Гастон Доррен

Лингво. Языковой пейзаж Европы

© Gaston Dorren 2014

© Шахова Н. Г., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2016

КоЛибри®

* * *

«Два языка в одной голове? Кто ж это выдержит! Скажешь тоже!» – «А вот голландцы говорят на четырех языках и курят марихуану». – «Да они просто жулики».

Эдди Иззард, «Убийственный наряд»

Введение

На каких языках говорят европейцы

«С лингвистической точки зрения Европа делится на две части. В Восточной Европе живут славяне, которые либо знают русский, либо легко могут выучить. В Западной все говорят на английском (для одних это родной язык, для других – второй). Поэтому, чтобы все европейцы понимали друг друга, восточноевропейцам достаточно было бы выучить английский (что им трудно дается), а западноевропейцам – русский (чего они и не пытаются делать)». Так ли это?

Если вы думаете, что так и есть, из «Лингво» вы узнаете много нового. И в то же время, если вы уже знаете, что это не так, вы, скорее всего, интересуетесь языками и этот сборник из 60 глав может вас увлечь. В любом случае эта книжка для вас.

А теперь я хочу исправить первый абзац.

С лингвистической точки зрения Европа состоит из нескольких больших кусков (русского, немецкого, французского и т. п.), множества более мелких (чешского, датского, португальского и т. д.) и горстки крошек (исландского, романшского, фризского и т. д.). На востоке преобладает славянская семья, разбавленная многими другими языками, такими как эстонский, литовский, венгерский, цыганский, румынский, албанский, греческий, татарский и другие. На северо-западе доминирует германская семья, на юго-западе – романская, но опять-таки в Западной Европе издавна проживают и некоторые другие языки, такие как баскский, мальтийский, финский и ирландский. Английским (языком межнационального общения ЕС) мало кто владеет свободно, но это умение дорогого стоит.

Доказательством последнего служит судьба этой книги. Исходно я написал ее не на английском, а на своем родном языке – нидерландском. Быть носителем этого языка одно удовольствие: грамматика у него попроще немецкой, орфография пологичнее английской, а лексика – англо-немецкая смесь. Беда только, что иностранные издатели на нем не читают. Чтобы весь мир, включая «Азбуку-Аттикус», узнал о существовании моей книжки, ее пришлось перевести на английский. Так что английский – действительно своего рода «лингва франка» для всех, включая издателей. Однако большинство пишущих неспособны свободно выражать на нем свои мысли. Такая вот незадача.

Казалось бы, при двойном переводе в книге могло образоваться множество проколов. Хочу вас успокоить. Английский перевод был выполнен профессиональным филологом, проверен научным редактором и мною, а потом еще и корректором. А русский переводчик – Наталья Шахова – оказалась не только любителем языков, но и очень въедливым читателем: она умудрилась отловить несколько ошибок, которые мы с редактором и корректором пропустили! (Спасибо, Наталья!) Кроме того, читатели обоих изданий (нидерландского и английского) обратили мое внимание на несколько спорных, а порой и противоречащих фактам – да чего уж там, просто неверных – утверждений. Так что двукратный перевод не только не добавил ошибок, но, наоборот, послужил двойным фильтром для их выявления. Одним словом, теперь у вас в руках товар отборного экспортного качества.

«Лингво» рисует лингвистический пейзаж нашего континента, однако это вовсе не энциклопедия, а просто сборник научно-популярных заметок о европейских языках. Устное и письменное многообразие этих языков выглядит устрашающе, но про них можно рассказать массу увлекательного. Здесь я собрал истории, которые удивили меня и которыми я надеюсь удивить вас. Прочитав «Лингво», вы узнаете, что французский, несмотря на внешнюю зрелость, страдает материнским комплексом. Поймете, почему испанская речь напоминает пулеметную очередь. А если вы думаете, что немецкий распространяли по Европе под дулом автомата, приготовьтесь признать свою ошибку. Ждут вас и другие открытия. Мы обсудим балканских лингвосироток, своеобразную демократичность норвежского, а также трансгендерные наклонности нидерландского. Если же обратиться к более близким соседям русского, то вы узнаете об античном наследстве литовского, об одержимости снегом саамского и о странных привычках армянского. А скромный осетинский, родной для менее чем полумиллиона россиян, занимает, как это ни удивительно, совершенно особенное положение.

И хотя мы с вами говорим на разных языках (я брался за русский дважды, но так и не осилил), надеюсь, вы разделите мое восхищение живописными лингвистическими видами, которые откроются во время нашего путешествия по Европе. Goede reis – счастливого пути!

Гастон Доррен, 2015

Эти два значка, призванные оживить чтение, встретятся вам в конце главы.  указывает на слово или несколько слов, которые английский заимствовал из обсуждающегося в главе языка,  отмечает слово, которого нет в английском, но которое не помешало бы завести.

Часть 1

Языковая родня

Языки и их семьи

В Европе есть две большие языковые семьи: индоевропейская и финно-угорская. Родословная финно-угорской семьи (в которую входят финский, венгерский, эстонский и некоторые другие языки) проста, а вот генеалогическое древо индоевропейцев намного раскидистее: на нем выросла германская, романская, славянская и другие ветви. Хотя в некоторых отношениях история индоевропейцев типична для любой семейной саги: здесь есть консервативные патриархи (литовский), драчливая молодежь (романшский), однояйцевые близнецы (славянские языки), дальние родственники (осетинский), сироты (румынский и другие балканские языки) и малыши, которые ходят цепляясь за мамину юбку (французский).

1

Жизнь ПИ

Литовский

Давным-давно, тысячи лет назад (никто не знает когда точно), в дальнем краю (никто не знает где именно) жил-поживал язык, на котором теперь никто не говорит и чье имя давно забыто (да и было ли у него имя?). Дети узнавали его от родителей, как и нынешние дети узнают родной язык, а потом передавали своим детям, а те – своим, многие поколения подряд. Столетие шло за столетием, и этот язык постоянно менялся. Как при игре в испорченный телефон, когда последний игрок слышит совсем не то, что сказал первый. В данном случае последние игроки – это мы.

И это, конечно, не только те, кто говорит на английском. Те, кто говорит на нидерландском (а это почти тот же язык), тоже. И на немецком, который не сильно от них отличается. А также на испанском, польском и греческом, которые при ближайшем рассмотрении тоже слегка смахивают на английский. А вот к таким языкам, как армянский, курдский или непальский, надо приглядеться повнимательнее, чтобы заметить фамильное сходство. Однако все они произошли от одного и того же языка, на котором говорил народ, название которого мы не знаем, примерно шесть тысяч лет назад. И поскольку никто не знает, как назывался тот язык, ему пришлось придумать название: ПИ.

Это сокращение расшифровывается как праиндоевропейский язык. По-английски он называется Proto-Indo-European (протоиндоевропейский), хотя это не очень удачное название. Слово прото (т. е. первый) подразумевает, что до него языков не было, но это не так, а индоевропейский – что его ареалом является только Индия и Европа, но и это не так: языки – потомки ПИ являются родными почти для всех жителей Северной и Южной Америки, зато в Индии более 200 миллионов носителей языков, никак с ПИ не связанных. Но уж, во всяком случае, Европу можно считать ареалом ПИ: на языках – потомках ПИ говорит 95 % современных европейцев.

ПИ и его носители укрыты покровом времени, но лингвисты, приглядываясь к потомкам ПИ, неустанно трудятся над восстановлением его звучания. Большое подспорье для них – сохранившиеся тексты на древних языках, таких как латынь, греческий и санскрит. Но не менее важны и более новые источники: от ирландских огамических надписей (IV в.) и древнеанглийского эпоса «Беовульф» (приблизительно IX в.) до первых свидетельств албанской письменности (XV в.) и даже современных литовских диалектов.

Например, чтобы установить, как звучало в ПИ слово язык, лингвисты изучают слова с этим значением в языках-потомках: lezu, liežuvis, tengae, tunga, dingua, gjuhë, käntu, językŭ и jihva (армянский, литовский, древнеирландский, шведский, древнелатинский, албанский, тохарский А, древнеславянский и санскрит соответственно). На первый взгляд у этих слов мало общего. Но при систематическом изучении подобных комплектов удается выявить некоторые закономерности. Выясняется, что язык А постоянно изменял (если хотите, искажал) слова ПИ одним образом, а язык Б – другим. Обнаружив такие закономерности, можно реконструировать исходное слово.

Карта европейских языков (1741 г.) с первыми строками Отче наш на литовском.

Europa Polyglotta map by Gottfried Hensel (1741).

Такого рода детективная работа позволяет многое узнать. Хотя, к сожалению, нелингвисту полученные результаты мало что говорят. Оказалось, что слову язык в ПИ соответствовало слово *dṇǵhwéh_2s. Звездочка – знак того, что слово было реконструировано на основе более поздних языков. Все остальные символы обозначают звуки, но какие именно, могут сказать только специалисты, да и те не во всем уверены. Короче говоря, результаты довольно абстрактны и интерпретируются с трудом.

Можно ли построить мост от языка наших далеких предков к нам? Сделать ПИ более понятным, а его носителей более человечными? Оживить сам язык и тех, кто на нем говорил? До известной степени – можно. Для этого хорошо подходит Вильнюс, столица Литвы.

В Вильнюсе родилась Мария Гимбутас (1921–1994), языковед, выдвинувшая в 1950-х гг. так называемую «курганную гипотезу», согласно которой носители ПИ обитали в бескрайних степях к северу от Черного и Каспийского морей (на территории нынешней Украины и южной России) около 3700 г. до н. э. Курган – это тюркское название могильного холма. Так называют многочисленные захоронения, разбросанные по всему региону. Гимбутас предположила, что именно культура, создавшая некоторые из этих холмов, – достаточно развитая, чтобы одомашнить лошадей и даже ездить на колесницах, – и была источником ПИ. Хотя эта теория не лишена спорных моментов, в общих чертах она получила широкое признание.

И если вам не терпится получше узнать ПИ, вам прямая дорога в Вильнюс, ведь из всех живых языков именно литовский больше всего напоминает ПИ. Современный литовец вряд ли смог бы поболтать с индоевропейцем древности, но он смог бы быстрее ухватить суть языка, чем грек или непалец, не говоря уж об англичанине. Сходств много. Например, сын по-литовски будет sūnus, а в ПИ – *suh_2nus. Esmi в ПИ означало я есть, и то же значение это слово имеет в некоторых современных диалектах литовского (хотя в нормативном языке, на котором сейчас говорят в Вильнюсе, используется слово esu). Литовский сохранил звучание многих слов ПИ, в то время как в других языках произношение изменилось, причем в случае с английским сдвиг оказался таким существенным, что получил название Великий сдвиг гласных. Возьмем, к примеру, слово five (пять). Оно, как и литовское слово penki, является потомком слова *penkwe. Но сходство между *penkwe и five заметит только эксперт, а сходство между ним и литовским словом очевидно всем.

Еще удивительнее грамматическое родство этих языков. В ПИ было 8 падежей, и в литовском их до сих пор 7. Есть и другие языки с семью падежами, например польский, но только в литовском падежи во многом напоминают ПИ. В некоторых диалектах литовского, как и в ПИ, помимо единственного и множественного есть еще двойственное число: его применяют к двум предметам. Это большая редкость среди современных индоевропейских языков. Основным – и гордым – исключением является словенский.

Спряжение глаголов, синтаксис, схемы ударения, суффиксы – многие особенности литовского говорят о его связи с ПИ. Все они на протяжении жизни двухсот поколений сравнительно мало изменились. Так что в европейском чемпионате по испорченному телефону бесспорную победу одержали литовцы.

Хотя ПИ и стоит у истоков английского, литовский не передал английскому практически никаких слов. Название южноафриканской антилопы eland, возможно, произошло от литовского élnis, но только через нидерландский и немецкий, где оно значит elk (лось).

Rudenėja – литовское слово, означающее состояние природы, характерное для начала осени.

2

Разлученные близнецы

Финно-угорские языки

На каком языке объясняются финские туристы в Венгрии? На английском, скорее всего, скажете вы и будете, вероятно, правы. Финский и венгерский – языки родственные (оба входят в финно-угорскую семью, которую иногда называют уральской), но настолько различные, что жители Будапешта едва ли поймут финнов, если те будут говорить на своем родном языке. Разница между финским и венгерским отражает не географическое расстояние, а историческое. Можно жить очень далеко друг от друга – и проблем не возникнет (пример тому англичане и австралийцы). Но если провести врозь долгое время, все может сложиться иначе.

А финны с венграми были разлучены по-настоящему долго: их лингвистические предки разошлись более 4000 лет назад. В то время изменения, которые сделали английский отличным от русского, греческого и хинди, еще были впереди.

Тем не менее, если приглядеться повнимательнее, между финским и венгерским можно заметить много общего. В них есть несколько сотен так называемых когнатов (совместно рожденных слов) – слов, имеющих общее происхождение. Это принято иллюстрировать таким предложением: Живая рыба плавает под водой. По-фински оно выглядит так: Elävä kala ui veden alla, а по-венгерски так: Eleven hal úszkál a víz alatt. У других когнатов сходство может быть менее явным. Например, исторические лингвисты уверены, что когнатами являются viisi и öt (пять), juoda и iszik (пить), vuode и ágy (кровать), sula– и olvad (таять). Но всем остальным – даже финнам с венграми – это не так очевидно.

Почему же лингвисты уверены в этом родстве? Около двадцати языков, в основном малых, проживающих по большей части на северо-западе России, образуют мост через пропасть, разделяющую венгерский и финский. Например, пять по-эстонски будет viit, на языке коми – vit, ханты говорят wet, а манси – ät – вот и цепочка от финского viisi к венгерскому öt.

Словарный состав, разумеется, – лишь один аспект языка. В сфере фонологии (звучания) и грамматики родство венгерского с финским еще заметнее. Если говорить о звуках, то в обоих языках множество гласных, что само по себе редкое явление. Еще нагляднее то, что среди этих гласных есть две, которых нет ни в английском, ни в большинстве других языков. Они соответствуют eu и u во французском или ö и ü – в немецком. Более того, в обоих языках гласные делятся на две группы и все гласные в каждом конкретном слове всегда принадлежат к одной группе. Наконец, ударение во всех словах падает на первый слог.

А еще финский и венгерский обладают по меньшей мере шестью грамматическими особенностями, которые редко встречаются в Европе. Оба языка полностью игнорируют род – до такой степени, что даже он и она обозначаются в них одним словом (hän – в финском и ő – в венгерском). В обоих более двенадцати падежей. В обоих используются не предлоги, а послелоги. Оба чрезвычайно привязаны к суффиксам: слово типа замысловательновик, включающее цепочку суффиксов, не вызовет никакого удивления. Принадлежность обозначается не специальным глаголом, а суффиксом. И наконец, существительные после чисел стоят в единственном числе (три собака, а не три собаки). Если конкретное число уже названо, зачем тратить силы на изменение существительного?

Финно-угорский мир – вдали от Финляндии и Эстонии он распадается на отдельные островки.

Lenguas finougrias (Wikipedia).

Вы уже уверились, что финский и венгерский близнецы? Но все не так просто. То, что роднит их между собой в сфере фонологии и грамматики, по большей части характерно и для турецкого. Можно подумать, нашелся еще один братец. Именно так раньше думали лингвисты, а некоторые и сейчас в этом уверены. Однако большинство пришло к выводу, что, несмотря на все сходство, это родство нельзя считать доказанным. Они предпочитают отделять турецкий от этих двух языков, утверждая, что их сходство объясняется отчасти случайностью, отчасти взаимным влиянием. (Венгры и носители тюркских языков издавна тесно общались.)

Однако полностью отрицать это родство тоже нельзя – мы просто не можем его доказать. Вот если бы нашлись языки – пусть даже совсем малочисленные и стоящие на грани исчезновения, – позволяющие перекинуть мост между турецким и венгерским… Были ли такие языки? Этого мы можем никогда не узнать.

Об английских заимствованиях из финно-угорской группы и словах, которые следовало бы заимствовать, написано в специальных главах, посвященных эстонскому, финскому, венгерскому и саамскому.

3

Осколки разбитого кувшина

Романшский

Уверен, о таком вы даже не слыхали. На нем говорят в Швейцарии – это четвертый официальный язык страны помимо французского, итальянского и кривой версии немецкого. Как получилось, что языку достался такой скромный уголок? Чтобы ответить на этот вопрос, нам придется вернуться примерно на две тысячи лет назад.

Рим – в зените славы. Римская империя – как всемирный глиняный кувшин, содержит все Средиземноморье, вплоть до застрявшего в горлышке Гибралтара. Но глиняная посуда недолговечна – в V в. империя разваливается. Восточной половине, скрепленной греческой культурой, удается сохранить целостность: она останется единой в течение многих грядущих столетий, хотя коррозия будет постепенно разъедать и ее. Но западная – развалится сразу и навсегда. А вместе с ней развалится на части и латынь. Из-за постепенного ослабления межрегиональных связей язык распадется на отдельные диалекты. Вместе с тем на территории бывшей империи станут расселяться и разные пришельцы со своими языками. Некоторые из них переймут местную латынь, придав ей собственный колорит.

Эти осколки латыни со временем превратятся в романские языки: пять крупных (итальянский, французский, испанский, португальский и восточный отросток – румынский) и множество более мелких. Но формирование большой пятерки затянулось на многие столетия. Сначала – сразу после развала Римской империи – латынь распалась не на пять, а на десятки языков и столько диалектов, сколько капель воды в кувшине. Путешествуя по территории Римской империи году в 1200-м, вы не нашли бы и двух городов с общим языком. В самой распоследней деревушке процветала латынь местного разлива.

Языки, которые мы называем романскими, возникли некоторое время спустя. Монархи, такие как Диниш Португальский и король Испании Альфонсо Х, гениальные творцы, подобные Данте, и организации, вроде Французской академии, помогли склеить из мелких осколков местных диалектов языки, использовавшиеся – сначала в письменной форме – на обширных территориях. Большая пятерка оказалась успешнее других: эти языки стали государственными в отдельных странах, а испанский, португальский и французский – даже в новых империях.

Но и другие группы романских диалектов сплетались в самостоятельные языки. В Испании в наше время статус языков государственного уровня имеют два романских языка-маломерка: каталанский, выросший на восточном побережье, и галисийский, приютившийся в северо-западном уголке страны. К востоку от галисийского поселилась целая группа тесно связанных между собой языков: астурийский, леонский и (на территории Португалии) малыш мирандский. Они имеют лишь региональное значение. Во Франции наряду с французским с его множеством диалектов существуют – что бы ни думал по этому поводу Париж – и самостоятельные языки: окситанский, корсиканский и арпитанский. В Италии, где каждый диалект является предметом гордости своего региона, многие из них могли бы претендовать на статус самостоятельного языка. Наибольшие шансы тут были бы у сардинского, но у венетского и доброго десятка других тоже хорошие перспективы. Три версии румынского языка вполне можно рассматривать как отдельные языки: арумынский, распространенный в нескольких южных странах Балканского полуострова, мегленорумынский, используемый в Греции и Македонии, и ныне почти исчезнувший истрорумынский, на котором говорили на хорватском полуострове Истрия. В Истрии есть еще и истриотский язык – романский язык неясного происхождения. Поскольку сейчас его считают родным лишь несколько сотен пожилых людей, ему, похоже, суждено исчезнуть, прежде чем ученые разберутся в его родословной. Иные романские языки уже отошли в мир иной: последним в конце XIX в. почил далматинский.

Этот швейцарский знак у горы Маттерхорн содержит надпись Не переходите железнодорожные пути на пяти языках: сначала – на романшском, в конце – на японском.

Matterhorn sign: Kecko/flickr.

Ну и где тут место романшского? Сложный вопрос. Этот язык признан конституцией Швейцарии, и на нем говорит около 35 000 человек в кантоне Граубюнден, но при этом в каждой долине – собственная разновидность. Даже такое простое слово, как я, варьируется в диапазоне от eu до ja. Очень мило на одном диалекте звучит как che bel, на другом – tgei bi. В итоге жители одной говорящей на романшском языке деревни с трудом понимают жителей другой, даже если расстояние между ними всего несколько километров. Если бы эти диалекты не провели столько веков в изоляции, их бы поглотили большие языки. Будь у них общий культурный центр, они бы слились в единый язык. А так они продолжают оставаться осколками разбитого кувшина, который когда-то назывался латынью.

Так какой же диалект в Швейцарии и в Граубюндене признают подлинным романшским? Поколение назад ответ был такой: не один из них, а все сразу. Тогда школьные учебники печатались в пяти вариантах. И только в 1982 г., после ряда неудачных попыток, эти осколки удалось склеить в единый нормативный язык: граубюндский романшский (Rumantsch Grischun). Во имя равноудаленности организационный комитет (Романшская лига) поручил его создание постороннему лингвисту – Генриху Шмидту, носителю немецкого. Федеральные власти и администрация кантона встретили творение Шмидта с распростертыми объятиями и теперь публикуют законы, школьные учебники и все остальное на новом едином языке. Но никакая равноудаленность не помогла нормативному языку завоевать сердца носителей диалектов, поэтому в большинстве граубюндских муниципалитетов родным языком по-прежнему считается местный диалект.

Романшский – не единственный романский язык, идущий своим региональным путем. Он входит в ретороманскую подгруппу, состоящую из трех таких упрямцев. Два других языка – ладинский и фриульский – живут в Италии. У ладинского, на котором говорит 30 000 человек на границе немецкого и итальянского языковых ареалов, история такая же грустная, как и у романшского: в каждой деревушке из нескольких сотен жителей свой диалект, не вполне понятный в соседнем селении. Фриульский же, наоборот, относительно стандартизированный язык. На нем говорит более полумиллиона жителей северо-востока Италии, включая горожан, а созданные на нем литературные произведения известны далеко за пределами региона.

Единственное заимствованное из романшского слово – avalanche (лавина) – вошло в английский через французский.

Giratutona – буквально переводится как шеевёрт: человек, который всегда держит нос по ветру. В 2004 г. специальное жюри признало giratutona самым красивым романшским словом.

4

Мама дорогая

Французский

Современный французский сильно привязан к матери. У него, так сказать, материнский комплекс. Казалось бы: такой высокоразвитый язык давно мог бы повзрослеть. Ему уже за тысячу, он пожил бок о бок со многими языками, побродил по свету. Но нет – приглядитесь повнимательнее: он все еще цепляется за материнскую юбку латыни.

Первые семена французского посеял Юлий Цезарь, легионы которого захватили Галлию, как тогда называлась Франция, в I в. до н. э. Он пришел, заговорил и победил, а когда пятьсот лет спустя римляне ушли, покинутый ими народ говорил на латыни. Точнее сказать, на латыни солдат и купцов, приправленной галльским – языком кельтской группы, на котором местные жители говорили прежде. Эту латынь не одобрил бы ни один серьезный специалист по классическим языкам. Однако, несмотря на всю свою незаконнорожденность и примеси посторонней крови, эта латынь была узнаваема и понятна. Так был зачат французский.

Потратив пятьсот лет на истребление кельтского языка, следующие пятьсот латынь провела в борьбе против германского за господство на севере Галлии. Точнее сказать, ее противником выступал франкский, на котором говорили новые правители. Знаменитые средневековые короли, такие как Хлодвиг, Пипин Короткий и Карл Великий, были билингвами: родным языком для них был франкский, а от учителей они усваивали классическую латынь. И так поступал всякий, кто стремился к социальному или интеллектуальному росту. Латынь же, на которой говорило простонародье, была к тому времени сильно изуродована. Она даже получила специальное название lingua romana rustica (деревенская латынь). Юлий Цезарь перевернулся бы в гробу, если б услышал, во что превратился принесенный им язык: из шести падежей осталось три, слова среднего рода перешли в мужской, а многочисленные времена изменились до неузнаваемости. В дополнение к десяткам просочившихся в язык кельтских слов – charrue (плуг), mouton (овца) – в него хлынули сотни франкских: auberge (гостиница), blanc (белый), choisir (выбирать).

В этом идеализированном скульптурном изображении Наполеона римская ролевая модель доведена до крайности.

Napoleon statue by Eugène Guillaume/Fondation Napoléon

Если народ и правители говорят на разных языках, одной из сторон рано или поздно придется уступить. В данном случае уступили власти. Гуго Капет, правивший в X в., был первым королем, говорившим не на франкском, а на языке своего народа (помимо классической латыни, которую он освоил в школе). В итоге знать заговорила деревенским языком – lingua romana rustica стала lingua romana, или романским языком. Теперь мы называем его древнефранцузским, но название французский (franceis, françoix, français) вошло в обиход лишь много столетий спустя.

Потом наступила эпоха Возрождения: сначала в Италии, а затем и во всей Западной Европе. Весь регион поддался очарованию античности, все западноевропейские языки пали жертвой преклонения перед римлянами и их языком. И французский перещеголял в этом остальных. Он стремился походить на свою мать во всех отношениях. Слова нелатинского происхождения, в особенности германские, попали в опалу. Sur (кислый) постепенно заменилось латинским acide. Слово maint (много), отягощенное германской наследственностью, было вытеснено словом beaucoup.

Из классических латинских текстов извлекали давно забытые слова и давали им новую жизнь. Слова célèbre (знаменитый), génie (гений) и patriotique (патриотический), которые сейчас кажутся типично французскими, на самом деле были заимствованы из латыни лишь на этом, более позднем этапе развития французского. Латинский глагол masticare (жевать), который деревенская латынь превратила в mâcher, теперь возродился в форме mastiquer. Прилагательное fragilis (хрупкий), выродившееся в frêle, обрело новую жизнь в виде fragile. (Английский, в свою очередь, превратил эти слова в masticate, frail и fragile.)

Чтобы походить на мать, одного звучания недостаточно. Нужно подражать ей и внешне: надевать ее юбки, краситься ее помадой – полностью вживаться в образ. Французский изобилует немыми согласными – наследием своего латинского предка. Тысячи букв c, d, f, h, l, p, r, s, t, x и z появляются на бумаге, но никто и не думает их произносить. Например, temps (время, погода) звучит как tã (произносится в нос, поэтому над a стоит тильда). Tant (настолько) звучит точно так же. Однако первое происходит от латинского tempus, а последнее – от tantus, отсюда разное написание. (С английским такое тоже случалось. Например, буква b в debt никогда не произносилась, но пришла из латинского слова debere (быть должным).) Другой пример: слово homme (человек) начинается с буквы h, которую французы, как известно, произнести неспособны. А все потому, что с этой буквы начинается латинский прародитель этого слова – homo.

Некоторые из этих немых согласных можно услышать, если следующее слово начинается с гласной. Например, prenez (возьмите) произносится как prnay, а prenez-en (возьмите немного) больше похоже на prnay-zã.

Другой пример: буква s в слове les (определенный артикль множественного числа) обычно немая, но в сочетании les amis (друзья) она произносится: lez-ah-mee. И снова тут проглядывает латынь: les – это потомок латинских указательных местоимений illos/illas (те), а по большей части молчаливый французский индикатор множественного числа является потомком (произносимого) конечного s этих латинских слов.

Ситуация меняется, когда французы хотят показать себя с лучшей стороны. Тогда все эти обычно немые согласные внезапно начинают звучать. Например, в tu as attendu (ты ждал) французы произносят s. В повседневной речи им бы это и в голову не пришло, но это звучит так изысканно. А изысканно это звучит, скорее всего, потому что труднопроизносимо: ведь для этого предложение нужно мысленно видеть написанным. Иными словами, всякий уважающий себя француз никогда не должен забывать латынь, потому что французский создан по ее подобию и одет в ее орфографию.

Если это не застарелый комплекс, то что тогда?

Французский – второй после латыни источник заимствований для английского языка. Из него взяты тысячи слов, от обиходных air (воздух) и place (место) до более вычурных maître d’ (метрдотель) и jene sais quoi (трудно определяемое качество).

Terroir – терруар, место сбора урожая, уникальное благодаря своим географическим, геологическим и климатическим особенностям. Используется в основном виноделами, но применимо и к любым другим отраслям. Это слово явно на пути к внедрению в английский язык, по крайней мере, в среде гурманов.

5

Не путайте словецкий со слованским

Славянские языки

Славянские языки очень похожи. А вот кому языки со скидкой: выучи один – получишь пучок.

Возьмем, например, само слово славянский. По-русски – славянский, по-польски – słowiański, по-сербохорватски – slavenski. Причем эти языки сравнительно далеки друг от друга: они входят в восточнославянскую, западнославянскую и южнославянскую группу соответственно. Или вот еще хороший пример: вода. По-украински – вода, по-словацки – voda, по-болгарски – вода, и опять представлены восточная, западная и южная группы.

Однако от этого сходства часто не столько пользы, сколько мороки. Например, по-чешски slovenský означает вовсе не словенский, как можно было бы ожидать, а словацкий! А для словенского в чешском другое слово – slovinský. Мало того: помимо slovinský и slovenský у чехов есть еще одно слово: slovanský – славянский. В болгарском языке слово словенски означает словенский, но в македонском словенски – славянский. А словински по-македонски означает словинский – вымерший диалект жителей Польши, который чехи называют… ну, в общем, вы поняли.

Да, выучил один – знаешь кучу. Только как понять, какой именно знаешь? То ли в словацком словацкий называется slovenčina, а словенский – slovenščina, то ли наоборот? И еще поди проверь! Словенско-словацкий словарь в словенском языке называется slovinsko-slovenský slovník, а в словацком – slovensko-slovaški slovar или наоборот? И в каком из них, помимо slovinčina и slovenčina, есть еще слово slovienčina, которое означает славянские языки? Я уж не говорю о славянских языках сербском и сорбском, которые оба называются srbský в словенском, то есть нет! – в словацком.

Сделка кажется очень выгодной – ведь славянские языки так похожи. Мирославы, Станиславы и другие славяне и вправду получают пучок на пятачок. Остальным советую не гнаться за дешевизной.

Заимствования из славянских языков и те слова, которые английскому стоило бы заимствовать, перечислены в главах, посвященных словацкому, словенскому, чешскому, сербохорватскому, сорбскому, польскому, болгарскому, македонскому, русскому, белорусскому и украинскому.

6

Языковой приют

Балканские языки

Нас формирует семья. Мы получаем гены своих родителей, как они получили гены своих. Точно так же и большинство языков являются членами своих семей и определенные свойства получают в наследство. Конечно, зарождение новых языков не происходит в результате союза двух родительских языков, так что от биологической параллели придется отказаться. Вообще говоря, языки размножаются делением, как амебы, или дают отростки, как клубника. Например, романские языки (румынский, французский, итальянский и др.) отделились от латыни, а ток-писин (креольский язык Папуа – Новая Гвинея) – это молодой отросток английского.

Но наше поведение, одежда и речь зависят не только от наследственности. Жизненный опыт, встреченные нами люди тоже формируют нас. В результате, некоторые члены семьи сильно отличаются от остальных: пресловутые белые вороны или паршивые овцы (последние, к сожалению, встречаются чаще). Та же модель применима и к языкам. Языки оказывают друг на друга сильное влияние, особенно в тех регионах, где веками живут бок о бок представители разных языковых семей. В Европе таким регионом прежде всего являются Балканы: именно здесь соседние языки влияют друг на друга очень давно, весьма интенсивно и крайне изощренно.

В этом юго-восточном уголке Европейского континента целое скопище языков – от албанского, болгарского, греческого и македонского до румынского, цыганского, сербохорватского и турецкого, которые, так сказать, покинули свои семьи. У албанского и греческого вообще никого из родни не осталось в живых. Румынский оказался за сотни километров от своего ближайшего романского родственника – итальянского. Тысячи километров отделяют цыганский, индийский язык, от его южноазиатских родичей, а большинство братьев турецкого живут довольно далеко на востоке. Наконец, территории славянских балканских языков (болгарского, македонского и сербохорватского) вплотную прилегают к ареалу словенского, но все они изолированы от своих основных родственников (русского, украинского и польского). Короче, Балканы напоминают приют для лингвосирот.

Турецкий – интроверт. Его общение с другими языками сводится в основном к заимствованию их слов или, даже чаще, к передаче им своих. Остальные семь языков, наоборот, существенно повлияли друг на друга, что неудивительно, учитывая, как долго они делят общую жилплощадь. Долгие столетия носители этих языков вместе жили и кочевали, вступали в смешанные браки, ездили друг к другу в гости, торговали и воевали друг с другом, обменивались религиозными верованиями.

Даже сейчас, в XXI в., Балканы насыщены меньшинствами. Здесь есть сербскоговорящие анклавы внутри албаноговорящих регионов, македонские и румынские поселения в греческих областях и т. д. и т. п. В прошлом мешанина была еще большей – тогда почти каждый знал хотя бы два языка, владея иностранными языками пусть не свободно, но в достаточной степени, чтобы суметь объясниться.

Румынский язык существенно изменился под влиянием балканских соседей, но румыны очень гордятся его латинским происхождением.

Bucharest statue: Dennis Jarvis/flickr.

В результате такого тесного общения языки, которые когда-то различались как день и ночь, постепенно стали походить друг на друга. Это особенно относится к румынскому, албанскому, македонскому и болгарскому. У них столько общего, что их легко принять за родственников (македонский и болгарский и вправду родня, но два других – нет). Сербохорватский, греческий и цыганский тоже переняли некоторые свойства у этого квартета. Все вместе они образуют так называемый Балканский языковой союз.

Итак, что у них общего? Например, артикли. В отличие от многих других языков члены Союза не ставят определенный артикль перед существительным, а прибавляют его в конце слова. В румынском, например, dog (собака) – это câine, а the dog – câinele. В болгарском – куче и кучето, где дополнительные буквы в конце обозначают артикль, а в албанском – qen и qeni. Этим они отличаются от своих ближайших родственников (итальянского и польского, например). Согласно сделанному несколько лет назад открытию лингвистов Йоахима Метцингера и Штефана Шумахера, в этом вопросе законодателем моды стал, вероятно, албанский.

Еще одна характерная для балканских языков черта – экономное использование инфинитива или полный отказ от него. В большинстве европейских языков инфинитив широко используется в конструкциях типа он должен идти. В румынском же и в большинстве других балканских языков предпочитают использовать личную форму глагола, создавая предложения типа нужно, чтобы он шел. У родственных языков за пределами Балкан эта особенность не встречается.

Третья характерная черта – это формирование будущего времени, индикатором которого в английском служит слово will. Европейские языки справляются с этим временем по-разному, но члены Балканского языкового союза (почти) уникальны: все они используют для этого одно не меняющееся слово. Исходное значение этого слова было что-то вроде хочется, но со временем оно превратилось в чисто грамматический инструмент. Например, они будут петь на румынский переводится как ei vor cânte, что раньше означало хочется, чтоб они пели. (В английском, кстати, та же история: they will когда-то означало они хотят.)

На этом сходство не кончается. Большинство членов Союза используют для образования сравнительных степеней прилагательных не суффиксы (красивее, красивейший), а вспомогательные слова (более красивый, самый красивый). У нескольких членов Союза всего 2–3 падежа, но среди них неизменно есть звательный. И у многих членов есть нейтральный гласный, звучащий как a в английском слове sofa, или как i в слове pencil, или e в слове spoken. Именно так произносятся румынское ă, албанское ё и болгарский ъ.

Все это вселяет оптимизм: ведь чем больше общего в языках, тем легче их носителям объясняться между собой. Казалось бы. Беда в том, что балканские языки резко расходятся в лексике. Конечно, кое-что у них общее. То, что в румынском собака называется câine, а в албанском qen, – не случайное совпадение, ведь оба слова возникли из латинского слова canis. И слова для обозначения краски имеют общее происхождение: албанское bojё, румынское boia, цыганское bojava, болгарское, македонское и сербохорватское boja – все произошли от турецкого boya. Однако лексические различия (за исключением лексики трех славянских языков) значительно перевешивают.

Итак, за время пребывания в приюте грамматическое поведение балканских языков стало сходным. Но во внешности – лексике – они упрямо сохраняют фамильные черты. В итоге несмотря на некоторое сходство этих языков их носители не понимают друг друга.

Английский заимствовал pastrami (копченая говядина) из идиша, который взял его из румынского, а тот, в свою очередь, – из греческого или турецкого. Имя Dracula по-румынски означает дьявол.

Omenie – добродетель, объединяющая все качества настоящего человека: доброту, искренность, уважительность, гостеприимство, честность, вежливость.

7

Десятая ветвь

Осетинский

В бывшем Советском Союзе огромное изобилие языков: табасаранский, талышский, татарский, тиндинский – вот только некоторые на букву т из европейской части России. Кабардинский, калмыкский, карачаево-балкарский, каратинский, карельский, коми – а это на к из того же региона. На территории бывшего Советского Союза живут десятки небольших народов, и у каждого свой язык. Их полное описание заняло бы несколько томов и могло бы заинтересовать лишь специалистов. В этой главе мы посмотрим только на один малоизвестный язык – осетинский. На этом языке говорит всего несколько сотен тысяч человек, живущих по обе стороны российско-грузинской границы. Но есть одна особенность, которая делает его очень примечательным.

Начну с небольшого вступления. Как уже отмечалось, почти все европейские языки входят в индоевропейскую семью. Это самая большая в мире языковая семья – в ней сотни членов, на языках из этой семьи говорит около трех миллиардов человек. Ее языки разделены на десять ветвей: пять больших и пять маленьких. Три самые маленькие ветки – это албанская, армянская и греческая, и каждая из них содержит ровно один живой нормативный язык. На балтийской ветке два листика: латышский и литовский. На кельтской ветке четыре живых языка (и два реанимированных: корнский и мэнский), но на всех этих языках говорит менее миллиона человек, так что эта веточка больше похожа на засохший прутик. Есть пять больших веток, три из которых вам знакомы: германские, романские и славянские языки. Эти группы включают в себя английский, французский и русский соответственно.

Герб Южной Осетии: находящийся под угрозой исчезновения снежный леопард на фоне семи гор Осетии.

South Ossetia crest: Wikipedia.

Таким образом, мы учли восемь европейских веток индоевропейской семьи. На некоторых из этих языков говорят и в других местах, но дом у них явно в Европе (или, как у армянского, в двух шагах от Европы). Однако название индоевропейская подразумевает, что есть еще и индийская ветвь. И она действительно есть: девятая ветвь включает такие языки, как хинди и бенгали. И наконец, десятая ветвь состоит из иранских языков, которые проживают на широкой полосе земли между индийским регионом и Европой, на пространстве от Восточной Турции (курдский) до Таджикистана (таджикский – форма персидского).

Налицо очевидная дихотомия: восемь веток индоевропейской семьи в Европе и две – в Азии. Но прелесть каждого правила в исключениях, а в данном случае их два. Первое – цыганский язык, индийский язык цыган (по крайней мере их части), которые исходно пришли из Индии. Второе исключение – вы уже догадались – осетинский. Именно это делает осетинский таким интересным: этот язык обеспечивает присутствие иранской группы в Европе. Иными словами, в Европе можно найти все десять ветвей индоевропейской семьи.

Kefir – напиток, похожий на йогурт; слово заимствовано из русского, куда оно пришло из какого-то кавказского языка; одним из кандидатов может служить осетинское слово k’æpý.

Kærts – слово, обозначающее шубу из овчины.

Часть 2

Давным-давно прошедшее

Языки и их история

Носители одних языков малочисленны, на других же говорят миллионы людей из самых разных регионов. При этом некоторые гиганты начинали с малого (немецкий, галисийский), а иные малыши знали лучшие времена (датский, нормандский, еврейские языки). А вот у исландского, например, прошлое и настоящее одинаковы.

8

Мирный захватчик?

Немецкий

Послужной список большинства основных языков мира полон насилия и военных операций. Например, латынь маршировала в ногу с римскими легионами, насаждавшими в Западной Европе Pax Romana (Римский мир). Арабский несся, оседлав ислам, покорявший неверных. Английский – это язык Британской империи. Испанский, русский и турецкий росли и набирались сил за счет кровавых войн, которые вели их носители. С увеличением ареала росло и культурное влияние.

А вот у самого популярного в Европейском союзе языка – немецкого, – как ни удивительно, совсем другая история. Разумеется, носители немецкого далеко не всегда были привержены делу мира. Однако расширение ареала и рост культурного влияния немецкого языка в довольно малой степени обусловлен насильственной оккупацией. Скорее наоборот: насилие приводило к потере приобретенного.

Уже в начале II тысячелетия немецкие диалекты процветали на значительной части Центральной Европы. Их территория на карте выглядит очень знакомо, напоминая в общих чертах нынешний ареал распространения немецкого языка за вычетом сáмого восточного региона. Но затем этот ареал значительно расширился за счет трех мощных рывков.

Замок Тевтонского ордена в Пайде (Эстония)

Paide castle: Ivo Kruusamägi Wikipedia.

Первый, в различных формах, происходил в XII–XIV вв. В это время фермеры всей Европы расширяли зону культурного земледелия. К востоку от немцев располагались малонаселенные регионы, и множество немецких фермеров переселялось туда, часто по приглашению местных правителей. Таким образом, территории современной Польши, Чешской Республики и Восточной Германии оказались полностью немецкоязычными. А на территории современной Словакии, Венгрии, Румынии и Словении среди туземных поселений возникали немецкие анклавы. Их редко рассматривали как вражеские. Эти регионы уже и так представляли собой смесь языков и этнических групп, и только намного позже – после провозглашения лозунга «Один народ – одно государство!» – этническое разнообразие Восточной Европы стало проблемой.

Далее, в XIII–XIV вв., множество немецких евреев, спасаясь от антисемитских погромов, охвативших их родные места в Центральной и Южной Германии, хлынули в основном на восток, на территорию нынешней Польши, Литвы и Беларуси. Язык, который они несли с собой – идиш, – был не совсем немецким, но корнями уходил в многочисленные немецкие диалекты. (Даже в наше время немцы более-менее понимают тексты на идише, если они написаны латинскими буквами.) Также в XIV в. господство над торговлей в регионе Балтийского и Северного морей надолго захватил Ганзейский союз со штаб-квартирой в Любеке. Конечно, скандинавы не отказались от своих языков, но влияние ганзейских купцов было чрезвычайно велико: от четверти до трети современной датской, шведской и норвежской лексики образовалось на основе нижненемецкого языка, на котором в то время говорили на севере Германии.

И наконец, еще одна форма экспансии: в XIII в. тевтонские рыцари, военно-религиозный орден, созданный крестоносцами, завоевали и обратили в свою веру жителей региона, в котором ныне располагается Эстония и Латвия. На долгие годы в этих краях воцарилась немецкоговорящая элита. Это, пожалуй, единственный пример долгосрочного расширения ареала немецкого языка, достигнутого военными средствами.

Так что к 1400 г. немецкий язык уже широко распространился по Центральной, Северной и Восточной Европе. Довольно долго он оставался на тех же рубежах: в середине XIV в. немецкое население значительно сократилось из-за эпидемии Черной смерти, так что земли всем хватало. Ганзейский союз медленно приходил в упадок, а с 1618 по 1648 г. немецкие земли опустошала Тридцатилетняя война. Но вскоре после этого конфликта начался новый рывок: немецкие фермеры снова стали переселяться на территорию нынешней Польши. А многие воспользовались приглашением местных властей, таких как Екатерина Великая, и отправились в Россию, чтобы обрабатывать земли, пустующие или занятые нерусскими племенами. И все это время росло культурное влияние Германии. В эпоху Возрождения и романтизма немецкая литература и философия распространились по всему Западу, а в XIX в. Германия стала всемирным центром науки, техники и образования. Европейские и американские ученые считали необходимым читать по-немецки, поскольку в начале XX в. этот язык обогнал английский и французский, став на несколько лет основным языком научных публикаций.

В конце XIX в. Германия захватила несколько колоний в Африке и Тихоокеанском регионе, включая Намибию и Соломоновы Острова. Тут, конечно, распространение немецкого языка нельзя назвать мирным: по части зверств в отношении африканцев немцы не отставали от других колониальных держав. Однако после поражения Германии в Первой мировой войне ей пришлось уступить свои заморские колонии (как и некоторые приграничные земли на востоке и западе страны) победителям. Недолгая эра колонизации практически не имела лингвистических последствий, если не считать Намибии, где немецкий и сейчас является родным примерно для 30 000 человек. То, что на немецком продолжают говорить за пределами Европы, например в Северной и Южной Америке, – результат не колонизации, а эмиграции.

В начале 1930-х гг. положение немецкого языка, несмотря на потерю колоний, было лучше, чем когда-либо: на нем говорили в значительной части Европы. Однако через пятнадцать лет все изменилось. Если Первая мировая война лишь слегка сократила ареал немецкого языка, то в результате Второй мировой он резко уменьшился. К концу 1940-х практически все немцы были изгнаны из Польши, Чехословакии и Балтийских стран – это был исход миллионов. Многие носители немецкого покинули – добровольно или принудительно – и другие восточноевропейские страны, оставшиеся ассимилировались. Массовое истребление немцами евреев привело почти к полному исчезновению идиша, братского немецкому языка. Большинство его уцелевших носителей покинуло Европу и не передало этот язык своим детям. Великое множество немецких ученых переехали или были перевезены в Америку и в Советский Союз. В научной сфере безраздельно воцарился английский.

Столетия миграции, торговли и творческой деятельности сделали немецкий широко распространенным и крайне влиятельным языком. Первая мировая война значительно пошатнула престиж всего немецкого, но еще более серьезный ущерб нанес Третий рейх с его манией величия и чудовищными зверствами. Можно сказать, что немецкий язык пострадал от войны, развязанной его носителями.

В английском сотни заимствований из немецкого. Удивительно, что в их число входят такие слова, как noodle (лапша), abseil (спускаться на веревке), seminar (семинар) и rucksack (рюкзак). Более очевидны blitz (блиц), glitz (блеск), quartz (кварц) и pretzel (крендель).

Gönnen (в ином написании goennen) – антоним к слову завидовать: радоваться чьей-то удаче. В древнеанглийском было слово geunnen для обозначения этого чувства, но, видимо, современные носители английского утратили способность его испытывать.

9

Отец португальского

Галисийский

Добро пожаловать туда, где написана большая часть этой книги, – в мой кабинет. Мне бы и в голову не пришло запечатлеть его на этих страницах, если бы не жалюзи. Но именно они превосходно иллюстрируют историю Пиренейского полуострова, особенно его северо-западного уголка: Галисии, известной в первую очередь благодаря собору в Сантьяго-де-Компостела или – если футбол интересует вас больше, чем храмы и религия, – благодаря команде «Депортиво» города Ла-Корунья.

Галисийский очень похож на португальский. До такой степени, что если бы Галисия была частью Португалии, у этих языков было бы одно название. Но при современном состоянии дел у них разная орфография, и сейчас, когда все галисийцы знают испанский, галисийский стал слегка походить на испанский. Однако сходство с португальским по-прежнему очень сильное. Галисийцы и португальцы могут разговаривать между собой без особого труда. На галисийском говорят три миллиона – неплохо для регионального языка! – но носителей португальского намного больше: 200 миллионов человек (из них 10 миллионов в Португалии, остальные – в Бразилии и Африке). Поэтому можно было бы подумать, что галисийский – дитя португальского. На самом деле в этой паре все наоборот: галисийский не дитя, а отец.

Лингвистическая история Пиренейского полуострова, проиллюстрированная жалюзи в кабинете автора

Iberian blinds: Gaston Dorren.

Чтобы разобраться в этом, придется вернуться к римлянам. Между 220 и 19 гг. до нашей эры они завоевали весь Пиренейский полуостров и назвали его Испанией. Латынь постепенно вытеснила все местные языки, кроме баскского. Теперь перенесемся сразу в 711 г. новой эры. В этом году в Испанию вторглись мавры, чьи войска состояли из североафриканских берберов с примесью арабов (и те и другие были мусульманами). Всего за несколько лет они захватили почти весь полуостров от южного мыса до северных гор. Испания стала называться Аль-Андалус. Новым официальным языком стал арабский, но большинство местных жителей продолжали общаться на латыни. По крайней мере, так они называли свой язык. Но, честно говоря, он уже так мало походил на латынь, что заслуживал нового названия. Намного позже ученые решили назвать его мосарабским, что несколько сбивает с толку, потому что упор делается на арабском, хотя мосарабский вовсе не был разновидностью арабского языка – это был слегка арабизированный романский язык.

Маврам принадлежал не весь Пиренейский полуостров. На северо-востоке полуострова, к югу от Пиренеев, протянулась полоска земли, которой владел король франков Карл Великий и его наследники. Еще важнее то, что в дальних горах на северном побережье уцелело маленькое христианское королевство – Астурия. Оно стало очагом сопротивления, породившим Реконкисту – процесс возвращения Аль-Андалуса под власть христианских королей. Дело шло небыстро: около 900 г. христианам принадлежал лишь узкий, шедший с востока на запад коридор на севере (менее четверти всей Испании). Затем этот коридор распался на множество мелких княжеств, каждое со своим романским языком.

И вот теперь наконец мы пришли к окнам в моей комнате. В начале X в. ситуация на испанском полуострове напоминала то, что вы видите на фотографии. Правые жалюзи могут символизировать Каталонию, которая добилась независимости от франков, – тут говорили на каталанском. Левые жалюзи – это Галисия, независимая от Астурии, со своим галисийским языком. А центральные жалюзи – это обширный регион, разделенный на отдельные королевства, включая Астурию и Кастилию. Последняя стала колыбелью испанского, называвшегося также кастильским. В остальных центральных королевствах проживали языки, которые сейчас считаются диалектами кастильского, и баскский. Открытая часть окон – это Аль-Андалус, где писали на арабском, а разговаривали на мосарабском.

Возврат Аль-Андалуса христианам завершился в 1492 г. С возвратом Испании христианским владыкам мосарабский умер, но языки, пришедшие ему на смену, впитали множество оставшихся после него арабских слов. Весь восточный регион полуострова говорил теперь на каталанском. Широкая центральная полоса говорила по-испански, за исключением упрямых жителей Страны Басков. А вся западная часть говорила на галисийском. В северной четверти этой западной полосы язык по-прежнему назывался галисийским (galego). Но южные три четверти к тому времени стали отдельной страной, Португалией, и галисийский язык этой страны стали называть португальским (português). Став великой морской державой, Португалия распространила свой язык по всем известным к тому времени континентам: в Америку (Бразилия), Африку (Ангола, Мозамбик и другие страны) и Азию (Макао, Восточный Тимор).

Так галисийский пошел гулять по свету под псевдонимом.

Вошедшее в английский испанское слово costa (ребро), похоже, имеет галисийские корни, хотя, может быть, и каталанские.

Curman и curmá – кузин и кузина (в английском языке оба обозначаются словом cousin).

10

Стремительный упадок

Датский

Двести лет назад на датском говорили жители четырех континентов, на площади, в двенадцать раз превосходящей площадь Великобритании. Теперь ареал датского съежился практически до размеров одной страны – по площади чуть больше половины Шотландии. И вот вам история его упадка.

Все началось в 1814 г., когда Дания, потерпевшая поражение в Наполеоновских войнах, была вынуждена уступить часть своей территории. Вся Норвегия – во много раз превышающая размерами саму Данию – неожиданно получила независимость, хотя сначала и под властью шведского короля. Датский язык, бывший в течение столетий государственным, оказал огромное влияние на норвежский, особенно на язык городской элиты. Перед норвежскими националистами встало две задачи: долой шведского короля и долой датский язык. Они справились с обеими, хотя и не сразу.

А датский язык продолжал терять свои позиции. В 1839 г. школьники Датской Вест-Индии (да, была такая страна) стали получать образование не на датском, а на английском. В 1845-м датчане продали Великобритании свои торговые поселения в Индии, а в 1850-м – и западноафриканские колонии. В 1917-м была продана Датская Вест-Индия, на этот раз США. Так Дания перестала быть тропической страной. На самом деле в тех колониях и раньше мало кто говорил по-датски. А в 1864 г. удар был нанесен по самой метрополии: в результате войны датское герцогство Слезвиг перешло к Пруссии и было переименовано в Шлезвиг. До сих пор в немецкой земле Шлезвиг-Гольштейн проживает датскоговорящее меньшинство, насчитывающее десятки тысяч человек.

Начавшись при жизни Ханса Кристиана Андерсена (1805–1875), упадок Дании превратил ее в гадкого утенка.

Hans Christian Andersen statue: Carlos Delgado/Wikipedia.

В 1918 г. датский снова понес потери: получила независимость Исландия, пятьсот лет находившаяся под властью Дании. Надо признать, что датский был там всего лишь административным языком, но теперь он потерял и этот статус. Чуть позже Исландия лишила датский и звания самого важного иностранного языка. С тех пор исландские школьники сосредоточились на английском.

В 1948 г. Фарерские острова, расположенные к северу от Шотландии, получили автономию в рамках Датского королевства и быстро объявили своим национальным языком фарерский. Чтобы смягчить удар, за датским сохранили административный статус, но на практике он использовался только при контактах с основной территорией.

Таким образом, у Дании оставалась всего одна колония, самая большая и самая малонаселенная: Гренландия. Оставалась до 1979 г., когда острову была предоставлена ограниченная автономия и право управления на собственном языке – калааллисуте, иначе называемом гренландским. Это решение никого не удивило. Хотя датский был в Гренландии обязательным школьным предметом, многие гренландцы говорили на нем с трудом, поскольку он не имел ничего общего с их родным языком. В автономной Гренландии датский сначала сохранил за собой больше официальных функций, чем на автономных Фарерских островах. Но потом и это изменилось: в 2009 г. гренландский стал единственным государственным языком. Таким образом, Гренландия добилась уникального положения: это единственная в Америке (да, Гренландия является частью Америки), от Канады до Чили, страна, в которой язык коренного населения не занимает подчиненное положение по отношению к языку колонизаторов.

Бедные датчане. Отвергнутые норвежцами, преданные своими знойными колониями, потерпевшие поражение в Слезвиге, а затем брошенные и своими морозными колониями. Но у датчан есть одно утешение: их предки в V в. приняли участие в оккупации Англии и таким образом заложили фундамент английского – языка, завоевавшего мир.

Narwhal (нарвал) – происходит из датского. А ugly duckling (гадкий утенок) – это калька (заимствованный перевод) с датского названия сказки Ханса Кристиана Андерсена Den grimme ælling.

Farmor – бабушка со стороны отца. Для другой бабушки и обоих дедушек тоже есть отдельные названия: mormor, farfar и morfar.

11

Плоды поражения

Островной нормандский

Британию завоевывали неоднократно. Наполеон и Гитлер потерпели поражения, но до них была длинная вереница захватчиков, доминировавших на значительной части острова политически и культурно. И если политическое влияние со временем сошло на нет, то культурное осталось: языковое разнообразие Британии в большой мере обусловлено множеством проигранных ею битв.

Из всех языков завоевателей только нидерландский – родной язык Вильгельма Оранского, ставшего королем Англии, Шотландии и Ирландии в 1688 г., – не делал попыток укорениться в Британии. Возможно, это отчасти объясняется тем, что Вильгельм был не простым завоевателем, а приглашенным – его позвала группа политиков, названная впоследствии «Бессмертной семеркой». И все-таки он мог хотя бы попытаться научить англичан нидерландскому. Вместо этого, едва ступив на английскую землю, он сам принялся говорить по-английски.

Если Вильгельм занял последнее место в борьбе за языковое покорение Британии, то победителями надо считать западногерманские племена, которые, как и он, пересекли южную часть Северного моря, но сделали это на тысячу лет раньше. Без них – англов, бриттов, а также, вероятно, щепотки ютов, фризов и, может, даже франков – английского языка сейчас бы попросту не было. По крайней мере, в Британии. Значительная часть английской обиходной лексики имеет англосаксонское происхождение: the, a, is, was, in, out, house, town и т. д.

И это были не последние германские племена, пришедшие на остров. Древние скандинавы совершали набеги на бóольшую часть Британии с VIII в., а потом начали селиться на востоке Англии и севере Шотландии. В Англии они быстро ассимилировались, оставив, однако, свой отпечаток на языке: такие базовые слова, как they и take, – это их вклад. А вот на дальнем севере, особенно на Оркнейских и Шетландских островах, на основе их древнескандинавского сформировался отдельный региональный язык – норн. Когда в конце средневековья острова вошли в состав Шотландского королевства, норн стал медленно и постепенно приходить в упадок. Настолько медленно, что последний его носитель дожил до середины XIX в. Таким образом, в течение тысячи лет на территории Британии проживал не только западногерманский, но и северогерманский язык. И поныне на северогерманском языке говорят всего в 260 километрах от побережья Шетланда – на Фарерских островах.

Хватит о немцах, точнее, о германских народах. Перейдем к бриттам. Под бриттами я понимаю настоящих кельтских бриттов, чью культуру унаследовали валлийцы. Бритты пришли из региона, который теперь называется Францией, в районе 500 г. до н. э., а может быть, и намного раньше – точное время их прибытия неизвестно. Наверняка мы знаем одно: в основном они тут и остались, хотя при появлении англосаксов некоторые их потомки, по-видимому, убежали в Бретань, дав этой части Франции ее нынешнее название (раньше эта область называлась Арморикой). Несмотря на то что валлийцам пришлось делить Британию с экспансионистски и империалистически настроенными англосаксами, им удалось сохранить свой язык, хотя число его носителей в XIX–XX вв. сильно сократилось. Валлийцы продержались две с половиной тысячи лет, а то и больше – бесспорные чемпионы Британии по языковому долголетию. По крайней мере, в исторические времена. На каком языке и как долго говорили их предшественники, можно только гадать.

Другой кельтский народ – шотландцы, говорящие на гэльском языке, уникальны тем, что завоевали часть Британии, двигаясь не с материка, а из Ирландии. И сделали они это, по-видимому, в IV в. нашей эры, потеснив пиктов, чье этническое и языковое происхождение до сих пор вызывает споры. Точно так же, как норн продержался дольше всего на паре островов, для гэльского самой прочной крепостью оказались Внешние Гебриды.

Англосаксы, древние скандинавы, два кельтских народа – это уже четыре волны захватчиков, или пять, если считать Вильгельма Оранского. А нужно учесть еще две. Или – с языковой точки зрения – одну, потому что два завоевателя, которых я имею в виду, принесли, можно сказать, два варианта одного языка: винтажную версию и своего рода ремикс.

Первая волна, разумеется, пришла с Юлием Цезарем и его войсками, которые в 55 г. до н. э. вторглись в Британию, а затем, захватив Англию и Уэльс, принялись обустраиваться: строить виллы, бани, дороги и хорошее крепкое ограждение от шотландцев. Так продолжалось четыреста пятьдесят лет, а потом они ушли навсегда. Если не считать того, что в 1066 г. явилась армия Вильгельма Незаконнорожденного, большая часть которой говорила на обновленной версии латыни – нормандском. Нормандский заметно отличается от латыни, но нельзя сказать, что в какой-то момент в Нормандии перестали говорить на латыни и начали говорить на нормандском. Один язык просто постепенно превратился в другой.

У Комитета по культуре Гернси есть девиз: Маленький, упрямый, но полный сил!

Guernésiaise: Man vyi/flickr.

Однако задолго до 1066-го нормандский подвергся серьезному влиянию германских племен, с которыми мы уже сталкивались: франков и древних скандинавов. Примерно в то самое время, когда некоторые франки вместе с англами, саксами и всеми остальными отправились в Британию, значительная их часть переселилась на север Франции (дав этой стране ее нынешнее имя – ранее она называлась Галлией). А примерно в то время, когда одни древние скандинавы обустраивались в Британии, другие отправились дальше на юг и захватили недвижимость в Нормандии (дав этому региону его нынешнее название – и это хорошо, потому что раньше его вообще никак не называли). Так что язык, который Вильгельм Незаконнорожденный принес в Британию, был поздней формой латыни, приправленной германскими специями.

Но, как все мы знаем, это было ненадолго. Несмотря на то что Вильгельм Незаконнорожденный был коронован королем Англии и вошел в историю как Вильгельм Завоеватель, его нормандский язык смог стать языком только правящей верхушки. Через каких-то сто лет верхушка отломилась, и правящие классы вернулись к тому языку, на котором говорили простолюдины, – к английскому.

Хотя и не везде. До настоящего времени среди населения Британских островов[1] существует крошечное меньшинство, которое продолжает говорить на нормандском. В него входит около шести тысяч человек, которые живут на небольших островах – Нормандских. Большинство из них говорит на джерсийском диалекте, более тысячи – на гернсийском, а десяток человек поддерживает жизнь в сарксском. Эти три языка часто скопом называют островным нормандским. Этот язык, как и следовало ожидать, похож на материковый нормандский, но носит английский отпечаток. Любители местного языка из сил выбиваются, чтобы сохранить островной нормандский, но их старания не идут ни в какое сравнение с активностью жителей острова Мэн или даже Корнуолла. Возможно, спустя две тысячи лет для латыни наконец настала пора покинуть Британские острова.

После 1066 г. английский заимствовал из нормандского французского массу слов: от hostel (хостел) и very (очень) до castle (замок) и warrant (ордер).

Pap’sée – что-то завернутое в бумагу. Например, eune pap’sée d’chucrîns – сласти, завернутые в бумагу. Еще одно полезное понятие – ûssel’lie – постоянное открывание и закрывание дверей.

12

Языки-беженцы

Караимский, ладино и идиш

Много столетий, от поздней античности до раннего средневековья, европейские евреи говорили на языках народов-соседей – христиан и мусульман. Конечно, говорили они на этих языках не совсем так, как неевреи. У христианских и мусульманских народов не было специальных слов для понятий и атрибутов еврейской религии и культуры. Так что, на каком бы языке ни говорили евреи, эти термины им приходилось заимствовать из иврита и арамейского – языков Торы и Талмуда. А там, где господствовали антисемитские настроения, различия между еврейской и нееврейской речью порождались и относительной изолированностью еврейских общин. В результате во многих регионах Европы евреи создавали собственные разновидности языка, такие как еврейско-итальянский, еврейско-каталанский, шуадит (еврейско-провансальский) и йеванский (еврейско-греческий).

Многие из этих еврейских языков позже исчезли вследствие эмиграции, ассимиляции или геноцида. Однако три из них заняли в лингвистическом мире более заметное место, хотя эмиграция, ассимиляция и геноцид сыграли свою роль и в их жизни. Речь идет о караимском, ладино и идише.

Первые дошедшие до нас сведения о караимском языке относятся к началу 1390-х, когда один из крупных правителей того времени литовский князь Витаутас Великий переселил на территорию Литвы 300–400 еврейских семей из свежезавоеванного Крыма. Эти семьи входили в состав этнической группы караимов, которые говорили на тюркском языке, сходном с крымскотатарским. Переселенцы оказались оторваны от остальных караимов, но не ассимилировались с местными евреями, а сохранили собственный – совершенно отличный от местного – язык на протяжении столетий. Еще относительно недавно, в начале XX в., караимский был живехонек и даже после ужасов холокоста и сталинских репрессий сохранил маленький бастион в литовском городке Тракай, где им по-прежнему пользуются несколько десятков человек. Сообщается, что на караимском языке продолжает говорить и небольшое число жителей Крыма и Галиции (северо-запад Украины).

История ладино началась через сто лет после переселения караимов, в другой части Европы. В 1492 г. так называемые католические правители Испании – королева Изабелла I и король Фердинанд II – изгнали из Испании всех евреев, отказавшихся принять христианство. Испания была не единственной страной, предпринявшей подобный шаг: за двести лет до этого король Эдуард I несколько сот евреев казнил, а остальных (около двух тысяч человек) выслал из Англии, из Франции около ста тысяч евреев было изгнано в 1396 г. Различие в масштабах: по оценкам историков, покинуло Испанию и рассеялось по Средиземноморью около четверти миллиона евреев. При этом значительная часть переселилась в Османскую империю, молодую сверхдержаву континента, которая приняла их с распростертыми объятиями. В мусульманских странах вообще терпимее относились к евреям.

Исходно язык испанских изгнанников был очень близок к испанскому христиан, но в последующие века эти две разновидности развивались совершенно по-разному. Ладино, как часто называют еврейско-испанский язык, сохранил множество особенностей XV в., которые современный испанский утратил: например, в нем различаются звуки b и v, а вместо soy (я есть) и eres (ты есть) говорят so и sos. И вместе с тем еврейско-испанский испытал сильное влияние своих новых соседей: турецкого и сербохорватского, особенно в том, что касается лексики. Но, как ни странно, и пятьсот лет спустя испанцы без особого труда понимают еврейско-испанский. Хотя им вряд ли доведется услышать ладино на улицах Мадрида, потому что большинство его носителей проживают в Стамбуле и Израиле.

Еще один особенный язык сформировался в Средние века у группы евреев, поначалу малочисленной, но впоследствии ставшей самой большой в еврейском мире. Ее члены называли себя ашкеназами, а свой язык – идишем (слово происходит от немецкого слова Jüdish – еврейский). Идиш возник несколько ранее 1250-го (более точная датировка не представляется возможной) среди евреев, которые, по-видимому, пришли в Германию с севера Франции и Италии. Они стали говорить на немецком, сохранив небольшое количество романских слов и добавив необходимую еврейскую лексику из иврита и арамейского. В следующие столетия основной ареал обитания ашкеназов сместился из Германии, где они подвергались суровым гонениям, в Польшу, которая в то время была редким оазисом религиозной толерантности в христианском мире. (Меньшая часть переместилась в другой такой оазис – Нидерландскую Республику.) Этот ареал представлял собой широкую полосу в Восточной Европе, включавшую Литву, Белоруссию и некоторые регионы Украины и России.

В начале XX в. на идише говорило миллионов десять евреев в Европе и других регионах. Эта фотография была сделана в 1910 г. в Нью-Йорке.

Yiddish demonstration: Kheel Center, Cornell University.

В результате на идише – как и на караимском и ладино – стали говорить в регионах, где язык большинства значительно отличался от того, из которого вырос идиш, что привело к значительному отходу идиша от родительского языка. Ряд звуков подвергся систематичной замене, были отброшены некоторые сложности немецкой грамматики, а кроме того, добавилось бесчисленное множество слов из польского и других славянских языков. Идиш процветал, и в некоторых регионах был настолько распространен, что языки-соседи заимствовали из него многочисленные слова (в основном жаргонные), как впоследствии сделал и американский английский. Например, предшественниками американского chutzpah (нахальство) были, в частности, немецкое Chuzpe, польское hucpa, чешское chucpe и нидерландское gotspe.

Сейчас европейские евреи снова говорят на языке того нееврейского большинства, среди которого живут, а караимский, ладино и идиш находятся на грани вымирания. Разумеется, основной причиной их гибели стал фашистский геноцид, но это не единственное объяснение. В Германии и Нидерландах идиш вышел из употребления в XIX в. в результате ассимиляции. В Советском Союзе, начав с поддержки идиша и языков других национальных меньшинств, в 1930-х гг. перешли к русификации всех этнических групп. В Израиле в качестве национального языка был выбран не идиш, а возрожденный иврит. А евреи, бежавшие из Третьего рейха в США и другие страны, ассимилировались на протяжении жизни одного поколения.

Если носители караимского исчисляются десятками, а носители ладино – десятками тысяч, то на идише продолжает говорить от полутора до трех миллионов человек по всему миру, прежде всего в США и Израиле. Это число может показаться внушительным, но редко где идиш является языком повседневного общения и передается от родителей к детям. (В Европе самые большие такие сообщества есть в Лондоне и Антверпене.) В основном же идиш используется как второй язык, а носители его – люди уже пожилые. Когда же их не станет, будущее языка будет зависеть от того, найдутся ли желающие его учить.

В английском нет заимствований из ладино и караимского, но очень много сленга взято из идиша. Примерами могут служить tush (задница), schmooze (сплетничать), klutz (растяпа) и т. п. Есть даже заимствованная приставка shm: politics, shmolitics.

Самые лучшие слова идиша уже вошли в (американский) английский.

13

Застывший во времени

Исландский

Те, кого волнует, что английский катится в тартарары, не найдут сочувствия у лингвистов. Что бы вас ни беспокоило – двойные отрицания, пропажа whom (кого), нестандартное использование слова literally (буквально), – лингвисты скажут вам, что язык – живое существо и постоянно меняется. Процесс нельзя остановить, поэтому лучше с ним примириться.

Примерам несть числа. Русский, английский, венгерский, баскский – какой язык ни возьми, у всех за сотни лет значительно изменилась грамматика, произношение и словарный запас. Впрочем, есть и по крайней мере один контрпример: исландский. Исландский – это исключение, которое опровергает правило. Что такого в этом холодном краю горячих гейзеров и вулканов, что делает его язык не похожим на остальные?

Его история началась в IX в., когда на острове обосновались древние скандинавы (возможно, среди них затесалась и горстка кельтов, но они быстро растворились). В XII–XIII вв. исландцы писали величественные произведения, известные как саги. Эти шедевры были написаны на местном наречии. И вот что удивительно: современные исландцы по-прежнему могут их читать – и читают. Не расшифровывают, а именно читают для собственного удовольствия. Примерно как читается проза XIX в., написанная Диккенсом, Троллопом или сестрами Бронте: некоторые слова и предложения звучат старомодно, но даются нам без труда. Вот насколько современный исландский близок к средневековому.

Разумеется, словарный запас языка, идя в ногу со временем, расширился, поэтому авторам саг было бы сложно читать современные газеты. Кроме того, язык не сводится к письменной речи, а произношение за это время определенно изменилось. Тем не менее исландский оставался удивительно стабильным на протяжении восьмисот – или даже тысячи ста лет, поскольку считается, что первые поселенцы говорили на сходном языке.

Одна из причин такого застоя видна с первого взгляда на карту: Исландия полностью изолирована от прочих населенных мест. Расстояние до материковой Европы составляет около тысячи километров, а Дания, которая веками была для Исландии метрополией и воротами в мир, еще почти в два раза дальше. До XIX в. большинство исландцев за всю свою жизнь ни разу не слышали иностранной речи.

Но этим все не объясняется, потому что языки склонны к переменам даже без внешнего влияния. Только очень специальные условия могут помешать им меняться. По мнению социолингвистов, для этого нужно, в частности, чтобы большинство людей, знакомых каждому конкретному носителю языка, были знакомы между собой – именно так поддерживается консенсус в отношении языковых норм. До XIX в. исландское общество, состоявшее из менее чем 50 000 человек, могло бы – благодаря своей малочисленности – обеспечивать столь тесные связи. Новый взгляд на карту подсказывает возражение против этой гипотезы: Исландия – очень слабо населенная страна, к тому же гористая местность и быстроводные реки крайне затрудняют контакты. Это так, но историки утверждают, что несмотря на все эти препятствия исландская элита путешествовала и общалась гораздо больше, чем можно было бы ожидать: местные лидеры ежегодно съезжались на заседание своего парламента (альтинга), богатые семьи переезжали из одного имения в другое, дети элиты учились в одной из всего двух имевшихся в стране школ, а священнослужителей направляли в приходы, далекие и от места их рождения, и от предыдущего места службы. Плюс ко всему периодически сотни, а то и тысячи людей снимались с места из-за извержений вулканов. Видимо, все эти переезды и обеспечивали стабильность языка – такую высокую, что в нем практически не было диалектов.

Исландский язык не слишком изменился со времени создания саг в XII–XIII вв.

Saga: Luc Van Braekel/flickr.

Важная роль, которую играли в исландской культуре саги, тоже помогала сохранению языка. Есть и еще одно объяснение тому, что исландский не развивался. По мнению некоторых лингвистов, главной движущей силой развития языка служат молодежные тусовки. Стремясь отличаться от своих родителей, желательно вызывая их возмущение, молодые люди выбирают простейший вариант: начинают говорить на своем особом языке. И часть молодежного жаргона они сохраняют на всю жизнь – таким образом местный язык меняется.

Однако исландской молодежи было трудно создавать и поддерживать собственный жаргон: молодые люди были рассеяны по отдельным, далеко отстоящим друг от друга усадьбам вне пешей доступности. Тусоваться им оставалось только с родными и (быть может) двоюродными братьями и сестрами. В двух местных школах дела могли обстоять по-другому, но по возвращении домой элитарное меньшинство сталкивалось с непониманием или постоянными поправками, как только пыталось использовать школьный жаргон.

Таким образом, основные причины стабильности исландского на протяжении веков сводятся, по-видимому, к следующему: замкнутая моноязычная среда, тесные социальные связи и отсутствие молодежной культуры. Сейчас, конечно, все уже не так. За последние сто с небольшим лет Исландия сильно изменилась благодаря развитию транспорта, усовершенствованию связи и урбанизации. Но саги по-прежнему остаются понятными. Почему? Как удается исландцам противостоять естественным процессам изменения языка?

Одна из причин – сознательное сопротивление. Когда в середине XIX в. национализм добрался и до этого удаленного уголка Европы, исландцы тут же поняли, что их объединяет как нацию: их особенный, сохранившийся в первозданном виде язык. В ходе вековой борьбы за независимость лидеры всегда могли положиться на язык как основу единства. Общее отношение было впоследствии выражено лозунгом: Land, þjóð og tunga, þrenning sönn og ein (земля, народ, язык – подлинное триединство).

Учитывая роль чистоты и стабильности языка в формировании самосознания нации, нужно было решить неотложную задачу: исландский должен был сохранить чистоту и стабильность, обслуживая в то же время своих носителей во всех областях современной жизни – от управления до зоологии. Над этой задачей исландцы и работают с тех самых пор. Новые слова создаются в строгом соответствии с языком саг. Грамматику подвергли ревизии с тем, чтобы старая литература стала еще доступнее. Обязательное обучение помогает распространять по стране новые слова и новые грамматические правила, что позволяет еще больше сгладить небольшие диалектные различия.

До самого недавнего времени такая языковая политика не вызывала никаких возражений. Бытовало убеждение, что чистота исландского языка гарантирует широкому читателю понимание любого текста независимо от его темы. При этом стабильность языка обеспечит будущим поколениям доступ к любой национальной литературе, как старой, так и новой. А литература очень важна для Исландии: здесь издается больше новых книг на душу населения, чем в любой другой стране мира, и исландцы явно самый малочисленный народ с собственным лауреатом Нобелевской премии по литературе (Халлдором Лакснессом).

Однако сегодня лингвистический национализм Исландии пошел на спад. Заимствование иностранных слов уже перестало быть табу, а в грамматику просочились некоторые изменения. Правда, к этим изменениям приковано всеобщее внимание и протест против них довольно широк, так что, возможно, они все же не войдут в нормативный язык. Стабильности исландского языка не угрожает немедленный коллапс.

Поэтому если вы думаете, что английский приходит в упадок и что с этим надо бороться, не воображайте, что исландцы показали возможность остановить процесс. В Исландии больше нет тех факторов, которые столетиями оберегали язык от изменений, а в Британии их и раньше не было. Более того: в современной Исландии на стражу стабильности стал чисто исландский национализм, который превратил сохранение древнего языка в национальную идею. А в Британии – учитывая беспорядочные прошлые связи английского – массовое движение за чистоту национального языка трудно себе даже представить.

Два английских слова имеют исландское происхождение: слово geyser (гейзер) было заимствовано напрямую, а слово eiderdown (от æðardun – стеганое одеяло) – через датский или немецкий.

Jólabókaflóð – буквально «рождественский поток книг».

Часть 3

Война и мир

Языки и политика

История любого языка – до некоторой степени всегда история политики и идеологии. На то, как люди говорят, в разных частях Европы повлияли разные факторы: в Швеции – эгалитаризм, в Норвегии – пацифизм, а в Люксембурге – прагматизм. В других местах большое влияние оказали регионализм (фризский / шотландский), сепаратизм (каталанский) и, конечно, война и политические репрессии (сербохорватский, белорусский).

14

Демократичный язык

Норвежский

Большинство норвежцев пишет по-норвежски и говорит по-норвежски. Казалось бы – избитая истина? На самом деле – ложь, потому что норвежского языка не существует ни в письменной, ни в устной форме.

Начнем с последнего: в Норвегии просто нет нормативного языка, каким является королевский английский в Британии. Каждый норвежец говорит на своем региональном диалекте. Если перед поездкой в Норвегию вы решите подучить норвежский, то ваш аудиокурс будет скорее всего основан на нормативном восточном норвежском. Язык назван так неспроста – ни один житель западной части страны на нем не говорит. Ни дома, ни на работе, ни даже на телеэкране, потому что все дикторы и все актеры придерживаются своего собственного регионального акцента. Рекомендации официального Языкового совета (Språkård) просты: следуйте обычаям своего региона. В результате норвежцы воспринимают богатейший спектр акцентов. Что бы ни сказал норвежец – eg, e, i, ig, je, jæ, jæi, jeg, æ, æg, æi или æig, – все поймут, что это означает я. Такая чуткость достойна восхищения, зато иностранцам приходится туго.

Но если к разговорной речи норвежцы относятся благодушно и терпимо, то к письменной предъявляют неожиданно жесткие и противоречивые требования. Тут уж нет места мирному существованию диалектов – идет непрерывная и подчас весьма яростная борьба между сторонниками различных вариантов.

Суть противоречия сводится к одному вопросу: сколько датскости допустимо в норвежском? Бурные споры на эту тему не утихают уже лет двести. Фактически Норвегия отделилась от Дании, став независимым государством, в 1814 г., хотя официально полная независимость была объявлена в 1905-м. Но тут возникла одна неувязка. Норвежский язык, который в Средние века задавал тон во всей Северной Европе, во времена датского владычества находился в загоне. Все, кто умел писать, писали на датском. И вообще всякий, кто хотел чего-то достичь, должен был делать это на датском.

Поэтому, получив автономию, Норвегия оказалась перед трудным выбором: на каком языке писать? Стандарта в норвежском не было. При этом словарный запас существовавших диалектов просто не годился для государственного управления, высшего образования и художественной литературы. А датский? Ну сами подумайте, станут ли независимые норвежцы писать по-датски? Логичным компромиссом представлялся некий гибрид. Но как именно скрещивать противоборствующие стороны, было неясно. Датский с норвежским произношением? Столичный диалект с добавлением недостающих слов из датского? Более далекий от датского периферийный диалект, укрепленный искусственно созданными словами?

Единого ответа на этот вопрос нет до сих пор. В стране циркулирует четыре языковые разновидности: две официальные и две оппозиционные. Наиболее распространен официальный вариант – букмол (Bokmål – книжная речь), у которого есть свои градации: от умеренного (более сходного с датским) до радикального (менее сходного). Официальным является и нюношк (Nynorsk – новый норвежский), который ближе к тем диалектам, на которых говорит большинство населения. Как ни странно, он гораздо менее популярен, чем букмол, и распространен лишь на западе страны. Школьников учат обоим языкам, с упором на тот или иной из них, в зависимости от региона. Уже упоминавшийся Языковой совет радеет за обоих.

Типичное норвежское слово: utepils – питье светлого пива на открытом воздухе. Ключевым тут является пиво.

Utepils: Aslak Raanes/flickr.

Однако против них выступают меньшинства. Этот глухой протест возник, как ни парадоксально, в результате попыток правительства постепенно объединить две официальные версии в самношк (Samnorsk – единый норвежский). Проект, от которого уже успели отказаться, восприняли в штыки представители противоположных группировок.

На одной стороне диапазона действует не очень многочисленная, недостаточно влиятельная, но довольно воинственная группа сторонников хёгношка (Høgnorsk – высокого норвежского). Этот язык похож на нюношк, но еще больше похож на его предшественника – ланнсмол (Landsmål – национальный язык), созданного в XIX в. поэтом-романтиком Иваром Осеном на основе, как ему казалось, наиболее чистых и незамутненных традиционных диалектов.

С другой стороны – риксмол (Riksmål – державная речь). В определенном смысле сторонники риксмола не менее привержены традициям, чем их оппоненты: и те и другие ориентированы на прошлое. Только в этом случае ностальгию вызывает нормативный датский язык, который на датском называется Rigsmål. У риксмола больше пропагандистов, чем у хёгношка, и они имеют больший авторитет в обществе; за них выступает даже достойный оппонент Языковому совету – Норвежская академия, в которую входит множество консервативно настроенных людей.

Разумеется, систематические различия в орфографии – явление, которому не чужд и английский: слова типа labour, theatre, travelling, axe и catalogue пишутся по-разному по разные стороны Атлантики. Но норвежцы-то умудряются иметь две официальные системы правописания (и еще несколько неофициальных), живя бок о бок друг с другом, по одну сторону океана. Причем различия настолько существенны, что есть даже норвежско-норвежские словари. Бардак? А можно назвать это свободой выбора. Норвежский – демократичный язык.

Английский заимствовал из современного норвежского целую охапку слов: krill (криль), fjord (фьорд), ski (лыжа), lemming (лемминг), slalom (слалом). Древненорвежский дал и множество других, включая they (они), get (получить) и egg (яйцо).

Døgn – двадцатичетырехчасовой период, день вместе с ночью. Нидерландское etmaal и польское doba имеют то же значение. Английский может рассмотреть в качестве кандидата и слово utepils – питье светлого пива на открытом воздухе.

15

Два обращения к народу Беларуси

Беларуский/Белорусский

Товарищи!

У нашего славного народа есть два государственных языка. Один – русский, язык нашего великого славянского брата, с богатой историей и знаменитой литературой. Другой – белорусский, примитивный крестьянский диалект, преобразованный в 1933 г. видными советскими учеными в приемлемое средство письменного общения для тех, кому сложен настоящий русский. Благодаря усилиям наших замечательных социалистических ученых на белорусском стало возможно даже получить образование, пока не настал тот великий момент, когда все белорусы смогут овладеть настоящим русским языком.

Но, товарищи! Среди нас, в нашей любимой отчизне, оказались предатели, они всюду вокруг нас, они брызжут ядом через иностранные СМИ, которые бомбардируют нас изо дня в день. Есть люди – нет, скорпионы! – которые утверждают, что они, и только они, говорят и пишут на подлинном белорусском языке. Позор! Они ссылаются на позабытую книжонку 1918 г., написанную лингвистом-предателем Брониславом Адамовичем Тарашкевичем. Позор! Этот Тарашкевич родился в Литве и был членом польского парламента. Что тут еще можно добавить? Разве он был настоящим белорусом? Не зря крыса Тарашкевич был уничтожен великим отцом народов Сталиным в ходе большой чистки в 1938-м!

Товарищи! Язык скорпионов – так называемая «тарашкевица» – ярко свидетельствует о его предательстве. Он оторвал белорусский от его русских корней и бросил в пучину польского недоязыка. Да, его книжонка вышла в 1918 г. сначала на западном латинском алфавите, а уж потом на родной русской кириллице. Если бы Тарашкевич достиг своей гнусной цели, белорусы ныне использовали бы алфавит капиталистических эксплуататоров, империалистического НАТО, поляков – порнографов и гомосексуалов.

Товарищи! Благодаря нашему любимому лидеру Александру Лукашенко наша родина поддерживает теснейшие узы дружбы с нашими русскими братьями, сохраняя верность их совершенному языку и исконной славянской кириллице. Давайте не щадя жизни защищать эти достижения! Да здравствует Лукашенко! Да здравствует русский язык! Смерть белорусскому языку предателей!

* * *

Друзья, нас долго подавляли. До 1990-го мы находились под гнетом московского Политбюро. Ныне нас угнетают собственные минские власти, диктатор Лукашенка – друг русских, враг своего народа и нашего языка. Предатель Лукашенка снова сделал русский государственным языком нашей страны, официально – наряду с беларуским, но на самом деле – взамен и поверх него. И в довершение всего он отказывается отменить «наркомовку» – беларуский язык мрачной советской эпохи. В 1933-м московские комиссары обесчестили – нет, совратили – язык наших предков, загнав его в тиски русского. Спору нет: русский – богатый музыкальный язык, тесно связанный с нашим. Но он не наш язык. Любая попытка сделать беларуский более похожим на русский – это коварная атака на наше наследие, нашу независимость, нашу национальную гордость.

Наш долг, патриотический долг всех беларусов, твердо держаться правил орфографии, лексики и грамматики, разработанных Браниславом Адамовичем Тарашкевичем, которого мы чтим как отца современного беларуского языка, с тех пор как в 1918 г. он опубликовал школьный учебник беларуской грамматики. В этом учебнике он описал настоящий – классический – беларуский язык. Язык, на котором говорят и пишут интеллигентные, современные, демократичные беларусы. Язык, на котором должны говорить наши лидеры и наши учителя. Это – наш язык, а не русский и не (хуже того) псевдорусский гибрид – наркомовка.

Друзья, нас ждет светлое будущее. Беларуская интеллигенция любит свой язык. Она пишет книги на своем классическом языке. И наши друзья, члены заграничных диаспор, тоже любят классический беларуский. Только Лукашенка и его прихвостни мешают этому языку занять то положение, которого он заслуживает: национального языка, единственного государственного языка во всей Беларуси.

И, друзья, пусть вас не смущает то, что все беларусы понимают друг друга, на каком бы языке они ни говорили и ни писали. Пусть вас не сбивает с толку, что даже русские понимают наш язык. Суть в том, что мы – беларуский народ. А народ заслуживает собственного языка. Одного языка, а не двух полуязыков, как у норвежцев. Хотим ли мы, чтобы Беларусь стала похожа на Норвегию? Ни за что! И поэтому мы говорим: да здравствует уникальный классический беларуский!

Талака – добровольный совместный труд на пользу общине. Не коммунистическое изобретение, а старая традиция.

16

Кляйнштайнский и его соседи

Люксембургский

Была на свете зеленая и плодородная земля, назовем ее Кляйнштайном, где обеспеченный и культурный народ процветал под благодатной властью князя, чье имя – Джон – было таким же непритязательным, как и его подданные. Кляйнштайнцы жили сами по себе, стараясь поддерживать мирные отношения с соседями. Жизнь их текла спокойно и счастливо.

Удивительным свойством кляйнштайнцев было их знание языков. Между собой они разговаривали по-кляйнштайнски. Но с этим языком за пределы их крошечной страны было далеко не уехать. Лишь немногие в одной из сопредельных стран говорили на том же языке, остальной мир едва ли знал о существовании Кляйнштайна.

Кляйнштайнцы подошли к решению этой проблемы на редкость практично. Первые несколько лет в школе детей учили на их родном языке: не только чтению и письму, но и математике, естествознанию и истории. После того как ученики осваивали кляйнштайнский, учителя переставали его использовать. С этого момента все предметы преподавали на восточном языке. Это был один из самых больших соседских языков, и поскольку он очень напоминал кляйнштайнский, дети с ним легко справлялись.

На этом можно было бы и остановиться, но прямо за западной границей Кляйнштайна говорили на другом языке, который понимало много людей по всему свету. Поэтому старшеклассников и студентов кляйнштайнцы решили учить на западном языке. Конечно, детишек не бросали за борт в открытом море: в младшей школе у них были уроки западного, да и телевещание на западном языке было в Кляйнштайне очень популярно.

В результате большинство кляйнштайнцев знало не меньше трех языков. С друзьями и соотечественниками они говорили на родном и близком кляйнштайнском. По радио тоже обычно звучал кляйнштайнский, пресса по большей части была на восточном языке, а законодательство – на западном. С иностранцами они без труда переключались на подходящий язык. Все это облегчало торговлю и открывало путь к огромному множеству книг, ведь мало кто из издателей был готов тратить силы на кляйнштайнский. Кстати, в школе их учили и всемирному языку, на котором говорили повсюду (хотя этот язык им обычно удавалось освоить лишь на школьном уровне). И так кляйнштайнцы счастливо жили-поживали.

Vill gaer по-люксембургски означает «Очень люблю» – надпись сфотографирована на фламандском побережье.

Vill Gaer: Marco Galasso/flickr.

Мораль тут такая: правда, было бы здорово, если бы вся Европа последовала примеру кляйнштайнцев? Хорошо, когда есть язык, который можно назвать своим, но зачем упрямо цепляться за него, если рядом есть общеизвестный язык? Конечно, английский уже преподают по всей Европе, но слишком мало и слишком поздно. Учить язык намного проще, если начинаешь рано и пользуешься им по-настоящему на других уроках: географии, математики и даже физкультуры. Мудрый и любезный народ Кляйнштайна усвоил этот принцип обучения, и посмотрите, как им это помогло! А было бы еще лучше, если б для изучения они выбрали английский, а не те языки вчерашнего дня, которые проживали по соседству…

Да, и кстати, Кляйнштайн – не просто плод моего воображения. В этой сказке довольно точно описана история страны, чье название тоже означает маленький замок – история Люксембурга. Или Lëtzebuerg, по-люксембургски.

В английском нет заимствований из люксембургского.

Verkёnnen – постепенно начинать ощущать физические и умственные признаки старости.

17

Языковое самоутверждение

Шотландский и фризский

Как вы, несомненно, знаете, крайний север Великобритании несколько отличается от юга. Исторически отличается: он очень недолго пробыл под властью римлян и очень поздно потерял независимость. Географически отличается: на севере расположено удивительное множество озер и островов. Политически отличается: тут есть собственная национальная партия, а левые на всеобщих выборах неизменно получают большой перевес. Эстетически отличается: национальный напиток местных жителей – виски, а не пиво. И лингвистически тоже Шотландия отличается, потому что здесь есть leid (язык), тесно связанный с английским, но отличный от него – скотс (англо-шотландский или просто шотландский).

А вот этого вы можете не знать: точно такая же ситуация сложилась в Нидерландах. Крайний север этой страны совсем недолго пробыл под властью римлян и очень поздно вошел в состав Голландии; там много озер и островов; он гордится своим национальным напитком Bearenburch; там есть собственная Nasjonale Partij, а лейбористы имеют значительный перевес. Более того, там есть taal (язык), который тесно связан с нидерландским, но отличается от него: западный фризский или просто Frysk, как называют его фризы.

В обоих случаях напрашивается вопрос (хотя у местных жителей он вызывает негодование!): не является ли местный leid или taal диалектом, а не самостоятельным языком? В конце концов, нельзя отрицать (даже местные этого не делают), что у этих языков много общего с их влиятельными родственниками. А что говорят лингвисты?

Лингвистам, как ни странно, этот вопрос не нравится. С их точки зрения, между диалектами и языками нет принципиальной разницы. Для них нормативный британский английский и нормативный нидерландский всего лишь престижные версии, исторически сложившиеся на базе элитных диалектов. Они бы охотно согласились называть английские и нидерландские диалекты языками. Разумеется, они отмечают, что некоторые языки имеют более широкий ареал распространения, чем другие, имеют бóльшую социальную сферу применения, более стандартизированы и т. п. Они прекрасно знают, что английский – большой язык, а ливерпульский диалект редко услышишь за пределами Мерсисайда. Но при этом оба языка являются, как они говорят, «полноценной коммуникативной системой», с помощью которой можно выразить весь опыт человечества. Их можно изучать с лингвистической точки зрения (и лингвисты это делают), потому что они достойны изучения. Неформально лингвисты могут назвать ливерпульский диалектом, но это будет простая уступка общепринятым нормам, а вовсе не оценочное суждение.

Вместе с тем некоторые носители шотландского, фризского и множества других leid и taal считают, что их наречие является языком в большей степени, чем соседские диалекты, вроде ливерпульского или нижнесаксонского – регионального языка жителей северо-востока Нидерландов и прилегающих районов Германии. Наиболее речистые из них приведут множество аргументов в защиту своего мнения. Но с точки зрения лингвистики все эти аргументы не имеют никакого значения.

Красные лепестки кувшинки между диагональными синими полосами – традиционный символ Фрисландии. Во время гей-парада в Амстердаме им отмечены все фризские вещи: от сабо до лодок.

Frisian Gay Pride Parade: flickr.

В случае с фризским обычно прежде всего апеллируют к истории – «наш язык очень древний». Но почти все современные языки имеют долгую историю непрерывного развития, включая множество таких, которые большинство назовет просто диалектами, как нижнесаксонский. Да и вообще долгожительство не является обязательным признаком языка: ток-писин (язык Папуа – Новая Гвинея), британский жестовый язык и эсперанто возникли не так давно, но их никто не назовет диалектами. Так что возраст языка или диалекта к делу не относится, да и нужно отдать должное сторонникам шотландского (который отделился от английского относительно недавно по сравнению с отделением фризского от его соседей): они не ссылаются на его долгую историю.

Другой аргумент заключается в том, что все носители фризского понимают друг друга, а у остальных людей с пониманием фризского проблемы – точно так же, как у англичан проблемы с пониманием шотландского. Это правда, но тоже не относится к делу. Если перенести выпускника Итона и Оксфорда в рабочий квартал на севере Англии, не говоря уж о Шотландии и Северной Ирландии, он, возможно, не поймет ни слова из речи прохожих, но, как бы богаты ни были местные диалекты, и в Дадли и в Белфасте говорят по-английски. Азартные носители фризского и шотландского возразят, что их языки отличаются от соседских диалектов наличием словарей, грамматики и унифицированной орфографии. Это, конечно, существенное отличие, потому что большинство языков мира не могут всем этим похвастаться (хотя другие региональные языки в Нидерландах могут). Но словари и грамматика не создают языки – они просто описывают то, что уже существует. Так что язык без словаря в неменьшей степени язык, чем фризский.

Наконец самые рьяные защитники фризского скажут, что их язык занимает особое положение, потому что он дольше используется в письменной форме и применяется в большем числе социальных сфер, чем другие языки в Нидерландах. Первый аргумент сомнителен – здесь с фризским вполне может конкурировать нижнесаксонский. Второе утверждение верно, но здесь перепутана причина со следствием: фризский полностью признан нидерландским правительством в качестве официального регионального языка и поэтому используется в делопроизводстве, юридической и образовательной сферах. Его, конечно, используют не все, потому что только около четверти населения провинции умеет писать по-фризски, но в той мере, в которой он используется, это происходит именно потому, что он официально признан.

Так почему же фризский был поднят до уровня официального регионального языка? Здесь мы подобрались к самой сути – дело не в лингвистике, а в политике. Нидерландское правительство признало еще два региональных языка: нижнесаксонский и лимбургский, но не в полной мере – они не стали официальными. Однако мало кого из нижнесаксонцев и лимбуржцев это волнует, и, уж конечно, они никогда не вступали в стычки с полицией за право говорить на своих языках в суде. А фризы это сделали: в Леувардене 16 ноября 1951 г. Этот день вошел в историю провинции как Kneppelfreed (Пятница дубинок). Не прошло и пяти лет, как фризский был введен в начальной школе и в судах провинции Фрисландия наряду с нидерландским, а чуть позже языки были объявлены равноправными. Вот вам и ответ. Почему фризский в большей степени признан, чем нижнесаксонский? Потому что в Леувардене был бунт.

А что насчет шотландского? Это настоящий язык или нет? Ответ на этот вопрос колеблется в диапазоне от «Да, конечно» до «Ни в коем случае» в зависимости от точки зрения. «Ни в коем случае» вы услышите от англичан, которые считают, что их собственные диалекты отличаются от нормативного английского не меньше, чем шотландский. Лингвисты с этим не согласны: среди британских диалектов английского шотландские образуют группу, которая больше отличается от нормативного английского, чем другие диалекты. Сами лингвисты скажут «Да, конечно», но не потому что их убедили аргументы сторонников этой точки зрения (хотя некоторых и убедили), а потому что они вообще отвергают это различие. То, на чем говорят люди, всегда язык, утверждают лингвисты. Ничего другого просто не бывает.

Но есть и промежуточная точка зрения. Известный немецкий специалист по малым языкам Хайнц Клосс назвал шотландский полуязыком. До объединения с Англией лингвистические нормы того (германского) языка, на котором говорили шотландцы, не определялись языком Англии, поэтому разрыв между шотландским и английским увеличивался с каждым десятилетием независимости. После объединения, когда контакты между двумя культурами расширились, различия стали стираться, поскольку усилилось влияние языка доминирующего партнера.

И с политической точки зрения шотландский – тоже полуязык. Он признан лондонскими и эдинбургскими властями, но не считается официальным и ему не учат школьников, как учат фризскому. Шотландский мог бы получить такие права, если бы его носители дали себе труд поднять бунт в его защиту. Однако если Шотландия когда-нибудь получит независимость, шотландский вполне может рассчитывать на государственный статус.

Фризский

Хотя фризский является близким родственником английского, в английском практически нет заимствованных из него слов. Заимствованные из нидерландского gherkin (корнишон) и freight (фрахт) могут иметь фризское происхождение. Фанаты конькобежного спорта иногда используют слово klunning в качестве английской версии фризского слова klune – переходить с одного катка на другой на коньках.

Tafalle – оказаться лучше, чем ожидалось.

Шотландский

Некоторые заимствования из шотландского – это старогерманские слова, которые английский потерял, а потом заимствовал заново. Например, (un)canny ((не)осторожный). Другие, такие как cairn (груда камней) и ingle (очаг), имеют гэльское происхождение или заимствованы еще откуда-то, как, например, queer (странный) – из нижнегерманского и glamour (очарование) – из французского.

Sitooterie – буквально «место для пережидания», помещение для дружеского общения, например терраса, а также укромный уголок на вечеринке.

18

Суета вокруг местоимений

Шведский

1967-й – разгар эры хиппи. В Америке – «Лето любви». «Битлз» в своей песне «Люси в небесах с алмазами» открыто воспевают ЛСД. И почти так же эпатажно звучит призыв высокопоставленного шведского чиновника к небывалой неформальности. Став генеральным директором Medicinalstyrelse (Совета по здравоохранению), пятидесятитрехлетний Брор Рексед объявляет, что будет отныне называть всех своих сотрудников по имени, и предлагает им так же обращаться к нему. И он своего добился. Его собственное имя, Брор, по-шведски означает брат – апофеоз демократизма, правда?

С тех самых пор – с 3 июля 1967 – имя Рекседа (а точнее, как это ни парадоксально, его фамилия) связано с du-реформой. Шведское du, как и его немецкий близнец, является неформальным вариантом английского you; во французском эту роль играет tu, а в английском – thou (так, по крайней мере, было в XIII–XVIII вв.). Хотя нельзя сказать, что реформа полностью дело рук Рекседа. К моменту его выступления общественное мнение уже начинало меняться, а вскоре даже премьер-министр Улоф Пальме поддержал новую тенденцию: когда в 1969 г. он занял свой пост, то стал публично общаться с журналистами на ты и поощрять обращение по имени. Тем не менее в коллективной памяти шведов заявление Рекседа осталось символическим поворотным моментом.

Улоф Пальме – ты-премьер-министр – в окружении своих социал-демократических однопартийцев из Германии и Австрии (1975 г.).

Olof Palme: SPÖ Press/flickr.

И этот поворот давно назрел, потому что традиционные шведские правила языкового этикета были весьма замысловатыми. Самый формальный вариант состоял из трех частей: герр (господин) или фру (госпожа), потом социальное положение (доктор, граф, лейтенант) и в конце фамилия. Если бы Рексед не выступил со своей инициативой, его сотрудники должны были бы называть его герр генеральный директор Рексед. Причем, заметьте, не в качестве обращения – как мы могли бы сказать господин Рексед – а вместо вы: «Не хочет ли герр генеральный директор Рексед печенья?»

Для человека, занимающего не такой важный пост, слово герр или фру можно было бы опустить: «Не соблаговолит ли бухгалтер Перссон отослать счета сегодня днем?» Можно было использовать одну фамилию. Так начальник мог обратиться к своему подчиненному: «Алмквист хорошо провел выходные?» При обращении к слугам вместо фамилии использовали имя: «Агата вынесла ночные вазы?» А в среде низших классов или в деревне типичным было обращение он или – в меньшей степени – она. «Когда он собирается убирать рожь?» В этом предложении он на самом деле означает вы.

Все эти тонкости – а было и много других, например использование слова матушка при обращении к женщинам старшего возраста (не хочет ли матушка Бригитта выпить чашечку кофе?) – требовали филигранной точности. Легко было попасть впросак и невзначай обидеть вышестоящего. Шведам приходилось бдительно следить за повышениями по службе – не дай бог назвать свежеиспеченного капитана лейтенантом! (Вот когда не хватало LinkedIn…) Только супругам и любовникам было просто – они обращались друг к другу на ты. Так же могли общаться и друзья, но только после того, как выпьют на «ты». Во всех остальных случаях ты было допустимо только при обращении к детям или к тем, кого не уважаешь.

Неудивительно, что шведы давно пытались что-то поменять. В начале XX в. в качестве официального единственного числа некоторое время пытались использовать ni (которое до этого обозначало только множественное число), по аналогии с vous во французском. Однако этот вариант сочли недостаточно уважительным, потому что при этом подразумевалось, что у адресата нет никакого титула. Другой вариант сводился к тому, чтобы полностью отказаться от обращения во втором лице за счет использования громоздких конструкций типа: «Будет ли позволено печенье?» (вместо «Не хотите ли вы печенья?»). Но это было неуклюже и даже стало считаться невежливым.

Когда реформа назрела, она произошла быстро. В начале 60-х еще соблюдалась осторожность. Но к концу десятилетия даже премьер-министру тыкали, как любому прохожему. Только членов королевской семьи это не коснулось.

А что сейчас? Никто не жаждет вернуться к старой системе, но неформальное местоимение du начинает уступать более формальному – ni. Постепенно эти два местоимения стали символизировать расслоение общества. Прогрессивные шведы не любят ni. Оно указывает на возврат к классовому обществу, пишет социал-демократический советник Бритта Сетсон в своем блоге Nyabrittas. С ее точки зрения, это обращение стало обязательным в магазинах исключительно для того, чтобы поставить на место продавцов.

Более консервативные шведы, напротив, досыта наелись du. Для писательницы Лены Холфве вся эта кутерьма вокруг обращения по имени – выражение ложно понятого равноправия, а блогер, пишущий под именем Бенсио де Уппсала, ратует за более широкое употребление ni (он называет это ni-реформой): «В странах, где сохранились остатки цивилизации, степень близости можно отразить с помощью правильного выбора слов». У консультанта по этикету Магдалены Риббинг еще более радикальная позиция: она предлагает полностью отказаться от местоимений второго лица, чтобы никого не обидеть. Но, как показывает шведская история, это решение не работает.

Поводом для идеологических баталий в Швеции служит не только местоимение второго лица. С третьим лицом тоже не все гладко. В большинстве европейских языков мужские и женские местоимения различаются: в шведском hon – это она, han – он. По умолчанию традиционно использовалась мужская форма местоимений (например, врач должен знать, как ему действовать в критических ситуациях), но во многих языках сейчас пытаются найти нейтральную альтернативу. В английском, например, наибольшее распространение получило использование в роли единственного числа they (они) (типа: врач должен знать, как им действовать в критических ситуациях). Но шведы – или, говоря точнее, некоторые шведы – всех перещеголяли, изобретя новое местоимение hen, которое означает он или она. Само слово возникло, похоже, под влиянием соседского финского, где есть только одно местоимение третьего лица единственного числа – hän. Как ни странно, новое шведское местоимение делает быстрые успехи, хотя обычно местоимения сопротивляются плановым изменениям (в отличие от изменений спонтанных). Наиболее радикальные гендерные активисты даже требуют вовсе отказаться от традиционных местоимений hon и han, повсеместно заменив их на hen. Этот вариант в Швеции вряд ли пройдет, но более умеренный может и закрепиться. И тогда через десять-двадцать лет han-реформа станет в истории шведской социальной и языковой политики в один ряд с du-реформой Брора Рекседа.

Moped (мопед) – так называемое слово-гибрид шведского происхождения, составленное из слов motor (мотор) и pedaler (педали). Smorgasbord (шведский стол) и angstrom (ангстрем) – это англизированные версии smörgåsbord и ångström.

Lagom – ровно то, что нужно, ни больше ни меньше, в нужной степени. Дословно – примерно «в соответствии с законами».

19

Четыре страны – не просто клуб

Каталанский

Если вы узнаете о существовании небольшой страны под названием Гретланд, то на каком языке предположительно говорят ее жители? Наверное, на гретландском. А если вы узнаете, что в некой стране из отдаленного уголка Европы государственный язык называется марельским, то как, по-вашему, называется эта страна? Конечно, Марелия. Это показывает, как тесно в нашем мозгу связаны страна и язык. Подсознательно мы ожидаем, что страны и языковые ареалы совпадают: в Финляндии говорят по-фински, Болгария – родина болгарского, в Португалии живут носители португальского и т. д.

Но если внимательно посмотреть на лингвистическую карту Европы, то откроется совсем иная картина. Если политическая карта состоит из цельных однотонных кусков, то карта языков местами похожа на разноцветную мозаику, а местами – на пол, засыпанный конфетти.

Возьмем, к примеру, каталанский. Где на нем говорят? Конечно, в Каталонии. То есть в автономной области Испании, которую местные жители называют Каталунией. Во всей Каталонии? Не совсем. На севере, возле границы с Францией, расположена Аранская долина, маленький регион, где говорят на окситанском языке. Этот язык гораздо больше распространен во Франции, но там он не признан. Французская конституция непоколебимо стоит на том, что Франция – моноязычная республика. Но каталанцы – узнав на собственном опыте, как оскорбляет отказ признать твой язык, – не стали повторять эту ошибку. Поэтому окситанский – под именем аранский – имеет в регионе официальный статус.

Стадион «Камп Ноу» команды «Барселона» с ее знаменитым девизом – пожалуй, он применим и к каталанскому языку?

Camp Nou Stadium: Wikipedia.

И что – на каталанском говорят только в Каталонии? Опять-таки не совсем. Этот язык со всех сторон выходит за границы региона. На юге – в Валенсии – многие тоже говорят на каталанском, только называют его валенсийским. На западе каталанский используется в части Арагона и в небольшом уголке Мурсии. За северной границей Испании язык является разговорным для французского департамента Восточных Пиренеев, где в 2007 г. даже издали хартию в защиту каталанского (Charte en faveur du catalan) – местные власти оказались не такими упертыми, как их парижское начальство. Также за северной границей каталанский является единственным языком крошечного княжества Андорра. (Поэтому, если бы Андорру приняли в члены ЕС, ЕС был бы вынужден присвоить каталанскому языку официальный европейский статус; может быть, Каталонии стоит заняться этим вплотную?) А еще есть Балеарские острова, испанский архипелаг, известный более всего из-за острова Мальорка и курортного острова Ивиса, – там тоже говорят на каталанском. А дальше – итальянский остров Сардиния, где в городе Альгеро каталанский проживает уже более шестисот лет и где по сей день им владеет около десяти тысяч человек. (Покойный лидер итальянской компартии Энрико Берлингуэр был родом с Сардинии и носил каталанскую фамилию.)

Итого на каталанском говорит 11,5 миллиона человек в пяти различных регионах Испании и трех других странах. И конечно, на всех футбольных стадионах по всей Испании и Европе, когда там случается играть знаменитой «Барселоне» – ведь эта команда символ Каталонии и каталанского. Недаром ее девиз гласит: Més que un club (не просто клуб).

Может быть, Каталония со своим языком – это уникальная аномалия? Ведь нация – это сообщество, объединенное общей культурой, правда? А что определяет культуру, если не язык? Значит, наверняка найдутся другие европейские страны, гораздо теснее связанные со своими языками, чем дело обстоит в Испании. Возьмем, к примеру, Италию и итальянский.

С Италией та же история. С одной стороны, итальянскую речь можно услышать в некоторых регионах Швейцарии, Словении, Хорватии и Франции, а с другой – в самой Италии живет множество меньшинств, которые издавна говорят не на итальянском. Некоторые из этих меньшинств живут в приграничных районах: например, носители окситанского живут возле французских областей, где говорят по-окситански, носители арпитанского живут возле французских и швейцарских областей, где говорят по-арпитански, носители немецкого – возле Австрии и Швейцарии, носители словенского – возле Словении, а носители корсиканского – на Сардинии недалеко от французской Корсики. Но есть и меньшинства, живущие далеко от границ. На юге Италии говорили по-гречески еще за сотни лет до Рождества Христова, и в носке и каблуке итальянского сапога до сих пор сохранилось множество мелких поселений, где упрямо говорят на грико – своем диалекте древнего языка. В носке же расположена коммуна Гуардия-Пьемонтезе, где с XII в. говорят на окситанском. Чуть севернее лодыжки сапога, в провинции Кампобассо, несколько сотен человек продолжают использовать хорватский диалект, хотя сейчас уже сильно итализированный. Примерно в пятидесяти горных городках на юге Италии со времен средневековья говорят на албанском, а в двух деревушках в Апулии – на арпитанском, который еще используется только в районах вокруг Монблана. Затем, конечно, Альгеро, который отчаянно держится за каталанский. А уж про языки итальянских аборигенов вроде фриульского, сардинского или ладинского, а также диалекты итальянского не будем и заикаться.

Если границы каталанского не совпадают с границами Каталонии, а жители Италии говорят не только на итальянском, то может возникнуть вопрос: есть ли в Европе хоть одна страна, где политическая граница совпадает с языковой? Да, есть: Исландия. В Исландии говорят только на исландском, и жители этой страны – единственные носители исландского в мире. Во всей Европе нет другой страны с уникальным языком, где этот язык является родным для всего населения.

Paella (паэлья) – каталанское блюдо и слово. А слово aubergine (баклажан) проделало длинный путь из санскрита через персидский и арабский в каталанский, затем – во французский, и наконец – в английский.

Alfabetitzar – учить чтению и письму. В большинстве европейских языков есть слово с таким значением, зачастую напоминающее это каталанское слово, а в английском его нет.

20

Четыре языка в отсутствие доброй воли

Сербохорватский

Язык – это диалект с армией. В бывшей Югославии эта формулировка особенно актуальна. Большую часть XX в. Югославия была единой страной с одной армией и одним доминирующим языком: сербохорватским – родным для трех четвертей ее населения. Но в период 1991–2008 гг. Югославия распалась на семь частей, каждая со своей армией. В трех образовавшихся странах – Словении, Македонии и Косово – большинство населения говорило на словенском, македонском и албанском соответственно, и эти языки стали в этих странах государственными. Но каждая из остальных четырех стран тоже объявила о наличии у нее собственного языка: Хорватия – о хорватском, Сербия – о сербском, Черногория – о черногорском, Босния и Герцеговина – о боснийском (хотя этнические хорваты в разорванной стране говорят на хорватском, а сербы – на сербском). Тем самым сербохорватский был упразднен.

Нужно признать, что сербохорватский всегда был несколько искусственным образованием. В середине XIX в. небольшая группа интеллектуалов решила составить единый нормативный язык из разнообразных южнославянских говоров, которыми пользовались до этого. В отсутствие армии этот гибрид оставался в основном литературным языком. И только после образования в 1918 г. Югославии мечта реформаторов воплотилась в жизнь.

Носителям английского такое внедрение новоизобретенного языка может показаться странным. Однако именно так и появилось на свет большинство европейских языков. В Средние века английский тоже состоял из множества региональных говоров. Начиная с XVI в. при поддержке издателей и образованных людей постепенно начал вырабатываться нормативный письменный язык, на котором, однако, никто не говорил. Нормативная устная речь возникла намного позже – потребовалось несколько столетий для распространения грамотности и упражнения в чтении. Так что английский и сербохорватский прошли сходный путь, только английский сделал это на сотни лет раньше, да и двигался намного медленнее. И это понятно, потому что ему нужно было преодолеть большее расстояние: носители англо-корнского и жители Тайнсайда гораздо хуже понимали друг друга, чем носители разных диалектов, объединенных в сербохорватский.

С распадом Югославии государственный язык должен был распасться на те же составляющие, верно?

Неверно. Старые диалекты продолжают жить, но никак – даже приблизительно – не соответствуют новым языкам. На основном диалекте бывшей Югославии – штокавском – говорят в Хорватии, Сербии, Черногории и Боснии и Герцеговине, а два других основных диалекта используются только в Хорватии. Так что языковое разнообразие региона представлено в основном в Хорватии, а Сербия, Черногория и Босния относительно однородны.

Но люди часто стремятся подчеркнуть свое отличие от соседей, а в этой части мира различиям придают особое значение. Например, для националистически настроенных сербов использование кириллицы является важным отличием их культуры от хорватской, которая крепко держится за латинский алфавит. (А вот черногорцы и боснийцы довольно гибко подходят к этому вопросу.) В борьбе индивидуальностей все идет в ход: и произношение, и словарный запас, и грамматика. Если хорваты говорят Europa, то сербы – Европа. (В этом нет ничего особенно удивительного: например, в Нидерландах – стране, которая меньше и Сербии и Хорватии, – первые две буквы в слове Europe могут произноситься тремя разными способами, ни один из которых не совпадает с английским вариантом.) Девочку или девушку боснийцы назовут djevojka, некоторые хорваты – divojka, некоторые сербы – девојка, а черногорцы – đevojka (следите за различиями!). Слово girl тоже по-разному произносится англичанами, американцами и шотландцами – в духе guhl, grrl и gurril соответственно, – но эти вариации замаскированы единым орфографическим стандартом. Сербы называют помидор парадајз (рай), а хорваты – rajčica, однокоренного со словом raj – тот же рай. Раньше все четыре группы предпочитали конструкцию он начал, что он пел формулировке он начал петь, но теперь хорваты пытаются избавиться от этой привычки, потому что она пришла с Балкан, а для хорватов Балканы – это прежде всего Босния.

После войны сам язык превратился в минное поле.

Minefield: NH53/flickr.

Если отказаться от националистически окрашенного подхода, то суть всех этих манипуляций очевидна: это политические игры, не более того. Точно так же, как при наличии доброй воли способны понять друг друга все носители английского, поняли бы друг друга и сербы, черногорцы, боснийцы и хорваты. Но откуда взяться доброй воле, если армия соседей уничтожила всех твоих родных?

Язык – действительно диалект с армией, с одной армией. Было время, когда сербохорватский подходил под это описание. Теперь же это диалект с четырьмя армиями – в итоге получилось четыре языка.

Слово cravat (галстук) произошло от сербохорватского обозначения хорвата, но в английский проникло через немецкий и французский. Единица измерения tesla (тесла) названа по имени сербского изобретателя Николы Теслы.

Merak – удовольствие, получаемое от какого-то простого времяпровождения, например общения с друзьями.

Часть 4

Всё слова, слова, слова…

Речь письменная и устная

Во многих языках (польском, чешском) в отличие от английского правописание замечательно систематизировано, хотя некоторые системы (в шотландском гэльском, например) довольно странноваты. Но какими бы странными ни казались со стороны правила орфографии, в каждом языке они есть, и они позволяют опознавать все слова, написаны ли они на латинице (эстонский) или кириллице (русский). (Причем кириллица вовсе не так сложна, как принято считать.) Что касается устной речи, то тут одни говорят слишком быстро (испанцы), другие используют диалекты, которые трудно понять даже соседям (словенцы), а третьи, кажется, хотят что-то скрыть (шелта и англо-цыганский).

21

Háček! – Будьте здоровы!

Чешский

Как вы обозначаете на письме чиханье? Это важный вопрос для чехов, ведь их название начинается как раз с чиха. И это трудный вопрос, потому что в Европе звук ч может обозначаться 18 способами: c, ċ, ç, ĉ, č, ch, çh, ci, cs, cz, tch, tj, tš, tsch, tsi, tsj, tx и даже k.

Откуда такое орфографическое изобилие? Когда в Средние века европейские народы начинали записывать свои языки, они брали за основу классику: латынь – в Западной Европе, греческий – в Восточной. Но алфавит, приспособленный к одному языку, может не подойти другому. Ведь в каждом языке свои звуки, и иногда их трудно изобразить с помощью имеющихся букв.

Эту проблему можно решить пятью способами.

Можно мучиться со старым алфавитом. В самых старых чешских текстах звук ch обозначался буквой c. Но она же использовалась и для звуков ts и k. Не очень удобно.

Второе решение (самое радикальное): начать с чистого листа. В IX в. славянские писатели специально для своего языка изобрели новый алфавит – глаголицу, из которой потом образовалась кириллица (подробнее об этом см. с. 274). Поскольку звук ch в славянских языках встречается часто, ему выделили отдельную букву. У этого решения есть крупный недостаток (по крайней мере, в современном мире): возникает серьезный барьер в общении с носителями других языков. Если твоя родная письменность основана на латинице, то слово Чехия не сразу опознаешь – ведь тебе незнакомы четыре из пяти его букв.

Чешский язык уже отказался от былого пуризма. С течением времени это написание, вероятно, трансформируется в SNOBORDOVÝ KLUB.

Snobordový Klub: Gaston Dorren.

В других решениях используется латинский алфавит, но применяется творческий подход. Например, третье решение сводится к переопределению букв. В современном чешском языке буква c используется только для обозначения звука ts и никогда – для обозначения звуков s или k, в отличие от многих западноевропейских языков, в которых c используется во всех трех случаях. В чешском же для этих звуков используют – вполне разумно – буквы s и k. Это работает хорошо, даже если кажется странным: например, царь пишется как car.

Четвертое решение – изображать один звук с помощью нескольких букв. В современном чешском используется пара сh, которая читается примерно как в английском слове loch, с чешским акцентом, разумеется.

До начала XV в. в чешском таких пар было гораздо больше, чем сейчас. Но потом Ян Гус, прославившийся в качестве религиозного реформатора, решил усовершенствовать чешскую орфографию и выбрал решение номер пять: специальные символы над буквами – диакритику или диакритические знаки. Без него в чешском не было бы ни гласных с акутом (á, ý), ни причудливых согласных, таких как ř, š и ž. По-английски такой значок называется hacek (гачек), caron или inverted circumflex (перевернутый циркумфлекс). Чехи весьма уместно добавили этот знак к его названию и называют этот маленький крючок háček, что означает «крючочек».

Эта система, слегка модифицированная в последующие столетия, получила в Восточной Европе довольно широкое распространение: чешское влияние заметно в четырех других славянских языках (словацком, словенском, сербохорватском и сорбском), а также в двух балтийских (латышском и литовском). Да и система, которую используют лингвисты для передачи кириллицы с помощью латиницы, тоже опирается на чешскую орфографию.

Самое знаменитое заимствование из чешского – слово robot (робот), созданное Карелом Чапеком в 1920 г. на основе чешского слова со значением раб. Semtex (семтекс) – тоже чешское слово; оно состоит из начала названия города Semtín, где впервые была изготовлена эта взрывчатка, и первого слога слова explosive (взрывчатка).

Ptydepe – слово, придуманное драматургом и президентом Вацлавом Гавелом и получившее значение «непонятный жаргон некоторой профессиональной группы».

22

Щенсный, Пшкит, Коженёвски

Польский

Иностранные имена и фамилии бывает трудно произносить и запоминать. В особенности фамилии – ведь они обычно длиннее имен. А поскольку все фамилии являются иностранными для большинства людей, это широко распространенная проблема. Я вырос в Нидерландах, и многие английские фамилии мне трудно произносить, запоминать и даже понимать. Как произнести ai и th в фамилии Braithwaite? (Оба сочетания букв в нидерландском встречаются редко и произносятся не так, как в английском.) Нужно ли произносить Fforde и Lloyd с запинкой? Что делать с w и h в фамилии Wright? Когда я стал изучать английскую литературу, то обнаружил, что фамилии писателей Maugham, Crichton и Yeats (но не Keats) произносятся совершенно неожиданным образом, как и фамилия персонажа Грэма Грина Cholmondeley. Оказалось, фамилию моего любимого Wodehouse надо произносить так, как будто в ней есть дополнительное o, и это особенно удивительно, учитывая, что фамилию президента Roosevelt надо произносить так, как будто там всего одно o. И так далее и тому подобное.

Очевидно, что у британцев аналогичные проблемы с произношением нидерландских фамилий, таких как Van den Hoogenband, Schreurs, Ijsseldijk, Bergkamp (да, поверьте мне, тут тоже есть подвох) и уж, конечно, Cruijff. А у британцев и нидерландцев, вместе взятых, периодически возникают трудности с фамилиями выходцев из других европейских стран, таких как Deshaies, Tejada, Etxeberria, Röβler, Anagnostopoulos и Øvergård, французского, испанского, баскского, немецкого, греческого и норвежского происхождения соответственно.

Но из всех европейских фамилий самые большие трудности вызывают, вероятно, польские. Отчего так? Может, в польском самое сложное произношение? Или самая непредсказуемая орфография? Или просто у поляков странные фамилии? Ни то, ни другое, ни третье.

Конечно, англичанам (и нидерландцам) бывает трудновато вывернуть язык так, чтобы произнести некоторые польские звуки. В польском есть носовые гласные, как во французском (un bon vin blanc), горловые фрикативные звуки, как в немецком и шотландском (Bach, loch), сильная тяга к длинным последовательностям согласных, как и в других славянских языках (примером могут служить Strzelecki, Ćmikiewicz, Szczęsny) и обескураживающий набор почти неразличимых звуков sh, ch и j, как… – да как ни у кого больше! Но все это не делает польский уникально трудным. А уж правила орфографии у него и вовсе простые – их можно считать эталоном последовательности. Каждая польская фамилия произносится именно так, как написана. Здесь не встретишь фамилий-шарад вроде Cholmondeley или Maugham. И никаких странностей в них нет: этимология многих польских фамилий совпадает с этимологией их английских аналогов.

Самая частая польская фамилия – Nowak – соответствует английской Newman, немецкой Neumann, нидерландской Nijman, итальянской Novello и т. п. Вторая по частотности – Kowalski – является производной от польского слова со значением кузнец – подобные фамилии еще чаще встречаются в других европейских странах: от Португалии до России и от Британии до Греции. В ведущую двадцатку входят также фамилии Kamiński (Stone), Zieliński (Green), Szymański (Simmons, Simpson), Kozłowski (Buck), Jankowski (Johnson) и Krawczyk (Tailor/Taylor).

Познакомьтесь со Смитами (и другими кузнецами)

Одна из самых распространенных английских фамилий Smith широко используется далеко за пределами Британии – фамилии с тем же значением типичны для всей Европы. Всех обошел румынский скульптор Ион Шмидт-Фаур: его фамилия переводится как Кузнец-Кузнец. Ниже приведен – далеко не полный – список европейских кузнецов:

Упрощенное написание фамилии голкипера «Арсенала». На самом деле надо писать Szczęsny.

Szczęsny: arsenal.com.

Так почему же польские фамилии нам так трудно даются? Главная причина в том, что польская орфография хотя и последовательна, но следует собственной логике. Возьмем, к примеру, простое на вид имя: Lech Walesa. Начнем с того, что тут налицо международная ошибка в написании, потому что по-польски пишется Lech Wałęsa – с перечеркнутой l и хвостатой e. Если вы никогда не слышали этого имени, то вы скорее всего прочли бы Lech как leck или letch, а Walesa/Wałęsa как wah-lay-sa или, может быть, way-lee-za. Если же вы слышали его в новостях, то вы скорее скажете lek vah-len-sa или lek vah-wen-sa. Последний вариант дает неплохое приближение. Однако ch в слове Lech на самом деле ближе к ch в слове loch, а ę в Wałęsa произносится не как en, а скорее как первое i в слове lingerie (во французском, а не англо-американском произношении). Таким образом, ch и w представляет иные звуки, чем в английском, ł представляет английское w, а ę соответствует малознакомому звуку.

Если такое незамысловатое слово, как Walesa, таит в себе столько сюрпризов, то чего ожидать от слов, которые и выглядят-то пугающе? Как, например, имя и фамилия вратаря «Арсенала» – Wojciech Szczesny (или, точнее, Szczęsny)? Научившись на прошлых ошибках, мы уже знаем, что w надо читать как v, ch – как в слове loch, а ę – как в lingerie. Но тут есть и новые трудности. Здесь с не читается как s, а должно восприниматься в сочетании с i и произноситься более-менее как tch. Первые две буквы фамилии, sz, обычно читаются как sh, а две следующие, cz, звучат как в английском слове Czech, т. е. tch, но не совсем такое tch как в имени Wojciech. Так что фамилия Szczęsny начинается со звука shch – почти непроизносимое для нас сочетание, а в польском – очень распространенное. Например, один из главных польских городов называется Szczecin, а фамилия известного польского бегуна на средние дистанции еще на одну согласную длиннее: Adam Kszczot. Звук shch так часто встречается в славянских языках, что в кириллическом алфавите ему выделили специальную букву: щ.

Этим трудности польского не исчерпываются. В нем две разновидности звуков типа j: один записывается как dź, а другой – как dż или rz. (По написанию польского слова его звучание определяется однозначно, но обратное не совсем верно.) Помимо ę в нем есть еще один носовой звук, который записывается как ą, но произносится как o в слове long, только в большей степени через нос. Звук ny из слова canyon или señor отображается в польском двумя способами: ń и ni. Многие из этих правил правописания не применимы ни в одном другом языке. Поэтому будет справедливо сказать, что произношение польских слов представляет трудности для всех иностранцев. Большинство польских слов им и нет надобности произносить, но с фамилиями иное дело. Особенно сейчас, когда в одной Британии живет полмиллиона поляков.

Поляки давно знают, что их фамилии вызывают у иностранцев трудности. Поэтому в прошлом некоторые из них меняли фамилии. Denis Matyjaszek решил взять фамилию матери, и теперь это лейбористский политик – Denis MacShane. Mirosław Pszkit выбрал имя Miroslaw Denby-Ashe, решение, которое впоследствии, возможно, помогло карьере его дочери Даниэлы в британской мыльной опере «Жители Ист-Энда». А Józef Korzeniowski просто превратил в фамилию англизированный вариант своего второго имени. Нам он известен как Joseph Conrad.

Mazurka (мазурка) названа по имени польского региона Mazowsze. Horde (орда) – исходно турецкое слово, которое добралось до английского через польский, где в него была добавлена буква h.

Kilkanaście – какое-то (неопределенное) число от тринадцати до девятнадцати.

23

Открытые и закрытые твиты

Шотландский гэльский

Шотландский гэльский – исчезающий язык, но шотландские авторы эсэмэсок и твитов, а также участники социальных сетей всячески стараются приспособить его к современности. Основные усилия направляются на борьбу с экстравагантными особенностями гэльской орфографии, что может показаться довольно уместным. Но многие ревнители старины не видят в происходящем ничего хорошего. Джордж Макленнан, который много писал о гэльском, жалуется на этот «кавалерийский подход к орфографии» и считает, что расцвет эсэмэсок «негативно сказывается на языке». Правила орфографии гэльского сложны, соглашается он, но покоятся на рациональной системе.

В его словах есть доля истины: правила действительно логичны. Но, с моей точки зрения, беда гэльской орфографии в том, что она расточительна, запутанна и несовременна. Слово расточительна может показаться неуместным, поэтому я хочу его пояснить. Во многих языках звуков (по-научному фонем) больше, чем букв в их алфавитах. Например, в английском 24 согласные фонемы, хотя в его алфавите всего 21 согласный символ. При этом три буквы: c, q и x не приносят – по крайней мере в английском – никакой дополнительной пользы, поскольку фонемы, которые они представляют, уже покрыты другими символами: с дублирует s и k, q – kw, а x – ks. (В других языках, таких как чешский, албанский и португальский, этим буквам нашли лучшее применение – они представляют другие звуки.) Таким образом, в английском остается 18 полезных согласных. Остальные 6 согласных фонем передаются с помощью буквосочетаний: ng, ch и sh – соответствуют каждый одному согласному звуку, а th – двум разным (как в bath и bathe). А буква s в сочетании с i или u дает согласный звук, который слышен в середине слов vision и measure.

В гэльском же не менее 30 согласных звуков, поэтому создателям шотландской орфографии стоило бы использовать 21 имеющуюся у них согласную и придумать, как отобразить оставшиеся 9. Вместо этого они проигнорировали буквы j, k, q, v, w, x, y и z, оставшись всего с 13. Вот это я и называю расточительством. В результате перед ними встала головоломная задача – как изобразить 30 согласных фонем с помощью всего 13 букв?

Одним из способов преодолеть недостачу стало активное использование буквы h – сама по себе эта буква встречается редко, но часто модифицирует предшествующую согласную. В английском ведь тоже так: th, sh и ch читаются вовсе не как сочетания звуков t, s и с с последующей h. Если бы гэльский использовал все свои согласные буквы, то один этот метод позволил бы записать все необходимые согласные фонемы. Но с 13 согласными так не получится.

И это еще не конец транжирства. Некоторые сочетания, такие как bh и mh, обозначают один и тот же звук (в данном случае v). А комбинация fh – вообще немая! При этом сочетания lh, nh и rh не встречаются вовсе, так что буква h использована не на всю катушку.

Защитники традиционной орфографии могли бы сослаться на то, что у этого кажущегося безумия есть грамматическая основа. В гэльском, как и в валлийском, согласные при определенных грамматических условиях меняются, причем в гэльском многие такие изменения сводятся к добавлению h. Возьмем, например, слово meud (размер или количество). Одним из его вариантов является слово mheud, и в такой форме его начальный звук m читается уже как v. Тогда почему не написать прямо veud, если уж таково произношение? Два других кельтских языка, мэнский и валлийский, выделили звуку v собственную букву, и ничего с ними не сделалось.

Однако использование буквы h – не единственный способ борьбы гэльского с нехваткой согласных. Многие его согласные звуки появляются только тогда, когда одна из соседних гласных является «закрытой» (e или i, которые соответствуют звукам таких английских слов, как get, hit и breeze), а другие – только если у них есть «открытые» соседи (a, o или u в таких словах, как last, rock, tone и ruse)[2]. В результате было выработано такое правило: любая согласная или группа согласных, кроме тех, что стоят в начале или в конце слова, должны быть заключены между двумя закрытыми или между двумя открытыми гласными. В зависимости от расположения каждая согласная произносится закрытым или открытым способом (если только не входит в небольшую группу универсальных согласных, у которых есть только одна версия). Таким образом удалось в значительной степени преодолеть нехватку согласных: d, l, ch, dh, и многие другие согласные могут представлять по два различных звука, а стоящие рядом гласные объясняют, какой звук следует выбрать.

Не отставать от современности: гэльскоязычные панки – группа Oi Polloi

Oi Polloi: GothEric/flickr.

Но у этого решения есть своя цена. Это обременяет язык множеством немых гласных. Возьмем шотландское слово со значением металл, которое было заимствовано из английского и звучит примерно как metilt. Поскольку t должно произноситься «открыто» (т. е. как английское t, а не как английское ch, которое является «закрытым» вариантом), приходится добавить две буквы a: meatailt. Это одна из причин того, что гэльские слова на письме становятся такими длинными. (Надо признать, что современные заимствования не всегда следуют этому правилу. Слово телевидение, которое по-гэльски пишется teilebhisean и должно было бы произноситься как chelevision, поскольку после t стоит «закрытый» звук, произносится как английское television.)

И еще один недостаток. В гэльском, как и в английском, есть множество дифтонгов – пар гласных, которые дают отдельный звук: ao, ai, eu и т. п. В результате не всегда ясно, следует ли рассматривать гласную как часть дифтонга или как модификатор соседней согласной. Примером может служить слово meatailt: являются ли ea и ai дифтонгами или они представляют звуки e и i, а буквы a добавлены для получения «открытой» версии t? И это еще если не учитывать, что некоторые пары гласных дифтонгами не являются. Например, сочетание ei абсолютно неоправданно – вместо него спокойно можно было бы писать просто e.

Дальше хуже. Во-первых, некоторые согласные ведут себя довольно непоследовательно: буква d иногда хочет звучать как k, n время от времени требует, чтоб ее произносили как r, а s местами читается как st. Во-вторых, некоторые согласные – немые. Раньше это было не так, но в наше время произносить их так же глупо, как произносить gh в слове thought. Еще хуже то, что многие немые согласные сопровождаются немыми гласными, потому что нужно соблюдать правило в отношении открытых и закрытых версий даже немых согласных. И в довершение всего немые буквы добавляются к заимствованным словам, например к английскому слову quay. По-английски оно произносится как key, поэтому по правилам гэльской орфографии подошло бы написание ci. Но было решено, что правильным будет писать cidhe. Возможно, потому что так слово выглядит подревнее и больше похоже на кельтское. А иногда выходит еще хуже, когда написание меняется в угоду древнему произношению. Например, гэльский перевод слова фут раньше писался как troidh, но потом его стали писать как troigh, потому что в стародавние времена его произносили с g, теперь же оно произносится troy и точно так же произносилось в момент изменения правописания.

Гэльская орфографическая система логична? По сравнению с английской – да, но тут особо гордиться нечем. Зато у этой системы давно истек срок годности. Если мы хотим, чтобы гэльский выжил – а кто ж этого не хочет? – нужно подумать о молодежи, которая пользуется им сегодня. По-гэльски – an-diugh. Или, как написали бы в эсэмэске или твите: n ju.

Loch (озеро), clan (клан), bard (бард) и plaid (плед) – это все заимствования из гэльского, как и bog (болото) и, конечно, whisky (виски) – от гэльского uisce beatha. Иногда трудно различить заимствования из шотландского гэльского и ирландского гэльского.

Bourach – особенный шотландский беспорядок, который – так и хочется сказать – характеризует этот язык.

24

От А до Я

Русский

Древнегреческий в наше время мало кто знает, но многие буквы греческого алфавита общеизвестны. Ведь с ними сталкиваешься в любой науке – научная терминология ими битком набита. Самый известный пример, конечно, π (пи) – математическая константа, связывающая диаметр окружности с ее длиной. Но это лишь самая макушка айсберга. Есть еще μ (мю), обозначающая метрическую приставку микро, как в μm – сокращения для микрометра, миллионной доли метра. Статистики используют критерий χ² (критерий хи-квадрат) для оценки значимости корреляции. В каждой уважающей себя формуле непременно найдется хотя бы одна Δ (дельта), обозначающая изменение, или Σ (сигма) – знак суммирования. Заглавная Ω (омега) незаменима в электронике как символ ома, единицы сопротивления. И так далее – от непритязательной Γ (гаммы) до китаеподобной Ξ (кси). Из 24 букв греческого алфавита лишь омикрон едва ли где-то используется, потому что как две капли воды похож на букву o и поэтому слишком напоминает ноль. Всеми остальными испещрены математические и естественно-научные учебники и журналы.

Можно ли применить эти познания вне академического контекста? В некотором смысле – да. Прежде всего, они облегчат отпуск в Греции: дорожные знаки и названия остановок выглядят не так пугающе, если знать, что Δ это D, а Σ – S. А еще они сильно помогут в России, где в отличие от ориентированной на туристов Греции надписи с использованием латинского алфавита большая редкость.

Но ведь русский алфавит – это же кириллица? Так и есть. Однако не менее 24 букв кириллицы получены из греческих заглавных букв, поэтому знание греческого алфавита сильно помогает. Причем половина из них крайне проста, как видно из приведенного ниже списка. (Буквы перечислены по порядку латинского алфавита, в скобках приведены обычные латинские транскрипции.)

А (A) совпадает с греческой А

Е (YE) совпадает с греческой Е; одна из четырех кириллических гласных, начинающихся со звука y

Ф (F) совпадает с греческой Ф

Г (G) совпадает с греческой Г

К (K) совпадает с греческой К

М (M) совпадает с греческой М

О (O) совпадает с греческой О

П (P) совпадает с греческой П

Р (R) совпадает с греческой Р

Т (T) совпадает с греческой Т

Х (KH/CH) совпадает с греческой Х

У (U) очень похожа на греческую Y

А вот вторая половина кириллических букв, созданных на основе греческих, таит сюрпризы:

В (V) по форме совпадает с греческой буквой В, но произносится как v (как в современном греческом).

Б (B) создана на основе греческой В и звучит так же, как в древнегреческом: b.

С (S) создана на основе греческой Σ (s), только правый зубец вывернули, и вышел полумесяц.

Д (D) создана на основе греческой Δ с добавлением двух коротких ножек; в некоторых шрифтах у нее острая верхушка, как в греческом.

Ё (YO) того же происхождения, что и Е, только с добавлением точек, которые, впрочем, часто опускаются.

Э (E) того же происхождения, что и Е. В более старой версии кириллицы писалась так: Є.

Н (N) образована не от греческой H, а от N.

Л (L) создана на основе греческой Λ. Эта буква, как и Д, иногда имеет острую верхушку, что приближает ее форму к классическому эталону.

И (I) создана на основе греческой H, которая в античные времена звучала, как e в слове bed, но позже стала произноситься как i в слове machine.

Й (Y) того же происхождения, что и И; звучит как английское y в роли согласной (как в слове boy), а не гласной (как в слове myth).

З (Z) создана на основе греческой Z (зета), похожа на старомодную латинскую z, но ее легко спутать с Э.

Ю (YU) создана на основе объединения греческих I и O – хотя такое описание несколько упрощает историю вопроса.

В общей сложности в кириллическом алфавите 33 буквы. Точнее, в его русской версии, потому что в других языках используются немного другие наборы букв. Как мы видим, греческий алфавит помогает запомнить 24 из них. Остается еще девять, и их можно разбить на три группы. А дальше придется просто заучивать наизусть.

Группа 1: еры, ерь и ер (как когда-то назывались эти буквы)

Ы (Y) старое название этой буквы еры; Ы обычно транскрибируется как Y (в роли гласной), но на самом деле представляет звук средний между i в слове machine и немецким ü; ее произношение особенно трудно дается изучающим русский западноевропейцам.

Ь (’) «мягкий знак» (раньше ерь); чтобы правильно говорить по-русски, нужно выучить, когда и как его произносить; туристы спокойно могут его игнорировать.

Ъ «твердый знак» (раньше ер) – еще более маргинальная буква; при транскрибировании русских слов латиницей ее обычно пропускают. Вместе мягкий и твердый знаки назывались двумя ерами.

Группа 2: шипящие

Вот это уже чистая славянщина. Большинство из этих букв пришли из глаголицы.

Ц (TS) как в слове tsunami; во многих языках ts воспринимается как один звук; в немецком этот звук обозначается как z, в чешском и венгерском как c.

Ч (CH) как в слове chicken.

Ж (ZH) звучит как средняя согласная в слове measure.

Ш (SH) как в слове bush или shirt.

Щ (SHTSH) несмотря на пятибуквенную транскрипцию в современном русском звучит как долгое sh: bush-shirt.

Классика ждет…

Толстой Л. Анна Каренина. 1-е изд.

Группа 3: «зеркальное R»

Я (YA) как в слове yard. По меньшей мере две другие кириллические буквы (Э и Ю) в какой-то момент действительно были отражены, но Я не является отражением R – она образовалась из более древней буквы. Это последняя буква русского алфавита.

На этом мы закончили. Причем не только с заглавными буквами, потому что прелесть в том, что почти все строчные кириллические буквы являются миниатюрными версиями заглавных. И даже исключения запомнить проще простого: строчная версия А – а, а Е – е, с точками или без. (Мы этого не осознаем, но латинский алфавит в этом смысле гораздо сложнее: D и d, G и g, R и r.)

Засада в другом: в кириллице проблема с курсивом и рукописный текст намного сложнее, чем в латинице. Хуже всего обстоит дело с d. У нее целый набор вариаций:

Стандартный текст: заглавная Д и строчная д (есть еще версии с остроконечной верхушкой)

Курсив заглавный Д

Строчной курсив д (похоже на δ, которая является вариацией б – строчного варианта буквы Б)

Рукописная заглавная

Рукописная строчная

К счастью, почти все надписи, с которыми вы столкнетесь в России, написаны обычным шрифтом. Теперь вы можете прочесть Омск, Санкт-Петербург, Эрмитаж и Екатеринбург. И даже опознать такие полезные слова, как паспорт, аэропорт, туалет, метро, музей, театр, киоск, ресторан, меню, чизбургер и суши.

Вам будет гораздо проще путешествовать по самой большой стране мира, если вы выучите всего 33 буквы, большая часть которых при ближайшем рассмотрении не так уж и сложна. Я бы сказал: оно того стоит!

Большинство заимствованных из русского слов напрямую связаны с русской культурой: tsar, intelligentsia, vodka, dacha, apparatchik. Слова более широкого значения: steppe, mammoth и taiga.

Beloruchka – буквально человек с белыми руками; тот, кто избегает грязной работы.

25

Лингвистический детектив

Поиск по приметам

После падения Берлинской стены и расширения ЕС паспорта, инструкции по эксплуатации, этикетки и надписи на упаковках продуктов переполнились текстами на разнообразных языках. Названия языков не всегда указаны, и языководы-любители получают возможность поупражняться в решении языковых загадок, которые иной раз могут оказаться исключительно сложными. Возьмем, например, такое предложение: Ööbik võib laulda terve öö ehast koiduni – вот что оно может значить?!

Первая подсказка очевидна: алфавит – латинский. Это исключает с десяток европейских языков. Это не греческий, ведь его алфавит мы знаем. Не армянский, про который можно прочесть в главе Հայերեն բադակտուց, и не грузинский с его явно закругленными символами. И не один из языков с кириллическим шрифтом, который мы обсуждали в предыдущей главе. Кириллицей пользуется не только русский, но и болгарский, македонский, украинский, осетинский, сербохорватский (частично, по крайней мере) и белорусский.

У большинства европейских языков в основе письменности лежит латиница. Но каждый из них можно опознать по особым приметам: необычным символам, диакритическим знакам или сочетаниям букв. Дальше приведен список таких примет. Вдумчивому следопыту этот список позволит определить любой европейский язык с латинским алфавитом. По крайней мере, если он не столкнется с такой экзотикой, как сорбский или саамский.

Ниже перечислены символы и знаки препинания, по которым язык можно определить однозначно (или почти однозначно).

Þ – исландский.

ß – немецкий (не используется в Швейцарии – они заменили эту букву на ss).

ı, İ – строчная i без точки и заглавная I с точкой – турецкий (хотя в ирландском тоже иногда не ставят точки над i).

¡¿ – перевернутые вопросительный и восклицательный знаки (¡Viva España! ¿Por qué?) – бесспорный признак испанского.

Двоеточие посредине слова (как в S: t для имени святого) – обычно шведский (иногда такое бывает и в финском, но в остальном финский и шведский непохожи).

å, ä – частое использование å и ä – снова шведский.

œ (слитые вместе o и e) – французский, как в слове œnologie (изучение вин).

Диакритические знаки, которые бросаются в глаза, – это линии поперек букв, над ними или под ними.

đ – буква, уникальная для сербохорватского (когда используется латиница).

ћ – встречается только в мальтийском (как и буквы с точками: ċ и ġ).

ł – только в польском (и сорбском, но его мы тут игнорируем).

ē и ī – типично латышские буквы; в латышском еще используется седиль в неожиданных местах: ķ, ļ, ņ и даже так: ģ.

Каждый европейский язык с латинским алфавитом можно опознать по особым приметам.

Некоторые относительно знакомые символы, вроде точки (i), знака ударения (é), циркумфлекса (ê), тильды (ñ) и «скандинавского кольца» (å), иногда встречаются и в необычных местах.

ė – только литовский ставит точки над e.

ŵ – такое можно увидеть только в валлийском. И только в этом языке встречаются слова, начинающиеся с двойного f или двойного d.

ĉ, ĝ, ĥ, ĵ, ŝ – типичны для искусственного языка эсперанто.

ã – если над буквой a стоит тильда, то перед вами – текст на португальском.

ŕ, ĺ – словацкий – единственный европейский язык, в котором ставятся акуты над r или l. Не спутайте с заглавной буквой i с акутом, как в Íslenska (исландский по-исландски).

ů – только в чешском встречается u со «скандинавским кольцом». Само собой разумеется, что чехи предпочли бы название «чешское кольцо».

Дальше идет несколько менее известных символов.

l·l – точка над строкой между двумя буквами l используется в каталанском.

ă, ţ – а с дугой сверху, как и t с запятой снизу, – типичны для румынского. Не называйте этот значок седилем, если вас может услышать румын. Вот седиль: façade. Совсем другая вещь.

ő, ű – o или u, у которых на голове стоит гибрид немецкого умляута и французского акута, – верный признак венгерского.

į, ų – некоторые языки любят приделывать хвостики отдельным гласным. Хвостатые į и ų используются только в литовском, как и буква ė.

Английский – единственный европейский язык, в котором не используются диакритические знаки, если не считать некоторых заимствованных слов. Да и в заимствованиях эти знаки часто опускают.

Иные языки легко опознать по частым сочетаниям букв, которые никогда (или почти никогда) не встречаются в других языках.

zz – если вы видите двойное z между двумя гласными, то скорее всего перед вами текст на итальянском (ragazzi!). Если при этом некоторые слова кончаются гласными с грависом (à, ì, ò), то это точно итальянский (caffè).

ij – это весьма вероятно нидерландский, особенно если стоит перед согласной, хотя может быть и латышский. Но если обе буквы заглавные, то вопрос закрыт: IJsselmeer.

c’h – это может быть только бретонский, в котором еще используется «испанское» ñ.

çh – верный признак мэнского.

А некоторые – определяются по странным сочетаниям букв.

После q обычно не стоит u, а при этом часто встречается ё? Перед вами албанский. Наглядным примером может служить само название этой страны – Shqipёria.

Циркумфлекс встречается над буквами a, e, o и u, но не над буквами i, y и w? Это фризский – язык Фрисландии, которая по-фризски называется Fryslân.

Многие слова в середине предложения начинаются с заглавной буквы или включают букву ё? Это люксембургский.

Если используются обе буквы ð и ø, то это фарерский.

Если используются обе буквы å и ø и на концах слов встречаются удвоенные согласные, то это норвежский. Нет удвоенных согласных на концах слов? Датский.

Если часто встречаются сочетания tx и tz и ни одно слово не начинается с r – это баскский.

Если встречается и удвоенное ä и удвоенное y, то это финский: älykkyysosamäärä (коэффициент умственного развития).

Если в некоторых словах есть гравис на последней букве (daventà) и многие слова кончаются на s, – это романшский.

Если вторая буква в словах часто h, а перед ней стоит b, d или m, это один из гэльских языков. Если над буквами стоят акуты (), то это ирландский гэльский, а если – грависы (), то шотландский гэльский.

А еще есть язык, для идентификации которого нужно не меньше трех шагов. Если в языке:

1) есть маленькие крючки: č, š, ž,

2) часто используется сочетание lj,

3) не используется буква đ,

то это словенский.

В результате мы снова возвращаемся к языку, который так озадачил нас в начале этой главы. Где же в мире, точнее в Европе, будут иметь смысл слова Ööbik võib laulda terve öö ehast koiduni? Буква ö наводит на мысль о германских языках, но õ указывает на португальский. Если же вам кажется, что предложение напоминает финский, то вы почти угадали, потому что финский – старший брат нашего загадочного языка, единственного на континенте, в котором используется и õ и ö. Это эстонский. И чтобы разрешить последнюю загадку: предложение Ööbik võib laulda terve öö ehast koiduni означает «Соловей может петь всю ночь с сумерек до рассвета». Видимо, выдержка из каких-то постановлений ЕС.

Кажется, в английском нет заимствований из эстонского.

Inglane – англичанка или англичанин. В английском есть удобное обозначение для множественного числа the English, но со времен англов нет единственного. В английском пригодились бы подобные слова и для валлийцев с ирландцами, а вот для шотландцев эта проблема решена (Scot), да и для эстонцев, если на то пошло (Estonian).

26

Пиренейский пулемет

Испанский

Разговор на испанском похож на перестрелку: каждое слово звучит как выстрел, предложение – как пулеметная очередь. Это может показаться насмешкой, но я говорю как человек, который знает и любит этот язык. Более того: мое описание признают сами испанцы. Мадридская газета El Público в статье, озаглавленной Metralletas hablantes (Говорящие пулеметы), писала: «Говоря по-испански, мы выстреливаем фонемами, как пулями из автоматического оружия».

Автор статьи слегка исказил научное исследование, о котором писал. На самом деле Франсуа Пеллегрино и его коллеги утверждали, что испанцы произносят слоги (не фонемы) быстрее, чем носители других языков. Но сам образ оказался уместным. Группа Пеллегрино выяснила, что испанцы произносят 7,82 слога в секунду против 6,17, которые произносят англичане, и 5,97 – у немцев. Автоматы Узи и Калашникова делают по 10 выстрелов в секунду.

Почему испанцы тараторят с такой бешеной скоростью? Высказывание на испанском содержит больше слогов, чем его аналоги на других языках, особенно на английском. Огромное большинство испанских слов содержит не менее двух слогов, в то время как английский насыщен короткими словами: pequeño – small (маленький), puente – bridge (мост), fanfarronear – boast (хвастаться) и т. п. Едва ли какое английское слово содержит больше слогов, чем его испанский эквивалент. Конечно, это не вполне корректное сравнение, потому что в английском иногда нужно несколько слов там, где испанский обходится одним (например, испанское слово saldré передает смысл английского предложения I will go out (выйду)). Но в среднем для передачи одной и той же информации испанский, как показало вышеупомянутое исследование, использует слогов примерно в полтора раза больше, чем английский, и примерно на 15 % больше, чем родственные языки вроде французского и итальянского.

Письменный испанский гораздо понятнее устного. Во всяком случае, если говорят жители Испании.

Cartoon By Inussik/Inuscomix.wordpress.com

Можно подумать, что именно поэтому испанцы так торопятся – чтобы донести свою мысль, им нужно выпалить массу слогов. Но само по себе это еще не повод тараторить. Можно было бы говорить не спеша. И некоторые испаноговорящие так и делают, но не в Европе, а в Америке. От США на севере до провинции Тьерра-дель-Фуэго на крайнем юге по-испански говорят намного медленнее, чем в Испании. И это очень удобно для нас, иностранцев. С перуанцем заведомо проще разговаривать, чем с испанцем. Разница в скорости между испаноговорящими Нового и Старого Света так велика, что даже у латиноамериканцев в Испании может возникнуть языковой барьер. Отчасти он объясняется разницей в произношении и словарном запасе, но прежде всего им мешает бешеная скорость речи испанцев. Так что образ говорящих пулеметов применим только к испанцам, то есть к ничтожному меньшинству – около десяти процентов – среди носителей испанского.

Что именно мы имеем в виду, когда говорим, что испанцы быстро разговаривают? Значит ли это, что они произносят необычайно много звуков в единицу времени? Да в общем-то нет. Испанские слоги совсем короткие: в среднем всего 2,1 фонемы, притом что в английском их 2,7, а в немецком – 2,8. Это значит, что и немец, и англичанин, и испанец произносят по 16–17 фонем в секунду, причем испанец чуть меньше, чем двое других. С этой точки зрения они говорят не так уж и быстро. Однако испанская речь кажется более «скорострельной» потому, что в одну секунду удается втиснуть большое количество слогов. Именно слоги, а не фонемы определяют наше восприятие скорости речи. Имитируя пулеметную очередь, кричат что-то вроде тра-та-та-та. Это последовательность коротких быстрых слогов. Крик, состоящий из того же числа слогов, но с большим числом фонем в секунду вроде раркс-раркс-раркс-раркс, похож не на пулеметную очередь, а на птичий переполох.

Есть еще одна причина, по которой испанская речь звучит более ударно, чем разговоры на германских языках, таких как английский, нидерландский или немецкий. Даже если слоги короткие и произносятся очень быстро – что-нибудь вроде How do you say “literature” in Russian?, например – германские языки все равно не напоминают пулеметную дробь. Аналогичное испанское предложение – ¿Cómo se dice ‘literatura’ en ruso? – производит такое впечатление потому, что все испанские слоги занимают примерно одинаковый промежуток времени. Или более точно: мы воспринимаем эти слоги как имеющие равную продолжительность звучания. Если произвести точные измерения, то окажется, что это не так. Но благодаря видимости единого ритма речь звучит как автоматная очередь.

В английском, нидерландском и немецком этого нет. В этих языках ударные слоги звучат дольше, чем безударные. Поэтому в реальном разговоре предложение How do you say “literature” in Russian? звучит примерно как How-je say litretcha in Rushn? Получается не однородное стаккато, а периодические удары с промежуточным бормотанием.

Cork (пробка) – очень давнее заимствование из испанского, произошедшее около 1300-го. Позже было заимствовано и множество других слов, таких как armada (армада), maize (кукуруза), mosquito (комар), guitar (гитара), aficionado (поклонник), potato (картошка), chocolate (шоколад) и barbecue (барбекю).

Tíos – совокупность дядей и теть. Аналогично в испанском есть слово reyes для обозначения королевской четы.

27

Горы диалектов

Словенский

Различия в речи русских невелики, где бы они ни жили: на берегу Балтийского моря в Калининграде или на берегу Японского – во Владивостоке. То же верно и в Польше: северные поляки могут без труда разговаривать с южными, а западные – с восточными. Даже носители разных славянских языков зачастую могут общаться без труда. Болгары могут разговаривать с македонцами, чехи – со словаками, а русские – с белорусами и украинцами. Между хорватами, боснийцами, сербами и черногорцами, несмотря на все политические разногласия, тоже нет особого языкового барьера. На самом деле, как сказал известный словацкий ученый XIX в. Ян Коллар, славянский мир мог бы без особых усилий со стороны своих граждан использовать всего четыре нормативных языка: русский, польский, чехословацкий и, наконец, тот, который можно было бы назвать югославским или южнославянским.

Однако один язык из схемы Коллара выпадает: словенский. Конечно, это язык очень небольшой страны. Ее территория добрую дюжину раз уместится в Великобритании, которая и сама-то не очень велика, а население – чуть больше двух миллионов – в четыре раза меньше населения Лондона. И тем не менее, когда словенцы говорят на региональных диалектах, даже их собственные сограждане иной раз ничего не могут понять. Так что можно представить, как озадачат эти диалекты носителей других славянских языков из южнославянской группы Коллара, например болгар.

Отчего так получилось? Почему у русских практически нет диалектных различий, хотя их территория растянулась с запада на восток почти на шесть с половиной тысяч километров, а словенцы занимают каких-то 320 километров из конца в конец и при этом у них настоящий винегрет региональных диалектов? И это сразу же порождает другой вопрос: откуда вообще берутся диалекты?

Некоторые думают, а точнее, бездумно полагают, что диалекты – это испорченные варианты нормативных языков. Например, скауз – просто исковерканный английский. Это первое, что приходит в голову; на самом же деле все наоборот: сначала возникают диалекты, а уж на их базе создается – всегда искусственным образом – нормативный язык. Правильнее было бы сказать, что нормативный язык является испорченной, неестественной, извращенной формой диалекта. Потому что любая другая версия всякого языка – независимо от того, является он региональным или нет, – развивается свободно, естественным образом, а самое большое влияние на него оказывает степень его изоляции и языки, с которыми он контактирует.

При этом влияние контактов проявляется нагляднее, но носит более поверхностный характер, чем влияние изоляции. При тесном общении с носителями других языков люди часто заимствуют иностранные слова, чтобы лучше выразить какие-то идеи или произвести впечатление на собеседников. Если такое общение начинается в детстве, то человек может вырасти билингвом, а между языками, которыми он владеет, возникнет интерференция в том, что касается словарного запаса, грамматики и произношения. Благодаря этим двум типам контактов (использованию чужого языка детьми и взрослыми) в английском есть заимствования из латыни, французского, скандинавских, греческого, нидерландского, хинди и многих других языков, а на его грамматику мог оказать влияние валлийский[3], причем у говорящих по-английски пакистанцев один акцент, у шотландцев – другой, а у десятков тысяч шотландских пакистанцев – третий.

Так вот почему в Словении такое изобилие диалектов? До некоторой степени – да. Словенские земли – то есть Словения и окружающие ее регионы, где тоже говорят по-словенски, – имеют малую площадь, но зато граничат по меньшей мере с четырьмя разными языками, три из которых принадлежат к другим языковым семьям: на западе от них живет итальянский (романская группа), на севере – немецкий (германская группа), на востоке – венгерский (финно-угорская группа). Только на юге проживает родственный славянский язык – хорватский. Словенские диалекты, на которых говорят в Италии и возле ее границ, подверглись влиянию итальянского, те, на которых говорят в Австрии и в прилегающих к ней регионах, – немецкого и т. п. Поэтому жителям других регионов Словении трудно понимать эти диалекты.

А еще надо учесть, что любой язык – независимо от наличия или отсутствия контактов – все время меняется, так что каждое новое поколение взрослых считает, что молодежь говорит и пишет неправильно. Дедушки-бабушки и их внуки, хотя и объясняются друг с другом довольно свободно, замечают у собеседников странности в выборе слов, произношении и даже синтаксисе. И в Словении это так же верно, как в Британии.

В наше время высокой мобильности населения, множества средств массовой информации и мгновенной коммуникации любое изменение, к примеру, в британском английском быстро разносится по всей стране, от крупных городов до Корнуолла и Шетланда. Раньше было не так: большинство людей всю свою жизнь проводило в пределах одного-двух населенных пунктов, а все их путешествия сводились к поездкам на ближайшую ярмарку. Разговор с чужаком был такой экзотикой, что вряд ли мог сказаться на чьем-то говоре. Изменения языка происходили локально и носили спонтанный и случайный характер.

Если какое-то сообщество достаточно долго пробудет в изоляции, то его язык неизбежно станет отличаться от языка соседей. Чем больше пройдет времени и чем сильнее изоляция, тем больше накопится особенностей: уникальные слова, грамматические странности, собственная манера произношения. Вот почему британский английский намного разнообразнее американского, хоть Британия и гораздо меньше Америки: ведь британские диалекты провели врозь несравнимо больше времени. Их разобщенность сохранялась чуть ли не до начала XX в., и только тогда некоторые различия стали постепенно стираться.

Мирная (по большей части) горная страна – подходящее место для развития диалектов.

В Словении у диалектов было не меньше условий для развития, чем в Британии, а то и больше. Словенцы поселились здесь в VI в., и местность в их новом доме была настолько гористой, что у жителей одной долины не было охоты посещать соседнюю, а тем более отправляться дальше. В течение многих столетий этот небольшой народ входил в состав относительно благополучных, стабильных, многонациональных империй, таких как империя Каролингов или Габсбургов. При этом государственная и религиозная деятельность, городская деловая активность происходили на различных иностранных языках, а словенские крестьяне общались между собой на словенском – они доили коров, убирали урожай, а их диалекты постепенно менялись. Если бы кто-то из них из амбициозности или эксцентричности вздумал подражать в построении фраз и произношении национальной элите, он обнаружил бы, что сделать это практически невозможно, потому что до середины XIX в. мало кто из писателей или представителей элиты пытался выражать свои мысли на словенском.

У других славянских языков положение было совершенно иным. На русском, украинском, белорусском и польском языках говорили в основном на равнинных территориях, а история этих народов полна завоеваний, поражений, миграций и других событий, которые приводили к перемещению и перемешиванию населения, так что диалекты постоянно выравнивались. И у чехов со словаками было почти так же.

Некоторые славянские земли южнее Словении – остальная часть бывшей Югославии и Болгария – тоже довольно гористы, поэтому их диалектное разнообразие выше, чем у более северных славянских языков. Но во всем остальном эти южнославянские территории отличаются от Словении. Письменные версии их языков возникли и закрепились гораздо раньше. Кроме того, иначе сложилась их политическая судьба. В отличие от Словении остальная часть Балкан была зоной наступления Османской империи и после столетий оккупации являлась ареной борьбы за независимость. Так что там миграция населения была гораздо интенсивнее, чем в Словении, которую основная часть конфликтов обошла стороной. А чем больше перемешивается население, тем меньше разнообразие его диалектов.

В нынешней Словении, разумеется, такое перемешивание уже вошло в обычай. Страна обладает современной экономикой, стала членом ЕС, и теперь ее жители регулярно проезжают бóльшие расстояния, чем их предки проезжали за всю свою жизнь. Словенские диалекты все больше гомогенизируются и, возможно, скоро достигнут уровня однородности молока из супермаркета. На самом деле «молочный» разговорный словенский уже становится вторым нормативным языком. Первый, известный под названием современный стандартный словенский, практически неотличим от письменной речи, в нем все произносится именно так, как пишется, и сохраняется ряд старинных особенностей, которые уже исчезли в диалектах. В то же время нарождающийся второй нормативный язык основан на современном диалекте столицы – Любляны. Его противники сетуют на небрежное произношение (не все слоги произносятся, игнорируется тональность или мелодия слов) и утверждают, что отдельные его грамматические правила неверны (перестали использоваться некоторые окончания). Но то, что сегодня считается ошибкой, часто завтра становится нормой, и вполне возможно, что весь народ переключится с региональных диалектов и современного стандартного словенского на новую версию языка.

Если, конечно, словенской культурной элите не удастся сохранить в своей среде современный стандартный словенский язык. Это привело бы к крайне необычной ситуации: единственный диалект в стране являлся бы признаком высших слоев общества.

Словенский язык дал миру одно слово: karst, геологический термин, обозначающий рельеф поверхности, покрытый воронками и пещерами, образованными водой. В английский слово karst пришло через немецкий; словенская форма слова – kras.

Vrtíčkar – строго говоря, это всего лишь садовод-любитель со своим участком земли, но при этом подразумевается, что человеку больше нравится пить пиво с другими такими же садоводами, чем выращивать овощи и цветы. В английском слово можно было бы распространить и на другие любительские занятия, которые служат прикрытием дружеских возлияний.

28

Потайные разговоры

Шелта и англо-цыганский

Некоторые варианты английского традиционно называются криптолектами (или тайными языками), потому что были выработаны группами, которые хотели общаться между собой тайно от окружающих. Примером криптолекта может служить кант, на котором говорили преступники в XVI–XVIII вв., а также полари, который возник в среде геев в начале XX в., когда активные гомосексуалисты считались уголовными преступниками. В обоих языках было столько собственных существительных, прилагательных и глаголов, что непосвященный человек ничего не мог понять, несмотря на явно английскую грамматику.

В настоящее время на Британских островах бытует по меньшей мере две англоязычные группы людей, которые вставляют в свою речь так много нестандартных слов, что используемые ими языковые смеси имеют собственные названия. Одна из них – это шелта, на которой говорят ирландские путешественники. Другая – англо-цыганский язык, на котором говорят британские рома или английские цыгане. Это тайные языки?

Ответ неочевиден. В частности, шелта очень мало изучен и окружен множеством мифов и заблуждений. Прежде всего носители этого языка никогда не называли его шелта. В зависимости от диалекта сами путешественники называют его гаммоном или кантом, хотя последнее название довольно неудачно, учитывая криминальные ассоциации, связанные с другим, более старым кантом. Когда лингвисты в конце XIX в. обнаружили шелта, его провозгласили новым кельтским языком. Что было довольно странно, потому что грамматика шелта не имеет с кельтскими языками ничего общего. Лингвистов, вероятно, сбила с толку фонология (звучание) шелта, которая действительно напоминает ирландский гэльский, да и некоторые слова шелта имеют ирландские корни. Путь к этим корням был долог и извилист, но это и естественно, утверждали ученые, разве это не доказывает, что путешественники умышленно искажали слова, чтобы сбить с толку непосвященных?

Согласно нынешней точке зрения, ирландские путешественники как этническая группа когда-то говорили по-ирландски, затем прошли через период билингвизма и теперь для них, как и для большинства остальных жителей Ирландии, родной язык – английский, но в него входит множество слов ирландского происхождения, а по ходу дела добавляются новые слова. Поскольку они жили в некоторой изоляции от основного населения Ирландии, неудивительно, что их язык развился независимо от ирландского английского. В шелта, несомненно, отразилось стремление отгородиться от остального мира, но к этому все не сводится. Например, в число новых слов вошли обозначения для белки и слона – зачем бы они могли понадобиться тайному языку? Какую информацию, связанную с дикими грызунами и экзотическими толстокожими, хотели бы путешественники скрыть от окружающего мира?

Ирландские путешественники в 1954 г. В наше время традиционные повозки практически исчезли, уступив место современным трейлерам.

Romani wagon: National Library of Ireland/Wikipedia.

Об англо-цыганском известно больше, но по крайней мере одно заблуждение в отношении этого языка чрезвычайно распространено. Несмотря на свое название, он не является английской разновидностью цыганского языка – индийского языка (или группы языков), на котором говорят цыгане в большей части континентальной Европы. Когда цыгане появились в Британии (вероятно, в начале XVI в.), они действительно говорили на цыганском, но этот язык вышел из употребления еще в XIX в. Современные английские цыгане, как и ирландские путешественники, говорят по большей части на английском, но при этом используют много цыганских слов – вот эта смесь и называется англо-цыганским.

Оба языка можно использовать для того, чтобы окружающие ничего не поняли, и каждый их носитель подтвердит, что иногда так и происходит. Но это не значит, что они тайные, что на них говорят прежде всего для того, чтобы скрыть что-то от непосвященных. Присмотревшись к их реальному применению, исследователи выяснили, что основная задача этих языков – обеспечить внутригрупповое общение: с помощью специфических слов языка шелта или цыганского языка говорящий ссылается на общие со слушателем ценности и призывает его к солидарности. Употребление этих слов облегчает разговор на темы, которые иначе по какой-то причине могли бы оказаться неловкими.

Специалист по цыганскому языку Ярон Матрас приводит пример, когда тетя спрашивает четырехлетнюю девочку, где та взяла кусок хлеба, который ест. Девочка отвечает: I chored (stole) it (я его украла), имея в виду, что взяла хлеб со стола, который семья накрывала для гостей. Используя это цыганское – и потому внутрисемейное – слово, девочка признается в своем проступке и вместе с тем взывает к родственным чувствам тети. Аналогичный пример приводит и Алиса Бинчи, изучавшая речь ирландских путешественников: в приемной врача, полной посторонних, одна путешественница говорит другой: Galyune, the needjas are all sunyin’ at me, I’m aneishif, что означает: God, the people are all looking at me, I’m embarrassed (господи, все на меня смотрят, мне так неловко). Она не скрывает от окружающих ничего предосудительного, но говорит на шелта, чтобы вызвать сочувствие у другой путешественницы.

Во всем этом путешественники и цыгане, разумеется, не одиноки. Политиков многие из нас обвиняют в отъявленной лжи, а вот наши дети всего лишь рассказывают небылицы, да и сами мы лжем исключительно во спасение. Про преступников мы говорим, что они воруют, но свое воровство канцтоваров с работы предпочитаем называть заимствованием, а неподачу налоговой декларации – уклонением от уплаты налогов. Смена лексики во избежание неловкости – типичное человеческое поведение.

Использование этнических слов ради налаживания связей тоже широко распространено. Если два уроженца, допустим, Йорка или Абердина встречаются в другом регионе, они так и норовят ввернуть в разговоре какое-то местное словечко, даже если в целом придерживаются нормативного английского. То же самое верно в отношении двух британцев ирландского, пакистанского или тринидадского происхождения. И даже главная особенность тайных языков – элемент скрытности – типична для других контекстов: за границей мы с женой часто обмениваемся замечаниями на нидерландском о поведении окружающих (предположительно не понимающих по-нидерландски). Значит ли это, что мы используем тайный язык?

Так что называть шелта или англо-цыганский тайными языками было бы неправильно. Тем не менее их носители долгое время принадлежали к маргинальным слоям ирландского и британского общества, а маргиналы всего мира стремятся не доверять представителям государства, и у них припасена масса историй для обоснования такого недоверия. Может, шелта и англо-цыганский языки возникли не как тайные языки, но нетрудно понять, почему их скрытность стала цениться как дополнительное преимущество.

Слово bloke (парень) могло быть заимствовано из шелта. А если слова pal (приятель), cove (пещера), chav (гопник), rum (в значении странный) и lush (пьяница) взяты, как принято считать, из цыганского, то англо-цыганский явно мог служить проводником.

Koarig – женские половые органы. В английском нет слова, занимающего среднее положение между анатомическими терминами (vulva, vagina), непристойными вариантами, обозначаемыми с помощью звездочек, и эвфемизмами (yoni, flower, cooch). Koarig ближе всего к последней категории слов, но шелта придает ему уличный шик.

Часть 5

Основа основ

Языки и их лексика

Слова – это самые маленькие частицы языка, имеющие самостоятельное значение даже сами по себе. Но значения постоянно меняются (португальский), как и в некоторых случаях имена людей и географические названия (Латвия). Для носителей сорбского камнем преткновения является скромный определенный артикль, а для бретонцев серьезную проблему представляют числительные. Если говорить о существительных, то у итальянцев широчайший выбор весов и размеров, а саамы исключительно точны в описании снега.

29

Экспортно-импортные операции

Греческий

Что бы мы делали без древнегреческого? Как разговаривать о науке и культуре без таких слов, как дерматология, атом, алфавит или метафора? Конечно, мы могли бы их не заимствовать, а по примеру исландцев изобрести доморощенные термины типа кожезнание, мельчайшая частица, буквенный ряд и какбытность. Но даже исландские островитяне не смогли полностью противостоять грекам и включили в свой язык такие слова греческого происхождения, как xenon, lýra и arkitekt. Думаю, не будет преувеличением сказать, что язык Гомера, Платона и Софокла пронизал и обогатил все европейские языки.

А если так, то можно предположить, что язык современных Афин можно проследить прямо до языка древнего города, как реку можно проследить до самых истоков. Однако на самом деле не все слова современного греческого настолько греческие, насколько кажется. Они демонстрируют – или скорее скрывают – разные степени «гречистости».

Многие из новогреческих слов, которые вошли в другие европейские языки (так называемые интернационализмы), являются исконно греческими. Они существовали в Древней Греции, были заимствованы римлянами и позднее вошли в другие европейские языки. Например, слово prógnōsis с древних времен означало предвидение, предсказание (только в новогреческом отбросили последнее s). А philosophía означало и означает философию от досократовских времен до постмодернистов. Слово dēmokratía всегда означало демократию. Подобные слова являются подлинно фамильными ценностями.

Однако некоторые слова из греческих запасов существенно поменяли значение со времен своего появления на свет. Например, древнегреческое слово plásma исходно обозначало сформированную вещь – понятие достаточно широкое, чтобы в него включить фигуру, образ и фальшивку (а впоследствии и такие слова, как существо и даже красотка). Оно никогда не означало плазму в современном биологическом или химическом смысле – эти понятия появились только в XIX–XX вв. Аналогично, слово призма, возникшее из греческого prísma (буквально: что-то распиленное), лишь недавно получило свое оптическое значение, хотя в качестве геометрического термина его использовал еще Эвклид. Слово программа произошло от греческого prógramma, означавшего письменное публичное оповещение или эдикт. В наше время у слова программа целый букет значений: от расписания, теле- или радиопередачи до компьютерного приложения. Сохранив во многих случаях исходные значения слов, новогреческий добавил и их международные значения – лингвисты называют это заимствованием значений. «Гречистость» таких слов ниже, чем слов prógnōsis, philosophía, dēmokratía и тому подобных, которые сохранили практически неизменными и форму и смысл.

Таким образом, на нашей шкале есть «фамильные ценности», на которых никак не сказался их международный успех, а также слова, которые получили дополнительные международные значения и тем самым слегка утратили аутентичность. В дополнение к ним есть еще третья, очень распространенная категория: составные слова иностранного происхождения. Многие из них были созданы западной наукой в XIX в., когда ученые, черпая вдохновение в двух классических языках, создали множество неологизмов, которыми мы пользуемся до сих пор: фармакология, эмпатия, онтогенез, андроид, гиподермальный, идеолект, ихтиофобия и многие, многие другие.

Эти составные слова сложены из блоков, которые легко объединять друг с другом. Если ихтиофобия – это боязнь рыб (буквально рыбобоязнь), а фармакология – наука о лекарствах (лекарствознание), то не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что ихтиология – наука о рыбах, а фармакофобия – боязнь лекарств. Хотя составные части этих слов имеют греческое происхождение, сами слова греческими определенно не являются. Однако новогреческий принял их с распростертыми объятиями, поскольку они и полезны и понятны. В Греции наука о лекарствах называется pharmakología, а инструмент для прослушивания происходящих внутри пациента процессов – stēthoskópio[4]. Греки обращаются с этими словами как с родными, а многие, скорее всего, и считают их родными. Но логичнее считать такие слова заимствованиями, хотя корни у них и греческие.

Иногда в результате такого процесса возникают двойники, один из которых является более греческим, чем другой. Например, научный интернационализм phonetic построен на основе греческого слова phōnē (голос, звук) (телефон – буквально: далекий голос) и означает относящийся к звукам устной речи. В греческом слово phōnētikós ныне приобрело такое же научное значение, но в «домашнем обиходе» это прилагательное имело значение голосовой, как, например, голосовые связки (phōnētikés chordés). Аналогичная история со словом osteopátheia – греческое название остеопатии. Исходя из значения его частей, это слово должно значить болезнь костей, и именно в этом смысле оно применяется в новогреческом. Одно слово означает сразу и болезнь и метод лечения.

Lesbía – еще одно греческое слово, получившее свое современное значение с помощью заимствования, когда британские викторианцы интерпретировали стихи Сапфо с Лесбоса как эротические. Эту картину, изображающую Сапфо и Алкея, нарисовал сэр Лоуренс Альма-Тадема (чьим родным языком, между прочим, был фризский).

Sappho And Alcaeus by Lawrence Alma-Tadema: Walters Art Museum/Wikimedia.

Есть ли еще какие-то степени «гречистости», помимо трех уже перечисленных: фамильные драгоценности, заимствованные значения и вполне понятные реимпортированные слова? Есть еще маргинальный четвертый уровень: низкосортный реимпорт. Примером может служить слово Utopia. Созданное в Англии Томасом Муром, оно явно опирается на греческие слова ou (нет) и topos (место). Ни один грек не сотворил бы такое слово, но теперь они охотно заимствовали utopia (точнее, outopía). Это напоминает «сделанное в Японии» слово walkman: оно не кажется английским, но это не мешает англичанам его использовать.

Точно так же при перечислении основных регистров мужских голосов греки используют импортные термины: mpásos (произносится как basos), barýtonos и tenóros. Это должно казаться им странноватым, потому что буквальное значение barýtonos – тяжелый глубокий тон, что лучше описало бы самый низкий голос, чем слово mpásos, которое происходит от латинского слова bassus, означающего просто низкий. Еще одна странность со словом stēthoskópio. Мы-то его используем не задумываясь, а вот грекам должно быть чудно, что медицинский инструмент называется наблюдатель за грудной клеткой, хотя предназначен для прослушивания.

Не то что бы греков такие тонкости сильно волновали. Они в восторге от того, что никакой из живых языков не повлиял на европейский лингвистический пейзаж больше греческого. И никакие иностранные поделки и сомнительные двойники не уменьшат их гордости – или, если использовать древнегреческое слово, их hyperēphanía – за свой язык.

Английский заимствовал из древнегреческого и несколько более приземленных слов, чем те, что обсуждались выше. Например: butter (масло) и school (школа). Из новогреческого пришли слова feta (греческий сыр из овечьего или козьего молока) и ouzo (греческая анисовая водка).

Krebatomourmoúra – буквально: ворчанье в постели, по значению близко к постельному разговору, но с большей долей несогласия.

30

Прибытие в Порто

Португальский

Для римлян слово plicare исходно значило складывать или скатывать. И для каталонцев, итальянцев и французов, унаследовавших это слово (в виде pleagar, piegare и plier соответственно), оно по-прежнему значит складывать. Но в своих путешествиях на восток, на запад и даже за море слово насобирало удивительный букет разнообразных значений.

Одно из них – уезжать. В этом смысле его используют румыны в форме pleca. Это значение может показаться странным, но для любого туриста логика очевидна: перед тем как уехать, палатку надо скатать. Аналогично, когда мы посылаем кого-то складывать вещички, нам не важно, упакует он свои вещи или нет, важно, чтоб он убрался. Согласно одной из теорий, за сдвиг значения слова со складывать на уезжать отвечают римские армии, которые занимали территорию современной Румынии во II в. Но более правдоподобна другая версия, по которой складывали вещички сами румыны, которые многие столетия вели в основном кочевую жизнь. А уж странствующие пастухи знают толк в сборах.

Лиссабонский памятник португальским мореплавателям, многие из которых прибывали (chegaram) в интересные места, – отсюда его название: Памятник открытиям.

Chegadas: Kyller Costa Gorgônio/flickr.

Пока румыны проводили средневековье в сухопутных кочевьях, на другом краю Европы португальцы исследовали моря. Не случайно название их страны и второго по величине города – Порто – происходит от латинского слова portus (порт). Они тоже получили plicare в наследство от латыни – и, следуя привычке заменять pl в начале слова на ch, превратили его в chegar. Но, будучи моряками, они складывали и скатывали совсем другие вещи, прежде всего паруса. И не тогда, когда уезжали – тут-то они, конечно, паруса разворачивали и поднимали, – а когда прибывали в пункт назначения. В результате в португальском слово приобрело прямо противоположное значение: прибывать.

Кстати, то, что португальское слово прибывать связано с мореплаванием, ни в коей мере не является исключением. В течение столетий плавание было единственным способом быстро преодолевать большие расстояния. У тех же самых каталонцев, итальянцев и французов, которые сохранили за словом plicare значение складывать, для приезда тоже используется морской термин: arribar, arrivare, arriver. Это слово буквально значит сходить на берег – от латинского ad (на) и ripa (берег).

Еще один язык присвоил plicare значение, промежуточное между португальским и румынским – английский. По-английски ply может значить складывать или слой (как в слове plywood – фанера), но может значить и регулярно двигаться по – как в предложении the ferries ply the route from Newhaven to Dieppe (паромы ходят по маршруту Нью-Хейвен – Дьепп). В этом случае слову plicare пришлось пройти более извилистым путем. В латинском языке возник глагол applicare с приставкой ad-[5], означающий что-то вроде следовать курсом. Через старофранцузское apl(o)ier слово превратилось в английское apply. В значении двигаться по слово потеряло свой первый безударный звук и превратилось просто в ply.

В итоге слово plicare породило в индоевропейских языках множество разных слов (в этом абзаце курсивом выделены его русские потомки). История plicare эксплицитно показывает, что при переходе из одного языка в другой значение слова может измениться. Это должно служить нам предостережением, потому что людям свойственно имплицитно полагать, что родственные слова в разных языках имеют сходные значения. (Реплика в сторону: а если у заимствованного слова не возникло нужного значения, то слово приходится заимствовать заново. Похоже, именно так и происходит со словом application: поскольку у слова аппликация нет значения «прикладная программа», в русском языке появилось – пока неофициально – слово аппы (от apps), в котором уже совсем трудно опознать потомка plicare.)

Большинство заимствований из португальского пришло в английский через колонии, включая местные слова: dodo (дронт) и banana (банан), а также португальские слова для местных явлений: fetish (амулет) и caste (каста). Из самой Португалии заимствовано слово baroque (барокко).

Pesamenteiro или pesamenteira – буквально соболезнователь; обозначает незваного гостя на похоронах, квазискорбящего, который приходит только ради еды и выпивки.

31

Знакомьтесь – снорбы

Сорбский

Сорбы стесняются своих артиклей: им кажется, что в порядочном славянском языке не место таким противным словечкам, как the или a. Честно говоря, славянскому – да и неславянскому – миру до этого нет особого дела. Мало кому известно, что около пятидесяти тысяч жителей юго-восточного закоулка бывшей ГДР говорит не на немецком, а на языке, похожем на чешский и польский и называющемся сорбским. Однако для самих сорбов это важный вопрос самоидентификации.

Стиснутые со всех сторон немцами, сорбы хотели бы, чтобы их язык звучал так же, как языки их славянских братьев. А в чешском и польском артиклей нет. И все-таки чешский и польский часто используют слова jeden (один) и ten (тот). Строго говоря, это не артикли. Один – это числительное, а тот – указательное местоимение. Но числительные и указательные местоимения – это как раз такие слова, которые с течением времени могут превратиться в артикли. Английский артикль the начал свою жизнь как указательное местоимение мужского рода (that было его близнецом среднего рода), а старым обозначением для слова one (один) было слово an, которое произносилось так, что рифмовалось со словом rain, но уже смахивало на артикль, в который оно позже и превратилось. Аналогично во многих романских языках неопределенный артикль мужского рода un произошел от латинского числительного unus (один), а определенный артикль женского рода la произошел от латинского указательного местоимения illa (та). Даже в наше время артикли не всегда легко опознать. Une maison (французский), una casa (итальянский и испанский), ein Haus (немецкий): все это может значить и (некий) дом и один дом – в зависимости от контекста. Аналогично, das Haus – это не только (конкретный) дом, но и тот дом, хотя в последнем случае скорее скажут das Haus da (этот дом там). Коротко говоря: границы размыты.

В Восточной Германии сорбская культура и язык были возрождены после многих лет притеснений во времена фашизма.

Числительное или местоимение не превращается в артикль в одночасье. Проходят столетия, в течение которых слово постепенно становится все больше похожим на артикль. В английском, французском и многих других западноевропейских языках этот процесс уже завершился. А в чешском и польском – нет. В этих языках слова один и тот употребляются намного чаще, чем в русском (еще один славянский язык), но реже, чем артикли в английском, немецком и французском. Причем в чешском и польском эти слова обычно можно опустить, и предложение от этого не станет неправильным. В языках с настоящими артиклями, например в английском, артикли обязательны. Так что словам один и тот в чешском и польском еще только предстоит превратиться в настоящие артикли.

А в сорбском? Зависит от обстоятельств. В книгах, переведенных столетия назад, всюду, где в немецком стоял определенный артикль, писали ton (тот). В те времена это звучало совершенно нормально. И в современной разговорной речи это по-прежнему так. Другими словами, сорбское указательное местоимение тот находится на пути к превращению в артикль. Более того, если нынешние сорбы хотят использовать тот как указательное местоимение, они часто говорят: тот там, чтобы отличить такой случай от обычного использования слова тот в качестве артикля. Но официальная точка зрения сорбов заключается в том, что в славянских языках артикли неуместны. В результате культурные сорбы (назовем их «снорбами») на письме избегают артиклей. Про конкретного учителя они говорят ton wučer, но пишут просто wučer, без слова ton.

Самое смешное, что сорбы ошибаются. Неправда, что в славянских языках нет артиклей. Раньше их действительно не было. Две тысячи лет назад их не было почти ни в одном европейском языке – только древние греки, по своему обыкновению, обгоняли время. Но с тех пор многие языки вырастили у себя артикли. Первыми это сделали романские языки, потом, наступая им на пятки, германские, а чуть позже к ним присоединилось и несколько славянских языков: болгарский, македонский и, по-видимому, сорбский. С этой точки зрения сорбский на шаг впереди польского, чешского и русского. Артикли – признак прогресса! Сорбам пора отбросить смущение и с гордостью представить свои артикли на всеобщее обозрение.

Слово quark – для обозначения творога – пришло из немецкого, который заимствовал его из сорбского. То же самое слово для обозначения элементарной частицы было придумано американским физиком Марри Гелл-Манном отчасти под влиянием предложения из книги Джеймса Джойса «Поминки по Финнегану», а отчасти – как предполагается – из-за его значения сыр, поскольку его родители были носителями немецкого.

Swjatok – время развлечений, наступающее после конца рабочего дня. Немцы называют его Feierabend (праздничный вечер).

32

От нашего корреспондента из Vašingtona

Латышский

Французский лидер военного времени Sharrl de Goal был большим поклонником знаменитого романа Don Kihotay (автор Megell de Therbahntess), а фашистский военный руководитель Hairmon Gurring предпочитал Daycahmayron (автор Jovannee Bowcahchow). Так мог бы написать десятилетний ребенок, и ему мы бы простили неумение справиться со словами Charles de Gaulle, Hermann Göring, Miguel de Cervantes и Giovanni Boccaccio. От взрослых, не страдающих дислексией, можно ожидать большего, если, конечно, это не составители туристических разговорников, стремящиеся передать звучание иностранных слов. Но в Латвии такого рода написания приняты официально. Латышам хорошо знаком и Šarls de Golls, и Dons Kihots, и его автор Migels de Servantess. Ими не забыт ни Hermanis Gērings, ни его любимая книга Dekamerons, которую написал Džovanni Bokačo.

Читая латвийские газеты, можно подумать, что все в мире названо по-латышски. Все названия пишутся по-латышски и снабжаются латышскими суффиксами: у большинства мужских имен на конце добавлено s, а у женских e или a. Даже James Jones пишется Džeimss Džonss с двойным s, потому что иначе подумают, что его зовут Džeim Džon (Jame Jone). То же происходит и с географическими названиями: Maskava, Neapole, Minhene вместо Moscow, Naples, Munich. Конечно, во многих языках принято переводить названия известных городов: Moscow, Naples и Munich в своих странах называются Москва, Napoli и München. Но в латышском это делают с названиями всех городов: Kembridža, Jorka (и Ņujorka), Oslas, Leipciga, Ēksanprovansa и т. д. (Cambridge, York, New York, Oslo, Leipzig, Aix-en-Provence). Страшно представить себе, в каком виде появляются в латвийских газетах менее известные названия, такие как Auchinlek, Beaulieu, Tideswell или Ulgham. Будем надеяться, что о них просто не пишут.

Латыши далеко не одиноки в своей привычке все переводить. В соседней с Латвией стране, Литве, язык родствен латышскому, и литовцы делают то же самое, хотя уже не так рьяно, как в прошлом. Сейчас уже вместо Margareta Tečer скорее напишут Margaret Thatcher. Но у латышей есть единомышленники и на другом краю Европы: албаноязычные журналисты пишут о Margaret Theçer и Xhorxh W. Bush. Чешская Республика и Словакия тоже не чураются подобной практики. Мужские фамилии там не меняют, но иностранкам приделывают те же суффиксы, что и чешкам со словачками: Margaret Thatcherová, J. K. Rowlingová. Только самые известные женщины мира – Britney Spearsová, Jennifer Lopezová и Céline Dionová – иногда могут избежать суффикса -ová.

На самом деле когда-то вся Европа так делала, но постепенно от этой привычки избавились. Вот, например, знаменитый римский поэт Ovidius. По-английски его называют Ovid, а в других местах по-разному: Ovide, Ovidio, Óivid, Ovidijus, Ovidiu, Ovidi, Ovidije, Owidiusz и Ovīdijs. Имена королей тоже долгое время переводили: Charlemagne в других местах известен под именем Karl den Store, Carlos Magno, Carol cel Mare, Kaarle Suuri и т. п. Или вот деятель XVI в., выходец с севера Франции – Jehan Cauvin. На нормативном французском его стали называть Jean Calvin. В остальной части Европы его имя заменяют местной версией (типа John, Ján, Giovanni, Johannes или Jehannes), а фамилию творчески перерабатывают: Calvino, Calví, Calvijn, Cailvín, Kalvyn, Kalwin, Kalvinas и Kalvinos.

По мере усиления контактов между странами и людьми этот обычай стал отмирать. К концу XVIII в. имена таких людей, как американский президент George Washington, стали локализовать гораздо реже. В немецкой биографии, переведенной с английского в 1817 г., его называли Georg Waschington, но в наше время ни одному немцу не пришло бы в голову так написать. В регионах, где говорят на романских языках, до сих пор можно встретить улицы XIX в., названные в честь Georges, Jorge или Giorgio Washington. В его времена Восточная Европа гораздо меньше контактировала с Западом, чем теперь, поэтому фамилию президента приходилось локализовать: Džordž Vašington (по-хорватски), Jerzy Waszyngton (по-польски). В Албании такое практикуется и сейчас: в ее столице есть улица не только Xhorxh Uashington, но и Xhorxh Bush. Литовцы пошли на шаг дальше, добавив суффиксы: Džordžas Vašingtonas. Но всех переплюнули латыши: человека зовут Džordžs Vašingtons, а город, названный в его честь, – Vašingtona. Они просто жить не могут без своих суффиксов.

В английском нет заимствований из латышского.

Aizvakar – латышский – один из многих языков, где есть специальное слово со значением «позавчера» (в английском раньше тоже было такое слово ‘ereyesterday’). А вот специальное слово типа «позапозавчера» встречается гораздо реже. В латышском это: aizaizvakar (буквально: до-до-вчера).

33

Эти сладкие и гадкие малышки

Итальянский

По-итальянски женщина – donna. Это легко запомнить, но чаще всего она не просто donna. Она сплошь и рядом украшена еще хвостом из дополнительных букв, превращающих ее в donnina, donnetta или donnicina (это лишь самые распространенные варианты). И если слово от этих суффиксов становится длиннее, то описываемая им женщина часто уменьшается. Хотя иной раз суффиксы делают ее привлекательнее или показывают, что говорящий не принимает ее всерьез или считает безобразной. Если итальянку награждают гирляндой суффиксов, она прекрасно понимает, что это не просто украшение.

Итальянцы тут не составляют исключения, исключительным – по сравнению с их соседями – является их энтузиазм в этом вопросе. Слова типа donnina называются уменьшительными и используются по всей Европе, кроме Скандинавии. В английском, однако, их совсем мало, хотя суффикс -ie и используется для образования уменьшительных типа: Ronnie (Ронни), hottie (милашка), sweetie (дорогуша) и т. п. Кроме того, в английском есть множество старых уменьшительных, таких как kitten (котенок), darling (душечка), towelette (полотенчико) и buttock (маленький зад – точнее, зад половинного размера). Но нет стандартного механизма для порождения новых уменьшительных. А в итальянском таких механизмов тьма.

И это довольно странно. Итальянский явно вырос из латыни – само слово diminutivo (уменьшительное) латинское – но в отличие от современных итальянцев у древних римлян не было такого изобилия уменьшительных. У их слова женщина – femina – было всего одно уменьшительное – femella, от которого произошло английское слово female. Другое слово для обозначения женщины, точнее, дамы, госпожи – domina (источник слова donna) обладало уменьшительным dominula. В латинском языке у каждого существительного было одно уменьшительное – не то что в современном итальянском.

Это сильно осложняет жизнь итальянским лексикографам. Составителям латинских словарей достаточно просто поставить пометку уменьш. – и дело в шляпе, а итальянским лексикографам приходится пускаться в подробные объяснения. Например, слово donnicciuola обозначает – как написано в знаменитом словаре XIX в. Томассео-Беллини – женщину ограниченного ума, а слово donnettaccia отражает презрительное отношение говорящего. Слово donnicciuoluccia, напротив, описывает очень миниатюрную женщину и само по себе не является оскорблением, хотя иной раз и звучит оскорбительно. Эти три последних слова несколько устарели, но формы, упоминавшиеся до этого – donnina, donnetta и тому подобные, – все в ходу, и у каждой свои нюансы. Тем не менее все они просто называются уменьшительными – название, которое никак не отражает ни их изобилие, ни смысловые оттенки.

Bella! Bella! Bellissima! (Красавица-раскрасавица!) Актриса Джина Лоллобриджида в 1960-х

Gina Lollobrigida: Wikimedia.

Помимо вороха уменьшительных (некоторые устаревшие или региональные, другие – живые и широко распространенные) в итальянском имеется и прорва так называемых увеличительных – слов, обратных по смыслу к уменьшительным; они обозначают большую величину или свойства, с ней связанные. Если в английском увеличительные образуются с помощью префиксов, таких как super-, mega-, hyper– и так далее, в итальянском гораздо больший арсенал увеличительных образуется с помощью суффиксов.

Так слова donnona, donnone и donnotta – все обозначают женщину внушительных габаритов, но при этом не являются полными синонимами: donnotta – большая и нескладная, но не обязательно мужеподобная в отличие от donnona и, конечно, не такая массивная, как donnone, которая может иметь и фигуральный вес: солидная дама. Увеличительные – не уникальная особенность итальянского: они встречаются в большинстве романских языков, во многих славянских, а также в греческом. В других языках тоже, конечно, есть способы указать на большие размеры, но нет целой кучи специальных суффиксов.

Помимо уменьшительных и увеличительных в итальянском есть еще dispregiativi (уничижительные) и vezzeggiativi (ласкательные). Трудность в том, что иногда они мало чем отличаются от уменьшительных. Donnetta может быть просто маленькой, но не исключено, что говорящий одновременно хочет этим словом выразить свою к ней нежность или снисходительность. Donnuccia иногда просто мала ростом, а иногда – настоящая заноза. Бывает, что к основе donna– приделывают один за другим целую цепочку суффиксов, при этом один может отражать скромные размеры, а другой – плохой характер. Вот, к примеру, donnettaccia: ett делает ее маленькой, а acci – противной. В других случаях все указывает на неприятности: donnacchera, donnaccia и donnucciaccia – сплошная головная боль.

У всех ли итальянских существительных столько разных форм? Вообще-то нет: для большинства слов в ходу лишь ограниченное количество производных. И это заставляет задуматься: почему языку потребовалось так много разных средств для принижения своих женщин? Обычное (и обычно наилучшее) объяснение любого кажущегося перекоса в языке: это дело случая. Однако достаточно часок посмотреть итальянское телевидение воскресным вечером, чтобы понять: этот случай знает, что делает.

Многие итальянские слова можно опознать с первого взгляда, например: spaghetti (спагетти), libretto (либретто) и portico (портик). Менее очевидные заимствования – это bank (банк), arsenal (арсенал, итальянизированное арабское слово) и manage (управлять).

Ponte – буквально означает мост, но так называют еще понедельничный или пятничный отгул, если он соединяет праздничный день с выходными конца недели.

34

Снежная буря в стакане воды

Саамский

Сколько у саамов[6] слов для обозначения снега?

Одно время ошибочно считалось, что у другого известного северного народа – инуитов – десятки или даже сотни слов для обозначения снега. Такое заявление сделал Бенджамин Ли Уорф – талантливый, хотя и склонный к мистицизму лингвист – в одном из выпусков неакадемического журнала «Обзор технологий» (Technology Review) 1940 г. Он не потрудился указать, о каком именно инуитском языке говорит (был ли это гренландский, инуктитут или еще какой-то?), но в любом случае его открытие было полностью развенчано в 1991 г. в статье Джеффри Пуллема под названием «Великий эскимосский словарный обман». В исследовании Пуллема опровергалась снежная специфика множества эскимосских слов: оказалось, что igluksaq значит не снег для постройки иглу, а просто – строительный материал, аналогично saumavuq – это не покрытый снегом, а просто – покрытый. И так далее. Согласно Пуллему, «изданный в 1927 г. словарь западногренландского эскимосского языка дает всего два имеющих отношение к делу корня: qanik (со значением снег в воздухе или снежинка) и aput (со значением снег на земле)». В более поздней статье Пуллем указал еще два снежных термина этого языка: piqsirpoq (перемещающийся снег) и qimuqsuq (перемещение снега). Больше пока ничего не нашли.

Ага, можете подумать вы, значит, у людей, живущих в снегу, не больше слов для его обозначения, чем у всех остальных. У инуитов – нет, и у саамов, скорее всего, тоже, ведь у британцев нет десятков слов о дожде, несмотря на их пожизненное тесное сосуществование. Есть, конечно, выражения, связанные с дождем, такие как driving rain (проливной дождь) и его более красочный синоним raining cats and dogs. Но существенно разные слова? Их список практически ограничивается словами: shower (дождь), drizzle (морось), downpour (ливень) и deluge (поток).

Однако опубликованная в 1989 г. книга Эркки Итконена, казалось, опровергала опровержение Пуллема.

Итконен составил словарь инари-саамского языка Inarilappisches Wörterbuch. Этот язык, на котором говорит всего несколько сот людей, содержит около двадцати слов для обозначения различных видов снега. Не подумайте, что я его читал, – моему любопытству есть пределы, – но его прочел авторитетный лингвист Харальд Хаарманн: именно он извлек из словаря Итконена список саамских «снежных» слов.

Двадцать инари-саамских «снежных» слов:

ääining – свежевыпавший на голую землю снег, который позволяет отслеживать жизнь дикой природы;

ceeyvi – снег, настолько затвердевший от сильного ветра, что олень не может добывать из-под него пропитание;

cuanguj – заледеневшая корка снега;

čearga – тонкий твердый слой снега, образовавшийся в результате того, что ветер сдул верхний слой снега, а лежащий под ним снег уплотнился;

čyehi – лежащий непосредственно на земле твердый слой льда, который образовался в результате замерзания осеннего дождя;

kamadoh – твердая корка весеннего снега, которая треснет, если проехать по ней на санях;

kolšša – твердое и гладкое снежное поле;

lavkke – снег, выпавший поверх наледи, настолько гладкий, что копыта оленей скользят по нему;

muovla – очень мягкий снег, в который проваливаются лыжи;

purga – слабая метель;

rine – толстый слой снега на ветвях деревьев;

seeli – полностью мягкий снег – от самого верхнего слоя до самого низа;

senjes – чистый снег, который стал старым, ломким и крупнозернистым под слоем нового, твердого снега;

skälvi – высокий, твердый, крутой снежный сугроб;

syeyngis – снег, достаточно мягкий для того, чтобы пасущийся олень мог его раскопать;

šleätta – мокрый, тающий снег;

šohma – жижа поверх льда;

šolkka – утоптанный, твердый снег;

vasme – тонкий слой свежего снега;

vocca – свежий снег, настолько рыхлый, что его сносит ветер.

Так что на самом деле? Действительно ли kamodah означает твердую корку весеннего снега или это просто корка, независимо от того, на чем и из чего она образовалась? Аналогично, syeyngis – это действительно мягкий снег или просто любая пастообразная субстанция, будь то грязь или сметана? Короче говоря, являются ли определения Итконена, выписанные Хаарманном, более точными, чем те, что раскритиковал Пуллем?

Чтобы это узнать, нужен специалист по финно-угорским языкам, таким как финский, эстонский, саамский и венгерский. Великий Итконен был как раз таким специалистом, но его больше нет с нами, поэтому я послал запрос по электронной почте его известному ученику Пекке Самалахти из города Оулу, расположенного на севере Финляндии.

В одном отношении Самалахти меня успокоил: все двадцать слов действительно прямо связаны со снегом. Но затем, как и положено специалисту, он начал делать всяческие оговорки:

Какой термин следует считать снежным? Ведь есть бесчисленное базовое множество терминов, описывающих качество снега. Затем есть менее важная группа, которая описывает всяческие снежные образования, третья – снег в движении, четвертая – стадию перехода снега в лед, пятая – стадию перехода в воду и шестая – различные типы поверхностей, покрытых снегом.

Но ведь если так рассуждать, то и в английском куча слов связана с дождем. Например, puddle (лужа), drop (капля) и, возможно, даже mist (туман) и spray (брызги) можно считать дождевыми образованиями, splash (всплеск) и flood (поток) – это дождевая вода в движении, sleet (гололед) – переход дождя в снег, slush (шуга) – переход снега в воду, а pond (пруд), creek (бухта), canal (канал), lake (озеро) и lagoon (лагуна) – это все поверхности, покрытые дождем.

Можно сделать вывод, что существует большое сходство между наборами слов, которыми английский и инари-саамский описывают те явления, с которыми часто сталкиваются их носители. (Возможно, это верно и в отношении инуитских языков, но если вы собрались спорить с Пуллемом – флаг вам в руки.) Разница только в том, что у англичан речь идет о прохладных, мокрых и прозрачных объектах, а у саамов – о замерзших, белых и непрозрачных.

Саамские языки дали миру одно слово – tundra (тундра), его проводником был русский.

Наверное, заимствовать все двадцать саамских снежных слов было бы слишком опрометчиво, хотя лыжники бы обрадовались.

35

Расшифровка языка чисел

Бретонский

В бретонском – кельтском языке, на котором говорят в Бретани, – считать легко. Зато вычислять практически невозможно.

Для счета ведь не нужны реальные числа – нужны просто слова, которые называют числительными: начинаешь со слова один, потом идет два и т. д., пока не дойдешь до несчетного. Во всех европейских языках есть слова для обозначения сотни и тысячи, с которыми можно далеко уйти. Для понятия ноль донаучные языки использовали слова ничего или нисколько, а слово миллион, которое тоже появилось относительно недавно, буквально означает большая тысяча. Оно образовано от итальянского слова mille (тысяча) добавлением суффикса -one (большой). В конце XIII в. рассказ Марко Поло о его путешествиях называли Il Milione, возможно, намекая на склонность автора к преувеличениям. Некоторое время спустя это слово приобрело более точное значение тысячи, умноженной на тысячу. Потом потребовалось слово для описания еще большего числа, и родилось слово миллиард. Затем – триллион и множество других слов, которыми щеголяют ученые. Это был путь в сторону великого несчетного – бесконечности.

Менгиры в Бретани. Считать их лучше на французском, чем на бретонском.

В любом случае числительные – это ведь числа, записанные словами, верно? Три – это просто 3, а девять – 9? И разве в числительных не повторяется логика чисел, устремленных справа налево – от единиц к десяткам, сотням и т. д.? В конце концов, в числе семьдесят восемь явственно видны цифры 7 и 8. Правда, в английском есть исключения: eleven (11) и twelve (12), а слова от thirteen (13) до nineteen (19) вывернуты наизнанку, но в целом числительные полностью соответствуют числам. Однако во многих других языках этого соответствия нет, и числительные звучат совсем не так, как подсказывает их цифровая запись.

Взять хоть французский с его пресловутым quatre-vingt-dix-huit (четыре-двадцать-десять-восемь), означающим 98. Или датский с его загадочным otteoghalvfems (восемь-и-половина-пятой), которое нужно интерпретировать как восемь и пять без половины, умноженное на двадцать, чтобы получить 98, вот так: 8 + ((5 – ½) × 20). Причем это числительное нельзя даже назвать экзотическим – в датском они все такие.

Но из всех европейских языков, где числа и числительные не согласованы, бретонский, должно быть, самый трудный. Начнем с того, что в основе его системы лежат двадцатки: 45 – это не сорок пять, а пять и две двадцатки, а 77 – это семнадцать и три двадцатки. Причем не все так гладко: например, 35 – это просто пять и тридцать, а 50 – половина сотни.

Нам не так-то просто сложить в уме семьдесят семь и пятьдесят девять, но наши числительные, по крайней мере, помогают представить себе их цифровую запись. А бретонцам-то каково! Семнадцать и три двадцатки плюс девять и полсотни! И нельзя сказать, что это самый душераздирающий пример. Если вам захочется как следует помучить бретонца, попросите его сложить семьдесят восемь и пятьдесят девять. По-бретонски первое число – это три-шесть-и-три-двадцать. То есть вы просите бретонца вычислить (3 × 6 + 3 × 20) + (9 + ½ × 100) в уме без помощи таких чисел, как восемнадцать и шестьдесят, потому что в бретонском их нет. Вот почему в бретонском считать легко, а вычислять трудно.

Интересно сравнить бретонский с его кельтским кузеном – валлийским. В традиционной валлийской системе счета свои хитрости: 77 – это два-на-пятнадцать-и-три-двадцать, 78 – два-девять-и-три-двадцать, а 79 – четыре-двадцать-минус-один. Но в какой-то момент валлийцы приняли мудрое решение использовать эти числительные только для того, для чего они были придуманы: для обозначения чисел. А при вычислениях они используют другие слова. Если попросить валлийца сложить семьдесят семь и семьдесят девять, то он скажет (по-валлийски): семь-десять-семь (7 × 10 + 7) и семь-десять-девять (7 × 10 + 9). Логичней этой системы уже ничего не придумаешь. Так даже лучше, чем во втором для валлийцев языке – английском. Достойный пример для подражания. Последуют ли ему бретонцы? Я бы на это не рассчитывал.

Bijou (безделушка) и menhir (менгир) попали в английский из французского, который заимствовал их из бретонского.

Startijenn – всплеск энергии, который получаешь, например, от чашки кофе. Возможно, производное от английского start.

Часть 6

Как по писаному

Языки и их грамматики

Большинство языков в отличие от английского забиты разной грамматической заумью. Почти во всех есть понятие рода, которое может приводить к путанице (нидерландский), и во многих есть падежи (цыганский). Некоторые без конца спрягают глаголы (болгарский), а некоторые страдают от таких недугов, как мутации (валлийский) или эргативность (баскский). Но есть язык, у которого всем остальным стоило бы поучиться: это украинский, имеющий в запасе завидную грамматическую уловку.

36

Половые извращения

Нидерландский

Представьте себе такой диалог: Ze heeft mooie poten. – Ja, heeft-ie. В переводе с нидерландского он звучит так: «У нее хорошие ножки. – Да, мне его ножки нравятся».

Кажется, что собеседники не поняли друг друга. Но если один из них из Бельгии, а другой – из Голландии, то все могло быть именно так, при условии, что они восхищаются ножками не человека, а, допустим, стола.

Причина в том, что нидерландский принадлежит к числу языков, в которых, как выразился один американец, «кажется, что у всех предметов выросли гениталии». Иными словами, у каждого существительного есть род, даже у чашки кофе. Чашка кофе, кстати, имеет в нидерландском разные роды: kop koffie – мужской, маленькая kopje koffie – средний, а употребляемая в основном в Бельгии – tas koffie – женский. Tafel (стол) в Бельгии слово женского рода, а в Нидерландах по большей части мужского. Отсюда мешанина в нашем маленьком диалоге. И в то же время model (модель) в нидерландском всегда имеет средний род, идет ли речь о «ягуаре», Наоми Кэмпбелл или Дэвиде Ганди.

Нидерландская модель Даутцен Крус. По правилам родного языка – существо среднего рода.

Doutzen Kroes: fervent-adepte-de-la-mode/flickr.

У нидерландского существительного есть род – что это значит? Ничего. В данном контексте род – всего лишь грамматическая характеристика, которая, грубо говоря, задает две вещи: выбор определенного артикля и выбор местоимения. В то время как все английские существительные спокойно обходятся одним артиклем the, их нидерландские напарники используют либо de (для мужского и женского рода), либо het (для среднего): de kop, de tas, de tafel, het kopje, het model. В те далекие времена, когда годы еще были трехзначными, древнеанглийские существительные тоже имели род, но для современных англичан все эти половые извращения – лишь досадное препятствие, когда они пытаются выучить нидерландский, французский, немецкий или еще какой-то из множества европейских языков.

Что касается местоимений, то в английском it может относиться почти к любому единичному объекту, который не дышит. Есть некоторое количество исключений, как в предложениях fill her up (налей полный бак) или Britain calls upon her sons (Британия призывает своих сыновей), но это именно исключения. В нидерландском не так: нидерландские местоимения должны соответствовать роду существительного, к которому относятся. Так что одна и та же чашка кофе может стать он, она или оно (hij, zij или het), в зависимости от того, какое существительное удосужился выбрать говорящий (kop, tas или kopje).

Но если носители древнеанглийского соблюдали свою систему с религиозным фанатизмом, а немцы и сейчас так делают, то носители нидерландского не слишком дорожат родами местоимений. В Нидерландах, кажется, царит полная гендерная анархия, хотя к Бельгии и пограничным с ней областям Нидерландов все, что описано ниже, не относится.

Если вы укажете на это в компании нидерландцев, они, скорее всего, возразят, что следуют традиционным правилам, хотя и слегка модифицированным. Они могут признаться, что в отношении женских и мужских моделей используют местоимения она и он, а не оно. А наиболее чуткие в языковых вопросах люди могут даже сказать, что многие слова женского рода – такие как tafel и school – сменили свой пол на мужской. Но анархия? Да ни в коем разе!

В какой-то мере они правы – это не совсем анархия. Суть в том, что нидерландцы полностью отменили старые правила, особенно в устной речи, но они настолько ослеплены тем, что когда-то выучили в школе, что понадобился лингвист иностранного происхождения – Дженни Аудринг, одна из тех, кто участвовал в создании этой книги, – чтобы разобраться в происходящем. Она открыла, что в нидерландском языке произошла настоящая смена пола.

Итак, вот что случилось. Слово она теперь используется применительно к очень узкой категории: это живые существа, в чьей принадлежности к женскому полу говорящий абсолютно уверен. Сюда относятся все женщины и знакомые самки животных: домашние питомцы, лошади или – для фермеров – овцы, коровы и свиньи. В общем-то, почти как в английском.

Но в отличие от того, что происходит в англоязычном мире, у нидерландцев существительные из неживого мира отнесены не к среднему, а к мужскому роду: власть захватило не местоимение оно, а местоимение он. Вопреки традиционным правилам все одиночные объекты теперь именуются он: чашка кофе, самолет, атом, планета – все что угодно. Мужчины и все остальные живые существа, которые не продемонстрировали свою женскую суть, тоже отнесены к этой категории – вопиющий факт лингвистического сексизма. Третье же, и последнее, местоимение единственного числа – оно – теперь относится только к так называемым неисчисляемым существительным типа вино, багаж, информация и абстрактным понятиям, таким как радость, честность и снова информация.

Конечно, в любом языке есть некоторое расхождение между тем, что слышно на улицах, и тем, что занесено на скрижали словарей и учебников грамматики. Поскольку все языки находятся в непрерывном движении, так называемые правила никогда полностью не соответствуют реальности. Например, английские грамматисты старой школы скажут вам, что местоимение they – это местоимение третьего лица множественного числа и именно так его всегда надлежит использовать. Однако в устной речи им уже давно заменяют местоимения единственного числа, чтобы избежать указания на пол в таких, например, предложениях: Any English speaker will tell you that they have used “they” in this way (любой носитель английского скажет, что они в этом случае говорят «они») вместо Any English speaker will tell you that he has used “they” in this way (любой носитель английского скажет, что он в этом случае говорит «они»). Со временем такое употребление будет признано официально.

В итоге для нидерландских писателей настали трудные времена. Каждый раз, когда им надо написать он, она или оно, им приходится хорошенько подумать. Как лингвиста меня восхищает наблюдение Дженни Аудринг, что мой родной язык меняется прямо на глазах. Но как писатель я расстроен, потому что я теперь знаю, что в нидерландском языке есть два разных набора правил – одни действуют на улице, другие зафиксированы в словарях, – и каждый раз за письменным столом я вынужден выбирать между ними. Сплошное мученье!

Страны Бенилюкса экспортировали в английский огромное количество слов – триста с гаком – от beleaguer (осаждать), cruise (круиз) и coleslaw (разновидность салата) до plug (пробка), easel (мольберт) и smuggler (контрабандист).

Uitwaaien – отдыхать, отправившись в ветреное, а также часто холодное и дождливое место. Поскольку британцы, как и нидерландцы, склонны именно к такому – весьма своеобразному – отдыху, это слово им бы пригодилось.

37

Падение и взлет падежей

Цыганский

Многим носителям английского изучение иностранных языков особенно трудно дается из-за падежей. Хочу вас обрадовать: конец этих тварей не за горами. Скорость их исчезновения в разных языках различна, но сам факт очевиден, как очевидно, что вода всегда стекает вниз: они отмирают. По крайней мере, в индоевропейской семье.

Рассмотрим некоторые примеры. Для слова волк в латинском языке были падежные формы lupus, lupi, lupo и так далее. Но в его прямом потомке – французском – осталась только одна форма: le loup. В древнегерманском было wulfaz, wulfasa, wulfan и так далее – в общей сложности шесть форм, а в современном немецком осталось только четыре из шести, причем в устной речи используется, как правило, не больше трех (der Wolf, dem Wolf и den Wolf – обратите внимание, как падежное окончание переместилось от существительного к его артиклю), а в некоторых диалектах – всего два. На письме встречается еще вариант des Wolfes (волка, волчий), но в устной речи эта форма (единственная уцелевшая в английском!) напоминает голос с того света.

Цыганский гитарист Жан Рейнхардт (Джанго). На цыганском джанго значит я просыпаюсь, но весьма сомнительно, что это имя имеет цыганские корни.

Django Reinhardt: William P. Gottlieb/US Library of Congress.

К северу, западу и югу от ареала немецкого языка падежи встречаются очень редко. Их сохранила лишь горстка мелких языков на холодном северо-западе Европы: исландский, фарерский, шотландский гэльский и ирландский гэльский, причем в Ирландии они исчезают. Однако к востоку от немецкоговорящих регионов падежи по-прежнему широко распространены. Только болгарскому и македонскому удалось от них (почти) полностью избавиться. Во всех остальных славянских языках, а также в албанском, армянском, латышском и литовском сохраняется по 6–7 падежей, а румынский и греческий цепляются за оставшиеся у них 3–4.

Однако и на востоке видны признаки упадка. Начнем с того, что ни в одном из перечисленных выше языков не сохранились все восемь падежей, которыми кичился праиндоевропейский язык пять тысяч лет назад. Из многих языков уходит вокативный падеж (форма обращения, подобная латинскому amice – что-то вроде Hey man!). А некоторые падежи становится все труднее различать. Допустим, в чешском разные падежные формы часто совпадают: к примеру, слово nádraží (вокзал) используется в качестве шести падежных форм единственного числа и четырех множественного. Нельзя сказать, чтобы это добавляло ясности. И хотя в Центральной и Восточной Европе падежи еще живехоньки, поток неуклонно движется в одном, и только в одном, направлении: с падежно-изобильного пика к беспадежному водоему у его подножия. Предсказываю: через двадцать – максимум тридцать – поколений все эти языки достигнут океана беспадежья.

Или это слишком смелый прогноз? Сомневаться в нем заставляет один европейский язык – цыганский, на котором говорят миллионы рома. В начале I в. нашей эры, когда его носители еще жили не в Европе, а в Индии, в нем было семь падежей. В следующие столетия их число уменьшилось до трех, в полном соответствии с нашим «законом текущей воды». Но к тому моменту, как рома потянулись на запад – примерно в районе XI в., – число падежей увеличилось до восьми. И современные цыгане, вообще говоря, сохранили эти восемь падежей.

Почему так случилось? Как бы ни раздражали носителей английского падежи, они не просто обуза. Они оказывают услугу, без которой не может обойтись ни один язык: указывают на роль слова в предложении. Например, если слово стоит в именительном падеже (lupus, der Wolf), то это подлежащее; если в винительном (lupum, den Wolf) – прямое дополнение. В некоторых языках есть специальный падеж для обозначения места (местный падеж, локатив), а есть падеж для обозначения средства (творительный или инструментальный падеж). Конечно, эту задачу можно решать и другими способами: английский, например, для этого использует фиксированный порядок слов и предлоги. В предложении Kim gives Lesley money (Ким дает Лесли деньги) совершенно понятно, кто кому и что дает. Аналогично в предложении The girl played with her ball in the garden (девочка играла с мячом в саду) ясно, с чем играют и где, несмотря на отсутствие падежей.

Но вернемся к цыганскому. Когда он отбросил четыре из семи своих падежей, он сохранил два, которые определяли подлежащее и прямое дополнение (и еще третий, но там другая история). Большинство других падежей заменились словами вроде о, с и в – т. е. предлогами. Или, точнее, послелогами, потому что их ставили после слов, к которым они относились. Так происходит и с некоторыми «предлогами» в английском: посмотрите на положение слова ago в предложении Many centuries ago, the language had three cases (много веков назад в языке было три падежа).

В итоге – и это кульминационный момент – послелоги в цыганском присоединились к существительным. Перестав быть самостоятельными словами, они стали фиксированными окончаниями существительных (т. е. суффиксами). Легко видеть, какие из этих суффиксов старые, а какие новые: три старых падежных формы короткие – phral, phrala, phrales (брат), а новые формы длинные – phraleske, phraleste, phralestar, phralesa и phraleskero. Конечно, иностранец не может понять на слух, суффикс это или отдельное слово, потому что пробелы не произносятся. Но носители языка благодаря определенным грамматическим сигналам слышат разницу между суффиксом и отдельным словом. Ни один носитель английского не подумает, что ago в archipelago (архипелаг) – это отдельное слово или что weeks ago (несколько недель назад) – это одно слово.

Реки никогда не текут вверх. Но языки, по-видимому, могут создавать новые падежи. Так же как вода может подняться в небо: испаряясь, она превращается в облака, которые несет ветер, выпадает в виде дождя, течет вниз, потом поднимается вверх и падает вниз, все снова и снова в бесконечном цикле. И в цыганском цикл продолжается: в некоторых диалектах «новые» падежи уже успели исчезнуть.

Pal (приятель), возможно, было заимствовано из цыганского через англо-цыганский. Тем же путем, вероятно, пришли cove (пещера), chav (гопник), rum (прилагательное странный, а не напиток ром) и lush (в значении пьяница).

Wortacha – партнер по экономической деятельности. Лишено неоднозначности, присущей английскому слову partner (партнер).

38

Долгожданный гибрид

Болгарский-словацкий

С точки зрения большинства посторонних, со всеми славянскими языками – русским, польским, словацким, болгарским и остальными – одна и та же загвоздка: они чертовски сложные. Не для малых деток, конечно, потому что те могут все. А вот для взрослых носителей германских языков вроде меня надежды почти нет.

И не потому, что славяне иначе называют вещи. Нам несложно выучить, что hand – это рука, а to pay – платить. И не в кириллице дело. Не так уж она сложна, да и потом ее использует только половина славянских языков. Нет, беда со славянскими языками – это их грамматика. Они страдают от того же, от чего страдала латынь: каждый глагол и каждое существительное требует целого моря суффиксов. Тот, кто учил латынь в школе, помнит, какая мука все эти склонения и спряжения.

Сами славяне прекрасно знают, что без них вполне можно обойтись. Несколько славянских языков уже нашли частичное решение для борьбы с наростами из суффиксов. Беда в том, что все пошли разными путями. Славянский мир богат хорошими идеями, но скуп на обмен информацией.

Чтобы открыть славянские языки для множества неславян, я попробую ускорить процесс. Здесь под моим руководством мы начнем скрещивать два языка: болгарский и словацкий. Выбор языков, смею вас уверить, довольно произвольный, но не совсем: оба прошли по пути упрощения дальше, чем, допустим, белорусский или сербохорватский. Гибрид назовем слогарским. Стремясь выбрать лучшее из обоих языков, мы включим в него по два полезнейших свойства каждого и получим идеальный славянский язык. Остальные – украинский, словенский и другие – могут последовать этому примеру.

Шаг 1 – падежи

Здесь слогарский пойдет по стопам болгарского. В словацком и почти во всех остальных славянских языках у каждого существительного есть 6–7 различных падежных окончаний в единственном числе и еще 6–7 – во множественном. Если бы даже эти 12–14 окончаний были общими для всех слов, этого уже хватило бы с лихвой. Но на самом деле здесь царит несуразный разнобой: словам мужского, женского и среднего рода требуются разные суффиксы, слова, кончающиеся на одну букву, получают не те суффиксы, что слова, кончающиеся на другую, одушевленные предметы (т. е. названия живых существ) получают иные суффиксы, чем неодушевленные, а еще есть слова, которые не следуют вообще никакому правилу.

А вот болгарский вырвался из этого хаоса столетия назад. О тех страшных временах напоминает лишь его форма обращения – вокативный (звательный) падеж. Зато словацкий, который в целом так же богат падежами, как и другие славянские языки, именно от звательного падежа избавился. Так что и слогарскому нет оснований оставлять звательный падеж. Итак: падежей у нас вовсе не будет!

Шаг 2 – артикли

В словацком и большинстве других славянских языков артиклей нет. Это не катастрофично, но носители германских языков привыкли к артиклям, без этих уютных частиц им все время будет чего-то не хватать. Поэтому в слогарском, с одной стороны, останутся артикли, которые есть в болгарском. Там они стоят после существительных – к этому придется привыкнуть. С другой стороны, в скандинавских языках тоже так, поэтому такое поведение артиклей нельзя назвать совершенно антигерманским.

Шаг 3 – ударение

В болгарском и многих других славянских языках ударение не подчиняется никаким правилам – как в английском, но еще хуже. Например, в слове мъжет (the man, мужчина) ударение на последнем слоге, т. е. на артикле!

Хуже того: слово вълна может значить – в зависимости от ударения – волна или шерсть. Это просто никуда не годится. Разве нельзя обойтись без таких ужасов? Можно. И словацкий тому пример: по основному правилу ударение ставится на первом слоге. Есть еще уточнение в отношении предлогов, но его тоже легко выучить. Вот пусть все так и будет в слогарском.

Шаг 4 – глаголы

Здесь слогарский бесспорно должен игнорировать болгарский и следовать правилам словацкого. В этом вопросе словацкий (как и большинство других славянских языков) себя ограничивает: он различает прошедшее, настоящее и будущее время, вот, по сути, и все. Не то что болгарский! Болгарская таблица спряжений выглядит, как медицинская энциклопедия: аорист, перфект, имперфект, плюсквамперфект и т. п. Не говоря уж об эквиденциальности: одна форма глагола используется для передачи того, о чем вы узнали из слухов, другая – для рассказа о том, что вы логически вывели из другой информации, а третья – для выражения сильного сомнения. В английском все то же можно, разумеется, выразить различными способами, но в болгарском все эти времена, наклонения, виды и залоги сопровождаются специальными суффиксами для первого, второго и третьего лица в единственном и множественном числах, а иной раз и для мужского, женского и среднего рода. К чему такие сложности? Не стоит обременять ими слогарский.

Остаются два вопроса. Первый: какой алфавит использовать в слогарском: кириллицу или латиницу? И второй: чью лексику взять? Как человек западной культуры я, конечно, выбираю латиницу. А лексику предлагаю взять русскую, потому что там полно западноевропейских слов, включая английские, типа бизнесмен и менеджер. Но вообще-то алфавит и словарный запас не проблема. Вся трудность была в грамматике, а с ней я уже справился. Всего за один день.

В английском нет заимствований из болгарского за сомнительным исключением названия болгарской валюты – lev, которое в буквальном переводе означает лев.

Мълча – болгарское слово, означающее молчать, ничего не говорить. Это очевидный пробел в английском языке – в большинстве европейских языков есть простое слово для обозначения этого (без) действия.

39

Nghwm начинается на C

Валлийский

Хотя существуют обширные словари валлийского, при изучении языка от них мало прока.

Взять хоть глагол bod. Он имеет форму bôm, что не слишком неестественно, но в число его форм входят также basai и byddwch, а еще dydyn, dwyt, doeddet, fasen, fyddan, mae, oeddwn, roeddech, rwyt, rydych, wyt и ydw, и все эти формы не найти в словаре, если не знать, что искать их надо в статье про bod. Но если уже знаешь, что это формы глагола bod, то и в словарь лезть незачем, правда?

Bod – это валлийская форма глагола to be (быть), а этот глагол стандартно имеет нестандартные формы в европейских языках: am, is, were и been тоже не очень-то похожи между собой. Кроме того, перечисленные выше валлийские формы глагола на самом деле не так причудливы, как может показаться. Они подчиняются определенной логике, просто эта логика не очевидна неподготовленному человеку. Но в этом тоже нет ничего уникального. Придет ли, например, в голову неподготовленному человеку посмотреть английское слово ate (ел) в словаре на букву e (где оно входит в статью слова eat – есть)?

Однако нельзя не признать, что ассортимент валлийских словоформ на удивление разнообразен. Вот прочли вы слово nghymoedd. Напрасно вы будете искать его в словаре. Конечно, ведь это множественное число, а у слов во множественном числе не бывает отдельных словарных статей. Последние буквы этого слова -oedd, это довольно типичный для валлийского языка индикатор множественного числа, но в этом случае для формирования множественного числа было недостаточно суффикса – гласную тоже пришлось поменять. В единственном числе гласная была не y, а w (читается oo). Сумасшедший дом? Но погодите, ведь в английском тоже так бывает: man – men (мужчина – мужчины), goose – geese (гусь – гуси).

Ладно. Убрав суффикс -oedd и заменив y на w, мы получим nghwm. Но в словаре и этого слова не видно. Почему? Потому что nghwm надо искать в статье cwm (долина) – со словом nghymoedd одна общая буква. Nghwm и cwm – это разные версии одного и того же слова, и nghymoedd является множественным числом для обеих. Не падайте духом – в скором времени все прояснится. И помните, что валлийский ни в коем случае не уникален по части странностей при образовании множественного числа. Вот русские, например, говорят стулья, а не стулы, как можно было бы ожидать. Аналогично французы в качестве множественного числа для слова oeil (глаз) используют yeux, вместо того чтобы добавить к oeil на конце s. И не будем забывать английский с его mice (мыши) вместо mouses. А в стародавние времена множественное число для слова cow (корова) было kine – вообще ни одной общей буквы!

А вот что типично именно для валлийского, точнее, вообще для кельтских языков, – это изменение согласных в начале слова. Оно носит системный характер: если у существительного или прилагательного меняется начальная согласная, то это происходит по определенным правилам. Слова, которые начинаются с с, все ведут себя в точности как cwm; те, что начинаются с p, следуют примеру pont (мост) и так далее. Но эта система не простая. В единственном числе у cwm есть три мутации (технический термин): мягкая форма gwm, носовая – nghwm и форма с придыханием – chwm. У pont тоже три: bont, mhont и phont. У некоторых слов лишь две мутации, у других – одна, а у некоторых – ни одной. Все зависит от начального звука.

Что насчет гамбургеров, кебабов или пиццы? Не все так сложно в валлийском.

Byrgyrs: Moshe Reuveni/flickr.

Можно было бы ожидать (по крайней мере, я ожидал), что у каждой из этих форм своя определенная функция. Если бы. Например, мягкая форма используется для слов женского рода, если перед ними стоит определенный артикль y. Pont – слово женского рода, поэтому форме the bridge соответствует y bont. Но cwm – слово мужского рода, поэтому форме the valley соответствует y cwm – не мягкая, а базовая форма (как в Pobol y Cwm, валлийской мыльной опере, которая выходит в эфир с 1974 г.). Если перед существительным стоит числительное один, то мягкую форму принимают только слова женского рода, а вот после числительного два так делают слова и женского и мужского рода. После dy (ваш) используется мягкая форма, после fy (мой) – назальная, а после ei – форма с придыханием, если ei означает ее и мягкая форма – если его. (Я только что прочел об этом и тут же записал. И, честно говоря, уже забыл. В голове остался один туман.) Таким образом, различные правила нанизываются одно за другим. А ведь мы еще и не приступали к глаголам, у которых своя цепочка беспорядочного порядка, порождающая все те формы глагола bod, с которых началась эта глава.

Так почему же все выходит так сложно? Как ни парадоксально, но причиной служит рационализация, рационализация и еще немного рационализации, хотя в итоге получается мучительный свод правил.

Первая рационализация связана с тем, что говорящие норовят поменять некоторые звуки, чтобы облегчить произношение. Так происходит постоянно во всех языках. В английском, например, большая часть причастий когда-то произносилась с d, почему мы их до сих пор и пишем с d. Однако в современном произношении многие из этих d оглушаются до t под влиянием предшествующего глухого звука: например, faced теперь рифмуется с waste. И наоборот, в некоторых положениях t может произноситься как d. Это нетипично для британского английского, но является нормой для американского и австралийского, в результате чего десятки пар – таких как metal (метал) и medal (медаль) – звучат идентично.

В валлийском подобная замена произошла очень давно: слово catena, латинское заимствование со значением цепь, превратилось в cadwyn, с буквой d. Древние кельты делали такие превращения, даже пренебрегая границами слов: например, в tabarna teka (честная таверна), глухая t слова teka под влиянием соседних гласных превратилась в звонкое d. (Гласные часто озвончают согласные – вот почему в США и Австралии metal может звучать как medal и почему в валлийском слове catena t превратилось в d.) Конечно, этого не происходит, когда такое слово, как teka, стоит после, например, слова eskopos (епископ), потому что после конечного глухого s нетрудно произнести такое же глухое t: eskopos tekos (окончание -os заменяет -a по грамматическим причинам, примерно как в латыни). Заметьте, что это всего лишь один пример: такого рода изменения происходят и с другими согласными, как мы уже видели в случае cwm и pont.

Затем свой вклад в хаос вносит рационализация номер два: отбрасывание безударных окончаний. Это нам тоже знакомо: именно так происходит и в английском и во французском. Вот всего один пример из многих тысяч: у слова good (хороший) было с десяток форм, включая gode, godne и godum, прежде чем его усекли до самого основания. (И правильно сделали, верно?) А когда из латыни вырос французский, старое слово bonus (с тем же значением – хороший) превратилось в bon – и для французского такое обращение с окончаниями типично. Эти изменения бесспорно упрощали английский и французский, так что рационализация давала существенные преимущества. То же и в валлийском: tabarna и teka потеряли конечные a и превратились в tafarn и teg. Теперь можно было бы ожидать, что раз tafarn кончается на согласную, честная таверна будет теперь обозначаться просто tafarn teg. Но после того, как слово teka столетиями произносилось с d из-за предшествующего a, валлийский привык к этому, и честная таверна превратилось в tafarn deg. Появившись с приливом, d осталась и после отлива. В других же случаях, когда существительное раньше не кончалось на гласную (например, eskopos), у валлийского не было стремления произносить t как d. Теперь, когда от слов оторвались окончания, eskopos tekos превратилось в esgob teg: многое изменилось, но t осталась на месте. И снова это лишь один пример: во множестве разных мест происходили различные мутации.

Финальный лоск навела рационализация номер три: правила сделались более логичными. И снова – так поступают все естественные языки: вспомните, как английский избавился почти от всех «нелогичных» форм множественного числа (eyen, namen, kine), оставив лишь несколько диковинок вроде men (мужчины) и sheep (овцы). Согласно старым, сложным правилам валлийского, глаголы вызывали мутации в одних существительных и не вызывали в других. Теперь же прямое дополнение обычно подвергается мутации, а подлежащее – обычно нет. Это определенно проще, но есть и оборотная сторона: мутации больше не облегчают произношение. И конечно, многие существительные вообще не подвержены мутациям, потому что это зависит от первой буквы (помните?), а часто еще и от рода.

Что за беда, можете сказать вы. Если люди говорят на своем языке, им совсем не обязательно понимать, как устроена его грамматика и почему так вышло. Верно, но суть в том, что последовательная рационализация привела к тому, что грамматика валлийского, насыщенная практически бесполезными правилами, делает его тайной за семью печатями для посторонних.

Последнее слово – будь оно валлийским – могло бы существовать в формах фосторонние, босторонние или мхосторонние. И подумайте о валлийских лексикографах. Вот уж федняги!

Валлийское происхождение слова penguin (пингвин), исходно означавшего большую гагарку, спорно. Coomb (ложбина) и corgi (корги) определенно заимствованы из валлийского, а возможно, что и flannel (фланель).

Cwtch – чулан под лестницей. Примечательно, что это слово означает еще и объятия.

40

Строго эргативный

Баскский

Вода течет, горы – нет. Горы подвергаются эрозии со стороны стекающей по их склонам воды, но никогда не сдвигаются с места. Индоевропейские языки похожи на воду. В течение нескольких тысячелетий они растекались почти по всей Европе (и Южной Азии) и в некоторых местах уже исчезли. За последние несколько столетий они заполонили весь земной шар, и теперь полмира говорит на индоевропейских языках: английском, испанском, португальском, французском и т. п.

А вот баскский подобен горе. Какими бы языками его не заливало – кельтскими, латынью, готским или берберским, – он тысячелетиями стоит непоколебимо. Когда-то давным-давно он, возможно, жил в окружении родственных языков, но все они давно канули в Лету. Теперь баскский – язык-остров (лингвисты называют такие изолятами): гора, выступающая из воды, среди моря индоевропейских языков.

Гора и вода: то и другое состоит из молекул, а молекулы – из атомов, но больше между ними нет ничего общего. Точно так же баскский и индоевропейские языки состоят из слов, а те из фонем, но во всем остальном они полностью различны. Одно из наиболее удивительных свойств баскского языка называется эргативностью. Представьте себе такую картинку: после некоторого колебания я звоню Дженни по телефону. Коротко говоря: I hesitate. I call her. (Я колеблюсь. Я звоню ей.) На баскском эти предложения будут выглядеть несколько иначе: I hesitate. Me calls she. (Я колеблюсь. Мною звонима она.) С какой стати? Дело в том, что в баскском эти два предложения входят в две совершенно разные категории – каждая со своими правилами. Разница – в глаголах. Колеблется всегда один человек – колеблющийся, а для телефонного звонка нужны двое: звонящий и вызываемый.

В предложении с одним действующим лицом нет сомнений, кто выполняет действие, выражаемое глаголом. В предложении Я колеблюсь говорящий и колеблющийся обязаны быть одним и тем же человеком, как в английском, так и в баскском. В терминах английской грамматики я – очевидно, субъект. Но к баскскому, как мы увидим позже, слово субъект неприменимо, поэтому будем использовать термин форма 1.

Как только появляется второй участник, ситуация теряет ясность. В нашем предложении три составляющих: два человека и звонок, который делается. Но кто чем занят? Кто набирает номер, а кто слышит звонок? Носитель английского тут, возможно, не видит трудности: звонящий – субъект, которого мы только что переименовали в форму 1, а вызываемый – объект (назовем его формой 2). Так что все очевидно: я звоню ей. В чем проблема?

В английском ее нет, а в баскском есть. Если в предложении два действующих лица (одно делает что-то с другим), форма 1 используется не для активного участника (называйте его как хотите: субъект, агенс, исполнитель), а для того, над кем производится действие (объект, пациенс, претерпевающий). Поэтому предложение Мною звонима она на баскском выражает то, что по-английски выражается предложением

Я звоню ей.

Важно правильно использовать терминологию. Поскольку в баскском языке эквиваленты формы 1 могут использоваться в качестве субъекта только в тех предложениях, где есть всего один человек или предмет (иными словами с непереходными глаголами), то здесь слова субъект и объект неуместны. Вместо них используют слова агенс и пациенс. И это не формальные поправки: эти слова имеют другое значение, чем субъект и объект. В обоих предложениях, которые мы обсуждаем – Я звоню ей и Я колеблюсь, – есть пациенс: женщина, которой звонят, – это пациенс, но и мужчина, который колеблется, – тоже пациенс. Колебания – считают баски – это не то, что делаете вы, вы их пассивно испытываете, отсюда – пациенс. (Пассивный и пациенс оба происходят от латинского глагола pati, означающего страдать. Так же, как и слово пассия, как ни странно.) А вот агенс присутствует только в предложении о телефонном звонке: им является звонящий.

Это отражено в баскских падежных показателях: все агенсы стоят в одном падеже, а все пациенсы – в другом. Но эти падежи не совпадают с именительным и винительным, используемым во многих других европейских падежах, включая английский: I и she стоят в именительном падеже, а me и her – в винительном. Баскские падежи – другие: это эргативный (для пациенса) и абсолютивный (для агенса). Здесь, как и в немецком, русском и латинском, каждое существительное имеет маркер падежа, но даже немцам и русским трудно въехать в баскский, потому что его падежная логика не имеет ничего общего с их. Так что если вы слегка запутались, не расстраивайтесь: вы не одиноки. К эргативным языкам не сразу привыкаешь.

Баски используют обычную латиницу, но предпочитают собственный скругленный шрифт, в основе которого лежат буквы, высеченные на камне.

Ясно, что английский не является эргативным языком – он аккузативный. Но это не значит, что английский полностью лишен эргативности. В нем есть группа глаголов, называемых эргативными глаголами, чье поведение напоминает модель баскского языка. Один пример – это глагол to break. Если я разобью стакан, то я могу сообщить об этом двумя способами: I broke the glass (я разбил стакан) или The glass broke (стакан разбился). В обоих случаях стакан является пациенсом: сам он ничего не сделал – кто-то что-то сделал с ним. Обычно в английском предложении пациенс является объектом, а не субъектом (кроме пассивных конструкций, но это мы оставим в стороне). Но с break и некоторыми другими глаголами, такими как boil, turn и drive, пациенс является объектом, если агенс упомянут, и субъектом, если нет. Подавляющее большинство английских глаголов ведет себя не так. Предложение I call Jenny (я звоню Дженни) нельзя просто превратить в предложение Jenny calls (Дженни звонит) – у этих двух предложений разный смысл.

Эргативность кажется нам чем-то экзотическим, но это потому, что мы европейцы. В Южной Азии, Новой Гвинее, Австралии, Тихоокеанском регионе и в обеих Америках этот феномен широко распространен. Но мало какие языки так последовательны, как баскский. Например, в некоторых используется английская система для настоящего времени и баскская – для прошедшего. Или английская система для я и ты, но баскская – для третьего лица и всех множественных чисел. Такие смешанные системы называют расщепленной эргативностью.

Строго эргативные языки довольно маргинальны: у них мало носителей (баскский, на котором говорит почти миллион человек, один из самых больших) и они обычно встречаются в изолированных регионах, таких как Кавказ, Гренландия, Новая Гвинея и бассейн Амазонки. Но расщепленная эргативность встречается примерно у 20–25 % языков, включая такие большие, как хинди, бенгали и филиппинский язык тагалог.

Эргативность не только далека от исчезновения – исследования жестовых языков показывают, что она возникает спонтанно. Четыре американских и четыре китайских глухих ребенка слышащих родителей – каждый в отдельности – разработали полноценные жестовые языки, включающие эргативные конструкции. Их матери, однако, не смогли эти системы освоить: они выучили жестовые языки своих детей, но без эргативной составляющей.

Современные баски идут обратным путем: когда они начинают учить испанский (или французский), им приходится осваивать неэргативную систему. Они должны понять, что по-испански нельзя сказать мною звонима она, а надо говорить я звоню ей. Им надо иметь в виду это и кучу других вещей, которые в испанском и баскском совершенно различны: артикли и предлоги, которые ставятся позади существительных, отсутствие рода и многое другое.

Это просто поразительно, как баски умудряются параллельно осваивать «язык воды» и «язык гор». Очевидно, человеческий ум может быть одновременно и пловцом и альпинистом.

Слово anchovy (анчоус) было заимствовано из португальского, но происходить оно может от баскского слова anchu, означающего сушеную рыбу.

Erdaratze – переводить со своего родного языка на иностранный. Противоположное слово euskaratu, означающее «переводить на баскский», было бы гораздо менее полезно британцам. Для переводчиков разница в переводе на свой язык и со своего языка весьма существенна, а для ее отражения требуется очень много слов из-за отсутствия нужного термина.

41

Себе на заметку

Украинский

Можно подумать, что мало слов имеют такое же недвусмысленное значение, как his (его) и her (ее). His: принадлежащий мужчине, только что упомянутому (или который сейчас будет упомянут или просто присутствующему). Her: то же самое для женщин.

Но рассмотрим такое предложение: Mary punched the policewoman in the face, grabbed her bicycle and raced off (Мэри ударила полисменшу по лицу, вскочила на ее велосипед и уехала). Неоднозначно, правда? На чьем велосипеде укатила Мэри? Было ли экологически чистое средство передвижения у нее наготове или она стащила патрульный велосипед злополучной пострадавшей? Конечно, есть способ уточнить, на чьем велосипеде скрылась Мэри, но для этого потребуются дополнительные слова. Например: Mary punched the policewoman in the face, grabbed her own bicycle and raced off (Мэри ударила полисменшу по лицу, схватила свой собственный велосипед и уехала). Отсюда видно, что преступница уехала на своем велосипеде, но при такой формулировке можно подумать, что было несколько велосипедов на выбор. Однако если велосипед принадлежал офицеру полиции, то эту мысль проще всего было бы выразить, заменив слово ее на что-нибудь более точное: Mary punched the policewoman in the face, grabbed the officer’s bicycle and raced off (Мэри ударила полисменшу по лицу, схватила велосипед этой женщины и уехала). Довольно неуклюже, зато все ясно.

Украинский не очень распространен в Британии, однако эта фотография сделана в Дербишире.

Ukrainian sign: Eamon Curry/flickr.

Есть и другие способы пояснить, чей это был велосипед (grabbed the bicycle she’d brought – схватила велосипед, на котором она приехала, grabbed the victim’s bicycle – схватила велосипед жертвы, stole her bicycle – украла ее велосипед, seized the latter’s bike – завладела велосипедом последней и т. п.), я только хочу сказать, что слово her – и то же самое относится к слову his – не так однозначно, как можно подумать. Используя эти местоимения, нужно быть настороже: не возникает ли неоднозначность? И если возникает – принять меры к ее устранению. Полная ясность есть, только если в эпизоде участвуют люди разного пола: ‘The woman punched the man and jumped on his bike’ (женщина ударила мужчину и вскочила на его велосипед) или ‘on her bike’ (на ее велосипед).

Во многих других языках, таких как французский, немецкий и испанский, возникает та же проблема. Но некоторые языки нашли для нее элегантное решение. В этом вопросе славянские и скандинавские языки отличаются от английского. Осмелюсь сказать: в лучшую сторону. В них такая двусмысленность не возникает, потому что в этих языках есть притяжательное местоимение, которого так не хватает английскому.

Возьмем, к примеру, украинский. В нем тоже есть слова, соответствующие his и her: його и її.

Если знать, что беру означает I grab или I take, а велосипед – bike, то смысл следующих предложений понятен: Беру його велосипед (I take his bike) и Беру її велосипед (I take her bike).

Однако если велосипед беру не я, а кто-то другой, то не только форма глагола меняется – бере (he/she grabs), – но и появляется совершенно другое притяжательное местоимение: Бере свій велосипед. Это означает he/she grabs his/her (own) bike. Слово свій не отражает пол действующего лица, зато не оставляет сомнений в связи с субъектом предложения. В приведенном выше английском криминальном отчете Мэри была субъектом, а полисменша – объектом. В зависимости от принадлежности велосипеда в украинском отчете написали бы свій (про велосипед Мэри) или її (про велосипед жертвы).

Скандинавы, чьи языки несильно отличаются от английского, тоже используют возвратные притяжательные местоимения (так они по-научному называются). По-шведски sin cykel может означать his (own) bike или her (own) bike, в зависимости от того, является ли субъектом предложения мужчина или женщина. Скандинавы используют возвратные притяжательные местоимения только в третьем лице, а славяне пошли на шаг дальше и применяют их в первом и втором лице тоже. В результате получается безупречно логичная система, которая тем не менее совершенно сбивает с толку носителей английского. По-украински I grab my bike будет не Беру мій велосипед, хотя мій действительно означает my. Правильнее будет сказать Беру свій велосипед, используя то же самое слово свій, которое выше использовалось в смысле his/her. Когда свій относится к субъекту I, оно автоматически означает my. Следуя той же железной логике, украинцы используют одно слово, себе, для замены целого эшелона английских слов: myself, yourself, herself, himself, itself, oneself, ourselves, yourselves и themselves. Что означает себе в каждом конкретном случае, зависит от субъекта предложения.

Завидная точность и краткость. Жаль, что в английском нет эквивалента украинскому свій и шведскому sin, не говоря уж об универсальном себе. В Cредние века в английский язык проникло множество скандинавских слов, включая такие полезные, как egg (яйцо), they (они) и oaf (болван). Как жаль, что жителям средневековой Англии не хватило здравого смысла позаимствовать и такое полезное скандинавское местоимение.

Украинцам нравится думать, что слово cossack заимствовано из украинского, а не из русского, потому что в их языке слово пишется через о – козак, а в русском через а – казак. Но если проследить корни этого слова, то оно пришло из турецкого.

Себе – как обсуждалось выше – это слово могло бы заменить множество других слов: myself, yourself, herself, himself, itself, ourselves, yourselves и themselves.

Часть 7

Реанимация

Языки на грани и за гранью

Маленькие языки не всегда обречены на гибель. Спасительную роль может сыграть полная или частичная политическая независимость их носителей, как в Монако, Ирландии или Гагаузии. А далматинского малыша спасти не удалось. Но даже смерть не всегда ставит точку – два кельтских языка (корнский и мэнский) практически восстали из гроба.

42

Роль личных связей в Монако

Монегасский

Трудно сочувствовать сверхбогатым людям, обосновавшимся в средиземноморской налоговой гавани Монако, но жалость к их детям может и шевельнуться, когда узнаешь, каково им приходится в школе. Если родителям достаточно знать английский или французский, то детям так легко не отделаться: им придется оттрубить семь лет в школе, изучая монегасский.

Монегасский! Небольшой диалект лигурийского, который, в свою очередь, всего лишь диалект итальянского. Родной язык примерно сотни человек, которые большую часть времени говорят по-французски. Этот язык вы не услышите ни по радио, ни по телевидению. А публикации на нем сводятся к выпуску календарей да переизданию патриотических стихов Луи Нотари, единственного известного писателя княжества. Монегасский вынужден обходиться без собственной Википедии – унижение, которого избежали даже скотс и мэнский, да и другие малые языки, которые не попали в эту книжку, – мирандский, понтийский греческий и выруский. Им не пользуется ни одна официальная организация даже в самом Монако. Короче, это язык, на котором едва ли говорит еще кто-либо где-либо, помимо школьников на уроках монегасского.

В таком суровом испытании бедные дети должны винить Жоржа Франци (1914–1997). Этот каноник кафедрального собора Монако был крайне удручен надвигающейся гибелью своего любимого диалекта. Но в отличие от большинства носителей исчезающих языков Франци имел на руках козырного туза: знакомство с князем Монако Ренье III и его супругой кинозвездой Грейс Келли. И вот пожалуйста: в 1976 г. Его Светлость соблаговолил издать указ, согласно которому монегасский язык стал обязательным для изучения во всех школах по всему княжеству (на всех его двух квадратных километрах!).

Конечно, можно только приветствовать подобные усилия по сохранению исчезающих языков. Но здесь есть одна странность: во Франции – стране, к которой Монако практически во всех отношениях принадлежит, – не делается ничего подобного для сохранения языков меньшинств. Там миллионы людей говорят на множестве региональных языков – от баскского, эльзасского и окситанского до бретонского, каталанского и фламандского. Но изучать эти языки в школе? Да никогда!

В английском нет заимствований из монегасского, да и в других языках, скорее всего, их нет. Английское прилагательное Monégasque (монакский), которое на первый взгляд никак не связано с Monaco, образовано от местного слова Monegascu.

Stincu или purpassu – икра (ноги), по-английски calf. Было бы гораздо удобнее, если бы анатомический термин в английском не совпадал с названием теленка (calf).

43

Возвращение с того света

Ирландский

Пребывание на грани смерти обычно сильно меняет человека: невозможно остаться прежним, взглянув на жемчужные врата. Это верно не только для каждого из нас, но и для языков.

Взять хоть ирландский гэльский (для краткости будем называть его просто ирландским). Это неординарный язык, даже если забыть о том, что он практически побывал в коме. Он гордится самой старой – после греческого – литературной традицией среди живых европейских языков. Еще в V в. нашей эры, когда жители Британии и континентальной Европы страдали от набегов неграмотных германцев, в Ирландии образованные люди сочиняли стихи на своем языке.

Но ирландский замечателен не только своей родословной. Он невероятно своеобразен и с лингвистической точки зрения. Если английский и языки континентальной части Центральной и Западной Европы настолько сильно влияли друг на друга, что приобрели целый ряд общих грамматических характеристик, которые лингвисты называют среднеевропейским стандартом, то ирландский развивался совершенно независимо. Как, кстати говоря, и другие кельтские языки, за частичным исключением бретонского. Эти языки, хотя и несут на себе черты фамильного сходства, тем не менее существенно отличаются от остальных индоевропейских родственников.

Еще одной особенностью ирландского является его фонология. Конечно, носители большинства языков по-своему шепелявят, шипят и хрипят, но три гойдельских языка (ирландский, гэльский, мэнский), которые вместе образуют подгруппу кельтских, делают со своими согласными такие необычные вещи, что их трудно описать обыденными словами. Достаточно сказать, что почти каждая согласная может быть произнесена одним из двух способов и что от этого зависит смысл многих слов.

Но как же случилось, что такой древний и самобытный язык оказался на грани гибели?

Ирландия, как и многие другие европейские страны, довольно рано перестала быть моноязычной: христианская церковь принесла с собой латынь; викинги, основавшие Дублин и другие города, говорили на древнескандинавском; британские захватчики – на нормандском и английском. Тем не менее ирландский оставался языком большинства населения, а элиты иностранного происхождения подвергались ирландизации. Однако в конце XVI в. ситуация изменилась. Правители Англии решили окончательно подчинить себе своих западных соседей и осуществили этот коварный план. К XVII в. они контролировали уже всю территорию Ирландии. Частые восстания жестоко подавлялись. За полтора столетия существенная часть кельтского населения – по некоторым оценкам, до трети – была либо убита, либо изгнана. Одновременно в Ирландии, по мере конфискации земли и раздачи ее британским колонистам, увеличивалось количество носителей английского и англо-шотландского. Более того, новое законодательство запрещало католикам (другими словами, носителям ирландского) владеть землей и брать ее в аренду, голосовать, получать образование, приобретать профессию и даже жить на расстоянии ближе восьми километров от крупных городов. Одним словом, большую часть населения намеренно лишили средств к существованию.

В XIX в. переход от ирландского языка к английскому был существенно ускорен Великим голодом. Несколько неурожаев картофеля подряд привели к кризисной ситуации, борьба с которой велась настолько неумело, что некоторые британские политики язвительно говорили о политике истребления. Всего за несколько лет от голода и его последствий умерло около миллиона человек, а еще больше людей эмигрировало, спасаясь от этой участи. Причем в обеих категориях было непропорционально много носителей ирландского. Сельское население продолжало сокращаться еще десятилетия после окончания голода. К моменту образования в 1922 г. Ирландского Свободного государства только несколько сотен тысяч из четырех миллионов его граждан говорили на ирландском. Причем большинство носителей ирландского оказались маргинальными во всех отношениях: они были бедны, малообразованны и жили в удаленных районах сельской местности.

Тут-то ирландский и оказался на краю бездны? Нет, дальше было еще хуже. Для националистов язык всегда был символом принадлежности к Ирландии. Придя к власти и желая возродить ирландский за счет английского, они стали проводить неподходящую для этой цели политику. Они превратили последний оплот ирландского – цепочку поселений вдоль западного побережья – в юридическое образование под названием гэлтахт в надежде, что оттуда язык сможет завоевать всю страну. Для ускорения процесса были предприняты попытки перевести образование по всей республике на ирландский язык. Но из-за нехватки учебников и квалифицированных преподавателей ничего не вышло. В конце концов от преимущественного преподавания на ирландском отказались, введя взамен обязательные уроки ирландского с преподаванием остальных предметов на английском.

Как ни удивительно, но в то время большинство сталкивалось с ирландским только в школе. За пределами гэлтахта все официальные объявления (даже дорожные указатели), образование, церковные службы и средства массовой информации были за редким исключением только на английском. В итоге в головах большинства ирландский воспринимался как язык прошлого, символ стародавней кельтской идиллии, а не язык, пригодный для современной жизни, не говоря уж о будущем.

Тем временем гэлтахт начал интегрироваться в Ирландию, где шла быстрая модернизация. Низкие цены на недвижимость привлекли в сельскую местность множество носителей английского, и вскоре бытовым языком общения там стал английский. В то же время некоторые носители ирландского в поисках работы переехали в города, и их дети росли уже не в ирландскоговорящей среде. В 1970-е казалось, что исчезновение ирландского неизбежно. Когда в 1973 г. Ирландия присоединилась к ЕС, правительство даже не потребовало добавления ирландского к списку его рабочих языков.

Вот когда язык был уже на волосок от гибели. Сначала его, беднягу, забил до бесчувствия колониальный громила, потом неумелый националистический врач не смог поставить его на ноги. Конец казался неизбежным. Если язык поддерживается только на школьных занятиях, а в повседневных разговорах с близкими и для других социальных контактов не используется, он явно доживает последние дни.

На велосипеде по гэлтахту – подъем всегда труден.

Gaeltacht: Sludge G/flickr.

Спасла ирландский инициатива снизу. На помощь ему пришли не только родные носители, но и примкнувшие к ним носители английского, которые хотели восстановить историческую справедливость и вернуть ирландский язык на его законное место. Гэлтахт продолжал становиться все менее ирландским, но Ирландия в целом шла к двуязычию. В 1972 г. началось государственное радиовещание на ирландском. В то же самое время стало расти число школ с преподаванием на ирландском языке (Gaelscoileanna). Таких школ в стране сейчас около 15 %, причем примерно половина из них – за пределами гэлтахта. В 1997 г. начал работать ирландский телеканал – Teilifís na Gaeilge (ныне TG4). Начиная с 2003-го госучреждения обязаны общаться с населением на обоих официальных языках. В 2007-м ирландский стал официальным рабочим языком ЕС.

Но, как уже было сказано, взглянув смерти в лицо, человек меняется – изменился и ирландский. Из тех примерно 90 000 человек, в чьей повседневной жизни присутствует ирландский, все большее число составляют городские высокообразованные жители, для которых ирландский – второй язык, и он у них – как бы это поделикатнее выразиться? – не совсем такой, каким был раньше. Некоторые вежливо называют его городским ирландским, другие насмешливо именуют Gaelscoil (школандским), ломаным и даже пиджином.

Разница довольно существенна. Как отметил несколько лет назад лингвист Брайан О’Бройн, городские жители, для которых ирландский является вторым языком, с трудом понимают носителей, а носителей – по большей части сельских жителей – раздражает произношение горожан. Он проанализировал ситуацию и обнаружил, что горожане упрощают две наиболее яркие особенности языка: одну – фонологическую, а другую – грамматическую. Нельзя сказать, что упрощения проводятся последовательно, но тенденция очевидна.

Чтобы представить себе, насколько ошеломляющим было его открытие, давайте примерим аналогичные изменения на английский язык. Что касается произношения, то представьте себе, что существенная и все увеличивающаяся группа носителей перестает различать rib и rip, bag и back, а также raise и race. А для грамматической аналогии представим, что они станут обращаться со многими неправильными глаголами, как с правильными, так что, например, вместо rose будут говорить rised, вместо won – winned, а вместо threw – throwed. От таких новшеств приверженцев традиций бросит в дрожь. А новаторы, со своей стороны, начнут испытывать трудности при расшифровке таких слов, как torn, bred и underwent, – они-то будут говорить teared, breeded и undergoed.

Вы можете возразить, что эти новаторы никакие не новаторы и должны просто перестать валять дурака. Но языковые изменения на редкость демократичны. Когда достаточное число людей начинает полагать, что прошедшее время от dare – это dared, исходная форма – durst – исчезает (как оно и произошло на самом деле), независимо от душевных терзаний остального населения. Обычно такого рода различия возникают между представителями разных поколений. А вот с ирландским раскол произошел между городскими и деревенскими жителями. И поскольку в численном отношении первые – на подъеме, а последних становится все меньше, то у новшеств есть все шансы стать новой нормой.

Так можем ли мы сказать, что ирландский чуть было не умер, а теперь возрождается? Отчасти да. Но, пожалуй, правильнее будет сказать, что традиционный ирландский умирает, а на его место приходит школьный ирландский.

Среди заимствований из ирландского такие слова, как slew (поворот), galore (в изобилии) и trousers (брюки). Часто трудно различить, какие слова пришли из ирландского, а какие из шотландского.

Bothántaíocht – дружеские посиделки с переходом из дома в дом.

44

Не смешно

Гагаузский

Признайтесь: слово гагаузский трудно воспринимать всерьез. То ли оно с гусями связано, то ли что-то про леди Гагу, в общем, можно придумать кучу всего, но в голову не придет, что это название языка. Может быть, тут вопрос в привычке? Слова финский и чешский тоже казались бы нам забавными, напоминая о бандитских ножиках и детской спортивной обуви, если бы мы не слышали их достаточно регулярно? И наоборот, мы быстро привыкли бы к языкам с названиями гагаузский, белуджский и мазандеранский, если бы регулярно бывали в Гагаузии, Белуджистане и Мазандеране?

Может, и так. Но самим гагаузам это название тоже не всегда нравилось. В прошлом они называли себя греками (хотя по-гречески не говорят) или болгарами-христианами (что довольно странно, потому что никак не выделяет их среди других болгар, – они же все христиане, да и по-болгарски гагаузы не говорят). Когда в XIX в. настоящие болгары назвали их гагаузами, они поначалу оскорбились. Но, добившись в 1994 г. собственной автономии в составе румыноговорящей Молдовы, назвали эту автономию Гагаузией – обидный оттенок, видно, уже пропал.

Выпуск марок поставлен в Гагаузии на промышленную основу. Пристрастия гагаузов разнообразны и могут показаться странноватыми.

На этой новообразованной территории (чуть больше Лондона с предместьями) преобладают гагаузы. Здесь около 150 000 человек говорит на гагаузском языке, который сильно напоминает турецкий. Сходство настолько сильное, что носители нормативного турецкого практически понимают гагаузскую речь, если не учитывать периодически мелькающие то там, то тут болгарские и русские заимствования. Но подобно тому, как немцам кажется смешным нидерландский, а нидерландцы, в свою очередь, хихикают над африкаанс, так и туркам иной раз трудно не смеяться над гагаузским.

Смех у них вызывают грамматические несуразицы, которые гагаузский позаимствовал у двух славянских языков – болгарского и русского. Прежде всего порядок слов: в гагаузском прямое дополнение стоит после глагола: ребенок ест (глагол) мороженое (прямое дополнение). Туркам это кажется безумно смешным, ведь ясно же, что всякий разумный человек скажет: ребенок мороженое ест. Другое забавное славянское заимствование – это гагаузская привычка различать мужчин и женщин. Почему король – это padişah, а королева – padişahka? Почему колдунью (büücuykä) называют одним словом, а колдуна (büücü) – другим? Курьезное извращение, по мнению турок. Одного слова за глаза хватает.

Нам-то как раз то, что веселит турок, кажется естественным. Для нас гагаузский не смешнее английского, если, конечно, отвлечься от названия. Ну и от марок, пожалуй.

Английский не заимствовал из гагаузского ни одного слова, и, по-моему, ничего не потерял.

45

Смерть языка

Далматинский

Языки редко погибают с грохотом (чаще – со стонами), но именно так и произошло 10 июня 1898 г., когда в ходе дорожных работ на адриатическом острове Крк взорвалась мина. Несчастный случай унес две жизни: погиб некий Туоне Удайна, а вместе с ним скончался и далматинский язык – больше на этом языке было некому говорить.

Если Удайну смерть настигла внезапно, то смерть далматинского ожидалась уже давно. Этот потомок латыни обитал в районе восточного побережья Адриатического моря и был маргинальным почти что с самого начала – ведь большую часть Балкан уже к VI в. захватили славяне. Далматинскому удалось удержаться на горстке островов возле Истрии и в нескольких городах южнее полуострова – самый крупный из них был Дубровник (или, по-далматински, Рагуза). Даже в период наивысшего расцвета языка на нем, скорее всего, говорило не более 50 000 человек. Тексты на нем едва ли сохранились, потому что вряд ли были написаны. В Дубровнике язык исчез в XVI в. А к XIX в. он обитал всего лишь на одном острове: Крк (по-хорватски) или Викла (по-далматински). И то как язык меньшинства.

Только связи с Венецией позволили романскому малышу так долго противостоять натиску окружавшего его славянского большинства. Венеция не одну сотню лет была столицей обширной морской империи, охватывавшей большую часть Восточной Адриатики, и постоянное общение с венецианцами, должно быть, сыграло свою роль в сохранении романского языка на Далматинском побережье. Рагуза вышла из-под власти Венеции в 1358 г., а связь Крка с Венецией продолжалась намного дольше – поэтому тут и уцелел далматинский. Однако 18 апреля 1797 г. Венеция перестала быть независимой республикой, и с этого момента дни далматинского были сочтены. И насчиталось их 36 942 штуки.

Лишь в 1897 г. кто-то наконец додумался, что этот практически незадокументированный язык стоит сохранить на память потомкам. В тот год итальянский лингвист Маттео Бартоли начал опрашивать Туоне Удайну. Оба они не очень-то подходили для такой работы. Для Удайны далматинский не был родным, да и в последние двадцать лет – после смерти родителей – у него совсем не было практики. К тому же его произношение оставляло желать лучшего: Удайне было далеко за шестьдесят и у него не осталось ни одного зуба. Что касается Бартоли, то он усердно занимался романскими языками, но и у него были свои недостатки. По словам гораздо более выдающегося лингвиста Джакомо Девото, «ему был чужд интерес к фонологии, синтаксису, стилистике, грамматике и общему описанию системы».

Не стоит, впрочем, думать, что, если бы более дотошный лингвист смог подольше пообщаться с далматиноговорящим обладателем полного комплекта зубов, у нас было бы полное и надежное описание далматинского. Когда на языке говорит всего один человек – язык уже мертв. Язык живет разговорами, поэтому в одиночку сохранить ему жизнь невозможно – одному человеку под силу разве что вспомнить все, что вспомнится.

Незадачливый Туоне Удайна, последний далматиноговорящий в мире

«Смерть последнего носителя» звучит очень драматично (выигрышная тема для СМИ!), но языки умирают постоянно. Подсчитано, что примерно у пятисот языков осталось меньше чем по сто носителей, а примерно пятьдесят языков знают по одному человеку. В 2013 г. в Латвии умер последний человек, для которого родным был ливский. В 2012-м в Шотландии скончался последний носитель кромартского языка. А вот чуть менее мрачная вариация на ту же тему: сообщается, что в 2011 г. два последних носителя языка ауапанеко в Мексике перестали разговаривать друг с другом. Тоже грустная история. Но в рассказе о далматинском драматизма больше.

Английский не позаимствовал у далматинского ни одного слова. Собаки далматины названы по имени региона, но неизвестно, здесь ли была выведена эта порода.

Vu – вы (множественное число). Это существенный пробел в английском. Vu произносится, как французское vous, да и значения у них одинаковые.

46

Корнуолльские раскольники

Корнский

Жив ли корнский? В значительной степени это вопрос веры. До недавнего времени неверующие могли апеллировать к атласу языков ЮНЕСКО, где корнский числился покойным. И в этом не было ничего удивительного, если учесть, что женщина, которую принято считать Последним Истинным Носителем, – некая Долли Пентрит, торговка рыбой из Маусхоула, – умерла в 1777 г. Правда, скончавшийся в 1891 г. в возрасте 79 лет Джон Дэйви знал некоторые корнские слова и выражения, которые слышал в детстве от отца, но неясно, говорил ли он когда-нибудь на этом языке. Горстка людей с некоторыми познаниями в корнском даже пережила Джона Дэйви, но опять-таки они по-настоящему на этом языке не говорили. Похоже, что Долли Пентрит действительно была его последним носителем.

Однако истинные верующие не считают смерть концом всего, поэтому начиная с XIX в. предпринимались многочисленные попытки воскресить язык. В наше время благодаря Интернету воскресение стало, как никогда, реальным, даже если проповедовать приходится не на локальном, а на глобальном языке: практически все материалы портала www.magakernow.org.uk, который славит корнский как родной язык региона, написаны на английском.

На мели, но в ожидании прилива. Обратите внимание на корнуолльский флаг.

High Tide: David Merrett/flickr.

Хотя для жителей Корнуолла первым языком продолжает оставаться английский, родной язык чувствует себя сейчас намного лучше, чем прежде. С начала XX в. тысячи людей научились говорить на корнском, так что сейчас несколько сот жителей используют его в повседневной жизни. Воскресить удалось и некоторые другие языки, такие как мэнский (см. следующую главу), но у корнского есть одна особенность: его воскресители никак не могут договориться о том, что именно нужно воскрешать.

Если первый влиятельный возрожденец, Генри Дженнер, вполне логично положил в основу своего написанного в 1904 г. учебника тот язык, на котором говорили и писали в последнее столетие жизни корнского, то его ученик Роберт Мортон Нэнс занял более радикальную позицию. Поскольку лучшая пора литературного корнского пришлась на Средние века, убеждал он, давайте воскрешать язык того времени. При этом его версия отличалась от варианта Дженнера не только орфографией: Нэнс возродил множество старых слов, которые не поняла бы Долли Пентрит и ее современники. Создание Нэнса получило название Единый корнский (Kernewek Unys) и до 1980-х считалось стандартом.

В конце XX в. возникло еще несколько конфессий, славивших Общий корнский (Kernewek Kemmyn), Пересмотренный единый корнский (Kernowek Unys Amendys) и Современный или Возрожденный поздний корнский (Kernuack Nowedga или Kernuack Dewethas). Создатели каждого канона стремились упорядочить правописание, но шли при этом разными путями. Кроме того, сектанты не могли договориться, какую модель лучше брать за основу: должны ли словарь, грамматика и произношение корнского отражать Средние века, XVI или XVIII век?

Едины они были в одном: раскол неприемлем. Объединение всех деноминаций стало особенно важным в 2002 г., когда британское правительство в рамках Европейской хартии региональных языков и языков меньшинств официально признало корнский, без указания конфессии. Последователи разных вероучений начали переговоры об унификации и в 2008 г. объявили о достижении компромисса, названного Стандартной письменной формой. Официальный перевод этого названия на корнский – Furv Skrifys Savonek, но сторонники Пересмотренного единого корнского предпочитают иной вариант: Form Screfys Standard. Унификация не такой простой процесс.

Инакомыслие не было истреблено полностью, но отныне всякий, кто хочет выучить корнский, следует Стандартной письменной форме (СПФ). В области произношения СПФ занимает промежуточное положение между существующими стандартами. Это может быть разумно, но в результате произношение современного корнского отличается от всех существовавших ранее версий. Компромиссное решение было принято и в отношении лексики: в словаре СПФ есть много синонимов, часть из которых предложена «медиевистами», а часть – «модернистами» (теми, кто предпочитает корнский XVIII в.). Иногда синонимы возникают просто из-за сдвига в произношении, случившегося после Средних веков. Например, старое слово penn (голова, конец, верхушка) модернистами произносится как pedn. В других случаях разница более существенна: например, медиевисты называют университет pennskol, а модернисты говорят universita – именно так, как могла бы сказать Долли Пентрит. В отношении современных понятий тоже возникают разногласия: одни предлагают создавать новые термины на чистокровном корнском – например plasen arhansek (серебряный диск), а другие предпочитают заимствования, такие как cidi, или CD. Иногда жизнь побеждает теорию, и английский навязывает себя независимо от словарей: несмотря на наличие для обозначения картофеля фри двух корнских слов: asklos и более современного – skobmow, некоторые носители корнского не моргнув глазом закажут chips.

Помогла ли СПФ укреплению веры? Похоже, что да. ЮНЕСКО, например, уверовала в воскрешение корнского и исправила свой атлас: теперь корнский указан в нем как язык, который находится на грани исчезновения. А в марте 2014 г. основная организация по корнскому языку получила правительственную субсидию в размере 120 тысяч фунтов. Компромисс 2008 г. неплохо окупился.

Gull (чайка) – слово, заимствованное из кельтского; скорее всего, донором выступил корнский, в котором есть слово guilan. Puffin (тупик) тоже мог быть заимствован из корнского.

Слово henting, означающее проливной дождь, очень уместно для описания выходных в Корнуолле и передает zuggans, суть. Zuggans происходит от корнского sugen – сок или эссенция. Henting относится не к (кельтскому) корнскому, а скорее к англо-корнскому диалекту.

47

Отшатнувшись от пропасти

Мэнский

Остров Мэн расположен посередине Ирландского моря в пределах видимости из Англии, Шотландии, Ирландии, а в хорошую погоду – и Уэльса. Поэтому неудивительно, что еще двести лет назад местные жители говорили на мэнском гэльском, кельтском языке, родственном ирландскому и шотландскому гэльскому. Мэнский умудрился уцелеть, когда в конце первого тысячелетия на острове обосновались викинги. А вот с британцами дело вышло хуже. В 1640-е войска графа Дерби (тогдашнего правителя острова Мэн) вступили в борьбу с ополчением Вильяма Кристиана (по-мэнски Illiam Dhone) – так начался затяжной конфликт между английским правящим классом и носителями мэнского. Затем на сцену вышел туризм. В XIX в. толпы британских отдыхающих смогли обеспечить обнищавшему острову долгожданный приток капиталов, но они же ускорили угасание мэнского: ведь привечать клиентов нужно было на английском.

Вскоре мэнский перестали считать настоящим языком (çhengey firrinagh), приемлемым для общения (cha nel eh feeu loayrt). Общий приговор был: на нем не заработаешь ни пенни – cha jean oo rieau cosney ping assjee. Три поколения назад школьников ставили в угол за разговоры на мэнском в классе. К началу 1950-х примерно из 70 000 жителей острова только двое были носителями мэнского и обоим было за семьдесят. Еще 58 знатоков мэнского выучили его уже взрослыми. В 1974-м после смерти Нэда Маддрелла (Ned Beg Hom Ruy) мэнский потерял своего последнего носителя, хотя и для Нэда мэнский был не совсем родным – он начал учить этот язык в три года.

Местный диалект английского, конечно, сохранял некоторые кельтские особенности, да и до сих пор сохраняет. Например, нельзя провести на острове и часа, чтобы не услышать слова yessir, которое обычно вставляют в конце предложения в качестве легкого подтверждения, типа: That’s a nice dog you’ve got there, yessir (у вас классная собака, ей-богу). Слово выглядит и звучит как yes, sir (да, сэр), но, скорее всего, это английская версия мэнского слова uss (эквивалента французского toi), означающего ты. Или еще тут говорят there is good English at François (Франсуа хорошо говорит по-французски) и, что они have fallen their keys to the ground (уронили ключи на землю), потому что так принято говорить по-мэнски. Похоже, однако, что ассимиляция мэнского языка завершилась в середине 1970-х.

Но теперь, благодаря усилиям отдельных лиц и организаций, язык отступил от края пропасти. В 2001 г. Bunscoill Ghaelgagh (гэльская начальная школа) открыла двери для всех семерых своих учеников. Сейчас в ней учится семьдесят, и она крепнет день ото дня. Школа объявлена зоной мэнского, и родителям, чтобы не отставать от детей, тоже приходится осваивать мэнский. Как жалуется одна из мам: «Сын не принимает меня всерьез, если я выговариваю ему по-английски».

Мэнский флаг – древний символ, используемый и на Сицилии

Некоторые родители боятся, что их дети «отстанут на старте», изучая нишевый язык, грамматика которого мало похожа на грамматики других европейских языков. Однако по свидетельству учителей, работающих с учениками как из гэльской, так и из обычных школ острова, ученики гэльской быстрее, чем их сверстники, осваивают французский. И не только французский – похоже, им и другие предметы даются легче.

Тем временем взрослые жители Мэна восстанавливают связь со своим культурным наследием на занятиях, где упор делается не на учебники и словари, а на освоение устной речи путем подражания – ведь взрослые могут упасть духом, увидев, что мэнский устроен совсем не так, как английский. Начинающему не осилить мэнское произношение, если он будет отталкиваться от написания слов – орфография мэнского так же непостижима, как и орфография родственных ему шотландского и ирландского гэльского, хотя и совершенно иная.

Еще больше пугает грамматика. И речь не только о сводящей с ума привычке кельтских языков без всякой видимой причины менять первую букву слова, которая совершенно обескураживает новичков. Англоязычным трудно привыкнуть и к гойдельскому порядку слов: глагол-субъект-объект. Их ставит в тупик и отсутствие глагола to have (иметь): в мэнском нельзя иметь вещи – они у вас просто есть. Не вы имеете машину, а она у вас есть; если вы хорошо говорите по-мэнски, то этот язык у вас есть. А если вам надо что-то сделать, то вы скажете ta orrym jannoo (у меня необходимость сделать).

А еще в мэнском нет ни да, ни нет. Ответ на вопрос должен включать соответствующий глагол в нужном времени. Вы продали свой дом? – Я продал и так далее. Если вам задали уж очень заковыристый вопрос, то можно вывернуться, ответив shen eh (так оно и есть), но если оно вовсе не так, то вы в тупике, потому что у shen eh нет нормального отрицания.

Благодаря гэльской школе и курсам для взрослых мэнский – всем смертям назло – неплохо себя чувствует с помощью системы поддержки жизнедеятельности. Хотя на мэнском языке бегло говорят не более двухсот местных жителей, на нем ежегодно печатается несколько новых книг – от детективов до переводов детской классики. Есть даже ежемесячные соревнования по игре в «Эрудит». Конечно, игрокам требуется куча букв y и h и прорва гласных. Иначе как бы они составляли слова типа treechoshagh (тренога), çhengoaylleeaght (лингвистика) или neuymmyd (злоупотребление)? И никого не волнует, если слово не уместилось на игральном поле, – можно использовать хоть весь стол. Scummey shen – не обращайте внимания.

В нормативном английском нет заимствований из мэнского. Некоторые полагают, что слово smashing произошло от мэнского s’mie shen (это хорошо), но это маловероятно.

Tayrn – нести, поднимать, тащить, волочить, тянуть, дергать, буксировать, тралить, передвигать, увозить или вытаскивать (и это только половина). Слово покрывает широкий спектр физических усилий.

Часть 8

Созидатели и энтузиасты

Лингвисты, оставившие след

Язык, как правило, – продукт коллективных усилий, если не считать искусственные языки, такие как эсперанто. Однако и некоторые естественные языки весьма обязаны отдельным людям, которые установили стандарт либо произношения (словацкий и германские языки), либо правописания (македонский и турецкий). А некоторые старые версии языков и диалектов были бы забыты, если бы не вмешательство увлеченных лингвистов (албанский).

48

Ĺudovít Štúr – герой-лингвист

Словацкий

Современные лингвисты редко высовываются за пределы академической науки. Их публичные выступления обычно сводятся к защите собственных теорий или фондов на научные исследования. Говорить о насущных проблемах своего времени они не стремятся. А если кто-то и заговаривает, то чаще всего оказывается Ноамом Хомским.

Но так было не всегда. Многие лингвисты XIX в. имели радикальные националистические взгляды и тягу к общественной деятельности, особенно в той полосе Европы, которая протянулась от Финляндии до Греции. И самым активным националистом такого рода был, безусловно, Ĺudovít Štúr.

Вам знакомо это имя? Конечно нет. За пределами своего региона он совершенно неизвестен. Да и перенасыщенное диакритикой имя только усугубляет дело, хотя произнести его вовсе не так трудно, как можно подумать: Людовит Штур – вот так примерно.

Неизвестного большинству европейцев Штура на его родине, в Словакии, знают все. Многие его соотечественники могут наизусть декламировать его стихи. (Общественные деятели прошлого зачастую писали стихи, не имея возможности выступить по телевидению, как это делают нынешние.) Дом, в котором он родился, теперь музей[7], как и тот дом, в котором он умер. По всей стране ему установлены памятники. В течение короткого периода, когда у Словакии была собственная валюта (в конце XX – начале XXI в.), на купюре в 500 крон был размещен его портрет. И его не просто наградили орденом – в его честь орден учредили.

Штуру наконец-то отдано должное – банкнотой в 500 крон.

Great Dictator: Wikipedia.

Но сам он, должно быть, считал, что его жизнь не удалась. В полном событий и надежд 1848 г. его страстная мечта – получение словаками автономии и утверждение словацкого государственным языком – была, как никогда, близка к осуществлению. Но вскоре надежды были вдребезги разбиты: Словакия осталась в составе Венгрии, а словацкий язык не получил официального признания. Упорная деятельность Штура в качестве члена парламента, политического деятеля и даже сторонника вооруженного сопротивления не привела к успеху.

Затем рок стал преследовать его семью. Сначала умер его брат Карол, оставив семерых детей, – Людовит взял их на свое попечение. После этого в течение двух лет умерли его отец, мать и ближайшая подруга. Следующим, через два с половиной года, в возрасте сорока лет умер сам Штур. В его смерти не было ничего героического: во время охоты он споткнулся и нечаянно выстрелил. Пуля попала в ногу, и через несколько недель, 12 января 1856 г., он умер.

В честь чего тогда все эти памятники, музеи и банкноты? Главным образом из-за его основного достижения – создания единого словацкого языка. Вернувшись из Германии, где он прошел курс лингвистики, Штур начал разработку нового словацкого стандарта, взяв за основу центрально-словацкие диалекты. До этого у словаков было два литературных языка: католический, основанный на западных диалектах, и протестантский – несколько «ословаченная» версия чешского. Новый стандарт явился результатом коллективных усилий целой группы писателей и лингвистов, но Штур еще со школьных времен неизменно становился лидером любой группы, к которой присоединялся. Поэтому Nauka reči Slovenskej (Наука словацкого языка) – прескриптивная грамматика и орфография словацкого языка – была опубликована в 1846 г. под его именем. А тем временем он и его соратники использовали новый язык в националистических поэмах, газетах и книгах. В дальнейшем орфография была модифицирована – не всегда в лучшую сторону – но тем не менее сегодняшний письменный словацкий в значительной степени следует «Науке». Вот почему словаки так восторженно относятся к Штуру: ведь это он создал словацкий язык, а словацкий язык создал Словакию, хотя последнее произошло намного позже.

Dobro – тип гитары, разработанной братьями Допьера, американцами словацкого происхождения. Слово dobro является сокращением слов Dopyera Brothers, но при этом неслучайно означает по-словацки хорошо.

Prozvonit – позвонить кому-то по телефону и после одного гудка повесить трубку, чтобы абонент перезвонил или просто получил нужный сигнал. Удивительное количество языков имеет для этого специальное слово. Например, в испанском – dar un toque (постучаться).

49

Отец албанистики

Албанский

Кого, кроме албанских ученых, может заинтересовать албанский язык конца средневековья? Этот предмет не только далек от нас, но и плохо поддается определению. Самые старые из сохранившихся на албанском языке текстов датируются XV в., а первое упоминание о самом языке относится к 1285 г.

Отсюда, впрочем, не следует, что до этого албанского не было. Когда-то давно он, видимо, выделился из индоевропейской семьи, к которой принадлежат почти все европейские языки. В течение какого-то времени он мог скрываться под именем фракийского, дакийского или иллирийского: эти языки существовали, и один из них мог быть предшественником современного албанского. В любом случае за столетия римской оккупации албанцы заимствовали из латыни сотни слов, которые их потомки и сейчас – в трансформированном виде – используют: bekoj (благословлять) происходит от benedicere, gaz (радость) – от gaudium.

До XI в. албанцы, вероятно, занимались сельским хозяйством на внутренней территории Балкан, севернее своего нынешнего места проживания, и остальной мир очень мало обращал внимания на них и еще меньше – на их манеру говорить. Захватить более существенную территорию и языковой ареал им удалось лишь позже. Ныне албанский является языком большинства не только в Shqipёria (как по-албански называется Албания), но и на большей части Косово, а также в некоторых регионах Македонии и Черногории. Помимо этого албаноговорящие меньшинства – уже много столетий – проживают в Греции, Италии, Турции и почти во всех Балканских странах.

Хватит уже об этом – в конце концов, кого может интересовать история албанского? Например, Норберта Йокля. Так называемый «отец албанистики» родился в 1877 г. в еврейской семье в Бизенце (ныне город Бзенец Чешской Республики). Он был австрийцем и работал преподавателем индоевропейской лингвистики в Венском университете, занимаясь изучением, в частности, албанской этимологии и языковых связей между Грецией и Албанией. Он был холостяком, полиглотом и малообщительным человеком – классический тип довоенного ученого.

В 1938 г., после того как нацистская Германия аннексировала Австрию, Йокля как еврея уволили из университета. Чтобы избежать дальнейших преследований, он подал заявку на получение статуса полуеврея, но получил отказ. Пытался устроиться на работу за границей – не удалось. Итальянский коллега хотел помочь ему с переездом – вместе с библиотекой и прочим – в Албанию, тоже не получилось. Затем, в мае 1942-го, Йокль был отправлен в концентрационный лагерь, в Белоруссию. Что было дальше, точно никто не знает, известно лишь, что Йокль в том же месяце или чуть позже умер насильственной смертью.

Долгие десятилетия исследование Йокля лежало заброшенным: 1500 страниц текстов XVI–XVIII вв. ждали, пока кто-нибудь проявит к ним интерес. Казалось, с убийством Норберта Йокля албанский язык осиротел. Заграничные ученые были слабо знакомы с современным албанским, не говоря уж о старинном, а местные ученые сторонились этих документов. В Албании установилась коммунистическая диктатура, и там не поощрялось изучение домарксистских текстов. Причем тексты были не просто домарксистскими, но еще и католическими, а Албания в 1967 г. официально приняла атеизм. Фашисты убили главного исследователя документов, потому что порицали его веру, а коммунисты игнорировали ключевые исторические документы, потому что порицали веру их авторов.

С начала 1990-х Албания начала возвращаться к нормальной жизни. Людям снова разрешено интересоваться собственным прошлым и историей своего языка. Но кто удовлетворит их любопытство? Отечественные ученые, желающие изучать старые книги, наталкиваются на труднопреодолимые препятствия. Одно из них – нехватка денег, да и католическая природа текстов по-прежнему вызывает затруднения. Росшие атеистами, современные ученые плохо разбираются в религиозных вопросах, кроме того, в этой части мира христианство много столетий назад уступило исламу.

Похоже, что марки служат для лингвистов главной наградой. Здесь Албания чествует опекуна своего языка – Норберта Йокля.

И за границей вопрос не вызывает особого интереса. В наше время проект исследования без видимой экономической отдачи не привлекает научные круги, власть имущие. Но, как доказал Йокль, научное направление может жить даже усилиями одного человека. И в албанистике такой человек снова нашелся. Его зовут Йоахим Метцингер, и вместе со своим руководителем Штефаном Шумахером, специалистом по индоевропейским языкам, он снова положил под микроскоп тексты Йокля. Ученым удалось извлечь из них новую удивительную информацию. Скромный албанский оказался прародителем балканской привычки приклеивать артикли в конце существительных (как бы housethe вместо the house) и источником множества заимствований в румынском. Вас это последнее открытие, возможно, не слишком взволнует, но в Румынии оно вызвало сильнейшее беспокойство: тамошние лингвисты предпочли бы, чтобы это были заимствования из дакийского (мертвого античного языка), а не из албанского, который они считают неотесанным языком захолустья.

В лице Метцингера и Шумахера бедная сиротка нашла новых австрийских попечителей. По странному совпадению они тоже работают в Венском университете. Дело Йокля нашло своих продолжателей.

В английском нет заимствований из албанского. Возможно, единственное албанское слово, которое используется в английском достаточно часто, – это слово lek – албанская валюта, названная в честь Александра Македонского. Не следует путать с зоологическим термином lek (токовище), заимствованным из шведского.

Teze – тетя со стороны матери; dajo – дядя со стороны матери; hallë – тетя со стороны отца; xhaxha – дядя со стороны отца.

50

Неожиданный стандарт

Германские языки

Почему датский, норвежский и шведский не считаются диалектами одного и того же языка, несмотря на их схожесть вплоть до взаимопонятности? Вопрос может показаться странным. В конце концов, почти у каждой европейской страны есть собственный язык. Но посмотрите на карту Европы начала XV в. На ней есть все три скандинавские страны, хотя и в иных, чем ныне, границах. Зато нет страны, которую можно было бы ожидать увидеть к югу от них: Германии. Вместо одной страны перед нами целая мозаика небольших государств, по-немецки Kleinstaaterei. Конечно, был немецкий император – формальный глава империи, включавшей в себя большую часть современной Германии, а также Швейцарию, Австрию, страны Бенилюкса, Чешскую Республику, Словению и большие куски Франции, Италии и Польши. Но этот мультиэтнический и многоязычный гигант состоял из множества практически независимых государств. Он больше походил на ЕС, чем на США.

Однако отсутствие общей государственности не помешало немцам выработать единый немецкий язык задолго до произошедшего в 1871 г. политического объединения. Даже Австрия и немецкоязычная часть Швейцарии восприняли соседский стандарт как родной. Но что самое удивительное: единый язык возник несмотря на то, что немецкие диалекты гораздо более разнообразны, чем скандинавские.

Немецкий бестселлер: «Застольные беседы» Мартина Лютера, издание 1581 г. Лютер много сделал для унификации немецкого языка. Вплоть до 1940-х все немецкие тексты печатались готическим шрифтом.

В XV в. Грета из Гамбурга и Урс из Цюриха с трудом могли бы объясниться, если б только оба не говорили на латыни. Урсу, может, и удалось бы разбавить свой швейцарский диалект так, чтобы немецкие южане смогли его расшифровать, но все равно его речь была бы весьма далека от нижненемецкого Греты. А в Скандинавии, где у каждой страны был свой язык, разница между ними была гораздо менее очевидна, чем разница между верхне– и нижненемецким (верх и низ здесь характеризуют географическое, а не социальное положение). Более того, в наше время все три языка испытали сильное влияние нижненемецкого, что еще больше увеличило их сходство. Это не значит, что Эрик из Копенгагена, Эрик из Уппсалы и Эйрик из Бергена могли болтать между собой без всяких затруднений. Но в то время путешественники были готовы в чужих краях преодолевать языковые барьеры, а барьеры, стоявшие между тремя Эриками, преодолеть было несложно.

Так как же политически раздробленная Германия смогла победить свой Вавилон диалектов и создать единый язык – язык Гёте, Вагнера и Меркель, язык, на котором теперь говорит 100 миллионов, притом что гораздо менее раздробленная Скандинавия со своими 20 миллионами жителей оказалась по меньшей мере с тремя языками на руках? Вернемся в Германию XV в. Какого будущего можно было ожидать для множества ее региональных языков? На первый взгляд среди них не было претендента на общегерманское господство. Экономическое превосходство севера шло на спад, а вместе с этим проходила и пора расцвета нижненемецкого. На востоке обширный регион находился под властью Габсбургов, но здесь говорили на нескольких языках (немецком, чешском, словацком, словенском и итальянском), поэтому он плохо подходил для роли колыбели единого языка. Периферийные диалекты лоскутного одеяла Kleinstaaterei были слишком далеки от центра: ни у швейцарского, ни у нидерландского – который в то время считали немецким – шансов не было.

В то же время между всеми этими маленькими, крошечными и малюсенькими немецкими государствами шло – невзирая на границы – интенсивное общение, поэтому нужда в лингвистическом компромиссе была, и найти его, вероятнее всего, можно было в географическом сердце германских земель, таких как Гессен, Саксония и Тюрингия. Из этих трех Саксония к тому времени была политически самой сильной, поэтому письменный стандарт (или язык канцелярии), выработанный к концу 1400-х в саксонском суде, был самым серьезным претендентом на верховенство. Но у него были и сильные конкуренты, в особенности судебные языки Праги и Вены, а также язык передвижного Имперского суда. Они основывались на южных диалектах и поэтому были малопривлекательны для северных немцев, но зато имели значительное политическое влияние. Тогда трудно было предвидеть, что немецкий язык будет когда-нибудь стандартизирован.

Решающую роль тут сыграл Мартин Лютер. Уроженец местечка Эйслебен, он говорил на местном саксонском диалекте, и именно этот диалект распространился по всему немецкоговорящему миру, когда Лютер опубликовал свой перевод Библии. Значит ли это, что современные немцы говорят на саксонском? Вовсе нет. Более того: в нынешней Германии саксонский диалект считается самым непрестижным. Это видимое противоречие легко объяснить: хотя язык саксонской канцелярии, на который Лютер перевел Библию, был основан на устном саксонском, его орфография неточно отражала особенности местной речи. В устной речи саксонцев некоторые звуки совпадали, а в других диалектах различались: например, если в этих диалектах были слова Blatt и Platt, то в саксонском они читались одинаково; то же относится и к словам Rüben и rieben. Поскольку в основу «правильной» речи легла орфография Лютера, нормативный язык отклонился от небрежного саксонского произношения. В результате в современном немецком различаются p и b, t и d, ü и i и т. п.

В области религии Мартин Лютер был самой влиятельной фигурой своего времени. Однако оказалось, что проведенная им Реформация затронула еще более широкую сферу, чем можно было подумать: автор самого популярного бестселлера со времен изобретения печатного станка, он стал и отцом современного немецкого.

51

Бесперспективняк

Эсперанто

Глядя на европейские языки, иной раз думаешь: уж не специально ли они созданы такими запутанными и нелогичными, чтобы их носители могли чувствовать свое превосходство перед иностранцами, которым никогда не освоить все эти тонкости? Конечно, естественные языки никто специально не создавал: русские не изобретали свою головоломную систему склонения, а немцы не выбирали себе непостижимую схему формирования множественного числа. Вся эта заумь досталась им по наследству, вместе с глубокой к ней привязанностью.

Но один европейский язык действительно был разработан по плану, и его трудности заставляют носителя английского гадать, о чем – черт побери! – думал его создатель. Создателя звали Людвик Лазарь Заменгоф (1859–1917), а его создание – эсперанто.

Трудность эсперанто может показаться удивительной. Ведь он был задуман как практичное и легко постигаемое средство общения в мире, где технический прогресс все ближе сводит народы. И название его переводится как перспективный. Все верно. И Людвик Лазарь Заменгоф как никто другой подходил на роль создателя такого средства общения: он владел примерно дюжиной языков, но – к счастью! – не был профессиональным лингвистом. Лингвисты – прекрасные исследователи, но обычно избегают всякого вмешательства в естественное развитие языка.

Заменгоф не мог не заметить, что из всех известных ему языков английский во многих отношениях был в изучении проще других. И тем не менее, мастеря эсперанто, он снабдил его такими заморочками, на которые могли не обратить внимания его восточноевропейские земляки (он родился на территории современной Польши у говорящих на идише родителей – выходцев из Литвы), но которые неизменно сбивают с толку носителей английского.

Почему эсперанто так плохо дается англоязычным? Во-первых, в нем есть падежи. Если человек что-то делает, то на эсперанто он viro: la viro vidas hundon (человек видит собаку). Но стоит им поменяться ролями, как он становится viron: la hundo vidas viron (собака видит человека). (С собакой, заметьте, происходят аналогичные трансформации.) Может быть, это не так уж и сложно, но у тех, кто раньше с падежами не сталкивался, т. е. практически у всех, кто живет севернее, западнее или южнее Германии, на привыкание к ним уходит много времени. (А для носителей французского, итальянского и испанского la viro звучит просто неправильно. Il viro или el viro было бы нормально, но la viro? Чем вызвана смена пола?)

Во-вторых, эсперанто мудрит и с прилагательными. Например, красивая девушка это la bela knabino (что опять-таки само по себе странно: кажется, что knabino – слово мужского рода), но если девушек две, то окончание меняется не только у них самих, превращая их в knabinoj (какая уж тут красота!), но и у прилагательного: belaj. Зато артикль остается неизменным: la belaj knabinoj (красивые девушки). Насколько мне известно, такого нет ни в одном европейском языке.

Вывески, написанные на эсперанто (хотя и не совсем правильно), из фильма Чаплина «Великий диктатор»

Или вот еще глаголы. Если судить по первым главам учебника, тут Заменгоф не подкачал: глаголы просты и регулярны – загляденье. Но как только выходишь за пределы базового уровня, выясняется, что у глаголов эсперанто есть и неожиданные навороты, и один из худших – причастия. В естественных европейских языках причастия чаще всего имеют две формы: активные (типа seeing) и пассивные (типа seen). В эсперанто таких форм шесть: три пассивных и три активных. Так что, например, выступающий с речью можно выразить словами parolonta, parolanta или parolinta, в зависимости от того, предстоит ли выступление в будущем, происходит ли оно в настоящее время или уже закончилось.

И дальше в том же роде – одна диковинка за другой. Вместо того чтобы сказать She wrote that she would return (она написала, что вернется), в эсперанто говорится She wrote that she will return – восточноевропейцы такое воспринимают не задумываясь, а для западных ушей это непривычно. В эсперанто есть звук h, который плохо дается носителям романских языков, например французского. В эсперанто есть стечения согласных, типа str и kl, от которых у турок, японцев и многих других языки завязываются узелком – казалось бы, зачем такие сложности в языке, предназначенном для всеобщего употребления? Хуже того: в эсперанто есть звук x, горлодерный звук слова Bach или loch, звук, которого большинство носителей английского чурается.

Одним словом, непонятно, почему Людвик Лазарь Заменгоф, стремясь создать простой для усвоения язык, не действовал более радикально. Ему нужно было избавиться от падежей – английский прекрасно без них обходится. Стоило бы убрать большинство наречий – немецкий очень элегантно заменяет их прилагательными. Не заикаться об окончаниях глаголов – в китайском их практически нет. Роды тоже ни к чему – в венгерском есть всего одно слово вместо он, она и оно. Надо было отказаться от звуков h и x, а также от большинства стечений согласных.

Только разницы особой не было бы. Без собственного государства и экономики эсперанто все равно не мог рассчитывать на успех. Вместо него мир стал говорить по-английски. Англоговорящих это, вероятно, только радует, а про остальной мир мы поговорим чуть позже.

Лексика эсперанто отчасти основана на английском (fanklubo вместо fan club – клуб фанатов; ĉipo вместо computer chip – компьютерный чип; и т. д.), но в английском нет слов из эсперанто, кроме, разумеется, самого названия этого языка.

Esperinto – тот, у кого была надежда, но больше ее нет. Слово точно характеризует настроение большинства эсперантистов.

52

Национальный герой, которого не было

Македонский

Святой Кирилл был македонцем. Поэтому в македонском языке используется кириллица – алфавит, который он разработал вместе со своим братом – святым Мефодием. По крайней мере, в этом нас пытаются убедить македонцы. И частица истины тут есть. Но она завалена грудой ошибок, неточностей и недоразумений.

Начать с того, что Кирилла звали не Кирилл, а Константин. Только уже перед самой его смертью в 869 г. (а то и после нее!) ему дали то имя, под которым мы его теперь знаем. Но это только верхушка айсберга.

Если же нырнуть поглубже, то выяснится, что он имел весьма отдаленное отношение к той территории, которую сейчас занимает Республика Македония, а славянский язык, ныне известный под названием македонский, не являлся для него родным. Константин родился в исторической области Македония, царстве Филиппа II и его сына Александра Македонского, которое включало в себя части современной Болгарии и Греции, а также Бывшую югославскую республику Македонию, как Республика Македония вынуждена ныне называть себя из-за возражений Греции, которая в отличие от античных греков рассматривает античную Македонию как часть античного греческого мира. Говоря точнее, он родился в греческом городе Салоники и родной его язык – греческий.

В древности, задолго до рождения Кирилла, существовал другой македонский язык – на нем говорил Александр Македонский. Этот язык был, вероятно, родственным греческому, который пришел ему на смену еще до того, как в VI в. нашей эры регион заполонили славянские племена. В то время славянские языки, на которых говорили по всей Восточной Европе, были взаимопонятны, но в течение следующих столетий они развивались в разных направлениях. Язык, на котором в итоге стали говорить славянские македонцы, долгое время назывался болгарским. И только в начале XX в. македонцы задумались о том, что им бы надо завести собственный язык, отличный от языка соседей-болгар. Стандарт – с собственными словарями и учебниками грамматики – был принят в 1940-е. Однако с точки зрения болгарских соседей, македонцы говорят на диалекте болгарского.

Глаголица – алфавит, рассчитанный на неспешную жизнь

То, что современные македонцы пишут кириллицей, факт бесспорный. А кириллица названа в честь македонского святого – это тоже несомненно. Только кириллица была создана не самим Кириллом, а его последователями в так называемой Преславской книжной школе, в Болгарии, через несколько десятилетий после его смерти. Когда Кирилл (а точнее Константин) и его брат Мефодий (которого при жизни знали как Михаила) перевели часть Библии на славянский (который не был для них родным), они пользовались алфавитом, который известен как глаголица (он изображен на предыдущей странице). Для защиты литературной чести святых братьев впоследствии стали утверждать, что уж этот-то алфавит они точно изобрели. Но, скорее всего, они просто добавили к уже готовому алфавиту несколько букв: есть веские основания полагать, что у славян уже были свои писатели, когда Константин и Михаил занялись переводом. И кстати, переводили они не в Македонии, а намного севернее – на территории современной Чешской Республики или в ее окрестностях.

А теперь вернемся к началу этой истории, которое, как оказалось, должно звучать так: Константин был греком. Поэтому в македонском языке используется кириллица – алфавит, который они с братом Михаилом не разрабатывали.

Вот как оно было на самом деле.

Macedonia (для обозначения фруктового или овощного салата) образовано от названия страны. Впервые это слово стали так использовать французы.

Pechalba – работать за границей, особенно с намерением впоследствии вернуться домой, к семье.

53

Безбожный алфавит

Турецкий

Библия на иврите, греческом или латыни не более верна или свята, чем Библия на английском, эстонском или любом другом языке, живом или мертвом. С Кораном не так. Хотя переводы с арабского оригинала и существуют, их значение нельзя даже сравнивать со значением оригинала. А поскольку Коран – это сердце ислама, то авторитет книги распространяется на арабский язык и алфавит.

Вот почему мусульмане использовали этот алфавит для записи множества языков, не имеющих никакого отношения к арабскому. Когда-то на нем умудрялись записывать такие языки, как испанский, албанский, польский и даже один германский язык – африкаанс. Такая широкая сфера применения арабского алфавита не должна удивлять – ведь и латинский алфавит использовали языки, не имевшие к латыни никакого отношения, иной раз даже не входившие в индоевропейскую семью.

Однако употребление иностранного алфавита порождает некоторые проблемы. Обычно возникает несоответствие между количеством букв и их привычным произношением, с одной стороны, и уникальными звуками записываемого языка – с другой. Это так же верно для арабского алфавита, как и для латинского. Но точно так же, как латинский алфавит был переделан с учетом потребностей чешского языка, так и арабский алфавит был приспособлен для ряда других языков. Самый известный из них, пожалуй, персидский: в нем к стандартному набору из 28 букв добавлено 4 для изображения звуков, которых нет в арабском. Еще один большой язык, который использовал арабский алфавит (включая буквы, добавленные в персидском), – это османский турецкий или – для краткости – просто османский.

Османский был странной штукой – этот язык ни для кого не был родным. Его искусственно создали для нужд элиты многонациональной Османской империи, взяв за основу три естественных языка: турецкий, арабский и персидский. Причем скрещиванию подверглась не только лексика, но и грамматика с произношением. Возникшая в результате химера была практически непонятна среднестатистическому турку, арабу и персу.

В каком-то смысле новый язык уравнивал шансы жителей империи: каждый, кто хотел чего-то достичь, будь он турок, араб, перс, серб, албанец или еще кто, должен был для начала выучить этот язык. Но у него было несколько недостатков, в частности, его алфавит совсем не подходил для записи слов турецкого происхождения.

Главный изъян алфавита заключался в том, что на гласные приходилось всего три буквы, да и те несли двойную нагрузку, выступая одновременно как согласные. Это было не очень удобно для тех, кто писал на арабском или персидском, в каждом из которых по шесть гласных, но турецкому с его восемью гласными звуками приходилось вовсе туго. А поскольку османский был сборной солянкой из всех трех языков, то значение (а потому и произношение) слова часто можно было понять только по контексту.

Раскладка турецкой клавиатуры не совсем то, к чему мы привыкли.

Взять хоть букву waw (و). В арабском она представляла звуки w и u, но в турецких словах ей приходилось отображать еще три гласных звука: ü, o и ö. Некоторые другие буквы – как гласные, так и согласные – также изображали больше одного звука. Все это в сочетании с тем, что некоторые гласные вообще никак на письме не отображались, приводило к полному хаосу. Хороший пример – сочетание kl (или لک). Оно служило записью по меньшей мере для восьми османских слов: четырех турецких, двух арабских и двух персидских. Читались они все по-разному (например, kel и gül) и значили тоже совсем разные вещи (клей, роза, всё, усталость). И таких слов можно привести тысячи – все они заставляли читателя теряться в догадках.

К середине XIX в. у османской элиты назрело ощущение, что империя отстала от остальной Европы, где одним из важнейших социальных достижений был рост массовой грамотности. В Турции многие считали, что прогресс тормозит и неудачный алфавит. Предлагалось добавить диакритических значков так, чтобы все восемь турецких гласных, а также некоторые затейливые согласные получили однозначное представление. Но к единому варианту прийти не смогли. Колебания по поводу реформы орфографии занимали османские власти вплоть до самого их падения в 1922 г.

В тот год на смену последнему султану пришел первый президент новорожденной республики – Мустафа Кемаль Ататюрк. Вот уж кому не свойственны были колебания! Став президентом страны намного менее разнообразной, чем старая империя, он отказался от османского в пользу языка, более близкого к турецкому языку Стамбула. От этого вопрос правописания стал еще острее, потому что в текстах увеличилось число исконно турецких слов, а именно для них арабский алфавит подходил меньше всего. Что же было делать?

Идея перехода на латинский алфавит была малопопулярна, и не только среди консерваторов, которые презирали «закорючки неверных». Реформаторов, сторонников Кемаля, при всей их любви к Европе страшила транслитерация на базе французского, самого распространенного в тогдашней Турции европейского языка. Их пугало, что турецкое слово ребенок, звучащее как chojuk, придется записывать как tchodjouk или хуже того – tchodjouque, а слово ответ (jayvahp) – как djévape или djévabe. Некоторые националисты в качестве альтернативы предлагали использовать старый турецкий алфавит, немного напоминающий скандинавские руны, который был в ходу у носителей турецкого в доисламские времена. В первые годы республики Кемаля наиболее реалистичным вариантом по-прежнему казалась модификация арабского алфавита.

И все же 1 ноября 1928 г. турецкий парламент утвердил замену арабского алфавита латинским, назвав его, правда, «турецким алфавитом». Он состоял из 26 знакомых нам букв за вычетом q, w и x (хотя в иностранных именах эти буквы используют) и с добавлением нескольких дополнительных букв: ç, ğ, ı (i без точки; заглавная буква для i – İ), ö, ş и ü – итого в общей сложности 29. 1 декабря 1928 г. на новый алфавит перешли все издатели газет, а с 1 января 1929 г. так же обязаны были поступить все издатели книг. Отныне публичное использование арабского алфавита было запрещено всюду, кроме мечетей.

Решение о таком резком повороте принял лично Ататюрк, и именно он возглавил орфографическую комиссию 1928 г. Для перехода на латинский алфавит у него было две причины. Одна политическая: все реформы Кемаля были направлены на то, чтобы создать светское европейское государство, и отказ от алфавита Корана выглядел крайне символично. Если переход к новому алфавиту отрезал будущие поколения от того, что было написано во времена Османской империи, исламской и восточной по самой своей сути, – тем лучше.

Вторая причина сводилась к тому, что писать по-турецки латиницей было проще и приятнее. В Советском Союзе как раз перед этим ввели латинскую орфографию для своих многочисленных тюркских языков, таких как азербайджанский, татарский и туркменский. Эти языки тоже раньше пользовались арабским алфавитом, и здесь у властей тоже была политическая цель: отрезать их носителей от мусульманского мира. Советские лингвисты потрудились на славу: никаких следов французских орфографических безумств – четкое соответствие между звуками и буквами. Однако в этих алфавитах было несколько необычных символов, таких как ө, z, и ь, и комиссия Ататюрка заменила их буквами ö, j, ğ и ı. В результате вместо французских чудищ tchodjouk и djévape турецкий язык получил четкие и очень турецкие çocuk и cevap.

Кстати, если Ататюрк стремился к сближению с западными странами, то советские руководители вовсе не стремились к сближению с ним и поэтому без всякого энтузиазма встретили его переход на латинский алфавит. Они опасались, что тюркские народы Советского Союза будут политически тяготеть к своим братьям по языку и религии из Турции. Поэтому в 1939 г. Сталин запретил латинский алфавит и сделал обязательной кириллицу. А всего полвека спустя – после развала Советского Союза – несколько новообразованных независимых республик с тюркским большинством снова перешли на латинскую орфографию, на этот раз избрав вариант, более близкий к турецкому. Таким образом, человек, родившийся, допустим, в Азербайджане в 1915 г., к 1995-му успел пожить при четырех «алфавитных режимах»: арабском, советском латинском, кириллическом и турецком латинском.

А в Турции большинство людей не жалели о прошлом. Из множества коренных преобразований, проведенных Ататюрком, harf devrimi (буквенная революция) оказалась, по-видимому, самой успешной и после своего проведения вызвала меньше всего дискуссий. Превосходство новой системы перед старой было совершенно очевидно. Реформу часто хвалят за резкий рост грамотности в последующие десятилетия, хотя, конечно, сам по себе новый алфавит не привел бы к такому результату. В конце концов, люди, не получившие образования, не могут ни читать, ни писать ни на каком языке, независимо от его алфавита.

Но если реформа турецкого алфавита была призвана ускорить интеграцию страны с Европой, то ее пока нельзя назвать успешной. Ведь никто из европейских соседей Турции на латинский алфавит не перешел: Болгария крепко держится за свою кириллицу, да и Греция вряд ли когда-нибудь расстанется со своим традиционным алфавитом. Своего рода символ неудачной попытки светских турок убедить европейцев в том, что у них общая судьба.

Слово bosh в смысле чепуха было введено в английский британским писателем Джеймсом Мориром; по-турецки boş означает пустой. Слово yogurt (йогурт) было заимствовано напрямую, а слово sorbet (шербет) попало в английский через французский и, возможно, итальянский.

Nazlanmak – притворяться незаинтересованным, набивать себе цену.

Часть 9

Всё как есть

Лингвистические этюды

До сих пор мы рассматривали языки как бы под микроскопом, изучая их диковинные особенности. А теперь попробуем окинуть некоторые языки взглядом с высоты птичьего полета: например армянский, такой странный во многих отношениях, и пленительных отщепенцев – мальтийский и фарерский. При этом венгерский оказывается совсем не таким экзотичным, как думают его носители, а финский – проще, чем кажется, зато жестовые языки, наоборот, сложнее. И наконец, английский – таинственное и восхитительное создание.

54

Как слышится – так и пишется

Финский

С точки зрения орфографии финский – самый простой европейский язык. А английский – самый сложный. Не верите? Посмотрите на этот стишок:

If gh stands for p as in hiccough

If ough stands for o as in dough

If phth stands for t as in phthisis

If eigh stands for a as in neighbour

If tte stands for t as in gazette

If eau stands for o as in plateau

Then potato should be spelt ghoughphtheightteeau[8]

Финны над ним только посмеются. В отличие от английского в финском звук o не пишется как oe (foe), ow (low), eau (gateau) или ough (though). Во всех этих словах финны написали бы oo, потому что они слышат долгое o. А если они слышат короткое o, как в английском слове swop (или swap), то пишут одно o.

И так они поступают со всеми остальными своими гласными: a, e, i, u, ö, ä и y. In Inglish, thiiz ruulz wud liid tu spellingz layk this[9]. Финны порождают такие слова, как suvaitsemattomuus (непереносимость) или happamuudensäätöaineet (пищевая кислота), а уж как будет по-фински непереносимость пищевой кислоты, вам лучше не знать. Недостаток таких правил в том, что финские переводы часто длиннее оригиналов, в чем легко убедиться, открыв любое руководство по эксплуатации какого-нибудь устройства. Но при такой прорве лесов недостаток бумаги им не грозит.

Если подумать о самих буквах, то опять-таки финский учить легче. Финны не используют буквы c, q, w, x и z, разве что в иностранных словах, но и там норовят их заменить: pitsa, taksi, kvanttimekaniikka. Буквы b и f встречаются только в заимствованиях. Для истинно финских слов хватает 21 буквы (19 стандартных плюс ä и ö, которые считаются самостоятельными буквами). Иными словами, на 5 штук меньше, чем в английском. Экономия почти в 20 %.

И наконец ударение. Тот, кто учит английский как иностранный, вынужден одолевать его абсолютно нелогичные правила. В слове photograph ударение на первом слоге, в слове photography – на втором, а в слове photographic – на третьем. В финском ударение всегда на первом слоге. И точка.

Кроме того, финский – музыкальный язык. На каждые 100 согласных в нем встречается столько же гласных. В английском иначе: здесь полно таких слов, как twelfth и strings, так что на согласные приходится 60 % текста. А те гласные, что есть, часто произносятся нейтрально как буква a в postman, e в synthesis, i в decimal, o в harmony, u в medium или y в vinyl.

В финском нет буквы x. Английскому axis (ось) в финском соответствует akseli, но ось х – это все-таки x-akseli.

No X In Finnish: Juan Freire/flickr.

Финские гласные не только более четко выражены, они живут в гармонии друг с другом. Заднеязычные гласные (которые образуются в задней части гортани), такие как a, o и u, встречаются только в словах с такими же гласными. Аналогично переднеязычные гласные, такие как ä, ö и y, тоже держатся вместе. Вот почему в доме – talossa (talo, дом + ssa, в), а в лесу – metsässä (metsä, лес + ssä, в).

И раз уж мы заговорили о доме и лесе: те, кто пытался освоить немецкий с его сексуально озабоченными существительными, порадуются – в финском этой проблемы нет. Если в немецком дом среднего рода (das Haus), а лес – мужского (der Wald), то их финские эквиваленты (talo и metsä) унисекс, как и все финские существительные. И в то же время тот, кто ценит способность немецкого создавать новые существительные, склеивая вместе старые, будет рад узнать, что в финском слова тоже можно складывать как блоки лего: kirja – книга, kirjasto – библиотека. Так можно строить целые фразы. Taloissani (в моих домах) состоит из четырех компонентов: talo ‘дом’ (это мы уже знаем) + i множественное число + ssa ‘в’ + ni ‘мой’. Так что финский относится к агглютинативным (или склеивающим) языкам. Рай для начинающего. Никаких списков неправильных глаголов. Никаких загадок типа: почему sing (петь) превращается в прошедшем времени в sang, а bring (приносить) – в brought или почему try (пытаться) превращается в tried, а fly (летать) – в flew?

Конечно, и у финского есть свои недостатки. Пятнадцать падежей. Разные формы не, в зависимости от того, относится отрицание к я, ты, вы, он/она/оно, мы или они. И нет глагола иметь – финн скажет не я имею кота, а minulla on kissa, у меня есть кот (и в данном случае это очень верно – ведь понятно, что главное действующее лицо тут кот, а не я). С числительными тоже беда, потому что каждая составляющая должна получить свое падежное окончание, что приводит к образованию чудовищ вроде kahdestasadastakolmestakymmenestäneljästä (шестой падеж словесного выражения числа 234).

Однако: mikään ei ole täydellistä (22 буквы, из них 12 гласных). Перевод: ничто не совершенно (17 букв и только 7 гласных)

Финский экспортировал в английский только одно слово, но какое удачное – sauna (сауна)!

Sisu – спокойная и смелая решительность перед лицом несчастий. Это слово стало иногда использоваться в английском после Второй мировой войны.

55

Римляне к северу от Адрианова вала

Фарерский

Фарерские острова – это горстка мокрых, промозглых и открытых всем ветрам скал. Их ближайшие соседи – довольно отдаленные и не менее бесплодные Шетландские острова и Исландия. Живет на Фарерах меньше пятидесяти тысяч человек. Поэтому неудивительно, что из всех официальных европейских языков именно фарерский изучается наименьшим числом иностранцев. Язык Фарерских островов (Faroe Islands, где far – означает овца, а oe или, точнее, ø означает остров, т. е. в буквальном переводе островов Острова овец) привлекателен только для любителей титанических и малопродуктивных усилий, своего рода лингвистов-экстремалов. Кроме тех, кто там родился, разумеется. Для всех остальных это бессмысленное предприятие: даже если вас когда-нибудь занесет на эти острова, с их обитателями можно без труда разговаривать на более распространенном датском. Все фарерцы говорят на датском, причем гораздо отчетливее, чем сами датчане.

Фарерский не только бесполезен, но и труден. Вместе с немецким и исландским он входит в тройку германских языков, в которых есть падежи (если точно, то в четверку). И это не те падежи, которые можно забормотать, как в немецком с его неразборчивыми dem, den и der. Падежные формы фарерского различаются ясно и недвусмысленно, как в латыни. Точно так же, как римляне говорили puella (девушка), puellae (девушки) и puellarum (девушек), обозначая падежи с помощью суффиксов, так и жители Фарерских островов говорят gentan, genturnar и gentanna. Кто мог этого ожидать – как бы римляне в открытом море намного севернее Адрианова вала?

Для упертых падежи могут оказаться незначительным препятствием, особенно если они учили в школе латынь. Но дальше их ждет другой барьер – в фарерском связь между орфографией и произношением весьма эфемерна. Глаза видят одно, а уши слышат совсем другое. Конечно, в английском то же самое. Но если в английском устная речь отошла от письменной естественным путем и произошло это постепенно, то фарерская орфографическая катастрофа разразилась внезапно и явилась делом рук человека по имени Венцеслав-Ульрих Хаммерсхаймб. В 1846 г. этот священнослужитель и фольклорист решил, что орфография его родного языка не должна следовать современному на тот момент произношению, а должна соответствовать речи, звучавшей столетия назад. В результате исландцы, чей язык очень близок к фарерскому, но более консервативен в сфере произношения, понимают фарерские тексты, хотя и не понимают устную речь.

Конечно, выучить можно любой язык. Со всеми своими прибамбасами фарерский остается германским языком и потому тесно связан с английским: land (земля) по-фарерски – land, а sword (меч) – svørð. Чтобы ухватить его суть, нужно просто пройти курс обучения. Только это легче сказать, чем сделать. Германские языки преподаются во многих университетах, но фарерский в Европе – лишь в двух городах: Лондоне и Копенгагене. И учиться придется едва ли не в одиночку: на этот язык мало охотников.

Еще один лингвист – еще одна марка. Это В. У. Хаммерсхаймб – вот кого надо винить во всех выкрутасах фарерской орфографии.

Нет, лучше всего пройти летние курсы в Фарерском университете Fróðskaparsetur Føroya (Fróðskaparsetur – буквально: вместилище мудрости). Здесь, по крайней мере, выйдя из аудитории, можно погрузиться в языковую среду. Только среда эта не такая однородная, как хотелось бы, потому что мнения островитян по поводу произношения сильно расходятся – единственное, в чем они едины: нельзя руководствоваться орфографией. Например, буква ó для одних звучит, как o в слове dove, для других – скорее как i в слове bird, а для третьих – как ow в слове fowl. Но это еще не все: в буквосочетании ógv оно читается как короткое e, как в слове egg. Везде, кроме острова Suðuroy (Южный остров), где…

В общем, ладно. Учите лучше сорбский или баскский. От них и то больше проку.

Maelstrom (водоворот) – слово, общее для ряда германских языков, но источником его могли служить Фарерские острова и их язык.

56

Многозначительное молчание

Жестовые языки

Когда я сказал друзьям, что беру уроки жестового языка, их реакция удивила меня в двух отношениях. Во-первых, они проявили гораздо больше интереса, чем когда я говорил, что беру уроки датского, испанского, русского, норвежского, румынского или чешского. (Нет, я не говорю на этих языках.) А во‑вторых, хотя в целом у меня довольно образованные друзья, многие их замечания по поводу жестовых языков поражали своей дремучестью.

Оказалось, что несмотря на всю просветительскую работу, которую вели специалисты по жестовым языкам и их пропагандисты с начала 1980-х, большинство старых предубеждений живы. Поэтому у этой главы совершенно конкретная цель: развеять семь самых распространенных мифов и описать реальную ситуацию.

1. «Язык жестов интернационален»

Если б это было так! Я прошел вводный курс нидерландского жестового языка NGT (Nederlandse Gebarentaal). Если бы я вздумал объясняться на своем ломаном NGT с британцами, им было бы трудно меня понять, потому что они, скорее всего, изучали британский жестовый язык BSL (British Sign Language), который с NGT никак не связан. Двое глухих, владеющих двумя разными жестовыми языками, смогут быстрее и эффективнее объясниться между собой, чем двое слышащих, говорящих на разных языках, но в основном потому, что владеющий языком жестов обычно хорошо умеет жестикулировать экспромтом. Пока они обсуждают конкретные вещи, они – при наличии доброй воли – всегда смогут объясниться. Но как только разговор перейдет на абстрактные материи вроде необходимости более жесткого регулирования финансового сектора, они будут так же беспомощны, как и все мы.

Но почему в мире нет единого жестового языка? Ведь это было бы намного практичнее? Несомненно. Говорить тоже было бы гораздо практичнее на каком-то одном языке, будь то английский, эсперанто или даже эстонский. Однако и устный и жестовый язык возникает как средство общения членов какого-то сообщества между собой, а не с окружающим миром. И если язык выработан, сообщество будет всегда пользоваться именно им. Смена языка иногда происходит (посмотрите на Ирландию), но лишь при совершенно исключительных условиях.

2. «В мире доминирует английский жестовый язык»

Со своими 30 000 носителей британский (НЕ английский, заметьте) жестовый язык – респектабельный язык среднего размера, но до мирового явно не дотягивает; вот индо-пакистанским жестовым языком (IPSL) пользуются миллионы. Если же речь о том, какой жестовый язык аналогичен английскому в мире говорящих, то это американский – ASL. Так сложилось, что этот язык совершенно не связан с британским, а гораздо ближе к французскому LSF (Langue des Signes Française). Семейства звуковых языков – германские, романские, славянские и т. п. – не нашли своего отражения в мире глухих. У жестовых языков тоже есть семейства, но устроены они по-другому, потому что возникли в результате того, что их преподаватели использовали методы и жесты своих иностранных коллег, не всегда живших поблизости. Поэтому жестовые языки Швеции, Финляндии и Португалии входят в одно семейство, а французский жестовый язык является предком не только для американского (ASL), но и для ирландского (ISL), нидерландского и нескольких других. Ближайшими родственниками британского жестового языка являются австралийский (Auslan) и новозеландский (NZSL), которые настолько похожи на BSL, что иногда рассматриваются как его диалекты.

3. «Жестовые языки годятся только для передачи простых сообщений»

Наверное, самым убедительным опровержением этого на удивление распространенного мифа служит успешное функционирование Университета Галлодета. В этом вашингтонском учебном заведении все предметы – химия, бухгалтерское дело, философия и многое другое – преподаются и обсуждаются на ASL.

«Хирограммы» жестового языка, XVII в.

Я вовсе не хочу сказать, что всякий носитель ASL может обозначить жестом формулу хлорида ртути или экзистенциализм, но ведь и большинство носителей английского не знают соответствующих английских слов. Не надо думать, что во всех жестовых языках есть условные знаки для этих понятий – их нет, как, например, и в большинстве языков Папуа – Новая Гвинея нет для них слов. Но точно так же, как всякий звуковой язык может расширить – и расширяет – свой словарный запас по мере роста потребностей его пользователей, это может сделать и сделает каждый жестовый язык. А если вам кажется, что это невозможно, потому что рано или поздно они исчерпают все жесты, прикиньте: разве похоже, что у нашего языка, губ и горла больше различных положений и движений, чем у рук, пальцев и лица? Скорей уж наоборот.

4. «Жестовые языки изображают слова обычного языка»

Большинство жестов никак не связаны с произносимыми словами, имеющими тот же смысл. Однако произносимые (или, точнее, написанные) слова можно передавать с помощью так называемой ручной, пальцевой или дактильной азбуки, которая позволяет передавать слова звукового языка по буквам. Но ее используют только для передачи имен собственных и других понятий, для которых нет готового жеста. Если одно и то же имя или понятие нужно использовать неоднократно, то для него введут какой-то условный знак, предварительно воспользовавшись пальцевой азбукой или временным знаком. И опять-таки пальцевые азбуки не интернациональны. Например, британский пальцевый алфавит оказался своего рода отщепенцем: если в ирландском, французском, американском, нидерландском, немецком и многих других используется одна рука, то в британском – две.

5. «Жестовые языки соответствуют звуковым»

Жестовые языки возникли среди людей, которые не могут слышать, поэтому было бы очень странно, если бы они были прямыми переводами звуковых языков. И на самом деле этого нет. Существенно то, что предложения жестового языка устроены не так, как предложения звукового (см. миф № 6). Отметим среди прочего еще одно различие: для ряда понятий, для которых в английском есть одно слово, таких как маленький или давать, в жестовом языке будет несколько различных жестов, часто зависящих от формы объекта, к которому они относятся. Это не значит, что жестовые языки существуют независимо от окружающих их звуковых языков: лексика звуковых в некоторой мере влияет на лексику жестовых. Многие жестовые словосочетания (яблочный сок, страхование жизни, даже жест для обозначения жестового языка) следуют схеме звукового языка. Кроме того, часть слов сопровождается движением губ, которые иногда – хотя и не всегда – беззвучно произносят соответствующие слова звукового языка. Иногда различия в движении губ меняют смысл одного и того же жеста. Однако самих по себе движений губ недостаточно, чтобы понять смысл жестового предложения.

В то же время существуют жестовые системы, отражающие звуковые языки. Совокупность таких систем для английского называется Manually Coded English (английский в ручной кодировке). Такие системы не являются полноценными естественными языками (поэтому и называются не языками, а системами) – они были специально разработаны для облегчения общения между слышащими и глухими.

6. «У жестовых языков нет грамматики»

В детстве мама говорила мне, что в английском нет грамматики. Она имела в виду, что в английском в отличие от французского, немецкого и других европейских языков глаголы и прилагательные почти не имеют грамматических окончаний. Аналогичным образом – и столь же неверно – иногда говорят, что у жестовых языков нет грамматики. На самом деле, в жестовых языках много грамматических правил. В BSL жесты вопроса, такие как когда и где, идут в конце предложения, а прилагательные – после существительных (в отличие от английского, где порядок обратный). Не менее удивительно, что порядок слов в итальянском жестовом языке (LIS) аналогичен порядку слов в звуковом немецком, а немецкий жестовый язык (DGS) в этом отношении больше похож на итальянский.

Помимо порядка слов у жестовых языков есть средство, которого лишены звуковые: они используют в грамматических целях трехмерное пространство. Простой пример: при передаче слова спрашивать рука всегда располагается одинаково, но движется по-разному. Если я спрашиваю вас, то рука движется от говорящего к его собеседнику. Обратное движение меняет направление вопроса.

7. «Жесты символичны»

Британский жест яблоко изображает откусывание яблока, а в американском жесте чай легко узнать чашку. Это визуальный аналог того, что в звуковых языках называется звукоподражанием: слов вроде кукушка или жужжание. В жестовых языках гораздо больше слов имеет символичный характер (у некоторых он очевиден, у других – меньше бросается в глаза), поскольку жестами проще изображать предметы и действия, чем звуками. И все же, хотя коллективные создатели жестовых языков изобрели наглядные жесты для множества понятий, для тысяч других найти символичные жесты трудно: каким жестом изобразить слова организация, апартаменты или примула? Поэтому, хотя в жестовых языках гораздо больше символичных слов, чем в звуковых звукоподражательных, все больше появляется жестов столь же абстрактных, как и слова.

Список мифов можно продолжить: на языке жестов нельзя кричать или говорить шепотом, в жестовых языках нет поэзии и сленга, жестовый язык нельзя записать – все это не так. Так что же, у жестовых языков нет ограничений? Ограничения есть, как есть они и у звуковых языков (которые, например, ограниченно применимы в шумных помещениях), но фактически у носителей жестовых языков одна главная проблема с общением: окружающие не владеют их языком. Если бы у всех людей не было слуха, мы бы спокойно общались на жестовых языках и горя бы не знали.

57

Հայերեն բադակտուց

Армянский

Армянский относится к семье индоевропейских языков, как утконос к млекопитающим. В обоих случаях недоумение возникает с первого взгляда. Есть что-то сверхъестественное в сочетании шерсти и клюва. Точно так же – необычно и обескураживающе – смотрится армянский алфавит, изобретенный святым Месропом в начале V в. По словам Осипа Мандельштама, его буквы напоминают кузнечные клещи.

И оба странно себя ведут. Самка утконоса сначала откладывает яйца, а потом умудряется выкармливать своих малышей молоком, несмотря на явное отсутствие сосков (молоко сочится у нее из пор на животе). Армянский же, со своей стороны, демонстрирует то, что можно назвать лингвистическим шопоголизмом. Столетиями он неутомимо приобретает приглянувшиеся ему слова из языков своих соседей, правителей и побежденных врагов, из греческого, персидского, французского, турецкого и русского. Собственных древних слов, так сказать, фамильных драгоценностей, у него осталось меньше пятисот. И дело не только в словах: армянский заимствует у соседей и звуки, такие как дополнительные гортанные варианты p и k. Это как если бы англичане стали раскатывать r, как испанцы, или говорить в нос, как французы. Так что теперь армяне говорят на родном языке с иностранным акцентом.

Армения построила памятник в честь своего уникального алфавита.

Armenian monument: Nina Stössinger/flickr.

У утконоса есть ядовитые железы, как у змеи (рептилии), он впадает в летнюю спячку, как некоторые лягушки (амфибии), он чувствует электрические поля, как акула или осетр (рыба), у него клюв, как у утки (птицы), и он питается материнским молоком, совсем как мы (млекопитающие). После долгих споров биологи XIX в. отнесли его к этой последней категории – к млекопитающим. Но более поздние исследования показали, что у него есть и большая доля ДНК птиц.

А армянский? В нем много слов из персидского, а гортанные согласные пришли из кавказских языков, которые не относятся к индоевропейским. Но в некоторых отношениях армянский напоминает и греческий. Так что после долгих споров лингвисты XIX в. отнесли его к собственной ветке индоевропейской семьи, а греческий сочли его самым близким живым родственником. Инициатор этого, некий Генрих Хюбшман, столкнулся с серьезным скептицизмом, потому что армянские слова по звучанию часто совершенно не похожи на свои индоевропейские эквиваленты. Например, в обычном индоевропейском языке слово, обозначающее число 2, будет отдаленно похоже на two, или duo, или dva: сначала что-то d-образное, потом что-то w-образное, а потом гласная. В армянском это erku. Прямо скажем – совсем другое слово. На самом деле армяне повсеместно заменили индоевропейский начальный звук dw на erk. Так они сделали erkar (длинный) из старого слова dwehro и сжевали hdwon до erkn (родовые потуги). Процесс кажется таким же невероятным, как откладывание яиц млекопитающим, но с фактами не поспоришь.

И наконец, вас могло удивить, что армянский вообще попал в книжку о европейских языках. Ведь Армения лежит к югу от Кавказских гор, а этот регион считается частью Азии. Однако, как повелось еще в XIV в., армяне в большом количестве расселились по всей Европе – в одной России их больше двух миллионов. В Венеции находится знаменитый армянский монастырь, Сан-Лазаро-дельи-Армени. В Манчестере армянская церковь есть с 1870 г., в Амстердаме – с 1714-го, во Львове (который тогда был польским, потом австрийским, а сейчас украинский) – с 1370-го. Так что армянский язык очень давно стал частью европейского пейзажа. Вот почему он включен в эту книгу. А глава о нем названа Hayeren Badaktuts (армянский утконос).

В английском нет заимствований из армянского, если не считать заимствованием название армянской валюты – dram. Как и слово dram в значении глоток, слово происходит от греческого слова drachmḗ.

Karot – сильное чувство тоски по кому-то.

58

Совсем один

Венгерский

– Садитесь, пожалуйста, господин Мадьяр. Чем я могу вам помочь?

– Я так одинок, доктор. Страшно одинок.

– Понятно. А почему вам так кажется?

– Я не так давно здесь поселился, и мне кажется, что соседи меня не понимают.

– Та-ак… Давайте посмотрим – вы у нас зарегистрировались в… а, вот! в конце IX века.

– Да, так и есть. Я вселился в дом, где сейчас живу, в 896-м. И мне кажется, что соседи мне этого не простили.

– Значит, вы думаете, что тут какие-то старые счеты. И кроме того, они вас не понимают.

– Да. Мы говорим на разных языках. И у меня нет родных поблизости. У меня есть родственники в России[10] и троюродные братья в Финляндии и Эстонии. Но я не говорил с ними тысячи лет – не знаю даже, пойму ли я их теперь. Я чувствую себя совершенно изолированным здесь, в этой пусте.

– В чем?.. А-а, в венгерских степях. Н-да. Господин Мадьяр, боюсь, этот вопрос слишком сложен для участкового лингвиста. Вам нужно сдать анализы. Вот направление в клинику исторического языкознания, а это – в клинику сравнительного языкознания. Позвоните мне, пожалуйста, через пару недель – я скажу вам результаты.

– Клиника доктора Хаспельмата.

– Это Иштван Мадьяр. Я звоню узнать результаты анализов.

– Соединяю с доктором.

– Здравствуйте, господин Мадьяр. У меня хорошие новости.

– Да?

– Мои коллеги из клиник исторического и сравнительного языкознания провели тщательные исследования и пришли к выводу, что за последние 1100 лет вы стали очень похожи на своих соседей.

– Да что вы? Не может быть. Вы видели мою орфографию? А спряжение глаголов? А все мои падежи?

– Ну разумеется, мы учли все это. Это не меняет диагноза. Главное, у вас есть артикли: вы используете слова a и az в качестве определенного артикля, а egy – в качестве неопределенного. Верно?

– Разве не у всех есть артикли?

– Вовсе нет! У ваших дальних родственников их нет, да и у большинства языков мира тоже нет. А вот у вашего немецкого и румынского соседа есть.

– Вот как?

– И вот еще: вы ведь говорите I cut her the nails вместо I cut her nails (я постриг ей ногти) и the minister his jacket вместо the minister’s jacket (пиджак министра), так?

Музей венгерского языка в Шаторальяуйхей. На сайте музея цитата из Шандора Петефи: «Всякому венгру с возвышенною душою непременно следует хоть раз в жизни совершить сюда паломничество».

Hungarian Language Museum: www.nyelvmuzeum.hu

– Да. А что, это необычно?

– Да уж! Такое мало где встречается, а вот у ваших соседей – немцев, румын и сербов – именно так. И они так говорят уже тысячи лет. Вы это у них переняли. И еще. Вам не кажутся странными слова frigy (союз, брак), prém (мех), klapec (хлопец), sztrájk (забастовка), fröccs (вино с содовой), pletyka (сплетня), próba (испытание), strand (пляж)?

– Нет, а что такое? Тут что-то не так?

– Ничего особенного. Просто, когда вы сюда только переехали, ваши слова никогда не начинались с нескольких согласных. А у соседей такое бывало, вот и у вас так стало.

– Разве? Пожалуй, strand немного отдает немецким. Но frigy? И fröccs? Совершенно обычные слова.

– Frigy тоже из немецкого, господин Мадьяр. Но вы правы – вы уже успели привыкнуть к двойным согласным. Fröccs – это не заимствование, и хотя pletyka пришло из словацкого, именно вы сделали из него pletykalap для обозначения таблоида. И grófnő для графини. Gróf для графа – это почти немецкое слово, но grófnő – точно нет. Или возьмем слово világ. Вас никогда не удивляло, что оно значит одновременно и мир и свет?

– Да нет. Наверное, простое совпадение.

– Совпадение? Все ваши соседи – кроме немцев – тоже используют одно слово в обоих смыслах. Тоже совпадение? И еще. Вы говорите лед холоднее, чем вода, так?

– Так. Лед же и правда холоднее, разве нет?

– Я имею в виду, что, когда вы сравниваете две вещи, вы добавляете окончание к прилагательному, потом говорите слово mint (чем) и только потом называете вторую вещь. И это странно: потому что обычно вы ставите короткие слова типа mint после существительных, а не перед ними. Но в случае mint вы снова копируете своих соседей. Особенно немцев.

– Это все?

– Не совсем. Ваши превосходные степени подозрительно похожи на сербохорватские. Но мне лучше остановиться – дальше пойдут слишком специальные подробности. Номинативные экспериенцеры, комитативно-инструментальная полисемия и прочее в этом роде.

– И что же вы мне посоветуете?

– Сходите к соседям попить кофе. Мне не следовало бы это говорить – врачебная тайна и все такое, но я слышал, что вашему румынскому соседу тоже немного одиноко – ведь он живет так далеко от своей семьи. Зайдите к нему поболтать. Сначала могут возникнуть языковые проблемы, но я уверен, что у вас найдется много общего.

Coach (карета, коуч) во всех своих значениях восходит к изготовителям карет из венгерского города Коч. А слово biro (шариковая ручка) происходит от имени родившегося в Венгрии изобретателя Ласло Биро.

Madárlátta – еда, которую брали с собой на пикник, но принесли обратно нетронутой.

59

Афроазиат в Европе

Мальтийский

В моем паспорте есть слова на афразийском языке. Как и в паспортах всех граждан стран ЕС. Вы удивлены? Но это так: один из многочисленных европейских языков входит в афразийскую семью. Следует признать, что от острова, где обитает этот язык, уже рукой подать до Африки. Однако жители его в основном католики (хотя многие из этих католиков называют Бога Аллахом), они используют евро и могут потребовать от Брюсселя общаться с ними на их родном языке. Я говорю о Мальте.

Обладая – то ли на радость, то ли на беду – стратегически выгодным местоположением, Мальта часто переходила из рук в руки, отсюда ее сложный лингвистический пейзаж. Имя острову дали финикийцы: malat (убежище). А может, греки: melitè (медовосладкий)? Сицилийцы, которые в то время были арабами-мусульманами, принесли на остров арабский диалект, который лег в основу одного из нынешних официальных языков (того, на котором говорит большинство): мальтийского. Позже остров выпроводил своих норманнских, германских и испанских хозяев – и оказался под властью рыцарей ордена Святого Иоанна. Рыцари превратили остров в южный бастион христианства и нашпиговали арабский диалект итальянскими словами. Потом тут появился Наполеон, но его прогнали британцы, без промедления объявив свой язык государственным. Независимость Мальта обрела лишь в 1960-е, и теперь наконец может наверстать упущенное, взимая дань с самых новых интервентов – туристов.

Гавань в Ла-Валетте – если вас не привлекает мальтийский, то здесь хорошо изучать и английский.

Valletta harbour: www.maltaholidays.uk

Так что сейчас Мальта – католический остров с семитским (а следовательно, афразийским) языком, в котором используется латинский алфавит (в отличие от всех остальных семитских языков) и который похож на итальянский, если не считать непривычных ż и ћ, типичных для польского и сербского соответственно. (Сходство с итальянским так сильно, что Муссолини считал мальтийский итальянским диалектом.) В довершение всего мальтийцы так хорошо говорят по-английски, что сюда со всего мира стекаются иностранные студенты, предпочитая оттачивать английский под голубым небом Ла-Валетты, а не под серым – Лондона. С такой запутанной родословной неудивительно, что мальтийский – один из немногих европейских языков, в котором помимо единственного и множественного числа есть еще и двойственное, доставшееся ему в наследство от арабского: sena – один год, sentejn – два года, а snin – больше двух лет.

А что за мальтийские слова стоят в европейских паспортах? Некоторые из них не покажутся носителям английского слишком экзотичными, например Unjoni Ewropea, Data и Awtorità. Можно угадать и значение слова Sess. Но если посмотреть на графы Имена и Место рождения, то тут мальтийские слова выглядят необычно: Ismijiet, Post tat-twelid. Налицо афро-азиатское происхождение.

Похоже, мальтийский не оказал никакого влияния на классический английский. Но в мальтийском английском часто используются мальтийские слова, такие как per ezempju (например) и le (нет).

Ixxemmex – греться на солнышке. Не целенаправленно принимать солнечные ванны ради загара, а просто наслаждаться хорошей погодой.

60

Всеобщая головная боль

Английский

У английского много общего с китайским. Я не шучу. Во многих важных отношениях английский действительно похож на этот певучий 難以辨認的[11] восточноазиатский язык. Вам, конечно, не верится. Тем не менее это правда. И я не имею в виду такие скучные материи, как количество говорящих на этих языках людей, хотя это тоже немаловажное сходство. Оба языка претендуют на первенство по числу владеющих ими. Конечно, если считать только носителей языка, то огромный многонаселенный Китай с большим перевесом побеждает всех своих соперников. Однако английский, который по числу носителей занимает скромное третье место, наступая на пятки испанскому, резко выходит вперед, как только мы включаем в расчет тех, для кого английский является вторым. А реально важно именно это. Попробуйте найти в Венгрии, Египте или практически любой другой стране местного жителя, который хоть как-то объясняется по-китайски. В любой точке мира вы смело можете ставить на английский. Конечно, за вычетом китайскоговорящих стран и китайских кварталов в других странах.

Однако с лингвистической точки зрения числа малоинтересны. И когда я говорю, что английский похож на китайский, то имею в виду три гораздо более существенных свойства. Первое из них делает оба языка малопригодными для роли общемирового[12]. Второе – еще менее пригодным. И только третье спасает их от полной непригодности.

Первое – это произношение. Трудно сказать, произношение какого языка сложнее выучить: английского или китайского. Я бы все-таки отдал тут пальму первенства английскому. В китайском проблема заключается в тонах. Каждую гласную нужно пропеть определенным образом, иначе может выйти глупость или бессмыслица. Из-за этого можно попасть в неудобное положение. Совершенно невинное слово, пропетое не в той тональности, может прозвучать непристойно или оскорбительно. Думаешь, что сказал jī (цыплята), но легкий сбой в тональности даст jì (шлюха). Неловко будет и в обратном случае, если аналогичная ошибка лишит вашу брань красочности или сделает бледными оскорбления. Как если б назвать кого-то букой или букиным сыном.

На практике китайские тоны одолеть не так уж трудно. Во-первых, многие азиаты и африканцы (а также некоторые европейцы) сами говорят на тональных языках. А во‑вторых, всем остальным тоже знакомы перепады высоты тона, которые мы привыкли называть интонацией. Именно они позволяют нам выразить удивление, подчеркнуть какие-то слова, задать вопрос и т. п. Китайцы делают то же самое, только их перепады происходят чаще и служат другим целям. К этому нужно привыкнуть – но к этому можно привыкнуть.

Совсем другое дело с гласными – основной трудностью для большинства иностранцев, осваивающих английское произношение. (Их ждут и другие препятствия, например стечения согласных, как в straw (солома) и prompts (подсказки), шепелявые звуки в they (они) и thin (тонкий), а также эксцентричное поведение английского r. Но это мы оставим в стороне.) Главный недостаток английских гласных – их изобилие. Любой британец согласится, что в каждом слове из следующего списка после p звучит свой гласный: par, pear, peer, pipe, poor, power, purr, pull, poop, puke, pin, pan, pain, pen, pawn, pun, point, posh, pose, parade. Итого получается двадцать разных гласных звуков (включая некоторые так называемые промежуточные, вроде oi, а также долгое i и u). А что, если в вашем родном языке гласных мало? У кечуа из Анд или инуитов из американской Арктики их всего по три, даже в испанском их только пять. У говорящих на таких языках сразу две проблемы: их рот не умеет произносить многочисленные английские гласные, а уши не различают. Точнее сказать, мозги взрослых не справляются с таким разнообразием. (Дети-то, конечно, легко все осваивают.)

При хорошей методике преподавания и усиленной тренировке многие кечуа, инуиты, испанцы и представители других народов одолеют английское произношение. Но если осилить китайские тоны нам помогает их сходство с интонацией, на которую мы привыкли обращать внимание, то при штудировании английских гласных иностранцам опереться не на что.

GHOTI – излюбленный пример сторонников реформы английской орфографии. Если читать буквы так, как описано на рисунке, то получится fish (рыба). Но если читать gh как в слове ought, o как в слове leopard, t как в слове castle, i как в слове juice, то так ничего и не скажешь. Рыбы, конечно, молчаливые создания.

‘Ghoti’: www.iridium77.livejournal.com

Вторая общая для китайского и английского особенность связана с письменностью. В обоих языках внешний вид написанного слова не дает никакого представления о его звучании. Китайское письмо в этом отношении совершенно бесполезно: значки, которые вы видите, мало что говорят о связанных с ними звуках. Единственный выход – просто выучить наизусть звучание каждого знака и вид каждого слова. Английский не требует таких мнемонических подвигов, но причуды английской орфографии делают ее правила чуть ли не вредными. Даже тем, кто говорит по-английски с рождения, не сразу даются бесчисленные исключения. А уж тем, кто учит английский в основном по книгам, и вовсе туго. Если б я попытался хотя бы в общих чертах описать всю омерзительность английской орфографии, моя книга вышла бы вдвое длиннее. Достаточно сказать, что никакие два слова из следующего списка не рифмуются, хотя последние четыре буквы у них одинаковые: though, rough, cough, through, bough, thorough. И почему womb, comb и bomb звучат совершенно по-разному? Легко понять, что английская орфография – сплошная головная боль для иностранцев, если просто ввести в поисковик ghoti (см. выше) или Chaos by Charivarius.

Горестная ситуация в Восточной Азии развивалась совсем не так, как в Британии. Китайская письменность с самого начала никак не была связана с фонетикой. В английском же произношение и написание сначала шли рука об руку, но потом – много столетий назад – устная речь пошла по кривой дорожке, а письменная отказалась за ней следовать. С тех пор между ними и нет согласия.

Однако теперь у этих языков общая беда: произношение невозможно отразить на письме, потому что в устной речи царит разнобой. (Тяга людей к традиционным правилам тоже играет свою роль, но ее еще можно было бы преодолеть, по крайней мере теоретически.) В китайском так называемые диалекты по сути являются самостоятельными языками, но, поскольку их грамматические структуры практически идентичны, традиционная орфография подходит всем в равной степени. Говорящий на мандаринском китайском житель Пекина и говорящий на китайском диалекте группы у житель Шанхая едва ли поймут друг друга, но переписываться они смогут почти без труда. Например, для обозначения человека тот и другой используют иероглиф 人, только в Пекине он называется рен, а в Шанхае – нин или – когда говорящий хочет блеснуть изысканностью – цен. В английском до такой крайности дело не доходит: в большинстве случаев все носители английского могут между собой объясниться. Однако, учитывая разнообразие диалектов, реформа орфографии, которая могла бы удовлетворить жителей Англии, Уэльса, Шотландии, Ирландии, Австралии, Новой Зеландии, ЮАР, Канады и всех американских штатов, представляется немыслимой.

Если какой-то из двух языков и сможет упростить свою орфографию, то это будет скорее китайский, чем английский. Сейчас, когда большинство китайских школьников учится говорить на нормативном мандаринском, традиционные иероглифы можно заменить символами пиньин, что значит «записанные звуки» – система, разработанная в Китае в 1950-х гг. и предназначенная для передачи мандаринского языка латинскими буквами в соответствии с фонологией. Однако тут есть одна закавыка. В китайском множество омофонов (слов с одинаковым произношением) – иероглифы у них разные, а звучание единое и, стало быть, символы пиньин совпадают. С этим можно было бы справиться, но за счет усложнения орфографии.

В этом месте вы можете возмутиться. Погодите, погодите – но английский-то не настолько мудрен! Не потому ли английский завоевал мир, что миллионы и миллионы людей охотно изучают язык, в котором нет французских родов, немецких падежей, испанских спряжений и валлийских мутаций?

К этому мы и подошли. Прежде чем я частично соглашусь с вами, хочу внести существенную поправку: победное шествие английского по миру объясняется вовсе не его простотой. Латынь завоевала много стран, но при этом была гораздо сложнее английского по части родов, падежей и склонений. Арамейский, греческий и арабский – еще три языка, имевшие в свое время огромное распространение, – грамматически такие же изощренные, как латынь. Их успех объяснялся историческими и политическими причинами, а отнюдь не особыми лингвистическими достоинствами. И с английским так. Если английский и проще этих четырех языков, то это всего лишь счастливый случай.

А он действительно проще? Ну, в какой-то степени. Хотя грамматика любого языка таит свои нюансы и подвохи, начинающих чаще всего особенно пугают флексии – буквы, по грамматическим причинам добавляющиеся к слову в конце (а в некоторых языках в начале или даже в середине). Конечно, английский не полностью лишен флексий: larger, largest, John’s, drawing, burnt, eaten – в этом списке флексии выделены жирным шрифтом. Однако по сравнению с большинством языков запас флексий в английском невелик, и его ограниченность действительно облегчает новичку жизнь. Но в этом отношении и китайский не подкачал – тут он даже лучше английского. Так что мы наконец дошли до третьего общего свойства: скудности флексий. Именно оно позволяет этим двум языкам не сойти с дистанции в мировом чемпионате.

Из этого вовсе не следует, что взрослым, изучающим эти языки, не о чем беспокоиться. В обеих грамматиках есть свои подводные камни и труднопреодолимые преграды. У китайских существительных может не быть рода, но в китайском есть десятки так называемых классификаторов, и, чтобы не делать ошибок, нужно знать, какого классификатора требует то или иное существительное. Это как мы говорим пять голов скота или три пары брюк, а не пять скотов или три брюки. В китайском так ведут себя все существительные, и не всегда легко сообразить, что нужно применить к тому или иному существительному: головы, пары или еще что-то. (К счастью, есть один универсальный заменитель, который на мандаринском произносится как ге. Некоторые носители языка используют его, когда сомневаются в выборе классификатора, а неносители могут обходиться им всегда. Но это не очень культурно.)

Не стоит забывать поговорку о соломинке в чужом глазу и бревне в своем. В английской грамматике – как и в любой другой – полным-полно бревен. Начнем с того, что большинству изучающих язык взрослых непросто справиться с неправильными глаголами, такими как befall – befell – befallen и read – read – read. То же и с отрицаниями. Если в большинстве языков есть одно определенное слово (вроде not), которое позволяет отрицать все подряд, в английском отрицание для you write (вы пишете) звучит как you don’t write (вы не пишете), для you will write (вы будете писать) – you won’t write (вы не будете писать), для you can write (вы можете писать) – you can’t write (вы не можете писать), причем заметим, что o в do и don’t звучат по-разному, как и a в can и can’t. Есть и другие странности. Почему по-английски говорят I want you to listen (я хочу, чтобы вы послушали), a не просто I want that you listen? Почему предлоги часто отлетают от того слова, к которому относятся – this is the girl I’m in love with (это девушка, которую я люблю)? Носители языка не задумываются над такими вещами, но неносителей все это сильно озадачивает. Я вовсе не хочу сказать, что английский каверзнее других языков. Я только хочу, чтобы вы поняли: умеренное употребление флексий еще не делает английский простым.

И наконец вернемся к числам. Пусть с лингвистической точки зрения они не представляют интереса, но с практической – очень важны. В качестве мирового языка английский не только очень похож на китайский, но и может быть им вытеснен. Немало политических экспертов считают, что «азиатский гигант» станет следующей сверхдержавой в экономическом, политическом и военном смысле. А тогда неудивительно, если и в языковой сфере он станет играть весьма активную роль. Это может обрадовать многие народы из Африки, Восточной и Юго-Восточной Азии, поскольку для них китайский может оказаться не труднее, а то и проще английского. (Хотя реформа китайской орфографии все равно многим была бы на руку.) Зато европейцы, включая славян, окажутся в проигрыше.

Впрочем, у страха глаза велики. В конце концов, в воображаемом мире, где китайский доминирует, мы бы сталкивались с устным и письменным китайским гораздо чаще, чем сейчас. И если миллионы неславян – татары, чеченцы, калмыки, венгры и румыны – овладели русским как вторым языком, а миллионы уйгуров, тибетцев, монголов и представителей других народов освоили китайский, то, конечно, и мы с вами сможем если уж не выучить китайский, то хотя бы заставить это сделать своих детей.

Что читать дальше

Большинство глав этой книги опирается на множество печатных и онлайновых источников. Начинал я часто с Wikipedia и Wiktionary, но никогда на этом не останавливался. Основное преимущество этих ресурсов в том, что у них есть версии на множестве разных языков. По объему английские разделы Wikipedia и Wiktionary намного превосходят другие, но для получения лингвистической информации все остальные – от немецкого до романшского – тоже исключительно полезны. А еще я многое почерпнул из перечисленных ниже книг: они могут заинтересовать всех, кому понравилась «Лингво».

Ti Alkire and Carol Rosen, Romance Languages, Cambridge University Press, 2010. Эту книжку нельзя назвать легким чтением – за выходные ее не проглотишь; но зато в ней четко изложено, как из латыни выросла большая романская пятерка.

David Bellos, Is That a Fish in Your Ear? Translation and the Meaning of Everything. Penguin Books, 2011. Все, что нужно прочесть о переводах, если вы не собираетесь заниматься ими профессионально. Информативная, нестандартная и забавная книга.

Guy Deutscher, The Unfolding of Language, Arrow, 2006. Дойчер – удивительный автор: профессиональный лингвист и одновременно прекрасный рассказчик. Эта книга использована в главах, посвященных цыганскому и валлийскому.

Guy Deutscher, Through the Language Glass, Arrow, 2011. В этой книге Дойчер всем наперекор доказывает, что язык влияет на наше восприятие и мыслительные процессы меньше, чем думают дилетанты, но больше, чем принято считать у лингвистов.

Philip Durkin, Borrowed Words, Oxford University Press, 2014. Главный этимолог редакции Оксфордского словаря английского языка рассказывает об английских заимствованиях из двадцати самых главных языков-источников.

Nicholas Evans, Dying Words, Wiley-Blackwell, 2010. Так ли важно исчезновение языков? Скорее всего, вы согласитесь с Эвансом, что исчезновение каждого языка делает нас беднее. В основном он рассматривает неевропейские регионы, но у него есть и прекрасный рассказ об Авдо Меджедовиче, черногорском Гомере XX века.

Bernd Heine and Tania Kuteva, The Changing Languages of Europe, Oxford University Press, 2006. Эта книга, как и книга Алкайра и Розен, не рассчитана на неподготовленного читателя, но перед теми, кто ее одолеет, откроются прекрасные панорамы.

George McLennan, Scots Gaelic: An Introduction to the Basics и A Gaelic Alphabet: A Guide to the Pronunciation of Gaelic Letters and Words, Argyll Publishing, 2005 и 2009. Я не во всем согласен с Макленнаном, но эти миниатюрные книжки информативны и хорошо написаны.

Karl Menninger, Number Words and Number Symbols, MIT, 1969. Несмотря на насыщенность устаревшими идеями, эта книга – кладезь любопытной информации. На ней основана глава о бретонском.

Nicholas Ostler, Empires of the Word, HarperCollins, 2005. Монументальный труд, чью суть раскрывает подзаголовок «Языковая история мира». Спустя пять лет Остлер опубликовал книгу The Last Lingua Franca о доминирующих языках и английском, последнем из них.

Благодарности

Одной из глав, которые по разным причинам не перешли из моей нидерландской книги Taaltoerisme (Языковой туризм) в «Лингво», была глава о значении фамилий. В ней утверждалось, что имена и фамилии на незнакомых языках плохо запоминаются, и делался печальный вывод: к людям с иностранными фамилиями мы испытываем меньше симпатии. В качестве противоядия – в целом непрактичного, но теоретически эффективного – я предложил писателям и издателям переводить иностранные фамилии, чтобы читатель больше симпатизировал их носителям.

Дальше перечисляются десятки людей со всей Европы, которым я благодарен за помощь в работе над этой книгой. Большинство их фамилий имеет неславянские корни, и русский читатель может просто скользнуть по ним взглядом, испытав лишь мимолетное ощущение чужеродности. Поэтому я воспользуюсь своими изысканиями и всюду, где смогу, дам их примерный перевод.

Прежде всего я хочу поблагодарить свою жену Марлен Беккер за постоянную поддержку, за ее мудрость, живость и непосредственность. Она не очень интересуется языками, и это, вероятно, одна из причин, по которой я ее люблю. Ее фамилия по-нижнесаксонски (не по-нидерландски) означает пекарь.

Некоторые главы исходно были написаны моими друзьями. За главу о мэнском я благодарен моему обаятельно ворчливому виртуальному другу Фрауке Ватсон, переводчице с острова Мэн. Ватсон означает сын Ватта (уменьшительное от имени Вальтер). Автором рассказов о корнском, финском и мальтийском является мой дорогой друг из реального мира филолог Дженни Аудринг, о которой я уже писал в главе о нидерландском. Ее фамилия происходит от названия латвийской деревни, этимология которого неясна.

А вот те, от кого я получил квалифицированные комментарии, вдохновение и дружескую поддержку: Ришард Банк (жестовые языки), Марион де Грот (китайский), Каспер де Йонг (итальянский), Роберт де Кок (баскский), Беньямин ден Буттер (турецкий), Финнур Фредрикссон (исландский), Шарлотта Госкенс (исландский), Корнелиус Хассельблатт (саамский), Аксель Холвут (латышский), Франка Хуммельс (белорусский), Джерэйнт Дженнингс (островной нормандский), Йома Йонкер (жестовые языки), Джон Кирк (шелта), Матей Клемен (словенский), Игар Климау (белорусский), Кэти Макмиллан (скотс), Ярон Матрас (англо-цыганский и шелта), Йоахим Матцингер (албанский), Астрид Менц (гагаузский), Брайан О’Бройн (ирландский), Кольм О’Бройн (ирландский), Пекка Саммаллахти (саамский), Хотимир Тивадар (словенский), Тереза Трефиликова (чешский), Марио ван де Виссер (баскский), Дуко ван Дейк (португальский), Ян ван Тойн (итальянский) и Леандра Зульфукаридис (греческий).

Некоторые из этих фамилий легко перевести: де Грот – это дылда, де Йонг – молодой, де Кок – повар, ден Буттер – жестянщик, Фредрикссон – сын Фредерика, Джонкер – барон, Хуммельс – сын Хумберта или человека с похожим именем, Дженнингс – сын Джонни (уменьшительное от имени Джон), Клемен – форма имени Клемент, Климау – сын Клемента, О’Бройн – потомок Брэна, Саммаллахти – поросшая мхом прогалина, Тивадар – венгерская форма имени Теодор, ван де Виссер – рыбак, ван Дейк и ван Тойн – сад. Самый интересный перевод у Зульфукаридис – потомок Зульфикара, а слово Зульфикар связано с названием меча пророка Мухаммеда.

Многие главы были значительно улучшены благодаря комментариям, которые прислали читатели: Трикс Клеркс, Мирьям Йохемсен, Рутгер Кизебринк, Ниала Махарадж, Лисбет Теттеро, Пиет Вермеер и Том Вэйнс. Из них особенно хочу отметить Ниалу – журналистку, писательницу и давнего друга, потому что именно она открыла для меня чудеса английского (а вот мне не удалось приобщить ее к чудесам нидерландского). Клеркс означает сын клерка, Махарадж – король, Теттеро – вырубка Тета, Вермеер – озеро, Йохемсен – сын Йохема.

Издательству Scriptum, опубликовавшему Taaltoerisme, я благодарен за их доброжелательность и веру в мои силы, за свободу, предоставляемую авторам, и полное доверие, порождающее ответное доверие. Мы с ними не подписывали никакого письменного соглашения, но Scriptum полностью выполнило все свои обещания.

Я глубоко признателен Каролине Доунэй из United Agents – она потрясающий агент: опытный, добрый и поразительно эффективный. Они с ее помощницей Софи Скард составляют удивительный дуэт. Им просто нет равных. (Доунэй – ольховая роща, Скард – обитатель местности, поросшей вереском.)

Сотрудники издательства Profile Books встретили меня с большим энтузиазмом и сразу же поверили в успех проекта; их профессионализм послужил мне надежной опорой. Спасибо Эндрю Франклину, Марку Эллингему и Саре Халл, а за корректуру, составление индекса и макет книги спасибо их команде: Сюзане Хиллен, Диане Лекор и Генри Айлсу. Процесс перехода от нидерландской Taaltoerisme к английской Lingo произвел на меня большое впечатление и многому меня научил. (Франклин – свободный человек, землевладелец, Эллингем – житель Эллингема, родины племени Аэлла или Аэлда, Халл – холм, Хиллен – житель Хиллема, холмистого города, Лекор – сердце, Айлс – острова.)

Переводчик, филолог и журналист Элисон Эдвардс мастерски передала по-английски букву и дух нидерландской книги, благодаря своим глубоким познаниям, великолепному слогу и неисчерпаемому запасу терпения, потребовавшемуся для сотрудничества с автором. Работать с ней было наслаждение. Кроме того, я благодарен Нидерландскому литературному фонду (Letterenfonds) за финансирование ее труда. Однако в финальный английский текст значительный вклад внес писатель Джонатан Бакли. Редактор с острым взглядом, тщательностью и эрудицией, он виртуозно владеет английским и оказал мне большую честь, согласившись стать членом команды. (Бакли – житель города Бакли, названного в память о козьем выпасе, на месте которого он возник.)

Некоторые из перечисленных выше людей опубликовали книги, сыгравшие важную роль в работе над «Лингво». В основе главы о нидерландском лежит написанная в 2010-м диссертация Дженни Аудринг о «переопределении», как она это называет, нидерландского местоимения: ее можно скачать по адресу: http://bit.ly/AudringPhD. Написанная в 2008-м диссертация Финнура Фредрикссона о стабильности исландского (http://bit.ly/FridhrikssonPhD) дала массу нужной информации для главы о его родном языке. Книга Travellers and their language, под редакцией Джона М. Кирка и Доналла О’Боила (Queen’s University Belfast, 2002), очень помогла мне понять, чем шелта является, а чем – нет. Разумеется, при написании «Лингво» я использовал и сотни других источников. Те, что могут представлять интерес для языководов-любителей, я перечислил в разделе «Что читать дальше».

Несмотря на все полученные мною консультации и изученные справочники, в книге продолжают обнаруживаться ошибки. Как обычно, критические замечания следует адресовать мне, автору. А если моя реакция покажется вам слишком острой, не принимайте ее на свой счет. Просто моя фамилия означает колючка.

Иллюстрации для этой книги я нашел в своей коллекции, у друзей и коллег, в Википедии, на сайте www.flickr.com и на других онлайновых ресурсах. Я стремился указать все источники и всех фотографов; прошу прощения у тех, кого нечаянно пропустил, – постараюсь исправиться в следующих изданиях.

Фотографии

Иллюстрации для этой книги я нашел в своей коллекции, у друзей и коллег, в Википедии, на сайте http://www.flickr.com и на других онлайновых ресурсах. Я стремился указать все источники и всех фотографов; прошу прощения у тех, кого нечаянно про-пустил, – постараюсь исправиться в следующих изданиях.

Сноски

1

Согласно Закону о толковании 1978 г., термин British Islands (в отличие от British Isles, географического объединения, в которое менее логично включать Нормандские острова) обозначает Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии вместе с Джерси, Гернси и островом Мэн. В паспортах, выдаваемых гражданам трех последних островов, нет упоминания о Соединенном Королевстве. На обложках паспортов написано Британские острова, а затем название соответствующего острова.

2

Причина таких корреляций в том, что некоторые движения языка проще других. Те же самые привычки языка объясняют, почему римляне в некоторый момент изменили произношение звука c. Слово circus, например, раньше произносилось как keerkoos, но k перед ee превратилось в s, а их seerkoos в конце концов стало английским sirkus.

3

Джон Макуортер в своей книге Our Magnificent Bastard Tongue: The Untold History of English («Великолепный бастард: неизвестная история английского») утверждает, что такое влияние имело место. В настоящее время его точку зрения мало кто разделяет.

4

Здесь новогреческие слова транскрибированы по той же системе, что и древнегреческие. Так делать не принято, поскольку в современном языке некоторые буквы произносятся иначе, но так виднее преемственность.

5

ad– базовая форма приставки, которая видоизменяется под влиянием корня.

6

Саамы больше известны под названием лопари (Lapps), но им не нравится, когда их так называют. Их неприязнь к этому названию не имеет рационального объяснения, потому что слово lapps родом из саамского языка и характеризует их как оленеводов. Характеристика кажется вполне уместной, учитывая, что саамы широко практикуют соответствующее достопочтенное занятие. Однако слово lapps, видимо, напоминает им шведское слово для обозначения лохмотьев. Так что пусть уж будут саамы.

7

У него общий музей с Александром Дубчеком – ведущим политиком «пражской весны». Оказалось, что оба они родились в доме постройки XVIII в. в местечке Угровец; один в 1815-м, другой – в 1921-м.

8

Если gh читается как p (как в слове hiccough),

Если ough читается как o (как в слове dough),

Если phth читается как t (как в слове phthisis),

Если eigh читается как a (как в слове neighbour),

Если tte читается как t (как в слове gazette),

Если eau читается как o (как в слове plateau),

Тогда слово potato должно писаться как ghoughphtheightteeau.

9

Искаженный вариант фразы In English, these rules would lead to spellings like this (если бы в английском были такие правила, то писать надо было бы так).

10

Венгерский язык входит в угорскую ветвь финно-угорской семьи. Помимо него, к угорской ветви относятся еще два языка: мансийский и хантыйский. Носители этих языков живут в основном в Ханты-Мансийском и Ямало-Ненецком автономных округах Российской Федерации.

11

Nányĭ biànrèn de: неудобочитаемый, не поддающийся расшифровке.

12

Обратите внимание, что речь идет о мире в целом. Для Европы английский вовсе не плохой выбор. Помесь германского с романским с умеренной добавкой греческого, этот язык кажется вполне подходящим гибридом (хотя славяне придерживаются иного мнения). А сейчас, когда большинство европейцев с колыбели погружено в английскую поп-музыку, у него нет серьезных конкурентов.

Content

Гастон Доррен
Лингво. Языковой пейзаж Европы

Введение На каких языках говорят европейцы

Часть 1 Языковая родня

Языки и их семьи

1 Жизнь ПИ Литовский

2 Разлученные близнецы Финно-угорские языки

3 Осколки разбитого кувшина Романшский

4 Мама дорогая Французский

5 Не путайте словецкий со слованским Славянские языки

6 Языковой приют Балканские языки

7 Десятая ветвь Осетинский

Часть 2 Давным-давно прошедшее

Языки и их история

8 Мирный захватчик? Немецкий

9 Отец португальского Галисийский

10 Стремительный упадок Датский

11 Плоды поражения Островной нормандский

12 Языки-беженцы Караимский, ладино и идиш

13 Застывший во времени Исландский

Часть 3 Война и мир

Языки и политика

14 Демократичный язык Норвежский

15 Два обращения к народу Беларуси Беларуский/Белорусский

16 Кляйнштайнский и его соседи Люксембургский

17 Языковое самоутверждение Шотландский и фризский

18 Суета вокруг местоимений Шведский

19 Четыре страны – не просто клуб Каталанский

20 Четыре языка в отсутствие доброй воли Сербохорватский

Часть 4 Всё слова, слова, слова…

Речь письменная и устная

21 Háček! – Будьте здоровы! Чешский

22 Щенсный, Пшкит, Коженёвски Польский

23 Открытые и закрытые твиты Шотландский гэльский

24 От А до Я Русский

25 Лингвистический детектив Поиск по приметам

26 Пиренейский пулемет Испанский

27 Горы диалектов Словенский

28 Потайные разговоры Шелта и англо-цыганский

Часть 5 Основа основ

Языки и их лексика

29 Экспортно-импортные операции Греческий

30 Прибытие в Порто Португальский

31 Знакомьтесь – снорбы Сорбский

32 От нашего корреспондента из Vašingtona Латышский

33 Эти сладкие и гадкие малышки Итальянский

34 Снежная буря в стакане воды Саамский

35 Расшифровка языка чисел Бретонский

Часть 6 Как по писаному

Языки и их грамматики

36 Половые извращения Нидерландский

37 Падение и взлет падежей Цыганский

38 Долгожданный гибрид Болгарский-словацкий

39 Nghwm начинается на C Валлийский

40 Строго эргативный Баскский

41 Себе на заметку Украинский

Часть 7 Реанимация

Языки на грани и за гранью

42 Роль личных связей в Монако Монегасский

43 Возвращение с того света Ирландский

44 Не смешно Гагаузский

45 Смерть языка Далматинский

46 Корнуолльские раскольники Корнский

47 Отшатнувшись от пропасти Мэнский

Часть 8 Созидатели и энтузиасты

Лингвисты, оставившие след

48 Ĺudovít Štúr – герой-лингвист Словацкий

49 Отец албанистики Албанский

50 Неожиданный стандарт Германские языки

51 Бесперспективняк Эсперанто

52 Национальный герой, которого не было Македонский

53 Безбожный алфавит Турецкий

Часть 9 Всё как есть

Лингвистические этюды

54 Как слышится – так и пишется Финский

55 Римляне к северу от Адрианова вала Фарерский

56 Многозначительное молчание Жестовые языки

57 Հայերեն բադակտուց Армянский

58 Совсем один Венгерский

59 Афроазиат в Европе Мальтийский

60 Всеобщая головная боль Английский

Что читать дальше

Благодарности

Фотографии

Сноски