Марина Аромштам

Другая дорога

© Марина Аромштам, 2016

© Валерий Калныньш, оформление и макет, 2016

© Вера Коротаева, иллюстрации, 2016

© «Время», 2016

1

Жил-был…

– Принц?

– Нет, не принц. Жил-был…

– Король?

– Нет, никакой не король. Не было тогда никаких королей. И тем более принцев.

И еще много чего тогда не было.

Компьютеров, планшетов, телефонов мобильных и немобильных – не было.

Телевизоров – не было.

Плееров – не было.

Холодильников – не было.

Электрических чайников – не было.

И вообще ничего электрического. Даже лампочек – и то не было.

Окон со стеклами – не было.

Автомобилей – не было. Мотоциклов – не было. Велосипедов – не было.

И детских колясок – не было.

Скейтбордов, роликов и коньков, горных лыж – тоже не было.

Еще не было белых крыс и породистых псов. Например, бультерьеров.

Да! Еще вот чего не было: не было книг! Не было никого, кто умел их писать. Потому что букв тоже не было.

Зато были морские коровы. Много-много морских коров. Они плавали в море, недалеко от берега, и поедали водоросли. Но мало кто о них знал.

А еще тогда были поэты. И про поэтов знали. Они не плавали в море, а жили среди людей.

Поэты сочиняли стихи: иногда – короткие, а иногда – длинные. Это могли быть целые захватывающие истории. Свои стихи и истории поэты пели людям.

Тогда истории было принято петь.

И жил в те давние времена поэт по имени Аяэль.

Когда над вершиной холма поднималось большое солнце, Аяэль пел песню новому дню. И все были уверены: солнце теперь подарит тепло и ласку, обогреет людей и животных. Когда спускалась ночь, Аяэль пел нежную песню земле, чтобы она отдохнула от дневной толкотни и возни. Когда на свет появлялся ребенок, Аяэль пел песню рождения: в песне ребенку дарилось имя, и это имя определяло его дальнейшую жизнь. А когда нападали враги, Аяэль пел песню отваги, вселяя ярость в сердца мужчин и стойкость в сердца женщин. А по праздникам Аяэль пел истории – о том, как однажды из глубины густой Тьмы пробился наружу Свет. Из Света и Тьмы большой небесный Паук соткал тело Земли. Как глаза, заблестели ее озера. Как волосы на голове, закудрявились рощи. А в дубравах и рощах, в глубинах вод, на вершинах скал завелись ее дети – разноцветные звери. Первые звери были добрыми и разумными. Когда Земля родила человека, они учили его лесным и водным законам, законам травы и ветра. И человек поначалу что-то запоминал. Но потом людей сделалось много. Они стали сильно шуметь. И быстро забыли то, что знали их древние предки. Из-за этого на земле…

В общем, много разных историй рассказывал Аяэль. И людям нравилось его слушать – даже если в песнях люди делали что-то неправильно. Тем, кто слушал, казалось, что все еще можно исправить.

Аяэля любили.

А Аяэль любил свои песни. Сильнее всего на свете.

Но однажды пришел Насмешник. Он склонил голову набок, как делают все насмешники, прищурился, внимательно посмотрел на поэта и сказал:

– Ха-ха-ха! Аяэль, ты ли это? Я тебя не узнал. Наверное, ты топтался возле Толстой Стряпухи, когда она пересыпала муку. – Насмешник обошел Аяэля слева направо, не сводя с него глаз. – А ну, потряси головой! Нет, это не мука, – Насмешник обошел Аяэля справа налево. – Ха, Аяэль, я понял: ты начинаешь седеть!

– Что поделать! – развел Аяэль руками.

– Ха! Так ты скоро состаришься! Аяэль – и старик!

– Да, – согласился с Насмешником Аяэль. А что еще он мог сделать?

А Насмешник нахмурился. Так делают все насмешники – сначала скажут «ха-ха», а потом возьмут и нахмурятся:

– Старики умирают. Известно тебе, Аяэль?

Аяэль это знал. Он много раз пел прощальные песни тем, чья земная жизнь кончилась.

– И что тогда станет с песнями? – спросил хмурый Насмешник.

– Ну… – сказал Аяэль.

Если честно, он растерялся.

– А я знаю, что с ними станет. Песни тоже умрут. В них слишком много слов. Их никто не запомнит. Правда, смешно? Ха-ха!

Но не каждое «ха-ха» может развеселить.

Аяэль стоял и молчал.

Насмешник чуть подождал, на всякий случай еще раз сказал «ха-ха-ха» и быстро-быстро ушел.

– Подумаешь, белые волосы, – пробормотал Аяэль. – Не так уж их много пока на моей голове. Не буду об этом думать.

Но тут же услышал внутри себя тоненький голосок: «Не думать нельзя, Аяэль. Как можно не думать про песни?»

И с тех пор, что бы он ни делал – ел, спал, куда-нибудь шел, – голосок то и дело напоминал ему: «Аяэль, ты помнишь, что грозит твоим песням? Ты придумал, как их спасти?» И сердце Аяэля дергалось и болело.

Наконец он не выдержал, набрал в грудь побольше воздуха и пропел-проговорил:

Повелительница капели,

Грома, шороха, птичьей трели,

Утренних вздохов, шелеста снов,

Коротких и длинных человеческих слов!

Та, что много умеет и знает,

Аяэль тебя призывает!

Тут загремело, закапало, зашипело, заплакало, загудело, заверещало, зашептало и закричало – зашевелился звучащий мир.

Обычно, призывая Повелительницу звуков, Аяэль закладывал уши мхом. Но сейчас он забыл обо всем и просто зажмурил глаза – хотя это уж точно помочь не могло.

– Ты звал меня, Аяэль, сочинитель историй? – дохнуло ему в уши ветром. – Что ты хочешь? Новую песню?

Повелительница звуков уже была здесь. Звучащий мир успокоился. Аяэль открыл глаза.

– Здравствуй, Дарительница песен, – сказал он тихо. (У волшебницы такой острый слух, что с ней приходится говорить вполголоса.) – Нет, на этот раз песня мне не нужна.

Послышался треск и писк: Повелительнице звуков не очень понравились слова Аяэля.

Но Аяэль продолжал:

– Люди думают, что я часто топчусь возле Толстой Стряпухи, когда она насыпает в миску муку. И будто бы из-за этого мои волосы стали белыми. Но если я потрясу головой, ничего не изменится. Просто я начинаю седеть. Это значит, что я старею, – Аяэль тяжело вздохнул. – Будет день, когда я умру.

Сотни змей зашипели под ногами поэта; над его головой заухали сотни филинов; запищали летучие мыши; заскрипели гнилые деревья; стали биться огромные камни – так разгневалась Повелительница звуков:

– Так ты возжелал бессмертия?

На лбу Аяэля проступили капельки пота:

– Нет, что ты! Что ты! Жизнь человека конечна. Это великий закон, которому я не противлюсь. Но мои песни… В них слишком много слов. А память людей коротка. Люди будут путать слова. А потом и совсем их забудут. Неужели песни тоже должны умереть?

Стало тихо-тихо – тише, чем в самый тихий, самый безветренный день. Голос, ответивший Аяэлю, звучал, как шелест:

– Песни живут, только пока их поют. Так устроен звучащий мир.

– Все мои песни – твои дары. Неужели тебе их не жалко?

Аяэль услышал, как закапало сто сосулек.

– Неужели нельзя ничего придумать? – почти выкрикнул Аяэль – так он разволновался.

– Я – Повелительница звуков. Я знаю лишь то, что знаю. Умею лишь то, что умею. Придумывают люди. Ты человек, Аяэль, ты и должен придумать. – Закачались верхушки деревьев, зашумели зеленые листья. – Сделай слышимое зримым, а невидимое – беззвучным.

– Что-что? – не понял поэт.

– Соедини два мира – мир звуков и зримый мир. Соедини меня и мою родную сестру.

– У тебя есть сестра?

– Волшебница зримого мира. Но мы никогда не встречались. Я живу среди звуков, увидеть меня нельзя. А она абсолютно глуха. Да еще и нема.

– О-о-о… – Аяэль почесал в затылке.

А в дупле полусгнившего дерева кто-то шумно задвигался.

– Иди по этой дороге, никуда не сворачивай. Моя сестра увидит тебя – когда ты будешь готов. Смотри, Аяэль, и слушай. Слушай, поэт, и смотри.

– О-о-о… – опять протянул Аяэль. Нельзя сказать, будто он что-то понял.

Закачались верхушки деревьев, заверещали птицы – мир зазвучал, как обычно: волшебница мира звуков оставила Аяэля.

Аяэль был настолько взволнован, в голове у него была такая ужасная путаница, что идти дальше он не мог. Он опустился на землю под большим деревом, прижался спиной к стволу и мгновенно провалился в сон. Поэты часто погружаются в сон, когда им что-то неясно.

А сон был невероятным.

Аяэль идет по дороге. Идет, идет и приходит на небольшую полянку. Полянка полна жуков – маленьких и больших, черных, зеленоватых, полосатых и в крапинку, с рогами и без рогов, с усиками и усищами. Жуки теснятся вокруг толстенного пня и громко-громко жужжат: ж-ж-ж, ж-ж-ж, ж-ж-ж.

«О! – подумал вдруг Аяэль. – Кажется, я что-то слышу…»

А на пне стоит жук-пожарник и произносит речь:

– Ж-ж-ж, – говорит жук-пожарник, – дорогие жужелицы, жуки и божьи коровки! Нас ожидает важное, торжественное событие. Сегодня мы выдадим замуж за жука-носорога его дорогую подружку. Пока не начался дождик, пусть жених прожужжит для нас что-нибудь зажигательное.

На пень забрался огромный жук-носорог. Ох, какой же он был красавец!

У Аяэля перехватило дыхание. Хоть он и был поэт, но в детстве любил собирать жуков.

«Слушай, поэт, и смотри, – сказал сам себе Аяэль. – Ты слышишь, как жужжит жук? Ж-ж-ж – вот как он жужжит. И если ты взглянешь на него через какое-то время, то тотчас же вспомнишь: ж!.. Не значит ли это, что жук – видимое “Ж”?»

Аяэль решил унести жука и схватил его.

Тут всё на поляне пришло в движение. Всё собрание жужелиц, божьих коровок, пожарников зашевелило усами, зашуршало надкрыльями – и дружно поднялось в воздух.

– Ж-ж-ж… Отдай жениха! – зажужжали хором жуки.

Аяэль не на шутку перепугался и зажужжал в ответ (некоторые поэты прекрасно умеют жужжать):

– Уважаемые жуки! Я не хотел вас тревожить! Я не желаю вам зла. Но этот жук-носорог мне очень-очень нужен! Пожалуйста, посмотрите на мои белые волосы. А ведь я не топтался возле Толстой Стряпухи, когда она насыпала в миску муку. Может, я скоро умру. Но вместе со мной не должны умереть мои песни. Для этого мне и нужен этот жук-носорог. Стоит мне на него посмотреть, и я сразу же вспомню: ж!

– Ж-ж-ж! – сказали жуки и отлетели подальше. – Ж-ж-ж, – повторили они, сели и спрятали крылья.

– Ж-ж-ж, – сказал жук-пожарник, – дорогие жужелицы, жуки и божьи коровки! Нас ожидает важное, неожиданное событие. Сегодня мы отдадим нашего друга-жука этому человеку. А человек придумает, как можно соединить мир слышимый и мир зримый. Но пусть человек поклянется, что будет беречь жука. И что всегда будет помнить, как мы ему помогли.

– Торжественно обещаю, – прожужжал Аяэль и осторожно посадил жука себе на рукав.

Полянка разом исчезла – и Аяэль проснулся.

Кто он? Где? Откуда? И что с ним произошло?

По рукаву Аяэля ползал жук-носорог.

– О! – вскричал Аяэль. – Вот первое, что я нашел. И теперь я, кажется, понял…

Он побежал в селенье, уложил дорожный мешок, накинул плащ и взял посох.

– Куда это ты собрался? – спросили его.

Аяэль показал на свои побелевшие волосы:

– Видите, я поседел. И скоро совсем состарюсь. А придет день – и умру.

– Ну… – сказали ему. – Наверное. Все умирают.

– Это понятно. Но песни… Они не должны умереть. Как вы будете жить без песен? Мне непременно нужно придумать, как сохранить мои песни.

– Хорошо, а собрался-то ты куда?

– Пойду искать, – сказал Аяэль, – как сделать слышимое зримым.

Никто ничего не понял. Но это неудивительно. Поэты и сами не всегда себя понимают.

Люди вздохнули:

– Ну что ж, как найдешь, возвращайся! Мы тебя будем ждать.

2

Шел и шел Аяэль. Думал какие-то думы, пел какие-то песни. А потом вдруг сказал сам себе: «Смотри, Аяэль, и слушай. Слушай, поэт, и смотри», – и тут же остановился.

Он увидел орешину на берегу небольшого прудика – такой лохматый, взъерошенный куст.

На ветке орешины болтался кусочек шерсти.

– Ш-ш-ш! – произнес Аяэль. – Это то, что мне надо. Я кое-что вспоминаю. Когда я был таким маленьким, что и представить не мог белые волосы на своей голове, у меня была бабушка. И она укрывала меня мягкой овечьей шкуркой. И пряла шерстяную нитку.

Аяэль потянулся снять шерстинки с орешины, но тут над его головой взвилась пташка Зеленушка. Хвостик ее задрожал – и на башмак Аяэля шлепнулась грязная капля.

– Хорошо, что пташка – не морская корова, – пробормотал Аяэль. – Хорошо, что морские коровы не умеют летать.

Но Зеленушка заверещала:

– Пик-пик, вик-вик! У орешины! Пик-пик! Большущий воришка! Он стащил мою шерсть!

И тут же над головой Аяэля возникло темное облачко – целая стайка пташек. И у всех задрожали хвостики.

«Ох! – подумал про себя Аяэль. – Это ничуть не лучше, чем морская корова».

А вслух закричал:

– Послушайте! Разве у пташек есть шерсть? – От волнения Аяэль даже стал шепелявить. – Разве вы, зеленушки, не из пуха и перьев? Разве о ствол орешины терлась не камышовая кошка?

– Камышовая кошка! Пик-пик! Вик-вик! – запищала пташка – та, что сбросила каплю на башмак Аяэля. – Я собиралась выложить свое гнездышко ее шерстью. Отдай мою шерсть, воришка!

И сверху на Аяэля опять полетели капли.

– Прошу вас! Я не воришка… Я поэт Аяэль. Я хочу сохранить свои песни. Для этого мне и нужны кошачьи шерстинки. Стоит мне на них посмотреть, и я сразу же вспомню: ш!

– Пик-вик! – пропищали пташки и уселись на ветки.

Первая Зеленушка сказала:

– Ничего не поделаешь! Для гнездышка я, пожалуй, отыщу другие шерстинки. А эти придется отдать человеку. Пусть сохранит свои песни. Но пусть он пообещает, что не забудет про нас. Про то, что мы ему помогли.

– Конечно же, не забуду! – обрадовался Аяэль. – Прощайте, пташки-малышки.

Он осторожно спрятал кошачьи шерстинки в мешок и пошел себе дальше.

Шел и шел Аяэль, думал какие-то думы, пел какие-то песни и вдруг сказал сам себе: «Смотри, Аяэль, и слушай. Слушай, поэт, и смотри». Сказал – и замер на месте. Поперек тропы лежало упавшее дерево. Его ветви тонули во мху. Мох вскарабкался и на ствол, как будто желал поскорее спрятать дерево в землю. А у вывернутых, вздернутых к небу корней что-то белело. Аяэль чуть приблизился: волчий череп!

Аяэль осторожно тронул его своим посохом. Тут ему показалось, что череп смотрит одной глазницей. Не успел он понять, что к чему, а из черепа уже выползла змея.

Аяэль отпрянул и сжал покрепче свой посох. (Поэты всегда недолюбливали змей.)

– Если я неядовитая, это не значит, что не могу укусить, – вдруг сказала змея и свернулась клубком перед Аяэлем.

– А ты неядовитая? – вздохнул Аяэль с облегчением.

– Я вообще не змея.

– Не змея? А похожа!

– Я безногая ящерица. Меня зовут Желтопузик.

– Желтопузик? Какое милое имя, – обрадовался Аяэль.

– Желтопузики тоже кусаются, если это необходимо, – повторила безногая ящерица. – Вот возьму сейчас и укушу! – И она повыше приподняла свою голову. – Ты хотел испортить мой дом.

– Не кусай меня, Желтопузик, – попросил Аяэль. – Только взгляни на меня. Мои волосы побелели. А ведь я не топтался возле Толстой Стряпухи, когда она насыпала в миску муку. Просто я скоро состарюсь, а придет день – и умру. И следом за мной погибнут все мои песни. Мне нужно придумать, как сделать слышимое видимым. Если я возьму с собой череп, он напомнит мне «Ч».

Тогда Желтопузик сказал:

– Раз так, забирай волчий череп. Я найду себе другой дом. И я тоже хочу тебе кое-что подарить. Загляни-ка сюда.

Аяэль осторожно перевернул череп палкой и увидел сухую шкурку.

– О! Ты сбросил старую кожу!

– Положи ее в свой мешок. Но обещай: ты не забудешь ящерицу по имени Желтопузик. Не забудешь о том, как я тебе помогал.

– Я тебя не забуду, – пообещал Аяэль. – Стоит мне посмотреть на шкурку, и я тут же вспомню тебя. Ящерица! «Я»!

И пошел себе дальше.

3

Шел и шел Аяэль. Заглядывал в норки кротов, залезал в медвежьи берлоги, огибал муравейники, что выросли выше гор. Переходил ручьи, вытекавшие из самых глубин земли.

И все смотрел, и слушал, и искал-собирал.

И дорога струилась у него под ногами. И шаг его был упругим.

Как-то раз пошел дождь. Он полился из серой тучи, распластавшейся на все небо, и не желал прекращаться.

Аяэль забрался в пещерку между двумя большими камнями и, чтобы не скучать, развязал свой мешок. Сколько же там сокровищ! Аяэль брал в руки то одно, то другое и говорил сам себе: вот это – речная раковина. Она хранит пятнышки ряски и слегка пахнет рыбой. Она сделает видимым «р».

Вот кора обожженного дерева: в него ударила молния и оставила метку. Она напомнит мне «М». А это…

Аяэль вытащил из мешка луковицу ландыша, пучок сухого укропа и тот самый череп, который отдал ему Желтопузик. Он положил их рядом: луковица – «Л», укроп – «У», череп – «Ч».

Мгновение или два смотрел Аяэль на луковицу, пучок укропа и череп – и вдруг понял: они сложились! Получилось «ЛУЧ».

«ЛУЧ»!

Он выскочил из укрытия, обежал вокруг камня, тут же вымок до нитки, снова залез в пещерку и снова взглянул на луковицу, пучок укропа и череп. И опять получилось «ЛУЧ».

– Ха-ха! – закричал Аяэль. – Ты слышал, Насмешник? Ха-ха! Вот он, «ЛУЧ», лежит предо мной, видимый и беззвучный. А когда мне захочется, я заставлю его звучать!

«ЛУЧ», «ЛУЧ», ЛУЧ»!

«ЛУЧ», «ЛУЧ», ЛУЧ»!

Аяэль произнес это тысячу раз – в полный голос и шепотом. И даже придумал песню из одного слова «луч». Смотрел на луковицу, пучок укропа и череп – и пел свою новую песню! А потом танцевал и пел. Его волосы слиплись, по спине бежала вода, под ногами чавкала глина – но он ничего не чувствовал.

«ЛУЧ», «ЛУЧ», ЛУЧ»!

«ЛУЧ», «ЛУЧ», ЛУЧ»!

Потом Аяэль вернулся в пещерку и выложил слово «ДОМ».

И снова бегал и пел. Повозился еще немного – и получилось «ТУЧА».

«Ах! – вздохнул Аяэль. – Я счастлив. Невидимое стало зримым! А видимое, но неслышимое я заставил звучать!»

Дождь наконец прекратился. Аяэль вышел на дорогу. Солнечный луч нашел рваное место в туче и пробился наружу. Другие бросились следом – сверкающие и жаркие. От плаща Аяэля пошел пар.

Аяэль прищурился, подставил лучам лицо, потом развязал свой мешок – и выложил «ПАР» – прямо на дороге.

И опять танцевал и пел.

И снова шел легким шагом.

И дорога вела его.

И он был будто пьяный.

Его опьянило счастье.

Он совсем забыл про свои белые волосы.

Про то, что они стали белыми вовсе не от муки.

Ведь он не топтался возле Толстой Стряпухи! Это сделало время. И время однажды положит конец его человеческой жизни. И положит конец его песням.

Его опьянило счастье – и он забыл о смерти.

Он сказал сам себе:

«О, как я много понял! Как здорово все придумал! Если я найду что-то для “С”, то смогу выложить “СОЛНЦЕ”».

Он гордо расправил плечи и быстро взглянул на небо.

«Да, я выложу “СОЛНЦЕ”. Оно будет лежать предо мной – видимое и беззвучное. А если я захочу, то заставлю его звучать. Я пропою его или оставлю немым. Я буду его повелителем! – так сказал себе Аяэль и добавил: – А если захочу – наступлю на “СОЛНЦЕ” ногами. И тогда меня убоятся все, кто об этом узнает. Потому что больше никто не может наступить на солнце ногами! Ищи свое “С”, Аяэль!»

И он пошел быстрее, оглядываясь по сторонам.

Но сколько раз он ни повторял: «Смотри, Аяэль, и слушай!» – ничего не случалось.

Аяэль слишком торопился. Слишком много думал о том, как наступит на «СОЛНЦЕ». Поэтому он плохо слушал и очень плохо смотрел.

Сменялись луна и солнце. Сменялись поля и леса. А Аяэль все шел. Плащ его полинял и порвался, посох совсем почернел. Заплечный мешок все больше напоминал уродливый горб.

Но ничего не случалось.

И вот как-то раз Аяэль пришел на лесную опушку, к большому ветвистому дереву. Высоко-высоко в ветвях он разглядел дупло, а возле дупла… зверька?

«Какой странный зверек. Похож на толстую белку», – сказал сам себе Аяэль.

Тут толстая белка решила перебраться пониже. На Аяэля посыпались сухие листья и веточки.

– Нет, это не толстая белка, а тощенький медвежонок, – недовольно сказал Аяэль и смахнул с себя листья.

А тощенький медвежонок взял да и спрыгнул на землю – и оказался мальчишкой. Лохматым и востроносым, с большими глазами. Мальчишка смотрел приветливо.

И Аяэль спросил:

– Так ты не толстая белка?

Мальчишка покачал головой.

– И не тощий медведь? – на всякий случай уточнил Аяэль. – Как же тебя зовут?

– Там, где я раньше жил, меня звали Глазастым Уродцем. А кто подобрее – Глазастиком. Только таких было мало.

– И что ты делал на дереве?

– На дереве? Я там живу. Убежал сюда и живу. Забираюсь в гнездо – и ночую.

– Отчего же ты убежал?

– А меня извести хотели, – грустно сказал Глазастик.

– Ты украл что-нибудь? Оскорбил старейшего?

Глазастик затряс головой:

– Я б никогда… Но они подумали… Они решили, что я колдун… А тебя как зовут?

– Я Аяэль, поэт.

Глазастик уставился на Аяэля:

– Но… ведь их не бывает?

Аяэль удивился:

– Как это не бывает?

– У скукотцев… ну, там, откуда я убежал… говорят, что поэтов нет. И не было никогда. А что бывают только, – Глазастик понизил голос, – проходимцы и дармоеды. И еще колдуны, – он перешел на шепот. – Колдунов отдают всеедам. Вот меня и хотели отдать. Но ведь я не колдун… Просто я… – тут он перебил сам себя: – А что у тебя в мешке?

– У меня-то? Такие вещички… Вроде бы обыкновенные. А на самом деле – сокровища. Чтобы слышимое делать видимым.

– О! – Глазастик пришел в восторг. – Я еще не встречал никого, кто умеет слышимое делать видимым. Ты не просто поэт. Ты волшебник. Или это одно и то же?

«Волшебник? Почему бы и нет?» – Аяэлю понравилось то, что сказал про него Глазастик.

– Сейчас я тебе покажу, как я творю волшебство. – Аяэль развязал свой мешок. – Это зернышки тмина. Когда я на них смотрю, то вспоминаю «Т». Так звук «т» умирает, как только закроешь рот. Но я решил, что он будет беззвучно жить в зернышках тмина. А это бузинные бусы.

– Ты решил, что в них будет жить «Б»? – догадался Глазастик.

– Это кусочек попонки, покрывавшей спину коня.

– В нем живет «П»!

– Из этих вещиц я могу выложить «ПАР». А из этих получится «ДОМ». Слышишь, я сказал «пар»? А теперь вот он, «ПАР», лежит на земле, видимый и беззвучный. Если я захочу, то заставлю его звучать. Громко, тихо, весело или грустно.

– Ты настоящий поэт! – с восторгом сказал Глазастик и прижал руки к сердцу. – Я так рад, что увидел тебя! Это скукотцы считают, что поэты как колдуны или их вовсе нет. А я всегда думал: есть они!

Аяэлю стало приятно.

– Ты хороший мальчик, Глазастик. А почему же тебя заподозрили в колдовстве?

– Потому что они узнали, что я смотрю в темноту.

– Смотришь в темноту?

– Ну, вот так, – и Глазастик закрыл глаза.

– Ты там что-нибудь видишь? – удивленно спросил Аяэль.

– О! Я тут много вижу, – отозвался Глазастик. – Разных чудесных животных. На самом деле их нет. Но здесь, – Глазастик ткнул пальцами в закрытые веки, – они совсем как живые. У меня здесь одна собака, белая, в черных пятнах. Будто кто-то на шкурке ягненка разложил угольки.

– Никогда не видел белых пятнистых собак.

– Так я же и говорю, она только здесь живет. А еще у меня есть кот. С длинной-предлинной шерстью. Шерсть длиннее, чем у лисы. И нос у кота приплюснутый – будто его вдавили. Его можно даже погладить. Тогда он тихонько урчит. Он ни разу меня не царапал! Такой замечательный кот!

– Никогда не видел котов с длинной-предлинной шерстью.

– И еще есть одна зверушка, ни на что похожая, – Глазастик даже причмокнул от удовольствия. – Мне кажется, что она откуда-то из-за моря.

– Морская корова? – подсказал Аяэль.

– Не, не корова. Свинка. Ростом меньше котенка. У нее волосатая шкурка. И она пищит, а не хрюкает.

– Ну и ну! Чудеса, – сказал Аяэль. – Никогда о таком не слыхал.

– И они никогда не слыхали. И сказали, что я колдун. А я никакой не колдун, – и Глазастик собрался заплакать.

– Конечно, ты не колдун, – успокоил его Аяэль.

– Но я все думаю, кто я? – Глазастик вытер глаза и тихонько спросил: – Может быть, я поэт?

– Ну не знаю, – задумчиво протянул Аяэль. – Поэты поют истории о том, что было давно. Или о том, что есть.

– А о том, что будет, поэты не могут петь?

– Я о таком не слышал.

– Значит, я не поэт, – огорченно вздохнул Глазастик. – Но я и не колдун! Честно, я не колдун! И знаешь, я тоже немножко умею невидимое делать видимым.

И Глазастик достал из-за пазухи перышко Серой Сойки.

У Аяэля перехватило дыхание! У Серой Сойки синие крылья. И синим-пресиним было перышко Серой Сойки. Оно вобрало в себя синеву бездонного неба, и синеву морозного снега, и синеву первоцветов. И еще оно вобрало синеву бескрайнего моря (моря, где добродушно резвились морские коровы, моря, которого Аяэль никогда не видел).

Синее-синее перышко так и светилось на солнце. И слабенький ветерок теребил его волоски.

– Это же… Это то, что я так долго искал, – выдохнул Аяэль.

– Синее перышко невозможно найти, – тихо сказал Глазастик. – Серая Сойка сама мне его подарила. Я помог ей сберечь птенцов, и она меня приютила. Сойки были моей семьей. А потом птенцы улетели, и гнездо опустело. Но когда я смотрю на перо, все они снова здесь… И тогда я вижу невидимое.

Аяэль как будто не слышал:

– Отдай мне перышко Сойки! И я выложу слово «СОЛНЦЕ».

Он потянулся к перышку.

– У меня ничего больше нет. И никого больше нет, – тихо сказал Глазастик. – Только это синее перышко. Если со мной случится какая-нибудь беда, только перышко мне и поможет. Так сказала Серая Сойка. Я не могу с ним расстаться.

– Я поэт. Мне нужнее, – глухо сказал Аяэль. – Ты сказал, что веришь в поэтов. Но ты мешаешь мне. Ты мешаешь мне выложить «СОЛНЦЕ».

Аяэль помрачнел.

– Аяэль! Не печалься! Я не хотел мешать… Знаешь, что я придумал? Я пойду вместе с тобой. Пусть все другие вещицы лежат у тебя в мешке. А я понесу свое перышко. Но когда тебе надо будет выложить «СОЛНЦЕ», я его тут же достану. А потом опять понесу. Я всегда буду рядом с тобой. И синее перышко тоже.

Аяэль посмотрел на Глазастика, посмотрел на синее перышко – и кивнул в знак согласия.

4

И вот Аяэль и Глазастик пошли по дороге вместе.

Глазастик был очень рад. А Аяэль – не очень.

Глазастик думал: «Поэт! Я даже не мог мечтать, что однажды встречу поэта!»

А Аяэль думал так: «Я и подумать не мог, что пойду куда-то с мальчишкой…»

Глазастик думал: «Я буду учиться у Аяэля. Я буду смотреть на него во все глаза. Я буду слушать его. Я буду его любить».

А Аяэль думал так: «Этот мальчишка понял, как обращаться с вещичками из моего мешка. Хорошо это или плохо?»

Глазастик думал: «Я буду во всем помогать Аяэлю. Я хочу быть как он!»

А Аяэль думал так: «Вдруг Глазастик решит, что это просто – придумывать? Вдруг он решит, что я не так уж велик? Что он и сам может быть таким же, как я?»

А Глазастик думал, что ему повезло. Что судьба ему улыбнулась. Наверное, синее перышко уже ему помогло. Интересно, а Аяэлю кто-нибудь помогал? Это так здорово, когда тебе помогают!

– Аяэль! Тебе кто-нибудь помогал собирать вещицы для твоих превращений?

– Что? – вздрогнул Аяэль.

– Ну, у тебя в мешке столько чудесных вещичек. Чтобы невидимое делать зримым. Кто-то был очень добр и одарил тебя?

– Никто меня не одаривал, – резко сказал Аяэль. – Я все придумал сам. Сам понял, нашел, сам придумал. И сам выложу «СОЛНЦЕ». Заставлю его звучать или оставлю немым. И все поймут, какой я…

– Но я и так…

Подземный гул заставил Глазастика замолчать. Лес на мгновенье наполнился оглушительным писком. А потом дорога под ногами у Аяэля задрожала, выгнулась – и подбросила его вверх.

– Ай! – закричал Аяэль. В глазах у него потемнело, резкий ветер обжег лицо.

– Аяэ-эль! – услышал он испуганный крик Глазастика. – Куда ты? Туда нельзя-а-а! Не ходи-и-и, Аяэль!

Но когда темнота рассеялась, никакого Глазастика не было. Все вообще изменилось.

Исчезла дорога – добрая, крепкая, которой Аяэль доверял. Перед ним лежала тропа – вся в рытвинах и колдобинах. Вдоль тропы громоздился мусор. На кривые, хилые кустики с обломанными ветвями было больно смотреть. Идти вперед не хотелось. Но Аяэлю казалось, что тропа его подгоняет. Аяэль подчинился и скоро увидел дом.

Серый дом покосился от старости. Его трубы чадили. Аяэль поднялся на расшатанное крыльцо, постучался. Никто не ответил. Он подождал немного, потом толкнул дверь и вошел.

Маленькие оконца едва пропускали свет. В углу, где горел очаг, топталась большущая тетка с оттопыренными губами – помешивала в котле ложкой. Двигалась она вяло, будто спала на ходу. Мальчишка постарше Глазунчика возил по столу рукой и тянул тонким голосом: «Ну и ску-у-ка!»

Двое других толкались. Один бил другого в плечо и говорил:

– Надоел! От тебя скукота!

Другой пихал его в бок:

– А от тебя скукотища.

Третий, совсем уже взрослый, уставился в потолок и водил языком по губам.

Четвертый качался на стуле с зажмуренными глазами и тихонько постанывал: «Ску-у-у…шшш».

– А ты кто такой? – Аяэля пихнули в спину.

Он обернулся и увидел детину с шеей, как у быка. Аяэль успел удивиться: как же детина смотрит по сторонам?

– Я поэт, – выдохнул Аяэль. – Я шел мимо…

– Не бывает поэтов. И не было никогда, – оборвал его Бычья Шея.

– Как это не… – попробовал возразить Аяэль.

Но ему не дали закончить.

Тот, что качался на стуле, истошно завопил: «По-мира-а-аю! Ой, помира-а-аю! Помира-а-аю от ску-у-уки!»

– Хрякла, гляди-ка, Хёк помирает, – позвал Бычья Шея тетку. – Совсем ему нечего делать.

– Так он же вроде качался, – тетка медленно повернулась. – Ну и качался бы дальше.

– Видать, надоело качаться. Больше не помогает.

– Ну пусть пойдет поплюет. – пожевала губами Хрякла. – Может, и полегчает.

– Он вчера плевал целый день, – подал голос мальчишка – из тех, что толкали друг друга. – И позавчера плевал.

– И попал Хику в рожу, – оживился второй мальчишка. Его мутные глазки неожиданно заблестели. – Ой, какое было веселье!

– Говоришь, Хику в рожу попал? – Бычья Шея расплылся в ухмылке.

– А если было веселье, то чего он сейчас помирает? – засомневалась Хрякла.

– Ну так веселье-то – нам, – объяснил ей мальчишка. – А Хёк и не веселился. Хик ему так влепил!

– У-у-у! По-мира-а-аю от ску-у-уки! – затянул еще громче Хёк.

– Что будем делать, Хрякла? – нахмурился Бычья Шея.

– Ну так вон же пришел… этот самый…

– Я поэт, – сказал Аяэль.

– Не бывает поэтов! – закричали мальчишки.

– Я шел мимо, – сказал Аяэль.

– Шел – значит, проходил. Проходимец! Вот ты кто, – рявкнул Бычья Шея. – Выкинуть его вон? – обернулся он к Хрякле.

– Помира-а-аю! От ску-у-уки! – опять завел свое Хёк.

– Пусть проходимец Хёка повеселит, – распорядилась тетка.

– Пусть веселит! А то ску-у-учно! – закричали мальчишки. – Может, плюнем в него?

– Я могу спеть вам песню, – сказал Аяэль сиплым голосом.

– Песню? Ой, не могу! – захихикал один мальчишка. – Ты что – петух?

– У нас петух песни пел. А потом мы его поймали, общипали – и в суп! – захихикал другой.

– Ску-учно-о! Ой, помира-а-аю!

– Не надо нам твоих песен. Видишь, Хёк помирает. А ну сделай что-нибудь!

– А что у него в мешке? – спросил тот, что смотрел в потолок.

– Эй, что ты прячешь в мешке?

– Это такие вещи… Невидимое делать видимым… – Аяэль еле говорил.

– Слыхали? Слыхали?! – в поросячьих глазках мальчишек запрыгали огоньки. – Он свихнутый! Вот веселье!

– А ну, весели нас! Показывай, что в мешке! – опять рявкнул Бычья Шея.

Аяэль неуверенно развязал свой мешок. Еле распутал шнурок и нащупал два камушка.

– Эти камушки… Раньше они жили на небе. Я видел, как они падали. Это было очень красиво, и я успел сказать: «Ах!» Когда я смотрю на них, я думаю: это «а».

Пальцы плохо слушались Аяэля. Круглый камушек вывернулся и упал. Аяэль нагнулся за ним – и уронил второй. Поросячьи глазки засветились от удовольствия.

– Неуклюжий! Дырявые руки! Ой, смотрите! Умора! У проходимца камни – ну что твои лягушки!

– Это клык. А это шерстинки… – Аяэль говорил с трудом. – Если все вот так положить, то получится «КАША».

– Каша? Какая каша? – в поросячьих глазках вспыхнуло подозрение.

– Клык означает «к». Это «а». А шерстинки – «ш». Это еще раз «а». Получается: «КАША».

– Значит, каша? – спросил Бычья Шея.

– Ну да. Как только я вижу эти камушки и шерстинки, так сразу могу сказать «каша»…

– А жрать эту кашу можно?

– Нет, – сказал Аэяль. – Можно только смотреть.

– Га-га-га! – ухмыльнулся мальчишка.

– Гы! Гы-гы! Из камней и шерсти! – ухмыльнулся другой.

– Го-го-го! Га-га-га! Гы-гы-гы!

Они тыкали пальцами в камушки и шерстинки, в Аяэля и снова в камушки – и громко хохотали:

– Он может смотреть на кашу! И может ее… что он может? А, он может «сказать»!

– Смотри-ка, Хрякла, – позвал Бычья Шея тетку, – у проходимца каша. Он хочет быть главнее тебя!

Хрякла шумно втянула воздух, сняла котел с огня и потащила к столу. Все тут же забыли про Аяэля и столпились вокруг нее. Хёк перестал стонать. Большой поварешкой Хрякла шлепала кашу в миски. Скукотцы расселись, толкая друг друга, и набросились на еду. Тот, кто раньше смотрел в потолок, теперь оглушительно чавкал. Каша текла по его подбородку.

Аяэль стоял и смотрел. Пахло горелым и кислым. Но Аяэль так давно не ел, что у него даже от этих запахов во рту появилась слюна, а в животе заныло.

Один из мальчишек оторвался от каши:

– Э, ты чё? Недоволен? Твоя каша невкусная, что ль? – Он подмигнул остальным.

Скукотцы, поглядывая на Аяэля, широко раскрывали рот, облизывали ложки, причмокивали, всхрюкивали – и давились от смеха.

Аяэль пошел к двери.

– Эй, ты куда? – окликнул его Бычья Шея. – Хрякла, мы разве уже повеселились?

Другие переглянулись и стали шептаться. В их поросячьих глазках опять запрыгали хитрые огоньки.

– Нет! – закричали они. – Мало! Мало веселья! Не отпускай его!

Бычья Шея поднялся и запер дверь на засов.

А скукотцы меж тем расправились с кашей, вылизали свои миски и снова сделались вялыми. Поросячьи глазки потухли.

– Ммм… Не бывает поэтов. Но можно повеселиться, – пробормотал один и завалился спать.

– Угу, – поддакнул другой.

– Гы… – зевнул третий.

Бычья Шея захрапел на весь дом. Над пустым котлом засопела Хрякла.

Аяэль попробовал сдвинуть огромный засов. Бычья Шея икнул.

Аяэль тяжело вздохнул, расстелил свой плащ в уголке и лег, обняв свой мешок.

«Не спи, Аяэль, не спи!» – услышал он вдруг тоненький голосок.

Неужели Глазастик?

Откуда ему тут взяться?

И сон одолел Аяэля.

Спал Аяэль беспокойно. Во сне ему являлись странные голоса:

– Где мешок-то? Тащи!

– Да он крепко вцепился.

– Сунь пока ему в руки полено. Пусть обнимает. Вот так.

– Сделал?

– Гы-гы!

– Суй на место. Да полено-то не урони.

– Вот веселье-то! Вот веселье!

– Завтра посмотрим, что будет.

Тоненький голосок старался побороть все другие:

– Проснись, Аяэль! Проснись!

Но воздух дома скукотцев был мертвящим и спутывал волю, Аяэль не смог пробудиться.

И только когда его пнули в бок, он разлепил глаза.

– Ты, проходимец! Вставай! А то разоспался тут, – сказал ему Бычья Шея. В поросячьих глазках плясали нехорошие огоньки.

– Мой мешок… Он исчез! – Аяэль вскочил на ноги.

– Вот твой мешок. Забирай. И проваливай поскорее – пока мы тебя отпускаем.

– Гы! Гы-гы-гы!

Аяэль взял мешок и вышел.

– Может, не отпускать? – услышал он шепот сзади. – Отдали б его всеедам. Вот бы повеселились!

– А чего отдавать-то? Он и сам… Вон, гляди…

Аяэль услышал сдавленные смешки.

«Тебе надо в другую сторону!» – сказал Аяэлю тоненький голосок.

Аяэль и сам это знал. Но повернуть не смог. Поросячьи глазки подталкивали его в спину.

5

Аяэль побрел по тропе, среди колдобин и рытвин. В голове у него был дурман. Колени и спину ломило. И никогда мешок не казался Аяэлю таким тяжелым.

– Я устал! – сказал Аяэль. – Как я устал!

Дорога крутила, петляла, ныряла в колючие елки, срывалась в крутые овраги – и заманивала, тащила куда-то в дремучий лес.

А потом вдруг взяла и исчезла. Аяэль попал в царство мха – ядовито-зеленого, хитрого, скрывавшего топи и кочки, змеиные норы и ямы. Даже деревья тут обросли моховыми бородами. Из трещин в коре торчали тонкие ножки бледных грибов.

Аяэль сделал шаг вперед – и нога ушла по колено в бурую жижу. Попробовал повернуть – путь преградил валежник. Шаг вправо, шаг влево – и вдруг мох под ногами порвался. Аяэль пытался схватиться руками за корни болотных растений, но они обжигали и рвались. Аяэль полетел в пустоту.

Очнувшись, он понял: яма была глубокой. Сколько времени он тут лежит?

С неба в яму смотрели две далекие звездочки.

– Кто это там, на дне ямы? – спросила одна, поменьше.

– Это странник. Попал в ловушку.

– Зачем он пришел в этот лес?

– Его привела дорога.

– Но это злая дорога. Зачем он по ней пошел?

– С верной дороги он сбился. Забыл, куда он идет, что и зачем ищет.

– У странника белые волосы. Его кто-то обсыпал мукой?

– Нет. Это не мука. Это сделало время. Вот об этом-то он и забыл.

– Мы увидим, что с ним приключится?

– Может быть. До утра далеко, – сказала старшая звездочка.

– Ах! – вскричал Аяэль и обхватил свою голову. – Мои белые волосы! Я забыл, что меня ожидает. Я не сказал Глазастику, что хочу сохранить свои песни. А я мог бы его научить… Я всему мог его научить. Но не захотел. Потому что мечтал о том, как наступлю на «солнце»…

Между тем приближался рассвет.

– Пойдем-ка домой, – сказала большая звезда маленькой звездочке.

– Но что дальше будет со странником? Мы так и не увидели.

– Он жалеет о том, что случилось. Он вспомнил про белые волосы и про то, что должен был сделать. Разве этого не достаточно?

– Нет, – заупрямилась младшая звездочка. – Я хочу знать, что будет дальше.

– Ну и сиди тут одна. И бледней под лучами солнца.

И звездочка – та, что поменьше, – осталась на небе одна.

И вот что она увидела, и услышала, и узнала.

Заскрипели деревья, затрещали кусты, зачавкал мох: кто-то шел. Послышались голоса.

– Мучело, смотри-кось, кто-то попался в яму!

– И сдается мне, не медведь. Взгляни-ка сюда, Урчало: человечьи следы!

– Человечина – тоже мясо. Сразу его прибьем? Или поговорим?

– Не убивайте меня! – закричал Аяэль. – Я поэт.

– Слыхал, Мучело? Как ты думаешь, этот вкусный?

– Вот съедим и узнаем. Я никогда не пробовал. У скукотцев-то нет поэтов. Последнего их поэта мой прадедушка съел.

– Тьфу, скукотцы, – Урчало сплюнул. – Жесткие – не разжевать. И попахивают тухлятиной.

– Так это все от чего? У них больше нет поэтов. Говорю же: последнего мой прадедушка съел. А у того, что он съел, песни были длиннющие. Вот их и позабыли. А без песен они совсем…

– Зачерствели?

Мучело кивнул:

– При поэтах нежнее были. Мой прадедушка так говорил. А уж он в еде разбирался.

– Вы что, людоеды? – спросил Аяэль из ямы.

– Почему ж людоеды? Всееды. Разное мясо едим, – Мучело слегка обиделся. – Вот сегодня у нас поэты.

– Я здесь в яме один.

– Ну да. А еще один – в другой яме.

– Поэт? Почему вы решили?

– Так он рассказал нам сказку. Про кота, про собаку. И про какую-то свинку. Вроде морской коровы. Урчало даже растрогался. Говорит, оставим на сладкое. Мы и решили: посмотрим, кто в другую ловушку попался.

Аяэль не поверил своим ушам:

– Про кота? Про собаку и свинку? Глазастик! Вы что, и его съедите?

– Съедим. Но не сразу. Потом. Вдруг еще нам чего расскажет?

– Не ешьте его, умоляю! – закричал Аяэль. – Я дольше был поэтом. Я вам больше понравлюсь. Я отдам вам свои сокровища – все сокровища до единого.

– Какие-такие сокровища? – насторожился Мучело.

– О! Замечательные! Я могу невидимое делать видимым. Я и вас научу. Научу наступать на… «луч». Научу вас выкладывать «каша».

– Каша? Какая каша? Что это значит – каша? – заволновался Урчало. – Это что-то из мяса?

– Каша бывает разная, – сказал Аяэль из ямы.

– Мучело, давай его вытащим. Пусть отдаст нам свои сокровища.

– И пусть поучит нас.

– А потом мы его съедим.

– Да, съедим – как научит.

– Я думаю, это вкусно.

– Отпустите Глазастика.

Над макушками дальних деревьев появился краешек солнца. Он был красным. По небу над лесом тоже разлилось красное. Маленькой звездочке стало совсем плохо видно. Но она не двигалась с места и дрожала от страха. Мучело, замшелый пень, и Урчало, похожий на пустую огромную шишку, сначала исчезли в зарослях, а потом появились снова. Они привели Глазастика. Руки мальчика были связаны. Урчало взглянул на него, облизнулся и крикнул в яму:

– Эй, поэт! Вылезай! И не забудь сокровища.

Они кинули в яму веревку из стеблей тростника и вытянули Аяэля.

– Глазастик!.. Глазастик… – Аяэлю казалось, что Глазастик стал еще меньше, еще тоньше, еще глазастее. – Вы обещали его отпустить.

– А ну остынь, – приказал Аяэлю Мучело. – А то будешь невкусным. Давай, покажи сокровища. А потом будем решать.

– Да-да, сейчас, конечно, – забормотал Аяэль и торопливо развязал свой мешок.

Он развязал мешок – и лицо его побелело. Оно стало таким же, как волосы, если их посыпать мукой:

– Шерстинки, луковка ландыша, клык кабанчика, пыльца бабочки…

– Что это ты бормочешь?

– …горький гриб трутовик, листочки черники…

– Ну, где твои сокровища? – недовольно спросил Урчало. – Я хочу наступить на луч!

– А я – попробовать кашу.

– У меня ничего больше нет! – тихо сказал Аяэль. – Ничего-ничего.

Вместо сокровищ в мешке Аяэля лежал один большой камень. Тяжелый, грязный и серый.

Солнце уже поднялось над лесом и не касалось высоких древесных верхушек. Поэтому маленькой звездочке было совсем плохо видно. Но она поняла, что Аяэль заплакал. Его волосы были седыми, но он плакал как маленький мальчик.

Звездочка так огорчилась, что поскорее погасла и вернулась домой – туда, где ее давно ждали.

– Ну, и что же ты видела?

– Этот седой поэт… Я видела, как он плачет. Разве седые плачут?

– Хм… – сказала другая звездочка, та, что была постарше. – Им тоже бывает обидно.

– А за что же ему обидно?

– За то, что он никого и ничего не спас и уже не спасет.

Все – Мучело, Урчало, Аяэль и Глазастик – смотрели на серый камень.

– Смотри-ка, Мучело! Этот… Он обмануть нас хотел! А еще поэтом назвался! Что говорил твой прадедушка? Бывают поэты-обманщики?

Мучело угрюмо покачал головой.

– Знаешь, Мучело, я думаю, он невкусный. Сбросим-ка мы его в яму. Пусть муравьи едят. А сами съедим вот этого. У него хорошие сказки.

– Можно мне обнять Аяэля? – попросил тихонько Глазастик.

– Обнимай, чего уж, – согласился Мучало. – Мы хоть и нелюди, но не скукотцы. Не совсем зачерствели. Эй, Урчало, развяжи ему руки.

Урчало толкнул мальчика к Аяэлю. Аяэль крепко обнял его. А Глазастик?

Жаль, что звездочка не увидела этого.

Потому что Глазастик достал свое синее перышко, бросил в воздух и зашептал:

– Серая Сойка, синее перышко! Сбереги меня в своем гнездышке!

– Эй, поэт, что ты там бормочешь? – одернул его Мучело. – Все, Урчало, давай сюда нож. И сталкивай старого в яму.

Но не тут-то было! Лес заходил ходуном. Деревья заколыхались, задрожали их бороды из зеленого мха. Воздух наполнился гомоном и шумом птичьих крыльев. Сотни, тысячи соек слетелись к Глазастику и Аяэлю. Заслонили их крыльями, ухватили их клювами, зацепили лапами и взлетели на воздух.

– Улетели, – сокрушенно вздохнул Урчало, вытряхивая из бороды сухие травинки и хвою. – Так я и не узнал, какие поэты на вкус. Расскажи-ка мне про прадедушку, – попросил он Мучело. – Что он там говорил.

6

Волшебницу зримого мира очень легко узнать. По печальным глазам. Ни у кого на свете нет печальнее глаз – так много она повидала. Печали в них больше, чем в море воды, чем звезд на небе, песчинок в пустыне. И эта печаль бесконечна.

Но Волшебница зримого мира всех встречает улыбкой.

– Меня отправила в путь Повелительница звуков, – сказал Аяэль волшебнице. (А Глазастик ничего не сказал.) – Мне нужно было придумать, как невидимое сделать видимым, и принести тебе все, что я смог отыскать… Но ничего не вышло. Я ничего не принес. Придет день, когда я умру. А следом умрут мои песни. Я ничего, ничего не могу изменить, – со вздохом сказал Аяэль. – И не знаю, зачем я пришел.

Волшебница зримого мира смотрела на Аяэля. В глазах ее плескалась печаль, а губы ее улыбались.

И тут Аяэль вдруг понял: она не слышит его! Волшебница зримого мира абсолютно глуха. Абсолютно глуха и нема. И не может ему ответить.

Аяэль совсем растерялся.

А Глазастик смотрел и смотрел, и все думал и думал. А потом достал свое перышко.

– Вот, – сказал он, – это поэт Аяэль, – и выдавил на песке забавного человечка. У человечка были длинные волосы. – Здесь не видно, но волосы белые, – быстро добавил Глазастик. – Поэт Аяэль пошел в лес. Там он нашел жучка, – и Глазастик нарисовал деревья, кусты и жучка. – А потом Аяэль встретил птичку. И ящерицу. И меня… Он показал мне сокровища. Череп волка выглядел так!

Аяэль не верил себе: вот череп волка, который он потерял. Нарисован на мокром песке. Посмотришь – и вспомнишь: «Ч». А вот – бузинные бусы…

Волшебница зримого мира кивала и улыбалась, а Глазастик все рисовал…

Пробежали ночи и дни, миновали зимы и весны.

И однажды в селенье пришел человек с мешком за спиной. Он был красив и молод, но глаза его были печальны.

– Кто ты? – спросили его. – Зачем пришел?

– Меня прислал Аяэль.

– Аяэль? – удивились люди. – Кто такой Аяэль?

– Вы не помните Аяэля? – огорчился странник.

Но тут появился Насмешник.

– Ха! – сказал он человеку. – А чего его помнить? Он, наверное, уже умер. А вместе с ним – его песни. Как я и говорил…

И Насмешник вздохнул. Бывает, что и Насмешнику горько.

– Нет, – улыбнулся странник. – Его песни не умерли. Вот, я принес их с собой.

И он развязал свой мешок. В мешке у него были листья. Много толстых пальмовых листьев. А на листьях – узоры.

– Видите – это песни. Аяэль придумал, как сохранить им жизнь. Как невидимое сделать видимым. Он записал свои песни.

И человек запел. Он поглаживал листья, перекладывал их – и пел песню за песней – будто сам их сложил. О том, как вставало солнце и как спускалась ночь. Он спел песню рождения, он спел песню отваги. А потом он пропел историю о странствиях Аяэля.

Люди стояли и слушали.

А внимательней всех – Насмешник.

Он ни разу не произнес свое «Ха!».

И кто-то потом говорил, будто он смахивал слезы.

Content

Марина Аромштам
Другая дорога

1

2

3

4

5

6