Станислав Хабаров

Защита

«Нельзя быть героем, сражаясь против Родины».

Виктор Гюго.

Часть 1

Есть у нас один хорёк – хитрый маленький зверёк.

Глава 1

1

Ночью он несколько раз просыпался, выходил на кухню, пил воду из алюминиевого чайника; стоял, не зажигая огня, у приоткрытой створки окна; затем возвращался в душную зашторенную комнату, ощупью пробирался к тахте и засыпал, обхватив руками подушку. И тотчас подступали к нему, кувыркаясь и переворачиваясь, обрывки нелепого и беспокойного сна. Всплывали перед ним бледные рыжеватые руки, и он догадывался: это руки БэВэ.

– Отчего такие руки? – поражался он, и тогда появлялось лицо, голова на бычьей шее.

– И кого только у нас нет? – удивлялось лицо.

– Кого нет? – кивала голова.

– Нет-нет, – косили глаза.

– Нет, – резало уши фальцетом, и протянутая к нему рука сжималась в цепкую лапу сапсана. Жидкие волосы падали, спутавшись, на высокий и влажный лоб.

– Нет! – пронзительным голосом кричал шеф. – Только не методом Лагранжа!

Потом лицо блекло, превращаясь в бесцветное пятно. Но он знал, догадывался, что пятно зеленого цвета, и это не пятно, а стол Чембарисова.

– Откуда у тебя этот стол? – спрашивал он, разглядывая суконную поверхность стола, косую царапину шрамом, зашитую черными нитками. А рядом весенними льдинами начинали кружиться другие: желтые и розовые столы. Они слепили его полированными боками, скрипели, хихикали, подмигивали круглыми сучковатыми глазами. Шутя, наезжали, заставляя прыгать его высоко и бесполезно. Потом выжидали и снова наваливались, громоздились сверху, лишая возможности двигаться и дышать. Он вырывался, теряя сознание от усилий, и везде настигал его спокойный и громкий голос Главного:

– Если в нём и в самом деле что-то есть, он не пропадёт.

Голос обволакивал, успокаивал на минуту и сразу же начинал душить. Мокашов хрипел, пытаясь сбросить с себя липкую пелену голоса, бился о неё руками и головой. Она проваливалась, отступала и вновь обволакивала его. И не было возможности дышать, не было сил, и было всё равно.

– Перевернись, – толкала его Инга. А он хрипел, уткнувшись лицом в подушку, не понимая её. Тогда она переворачивала его на бок, снимала с себя его протянутые руки, отодвигалась на край тахты. А рядом стонал и боролся, мучился и недоумевал её муж – Борис Мокашов, «голубчик Мокашов», как его называли на кафедре.

Проснулся он рано. Сунул руку под подушку и долго вглядывался в светящийся циферблат часов. Инги рядом не было. Она спала на диване, укрытая коротким Димкиным одеялом.

– А-а-а… – равнодушно протянул Мокашов. Голова его слегка кружилась, но спать не хотелось. От минувшей ночи остались смутная тревога, беспокойство и напоминание.

– Что же это такое? – думал он, направляясь в ванную. А лицо его, ладони и грудь, упредив действительное движение, уже чувствовали обжигающие прикосновения холодной воды. – Что бы это могло быть?

Он сел на край ванны, осторожно потрогал краны, открыл теплую воду и долго брился над раковиной, вглядываясь в незнакомое опухшее лицо. Потом быстро оделся, спустился по лестничному винту и, не дожидаясь трамвая, отправился пешком.

Стандартные, облицованные керамической плиткой дома окрашивались в нежный сиреневый цвет еще не взошедшим солнцем. Окна магазина напротив, освещенные изнутри, напоминали стенки аквариума. На перекрестках из-под изогнутых козырьков мигали желтые глаза светофоров. И, подпертый распорками телевизионных антенн, таял в светящемся небе серебряный лунный шар.

Вероятно, он что-то сболтнул… Сколько раз он зарекался. Ему многое сходило с рук. Но он знал, чувствовал: если случится непоправимое, то обязательно по вине языка.

Глава 2

1

Сквозь неширокое окно в продолговатую комнату «кафедры» проникал сумрачный свет. Окно упиралось в брандмауэр, и от этого даже днем в комнате царил полумрак. На столах преподавателей, на столике машинистки Любы и на шикарном, широком, как бильярд, столе шефа стояли настольные лампы.

Все окна кафедры боеприпасов артиллерии и взрыва имели один и тот же невесёлый вид. Только комнатка проблемной лаборатории, в которой размещались Борис Мокашов и Кирилл Рогайлов, поднималась над этой, загораживающей мир стеной. Но там, наверху, было тесно и не было роскошных кресел, в которых в отсутствие шефа можно покурить. Стратегический план, как выражался Кирилл, запереться от Дарьи Семёновны, a затем и верхнюю фрамугу открыть.

– Прошу, – сказал Мокашов, доставая пачку сигарет, оставшуюся от вчерашнего вечера, и щелкнув по её запечатанному концу. Послушно фильтрами вперед выскочило несколько сигаретных кончиков.

– Любочка, – шаря по карманам, сказал Кирилл, – Неужели ты клюнешь на эту разрекламированную дешевку?

– Позвольте, – галантно возразил Мокашов, – если вкус и в самом деле, ну, что ли, плод привычки, то я её приучил.

– Да, – ответила Люба и улыбнулась.

– Любочка, отчего ты позволяешь? Он же чёрт знает что несёт. Не то приучил, не то приручил, а у тебя муж и дитя.

– Да, – снова ответила Люба.

«Люба – наша сестра милосердия, – подумал Мокашов, – безотказного и безадресного».

– А вчера шеф…

– Нечестно-нечестно, – Мокашов замахал руками, разгоняя дым. – Севку подождем.

– Пустое. Знаем мы эти аспирантские замашки! Но ты вчера был хорош.

– От кого слышу?

– Забожиться готов! Шефа, знаешь, пробила слеза. «Вы, – говорит, – да, Мокашов – единственные из молодых». «То-то, – говорю, – вы нас совсем затюкали». «А вы как думали? Сразу на готовенькое? Нет, – говорит, – так не бывает! Положите сначала на стол ваши способности». «А у меня простая философия, – говорю, – сотню свою я везде получу. И прощайте, Дим Димыч, и адью». «Так за чем же дело стало?» «Нравится мне тут на кафедре, и всё. И давайте не будем, – говорю, – и давайте выпьем».

– И орали все время: «На брудершафт!», – делая что-то перед зеркалом, стоящим на машинке, сказала Люба, – и целовались.

– Не может быть, – поморщился Мокашов.

– А мужики всегда перепьют и объясняются в любви.

– Что тут удивительного? – сказал Кирилл. – Обычная мужская солидарность. А шеф…

– Нет-нет, – прервал его Мокашов, – нужно всё по порядку. И Себастьяна подождём.

2

Дарья Семеновна несколько раз подходила к двери. Но дверь была заперта изнутри, видимо, на задвижку. За дверью говорили тихо, и ничего нельзя было разобрать: работают они или чешут языками. Уже одно то, что не стучала машинка, говорило о том, что Люба не занята. Но она могла строить графики по точкам, что ей в последнее время поручал Кирилл. Так что о том, что теперь творилось на кафедре, трудно было судить достоверно.

Тогда она пошла назад, в препараторскую, и, открыв один из высоких старинных шкафов, стоящих вдоль стены, достала свой «кондуит». Так назвал его Кирилл, когда о нём стало известно на кафедре. Она записывала в него всё, хотя ей никто этого не поручал: кто и когда пришёл на работу, что делал и в какие часы. И когда через отдел кадров это стало известно на кафедре, вышел большой скандал. Особенно горячились молодые.

– Дарью Семеновну я в обиду не дам! – заявил тогда шеф – завкафедрой Дмитрий Дмитриевич Протопопов.

Но она знала, что с кондуитом и связями в отделе кадров она была для всех бельмом на глазу. В лаборатории от прежнего состава кафедры, кроме преподавателей, оставались она с завлабом Пал Николаевичем. У Пал Николаевича были связи. Но на беду свою он был болтлив.

– Наш шеф теперь, как беременная женщина, – рассуждал он о Протопопове, – и чреват своей диссертацией. На всякий пожарный случай он боится всего. Но он ещё покажет себя. Поверьте мне.

Пал Николаевич слетел с катушек ещё до защиты шефа. Это заставляло задуматься.

– Вы не завлаб, – объявил ему перед расставанием шеф, – вы – завхоз…

Вместо него собирались назначить Мокашова, но тот отвертелся, и исполняющим обязанности сделался Кирилл. Теперь в отсутствие шефа он становился самым крупным начальством на кафедре и материально ответственным лицом.

«12 апреля, – записала в тетрадь Дарья Семеновна, – Мокашов пришёл на работу со звонком». Она подумала: что ещё записать? Она ничего не выдумывала и записывала то, что знала наверняка. Несколько раз поднимала трубку запараллеленного с кафедрой телефона, однако всё неудачно. Иногда там не опускали трубку или опускали косо на рычажки – тогда и здесь были слышны разговоры из соседней комнаты. На этот раз ничего не выходило. Тогда она взяла требование на радиоматериалы и понесла его на подпись заведующему научно-исследовательским сектором. По пути она опять потрогала дверь кафедры. Из-за двери одними гласными доносился голос Кирилла.

3

– Предадимся играм! – орал Кирилл. – Только без стука. А в обед пиво. Первая кружка до желудка, думаю, и не дойдёт – превратится по пути в пар. Первая кружка – что первая любовь. Как вы насчёт любви, мадам?

– Не терплю пива, – сказала Люба, поглаживая кончиками пальцев лицо. Глаза она подвела, и губы тоже были синими. Наверное, слюнявила карандаш. – Что вы находите в пиве? – морщилась Люба. – Жидкое мыло. Пена одна.

«Пусто пока, – подумал Мокашов, – хотя это ненадолго. Кафедра соберётся к десяти. За окном кафедры и днём некая лунность, но сегодня сумрак и пустота рождали чувство тревоги. Тревога отзывалась во всём. Точно там – между сердцем и диафрагмой – зацепили крючком и начали тянуть. Но это эмоции, а по делу – нужно дождаться шефа и объясниться. Дождаться обязательно!»

– Зачем ты мажешься? – спрашивал Кирилл.

– Не твое дело. Терпеть не могу, когда мужчины вмешиваются.

– На месте твоего мужа… – настаивал Кирилл.

– Он тоже любит совать нос не в своё дело.

– Ты бы не мазалась.

– Не твоё дело. Я и так почти не мажусь. Посмотрел бы на других!

– Ты хороша и так.

– Ну, конечно.

«Может, плюнуть? – подумал Мокашов. – Плюнуть на всё и уйти, как уходишь от неудобного локтя в метро. Вычеркнуть неудобное: Теплицкого, Дарью Семёновну, вчерашнее… И жизнь будет состоять из текста и пауз».

– Ты что бормочешь? – спросил Кирилл. – Уселся в углу и бормочет себе под нос.

«Плюнуть, уйти и начать всё сначала. Заманчиво начинать! Прекрасно жить дважды. Сначала начерно, затем набело. По новой заняться, например, пилотируемым Марсом, а здешнее бросить коту под хвост. Такая выпала ему жизнь: бросать, когда получается, и начинать сызнова».

– Ты что бормочешь?

– Жить нужно так, – сказал Мокашов, – точно остался один год.

– И…

– Умнеть понемножку.

– Пока поумнеем, эра пройдет.

– Какая эра?

– Наша эра, собственная, и придут другие шустрые мальчики и то же самое скажут нам. Пока будем умнеть, – повторил Мокашов, – сами Дим Димычами станем.

– А что? И Дим Димыч когда-то был орлом. Кандидатская его была актуальна, и с искрой божьей.

– И где она?

– Что?

– Искра.

– Блеснула и пропала.

– Хорошо, а пока предадимся игре.

4

Они расставили фигуры и отключились от мира, время от времени бормоча под нос какие-то, только им понятные слова. Телефон зазвонил резко и неожиданно.

– Любочка, если меня, – попросил Мокашов, – то меня нет.

– Да? – сказала Люба. – Кого? Мокашова? Его нет. Нет, он здесь, но вышел. Куда? За дверь, разумеется.

– Любчик, кончай, – сказал Кирилл.

– Давай сюда, – потянулся Мокашов. – Не можешь без фокусов.

– Мокашов, оказывается, нашёлся, – объявила Люба, – и рвёт трубку из рук.

– Алло, – произнес Мокашов.

– Здорово, старик, – поприветствовала трубка. Голос был незнакомым. – Ночевать нужно дома.

Нашли время разыгрывать.

– Куда звоните? – строго спросил Мокашов.

– Алло, – весело отозвалась трубка, – Борис Крокодилыч?

– Алло, кто это?

– Я просто не могу, – пожаловался кому-то голос в трубке. – Совершенный склеротик!

– Алло! Алло? Славка? Громче давай.

– Улетаем, старик. Так и не увиделись.

– Где вы, черти?

– Улетаем, напишем…

– Слав, Славка!

А в трубке с механическим постоянством гукали гудки. В десятом часу позвонила Инга:

– Ты соображать в состоянии?

– А что есть основания разговаривать в таком тоне?

– Есть. Но это особый разговор. Вчера были ребята. Ждали тебя. Оставили записку. Она на столе. Ты её, конечно, не видел. Приходи пораньше.

– Сейчас я встану и объявлю: бросайте работу, у моей жены сплин!

– Когда тебе нужно, ты приходишь.

– Знаешь, это разговор в пользу бедных. Давай лучше закончим его. И вообще…

Но она уже положила трубку. После звонка появился Семёнов.

– Семёнов пришел! – заорал Кирилл. – Семёнов пришёл!

– Перестаньте дурачиться, – улыбался Семёнов.

– Семёнов пришел!

– Не надоело?

На лбу Семенова красовался синяк.

– Хорошо тебя встретили вчера.

– Не вчера, – слабо улыбался Семенов.

– Сегодня? Опохмелялся уже?

– Ночью попить вставал. Шёл в темноте, расставив руки. – Семёнов вытянул руки, – и налетел на дверь. Понимаете? Дверь между руками попала.

Семёнов оглядел всех. Даже Люба улыбалась из-за машинки.

– Что не спрашиваете? – сказал он, наконец.

– О чём?

– Как дверь?

– Действительно.

5

И они снова захохотали. Дарья Семеновна прошла через коридор и заглянула за дверь кафедры. Люба сидела за машинкой, а лоботрясы, сидя на столах, клонились в стороны от хохота.

«Ничего, – решила она про себя. – Скоро это закончится. Дим Димыч вам покажет кузькину мать! Соплячка, – это она о Любе, – а тоже воображает из себя. Знать надо свое место. Скромно вести себя. Сиди, отстукивай на машинке. Машинисток теперь – пруд пруди. Дмитрий Дмитриевич покажет вам, как нужно работать!» – подумала она. Если бы её спросили: как именно, – она бы задумалась. Но Дарья Семеновна твёрдо знала, что это точно не болтаться без дела, не чесать языками, не смеяться в рабочее время.

6

– Ты чего пришел? – спросил Кирилл Семёнова.

Тот не спеша раздевался, вешал на гвоздик за шкафом плащ.

– Есть дело.

– С кем? С шефом? Думаешь, он сегодня вспомнит о тебе?

– Не вспомнит – напомним. – Семёнов пригладил волосы, снял, скосив глаза, с плеча пушинку, дунул на неё. – А вы вчера давали гастроли. Особенно Мокашов. Презабавное, доложу вам, зрелище: на арене Мокашов.

– Не болтай глупостей.

– С Протопоповым женщин обсуждал…

– Не может быть…

– Я пытался запомнить. Вроде бы… женщины делятся на «ос» – у них поперечные предупреждающие полосы. И на «зебр» – у этих полосы подчеркивают линии тела.

– Какой ужас! – вздохнул Мокашов.

– Позвала я шефа, – рассказывала Люба, – а Генриетта с Теплицким целуются взасос. У всех на виду. Шеф прямо позеленел. Я бы не вынесла!

– Ты явно завидуешь.

– Чему? Разврату? Все вы мужики одинаковые… После защиты зашла на кафедру, а Протопопов принялся обнимать.

– Это он от радости, что защитился.

– За грудь от радости? Я его папкой с размаху по голове стукнула…

– Люба, у тебя определенно есть шанс.

– Какой? С кафедры вылететь?

– Домой на метро ехали, – рассказывал Семёнов. – И ребят встретили. Славка, Маэстро, Вадим. Думаю, галлюцинации начались. Постарели чуть. Но это из другой жизни.

«Паршиво-то как, – подумал Мокашов. Лицо его стало страдальчески скорбным. – Приезжали ребята. Где они теперь?» В голове его были пустота и неразбериха. Не боль, а предчувствие боли, или, скорее, остатки её.

– Ты чего сморщился? – взглянул на него Кирилл. – Обязательно нужно пивка.

– Ты зачем о бронеяме болтал? – вспомнил Мокашов. – За язык тебя тянули?

– А ты тоже додумался! Перед защитой в бронеяму полез.

– Совсем забыл, понимаешь? Из виду упустил.

– Еще эпизодик хотите? – не унимался Семенов.

– Довольно! Достаточно самодеятельности, – сказал Кирилл. – Давайте-ка всё по порядку.

Глава 3

1

Защита началась ровно в десять. Не в актовом, как обычно, а в зрительном зале. Актовый был мал, и большой учёный совет собирался во вместительном зрительном, на втором этаже.

Мокашов сидел близко от длинного, покрытого серым сукном стола, от развешанных плакатов шефа, от трёх грифельных досок: двух неподвижных и одной с автоматическим приводом, и ему казалось, что всё это уже было. Так же ходили, здороваясь, учёные мужи. Одни проходили, не глядя, прямо к столу, а уже оттуда кланялись знакомым. Другие, наоборот, здоровались между рядов. А между ними ходил, кланяясь и улыбаясь, маленький, изящно скроенный человек – диссертант Дмитрий Дмитриевич Протопопов – завкафедрой взрыва, теперешний мокашовский шеф, для многих просто Дим Димыч, главное действующее лицо сегодняшнего дня.

Утром в подвале Мокашов пытался припомнить шефово лицо, но ничего не получалось, хотя оно у того было характерным, выразительным.

– По шефу «пли», – шептал он тогда, дурачась. – Пуск!

Упруго проваливалась пуговица пускателя. И тотчас охнул отдалённый перегородками взрыв. Опять стало тихо. Закрыв глаза, он представил, как снизу, из старенькой бронеямы, потянулись размытые струйки дыма. Отключённая датчиками давления, сработала блокировка двери. Можно было входить, но он медлил, сам не зная почему, полулёжа в низком кресле оператора. Выдержав паузу, зачмокала вытяжная вентиляция. Захваченные её настойчивыми приглашениями продукты взрыва потащились по длинным жестяным трубам через весь подвал и дальше через пять этажей на крышу здания. Снова сделалось тихо, но в ушах, привыкающих к обычному шуму, осталось неясное пощелкивание. И нельзя было понять: внешний ли это звук или обычные толчки крови?

Звук не исчезал. Тогда он посмотрел на часы. Восемь. Ещё полчаса наверняка никого не будет. В последнее время он много работал: приходил рано, уходил поздно. И никто не догадывался, что по утрам и вечерам ухает ещё старушка-бронеяма, на которой давно работать запрещено. А узнают – ему несдобровать при всём отличном к нему отношении. Шеф, конечно же, умоет руки.

– Что поделаешь, Борис Николаевич? Ведь это техника безопасности и пожарная охрана. Разве их переубедишь?

Теплицкий, вероятно, будет нейтрален. Ребята задёргаются, но их-то не догадаются спросить.

Цок-цок-цок, – пулемётной очередью стучат каблучки по кафелю коридора. – Цок, цок, цок. И стук в дверь. Молчать? Притаиться, не отвечать?

– Кто там?

– Борис, откройся.

Это Люба.

– Ну, что тебе?

– Во-первых, здравствуйте, а во-вторых, тебя ожидает шеф.

– Ему-то что?

– Ты совсем уже, что ли? Сегодня защита.

«Как я забыл?» – думает Мокашов, поднимаясь на кафедру. Но на кафедре никого нет. Видимо, шеф у них наверху – на голубятне.

2

Мокашов не любил шефа. Причём неосознанно, инстинктивно. Чувствовал в нём подвох, не верил и не доверял ему. Беспочвенно, без оснований.

– Как дела, Борис Николаевич? – появлялся шеф в их «высотной» комнатёнке.

– Как в Польше, – автоматически отвечал Мокашов. Он знал анекдоты шефа и был начеку.

– Как супруга? – галантно осведомлялся тот, заглядывая в глаза.

У него странный завораживающий взгляд. От него трудно оторваться. От него цепенеешь, не понимая ничего. От него устаешь и всё-таки не можешь оторваться. Может, он гипнотизёр? Когда он обволакивает тебя фразами, то кажется, повисаешь над землёй. Поднимаешься и висишь в воздухе, а под тобой – пустота.

Говорит он обычно вкрадчиво, употребляя забытые обороты и старинные слова. А может и закапризничать, говорить о себе в третьем лице:

– Поясните. Мы ничего не понимаем… Не помним мы. Плохая память у нас.

Или может сказать умоляющим голосом:

– Умоляю вас, не решайте методом Лагранжа.

Что он имел в виду? Попробуй догадаться. Изменить метод или не решать совсем? Давным давно у Мокашова болела нога. Было лето, он ходил в босоножках и поражался обилию угрожающих ног. В трамвае, метро, на улице, в коридорах он берёг забинтованные пальцы, боялся, что могут наступить. «Не люди, а осьминоги какие-то». И шеф, наступавший на него, был для него в переносном смысле осьминогом. Пугающий многоног.

Когда он в кресле: утопающее в раковине тщедушное тельце и массивная голова. Головоногий моллюск, многоног, октопус. А у октопусов, оказывается, три сердца и голубая кровь. Голубая в палитре противоположна красной. Она у самых мерзких тварей: пауков, скорпионов, осьминогов, раков. А ещё у осьминогов – нервы толстые, как верёвки, и пищевод проходит через мозг.

Как-то вечером, после скандального исчезновения завлаба, они задержались на кафедре обсудить, «что следует из…» Кондуит Дарьи Семеновны, казавшейся до этого отзывчивой старушкой, и внезапные перемены наводили на размышления.

Преподаватели ушли, остались обычные: Мокашов, Кирилл, Севка-аспирант. Они засиживались вечерами в подвале над экспериментами, затем до одури накуривались наверху.

– Ха-ха-ха, – смеялся Кирилл. – Завлаб наш бесценный даже замочки увёл.

Дверцы шкафов, обычно запертые, теперь манили к себе тёмными щелями. В шкафах хранились какие-то папки, забыто-заброшенные дела. Когда-то, наверное, они были потом и кровью студентов и аспирантов, а нынче стали макулатурой.

– Порыться следует в этом хламе, – сказал как бы между прочим Кирилл. – Ведь Дау в войну состоял при кафедре. Батюшки, смотрите: магнитофон!

Кирилл непременно заметит что-нибудь дельное. На полке, под листами ватмана, стояла серая коробка в муаровых потёках – трофейный магнитофон, когда-то доступное достояние кафедры. На нём записывали музыку и каламбуры для капустников. Затем он куда-то исчез и вот, оказывается, вернулся.

– Посмотрим, что сохранилось в его чреве?

Кирилл включил воспроизведение, и голоса зачирикали, как в детской передаче.

– Фу, чёрт, – Кирилл щелкнул выключателем, – должно быть, четыре с половиной.

Плёнка пошуршала, затем раздался голос Теплицкого – доцента кафедры, которого они за глаза звали «арапом»: «Тоже мне арап… или… арап Петра Великого».

Теплицкий ходил, пружиня ногами и туловищем, голоса не повышал, улыбался вежливой улыбкой. И всегда казался неискренним.

– Елки-палки! – Сева поднимал круглые брови. – Всё время притворяется, но для чего?

И Мокашову постоянно казалось, что, кроме этой видимой, у Теплицкого иная, скрытая жизнь. В ней он, не притворяясь, хохочет в полную силу лёгких и ведёт кошмарно разгульную жизнь. А потом тихим и скромным появляется на кафедре, пряча усмешку. Он всегда вежлив, кивает при встрече, но поди пойми, как он к тебе относится, если обычно молчит. С шефом у них дела. Они беседуют тихими голосами и временами уезжают из института на машине Теплицкого.

– Хорошо, я допускаю, – говорил магнитофон голосом Теплицкого, – если в точку долбить, то в конце концов, что-нибудь получится.

Как он это произносит, нетрудно представить: не понимая глаз и поджимая губы. А его тонкие пальцы живут особенной жизнью: сплетаются и выразительно замирают. Трудно понять, кто он на самом деле: умница или вид делает, а значит – плут, скорее, себе на уме, из тех, кому не дано, но хочется?

– Нужно кончать с этой откровенной самодеятельностью. Подвести баланс и темы закрыть.

– Лишить их, – это голос шефа, – возможности экспериментировать? Так они на следующий день сбегут.

– Не пугайте, не очень-то и сбегут, Дмитрий Дмитриевич. Да и темы их для кафедры не новы. Занимались ими и вы, и я, а кафедра не резиновая…

– Выключи, пожалуйста, – закричал Мокашов, – дай отсмеяться.

И они начали хохотать, хотя и любопытствовали, что же ответил шеф.

– Вы о чём? – спрашивал шеф осторожно и непонимающе.

– Об осколочном дроблении, например.

– Рогайлов с Мокашовым этим занимаются, и бог с ними.

– Но поймите, мы просто теряем время! И с вашей защитой…

– Я уже с Левковичем говорил.

– Левкович здесь ни при чём.

– А об авторстве… Нужны вам эти разговоры? Хотите, чтобы в будущем мозолили вам глаза?

«Надо же! Теплицкий прёт, как на буфет, а Протопопов явно растерян. И непонятно, к чему это он? Утверждать тем самым свою сущность, карабкаясь по головам, опережая других в реакциях, возможностях и тем, что заранее предусмотрел и превзошёл. И это ещё не вечер, а только разминка перед забегом, в котором силы потребуются, и резервы, и напряжение свыше сил, и откровения души».

– Помните, как говорил Наполеон: важно не то, кто подал идею, а кто её осуществил.

«Шеф находчив. Его трудно понять с человеческих позиций. Он осьминог. Вот он сжался, напряг свои хроматофоры и с ходу окраску сменил».

– В чём-то вы правы, но поймите, рука не поднимается. Не могу я подрывать веру молодых учёных, – выдал шеф и засветился, как светлячок.

«Осьминоги светятся в темноте. Демагогия чистой воды».

– У вас древние методы, – настаивал Теплицкий. – Кто же так действует? Нужно отыскать действительно достойное место и дать отличные рекомендации. А дальше – не ваше дело. Пусть другие мучаются.

– Но это не по правилам, – сопротивляется шеф.

– В гробу видели мы эти правила! Лучшее не у нас, как говорят золотари. Послать, например, в «золотую клетку», без возврата. Пришёл запрос для зон ядерных испытаний. И очень просто: заполнил анкету, тебя проверили, и вылетел из обычного на всю оставшуюся жизнь. А со связями Левковича…

– Давайте отложим этот разговор.

«Это уже последнее средство. Выпущен чернильный двойник. Осьминог обесцветился и отпрянул в сторону. Пойди, его найди. После защиты Протопопов уходит в отпуск, а там и эксперименты подойдут к концу».

На этом запись закончилась.

– Надо же, а я его благодетелем считал…

– Сапог всегда сапог.

– Верил я, что манна небесная валится в наших стеснённых обстоятельствах.

– Люблю я всё-таки шефа, – развалившись на диване, орал Кирилл. – А за что, не знаю и сказать не могу.

– Зачем записывали? – спросил Мокашов.

– Это штучки завлаба. За них, наверное, и вылетел.

– Точнее, не удержался. Но опыты нужно кончать. Помяни моё слово, скоро нас прижмут.

И действительно, были какие-то комиссии. Запретили работать с бронеямой и на кавитационной трубе. Только Кирилл лупил по бронированной плите образцами из гидропушки и сам темнил в бронеяме. От них разом потребовали планы и отчёты о проделанной работе. И теперь приходилось ловчить. Приходить до звонка, оставаться поздними вечерами. И с Ингой творилось неладное.

– Ничего, разберёмся», – отмахивался Мокашов.

«Что ему от меня?» – думал он о шефе, поднимаясь на «голубятню».

3

За окном крыши. Великое половодье крыш. Нагромождения, целые водопады. В хорошую погоду они убегают и прячутся в фиолетовой дымке дали. А в такие дни, как этот, поблескивают своими отлакированными плоскостями, тянутся куда-то и неизвестно зачем. С места, где сидел теперь шеф, виднелись сквер и голые ветви деревьев.

– Не упрямьтесь, Кирилл Ярославович! – ну, кто ещё так назовёт Кирилла? – Вас никуда не тянет весной? Нистолечко? – шеф показывал кончик мизинца. – А что за прелесть малые города – уютные, тихие. Церкви, тополиный пух!

– Что хорошего? – отмахивался Кирилл. – Пыль, грязь, церкви-развалины, замызганные рестораны. В грязь удавиться в тоске.

– А ведь грязи бывают и целебные.

«Выпендривается», – подумал Мокашов.

Они с Кириллом любили путешествовать. В субботу, если находил стих, доставали истрёпанную карту. Это называлось – путешествовать малой кровью.

– Давай, – говорил Кирилл, а Мокашов жмурился и опускал отточенный карандаш. Вся карта была в карандашных точках, и когда он попадал в «обследованный» район, прицеливание повторялось.

– Готово, – кивал Мокашов, и они ехали туда, куда ставилась точка. И эти малые путешествия и случайные встречи с людьми были каждый раз интересны по-своему.

– Как вам, – вежливо спросил Мокашов, – нравится у нас, Дмитрий Дмитриевич?

– У вас ничего. Вы мне сами не нравитесь.

– А я, Дим Димыч, уже на пятом курсе на себя рукой махнул.

– Что же вы раньше не сказали?

– Лучше поздно, Дим Димыч.

– Да, весна, – неопределённо сказал шеф, и они насторожились в ожидании настоящего разговора.

– А кого, Дим Димыч, вы считаете вестником весны?

«Если начнётся настоящий разговор, то чем он для них закончится?»

Шеф лишь плечами пожал.

– Кого? Скворцов? Грачей? – пристал Кирилл как банный лист.

– Ну, хотя бы.

– А ведь это нечестно.

– Почему?

– Мартовский кот – настоящий трубадур весны, – торжествующе объявил Кирилл.

Мокашов взглянул на него с удивлением: отчего тот несёт заведомую чушь? Разговор теперь походил на непонятную пантомиму, на игру для дурачков. Но шеф не обрывал, а наоборот, поддерживал гаснущий огонёк.

– Птицы – это официоз, номенклатура, официально признанные. Вроде космонавтов, что славу гребут.

– А коты?

– Коты – серая скотинка, неприметные герои. Есть выражение: кот в мешке…

– А не кажется вам…

– Нет, Дим Димыч. Признаем без ложной скромности: нам никогда ничего не кажется, и мы не ошибаемся. Я говорю так, Мокашов наоборот. И кто-то из нас утверждает правильно.

– А с диссертацией? Без ложной скромности, вам сам бог велел.

– Что вы, Дим Димыч? Защитись я, и все непременно будут спрашивать: как он промылился в кандидаты? А пока поголовно удивляются: отчего я не кандидат?

– А у вас как с аспирантурой, Борис Николаевич? Не собираетесь?

– Пока нет.

– И правильно. И так сделаете, если есть голова.

– А в этом вы не правы, Дим Димыч, – отчего-то противоречил Кирилл. – Как же? У аспирантов на худой конец лишний отпуск.

«Об аспирантуре Кирилл обычно говорил, мол, совершенно плёвое дело».

– Я на совете с Филюшкиным сидел, – улыбнулся шеф. – У него базис аспирантуры. Аспирантура теперь на хозрасчёте. Ассигнования от внедрения. Внедрений нет – и ассигнования наполовину срезали. А поток диссертаций не уменьшается. «Я, – говорит, – в этом полугодии совсем их субсидий лишил, а диссертаций перевыполнение…»

– А что на совете будет?

– Защита.

– А ещё?

– Вот вы где прячетесь?! – дверь распахнулась, и появился Левкович: лысый как ящер и чем-то всё-таки моложавый.

– Семь городов соревнуют за мудрого корень Гомера: Смирна, Родос, Колофон, Саламин, Хиос, Аргос и Афины, – наполнил он комнату своим настойчивым говорком.

Лишь хитроумный Моисей (так его обзывают на кафедре), мудрый и многоопытный, может появиться так.

– А, Моисей Яковлевич, – обрадовался шеф, – давно вас жду!

– Я из совета. Кафедра приборов считает, что вы – её диссертант, управленцы это оспаривают.

– Тут одно обстоятельство, – посерел лицом шеф. – Сойдём вниз, посоветуемся. И вы, молодые люди, подходите попозже, – шеф взглянул на часы и заторопился.

Уже с лестницы долетел до них журчащий голос шефа и ухающий Левковича.

– Что это с ним?

– Боится. Заторможенный. Как перед казнью. Говорит об одном, а думает о другом. Поговаривают, что ты кого-то из Краснограда на защиту пригласил, попугать.

– Ты в своём уме?

– А ещё, по слухам, в Москве по защитам носится некая шайка аспирантов. Так называемая «шайка Бурбаки». Развлекаются, гробят всех подряд, и полный детский сад: метки чёрные и лозунг «За чистую науку». А у шефа стойким кошмаром ещё Карпаты, с семинаром, проваленным «Бедой». Представляешь, она и здесь соткётся из туманов.

– Давно он здесь?

– С восьми. Я уже за тобой Любочку послал. Думал, не выдержу.

– Теперь его Моисей займёт.

– Многоопытен и мудр, как змей. Сведущ в семи искусствах сразу.

Глава 4

1

В зрительном зале особенный потолок: деревянный, с выступами и нишами. Такие и в больших аудиториях института. Они пугают студентов, им кажется, что кто-то за ними оттуда наблюдает. Бархатный занавес сцены сегодня раздвинут, и по ней ходит шеф. На высоком помосте, среди развешенных плакатов и двух досок на высоких ножках. Хороши плакаты шефа, но сколько в них рабского студенческого труда!

Перед помостом сцены, за серым столом сидят члены учёного совета. Некоторые переговариваются, не слушают, не смотрят, как волнуется шеф. Говорит он хорошо, но повторяется, вертит указку, и даже отсюда видны капли на высоком шефовом лбу. И руки дрожат, но издалека это незаметно.

В зале – масса народа: свои, приезжие. Ближайшая к сцене треть зала заполнена плотно, а дальше – вразбивку и с интервалами, и если целый ряд занят, значит, явилась вся кафедра или лаборатория.

Защита идёт обычным для каждого учёного совета отрепетированным путём. Встаёт председатель совета и говорит ненужные, лишние слова. О повестке совета знают и, наверное, нет таких, кто не знал, что будет на этом заседании, и пришёл. Зачитывает документы секретарь учёного совета или, как его называют, учёный секретарь. Говорит он бесцветным секретарским голосом, который в подобных случаях выглядит бесстрастным и незаменим. На его фоне любая, даже далеко не блестящая речь выглядит удачной. От его доклада зависит многое. Он может читать, проглатывая слова или произнося их так невнятно, что вместо слов отзыва получается неясный шум. А выступить, не понимая? Не все решатся на это.

Протопопов начал неудачно. Он ходил вдоль прекрасных плакатов. Неожиданно протягивал руку и так же быстро её убирал. Неожиданность была вызвана не отсутствием плана. Выступление было отрепетировано, и Протопопов обычно отлично выступал. Две помехи являлись тому причиной. Присутствующие временами почти не слышали его. Микрофон он держал в руке, опуская её, и тогда голоса не хватало даже для первых рядов, а когда, спохватываясь, подносил его слишком близко, возникал шум. Левкович непрерывно морщился. Кирилл пытался с помощью пантомимы показать, как держать микрофон. Но была и другая, внутренняя причина. Сказать лишь то, что Протопопов волновался, по сути ничего не значило. Волнение было бы естественным, но от сказанного ему Левковичем перед защитой Протопопов испытывал ужас.

Страх налетал на него порывами. В последнее время, чтобы он ни делал: брился, обедал, читал, – страх появлялся внезапно, парализуя его. Он цепенел, сидел, как завороженный, прислушиваясь к внутренним биениям. Сидел он так, пока внутри не отпускало, и не становился самим собой. С приближением защиты противное чувство посещало всё чаще. Он внушал себе, что с защитой для него всё закончится. А теперь чувствовал себя так, словно стоял над краем обрыва. Его всего ломает и тянет в бездну, и хочется кончить разом и одновременно противиться тому.

– Что это с ним? – спросил Кирилл, оборачиваясь, но Макашов только плечами пожал и посмотрел на Левковича. Тот отчего-то сел не за стол президиума, а сбоку и впереди в рядах. Неудачное выступление Протопопова отражалось на его лице: Левкович морщился, шевелил губами и что-то бормотал.

– Пора бы ему понять, – сказал Кирилл, – что на светофоре ему жёлтый, а не зелёный.

– А ему без разницы, – откликнулся Мокашов, подумав про себя, что осьминоги не различают цветов, так же, как собаки и кошки. Им доступны только оттенки яркости.

Наконец, Протопопов справился с микрофоном, и впечатление непоследовательности постепенно стало пропадать. Однако умения и блеска, обычно присущих выступлениям Протопопова, на этот раз не было.

– Странно, – пробормотал Мокашов.

Кирилл кивнул, а сидящий рядом Семёнов добавил:

– Ничего странного. Дрожит твой шеф, словно холодец. Я думаю, Левкович его предупредил, что Келдыш вернулся со старта, а с ним и вся наша гоп-компания. Заявятся сюда, и разом к чертям все договорённости.

– А что, действительно?

– Вроде бы.

Перед защитой, завидев знакомую фигуру, Мокашов обрадовался и подошёл к нему. Семёнов везде чувствовал себя в своей тарелке. Он улыбнулся и снисходительно кивнул.

– Привет работникам министерства! Сопровождаешь министра?

– А, ты об этом, – улыбнулся Семёнов, – из министерства я ушёл.

– А как сюда попал?

– Пришёл поразвлечься, как на похоронах.

– На чьих? Шефовых?

– Думаю, и на твоих. Вспомни, как в старину хоронили царей, а с ними слуг и музыкантов. А теперь учителя и учеников. Умер профессор – и аспирантов можно смело закапывать. И высятся кругом невидимые курганы. Шеф твой до смерти напуган и, видимо, не без причины. А ты о шайке аспирантской не слышал? Озверели, шестую защиту гробят! Развелось ведь масса псевдодиссертаций. Трухает твой шеф.

Мокашов ещё больше удивился, увидев Пальцева.

– Палец, здравствуй.

– Привет, старикашечка. Как живёшь, чем живёшь, с кем живёшь?

– А ты как сюда попал?

– Пригласили. На редакцию бумага пришла.

– Ты хоть знаком с Протопоповым?

– И да, и нет. В общем, скорее, да, в общих чертах.

2

Протопопов ходил уверенней. В шуме зала его привычное ухо лектора улавливало особый ритм, и, повинуясь его пульсациям, он то молчал, затягивая паузу, то снова говорил. Он много двигался, и ему это помогало, и таскал повсюду за собой кабель, похожий на тонкий хвост.

Он знал: нужно вытерпеть эти двадцать минут позора. Пытался себя убедить. Никто не ждет от него сногсшибательных открытий. Всего лишь нужно показать, что ты не лыком шит и ты – человек с копьем. До последнего времени ему нравилась диссертация, а вот понравится ли она другим? Он любовно доводил её до кондиции, а вот подумал: не покажется ли, что прихорашивал мертвеца? И несерьезна вся эта бутафория. Он, словно изучив взаимосвязанный механизм, затем выбросил из него пружину и шестерёнки, оставив стрелки и циферблат. И вот теперь двигал равномерно стрелки, и выходило похоже на часы и как у любого человека с копьем.

У всех, в конце концов, наступает разочарование. После сладости минут творчества, своего рода любовных утех, начинается оформление. Восторги позади, и предлагается оформить юридические права. Обряд защиты напоминает, скорее, не свадьбу, а похороны, на которых принято говорить только хорошее.

– Решиться нужно, – убеждал его Теплицкий. – Вы в детстве с вышки не прыгали? Нужно только представить, что летишь… Решайтесь, а там начнём чистку авгиевых конюшен… Закроем мелкие темы и наведём порядок на кафедре.

3

Пока шло привычное изложение, можно было отвлечься.

«Семёнов пришёл набираться опыта», – подумал Мокашов.

Он перед этим его спросил:

– Как ты сюда попал?

– Самостоятельно. Я вполне самостоятельный человек.

«Защищаться нужно на стороне, – подумал Мокашов. – Это и ежу понятно, и нет пророка в своем отечестве».

– Диссертации – не наше дело, – темнил Семёнов, – они нас не касаются. Дела нет – и пишут диссертации.

– А меня, – вмешался Кирилл, – когда вижу, как в Ленинке катают диссертации, начинает мутить.

«Защита, возможно, коллективное мероприятие, и скопом нужно защищаться. Только зачем мне защищать Протопопова? – думал Мокашов. – Доктором быть совсем необязательно. Кандидатом – иное дело, а доктором… Какой, скажем, доктор Теплицкий? Он путаник, чучело, и не более того. А Савенков и вовсе человек непорядочный, хотя и упорный, как муравей. Всё это – принаучная шелуха. Полно околонаучной шелухи».

На сцену Мокашов не смотрел, ему и так было ясно. Защита катилась как по рельсам.

«А зачем защита администратору? Необязательно быть артистом директору оперного театра, как и директору стадиона – мастером спорта. Диссертация похожа на спорт. Подарить лучшие силы пустому делу? А что родить? Одни сопереживания? Мы представляем себя на месте спортсмена. Соревнование – и чистое дело, и наркотик. Защита – тоже соревнование, а диссертация – сосуд с ограниченным объёмом, в который нужно попытаться всё вложить. Но что своего вложил Протопопов?»

Непосвященному выступление могло показаться блестящим. Оно и не могло выглядеть иначе. Всё зависит от опыта преподавателя. Всем стоит побыть педагогом временно, хотя бы год. Однако для своих оно смотрелось иначе.

«Со стороны – зрелище не из лучших, – думал Мокашов. – На сцене мокрый, жалкий, загнанный в угол паучок. Хотя и это не конец, и стоит вспомнить, что он – беспозвоночный, и способен менять фигуру по желанию. Все аналогии хромают, но институт наш для нас – целый океан. Не всем дано скользить в его прозрачных водах, и многим достаются ил и дно. А шефа следует отнести к головоногим, которых он выбрал для себя в кружке гидробиологии Дома Пионеров, популярном в их приморском городке.

Осьминогов называют приматами моря. Действительно, осьминоги умны, и у них масса достоинств. Вообще, это исключительно древний род. Они стары как мир и гордятся родословной. Даже в кембрии, более пятисот миллионов лет назад, находят раковины их предков.

Но осьминог и по-своему современен. Он – живой реактивный двигатель. Вбирает окружающее в себя и выбрасывает реактивную струю. Взлетает разом над всеми и в сторону. Через ту же воронку он может выбросить чернильного двойника и со стороны наблюдать, как обмануты соперники, улыбаясь во весь свой попугаев рот, который тоже у него клювом, но с захватом снизу.

Существует масса мифов, легенд и свидетельств очевидцев-моряков о монстрах с десятиметровыми щупальцами, вряд ли истинных. В книге Гиннеса восьминогий моллюск имеет щупальца в три с половиной метра, а научный отчёт о замерах осьминогов Дофлейна уточняет, что ноги измеряли в размахе.

Осьминог может менять окраску от белой до бордовой и умело этим пользуется, и это ещё далеко не всё».

4

Господи, какая чушь лезет в голову! Он как-то Кирилла о шефе спросил:

– Кто он, по-твоему?

– Импровизатор с элементами шулерства. Его основное свойство можно назвать «доворотом винта». Он – наш Ираклий Андронников, а мы – его аудитория. Мы с ним взаимодействуем.

«Пожалуй, так. Действительно. Приходит шеф, скажем, с учёного совета. Уничтоженный, униженный, буквально стёртый в порошок. Он смят обстоятельствами, раздавлен фактами и требует сочувствия. И начинается рассказ из разряда катастроф. В нём всё ужасно, однако находится спасительная красочка, и шеф лишь краешком её касается. Мы внемлем, ведь для нас шефовы откровения – секреты закрытой области, верхов низам, и вот в мрачном полотне картины появляется импрессионистское пятнышко. Конечно, в целом мы удручены, и шефу искренне сочувствуем, хотя уже меняется тон, и в изложение вплелась робкая мажорная нить. Находятся оправдания и язвительные оценки других. Безжалостность в них и самоирония. История пару раз пересказывается, каждый раз опираясь на созданное. Слушания повторяются, и в результате – шеф уже на белом коне, неприступен и прав, а противники посрамлены. Интересно, что и сам он в рассказанное верит, и при слушательской поддержке готовится к новому бою. Такова композиционная сила творчества. Этим шеф наш силён и непотопляем, хотя в действительности вроде бы ничего и не произошло».

Он Любу как-то спросил:

– Куда они мотают с Теплицким?

Но та целиком зациклена на своём. Рассказывает, как по дороге её подлавливает Теплицкий:

– Приглашает в «Жигуль».

– «Жигули»?

– «Жигули» – это когда во множественном числе, а у Теплицкого – «Жигуль».

– А ты?

– Я что?

– Может, это твоя судьба. Вы – жены не мужьи, а божьи, и неизвестно, с кем он вас сведёт. Муж у тебя брюнет?

– Блондин.

– Скорее ищи брюнета! Блондины в целом – ослабленные особи. Будущее за брюнетами. Так как тебе шеф?

– Мне он нравится. Он общительный.

По общему мнению, Протопопов был на своём месте, а его общительность вытекала из рода его работ – участия в конференциях, различных советах, комиссиях. Черты его характера, казалось, способствовали общению: мягкая вкрадчивость и скрытое обаяние привлекали людей. Из связей он сохранял редкие приятные, остальные игнорировал. Конечно, он понимал, что этого недостаточно, но ничего с собой поделать не мог. Перед защитой он повёл себя чрезвычайно осторожно: не принимал спорных решений, не обижал отказами, поступал чутко и был настороже. И все вокруг, казалось, понимали его состояние и ему подыгрывали. Хотя, наверное, (люди не дураки) задумывались: а что же будет потом?

Из зала многие поглядывают на Мокашова. Для большинства не секрет, что докладывается мокашовская идея, и что он с шефом не в ладах. Поглядывают с интересом: как он себя поведёт? Волнует пикантность ситуации. Здесь многое о тебе знают такое, чего бы и не следовало. Не то, что нужно на самом деле. Хотя он действительно в затруднении и вправе поведать истину народу. Внезапно встать, взглянуть на ждущий и внемлющий ряд, на эту чудо-защиту, где выступающий на сцене голенький. Кому-то он может показаться артистом с безотбойным номером, в котором стоит только лишь себя показать.

«Однако шеф чувствует опасность. Но милый многоног, опасность не там, где вы считаете. Опасность здесь, в этой голове и руках, и возможны разные варианты. Можно во всеуслышанье крикнуть с места, как лягушка-путешественница: «Это я! Это всё придумано мной…» А можно встать и витиевато выразиться:

– Необходимо отдать должное прекрасному изложению идеи. Но что, по сути, наглядно мы имеем? Замечательный парафраз статьи известного источника, трудов уважаемого института… и многого не потребуется… уважаемому собранию достаточно намекнуть, что был отчёт сверхсекретного центра и статья, хотя и для мира закрытая, но людям сведущим нетрудно понять, откуда ноги растут. Ну, да, – возразите вы, – отчёты секретного центра. Кому доступны они? Пойди, разберись… Но слухами земля полнится, и стоит намекнуть…

А популярность доклада уместна не здесь, а на страницах «Юного техника» для детей, «Техники молодёжи «для юношества, «Науки и жизни» для любознательных остальных… Так стоит поблагодарить докладчика за изложение и разойтись… а тему закрыть, а вместе с ней попутно закрыть и кафедру.

И начнётся, мало не покажется. Притаившиеся истинные враги кафедры поднимутся во весь рост. Они готовы в любой момент сорваться с цепи и, поимев такой затёс, начнут лавину вопросов, оценок, суждений, недвусмысленностью которых наш крошка Цахес – завкафедрой боеприпасов артиллерии и взрыва Дмитрий Дмитриевич Протопопов с повлажневшими руками и волосами – будет погребён, а вместе с ним рухнет и общее прибежище – кафедра, которая, по мнению Дарьи Семёновны, и есть сборище тунеядцев».

Нет, он, Мокашов, не против, а за соучастие в труде.

– Время просто такое. Коллективных работ, – говорил Кирилл. – Уборка горожанами картофеля, патрулирование дружинниками города, коллективная подготовка диссертации… Думаю, и до обхаживания женщин скоро дойдёт… На диссертацию собирается команда… А ты…

– Я за самоочищение кафедры, – отбивался Мокашов, – за истину в последней инстанции, за правду обнажённую, которая, впрочем, никому, если разобраться, не нужна, и даже губительна. Хотя, по идее, она считается чистым ручейком, что промоет себе дорогу. Но когда?

«Стоит только тронуть ком, – подумал Мокашов, – и понеслось… Но как вести себя потом, после защиты, на разборе полёта? Удобнее просто развести руками и прикрыться непреодолимым. Мол, ничего не поделаешь, время сильнее тебя. На кафедре скажут: «А что особенного? Ведь такое общепринято. Есть вклад в общее дело, и ведущий его объединяет. У каждого собственный плацдарм, свой успех и орден». Так в чём тогда орден его – Мокашова? В хорошем отношении к нему? Согласитесь, это слишком слабо. Да разве не хочется, чтобы окружающие оценили тебя, и все, даже Люба, повторяли, что Мокашов – голова, а не как теперь – голубчик Мокашов. Чтобы за спиной твоей шептались и, как на Левковича, указывали и приходили посмотреть с соседних кафедр. Чтобы, разумеется, попутно не обошёл тебя поток медалей и званий… Чтобы ценили и здесь, и за рубежом. Чтобы и в жизни, наконец, у тебя появилось всё… Размечтался. Как же…

Есть хрупкая грань, до которой шеф всё-таки полководец, а за ней – лишь жалкий плагиатор. Я знаю и могу нащупать её, но почему именно я должен стать святее римского папы? Эйнштейн – тоже не Богом был, и то, что он обобщил, тогда уже летало в воздухе и появлялось там и сям в разных местах, заявленное Лоренцем и Пуанкаре.

Да что у шефа шефово? До появления Мокашова на кафедре он мутно-мистически истолковывал трещины тротуаров. Они расходятся, видите ли, под тем же углом, что и ветки деревьев, и он увидел в этом не что иное, как всемирный закон. А исходил из дробления гранат, дробившихся по-своему. Но нужно быть наглым выдумщиком, чтобы в трещинах и ветках с тем же углом увидеть всеобщий универсам. Всё это – элементы шизоида. Мне кажется, следует танцевать от геодезических, с принципом наименьшей энергии, хотя мои досужие рассуждения лишь по поводу. А будет поздно. Словом, решайся, Робин Гуд!»

Шеф всё уверенней ходил вдоль плакатов, тыча время от времени в них указкой, но он не мог всех разом обмануть. Ему казалось, что где-то там, среди многоглазой толпы, заполняющей зал с доверчивым простодушием, возможно, в первых рядах или сбоку, или позади сидит этот некто. Некий неопределенный тип. Какой-то лысый или заросший, дальнозоркий или в очках, мордатый или скелетом тощий. Он может быть совсем непохожим на учёного, непохожим на всех. Сидит себе, пока про себя усмехаясь, не торопясь – есть ещё время у него, и некуда спешить. Он ждёт, и от ожидания у шефа холодеет в животе, и он с тихим ужасом думает, что когда закончится доклад, этот лысый, румяный или в очках поднимет руку или выйдет к доске. «Я знаком с этим вопросом некоторым образом…»

Протопопов думал и не думал. Всё искрами проносилось в голове, неся неизбежную тревогу. Впрочем, со стороны казалось, что он оправился, и защита идёт традиционным стандартным путём.

5

Вопросы докладчику задавались голосом с места. И хотя они были все об одном и том же, каждый задавал вопрос по-своему. Спрашивающие волновались. Аспирант с кафедры привода даже побелел. Аспиранты часто варятся в собственном соку, и для них выход на люди – целое событие. И был случай: аспирант с кафедры термодинамики на предзащите совсем потерял дар речи и внезапно онемел. Мычал что-то нечленораздельное.

Одни члены учёного совета абсолютно спокойны. Они заслужили право задавать даже нелепые вопросы. У всех на глазах совершалась трансформация Протопопова. Если поначалу он кому-то казался запутавшимся в собственной паутине, то теперь почти оправился, хотя и чувствовал опасность.

«Говорят, завезённый на сушу осьминог безошибочно узнаёт, в какой стороне спасительная вода, и стремится к ней безошибочно. Но в чём шефова стихия? Он боится не нас. Для нас он, по сути, плантатор, владелец большого поля или выжженной делянки в лесу. Он платит нам, он купил наш труд, и мы – его рабы, вроде современных крепостных. Он кормит нас, а мы собираем ему научный урожай, которым он распоряжается. И что с того, что ты – умелец и изобретатель? Ты продал свой труд, и шеф вправе сказать: это мои овцы, я их стригу. А кому хочется быть овцой? Можно встать и заявить об этом прилюдно и предъявить шефу счёт. Только защита коротка, а что потом? Искать себе место? А где его найдёшь? И к чему приключения на собственную задницу?

Раз шеф волнуется, значит, он чувствует врагов. «Осьминог чувствует врага. А кто его враги? Дельфины, акулы или мурены. Он поначалу пробует их напугать и вспыхивает ярким красным цветом. Иногда ему это помогает, но не всегда. Злейшего его врага – мурену – этим не проведёшь. Мурена безжалостна. Она загоняет осьминога в тупик.

Но может, у шефа фобия? Какие у нас мурены? Грядка кафедры прополота. Исчез завлаб, прихвачено даже партийное влияние. Парторгом кафедры стала Генриетта – шефова гражданская жена, а кафедральным сошкам дали по мозгам.

Пугают всех лишь шефовы заявки: вернуть в исходное, обнулить, начать с чистого листа. О чём здесь речь? О кадрах? А кого следует искоренить, как сорняки, засоряющие научный огород кафедры?

«Нужна прополка, – это шефовы слова, – иначе всё зарастёт. Неполотое поле погрязает в сорняках. Откуда они? А бог его знает! С соседних лугов, принесённые ветром, от птиц. И зарастаем выше головы в дикости».

Бумаги учёного совета раскладывал перед защитой Толя Овчинников – шефово доверенное лицо. Он пока в непонятном статусе, но по разговорам, скоро станет новым учёным секретарём. А прежний? Прежнего попрут – устарел и должен место освободить. Овчинников был сокурсником Кирилла. «В бытность мою в Англии» – так звали его в то время в лицо и за спиной. «В бытность мою в Англии» – была его излюбленная фраза. Юнгой ему пришлось поучаствовать в кругосветном плавании военных кораблей. Когорта заходила в разные порты. «Визитом мира» называли газеты этот поход. Но не экзотика поразила тогда юного моремана, а британский комфорт. Качество тамошней жизни стало его знаменем, и он неизменно по поводу и без повода повторял: «В бытность мою в Англии…» Со стороны это выглядело забавно. Над этим смеялись, но он не замечал – так велика была его мания увиденного.

Судьба его контролируется свыше и изначально предопределена. За спиной его – стартовый блатной ускоритель, и он на глазах у всех, всем на удивление, разом взлетел надо всеми: попал на кафедру, но не задержался, и трудно было угадать, сколь высок и продолжителен окажется его полёт. Он общается с Теплицким.

А доцент Теплицкий? Теплицкий звёзд с неба не хватал. В науке сам ничего не сделал, но знал цену другим и поступал соответственно. В последнее время здорово темнил, и поговаривали: он уже практически одной ногой «здесь», на кафедре, а другой – уже «там».

И верно, кафедре необходима прополка. Растёт чертополох и зарастает всё первобытным лесом. Так выступить или не выступить? Не прятаться, не скрываться, не юлить, не чувствовать несправедливости и недоговорённости, не врать себе лишний раз, оправдываясь, что ныне время коллективных работ, хотя я – индивидуум, не эгоист, нет, но просто человек. А в человеке разом собачье и кошачье. Собачья напористость и кошачья независимость. Но по силам ли ему выступить против? Почему бы и нет? Выступил же Давид против Голиафа.

Лично он ничего не имел против шефа. Шеф ему скорее нравился. Шеф внешне не похож на вузовского преподавателя. В шефовом лице нет многозначительности, происходящей от общения со студентами и убежденности в своей значительности. И хотя теперь он минутами бесславно выглядит, у него всё ещё впереди, он ещё отыграется за публичный позор. За двадцать минут общественного поругания».

Глава 5

На защиту Дарья Семёновна не пошла. Должен же кто-то остаться на кафедре. Она выключила свет в коридоре (нечего зря электричество жечь!), достала из стола подобранную заметку и надела очки для чтения, собираясь её, наконец, прочитать. Хотя на кафедре её обозвали общим громоотводом, на самом деле она не имела к этой заметке отношения.

Люба сразу уверенно заявила, что заметка – дело рук Дарьи Семёновны, что она со стенда «Красной площади» – институтской толкучки-перекрёстка, на котором вывешивали черте что. По делу заметка была интересна только Кириллу, и он хмыкал, её читая. В заметке говорилось об экстремалах-байкерах, что бросали вызов всем в ночных соревнованиях. Кто быстрее домчит ночными улицами от главного здания МГУ на Ленинских горах до «Площади трёх вокзалов»? На бешеной скорости, разумеется, игнорируя светофоры. Словом, полное светопреставление и своеобразная русская рулетка. Приглашаются все желающие.

Только как она попала на кафедру? Такую заметку мог подсунуть Кириллу провокатор и истинный враг, жаждущий его смерти. Обнаружив на машинке заметку, Люба её тотчас показала Кириллу, правда, возмущаясь в сердцах, а тот заметку прочитал и списал адрес.

В отличие от прочих институтских кафедр и лабораторий, кафедра боеприпасов считалась особо режимной. Об этом говорили её двери со звонком, обитые железом, и особые порядки. Например, заявку на пропуск сюда мог подписать только завкафедры Дмитрий Дмитриевич Протопопов или исполняющий обязанности зава лаборатории Кирилл Рогайлов.

Когда с проходной позвонил некий Виталий Прокопенко, Дарья Семёновна сначала поискала его фамилию в списке посетителей под стеклом у шефа на столе. Но не найдя и не имея указаний на его счёт, пообещала, что тотчас о нём справится, только сейчас идёт защита, и не мог бы он подождать? На что тот ответил, что подождёт. Он будет ждать вестей в сквере на скамейке, как раз против проходной, если её не затруднит.

Дарья Семёновна краем уха слышала, что у этого посетителя с шефом какие-то важные дела. Шеф его упомянул в разговоре, и она не могла теперь этого не учесть. Она постарается и обязательно сходит, сделает всё возможное. На всякий случай спросила:

– Может, ему что-нибудь хочется Дим Димычу передать? Он может сдать тогда пакетом на входе.

Но посетитель ответил:

– Вы угадали, мне следует передать, но только лично в руки Протопопову.

– Тогда ждите.

Тут же по внутреннему телефону позвонила жена бывшего завлаба Павла Николаевича. Супруга. Он был галантно старомоден и в разговорах её иначе как супругой не называл.

Она пояснила, что здесь с его поручением – получить расчёт и мелочёвку, оставшуюся из его стола, забрать. Сам он не в силах появиться (очень остро переживает увольнение), и потому её, супругу, с доверенностью послал.

С Дарьей Семёновной они были накоротке, и она не смогла ей отказать.

– Как же так, Дарья Семёновна?! – начала «супруга» со слезами на глазах. – Как же, дорогая? Мы так вам верили… Это здесь, – она обвела лабораторию горестным взглядом, – четверть века, локоть о локоть, – а хотела, наверное, сказать нос к носу, – в этой самой лаборатории…

Слезы, видно, мешали ей говорить, и возразить было нечего. Действительно, они высидели здесь свой век с Павлом Николаевичем и, хотя и цапались, ближе им никого не было на кафедре.

– Мне Павел Николаевич говорит, – пускала слезу «супруга», – что именно вы воткнули ему нож в спину.

Это было слишком, и хотя Дарья Семёновна чуть сама не заплакала, она не могла выслушивать такое.

– Я только зашла вам в глаза взглянуть. Как вы могли?

На это Дарья Семёновна строго поджала губы.

– Верьте – не верьте, но я здесь ни при чём, хотя мы четверть века вместе и чего только между нами ни было.

– Вся жизнь его – здесь, – всхлипывала супруга, – он душой здесь, и мы теперь с ним только о кафедре и разговариваем…

Всё это в принципе было верно, и прогнать «супругу» с кафедры теперь было бы бесчеловечно. Но Дарья Семёновна в то же время понимала, что Прокопенко не станет бесконечно ждать возле проходной, и нужно поторопиться с пропуском. Оставить здесь посетительницу одну, согласно требований режима, тоже было нельзя, и Дарья Семёновна слушала причитания «супруги» и сочувствовала ей.

По её мнению, Пал Николаевич был сорокалетний молодящийся стрекозёл, за которым нужен глаз да глаз. Он и Любу сюда с особым умыслом привёл, и она не думала его жалеть, но сидела как на углях, слушая «супругу». Что ни говори, Пал Николаевич многое знал и в последнее время делился с женой. А Дарье Семёновне на кафедре теперь просто по-человечески не с кем поговорить, и Пал Николаевич был здесь неслучайным человеком.

Коснулись защиты. «Супруга» при этом уверенно утверждала о наличии в этих стенах пятой колонны, у которой постоянно на уме мысль завалить шефову защиту, и это не кто иные, как Мокашов и Кирилл. А Мокашов даже своих друзей на защиту пригласил, приятелей из Краснограда, и шефу готовится подстава. И нет верного человека, чтобы защитить.

«Не знаю, не скажу про Кирилла, – подумала Дарья Семёновна о его назначении вместо Павла Николаевича, – но Мокашов определённо совсем ни при чём».

– Я так не думаю, – посуровела она, глядя «супруге» в лицо, – надо и меру знать, и обвинять без причин не дело…

Вокруг защиты было много болтовни, и она от неё устала. Посплетничали и о Теплицком. Если от кого-то и ждали неприятностей, то именно от него – фигуры таинственной и перспективной, по мнению людей сведущих. Да, это и есть настоящее зло, и хуже нет ничего. У него и жена, и дочь на выданье, но это ничего не значило. А жена – дочь руководящего работника – воспитана в особых правилах, что даже охранника может киллером нанять, если дело далеко зайдёт. Но зашло ли, не ей судить.

Почему-то на кафедре считали, что закладывает всех она с её кондуитом. Так всегда бывает: очевидным считают первое, что бросается в глаза. А она, скорее, хранительница кафедрального очага, и Дим Димыч ценит её. О Теплицком она толком ничего не знала. С кем-то у него по определению был роман. Вероятно, с Любой. Она и Любе не желала плохого и жалела её: «безбашенная она». Пал Николаевич несомненно Любу с особой целью приглашал. Так бы оно и вышло. А куда девушке деться, в конце концов? Пал Николаич ведь такой у нас герой! И они с «супругой» посмеялись.

Дарья Семёновна никому не завидовала, хотя и внутренне сокрушалась, что вовремя не выучилась, но время было такое, не до того. А хорошо бы выглядела на двери кафедры табличка с надписью: «профессор Дарья Кулешова».

Когда «супруга», наконец, ушла, позвонили из ИПМ.

– Заказали пропуска на защиту?

– Защита уже началась.

– Ничего, мы успеем. И перестаньте слать нам анонимки.

– Вы о чём?

– Могу почитать о плагиате Протопопова. Мы вам послали письмо насчёт имплозии. Ответ на ваш запрос. Когда послали? Нет, не секретная. Смотрите в почте.

Позвонила Инга.

– Мы, Дарья Семёновна, с вами без секретов. Но что у вас творится? На днях позвонила мне неизвестная женщина. Моя доброжелательница (мир не без добрых людей). О вашей Любе. Да кто она, и что у неё с моим мужем?

– Она машинистка, и, думаю, ничего.

– Нет дыма без огня. Хочу прийти, взглянуть на неё.

– И смотреть нечего.

– У неё серьёзные отношения с Борисом?

– Да кто это вам сказал? Поверьте, ничего серьезного!

Дарья Семёновна подумала, что кто-то действительно сбивает Любу с толку. Наверное, Кирилл. Ему-то хоть бы что, а Мокашов всем нравится. Беззащитный «голубчик Мокашов». По слухам, несчастлив с женой. Люба сказала об Инге, его жене: «вроде бы крутит с Кириллом. Есть такое мнение». Так она подумала, а вслух сказала:

– Не знаю, не думаю. Не слушайте никого, сплетниц тут полно.

Снова позвонили из ИПМ:

– Ответ нашли? И как с пропусками?

– Не смотрела ещё, – ответила она в сердцах, – и я не Шива с десятком рук.

– Найдите Левковича. Подсуетитесь, в конце концов.

«Бесцеремонные». Она сходила к зрительному залу и попросила передать записку Левковичу. Затем зашла в экспедицию и отыскала пакет из ИПМ. Он, видно, до этого попутешествовал по факультетам. Был распечатан и в потрепанном конверте. Она положила пакет с имплозией шефу на стол.

Снова звонили из ИПМ. «Такие не остановятся».

Глава 6

1

С вопросами шеф менялся. Он не был безобиден в ответах. Язык у осьминога – рашпиль, и может работать как сверло, сверля броню прочих защитных раковин. Жалкий, загнанный в угол паучок вырастал в мифического кракена. В огромного Сверрова кракена, о котором и по сию пору ведутся споры: был ли он на самом деле или плод разгоряченного воображения?

«У шефа особенные глаза, – думал Мокашов. – У кракенов они необыкновенные. Блюдечками. Пронзительно смотрят они на тебя. В лучистых морщинках, и закрываются они, как у осьминога: точно шторка задёргивается, как Димкин мешок для кедов… А как его понять? «Вы не просто инженер по диплому. У вас инженерный склад ума». (Обругал или похвалил? Пойди пойми). «Вы как собака: мыслите математически, но не умеете сказать». «К чему вам эксперименты? У вас прекрасная теория. Бросайте свои опыты ко всем чертям».

Нет, он не станет бросать. Это он прежде бросал, в Краснограде. Там у него впервые вышло. А может, он так считал? И верилось, что так будет всегда. Его не трогала поначалу тема жидкого взрывчатого вещества, навязанная ему, до тех пор пока он «глазами бога» не увидел форму распада жидкой струи, её неустойчивости.

Обычно как снимается струя? Летящей в воздухе. И голова струи, разрушаясь, скрывает всё. А он додумался снимать медленно истекавшую струю в спутном потоке воздуха. Снимки получились идеальные. А в темноте, при вспышке, и невооруженному глазу видны её особенности. Оказалось, глаз – очень совершенный инструмент, но ему мешают наслаивающиеся кадры. Ах, как красива картина сверкающей струи! Но на ней не видно видов неустойчивости. А тут они ему замечательно открылись. Перед распадом изгибается струя, как змея, и разрывает её всё то же капиллярное пережатие. В темноте вспышка выхватывает мгновение, и глаз видит форму неустойчивости. Как глаз Бога – идеально. Такое дорогого стоит. Этого не видел никто, как не видели невооруженным глазом разлетающиеся продукты взрыва.

Нет, он не выступит против. Он не герой, и у него своё нужное дело, и верно правило: «Не судите и не судимы будите». Короче, лучше не вмешиваться, закрыть глаза, ходить себе с бутафорской улыбкой Теплицкого и говорить Маниловым одни лишь ласковые слова. И всё получится самым распрекрасным образом. Но до тех пор, пока твоя внутренняя противоречивость не взорвёт деланную идиллию и, возможно, попутно погубит и тебя самого».

2

Теперь Протопопову оставалось только слушать. Он сидел в приставном ряду, поставленном вдоль стены. С отпечатанными выступлениями выступали оппоненты. Оппонентов слушали вполуха. Естественно, они высказывались «за». Протопопов поворачивал бледное лицо. Он был похож на космонавта, решившего действовать на свой страх и риск без помощи центра управления, но потративший слишком много топлива на стандартный маневр. Теперь Земля разбиралась, а он ждал её решения, не имея возможности вмешаться.

По сути своей, Протопопов не был ни учёным, ни администратором. Он был артистом, перепутавшим подмостки театра. Он был спокоен, но мог прикинуться жалким, мог убеждать вкрадчивым голосом, и это у него получалось. Как и многих незадавшихся людей, его влекло к себе непонятное «великое». Ему хотелось в этом поучаствовать, хотя бы чуть-чуть коснуться. «Великое» рождается неожиданно. Он помнил крылатые слова:

«Мысль была ещё слишком слаба; наука на степени школьного знания, – но поэзия обогнала тугой рост русского просвещения, и в этом её особенное историческое у нас значение», – написал Аксаков о Пушкине.

Глава 7

Когда бывший следователь по особо важным делам Виталий Прокопенко, позвонив на кафедру, уселся в скверике напротив проходной института, собираясь ждать, он ещё не знал, что в эти самые минуты решалась судьба его заказчика – Дмитрия Дмитриевича Протопопова. Минуты защиты казались самыми важными для него, и чаша весов оценки учёного совета склонилась к обманчивому равновесию.

Виталий Прокопенко пришёл сегодня к бывшему сокурснику неожиданно. Они не договаривались. Они чуть ли не четверть века до этого не виделись, не встречались и слышали друг о друге только из вторых рук. Судьба по-разному распорядилась с каждым из них. Дмитрий Дмитриевич Протопопов стал завкафедры престижного вуза, их бывшей альма-матер, а Виталий Прокопенко – бывший следователь-дознаватель МВД, а ныне отставник – подрабатывал случайными заработками и еле сводил концы с концами. Когда Протопопов отыскал его и предложил встретиться в кафе, он был удивлён. Они встретились, и оба были поражены причудами веятеля-времени, изменившего их внешний вид.

Прокопенко в студенческие годы выглядел щеголем. Привлекали внимание его тщательно уложенный зачёс, складки брюк стрелками и модные рубашки. Достать тогда такие было трудно, но не для него. Он жил в общежитии с иностранцами. Начальные годы учёбы, впрочем, обоим не запомнились.

Виталия окружала тогда прыщавая команда, шайка-лейка (он был её негласным лидером), крепко озабоченная и объявившая своим лозунгом: «Все силы на поебон бабца». Но эти в первую же сессию сгинули. Всех их повыгоняли, и из всего пёстрого сообщества остался только он, и даже как-то промылился в престижное общежитие с иностранцами, что поднимало его в глазах окружающих. Тогда-то и стал он отлично выглядеть. Одежда его всегда содержалась в полном порядке, и из всех сокурсников он один употреблял мужской одеколон.

С ним долго крутила красивая Людка Хобич, чтобы, в конце концов, натянуть ему нос и выйти замуж за Эрика Шульмана, который в студенческие годы, казалось, внимания на неё не обращал и демонстрировал полное равнодушие, как опытный хищный зверь, сидел в кустах у водопоя в засаде, и ему только оставалось к жертве лапу протянуть.

Не знаю, как, но Виталия после института обошло обычное распределение, и он попал в МВД следователем. Но с этим у него что-то не заладилось. Он пострадал, был ранен, вышел рано на пенсию и обзывался теперь частным детективом по вызову, подрабатывая деликатными поручениями от случая к случаю. При ходьбе он волочил ногу и по-прежнему одевался аккуратно. А Протопопов, как был, так и остался внешне малозаметным, но значительным по сути, хотя с годами тоже несколько сдал.

Они не виделись после института, перебиваясь скудными сведениями от бывших сокурсников при случайных встречах. Но зная, что Виталий попал в МВД, и высоко ценя его связи и опыт, Дим Димыч подумал, что мог бы помочь Виталию, устроив его нештатно на кафедру, для подработки и даже в смысле престижности в известном вузе, что, несомненно, в его положении было бы немаловажным. Однако что тот действительно из себя представляет, он не знал и теперь вглядывался: не спился ли, и тогда полученным с его помощью требующимся сведениям будет грош цена. И сможет ли он выполнить протопоповское поручение, как хотелось бы, и на что вообще в данную минуту способен?

Конечно, Протопопов мог обратиться с тем же к своим институтским кадровикам, но засиделись они, потеряли нюх, и тут могли быть задействованы перекрёстные связи, которые не только бы не поспособствовали деликатности дела, а наоборот.

Внешний вид бывшего сокурсника удовлетворил Протопопова. Он был достаточно приличным и в то же время подтверждал зависимость Прокопенко, говоря о том, что коллега на мели и любой заказ важен для него.

– Вот что требуется, – сказал сходу Протопопов, не желая тратить время на вступительную чепуху, – нужно кое-что выяснить относительно моей гражданской жены. Мы вместе около пяти лет, но я о ней в полном неведении. Она моложе меня на двадцать лет, и мне о ней мало известно, а известное кажется спорным…

– А есть основания? – спросил Прокопенко.

Но Протопопов отвечать не стал, как бы подчеркивая этим, что пока вопросы неуместны.

– Ты не мог бы взяться за это? С твоими связями (я навёл о тебе справки) тебе это не составит труда.

– А что бы хотелось узнать?

– Всё. Всё, что возможно.

И не откладывая дело в долгий ящик, они договорились об оплате и начале работ.

– Да поживее, – добавил Протопопов, завершая разговор.

На это Прокопенко кивнул. Он понимал, что клиенту следует показать оперативность и в пару дней собрать елико возможно. Словом, действовать молниеносно, подчеркнув, что и мы умеем кое-что, и растопить естественный на первых порах лёд недоверия.

Усевшись в скверике у проходной, и отнюдь не озабоченный ожиданием, Протопопов от нечего делать стал проглядывать начатое досье, и проходной из внимания не упускал. Досье было роскошно оформлено, хотя и составляло пока несколько листов (оформление на первых порах придает заказу видимость серьезности), и содержало только проверенные факты.

Объект – искомая Генриетта Николаевна – имеет совсем иное имя в действительности, не разведена, в Украине у неё сын и дочь, и она оформляет бумаги на наследство (пока лишь факт, и требуется довыяснение). У неё близкие отношения с Теплицким (служебный роман?), который тоже не разведен. Теплицкий полон амбиций, и по разговорам в узком кругу заявлял, что очень скоро возглавит кафедру. Буквально на днях в Институт Прикладной Математики М. В. Келдыша пришло письмо о предстоящей защите со ссылкой на труды Ракетно-космической корпорации «Энергия», тем самым подтверждая плагиат заказчика… и это всё пока. Немного, но для начала достаточно.

Нужно было обсудить уже собранное с глазу на глаз и дальше двигаться в согласованном направлении.

В проходной института в этот день дежурил Володя – своего рода местный дурачок из охраны, из тех, что любое дело доводят до абсурда показной важностью. Он был местной достопримечательностью. Над ним шутили и одновременно побаивались.

Володя фокусничал, обыскивал студентов, и они со смехом соглашались показать, что у них в портфелях, сумках, чемоданчиках, шутили и одновременно боялись его. В обычные дни Прокопенко прошёл бы на территорию, пользуясь старым удостоверением, но в этот раз не хотелось рисковать, связываясь с дураком-Володей, да и визит не безупречно выглядел бы на первых порах, хотя ему было смешно видеть, как напрягался этот доморощенный страж порядка, выглядевший в его глазах паяцем.

Он мог бы походя напугать Володю, но поначалу не стоило высовываться. А в случае скандала в проходной досье могло угодить в чужие руки, что нарушило бы условия контракта.

Время шло, и посещение затягивалось. Он сам был в этом виноват. Следовало предварительно созвониться и согласовать встречу. Но он понадеялся на удачу. «Ладно, ещё не вечер, – решил он про себя. – Теперь, пожалуй, лучше уйти, а завтра, созвонившись, с утра устроить кафедре моноспектакль «Ко-ко-ко».

Когда Дарья Семёновна, наконец, появилась у проходной, собственноручно неся пропуск Прокопенко, агент ушёл, и она вздохнула с осуждением: мол, больно нервные стали, не могут подождать.

Глава 8

1

Сравнение с головоногими подходило Протопопову. О бородавчатых тевтисах писал ещё Аристотель. Известен колоссальный пульп де Монфора. Но необыкновенен сам по себе даже мелкий осьминог. Из-за того, что пищевод спрута проходит через мозг, он не глотает крупную добычу, несмотря на размеры и аппетит, а лишь мелочь не больше муравья. Вопрос лишь в том, кто для шефа крупнее муравья?

И есть эффект самопожирания – для животных это необыкновенное свойство. По-человечески это принцип: «А пропади всё». Такая возможность существует в последнем слове. Но это если полностью сойти с ума. Осьминог способен прикинуться мёртвым.

Недавно на кафедре выбирали шефу зама. Поступило указание ректората. Кому руководить в его отсутствие? Поначалу решили, что Левковичу Моисею Яковлевичу. А кому ещё? Бесспорно, он опытный и заслуженный. Все горячились, а шеф молчал. Требуется его одобрение, а он молчит. И поползли слухи, что, мол, в Совете не заладилось, и получен анонимный сигнал и о Левковиче: беспартийный, мол, еврей, возможны сионистские воззрения. Так и повисло с заместительством.

Каждый раз, когда наступало время говорить учёному секретарю, в зале возникал шум. Голос его был тих и бесцветен.

– …Слово предоставляется… профессору Левковичу, – прошелестел секретарь, и к трибуне пронесся Левкович, что-то бормоча себе под нос. Не снижая скорости, словно проход был отрепетирован заранее, он обогнул стол, по ступенькам поднялся к трибуне и, возложив руки на подставку для бумаг, уставился в зал. Председатель взглянул на секретаря, тот кивнул и звякнул звонком: можете начинать.

– Закон естественного отбора не властен над человеком, – скрипуче произнёс Левкович. – Мы научились небезуспешно обходить его. Но он прижился в науке…

Движения стихли. Теперь глаза присутствующих были направлены на лысого человека, державшегося за края трибуны, как за поручни капитанского мостика, уверенно, словно он и был здесь капитаном.

– …Отбор не решает категорично, и разные точки зрения долгое время сосуществуют. Есть много методов, и нет оценки: что плохо и что хорошо?

Левкович поглядывал в зал маленькими глазами и оттого, что они были близко посажены, его взгляд выходил пронзительным.

– …Позволю себе напомнить уважаемому собранию слова Анри Буассе: «Наука имеет лишь одно оправдание присущей ей монотонности – то, что она служит конкретной цели». Несколько слов о цели этого исследования…

– Выбиванию денег она служит, – обернулся Кирилл. – Странно. Тебе не кажется? Вокруг да около, а скоро его прервут.

Мокашов посмотрел на шефа. Протопопов был бледен и часто поднимал руку к лицу.

– Теперь самое время вашему шефу прикинуться мёртвым, – сказал Семёнов. – Как у насекомых: сложил себе лапки и не дыши. Не бойся, оживёт твой шеф к концу защиты.

– А по мне, хотя бы и не ожил.

– …Мне посчастливилось присутствовать при рождении идеи изложенной работы…

– Идею, как известно, он у тебя украл, – снова обернулся Кирилл. – И не совсем ясно, станет с тобой за это расплачиваться или тебя со свету по этому поводу сживёт, чтобы не мозолил глаза.

– …отдать должное диссертанту, сумевшему привлечь столь абстрактные математические понятия к решению конкретной задачи…

– Не привлечь, а притянуть за уши, – прокомментировал Кирилл.

– Тише, – прошептали сзади, хотя до этого сами переговаривались и шелестели за спиной.

2

Не ищите логики и справедливости в мире своём. Как правило, они целиком из вашей головы, хотя и не хуже других. Вы хотите справедливости для себя, но это эгоизм. Вы хотите переделать мир в той степени, в какой шальная частица мира завладела вашей головой. «Ну, так что же, голубчик, дерзайте, – повторял шеф, – но многие начинали с этого и, уверяю вас, на этом сэкономили бы, если бы им позволено было повторить жизнь».

– У Левковича заигрались. Им требуется вливание, свежая кровь, – говорили о кафедре.

В институте обычно говорили: «у Левковича», хотя шефу, наверное, подобное казалось незаслуженным и обидным, и защита служила тому подтверждением. Между ними с виду не было противоречий, да и не могло быть. С Левковичем больше считались, и он мог позволить себе многое. Во время защиты он уже пару раз выходил из зала, должно быть, куда-то звонил.

Председатель позвонил в колокольчик. Левкович сел, но шум в зале не унимался.

– Отличное выступление, – прошептал Пальцев.

Мокашов внимательно посмотрел на Протопопова. Тот сидел один в пустом боковом ряду. От него уже ничего не зависело, но он не отдыхал. Он слушал с таким напряжением, точно сам был режиссёром-постановщиком идущего спектакля. Так казалось со стороны. На самом деле всё было не так, Протопопов слушал невнимательно. Его волновал только тон. Благожелательный тон его успокаивал. На лице его появились слабые краски: он оживал.

«Засветился чуть осьминог своими хроматофорами, а испугается – и снова станет пепельно бледным». Поражало, что Протопопов предварял взглядом выступавших, словно это был поставленный им спектакль, и он знал наперёд каждый ход.

3

«А чего волноваться? – думал Кирилл. Защищаться ему казалось легко и просто. – Наиболее эрудирован в вопросе, конечно же, сам защищающийся. Не будь волнения и страха, он вообще был бы неуязвим. История любой науки действительно летопись борьбы, и не идей, а влияний и личностей. И к чему все эти защиты? Они – как парады для армии. Армии нужны не парады, а учения. И вообще всё уже надоело, и скоро ли конец? Интересно, кто приглашён на банкет?»

Когда разговор о банкете зашёл на кафедре, Кирилл заявил:

– Оптимальная стратегия – подпоить шефа и выведать все его планы.

– А ты приглашён?

– Надеюсь, да.

– Могут не пригласить.

– Тогда мы сами заявимся и приведём обслуживающий персонал. Представляешь, явится толпа.

– Ещё умрёт, старичок. Хватит его удар. Придётся поминки справлять.

– Купим ему докторской колбасы и вручим от коллектива.

– Смеёшься, а для того, кто не приглашён – первое предупреждение.

В своём приглашении Мокашов не был уверен. В их отношениях с шефом произошла какая-то перемена. Он даже не помнил, с чего это началось. Дим Димыч перестал приглашать его, как прежде, в комнату кафедры советоваться, пошутить, решить пустячный вопрос. Они начали ходить как бы параллельными коридорами. Теплицкий тоже изменился по отношению к нему. Даже технический персонал кафедры стал относиться суше. И теперь, наблюдая шефа, Мокашов подумал: «А приглашён ли я?»

– Ты приглашён на банкет? – толкнул он Пальцева.

– На банкет? – оживился Пальцев. Недоумение отразилось на его лице. – Какое-то странное приглашение. На защиту и товарищеский чай. Он что меня китайцем считает?

– Плоды местного словоблудия, – кивнул Мокашов, – значит, приглашён.

– Долго ещё?

4

По роду работы Пальцев привык ко всяким ожиданиям. Правда, защита была ему в новинку и поначалу занимала. Но он не представлял себе её полного масштаба и начал уставать. Выступления, следовавшие одно за другим, были удивительно похожими. Многие обладали к тому же невнятным языком и злоупотребляли техническими терминами, от которых он преднамеренно отвык.

Для журналиста вредна эта техническая абракадабра, – убеждал он себя. – Она притупляет требовательность к языку. Теряется та особенная музыкальность, которой он проверял добротность рождавшихся на бумаге фраз. Хотя он понимал, что диссертация суха собственно идеей, и при защите нужно и пристрастия вложить. Пристрастия, правда, считаются чуждыми науке. «Наука есть наука, и единый путь её – абстракция». Это из Корана.

Его присутствие объяснялось некой необходимостью. Защиты заделались спектаклями, и по Москве поползли слухи о тайном сообществе, ассоциации аспирантов, вершащей праведный суд. Тема в народе обозначилась и требовала разъяснения. Хотя, возможно, это не восстановление справедливости, а чистый садизм. Садисты есть везде, и среди учёных. Те, что ставят, например, только плохие оценки. Форменные крючки. Не станет издеваться над студентом порядочный учёный. Он снисходителен по своей сути, а издевательства – компенсация для крючков.

Попутно Пальцеву хотелось «совместить приятное с полезным» – наскрести данные на литературный портрет. Из здешней публики выделялась фигура Левковича, но она казалась очевидной, а хотелось иного. Вот, например, Севка-аспирант. Скажем, для очерка-портрета рядового фиаско гипернадежд. Нужно с ним поговорить в неформальной обстановке, может, на банкете. Он о нём Мокашова спросил, но тот только рукой махнул: «Рядовая коза аспирантуры. Увлечён глобальными идеями. Смоделировать трехмерный поток, заменить ЭВМ аэродинамическую трубу. Вычислительная аэродинамика – решение с достаточной точностью уравнений, описывающих газовый поток. Полностью их решить пока никому не удалось, сказывается вязкость, турбулентность, и для остального мира выход – в продувках, но не для него, и он бьется над неосуществимой идеей, как рыба об лёд. Задача эта из их общих работ по моделированию входа в атмосферы планет летательных аппаратов с высокими скоростями. Конечно, жизни не хватит для этой цели, но Севка не сдаётся и теперь вводит диалог с машиной, который, как обычно, для него ничем не закончится. Для всех это факт. Но кому-то и на руку. Теперь его фишкой стали административные потуги – объединение парка вузовских машин. И Протопопов ему содействует, и Левкович, хотя и с иной целью – административного подчинения вузовских машин и создания вычислительного центра». Да, сумасшедший аспирант рисуется отдельной темой, и надо с ним переговорить.

Он и Мокашова спросил: «Хотел бы очерк на первой полосе о молодости в науке?», но тот только отмахнулся. Обыкновение технарей: не ищите, мол, всюду логики и справедливости. Они целиком из вашей головы. А мы – зеркальца, отражающие лишь часть окружающего мира. И отразив, стремимся осмыслить эту часть, постигнуть общую взаимосвязь вещей.

Да, часто крохотное мыслящее зеркальце на грани отчаяния. Оно желает объять необъятное, а видит лишь то, что попало в него. А жажда справедливости при этом – эгоизм, желание переделать мир в той степени, в какой шальная частица мира залетела тебе в голову. Дерзай, но только оставь в покое других. Все начинают с этого и сэкономили бы, если б им позволили повторить их жизнь. Идеи твои, пожалуй, не хуже действительного мира, но точно из головы. Но если хочешь действительно сюжет, то присмотрись получше к этой дамочке. Ну, это я тебе скажу, создание… Киллер по сути своей…

Повертев по сторонам головой, он, поначалу спутав, уткнулся взглядом в Любу. Она сидела ближе. «Ангел с порочными глазами, – решил он уже про себя, – хотя ведёт себя совершенно по-обезьяньи: откровенно задрала юбку и почесала ногу, хотя, в целом, ничего».

Протопопова сидела на краю ряда. Пальцев уже знал, что она парторгом на кафедре. А об остальном можно только догадываться. Трудно было прочесть что-то по её лицу. На нём как бы одновременно присутствовали «и да, и нет». Необъяснимое противоречие. Перед защитой с нею здоровались учёные мужи, хотя она была для них совсем из другого мира, и институтов не заканчивала. Так сложились обстоятельства: не доучилась, нужно было работать. Хозяйка кафедры. С виду себе на уме. Чему-то улыбнулась, нахмурилась. Куда она смотрит? Да кто их женщин поймёт?

5

«Кафедра – моя вселенная, – утверждала Протопопова, убеждая саму себя, – её страна, нуждающаяся в управлении подданными. Кафедра для неё – всё. Она понимала, что это не вечно и просто так кафедру не удержать. Нужен альтернативный вариант, нужна опора, по которой она, как вьющаяся лиана, поднимется ввысь. Она понимала, что для того чтобы строить, нужен строительный материал, и хватит экспромтов на свою голову. Кому нужны лишние приключения? Для приключений найдутся и помоложе. А окружающие с кафедры обречены. Все поголовно».

На кафедре она сыграла свою роль постороннего человека, которому до всего есть дело. С таким хотят поделиться, и он задействован в общении безо всяких на это прав. Он всего лишь человек интересующийся, с ним охотно делятся, и через короткое время он со всеми накоротке и в курсе всего. Он способен держать в себе всю сеть событий, и если завкафедры паучок, то она его сеть. Люди слабы, им хочется поделиться и похвастаться, и он способен выслушать их и оценить. Причём не формально. Он способен выстроить систему и, в отличие от принципов демократии, он демиург-творец. Он способен и разрушить сложившееся. Для этого достаточно его уверенности, и хватит сил. Словом, он добро и зло в одном лице.

«Я научилась равнодушно смотреть на все их выкрутасы. Сквозь пальцы, – думала Протопопова. – Но это поначалу, и в ходе второе действие, и по большому счёту, нельзя никого жалеть».

Она уяснила себе, что время сейчас такое. Для тех, кто на коне. И все вокруг манипуляторы и фокусники, и фейком их разговоры о науке для неё. Их можно ловить, как ловят с ястребом или с крокодилом, которых самих, возможно, после не пожалеют охотники. Она прижилась, пристроилась, но как бывает с ранкой: бинт присох, и пришло время отдирать и не безболезненно.

«Не виновата я, что вы мне доверились. В моих руках теперь ваша судьба. И Севки-аспиранта, которому она сказала, не моргнув глазов, что его задумка уже выполнена в Прикладной математике. Чем повергла его в транс. О Макошове она поделилась с Ингой, сочувствуя и называя его неудачником, и заметку про байкерский экстрим собственноручно доставила на кафедру. А старому дураку Левковичу с его тоской изобретателя имплозии подлила масла в огонь. Он пострадал от собственных обид и готов вернуться в прошлое, зависел и от мнения Института Проблем Математики и Физпроблем, и теперь с ними, как марионетка на верёвочках. Туда она и отправила запрос».

Она интуитивно чувствовала, что для того, что ею задумано, время подошло, и одновременно сомневалась: может, ещё не вечер?

6

Было видно, что Теплицкий собрался выступать: поднял руку и встал. Послушаем. Но о чём это он? Куда конь с копытом, туда и рак с клешней. Вот те раз, карточный домик рушится! С чего это он? Банальное неумение или провокация? Час от часу не легче. А стоит ли кусать дающую руку? Но вольному воля, и бог ему судья, а может, крысы уже побежали с тонущего корабля?

Ан, нет! Ну, слава богу, выправился. В этом и есть высший класс – начать с известной долей провокации, а затем вырулить, и все любуются твоим умением: какой шикарный разворот. Но нужно, чтобы дальше не понесло, не зарваться, не закружиться, подобно щепке в талой воде. И опять завыкаблучивался, словно получая наслаждение, сродни студенческому. Купившего, наконец, проездной билет и заставляющего ожидать теперь контролёра, пока он шарит по карманам ещё и ещё, хотя достать ему билет – минутное дело.

Нет, Теплицкого понесло. Не годится всё-таки такая смелость, и хватит ли ему широты, раскованности, маневра? Он, правда, и в жизни звёзд с неба не хватает. Ничего не открыл, хотя о многом наслышан. Однако не стоит спорить-ссориться. Теплицкий здесь – наш делегат, официальное доверенное лицо, приводной ремень кафедры и её персональный робот. Он обязан вырулить. Не может иначе. По большому счёту, вроде бы обошлось. Конечно, не супер, в общем, на троечку. Подправить бы? А вот задается с места невинный вопрос, и всё подправилось. Разыграно, как по нотам.

Но обошлось ли? Нет, кажется. Но как выправить? Теперь бы Левковичу, но он уже выступил и повторного слова ему не дадут. Своим выступлением, можно сказать, он шефу спасательного круга не протянул. Но отчего так беспомощен этот обычно бесстрашный рыцарь? Какая белая акула пугает его?

Левкович повязан академическими связями. Должно быть, ему звонили из Института Прикладной Математики или из Физпроблем: встречайте, мол, наших, – и ему мерещится теперь встреча с «Бедой», в клочки порвавшей всех на карпатском семинаре.

Глава 9

1

Севка-аспирант сидит от нас в следующем ряду и, отвечая ему, приходится оборачиваться. У Севки масса мусора в голове. Севка – интеллигент в третьем поколении и любит порассуждать. Разговаривать с ним интересно, когда на это есть время. Он одержим своей неосуществимой идеей и постоянно чем-то сторонним, хотя диссертация его в полном загоне. Мне он способен неожиданно сказать:

– Вот ты – гидромеханик практический, а я – духовный.

– Как это?

– Могу объяснить. Начну с агонии Земли. С её конца. Известен всем конец её истории…

У аспирантов масса времени, и они черте что могут позволить себе. В ряду общих тем, после успеха и волнений от «ядерной зимы» Никиты Моисеева, Севку волнуют судьбы человечества. Земля, известно, плохо закончит из-за Солнца. Светило разогреется и спалит всё на Земле. Придётся переходить в океан. Но существует уже такой опыт и почему бы им не воспользоваться?

Севка рассуждает в целом здраво, если не заводится, а заводится он, как правило, всегда.

– Ты знаешь, – объявляет он, – стали модными теперь толкования астрологов. Они манипулируют звёздами, а я практикую гадания на воде. Основой беру, например, подводный мир, и предсказываю по нему, что произойдёт. Не во всём, конечно, в основном.

Выдумал себе развлечение.

– А как?

– Методом аналогий. На свете ограниченное число стереотипов. Похожие типы у нас и в водной среде. Сначала выберем аналог и изучаем «кто есть кто?» И, понимаешь, получается поучительно.

«Надо же, – поневоле приходит в голову, – у Севки собственная тема в загоне, а он увлёкся предсказаниями. Это так по-русски. На досуге обсуждать чорте что».

– Выбираем аналог… Метод строится на аналогиях с обитателями морской среды…

– Но почему морской?

– Исторически…

У Севки странная логика. Требуется пояснение.

– А в нашем городе был единственный стоящий кружок – гидробиологии, и мы из него.

«Выходит, мы с Севкой – однокашники-однокорытники, и выбирали кружки, что одинаковыми были в то время по Союзу: в Домах Пионеров и на Станциях Юных Биологов».

– А почему не с людьми?

– Можно и с людьми, но посложнее.

«Иногда Севка кажется шизоидом и не от мира сего, иногда рассуждает предельно здраво. С ним прекрасно коротать время. В рассуждениях время птицей летит. Как-то, ожидая зарубежного лектора в аэропорту, мы несколько часов с Севой вынужденно профилософствовали, и время пронеслось незаметно».

– Ты сам сравнил шефа с осьминогом, – говорит Сева, – а у примата моря свой стереотип. Я сравниваю, и выходит на удивление похоже. Задай наводящий вопрос.

– Мне интересно, не чем закончит Земля (неактуально это для меня), а чем закончит наш шеф? Чем всё на кафедре закончится? Такое слабо?

– Пожалуйста. Я, как сказитель, отвечу тебе сказом… Несчастный осьминог до поры до времени ничего не подозревает, когда из глубины, из щели между камней, появляется мурена. Она не спешит, имея собственные планы на его счёт. Возможно, пока невинные – отыскать осьминога, что прячется здесь. Она знает это и видела его не раз, но было не до него: была она сыта, не в форме, занята иным. Но вот пришла необходимость ей поохотиться. Не для забавы, банальный голод поменял её маневр.

– Севка, да ты поэт!

Севке мои хвалебные отзывы нравятся.

– …Мурена направляет чувствительные ноздри в разные стороны в попытках уловить присутствие многоногой твари. А её будущая добыча пока об этом и не подозревает. Но вот присутствие осьминога установлено, и плоская змея не спеша всплывает, изгибая тело. С виду незаинтересованно. Словно ей ничего не требуется в данный момент. Так водится у хищников.

Завидя мурену, осьминог в панике мечется, пытается остаться в свободном пространстве, учащает реактивные толчки. Не помогают ему уловки в виде отброшенных ног, отделяемых самостоятельно мускульным усилием. Для него ноги – не беда, отрастут. Но мурене этого мало. Осьминог обречён. Она загоняет его в тупик и разрывает на куски.

– А кто у нас муреной?

– Натурально, Генриетта Николаевна. Однако продолжим. Спрашивай.

– Хорошо бы о Левковиче.

– Пожалуйста. Устанавливаем его морской стереотип. Аналогией ему, пожалуй, будет дельфин.

«Левкович определенно дельфин в морских аналогиях. Когда-нибудь, слава богу нескоро, планета наша станет планетой «Водой», хотя это лишь продлит общую агонию и оттянет конец. Всё живое перейдёт постепенно в воду и адаптируется. Таков непременный общий итог, и от него никуда не денешься. Но поучимся на совершенном до нас. Ряд сухопутных животных осуществил подобный переход. С суши в море ушли предки дельфинов».

– У дельфинов забавная история. Отчего дельфины в море ушли? Думаешь, из-за потопа, когда кругом всё таяло и континенты погрузились в воду по макушки гор? Нет, не поэтому.

Предки дельфинов были копытными хищниками. Видимо, из-за бездорожья, и в этом им, казалось бы, повезло. Копыто – итог сросшихся ногтей. Третий и четвёртый пальцы срослись в роговом футляре, как у коров, оленей, носорогов, бегемотов, и с ним нога точно в башмаке. Тогда, наверное, это было успехом, этаким ноу-хау. Но было, да прошло. Неизбежны фокусы эволюции, и другие хищники начали копытных теснить. Мягколапые, что могут красться бесшумно, лазать по деревьям, вцепиться в жертву.

Теснить, а точнее, пищу у копытных отбирать. И требовалось поменять или стол на вегетарианский, или место охоты. И знаешь, что в основе эволюции дельфинов? Пагубный гастрономический интерес. Всеядным стал бегемот, а предки китов и дельфинов освоили море. Они отступили в воду, нашли себе место в воде, на полузатопленных побережьях, предпочитая охоту на рыб. Им нравился рыбный стол.

Похоже эволюционировали и киты. Однако киты – эти монстры стихии – докатились до того, что ограничились планктоном, океанической мелочью, что и на суше в виде мошкары, а дельфины – этакие звериные дворяне – предпочли сохранить гордую родословную хищников и стали хищниками с рыбным столом. Причудами эволюции они лишились не только копыт. Им самим пришлось измениться с ног до головы. Приспосабливаясь к среде, они лишились копыт и задних ног, обрели плавники, освоили водную стихию.

«Левкович на кафедре появился пришельцем из иного мира, дельфином в нашем океане. Но в океане действительном они – групповые умницы, и в какие-то времена были даже самыми умными на Земле. До появления человека разумного. В океане у них один серьёзный враг – акулы. А могли ли противостоять акулам мягкие дельфиньи тела? Но дельфины смогли».

Мы с Севкой поём дуэтом, играем как бы в четыре руки, и нам приятны наши гидрорбиологические реминисценции.

– Другие парнокопытные менялись, не покидая суши. Жирафы, ламы, верблюды и лани приспособились. Из общего хищного предка – креодонта – они превратились в жертвы, и их спасением стало убегать. А тонконогая антилопа достигла в этом совершенства. Она стремительна, прыгает на десять метров, чемпионка в прыжках. Так большинство из них стали вегетарианцами и жертвами мягколапых хищников, хотя некоторые остались всеядными и сохранили свирепый нрав, как кабаны.

«А дельфины, явившись в море эмигрантами, стали его разумными обитателями. В дельфиньем мозгу больше извилин, чем у человека. Двадцать миллионов лет назад дельфины были самыми умными существами на планете. А человек разумный появился лишь десять миллионов лет спустя. Но он резко поумнел за десять последних миллионов лет своей истории и стал разумнее всех.

Агония жизни на суше заставит всех уйти в океан и приспособиться к водной среде, как до того сделали дельфины, но человечество сделает это с помощью разума активней.

Дельфины менялись медленно, их создал такими отбор. Кожа их сделалась вихрегасящей, объясняющей их рекордную скорость, а уши трансформировались в эхолокаторы, распознающие предметы под водой».

2

«А Севка не так уж плох со своими аналогиями, – подумал Мокашов. – Левкович – дельфин в океане института. Действительно, он авторитет, самый заметный на кафедре, учёный с мировым именем. Откуда у него этот бесплатный божий дар и не теряет ли он что-то у нас?

В истории дельфинов они всё дальше и глубже ныряли за пищей в море, и сухопутные ноги стали им не нужны. Они полностью эволюционировали в пользу морской стихии. Но в море свои заморочки. И в первую очередь, акулы.

Акулам, до того безраздельно царившим в океанах, был брошен вызов. Дельфины с их мягкими беззащитными телами стали их соперниками. Но как им это удалось? Дельфины лучше соображают. При стычке они прицельно бьют акул носом в жаберные щели, в глаза и в мягкое незащищенное брюхо, у них отлажена групповая оборона. И скоординированные действия приносят успех. Дельфинам требуется стая. Без стаи дельфинам не выжить. Но всё же в целом роковая ошибка – уход дельфинов в океан, как и Левковичу в океан нашего института. На суше быстрее умнели, и люди рекордно изменились.

Дельфинам стая нужна, как и Левковичу. Он не против стаи, и вся его история: найдётся ли место ему в ведущей стае, вернётся ли он в неё?

Левковичу тесно у нас. Ему суперстая требуется. Известно, что с умными умнеешь, а с глупыми вынужден глупеть. Должно быть, это так. Левковичу требуется окружение его же уровня. На кафедре он предельно одинок, вершина на нашей научной периферии, вдали от когорты. Ему бы жить в Гёттингене: «Пожалуйста, ваш кофе, герр профессор, разрешите поухаживать за вами…» Профессор из дома на улице Горького с магазином «Пионер».

– Севка, а что мне посоветуешь? В моём теперешнем положении сам черт теперь ногу сломит.

– А знаешь, почему черт с копытом? – отвечает Сева вопросом на вопрос.

И понеслось… В Севкиной голове уйма ненужных знаний, они мешают ему сосредоточиться. Он растекается и несчастен оттого, что всем разом увлечён и у него тысяча планов. Он растекается мыслью по древу.

– О копытах стоит написать монографию. О роли копыт.

– Так пиши.

– Там много неясного… Почему именно копыто у черта? Откуда? Из легенд, от козла отпущения, от языческого божества Бафомета? Да и языческого ли? Ведь Бафомет – латинизированный Мухаммед. В поклонении ему признавались тамплиеры под пытками. В языческой мифологии похожим покровителем природы был Пан. Словом, только начни, конца и края не видно. Разбираюсь пока.

Обычно с Севкой мы расходимся довольные. Для меня Севка – забавный человек. С Севкой не соскучишься. В глазах руководства Севка – определённо ноль, и мы ему сочувствуем.

– Севка, ты обязательно должен выступить.

– Ты думаешь?

– По делу выступить и остаться на виду. Иначе кто вспомнит тебя? Да и шефу нужна поддержка.

– Скажу честно, побаиваюсь.

– Но надо, Сева, надо. Тебе и ему.

– А ты что думаешь? – обращается Севка к Кириллу.

– Думаю, всенепременно.

– Тогда я подумаю…

Теперь Севка выступит. Обязательно. По-своему, он обязательный человек.

3

Прекрасному задуманному несложно оказаться ужасным.

Своё выступление Севка начал издалека и так к теме и не подошёл. Он, увлекшись, рассуждал о методе, который не имел отношения к диссертации, но показался интересным и модным, и с головой в него погрузился. Когда его попытались выправить и к теме подвести, он, раздражаясь, вообще пургу понёс. Протопопов смотрел на него с ужасом. Конечно, Севка ничего дурного не желал и не посмел бы встрять против Протопопова, но с выступлением его защита начала рушиться как снежный ком. Попытки выправить вопросами с места были неудачными.

О корреляции метода с диссертацией Севка заявил:

– О чём вы? Ваш вопрос по своей сути – бред сивой кобылы. Ни о какой корреляции не может идти речь.

На этом его выступление и закончилось. И хотя ещё вяло тянулось обсуждение, задавались обычные вопросы и были ответы, но появилось стойкое ощущение, что защита несётся под откос.

Глава 10

1

Из рядов поднялась ещё одна незнакомая Пальцеву фигура.

– Кто это?

Пётр Фёдорович Невмывако собрался выступить. Сначала он шевелил беззвучно губами:

– Не собирался я выступать…

Его перебили. Поднялся учёный секретарь, сказал:

– Простите, откуда вы? Для протокола следует назвать себя.

Невмывако назвался, откашлялся и повторил:

– Не собирался я выступать…

И в это раз ему не дали говорить. Председатель постучал по графину колпачком ручки и сказал:

– Прошу соблюдать тишину. Выступающих просим выходить.

– Я не собирался выступать, – в третий раз повторил Невмывако, – но я знаком с темой изложенной диссертации…

Когда Левкович пригласил его по старой памяти на защиту, Невмывако действительно не собирался выступать. Но понимал: если пригласили, то нужно сказать хотя бы пару слов. Он не знал, как это лучше сделать, давно не выступал и заранее начал волноваться. «Нужно поскорее выступить, – подумал он, – зато потом поспокойнее будет». В тему он не вникал, но понимал, что всех волнует актуальность проблемы. Для пользы диссертации он решил использовать известность и авторитет Главного Конструктора космонавтики, заявив, что задача возникла в Королёвском прославленном КБ…

– Это как? – закричали вдруг с места. – Выходит, докладывается заимствованное?

– Нет, – испугался Невмывако, – я говорю об актуальности задачи. Она возникла из насущных сегодняшних нужд военно-промышленного комплекса.

За последние дни Невмывако сдал, ходил с одышкой и, когда услышал о защите в институте, подумал: «А хорошо бы к ним на кафедру! В институте – тишина и порядок. Туда бы мне». Он вспоминал последние дни в Краснограде. Тогда чувствовал – не выдержит. Вынесут ногами вперёд. А на кафедре – тишь да благодать и академический отпуск чуть ли не в полгода. Кайф полный!

Невмывако говорил о вкладе. Слова его протискивались сквозь щель рта, словно неповоротливые садовые рыбы, которые, покинув его, медленно плыли по сторонам. Он и сам напоминал снулую рыбу, вытащенную из воды.

Мокашов завидовал тем, кто умеет говорить. Он многое бы отдал за это умение. Сколько раз в его жизни всё зависело от языка. Ум – хорошо, но с языком – ещё лучше. Он считал, что в каждом умеющем говорить скрыт талант. У Невмывако в этом смысле выходило от противного, невесть что, и об эффекте можно было только догадываться.

– Кто это? – спросил Пальцев.

– Невмывако. В своё время был замом Викторова.

– А… слышал. Дуб, говорят, порядочный.

2

Выражение «офисный планктон» вошло в общий разговорный лексикон. Оно годилось и водам института… Если первые ряды были заполнены околонаучной публикой, то дальше гужевался совершенно странный народ. Его можно было сравнить по аналогии с болельщиками. Известных учёных здесь просто почитали. Но и бескорыстно десятки лет сочувствовали околонаучным фигурам – малозаметным, неясным в смысле научных перспектив и самим себе, и с истовостью игроков на бегах ставили на них. Тем и правда внимания не хватало. Успех и оправдание многолетних чаяний, пожалуй, считался здесь не менее важным, чем для основных участников.

Странная это была публика. Она жила отражённым светом. Не сотвори себе кумира – сказано именно о них. Волнения, переживания, и чаще в итоге – ноль. Они досконально знали историю вуза и кафедр. Подобно довоенным бабушкам, судачившим у подъездов, у них наиполнейшие сведения о профессорах-преподавателях. Планктону известно всё: кто, с кем, когда и по какому поводу? Причем у них своя ценностная шкала. Для истинной оценки им не хватает конкретных знаний, однако ошибки у них редки, и все расставлены по местам в табеле о рангах, и они могут поспорить с ВАКом по поводу заслуг.

Да и планктон ли это? Скорее, низшее звено института, институтский технический персонал. Они знакомы друг с другом и связаны между собой и даже с научным кругом общенаучными интересами, но больше житейскими байками и общей институтской судьбой. На всё про всё у них собственное выверенное мнение. Они похожи на болельщиков, хранящих в памяти буквально всё о любимых командах: существенное и мелочи, вплоть до пристрастий, – играя роль непризнанных знатоков, авторитетов, третейских судей и хранителей личных тайн.

К подобной публике можно относиться по-разному. Пренебрежительно и отрицая её, хотя такое чаще плохо заканчивается, и остаётся признать способность этого слоя иметь негласное мнение и влиять на порядок вещей.

У этого мира есть своё божество. Оно, говоря без патетики, – будущее. Мир этот с виду несовершенен, в нём масса интриг, неумения, недомолвок, однако он всё переживёт. Адепты его воспитают внуков не в религии, и Мокашов готов спеть им гимн!

Религия в наше время тоже необходима. Для милосердия. Хотя порой у неё милосердия ни на грош, и церковь нынче не та. Религиозные стали оголтелыми. Ещё немного, и станут наказывать тех, кто, скажем, не верит не только в высший смысл, но и в Деда Мороза, а заодно в гномов и ведьм! «Помилуйте, как же? – скажут вам они. – Кругом действительно много ведьм, может, с виду и не страшных, но с ними приходится считаться. Факт налицо».

Религия, по-Мокашову, скроенный древними свод правил. А полезны ли они в изменившихся условиях? Не факт. Религия – порядок жизни. Из утверждения принятого порядка порой возникали войны. Да, это правила с наивной мифологией и дорогой театральной постановкой, можно сказать. Так ведь нужны какие-то правила, чтобы, не тратя времени, поступить правильно. Порой и подумать некогда, а нужно действовать.

– Не к месту он, – прошептал Кирилл, а шум с задних рядов словно подтверждал его мысль, – не в кайф, и зануда неимоверная.

– Примитивен очень. Начал за здравие, а кончит за упокой. Напоминает отпевание.

3

«Стороннее непременно лезет в голову, – рассуждал Мокашов. Он думал, чтобы отвлечься, занять себя, хотя мучаться оставалось недолго. – А религии, хотя и разные, но все об одном. Они расцветают в наивном обществе и неизбежно отомрут. Разумным обществам не нужны религии. Их могут, конечно, сохранить по традиции, как раритет, как сказки детям или старухам о загробном мире. Это не помешает. Наоборот.

По-крупному мысли планктона совпадают с заботами человечества. У человечества ограниченные пути. Неизбежны ассимиляция народов и их объединение, и, конечно, научное прозрение. Оно на повестке дня. Иного не дано. Иначе гибель как вида, витки иной эволюции до тех пор, пока планета не высохнет и взрыв центрального светила не возвестит о её конце.

Наука, увы, единственная спасительная соломинка, которая может что-то и продлит, но вряд ли спасёт. Но на науку надежда, в конечном счёте, и стоит молиться на неё и связывать с ней надежды. Сегодняшнее – временное баловство и неизбежный тупик в плане исторических перспектив.

Когда-нибудь неизбежно сольётся всё, исчезнут кафедры, споры, и станет общим правительство. И будет ужасно, если и в него по головам пролезут недоумки. А как бы хотелось поскорей перескочить ужасную эпоху, когда забегают по головам. За ней грезится спокойная жизнь и неизбежная перестройка. Ведь каждый строит собственный мир, свою сотовую ячейку, подобно клеткам организма, обеспечивающим жизнь.

Все, как и здесь, повторится на Земле, но в ином масштабе».

4

Всё было так и не так, и в шефовом взоре появились беспредельность тоски павшего гладиатора и вопрос: где гарантия, что его вот-вот не схватят и не проволокут сообща по вселенской грязи, ославив притом?

За что? За жульничество, за идею, обманув всех, стать мистификатором. Добиться почёта в своей деревне, посёлке, своих кругах. По просёлку гордо расхаживать. Как же, профессор, а скорее, «профессор кислых щей», но это поди докажи, лишь самому известно в деталях. Однако ты обставил всех, как говорится, поставил на место, оставил в дураках.

Возможно такое? Конечно. Нередко, но не всегда, и выручает порой институтский планктон. Он создаёт общественное мнение. Хотя, казалось бы, что зависит от него? Оказывается, зависит. Гулом на защите создаётся общий фон и, хотя это пресекается, можно захлопать выступающих. Так-то оно так, да что будет потом?

Ощущение уклона защиты не пропадало. Выступление Невмывако сформулировало как бы общий изъян, хотя и его было достаточно. Невмывако сел.

– Не выступление, а чушь и срам.

– Обгадил, можно сказать, с добрыми намерениями.

5

У осьминогов пугающие глаза. Он не только таращит свои квадратные зрачки, но может рисовать на теле огромные фальшивые глаза, пугая окружающих их размерами и формой. Теперь шефовы глаза выглядели молящими о помощи. Завезённый на сушу осьминог чувствует спасительную воду. Но где нынче ваша вода, Дим Димыч? Выступления в поддержку закончились, а другие выступят «и нашим, и вашим», в лучшем случае. Не пачкаясь.

Осталась поддержка шефа взглядом: мол, держись. А шеф нам не сват и не брат, и плодит себе на кафедре выгодноподобных. Типа Толи Овчинникова. Мол, а куда денешься? От реакции их умножения и растёт инертная масса. Масса трутней, через которую сложно пробиться к руководящему телу. В результате шеф в последнее время практически недоступен, а ты барахтаешься в болоте.

Копаясь в шефовом столе, Мокашов обнаружил маленький конверт с квадратиками из плотной бумаги. Он даже представил себе, как Протопопов вырезал двенадцать квадратиков по числу сотрудников кафедры и смеялся от удовольствия: мучившая его проблема приобретала кажущуюся простоту. Фамилии на квадратиках были тщательно выписаны. Выходит, не зря участились на кафедре эти досужие разговоры, и не бывает дыма без огня. А нелегко, наверное, выступать в роли Зевса-громовержца? Тщательно, как только мог, выписывал он, должно быть, фамилии и прикидывал. Пробовал, комбинировал тот или иной расклад, совмещая разными гранями, означавшими рабочее взаимодействие, и лишь богу известно, каким вышел последний вариант.

Забава руководителя – пасьянс из сотрудников и лозунги: «Не падайте духом, ведь будет значительно хуже, и остаётся только марку держать». Непросто решать человеческие судьбы, и можно себе представить, как он рассуждал: «А что сделаем с Дарьей Семёновной? Так или так? Да очень просто: голубушка, к чертям собачьим! Хотя и… А Мокашов с Кириллом? Это же блоковая система, а apexstone противостояния Теплицкому, и что получится, если их взаимное притяжение разорвать?» А может, он мыслил святее Папы: «Безжалостно гнать с кафедры нечистей! Пора от скверны очиститься. Гнать, гнать, гнать».

6

«И молит жалости напрасно мутный взор…» Но не дай бог, если Дим Димыч вдруг от всего откажется. Изменит этим весь порядок вещей. Мол, я – не я и лошадь не моя; и то, и это сделал не сам, даже листы демонстрационные и те по идее – не мои. Тогда наступит хуже не придумаешь, хуже всем. И что за этим последует? У осьминогов есть странное свойство – автофагия, для животных необоснованное. Осьминог в неволе обкусывает щупальца и гибнет без видимых причин. И шеф если дрогнет, то всё пойдёт под откос.

Способен ли шеф на подобное? Пить-есть, выполнять привычные обязанности, набухая непогрешимостью и безнаказанностью, как скат электричеством, и вдруг разом разряд вытечет из него. Начав разбег, он возьмёт одно за другим препятствия и, споткнувшись перед последним, сойдёт с дистанции. А ведь Дим Димыч теперь смотрит на него.

На каждом месте есть свои особые правила. Они – баланс интересов, складываются постепенно, и в одиночку их не поломать. А если не шеф, то кто тогда? Левкович уйдёт. Зачем ему мышиная возня? Для молодых кафедра обернётся чёрной дырой… Нет, шеф нужнее им, хотя дрожит сейчас как осиновый лист и жаждет милосердия. А Мокашову дано опустить его теперь или покарать.

Когда-нибудь все окажутся в океане общей судьбы. Ах, не смешите, мало вам собственных бед, вы озабочены общей судьбой. Масштабами мира и Вселенной. А почему бы и нет? И как всеобщей судьбой не озаботиться?

Мы на затерянной планете, среди осколков несущегося межпланетного вещества, с прогнозом губительной эволюции светила. О, люди, откройте же, наконец, глаза! Одумайтесь, объединитесь, выработайте правила, способствуйте тем, кто обдумывает путь в темноте. Уважайте знания. Опиум понадобится лишь в агонии, когда останется прошептать: всё.

Красота спасёт мир. А может, любовь? Любовь во всём вокруг присутствует. Любить склонны даже осьминоги. На самом деле у осьминога не восемь, а девять ног. Девятая – гектокотиль – особая, по сути, это осьминожий половой член в виде щупальца. Восемью щупальцами самец придерживает самку, а девятым входит в неё, и не в силах расстаться, нередко, отрываясь, остаётся в ней. Но для него это не трагедия: у него вскоре отрастает новый гектокотиль. У осьминогов-аргонавтов он даже в принципе автономен: отрываясь от мужской особи, самостоятельно разыскивает самку и, найдя, вступает с нею в интимную связь. Природе, наверное, неважно «как?», и существуют разные способы. Важно, чтобы семя попало в плодотворную почву.

И акулы способны любить. Акулы в жизни жестоки. Зародыши тигровых акул начинают пожирать своих братьев и сестёр ещё в утробе матери, но и акулы не лишены любви. Даже избыточно. Акульи брюшные плавники преобразовались в орудия любви, в два пениса-класпера. И не дай бог стать акульим предметом любви. Ласкаясь, они кусаются и могут партнёршу загрызть.

По-крупному речь теперь идёт о кафедре с неизбежным выводом: «Не поддавайтесь амбициям, складывайте усилия». Так утопить или спасти?

Не просто выступить. Куда ему со своим копытом? В зале – умницы, они вмиг взнуздают и подкуют. Меня, тебя, любого из копытных, хотя бы черта самого. Необходимо решать. Не второпях, не со спанталыку. Холодно. Но из окопа только стоит высунуться, и разом вверх тормашками полетишь. Да и ему жаль не идеи, а изюминки расчёта. Может, сойдёмся? Ну, хорошо, вам идея, а мне одна изюминка. Работа должна быть качественной-привлекательной, и высшим классом в ней – присутствие изюминки расчёта. Её парадоксальностью и оригинальностью подтвердится качество. В защите, видят, всё добротно, но изюминка маркой на конверте. А без неё не стоит даже огород городить. Да и кому нравятся зануды, успешно выдолбившие тему? Да и успехом занудство по большому счёту не назовёшь. И можно безнадежно себя и других уверять, что всё хорошо.

Существуют правила, и следует поступать соответственно. Как на эскалаторах: «Стойте справа, проходите слева, не останавливайтесь». Он должен поставить жирную точку над «i». Обязан. А что за этим? Другим решать. Он – не пифия. «Чёрт не выдаст, свинья не съест». Была не была!

Мокашов поднял руку.

– Разрешите…

Теперь все взоры обращены к нему: за кого он? За белых или за красных?

– Я человек здесь, по сути, случайный, но не могу не сказать…

Общий смех в зале.

«Смех – это, в общем-то, хорошо, но не до смеха сейчас. Необходимо ситуацию переломить. Из загашника, из тайников памяти, из тщательно охраняемых глубин достать своё, остроумное, сокровенное, полное смысла и значения. Способное поразить. Свою изюминку, чудо из чудес, рассматриваемое, как парадокс и приключение. Оно и есть откровение, сошедшее на тебя в одну из редких божественных минут. Таких минут бывает в жизни одна-две, если повезёт. Увидеть чудо дано не всем, но его оценят. Без этого и изложенная идея – нешлифованный изумруд.

Изложение не потребует много времени. Труднее убедить себя и всех в заслуге защищающегося».

– У вас всё?

– Всё.

Он сел и был собою недоволен: скомкал, не успел толком изложить. Но заулыбались члены совета, значит, всё-таки угодил в цель, хотя и не в самый центр, а рядом с ним. Потом скажут, что выступил он неплохо, скажут некоторые. Но с этого самого момента телега защиты покатилась дальше без особых помех и сама собой.

Глава 11

1

Когда, наконец, окончательно стало ясно, что дело идёт к концу, Мокашов подумал о банкете. Пригласят ли? А если пригласят, то одного или с женой? В зале там и сям знакомые лица. Были и подхалимы с кафедр, которые считали обязанностью поприсутствовать; были соискатели и аспиранты, у которых свои защиты впереди; но кроме них были и знатоки, по неясным мотивам уважающие степени и звания, были и в институте неизвестные.

Впереди сидел Теплицкий, сбоку Люба в такой прозрачной кофточке, что сквозь неё бретельки видны. С Любой всегда легко. Она прозрачна, как кофточка, бесхитростна и абсолютно ясна каждому. Она охотно смеётся и поощряет шутки. Хотя не все шутки Любой бывают поняты, зато она безошибочно чувствует тон. Спрашивала, не стесняясь:

– А почему вместо бронеямы говорят «на синхрофазотроне»?

– Да, раньше говорили: кто там в лавке остался? А теперь: кто у синхрофазатрона?

– Тебе какой-то дебил позвонил, спрашивает: где ты? Я ему говорю: у синхрофазотрона. А он: а туда можно перезвонить?

С Ингой сложнее. С ней он и сам становился чувствительней, точно босиком шёл по дороге и кололи мелкие камешки. Иногда он не понимал, отчего между ними происходят недомолвки? И потом объяснял их себе неодинаковостью настроений.

Приходил он усталый и говорил:

– Знаешь, кажется, получается.

– Это я уже слышала.

– Да пойми, это совсем не то. А получится, значит, полный успех.

– И это слышала. Об успехе я слышу третий год, и три года тебя не вижу, а вижу спину.

– Помолчала бы. Из-за тебя я стал тупицей.

– Почему из-за меня? Из-за себя.

Они делились с Кириллом, и тот говорил:

– Знаешь, какие женщины нам нужны? Верные, не сомневающиеся, такие, что если умираешь, не сотворив, они бы говорили: не успел, не сомневаясь, что смог бы. Мол, времени чуть не хватило.

А Люба помогала ему.

– Как твои опыты? – спрашивала она.

– Подходят к концу.

– Не сомневаюсь, у тебя всё получится. Я просто уверена. Вид у тебя такой.

– Какой?

– Не смейся. У тебя вид настоящего учёного.

И этого ему достаточно, а с Ингой посложнее. Временами ниточка, их связывающая, казалась слишком тонкой. И точно работали внутри него храповые колёсики и шестерёнки и что-то рвали внутри.

По воскресеньям он звонил Кириллу из автомата, стеклянной будочки на углу. Иногда автомат поступал не по-приятельски: щелкал, сглатывал монету, гудел. Монеты он глотал, как механический попрошайка, но случалось, соединял и бесплатно. А если бросали монеты, барахлил – обижался: «Нельзя же портить минуту, давая на чай».

– Приезжай, – как правило, говорил Кирилл.

– Не могу. Я на привязи.

– В моде беспривязное содержание.

– Не у меня.

Иногда трубку снимали женщины. Иногда голос казался знакомым, похожим на Любин. И это не удивляло. Порочность была даже в Любином лице. «А что для неё отношения? – думал он. – Как выпить стакан воды».

«Я верю в чистую любовь и непорочное зачатие, – повторял Кирилл. – Все мы произошли от рыб». Но это только слова. Порой ему кажется, что у него интимные отношения и с моей женой. Кирилл по-дружески спрашивал, как бы советуясь: «А что, если женщина холодна в постели? Как быть?» А он не знал, только догадывался, о ком это он. Но так похоже на холодность его жены, хотя всё это домыслы. Не было оснований так считать, и он отвечал тоном всезнайки: попробуйте, чтобы она задавала темп».

Нет, не хотел он знать о Кирилловой личной жизни. Возможно, у него всё просто и в порядке вещей. Его преданные пассии в разгар самых тесных отношений не раз на словах сами предлагали себя ему. Но у нас общая цель. Мы коллеги, занимаемся дроблением. Хотя он числится у шефа, а Кирилл у Левковича.

Левкович же, как Мидас. Чего не коснётся – золото. Даже с дроблением. Дробление – всего-ничего в перечне тем. Есть волны сжатия и волны разряжения. Интерференция – сложение их и приводит к дроблению. Оболочка гранаты-лимонки разлетается не по насечкам на корпусе. Наоборот. Сложение-вычитание волн дробят её по-своему. Дробление нам на пару с Кириллом. Но место у Левковича почётнее.

2

В зданиях при атомных взрывах вылетали углы. Задача Кирилла – устроить расчётный взрыв с заданным дроблением. Тема, конечно, не Рио, но всё-таки. И не ради осколков гранаты, есть обстоятельства и поважней. Скажем, метеоритный удар, удар астероида, волновые процессы – и планета разваливается на куски.

У них общая цель. Кумиром им – взрыв, он и эмблема кафедры. Взрывы повсюду и, в первую очередь, взрывы звёзд, теория катастроф Кювье, революции и прочее. Промежутки – лишь паузы накопления энергии. Вселенная – та же кафедра боеприпасов, чревата взрывами. В конце концов, она сама разлетится на осколки. Управляющая её судьбой таинственная тёмная материя разорвёт, и всё начнётся снова, с атомных основ, кирпичиков мироздания.

Но в этой теме есть для него и сокровенное. Жуковский с опытом вращения стеклянного шара с водой и водорослями. Именно они сделали видимыми вертикальные движения, моделируя движение материков.

3

Среди плакатов, похожих на развешенные на верёвке простыни, снова появился Протопопов. «Конечно, он со всеми согласен и благодарит». Теперь он взвился над залом так высоко, что сбить его можно только пресловутым чёрным шаром. Однако шаров не существует, а есть обыкновенные бюллетени, от которых не стоит ожидать чудес.

Шеф закончил благодарить, и невозмутимый председатель объявил долгожданный перерыв. За столом остались только члены учёного совета.

– Идём, покажу тебе горнило науки – своё рабочее место, – сказал Мокашов Пальцеву. И Семёнов увязался за ними. Ему нужно позвонить. Они прошли институтскую «Красную площадь», всю в объявлениях о семинарах, зачётах на листках из тетрадки и случайных бумажных клочках; поднялись по лестнице и коридору цокольной части, как по виражу стадиона.

Плотность студентов от центра убывала, и наверху встречались лишь задумчивые парочки, ищущие заветные уголки.

– Узнаёшь, Палец, родные края?

– Аудитория «пятьсот два», – восклицал Пальцев, – её обычно мы брали с боя.

– Теперь народ не тот, квёлый народ пошел, – вмешался Семёнов, – с радиоактивным стронцием в костях.

– Как у тебя с оформлением? – спросил Мокашов Пальцева.

– Оформляюсь, и не везёт. Непрерывно оформляюсь.

– А куда? – спросил Семёнов.

– В Японию.

– И зачем вас только посылают? – поморщился Семёнов. – Что вы сможете новое сказать? Про принца Мэйдзи и чистый снег горы Фудзиямы? Как будто об этом не сказано миллионы раз!

– А у меня с детства в памяти японский флаг. Белый с красным солнцем. Меня в детстве у карты наказывали с флагами внизу. Что внизу, я хорошо помню: Земля Элсуэрта, Земля Королевы Мод.

Нажав кнопку двери, они очутились в тёмном коридоре, освещённом единственной лампочкой. И тотчас словно сработала следящая система – распахнулась одна из дверей, и из неё выглянуло строгое лицо Дарьи Семёновны.

– Борис Николаевич, вам звонила жена, – сказала она, – просила позвонить.

– Хорошо, Дарья Семёновна.

«Трудно ей, – подумал Мокашов о техничке, – называть уважительно всяких сопляков: Борис Николаевич, Кирилл Ярославович. А у одного царапина на лбу, у другого – ветер в голове».

– Хорошо, я позвоню. Спасибо, Дарья Семёновна.

Но она уже закрыла дверь.

– Тут проходят мои лучшие годы.

– Бумагой шуршишь?

– Покурите, а я позвоню.

– Потом позвонишь.

– Не будет потом. Завертится всё, как в карусели. Будут руки пожимать, пьянея от восторга.

– И просто пьянеть.

– Алло. Позовите Изовскую. Вышла? Я подожду.

– Не может без баб, – заметил Пальцев.

– Кому звонил? – спросил Семёнов.

– Жене.

– Свисти. А почему фамилия не твоя?

– Желает остаться девушкой. И я её не виню. Да-да, – закричал вдруг Мокашов в трубку. – Ну, хорошо. Я позже перезвоню. Эй, мужики! Опаздываем. Галопом назад.

4

Народ стекался в зал. Рассаживались теперь иначе, чем перед защитой. Пустовали передние ряды. Зато последние были плотно заняты, народ даже стоял в проходах. Отсюда всё выглядело иначе. Не виден страдающий шеф, а лишь его алебастровое лицо, как на тех бюстах, что выстроились по пути к актовому залу в коридорах. И оставшиеся члены учёного совета рассаживались не за столом, а в рядах.

Вначале голос учёного секретаря был почти не слышен и лишён полётности, но шум стихал, и слова, брошенные в зал, становились громче.

– …Счётная комиссия произвела… было опущено тридцать пять бюллетеней…

– А шары? – прошептал Пальцев.

– В твоих репортажах.

– …Один бюллетень недействителен. «За» подано тридцать три, против один.

Раздались смех и аплодисменты: опять против один. Так всегда. И все повалили из зала. Шеф, внезапно покрасневший, с пятнами на лбу, раскланивался, и было заметно, что он невысок, хотя этого не было видно, когда он расхаживал среди плакатов.

– Куда ты пропал? – вынырнул сбоку Кирилл.

– Знакомься, Пальцев – известный журналист.

– Очень приятно.

– Ты обещал познакомить меня с Левковичем, – напомнил Пальцев.

– Сейчас познакомим.

– Какой Левкович? – замахал руками Кирилл. – Нам с тобой за подарком шефу, и в ресторан, и ещё цветы…

– А почему не заранее?

– Примета. Мог и не защититься…

Теплицкий подошёл с бумагой:

– Борис Николаевич, вы приглашаетесь с женой на товарищеский чай, – и поставил галочку. – Кирилл Ярославович, а что с подарком?

– Я предлагаю статуэтку голой женщины со словами: «Дим Димыч разбирается не только в науке, но и…» Затем вручить эту статуэтку, добавив: «…и в искусстве».

Коридорами и переходами они вышли в институтский двор.

– Берём такси, – продолжал Кирилл. – Берём два такси. А ты с Теплицким за цветами.

– Не мог ничего получше придумать?

– В машине и выясните отношения.

Глава 12

1

Сначала вошедших в ресторан спрашивали:

– Куда?

А отвечавшим: «На банкет», – добавляли: «К кому?» Это походило на пароль и отзыв караульных постов, на серьезную пионерскую игру, на передачу «Клуб знаменитых капитанов». Отвечавших: «К Протопопову», – пропускали в особый гардероб. Приглашенные раздевались в специальном отделе гардероба с раздвижными дверями и по деревянной винтовой лестнице с широкими полированными перилами поднимались на второй этаж.

Пока гостей было мало, они каплями ртути растекались по двустороннему балкону, выходящему одним боком к вестибюлю, другим – в пустующую ресторанную залу.

Наконец, метрдотель торопливой походкой пробежал к дверям, и начали всех пускать. Ещё через несколько минут вестибюль был полон, и Мокашову, наблюдавшему сверху за шевелящейся толпой, открылась «здешняя гидродинамика»: течения, источники и стоки. Он с интересом наблюдал за водоворотами.

В банкетном зале накрывали столы. Сквозь стеклянные непрозрачные двери доносились то стук, то звон, но никто пока не выходил из зала.

За спиной его стоял Невмывако. Он тоже скучал и жаждал разговоров.

«Стоит обернуться, и пойдёт неловкий, бодрый, а главное, никому ненужный разговор. «По Краснограду не скучаете?» Невмывако стоял, обернувшись в сторону лестницы, и со спины, с затылка, были видны его обвисшие щёки, которые опадали и раздувались, точно меха работающей машины. Кто-то пока невидимый поднимался по деревянной лестнице, ступени скрипели под ним. «Должно быть, Теплицкий».

Теплицкий сновал вверх-вниз с деловым и озабоченным видом. Он отказался от совместных действий и за цветами съездил один в зелёное хозяйство, по цветочным магазинам, на рынки и на вокзал. Зато теперь были видны его усилия – украшением зала была масса цветов.

Поблескивая лысой головой, по лестнице поднялся Левкович, и у него, как всегда, был взъерошенный и задиристый вид.

– Галстук – смерть женщинам, – вызывающе начал он. – Где вы его достали?

– Жена достала, – ответил Мокашов, конфузясь, хотя галстук «на всякий случай» обычно валялся в одном из ящиков рабочего стола.

– У него, – посмеиваясь собственным словам, вмешался Невмывако, – очень просто: он достал жену, а она всё остальное.

«Но куда пропали ребята? – думал Мокашов. – Где они?»

– В этом нет ничего особенного, – продолжил Левкович, взглядом он походил на птицу, – жена и не это способна достать. Случалось, жены доставали многое…

Свои загвоздки на защите Левкович объяснил просто:

– Перед советом, – пояснил он, – позвонили от Келдыша и попросили пропуска заказать. И этой самой, что сорвала в Яремче наш семинар. Я отбивался, как мог. Но, слава богу, всё обошлось. Не получилось у них на этой защите людей с навозом смешать.

И вот распахнулись двери залы. «К столу, к столу!» – раздались голоса. И Протопопов повел Левковича, как свадебного генерала, а остальные потянулись следом. Невмывако шёл с Мокашовым рядом и, не останавливаясь, говорил:

– Возвращайтесь, Борис Николаевич. Все возвращаются. Могу за вас похлопотать. Вы ведь завязывали, вам и развязывать. Хе-хе-хе.

А Мокашов почему-то подумал о важности первой волны разряжения, вторая волна шла значительно дольше и не решала ничего.

Посадили их в самом конце стола.

– Какая немилость! – возмущался Кирилл. – С таким же успехом могли и на кухне посадить!

– Крабы, – удивлялись рядом.

– А помнишь, – сказал Кирилл, – было время: в витринах одни только крабы и портреты вождя. Потом только крабы. Потом ни того, ни другого.

2

– Мода, – оправдываясь, сказал Протопопов, – по-человечески не можешь сесть, того и гляди где-нибудь лопнет.

– Выходит, вы не любитель узкого, – подхватил Левкович. – Смею заметить: скоро широкое будут носить.

– Вы прорицатель, Моисей Яковлевич! И как вам удаётся предсказывать?

– Да, действительно.

А на другом конце стола началась самодеятельность.

– Выпьем за тебя, – говорил Севе Семёнов, – за рядового аспирантуры, однако наука – не твоё. Бросай её, и хочешь – завгаром устрою или заведующим пресс-центром. Но извини, это кто?

Блондинка между Левковичем и Протопоповым соблюдала строгий вид. Была она не первого класса, и всё-таки ничего.

«Точно собака Баскервилей», – подумал Семёнов, проследив её стерегущий взгляд.

– Да кто она?

– Мурена натуральная, протопоповская жена.

– Да она выше его.

– А ничего.

– А эта? – кивнул он на женщину помоложе, в прозрачной кофточке.

– Машинистка кафедры. Люба.

Лицо Любы хранило довольное выражение. Как у кошки, слопавшей воробышка.

3

Вечер разворачивался по всем правилам искусства. Сначала тосты звучали формально и холодно, и каждый в душе посмеивался над неловкостью других. Но ели, пили и время от времени выходили покурить, а возвращаясь, садились не там, где сидели прежде, и в разномастной массе гостей появились свои перекрёстные связи. Возникла самодеятельность, стало неуместно говорить для всех сразу, и приглашённые разбились на группы, несколько островков, и шум стоял от того, что говорили разом и иногда старались друг друга перекричать. Сделалось весело, и дело шло к тому, что будет ещё свободней и веселей.

– Всё ещё в аспирантах числишься? – расспрашивал Семёнов Севу. – А знаешь, что есть аспирант? Аспирант от слова «аспиро», что значит «стремлюсь». К чему ты стремишься?

И Сева путано объяснил.

«Определённо, у неё кошачья мордочка, – подумал Семёнов о Любе, – но кого она слопала или слопает, пока вопрос».

– Ты не слушаешь, – обиделся Сева.

– Поверь мне, скучная тема – напившийся аспирант.

– Братцы, пора дарить, – сказал Кирилл.

– Сейчас идём!

– Помню новоселье у Иркина, – сказал Семёнов. – Купили вскладчину магнитофон. У Иркина глаз-ватерпас. Магнитофон – он видит по коробке. Лосев встал: позвольте мне от соратников по домино, преферансу и по работе. Иркин открыл коробку, а там кирпич с ленточкой и надписью «весовой макет». Точное весовое соответствие. У Иркина челюсть отвисла.

– А позже и настоящий преподнесли.

– Не понимаю, – вмешался в разговор Невмывако. – Сначала всё, что есть мочи, клянут, а после вспоминают, как прекрасное, словно паршивого совсем не было. Вот я в отделе Минотавром…

– Надо же, – картинно удивился Кирилл, – человек добровольно объявляет себя человекобыком.

– Нет, вы скажите, – приставал Невмывако к Семёнову, – Борис Викторович – человек толковый?

– Вроде бы.

– Так с чего он меня тогда в замы взял?

– Прислали вас. Свалились тогда на нашу голову.

– Но мог не взять. Доказывается от противного… Вот этот тихоня, – Невмывако кивнул на Мокашова, – тогда такую штуку укурил. Увёл жену руководителя… Извините, я объясню. Отчего популярен нынче хоккей и у интеллигенции? Ведь хоккей, согласитесь, грубая игра. Так и в интеллигентности много звериности в крови, и руки чешутся. А дерутся мышцами других – игроков. Условно. Меня взяли, чтобы Борис Викторович мог сказать: сам-то я добрый, замы у меня собаки.

– Всё правильно, кроме последней фразы. Она вопреки всему…

– Мавр сделал своё дело, Мавр ушёл, – закончил Невмывако.

– Выпьем за Красноград, – предложил Сева.

– Выпьем, – сказал Семёнов, – но только не он нам не подошёл, а мы ему не нужны.

– Нет, не согласен, Красноград неповторим.

4

– Внимание, шеф идёт!

Вдоль стола к ним танцующей походкой шел Протопопов, улыбающийся, с рюмкой, в расстёгнутом пиджаке.

– Стоп! – закричал Кирилл. – Дальше демаркационная зона.

– Мир, мир, – говорил Протопопов.

– Нет, Дим Димыч. Я вот выпью для храбрости и всё вам объясню. Что вы чувствуете?

Протопопов улыбался:

– Мессией себя чувствую, карающим за грехи. Не сегодня, сегодня праздник. Сегодня утром спрашиваю: «Где Мокашов?» Отвечают: бродит где-то. А я-то наверняка знаю: он в бронеяме. Слава богу, думаю, не в долговой. Давайте выпьем за тех, что ухают по утрам!

– Вам настучали.

– Стучите вы. Наивные молодые люди, при работе бронеямы на кафедре вздрагивает пол.

– И налицо материал, – вздохнул Кирилл, – к вопросу о подпольных ядерных взрывах.

– Я обещаю… – Протопопов прикрыл глаза, но Кирилл не дал ему договорить:

– Готов составить ваше досье обещаний.

– Преемником Дарьи Семёновны с её кондуитом станете?

– Мы будем похлеще. И победителей не судят.

– Минуту назад вы предлагали судить.

– Шушер судить, а не победителей.

Позвякивали бокалы, звонкими гласными выделялись высокие женские голоса.

– Выгоним неугодных. К дьяволу отношения. Вы зелены. Думаете, сил непочатый край. А их, по опыту вам скажу, всего на две-три стоящие работы. Я не о диссертации. Диссертация моя – форма жертвенности. Для всех. Такова жизнь. Вы думаете, мягкость в ней нужна? Необходима и жестокость. Жестокость тоже в порядке вещей.

За опустевшим столом продолжались разговоры. В зале было душно, и открыли окно. От ветра болталась занавеска, и доносился шум машин с улицы. И здесь продолжался разговор.

– Ну что, Данила-мастер, – спросила женщина, – не вышла ещё твоя чаша?

– Пока не вышла, – отвечал мужчина, – но ещё не вечер, и будет непременный праздник и на нашей улице. Ведь есть какие-то моменты неразделённости и в разделённой любви.

– А я за простые средства. Чего тянуть? Ношу с собой это потрясающее возбуждающее. Всё жду момента всыпать ему.

– Так он не пьет, а только ходит с бокалом, чокается.

– Выпьет когда-нибудь.

– Непременно выпьет. Обязан.

– И озвереет старичок. А успокаивающее дома я повыбрасывала. Останется мини-спектакль отправки его в одиночестве домой.

– Ну, дай бог!

– С Генриеттой у них никак, – рассказывала Люба, – наставила ему рога.

– Не фантазируй. Как у тебя с Кириллом?

Губы у Любы мягкие, податливые, по таким не угадаешь – целомудренные или сплющились в тысячном поцелуе.

– Никак. Водит по разным местам.

– И что?

– Ничего. Все вы, мужчины, болтуны и обманщики.

– Так уже все?! А шеф на банкете не сделает тебе предложение?

– При этой-то сторожевой собаке? – кивнула Люба на Протопопову.

5

Невмывако ждал удобного момента заговорить с Протопоповым. И хотя этому никто уже не мешал, он испытывал затруднение, точно общение их шло по видеотелефону или через прочное прозрачное стекло.

Протопопов теперь себя отлично чувствовал. Минуты, когда он был барахтающимся паучком, прошли. Он снова ощущал себя человеком с копьем, карабкающимся на пьедестал. «Берегитесь теперь! Вы породили меня, а я вас убью».

Теперь, когда ухищрения были позади, ему не хотелось оставлять навязанную себе роль. У атмосферы недосказанности и неопределённости есть своя прелесть. На вечере он ходил среди присутствующих и зорко в них вглядывался, но взгляд свой в ответ умышленно отводил. И ему доставляла удовольствие тревога во многих глазах, которую развеять не спешил, хотя и считал, что, в конце концов, все обрадуются.

– Что для нас характерно, для нации? – улыбаясь, спрашивал Левкович и сам тут же отвечал: – Вера. Мы верим и доверяем всему.

– Но вера – это религия, – возражал ему Пальцев. Остальные не осмеливались вмешиваться, хотя Левковичу требовался оппонент.

– За верой наступает безверие. Обычное перерегулирование. Была у меня привычка с собою ластик носить. Привык я писать карандашом и тут же вносить изменения. Приходишь домой, и всё выгребаешь из карманов. Резинку, естественно, на стол. Недавно глянул: весь стол в резинках. Теперь в институт обратно резинки ношу. Процесс автоматического регулирования. Религия – всего лишь гипотеза для умственно отсталых людей. Нужно было её сломать, и сломали, а теперь ловят рыбку в мутной воде. Религия – массовое одурачивание.

– Её беречь нужно, как умирающую традицию, как Деда Мороза, волшебников и чертей.

– Привыкли рубить с плеча. Веками была лекарством, опиумом для народа. Лучше чем водка. А опиум – лекарство, если разумно применять. Представьте, мор, нищета, эпидемии. Так нашлись умники, придумали сказочку. Иначе – ложь во спасение, объединяющую.

– Нет, – возразил Левкович уверенно, – мизер пользы и масса вреда. Христианское учение двадцать веков отрицало знание. Всё, что было наукой достигнуто – результат борьбы, даже если сами учёные носили рясы.

– Убеждённость нужна, – Протопопов потёр ладони. – На кафедре старуха – Дарья Семёновна. Её не собьёшь. Старуха вздорная, со странностями, надоела всем. Но у неё убеждения, и она верит, что спасает мир. А кафедре сам бог велел заниматься космосом. Вы, Моисей Яковлевич, один из зачинателей. А теперь от этого руки умыли. «Организовывайте, реорганизовывайте, – ваши слова, – а меня увольте, избавьте от мелочей». А в этой мелочности копеечной – и суть наша вся.

– Всему своё время. Была у меня когда-то приличная шевелюра. Так пришло мне в голову подстричься под ноль, и волосы не выросли, а стали выпадать. Всё до поры до времени. Космос молодым. А молодые что? Молодые – порох.

– Из них мы полезное выжмем, а у них надежды и прочее, и как им не взбрыкнуть, а мы будем выжимать. Выжмем одних, наберём других, и этих тоже повыжимаем. Над молодыми нужен человек с бичом.

– Да, Минотавр… – начал Невмывако. – В Краснограде…

– Это по-гречески Минотавр, а по-простому – пугало огородное, – проворчал Семёнов.

Теперь чаще говорили не слушая.

– Красноград, – вольно рассуждал Протопопов, – замечу вам, большой магазин, а у нас периферийная лавочка. И мы всё, поверьте, пустим в ход: карьеризм, самолюбие, вычистим аспирантуру. Устроим чистку авгиевых конюшен. В аспирантуру возьмём из промышленности. Наберём ловчил, пройдох несусветных, бессовестных, авантюристов и рыб-прилипал. И пойдёт наше дело, ещё как пойдёт. Поверьте мне.

«И прощай, Севка, с его подводным миром, – подумал Мокашов. – По нему эта эпитафия, это уж точно, а и не только. Возможно, и даже очень вероятно, и по нам всем».

6

Мокашов был недоволен и собой, и защитой. Он был в отчаянии, и не пора ли себе сказать: безволен я? Нашел себе тихую гавань, опустил руки, и тебя поволокло. Словом, расписался в безволии. Но жизнь есть жизнь, и следует выкарабкиваться. Он уже переговорил с Протопоповым, и тот неопределённо сказал:

– Вы мне напоминаете офисного клерка, которому трудно рано на работу вставать. Он вечно просыпает, опаздывает, но раз просыпается свежим и отдохнувшим, и на работе не может не похвалиться: «Сегодня я пунктуален. Не правда ли?» «Да, правда, – отвечают ему, – но где вы были вчера?»

О чём это он? Может, я опоздал?

– Во всяком случае, вы человек рассудочный.

«О чем это шеф? – думал Мокашов. – И что значит для него человек рассудочный? Рассуждает каждый раз. Начинает рассуждать, когда пора действовать. Словом, несложившийся и бесхарактерный. У сложившегося человека опыт, и он с ним сравнивает. Не рассуждает, а действует релейно: да-нет».

А Протопопов добавил каплю к его сомнениям:

– Прошу вас, не уходите с кафедры. Вы – наша совесть, голубчик. Уйдёте, скажут: такой человек ушёл!

Он станцевал с Протопоповой. Она танцевала в старинной манере, прижимаясь всем телом, отчего становилось безразличным: двигаться или стоять.

Когда танец закончился, он повёл её на место, но уже не было определённых мест, и она повторяла, продолжая разговор:

– Я Дмитрию говорю: у тебя такие мальчики, и с ними можно невероятные экспедиции предпринимать.

За столом велись то ли разборки, то ли откровения.

– Мокашов и женщины, – говорил Кирилл. – Куда ни ткнёшься – женщины и Мокашов.

– Существует такое правило: наводить тень на плетень.

– Но на защите ты перемудрил.

– А ты просто руки умыл. Все высказались, и я счёл, что шеф нуждается, и руку протянул.

«Определённо, шефом катаклизмы задуманы, – думал Мокашов, – но каково хранить свою ужасную тайну среди веселящихся людей?»

7

Левкович обычно ходил не как все остальные, а стремительно и боком, и со стороны казалось – вот-вот врежется и рассечёт. И в рассуждениях как бы с плеча рубил. На всё у него существовал свой взгляд. Но он был выдающимся учёным, и все на кафедре считались как бы ниже этажом. Многим хотелось незаметно подобраться и хотя бы краем уха его послушать. С ним говорили допущенные, удостоенные им.

– Простите, – ерепенился Кирилл, – но какая это кадровая политика? И Пал Николаевич не хуже других!

– Не хуже, а нужно лучше… – рубил Левкович. – В бесхозяйственности наша беда. Куда ни отправишься – в лес, например – и там рельсы и провода. Зря вы его защищаете.

– А есть рыцарское правило: встать на сторону обиженного.

– Примитивно очень.

Банальная тема не волновала Мокашова, он отходил и снова подошёл.

– Открыл не тот, – изрекал громогласно Левкович, – кто первым прокукарекал, а тот, кто это осознал. Вы знаете, при движении воды в трубах характер течения меняется. Становится неспокойным, пульсирующим. Теперь это всем известно. Гаген первым заметил, проводя опыты с водой, но только Осборн Рейнольдс в 1883 году увидел в этом закономерность. Он отличил спокойный, ламинарный режим от беспорядочного, названного Кельвиным турбулентным.

Весь вечер Мокашов отходил и подходил, пока под конец в ресторанной суете не услышал важное для себя.

– Получен лимит на диссертации, – сказал Левкович, – и я считаю, нужно поспешить. Возникнет конкуренция, ведь для многих это фишка открытого счёта и беспроигрышные козыри. Я предлагаю вам ко мне, аспирантом.

«Не может быть! Об этом можно было только мечтать. Пропуск в науку».

– Неужели, Моисей Яковлевич? Вы мне предлагаете?

И теперь на фоне всех досужих разговоров в душе его непрерывно играла победная музыка. Ему хотелось снова переспрашивать и подтвердить. Но Левкович был нарасхват. Теперь Пальцев прилип к Левковичу как банный лист.

– … Нет, снятие эмоций – дело как раз литературы, – отвечал Левкович. – А у нас нет литературы. Есть Союз Писателей, а литературы нет.

– Позвольте, – возражал ему Пальцев, – а Трифонов, а деревенщики, а Паустовский, Аксёнов, Казаков?

– Возьмите современный роман об учёных, – гремел, не слушая, Левкович, – герои выглядят кретинами. Не верю им. И говорят плоско, и ходят по-крабьи, как будто у них и в самом деле один бок.

– Легко вам критиковать и брать в качестве образцов Толстого и Хемингуэя. Вы же отчёты вашей кафедры с Эйнштейном не сравниваете…

«Вмешаться неуместно, – решил Мокашов, – а Невмывако смотрит завороженно. Ему-то что?»

Теперь Мокашову хотелось радоваться и утешить всех. От слов Левковича он сделался пьян и счастлив. «Левкович пригласил его, и это кое-что значит!»

Он успокаивал Невмывако и Пальцева, хотя Пальцев повторял:

– Левкович впал в маразм. Это наступает рано или поздно. Не понимает, видите ли, что плохо и что хорошо!

– Палец, не кричи, – уговаривал Мокашов. – Веди себя спокойно. Диодор Диалектик умер во время спора, не в силах опровергнуть аргумент.

– Да я…

– Ты вот уйдёшь и выспишься, и у тебя всё войдёт в норму, а завтра у нас на кафедре – раздача слонов.

«Ещё не вечер, – думал Невмывако, – пока не вышло с кафедрой, и выйдет в другой раз. Не к спеху. Решайте свои проблемы. Мы подождём».

8

Всё далее совершалось в полном тумане.

– Не принимайте, Дим Димыч, защиту близко к сердцу, – убеждал Мокашов Протопопова. – Всё это мелочи. Всего лишь шаг, а что может значить отдельный шаг на длинном пути? Пусть даже этот шаг не совсем удачен, неверен и сделан не туда. Что толку замечать, с какой ноги вы встали поутру? Развивайте кафедру, у неё великие задачи. Ещё скажу вам, что пришло время коллективных работ и коллективно готовить не только диссертации. А собрать команду вам сам бог велел…

– У вас для всех готовый совет, – сопротивлялся Протопопов.

9

– Теперь к шефу не подступишься. Теплицкий его накручивает. Думаешь, он еврей?

– Не знаю, не думаю.

– Слиплись, как обоеполые устрицы. И смеётся он отвратительно, хотя смех – необыкновенная субстанция. Присущ разуму и возникает на ранней стадии. Улыбка у новорождённого появляется на втором месяце. Кирилл, а ты еврей?

– Наполовину, по матери, но я еврей-антисемит.

– Такое – хуже некуда. А как считаешь, евреев зажимают?

– Вот академики – сплошь евреи. Они умны. Ты допускаешь, – спрашивал Кирилл, – что умный должен выше стоять?

– Это тривиально.

– Отвечай: да или нет.

– Да. Любой начальник, например…

– Тогда евреям занимать все высокие посты.

– Не думаю. Скажем, приходит кто-то к тебе в дом и навязывает свои порядки, а ты указываешь на дверь.

– Нет, ты представь крайность – станут рождаться идиоты: от шума, медикаментов, ядерных взрывов, например, или от водки. И мир постепенно выродится. Имеют они право на жизнь или при рождении их в пропасть бросать, как в Спарте?

– Хилых бросали.

– Не в этом дело. Да или нет?

– Станут идиотов бросать и задумаются: а полуидиотов, а дефективных на четверть? Это же чистый фашизм!

– Извечный спор насчёт отбора, – сказал Семёнов. – Нужен ли отбор? А сколько наций вымерло, а другие выжили без отбора.

– Всё-таки обидно: априори начальник умней.

– Но в природе это факт. Существуют рабочие муравьи и пчёлы, и варягов не зря приглашали в князья.

– Нужно исходить, увы, из одной основы: человек – всего лишь в исходном зерно, и может вырасти в кого угодно.

– Это школьникам твердят о космонавтах, только они чаще становятся парикмахерами и водопроводчиками.

– А по-моему, дело не в уме, а в том, кто кого сумеет обскакать.

– Я вижу, питьё кончается.

– Так рядом бар, – сказал Кирилл. – Я на разведку схожу.

– Ты можешь, – спросил Мокашова Семёнов, – поведать мне тайны вашего мадридского двора? Я первым понял и, чтобы не светиться, отвалил в бар: выпить на посошок. А за перегородкой от меня целуются. Вижу: оба из нашего зала. Меня не видели и разоткровенничались.

– О чём?

– Я толком не понял. Вроде бы о том, чтобы достать кого-то из ваших с кафедры. Возможно, тебя. Словом, словоблудие. Да кто она?

– Эта? Протопопова, жена-не жена, хотя он ей здесь прямо сказал, что брак у них гражданский, фиктивный, и грош ему цена. Не знаю, шутит или Люба замешана.

– Какая Люба?

– Машинистка кафедры.

– Эта в прозрачной кофточке?

– Она самая. Жена теперь на взводе и требует сатисфакции.

– А успокоить её…

– Ах, эти женщины!

– Все беды от них.

«Да, Протопопова – штучка ещё та. Ей, видно, больше всех нужно. Постоянно хитрит. А нужно стремиться быть скромней. Живёт, например, человек совсем без головного мозга, но с памятью и мыслительными способностями. И объясняют, что в желудке и кишечнике есть «брюшной мозг». В нём сто миллионов нервных клеток, и их достаточно для сносного существования. Живёт себе человек без запросов великих, скромно, натуральным всадником без головы. Но Протопопова в курсе проблем, и неплохо бы её расколоть».

Он пригласил её снова станцевать. И опять Генриетта танцевала старомодно и шепча:

– Ах, зачем вы всё это затеяли? – не поймёшь, о чём теперь она. – Зря стараетесь. Вас использовали. Вы не знаете истинной истории.

Об истории кафедры он тоже кое-что слышал. Она имела давние корни. Излагалась за спинами в негативном варианте. Перед войной два друга-ровесника-выпускника загорелись идеей создать кафедру. Забота защиты страны, а может, удачный пример Станиславского и Немировича-Данченко подтолкнул их к этой мысли – создать кафедру «Боеприпасов артиллерии и бомб». По их понятиям, была она необходима перед войной, и им повезло. А дальше дело житейское: возникла ссора, один из них заложил другого, и тот угодил в известные отдалённые места. Такие были времена.

10

В баре было полно народа. Сидящие у стойки выглядели пианистами. – Пунш, – заказал Кирилл барменше с высокой грудью.

Она кивнула, а он посмотрел ей вслед и как она за стойкой пошла, отмеряя разноцветную влагу, и встряхивала в миксере лёд. Она вполне сошла бы за вышибалу, и ей не составило бы особого труда выставить двоих.

Рядом на столе стояли бокалы с остатками пунша и пачка сигарет. Девушки, сидящие за столом, дымили как паровозы. Пепельница была полна окурков, и при взгляде на них создавалось впечатление: «Дорвались».

Одна была с распущенными по плечам волосами и, когда улыбалась, были видны широко расставленные зубы, но они не портили её по-детски свежего лица и делали его лукавым и чуточку смешным. Её подруга, черненькая и слегка вульгарная с виду, с ярко-накрашенными губами, бросалась в глаза издалека, и на неё поглядывали со всех сторон. Одета она была в яркий пушистый свитер с чередующимися цветными полосами, и от этого была ещё более заметной и яркой, как оса.

– Вы откуда такие? – спросил Кирилл.

– Из дальних мест.

– Из Иванова?

– Из Токио. Училась там.

– В одном Токио сорок девять университетов. Сказать, например, «я – студентка токийского университета» – то же самое, что «живу в коммунальной квартире».

– И вы из Токио? – спросила девушка с длинными волосами и посмотрела на него немигающими глазами. Так строго смотрят учительницы на провинившихся учеников.

– Я проездом, – ответил Кирилл. – Катаюсь по меридиану. Утомительное занятие. На севере холодно…

– Знаем, на юге – жарко. И…

– А точнее, с защиты…

– Что вы там делали?

– Хохотал, как шакал. На нервной почве. На защитах становишься неврастеником. А вы по какому поводу?

– Перевелась, наконец, с заочного на очный, – кивнула брюнетка.

– Куда? В мясомолочный?

– В МГУ.

– А вы?

– Я из Института…

– Культуры?

– Вовсе нет…

– А то, я чувствую, культурно беседуем.

И тут появилась вся компания: Сева, Семёнов, Мокашов. И начались ахи-охи:

– Леночка, надо же! И откуда?

– Встретились.

– И нам по пуншику…

Потянулись? Видно, в зале закончилось питье.

– Знаешь, в зале цирк. Протопопов кричит: нужно решиться теперь…

– Ба… Не верю своим глазам! Земля тесна… Леночка. Какими судьбами?

– Моя первая любовь, – пояснила Лена, кивая на Мокашова. – Полюбила когда-то безответно и страстно, но слава богу, прошло.

– Привет, Леночка, – сказал Семёнов, – запугала всех. До сих пор иные трясутся.

– Есть тут всякие. Вот опоздала чуток, подругу встретила.

– А приглашали?

– В институт бумага пришла. Но у нас с этим – самодеятельность.

– А вы не из сообщества аспирантов «За чистую науку» с чёрными метками?

– Нет, мы действительно «за чистую науку», но не нападаем врасплох.

– Ты, по слухам, замужем за космонавтом?

– Болтают всякое.

– Ради бога, прошу тебя, не заходите в зал, – попросил Мокашов, – а то шефа хватит удар.

– Да, мы уходим уже.

В баре гасили свет. Могучая барменша торопила посетителей:

– Мало вам? Ступайте в пивбар. Он до двенадцати.

11

По всем параметрам вечер подошёл к концу, и сидевший за фанерной перегородкой дежурный гардеробщик услышал странный и достаточно криминальный разговор. Гардеробщику доводится порой слышать странные разговоры. Недосуг ему их разбирать. Разговорам он не придавал значения. Мало ли, о чём говорят в ресторане в состоянии подпития. Не считал он, да и не мог этого знать, сколько преступлений и измен начиналось невинным разговором в подобных стенах. Гардеробщику такие разговоры казались в порядке вещей.

Женщина сказала: «Дело сделано. Осталось реализовать присутствие отсутствия».

В гардеробе часто тусовались пары, и нередко за вечер сюда подходили те же с разными партнёрами, покурить. Впрочем, этот разговор вряд ли мог кого-то заинтересовать, даже если бы его записали, хотя тем, кто нынче здесь пил и ел, он мог бы объяснить многое.

– Дим Димыч очень возбуждён.

– Всё в порядке, ситуация под контролем. Я еду к подруге. Не в силах больше терпеть этот балаган. С Левковичем я договорилась, он проводит. Вернётся Дим Димыч домой, а ни меня, ни вещичек. Выдержит ли?

– Всё дело в амплитуде.

В конце вечера приключилась заварушка. Терпение Генриетты, видимо, лопнуло, и она выдала шефу и про Любу, и про иные случаи, и в сердцах пригрозила отправиться ночевать к подруге. Такое, правда, и раньше случалось, а в последнее время всё чаще, и было в порядке вещей, и на него не обратили внимания.

Толпились в гардеробной, уходя разом. Юркий гардеробщик ловко подавал уходящим пальто, приговаривая: «У нас, как у Биньона».

Глава 13

С такси получилась обычная история. Поймали первое и отпустили: Левкович с шефом захотели пройтись. А прочие машины проезжали мимо, не тормозя. Завидев зелёный огонёк, отчаянно махали, но такси проносились мимо.

– Э-э-э! – закричал Мокашов и замахал руками.

– В парк, – притормаживая, заявил таксист.

Но китов это не трогало: Левкович с шефом беседовали.

– А с Теплицким как?

– С Теплицким с виду – хорошо, а разобраться: примитивность и недоразвитость. Принёс характеристику. У нас ведь как? Мало заслуг – и требуется характеристика, пропуском. А он этого не поймёт. Ну, было дело, утвердили его доцентом. Случилось, сочли и написали лестное, выше всех похвал. А он теперь повсюду её суёт, а это, «извини-подвинься», – иное дело, и речь теперь об ином. Нужно кретином быть, чтобы не понять, что не заслужил. Скромнее быть надо.

– А ко мне подходит с идеей докторской. Говорю ему: «У вас получится вечный двигатель». А он: «У меня, конечно, будут трудности». Говорю ему: «Послушайте, вы абсурд предлагаете, а вот Мокашов…»

– Мокашов не доводит дела до конца, – перебил Протопопов Левковича. – Не хватает ему терпения. То кажется неважным, то не заслуживающим внимания, и так во всём. Дай ему волю – ничего не доведёт до конца. Но он выдумщик. За битого Мокашова я и десяток небитых не возьму.

И они продолжали каждый о своём. Левковича тянуло на воспоминания.

– Я тогда в «проблемах» работал, – рассказывал Левкович. – Приносят мне диссертацию: почитайте, мол. «Ну, разве так делается? Присылают пусть». Объясняют, мол, написал аспирант-заочник. Приходит сам. В гимнастёрке после демобилизации, стеснительный, курчавый, как баран. Стесняется, двух слов не может связать. «Профессор, – говорит, – сегодня у моей жены день рождения. Хочу вас пригласить». «Зачем?» Он заикается, видно, от неловкости, мол, хочется и всё. Тогда я ему сказал, как Александр Невский в одноимённом фильме: «Идите и скажите…», и диссертацию читать не стал. А как-то приехал к Айзерману на учёный совет и, что бы вы думали, выступает этот курчавый тип, застенчивый. Выступает блестяще, так, что ему академики похлопали, а это редкость у нас. Гляжу: в первом ряду удивительная красавица, его жена. Слов нет выразить, как хороша! Сижу, слушаю, и не поверите, взгляну грешным делом на неё и подумаю: «Какая женщина! Повезло дураку и ещё кому-то, к кому протолкался он».

Поймали такси, и Мокашов попрощался:

– Пока.

Потом всё у него выходило как в тумане. Он где-то бежал, где-то шёл. И в голову лезли чудные мысли: «Мне повезло: меня пригласили… А кто пригласил Леночку-«беду» на защиту? Ведь это меняло всё. И ведь пригласили, хотя она опоздала. Ай-яй-яй, ну, прямо заговор обречённых».

Его подхватил автобус, полный возвращающейся молодёжи. В подъезде и тут возникли сомнения, когда лифт тронулся: а дойдёт ли? Такое прежде не приходило в голову. Но лифт со стуком остановился на его этаже.

«Что же это такое?» – он толкал ключ в замочную скважину, и ничего не получалось. Он проверил номер квартиры. Нет, номер его. Что же это всё-таки?

В комнате было темно и тихо. Он кое-как стащил с себя одежду. Затем полез на тахту, привалился лицом к подушке и провалился в пустоту сна.

Глава 14

– Ну, до свидания, – сказал Семёнов. – Болтать мне с вами некогда. Я попрощаться пришёл.

– До свидания, хулиган.

«Это они о синяке. Обидно, но сам виноват, и жаловаться не на кого. Сегодня на входе в метро стеклянная дверь показалась ему открытой, да и разглядывать было некогда. И вот, пожалуйста, ссадина на лице. Хотелось на трезвую голову договориться кое о чём с Протопоповым. О кое-каких исследованиях. Конечно, взаимовыгодных. Использовать светлую голову Левковича, наконец. Ну, ладно, ещё не вечер».

– До свидания, теоретики.

И вдруг всё разом рухнуло. В одиннадцать позвонили на кафедру, и началась суета: звонки, кто-то входил-выходил, и в конце концов, выяснилось, что кафедра обезглавлена. Толком никто ничего не знал, но по слухам, Протопопову вечером дома сделалось плохо, однако привычных лекарств он не нашёл. Генриетта же, как назло, в эту ночь дома не ночевала: он сам её отпустил, и испортился телефон. Злоумышленниками телефонный провод был просто выдран из стены. А результат – инсульт и потеря речи.

Дим Димыч – Дмитрий Дмитриевич Протопопов – теперь в Склифосовского с подозрением на инсульт. Затем дополнительно стало известно, что приступ случился с ним ночью, и он пролежал без помощи до утра, пока не пришла в квартиру родственница-уборщица и не нашла его неподъёмным и беспомощным. Во всяком случае, он теперь не боец: то ли в коме, то ли тяжёлый лежачий с неясной программой восстановления.

– Всё ясно, – рассуждала Люба. – Я уверена, что это дело её рук. Такая змея! А с Теплицким у них давным-давно парное катание. Дуэт в два голоса… Дмитрий Дмитриевич – сердечник, и волнение защиты, и столько выпито. Сама ведь и подливала ему. А у него сердце… Всё эта змея подстроила и бросила, а утром только справилась: жив ли?

– Никто не знает, – рассуждал Кирилл, – и что теперь гадать. Важен итог: мы у разбитого корыта, на корабле с пиратами на борту.

– Пираньями?

– Пиратами и пираньями. Словом, мы на мели.

– Может, она и таблетки его от сердца выкинула, – не унималась Люба, – сказала, мол, кончились, и не те дала… Во всяком случае, он дурак, и кто так действует?! На вечере накричал на неё: мол, хватит интриг… обойдёмся без партийного влияния… вон с кафедры, пусть дома кастрюлями гремит…

– Кто теперь за шефа?

– Должно быть, Теплицкий.

– Тогда держись.

И понеслось.

Часть 2

Щука, жужелка и рак танцевали краковяк.

Глава 1

Кому хоть раз не хотелось поменять в своей жизни привычное, отправиться к чёрту на кулички, в нетронутую тайгу, на север, забросить быт, профессию, семью, хотя по-крупному, признаться, это редко кому удавалось. Но мне повезло: хотя и не сразу, но я очутился вдали от всего, эхом мечты, по ту сторону второго по величине океана.

Ах, эхо минувшего! Оно многократно меня доставало и каждый раз било по голове, обманывало, снова и снова играло со мной в подкидного. В Одессе, куда мы отправились после долгого рейса на корабле сопровождения, отоварить полученные бонны в специальном морском магазине, которые были тогда в нескольких приморских городах в стране, со мной случилось непредвиденное. Ребята накануне уехали поездом, а я остался на сутки в городе один, потому что улетал самолётом. Зашел в приморское кафе, в котором, по случайности, встретил старших офицеров БМРТ, на котором мы жили около недели для остроты ощущения по нашей просьбе в Петропавловске-Камчатском. Внезапно встретить их здесь, на другом конце страны, было неожиданно, что показалось праздником, продолжавшимся и с их уходом, но уже с незнакомыми личностями, с виду симпатичными, по их словам, студентами. Мы поначалу выпили с ними тут, а потом добавили в ресторане на Дерибасовской. В питье мне, видно, что-то подмешали, и я очнулся в трамвае на конечной остановке местных Черёмушек с пустой бонной книжкой, без денег и в полном отчаянии.

Когда я утром, упросив перенести на несколько часов мой отлёт, явился в местную милицию, попросил помочь, изложив печальную суть, и спросил начальника милиции: «Что же делать теперь?», – тот посоветовал чисто по-одесски: «Поднять правую руку и резко опустить». И бог знает, чего стоило мне потом выплатить долги за то, что мне ещё в плавании давалось в кредит и за что был я обязан расплатиться боннами. И были иные случаи, но не об этом теперь речь.

Так что со мной произошло? Всё изменилось с защиты Протопопова. Когда выяснилось, что кафедра обезглавлена, возникли конкретные заботы и хлопоты. Левкович добился устройства шефа в академическое «Узкое» для восстановления, где ему стало лучше, но ненадолго, и вскоре его хватил окончательный удар. И наступило безвременье. Пересуды-хлопоты. Затем и это схлынуло, и встал вопрос: кому же возглавить кафедру. Назначили сначала Левковича, как самого опытного. Но в ректорат поступила анонимка: мол, непартийный, и где партийное влияние? Была она без подписи, хотя и ежу понятно, откуда ноги растут, но отмахнуться было нельзя. Решили: место не для Левковича, в науке достаточно известного, но неподходящего. Назначили временно Теплицкого, но сами знаете, как у нас с временным. Молодёжь это, вроде, не волновало. А зря.

И начались реорганизации и нововведения. Работа перемежалась борьбой. Но как говорят, за что боролись, на то и напоролись. В последние дни Теплицкий стал недосягаем. Он пропадал в каких-то немыслимых верхах, а «голубая Генриетта» удачно возглавила институтский международный отдел. Тематика кафедры размазалась. Пропал смысл спорить: что, с кем и для чего?

Всё это время я был занят своим – распадом струи жидкого взрывчатого вещества. Мне повезло. Я чувствовал себя богом. Как же, своими глазами увидел распад жидкой струи! Снимал в темноте со вспышкой, но получилось не только фото, и глаз, оказалось, способен увидеть чёткую форму распада. Обычно кадры струи наслаиваются друг на друга, и получается сверкающий фейерверк, красивый и ничего не говорящий. Да, я был счастлив увидеть то, чего до меня не видели. И стало возможным придумывать разные математические модели. Пожалуйста, сколько угодно! Но тема жидкого ВВ скоро исчезла с кафедры. Не сфинансировали следующий этап, получив, видимо, сигнал. На этом моё везение и закончилось.

Бороться с Теплицким я не стал. И для меня, как и для других, наступила эпоха выживания. Ни много ни мало она тянулась десятки лет. Наука исчезла, а заботы кафедры определялись какими-то бизнес-планами. В конце концов, завкафедры, теперь уже узаконенный Теплицкий, вызвал меня и сказал, глядя в глаза, что тематика изменилась, свободных мест на кафедре нет и нужно самим искать себе место под солнцем. В разговоре Теплицкий смотрел как бы прямо и вроде бы мимо меня, словно фокус его очков не позволял разглядеть стоявшего перед ним.

Но ещё пару лет всё тянулось, пока совсем не зашло в тупик. Потом мне пришлось подвязаться в орготделе, где, можно сказать, я даже в чём-то себя нашёл.

Был, правда, временный короткий этап с моей работой в инженерном комитете обороны, куда я был приглашён в качестве гидродинамика, для разработки людоедской идеи академика Сахарова с взрывом в океане водородных бомб у берегов Америки. Возникшая супер-волна цунами по идее смывает полностью население Америки – береговой страны, и победителю достаётся всё.

Но эта идея меня не увлекла. Я предложил своё – оружие психовоздействия через влияние на гисто-гематические барьеры, что сводит людей с ума. Не только людей, но и, прежде всего, их любимцев-животных. И всё кончено, и концы в воду, хотя буквально как раз наоборот: концы в этом случае у всех на виду.

На этом, впрочем, мои открытия и закончились. Исчез «неисчерпаемый» божий дар. Минула перестройка, я снова вернулся в институт на оргработу. И стал целиком зависеть от «голубой Генриетты». И все зависели от неё: пустит – не пустит она, оформит ли в очередной раз за границу, в командировку в редких международных проектах, которые стали единственной возможностью держаться на плаву?

Потом и она пропала с горизонта, но проще не стало. Внутренне я смирился. Каждому своё. Пускай другие теперь мудрят над экспериментами, а моё дело – лишь организовать и предусмотреть, используя достижения прежних дней, и это тоже кое-что. В основе было мировое сотрудничество и контакты с разными людьми, нетривиальными и зависящими от тебя.

Минули годы, пасынок Димка вырос и стал художником. Его пригласил на работу американский журнал, который сначала был российско-американским, общим. В конце концов, и мы – родители – отправились к нему.

Глава 2

Когда мы ходили в плавание вдоль берегов Америки и видели западный мир лишь по бортовому телевидению, нас больше удивляли мультфильмы. Мог ли я подумать тогда, что со временем и сам погружусь в этот мир целиком, с головой, и окажусь здесь когда-нибудь с семьей. Но вот и нам пришло приглашение из Америки.

История с башнями-близнецами на пару лет задержала наш отъезд. Было долгое оформление, а в конце него случилось приключение. Мы проходили в посольстве последнее собеседование, и уже почти завершили его. В отличие от большинства, оно было для нас доброжелательным, и вдруг я увидел, что в иммиграционный зал посольства, где шло собеседование, вошёл институтский кагебешник, оформлявший визы и билеты служебных зарубежных поездок. Он был мне хорошо знаком, и был, по-своему, даже неплохим человеком, но появление его здесь в последний момент стало для меня шоком. Я охнул, собеседование свернул и быстро выбрался из посольства на улицу. Возможно, он нас так и не заметил или, заметив, не опознал. Не мог, должно быть, даже представить меня здесь. Во всяком случае, обошлось на этот раз, и я отделался испугом.

Я отправлялся в Новый Свет с наивными представлениями об американцах. Они казались мне доброжелательными и наивными, как дети, или по анекдоту, в котором вернувшегося из Италии спрашивают: «А правда ли, что Италия выглядит сапогом?»

Америка – богатая страна. И по-моему, в ней частично уже построен социализм. От богатства предпринимательства она пришла к благотворительности. И мы теперь успешно этим пользуемся. Начальной ступенью для нас стала церковь. В ней бесплатно учили языку. Преподаватели-волонтёры на свои деньги устраивали завтраки для абсолютно неимущих с кофе и фруктами. Конечно, мы с женой ими не пользовались. Зато успешно пользовались комнатами тут же, в подвале под церковью, где существовал как бы церковный секонд-хенд с дарами местных богатых прихожан, и здесь можно было прилично одеться с ног до головы совершенно бесплатно и выглядеть модным в любой сезон.

У всех на слуху проиммигрантские байки о ностальгии, о стандартных фобиях у доживающих здесь свой век. На деле, уверяю вас, это легенды. У каждого свои ощущения и собственная история. Американские ручейки русскоговорящих, а именно: евреев из Украины и России, говорящих на русском языке, подобны речным наносам, и оседали в разных удобных местах. Такие компактные поселения, например, есть в мерилендском Гейтесбурге близ Вашингтона, в небольшом приморском, а точнее, приокеанском городке Балтиморе опять же штата Мериленд и, конечно же, в Бруклине, на пресловутом Брайтон Бич Нью-Йорка.

О здешних русских особый разговор. Их здесь единицы, попавшие сюда каждый по-своему. Обычно это русско-американские жёны, вышедшие замуж за американцев, и их родители, доживающие с ними свой век.

Попали они сюда в перестроечное время, будучи приглашенными на работу. И ведут здесь замкнутую жизнь случайных русских вкраплений там и тут, не проявляя склонности к общению. Как правило, в изоляции от себе подобных из русской склонности к необщительности и потому, что так уж пришлось.

Посланцы родины встречались здесь мелкими вкраплениями. На Коннектикут-авеню, у гостиницы, нам как-то встретился Васильев – «голубь перестройки». Не подозревая, что его может кто-нибудь понять здесь, на американском тротуаре, он командовал шестёрками, должно быть, местными подручными ФСБ.

В центре, при переходе к музею искусств, переходя улицу, мы раз услышали русскую речь. «Я ему даю миллион, а он не берёт», – говорил один, похожий с виду на «любера». «Люберов» было трое: двое мужчин и девушка, все в модной коже.

Будучи на экскурсии в Нью-Йорке, нас привезли в ресторан на Брайтоне, пообедать. Всё тут было знакомое: лагман, винегрет, пельмени, харчо, а рядом разливали водочку и делились воспоминаниями: «Я тогда заведовал общаком…»

Позже мы жили в Кларидж Хаусе, в массе русскоязычных и эфиопов. На самом верхнем этаже, заставленном стиральными автоматами, эфиопки непрерывно стирали свои длинные одежды, а затем появлялись в них, в марле, укутанные в белое с ног до головы. Мы мало общались. И не из-за языкового барьера.

Старикам свойственно выдумывать, особенно на чужбине. И то, что жили они в столице, в Москве, в придуманном – самое невинное. «Где конкретно?» – спрашивал я. «Под телевизионной башней». «Где именно? Я и сам из тех мест». И всё, аут, им нечего ответить.

Для тех, кто поинтеллигентней, престижней казалась теперь работа у Королёва, как когда-то пресловутое «ленинское бревно». На всякий случай, сообщалось об их близких родственниках, что были королёвскими замами. Мне, знавшему безусловно и пофамильно всех, нетрудно было уличать их в выдумках. Но стариков это явно огорчало, ведь они сами уже в это верили.

Глава 3

Кого сегодня удивишь эмиграцией! Соотечественники теперь рассеяны по свету, и где их только ни встретишь. Но коренная наша особенность в том, что мы прибыли сюда семидесяти лет отроду, говоря языком термодинамики, отработанным мятым паром.

Ах, сколько соотечественников рассеялось по свету! Удачно схваченное Ларуссом изображение летящих по ветру семян одуванчиков может стать их символом. Ветер перемен теперь несёт их через океаны во все освоенные человеком страны. И надо сказать, везде, где нас до этого не было, научились прилично жить, и захотелось этим воспользоваться.

Никому не хочется считать себя вышедшим в тираж, выброшенным в треш, хотя и есть повод. Хочется найти дело по плечу, и совсем шикарно, если оно требует не сил, а творчества. Творчество манит к себе в любом возрасте. Но сначала следует подумать о другом: на что здесь жить? Человек ведь должен пить, есть, спать не под мостом, словом, существовать на достойном уровне. А хватит на это сил? И это вечный вопрос.

Нужно признать, что время творческих порывов для меня закончилось, и я с недоверием вспоминаю дни, когда действительно хотел что-то открыть и изобрести. По мнению жены, я, наконец, стал вполне «нормальным человеком», хотя теперь мне явно не хватает всего этого, а «нормальное», по-моему, серая обыденность, без эмоций, волнений и страстей, похожая на смерть наяву.

Здесь я чувствую себя инопланетянином, прибывшим на неведомую Землю, готовым ко всему. Неважно владея языком, с иным опытом жизни, я с удивлением оглядываюсь. Меня поражает здешняя красота, возможности люфта в отношениях с людьми и безразличие государства. Оно обо мне позаботилось и полностью обеспечило, а дальше плыви, как хочешь. На каждом шагу поражает чистота улиц, ухоженность, мелкие удобства.

И рядом другой мир, мной не познанный, со своими вопросами, языком, общением по правилам политкорректности – улыбкой, вежливостью, уступчивостью. У пришлых людей здесь свои улицы, с таким же изобилием транспорта, порядком и благоустроенностью. С такими же, и всё-таки не такими. Они ниже уровнем, тесней и неустроенней. И это заметно, хотя по большому счёту трудно сказать: плохо это или хорошо?

Конечно, мы бы ко всему приладились. И с языком… Ведь даже у собак есть свой собственный. Они используют язык жестов, виляя хвостом. И где-то в нашем подсознании присутствует простая мысль, что именно язык – и есть та цепь, что способна нас вытащить. Мы бессознательно хватаемся за неё.

Сначала мы обучались языку в церкви. Я атеист, но теперь во всём пользуюсь услугами церкви. По нашим понятиям, здесь был социализм.

Ведь о каком социализме могла идти речь в покинутой нами стране? Мне кажется, что социализм возможен и уместен при капитализме, когда накоплено достаточно средств. А в церкви действительно был для нас местный социализм и даже коммунизм, потому что масса благ и даже неплохая пожертвованная одежда нам тогда доставалась бесплатно. Бесплатными были и завтраки с кофе и фруктами, которые сервировал специально поставленный на это старичок-волонтёр и которыми мы никогда не пользовались, считая, что для нас пользоваться ими – нечестно.

Церковь, впрочем, только предоставляла помещения. Преподавали же язык опять-таки волонтёры, большей частью пенсионеры, среди которых был даже бывший адмирал. Мы с ним беседовали, если это можно назвать «беседой», и в наших разговорах мелькало давно минувшее: война с Японией, солдаты квантунской армии, линкор «Миссури» и часто повторяемое troops – название десантных групп, хотя в то время, по незнанию языка, я сочувствовал ему, считая, что в его задачи входила перевозка трупов.

Мы с церковью сосуществуем как бы каждый сам по себе. А что такое, по-моему мнению, религия, говоря современным языком, как не повседневная пропаганда? Каждый день удачно составленной молитвой втемяшивается в тебя то, что хорошо и правильно, а в церкви даются разъяснения. И непременно красивый антураж, сопровождающее обволакивание красотой. Здесь красота подтверждает общий настрой, как говорили когда-то в Союзе комсомольские идеологи, свою сверхзадачу, мол, всё, поверьте, бесспорно и правильно, даже без слов.

Вот и придумали религию – узду, чтобы унять эту стремящуюся к порокам толпу. Наивную сказочку, что так же условна, как туфли на босу ногу здесь вместе с пальто, шарфом и меховым воротником, и перчатки без пальцев, которыми лишь обозначен смысл. Обставили веру обрядами и создали касту служителей на внутреннем убеждении в милосердии и пользе его. Без этих условностей человечество бы не выжило и пошло в разнос, хотя конец обязательно неизбежен: и твой, и мира всего. И странно спорить, как и обсуждать существование гномов и добрых фей.

Какая религия лучше? А все они – образ жизни, и порядок существования групп людей, и вера их в их предпочтение. И на здоровье, и пожалуйста – живите по своим обычаям и прочим их не навязывайте, в пределах своего родимого пространства до тех пор, пока потребность в религии не отомрет сама по себе и не заменится осознанием того, что плохо, а что на этом этапе человечества хорошо. И глупо спорить насчёт традиций и веры отцов, пока они не заводят в тупик. Ведь говорят теперь: «Верю», – просто чаще значит, что ты согласен с традициями, мерой условностей и веришь в пользу её.

У меня своя особая религия. Я верю, что мне помогают родители. Они и в этой жизни были правильными, и там, где-то, наверное, на особом счету и в силах помочь мне здесь. Они и помогают, я это чувствую, и это поддерживает меня, когда эта помощь нужна. Ну, а запредельное, неосознанное, такое, как сон-знамение Инги с Венсенским замком (она проснулась и спрашивала: «Где это, и что такое Венсен? Я видела его во сне») и встреча с ним наяву, и наши блуждания по Парижу, что прежде тоже были мечтой, и Ле-Бурже, встречи со знакомыми специалистами и беседа Инги с первой космонавткой Франции, с которой они тотчас же нашли общий язык и с которой меня познакомили ещё в древней средиземноморской крепости на банкете в нашу честь. Нет, тогда она ещё не была и не готовилась стать космонавткой, а была специалисткой-медиком советско-французской программы с армянским именем «Арагац».

Религия разработала концепции поведения, его основы и механизм их пропаганды. Во все времена думали, как жить сообща, как вести себя в обществе: стаей, взаимодействуя, индивидуально? Идеи всегда приходили как откровения, в готовом виде, без мучительного поиска оттого, что и до сих пор не поняли, как рождается мысль. Вчера ещё её не было, и мучительно хотелось понять… И вот перед тобой она готовая, поражающая самим актом творчества, а творчество – и есть сам Бог.

А кроме того, существует и неосознанное, что сохранилось от язычества и не оставило записных следов, разве что на генах, и докатилось до нас легендами, но что нам важно и, может, важнее всего.

Глава 4

1

Как разобраться в жизненных хитросплетениях? Метаморфозы для всех нас в порядке вещей, и всё же, задумавшись, жаль ушедшего, что было и прошло. А жизнь нам ставила новые барьеры. Как разобраться: так или не так? Что верно при одних обстоятельствах и порочно в других. И каждый раз выбираешь: как поступить и нравственно ли?

Казалось, многое теперь тебе вроде предоставлено, а дальше зависит от тебя. Способен ты распорядиться возможностями и как у тебя получится? Не на кого теперь кивать, всё по твоим заслугам, и только. Но буридановы мучения тоже, поверьте мне, заслуживают внимания.

Сначала мы, памятуя о предостережениях соседей на родине: мол, не селитесь у родственников, в тесноте взаимно их непременно возненавидите, – отселились от сына. Невестка нас еле терпела в последние дни, и сын как-то пожаловался, что боится влипнуть в дорожную аварию, чувствуя себя не в норме. Это стало последней каплей, на последние средства мы стали снимать собственную маленькую квартиру. В ней было всё, что нужно для жизни, в миниатюре. Но средства таяли, как весенний лёд, и мы пытались, и нам это удалось, хотя и не сразу, устроиться в субсидированный дом.

У нас была теперь в этом доме удобная и дешёвая квартира. Последняя по коридору на четвёртом этаже. В окне – здания напротив и краешком бассейн между ними, вечно переполненный, который нам казался тогда неслыханной роскошью. В бассейне не плавают, а занимают лежаки, время от времени переворачиваясь другим боком к солнцу. Иногда заходят в воду, окунаются и вновь на лежаки, впитывать ультрафиолет. Они могут себе позволить не плавать рядом с водой. Солнцепоклонники.

За нашей стеной теперь только лестница, используемая разве что при пожарной тревоге, когда лифты запрещены. Под нами придорожный магазин «Seven-eleven», своего рода местный клуб. Он будит нас ещё до шести часов грохотом разгрузки. Мне все равно, я встаю в ранние часы, а жене очень тяжело. Вечерами под окнами снова шум. В конце рабочего дня окрестные работяги, а строительство кругом, собираются у магазина с дешёвым пивом, и начинается «а поговорить».

Из России это выражение, а точнее, с «а поговорить». Зашёл, мол, мужчина усталый после работы в магазин по дороге домой. А к нему там некие небритые личности и пристали: будешь третьим, что означает предложение распить бутылку водки на троих. «Да я… Да мы…» Но уговорили. Распили. Он было прочь, а небритые личности за ним. «Ребята, вы что? Мы же выпили». А они в ответ: «А поговорить!»

И тут «а поговорить» под нашим окошком каждый божий день. Мир стал сложнее теперь. В нём больше шума. Прежде, например, если человек идёт по улице, разговаривая сам с собой, было очевидным: он не в своём уме. Теперь же так говорят по телефону, айфону, айпеду и себе на уме, а вокруг слышны чужие разговоры: приватная беседа, или деловой разговор, или советы детям.

Шум за окном меня не трогает, голоса естественны. Меня пугают странные шаги на лестнице, скрипучие в тишине. Слышны шаги за стеной. «Кто бродит там по ночам? Кому это в голову взбрело?» Лестница ведь пожарная, и ею не пользуются. Причём особенный медленный ритм. Казалось, людям несвойственно так ходить.

Ночью я просыпался (нестоек старческий сон) и каждый раз слышал медленные шаги за стеной. Они необыкновенные, какие-то медленно-неумолимые, их не спутаешь, словно ступает рок. Выходит, можно себя с ума свести даже ритмом шагов. Необычный их ритм мне всюду мерещился и даже пугал.

Машинка, измерявшая моё кровяное давление, была не из лучших и ужасно трещала. По утрам, когда дом ещё спал, я выходил в коридор измерить давление. Из коридора через соседнюю мне, в торце коридора, дверь шёл на пожарную лестницу, где, казалось, не услышит никто. Включенная машинка трещала, как взлетающий самолёт, но рядом никого не было, и я чувствовал себя вполне уверенно. Раз только через грохот машинки услышал я грузные шаги над собой. Кто-то спускался с верхних этажей, должно быть, там проведя эту ночь. Скрипели ступени, и казалось, что сверху неумолимо спускается рок. Я слышал знакомые приближающиеся шаги. Казалось, встреча неизбежна. Ниже и ниже, и почти что рядом, и вдруг выше этажом они пропали. Идущий вышел с лестницы в коридор.

Что я подумал? Мы приехали из жестокого мира, и мы защищены, но здешний мир – другой. Постепенно мы теряем в нём свой панцирь защищенности и становимся жертвами проныр. А что присуще пронырам? Коммуникабельная болтливость, способность втереться в доверие без мыла в убедительности простоты.

Всех нас, бесспорно, в этой жизни дурят. Дело лишь в степени везения и доверчивости. Контакт, как правило, основан на нашей деликатности, доверчивости и беззащитности, которую не каждый способен оттолкнуть. «Можно, я рядом с вами постою? Я так соскучился по языку». Ну, что же, место не заказано, и ответить не трудно. «А поговорить?» И так шаг за шагом, штрих за штрихом твоими же поступками рисуется портрет простака, который в итоге согласен и помочь, и даже, пожалуй, кормиться из рук. О, наша святая простота!

«Как, когда, отчего?», но появляется атмосфера некой настороженности. Кажется, что всё отныне идёт не так, ты будто на предметном столе, под стеклом. Не ты, а кто-то, не знаю точно кто, разбирается в ситуации и играет тобой. Ты чувствуешь, что не понимаешь порядка вещей и тебя понесло. Возможно, проще на всё это рукой махнуть и по течению плыть, куда кривая выведет. Но человек, бесспорно, в душе творец, и ситуация беспокоит тебя, и ты натягиваешься, как струна, и звенишь в ответ. Но этот дребезг способен погубить, или, по меньшей мере, взволновать, и лучше бы без него. От него хочется избавиться и, может, даже какую-то цену заплатить за покой и привычное самочувствие, которые не ценились до сих пор. Такое ощущение внезапно появилось у меня, и я не знал, как с этим бороться и есть ли в этом реальный смысл?

2

С некоторых пор появилось стойкое ощущение, что я на предметном столе и меня внимательно разглядывают. Для кого-то я представляю подлинный интерес и служу предметом изучения. Чем же я им интересен? Не могу пока понять и не нахожу причин, но всё больше убеждаюсь, что это так. Действительно.

Существует ли внезапная амнезия, когда забыто всё и невозможно возвращение к прошлому? Ты теперь в иной жизни, в иных мирах, и мог бы взглянуть на прошлое со стороны, но утратил интерес к нему, неосознанно и без причин. Словно в памяти твоей стёрли «до», без объяснений и видимых причин. И издалека, с высоты, теперь за тобой непрерывно наблюдает некий дежурный «системный аналитик».

Как сжимает обвитое тело жертвы удав, как напрягается порою детородный орган, превращая мягкую плоть в сталь, как выпрямляют ствол капиллярные соки, и в этих объятиях голова лопается, как орех, и трещат, поддаваясь, рёбра, завершая желанную месть.

Я увидел эти странные, ни на что непохожие задние красные огни в виде крестов. Я почувствовал особое, тянущее чувство опасности. Я словно оказался на чьем-то предметном столе и меня внимательно рассматривали.

Мне хотелось сделаться невидимым. Но как? Здесь пыталась уйти от досужего внимания Светлана Аллилуева, прячась в обыденности маленьких провинциальных американских городков. Ей казалось, что и в Америке она постоянно под присмотром вездесущего КГБ.

Раз, случайно, сам того не ведая, я угодил в Пентагон. Пять лет назад вход в это пресловутое учреждение был в одном вестибюле с выходом из метро. И тогда, спутав, я вошел в известное здание и шел какими-то коридорами, пока не заметил, что шагаю чуть ли не в ногу с бравыми людьми армейской выправки независимо от того, в форме они или в штатском. И когда я понял, куда попал, то уже робея, выбирался из зловещего каменного пятиугольника.

Но одно дело – следить за развитием сюжета криминального детектива, а другое – почувствовать себя в роли преследуемой дичи. Животных не мучают предчувствия, но человеку некомфортно находиться в перекрестии прицела, храня самообладание. Да и беспричинно ли? Сам полез ведь в «золотую клетку», и нечего скулить.

Кто пугал меня тогда шагами, я так и не узнал, но меня поразил ритм шагов, и я понял, что и ритмом можно напугать и насторожить, подействовать на органы чувств, и мне впервые показалось, что это не случайно и что кто-то упорно следит за мной.

На стекле окна, с его внешней стороны, паук сплёл свою ловчую сеть, и она стала видна из комнаты во всех подробностях. Сам хозяин её где-то прятался, а сеть красовалась шедевром арахноткачества и предупреждением для нас, по жизни мух, беспечных и не видящих угроз в окружающем, хотя чаще, незаметно для нас, где-то прячется и наша судьба-паук.

3

Живём мы здесь, думая о насущном. Большого от нас не требуется. О своей позиции не думаем до тех пор, пока не возникает необходимость в какой-то справке, а точнее, в доверенности. За ней приходится идти в российское посольство.

Посольство-консульство выглядит неприступной крепостью. Идёшь к нему вдоль великой стены по улице Tunlaw, а оно над тобой с решётками, и видишь: это не бутафория и не дань старине, а реальная защита от всех, которая здесь не принята. И согласитесь, нельзя быть пугалом для всех.

У тротуара – деревья шелковицы, окрашивающие падающими ягодами тротуар. Подобных деревьев я не видел в Вашингтоне нигде. Они уместней у украинского посольства с блакитно-желтыми флагами на улице «М» в Джорджтауне, где нет деревьев на улице, а только в начале, в скверике в честь создателя гимна полосатого флага, на повороте к мосту в Виржинию через Потомак.

В посольстве невольно напрягаешься, здесь может потребоваться наш взгляд и наша гражданская позиция. На что? На всё. Мы так от этого отвыкли. Задумываешься.

Поэты, историки, мыслители Греции: Сократ, Платон, Эсхил – люди науки и искусства – были в первую очередь гражданами. И в наше время каждый должен выбрать линию поведения. Большинство ведет себя как рыбы в стае. Удивляюсь я поведению рыб. Плывет стая и в какой-то миг мгновенно поворачивает. Как ей это удаётся? Без исключения. Все как один. Откуда у них сигнал? От средней линии? Рыбы в идеальном строю. Мобильный отряд быстрого реагирования демонстрируют своё умение. Похоже и у людей на родине – абсолютное единодушие, но ради чего?

Вот я не люблю быть, как все. Должно быть, это у меня врождённое. Из-за места рождения на окраине страны. На Дальнем Востоке даже некоторое пренебрежение к центру, особенно в приморских городах: «Мол, это там, на западе… И это не для нас… Нечто непрактичное, дорогое и далекое».

Но что лежит в основе поведения? Всё дело в том, к чему отнести событие? Если к разряду непреодолимого, то многое оправдано, а хочется большинство их для себя к этому непреодолимому отнести и не мучаться. Так проще. Но это подлецам проще, и суть в нравственной границе, в месте бифуркации.

Лучший пример для нас – мы сами. Наш организм. Но что мы знаем о подданных этого нашего многоклеточного многонационального государства, того, что в нас, с пограничными гисто-гематическими барьерами и с неожиданными бунтами клеток, от которых безнадёжно и повсеместно ищут лекарства.

А человечество, возможно, вскоре выйдет из этого мира, предварительно хлопнув дверью. Меня волнует, в целом, его участь, не может не волновать. А выход лишь на пути науки, которой я поэтому предан полностью. Я её адепт, можно сказать.

Глава 5

По-прежнему нам тяжелее всего с языком. Английский нам не даётся никак, и мы пугаемся телефонных звонков. И нечего душой кривить, в занятиях английским и наша шкурная перспектива. Мы заинтересованы в гражданстве. Гражданство – наш некий материальный порог. Запасшись стандартной учебой тетрадью, мы регистрируемся в Conversation в учебном Education центре, и наш курс так и называется и служит цели совершенствования в английском языке.

Здесь разная публика, есть и такие, что состояли уже на курсе по несколько раз, в том числе из соотечественников или русскоязычных. Они уверяют нас, что с учительницей нам повезло. Она какая-то чудная во всём: и в том, что живет не по-человечески на барже, припарковавшейся где-то у берегов, и в том, что сразу, в одно из первых занятий, повела всю группу в Starbucks – кофейный клуб, никак не связанный с изучением языка.

Приходится смотреть, открыв глаза. Я так же полон изумления, как персонаж истории с розыгрышем, в которой лётчики, ехавшие на аэродром по Москве, пошутили, подхватив на Тверском бульваре у памятника Пушкину задремавшего в глубоком подпитии мужичка и доставили его с собой в самолёте в Киев, усадив у памятника Хмельницкого. Неожиданно я попадаю в странные обстоятельства, бог знает куда, с неожиданными людьми, не зная, что это за люди, чем теперь занимаются и как они попали сюда? Наиболее поразила меня встреча с панком.

С виду это был натуральный панк с бритой головой в чернильных фиолетовых пятнах и одновременно нежная испанская девушка с отзывчивой душой. Она явилась в класс не с первого занятия. За нашим столом пустовало место, и она села рядом и потом постоянно садилась за наш стол, первый от двери. Панки до этого были знакомы нам лишь по литературе и фотографиям. Мы знали, что это такой протест с сантиментами деревенщины. Мы их узнавали в журналах или газетах по обилию окрашенных голов. Но нам казалось, что всё это от нас запредельно далеко и их время прошло. Но вот перед нами реальный панк с головой в чернильных пятнах.

Это был прекрасный панк с желанием безграничной справедливости. Он нам напомнил сокровенную мечту тамплиеров – объединение религий, и то, чем это стремление для них закончилось. Встреча с панком воскресила в памяти истории Мавритании, Гранады, красных стен Альгамбры, всего того, чем увлекала Андалузия: смесью загадочного и необыкновенного, сплетением религий и ушедших времён, через столетие перекликающихся для меня между Малербу и Вашингтоном Ирвингом.

Всё это было прежде: и безудержное наступление на Запад арабского мира, и непрекращающиеся попытки его остановить, и совмещение взглядов и культур на самой западной и южной оконечности европейской земли. Всё это повторяется и теперь, хотя в куда более неприглядном виде.

Девушка-панк запомнилась нам вниманием и добротой. Была она необыкновенно отзывчивой. Одна наша сокурсница, японка Ясуко, пожаловалась на занятиях, что ей грустно сегодня, в день её рождения: родные далеко, и ей некуда пойти. И панк, не задумываясь, приглашает её к себе на суаре, которое вечером устраивает её брат, работающий в посольстве уж не знаю кем.

Окончен курс и, расставшись с нами, она уехала на родину, сохранившись для нас улыбкой чеширского кота и пригласив нас в гости в Барселону. К нам из европейского далека она явилась засланцем из иного мира. Так называют на компьютерных форумах засылку представителя серии, сокращающую сроки ожидания группового стокового контроля.

Глава 6

1

Как говорится, «два пишем, один в уме». В нашем уме постоянная необходимость совершенствования языка. Вроде и нужно, да не хочется. С этими мыслями, как с занозой в голове, мы попадаем в Mill Community Center, что на Columbia Pike, где заправляет загадочная Эмма-Валенсия. Одноэтажный Милл-центр, по слухам, собираются сносить, здесь любят перестраивать, но пока он – наше прибежище, наш языковой родник, который вскоре временно иссякнет.

Опять здесь сборная солянка. Смешение народов. Учатся недавно прибывшие из разных стран, в основном латиноамериканцы. Выделяется сербка Милка, повторявшая нам при знакомстве: «Я русская, русская…», а позже делавшая вид, что не понимает русского языка. Милка очень старательная и четко выговаривает английские слова, слишком чётко, и этим многим не нравится. В жизни уместней, пожалуй, всё-таки доля житейской небрежности и в языке.

Моим соседом по столу здесь русскоязычный монгол Зевиг. Он в курсе всяких ярмарок и распродаж. Должно быть, в их монгольской общине работает негласный телефон: они в курсе событий и друг о друге заботятся. Я не любитель массовых сборищ. Я видел, как собирали знакомых на подростковый концерт, чтобы поддержать и чтобы не выступать им в пустующем зале, и как собирали зрителей любительского театра. Такая поддержка принята здесь в еврейской среде.

2

Всё было ново для меня, в новинку и на новичка. О прежней жизни я уже редко вспоминал. Вспоминал изредка времена миллениума, свои московские двери-звери, удивляясь здешней защищенности. Будто прошлое погрузилось для меня в пески забвения. Продолжалось такое долго, и вдруг прошлое накатило на меня мутной волной. Оно напомнило о себе внезапным телефонным звонком. Телефона я, как правило, не поднимал, не сверившись по определителю с номером, но тут чёрт меня попутал:

– Вы знакомы с Дмитрием Дмитриевичем Протопоповым? – спросили меня незнакомым голосом.

– Простите, а вы кто?

– Энциклопедия «Русская Америка». Собираем земляков.

И последовал странный неожиданный разговор:

– Вы хорошо знали Протопопова? Каким он был?

– Да никаким… Но Протопопов в Америке не жил.

Разговор получался похожим на беседу глухого с немым.

– Послушайте, – говорили мне, – вы словно с Луны свалились! Именем Протопопова назван один из корпусов Массачусетского Технологического, и в Америке у него масса учеников. Передовая отрасль, можно сказать, вышла из его работы по устойчивости. Ей обязан успехом современный так называемый термоядерный котёл или реактор (вам лучше знать, как правильней его назвать), о котором шумиха кругом.

– Не в курсе…

– На вас ссылаются его ученики. Диссертация его была опубликована в трудах института, а теперь рассекречены труды…

– Но я-то здесь причём?

– Не скромничайте. Вы обязательно должны нам всё рассказать в рамках передачи «Русские в Америке». Да вы бесценная находка для нас! Мы все тут русскоязычные, и вам сам бог велел. Расскажите, как всё начиналось… Вы же…

– Ну, хорошо.

– Поверьте. Вы нам по зарез нужны.

– Поверил уже.

Затем позвонили с RTN:

– Не позабыли русский ещё?

Как будто я знал ещё массу языков.

– Пока нет.

– Вот и хорошо. Нужны воспоминания. Из первых рук о протопоповской защите. Вы были на ней?

– Конечно…

– Так отчего тогда так тяжело далась ему защита, что он её не перенёс?

– А ваша версия?

– Мы тут собрали материал и общее мнение: Протопопова затравили…

– Травил, пожалуй, он…

– О чём это вы?

– Ну, хорошо. Я согласен. Расскажу, как было.

– Спасибо, мы вам позвоним.

О чем рассказывать? Об идее, которую я, не глядя, подарил? Которая сама меня разыскала и свернулась узелком вокруг нити моей судьбы, а не итогом напряжения и азарта. И если бы вовремя удалось её как следует схватить, всё стало бы и просто, и фундаментально. В иные минуты это вспоминалось, заставляя грустить о несбывшемся, что казалось рядом. Теперь трудно представить, как до этого везло.

Но шутки в сторону. Многим повезло по-иному. И где все эти разлетевшиеся по свету люди разного порядка значимости? Из коих каждый достоин собственной поэмы. Семёнова, например, звали между собой «сапогом», а ныне он Генеральный конструктор, лауреат и Герой Труда, и вся его тамошняя бражка – люди высокого полёта. Толя Овчинников заделался известным олигархом. А я на их фоне со своей изюминкой смешон.

Приятно быть баловнем судьбы. Когда-то я одарил шефа, думая, что ещё масса тем впереди, а вышло иначе. Мне жаль теперь не столько идеи, сколько изюминки расчёта. Бог с ней, с идеей, но ведь изюминка была.

Работа выглядит качественной и привлекательной, и высший класс, когда в ней присутствует изюминка расчёта. Её парадоксальностью и оригинальностью подтверждается качество. Мол, всё тут нужное и добротное, но изюминка маркой на конверте. А без неё не стоит и огород городить. Не стоит трудов.

Да и кому понравятся зануды, что выдолбили избранную тему? Пускай успех, хотя тогда и успехом его не назовёшь, а по большому счёту – сплошное занудство, и бесконечно можешь уверять себя, что всё вышло хорошо.

Беседа, хотя и не сразу, состоялась в стиле исторических хроник, вроде того эфира, на котором распалившийся «красный конник» в экстазе закричал: «Есаул командует мне: руби красную сволочь». О мёртвых или хорошо, или ничего. Беседа вышла с купюрами о любовном треугольнике, который, по мнению редакции, был неинтересен и не будет понят зрителем, неуместен и вне канвы разговора.

3

Я думал, что рассказать, готовился к передаче и как бы вошел в роль. Мне даже стал сниться один и тот же сон. С долгой защитой. Вначале шеф, как паучок, маленький, почти раздавленный, съёжившийся, опасный ядом своих желёз, во сне выростал до Сверрова кракена, о котором до сих пор идут споры: был ли он или плод воображения? Во сне у шефа были особенные глаза. Как у кракенов – блюдечками, тарелками пялящиеся из океанской пучины. Гипнотизирующие. Ужас от их взгляда. Необычные они, и шторками задёргиваются. Как Димкин мешочек для кед, с которым он в школу ходил. В одной руке портфель, в другой мешочек. И становилось не по себе, когда за тобой следили такие глаза. «Не решайте методом Лагранжа», – кричал шеф. Такой вот сон, и дело даже не в Протопопове, а во мне самом. От передачи я хотел отказаться.

О прошлом не жалел, а если и жалел, то лишь об изюминке расчёта. Я называю своё решение изюминкой, потому что больше мне не с чем его сравнить. Изюминка сама по себе невелика, но по вкусу она больше, чем остальное, и в жизни в больших количествах не нужна, ведь не годится в пищу один изюм.

У каждого своя изюминка. Для кого-то это женщина, и он её превозносит до небес. Она как бы кочка его зрения, дефект сознания, религия, фетиш, кровное его.

Я вспоминал теперь свой метод-изюминку с сожалением, словно увидел найденную скатерть-самобранку на чужом столе. Она казалась мне дороже самой дорогой в мире субстанции – антивещества. Меня сумел бы понял узкий специалист, или обнаруживший невероятную находку коллекционер, или золотоискатель при виде рекордного самородка в ручье. Во всяком случае, это был «праздник, который всегда со мной». Когда-то я просто был глуп, а теперь считал, что отдать её на сторону – то же самое, что отдать в рабство любимых жену и детей. Теперь, глядя со стороны из временного далека, я постиг, какой исключительный мне когда-то выпал шанс, и я его не оценил.

Я думал, что будет ещё, на меня снизойдёт, а точнее, не думал вообще. Считал итогом особых обстоятельств, когда прорезалось, подфартило. Не для того, чтобы я им расплачивался. Прохлопал ушами тогда, упустил успех между пальцев, и от него не осталось следа. Для всех словно ни его, ни тебя нет. Ты стал прозрачен, и можно пройти сквозь тебя, не задев и не поморщившись.

Ах, эта изюминка расчёта, заставляющая сердце так колотиться и замирать, словно ты над пропастью! Где она, всё разрешающая и оправдывающая, и как её найти?

Мне даже приснилось тогда, что некая медсестра стоит передо мной со спелёнутым новорождённым ребёнком, и этот ребёнок мой, но она прижимается к нему, касается его щекой и этим как бы моим ребёнком пользуется. «Нет», – хочется крикнуть мне, но во сне я лишён голоса.

4

Не ругайте людей даже крохотного творчества. Ведь наивный росток так легко загубить. Поступайте с ними, как с многообещающим ребёнком, впервые доверившим вам свою творческую суть. Хвалите их, ведь творцы и сами бесконечно мучаются и сомневаются каждый божий день.

Выступление на RTN заставило меня задуматься: а кто я такой? Пострадавший и жертва потери? Смог бы я воспользоваться тем, что имел? Вот Протопопов, наверное, смог бы, но не успел. Выходит, «мертвый хватает живого»: Le mort saisit le vif.

Наполеоновский взгляд на авторство, пожалуй, относится к крупным замыслам, а если одна лишь голая идея, то важно, кто её подал. Идея была моя, и шеф натурально присвоил её. Украл, выражаясь житейски, и продемонстрировал. Но он-то смог, а я нет.

Ребёнка не только следует родить, но и вывести в жизнь и, если не пристроить, то снабдить всем необходимым для жизни и комфорта. Иначе будет ещё один несчастный из толпы, стиснутый кучей обстоятельств и себе подобных. Родить идею – этого мало, нужно её внедрить, развить, сделав жизнеспособной, и этому следует научить. Подобно принципу: «Не кто родил, а кто ребёнка воспитал», можно выразиться: «Не где родился, а где вырос» или похоже на него. А я не растил, я бросил, отдал в чужие руки, конкретно Протопопову.

Выходит, я не творец и не деятель, а лишь имитатор. Удачный в чём-то, очень может быть. Но только и всего. И это я всегда чувствовал, хотя формально и не признавал. Еще студентом в годы учёбы при консультации курсовых проектов случалось подобное. Проконсультировавшись со своими листами, я не уходил, а усаживался рядом с преподавателем в уверенности, что имею на это право и не имею иных забот, и через короткое время мог консультировать, видел ошибки в чужих листах. Без натуги, легко заменял преподавателя, отлучавшегося «на минутку по надобности».

Подобное часто повторялось. Я делал впервые работу на достойном профессионала уровне, но дальше этого не шло, а повторение мне надоедало. Как правило, я бросал одно занятие и отличался в другом. Мне нужно было им заинтересоваться, но интерес оказывался нестойким и вскоре пропадал. Я мог писать лёгкую музыку, рисовать картины, управлять автомобилем или яхтой, но через некоторое время умение уходило в песок, и я становился снова «чистым листом».

Экзамены я обычно легко сдавал, хотя и часто знал поверхностно, из области аналогий, случайно услышанного и подхваченного с привычной лёгкостью. Новое давалось мне легко, и я этой легкости не ценил, считая её в порядке вещей. Я был, пожалуй, «птичкой божьей», порхая и чирикая, никому не завидуя, ни с кем не сближаясь и не имея врагов.

Экспромты экспромтами, а дальше дело требовало настойчивости, а я удивлял других там, где выходило легко. Затем и это ушло, и захотелось совсем исчезнуть с горизонта, не становясь по привычке лузером или «калифом на час». Жизнь в целом – штука серьезная, и никуда не денешься, и получалось среднее – «ни то – ни сё».

Конечно, временами хотелось большего. Возродиться из ничего, пепла и серости, как Сьюзен Бойл. А настоящей науке присущ каторжный труд. Здесь мало уловить идею, хотя и без неё никуда, но и отыскать методы подхода, для чего нужны широта и уйма знаний на всякий случай, из накопленных запасов. И когда после мучительных усилий получен результат, его нужно тщательно проверять и перепроверять и в подавляющем большинстве случаев выбрасывать в мусорную корзину. Причём не единожды, а день за днём, каждый божий день. И нет иного пути, и не приходится мечтать о прижизненном признании и лаврах хотя бы из листьев, что добавляют хозяйки в суп, хотя какие-то венки принесут и на могилку твоих надежд. Словом, в пору себе сказать: «Я не умный, а только остроумный, и это в лучшем случае». Таков мой итог.

Глава 7

1

Есть особая интрига существования в чужой среде, не зная языка, когда ты словно в тропическом лесу и не защищён. Любой шаг тебе грозит, любой звук пугает тебя, и ты не в силах разобрать иероглифы ситуации и, несмотря на это, углубляешься в дебри, надеясь на удачный исход. Ты делаешь шаг к его величеству приключению, веря, что кривая судьбы тебя не погубит, а выведет и развлечёт. Такое не каждому по плечу, и многие только плечами пожмут и назовут сумасбродством.

Но абсолютно не соприкасаться с окружающими нельзя. Приходится что-то имитировать. Зачатки контакта здесь сымитировать несложно. Буркнуть в ответ доброжелательно, словом, сделать жест. А разбираться подробнее никто, как правило, не станет, и этого вполне достаточно, на первый взгляд, при здешнем уровне корректности.

Но согласитесь, не может не удивлять этот установленный факт, и я этим бравирую.

Но в чём моя суть? Да, я, бесспорно, пиарщик и всегда был пиарщиком, раскрашивая предметы в привлекающие цвета, а точнее, имитатор. Не дело как бы у меня говорило за себя, а я о деле. И оно выглядело, смотрелось и имело ход, и людям виделась как бы не птица, а перья её яркие. Я, как это ни печально, по сути, попугай с делом своим… Признаться в этом ужасно, но приходится, что я всю жизнь бил как бы в барабан, заглушая всех. Для окружающих я выглядел зачастую вещью в себе, но вот слетела шелуха, обнажив суть, и ею оказалась пустота, и не более.

Теперь у меня с виду вроде бы хорошо и одновременно недостаточно. Когда-то я ждал результата, признания, публикации, а нынче мне нечего ждать, и всё вроде есть у меня, но этого недостаточно и даже тошно, хоть вой, хотя и жаловаться не на что, стони от всеобщего безразличия и невнимания. Болтаешься в планктонной среде достаточного благополучия, в житейском бульоне, питательной жирной среде. И всё это мне «по качану». Просыпаюсь чуть свет, не зная, чем, собственно, себя увлечь и заинтересовать?

С постели к компьютеру. Человек стал всемирно мыслящим существом. Словно в сказочном магическом кристалле, на разновеликих экранах возникают перед ним события, лишённые расстояния. Я вспоминал Ричмонд-хайвей, где за стеклом окна снятой нами квартиры паучок сплёл свою ловчую сеть. Не красовался он в этом шедевре кружев, а прятался где-то в углу, в своём информационном центре, и нам доставляло удовольствие наблюдать через стекло его жизнь. И поневоле приходило в голову, что мы и сами теперь, пожалуй, собственно пауки всемирной информационной паутины. Она не только развлекает нас, но формирует и развивает наши склонности.

Компьютер для меня – глоток свежего воздуха, форточка в остальной открытый, хотя и до поры до времени скрытый от меня внешний мир. Его включаю я, проснувшись поутру, чтобы проверить почту и узнать новости. Теперь я даже себе не представляю, как бы выжил без него. В последнее время в голове у меня лишь: сайт, сайт, сайт. Я как бы заперт, в заключении, в его душной комнате, и хочется вырваться на простор.

Нет, не отдельные случаи, а целиком жизнь стала для меня имитацией. Впрочем, довольно юлить, и пора признаться, что она всегда за редким исключениями была у меня такой. Она была и остаётся имитацией в той или иной степени, порой удачной, и я себя в этом убеждаю, находя с кем-то сравнение, что я молодец в сравнении с ним.

Я удивлялся кажущейся простоте окружающего труда, который выполнялся просто, как рефлекс, и весомо оплачивался. В новой жизни я ушёл от всего этого и теперь вспоминаю прошлое с трудом кустарного золотоискателя, будни рудокопа с каторжной несправедливостью и надеждами, чьи крохотные проблески приходилось проверять и перепроверять. Как непохоже прошлое на нынешнее. Как несравнимо оно с гуманитарными увлечениями, которые заслонили всё.

Работа в конторе походила на недавно увиденную картинку: молодой белозубый чернокожий собирал деньги в метро. Он даже просьбами себя не утруждал, совал под нос пассажирам листок, исписанный каракулями, и собирал лепту, наверняка большую, чем весь мой личный теперешний законный доход.

Я плоть от плоти нашего общества. Мы поголовно научились имитировать буквально всё, даже лучшие чувства и мечты о справедливости. По сути дела, мы – выходцы тесных коммунальных квартир, но непременно хотели пройтись в колонне героев. Такая выпала нам судьба – жизнь без перспектив, но с непременной мимикрией творчества.

Пора подводить итоги. Я был имитатором бурной деятельности. Говорят, новичку поначалу в рулетку везёт. И мне пока повезло на новичка. Я в новом поиске и в новое бросаюсь, как в море, с головой. А что в итоге? Остаётся признать, что время моё ушло, и я и был, и есть ни кто иной, как с заглавной буквы Имитатор.

2

На ярмарку рабочих мест я попал с подачи Зевига. В большой и светлой зале расставлены подковой столы, за ними – представители агентств. На столах брошюры, постеры и какие-то списки, в которых они делают пометки, возможно, для излюбленных здесь опросов – surveys. Мой языковый советник Зевиг советует мне обратиться напротив, к Римме. И мы идём с женой и сыном к столам напротив, где представители очередной американской службы или агентства «пудрят нам мозги», точнее, ведут с нами привычные бесполезные для нас разговоры о том, что нужно десять лет проработать, чтобы получить медицинскую страховку. Словом, обычное, и мы уже отходим, наулыбавшись друг другу власть. И тут, услышав русскую речь, я оглядываюсь. Стоящая рядом с американками женщина похожа на подурневшую Генриетту. Она объясняет кому-то, не нам, а после и нам, но не о себе, а о работе.

Нам с неохотой, но ничего не поделаешь, приходится отвечать. Прикидываю про себя: «Она – не она?» Она представляет здесь программу для пожилых, восстановление навыков потерянной работы. И чтобы участвовать в ней, нужно первым делом записаться на приём у неё, что я и делаю. «А вы, случаем, не связаны с обменом или учёбой?» – отчего-то недовольно спрашивает меня она. «Да что вы? Нет, – с готовностью отвечаю я. – Я реальный доктор наук». А сам думаю: «Всё-таки похожа, что ни говори». «Тогда вы, по определению, наш человек», – говорит мне она.

Мы с ней словно играем в какую-то необъявленную игру. Наверняка мы знакомы и почему-то только делаем вид… Господи, да какая это Римма? Это Генриетта. Не совсем Генриетта. На семьдесят процентов из «точь-в-точь», но похожая на неё, как сестра, постаревшая или после пластических операций. Не факт, что сестра, и разве не бывает схожих? Но она не узнаёт или не хочет узнавать. Да бог с ней, нам по барабану: Римма, так Римма. И мы уходим, не осознавая, что этим самым для нас начинается новый период, не скажу, что очень важный, но нестандартный кусок нашей заокеанской жизни.

Глава 8

1

В ближайшие дни я отправляюсь на собеседование. От Кристалл-Сити это недалеко, всего несколько остановок метро по голубой линии и ещё пара остановок по оранжевой. Искомое здание рядом с выходом из метро. Массивное и коричневое. Один из четырёх лифтов поднимает меня из вестибюля на четвёртый этаж.

По нашей российской привычке я приезжаю раньше назначенного времени и этим смущаю Римму. Она явно стесняется, что застаю её за столь неважным занятием, с тележкой для почты, которую она катит на четвёртый с седьмого этажа, куда доставляют для департамента Human Service почту. У Риммы явно завышенные представления на свой счёт, и в том, что я этого сразу не учёл, был мой первый промах.

Пока она ездит, меня подхватывает чернокожая Малика и уводит в коридор, где слева и справа ячейки комнат для собеседований с посетителями. Я сопротивляюсь, повторяя: «Римма, Римма», а по сути настаивая на собеседовании на родном языке. Но Малика не слушает: «Причём тут русский в англоязычной стране?» Смиряюсь и заполняю анкету. Ах, сколько здесь разных лишних анкет! Любой приём начинается с анкеты в несколько листов. В разделе «знание языка» я поднимаю глаза на Малику. Она кивает – «достаточный», и я вписываю. «Хорошо, пусть так, а там посмотрим». Когда собеседование закончено, мне велено ждать «у моря погоды». Жду несколько месяцев. Но Малика вскоре уволилась, а с нею повис и вопрос моего оформления.

Не могу теперь её назвать Риммой. Римка. Первое моё впечатление от неё – серая, как бывают выкрашенные шаровой краской сторожевые корабли в гавани на серой воде. Серая, бесцветно, нейтрально серая, с крепко поджатыми губами, словно от необходимости контролировать окружающий мир, с вечной непримиримостью в глазах.

Впрочем, всё это я говорю теперь задним числом. Прежде я не уделил ей должного внимания. Баба как баба из Украины, из Днепропетровска, преклонного возраста, жёсткая, как сухое дерево, твёрдая, как жесть. Слышал, она сживала людей с программы, заражаясь неизвестно за что к ним лютой ненавистью. Люди сначала пытались сопротивляться, грозили адвокатами, но время шло, и на неё просто махали рукой и отступались, «себе, мол, дороже». Жертвы менялись, а история повторялась. И Римке сходило с рук. Должно быть, была она стойкой садисткой, и у неё получалось. Никак не думал, что похожее случится и со мной.

Конечно, секрет, как она промылилась сюда. По обрывкам фраз, они на родине её, в Украине, составили команду, объединенную этой общей целью, а дальше не знаю, в чём дело, должно быть, был подкуп какого-то ведомственного лица, и все они здесь. У Римки сначала она сама, затем и её отпрыск, что где-то ныне по компьютерной части преуспел. Несладко было ему сначала, потом он кого-то успешно заложил. Здесь поощряются доносы «ради дела». Об этом Римка рассказывает, не стесняясь. В общем, устроился, хотя машины не купил, а ездит на машине родителей своей сожительницы, и это опять-таки не смущает никого. Римку он, кажется, поколачивает.

Она со мной делится. Могу представить её слезы крокодиловы. Как она плакала, по её словам, когда объявили, что ей разрешили ехать в Америку, но без детей. Наверное, эти слёзы её были настоящими, искренними, и за эти слёзы окружающим ещё придётся долго платить. Она успешна без мужа, не вспоминает о нём, и даже как-то поделилась, что отсутствие секса – преимущество её возраста.

Она не может спокойно жить, ей нужен драйв. Она постоянно с кем-нибудь борется. То с одним, то с другим, по очереди, напрягая все усилия, собирая силы в кулак. И в результате побеждает. Всегда. Жертвы сначала думают: «надо бы», а после просто машут рукой. И она не тонет, а бежит себе, несмотря ни на что, по житейскому морю нетонущей водомеркой.

Она такой же политик, как и её землячка Юлия. Правда, масштаб иной. Она и Юлия Тимошенко – одного поля ягоды, с одной грядки и взращены одной землёй. «Юля, Юля, Юля», – кричат Юлины поклонницы, а имя Римки произносят чаще сквозь зубы с ненавистью: «Дождётся… Придёт ещё её час». Другой бы в этой атмосфере сгорел, иссох, зачах. Но не она. Короткая передышка – и поиск новой жертвы. Она словно парящий орёл над контролируемым им пространством.

Иногда Римка выглядит для меня шизоидом. Например, когда начинает рассуждать о качестве своих стихов, сравнивая себя с Пушкиным или хваля свои рисунки, несовершенные геометрически. Вероятно, это у неё от преподавательской деятельности. Я всегда отмечал подобное в преподавателях, у которых отсутствует обратная связь и которые очень самонадеянны.

2

Наш офис открывался посетителям небольшим холлом с рядом стульчиков-кресел, как в кинотеатре, перед «экраном»-фронтдеском. Рядом ведёт в коридор стеклянная дверь с ячейками для собеседований. Слева окно и вход в небольшой информационный зал, где Фернандо с Чарльзом Вашингтоном учат посетителей выжимать из компьютеров сведения о наличии текущих рабочих мест.

Мы сидим в огромном зале, разделённом на клетки – кубиклы. С высоты они напоминают пчелиные соты, выкрашенные в серый цвет. Утром, после исходного шевеления, наступает благостная тишина. Сотрудники копаются в кубиклах. Но вот начинается первое движение. Римка отправляется на собеседование в одну из представительских ячеек.

Тишина, правда, остаётся недолгой. Явилась Римка, и ей не терпится поделиться… Чёрт меня дёрнул переместиться в освободившийся кубикл напротив Римки и оказаться под вечным её присмотром. Для этого ей достаточно подняться в полный рост, и она над разделяющей нас перегородкой. Что она теперь и делает. С боковых сторон, например, ко мне не заглянешь. По сторонам высокие стенки, слева от меня – Амелия Ховард, которая курирует бездомных, а правый кубикл пуст. Там свалены какие-то ремонтные детали копировальных машин, компьютеров, связки проводов, забытые, они никого не интересуют.

Римка словно с потешного преставления. Она не может успокоиться, ей хочется, ей необходимо поделиться. Существует два способа выделиться: возвышая себя и принижая остальных. Убеждая себя, как все они глупы, и поэтому нет греха в том, чтобы всех их обвести и обмануть. Как легко тогда чувствовать себя Гулливером среди глупцов-лилипутов и хранить в своём арсенале тайные методы. Убедить себя, что людишки там, внизу, поголовно в твоей милости. Это нетрудно. Легко убедить себя, когда хочется.

Доставляло ей жгучее удовольствие разбирать их неизбежные дефекты. До поры до времени ей приходилось делать это молча, пока не появился слушателем я. Какое это было для неё наслаждение – поиздеваться над нуждающимся. Вернувшись в кубикл, она смакует всё: и желание просителей понравиться, произвести на неё эффект, польстить, разжалобить, очаровать. Она ведь видит это разом, сознавая своё могущество стрелочника судеб.

Не верю я ей по старой памяти, не доверяю во всём. Она пытается выдавить из себя откровение, хотя и сдерживается. Какая-то сдержанность с капелькой настороженности портят откровения. Я ей не верю, а только делаю вид. Таковы правила игры. Остальное за скобками. Она, действительно, видно, после пластической операции. Хотя зачем это ей? Не думаю, что для красоты. Скорее, скрыться, замаскироваться от чего-то. Только меня это не касается, и я делаю вид. Мы формально с ней общаемся и друг другу нужны. Я ей – в роли благодарной аудитории; она – в роли гуру.

Народ к нам действительно является чудной. В этот раз на собеседование приходила вдова, не устававшая повторять, что так одинока с некоторых пор. И это звучало рефреном её ответов на все вопросы.

– Так значит, вы одиноки? – спрашивала её Римка с виду невинно и серьезно, но с бесконечным издевательством в душе, а та в ответ причитала, поверяя в который раз свои беды. Зато с каким наслаждением пересказывала Римка мне сцену, не скупясь на эпитеты «овдовевшей кретинке», «безмозглой вдове».

Мне Римка кажется роботом, собранным из стали и проволоки, без затей запрограммированным на зло, и неважно, что у неё в глазах пластиковые линзы и что-то с ногой, но она упорна как чёрт и несёт в себе заряд ненависти, которой у неё для всех предостаточно, в избытке и с головой. Читатель, поверь, злодеи сериалов не выдуманы, но в жизни они более изощрённые, и с ходу их трудно распознать. В сюжете герой, как орех от скорлупы, освобождается от шелухи и постепенно вырисовывается. Задача автора – преподнести нам героя на блюдечке, а в жизни они затушёваны.

3

Готов я поверить в теорию самозарождения прохиндеев. В моей прежней жизни было такое. Я видел таких и у себя под носом, и везде. Даже в особом доме на теперешней улице Королёва, что идёт к останкинской башне, и в моё время жили ракетно-космические первопроходцы.

Этот дом пробил для своих ведущих сотрудников Королёв. Но и там заплодились такие. Они вышли как бы из второго эшелона родственников: дети, мужья и жены детей замечательных людей, занятых и самоотверженных. Появлялись они с определённым умыслом в головах и становились закаленными сукиными детьми, на всё готовыми, бесстрашными в своих поползновениях. Непросто было их раскусить. Они были так старательны, как правило, умели нравиться, и нравились решительно всем. Но горе оказавшимся у них на крючке. Опыт и врождённая отчаянность позволяли им не церемониться, топить окружающих и ходить по головам.

Всех нас трахнула пыльным мешком перестройка, и кафедру затрясло. С шефом тогда и случилось, и только Левкович реально ему помог – устроил в академический санаторий «Узкое», но видно, поздно, и был «не в коня корм». Тогда и Римке непросто пришлось. Она, разумеется, понимала, что бывшая кафедральная лафа её – не вечна, и ей самой кафедры не удержать, и она искала альтернативный вариант, опору, по которой она вьющейся лианой поднимется ввысь.

Она понимала, что стройке нужен новый строительный материал – ровесники или помоложе. Ведь кафедра всем тогда для неё была. Её вселенной, её страной, нуждающейся в управлении, со своей историей и подданными. Казалось, кафедра для неё – не удовлетворение амбиций, а намного значительней, и связана с её отцом. А чем? Мало кто знал. Знал, безусловно, знал Левкович, не мог не знать, но ему не высунуться с его извечной осторожностью.

Генриетта тогда, собственно, умылась. Ей пришлось несолоно хлебавши вернуться на историческую родину. Здесь у неё не сразу заладилось. Не без блата стала она преподавателем и даже защитилась. Абы как. Годы на кафедре всё-таки в смысле становления для неё не пропали даром, а доступность повысилась с помощью эпохи взяток. Достоверно о взятках, конечно, никто не знал, но догадывались, а образование, безусловно, всегда на пользу. Образование дисциплинирует, особенно техническое.

По жизни мы с ней – несмешивающиеся жидкости, как вода и ртуть: сосуществуем, не выталкивая друг друга. У нас особые отношения. Не верю я ей по старой памяти, не доверяю совсем. Она временами пытается откровенничать. Волнения в ней не заметно. Спокойна она даже в самые пакостные минуты. Лицо словно из мыльного камня или алебастра. Я ей абсолютно ни в чём не верю, а только делаю вид. Таковы правила игры, остальное за скобками.

Живёт она в похожем субсидированном доме. В Виржинии несколько таких домов. Её соседи – русскоговорящие проныры, бесстыдством с нею глобально схожие и даже её превосходят. Теперь, например, они пишут заявления на банковские вклады тех, кто погиб в газовых печах. Она у них поинтересовалась: «А как же с действительными наследниками, и если фамилии совпадут?» Но это их вовсе не смущает: «Что с того? Поделимся». Мне кажется, на этот раз она возмущена не самим фактом проходимства, а лишь его степенью.

Задача нашей программы – восстановить утраченные навыки. Для тех, кто почему-то отстал, болел, выпал из прогресса. Но вместо того чтобы обучать нас компьютерной графике, фотошопу и прочим современным премудростям, нас используют клерками для вспомогательных офисных работ. Ксерим документы, разбираем архивы, отправляем и получаем почту, исполняем десятки скучных канцелярских дел, которые входят в обязанности других и претят штатным работникам в силу их монотонности. Мы – резерв руководства офиса, оно экономит, не платя.

В Римкиной жизни свои экстремумы. Она только что разделалась с очередным соискателем бенефитов программы, недостойным их, по её мнению. И хотя он грозил разоблачением и карами, её это нисколечко не пугало, потому что было не впервые. Все так поступали. И она следовала своей дорогой, а жертвы исчезали на обочине и появлялись новые. Не иссякал поток желающих примкнуть к питательному сосцу программы.

4

Как выражались цековские комсомольские работники, она имела сверхзадачу, о которой я узнал не сразу.

Ежедневно в первой половине дня лифты выносили в приемную залу новые жертвы. Записавши приход, по-настоящему деловая Кэролин по телефону вызывала интервьюеров. Выбирать здесь не приходилось: кто на месте, того тебе и бог пошлёт. Пришедшие и не догадывались, что в тот момент становились жертвами лотереи. От стеклянной двери, отделяющей офис от приёмной, их вели в ярко освещённый коридор, по сторонам которого были приёмные кубики – современные пыточные камеры. Обстановка их оставалась аскетически простой: стол с компьютером, по сторонам его – стулья для интервьюера и интервьюируемых. Пришедшим улыбаются, и трудно себе представить, что они, явившиеся сюда по наводке или самостоятельно, как правило, обречены.

С программой сначала было, как и всюду. Программой управляли чиновники. Они находились в административном здании в ДиСи, далеко от нас, напоминая о себе редкими визитами. Но Римка взялась их убедить, что мы всё сделаем за них.

Прекрасно руководить и возглавлять, ничего не делая, проводя лишь организационные собрания и подводя итоги. «Мы всё сделаем за вас» – центральный Римкин лозунг, они клюнули на него и пошли на поводу. Чиновниками в основном были афроамериканки, которых в этом было нетрудно убедить. А дальше – дело техники, поле для манипулирования и удовлетворение Римкиных садистских наклонностей. Аппарат создан, и «Полный вперёд!».

Случались ли стычки с курирующим персоналом? Да, такое бывало. Несчастная Эрин – наш непосредственный белый куратор, редкий в программе, как барсук-альбинос. Она заметила Римкины выкрутасы и вошла с ней в противотык. Но куда ей тягаться с советской ученицей дьявола? Она некстати забеременела, а дальше с ней было просто: найти на неё обиженную – раз, и два – послать от той жалобу со ссылкой на беременность, намекнув на связь с подчиненными, так сказать, во время служебных обязанностей, на рабочем посту. И нет её. «Нет человека – нет проблемы», – утверждала сталинская практика. Просто и действенно. И ещё одна, написавшая донос, в Римкином активе, повязана круговой порукой. Ура, банзай! Получилось и на этот раз. Мы на коне.

За годы нашей совместной работы ни разу не помню, чтобы Римка положительно о ком-то отозвалась. На всех у неё хватало злобы и яда. Встречаясь с клиентами, она, казалось, впитывала нюансы клиента в себя, а возвращаясь в офис, не сдерживаясь, разряжалась. И все выходили кретинами, недоумками, без смысла, воли, совести. А мне приходилось выслушивать, изредка возражая и вызывая этим словесные потоки на себя. Я принимал на себя полные ушаты грязи, и постепенно окружающий мир для меня поблек и не радовал совсем.

Я понимал, что таковы правила игры, что нужно только слушать и поддакивать. Она уже не терпела возражений. На моих глазах она создала собственный мир, и моё место было в нём определено. Мир создавался на глазах и до поры до времени казался несущественным, пока не заслонил всё. Меня ещё тянуло возразить, что я при случае и делал, и чувствовал, как сокращается при этом моя шагреневая кожа вседозволенности. В конце концов, Римка меня просто возненавидела. Она, конечно, ненавидела всех, но меня особенно.

Надуваясь, как мыльный пузырь, она, казалось, вот-вот лопнет, но каждый раз брала себя в руки и сдерживалась. Облегчённо вздыхаю: на этот раз, кажется, пронесло. До следующего.

Глава 9

1

Имеются в жизни обстоятельства, о которых хочется забыть.

Терпеть становилось всё труднее, и я придумал себе отдушину. Такое программой допускается. В мои рабочие обязанности с этих пор входят курсы английского в соседнем учебном центре. Я снова прохожу собеседование: мне определяют средний уровень, между высшим и начальным. О’кэй!

Моя теперешняя учительница Нэнси – чудо из чудес. Мила, стройна, культурна, вежлива. Она сажает меня за стол прямо перед собой, рядом с красавицей из Бразилии. Бразильянка стройна, как пальма, с кофейной кожей, цвета кофе с молоком, работает у кого-то бебиситтером. Она выглядит прекрасно и, бесспорно, лучшая и в классе, и за столом, но рядом с ней – её подруга, подозрительно кашлявшая, и другая, развязная и ушлая, и я, страшась этого соседства, двигаю стул к соседнему столу. «Вы куда? От нас?» – спрашивают меня. «А я и там, и здесь, – возражаю я, – и с вами, и с соседями». А по делу сам уже за соседним столом, за которым своя пёстрая компания.

За столом как раз напротив меня пухленькая Рита. Она как сдобная булочка, столь аппетитная, что её тут же хочется съесть. Рядом с ней мрачный Тягу со взглядом сицилийского злодея. Живой, непоседливый Хосе и сдержанная Александра. Теперь это наш учебный экипаж на целых три месяца. Рита с Тягу вскоре пропадут с горизонта, а с Александрой и Хосе мы коротаем весь учебный семестр. Александра ежедневно аккуратно списывает мои домашние задания, на которые я трачу вечера, а над «булочкой», пока она с нами, мы шутим, трансформируя вопросы учительницы. Так из заданного: «Чем нравится вам учитель?», – мы задаём ей вопрос:

– А чем нравится вам ваш муж?

И она серьезно отвечает, что он хороший товарищ.

– Но ведь муж обычно не этим хорош. У него иные игры с женой.

И она, краснея, отвечает, а тем временем Александра незаметно списывает выполненное мною накануне, а когда пойдут вопросы учителя по заданию, она бойко отвечает, регулярно зарабатывая на этом себе очки и обгоняя меня. А Хосе… О нём вообще особый разговор. Как-то раз, прочтя его сочинение, я узнаю его историю. У Хосе трогательная история. Он хотел учиться, ходить с ровесниками в школу, но родители учили его профессии повара и, когда они рано умерли, это позволило выжить и ему, и его сестре на родине и здесь, в Америке. Вечерами он работает поваром в ширлингтонском бистро.

Интересно наблюдать, как меняются «дети разных народов» в атмосфере американского довольства. У китаянок, наконец, начинают прорисовываться их женские достоинства. Латиноамериканки полнеют до шарообразности в разные стороны. Арабы по-прежнему сухи, но меняются деталями, например, на костистом лице вырисовывается мясистый нос. Монголы всё более лунообразны с глазами-щелочками. Одни американцы не меняются. Они в собственной среде.

Для здешней учёбы обычны опросы, которые мы задаём друг другу по схеме. С Анитой (я зову её про себя Камилой. Внешне она напоминает мне Камилу Питангу. Она даже красивее Питанги, и такая же стройная и гибкая, как она. Она всех прекраснее в классе, и держится с достоинством – очевидно, это у неё врождённое) у нас контакт, по ходу уроков мы переглядываемся, и у нас доверительные отношения. Со мной на этот раз она делится по поводу того, с кем вести очередное учебное интервью.

– Не хочу с Хосе. Он придирается.

– Может, он в тебя влюблён. Ты ему нравишься, вот и тянет поговорить.

– И что?

– Пойди к другому.

– Но почему ты не хочешь посоветовать мне? Тебе смешно.

– Вовсе нет.

– Тебе смешно, скучно и неинтересно со мной. Словом, всё равно.

– Говорю тебе: нет.

Хосе, наоборот, может спросить:

– Тебе нравится Анита? А грудь…

Анита не может не нравиться, и у неё действительно красивая грудь. Скорее, не грудь, а вся грудная клетка. А собственно грудь невелика, но в целом, шедевр. При взгляде на неё возникает желание дотронуться и теребить этот проступающий через майку значок до тех пор, пока не станет он неожиданно твёрдым камушком. Вот какие мысли рождаются во время учёбы в подобном соседстве.

2

По утрам в метро меня отчаянно пугают слепые. Они ходят по краю платформы, шуруя белыми палками, вот-вот свалятся. Отчего им так неймётся в часы всеобщего городского столпотворения?

По утрам я спешу на занятия в Учебный центр, а затем в Employment Center по программе. Здесь меня уже поджидает Римка и, чтобы не слушать её, я сам готов делиться с ней новостями. На нашем этаже появилась новенькая. По слухам, она профессор из области медицины. За ней ухаживает грузинка с верхнего этажа, а сын её проявляет странную заботу – привозит свежую прессу и часто, не дожидаясь, вешает пакет с прессой на ручку её двери. Она уже получила приглашение на собеседование по гражданству, и мы, тоже его ожидающие, искренне ей завидуем. Я как-то даже набился к ней в гости и попросил дать мне скопировать приглашение.

Она приветлива и охотно рассказывает, что она профессор медицины, автор восьми монографий. Я ей киваю, удивляясь, что так знакомо её лицо, пока не убеждаюсь, что это Дарья Семёновна с кафедры боеприпасов. Она сильно постарела, но всё же остаётся похожей, а я полностью изменился, и она меня не узнаёт или делает вид, что не узнаёт, не знаю. Во всяком случае, я ей завидую с её приближением гражданства.

Римка внимательно слушает. Сразу должен рассказать читателю конец этой истории. Была она недолгой. Случилось непредвиденное. Накануне собеседования, видимо, от волнения у старушки возникла дикая аритмия. Был повод. Само собеседование – событие, а ещё, по слухам, кто-то ей позвонил, сообщив, что её сын в реанимации после автомобильной аварии, и сердце старушки не выдержало. Опекавшая её грузинка явилась слишком поздно. А звонок потом оказался ложным.

Гражданство и у нас на носу. Имеется в виду экзамен на гражданство. К нему приезжие постоянно готовятся, особенно в части языка. Он на английском и состоит из вопросов по истории и государственному устройству. Приглашения на экзамен мы пока безуспешно ждём. В декабре мы едем в Мексику, у нас так задумано. На неделю прервутся мои занятия по языку.

Глава 10

1

Мексика для нас – страна из снов. Отель наш на берегу Юкатана. «Юкатан» – «Мы вас не понимаем», так отвечали индейцы на вопросы испанцев-завоевателей. Но отсюда всё пошло. Нам сюда недалеко. Всего несколько часов полёта, и мы в необычном вечнозелёном тропическом уголке земного шара.

Поездку сюда можно назвать даже своего рода поклонением. Мало того что здесь ключ загадки поворота истории от динозавров к млекопитающим. Разгадка и более поздней истории. На полуострове в подводной пещере, названной по-испански «чёрной дырой», среди костей саблезубых тигров и гигантских ленивцев, американские и мексиканские дайверы обнаружили скелет «водяной нимфы» – девочки-подростка, позволивший учёным утверждать, что аборигены обоих Америк, заселившие их с севера на юг, были из Сибири, около двадцати тысяч лет назад перешедшими из Азии в Америку по межконтинентальному Беринговому мосту. Словом, для меня по-всякому это была загадочно-легендарная земля, открывавшая глаза на многие земные кроссворды.

Поворотный метеорит был не единственной причиной. В цепи роковых случайностей он лишь завершил процесс. «Последняя капля», как говорят в таких случаях. А перед этим в жизни динозавров были разрушены тогдашние продовольственные цепочки, хотя они были способны это пережить – переживали уже и всё бы было ничего. Однако в столь неподходящий момент в планету врезался метеорит, поставив точку над «i» и став последним аргументом в споре «быть или не быть?»

И «finita la commedia», старт млекопитающих на динозавровом кладбище и их потрясающая эволюция в нынешний день. Теперь я в этом историческом месте, при полном курортном обеспечении по формуле «всё включено». А коли так, то отчего теперь не порассуждать о былом, о том, что случилось здесь десятки миллионов лет назад?

Неделю живём мы на берегу славного Карибского моря. Неподалеку рядом с Канкуном загадочный «Остров женщин». Его искали «искатели счастья» в средние века. Напротив нас, на горизонте виден остров Косумель – «Остров Ласточек», хотя я ласточек здесь ни разу не встречал. Отели Косумеля видны отсюда вечерними огнями, когда в проливе нет волн.

Рядом с моим лежаком из кустов постоянно вылезает погреться старая игуана. Она внимательно смотрит на меня. Прямо в глаза.

«О, древний мифический дракон, – мысленно объясняюсь я с нею, – ты объединил в себе черты змей и птиц. Вас, драконов, так прежде почитали и приносили вам жертвы. Неподалеку теперь от нас, в Чичен-Ице, бросали девушек в священный водоём».

– Что ты так пристально вглядываешься в меня? Словно видишь насквозь. Ты – древний фаллический символ. Я чем-то не нравлюсь тебе, мой постаревший дракон?

«Дракон и в гербе Москвы. Дракон вокруг мирового дерева. Дракон с Адамом и Евой в роли свахи из «Давай поженимся».

– О, старый, выживший в нашей суровой жизни дракон, ты должен, в конце концов, посодействовать мне.

2

У меня на всё своя теория. Да, не теория, это было бы громко сказано, а гипотеза, точнее, мысль о том, что метеоритный удар породил свои местные проходы-трещины в земной коре, ведущие в глубь Земли, по которым к поверхности поднялись интрузивные потоки магмы. Потом эти, идущие из планетарной глубины лавовые «столбы» были вымыты поверхностными водами, создав подземные озёра в «колодцах» на радость туристам, оценившим экзотику подземного купания в глубокой дыре, венчающей зрелище южноамериканских пирамид.

Когда мне пробуют возразить, что подобные «колодцы» встречаются и во Флориде, я думаю, что это не возражение, а коррекция, потому что Флорида рядом, и там сработал тот же эффект. Хотя, может, это и от того, что мне нравится выдумывать красивые теории и больно с ними расставаться. И из-за этого я никакой, ненастоящий учёный. Не терпится мне. Выдумщик я, и в этом моя суть.

Но это теория, а рядом жизнь, практика. По возвращении, в канкунском аэропорту нас, с красными российскими паспортами, пригласили за особый стол и начали «шмонать», переворачивать вещи, нами заботливо уложенные, обыскивать у очереди на глазах.

Глава 11

1

Мы возвращаемся к последнему занятию в Учебном центре. Нас ждёт итог. Последнее занятие – вроде фиесты, с подведением итогов, со столом в складчину. Сертификата о завершении учёбы нам не светит. Мы нарушили святое – неделю самовольно отсутствовали как раз в период заключительных контрольных и тестов. Последнее занятие неформальное. Сидишь, где захочется. Я рядом с Камилой, и её спрашиваю:

– Ну, что, Камила, чувствуешь ли ты ответственность момента?

На последнем уроке-итоге мы с нею рядом только формально. А в действительности? Кругом ровесники, а она почему-то выбрала место рядом со мной, и мы сидим, потягивая гремучую смесь фанты и бакарди через соломинки, и она спрашивает непосредственно и невинно:

– А ты, случаем, не импотент? По возрасту?

– Вроде нет, – я мотаю головой, потягивая питье через соломинку.

Этот напиток – наш секрет. Когда Хосе накануне опрашивал, я предложил секретную смесь по рецепту: семьдесят процентов Спрайта и тридцать джина в бутылках Спрайта, для секретности. Со стороны выглядит безобидной содой. А они притащили похожие смеси в избытке, под Фанту и Спрайт, и об этом знаем только мы и прекрасная бразильянка, приглашенная в виде исключения к нашему столу. Смесь на неё, видно, действует и она продолжает:

– Тогда за чем же дело стало? Пошли на лестницу, поднимемся этажом выше…

Очень просто у неё все, а как я после этого взгляну Инге в глаза? Инга для меня желанная, хотя у нас всё не как у людей. Теперь она боится моей грубости и нетерпения. Но не могу я об этом рассказать и отвечаю вопросом на вопрос:

– А Александра?

Александра для меня прикрытие, она здесь ни при чём, причина – Инга, и только, а Александра лишь тень на плетень.

– У вас с Александрой отношения? – спрашивает Камила.

– Вовсе нет.

Александра из нашей чайной партии, она – молочница. В учёбе модны здесь перекрёстные опросы. Когда Нэнси в числе прочего спрашивала: «Что было у вас сегодня на завтрак?» Александра единственная из всех ответила: «Молоко», имея, видимо, в виду мюсли с молоком. И получилось смешно: молочница.

– Так у вас ничего же с нею нет.

– Так будет, – говорю я, просто чтобы что-то сказать: говорю «Александра», думаю об Инге.

– Ну, нет, так нет. Проехали, – смеётся Камила.

Для неё всё так просто, а мне грустно, хотя и приятно. Камила такая здесь одна, но я, хотя и выступил перед нею раненым бойцом, для неё всё же в ряду действующих, а не в «офицерах запаса».

2

Бразилия присутствует в нашей жизни. Каждый вечер в наш дом, не спросясь, входит она бесконечным сериалом, откровенно делясь с нами замысловатостью сюжета и простотой отношений. Бразилия сегодня в мире не только фабрика кислорода амазонских джунглей, но и поставщик картин-новелл бесхитростной жизни в доступной радости. Южная Америка повседневно в нашем доме красивой жизнью сериалов, размышляющей литературой и непохожими на них повседневным житейским общением.

В кормушке и в департаменте, как правило, встречается нам непохожий на сериалы народ – латиноамериканцы. Многодетные, низкорослые, приветливые, цепкие по части выпадающих благ и внешне незаметные, как фон, который можно не замечать, а лишь мириться с ним постольку-поскольку.

Моя необъяснимая симпатия к Бразилии, её людям, легкости, с которой они живут в выдуманной атмосфере праздника, связана с сериалами, Камилой и памятью о ней. И не только. Общие надежды на земном шаре связаны с Бразилией. Читаю в газетах: «Бразилия. Здешний алмаз, выброшенный из недр планеты извержением, принёс с собой и воистину фантастическое – рингвудит – зернистую породу, способную «потеть» в особых условиях и, оказалось, несметны «водохранилища» в глубинных недрах Земли».

Вода рингвудита – поистине потрясающее открытие. Это гимн истинным ресурсам Земли и научным возможностям, а учёные – маги нашего времени, и в их руках будущее.

3

По возвращении в почтовом ящике нас ожидало долгожданное приглашение на экзамен по гражданству. Мы его долго ждали, и вот, наконец, наступает наш день, и всё происходит донельзя легко и просто. Я даже поспорил с экзаменующей меня о лампочке накаливания: мол, кто изобрёл её: Лодыгин или Эдисон. Хотя Римка явно удивлена: с моим плохим английским я переполз необходимую границу гражданства и безбедно варюсь теперь в американской среде. Дома у нас каналы русскоязычного телевидения, российского и американского, и мы общаемся между собой на русском. Его нам достаточно, хотя и нелепо жить в англоговорящей стране, не пользуясь её языком. Но факт остается фактом.

В конторе меня ожидали перемены. В моё отсутствие без моего согласия у меня новые функции. Я становлюсь негласным Римкиным помощником.

В мои обязанности теперь войдёт компьютерное сопровождение Римкиных обязанностей. В её помощниках уже и моя жена Инга, исправляющая бесконечные Римкины ляпы. Теперь в её команде и я, только я на это не согласен. Заявляю, что этого не хочу. Говорю: «Здесь и одному делать нечего». И этим заявлением вхожу с Римкой в жёсткий противотык. По своей основной обязанности я обеспечиваю компьютерное архивирование всего Employment Center, и мне этого достаточно, а что касается Программы, то вместо Римки могу взять её целиком на себя, дополнительно.

На мой демарш Римка откровенно фыркает и шипит змеёй. Она повсюду повседневно доказывает, что перегружена. А я… Поджала губы, будто подписал я себе этим смертный приговор. Ну, что же, посмотрим, поживём увидим. Россия – родина слонов, а точнее, их предков – мамонтов, и в эволюции неясно, кто победит: слон или кит. Какое-то время Римка кипит, а затем успокаивается. Это значит, приняла решение. Какое оно?

Я не хочу бороться, мне это не по нраву. Мне только бы отстоять мой суверенитет. Противен мне мусор, которого могут насыпать здесь сверх головы и по моему адресу. Я даже неспособен оправдаться из-за проблемы с языком. Он у меня плох. Но в восемьдесят лет это простительно и неосновательно. Словно ты без альпинистского снаряжения в горах на скальной вертикальной стене. Лишь цепляешься за предательские кустики, за трещины, которые неизбежны и ненадёжны в горах, на что-то надеешься, но они подведут, и с ними не заберёшься высоко, а заберёшься – не спустишься. Ты обречен, и лучше тебе не рыпаться.

Есть люди, созданные для того, чтобы бороться, учитывать хитросплетение обстоятельств, множество мелких, ведущих к везению фактов, способные вовремя напрячься, забыть про обыденность, ведущую неизменно в болото, всем пренебречь, а затем отчаянно рвануться, закрыв глаза, вброд, и снова повременить, подумать и, в конце концов, добиться своего.

Признаюсь, я непоследователен: вспыхиваю и отхожу. Мы плаваем в жизни, подобно рыбам, синхронно, в стае, и фибрами ловим новый поворот. Но мы не рыбы, и нам необходимо задуматься. Остаться с самим собой, как в сурдокамере, без внешнего шума, и подвести личный итог. И существуют разные приёмы углубления в себя, наработанные отшельниками и в религиях, с иллюзиями, которые способен подарить нам наш изощрённый мозг. А я себе выдумал, что получать удовольствие следует в творчестве, писании, суждениях и изложении собственных идей. Ведь это может так же удовлетворить и успокоить, как приготовление хозяйкой собственных блюд. Мне кажется, что творческие искорки нужны.

Но можно и без мыслей жить. Известно, что живёт на свете человек без мозга. А нервных клеток желудка, оказывается, достаточно для жизни, они худо-бедно заменяют головной мозг. Мы говорим о подсказках интуиции, а по сути, это дело скрытого резервного мозга, и наше сердце имеет собственный скромный нервный аппарат. Так утешаю я себя, как все лентяи мира, что смирились со всем и их по жизни несёт.

4

В ту зиму выпал обильный снег. Снег в Вашингтоне – форменное бедствие. Не работают школы, закрыты учреждения, выходят из строя открытые участки метро. Город парализован. Со снегом борются только химическим путём. Нет чтобы, как в России, взять в руки лопату.

Со снегом у меня своя история. Раз я, что называется, с ним влип. Пришлось отправиться по вызову в Рестон, к зубному. Но там, где обычно я шёл кратчайшим путём к клинике от автобуса, теперь были сугробы по грудь, не пройти, и я пошёл вдоль дороги, в обход.

Снегоуборочные машины, не справляясь, как могли, убирали снег с дорог. Возле шоссе поднимались утрамбованные стены выше человеческого роста, и машины мчались в снежных ущельях. Я попытался по неопытности и неосторожности пройти по расчищенному шоссе у снежной стены и вдруг понёсся сплошной автомобильный поток. Я вжимался, как мог, в снежную стену, а рядом в нескольких сантиметрах проносились машины, и было неясно, чем дело закончится: заденет меня или пронесёт? Дорога изгибалась в этом месте виражом, и водители загодя не видели меня, а я не видел их, словно это была какая-то суперопасная игра на выживание, вроде русской рулетки.

Снег в ту зиму был общей помехой, но пришлось тогда нам ею пренебречь. Мы искали жилье. Подошла наша очередь на субсидированное жилье, мы стояли в ней несколько лет. В разных строящихся домах предусматривают здесь квартиры для малообеспеченных. Департамент социального обеспечения оплачивает основную долю ренты этих квартир, а счастливый, но недееспособный к полной оплате участник особой программы – всего-ничего. Подобный «социализм» позволяет беднякам жить в роскошных домах «по восьмой программе». Подошла наша очередь. Пришло, наконец, и наше время, и, заполнив кучу анкет и бумаг, мы очертя голову ринулись на поиски собственной удачи.

Это было непросто. Не сразу, но в конце концов, нам несомненно повезло. Мы нашли то, что надо. Ещё прежде, проезжая это место, чуть ли не в первый короткий мой приезд в Америку, оно мне бросилось в глаза. Эта часть бульвара выглядит, как остатки сохранившегося салуна далёких времён, декорации ковбойского фильма, и будет жалко, когда эти строения снесут. Хотя это неизбежно – уже застроили многие проплешины пустырей, встречавшиеся там и тут в прежде пешеходных местах.

Оно мне запомнились. Хотелось найти это место, и я его искал, а оно оказалось буквально под носом, рядом со строением-салуном, и носило особое название: «Colonial Village». Я просто теперь его не замечал, оно стало для меня привычным фоном. На углу – отличная кофейня, рядом винный магазин с крепким спиртным, за ним пресловутое «Адское кафе» и несколько других, более скромных, и всё заканчивается дорогим мороженым со столиками внутри и вовне, а дальше к Росслину ведёт короткая бульварная прямая с «Seven-Eleven» на углу.

О, время молодости – пора бессмысленной траты сил и бессистемного чтения. Теперь, много лет спустя, ушедшее видится в розовом тумане, но я покривил бы душой, если бы посчитал период своего становления сносным, и ужасали вся эта горячка и неопределённость при щенячьей неопытности. А из прочитанного тогда запомнилась мне танская новелла. Герой новеллы, Ли Гун-цзо «Правитель Нанькэ» Чунь-юй, уснул. Во сне явились ему два гонца в фиолетовых одеждах и пригласили пожаловать в страну Хуайань. Там он жил, женился, служил, а затем вернулся, а оказалось, что он жил среди муравьев. Всё государство помещалось в старом ясене, и, глядя на него, он вспомнил свой путь. Там были кучки земли, похожие на городские укрепления и дворцы. В них копошилось множество муравьев. На них смотрел он и узнавал. И моя жизнь в Кларидж Хаусе вспоминалась подобным муравейником.

Гадалка мне нагадала, что мои злоключения будут связаны с дорогами. Мне кажется, её предсказание уже оправдывается с уточнением: пешеходными дорогами-тротуарами. У меня к ним особое отношение из-за прошлого, а здесь они для меня – символ.

Мы были тогда на восточном пункте управления. После бессонной ночи меня разбудили со словами: мол, нужно опять идти на пункт связи с отчётом. Запрашивал Центр. У нас с ним восемь часов разницы во времени. И вот Центр проснулся и требует объяснения: отчего выдана дублирующая команда подтверждения закрытия топливной магистрали важного космического аппарата? Ничего не поделаешь, иду, и навсегда осталась в памяти утренняя сказочная дорога, блестевшая от солнца, словно, как в сказке, выложенная жёлтым кирпичом. И слились в одно реальность и сказка детства об Изумрудном городе.

Все здешние тротуары, по крайней мере, многие, выложены кирпичом, и сказкой входят теперь в моё существование. Хотя реальность и сказка, пожалуй, неочевидны для меня, и приходилось даже себе доказывать, что это не сон. Теперь я, правда, могу теоретически куда угодно отправиться. В разные стороны, стоит захотеть, но и желания исчезают из-за возможностей. Зачем метаться без смысла, создавая хлопоты себе и другим, и в чём смысл по-козьи глядеть по сторонам, когда существуют чудесные альбомы и диски, на которых наилучшим образом всё запечатлено? Не хаотично, а со смыслом, талантливо, с объяснениями интересных мест, с недоступными точками обозрения и без бессмысленных затрат.

Возле стеклянной будочки лифта от промежуточного этажа подземных переходов метро и выходов здания муниципалитета, рядом с конечной остановкой автобусов в который раз начали перекладывать цветную кирпичную брусчатку тротуара. Начинали с огораживания намеченного участка пёстрыми лентами и яркими оранжевыми пирамидками предупреждения. Прежние кирпичики разбирали, обнажая подстилающее ложе песка, которое меняли, и на свежий утрамбованный песок тщательно укладывали новенькие кирпичи. Мне приятно вечное внимание к тротуарам, и, кажется, их обновление никогда не закончится. Оно такое же бесконечное, как и сама жизнь.

Глава 12

1

Новый дом для меня – новое качество.

Наш дом из разряда знаменитых. Он есть в архитектурных справочниках. На окружающие таунхаусы он, кажется, смотрит свысока. А те сгрудились под ним на холме внизу и сбегают к реке, к местному «Манхеттену» делового Росслина, мимо памятника Иво Джима и арлингтонской зелени. Между этими равновысокими домами есть для меня странное и загадочное место. Ни к селу, ни к городу – массивные кирпичные столбы и газон лужайки, а забора нет, и в центре – большое дерево, под ним скамья и табличка «Rhodeside Green Park».

С шестнадцатого этажа нашего нового дома виден весь ДиСИ – Вашингтон, начиная от мемориала Линкольна и обелиска-штыка Джорджа Вашингтона, национального Молла с Капитолием на конце, с башенкой старой почты и краем балкона Центра Кеннеди за рекой, а вблизи, внизу, зелень арлингтонского кладбища и геометрия Пентагона справа вдалеке.

Наш дом – дом миллионеров. Кондоминиум. Здесь редкая квартира не стоит миллион. Владельцы пентхаусов и квартир населяют верхние этажи. Не все, конечно, постоянно в них живут. У них полно жилплощади. Лишь раз я видел массу светящихся окон, в вечер итогового собрания, когда домовой менеждмент подводил годовой итог. А обычно окна вечерами темны, и глыба дома сливается с ночью, хотя неизменно дежурит фронтдеск, и даже горит реальный огонь в вестибюле за декоративным стеклом.

Дом необычен по форме и построен знаменитым архитектором. Его жильцы – сборище владельцев. При входе – просторный холл в скромных украшениях. До десятого этажа его – обыкновенные американские квартиры, а выше – пентхаусы. Хотя и тут есть для меня загадка. Десятый этаж для меня особенный. Здесь числилась появившаяся и исчезнувшая для меня Джессика. Здесь живёт таинственный Петров. Отчего-то мне кажется, что на десятом особый переменный состав и здесь даже что-то вроде общежития.

Во дворе с круглой поднятой клумбой в центре и японским раскидистым деревом вместо обычного фонтана не принято оставлять машины. Останавливается, правда, на время почтовая, пока почтовик раскладывает почту в ячейки почтовой стены, машины доставки да ремонтные пикапы с временными заданиями.

Брелок мой позволяет открыть входную дверь, и я попадаю в холл, где очень красиво и стены орнаментированы гофрированным железом, а зимой за стеклом горят языки настоящего пламени. Тринадцатого этажа нет, как водится. На открытой площадке шестнадцатого столики, как в открытом кафе, с видом на ДиСи – центральный Вашингтон, и открытый бассейн.

Вокруг бассейна металлические лежаки, между ними редкие стеклянные столики, пара противосолнечных зонтов рядом с дежурным столиком Gard’a. Бассейн невелик – пятнадцать метров в длину и метров шесть в ширину, но мне этого достаточно. Я плаваю по утрам один, словно это мой личный бассейн. Плаваю недолго. В отличие от американцев, что лежат себе на лежаках, обмазавшись солнцезащитным кремом, но начав, непрерывно плавают, пока не кончится их внутренний завод, а это значит – долго. Они также бегают как заводные по утрам по тротуарам или на беговых дорожках тренажёрного зала.

Дворик наш красив. Он состоит из садика, с весны полного цветов, с берёзами, которые здесь сажают отчего-то тесными тройками, и они мучаются, видимо, от этой тесноты и шелушатся корой из-за жары в здешнем жарком климате. Вдоль дорожек поставлены удивительные металлические фонарики и пара широких скамеек. Причудливо изгибаются вымощенные дорожки. Дизайн садика, видимо, влечёт и посторонних, и сюда приходят фотографироваться «на память» невесты из ближайшей матримониальной конторы, которая в полуквартале отсюда и обслуживает преимущественно чёрных.

Мы называем его «садиком невест». В пестрой и празднично галдящей толпе пришедших, конечно, отличаются невесты необыкновенными нарядами и ролью королевы на час. Верю, что сюда и в будущем не перестанут приводить невест фотографироваться, а их прозрачные платья будут из мономолекулярной плёнки: выглядеть, как платье голого короля, и быть прочнее брони.

В наш первый день в садике толстозадая чернокожая невеста смотрелась белой вороной среди пёстро разряженных подруг. Они суетились и кричали, выражая радостные чувства, и этим мало отличались от птиц, хозяйничавших в садике до них.

2

В доме живут и таинственные ВИП-персоны. Именно их ожидают у входа по утрам огромные чёрные машины с чернокожими шофёрами, в чёрных костюмах и галстуках. Они терпеливо ждут хозяев, хотя во дворике обычно не ждут, а подъезжают и отъезжают, кружа вокруг живописной центральной клумбы, устроенной в виде фонтана с японским деревом в центре и цветами среди круглых обкатанных камней. Обычно это такси, что подвозят жильцов, в отличие от собственно здешних, ныряющие в ёмкое подземное чрево дома – многоэтажный гараж с воротами с внешней стороны.

В один из первых дней мы обследуем окрестности. Мы идём обедать к Обаме, благо, это курьезное заведение от нашего дома всего «в двух шагах». С виду это тесная забегаловка. Сюда пригласил перекусить Обама российского президента Медведева, когда он был в эти дни со своим последним президентским визитом в Вашингтоне. В место, обозванное прежде мною салуном, в «Адское кафе».

Для поддержания стиля в кафе подают бельгийское пиво «Люцифер». Мы, подражая нашему бесцветному президенту, щедро льём ярко-оранжевую горчицу на здешний гамбургер с медузой-сыром – прозрачной, дрожащей, студенистой массой на неплохом, но и не особо выдающемся гамбургере.

О высоком визите мы узнали из прессы и рассматриваем интерьер. На одной стене – плакаты «Кабинет доктора Калегари» и подобного стиля, на другой – удивительная карта, утыканная кнопками-флажками посетителей. Они воткнуты в места, в которых те успели побывать. Большинство флажков за пределами США – в Канаде и Южной Америке. Очень густо утыкана Европа и даже в России флажки, а вот на крайнем востоке её, на Камчатке, их совсем нет.

Америка – богатая страна. Оборонённые вещи здесь часто не поднимают. Однажды я даже нашёл свёрнутые в трубочку восемьдесят долларов и мучился, не зная, куда их сдать, чтобы выглядеть порядочным. А ручки, скрепки и выроненные центы никто не поднимает с земли. Но эту кнопку-флажок с красной пластмассовой головкой я с удовольствием поднял. Она мне необходима.

Камчатка. Господи, как далека история посещения нами этих мест. Крайний пункт на востоке материка, на берегу океана, Елизово, Паратунка, горячие ключи, наша оперативная группа управления, прибывшая сюда в канун запуска «Союза», жены офицеров части, обрабатывающие телеметрическую информацию для нас, наша запалённая тревожная молодость – как всё это далеко во времени и от этих мест, и я с наслаждением втыкаю иглу с красной пластмассовой головкой в пустующее пока подбрюшье «лосося»-Камчатки, привычного символа этого края, вытянувшегося на карте «Адского кафе».

Глава 13

1

По утрам я просыпаюсь от грохота. Это мусорщик. Огромная рогатая машина поднимает и опрокидывает контейнеры в чрево своё. Как раз под моим окном. Мне не до сна.

– Доброе утро.

– Доброе…

Мне не по себе. Действительно, оно доброе до омерзения. Сначала кажется, что нужно пережить, перетерпеть – и пазл сложится, но годы идут и постоянно ощущение, что всё прекрасно, но это ненастоящая жизнь, и ты живёшь в вакууме. Всё приелось, стало для тебя привычным, и не ценишь ничего. Видишь: что-то мелькает перед глазами, и думаешь: важное или неважное, а это не что иное, как твоя жизнь.

– Мы в добровольном заключении. Эмиграция – та же тюрьма.

Я возражаю: а кто нам мешает пересечь Потомак – всего-то реку миновать по рейлвею и культурный центр Кеннеди? Даже бесплатный автобус ходит к нему от метро. В последний раз мы были там на выставке птиц. Поразительные картины из перьев. Центр рядом. Стоит захотеть.

– Всегда кажется, что стоит захотеть… А на деле – куча причин и, в первую очередь, отсутствие желания.

– Ну, сказал так сказал. Есть желание и нет.

Я не подвержена психошокам, и в ограниченной здешней жизни обхожусь без психозов и депрессий, а теперешнюю жизнь сравниваю с выживанием в трудных условиях: зимовкой на льдине, на отрезанной от мира метеостанции в горах, в тайге или пустыне.

– А что тебя не устраивает?

– Да всё устраивает. И это верно. И неправдоподобная чистота – приходишь с улицы и можешь даже обувь не снимать, и эти необыкновенные цветы, дизайн дорожек, скамеек, фонарики. И в то же время кругом пустота, может, от привычки немило всё.

Конечно, поначалу многое здесь кажется удивительным. Вспоминаю, как внук наш удивился первому встречному чёрному лицу: не видел он прежде таких и отметил по-своему: посмотри, как измазался!

Мы покупаем ржаной чёрный хлеб в «Corner Bakery» на углу. Только какой он, по нашим понятиям, «чёрный»? Он весь начинён семечками, орехами и изюмом. Это, скорее, «чёрное пирожное». Да мы и сами не прежние, хотя в чём-то с упорно сохранившимися привычками.

Раз в году мы, как перелётные птицы, отправляемся зимой в тёплые края, к тёплому морю, в Мексику. В самом море я, правда, не плаваю – у меня от него кружится голова и пугают волны. Мы отдыхаем в одном и том же месте, где огромный изогнутый бассейн с меняющейся пресной водой вполне меня устраивает. Вообще, в Мексике, в отелях «всё включено» непревзойдённые условия для отдыха. Мы в этом консерваторы и из года в год отправляемся в тот же отель, где всё нам досконально известно, мы даже занимаем одни и те же лежаки у бассейна. Выходит, и нам любо-дорого известное и надолго.

Внешне всё же что-то меняется. Кругом до этого были пустыри, заросшие сорной травкой, а теперь повсеместно выросли дома на пустовавших до этого пустырях, огороженных решётчатыми заборами, которые были по-своему даже милы сердцу, создавая обзор и зарастая забытыми полевыми цветочками.

Неподалеку от нас на глазах растёт огромный дом, и не на пустом, а вместо такого же высокого дома, который, казалось, с виду неплох, и который взорвали, чтобы строить такой же огромный и, видимо, более совершенный, иначе к чему было столько трудов.

Деревья к новым домам привозят из питомника зелёными, с землёй в зелёных мешках и особым устройством орошения на переходный период. Так здесь принято, и они сразу придают парковый вид зелёным оазисам города.

А на площади возле муниципалитета идёт вечная перестройка. Скорее, это постоянный косметический ремонт с перекладкой брусчатки. То, что перекладка в который раз лишена острой необходимости, говорит лишь о том, что у муниципалитета есть на реконструкцию лишние деньги, реализуемые в этих работах. А ещё часто вспарывают без необходимости асфальт и заливают свежим битумом проезжую часть. Отчего на ней тёмные заплаты. Окружающие привыкли к перманентности здешней перестройки и обходят её стороной, радуясь коротким межперестроечным этапам и вновь мирясь с ремонтом. Словом, это в здешнем порядке вещей, постоянное и вечное.

В целом мир на глазах меняется. Он стал сложнее. Если раньше, например, человек, идя по улице, разговаривал сам с собой, было очевидным: это сумасшедший. А теперь так говорят по телефону, айфону, айпеду и прочим электронным устройствам, и всем слышны приватная беседа, деловой разговор или конкретные советы детям.

Муж мой здесь хуже приживается. Ему не хватает терпения в отношениях с людьми. Он конфликтуют и его не ценят, и это ему далеко не всё равно. Меня пугает иногда его взрывная реакция на пустяки. Не так часто, как прежде, он продолжает приставать ко мне, хотя и не с тем же эффектом, как раньше и как бы ему хотелось. Он меня пугает. Мне кажется, пора уже ему успокоиться или потерпеть каких-то пару лет, когда его любовный пыл станет адекватен возрасту. А наша жизнь становится всё монотоннее, несмотря ни на что.

2

Не люблю я сидеть на месте. Мне нравится путешествовать. Мне недостаточно, как мужу, одного воображения. Он может пройти по той же, в сотый раз хоженой улице, и воображать или выдумывать, сидя за компьютером. Мне этого недостаточно. Меня притягивают реальные путешествия: места, страны, люди, – хотя и сил уже маловато, и денег не хватает, и перемещения даются все тяжелей. Не домоседка я. Смешно жить рядом с Кеннеди-центром и проводить все вечера безвылазно в одной и той же комнате, на том же диване. Это непростительно. И разговоры на эту тему банальны и не действенны.

Новые места остаются яркими импрессионистскими мазками в картине памяти. В прошлом году от свадьбы, где мы были гостями, в крохотном курортном городке запомнилось кучное движение пляжной толпы по освещенной солнцем набережной, соборная пустота огромного здания бывшей океанской таможни, похожего на заброшенный вокзал, теперь ставшее как бы прибрежным курортным молом. Все в утренних очередях спешат не потерять очередное чудное утро на завтрак и поскорее улечься на ждущий их пляжный песок. Тут же, неподалёку, старинный колёсный допотопный пароход, курсирующий по центральному озеру и пристающий к берегу в разных местах. Удивившая яркими пятнами толпа субботнего марафона на центральной лужайке города и деловая атмосфера на фоне курортного безделья – остались зрительной занозой в памяти.

А как прекрасны внутренние нетронутые городки, застывшие во времени и вдали от чуждой им цивилизации! Казалось бы, едешь в явную глушь, но и там – не пустота, а обжитые людьми места, где когда-то жили «до этого» по особым правилам и не городился кавардак, а постепенно всё отлаживалось и приобретало достойный вид, которым теперь можно любоваться, и не нужно спешить, а можно пристально вглядываться и видеть неприметное, но важное.

Раньше мы больше ездили. Сын охотнее подхватывал нас, и в свободные дни мы катили несколько часов на восток, к океану, где на океанском пляже во всей его разноцветной пестроте противосолнечных зонтов, складных стульчиков, сумок-холодильников, шляп, купальных костюмов, детей и галдящей толпы мы не чувствовали себя изгоями, а вливались в эту жизнь, плавали, катались на досках и перекусывали привезенными деликатесами, а после закусывали крабовыми наборами более основательно под полотняными навесами местного ресторанчика.

Теперь для нас потянулось какое-то скучное время изо дня в день ниточкой вязкой слюны, ожиданием не полноты жизни, что пока напрочь затормозилась, а её предчувствием без радости. Нестерпимо скучно сделалось вдруг, хотя и было очевидно, что время всё-таки шло, нет, скорее тащилось в гору, без малейшего представления, что за горой.

Мы в основном проводим время в закупоренной квартире, и наше единственное окно в мир – телевизор. Хорошо хоть есть он, иначе можно было бы с ума сойти. Я смотрю в основном русские каналы с вечными повторами, и приходится сравнивать, как все постарели. Для нас страна выглядит декорацией, а о том, что действительно творится в ней, приходится только догадываться.

3

Выходим мы редко и ненадолго: высунуть нос. Попутно в вестибюле смотрим почту. На многих ящиках белеют листки-извещения: обратиться к дежурящему на фронтдеск за привезенной заказанной посылкой. И там и тут по сторонам извещения не нам. Наш ящик внутри и снаружи пуст металлической крышкой. Иногда хочется в знак протеста сорвать соседские листки.

В этот раз нам пришло только очередное письмо с предложением нового плана медицинской страховки, приглашение к волонтёрству в школе соседнего района («Мы остро нуждаемся в вас»), рекламой магазинов окрестных и дальних, обновленным меню соседнего кафе. Словом, обычная бумажная дребедень, которую, не глядя, выбрасываю в контейнеры треша, сожалея о тратах бумаги и полиграфии.

Выходим. На лужайке за домами тренируется пожарный расчёт. Меня здесь волнует не пожарная тематика, которая не может не волновать, а её звуковое оформление. Время от времени мимо нас проносятся с пронзительным воем пожарные машины. По вызову, чаще не к нам. Машины здесь празднично сверкающие, красные, но как по мне, хуже их нет.

Сигнальная пожарная система в доме явно не в порядке, и от этого часты ложные местные тревоги. Сигналяще-сверкающие пожарные машины съезжаются тогда к нашему дому со всех сторон, расчёты в форме заходят в дом. Специалисты начинают колдовать в особой пожарной комнате. Сверкание и предупреждение аларма на всех этажах продолжается. Специалисты сосредоточенно мудрят. Пожарное предупреждение, иначе пожарный аларм, пронзителен, и в стенах начинает сверкать. Выводят из себя беспричинные вопли сигнальной пожарной системы, в коридорах местное столпотворение, мигание вспышками блицев, динамики в стенах гремят призывами пожарных инструкций.

Пожарные тревоги возникают чаще всего в самый неудачный момент, когда кто-нибудь болен и требуется тишина. Звук их пронзителен, его вспоминаешь с ужасом, боясь повторения, но он – бытовая реальность, и от него не уйти. Наконец, сверкание и звук затихают, и все разъезжаются. Конечно, вызовы накладны: за них приходится платить, и немало, но это заботы администрации.

Раздражает и обычный шум за окном. Днём его просто не замечаешь, привыкла, наверное, к этому постоянному фону. Но сегодня он отчего-то так мне неприятен. Видимо, из-за ночи. Сегодня ночью за окном были вспышка и грохот взрыва, а дальше ни намёка, ни следов, что же произошло, и наше полное неведение: похоже, петарда, но кем выпущена и для кого? И пунктирный, выматывающий утренний сон не восстановил растраченных сил и не подарил уверенности в настоящем.

И всё же здесь достаточно тихо. Собственные звуки большого дома – негромкие, но если вслушиваться по ночам, то и от них можно сойти с ума. О многом приходится догадываться: звуки и твоё воображение. Один к одному.

Вот заработал кондиционер, и стало казаться, что дом кипит и дрожит от напряжения. Муж удивляется, почему нас до сих пор минует болезнь легионеров. Хотя, конечно, не дай бог, или это временное для нас?

4

Наш дом стоит на холме, почти на самой вершине, и его видно даже из ДС за рекой. К тому же здесь поворот летящих над рекой самолётов. Обычно они, отлетев от аэродрома, успевают подняться достаточно высоко, но иногда отчего-то пролетают низко, и кажется, что над самым домом, перекрывая дорожный шум.

Тоскую по загородной тишине, а заоконный шум складывается из звуков проезжающих машин и голосов. Но иногда всё перекрывает резкий треск мотоцикла или автобусный вой, и снова ровное бурчание машин, поднимающихся на холм.

Однако есть особенные дни. Грохочут мотоциклетные кентавры в Мемориал день. Всю ночь мучают почитатели Хеллоуина, вспарывая ночную тишину резкими криками, смехом и общим шумом, не позволяющими уснуть. Только под утро наступает долгожданная тишина – глубокая, необходимая, желанная. И я проваливаюсь в сон, как в пропасть забвения и беспамятства. Да и в обычный уикэнд будят нас непременные болельщики, возвращающиеся из спортклуба ночью, в два-три часа. Не только болельщики будят по ночам, а порой и громкоговорящие соседи с близких балконов.

Глава 14

1

Во дворе, где не принято останавливаться надолго, теперь часами стоит большая чёрная машина. Мне интересно узнать: кого она ждёт. На стенке её сбоку металлической вязью надпись. Возможно, это имя владельца, и не его собственное, а общее: деда, отца, их клана или корпорации. Обычно машины жильцов юрко ныряют в закрывающиеся ворота под брюхом дома, устанавливаясь на собственные места в трёхэтажном гараже, а те, что подвозят жильцов или увозят, как правило, разноцветные такси, во дворике не задерживаются, а совершают полуоборот вокруг фонтана-клумбы с цветами и японским деревом в центре, обложенными крупным обкатанным булыжником. Подальше, в стороне от подъезда, останавливаются тоже ненадолго пикапы ремонтных служб, чаще «Верайзена», конторы телекоммуникаций, на которую у меня «зуб» за непрерывный рост цен и навязчивого сервиса телефона, телевидения и беспроводного интернета.

Кого же ждёт по утрам эта загадочная чёрная машина? Реклама «Angry Orchard» на гигантской стене проезжавшего трейлера напоминает мне кракенов. «А здесь свои кракены», – думается мне.

Район наш новый, развивающийся. К весне мы в нём совсем освоились. Тут масса разных забегаловок от пресловутого «Кози» с моцартовской историей и рестораном «Тоскана», претендующим на большее, до разных там «Денди-Венди» на каждом углу первых этажей. Но появляются и новые. Сегодня мы идём в «100 montaditos», что напротив русскоязычного «Ассорти», недавно лопнувшего, что с одной стороны, и «Адского кафе» с другой.

Сегодня воскресенье, солнечный день, и мы идем в это новое кафе в нововыстроенном здании, что непосредственно бок о бок рядом с адским кафе, переехавшем на другую сторону, через бульвар. По будням в обеденные часы здесь не протолкнуться. Служащие окружающих стеклянных коробок соседних офисов толпятся очередью. А в воскресенье свободно, и можно выбирать столики.

Мы сидим в окружении карминных стен, украшенных фотографиями Испании – черно-белыми, старинными, невзрачными, пьем испанское пиво, едим хрустящие булочки montadito, испеченные у нас на глазах (мы видим это через стекло), с тем заказанным наполнением, что под номерами в рекламном проспекте кафе.

Меня устраивает Montaditos с набором булочек и кувшинами с пивом. Мне нравится интерьер его карминных стен, точно таких же, согласно рекламе, как в Барселоне, и украшенных испанскими фотографиями. Нам кажется, что мы пришли сюда по приглашению нашего панка, в гости к нему. Кафе это, открывшись, сразу сделалось посещаемым. Мне кажется, что ниточка из Барселоны протянулась к нам неслучайно, что там думают о нас и помогают нам.

Но воскресенье – особенный день. Кроме нас, в зале всего-то несколько пар. Вот приходит компания, и всё меняется. Они садятся за соседний вытянутый стол, и меня словно разом обдаёт холодным кипятком. Передо мной такая знакомая красавица, она как бы дежавю, воспоминание из прошлого, и нет слов.

На ней легкое летнее платье, такое воздушное, что кажется, вот-вот слетит от дуновения кондиционера, и она останется без него такой же прекрасной, и, наверное, даже лучше, хотя и недоступнее, как богини с картин великих художников, по которым скользят взгляды миллионов посетителей музеев, наших современников, и скользили, лаская их взглядами, в прежние века, оставаясь в памяти и воображении идеалами прошлой и нынешней картинной красоты.

Насчёт красоты у меня своя карманная теория. У каждого, по-моему, свои запросы дополнительности. Ты ищешь именно то, что реально отсутствует, не хватает тебе в твоей наследственности для идеального гена потомства. Не достаёт в тебе того-то и того-то и находишь утерянное в другом, кто для тебя является идеальным дополнением. В этом всё дело и причина поиска твоей индивидуальной красоты и потребности её на генном уровне. Однако всё это связано с наследственностью, с репродуктивной функцией, и горе тем, у кого она исчезла совсем по причине возраста, хотя всё это, пожалуй, скорее выдумано мной – бесперспективным, беспочвенным теоретиком, именуемым в народе «профессором кислых щей». А может, поиск сохранился во мне, как рудимент, без основы, лишь как ощущение, воспоминание о былом. Так что же в самом деле во мне: пробуждающийся инстинкт или ушедший фантом? И может ли организм под сильным внешним воздействием совершить репродуктивный переворот? А в этом и есть секрет желанной вечной молодости, как Кощеевой смерти в яйце.

2

Спортзал находится в нашем доме, на уступчатом семнадцатом этаже. Его прозрачная стена выходит к бассейну и северной зелёной стороне штата Мериленд. С некоторых пор я пользуюсь Gym’ом, заставляю себя. Увы, ненадолго. Gym занимает у меня всего несколько минут. Сначала упражнение для рук. Я развожу их с нагрузкой, как при плавании брассом. Затем для ног: отжимаю ногами нагруженную площадку от себя. И снова руки – тяну к себе нагруженные поручни, и после опять тяну, словно работаю веслами.

В спортивном зале с одной стороны зеркальная стена, с другой – прозрачная стена-окно, и ориентиром на горизонте служит замок Кафедрального Собора. Когда-то вершиной его были острые собачьи уши башен. Казалось, на горизонте разлеглась большая остроухая собака. Землетрясением их снесло. Их будто срезало, и верхушки башен забинтовали для ремонта. Слева от него дымка над столичными водопадами, справа по горизонту вечно освещённый, мой «манящий солнечный город» (не знаю, что это на самом деле и где), город удачи и мечты, в котором всем должно быть хорошо. Мне иногда хочется махнуть туда из этой жизни. Насовсем.

Бассейн дома невелик. Но для меня его достаточно. Я плаваю по утрам один в прозрачной чистой воде, открытой небу и солнцу. Прекрасно плавать в одиночестве. Ты плывешь себе, а над тобой, крышей и бассейном – бездонная прозрачность неба. В стороне скользят над Потомаком, снижаясь к посадочной полосе местного столичного аэропорта, серебряные сигары пассажирских лайнеров, а над тобой в вышине парит пара орлов, распластавшихся в небесной голубизне, видимо, надеясь на редкий случай удачной охоты на зазевавшуюся собачонку.

Бассейн для меня теперь тоже разновидность дежавю. Он имитация возвращения в среду наших далёких предков, хотя они вряд ли плавали, как я, подражая земноводным. Бассейн наш так невелик, что если исключить неизбежный поворотный толчок, то плыть по прямой остаётся всего десять метров. Всего-то ничего. А остальное зависит от волевого усилия, как физкультура в тюремном застенке.

Приятно плыть между небом и землёй. Вода пока нам в удовольствие. Озёра, реки и океаническая межконтинентальная среда – нива рыбаков, средство сообщения, бич береговых городов. Я вспоминаю Севку-водопоклонника. Его совершенные идеи. Мол, водную стихию человечеству ещё придётся освоить, когда, нагревшись, расстают полюса. И дай нам бог к тому времени настолько поумнеть, чтобы смикшировать этот процесс! Не увлекаться глупой верой в чудеса, а овладеть трансформацией стихии. А Севка с этими мыслями и окончил. По слухам, он утонул в водохранилище, порезанный винтом яхты, которой управлял пьяный криминальный олигарх.

Нынешнее плавание под облаками в струях хрустальной воды, пронизанных солнцем, отрывает меня от земли и приближает к небожителям, жителям других домов с бассейнами на крышах, на которые мы смотрим с высоты, потому что наш дом в этом районе самый высокий. Гард рядом с бортиком возвращает меня на землю. Это прекрасная молодая девушка, русскоязычная. Наверное, мой образец, записанный в генах, со всем, что может поразить в женщине, с привлекательным лицом, волнующими ногами.

Такая встретилась мне ещё в студенчестве. У меня ничего с ней не было и ни с кем тогда ещё не было, она явилась «мимолётным видением» и запомнилась. И как тогда она сказала не мне, а подруге, ровным счётом ничего, произнесла просто слово «кошечка». Но произнесла это так, что запомнилось навсегда. В слове было большое скрытое чувство.

Гард сидит у края бассейна, чуть расставив ноги, и этот сверхинтимный вид сближает нас. Я плыву, поглядывая на неё на поворотах и любуясь удивительными изгибами её тела, выставленного напоказ. Я не знаю теперь, зачем это мне. Лепить совершенный образец в воображении, рисовать, любоваться или завидовать, жалеть, что я в этом случае ни при чём?

Тут принято, чтобы за плавающими в бассейне непрерывно наблюдал гард. Они, как правило, из студентов, и подрабатывают, закончив весной учёбу. А нашего гарда я встретил впервые в «Montaditos» и был очень рад, вновь увидев её возле нашего бассейна. Зовут её Анастасия, Стаси, она родом из Украины, и мне представляется редкая возможность разговора по-русски, которого так не хватает здесь.

3

Сегодня в бассейне появился наш внук Борис. Для нас это редкость, как явление Христа народу. Внук учится в Нью-Йорке, и давно. Так давно, что пора бы и закончить. У нас он раз в год по обещанию. Под зонтом, за столиком у края бассейна, ближе ко входу сидит наш теперешний гард – Анастасия.

В бассейне пусто, и на лежаках вокруг пока только мы с Ингой. Борис садится, не раздеваясь, с нами рядом.

– Пришёл на вас посмотреть, – говорит он.

– На наше спортявление, – конфузясь, дополняю я. – Раздевайся, – уговариваю я его, – поплаваем пока свободно.

– Вы плавайте, а я пока с гардом поговорю.

И они с Анастасией разговаривают. У них есть о чём. Они ровесники и прекрасно владеют английским и русским языками.

После всего мы пользуемся бабушкиным застольем в наших апартаментах. На этот раз мы специально не готовились, но у нас всегда есть, что поставить на стол.

Я вижу, что внуку не терпится, но он старается скрыть. А что ему нужно на этот раз? Он к нам редко заявляется, только с родителями, и каждый раз мы стараемся ему помочь материально, суём конверт. Он делает вид, что ему помощь не нужна и она даже его чуть оскорбляет, хотя принимает её всегда. Определённо, мы не знаем, то ли этим самым действительно ему её навязываем, и он всего лишь уступает нам, то ли нуждается и только делает вид. Тот факт, что сегодня он к нам зашёл, уже о многом говорит.

– Как тебе наш гард? – спрашиваю.

– Красивая.

Хочется возразить.

– В юности я прочёл одну тайскую легенду и помню её до сих пор.

Не знаю, настроен ли слушать мои стариковские сентенции. Он молчит.

– Так вот. Си Ши была знаменитой красавицей древности. Пятый век до новой эры. По преданию, правитель княжества Юэ, желая отомстить правителю княжества У и зная его неравнодушие к женщинам, послал в подарок ему двух красавиц. Вскоре князь У забросил государственные дела и отдался любовным утехам с Си Ши. Тем временем войска княжества Юэ легко завладели княжеством У. После гибели своего повелителя Си Ши вернулась в Юэ, но по приказу Фань Ли, советника правителя Юэ, желавшего избавить княжество от несчастий, была утоплена в Янцзы. Запомни, женщины нам к счастью и несчастью.

Ему, конечно, это всё до фонаря, но он из вежливости не проявляет безразличия.

– Печальная история, – замечает Борис.

Я понимаю, что притча моя пролетела мимо его ушей, не задерживаясь, но добавляю, возвращаясь к гарду:

– И уже поздно выбирать. Теперь-то она красавица и выглядит как надо, а в детстве, возможно, препротивной девчонкой была. Если посмотреть на её мать – это она в будущем. Причём важны матримониальные успехи матери.

– Ну, что же. Выросла и изменилась к лучшему, – возражает Борис.

– Не изменилась, просто научилась скрывать. И теперь поди разбери.

– Выходит, невесту нужно узнавать в юности?

– В детстве, в младенчестве, когда у неё всё на виду. И курам на смех эти знакомства в «Давай поженимся». Поздно уже.

– Так лучше поздно…

– Совсем не лучше. Ты уж поверь.

4

Мы с гардом как-то разом засимпатизировали друг другу и даже несколько раз славно побеседовали, пока в соседнем с Claridge House оптовом магазине я не увидел её вместе с Римкой, в непосредственной близости. Ну, что твои мать и дочь! Похожи, и я при случае её спросил. На что она страшно растерялась, призналась, что она – дочь, и всё бы ничего, но видно задумано было что-то нехорошее. На следующий день она вообще исчезла с горизонта, а парень серб, появившийся вместо неё, объяснил, что Стаси далеко ездить и лучше работать ближе, в другом бассейне. Мол, нашла она другое место, удобное для неё. Мать и дочь, казалось бы, и что с того? Но был ещё один подобный случай, и это наталкивало на размышления.

Случилась странная, можно сказать, загадочная история, связанная с соседним Education Центром. В нём в основном учили приезжих английскому языку, но были и прочие курсы, и среди них джаз, кулинария и фотодело разного уровня: от фотоликбеза до фотофорума с привлечением профессионалов журналистики. И как-то, гуляя вблизи знакомого здания напротив Whole Foods, я не удержался и записался на фотокурс с изучением цифровой аппаратуры и программ фотообработки, который вёл педагог с немецкой фамилией Мюллер. Преподавателем оказался не старый немец, а хорошенькая женщина в миниюбке и рискованных шляпках, которые она надевала, выходя со слушателями на практическую съёмку вблизи здания Центра. Занятия проводились по вечерам с семи до девяти часов.

В первый день, явившись на занятия, я не мог отыскать нужную аудиторию и кружил по сквозному коридору. В одном месте его стоял временный стол и сидели очередные ожидающие. И среди них молодая особа, с удивлением взглянувшая на меня. Оказалось, она сидела как раз напротив нужной аудитории, ожидая начала тех же самых курсов, которые искал я. Потом, когда нужную комнату открыли, и все расселись за столами, я оказался напротив неё и в первом задании, состоявшем в разглядывании альбомов с фото, даже в паре с ней. Её звали Джессика, и когда разбились на пары, она выбрала меня. Отчего меня? Наша разница в возрасте составляла не менее полусотни лет, и мой английский был на первобытном уровне, так что объяснялись мы даже не фразами, а мимикой и набором вступительных слов.

Вечерние занятия заканчивались разом, и из массы аудиторий довольный поток заполнял лестницу и вываливался на площадь рядом с мексиканским кафе. Стояли, шумели, прощались до следующего вечера. И я специально быстро ушёл в сторону, потому что язык не давал мне свободы общения и ставил в дурацкое положение. Поток отзанимавшихся хлынул в обе стороны бульвара Кларендон, растекаясь по пристыкованным к обочине бульвара машинам и в направлении равноудалённых в противоположные стороны станций метро.

Я видел, что Джессика пошла в ту же сторону по противоположной стороне бульвара, а затем потерял её из виду. Моя дорога до дома занимала пятнадцать минут. Когда я вошёл в наш великолепный вестибюль и сначала подошёл к почтовым ящикам, кто-то меня окликнул. Я с удивлением увидел Джессику. «Это чудо», – произнёс я, и больше её в своём доме ни разу не видел. Она затем ещё появилась пару раз на фотокурсах, хотя за полный курс было уплачено заранее сполна, а у американцев не принято попусту тратить деньги, и совсем пропала с горизонта. Ни в вестибюле дома, ни летом на крыше в бассейне среди загоравших обитателей я больше её не встречал. И эти внезапные её появление и исчезновение озадачивали.

Исчезновению Анастасии и вовсе не было причины, и поневоле приходила на ум мысль о коварном умысле. Впрочем, вскоре всё это вылетело из головы.

Глава 15

1

По утрам я плаваю один. Я к этому привык, и временами бассейн мне даже кажется моей собственностью. Ревниво отношусь к другим посетителям. Сегодня бассейн сначала показался пустым, однако в воде уже развлекались две чёрные туши. Они плавали, а больше ходили в бассейне, как дети, вдоль и поперёк. Хотя и плаванием это было трудно назвать. Лежали в воде, погрузив головы, и что было сил били с брызгами ногами по воде, гоготали, вынырнув, искренне, в полную силу легких. Сверкали зубы. По-видимому, они прибыли из Центральной Африки, были черны как ночь и со стороны смотрелись разжиревшими тушами бегемотов.

В субботу нужно приходить с открытием. Спустя пару минут уже плавает загорелая ВИП-пловчиха. Она плавает подолгу и злит меня. «Долго ещё будет плавать передо мной эта кобыла, – думаю я, – выучившая правильные движения ногами?» Эти движения ногами в брассе мало кому удаются вполне. Но у неё это получается, и со стороны смотреть любо-дорого, хотя не в этот раз: дылда мешает мне и злит. Мешающих я не терпел по определению. Я не могу идти за кем-то в затылок следом, стараюсь обогнать, за кем-то плыть, двигаться в толпе. Я не терплю навязанный мне кем-о темп, везде обходился без дублёра и не согласен был что-то повторять.

Мы встречаемся в лифте. Ко мне она ноль внимания. Даже не здоровается. Теперь она выглядит иначе: моложе, стройнее, в красивом наряде, и всё при ней.

Я обращаю внимание только на определённых женщин. Остальные вне моего внимания. Мой гендерный выбор, его судьба, возможно, записанная в генах, это худенькая женщина с большой грудью, достаточно рослая и при всём том, что может поразить в женщине: с привлекательным открытым лицом, волнующими прямыми ногами. Она будет всплывать минутами в памяти, как улыбка чеширского кота, не мешая в остальном, просто напоминая, ничего не требуя и помогая уверенностью, что так, мол, и надо, что всё в жизни получится и выйдет хорошо, что это подобие талисмана.

С нами в лифт вошли уборщицы с пылесосами. Я в чёрном, а в доме в чёрном вспомогательный персонал. Но это собственное объяснение её невнимания. Скорее, виноват мой возраст. Проклятый возраст во многом нелестном виноват. Внимание минуло меня.

В лифте мне кажется, что когда-нибудь он оборвётся, и я полечу с его кабиной вниз. Я даже прикидывал, а не могу ли подпрыгнуть в последний момент и этим спастись? А уловлю ли я этот последний момент касания?

Для меня теперь отдушины: бассейн и Gym. Они радуют меня. Остальные жильцы не особо жалуют эти чудесные сооружения. В Gym’е на дорожке-тренажёре чаще всего бежит, работая острыми локтями и ключицами, девушка-подросток, как я вначале посчитал, склонная к анорексии, этому загадочно-уродливому влечению к красоте. Она бежит, словно белка в колесе, перебирая тонкими ногами.

2

Арабы позже появились в нашем доме. В голову лезли аналогии: арабы когда-то попёрли на Пиренейский полуостров, и он почти целиком оказался в их руках. А выбивать их из Европы пришлось немалой кровью.

С арабами я до этого не пересекался. Конечно, встречал их на улицах. Однако прямых контактов у меня с ними не было, только случайные встречи. В кафешке «Люля кебоб» да в магазине «Один за доллар», где заправлял кассой хозяин-араб, приветливый и предупредительный. Там покупались разные мелочи: от конвертов до замков и проводов. Но однажды я расплатился стодолларовой купюрой, и в сдаче, скрученной и небрежно сунутой мною в карман, не обнаружилось десятки. Для меня это было существенно. Я обнаружил недостачу в автобусе на обратном пути. Возвращаться не хотелось, да и что я мог предъявить в доказательство своей правоты. Чувствовал себя дураком, обманутым показной вежливостью. Но было противно, и больше я в этот дешёвый магазинчик не заходил.

По субботам рядом на улице кипела ярмарка-барахолка, занимая проезжую часть. А на тротуаре выстраивались в очередь молодые арабы и арабки, закутанные в платки. Что они получали тут: бенефиты или консультацию? Эти соседствующие потоки представляли разные миры: мир американской глубинки в виде старых вещей барахолки, и восток, дотянувшийся до Америки.

Когда в нашем доме появились арабы, они повели себя бесцеремонно: потные, позанимавшись в Gym'е, они отправлялись, минуя душ, в бассейн, вызывая у меня прилив бессильной ненависти. Разве так можно? А им всё по барабану. И в бассейне они не стеснялись, играли со своими детьми, прыгавшими там и тут в воду с бортика и ходившими в бассейне вдоль и поперёк.

В Gym'е на снарядах арабы занимались до изнурения, но особо удивляла своей неутомимостью эта тощая маленькая арабка, высушенная афганским солнцем, как оказалось, мать маленьких детей, которых она прогуливала в сдвоенной коляске во дворе. Арабы активно использовали банкетный зал, собирая там соплеменников. И тогда в холле на этаже зала и перед лифтами становилось непривычно шумно.

В Gym’е на тренажерах арабы упорно шли к невидимой цели с особым упёртым выражением лиц, и, выжимая всё возможное из беговой дорожки, трудилась на тренажёре тощая арабка, склонная к анорексии.

Так и хотелось их всех послать «по адресу и вдоль забора», сказать им: устраивайте желаемое у себя, варитесь в собственном соку, а то у них странная логика: лезут, как тараканы, да ещё хозяев пытаются учить.

3

Входящие регистрируются в журнале: фамилия, время прихода и номер квартиры. Я видел, как раз записались Иванов, за ним Петров с десятого этажа. Иванов, Петров… Не хватает Сидорова. А кто здесь за Сидорова? Может, я сам? Слава богу за Сидорова, а не за сидорову козу.

Иванова, впрочем, я так и не опознал, знаю только, что он из их компании. На глазах постоянно только Петров. Он, по слухам, работает в банке, хотя вряд ли станет банковский служащий заниматься так собственным здоровьем. Не верю я этому. Американец, возможно, не спорю, они помешаны на здоровье, но чтобы наш соотечественник? Нет. В крохотном бассейне он крутится от стенки к стенке.

Петров не похож на банковского служащего. Он похож на неприметного новобранца, а неприметность ведь и есть признак особых служб. Да и факт его здешнего присутствия наводит на размышления. Он, непременно, из тех, кто охотится. Но на кого?

Я помнил, как поступал Кирилл. Очень просто. У него на всё про всё свои простые средства. Кирилл меня как-то спросил: хочешь посмотреть на наших засекреченных стражей порядка? Всех, без исключения. Пожалуйста. Садись на эту скамейку.

Рядом с поликлиникой МОМа была тогда и их поликлиника. Садись, наблюдай. Увидишь всех обязательно, особенно в дни диспансеризации. Но такое в России, где всё делают стадно, даже с поликлиникой, и на этом накалываются, а в Вашингтоне иначе, и простые приёмы здесь не годятся. Правда, и тут есть шанс – пожарная тревога, когда разом выгоняют на улицу служащих офиса. И они толпятся на тротуарах вокруг здания, ожидая, когда снимут запрет.

Кирилл ещё меня учил определять стукачей: «Стукачей ищи среди несчастных». Выходит, не будет несчастных – и не будет стукачей. Хотя вряд ли. Они есть в любой стране и часто не мешают жить. Определяют их тогда, когда они сами вешаются, почувствовав себя несчастными.

Раз замечаю, что и в бассейне, и на террасе рядом одновременно как бы два Петрова. Петров ли? Но это не Петров, а его настоящий клон. Он также плавает и в таких же плавках. Я отличаю их по тому, что на террасе с обычной группой крутится настоящий Петров. Они принесли с собой пиво на столики террасы. Я только теперь замечаю в них отличие: клон плавает не по центру, как Петров, а сбоку, но так же безостановочно и старательно.

Если бы я был верующим, то непременно бы подумал, что все они для меня предупреждение, моя прогностическая модель. И все вместе: и камни, падающие с неба, и ловчая сеть паука, специально выставленная для меня на окне, и «Петров и его команда», – настойчиво предупреждали меня быть осторожным, во всяком случае, иногда оглядываться и думать, что, слава богу, я пока не попал под траекторию камня и не запутался в своей жизненной паутине, как незадачливая мошка, в паутине бьющаяся и всё больше запутывающаяся.

Как-то раз в начале работы меня отправили со служебными бумагами в ДиСи. Это были обычные для служащих часы пик, и в метро творилось столпотворение. В вагон метро нужно было ещё умудриться войти, и все теснились на кромке платформы. Вот поезд уже показался из тоннеля, и всколыхнулась толпа. Огни переднего вагона ближе и ближе, и вдруг толчок в мою спину, и я лечу на рельсы. Слепящие огни, удар и полное беспамятство, долгое для меня. Моё спасение оказалось в том, что поезд тормозил. Должно быть, сразу было включено экстренное торможение.

Глава 16

1

Восстановление моё, казалось, проходило на каком-то пустынном острове, в трубчатой красной траве. Сознание то исчезало, то возвращалось, а когда удержалось, я оказался в палате, перегороженной пластиковой стеной. Под потолком вещал вечно включённый телевизор, а за раздвижным занавесом-стеной кто-то хрипел. Время от времени его будили, кричали: мистер Тоеда, мистер Тоеда… отчего-то ему нельзя было засыпать. Всё это показалось мне кошмарным сном. Время от времени в палату входил мой палач – огромный афроамериканец и с размаху втыкал огромный шприц мне в живот.

Оказалось, я лежу в госпитале при университете Джорджа Вашингтона, что за рекой, и уже переведён из реанимации в палату восстановления. И пошло моё через пень-колоду выздоровление. У меня было время подумать о том, что произошло. С некоторых пор появилось стойкое ощущение, что я на предметном столе и меня внимательно разглядывают. Для кого-то я представляю подлинный интерес и служу предметом изучения. Чем я могу быть кому-то интересен? Не нахожу причин, но всё больше убеждаюсь, что это так. Действительно.

«Как, когда, отчего?», но появилась атмосфера некой настороженности. Кажется, что всё отныне идёт не так и ты под стеклом. И не ты, а кто-то, не знаю кто, разбирается в ситуации и играет тобой. Ты не понимаешь порядка вещей, и тебя несет. Возможно, это мне только кажется и стоит на это рукой махнуть и плыть по течению, куда кривая выведет. Но человек не беспечен, и ситуация беспокоит, и ты натягиваешься струной и звенишь в ответ. Хотя даже дребезг способен погубить сам собой, или, по меньшей мере, взволновать, и лучше бы без него. От него хочется избавиться и даже доступную цену заплатить за покой и привычное самочувствие, которые не ценились до сих пор.

Такое ощущение внезапно появилось у меня, и я не знал, как с ним бороться. Мне стало казаться, что на меня охотятся. Хотя зачем и кому я нужен, вдали от всего прежнего. И это, скорее, фобии, присущие возрасту и иммигрантской среде, хотя каких только не существует на свете фобий.

Позже, реабилитируясь уже дома, в центральной комнате я услышал внешний глухой удар и открыл внешнюю дверь на террасу. Передо мной, рядом с дверью, на металлическом пупыристом настиле лежала мёртвая птица, распластав крылья и повернув маленькую изящную голову. Признаков насилия на ней не было: ни крови, ни ран. Она лежала, словно закончив свой непростой жизненный путь у наших дверей, неся нам неизвестно откуда свою тревожную весточку.

Будто она доставила нам сигнал, предупреждая и моля, но мы о нём не догадываемся. Она была хороша в мягких пепельных перьях, но мертва. А о причине теперь нам только судить, а может, смерть её для нас служила фактом-аналогией наших собственных шансов у дверей в новую жизнь. Или хуже, и это адресное предупреждение, как отрубленная голова осла от итальянской мафии.

2

Реадаптация – скучная история. Поневоле становишься домоседом и сидишь у окна. На время я как бы становлюсь человеком улицы, но со взглядом изнутри. С утра у улицы в окне своя иллюминация. Сначала начинает светиться верхушка крайнего здания. Оно на самой горбушке улицы, взбирающейся на холм. Обращена к нам его светлая сплошная стена без окон. За нею, ближе к нам, полностью остеклённый дом. С угла он выглядит носом корабля.

Пока он тёмен внутренней плоскостью к улице. Проезжая часть её ещё полностью темна. На ней горят ночные фонари, и часть машин едет с включённым светом. А небо в вышине, уже полностью в солнечных лучах, манит к себе голубизной и легкой вуалью облаков. Оно рождает надежды на счастье.

Мой сон – сон вынужденного сидельца – стал прерывистым. Я просыпаюсь ночью, выглядываю в окошко и каждый раз вижу странные, ни на что не похожие задние красные огни в виде крестов. Машина после этого вскоре уезжает.

А в эту ночь я проснулся от странного будоражащего звука. Это был необычный звук, посторонний, щемящий, который звучит тревожным аккордом в тишине, пугает и настораживает. Он шёл извне, от непонятной работающей машины. Возможно, он близок собственным колебаниям здания и даже, кажется, с примесью инфразвука. В окне, за тёмной зеленью деревьев и обычными фонарями, в вершине улицы видны те же пугающие огни.

В предрассветные часы, венчая сон, словно взмученные осадки со дна прозрачного сосуда, всплывали в памяти различные истории и мучили меня. Так однажды шедевром моей трусости или житейской мудрости стал для меня момент, когда пришёл я на второй этаж фабрики-кухни, где появилось коммерческое кафе и недёшево готовились шашлыки. И получилось так, что у кассы буфетной стойки я заказал последний шашлык, и мне принесли его, а из-за моей спины протянулась рука и со стойки нагло шашлык схватила. А я тогда не поднял скандала и не ударил ухмылявшуюся физиономию. Эта наглость стоявших за мной бандитов была очевидна всем, и согласие объяснялось бессилием наглости и неправдоподобия. И хозяин кафе, стоящий за стойкой, это понимал, и ему не нужны были скандал и мордобой, что закончатся, в лучшем случае, ножевой раной. И самому мне была ясна ничтожность шансов уцелеть при встрече с этой спетой шайкой, что, как змеи, подняли головы по сторонам там и тут в это смутное время перестройки. И воспоминание всплыло и мучило теперь примером трусости и мудрости, это как взглянуть, и целесообразности поведения. «Против лома нет приёма», но что-то не унималось в душе, напоминало и мучило.

Уже перед самым рассветом в этот раз мне приснился ужасный сон со спелеоситуацией. Приснилось, будто я пробираюсь вглубь сырой пещеры подземным ходом. Всё дальше и глубже, вплоть до тупика, за которым хода нет. Зачем-то я потянул на себя какие-то поддающиеся пласты, и всё внезапно поползло-поехало, сомкнулось-сдвинулось вокруг, и не стало выхода. Переместились гигантские скальные слои, и я оказался в каменной ловушке без выхода.

Проснувшись, я думал, что означает этот сон? Пожалуй, я получил сигнал о непреодолимости. Мол, существуют ловушки и препятствия свыше сил, которые нужно понять и уступить. Возможно, это предупреждение, но ещё подобным образом можно многое оправдать для себя, снижая планку доступности. Об этом лучше не думать. Не думать, а верить, что всё по плечу, под лозунгом той лягушки, что билась в банке сметаны. Но всё же ограничены твои человеческие ресурсы, и нет сил бороться, становится всё равно, и часто нет стимула.

Это чувство сначала лёгкой эманацией проникло в организм, постепенно утверждаясь на всех его этажах с хозяйской основательностью, холодно и немилосердно. С виду всё было так же и не так, как при болезни, что меняет контекст безжалостно и незаметно. Менялись не только ощущения, но и привычки.

Завтракая поутру, я услышал лёгкий треск, и сначала мне подумалось, что всё в порядке. Но вдруг заискрило, и показалось, что шипящая микровейка взорвётся. Забыл я, что металлическую посуду нельзя ставить в неё. Длинная ручка кастрюльки стала искрить, упершись в стекло. Раздался треск, и мне показалась, что печка вот-вот взорвётся.

3

У каждого преступления своё оружие. И самое примитивное из них – камень: брошенный или упавший с высоты. Высота в десятки метров придаёт ему убойную силу. Небрежно сдвинутый к краю верхней террасы он из банального украшения превращается в разящий снаряд, и горе тому, кто оказался в этот момент на прогулочной площадке внизу.

Площадка наша с некоторых пор представляет опасность из-за камней, сброшенных с шестидесятиметровой высоты. Один из камней размером в дюйм был сброшен, можно сказать, в моём присутствии. Раз, сидя в дэне у окна за компьютером, я услышал резкий удар. Упавший сверху камень угодил в перила ограждения. Другой, размером со страусиное яйцо, упал в моё отсутствие. Он угодил в террасный газон. Удар его был столь велик, что камень наполовину врезался в землю. Такого удара было бы достаточно, чтобы размозжить любую голову, и наша терраса-площадка, ласкавшая прежде глаз, стала казаться мне полем, к которому обращался пушкинский Руслан: «О поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями?» И эти кости не стали бы абстрактными для нас.

Откуда были сброшены камни? Над ними, на шестнадцатом этаже (я специально после посмотрел), была своя верхняя площадка. Засыпанная для красоты овальными камнями, она частично предназначалась и для прогулок жильцов. От частных террасок, выходящих на плоскую крышу, её отделяли поручни-барьеры, такие же, как и у нас на первом этаже. Но чего стоит при желании преодолеть подобный барьер? А в нём, может, даже есть свои технологические калитки?

О, камень, якобы случайно падающий сверху! Это ли не причина, хотя прицельно с шестнадцатого этажа трудно в кого-то попасть? Угодивший на глазах в соседний поручень был невелик, всего-то в дюйм, не более того. Зато врезавшийся в газон булыжником не сулил альтернатив.

Глава 17

1

Поднимающийся тротуар из моего окна выглядит подиумом. На нём вышагивают вверх и вниз непризнанные модели, и красота их постоянно мне ненавязчиво демонстрируется. Тут в силу жаркого климата не привыкли особо облачаться, и потому выглядят показом пляжных мод.

У меня на родине больше красивых лиц, но здесь иная красота – открытых ног. Ноги женщин здесь, как правило, открыты от колен и до пальцев. Ими можно вдоволь любоваться. Даже зимой здесь предпочитают ходить в лёгких открытых шлёпанцах. И доходит до парадокса, когда девушка в куртке и шарфе, но с практически босыми ногами. А уж летом на них такой минимум одежды, словно они только что выскочили из постели, и женские голые ноги можно назвать одной из характерных здешних особенностей.

Через дорогу чуть в стороне от нас сохранились горстью двухэтажные домики, обречённые на снос. В одном из них на днях открыли банк «Cardinal» с фигуркой летящей птички над входом, этаким распластанным цыплёнком табака. Она красного цвета и видна издалека, но мне кажется, что новый банк совсем не востребован. Никто туда не входит и оттуда не выходит. Хотя это типично для Америки, этой страны избыточности. У входа в банк круглосуточно работает автомат, которым и я изредка пользуюсь.

Мне всюду мерещится подозрительное. Из моего окна видна очень странная комната. Какие-то там пульты, мигающие лампочки и огромный во всю стену экран. Это не жилая зона, а скорее, вспомогательная. Она и в пол-этажа ниже жилой. А ещё отличие – на окнах нет штор. В соседнем окне, словно декорации съёмочного павильона или выставки, когда её ещё готовят к открытию: какие-то ящики, переносные лестницы, прислонённые к стене. А вот людей, что зажигают вечерами свет или смотрят телевизор, не видно. Они скрыты в глубине. Не знаю, что они там контролируют: возможно, вспомогательный пожарный контроль, но для него есть в доме особая пожарная комната.

Меня интересует, что это за комната. Но некого спросить. Спросить я бы смог, но стыдно кивать, не разбирая ответа. Хотя я попробовал и спросил на фронтдеске Стива, говорившего со мной через пень-колоду, но ни он, ни я толком не поняли: он вопроса и я ответа. Этим дело и закончилось.

«Возможно, просто сдаётся помещение, – размышлял на досуге я, – и в нем можно разместить что угодно. Или комнаты сдают желающим напрокат. А может, их даже снимают преступники и оттуда роют подкоп».

Криминал в Америку проникает даже из России, и у невестки работали преступники. В России они сживали со свету стариков, отнимая у них жильё. Сгоняли их с площади, переселяли за город, черт знает куда. Невестке, впрочем, их криминальный аспект пофигу. Они дешевле, вот и всё. А ещё сами платят за наводку, за полученный заказ. Десять процентов наводчику, и эта сладость халявы решает всё.

На их посулы я бы лично не клюнул. У нас другие правила. Я бы посчитал, что не могут мгновенно исчезнуть их хищнические инстинкты. Не верю я, и с такими не связываюсь. Но каждый, наверное, считает, что с ним не тот случай, обойдётся и жертвой станет не он. Невестка для вида оправдывается: «Хотя они и криминальны, но инициативны, а мы их переиграем и посмотрим: кто кого. А пока воспользуемся».

2

С террасы крыши видно, как рядом с нами, между бульварами Кларендон и Вильсона, началась стройка. Дом только начали строить, пока забивают сваи как раз над метро, и приходит в голову: не пробьют ли его защитную оболочку и не треснет ли она, как лопнувшее яйцо? Как правило, под стройками сначала роется яма для подземной парковки. Бурятся скважины и опускаются могучие швеллеры, некоторые забиваются, между ними вставляются крепкие доски опалубки, в которую заливается бетон. Покрывается бетоном и пол в одном углу, хотя другие пока засыпаны землёй, как правило, красной или рыжей, местной, на отечественную не похожей. По земле идёт спуск на дно котлована. Аккуратно по периметру строится забор с крышей над тротуаром. Всё аккуратно, чисто, продуманно. Это не первый на наших глазах строящийся дом. Их уже построено вокруг масса.

Когда начали рыть для дома котлован, обнаружили подкоп к банку «Кардинал». Правда, он вёл не из особой нашей комнаты, но явился подтверждением моей версии, что моя мысль работает в правильном направлении.

3

Прогулки близ дома стали на какое-то время моей обязанностью. В колониальной деревне есть странное, завораживающее меня место. На стандартном, принятом здесь расстоянии межу домами, а точнее, между их кирпичными рядами, есть глубокий лесистый овраг, кусочек сохраненной природы. Тропинка вьется, опускаясь всё ниже между буреломом, гигантскими деревьями, опутанными вьющимися растениями, среди спиленных стволов, меж пней от них, красующихся царственными престолами. И там и здесь поваленные деревья, оставлены согласно принятому повсеместно правилу – не касаться первобытного леса, сохраняя его естественным. И кажется, что это совершенно глухое место. Дорожка каменными блинами опускается ниже и ниже, а в самом низу, на дне оврага, крохотный ручеёк с чистой водой пробивается между опавших листьев и камней. И мне временами кажется, что именно здесь и найдут мои бренные останки, если для меня всё плохо закончится.

Глава 18

1

В конце сезона в бассейне устраивают Doggie Swim – собачье плавание многочисленных четвероногих питомцев. Их много в доме, и они разные. Владельцы бросают в воду мячики, чтобы заманить собак, а после и сами прыгают в воду. Вода холодная, и в неё не тянет. Этим заканчивается плавательный сезон. Бассейн затягивается брезентом до лучших времён.

Для сохранения формы я ещё хожу в большой крытый плавательный бассейн, что от меня в паре остановок. Прекрасны тёплые дни ранней осени. Я выхожу чуть-чуть заранее и по новой узкой улочке между новыми зданиями перехожу с одного бульвара на другой. Они здесь рядом с противоположным односторонним движением. Иду к следующей остановке навстречу движению. Отсюда под огромной магнолией с блестящими листьями хороший обзор.

Далеко видно впереди, до поворота, и я увижу далёкий автобус, когда тот повернёт. На остановке в стеклянной коробочке со скамейкой внутри обычно пусто, никто не ждёт, а если кто-то и сидит, то я туда не захожу, предпочитая ждать извне, не заходя, под магнолией. Отсюда мне ехать всего-то девять минут на автобусе. В автобусе, как правило, достаточно мест, чтобы сидеть одному, поставив дорожную сумку «Bon Voyage» на соседнее кресло. От остановки ещё быстрым шагом пара минут до дверей бассейна.

В бассейне сумрачно и пахнет хлоркой. Вода здесь сильно хлорирована и ест глаза, но это надо перетерпеть ради выступления. Я долго плаваю, больше на ногах, и прикидываю по полтиннику на время, глядя на часы, что на стенах с секундной стрелкой на огромных циферблатах. Мне не хочется плавать, но я себя заставляю.

Приятно вышагивать после сумрачного бассейна по белым солнечным плитам тротуара, любуясь огораживающей его зеленью от зелёного игрового поля и наклоняясь к фиолетовым гроздям сирени, нюхать цветы. Почувствовать этот еле слышный чудный запах сирени, столь редкий в этой стране, где упорными селекционными усилиями ликвидирован запах цветов. По свидетельству современных лапутян из чикагского университета, запах – наивный признак того, что жить ощущающему запахи на свете ещё не менее пяти лет как минимум. Так что мы ещё повоюем. Пять лет – это ко всему тому при нашем теперешнем возрасте всё-таки кое-что.

2

В конце сентября проходят и местные «олимпийские игры Северной Вирджинии» для пожилых, которых здесь называют уважительно Senior citizen. Меня в них интересует плавание стилем брасс. Соревнования эти каждый год проходят в бассейнах разных парков и местных рекреационных центров. Так пару раз они состоялись в Стерлинге возле интернационального аэропорта Даллес, а теперь в одной из земель Вирджинии Oakton. Я выступаю всего лишь на одной дистанции из четырёх, одной из первых – пятьдесят ярдов брассом. Проплыв, одевшись, получив медаль и обязательно сфотографировавшись, мы отправляемся в Applebees, где в это время ещё не начался ланч и потому в это время здесь замечательно пусто и хорошо.

Хотелось мне побить рекорд, что значило бы: до меня никто лучше здесь не плавал с основания игр. С рекордом, увы, не получилось на этот раз. А дальше будет только хуже: я в середине своей возрастной группы, и утешаю себя примерами из новостей и рассуждениями об удачном биологическом возрасте. Слабенькой надеждой остаются неисчезающее внимание к женской красоте, гендерное неравнодушие. Всё это волнует и заставляет любоваться до сих пор, хотя и скрытно, чтоб не смешить людей.

Не каждому дана физическая исключительность. Из юношеских лет запомнилось мне, как я готовился бежать трёхкилометровый кросс, берёг силы, разминался перед стартом. А мой сверстник Юрка Бондаренко играл до старта в футбол, а затем, явившись на старт, обогнал всех. И выходило правилом: всё следует исполнять, не напрягаясь, между прочим, походя. А там уже как повезёт.

В юности спорт для нас был необязательным. В школе спортивным энтузиастом был из демобилизованных, волочащий искалеченную ногу военрук. А во внешкольных спортивных юношеских секциях наставниками подвизались с виду совершенно разные: молодые, прекрасно сложенные и красивые спортивные тренеры, попавшие к нам из германской группы оккупационных войск, с которых мы и брали пример, и солидные, вальяжные с виду загадочные типы, абсолютно пошлые, с логикой для юношества губительной. Раз, когда в старших классах, занимаясь лёгкой атлетикой, нас вывели весной из залов на стадион, и мы резвились жеребятами на лугу, один из тренеров, разложив перед собой дорогие, явно трофейные хронометры, и боясь, что их могут ненароком задеть, предостерег: «Эй, полегче, а то ни отец, ни мать не расплатятся…» И с ухмылкой добавил: «Мать, может, и расплатится…»

В юности я не бил рекордов. Теперь, выходит, я как бы упущенное добираю. Три года в плавании в Северной Вирджинии финиширую первым в своей категории, завоёвывая так называемое «золото». Хотя есть ли во вручаемой красивой медали золото, или одна только символика по принципу: не то золото, что блестит. А ценен ли для меня итог по гамбургскому счёту? Да по какому там гамбургскому? По любому счёту нынешнюю победу следует посчитать поражением.

Чувствую себя лузером. Похожий пример имелся тут же, в бассейне, пока я сам ожидал заплыва, стоя у стенки. Мой ровесник из моей же возрастной группы, участвовавший в заплыве на пятьдесят ярдов вольным стилем, вёл себя свободно, разговаривал с судьями и, как опытный, не лез заранее в бассейн, хотя старт давался из воды, и в результате прозевал старт и, спохватившись пытался исправить положение, но было поздно. И вся его былая раскованность, казавшаяся опытностью, слетела с него, и он выглядел, да и по сути был, форменным неудачником. А для меня он выглядел моим зеркальным отражением. «Осёл останется ослом», а лузер – лузером.

К этому старту я тщательно готовился, почти ежедневно плавал в бассейне на крыше, хотя, признаться, большей частью формально и недостаточно, ходил после дневного сна на шестнадцатый этаж в Gym и пересиливал себя на снарядах, по пятьдесят упражнений для рук, похоже на брасс, и для ног у зеркальной стенки в конце гимнастического зала, и по пятнадцать с предельной тянущей нагрузкой для рук на снарядах у входа в зал. Я даже диету специально соблюдал перед соревнованиями: вечером накануне и утром за два с половиной часа и за час. Фруктово-углеводородную: соки, виноград, шоколад. А результат налицо – не смог побить прошлогодний собственный рекорд, который и был-то всего лишь на десятые доли секунды рекордным и показал посредственный результат на секунду с четвертью хуже прошлогоднего.

Теперь не стоит после драки кулаками махать. Соревнование позади, а впереди курортное плавание. Мы едем в Мексику. Недельку курсов языка придётся пропустить, с программой нами тоже согласовано. Ура! У нас отпуск на носу.

3

Велось много разных, ни к чему не обязывающих разговоров: с Яминой, со следователем, с сочувствующими, с коллегами. С Римкой мы избегаем на эту тему говорить. Перед отъездом разговор всё-таки происходит: вязкий, тягучий и ни о чём. Римка медлит с ответами, поджимает губы, хотя ей, видимо, есть что сказать. Но это, впрочем, для нас не ново. У нас и прежде не было доверия. Похоже, как в болотистой местности или в незнакомом лесу мы крутимся на месте, отыскивая дорогу. Ей явно что-то хочется сказать, но мы расходимся при своих. Из конкретного лишь сказанное мимоходом, что ей самой «ох, как хочется отдохнуть, но не до того, и в программе перемены, и какая-то её подруга сняла домик-виллу в Мексике, на берегу». Какая ещё подруга? – не спрашиваю. – И на какие такие капиталы?» Её откровение кажется желанием прихвастнуть и в разговоре оказаться на коне: не мне, так подруге по плечу такое. А нам это всё – копошение по барабану, спешим оторваться от всего здешнего. В Мексику, на недельку, на всё готовое, «всё включено», где море из снов: зеленоватое, прозрачное, тёплое, прекрасное, в какое тянет войти.

На этот раз мы едем с синими американскими паспортами. А это совсем иное дело. Малиновые российские были для проверяющих, как красная тряпка для быка.

Глава 19

1

Юкатан – таинственный выступ межамериканского перешейка. Мне кажется, что на карте мира он выглядит головой двух тел – Северной и Южной Америк, не двухголовым, а двутелым орлом, распластанным между пустынями океанов, точнее двух его сторон, которые можно сложить в одно по линии рядом с панамским каналом в огромную птицу с маленькой головой Юкатана. Конечно, всё это мои неуёмные фантазии, мой парафраз на тему этого сказочного уголка.

Тепло здесь в любое время года. Ласковые волны и сахарный песок. Мы едем в декабре, когда заканчиваются ураганы, и нас радует яркая вечная зелень и удивляют естественные бассейны в гигантских, сооруженных природой колодцах-сенотах, названных майя «воротами в царство смерти», хотя, скорее, сеноты – «ворота в царство красоты».

У меня на всё про всё своя теория. Да, не теория, это было бы громко сказано, а гипотеза, точнее, мысль о том, что метеоритный удар породил свои местные проходы-трещины в земной коре, ведущие вглубь Земли, по которым к поверхности поднялись интрузивные потоки магмы. Позже эти идущие из глубины планеты лавовые «столбы» были вымыты поверхностными водами, создав подобные образования на радость туристам, оценившим экзотику подземного купания, венчающего зрелище южноамериканских пирамид. В Чичен-Ице и произошёл контакт цивилизаций: пришельцев и аборигенов. Чичен-Ица стала репетицией противостояния религий, неизбежного в судьбе Земли.

Большая часть полёта в Мексику проходит над морем. И кажется, что внизу не вода, а твердь в муаровых потёках, и не дай бог случиться непредвиденному в недолгом перелёте, хотя над морем летим всего пару часов. И вот уже под нами пенистый контур берега и суша в мангровой зелени, но мы отчего-то сначала пролетаем вглубь суши и возвращаемся, и вот уже катим по бетону дорожки, выруливая к изогнутому хоботу аэровокзала.

Здесь всё нам привычно. Мы здесь в третий раз. В том же отеле с травяными крышами и мрамором полов переходов. Каменные стелы по бокам служат украшением с сюжетами диковинных фигур в странной одежде, леопардами, постройками.

На повороте тропинки от отеля к мраморному полу лабиринта крытых переходов – стела, на которой каменная змея кусает собственный хвост. Каждый раз, отправляясь сюда, я ей подмигиваю и как бы здороваюсь: кусай себя на здоровье. В символике разных народов так обозначается вечность, но что означала кусачая змейка здесь, под небом Мексики, где главным богом когда-то считался пернатый змей?

Приятно ходить по границе стихий, по самой кромке моря. Мы пристрастились к этому в Лимасоле, когда, казалось, всё разом рухнуло на родине, и я потерял работу, а мы уехали отдыхать на Кипр. В Лимасоле прибрежная ухоженная дорожка вилась вдоль райского цветения, в запахе эвкалиптов и «самого синего моря». С этого начались мои прибрежные брожения. Теперь это стало привычкой. В первое же утро я иду вдоль берега легендарного здешнего Средиземного моря Америки.

Всё здесь мне кажется вечным. С размаху бросались в воду коричневые пеликаны, и волны моря равнодушно лизали песок. Взошедшее солнце успешно боролось с узлами низких туч над Косумелем. Одетые в форму служащие торопливо закапывали в песок выброшенные морем водоросли. Любители бега трусили вдоль моря. Монотонно и неуклонно, как время, двигался по радужной кромке горизонта призрачный косумельский паром.

Я снова иду вдоль этих странных, не похожих ни на что сооружений, нежных салатовых и кремовых тонов, дивясь их необычному, но видимо, удобному нагромождению выступов и плоскостей, разновеликих окон и балконов, и далее мимо гигантских треугольных ушастых крыш, «ушастиков» местного фасона и по соседству и невдалеке изящных башен королевского отеля, а дальше за ними начинались частные владения, сначала попроще, а потом всё вычурней и интересней, с загадками владельцев.

Это было даже своего рода поклонение. Мало того что здесь ключ поворота истории от динозавров к млекопитающим, но и разгадки более поздней истории. На полуострове в подводной пещере, названной по-испански «чёрной дырой», среди костей саблезубых тигров и гигантских ленивцев американские и мексиканские дайверы обнаружили скелет «водяной нимфы» – девочки-подростка, позволивший учёным утверждать, что аборигены обеих Америк, заселившие их с севера на юг, были из Сибири, и около двадцати тысяч лет назад перешли из Азии в Америку по межконтинентальному Беринговому мосту. Словом, для меня это была загадочно-легендарная земля, открывавшая глаза на многие земные кроссворды.

2

В дверь стучат. «Ах, это было некстати. Мы только легли отдыхать. Но что поделаешь, притаиться, не отвечать?» Снова настойчивый стук. Так стучат, например, по делу, как в прошлый раз, когда пришли с дезинфекцией от насекомых, или пополнить минибар. «Да, – произношу я через дверь, – сейчас». В ответ клокочущая речь.

За дверью с виду безликий человек с корзиной фруктов. «К чему здесь фрукты? Пойди пойми, когда в избытке всего полно. Ошиблись номером, или принято в курортном отеле встречать гостей фруктами? Лучше не возражать и поблагодарить». Фрукты в корзине разные, и среди них диковинные. Один я попробовал – внутри сплошные семена: скользкие, черные, с виду лягушачья икра, однако на вкус приятно кисло-сладкие, проскальзывающие в тебя и, видимо, полезные, как и многое, с чем только знакомимся и ещё не успели познать. Дверь закрылась. Поставив корзинку на каменный стол, я не перестаю размышлять: ошиблись или в качестве сервиса?

Приносили и в наше отсутствие несколько дней подряд. В третий раз, вернувшись, находим фрукты на столе. Но от кого? Каждый раз визитная карточка с картинкой виллы у берега моря и словами: «Добро пожаловать в Плая дель Кармен».

3

Это утро не показалось мне особенным. Всё было залито пепельным предрассветным светом. Там и тут по газонам вприпрыжку бегали сереки, деловито, ни на кого не обращая внимания, бродил среди травы коати, виляя длинным пушистым хвостом.

Я опять иду вдоль берега на восходе, мимо вытянувшегося строя пальм, что выглядели «ужасами войны» в прошлый приезд. Коротко обстриженные, спелёнутые перед ураганом и до сих пор нераспутанные, словно опасность сокрушительного ветра не прошла.

У моря тянет пофилософствовать. О всеобщей стратегии – избежать урагана и в жизни, с Римкой для меня. В последнее время она мне очень не нравится. И что с того? Не впервой, хотя в этот раз и особенно.

Иду по самой кромке моря. Берег пуст. Высоким забором выстроились за пляжем стройные пальмы. Подальше вдоль берега их уже распеленали, и среди обстриженных пальмовых ветвей появилась брызжущая зелень изумительной красоты. Она выплескивалась изумрудными фонтанами из высоких стволов. У этих стриженых пальм не отросли ещё пока роскошные гривы, и то, что успело отрасти, напоминало плоские букеты. На верхушке некоторых красовались даже забавные хохолки, как у серьезной птицы Grulla Coronada, дежурившей постоянно у реквизита вчерашнего вечернего шоу, подготовленного к отправке между корпусами.

На востоке над Косумелем раскочегаривалась адская кухня. Солнце, пометавшись в поисках просветов среди низких туч, засветило ярким стойким прожектором, выстроив на воде яркую «дорожку к счастью», поворачивающуюся ко мне куда бы я ни шёл, словно суля теперь мне постоянное стойкое счастье.

По песку важно бродили чайки. Ряды пустых кресел напоминали летний театр во внеурочные часы. Волны неустанно лизали берег, и когда из-под слизанного песка появлялся темный слой, становилось ясно, что волны обнажили погребение водорослей, закопанных прежде пляжными служащими.

Прохожу мимо странных и непохожих ни на что сооружений, дивясь их необычному, но видно, удобному нагромождению с обилием крыш, террас, граней ромбовидной формы, неожиданных выступов, напоминающих находки мавританской архитектуры – приветом от нашего панка.

С непривычки побаливают ноги, но хочется идти и идти вдоль моря дальше по зеркальной гладкой и еще мокрой твердой поверхности накатанного песка, от волны до следующей волны. Иногда выбившаяся волна неожиданно набегает на меня, делает мокрым и мешает идти.

Я шагаю вдоль моря, а надо мной, в вышине, на яркой голубизне неба чертит свои загадочные фигуры эта странная птица, которую я прозвал для себя абракадаброй за неестественную изломанность тела и каталожной принадлежности которой я так и не нашёл. Имени этой птицы никто не знал. В ответ только пожимали плечами. Словом, это была для всех загадочная птица, не спускавшаяся с высот своего парения и дарящая только свой распластанный профиль на бездонной небесной голубизне, и, возможно, это был рукотворный эльф.

В этот день я шёл всё дальше и дальше. Прошёл уже треугольные крыши «ушастиков» местного фасона и соседствующие с ними башни королевского отеля, а зеленый крайний мыс со строениями, выступающими из зелени, был всё так же далек, выглядел желанным, и к нему влекло.

За курортными отелями начинались разноплановые частные строения, сперва попроще, затем всё интересней. Я шёл, любуюсь ими, дивясь неуёмной фантазии их владельцев, пока не встретил знакомое. На выступающем в море мысу красовался дом с визиток моих подарочных корзин с фруктами. Я будто вновь погрузился в загадочный сон.

4

Я осторожно тяну на себя стеклянную дверь. Что за ней? Смогу ли я вежливо извиниться, и нет ли внутри сторожевой собаки? Я пуглив, как сереки, и способен, подобно ему, сносно существовать лишь при условии полного отсутствия опасностей. Но что-то влечёт меня, и я вхожу. Здесь всё разукрашено, и может, это рождественский сюрприз. С потолка свисают там и тут нити со снежинками и стеклянными кусочками льда. Это рукотворное чудо хотелось завершить, чтобы вспыхнул свет и засверкали бриллиантами нити вокруг. За стеклянной раскрытой дверью в полумраке в центре залы журчит фонтан и опять-таки нити со снежинками.

Я вздрогнул. В соседней комнате кто-то старчески закряхтел.

– Извините.

Осторожно вхожу в соседнюю комнату. Но в ней никого. Журчит лишь самовоспроизводящийся фонтан, вода которого, видно, закольцована. Вода убегает сквозь решётку дна круглого бассейна.

Я ищу нить висячего выключателя и нахожу его в углу, но тронув ручку, измазался. Ручка в мастике: вязкой, с приятным запахом. Где руки помыть? Свет не включился: должно быть, он где-то центрально вырублен, и нужно искать щиток.

Вокруг фонтана висят блестящие шнурки. Я протягиваю руку к воде, но один из шнурков шипит. Господи, да это не шнурки. Живые блестящие змейки висят вокруг воды, защемлённые хвостами в люстре-колесе, и, поднимая головки, мечтают вцепиться в того, кто подойдёт ближе. До этого выглядевшие изящными украшениями, они живы, а может, даже играют роль коварного сюрприза, дожидавшегося меня в таинственном полумраке.

Комнатный фонтан для меня не новость. Такие, но поменьше, используются по праздникам и у нас. Но этот шикарно оформлен и поражает масштабом. С виду круглый бассейн с кольцевой стенкой-перегородкой. Но и не бассейн вовсе, а террариум, на дне которого копошатся змеи.

Опять слышатся кряхтение и кашель. В высоко подвешенной клетке яркий попугай оправляет роскошные перья. Попугай покряхтел и по-русски произнёс: «Клюнет, клюнет. Обязательно клюнет», рассмеялся старчески, покашлял и добавил чётко: «Abgemacht».

Клетка его была подвешена высоко и в стороне от стен, может быть, от змей. Попугай явно оказывал мне услугу. И не хотелось думать, что бы могло произойти. Во всяком случае, некогда рассуждать, что это за фокусы. Надо ли говорить, что я поспешно убрался с безлюдной виллы.

5

Снова иду вдоль берега. Деловито пробегают мимо редкие бегуны, не желая и здесь расстаться со своей здоровой утренней привычкой. А меня не заставишь бегать. Я бреду по кромке моря. Ситуация наводит на размышления. Посещение виллы отнюдь меня не испугало. Я лишь задумался. Самое время поразмышлять. Развлекали меня здесь или пугали?

Да что это за фокусы? Если бы покушались на мою жизнь, то это можно сделать здесь значительно проще. В воде. Притопить, когда я уплываю до буёв. Это так легко сделать одному из чертей, что тренируются в бассейне в чёрных костюмах с аквалангами на спине. Они плавают у стенки и дна бассейна, иногда пугая отдыхающих, проплывая под ними над самым голубым дном расплывчатыми тенями, и мне с лежака, с берега, представляются саламандрами, готовящимися к войне. Да, они тренируются здесь для противостояния с открытым карибским морем за коралловым барьером острова Косумель. И наверное, нужно соображать всё-таки, не стоит плавать очертя голову черте где.

Я плаваю только в отведенном огороженном пространстве. Сюда не залетают стремительные катера, не видно под водой извилистых муреньих нор и не высовываются из воды пугающие акульи плавники. Разглядывание дна меня постоянно успокаивает. На дне здесь редко встречаются тёмные пятна водорослей. Песок да песок.

У крайних буёв ты уже совсем не виден с берега и предоставлен самому себе. Тут уже, рассекая воду, опасно проносятся быстроходные катера. Одни на воздушной подушке, пловцам безопасные, другие опасные – винтовые.

Буи выглядят издалека в воде яркими оранжевыми пятнами. Меня постоянно тянет нарушить обозначенный ими запрет, но я его не нарушаю и плаваю только до этих колышащихся в воде шаров и верёвок между ними. Это метров сто от берега, дозволенного плавательного пространства, и невольно приходит в голову, как легко при желании здесь со мной расправиться. Стоит потянуть за ноги и придержать под водой, и «Finita la commedia». Всё получится так естественно.

На загадочной вилле меня, видимо, развлекли. Как-то раз на экскурсии водитель экскурсионного минивэна остановил его на узкой дороге, вышел, хлопнул в ладоши, и из мангровых зарослей на дорогу, разевая пасть, выполз крокодил. Местные, в отличие от меня, вероятно, ближе природе. Увы. Теперь в ярком утреннем свете и виденное вспоминалось иначе. Скорее в ракурсе утилитарного: мол, не играют ли здешние змейки в отсутствии хозяев роль охранных собак? А на стелах, возможно, присутствуют не символом вечности, а знаком гостеприимства, хотя и не с нашими представлениями. Предупреждали же меня повсюду каменные доски со змеями, кусающими собственный хвост, а может, лишь приветствовали по-своему.

Когда ацтеки с севера появились в этих местах и увидели змей, они обрадовались. Змеи показались им символом изобилия этих краёв. Змеи входили в их продовольственный рацион. Они и в современном гербе Мексики: орёл держит в когтях змею. И поэтому не разбираться нужно, подходит ли мне этот абсолютно чуждый южный мир, а не задумываясь, решить, что все эти штучки не для меня. Я возвращаюсь в привычный мир. Жизнь моя теперь ограничена кромкой моря, не погружаясь в море и не углубляясь в сушу, а я на её кромке, среди людей. Безъязыковый Робинзон Крузо.

Впереди уже ряды наших жёлтых лежаков, и показался наш крайний корпус, тоже жёлтый, смотрящий в море. В утреннем солнце он выглядит с моря наблюдательным пунктом, развернутым фронтом к враждебной стихии, обманчиво ласковой утром, с которой, как нам известно, следует быть настороже.

6

Я лежу под травяным грибком рядом с бассейном. Высоко в небе в прозрачной голубизне парит надо мной эта странная птица, называемая мною по-разному, в зависимости от настроения: «абракадаброй» или «ангелом смерти» за ломаный профиль, зигзагом рисующийся высоко над землёй. Что чертит она на распахнутом полотне неба? Её контуры не похожи ни на что. Живая она или искусственная – поди пойми. Может, это очередной анонимный наблюдатель системного аналитика судеб? Не знаю я, что будет дальше, что записано в моей учётной книге жизни, и сколько в ней страниц? Ничего об этом не знаю я наверняка и имею лишь предположения.

Надо мной шикарная пальмовая ветвь, что видна с моего места, из-под травянистого грибка, с лежака у бассейна. Она врезана в голубое небо. Пальмы здесь кругом: у бассейна и на острове, и только рядом с нашими лежаками возле многоствольного гигантского дерева, по обе его стороны торчат иглистые лапы кактусов. Однако пальма на острове бросается в глаза, она совершенство, одна из всех кажется нерукотворным чудом. Она блестит небрежно ветвями, повернутыми к солнцу, четко вырисовываясь на фоне небесной синевы. И место у неё необычное: посреди бассейна на островке.

Красива она, нет слов! При ветре она чуть шевелится и блестит тонкими листьями, а противоположные солнцу ветви, оставаясь в тени, рисуются четким профилем. В отличие от ветви Лезона, она живая. И пожалуй, это моя единственная наградная пальмовая ветвь. Она мне дорога, как и её золотой аналог выдающимся художникам моды, ещё и оттого, что я отчётливо понимаю, что это – единственно возможная моя наградная ветвь, которой награжу я себя, если заслужу. Она естественная и единственная для меня в мере вещей, хотя другим на неё наплевать.

Я здесь всего лишь прибрежный пляжный философ, рассуждающий на лежаке. Проходят девушки в форме, предлагая заказать коктейли, физкультурники, массажистки, фотографы предлагают свои услуги. Например, сняться, держа в руках игуану или какаду. Празднично-яркого попугая. Я ассоциирую себя с его перьями.

По сути своей я пиарщик и всегда пиарщиком был, раскрашивая всё в привлекающие цвета. Не дело моё говорило за себя, а сам я о деле. Так видится не птица, а её яркие перья. А я, как это ни печально, попугай. Всю жизнь завлекающе бил в барабан, заглушая всех.

Яркий наряд попугаев удивляет. Он вопреки всему. Не понимаю, как попугаи выжили. Живое в природе, как правило, маскируется. А какаду, словно в насмешку, разряжен, как на маскараде, и это загадочно. Выживают неприметные, а яркость – предупреждающая, и ничего хорошего, как правило, не сулит. Ярчайшей окраски, например, ядовитые лягушки, которых выучились поедать индейцы. Яркие осы и пчёлы призваны пугать. А чем пугает попугай? Простите за тавтологию.

Я думаю, они прячутся в роскошной тропической листве и обитают в природе на верхних этажах сельвы, где мало противников и можно позволить себе яркий наряд. К верхушкам огромных деревьев в джунглях не добраться с земли, а роскошная листва тропического леса маскирует их сверху от крылатой нечисти. И из этого конкретный практический вывод: выбирай себе место, где безопаснее для тебя. И не нужно скрываться и прятаться, а просто селиться в спокойных районах, хотя всё на глазах меняется, и пригодное вчера сегодня небезопасно, нестатусно, и следуют новые поиски.

Если стать богобоязненным, нужно забыть про море и купаться на людях в бассейне, хотя это и обидно, когда рядом море, солёная вода, волны, словом, стихия, и если идти по нисходящей, то можно скатиться к водным процедурам в душе номера.

7

По сторонам наших лежаков сплошной интернационал. Справа от меня – пара из Германии, слева – итальянский дуэт.

Европейцы в Мексике для меня загадка. Что их погнало сюда, через океан? Американцев на завтраке ищи у кувшинов со свежевыжатым апельсиновым соком. Они любители стандартов и усвоили, что самый-самый – апельсиновый сок. Бесспорно, сок сам по себе неплох.

«Сок из свежих апельсинов,

Что растут под небом синим».

Но и на солнце есть пятна, а в апельсинах – повышенная кислотность и избыток сахара. У европейцев с этим погибче. Предпочитают зелёный сок, кажется, из кактусов. А немцы тяготеют к супам. Супы их страсть.

Я их поэтому еще во время ужина отличил среди снующих с тарелками. Они обрадовались, обнаружив на углу, на изломе зала, керамические кувшины с супом: овощным и грибным, пастообразным. Что их завлекло сюда, по эту сторону океана, вместо близкого им Лазурного берега, Монако, Канарских островов, которые для них почти что рядом, у Геркулесовых столбов? Правда, здесь в канун Кристмаса и смены года потеплее. А может, их манит пиратская слава здешних мест или азарт первооткрывателей островов Бразил и женщин, хотя это теперь весьма спокойный курорт, совсем не для молодых и ближе к раю для пенсионеров. Возможно, первопричиной – немецкая тяга к познанию и упорядоченности. Она сорвала их с насиженных мест, чтобы своими глазами увидеть, узнать, посетить.

Они приходят несколько позже, как бы опровергая наивность моей привычки занимать лежаки спозаранку и, обозначив присутствие вещами, отправляются в цивильное месиво, где пьют коктейли, играют в волейбол, участвуют в аттракционах, плавают в море и катаются на лодках и на парашютах за катером и прочее, и прочее. Не знаю конкретно, чем они увлекаются, я за ними не следил. А позже возвращаются и плавают в бассейне, читают лёжа и прыгают с бортика в воду. Он высокий, большой, широкоплечий. Она мне напоминает большую, чисто вымытую самку кенгуру.

В бассейне я не плаваю. Моё отношение к бассейну похоже на презрение птиц к копошащимся у берега и к сухопутным водоплавающих. Вода бассейна чиста. Она меняется. В центре его огромной ванны непрерывно бьет струей фонтан из развёрзнутой каменной змеиной пасти. Вода играет бликами на голубом кафеле дна. Снимки её привлекают интернет-пользователей в стоковых агентствах, как фон, универсальный и несколько загадочный.

У меня есть опыт международного общения, поработал я и с американцами, и с европейцами. И из них я бы выделил немцев. Они были, пожалуй, наиболее эрудированны, точны в сведениях и скромны.

О немках я ничего лестного не скажу, хотя они не были лишь фоном в разговоре и действительно что-то знали, а не бравировали сведениями и фактами, как знакомые еврейки, единственным достоинством которых была острая память, которой они умело пользовались, щеголяя названиями и именами, произносимыми ими с брезгливой наглостью или, как принято говорить, «через губу».

Немцы – единственные из иностранцев, с которыми я способен худо-бедно заговорить. Скорее, это получится разговор на уровне азбуки, но ведь другого мне не дано. Немцы мне языково ближе, в старших классах и в институте я изучал немецкий язык и даже выписывал журнал: «Neu Berlinner Illustrirte».

«Нет пророка в своём отечестве». Мне нужно с кем-нибудь посоветоваться. А отчего бы и не с немцами? Славяне ведь пригласили иностранцев навести порядок в своей земле (хотя историю с варягами Д. С. Лихачёв считал вставной легендой в истории), а бедная немецкая принцесса без знания и опыта вошла в историю, как Екатерина Великая из-за разумного престольного владения в нашей стране. Впрочем, немногое требовалось для страны, извечно управлявшейся мерзавцами и проходимцами. Не зря умные люди приглашали в Россию немцев, и возле собственной альма-матер топографически значилась немецкая слобода. Немцы не раз становились учителями для нас, как для них стал учителем Ататюрк, что учил их фениксом восставать из пепла.

«А поговорить» – наша потребность. Убедить других и самому попутно в чём-то увериться, и не поспорить, не действовать агрессивно, а спокойно обсудить. Поделиться тем, что волнует и что другим небезразлично, что подспудно присутствует в тебе и что не стоит обсуждать среди близких тебе людей и годится как раз лишь в разговоре с незнакомым, случайно встреченным человеком.

Мне неясно, что случилось со мной утром. Кто владелец той загадочной виллы, владеющий русским и немецким языком, и что хотели мне сказать, как говорится, куда меня пристроить. Не понимаю я по-крупному даже сути вещей, не говоря уже о тонких намёках. Интересно, кто снял эту виллу или ею владеет?

Моя супруга Инга острожна и против пляжных знакомств. Её не стоит пугать, и я о вилле ей не рассказываю. Незачем. Инга настроена подозрительно и незнакомых сторонится. В прежний приезд мы видели соотечественников и как вела себя здесь братва. Ужас беспредельного хамства её испугал.

Её не стоит волновать, и дождавшись, когда она отправилась погулять у берега, заскакиваю в береговой павильон-магазинчик, что по ту сторону бассейна, выпить лимонада из автомата и съесть мороженное, набираюсь смелости и обращаюсь к соседям: «Sprechen Sie Deutsch?» Хотя это смешно звучит, мы слышали, как они разговаривали по-немецки. «Конечно, – отвечают они, – охотно», и начинается наш разговор «тыр-пыр, восемь дыр», разговор через пень-колоду.

Наш разговор дальше излагается по-русски, для простоты.

8

Спрашиваю ради приличия:

– Как вы угодили сюда, на далекий мексиканский берег?

Я вспоминаю легенду о гамельнском крысолове, которую связываю с здешними пещерами.

– У вас похожие легенды? – удивляются они.

– У нас есть свой крысолов, но речь не о нём. А наши легенды в основном о том, как для охраны полей и садов наняли сторожа, человека с ружьем, а он всех подчинил: наёмщиков и остальных. И теперь все у него в заложниках.

С немцами говорить просто. У них нет путаницы в мозгах. Я им завидую. Всё у них разложено по полочкам. Они во всём разобрались. О, пресловутые правила жизни! Всё дело в правилах. Их можно называть по-разному: философией, образом жизни, религией. А смысл один – группы людей живут неодинаково, к этому привыкли и готовы свой образ жизни отстаивать. В этом суть, а дальше лишь степени терпимости-нетерпимости и ссылки на идолов-проповедников. Излагаю им утренний вояж как приключение.

– Меня увлекло туда чистое любопытство.

– Но любопытство свойственно всем. Всё дело в степени.

Конечно, мы разные. В отличие от них, я полностью агностик и полагаюсь на чистую науку, но в глубине души моей всё-таки существует зазор и место сомнению, которое толкуется как непознанное, неустановившееся, ещё пока в строю научных идей, как бы за скобками.

– В этом странном доме говорящий попугай повторял русские и немецкие слова. Как принято говорить теперь, он был руссконемецкоязычным.

Пробую рассказать. Да как расскажешь, и поймут ли? Они прошли свою историю вместе, табуном, и не смогли, наверное, разом похерить то, что их волновало и сплачивало, расставить новые акценты, навести порядок в мозгах и повзрослеть. Люди – не автоматы и не компьютеры, перенастройка которых – дело программ, хотя и есть сходство.

И всё-таки мир тесен. Отто знает русский. Видимо, изучал язык с немецкой добросовестностью и принимал участие в аэрокосмических экспериментах, Хельга тоже понимает. Она эколог и участвовала в экспедициях на Байкал.

Мы разговариваем по-русски. Я под впечатлением странного утреннего посещения и дежавю.

– Я точно уже там бывал. Возможно, во сне.

– Но существуют публикации, – утверждает Отто, – что всё зависит от обменных импульсов между гиппокампом и корой головного мозга. И от их качества зависят странности «дежавю» – узнавание увиденного или наоборот неузнавание известного – «жамэвью».

– По-вашему, просто, но не хочется лишаться таинственности.

Хельга не согласна:

– Учёное мнение, – утверждает она, – что дежавю – вид нервного расстройства.

– А мне по сердцу, если оно из генной памяти.

– Многие согласны с этим, а Пифагор даже считал, что в какой-то прежней жизни был петухом.

Разговор наш бессистемен. Мне хочется поговорить, я по общению соскучился.

– Вы были в Германии? – спрашивает Хельга.

– Да, в Кельне, Мюнхене, – и желая их чем-то удивить, добавляю, – и в Оберпфаффенхофене…

Я вижу, как они переглядываются. Позже узнаю, что Отто Шмидт – медикоавиационный специалист, участвовал в марсианской программе: «Полёт на Марс», в имитации полёта к Марсу и целый год лежал на плёнке в тренировочном бассейне ИМБП и в аэрокосмическом Центре в Оберпфаффенхофене. «На воде, одновременно касаясь её и с нею не соприкасаясь. На воде, на плёнке расстеленной». Я его спрашиваю:

– Что понесло вас на Марс?

– Любопытство. Оно у всех разное. Один рискнёт, полезет по скользкому стволу к зреющим плодам, другой ни за какие коврижки не рискнет и предпочтёт питаться травой. И неизвестно, кто по-крупному в выигрыше? Я ведь заядлый альпинист, а риск только с виду благороден. До тех пор пока не увидишь, как кто-то сорвался в пропасть на твоих глазах и этим на всём поставил крест. Мир, увы, непрост. Мы в океане опасностей. И только науке и производной от неё технологии удастся его спасти, как и погубить.

– Извините, но я против пилотируемых полётов, я за автоматы.

Меня поддерживает Хельга:

– Полностью с вами согласна. В конце концов, Солнце иссушит Землю и придётся её покинуть. Пора подготавливать для жизни резервные планеты. Засылать к ним модифицированные микробы, способные изменить атмосферу. И уже после посылать пионеров.

– Вот я двигателист, – добавляю я, – и мне ближе идея серии искусственных вулканических выбросов для изменения орбиты Земли, с удалением её от Солнца.

Мы и не спорим, а чаще соглашаемся, хотя и спорная составляющая присутствует.

– Всё дело в программе. И если сумели, например, создать программу изготовления, скажем, автомата Калашникова, то смогут создать и более сложные программы переделки соседних планет.

– Луны?

– А хотя бы и Луны.

– Согласен, и я целиком за переделку мироздания. Ведь кирпичики мироздания те же и под рукой.

До обеда есть время, и мы то плаваем, то разговариваем. На прощание они меня спрашивают:

– Будете ли вы завтра? Нам интересно было с вами разговаривать.

Когда ты набиваешься, это одно, а когда тебя домогаются, совершенно иное. И я думаю, а не сменить ли нам лежаки завтра поутру?

«Ладно, – думаю, – чем черт не шутит. Бог не выдаст, свинья не съест».

Инга не одобряет нашего общения и вообще случайные контакты. Она осторожна и, наверное, права. «Разговор с немцами безопасней», – думаю я для оправдания.

9

Утром общение продолжается. Они приходят позже, но достаточно, чтобы занять лежаки.

Они уже шутят.

– Я люблю её, – улыбается Отто, кивая на Хельгу, – а она байкальского рачка эпишуру.

– Да, но это необыкновенный рачок, – добавляет Хельга, – он пропускает воду сквозь себя, и от этого вода в Байкале такая чистая. Я сама выбрала себе роль эпишуры и занимаюсь очисткой рек.

«Не сотвори себе кумира» – библейские слова. Они созвучны цитатам разных религий. Конечно, проще раз сформулировать и попкой повторять, но это для тёмных. Я не поклонник Ленина, но не могу не вспомнить одну из его цитат: «Нужно иметь свою голову на плечах, чтобы в каждом отдельном случае уметь разобраться». А человеку удобнее не думать, а кому-то подражать. Пусть кто-то выработал свои позиции, ломая голову и размышляя, а мне удобнее этим воспользоваться. Это практично. Вот и теперь. «Немцы в Европе лидеры и многое берут на себя, и им поневоле достаётся. Но это в общем, а в частности: мне проще убедить себя в необходимости контакта с ними».

– Не берите в голову, – говорит Хельга в заключение.

– К вашему сведению, – добавляет Отто, – не только нам и вам повезло. Моя жена астролог и ясновидящая. Владеет толкованием звёзд. На отдыхе она обычно не практикует, но вы нам понравились.

– Для меня ваш гороскоп прост, и вы абсолютно ясны, – говорит мне Хельга. – Не хочу вас пугать, но вас ждут большие неприятности. Не здесь, на отдыхе, а по возвращении. Последствия, впрочем, для вас не особенно страшны. Страдать вас заставит некая Берта. Нет, это не из области любви. Против неё всё в итоге и обернётся. И это не единственное. Беды и хлопоты займут у вас приблизительно год. А дальше проблемы вас минуют, вам повезёт, и полоса жизни станет для вас до противности ровной. Остаток жизни вы проживёте без хлопот. Удачи вам!

Кричали птицы, в центральном, огороженном от остального бассейна джакузи бурлила вода. С той стороны бассейна выделялись черными головами фотографировавшиеся японцы, видно, прибывшие на экскурсию.

Я слушал и думал: все наши страхи на пустом месте и, наверное, когда-нибудь над ними посмеются. Такое время, и хотя бы в будущем разобрались. А может, будущего не будет. Со всем покончит война, она сотрёт нашу цивилизацию с лица Земли. Последние исследования доказывают, что и на Марсе закончили атомной войной, и теперь на соседней планете красная пустыня, хоть шаром покати. Что будет с нами завтра? Хотя, возможно, нам лучше этого не знать.

Глава 20

1

Я возвращаюсь с радужными надеждами послать всё прежнее к чёрту. По фигу мелкие бодания, к чему мне они? Доколе эта суета? Я возвращаюсь из отпуска даже раньше. Мой отпуск, конечно, был предварительно в деталях согласован со всеми «от и до». С утра сначала, как всегда, я отправился на занятия по языку, а после них, причем заметьте, на день раньше, чем положено и согласовано с программой в Employment Center. Римка должна быть мною довольна, тем самым я закрываю на этот день проблему почты, которой приходится заниматься в наше отсутствие ей самой. Она встречает меня улыбкой, но что-то в её улыбке на этот раз мне окончательно не нравится. Она поручает мне отправить в почте своё личное письмо. Письмо, впрочем, в конверте без адреса. Возвращаю с улыбкой ей чистый конверт и отправляюсь на почтовый этаж. Она сама своё исправит и отошлёт. Не думал я тогда и не догадывался, что этим письмом решалась моя судьба. В её письме в дирекцию и содержалось обоснование моего увольнения из программы.

Вот те на! Да я и сам в принципе не против закончить программу. Я ведь в числе самых старых в программе, пора и честь знать. Но я против наглого Римкиного вранья. О чём? Что я, мол, главный нарушитель дисциплины. Что я уехал самовольно неизвестно куда, что я и то, и это… А верно лишь, что прервал субсидированную языковую учёбу, себе самому назло. Но если судить не сгоряча, я возмущён не фактом, а враньем и отношением.

Да, мы и сами собирались уйти из программы. Теперь гражданство давало на это шанс – крохотное пособие, на которое всё-таки можно существовать. Планировали уйти через месяц-два, и этот случай был как бы нам на руку при нашей нерешительности, но поразила бессовестная несправедливость вранья. Написали бы иные формулировки, и мы не против, и даже поблагодарим. Но всем вокруг было абсолютно всё равно. Для окружающих важен факт принятия решения – мы вне программы – и непонятно, как нас могут формулировки волновать. Важны причины.

Для окружающих я теперь в роли воробушка, что прятался от снега, стужи и ветра под нашим настилом. Призвание Римки – мучить людей. Это её карма, с которой, может, она и сама мучается. Не в силах избавиться и несчастна, когда не причиняет кому-то боли. Она садистка и, должно быть, из свиты дьявола, запрограммирована на зло и всеми силами старается заданное оправдать. Дошла очередь и до меня, и вот я вышвырнут из конторы, причём нечестно, по выдуманному поводу.

Бьюсь как рыба об лёд. Но со мной решено, и никого уже не волнует повод. До поры до времени для меня всё было прогнозируемо, и вдруг мигом беспричинно разрушилось. С Римкой бесполезно бороться, она из стержневых фигур местной администрации: надёжна, прочна и устраивает супервайзеров. А супервайзерами её были сначала бесстрастная Малика, затем Ямина – афроамериканки, которым довелось испытать на себе эффект безотказного льстящего разложения. Я по-своему был не прав, не поняв этих отношений, и только потом распознал что к чему.

Вечно не будет везти. Поверь, цепляйся за встретившийся клочок на каменной глади восходящего пути, бейся лягушкой в сметане будничных обстоятельств, в которые угодил, жди своего момента, и всё будет хорошо. И хорошо быть верующим, верить, например, что сверху беспаузно наблюдает за тобой доброжелательный системный аналитик. Верить во что-то полезное, хотя бы в то, что всё-таки тебе непременно повезёт, хотя временами это трудно и почти невозможно. Но не вечна в жизни чёрная полоса, и расчищай себе площадку для взлёта.

Теперь мне нужно что-то реальное, эффективный «метод Воскресенского», так бы я его назвал. Простейшее из возможных. Воскресенский помочился тогда на парящую на старте ракету, тем самым устранив множество забот (слив ракеты, потекшей на стартовом столе, удаление её и переиспытания). Замерзание мочи прикрыло утечку жидкого кислорода, когда ракету собирались сливать.

Мне нужен выход, но я его не нахожу.

2

Я весь проткнут стрелами проверок и сомнений, как святой Себастьян, и понимаю, что главное для меня впереди, и к этому готовлюсь.

А происходит вроде бы обычное. Мне в коридорах все сочувствуют. Директор центра в коридоре ниже этажом советует продолжать борьбу и жмёт сочувственно руку. Но только всё это – действие в пустом. Сопротивление моё для них в порядке вещей, однако своя рубашка ближе к телу.

«Щука, жужелка и рак танцевали краковяк».

Всё это для меня бесполезно. Всё это ритуальные танцы ради приличия. У них простая философия: довольны тем, что имеют. Им жить спокойно, не мучаясь, не завидуя, не создавая ненужных проблем. Философия, удобная в старости, когда силы на исходе. Умом понимаешь, что это философия пораженчества, но с нею удобнее жить.

Сначала я всё-таки сопротивляюсь. Убеждаю себя, что существуют современные бои без правил, когда вместо спортивной, строго регламентированной игры зрители превращаются в свидетелей первобытной бойни с ударами руками и ногами и, слава богу ещё, что без случайных предметов, попадающихся под руку. Во всяком случае, это соревнование походит на неспортивное смертоубийство или на отчаянную защиту, когда всё к лицу. А в жизни так и выходит, когда спортсмены этого вида применяют в быту приёмы, и ужасные последствия их ударов без правил разбирают после суды.

Я отчаянно сопротивляюсь, но ничего не помогает, и я выбываю из игры.

Глава 21

Мне нужно развеяться, и мы едем в Аппалачи. Хотя я не верю, что это подействует. В последнее время мне не по себе, и нужно обстановку сменить.

Многие люди мотаются по свету, чтобы больше увидеть. Они тратят на это время, деньги, а по сути, и жизнь, Мне это чуждо, у меня есть свой виртуальный мир, отснятый мною в разных местах, и не всегда обязательно мною. Это совсем необязательно.

Я не сторонник далёких и затратных путешествий. Они, по-моему, не оправданы. Я довольствуюсь малым, как последователи Лао-Цзы. Достаточно мне пройти по соседней улице, увидеть местную публику, на которую ещё не замылился взгляд, и я полон неярких, но новых впечатлений. Конечно, по-Свифту: «Удовлетворять потребности ценой отказа от желаний равносильно тому, чтобы отрубить ноги, когда нужны башмаки». Пожалуй, это справедливо для других, возможно, даже для большинства, но не для меня. Мне и ничтожного достаточно. Я неприхотлив, довольствуюсь малым. А чтобы познакомиться с признанными шедеврами, мне хватит картинки из альбома или удачного видео. Я полагаюсь на автоматы, принципиально и в силу собственной истории сторонника дистанционного зондирования.

Фотографии тоже способны поразить. С помощью фотошопа я могу их улучшить, усовершенствовать, как собственный садик, и постоянно изо дня в день ухаживать за ними. Рассматривая изображения, к ним привыкаешь. Они становятся для тебя всё реальней, ты ориентируешься в них. Но этот мир не тактильный. Его необязательно обязательно трогать. Практичнее невзначай коснуться лишь взглядом. И чаще он не заселён. Он пуст, словно райский сад в начале творения, а ты – постоялец и хозяин его. Он твой, прекрасен и пуст бесконечными просторами, с игрой света и теней в разные дни. Твоя прогулка лишь связана с чередой видов, выбранной последовательностью, что стала канонической для тебя, скелетом виртуального мира. Тебя устраивает неизменный обход.

Но это обычно, а сегодня мы едем в Аппалачи. У Инги, моей жены, другой подход. Она – лягушка-путешественница, и хочет видеть мир собственными глазами. Мы едем в горы, которые, как известно, повсеместно визуальное свидетельство движения литосферных плит. Мне кажется, что на стыке плит и происходят непонятные явления, которые мы принимаем за чудеса в силу нашей малограмотности. Похожим местом на родине был для меня Урал и отчасти Кавказ, с которым я так и не смог толком разобраться. Горы вообще – места столкновения континентов, а эти местные теперь для нас служат напоминанием приключений Рип-ван-Винкля и Вашингтона Ирвинга с его Альгамброй и пиренейской связью времён, месте слияния культур, и в результате опять же приветом от панка.

Магнитное поле влияет на работу мозга. Об этом свидетельствуют достижения транскраниальной магнитной стимуляции. Выходит, на человека влияют особенные земные места, в которых мы и сами меняемся. На планете есть такие места, и их воздействие воспринимается чудом из чудес и сохраняет в наших скептических умах прелесть сверхъестественного.

На моём столе гладенький зелёный камушек, как память о минувшем. Я его когда-то подобрал в бухте у подножия потухшего вулкана Кара-Даг, и оставил для себя навсегда памятью и символом ушедшего, канувших чаяний и надежд. Мне кажется, что зелёный камушек всего лишь модель, и остается только отыскать его реальное подобие, отвалив которое, откроешь нужный ход-лаз. Проникнув в него и протиснувшись, окажешься над обрывом в стране с молочными реками и кисельными берегами, а далее на плоту понесёшься в нужную сторону по молочной реке. И всё это выйдет без усилий, ведь всё уже сделано, и остаётся заветный камушек отыскать, который может выглядеть с виду даже и не камушком.

В Gym'e на снарядах у зеркальной стены я вижу город перевернутым, в нём правое становится левым, но мне ориентация безразлична, меня влечёт неизвестный район на горизонте, всегда освещённый, и я поэтому про себя зову его «солнечным городом». Он существует где-то сам по себе, а мне приятно знать, что есть такой твой «солнечный город», в котором всё окажется прекрасным и там тебе будет хорошо.

Существуют разные необычные места, о которых ты прежде не догадывался. Мы попали в пещеры Лурея, куда привёз нас Димка в первые заокеанские дни, когда и сам он всему ещё удивлялся и пытался нас удивить. Меня, прежде всего, поразила в пещере вода. Без ветра она была здесь как зеркало, как полированный антрацит. И странные мысли завихрились в голове: а если в неё нырнуть, то где вынырнешь? В иной жизни и снова младенцем? В таких подземных переходах, среди сосулек сталактитов и спящих озёр, поневоле поверишь в сказку.

Экзотика нового места для меня совсем необязательна. Меня может поразить и рынок в городе. Пестрота и щедроты любого рынка мне по душе. Впервые увидев утренний рынок на улицах Тулузы, я открыл рот. Так красиво и ярко, а главное, удобно он выглядел. Был он полон фруктов, обрызганных овощей, цветов, солений и даров моря, которое было не рядом, но всё же недалеко. Мы прогуливались, любуясь, по кольцевым утренним бульварам перед работой, перед началом трудного дня, зная, что очень скоро роскошь временных утренних рынков исчезнет с тулузских бульваров, и они вновь превратятся в строгие городские магистрали, а мы уже будем за Гаронной, далеко. Меня поразили маяк на берегу северного моря и узкие голландские каналы среди зелёных полей с пасущимися коровами. Всё это теперь со мной. А теперь мы едем в Аппалачи.

Фронт-Роял – маленький городок в горном преддверии, пригорный символический городок, за ним Аппалачи – серии параллельных хребтов, за ними Лурей, пещеры. Возможно, именно там и покоится мой заветный камень, прикрывающий сказочный вход.

Что может поразить? Никогда не знаешь заранее. Потолкавшись по улицам городка с редкими прохожими, отчего-то в клетчатых одинаковых рубахах, посетив несколько антикварных магазинов со старинными вещами, мы обедали в таверне, внешне неказистом здании, по-деревенски уютном внутри. Все столы вокруг были заняты. Неудивительно: воскресенье и время обеда. Удивительным было другое. Молодая женщина за соседним столом со мной переглядывалась.

Такое бывало в юности, когда хочешь незаметно поглядеть на того, кто нравится, но так, чтобы тот не заметил, и сразу отводишь взгляд. И получалось это взаимно. Такого я не помнил с юности. Меня-то подстёгивало пиво, а её-то что? Такое переглядывание в жизни – вроде светофора, который если не с зелёным, то с жёлтым цветом. Конечно, я сразу придумал этому оправдание, что тут в сборище разноплеменных людей каких только рож не встретишь, а если лицо не страшное, то и выглядит оно хорошо в любом возрасте. Но что ни говори, это один-ноль в мою пользу. И утешают не уникальные примеры из новостей и рассуждения о биологическом возрасте, а неисчезнувшее внимание и моё встречное, непроходящее неравнодушие к женской красоте. Да, так, именно, всё это ещё волновало и заставляло любоваться, хотя и скрытно, чтобы не насмешить.

На меня это подействовало. Я как бы сразу помолодел. Ещё до въезда в горы для меня начались чудеса. В теперешней американской жизни возраст не очень чувствуешь. Мне безразличны вызывающие разговоры ведущих «Давай поженимся» – ежедневной Ингиной передачи о биологическом возрасте. Я просто живу и чувствую, и мне по фигу их ирония и насмешки по поводу преклонных лет. Они и сами вот-вот состарятся и станут иначе рассуждать, а пока выпендриваются, а в мыслях, наверное, в ужасе от неизбежного старения, боятся эту тему обсуждать и разговаривают через губу, хотя культурно относиться с вниманием к любому возрасту для всех, и для них особенно. И очень скоро им не помогут все эти подтяжки, массажи, макияжи и прочее.

По сути дела, это сплошная бравада, и ведут они себя как бесстопорные подростки, хотя давным-давно пора поумнеть. Для них, пожалуй, выйдет пострашнее возраст, и всё из-за того, что ничего у них больше нет за вывеской, и не спрячешься за теперешнее фиглярство, а приближающая старость рождает панический страх. С ними судьба обойдётся безжалостней, как показали истории глупых красавиц, до поры до времени мельтешивших на виду.

Хотя, признаюсь, был и для меня момент, связанный с возрастом. Причиной его стали невинные негритянские игры. Вдруг сделалось модным ударить встречного старика, сбить его с ног, «чтоб не зевал», и с улыбкой пройти мимо. Приходится ходить с опаской, в надежде, что обойдётся, и в ожидании. Короче, я шёл себе, никого не трогая, и неожиданно встретил замах встречного чёрного. Автоматический нырок из памяти юности и мой встречный правый, мой знаменитый когда-то правый хук. Обидчик лежит. Я наклоняюсь над ним и вежливо спрашиваю: «You, O'kay?» Он молчит. Ему нечего ответить. Он ошарашен редким уроком. Поделом ему. «Будь здоров, земляк».

Мы все связаны родством с той необыкновенной женщиной, что полтораста тысяч лет тому назад жила на юге Африки, с «митохондриальной Евой» – прародительницей, от которой и пошёл человеческий род. Так что нет причин нам враждовать и ссориться. Все мы, по сути, родственники. А родственников не следует пугать.

Глава 22

Инга передавала дела. Она ещё по инерции работала, хотя и увольнялась из солидарности. Она принесла кошмарную весть. Случилось ужасное. Перед работой Римка как всегда перебегала шоссе напрямую к остановке. Вокруг ей идти не хотелось, да и некогда. Но на этот раз такое не прошло. За ближней машиной летела вторая и сбила её, а следующая не успела затормозить. В результате Римму сбили насмерть. «О мёртвых или хорошо или ничего». Закончилась эпопея нашего противостояния. Как всё оказалось просто, и страхи побоку. Выходит, я навыдумывал или, говоря в манере Кайла Херринга: «Вы выдумщик, мистер Мокашов».

Должен признать, что все мои жизненные истории заканчивались катастрофами. Ужасное случалось не со мною, а с теми, кто рядом, а я при всём при этом только присутствовал. Так случилось с шефом на кафедре, а теперь с Римкой-Генриеттой, и вся наша нанайская борьба оказалась пустой. Где я и где теперь она? Какие адские проходит коридоры?

После похорон возле подъезда в чёрном пластмассовом мусорном контейнере я увидел Риммины книги. Как все эмигранты-переселенцы, она что-то привезла с собой и, как самое дорогое, книги на родном языке. Но для остальных они стали ненужным хламом. Сверху на книгах валялась тетрадь в клеенчатом переплёте. Из любопытства я её перелистал. «Дневник» – красовалось на тетрадном суперлисте. Оказывается, Римма вела дневник, о господи, поверяя тайны страницам тетради.

Я взял из треша эту тетрадь и «Словарь иностранных слов». Похожий словарь был у меня в студенчестве. Тогда, в молодости, был он очень востребованным, разъясняя смысл иностранных слов, вошедших в русский язык, ходячих поговорок на латыни и всего прочего. Словарь теперь для меня напоминание об ушедших годах. Тетради же не хотелось касаться. В конце концов, я всё-таки её просмотрел, окунувшись в ушаты ненависти.

«Увы, и с Дарьей Семёновной покончено. Дарья Семёновна – безобидная, забавная старушка-зверушка. Представила себя профессором, здесь это нетрудно, хотя в жизни не поднималась выше препараторской…»

В последних записях как бы подводился итог: «Уничтожить всю школу, всё паучье гнездо. Всю, до конца. С этим, можно сказать, я справилась. Кафедра распалась сама собой. Умер шеф, разбился на мотоцикле Кирилл, умерла Люба от СПИДа, Левкович измучился с имплозией и сам себе помог, наложив на себя руки, хотя кругом и недоумевали: «отчего?», несложна история Дарьи Семёновны. Всё ради памяти отца. Собственный Пантеон – памятник отцу и матери. Правда, выкарабкался пока только Мокашов, но и ему недолго радоваться».

Я взял тетрадь. Мне хотелось разобраться. Преамбулой была история.

«Не хочу, чтобы написанное здесь попало кому-то на глаза, – писала Римма-школьница, – и не могу молчать, мне нужно выговориться. Скорее, это просто крик утопающего перед тем, как пойти ко дну. Я никому ничего не стану рассказывать и доверяю только дневнику.

Служили два друга, один из них стал стукачом, и с его подачи другой попал в лагерь. Причём это вышло спонтанно, сгоряча, необдуманно, но сделанного не вернёшь. История проста, типична для того времени, если бы не одна её особенность – заключённым стал мой отец. Мать, бросив всё, явилась сюда, пыталась ему помочь, билась как рыба об лёд, и вроде бы сначала у неё даже что-то получалось. Но вся её беда была в том, что в ней не видели человека, а только молодую здоровую самку, ослабленную бедой, приехавшую издалека с грудничком на руках, и этим грудничком была я, а она, как ни билась без всякой поддержки и помощи, заведомо была обречена и не могла удержаться на плаву.

Мы жили рядом с лагерем, передавая передачи, ловя редкие весточки. Она осталась здесь и позже, когда сведения об отце оборвались, и мать нанялась уборщицей в дом охраны. Мы ютились в подвале дома, и мать, поначалу казавшаяся вечной, мыла распаренная лестницы в мороз при распахивающейся входной двери и, казалось, ей всё было нипочём, а потом заболела туберкулёзом и к тому же забеременела. Я здесь выросла и в отчаянии поклялась отомстить. За всё, за это и за сломанную жизнь. Найти, отыскать, наказать, всё перевернуть.

В посёлке у лагеря оседал народ, по большей части аховый, из лагеря, бывшие уголовники, а политические стремились в столицы, как бабочки на огонь. Но это было тогда ещё так далеко от меня.

Я вспоминаю, как мне в голову пришло, что нужно бежать от всего этого и здесь у меня не сложится. Рядом была зона. Были там и малолетние преступники. Когда их выпускали, они учились с нами в школе. В старших классах донимала меня одна бывшая зечка. Затем она с моего горизонта пропала, может, снова попала в лагерь.

Кого только в лагере ни было: и старые, и малые, и может, военнопленные. А эта блатная снова как-то встретилась на улице. Я шла по центральной улице нашего посёлка, и встретились. Какое-то время мы вместе учились в старших классах, и за спиной её звали Нонкой-плоскодонкой. Но я её так не звала, понимая, что это обидно. Была она приблатненной, вертелась в сомнительных кругах, а в этот раз, словно узнавая меня, спросила: «Как дела, Берта, военнопленная?» Спросила она уверенно. Отчего она так меня назвала? Вроде бы и без повода, но мне стало обидно.

Да, в нашем лагере были военнопленные, всем это было известно, их даже конвоировали отдельно. От них у меня зародилось и особое внимание к музыке. Я как-то шла по тропинке вдоль лагеря, его бесконечной колючей проволоки. Смеркалось, и вдруг в пустоте, как мне казалось вселенской, в тишине галактической раздались звуки третьего концерта Моцарта. Должно быть, военнопленным разрешили музицировать. Но это было так необычно, и звуки смутили меня и настроили, что жизнь где-то иная, и в ней для меня тоже найдётся место, что-то в целом смутное, и вскоре забылось. А встретив Нонку и услышав: «А, Берта…», мне стукнуло в голову, что нужно бежать отсюда, вон, прочь, с глаз долой. Что я потом и сделала.

Как-то в сквере, напротив развалин монастыря, увидела я снегиря на ветке. Это была удивительная, празднично-нарядная птица – красногрудый снегирь среди снегов, один вид которого дарил радость и надежду. Он стал для меня залогом и символом возможного жизненного счастья.

«Однако на всякую хитрую задницу находится член с винтом». Так выражался домуправ Еропкин, хотя и не совсем так, а матерно, но похоже. Как и многие, он был из лагеря, а когда его спрашивали: «За что?», он отвечал, улыбаясь: «Стукнул по каске пожарника». «И?..» «Так он от этого с ума сошёл».

Не стоило бы мне, девочке, слушать уголовника. Однако иного не было, и он единственный ко мне участие проявлял. «Беги отсюдова со всех ног», – советовал он мне, а я отмахивалась: «Куда я убегу?»

На две конечные железнодорожные станции вели от нас из посёлка два моста через реку Чалей. Один – простой, деревянный, легкий, сносимый по весне льдинами и талой водой; второй – высокий, прозванный «Чёрным» за мрачный вид, дугой над рекой изогнутый, был виден издалека. И каждый раз, вечером, вынося помойное ведро к ящику во дворе, я видела его убегающие вдаль зелёные огни, что казалось, дразнили и звали меня. Так оно потом и вышло.

Заболев невовремя, я не была на выпускном вечере и не получила в школе аттестат. За ним пришлось ехать в поселковый совет, что был в главном посёлке при станции. За сочинение своё, которое написала в стихах, я получила премию газеты «н-ский рабочий», и у меня даже было приглашение в Москву. Я была приглашена одним из победителей заочной всесоюзной олимпиады школьников по химии, куда я ехать до этого совсем не собиралась. Всё это вместе и послужило причиной моей «одиссеи». До этого я никогда не ездила одна так далеко.

Бывает так, что тебя потянуло и несёт куда-то. Не знаешь, в чём дело, но несёт, и говорят: судьба. Не понимаешь, в чём дело, вопреки всему подхватило, понесло, и я вдруг поняла, что не вернусь больше в свой подвал.

До станции станционного городка, где я должна была получить аттестат, я ехала на попутке. В фургоне были съемные скамейки, и подвозить порожняком попутчиков было в порядке вещей. Водитель вез нас, то внезапно ускоряясь, то тормозя, словно дрова, но мне внезапно стало весело. Попутчики то подсаживались, то сходили. До станции, до конечной точки этого частного коммерческого маршрута (дальше шофёру на погрузку на склад) мы даже ехали вдвоём с каким-то расхристанным болтливым парнем. Он пробовал приставать, но видимо, знал, что я из дома охраны, и сдерживал себя. Я всем своим видом показывала, что его активности не поощряю. Моими возражениями он пренебрегал.

В дороге возникали временные пассажирские приливы и отливы, но по большей части фургон пустовал, и как тут этим не воспользоваться? И тут я внезапно осознала, что способна постоять за себя, и не только до станции. Я думала, что пора и в жизни расставить точки над «i» и, получив аттестат, домой не вернусь и уеду в столицу, на кафедру, и там-то я, чего бы мне ни стоило, разберусь, что к чему и наведу порядок во всём».

Я понял: это основа Римкиного. Дальше я читать не стал все её рассуждения. Лишь по диагонали о том, «что означает гражданская жена? Ровным счётом ничего. Пожили и разбежались». Дальше о кафедре и Протопопове, и как вручную продвигали они вместе стрелки часов, а всем вокруг казалось, что часы идут в ногу со временем. Как им удалось достичь правдоподобия, правда, не во всём, хотя и стали они высочайшими умельцами имитации реальности. Про их стремление оказаться на волне пилотируемой космонавтики в том, что для нас было совершенно ясным и характерным для пионерского периода и политики. Пилотируемые полёты – заслуга прошлого. Будущее принадлежало автоматам.

Мы тогда были бедны и счастливы. «Хорошо жить плохо, – заметил как-то Кирилл, – цель пропадает». Стыдно желание похвастаться, а теперь, когда жизнь заканчивается, зачем завихрения в конце? Возможно, мой жизненный путь оказался длиннее стандартного и можно даже позволить себе лишнее.

Глава 23

С постели я тотчас ныряю к компьютеру. Интернет создаёт мне иллюзию команды. Работа в команде придаёт уверенности, а уверенность в жизни так нужна, и мне не хватает общения. Хотя рядом, за рекой, Кеннеди-центр – свой особый мир, со своими выставками и концертами. Здесь неплохое телевидение и острая пресса, но язык для меня барьер, и я живу как бы этажом ниже этого мира, не поднимая головы над его поверхностью. Я понимаю, что это неправильно, и это часто проявляется неосознанно.

Язык нами окончательно заброшен. Мы в латентном состоянии. Общаемся только на русском, смотрим русское телевидение, а в социальных службах идут нам навстречу, заказывая для разговора переводчика по телефону и этим как бы нас оправдывая. Нам это наруку. Мы этому мысленно аплодируем, но это пиррова победа. Да и не только с языком. В каждом монастыре свои порядки, и невозможно соваться в новую жизнь с былыми представлениями.

Мне часто снится странный и беспорядочный сон, в котором я кого-то ищу и путаюсь в поисках. Я открываю разные двери, поднимаюсь по лестницам, в ворота стучу, но каждый раз это не то, и там меня не ждут. В конце концов, я всё-таки попадаю на фирму, и это та самая сверхсекретная фирма, в которой я служил в молодости. И вся моя задача теперь – выйти из неё без пропуска. В попытках я просыпаюсь, без уверенности, что мне это удалось.

Как-то в памяти всплыл забытый эпизод. Мы ехали в Ригу, и скорый поезд плавно скользил по лесистой восточной Латвии. Был вечер, пассажиры купейного вагона высыпали в коридор и стояли у открытых окон, хотя за окнами было темно, и по сторонам проносились чёрные шеренги елей. Рядом кто-то курил, выпуская в окошко тянущийся дым. Появился дорожный контроль и с курильщика потребовали штраф за курение в неположенном месте. Он с улыбкой щелчком отправил сигарету в окно. Тогда контроль потребовал особенный штраф за создание пожарной опасности в лесах. Всё это казалось непривычным после нашей российской вседозволенности.

Ещё мне снится наваждение. Кто-то меня преследует. Остатки этого странного сна сохраняются и наяву. Я жду какого-то подвоха, преследования. Этот могучий кто-то, для меня как бы «мокеле-мбембе» – «слон-жираф» – непреодолимый, следы которого видели в Конго, но увидеть самого и заснять кому-либо из цивилизованных европейцев так и не удалось. Он существует для меня, как наваждение, встречи с которым я жду. И снова появилась тонкая эманация присутствия, как язва, как постоянный мотив, сопутствующий выбранному персонажу, как пресловутый двадцать пятый кадр, невидимый и присутствующий.

Моё наваждение как слух, что бродит где-то рядом со мной. Выпущенный недостоверным, колеблющимся, он окреп, встал на ноги, размножился. Попробуй его снести! Не хватит сил, желания, возможностей из-за того, что он фантом. И как бороться с тем, чего вроде бы нет, а может, выдумано?

«О чём говорить, когда говорить не о чем?» Известно, что повторение этих слов на сцене имитирует шум толпы. И повторяя в разных углах земли одно и то же, мы увеличиваем его масштаб. И среднеразмерный информационный осьминог вырастает до величины кракена.

«Оружие критики не может заменить критики оружием, материальная сила ниспровергается материальной же силой, но и теория становится материальной силой, когда она овладевает массами», – писал Карл Маркс в «Критике гегелевской философии». По сути дела, это те же слова о том, но только сказанные языком учёного-экономиста.

Мне кажется, что ко мне тянутся лапы-щупальца пресловутого осьминога и проклятый драконий хвост. Повсюду он тянется ко мне. Драконы не исчезли в нашем мире, а только видоизменились, я чувствую их и с ними борюсь, насколько хватает сил. Сегодня, однако, приснилось и нечто приятное. Мне снилось сочное яблоко, и с ним надежды по соннику. Увидеть спелое яблоко – знак того, что вскоре выйдет открытие. Хотя какие теперь у меня открытия?

Глава 24

1

Что ни говори, Вашингтон всё-таки южный город. По широте он сравним с самым южным городом бывшего СССР – Ашхабадом. Только здесь всё зависит от ветров, что приносят холод из Канады или южное мексиканское тепло. В январе вдруг стало до двадцати градусов Цельсия на пару дней, и на улицах появились люди в майках и обуви на босу ногу. Хотя возможность коротких вояжей из машины в помещение и наоборот рождает способность и зимой ходить на босу ногу или в шлёпанцах, почти босиком, и от этого американцы кажутся более закалёнными, хотя порой они шмыгают носом, не прерывая своих работ и сея кругом простудную заразу.

Холода здесь переносятся по-иному. Даже лёгкий мороз воспринимается часто много тяжелей из-за пронизывающего ветра, и нужно почувствовать на себе коварство здешней погоды. Но бывает и совершенно кошмарная погода, когда всему живому остаётся только прятаться. А куда спрятаться беззащитной птичке в мороз и снег?

Снег в Вашингтоне – форменное бедствие. Не работают школы, закрыты учреждения, выходят из строя открытые участки метро. Город парализован. Со снегом борются только химическим путём. Нет, чтобы, как в России, взять в руки лопату.

Прошлой зимой со мной произошла история. Я, что называется, влип. Отправился как-то по вызову в Рестон, к зубному врачу. В ту зиму снег выпадал не раз выше нормы. Снегоуборочные машины не справлялись и, как могли, убирали его с дорог. Но там, где обычно я шёл кратчайшим путём к клинике от автобуса, сугробы теперь были мне по грудь, и не пройти, и я пошёл в обход вдоль шоссе.

Возле шоссе поднимались утрамбованные стены выше человеческого роста, и машины мчались в этих снежных ущельях. Я попытался по неопытности и неосторожности пройти расчищенным шоссе возле снежной стены, и вдруг пошёл непрерывный автомобильный поток, а я вжимался в снежную стену, как мог, а рядом мчались машины, и было неясно, чем дело закончится: заденет меня какая-нибудь машина или пронесёт? Дорога изгибалась в этом месте виражом, и водители загодя меня не видели, а я не видел их, и получалась опасная игра с непонятным концом, вроде русской рулетки.

В эту зиму случались только редкие снежные штормы, когда неделями мело, стояла мерзкая погода со всеми погодными «прелестями»: морозами, ветром, снегом. Всё живое попряталось, улицы опустели, машины не ходили, кругом лежал пухлым одеялом снег. Прикрыло снегом и наш пандус.

Я как-то высыпал в снег крошки и семечки для птичек, понимая, что в обычных местах им не достать теперь корма. Прилетали воробьи и красный кардинал. А когда совсем заненастило, один только кардинал.

В квартире до нас жил инвалид-колясочник. Он разъезжал в самоходном инвалидном кресле по комнатам, и дверь для него была специально выполнена, и лифт, а дверной глазок позволял обозревать пришедших через дверь, не вставая с кресла. За балконной дверью у нас в квартире был не балкон, а пандус с металлическим помостом, который позволял инвалиду выезжать по пупыристой металлической дорожке. Дорожка была у порога приподнята и сходила на нет, и под ней получался игрушечный «ангар» в полфута высотой, который и сыграл для меня особую роль.

В этой щели перенёс шторм кардинал-самец, который привёл сюда и самочку, хотя, как известно, кардиналы неохотно пользуются искусственными сооружениями для птиц, птичьими домиками. Я высыпал в снег крошки хлеба, малину и семечки, а кардинал клевал и сталкивал их под навес самочке. Она пряталась под настилом от ветра, изредка выглядывая. И снова всё засыпало снегом, а я опять сыпал корм. Я был счастлив, что мои даяния принимаются этой гордой птицей, о которой сложены легенды и которую индейцы-чероки прозвали Дочерью Солнца. По-моему, виргинский кардинал совмещает достоинства соловья и снегиря. Как снегирь, он служит украшением зимой, контрастируя алым нарядом на белом, и к тому же он был певцом.

В Кеннеди-центре устроили как-то выставку певчих птиц: «Певчие птицы мира». Не самих птиц, а их портретов и голосов. Портреты были необыкновенными. К портрету можно было подойти с разных ракурсов, и каждый раз птицы выглядели по-разному. Галерея портретов была выставлена на верхнем этаже Центра, и нажимая под портретами клавиши, можно было услышать птичьи голоса, пение птиц. А временами, когда случались совпадения, казалось, что ты очутился в райском саду.

Секрет картин заключался в необычном материале. Картины изготовили из птичьих перьев, и эта смелость художника натолкнула меня позже на мысль. Однако всё по порядку…

Когда штормы и снега закончились и пара кардиналов улетела, казалось, навсегда, нас ожидал сюрприз. Кардинал-самец снова прилетел к нам и запел, усевшись на поручнях ограждения.

Разные птицы в разных странах считаются главными певцами. Так получилось исторически. Когда-то где-то видно кто-то это отметил и об этом сказал, кто-то с этим согласился, и пошло-поехало. Возникли сказки, легенды. В Японии главная – кукушка Хототогису, в Германии – канарейка, в Бельгии – ватершлягер, в Испании – тимбрадос… Да мало ли! А нас одарил своим исполнением красный виргинский кардинал.

Для меня это был необыкновенный певец. В Кеннеди-центре все птицы пели по-своему и, похоже, словно они учились в одной певческой школе – у соловья. А этот пел иначе. Не щелкал, не свистал, а как бы поведал нам свою мелодию, и даже не мелодию, а нечто неповторимое, своё. Им исполнялась музыка, правда, прерывистая и быстрая, и мне пришлов голову: а что если замедлить темп, выбросить повторы и записать. Выйдет шедевр! А если наоборот, заиграть наши мелодии с бешеной скоростью? Не получится ли птичий свист?

Птицы всё же, по-моему, не потомки динозавров, как принято считать, а скорее, их родственники. И вообще речь идёт о предке предков, который, возможно, пел, пытаясь говорить. И может даже (я фантазирую), в этом пении скрыто знание, которое, если его расшифровать, нас обогатит?

«Где кончаются слова, там начинается музыка». Эти слова Хейнриха Хайне долгое время были для меня только красивым выражением. Но с некоторых пор они приобрели особенный смысл и получили материальное выражение тем утром, когда на поручни балконного ограждения сел ослепительный красный кардинал. Он был красив в своём ярком оперении и неспокоен, вертел красным плюмажем головы. Им стоило любоваться без конца, и он, видно, это чувствовал и пел удивительно хорошо, как только мог, и я до этого такого не слышал.

Среди пернатых певцов в Америке на первом месте, пожалуй, и был этот яркопёрый кардинал. Но и среди себе подобных он был, по-моему, выдающимся, «америкен айдолом», как, скажем, Энрико Карузо или Тито Гобби среди людей. Мы слушали его с наслаждением, затаив дыхание, боясь спугнуть.

У меня временно завалялся особенный чувствительный микрофон с записывающим устройством, не знаю, для каких целей созданный, принадлежавший бывшему разведчику Буносу, каким я его всегда считал, несмотря на возражения родственников. Его выпрашивали у него мои родственники-музыканты для создания качественных музыкальных записей. С его помощью я записал в достаточном количестве кардинальи мелодии, а затем их перевёл в компьютер, нарезав фрагментами-кусочками, и начал с ними мудрить. Сначала убрал немузыкальные щелканье и свист, а то, что осталось, прослушивал, воспроизводя их в различной скорости и совмещая друг с другом по-разному, составляя тем самым как бы свой звуковой калейдоскоп. Это было забавно и увлекательно.

2

Осторожно, чтобы не рассмешить, советуюсь с внуком. Мог бы и с невесткой, конечно. У неё опыт и связи в музыкальном мире, но к сожалению, у нас не те отношения.

Так уж сложилось. Во-первых, она отчаянная врушка. Может наобещать. Обман в основе её повседневной практики. Не знаю, сможет ли она сутки прожить, не соврав. Но это ещё полбеды. На все намеченные встречи с нами она опаздывает. И мы бесконечно ждём с накрытым столом. Опоздания здесь принято сваливать на трафик. Он здесь как непреодолимость стихии: мол, что поделаешь, пробки. И кажется, мир опутан враньём, устаешь от вранья. А мы по-прежнему считаем по-стариковски, что необходимо быть честным.

Невестка наша как бы из другой среды. Вообще, мне претит «деловая» вязкая среда и вечно копошащиеся людишки серии «дал-взял». Их липкая пелена навязчивости. Она вязала и мелочно обволакивала, лишая самостоятельности, а я отталкивался от неё руками и головой, и было жутко от мысли о бесполезности усилий и предопределённости. Хотя я редко попадал в пространство удушливой атмосферы джунглей. Казалось, я родился в степи, и каждый раз, угодив в житейскую чащу, безуспешно отдирал прочные волосяные нити и впившиеся острые крючки. Но обычно не побеждал, а был повязан и стиснут, как Гулливер в стране лилипутов.

На близкие отношения с невесткой мне не приходится рассчитывать. Нельзя сказать, что мы в ссоре, но и не в любви. Невестка – нам друг до особых обстоятельств. Бывают друзья с некоторыми оговорками: с ними хорошо, когда тебе нехлопотно. В памяти моей её отъезд из России, как тогда казалось, в иную цивилизацию, и как ей тогда справедливо думалось – навсегда.

Мы провожали её и довезли до аэропорта на чудесной машине, снятой небезвозмездно на моей работе. Возможно, марка машина была не важной, но нам хотелось тогда обставить этот зарубежный отъезд по первому классу.

Внучок с бабушкой ходил за руку по залу Шереметьева, и нам тогда, и особенно ему, казалось, что это особый шикарный мир, отличный от обычного. Таможня чуть пошерстила невестку, и она растерялась, а когда я заново упаковал её коробки, не прощаясь, ушла от нас.

Возможно, скажете вы, у неё был шок. Очень может быть. Но факт есть факт: она уходила в иную жизнь, не попрощавшись. И ладно бы сама, но и с нашим внучком. Она бесцеремонно потащила его за собой к пограничному контролю. Забрала от нас нашего обожаемого внучка, а мы только смотрели вслед. Ни капли чувств, ни сожаления, ни последнего прости. И вот теперь, спустя четверть века, это не забылось. Похожими остались наши отношения и теперь. Мы лишь формально улыбаемся друг другу уголками рта. И мне нетрудно представить её реакцию:

– Подготовить клип? А на какие шиши?

Наш внук не профан в области музыки. Он окончил вашингтонскую музыкальную школу Levine School. Был лауреатом, и теперь учится в университете с музыкальным профилем, а по вечерам играет на Бродвее в оркестре. У него есть опыт с клипами. Мой интерес он, скорее всего, воспринимает как чудачество.

– Нужен агент, – вежливо объясняет он, – который раскрутит дело. Агент не дешев, но стоит того. И дело пойдёт, если музыка стоящая. Иначе не стоит и огород городить. Как говорится, деньги на ветер.

3

Начинается тягомотина. Я ищу спонсора, посылаю письма-вопли по разным адресам, но как правило, мне не отвечают. Только в одном месте посетовали, что у них текущих денег на издание нет, но может быть там… Я и туда написал, но в результате – тупик. Должно быть, нужны личные знакомства. Господи, да кому я известен?

Конечно, внук мне чем-то поможет, возможно, советом, но не деньгами – у самого денег нет. Мои попытки он оценивает скептически. Мол, «нет пророка в своём отечестве».

Наш дом – дом миллионеров. Они пока для меня безликие. Кого-то ждут у подъезда терпеливые шофёры. Я не знаю кого. Ни разу не увидел в лицо таинственного ВИПа. И раз это получается. Спешу домой из продуктового Whole Foods Market с бумажными пакетами в обеих руках, мимо виповой черной вытянутой машины к нашему стеклянному предбаннику. У самых дверей виповы охранники, у машины распахнута дверь. И вдруг охранники разом расступаются, и мне отворяют дверь. И кто бы вы думали? Випка из Gym'а. Сначала я её не узнал. Когда она в Gym'е занимается с индивидуальным тренером, она без макияжа, а теперь, ухоженная и причёсанная, выглядит на все сто – абсолютно респектабельна. Она открывает мне дверь, и все с уважением смотрят на меня: кому оказали такую честь?

4

В Gym'е я затеваю разговор. Пробую объяснить, как могу, и она говорит:

– Хорошо, я обдумаю, а о какой сумме идёт речь? Сказанное вами интересно, не на сто процентов, но всё-таки…

– А на сколько верных процентов? – пробую пошутить я.

Она задумывается и вполне серьезно отвечает:

– На семьдесят пять.

– Ого! Я на такое и не рассчитывал.

И всё, остаётся ждать. Но время идёт, а я не получаю ответа. Она словно забыла обо всём, а в Gym'е, как белка в колесе, на тренажёре без устали бежит арабка-анорексичка.

Я регулярно хожу в спортивный зал. В его окне во всю стену виден бассейн ниже этажом. Ураган сорвал с него защитный чехол, и он плавает в воде, как китовая туша, как что-то несуразно-несообразное, чего не должно быть, и мне кажется, что так же выглядят и мои надежды.

Випку я больше не встречаю. Возможно, она специально изменила расписание, чтобы не встречаться со мной. Пробую разгадать реакцию вип-леди на мою просьбу.

«Возможно, это закономерная реакция. Они знают, что я русский. Россия для всех стала пугалом, синонимом неприятия и страха. Мне нужно искать поддержку у русских олигархов. Но где они? Они для меня недосягаемы. Вот им, наверное, деньги некуда девать. С собой в могилу их не возьмешь, и единственный приличный путь – благотворительность. Но как их убедить? На просьбы они не отвечают. Им нужен проверенный личный контакт. Их мир далёк от меня. Из выбившихся в люди я лично знаком только с Толей Овчинниковым, и тот, думаю, не вспомнит меня».

Випку в её обычные часы я больше в Gym'е не встречаю, и всё-таки упорно хожу сюда, надеясь встретить.

В Gym'е на бегущей дорожке одна арабка. В этот раз она оглядывается и словно впервые замечает меня. «Ну что же, можно бесплатно полюбоваться на лузера, нищего, русскоязычного».

– Здравствуйте, – на ломаном русском говорит мне она. – Извините.

Так часто начинают здесь со мной разговор.

– Я слышала, вы ищете спонсора.

Я не вполне уверен, что правильно её понимаю, и пробую шутить:

– Подслушали наши объяснения в любви?

– Я не о любви. Любовь, извините, не по адресу. Я обладаю некоторыми средствами и могу вам предложить…

5

Арабы, сказки, мечты, неожиданно сбывшиеся. Джином, выполняющим их желания, стала нефть. И образ-символ получился подходящий: джин, замурованный в бутылке подземных пещер. Мои сказки другие: братьев Гримм и страны Оз, а здешние тротуары напоминают мне сказочную дорогу, мощенную жёлтым кирпичом. Похоже, я реально угодил в сказочную страну. Здешние тротуары из брусчатки, но их постоянно переделывают, возможно, добиваясь таинственного соответствия. Не знаю, в чём загадочная подоплёка этих работ.

Формально в Employment Center'е я считался помощником араба Али, но от меня ему мало что требовалось. Размножить какие-то объявления арабского землячества, написанные арабской вязью, или вместо него принять новых посетителей, а чаще во время его приёма сделать копии документов, словом, деловые хлопоты «подай-поднеси». В остальное время я являлся слугой всех господ разом или, отгородившись ото всех, вводил в электронную память конторы данные клиентов.

Я думаю, и с этим предложением без Али не обошлось, и ноги растут от Али. Очень может быть. Я лишь фиксирую, что мне необыкновенно повезло.

На этот раз мы быстро договариваемся, и я посылаю заказ на звукозапись, звукообработку и клипы в агентство. И дело вертится как белка в колесе. И клип, в силу ассоциации с белкой, назван мною «Беличьим колесом». Агентство из моих фрагментов составило клип, и первой им воспользовалась небольшая похоронная фирма или компания «ритуальных услуг», за ней другая, и мой клип при похоронах стал так же популярен, как на свадьбах свадебный марш Мендельсона или «Щелкунчик» в праздники Рождества.

Мне непрерывно звонили агенты с предложениями, и так как закон предписывал отчисления с исполнения, доход с использования моего клипа рос как снежный ком. Пришло время заняться юридической стороной дела и приступить к использованию ситуации, подняться имущественно и натурально выше этажом, в пентхаусы нашего распрекрасного дома.

Я представлял уже себе подобный переход и комфорт пентхауса в сферах благополучия, хотя и подумывал: «А может, к черту послать этот дом с его внезапными пожарными тревогами и найти что-то пониже и поуютнее». Но мне внезапно стало не до того, хотя я посчитал тогда себя неслабым комбинатором, нетривиально обозначившим себя. Манипулируя музыкальными кусочками и совмещая их по-разному, я получил особое удовлетворение, как бы сшивая тришкин кафтан для короля. Я чувствовал себя одновременно композитором духов и дегустатором вин, чаеведом и эксклюзивным художником, подобным тем, что поразили меня в Кеннеди-центре чудесными перьевыми портретами.

Наивно желание показаться лучше. Оно у нас в крови. Мне почему-то приятней выходить к рынку со стороны паркующихся машин, откуда выходят, припарковавшись, владельцы роскошных лимузинов. На парковочной площадке обычно пусто, а если какая-то единственная девушка бредет сама себе по площади с непокрытой головой, но в сапогах, то я становлюсь её зрителем, а она моим. Брюки её заправлены в сапоги, и она чуть расшаркивает ими по сторонам, напоминая мне кота в сапогах. И выходит, в этот раз я красуюсь перед ней и самим собой.

К снобизму незаметно привыкаешь, и я снисходительно поглядываю на суетящихся рабочих-латиноамериканцев. Мне временами кажется, что мы из разных цивилизаций и бесполезно между нами выстраивать мосты.

Богат тот, кто доволен достатком в бедности, считали древние. Вот мне, казалось, ничего не нужно, и всё-таки я даже спинным хребтом понимаю, что недостойно завершать жизнь в нищете. Хотелось бы оплатить и свои счета, и сыновьи замыслы, и учёбу внука, и поиметь невинное доказательство, что ты не лыком шит, умереть без долгов и, проплатив память о себе родственников, послужить им примером, в конце концов.

Глава 25

Вихрь крутит жёлтые листья у дома и поднимает их бабочками ввысь. Вроде убирали эти листья, и откуда-то новые? Дольше всего листья держатся на дубах. Только в нашем садике нет дубов и листья не дубовые. Ах, какая в голову лезет чушь! В последние дни очень холодно. А по ночам вообще морозы.

Для меня здешняя погода удивительна. Ветры, гуляющие по стране то с севера, то с юга, совершенно меняют ситуацию. Когда-то, плавая у американских берегов, мы столкнулись с уникальным погодным явлением.

Это была странная картина. По-видимому, на границе разнотемпературных течений встала плотная стена тумана. Она обрывалась резко и выглядела плотной стеной, поднявшейся из воды. Пространство до неё было прозрачным и солнечным, холодный воздух позволял видеть далеко, а дальше неожиданной стеной вставал регион тумана.

А сегодня здесь начинается тандер-шторм, который на порядок меняет температурное представление. Мы, поеживаясь, прячемся от ветра за будочку лифта из подземного коридора метро. Несмотря на ветер, прошли полураздетые негритянки с карикатурно выпяченными гуттаперчевыми задами, которые они ради приличия не старались одеждой прикрыть, а как бы наоборот. Прошёл военный в фуражке с высокой тулией и косичкой из-под фуражки. Мы терпеливо ждём автобус. «Не отменен ли он по случаю непогоды?»

Погода здесь – форменное бедствие. Как космонавт в скафандре, ты зависишь от искусственных устройств. Особенно зависимость ощущаешь в переходный период, когда наступает «некондиционная немота» – тот редкий период, когда кондиционеры продолжают дуть, не принося нужного охлаждения, когда их ещё не переключили с нагрева на холод, и они дуют впустую. Открытая балконная дверь тоже не разрешала ничего. По улицам разливался зной, и было нечем дышать. И наоборот, нюансы перехода к холоду.

Сегодня утром поразила меня удивительная пустота утренних улиц. Улица как-то разом вымерла, словно в тревожном сне. Случаются редко такие безрадостные дни, когда кажется, что всё кругом вымерло. Пусто, холодно, словно после опустошительной войны, и мор прошёл, а ты остался наблюдателем со стороны, и тебе не по себе от всего этого. Ни звуков, ни людей, ни машин, и небо монотонно-серое. Такие дни кажутся предупреждением чего-то тревожного. Не поймёшь чего.

По прогнозу, сегодня ожидается wind-thunderstorm. Сильнейший ветер, от которого валятся деревья, опрокидываются газетные ящики и рвутся провода. Пока терпимо, и он только начинается, но ничего не поделаешь – нужно ехать. Время не ждёт.

Автобус пуст. До приезда сюда я считал, что в Америке нет общественного транспорта. На самом деле, наоборот, он здесь избыточен, не хуже, чем личный, но меньше востребован. Сколько раз приходилось нам ездить в автобусе в полном одиночестве, правда, это были неурочные часы или новый маршрут. Мог ли я представить себе, что при моём входе в автобус водитель со мной поздоровается, и не оттого, что знаком. Здороваться и благодарить здесь общепринято. В автобусе не приходится стоять. Да и место рядом обычно не занимают. Ты сидишь себе голубчиком и нажимаешь водителю сигнал, когда тебе требуется остановка. В метро побольше народа, и то в часы пик. В иное время не приходится стоять или садиться с кем-нибудь рядом, обычно полно свободных мест.

Раз в неделю мы отправляемся на автобусе в кормушку. Так зовём мы про себя пункт продуктовой помощи, на бесплатные даяния которого при желании можно прожить. Правда, есть в этом какое-то неявное унижение, обычно русскоязычной публикой игнорируемое, хотя мы не раз решаем для себя – ездить сюда прекратить. Кормушка способна стать и возможным источником заразы. Ведь представляет она собой скопление разного рода людей с межконтинентальными связями и поневоле ассоциируется в голове со словами эбола, вич, чикунгунья. Помня об этом, кормушку лучше после окончания очередного срока действия не продлевать, но каждый раз это остаётся пожеланием.

Мы сидим себе в автобусе в одиночестве – так случается нередко в утренние часы. Впрочем, одиноки мы не весь маршрут. Есть короткий перегон от департамента Хьюмен-сервис и до здешней местной латиноамериканской магистрали Колумбия-пайк, когда автобус востребован. Он наполняется на этот перегон и опорожняется у Колумбии-пайк. А до этого случайные вкрапления редких пассажиров.

На следующей остановке в автобус вошла женщина и с нами поздоровалась, и не поймёшь: знакомая она или из вежливости? Здесь многие здороваются, хотя мне кажется, что именно её-то я где-то встречал. Возможно, в той же кормушке, и теперь мы с ней попутчики.

Глава 26

1

Если по-крупному, мне нечего бога гневить – я удачлива. Везде у меня друзья. Я знаю, как жить в этой жизни и, думаю, это наследственное. Моя терпимость от отца, а доброта от матери. Бог не обидел меня фигурой и лицом. Как говорится, успешна и душевной красотой, и внешностью, но ничего не поделаешь с возрастом. Я не завистлива, мне всё годится по минимуму.

Здесь есть такое символичное для меня место. Дерево, под которым всего одна скамья. Пространство невелико и по нему выгуливают собак, а под кустами вырастают грибы, которые здесь больше декоративные, и на них собиратели без внимания. Мне этого достаточно. Здесь можно спокойно посидеть, людей вокруг нет и времени достаточно. Такой императив достаточности.

И всё-таки нечего душой кривить, деньги нужны: устроить быт получше, помочь внуку, который постоянно учится, хотя ему уже под тридцать и он по уши за учёбу в долгах. Ах, как бы было хорошо, если бы ему разово повезло, и он бы получил свой шанс! Хотя откуда, если трезво рассудить? Ведь все его бизнес-затеи, на которые он надеялся, оказались тупиковыми и лишь потребовали затрат, а не наоборот. А ещё деньги нужны на путешествия.

Я искренне верю в вещие сны. Не задумываюсь: верующая я или неверующая, но верю в сны. Так было перед первой общей поездкой в Париж, когда во сне мне приснился то ли город, то ли замок по имени Венсен, и я мужа спрашивала: «Где место с таким названием, где это может быть?» Уже в Париже, когда мы на метро проехали нужную станцию и вышли, то рядом с выходом увидели замок Венсен, из сна, что стало для меня деталью чудесных парижских впечатлений.

Сон с элементами дежавю. Возникшим стойким ощущением странного напоминания. Муж утверждает, что, видно, где-то когда-то было похожее и записалось на чём-то в генной памяти, и теперь генное устройство решило услужливо подсказать, напомнить. «Да, всё это было, уместно вспомнить, предостеречь или развлечь с пользой. Вспомнить об этом и оказаться начеку в нужный момент». Я не связываю это с религией. Мы в жизни с религией сосуществуем словно на разных этажах. Хотя на первых порах в Америке нас выручили, и мы многим обязаны церкви.

На днях мне приснилось цветущее дерево, а под ним старуха с мешком, из которого она вытряхнула собаку и ужасную обшарпанную кошку. Я её спросила: «Не опасна ли кошка?» На что старуха ответила: «Нет». А кошки по соннику – болезни и беды, если не твои, то близких и друзей, и не дай бог, чтобы с ними что-то случилось наяву. Как и множество снов, это забылось, но потом вспомнилось.

Удивительно, но именно в эти дни на солнце пропали пятна, и светило обратило на нас свой незамутнённый лик без родимых пятен магнитной активности, что случается крайне редко. Что же будет дальше? – остаётся только гадать и надеяться, что не станет хуже, и светило не выкинет собственный трюк, явив Земле беспримерность катаклизмов.

На прошлой неделе минули ужасные дни. Мы оказались на периферии урагана. Ураганы здесь страшное бедствие. В океане и по берегам творится невообразимое. Какая-то кара этой земле неизвестно за что. К нам доходят только её отголоски. Из окна видно, как кружатся, пересекая улицу, космы низких туч – непременных элементов вихря. Сам центр его на востоке, в океане, черпает силу в воде.

Наша улица поперёк его зловещей чечевицы ослабевшей вихревой периферией, но и окраинных сил достаточно, чтобы поломать деревья и перевернуть машины, поднять внезапно крыши коттеджей или выплеснуть пруды, словом, натворить кучу пакостей, на ликвидацию которых уйдёт в будущем масса труда и средств. И непонятно, за что эта хорошо устроенная и удалённая от неприятностей прочего обжитого мира земля периодически подвержена ударам непреодолимой стихии.

В такие дни мы совсем не выходим или выходим только за почтой. В вестибюле и коридорах, кроме дежурных, никого. Встречаются служащие из персонала. Уборщицы странно поглядывают на нас, исподтишка, чем не столько пугают, а настораживают. Чем объяснить подобное отношение, реально беспочвенное? Может, неприятием нами услуг их по уборке квартиры, которая обычна для остальных богатых обитателей дома, а нам не по карману, и нам бы выжить и концы с концами свести.

Они, конечно, думают, что мы не как все. Другие не утруждают себя уборкой квартир. По утрам у дома высаживается настоящий десант уборщиц, вооруженных щетками, пылесосами, вёдрами. Их бизнес – персональная уборка. Не хватает рабочих рук, и приходится мириться с нашествием.

Соседей мы просто не видим или встречаем раз в год по обещанию. Как-то рядом на террасе присутствовал странный кавардак. На соседском кусочке террасы собралось странное сборище. Говорили все разом. И всё рядом, в углу за нашим окном, и вообще было непонятно, как умещались они в этом своём аппендиксе, на террасном пятачке, и откуда столько грохота? А наутро невообразимый шум сменила полная тишина, и было трудно поверить в реальность минувшего, и ужас от нового соседства неоправдан, потому что пауза составила целый год. Пусто стало и за окном, и на террасе, и соседей мы не видели даже в вестибюле у почтовых ящиков.

Со звуками у меня постоянное противостояние. Звуки мне враги, и то, что муж мой теперь, хотя и в наушниках, мудрит с какими-то звукозаписями, я не одобряю, они противны мне даже упоминанием, природой своей.

Всё приедается со временем. Нам даже надоел Montaditos, хотя меня долго устраивал его нехитрый ассортимент свежих булочек, что пекли сиюминутно на ваших глазах и наполнили удачным содержимым, кувшины с пивом, привозным, что подороже, или местного разлива, что тоже лучше бутылочного, хотя, может, только лишь от того, что прежнее опять-таки уже надоело. Мне нравится интерьер его карминных стен, которые, как мы видели в интернете, точно такие и в Барселоне и так же украшены фотографиями. Вообще, кафе это новое и открылось оно в новом здании, напротив бывшего «Ассорти», что до этого интриговало открытием, а затем открылось и враз сделалось посещаемым.

2

Мы собираемся в кормушку. Думаю, что новое надеть. У меня завалялась подаренная кофточка. Здесь существует дурацкая манера – передаривать подарки. Мол, не подходит мне это, может, другому подойдёт. Но не бывает так, и другому не подойдёт, не даром существует правило: желать другому, а особенно ближнему, того же, чего желаешь и себе.

Выходим. Очередные мотоциклы-кентавры со звериным рёвом взлетают по восходящему участку нашей улицы и поворачивают к департаменту полиции. Холодно, ниже нуля по Цельсию, да ещё и ветер. Скорее бы автобус пришёл!

У остановки, возле стеклянной будочки лифта, от промежуточного этажа подземных переходов метро и выходов здания муниципалитета, рядом с конечной остановкой автобусов, где я каждый раз достаю из металлической будочки-ящика бесплатную газету «Экспресс», накануне начали перекладывать цветную кирпичную брусчатку тротуара, да так и бросили. Огородили намеченный участок пёстрыми лентами и яркими оранжевыми пирамидками предупреждения. Прежние кирпичики разбирали, обнажая подстилающее ложе песка, которое поменяли, и на свежий утрамбованный песок местами уложили новенькие кирпичи, а сегодня из-за непогоды всё забросили.

Скоро Рождество. На прохожих дурацкие шапки, иные с ушками, опушенные, красно-белые в стиле Санта-Клауса. В окнах-витринах магазинов – украшения, а над входными дверьми появились зелёные венки. Слава богу, пришёл наш автобус. Они здесь ходят по расписанию, но из-за ремонта не поймешь, где он остановится. Проехал и подальше к тротуару подошёл. Наконец, мы сидим в нём на наших местах. На следующей остановке в автобус входит женщина, здоровается и спрашивает про антикварный магазин. У меня плохая память на лица. Но мне она чем-то знакома. Может, она из наших уборщиц, из обслуживающего персонала, того, что когда они снимают форму, не отличишь?

Меня давно тянул к себе этот антикварный магазин. Был он неудобно расположен. Проезжая каждый раз по дороге в кормушку мимо него, я решала вскоре его посетить. Но это «вскоре» обычно откладывалось «на потом». И так изо дня в день. Так продолжалось до этих пор, пока на окнах магазина не появились надписи «Closing» и «Sale», и откладывать стало некуда.

Вошедшая женщина интересуется, как к нему выйти. На какой остановке нужно сходить? Я неожиданно решаю для себя: «Выйду с нею, иначе никогда до него не доберусь», и объявляю мужу:

– Я тоже выхожу…

Моё заявление неожиданно для него. Обычно мы с ним не расстаёмся и ходим вместе, но на этот раз, получается, я бросила его.

Глава 27

Инга так быстро вышла, что я не успеваю среагировать. Я не вышел, не сообразил, хотя мы с ней обычно ходим «рука об руку». Наверное, тандер-шторм повлиял и с этим магазином, в который она всегда стремилась, а я внимания не обращал. Магазины для меня – чужая планета. Я их не переношу. Когда я в них, я спешу, мне в них не по себе, и это плохо для меня заканчивается: я не смотрю на цены и покупаю не то. Обычно мы с Ингой друг друга не бросаем. Я перед ней в вечном долгу.

Внешне в молодости Инга напоминала, и не только мне, Клаудию Кардинале. Этот взращенный в Тунисе цветок необыкновенной красоты. Сходство быдо настолько очевидным, что все подруги звали её Клаудией за сходство с тунисской красавицей.

Из Туниса, где когда-то стояла русская эскадра, и всплывали в памяти Бизерта и последние надежды на благополучный исход. Инга и для меня оказалась последней надеждой, когда в отчаянный период я запил, и она меня не бросила, как не бросала и потом. Я ей благодарен за это, хотя теперь всё это позади. Про себя я решаю, что с антикварным рыпаться поздно, и продолжаю ехать теперь в пустом автобусе.

От остановки мы переходим через речку по голубому изящному мостику, а дальше сотня шагов по прямой до кормушки. В ней мы неизбежно с кем-то общаемся. Когда встречаются соседи из Кларидж Хауса, нам скороговоркой сообщаются тамошние новости: «Фатима с фронтдеска перебралась в руководство… Тамарка вышла за чернокожего, за афроамериканца в терминах политкорректности, дежурившего в переходе к метро. На Мусином дне рождения от него все были в восторге. По общему мнению, очередной Тамаркин муж – милейший человек, и подвозит Тамарку в кормушку…»

Обратно мы не торопимся. Согласно расписанию, автобусы ходят каждые полчаса. И если есть время, мы идём по асфальтированной дорожке вдоль речки «Four Mile Run», полосой окаймляющей берега и носящей здесь гордое название «Ширлингтон парка». Ее берега живописны в своей растительности, особенно весной и осенью. Когда-то в колониальный период речка была полноводней, и на ней было несколько мельниц, сохранившихся в названиях.

По ту сторону речки – ширлингтонский собачий парк, где отвязанные питомцы дружно носятся по берегу, иногда спускаясь к воде и гоняясь друг за другом с брызгами. Грубая каменная лестница демонстрирует скальную основу, которую я про себя назвал «Путь наверх». Речка тянется дальше на восток, к Потомаку, разделяя Арлингтон и Александрию естественным образом.

Живописная и в разное время года по-разному наполненная водой, она демонстрирует отмели и перекаты, а берега со спортивными площадками, скамейками, деревьями, обилием цветов и дорожкой в отличном состоянии – притягивают и спортсменов, и мамаш, и нянек с колясками, велосипедистов и пожилых людей, поднимающих себе настроение прогулками. Где-то посередине нашего отрезка «от и до», у дороги лежат огромные камни, намекая, что когда-то здесь проходил ледник или это придумал безвестный ландшафтный архитектор, и могучая американская техника помогла ему их сюда переместить.

Пешеходная дорожка вьется между речкой и дорогой South Arlington Mill Drive, и заранее виден зелёный автобус, идущий навстречу, которому ещё отсюда до конца маршрута пара остановок, и вернуться обратно и на остановке у моста и перекрёстка и обилия цветущих розовых кустов подобрать нас.

В этот раз и я иду вдоль дороги. С притормозившей машины, должно быть, собираются меня о чём-то спросить, и я отвечу, если пойму, а нет – извинюсь и скажу: «Я не говорю по-английски». Но что им нужно на этот раз? Подхожу ближе. Не успеваю мигнуть, как меня бесцеремонно хватают и втаскивают в машину, а мою складывающуюся сумку на колёсах с продуктами небрежно отбрасывают в сторону.

Глава 28

Очнулся я в неконтролируемом безвременьи. С трудом вспомнил, как схватили меня и втолкнули в машину на переходе, и когда я отчаянно бился в крепких руках, уткнули лицом в нечто приторно-душистое, отчего голова разом закружилась и сознание покинуло.

Кругом была темнота. Я связан, с заклеенным липкой лентой ртом, и долго пытался осознать, что же случилось и за что, и как случившееся пережить? Когда удалось так или иначе выбраться из пут и осознать, что все эти надругательства – не сон, я понял по узкой щели над потолком, что я пленник в крохотной комнате, и на дворе ночь.

Беззвучно было вокруг, только вдалеке просвистел локомотив, и я, наконец, установил, что заперт в крохотном помещении без окон. Настолько тесном, что поневоле приходила мысль о последнем контейнере, в котором отправляются в вечный путь. Снизу, под полом, что-то хлюпало, возможно, воды мертвой реки Стикс.

Стены строения были крепки, как и потолок, а вот пол стоило проверить на вшивость. Возможно, сырость сделала его уязвимым. Во всяком случае, щели в полу выделялись темнотой. Но раскрошить и разломать без инструментов этот пол было непросто, и я измучился в конец и изодрался в кровь, пока у меня что-то получилось. Пол был двойным, но ниже настил его сгнил от сырости и соприкосновения с водой. А ещё ниже была ледяная вода, подернутая с поверхности прозрачной скорлупой льда.

В этом, видно, и была фишка похитителей: ледяные воды озера стерегли не хуже вооруженной охраны. До берега было далеко – пара миль. По всей видимости, моей тюрьмой стал рыболовный домик, куда причаливали летом на заре или ночевали в нём, чтобы, не размениваясь, поутру встретить первый клёв.

Раздумывать времени у меня не было. Ожог воды был для меня первым ощущением, когда я решился плыть на огонёк. Я плыл и чувствовал, как попеременно отключались у меня участками отдельные группы мышц, сведенные холодом. Вот схватило и свело группу на груди, бедре, ноге… Ужасно плыть в ледяной воде, раскалывая скорлупу тонкого льда. Пальцы онемели, но я всё-таки не зря был чемпионом Синиор Олимпик Вирджинии. Ледяная плёнка резала и мешала плыть в этом прозрачном месиве, и когда я совсем выбился из сил, мне повезло. Не зная как, я всё-таки доплыл до чистой воды, и ориентиром для меня на берегу горел огонь костра, который развели полуночники-рыбаки. От холода что-то случилось с глазами: я видел огонь не так, как всегда, а робким лучиком с берега, порой лишь чувствуя, в какой он стороне.

Я появился перед рыбаками в полном беспамятстве, весь в крови и, видно, очень этим их напугал. В беспамятстве угодил и в госпиталь. Позже, пробуя вспомнить, как плыл, не смог, и растёртый и уколотый провалился в безбрежный сон.

Вернувшись в сознание, я не сразу вспомнил, но позже пришло понимание противостояния с Левиафаном, которого я всё-таки временно одолел.

Не обошлось на этот раз и без «ведомства страха». Реанимировали меня в их специальной лечебнице и после долго расспрашивали, и когда я сказал, что работал и с НАСА, меня попросили назвать кого-нибудь из коллег. Я назвал Кайла Херринга из Центра Джонсона, он больше мне запомнился. И было разное, а появившийся Хайл Херринг часами беседовал со мной. Возможно, он согласился в моём случае сыграть роль моего реадаптационного психоаналитика.

Глава 29

Медленно идёт моё восстановление. В первое время я безвылазно сижу в нашей квартире, в том же доме на первом этаже. Мне доступен только лишь вид из окна. Я живу как бы отраженным светом. Зеркальные стены соседнего дома бросают в моё окно раннее и позднее солнце, такое яркое, что приходится жмуриться и опускать занавеску металлических штор.

Дом напротив – стеклянный, и солнце с раннего восхода, отражаясь, попадает в моё окно. Ранним утром меня встречает искусственное солнце. Окно моего DENa выходит на запад. В нём поднимается к площади Courthouse пятнадцатая улица. В дождь она блестит огнями встречных потоков машин и светофоров, от них по мокрому асфальту тянутся ко мне дрожащие световые пальцы. В целом выглядит очень красиво, а ещё разноцветные зонты прохожих украшают её цветами.

Реадаптация – долгий процесс, особенно в преклонном возрасте. Прогулки мои завершались рядом с домом. Теперь у меня рядом свой личный планетарий. Дело в том, что неподалеку от нас почему-то перестроили высокий дом, взорвав его, и на его месте построили с виду такой же, может, чуточку повыше. Красивый дом со сквериком на высоте второго этажа, и на стене лестницы от скверика к тротуару соорудили звездное небо с дырочками звёзд, светящимися по ночам. Своеобразное металлическое небо, а точнее Вселенная, с дырками звезд. Со временем стенка-Вселенная начала ржаветь.

Само собой выходило символично: ржавая застаревшая Вселенная с созвездиями, которые можно разглядеть, и рядом надписи.

Скажу по совести, звёздного неба я не знал, хотя и сидел раньше рядом с творцами космической навигации, а в нашей общей комнате валялось множество звёздных карт, но я на них внимания не обращал. Меня тогда целиком занимала Луна, полёт к Луне, а рядом коллеги и ровесники колдовали с иероглифами звёзд, выдумывая звездные алгоритмы автономной навигации к Марсу. И теперь для меня стенка-планетарий выглядит приветом из молодости.

Мне не позволено пока отходить от дома. Приписанный мне русскоязычный профессор Джорджтаунского университета ежедневно навещает меня. С крыши-террасы нашего дома видны кафедральный собор и Джорджтаунский университет. Старина его изящных башен явно старше цепочки домов в Джорджтауне вдоль главной улицы «М». Красота их в рамке зелени наводит на мысль посетить их при первой возможности. Мы всегда жалеем о несбыточном. Профессор говорит, что красивейший корпус иезуитского колледжа – Healy Hall строился в 1877–1879 годах и является образцом неоготического стиля.

Спрятанные под навесом от солнца, мы ведём философские беседы, подобно тем в Средневековье, где обсуждалось, сколько чертей может разместиться на кончике иглы. Мы обсуждаем науку и религию.

В своих беседах мы как бы возрождаем древнее искусство спора. Хотя это и непросто, особенно мне. Человек живёт со своими опытом и мнением. На многое он готов коротко ответить: нет. Но когда ему тоже так говорят, он думает: как же? Ведь он на это долго настраивался, разговаривал с собой, убеждал себя, и на стороннее «нет» расстраивается. В этом, думаю, суть и русского неприятия споров.

Но нам нечего делить, и мы даже не спорим, а чаще соглашаемся, рассуждаем, как аксакалы, ставя свою заключительную точку и подводя черту. Не всем дано в жизни поставить заключительную точку. И если бы стариков слушали, то много мудрого смысла смогли бы почерпнуть. Я целиком за науку. На этом стою. Она, по-моему, проникновение в суть вещей и единственный путь развития. Нет иного для человечества, а остальное – временное. Все религии и правительства – наркотики. Только учёные – настоящие современные жрецы. Напряглись и создали проблему атомного оружия, которая и погубит всех, вместо того чтобы спасти. А остальное – болтовня и выдумки, часто ненаказуемые, а за искажение информации положено судить.

– Другими словами, – возражает мягко профессор, – вы за технологический путь, сами сказали: «не подумали». А в дикое время не было средств обуздать невежественную толпу, и выдумывали сказочки. С виду достоверные. Для одних поумнее, для других попроще, по потребностям. Вот Будда, разбираясь в смысле бытия, понял, что жизнь – страдания. Тогдашняя жизнь. «А какова причина страдания? – рассуждал он. – Страсти и потребности». И предложил свой выход – уход от действительности в нирвану – мир воображения.

Мы и спорим, и соглашаемся.

– Представления меняются, – утверждает профессор, – в современной интерпретации, если говорят о тех, что жизнь прожили счастливо и умерли в один день, говорят об атомной войне.

– Мне по душе японский подход, – объявляю я. Пепел Хиросимы и Нагасаки стронцием в моих костях, – «Кодзики» – записки древности – подытожили опыт и содержание национального духа. Они и стали японской религией. И это сходно с наукой, её идеей – проникнуть в самую суть.

– История, исторический опыт – вот, что должно быть в основе веры. У каждого народа – свои особенности, свои сила, слабость и история того, к чему эти свойства привели. И нужно учитывать и искоренять свои грехи и множить достоинства.

– А эти якобы современные астрологи, – я говорю о популярных русскоязычных передачах, которые смотрят и здесь, по каналам для русских, – лишь надувают щеки, а суть их, как у гадалок. «Расскажи свою историю, и я посоветую тебе, как поступить».

Взаимное согласие приятно успокаивает, действуя безвредным наркотиком.

Нет, наши судьбы не зависят от расположения звёзд? Вовсе нет, – свидетельствуют исследования орхуского университета. А звездочёты для нас, скорее, выглядят современными пиявками нашего доверия и желания получить верный совет. Они психологи – современные цыганки, для которых жизнь твоя и судьба расписаны на лице. Да, многое может рассказать о тебе выражение лица, умение говорить и походка. Есть много общего, стереотип для психолога практически прост, а краеугольным камнем к ним – твоё доверие и желание верить.

Все эти звёздные гадания – чепуха. С умным видом несут разные глупости. И есть народы, отказавшиеся от религии, перешагнувшие через неё, как через порог, как через минувшее, прошлое, как через дикость, утвердившие в себе иные качества, такие как вера в факты и научный подход. «Религия, – утверждает Лем, – беспомощное орудие перед лицом главных проблем человечества».

Не доверяйтесь этим сладкоречивым болтунам, разновидности говорящего наркотика. Наука верит лишь фактам, а остальное – тень на плетень и цирк дю Солей.

Глава 30

Восстановление моё идёт, хотя и со скрипом. Випка тоже объявилась и поучаствовала в моём восстановлении. Она где-то достала и принесла мне чудодейственный восточный эликсир. Возможно, он и ускорил моё восстановление. Наконец, врачебный консилиум решает выпустить меня в жизнь. В ведомственном госпитале я встречаю и некоторых знакомых, а среди прочих Римкину Анастасию.

– И ты здесь? – не могу удержаться я.

– И я, – соглашается она, добавляя, – но я учу языку.

Я любуюсь ею, и первая моя мысль порождена сугубой практичностью: «Такая прелесть пропадает даром, и хорошо бы, если бы внучок обратил на неё внимание». А вторая мысль практичней: «А что если и она заражена тем же микробом мстительности? Пусть лучше остаётся подальше от нас».

Затем и мне предложили сотрудничество, но я его сходу отверг, начисто, хотя мне тут же напомнили: «А как же подписанные вами обязательства?» «Какие, – сопротивлялся я, – и где?» «А в анкете на гражданство! Там есть такая графа». На что я ответил: «Хоть режьте… Мне ненавистен тамошний режим, но говоря словами Гюго: нельзя быть героем, сражаясь против родины. Вы меня поняли?»

– Мы вас отлично поняли, мистер Мокашов, – ответил мне Кайл Херринг за всех, и от меня полностью отстали, и продолжалась обычная тягомотина, которой и стала теперь моя жизнь.

Смотрю на себя в зеркало и вижу, что превращаюсь в дельфина. Тело заметно деформировалось, обложилось подушками полноты. Я думаю, это поправимо. Но в соответствии с телом мысли и повадки – дельфиньи. От возможных проблем я, лавируя, ухожу. Меня тянет к диванной невесомости, и я редко высовываюсь в мир. Я по-прежнему с копытами прошлого, и мне скоро плыть в одиночестве по течению реки Стикс в океан вечной пустоты. По ментальности я, скорее, осьминог с его заморочками, и мой гектокотиль плывет уже рядом со мной, сам по себе.

На столе моём лежит зелёный камушек, что для меня вроде талисмана. Он для меня – память о Крыме, теперешней спорной земле, дарившей себя нам в годы нашей молодости. Он, извергнутый из недр и обкатанный волнами, казался прежде неприметным голышом, а теперь дорог, как память о сказочных местах у подножия древнего вулкана, о золоте и лазури бухт дикой красоты, об успехах первой трети жизни, как нам тогда казалось, во вполне благополучной стране, где на всё у нас тогда хватало и сил, и средств.

Здесь тоже имитируют. В любом месте выкладывают россыпью обкатанные голыши, и получается как бы принадлежность к берегу. Такие высыпали на газон и у Safeway. Среди обкатанных камней выделяется один большой и несуразный, с виду искусственный. Такими выглядят в шпионских фильмах замаскированные передатчики. Я посылаю в шутку через него сообщения: «Мол, всё в порядке, но высылайте побольше денег. Здесь очень дорого».

В почтовом ящике для меня необычное е-майл сообщение. От Отто и Хельги. Сообщение-предложение.

«Мы предлагаем вам эксклюзивный контракт на ваши будущие произведения. Мы не хотели бы раскрывать наши секреты, но ничего не поделаешь, сотрудничество требует доверия. Дело в том, что Отто сотрудничает в реадаптационном центре (реадаптация после катастроф). Они там, в том числе, исследуют и влияние музыки на восстановление. А ваша музыка из клипа «Беличье колесо» была для этих целей опробована и обнаружила небывалое действие. Эффект просто потрясающий, феноменальное воздействие. Мы предлагаем вам выгодный контракт…» и так далее, и тому подобное. Бумерангом вернулся ко мне случайный контакт на бортике мексиканского бассейна.

Постепенно моё здоровье укрепляется, а сознание прочищается, и я начинаю размышлять, что Инга – исключительно нежное существо, и она и есть настоящая изюминка, которую я не потерял, и испытываю к ней непреходящую нежность. Есть люди-подарки, способные дарить себя другим. Инга из таких. Повсюду у неё друзья. И она знает, как жить в этой жизни, а я её мучаю, но она меня терпит. Думаю, не бесконечно, терпение её лопнет, как созревший нарыв. И тогда я буду посыпать голову пеплом, буду мучаться и, может, в конце концов, сойду с ума. Постфактум высоко ценят, когда уже поздно. Всё это я абсолютно понимаю, но не могу изменить.

Я прочёл, что в результате многолетних тестов выяснили: какой-то процент престарелых мужчин сохраняет своё либидо и после семидесяти. Они живут нормальной половой жизнью, правда, несколько реже прежнего. К счастью, я попадаю в этот невеликий процент. Но все исследования заканчиваются на восьмидесяти. А что потом? Что меня ждёт? Мне до восьмидесяти несколько лет. Ладно, поживём-увидим.

Мне разрешают, наконец, бродить без ограничений. Кругом идёт полным ходом своя имитация. На частных газонах красят в зелёный выгоревшую траву. Ещё один дом, освобождённый от лесов, стал выглядеть иначе. Куда девалась его былая строительная беззащитность? Облицованный темными панелями он кажется закованным в металл, «вещью в себе», с арендованными нижними этажами и сервисом для проживающих.

Анита-Камила снова объявилась на моём жизненном горизонте. В доме напротив, в его просторной зале нижнего этажа засияли электрические огни. Здесь заработал особый зал тренинга будущих топ-моделей. Известные специалисты обучают по-особенному ходить по подиуму будущих топ-звёзд. Среди них Анита-Камила, ещё более стройная и привлекательная.

Присутствие зрителей в зале не возбраняется. Сидя рядом с дорожкой подиума, при проходах Камилы я чувствую прилив новых сил. Какое-то внутреннее возрождение внутри моего обновлённого организма. Другие модели меня не трогают. Я это проверял. Не вызывают они во мне подобного эффекта. Камила сотворила необыкновенное. Она – моё индивидуальное регенерирующее средство.

Последствия проверялись с Ингой в постели. Причём Инга не боялась меня, а её прежний страх, скорее, объяснялся моей старческой неловкостью. Возможно, мне следует запатентовать и проверенное средство. Чудесный эффект. Меня всё теперь тянет патентовать.

Многое изменилось с тех пор. Меняемся и мы. Не меняется лишь шутка-камень у Safeway. Я прохожу мимо него и посылаю каждый раз сообщение. Моё очередное «сообщение»: «Всё обошлось… Лопнули, к сожалению, «Mantoditos». Не выдержали конкуренции, или защитные чары закончились и стали бессмысленными приветы панка… В итоге нас не сломили… И я не имитатор, а творец, хотя и невеликого масштаба. Рядовой творческого цеха, так сказать».

Всё рано или поздно заканчивается. Полностью застроены окружающие пустыри, и символикой нового цикла на соседнем газоне появился волынщик в чёрном берете с красным тампоном. Важно выхаживая вдоль асфальтированной дорожки, он издавал пронзительные звуки, которые не спутаешь с призывным гонгом или стартовым горном, а параллельным курсом к садику невест, весело галдя, двинулась очередная свадебная процессия. И сага, а может, и в целом жизнь моя неизбежно подошли к концу.

Об авторе

Производственная жизнь автора прошла в ведущем российском ракетно-космическом предприятии, в конструкторском бюро, созданном академиком С. П. Королёвым. Все проблемы в его книгах касаются взаимодействия науки и техники и людей, участвующих в созидательном процессе этой отрасли. Оказалось, что все «ружья», повешенные в первых актах жизни автора и его героев, «выстрелили» затем в России и по ту сторону океана.

Content

Станислав Хабаров
Защита

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Об авторе