого аспирант и посильный участник работ.

Поражало умение Раушенбаха организоваться в любой обстановке. За минуту до важного совещания он мог спокойно просматривать газету. Он как-то читал иероглифы, и я спросил: «А для чего, Борис Викторович, вам китайский?» «Видите ли, – как всегда мягко ответил он, – из-за новых идей. Европейские взгляды на мир мы впитываем с молоком матери, а на востоке они – иные». Я соглашательски кивал головой, хотя меня поражал его египетский труд ради мизерного, казалось, эффекта. Массу текстов, считал я, уже перевели и читай себе их на здоровье.

Непостижимым и удивительным было для меня его умение учиться в кошмарной лагерной среде, там, где речь шла только о жизни и смерти. Свою серьезную математическую подготовку он начинал самостоятельно в лагере после ареста. Раушенбах писал не без юмора, что по его мнению каждый порядочный человек должен был в то время отсидеть, и ему, этническому немцу, отсидеть в лагере во время войны с другими немцами было даже естественно.

Это было сказано позже, а тогда в наши дни об этом совсем не говорили в отличии от так называемых «гуманитарных» диссидентов, что после своего освобождения кричали на каждом углу. Нужен был запас личного мужества, чтобы после лагерей остаться созидателем, а не обиженным обличителем. Герои времени, они, действительно, стали на деле «впереди планеты всей».

Послевоенные работы Раушенбаха по горению касались проблем устойчивости, то есть вопросов управления, а не химии горения. Находясь в рамках тематики НИИ-1 он писал отчёты по крылатым ракетам сам и вместе с Леваковым, находясь как бы на периферии движения. Конечно «Буря» и «Буран» сами по себе были достойной темой, но они тогда были не в русле этих работ.

Отчёты, как правило, ложились на полку среди прочих секретных работ. Как астрономы, исследующие механизмы Вселенной, развивающиеся собственным путём, они не влияли на ход работ. Такая творческая невостребованность вела к поиску самостоятельности.

Раушенбах принадлежал к сложившемуся после войны типу современного руководителя. Он был сдержан, ироничен, открыт, и в разговорах с подчинёнными неизменно оставался над схваткой. Своих эмоций, кроме доброжелательной насмешливости, он обычно не проявлял, и демонстрировал легкий стиль поведения в любой обстановке. Не легкомысленно легкий, а позволяющий среди массы иных забот легко решить и текущие насущные проблемы.

Взаимодействовать с Борисом Викторовичем было чрезвычайно легко, и часто даже самые сложные решения принимались без усилий на ходу. В его решениях не было политики, того, что, как правило, усложняет жизнь, и всё делалось логично и просто. Не легко, должно быть, созерцательному учёному стать техническим руководителем. Такое свойство, мне кажется, присутствует в личности. Умение увлечь других, умножить свой потенциал зачастую ценой качества и не пожалеть об этом. Это не всем дано. Подобно режиссёру носитель идеи нуждается в исполнителях, способных идею осуществить.

«Нет, я не создан руководителем», откровенничал Раушенбах. Впрочем, казалось, никакого руководства и не было. Существовало только взаимодействие озабоченных делом людей при поставленной временем проблеме.

Не раз меня поражала необыкновенная способность Раушенбаха делиться перспективной работой, которую он мог отлично сделать сам. Это множило число участников. Раушенбах действовал тактично и каждому казалось, что именно он незаменим в этом новом деле, а дело действительно его.

Я столкнулся с подобным сразу, попав в НИИ-1. Мне поручили написать отчёт по перспективным управляющим двигателям космических аппаратов. Отчёт был требованием Постановления правительства и доложить его итоги самому БэВэ казалось сам бог велел. Но перед коллективным мозгом НИИ-1, возглавляемым академиками Мстиславом Всеволодовичем Келдышем и Георгием Ивановичем Петровым, БэВэ велел выступить мне – исполнителю, работавшему в коллективе без году неделю.

Совсем иначе даже в мелочах вели себя иные начальники даже в не особенно важном. Когда Чертоку стукнуло 60 лет я написал поэму – приветствие от коллектива и, хотя начальник отдела Легостаев пригласил меня на официальное чествование, прочесть поэму перед всеми довелось не мне. Читал её Легостаев, читал он плохо, путался, а автор смог бы, конечно, внести в действо живую струю.

Для Раушенбаха это было в порядке вещей. Приехал к нам как-то некий изобретатель с плазменным двигателем. Его работа отчего-то демонстрировалась в воде. В аквариуме возникал плазмоид и измерялся его реактивный толчок. Перед его приездом Раушенбах попросил меня посчитать диапазон требуемых двигательных параметров для спектра автоматических станций и пилотируемых кораблей, что я, разумеется, и сделал.

Изобретатель начал разговор с «политеса», с общих знакомых, при этом часто фигурировал Совмин. Мы вместе с Игорем Шмыглевским терпеливо ждали окончания светской беседы и своей очереди. Но в этот раз Раушенбах нас ни о чём так и не спросил. Он выдал сам требуемые параметры, некий необходимый коридор. Он посчитал их сам, что было не просто, и с данными не погрешил. Изобретатель, правда, тогда не пришёлся ко двору: слишком мизерным оказался импульс его плазмоида.

Легенды рождаются из немыслимых совпадений. Приятель семьи Раушебаха археолог и скульптор М.М. Герасимов, прославившийся реставрацией обликов давно ушедших людей, стал свидетелем одного из них. Так получилось с гробницей великого Тамерлана и её предостережением – не вскрывать гробницу под угрозой начала войны. Могилу вскрыли 21 июня 1941 года, а на следующий день началась ужасная и кровопролитная отечественная война.

О Раушенбахе ходили легенды, что он сказочно богат, хотя в своих воспоминаниях он говорит о практической нужде. Передавалась байка о том, как кто-то из наших не слишком щепетильных сотрудников попросил его одолжить ему деньги. «А где мы едем?», – лишь поинтересовался Раушенбах, словно везде, в разных сберкассах Москвы у него хранятся немереные деньги, хотя особых денег у него не было. Он был просто отзывчивым человеком и не мог отказать.

Это была яркая и противоречивая фигура. Что в ней было основным? Потрясающая скромность, невероятных размеров, от которой окружающим казалось, что они в чём-то его превзошли, хотя на деле всё было не так. Скромность Раушенбаха не была ни хитростью, ни приёмом и, вероятно, он всех достойными считал. Ещё неизменно присутствовала ирония, с которой трудности преодолевались улыбаясь, походя. Он был чужд обычной человеческой мелочности, зависти, обид, мстительности. Он жил легко. Он ещё умел внести элемент праздничности, отчего и в будни с ним было светло. Он был постоянно окружен талантливыми молодыми людьми, и свита делала короля.

Было у него ещё исключительное свойство – не реагировать на всякий дребезг, независимо от его масштаба. Жизнь закалила его поколение насколько это было возможным, не ожесточив. Королёв с челюстью, сломанной во время допросов, и Раушенбах спокойно говорящий о том, что его спасло. Странно видеть их всепрощение и лояльное отношение к государству и людям после ужаса сталинских лагерей. Чудом возвращенные в прежнюю жизнь, они ценили её.

Была в его действиях первородная справедливость. И мы молодые рядом с ним считали, что справедливо устроен мир, и было это для нас тоже в порядке вещей. Вера согревала. В те дни наша жизнь нередко немногим превращалась в праздник, который родом из молодости и «всегда с тобой». Нам много давалось тогда рядом с ним, чем можно было воспользоваться, хотя это редко осознавалось, а жизнь несла нас чаще могучим потоком, как пловцов в аквапарке.

Между собой общались не только на работе. Вместе отмечали редкие праздники. Теоретики не умели пить. Как-то на Новый год в разгар застолья к столу руководства подскочил с ошалелым видом Витя Комаров, вызвав только ироническое замечание Раушенбаха: «Ещё один теоретик готов».

БВ поднимался выше мелочей. Его легкомысленный тон и иронические реплики в разговоре нередко озадачивали и даже, возможно, кого-то сердили, но запоминались. Себя он не афишировал. Он действовал по необходимости и исчезал зачастую надолго в верхах, решая вопросы проекта. Евгений Башкин потом не без доли лукавства отмечал, что первое время считал Раушенбаха просто жуликом. Остальные в нём не сомневались скорее оттого, что у них просто не было опыта.

Нас обучал он легко и мимоходом. Меня, например, учил писать в отчёте выводы. Когда я писал свой первый отчёт, меня отчего-то тянуло к длинным фразам. Я их не кончал и продолжал придаточными предложениям и обстоятельствами. Раушенбах же учил: выводы должны быть короткими. Но мне казалось, оборвёшь фразу, и мысль закончится, а мне часто не хотелось обрывать её.

Мы все учились у немцев «чему-нибудь и как-нибудь». И занимаясь устойчивостью струи я переводил статьи Вебера и Генлайна. Увидев как-то переведенную мной немецкую статью, Раушенбах предложил свои услуги по её редактированию. Тогда я этого предложения не оценил, а он был немцем, и в переводах с немецкого карты были ему в руки.

В Химках рядом с главной знаменитой водной артерией имелись небольшие пруды. Мы ходили туда в обед купаться и однажды увидели там Раушенбаха. У него был на наш взгляд нелепый вид: раздетый и в чёрных плавках. И этим никак не вязался с нашим представлением о нём. Между тем Раушенбах был человеком любознательным и появлялся в разных местах. Борис Скотников привёл однажды БэВэ в московский молодёжный киноклуб, где мы считали себя его завсегдатаями. До этого клуб посещала только молодёжь, и человек его возраста показался в нём неуместным.

Молодёжный лекторий открылся в здании кинотеатра «Россия» в его документальном первом этаже, под знаменитой лестницей. Первым был нам показан фильм «Гражданин Кейн» и был рассказ об Орсоне Уэллсе. Затем мы спорили, выступая оценщиками и критиками. Это было всего интересней и привлекало нас свежим мнением и было в чём-то для нас подобно выступлениям поэтов в Политехническом. Мы ходили туда, смотрели фильмы, судили их, и однажды Борис Скотников привёл Раушенбаха. Смотрели в тот раз ещё не вышедший на экраны фильм Марлена Хуциева «Мне двадцать лет», названый так вместо неразрешённой тогда «Заставы Ильича». Мне тогда не понравилось участие Раушенбаха в молодёжной тусовке, хотя бы и в роли зрителя. Я был одним из главных спорщиков, и спорили мы напропалую. Присутствие старших же нас смущало. Но Раушенбах был любопытен и было тогда ему от роду сорок девять лет.

Отцы и дети. Детям вечно кажутся старее их отцы, старее чем те чувствуют себя и есть на самом деле. И их явление в молодёжном кругу кажется неестественным. Однако косвенные приметы говорили, что Раушенбах не стар и не чужд молодёжных увлечений. При сборах первой поездки в горы мы убедились, что деревянные горные лыжи есть только у Раушенбаха, и увлечение водными лыжами было перенято у него. Он был моложе многих из нас не только душой, но и телом, хотя это им не афишировалось. Каюсь, тогда мы сломали его горные лыжи, обучаясь на горках, спускающихся к речке по соседству с железнодорожной платформой Яуза.

Раушенбах нас во всём опережал: не только в горных и водных лыжах и в буксирующем катере, который он продал после Володе Осипову. Словом, он уже освобождался пресытившись, а мы только начинали.

На первых порах мы ему безоглядно верили. В вопросах веры репутация важна, последовательная и нерушимая. Сложно не оступиться, не сбиться тысячей причин. У Раушенбаха это получалось. Он жил по собственным правилам, ни под кого не подделываясь, и поступал, как считали, нетипично. На полигон, в немереное царство спирта он мог приехать с бутылкой сухого вина.

«Нет пророка в своём отечестве». Вокруг нас были интересные и необычные люди, но интереса они, как правило, не вызывали. А Раушенбах и среди них был на виду. От первой встречи с ним у меня навсегда сохранилось впечатление. Как он явился франтоватым и весёлым, уверенным в себе, удачливым. И глядя на него, казалось, что и у вас с ним всё получится. Вместе вам будет сопутствовать удача, что бы не встретилось на пути и несмотря ни на что.

Ветер перемен

Дело команды Раушенбаха тронулось и пошло. Так начинает дитя ходить, и с первых его шагов окружающие уверены, что дело пойдёт. Не все, правда, верили в команду Раушенбаха. Только Королёв не колеблясь ввел её в процесс, который в его ОКБ уже шёл полным ходом. Создавались не только все размерные ракеты, но и их начинка, наполнение, так называемый полезный груз, который по мнению военных должен был оставаться смертоносным.

Наступил год 1960-ый. Повеяло ветром перемен… В отделе Раушенбаха царило чемоданное настроение. Составлялись списки перехода в Подлипки. С приближением перехода в списке появились новые люди. Стала почти своей, приходившая к нам сексапильная техник Быкова из конструкторов, смущавшая молодежь в коридорах своей походкой. А её коллеги самоуверенные и энергичные неизвестные нам прежде молодые люди считали себя безусловно предназначенными на переход. Однако начальник отдела кадров королёвского КБ Г.М. Пауков вычеркнул их из списка со словами: «У нас своих евреев хватает».

Есть у каждого в жизни свой «звёздный час», когда играется главная роль. Такая роль при нашем переходе досталась Нине Парамоновой. Она была той самой кадровичкой, что оформляла нас на работу, и поразила меня ещё в отделе кадров. А после оказалась в особой роли второго человека в отделе на время перехода. Красивая бывшая сотрудница отдела кадров, по слухам прошедшая деловую школу где-то в Китае. Когда и где? – толком никто не знал, да и не интересовался. У неё, ставшей разом ведущей в отделе, была недюжинная деловая хватка. В прежние времена существовали способы влиять на деловую жизнь не будучи специалистом. Нина Ильинична Парамонова стала в отделе партийным секретарём, возглавив отдельскую партийную организацию.

Партийных в отделе тогда практически не было. Молодёжь как могла избегала надеть на шею навязчивый партийный хомут. И Нина Ильинична на правах серого кардинала взяла в свои руки хлопоты перехода.

В КБ статус Парамоновой переменился. По уровню образования она могла остаться в отделе только старшим техником, и ей пришлось впрячься в техническую лямку вместо руководства с партийных высот.

Очередной Новый год мы отмечали отделом в ресторане Москва. Собрался ограниченный состав и на слуху была песня Галича про Парамонову. Мы в то время не знали автора, но песня понравилась и нам казалась нашим вызовом партийному влиянию. Мы спели песню Раушенбаху и посмеялись над ней, потому что Парамонова была у нас одиозной фигурой.

Позже Нина Парамонова ушла из отдела в ГОНТИ – отдел технической информации ОКБ, что был на первом производстве по соседству с технической библиотекой. Мы встречались с ней редко. Впрочем все бывшие сотрудники отдела всегда радушно приветствовали друг друга.

Она спрашивала нас при встрече:

– У вас есть дикий мёд?

– Откуда, помилуйте, Нина Ильинична?

Оказывается речь шла о нашумевшем в то время романе «Дикий мёд» Мэйджер Энн, и информаторы из ГОНТИ, считая себя просвещёнными людьми, старались быть в курсе новомодных литературных новинок, мы же, технари, в этом деле отставали. Затем она вышла замуж и исчезла с нашего горизонта.

1965 год. Юбиляру – пятьдесят, а нам по тридцать.

Почётные гости.

Почётные гости. Чета Королёвых.

За центральным столом: Вера Михайловна и Борис Викторович Раушенбах, Нина Ивановна и Сергей Павлович Королёвы.

Газета друзей из «Комсомольской правды» вызвала неподдельный интерес.

Шапка газеты-шутки с рабочими пометками диктора Левитана.

Дима и Лялька Князевы. Лялька считала, что фильм «Мужчина и женщина» именно о них. Они были дружной парой, пока Дима не погиб в авиационной катастрофе.

Константин Давыдович Бушуев – виновник «бунта на королёвском корабле».

Два поколения. Ровесник юбиляра Черток и сотрудники отдела Раушенбаха Михаил Чинаев, Евгений Райхер, Жора Сазыкин.

Олег Бабков готовился служить атомной отрасли, а угодил в ракетную. Рядом его жена Татьяна.

В центре Евгений Башкин. По отдельской версии «Мойдодыра» – «всех паяльников начальник и триодов командир». Рядом его жена Лида.

Среди гостей с бутылкой Камю сновал Толя Пациора, предлагая сказать тост и выпить за него. Очередь Главного Конструктора.

В Подлипки

Говорят, что Москву создал перекрёсток – пересечение торговых путей. Поселение Москва возникло в начале второго тысячелетия новой эры на пересечении торговых дорог с Балтики и из Смоленской земли на Волгу и Каспий и из Чернигова и Киева в Суздальщину и Ростов Великий.

В самих Подлипках был волок на пути из княжеств Рязанского и Московского во Владимирское. В этих местах Клязьма близко подходит к верховьям Яузы. Их разделяют всего лишь километры.

Яуза – главный приток Москва – реки. Она вытекает из торфяных болот Лосиноостровского заповедника. В IX–XI Яуза была частью великого водного пути из Балтики в Персию. Путь к Волге по Яузе короче, чем по Москве-реке к Оке.

До Мытищ плыли по Яузе, затем суда волокли посуху до Клязьмы. Волок начинался в старых Мытищах и проходил по нынешней улице Пионерской между Ракетно-космической корпорацией «Энергия» и Центром управления полётами. Суда катили по брёвнам мимо нынешнего стадиона «Вымпел» и жилого микрорайона «Новые Подлипки» и спускали на воду у селения Городище.

Волок по тем временам считался передовым транспортным средством. Но кто мог представить, что в наше время в этих местах родится новая техника, увеличившая скорость подобного передвижения в миллионы раз.

Шло время, и яузский путь был забыт. Упоминание этих мест мелькают в истории лишь искрами царского внимания. Здесь принимал послов татарских ханов Иван Грозный. Здесь замышлял построить канал Великий Пётр. Здесь по Переяславке – дороге богомольцев прошла пешком в Сергиеву обитель императрица Екатерина Вторая.

В 1779 возле села Мытищи у истоков Яузы молния ударила в болото и открыла «громовые» ключи. Отсюда в 1805 году провели московский водопровод. Появилась местная промышленность. Фабричное производство поначалу переходило из рук в руки. В 1875 году здешнюю фабрику – «Куракинскую» приобрели братья Сапожниковы – двоюродные братья Алексеевых (одним из них был К.С. Станиславский – будущий реформатор театра).

Само название «Подлипки» звучит загадочно. «Вилла Подлипки» появилась в 1800 году, хотя лип здесь не было. Был обычный для этих мест еловососновый смешанный лес. Росли и берёзы, осины, но лип не было. Владельцем имения значился фабрикант Перлов. Тот самый, кому принадлежал знаменитый торговый дом «Чай» в китайском стиле в Москве, на Мясницкой, что сохранился до наших дней. Чай тогда вошёл в московский обиход, и на Мясницкой была перловская чайная фабрика. Суть её деятельности состояла в упаковке чайных листов, доставляемых из Китая. Здесь им придавался товарный вид. Тут же велась продажа. Впрочем Перлов недолго владел Подлипками. В 1912 году он проиграл их на скачках.

Вскоре сюда пришла артиллерийская тематика, эвакуируется петербургский орудийный завод. На нём когда-то поработал недолго М.И. Калинин, и с 1923 года и завод и посёлок при нём носят имя «всесоюзного старосты». В годы второй мировой войны в этих местах командовал «бог войны». Здесь находились КБ и завод артиллерийского конструктора В.Г. Грабина.

Метаморфоза тематики выглядела исторически закономерной. На смену артиллерии – «богу минувшей войны» – пришла ракетная техника. Но в жизни всё было проще. «Бог войны» был вытеснен с производственной территории из-за интриг.

Грабинская территория с конца войны подвергалась «набегам варваров». Она смотрелась лакомым кусочком, соседствующим со столицей. Запускал в неё свои когти атомный Александров, спроектировавший чернобыльскую АЭС. Шло перетягивание каната. Маятник выбора колебался между ракетным и атомным производством до тех пор, пока Устинов не дал Королёву на решение три дня, и жребий был брошен.

Победила ракетная техника, хотя артиллерийское производство не было удачным для создания ракет. Технологичней была в то время авиационная техника. И хотя территорию получил Королёв, атомные следы на ней остались. Вузовское пополнение атомников по инерции направлялось после вузов сюда. Олег Бабков и Станислав Савченко, предназначенные Александрову и сюда распределённые, встречали в начале 1960-го в Подлипках раушенбаховский отряд.

Подлипки-Дачные

Мы перешли в королёвское ОКБ-1, как говорили тогда, по постановлению Правительства. Электропоезд доставлял нас на службу в Подлипки от Ярославского вокзала за тридцать пять минут. Станция именовалась Подлипки-Дачные, а городок назывался Калининградом Подмосковным в отличие от другого, всемирно известного, бывшего Кёнигсберга.

О, эти маленькие подмосковные города, ожерельем охватывающие столицу! Нужно отдать им должное. Безусловно с нею связанные и друг от друга отличающиеся. В них сохранились остатки былой природы, потрясающие живописные уголки, непременный особенный свой уклад и. неповторимая специфика. Если прежде она определялась моноструктурой текстильного или машиностроительного производств, то теперь тяготела к научной или оборонной тематике.

У каждого места своя история. Её лишь следует распознать. К любому обжитому месту следует относиться с уважением, даже если там не поставлен памятник, а существуют лишь слухи и легенды.

Местная топонимика города ещё местами сохранялась: Комитетский лес, Торфянка, Куракино поле. Вскоре это место между Калининградом и Костино было застроено и превратилось в Новые Подлипки.

От станции к памятнику Ленина вела улица Коминтерна. Здесь была маленькая площадь, местная «этуаль». От неё расходились несколько улиц и шла стометровая прямая к главной проходной. За фабрикой кухней и гастрономом в низком помещении с двумя раздаточными окнами наливали пиво и выдавали воблу по требованию.

После перестройки вдоль улицы Коминтерна начали плодиться похожие киоски с баночными суррогатными коктейлями, в основном с «джином с тоником» – взрывной химической смесью, что сначала удивляла потребителей, пока к ней не привыкли.

Позже город переименовали в Королёв, но улицы назывались по-прежнему. На улице Ленина расположена «Энергия», остались улицы Калинина, Маркса, Либкнехта, проезды Дзержинского и Ворошилова. Отчего? Видимо, для людей, делом занятых, просто не важно название улиц. Как говорят, хоть горшком назови. Но появились и новые улицы Королёва, Гагарина, Терешковой, конструктора Грабина.

Центральным в городе считался стадион «Вымпел», и был ещё другой, попроще за железной дорогой, у канала – подземного водотока, по которому отсюда шла в Москву питьевая вода. Здесь проводились матчи команд КБ, и бегал – судил в профессиональной форме косолапя Владислав Волков, о котором говорили: «Ничего парень, но на бочке сидел»…«На какой бочке?»…«На бочке с порохом и она взорвалась». Волков был тогда замом ведущего конструктора, затем готовился в качестве дублёра, полетел на первую станцию вне очереди и погиб вместе с Добровольским и Пацаевым.

Перестройка изменила статус Калининграда. Из закрытого городка с ограниченным доступом он превратился в общедоступное место, и в окнах гостиницы рядом с рынком запестрели восточные головы. А на фабрике-кухне в особом зале наглые руки могли взять теперь не ими заказанный шашлык через головы стоящих в очереди.

Любое место любопытно по-своему. Мало вероятность событий иных мест рождает теории об их энергетической заряженности. В Подлипках вырос особенный лес предметным уроком, как сделать многое из ничего. Владелец взялся выращивать лес, отбирая деревья, вкладывая в это занятие усердие и талант. Подход к выращиванию деревьев имел результатом роскошь отборных деревьев в подтверждение теории, что всё может стать инструментом талантливого человека. Так сделал позже в этих местах не с деревьями, а с людьми космический Главный конструктор Королёв.

В Подлипках с травяного аэродрома взлетал необыкновенный планёр конструкции Королёва, способный исполнить фигуры высшего пилотажа, недоступные прежде для планеров. А в это время сам его конструктор, невинно осуждённый, трудился в колымских лагерях.

Позже Королёв, как первопроходец, осваивал местные территории, занятые пёстрым мелким производством. В действительности всё выглядело значительно проще. На осваиваемую территорию попадали иногда просто через дырку в заборе.

И другие места исторически связывались с именем Королёва. В Крыму, с высоты его ведущей вершины Роман-Кош стартовали первые планера. И тут же рядом, по соседству, в Евпатории в наши дни возник пункт дальней радиосвязи для управления полётами автоматических межпланетных станций.

Ренессанс нашей молодости

Неповторимые годы нашей молодости, когда всё разом сделалось возможным. Был побеждён фашизм, из недр невидимых глазом атомов извлекли атомного джина, а сказки и мифы о полётах к Луне стали повседневной обыденностью.

Шестидесятые годы принято считать временем особенным, короткой оттепелью, временем пробуждающихся надежд. Были они не только временем нашей молодости, но действительным ренессансом в искусстве (появилась прекрасная деревенская проза, Юрий Казаков, книги Валентина Распутина), в авторской песне зазвучали знаковые имена.

В московском клубе кинолюбителей мы прикасались к шедеврам киноискусства и спорили в молодёжном кругу. Нас волновал тогда и феномен Окуджавы, трогали рассказы Аксёнова и виртуальное взаимодействие с ним в пределах видимости ресторана Дома Журналистов.

Сам тогдашний выход мой в журналистику казался ничем иным, как транспортацией в иное измерение, до этого немыслимое. Тогда началось для меня широкое знакомство с океаном литературы. Многое переводилось в то время и стало доступным. У всех на слуху был Эрнест Хемингуэй.

С ракетным творчеством были созвучны и песни бардов и проза Паустовского. Крамольный сборник «Тарусские страницы» напоминал своей свежестью очарование этих мест с лагерем «Синева», болотистые равнины, Змеиный остров, смешение рыжих вод Пры и Бужи, грибные места, где грибов «хоть косой коси».

Но для меня момент истины наступил, когда к нам приехали то ли от В.М. Ковтуненко, то ли сам Ковтуненко, не помню, и на соседнем столе в комнате теоретиков оказался желтый томик приложения к журналу «Сельская молодёжь».

Я открывал его не ведая, что открываю новую страницу собственной жизни. Она начиналась словами «Осени в дубовых лесах»: «Я взял ведро, чтобы набрать в роднике воды. Я был счастлив в ту ночь, потому что ночным катером приезжала она…» В сборнике было шесть авторов, но никого я ни тогда, ни после не прочёл кроме первого, потому что каждый раз, открывая сборник, я не мог пропустить певучей прозы его, по праву первого, перечеркнувшего рядом звёздным следом обыденный небосклон и тут же из жизни ушедшего.

С жильём тогда было плохо. Мы жили на Ломоносовском проспекте в двухкомнатной квартире с соседями. В большой комнате мы размещались вчетвером: я с женой, сыном и тёщей, а в соседней комнате чужие люди. И это считалось хорошо. Наш дом был на перекрёстке дорог – магистрального Ленинского проспекта, на котором встречали космонавтов, и Ломоносовского, шедшего к Черёмушкинскому рынку от МГУ. Наш дом стоял почти напротив Черёмушкинского рынка. Из окон была видна огромная светящаяся реклама нового магазина «Синтетика» и начинавшееся Калужского шоссе с деревянными домами деревни, которые вскоре снесли.

Ближайшими соседями нам были Князевы, жившие с димиными родителями дальше по Ленинскому проспекту над магазином чешского стекла, а ещё дальше по Ленинскому жили Башкины. Когда я приходил к ним, то постоянно заставал Евгения Башкина копающимся в «Волге», которую он совершенствовал и перебирал и по рассказам довел до потрясающего совершенства.

В другую сторону по Ломоносовскому проспекту за Черемушкинским рынком жил Жора Сазыкин. Мы не имели телевизора, и когда Жора Сазыкин предложил мне на праздники взять у него черно-белый телевизор, я был очень рад. Явился я к нему за телевизором, где у него собиралась в какой-то поход литературная компания, среди них был и Лев Анненский. Тогда были модны походы по диким местам друзей, коллег, сокурсников, единомышленников. Походники занимались прозаическим делом, раскладывали по мешочкам крупы походного питания. Все они были тогда у истоков своей судьбы, и я, как всегда, не обратил на компанию особого внимания. А зря.

Я забрал громоздкий ящик телевизора, предвкушая зрелищное пиршество на праздники, но увидеть праздничные передачи нам не пришлось. Телевизор, увы, не работал. Его хозяин – Жора Сазыкин объяснил потом, что нужно было стукнуть кулаком по ящику, но я этого не знал и переживал, что по дороге, видимо, его испортил.

«Когда мы были молодыми и чушь прекрасную несли». Автор книги.

Наш тыл – наши жёны. Светлана Иванова.

Наши жёны не знали над чем работают их мужья. Жена автора – Светлана Иванова.

В Подлипках

В шестидесятые годы королёвское КБ считалось тайной о семи печатях. Но это время давным-давно ушло. Теперь на повороте Ярославского шоссе в город Королёв демаскирующи стоит вторая королёвская ракета Р-2, а над центральной проходной КБ высится легендарная «Семерка», ракета Р-7, вывезшая Гагарина в космос и до сих пор доставляющая космонавтов на орбиты.

Мы прибывали на службу электричкой. От станции Перловская электропоезд шел между рядами лип, как бы оправдывавших задним числом название нашей точки назначения. Липы росли и на территории КБ вдоль цехов. Слово «Подлипки» произносили в Москве чуть ли не шёпотом. Впрочем это было очередным секретом полишинеля.

У станции металлическая эстакада была перекинута через рельсы. Слева были Вторая территория и стадион, не основной, главный стадион «Вымпел» с трибунами, что с правой стороны, а местный. Справа у станции полукруглая пристанционная площадь, от которой, как от сказочного межевого камня, расходились три улицы: к рынку, центральная к парку и Дому культуры имени Калинина, виднеющемуся вдали, и правая к главной проходной королёвской фирмы. Упирается она в здание фабрики-кухни и памятник Ленину, который по странному совпадению поднял руку вверх, указывая на небо и космос. Отсюда обсаженная тенистыми деревьями прямая ведёт к проходной.

С платформы прибытия полагалось перейти пути по высокой железной эстакаде, но дело было молодое и мы шли в хвост платформы и спрыгивали на рельсы. Затем спешили наискосок прямой дорогой к проходной.

За проходной начиналась широкая асфальтированная аллея. Она вела между цехов, затем меж яблоневых садов к розовому инженерному корпусу, неприглядному с виду зданию, в которых тоже творилась история. Для участников коллективного творчества и оно – альма-матер, и в воспоминаниях прекрасно само по себе, и дело даже не в форме, его скромная форма была не помехой прекрасному содержанию.

Хорошо было идти утром со всеми короткой асфальтированной аллеей от проходной среди садов к светящемуся на солнце зданию. Это был как бы общий парадный марш до входных дверей тогда единственного на территории конструкторского корпуса.

Пройти проходную следовало заранее. Поднявшись на четвёртый этаж, мы становились в очередь к высоким трофейным часам, отбивавшим прибытие. Доставленные из Германии часы отбивали на личных карточках время прихода и ухода. Затем растекались по крыльям корпуса и его этажам, и начиналась общая производственная суета.

Нам, переведенным в ОКБ из вольного НИИ, здешние порядки казались драконовскими. Королёв старался всячески поднять производительность труда. В рабочее время воспрещалось ходить по территории, а при необходимости полагалось брать у секретаря отдела специальный вкладыш. За сходство цвета и формы его называли «горчичником». Без него нельзя было в рабочее время безнаказанно пройти по территории. Потом в первую половину дня запретили звонить по телефону. Теперь это кажется анекдотом, но не тогда… Всё это было в порядке вещей.

Мы заняли четвёртый, позже достроенный этаж. Вскоре и второй этаж сделался нам родным. Он начинался с тупика, за глухой стеной которого располагалась библиотека. Напротив нас была комната группы Славы Дудникова, а за коридорным поворотом сидели у дверей экзотичный Илья Лавров и странноватый Олег Сургучёв. В глубине за кульманом прятался Володя Осипов. Он начинал со Славой Дудниковым и их талантливый коллектив уже создал новую «Молнию», но скоропостижная славина смерть разбросала коллектив.

Со Славой мы одновременно поступали в институт и учились бок о бок на соседних факультетах, друг друга не замечая, а после встретились в КБ. Одновременно с созданием «Молнии» у Славы начались проблемы со здоровьем. Сначала ему удалили глаз, но разрушение организма продолжалось. Я помню наш последний разговор. Мы разговаривали по делу, но оба понимали, что дни его сочтены, и это делало наш разговор невыносимым.

Потом я встречал Володю Осипова в кабевских коридорах со славиным бегунком, потому что бегунок с перечнем того, что за тобою числилось, приходилось заполнять не только при увольнении, но и при уходе из жизни.

За поворотом начинался довольно длинный марш коридора, в котором справа сидели ракетные двигателисты, а слева был кабинет Бушуева, бывший грабинский. В самом конце его, в углу размещался скромный кабинет Тихонравова. И сам он был скромен до невероятности и приветлив при встрече. Ты заскакивал к нему в кабинет с бумагами, кои следовало всегда срочно подписать, а он говорил: «Помилуйте, задали бы нам проектировать автомобиль, и мы бы подумали: А что если он перевернётся на бок? Давайте колёса ему и сбоку сделаем. А если он перевернётся на крышу? И на крыше колёса…»

За кабинетом Тихонравова коридор снова делал поворот и шли комнаты спутниковых проектантов с Максимовым, Сусером, Алгуновым, Мариной Герасимовой и Лидой Солдатовой. Дальше творили другие проектанты и среди них Благов, Любинский, Горшков.

Terra Incognita

Наша вторая территория КБ была в излучине железных дорог, делящихся за Мытищами: на Загорск (Сергиев Посад) и в Монино. Если проехать за Мытищи в сторону Загорска одну остановку, то можно подойти к предприятию с другой стороны. Мимо дачных домиков посёлка Строитель до тех пор, пока не упрёшься в вечно жужжащее Ярославское шоссе. По ту сторону его бесконечный забор и, говоря словами Ноздрёва: «Это всё наше, а там за железной дорогой… и там тоже наше». До ярославской железной дороги – второе производство, за ней – первое.

Подземных переходов в то время не было. Перебегали шоссе и за проходной попадали в инженерный корпус. Здесь, на второй были сборочный и КИС – контрольно-испытательная станция, в которой шли заключительные проверки спутников и кораблей, и ряд цехов.

Остальные цеха и руководство находились за железной дорогой, на первой территории. Между территориями по шоссе ходил пузатый служебный автобус. Приходилось подолгу ожидать на переезде, у шлагбаума, пока, наконец, через железную дорогу не сделали горбатый собственный мост, а затем и общий на шоссе, решившие транспортные проблемы.

В памяти остались бронзовые стволы сосен, темнеющие в свете закатов, запах яблонь из открытых окон и блестящая по утрам аллея, ведущая от проходной.

С приходом ориентаторов в КБ в разных местах его монтировали их динамические стенды. Динамические стенды были болезнью роста. В своё время чем-то большим, чем мысли или расчёты. Это было так называемое «железо», которое можно при случае пощупать и показать. Они. родились сооружениями демонстрационными. На длинном полифилярном подвесе крепилась тяжелая платформа. (Получалось похоже на маятник Фуко, демонстрирующий вращение Земли). На платформе устанавливали оптические датчики, управляющие, как говорили тогда, счётно-решающие блоки, и реактивные сопла с выбросом азота – тогдашнюю систему ориентации. Выполнялось управление по одному каналу – развороты вокруг одной оси.

Стенды были наглядны и полезны на первых порах, потому что вбирали всё, даже механику и служили проверке аппаратуры. Но проверять механику было глупо, а переходные процессы некому демонстрировать. Сначала стенды строили по инерции и после перехода в КБ, однако время их ушло, демонстрировать стало незачем и проверять аппаратуру стали другими выверенными методами.

Самыми высокими зданиями первой территории были здание КИСа и расписанный кирпичной мозаикой корпус 39-го цеха, построенный для вертикальной сборки ракет и устаревший к концу строительства из-за освоенной горизонтальной ракетной сборки.

Цеха для нас служили психотерапией. Отлично было в расстроенных чувствах войти через тяжелую дверь в воротах или через незакрытые ворота и пойти сквозным коридором вдоль цехов через всю их территорию до конца у железной дороги. По пути попить солёной газировки в горячем цехе, увидеть странные гигантские незаконченные изделия – части будущих ракет. Мир цехов влёк и успокаивал. Здесь пахло резанным железом, стружкой, хотя её сразу убирали, и в этом ином, заводском пространстве уменьшался масштаб собственных проблем.

За проходной на первом производстве, где теперь памятник первому Главному Конструктору и ракета Р-7, стояла тогда кирпичная водонапорная башня. Позже, много лет спустя, когда башни уже не было, я спросил Сергея Сергеевича Крюкова, главного конструктора «семёрки». Мы с ним рядом двигались боком по-крабьи с подносами к раздаче в столовой третьего производства и место и время были неудобными для вопросов. «Сергей Сергеевич, это правда, что прообразом формы „семёрки“ была эта самая водонапорная башня?» Сергей Сергеевич эту преемственность отрицал, но само её постоянное присутствие, то, что она постоянно мозолила проходящим глаза и несомненное сходство – не могли по-моему не подсказать знакомый образ ракеты с боковыми «контрфорсами».

Вторая территория

Железные дороги рассекали пространство КБ и ограничивали его. Одна из них вела в Монино, к чкаловскому аэродрому и ЦПК, другая в Сергиев Посад мимо Челюскинской, Мамонтово, Пушкино. На станции Тарасовской была тренировочная база Спартака и замечательный ресторан «Кооператор» с чудесной грузинской кухней – настоящий филиал «Арагви». С запада территорию КБ ограничивало Ярославское шоссе.

По ту сторону шоссе находились посёлок «Строитель» и кардиологический санаторий. В посёлке росли сохранившиеся великолепные сосны, а на территории санатория был настоящий ухоженный лес, пересекаемый асфальтированными дорожками.

Миновав нашу проходную, вы попадали в особый мир. Когда центральной аллеей вы миновали бурчащие цеха, с обеих сторон вас обступали яблоневые сады, и только скрещенные литые пушечки на их металлической ограде напоминали, что это не садоводческие товарищества, а территория особого конструкторского КБ. К садам приткнулась и наша «кутузовская изба» – ново созданный стенд перекисных двигателей.

Садовая часть позже была застроена. Появился испытательный корпус, выросли здания, напоминающие типовые школы, которые так и звались «школами», столовая «Россия», корпус вычислительной техники, корпус лабораторно-конструкторский.

Вторую прежде грабинскую территорию, казалось, ожидали свои радужные перспективы. Бушуев, определявший в те годы её судьбу, связывал её со спутниковым центром, а баллистик и математик Лавров предлагал устроить здесь Центр будущих информационных технологий. И бог знает, чем бы эта задумка закончилась, когда бы дело пошло? И, может, стали бы Подлипки успешным соперником Сиэтла.

Незабываемо яркие краски молодости. Большая светлая комната на четвёртом этаже инженерного корпуса, того самого, что оперативно достроили для нас. В открытые окна комнаты вливается аромат цветущего яблоневого сада, который был прямо под нашими окнами наследием грабинского КБ. Не только здания и цеха артиллерийского КБ, но и вся вторая территория с соснами вдоль бетонного забора, протянувшегося вдоль Ярославского шоссе, с роскошными яблоневыми садами между зданиями, огороженными особой металлической изгородью. Садам этим оставалось недолго жить. Их вскоре вырубят, чтобы выстроить на их месте корпус Вычислительного центра, столовую «Россия» и гигантский стыковочный стенд.

Через какие-то мгновения, возможно, в комнате тревожной мухой о стекло забьется звонок из цеха, из КИСа, или из других не требующих отлагательства мест, но пока в комнате тихо, и это запомнится. Шуршит бумагами десяток теоретиков, бормочет себе под нос мелодию Гаушус и пишет на клочках бумаги свои знаменитые труды. Идиллия.

Расширялась территория, отодвигался забор преимущественно на восток. На первой территории за него попал местный техникум, на второй – туберкулёзный санаторий. Строили и на территории. Построили ЛКК (лабораторно-конструкторский корпус) высокое вытянутое здание, под прямым углом к инженерно-конструкторскому корпусу. У него тоже был парадный вход, который так и не использовали.

Большие яблоневые сады отделяли вытянутый инженерный корпус от цехов опытного завода. В нём почти в углу корпуса, напоминающего формой букву «Г» с вытянутой ножкой, находился прежде кабинет Грабина, теперь бушуевский. Четыре года в нём решались спутниковые дела. Выходец из авиации от В.Ф. Болховитинова через НИИ – 1 Константин Давыдович Бушуев пришёл к Королёву. Под его эгидой создавались и лунники и автоматические станции к Венере и Марсу и другие полезные нагрузки космических ракет. Поползли слухи: Бушуев решил отделиться со спутниковой тематикой. Королёв расценил их как «бунт на корабле».

Бунт – обычное дело на пиратском бриге и в дальнем тяжёлом походе. Только безжалостность кары способна его остановить. И в цивилизованном мире – в парламенте ли или в коллективе симфонического оркестра – масса обид и интриг, готовых вылиться в ссору. И лишь жестокие углы жизненной арены не позволяют зачастую пойти в разнос.

В августе 1963-го Королёв неожиданно перевёл Бушуева к себе на первую территорию, в 65-ый корпус и бывший кабинет Грабина с мебелью из карельской берёзы занял Б.Е. Черток.

Отдел 27

В ОКБ всегда укрепляли дисциплину. Кто-то заметил, что у нас палочная дисциплина: во главе КБ Сергей Палыч, замом его – Василий Палыч (Мишин), начальником отдела – Виктор Палыч (Легостаев), начальником сектора Борис Палыч (Скотников). Но интенсивность труда была разной и шутили, что кое-где «полпотовский режим»: работают в пол пота и даже совсем не работают.

В отделе У Раушенбаха было не так, но и особого засилья не было. Существовала демонстрация – увлечение собственным примером. Элемент насилия был не основным. Присутствовала как бы атмосфера внимания, в которой хотелось показать себя. Сотрудники знали, что работа их не коту под хвост и будет замечена окружающими.

В работе существовал как бы общий строй и под него подлаживались, подбирая ногу. Но было и периферийное «Облако Оорта». Трудились над выполнением производственных заданий с каждодневной рубкой «гордиевых узлов». Из таких выковывались нормальные герои, живущие «среди молний». Но рядом имелась доморощенная оранжерея ростков будущего, людей, очарованных какой-то частной идеей, свободных художников отдельных задач, готовых, подобно язычникам, ради них на любые жертвы.

Стенная газета отдела именовалась «Последней ступенью» не без каверзного умысла. Хотя придраться было не к чему. Последней ступенью назывался завершающий блок в ракетной космической связке, выводящий изделие на орбиту, хотя в заглавие газеты имело ввиду иную жизненную грань.

В газете печаталось животрепещущее. Например, один из приборов ИКВ – инфракрасная вертикаль на первых порах работала плохо. В «Последней ступени», вывешиваемой на стене в коридоре, в разделе «наша энциклопедия» на слове Хрусталёв стояло – «Смотри „вертикаль“, а в слове „вертикаль“ —„дерьмо“».

В одном из выпусков газеты, которые выпускали к праздникам, появилась статья теоретика Эрика Гаушуса «Антидарвинг», в которой доказывалось, что у нас действует противоестественный отбор. Уходят лучшие (у них есть выбор), остаются худшие. Тем самым убавляется творческое начало и прибавляется исполнительское, тускнеет качество. Действительно, так потом и произошло.

У систем ориентации помимо кодовых имелись и имена собственные. Первым системам управления отчего-то давали птичьи. Систему «Востоков» назвали «Чайкой». И когда в отдельском капустнике наш собственный шоумен Лев Ивин, внешне похожий на Жана Марэ, дирижировал бутафорским хором, все его понимали.

«Чайка смело пролетела

Над седой волной,

Окунулась и вернулась…»

Хор в этом месте намеренно сбивался, и Ивин пояснял: «Извините с первого раза не получилось». И зрители безусловно понимали намёк на текущие неудачи, и когда пелось дальше:

«Гляжу я на небо,

Тай думку гадаю,

Чому я ни сокил,

Чому не летаю?»

Опять-таки понимали, что это об автоматах к Марсу, система которых звалась «Соколом». Но «Чайкой» стал и позывной первой женщины – космонавта планеты Валентины Терешковой.

Мы занимались тогда в основном лунной программой. Были и периферийные проекты вроде корабля «Союз», который выполняли сотрудники второго разряда, вышедшие со временем, как и корабль, в основные исполнители. Продолжали готовить и пилотируемые корабли и автоматы к Луне, Венере, Марсу, которые собирались передать Бабакину.

Марс оставался в числе наших целей. Удивление вызывала не цель, а когда это делалось. В последние годы нашего Главного Конструктора готовился пилотируемый полёт на тяжелом межпланетном корабле – ТМК. Тогдашние представления о «тяжёлом» корабле сегодня смешны. Они исходили из тех возможностей и выглядят дерзким вызовом маршруту Земля-Марс-Земля.

Летом 1964-го на кульманах ОКБ-1 прорисовывали корабль с лопухами-концентраторами солнечной энергии и теплицей-оранжереей внутри, считались расходы топлива управляющих двигателей, в памяти вычислительных машин хранились траектории пилотируемого межпланетного полёта, создавалась автономная навигация дальнего кораблевождения.

Громоздкий космический аппарат для экономии топлива управления намеревались в полёте совместить с его геометрическим идеалом, убрать биения из-за несовпадения реальных и главных осей инерции корабля.

Полодии и герполодии на эллипсоиде инерции доставляли удовольствие красотой своих эволюций, но это была наука. А рядом существовала и жизнь. Она, как говорится, «била ключом и чаще по голове».

Кадры решают всё

«На золотом крыльце сидели

царь, царевич Дмитрий Андреич,

Бабков, Николаев, Невзоров, Чинаев,

Мышлецов, Колонцов, Ты кто таков?»

– писалось в отдельской стенгазете.

И было понятно, что Царь, разумеется, – Раушенбах, а царевич Дмитрий Андреевич – Князев, один из исходных зачинателей отдела.

Он был мастером аварийный ситуаций и с радостью окунался в очередное нештатное расследование, когда всё живое, казалось, стремилось убраться от греха подальше. Он был безудержным фанатом авиации, для которых Сергей Анохин стал кумиром. С восторгом рассказывал нам об анохинских подвигах, не только лётных и бытовых. Мол, он, Анохин приезжает в КБ на мотоцикле с залипающим поршнем. «Представляете ситуацию на ходу?»

Он стал одним из трёх наших первых лауреатов престижной Ленинской премии, которой была отмечена программа фотографирования обратной стороны Луны. Запомнилось мне, как он узнал о награде. Сидели мы с ним в его первом кабинете на четвёртом этаже инженерного корпуса, переделанном из туалета, со сквозной трубой в углу. Время от времени труба издавала утробный звук. В тот день нашими оппонентами были люди Чертока с первой территории – управленцы по ракете. Опытные, они умывали нас своим опытом и знанием производственных работ. Не сладко было спорить нам с опытными «волками». Зазвонил телефон, Князев снял трубку и вдруг неожиданно заулыбался. Нам ещё пуще крутят хвосты, а он словно именинник, доволен. Этим звонком ему, оказывается, сообщили о Ленинской премии.

Мы поздравили его с удачей, ведь его подавали запасным, а он прошёл. Считали, вряд ли он пройдёт, но и запасного утвердили. Так вышло прежде и с Тюлькиным, отвечавшим с Князевым за первые микродвигатели. И его тоже подавали запасным на орден Красного Знамени, а основным Толю Пациору. И он тоже прошел.

Ура, мы отличились и празднуем. Праздник на нашей улице. О ресторане все были предупреждены: нельзя называть события, а так, лишь вскользь, именуя лауреатов «значкистами».

Рядом по праву следует упомянуть Башкина. Он был постарше на пару лет и как-то прирождённо мудр, и выглядел мудрым, как младенец Христос на руках Сикстинской мадонны. Смотрел на вас с лукавым прищуром и казалось, видит вас насквозь. По сути он был вначале как бы переводчиком мыслей наших высоколобых на конструкторский язык КБ.

«Бабков, Николаев, Невзоров, Чинаев…»

Олег Бабков встречал нас в КБ в должности куратора. Недавний выпускник Инженерно-физического он быстро вырос в руководителя прибористов. Его высокий взлёт начинался с простого. На одном из собраний присутствовал зам Королёва Б.Е. Черток. Ему понравилось выступление Бабкова и он по-своему дал ему ход. Жене Олега – Тане стоило многих усилий удержать мужа от обвала в пропасть безграничных возлияний, привычных для тогдашнего общества. Обычно на следующее утро Олег говорил: «Головка бу-бо, а денежки тю-тю», но мог без ущерба активно работать – обсуждать, пробивать, решать, словно перед этим отлично отдохнул. Он сразу вошёл в команду наших первых международников – участников проекта «Союз-Аполлон», а затем и «НАСА-Мир» и МКС. В КБ он вырос до зама Генерального Конструктора.

Спокойный Валентин Николаев был думающим, одним из тех, что не бросок, на службу не напрашивается и от службы не отказывается. Достиг в КБ уровня зама руководителя отделения.

Невзоров был из прибористов, местный, участник войны. На стенде «Наши ветераны» было его фото с грудью в орденах. Он как бы законсервировался и много лет выглядел не старше, не младше. Был постоянным начальником сектора прибористов.

Чинаев Михаил (обычно между собой его называли Мишкой) личность талантливая и трагичная. Безукоризненно вежливый и внутренне сдержанный он был прекрасным специалистом в новой тогда области транзисторных схем, начинавший с нуля систему управления корабля «Восток». Полупроводниковая техника тогда меняла приборный мир и специалисты в этой области были на виду и со стороны выглядели умельцами вроде лесковского левши. И он закладывал за воротник. Причиной порока стала по его словам кошмарная история с его пропавшим братом, который был альпинистом и погиб в горах. Тут были как в хичкоковских историях свои ужасы, ожидания и несовпадения.

Чинаев создавал первые схемы командных блоков управления ориентацией. Он был отличным ведущим специалистом и скромным тружеником, и чудом не угодил в историю, которую называли в КБ «историей трёх мушкетёров», закончившуюся увольнением трёх сотрудников отдела: Заболуева, Пестряка и Доценко.

Судьба Чинаева не баловала, но и не отшвыривала. Он вечерами выпивал и этим крепко портил себе. Но оставался на плаву, то поднимаясь, то опускаясь, и в производственном росте поднялся до начальника отдела КБ.

Анатолий Мышлецов с виду был похож на бальзаковского стряпчего.

Спокойный и рассуждающий в конце 60-ых он в должности начальника группы без группы одним из первых ушёл из КБ. Какие-то связи и личные контакты и безусловные способности выносили его наверх. Он вскоре ушел от нас и стал Генеральным Конструктором систем связи.

Многие уходившие быстро вырастали вне КБ, потому что в КБ тогда было налицо перенасыщенный кадровый раствор, явное кадровое переполнение.

Колонцов пополнил отдел уже в КБ. Он был в годах, беспредметно говорлив и выступал на многочисленных в ту пору собраниях. В Мытищах от станции вела к Ярославскому шоссе центральная прямая улица Колонцова. На ней стоял памятник его отцу – герою Гражданской войны. Наш Колонцов не был похож на памятник отца, а тот в свою очередь видимо из-за усов походил на Чапаева. Был он одним из прочих, особо не выдавался и в поэму попал из-за рифмы с фамилией.

Впрочем в отделе было полно своих светлых личностей. Нельзя не упомянуть Игоря Шмыглевского, нашего «Эйнштейна Мценского уезда», тихони, интеллигента с вежливыми манерами, негромким голосом, часто краснеющего невпопад. Знал он многое, не только теорию, но и как обсчитать конкретный практический случай.

Трудно рассказывать о нашей разношёрстой отдельской публике. Это всё равно, как охарактеризовать отдельными фразами население страны. Люди были разные со своими аномалиями и флуктуациями. Теоретики, перешедшие в КБ из НИИ, представляли молодую поросль технической интеллигенции и, выражаясь высокопарно, тогдашнюю квинтэссенцию общества.

Башкин, Легостаев и Князев были замами Раушенбаха, а затем продолжателями его дела. Непонятно было: откуда у Легостаева необъяснимая сдержанность китайца? Позже выяснилось, что его тинейджерские годы прошли именно в Китае, куда был командирован его отец.

Первой защитой в отделе на моих глазах была защита Легостаева. После его успешной защиты собрались в ресторане речного вокзала в Химках. Там был опоясывающий длинный балкон, с которого открывалась акватория канала с судами, лодками и прогулочными катерами.

Лились речи застольного остроумия, подогреваемые коньяком, принесённым с собой ради экономии в тяжёлых винных бутылках.

Виктор Легостаев с его сдерживаемым характером достиг высших командных высот королёвской фирмы, стал первым вице – президентом, возглавил ряд важных проектов, в числе которых и «Морской старт».

Самым ярким и неповторимым для меня был Спаржин. Юра Спаржин был теоретиком. В наших маленьких праздниках он каждый раз поражал нас своим талантом импровизатора.

Его общение с сокурсниками напоминало лицейское братство. Физтехи были людьми нетривиальными. «Зашёл в воскресение к Ш., – рассказывал Спаржин, – и застал его за изготовлением автопортрета по необычной технологии. Он спроецировал фото негатив на чистый лист бумаги и закрашивал светлые места, заменяя фото процесс ручным. Получался похожий портрет, сводя творческий процесс к простому алгоритму».

Студенческое братство они поддерживали уже рассыпавшись по КБ и НИИ. Работа их, естественно, разобщала, а объединяло открытое внешнее творчество вроде КВН или их общей книги «Физики шутят» и «Физики продолжают шутить».

У них был острый язык. На дружеских пирушках у блюд или в их отсутствии на столе появлялись этикетки.

«Крабов нет, – было написано на одной. – Они противны.

Очень радиоактивны.

Потому-то наш народ

за границу крабов шлёт».

«Салат 22-ой съезд, – красовалось на другой,

Посмотрим, кто кого съест?»

Они отправлялись в короткий служебный отпуск по любопытным местам с нетривиальными бытовыми решениями. В Пицунде с чудесным пляжем и реликтовыми соснами они селились рядом с госдачами первых лиц, в посёлке – «почтовом ящике» охраны дач. Рядом отдыхала грузинская интеллигенция. На пляже мы познакомились с юной Наной Джорджазе, и я даже затеял с ней спор: переплыву ли я за пару часов охраняемый залив?

Физтехи остались для мира «вещью в себе», если бы не вышли за пределы официальных горизонтов. Для Спаржина выход был связан с возникновением КВН; для Семячкина с новым переводом сонетов Шекспира, для Гаушуса с фотографией. Я же оседлал науч-поп.

Любой коллектив интересен сам по себе и заслуживает внимания. Любопытно узнать, что стало с этими людьми, куда увели их судьба и жизненные дороги?

Теперь можно только удивляться тому, как много было вокруг интересных людей. Откуда взялись они? Возможно, дело было в том, что важным считалось духовное начало, желание отличиться умом, забыв на время про тело. Присутствовал как бы духовный и телесный личный аскетизм во имя знания и идеи.

Люди были разные. Светлые головы, способные блистать а любой среде и местные исполнители, вплетавших своё усердие в коллективный труд. Растущий наш коллектив можно было поделить на местных и пришельцев. Пришельцам, казалось, всё по плечу – наука. техника, философия и мгновенная импровизация. Всё выходило беспроигрышно у них. Они были яркими, всесторонними дилетантами, способными многое углубить, но ограничиваясь поверхностным. На остальное просто не хватало времени. Они были подобны прыгуну, способному прыгнуть через ров, но прыгающим в прыжковую яму. Достойные стать крупными руководителями, они зачастую только надували щёки. А местные чаще шли в прибористы и испытатели – в практики и демонстрировали недюжинное упорство, достигая порой больших успехов.

Небольшие моногородки возникали вокруг монопроизводств, рождая особую жизненную среду. Жителям их постоянно – на работе и после – предстояло находиться «за стеклом», на витрине, непрерывно поддерживать своё реноме. Москвичам было проще, они терялись в столичной толпе. Рабочее состояние было для них временным.

В небольших городках особый идиотизм жизни. Здесь есть дети понедельника, живущие только заботами дня и поступающие рефлекторно. Местные связаны многочисленной родней, от которой они черпают силы и уверенность. Говорят, существовали две схемы колонизации Америки. Англосаксы вели с индейцами бескомпромиссную войну и аборигены выжили только в резервациях. А испанцы, истребляя мужское население, брали индианок в жёны, и получилось метисное население Южной Америки.

В подмосковном маленьком городке выходило нечто похожее. Пришельцы женились на местных невестах, решая разом проблемы быта. Юноши с периферии, поступающие служить ракетной технике после армии или вуза, начинали, как правило, с общежития, постепенно врастая в местную жизнь. На работе общение шло ещё более тесно. Возникали альянсы миловидных невест и энергичных юношей всей страны.

Быстро росло население Калининграда, наследовавшее от отцов интеллект, а от матерей жизнестойкость и общительность. Миловидность невест быстро пропадала. Достигнув брачного соглашения, они погружались с головой в быт, теряя внешнюю привлекательность и стройную фигуру. Затем возникали местные адюльтеры и новые сцены в народном театре драмы и комедии.

Так или иначе но спустя годы к проходной предприятия отправлялись новые поколения. А куда денешься? Москвичи территориально расслаивались, а местных несло естественным потоком к проходной.

Наши люди

О Бранце ходили слухи, что он в студенчестве перешел Москва-реку по вантам Крымского моста. Затем он повторил этот свой казавшийся непостижимым подвиг и в наше время, в период чешских событий. Прошёл по вантам этого моста во второй раз. Возник немалый шум, проход посчитался политическим вызовом. Правоохранительные службы пытались снять Бранца при первом спуске на середине моста, но он пошёл на вторые подъём и спуск. Представить проход по вантам невозможно без содрогания, Позже в милиции, когда там недоумевали, как его наказать, он предложил: «Оштрафуйте меня как за неправильный переход».

Искушенный исследователь мог бы заметить ростки будущего в настоящем. Можно было заметить его недюжинные организационные и дипломатические способности, когда мы ехали группой кататься на лыжах в Бакуриани. Бранец и его приятель Гешка Данков, ставший позже деканом МГУ, опекали всех, вели на горной дороге пространные успешные переговоры по обеспечению нас транспортом и едой.

По-крупному Бранец взялся за переделку «Союзов», обеспечению цифровой техникой их систем управления. Он был настойчив, последователен и стал даже в конце концов вице-президентом посткоролёвской фирмы.

Потом много лет спустя на очередном юбилее Чертока, где Бранец присутствовал правой рукой неувядающего патриарха, я сказал ему:

– Не думал, что ты это потянешь.

– Думал, не смогу?

– Нет, что возьмёшься за это хлопотное дело.

Но «в жизни всегда есть место подвигу». С Игорем Шмыглевским они написали книгу о применении кватернионов в задачах управления космических аппаратов.

Мы плохо знали предыдущую историю окружающих. Она высвечивалась случайными фактами. Так академик Ишлинский, попав в КБ на нашу первую защиту, назвал Шмыглевского в реплике «в сторону» интеллигентным лентяем, и стало ясно, что их пути пересекались прежде, в аспирантуре. О краснощеком Игоре Шмыглевском студенты-физтехи говорили: «Он знает всё», и это было действительно близко к истине.

Он вёл себя необычно: по любому поводу крутил головой и говорил рассудительно и весомо. Не примыкая к определённому направлению, он занимался то тем, то другим, как говорится был «на подхвате» и был по знаниям «теоретик», но примыкал и к двигателистам.

Свои дни рождения Игорь отмечал необычно, особым пивным днём, приглашая гостей в пивную. Ближайшей приличной пивной к Подлипкам тогда была «Прага» в Сокольниках с прекрасным бочковым пльзенским пивом и жаренными шпикачками. Из года в год там поднимались в его честь большие стеклянные кружки с настоящим чешским «Пльзень» и «Праздрой».

«Стекляшка» позже сгорела, и своим мрачным железным остовом долго напоминала о временах былого застолья. Судьба её была подобна другим забегаловкам. Сгорел павильон «Шарабан», торговавший дешёвым портвейном вблизи Подлипок. «Шарабаном» его называли скорее за звонкое звучание, а не за сходство с одноимённым колёсным экипажем. Он был удачно удалён от производственного комплекса и расположен рядом со станцией «Строитель» загорской железнодорожной ветки. Словом, одновременно находился не рядом и неподалеку. Это позволяло не светясь посещать его даже заводскому начальству.

Нельзя пропустить начальника сектора теоретиков Бориса Скотникова. Он был основным тружеником и большее время проводил в комнате расчётчиц – особой комнате с шумопоглощающими стенами от треска счётных машинок «Рейнметалл». Cкотников заикался. Ах, эти заики…Из них нередко выходят лидеры. Они закаляются в детстве и юности в бескомпромиссной отчаянной борьбе и вступают в жизнь стойкими бойцами, и жизнь, не выдержав, уступает их упорству и настойчивости. Они побеждают былой недуг. Так вышло на моих глазах и с Борисом Скотниковым, и с Сергеем Максимовым и с космонавтом Владимиром Аксёновым.

Отдел разрастался. Люди были разными. Устраивались и по блату. Детям руководящих работников нередко требовался заманчивый яркий ярлычок, способствовавший их дальнейшей карьере: «работал у Королёва». Однако обеззараживающая атмосфера коллектива и масса чернового изматывающего труда – служили стойким противоядием, и блатники, как правило, не приживались. Но даже кратковременный стаж в славном коллективе оставался зачастую красочкой их биографии и позволял уходить к смежникам на руководящие должности.

Другие

Вокруг были необыкновенные люди, каждый с ярким характером и с непохожей судьбой. В целом скромные, побывавшие и на коне и под конём. Одни скупые сведения о них могли стать учебной энциклопедией и путеводной книгой следующему поколению, у которого были свои заботы и ритмы и которого можно бы было заинтересовать чужой судьбой только имея особые таланты.

Володя Осипов не тяготел к высоким должностям. Он был специалистом с большой буквы и не желал становиться начальством. «Начальство» сулило умножение собственных сил, но зачастую отвлекало. Володя был по крылатому выражению Михаила Булгакова «мастером». Таких здесь в Подлипках, у Королёва было большинство.

Они, как правило, были бескорыстными романтиками. Перестройка безжалостно распорядилась их судьбой. У Жени Фролова, в королёвское время ведущего по «Востокам», возникли проблемы с сердцем. Ему мог помочь только импортный кардиостимулятор, инициирующий работу сердца. Дорогой прибор. Перестройка ввергла многих в финансовую бездну. Время было ужасное и денег не было. (Нужна была всего лишь тысяча долларов). Правда, второй космический человек Герман Титов пообещал собрать эти деньги и позвонил, когда они были собраны, но не успел их передать. Евгений постеснялся обратиться к вдове, объясняя: «Ну, кто, простите, поверит, что был такой уговор?» Он вскоре умер, так и не получив необходимого стимулятора.

Не все неудачно уходили в свободное плавание. Рядом с нами, как лебеди, отрывающиеся от глади вод, уходили в стихию самостоятельного полёта наши рядовые сотрудники. Отчаянные ребята Мышлецов, Титов, Скарин ушли пробивать в жизни собственную дорогу. Это была братва отважная. Они могли запросто выкинуть на ходу электрички неудачного шутника. Впрочем для разного рода дел требуется энергия. Они не достигли известности Билла Гейтса, но стали создателями российских информационных систем, и им за это низкий поклон.

Уйдя от нас самостоятельно сложившийся Толя Мышлецов сначала стал начальником московского монтажно-технологического управления, а в 1971 году возглавил Всесоюзное научно-производственное объединение «Каскад», взяв в свои руки вычислительные комплексы связи и управления. На счету его и ушедших с ним наших ребят многие известные информационные системы и телекомплексы: «Мира», «Бурана», космодрома «Плесецк».

Прежнее напоминалось вкраплениями. Неожиданно появился у нас мой бывший однокурсник по институту Костя Черевков. Он прибыл к нам радио специалистом, полномочным представителем Главного конструктора Михаила Рязанского, опытным, уверенным в себе, действовавшим на совещании на равных с нашим лучшим проектантом Глебом Максимовым, председательствующим на этом совещании, и со стороны на Костю было просто приятно посмотреть.

Не все вокруг способствовали делу, иные «доставали». Так для меня отличался этим «Храбрый аспирант Пец». Он был человеком «Нет», и по любому поводу сразу же начинал рассуждать почему этого не стоит делать. Своими скептическими рассуждениями он был готов подавить любой энтузиазм. Его эрудиция позволяла ему вести многочасовые рассуждения подобные средневековым спорам о том «Сколько чертей может разместиться на острие булавочной иглы?» Его прозвище пришло из аспирантской жизни, в которой на Физтехе Пецу пришлось преследовать вора, стащившего что-то в аспирантском общежитии. Довольно удачно Пец следовал за ним, пока тот обернувшись не наставил на Пеца фигуру из пальцев, напоминающую пистолет. «Пиф-паф». Это испугало Пеца и сделалось его прозвищем: «Храбрый аспирант Пец».

Пец постоянно возражал категорично и бескомпромиссно, занудно, вежливо и упорно, доводя собеседника до изнеможения. И оставаясь порою по сути прав, выводил из себя своими манерами. В коллективе энтузиастов он был патологически одинок. Не приживались и его порой блестящие выводы. Пец и Савинков гасили творческий энтузиазм. С Савенковым и Пецем силы тратились на бесплодные споры.

Среди нас были и «жирные дети» номенклатурных родителей со сводом собственных правил и хмелем престижа в крови, нацеленные на карьеру, способные двигаться по головам и пробиваться сквозь асфальт. Встречались и откровенные авантюристы, яркие имитаторы, соискатели высоких должностей и громких званий, которых называли в народе «профессорами кислых щей», которые ни перед чем не останавливались и тяготели к сфере международного сотрудничества и космонавтам.

Их звёздное время связано с временем перестройки, с эпохой игры без правил, езды по пешеходным тротуарам и финансовых пирамид. Со дна поднялась человеческая муть, сдерживаемая до этого. Бутафорские прежде службы сделались необходимыми. Возникли новые чиновничьи надстройки. Появился Главкосмос. Разруха коснулась Байконура. Пришли в негодность уникальные циклопические сооружения лунной ракеты Н-1, в запустении оказались цеха «Бурана».

Жизнь свела с меня тогда с Гогом и Магогом, современными Лисой Алисой и котом Базилио. Они пленили сотрудничавшего с нами французского энтузиаста и тогдашнего директора программ Лабарта предложениями выгоды. Для них, поставивших всё на кон, не было сомнений. Зачем сложности? Добиться цели любыми способами – вот их девиз. Злодеи чаще выигрывают не только в бразильских сериалах. Они не гнушаются выбором средств. Они проигрывают в эпохальном, в контексте времени, в конце концов, но на коротком отрезке времени выигрывает тактика. «Вперёд. Тот кто не с нами – тот против нас. Слава крысиному упорству!»

Мстислав Всеволодович Келдыш – «Главный теоретик космонавтики» был нашим соседом по комнате в НИИ-1.

После защиты Легостаева собрались на речном вокзале в Химках в ресторане «Волга». Вcеволод Иванов и Юрий Спаржин.

Остроумию Спаржина не было границ. На балконе «Волги».

На отдельском новогоднем капустнике в фабрике-кухне, в двух шагах от проходной ОКБ.

Шестидесятые годы. Новогодний вечер. Слева направо: Леваков, Спаржин, Легостаев, Иванов, Князев, Башкин.

Наши лауреаты. Слева направо: Башкин, Легостаев, Князев, Овчинников, Раушенбах.

На память о событии. Записи участников проекта в «Молодёжном» после первой посадки «Венеры-7» на планету.

На листочках случайного блокнота писали первое, пришедшее в голову.

От ведущего конструктора межпланетных станций до смежников. Записи участников проекта.

Эти подписи украсили и эскизные проекты, и последние извещения на изменения документации автоматических межпланетных станций.

Ходили в дальние походы и, когда было некогда, в соседний Тёплый Стан, под самым боком Москвы, в место, в то время ещё не тронутое цивилизацией.

Яремча в Карпатах – удивительный медвежий уголок, подсказанный Костей Толстиковым.

В сказочных Карпатах.

Яремчанский водопад.

В Боксанском ущелье, бывшим в те далёкие дни безопасным и гостеприимным для горнолыжников.

Будни

Королёвское КБ стало для поступающих в него плавильным котлом. Разнообразные кадры переплавлялись в горниле общих работ, и общий уровень отставал от иронически-просвещенного мнения теоретиков.

В КБ практиковались многочисленные приветствия к участившимся юбилеям. В то время у многих заслуженных пионеров-ракетчиков возраст подошёл. И то, что писалось в приветствиях теоретиками с особым подтекстом, воспринималось в общей массе всерьёз. Так раз задумали написать очередное поздравление в стиле бывших в то время на слуху дацзыбао. Старались довести поздравление до приторности «масло масляное». Вроде «Дорогой наш юбиляр, светлое пресветлое солнце, свети нам также и дальше …» В итоге получилось смешно, а отзыв вышел серьезным: ребята перестарались чуть-чуть.

Теряли иногда документы. Оставляли, не сдав уходя, и даже ночью могли приехать за ними к тебе домой по адресу. Однако, особых драконовских мер не было. Прятали и выносили в местные командировки бумаги за поясом, рискуя для пользы дела и понимая, что если заметят, не поздоровится, но чаще это сходило с рук.

Мы жили в обстановке секретности, хотя всё было секретом полишинеля. Во время войны, рассказывали, вражеской разведке вменялось узнавать, есть ли в войсках маршал Жуков? Там, где Жуков, считалось, намечается наступление. И наше время стоило обзвонить по домашним телефонам ведущих ракетных специалистов, и их одновременное отсутствие указывало на ожидаемый запуск. Так уже с некоторых пор пошло. Все они перед пуском собирались на полигоне. Так тогда называли у нас в то время космодром, а ещё ТП – технической позицией.

Препоны секретности ограничивали входы и выходы королёвского КБ, хотя их на страже стояли пенсионерки или молодые девушки, вооруженные старомодными наганами.

Мир репрессий нас не касался. Мы просто с ним сосуществовали рядом, в соседней среде. В восьмом классе школьный завуч Анатолий Погнерыбко, преподававший у нас в школе географию, попенял мне. Тогда я принёс что-то завёрнутое в газету со снимком ударников. Погнерыбко был человеком нормальным, и он всё-таки сказал, что, мол, не годится так обходиться с ударниками. На что я бойко ответил: мол, лес рубят, щепки летят. А он взглянул на меня укоризненным взглядом бывалого человека, и это запомнилось. Совсем нетрудно было в те времена загреметь в отдалённые места по поводу щепок и ударников.

В разговорах мы были осторожны и жили со «стронцием в костях». Это было общим правилом. В своей среде мы не опасались, но следили за тем, чтобы в неё не затесался посторонний. Стукачи, наверное, были в КБ, не могли не быть, но было уже совсем иное время. Прошла эра доносительства. В отделе Раушенбаха для них создавалась невыносимая атмосфера. Считали здесь, как повторял в моём детстве мой отец, «доносчику первый кнут и первая палка».

С людьми из так называемых органов пришлось нам сосуществовать в силу необходимости. Мы с ними не конфликтовали, понимая, что у них просто особая работа, и даже в организме есть охранные иммунные системы. Мы понимали их, а они нас не провоцировали. Существовали правила ведения секретных документов: прошитые прошнурованные тетради, порядок их получения и сдачи, опечатываемый портфель. Но к этому нас приучали с пелёнок, с института, и стало привычкой заданного ведения дел.

А стукачи были из особой породы людей. Их вычисляли и игнорировали, с ними не откровенничали. Но чаще всё было официально. Имелись на фирме отдел режима и первый отдел, что следил за порядком в документах, и наша очень смешная охрана больше пугала нас бдительностью насчёт проноса в праздники спиртного в проходной.

Обедать мы ходили в Лестех. Перебегали через гудящее Ярославское шоссе (тогда подземных переходов не было), а там уже пара шагов до столовой. Сначала посещали студенческий зал самообслуживания, затем осмелев и особую комнату для преподавателей, которую обслуживали официантки. Обедать в ней для нас было делом рискованным. В любой момент нас могли «вычислить» и, не признав за своих, попросить выйти, как непрошеных гостей, однако обычно это сходило нам с рук. Мы делали вид, что и сами из лестеховского преподавательского состава и в результате получали сервисное обслуживание и избегали очередей.

Партийцы

На территории вырубили сады. Когда их начали вырубать, каверзный Гаушус взбудоражил всех, распространив слух, что сады вырубают по соображениям режима для обзора территории. Отдельская публика возмутилась, и побежали жаловаться к палочке-выручалочке, парторгу отдела Валентину Ипполитовичу Телицыну, который тотчас всё разузнал. На территории началось общее строительство, и не стало садов. Они сделались историей.

Система общества тогда была избыточной, и появлялись отдельные субъекты, ненужные по делу, порождение системы и даже виртуозы её. Они действовали как паразитные колёса, замедляя ход. Боролись с этим, ставя на ненужное дело нужных людей, которые в силу своих способностей добивались успеха и на политическом поприще, и в силу знаний и мудрости, не обременяя «общественным грузом» остальных.

Отставниками из военных, попавшими в отдел, проводилась партийная линия. Общественная деятельность в соответствии с законом Паркинсона разрасталась как раковая опухоль. В шестидесятые годы она была готова парализовать всё. Выручил творческий подход. Для партработы заместитель начальника отдела Виктор Легостаев оформил в отдел специального человека – Валентина Ипполитовича Телицына, который «закрыл грудью амбразуру». Он занимался только партийной деятельностью, всеми партийными отчётами и починами, сам был из местных и знал всех. И благодаря ему отдел был спасён для производственной деятельности и оставался на хорошем партийном счету.

Отнимавшая время и силы пропаганда шла у нас, как говорится «мимо кассы». На неё всерьез никто внимания не обращал. Жизнь тогда соответствовала названию романа Митчела Уилсона «Живи среди молний», который в России удосужились переименовать в «Жизнь во мгле». (Роман с успехом был опубликован издательством «Иностранной литературы» вторым изданием в русском переводе в 1954-ом году).

В отделе у теоретиков политзанятия игнорировали. Иногда по каким-то каналам узнавалось (чаще подобное предупреждение появлялось за час до конца работы) о приходе проверяющего, «проверялки» на бытовом языке, и тотчас распределялись роли.

Эрудиции участников фиктивного семинара было достаточно, чтобы блестяще выступить на любую тему, причём даже с цитатами из классиков марксизма-ленинизма, которые можно было поверять по первоисточнику, и в очередной раз всё сходило с рук.

Общественный Молох периодически требовал некоторых жертв, однако они не шли ни в какие ворота с тем, что бы потребовалось не будь Телицина. Все понимали это, ценили его нужную деятельность и как могли помогали ему.

Старые партийцы пытались создать свой над административный орган. Они собирались вечерами на свои партийные собрания и пытались вынести собственные решения. Среди них внимания заслуживал только Анатолий Колонцов. Он был замечательным говоруном не только на отдельских собраниях. Часто его просили выступить перед пионерами с воспоминаниями об отце, о тех временах, когда они были детьми, и им приходилось прятаться от белых.

Подобно «пикейным жилетам» партийцы создавали видимость деятельности и обсуждали на своих сборищах, что и без них было решено до тех пор, пока жизнь не заставила вступить в партию действительное руководящее ядро отдела, и партийные собрания стали не отличаться от производственных.

Пришельцы включались в производственную деятельность, работая засучив рукава и не поднимая голов. Но в разросшемся отделе были и другие. Появились умельцы наладившие бизнес, казалось, из ничего, извлекшие прибыль из ситуации. Тщательный отбор транзисторов, массовая их отбраковка и их слабый учёт позволили направить отбракованные на продажу в торговую секцию ГУМа для радиолюбителей. Снабженцы отдела создали преступную компанию Гусаров и Ко. И наших ведущих электронщиков начали таскать в следственные органы. Были они людьми непугаными, редкими по тем временам. Помню, Миша Чинаев не отрёкся от главного бизнесмена – закопёрщика, и на вопрос следователя: «В каких отношениях вы состоите с Гусаровым?» ответил: «В приятельских».

Святого, впрочем, ни в чём не было, и в свободные минуты храбрецы могли заперевшись сесть играть в карты в отведенной для студенческих классов аудитории. По распространённому мнению, взяв нас, С.П. Королёв позволил себе организовать в КБ собственный детский сад, кружок «умелые руки» с уровнем «Юного техника». Пожалуй, в этом на первых порах была доля истины. Однако умение росло вместе с исполнителями. Стенды стендами, но нужна была и общая теория или хотя бы опорные данные, своего рода система координат, чтобы понять размеры будущих проблем.

Королёв

Увы, человек привыкает к окружающей среде. Она ему кажется обыденной. Мы скоро свыклись с обстановкой КБ. Она казалась нам обычной, хотя вокруг нас были необыкновенные люди. Такие как наш Главный конструктор.

Основное депо Королёва занимает тpeть его жизни, двадцать последних лет: с 1946 по 1966 годы. К созданию баллистической paкеты Королёв приступил в начале 1947-го, с 1953 по 1957 год была создана межконтинентальная баллистическая ракета.

Особенность той эпохи: из удела мечтателей и энтузиастов ракетная техника превращается в государственную заботy. Она становится «Щитом и мечом» cтpaны. Начиная с авгycтa 1957 года о достижениях в этой области объявляется в сообщениях ТАСС. Победоносно закончив Великую Отечественную войну, cтpанa вынуждена была восстанавливать народное хозяйство в условиях не объявленной «холодной» войны: была окружена сетью баз, патрулирующих подводных лодок.

Невозможно былo терять время на подготовку. Коропев действовал молниеносно. Начав pаботy над созданием баллистических ракет в начале 1947 года, уже в октябре того же года он проводит их yспешные испытания. При жизни Королева не публиковалось его автобиографических данных. Когда после его смерти отделом научно-технической информации королевского КБ былa составлена его краткая биография, то даже голое перечисление сделанного поразило сотрудников КБ – самих участников работ.

Королев не умел работать вполсилы. Только за последние 10 лет под его непосредственным руководством созданы: мощная ракета-носитель, серия спутников (в их числе первые спутники, «Электрон», «Молния – 1», «Зонды» и др.), первые автоматические аппараты для полётов к Луне, Марсу, Венере, первый космический корабль «Восток», началась разработка «Союза», выполнены проекты дальних пилотируемых полётов.

Королёв не стал Нобелевским лауреатом, хотя и имел на это полное право. Он был пионером отечественной и мировой ракетно-космической техники, яркой и крупной личностью. И мы вправе говорить о феномене Королева.

ЦУП строили к первому международному полёту. Главный зал Центра управления полётами.

«Союз» с «детищем» ЭПАСа – андрогинным стыковочным узлом.

Автографы ЭПАСа. В последний день международного полёта «Союз-Аполлон» участники расписались для памяти.

Герои полёта.

Супер-ракета. Лунная ракета Н-1.

После неудачи с Луной орбитальные станции назвали магистральным направлением советской космонавтики. Орбитальный модуль в КИСе.

Письмо с орбиты на листах, вырванных из бортжурнала.

Очередной секрет «полишинеля». Точку старта объявляли официально не рядом со станцией Тюра-Там, а много севернее, у селения Байконур.

Не сразу «Мир» строился. Первые модули станции.

В зале КИСА – контрольно-испытательной станции доводились легендарные изделия.

В зале КИСа.

В «Мире» с Вадимом Лейбовским.

В орбитальной невесомости.

Пошаговая отработка «выхода». Тренировка в бассейне гидроневесомости.

В открытом космосе.

Станция «Мир» в полной проектной конфигурации. Для продолжения её уникального полёта не хватило средств.

Космос вошел в нашу жизнь радостным изумлением. Ночной старт.

Технический руководитель

Он был организатором всех работ, хотя и именовался их техническим руководителем. Однако его дeла заставляли звучать любое название. Должность Сергея Павловича – Главный конструктop – стала восприниматься, как уникальная, принадлежащая одному ему, а ведь она входила в штатные расписания множества проектных организаций.

Стилем его руководства было обсуждение несмотря на ранги. Он выслушивал всех, от кого надеялся получить дeльнoe предложение, но выносил решение сам. Ему подходят слова «выиграл сражение не тот, кто дал хороший cовет, а тот, кто взял на себя ответственность за его выполнение и приказал его выполнить». Из множества мнений он выбирал верное. Считал: дaть указание только началом дела. Проверку его выполнения СП считал не менее важным, находил конкретного виновного неисполнения или небрежного исполнения.

На оперативках его в сборочном цехе цехе и КБ: доскональная и придирчивая проверка выполнения суточных заданий, расписанных в почасовых графиках. Короткий, четкий, напряженный разговор.

Стиль личного контакта. Сам он работал почти круглые сутки. Обладал колоссальной работоспособностью. Работал всегда и всюду: в машине, в самолёте, в праздники, просыпался ночью, чтобы работать. Бесчисленные и разнохарактерные дела решались им ясно, точно, без промедления. Он был готов к мгновенному переходу от научной проблемы к хозяйственному договору или смете строительства. Из-за способности быстро постичь предмет создавалось впечатление, что у него всё рассчитано, что он располагает точными, неизвестными никому сведениями. Он поправлял цифры, заставляя удивляться, где и когда он мог это изучить? Документы и резолюции показывают, как скрупулезно он вникал в детали проектов. Он ставил вопросы, просил разобраться, давал начальный толчок. Он сам читал всю почтy, писал приказы о дисциплине, требовал надеть халат в цехе, наказывал куривших в неположенных местах.

Он обладал редко встречающейся способностью властно привлечь к себе внимание, заставлял слyшать себя, считаться о собой. СП сумел заместить все наиболее важныe должности выдающимися людьми, составить «команду из первоклассных игроков».

Существует множество примеров технических решений СП, покоящихся на фундаменте глубокого понимания психологии, его остроумии. Например, цех отказался делать новый ракетный двигатель, обосновывая невозможность его технологического изготовления. Возразить было тpyднo, действительно не было нужной технологии. Тогда СП назначает временно автора проекта двигателя, его конструктора начальником этого цеха, и двигатель был изготовлен. Нашлись резервы сверх возможного.

Завод и КБ при нём были слиты воедино. Они работали по единым планам. Нередкими были дни, когда Главный конструктор начинал и кончал свою работy в цехе. Королёв брал на себя всю полнотy ответственности за принятые решения. Он изумлял даже соратников смелыми предложениями. На юбилейном (в честь его 70-летия) заседании его КБ говорилось о решительности Королева. «Большая cмелocть послать человека в космос, сказал Б.Е. Черток. – Аваpия в космосе происходит у мира на виду».

СП задавал работам невиданный темп. Ещё в молодости он поражал окружающих интенсивностью своих работ. Приучал себя спать раз в двое cуток: учился в летной шкoлe, paботaл на авиазаводе, создавал планеры. Свой планер «Красная звезда» он построил в необычайно короткий срок, за 47 дней. Планерам для пoлeтa необходим восходящий воздушный поток. Королев был восходящим потоком ракетно-космической техники.

Главный среди главных

В организации ракетно-космической отрасли страны он сыграл чрезвычайно вaжнyю poль. Его по праву можно считать главным среди Главных конструкторов. Как организатор он был пpoстo велик: умел убедить, утвердить свою позицию неопровержимой логикой, найти в любом вопросе главное, обладал чувством нового, заражал желанием выполнить paботy в кратчайший срок.

Истории известны примеры выдающихся организаторских способностей ученых. Так, например, будучи уже всемирно известным, Исаак Ньютон в течение года выполнял обязанности начальника английского монетного двора. Никто не ждал чудес от него на этом пoстy. Однако 54-летний ученый сумел восстановить и упорядочить монетное обращение в Англии. За год на той же производственной базе он увеличил выпуск монет в восемь раз. Причем предшественники его считали возможности производства монет исчерпанными. Этот период деятельности ученого рассматривался его биографами, как курьез. Тогда как в период прорыва в космос такая способность стала необходимой для руководителя, каким был Королев.

Крупнейшее, диктующее техническую политику многим предприятиям, КБ Королева в отношениях со смежниками не было «великодержавным». Королев не формально, а по существу возглавил Совет Глaвных конструкторов, стал безусловным лидером направления. Его слушались другие Глaвные конструктopы. Многие организации начинали работу еще до принятия официальных решений. Отчего?

Разумеется, в первую очередь от того, что ему были даны широкие полномочия, и он умел ими пользоваться, и еще депо в его личности, в эмоциональном накале, страсти в работе. Он горел на работе, зажигая других. Его чрезвычайно одарённая натура сфокусировалась на ракетной технике и породила необычайный эффект.

Обычно страсть по своей природе – явление кратковременное. Страсть Королева протянулась на всю жизнь. В этом особенность, феномен Королёва. Своим трудом, собственным примером он инициировал, начинал «цепную реакцию» работы многих организаций, массы талантливых людей.

Основной тон

Сложную форму в науке раскладывают на гармоники. Так, например, 3емля в первом приближении – шар, во втopом проявляется её сплюснутость, в третьем различие полушарий: Севеpного и Южного. Каковы гармоники Королёва?

Итак, истовость, страсть в работе – основной тон Сергея Павловича. Еще огромная работоспособность, колоссальный организаторский талант. Однако и остальные черты его богатой натуры слились в одном звучании. Так в музыке все тона – составляющие порождают уникальный аккорд.

Его трезвый ум. Тoмy масса примеров. Ещё на заре космонавтики большой мечтатель и энтyзиаст А.Ф.Цандер предложил при организации ГИРДа приобрести водолазный костюм. Он нужен, мол, для того, чтобы достать будущую ракету, если она при испытаниях опустится на воду. Сергей Павлович тактично отклонил это предложение. В то же время он сам просил предоставить в распоряжение ГИРДа брошенную церковь: стены у церкви толстые, взрывы им не страшны.

Руководя ГИРДом, он построил работy тaк, что при испытаниях в ГИРДе не было несчастных случаев с людьми. Он выработал особый стиль поведения: начальники работали больше всех (привилегия в праве на работу); поведение при неприятностях в испытаниях (не порождай паники).

Решительность. Тому немало примеров в оперативной работе.

Интуиция. Он очень дальновиден. Точнее, четче других формулировал цели. Видел многое раньше других.

Эстетические склонности. Его вкус oтpaжён в названиях, ритyалах, текстах первых сообщений ТАСС, формe спутников, фермах установщика.

Шиpотa натуры и прочее. Способы воздействия его были различные: от уговора до жесткого администрирования. Разброс его настроения был велик. То требование безусловного подчинения и беспрекословного повиновения его воле, то бездна обаяния. Иногда, когда требовали обстоятельства, тяжелый, пристальный взгляд, при появлении его шутки обрывались. Иногда разыгрывал и мог развеселить всех. Чaще властная общительность, уверенная eстественность действия, мастерское изложение, способность мгновенной импровизации.

Судить о Кopoлeвe можно и по тому, как он относился к другим: к космонавтам, летчикам-испытателям, к зачинателям космонавтики. Известен его непрекращающийся интерес к Циолковскому, к его творческому наследию. В 1932 году в день 75-летия Циолковского к нему пришла телеграмма от Королёва; в 1947 году в период очень напpяжённой работы, перед тем как ехать на испытания дальних жидкостных ракет Королев выстyпил с докладом в день 90-летия Циолковского; в 100-летие Циолковского состоялся доклад Королёвa в Доме Союзов.

Период последействия

Есть такой тeрмин в ракетной тexникe: период последействия. Двигатель уже выключен, но ecть ещё реактивная тяга, продолжается истечение из него продуктов сгорания. Для Королёва характерен свой «период последействия» – работы, начатые им и идущие без его участия.

Даже когда он заболевал, период последействия его дел был так велик, что необычные достижения продолжались и без него. Так, испытание его планера – «Красная звезда», совеpшившего впервые три мepтвыx петли, произошло, когда Королев лежал в горячке болезни. То же самое было с его пpoeктами самолётов, ракет, космических аппаратов. Через месяц пocлe его смерти прилунилась «Луна-9», «Венера-4» в 1967 опустилась на поверхность Венеры.

Королёва отличает авторская щедрость. Множество дочерних предприятий выделилось с тематикой из его КБ. Более тогo, огромное дерево космонавтики выросло из росткa, кoторому Сергей Павлович Королев oтдaл своё сердце и всю свою жизнь.

Соратники

На повороте Ярославского шоссе в город Королёв демаскирующе стоит вторая королёвская ракета Р-2, а над центральной проходной КБ высится легендарная «Семерка» (Р-7), которая вывезла Гагарина в космос и до сих пор возит на орбиты космонавтов. Рядом с ней памятник первому руководителю предприятия или, как теперь принято говорить, практическому основателю космонавтики Сергею Павловичу Королёву. Возле них привычный «иконостас» – доска передовиков с портретами отличившихся, а по своей сути сжигающих свои жизни на алтаре ракетно-космической техники. Тут же на доске пять высших советских орденов. Так в своё время принято было отмечать заслуги коллектива.

После Королёва предприятием руководили сначала его первый заместитель В.П. Мишин, а затем и легендарный двигателист В.П. Глушко. С Глушко пришло и нынешнее название «Энергия». Так называлось его двигательное предприятие, объединенное с королевским в 1974 году, а затем после смерти Глушко, когда их разъединили, оставшееся у предприятия. Так и пошло – НПО «Энергия» (Научно-производственное объединение), РКК «Энергия» (Ракетно-космическая корпорация).

Что когда-то прежде умудрялись скрывать, перевозя в хитрых маскирующих вагонах, высовывается теперь из-за крыш, зданий и забора. Для чего это сделано? Для памяти.

Но всё ли сделано? В Москве есть улица Королёва и телецентр с останкинской телебашней, переименован в город Королёв бывший подмосковный Калининград, бороздили просторы океанов так называемые корабли науки – «Сергей Королёв» и «Академик Сергей Королёв», развешены памятные доски. Одна на лёгком временном здании на территории: «Здесь с 1946 по 1951 работал Главный конструктор Сергей Павлович Королёв». Есть доска на главном 65-ом корпусе КБ и неподалеку в городе у подъезда жилого дома с балконами по улице Либкнехта, с виду похожего на старинный речной пароход.

Есть ещё бронзовый памятник во весь рост в жилой части города. В Москве на аллее героев у ВДНХ поставлен памятник, напоминающий обелиск в КБ и всё-таки не такой. Есть и литературные памятники, подготовленные сначала его соратниками: «Академик С.П. Королёв. Учёный, инженер, человек» и «Творческое наследие академика Сергея Павловича Королёва». Есть высокогорный пик его имени на Памире, астероид и талассоид на Луне. И всё же мне кажется, подходящего памятника Королёву ещё не создано.

Каким представляю я себе этот достойный памятник? На мой взгляд он должен быть групповым, вроде новгородского «Тысячелетия России» или петербургского – Екатерине Второй.

На Невском проспекте, в его оживленной части, в стороне поставлен этот групповой памятник. Екатерина надо всем, а вокруг её сподвижники, говоря современным языком, инфраструктура царствования – государственные деятели, полководцы, придворные. И вокруг Королёва должны быть его сподвижники. Здесь речь идёт не о других Главных конструкторах, людях вполне самостоятельных и заслуживших персональные памятники и на групповом поставленные бы рядом с ним, и не о более низком эшелоне ведущих по изделиям. Рядом с Королёвым, чуть ниже должны по-моему встать сподвижники по каждодневному труду, замы – коренники, тянувшие свой тематический воз.

Гертруда Стайн как-то заметила, что для каждого дела требуется семь человек. Но как ограничиться семью, ведь в разные годы число заместителей Королёва доходило до двадцати?

Конечно, же это прежде всего Василий Павлович Мишин, его постоянный первый зам, наследник дела и его должности на предприятии, затем Сергей Осипович Охапкин – заместитель по конструированию; Константин Давыдович Бушуев – по проектированию летательных аппаратов, Леонид Александрович Воскресенский – по испытаниям, Борис Евсеевич Черток – по системам управления, Борис Аркадьевич Дорофеев и Евгений Васильевич Шабаров – оба испытатели.

Рядом достойны встать и другие. Двигателист Михаил Васильевич Мельников, баллистик Святослав Сергеевич Лавров, конструкторы Сергей Сергеевич Крюков и Эдуард Иванович Корженевский, Борис Викторович Раушенбах и Павел Владимирович Цыбин, а так же их «правые и левые руки» такие, как проектант Евгений Фёдорович Рязанов и другие, на плечи которых легло бремя конкретных забот, второй и третий рабочие эшелоны. Но если выделить первых «семеро смелых», то именно эти должны были украсить групповой портрет.

Выглядели они по-разному. Вальяжный Мишин, маленький Охапкин, взъерошенный как воробей, сдержанный похожий на испанца Бушуев, респектабельный Черток, шебутной Воскресенский, обычный среднестатистический Шабаров. Приводные ремни динамо-машины Королёва.

Бытует молва о деталях памятника Екатерины. У каждого из мужчин окружения императрицы в руках предмет, характеризующий размер его мужских достоинств. А что могло бы стать предметами – символами королёвских апостолов? Для Мишина это скорее всего график комплекса работ по ракете или конкретный индивидуальный машинный счёт с параметрами выведения. Бушуев держал бы в руках какой-нибудь спутник. Конечно, модель его или опирался на обтекатель, накрывший очередное «обыкновенное чудо» полезного груза – станцию или корабль. Охапкин стоял бы с важным элементом конструкции. Воскресенский с макетом стенда. Черток с паяльником. «Заржавленным электриком» называл его Королёв. Дорофеев с плёнкой телеметрии, Шабаров у переговорного устройства.

Разными они были. Каждый формировался по-своему, и главным достоинством Королёва было собрать их всех, расставить по нужным местам, создать достойный коллектив, вдохнуть в него жизнь. Он не был учёным в обычном значении этого слова, а титулы члена – корреспондента и академика стали безусловным признанием его организаторских заслуг, Honoris causa, как создателя новой отрасли, несущей и многообещающие научные ростки.

К лету 1950-го руководящий состав ОКБ определился. Первым заместителем Королёва стал Мишин, начальником проектно-исследовательского отдела – Бушуев. Сектор прочности возглавил Охапкин.

Мишин оставался его замом до кончины Королёва и продолжателем его дела. Родился Василий Павлович в деревне Бывалино под Павлово-Посадом. Его отец с матерью разошлись, умерли старший брат и сестра, и мальчик жил с дедом —«торфмейстером» на Абрамовских торфоразработках. Отца его посадили в годы репрессий. Перед войной Мишин закончил МАИ и начал работать у авиаконструктора В.Ф. Болховитинова. Затем последовали эвакуация, Билимбай, работа над ракетным перехватчиком БИ. Москва, Берлин, Прага – детективная история с поиском технического архива Вернера фон Брауна. Затем работа с Королёвым. В свои тридцать с небольшим лет Мишин стал первым замом Королёва по счёту и по значению.

Леонид Александрович Воскресенский родился 13 августа 1913 года в Павловском Посаде. Отец его был священником церкви Ивана-воина на Якиманке. Леонид не имел законченного высшего образования. С Королёвым Воскресенский познакомился в Германии, где Воскресенскому не терпелось запустить ФАУ-2. Москва не дала тогда требовавшегося разрешения.

В 1947 году, не дожидаясь когда построят стартовые площадки в Капустином Яре, он запустил рядом с КБ в Подлипках одну из первых собранных ФАУ-2. Двигатель выключить не удалось. От огня готовы были рухнуть устои стенда. Воскресенский с обыкновенным пожарным брандспойтом спас стенд.

Воскресенский испытывал все ракеты Королёва с Р-1 по Р-9. Он приезжал на полигон первым и последним покидал его. За испытательные работы Воскресенскому без защиты была присвоена степень доктора технических наук. Он был жизнелюбом и гурманом: ходил с женой в ресторан «Арагви», играл в теннис, считался завзятым театралом, катался на горных лыжах.

В 1964 году началось строительство стартового комплекса лунной ракеты Н-1. Воскресенский остро поставил вопрос отработки первой ступени ракеты на испытательном стенде. Из-за негативного решения по стенду Воскресенский подает заявление об отставке, и Королёв принимает его. 16 декабря 1965 года Воскресенский был с женой на концерте. Он умер мгновенно за ужином от кровоизлияния в мозг.

У Охапкина схожая с Мишиным судьба. Родился он в 1910 году в семье кожевника в Бронницах. В 14 лет осиротел и жил-воспитывался у тётки. Работал на текстильной фабрике, поступил в МАИ. Затем работал в авиационных фирмах Туполева и Мясищева, а с 1948-го года у Королёва, который заметил энергичного Охапкина в 1942 году на заводе № 156 в Омске. 31 декабря 1952 года Охапкин стал заместителем Королёва.

После смерти Королёва Охапкина поразил инсульт. Лечили его восемь лет. Он не мог читать, забыл смысл букв и умер в 1980 году.

Константин Давыдович Бушуев родился в селе Путогино Калужской области в семье сельского учителя. Отец умер, когда мальчику исполнилось семь лет. Его воспитывали мама и сестра. После школы учился в техникуме на литейщика. Был распределён на московский завод имени Войкова. Работал на авиационном заводе и одновременно учился в МАИ. Закончил его в 1941 году. Затем КБ Болховитинова, где создавался в те годы первый ракетный истребитель БИ. В КБ Королёва Бушуева привёл Мишин. Они вместе учились в институте, вместе трудились в КБ Болховитинова, вместе эвакуировались в Билимбай.

С 1950 года он начальник проектно-исследовательского отдела. 24 июля 1957 года в качестве ответственного за проектирование подписал компоновочные чертежи первого искусственного спутника Земли. В конце 1957-го после запуска закрытым указом получает вместе с Охапкиным и Воскресенским звание Героя Социалистического Труда.

Он руководитель проектантов по полезной нагрузке сначала спутников, позже космических кораблей. Возглавляет это направление до тех пор, пока Королёв ошеломляющим приказом не низводит его до рядового подчинённого. После смерти Королёва он назначается техническим директором первой международной космической программы «Союз-Аполлон». Умер он в 1978 году в ведомственной поликлинике в Москве, куда приехал полечить зуб.

Борис Евсеевич Черток родился 29 февраля 1912 года в Лодзи, в Польше, куда его семья была вынуждена эмигрировать после революции 1905 года. В начале Первой мировой войны вместе с потоком беженцев семья вернулась в Россию.

В 1930 году он – электромонтёр кирпичного завода в Москве, затем работает на авиазаводе Десятилетия Октября, нынешнем заводе имени Хруничева. В цехах завода собирались знаменитые самолёты ТВ-3, АНТ-9, «Крылья Родины», «Страна Советов». Черток участвовал в подготовке полярных полётов Сигизмунда Леваневского.

В 1937 на завод пришел руководителем Болховитинов. Он создал заводское КБ, а Чертока назначил в нём руководителем конструкторской группы. В несколько лет у Болховитинова собрались Исаев, Березняк, Мишин, Пилюгин, Бушуев, Люлька. Перед войной Черток закончил Московский энергетический институт и стал начальником отдела спецоборудования у Болховитинова.

У Болховитинова он проработал до 1944 года, принимал участие в создании первого советского ракетного самолёта БИ-1. Затем были командировка в Германию, институт «Рабе» в Бляйхероде, знакомство с Королёвым. После возвращения в Москву работал в НИИ-88, возглавлял отдел систем управления. Участвовал в подготовке и пусках трофейных ракет ФАУ-2 и их отечественных аналогов Р-1, а так же последующих советских боевых ракет.

Руководил созданием систем управления королёвских ракет, а потом спутников и космических кораблей. В 1963 году сменил Бушуева на втором производстве, занимаясь управлением пилотируемых летательных аппаратов. Всё это он описал в своих знаменитых книгах «Ракеты и люди». Скончался он в декабре 2011 года, не дожив пару месяцев до своего столетия.

Борис Аркадьевич Дорофеев родился 25 ноября 1927 года в Омске. В 1953-ем окончил МАИ по специальности «Оборудование самолётов» и восемь лет работал в филиале номер два под Загорском. Проводил испытания двигательных установок, в том числе ракет Р-5, Р-7, Р-9А. Затем он занимался испытаниями ракеты Н-1 и даже был Главным конструктором по доработке и испытаниям лунной ракеты. В ОКБ-1 он был замом Королёва, руководил комплексом испытаний ракетно-космической техники.

Объём наземных испытаний превалирует для ракет. Недоработка ракеты сулит катастрофу на старте. Испытатели преобладают в составе ракетных коллективов. Воскресенский, Дорофеев, Шабаров – адепты этого направления.

Евгений Васильевич Шабаров – мой сосед. Он жил в доме рядом напротив памятника «Рабочий и колхозница» на ВДНХ. Последние годы можно было увидеть его у подъезда на лавочке, на которой сачкующие курсанты соседней пожарной академии часто устраивали свой незатейливый пир. Он с виду как все, с похожей на многих биографией. Человек деятельный, способный перенести многочисленные превратности судьбы. О нём коротко сказано в космическом календаре В.И. Филимонова: Е.В. Шабаров родился 21 января 1921 года, зам Королёва. Главный конструктор по теме 7-К-С, один из первых испытателей БРДД, МБР, РН, ИСЗ, пилотируемых КК, ДОС, участник работ МТКС «Энергия-Буран», Герой Соцтруда, лауреат Ленинской премии.

Неблагодарное дело – отбирать персонажей памятника. Кому он нужен? В назидание потомству? Однако потомству обычно плевать на назидания. История тому свидетельством.

Самый крупный в истории каменный памятник – пирамида Хуфу (Хеопса) по затратам труда близок к космическим сооружениям. Фараон Хеопс строил свою гробницу с начала царствования. Двадцать лет сооружали к нему дорогу, двадцать лет сам феномен, высотой в 146 метров, основанием 233 на 233. Блоки массой от двух до сорока тонн вырубались в каменоломнях правого берега Нила и доставлялись к краю пустыни. Здесь они шлифовались и укладывались без раствора в пирамиду. Труд, вошедший в поговорку «египетским» трудом был велик и разорил страну.

Когда, наконец, фараон обрёл покой в величайшей каменной усыпальнице, жители страны выбросили мумию Хеопса и назвали пирамиду именем Филитиса – пастуха, пасшего скот в этих местах. Время восстановило имена. Все знают теперь пирамиды Хеопса и его брата Хефрена, названные первыми чудесами света, о которых было сказано:«Всё боится времени, время боится пирамид».

Соратники

Семеро – мало, за пределами списка оказались многие. Михаил Васильевич Мельников, умница. Один глаз его при встрече буравил вас насквозь, другой безразлично смотрел в сторону. (Был он выбит при очередных испытаниях). Златоуст, он нас заговаривал. Борис Викторович Раушенбах, бывший прекрасным буфером между руководством и нашим молодым коллективом. «Отец первого спутника» – скромнейший Михаил Клавдиевич Тихонравов.

У каждого зама были свои доверенные лица. В какое бы время вы не попали бы к Бушуеву, всегда встречали у него круглое лицо с оттопыренными ушами – Рязанова. Он был из девятого проектного отдела перспективных разработок. В отдел входили сектора Глеба Юрьевича Максимова, Константина Петровича Феоктистова и Славы Дудникова.

На другом, первом производстве были свои проектанты. Среди них Сергей Сергеевич Крюков, возглавлявший проектирование ракет. Он родился в 1918 году в Бахчисарае. По сценарию судьбы, типичному для королёвских руководителей, в девять лет он осиротел. Жил у дядьки с тёткой. А когда они умерли, попал в детприёмник в Керчи. Из него его забрал дальний родственник отца в город Мценск. В 1936 он поступил в Сталинградский механический институт, а диплом получил уже после войны в Московском Высшем Техническом Училище имени Баумана. Возглавлял Крюков третий отдел и в 1961 стал заместителем Главного конструктора по расчётно-теоретической работе, по нагрузкам, аэродинамике, баллистике.

Главным баллистиком ОКБ считался Святослав Сергеевич Лавров, который ушёл в чистую науку ещё при жизни Королёва.

Невозможно остановиться, рука тянется продолжать список. В горельефе памятника «Тысячелетие России» – 109 фигур, выбор которых, наверное, был мучительным. И горельеф – не единственная персоналия памятника.

Можно представить себе памятник в виде усечённой пирамиды или конусной башни, как на рисунке Питера Брейгеля Старшего. При чем на каждом следующем ниже этаже большее число сотрудников, подпирающих вышестоящих.

В 1963 году Королёв отстранил Бушуева от руководства второй территорией, заменив его Чертоком. «Бушуев захотел самостоятельности», – заговорили в КБ. В канонически строгой истории РКК «Энергии» сказано: «В 1963 году начинает обсуждаться возможность отделения от ОКБ-1 работ по космическим аппаратам (руководитель К.Д. Бушуев), которые оказались сосредоточенными на второй территории в полном объёме: от разработки проекта до изготовления и испытаний».

Возник бунт на корабле. Реакция СП была незамедлительной. Проектанты по кораблям передаются в третий отдел Я.П. Коляко. Проектирование лунного комплекса теперь у зама главного конструктора Крюкова. Бывшая проектная часть Бушуева переводится к нему.

А инициатива Бушуева, пожалуй, была веянием времени. Полезный груз космических носителей становился самодостаточным и требовал внимания. Если демарш тихого Бушуева посчитался поползновением на власть, то и с другими соратниками у Королёва велись жаркие споры.

В 1964 году Воскресенский поставил ребром вопрос испытания лунной ракеты Н-1: или я или стенд для наземной отработки ракеты? Но какой там стенд в этой конкурентной гонке? Королёв только отмахнулся, и Воскресенский ушёл. Буря эмоций, а им обоим остаётся жить всего по полтора года. Королёв лишь на месяц переживёт своего строптивого зама.

Светлая голова – Лавров доказывал перспективность информационных технологий. «Свет» Лавров, как называли его в КБ, предлагал устроить на второй территории центр по разработке и внедрению связных технологий. Королёв его не поддержал, боялся распыления сил, которых не хватало. Может, сигналы собственного здоровья не позволяли замахиваться на новый могучий исток информационных потоков.

Для Лаврова спор казался принципиальным, и он с предприятия ушёл. Кто знает как сложилась бы современная история по Лаврову и не получил бы достойного конкурента Билл Гейтс в лице модифицированной корпорации «Энергия»?

Губанов, казалось, повторил подвиг Геракла (С первого старта успешно достигла орбиты его суперракета «Энергия», выводившая в космос свыше ста тонн полезного груза.), но не выдержал жизненных испытаний и интриг.

Все они разными дорогами пришли в ракетную технику, но скрывали до поры до времени свою ахиллесову пяту. Затем она проявилась в обиде, амбициях, нетерпимости, которые Королёв умел, как правило, пригасить, увлекая за собой.

Пропал с горизонта предприятия Глеб Максимов, со скандалом хлопнул дверью Константин Феоктистов, исчез в академических сферах Борис Раушенбах. Прозорливые люди поняли, что смертью Королёва закончилась романтическая эпоха штурма космических высот и начались будни построения инфраструктуры космоса.

Наш эСПэ

Уместны разные оценки. Существует взгляд внешний и изнутри, из того, что коснулось лично тебя и твоего мнения.

Я не знаком с церковными правилами, но Королёва по-моему можно канонизировать. Был ведь причислен к лику святых кондотьер Александр Невский. Пожалуй, только в одном виде культуры – религии последовательно и догматически прославляется избранный персональный ряд. А Королёв уже вошёл в Пантеон славы Человечества.

По никейскому канону причисление к лику святых возможно при чудотворении, всенародном почитании и мученичестве. Всё это налицо. А сколько в жизни Королёва удивительных совпадений.

Гертруде Стайн принадлежат многие крылатые слова и следующие: «В конце концов всё, что остаётся в памяти, остаётся благодаря писателям и художникам…Никто не остаётся жить на самом деле, если его не описали по-настоящему».

В середине 70-ых годов в серии «Жизнь замечательных людей» решили издать книгу о Королёве, причём «глазами изнутри», тех кто трудился варился вместе с СП. Я написал её тезисы. Как всё возникшее в КБ, они совершали обычный кабевский круговорот: читали многие и высказывали мнения. Но самый стойкий и неподдельный интерес сохранял к этим наброскам книги Павел Владимирович Цыбин.

При наших встречах он обязательно приглашал меня в свой кабинет, где на столе стоял его нереализованный «лапоток», и разговор, начавшийся чем угодно, непременно касался былого.

Жизнь Королёва делится на три части. Первая – детство и юношество, годы учения и становления личности. Вторая – увлекательная ракетная техника. Вся его предвоенная деятельность была по сути своей только формированием намерений. И, наконец, основная – третья, когда для осуществления мечты ему пришлось создавать своё государство в государстве.

Вторая мировая война началась в СССР задолго до нападения Гитлера поражением своих. Королёв стал участником необъяснимого здравым смыслом феномена – уничтожения лучших сил нации. Тридцатые годы стали эрой доносительства. Сталинская эпоха открыла клапана, ранее искусно сдерживаемые искусством, воспитанием, религией, и нечисть хлынула. Сводились счёты, используя государственный карательный механизм. Прирождённое чувство конкуренции, желание побеждать врагов получили редкую возможность использовать государственную мощь. Ничтожные и завистливые вместо сдерживающей уздечки получили право выиграть миллион – простым путём покарать своих временных врагов, и получить «добро» собственным сомнительным надеждам.

Иуда – Костиков использовал доносительский рычаг, убирая конкурентов в НИИ, присваивая лавры создателя «Катюши». И только спасительное понижение Королёва в должности до старшего инженера и уберегло его, потому что начальники института Клеймёнов и занявший должность Королёва – Лангемак были по навету расстреляны.

Ярослав Голованов дебютировал в «Комсомолке» статьей о мнимом создателе «Катюш» Костикове. Им была подготовлена большая статья и даже завизирована, но как раз накануне публикации в «Комсомолку» пришло письмо, пересланное из Большой советской энциклопедии, мало известных тогда членов-корреспондентов Академии Наук С.П. Королёва и В.П. Глушко о мнимых заслугах Андрея Костикова. Голованов тогда очень переживал, что его первая крупная и по редакционному мнению удавшаяся статья не увидела свет. По его словам, он не понимал, что на этот раз решалась судьба не статьи, а его журналистской репутации.

На окраине Подлипок имелся травяной аэродром, с которого 28 февраля 1940 года взлетел первый советский ракетоплан РП-318-1 конструкции Королёва. Сам Королёв, арестованный по ложному доносу и осуждённый на 8 лет, валил в это время лес на Колыме.

Жизнь будущего основателя практической космонавтики, как его назвали потом, висела в те дни на волоске. Товарищи по заключению рассказывали, как возвращаясь с лесоповала в пургу, они только в лагере заметили отсутствие Королёва. Не было сил вернуться и искать, но они это сделали, раскопали сугроб и обнаружили обессилившего «Главного конструктора».

Арестованный как и многие другие, Королёв продолжал сопротивляться, слал в разные инстанции предложения развития отечественной ракетной техники. И случилось чудо: осенью 39-го ему разрешили перейти в техническую шаражку под Омском.

Он опоздал на последний пароход и был вынужден ждать всю долгую зиму следующей навигации. Но с пароходом ему опять-таки повезло, он затонул вместе с живым грузом – запертыми в трюмах заключенными.

Занятие ракетами казалось на первых порах занятием не серьёзным, известным широкой публике по китайским фейерверкам и романам Герберта Уэльса и Жюля Верна. Моделировали сначала на уровне кружков. Но Германия в условиях недостаточности бескомпромиссной войны создала ракетные системы, сравнимые с самолётами. С ними связывал последние надежды на успех войны третий рейх.

Королёв этого не знал, но в письмах Сталину, доказывал необходимость для страны использования его инженерного опыта. И ему повезло – он получил разрешение вернуться на большую землю, чтобы там, за проволокой создавать новую технику.

В феврале военного 42-го его переводят в лагерь под Казань, где он вместе с В.П. Глушко занимается ракетными ускорителями для истребителей. Только в самом конце войны его освобождают, одевают в офицерскую форму и отправляют в Германию – знакомиться с трофейной техникой. В 1946-ом Королёва назначают главным конструктором баллистических ракет дальнего действия.

Перед этим был разговор со Сталиным. Пригласив бывшего зэка, Сталин спросил, согласен ли он заниматься ракетами? И получив утвердительный ответ, добавил: «А кто старое помянет, тому глаз вон».

У истоков отрасли

За годы войны произошли поразительные изменения. Из сырой и неподготовленной советская армия превратилась в грозную силу. Её боевые командиры обладали современным военным опытом. Артиллерию называли теперь не иначе, как «богом войны» и наступательные сражения начинались мощной огневой артподготовкой. Война преподала кровавый урок нашим командирам. Они имели за плечами опыт не учебных аудиторий. И вот теперь этих опытных и закалённых бойцов пытались увлечь новоиспечёнными ракетными игрушками.

Когда после войны Королёв читал лекции о ракетах старшим офицерам Западной группы войск, многие относились к ним, как в наши дни отнеслись бы к лекциям о летающих тарелках. Вставали во время доклада, пробирались к выходу и только окрик председательствующего наркома вооружения СССР Д.Ф. Устинова возвращал нетерпеливых на место. Лишь тонкая прослойка военных смогла в то время понять перспективность ракетных средств. Их поразил и сделал энтузиастами немецкий опыт.

Хромосомный анализ доказывает, что все мы родом из Африки. Генетическая цепочка ведёт к великим африканским озёрам. Здесь на берегах озёр Восточной Африки пару сотен тысяч лет назад в племени охотников-собирателей жила наша общая прародительница – Ева. Ею стала одна из женщина Африки. У неё были соплеменницы, но им не повезло. По тем или иным причинам их потомкам не довелось дожить до сегодняшних дней. Род их закончился. А от Евы пошёл нынешний человеческий род. Она стала праматерью всего населения Земли. И теперь можно говорить о некой пространственно-временной виртуальной точке, из которой заветвилось генеалогическое дерево человечества.

Похоже вышло и с деревом космонавтики. Королёв был назначен Главным конструктором одного изделия. Приказ № 83-К был подписан министром вооружения СССР Д.Ф. Устиновым 9 августа 1946 года. Наряду с Королёвым были назначены другие Главные конструктора по основным направлениям трофейной ракетной техники. Синельников по ракете «Вассерфаль», Рашков по по ракете «Шметтерлинг», Костин по «Рейнтохтер» и Королёв по «Фау-2». Все они затем сгинули с горизонта ракетной техники, остался один Королёв. Он стал родниковым источником будущей реки, её российским потоком, вынесшим человека в космос.

Королёва позже назовут основоположником практической космонавтики. Но в начале пути, в НИИ-88 он был всего лишь начальником отдела, третьего и были другие отделы с ракетной тематикой. Королёв отличился кадровой политикой. Он нашёл и поставил на ключевые посты способных людей, и его поезд пошёл.

В конструкторско-испытательную практику Королёв ввёл институт ведущих инженеров, отвечающих за изделие. К каждой разработке он прикреплял инициативного ведущего инженера, своего рода двигатель. Ведущий менеджер по современной терминологии. Он отвечает за проект от начала до конца. Должно быть, это пошло от авиации, где есть ведущий и ведомый в полёте. Во всяком случае в технике это человек не только ответственный, но и болеющий делом. Он близок к верховной среде, и по задумке —«глаза и уши Главного конструктора», но одновременно он и душа проекта и нянькой опекает объект. Через ведущего идёт поток служебной переписки, его не обойти при изменениях.

Бывает, правда, что должность ведущего рассматривается ступенькой служебной лестницы. Ведь он известен, на виду, прозрачен в оценке «кто есть кто?» И часто это – предельная вершина деятельности, поглощающей всё. С неё сходят выжатые целиком, с истощённой нервной системой, но с истинным удовлетворением, если успешен проект. На фирме был создан уникальный институт ведущих с составом разных людей, знающими об объекте всё и чуточку ещё.

Ведущий становился и хозяином, и диспетчером. Он настаивал, подгонял, принимал на грудь и получал по ушам. По части объекта он был психологом, находясь между молотом и наковальней, причём постоянно на виду, в напряжении и в контакте со всеми. Но странное дело, в отличии от главных и даже основных специалистов КБ ведущие жили долго. Что стало тому причиной? Возможно, отбор, закалка и даже особые черты характера этих людей. А, может, главным было удовлетворение, когда проект шёл не «на полку», а в лёт.

Ведущих знали в лицо. В собственном хозяйстве они допускали свой маневр. Чаще же были в потоке общего течения, которое сплачивало и лучше получалось у тех, которым ноша была по плечу.

Ведущим по «Марсам» и «Венерам» был Вадим Петров. Он был ответственным и толкачом. Делом проектантов было придумать и завязать, конструкторов сконструировать, завода – изготовить. Для новорожденного проекта составлялся график и ведущий был впереди смотрящим и контролёром и спецом по чрезвычайным ситуациям, когда случался затор.

Узкие специалисты контактировали в общих точках, а помимо их просто делали своё дело, не думая о других. Ведущий думал о всех и просто не мог оставаться в стороне. Свойство дотошности и глубины знаний о любимой команде, присущее футбольным фанатам, находило здесь воплощение в нужном и важном деле. Ведущие были необыкновенными и яркими личностями, внешне разными: большой и доброжелательный, грубоватый Петров, опекавший первые межпланетные автоматы, и скромный приветливый дипломат Яин, которому было доверено гигантское хозяйство орбитальной станции.

Направление Королёва стремительно развивалось. В 1956 году оно выделилось в отдельное Особое Конструкторское Бюро номер один и в 1958 к нему была присоединена вторая грабинская территория.

Существуют легенды о бесконтрольном вливании в ракетную технику народных средств. Но средств постоянно не хватало. У Королёва выпускник технического вуза получал 120 рублей, выпускник престижного вуза, каким считались тогда Физтех и Инженерно-Физический, 130–140 рублей в то время, когда среднестатистический советский рядовой инженер получал около 100 рублей.

Само создание космической техники стоило не так и много, если сравнить её изделия со строительством, например, нового авианосца или атомной подводной лодки. И постоянно шли поиски средств. Искали богатого дядю, в роли которого выступало Министерство обороны, имевшее неограниченный бюджет. После потрясений начала последней войны на оборону денег не жалели.

Денег бы на спутник не дали. Только военное противостояние относилось к разряду первостепенных задач. Термоядерная бомба А.Д. Сахарова нуждалась в доставке. В расчёте на бомбу следующего поколения новоиспечённый академик сформулировал требования к нагрузке доставляющей бомбу ракеты.

А тем временем в военном НИИ-4 полковником М.К. Тихонравовым готовился проект первого искусственного спутника Земли. В сравнении с сахаровским грузом он выглядел забавой, но именно его вынесла за пределы Земли своим первым полезным грузом созданная Королёвым ракета.

Фигуру Королёва могли бы взять за основу авторы бразильских телесериалов, достигшие совершенства в изображении сложной личности во всём её многообразии. Все наши фильмы о космосе гротескны и однобоки, а возвеличивание также умоляет фигуру, как и одноплановость.

СП создал коллектив на иных принципах. В КБ царила атмосфера важности, нужности и общего доброжелательства. В Королёве проявлялись человеческие черты заботливости и опеки. Он понимал порядок вещей и мог сказать начинающему инженеру: «А стать ведущим специалистом направления – тоже не плохо». Совет Главных, институт ведущих – были элементами королёвской системы управления. Важными в них оставались и личные свойства, и соответствие задаче.

Королёв был лишён ложного позёрства и показухи. Общались только ради дела. Как это неудивительно Главный конструктор Королёв так и не посетил один из ведущих отделов КБ, отдел Раушенбаха. Нужные люди вызывались по делу на первую территорию или в кабинет Бушуева на второй. Всё подчинялось строгой необходимости. Никакого культа не было. Королёв мог со всеми читать в коридоре стенную газету, обычно яркую и забавную, отпуская по ходу реплики.

Говорили, что в молодости был он связан со МХАТом и посещал мхатовские капустники. Да, и сам не лишён был дара лицедея и умело его использовал. Творчество похоже в разных областях. Ведь и у основателя школы МХАТА было своё техническое прошлое, связанное с передовым процессом изготовления проволоки, так необходимой тогда стране.

Собственным примером внедрялся некий стиль. Например, в разговоре с Королёвым создавалось впечатление, что собеседник не занят и у него нет дел, кроме разговора с тобой, и временем ты не ограничен. Ты – самый важный для него посетитель в этот момент и главное для него то, чем ты с ним в данный момент делишься.

Кто-то из наших, кажется специалист по оптическим приборам Станислав Савченко, рассказал, что как-то на совещании у Королёва в присутствии нескольких человек секретарь доложил: – Сергей Павлович, к вам генерал из КГБ.

– Пригласите, – приказал Королёв.

Где-то в Африке отыскали остатки американского спутника и доставили по линии КГБ. И теперь генерал пришёл выслушать королёвское резюме.

Королёв встал из-за стола и пошёл генералу навстречу.

– Мы вам очень благодарны. Вы нам помогли сэкономить массу сил и времени. Мы теперь лучше знаем, по какому пути нам двигаться дальше, Королёв пожал генералу руку. – Я буду говорить с вашим руководством.

Генерал был счастлив. Когда он ушёл, Раушенбах спросил Сергея Павловича:

– Нашли что-то действительно стоящее?

– Да, так, ерунда, – поморщился Королёв, – но теперь, – добавил он о генерале, – он станет из кожи лезть и постарается привезти что-нибудь новенькое.

Урок был показательным. Как изо всех делать соратников и вовлекать в общее движение. Это был королёвский стиль: отдавая перспективные работы, создавать иллюзию, что ты сам самостоятельно дошел до всего, тем самым сделать из человека творца.

У Королёва были свои нетипичные особенности: невиданная щедрость в раздаче налаженных работ и в игнорировании обид на незаслуженные репрессии. Секретность, сопутствовавшая становлению ракет способствовала контрасту всемирного удивления. Но когда всё открылось, поразили масштабы сделанного за короткое послевоенное время. Причем главными героями оказались в России бывшие зэки, которым сам бог велел зализывать раны, а они действовали так, словно до этого отдыхали и готовились.

Трудно после лагерей остаться созидателем, а не обличителем. Нужен запас личного мужества. Герои послевоенного времени, они действительно стали по делу «впереди планеты всей». Когда судьба меня забросила на третью территорию в его единственное кирпичное трёхэтажное административное здание, в слабо освещенном коридоре на первом этаже я увидел на фанерном щите стенную газету.

Пронзительной болью была пронизана одна заметка, которую я прочёл в полутёмном коридоре атомного корпуса. На стене с стандартным трафаретом была заметка рядового сотрудника, бывшего заключённого. Во дворе шарашки, где они работали в войну, репродуктор транслировал концерт симфонической музыки. Эта музыка звучала для заключённых воспоминанием прежней жизни, надеждой на то, что всё изменится, мостом в будущее. Она тогда стала для них всем. Слезы сами лились из глаз автора заметки, а рядом тоже со слезами на глазах слушал музыку репродуктора будущий Главный конструктор космических кораблей. Боль отчаяния была передана заметкой очевидца, которую не удалось сохранить.

Любопытно, где заводилась пружина Королёва? Что было его тылом? У него не было друзей. Семья, жена не были определяющей основой. Женщины КБ обсуждали редкие связи Королёва. Вероника Кербицкая собиралась показать мне позднюю любовь Королёва, работавшую в проходной.

Свою семейную жизнь он строил практически как проект. На личную жизнь не хватало времени. И заводское и кабевское окружающее составляло привычный фон. ГОНТИ в технических фирмах – странное вкрапление гуманитарно образованных людей в массу технарей. Массив этот неоднороден сам по себе. В нём есть теоретики, заядлые производственники, испытатели с жилкой дотошного детектива, программисты, объединённые систематичностью технического образования. Но среди них выделяются своей гуманитарной основой работники кабевского музея, экономистки и сотрудники ГОНТИ.

Они состоят при литературе и выполняют задачи книжных лоцманов, которые не пускаются в плавание, а толкутся на берегу. Есть группа переводчиков – «немки», «француженки», а в те далёкие времена Нина Ивановна Котенкова – будущая жена Королёва была редкой тогда «англичанкой» в НИИ. Из переводов и их общения и родилось тогдашнее знакомство, затянувшееся на всю жизнь.

Сотрудники-москвичи имели ещё какой-то выбор, а женихи из общежития всегда оказывались на виду симпатичных и скромных невест, трудолюбивых и настойчивых, находящихся рядом, и не могло не возникнуть взаимные влечения.

Не избежал общей участи и Королёв. Его избранница – Нина Котенкова закончила Институт иностранных языков, который вечно считался инкубатором невест для руководителей и дипломатов. Служебный роман между начальником конструкторского отдела НИИ-88 и переводчицей завершился стремительным созданием семейного гнезда по соседству с работой, на соседней улице Карла Либкнехта. Об этом свидетельствует теперь скромная мемориальная доска у подъезда. Можно годами проходить рядом, не замечая памятной доски у подъезда трёхэтажного, когда-то «директорского» дома.

В целом Королёв был яркой, трагической фигурой. Его единственная дочь от первого развалившегося брака бросала телефонную трубку, когда он звонил поздравляя её с днём рождения. И только после его смерти она, поразившись масштабами его личности, заинтересовалась ею. Униженный властью, со сломанной на допросах челюстью, он не опустился в злобе на всё, и вернувшись из заключения за десять лет создал новую ракетную отрасль и космонавтику.

Перед юбилеем Раушенбаха я на одном листе ватмана нарисовал шутливое генеалогическое дерево и на другом написал «Афоризмы и максимы доктора Раушенбаха». Листы были вывешены на колоннах в ресторанном зале как раз перед вытянутым столом юбиляра, за которым вместе с его женой и Ниной Ивановной сидел Королёв. Сергей Павлович встал и произнёс забавный тост, в котором удачно и к месту объединил все шутливые высказывания Раушенбаха. Это было так ярко и остроумно, что непрерывный хохот стоял кругом.

Было много весёлых выступлений, Передали прочитанное Левитаном и записанное на магнитофон сообщение ТАСС, о запуске «космонавта» Раушенбаха с позывным «Воробей». Затем все вышли из-за столов и в зале начались танцы и неформальное общение. Королёв предлагал бородатому Жоре Сазыкину сбрить бороду, а тот возражал и говорил, что если завтра Сергей Павлович вызовет его к себе в кабинет и прикажет сбрить, то он будет вынужден подчиниться приказу. И между толпившихся ходил с пузатой бутылкой Камю Толя Пациора и предлагал экспромтом внезастольный тост. Не избежал и тоста и рюмки коньяка Королёв. И это опять таки – было и остроумно и к месту. Словом, суровый и деловой Главный Конструктор вписался тогда в наш молодёжный коллектив.

Последние годы

15 мая 1962 года Королёв утвердил эскизный проект лунной ракеты Н-1. 24 декабря 1962 года он подписал эскизный проект космического комплекса «Союз»: пилотируемый корабль 7К; разгонный блок 9К и корабль-танкер 11К для облёта Луны.

Одновременно в 1963 году готовились лунные автоматы «Луна» (Е-6), «Востоки» 5 и 6, многоместный «Восход»-3КВ, «Восход-2» для выхода в открытый космос – 3КД.

Чтобы привлечь деньги Министерства Обороны разработаны военные версии 7К: перехватчик «Союз-П» и разведчик «Союз-Р». План создания комплекса 7К-9К-11К в верхах поддержки не нашёл. В том же 1963-ьем Челомей предложил создать свой лунный корабль ЛК-1 для облёта Луны одним комонавтом с выведением его ракетой Челомея УР-500.

3 августа 1963 года Челомей подписал аванпроект ЛК-1. Королёву было поручено создать корабль для высадки на Луну Л3 и ракету для этого корабля Н-1.Тема 7К-9К-11К была закрыта.

Космическое противостояние СССР и США стало делом государственной политики. Распределение средств на ракетно-космическую технику зависело от высших государственных лиц. И ракетчики использовали давным-давно опробованный приём – идти в кильватере гигантских государственных фигур. А фигуры действительно выбраны фантастические. На стороне Королёва талантливый самородок, в возрасте Христа взваливший на свои плечи бремя вооружения страны в Великой Отечественной войне Министр вооружения СССР Дмитрий Федорович Устинов. На стороне Челомея первый человек в табеле о рангах – премьер страны Никита Сергеевич Хрущёв. Сын его Сергей после окончания Московского Энергетического института стал работать в КБ Челомея. Всё на свете, конечно, поменять им было не дано, но при существующей альтернативе они определяли направление.

Челомей зачастую действовал через голову Устинова, непосредственно обращаясь к Хрущёву через Сергея. Это выводило из себя самолюбивого Устинова. Обе стороны пользовались нестандартными приёмами и очередной ход для противоположной стороны являлся «громом среди ясного неба». Оставалось только развести руки, сказав в сердцах: «против лома нет приёма».

Два талантливых коллектива соперничали в собственной «холодной ракетно-космической войне». Руководители их были необычайно талантливы и честолюбивы. От стойкого противостояния страдали не только коллективы. Противодействие вообще характерно для российской истории и затрудняло её цивилизованный ход. Правило рычага с чрезвычайным коэффициентом усиления требовало огромных эмоциональных затрат и от технических руководителей. «Шагреневая кожа» жизни Главных конструкторов неумолимо сокращалась.

Поражает фронт работ королёвского КБ. Готовятся автоматические межпланетные станции к Венере-Марсу 3МВ, спутники-исследователи радиационных поясов Земли «Электрон»., создаётся первый отечественный спутник связи «Молния», готовятся «Зонды». И наряду с этим проектируется тяжёлый межпланетный корабль ТМК для полёта человека на Марс. Сил на всё в ОКБ не хватало и 9К с 11К («Союз-П» и «Союз-Р») передаются филиалу ОКБ № 3, в Куйбышев, Д.И. Козлову.

1965-ый – последний год жизни Королёва. 28 февраля СП на космодроме: запущен Космос-60. 12 марта выводится лунник на околоземную орбиту. 18 марта на орбите пилотируемый космический корабль «Восход-2». В программе выход человека в открытый космос. Посадка получилась нештатной: спускаемый аппарат приземлился в заснеженную тайгу. Это последний космический экипаж Королёва.

23 апреля выводится первый отечественный связной «Молния-1». В июле стартует «Зонд-3» с задачей повторного фотографирования обратной стороны Луны. Неудачный полёт «Луны – 7» в октябре.

Это только видимое, выходное. Полным ходом идёт лунная программа. На выходе сверхтяжёлая ракета Н-1. Напряжение таково, что вот-вот может лопнуть жизненная струна, издав прощальный аккорд.

Интенсивное освоение космоса и за океаном. Несколько дней спустя после выхода человека в открытый космос с стартовал первый маневрирующий пилотируемый корабль «Джемини-3» с астронавтами. 6 апреля на геостационарной орбите первый «Интелсат». 15 июля отправляется к Марсу его первый «папараццо» – «Маринер-4», а 16 июля меняет плоскости орбит челомеевский «Протон».

В 1965 году проводится первое совещание 9 социалистических стран по программе «Интеркосмос». В ноябре выводится на орбиту первый французский ИСЗ «А-1». По программе «Джемини» с марта по октябрь выполняется пять пилотируемых полётов.

Конец Главного конструктора

В конце 1965 Королёв решает устроить себе «профилактику», отдаться в руки врачей, лечь на операционный стол. Свидетели говорят: он предчувствовал фатальный исход. Нина Александровна – секретарь Чертока, рассказала о последнем посещении СП второй территории. Он сказал «из больницы не вернусь» и попрощался с ней.

14 января 1966 состоялась операция. Предстоящая операция казалась очень простой, но получилось иначе. Оперировал Королёва академик, министр здравоохранения, не потерявший ещё практических навыков. Он стал министром недавно, в этом же году. И первая неожиданность. «У Королёва были сломаны челюсти, – рассказывал хирург, – и он не мог широко открывать рот. Оперируя людей, прошедших ужасы репрессий тридцатых годов, я довольно часто сталкивался с этим явлением. У меня не было никаких сомнений, что во время допросов в 1938 году Королёву сломали челюсти. Это обстоятельство и заставило нас сделать ему трахотомию – разрез на горле, чтобы вставить трубку…Главная неожиданность – опухоль. Большая, больше моего кулака».

Приехал вызванный А.А. Вишневский, академик и главный хирург армии. У операционного стола сошлись два самых знаменитых хирурга страны.

Пирамида здоровья Королёва рушилась на глазах. Через минуты возникла проблема нестандартного вывода прямой кишки, делающая человека полным инвалидом. А ещё несколько минут спустя речь шла о жизни легендарного конструктора.

Но вот операция закончена. Хирурги, казалось, даже довольны собой. Они отправляются пить чай в соседнюю ординаторскую, и в это время у прооперированного остановилось сердце. Срочные меры не помогли, и Королёва не стало. Патологоанатом скажет при вскрытии: «Вообще непонятно, как он ходил с таким сердцем?»

«Королёв, – сказал в те траурные дни Черток, – всю жизнь заботился об обеспечении надёжности, в том числе и в медицине (он имел ввиду конструирование и изготовление королёвским КБ медицинских устройств), а ему самому не обеспечили надёжности».

Урну с прахом Королёва замуровали в кремлёвской стене. На чёрной доске золотыми буквами написано: «Сергей Павлович Королёв. 30. XII.1906 – 14.I.1966».

По словам Раушенбаха Королёв был полководцем, и всё, что писал Тарле о Наполеоне подходило и ему. Королёв рождал в окружающих чувство особой ответственности. Он особенным образом воздействовал на людей.

Со смертью Королёва закончилась целая эпоха. Зам Королёва Мишин после его смерти автоматически стал руководителем КБ. Когда его сняли, в КБ пришёл 66-летний Глушко.

Конечно, были свои успехи и позже, и всё-таки по общему внутреннему убеждению славное «звездное» время космических побед закончилось. В КБ говорили тогда: «Раньше у нас было королевство, затем мешанина, теперь глухомань».

После Королёва

«После смерти Королёва я уже никого не боялся», – признался Раушенбах.

Для меня он тогда раскрылся по-новому. Я тогда впервые побывал на космодроме на пуске «Венеры», той единственной, первой, что сумела долететь до цели. Я написал для «Комсомолки» первый репортаж с космодрома об этом запуске и БэВэ его визировал. Затем была первая американская ручная стыковка. О ней я тоже написал статью в «Известия», которая по каким-то соображениям вовремя не пошла. Когда состоялась автоматическая стыковка наших кораблей-автоматов, меня попросили срочно переделать статью под неё. Я переделал, но предупредил, что статью положено завизировать у ведомственных цензоров и даже позвонил вечером одному из них. На утро вышли «Известия» со статьей и был скандал. Сверху была дана команда искать обличающие аргументы, высасывая их из пальца. Приказ «наказать» последовал с самого верха, с властной вершины страны, но Раушенбах даже глазом не моргнул.

По звонку Мишина мы отправились к нему разбираться на первую территорию. По дороге мы говорили с Раушенбахом о чём угодно, а не о пресловутой статье. Вина моя в основном состояла в том, что нельзя было писать без разрешения статьи нам, засекреченным.

Первое время после Королёва всё двигалось по инерции. Но начались беды и напасти. Возвращаясь на первом «Союзе», погиб Комаров, экипаж первого «Салюта» вернулся в спускаемом аппарате мёртвым. Не поработав, вышла из строя новенькая, выведенная на орбиту станция..

Литература создала у публики стойкое представление о сумасшедших изобретателях, вроде старикашки Эдельвейса с его эвристической машиной с неонкой в «Сказке о тройке» Стругацких. В нашем деле изобретательство было в порядке вещей. «Каждый изобретал своё колесо, – вспоминал Раушенбах, – и когда ему находилось место, с криком тащил его прилаживать» к общему делу. Всех нас в то время неизбежно связывали с нашими индивидуальными проектами. «Когда я вижу Иванова, то вспоминаю пропан», – говорила Лариса Комарова. «Когда я вижу Комарову, то вспоминаю маховик», – отвечал я. И это было в порядке вещей, но были и курьезные случаи.

В какое-то время в отделе вдруг стала модной «ионка». Игорь Дубов занимался системой орбитальной ориентации, где управление по рысканью шло от ионных датчиков. Она возникла из необходимой потребности. В орбитальном полёте направление на Центр Земли худо-бедно задавала инфракрасная вертикаль, а повороты вокруг неё – «рысканье» – задать было нечем и попытались опираться на поток встречных заряженных частиц. На этих высотах заряженных частиц – ионов было мало, но они всё-таки были и захотелось их использовать. Игорь Дубов опекал разработку ионных ловушек.

Ионные трубки работали по потоку и их сигнальный дисбаланс поступал в систему управления, которая разворачивала космический аппарат, добиваясь равновесия. Беда заключалась в нестабильности ионных потоков. Они зависели от воздействия Солнца на атмосферу. Порой Солнце баламутило ионы, приводя их в неистовую пляску. И об этом в то время было мало сведений.

Конечно, новая система не могла быть основной. Её следовало включать пробно на короткое время. Однако космические успехи внушали уверенность, что и на этот раз сразу повезёт. Ведь очень многое на первых порах проверялось впервые. Ссылались потом на бюрократические каноны секретности, на отсутствие времени на консультации с главной группой управления и малодоступность средств связи с ней, однако был и психологический момент – боязнь оказаться «со спущенными штанами» на виду у всех. И это тоже было не в пользу спасительного решения. Так или иначе, но ненормальный режим не выключили на последнем на витке с дальневосточного пункта управления, и станция ушла с бешенным рысканьем на глухую часть витка.

Восточные пункты в контуре управления станций считались второстепенными. Им предстояло получать заключительные квитанции перед уходом орбитальной станции в радиотень. Но в этот раз всё вышло не так и только решительность героической личности могла бы исправить нештатную ситуацию, ответственность и уверенность, чтобы действовать отчаянно. Этого не произошло.

Из-за бугра станция вернулась с пустыми баками. Тогда ещё дозаправок в космосе не было, и новенькая подготовленная для пилотируемых полётов станция была обречена. В считанные часы она превратилась в бесполезную груду металла и проверялась лишь в неуправляемых режимах.

За потерей станции последовали карательные меры. Козлом отпущения явился и сам руководитель управления полётами генерал Яков Трегуб и его подчинённые. Опережая кары, уволился руководитель группы анализа Толя Броверман. На фирме в то время работали два Бровермана: телеметрист Толя и приборист Игорь. Вскоре после трагедии Главному Конструктору Мишину доложили очередную текущую информацию, в которой фигурировал Игорь Браверман. Фамилия вызвала негодование.

– Я же приказал уволить Бравермана, – бушевал Мишин.

– Но это, – возразили ему, – другой Браверман.

– Уволить всех Браверманов, – закричал Мишин.

Реальный объект, как называли тогда у нас космические аппараты, всегда был способен удивить. «Объект всегда прав», – говорил Игорь Дубов. С «ионкой» у Дубова обошлось, и он потом занимался приборами управления «Союза», участвующем в программе «Союз-Аполлон». К нему однако навсегда прилипло слово «ионка», хотя упоминать о ней вслух было не принято.

История с «Салютом» стала рубиконом советской космонавтики. Начальный период отечественной космонавтики закончился. Произошла смена поколений.

Теперь вместо Крыма мы ездим отдыхать на море в Мексику. После сезона ураганов на полуостров Юкатан. Здесь 65 миллионов лет назад ударил в планету метеорит, не самый крупный в её истории. Ударил он вскользь и поднял массу рыхлого грунта, которая долго носилась в воздухе, устроив планете эффект похожий на «ядерную зиму» и погубив её растительность. На этом по одной из гипотез эра динозавров закончилась, и от «землеройки Юрского периода», длиною всего в пару сантиметров – самого древнего плацентарного млекопитающего и пошли современные организмы.

История со станцией, готовой на орбите к посещению, но летавшей с пустыми баками, которую решили затопить и называли «утопленником», сыграла подобную роль. Разом сменилось руководство. Вместо Мишина ОКБ возглавил Глушко.

Глушко был полон амбиций. Он пришёл в ОКБ сухоньким самолюбивым 66-летним старичком, и его первыми словами, передававшимися из уст в уста, стали: «Я вас научу работать». Хотя он мог бы повести себя поскромнее с коллективом, начавшим с нуля советскую космонавтику.

Для Раушенбаха печальное событие не было фатальным. Он сам ушёл. Минули 60-десятые, пришёл застой и БэВэ пропал с нашего производственного горизонта. Он искал свои пути в стороне от массовых дорог, а нам казалось, что он устал и отошёл в сторону.

Внешне Раушенбах мало изменился. Он всегда смотрел на окружающих доброжелательно, с лёгким налётом иронии. С ним было стыдно хитрить, прикрываясь различными резонами, проще было вести себя по совести. БВ поднимался выше мелочей. Его легкомысленный тон и иронические реплики нередко озадачивали и, возможно, кого-то сердили в разговоре, но вспоминались потом.

Системой власти было придумано масса паразитных колёс. Они мешали и жить, и работать, но куда от них денешься? Вся страна участвовала в комедии очередного почина. И все подстраивались, кому нужны были лишние хлопоты? Очередного проверялку мы уверяли, что и с этим почином у нас, как и у всех, хорошо. И контрастно было слышать проверялке от Раушенбаха в заключение, что почин, нужно сказать, немного дал, и становилось очевидным, что можно и стоило именно так ответить, и это возможно и ничего.

Произошло местное расселение и в инженерном корпусе кроме четвёртого ориентаторами был освоен и второй этаж. На втором сквозной коридор прерывался стеной читального зала и прямо с лестницы вы попадали в тупичок, где размещались теоретики, часть практиков-прибористов и управленцы по носителю, влившиеся в отдел.

БВ достался кабинет рядом с глухой стеной, где обычно дымили отдельские курильщики. В кабинете ему теперь казалось было делать нечего и кто-то даже застал его в нём прикорнувшим на диване после обеда. Складывалось впечатление, что его судьба исполнила жизненный цикл и наблюдается завершение. Но это было не так. Подобно Мидасу он умел превращать всё, чего ни касался, в золото. Это золото было разных проб, но по сути оставалось золотом.

Тем, кто поумней, доступно разобраться: чем увлёкся БэВэ? Но большинство считало, что он вышел в тираж, отошел дел, оставшимся человеком уважаемым, но выдохшимся, обретающемся в Академии Наук. Академия Наук казалась нам общим местом, вроде «райской группы» для высших военачальников. «В Академии наук заседает князь Дундук…», – цитировал пушкинские строки Эрнст Гаушус.

Экскурсы Раушенбаха в божественное казались нам из разряда чудачеств, не редких у творческих натур. Ведь там, где остальным всё про всё очевидно, творец способен поставить тревожащий вопрос. И даже в смерти он искал совмещения новых сведений с представлениями религии о душе. Он просто верил что и исследования и иные поиски не напрасны, и пытался их совместить. Материалист с жаждой необыкновенного он радовался, когда мог объяснить себе то, что другими отвергалось как чушь. Наивно сравнивал лики божества с вектором. Он был жизнелюбом, сам всему радовался и поощрял других.

Он с удовольствием освещал что-то по-своему. Конечно, смешно вспомнить его открытие вектора-троицы, которое следует отнести к юношеской живости его ума, или размышления о душе и всё это можно объяснить яркостью восприятия, оригинальностью, даже так называемым чудачеством и отстраненностью от догматов и схем.

Он ощутил то, что чувствовали люди, вернувшиеся из небытия. Они, казалось, всё трезво понимают, но объяснения их далеко не объективны и целиком определяются их натурой, и они пользуются случаем рассказать. Да, они были в том, потустороннем мире в числе редких свидетелей, кому довелось вернуться как из редкого путешествия. Всё, что рассказал Раушенбах, осталось в рамках его прежней веры. Как в современных диспутах спрашивает спорящих ведущий: «Изменили ли вы своё первоначальное мнение?» и все, как правило, отвечают:«Нет». Это так, и блажен, кто верует. Вера в жизни приветствуется. Она помогает жить.

Современники наши были совсем не глупыми людьми, хотя теперь представить даже невозможно, как они были заморочены или запуганы, что столько лет могла существовать такая немыслимая тирания. Но в то время умели наводить тень на плетень. И людям нужно было принять какие-то практические модели, позволявшие им выжить в кошмарной среде.

Его исследования перспективы сравнивали с работами Леонардо да Винчи или трактатами Гёте «Опыт о метаморфозе растений» и «Учение о цвете». Его ставили в ряд с Плинием Старшим, да Винчи, Вернадским, о нём с восторгом говорил Никита Моисеев, которого самого называют теперь энциклопедистом минувшего века с его феноменом «ядерной зимы», в значительной мере повлиявшим на свёртывание гонки вооружения.

Решиться на чём сосредоточиться? На что использовать отведенный запас жизненных сил? И что затем войдёт в перечень заслуг в твоём «Curriculum Vitae»?

О Борисе Викторовиче все отзывались благожелательно и создавалось впечатление, что у него совсем не было врагов. В итоговых оценках его творчества больше превосходных эпитетов.

Последний раз мы вместе собрались в доме Раушенбаха, на проспекте Королёва. И когда наш связующий Борис Скотников в телефонном разговоре с Раушенбахом сказал: «Надеюсь, вам же не нужен Елисеев?», (который заменил тогда Трегуба в управлении полётами – тогдашней видимой верхушки космического айсберга – и был у всех на слуху), БэВэ возразил, что наоборот нужен. И в этот раз среди привычного круга была и семейная пара – Алексей Елисеев и Лариса Комарова. Когда пили особый профессорский коньяк, остроумный Спаржин читал четверостишья о всех. Об Елисееве, перефразируя Лермонтова:

«Выхожу один я на дорогу

Сквозь туман кремнистый путь блестит;

Ночь тиха. Лариса внемлет ГОГУ

И звезда с звездою говорит».

Обо мне:

«Если на кило газет

Взять страничку Льва Толстого

И разбавить всё струёй,

Мы получим Иванова».

Рядом с нами вторили и веселились молодые зятья и казалось не было семей более дружных, хотя в скором времени эти семьи раушенбаховских дочерей распались.

Время закрытой деятельности Раушенбаха закончилось. Из человека, далёкого от саморекламы, он оказался в фокусе внимания. Из засекреченного скрытого общества он смело ступил на общественный подиум. Меня рассмешили когда-то слова Ярослава Голованова о его тогдашней жене Евгении Альбац, как об официальном биографе Раушенбаха. Нам было смешно, что речь может идти о какой-то биографии. Тогда и «бронзы многопудье и мраморная слизь» казались нам очень далекими. Практически в действительности его биографом стала Инна Сергеева, которую я встретил в «Дружбе народов», когда принёс прочесть свои рукописи «Аллея всех храбрецов» и «Юрьев день».

Но минуло время и рассказы о полётах к Луне стали повседневной обыденностью. Как-то ещё при жизни Бориса Викторовича я спросил одну из его «правых рук» Виктора Легостаева: «А почему Борис Викторович сам не напишет такую книгу?», и он сказал, что, пожалуй, не очень этично самому описывать свои дела. Я думаю, это верная мысль, несмотря на наличие множества биографий, написанных авторами сугубо о себе. Но бог им судья, а подобный подход присущ именно тому поколению светлых людей, которых нынче с нами нет.

БэВэ о душе

Присутствовало в Раушенбахе желание верить в чудесное и необычное. В своей книге «Постскриптум», записанной Инной Сергеевой, он подробно описал, как в феврале 1997 года отдавал богу душу. При этом он верил, что душа в самом деле есть и приводил тому свои доказательства. В те годы была популярна книга Раймонда Моуди «Жизнь после жизни» об ощущениях людей умерших и воскресших, их световых галлюцинациях. Он связывал их с душой. И доказательством тому служил для него фотографический снимок уходящей из тела души и измерения изменения веса при смерти.

Действительно, существовали публикации почти столетней давности и современные о взвешивания души, об изменениях веса при смерти, измеряемых граммами. И уважаемые учёные люди добавляли нечто странное и о душе и о коде сердца. Так нейрофизиолог Наталья Бехтерева говорила об общем выводе существования чего-то отделяющегося от тела и даже переживающего человека. А Пол Пирселл, врач-психиатр госпиталя в Детройте, наблюдавший пациентов с пересаженным сердцем, утверждал, что клеточная память переходит от умершего к живому.

Блажен кто верует. Существовала в Раушенбахе достаточная доля наивности, позволявшая верить в загробную жизнь и поддерживать религию.

Поздние данные американских учёных доказали, что смерти предшествует мощный энцефалоразряд, вызванный кислородным голоданием. Нейроны мозга соединены в общую электрическую цепь. Недостаток кислорода лишает их способности удерживать электрический потенциал. Предсмертный всплеск электрических импульсов подобен лавине. От него рождаются картины яркого света тоннелей и будят долгосрочную память с появлением давних впечатлений и умерших родственников, встречающих на пороге загробной жизни.

В нас нет чувства времени. Некоторые мгновения, рекордные по интенсивности, могут показаться продолжительными, длиною в жизнь. Ещё есть эффект галлюцинаций, подобный воздействию наркотиков или воздействию анестезии. Когда мозг не чувствует ни забот, ни собственного тела, и всё укладывается в ощущение бесплотной души.

Всегда находятся энтузиасты, поддерживающих бредовые идеи. В операционных оставляли рисунки, которые увидела бы душа, отлетая от тела, потому что воскресшие утверждали, что видели себя сверху и со стороны.

Мечта остаётся мечтою, как и загробная жизнь, жизнь после смерти. Была в Раушенбахе детская способность – радоваться наивным открытиям. Так радовался он своему сравнению троицы с вектором. Хотя куда удачней было бы сравнить её с разновозрастными фотографиями любого личного дела. И фотографии в разных возрастах давным-давно служат специфическим свидетельством личности. Черта Раушенбаха скорее отражала его суть жажду открытий.

Багамские острова

У нас в ходу были разные розыгрыши. Разыгрывали по любому поводу. Включили как-то в телефонную практику справочной ответчик: «Ждите ответа». Часами это повторялось, если набрать по определённому номеру. Набирали этот номер у секретаря на редком в отделе городском телефоне, а затем отправлялись искать: «Кто ждёт междугородний разговор?» Такой обязательно находился и терпеливо ждал. «Ждите ответа», – повторялось автоматом время от времени и ждущий с готовностью подтверждал: «Я жду, жду». Засекалось время и определялись рейтинги дебилизма – как долго ждущий ждал не разобравшись?

Пик розыгрышей пришёлся на время нашей защиты. В этот день защищались трое: я, Эрик Гаушус и Семён Зельвинский. Последнего мы так извели розыгрышами, чего он нам, кажется, так этого и не простил.

С защитой на фирме у Королёва долго тянули. Необходимо было создать Учёный Совет. Совет создавался на пике славы Королёва, и он хотел создать всем Советам Совет, собрав в него всех выдающихся учёных страны. В конце концов такой Совет был создан, и голова кружилась от собранных в нём фамилий.

Пока Совет был создан только на бумаге. История каждого сбора его повторялась. Приходилось доставлять лично половине академиков подписные листы. Академики сами или с помощниками читали реферат и расписывались. Для многих поводом были предыдущие подписи: «Уж, если Н. расписался», – рассуждали многие. Собрать массив редких подписей было не просто, но руководству хотелось, чтобы на листах первой защиты расписались все. В обычных случаях достаточно было подписи всего лишь одного легендарного академика, и это считалось бы редкой удачей. Но был и особый момент и особый 1963-ий год, негласный пик скрытой славы Королёва и российской космонавтики.

Семён Зельвинский сопереживал сбору подписей и постоянно интересовался его ходом, и было глупо этим не воспользоваться. В один из предзащитных дней Гаушус с обычным бесстрастным лицом объявил Зельвинскому, что листы с подписями потеряны, и этим вызвал ужас Семёна. «Есть выход, добавил он, – у нас есть талантливый умелец, способный подделать подписи. Конечно, это будет немало стоить». Развернулась мнимая эпопея по «восстановлению» подписей. Каждый день с фронта событий сообщался результат, обсуждение которого доводило бедного Зельвинского чуть ли не до истерики.

Мы шли на защиту, впрочем, без особого страха. И проходя мимо местного гастронома Гаушус даже предложил «махнуть по маленькой». Защита закончилась благополучно. Сохранился набросок заметки с описанием защиты Борисом Скотниковым для отдельской стенгазеты «Последняя ступень». И было ещё много розыгрышей. Они были в порядке вещей. Среди массы розыгрышей самым крупным был спор о Богамских островах.

Багамские острова на космических снимках выглядят совершенно потрясающе. Лазурная в переходных цветах до изумрудного так называемая литораль просвечивает через океанские воды океана, и если нужен пример убедительности абстрактной живописи, то эта красочная океанская акварель чарует взгляд. Однако не эта причина стала выбором спора.

В большой комнате теоретиков спонтанно затеялся спор, что я в ближайшие двадцать лет побываю в любой, наперёд заданной точке земного шара. Спорили мы с Эриком Гаушусом. Ткнули пальцем в карту и вышли Багамские острова. Теперь они рядом, под боком, в сотне километрах от Флориды, а тогда были запредельно далеки, сказочно связаны с пиратскими историями и недоступны из-за нашей секретности нам совсем.

Нас ведь тогда никуда не выпускали. Сам руководитель фирмы Сергей Павлович Королёв кроме оккупационной Германии лишь раз съездил за границу, причём инкогнито, в Чехословакию. Готовился, правда, поехать в Тулузу с докладом Гаушус, и все об этом шутили: «в ту лузу», но до практической реализации этой поездки так и не дошло.

Поспорили, составили договор, что я до 1983 года побываю на Багамских островах. На договоре стояла дата – 1963 год, но привычка расписываться под документом с датой выдаёт 1965 год. Для чего потребовалась эта мистификация? Просто я подумал тогда, что в 1983-ем мне стукнет полсотни лет и можно будет отметить их вместе с датой спора. И я собирал подписи свидетелей – будущих гостей, так как в договоре отдельным пунктом было сказано: в этот день свидетели приглашаются на товарищеский ужин. Словом, думал, что всё равно соберёмся через двадцать лет, а в острова серьезно никто не верил. Мы знали твёрдо, что за границей нам не бывать.

У теоретиков главной каверзой был Гаушус. Номер нашего телефона был похож на номер кабевского хозяйственника Георгия Абрамовича. И хотя это был последний год жизни Королёва, время создания Гаушусом автономной космической навигации, напряжённое время форсирования программы Луны, время по всем приметам нешуточное, шутки и розыгрыши были обильны как в опята в урожайный год. Гаушус выдавал клиентам Георгия Абрамовича, ошибавшимся телефоном, дурацкие указания и убеждающей присказкой его было: «Не узнаёшь? Я узнаю тебя, а ты меня нет?»

После защиты нас с Гаушусом называли кандидаты-телепаты, потому что был и такой розыгрыш. Однажды Гаушус объявил, что познакомился в гостях с телепатом. Есть телефон и можно проверить её способности. Из колоды выбрали карту, которую следовало угадать телепату. Всё было чисто, Гаушус не вмешивался. Он только дал нам номер телефона и назвал имя телепата. Звонили мы, обращаясь по имени – отчеству, ссылаясь на Гаушуса, просили угадать карту. И эта карта Эннкой – женою Гаушуса, игравшей роль женщины телепата, была названа правильно: она была зашифрована именем-отчеством «телепата».

В обед и после окончания работы у теоретиков играли в шахматы: короткий блиц, по три минуты на партию. Ленты графика наших затяжных шахматных сражений с Гаушусом тянулись вдоль стен, вызывая уважение непосвящённых. В соседней комнате, у Токаря висел лозунг: «Так держать, Ильич!», имея ввиду не основоположника советского государства, а инженера Виктора Ильича Комарова, в семье которого в то время произошло пополнение. На стене у них висел и другой лозунг: «Не учи учёного», а на общем столе стоял графин с зазеленевшей водой. Он постоянно вызывал возмущение уборщиц, пока к нему не прикрепили табличку: «Не трогать! Проводится эксперимент по зарождению жизни».

Жизнь шла своим чередом, и непостижимые Багамские острова повернулись к нам лицом. Для контроля полётов на глухих участках витков были созданы плавучие КИПы (командно-измерительные пункты), на которые стали посылать оперативные группы управления. Первым стал переделанный из танкера «Космонавт Владимир Комаров», затем построены четырех палубные теплоходы «Академик Сергей Королёв» и «Космонавт Юрий Гагарин». Их необычный профиль рисовался формой гигантских антенн. С них отправлялись команды управления и принималась телеметрия.

Суда бороздили океаны, а оперативные группы подсаживались на время полёта на корабль. Группу сажали в Гаване, на Кубе, куда прилетали самолётами. Затем корабли отправлялись по течению Гольфстрима к Канаде, к острову Сейбл, печально связанному с «Титаником», и дежурили там весь полёт.

Теоретически группы не покидали советской земли. Сначала ею был самолёт, летевший из Москвы до Марокко. Там он заправлялся перед прыжком через океан. Летали в то время на винтовых самолётах, и случались казусы. Раз над океаном отлетел самолётный винт и пришлось возвращаться в Рабат. Мешали и встречные ветры, и когда топлива не хватало, садились на острова, где придётся. Счастливцам, правда, иногда удавалось уходить из порта приписки Одессы на корабле, но это случалось крайне редко.

Трудно было попасть в такую группу, но когда это удалось, появился реальный шанс приблизиться к островам. Помню первый прилёт в Гавану, где у причала в Рыбачьем порту нас ожидал готовый к отплытию красавец «Юрий Гагарин».

Незабываемы виды Гаваны и затхлый запах воды порта, а затем плавание по океану вдоль берега США. Мы только могли смотреть на эту сказочную страну через телескопические устройства и принимать программы американского телевидения, непривычные для нас. Особенно развлекали нас мультфильмы.

Случалось всякое. Сроки полётов менялись неожиданно и приходилось выкручиваться. Чиновникам МОМ мы были бельмом на глазу, и они действовали по принципу: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих». И мы перешли на самообслуживание. Нам давалась министерская чековая книжка и «добро» на партизанские действия.

Пару раз обычных билетов не было, и пришлось брать билеты первого класса. И они стали звеньями «посещения Багамских островов». Нам оформляли эти билеты не в общей очереди, а специальном служебном помещении. Раз в это время вошла в комнату служащая и объявила, что в зале «небезызвестная Лариса Мондрус», улетающая из страны в иммиграционном потоке. Любопытство заставило меня выйти в общий зал.

Ларису я не узнал. Вместо героини новогодних огоньков, где она пела с космонавтами, я увидел измученную женщину. Тесная шапочка скрывала обычно роскошную причёску. Увы, это была с виду не героиня, а жертва выбора. В семидесятых годах непросто давался отлёт с родины.

В наших полётах случались встречный ветер и вынужденная посадка.

«Где мы сели?» – спрашивали мы стюардессу, – «Не на Багамские ли острова?» «Да, на Багамские», – с готовностью отвечала она, и мы начинали верить в счастливую звезду. Увы, в тот раз стюардесса ошиблась и вернувшись извинилась и поправилась: «Сели на Гваделупу, Малые Антильские». И не могла понять глубины нашего разочарования. В тот раз нам не повезлo.

Для нас полёт в первом классе казался недоступной экзотикой.

Кормили в нём просто «на убой». Мы подарили экипажу стихи: «Мы тоже в общем связаны с полётами, желаем вам высоких важных трасс, летайте, коль решили, самолётами и вспоминайте иногда про нас».

Другой раз летел с нами Гена Стрекалов – готовящийся космонавт. Его напарник Володя Аксёнов успел побывать в космосе. Так получилось по словам Стрекалова из-за того, что, оформляя разные бумаги, он писал фамилии по алфавиту: Аксёнов, Стрекалов. Так и пошло. И Гена Стрекалов и остальные, летевшие со мной, стали сначала болельщиками за меня, а затем и свидетелями спора.

Опять был встречный ветер и вынужденная посадка. Теперь уже в Нассау – столице Республики Багамские острова. Нас посадили на военный аэродром базы ВВС США, и заправляли самолёт с пассажирами, на лётном поле. Конечно, это было опасно, но что поделать, такие были отношения и времена периода холодной войны. И в этот момент я внезапно заявляю, что должен покинуть советскую территорию, т. е. самолёт, и выйти на землю Багам.

Пришлось уговаривать экипаж. Сыграло важную роль обстоятельство, что я летел пассажиром первого класса. Я получил разрешение спуститься на аэродромный асфальт по верёвочной лестнице и походить под крылом. Свидетели – Гена Стрекалов и Гера Формин фотографировали меня через иллюминаторы. Мы сочинили в самолёте рукотворный сертификат о посещении островов, под которым подписался экипаж.

Во время полёта космического корабля ответная сторона спора – Гаушус выходил с нами на связь. Между делом он поинтересовался: «А как со спором?» Мы заверили его, что со спором всё в порядке. Гаушус тогда проверил заходы нашего судна в порты (на этот раз это был «Академик Сергей Королёв»), и успокоился, так как заходов на Багамские острова не было.

По возвращению мы представили Гаушусу отчёт: фотографии, свидетельства очевидцев. Была создана шутливая мандатная комиссия, оценившая документы спора и доходы проигравшего. Сумма получилась солидная. По слухам комиссия повела себя нечестно. Собранные в «Арагви», они заявили, что обсуждать им «насухо» скучно. Председатель комиссии Бранец заказал грузинские блюда и вино. А откушав и выпив члены комиссии объявили, что «теперь и так хорошо». Собирались несколько раз.

В конце концов заказали кабинет на сорок человек в «Арагви». Участники, жёны участников спора, свидетели, журналисты дружественного нам научного отдела «Комсомольской правды». И было весело, многочисленны тосты-поздравления и только Раушенбах недоумевал, как это жёны терпят спорщиков, тратя такие большие деньги, и Энна – тогдашняя гаушусова жена мужественно улыбалась.

Но спор есть спор, дело было сделано, спор был завершён. Об этом споре ходили потом легенды и на Физтехе и в отряде космонавтов. Ведь этот спор и его разрешение казались тогда абсолютно невероятными для секретных сотрудников КБ, таким же чудом, как и запуск первых спутников, только в шутливой форме.

В другие измерения

Известно, что первыми писателями были путешественники. Они делились необыкновенным, увиденным в чужих краях.

Писатель должен пригасить свои пристрастия. Лучше всего, когда он остаётся «над схваткой»: читатель сам разберётся, что к чему. Как адвокату ему свойственно представлять чужие резоны. Читатель может сопереживать, но по большому счёту он должен вместе с писателем провести свой «разбор полёта». И в этом смысле писатель был и остаётся до сих пор учителем жизни.

Нет, человек не ценит того, что его повседневно окружает. Так было и в ОКБ Королёва, обладавшего даром собирать необыкновенных людей, бесконечно увлечённых, сжигавших себя на алтаре новой техники.

В муравейнике ОКБ все были связаны. Срочность дел срывала со всех изолирующие оболочки, и от этого все были более открыты и обнажены и в отношениях проявлялись искренней и ярче.

Позже я побывал в другой особой среде – атомников, уединившихся с заброшенной тематикой на периферийной третьей территории и варившихся теперь в собственном соку. Все они были жителями этого подмосковного городка, и сначала, казалось, были востребованы, а затем их тематика ушла. Они были друг другу кто братом, кто сватом, жили на соседних улицах. Ежедневно встречались вечерами на улица, знали не только друг друга, но и членов их семей, помогали друг другу, и были особым кланом со своими традициями и своей историей, со своей идеей, позже выродившейся.

А ещё не задумываясь я угодил в исключительный мир героев и мерзавцев, составлявших вокруг героев особую обслуживающую среду, неумолимо притягивающую проходимцев. Мне было с чем их сравнить способом «от противного». Проходимцы, как правило, с их недостойными проявлениями были гонимыми из разных мест, но жизнь их бесконечно закаляла и они проникали в особую среду как вирусы, заражавшие, а затем и взрывающие её изнутри.

Нам запрещалось общаться с иностранцами. В программе «Союз-Аполлон» с ними общался лишь выделенный контингент. Попеременно мы дежурили в зале управления. В этом полёте появились странные возможности. Для работавших в сменах были забронированы номера на окраине столицы в гостиницах ВДНХ. Полагалось, что в них можно было отдохнуть после смены, где без труда можно нужного человека найти и доставить в ЦУП – Центр управления полётами. Разумеется, никто в этих гостиницах не бывал, все ночевали дома.

Была ещё одна интересная новинка: четвёртый учебный канал телевидения вёл прямую передачу из зала ЦУПа. Это были немые передачи. Речь не транслировалась. Однако по картинке можно было представить текущую полётную ситуацию, и вовремя забеспокоиться. Мы дежурили поочерёдно, по сменам: я, Толя Пациора и Борис Скотников.

Случилось и мне оказаться в центре событий. В моей смене у американцев возник какой-то вопрос, и Елисеев попросил меня разобраться и объяснить коллегам «что и как». Для контакта с иностранцами были подобраны специально оформленные и проинструктированные люди. От нас ими были Легостаев и ещё несколько человек. Из оформленных по ориентации в ЦУПе в тот момент никого не было, и я отправился в «американскую зону», проход в которую обычно был нам воспрещён. Дело не стоило выеденного яйца и быстро закончилось. Мы объяснились к взаимному удовольствию на языке технических терминов. В конце беседы в комнату американской группы пришёл оформленный Владимир Сыромятников. Он остался с американцами, а я попрощавшись отправился восвояси. За дверью мне встретился маленький перекошенный человечек, который зашипел на меня, мол, как это я посмел в одиночку пойти к американцам? А я не был проинструктирован и о запретах понятия не имел.

Конечно, в нас была гордость приобщения к космонавтике, хотя космонавтика стала для нас обыденной. Сначала иного у нас просто не было и не на что ещё времени не оставалось. Но постепенно мы освоились и стали оглядываться по сторонам.

Наш первый шаг в литературу был ответом Дрю Пирсону. Эту первую статью мы написали со Спаржиным. Она была заказной. Зашёл к нам Раушенбах и попросил написать ответ американскому журналисту, который беспочвенно написал о человеческих жертвах русской космонавтики перед стартом Гагарина. Раушенбах тогда привёл нас в пустующий кабинет Тихонравова, где мы начали творить. Заказчик под конец появился неожиданно, словно вышел из-за стены. Мы не знали кто он? Должно быть, он был крупным чином комитета безопасности. Статья затем была опубликована за рубежом, но мы не знали где и под каким соусом? Впрочем, это нас не заботило. Ведь всё, что мы делали, тогда подавалось анонимно в открытый мир.

Самодеятельность не поощрялась.

Впрочем раз статья моя украсилась эпитетами самого Генерального секретаря, Леонида Ильича Брежнева. О первой ручной стыковке «Джемини-8» с ракетой «Аджена» я написал статью для «Известий», но она отчего-то вовремя не пошла и пылилась у ответственной за научные публикации «Известий» Елены Манучаровой. Когда вслед затем была выполнена автоматическая стыковка советских беспилотных кораблей, статья была срочно извлечена и после короткой переделки пущена в ход. Из конспирации она была подписана девичьей фамилией моей матери. Она начиналась словами: «Стыковку в космосе можно сравнить с установкой автомобиля в гараж или с вводом судна в док, хотя она много сложнее…» И так далее.

«Известия» наряду с «Правдой» были центральной газетой. Статья попала на глаза Генеральному секретарю, и он, считая себя продвинутым автомобилистом, заявил: «Это что же? Сравнить установку автомобиля, которую может выполнить каждый пьяный одной рукой, с крупнейшим космическим достижением?» И последовала команда – наказать наглого журналиста, автора статьи, что была на этот раз подписана скромно, без титулов.

Телевизора в эпоху нашего студенчества ещё не было и искусство вкрапливалось в жизнь редкими случайными каплями. Ими был, например, скрипичный концерт Давида Ойстраха в общежитейском комплексе на Стромынке и талантливые студенческие «Окна Роста» на «Красной площади» МВТУ – центральном проходном пятачке старого здания – красочные изображения на злобу дня. В институтском зрительном зале проводились выпуски «Новостей дня», в которых особенно запомнился тогдашний редактор «Техники молодёжи» Василий Захарченко.

Тогдашние деятели культуры не стеснялись выступать перед студентами в крохотных случайных помещениях. Мне запомнился концерт Никиты Богословского и Людмилы Лядовой в холле нашего привилегированного студенческого общежития в Бригадирском переулке. Общим стимулом была тяга к культуре, стремление к ней.

Москвичи были людьми практичными. Они решительно осуждали сокурсника Кирилла Рогайлова, который просто красиво говорил. Искусство речи было для него чистым искусством. И окружающие возмущались «бесполезной болтовней», а мне так нравилась его красивая речь и я ею заслушивался.

Наверное, эта практичность стала основой создания нового поколения оружия, которое стало по плечу этому современному поколению оружейных дел мастеров. Но это было позже, а пока они учились на особых факультетах в стенах МВТУ. Но чтобы стать творцами техники им предстояло превратиться в неких знатоков, которых можно было наблюдать пока только на примерах футбольных фанатов, которые, не имея практической цели, знали родословную любимых команд и всё о командах, а их кумиры воплощали чаяния и надежды и вселяли уверенность.

Мы превращались из гусениц в бабочек, и в каждом из нас, наверное, жила черта – потребность самовыражения. Потом вокруг нас были вдохновенные умельцы, сродни современным хакерам, что изучили новую технику на гране фантастики и были, как рыбы в этой среде, а не проникшимся этого не хватало и их тянуло в другие измерения.

Прошёл период нашего приобщения к космонавтике. Сперва она была для нас манящей средой. А затем она стала для нас привычной, средой необходимости. Мы же были вынуждены ежедневно осуществлять массу занудных дел, из которых складывается техника.

Каждый шаг был ответственным и связан с сонмом других шагов и массой ограничений. А рядом был мир журналистики, музыки, литературы, мир свободной фантазии, где полёт ограничен лишь собственной смелостью и где сам ты себе и судья и прокурор, и который тянул нас к себе своей непредсказуемостью.

Как артисты мечтают сыграть какую-то роль, каждый из нас мечтал утвердиться в особом нездешнем качестве. Некоторым это удавалось. Так скромнейший Володя Семячкин стал не только руководителем одного из ведущих отделов космического КБ, но и одним из лучших переводчиков и певцов шекспировских сонетов и был серьезно воспринят средой шекспироведов. И другие пытались выйти рыбой на сушу.

Не ценишь того, что вокруг тебя, к чему привык. И люди, создававшие новую внеземную историю, казались обычными и не вызывали восторг, удивляя делами только иного измерения.

Так получилось и со мной, и проводником в этот мир стал для меня работавший рядом Сева Березин – московский интеллигент, в свободное время рывшийся в букинистических развалах и регулярно совершающий рейды по книжным магазинам. С его подачи я дебютировал в «Юном технике» со статьей о кавитации и подготовил другую статью «Пневматический мозг», и она ждала своей очереди, когда нас пригласили сотрудничать в «Комсомолку».

А рядом расширялся новый мир – информационный мир телевидения. Сначала мы восприняли его пассивно: смотрели у соседки Ады Аркадьевны чёрно-белые телевизионные передачи, затем и активно, сотрудничая с редакцией научно-познавательных передач на Шаболовке. Привёл туда меня Юра Спаржин. Группа бывших физтеховцев уже сотрудничала с ней. В небольшой и тесной комнате работали необыкновенные люди – редакторы научных передач. В основном это были молодые, красивые женщины: Ирина Александровна, Регина Викторовна и Искра Игоревна и редкие мужчины: обаятельный и энергичный Леонид Антонович Дмитриев и специальный научный режиссёр Саша Гуревич. Здесь мы чуть-чуть прикоснулись к творчеству, неся научно-техническую информацию через голубой экран.

Не только мы пытались расширить свой творческий горизонт. В стане практиков энергичная поросль. Многие искали свои пути. Какие-то флотационные потоки вынесли часть их в высокие сферы руководства. Они бредили собственными проблемами. А мы близоруко судили о них, как судят о рядом растущем ребёнке.

Земля в иллюминаторе. Краешек итальянского сапога.

Валерию Кубасову в жизни трижды крупно повезло.

Из женщин-врачей первой побывала в космосе француженка Клоди Деэ.

На улице Гаваны. Дмитрий Заикин из первого отряда космонавтов. В космос он не полетел, работал в ЦПК и был образцом скромности. Мы с ним плавали на кораблях сопровождения полётов.

«Чтобы, умирая, воплотиться в пароходы, в строчки и в другие долгие дела». «Юрий Гагарин» – флагман флота судов сопровождения полётов.

На КИПе в Гаване.

В порту Гаваны. Панорама города из Рыбачьего порта.

Карадаг, Крымское Приморье заботами Королёва стали местами отдыха сотрудников ОКБ.

На земле Багам. Самолёт заправляли с пассажирами и экипажем. Мне разрешили пройтись под его крылом.

О БэВэ

5 июля 2000 года я зашёл в бывшую приёмную Бушуева, памятную по минувшим дням, где командовала всё та же радушная Нина Александровна. Короткое время она была секретарём у нас в отделе, сохранив о себе самые лучшие воспоминания. «Вы, наверное, к Олегу Игоревичу», – сказал мне вошедший Черток, намекая что он уже отошёл от горячих дел и с проблемами шли к теперь к начальнику комплекса Олегу Игоревичу Бабкову. «Нет, к вам», – возразила Нина Александровна. И я действительно пришёл не по делу а с книгой воспоминаний «Ракеты и люди», которую написал Черток. Мы говорили с ним и о последней книге Раушенбаха «Постскриптум», которая не прощание с жизнью, – сказал Черток, – а просто очередной итог, в числе многих прочих итогов. Однако «Постскриптум» оказался последним, именно прощальной книгой, вышедшей ещё при жизни Бориса Викторовича в записи Инны Сергеевой.

В конце минувшего столетия возникла разом у нас повсеместная мысль, что хорошо бы собраться, встретиться, наконец. Все как-то разом в эту встречу поверили, однако встретиться вместе не довелось. Сначала сбор наш на время откладывали из-за болезни БэВэ, а собрались мы только у гроба БэВэ в ритуальном зале Академии Наук на площади Гагарина. Все наши были и приехал Слава Голованов, одетый как мотоциклист. Он был уже после инсульта, в процессе адаптации и восстанавливал речь. А жить ему оставалось пару лет.

Ярослав Голованов

Пожалуй, каждому крупному делу нужен свой Пигафетта, который не просто изложит хронологию, но и вложит в описания душу. Он совместит в себе пушкинского Пимена и современного художника, какими стали для нас Солоухин и Паустовский, и ежедневное расцветёт. Для нас им стал Слава Голованов – выходец из нашей среды. Мы сами пускались тогда в кругосветное плавание вместе с космической эпохой, варились в бульоне каждодневных событий. Но как это нужно и временами полезно взглянуть на Дело со стороны.

Нам нужен был свой Пигафетта, что изо дня в день педантично фиксирует события. Тогда это делать режимом секретности нам строго воспрещалось. Нарушить запреты мог только очень смелый человек. Таким оказался один из первых героев – лётчиков Каманин, спасавший челюскинцев в молодости, а позже достигший командных авиационных высот. В своём дневнике он больше фиксировал интриги вокруг отряда военных космонавтов. Позже по памяти и по собранным документам написал свои «Ракеты и люди» Б.Е. Черток, а Слава взял на себя нелёгкий труд жизнеописание нашего Главного Конструктора.

Он был из нашей среды. Окончил ракетный факультет МВТУ. Затем работал в НИИ-1 на сверхзвуковых трубах у академика Георгия Петрова. В НИИ-1 тогда трудилось два Голованова. И странное дело, у обоих обнаружился литературный синдром. В те годы триумфа необыкновенных ядерных открытий популярность науки и техники была чрезвычайно велика. В споре «физики-лирики» перетягивали физики, и молодёжь валила в технику косяком. А уже в технике возникало расслоение. И вот почти одновременно у обоих Головановых возник позыв – освоить журналистику.

Для молодёжи тогда самой популярной газетой была «Комсомольская правда», попросту «Комсомолка» с её потрясающим 20-миллионным тиражом. И был в ней отдел науки, возглавляемый Михаилом Васильевичем Хвастуновым, МихВасом, писателем популяризатором науки, печатавшимся под псевдонимом М. Васильев. Сюда из НИИ-1 явился сначала Лёня Голованов и начал доказывать, как нужно писать о науке. Своим пылом и жаром он там всех перепугал. Однако на большее сил его не хватило. Но он протоптал тропинку, по которой вышел в журналистику Голованов Ярослав. Сам Лёня Голованов не оставил мечту и очутился затем в «Юном технике», который стал по тем временам неординарным техническим журналом для детей.

О первых шагах Ярослава в «Комсомолке» история умалчивает. Он начал в отделе писем. Известны только слова тогдашнего реформатора советской журналистики Алексея Аджубея, редактора «Комсомольской правды» и первого зятя страны. («Не имей сто друзей, а женись как Аджубей».) Его слова на планёрке и решили судьбу Ярослава, трудившегося тогда нештатно в отделе писем: «Вот этого рыжего возьмём».

Работала тогда у Раушенбаха красивая Валя Голованова, в девичестве Журавлёва. Закончив Физ-Тех она попала по распределению в НИИ-1, где и познакомилась с Ярославом. Мы знали тогда о Ярославе лишь понаслышке. «Зашёл в нииёвскую библиотеку, – рассказывал Юрий Спаржин, – у стойки белёсый парень, почти альбинос, читает газету и фыркает беспрерывно.»

На банкет в честь наших первых лауреатов сотрудники были приглашены с мужьями и женами, и наши места оказались рядом. Из соображений секретности лауреатов престижной тогда Ленинской премии называли значкистами. Я сказал тост после Башкина, может не совсем удачно переиначив его слова, и отметил тогда, что только он, Слава Голованов, мой ближайший сосед по столу, от души рассмеялся.

«Нет пророка в своём отечестве». Вокруг нас были выдающиеся ракетостроители, авиаконструкторы, космонавты, лётчики-испытатели, но они казались нам обыкновенными людьми. Мы видели их каждый день, а Славка стал для нас человеком особенным. (А он и в известности так по телефону звонил: «Это Славка Голованов звонит…»). Он выглядел человеком особенным, представителем иной человеческой среды, носителем свежей информации, во взглядах циником, всё критически оценивающим. Остроумный, щедрый, доброжелательный, набитый байками из взятых недавно интервью. Для нас встречи с ним были выходом из монотонной обыденности техники, подобные выходу обитателей моря на сушу.

С его умом и зоркостью, работая в официальном рупоре пропаганды, нельзя было оставаться не циником перед великой стеной, казалось навеки выстроенной и стоявшей прочно. И что поделаешь, приходилось изворачиваться. Всегда в юности существует лицейское братство доверенных и друзей, которым доверяешь скрытое. Иначе в пору повеситься, когда не спасает уже заложенный в тебя природой витамин.

Ярославу повезло, что начинал он свою профессиональную карьеру вместе с космонавтикой. Окончание им института как раз пришлось на год запуска первого спутника. Космическая эра отмечалась скромно в технических кругах. И в дневнике инженера 4-ой лаборатории НИИ-1 Ярослава Голованова появилась запись о том, что приехал с запуска начальник лаборатории академик Петров и рассказал о ночном старте 4 октября 1957 года: «Показалось, что ракета качнулась на старте. Но всё было хорошо, ракета взлетела нормально. Когда спутник сделал два оборота вокруг Земли и стало ясно, что он не падает, сообщили в Москву»… Записав эти строки, инженер Голованов и не подозревал, что горнист его судьбы уже протрубил сбор, и его дальнейшая жизнь будет связана с космонавтикой.

Не всегда видно, как человек вырывается из житейских оков к известности, превращаясь из гусеницы в бабочку. Красоты крыльев ещё не видно. Это мокрое, до поры, до времени скомканное существо, и ему ещё предстоит чудесная метаморфоза.

А затем были встречи у Славки на улице Гашека, что рядом с Театральной площадью, куда они перебрались из Лихого переулка. Это место было для нас памятным по особой причине. Неподалеку было здание нашего бывшего министерства, в котором умер в день своего шестидесятилетнего юбилея от пятого инфаркта выдающийся ракетный конструктор Михаил Кузьмич Янгель, создатель великих советских военных ракет, которых боялись американцы и одну даже прозвали «Сатаной».

И была ещё в памяти ужасная катастрофа с боевой янгелевской ракетой Р16, которая самопроизвольно запустилась на старте и погибло около ста человек, в их числе первый главком РВСН, маршал Митрофан Иванович Неделин. Самого Янгеля спасло, что за минуты до беды, он отошёл покурить под защитный козырёк.

Говорят, что в день юбилея Янгель ждал общепринятых поздравлений в особой выделенной комнате. Но сначала никто не шёл. Многие рассуждали: пусть сперва пройдёт официальщина, мы попозже. Его ведь искренне любили. Но пока не шли, и юбиляру было нехорошо. Зато потом пошли косяком, и было здорово – сердечно, тепло. И сердце юбиляра не выдержало.

Слава был прекрасный рассказчик. В скромной комнатке на улице Гашека для нас, засекреченных, распахивалось окно в огромный и пёстрый мир. И велись бесконечные разговоры, а скромной трапезой были сосиски в соседней закусочной. Главным было, пожалуй, особое свойство интересного и остроумного Славки – мы все считали себя его друзьями.

Комната на улице Гашека была первым самостоятельным жильём Головановых. В Постановлении Правительства о переходе в Подлипки отмечалось – «с предоставлением жилой площади». Это было щедрым подарком Королёва. В его огромном Особом КБ было немало нуждающихся в жилье.

Жильё предоставлялось в Подлипках в новостроящихся домах. Практика москвичей, не желавших расставаться с московской пропиской, заключалась в обмене полученной загородной жилплощади на площадь в Москве. Обычно обменивались со строителями домов в Москве, которые получали жилье в Москве, но из-за отсутствия московской прописки не могли им воспользоваться.

Очередные ноябрьские праздники мы отмечали у Головановых. Затем была официальная встреча в «Комсомольской правде». В отделе науки была тогда оправдавшая себя практика поиска своих будущих авторов в научной среде. Собирали то медиков, то биологов, говорили им как важно и достойно популяризировать науку взглядом изнутри, и один-два из десятков собравшихся начинали писать для газеты, становились её нештатными авторами. Я тоже начал писать. В «Комсомолке» нам были рады и от этого к встречам со Славой прибавилась масса деловых встреч.

Слава лихо водил по улицам Москвы свою «Волгу», редкую по тем далёким временам. Мы с удовольствием ездили с ним, слушая его мимолётные путевые реплики. «Слуга поехал», – замечал он, имея ввиду депутата – «слугу народа». «Женя объясняется с постовым», и, действительно, замечали Евгения Евтушенко, объясняющегося с постовым ГАИ. «Подкаблучник»,кратко характеризовал он Роберта Рождественского, высаживая супружескую пару, которую подвёз из дома литератора.

Случалось попадать ему и в аварийные ситуации, и оба раза с членами семьи Кожевниковых-Герасимовых, соседей по новой квартире. Он вёз кудато Капу Кожевникову – коллегу по «Комсомолке». Второй раз он попал в ситуацию вместе с её мужем из «Нового мира», писавшим под псевдонимом Герасимов. Его тост с соседями на дне рождения потом был о том, что испытывал эту семью на прочность, и она оказалась на редкость прочной.

Он рассказывал и об авариях с юмором. И о том, как при этом сшиб, слегка зацепив, какого-то парня, у которого было вздутое окровавленное поцарапанное лицо, которое так испугало. Как позже оказалось, что у участника дорожного происшествия был флюс, лечить который он шёл в поликлинику. И кровоточащие царапины и и деформированное лицо создавали вид ужасной катастрофы. Но случай был пустячный, и стороны шутя договорились. У Славки был добрый нрав и на него не обижались.

В другой раз на перекрёстке обзор ему загородил панелевоз. И когда машины тронулись, то Славка влетел в бок автомобиля, из которого вылез разбираться полковник со значёчками танков, отличием бронетанковых войск. «Хорошо, что вы сегодня не на танке, товарищ полковник», – сказал ему первое Славка, сразу же разрядив обстановку. А потом было долгое разбирательство в ГАИ, где повторялось постоянным рефреном «но только там был панелевоз, загораживавший обзор», выводившее разбиравшихся из себя и смешившее после нас – слушателей. Он с таким юмором рассказывал нам и о разбирательстве и о своих ободранных коленях, затруднявших его супружеские обязанности, что мы непрерывно хохотали.

В конце концов он получил, работая в «Комсомолке», прекрасную трёхкомнатную квартиру в новом девятиэтажном доме. В ней был его крохотный отдельный кабинет и после новоселья обсуждались детали интерьера. Среди полок для книг, выполненных по заказу, намечалась особая ниша с дверцой под ствол сосны, за ней был должен появиться стеклянный конус, который мы собирались подарить. Обычный трёхлитровый конус, с такими торговали соками на всех уличных углах, должен был стать якобы ограничительной нормой.

«Был прецедент, – рассказывал Славка, – получив гонорар за книгу „Путешествие в страну урана“, он закупил на весь гонорар водки и уставил бутылками поддон раскладывающегося дивана, а затем пригласил друзей. Но когда утром, желая опохмелиться, они полезли в диван, никаких бутылок в нём уже не оказалось». И вот теперь хотелось ввести наблюдаемую ограничительную норму.

Славка казался нам человеком другого измерения. Как академик Будкер удивил журналистов, сказав, что Ландау казался ему человеком совешенно ординарным, но из другой более высокой цивилизации, так и Ярослав был для нас первооткрывателем, открывавшие нам иные недоступные нам миры.

В тесной комнатке на улице Гашека он так ярко рассказывал о Лондоне, что мы в нём словно присутствовали. Помню, как он вернулся из Парижа. За рубеж тогда выезжали редко. Каждый выезд становился событием. А Париж вообще казался запредельным, загадочно волнующим. Туда бесконечно всех влекло, но было за практическим горизонтом, за пределом жизненных возможностей.

Он привёз из Парижа бутылку сухого французского вина и сыр Клодель. «О Клодель, старина Клодель», – повторяли на все лады его остроумнейшие приятели Лифшиц («За столом никто у нас не Лифшиц») и Венгеров, превращающие любую встречу в праздник. Были ещё только мы с Жорой Сазыкиным. Состоялась дегустация не только французских сыра и вина, к которым, конечно же, была присоединена и бутылка водки, но и его первоочередных впечатлений и открытий.

Об этой поездке я снова услышал в несколько ироничной манере много лет спустя от спортивного обозревателя «Известий» и Председателя футбольного клуба страны, организатора знаменитых хоккейных турниров, выдумавшего Снеговика, – Бориса Федотова.

Мы тогда отдыхали весной в Крыму. Цвело необыкновенное иудино дерево, светило яркое весеннее солнце и всё так радовало после московской зимы. Но море было холодным, на любителя. Мы познакомились с Борисом, когда он с деревянного причального пирса удил рыбу, а я плавал и доставал с деревянных столбов-опор мидии для наживки. Лениво плескались волны, невысокий декоративный Партенит, казалось, отделял нас от всего остального мира и по-утреннему было пусто вокруг.

В полдень мы через отделявшую гору ходили в соседнее Фрунзенское, где были парки и пляжи курортов министерства обороны и было шумно и людно, или сидели у себя на балконе с видом на море и далёкий мыс Гагарина, пили крымское сухое вино и разговаривали. Темы были разными, и Федосов пересказал со слов известинского международника Володина, работавшего прежде в «Комсомолке», годами жившего в Париже и опекавшего командированных, о первом визите Славки.

Они тогда вышли погулять на парижские бульвары, и Славка от избытка чувств расцеловал в губы первую встречную прогуливающуюся собачонку, чем несказанно перепугал и чуть ли не ввёл в ступор её хозяина, добропорядочного мусью, который принял Ярослава за сумасшедшего.

Он открывал для нас иные миры. Пользуясь журналистскими привилегиями он приносил нам свежие сведения. «Из первых рук» – можно назвать наши встречи с ним. Чаще на дому, на общих банкетах или в редакции «Комсомолки», на шестом этаже газетно-издательского комбината «Правды», где о нас говорили в отделе науки: «Космики пришли».

Мы словно сами слышали с места приземления Гагарина слова работавшей в поле женщины, первой увидевшей приземляющегося космонавта: «Вижу летит ведро». И были с ним у постели беспомощного Ландау, когда уже все его бросили, отвернулись от него. Круг общения его со временем возрос, и мы естественно отдалялись. И мы видели его теперь чаще с телевизионного экрана среди судей КВН.

У юмористического цеха были свои изобретения. Чего стоила например эпопея Славки и его приятелей с подарком к Дню рождения, когда уже не помню кому решили подарить невиданный самодельный музыкальный инструмент. Основу его был должен составить обыкновенный унитаз из магазина сантехники, на который натягивались струны. Работники магазина недоумевали: унитаз был из бракованных, с трещиной, но покупатели дружно утверждали, что, мол, ничего, им он подходит.

– Да, как же так, – недоумевали работники магазина, – унитаз с трещиной.

– Не будем спорить, – возражали покупатели, – он нам подходит и точка.

А дальше следовал ряд неповторимых немых сцен, забавных в пересказе.

На одну, как принято теперь говорить, корпоративную пирушку с бывшими сослуживцами Ярослав взял с собой того же Лифшица. В самый разгар её он неожиданно объявил, что среди нас присутствует иностранный гость, слово ему. Присутствующие были шокированы. Тогда это было недопустимо, в застолье могли просочиться секреты. Встал Лифшиц и понёс тарабарщину, бессмысленный набор слов, потрясающе имитирующий английскую речь. Нечто похожее позже выдавалось Ширвиндом и Державиным в журналистских капустниках. Все были удивлены, и присутствовавший академик Петров, самый старший по рангу, шеф секретной 4-ой лаборатории НИИ-1 шепнул Голованову:

– Знаешь, Слава, я вроде бы знаю английский, но не понял ничего.

Слава был выходцем из нашей строгой и скромной технической среды, но стал своим и в иной творческой стихии слова и воображения. Он уходил куда-то выше, и нам его не хватало. Его постоянно тянуло в большую литературу. Помню, как после очередной посиделки, уже прощаясь в коридоре, он открыл шкаф, взял том избранной прозы Бунина, прочёл вслух строки рассказа «Волки» и сказал с непередаваемой тоской: «Вот как нужно писать».

Он пробовал разное: научно-популярные книги, «Кузнецы грома», поставленные на сцене студенческого театра МАИ, «Сувенир из Гибралтара», сначала названый «Заводная обезьяна», но переименованный цензурой, попытки детективного жанра в виде коллективного творчества под псевдонимом Багряк. И вот 10 ноября 1968 года он записал в дневнике: «Сегодня начал писать Королёва».

В семейной жизни он был этаким колобком: я от бабушки ушёл, я от дедушки ушёл. Его уходы из семьи были уходом в литературу. Он рвался в писательскую среду. Женитьба на дочери известного сатирика Б. Ласкина, переделкинский быт, затем акулья хватка следующей жены. Он думал, что уходит выигрывая и уходил от всего. Так уходя он никуда не пришёл и больше терял, желая приобрести. Конец своей жизни он провёл один в Переделкино житейски несчастным человеком.

Последние годы мы встречались редко и случайно. Но он незримо присутствовал и смотрел на нас, как тот персонаж с портрета, который смотрит тебе в глаза с какой стороны ты бы не подошёл. Когда я уже был в отделе гражданских космонавтов, поступило предложение написать биографию Королёва для издания в «Молодой гвардии» (в серии «Жизнь замечательных людей») кому-нибудь из нашей среды. Виталий Севастьянов, который уже слетал и готовился к полётам, считался у нас общественным человеком, ходатаем по разным делам, предложил это сделать мне. Я тогда подготовил тезисы и хотел было начать писать, но рука не поднялась, памятуя, что биография нашего Главного конструктора – главное дело Голованова.

Мы встречались с ним редко. По его просьбе я привёз ему от Анохина, командовавшего первым отрядом гражданских космонавтов, славкино заявление на космический полёт с резолюцией Королёва. Он жил тогда в писательском доме в районе метро «Аэропорт». Мы просидели с ним в разговорах всю ночь.

Затем встречали его случайно. У ВДНХ на Проспекте Мира, где Славка ловил такси до улиц Красной Сосны, где по слухам теперь жила его новая семья. Его последняя жена была из тех, о которых писал Хемингуэй, что ловят талантливых людей и ломают их, если они не защищены, а Славка был, увы, не защищён в житейских жерновах. Он жил один затем в посёлке «Переделкино» и написал книгу «Королёв» и знаменитые писательские дневники, в которой без утайки описал всё, что знал о космической отрасли. Он говорил с трудом после инсульта, но был доброжелателен и как всегда предлагал встретиться.

7 марта 2001 в ритуальном зале Академии Наук на площади Гагарина он с тоской вглядывался в лицо ушедшего навсегда Раушенбаха. И для него и для нас не только ушёл из жизни хороший и близкий человек, но уходила целая эпоха ранней романтической космонавтики.

В последний раз я встретил Славу во Внуково. Прилетел самолёт с космодрома, со старта очередного французского космонавта. Голова моя была забита сложной по тем временам проблемой. В основе её была, пожалуй, беспечность прилетевших французов. Это было время жестоких нравов переходного ельцинского периода. Отечественными чиновниками осваивались приёмы жестокой хватки и вымогательства. Таможня крутила нами, как могла. Французов, приехавших на старт с их дорогой фото и телеаппаратурой, пропустили в страну условно, и они улетели на Байконур. А теперь наступило второе действие – вернуть их с аппаратурой обратно, что было не просто. Такие заботы и горести были у меня в голове, когда я встречал прилетевших французов и встретил Славу.

Его окружали японские журналисты, и он о чём-то с ними договаривался. Затем звонил по телефону, заказывал длинный маршрут такси: из Внуково в Переделкино через Москву. От инсульта он почти оправился, и речь его была лишь чуть затруднена. Мы не могли долго разговаривать, и Слава приглашал в Переделкино. Мне очень хотелось приехать к нему, потому что у меня тогда осуществилось то, о чем писал Слава в посвящении своей первой литературной книги «Сувенир из Гибралтара»: «Дорогим и любимым Свете и Севе… с надеждой, что он очень скоро одарит меня своей книгой». И вот много лет спустя у меня действительно вышла книга о французском полёте, где была и фотография Славы, снятая в Париже, и мне очень хотелось подарить ему эту книгу. Но встретиться в Переделкино не пришлось. Время, отведенное Славе, стремительно сокращалось. Жить ему оставалось оставалось уже не годы, а месяцы. 22 мая 2003 года Славы не стало.

Время Елисеева

Минуло время, и из отдела Раушенбаха на первый план выдвинулись фигуры второго плана. Подобно сказочному богатырю Илье Муромцу, что 33 года на печи сиднем сидел, а затем реализовал свои подвиги, неудачный аспирант Лёша Елисеев отсидел своё в секторе Токаря, а затем взвалил на плечи управление космическими полётами. До него возглавлял у Королёва руководство полётами ветеран космонавтики генерал Яков Исаевич Трегуб. А неприметный прежде инженер из того же сектора Токаря Володя Бранец взялся за модернизацию «мозгов» космических кораблей и вырос до заместителя Генерального Конструктора «Энергии».

Из сектора Токаря вошли в космическую практику такие важные вещи, как управляющие маховики-гиродины, позволяющие выполнять развороты станции без затрат дефицитного топлива. И хотя сам Евгений Николаевич Токарь быстро сошёл с горизонта фирмы, заложенные им практические идеи были с успехом реализованы.

Елисеев был вначале незаметен на отдельском горизонте и вместе с Валентином Литягиным опекал первых космонавтов. Он входил в группу Токаря рядовым сотрудником, был аспирантом, и окружающие звали его Лёхой. Он что-то вымучивал в диссертации об оптимальном управлении, но итоговый доклад о ней в отделе победно не прозвучал. Его выслушали с неловким вниманием и, не подводя итог, промолчали. Это было первой его попыткой высунуться. Позже, получив солидный административный задел, он защитился походя. Его заслуга была уже в ином, и защита стала для него не столь важной, и он мимоходом взял этот барьер.

История с «ионкой» стала для многих новым трамплином. Ещё древние выжигали лес для новых посевов, и пожар в отрасли расчистил дорогу смене.

Действовать безоговорочно и на виду всегда не просто. Мы попали в похожую ситуацию в плавании на на КИПе «Сергей Королёв». В сеансе связи на малочисленную изолированную группу обрушивается мощный информационный поток. По существующим стандартам в первую очередь нужно расшифровывать и передавать параметры, затребованные Главной группой управления Евпатории, и, как правило, все этим заняты. Наши просьбы побочные – проверить и посмотреть – для телеметристов были головной болью и дополнительной нагрузкой, и порой они ошибались.

Мы получили неверную расшифровку телеметрии с подтверждением открытия управляющих топливных клапанов. Памятуя о прошлом, мы немедля выдали команду на их закрытие. И, конечно, были вынуждены объясняться, когда из ГОГУ пришёл запрос: «Почему выдали незапланированную команду?» Невозможно было захныкав пожаловаться на своих расшифровщиков-телеметристов, что они дважды ошиблись. Ответили уклончиво: «Хотели убедиться, что закрыт топливный канал».

Отменили освоение Луны и орбитальные станции были объявлены «магистральным направлением». И вторая станция отправилась за бугор, третья под именем «Салют-2» была успешно выведена ракетой на орбиту и ожидала экипаж.

Новая политика

Произошла смена эпох. Исчезли разом с горизонта динозавры космонавтики. Скоропостижно умер Королёв, ушёл с фирмы Раушенбах, уволили Трегуба и началась мышиная возня – противостояние военных и гражданских. В ОКБ, у Елисеева в пику ЦПК построили свой КМС – комплексный моделирующий стенд, позволяющий тренировать космонавтов. В борьбу ввязался Каманин. Заслуженный герой, прошедший огонь, воду и медные трубы, стал не только наставником-опекуном, взявшим под крыло неоперившихся птенцов-космонавтов, но и современным царедворцем.

Прежние лидеры космонавтики были нравственными людьми. Мелочи для них оставались мелочами, а подошедшая смена кипела жаждой житейских страстей. Между военными и гражданскими началось противостояние: кто самей? Летать в космос сделалось почётно, и космонавты воспринимались народными героями, вроде чудо богатырей.

Военные в виде козырей имели перед гражданскими самолётный опыт, крепкое здоровье и безусловный психологический настрой. В сравнении с гражданскими у них хромала техническая подготовка. (Ведь все гражданские имели за плечами неформальный вуз и инженерную практику). И потому гражданское руководство выбрало действенным средством борьбы теоретическую подготовку. Возникли обширные приёмные комиссии. На теоретическом экзамене можно было всегда задать каверзный вопрос.

СП и БВ учили не зацикливаться на бедах, ни охать, по-деловому относиться друг к другу. Но после их смерти началась великая грызня из-за очередности: кому лететь и в каком качестве? Командирами прежде были только военные. Это сложилось исторически и так и шло, пока кто-то не спросил: «А почему? И зачем вообще в экипаже командир, когда летят вдвоём? Командир здесь скорее звание почётное и условное, как мужчина в семье». Отношения в то время между военными и гражданскими накалились до нельзя.

Назначение на полёты узурпировал генерал-полковник Каманин. Для него отбирать космонавтов на полёты означало тогда общаться с высшим руководством страны. Сначала лётчиков отбирали с мыслью «они, мол, здоровые и у них реакция истребителей». Впрочем вскоре убедились, что не реакция в космических полётах нужна, а скрупулёзность, точность и знания. Каноны здоровья тоже были завышены.

Противостояние достигло апогея, когда на зачётной тренировке находящийся в тренажере военный экипаж поймали на передаче шпаргалки. Разыгрался скандал. Гражданские ожесточили экзамены. Экзамены стали притчей во языцех. Но время шло, и в конце концов всё уравновесилось. Постепенно страсти поутихли и стали договариваться. Договорились, например, о квоте полётов и очерёдности. Военные даже вынуждены были согласился на то, что пару раз в качестве командиров экипажей слетали в космос гражданские (Рукавишников и Кубасов) На этом взаимные бодания закончились.

В народном внимании к космонавтам имелось что-то ненормальное. По-разному защищались они от этого в житейской практике. Неглупый в общем человек Николай Рукавишников выбрал для себя удобную роль шута. Он объявлялся в инженерной среде неизменно представляясь не иначе, как «космонавт Рукомойников», и это разом многих разоружало.

В среде годами готовящихся, но не летавших космонавтов начался многоголосый «плач Ярославны». Руководитель службы управления полётами тех лет космонавт Алексей Елисеев назначил послушного, но недалёкого космонавта Валерия Кубасова руководителем гражданских космонавтов в КБ, и они действовали в четыре руки, предлагая полётный пасьянс, до тех пор, пока не вызвали общий отпор. Случилось это на отрядном партийном собрании.

Елисеев просто вышел тогда из парторганизации гражданских космонавтов из-за того, что прения на партийных собраниях сделались просто опасными, затем и Кубасову выразили недоверие, не избрав его в руководящее партбюро. Мятеж, впрочем, был быстро подавлен, нашлись карьерно заострённые лояльные люди, устроившие всех, хотя на первых порах среда космонавтов расценила их коллаборационизм как предательство.

Елисеев действовал единовластно. Хотя в войну это называли по-другому: «как полководец» или как самодостаточный военачальник. Многое называли тогда боевыми терминами: «битва за хлеб», «битва за Космос». Сделал он многое, но у него обнаружились зачатки тирана. Он не стеснялся с людьми заслуженными. Так на одном техническом совещании он спросил: «А почему нет никого от отдела космонавтов?», хотя перед ним сидел заместитель начальника этого отдела Сергей Николаевич Анохин – заслуженный лётчики-спытатель и вообще легендарный человек. Прилюдно это звучало обидно.

В отношении космонавтов к Анохину присутствовал двойной стандарт. Они представляли масштабы его фигуры и готовы были отдать ему должное в речах и разговорах, а по делу порой выходило наоборот. Анохин был для них символом, уважаемым и в среде лётчиков. Они славили Анохина в праздники и игнорировали в будни.

Анохин вспоминал, что ещё недавно Лёша Елисеев вёл себя совсем иначе. Он подстерегал Анохина на лестнице, напоминал, просил. Вместе они придумали убедить руководство фирмы ввести должность шефа-космонавта испытателя королёвской фирмы по аналогии с авиационной практикой. И на эту роль Анохин предложил рвущегося вперёд Елисеева. Такое удалось и Елисеев за короткое время слетал больше всех, что и послужило наряду с его несомненными организационными способностями основой его ошеломляющего служебного роста.

Конец его карьеры трагичен. Сначала противостояние с соседом по думской скамье – Ельциным, где для изолирующей прокладки между ними, сидящими по алфавитному порядку, посадили маленькую женщину, представительницу народов Севера, депутата Евдокию Гаер.

Наступило особое переходное время Ельцина. Были утрачены критерии, многие надели маски. Так жестянщик с нашей фирмы в Думе представлял себя за одного из тех, кто выковал «щит и меч Родины». Поменялись акценты. Елисеев расстался с космонавтикой, получив многообещающий для научного карьерного роста пост ректора МВТУ имени Баумана. Но его диктаторские замашки не пришлись академической элите и его прокатили на очередных выборах. Дальше он был занят менеджерской деятельностью в компании производства отечественных компьютеров, но и на этом не преуспел и практически исчез с делового горизонта.

Человек, работавший с женой Елисеева Ларисой, рассказывал, что Елисеевы ностальгически скорбят по минувшим временам и порядкам. И получалось, что их время ушло.

С того берега…

О симметричной нам космической американской среде доходили до нас скудные сведения. Иногда демонстрировались фильмы о чужой технике. Однажды в ГОНТИ (Головном отделе научно-технической информации) демонстрировался американский обзорный фильм. Взлетали ракеты с космодромов на суше и из под воды, и, когда всё это стало достаточно надоедать, на экране появились титры: «Техника техникой, но не нужно забывать о женщинах» и пошёл показ красавиц в купальниках на конкурсе красоты. Это было необычно, и с показа расходились довольными.

Рядом с фирмой был вскоре выстроен новый ЦУП – Центр управления полётами, и гремела по всем его коридорам модная новорожденная звезда Алла Пугачёва. Космонавтика приоткрыла дверцу общения. Утверждён был проект «Союз-Аполлон». Управление теперь шло не из Евпатории. Елисеев создал чёткую управленческую структуру. В сеансы связи оттренированные группы заполняли ГЗУ – главный зал управления, похожий на кинотеатр с общим огромным экраном, с вспомогательными и индивидуальными на каждом рабочем месте в нескольких рядах.

В ходе полёта всем было интересно и большинство подключалось к циркуляру Руководителя Полётом – послушать, а коллективное дыхание в циркуляре выдавало этот секрет.

Мы стали общаться с иностранцами. В ЦУПе они находились в особой, называемой по инерции «американской зоне». Так пошло от проекта «Союз-Аполлон». В основном мы были похожими. Нас отличали мелочи. Из консультативной группы был как-то вызван для переговоров с экипажем американский специалист. Переговоры велись из Главного зала управления с пульта оператора связи. И он отправился туда со мной, захватив с собой бутылку минеральной воды, словно не смочив горло в очередной раз, он не смог бы разговаривать с экипажем.

У нас не принято ни есть, ни пить на рабочем месте, и мне как сопровождавшему было сделано замечание, а американский специалист недоумевал, отчего нельзя ведя переговоры постоянно прихлёбывать из бутылки воду, словно спасительный эликсир.

Герои и боги

Среди объявленных героев для нас богов не было. Готовящиеся в полёты для нас вообще были приготовишками. На нашей технике поначалу летали собачки и космонавты тоже были сначала для нас «собачками», которых требовалось возить. Конечно, это оказалось справедливым только для первых «туристических» полётов.

Возможно, таким умницам и мудрецам, как Королёв и Раушенбах, были видны их дальнейшие перспективы, а нам, молодым, они казались по-теперешнему топ-моделями, потянувшими одеяло на себя на сегодняшнем техническом показе мод. Нам предстояло создать им комфорт в космических капсулах, управляемых автоматикой. Белка, Стрелка, Гагарин, Титов – какая разница?

Конечно, это было не совсем верно, и Беляев доказал вскоре это в нештатной ситуации «Восхода-2». И теперь годами космонавты с астронавтами трудятся в космосе, выполняя массу испытаний, исследований и ремонтных операций. Но в ту пору, в начале космических дорог казалось так, и из песни слов не выкинешь.

Зерно службы собственных, гражданских космонавтов упало на почву фирмы с приходом Сергея Анохина. Любой лётной фирме естественно иметь своих испытателей. В 70-е годы мы летали на Кубу с космонавтами, а точнее кандидатами на полёты фирмы Челомея. Судьба этого испытательного отряда трагична. Слететь в космос из них никому не удалось. Они только готовились в созданном у Челомея отряде. Такой получился у него не летавший отряд. Готовились, но обстоятельства переменились, и их подготовка и те жизненные периоды, как говорится, пошли «коту под хвост».

Мы вместе летели с ними до Кубы, чтобы в Гаване, в рыбачьем порту пересесть на особый корабль, с которого велось слежение за космическим полётом, но корабль тогда ещё не подошёл, и ожидая мы жили на другом советском корабле, стоявшем у стенки в рыбачьем порту.

По ту сторону залива открывалась живописная панорама Гаваны с собственным Капитолием, копией Капитолия Соединенных Штатов, а рядом памятником бесхозяйственности был затопленный в бухте новенький рыболовный траулер, прибывший на Кубу из России. На нём перед выходом на промысел в порту возник пожар. Гася огонь, траулер затопили, да так и не удосужились поднять.

Жизнь – самый изощрённый драматург, осуществляющий сказочные сюжеты. Мечты о всемогущем джине из арабских сказок, томящемся веками в бутылке и исполняющем всевозможные желания выпустившего его на волю, воплотились в нефти Саудовской Аравии, а крошка Цахес в упоении властью не только в сказках принялся повелевать. Не говоря уже о всевидящем кристалле телевидения, летающих скакунах и ковре-самолёте и даже о гномах, трудящихся в подземельях Черкизона, певице – бандерше, по совместительству бабе-яге.

Легенды и у нас рождались из ничего, высасывались «из пальца». Так в биографии Елисеева был штрих, что он начинал рабочим в ОКБ. Такой нюанс полуправды возник из-за того, что перешёл он в Подлипки аспирантом и подрабатывать мог только на полставки, но в это время не было в отделе для этого другой кроме рабочей должности. Тогда это никого не волновало, как говорится «хоть горшком назови», а позже попало в биографию с подачи отдела кадров.

В КБ смешалось сказочное с реальным. Космонавты, астронавты. Вообще космонавты – более верное название. Астронавты, звёзды – дань фантазии. У всех народов мира есть сказка о путешествии на небо. По-разному добирались туда сказочные герои: по лестницам, по стволам вьющихся растений, на обученных лебедях. Затем многочисленные фантасты начали развивать идею звёздных путешествий. Удар мечте нанёс французский учёный Блез Паскаль. «Слой атмосферы тонок, – утверждал Паскаль, – и путешествие к иным мирам придётся совершать в пустоте». Это охладило горячие умы, хотя и совершенно напрасно. Именно пустота космоса сделала возможными современные космические полёты. На путешествия в более плотной среде не хватило бы энергии, и они отодвинулись бы в далёкое будущее, если бы не стали невозможными вообще.

Вначале в ОКБ отряда космонавтов не было. Вокруг Анохина вертелись разные авантюристичные личности. Представителем иных миров, от Анохина и в нашем отделе появлялся симпатичный молодой человек с звездой Героя на лацкане пиджака. Кто он? Точно никто не знал. Это выглядело подозрительно и вызывало восторг только у жены Игоря Шмыглевского Майки, смотревшей на юношу с обожанием, как теперь смотрят на своих кумиров фанаты.

Звезда была всего лишь дубликатом настоящей анохинской звезды из драгоценного металла. Такие делали тогда запасными для героев. У нас все смутно понимали, что здесь что-то не то, и лишь Майке пришедший казался настоящим «юношей на белом коне», явившимся с заоблачных высот в наш тесный рабочий мир.

В стране сложился небывалый статус космонавтов. Когда Борис Скотников уточнял кому прийти в дом Раушенбаха на его 70–летний юбилей, он между делом спросил: «Но Елисеева вам не нужно?» «Нет, как раз нужно», – сказал Раушенбах. Ведь Елисеев был выходцем в космонавты из отдела. И в своей книге, говоря о своём 50-летнем юбилее, Раушенбах подчеркнул, что на нём присутствовал космонавт Елисеев, хотя его там не было. Он был ещё слишком незаметной фигурой, а вот его будущая жена Лариса там была. Она тогда была более заметна на отдельском небосклоне.

Лариса была ещё тогда для Елисеева чужой женой. На остановке автобуса после банкета я её спросил:

– Лариса, а кто твой муж?

– Рыбак, – не задумываясь ответила она.

– А по сути?

– Дурак, – не постеснялась тогда Лариса. Видно семейный вопрос для неё уже был решен.

У женщин отдела были свои собственные проекты. С симпатичной Люсей Цой («Люся Цой бежит трусцой», – говорили о ней в отделе) Лариса часто шепталась по углам в коридоре. Они строили свои планы и разом сменили мужей. Лариса вскоре стала женой Елисеева.

Жёны были стойким карьерным стимулятором. У наших гражданских космонавтов они были обычно из тех, что оказывались рядом, из местных. Жёны уже слетавших были, конечно же, на виду, особенно в «Звёздном городке», в котором жили очень тесно, нос к носу. Они подвергались обсуждению и оценке и стоявших в очереди на полёт и тех, кто не сумел полететь, но был для этого более достоин по их собственному мнению.

После полётов, получив статус «жёны космонавта», они старались уйти из местной среды и начать новую столичную жизнь. Если прежде они возлагали массу надежд на полёт, то после – на переселение из Подлипок.

Снимая документальный фильм о полёте Лебедева и Березового, мы неожиданно изменили его сюжет. Фильм получился о жёнах космонавтов. Быть жёнами оказалось непросто. В «греческом» зале рядом с моим столом стоял стол Юрия Пономарёва, который жил в Звёздном городке и его жена в своё время готовилась стать первой космонавткой. В тесном мирке Звёздного городка, конечно, были свои заморочки, и взглядом оттуда Юрий удивлялся и говорил о жене Березового: «Такая серая мышка, а в фильме раскрылась хоть куда». Наверное жизнь в городке героев заставляла жён жить непременно скромно.

Жены гражданских космонавтов часто работали с мужьями рядом на предприятии в различных структурах КБ: одни экономистками, другие техниками. Полёты мужей были для них прорывом в иную жизнь, которой не терпелось воспользоваться. На новом месте они могли выступать в благоприобретённом качестве, без исторического хвоста в новом статусе жён космонавтов. Как правило, после полёта космонавты получали жильё в Москве.

В конце 70-ых в Останкино на улице Хованской был построен свой «звёздный» микрогородок, граничащий с ВДНХ и Дзержинским парком, с хорошими коттеджами специально для гражданских космонавтов.

Беды и напасти

«Прошел огонь, воду и медные трубы». Медные трубы проходили не все. Самой трагичной стала биография не слетавшего космонавта, входившего в первую тройку и получившего удостоверение космонавта номер три. В марте 1961 года Юрий Гагарин, Герман Титов и Григорий Нелюбов в Доме радио записали свои предполётные радиообращения. Тогда ещё никто не знал кого выберут на первый полёт. К старту готовили троих..

История начиналась обыденно. Семьи будущих космонавтов жили тогда на Ленинском проспекте в общей коммуналке. Зина Нелюбова работала машинисткой, а Попович с Титовой – жены будущих покорителей космоса подрабатывали, нанимаясь мыть и натирать полы. Свалившаяся слава стала неожиданной. И начались иные страсти. Титов очень переживал, что стал вторым. А Нелюбов с нетерпением ожидал близкой очереди.

Однако полёты стали политикой. Следующим высшие руководители решили продемонстрировать интернациональный полёт с чувашем Николаевым и украинцем Поповичем. Затем по ускоренной программе стали готовиться к полёту советские женщины.

Больше «Востоков» не было. К тому времени семьи кандидатов на полёт жили уже в Звёздном городке, пиво ходили пить в станционный буфет на соседней станции «Чкаловская». Как-то в станционном буфете случился неприятный инцидент: военный патруль задержал будущих космонавтов. В этой скандальной ситуации Нелюбов вообще был не причём. Он только случился рядом, был в гражданской одежде и защищал друзей по отряду, но в общей компании отказался извиниться перед патрулём и перед комендантом. В итоге он был отчислен из отряда и послан служить на дальний Восток.

Из претендентов на полёт Раушенбах выделял Нелюбова. И в дальневосточной тайге, где был военный аэродром, Нелюбов был лучшим выдающимся лётчиком. Каманин обещал вернуть Нелюбова, переждав год, и тот ожидал вызова. Ожидание затягивалось. Приходили новые обещания, а «воз и ныне там». И Нелюбов сорвался, слетел с катушек, запил. Его отстранили от полётов, в местном магазине ему перестали отпускать выпивку. Перед Новым 1966 годом Нелюбов решил поехать в Москву, к Королёву. Но Королёв умер на операционном столе в первые январские дни. Нелюбов вернулся на Дальний Восток и и вскоре попал под идущий по мосту поезд. Жена его Зинаида была уверена, что муж её добровольно ушёл из жизни. И был ему тогда от роду всего 31 год.

Со слов друга Нелюбова Хрущёву не понравилась фамилия Григория. «Первый космонавт должен быть Любовым». Возможно в этом есть доля истины. Знаменитый лётчик космонавт Джанибеков до космического полёта был Крысиным, а Джанибековой была его жена. Сочли, не годится космонавту быть на виду с такой фамилией, и Крысин стал известен миру Джанибековым.

У многих лётная судьба космонавтов не сложилась, и они продолжали жить в Звёздном городке, работая на космическую отрасль в Центре подготовки космонавтов. Для этого нужно иметь особый характер («До этого ты был в фокусе внимания, а теперь обслуживай других».).

С Юрием Пономарёвым в греческом зале мы сидели рядом. Его жена была первой претенденткой на полёт в космос, и можно представить себе масштабы беды, случившейся в этой семье. Для людей, поставивших на кон жизнь своей семьи и собственную, неудача в карьере космонавта была трагедией.

На всякого мудреца довольно простоты. На последнюю прямую к полёту вышли две Валентины: комсорг Валентина Терешкова и Валентина Пономарёва. Каждая из них считала, что лететь первой ей. Однако первой из женщин в космосе оказалась «Валя-Валентина», как назвал её знаменитый «Валентина-твист».

«По здоровью и подготовленности Пономарева могла бы быть первым кандидатом на полет, но её поведение и разговоры дают основание сделать вывод, что в моральном плане она неустойчива, – записал в дневнике генерал Каманин, опекавший первых космонавток. – Пономарева часто повторяет: „Я хочу брать от жизни всё“. Терешковой она заявила: „Тебя безвозвратно испортили комсомол и партия“, – это в ответ на попытки Терешковой (как старшей в группе) посоветовать ей вести себя поскромнее». Должно быть, это и решило исход дела. Дело прошлое, но откуда высокий генерал узнал интимные разговоры подруг? Кто поделился с ним тайнами разговоров? А результатом стал факт: полетела Терешкова. Остальным кандидаткам из первого женского отряда космонавток слетать не довелось.

Как летала Валентина Терешкова описала позже моя бывшая коллега и сотрудница Екатерина Белоглазова. В уничижительную статью она вложила немало едкого женского яда. И о выборе ткачихи и о поведении в полёте.

После разбора полёта сложилось общее мнение: «Лучше баб в космос не посылать». Слишком нежные они, и им там делать нечего. Плохо чувствовала себя в полёте первая космонавтка. Но что с того, что её тошнило, она стала женщиной-символом, космической «Чайкой» и всю жизнь исполняла общественное амплуа, безошибочно выбранное ей её золотопогонным кукловодом Каманиным.

После первых полётов каждый раз перед 65-ым корпусом сколачивали трибуну, обтянутую красным кумачом. И вот позади закрытые разборы, а на трибуне слетавшая «Чайка», а рядом Валерий Быковский, как писали газеты назначивший ей свидание в космосе, с хищным позывным «Ястреб». Их приветствует толпа работников завода и КБ и говорит слова приветствия Сергей Павлович Королёв, который не привык кривить душой, но теперь так принято. «Чайка» стала элементом политики, вброшенным в мир, а ему на всё про всё отведено судьбой всего лишь два с половиной года.

Пушкин, оказывается, написал обо всём. Его можно цитировать и о космосе.

«Одна заря сменить другую

Спешит, дав ночи полчаса…»

Ведь в космосе именно так. На земной орбите – ночной получасовой перерыв. Шутя он сказал и о предпочтении женских ремёсел: «а ткачиха, повариха…» Так отчего же и нам было не выбрать в полёт ткачиху? Славная профессия.

А представителям российских врачих не удалось преодолеть земное притяжение. Не удалось это и готовящемуся врачу Мише Потапову, но их коллеге врачу Валерию Полякову принадлежат мыслимые и немыслимые рекорды (240 суток 22 часа 35 минут в первом полёте; 437 суток 17 часов 58 минут во втором), а космонавткой-врачом стала француженка Клоди Деэ, с которой мы вместе работали, начиная с проекта «Арагац».

Отряд гражданских космонавтов в ОКБ возник значительно позже отряда военных. Истории с «ионкой» привела к смене действующих лиц. Управление космическими полётами возглавил Алексей Елисеев, а новорожденный отдел – отряд космонавтов в ОКБ – Валерий Кубасов. Кубасова перед этим уберегла судьба. В первом своём полёте он – «первый космический сварщик» чуть было не прожёг стенку корабля. Затем он готов был уже лететь к первой станции «Салют», но перед стартом его забраковали по здоровью. Рентген показал у него затемнение в лёгких. Решили заменить весь экипаж: Алексея Леонова, Валерия Кубасова и Петра Колодина. К «Салюту» полетели дублёры, для которых решение было неожиданным. Такого никогда прежде не бывало. Дублёры до этого не летали, и они отнеслись несерьезно к реальности полёта, готовились спустя рукава.

Накануне старта они только заскочили взглянуть – отметиться, как готовится первый экипаж. К полёту слабо подготовленные они даже не знали, где в станции бумага: «На стенах нам что ли писать?» – говорили они в радиопереговорах. К концу трёхнедельного полёта всё у них наладилось, но возвращаясь на Землю они погибли из-за преждевременной разгерметизации корабля. Судьба уберегла Кубасова.

Затем в биографии Кубасова были полёт и стыковка с американцами в программе «Союз»-«Аполлон» и недельная работа на «Салюте-6» вместе с венгром Фаркашем.

Кубасов был никудышным руководителем, но верным человеком системы. С рядовыми подчинёнными он был груб и заносчив. И как то в ходе раздраженного разговора известный кабевский авантюрист Владимир Никитский упрекая его сказал: «Ты из какой деревни? Из Вязников? А здесь такие же люди, как и у вас в деревне».

Новый отдел, переросший позже в Службу гражданских космонавтов, разместили в новостройке. ЛКК – лабораторно-конструкторский корпус нам пришлось осваивать недостроенным. Мы сидели в нём среди сырых стен. Была суровая зима и туго было с помещениями, и чтобы сохранить рабочую площадь, пришлось сидеть в сохнущих стенах.

Корпус выстроили высоким с парадным входом, который тут же был закрыт, с генеральскими апартаментами. Но Глушко не переехал сюда. Он занял королёвский, ставший историческим кабинет. Глушко вообще рьяно заботился о престиже. В Одессе, на своей родине он добивался возможности иметь вместо бюста, положенного ему по статусу Дважды Героя, памятник во весь рост.

Лавры Королёва не давали ему покоя, из-за этого он и не переехал в ЛКК, и помещение его было разделено. Часть его заняли ракетчики Филина, другую отдали новорожденному отделу Кубасова – отряду гражданских космонавтов. Большинство отряда с Анохиным заняли зал, облицованный деревянными панелями. Слетавшие дважды и дважды Герои поспешили выделиться и заняли комнату рядом с основным залом, тоже облицованную. Впрочем все помещения были здесь такими. Облицован был и вытянутый лабораторно-учебный класс, где читались лекции космонавтам.

В «греческом» зале

За глаза их в отделе называли «героями». Они сидели в особом «греческом» зале, так стали именовать их обширное облицованное деревянными панелями помещение после удачной репризы Геннадия Хазанова. «Герои» были нормальными людьми, но их коснулась «звёздная болезнь». Если летавшему космонавту попадала в руки книга о космосе, то он прежде всего смотрел фотографии: сколько их, на скольких снимках другие космонавты и на скольких снят он?

Они шутили над превратностями профессии. «Ну, кто был первым навигатором? Матрос, партизан – Железняк. О нём ведь пелось: „Он шёл на Одессу, а вышел к Херсону“». В душе они понимали комичность своего особого положения и устраивали розыгрыши. Однажды с подачи Стрекалова решили разыграть Кубасова. Он был начальником отдела и особенно пыжился после советско-американского полёта «Союз-Аполлон». Идея розыгрыша родилась из разумного желания напомнить ему о том, что в этот день нужно поздравить с Днём рождения Елисеева.

Кубасов был преданным подчинённым. Его деревенская мудрость не позволяла ему плевать против ветра. Беспрекословное подчинение являлось стилем его. Он мог не моргнув сказать Елисееву: «Не понял, что вы сказали сейчас Алексей Станиславович, но всё, что сказали, будет безусловно выполнено». В обыкновенный перекидной календарь, который присутствовал на столе у каждого, решили впечатать дату Елисеева. Однако тут же возникло желание эту тему обыграть.

Конечно, зная психологию космонавта, нетрудно было представить, что Кубасов тут же полезет посмотреть написанное в календаре про него? И здесь можно было оторваться по полной программе. Впечатать придуманный текст, доведя его до абсурда. В назначенный день все замерли в ожидании над столами. Всё разыгралось как по нотам. Пришёл Кубасов, увидел дату, засопев, стал листать календарь, а все клонились в беззвучном смехе.

Случился рядом Юрий Романенко из военных космонавтов, из Звёздного городка. Он видел что-то готовится, но понял по-своему. «А не могли бы вы и нам подготовить подобные календари с датами космонавтов?» – попросил он. «Конечно, – радовались мы, – пишите письмо на имя Генерального. В порядке технической взаимопомощи просим Вас подготовить для нас сотню календарей с датами военных космонавтов».

Глушко на фирму пришёл недавно, назначив себя Генеральным Конструктором. Он чувствовал себя пока неловко, заботился о собственном реноме. Нетрудно представить какой взрыв вызвало бы у него подобное письмо.

«Лицом к лицу лица не увидать». В большинстве своём это были скромные и простые люди. Они упорно готовились и не управляли своей судьбой, а зависели от массы причин. В отделе к ним относились с иронией, именуя «героями». Они и сами с иронией относились к себе. Знаменитое гагаринское «Поехали» вроде родилось из анекдота, где эти слова сказал попугай, которого кошка тащила за хвост из клетки. Космонавты вообще были склонны к самоиронии. Во время примерки скафандров Мусабаевым и Батуриным я, стоя рядом, слышал анекдот, который рассказывал Мусабаев.

«Просыпается экипаж. „Где мы?“ – спрашивает командир бортинженера-навигатора. „Вытрезвитель номер один города N.“, – отвечает тот. „Зачем мне такая точность? Достаточно было назвать район“».

Культ личности возникает и в мелком масштабе. Кто-то в первое время после его возвышения обратился было к Елисееву по-прежнему, назвав его Лёхой, чем вызвал у него взрыв негодования. Мы как-то ехали с ним в машине. Он опаздывал на заседание коллегии министерства и не без гордости рассказывал нам, что получает от министра замечания за опоздания и всё-таки опаздывает.

В режиме ожидания

Слухи о женском наборе летали в воздухе. В какой-то момент учебный класс рядом с «греческим залом» расцветился яркими кофточками.

Теоретическая подготовка второго набора советских женщин-космонавток проходила у меня на глазах. Были они очень симпатичными эти возможные космонавтки. И постоянно прописанные в отряде Наташа Кулешова и Ирина Пронина, и сразу оказавшаяся за бортом отряда Наталья Верёвкина и девочки-медички, севшие в 80-ых за космические парты – милая и мудрая Елена Доброквашина и очаровательная Галина Амелкина и их на редкость симпатичные «боевые подруги». Но полетели не они, а включившаяся позже в марафон подготовки Светлана Савицкая.

Маршал авиации Евгений Савицкий своими звонками вопросами напоминаниями поддерживал свою дочь. Как-то увидел я фото в «Комсомолке»: парашютистка-красавица в шлеме, после прыжка. Улыбается, лежит себе в траве, а кругом ромашки. Словом, красота. А пришла, увы, совсем иная. Пугала её настойчивость. Такая перешагнёт через всё. И действительно, она не стала отдавать дань технике, хотя после полёта некоторое время числилась замом начальником отдела в ОКБ, а ушла в политику, пополнив в Думе фракцию КПРФ.

Что в это время чувствовали нелетавшие космонавты? Каждый в душе был «Наполеоном» и имел грандиозные планы. После полёта Владимир Соловьев, например, создал в ЦУПе мир под себя.

Перед полётами они были готовы на всё. Саша Серебров повторял: «Как вы не понимаете, я из полёта всем привезу докторские диссертации». Но в очередности всё было схвачено и у готовящихся не было элементарной ясности и реальной перспективы. Многие долгое время оставались в авангарде надежд, но так и не слетали и оставались в отряде до пенсии.

Были они на всё готовы ради возможного полёта. Неопределённость угнетала, и когда ожидать стало невмоготу, подняли «бунт». На очередном партсобрании отряда было высказано так много нелицеприятного, что Елисеев, до этого ратовавший за «звездное братство», ушёл из партгруппы гражданских космонавтов и перевёлся в партгруппу своих подчинённых, которые не смели сказать ему подобное в лицо. И это было только начало. «Бунт космонавтов на корабле» продолжился: начальника службы Кубасова не выбрали в партбюро, и это было тогда знаковым сигналом.

В жизни во всём поддерживалось кастовое разделение отряда на летавших – нелетавших. В апреле 1981-го, на очередной день космонавтики слетавшие угодили на какой-то высокий приём, а нелетавшие собрались в престижном Центре Хаммера, казавшийся нам тогда местом неуёмной роскоши. Здесь были искусственные деревья, изваянные дизайнерами, по стенам божьими коровками ползли прозрачные скоростные лифты, работали необыкновенные эскалаторы. Всё это поражало неискушенного советского обывателя. Собрались нелетавшие: Соловьев, Баландин, Александров, Манаров, Стрекалов, Кулешова и Пронина и начался настоящий «плач Ярославны», общий стон и разговор о надеждах и чаяниях.

Хаммеровском центре был местом международных встреч, и теперь здесь проходил международный шахматный турнир, и не было удивительным, что под конец нашего застолья в зале появился почётный арбитр турнира космонавт Виталий Севастьянов и чемпион мира по шахматам Анатолий Карпов.

Затем мы поехали в гости к Севастьянову, и оказалось, что он жил в доме напротив Моссовета, где жил и Левитан. А по дороге Севостьянов ехал по центровой и хвастался, что всегда разворачивается на Тверской, где не положено, и постовые «не замечают» нарушения.

На стенке прихожей квартиры Севастьянова были развешены иконы раритеты, и хозяин горделиво пояснял, что это такой-то век, а это такой. У Севостьянова пили душистый греческий коньяк, который считался редкостью.

Вокруг отряда

В любом обществе время от времени появляется каста шаманов или жрецов, монополизирующая важные функции. В космонавтике сначала ими стали медики. Они профессионально мудрили и ставили требования, и со временем это стало средством манипулирования.

У службы гражданских космонавтов поначалу не было своих рычагов, но вскоре они появились в виде экзаменационных комиссий, способных зарубить любого. На этом поприще возникали свои антигерои. В МВТУ у нас необычным антигероем был охранник Володя, дежуривший в проходной. Он наводил ужас на студентов своей придирчивостью. В эпоху экзаменационных комиссий для космонавтов таким стал «теоретик» Вадя Николаев. Он задавал немыслимые вопросы и слыл грозой. Перед экзаменом узнавали: а есть ли сегодня Николаев? Он многим крови попортил, доводя требовательность до абсурда. Хотя формально придраться было не к чему: полёты требовали знаний.

В полёты готовились медики, готовились звёздные «побратимы» – представители всех соцстран. Они прибывали с разной стадией подготовки.

Когда прибыли кандидаты-монголы, их расспрашивали о подготовке:

– Вы на самолётах летали?

– Летали, – отвечали они, – сюда летели.

Лидеры часто выходят из заик. В детстве они борются со своим недугом и, наконец, побеждают его и это было их школой упорства, основой характера. Такими были в нашей среде: Борис Скотников, Сергей Максимов, Владимир Аксёнов.

По жизненной неискушенности я всегда считал, что справедливей всего истина, но существовал и иной взгляд, что экипаж нельзя критиковать и подозревать, как и жену цезаря. И Крикалёв на международной послеполётной сессии во французском городке Вильфранш-сюр-Мер после полёта советско-французского экипажа, единственный в этот день присутствующий из экипажа, на легкую критику полётных действий возразил с бескомпромиссной резкостью.

В ОКБ, вокруг отряда космонавтов возникла особая среда. Создался в службе и специфический обслуживающий аппарат. Они умело использовали возможности в части соседства космонавтов, снабжения и машин. По закону Паркинсона возникла надстроечная служба. Выходили из испытателей, из рабочих подразделений и разряда невостребованности, чтобы расти в своих и чужих глазах под солнцем службы космонавтов.

Славные испытатели не устояли против соблазна возможных льгот. Служба обрастала нужными людьми, как корабль ракушками. С упорством, достойным лучшего применения они «выбивали» космонавтам дефицитные билеты и особые часы. Не забывая о себе и пользуясь чужой славой и заслугами, они научились вместе стричь купоны, пока их несло на сёрфинговой волне. И плыли рядом, пользуясь, что у героев времени лишнего не было, а желания возросли. Была это особая публика.

Встречались среди них и трагические фигуры. Один из них, Коренков совершенно сошёл с ума. Он возглавлял группу обслуживания, пока у него не появились странности. Сначала он явился в неприглядном рабочем виде после субботника на совхозном поле в заляпанных грязью кирзовых сапогах в администрации ведущего московского театра, требуя билеты для космонавтов на модный спектакль «Генрих IV», затем собрал деньги на массовую закупку картошки и растратил их. Но в остальном не отличался от других. Но всё же, играя в обед с ним в шахматы, мы опасались непредвиденного. Закончил он тем, что позвонил в милицию из дома своей матери и объявил, что убил свою мать. В результате он угодил в сумасшедший дом, и мы поехали туда забирать его, когда показалось, что он уже выздоровел.

Но это оказалось не так. В последнюю ночь он прощался с сыном и целовал его ноги, а утром бросился под электричку. Расчёт его оказался верным. В этом месте поезд выходил из тоннеля и не успевал затормозить. Будущий космонавт Манаров был профоргом отдела космонавтов и занимался погребением. Он рассказывал кошмарные вещи. В интересах следствия труп просто положили рядом с железнодорожным полотном, и он полдня лежал там до тех пор, пока не приехала труповозка, а родным и близким говорили, что доступ к телу временно воспрещён.

Приближённые к верхушке, к «богам», кончали плохо. Так судьба обошлась с Артёмовым, что часто сопровождал тогдашнего Генерального, играя роль технически подкованного переводчика. Напряжение внимания, видимо, сказывалось, изнашивая и напрягая. Конец Артёмова был ужасным. Невыносимая боль заставила его выброситься из окна.

Интересно устроена наша жизнь. Есть в ней некая симметрия.

И в своей трудовой деятельности, в конце её с жизнь свела меня с теми, с кем довелось начинать, например, с Олегом Макаровым. Сначала с абитуриентом Московского училища, а теперь начальником отдела в комплексе управления полётами.

Макаров относится к первым сотрудникам ОКБ, которым удалось слетать в космос на собственной технике. О его непростом характере говорили отношения с начальником сектора Владимиром Молодцовым (они основные проектанты-исполнители проектирования гагаринского корабля) в период создания «Востока». Отношения их кажутся нам немыслимыми: они друг с другом не разговаривали. Любопытен был выбор Олегом жены. Сначала выбрав умом, он пришёл объясняться не к ней, а к её отцу, решив избрать более короткий путь к руке и сердцу невесты. Впрочем, он сделал, я думаю, неправильный выбор, решив формально столь важный вопрос.

Слетав на «Союзе», Олег готовился к лунной программе. Летал четырежды в космос. Имел за плечами и суборбитальный полёт, правда, не по своей воле. Второй полёт его получился необычным, с аварией при старте. Не отработав выключилась вторая ракетная ступень. Система аварийного спасения отделила спускаемый аппарат от ракеты. Макаров успел запросить: «Где по прогнозу посадка?» Прогноз выходил неутешительным: В Китае. А было тогда особенное время военного противостояния соседей – Советского Союза и Китая.

Спускаемый аппарат приземлился на советской территории в горах Алтая, но перегрузки были таковы, что запись биения сердца выглядела почти ровной, без пиков из-за неспособности сердца работать при двадцати кратной перегрузке.

Работая в службе Елисеева, Макаров заработал инфаркт. И Елисеев сомневался: сумеет ли Макаров работать, как прежде в ОКБ начальником отдела и хватит у него на это желания и сил?

По словам секретаря Елисеева Тани Серебряковой тот очень ценил Макарова и часто с ним советовался. «Ты чего молчишь?» – задав вопрос, спрашивал он. «Я думаю», – отвечал нередко Макаров. Но он был человеком действия и мог сказать: «Мы два месяца потеряли на идеологию», хотя шло обдумывание проекта.

Космонавты, конечно, были разными, но об их особых чертах я узнал на собственном опыте, находясь месяцами в одной каюте, «нос к носу», на корабле сопровождения полётов «Сергее Королёве» в Атлантике. Кто-то, по-моему Джек Лондон, писал, что довести до смертоубийства двух друзей можно поместив их зимовать в отрезанной от мира хижине. Ещё тесней и бескомпромисней сводит людей космический полёт. И я на собственной шкуре почувствовал особую терпимость и доброжелательность соседа-космонавта Гены Стрекалова.

Мы плавали («ходили», как выражаются сами моряки) на кораблях сопровождения и с Дмитрием Заикиным, из первой «гагаринской» группы космонавтов, и поражались его исключительной скромности и доброжелательности.

Я далёк в жизни от авиации, но судьба сводила меня с ней в образе мечтателя – неудавшегося лётчика Димы Князева и аборигена греческого зала Сергея Анохина и лётчиков – испытателей из Жуковского, готовившихся летать на птичке «Буран». Мне больше всего мне запомнились Олег Кононенко, погибший вскоре при испытании палубной авиации, тоже погибший при самолётных испытаниях Римантас Станкявичус и рыжий Игорь Волк. Кроме того из авиации был мой сосед в «доме на ножках» Володя Бабак – конструктор славного СУ-27.

Времена переменились, и юбилей Анатолия Пациоры отмечали в американском космическом Центре в Хьюстоне. Среди командированных сотрудников «Энергии».

Памятники в корпорации «Энергия»: знаменитая «семёрка» и первый руководитель ОКБ – С.П. Королёв.

«Семёрка» по-прежнему возит в космос космонавтов и астронавтов.

Корабль «Союз» около полувека служит паромом между Землей и Космосом.

Памятниками в ОКБ стали собственные изделия.

Характеристика, подписанная Королёвым, дороже прочих наград.

Послесловие

А время шло, и незаметные детали свидетельствовали, что общий фундамент жизни рушится, и всё идёт под уклон.

Гостиницу «Космос» строили перед московской Олимпиадой-80 рядом с моим домом в Москве. Страна потеряла уже кредита доверия к собственному. Гостиницу строили по французскому проекту французские инженеры и югославские рабочие. Они не надеялись на наши строительные материалы и компоненты бетона везли издалека. Портативные бетономешалки тут же готовили бетон. Его заливали в опалубку этаж за этажом. Гостиницу строили как крепость или тело плотины. Декоративная облицовка была лишь украшающей одеждой. И строители были не свои и материалы чужие использовались.

Состав ОКБ тоже обновился. Как ракушки к телу корабля, липли к делу приставшие прохиндеи, замедляя общий ход. С особым шкурническим талантом они использовали в личных целях эпоху славных дел. А время переменилось: открылись шлюзы предприимчивости, вседозволенности и подлости. Возникло международное сотрудничество и выход за пределы страны стал самым обычным для нашей прежде засекреченной отрасли.

Всё проходит. Промелькнула, как в окне скорого поезда, и сама жизнь. Проходит мода, в том числе и на внимание к космонавтике. И нужно признать, что пилотируемые полёты были в основном дорогой демонстрацией, всемирным подиумом усилий, возможностей, гения двух стран, реальных немыслимых результатов. Остался в копилке человечества взгляд на планету со стороны, опыт организации, но всё-таки продолжающиеся пилотируемые полёты в числе курьёзных феноменов истории. Таких, как Стоунхендж и египетскими пирамиды. И слава богу, что могущественное соперничество двух стран не вылилось во взаимную катастрофу. Да здравствует мирная демонстрация сил!

Возникла и «липа космоса». При неимоверности усилий почти нулевой коэффициент полезного действия. В неживотворной космической среде должны работать только автоматы. С чего начинали Королёв и Раушенбах? С автоматических космических аппаратов. Затем всех захватила внеземная демонстрация, которая по инерции продолжается. Возникло поколение людей, намеренно рисковавших собой, потому что «в жизни всегда есть место подвигу».

Не спорю, есть непосредственный навар во взгляде на Землю со стороны, в организации жизни в безжизненных условиях, в общечеловеческих лозунгах. Мы жили в особое время, когда страну объединил порыв прикосновения к сказочной мечте, к героике выхода за пределы Земли.

Действительно, жизнь симметрична с обеих её концов, и в старости повторилось то, что было в молодости.

Я стал жить на берегу океана как и в детстве. Меня до сих пор несказанно волнуют изгибы береговой линии. Теперь мне есть с чем сравнить. Прекрасна, например, береговая линия Рио-де-Жанейро, опоясывающая залив и берег. (Словно странное доисторическое животное улеглось у воды). Причудлива изломанность Кейп-Кода, очаровательна береговая кромка от Ниццы до Монте-Карло и Ментоны. Есть сходство у многих приморских городов. А в детстве нам было не с чем сравнивать. Мы просто любили свой город у моря, на краю земли.

За последние десятилетия в нём многое испорчено новостройками. А в далёкие детские годы Владивосток был богат очаровательной стариной. Как приятно было гулять золотой дальневосточной осенью вдоль старинной улицы Светланской, переименованной в Ленинскую. От перекрёстка с гостиницей «Золотой рог» мимо здания Драматического театра, мимо старых зданий (в одном после войны размещался Особторг, в другом ГУМ) и далее мимо ДКФа и музея Арсеньева и так далее, вокруг залива «Золотой рог». В заливе тогда стояли боевые корабли, больше эсминцы, окрашенные шаровой краской в серый цвет.

Огромные голые сопки господствовали над городом. С ними мы не чувствовали себя брошенными и находились под их присмотром. Орлинной, поднявшейся над всем городом и родной Тигровой, бывшей нашей домашней, но мы знали, что на параллельной карабкающейся в гору улице есть здание с враждебным в войну белым знаменем, на котором контрастно выделяется красный шар.

Тоже вышло и с плаванием, которому посвящал я свободное время в юности сначала среди подобия плавательного бассейна на Десне, а затем в редких в тогдашней Москве бассейнах номер один завода имени Сталина и номер два на Сталинской. Теперь я летом плаваю в прекрасном открытом бассейне нашего дома, с бортика которого виден весь Вашингтон, а зимой в огромном закрытом, названном именем двух бывших врагов – Вашингтон и Ли.

Капитализм на деле оказался более социальным, чем наше «социалистическое» общество, в котором мы родились и росли. Общество конкуренции оказалось и состоятельней экономически. В нём шли от основы, затем реконструировали надстройки. У нас же к строительству приступили с крыши, то есть с головы, а на фундамент попросту не хватило средств.

В Америке много придумано для стариков, и даже есть свои «Олимпийские игры» для разных возрастных групп. Проплавав в бассейне на крыши лето, я сам решился участвовать в «Senior Olympic» Северной Виржинии.

Совсем нелегко состязаться с американцами. Они ежедневно пробегают свои мили по утрам, бегут без устали по дорожкам тренажёрных залов и плавают часами так, словно от этого зависит их жизнь. Но странное дело, в заплыве брассом на 50 ярдов я победил, обогнав всех на несколько секунд. Затем мне вручили золотую медаль с горящим факелом, и мы отправились отмечать событие в «Apple bees», где по нашему мнению за твои деньги лучше всего тебя обслужат в Вашингтоне – накормят и напоят.

Обычно близкие люди пытаются найти и сохранить в памяти то приятное, что связано у них с навсегда ушедшим и ушедшими людьми. И что с того, что любимая дочь тирана, человека-изверга защищает какие-то отцовские качества. Любому дороги посылы их детства. Поэтому защищала дорогое своё дочь Сталина, как бы наивно не выглядело это со стороны. А жена первого российского президента, по пьяни пустившего в распродажу огромную страну, всё равно станет взывать к его светлой памяти и корить собственного внука за то, что у него ограниченные ценности и горизонт. И для нас остаётся светлой памятью славное начало эпохи космоса. Оно прошло, как и всё проходит в этой жизни.

О слабые люди! Они мчатся сквозь бездну космоса на своём чудесном космическом корабле – планете Земля и не могут навести порядок на ней. Не могут подняться и над личной оценкой свершений эпохи. Да, простит их время.

В издании использованы фото ТАСС, Л.А. Зворыкина, фото и рисунки автора.

Content

Станислав Хабаров
Сюжет в центре

Вместо введения

«Сюжет в центре»

Предыстория

Семеро смелых

«Могила, вырытая трудами учёных»

Первые впечатления

РНИИ-НИИ-1

Горнист трубит сбор

Закрытый мир

«Сюжет в центре»

Раушенбах

Ветер перемен

В Подлипки

Подлипки-Дачные

Ренессанс нашей молодости

В Подлипках

Terra Incognita

Вторая территория

Отдел 27

Кадры решают всё

Наши люди

Другие

Будни

Партийцы

Королёв

Технический руководитель

Главный среди главных

Основной тон

Период последействия

Соратники

Соратники

Наш эСПэ

У истоков отрасли

Последние годы

Конец Главного конструктора

После Королёва

БэВэ о душе

Багамские острова

В другие измерения

О БэВэ

Ярослав Голованов

Время Елисеева

Новая политика

С того берега…

Герои и боги

Беды и напасти

В «греческом» зале

В режиме ожидания

Вокруг отряда

Послесловие